Игорь Подгурский

ИНКВИЗИТОР КРАСНОЙ АРМИИ

ПАТРОНОВ НА РУСИ ХВАТИТ НА ВСЕХ!

Моему отцу — Анатолию Константиновичу Подгурскому.

Моему другу — ветерану боевых действий капитану первого ранга Василию Юрьевичу Фатигарову.

ГЛАВА 1

Двухэтажный особняк под номером тринадцать на улице Гороховой выделялся инородным вкраплением среди других домов. От него физически исходило чувство мрачной безысходности. Так гнилой зуб бросается в глаза при ослепительной улыбке. Картину сглаживал веселый рыжий кот. Он пытался накрыть лапой солнечный зайчик. В просветах рваных облаков, низко висящих над городом и почти касающихся коньков крыш, нет-нет да и появлялось робкое солнце. Рядом с ним недалеко от парадного входа сидел худой беспризорник в рванье. Когда-то дорогая бобровая шуба, теперь засаленная до блеска и в подпалинах, была надета прямо на голое тело. Худая шея в цыпках торчала из полуоторванного воротника. Хозяину дорогой одежды, явно с чужого плеча, похоже, приходилось часто коротать ночи у костра. Ноги в добротных армейских ботинках на два размера больше и обмотках на щиколотках. На щеках и подбородке светлый пушок. Внимательный взгляд, который может быть у взрослого человека, но не у подростка. Казалось, ему было лет пятнадцать-шестнадцать. А может, даже больше шестнадцати. Худая шея изрезана глубокими морщинами, какие бывают у стариков.

Безликое, ничем не примечательное лицо, выпирающие скулы, глубоко запавшие глаза, соломенные волосы. Посмотришь на такого — и пойдешь дальше. Через минуту не то что описать, кого видел, человек и не вспомнит паренька. Вроде видел, а вроде нет. В памяти один силуэт. Беспризорник постоянно был на виду, одновременно оставаясь незамеченным.

После октябрьских событий чинный Петроград в одночасье наводнили беспризорники. В антураж старого города они быстро вписались и, похоже, надолго, будто всегда были его неотъемлемой частью. Сидит себе и сидит, никто не обращал внимания на оборванца.

Беспризорник выбрал место от входа так, чтобы не шуганул привратник, по старой привычке отгоняя побирушку, но в то же время чтобы видеть всех входящих и выходящих из особняка. Черного входа в особняке не было. Вместе с кошаком они сидели здесь уже третьи сутки. Ни разу не отошли по нужде, не перекусили, не сделали глотка воды. Лишь изредка беспризорник вынимал из-за пазухи тяжелый портсигар дутого золота с витиеватым вензелем на крышке. Доставал дорогую даже по старым меркам папиросу «Кремъ», сминая бумажную гильзу гармошкой, чиркнув спичкой, подкуривал, пряча огонек спички от ветра в ладонях, сложенных лодочкой. Прохожему с первого взгляда стало бы ясно, что беспризорнику нравится сам процесс вдыхания и выдыхания ароматного дыма. Одна из многих человеческих слабостей, которая доставляла ему неизъяснимое удовольствие, если не считать того, что он питался эманациями боли и печали. В лабиринте городских улиц, оказывается, есть место не только людям, но и тем, кто питается их болезнями, страданиями и смертью.

Заигравшийся кот выскочил на дорогу и чуть не угодил под колеса. Скрипнув тормозами, напротив оборванца остановился роскошный автомобиль марки «Руссо-Балт». В недалеком прошлом на таком же разъезжал император Николай II. «Руссо-Балт» кабриолет был рассчитан на шесть человек, считая водителя.

Сейчас в нем сидели другие пассажиры. Автомобиль год назад реквизировала окружная коллегия управления воздушным флотом Петрограда. В расписке черным по белому матросы-анархисты написали, что вернут машину вечером, да так и не сподобились. Закатались, позабыли. У тех, в свою очередь, машину забрали хмурые парни в черных кожаных куртках. Чекисты даже расписку писать не стали. К чему разводить бюрократическую канитель. Нет времени, когда в спину дует ветер перемен. Забрали и передали в Реввоенсовет.

— Персик, ко мне! — беспризорник скомандовал коту, словно тот был собакой. Кошак с фруктовой кличкой пушисто-желтой молнией сиганул с дороги на руки оборванца и как ни в чем не бывало потерся лобастой головой о его подбородок. В отличие от хозяина кот не походил на обитателя улиц. Ухоженная шерсть без колтунов, округлые бока. Очень впечатляющий котище!

Беспризорник достал из кармана серебряную расческу с редкими зубьями и, приговаривая: «Мой пушистый ангел», несколько раз провел по рыжей шкурке от ушей до хвоста. Кот благодарно муркнул, не спуская подозрительного взгляда с пассажиров роскошного авто.

За рулем сидела хорошенькая белокурая, голубоглазая молодая женщина со злыми глазами. Плотно сжатые тонкие губы, казалось, жили отдельно от лица своей собственной жизнью: кривились и подергивались.

Сидевший справа от женщины-водителя — рослый мужчина в темно-красной кожаной куртке с нашивками на рукаве инквизитора третьего ранга Рабоче-крестьянской Красной армии Аким Поплавков. Инквизитор — подтянутый молодой мужчина на вид лет двадцати пяти — двадцати восьми. Короткая прическа, каштановые волосы с ранней проседью. Из-под бровей жестко смотрели колючие светло-серые глаза, резко контрастировавшие с улыбчивым лицом. Незапоминающееся простое лицо, если не считать старого ожога на левой скуле.

На ногах темно-зеленые галифе, заправленные в черные хромовые сапоги с круговыми вставками, чтобы не мялись голенища. Видавшая виды красная кожанка с локтями, вытертыми до желтизны, с трещинами на отворотах и сгибах знала лучшие времена.

Сзади на широком кожаном сиденье развалились четыре матроса. Это были моряки, которые разлюбили море, променяв его на революционные вихри.

Братишки-анархисты имели колоритные лица матерых уголовников, по недоразумению одетых в черные бушлаты. Увидев их, доктор Ломброзо, потирая руки, помчался за фотоаппаратом: наглядных иллюстраций для его научного труда «Преступный человек» лучше не сыскать. Крепкие как на подбор. На флот задохликов не набирали. Любо-дорого смотреть.

Все крест-накрест перетянуты на груди пулеметными лентами. Хищно поблескивали остроконечные пули в латунных цилиндриках гильз. Сразу видно, что для форсу. Ни пулемета, ни винтовок у них с собой не было. У каждого на боку маузеры в щегольских лакированных деревянных кобурах. У одного с надписью «Бесстрашный» на бескозырке к поясу были подвешены цилиндры гранат «Миллса». То, что они с металлическим лязгом стукаются при ходьбе, ничуть не смущало ходячий склад взрывчатки, да и его товарищей тоже. Надпись на бескозырке обязывала владельца головного убора соответствовать образу.

На бескозырках матросов были черные ленты с названиями флотского экипажа и корабля, на которых они служили, написанные золотыми буквами. Золотое на черном — несколько траурно, но зато сразу ясно, кто есть кто. Великолепная четверка была с эсминцев «Бесстрашный», «Гангут», «Ревель» и «Аскольд». Братишки-анархисты были с разных кораблей, но вместе на берегу образовали крепкий сухопутный экипаж, спаянный мелкими пакостями окружающим и крупными безобразиями в масштабах города. Когда инквизитор забирал разухабистых матросиков из Петропавловской крепости, то не стал запоминать, как их зовут. Есть же названия на ленточках бескозырок. Так и стал звать их по названиям кораблей. Они были не против такого обращения, и, похоже, им это даже пришлось по душе. Может, так и принято в Красной инквизиции?

Не искушенные в общении с инквизиторами, но умеющие быстро стрелять навскидку и не отягощенные нормами гнилой буржуазной морали, неунывающие матросы были грозными противниками петербуржцев. В присутствии инквизитора банально робели, старательно рассматривая носки своих форменных ботинок, словно в первый раз их увидели.

Лишь «Ревель», набравшись храбрости, первым спросил, стараясь не встречаться взглядом с Акимом:

— Вы на самом деле изничтожаете нечисть?

— К вашим услугам, — коротко кивнул инквизитор, занятый оформлением документов с начальником караула, охраняющим камеры с арестованными и являющимся по совместительству дежурным палачом.

— Может, матросню в расход, — предложил красный командир в новенькой гимнастерке с синими «разговорами» на груди. Начальника караула откровенно тяготила возня с бумажками.

— Патронов не хватит на всех, — Поплавков даже не оторвал взгляда от заполнения формуляра записки об освобождении.

— Ничего, мы штыком в пузо добавим, — конвойный красноармеец подмигнул враз загрустившим анархистам. Извечное противостояние между армией и флотом никогда не затихало.

И правда, зачем жалеть полууголовный сброд? Пусть делом искупают свои грешки. Терять проверенных кровью инквизиторов, когда они в прямом смысле слова до зарезу нужны новой власти, расточительно…

— Приехали, товарищ инквизитор третьего ранга, — официально сухо обратилась водитель к одетому в красную кожанку. Тот лишь кивнул в ответ, мол, сам вижу, повернул голову и выжидательно уставился на оборванца.

Беспризорник щелчком отправил недокуренную папиросу в свободный полет, хотя сидел рядом с чугунной урной узорного литья. Окурок упал на тротуар, разбрызгав вокруг веер искр. Он картинно поднял воротник шубы, хотя, несмотря на раннее утро, было тепло.

— Чего сидим? — неожиданно вызверился «Бесстрашный». — Долго еще здесь вшей кормить будешь? Брысь отсюда!

Беспризорник и бровью не повел, продолжая гладить кота. На матроса он даже не посмотрел:

— Мы здесь на службе.

— «Мы»? О, у нас тут прынц крови, прекрасно! — не унимался моряк. В Петропавловке у него накопился преизрядный запас злобы. Теперь ее надо было куда-то девать. На кого-то выплеснуть муть, накопившуюся в душе, желательно на того, кто послабее, чтобы потеху растянуть.

— Никто не входил и не выходил, — четко по-военному доложил беспризорник, обращаясь к инквизитору. Мужчина на переднем пассажирском сиденье, похоже, был здесь за старшего. — Все на месте, Аким.

— Добро, — кивнул инквизитор.

В отличие от пассажиров оборванец не выказывал уважения к инквизитору, но и до панибратства не опустился. Обратившись к нему по имени, он подчеркнул их особые отношения…

Инквизиторам официально не возбранялось использовать тьму в своих целях, чтобы «пролить» больше света. Договориться можно с кем угодно, если его, конечно, правильно расположить к себе. Главное — не увлекаться. Никогда нельзя забывать: чем дольше ты стоишь на краю бездны, тем пристальнее она вглядывается в тебя. Все должно быть в меру.

Аким наткнулся на Тихошу, когда пришло время сдавать переводной экзамен на выпускной курс. Теория теорией, а применение знаний на практике никто не отменял. Суть экзамена заключалась в поимке и уничтожении любого экземпляра нечисти.

Будущий инквизитор, а тогда еще неофит и кандидат в члены Корпуса, обнаружил перевертыша на железнодорожном Николаевском вокзале, являющемся одноименным близнецом такого же вокзала в Москве. То, что у него по венам и артериям течет не кровь, Аким знал точно. Лично в этом убедился…

Рядом с вокзалами всегда крутится разный сброд. Это не только нищие и побирушки, карманники и каталы, всякая муть и пьянь, но и другие темные личности, не всегда имеющие отношение к роду людскому. Московский вокзал не был исключением из правил. Жизнь на нем не замирает ни на минуту, поэтому людской котел кипит днем и ночью. Гужуется разномастная шпана. Едва перрон покидают сотни приехавших, как их место занимают другие. Им на смену течет нескончаемый поток отъезжающих. Сквозь него туда-сюда снуют носильщики со своими тележками, заставленными баулами и чемоданами. В этом вавилонском столпотворении легко затеряться. Здесь легко стать жертвой. Сюда и пришел Аким поохотиться в человеческом водовороте. Здесь своя, особая жизнь.

К перрону подошел поезд с красными крестами на вагонах. Вокзал сразу же превратился в гигантский пункт приема раненых. Тяжелораненых, которые не могли сами ходить, выносили на носилках и укладывали рядами тут же на перроне. Потом их стали перетаскивать в здание вокзала. Оттуда на подводах и редких грузовичках с трескучими моторами станут развозить по госпиталям и больницам. Легкораненые в бинтах и на костылях ковыляли самостоятельно.

Паровоз неожиданно громко свистнул, окутавшись клубами пара. Машинист стравил давление в котле. Аким взобрался на тумбу рядом с одним из многочисленных столбов, подпирающих навес над перроном. Он внимательно глядел поверх голов снующих людей, высматривая что-нибудь необычное, выходящее за рамки привычного. В открытые окна высовывали носилки с офицерами и солдатами, укрытыми одеялами и шинелями. Пока один санитар держал ручки носилок внутри вагона, другой хватался за них на перроне. Наметанный глаз задержался на худющем беспризорнике. Он уже видел его сегодня. Он брел через площадь к перрону, еле-еле переставляя ноги. Его буквально мотало на каждом шагу. Острые скулы, казалось, сейчас порвут туго натянутую кожу. Паренька он запомнил из-за ярко-рыжего кота, путавшегося у него под ногами и время от времени по-приятельски пытавшегося потереться о рваную штанину. Разительный контраст: упитанный котяра и дистрофичный подросток. Вокруг крики, стоны, бинты, заскорузлые от запекшейся крови и гноя. Пузатый, кругленький, как колобок, военврач катался от вагона к вагону, напоминая санитарам, что у них в руках раненые, а не колоды для рубки мяса: «Аккуратнее! Осторожнее!»

Беспризорник суетился, пытался помочь, хватался за носилки. Дюжие санитары отмахивались от него, как от надоедливой мухи, покрикивали, вытаскивая раненых: «Нельзя!», «В сторону!», «Зашибешься!». Если бы не занятые руки, уже давно бы намылили холку. Мешает, лезет под ноги. Бродяжка быстро нашел себе новое занятие. Начал осторожно ходить среди носилок, разложенных на перроне неровными рядами. Склонялся над перебинтованными солдатами, искательно заглядывая в бледные, осунувшиеся лица с темными кругами под глазами. Со стороны казалось, что беспризорник ищет кого-то родного, без которого жить не может. Встречает кого-то или весточку с фронта обещали передать? Сейчас во многих семьях кто-нибудь да воюет на фронте, кормит вшей в окопах.

Беспризорник помогал выгружать раненых из вагона. Бегал. Суетился, ненадолго замирая, наклоняясь над перебинтованными солдатами. Два офицерских вагона были прицеплены сразу за паровозом во главе эшелона.

Приглядывавшийся к нему Поплавков заметил одну странность. Если десять минут назад пацаненок еле переставлял ноги, шаркая разбитыми, не по размеру большими ботинками, то теперь его движения обрели уверенность и точность. Он будто наливался внутри силой. Уставшее и мертвенно-бледное, как у чахоточного, лицо порозовело. Тусклые, водянистые глаза весело блестели.

Рядом с вагоном-операционной вырос шаткий штабель ящиков выше человеческого роста. Ставили кое-как, лишь бы быстрее разгрузиться.

Стоило кому-то из санитаров неосторожно зацепить штабель ящиков, как он зашатался. Сверху упал ящик, венчавший шаткую пирамиду. Он по касательной зацепил плечо мальчишки и всем весом рухнул на перрон.

Паренек просел под ударом, упав на колени. То, что внутри ящика был не перевязочный материал, выяснилось через мгновение. Удара о перрон деревянные стенки не выдержали.

Ящик разбился, и его содержимое рассыпалось. По перрону во все стороны разлетелись, гремя и лязгая, блестящие хромированные инструменты. Глядя на скальпели, ножи, пилы, тупые и острые крючки, расширители ран, пулевые щипцы, непосвященному человеку на ум приходят пыточные застенки, а не стерильная операционная. Этим колюще-режуще-пилящим набором скорее можно причинять боль, а не исцелять. Хотя в чьи руки попадет. Ведь и микроскопом можно забивать гвозди, правда, точный прибор предназначен для других целей.

В поднявшейся суматохе никто не обратил внимания на покалеченного беспризорника. Вместо того чтобы валяться без сознания и истошно кричать от боли, он быстро заковылял, держась за плечо. Никто, кроме инквизитора. Он оставил свой наблюдательный пункт и не спеша двинулся следом, выдерживая дистанцию.

Что-то здесь было не так. Инквизитор двигался за пареньком, ковыляющим вдоль вагонов. Он держался за плечо, но скорости шага не снижал. От такого удара и взрослый мужик бы не поднялся. Следом за ним хвостиком увязался крупный рыжий кот. Странная парочка быстро удалялась. Аким шагал следом.

На заплеванном перроне яркими зелеными кляксами выделялись странные пятна, выстраивающиеся в цепочку с интервалом сантиметров в сорок. Как раз ширина шага подростка. Пятна имели округлую форму, как если бы капли крови падали отвесно с небольшой высоты на горизонтальную поверхность.

Вот тебе и беспризорничек. Полтора метра с кепкой недоразумений, а такой расклад.

Беспризорник нырнул под вагон, пытаясь улизнуть с перрона. Оттуда его выдернула рука неофита, словно гвоздь клещами вытащил.

— Стой смирно. Разговор есть. Можешь, конечно, попытаться бежать. Я все равно тебя разыщу, сколько бы времени ни понадобилось.

Беспризорник, затравленно озираясь, ладонью зажимал плечо. Между пальцами зияла широкая рана, откуда слабо сочилась зеленая жидкость. Назвать ее кровью язык не поворачивался.

Поплавков предусмотрительно отступил от оборванца, выдерживая расстояние, намного превышающее длину вытянутой руки. Он вытащил из кармана револьвер. Махнул наганом, зажатым в руке:

— Руки подними.

— Больна-а-а, дяденька! — захныкал мальчишка.

Еще чуть-чуть, и по щекам покатятся слезы. Левая рука вывернута неестественно. На предплечье, куда пришелся удар, сквозь порванную одежду зияла глубокая рана. Она густо сочилась кровью. Вот только кровь была вязкая, как каша, и имела ярко-зеленый, почти салатовый цвет. В вокзальной суете и неразберихе никто бы не обратил внимания на скособочившегося беспризорника. Никто, кроме Поплавкова.

— Давай, давай! Руки в гору, — подбодрил Аким. Он перехватил цепкий и оценивающий взгляд мальчишки. Дети так не смотрят, особенно с такой травмой. Холодный, расчетливый взгляд. Парень быстро оценивает ситуацию, просчитывая возможные варианты. При этом пытается усыпить внимание, давя на жалость. — Поднимай лапы медленно и грустно. Без выкрутасов.

Рыжий кот внимательно следил за своим двуногим попутчиком. Минутой раньше ему надоело плестись в хвосте. Он забежал вперед и теперь, затаившись за колесом вагона, терпеливо поджидал его. Идеально выбранная позиция. Тебя никто не видит, а перрон как на ладони. Хотя кто обратит внимание на какого-то кота, путающегося под ногами?

Кошак видел, как мужчина догнал беспризорника. Не успели уйти. Какой-то пары минут не хватило! Маленькое сердечко отчаянно заколотилось в мохнатой груди. Тельце на четырех лапах не собиралось отступать, а тем паче бросаться наутек. Маленькое тельце, короткая жизнь — это еще не повод, чтобы не иметь цели — помочь покалеченному беспризорнику, его единственной опоре и надежде в беспросветной жизни в городских подворотнях.

Протяжный гудок резанул слух. С другой стороны перрона двигался маневровый паровоз. Машинист дернул рычаг, стравливая избыточное давление в котле. Инквизитора и подозрительного пацана обдало белыми клубами пара. Лучшего момента, чтобы сбежать, и не придумаешь. Откуда ни возьмись из-под вагона выпрыгнула оранжевая молния. Кот, который до этого семенил за беспризорником, атаковал неофита. Он не шипел и не мяукал, а сразу вцепился зубами в руку с пистолетом. Одновременно в ход пошли когти, полосуя кожанку. Боль ослепительной волной прокатилась от запястья к плечу. Аким выронил пистолет. Все внимание переключилось на кота. Он попытался схватить левой рукой рыжую бестию за загривок, но с тем же успехом можно было разжать прутиком челюсти волкодаву Поплавков взмахнул рукой и со всей силой ударил кота о стенку вагона. Хватка ослабла. Еще удар. Рыжая тушка отпустила руку и шмякнулась на перрон. Аким занес ногу, метя подкованным каблуком в голову.

— Не тронь! — беспризорник плюхнулся на колени, накрыв телом контуженого кота.

Паренек не сбежал, хотя кот выиграл для него несколько драгоценных секунд. Вполне достаточно, чтобы затеряться в человеческом море. Странно, что не бросил кошака. В жизни на улице нет места дружбе и верности. Каждый сам за себя — непреложный закон выживания в трущобах. А тут какой-то кот. Таких на любой помойке всегда пяток отирается в поисках объедков.

Такое самопожертвование будущему инквизитору встречалось все реже и реже. В нынешнем злом и жестоком мире. А тут еще какой-то помоечный кот выказал чувство, позабытое людьми. Любопытство удержало Поплавкова от скорой расправы на месте. Об этом он позже не пожалел. У кота не было никаких шансов выстоять против Акима. Вот если бы на его месте был кто-то другой, обыкновенный человек, то потрепали бы и, скорее всего, ушли оба. Под видом пушистого котика скрывалась клыкастая, расчетливая зверюга.

На прокушенную руку было больно смотреть. Кот обыкновенный, а клыки как у саблезубого тигра. И кто там говорит, что они давно вымерли?

Аким подобрал наган с перрона. На них никто не обратил внимания. Все заняты ранеными. Поплавков здоровой рукой, как клещами, ухватил заморыша за шею и прошипел:

— Дернешься — сверну шею, как цыпленку.

— Поговорим, — беспризорник соизволил оторваться от кота, неподвижным половичком распластавшегося на перроне.

Услышав голос Акима, кот зашипел и попытался подняться на непослушных лапах. Не вышло. Поплавков бил о вагон на совесть. Звереныш зашипел от бессильной злости. Он укоризненно посмотрел на мальчишку и лизнул руку, которую тот подсунул ему под голову. Форменная собака, натасканная на защиту хозяина, а не кот.

Аким сместился в сторону так, чтобы между ним и зверем был мальчишка. Кот слишком быстро приходил в себя. Хотя почему быстро? У него же в запасе еще минимум восемь жизней, если верить людской молве.

Неофит сжал пальцы еще сильнее на худенькой грязной шее с выпирающими из-под кожи позвонками:

— Если этот звереныш дернется, хана обоим! Дрессированный, да?!

— Тихо… ша, дядька, — выдавил из себя паренек.

— Я те дам «тихо», — озлился Аким. Он и не подумал ослабить хватку. — Ща я тебе покажу.

— Зовут меня Тихоша, — пояснил беспризорник. — До взрослых редко доходит с первого раза. — Ти-хо-ша-а. Имя… прозвище это мое.

Так состоялось их знакомство.

Беспризорника звали Тихон, или Тихоша, точнее, он сам так просил его звать. Имя это или прозвище, не понять. Во всяком случае оно точно отражало его сущность и повадки. Тихоша оказался перевертышем. Перевертыш всегда старался быть в стороне, не мозолить никому глаза, всегда быть в тени, но всегда рядом с людьми. Он скромно называл это умением прятаться в солнечном свете. В лунном — любой несмышленыш-перевертыш сможет, а ты попробуй при дневном свете остаться незаметным. Аким называл это мороком, но признавал, что Тихоша довел свое умение до совершенства.

Без людей ему не выжить. Исчезающая порода. Обычная практика для его почти вымершего вида. Ничего необычного для мира, о котором мало что знают рядовые обыватели.

От подобных себе Тихошу отличало то, что он никому специально не причинял боли. Не похищал, не пытал. Он предпочитал добывать себе пропитание, подбирая крохи с человеческого стола. Его можно было бы назвать побирушкой, безобидным паразитом, отирающимся в городе.

Люди были для него как доноры. Без подпитки от эманаций их боли Тихоша долго не протянул бы. Зачах и угас, как спичка на ветру…

Цепкий, льдисто-холодный, расчетливый взгляд. Такой не бывает у ребенка, будь ты хоть трижды беспризорником, выросшим на улице. Он и не был подростком. И человеком тоже. Если бы кто-то смог рассмотреть его глаза под лупой с многократным увеличением, то того ждал бы сюрприз. У Тихоши были фасетчатые глаза, которые прикрывали прозрачные роговичные линзы, имеющие вид выпуклого шестигранника-фасетки. За внешним обликом худенького парнишки скрывалось разумное существо, в табели биолога стоящее ближе к насекомым, со своим особым метаболизмом, способное видоизменять внешние покровы под облик человека. Ученый назвал бы это мутацией, ошибкой природы. Чарльз Дарвин — одним из витков эволюции. В природе всегда есть запасной вариант. Вдруг исчезнет с лица планеты человечество в силу каких-либо причин и место Homo Sapiens займет другой разумный вид…

Было еще одно «но». Тихоша, несмотря на свой почтенный по человеческим меркам возраст, был еще личинкой перевертыша, как подозревал Аким, с незаконченным циклом превращения. Каким будет взрослая тварь, он не знал или не захотел рассказывать.

Как-то раз Тихоша ненароком обмолвился, что славно отобедал, присутствуя на Красной площади во время стрелецкой казни. «Только бородатые головы летели с плеч, обтянутых красными кафтанами, — мечтательно вспоминал оборванец. — Тогда я наелся до отвала. Почти на три месяца хватило». Чувство голода у него проявлялось в том, что он начинал засыпать. Сон без пробуждения был для него равносилен смерти. Вот и рыскал по городу беспризорник в поисках боли и страданий…

В Корпусе инквизиторов давно изучали перевертышей. Даже пытались как-то классифицировать. Свидетельства очевидцев, лично наблюдающих трансформацию удивительных созданий, а также древние летописи не убедят разве что закоренелых материалистов. Инквизиторы считали, что тайна странных тварей, редко встречаемых время от времени, кроется в удивительном даре гипнотической мимикрии, которым наделено реальное, но еще неведомое людям существо. Оно старается не попадаться людям на глаза в истинном облике. Столкнувшись нос к носу, когда не избежать встречи, оно вылавливает в сознании человека привычные картинки. Заставляет нежелательных свидетелей видеть себя так, а не иначе. Соответственно обстановке.

Застигнутое в лесу, оно выглядит как леший, на берегу — как русалка, в горах — как снежный человек. Согласно неофициальной теории, это существо, воздействуя на подсознание людей, даже может выглядеть человекоподобным. Быть одетым соответственно моде и погоде, умеющим поддержать разговор на разные темы. Любит поговорить по душам, пофилософствовать. В итоге человек, столкнувшись с этой тварью, начинает как бы беседовать сам с собой. А существо тем временем исчезает. Явной агрессии не проявляет, старается разойтись миром. Может, оно в этот момент сыто и предпочитает без нужды не оставлять за собой кровавый след? Может, как и личинка, питается эманациями боли и страданий? Однозначного ответа нет. Некоторые утверждают, что сквозь наведенный морок проглядывают на месте рта серпообразные жвалы, как у гигантского муравья и стрекозы. Ни живым, ни мертвым взрослый перевертыш в руки инквизиторов еще не попадал. Ну да это вопрос времени. В Корпусе инквизиторов ждать умели.

Может быть, Тихоша и был личинкой этого существа?

Перевертыш служил Акиму не за совесть, а за страх и личную выгоду. С инквизитором его связывали давние отношения, ставшие для обоих взаимовыгодными.

Тихоша был не просто осведомителем Акима. Он с радостью наводил инквизитора на тварей, имея свою корысть. Во время зачистки и уничтожения всегда есть шанс, что кто-то из людей погибнет, получит ранение или увечье. А он тут как тут, рядышком, на всем готовеньком, получит свою порцию еды. Чем плохо таскать каштаны из огня чужими руками? Сам чист перед Корпусом, руки кровью не замараны. Добровольный помощник, так сказать. Имея такого покровителя в лице инквизитора третьего ранга Поплавкова, можно увереннее чувствовать себя на городских улицах, не последнее дело в неспокойное время. Нынче можно не опасаться за свою шкуру, или что там под кожей у Тихоши. Может, хитиновый панцирь? Придет время — посмотрим…

Тихоша не просто маскировался под человека, он искусно имитировал все, вплоть до эмоции, чем иногда ставил в тупик инквизитора. Ему казалось, что у того есть свое, особое чувство юмора, а не искусная подделка эмоций. Почему нет, ведь многие люди не могут посмеяться над незамысловатой шуткой. Кому придет в голову обвинять свиней, что те не смотрят на звезды. Уж так у них устроена шея, что невозможно задрать рыло к небу. Может, оно и к лучшему.

Тихоша не только заразительно смеялся, когда рассказывал Акиму что-нибудь смешное из жизни городских трущоб, но и сам мог к месту пошутить. На свой лад, конечно. Полная мимикрия невозможна без эмоции. Это повышало шансы выжить среди людей.

Лучше всего у Тихоши получался черный юмор. Он лично выследил кожника и показал его Акиму на рынке. Кожник — редкая тварь, снимающая кожу с людей, чтобы принять их облик. Попробуй выследи его. Сегодня он выглядит как румяная девушка, а завтра носит пропитое лицо мастерового с Путиловского завода. Тогда, двигаясь между торговыми рядами, они увидели вусмерть пьяного дворника. Перевертыш хихикнул и пропел тоненьким, ломающимся голоском: «Если дворник не шалит, не гоняет теток. Если тихий, словно спит, это дохлый дворник». Как у всех беспризорников, у него был личный счет к дворникам, норовившим при любом удобном случае съездить черенком метлы по спинам бездомным. Стражи чистоты улиц с патологической ненавистью относились к любому, в том числе и человеческому, мусору. Беспризорники платили труженикам метлы взаимной ненавистью, не упуская случая засветить между лопаток огрызком яблока или чем-нибудь потяжелее. Вечные, как мир, распри никогда не затихали.

С незамысловатыми шуточками и патологически нежной любовью к своему коту Тихоша больше походил на нормального человека, чем настоящие люди. Он не безответно любил кошачье племя. Вместе с ним всегда был кот Персик.

Тихоша любил всех кошачьих, как старые девы, окружающие себя мявкающей усато-хвостатой стаей. Его сердце, или что там качает кровь в груди Тихоши, принадлежало Персику. Надо отдать должное: кот платил ему той же монетой. Не хозяин и питомец, а именно два друга.

Аким знал немало Homo Sapiens, которые действовали как големы по навсегда вложенной в них программе. Автоматы, а не люди, лишенные интереса к жизни. Они тоже маскировались под нормальных, натуженно смеялись только тогда, когда хохочут окружающие. Посетить комнату смеха с кривыми зеркалами для них было то же самое, что попасть в пыточную камеру.

Есть много людей, которых ошибочно называют разумными. У них все в порядке с головой. Есть по паре рук и ног, но они инвалиды в эмоциональном плане. Протез душе еще не сподобились придумать.

Поплавков считал, что Тихоша — личинка того мифического существа, которое так и не удалось идентифицировать. Долг инквизитора требовал уничтожить потенциально опасное создание. Но в Акиме победил инстинкт наблюдателя. Перед собой он сразу нашел оправдание, что действует в интересах Корпуса, собирая новую информацию. Хотя, что лукавить, Тихоша со своим котом был ему симпатичен. Плюс ко всему идеальный информатор. Всегда в курсе всех событий, происходящих на городских улицах. А агентуру надо холить и лелеять. Пылинки сдувать и… подкармливать при любом удобном случае.

Они встречались, чтобы обменяться новостями, раз в неделю. Место выбрал сам Тихоша на заброшенном пустыре. Раньше здесь была кожевенная фабрика «Голиков и сыновья». Купец разорился и съехал в Кисловодск лечить нервы на оставшиеся деньги. О сыновьях было ничего не известно. Разлетелись кто куда. Плох тот торгаш, у которого нет запаса на черный день. Он настал как раз в четырнадцатом аккурат с началом Первой мировой войны… Купец уехал на минеральные воды. Подальше от суеты и тревог городской жизни. Корпуса фабрики подслеповато смотрели мутными от пыли окнами, которые не успели выбить вездесущие мальчишки.

Если у Акима были неотложные дела и он не приходил, то встреча автоматически переносилась на следующий вторник. Инквизитор без особой нужды встреч не пропускал, это было в его же интересах. Тихоша — кладезь любой информации. А то, чего не знал, всегда мог разведать.

Однажды Поплавков во время очередной встречи застал неразлучную парочку за необычным занятием. Тихоша сидел на корточках у замысловатой картины, выложенной на земле. Назвать это картиной можно лишь с определенной натяжкой. Скорее всего, это был узор, выложенный из кусочков разноцветного стекла, сухих веточек, мелких косточек, камушков. В центре узор закручивался спиралью. От него шли непонятные ломаные линии. Картинка, сложенная из разного мусора, притягивала к себе взгляд. Инквизитор невольно ускорил шаг, чтобы разглядеть ее поближе. Ему на миг показалось, что он сейчас поймет что-то важное. Это как во сне: ухватил мимолетный образ взглядом, хочешь рассмотреть его, а он расплывается, распадается на куски. Из этой хаотичной мозаики складывалась картина с обратной перспективой. Незаконченный упорядоченный хаос. Еще пару шагов, и он сможет вблизи рассмотреть, что это они вдвоем сотворили.

Неразлучная парочка была так увлечена занятием, что заметила приближение инквизитора, когда он почти подошел вплотную.

Удивительнее всего, что это не перевертыш выкладывал узор. Он поочередно клал на землю очередной осколок или камень, а кот лапой передвигал их, укладывая в удивительно-неожиданный коллаж. Иногда он начинал шипеть, отбрасывая то, что ему покорно предлагал Тихоша. Похоже, он придирчиво относился к выбору материала.

— Привет честной компании, — громко поздоровался Аким.

Его слова произвели неожиданный эффект. Тихоша втянул голову в плечи, руку с очередным не то перышком, не то стеклышком сунул в карман, словно его застали за каким-то постыдным занятием. Кот подпрыгнул вверх на месте, вздыбил шерсть и смел лапами узор. Почти человеческое поведение, когда ты не хочешь, чтобы посторонний увидел то, что не предназначено для чужих глаз. Волшебный узор исчез, превратившись в кучку мусора. В желтых кошачьих глазах была лютая ненависть. Коты так не смотрят. Казалось, еще чуть-чуть, и он, выпустив когти, бросится в атаку.

— Э-э, и вам не болеть, — вымучил из себя Тихоша.

— Не помешал? — осведомился инквизитор. — Я могу и попозже зайти.

Кот засеменил в сторону заброшенного цеха. Не останавливаясь, скрылся в дверном проеме, который улыбался белому свету сорванной с петель дверью.

— Ревнует, — довольно заметил перевертыш, проводив взглядом пушистого любимца.

— Необычный у тебя кошак. Странный.

— Обычный. Хвост, четыре лапы и голова. Что с него взять?..

* * *

Один из матросов достал из-под сиденья круглую солдатскую флягу в зеленом матерчатом чехле и вопросительно тряхнул баклажкой.

— Хлебнем?

— Не против, — коротко разрешил инквизитор.

Флягу сразу сцапал бомбист. Матрос с «Бесстрашного» подкрутил усы, придерживая одной рукой бескозырку на затылке, закинул голову и надолго присосался к горлышку с «балтийским коктейлем». Еще пара глотков — и передал другим по кругу. Морячки пили за победу революции, за смерть мировой буржуазии, за здоровье товарищей Ленина, Троцкого и Дыбенка.

Смесь водки с кокаином стремительно переместилась из фляги по пищеводам в желудки. В пустых животах подозрительно заурчало, в сердцах разгорался революционный пожар, в душах все полыхало и рвалось наружу.

Инквизитор забрал матросов-анархистов из камеры Петропавловской крепости. Это вам не бывшая гарнизонная гауптвахта для временно задержанных, где отсидел на хлебе и воде несколько суток и айда отъедаться на буржуйских харчах, поправлять здоровье. Из Петропавловки маршрут был другой: каземат — прокуренная комнатка, где заседает особая тройка ревтрибунала, — глухая каменная стенка и шеренга красноармейцев с трехлинейками. «Товсь, пли!» Приплыли, братцы. Члены ревтрибунала обменяются короткими фразами. Зачитают скороговоркой приговор и приведут его в исполнение этажом ниже. Никакие кассации и присутствие адвоката не предусмотрены.

Бес попутал матросов зажать двух расфуфыренных барышень, приятно пахнущих французскими духами. Кто ж знал, что эти две наглые девчонки, гуляющие по набережной Невы ночью в комендантский час, личные секретарши товарища Коллонтай, к которым, как оказалось, она испытывает особые теплые чувства, а отнюдь не товарищеское расположение. Перед тем как отправить морячков из комнаты предварительно задержанных в стылую камеру, примчался начальник личной охраны Коллонтай с подручными. Пузатый карлик, поперек себя шире, забрал зареванных барышень в подтеках черной туши на симпатичных мордашках. Но перед тем как уехать, он лично вместе со своими держимордами попинал морячков. Били ногами недолго, но от души, стараясь попасть по голове. Видимо, торопились к грозной начальнице с докладом. Вроде бы не царский режим, а методы старые. Образцово-показательный расстрел был стопроцентно гарантирован, чтоб другим неповадно было залезать в чужой огород.

Ну что ж, сразу не пристрелили и ладно. В принципе с морячками обошлись по-свойски, по-доброму. Но ни один проступок не должен оставаться безнаказанным…

Предложение молодого инквизитора третьего ранга Поплавкова искупить свою вину на спецзадании и никому не рассказывать о нем потом, проштрафившиеся моряки встретили криками «Ура!» и «Полундра, братцы!». Один от избытка чувств сорвал с головы бескозырку и подбросил вверх. Отрикошетив от побеленного потолка, она вернулась к хозяину в руки с белым пятном известки. Экипировал их Поплавков в городском арсенале. Матросы вооружились в соответствии со своим вкусом и революционной модой: пулеметные ленты, маузеры, а один обвешался гранатами, как новогодняя елка игрушками. Минный заградитель, а не моряк. Удобное оружие маузер. Надежное. Перед стрельбой пристегиваешь деревянную кобуру к тыльной стороне рукоятки как приклад. Все, после этого можно стрелять из пистолета как из карабина.

На одной из реквизированных кобур шикарного полированного ореха была привинчена серебряная табличка в форме шинельной петлицы с гравировкой: «Штабс-капитану гвардии А. Маркову за храбрость, проявленную в Брусиловском прорыве 1916 г.». Вороненый маузер притаился в темноте кобуры до поры, когда понадобятся его услуги, пережив своего хозяина.

Один долго путался в пасиках портупейного ремня, пока цеплял к поясу Златоустовскую шашку. На наружной стороне нижнего наконечника рукоятки посверкивал миниатюрный эмалевый крестик ордена Святого Георгия. Похоже, ему не давала покоя слава усатого георгиевского кавалера, командовавшего Первой Конной армией. За выбор такого оружия он заработал неодобрительные взгляды товарищей по экипажу и несчастью. Но от комментариев они воздержались. Громилы в тельняшках банально робели в присутствии инквизитора.

Перекусить времени не было. Аким забрал арестантов ночью, когда выводят на расстрел. Операцию он решил проводить на рассвете, а раньше подбирать живые отмычки, а может, приманку или живой щит, не было необходимости. Напьются на радостях или разбегутся. Лови потом. Приводи в чувство, теряй время.

Стояло раннее хмурое утро. Комендантский час закончился, городские патрули согревались чаем или чем покрепче в караулках, а редкие прохожие еще не появились. Несмотря на ранний час, у пассажиров роскошного авто сна ни в одном глазу.

На достижение максимальной внезапности рассчитывать не приходилось. Ничего, зайдем с другого бока. В дом-крепость войдем через парадное.

— Товарищ Поплавков, вы точно адресом не ошиблись? Особняк реквизирован и числится за Реввоенсоветом, — громко сказала женщина. Она смотрела прямо и будто разговаривала сама с собой.

— Неувязочка, прежние хозяева не съехали. Да не волнуйтесь вы так, Айседора, все точно. Если так нервничать по пустякам, то слова перестанут складываться в рифмы. Я все проверил по своим каналам, — громко сказал инквизитор. — Вдова промышленника Измайлова с дочками-близняшками и прислугой не успела драпануть за кордон. — Он обернулся и подмигнул матросам. — Первые красавицы города. Отбоя от кавалеров не было, когда блистали на балах. Давно в свет не выбирались. Зачахли, поди, в четырех стенах с маменькой.

— Вам сюда хода нет, — продолжала настаивать женщина.

— Мне везде рады, — отмахнулся инквизитор. Он оглянулся через плечо на моряков. — А уж в такой компании тем более. От ворот поворот? Да никогда. Чтоб я сдох.

Матрос с «Бесстрашного» хищно облизнулся:

— Я от боцмана слыхал, что дворянчики привыкли спать без одежды на пуховых перинах. Щас мы их за голые жопы и прихватим. Возьмем контру тепленькими.

Матросы переглянулись. Вчера их товарищ с «Бесстрашного» тоже предложил «пощупать» двух барышень. Чем это закончилось, они еще не успели забыть. Воспоминания о стылых казематах Петропавловской крепости прочно засели в подкорке мозга.

— Вот это я понимаю, — инквизитор хлопнул себя по колену раскрытой ладонью. — Эт-та по-нашему. Узнаю балтийцев. Пошли.

Хлопнули дверцы. Он и четверо матросов вышли из роскошного автомобиля. Айседора осталась сидеть в «Руссо-Балте». Лишь крепче вцепилась в руль, будто готова была в любой момент дать газу и рвануть с места. Было видно, что ей не по душе их задание.

— Скорее всего, мы задержимся. Если через десять минут не выйдем, нас ждать не надо. Уезжайте. Я все понимаю, у всех дела, — сказал Аким женщине.

Блондинка пробормотала себе под нос что-то вроде насчет того, что «кое-кто» совсем зарвался и не понимает всей глубины своей ошибки и исторического момента.

Инквизитор первым двинулся к парадному. За ним матросы идут вразвалочку. Широченные клеша метут брусчатку мостовой. Чтобы мотались они залихватски, в стрелки штанов специально вшиты свинцовые грузики. Старпом называл это баловством и другими грубыми словами. Вот только не будет он больше гундеть. Портить матросам настроение своими нравоучениями. Утопили они старпома, привязав к ногам ржавый колосник. Пусть рыб пучеглазых на дне Финского залива учит, как правильно носить форму. Звонко цокали серебряные подковки с шипами на хромовых сапогах с круговыми вставками инквизитора.

Ах, как они шли! Грудь колесом! Бушлаты расстегнуты до ремней, чтобы были видны полосатые тельняшки. Перли напролом, как сухопутные броненосцы. Краса и гордость Красного флота, сошедшая по сходням на берег. Трепещите, сухопутные крысы, разбегайтесь, шпаки, идут братишки-анархисты! Впереди вышагивал инквизитор в окружении эскорта, затянутого в черную форму. Ни дать ни взять — важная персона. Тот случай, когда угроза видна воочию и даже сторонний человек сразу поймет: идут не просто так, а по важному делу.

Четверо матросов еще недавно были никем. Мизерное денежное довольствие, тяжелая флотская служба, изнурительные, «собачьи» вахты, боцман — дракон, чуть что, сразу в рыло тычет кулаком. И вдруг все в одночасье закончилось. Вернее, все началось в 1917 году. Свобода без оглядки на мелкобуржуазные условности. Гуляй, рванина.

Здесь в тылу, вдали от фронта, они считали себя в полной безопасности. Полноправные хозяева городских улиц подметали тротуар длинными штанинами брюк. Клеша лихо мотались влево-вправо, как ветви на ветру.

С виду инквизитор выглядел морякам чуть ли не другом, вот только при малейшей оплошности хватка у него была волчьей. Не забалуешь. Анархисты это прекрасно понимали и никаких вольностей себе не позволяли. Вели себя дисциплинированно, стараясь предугадать любое приказание начальника еще до того, как он его озвучит. Ни дать ни взять матросы-первогодки, почтительно робеющие в присутствии седого боцмана с людоедскими замашками.

Желающих пройтись на задание с инквизитором по собственному желанию никогда не было. Слишком рискует такой доброволец. Даже круглый дурак не подпишется под такое дело. Никакие деньги не помогут. В гробу карманов нет. Но четверо матросов знали: все равно придется идти с Акимом. Никуда не денешься. Обмануть инквизитора — себе дороже. Сказал найдет, если сбегут, значит, найдет. Так хоть есть реальный шанс выжить, а там, глядишь, на все четыре стороны отпустит. Обещал! А слово инквизитора крепче стали. Сказал отпустит, значит, отпустит. Сказал убьет — амба. Не по чину ему живым людям врать, а остальным по кодексу Корпуса можно. А то, что у матросов настроение неважное и камень пудовый на сердце, так это сейчас абсолютно неважно и никого не волнует.

