Виктор Юрьевич Белько

Просто поход

«Поход — переход корабля, группы кораблей из точки базирования на значительное расстояние для достижения определенных целей».

Военно-морской словарь. Москва, Военное издательство, 1990 год.

Часть 1

О том, как и что моряк предполагает, и кто им располагает

Мудрость флотской службы запредельна,

Не любой понятна голове:

Цель ее — семь пятниц на неделе,

Но на этой, для разминки — две.

В. Жарский «Про сто»

Солнце неспешно катилось над сопками, лениво разглядывая изумрудно-лесистые сопки, свинцово-серые воды и корабли, окрашенные в родной шаровый цвет. Так моряки называют всевозможные оттенки (а боцмана их еще называют «колеры») краски серого цвета[1].

«У моряков все не так, как у людей! Вот скажешь — серый цвет — как-то уныло выглядит то, что сразу представляется. И небо — свинцово-серое, и море серо-штормовое… Тоскливо! А вот скажи — шаровый — и как-то те же оттенки становятся просто суровыми и мужественными, даже — где-то романтичными… Как вам на вкус: шаровые борта сторожевика — цвета штормового моря…? Или вот еще: «окрашенный в шаровый цвет сторожевик слился на горизонте с грозовым небом…»? Так это же — совсем другое дело!» — размышлял Андрей Крутовский, сняв фуражку и подставив лицо легкому ветру, радуясь теплу и свободному времени.

Лето приближалось к своей середине, стоял полярный день, и светило трудилось денно и нощно — и за себя, и за Луну. Но и оно уходило со своей вахты, нередко прячась за разбухающие дождями тучи. Океан-то — рядом, отсюда и капризный, плачущий климат. И вот тогда — да, серость, противная морось и… хандра. Если есть на неё время, конечно! А откуда бы ему взяться летом у корабельного офицера, не осчастливленного отпуском? И вот, всегда приходится быть в тонусе — вольно или невольно, но… тем не менее!

Сторожевой корабль «Бесшабашный» (по внутрибригадному прозвищу — «Безбашенный»[2]), участвовал в крупных учениях. Ему недавно хорошо досталось — угодив под циклон, в самый шторм пришлось выходить в далекий заданный район, стрелять из всех многочисленных видов своего оружия, выполняя все мыслимые и немыслимые боевые упражнения.

Потрепанный многолетней службой красавец-сторожевик вот уже который день находился в отрыве от родной базы. Дело привычное, и не такое бывало, жаловаться не приходилось, но… домой все-таки хотелось!

А тут еще неожиданный приказ войти в залив и встать к причалу в столице флота. Это вполне могло означать, что возвращение откладывается, могло означать внеочередную проверку «вышележащим» штабом, могло…

«Да черт его знает, что еще могло означать?» — вдруг озлился капитан-лейтенант Крутовский, мысленно рассуждая. «Что очевидно — так ничего особенно хорошего! Пути флотского начальства — неисповедимы. «Человек предполагает, а Бог — располагает!» — гласила мудрая пословица. А вот для флотского служилого люда — между Богом и ним самим — целая этажерка разных командиров, штабов и начальников, причем, каждый из которых стремится им непременно располагать!» — примерно так, несколько раздраженно, думал, расхаживая по баку корабля. Он пытался думать на отвлеченные темы, но даже любимая им, индифферентная к повседневной текучке, мудрая восточная философия упорно сворачивала на служебную тропу.

Стоя у причала, корабль ощутимо раскачивался на приливной волне, вспоминая былой шторм. Устало, по-стариковски, постанывая натруженными шпангоутами и поскрипывая надраенными[3] швартовыми концами, почесываясь потрепанными кранцами о причал, он блаженно потягивался на тросах у причала, пользуясь неожиданным отдыхом.

Остро пахло морем, йодом и всем тем, чем еще положено пахнуть боевому кораблю, честно отпахавшему «горбатое» море. Под шпигатами образовались рыжеватые подтёки недавно отбушевавшей морской волны. Но палуба давно перестала уходить из-под ног, а волны глубокого залива лишь тычутся в борта, как ласковые животные — хорошо!

Матросы верхних команд смывали с палубы, оружия и надстроек еще не высохшую морскую соль, не забывая, «изподтишка», шутливо поливать друг друга, радуясь неожиданной передышке, солнцу и тишине. Мичмана их поторапливали: вот засохнет соль, встанет белым налетом — тогда не ототрешь, намучаешься!

Тут Андрей заметил, что от левого борта отвалил «наливник»[4], залив «Беспощадному» все топливные цистерны по самые горловины. Матросы БЧ-5 сматывали свои толстые грязные шланг, еще сочащиеся соляркой… Он огляделся: — «Ба! Погляди-ка!» — изумился он. Команда снабжения и расходное подразделение таскали с грузовика на причале ящики и коробки с продовольствием в изрядно исхудавшие корабельные «закрома» — провизионки[5]. Тут же вестовые и «камбузники» разгружали большую гражданскую хлебовозку. По всему причалу вкусно пахло горячим хлебом. Даже голодная слюна появилась!

«И чего это тыл так расщедрился?» — подумал с тревогой Андрей. «Сами все на причал все привезли! В лесу, определенно волки сдохли!» — с нарастающим подозрением думал минер. «Тыл — это не лицо флота, это его наоборот!» — как учит наш мудрый комбриг». По привычке к анализу, «сложил два и два». В груди опять шевельнулось нехорошее предчувствие… Два вывода сделать трудно! «Ну, а вдруг все же у оперативного тыла или у командира бербазы совесть проснулась? — безнадежно попытался он отогнать от себя свои собственные мрачные прогнозы. «Да ну, на фиг, так не бывает!» — он устыдился нелепости своего предположения.

Однако, за ужином, старпом капитан 3 ранга Георгий Меркурьев объявил офицерам, что, по данным известной нанайской разведки, сегодня же в ночь двинемся к «родным пенатам». Это вызвало веселое оживление, штурман и его командир группы сразу после ужина поднялись к себе — для предварительной прокладки. Зная золотой характер командира, штурман предпочитал быть готовым к любым неожиданностям, не дожидаясь особых указаний…

Хоть «приготовление»[6] еще не было объявлено, но и командиры других боевых частей, вместе со своими офицерами, тоже разошлись по своим заведованиям. Пример штурманов вдохновил. Действительно, а мало ли, что?

Командир боевой части 3 «Бесшабашного», капитан-лейтенант Андрей Крутовский в просторечье — минер, прогуливался по верхней палубе, собираясь осмотреть свою горячо любимую матчасть и «глянуть в глаза» своему разношерстному, но не менее любимому, «эльдробусу»[7]. Он с тоской бывалого моряка, замшелого и поросшего ракушками в соответствующих местах, смотрел в сторону многоэтажных домов, и оценивал гражданское население. Точнее — его прекрасную половину.

Понятное дело, даже его голодный на женщин «снайперский» глаз, ничего кроме пестрых силуэтов с этакой дистанции не разглядел. Но тогда скажите, воображение-то нам, вообще, на что?

«Эх, в «Океан» бы вечерком, или в «Чайку»[8] какую…» — мечтательно потянулся он, поочередно напрягая мышцы, как застоявшийся молодой кот. «Однако, даже если и останемся тут до утра, отец-командир чем-то озаботит до глубокой ночи, а потом уже и идти смысла не будет… Это уж — наверняка, это уж — как утреннее «здрасьте»! Да и щедроты тыла — не к добру!» — припомнил он, сам себе разрушая мечты, и «духовно приземляясь» закончил Крутовский цепь рассуждений, и довольно улыбнулся своей догадливости и предвидению бывалого служаки.

Он услышал на верхней палубе трубный глас одного из своих старшин команд. Мичман Егоркин, стоя возле закопченной и остро пахнущей порохом недавних стрельб РБУ[9], громко распекал своих подчиненных. У его ног восседал корабельный пёс Мишка, могучий черный ньюфаундленд, мамаша которого явно подгуляла с каким-то «бродячим рыцарем». Года полтора назад какая-то сволочь безжалостно выгнала из дома «дефектного» щенка, а замкомбрига Громяковский подобрал и привез его на бригаду. Мохнатый добродушный пёсик прижился, старательно нес «сторожевую вахту» вместе с вахтенным у трапа, стал любимцем экипажа «Бесшабашного». Потом, со временем, он рос, рос да и превратился в здоровенного, сильного пса с добрым, общительным характером, преданно любившего своих многочисленных хозяев и искренне считавший «Бесшабашный» своим домом.

— И ты называешь себя годком!? — обращаясь к командиру отделения Яшкину, делано удивлялся он. — Да после этого ты — годок моим ботинкам! Не больше! А кто тебя учил крепить железо проволочкой? Тем более — движущие детали? Только скажи, что — я!!! Мозги-то есть? Ага, значит, есть, но не пользуешься? Для института бережешь? Так можешь и не дожить до него при таком раскладе! Ты давно аварий не видел? Ах, вообще с ними не сталкивался? Ну, вот ведь везет же людям! Например, потому, что первым сегодня я свой нос сюда сунул!

Вот тут лучше надо было бы промолчать, ответ мичману не требовался. Старшина давно это усвоил на своей дубленной шкуре, и только вздыхал, как школьник на свидании.

— Ты бы еще изолентой мне подъемник элеватора подмотал! — продолжал возмущаться Александр Павлович.

— Или клеем канцелярским подклеил! — съехидничал стоявший рядом «боцманенок», земляк и приятель старшины Яшкина.

«Вот это он зря!» — подумал минер. И точно — Егоркин развернулся и влепил ему полновесный бортовой залп.

— А вот некоторым карасям[10] так и вообще надо бы помолчать! Без сопливых скользко! Где, я тебя спрашиваю, марки на концах? Тебя, тебя! Вот тут Яшкин уже ни при чем! Так, когда я говорю «концы», я имею ввиду нечто совершенно определенное, а на то, о чем тут ухмыляетесь, марка не требуется! А вот это, по-твоему — марочка? — мичманский перст ткнул в сторону кнехта, где поверх концов сиротливо висела какая-то облезлая «веревочка» типа «мышиный хвостик». Мишка авторитетно гавкнул, подтверждая.

— Твоего одобрения и участия мне тоже не требуется! — отчитал собаку мичман. Пёс сделал вид, что этот выговор его не касается и двинул по своим делам — на юте кого из «чужаков» облаять, например, или подкараулить кока, вылезшего покурить и передохнуть. Не безнадежное, с его точки зрения, занятие! Иногда бойцы возьмут да и премируют «собачку» мясистой косточкой за бдительность…

— Я тебе знаешь, куда сейчас эту марку наложу? Да, туда, куда не требуется! А почему, на минуточку, у вас матики растрёпаны у входа в тамбур? Морская культура, блин! И кто утром береговой битенг кнехтом назвал? Что — нет? Сам слышал, да занят был, чтобы тебя прилюдно моськой натыкать в это самое… И это — моряк-надводник по второму году службы?! Как свинарь с бербазы! Уйди с глаз моих, о позор своего отца и унижение главного боцмана! — презрительно махнул рукой мичман и продолжал: — Вот вернется ваш начальник Васильков, я про ваши художества расскажу ему в красках! Такую палитру распишу! Что? Не поллитру, а палитру! А насчет поллитры — не ваше дело! Эх, нет на вас у старпома времени! Сироты вы брошенные, без своего-то боцмана, и некому вас уматерить… тьфу, усыновить!

Тут Егоркин перевел было дух для нового галса, но «боцманёнок» Переченко прямо-таки растаял в воздухе. Дальше пошли бы комплименты еще хуже! Да еще при полном аншлаге зрителей… ну уж нет!

Александра Павловича, вообще-то, предпочитали не злить. Как-то раз он заметил, что один из хулиганистых старослужащих грубо толкнул одного минера из молодого пополнения. Не долго думая, и ни слова не говоря, он схватил того «орла» за плечи, легко приподнял над палубой и… подвесил за воротник робы на крючок вешалки около столовой. На «робе» была специальная, простеганная петелька — может быть, именно для этого?! «Бандерлог» долго изображал перевернутую черепаху. Пока его насмеявшиеся вдоволь друзья не сняли! Замполит бы такого приема в духе Макаренко явно не одобрил! Но зачем всякой мелочью расстраивать человека? Иногда неведение есть добро! — решил Палыч и… ничего никому не сказал. Но все равно, все и так узнали! Конечно, а кто сомневался?

Это произвело должное впечатление, и с тех пор на молодых минеров и торпедистов местные «годки» лишь ругались. Да и то — издалека и с оглядкой. Должную выволочку тут же получили и командиры отделений — за то, что не защитили своих подчиненных.

На него не обижались и не жаловались — доставалось лишь тем, кто «честно заработал». Да и то — в самых крайних случаях. Чтобы, значит, знали — раз получил «разгон» — то сотворил нечто такое, что уж вообще в никакие ворота не лезет! Воспитательный эффект другой, понимаешь, чем за всякий пустяк — да прямой наводкой из главного калибра! Человек ко всему привыкает — даже к прямой наводке…

Командир боевой части удовлетворенно хмыкнул. Нечего всякой «палубной шелупени» вмешиваться в воспитание его подчиненных — даже корабельным офицерам им самим этого не позволялось, о чем он сразу ясно дал понять. На то есть свои начальники! Скажи мне — сам разберусь, и если что — так мало и без вас не покажется!

Между делом, Палыч разъяснил ошибки, проинструктировал, как надо делать и по-морскому, и по-уму, благословил на трудовые подвиги.

— Все должно быть на совесть! Поломки и аварии — почти всегда, от раздолбайства, раздолбайство же — всегда от лени. Лень — штука многогранная, на гражданке — с рук сходит, бывает! А вот на корабле — кого углом, кого гранью — в случае чего, всем хватит! — напутствовал он минеров, весело потащивших свои железки в корабельную «мастерку»[11].

Крутовский обратился к мичману:

— У вас какие планы на вечер, Александр Павлович? Наверное, по приходу в базу, вам с комбатом придется остаться на корабле. Матчасть осмотреть, все в исходное привести, то да сё… И, главное, — людей помыть и привести в божеский вид, проследить смену белья — знаю я эти службы снабжения! А завтра с вашим отдыхом разберемся!

— А, что, в базу потопаем?

— Да, где-то к «нолям», уже в Противосолнечной будем!

— Эх, Андрей Алексеевич, Андрей Алексеевич! Вы серьезный, и, даже, надо сказать без подхалимажа, бывалый офицер, хороший моряк! Это точно!

— Спасибо! — хмыкнул Крутовский, догадываясь, что это — подслащенная пилюля и сейчас последует какое-то поучение, внешне не задевающее субординацию. Впрочем, особого «снобизма» в общении с подчиненными Андрей за собой не замечал.