Инквизитор постучал кулаком в дверь. Монументальные резные створки в два человеческих роста больше подходили средневековому замку, чем двухэтажному особняку. Ждать пришлось недолго, будто прислуга ночевала в прихожей. Одна створка отворилась с толстой цепочкой, накинутой изнутри. Нелишняя предусмотрительность в нынешнее беспокойное время. В образовавшуюся щель ногу не просунуть, слишком узка. Скрипучий голос из-за двери поинтересовался:

— Господам офицерам назначено?

— Нам везде рады! — рявкнул матрос, обвешанный гранатами. — Открывай, контра.

— Значит, не назначено, — прошамкали из-за двери. — Всего доброго, — донеслось из щели, прежде чем створка захлопнулась перед носом у незваных гостей.

Никому не понравится, когда у него перед носом захлопывают дверь, ну и морякам-анархистам, как и любым другим людям, тоже. Особенно если это делают чуждые им по духу и классу.

Матрос с «Ревеля» на глазах побагровел, наливаясь дурной кровью. Зрачки у него сузились до размеров булавочной головки то ли от бешенства, то ли от выпитого коктейля из водки с кокаином.

— Щас я тебя… — он лапал деревянную кобуру маузера непослушными пальцами.

«Бесстрашный» отстегнул с пояса гранату и, просительно глядя на инквизитора, умоляюще спросил:

— Разрешите бабахнуть?

— Отставить, — отрезал Аким. — Работаем без шума и пыли. Тихоша, готов?

— Всегда готов! — беспризорник спустил кота с рук. — Персик, твой выход.

Кот, глухо мявкнув, начал точить когти о створку. Из-под когтей полезла дубовая стружка, словно заработал токарный станок.

— Работаем!

Инквизитор кивнул одному матросу, и тот замолотил по двери пудовым кулачищем.

Створка вновь открылась.

— Вам назначено? — как заведенный монотонно поинтересовался знакомый голос.

Узкой щели оказалось достаточно, чтобы кот молниеносно просочился между створок и скрылся внутри. Со стороны могло показаться, будто дом щелью рта-двери всосал в себя рыжего представителя семейства кошачьих. Дверь быстро закрыли, чудом не прищемив роскошный пушистый хвост.

Тихоша приложил ухо к двери и удовлетворенно кивнул. Тишина в глубине дома сменилась криками, звоном битого стекла. Что-то с грохотом рухнуло и покатилось.

Привратник оказался исполнительным слугой, но не очень сообразительным. Почему ему пришло в голову открыть дверь второй раз, неизвестно. А спрашивать никто не стал. Пушистый диверсант, просочившись в щелочку, не стал шипеть, показывать когти. К чему этот театр, подходящий к дворовым разборкам. Это не социальный конфликт на помойке за обглоданную селедочную голову. Персик начал действовать без предупреждения и без театральных вывертов. Для начала он распорол штанину вместе с кожей от колена до пятки. Ахиллово сухожилие на ноге подцепить когтями не вышло, но это не беда, потом наверстаем. Затем он, как говорят военные, решил закрепить успех. В три прыжка кот преодолел коридор и рванул в приемную залу для гостей. Тут и пошла потеха. Никаких звуков Персик не издавал. Все делал молча. Благим матом орал слуга, гоняясь с растопыренными руками за молчаливым погромщиком, мелким бесом прыгающим по залу. За ним, вооружившись тростью из прихожей, гонялся привратник, внося свой посильный вклад в атмосферу хаоса и разрушения. Ярко-оранжевый комок шерсти мог дать сто очков форы любому погромщику. Наконец слуге удалось сцапать кота. Персик от такой наглости мгновенно впал в священное бешенство берсерка. Наглое двуногое мешало. Котяра тут же располосовал ему живот, только клочья жилетки полетели. Вцепился когтями в запястье. Слуга тонко взвыл на высокой ноте и разжал руку. Кот вырвался, сориентировался и помчался по второму кругу. Привратник пытался поймать пушистую бестию, шипя от злобы, словно сам был настоящим котом.

Громоподобные удары в дверь возобновились.

Деваться было некуда. Изодранный слуга щелкнул замком, снял цепочку с двери и пропустил всех пятерых в парадное. Он сказал, что хоть никого пущать не положено, но людей с такими хорошими лицами, так и быть, впустит.

Подойти к продолжавшему бесноваться оранжевому чудовищу и прекратить безобразие он больше не решался. Порядок в прихожей и примыкающей к ней роскошной зале умер. От уютного буржуйского комфорта остались одни воспоминания.

Инквизитор довольно кивнул, словно ничего другого и не ожидал увидеть, громко щелкнул пальцами.

Ниоткуда взявшийся Тихоша громко позвал:

— Ко мне, мой пушистый ангел.

Персик перестал полосовать на ленточки тяжелую парчовую гардину с золотыми кистями на окне и, утробно урча, подскочил к хозяину. Или другу? Не понять. Потерся о ногу и начал нарезать вокруг него круги, словно сторожевая овчарка.

— Красавец, — восхищенно протянул «Гангут».

— Соблаговолите объяснить причину вашего визита в столь ранний час, — выдержке чопорного слуги могли бы позавидовать каменные атланты, застывшие у входа.

Инквизитор жестом фокусника вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул и сунул под нос привратнику. Текст написан неразборчивым, прыгающим почерком, и смазанная синяя печать. Подслеповато щурясь, привратник разглядывал официальный документ. Бумажку с липовой печатью он в руки брать не спешил.

— У нас мандат. Безотлагательное дело, — внушительно пояснил Аким. — В особняке планируется разместить школу для подготовки радиотелеграфистов на катера охраны береговой линии.

— Тут! — похоже, слугу проняло. Он рассматривал мандат, вытянув руку.

— Здесь? — в свою очередь озадачился моряк с «Гангута».

Аким незаметно, но выразительно постучал себе по голове согнутым указательным пальцем и сделал страшные глаза.

— А чё! Место подходящее. Разделим комнаты на кубрики, — мигом сориентировался морячок. — Надо осмотреть хоромы. Где тут у вас камбуз?

Инквизитор одобрительно подмигнул: «Так держать!»

— Позвольте! — слуга оторвался от чтения мандата.

— Не позволю, — рыкнул инквизитор. Неуловимое движение — и мандат исчез. Был в руке — и его нет. Поплавков не собирался оставлять каких-либо доказательств своего присутствия в доме. — Давай веди. Показывай.

— Что хотят господа жандармы, — привратник больше не собирался называть незваных гостей офицерами. Судя по тону, жандармы по его социальной шкале титулов стояли где-то внизу иерархии, но интонации оставались прежние.

— Да ты… господа рыб в Неве кормят! — голос «Гангута» чуть не клокотал от злости.

— Зенки-то раскрой, нашел господ, — поддакнул товарищу «Ревель». — Сходи в Кунсткамеру, полюбуйся на своих господ-уродцев.

— Гос… товарищи желают…

— Желают, желают, — инквизитор бесцеремонно перебил расцарапанного привратника, зажимающего прокушенную руку. Сквозь пальцы сочилась кровь. Кот, развалившись на кожаном диване, демонстративно вылизывался как ни в чем не бывало. Похоже, он чувствовал себя комфортно в атмосфере хаоса и разрушений. Куда делся Тихоша? Он никогда далеко не отходил от своего пушистого любимца. Тягу к котам он объяснить не смог бы и сам. А инквизитор никогда не спрашивал. Поплавков заозирался. Взгляд вновь вернулся к дивану. Тихоша сидел как ни в чем не бывало, закинув ногу на ногу в рваной штанине. Действия Акима не укрылись от его взгляда. Довольный тем, что смог и инквизитору отвести глаза, беспризорник расплылся в улыбке и показал ему язык. Маска дворового мальчишки намертво приклеилась к лицу перевертыша. Выбранному амплуа надо соответствовать. Инквизитор погрозил ему пальцем. Кот перестал вылизываться и, подняв лапу, показал Акиму когти. Поплавков в ответ показал ему кулак. На этом обмен любезностями между временными союзниками закончился. Баш на баш.

— Хозяева где?

— Они еще почивать изволят. Придется обождать.

— Мы не спешим, — Аким подошел к витражной двери и провел пальцем по разноцветному стеклу. На влажной поверхности остался след, словно здесь проползла улитка. Инквизитор довольно хмыкнул.

Он знал то, что закрыто и неведомо другим.

На витраже была изображена улыбающаяся рыжеволосая девушка небесной красоты, она купалась в море в компании с дельфином. Художника не волновало, что мокрые волосы не могут развеваться на ветру. Но на то он и творец, чтобы не обращать внимания на такие мелочи. Девушка держалась одной рукой за спинной плавник дельфина, по пояс высунувшись из воды. Груди задорно торчали, налившись молодой силой. Такая картина — мечта любого моряка, особенно совершающего кругосветное плавание. Шторм и соленые брызги в лицо. Палуба, уходящая из-под ног. А на витраж посмотришь — и на сердце станет легко. Приятно думать о том, что где-то есть другая, нормальная жизнь со своими маленькими радостями и шалостями. Задумай художник поставить витражи с такими сюжетами для кают-компаний, то он озолотился бы в первом же порту. Кораблям Красной эскадры патриотическая скидка! Еще бы и внукам осталось, и не только на молочишко…

Вблизи картинка распадалась на цветные стекла, вставленные в тонкие свинцовые полоски-переплеты. Изображение из стекла передавало объем. Оставалось удивляться мастерству и фантазии художника. Или он творил по памяти, создавая то, что смог увидеть воочию? Многоцветное сияние витража производило сильное впечатление. Свет, проходящий сквозь стеклянную картину, создавал в комнате полумрак и таинственную атмосферу. Казалось, дверь с витражом, как пограничный столб, разделяла два мира, две стихии. Стоит дважды подумать, прежде чем ее открыть?

Инквизитор нарисовал на туманной поверхности витража виселицу. В петле болталась рыба с широким хвостом. Или какое-то другое существо? Тяжело точно рассмотреть из-за плеча.

Поплавков взялся рукой за ручку и одним рывком распахнул створки, входя в соседнюю комнату. Неприглядная картина. Тоска и запустение. Обои отслаивались от стен. Их покрывал светлый налет плесени. Стекла в шкафу покрывал такой же влажный налет, что и витражи на двери. Лакированная поверхность деревянных панелей вспучилась и пошла трещинами. Такие проблемы могут возникать из-за высокой влажности или большого испарения, если рядом есть огромный резервуар с водой. Различие в температурах между водой и воздухом дает подобный эффект.

В центре комнаты виднелись перила железной винтовой лестницы, уходящей вниз. Значит, в особняке имелся подземный этаж.

Вокруг дыры в полу, куда уходила винтовая лестница, стояли большие расписные блюда-тарелки. Подойдя поближе, он понял, что ошибался, но несильно. На паркете стояли неглубокие плоские вазы-чаши из прозрачного стекла, до половины наполненные водой. А вот на водной поверхности действительно были самые настоящие картины. Несмотря на полумрак, царивший в комнате из-за плотно задернутых штор, они дивно сверкали. Какое буйство цветов и оттенков. Оставалось удивляться, как тоненькая пленка удерживает картины, не давая им раствориться в воде. Картины на воде не были похожи на творение рук человеческих.

Инквизитор с интересом рассматривал картины, заключенные в стеклянные рамы. Неизвестный водописец отдавал предпочтение диковато-мрачным сюжетам: оскаленные пасти с торчащими клыками, черный кракен, переворачивающий рыбацкий баркас, сваленные в кучу улыбающиеся скелетики. В соседней вазе-чаше те же улыбчивые скелеты водили веселый хоровод вокруг двух прижавшихся друг к другу испуганных девочек. Но попадались и просто милые картинки. Белая кувшинка, очаровательная и нежная, была изображена как живая. Только ракурс необычный, будто художник рисовал царицу вод и цветок нимф, смотря на нее со дна реки.

Поплавков довольно улыбнулся, словно почуявший мышку кот.

— Эт-та чё? — первым не выдержал «Гангут».

— Картины на воде, — инквизитор перестал улыбаться. — Древний способ живописи на воде. В Японии считают, что человека этому может научить только каппа.

— Какая каппа? — поинтересовался «Аскольд».

— Каппа в переводе с японского означает «речное дитя», — ответил Аким. — По-нашему, водяной.

— Вона как. Душевно намалевано, — «Гангут» ткнул пальцем кувшинку. Очарование картинки мгновенно исчезло. Краски смазались, превратившись в разноцветную муть.

Одно движение — и вместо хрупкой гармонии взбаламученная мазня, словно в вазе мыли кисточки для рисования.

— Больше некуда тыкать? — неожиданно озлился «Ревель». — Вон в осьминожку тыкай.

— Я чё, мазута не видел, — примирительно прогудел «Гангут» и плюнул в вазу, где черный спрут боролся с рыбаками. — Когда эсминец «Бойкий» словил бортом торпеду и, переломившись пополам, пошел ко дну, на воде осталась точь-в-точь такая страхолюдина. В смысле пятно мазутное растеклось.

— Хватит гнать волну! — осадил товарищей более рассудительный «Аскольд». — Еще нарисуют.

— Пошли, искусствоведы, — инквизитор первым вступил на лестницу. — Пора нам с художником поближе познакомиться.

Не дожидаясь приглашения, Поплавков спустился по лестнице вниз, цокая серебряными подковами. Быстро, по-хозяйски, словно был у себя дома. Следом за ним, не отставая, скатились черной лавиной матросы. Замыкал группу понурившийся слуга. Похоже, он смирился с бесцеремонностью незваных гостей и даже не делал попытки задержать их или сделать замечание. Все равно без толку. У лестницы он замер в нерешительности, словно не в силах переступить невидимую черту, и дальше не пошел.

Время неумолимо идет вперед. Научно-технический прогресс, ознаменовавший начало XXI века, переселил людей в каменные джунгли со всеми удобствами. Люди захватили к себе в дома частичку природы — аквариумы. Но эта стеклянная громадина была явным перебором. Стеклянная стена от пола до потолка делила подземный зал напополам. Между водой и полом был зазор в полтора метра. В отличие от стекла воздушная подушка отделяла поверхность от строения, а то бы вода давно подмыла верхние этажи…

Аквариум был огромным. Необычным. Впечатляющим. Недоступный, недостижимый даже для заветной мечты самого смелого ихтиолога, он стал явью. Рядом с ним чувствуешь себя Гулливером в стране великанов. Такой может быть во сне. А вот в Петрограде, сотрясаемом гражданской междоусобицей, такого аквариума быть не должно. Пятеро спустившихся по лестнице молча взирали на стеклянное чудо.

«Бесстрашный» отцепил с ремня гранату и демонстративно похлопал ею о раскрытую ладонь. Пословица «Чем бы дитя ни тешилось» к этой ситуации категорически не подходила. Перехватив недовольные взгляды братишек, матрос коряво пошутил:

— Не бойтесь, она ручная, — вышло натянуто и неискренне.

— Ну да! Мы в курсе, — не удержался от ядовитой реплики Поплавков. — Тебе, наверно, интересно узнать, что у нее внутри. Дерни за кольцо, она сама и разберется.

Матрос ничего не ответил. Смолчал, проглотив подначку, но хлопать гранатой по ладони не прекратил. Лишь интервалы между хлопками стали чаще…

За стеклом аквариума — свой мир, там кипела своя жизнь. Складывалось такое ощущение, что обитатели водной стихии это понимали и всего лишь позволяли жителям суши прикоснуться к волнующей тайне глубины. Любоваться подводной жизнью за стеклом можно было бесконечно, ведь каждый миг, каждую секунду картина менялась.

Разноцветные рыбки складывались в живые узоры, повинуясь невидимому режиссеру. Стайки плавали, распадались, чтобы образовать новый живой узор. Уникальные, неповторимые созвездия кружили в непрерывном хороводе. На дне причудливый рельеф кусков гранита. На светлом песке затейливо выложены горки плоских иссиня-черных камешков, между которыми ползали, шевеля усами, зеленые раки. Между двумя крупными обломками притаился внушительных размеров сом. Махнув змеевидным хвостом и подняв облачко мути, скрылся в глубине. Дальняя стенка аквариума была скрыта от глаз зарослями водорослей. Густая зелень драпировки не давала разглядеть, что скрывается за ней. Подводный сад волнообразно колыхался, словно что-то за ним создавало движение воды. Комбинация темной воды и живой зелени давала перспективу бескрайнего простора.

Движение шустрых рыбок создавало атмосферу покоя и умиротворения.

Им бы насторожиться, но матросы давно чувствовали себя полновластными хозяевами в городе. Непонятки с секретаршами Коллонтай не в счет. Везде случаются досадные накладки. Разобрались же в конце концов.

— Это что ж за хрень здесь разводят? — озадачился Бесстрашный, обвешанный гранатами, проводя пятерней по зеленоватому стеклу. — Торпеду мне в борт!

— Будь осторожнее с желаниями — иногда они сбываются, — хмуро обронил инквизитор.

Матросики тихо прибалдели, завороженно наблюдая за живым кружевом разноцветных рыбьих стаек. Совершенство недолговечно, идиллию разрушила живая торпеда, стремительно разорвавшая разноцветную круговерть. Огромная щука длиной с взрослого мужчину устроила локальное мамаево побоище. Рыбы живым серебром брызнули в разные стороны, летят друг в друга, пикируют за камни и заросли водорослей. Жертвы пытаются скрыться. Щука действовала как волк среди овец в загоне или хорек в курятнике. Хищник, одуревший от крови, старается довести количество жертв до максимума. Рвать и терзать. Во все стороны летят обрывки плавников и россыпи кругляшей чешуек. Ко дну опускались рыбы с перекушенными хребтами и вырванными боками. Скоро дно устилал ковер из подергивающихся рыб. К ним сразу же стали подбираться раки. Клещи жадно растопырены. Усы шевелятся. Еда членистоногим сваливалась под нос прямо сверху. Кто же откажется от дармовщинки.

Только клочья летели в разные стороны. Моряки, похоже, забыли, зачем они сюда пришли. Зрелище для них необычное и чрезвычайно будоражащее.

— Щука не просто покромсала рыб. Она, как заправский кок, сготовила закуску на скорую руку, — сказал Аким.

— Для кого?

— А вот это мы сейчас и узнаем, — невозмутимо ответил инквизитор. — Недолго осталось ждать.

— Ваще! — только и произнес Ревель.

— Гля, чё творит щучара. Кромсай всех подряд! Хайло пошире раззявь! — подбодрил щуку Аскольд. — Царь-рыба!

— Прямо как в Древнем Риме! — восторженно выдохнул Бесстрашный. — Рабы на арене с тигром!

Щука исчезла в зарослях водорослей также неожиданно, как и появилась.

— Крабы конченые, медузы позорные, — еле слышно пробормотал Гангут. Его откровенно расстроила вакханалия, устроенная щукой. Рыбки умирали молча, раздирая рты в беззвучном крике, как и положено гладиаторам, никто не молил о пощаде. — Взять бы вас всех за шкирняк и в Древний Рим, чтобы какая-нибудь кошара саблезубая с лохматой гривой вам бошки поотгрызла.

— Ты чего там шипишь? — нехорошо поинтересовался Бесстрашный. На эсминце он служил акустиком. Слух имел острый и легко мог разобраться не только в шуме чужих винтов, но и как волна шипит, играя галькой в полосе прибоя. — Килек пожалел.

— Ничему тебя жизнь не научила, Вова, — огрызнулся Гангут. (Оказывается, Бесстрашного звали Владимиром.) — И, похоже, уже ничему не научит. Забыл, как плакал, когда тебя боцман с унтер-офицером ногами буцкали, как бабайка — осла? Ты думаешь, мы кто? Такие же рыбки мелкие. Только рыбка покрупнее к нам еще приглядывается, а может, пока еще не заметила, на наше счастье.

Инквизитор только собрался рявкнуть, чтобы прекратили грызню. Направление хода мыслей Гангута ему не понравилось. Слишком быстро парень просчитывает ситуацию. Но его опередили. События имеют пакостное свойство быстро разворачиваться в самый неожиданный момент. Похоже, их заметили, как предрекал морячок. Или давно наблюдали. Короче, накаркал…

— А вот и дочки! — громко сказал Поплавков, показывая рукой на аквариум.

— Твою дивизию! — выругался Гангут, проследив за рукой.

— Мать честная!

«Ревель» громко сглотнул. Аскольд мелко перекрестился и сплюнул через левое плечо. Не помогло. Обе дочки хозяйки особняка никуда не исчезли.

— Братцы, гляньте! Видите? — восторженно прошептал Аскольд.

За стеклом в размытом сумраке глубины раздвинулись водоросли, мелькнули и пропали неясные женские силуэты.

— Что?

— Где?

— Кто?

Практически хором спросили другие матросы.

— Да вон же, справа от камня.

Это не было игрой воображения, подстегнутого балтийским чаем — адской смесью водки с кокаином. Благо и того и другого в Петрограде было вволю!

— Эт-то чё? — озадачился Ревель. — Это то, о чем я думаю?

— Русалки! — подтвердил инквизитор, словно речь шла о чем-то обыденном. Так замотавшийся между столиками официант говорит: «Ваш заказ».

Из зарослей водорослей выплывали человекообразные существа. Да, это были русалки. Длины небольшой, от силы метра полтора, хрупкие, верткие, верхняя половина тела с ослепительно-белой кожей. Колыхающиеся в воде волосы, словно живые змеи, зеленовато-серые, похожие на тонкие водоросли. Изящные, с классически правильными чертами лица, с непомерно большими черными глазами без зрачков.

Они смотрели на моряков долгим взглядом. Милые улыбки, словно приклеенные на кукольные лица. Анархисты сразу же позабыли обо всем на свете. Если бы не было стекла, они бросились бы в воду наперегонки, прямиком в объятия загадочных красавиц. Инквизитор громко хмыкнул и демонстративно сплюнул себе под ноги на дорогой паркет. На него чары не действовали. Он громко произнес: «Отче наш, да святится имя твое!» Наваждение исчезло. Хвостатые прелестницы перестали улыбаться и оскалились в недоброй улыбке, показав острые зубки в два ряда, как у акул.

Руки с длинными пальцами заканчиваются острыми когтями. Такими удобно вскрывать раковины моллюсков и вспарывать брюхо рыбинам. И не только им. Между пальцами просвечивающая пленка перепонок. Задняя часть тела не имела конечностей и заканчивалась чем-то вроде хвостового плавника дельфина. Никакой рыбьей чешуи не было и в помине, как любят их изображать художники на картинах. Похоже, что холстомаратели никогда с ними не встречались нос к носу. На самом деле нижняя часть тела покрыта ороговевшими складками кожи, напоминающими крупные, редкие чешуи. По внешнему виду можно было сделать вывод, что эти русалки речные, но могут жить и в озерах. У них не было толстого подкожного жира, характерного для морских млекопитающих, населяющих воды Атлантического океана. Те из сородичей, описанных в трудах Сократа и живущих в теплых Средиземном и Красном морях, не могут жить в пресной воде.

…Некоторые ученые теоретики в тишине кабинетов всерьез полагали, что русалки — неизвестный науке вид разумных живых существ, очень близких к человеку и стоящих на одной ступени развития. Тупиковая ветвь Homo aquatics. Это заблуждение можно было бы легко развеять, если бы бумажных червей притащить сюда. Пусть полюбуются на объект своих научных изысканий. Любопытно было бы послушать, что они запоют.

На Руси русалками издавна считали девушек-утопленниц, добровольно наложивших на себя руки. Водяными девицами интересовались не только в Корпусе инквизиторов. Петр I внимательно изучал записи Христофора Колумба, который своими глазами видел прекрасных дев с рыбьими хвостами, резвящихся рядом с его каравеллой. Двухметрового прагматика в треуголке и ботфортах не интересовала пресноводная чудь российских рек и озер. Ему подавай морскую разновидность человекообразных существ в морях и океанах. Похоже, он хотел их использовать как разведчиков и диверсантов против конкурентов на море. Испанской армаде и Англии, исконной владычице морей, не поздоровилось бы, заимей Петр таких союзников. Слухи слухами, но чернокнижник Брюс в свое время получил высочайший приказ и императорское повеление задружиться, а если повезет, то и установить дипломатический контакт с нечистью российской с далеко идущими планами, которым было тесно в границах государства Российского. Сам Петр I до этого додумался или кто подсказал, нашептал на ушко мысли черные, уже не узнать. Когда об этих задумках узнали в Корпусе инквизиторов, то император и месяца не прожил. Наводнение. Горячка. Гроб дубовый и усыпальница в лавре. Конец царской биографии. Стечение обстоятельств, сказал бы сторонний наблюдатель. Закономерный итог для возжелавшего заполучить в союзники нечисть, возразил бы инквизитор. С нас Ивана Грозного хватило. Кашу правители заваривают, а хлебать и расхлебывать другим. Пусть ученые мужи в просвещенной Европе по два раза наступают на одни и те же грабли.

Инквизиторы расходились во мнениях, кем же на самом деле являются русалки. Единодушны они были в одном: надо извести их род под корень. Чем быстрее, тем лучше. Место под солнцем лишь для божьих тварей. Одни считали, что русалками становятся по большей части утопленные насильственно преступницы или самоубийцы. Другие выдвигали версию по поводу того, что русалка — некая сущность, захватившая материальное тело и пользующаяся им в своих целях, трансформировавшая его для обитания в водной среде. Тела утопших грешниц непонятным образом перерождаются в водяных чудовищ и существуют благодаря незримой поддержке потусторонних сил. Некоторые склонялись к мысли, что русалки — нечто вроде появляющихся время от времени в нашем мире призраков заблудших душ, поселившихся в водоемах и подпитывающихся энергией и мясом живых. Самая благоприятная для них среда — непроточная, застоявшаяся вода. Губить, причинять зло людям, красть жизненные силы жертвы — это непременное условие для поддержания материальной оболочки. В пользу этой теории говорит то, что русалок мужского пола (русалов) еще никому не удавалось обнаружить. Скорее всего, существуют разные виды и есть водяные твари, размножающиеся как гермафродиты. Не раз и не два попадались русалки с икрой.

Поплавков прекрасно помнил, как еще на первом курсе в спецшколе инквизиторов листал в хранилище книгу Себастиана Мюнстера «Космография, или Описание всего света». Книга, изданная в Базеле аж в 1628 году, неплохо сохранилась. В ней давно умерший автор писал для потомков: «Достойные доверия римские дворяне публично утверждали, что видели в Гадиатском океане морских людей, чей облик схож с видом обычного человека».

В одном свитке времен Римской империи говорилось: «По доносу честного гражданина был произведен обыск приморского поместья патриция Юлия силами второй когорты преторианцев. В бассейне с морской водой обнаружена русалка. После допроса с пристрастием патриций не раскаялся и не рассказал, для какого греховного дела содержал морскую женщину. Сообщников не выдал. Распят на кресте на перекрестке двух дорог в назидание другим. Русалка оставлена на солнцепеке до полного умерщвления». То, что русалку изничтожили, понятно. А вот для чего патриций держал ее в своем поместье, неясно. К какому ритуалу готовился Юлий, так и осталось неизвестным. К чему готовились здесь в особняке, тоже можно было лишь догадываться и строить предположения. Главное — предотвратили…

Симпатичное лицо прижалось к стеклу, смешно расплющив нос на манер поросячьего пятачка. Рот открывался и закрывался. Бледно-розовые жабры на шее вздымались, захватывая воду, и опадали, выталкивая ее. Вздымались и опадали. Глаза неотрывно смотрели на людей. Губы беззвучно шевелились. Изо рта вырвались пузырьки воздуха и устремились к поверхности друг за другом.

Одна речная дива оперлась обеими руками о стекло, будто стремилась продавить прозрачную преграду и оказаться с людьми. Прямоходящие, двуногие сухопутные существа ничуть ее не пугали. Было видно, что ее так и тянет к людям, как магнитом. На растопыренных ладонях были отчетливо видны большие пальцы, противопоставленные другим. Эта особенность строения ладони характерна и для человека, что позволяет держать оружие и удерживать жертву. Ненормально развитая грудь, слишком гипертрофированно выпяченная вперед с вызывающе торчащими сосками. Мечта любого нормального мужика. О моряках, заканчивающих кругосветку, и говорить нечего. Кожа матово-белая и на вид мягкая и нежная. Так и хочется протянуть руку и коснуться хотя бы кончиками пальцев.

Инквизитор единственный, кто глядел на русалок угрюмо и неприветливо. Он прекрасно знал, что смертоносные девицы с рыбьими хвостами всеядны. А человечина для них — деликатес, от которого они никогда не откажутся, пусть только представится такая возможность.

Неожиданно у всех пятерых одновременно тихо зазвенело в ушах. Ритм нарастал, завораживая и успокаивая. Так шумит прибой, накатывая на берега. Вечное противостояние моря и суши. Люди слушали, как поет русалка без слов. Это была песня про всех утонувших. О том, как тихо и спокойно на дне. Тихо, очень тихо. Мягкая подушка ила готова принять любого в свои объятия. Подарить вечный покой и забвение от ненужной суеты и проблем.

Голоса в головах сменили тональность и уже звучали навязчиво-угрожающе, подчиняя себе разум и волю. «Погрузись в воду. Иди к нам. Установи здесь свои порядки. Мы исполним любую твою прихоть, любой каприз». Захотелось прилечь и отдохнуть. Ноги зацементировала тягучая мелодия исподволь, вползая в душу. Вместо того чтобы пулей вылететь из дома, люди застыли, превратившись в живые изваяния. Можно хоть сейчас выставлять в витрину магазина готовой одежды вместо манекенов. Даже не моргают.

Старый приемчик. На природе русалки обычно выползают на мелководье, сладкоголосым пением заманивают к себе рыбаков. Поддавшихся их чарам увлекают под воду. Топят и не спеша поедают. Набив желудок человечиной, они устраивают лежки на дне глубоких омутов. Там на мягкой перине из тины и водорослей переваривают добычу. Просыпаются, когда дает о себе знать чувство голода, которое гонит их на поверхность. Если нет поблизости незадачливых человечков, могут перекусить водяной живностью. Но для них нет ничего слаще и вкуснее человечины. Каждая живая тварь хочет жрать. А если не пожрет, то от голода сдохнет. Отведав человечинки, никогда не забудешь ее вкус. Хочется еще и еще.

Немногие верят в русалок, но это не мешает им жить не только в фантастическом мире легенд и старинных преданий. Их ненависть к людям безгранична, как и их аппетит.

Старые щуки прислуживают русалкам, как рыбы-лоцманы акулам. Небольшие полосатые лоцманы, ничем не примечательные рыбешки. А вот ведут себя несколько необычно: они «наводят» акул на добычу. Щука, как услужливый камердинер, еще и «сервирует» стол. Обездвиживает рыб, мол, кушать подано. Заодно может служить разведчиком и поводырем, если русалка стара или, наоборот, молода и неопытна…

Аким вытащил из-за отворота куртки короткую серебряную булавку с черно-синим скарабеем на конце. Мелодия текла, нарастала, словно река, вышедшая в половодье из берегов. На том и строился расчет инквизитора, когда он забирал проштрафившихся морячков из Петропавловской крепости: трудно взять под ментальный контроль группу из пяти человек, видавших виды. Это вам не пьяненьких рыбачков очаровывать…

Инквизитор с силой воткнул иглу в стену. Стальная спица легко вошла в щель каменной кладки, будто в масло, почти по самую головку в виде жука. Поплавков легко щелкнул пальцами по скарабею. Длинные усики металлического насекомого зашевелились, издавая еле слышный гул. Жук расправил надкрылья и трескуче завибрировал ими. Треск сменился гудением. По зале пополз низкий, басовитый гул. Звук, издаваемый скарабеем, сменил тональность. Пение русалок сломалось, потеряло свое притягательное очарование. Жук на булавке сбил их с чарующего ритма. Люди сбросили невидимые оковы, которые хотели накинуть на их сознание рыбодевушки. Шалишь, нас за просто так не взять. А жук? Что жук, он и есть жук-навозник…

Русалка стремительно всплыла к поверхности, оттолкнувшись хвостом от дна. Голова показалась над водной гладью. Голос резонировал, отражаясь от стекла и потолка:

— Новые игрушки, ах, как славно. Погляди, сестрица, сами пришли. Будем с ними играть-баловаться, вот пойдет потеха. А потом перекусим…

Одна из русалок как выплыла из водорослей, так и держала правую руку за спиной, находясь позади товарки. Наконец и она подплыла к переднему стеклу аквариума. Подплыла и показала людям, что она прятала за спиной.

У нее в руке был зажат обрубок человеческой руки, обтянутый лохмотьями тельняшки. На широкой, как лопата, руке было три пальца. С тыльной стороны ладони была отчетливо видна сизая пороховая татуировка: двухлапый якорь, обвитый цепью, и пышногрудая русалка с развевающимися волосами. Ирония судьбы.

Живая, а не вытатуированная русалка застенчиво улыбнулась и одним махом откусила палец. Так гурман растягивает удовольствие от изысканного блюда, поедая его понемножку. Кусочек за кусочком. Казалось, еще чуть-чуть и засопит от удовольствия, если такое вообще возможно под водой.

— У вас моряки из экипажей последнее время не пропадали? — как бы между делом будничным тоном поинтересовался инквизитор.

За спиной угрюмо ответили. Кто сказал, не разобрать. Голос дышал глухой злобой и ненавистью:

— Да кто его знает. Сейчас время такое беспокойное. Постоянно кто-то исчезает без следа.

— Ох и не хрена себе, — не удержался Бесстрашный, во все глаза таращась на русалок за стеклом. Он рукавом бушлата обтер со лба неожиданно выступивший пот. Те в свою очередь разглядывали людей. Похоже, к ним нечасто заглядывали гости. — Вот тебе и бабушка сказала. Едрить тя коромыслом.

— Да уж, все весьма неоднозначно, — весело согласился Аким.

— И чё дальше? — озадачился Ревель, искательно заглядывая в глаза инквизитору.

— Валить будем, — буднично ответил Поплавков, пожав плечами. — Потом засушите их, как воблу. В кают-компании у себя повесите. Будет сувенир на память. Почет и уважение товарищей.

— Да ну, они не завялятся, — рассудительно заметил хозяйственный Ревель. — Я в рыбе толк знаю, все-таки потомственный рыбак.

— Тогда ограничимся скальпами, — невозмутимо ответил инквизитор. Он с совершенно невинным видом поинтересовался, читал ли тот книжки Марка Твена про индейцев.

Жесткость, зачастую переходящая в жестокость, была не частью характера Поплавкова, а его методой, эффективно работающей на российских просторах.

— Товарищ инквизитор третьего ранга, — официально-казенным тоном спросил Аскольд. — Вы экзекутором не служили?

— Вроде бы нет. Не припомню такого момента в своей биографии, — задумчиво ответил Аким. — Но если надо.

— Не надо. Боже упаси! Я просто так спросил.

— Любому палачу далеко до меня. Доходчиво объясняю?

— Учту. Понял, не дурак.

— Вот и славно. Люблю, когда люди сразу понимают друг друга. Мы ж не звери из леса…

Закончить свою мысль инквизитору не дал громкий вопль.

— Падите ниц и трепещите перед ликом судьбы, — визгливый голос принадлежал седой старушонке в ночной рубашке до пят, неслышно спустившейся в подвальное помещение по винтовой лестнице.

Хозяйка особняка наконец соизволила выйти поинтересоваться, что же там такое происходит.

— Не надо пафоса, — отмахнулся Поплавков.

— Тю, это и есть одна из первых красавиц, — скривился бомбист. — Если она и блистала на балах, то это было еще до исторического материализма.

— Их маман, — пояснил Поплавков, продолжая вглядываться в темную глубину аквариума. Может, еще какие-нибудь сюрпризы готовят темные воды?

— А папаша, поди, сбежал к Деникину в Крым. Пузо на солнышке греет.

— Греет, — подтвердил его версию инквизитор. — Греет косточки… в аду.

Старушка, будто голодный волк, кинулась на матросика. Тот извернулся ужом, отскочив в сторону.

— Остуди бабулю, — приказал Бесстрашный товарищу с Аскольда. Тот размашисто шагнул к хозяйке дома.

— А где же барышни? — поинтересовался Аскольд. — Пора их представить дорогим гостям. Традиции нарушать нельзя. Да, мамаша?

Старушка смерила его равнодушным взглядом, словно перед ней был таракан, а не человек. Этот идиот так ничего и не понял, где ее красавицы дочки. Словосочетания «ассоциативный образ» и «логическое мышление» — пустые звуки для всепобеждающего гегемона.

— Вальсировать не умею, а вот «Эх, яблочко» с выходом исполню, — не унимался моряк. — Говори, где мамзели прячутся?

Миг — и не по возрасту прыткая старушка подскочила к любителю потанцевать и ткнула морячка в грудь сухоньким кулачком. На пальце был перстень с костяной иглой. У «Аскольда» не осталось ни единого шанса выжить. Шип, смазанный ядом, легко вошел в шею, как нож в масло. Костяной поцелуй смерти. Моряк захрипел, схватившись обеими руками за горло. Глаза вылезли из орбит. Он на глазах покрылся синюшными пятнами. Так и не отпустив горло, завалился на спину. Изо рта пошла пена.

Бесславная смерть товарища стала катализатором, ускорившим дальнейшие события. Не так должен умирать анархист. Надо отдать концы на виду у всего мира, сказав что-нибудь напоследок братишкам, мол: «Товарищ, верь!» — и далее по тексту. А тут разлегся мертвяк мертвяком. Рожа синяя, язык на боку. Никакой революционной эстетики и грустного пафоса. Нет, не заслужил он такой смерти. Аскольд погиб, а эти твари сдохнут. Сдохнут сейчас и здесь!

Анархисты, стараясь переорать друг друга, выкрикивали что-то с флотским загибом про якорь в дышло мировой буржуазии, смерть контре и красного альбатроса товарища Дыбенко (такого же цвета чайку, его подругу гражданку Коллонтай, тоже вспомнили, но в более смачных выражениях), а затем начали беспорядочно палить по старушенции. Нашпиговав негостеприимную хозяйку свинцом, моряки перенесли огонь на переднюю стенку аквариума. Пули с визгом рикошетили от стекла, оставляя на нем лишь маленькие сколы. Русалка издевательски помахала недоглоданной рукой из-за стеклянной брони: «Матросикам привет!»

Огневой шквал быстро стих. Скорострельность высокая, результат нулевой. Чудом никого не ранило и не убило. Повезло, одним словом.

— Прекратить стрельбу, — запоздало рявкнул инквизитор. Ему не улыбалось словить шальную пулю. Ретивых помощничков себе набрал. Торопыги.

— Броня, а не стекло! — выдохнул Аскольд, перезаряжая пистолет. — Из такого на кораблях иллюминаторы делают. Им любой шторм нипочем, не то что наши пукалки. Тут калибр поболе нужен.

— Нет таких крепостей, которых не взяли бы большевики, — Поплавков потер подбородок, разглядывая кривляющихся русалок. Одна послала ему подводный поцелуй. Неожиданно для самого себя Аким подмигнул ей в ответ.

— Мы анархисты! — оскорбился Ревель. — И к Володьке Ульянову никакого отношения не имеем. Ни-ка-ким боком, ни-ни!

— Не принципиально, — отмахнулся Поплавков. Ему были по барабану идеологические пристрастия моряков.

— Значит, калибр побольше, говоришь?

Инквизитор жадным взглядом ощупывал аквариум, таивший в себе явную угрозу. Отлично! Нет, просто прекрасно! Не подвела агентура. Молодец Тихоша! Он довольно улыбнулся и бросил через плечо матросу, обвешанному гранатами:

— А что, Бесстрашный, долбанем-ка, пожалуй. Ты как?

— А то, — радостно подтвердил матрос, перестав хлопать смертоносным стальным цилиндром о раскрытую ладонь. — Эт-то мы мигом устроим. — До этого анархист лишь вопросительно смотрел на старшего: чего, мол, резину тянешь?

Все поспешно отступили к лестнице у дальней стены, чтобы не зацепило осколками.

— Может, стоит вступить с ними в переговоры? — осторожно предложил Гангут. — Может, их заставили?

— Я не похож на инквизитора? А-а? — вкрадчиво поинтересовался Аким. Он справедливо считал, что специфика его службы и соответствующий ранг в иерархии инквизиторов заставят любого прислушаться. Угадал. От подчеркнутой вежливости у миротворца по спине пробежали мурашки. Крупные такие мурашки, размером с кубинского таракана. — У меня есть масса достоинств. Жалость к ним не относится. Еще есть желающие пообщаться с тварями накоротке? Поговорить по душам?

Ответом было гробовое молчание.

— Отличная задумка, командир! Давно пора, — Бесстрашный разжал усики чеки и одним рывком выдернул кольцо чеки из гранаты. Он катнул металлическую колотушку, начиненную тротилом, по полу от себя к стеклянной стене, взметнувшейся почти под самый потолок. Без раздумий. Бу-у-ум! Граната с оглушительным грохотом взорвалась. Хорошо еще, что это была не противопехотка, а специальная граната для проделывания проходов во вражеских инженерных заграждениях. Максимум взрывчатки, минимум осколков, чтобы ненароком не зацепило саперов, действующих в первых рядах атакующих.

Пол под ногами дрогнул. В замкнутом пространстве взрыв прозвучал оглушительно. Несколько осколков просвистели, как шрапнель, выщербив стены и потолок.

Взрывная волна больно шлепнула по ушам. Вслед за ней пришла оглушающая тишина. Стало слышно, как что-то потрескивает. Треск с каждой секундой становился угрожающе громким…

Инквизитор хотел громко выругаться на матроса. Он думал, что тот сначала дождется, когда все поднимутся по лестнице вверх, а оттуда уже бросит гранату. Но торопыга его опередил с подрывом. Ругательства рвались из глотки, но Аким не успел произнести ни слова.

По переднему стеклу паутиной поползли трещины. Аквариум с оглушительным треском, напоминающим пушечный выстрел, лопнул. Это было похоже на второй взрыв. Осколки стекла вместе с водой полетели на пол. Людей не посекло стеклянными осколками, их просто смыло волной.

Вместе с потоками воды из подорванного аквариума выплеснуло всех рыб и русалок Людей ударом волны посшибало с ног, как кегли. Лишь инквизитор чудом устоял, успевший мертвой хваткой вцепиться в деревянные панели, которыми по низу были обшиты стены. Ему хватило крошечных выступов. Пальцы у него, как клещи, такими можно гвозди дергать. Правда, он не пробовал. Необходимости не было.

Гангут попытался подняться с мокрого пола, но нога предательски поскользнулась на водорослях. Он замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Еще чуть-чуть, и он опять шлепнулся бы на пол, если бы Аким не успел ухватить его за руку. Приняв вертикальное положение, анархист с чувством поблагодарил: «Спасибо, товарищ».

Русалки, как живые торпеды, заскользили к людям на животах по полу. Они почти достигли цели, но вода схлынула, растекшись глубокой грязной лужей по огромной зале. Рыбодевушки не растерялись. Оценили обстановку. Согнулись-разогнулись и приняли вертикальное положение, балансируя на хвостах, одновременно с моряками. Тем тоже было не привыкать держать равновесие на мокрой палубе.

— Повеселимся, сестрица? — громко хлюпая жабрами на шее, спросила та, что выглядела постарше.

— Чур, мой тот рослый, — ответила младшенькая, хищно нацелившись на Бесстрашного.

— Но-но, мамзели, — сипло выкрикнул моряк. — Без рук. Я этого не люблю. — Лихой анархист и завзятый бабник тушевался, когда женский пол слишком резво проявлял интерес к его персоне. В этом случае он терялся без привычных ориентиров в бушующем море отношений полов. — Кыш, рыба! Кыш! — он пытался отпугнуть русалку, будто перед ним была безмозглая курица. Моряк трясущимися руками пытался перезарядить маузер. Он не удосужился это сделать, когда стрелял по злобной старухе. Запасная обойма выскользнула из мокрых рук и рыбкой прыгнула в воду. На полу еще оставалось воды по колено, которая на глазах убывала. Минута-другая — и появится загаженный паркет. Бульк! — и обоймы с патронами как не бывало. Судьба.

Прыгая на хвосте, словно морской конек, русалка в два прыжка оказалась рядом с неудачливым анархистом. Тот, нагнувшись, пытался нащупать в мутной жиже обойму.

Русалка выпрямилась перед ним, выпятив грудь, будто гвардеец на строевом смотре, и, жеманничая, поинтересовалась:

— Поговорим?

— В другой раз, — перед глазами матроса маячил широкий хвост, покрытый наростами кожи. — Некогда.

— Вот так всегда, — капризно надула губки девушка-рыба. — Все мужчины одинаковы.

Бесстрашный смачно и со вкусом выругался. Он стоял к ней ближе всех и гранатой, зажатой в руке, попытался огреть русалку. Та в последний момент, грациозно изогнувшись, увернулась от удара. Она выбросила вперед руки, сцепленные в замок. Русалка играючи проломила грудную клетку, руки по запястья вошли в тело. Чудовищной силы удар, рывок назад. Не грудь, а какая-то красная яма в теле, из которой толчками выходила кровь. Моряк постоял еще мгновение и ухнул в воду, подняв тучу брызг. Русалка торжествующе показала сестре пульсирующий ком на ладони. Оно билось неровное, но красивое, пенилось кровавой пеной, пузырями у оборванных сосудов. Удивительно, в сердце не поддерживалось кровяное давление, но оно все равно еще билось.

Ревель пятился назад как рак. При этом он безостановочно стрелял по русалке, нацелившейся на него. Стрелял и бессовестно мазал. Та на руках быстро подползала к нему по мокрому полу, умело маневрируя и уходя от пуль. Пули щербили паркет, расстояние неумолимо сокращалось.

Ревель вскинул «Маузер». Грохнул выстрел. Русалка в последний момент изогнулась под немыслимым углом, будто резиновая, уходя с линии огня. Следующий выстрел тоже мимо. Хвостатая быстро-быстро перебирая руками, рванула к моряку.

Пистолет щелкнул вхолостую. Все, патроны закончились. На перезарядку времени не оставалось. Анархист, по-бабьи взвизгнув, бросил в нее «Маузер». Опять мимо. Он развернулся, собираясь рвануть к лестнице из подвала, но удар перепончатой ладонью подсек его под колено. Ревель попытался схватить русалку, но она легко выскользнула из рук. На ощупь водяная девушка была холодной и скользкой. Нежную шелковистую кожу покрывал слой прозрачной слизи, наподобие рыбьей. Следующие попытки привели к такому же результату. Миг — и русалка навалилась на моряка, вцепившись зубами в горло.

После взрыва гранаты прошло не больше минуты, а русалки уже лидировали в схватке за жизнь со счетом два ноль. Счет надо было срочно равнять.

Все вокруг, казалось, движется, как в ускоренном кино. Гангут бросил в ближайшую к нему русалку гранату, будто камень. Та ловко увернулась, стальной цилиндр с рукояткой поскакал по полу, подпрыгивая, когда на его пути попадались тушки рыб. Хорошо еще, чеку не выдернул. Всех бы положил. Не став на боевой взвод, граната была не более чем семисотграммовый кусок металла со смертоносной начинкой внутри. Инквизитор прикрикнул на неудачного гранатометателя: «В сторону!» Тот своей «тушей» перекрывал ему линию огня. Русалка видела, как Аким вытащил из плечевой кобуры под курткой вороненый наган, офицерская модель с самовзводом. Она ловко передвигалась, так чтобы Гангут был между ней и Акимом. Живой щит громко матерился и рвал шашку из ножен.

Инквизитор видел, что не успевает помочь моряку, которого оседлала русалка. У Ревеля из разорванной шеи кровь лилась ручьем. Отвратительные перепончатые лапы ухватили моряка за голову. В первый момент показалось, что русалка хочет подергать его за уши. Но не тут-то было. Ей показалось мало разорванного горла. Она сцапала Ревеля за шею тонкими девичьими руками и без натуги одним резким рывком свернула ему шею. Было слышно, как с громким хрустом сухой ветки сломались шейные позвонки.

Наган в руке инквизитора ходил следом за взглядом. Левый глаз полуприкрыт. Правым выцеливаешь жертву. Поймал тварь на мушку, задержал дыхание и плавно нажимаешь на курок.

Аким первым же выстрелом из нагана, как в тире, всадил пулю в русалку. Траектория пули с серебряным сердечником закончилась на симпатичной груди. Головка пули, надпиленная крест-накрест надфилем, распустилась замысловатым металлическим цветком в теле деворыбы. Гарантированная, стопроцентная смерть. Но не для русалки. Живучая речная тварь судорожно забилась на полу, разбрызгивая во все стороны воду и кровь.

— Ура-а-а! Полундра! — заорал во все горло Гангут. Матрос наконец выхватил шашку из ножен и начал рубать вторую тварь, извивающуюся на полу в луже воды.

Русалка ловко уворачивалась, громко клацала острыми зубами, стараясь вцепиться в ногу. Треугольные зубы пока хватали воздух, но и анархист отчаянно мазал. Во все стороны летели щепки дорогого наборного паркета из разных пород дерева. Хвостатая девушка рванула в сторону, уходя от смертоносной полоски стали, так и мелькавшей в воздухе.

Гангут, согнув ноги в коленях, по-кошачьи плавно двинулся к русалке, приподнявшейся на руках. Ноги скользили по мокрому полу. Ничего, удерживать равновесие в качку, когда штормит и палуба уходит из-под ног, не в пример труднее. Он перебросил шашку из руки в руку, словно финский нож. Бывалый морячок. Тертый жизнью. Русалка двигалась, цепляясь за паркет когтистыми перепончатыми пальцами, одновременно помогая себе хвостом. Торпедообразное тело стремительно заскользило к моряку по мокрому полу. До матроса оставалось всего с десяток саженей, когда он резко отпрыгнул в сторону. Белое тело по инерции проскочило дальше. Смерть дыхнула ему в лицо и промахнулась. Он резко крутанулся на месте. Русалка сделала то же самое. Они на мгновение замерли друг напротив друга.

Моряку нравилась тяжесть шашки, приятно оттягивающей правую руку. Русалка не знала, что это не матрос смотрит на нее, а вечность заглядывает ей в глаза. Тварь одним рывком встала на хвост. Гангут рубанул наотмашь. Этот удар с потягом настиг цель. Голова русалки лопнула, как спелый арбуз. Кукольное личико развалилось почти надвое. Она попыталась поднять руки до головы. Хотела сложить две половинки в одно целое? Уже мертвое тело шлепнулось на пол.

— Сдохни, контра! — крикнул анархист, рубанув еще несколько раз по голове с зелеными волосами цвета тины. — Славно поураганили! Амба живоглоткам! — с чувством выдохнул Гангут. — Мы их сделали, товарищ инквизитор.

Амба. Короткое и точное слово. Словно винтовочный затвор лязгнул, досылая патрон в патронник.

Поплавков, осторожно ступая по мокрому полу, подошел к подстреленной им русалке. Раздувая жаберные щели на шее, она попыталась улыбнуться из последних сил и еле-еле просипела, зажимая обеими руками рану на груди:

— Жемчугами осыплю. Золотом… Пощади…

— Сдохни, — инквизитор резко припечатал сапогом шею. Под подошвой громко хрустнули позвонки. Широкий хвост замолотил по полу, подняв веер брызг. В разные стороны полетели обрывки водорослей и сгустки ила. Несколько мокрых шлепков — и все стихло.

— Ха, жемчуга, говоришь. Ишь ты, еще б три желания предложила, рыбка золотая.

Преодолев брезгливость, Аким нагнулся над бездыханным телом русалки. Стараясь не вдыхать неприятный запашок, идущий от тела полурыбы, получеловека и вызывающий дурноту, он цепко ухватил и с хрустом вывернул безымянный палец, сдернул с него зеленое от окиси бронзовое кольцо грубого литья. Славный будет трофей. За такое в базарный день красная цена — полушка. Но знающий человек по достоинству оценит невзрачную русалочью побрякушку. Надев кольцо на палец, можно стать подводным пастухом, сгонять рыбьи косяки в реках и морях, в озерах и океанах. Всякая вещь имеет свою цену. Надо лишь знать, кому ее предложить. Или обменять на то, что надо тебе.

Гангут тоже не терял времени даром. Тяжело дыша, матрос, прихрамывая, доковылял до бревнообразной щуки. Зеленая рыбина судорожно разевала пасть с острыми загнутыми назад зубами, чтобы удобнее удерживать добычу. Хищнице было неуютно на полу в луже воды. Хотелось обратно в водную стихию. Рвать и терзать. Терзать и рвать. Снова и снова. Моряк нагнулся над ней и, не обращая внимания на клацающие челюсти, выдрал из плавника золотое кольцо. Подбросил на ладони и довольно сказал:

— Червонное рыжье. О! Да тут и буковки махонькие, — он медленно прочитал вслух надпись: «Запущена сия рыба в пруд по велению императора Петра I. Год 1722 от Рождества Христова».

— Занятная вещица, — отозвался инквизитор, расхаживая среди луж и бьющейся рыбы. Он выискивал крупные янтарные икринки-бусины и старательно давил их сапогом. Вовремя они разворошили это осиное гнездо. Еще пара-тройка дней, и молодняк успел бы вылупиться. Тогда с ними так легко не удалось бы справиться… Русалочья икра лопалась под подошвой с противно-громким хлюпаньем. Без воды из них никто все равно не вылупится. Так, на всякий случай. Все бывает в первый раз.

— Что с трофеем делать будешь? Продашь?

— Не-а. На память себе оставлю. Серьгу сделаю. Носить буду. Красотища!

— Все девушки твои. Вот только, когда будешь мочку прокалывать, не перепутай уши, голубчик.

— Эт-та как? — озадачился моряк. — Их же всего два.

— Очень просто. Раньше, если моряк носил в левом ухе золотую серьгу, — это означало, что он обогнул мыс Горн, пройдя из одного океана в другой. Обладатель такого отличия имел право класть ноги на стол в любом портовом кабаке.

— Класс! — восхищенно произнес Гангут. Он уже мысленно представлял себя с серьгой в ухе входящим в известный в узких кругах портовый гадюшник с пафосным названием «Копченый голландец». Грязновато, и кормят так себе, но зато какая публика — сплошь морские волки. — А если в правое ухо вставить? То чё?

— А ты не знаешь? — притворно удивился инквизитор. — Побрякушка в правом ухе — это уже сигнал для нашей богемы Серебряного века. Еще они губы красят, щеки пудрят. Декаденты, одним словом. Свобода нравов, то да се. Экипаж — одна семья. Специфика службы. Дальние походы, суровый мужской коллектив. Примут за своего и как вставят…

— Не надо вставлять, — перебил моряк, залившись румянцем. — Ничего прокалывать не буду. Уши целее будут, да и все остальное. И вообще я на эсминце служил, — он торопливо добавил, будто оправдываясь, — никаких дальних походов у нас отродясь не было. Боже упаси. Не-е, прокалывать не буду. — Похоже, замечание Акима его проняло до глубины души.

— Дело хозяйское. Тебе решать. Славно мы сегодня поработали, — Поплавков задумчиво потер подбородок. — Ты можешь вернуться на свой эсминец. Не смею больше задерживать. Уговор есть уговор.

— Не-е, я больше в море ни ногой, — клацнув зубами, громко сообщил единственный уцелевший моряк. Он выжимал бескозырку, будто обычную кепку. — Пойду добровольцем в пехоту.

— И то дело, — согласился Поплавков. — На суше всегда можешь рассчитывать на персональную могилку. А моря-окияны: ни дна, ни крыши. Бездна, одним словом. Насыпят холмик. Сверху бескозырку положат. Друзья-товарищи дадут троекратный залп. Комиссар скажет пару дежурных фраз, соответствующих моменту. Ну, ты сам понимаешь.

— А со временем, глядишь, и памятник мраморный поставят, — размечтался Гангут. Он нахлобучил на голову мокрый блин раскисшей от воды бескозырки, закинул за спину ленточки с якорями. — А на плите пусть выбьют надпись вот такими буквами. — Он растопырил большой и указательный палец, показывая предпочтительный размер букв. — Здесь лежит Жора Прокопчик. Борец за свободу угнетенных. Моряк-балтиец… Поэт.

— Стихи пишешь.

— Балуюсь на досуге.

— О революционных штормах? О коммунарке в красной косынке и с наганом в руке? — без тени ехидства спросил инквизитор, но в глазах у него прыгали веселые искорки.

Громила в черном бушлате зарделся, словно гимназистка на выпускном балу:

— Не-а, о любви.

Щука извернулась на другой бок и совсем по-собачьи попыталась укусить моряка за ногу. Челюсти вхолостую лязгнули, поймав воздух. Рыбьи глаза смотрели с человеческой лютой злобой. Без воды она находилась в прострации, на глазах засыпая. Все, отплавала свой век.

Инквизитор подошел поближе, сохраняя безопасную дистанцию. По дороге чуть не раздавил сапогом болотно-зеленый панцирь. Рак успел отползти в последний момент, угрожающе выставив перед собой раскрытые клешни с острыми зазубринами-колючками на концах. Он, быстро пятясь задом, забрался под бескозырку с надписью «Бесстрашный» на ленте. Каждая тварь ищет себе убежище. Даже такое ненадежное матерчатое укрытие — новый дом на суше…

В любом деле главное — не упустить ни одной мелочи. Так и есть. Болтая с моряком, чуть не проглядел интересную деталь. Второй головной плавник у рыбы тоже был с сюрпризом. То, что на первый взгляд казалось пожелтевшей от времени костью, было закреплено на плавнике двумя скобками черного металла. Поплавков сунул щуке под нос наган. Та с готовностью вцепилась в вороненый ствол. Грызи, грызи, смотри зубки пообломаешь. Свободной рукой попытался сорвать костяную накладку. Пальцы соскользнули с мокрого плавника, покрытого слизью. Пришлось выдрать плавник из рыбы с мясом. Щука, не обращая внимания на боль, упорно грызла наган.

Поплавков выдрал ствол пистолета из пасти рыбины лишь несколькими рывками, раскрошив острые зубы. Рыба пару раз судорожно дернулась напоследок и издохла, словно вместе с плавником у нее забрали жизнь.

Инквизитор подбросил на ладони трофей. Обычный кусок кости правильной треугольной формы. Он холодил кожу, да так сильно, что заныли кончики пальцев. Аким побыстрее замотал его в платок и положил в боковой карман куртки. Вроде через одежду не морозит. Но все равно осталось ощущение, что держал в руках какую-то мерзость вроде тухлого куска мяса с трупным запашком.

«Сдам в канцелярию Корпуса оба трофея вместе с отчетом. Там умные люди сидят. Разберутся, чем я сегодня разжился. Не инквизитор, а Садко с припасом явился».

Раки суетливо ползали по загаженному полу, чувствуя дармовую поживу. Шевеля усами, они шустро двигались, безошибочно идя на запах крови. Вид трупов в черной форме, перемазанных кровью и темным илом, не вызвал у Поплавкова никаких эмоций. Привык. Лежат мертвецы и пусть лежат.

Поначалу Аким справедливо опасался, что матросы, столкнувшись с неизвестным, утроят присущую им раздолбайскую бесшабашность, и вместо надежных помощников он окажется в компании великовозрастных амбалов с лицами детишек, потерявшихся в дремучем лесу. Морячки не подвели. Опытный душевед, инквизитор в очередной раз не ошибся.

Результатом операции Аким остался доволен. Для него все сложилось удачно, чего нельзя сказать о троих моряках. Без особой стрельбы. Пришли, обнаружили и перебили тварей, нашли артефакты. Не один, а целых два. Грибное место он выискал. Хотя и непонятно, что это за костяной треугольник. Получается, что задание свое он выполнил не на отлично, а на пятерку с плюсом. Неплохо, очень неплохо.

— А как же наши… — Гангут запнулся, не закончив фразы.

— Ваших приберут, — инквизитор выделил интонацией слово «приберут». — На выход! Шире шаг! Хватит, и так весь интерьер испортили.

Беспризорника они встретили, поднявшись из подвала по винтовой лестнице. Тихоша, довольно улыбаясь, ждал их, облокотившись о перила. У его ног лежал кот в позе сфинкса. Поплавков заговорщицки подмигнул пареньку и вполголоса сказал: «Приятного аппетита». Тот в ответ благодарно кивнул.

Инквизитор решил не обыскивать особняк. Все, что он запланировал, они уже сделали. Задерживаться здесь не стоило, слишком громкий тарарам устроили. Соседи, поди, затаились, но то, что не одна пара любопытных глаз будет их рассматривать, когда выйдут на улицу, Аким не сомневался. Может, уже кто в комендатуру позвонил или оперативному дежурному в ЧК. Встреча с мобильной патрульной группой не входила в его планы. Машину он отпустил. Хорошо, что их подвезли. И на том спасибо. Надо убираться отсюда подобру-поздорову. Чем скорее, тем лучше. Их отряд слишком поредел, чтобы качать права. А так объясняй, что да как. Подвал, полный изуродованных трупов. Один страшнее другого. Пиши объяснительные или жди, когда составят протокол с твоих слов. Доказывай, что ты не верблюд. Короче, теряй даром время. В планы Акима это не входило. Ходу отсюда. Ходу…

Пока они втроем шли к выходу, Персик начал метить комнаты первого этажа особняка. Методично, метр за метром он брызгал мочой, не делая исключения между углами и антикварной мебелью с позолотой на гнутых ножках. Имел на это полное право. Они победили. И он тоже внес свою лепту в общую победу.

Когда они проходили мимо открытой двери с витражом, в душе Акима, как мутная волна, всколыхнулась злоба, при одном взгляде на стеклянную картину. Совсем страх потеряли, скоро вывески будут вешать: «Здесь живет вампир. До полуночи не беспокоить». Ударом рукоятки нагана он расколотил старинный витраж. Хрясь! Дзинь! Разноцветные стекляшки осыпались хрустальным дождем на пол. Хорошо! Этот аэроплан уже не взлетит…

— А где этот буржуйский приглядыш? — спросил Гангут, когда они шли к выходу. Он имел в виду слугу, впустившего их.

— Уполз гадюка, — равнодушно обронил инквизитор. Его несильно интересовал дворецкий. Привратника след давно простыл. Старик, воспользовавшись кутерьмой, исчез. Сгинул зараза. Пропал, словно и не было. Хотя у инквизитора нашлась бы к нему парочка вопросов, несмотря на то что время поджимало…

Поплавков остановился в прихожей, почти у самой двери. Бок ощутимо приморозило, да так, что не вздохнуть полной грудью. Аж дыхание перехватило. Занятную вещичку он «снял» со щуки. Словно не треугольный кусочек кости, а ледышка. Нет, хороший такой кусок льда, глыбища. Надо бы во что-то завернуть.

Инквизитор остановился. Из обшлага куртки вынул короткий остро заточенный цилиндрик, спрятанный в специально вшитом клапане. В нем еще осталось лежать четыре таких же стержня, как две капли воды похожих на тот, что сейчас он держал в руке. Он их лично подтачивал и укорачивал в слесарной мастерской, подгоняя под себя. В руке Аким сейчас держал идеально сбалансированное метательное оружие. А с первого взгляда короткий серебристый стержень, похожий на остро заточенный карандаш, приплюснутый на конце. Удобная вещь. Можно колоть и резать. А можно и метать, если до врага не дотянуться рукой, не достать ногой. Надо лишь приноровиться.

Он быстро вырезал из ближайшей гардины прямоугольный кусок. Хорошая ткань, плотная. Подумал и двумя взмахами подправил выкройку. Получился квадрат, словно постоянно тем и занимался в свободное время, что кромсал шторы на геометрические фигуры. Обрезком, как прихваткой, вытащил из бокового кармана костяшку. Положил ее на вырезанный кусок ткани. Сложил вдвое, потом еще в несколько раз. Холодный трофей стал похож на куколку шелкопряда в многослойной оболочке. Объемный сверток еле влез в карман, вызывающе оттопырив полу куртки. Ладно, не на строевом смотре, сойдет. С патрулем точно не стоит встречаться. Еще не хватало обвинений в мародерстве. Хотя какая разница. В глаза не посмеют сказать инквизитору, а косые взгляды, перешептывания и ухмылки у себя за спиной он уж как-нибудь переживет.

Своей работой Поплавков остался доволен. Бок больше не морозило. Хорошо, выходим. «Молодчина, — похвалил сам себя Аким. — А то еще пару часов, и готов свежемороженый инквизитор. Срок годности не ограничен».

За их спинами неожиданно громко хлопнула входная дверь. Низкое серое небо наваливалось им на плечи. Гангуту сразу захотелось спрятаться. Забиться в щель поглубже. Тихоша с котом молчком шмыгнули в ближайшую подворотню. Инквизитор с чувством тряхнул руку матросу:

— Благодарю за службу, Жора Прокопчик.

На том и разошлись. Моряк пошел налево в сторону порта. Инквизитор зашагал в противоположную сторону.

ГЛАВА 2

Красная куртка инквизитора — дань старой традиции. В седой древности первые истребители нечисти носили кожаные панцири, выкрашенные в красный цвет и усиленные металлическими пластинами. Время доспехов прошло, а традицию сохранили.

Фасоны одежды меняются, мода и люди не стоят на месте. Меняет покрой и цвет военная форма. Красные форменные кожанки инквизиторов тоже меняли покрой. Неизменными оставались цвет и материал. Допускалось ношение военного мундира, если ты в составе действующей армии или на флоте. Тогда на левый рукав пришивался отличительный шеврон: три языка пламени на фоне овального и вытянутого книзу древнерусского щита. Просто и без изысков. Никакой золочено-вызывающей мишуры. Сильному не нужны лишние цацки. Слабому не помогут.

Инквизиторы носили свои куртки как знамя. Яркий, бросающийся в глаза отличительный знак принадлежности к Корпусу.

За глаза их называли краснокожими.

Не раз и не два за многовековую историю существования Корпуса находились те, кто набирался смелости действовать под личиной инквизиторов. Обладатели красных кожаных курток легко нагоняли ужас на мирных обывателей. Верительных грамот никто не смел спросить. Раз пришли за тобой, значит, виноват. В основном это был банальный разбой и грабежи. Но были и другие случаи. Корпус инквизиторов такие выходки никак официально не комментировал. Он действовал оперативно и безжалостно. Мастера заплечных дел из Тайного приказа, а впоследствии их правопреемники жандармы и чекисты им в подметки не годились по части сыска. Остудить горячие головы надо всегда незамедлительно. Посмевших действовать под видом инквизиторов разыскивали быстро. Их тела находили со снятой кожей в виде курток на том же самом месте, где совершалось преступление. Будущих злоумышленников наглядно предупреждали: будет так, а не иначе. Никакого снисхождения. Трепещите! Пуговицы символично пришивали суровыми нитками прямо на грудь, там, где им и положено быть, если бы на преступниках была надета красная куртка. Наглядной акции устрашения стабильно хватало лет на десять. Потом все по новой. Круговорот появления лжеинквизиторов, поимка, расплата по высшей ставке продолжались с завидным постоянством. Любителей оторвать кусок пожирнее хватало во все времена. Слухами земля полнится. Хоть какой-никакой, а сдерживающий фактор смутьянам. Времена меняются, нравы нет.

Во времена правления Петра I лжеинквизиторы посмели появиться в Санкт-Петербурге. Обычно перевертыши предпочитали промышлять подальше от Северной Пальмиры. Неугомонный Брюс решил проверить на прочность Корпус инквизиторов. Пытливый ум естествоиспытателя не мог долго бездействовать, а вельможу коробило, что кто-то обладает властью, на фоне которой он сам смотрится тараканом, суетливо подбирающим крошки со стола. Инквизиторы долготерпением не отличались, это вредно на их службе. Требовалось дать укорот, да так, чтобы всем стало ясно: не лезь — худо будет.

След тянулся от шебутного Брюса, любившего совать свой длинный нос, куда любопытная мартышка ни за что не сунет хвост. Лжеинквизиторы засветились на верфи, где закладывались корабли, которые должны были показать его соплеменникам шведам кузькину мать. В итоге сорваны подряды на закупку парусины для парусов и поставки пеньки. Заокеанские подрядчики отбыли за море на родину. У любого торгового люда нос в пуху. Особенно негодовал по этому поводу Меншиков. Вместе с подрядчиками за море уплыла его личная выгода. Военная коллегия, на свое счастье, не успела поссориться с Корпусом, официально обвинив инквизиторов в государственной измене. Лжеинквизиторов постигла та же участь, что и их предшественников. Брюса трогать не стали. Пока.

Не надо бояться, что кто-то будет выдавать себя за инквизитора. Надо сделать так, чтобы они боялись это сделать до икоты, до дрожи в коленках. Неважно, по какой причине: по скудоумию или со злым умыслом. Итог один: неотвратимое и жестокое наказание. Лекцию, что опасно для жизни, а что нет, никто из инквизиторов читать менторским тоном не собирался. Пока еще ничего лучше не придумали наглядного урока. Пусть испытывают на своих шкурах, в прямом смысле слова, что красная кожанка дается не просто так, а как отличительный знак за особые заслуги и возможности…

Поутру сонный вельможа увидел из своего окна занимательное и одновременно поучительное зрелище. Проморгавшись, он растерянно разглядывал ель, росшую напротив окна его опочивальни. На зелененькой елке висели тела тех, кто выдавал себя на верфи за инквизиторов, козыряя красными кожанками и тем, что посланы не просто так, а соблюсти интересы державы. Форма одежды прежняя: отсутствие кожи на манер красных кожанок инквизиторов. Развесили их не впопыхах, а так, чтобы было видно со всех сторон. Вешали с чувством, с толком. У самой верхушки висела, покачиваясь на ветру, одна веревка с пустой петлей. Словно намекая, что место вакантно. Не хватало повесить на дерево табличку: «Смотри, Брюс, свободные ветки есть!»

Брюс намек понял.

Яков Вилимович оттянул пальцем стоячий воротник мундира, ставший неожиданно тугим. Повешенные его не волновали. Расходный материал, не больше. Дрянь людишки. В любом кабаке таких можно было нанять дюжину за серебряный рубль. Утреннее похмелье пугает такой контингент намного больше смерти.

А Петру I блестящая инквизиторская задумка и чудовищное исполнение очень понравились. Он громко хохотал, тыкая тростью повешенного на нижней ветке многометровой елки, до которого смог дотянуться. И не лень было останавливать карету? Хотя ярко-красное так красиво смотрится на зеленом фоне. Он пожалел, что сам не додумался до такой наглядной агитации во время подавления стрелецкого бунта. Следующим поколениям пример. С того момента он повелел высочайшим указом украшать новогодние елки игрушечными солдатиками, раскрашенными поярче. Желательно в сочные красные цвета. Праздник все-таки. А еще пусть стеклодувы наделают игрушек в виде зеркальных стеклянных шаров. Пусть в новогоднюю ночь в каждом шаре по веселой будет харе. Всем радоваться!

Шторы в особняке генерал-фельдмаршала Петр Михайлович приказал снять, невразумительно пояснив, что нынче мода такая в Европе.

Пусть астрономией занимается. В телескоп на небо смотрит, авось что дельное увидит. А делами земными, а значит, греховными, есть кому и без него заниматься.

Император всея Руси сразу догадался, кто шлет привет чернокнижнику. Сам не чурался бесовских игрищ. Считал это игрой ума и просвещением для заскорузлого, косного российского мышления. Но одернуть не в меру ретивого сподвижника стоило. Висельников в исподнем и «красных куртках» приказал не снимать забавы ради до наступления Нового года. Веревки перерезали аккурат с последним боем курантов. В следующий раз обойдемся без самодеятельности. До Нового года оставался месяц без одной недели. Ровно двадцать один день. Поначалу, когда Брюс после сна смотрел из окна опочивальни на елку, у него сразу становилось муторно на душе. Весь день потом шел наперекосяк. Он даже хотел переехать в свое загородное имение, но в последний момент передумал. В свите императора это сразу бы расценили как малодушие. Поползли бы черные слухи: «Слабее стал старик!», «Уже не тот наш Брюс, пора на покой». Приходилось сдерживать себя до зубовного скрежета. Через недельку привык к пейзажу за окном. Пил утренний кофе и не морщился.

Яков Вилимович, астролог и чернокнижник, намек понял и, засучив рукава, начал заниматься составлением календаря. Дело спокойное и в памяти потомков гарантированно останется. Как ни крути, но своя кожа ближе к телу…

До того как Аким Поплавков надел отличительную красную инквизиторскую кожанку, он носил совсем другую форму…

* * *

Шел второй год Первой мировой войны. С замиранием сердца студент второго курса Петроградского университета Аким Поплавков переступил порог городского призывного пункта. На призывной комиссии все было черно-серо от гимназических и студенческих шинелей. Гимназистов сразу же выталкивали взашей на улицу несколько солдат-писарей. Студентов, в отличие от первого года войны, уже не трогали. На начальника призывной комиссии со всех сторон посыпались возгласы направить на фронт.

— Ну что с вами делать?! — довольно пробасил штабс-капитан, ветеран японской кампании. — Не могу я таких молодцов оставить в тылу. Будь по-вашему.

Патриотов в России всегда хватало. Знай формируй маршевые роты и отправляй на передовую. В Петрограде полно горлопанов, толкающих пламенные речи на митингах. Но окопы забиты мобилизованными и поставленными «под ружье» мужиками и мальчишками-добровольцами. Остальные сверстники попадут на передовую, когда подойдет год их призыва.

С большим трудом, но курсы авиаторов Аким все же окончил. Это было еще до войны, весной 1914 года. Сейчас на дворе стояла зима пятнадцатого, в разгаре была Первая мировая война. Немецкие асы повыбивали российских летунов. Шапкозакидательские настроения прошли, фронт угрожающе трещал. Генштаб еще не начал призывать юношей его года рождения. Но в военном ведомстве благосклонно внимали добровольцам, не достигшим призывного возраста. На призывных комиссиях не обращали внимания на метрические данные о рождении в выписках из церковных книг. Добровольцам предоставлялось право выбора, в каких войсках служить, разумеется, при наличии вакансий. Сорокалетний штабс-капитан с протезом вместо правой ноги благосклонно кивнул Поплавкову, листая в руках новенькую летную книжку, выданную в аэроклубе еще до войны. Листки с оценками о взлетах и посадках, знании матчасти и штурманской подготовке еще пахли типографской краской. Офицер и ветеран русско-японской кампании здраво рассудил, что в воздушном флоте нужны юные, но грамотные специалисты.

Через пару дней Аким в новенькой форме вольноопределяющегося докладывал полковнику Александру Костюкову, начальнику авиационного центра, о прибытии и дальнейшем прохождении обучения на военлета.

С замиранием сердца Поплавков переступал порог штаба. Ему казалось, что он идет в какой-то новый, светлый и радостный мир. Втайне надеялся, что завтра же сядет в аэроплан. Всей душой рвался в небо.

Сбывалась заветная мечта. Он уже видел себя боевым летчиком… «Военлет Аким Поплавков». Такого ни с кем не спутать. В Петрограде военлетов можно было легко распознать среди других офицеров. Они носили летные очки на фуражках по фронтовой моде.

И вот в Гатчине за вчерашним студентом Поплавковым закрылись двери казармы. Он стал вольноопределяющимся учебного центра первого Императорского отряда. Здесь ему предстояло подтвердить свою летную подготовку с последующим производством в прапорщики.

В царской армии, как и в любой другой армии мира, офицеры были особой кастой. Чужакам всегда было трудно надеть золотые погоны, особенно если ты не потомственный военный и мужчины твоей династии не брали шведские корабли на абордаж и не ходили в штыковые атаки на французских кирасиров под Бородином. Переломный двадцатый век все расставил по местам, одновременно перемешав сословия, ломая неписаные правила и заодно меняя границы государств.

Офицеров готовили на ускоренных курсах. Военное время диктовало свои правила. Всего за три месяца они проходили курс военной подготовки в запасном полку или в самой действующей армии. Знаний и опыта у кандидатов в офицеры было недостаточно. В юные головы успевали вколотить лишь азы военного дела. На фронте им приходилось учиться самим. Все это производило унылое и тоскливое впечатление. Грань между новоиспеченными офицерами и унтер-офицерами становилась лишь формальной.

Чаша сия не миновала и авиаторов.

Первые вылеты для кандидатов в летчики напоминали состояние ребенка, который только что научился ходить: та же неуверенность в движениях, боязнь оступиться, сделать что-то непоправимое.

Тренировочные полеты с инструктором продолжались четыре недели. Каждый день взлет и посадка. Взлет и посадка. После тридцати полетов он налетал почти двадцать часов. Последний полет сделал без инструктора. Этот вылет считался экзаменационным. Аким должен был сфотографировать озеро, находившееся неподалеку от Петрограда. Задание выполнил. Учеба закончилась. Скорее на фронт. Акиму присвоили звание прапорщика. Вместе с новенькими погонами он получил назначение в гвардейский Первый авиаотряд на юго-западном фронте.

Попав служить в авиацию, Аким Поплавков вытянул свой личный счастливый билет, если такое определение вообще допустимо к добровольно записавшемуся в действующую армию. У него был реальный шанс дожить до победы или в худшем случае до конца войны. Как это ни цинично звучит, на войне офицеру легче выжить, чем солдату. А летчику легче, чем пехотинцу. Пехота — хворост, который охапками подбрасывают в костер войны. В пламя «шагает» батальон за батальоном, полк за полком. «Сгорает» за день наступления дивизия. Корпус — за три. Пламя войны гудит, радуясь новым жертвоприношениям. При таком раскладе в прямом смысле слова чем дальше от земли, нашпигованной пулями и осколками, тем больше вероятность уцелеть…

По прибытии в часть Аким первым делом представился командиру авиаотряда. Командовал гвардейским Первым авиаотрядом подполковник Яблонько. Высокого роста, в пенсне, он всегда был чисто выбрит и подчеркнуто вежлив. На этом его достоинства как командира и офицера заканчивались. Яблонько отрастил длинные усы и специально завивал их таким образом, чтобы они стояли под прямым углом. Такая мода называлась «а-ля Вильгельм Второй», по имени германского кайзера, носившего такие же колючие усы-стрелки. Их носили многие немецкие офицеры. Но странно было видеть подражателя прусской моде в русской армии.

Подполковник к авиации не имел никакого отношения. Много лет прослужил в Генштабе, попав туда сразу после окончания одноименной академии. Перед самой войной он был представлен за выслугу лет к производству в полковники. Но началась война, а по существующему в те годы положению звание полковника присваивалось только в действующей армии, на фронте. Вот и пришлось Яблонько покинуть так полюбившийся ему спокойный тыл и, подпоясавшись портупеей, отправляться на фронт за «полковником». Включились невидимые рычаги знакомств, потянулись ниточки связей в верхах, и подполковник убыл в действующую армию за следующим званием. Но что-то не сработало, а точнее, сработало, но не так, как он ожидал, в штабных недрах его назначили на подполковничью должность командовать авиаотрядом. В клеточках должностей организационно-мобилизационного управления должность считалась полковничьей. Но в штабе действующей армии ее забрали себе втихаря, проведя по документам как подполковничью. Командующий имел полное право на такое самоуправство. До Петрограда далеко, как до звезд. Попробуй пожалуйся. Все документы идут по инстанции снизу вверх и благополучно оседают, ложась под сукно в штабе армии.

Военная бюрократическая машина неповоротлива. Ее шестеренки зачастую бешено крутятся, работая вхолостую. В лучшем случае результат не превышает коэффициент полезного действия паровоза. Что-то в бумажных недрах не сработало и на этот раз.

Подполковнику с лицом канцелярской крысы дали под командование авиаотряд и равнозначную должность, а это оттягивало на неопределенный срок получение нового звания и возвращение в Генштаб. Яблонько вечно ворчал и был зол на весь мир. Подполковник не любил небо, боялся аэропланов, ненавидел солдат. Единственные, к кому он относился по-человечески, были летчики. У молодых военлетов количество взлетов всегда превышало количество благополучных посадок. Часто они вообще не возвращались с вылетов. Война. Единственное, что командир делал без проволочек, так это представлял наградные листы на подчиненных. Оформлял он наградные листы лично. Бумажное дело знал хорошо, и делопроизводство работало на отлично. Любил каллиграфическим почерком писать формуляры на отличившихся летчиков. Ни один наградной лист не вернулся обратно как неправильно оформленный. Хоть какой-то прок.

Все остальное время подполковник Яблонько смешил авиаотряд ненужными затеями. Когда появлялся на летном поле, он с серьезным видом пересчитывал аэропланы и заодно часовых, называя их отрядным имуществом. Без особой надобности постоянно расстегивал свою офицерскую сумку-планшетку и подчеркнуто вдумчиво смотрел на карту, водя по ней пальцем, хотя ориентировался плохо. Об этом в авиаотряде знали и по этому поводу постоянно острили.

Ставя боевую задачу авиаторам перед вылетом, командир всегда заканчивал свою речь одной и той же фразой, сказанной нервно-приподнятым голосом:

— Смелей действуйте, братцы! Я с вами, — он картинно выбрасывал руку вверх, указывая на небо, «орлиным взором» окидывая летчиков, стоявших перед ним. И летуны действовали так, что германским асам становилось тошно в небе и хотелось оказаться побыстрее на родном аэродроме.

Большого вреда от командира авиаотряда не было, впрочем, как и пользы, если не считать оформления наградных листов…

Бегло просмотрев сопроводительные документы, подполковник задал несколько вопросов прапорщику Поплавкову и сказал, что он будет летать на «Ньюпоре».

— Но его надо привести в порядок, — сообщил он, явно что-то недоговаривая. — Аэроплан старый. Другого свободного самолета в отряде нет.

Некоторые самолеты в авиаотряде «долетались» до такого состояния, что на них живого места не было. Их грустно называли «наши летающие гробы».

Поплавкову, как новенькому, достался видавший виды, довольно потрепанный «Ньюпор» с двигателем в семьдесят лошадиных сил, на котором ему предстояло летать. Машина не лучше и не хуже других.

— Вот ваш «гроб», господин прапорщик, — показал Акиму его самолет механик, выделенный из аэродромной команды в сопровождающие. — Когда он вернулся из полета, думали, что отлетался. Еле-еле дотянул до посадочной полосы. Чуть в воздухе не расклеился. Хотели списать вчистую. Ничего, подлатали, теперь на нем можно снова летать.

Не хуже… Без конца ремонтированный, с десятками заплат и заплаток на полотне оболочки, скрепленный проволокой и даже… веревками. Мотор давно выработал свой ресурс, но упрямо продолжал крутить пропеллер. Видимо, по привычке. Зато коряво, но с душой нарисованный на фюзеляже смеющийся чертик, хватающий за хвост вражеский самолет с крестами на крыльях, придавал его персональному «гробу» боевой вид…

Складывалось впечатление, что эта груда металлических частей, деревянных реек, обтянутых тканью, никогда не сможет оторваться от земли. Части чудовищного конструктора сложили вместе исключительно для оскорбления молодого прапорщика, для внушения ему чувства неполноценности.

И без этих дополнительных наворотов из-за особенностей конструкции «Ньюпор», как паутиной, опутан стальными жилами тросов. Сзади деревянный стабилизатор и руль поворота. Спереди мотор и руль глубины, тросы от которого идут к ручке управления.

Аэродром представлял собой зеленую полосу земли длиной в двести метров, шириной в двадцать, тянувшуюся с востока на запад. Расположенный среди вспаханного поля, он напоминал маленький островок. «Как же здесь садиться?» — подумал Поплавков. Но вспомнив, что на эту зеленую полоску земли, называющуюся лишь по недоразумению аэродромом, садятся другие летчики, успокоился.

Подавляющее большинство вылетов в отряде было связано с авиаразведкой. Фотографировали неприятельские позиции и военные объекты. Летчики, в том числе и Поплавков, умели фотографировать, поэтому часто летали в одиночку без наблюдателя-фотографа. Дело не особенно сложное, зачем лишний раз подвергать опасности товарищей? Если собьют, то погибнет один, а не двое. Вот такая простая арифметика.

На разведывательных самолетах не было предусмотрено вооружение. В штабах мудро решили, что первый авиаотряд не истребители, и на оружии сэкономили. Время показало, что авиаразведчики — легкая добыча для вражеских самолетов. Положение надо было исправлять. На каждый самолет техники установили по американскому пулемету кольт. Самолеты продолжили свою боевую работу, выполняя задание по фоторазведке. С пулеметами военлеты стали увереннее чувствовать себя в воздухе. Стали смелее. Было бы совсем хорошо, если бы капризные кольты не заедало при стрельбе. Перекос патрона в патроннике — для них обычное дело.

В ночь перед первым своим «боевым» вылетом Поплавков почти не спал. Самостоятельно, первый раз в жизни, по карте-десятиверстке пришлось изучать будущий маршрут полета. В авиацентре их почти не учили «читать карту». Главное — взлет и посадка. Просить кого-то из сослуживцев не позволяла гордость. Более молодого и необлетанного летчика, чем Аким, в авиаотряде не было.

Чем дольше он всматривался в карту, тем крепче становилось чувство, что он запутался. «Одолею, не могу не одолеть, — подбадривал он себя вслух. — Смогу! Я смогу-у!» Начал отмечать красным карандашом основные ориентиры. Чувство, что не справится, стало исчезать, словно туман под лучами солнца. Сидя над картой, незаметно для себя прапорщик заснул. Проснулся уже на рассвете. Пора.

Первый полет Поплавкова не обошелся без казуса. Задание простое: сфотографировать первую линию немецких траншей. На «Ньюпоре» установили автофотограф. Перед вылетом Аким с серьезным видом понажимал на «грушу» — все в исправности, затвор работает. Поднялся в воздух. Сердце сладко заныло. Прапорщик представил, как немцы откроют по нему ураганный огонь, но ни с ним, ни с самолетом ничего страшного не случится и он благополучно вернется на аэродром с важными снимками.

Солдаты аэродромной команды уже выкатили самолет на старт. Прапорщик в летном комбинезоне и пробковом шлеме, обтянутом кожей, сел в кабину. Поерзал на неудобном деревянном сиденье, замер. Сидел, не решаясь подать команду заводить мотор. В его голове неотвязно крутилась мысль, не давая покоя: «Не найду цель. Заблужусь!»

Как сквозь сон услышал свой голос:

— Готов!

— Контакт! — крикнул моторист.

— Есть контакт, — эхом отозвался летчик Щелкнул переключателем подачи бензина. Мотор мерно загудел.

Страшно отпустить ручку управления. Нельзя больше медлить. Затаив дыхание, словно Поплавкову предстояло нырнуть с головой в бездонный омут, махнул рукой и отпустил ручку управления. Мотористы, повинуясь сигналу, отпрянули в стороны. Самолет дрогнул и медленно пополз по земле. Разбег становился все быстрее. Вот он клюнул носом… ручку на себя.

«Ньюпор» подпрыгнул раз, другой… Качнулся. Рывок. И вот колеса отделились от земли. Левой рукой прапорщик схватился за сиденье. Вцепившись в него мертвой хваткой, авиатор неподвижно застыл. Акиму казалось, что стоит пошевелиться и своим неосторожным движением он свалит эту летающую табуретку на крыло.

Прапорщик потянул на себя ручку, самолет послушно пошел на подъем. Внизу проплывают коробочки домов, темнеют ленточки дорог.

На высоте холодный ветер режет лицо, от него глаза застилают слезы. Прапорщик от волнения забыл надеть на лицо очки. Ошибку пришлось исправлять левой рукой, правая — на ручке управления.

Подлетев к линии фронта, Аким зашел так, чтобы солнце светило сзади, и начал съемку. Все обошлось благополучно, без стрельбы с земли по его аэроплану. Судьба благоволила пилоту в его первый вылет. Прекратил фотографировать, когда закончилась пленка, и лишь тогда полетел обратно. Душу грела мысль, что ничего не случилось и снимки будут удачными.

Каково же было его удивление, когда после проявления пленки на ней не обнаружилось никаких следов того, что он снимал. Пленка оказалась девственно чистой. Он почувствовал себя обманутым: полет был рискованным и все впустую.

В лаборатории проверили фотоаппарат, все в исправности. Затвор работает, как швейцарские часы. Оказалось, что во всем виноват сам Аким. При вылете техник понадеялся, что летчик сам снимет крышку с объектива, а новичок до этого не додумался. В отряде долго шутили над новеньким: «Еще совсем зеленый. Необлетанный». Поплавков был готов провалиться сквозь землю от стыда и обиды за свою оплошность. Хорош гусь, размечтался, какую важную информацию добудет. А на деле салага салагой…

Прапорщик Поплавков служил в четвертой эскадрилье под командованием поручика Тараса Пендо. Аким и командир эскадрильи, состоящей всего из трех аэропланов, быстро нашли общий язык. Пендо был родом из Киева, из обеспеченной семьи. Его мать имела небольшой сахарный заводик. По внешности Тарас был «щирый» украинец: статен и чернобров. В авиаотряде его все любили за то, что был веселым и общительным, за красивую внешность и присущее только ему одному ругательство «мать ее сахарный завод!» Поручик Пендо был страстным картежником и часто отлучался из авиаотряда к соседям-артиллеристам. Перед тем как на несколько часов окунуться в мир преферанса, он докладывал дежурному офицеру, зачем его несет нелегкая к артиллеристам: «Какое-то строительство идет у немцев. Надо показать им на карте координаты засечек. Пусть обработают огоньком батарей. Пусть перемешают немчуру с землей». Партнеры по игре никогда не подводили летчика. В конце игры они всегда давали несколько выстрелов в сторону германских траншей. Ночной беспокоящий огонь, а иногда под утро, для знающих людей был сигналом, что скоро поручик Пендо заявится в блиндаж четвертой эскадрильи с красными глазами от недосыпа и в хорошем настроении духа. Играл он обычно хорошо, а редкие проигрыши общей картины не портили.

Немцы периодически получали ночью такие сюрпризы, не догадываясь, что обязаны этому ночным посиделкам авиатора в теплой компании артиллеристов. Однажды один из таких шальных снарядов с ювелирной точностью попал в склад боеприпасов на излете траектории. Грохотало до утра. Рвануло так, что казалось, будто среди вражеских позиций проснулся древний вулкан. Разведчики-пластуны притащили на следующий день «языка». Тот рассказал, что из-за артиллерийского снайпера было сорвано наступление полка. Германцы без артподготовки атаковать не решились. Поручика за доставленные «точные данные» наградили именной георгиевской саблей, а молодцов-артиллеристов орденами. После этого ночные посиделки обрели почти официальный статус.

Командир авиаотряда перестал морщиться, когда узнавал от дежурного об очередной отлучке подчиненного. Братство по оружию надо укреплять в любое время суток. А то, что глаза красные, так это ерунда. Война закончится, тогда и отоспится.