— Вот нельзя никогда говорить на флоте, да еще — на корабле — «придем», «будем в двадцать ноль-ноль», сделаем то-то и то-то. Как только это скажешь, тут сразу, откуда ни возьмись, возникнут проблемы и препятствия, а, также, всякие подвиги и приключения, в которых придется принять самое активное участие. А про вмешательство природной стихии — так я вообще — молчу, не буди лиха, пока оно тихо, как люди говорят! — Егоркин хитровато поглядывал на командира боевой части и поучал:

— Надо сказать так — «собираемся идти», «возможно, предполагаем быть», «Бог даст — пойдём», «Бог позволит — сделаем» — поучал ветеран, и, сделав паузу — для усвоения материала, продолжал: — Дело наше морское. Море, всем известно, — дикая стихия, а начальство — так оно у нас еще более дикое! Честно сказать, хрен его знает, где и когда мы будем! А вот — если будем, если вернемся домой, то у нас всегда достанет времени разобраться во всем, том числе — как, кому и даже с кем спать. В смысле — отдыхать — поправился Александр Павлович. Затем, тоном учителя, завершил наставление: — К общему удовольствию всех заинтересованных лиц. Слава Богу, и корабль у нас хороший, и боевая часть — лучшая, чтобы там «механические силы» о себе не думали!

Тут надо пояснить, что недавно БЧ-5 «Бесшабашного» была объявлена лучшей не только на корабле, но и в бригаде. Егоркин был задет за живое, всегда помнил об этом и при всяком удобном случае подчеркивал свое недовольство «несправедливым решением» комбрига, на основе якобы личных симпатий командования к командиру БЧ-5 Балаеву. Бывает!

— Да бросьте вы, Александр Павлович! Суеверие все это! — беспечно махнул рукой Крутовский.

— А суеверием наши недалекие попы объявляют все то, что толком объяснить сами не могут, а признать не хотят! — стоял на своем Егоркин, закусивший удила в своей правоте.

«Понеслось!» — ухмыльнулся Андрей, развернулся и резво потопал в свою каюту — готовиться, искать в ней все, что положено вахтенному офицеру, согласно Корабельному уставу. У «кэпа» настроение сейчас самое боевое, проходить мимо него лучше всего под палубным линолеумом. Иначе — зацепит и «раскритикует», не важно за что — лишь бы человек хороший попался! А если такой возможности избежать встречи с отцом-командиром нет — как у вахтенного офицера, например? Значит, надо точно соответствовать всем уставам и директивам, вплоть до полного безобразия, как любит говорить старпом!

И вот раздались звонки колоколов громкого боя, а старпом Георгий Михалыч с ходового поста хриплым голосом объявил приготовление корабля к бою и походу. Из динамиков неслись его вдохновенные ругательства в адрес сигнальщиков, напутавших что-то с флагами. Вроде бы все — как всегда.

Однако, все вышло так, как и предсказывал мудрый Егоркин: удачу от себя все же отпугнули. Корабль, осуществлявший слежение за «Марьяттой» в дальних полигонах, где атомоходы отрабатывали свои задачи, «заломался», совсем некстати, да и запросился в базу.

«Интересно, а бывают случаи, когда что-то ломается кстати? Впрочем, для кого как — все относительно…» — подумал Крутовский, ругая всемогущий Случай, выбросивший, на этот раз, «Бесшабашному» «монетку не той стороной». — «Надо было придать большее значение «щедротам тыла»! — запоздало пожалел минер — «сказал бы на ужине о своих догадках — так мужики сейчас великим шаманом сразу бы меня объявили!».

Козе и даже ежику в тумане понятно, что этой самой «даме» никто никогда не позволит самой по себе гулять по нашим полигонам! И кому стать ее кавалером? Естественно, исправному и укомплектованному кораблю — из чужой базы, что тоже очень важно! Тем более — сам стоит и причала и никого не трогает! Кто-то вложил эту мысль в уши оперативникам. Те — начальнику штаба флота. Дальше — дело техники!

И вот уже получено безапелляционное боевое распоряжение: «Бесшабашному» выйти на слежение. Комдив, у которого тоже были совершенно другие планы, только руками развел и минут пять рассказывал во флагманской каюте самому себе и телефону, назойливо издающему короткие гудки «отбоя», самые страшные вещи про чью-то маму и весь ее семейный альбом. Да еще вспоминая, где и как он видал такие планы и решения.

Об этом поведал командир корабля, вернувшийся с инструктажа и наскоро собравший в кают-компании своих офицеров. Докладывал он все это в ярких красках, просто картину рисовал, пересыпая свою речь цветистыми комментариями и беспощадно-убийственными характеристиками. «Папа» выпускал пар, всё и всем понятно! У него, как видно, личные планы тоже накрылись… медным тазом.

Часть 2

На мягких лапах вслед за «Машкой»

Когда воротимся мы в Портленд,

Мы будем кротки как овечки!

Б. Ш. Окуджава

— Так, хреновы твои нанайцы, опять подвели! — укоризненно поцокав языком, подвел итог капитан-лейтенант Журков, командир ракетно-артиллерийской части, обращаясь к старпому. Тот был уже одет в водолазный свитер и полинявшую «канадку», демонстрируя полную готовность к выходу в море.

— Георгий Михайлович, а почему эта самая твоя нанайская разведка, как какая гадость — так угадает на все сто, прямо в десятку! А вот если чего хорошего когда предскажет — так почти всегда мимо? — донимал его ехидный артиллерист.

Меркурьев, втайне гордившийся своими связями с «вышележащими» штабами и даже — с некоторыми перспективными политиками, иногда добывал кое-какие конфиденциальные сведения-слухи. В нужный момент, он, как бы невзначай, делился ими с офицерами. По его тайному мнению, это придавало ему особый вес в глазах подчиненных. Сейчас он что-то невнятно буркнул в ответ и тут же сам привязался к ухмыляющемуся Журкову по поводу орудийных башен, оклетневке скоб на них и угла подъема стволов.

Все офицеры понимающе, втихую, оборжали бедного старпома за его спиной. Тот сделал вид, что ничего не заметил. «Да, не срослось!» — фыркнул и сам Крутовский, оценивая комичность старпомовской ситуации.

Командир корабля капитан 2 ранга Караев поддержал своего ближайшего заместителя:

— Мужики, а вы про теорию подлости что-то слышали? Ну, что-то вроде того, мол, вероятность ожидаемого результата всегда меньше 50 процентов? По-нашему звучит так: как что-то посчитаешь почти достигнутым, как только протянешь руки и уже почуешь запах и даже вкус — так сразу тебе по рукам, а то и прямо по голове и врежут! А сейчас — все по местам! Вторая часть марлезонского балета уже началась!

Спускаясь вниз, Андрей столкнулся с Палычем. Егоркин был уже в ядовито рыжем, ярком, как пожарная машина в сугробе, спасательном жилете. Это означало, что баковая швартовая команда готова к работе.

«Уж если сам Егоркин влез в жилет, и прицепил страховочный пояс, то вряд ли найдется смельчак, пренебрегший этим правилам!» — удовлетворенно заключил Крутовский.

— Накаркали, Палыч-сан? — ехидно поинтересовался он.

— Не-а, товарищ капитан-лейтенант! Это кто-то, да прямо через чур, размечтался и спугнул удачу! — недовольно парировал мичман. Оба раздосадовано сплюнули и пошли восвояси по своим местам, оставшись при своем мнении каждый.

На борт поднялся начальник штаба соединения, капитан 1 ранга Константин Тихов, сухой, маленький и подвижный, как Вжик из мультика. Все знали, он был въедливый, как термит, и побаивались его ядовитых замечаний и убийственных «разборов». Как потом многие признавали, он был одним из последних мастеров по вставлению классического «флотского фитиля»[12]. Моряк-то он был очень грамотный, начальник — знающий, и на мякине его не проведешь!

Константин-Саныч нес в руке здоровенный «бэг»[13] из дорогой натуральной кожи. «Ага! Походный бэг — «все свое ношу с собой!». Значит, с нами старшим идет! И не на один день! Ну вот, приехали! На вахтах скучно не будет! Это вам не пассажир!» — заключил Андрей.

Начальник штаба небрежно швырнул портфель во флагманскую каюту и быстро прошелся по постам и помещениям. В коридорах было темновато — командир БЧ-5 явно дал команду экономить дефицитные лампочки. Это придавало корабельным помещениям вид мрачных казематов. «Н-да-а!» — поморщился Тихов. «Намылить холку механику? Это можно, это не трудно! Чего еще ждет от начальства бедный, замученный механик престарелого корабля? Да вот где он эти лампы возьмет в нужном количестве!? Чертово техническое снабжение!»

— Ну и времечко! — проворчал он вслух и двинул дальше.

В одной из кают он застал одевающихся «по-походному» старших лейтенантов, командиров групп, лишь совсем недавно прикрутивших на свои погоны по заветной, третьей «звездочке».

На переборке крошечной каюты, по-спартански простой, но чистенькой и ухоженной, слева он заметил фотографию «Марьятты»[14], «Машки», в обиходе, справа — узнаваемый портрет главкома в панцире из орденов. Между ними один из офицеров, старательно высунув кончик языка, бронзовыми шурупами прикручивал свежий плакатик, как и положено, вставленный в аккуратную лакированную рамочку[15]. Надпись, выполненная толстым ядовито-ярким оранжевым фломастером, красивым, просто-таки каллиграфическим почерком гласила: «Товарищи офицеры! Из-за этой суки вы сегодня не попадете в город!».

— Та-а-к! — грозно обозначил свое присутствие капитан 1 ранга. Молодежь вздрогнула и оглянулась на начальника штаба в боевой стойке. Поздновато!

— Дверь-то в каюту закрывать надо, чтобы неожиданностей не случилось! — съязвил офицер. И продолжил тем же тоном: — А позвольте полюбопытствовать, товарищи страшные лейтенанты[16], вы кого, собственно, имели ввиду? — тут он сделал широкий жест рукой в тонкой летней перчатке, охватывая обе фотографии.

— Так «Машку», конечно, извините за вульгаризм — РЗК ВМС Норвегии — «Марьятту», товарищ капитан первого ранга! — искренне изумился старший лейтенант.

— А вы кого? Неужели… — делано «ужаснулся» его приятель.

— Иезуит! — рявкнул начальник штаба дивизии: — Какое училище? Впрочем, дай угадаю — ВМУРЭ Попова?!

— Так точно!

— Ну, правильно, ну кто бы мог усомниться?! Далеко пойдешь! Вот погоди, приеду к вам в Противосолнечную, лично поспрошаю — чему вы тут, и, главное, как успели научиться за год на вашем славном корабле из всей программы офицерского корабельного прожиточного минимума? И запомните — кому «Машка», а кому — Марь-Ванна, уважаемая хитрая дама! Заметьте, на всякий случай — не баба, а дама! Рано противника шапками вам, карасям, закидывать!

— Ну уж и карасям! — нагло ответствовал «молодой».

Тут взгляд начштаба зацепился на заботливо отглаженной, отпаренной тужурке, кокетливо повисшей на плечиках за дверью, во всей красе нашивок и значков, поэтому реплику он не расслышал. На счастье не в меру осмелевшего старшего лейтенанта.

— Та-ак! — опять победно протянул Тихов. — Чья это тужурка с орденом «За потерянное детство»? Тоже — ваша? Звезды — три, вижу! А нашивки — полторы?[17] И что — уже больше двух недель? Никак не перешить? А еще — «питон»![18] — укоризненно покачав головой, начштаба продолжал, «забрав ветер»:

— Позвольте полюбопытствовать, ваш командир БЧ-7 видел вас за эти две недели? И где его глаза были? Эх, не я ваш старпом, поубивал бы всех — списком! Запомните — офицеру, если он — офицер, не могут быть безразличны звания, ордена и должности. По определению! Хоть и служим мы не ради них, по большому счету! И если офицер не следит за их символами — не ладно что-то в Датском королевстве!

— Шекспир! «Гамлет», кажется — услужливо подсказал один из старлеев.

— Кажется! — подтвердил Тихов. — Это самая подходящая к вам общедоступная цитата! Культурно-прожиточный минимум, понимаешь! Еще бы ты и этого не знал… — уел молодого нахала капитан 1 ранга, — А сейчас — брысь, согласно расписанию, уже пять минут как тревога! — весело скомандовал Тихов. — А то вы тут, как погляжу, в детство впали. Обормоты! — напутствовал он их во след..

Всхлипывая от подавляемого смеха, молодежь рванула прочь, вдоль по коридору.

Часть 3

По горячему следу в холодном море

Девять дней капитан

сквозь шторма гнал меня

И я нес мятый борт свой и срезанный ют

Мои ванты мне пели, гитарно звеня…

М. Боярский «Влюбленный бриг»

Через некоторое время корабль резво бежал к выходу из залива, досадливо расталкивая недовольную волну, бурлящую седой пеной у форштевня. Весело пели его турбины, и горький соляровый дым стелился далеко за кормой, а встречный ветер распрямил на гафеле Андреевский флаг.

Согласно заданию, все было просто, как апельсин — надо было в течение неопределенного времени таскаться по нейтральным водам за этой самой «Машкой», по возможности затрудняя ей работу по сбору всевозможной информации. Надо было не давать ей влезать в запретные районы, которые-то и были ей интересны. Причем — делать это подчеркнуто корректно, но всеми возможными средствами и способами фиксируя ее действия. Все-таки «новое мышление», «вероятные друзья». Как говаривал командир: «На елку влезть и рыбку съесть!»[19] — выполнить задачу и не допустить международного скандала, всяких там «нот» и «заявлений» МИДа за грубости и провокации.

«Могут и холку изрядно намылить за излишнее усердие» — поучал командир старпома и других офицеров. Был у него в этом кое-какой собственный небогатый, но болезненно-памятный опыт…

Корабль несся вперед, развив полные обороты. Турбины тонко пели. Было в их голосах что-то от валькирий — думал командир БЧ-5 Вячеслав Балаев. За «Бесшабашным» катился здоровенный вал-бурун, выше собственного юта. Командир торопил механика, постоянно требуя от него увеличивать скорость — надо занять район, пока РЗК «соседей» далеко не оторвался. «А вот возьмем «Машку за ляжку»[20] — тогда и отдохнешь на средних и экономичных ходах!» — успокаивал его командир. Так оно и вышло…

Поколдовав со штурманом над картой, командир вывел корабль точно на цель. Довольный Караев, разглядывая «Марьятту» в визир, замурлыкал песню под нос, что-то наподобие: «Никуда не денешься, только обсеренишься!». Злые языки говорили, что его поэтические способности никак не дают ему написать приличную балладу для самого себя, под свою собственную гитару. Зато, они вполне позволяют ему испохабить любую самую популярную песню, и даже — оперную арию. Тем более, что голос и слух у командира действительно были, и на гитаре Караев играл вполне прилично, а когда оставался один, то втихую терзал даже хорошее пианино в кают-компании[21]. Что-то получалось, как вестовые «заложили»…

Экран индикатора кругового обзора радиолокатора был усеян точками-целями, подсвеченными нездешним изумрудно-мерцающим светом.

В полигонах было еще достаточно кораблей и лодок — спешили завершить все планы за полугодие, отстреляться, всем, чем можно, набрать контакты — каждому своё! Вы удивитесь, сколько всего должен успеть сделать в море экипаж приличного корабля по программе боевой подготовки, за выделенные ему ходовые сутки. И все равно — сколько бы на его долю этих самых суток ни выпало!

А «зевать» вахтенному офицеру вовсе было некогда — того и гляди — что-то как выпрыгнет, что-то как выскочит! Рыбакам-то что — у них деньги за бортом плавают, вот и носятся они, как броуновские молекулы, все в хаосе, собирают эту свою рыбу, нахалы! Приходилось мгновенно принимать решения на маневр, чтобы избегать «тесного общения», с этими «лайбами» и «корытами»[22], дергать вахтенных, добывая информацию.