Основную массу офицеров гвардейского Первого авиаотряда составлял «прапорщик юный», как тогда распевали в модном романсе: юноши, как и Аким, попавшие в армию добровольцами. За их спиной были студенческая скамья, реальное или городское училище. Ни знаний, ни житейского опыта они не имели, а военного и подавно. Объединяло их одно — они умели летать на аэропланах. Пройдя сокращенный курс школы прапорщиков или военного училища, стали офицерами-летчиками, но никто ни на фронте, ни в тылу не занимался повышением уровня их военных знаний и боевого мастерства.

Когда Поплавков прибыл в расположение авиаотряда, боевые вылеты случались редко. Активность проявляли лишь разведчики. Однако разведвылеты не связывались с подготовкой к серьезным вылетам, а были своеобразным развлечением для офицеров, вроде спорта или охоты. Происходило это потому, что командование армии, за редким исключением, авиаразведкой не руководило. К данным, полученным от летчиков, штабные относились, мягко говоря, с недоверием. Ну что он там увидит из поднебесья?

Все поиски намечались и проводились по инициативе и желанию младших офицеров.

Единственный, кто пользовался у молодежи популярностью из старших офицеров, был начальник штаба авиаотряда штабс-капитан Сергей Аркадьевич Буслаев. Офицер чем-то внешне напоминал своего былинного новгородского тезку Буслаева. Он был широкоплечим, крепким и статным кудрявым блондином, ходил вразвалку, носил окладистую бороду. Обращаясь к подчиненному, называл его батенькой. В свою очередь и молодые военлеты за глаза дали ему прозвище Батенька.

Буслаев никогда не проявлял грубости к нижним чинам. К провинившимся у него был особый подход. На глазах Акима он однажды вызвал к себе в землянку солдата, заснувшего на посту. Прочитал нотацию ровным голосом, объявил два наряда вне очереди, а затем, засучив рукав, показал свою мускулистую руку, согнутую в локте. Сникшему рядовому штабс-капитан сказал полушутя-полусерьезно: «Ты, батенька мой, смотри, я никого не бью, но, если позволишь что-либо подобное, еще раз заснешь в карауле, стукну — и дух из тебя вон». Однако своей угрозы Буслаев в исполнение никогда не приводил. Он единственный, кто летал из начальства.

Возвращаясь со второго вылета, прапорщик Поплавков услышал сзади громкие хлопки. Обстреливают с земли? Белых облачков разрывов не было, как ни крутил головой. Хорошо догадался обернуться, чуть не свернув себе шею. Хлопало полотно на стабилизаторе его самолета. Оно разорвалось. Согласно всем инструкциям и голосу разума выход из такой ситуации один — немедленно садиться. Но Аким не стал приземляться. Он летел дальше. Во что бы то ни стало надо дотянуть до аэродрома. И дотянул.

Едва колеса аэроплана робко коснулись земли, как все полотно обшивки сорвало вихрем. Стыдливо обнажился хрупкий деревянный скелет стабилизатора…

Поплавков думал, что ему как новенькому выделили этот «гроб» на колесиках. Как оказалось, нет. У начштаба самолет был еще хуже. Он мог в приказном порядке поменяться самолетом с любым летчиком. Для него все подчиненные, над Буслаевым старшим был лишь командир авиаотряда. Но нет, летал на своем, не позволяли гордость офицера и воспитание.

Однажды штабс-капитану лишь чудом удалось избежать катастрофы. На высоте шестьсот метров над землей во время разворота треснуло и вывернулось нижнее правое крыло.

Начальник штаба авиаотряда на земле, а в воздухе летчик Буслаев отличался необыкновенным спокойствием, граничащим с фатализмом самоубийцы. У него настолько плохой аэроплан, что в него было страшно садиться. А Буслаев поднимался на нем и летал. Каждый его полет сопровождался самыми неожиданными неприятностями.

В последнем приказе командующего 12-й армией, в котором отмечались подвиги офицеров, в числе отличившихся отметили начштаба. Командующий наградил его георгиевским оружием: «За то, что на очень скверном и малонадежном аэроплане с плохо работающим мотором, в исполнение приказа, летал уже под вечер бомбить станцию. В сумерках при возвращении на аэродром у него окончательно остановился мотор. В результате чего самолет потерпел крушение при вынужденной посадке. Штабс-капитан гвардии Буслаев сломал несколько ребер, нос, получил многочисленные ушибы, что, однако, не удержало его от разведывательного полета на следующий день. Приказываю наградить героя георгиевским оружием: „Маузером“ в кобуре…»

Когда уже в офицерской столовой отмечали награду, Аким набрался смелости и спросил захмелевшего начштаба:

— Господин штабс-капитан, разрешите обратиться?

— Валяй, — не по-уставному ответил Буслаев. — Давай без этих вывертов, мы не на плацу во время строевого смотра. Короче, не в пехоте служим, — словно в подтверждение своих слов, он полностью расстегнул китель, отглаженный по торжественному случаю.

— Сергей Аркадьевич, скажите, как вы на своем «гробу» ухитряетесь держаться в воздухе? — на одном дыхании выпалил прапорщик.

Буслаев хмыкнул, весело глядя на молодого летчика. Неопределенно покрутил в воздухе рукой, будто давал команду «На взлет».

— Что же прикажете мне делать — ждать, пока из Франции или Америки новую машину пришлют?..

Шлем мы им российское золотишко. А они не торопятся. Ну да ничего, мы и из наших рабочих лошадок все выжмем. Ведь надо же, черт возьми, летать!

Дальше они не успели ничего сказать друг другу. Началась очередная порция тостов и заздравных в честь награжденного. Потом решили опробовать наградной маузер. Стреляли по очереди по пустым бутылкам. Сломали застежку на кобуре. Но на этот пустяк никто не обратил внимания.

Сидевший рядом за столом поручик громко икнул и поделился наболевшим:

— Сегодня приземлился утром, и первое, что слышу от техника: «Ваш „гроб“ отлетался». Как попугай повторяет одно и то же, чес слово. А когда в воздухе был, тоже думал, что отлетался. Еле-еле дотянул. Техники облепили, к себе в ангар закатили. Казалось бы, совсем негодный самолет. Через два часа благополучно на нем взлетел и летал на разведку. Дребезжит, трясется, но летит.

— Мой старичок «Стапорд» как старый испытанный друг. Всегда готов отдать последние силы. — Начштаба открыл новую бутылку и сам разлил по стаканам. — Тост, господа. За наших рабочих лошадок!

Два раза повторять не пришлось. Все чокнулись и выпили за самолеты. Каждый летчик пил за свой…

В первые дни своей службы в авиаотряде Поплавков с удивлением наблюдал за военлетами, готовящимися к вылету. Наблюдал. Присматривался. Забыты недавние ругань и проклятья по адресу ветхих аэропланов. Летчики, получившие полетное задание, проникаются к ним симпатией, как к старым друзьям, которые не подведут. Однажды он случайно подсмотрел, как прапорщик Хайремдинов из второй эскадрильи ласково гладил борт своего потрепанного «Фармана» и что-то ласково шептал, наклонившись к пропеллеру. Наверное, делился чем-то сокровенным. Совсем скоро ему в полет, и старый друг не подведет.

Впрочем, разве поймешь все, что они сделали во время полета? Человек и самолет. То же самое испытывали и переживали каждый божий день другие летчики. Хорошо то, что лично можешь отчитаться за выполненный полет. Разве у всех такая удача? Чуть ли не ежедневно слышишь об авариях.

Не все возвращались с боевых вылетов. Если пилот легко отделался, практически цел и невредим, он по праву считает себя счастливым. Так почему бы ему не поболтать со своим самолетом?

Аким поставил себе задачу научиться летать лучше других летчиков. Решил, значит, надо сделать. Он поднимался в воздух в любую погоду. И настолько свыкся со своим «Ньюпором», что чувствовал себя в нем так же спокойно, как и на земле.

Однажды во время очередного вылета недалеко от Поплавкова в воздухе разорвался зенитный снаряд. Аэроплан дернуло, словно его схватила невидимая исполинская рука. Машина чуть не свалилась в штопор. Летчик с трудом удержал воздушного скакуна на прежнем курсе. Несколько рваных дыр от осколков в крыльях и фюзеляже не в счет. Техники на аэродроме залатают в два счета. Главное — тяги рулей и закрылков не перебиты и летчик цел. Ни царапинки, только непрекращающийся гул в голове. Контузило. Курносая с косой лишь подняла голову в небе на мгновение, ожгла взглядом и опять вернулась к земным делам. Сегодня времени на авиаторов у нее не было. Знай успевай маши косой, собирай жатву. Под крылом самолета на грешной земле, изрытой язвами воронок и шрамами траншей, стянутых рядами колючей проволоки, сцепились в один рычащий клубок русские и немецкие войска. Одни наступали, другие не стали отсиживаться в обороне, дожидаясь, когда ворвутся в их окопы и блиндажи солдаты в касках с пикой наверху, и дерзко контратаковали. В рукопашном месиве «принимали» врага на штык, бились прикладами, штурмовыми ножами, саперными лопатками, рукоятками пистолетов. Сойдясь лицом к лицу, на перезарядку времени не было. Вид крови и крики умирающих никого не пугали, наоборот, прибавляли ярости, казалось, сейчас кровь закипит от бешеных доз адреналина…

Самолет починили в тот же день. Фельдшер после медицинского осмотра от полетов не отстранил. Лишь заткнул в уши тампоны из серой ваты, смоченные борной кислотой. Практически здоровый офицер. Зрачки не расфокусированы. Небольшой нервный тик на обожженной скуле. Если специально не приглядываться, то совсем незаметно. Почти здоровый нормальный офицер. А вы встречали полностью нормальных офицеров-добровольцев в действующей армии? Инстинкт самосохранения для любого разумного существа еще никто не отменял. Добровольно идти на смерть. Постоянно быть готовым убивать себе подобных, быть убитым — это, знаете ли, уже отклонение от нормы.

После этой контузии у Поплавкова появилось особое интуитивное понимание, что может случиться с человеком, отправляющимся на задание. Какое? Он и сам не смог бы толком объяснить. Словно на краешке сознания вокруг человека начинали кружить смазанные черные ветерки. Иногда их можно было углядеть в виде мимолетных темных сполохов, иногда как черная воронка крошечного вихря. По заказу вестники беды ни разу не появлялись. Миг — и снова исчезали. У них было свое расписание. Могли отметить человека, а могли и нет. Но если Аким их видел, то уж точно не стоило ждать ничего хорошего тому, вокруг кого они крутились. Сначала он попытался объяснить свои видения хронической усталостью и нервным напряжением. Потом уловил закономерность: чем дольше они появлялись, тем большая опасность подстерегала человека. Секундное появление черного ветерка предвещало ранение или увечье. Три-четыре секунды — и можно было смело идти исповедоваться к полковому священнику и садиться писать завещание. Поплавков никому об этом не рассказывал. Один лишь раз проболтался по пьянке, но собутыльники, похоже, все списали на нервное напряжение и дрянной спирт ректификат. Боялся, что определят в сумасшедшие и отправят в тыл. А еще, что хуже, посчитают симулянтом. Больше всего он боялся прослыть трусом, боялся этого больше смерти. Лучше попасть в категорию контуженых, чем стать официальным дезертиром.

Ни новенькая форма с кожаной скрипучей портупеей, ни необмятые погоны прапорщика с двумя маленькими золотыми звездочками, ни офицерский оклад с высоким коэффициентом за каждый вылет в боевых условиях не были для прапорщика Поплавкова главными условиями в службе. Ему нравился сам полет. А тут еще почет и уважение. В союзниках лишь небо, ветер и раскаленный ствол пулемета. Что еще нужно для боевого летчика-одиночки? Может быть, поспать лишний час после утренней побудки, фальшиво сыгранной горнистом, если выдастся такая возможность.

Практически каждый день военлет Поплавков поднимался в воздух. Но его самолет был так изношен, что чаще приходилось летать на чужих. А когда взлетал на своем «Ньюпоре», то старался держаться ближе к линии фронта, выполняя задания по фотосъемке вражеских траншей. Он опасался не немцев, а того, что самолет может выйти из строя. Тогда оставался шанс спланировать на свою территорию.

Самым большим злом была разнотипность самолетов. В авиаотряде были «Спады», «Фарманы», «Морисс-Фарманы», «Вуазены», «Ньюпоры».

Русская авиация целиком зависела от закупок за рубежом. Не было отечественных самолетов «Святогор» и «Илья Муромец». По своим летным и боевым качествам они, сконструированные русскими инженерами, превосходили все иностранные образцы. Но строились эти самолеты в ничтожном количестве…

Нередко случалось и такое: число самолетов по штатной норме, а летать не на чем. Аэропланы вышли из строя, а для их ремонта нет запасных частей.

В отряде редко получали полностью положенный авиабензин. С трудом удавалось правдами и неправдами выцарапывать с армейских складов у прижимистых интендантов хотя бы газолин. Летали на невероятных смесях, состав которых сами же придумывали. Комбинировали в различных пропорциях ректифицированный спирт, метиловый спирт… В самолете вонь, будто на винокурне. Надышишься в полете отработанными газами, вылезая из самолета, шатаешься, как пьяный. Летчики грустно шутили: «С таким горючим коктейлем нельзя летать без закуски». Заматывали лицо шарфами по самые очки-консервы. От этого авиаторы приобретали лихой вид, напоминая ковбоев из книг Фенимора Купера. Помогало плохо, приземлившихся летчиков продолжало качать, как первопроходцев с Дикого Запада, только что вывалившихся из салуна…

Наступило лето 1916 года. Львов и Перемышль, занятые в боях к 1914–1915 годам, были вновь отбиты немецкими и австрийскими войсками. Немцы захватили все укрепрайоны в Польше. Пала Варшава. Русские войска оставили Литву. Вместо активных боевых действий наступила позиционная война. Прошлые неудачи, тяжелая обстановка в стране убивали все живое в армии. Кадровых офицеров к тому времени осталось мало. Большинство из них перебили в начале войны, когда был пик активных боевых действий, а о сохранении кадрового резерва никто в Генштабе не позаботился. Уже к середине второго года войны основная масса офицеров состояла из так называемых офицеров военного ведомства. Бывшие студенты принимали под свое командование взвода и роты. Пламенное желание послужить Отечеству никак не могло компенсировать отсутствие боевого опыта и военных знаний. Тыловое обеспечение действующей армии становилось критическим. Эффективность деятельности интендантов стремилась к нулю.

Положение у гвардейского Первого авиаотряда, как и у других подразделений, было критическим. Топлива не было, запчасти к аэропланам практически не поступали. Часто авиаторы и техники выходили из трудного положения только за счет своей выдержки и сообразительности. Из нескольких самолетов собирали один самолет, способный подняться в воздух.

В гвардейском Первом авиаотряде неожиданно появилось необычное увлечение. Летчики вместе с техниками начали собирать различные конструкции для бомбодержателей и бомбосбрасывателей для своих самолетов. Каждый изгалялся как мог, в меру своей фантазии. Но чаще всего бомбы сбрасывали, как всегда, самым примитивным способом. Вручную. Прицелов для бомбометания не было. Бросали на глазок. Польза такого бомбометания заключалась не в том, чтобы нанести немцам как можно больший урон, а скорее в психологическом давлении на него. Беспокоящее бомбометание всегда вызывало панику во вражеском стане. Поплавков никаких бомбосбрасывателей на свой аэроплан принципиально не ставил. Он разведчик, а не бомбер. Каждый должен заниматься своим делом.

* * *

На рассвете началось немецкое наступление. Все самолеты отряда поставили на старт. Со стороны фронта доносился гул артиллерийской канонады. Казалось, там пробуждается вулкан, пробуя свои силы. Летчикам поставили вести авиаразведку в прифронтовой полосе, оперативно сообщать вымпелами нашим артиллерийским и пехотным частям о подходе вражеских резервов.

Вернувшись с первого за сегодняшний день разведывательного вылета, прапорщик Поплавков доложил дежурному по отряду, что обнаружил переправу через реку. Еще два дня назад ее не было. Дождался, когда техники заправят аэроплан горючим, и снова на взлет.

Когда Аким приземлился после третьего за сегодняшний день вылета, то почувствовал во всем теле страшную усталость. Захотелось лечь прямо на взлетке, не отходя от «Ньюпора». Напряжение полета сменилось апатией. Организм требовал отдыха. Хотелось лечь на траву аэродрома и бездумно смотреть в небо, глядя на облачка, проплывающие в вышине. Прапорщик поборол нахлынувшее желание, сказал мотористу, что идет отдыхать. Переставляя ватные ноги, побрел к себе в землянку. Не успел раздеться, только расстегнул летный комбинезон, как явился вестовой штабс-капитана Буслаева с приказанием немедленно явиться в штаб.

Не понимая, в чем дело, пошел вместе с солдатом.

Аким стянул с головы летный шлем, собираясь возразить, что он недавно с вылета.

— Ничего не выйдет, — опередил его начштаба, угадав все по кислому выражению лица летчика. — Ирхин и Сатаров еще не вернулись, у поручика Волкова отказал мотор…

Поплавков представил себе этого поручика. Он летал на новеньком «Спаде» — лучшем аэроплане, какой имелся в отряде. Сегодня, когда все военлеты с утра поднялись в воздух, Волков не летал… Вместо этого он целый день возился с мотором своего самолета. Одним словом, гнида.

Обидно, что другие летают за этого труса. Начштаба отлично понимал истинную причину «аварии», но не захотел отправлять Волкова на задание…

— Аким, у меня к вам небольшая просьба, — штабс-капитан заговорщицки подмигнул. Со стороны это больше походило на нервный тик. — Батенька, завтра командир отправляет командующему сводку о действиях отряда за декаду. Ничего не поделаешь, это наше начальство такое… родное. Уж извини, другого нет и не будет. Приказать тебе не могу, поэтому прошу. Возьми, пожалуйста, пару бомбочек, спусти на ту самую переправу, которую обнаружил. С воздуха гостинец пруссакам будет как раз. Командир галочку в реляции поставит. Ты ж его знаешь: не это, так что-нибудь новое придумает, чтобы отличиться. Выручай, дорогой, всего парочка бомбочек.

Поплавков хотел было возразить, сказать, что его аэроплан-авиаразведчик и не приспособлен к бомбометанию, что ему даже бомбы положить некуда. Но начштаба говорил так просто, во взгляде его было столько уверенности в своей правоте, что прапорщик согласился. Их командир Яблонько самодур и очковтиратель, разве это для кого-то секрет? Стоит попробовать. В жизни, да и в армейской жизни, нет ничего невозможного.

Уничтожить переправу приказано командованием армии. А штабс-капитан не надеялся, что Волков выполнит приказ добросовестно. Полетает, нарезая круги на безопасной высоте, и вернется как ни в чем не бывало. Не нашел или заплутал. Попробуй проверь, «Спад» — одноместный самолет. Это и стало причиной вызова Акима.

Поручик и до этого не отличался смелостью. Небо не звало и не манило его к себе. Не раз бывало: его «Спад» готов к полету, а он выйдет на взлетную полосу, поднимет над головой носовой платок и, если тот шевельнется, радостно скажет:

— Ветер силен. Не полечу.

Скажет и уйдет.

Начальник штаба зеленел от бешенства, но ничего поделать не мог. Поручик ходил в любимчиках у командира. Подполковник когда-то успел послужить с его отцом в Петрограде и отзывался о нем с придыханием как о блестящем офицере с высокой штабной культурой. Волков-старший готовил бумаги на доклад без единой помарки…

— А с Райхертом вообще беда приключилась, — продолжил штабс-капитан.

— Сбили? — выпалил Аким. Настроение и так скверное, а тут еще беда приключилась.

— Подбили, — вздохнул штабс-капитан. — С наблюдательного пункта доложили: Райхерта подбили на немецкой территории. Он перетянул через линию вражеских окопов. Но до наших недотянул. Спланировал на нейтралку. Сел на проволочные заграждения перед нашими окопами. Артиллеристы не растерялись, поставили заградительный огонь. Под огневой завесой пластуны вытащили нашего бедолагу. Райхерт цел, только сильно заикаться начал, ничего внятно объяснить по телефону не смог. Я только понял, что при посадке шасси сломались, — было видно, что штабс-капитан за многословием пытается скрыть волнение. — На наблюдательном пункте у пехотинцев, похоже, поэт сидит. Вы только представьте, батенька, как он доложил. Аэроплан, словно подбитая птица, опустив крылья, повис на проволоке. Какова метафора?

Прапорщик пожал равнодушно плечами. Что тут сказать. Никакие образные сравнения не волновали. Главное — Райхерт цел, а самолет? Да хрен с ним, с самолетом. Заберем «Спад» у Волкова, все равно не летает.

— Из штаба армии пообещали, что истребители Четвертого авиаотряда будут патрулировать в нашей зоне ответственности. Небо наши от чужих прикроют. Держись повыше, и все будет нормально. Зенитки не достанут. Кстати, вы знаете немецкий? — огорошил прапорщика Буслаев.

— Немного латынь, — осторожно ответил Аким. Начштаба умел ставить людей в тупик неожиданными вопросами. — Мы что, пленного взяли? Если он латынь знает, то смогу спросить, кто правил Римом. Учил в гимназии. Твердая четверка, — в голосе прапорщика прорезались горделивые нотки. — Поверьте, с моим учителем это немало. Еще тот зануда был.

— Верю, но это не совсем то, — начштаба потер подбородок. — Есть одна задумка. До или после, неважно, бомбометания, хорошо бы сбросить вымпел. Пусть германцы знают, кто у них в тылу шурует.

Поплавкова осенило:

— Сейчас дежурит по отряду прапорщик Денисов. Когда мы отмечали тезоименитство его высочества, — Аким замялся. Тогда Денисов смешал разведенный спирт с клубничным вареньем, объявив красную жидкость с плавающими в ней раздавленными ягодами коктейлем «Шасси в воздух». — У нас еще патефон сломался. Так вот, он пел Лили Марлен на немецком. Наверное, знает.

— Предположим, патефон не сломался, а его разбил поручик Гаравский, когда собрался с ним ехать в полковой лазарет к медичкам, — поправил его штабс-капитан. Он не любил неточностей и предпочитал называть вещи своими именами. — Помню. Я тогда на следующий день запретил полеты, чтобы вы в воздухе лбами не столкнулись. Слышал вашу песню. Душевно поете. Значит, говоришь, Денисов. Голос хороший, а вот слуха нет. Хороший летчик. Выше всех похвал. Вот только форму носить не умеет. — Без всякого перехода начштаба громко рявкнул: — Дежурный, ко мне!

Глотка у начштаба была луженая. Настоящий командирский голос. В полуоткрытую дверь просунулась голова дежурного:

— Вызывали, господин штабс-капитан? У меня на проводе корректировщики.

Прапорщик Денисов был верен себе. Портупея скособочена, пряжка где-то на боку. Шлейка, пропущенная под погоном на правом плече, перекручена.

— Подождут, — отмахнулся начштаба. — Зайдите, батенька. Говорят, вы немецкий знаете? Песни на нем поете. Самородок вы наш.

Дежурный по штабу улыбнулся.

— Есть такое дело. Немного, — он незаметно показал Акиму кулак.

— Не надо скромничать, — серьезно сказал Буслаев, — и знаки нехорошие показывать товарищу по оружию тоже не надо. Так что с немецким?

— Учил в университете.

— Долго?

— Отчислили со второго курса, в самом конце второго семестра.

— То, что надо, — начштаба радостно потер руки. Было непонятно: он радуется, что того отчислили или что он знает немецкий. — Просто чудно! — Не надо смущаться, как красна девица. В авиации грамотные люди до зарезу нужны, — Буслаев показал, как нужны, проведя ребром ладони по горлу. — Садитесь, батенька, на мое место. — Он встал из-за стола. Подошел к поручику и поправил портупею.

Перед молодым человеком на столешницу лег вымпел — треугольный кусок белой ткани со свинцовым грузом на конце.

— Надо написать какую-нибудь гадость про Вильгельма. Да позабористее, чтобы проняло и надолго запомнилось. Сможете, голубчик?

— Это судьба… — поручик облизнул вмиг пересохшие губы. — Меня со студенческой скамьи вышибли за то, что написал ругательство на доске в лекционной аудитории на перемене. Я не успел закончить фразу, что это Васька из второй группы, э-э… скотина эдакая. Профессор не поверил. Решил, что это про него. За это меня и отчислили. Давно мечтал повторить.

— Судьба, — эхом повторил Аким.

— Что хоть написали, лингвист вы наш? — неподдельно заинтересовался начштаба. — Переведите.

— Простите, не могу. Язык не поворачивается сказать вслух, — Денисов густо покраснел. — Могу написать.

— Тогда пишите, — штабс-капитан сунул летчику в руку синий химический карандаш.

Недоучившийся студент начал старательно выводить буквы на белом полотне. От усердия даже язык высунул. Фуражку сдвинул на затылок, чтобы не сползала на глаза. Он старательно выводил острые буквы готического шрифта. Слова складывались в длинные предложения. Похоже, Денисов поскромничал про ругательство, адресованное неизвестному Васе. Текст послания не уместился на одной стороне вымпела. Военлет расписался. Буквы становились меньше, текст изощреннее. О его содержании можно было лишь догадываться. Если уж профессора, закаленного постоянным общением со студентами, проняло, то уж немцам точно мало не покажется.

— Второй вымпел дать? — озаботился штабс-капитан.

— Не надо. Я уже закончил, — Денисов отложил карандаш.

— Молодец, — начштаба сунул вымпел Поплавкову. — Не забудь сбросить.

— Господин штабс-капитан, когда война закончится… — Денисов запнулся, — как вы думаете, когда мы победим, меня возьмут обратно в университет?

— Даже не сомневайтесь, батенька. Я лично напишу на вас ходатайство к ректору. А для верности подпишем у командующего армией. В этом деле нам поможет командир отряда. Мне он точно не откажет. Я умею убеждать. Правильно, Поплавков?

Прапорщик кивнул. Что да, то да, умеет убеждать.

— Ничего уточнить не хотите, господин прапорщик?

— А надо? — Поплавков по лицу начштаба догадался, что тот что-то недоговаривает.

— Батенька, надо будет сделать небольшой крюк до переправы. Совсем небольшой.

— Куда? — прапорщик следил взглядом за Буслаевым. Он не сел обратно за стол, заваленный картами и бумагами. Офицер широко шагал по кабинету, меряя шагами расстояние от стены до стены.

— Соседи из двенадцатого корпуса слезно попросили снять вторую линию немецких окопов. Фотографии первой линии есть, а второй нет. Им сегодня наступать. Желательно с минимальной высоты. Представляешь, как ты подразнишь немчуру. Сначала фотосъемка, потом переправа. Вернешься из полета — проси что хочешь!

— Новый самолет! — неожиданно для себя выпалил Аким. Он сам не успел подумать, а слова уже слетели с губ. Очередная выходка подсознания.

Начальник штаба наигранно сурово погрозил пальцем:

— Я же сказал, проси что хочешь. Про невозможное я ничего не говорил.

Офицеры попрощались. Штабс-капитан тряхнул Поплавкову руку на прощание и вернулся за стол. Проще самому слетать на боевое задание, чем разобраться в ворохе документов, скопившихся в папке с надписью «На доклад».

Когда прапорщики Поплавков и Денисов вышли из кабинета, начальник штаба тяжело вздохнул. Он хорошо понимал, что сейчас творится в душе у прапорщика. Все планы, которые строят военные в действующей армии, — всего лишь теория. А что будет на практике, остается только догадываться, уповая на благоприятный исход дела. Ему не раз приходилось отправлять подчиненных военлетов на трудные задания. Не все вернулись из полета целыми и невредимыми на родной аэродром.

Третьего дня он лично объяснил полетное задание по авиаразведке двоим прапорщикам. «Слушаюсь», — коротко ответили летчик Зеленов и летчик-наблюдатель Кондратьев. Откозыряли и ушли. Больше он их не видел живыми.

Они даже не долетели до линии фронта. Стал давать перебои мотор. Зеленов начал планировать к земле. При посадке самолет клюнул носом. Удар о землю, скапотировал, перевернулся несколько раз и превратился в груду обломков, перевитую проволокой и тросами. Летчик и наблюдатель погибли сразу. Тела офицеров были так изуродованы, что Зеленова и Кондратьева с трудом опознали. Военлетов хоронили в закрытых гробах. Дожить до конца войны — такой шанс выпадает не каждому. Жизнь диктует свои правила игры.

Выйдя из штаба, Аким уныло побрел к своему «Ньюпору». Через полчаса на взлетку выехал автомобиль. Два унтер-офицера с эмблемами саперов осторожно извлекли из кузова «парочку бомбочек»… Каждая весом по девять килограммов. Саперы, которые по возрасту годились летчику в отцы, с нескрываемым восхищением смотрели на прапорщика. Лихие парни служат в авиации. Все им нипочем.

Прапорщик ошалело смотрел на стальные чушки, выкрашенные в защитный зеленый цвет. Широкие юбочки стабилизаторов, острые конические носы, оканчивающиеся жалами взрывателей. Предохранительные колпачки уже сняты. Он не знал, что сказать. Слова застряли в горле. Страшно принять такой груз на «Ньюпор», тем более задул сильный боковой ветер. Отказаться тоже нельзя. Он уже дал согласие начштабу. Еще подумает, что Поплавков празднует труса. Он решил взять, но только одну бомбу.

У молодого прапорщика в новенькой летной форме было много энтузиазма и мало опыта.

Запустил мотор. Аким уселся на место и знаками попросил подать опасный гостинец. Положить его было некуда, кроме как на колени.

Смертоносный груз давил на ноги, мешал сосредоточиться. Ноги намертво припечатало к полу кабины. Укладывая бомбу на колени, Поплавков не учел одного обстоятельства: пока аэроплан стоял на земле, девятикилограммовая смерть пригревшейся гадюкой уютно устроилась у самого живота. При взлете самолет принял горизонтальное положение. Тут-то прапорщик понял свою ошибку.

Как только при подъеме приподнялся хвост самолета, бомба покатилась вперед и толкнула ручку управления. Ручку резко на себя. Если бы Аким моментально не среагировал, самолет неминуемо скапотировал бы, а это верный «гроб».

Прапорщик летел, обливаясь холодным потом.

Самолет постепенно карабкался в небо, набирая высоту. Каждый оборот пропеллера приближал линию фронта. Под крылом мелькнули кукольные домики безымянной деревни. Перемахнули две линии окопов, разделенные нейтральной полосой, изрытой оспинами воронок.

Поплавков летел и ждал — вот-вот что-то случится…

По данным разведчиков-пластунов из пехоты, противник усилил зенитную артиллерию. Узнав об этом, летчики решили летать на высоте полтора километра. Самая безопасная зона для аэроплана во время обстрела. Выходя на цель, снижались для фотографирования, пролетая над линией траншей.

Уже над первой линией вражеских окопов Аким почувствовал всю силу зенитного огня. Вокруг вспышки. Стреляли бризантными снарядами. Вот и вторая линия фортификационных укреплений. Надо снижаться. Снимки приказали сделать с минимальной высоты. Дымки разрывов становятся гуще, все плотнее сжимаясь вокруг самолета. Если снаряд разрывался ниже «Ньюпора», машину, как щепку, подбрасывало вверх. Верхние разрывы толкали к земле.

Немецкие зенитчики изменили тактику: впереди самолета образовалась сплошная стена вспухающих взрывов. Присмотрелся: большинство снарядов рвется чуть выше. Мелькнула мысль: спуститься еще ниже. Опасность прямого попадания меньше, чем от стального дождя осколков. Обдумывать и взвешивать все «за» и «против» не было времени. Аким потянул ручку на себя и пошел на снижение. Боялся в этот момент лишь, что из-за резкой смены высоты снимки получатся нерезкими.

Самолет проскочил полосу огня. Минуту-две слышен был лишь ровный гул мотора. Неожиданно несколько разрывов расцвели траурными цветками в опасной близости. Воздушной волной самолет швыряло то в одну, то в другую сторону. Казалось, «Ньюпор» вот-вот развалится в воздухе. Грохот разрывов заглушает рев мотора. Мелькнула мысль: немедленно повернуть назад, вырваться из-под обстрела. Уйти к своим. На душе сразу стало противно, словно сделал какую-то гадость тайком. Скулы занемели от страха, прапорщик невольно втянул голову в плечи, как будто это могло защитить его от осколков. Самолет упрямо продолжал полет. Левая рука автоматически через равные промежутки продолжает нажимать грушу фотоаппарата.

Но как ни был силен обстрел с земли, не он был главной опасностью для летчика. Разрывы зенитных снарядов гарантировали Акима от встречи с неприятельскими самолетами. Бой с ними в воздухе для военлета намного опаснее.

Снаряды рвутся то ниже, то выше. У зенитчиков нет специальных приборов, определяющих с земли точную высоту летящего аэроплана. Прицельность заградительного огня низкая. Все зависит от наводчика, его глазомера и опыта.

Задул встречный ветер. Уменьшилась и без того небольшая скорость тихоходного «Ньюпора». Акиму показалось, что он так медленно летит, будто его привязали в воздухе на месте и хотят не спеша расстрелять, как мишень.

Ничего, скоро должна появиться переправа. Ошибиться невозможно. Он засек внизу приметный ориентир: вот церковь на холме. Купол-луковица зияет пробоинами дыр. Крест уцелел, непоколебимо осеняя окрестности. Рядом деревенька. Недолго осталось лететь до реки.

Перед самой переправой его встретил новый шквал огня. Снаряды беспорядочно разрывались в воздухе. Казалось, они прыгают по небу черными осьминожками, стараясь дотянуться короткими щупальцами до летчика. Нестерпимо захотелось сбросить единственную бомбу на голову зенитчиков. И вдруг все разом стихло. В первое мгновение показалось, что враг убедился в неуязвимости «Ньюпора» и прекратил стрельбу. Но нет, батарея осталась позади. Аким вышел из зоны огня.

До переправы осталось лететь несколько минут. Одиночный разрыв справа. Послали вдогонку снаряд на пределе дальности. Должно быть, очень близко. Слишком близко. Аэроплан резко бросило в сторону, и в то же мгновение что-то обожгло шею. «Ранен! Зацепили гады», — подумал Поплавков. Боль почувствовал позже, когда он уже выровнял аэроплан. Схватился за шею рукой. Кровь. На перчатке смазанное бурое пятно. Осколок чиркнул по касательной. Ничего страшного. Не рана, а глубокая царапина. И странно, осознание того, что ранен неопасно, придало Акиму новые силы. Словно ничто больше не угрожало ему. Летчик вытер кровь с кожаной перчатки о борт кабины. На светлой фанере остался смазанный красный след, будто художник пробовал на холсте краску.

По шее за шиворот потекла теплая струйка. Похоже, рана неглубокая, но какой-то сосудик перебило. Поплавков осторожно покрутил головой. Вроде нормально, лишь немного жжет рану.

Свободной рукой обмотал шарф несколько раз вокруг шеи вместо бинта.

Пора снижаться. Высота триста метров. Вот и переправа. По ней марширует колонна черных муравьев. Упрямые человечки, подгоняемые злой волей командиров, двигаются в сторону фронта. Стрелять, рубить, колоть. Среди них мелькают ездовые упряжки артиллеристов. Игрушечные лошадки тянут орудия и зарядные ящики со снарядами. Аким заложил крутой вираж, заходя на боевой разворот.

Черная змея пехоты, поблескивая на солнце ежиком штыков, извиваясь, ползла к линии фронта. Эту неудержимую мощь не остановить. Такое не по силам летчику-одиночке, хоть бы притормозить.

Пришло время готовиться к бомбометанию.

Прапорщик решил так: левой рукой положит бомбу головкой на борт, стабилизатор пока останется на коленях. В нужный момент перекинет через край кабины.

Выполнить то, что задумал, оказалось нелегким делом. Напряг все мышцы, чтобы приподнять левой рукой бомбу к краю. Одновременно надо следить за управлением. На какую-то секунду он ослабил внимание, не удержал ручку — и самолет дернулся.

От толчка все усилия пошли насмарку. Скрежетнув, бомба сорвалась с борта, стукнулась о колени и скатилась вперед, под ноги.

Летчик так и не понял, откуда у него взялись силы, чтобы предотвратить неминуемый штопор…

Поплавков несколько раз глубоко вздохнул. Надо успокоиться. Взять себя в руки. Бешено колотящееся сердце, казалось, пробьет грудь изнутри. Главное — спокойствие. Он опять начал двигать бомбу к борту. Кажется, она стала еще тяжелее. Сколько ни старался, никак не удавалось запрокинуть ее на борт.

Высота все меньше. Скоро переправа. Сейчас заметят с земли и откроют заградительный огонь. Исполинский змей втянулся на мост, возведенный за одну ночь. Голова колонны уже была на противоположном берегу. Как он вовремя успел. И всего одна бомба. Второго шанса не будет.

Идти второй заход — потерять фактор внезапности. Аким решился на последнее. Бросил управление и обеими руками вцепился в бомбу. Перевалил на борт. Толкнул.

Все это произошло в какие-нибудь две-три секунды. Этого хватило, чтобы аэроплан, лишенный управления, клюнул носом и начал заваливаться в штопор.

Бомба понеслась вниз, разворачиваясь взрывателем к цели. Ветер весело засвистел в оперении стабилизатора, радуясь новой игрушке. Следом за бомбой полетел смятый вымпел. В воздухе он расправился и, крутясь, как кленовое семечко, устремился вниз.

Сбросив смертоносный груз, прапорщик мертвой хваткой схватился за ручку управления. И вовремя. Задержись на мгновение — и вряд ли удалось бы выровнять самолет.

Под крылом распустился огненный цветок взрыва. С опозданием донеслось буу-у-ум. Смельчакам всегда везет. Первый блин оказался не комом. Судьба военного переменчива. Сегодня она одарила летчика благосклонной улыбкой, а не повернулась, как обычно, спиной. Бомба с ювелирной точностью попала в зарядный ящик. Боезапас сдетонировал. На месте переправы остались обломки бревен и досок, плывущих по течению. На месте взрыва с тяжелым вздохом разошлись волны. На берегу обезумевшие от страха, посеченные осколками лошади рвали постромки, калеча не успевших увернуться солдат…

С набором высоты Аким уводил «Ньюпор» подальше от реки, стараясь укрыться в облаках. Сейчас опомнятся и решат поквитаться с летчиком. Отлетев на безопасное расстояние, прапорщик перевел дух. Можно немного расслабиться после пережитого.

Настроение отличное. Жаль, солнце все ниже и ниже. Стыдливо собирается спрятаться за горизонт. Надоело смотреть на грешную землю. Скоро сумерки начнут сгущаться. Ничего, он успеет до темноты вернуться на аэродром.

Курс домой. Поплавков снизился, выходя из облаков. Надо искать ориентиры на земле. По ним он доберется до аэродрома, как мальчик из сказки, который крошил хлеб, чтобы не заблудиться. Вот и церковь, и деревня, над которой он уже сегодня не раз пролетал. На месте игрушечных домиков дымились пепелища. Даже на высоте летчик почувствовал запах гари, неприятно щекотавший ноздри.

Аким представил, как начштаба Буслаев меряет шагами кромку взлетки: пятьдесят метров в одну сторону, пятьдесят обратно. Штабс-капитан, если сам не был на задании, никогда не уходил с аэродрома, пока не возвращался последний летчик из полета. Терпеливо и тревожно ждал возвращения подчиненных. В первую очередь они его боевые товарищи. Для него отряд — одна семья. Ходил взад-вперед и страшно волновался, когда кто-то запаздывал. Невозвращение с вылета в лучшем случае сулило вынужденную посадку. Но обычно это значило, что где-то появится земляной холмик с пропеллером наверху.

Воображение Поплавкова рисовало картину, как он вылезает из кабины и идет по взлетному полю. Мысленно рапортует: «Господин штабс-капитан, ваше задание выполнено. Переправа уничтожена». Начштаба в ответ улыбнется и скажет: «Батенька, я в вас не сомневался. Побольше бы таких военлетов. С такими орлами не пропадем…»

От приятных мыслей его отвлек новый стрекочущий звук. Он назойливо лез в уши. Мешал сосредоточиться.

Далекий стрекот понемногу уходил. Прапорщик наконец углядел вдалеке черную точку. Точка, басовито гудя, приближалась, на глазах превращаясь в аэроплан. Самолет летел с нашей территории.

«Наконец-то! Пусть и с опозданием, но послали прикрытие».

Самолет приближался. К своему удивлению, Аким узнал в нем немецкий «Фоккер». Что он делает в нашем тылу? Тут он вспомнил, что в сводке, циркулярно разосланной по армии, сообщали, что истребители из Четвертого авиаотряда захватили «Фоккер». Немец в горячке боя расстрелял все патроны. Его взяли в «клещи» и посадили на нашей территории. Эта мысль успокоила, значит, этот «Фоккер», видимо, и послали в воздушный патруль.

Что предположение Акима правильно, доказывало и поведение аэроплана. Он, держась на той же высоте, что и прапорщик, начал описывать вокруг «Ньюпора» большие круги. Это не внушало подозрений, но в душе военлета робко тренькнул внутренний колокольчик тревоги. Так потерпевший кораблекрушение чувствует приближающуюся опасность, не видя в глубине акулы-людоеда, нарезающей круги. Жизнь на войне приучает к осторожности. Поплавков решил не терять из поля зрения темный силуэт самолета.

Ровно гудит мотор, успокаивая внимание. Через некоторое время прапорщик автоматически отметил, что круги «Фоккера» становятся уже. Быстро сообразил, что он приближается в тот момент, когда находится сзади «Ньюпора» и когда летчик его не видит. Это показалось прапорщику подозрительным. Колокольчик тревоги надрывался изо всех сил. Прапорщик стал ловить его маневр. Как только истребитель оказался сзади него, он развернулся на сто восемьдесят градусов. «Фоккер» скользнул ему под хвост. Заметив, что его обнаружили, круто развернулся и отлетел дальше. Этот маневр повторился несколько раз.

Поплавков резко пошел на снижение. То же сделал истребитель. Прапорщик поднял «Ньюпор» на четыреста метров. «Фоккер» повторил маневр. Теперь он настолько приблизился, что Аким видел фигуру летчика в черном защитном шлеме и очках.

«Фоккер» снова сзади. Аким пошел на снижение, одновременно резко повернул самолет. Мотор взвыл на высоких оборотах, но машину вытянул. «Ньюпор» подчинялся так, как хороший конь с полуслова подчиняется наезднику.

Поплавков не успел закончить маневр, как над головой у себя услышал треск пулемета и мимо него пронесся «Фоккер». Прапорщик среагировал мгновенно, выпустив вслед ему очередь из «Кольта». Неудобно стрелять одной рукой, и точность попадания от этого страдает. Все равно лучше, чем когда они летали без пулеметов.

Раньше из оружия был лишь пистолет в кобуре на боку. Ощущение такое, будто голый вышел на улицу. С пулеметом-то надежнее, чувствуешь себя увереннее.

Ответная стрельба охладила пыл немца. Он не рискнул сразу же вторично атаковать.

«Фоккер», используя свое преимущество в скорости, преследует Акима. За сотню метров до него он развернулся и снова дал очередь. Прапорщик не стал задерживаться с ответом. С трудом удается поймать вражеский аэроплан в перекрестье прицела, кольт, как живой, бьется во время стрельбы, плюясь пулями. «Фоккер» повторил маневр. Зная, что под носом у него мертвая зона и он не будет стрелять, Аким ушел со снижением. К его сожалению, расстояние между машинами снова быстро сокращается. Вот он стал разворачиваться влево. Но не успел летчик закончить маневр, как Поплавков развернул свой аэроплан тоже влево на сто восемьдесят градусов и атаковал в лоб. «Фоккер» пронесся над ним. Пулеметная очередь хлестнула по левому крылу. Аким почти в упор разрядил в него полдиска из кольта. Тук-тук-тук… пулемет частил, как швейная машинка в умелых руках швеи. Очередь оборвалась с громким металлическим щелчком… пулемет заело. Военлет свободной рукой несколько раз резко дернул затворную рукоятку. Надо устранить задержку. С третьей попытки получилось. Щелк! Заклинивший патрон золотистой рыбкой с остроконечной головкой выскочил из затворной рамы. Задержка устранена, можно стрелять!

За это время, пока пилот возился с капризным пулеметом, «Фоккер» успел зайти ему в хвост. Поплавков со скольжением сделал резкий поворот. «Фоккер» оказался на прицеле. Прапорщик, затаив дыхание, плавно нажал спуск. «Кольт» грохотнул короткой очередью в три патрона и умолк. Немец, видимо, понял, что пулемет заело, развернулся и идет в лоб.

«Теперь не вывернуться, — пронеслось в голове. — Отлетался. Конец». Аким зубами стянул перчатку с левой руки. Дергает затвор, пытаясь устранить задержку, одновременно успевая сделать поворот влево. «Фоккер», ревя мотором, проносится влево. Так близко, что удалось рассмотреть лицо летчика в защитном шлеме и очках.