Но вот такую напряженную работу на ходовом Крутовский любил — это вам не бумажная рутина, составление отчетов интерполируя между пальцем, палубой и подволоком. Да и собственному самолюбию льстило сознание, что учился он морскому делу вовсе не плохо и уж совсем — не зря. Тут же суетился штурман, выбегая на крыло мостика к репитерам. Доклады БИПа и метриста, Андрей проверял мысленно, «развивая пространственное воображение», как сказал бы командир, требуя внимательности, точности и скорости, привычно отделяя «зерна от плевел» в докладах. Только «зевни», такую лапшу тебе на уши подвесят!

Впрочем, командир сейчас отправился отдыхать в каюту, старпом занимался организацией службы где-то «в низах», а командирское кресло в левом углу ходового поста привычно занимал начальник штаба дивизии. Когда-то, еще до академии, он сам командовал точно таким же кораблем. Сейчас капитан 1 ранга Тихов совершенно справедливо решил, что несколько бессонных ночей подряд для командира — достаточная нагрузка, даже может быть, слишком, и сон ему сейчас никак не повредит. Офицер взгромоздился в высокое «самолетное» кресло, завернулся в уютное меховое пальто и принял на себя «ночное» командование.

— Курсовой… один «Ил-38», угол места тридцать! Идет на нас! — послышался доклад сигнальщика.

Тихов лишь на секунду скосил взгляд по этому курсовому, не вставая с места, и сразу заорал: — Какой там «Ил», едрена вошь! Клизму тебе с патефонными иголками!!! Куда там все смотрят? Это «Орион»[23] норвежский! Давайте сюда валенок, я им в вашего сигнальщика кину!

Впрочем, вокруг никаких валенок не наблюдалось, да и добросить его на сигнальный — вообще проблематично, из серии рекордов Гиннеса — подумал Крутовский. Начштаба, разумеется, ничем ни в кого бросаться не собирался, это он показывал народу свое руководящее суровое начало. Зато пристал к Крутовскому и потребовал доложить ТТД этого давно намозолившего глаза самолета. Что тот и сделал легко и свободно. «Подумаешь, теорема Ферма!»[24] — презрительно фыркнул (про себя) Андрей, но решил, что сигнальщики вполне честно заслуживают выволочки.

Досталось от Тихова и командиру встречного малого противолодочного корабля, закрывавшего район стрельб, куда нагло лез «рыбак», а корабль проявлял пассивность и спокойствие, как сторож склада крупных железобетонных конструкций. Начштаба тут же ему «помог», обматерив «с садизмом» капитана траулера по УКВ. Тот изумленно промолчал, но судно отвернуло на 90 градусов и скоро скрылось.

— Вот как надо! А вы там сопли жуете, похабную демократию развели! Дети нерусского бога! — удовлетворенно подвел он итог радио переговорам с дозорным МПК.

«Марьятта» вела себя вполне прилично, и «Бесшабашный» ходил за ней, как привязанный. Все желающие фотографировали ее вдоволь. А на корабле разместилась еще и группа специалистов радиоразведки откуда-то из центра. Эти делали свое дело тихо и грамотно — одно слово, разведка! Вот только жаль — своими навыками и результатами — опять же, по понятным причинам — с корабельными радиоспециалистами они не делились. Офицеры БЧ-7, обиженно ворча, готовили свой собственный отчет, который будет явно бледнее уже заведомо.

Время на вахте быстро бежало от напряженного ритма. На ходовой мостик поднялся родной отец-командир, проснувшийся оттого, что корабль застопорил ход вслед за задрейфовавшим вдруг «норгом»[25], и стало заметно тише. Ничего удивительного — как было уже давно отмечено, приличного корабельного офицера скорее разбудит остановка корабельного механизма, чем его невыносимый, для уха гражданского человека, грохот!

Выспавшийся командир (много ли надо времени опытному моряку для этого?) источал благодушие, прихлебывая напиток, щедро налитый в персональный командирский стакан в великолепном антикварном серебряном подстаканнике. Он распространял аромат свежезаваренного собственноручно командиром хорошего молотого кофе.

Этот подстаканник — подарок тайной подруги командира. Между прочим, просто шикарной внешности, как свидетельствовали знающие люди. Именно поэтому подстаканник постоянно «жил» на корабле и жене «папа» его не показывал. А вот кофе особого сорта, обязательно — в зернах, поставляла ему только жена. Это тоже все знали, и вот такое сочетание забавляло всех… кроме самого командира. Да и не знал он того, что все-все вокруг давно знали…

«Итак, за наших жен и возлюбленных, господа офицеры! И чтобы они никогда между собой не встречались!» — припомнил ритуальный английский офицерский тост Крутовский и хмыкнул.

За Караевым шел вестовой и нес в руке большую тарелку с бутербродами, балансируя в такт легкой качке. Это означало, что командир сейчас займет свое кресло всерьез и надолго. Он уже облачался в тулуп — в нем было намного уютнее на бесконечной командирской вахте.

— Андрей Алексеевич! — обратился он к вахтенному офицеру, оглядываясь в иллюминаторы на море и обстановку, заглядывая в индикаторы кругового обзора РЛС[26], — ну, и где эта бл… (блондинка)?

— Пеленг 350, дистанция 12 кабельтовых — уверенно доложил капитан-лейтенант Крутовский, ни секунды не сомневаясь, что других этих самых, что на «б», тут просто быть не может.

— Так, вахтенный офицер, ложимся на курс… — перешел он на командный тон: — вперед средний! Сейчас мы эту братву разбудим!

Корабль стал сближаться с «Марьяттой». «Ну вот! Начались «кошки-мышки»! — оценил ситуацию Андрей Крутовский. «А ведь там, на «Машке»-то, всерьез думают, что «братва» — это как раз мы! Диалектика в жизни!» — опять хмыкнул он.

Часть 4

В морях ходят тоже живые люди…

«Люди делятся на живых, мертвых и тех, кто плавает по морям».

Анахарсис, античный философ. (А Егоркин сказал бы проще: «древний грек»)

Боевые смены стали меняться. Тихов понял, что теперь командира «с моста» не согнать, сошел с ходового сам, отобрал у замполита пачку журналов и газет-«толстушек» и пошел во флагманскую каюту на свое законное место — повышать свой политический и культурный уровень.

Тут из недр корабля, продираясь сквозь вахтенных на БИПе, появился всклокоченный капитан 2 ранга Николай Жильцов, командир группы радиоразведки, «гостившей» на борту. Было заметно, что на его физиономии «развернулся трактор». Проще говоря, простая заслуженная корабельная подушка, потерявшая в суровых походах часть своей перьевой начинки, оставила у него на лице неизгладимые сразу следы в виде глубоких морщин, причудливо перевитых между собой…

«В зеркало, он, видно, глянуть забыл!» — сочувственно отметил Караев, выспавшийся и источавший само добродушие.

— Нет, товарищ командир, представляешь, а? Только вернулся из КПСа[27], только глаза сплющил, даже сон какой-то настраивать себе начал — бац, трясет меня за плечо кто-то. «Ну, все!» — думаю я себе: — «что-то началось!». Даже подпрыгнул на койке. А тут над ухом: — «Карасина, вставай по…ть!». Я прямо заревел от бешенства! «Это кто, говорю, карасина?». А тут какая-то фигура в комбезе — шасть в дверь, и с реактивным визгом куда-то унеслась, захлебываясь от собственного жеребячьего ржания! Нет, ну ты подумай — двенадцать лет офицером, из них чисто в море — лет пять — это минимум, только боевые, не считая мелких брызг! — прочувственно взрыднул разведчик, и злобным тоном продолжил: — А меня по…ть поднимают, как карася-энурезника! Поймаю — убью! — хищно завершил свою тираду капитан 2 ранга и перевел дух. На этом запас воздуха в легких у него кончился полностью.

— Опознание всеобщее проводить будем? — вкрадчиво поинтересовался командир, маленькими глотками (горячий, гад!) поглощая свой кофе.

— Народ смешить? — безнадежно махнул рукой Жильцов.

Как щедрый хозяин, Караев крикнул вниз:

— Вестовой! Еще кофе и бутерброды на ходовой!

Из буфетной донеслось веселое «Есть!» и тише, уже обреченное, другим голосом.: «Ну, все — началось! Принеси то, сделай это! Хрен теперь задремлешь!».

— Но-но! Вы еще критикните отца-командира, зелень подкильная! Тоже мне, «Московский комсомолец», блин, нашелся! — немедленно отреагировал «Папа» львиным рыком.

Внизу наступила мертвая тишина. Только быстрее и яростнее зазвенела посуда в буфетной, где готовился ночной завтрак для офицеров боевой смены.

— Знаешь, тебя просто перепутали! — успокаивал разведчика командир. Когда-то они одновременно заканчивали одно и тоже училище, но разные факультеты, а теперь смутно (сколько лет прошло!), но все-таки припоминали друг друга.

— Ты спал в каюте комбатов, кто-то решил подшутить над приятелем, а там — ты! Он-то просто не знал! Значит, ты хорошо сохранился! Вот Тихова с его кудрявой, или несколько обкудренной, лысиной никто бы будить не стал! Его-то знают, он побежал бы вслед за обидчиком с раздвижным упором и гнал бы паршивца до самого Берлина! А ты без погон и за лейтенанта сойдешь — утешающе посмеивался командир.

— Ну, спасибо, комплимент отсыпал — жаль, жена не слышит! А то все старым дураком называет! — сказал Жильцов, которому не исполнилось еще и тридцати пяти.

— Да брось ты, не кокетничай, в первой части она явно ошибается!

— Да иди ты, юморист, блин! — огрызнулся разведчик.

В одной из кают левого борта шла отчаянная борьба за первенство в древнюю настольную игру. Давным-давно ее назвали на флоте «коша». Наверное, от тюркского «кош» — чёт. Еще ее звали «Шеш-беш» (шесть-пять), или нарды, а англичане называли трик-трак. Тоже, небось, с востока привезли!

Мичман Петрюк, давний друг-приятель Егоркина, сражался с Антоном Гузиковым, старшиной команды турбинистов. Соперничество было давним. Победы сменялись поражениями, двухзначный баскетбольный счет уверенно приближался к трехзначному, но разрыв был минимальным. И такая победа всем экипажем считалась случайной и неубедительной. Поэтому, сражение на доске этой древней игры возобновлялись при всяком удобном случае. Вот и сейчас из-за двери раздавался азартный грохот брошенных костей, комментарии и восклицания болельщиков.

Егоркин покачал головой. Сам-то он был заядлым «козлятником»[28] и в паре с боцманом Васильковым они не знали поражений. Однако Серега Васильков был в отпуске сейчас, а жаль… показали бы кое-кому, не называя имен и должностей… место под баком!

Палыч потопал в каюту Крутовского — надо было представить ему на подпись журналы. Четыре пятнадцать утра (или ночи? — задумался Палыч) — не самое лучшее время для сменившегося с вахты командира боевой части, но коварный мичман справедливо решил, что проверка документа сейчас будет поверхностной — это раз, утром, если удастся выкроить время для сна, «Бычок»[29] уже не будет его разыскивать и будить, вспомнив о журнале — это два. Упредив события из серии «обязательных», будешь располагать бомльшим временем на свое усмотрение — это три. Опыт службы, его и не купишь, да, кстати, и не пропьешь — тоже…

Крутовский, переоблачаясь после вахты, делал поверхностную выволочку командиру группы за совокупность мелких провинностей. Егоркин тактично кашлянул — неудобно, когда при тебе называют офицера «шлангом», «балбесом» и «недоделкиным».

— Свободен! — наконец, скомандовал Андрей Суркову, и вздохнул горестно: — Вот помру я из-за вас, что делать-то будете?

— А вам что надо от моей пропащей души? — это уже к Палычу.

— Да вот, товарищ капитан-лейтенант, по приказанию журнал технических осмотров до ума довел, принес!

— Чегой-то я не припомню такого приказания — дурашливо удивился Крутовский. — Знаете, а я пока еще «эклером», в смысле — склерозом, не страдаю.

— Да как же!? — возмутился Палыч, — а вчера в базе? Крайний срок — пятница? Говорили? А? Так пятница уже как четыре часа назад наступила!!!

— В самом деле, с календарем не поспоришь! — вздохнул минер. Раз сам назначил — самому и смотреть эту муть, а ведь как не хочется!

Крутовский поплескался в умывальнике, разглядывая себя в зеркало, покорчил самому себе рожи. «Сойдет и так — побреюсь потом!» — решил он, оставшись довольным своим внешним видом — с небольшой натяжкой.

— Оба-на! — вдруг удивился Крутовский. — Александр Павлович, вы ничего не слышите?

— Точно! — сказал еще не успевший уйти «групман»[30]. — Картошкой жареной вроде бы потянуло!

— Голодной куме хлеб на уме! — хмыкнул минер с высоты своего возраста. Как-никак, а старше своего групмана на целых три года! Ну, ладно, хорошо — пусть на два с половиной, если быть честным!

— Точно-точно, Андрей Алексеевич, картошка! — заверил старший лейтенант Валерий Сурков. И глаза его загорелись охотничьим огнем. Он предложил вкрадчивым тоном: — Давайте сейчас быстренько накроем эту несанкционированную операцию!

Он еще помнил курсантские времена, когда тайно поджаренная в ночное время банальная картошка казалась деликатесным лакомством. Он проглотил предательски набежавшую ностальгически-сладкую слюну.

— И что мы будем делать с полусырой картошкой? — ехидно поинтересовался ветеран Егоркин. — Учитесь, товарищ старший лейтенант! Пока я жив и еще при памяти… Вентиляция, между прочим, разносит этот криминальный запах уже десять минут. Следовательно, еще минут через десять-пятнадцать мы тихо-тихо поднимемся и спокойно войдем на камбуз, повяжем «гурманов» и заберем себе львиную долю этого блюда. Что спать, что воевать — уж лучше на сытый желудок!

Андрей Крутовский думал точно так же и согласился с планом мичмана. Сон откладывался, да и черт с ним — мысленно махнул рукой. «Сколько ни спи — все мало, а сколько ни съешь — все равно это один раз!» — философски заключил он.

Так они и сделали. Как и ожидалось, камбуз был закрыт изнутри. Подкравшийся Егоркин заглянул в щель «амбразуры»[31]. На камбузе никого не было. Только штора над закутком с продуктами подозрительно шевелилась. Но вот… из-за плиты осторожно поднялась рука с лопаткой и помешала на сковороде подгорающую картошку. Ага! Улыбающийся мичман приложил палец к губам, призывая к тишине, и подозвал своих спутников. Все тоже заулыбались. Пора!

— Партизаны — сдавайтесь! — заорал Крутовский, грохнул кулаком в стальную дверь. — Выходи по одному.

На камбузе что-то загрохотало. Кто-то чего-то уронил и испуганно ойкнул. На шум появился из коридора помощник по снабжению старший лейтенант Нетребко — камбуз это его хозяйство.

Поняв, что сопротивление бесполезно, «партизаны» решили сдаться. Это оказались молодые матросы, в том числе и из их родной БЧ-3. Кто-то вынул болт из запора с той стороны, и дверь приоткрылась.