«Ньюпор» дернулся, как необъезженная лошадь. Что такое? Чувствуется, что самолет сильно заворачивает вправо, так что его трудно держать на прямой. Поплавков посмотрел на правое крыло и оторопел: правая плоскость изрезана пулями, как ножницами. В стенке кабины справа две большие дыры. Немец стрелял разрывными пулями. Удивительно, как он не сбил Акима!

От встречного ветра, который задувал в разрывы обшивки, крыло надувалось, как мешок. Что будет, если сорвет полотно? Тросик, фиксирующий элерон, тоже перебит. Трудно объяснить, как старый аэроплан выдерживал развороты. Ветеран, как и военлет, не собирался сдаваться.

«Этого еще недоставало, — выругался прапорщик, в очередной раз вручную выщелкнув цилиндрик патрона. — Мы еще посмотрим, кто кого!»

В воздушном бою, как и в любой другой схватке, все сводится к простой дилемме: либо ты успеешь убить первым, либо убьют тебя.

Между тем «Фоккер» шел прямо на него. Оторваться не получится. Немец быстроходнее «Ньюпора» — догонит, в упор расстреляет. «Фоккер» совсем близко, но не стреляет, должно быть, встретился опытный летчик, хочет действовать наверняка.

Было хорошо видно, как немец грозит ему кулаком и что-то кричит. Не слышно из-за рокота мотора. Хотя и так ясно, что ругается.

Аким повел самолет навстречу. Лоб в лоб. У кого первого сдадут нервы. Первым не выдержал немец. Отвернул. В лоб он не принял боя «русфанеры», полез в высоту и стал пытаться заходить сзади. Подпустив его метров на полтораста, Поплавков вновь развернулся и полоснул короткой очередью. Немец ответил, огрызнувшись, очередью и вновь, скользнув на крыло, исчез в облаках.

Этот маневр он повторял всякий раз, когда прапорщик разворачивался и встречал его самоубийственной лобовой атакой. Разворачивался он так круто, что, казалось, старичок «Ньюпор» не выдержит, развалится на куски. Но раз за разом самолет слушался военлета, а не встречай он «Фоккера» в лоб, скорее всего, давно уже грохнулся бы на землю, прошитый пулеметными очередями.

Долго так продолжаться не могло. Воздушная круговерть измотала обоих летчиков. На очередном заходе Аким одной рукой перекинул кольт на правый борт. Расходясь на встречных курсах, одной длинной очередью выпустил все патроны. На этот раз кольт не подвел. Сухо щелкнул боек, когда диск опустел. Все, или пан, или пропал.

«Фоккер» скользнул на крыло, теряя высоту. Самолет вошел в пике и врезался в землю.

«Ура-а-а! — закричал Аким. — Влет срезал пруссака!»

Первый воздушный бой и первая победа! Живой! Но, как оказалось, свой лимит везения на сегодняшний день прапорщик исчерпал. Мотор начал «чихать», работая с перебоями. Явственно потянуло дымком. Запах гари быстро усиливался. Может, дотянет «Ньюпор» до аэродрома, а может, нет? Пули издырявили не только обшивку самолета, одна пробила маслопровод. Военлет еще не знал, что мотор работает на пределе.

Удача, с какой Аким вышел из воздушного боя, окрылила его. Придала больше сил. Но по теплоте на спине было понятно, что рана опять закровила. Шарф вместо бинта помогал плохо. Капля за каплей выходила жизнь из уставшего тела.

От пережитого напряжения и потери крови начало подташнивать. Нельзя расслабляться. Дашь слабину — считай пропал. Немного осталось до аэродрома. Надо дотянуть, главное, чтобы старичок «Ньюпор» не подвел.

Аэроплан все хуже поддавался управлению. Летчик прекрасно понимал: еще немного — и верная машина перестанет его слушаться. Посмотрел на приборы. Альтиметр показывает высоту триста метров. «Успею ли дотянуть до земли?» Прапорщик свободной рукой сорвал шлем. Голову обдало струей ветра. Сразу стало легко. Он успел обеими руками схватить ручку управления и выровнять самолет, который уже начал сваливаться в полуштопор.

Главное — не потерять сознание, наглотавшись чадного дыма, все гуще валившего из горящего мотора.

Самолет снизился и летел на высоте двадцати-тридцати метров. Судя по звуку мотора, отказал в работе один цилиндр. Тянуть до последнего, надеясь на то, что, если станет совсем худо, он успеет выключить мотор и сесть. Обидно, столько пережить и погибнуть в последний момент при посадке. Аэроплан насилу тащился, теряя метр за метром высоты.

«Ну не везет мне сегодня. Хотя почему не везет? Немчуру на „Фоккере“ вогнал в русскую землю…»

Мотор чихнул напоследок и приказал долго жить. Сердце аэроплана не выдержало перегрузок и остановилось. Акима это не смутило, планировать без мотора не представляло трудности. Не в первый раз. Сейчас главная задача военлета — скорее сесть на землю. Появилось противное чувство, как к горлу подкатывает тяжелый комок, спирает дыхание. Поплавков открыл рот, жадно глотая воздух. Над головой как могильная плита нависла. Сейчас главное — в землю не воткнуться.

Внизу расстилалось поле с редкими телеграфными столбами, с порванными проводами.

Снижаясь по спирали, прапорщик стал заходить на посадку. Вдруг видит, что ветер снес его от выбранной полоски земли и он «мажет» прямо на телеграфные столбы, линия которых по диагонали через поле. Надо немедленно развернуться по ветру Другого выхода не было. Почти у самых столбов Поплавков успел сделать этот маневр, но ветер со всей силой бросился на аэроплан. Самолет на большой скорости чиркнул о землю правым крылом. Перевернулся, ударился левым, перевернулся еще раз, другой… На месте «приземления» вместо «Ньюпора» осталась куча обломков с летчиком внутри. Уцелели винт, который при остановке мотора застыл в горизонтальном положении, и кабина с летчиком. По счастливой случайности она уцелела лишь потому, что при вынужденной посадке удары пришлись на крылья. Зря Аким мысленно жаловался сам себе, что сегодня не везет. Все могло закончиться куда хуже. Профессиональный риску военного на войне всегда зашкаливает. Это не приказчиком в скобяной лавке суетиться, обслуживая покупателей.

«Переправу разбомбил. „Фоккер“ сбил. Разве плохо? Самолет в дрова, а он все еще жив, разве этого мало? Немало…»

Навалилось ощущение, что он участвует в спектакле, где всего один актер. Играет в декорациях к постановке про невероятные приключения в мрачное время. Военлет один на сцене. Совсем один. И в зале, скрытом в темноте, сидит один зритель. Один актер, один зритель с косой в руке. Смотрит на актеришку и думает, дать занавес или объявить антракт. Сделать перерыв перед следующим действием.

Похоже, перерыв заканчивается. Опустится занавес, второй раз не поднимут. Военлет тряхнул головой, прогоняя непрошеное наваждение. Привидится же такое и, как всегда, не вовремя. Надо выбираться. На четвереньках, ползком, «на зубах», но подальше от самолета.

Ему уже не узнать, что пробила пуля: маслопровод или магистраль подачи бензина. Чадно дымивший в полете двигатель сейчас загорелся.

Погребальные костры из ладей «драккаров» были в почете у викингов. Последняя дань уважения настоящим ратоборцам. Огненный пропуск в Валгалу — рай для воинов. Аким не так представлял свои последние минуты. Он считал себя русским и никогда не был среди скалистых фиордов. Еще есть неоконченные дела на земле. Какие? Неважно, есть и все. Актер моноспектакля сам будет писать пьесу. Зрителю придется подождать, когда будет последний акт. И это будет не сейчас. Не сегодня.

От удара о землю и потери крови военлет так ослабел, что не мог вылезти из кабины. Перехватило дыхание, в голове помутилось. Прапорщика окутала приятная темнота беспамятства.

Сознание вернулось к Поплавкову одновременно с мыслью: «Вылезать! Покинуть самолет как можно быстрее. Может быть пожар или взрыв».

Из-под раскуроченного двигателя тянуло дымом. Там, где пропеллер крепился к мотору, показались робкие огоньки. Ветер, налетевший на обломки, перебросил огонь на остатки корпуса. Сухое дерево весело полыхнуло. С двигателя пламя перемахнуло на изломанные крылья, подбираясь к баку с бензином. Ветер играючи перебросил огонь с крыльев на хвост. К бензобаку бежали веселые, маленькие огоньки. Скоро самолет станет для летуна погребальным костром. Прапорщик попытался вылезти из пилотного кресла. Шея отозвалась резкой болью. По телу прокатилась ослепительная волна. Перевалиться через борт не смог. Руки в крови… Жаром дыхнуло в лицо. Левую скулу ожгло, лизнул язык пламени, словно пробуя на вкус человека. Затрещали сгорающие волосы, торчащие из-под летного шлема. Собрал силы, перевалился-таки через борт и мешком вывалился на близкую землю. Над головой горело. Огоньки перебрались на правое крыло и оттуда потянулись к хвосту. Еще немного — и рванет бензобак. Пламя жадно глодало деревянную конструкцию. Глухо ухнул топливный бак. Столб пламени устремился вверх, а затем рухнул вмиг гудящей волной огня.

Аким пополз от горящего самолета, собирая остатки сил. Главное — не потерять сознание. Левая рука, правая нога. Еще чуть-чуть. Левой — правой. Согнул — разогнул.

Сзади еще раз громко жахнуло. В небо устремился новый сноп огня. Костер — все, что осталось от аэроплана.

Военлет, уткнувшись лицом в землю, не видел, как превращается в дым старичок «Ньюпор». Чертик, нарисованный на хвосте, дергался, будто живой, когда обшивка корежилась от жара. Последней исчезла в огне клыкастая улыбка от уха до уха.

Ничего этого Поплавков не видел, провалившись в спасительное беспамятство. Все-таки он успел каким-то чудом выбраться из кабины, отползти на безопасное расстояние от аэроплана, когда полыхнуло по-настоящему.

Почти сутки Аким пролежал на земле без сознания, пока его не подобрал казачий разъезд. Открыл глаза уже в госпитале. Вокруг незнакомые люди в белых халатах.

Во второй раз он на короткий миг пришел в себя, когда его кололи иглой. Проверяли чувствительность тела. Правая часть лица, шея и левая рука не реагировали на уколы. Зато первый укол в правую руку заставил его дернуться. Медики не заметили его полуоткрытых глаз. Продолжали совещаться.

— Безнадежен, — каркнул один.

— Да, коллеги, — вздохнул другой. — Состояние критическое. Если и выживет парнишка, останется калекой на всю жизнь. Будет парализована вся левая часть тела из-за перелома отростка первого шейного позвонка и от кровоизлияния в оболочке спинного мозга. Еще ожог лица. Ну, это не смертельно, глаза целы, а волосы отрастут… может быть, множественные ушибы и гематомы по всему телу…

Его шею, затылок и верхнюю часть туловища упаковали в гипс — почти три месяца без движения. Он стал похож на витязя в белой скорлупе гипсового доспеха. «Наш рыцарь неба!» — перешучивались медсестры на утреннем обходе.

В госпиталь нагрянул начальник штаба гвардейского Первого отряда Буслаев. Вошел в палату и не сразу узнал своего подчиненного. Аким спал. Штабс-капитан присел на койку, неосторожно задев сломанную руку. Ни табуретов, ни стульев, чтобы не мешали делать перевязки.

— Е-ешкин кот… — спросонья ругнулся раненый, не разобравшись, что происходит и кто нагрянул в гости.

— Ну-у! — повеселел Буслаев. До этого он с содроганием и жалостью разглядывал прапорщика в гипсовом саркофаге. Осунувшееся желтое лицо, краше в гроб кладут. — Раз ругаешься, значит, будешь жить. Я хотел сказать — летать, — быстро поправился начштаба. — Я был на месте твоей… мягкой посадки. От твоего аэроплана остались куча пепла и оплавленный металлолом. Сначала пепла в котелок набрали, гм-м… ну, значит, чтобы прах домой отправить. Все честь по чести. Хорошо, что местные жители подсказали, мол, казачки летчика подобрали. А ты цел и еще ругаешься. Значит, успел выбраться, когда еще не полыхнуло. Молодец, узнаю офицерскую закалку.

Раздалось громкое покашливание. В дверях стоял дежурный врач и демонстративно показывал часы-луковицу, мол, время вышло, больному нужен покой.

— Иду, иду! — засуетился штабс-капитан. Поднимаясь с кровати, он осторожно начал поправлять подушку под головой Акима. Воровато оглянувшись, жестом фокусника что-то сунул под нее и тихо прошептал, чтобы врач не услышал. — Знаю, что нельзя, но ребята просили передать. Там фляга с коньяком. Настоящий «Шустовский», довоенного разлива. Одна рука действует, значит, справишься. Ждем тебя. Поправляйся…

Уже в коридоре офицер спросил у дежурного врача, мимо которого удалось прошмыгнуть в госпитальную палату:

— Как он, доктор?

— Безнадежен, — коротко сказал о Поплавкове врач.

— А может?..

— Увы. Никаких шансов, голубчик. На выход.

Все возможное сделали врачи.

Все возможное сделал Аким. Небо звало и манило к себе летчика.

И наступило время, когда через три месяца прапорщик встал на ноги. Медсестры перешептывались, глядя, как летчик ковыляет по коридору, держась за стену. Тот, кого они кормили с ложечки, пошел.

Врачи давали ему восемь месяцев райской жизни в Пятигорском санатории. Прапорщик Поплавков наотрез отказался. Никаких санаториев. Не надо рая. Скорее в отряд! Скорее подняться в воздух.

После выписки из госпиталя Аким еще полгода ходил с «„гордым“ видом»: голова не поворачивалась на шее, а если нужно было оглянуться, ему приходилось поворачиваться всем корпусом.

Наступил день, когда в авиаотряде не осталось ни одной исправной машины. Летный состав отправили на офицерские курсы повышения квалификации при штабе армии. Мудрое решение. Хорошо еще, что в окопы к пехоте не отправили.

Позиционная война, окопы, зеленая тоска осточертели. На курсах настроение летунов еще больше ухудшилось. Целыми днями, с утра до вечера, приходилось слушать занудные лекции по истории военного искусства, пересыпанные к месту и не к месту примерами из войн древних греков и римлян.

К авиаторам на курсы приехал генерал Радко-Дмитриев. Прекрасный оратор, он красочно объяснил присутствовавшим цель предстоящей Митавской операции. Рассказал о новых способах прорыва вражеской обороны. У слушателей отвисли челюсти от услышанного. Офицеры с открытыми ртами слушали о внезапной атаке без единого орудийного залпа, о быстром преодолении проволочных заграждений, о дружной штыковой атаке. Вместе с летчиками были и пехотинцы, сразу же представившие самоубийственный штурм без предварительной артподготовки.

Увлекшись, генерал вошел в раж: «Вы голыми руками, зубами должны будете рвать колючую проволоку! Штыком и прикладом!» Все присутствующие мрачно переглядывались. Все понятно: обещанного подвоза боеприпасов не будет.

Никто из офицеров не сказал ни слова. Промолчали. Выдержка — единственный способ выжить, если концентрация идиотов зашкаливает за мыслимые пределы, особенно когда ты служишь в армии. Общение с дураками укрепляет выдержку, с самодурами — делает человека сильнее, закаляет, а заодно стирает без остатка шершавой наждачкой с характера наивность. Главное — не прогнуться и не сломаться.

Заметив потускневшие глаза, поскучневшие лица, командующий армией на мгновение задумался, словно что-то вспомнил, а затем медленно произнес: «Вас, господа авиаторы, это не касается. Наши союзнички-французы согласились продать нам внеочередную партию аэропланов. Надеюсь, что машины прибудут на фронт вовремя, а не как обычно. Представление к наградам на отличившихся в воздушных боях реализовано. Вручать будет Сам в Ставке фронта. Список у командира. Привести форму в образцовый порядок. Внешний вид иметь молодцеватый. Вопросов не задавать. Ваша учеба в офицерском резерве закончена. Удачи».

Четыре Георгиевских креста были выделены командующим армией отличившемуся в воздушных боях во время наступления гвардейскому Первому авиаотряду. Ими наградят наиболее отличившихся военнослужащих, причем с учетом мнения их боевых товарищей. Такой порядок был официально узаконен и назывался «приговор роты». Егорий, полученный по «приговору роты», ценился в армейской среде выше, чем полученный по представлению командира. Это грело душу Акима даже больше, чем то, что коробочку с орденом ему лично вручит Николай II…

Офицеры расходились, оживленно переговариваясь на ходу. Поездка в Ставку. Награждение. Заманчивая перспектива покинуть курсы, опостылевшие прокуренные землянки заслонила собой возможные бедствия, страшные потери, смерть и ранения — все, что связано с наступлением. Без летчиков не обойдутся. И новенькие аэропланы привезут, и топлива будет с избытком.

* * *

…В весенний мартовский день 1916 года прапорщик Аким Поплавков вместе с группой офицеров-летчиков, отличившихся в воздушных боях на германском фронте, где сражались их авиаотряды, прибыл в Ставку, находящуюся в Гатчине. После показательных полетов аэропланов, имитирующих воздушный бой, император Николай II лично наградит рыцарей неба орденами. Заодно решили соорудить памятник в честь зарождения воздушного флота России.

В тот день прапорщику Поплавкову вручили Георгиевский крест III степени — кусочек металла на желто-черной ленте (в связи с трудностями войны отлитый из серебра пониженной пробы).

Затем, когда закончилось награждение летчиков орденами, состоялась торжественная закладка камня на месте будущего монумента. Российский император вручил коробочки с орденами, перерезал ленточку и поспешно отбыл со свитой. Он откровенно тяготился общением с боевыми офицерами. На фоне штабных отутюженных и лощеных офицеров штаба с аксельбантами на мундирах с иголочки, почетного караула из двухметровых юнкеров выпускного курса летчики в неподогнанной, наспех выданной со склада форме смотрелись бледно, если не сказать убого. Николай II сам был полковником гвардии и ценил в офицерах в первую очередь внешний вид, строевую выучку и подтянутость. Боевые летуны никогда не уделяли внимание шагистике. Монарха это коробило и заставляло вымученно улыбаться невпопад, кривя губы в некоем подобии улыбки.

На камне шла надпись с ятями: «Здесь будет установлен памятник витязям неба, храбро сражавшимся в поднебесье. Они раз и навсегда доказали, что небо России для чужих закрыто. Вечная память погибшим. Слава народная живым».

Любое торжественное мероприятие в армии заканчивается банкетом, плавно переходящим в попойку. Всех, кто не уехал вместе с монархом, пригласили в просторную палатку с накрытыми столами, установленную на краю аэродрома. Столы были накрыты по номерам отрядов. Летчики тут же начали разливать коньяк по стаканам, игнорируя рюмки на тонких ножках. Высокое начальство отбыло, теперь можно и отметить награды как положено. После первого тоста офицеры прикололи ордена на мундиры. Очень скоро из-за их стола слышались громкий хохот и армейские шутки. Позднее, когда началось броуновское движение офицеров от стола к столу, банкет плавно перерос в грандиозную пьянку. Пили как обычно: «За дружбу и попутный ветер до дна!», «За победу над Германией!».

— Господин прапорщик, надеюсь, не помешал? — вежливо осведомились за спиной Поплавкова.

Аким обернулся. Перед ним стоял с бокалом в руке инквизитор в форменной красной кожаной куртке. Высокий мужчина с холодными немигающими глазами. Неестественно прямая осанка выдавала в нем человека, привыкшего носить форму.

«Что он здесь делает? Не так я себе представлял день вручения Георгиев».

— Нет, конечно. Располагайтесь. — Поплавков обвел рукой просторную палатку с накрытыми столами. — Места всем хватит.

— Поздравляю вас с Егорием. Честно заслуженная награда, — инквизитор отсалютовал бокалом. — Слова казенные, но, поверьте, сказаны от души.

— Благодарю.

— Буду краток. Хочу сделать вам официальное предложение — присоединяйтесь к нам.

— Э-э… Если мне не изменяет память… — оторопел военлет.

— Не изменяет, — подтвердил инквизитор и продолжил за Акима: — Предлагаю вам стать кандидатом в Корпус инквизиторов. Попробуйте стать одним из нас. — Он пригубил свой бокал. — Еще вопросы есть?

— Почему я? — искренне удивился летчик. — У меня нет талантов, не отмечен никакими особыми способностями. Обыкновенный офицер. Как и всем, мне хочется обычных вещей…

— Согласен, — прервал Поплавкова инквизитор. — Почти такой же, как все. Почти. Всего одно слово. А кто видит черные ветерки?.. — инквизитор выдержал театральную паузу. — И самое главное — готовность к самопожертвованию. Идеальное сочетание, чтобы стать… нет, попробовать стать инквизитором. Никого силком не тянем. Думайте. Решайте.

— Откуда вы знаете, что я вижу это… ну, эти.

— Предвестники беды, — пришел на помощь инквизитор. — В околонаучных кругах их еще называют отголосками, эхом несвершившегося события. Тень будущего на нашу реальность. Так сказать, круги времени. А откуда знаем, так у нас свои источники информации. Специфика службы. — Туманно и неопределенно. Хотя какой вопрос, такой и ответ. — Таких, как вы, в офицерском корпусе много. Летчик вы хороший, выше всех похвал, но таких тоже предостаточно. Служба для вас — долг. А честь не пустой звук, за который отдают жизнь. Плюс ваш талант. В сумме они дают набор качеств, редкий для современного человека. Поверьте. Нам трудно найти таких, как вы, а тех, которые смогут стать инквизиторами, с кем можно плечом к плечу защищать Родину, еще труднее. Вы воюете неполных два года. А инквизитор постоянно на передовой. Только наша, — слово «наша» инквизитор выделил голосом, — линия фронта невидима. Враг может затаиться в соседней квартире. Улыбаться тебе каждый день на улице. На нем нет вражеской формы. У него тысячи лиц. Инквизиторы постоянно несут потери. Потери надо восполнять, а достойные кандидатуры встречаются все реже и реже. В детстве вы мечтали построить самую надежную и красивую крепость. Все как положено: высокая зубчатая стена, крепостной ров с водой, над башнями с бойницами развеваются разноцветные стяги. Построить и охранять ее от врагов. Судьба. Мне кажется, нам по пути.

— У меня в гимназии по Закону Божьему была тройка, — как на исповеди, выпалил Аким. Все должно быть начистоту. Если выкладывать, то уж все до мелочей.

К удивлению военлета, инквизитор неприлично громко расхохотался. В их сторону начали оборачиваться офицеры, привлеченные смехом. «Тише, господа, вы не в цирке на представлении», — укоризненно произнес седой полковник. Инквизитор прижал руку к сердцу и кивнул, извиняясь.

Не такой реакции ожидал военлет на свое признание. Отсмеявшись и смахнув набежавшую в уголке глаза слезу, инквизитор с чувством произнес:

— Не переживайте так. У нас атеистом или агностиком стать не получится при всем желании. Слишком часто предстоят встречи лицом к лицу с исчадиями, существование которых лишний раз подтверждает, что Он есть. Мыслите от противного. Вы же офицер, где ваше воображение? У нас свои критерии отбора. Нет вступительных экзаменов, только переводные — с курса на курс, как в юнкерском училище.

На них все чаще стали оглядываться. Слишком сильно выделялась красная инквизиторская кожанка среди зеленых офицерских мундиров.

— Свою судьбу определяет исключительно личный выбор человека. Я могу лишь сделать вам предложение. Э-э, дать подсказку. — Инквизитор сейчас выглядел как обычный зазывала у дверей открывшегося магазина. Нет, все-таки необычного. Полного удивительных вещей, дающих почти безграничные возможности. — Многие стали инквизиторами и не жалеют. К несчастью, никого не жалеют. Ни себя, ни других… Поэтому нам в Корпусе сейчас особенно нужны такие, как вы. По-настоящему живые, побывавшие одной ногой на том свете, но при этом оставшиеся людьми. Надеюсь, вы таким и останетесь. — После паузы инквизитор продолжил говорить: — Вы подумайте, подумайте, время у вас есть. Минут пять-десять. Взвесьте все «за» и «против». Я к вам попозже подойду… чтобы потом поздно не было, — бросив эту двусмысленную фразу, инквизитор отошел от летчика.

К Акиму тут же подошли два военлета из Четвертого авиаотряда. Он ожидал вопросов об инквизиторе. Но офицеры просто решили поздравить товарища с наградой, а заодно и отметить это дело. Десять минут пролетели быстро.

Инквизитор подошел к нему незаметно, когда Поплавков вышел из палатки на свежий воздух, словно появился из ниоткуда. Коротко спросил:

— Что скажете, господин прапорщик?

— У меня еще есть время подумать? Посоветоваться?

— Нет. Ответ надо дать здесь и сейчас. Да или нет?

— Согласен! — бухнул во все горло Аким.

— Другого ответа я и не ожидал, — одобрил выбор летчика инквизитор, ободряюще улыбнулся, показав ровные белые зубы. — Нам пора. Идем.

— А как же авиаотряд… — начал Поплавков. — Нам вечером надо убыть в расположение корпуса.

— Я все улажу, — коротко бросил инквизитор. Он больше не улыбался и не «выкал». Рубил воздух короткими, лаконичными фразами. — Документы на твой перевод в запас по ранению уже сегодня будут на столе командующего фронтом. Для всех ты убыл в Пятигорск на лечение. Здоровье резко пошатнулось. За мной.

Так за летчиком гвардейского Первого авиаотряда прапорщиком Акимом Поплавковым закрылись двери в старую жизнь. Огромный и ужасный мир инквизиторского братства принял его в свои объятия.

Никакого особого душевного трепета он не испытал во время награждения. Волнение — да, но не больше. Вот состоявшаяся после этого беседа с инквизитором, который говорил ему о смысле жизни, разделила его судьбу на две части: до и после.

ГЛАВА 3

Корпус инквизиторов России — незаметные и незаменимые стражи, призванные защищать людей от тех, кто считает человечество лакомой добычей, в лучшем случае — покорными слугами. Еще неизвестно, что хуже, особенно для тех, кто верит, что душа бессмертна.

У каждого времени есть свои герои. И есть такие же героические профессии. Тому пример инквизиторы.

У Корпуса инквизиторов существовал девиз, который был несколько длинноват, но в полной мере передавал суть деятельности ордена: «В начале было слово. А слово было „долг“». Именно так — долг. Не вера, честь или отвага, а долг.

Инквизитор может убить, может спасти, может просто помочь. Это ему решать без оглядки на суд и нормы морали. У инквизитора своя шкала ценностей. Он судья, адвокат и палач в одном лице. Ему отдают приказ, и никого не волнует, как он его выполнит. Любой ценой, без оглядки на неожиданно возникшие обстоятельства. Они давно привыкли к постоянной спутнице, незримо маячившей за спиной с косой. Не угадаешь, кого караулит костлявая старуха. Охотник в любой момент может стать дичью или кем-то похуже.

От инквизиторов шарахались, как от прокаженных. Слишком много у них власти, чтобы ждать хорошего. И в то же время сразу бежали на поклон, если запахнет жареным или… серой.

Врагов надо уничтожать, отбросив всякую жалость, подавив в себе все человеческое. Надо заранее готовиться к таким моментам. Член Корпуса должен переступить через привитое ему воспитанием сострадание. Только так можно чему-то научиться. Инквизитор не должен испытывать никаких сомнений, ему необходимо действовать. Нельзя ценить свою жизнь выше жизни братьев по Корпусу.

Твари были существами из плоти и крови, вот только вместо души сгусток лютой злобы к роду человеческому. Их тоже можно убить, как и любое другое существо, что инквизиторы и делали с присущим им мастерством, отточенным многочасовыми, изнурительными тренировками. Среди них было немало бывших военных. Опыт Первой мировой и других войн не пропал даром. Пригодился. Армейская закалка никуда не девается, идет вместе с человеком по жизни. Закончилась одна война, значит, скоро начнется другая. Мирная жизнь — это всего лишь передышка перед очередной мясорубкой. Людям тоже надо время от времени переводить дух, чтобы с новыми силами заняться любимым делом: взаимоистреблением себе подобных, формируя мир по своему усмотрению. А заодно и придумать оправдание своим делам, мол, война — истинная гигиена мира. А кто не согласен, тот получит по полной программе. Мы наш, мы новый мир построим.

Помощников врагов рода людского надо закапывать в сырую землю. Ряд за рядом. Слой за слоем. А для верности еще и утрамбовывать понадежнее, чтобы не выбрались, не выкопались в полнолуние. Выход на поверхность разрешается лишь в день, когда наступит Страшный суд.

Тварям все равно, кого терзать: золотопогонников или красноармейцев. «Голубая» кровь на поверку оказывалась такого же красного цвета, как и у простолюдинов. Процентное содержание гемоглобина у людей в среднем одинаковое. Им без разницы.

Инквизитор не имеет права на отговорки и оправдания, в первую очередь перед самим собой. У него нет права на отступление. Уничтожить врага надо любой ценой, даже если цена — жизнь. Твоя это жизнь или чужая — неважно.

Стать инквизитором не означало дорваться до власти, не предполагало добывание средств к беспечному существованию — это давало смысл жизни. Не жизнь, а смысл жизни: бороться и защищать Родину.

В Корпусе инквизиторов не было начальников и командиров. Только братья. Старшие и младшие братья — зависит от должности, звания. Без иерархии никак нельзя. Бардак и разгул будет. В любой обстановке у инквизиторов было принято обращаться друг к другу по имени и на «ты», независимо от возраста и ранга. Более уместным считалось обращение в неофициальной обстановке «брат мой» или просто «брат».

Изначально Корпус инквизиторов назывался Орденом инквизиции, но это название не прижилось. Его структура являлась ступенчатой, выстроенной строго по вертикали. В самом низу неофиты, кандидаты в инквизиторы, проходящие обучение в спецшколе Корпуса. После присяги и посвящения они получали звание «инквизитор десятого ранга». Высота ранга определялась уровнем подготовки и профессиональными заслугами, умением решать те или иные задачи и брать на себя полную ответственность за их исполнение. В табели о рангах можно было «подняться» до инквизитора первого ранга. Выше их были только Старшие братья. Количество их не определялось, и никто точно не знал, сколько их на самом деле. Один был всегда на виду, исполняя обязанности начальника спецшколы и по совместительству штаб-квартиры Корпуса. Остальные предпочитали держаться в тени и не показывать себя широкой публике. Слово начальника спецшколы было их волеизъявлением. Все инквизиторы считали друг друга братьями. Независимо от того, инквизитор ты десятого, первого ранга или Старший брат, ты в первую очередь член Корпуса. Числители разные, знаменатель один.

Корпус — братство инквизиторов. Братья до конца.

Задачей Корпуса было выявление и уничтожение нечисти и всех ее пособников на территории России. Инквизитор должен был быть готов принести любые жертвы, терпеть лишения и даже принимать смерть во имя общего дела. Полное отсутствие корыстного интереса во всем, что делает инквизитор на благо своей страны.

Вступая в полноправные члены Корпуса, молодые инквизиторы по совести и в соответствии со своими душевными устремлениями принимали правила братства. Со своей стороны Корпус всеми силами поддерживал и защищал любого инквизитора.

Пребывание в Корпусе — это не только честь и доверие, оказанное человеку. В первую очередь это беззаветное служение России и ее народу. Защита людей всеми способами от тварей, противных роду человеческому.

Управление Корпусом осуществляли Старшие братья. Любой инквизитор мог стать им. Надо было лишь на деле доказать, чего ты стоишь. Двигайся по иерархической лестнице от ранга к рангу, и все у тебя получится. Если, конечно, ты готов к этому. Выше ранг, больше ответственность, тяжелее задачи. Корпус исходил из того, что каждому, кто вступил на путь служения и испытаний, может быть дан шанс.

Корпус обладал своим имуществом. Государство финансировало его потребности на десять процентов. Остальные денежные потоки формировались за счет пожертвований и трофеев. Вложения в коммерческие предприятия не приветствовались, но существовали.

Борьба с нечистью — предприятие затратное, которое надо подкреплять звонкой монетой.

Инквизиторы имели обширную агентурную сеть по всей России и за ее пределами из числа рядовых граждан. Кому-то платили, кто-то работал на Корпус, руководствуясь личными мотивами. Некоторых использовали втемную.

Российские инквизиторы снисходительно относились к орденам, сверкающим золотом и разноцветной эмалью. Самоцветы и кружева. Все это гармонично сочеталось с французским парфюмом и плохо — с отечественным перегаром. Вызывало понимающую улыбку, но не зависть. Слаб человек. Он всегда хочет всего и сейчас. Тела, замурованные в декоративное чванство.

У инквизиторов тоже имелись свои знаки признания заслуг и личной доблести. Они были разбросаны по телу в виде шрамов и ожогов. Одни тянулись тонкими ниточками, другие корежили кожу. Похоже, раны сшивали неровными стежками в полевых условиях на скорую руку. Ранняя седина у тех, кому повезло раньше не облысеть, а кто обгорел до бровей, тем седина не грозила.

Расфуфыренные сановники и чванливые генералы им не соперники и не конкуренты, слишком увлечены мирской властью и радостями жизни. Реальная угроза за всю историю существования Корпуса возникала лишь дважды. Все самодержавцы опирались на инквизиторов, видя в них защитников России, которые ни на что не претендовали. Хотя было одно «но». Инквизиторы не терпели, когда им мешают изводить нечисть, когда лезут в их дела.

Первый раз реальную угрозу своему существованию в Корпусе почувствовали, когда начали шириться ряды опричников. Люди в черных рясах тоже чурались дорогих кафтанов. Первый признак надвигающейся опасности. Любая идея сильнее денег и страха. Плюс ко всему идейные не потерпят рядом с собой конкурентов. Они ведь единственные настоящие носители истины и подлинной веры.

Пословица «Не позволил бы царь, не посмел бы и псарь» начала обретать реальные формы. Корпус почувствовал угрозу, исходящую от отмороженных молодчиков с притороченными к седлам метлами и отрубленными собачьими головами.

Черные отряды не успели набрать реальной силы и замахнуться на инквизиторов. Господь прибрал Ивана Грозного. Без него опричина была как гадюка с вырванными зубами. Все строилось на личной харизме царя. Закопали Ивана, харизма закончилась. Царь преставился, и опричники быстро пропали, мигом растеряв спесь. Будто и не было их на Руси.

В Корпусе инквизиторов не придали особого значения событиям судьбодробительного Октября, а зря. Еще одна смена власти в России. Привыкли. Монархи уходят, другие приходят, а Корпус стоит, как утес в бушующем море. Все ему нипочем. Вон после смерти Петра I во второй четверти XVIII века был период, получивший название эпохи дворцовых переворотов. За тридцать с небольшим лет на российском престоле вследствие дворцовых переворотов сменилось шесть монархов. Никто не гнушался использовать гвардейские полки в борьбе за трон. Матушка Екатерина I тоже этим не брезговала, а какой след оставила в истории. В дела Корпуса не лезла, только помогала указами о содействии и золотой монетой. Мало кто знает, что ее «Указ об учреждении Верховного Тайного Совета» от первого до последнего слова был написан в инквизиторской канцелярии. Все члены, вошедшие в его состав от неродовитой знати, утверждались лично Старшими братьями Корпуса. Инквизиторам надоела чехарда со сменой власти. Пришла пора навести порядок наверху. В ведении нового главного органа власти находились армия, флот и все коллегии без исключения…

Монархи отправлялись к месту последнего упокоения в Александро-Невскую лавру, кто с почестями, а кто без. Колесо власти со скрипом, но продолжало вращаться. Приходу большевиков к власти не придали особого значения. В Корпусе старались держаться подальше от мирских дел, других забот хватало. Еще один переворот, еще одна смена власти. Проглядели. Вместе с большевиками пришла ЧК, в которой справедливо посчитали, что властью делиться ни с кем не стоит. А для начала ее надо упрочить. На белый террор ответили красным, да так вошли во вкус, что останавливаться не собирались. Остановить же черные куртки было некому. Все как обычно, тем более возглавил переворот выходец из дворян Ульянов-Ленин. Прелюдией к его воцарению стало брожение в гвардейских полках. Все сходилось, почти все по канонам исторических лекалов, с поправкой на некоторые особенности времени. Любых мятежников против любой власти считают либо борцами против тирании, либо вооруженной группой оппозиции. Как они войдут в историю и останутся в памяти потомков, напрямую зависит от того, удастся переворот или нет. По тому, как большевики лихо разводили мосты, брали банки и телеграфы, складывалось впечатление, что они не ограничатся стремительным кавалерийским наскоком. А раз они пришли всерьез и надолго, то взаимное сотрудничество неизбежно. Какие формы оно примет, покажет время и умение главы Корпуса лавировать среди подводных камней и бурных политических течений. Обстановка во время перемен может подчас меняться со скоростью пули: так же быстро и смертоносно.

Многие сейчас в России считали, что с крахом самодержавия в стране станет спокойнее и безопаснее. Брестский мир подписан. Первая мировая война закончилась, а Вторая — попросту невозможна. Кровавые погромы и уничтожение чуждых классов забылись. Это только цветочки. Ягодки еще дозревают. Настоящие потрясения впереди. Никто не останется обделенным в горе. Большевики раскачали маятник репрессий и с силой толкнули от себя. Очень быстро он вернется назад и неминуемо шарахнет по ним. Жаль, что он неизбежно зацепит множество ни о чем не подозревающих и ни в чем не виноватых людей.

Любая вера, в том числе и в радужные идеалы революции, может обернуться массовым безумием со всеми вытекающими зубодробительными последствиями.

Лишь нечисти нужны великие потрясения. Простым людям нужна стабильность: спокойно жить и работать, растить детей, строить планы на будущее. Современным инквизиторам — величие новой России. Если сотрудники Всероссийской чрезвычайной комиссии были призваны быть «карающим мечом революции», «вооруженным отрядом партии», «орденом меченосцев», то инквизиторы решали задачи, неподвластные обычным людям. Корпус инквизиторов можно было назвать орденом в ордене. Чекисты, выродившиеся в карателей и надзирателей за своими согражданами, во время кровавой и лихой круговерти Гражданской войны стали ширмой для инквизиторов. Охотники за тварями были ориентированы на безжалостное уничтожение людей и существ, так или иначе связанных с инферно. Нечисть, никак не проявлявшую свою активность, специально не искали. Любое проявление враждебности даже к простому обывателю считалось потенциальным вызовом советской власти. Готовность к сотрудничеству редко, но приветствовалась.

Но инквизиторы сразу давали понять, кто старший, а кто младший. О сотрудничестве на равных и речи не шло. Каждый должен знать свое место, а если кто-то забудет, укажем. Да так, что косточек не соберешь. Особенно это касалось белых колдунов. Так инквизиторы называли между собой людей, сохранявших нейтралитет. Проще говоря, и нашим и вашим.

Любое сотрудничество с потусторонним миром накладывало на колдунов и чернокнижников определенные обязательства. Мир людей они променяли на служение существам, чуждым человеку. Все они ищут выгоду. С одной стороны, корысть, с другой — инквизиция. Вот такие качели получаются. Выбравшие другую сторону могли чувствовать себя в относительной безопасности лишь в том случае, если их пути-дорожки не пересекались с новой властью, установившейся на территории России. Но это все до поры до времени.

Никакого конкурса или среднего проходного балла на вступительных экзаменах в Корпус отродясь не бывало. Никаких желающих стать истребителями нечисти в штаб-квартире Корпуса не принимали. Предложение попробовать стать неофитом всегда исходило от самих инквизиторов. По каким критериям определяли кандидата, оставалось тайной за семью печатями и огласке не подлежало.

Корпусу требовались неофиты ловкие и подвижные, как ртуть. Даже не рассматривали кандидатов в инквизиторы с фигурами цирковых борцов, у которых, кроме груды мышц и мыслей о себе и своей исключительности, ничего больше не было. Никогда не гнались за внешним «товарным» видом, когда мускулы производят угрожающее впечатление. Бычья шея, бицепсы, широкие пластины грудных мышц нужны атлетам на арене шапито, чтобы выгоднее продать себя зрителям. Инквизиторам никогда не свистят и не кричат «браво!». У них нет благодарной аудитории, а с арены или выходишь сам, или выносят вперед ногами.

Энциклопедические знания, физическая сила никогда не впечатляли инквизиторов. Пользы от них гораздо меньше, чем от веры, горящей в душе. Веры в свое правое дело. Все остальное на втором, а то и на десятом месте. Если вера слабеет, то вместо ожидаемой победы приходят одни неприятности. Чтобы увеличить свои силы и возможности, у истребителей нечисти всегда есть с собой полевой набор спецсредств, которые раньше называли зельями и оберегами. Аптечка, укомплектованная боевой фармакологией. Хорошо забытые знания из арсенала средневековых алхимиков совершенствуются в современных лабораториях, оборудованных по последнему слову науки и техники. Все идет в дело. Все на пользу новой России. Если понадобятся осиновые колья для упрочения дела революции, пламенные большевики наладят их массовое производство в промышленных масштабах для нужд инквизиторов. Все для окончательной и бесповоротной победы. Большевики взяли власть в свои руки. Теперь для них главное — удержать ее.

* * *

До поры до времени особой гордостью Корпуса был научно-исследовательский отдел. Инквизиторы всегда старались идти в ногу с двадцать первым веком и научно-техническим прогрессом. Наука всегда стоит за любым новшеством в деле усовершенствования средств войны. Неважно, есть линия фронта или нет.

На переднем рубеже науки вовсю трудились химики. Ученые Корпуса старались расширить возможности человека, чтобы он мог не просто на равных сражаться с тварями, но и превосходить их в скорости, выносливости, силе. Хотя бы на время: на секунды, минуты, а если повезет, то и на часы. Их гордостью была боевая фармакология, позволяющая не только раскрыть сверхспособности, но и заглянуть на темную сторону…

Многие таблетки, создаваемые учеными Корпуса, имели тошнотворный вкус и отвратительный запах. Приходилось делать их на основе шоколада. Чтобы их не путать, могли делать таблетки кремового или черного цвета разной формы.

Старшие братья лишь радовались, глядя, как химики создают все новые и новые препараты. Личная аптечка инквизиторов пополнялась новыми таблетками. «Берсерк» делали в виде брикетов желтого цвета размером с бульонный кубик и чуть побольше. Они разнились концентрацией и временем действия. «Берсерк» увеличивал здоровую агрессивность, выносливость, мышцы переставали болеть. Что значит «здоровая агрессивность», ученые внятно объяснить не могли или не хотели. Рекомендовали попробовать и не задавать глупых вопросов, отвлекающих их от дела. Два кубика за щеку — и тебе гнездо старых, матерых вампиров по хрену. «Берсерк» рекомендовали в одиночных рейдах, когда надеяться можешь только на себя. Инквизитор, разжевав «берсерк», впадал в боевой транс, но в отличие от викингов, обожравшихся мухоморов, не терял трезвости рассудка. Мозг анализировал ситуацию, просчитывал возможные варианты схватки со скоростью пули. Человек превращался в боевой механизм, но при этом сохранял способность отличать своих от чужих. Этим не могли похвастаться древние скандинавы, рубая секирами всех подряд. Не успел увернуться, попался под руку — получай!

«Релакс» изготавливали в виде леденца с палец толщиной — снимает усталость, голод, боль, восстанавливает реакцию. «Совиный глаз» — треугольная таблетка, которая обостряет ночное зрение.

При выполнении задания в засаде, когда лежишь без движения и можно невзначай, незаметно для себя заснуть, применяли «антиморфей». Одна таблетка — и двое-трое суток сна ни в одном глазу.

Несмотря на потенциальную опасность для здоровья и жизни, инквизиторы считали боевую фармакологию приемлемым методом для ведения борьбы и сохранения боеспособности в те моменты, когда даже тренированный организм уже не справляется с нагрузками. Они всегда, из века в век, работали на износ без оглядки на последствия. Пробелы в физических и психологических возможностях инквизиторов химики старались залатать новыми пилюлями и микстурами. Никаких запретов для них не существовало. Кто может говорить о морали и об этических запретах? Только тот, кто никогда не сталкивался с чудовищными тварями нос к носу. Научно-исследовательский отдел широко раздвинул узкие рамки человеческих возможностей. Кто в здравом уме станет отказываться от таких подарков?

Правда, аптечку рекомендовалось использовать, когда инквизитор понимал, что по-другому просто нельзя. Когда другого выхода у бойца в красной кожанке нет.

Особые надежды возлагали на «выворотень». Он должен был стать универсальной боевой таблеткой, соединив в себе качества нескольких препаратов сразу. Благородный порыв ученых Корпуса принес неожиданный результат.

«Выворотень» как препарат «специального назначения» по инструкции можно было использовать лишь в присутствии напарника. Безопасность препарата зависела от правильности рассчитанной дозы, времени суток, веса и физических данных инквизитора. Но в боевой обстановке, в погоне за выполнением поставленной задачи инквизиторы глотали, не разжевывая, таблетки, открывающие сверхспособности, на свой страх и риск. После первого приема синтезированной адской смеси аж мурашки по коже бегут. Потом это проходит.