— Как будем делить трофейную картошку? — грозно спросил Андрей Алексеевич у перепуганной насмерть публики.

— По-братски или по справедливости? — предложил Егоркин варианты.

— По справедливости! — решился ответить один из бойцов.

— Ага, тогда мы конфискуем всю вашу картошку, а по прибытию в базу вы, кстати, пока не забыл, вместе со своими командирами отделения, моете с мылом и щетками наш родной, но пока осиротевший причал.

— Так они — годки!!! — заступился за своих старших товарищей плотный, конопатый рыжий боец.

— Кто? Ваши командиры отделений? Что-о-о!? — протянул Егоркин, — а вот это слово, сынок, пусть они мне сами скажут. Если не боятся!

«Ага, щас, два раза! Они же не совсем, чтобы идиоты!» — мысленно позлорадствовал Крутовский, представив себе эту картину.

— Вы для них жарили, конечно?!

— Нет, что вы, для себя! Кушать хочется! — преданно глядя прямо в глаза, ответствовал конопатый.

«Так», — подумал Крутовский, оглядывая рыжего, как апельсин, и конопатого, как подсолнух, матроса, — «похоже, «подарочек» подрастает! Надо непременно взять его на заметку — пока еще не поздно! Может быть, не поздно?…» — поправился он сам для себя.

— Ах, вот значит как! Михаил Васильевич — обратился он к помощнику, проследи, чтобы они сами все съели!

— А куда денутся? — удивился здоровенный помощник явно с борцовским прошлым, как минимум, в «полутяже». — Все равно я сейчас коков нудно и долго воспитывать буду. А эти завтракать при мне станут! Обильно и сытно! — И скомандовал: — Взять ложки!

Офицеры и Палыч отсыпали по своим тарелкам ароматный, жареный с луком и перцем картофель, оставив добрую треть «авторам». Помощник по снабжению Нетребко остался со своими делами, хлопотами и молодыми матросами.

Крутовский по пути к себе заглянул в каюту к старпому и разбудил его.

Тот возмущенно плевался и говорил, что хочет только спать, что и без картошки его мучают кошмары. Но Андрей уже вспарывал самодельным ножом-кинжалом банки консервированной рыбы из личного «НЗ». Егоркин уже сбегал в каюту за своим чайником с настоянным на травах крепким чаем. Он напрочь отказывался пить чай с пакетиками — мичман презрительно называл их «мошонками». Расщедрившийся вдруг Миша Нетребко занес к Крутовскому еще и большую банку разогретой тушенки. И грянул пир! Даже, замученный до полусмерти, за минувший день старпом и тот ел так, что за ушами трещало! Чай тоже был действительно очень хорош! Наконец, наступила сытость и пришло умиротворение…

«Черт возьми, а ведь, по большому-то счету, много ли человеку надо?» — думал Крутовский, глядя на своих гостей, с трудом разместившихся в крошечной двухместной каюте.

Но все хорошее заканчивается, «тайная вечеря» — тоже. Что-то явно несло Андрея на благодушие. «Не к добру!» — заключил он, и решил пройтись по постам и кубрикам своей боевой части, осмотреться.

Пустую посуду забирал вестовой, все разошлись по своим каютам — спать оставалось совсем немного, а наступивший день вовсе не обещал быть легким.

Часть 5

Машка или все же Марь-Ванна?

Третья часть марлезонского балета!

Гляди-ка! Все же ходят в море моряки —

Правительства заботе вопреки.

В. Жарский

Ребята на этом «пароходе», утыканном антеннами всех возможных и даже невозможных форм, дело свое знали. Приклеиться и таскаться за «Марьяттой» было ой, как не просто, и требовало постоянного внимания и даже — творческого подхода. Об этом знал весь флот, все кому приходилось сталкиваться с РЗК так или иначе. Вот и теперь, «топающий» было себе куда-то к северу, «разведчик» вдруг резко изменил курс вправо и явно увеличил обороты. От вброшенной в дизеля обогащенной смеси, не успевшей прогореть в его цилиндрах, над кораблем взвилась шапка дыма, уносимого свежим ветром.

У Крутовского мелькнула одна догадка, и он дал команду БИПу рассчитать новые элементы движения «норвежца». Он подошел к карте, взял штурманскую параллельную линейку и циркуль, чего-то прикидывая, затем заглянул в свежий план боевой подготовки флота, который рассматривал командир. Андрей ткнул карандашом в один из пунктов плана и сказал:

— Вот сюда, товарищ командир!

— Ты думаешь? — быстро просчитывал командир варианты.

— Так по курсу и времени почти совпадает, миль за пять также резко довернет влево, ход — до полного или даже — на форсажный, и как раз выскочит на кромку полигона к моменту пуска.

— Хм-хм… — раздумчиво похмыкал себе под нос командир, и удовлетворенно резюмировал: — очень-очень даже похоже! Голова! — похвалил он своего минера.

И тут же возмутился: — Вот, ведь, гады! Да они, похоже, наш план БП[32] раньше нас получают!

Он крикнул:

— Штурман! Рассчитать курс на кромку квартиры 1434![33] Надо опередить эту… блондинку! А вообще — подводников ждет сюрприз! От нашей знакомой…

«Действительно, блондинка!» — подумал Андрей. Корабль «соседей», сияя молочной эмалью в лучах солнца, вспенивая темно синие, почти ультрамариновые волны, отражающие редкую чистоту бездонных небес, выглядел очень привлекательно. Даже — красиво! «Все равно — с нашим не сравнить!» — ревниво подумал Крутовский. Все-таки есть у нас пока что-то от фрегата, архитектура летящая! Может, крамольная моя мысль, может новые материалы, кораблестроительные задачи в свете новых видов оружия и средств обнаружения требует и новых форм, вроде драконовидного, рубленной формы, новейшего самолета F-117. Андрей видел такие концептуальные проекты в морских журналах, но… корабль, все-таки, должен быть красивым даже в таких решениях! Иначе уйдет что-то, чего ни описать, ни объяснить нельзя. Но чего явно не будет хватать, если пропадет! А в море кому-то все равно ходить придется! И даже — воевать в нем!»

Турбины весело пели песню погони — так думалось Крутовскому на романтической ноте. Техника — работает, по крайней мере — никто об обратном не докладывал.

Видимость — сто на сто, легкий ветер и легкое же походное возбуждение. Хорошо — когда все хорошо! Ох, не сглазить бы! — Андрей вспомнил Егоркина и… незаметно постучал по деревянному покрытию прибора. На всякий случай! А вдруг?

Штурмана вдвоем бегали с крыла на крыло мостика. Командир что-то спросил у одного из них и ехидно улыбался, и качал головой, удовлетворенно наблюдая.

— Теперь в поте лица ты будешь добывать хлеб свой! — многозначительно процитировал Караев, глядя на их активность — Мне бы тоже давно надо было догадаться!

Оказалось, что в штурманскую рубку пришел заспанный и злой Тихов, молча шарахнул своей пилоткой по индикатору АДК[34], старательно завесив ею весь его дисплей, и сказал: — Считайте, что сломался! У вас и средств и способов определения места до… (он сказал, как много этих самых способов. А так же, о том, где он видал таких штурманов, которые, кроме как заглянуть «в очко» АДК, ничего не умеют и даже не хотят уметь! Что уже хуже…)

Жизнь для штурманов несколько полиняла и потеряла свои радужные цвета. К легкой-то жизни быстрее привыкаешь, но трудности надо преодолевать! Даже — искусственные, созданные родным начальством в учебных целях! И, самое то главное, для твоего же блага, оказывается!

С чувством исполненного долга Тихов присел на крошечный диванчик в штурманской рубке, завернулся в пальто, поднял уютный лохматый воротник, зарылся туда носом и… сделал вид, что задремал. Штурманенок делал замеры, лез в какие-то таблицы, и острым, заточенным до состояния иглы, штурманским карандашом писал в книжке столбцы цифр, смешно шевеля губами. Он не то диктовал, не то матерился себе под нос — тут начштаба не мог быть твердо уверенным. Подсматривая из-под опущенных ресниц, Константин Тихов все же решил, что этот эмбрион штурмана несет его во все корки. Почему-то стало обидно за себя, за свой возраст и… погоны.

Нанеся полученное в результате непривычных мучений место, сравнив его со счислимым, лейтенант с опаской оглядев якобы спящего капитана 1 ранга, протянул руку и попытался приподнять краешек пилотки.

Тут, ужасно довольный своей предусмотрительностью, Тихов ка-а-к рявкнул:

— Куда-а-а! А ну, положь в зад! Порву как Тузик грелку!

С этим парнем спортивного вида такая операция бы вряд ли вышла, но пугануть все равно было приятно! Штурманенок подпрыгнул на месте и испуганно оглянулся. К мстительной радости Тихова.

«Мелковато как-то вышло!» — грызанула было совесть, но… отпустило, как говорят врачи. Совесть, она, конечно — совесть, но — всё же своя! Чай, не обидит!

«Знай наших! А то вишь, дылда вымахал, на целую голову выше меня, все 190 сантиметров! А в штурмании-то — слабоват! Не так их учат, эх, не так!» — удовлетворенно подумал он, часто комплексовавший по поводу своего невеликого роста. «Да, в наше время дождь был мокрее, килограмм тяжелее!»… — процитировал он. И вот ведь, гад!» — неожиданно обозлился Константин Александрович на штурманенка. «Он-то сможет еще стать капитаном первого ранга, даже адмиралом! Запросто! Время будет! А двадцатидвухлетним лейтенантом я уже ни-ког-да не стану! Вот хоть тресни — не стану! И самое хреновое в молодых офицерах то, что мы сами уже никогда-никогда молодыми не будем!» — грустно покивал своим мыслям Тихов. Он почему-то расстроился и, уже в слух, в тридцать четыре этажа, прокомментировал свое состояние души. Это у него было вместо вздоха — рефлексировать, выдавая себя, Тихов считал делом недостойным офицера… правильно, надо сказать, считал!

Штурманцы шарахнулись от него в разные стороны — кто к прокладочному столу, кто на крыло мостика. У маленького старшины-штурманского электрика, старательно возившегося с картой, отвалилась челюсть. Они-то думали… Они-то, в своей мании величия, считали, что это опять в их адрес! Размечтались!

— Рот закрой! Мух все равно нет — ловить не надо! Смотри, пропустишь какое важное оповещение! — по инерции прошелся Тихов и по безвинному парню. «И чего это я, собственно?» — запоздало удивился он сам себе.

Вот, кстати, именно за такие моменты «нервной активности» и абсолютную непредсказуемость, молодые офицеры называли его, между собой, втихомолку, «пьяный с бритвой». А ведь, если по-человечески, Тихов вовсе не был ни злым, ни злопамятным, ни мстительным. Скорее, наоборот! Но, искренне считал, что сам вид морской командирской деятельности просто обязывает так поступать! Грубость это так — как свисток у вахтенного офицера, прилагается к командирской должности. И если бы он узнал о своем прозвище, то искренне бы расстроился, ибо, опять, тоже считал, что морские негласные прозвища — меткие, не в бровь, а в глаз! Он-то, безо всякой протекции, двигался вверх от командира электронно-навигационной группы! И всяких прозвищ навидался и наслышался за службу. А сравнивать уж было, с чем, можете поверить! Часто эти прозвища били в самую суть человеческого характера. Да, молодость где-то жестока!

«Переспал, наверное!» — решил про себя начальник штаба, и зевнул. Через минуту, встряхнувшись, он уже был на обдуваемом ветром крыле мостика, вперившись в окуляр пеленгатора на репитере гирокомпаса.

Вдруг тревожный доклад метриста: — Цель не наблюдаю!

Ходовой пост пришел в движение. Командир и Тихов подскочили к индикатору кругового обзора и… обомлели. Толстая, как мясная зеленая осенняя муха, радиолокационная отметка на индикаторе… пропала начисто. Только какие-то блеклые отметки, чёрти-где от ожидаемого места, да причудливая зеленая рябь там, где луч локатора «сшибал» гребни высоких волн.

— М-а-ать! — только и сказали хором Тихов и командир. Это было даже выше изумления! Сигнальщики, к общему ужасу, тоже потеряли «Машку». То, за чем они наблюдали, на поверку оказалось… рыболовецким траулером, возникшим невесть, откуда. «Выволочка» последовала им немедленно, но толку в этом было не много! Вот тебе и «Марь-Ванна»!

Начались поиски… Но командир, припомнив прикидки Крутовского, приказал курса не менять, а обороты — добавить! К неудовольствию Балаева, профессионально-привычно скопидомствующего командира БЧ-5.

Механик был умен, на грабли наступать дважды не любил, но… несогласие и свое мнение о командире держал при себе, иногда бормоча себе под нос — «Сказал тирану — есть, и делай так, как по канону надо! Он же потом тебе спасибо и скажет… ага, прямо щас, разбежится!» — возразил сам себе капитан 3 ранга Слава Балаев.

Пустельгов Иван, командир БЧ-7, обратив внимание на тахометры линий вала, прокомментировал его фрондерство:

— У меня уже который год складывается впечатление, что механик наш лично платит из своего кошелька за каждый десяток оборотов сверх установленного им же самим допустимого уровня, или отрывает их от своего многодырчатого сердца!

Этот самый траулер оказался «соседским»[35], обычное дело, но вот антенн на нем и «колпаков»[36] было уж точно многовато, и к «исчезновению» «Машки» он явно «приложил руку». Знать бы — как?

Жильцов предположил, обращаясь к начальникам:

— Такое впечатление, что «Машка» специально раздувается, как рыба-шар! Ну, скажем, за счет каких-то уголковых отражателей и оставляет на экране изначально вот та-аку-ю отметищу — развел руки в стороны офицер, как будто пытаясь обнять всех трех девиц из группы «Шестнадцать тонн»[37]. А в нужный момент они как-то «схлопываются», отметка исчезает, вся радиоаппаратура вырубается. Наш оператор теряется, малую отметку он считает другой целью. А тут еще «коллега» какой подрулит в заданной точке, принимая на себя наши заботы и играя ее роль… где-то так!

Тихов и командир недоверчиво покрутили головами, что-то прикинули.

— А что, почему бы и нет!? — резюмировал командир. Тихов промолчал: — если специалист говорит, значит, знает, что говорит. Тем более, эта мысль родилась у него не сегодня. А может быть — и не у него вовсе… а может, и не мысль? Разведка, все-таки!

В столовой команды Егоркин что-то рассказывал сгрудившимся около него матросам, ожидавшим построения на развод очередной вахты. Несмотря на северное лето, на корабле было довольно зябко. И вспомогательный котел иногда запускали на подогрев. Разогретые трубы паропровода щелкали, нагреваясь. Пахло паром, прорывавшимся сквозь старые рассохшиеся прокладки, из некоторых фланцев капала вода.

Заметив, как из одного фланца на голову зазевавшемуся матросу струйкой стекла вода, Егоркин глубокомысленно сказал:

— Если система не протекает — значит, в ней ничего не течет! Это один из законов Мэрфи. Был такой мудрый американский инженер. Тут ничего не поделаешь — успокоил он матроса, который до конца проснулся от такого «душа». Он продолжал начатый рассказ: — Это — уже другая «Марьятта», вторая. Первая тоже кровушки нашей попила. А уж топлива из-за нее спалили — так просто жуть! Всех слонов в Африке выкупать можно.