«Выворотень» выглядел как прессованные опилки в виде круглых таблеток размером с офицерскую пуговицу с кителя. Делали его из вытяжки поджелудочной железы вампиров…

Твари бывают разными. Страшными и очень страшными, хитрыми или тупыми, как угол дома. Но инквизиторы по одиночке, боевыми двойками и сводными группами, закинувшись «выворотнем», проходились по нечисти, как сенокосилка по несжатому полю. Сельскохозяйственная машина оставляет после себя срезанные стебли. Инквизиторы, ставшие боевыми механизмами, оставляли после «покоса» лишь бездыханные тела. Если бы в Корпусе был пятилетний план работ, то, можно считать, его выполнили досрочно за год в три смены, без выходных и праздничных дней…

В экстремальной ситуации порой даже подготовленный инквизитор может растеряться. У всех есть право на ошибку, правда, за нее придется платить. Страх останавливает и делает бойца слабым. Боевая фармакология без всякой спецподготовки позволяла сказать страху «нет». Если инквизитор выходит на задание неуверенным в себе, в своих силах, а то и со страхом — таким, от которого дрожат руки и подташнивает, — лучше сразу сказать об этом, чтобы не подвести братьев. Тебя поймут. Живым боевым механизмам тоже нужен отдых. Все и всё имеет предел. «Выворотень» позволял шагнуть в запределье. И Старшие братья, и ученые, и рядовые неофиты отдавали себе отчет, что боевые таблетки и настойки — это всего лишь «костыль»… Никто не спорил, что лучше ходить без подпорок, но жизнь диктовала свои условия.

Ученые с удивлением взирали на свое последнее творение и не уставали повторять: «…стимуляторы — вещь неплохая, но требующая индивидуального подхода». Об «индивидуальном подходе» хорошо размышлять в тишине кабинетов и лабораторий штаб-квартиры Корпуса. Что бы они сказали, когда нос к носу столкнешься с тварями в полевой обстановке.

Химики боялись получить человека, который без раздумий и тени сомнения бросается с зубочисткой на медведя. Нельзя забывать о повседневных тренировках и спецзанятиях, отработанных годами. Благодаря боевой фармакологии можно получить вместо храброго инквизитора неуправляемого, безбашенного безумца…

Ученые из научно-исследовательского отдела Корпуса твердо давали год гарантии на таблетки и кубики. Но даже просроченные препараты дают эффект. После одного «релакса», срок годности которого истек, не хочется спать сутки, нет ощущения усталости. Можно бежать с грузом за плечами пару десятков километров, и дыхание не собьется. Пропадает чувство голода, словно пять минут назад встал из-за щедро накрытого стола.

Правда, химики предупреждали: есть одно «но». Инквизиторы, часто использующие боевую фармакологию, обязательно столкнутся с одной не слишком приятной проблемой. Подстегнутый таблетками организм будет огрызаться, мстить человеку.

Стимуляторы «разгоняют» инквизитора, дают почувствовать себя всемогущим. В этом состоянии он чувствует свое превосходство не только над чудовищами, но и над людьми в обычном состоянии. Может буквально крыша съехать. Ослепительное чувство «сверхресурса». Ты понимаешь, что достиг вершин, недоступных другим. Ощущение, что паришь над понятиями добра и зла. Непоколебимое чувство уверенности в собственных возможностях, у которых нет горизонта. Ты можешь все!

Восприятие расширяется, угол зрения становится больше, картинки сочнее. Кажется, ты можешь обнять или задушить, все зависит от обстановки, весь мир. Ты начинаешь чувствовать свое тело, каждую мышцу так, как никогда раньше. Тело послушное и сильное. Врага можно разорвать голыми руками. Одним движением свернуть шею, слушая, как оглушающе ломаются позвонки. А хочешь, вообще оторви чудовищу голову. Порви пасть. Такое чувство, что становишься всемогущим, настоящим, если не полубогом, то сверхчеловеком уж точно…

…Заканчивается схватка. Изломанные тела тварей, разбросанные вокруг фрагменты разорванных, изрезанных туш вокруг победившего инквизитора. Таким состоянием нельзя управлять по желанию, а хочется. Но есть же «выворотень»!

Проходит время действия чудо-таблетки. Без следа исчезает ощущение, что можешь сдвинуть горы и победить всех тварей. Время замедляется, нет прежней яркости мира вокруг. Начинается откат. Организм не железный, и силу импульса отката нельзя просчитать. Что же это такое?

Откат — это упадок душевных и физических сил. Болит каждая клеточка тела. На душе не то что кошки скребут, жить не хочется. Состояние инквизитора после отката от «выворотня» настолько плачевно, что можно подходить и брать его голыми руками. Наступает черная полоса — недовольство жизнью, людьми и всем миром в целом, мрачное настроение. Длительность отката может продолжаться от нескольких часов до нескольких дней. Не угадать, все сугубо индивидуально. Каждый следующий прием боевого препарата усиливал откат, чем больше, тем сильнее.

Попытки ученых сгладить действие отката, а то и вовсе обойтись без него, не увенчались успехом. Химикам это оказалось не по силам. Как говорится: что есть, то и кушайте. А не нравится, извините…

У принимавших «выворотень» стало появляться чувство, что когда-то ты что-то смог, а сейчас не можешь. Осознание, что без «выворотня» ничего не достичь, угнетает. Состояние измененного сознания затягивало. Попробовавшему боевой стимулятор хотелось еще и еще.

Если приглядеться повнимательнее, симптомы отката от «выворотня» совпадали с поведением… вампира после охоты за добычей. Проглядели. А подсказать никто не удосужился. У инквизиторов разговор с упырями короткий. Живой вампир — плохо. Мертвый — хорошо.

Ощущения наполненности энергией, «прыгучее», «пружинистое» состояние, желание догонять… Весь спектр чувств вампира, вышедшего на охоту. Желание уничтожать нечисть затмило здравый смысл.

Объяснения этому феномену как психологически, так и физиологически не было. Главное — «выворотень» действует. Боевые потери инквизиторов стремительно сокращались. Так же стремительно росло количество упокоенной навсегда нечисти. Результаты применения нового препарата впечатлили самых закоренелых скептиков.

Редкие замечания осторожных инквизиторов потонули в ходе восторженных откликов тех, кто лично проверил на себе «выворотень» в поединках с монстрами. Выше всех похвал.

Инквизиторам с первых дней службы в Корпусе неустанно твердили: нужен постоянный самоконтроль. Самоконтроль — сила. Дав волю эмоциям, погибнешь сам и других подведешь. Не будешь постоянно начеку — пропадешь. Ни у кого нет в запасе еще одной жизни. «Выворотень» смешал все карты. Точнее сказать, перетасовал колоду по-новому.

Принципы толпы всего лишь слова, которые сразу забывают, когда они становятся не нужны.

В индивидуальных аптечках инквизиторов по-прежнему были как препараты, рекомендованные к употреблению, так и те, которые попали в черный список. Одним из них считался «выворотень». Его перестали производить после одного случая… Но некоторые инквизиторы оставили его себе про запас, на всякий случай, не стали сдавать его в хранилище химикам для уничтожения.

Побед без платы не бывает. Торгашеское «за все надо платить» сработало и на этот раз. Платой стала оборотная сторона «выворотня». Ученые маловразумительно назвали это побочным эффектом, но легче от этого не стало.

«Выворотень» понемногу, потихоньку, исподволь начал превращать самых лучших инквизиторов в тех, с кем они боролись. Нет, они не стали вампирами в обычном понимании этого слова. Поклонники «выворотня» балансировали на грани между добром и злом. Малейший толчок — и они могли стать полной противоположностью тем, кем были, то есть защитниками людей. Отвращение к человеческому обществу — первый звоночек. Некоторые стали отшельниками, ушли в леса и пещеры. Постарались забиться в самые далекие медвежьи углы. Их никто не осуждал и не препятствовал добровольному изгнанию.

Других отправили к коллегам в Испанию на реабилитацию. Жизнь в монастыре на берегу теплого моря, что может быть лучше? Заслуженный отпуск, не ограниченный временем. А может быть, почетная отставка. Русский человек не сможет спиться на чужбине, даже если у него под рукой монастырские подвалы, заставленные бочками с изысканными винами. Не тот градус, совсем не тот. Скорее лопнешь или заработаешь изжогу, чем тебя посетит делириум. По-простому — белочка, или белая горячка.

Такой обмен между инквизиторами разных стран случался. Инквизиции разных государств, в отличие от пролетариев, ни вместе, ни в кучу собираться не хотели ни под каким предлогом. Старшие братья, стоявшие во главе Корпусов инквизиторов, разбросанных по континентам, относились друг к другу с уважением, но без подобострастия. Чего делить? Чем мериться? У кого-то государство больше плюс колонии. У кого-то, как у тех же испанцев, чей Корпус самый старый, древние традиции и больше список уничтоженной нечисти, не считая мартиролога с поименным списком геноцида против собственного народа. Процессы против ведьм были приватно в кулуарах признаны не просто ошибочными. С зубовным скрежетом объявили, что это хорошо спланированная провокация нечисти, использовавшая религиозный романтизм фанатиков в своих целях. Что было, то было. Из истории, как из песни, слов не выбросишь.

Одной из сторон взаимодействия Корпусов был обмен инквизиторами. Россия отправляла в теплые края подлечиться и восстановить душевное равновесие, что равнялось почетной отставке. Испанцы в свою очередь отправляли в Россию-матушку своих самых одиозных инквизиторов. Горячие головы, с ностальгией вспоминавшие огненное аутодафе и требовавшие реанимировать старые добрые деньки, которыми, по их мнению, изобиловали мрачные Средние века, требовалось остудить. Лучше всего для этих целей соответствовал суровый сибирский воздух и бескрайние просторы, навевавшие мысли о вечном и безысходности. Балалайка, икра, водка, медведи, таежная нечисть быстро приводили в порядок заморских коллег, возвращая на место пошатнувшееся душевное равновесие и определяя приоритетные цели. Такому взаимному обмену Российский и Испанский ордена были рады. Ценные кадры возвращаются в строй, и худо-бедно идет обмен опытом. Не грех друг у друга поучиться, хотя в основном в роли учителей выступали русские инквизиторы. Это несмотря на то, что Российский корпус по меркам истории в сравнении с Испанским орденом выглядел новобранцем в новенькой форме на фоне седоусого ветерана-кабальеро. История — дама капризная и знает немало примеров, когда прыткая молодая поросль быстро вырастает из коротких штанишек и спринтерской скоростью обгоняет признанных лидеров. Каждому — свое.

Можно было только радоваться, но тут случился сбой, связанный с приемом «выворотня», о котором предупреждали неисправимые пессимисты. Да-да, это неистребимое племя, взирающее на мир с отстраненным сарказмом. Эта категория людей, ожидающих от жизни постоянного подвоха, есть во всех социальных группах и организациях. Корпус инквизиторов не стал исключением. Пессимисты в красных кожанках не знали, когда грянет гром. И неожиданно гром так грянул, что всем стало тошно, не дожидаясь, когда мужик или кто-то другой перекрестится.

Одумались и запретили производство и употребление «выворотня» после одного случая…

Чтобы окончательно и бесповоротно закрепить успех, инквизиторам требовалось все больше и больше «выворотня». В кои-то веки выпал шанс извести тварей навсегда или… до появления новых. Но когда они появятся, это уже другой вопрос. Через месяц? Через годы? Передышка в изматывающем противостоянии Корпусу инквизиторов не помешает. Производство наращивало обороты. Химики трудились в лабораториях в три смены, синтезируя чудо-стимулятор. Им требовалось исходное сырье все в больших объемах. Поголовье вампиров стремительно сокращалось, неуклонно приближаясь к нулю. Если и дальше так быстро крутить ручку «мясорубки», то ученые в ближайшем будущем останутся без сырья. Как ни старались заменить поджелудочную железу кровососов чем-то другим, найти ничего не удалось.

Решили подстраховаться. На всякий случай провели спецоперацию. Результатом стало то, что почти полный выводок упырей угодил в камеры на подземный уровень штаб-квартиры. «Почти», потому что никто из упырей не собирался сдаваться инквизиторам добровольно. Потери были лишь со стороны вампиров, безоговорочная победа осталась за инквизиторами.

Поплавков в тот раз лично принимал участие в отлове выводка кровососов. Сами упыри называли логово, объединенное вокруг своего хозяина, сделавшего их такими, гнездом. Брали выводок, рассыпавшись редкой цепью, боевыми двойками-тройками вокруг старого амбара, на окраине обезлюдевшей с недавних пор деревни. О деревенских позаботились вампиры. Небольшую деревеньку в два десятка дворов «осушили» в прошлое полнолуние. О нападении инквизиторам сообщили крестьяне, ездившие в ближайшее богатое село на ярмарку.

В чем-то Владимир Ульянов был прав, рассуждая про «будущую смычку города и деревни». Вот только городские не стали ждать, когда крестьяне с котомками за плечами придут в их города. Первые пришли в деревню, «протянули» руку селянам…

Сонную лежку кровососов разворошили днем. Ударная группа выбила тараном двери из потемневших от времени досок, закрытых на новенький засов изнутри. Несколько упырей успели разобрать крышу. Прорвали оцепление и попытались скрыться в лесу. Стволы деревьев тянули к деревне корявые ветви, припорошенные утренним снегом. За ними никто не бросился вдогонку. Такой вариант прорыва был предусмотрен. Инквизиторы не знали точное число упырей, пережидавших в амбаре дневное время и пребывавших в сладкой «послеобеденной» дреме после ночного пиршества…

Больше всех доставил хлопот вертлявый гимназист в черной фуражке и серой коротенькой форменной шинели. Он первым почуял опасность, а может, заметил, что их обложили? Первым рванул в бега. Возглавил прорыв. За ним подались еще двое. Дневной свет не мог убить или изуродовать до неузнаваемости вампира. Солнечные лучи лишь причиняли ему нестерпимую боль. С возрастом привыкаешь. Чем старше, тем легче переносить страдания. Ко всему привыкаешь. Если есть внутри стержень и сила воли, то можно перебороть страх перед солнцем и терпеть солнечные ожоги. Таких упырей называли «гуляющие под солнцем».

Остальные оказались недавно инициированными новичками из местных жителей. Они не рискнули выходить на дневной свет. Понадеялись отсидеться за толстыми амбарными стенами, сложенными из толстых бревен лиственницы. До первых сумерек оставалось совсем немного. Темнота зимой наваливается стремительно, как ночной вор в окошко. На этом и строился расчет инквизиторов. Не станут разбегаться. Задумка удалась. Взяли всех. Никто не ушел из решивших отсидеться…

Беглецы улепетывали по глубокому снегу, выбрав самый короткий путь к темнеющему лесу. Среди деревьев легче затеряться, уйти от погони. Вот уже и опушка. Еще рывок — и начнутся деревья. Тут они и угодили в засаду.

На пути улепетывающей троицы прямо из-под снега поднимались широкие фигуры в белых маскхалатах. Зимний камуфляж инквизиторы натянули поверх комбинезонов из шкур оборотней. Теплый серый мех хорошо держал тепло человеческого тела. В таких комбезах можно не только спокойно изображать сугроб, но и спать на снегу, даже насморк не подхватишь.

Весело скрипел снег под унтами загонщиков. Оборотни разделились, брызнув в разные стороны. Разделились и инквизиторы, распавшись на боевые двойки. Охота началась.

Решили поиграть в прятки среди деревьев? Согласны! Хотят в догонялки? Устроим в лучшем виде. Сафари по заснеженному лесу быстро закончилось.

Острые верхние клыки, лязгая и крошась, скользили по защитным пластинам из закаленной стали. Смех да и только.

Пока разбирались с первым пойманным упырем, оставшиеся двое рванули в разные стороны. Один, оторвавшись от преследователей (во всяком случае ему так хотелось в это верить), попытался зарыться в сугроб. Нет, шалишь! За горло и на белый свет. Хорошо, когда ладони у инквизиторов в боевых шипастых перчатках, а руки по плечи закованы в защитную пластинчатую броню. В таком доспехе можно на медведя ходить. Но это уже будет чистой воды браконьерство.

Последний из шустрой троицы — щуплый гимназист в серой шинельке на рыбьем меху — белкой залез на вершину одинокой березы. Решил отсидеться на суку. Прижался к стволу. Думал, не заметят. Не угадал. Листвы нет. Голубчик виден как на ладони.

Загонщики не торопясь подошли к березе с разных сторон. Вдруг спрыгнет с дерева. Носись за ним по сугробам. Снега уже намело по пояс. Дерево раскачали, стряхнув верхолаза вниз на землю. И тут же прикончили.

Упырей перебили без особых церемоний. Не было приказа брать всех живьем. Допустимые потери всегда закладываются в план операции.

Когда потом замерили длину клыков у живых и мертвых вампиров, обладателем самых длинных оказался тот самый прыткий гимназист. С первого взгляда и не скажешь, что это и есть хозяин гнезда, «гуляющий под солнцем». Значит, не судьба взять старшего гнезда живьем. А такого приказа у охотников и не было.

Тела убитых вампиров не бросили в заснеженном лесу среди сугробов. Лучший помощник скрыть следы — огонь. Со стародавних времен инквизиторы всегда предпочитали очистительное пламя, чтобы избавляться от нежити. Без разницы — живая она или мертвая.

Инквизиторов всегда отличала привычка любое дело доводить до конца. Нет мелочей в их деле. Тела нежити протащили по снежной целине и утилизировали: сожгли вместе с амбаром. Все равно строение никому уже не нужно. В деревне не осталось никакой живности, даже собаки и кошки куда-то подевались. Упыри потешились на славу. Это гиблое место люди еще долго будут обходить стороной. Деревенька стояла на отшибе. Дорога быстро зарастет подлеском. Еще быстрее из памяти людской сотрутся о ней воспоминания. Память человека избирательна. Хорошее помнят долго. Худое стараются поскорее забыть, словно этого никогда и не было на самом деле.

Остальных упырей, в основной массе недавно инициированный деревенский молодняк, надежно спеленали по рукам и ногам металлизированными ловчими сетями. На головы надели маски-намордники. Со стороны посмотреть — ни дать ни взять коконы гигантских бабочек. Эти коконы доставили в подвалы штаб-квартиры, место последней прописки пленников.

На этот раз в Корпусе пошли вразрез со своими принципами, решив на всякий случай сохранить частичку вампирского генофонда. Так сказать, подземный заповедник локального типа, строго ограниченный каменными стенами и решетками, для стремительно уничтожаемого вида.

Что Старшие братья собирались с ними делать, оставалось неясным. Разводить? Не тот масштаб. Количество камер ограничено. Почти все заполнены, оставались свободными две или три одиночки. Мини-ферма по воспроизводству племенных вампиров под патронажем инквизиции — нонсенс. Не говоря уже о моральном аспекте. В основном вампиры были людьми в своей прошлой жизни… Арифметика простая: один кровосос — одна поджелудочная железа. Ни больше ни меньше. Инициировать при помощи пленных упырей новых из числа душегубов, приговоренных к смертной казни. Вряд ли.

С максимально возможными удобствами пленников разместили в одиночных карцерах. Каменные мешки размерами три на три метра, забранные частой решеткой с узкой прорезью для лотка, чтобы подавать пищу и воду. Единственная связь заключенных с внешним миром осуществлялась через небольшое узкое отверстие в решетке. Раз в сутки конвойный просовывал в него судок со свежей кровью.

Приняли дополнительные меры предосторожности. Из подземной тюрьмы на поверхность вел лишь один выход — коридор, заканчивающийся узкой лестницей. Наверху переходной тамбур из узкого помещения, перекрытого двумя дверями. Шлюз-переходник — обязательная мера предосторожности на таком специфическом объекте. Пока первая не будет закрыта, вторую караульный не откроет. В переходнике оборудовали пулеметное гнездо, сложенное из мешков с песком. Мимо него можно протиснуться лишь боком. Если открыть внутреннюю дверь, то прямой коридор как на ладони.

Упырей кормили свежей овечьей кровью. Хозяйственники ругались, но скрипя сердцем провели отдельной статьей расходов блеющее поголовье. Корпус не частная лавочка, все задокументировано: приход-расход, незапланированные траты…

Овцы жалобно блеяли. Упыри жирели, принимая подношения в хромированных емкостях, правда, без голубой каемочки. Ни за кем гоняться не надо, все приносят. Капризничали. Намекали, мол, неплохо было бы разнообразить меню, мол, гемоглобин у овец не тот и запах тоже.

Сначала намекали, а потом в открытую потребовали…

Прихлебывали теплую кровушку, лязгая клыками о железные края. Нагло требовали добавки. И просто хамили от нечего делать. От скуки дуреют не только люди. Плевались в охранников. Изгалялись как могли, в меру фантазии и смекалки. Демонстративно облизывались при виде конвойных во время раздачи «пищи». Пугали. Угрожали. Бросались на прутья решеток, пытаясь дотянуться до охранников. Кровососы, лишенные протеинов человеческой крови, периодически впадали в черную меланхолию, перемежаемую вспышками гнева.

Злые конвойные, перемазанные кровью не хуже самих вурдалаков, на них лежал забой скота и кормежка заключенных, в ответ пообещали им прогулку на свежем воздухе. Днем при свете солнца.

Жалобы и нытье стихли как по команде. Про грубость забыли еще быстрее. Арестанты стали подчеркнуто вежливы и предупредительны до омерзения. Никто из упырей не хотел на солнышко. Лучше уж в сырых, стылых подвалах. Чем не санаторий. Постоянный сумрак, который не могли разогнать редкие лампочки, специально светившие вполнакала. Кормежка по расписанию. Ни тревог, ни хлопот.

Упыри быстро раздобрели на дармовых харчах, день ото дня копя силу. Расход энергии минимален, некуда выплеснуть в тесных камерах. Конвойно-забойное подразделение караула день ото дня зверело. Инквизиторы из охраны стремительно приближались по концентрации злобы к арестантам подземелья…

Во время той спецоперации по отлову вампиров Поплавков, тогда еще инквизитор четвертого ранга, был в одной из двоек, залегших в засаде. Когда все закончилось, он оказался ближе всех к Александру Пинчуку, хотя тот был из другой двойки. Он же первым заметил, как Пинчук пригоршнями ест снег. Инквизитор жевал торопясь, шумно давясь и сглатывая. Глотал комья слипшегося снега, почти не разжевывая. Жадно жрал снег. Именно жрал, а не ел.

Так голодный ест последний кусок хлеба, боясь, что отберут краюшку. После горячки схватки всякое бывает. Может, флягу с водой забыл, а одалживаться у товарищей не хочется. Но было одно «но». Вокруг было полно чистого, неистоптанного, девственного снега, но Пинчук, сложив ладони лодочкой, аккуратно вынимал и выедал красные кляксы, испятнавшие наст. Из упырей, угодивших в загодя расставленную ловушку, много крови натекло. Похоже, они плотно отужинали сутки назад. А может, это был поздний завтрак? Кто ж их разберет, кровососов.

Запыхавшийся инквизитор продолжал жадно пожирать кровавый снег. Перехватив взгляд братьев, он невозмутимо пояснил: «Запарился я за уродцами бегать по сугробам!»

Его тут же придирчиво осмотрели с ног до головы, поворачивая из стороны в сторону. Осмотр на предмет укусов ничего не дал. Цел и невредим. Вот только зрачок у Пинчука стал вертикальный, как у настоящего вампира, и радужка подозрительно сделалась янтарно-желтой. На всякий случай и его посадили в одиночную камеру подземной тюрьмы до углубленного медосмотра. От греха подальше. Когда эскулапы вынесут вердикт, тогда и определятся с его судьбой. Здоров, значит, с вещами на выход. Нет — будем разбираться.

В камеру любителя двойных доз «выворотня» силком никто не тащил. Руки не вязали. Александр сам все прекрасно понимал. Сдал личное оружие под расписку помощнику дежурного по караулу. Добровольно пошел в камеру. Еще грустно пошутил, перед тем как за ним с громким лязгом захлопнулась дверь: «Хоть отдохну от вас пару деньков. Заслужил».

Отдых затянулся почти на месяц…

Александра с его внушительным послужным списком уничтоженной нечисти никто бы не смог заподозрить в симпатиях к тварям. Он лихо действовал в группе и как боец-одиночка. Выше всех похвал.

Пинчук прослыл в Корпусе исключительно смелым и находчивым инквизитором. Безжалостным к другим и к себе. В одной из схваток с пещерниками, будучи раненным в руку, использовал увечье, чтобы переломить обстановку в свою пользу…

Пещерники представляли собой созданий размером с собаку. Предпочитали жить в пещерах и карстовых катакомбах, а ели исключительно людей. Вели ночной образ жизни. Хотя какой свет в подземельях? Покидали свои убежища исключительно ночью, а днем отсыпались, переваривая человечину. Когда пещерники появлялись в человеческих подземных выработках, для них катакомбы становились чем-то вроде кладовки, забитой пищей. Их охотничьи угодья.

Для охоты в темноте подземелий ты должен быть создан для убийства. Такими и были пещерники: коварные и поразительные хищники. Опаснее их могли быть лишь инквизиторы.

Один такой выводок пещерников завелся в известковых выработках, где добывали каменные глыбы для строительства. Откуда появлялись, неизвестно, словно выходили из подземных глубин. Иногда также внезапно исчезали, как и появлялись. Но чаще всего приходили инквизиторы и зачищали туннель за туннелем, не пропуская на своем пути ни одного заброшенного штрека или бокового отнорка. Преимущество пещерников, их ночное зрение, инквизиторы сводили на нет. Таблетка «совиный глаз» — и мрак отступает. В кромешной мгле видишь как днем. Непроглядная темень не помеха.

В тот раз о своем появлении пещерники заявили камнетесам, перекусив парочкой рабочих…

Хищные, верткие, с розовой кожей, просвечивающей сквозь редкую белесую шерсть, они были опасными противниками, особенно в замкнутом пространстве подземелий. Из выводка остался один пещерник, матерый самец, покрытый розовыми шрамами. Пинчук уже был ранен. Один из убитых им пещерников в последний момент изловчился и располосовал ему левую ладонь острыми, как бритва, клыками. Ладонь превратилась в кровавые лохмотья. Указательный и безымянный пальцы болтались на лоскутах кожи. Кожаные мешочки с раздробленными фалангами внутри, по которым стекала кровь. Тело страдает, но сердце не готово сдаться.

Пещерник видел перед собой израненного человека без чадящего факела и тусклого фонаря. Так даже интереснее. Он любил поиграть с живыми консервами. Пещерник не привык, что двуногая дичь видит в темноте не хуже его. Охотник и жертва поменялись местами. Такой козырь в рукаве, как «совиный глаз», не просто равнял шансы, но и давал фору в схватке.

Пинчук перехватил взгляд облизнувшегося пещерника, не сводящего глаз со стекающей по ладони крови. Инквизитор, заскрипев зубами, одним движением отхватил клинком, зажатым в правой руке, изувеченные пальцы и швырнул в морду скалившегося пещерника. Бросая пальцы, Александр видел глаза, следящие за каждым его движением. Так дворовой собаке из жалости бросают кость. Уловка сработала. Пещерник на мгновение отвлекся. Клацнул челюстями, ловя кровавое подношение. На миг открылся, показав горло. Этого мига инквизитору хватило с лихвой. Александр перехватил клинком горло вместе с яремной веной до самых шейных позвонков…

Оставшись без двух пальцев, но живой, Пинчук потом шутил, когда ему зашивали руку: «Ампутация клинком. В полевых условиях. Без наркоза. Да я прирожденный хирург. Медицина — мое второе призвание…»

Пинчук был в первой засадной двойке, он первым встретил ударившихся в бега вампиров. Лично уложил одного из троицы, прорвавшегося из окруженного амбара. Его напарнику принять участие в задержании не удалось. Такая прыткость объяснялась просто: перед тем как выйти на позицию, Александр разжевал двойную дозу «выворотня». Передозировки он не боялся. На замечание старшего сводной боевой группы: «Санек, не поплохеет?» — лишь отшутился: «Ничего страшного. Когда откат накроет на пару-тройку часов, больше промаюсь…»

Находясь в подземной тюрьме, в отличие от упырей-арестантов, Александр требовал от братьев не гемоглобинового свежачка, а «выворотня». Зрачки у него стали нормальными, как у обычного человека, уже на следующий день. Углубленные медосмотры ничего не выявили. Вердикт врачей был краток: «Здоров. Никаких отклонений от нормы не обнаружено». Ученые разводили руками и напоминали, что они предупреждали. Инквизитор, подсевший на боевой стимулятор, все меньше и меньше напоминал человека. Замкнулся в себе. На охранников не бросался, но периодически начинал выть. Тоскливый вой на одной ноте пугал и людей, и сокамерников-кровососов. Они и так чувствовали себя неуютно в одной компании с инквизитором.

Не каждый человек может знать, какой страшный ад скрыт в его душе. «Выворотень» прорвал этот гнойник. Мутная волна накрыла Александра с головой и не хотела отпускать. Лишала его жизнестойкости. Он вынырнул из серой мути. Судорожно вздохнул. Оглянулся и увидел мир по-другому. С другой стороны. Тело было здорово, а вот душа… От «выворотня» душа засыпала. Чем чаще принимаешь боевой препарат, тем глубже сон, тем тяжелее проснуться. «Выворотень» потихоньку лишал инквизитора внутреннего стержня, заменяя его химической составляющей. Лишал жизнестойкости. Вместо нее бурлящая серая муть.

«Выворотень» стал футляром для человеческой души. Подавил разум и волю инквизитора. Пинчук, утративший волю, отошедший от нравственных заповедей, уже не мог совладать со своими эмоциями и агрессией.

«Выворотень» можно было сравнить с булыжником, который со всей дури швырнули в лужу. Вся грязь и душевный мусор поднимаются со дна. Из потаенных закоулков сознания выползут те чувства, с которыми настоящий человек сознательно борется всю жизнь. До самой гробовой доски идет невидимый поединок. Но, видимо, Пинчук в моменты просветления не испугался этой грязи.

Создав одну проблему, Александр невольно решил другую. Он избавил руководство Корпуса от тягостных размышлений, что дальше делать с упырями, не по своей воле заселившими подземную тюрьму штаб-квартиры инквизиторов. Так и так вопрос надо было решать.

При его непосредственном участии в подземелье развернулось кровавое побоище. Пинчук умудрился открыть решетчатую дверь своей камеры. На этом он не остановился и выпустил упырей из одиночек.

Выпущенные из камер упыри озверели, почувствовав возможность вырваться на волю. Ревущая, клыкастая толпа рванула по коридору к выходу из подземной тюрьмы. На волю!

Впереди всех шел на пулемет Пинчук.

Ни у Александра, ни у вампиров не было ни единого шанса вырваться из подземной тюрьмы. Восставший инквизитор пошел в самоубийственный прорыв, прекрасно зная об этом. Что его толкнуло на этот шаг? Об этом уже не узнать. Не спросить. Может, он в редкие моменты просветления чувствовал, что все больше погружается в темноту? Пинчук не захотел стать одним из тех, с кем всегда сражался. Инквизитор предпочел смерть от рук братьев по Корпусу, спровоцировав их на этот шаг. Облегчил им решение его участи, избавив других инквизиторов от мучительного выбора: что делать с ним дальше.

Инквизиторы за пулеметом недоумевали. У него что, окончательно разум помутился от «выворотня»?

Стальная метла прошлась по каменному коридору. Промахнуться невозможно. Били в упор длинными очередями. Пулеметный расчет инквизиторов патронов не жалел.

Когда пулеметчики «разобрались» с вампирами, то для верности еще всадили в неподвижные тела по несколько коротких очередей в три-четыре патрона. Нелишняя предосторожность, зная поразительную живучесть кровососов.

Ближе всех к пулеметному гнезду навзничь лежал поднявший восстание Пинчук, раскинув руки в стороны. Из-под мятежного инквизитора расползалось темное пятно. В тусклом свете дежурного освещения цвета не было видно, но и так было понятно, что это кровь. Еще одна гарантия, что все упыри мертвы. Никто из них не смог бы притворяться мертвым, когда рядом человеческая кровушка растекается по каменному полу.

Пулеметчик взял Пинчука на прицел. Второй номер расчета перевернул тело инквизитора на спину. Если еще живой, надо перевязать. Даже изменившись внутренне, он оставался их братом по Корпусу. Александр еще дышал. На губах лопались кровавые пузыри. Он через силу успел прошептать: «Я готов отправиться в путь. Пришло время мне уйти. Я сражался в бою. Я закончил свое дело. Я сохранил веру…» Инквизитор судорожно дернулся и затих, так и не договорив четвертый стих Евангелия от Тимофея…

Эксперимент над человеческим организмом вышел из-под контроля. Химики Корпуса не выиграли соревнования с небезграничными ресурсами человеческого организма. После случая с Пинчуком производство «выворотня» прекратили. Применение боевого препарата запретили. Оставшийся у инквизиторов боевой стимулятор приказали сдать для последующего уничтожения. Кто-то сдал, а кто-то оставил на всякий случай. Предусмотрительность у инквизиторов всегда была в почете. Неизвестно, что готовит Корпусу будущее. А риск он всегда есть. От него никуда не деться…

* * *

Инквизитором дано стать далеко не каждому. Многие кандидаты хотели бы стать полноправными членами Корпуса, но не у всех неофитов получалось дойти до выпуска. Даже у тех, кому выпала честь поступить на первый курс. Желающих много, а избранных мало. В Корпусе никогда не гнались за количеством. Как на человеке, потенциальном кандидате, останавливали выбор, до конца неясно. Может, особые способности? А может, крепкий внутренний стержень? Поди угадай. «Кухня» в Корпусе скрыта от посторонних глаз. Уровень посвящения во внутреннюю жизнь Корпуса зависит от ранга инквизитора, хотя все они равны. Ни у кого нет льгот, есть лишь степень ответственности. А начальник у них один, и его небесная канцелярия находится не на земле.

Зачисление кандидатов в Корпус производилось исключительно добровольно и на основании испытаний с последующими переводными экзаменами с курса на курс. В конце учебы, перед выпуском — принятие присяги и начало службы. Не справившиеся с испытаниями исключались из кандидатов в инквизиторы. Повторное поступление не допускалось ни под каким предлогом.

За ошибки никого не отчисляли. Все равно самый главный экзамен будет принимать дальнейшая служба. Тут не спишешь и шпаргалкой не воспользуешься. Плюс ко всему строгий отбор кандидатов на зачисление в спецучилище. Справедливо считали: если во время отбора кандидата допущена ошибка, то дальнейшее обучение бессмысленно.

Ежедневные изматывающие физические упражнения, занятия по огневой подготовке, тренировки с разными видами колюще-режущего оружия не только укрепляли тело и глазомер, но и закаляли дух, воспитывали волю в достижении цели. Среди неофитов хватало бывших военных, имевших боевой опыт не только Первой мировой и русско-японской войн. Обращаться с оружием им было не впервой. Инквизитор — мастер на все руки, в том числе и оружейник. В Корпусе всегда шли в ногу со временем, не собираясь открещиваться от научно-технического прогресса. В бассейне оборудовали восьмиметровую шахту для обучения водолазному делу. Начало двадцатого века открыло новые горизонты для всего человечества, в том числе и для членов братства.

Хочешь стать инквизитором — придется постараться.

Неофиты изучали два языка. Им в обязательном порядке преподавали английский. Второй язык можно было выбрать по своему усмотрению. Хочешь — зубри испанский, хочешь — хинди. Если в Петрограде не найти педагога-лингвиста, знающего экзотическое наречие, его выпишут с другого конца света. Цена вопроса инквизиторов не волновала. На подготовке кандидатов они не экономили.

В Корпусе никогда не было задачи ставить на поток обучение и воспитание бездушных и злобных убийц. Здесь другая задача: вылепить из человеческого материала настоящего бойца, защитника России от потусторонних сил.

Наставники постоянно напоминали, вбивали в головы будущим инквизиторам непреложную истину: «Вы рождены не для того, чтобы жить как обычные люди. Вы рождены, чтобы защищать их, уничтожая чужих. Всех богомерзких тварей под корень не вывести. Но будем стремиться снижать их поголовье. Ваша жизнь ничто. Телесная оболочка — тлен и прах. Только сильные духом, крепче стали, с верой в душе могут погибнуть, но победить». Неофиты не за страх, а за совесть постигали азы мастерства. Тщательно и всесторонне изучали обратную сторону дневного бытия. Наставники не устраивали проверок на прочность типа из огня да в полымя. Они шаг за шагом знакомили учеников сначала теоретически, а затем на практике с монстроподобными жителями инфернальной зоны. От простого к сложному. Аким со товарищи кропотливо изучал науку побеждать потустороннее. Чтобы не просто выстоять, а победить, надо стать не только умелым, но, главное, беспощадным инквизитором. Отбросить прочь сомнение и страхи. Позабыть про боль, но всегда помнить о долге перед людьми.

Инквизитор — это инструмент истины. Острозаточенный и безжалостный инструмент. Он суд в одном лице — прокурор, обвинитель, присяжные, а заодно и палач, приводящий приговор в исполнение. Ему решать, кого судить, а кого миловать. Приговор обжалованию не подлежит, никаких отсрочек и волокиты. Точка.

После выпуска отправляешься, куда распределит начальник спецшколы.

Служба инквизитора нелегка. Сегодня здесь, а завтра там. В особенности если начальство решит, что засиделся на месте, пошлет куда-нибудь за тридевять земель наводить порядок и карать. А посылают часто. Чаще, чем хотелось.

Молодому инквизитору, вдохновленному первыми успехами и уже почти готовому сигануть без оглядки с трамплина под названием «самостоятельность», старшие товарищи по Корпусу исподволь напоминали не забывать о паре вещей. А некоторым особенно одаренным и самоуверенным говорили в лоб без всяких обиняков.

Как не просто выжить, а победить, когда рядом с тобой нет старшего товарища? Конечно, никто не указывает, что делать, но давить авторитетом — это плюс. Но, с другой стороны, и помощи ждать неоткуда — минус. И самое главное — не переоценивать свои силы. Лучше отступить, если позволяет обстановка, и нанести новый удар, когда его не ждут. Нанести его в самый неподходящий момент для противника и удобный для инквизитора. Главная задача — это не героически погибнуть, а уничтожить богопротивное существо. Надо действовать в лоб, безо всяких тактических уловок? При напролом, круша все и всех на своем пути! Надо сидеть в болоте несколько суток, изображая неприметную кочку и пуская пузыри, как жаба? Сиди. Зрелищность в исполнении приказа не нужна. Жертвенность приветствуется, но в разумных пределах. Главное — видеть цели и верить в себя.

Инквизиторов для царской, а теперь советской России и Рабоче-крестьянской Красной армии готовили в закрытом спецучреждении в глухом сосновом бору под Петроградом. Так было при царской власти. Так оставили и при Советах. Подальше от любопытных глаз и в то же время под рукой у тех, кто правил Россией сейчас. Никаких монастырей. Ни-ни, опыт средневековой Испании не стали перенимать. Все знают, чем это закончилось. С нечистью не смогли справиться и тут же переключились на безобидных мирных обывателей. Засучив рукава ряс, потащили сограждан на костры из плохо просушенных дров. Медленно горят, продлевая мучения жертв и растягивая зрелище аутодафе. Как следствие, трепет и преклонение. Таких козырей Корпусу инквизиторов никто не собирался давать по доброй воле в наши дни. Это пусть за границей думают, что в России полно дураков и нет дорог.

Спецучилище при царе стало называться спецшколой при большевиках, но суть от этого не поменялась. До 1917 года специфическое учебное заведение стояло на балансе Министерства обороны царской России и обеспечивалось по нормам довольствия как пехотное юнкерское училище. После его закрепили за Наркоматом внутренних дел. Оно никогда не оставалось без опеки и пригляда государства, впрочем, как и его выпускники.

Сами выпускники спецшколы Корпуса инквизиторов называли между собой свою альма-матер Конторой. С большой буквы: без сентиментального сюсюканья, но с почтением. Три года изнурительной муштры и изматывающей зубрежки, с перерывом на сон и прием пищи. Не на еду, а именно на прием пищи. Кулинарными изысками никто не баловал неофитов. Плоть — ничто, дух и воля — все. Это накладывало отпечаток на характер и формировало особый взгляд на окружающий мир. Так снайпер смотрит на все как бы сквозь прицел, автоматически внося поправки на ветер и влажность, чтобы пуля попала в цель. Все ходящее, ползающее, летающее и плавающее для него не живые существа, а лишь мишени. Его задача — поразить их точно и быстро. При этом потратить как можно меньше патронов. Один выстрел, одна цель. А лучше две, но это в идеале, за гранью возможного. Аким лично знал людей, которым это удавалось.

К спецшколе вела единственная дорога, по обе стороны искусственно заболоченная при помощи вырытых каналов. Небольшой островок посреди рукотворного болота. Строили вдали от людей и посторонних глаз, пока Петр I не решил построить Санкт-Петербург всего в трех десятках верст. Соседство быстро растущего города и оплота Корпуса не мешало друг другу.

На поверхности здание спецшколы было выстроено квадратом. В одном помещении учебные аудитории, спальни, тир, столовая, арсенал, спортзал с бассейном, штабное помещение. Под землей на нижних этажах тюрьма для тех, кому решили сохранить жизнь на время, лаборатории и множество других заглубленных помещений и отнорков. О том, что там находится, инквизиторы не любили говорить. Все, что тебе положено знать, зависит от ранга.

Глубже всего было надежно укрыто хранилище, в котором находились архив и библиотека. В хранилище находилось одно из самых полных собраний, связанных со всем, что касалось реальных, забытых и вымышленных тварей потустороннего мира. В самом дальнем закутке архива в закрытых железных шкафах хранились закурапии с отметками на титульном листе красным шрифтом: «Хранить вечно. Помнить всегда». Свободный доступ к спецстеллажам под замком в хранилище был разрешен лишь Старшим братьям, а всем остальным только с разрешения одного из них.

В свое время Аким Поплавков провел немало времени в спецархиве. Кандидатам в инквизиторы не возбранялось проводить свободное от занятий время среди пыльных стеллажей, на которых было тесно от фолиантов в кожаных переплетах и гримуаров, тисненных золотом пентаграммами и абрисами диковинных зверей. Хватало старинных свитков с разноцветными печатями, свисающих на витых шнурах, и хрупких папирусов, для надежной сохранности вставленных под стекло в дешевых рамочках. Главное — содержание, а не оформление. Никто не собирался вешать их на стену как украшения. Все для пользы общего дела. Стеллажи уходили бесконечными рядами, теряясь под низким сводом подземного хранилища. Допуск в спецархив говорил о приобщении к тайне Корпуса и был негласным признаком доверия. Смотри, ты еще не инквизитор, а лишь кандидат, но ты с нами. Когда ты станешь полноправным членом Корпуса — лишь вопрос времени и твоего старания и умения. Посвящение в члены Корпуса инквизиторов и присвоение ранга накладывали почти одни обязанности, но имели и свои привилегии.

Ответственность немыслима без власти, а у любого бойца Корпуса, в свою очередь, есть свои плюсы в обществе — власть…

Инквизиторы цепко держались за свой клочок земли. Здание школы больше походило на цитадель. Пятиэтажный четырехугольник надежно отгородился от окружающего мира. На первых двух этажах вообще не было окон. На других этажах они больше напоминали бойницы. Внутрь вели глухие ворота, окованные стальными листами. Если надстроить по углам зубчатые башни, то получится ни дать ни взять средневековый замок. Здесь превыше всего ценились верность и надежность. К смерти относились без почтения, а жизнь уважали до тех пор, пока она не мешала выполнять задание. Все рано или поздно умрут, когда придет время. Надо лишь дождаться этого мига. Корпус инквизиторов умел хранить тайны.

Штаб-квартира Корпуса находилась в здании спецшколы. Возглавлял ее один из Старших братьев по имени Лазарь, он же по совместительству и начальник школы. Два в одном. То, что инквизитор занимает две должности, никого в Ордене не смущало. Одна из традиций, пришедшая из тех времен, когда потери инквизиторов не успевали восполняться новыми кадрами. Корпус знавал и расцвет, и тяжелую годину. Из всех передряг он пока выходил как птица Феникс. Отряхнулись, почистили перышки от пепла — и за работу.

Настоящая цитадель, а не закрытое учебное заведение. Пулеметные гнезда были замаскированы под обычные окна. Бронезаслонки ничем не отличались от обычных застекленных рам. Камуфляж можно было разглядеть лишь вблизи. Под болотами тянулся шестикилометровый тоннель, гидроизолированный от грунтовых вод. Запасной выход на случай экстренной эвакуации, если в парадное «постучат» тараном. На крышах укрыты зенитные установки — спаренные станковые пулеметы на станках с круговым сектором обстрела. Учащиеся, педагоги и постоянный состав знают свое место по боевому расписанию в случае нападения: хоть с земли, хоть с воздуха. Постоянно несло дежурство караульное подразделение инквизиторов, находящееся в постоянной боевой готовности. Выносные посты и наблюдатели находились далеко за пределами штаб-квартиры Корпуса. Заступивших на боевое дежурство никому не разрешалось отзывать из караула. Исключение могли сделать лишь в случае тяжелого заболевания, увечья или ранения. Все остальное не в счет.

После «премьеры» немцами в апреле 1915 года боевых отравляющих веществ недалеко от малоизвестного в то время бельгийского города Ипра инквизиторы в авральном порядке озаботились средствами противохимической обороны. Происшествие наделало много шума, и уже к вечеру весь мир знал, что на поле боя вышел новый участник — газообразный хлор, способный конкурировать с его величеством пулеметом. На случай газовой атаки первый этаж подземелья изолировали воздухонепроницаемыми дверями с резиновыми прокладками. Такие же жалюзи опускались на окна. Одновременно включалась принудительная вентиляция, прогоняющая отравленный воздух через систему фильтров.