— А на фига слонов в соляре купать? — удивленно и искренне поинтересовался кто-то, но мичман не удостоил его своим вниманием.

— А назвали вторую точно так, чтобы русские, то есть — мы с вами, долго не думали и не гадали, что это за корабль, и для чего он — вещал Палыч.

— А что такое вообще — Марьятта? — поинтересовался кто-то из матросов. Не убить в нашем народе любознательности и стремления докопаться до первоисточника! Даже в четыре утра!

— Скажи-ка, дядя, ведь не даром… — весело пропел пробегавший по своим делам старпом Меркурьев.

— Да, товарищ капитан 3 ранга, ведь были схватки боевые, да говорят — еще какие… — подхватил Егоркин в тон офицеру. — Вот, вдохновляю на ратный труд подрастающее поколение — в тон ему ответствовал седеющий мичман, — чтобы, значит, знали — кто, что, зачем…!

— И почём! — добавил заместитель командира Кирилл Бердников, стоявший рядом. Матросы захихикали.

— Так вот, — продолжил Палыч, лишь укоризненно глянув на офицеров, может я прав, может нет, но в эпосе «Калевала», финском, вообще-то, не норвежском, есть такая героиня, проходной персонаж, Марьятта, молоденькая девица. Эта дева как-то вдруг забеременела, съев, всего-то, одну брусничку!

— Слушай, как удачно! — восхитился Петрюк. Другим для этого, как минимум, голодный мужик нужен! Да еще и куча врачей!

— И, надо сказать, ни с того, ни с сего, принесла сына! — продолжал Палыч. Уметь надо! Свалила все свои подвиги на брусничку — и, ведь поверили! А с чего на кислую брусничку-то ее потянуло? И кто с ней до этого по лесу да по тундре-то шлялся? Честный народ эти финские парни! — одобрил Егоркин. — Вот может быть, так, иносказательно, хватанув по одной «брусничке» из радиоперехватов и тому подобное, ребята с «Марьятты» могут «родить» что-то большое, и даже — великое? Отсюда — и название! Разведка — это тонкое дело!

Бердников про себя в который раз подивился эрудиции Егоркина. Сам он про «Калевалу» что-то слышал, и как-то даже читал.

Он тихо сказал Меркурьеву:

— Знаю я эту «Калевалу»! Даже фильм был — помнишь? Герой Ильмариненн, кузнец, типа Гефеста, и Вяйнемайен, крутой воин, почти бог — были у финнов в войну такие броненосцы. Один очень удачно на наши мины наехал в сорок первом году и утонул вместе со своим комфлота, а второй до конца войны так никуда и не выходил. И наши катерники, и летчики, и подводники — все его грохнуть мечтали — Героя даже обещали дать счастливчику! Да, еще ведьма Лоухи там злые чудеса творила — есть такая малюсенькая станция где-то рядом. — это как-то запомнилось. Но вот вспомнить такие детали с брусничкой..? Даже если бить меня будут — и то, ни за что! — сознался Кирилл.

— Утилитарная какая-то у тебя память! — покачал головой старпом. — Ну, два старых «утюга». Ну, занюханная станция, подумаешь! А это — поэзия из глубины веков! Вот про гайки и винты еще не знали, даже водку делать не умели — а стихи слагали, а стихи слушали! Да как! И, ведь, на трезвую голову, что еще более удивительно! — сам честно удивился Меркурьев.

Тут из недр машинного отделения вытащили на ют здоровенный кусок рельса, который турбинисты где-то стянули во время прошлогодней стоянки «в заводе» на ремонте. Тогда не знали — зачем, а вот гляди ты — пригодился! — удивился Крутовский. Как было давно известно, если в кусок железа тыкать раскаленным электродом сварочного аппарата, то создаются широкополосные радиочастотные помехи, которые «глушат» чувствительную аппаратуру и мешают кропотливой работе средств электронной разведки. Вот этим и занимались бойцы из БЧ-5, гордые важностью задания. Да и на свежем воздухе, опять же…

«Интересно, сколько рельсов извели уже на обеих «Машек»? Километров пять будет?» — прикинул офицер. Были, конечно, особые спецтехнологии, и грамотные действия и применения разной новой аппаратуры по соответствующим «наставлениям» и директивам, но старый верный способ, как и старый конь, борозды не портит! Вот и продолжали «наводить рельсовые помехи». А уж как он «пашет» — так это только на «Машке» скажут, если спросить!

«Машка» обнаружилась так же неожиданно, как и исчезла. Она двигалась к кромке полигона. Сигнальщики разглядели там малиновое пятно. Командир в визире ясно увидел ярко раскрашенную флуоресцентной краской «голову» практической торпеды, на которой изредка вспыхивала сигнальная галогенная лампочка.

Торпеду эту явно упустили из виду подводники, она зарулила куда-то не туда. «Марьятта», под шумок, решила ее прихватить себе — ценный и желанный приз для морского разведчика. Она рассчитывала именно вот на такое «везенье» и, наверное, ей бы удалось, но…

— А тут минер со своей убийственной логикой не вовремя оказался вахтенным офицером — весело заключил командир.

«Бесшабашный» понесся к торпеде, отсекая от нее «разведчик». Тихов настойчиво вызывал по радио торпедолов, который крутился где-то рядом, разыскивая пропажу. Было ясно, что к малиновому пятну корабль все же успеет первым. Пытаться захватить желанный трофей на виду у российского корабля — это уж верх нахальства, и «Марьятта», как ни в чем ни бывало, отвернула и пошла к северу, к видневшемуся на горизонте артиллерийскому щиту.

— Вот тебе, сучка, хрен, не суйся за чужой костью! — прорычал вслед «Марьятте» Караев. Его домашний пес Марс, здоровенный ротвейлер, был добрейшим и милейшим кобелем, способным насмерть умильно зализать незнакомца, но вот если дело касалось прикопанных им костей… куда девалась доброта и воспитание! Даже хозяину лучше бы и не пытаться отобрать их! Реплика командира была явно к месту и со знанием дела!

— Наверное, и там что-то намечается — надо в план БП глянуть! — сказал начальник штаба, кивая в сторону «разведчика».

— Третья часть марлезонского балета! Опять — всё с начала! — зло сплюнул с крыла мостика командир. — Вахтенный офицер, найдите, где хрен носит этот торпедолов! Волдырь на конец его командиру! Чтобы болел и дремать в море не давал! Похоже, что он за эту ночь спал больше, чем я за всю последнюю неделю — в сумме! — высказался Караев с искренним чувством зависти. — Пока ему «изделие» не сдадим, за Машкой не пойдем. А эта «мадам» может тут чудес еще наворотить!

— Хорошо, что обошлось! — удовлетворенно сказал Тихов, — а был случай, как один МРК чуть на абордаж с баграми да лопатами не пошел на «Машку», еще ту, первую! Она тогда вообще заарканила торпеду и тащила к себе, как загарпуненного кита! И командир решился! Объявил тревогу и готовность к абордажу! Кому бы досталось за такой подвиг — это, конечно, вопрос! — усмехнулся Константин Александрович. — Норвежцы сообразили, что дело пахнет керосином. В смысле — скандалом, и сбросили удавку. Так вот и обошлось! А мы сегодня вовремя успели! Молодец твой минер, просчитал! — сдержанно похвалил начальник штаба.

Часть 6

В море всегда есть место… чему-нибудь

Он может удивить весь мир!

Не видит если командир…

Записки Старого Филина. «Эльдробус»

Выйдя на правое крыло мостика, вахтенный офицер Владимир Журков одернул зазевавшегося, глубоко «ушедшего в себя» сигнальщика. Махнув в сторону полигона, на котором угадывались угольно-черные, горбатые силуэты сразу двух подводных лодок, он спросил спокойным, будничным тоном:

— А скажи мне, дорогой товарищ, что это там так красиво проблескивает желтым светом?

На этот простой вопрос он рассчитывал получить такой же простой и однозначный ответ, и вернуть внимание сигнальщика к обстановке. Но не тут-то было!

О чем думал этот сигнальщик, было неизвестно, но выдал он ответ, ставший бессмертным:

— Это снегоуборочная машина, товарищ капитан-лейтенант![38]

На ходовом разом наступила гробовая тишина. На целую добрую минуту! Никто сразу не нашелся, что и сказать. Потом Журков присел на корточки, и слезы были готовы выступить из его смеющихся глаз. Караев от неожиданности откусил фильтр у незажженной сигареты, которую держал в зубах. Жильцов, ясно слышавший гениальный ответ, звучно икнул. А потом все дружно захохотали. Тихов, внимательно наблюдавший в индикатор кругового обзора, самое интересное пропустил, и ему еще долго никто не мог объяснить суть происходящего, в которую он честно пытался вникнуть.

Но, в результате, встряхнулись все! Сигнальщик пошел красными пятнами от смущения, и даже самому себе не мог объяснить, как ему удалось ляпнуть такое! Это же надо! Видно, в думах своих он был очень далеко и от вахты, и от самого моря!

«Да-а-а! Бессмертие во флотском фольклоре нашему «Бесшабашному» уже гарантировано!» — подумал Крутовский.

Гидроакустики засекли далекое пение касаток, пустили звук в трансляцию. Было в этом что-то завораживающее… и вскоре два больших красивых зверя грациозно поплыли у борта, то взлетая над волнами, то с шумом уходя в глубину. Вода, смыкаясь за ними, отливала изумрудным цветом. В их движениях играла дикая, природная сила и нельзя было не залюбоваться этой игрой!

Сурков вытащил на ходовой сигнальные гранаты, взрывающиеся на определенной глубине, но командир запретил даже думать о том, чтобы «пугануть» касаток!

— Крутовский, вашему пироману что, заняться нечем? Чем ему касатки-то бедные помешали? — поинтересовался Тихов.

— Я на всякий дежурный случай, товарищ капитан 1 ранга! А вдруг кто за борт сыграет, или барказ спустить придется? Пугнуть же надо! Они получат по ушам гидродинамический удар, и киты сразу удерут! — оправдывался Сурков.

— Вот ты смотри, чтобы тебе по ушам не дали, если потеряешь свою гранату-то! — усмехнулся командир.

— Кстати, ты и своему человеку, упавшему за борт, этим взрывом все внутренности до конца отобьешь! И конец — тоже! Чтобы уж наверняка, и с гарантией! Это уж точно! — заверил развоевавшегося старлея начальник штаба. «Не настрелялись, не наигрались в войну-то! Значит, еще все впереди! Хуже, когда ему все станет по-фигу. Вот тогда…» — подумал он.

— Между прочим, касатки — это не киты, а самые большие дельфины на планете. Они на человека никогда не нападают! — авторитетно заявил доктор, зачем-то вызванный на ходовой к командиру.

— Доктор, на минуточку, позвольте! А вот эти самые касатки сами-то знают?

— Что — знают?

— А вот то, что они не нападают на человека? А то вдруг нам высаживаться на барказе, буй какой или чего еще подбирать? — спросил у врача капитан 2 ранга Жильцов.

— Ну-у-у, — протянул начмед Венценов, со скрытым сомнением. — Из любопытства, может, в барказ бы они потыкались. Могли бы нечаянно перевернуть его, конечно… но вот напасть… не знаю!

— Ага! Значит только из любопытства? Вот теперь я буду спокоен! — подхватил ехидный Журков. — А любопытство — у них сугубо научное или гастрономическое, тоже? Орать что-то вроде: «Я не вкусный!» надо? — прицепился он к доктору.

— А если у них возникнет такой интерес, то орать-то уже поздно будет! — ввернул кто-то.

— Эй, а ну, закрыли свой бакинский базар на ходовом посту! Даже замполит молчит, как положено, внимание не отвлекает. А эти разошлись! Юмор бьет ключом! Чистый КВН! Всему предел бывает! Рулевой вон этот юмор ваш запоминает, чтобы в кубрике с братвой поделиться, а корабль идет, как бык… это самое! — прикрикнул командир, напомнив офицерам, где они, собственно, сейчас присутствуют.

— А ну, не виляй! Рыскаешь, то вправо, то влево по курсу, как пьянчуга по пути из кабака!!! — это уже Караев сходу «подравнял» рулевого.

«Вообще-то, это дело вахтенного офицера!» — устыдился Журков и сделал вид, будто он в этот момент изучал обстановку по правому борту, где было видно взлетающие сигнальные ракеты, очевидно, обозначающие место идущей торпеды.

«Бесшабашный» еще долго ходил за «Марьятой». Больше оторваться ей не удавалось. Хватит, ученые!

Часть 7

Если море горбатое…

Если ты, оглушенный, не лез

В штормовое веселье —

Что ты знаешь про землю, малец?

Что ты знаешь про землю?

Песня из к/ф «Океан». 1972 г.

Получили штормовое предупреждение, и, хотя погода все еще радовала и искрилась летним солнцем, волны стали повыше. Штурман ворчал, что где-то в столице что-то перепутали, а теперь вот еще возьмут и накаркают. Но командир, молча указал ему на небольшую черную тучку на северо-западе, в которую медленно погружалось солнце. Похоже, что она набухала и разрасталась, а из-за горизонта лезли и ее приотставшие подруги.

— Штурман, вспомните у Лухманова[39]: «Если солнце село в тучу — жди, моряк, на море бучу!» — напомнил Караев. — Классика!

— Да и у меня нога, перебитая когда-то, мозжила всю ночь. Примета верная! — согласился Егоркин, принесший на подпись вахтенному офицеру журнал обходов дежурного по низам.

Командир как в воду глядел! Впрочем, именно туда он и глядел! Ветер скоро запел в антеннах, затрепетали флаги на сигнальных фалах. Волны покрылись белыми «барашками», становились все больше, и вот уже корабль стал тяжело переваливаться с борта на борт. Где-то внизу на палубу полетели с баков матросские кружки и тарелки, беспечно оставленные на них камбузным нарядом. Всё стало свинцово-серым, волны заливали палубу, зло били и по пусковой установке на полубаке, и прямо в лоб, в надстройку. Корабль взмывал на крутой волне и тяжело ухал в открывающуюся, кипящую пеной бездну. С иллюминаторов ходового поста открывалось впечатляющее, жутковатое зрелище. Вокруг все потемнело — и небо, и море. Черные, как жирная сажа, тучи выглядели жутковато. Где-то далеко на юге часто полыхали зарницы. С океана тащило огромные мрачные тучи водяной мороси, тяжело пролетавшие над кораблем рваными кусками. Враз стало сыро и холодно.

Серые, крутые валы валяли корабль среднего водоизмещения, как хотели — и с борта на борт, и с носа на корму. Экипаж внизу уже начал страдать от качки. На ходовом, стараясь сохранить равновесие, все вахтенные приняли свои меры. Кто встал «врастопырку», вцепился руками во что мог, кто забился между приборами, сокращая для себя возможность всякого «принужденного» движения. На ходовой, балансируя руками, ввалился «шаман»[40] со своим секретным чемоданом — принес шифровку.

— Ага! Не забыл нас всемогущий штаб! — сказал Караев, что-то пытаясь разглядеть в тумане по курсу корабля, и, одновременно, изучая планшет с телеграммой в своих руках.

В это время сторожевик бросило на борт. «Шаман», который стоял пред Папой и ни за что не держался, полетел в сторону, успев судорожно схватиться за ручки машинных телеграфов, жалобно тенькнувших.

Командир быстро вернул их на место и проникновенно пробурчал:

— Шаман! Когда ты в следующий раз куда лететь будешь — уж лучше за мои…, мгм, хватайся, чем за телеграфы!

Действительно, это была не самая лучшая точка опоры. «Дайте мне точку опоры — и я переверну вам корабль!» — где-то так!

Экипаж экстренно задраивал иллюминаторы, по-новой крепил имущество по-штормовому. Командир несколько раз объявил по громкоговорящей связи запрет на выход на верхнюю палубу.

«Всегда найдется головотяп, желающий вылезти на палубу и угодить под мощную волну! И почему-то многих тянет отдать жадному морю свой обед или ужин, перегнувшись через борт и не взирая ни на что! А вот этого как раз и нельзя делать при шторме — на это есть в достатке гальюны. Так нет же, каждый раз лезут на верхнюю палубу!» — беспокоился старпом Меркурьев.

Тем временем, «Марьята», вероятно получила команду укрыться от шторма. Да и «ловить»-то ей пока стало нечего — не до того! Их командир вежливо попрощался в открытом радиоканале, выслушал ответные «расшаркивания», пожелал счастливого плавания и повернул корабль восвояси.

— Леди с дилижансу — пони в кайф! Как говорят наши заклятые друзья англичане, в переводе на язык родных осин — удовлетворенно заключил Караев.

— Ну, твой английский — чистый Оксфорд! — иронично закивал головой Жильцов.

— Приятно слышать такое от знатока! — раскланялся командир.

Через некоторое время «Бесшабашный» тоже получил команду на прекращение слежения и возвращения в родную базу.

Перед рубкой дежурного по кораблю на палубе лежал пёс Мишка. Он не понимал, почему это он не может ходить ровно, и тихонько поскуливал. Его когти только скребли по старому скользкому линолеуму, и не могли удержать большое сильное тело. Мохнатый Мишка катился в угол, стукался и оставался там. Но только до тех пор, пока корабль не начинал крениться на другой борт! Егоркин ухмыльнулся и пожалел бедного пса, почесав ему за большим ухом. Тот доверчиво прижался к мичману. «Посмотри, как мне плохо!» — говорили его большие черные глаза.

Несмотря на обеденный перерыв, желающих поесть в столовой команды особенно не наблюдалось. До борща и каши ли было народу, когда корабль летел куда-то вниз, а сжимавшийся в ужасе желудок устремлялся куда-то к горлу… И так — каждые пару минут! Кое-кого выворачивало наизнанку, кому-то уже было все равно… Привыкание вестибулярного аппарата к качке наступало уже только в длительном плавании, а во время коротких выходов доставалось очень многим. Говорят, что нет равнодушных к качке, просто всех она «достает» по-разному!

У Егоркина же была противоположная реакция на качку: с ее разгулом желудок начинал зверски урчать и настойчиво требовать пищи, не взирая на время суток. И вот тут только давай — злые языки говорят, что как-то раз, во время бешенного урагана, зацепившего «Бесшабашный» своим крылом, Александр Павлович съел тефтели за всех мичманов корабля, а потом закусил все это целым «бачком» пюре[41]. «А что я сделаю, если у меня проект такой? Метаболизм, значит, особенный?» — оправдался перед смеющимися сослуживцами и самим собой Палыч. Сейчас он набрал прямо из бочки у камбуза крепких соленых огурцов, не забыв прихватить с пустого бака полбулки черного хлеба и пару больших котлет.

Тут на глаза ему попался тот самый рыжий торпедист, что из последнего пополнения. Его огненная шевелюра вполне гармонировала с бледно-зеленой физиономией.

— Что, плохо? — посочувствовал мичман, — на, вот, ешь — полегчает! — протянул матросу соленый огурец.

— Верное средство! — уверенно подтвердил возникший из недр машины Антон Гузиков, старшина команды турбинистов, тоже влезая рукой в эту бочку.

— Как твои? — поинтересовался Палыч.

— Спасибо, хреново! — отозвался Гузиков. — Да еще фланец на водоотливной потек. Как всегда — вовремя! Кое-как затянули, теперь откачиваем. Трюмачи у гидроакустиков давно уже кувыркаются — там тоже что-то протекло! И, похоже, — не слабо!

— А все гадости — всегда не вовремя и не кстати — согласился Егоркин. Про себя подумал — на то и шторм, чтобы показать, что, где, и у кого что-то не так!

Волны многотонными молотами били в борта, тяжелым катком прокатывались по палубе. Стоял непрерывный грохот, ветер ревел вовсю! Было как-то неприятно, если честно сказать!

— Ого! Кажись, всерьез вляпались! — сказал Паша Петрюк, прислушиваясь к грохоту волн на верхней палубе.

— Там аж винты из воды выскакивают — не то испуганно, не то восхищенно говорил молодой матрос с БИПа, с лицом бледно-зеленого цвета — как раз, под цвет обшивки бортов на камбузе.

— А это ты откуда видел? — грозно спросил Бердников.

— Да бывало и покруче! — успокаивал моряков Крутовский. — Никому наверх не вылезать! «Мама» сказать не успеете! — пригрозил капитан-лейтенант матросам и старшинам. Потом обратился к Егоркину: — Пойдем, Палыч-сан, на хозяйство свое глянем!

— Чем волна круче, а машины и отливные насосы — хуже, тем больше верующих на корабле, и тем крепче их вера в Бога! — ехидно процитировал кого-то Бердников.

— Кто в море не ходил — тот от души Богу не маливался! — поддержал замполита наследственный холмогорский помор Гузиков.

В коридоре Тихов, уже поддевший под летний китель вязаный свитер с высоким воротником, отказавшись от любимого, но промокшего пальто, столкнулся с Бердниковым, возвращавшимся с обхода по кораблю.

— Как полмарсос, замполит? — поинтересовался начальник штаба. Давно уже должность Бердникова называлось совсем по-другому, пройдя целый ряд скоропалительных и не прижившихся названий, да и такого понятия — политико-моральное состояние — тоже уже не существовало в руководящих документах. Однако Тихову — и Бердников прекрасно знал это — все эти «формы для проформы» были «по барабану». Поэтому он и ответил в тон ему:

— На высидуре! — что когда-то означало: «На высоком идейном уровне!». Теперь такого уровня не требовалось, с идеями, опять же, давно было худо. Или их просто не было, или, если были, то какие-то не совсем те…

— Молодец! Грамотно отвечаешь! — благосклонно отметил Константин Александрович Тихов, проходя на ходовой, ловко лавируя между приборными ящиками, уверенно попадая в такт качке.

— Бумажки-то в порядке? А то в базу придем, людоведы нагрянут — враз загрызут! Им-то шторма пофигу! — Тихов не больно жаловал былые политотделы, и не верил, что они изменились.

— Не так страшен черт, как его малюют! — беспечно отмахнулся Бердников.

— Ага, Бог не выдаст — партком не съест! — припомнил Константин Тихов поговорку из своей боевой молодости.

Часть 8

О каких подвигах лучше бы и помолчать…

Подвиги, главным образом, совершаются тогда, когда накрылась организация, не сработал существующий порядок, что-то не учли, чего-то не сделали и… больше уже ничего не остается, чтобы спасти положение.

Ф. Илин «Записки старого Филина или мерфинизмы по-флотски»

Готовились в боевой части к морю на совесть, но волны уже который час вовсю лупили в лоб по пусковой, по РБУ, тяжело прокатывались по торпедным аппаратам. Поэтому Крутовский решил подстраховаться, и осторожно проверить, как его матчасть и люди выдерживают этот шторм. Мало ли…

Вдруг что-то грохнуло наверху, рев ветра и волн стал слышнее. На палубе послышался звук быстрых шагов.

— Вот ведь черт! Кто-то все же вылез на палубу! — крикнул Андрей и метнулся по трапу. — Палыч! За мной! — и два прыжка преодолел ступени крутого трапа.

— Сейчас поймаю — убью! — многообещающе зарычал Егоркин устремляясь за своим командиром, а про себя молился: «Только бы не смыло обормота, только бы успеть!». Он еще не знал, кто это будет, но очень хорошо представлял, что творится на палубе. Он за себя не переживал — попадая в передряги, он, конечно, боялся — но уже потом, многократно переживая случившееся. В опасности — как в бою, как в драке — лучше довериться инстинктам. Тело само сделает то, что должно! Будешь долго думать — все только хуже обойдется.

Тут корабль накренился на левый борт, Егоркин врезался боком в какой-то прибор, тупая боль прошла молнией через все тело. Он вцепился в поручни трапа и когда, перестав взбираться на очередную волну. «Бесшабашный» тяжело ухнул носом в бездну, он вымахнул в тамбур. Ветер злорадно выл. Дверь была приоткрыта. В ее проеме Палыч увидел, как у торпедного аппарата, погрузившись в волну, барахтается матрос, а Крутовский одной рукой держит его за воротник робы, другой сжимает «гусак» пожарного гидранта из последних сил.

Раздумывать было некогда! В тамбуре были сложены страховочные пояса, бросательные концы шкафутовой швартовой команды. За спиной Егоркин скорее почувствовал, чем увидел двух моряков. Распутать бросательный — дело двух секунд, два движения — петля готова и надета на грудь, второй конец брошен матросам.

— Вяжите быстрей и держите крепче! — бросил он им. Корабль взбирался на гребень волны, вода скатилась к корме, обнажив палубу. Следующая волна станет последней для Крутовского и матроса, которые только начали приподниматься с торпедной палубы.

— И-э-э-х! — подбадривая себя, лихо закричал Егоркин, рванувшись к ним. Подхватив Крутовского, который тоже захватил его за бросательный конец, он рванул на себя и невероятным усилием оторвал от палубы ошалевшего, насквозь мокрого матроса.

«Бесшабашный» стал сваливаться в разинутую пасть взбесившегося моря, в очередной раз разверзнувшейся у него под форштевнем. А вот теперь это было на руку! Только бы в дверь сразу попасть! — зуммерила лишь одна мысль в голове у Палыча. Они огромным комом успели влететь в дверь, тут же подхваченные крепкими руками матросов и каким-то чудом оказавшегося тут Петрюка. За ними захлопнули дверь и завернули запор кремальеры. И тут грохнула волна и зашипела от злости, змеясь по палубе! Крутовскому натурально послышался удаляющийся в море злорадный, жуткий хохот…

Можно было перевести дух… тут Крутовский, наконец, разглядел того, кого до сих пор сжимал мертвой хваткой. Это был тот самый рыжий, конопатый матрос, заступавшийся за «годков» на камбузе.

— Фоксин! Ты! Какого черта потерял на верхней палубе?! — взревел Крутовский.

— Да я тебя сейчас в гальюн, всего как тряпку, выжму, мокрая ты курица! — вторил ему Егоркин, еще не остывший от приключения.

Никто и не думал слушать его какие-то глупые и слабые оправдания. Передав перепуганного рыжего старшине Степану Яшкину и наскоро проинструктировав того, Егоркин переключился на Крутовского. Рукав его кителя был разорван обо что-то острое, по руке текла кровь, сам он вымок до единой нитки, но в горячке нервного напряжения еще ничего не чувствовал.

— Ф-ф-у, однако — облегченно вздохнул Палыч. — Пусть этот рыжий щенок запомнит этот день, как свой второй день рождения! Да и вы — тоже! — обратился мичман к Андрею.

Спустились в амбулаторию, где доктор уже осматривал рыжего «героя дня», как следует измазав его йодом и зеленкой. Рядом стоял Яшкин, готовый прийти на помощь. Но его заметно мутило — и от шторма, и от запаха лекарств.

На снежно-белой переборке — лаковая картина. Между прочим, работы самого Крутовского, и подаренная им же Арсению на день рождения. На этой картине была известная медицинская эмблема, в просторечье известная как: «Тёща ест мороженное». Теща, конечно, была замаскирована под породистую изящную кобру, наклонившуюся над чашей. В золотистой чаше-«креманке» виднелись разноцветные шарики пломбира… недурно, остроумно… автор самолюбиво, одобрительно хмыкнул. «А что? А очень даже ничего! Со вкусом все в порядке. Да и где-то оригинально! Академическая техника присутствует, опять же… Он тайком вздохнул — чего бы они понимали, критики-то? Легко обидеть художника, когда у критика звезд больше — припомнив пренебрежение Караева к его работе, заключил Андрей.

— Как он? — поинтересовался Крутовский, кривясь от боли и снимая китель, кивнув в сторону рыжего Фоксина.

— А, ерунда! — пренебрежительно отмахнулся корабельный врач, через пару дней и царапин не останется. Вот только впечатлений ему надолго хватит!

— Впечатления ему пригодятся на всю его жизнь, а вот пару синяков я бы ему все же добавил! До комплекта! А то ему явно чего-то не хватает! — задумчиво-сожалеюще протянул Егоркин. Рыжий испуганно сжался.

— Бросьте, Александр Павлович! — доктор попытался грудью прикрыть матроса.

— Да успокойся ты, доктор! — устало заметил Крутовский, потихоньку приходя в себя. — Уж если Палыч не пришиб его на палубе или в тамбуре — значит, больше не тронет!

— На этот раз! — согласился Егоркин, тоже освобождаясь от мокрой одежды, готовясь к осмотру. — Я его просто спросить хочу: этот балбес понял-то, что его сейчас с того света достали?

— Ему нечем понять, всю думалку его волной о палубу обстукало! — поставил диагноз Петрюк, заговорщицки подмигивая Палычу.

— А что Крутовский? — прицепился тот к доктору.

В этот самый момент Андрей зашипел, как разорванный шланг высокого давления — доктор обработал йодом края раны, из которой сочилась темная, тягучая кровь. — Ты бы, Эскулап хренов… твою дивизию… хоть бы предупредил, как в рану йодом лезешь, а то я чуть не… в штаны! — выругался Крутовский, у которого выступили слезы — так здорово щипало!

— Синячина будет здоровенная! И шкура пострадала, шовчик маленький наложу — пропустил он мимо ушей некомпетентную реплику Андрея. — Пока вроде ничего больше! Как до базы доберемся — то рентген.

— Садист-самоучка!

— Ну уж нет! Семь лет в очереди за дипломом стоял! — обиделся Венценов, готовясь шить ему рану, и возившийся с инструментами и баночками.

— Да, кстати, и вам тоже рентген не помешает! — Это уже — к Егоркину. — А вон, справа на нижних ребрах, тоже здо-о-ровый синяк нарастает! — вместо ответа вынес приговор нахмуренный доктор, никак не отреагировавший на матообразную критику Палыча, которому он промял ребра своими твердыми пальцами.

Лицо Яшкина по цвету стало бледно-зеленым.

— Вона как! Яшкин кровь начальника увидел — и ушел… держи его Паша, сейчас в обморок хлопнется! Башку-то разобьет!

— Док — нашатырь давай! — сказал минер, но тут бедного Яшкина вывели в куда-то лазарет.