В подвале цитадели находилась артезианская скважина, обеспечивающая инквизиторов водой. Это был настоящий ключ к выживанию во время осады или в иных непредвиденных обстоятельствах. Запасов провизии могло хватить хоть до Второго пришествия, если соблюдать определенные нормы и не требовать разносолов. Инквизиторы могли выживать в спартанских условиях, но в родных стенах плоть не истязали. Аскеза хороша на время выполнения задания. В общей столовой можно было выбрать то блюдо, какое хочет желудок. Все столовались вместе в одном общем зале. Старшие братья могли сидеть за одним столом вместе с инквизиторами самого низшего, десятого ранга, если было свободное место. Исключение делали лишь для неофитов. Ученики сидели за длинными столами, отведенными исключительно для них.

Инквизиторы сами готовили себе еду. Постоянный состав спецшколы отправлялся на кухню по графику, расписанному на две недели вперед. За поварят у них были неофиты. Когда старшим по кухне заступал брат Коновалов, в столовой воцарялось уныние. У инквизитора шестого ранга Коновалова был редкий дар. Что бы он ни готовил и какие продукты ни использовал, у него получалось однородное недосоленное месиво. Первое блюдо пожиже, второе — густое, как загустевшая каша.

Одно осторожное замечание, брошенное вскользь о его кулинарных «талантах», услышал начальник спецшколы. Старший брат Лазарь сидел за одним столом с ценителем вкусной и здоровой пищи. Он, стараясь не морщиться, съел полную ложку и громко сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Калорийно, горячо, ну и ладно! Надо немного досолить». Лазарь стойко доел малоаппетитное блюдо, не поморщившись. Добавки, правда, просить не стал…

ГЛАВА 4

Внутренний двор спецшколы Корпуса состоял из плаца, вымощенного брусчаткой. Булыжник к булыжнику. Никакой пролетарий не вывернет, чтобы сделать его оружием. Никаких газонов и клумб. Глазу не за что зацепиться. Один лишь памятник.

На невысоком пьедестале застыла трехметровая фигура инквизитора, одетая в кожаный реглан старинного покроя. Складки одежды высечены в грубом граните с необычайной четкостью, они подчеркивают движение фигуры, словно она сейчас сделает шаг, сходя с пьедестала.

У ног каменного исполина три переплетенных языка пламени, отлитых из черненого серебра. Рядом лежат оброненные четки из полированного агата.

Это был первый и, насколько известно, единственный памятник инквизиторам в России.

Статуя отличалась точностью пропорций и суровой простотой. Ничего лишнего. Скульптор сумел передать в лице каменного инквизитора выражение внутренней собранности и полной отрешенности от окружающего его мира.

Каменное лицо было словно разделено невидимой линией. Если смотреть слева — победно улыбается, а справа — едва не рыдает, о чем-то скорбя. Возраст где-то под тридцать, а может, далеко за сорок. Точно не понять. Как определить возраст каменного инквизитора? Что хотел передать скульптор гранитной метафорой, можно понять, прочитав надпись, вырубленную на постаменте. На камне были выбиты слова: «Мертвые могут жить». Не зря говорят, человек жив, пока живет по нему память. Инквизиторы никогда не забывали павших братьев. В Корпусе скрупулезно заносили в мартиролог всех погибших. Имена пропавших без вести вписывали в скорбную книгу, обтянутую черной кожей, через пять лет, как сгинули без следа.

Под надписью можно было прочитать стихотворение:

Что такое смертный ужас, живые братья мои инквизиторы?

Это вечный голос, призывающий к борьбе.

Голос, подобный поминальному колоколу.

Голос, переполненный гневом и призывающий к борьбе.

Слушайте пахнущее смертью эхо его слов.

Братья мои инквизиторы — вечные бойцы и скитальцы,

Слушайте сердцем его речи, напоенные мукой и кровью.

Если хотите, чтобы человеческий род не исчез,

Чтобы реки не нянчили трупы на волнах,

Чтобы Отечество не превратилось в руины.

Постамент облицован мраморными плитами трех цветов: красным, белым и черным. Цвета символизировали отвагу, честь и траур по погибшим…

Статуя и статуя, но на нее было страшно смотреть. Чем дольше смотришь, тем больше накатывают необычные или просто неоднозначные эмоции. Иногда не хватает слов, чтобы выразить, что чувствуешь. Она цепляла за живое, вызывая чувство неизбежности при кажущейся возможности спастись. Цепляет, напоминает обо всех ужасах и тяготах, с которыми сталкиваются живые инквизиторы, — вот лишь некоторые мысли при взгляде на памятник. Суровое напоминание об ужасах, ждущих тех, кто выбрал служение Корпусу.

Когда заказывали памятник, Старшие братья решили, что он должен стать символом инквизиторской службы. Какую мысль должна выражать скульптура? Это памятник погибшим, пропавшим без вести? Напоминание живым, чтобы не забывали? Если последнее, то, раз увидев гранитного инквизитора, вряд ли забудешь. Кто они были, как их имена? Помнят ли их? Тяжело отвечать на эти вопросы. Как погибли многие инквизиторы, неизвестно до сих пор. Судьба улыбается лишь немногим. В первую очередь упорным. Не путать с упрямыми.

Неизвестно, что еще хуже: погибнуть или пропасть без вести на задании. В списках личного состава Корпуса появлялась коротенькая запись напротив фамилии инквизитора: «Пропал без вести». Кому-то из инквизиторов это давало надежду, что товарищ по Корпусу еще вернется. Пусть через месяцы, годы, но вернется. А кто-то понимал: никогда уже не увидеть брата. Даже могилу не доведется навестить. У пропавшего без вести вся земля — одна могила.

Каменный инквизитор — это не «один из погибших», а «тот самый» — тот самый брат, который разорван в клочья в лесной чаще, провалившийся в драконью воронку в песках Туркестана, не вернувшийся из катакомб… Живым инквизиторам трудно сказать о нем «он», только «был». Они не могут сходить к нему на могилу. В Корпусе не собирались создавать себе кумира или окружать свои дела и служение ореолом мистики. Это все для обывателей. Им не надо подкидывать слухов. Для себя инквизиторы не собирались придумывать полуоккультную «религию победителей». Они считали это ниже своего достоинства.

Нельзя переступать границу, за которой прикосновение к прошлым победам извращает инквизитора в сверхчеловека. Того, который стоит над добром и злом. Памятник инквизитору — это связующая ниточка простого «ты», соединяющего живых и мертвых…

На следующий день после установки памятника (рабочие еще не успели затереть цементный раствор между плитами) с болот прилетел вороненок Поначалу он нарезал круги в небесной высоте, а потом спикировал вниз точно на плечо каменному инквизитору, замершему в последнем шаге в неизвестность. Ворон осторожно переступил лапами на плече и так сидел некоторое время. Издалека, если не присматриваться, памятник походил на моряка с попугаем на плече, не то отставшего от своей каравеллы, не то обретшего последнюю пристань. Ворон стал изредка прилетать, чтобы посидеть на плече каменного друга. Вел себя достойно в отличие от голубей, монумент «не красил» и подачек у людей не выклянчивал. По молчаливому согласию инквизиторы черную птицу не прогоняли, но и специально не прикармливали. Прилетит, посидит себе и улетит восвояси. Пернатый прилетал к скульптуре по лишь ему одному известному графику. Могла пройти пара месяцев, а мог и год. Если ворон прилетал в день выпуска, когда во внутреннем дворе стояли шеренги неофитов, которые станут в этот день настоящими инквизиторами, это считалось хорошей приметой. Птица не знала, что и молодые, и Старшие братья между собой называют его «наш Каркуша»!

В отличие от юнкеров — выпускников военного училища неофиты спецшколы, которые сегодня станут инквизиторами, вид имели неприглядный: осунувшиеся, бледные лица, темные круги под глазами. Краше в гроб кладут, так сказал бы сторонний наблюдатель, вглядевшись в лица выпускников. Старший инквизитор, начальник училища, поправил бы, что их недавно, перед самым построением, достали из настоящих гробов, предварительно откопав из-под земли с двухметровой глубины…

* * *

Незадолго до очередного выпуска один из неофитов, столкнувшись с начальником училища в коридоре во время перерыва между экзаменами, набрался храбрости и спросил, все равно терять нечего:

— После окончания ритуала прощальных похорон вы всех выкопаете, Старший брат Лазарь? — Неофит почтительно обращался на «вы». Вот когда станет полноправным членом Корпуса и настоящим инквизитором, тогда и сможет «тыкать» без зазрения совести, невзирая на ранги, должности и разницу в возрасте.

— Вот и узнаете, когда мы вас, голуби сизокрылые, откапывать будем. Думаете, нам заняться больше нечем. Откопал — закопал, откопал — закопал…

Похоже, Лазаря слегка переклинило, но он справился и замолчал. На этом разговор угас, как спичка на ветру. Внятного ответа на волнующий всех выпускников вопрос начальник так и не дал. Это только добавило интриги. Так всех выкопают или слепая судьба бросит кости?

— Никого насильно в гроб заколачивать не будем.

Поблизости как раз находился седой как лунь инквизитор второго ранга Дехтярь, назначенный ответственным за проведение ритуального испытания. Он подчеркнуто громко уточнил у начальника спецшколы сварливым голосом:

— На складе уже год пылятся гробы с прошлого раза. На всех хватит, и еще останутся. В этом году неофитов меньше, чем на прошлом выпуске. Предлагаю сэкономить деньги Корпуса и не тратиться на новые.

— Каждый выпускник имеет право на персональный гроб, — также громко ответил начальник школы. Он успел справиться и больше не повторял «закопаем — откопаем». — Сэкономим на обивке. Не к чему обтягивать домовины тканью. Под землей все равно не видно. Проследи, чтобы доски изнутри были ошкурены, а не как в прошлый раз. Все в занозах. Не выпускники, а форменные дикобразы с деревянными иголками.

— Лежать надо спокойно, а не ерзать!

— Сам-то как лежал? Не пошевелился за трое суток?

Дехтярь сразу замолк и сделался задумчивым. Наверное, вспомнил свое трехдневное путешествие под землю.

— То-то же, — правильно истолковал его молчание начальник спецшколы. — Поди, забыл за столько лет? Забыл, а? Так я напомню, экономный ты наш! Позабыл, как я у тебя щепу из головы выковыривал после того, как откопал. Небось лбом пытался крышку проломить? Лично проверю, как доски изнутри оструганы. Снаружи марафет наводить необязательно.

— Такое не забудешь… — инквизитор второго ранга Дехтярь полностью погрузился в воспоминания, прослушав напоминание о качестве гробов.

Весь спектакль от начала до конца был специально разыгран для выпускников. Они ждали лишь, когда кто-нибудь из неофитов первым не выдержит и спросит.

Слухи о том, что кого-то по жребию не будут откапывать, не подтверждали, но и не опровергали.

Перед самым выпуском неофитов ждало танато-испытание. Испытание смертью…

Смерть — это последний земной удел любого человека, в том числе и инквизитора. В самый момент смерти любое разумное существо испытывает тягостное чувство страха. И не всегда в последнее мгновение бытия человек готов умереть. Он воспринимает смерть как персональную конечность. От нее невозможно убежать. Всегда хочется продлить жизнь. На год, на час, на миг. Солнце взойдет без тебя. Но смерть — самая реальная вещь в мире живых. Человек не может выбирать: умирать ему или нет. Это по-настоящему страшно и жутко. Смысл инквизиторского служения может рассеяться, дать трещину перед неизбежной и неподвластной смертью. Так зачем же рисковать ради других? Отсрочь свой смертный час. Это легко сделать. Просто не стань в строй выпускников в красных кожаных куртках. И не надо никаких внутренних сомнений о судьбе, о власти человека над своей жизнью. Инквизиторы в силу специфики своего служения погибали намного раньше отпущенного срока, из-за этого ими могут овладеть двойственные чувства: протест и желание жить. Исправить ситуацию можно лишь высочайшим усилием души и тела. Страх смерти у инквизитора должен притупиться. Нет, от него нельзя избавиться до конца, потому что он напрямую связан с инстинктом самосохранения. Другой вопрос, когда этот страх порождает трусость и нерешительность, мешает выполнять приказ. Его надо задушить в зародыше, пока он не выпустил тонкие паучьи лапки, парализуя волю. Не стоит думать, что инквизиторы — это безрассудные воины Корпуса, которые прут напролом навстречу опасности. Нет, у них другая шкала ценностей, потому что существует страх похлеще смерти — не выполнить свой долг, подвести братьев.

Суть танато-испытания заключалась в том, что проходящие через него неофиты «практиковали жизнь», помня о смерти. Его цель лежит в плоскости, когда человек понимает: все умрут. Жизнь одного в сравнении с вечностью — ничего не значащее мгновение. Человек умирает только раз в жизни и потому, не имея опыта, может умереть неудачно… Надо приобрести навык смерти, надо научиться умирать при жизни, под руководством опытных инквизиторов, уже умиравших. Надо убрать из сознания суетное, поверхностное, наносное. Надо настроить душу, чтобы она не суетилась, когда подойдет к последней черте.

Неофиты перед выпуском ложились в гробы, и их закапывали в землю на трое суток В тишине под землей страх смерти у подготовленного человека просто растворится и исчезнет. Хороший способ, помогающий заглянуть себе в душу. Подумать в одиночестве о том, что все может закончиться в любую минуту. Нужно почаще думать о смерти.

Во-первых, к такой мысли можно привыкнуть и она перестанет тебя волновать. А во-вторых, это повысит эффективность действий инквизитора в опасной ситуации. Не будут потрачены драгоценные секунды на размышления: выжить или сражаться. Будешь действовать с максимальной отрешенностью, и смерть станет союзником.

Заодно будущие инквизиторы укрепляли не только дух, но и тело. Запас воздуха ограничен. Необходимо замедлить ритм дыхания и увеличить паузы между ударами сердца. Тело начинает жить один час вместо десяти. Сознание ясно и чисто. К испытанию готовились все годы обучения, совершенствуя управление своим телом и психикой…

Третьего дня перед выпуском на закате неофиты были построены в две шеренги за территорией школы. Ровными рядами лежали сосновые гробы из свежеструганых досок с потеками янтарного цвета смолы на боках. Домовины стояли на краю свежевырытых могил. Сегодня на роль могильщиков привлекли всех инквизиторов школы. Исключение было сделано лишь для караульных на постах.

Начальник спецшколы Старший брат Лазарь задвинул речь. Как всегда, он был краток:

— Для нас, кто верит в жизнь после смерти, нет страха, если смерть не конец? Неизвестность? Возможно, но ведь мы не боимся завтрашнего дня, а он таит в себе неизвестности больше, чем курносая смерть — один из вариантов развития событий. Проходя испытание, вы должны перекинуть мостик между желанием жить и приказом. Одни жизни заканчиваются, другие продолжаются. Не страшно умереть. Жизнь дается на время, и однажды ее придется вернуть. Каждый рожденный человек должен умереть. Это закон, — старый инквизитор на мгновение замолчал, выдержав короткую паузу, продолжил: — Боюсь… и не боюсь. Смерть неизбежна, бойся не бойся. Убежать невозможно. Ей, холодной, черствой и мудрой, важно только одно: вы, поднявшись из могил, встали вровень с ней! По места-а-ам!

Лента строя мгновенно распалась на отдельных людей, спокойно идущих к своим гробам. С грохотом их накрывали сверху деревянными крышками.

Последнее, что сегодня слышали неофиты, — это стук молотков, которыми заколачивали гробы, и грохот комьев земли, падающих сверху на крышки их персональных деревянных склепов. Начальник школы вместе с остальными закапывал тех, кто со временем придет им на смену. Закапывать всегда легче, чем откапывать и доставать гробы из сырой земли. Вот тогда по-настоящему придется попотеть.

Сегодня они умерли, чтобы воскреснуть через трое суток. Первое, что неофиты увидят, когда их откопают, будет надпись на внутренней стороне крышки гроба, выжженная прутом, раскаленным на огне:

Способ есть.

Смерти нужно желать.

Стремиться к ней в схватке с нечистью.

И тогда страх уйдет.

Раньше они не могли прочесть надпись, которая была у них над головой три дня. В гробу фонарей нет…

* * *

Красную безразмерную инквизиторскую кожаную куртку, специально пошитую к выпуску и одетую на памятник инквизитору, уже сняли.

Везде свои традиции. В каждом военном училище, где готовят будущих защитников России, самое интересное происходит перед выпуском.

Гардемарины Петербургского императорского морского корпуса в ночь перед выпуском из военно-морского училища одевали памятник Крузенштерну в новенькую тельняшку, сшитую из восьми обычных. Наверное, чтобы не продуло холодным ветром с Невы. Принарядившийся каменный мореплаватель Иван Федорович при жизни говорил, что гордится молодыми офицерами. Каменного истукана неоперившиеся салаги-первокурсники почтительно называют дедушкой, обветренные морские волки — братишкой.

Юнкерам Николаевского инженерного училища слишком далеко добираться до легендарного Крузенштерна, поэтому каждый год китель с погонами, на которых красуется золотой вензель в виде буквы «Н», и прорезями на боках для крыльев достается грозному орлу, задумчиво восседающему на Чесменской колонне в Царском Селе. Облачить гордую птицу в военный китель удается только самым отважным: мало доплыть до середины пруда, надо еще вскарабкаться на самый верх мраморной дорической колонны.

Старались не отставать от товарищей по юнкерскому братству и бравые парни из Павловского пехотного училища. Но пехота есть пехота. Энергичность не всегда соседствует с настоящим полетом фантазии. Павловцы запасались байковыми портянками и большим количеством чистящей пасты гои. В ночь перед выпуском без пяти минут пехотные подпоручики поочередно залезают на коня Медного всадника. Видимо, для того, чтобы почувствовать себя Петром I. Стремятся к идеалу на свой манер. А затем приводят в порядок и само медное животное, натирая ему до ослепительного блеска причинное место. Пехота, одним словом…

Наутро прогуливающийся по Петрограду народ любуется игрой солнца. Медный всадник пускает солнечные зайчики из-под хвоста. Крузенштерн принарядился в новенькую тельняшку. Орел на Чесменской колонне закутан в китель. Все привыкли, сегодня выпуск в военных училищах. Никто не пугается — не признаки белой горячки — юнкера прощаются со своей альма-матер.

К слову сказать, все эти традиции вышли из красной кожаной куртки каменного инквизитора. Юнкера слизали идею у неофитов инквизиторского училища. Ну и пусть, не жалко.

В отличие от юнкеров неофиты одевали свой памятник за трое суток до выпуска. Для этого у них были веские причины. За трое суток никто из будущих выпускников физически не смог бы подойти к памятнику при всем своем желании, потому что их ждало последнее испытание…

Старшие братья смотрели сквозь пальцы на проделки своих подшефных. Единственная поблажка, которую они могли им позволить. Может, потому что сами много лет назад также одевали гранитную статую в красную кожанку?

Сегодня вчерашние неофиты станут настоящими и полноправными инквизиторами. У каждого в левой руке черный цилиндрический футляр. В нем текст присяги на верность Корпусу и братьям по служению. Текст написан собственной кровью на коже или шкуре лично убитой им твари. Настоящий инквизитор не может и не должен бояться ни своей, ни чужой крови. Тексту присяги столько лет, сколько лет назад пал первый убитый тварью монах. Живой пал мертвым, чтобы появился первый охотник за нечистью. Тот, кто готов доказать, что готов идти до конца.

Начальник спецшколы громко объявил, что наконец прибыли самые главные гости и выпуск можно начинать.

Первый выпуск красных инквизиторов почтили своим присутствием товарищи Троцкий и Мехлис со свитой крепких, молчаливых мужчин в кожанках радикально-черного цвета, перепоясанных ремнями с кобурами.

Потеребив бородку клинышком, Красный Лев революции впился колючим взглядом в бесстрастные лица замерших неподвижными изваяниями молодых инквизиторов. Выпускники не испытывали привычного трепета перед тем, кто ворочал судьбами миллионов, варящихся в котле революции.

Встречают без обычного подобострастия. В рот не заглядывают. Ведут себя уверенно. Инквизиторы чувствовали свою силу, а бояться смерти считали ниже своего достоинства. Среди людей еще не появился ни один бессмертный, это они точно знали. Если бы такой объявился, в Корпусе инквизиторов узнали бы одними из первых. Служба.

А тут приехал сам наркомвоенмор Троцкий, известный пламенный революционер. Не последний человек в молодом государстве рабочих и крестьян, а заодно осознавших свою богоборческую избранность матросов и солдат и примкнувших к ним недоучившихся студентов, находящихся в перманентном академическом отпуске. Чего стоит задумка с установкой памятников первому революционеру…

Летом 1918 года белочехи захватили Казань. Революционная Москва заволновалась. Золотой запас России в опасности. Тогда в Свияжск отправили в авральном порядке наркомвоенмора Троцкого на литературном бронепоезде. Никаких шуток. Бронепоезд носил официальное название: «Военно-передвижной фронтовой литературный поезд Ленина». Но вместо того чтобы сражаться с белочехами, бронепоезд остановился в Свияжске с более важной миссией… установить памятник. Открытие решили проводить в зоне прямой видимости орудий и пулеметов бронепоезда. Поостереглись. И было от чего. В пути долго и жарко спорили, кому поставить статую. Было три гипсовых болвана, отлитых на скорую руку из гипса, материала недолговечного, но время не ждет, когда в спину дует ветер перемен. Кандидатуру ангела павшей звезды — Люцифера признали не вполне разделяющей идеи коммунизма. Каин — слишком одиозная личность. Остановились на Иуде Искариоте как на вполне историческом персонаже.

Военный оркестр из экипажа заиграл «Интернационал». Трубач фальшивил. Барабанщик старался изо всех сил. Троцкий указал рукой на памятник, закрытый полотняным чехлом, и сказал: «Здесь пока стоит под чехлом статуя невинного человека, который был в течение двух тысяч лет прикован к позорному столбу капиталистической интерпретации истории. Сегодня вы должны его принять как великого пролетарского Прометея. Это красный предшественник мировой революции Иуда Искариот! Примите послание!» Он с силой дернул веревку. Покрывало стыдливо упало на землю, обнажив гипсовую фигуру красно-ржавого цвета. При отливке в белый гипс добавили какой-то краситель, давший такой необычный оттенок. Перед собравшимися предстала фигура полностью обнаженного человека. Перекошенное лицо обращено к небесам. Руки со скрюченными пальцами пытались сорвать с шеи настоящую пеньковую веревку, захлестнувшую шею. Рот раззявлен в немом крике. Красный Лев революции продолжил, прижав руки к сердцу: «Первый истинный пророк революции. Буржуазная совесть и мораль устарели. Нет больше старого мира. Списаны все грехи».

Красноармейцы, стоявшие в оцепенении, обнажили головы, сняв буденовки, и закричали: «Да здравствует мировая революция!» На бронепоезде трижды выстрелило орудие. Били не холостыми. Снаряды с леденящим душу посвистом пронеслись над головами собравшихся. Они разорвались за маленьким уездным городком на пустыре, убив двух коров и пастушонка. Жертва принесена. Все как положено во время инфернальных ритуалов.

Горожане в ужасе начали разбегаться с площади. Частая цепь оцепления не помогла. Прорвали. Смяли.

Памятник Иуде простоял в Свияжске недолго. День. Ночью его разбили. По непроверенным данным, демонтировал его вдребезги мужчина в красной куртке при помощи кувалды и всем известных слов из непечатного, но все равно великого и могучего из всех языков мира. Кувалда была тяжелой, гипс — хрупким, призывы к чьей-то матери — горячими.

Через месяц на тот же постамент водрузили бюст Ленина. Что, выражаясь уже языком лидера пролетариата, было архичертовски верно.

Чекисты сбились с ног, ища злоумышленника. Арестовали жителей близлежащих домов, но никакого результата это не дало.

В Корпусе инквизиторов это помнили, хорошо помнили и забывать не собирались…

Не дождавшись привычного подобострастия, Троцкий, поморщившись, осмотрел построенных в каре выпускников и личный состав спецшколы. В глаза бросились нашитые на рукава черные щиты из блестящего бархата с тремя серебристыми языками пламени.

— А это еще что такое? — хмуро спросил Лев Давидович, ткнув пальцем в нарукавный шеврон.

— В самом деле, что такое? — поддакнул рассердившийся Мехлис. Он всегда чутко улавливал перепады настроения грозного хозяина.

— Да ведь инквизиторы — щит революции, — пояснил начальник спецшколы без какого бы то ни было замешательства. — Защитники.

— Чекисты — вот истинный щит революции! — окрысился Троцкий.

— Черный — слишком траурно, — не к месту поддакнул Мехлис.

После короткого совещания они признали выпускников «защитниками», но велели спороть нашивки после построения.

Вместо торжественного выступления и напутственного слова перед выпускниками высокие гости ограничились беседой на повышенных тонах с начальником спецшколы. Все это происходило перед строем молодых инквизиторов.

— Перед нами и вами, кстати, тоже стоит задача вывести новую породу людей. Мы в ответе перед будущими поколениями. — Лев Давидович неожиданно огорошил старого инквизитора, а заодно и всех присутствующих на торжественном построении.

— Ответим, не впервой, — осторожно ответил начальник спецшколы. Он невольно насторожился. Ничего хорошего от приезда высокого начальства ждать не приходилось.

— Не надо ерничать. Не стоит уничтожать всех подряд, э-э, нестандартных существ, может быть, это кирпичики будущего. Фундамент Homo Soveticys, потенциальные созидатели и строители.

— Строители коммунизма?

— Пока строители социализма, — серьезно ответил Троцкий. — За этот проект будет отвечать товарищ Мехлис. Он будет в ближайшем будущем назначен официальным куратором Корпуса инквизиторов. Так сказать, доверяй, но проверяй. Списки тварей… существ, которых нельзя… гм-м, нежелательно уничтожать, пришлю с фельдъегерем. Довести под роспись всему личному составу.

«Похоже, кто-то продал душу дьяволу, а взамен получил партбилет, а заодно и всю Россию в придачу».

Иногда не хватает слов, чтобы выразить, что чувствуешь. Начальник спецшколы на мгновение представил, что будет, если Троцкого с его верным подручным неожиданно окропить святой водой. Перед мысленным взором предстала яркая картина, будто это происходило с ним наяву. На месте падения капель освященной воды на коже молниеносно вздуваются волдыри, как от ожогов, превращаясь в кровоточащие язвы. Плоть сползает с костей. В ноздри ударил густой запах серы. Скелеты в фуражках с длинными лакированными козырьками и пятиконечными звездами на околышках дерганой походкой идут через плац училища. Он тряхнул головой, прогоняя удивительное наваждение. Или видение? Хотя, если разобраться, когда мечтаешь, можно ни в чем себе не отказывать.

Старый инквизитор недобро прищурился:

— Вам не кажется, что мы… вы вступаете на скользкий путь. Если свернуть с прямой дороги, то потом придется ковылять по кривым дорожкам.

Троцкий проигнорировал выпад начальника спецшколы. Вместо патрона ответил Мехлис. Он бодро отбарабанил, будто выступал на митинге:

— Мы называем это государственным подходом. Надо расширять и углублять, а не замалчивать. Учитесь шире мыслить. Все втихаря делаете. Втайне от общественности. Массы желают знать…

Что «массы желают», он не договорил, поймав колючий взгляд Льва Давидовича.

Разговор шел на повышенных тонах. Все было прекрасно слышно выпускникам, стоящим стройными шеренгами на плацу. Среди молодых инквизиторов пронесся глухой ропот. Нет, не такое они ожидали услышать в день выпуска. Слова официальной власти, почтившей их своим вниманием, кардинально шли вразрез с тем, к чему они готовились все годы учебы. Алтарь жертвенного служения стране на их глазах пытались внаглую подменить банальной изменой, впопыхах закамуфлированной под взаимовыгодное сотрудничество. И с кем? С теми, которых они должны изничтожать любыми доступными способами.

— А дисциплина-то хромает, как я погляжу! — Троцкий хищно ощерился, враз став похожим не на Красного Льва революции, а на обыкновенного хорька, застигнутого в курятнике.

Начальник спецшколы поднял руку в успокаивающем жесте. Недовольный ропот мгновенно стих как по команде.

— Надо уметь разбираться в текущем моменте, — продолжил Троцкий. — Вместе с куратором приедет комиссия по изучению культурного наследия. Покажете им свою библиотеку. И не волнуйтесь, попутно составим опись, чтобы ни один листочек, ни одна единица хранения не пропала.

— Если вас интересует мое мнение…

— С чего вы взяли, что меня интересует ваше мнение, — Лев Давидович бесцеремонно перебил начальника училища.

— Я закончу свою мысль, — старого инквизитора было трудно заткнуть. — Не знаю то, что надеетесь найти в библиотеке, но в хранилище в основном собраны записи суеверий и легенд. Мы все проверяем и перепроверяем, а затем ставим на полку.

— Тогда почему вы так рьяно противитесь? — вкрадчиво спросил Троцкий. Он стал подчеркнуто вежливым. — То, что другие принимают за легенды и бабушкины сказки, я называю реальностью.

— Не знаю, что вы хотите найти, заранее думаю, что это чушь. Лучше прямо спросите. Это сбережет и вам, и нам время и нервы.

— Вы очень дальновидный человек, — Лев Давидович уклонился от прямого ответа. — И в этом мы похожи.

— Гм-м, — инквизитор решил изобразить из себя прямолинейного служаку. — А по-моему, у нас ничего общего с вами нет.

Никто не обратил внимания на памятник, а зря. Старый ворон все-таки прилетел с болот, почтив своим вниманием очередной выпуск инквизиторов. Как и положено, по своей птичьей привычке он сидел на плече гранитной статуи. Речь на повышенных тонах привлекла и его внимание. Выкрики-лозунги пришлись не по нраву Каркуше. Ворон недовольно посмотрел на приехавших сначала одним глазом, потом другим. Никто не обратил внимания, как птица смешно кивала острым клювом. Он внимательно смотрел умными глазами сверху вниз. Переступил когтистыми лапами, скрежетнув по граниту.

Когда Троцкий закончил толкать речь, ворон расправил широкие крылья и, подпрыгнув, взлетел. Набрав высоту, он начал величаво кружить над внутренним двориком-плацем, без остановки нарезая в вышине круги. Каркуша оповестил окрестности громким ка-ар-ар и перешел от полета к делу. Он резко спикировал из поднебесья. Воздушная бестия с блистательной точностью оскорбила одного из высоких гостей. Неизвестно, в кого целил небесный бомбер, но он изгадил кожаную кепку с длинным лакированным козырьком товарищу Мехлису. Часть жидкого и еще теплого помета попала за шиворот, кляксой размазавшись по шее.

Ни одной капли вороньего помета не попало на инквизиторов или памятник. Все содержимое птичьего кишечника досталось без остатка не самому главному, но все равно одному из почетных гостей.

Что подсказало птичье сердце-вещун? Неизвестно. Выйдя с боевого разворота, как заправский военлет, ворон, хлопая крыльями, пронесся над строем выпускников черной тенью и направился в сторону заболоченного леса.

Накалившуюся обстановку неожиданно разрядил сам Троцкий.

— Нда-а, — процедил Лев Давидович, задумчиво провожая взглядом улетающего ворона и теребя бородку клинышком. — Прямо скажу, товарищ Мехлис, не любят тебя животные. Вчера тебя шавка за ногу тяпнула, сегодня птичка, э-э-э, отметила. Интересно, что завтра будет? — он смотрел на своего заместителя взглядом естествоиспытателя, наблюдающего за подопытной крысой.

— Откуда мне знать! — вспыхнул Мехлис. — Может, их кто-то специально дрессирует?

— Это мысль! — Красный Лев революции испытующе посмотрел на начальника училища. — Что скажете по этому поводу?

Инквизитор отрицательно покачал головой:

— Дуров дрессирует. У нас другой профиль. Здесь вам не цирк.

— Аполитично рассуждаете. Не страшно за свое будущее?

— А чего мне бояться? — хмыкнул временно Старший брат Лазарь. — Моя душа бессмертна.

— Вы эти поповские бредни бросьте, — Троцкий тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. — Диалектический материализм все объяснил. Разложил по полочкам.

— А нечисть? — вкрадчиво поинтересовался начальник. — С ней что прикажете делать? На какую полочку положить? Или она сама дематериализуется?

— Ты это брось! — взвился Мехлис. — Товарищ Дарвин все ясно объяснил. Это просто виток эволюции. Животный мир прогрессирует.

— Не ты, а вы! — ледяным голосом поправил начальник. Он свое уже отбоялся. У каждого человека есть свой запас страха на всю жизнь. Старый инквизитор уже давно его исчерпал и заискивать перед воинствующим атеистом не собирался. — А то, что животные прогрессируют, это и невооруженным глазом видно. Настоящие прогрессоры народились. Плюнуть некуда, обязательно в кого-нибудь попадешь. Не боитесь, что вас проклянут потомки?

— Мы и так все прокляты, раз живем во время перемен, да еще и в России, — скривившись, ответил Лев Давидович. Вопрос ему крайне не понравился. Похоже, ему уже его задавали, только в другом месте. — Запомните, это наше время, наша эпоха. И этот мир будет принадлежать нам.

Последнее слово осталось за ним. На этом разговор и закончился.

Посчитав свою миссию выполненной, важные гости отбыли восвояси.

От посещения выпуска начальственными шишками у начальника спецшколы сложилось общее впечатление — номенклатурные гниды и зануды, но хитрые и опасные.

Старший брат Лазарь поздравил выпускников с производством в инквизиторы. Троекратное «ура!» прогремело над плацем. Затем последовала команда «Вольно. Разойдись!». На этом торжественное мероприятие закончилось.

В этот же день начальник спецшколы принял решение о консервации и эвакуации архива Корпуса. В хранилище останутся лишь копии. Старший брат Лазарь приказал разделить библиотеку на двенадцать частей. Драгоценные свитки, манускрипты и гримуары были разосланы по всей стране в самые дальние уголки. Благо таких мест в России хватало. Во главе каждой из двенадцати команд был назначен инквизитор первого ранга с двумя помощниками из выпускников. В их задачу входила транспортировка герметизированных ящиков. Задача троек эскорта — охрана, а потом оборудование тайников. На месте прибытия новичкам предстояло стать хранителями осколков архива. Не об этом мечтали молодые хранители, но приказы не обсуждаются. Начальству завсегда виднее. Правильно принято решение или нет, покажет лишь время.

ГЛАВА 5

Инквизитор Поплавков ходко шагал по еще спящему Петрограду. Чем больше будет расстояние между ним и особняком промышленника Измайлова, где он прихлопнул русалочий выводок, тем лучше.

Подкованные сапоги цокали по брусчатке сонных, еще пустынных улочек Петрограда, которые через пару часов заполнят толпы людей, спешащих на работу и просто по своим ежедневным делам. Кому в магазин занять очередь в надежде купить лишний фунт крупы, кто, наоборот, домой отсыпаться после ночной смены.

Многие в толпе идут, низко наклонив голову и ссутулившись, словно ждут, что небеса вот-вот разверзнутся. А у некоторых лица, будто конец света для них уже наступил.

Эти люди могли бы смело написать на своих визитных карточках: «Каждый сам за себя». Наступил двадцатый век — век одиночек. В отличие от них он мог смело написать на своей визитке: «Аким Поплавков, инквизитор третьего ранга. Убиваю нелюдей. Травлю вампиров. Изучаю для последующего уничтожения монстров». Эта мысль его немного развеселила. Дальше он шел в приподнятом настроении. К чему эта меланхолия? Долой хандру, ведь уныние — смертный грех.

Поплавкову неожиданно вспомнился давний разговор с уличным фотографом. Аппарат, установленный на деревянную треногу. Объектив направлен на большой фанерный лист. На нем нарисован аэроплан, летящий среди облаков навстречу солнцу. Неправильный аэроплан. Картина яркая, сочная, но не то. Художник нарисовал на фанере гибрид «Ньюпора» и «Фармана» и еще много чего добавил от себя. Вместо головы летчика вырезано отверстие. Любой желающий может запечатлеть себя на фотокарточке. Мужественный пилот в самолете на боевом вылете. Аким остановился, рассматривая картину.

К нему сразу подскочил фотограф, учуяв в нем потенциального клиента. Вон как уставился. Глаз отвести от аэроплана не может:

— Сфотографируетесь? Одна карточка — двадцать копеек. Три — пятьдесят. Готовы будут завтра после обеда.

— Зачем? — пожал плечами. — У меня нет дома, чтобы повесить фотографию на стену.

— Вы так одиноки?! — поджал губы уличный фотограф. Потенциальный клиент сорвался, ушел, как вода сквозь пальцы. — Прискорбно.

— Нет, я не одинок, — Аким позволил себе улыбнуться. — Я одиночка.

Поплавков перешел на обычный шаг. Шел не торопясь и неожиданно поймал себя на мысли, что он по-настоящему счастливый человек. Интересно, много людей могут точно сказать, что они счастливы? Вряд ли.

У него есть смысл жизни. А может, стремление к смыслу. Неважно. Смысл в поступках. Он не такой, как это тупое стадо, живущее в городе и придавленное грузом повседневных забот. Он внутренне покривился. Нельзя так думать о людях. Он сам выбрал путь защитника, никто не неволил. Но Поплавков ничего не мог с собой поделать. Это сравнение со стадом у него всегда приходило на ум, когда он шел по улице среди людей, продирался сквозь человеческое месиво на демонстрациях. Одни обгоняют его, другие, наоборот, идут навстречу. Вечно спешат. Суетятся, словно завтра конец света. Боятся опоздать к шапочному разбору. Наверное, считают, что их дела самые важные на земле?

С другой стороны, Аким это точно знал: нехорошие мысли — самые искренние. Не стоит лукавить перед собой. Когда идешь один по пустынной улице, самое время подумать. Хуже может быть, когда бессонница и ворочаешься с боку на бок.

Ему удалось нащупать ту струну, которая давала ощущение счастья, наполняла жизнь смыслом, заставляла дышать полной грудью — он не просто инквизитор, а защитник. Человеческий защитник. На основе своего жизненного опыта у него была своя теория, получившая проверку и подтверждение на примере судеб других инквизиторов. Поплавков не раз убеждался, что в схватке с нечистью больше шансов победить имели не те, кто был лучше физически подготовлен, а те, кто отличался сильным духом. Именно духом, а не фанатичной верой. Чаще побеждали те, кто имел смысл, ради которого стоило жить. Его смысл был не уничтожать, а защищать. Этот выбор он сделал, повинуясь душевному порыву, не когда стал инквизитором, а когда добровольцем пошел на фронт…

Аким подходил к перекрестку. У бровки тротуара стояли пустые пролетки и два извозчика. Они были заняты тем, что увлеченно переговаривались матом. Не ругались, а именно разговаривали, упорно игнорируя постулат, что русский язык надобно учить хотя бы потому, что на нем разговаривает Вова Ульянов, с некоторых пор знакомый всем под фамилией Ленин. Иногда они начинали говорить и более внятно.

— Ну чё, может, в трактир заглянем, чаи погоняем? Все равно никого нет?

Второй извозчик подтянул подпругу у своей лошади и пробурчал:

— Тебе б, Митяй, только б чаи гонять. Думай лучше, как копеечку заработать. А лучше двухгривенный. Сейчас гуляки по домам расползаться начнут. А тут мы как раз: «Чего изволите?», «Быстро и с ветерком». Нет у тебя понимания, ничего у тебя…

Не закончив мысль, извозчик замолк на полуслове. Митька так и не узнал, чего у него еще нет. Чем его жизнь обделила. При появлении инквизитора оба замолчали, как будто воды в рот набрали.

Его заметили еще на подходе. Слишком приметная красная куртка ярким пятном выделялась на фоне серых домов. Углядели — и как по команде замолчали. Аким не стал брать пролетку, еще не слишком далеко отошел от места спецоперации. Не сбавляя шага, прошел мимо, но успел цепким взглядом пробежаться по фигурам лихачей. Автоматически запомнил лица, «срисовал» особые приметы. От профессиональных привычек никуда не деться.

Извозчик постарше задумчиво сказал вслед удаляющемуся инквизитору:

— Господин-товарищ-барин, поди, и бреется с закрытыми глазами.

— Прохор Тимофеевич, эт-та с чего ты взял? — удивился извозчик помоложе.

— А вот с чего. Ты чегось, Митяй, рыло вниз опустил, когда он на тебя посмотрел, а?

— Боязно с таким глазами встречаться. Ась чего-нибудь заметит. Запишет во враги рода людского. Не успеешь «мама» сказать. Хвать под белы рученьки — и уволокут. Страшные глаза. Неживые… и какие-то чудные… белесые, будто у снулой рыбы.

— Молод ты еще. Ты инквизиторов с Чекой не путай. Они просто так никого не гребут. Они птицы другого полета. Не это черное воронье. А насчет взгляда в точку. Поэтому и бреется, поди, с закрытыми глазами. Самому страшно в них глядеть.

— Какое у него лицо суровое. Неподвижное, как маска, — не унимался молодой.

— Тю-тю! Ты шо, не знаешь, что инквизиторы улыбаются лишь тогда, когда кого-то убивают, — с видом знатока, много повидавшего на своем веку, авторитетно заявил извозчик годами постарше.

— Да-а, вон как зыркает по сторонам. Насквозь все видит. А в нашем деле, сами знаете… всякое бывает.

— Опять пьяных пассажиров обирал. Смотри, Митька, не того обчистишь, под монастырь подведут!

Извозчики думали, что отошедший на приличное расстояние инквизитор их не слышит. Вот бы они удивились, что он сейчас думает. Аким не стал возвращаться и объяснять особенности своего организма. Зачем? Пусть и дальше спокойно себе живут, оставаясь в неведении. Поплавков давно научился контролировать себя. Эмоции — плохой помощник в службе. Но глаза иногда выдавали инквизитора, побочный эффект тренировки ночного зрения. Когда он злился, его радужная оболочка светлела. А когда он был в бешенстве или после схватки накрывал откат, обычно серые глаза становились белесыми, хотя на лицо могла быть надета подкупающая широкая улыбка от уха до уха.

Удаляясь дальше по улице, инквизитор мимоходом подумал: «Почему бы и нам в Корпусе не ввести черную форму. Красные кожанки — слишком ярко и вызывающе. На местности демаскирует. Приходится переодеваться, чтобы не стать превосходной мишенью. Черный цвет такой же угрожающий, пугающий, но не слишком яркий. В нем есть что-то от легкого обаяния смерти. В Средневековье это хорошо знали и о своем антураже заботились. Черные рясы, черные доспехи, черные камзолы. Чекисты со своими кожанками не в счет. Они были сшиты не для них, а еще до революции, в годы Первой мировой войны, для новых авиационных отрядов, создававшихся в авральном порядке. Германские асы быстро и методично выбивали необлетанных русских пилотов». Поплавков как бывший военлет прекрасно был осведомлен об обстановке на фронте. Новую форму не успели доставить пилотам. Так свою экипировку получили чекисты, случайно обнаружив ее на неразграбленном складе в первые дни революции. Позже черную скрипучую форму стали специально шить на фабриках исключительно для сотрудников наркомата. Круговорот пугающей черной формы в обществе продолжается и, похоже, никогда не закончится.

Инквизитор свернул на Николаевскую улицу, выходящую к набережной Невы. Здесь по ночам бился пульс ночной жизни Петрограда. Миновал ресторацию «Привал комедиантов». Из полуоткрытого окна доносились пьяные крики припозднившихся гуляк. Шум и гам перекрыли отрывок сбивчивого монолога: «Подхожу я к столику. Они там себе всклянь наливают. А они мне: „Кто таков?“, „Тебя звали?“, „Да пошел ты… в баню!“». Алкаши нестройно грянули, по их мнению, залихватскую песню. Получалось мычание с жалобным подвывом.

Рывком распахнулась входная дверь. На крыльцо с шумом вывалился припозднившийся гуляка. Выглядел он колоритно. Новый с иголочки серый костюм из английского сукна весь в свежих пятнах. Вместо строгой сорочки в тон бирюзовая шелковая косоворотка а-ля рус с вышитыми красными петухами по воротнику. Светло-пшеничные волосы, челка прилипла к потному лбу. Васильковые глаза, подернутые пьяной мутью. Мужчина вдохнул свежего воздуха и сделал шаг. Нога зацепилась за ногу, и он, широко расставив в стороны руки, как крылья, шагнул. Еще мгновение — и его курносый нос встретился бы с мостовой. Гравитация при любом удобном случае доказывала людям, что она существует. Аким принял его в свои объятия, подхватив на излете. Он не страдал излишним человеколюбием, особенно к пьяницам, и поэтов тоже особо не жаловал. Некоторые стихи Гумилева из африканского цикла еще бередили душу грустью. К другим поэтам Серебряного века он относился настороженно. Наверное, просто не понимал или они мыслили на разных частотах.

Любитель свежего воздуха доверительно сообщил Поплавкову, дыхнув в лицо густым перегаром, словно старому другу, с которым расстался за разграбленным столом минуту назад:

— Сашка Черный граммофон купил. Обмываем второй… нет, уже третий день.