Арсений сделал обезболивающий укол Крутовскому, ловко и уверенно наложил швы на рану, затянул повязку. — Порядок! Можешь рвать свою шкуру дальше!

— Ты где так насобачился раны шить? — с уважением спросил Андрей.

— Да было дело! На выпускном курсе в отпуске был, а у южных соседей тогда шел такой мордобой… Вот я туда и рванул! Врачебный долг и опыт! Целый месяц по шесть-восемь часов у стола стоял! От их президента у меня есть «спасибо «в рамочке! Так что твоя рана — для меня семечки! — похвастался доктор.

Тут он оценивающе оглядел Палыча.

— Да ну, доктор, обойдусь — бросьте — как на собаке заживет! — хвастливо сказал Егоркин, но тут же кашлянул. Отхаркивая противную холодную воду и болезненно скривился — боль опять пронзила ребра.

— Так! — заметил доктор, — либо ребра, либо хрящи, все же пострадали! Придем в базу, так сразу в госпиталь! — не терпящим никаких возражений тоном заявил старший лейтенант.

— Палыч, не бунтуй! Доктор сказал в морг, значит — в морг! — встрял Петрюк.

— Типун вам на язык, Павел Анатольевич! Еще раз при больном такое услышу, так сразу наверну, чем ни попадя! — пообещал Венценов.

— Это кто — больной? Егоркин? Да ему сейчас стакан залудить — и он без элеватора, вручную, свою РБУ-шку перезарядит! — похвастался своим другом кок-инструктор.

— Стакан-то? Не многовато будет? — усомнился Венценов.

— Ну, доктор, вы-то у нас — новичок, простительно, так я вам вот что скажу — а Петрюк глупости или чего там лишнего не скажет! Возьмем обычный чайный, или там граненый стакан. Сколько шила, водки или коньяка в него ни вливай, он остается трезвый — как то же самое стекло! Правильно? Ага! Вот так же и наш уважаемый старший мичман Егоркин — он сам, как тот стакан! Вот как! — вывел Павел Анатольевич мудреное логическое доказательство.

Доктор с сомнением, явно недоверчиво, покачал головой. Слыхал он такие байки, видал он такие еще «луженые глотки», но…

— Это сомнительная похвала! — заметил Андрей Крутовский. — Сейчас придем в базу, а Арсений Сергеевич Авиценов отправит нашего Палыча в психиатричку в наркологическое отделение…

— Вы мне льстите, сэр, всего лишь — Венценов!

— Да? Что вы говорите!? А, знаете, очень похоже! — дурачился минер, которого продолжал терзать внимательный доктор. (Все-таки Андрея хорошо побило!). Лучше смеяться, чем материться, считал Крутовский. «Однако, мат помогает все же лучше» — уверенно подумал Егоркин. У всех уже был собственный опыт ранений и травм.

— Спасибо! Не пропали даром труды моих преподавателей! Оценили! — отвечал доктор в тон Андрею.

В этот момент корабль опять повалился на борт, со стола в амбулатории полетели какие-то банки и склянки, ручки и железяки, что-то разбилось…

— Да, джентльмены рязанские, про шторм-то забыли за реверансами! — подколол офицеров Петрюк.

— Докладывать-то будем? — спросил старший лейтенант Венценов.

— Про что? Ах, про это? Давай потом! Штормяга какая, море раздухарилось не на шутку, командиру не до того… И Тихов на ходовом уши растопырил, а он долго не думает… Тогда тебе тоже перепадет — так, на всякий случай! Да, ну а что, собственно, произошло-то? Пять синяков и тройка ссадин? Замнем! — про рваную рану на собственной руке минер скромно умолчал.

Доктор проявил свойственную мягкость характера и… согласился. Героическим, и даже — просто неординарным поступком, Крутовский свой «полет» за Фоксиным не считал, подумаешь! И теперь, совершенно искренне, хотел, чтобы об этом приключении узнали попозже. Нет, конечно, «заложат»-то обязательно, но вот бы попозже?

Тем временем мичмана ушли в каюту к Петрюку — сушиться, переодеваться и… глушить злобное урчание желудка у Егоркина. Петрюк притащил ему полбачка плова, в который щедро, большими кусками, была вложена коком, настоящим узбеком из самого… Питера (вот так вот, дожили!), хорошая, жирная говядина со специями. Палыч сам принес еще миску соленых помидоров и хлеба. Звали с собой и Крутовского, но от запаха жирной пищи его стало немного подташнивать. Не то, чтобы очень… но сейчас он предпочел бы мясу черный хлеб и соленые огурцы, которых в бочке за время шторма изрядно поубавилось… Так же как и желающих плотно пообедать или поужинать — и среди офицеров, и среди команды. Обычный аппетит унес куда-то затянувшийся шторм…

Командир сквозь пелену и мрак клочьев водяной взвеси, пытался разглядеть что-то, ведомое лишь ему одному! Вдруг он обнаружил траулер, шедший прямо на скалистый берег, о который разбивались крутые волны.

— Так-так-так — протянул он, не отрываясь от окуляров визира. — Куда его хрен несет, интересно? Вахтенный офицер! Вызывать светом, докричаться по «Рейду». Дайте красные ракеты в его сторону!

— Н-н-да, и радостно примет героев на камни… родимая наша земля… — сквозь зубы Караев тянул что-то из своего репертуара: — Прям на камни — вдрызги киль, — И кораблик весь в утиль!

— Хэ, — сказал Тихов, — тебе поэтические лавры покоя не дают! — и осуждающе покрутил он головой.

— Нет, не люблю лавровый лист даже в супе, а не то, чтобы на голове!

— Товарищ командир, рыбак на связи! — доложил вахтенный офицер Журков.

Тихов тут же отобрал у него микрофон и заорал, как обычно, драматизируя ситуацию. Но там видно, уж «проснулись» и здорово вздрогнули.

— От «рыбака» до береговой черты — меньше полутора миль, а там еще и отмели и камни! — доложил штурман командиру.

— Во дают, орлы! — удивился тот. И вспомнил, что тут, по берегу, уже довольно памятников в виде ржавых остовов таких «орлов»!

«Рыбак» стал отворачивать, раскачиваясь на волне, и ложась на обратный курс, отчаянно борясь с ветром. Понемногу он упрямо удалялся от берега, где бился бешеный прибой. Опасность, похоже, миновала.

Капитан «рыбака» связался с «Бесшабашным» и стал требовать адреса и телефоны, грозясь поить офицеров до полного отвала всю жизнь.

— Твоего «спасибо» мне вполне хватит! — устало ответил Караев. Но капитан не отставал — и вот тут Тихов послал беднягу со всеми его благими намерениями… по старой трассе.

Крутовскому даже стало как-то жаль капитана, не вовремя подвернувшегося под дурное настроение со своей искренней благодарностью. «Человек от чистого сердца…» — укоризненно думал минер. А Тихов, вдруг повернулся к нему и… неожиданно сказал:

— А я микрофон отключил, перед тем как материться! Вот еще! Ни к чему ему знать про мое хреновое настроение!

Тут Андрей зябко поежился: «Неужели начальник штаба дивизии мои мысли читает? Ох, тогда… Да ну, на фиг, мистика!»

Тихов опять посмотрел на него и понимающе улыбнулся. Андрей незаметно смылся на другое крыло мостика и прильнул к иллюминатору, пытаясь что-то разглядеть в обильных потоках воды на стекле.

Часть 9

Как не бояться родного причала

Это море нас вовсю качало!

Это море часто было злым!

Только, если все начать сначала,

Мы бы снова жизнь связали с ним!

Александр Викторов

Наштормовался «Бесшабашный» вдоволь — второй раз за поход! В базу тоже запустили не сразу — при таком ветре в узкости[42] опасно, а уж швартоваться без буксира — тоже совсем мало радости. Вот и пахали волны, меняя галсы. Лишь к утру следующего дня погода стала успокаиваться, ветер заметно стихал. На берег же продолжали идти накатные волны, утратив свою скорость, но не силу.

— Послушайте, Андрей Алексеевич! — обратился к Крутовскому капитан 1 ранга Тихов, когда тот заступил на очередную вахту. — Как вы смотрите на должность помощника на большом корабле? Командирские и морские качества у вас есть, но их надо развивать — уж поверьте моему опыту! — сказал начальник штаба, согревая озябшие руки о стакан с горячим чаем. Любимые перчатки он уже где-то потерял — по обыкновению.

На ходовом посту было прохладно. Не скажешь, что на календаре — июль, макушка лета!

— Здрасьте, приехали! — возмущенно вмешался в разговор «папа» Караев.

— Вот, поглядите! Как только кадры начинают оперяться — дивизия сразу — хап, как татары за ясаком после сбора урожая! Между прочим, Меркурьев осенью на классы убывает. Набираться ума-разума, за командирским ученым статусом! Вы в курсе? Нет!? А кто мне старпома даст? Дивизия? Ага, конечно! Сейчас, разбежится! Только шнурки нагладит! Кроме «фитилей», которые дымиться у меня в… никогда не перестают, разве дождешься от вас чего доброго!

— Командир, вы не наглейте! Там — перспектива!

— А у нас — нет? Вы-то сами той же тропой прошли?

— Вот потому и предлагаю, что эту-то тропу прошел! — подхватил Тихов. — Тут-то в академию вполне и опоздать можно, пока-а-а еще начальники сочтут, что ты созрел! А вот туда рано не бывает, верно говорю! Как, впрочем, и с диссертацией — только что было вроде рано, а потом — бац — и уже поздно!

— Так это к вам вопросы — кто кадрами-то рулит? Родное командование — а разве нет? — совсем разошелся Караев.

«Распалился Папа! В море он вообще никого не боится — форменный царь, Бог и воинский начальник! Здорово!» — восхитился Андрей. «Сам решает, сам отвечает! Нет, как, все-таки, верно, что в море капитанам запрещают брать жен — советоваться-то теперь не с кем! И никто тебе не говорит, куда рулить и что кому сказать! Ага! А если бы? Тогда эти ощущения были бы у отцов-командиров не совсем полные, и даже — горько испорченные. Жены, говорят, даже декабристам испохабили всю каторгу!» — подумал Крутовский. — «У меня-то с женой — все, как надо! Но, может быть, только пока?» — честно усомнился он в себе.

— А что вы скажете, Крутовский? — спросил начальник штаба, созревший в своем решении.

— Мне бы на своем корабле! Если можно… Нет, я тоже думал о командной линии. Тут не сомневаюсь! Но разрешите подумать? — скромно ответил Андрей.

— Ну, думайте, только быстрее! — с видимым разочарованием и даже с обидой разрешил Тихов. — В другой раз могут и не предложить!

— Так! — сказал повеселевший Караев. — Сейчас учиться будем! К вешке в открытом море все вахтенные офицеры у меня уже подходили самостоятельно. Теперь — к причалу! Сегодня швартоваться будет… — тут командир для виду протянул, будто действительно выбирая, хотя уже всем было ясно — кто будет.

— Капитан-лейтенант Крутовский! — закончил он, и сразу перешел к инструктажу: — Значит, так… швартоваться, конечно, будем кормой!

— Ага! Причалы как раз починили и покрасили! Теперь можно и долбать! — громким шепотом завистливо сказал Журков. Тихов погрозил ему кулаком и три раза постучал по дереву — чтобы не сглазил!

«Вот вредный мужик!» — ругнулся про себя Андрей, глядя на Журкова. «Ну, погоди! Попросишь и ты у меня водички в знойный день! Мстя моя будет страшной и жестокой! Но — к черту! Потом! Надо сосредоточиться! Уж радости каким-либо ляпом я тебе не доставлю! Надо сосредоточиться на швартовке. Кормой так кормой!» — пожал плечами Андрей, как обычное дело! Сколько раз видел со стороны и даже критиковал… кое — кого. А сам…

А меж тем в узкой Противосолнечной дул заметный отжимной ветер. Причалы бригады приближались. Навстречу «Бесшабашному» со всей губы Противосолнечной несло пустые, пластиковые и даже — стеклянные бутылки.

— Блин! — возмущенно сказал Меркурьев, — такое впечатление, что вся утонувшая Великая Армада бросила нам свои приветы в бутылках! За неимением другой связи!

К удивлению офицеров, на корне причала столпились женщины, встречавшие корабль.

— Однако! Громяковский решил устроить возвращающимся героям торжественную встречу! С женами, детьми, цыганами, медведями и шампанским! — иронично протянул Тихов. Ему такая встреча не угрожала — жена была даже не во флотской столице, а где-то на далеком юге вместе с детьми — отпуска, как часто бывает, опять не совпали…

Скопление людей на причале вызвало живейший интерес у стаи бродячих собак, которые всегда обретались на территории бригады. Громадный Мишка с «Бесшабашного» был у них в признанных вожаках и пользовался большой любовью у всех местных разномастных и разнокалиберных сук. Мишка приветственно и радостно взлаивал на юте, размахивая пушистым хвостом как сигнальным флагом, хвастаясь морскими подвигами, радуясь своему пестрому гарему и предвкушая встречу.

— Как настоящий моряк! — одобрительно покивал головой Петрюк, наблюдая собачью радость.

Первый подход был неудачным, инерция погасла раньше, чем рассчитывал, а обрадованный ветер, дуя прямо в высокий борт, тут же оттащил корабль от причала. Можно было бы подать концы и подтянуться на шпилях, но Караев отрицательно покачал головой и коротко сказал:

— Галс вышел тренировочный, пошли на второй заход.

Черт! Получилось почти все нормально, но с реверсом опоздал. И пришлось отрабатывать обратно. Тихов не проронил ни слова, и соблюдал спокойствие. А уж как хотелось ему все прокомментировать и поучить Крутовского уму да разуму…

Журков, знавший нрав начальника штаба, оценил это про себя как его личный подвиг!

Между тем, гражданская публика на причале заволновалась. Не понимая происходящего, Громяковский, внутренне закипая, тихо сказал флагманскому штурману:

— Не мог Караев устроить показательную швартовку как-то в другой раз! Макаренко, понимаешь!

Собаки на берегу подняли лай, спустившись к самой полосе осушки[43] между причалами. Мишка тревожно бегал по палубе туда-сюда, не останавливаясь, иногда нетерпеливо подвывая и взлаивая.

А Караев на крыле мостика незаметно для себя растер между пальцами уже вторую сигарету.

— Ну, Бог любит троицу! — сказал он минеру. С Богом! Еще раз!

Андрей чувствовал, как по его спине, по груди течет противный липкий пот, и стекает куда-то вниз, только этого и не хватало! Лоб тоже взмок. Да, теперь на продуваемом холодным, с моросью, ветром ходовом он чувствовал себя как в Сахаре! Вытер с лица пот пилоткой, он стиснул зубы, взялся за микрофон и отдал первую команду.

«Так идут на дуэль или в атаку!» — подумал Тихов, который, к его собственному удивлению, тоже вспотел от переживаний. Он-то сейчас ничего не боялся. Просто сочувствовал — и Караеву, и Крутовскому.

Взвыли турбины, пыхнуло в небо сизым дымом. Вскипела вода за винтами. А когда корабль дал ход, вновь удаляясь от причала, пёс укоризненно, трижды гавкнул охрипшим лаем в сторону мостика и… бросился в воду с борта.

— Да, потерял Мишка всякую надежду и веру на минера! А любовь, блин, сильнее служебного собачьего долга оказалась! — резюмировал Егоркин, покачивая головой.

— Паша! — обратился он к Петрюку. — Ты может быть, тоже… того… не дожидаясь, пока трап-то подадут? А то когда еще Крутовский… Правда, такой шубы, как у Мишки, у тебя нет, но… Тут совсем не глубоко! Гребанешь своими грабками раз двадцать и твоя Елена примет тебя прямо в распростертые объятия!

Послышался дружный смех. Петрюк привычно ругнулся в адрес старого приятеля…

На берегу уже несколько подуставшие зрители тоже оживились, послышались смешки. А стая дворняжек, радостно повизгивая и взлаивая, приветствовала своего вожака, уже добравшегося вплавь до берега и своего личного гарема. Суки радовались, нетерпеливо облизывая соленую воду с роскошной черной шубы-мантии своего повелителя..

Третий раз корабль ошвартовался лихо, красиво и даже где-то — легко.

— Как на картинке! — наконец, прервал свое молчание Тихов. — Молодец, Крутовский!

— Не многим хуже меня! — похвалил и Караев, обычно не больно-то щедрый на похвалу. — Замечания потом разберем, сам, видно, понял, что к чему! А в целом — неплохо! — заключил командир.

На палубе уже вовсю распоряжался старпом. Моряки ставили трап, заводили дополнительные концы, приводили в порядок шпили и швартовные устройства.

На борт поднялись комбриг и Громяковский, приняли доклад командира. И вот тут уже разрешили подняться на борт встречающим. Караев незаметно подозвал к себе Нетребко и тихо сказал: — Давай. Михаил Васильевич, готовьте с Петрюком «натриморд»[44] у меня в салоне, и личному составу — праздничный обед. Офицеры, по возможности на берег сойдут… а впрочем… Аппетит после трех дней шторма будет зверский! Выдержат его твои запасы-то?

— Обижаете, товарищ командир! — делано возмутился помощник по снабжению. — Все уже давно сделано! А насчет запасов — так не первый и не последний день служим! — хвастливо сказал офицер и довольным жестом разгладил свои черные усы.

Тихов прислушивался к веселой суете, краем глаза наблюдал за молодыми офицерами и мичманами, и чувствовал себя каким-то лишним на этой радостной встрече. Он вспоминал, когда его раньше тоже радовали и возбуждали такие моменты… И где-то завидовал! «Да, утратил я уже, видно, «вкус халвы»! Вернется ли он еще в этой жизни? — устало подумал он.

Известие о том, что за ним давно уже из дивизии выслана машина, не вызвала у него никакой реакции. «Ну, часом раньше, ну, часом позже — в пустую квартиру, где даже кошка не ждет? Соседям отдал, чтобы с голоду не спятила! Завалиться, что ли, к кому из друзей, без предупреждения?» — обдумывал он варианты. Тихов, по обыкновению, открыл было рот, заготовил ругательства и… закрыл, вспомнив про женщин и детей. «Одичал в «мужчинском» обществе-то!» — нашел удобную причину утраченного самоконтроля Тихов, и обреченно потопал в каюту командира, где его точно ждали, и где-то даже были рады. «Натриморд»-то, дастархан, наверное уже накрыт, стаканчики вспотели от замерзшей водки… а почему бы и нет? Дело сделано — вроде как и магарыч с командира! — пошутил начальник штаба, входя в салон Караева.

К Крутовскому подошел улыбающийся Журков, закончивший со швартовкой на юте.

— Класс! — сказал он восхищенно и протянул руку. — Поздравляю! С тебя — простава! Не каждый раз швартуешься на глазах у восторженных женщин!

— Само собой! Когда за мной пропадало? — пожал плечами Андрей. «В сущности Журков не плохой мужик!» — подумал он благодушно и решил отложить планы мщения «на потом».

— А у меня бы получилось не хуже! — ревниво вставил Журков.

— Нет, ты, все-таки, зануда, и — зараза! — заключил механик, одетый в привычный комбинезон, с неразлучной ветошью в руках. В кармане торчал гаечный ключ — сам Балаев как-то уверял, что с ним ему легче думается над инженерными проблемами.

— «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны!»[45] — тоже заступился за Крутовского Меркурьев, заодно «уев» самого артиллериста, известного своей вредностью: — Товарищ Журков! Я считаю, что на юте швартовой команде еще есть чем заняться! Проследите, пожалуйста! — сказал старпом, надавив на «пожалуйста».

— Да ладно вам, уже и пошутить нельзя! — ответил Журков и недовольно потащился на ют, к своим пушкам.

На причале уже стоял Сурков и его приятели — молодые офицеры с соседних кораблей. Он, размахивая руками, как сельский ветряк, рассказывал им, какой был шторм, и какие волны, иногда кивая в сторону своего «бычка».

Егоркин, Петрюк и Гузиков стояли под руки со своими женами и о чем-то мирно беседовали. Крутовский учтиво поздоровался с женщинами. Его жены не оказалось — угораздило уехать с подругами в «Большую деревню» за покупками именно в этот день. Да и кто мог знать заранее — не боевая же служба, а просто рядовой выход! Просто поход!

— Вот теперь, товарищ капитан-лейтенант, можно и о планах на ближайшее будущее поговорить! — сказал Егоркин, намекая на разговор в главной базе.

— А! — устало махнул рукой Андрей. — Сегодня на борту — я! Так что — счастливого отдыха!

— А кого я вижу! — сказал замкомбрига Громяковский, протягивая руку для приветствия и хлопнув по плечу. Андрей зашипел от неожиданной боли.

— Ох, извини! Честно, я забыл, что ты тут подвиги совершаешь! Конечно, «чайник» тебе, с одной стороны, начистить бы надо — но только за то, что не доложил. А с другой, вот что за матросом кинулся — молодец, да и по другому поступить тебе же думать было просто некогда! Наградить бы следовало!

— Ага, уже заложили? Скорость стука, как скорость звука? У нас лучшая награда — это когда тебя прилюдно не изодрали!

— Да, любишь ты свое командование — сразу видно! — согласился Громяковский. — Ну почему сразу — заложили? Доложили вот! И не то, чтобы прямо сразу. А только — сейчас, и с восхищением и тихой завистью! — сказал замкобрига и поспешил к другим офицерам.

Удивленно покачивая головой, флегматичный механик стоял у борта, внимательно рассматривая ободранный штормом, прямо до рыжего сурика, борт, погнутые леера, сорванную с кильблоков и лежащую на боку шлюпку, которая лишь чудом не улетела в море в разгар шторма. К Балаеву подошли мичмана, и Петрюк тихо присвистнул:

— Ну ни фига себе! Однако…

— Ну и как ваш поход за подвигами и приключениями? — ехидно поинтересовалась у Егоркина его жена, Светлана.

— Ну почему сразу — за подвигами и приключениями? Просто — поход! — тоже сказал, недоуменно пожав плечами Палыч. Заметив рыжего Фоксина, который вдохновенно врал о своих подвигах таким же зеленым матросикам, он улыбнулся. «Оморячились, салаги!» — насмешливо подумал мичман. А вслух опять сказал:

— Да, Светочка, закончен еще один, и, всего лишь, просто поход!

Примечания

1

Красить боевые корабли русского флота в шаровый, т. е. в стальной, серый цвет предложил в 1895 году в целях маскировки тогда еще контр-адмирал Степан Осипович Макаров. До этого корабли традиционно окрашивались в белый и черный цвета.

2

С учетом его боевого использования и объемных характеристик командира — пожалуй, где-то похоже. В прозвищах кораблей и должностных лиц на флоте часто была какая-то фатальная определенность…

3

Здесь — сильно обтянутыми, тугими.

4

Небольшой портовый танкер, используемый на внутренних рейдах.

5

Корабельные помещения, предназначенные для хранения запасов продовольствия.

6

Ряд мероприятий по приготовлению корабля к бою и походу, производимых по особой команде с объявлением тревоги.

7

Насмешливое озвучивание аббревиатуры «Л/С», означающей «личный состав», т. е. матросы и старшины по призыву.

8

Название «злачных мест», желанных для каждого жителя побережья, попадавшего, или рассчитывающего попасть во флотскую столицу на пару дней — хотя бы!

9

Реактивной бомбометной установки — пакета направляющих труб для стрельбы неуправляемыми реактивными глубинными бомбами, практически безотказного противолодочного оружия.

10

Очень, до неприличия, молодой моряк.

11

Мастерская БЧ-5, с минимально необходимым набором станков и инструментов.

12

Это, надо сказать вам, братцы, было искусство! Приятно было послушать — когда тебя это напрямую не касалось, конечно! И что самое обидное — ушли знатоки с флота и учебников не оставили. В двух словах это выглядит так — разнести, оборжать, сделать примером. С острым юмором, по существу вопроса! Да так, чтобы вставленный «фитиль» еще долго заметно для многих дымился. Но, при всем при том, надо было не обидеть и не оскорбить смертельно своего подчиненного. А что сейчас могут начальники, кроме примитивного мата и лишения «матблаг» в приказе?

13

Так называли портфели из темной кожи — чуть ли не обязательный аксессуар офицера и мичмана флота.

14

Разведывательный корабль ВМС Норвегии, часто называемый прость «Машкой». Вреднейшая «дама», надо сказать!

15

На флоте — вообще, и на корабле — в особенности, нельзя просто так прилепить к обшивке картину, фото любимой или родного корабля. Это полный моветон и непроходимая серость. Все вставляется в рамочку. А красивая и аккуратная рамочка тщательно крепится — вот это уже простая техника безопасности. В море-то иногда качает! И — еще как!

16

Нарочитая ироничная оговорка. Старшие лейтенанты — как правило, отличались служебной активностью, иногда — чересчур! Страшно даже было без присмотра оставить…

17

Лейтенант получает «полторы нашивки» на рукав кителя и тужурки вместе с первым званием — широкую и узкую полоски ленты с золотистым металлическим шитьем. Званию старший лейтенант соответствуют уже две нашивки. Капитан-лейтенант демонстрирует всем две с половиной. Бывает, что некоторые «забывают» сразу привести шевроны в соответствие с погонами. То шевронов нет, то времени… оправдываться нас никто не учит — сами умеем! Как говорит Егоркин, «все от лени»…

18

Так иногда называют нагрудный знак за окончание НВМУ. Питон — курсант или выпускник этого училища. Когда-то, после войны, в это училище принимали с 10 лет и называли не курсантами, а — питомцами. Как версия происхождения обобщенного прозвища вполне годится…

(NB. «Когда-то, после войны» — сейчас большинство еще понимает, о какой войне идет речь. А спустя N лет? — примечание читателя.)

19

Говаривал он, правда, не совсем, что бы именно так…

20

«Взять Машку за ляжку» — выражение из лексикона парусного флота. «Машка» — это особая швабра для скатывания палубы, изготовленная из каболок старых пеньковых тросов, а то и из нарезанных старых же фалов. Если иметь воображение определенного плана — то это все — швабра и выбеленные временем концы — напоминают голову блондинки. Отсюда и выражение, означающие — орудовать шваброй, драить палубу. Здесь командир остроумно нашел этому выражению новое применение.

21

Не для красного словца пишу — сам видел! Ф. Илин.

22

Сленговое названия гражданских и рыболовецких судов. И не только на военном флоте…

23

Эти самолеты действительно похожи внешне: 4 турбовинтовых двигателя, форма фюзеляжа почти совпадает, есть отличия, — но нужен опытный глаз, чтобы уловить разницу. Тон окраски только несколько другой, а опознавательные же знаки можно разглядеть лишь вблизи. Даже подозрительно это сходство, наводит на коварные мысли! По созданию-то — практически ровесники…

24

В таких случаях известный кот Бегемот говорил про бином Ньютона, а минер не любил никому подражать. Даже таким любимым им авторитетам, как Михаил Афанасьевич Булгаков.

25

Старое, общепринятое названия норвежцев. От Norge, norg — Норвегия, Самоназвание норвежцев.

26

Ну, если хотите — дисплеи или экраны призрачно-зеленого цвета радиолокатора, с отраженными отметками целей (кораблей и судов), берегового рельефа. Очень полезная штука, скажу я вам!

27

КПС — командный пункт связи.

28

Домино на кораблях часто называют «козел», а «козлятник» — это специалист по этой интеллектуальной игре.

29

Так на кораблях называют командиров боевых частей, по произношению — «бэчэ». Только механика на крупных кораблях уважительно называют «быком».

30

Командир группы — первичного подразделения на корабле.

31

Так на корабле называют открывающееся отверстие окна выдачи в металлической двери камбуза.

32

План боевой подготовки — время и место боевых упражнений.

33

Номер полигона разумеется, вымышленный. Как и все остальные события. Где-то, что-то, когда-то может и было… но не так! Или — не совсем, чтобы так…

34

Навигационный прибор для определению места по ИСЗ, по спутникам, как говорят. Что-то вроде современного GPS, ранняя отечественная версия. Точность координат высока, не требует никаких трудов и усилий и активно способствует профессиональной деградации штурмана. Как говорит один мой бывший сослуживец, ныне адмирал: «Шаг технического прогресса вперед, прямо к пещерам!»

35

В данном случае — норвежским.

36

Радиопрозрачный колпак над какой-либо антенной. В просторечье называемый за некоторое внешнем сходство… Впрочем, непечатно…

37

Вот была такая вокально-танцевальная группа толстушек без комплексов — каждая кило по сто пятьдесят!

38

Желтый проблесковый огонь означает подводную лодку в надводном положении и требует повышенного внимания мореплавателей. Точно так же — как и снегоуборочный шнек на зимней дороге — внимание водителей! Вот только никто и никогда еще пока не видел снегоуборочной машины, идущей по морю!

39

Дмитрий Афанасьевич Лухманов, автор нескольких книг о плаваниях под парусами. В одном из его великолепных учебников по морпрактике собраны старые морские гидромет. приметы которые всюду цитировались. Сейчас климат здорово поменялся и они не всегда сбываются но… интересно!

40

Корабельный специалист-шифровальщик, СПС, как его еще называют. Как его только ни обзывали — по аббревиатуре службы — СПС! И «Служба Прошла Стороной», и «Спи, Пока Спится», и «Специально Подготовленный Сачок», и «спэйс»…

41

Бачок для вторых блюд на корабле емкостью примерно литров пять. Ну, это врут, насчет пюре-то! Хотя…

42

Всякие проливы, заливы, губы — узкие, и пусть даже — широкие, но определенные в эту категорию особым приказом.

43

Береговая черта, оголяющаяся при отливе.

44

Буквально — накрыть стол, «поляну» «на три морды».

45

«Витязь в тигровой шкуре» — Ш. Руставели.

Content

Виктор Юрьевич Белько
Просто поход

Часть 1 О том, как и что моряк предполагает, и кто им располагает

Часть 2 На мягких лапах вслед за «Машкой»

Часть 3 По горячему следу в холодном море

Часть 4 В морях ходят тоже живые люди…

Часть 5 Машка или все же Марь-Ванна? Третья часть марлезонского балета!

Часть 6 В море всегда есть место… чему-нибудь

Часть 7 Если море горбатое…

Часть 8 О каких подвигах лучше бы и помолчать…

Часть 9 Как не бояться родного причала

Примечания