— Пластинка какая-то заезженная, — инквизитор попытался придать загульному любителю песен вертикальное положение. С трудом, но получалось.

Того качало из стороны в сторону, словно под ногами была не брусчатка мостовой, а палуба парусника в шестибалльный шторм. С трудом удерживая равновесие, он пояснил:

— Не-э. Это Володька с Саней поют, а патефон мы в первый день пропили. Э-э, потом Вова с Лилькой Брик поспорил, что налысо под ноль подстрижется.

— И что?

— И-ик. Как «что»? Железный человек, сказал — сделал. Под бритву остригся. Поначалу все ржали, как кони. Не голова, а бильярдный шар. У Володьки на голове шрам. Умора, как копилка с виду. Рука так и тянется пятачок медный бросить, дзинь-дзинь. Ха-ха-а! А ему это даже идет. Уважаю. А ты меня уважаешь?

Инквизитор в последний момент успел ухватить заваливающегося навзничь друга обрившегося на спор Владимира.

— Уважаю, уважаю, — успокаивающе повторил Аким, удерживая одной рукой гулену, изображающего ось земли, вокруг которой в пьяном хороводе крутятся здания. Тот замер и без всякого перехода выпалил:

— Иногда я вижу перед собой черную пустоту. Бездонную пропасть.

— Закусывать не пробовали?

— Э-э, не то. Все не то-о! Купи пальто-о-о! — теперь он вцепился в отворот красной кожанки. То ли он слабо представлял себе, с кем разговаривает, то ли ему было все равно. — Хорошее пальто, шерстяное, практически не ношенное… Яшка Блюмкин обещался приехать, но на него надежды мало. Всегда на халяву пьет зараза!

Аким задержал дыхание, чтобы не дышать тяжелым водочным перегаром. Ему в лицо вместе со словами выдыхали чудовищное трехдневное амбре, в котором явственно ощущались горькие нотки лука и селедки. Он поспешно вытащил из кармана хрустящую ассигнацию.

— Это много! Щас пальтишко принесу и сдачу. Я мигом.

— Не надо сдачу. И пальто не надо, — попытался откреститься инквизитор. Денег ему было не жалко. Хотелось побыстрее и помягче развязаться с новым знакомцем. Хотя сам виноват. Любой росток милосердия быстро дает побеги, за которые приходится расплачиваться.

— Милостыню не принимаю. Я не побирушка. Как вы могли… А еще инквизитор называется! — презрительно выкрикнул он в лицо Поплавкову.

— А я сегодня не подаю, — Аким всунул хрустящую банкноту в нагрудный карман, в котором вместо отглаженного платочка торчала скомканная салфетка. — В долг и от всего сердца. Веришь?!

— Верю! — сипло выдохнул голубоглазый. — Когда от всего сердца, то верю. Я фальшь за версту чую. Научился в людях разбираться, а в друзьях нет! Дай-ка я тебя отблагодарю. Я тут стихотворение написал. Будешь первым, кто его услышит, — он достал из нагрудного кармана салфетку. Развернул льняной комок, на котором синим химическим карандашом крупным неряшливым почерком было что-то написано. Дрожащими руками встряхнул салфетку в воздухе и, как по шпаргалке, с надрывом прочитал: — Изба-старуха челюстью порога жует пахучий мякиш тишины… Ну как?!

— Душевно! — не покривив ничуть против правды, оценил инквизитор. — На мой взгляд, слишком мягко.

— Знаю, — тряхнул сальным чубом пшеничноголовый. — Сейчас время стальных маршей. Под них легко жить и строить… — он прищелкнул пальцами. — Железный сон. Чем дольше спишь, тем труднее проснуться. Мое время проходит, а может, уже прошло. Дай-ка я тебя обниму.

Он попытался обнять Поплавкова и поцеловать в щеку. Аким ловко уклонился, ужом выскальзывая из пьяных объятий. Ему не улыбалось лобызаться с выпивохой, даже если он гений. Инквизитор шутливо откозырял и, коротко бросив: «Честь имею!», развернувшись на каблуках, зашагал по улице.

— Спасибо, мил человек, страдающая душа… И прощай, витязь над бездной. Если надумаешь забрать сдачу, заходи в гостиницу «Англитер», любого спроси, где найти Серегу. Меня там все знают! — выкрикнул уже в спину уходящему инквизитору.

Поплавков улыбнулся уголками губ. Как только его не называли: душегуб, кат, людоед. Это самое мягкое, что он мог вспомнить. А вот витязь над бездной… Нет, не зря говорят, что поэтам открывается иногда дверца в другие сферы. В эту щелочку им удается подсмотреть неведомое. Удается заглянуть на недоступные другим уровни.

Они облекают это в строчки рифм, пытаясь подобрать точные образы, играя словами. Он не видел, как назвавшийся Серегой отвесил ему вслед поясной поклон и нетвердой походкой поднялся по ступенькам ресторана, перебирая руками по перилам, чтобы не упасть. Из неприкрытой двери сочный бас читал стихотворение, словно сыпал стальными шариками на мраморный пол:

— Довольно шагать, футуристы. В будущее прыжок! Паровоз построить мало — накрутил колес и утек…

Аким заметил еще во время разговора у ног нового знакомого черную воронку. Маленький вихрь робко жался к пьяному. Инквизитор ничего не стал ему говорить. Хотел сказать, но передумал в последний момент. Не поймет, слишком пьян или все переиначит на свой поэтический лад. Решит, что это фигура речи или метафора. Может, все и обойдется. Может, руку сломает или морду начистят в пьяной кабацкой драке и заодно зубы пересчитают.

Если бы инквизитор обернулся, то увидел, что по мостовой вокруг поэта кружат уже два черных ветерка. Воронки сходились и расходились, путаясь в ногах потерявшимися щенками, нашедшими хозяина…

Улица уткнулась в Неву, закованную в гранит набережной. Инквизитор вышел к реке. Аким остановился, засмотревшись на солнышко, робко блестевшее в разрывах туч. Сейчас сомкнется просвет, и снова серая хмарь. Мелькнула мысль: «Каким бы хорошим ни было утро, оно всегда заканчивается».

Отдаленный взрыв ощутимо тряхнул под ногами гранитные плиты набережной. С минутным опозданием в бортик с шумом плеснула высокая волна. Каскад брызг с хлопьями пены немножко не дотянулся до пожилого мужчины, неспешно прогуливающегося вдоль реки. Берега Невы давно одели гранитными плитами, пустив поверху ажурные чугунные ограждения.

Следом громыхнуло еще два взрыва. Один за другим. Волны не заставили себя долго ждать. Стукнувшись пенными шапками в гранитные плиты, они откатились обратно, растеряв свой напор. После себя волны оставили куски перекрученных в комок водорослей, речной мусор и дохлую корюшку с вздувшимся брюхом и мутно-белыми глазами.

Опираясь на трость, рядом с Акимом остановился одинокий старичок в котелке, до этого шедший ему навстречу. Кому-то не лень бродить в такую рань. Комендантский час закончился минут двадцать назад. Бессонница, поди, спать не дает. Лучше прогуляться по набережной, чем ворочаться с боку на бок на измятых простынях. Время неспокойное, а он тут как тут. Старичок походил на профессора, оставшегося не у дел: студенты разбежались. Кто усидит в учебной аудитории, когда ревут ветра перемен. Кто-то митингует с красным бантом на груди, кто-то пробирается на Дон к Деникину. Старичок приложил ладонь козырьком к глазам, вглядываясь в даль. Вдалеке на фоне серых домов светлым пятном выделялся угловато-острый абрис крейсера «Авроры». Донесся с той стороны очередной грохот взрыва. За кормой вздыбился исполинский фонтан воды. Казалось, он стремится дотянуться до верхушек мачт. Не получилось, тонны воды обрушились обратно в Неву.

— Совсем моряки от безделья распоясались, — посетовал он на падение дисциплины во флотском экипаже, обращаясь к инквизитору, словно к старому знакомому. Ни «доброго утра», ни короткого кивка головы, словно продолжил минуту назад прерванный разговор со старым знакомым. — Рыбу на завтрак глушат? Так рано еще до побудки. Склянки еще шесть не пробили. Про покой добропорядочных горожан я вообще молчу.

Из воды под днищем показались толстые канаты, тонкие на концах и постепенно утолщающиеся к урезу воды. Неестественно длинные, они тянулись вверх к палубе. Канаты дергались и извивались, как змеи, находясь в непрерывном движении. Казалось, что крейсер, носящий имя богини утренней зари, попал в клубок змей. Все новые канаты появлялись из воды. На палубе метались черные фигурки людей. На таком расстоянии казалось, что это носятся потревоженные муравьи, которые пытаются защитить свой муравейник от старинного врага. Фигурки в черных бушлатах ловко и привычно уворачивались от кончиков канатов. Один моряк подскочил к мачте и, как обезьяна, начал ловко карабкаться наверх. Игра в догонялки закончилась тем, что канат настиг его и обвился вокруг туловища. Щупальце схватило черного мураша и тут же мгновенно утянуло под воду. На палубе «Авроры» царил форменный переполох. Еще несколько фонтанов поднялось уже рядом с правым бортом. Взрывы прогремели в самой гуще переплетенных исполинских канатов. Ветер, подувший со стороны крейсера, донес кислый запах сгоревшей взрывчатки. Канаты еще пошарили по палубе в поиске бесстрашных человечков, защищавших свое судно, и утянулись под воду, скрывшись в чернильных водах Невы.

Инквизитор поморщился, наблюдая за схваткой на реке. Ведь обещали, что изведут речную тварь. Комиссар крейсера лично клялся партбилетом инквизиторам по телефону, что они сами справятся. Все руки не доходят. Людей в Корпусе банально не хватало. На первых порах опрометчиво посчитали, что нечисть, облюбовавшая Неву, не представляет особой опасности. Проглядели. Просчитались. Чудовища всегда приходят всерьез и надолго, упорно отвоевывая у людей территорию.

В семнадцатом году твари полезли из всех щелей, будто сговорились. А может, просто ждали сигнала. По злой иронии судьбы этим сигналом для активных действий стал легендарный холостой выстрел носового орудия «Авроры». Над Россией поднялась заря новой эры… Как спрут попал в Неву, непонятно. Может, заплыл во время очередного наводнения, а может, давно дремал на дне, обрастая илом и толстым слоем мусора, попадавшим в реку со стоками городской канализации? Факт в другом: от многолетнего сна его пробудил выстрел «Авроры». Крейсер в аккурат встал на якорную стоянку над местом подводного лежбища гигантского головоногого. Кому понравится, когда тебя будят, вырывая из сладкого сна, выстрелом из носового орудия главного калибра? Еще и щупальце отдавили многопудовым якорем…

Стоит сказать, что каждое утро на «Авроре» начиналось с одного и того же… с политинформации, которую проводил присланный с берега комиссар Носков. Он называл трап лестницей, но идейно подкован был так, что заслушаешься. К его чести сказать, болтуном он был знатным и всегда рассказывал что-нибудь интересное, чтобы захватить внимание матросов и не ослабить интереса к занимательному и кровавому процессу классовой борьбы. Когда было надо, Носков умел и любил играть словами и заумными трескучими фразами.

Явка и внимание слушателей, безотказно внимавших краснобаю, были подкреплены грозным приказом по кораблю: моряки, не явившиеся на ежедневную политинформацию, к завтраку не допускались. Два раза не послушал комиссара — и автоматически снимаешься с продуктового довольствия. Раз такой умный, ходи голодный. От промывки мозгов были освобождены только те, кто нес дежурную вахту на корабле.

Носков где-то то ли услышал, то ли вычитал, что в настоящий момент человек — венец природы. И его право делать с миром все, что он захочет. Комиссар был на корабле фигурой знаковой и понимал, что слова надо подкреплять делом, а то могут вечером втихаря надеть мешок и за борт, только круги по воде разойдутся. Его предшественника по политчасти, к слову сказать, так и не нашли. На борт поднялся, на берег не сходил, а человека нет. Загадка.

Периодически Носков впадал в задумчивость и начинал задавать всем попадавшимся на его пути матросам один и тот же вопрос: «Кто хочет комиссарского тела? Подходи по одному!» При этом он искательно заглядывал в глаза, нежно гладил кобуру на поясе. С пистолетом он благоразумно не расставался ни на минуту. Даже на ночь клал под подушку. Он хорошо помнил о загадочном исчезновении предшественника. Моряки шарахались в сторону и, сославшись на неотложные дела, разбегались по кубрикам и боевым постам. От комиссара всегда пахло дешевым табаком, потом и жизненными неудачами. Иногда он вслух разговаривал сам с собой, но это было не единственное его развлечение…

Подкрепить авторитет он решил тем, что стоит извести спрута, пробудившегося в Неве. Матросам идея понравилась. Все равно делать нечего. Экипажу сход на берег был строго запрещен. Анархистские агитаторы не дремали. Из увольнительных мало кто возвращался в экипаж по доброй воле. Зачем тянуть опостылевшую лямку службы, когда на берегу правит бал мать порядка и братишки с других кораблей.

Венцы природы, а не песчинки бытия, в черных бушлатах начали воплощать идеи Носкова в жизнь…

Комиссар не озаботился лучше узнать правила игры до ее начала, и зря. Игра началась, и спрут с готовностью в нее включился. Скучно ползать по дну реки, захламленной городским мусором.

Моряки с крейсера спускали шлюпку. Впередсмотрящий выискивал пузыри, поднимающиеся с глубины. Спрут поднимал их и муть, копошась в иле. Обнаружив цель, матросы возвращались на борт «Авроры». Машины подрабатывали винтами, выводя крейсер на цель. Самый малый вперед! Корабль ложился на боевой курс. Далее следовала команда: «Малую серию глубинных бомб готовить, глубина взрыва — четырнадцать метров! Бомбы, товсь! Первая пошла!» За борт летели глубинные бомбы. Сбрасывали большие и малые бомбы. Мощные взрывы поднимали столбы воды. На поверхность всплывала глушеная рыба и утопленники. Бесполезно. К большому удивлению моряков, спрут раз за разом ускользал. Время шло, а результата ноль. Но обе стороны уже втянулись в смертельную игру. Жизнь без опасности — пресная штука.

Комиссар предпочитал наблюдать за охотой из бронированной командирской рубки. Оттуда обзор лучше и безопасно. Ценные указания он отдавал в жестяной рупор. Мешал рулевому и командиру из всех своих недюжинных сил.

Если ты венец природы, то зачем самоутверждаться за счет других? И правда, зачем? Головоногий оказался тварью здоровой и зловредной. Если у тебя нет стальной брони, как у моряков, значит, нужно быть хитрым и изворотливым. Благодаря своему звериному чутью он играючи уходил от атак, ловко и быстро маневрируя под водой, едва заслышав гул корабельных винтов. Про то, что моряки во главе с комиссаром — венец природы, он был не в курсе. Но долги всегда добросовестно возвращал. То зазевавшегося вахтенного ночью на дно утащит, то леерное ограждение и канаты такелажа такими узлами завяжет, что боцман, непревзойденный мастер вязать морские узлы, от зависти позеленеет. А однажды с камбуза пропал бак с кипящим борщом. Кок все списал на обнаглевшего спрута, добавив от себя недельный запас масла и ящик водки.

Моряки оказались настойчивы в своей задумке извести тварь, а спрут — живучим и злопамятным. Мало того, он еще оказался и сообразительным. Однажды спрут намотал на валы винтов якорную цепь. «Аврора» не могла сдвинуться с места несколько дней, пока водолазы вручную не распилили полуметровые звенья. Такие моменты придавали особую пикантность охоте.

Охота за спрутом стала для комиссара крейсера личной борьбой с демонами, раздирающими его изнутри. Головоногий стал для Носкова объектом этой борьбы, все более приобретающей навязчивые очертания. В этой схватке человека и исполинского головоногого моллюска было мало логики и еще меньше здравого смысла. Складывалось впечатление, что комиссару и спруту было тесно вдвоем в Неве. С моряков было взять нечего, люди подневольные. Что прикажут, то и делают. Хоть какое-то развлечение, когда служишь на стальной коробке, напоминающей многоместный гроб с иллюминаторами.

Неизвестно, был у спрута разум, но свой недюжинный интеллект — умение получать и использовать информацию — он продемонстрировал во всей красе. Интеллектуал с восемью щупальцами оказался еще и не лишенным чувства черного юмора…

Противостояние венца природы и спрута продолжалось. Сегодня ночью оно вышло на новый виток во время заступления новой смены после «собачьей вахты». «Собачьей вахтой», длящейся с полуночи до четырех утра, называют самую тяжелую, предрассветную смену из-за того, что вахтенному изо всех сил приходится бороться со сном в это время суток.

В четыре часа утра новая смена во главе с помощником штурмана вошла в рубку, чтобы сменить рулевого. «Аврора» стояла на якоре, но рулевой все равно обязан безотлучно находиться у штурвала. Вдруг поступит команда на отплытие, а его нет?

Вместо того чтобы поменять товарища, матросы опрометью бросились врассыпную кто куда. Лишь помощник нашел в себе силы дрожащей рукой рвануть на себя рычаг ревуна. По крейсеру разнесся щемящий душу вой. Моряки выскакивали из кубриков, занимая свои места по боевому расписанию. Причиной тревоги было то, что спруту надоело убегать, таясь в глубине, и он перешел к тактике партизанских действий. Рулевой бесследно исчез, хотя некоторые клялись, что видели его потом на барахолке, торгующим патефонными иголками. На его месте стояла босая барышня, навалившись грудью на штурвальное колесо. Мокрое платье облепило фигуру, подчеркивая, где надо выпуклости. На щеках вместо румянца темнели фиолетово-синеватые пятна. Девушка пялилась перед собой пустыми провалами глазниц. То ли чайки выклевали, то ли рыбы выели. Она не сжимала штурвал, как сначала показалось морякам. Руки намертво были прикручены к «рогам» штурвала стеблями морских водорослей. Спрут утащил рулевого, заменив его утопленницей двухдневной давности. Не можешь тягаться с крейсером на равных, атакуй его экипаж психически.

Вокруг клубился утренний туман. Не видно ни зги. Крейсер затянуло серой марью. Из рубки не видно даже нового орудия, расплывчатый силуэт, и все. Немудрено, что дежурный не заметил щупалец, тянущихся к нему. Проморгал.

Сегодня моряки с крейсера глубинных бомб не жалели. Бросали с огоньком. Часто и бодро…

Аким пояснил незнакомцу, зло цедя слова:

— Матросы с крейсера глушат… гигантского спрута. Уж не знаю, чем ему не нравится крейсер. Какая-то нездоровая тяга у него к этой посудине. Он больше никого не трогает. Пока. — Инквизитор поднял воротник кожанки. — Забрасывают глубинными бомбами. Если кок подсуетится, то на завтрак приготовит экипажу что-нибудь вкусненькое из глушенного взрывами свежачка.

На «Авроре» тем временем спускали шлюпку. Морячки с баграми в руках не собирались бросать в беде товарища. Если не живым, то хоть тело братишки надо отвоевать у речного чудовища.

— Помилуйте, милостивый государь, — старичок ткнул тростью в сторону «Авроры». — У нас так скоро анаконды заведутся. Хотя откуда им тут взяться. Мы же не в Бразилии живем, а Нева не Амазонка.

Вместо ответа Аким пропел, словно был не инквизитором, а гимназистом, любителем погонять голубей:

На далекой Амазонке не бывал я никогда,

Никогда туда не ходят иностранные суда.

Никогда вы не найдете в наших северных лесах

Длиннохвостых ягуаров, броненосных черепах.

Но в солнечной Бразилии, Бразилии моей

Такое изобилие невиданных зверей.

Старичок воззрился на Поплавкова с таким видом, словно с ним заговорила мраморная статуя.

— Ну-с, и откуда, позвольте полюбопытствовать, он свалился… приплыл на нашу голову?

— А откуда Ульянов к нам явился? — вопросом на вопрос ответил Аким. Дальше он не стал развивать крамольную мысль. Посмотрим, что ответит любитель ранних прогулок. Ему неожиданно для самого себя захотелось поболтать с незнакомцем. Он не вызывал у него отторжения. Почему бы не перекинуться парой слов?

— Неужели тоже из Германии прислали? — натурально удивился старичок.

Поплавков лишь хмыкнул в ответ.

«Сказать, откуда прислали Володьку, подумает, что провокатор. Корпус инквизиторов давно взят на карандаш чекистами. Черные кожанки методично и упорно копали под них, по крохам собирая любую, даже косвенную информацию. Не брезгуя базарными сплетнями и слухами. Авось пригодится, когда дадут команду „фас“ и весь компромат пойдет в дело. Не отмоешься».

— Разное говорят, — продолжил старик, не дождавшись ответа. — Будто и не человек вовсе товарищ Ульянов. Так, оболочка одна, а внутри…

— Не боитесь вслух такое говорить? — бесцеремонно оборвал его инквизитор. — Многие и помыслить о таком не могут. А вы режете правду-матку. Чекистская пуля или красноармейский штык очень помогают от дурных мыслей. В наше время с этим делом просто. Без всяких очередей и волокиты. Взрослый человек, а инстинкт самосохранения полностью отсутствует. Нельзя же так, о близких подумайте.

— Я свое отбоялся, — старик пристукнул тростью. Металлическая накладка на конце звонко клацнула о гранит. — Старший сын ушел в пятнадцатом году добровольцем в действующую армию. Погиб в Рождество на Юго-Западном фронте во время Нарочской операции. Младшенький Николя год назад ушел на митинг и сгинул. Через месяц должны были свадьбу играть. Жена не пережила. Слегла в горячке, да так и не поднялась. Чего мне теперь бояться? Если только того, что не встречусь с ними на том свете. На этом мне опасаться некого. Сегодня гигантский спрут в Неве? А завтра кто в реке заведется? — старик вопрошающе задрал голову к небесам.

— Кашалот! — высказал предположение инквизитор. Он не спешил идти дальше. Короткий разговор с незнакомцем его занимал и ни к чему не обязывал. Поболтали и разошлись по своим делам.

— Это был риторический вопрос, — старичок переложил трость из руки в руку. — Необязательно на него отвечать. Еще скажете, что крокодилы, сударь.

Мысль о крокодилах ему, наверное, навеяло корявое трехметровое бревно, дрейфовавшее в центре реки. На нем сидела нахохлившаяся чайка и чистила клювом перышки…

Бревну надоело дрейфовать по воле волн, и оно поплыло против течения, наращивая скорость. Похоже, взрывы глубинных бомб пришлись ему не по нраву. Подальше от взрывов.

Чайка сипло издала что-то вроде ка-кар-р-р с французским прононсом и полетела «красить» пометом какой-нибудь памятник.

— Тьфу ты! — незнакомец в сердцах сплюнул сквозь зубы под ноги, хмуро провожая удаляющееся бревно с гребнистым хвостом, которым оно ловко рулило, задавая лишь ему одному ведомое направление. — Сглазил старый дурак.

— Не надо так переживать, — хрипло произнес инквизитор. Его тоже проняло. Он лихорадочно соображал, чьи это могли быть козни, запустить исполинскую ящерицу, крупнейшее пресмыкающееся на планете, в Неву.

Вспомнил статью, прочитанную третьего дня в газете «Петроградский листок». Если память не изменяет, авторство принадлежало Корнею Чуковскому. В материале рассказывалось, что вождь племени из далекой Африки признал советское правительство и первое государство свободных рабочих, крестьян… и почему-то охотников. У вождя пока не было своего государства. Сам он активно вел партизанскую войну с французскими колонизаторами, затихающую лишь на время сезона дождей. Вождь обещал, что как только дорежет последнего белого оккупанта на Черном континенте, то сразу же посетит советскую Россию и пришлет послов-родственников с соответствующими верительными грамотами. В знак дружбы он прислал морем на пароходе живого крокодила и тигра. Видимо, вождь думал, что нашел родственные души в далекой, загадочной, но от этого не менее притягательной для него России. Может, когда он посылал живые подарки, то думал, что дети здесь рождаются в берлогах? А вскармливают их снеговики и матрешки икрой под балалайку?

Предводитель далекого кровожадного племени сам приехать не смог — дела. Закончился очередной сезон дождей, и война с белыми была в самом разгаре. Складывалось впечатление, что с «белыми» воюют по всей планете и все кому не лень. В статье, со ссылкой на авторитетные источники, пожелавшие остаться неизвестными, говорилось, что вождь в сопроводительном письме настоятельно рекомендовал кормить зверюшек врагами революции. Для Африки — дело обычное, но молодые советские дипломаты справедливо посчитали, что для этого у них есть чекисты. Тигр по дороге сдох, а крокодила решили передать в детский дом «Юный коммунар», пусть у детишек будет свой живой уголок. Чем они будут его кормить, никто не удосужился подумать. Сироты и так жили впроголодь. Петроград давно уже было нельзя удивить многочасовыми угрюмыми очередями за хлебом. Аллигатор оказался тварью не только живучей, но и свободолюбивой. Сбежал от коммунаров, а может, детишки его выпустили на волю? Попробуйте прокормить вечно голодное зубастое чудище.

Когда Аким прочитал заметку, то подумал, что это обычная газетная утка падких на сенсацию журналистов. Выходит, зря он плохо подумал о писаке. Акробат пера в этот раз написал чистую правду. Гиены ротационных машин, чтоб им пусто было! Интересно, гигантский крокодил переживет зиму? Вряд ли.

— Не подходите близко к воде, — на прощание посоветовал инквизитор и двинулся дальше по своим делам. Он на ходу поправил воротник. Ветер с Невы стылыми лапками норовил забраться под куртку, вытягивая тепло…

Поплавков свернул с набережной и теперь шел по улицам просыпающегося города. На тротуарах появились первые прохожие. Ранние пташки, спешащие по своим делам.

Что они подумают, увидев в столь ранний час широко шагающего инквизитора? Плевать, что они подумают.

Акима давно не волновало чужое мнение, состоящее из череды случайных фраз посторонних людей.

Есть категория людей, которые едят, спят, едят. Ходят по маршруту: работа — дом — работа. Живут на автомате. Нет в них жизненной искры. Живут так, словно у них еще одна жизнь в запасе. Им выгодно быть незаметными — это освобождает от ответственности.

Тошно смотреть на этих людишек. Куклы со стеклянными глазами, проживающие свои жизни, никогда не останавливающиеся, чтобы оглянуться вокруг и задуматься. Стадо. Вот только правят бал волки, не овцы.

Когда инквизитор находился в толпе, он не ощущал себя одной из рыбок, плывущих в общем косяке. Он точно знал, что должен помогать им, какими бы безликими они ни были в толпе. И помощь должна быть не на уровне бессмысленной, эмоционально-возвышенной жалости в душе. Такие чувства затмевают разум настоящего инквизитора, провоцируют его на нерациональные поступки и мысли, заставляют совершать ошибки. Его помощь чиста и бескорыстна.

Он не мог обнять и защитить весь мир, но готов был отдать жизнь за самого последнего и никчемного человека. Это был его долг, который он взвалил на свои плечи добровольно и осознанно. Но Поплавков точно знал, что он не бездумный механизм для уничтожения нечисти. У каждого есть выбор. Если душа говорит «нет», а разум говорит «да» — смело отказывайся от задуманного, если, конечно, это возможно. Душа не может желать плохого своему хозяину. Если же разум говорит «надо и придется», значит, так тому и быть. Действуй по обстоятельствам. Аким дипломатично называл душу «внутренним голосом». В тот раз на перроне вокзала внутренний голос посоветовал инквизитору пощадить беспризорника… до поры до времени. Всегда успеется.

Поплавков точно знал: когда льется кровь, в любую минуту охотник сам может стать жертвой. Это никогда не пугало инквизитора. Страшило другое: граница между добром и злом в России, умытой кровью, потихоньку стирается.

Как-то раз Старший брат Лазарь вскользь обронил: «То, что люди разучились думать, — это полбеды. Беда в том, что они разучились сострадать».

В голову неожиданно пришел давнишний разговор с наставником о знаках, которые тебе незаметно подает судьба. Надо лишь правильно сформулировать вопрос, и судьба обязательно ответит. Может, это ученые называют подсознанием? Вряд ли у судьбы особенное чувство юмора. Замечать знаки — это половина дела. Попробуй их правильно истолковать, приманить на свою линию жизни. Он инквизитор третьего ранга. Не факт, что получит еще один ранг в ближайшее время. Карьерная лестница в Корпусе инквизиторов намного заковыристее, чем у армейцев или гражданских чиновников. У тех все проще: «упал» на должность — коли дырочку на погоне или по выслуге лет. Используй талант, прояви служебное рвение, щелкая каблуками на лакированном паркете штаба. Не стесняйся, используй родственные связи, напомни однокашнику по юнкерскому училищу. Нет ничего зазорного в том, чтобы помочь приятелю юности сделать рывок по службе. Круговая порука и протекция не считаются чем-то зазорным в замкнутых социальных группах. Себе подобные предпочитают сбиваться в стаи. Чувство локтя не для чужих. В Корпусе инквизиторов можно было изменить свой статус в иерархии лишь конкретными делами. Инквизиторы поступают так, потому что не могут иначе.

От раздумий его отвлекли громкие крики-вопли. На проезжей части стоял слепой кликуша в рванье и орал на весь белый свет. Акиму показалось, что он обращается персонально к нему. Тот смотрел бельмами слепых глаз прямо на инквизитора и продолжал истерить: «Ленин победит жизнь в отдельно взятой стране. Он победит смерть, увильнув от мук, которые оставит соратникам. Он умеет ждать. Так давно выкопанная могила рано или поздно дождется хозяина».

Поплавков остановился. Знак этот персонально ему или в сумасшедшем доме сегодня день открытых дверей?

«Взойдет на небе звезда из костей. Закатится солнышко, чтобы ярче стал свет луны, светило темных и неприкаянных. Они встанут из земли, а живые согнутся и лягут ничком. Чужие мысли заведутся, как черви, в твоей голове, покажутся своими и родными. Убьют твой разум. Разорвут и растопчут твою память о близких и друзьях. Тогда живые встанут и пойдут плечом к плечу с тварями. Туда, откуда нет возврата и нет прощения. Останутся те, кто сильнее духом и смерти не боится». Кликуша потрясал воздетыми вверх руками, стоя под портретом Ульянова, закрепленным на фасаде дома. Ветер шевелил холст, блестящий свежей краской и висящий на растяжках с небольшим люфтом. Исполинский портрет колыхался. Создавалось впечатление, что Ильич лукаво улыбается себе в бороду.

Нищеброд без остановки, на одном дыхании, продолжал голосить: «Володенька любит нас… Так живое тело любит мертвый камень. Он велик. Он убил всех своих врагов и их близких до седьмого колена…» Договорить кликуше не дали. Двое крепких мужчин в одинаковых кургузых пиджаках ловко завернули ему назад руки и споро усадили в подкатившую пролетку. Из пролетки уже на ходу донесся приглушенный хрип-выкрик: «Он жив, пока ты хочешь видеть кого-то мертвым».

* * *

Помощник дежурного по штаб-квартире Корпуса влетел в столовую, не переведя духа, выпалил неофиту, убиравшему грязную посуду со столов:

— Сказали, Поплавков здесь? Его к начальнику школы немедленно! Старший брат Лазарь вызывает по тревоге!

— Как вызывает? — ошарашенно спросил первокурсник На его памяти это был первый случай, когда Старший брат вызывал к себе кого-то из инквизиторов по тревоге. Случилось что-то из ряда вон выходящее. Дневальный додумывал свои мысли буквально на бегу: приказы не обсуждаются, какими бы странными они ни казались. Аким сидел в дальнем конце столовой, уныло тыкая вилкой в однородное малоаппетитное месиво в тарелке. По внешнему виду — резина. По вкусу — недосоленная, холодная резина. Значит, сегодня за кашевара брат Коновалов…

Поплавков поправил складки кожаной куртки, топорщившейся под ремнем, и, постучавшись, открыл тяжелую дверь в кабинет начальника спецшколы:

— Вызывал, брат Лазарь!

— Проходи, Аким, — Старший брат сделал приглашающий жест. — Спасибо, что так быстро пришел. Отдельное спасибо за… трофей, — теперь он указывал на письменный стол, стоящий у стены. В центре столешницы лежал открытый футляр, формой и размерами напоминающий портсигар, обтянутый кожей. В центре было углубление, в нем лежал вытянутый костяной треугольник, который Поплавков вырвал из щуки вместе с плавником.

Начальник спецшколы Старший брат Лазарь — лысый, как бильярдный шар, с квадратным лицом, словно его вырубил пьяный плотник из дубовой колоды, — склонил голову набок и внимательно смотрел на инквизитора, стоящего перед ним. Было в этом взгляде что-то от профессионального коннозаводчика, с гордостью рассматривающего призового рысака, выращенного собственными руками, который всегда приходит первым и в будущем возьмет еще не один приз.

Инквизитор третьего ранга Аким Поплавков. Поджарый, выше среднего роста, одетый в неизменную темно-красную куртку. Поджарый, но не худой. Никаких торчащих ребер или лопаток. Спортивного телосложения. Сильный. Подвижный. Таким и должен быть истребитель нечисти. Сменит форменную куртку на гражданское платье, сразу же сольется с толпой. Затеряется среди человеческой массы. Обычный, ничем не примечательный человек, с незапоминающимся узким простоватым лицом, если не считать старого ожога на левой скуле. Подкупающая улыбка делала его лицо привлекательным. Вот только знающие Акима люди не обольщались на этот счет. Он любил улыбаться, но только своим мыслям. Зачастую его улыбка не сулила ничего хорошего. Инквизитор знал об этом свойстве своей улыбки и беззастенчиво пользовался ей, когда было нужно ему или для пользы дела.

Серые глаза. Когда у Акима было хорошее настроение, в них прыгали веселые искорки. Когда инквизитор злился, радужка его глаз становилась почти прозрачной и получался эффект неестественного «стеклянного взгляда». Это происходило из-за того, что еще на первом курсе он переборщил с настойкой «ночного зрения». Закапал на две капли больше, чем положено. Не смертельно. Просто начинаешь видеть в подземных катакомбах все как при ярком солнечном свете, даже если закрыть глаза. Удобно смотреть на мир сквозь веки, особенно если враг считает тебя мертвым. Приятно взять врага за горло, не открывая глаз. Эффект неожиданности всегда срабатывает безотказно. Через несколько часов капли «ночного зрения» перестают действовать. И у Поплавкова прошло, но не бесследно. Побочный эффект проявлялся, когда он злился или сильно нервничал. Лицо оставалось бесстрастным, или он начинал улыбаться шире обычного, но вот остекленевшие глаза выдавали хозяина с головой. Правда, тех, кто знал об этой особенности организма инквизитора, можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Присаживайся, в ногах правды нет, — Лазарь сел за стол, на котором лежал футляр с костяным треугольником. — Твои результаты выше всяких похвал. Молодец! Знаешь, что ты добыл в бою и принес в Корпус?

— Еще один… гм-м… артефакт в общую копилку Корпуса?

— Можно и так сказать, — согласился Старший брат. — А если точнее, ты добыл луч Костяной звезды. Точнее, один из лучей.

— ?..

— О Костяной звезде есть косвенное упоминание в диалогах Платона. Он писал, что атланты хотели использовать похожий на нее или именно этот артефакт для уничтожения искусственно созданных слуг, читай рукотворных созданий. Отродья восстали, возомнив себя лучше создателей.

— Атланты творцы звезды?

— Вряд ли. Если эти чванливые глупцы с острова знали о ее разрушительных свойствах, то никогда не стали бы использовать на своей территории. Как оружие — да, но в стране врага. Скорее всего, атлантам она досталась случайно… На тот момент островное государство было самым могучим на Средиземноморье. Убрать сильного игрока с арены — и второй номер автоматически становится первым. А может, они со своей морской экспансией и строительством десантных кораблей для дальних переходов навели умных людей на грустные мысли. Так сказать, один, упреждающий удар. Баланс сил изменится в другую сторону. Догадки, предположения. — Старший брат осторожно дотронулся кончиками пальцев до футляра, но в руки брать не спешил. — Наши аналитики придерживаются другой версии, что Костяная звезда — в своем роде оружие возмездия. Еще его можно назвать Мертвой рукой, или Поцелуем мертвеца из-под крышки гроба, как кому больше нравится, открывающим проход между нашим миром и инфернальной стороной.

— А смысл? — поинтересовался Аким. — Твари не будут разбираться, кто их пустил. Покромсают и правых, и виноватых.

— Дело в том, что Атлантида при всем своем потенциале и военной мощи не могла бы тягаться с материком. Перед лицом врага разобщенные государства должны были объединиться в альянс. Сводная военная мощь, ударный флот с десантом на борту, морская блокада, и атлантов передушили бы, как курят. Логика действия Мертвой руки предполагала, что кто-то должен был на материке соединить лучи в Костяную звезду, если с Атлантидой что-то случится. Когда островные лазутчики, давно пустившие корни вдали от Атлантиды, посчитали, что пришло их время, они активировали Мертвую руку, запуская процесс возмездия за родину. Своеобразное решение об ответном ударе. Название «Мертвая рука» говорит само за себя. Атланты и из могилы возьмут врага за горло.

— Создание подобного оружия аморально, — спокойно заметил Аким. — Но с другой стороны, это прекрасный фактор сдерживания врага. Реальная гарантия отказа от вторжения в Атлантиду.

— Вот именно гарантия. А о морали обычно вспоминают те, кто проиграл войну. Стоит признать, что Костяная звезда — оружие чудовищной силы. Она может служить одновременно и мечом, и щитом. Заставит семь раз подумать агрессора о начале боевых действий. Создатели Мертвой руки, похоже, не испытывали никаких угрызений совести, хотя создали вещь, способную уничтожить миллионы. Заметь, тогда численность населения была не в пример нынешней.

Представь на минуту, удар по Атлантиде был неожиданным и сокрушительным. Города и порты по всему острову превратились в руины. Десантники устраивают локальный геноцид. Те, кто выжил из местных жителей, оказались деморализованы и не могли оказать достойного сопротивления врагам. Корабли сожжены или потоплены. Некому отдать приказ об ответном ударе. Блицкриг материка по островитянам удался.

— Вот так взяли и объединились?

— Кто бы ни участвовал в войнах, за спинами воюющих государств маячат сверхдержавы. Первую мировую не забыл? Главным соперником атлантов была Гиперборея, кстати, предположительно, она находилась на территории нашего Дальнего Востока. Упоминания в хрониках о ней прекратились практически сразу же с упоминаниями об Атлантиде. Все сходится. Так что выкладки аналитиков на тему Мертвой руки не противоречат друг другу. Вполне возможно, что Костяных звезд было несколько, но достоверно мы знаем лишь об одной. По нашим данным, некие… гм-м, силы озаботились поиском лучей. Наша задача — перепрятать лучи, изолировать их подальше друг от друга. — Старший брат встал из-за стола и начал расхаживать взад-вперед по кабинету. — Происходят странные вещи в районах, где хранятся лучи. Зафиксирована аномальная активность нечисти в тех местах, — задумчиво произнес Лазарь.

— Мне кажется, что начать нужно с разведки. Нет, просто уверен в этом. Постепенно, шаг за шагом. Оценить обстановку. Все взвесить, а потом действовать.

— Не стоит учить меня тактике. Боюсь, что у нас слишком мало времени в запасе на изъятие лучей. Может, уже и совсем не осталось.

— Думаешь, кто-то хочет открыть проход на нашей территории?

— Боюсь чего-то подобного. В любом случае надо всегда рассчитывать на самый худший вариант развития событий. Последнее время, как ты уже, наверное, заметил, все меняется не в лучшую сторону: правители, люди, духовные ценности… — Лазарь продолжал мерить шагами кабинет. — Мы знаем, где хранятся два луча. Не мы их туда положили, но знаем. Боюсь, что об их местоположении могут знать и другие. Один скоро привезут на территорию России. У кого находится последний, точно не знаем. Но всегда надо рассчитывать на самый худший вариант развития событий.

— Один из двух — это тот, который я случайно обнаружил, когда занимался русалочьим выводком?

— Нет, это третий. Чистой воды случайность, уж извини за каламбур. Везение. А может, судьба, — старший инквизитор пошевелил губами, словно подбирая слова и не решаясь развить дальше свою мысль и глядя перед собой в пространство. — Как ни нелепо это звучит. В старину у инквизиторов была примета… тот, кто находил часть артефакта, тот и дальше должен был искать и собирать недостающие части древней реликвии, конечно, если в этом была необходимость. Звучит как ересь, но я предпочитаю называть это традицией.

— Если это так важно и трудно, — осторожно заметил Аким, — проще собрать ударный отряд инквизиторов и добраться до остальных лучей, а потом закрыть в хранилище.

— Во-первых, не уверен, что в хранилище Костяная звезда будет в надежном месте. Во-вторых, отправить за лучами большой отряд — это как, гм-м, сидя в засаде, разжечь костер.

— Интересное сравнение, — неприятно удивился Поплавков, — я бы даже сказал, необычное.

— Зато доходчиво и образно. Я один из Старших братьев, и мой долг — сохранять жизни инквизиторов. Понятно, что до старости доживут не все. Но делать из наших братьев пушечное мясо, гнать на убой, никогда не стану и никому другому не позволю.

Аким смолчал. В Корпусе было не принято высказывать свое «фэ» братьям, а тем более Старшим. Если что-то конструктивное и дельное, это всегда пожалуйста. А свои эмоции держи при себе, глодай сам себя, раз так нравится. Если уж здесь, в штаб-квартире, небезопасно, то стоит лучше выслушать все до конца.

— Достать и перепрятать. Все это разбить на этапы, чтобы один человек не мог знать перемещение лучей из пункта А в пункт «неизвестность». Собирать тебе, первый луч принес ты. Судьба, одним словом. Почему так происходит, мы не знаем. Периодически мы посылаем наблюдателей. Всегда вокруг тех мест крутятся твари. За последние годы их численность увеличивается. Хотя есть ли в России место, где нет нечисти? Ты знаешь?

Аким пожал плечами. Вопрос риторический. Отвечать необязательно.

— Мне это не нравится, — продолжил Старший брат. — Боюсь, что кто-то хочет прибрать лучи к рукам и собрать Костяную звезду на территории нашей России. Тогда наша страна станет филиалом ада на земле. Действовать будешь один. Никаких сводных инквизиторских отрядов, никаких ударных групп. Это может ускорить процесс. Спровоцировать врага на активные действия. Поэтому надо действовать тихо, незаметно и быстро. На опережение. Надо спешить. Один луч уже попал не в те ла… руки.

— Тогда надо отправить еще несколько инквизиторов одновременно на поиск и изъятие, — Акиму никогда не нравились недомолвки.

— О том, что Костяная звезда разобрана и разбросана, знали только в Корпусе и лишь Старшие братья. Во всяком случае мы так думали и надеялись. Налицо… — Лазарь не договорил.

— Налицо утечка информации, — закончил за него Аким.

— Все может быть. Придет время, и миряне станут как свиньи, а священники станут как миряне, — процитировал по памяти отрывок из Священного писания Старший брат. — Видимо, это время наступило или наступает.

— А кем станут инквизиторы?

— Об этом ничего не написано, — сказал как отрезал Старший брат. — У каждого есть выбор, и он сам решает для себя. Анафеме пока нас никто не предавал. Так что в аду нам не гореть.

Аким решил сменить скользкую тему. Так можно договориться и до того, что их Корпус — это просто сборище бездушных механизмов. Механизмов, заточенных под убийство. Попросту говоря, палачей. Вместо этого он уточнил:

— Тогда будет проще, если я найду луч и тут же на месте его уничтожу.

— Если бы все было так просто, то эту проблему решили еще несколько тысячелетий. Дело в том, что звезда собирается и разбирается, а вот отдельные части уничтожить нельзя… пробовали. Разные люди и нелюди пробовали, нам не чета. Не вышло. Уничтожить нельзя, ее надо держать разобранной. И чем дальше ее лучи находятся друг от друга, тем лучше и спокойнее.

Информация о некоторых тайниках безвозвратно и навсегда потеряна. Может, оно и к лучшему. Но достаточно, чтобы пять, всего лишь пять, были собраны вместе, и она оживет. Один тайник вскрыт. Где луч, неизвестно. Осталось четыре. Один ты нашел. Твоя задача — найти оставшиеся два. Будут назначены хранители и другие захоронки, подальше от России. Остальное тебя не касается.

— Выходит, я доброволец поневоле? — Аким произнес вопрос уточняющим тоном. Он не собирался отказываться или настаивать на помощниках. Надо так надо. У Старшего брата опыта побольше его. Он видит полную картину или большую ее часть.

— Выходит, что так, — легко согласился начальник школы. Может, даже несколько поспешнее, чем следовало. «Да и кто он такой, чтобы осуждать, — подумал Поплавков. — Брату по Корпусу самому нелегко отдавать тяжелые приказы. Неизвестно, вернется он еще с задания». Невозвращение его с лучом могло означать лишь одно — он погиб. Убит. Растерзан. Неважно, как инквизитор примет смерть. Если верить старой традиции: у тех, кто пойдет за ним следом, шансов еще меньше. Будем действовать на упреждение. У первого всегда есть фактор внезапности. У других его не будет. Кто сказал, что он не справится? Аналитики вон какие горы наворотили. Возможно. Неизвестно. Может быть. Скорее всего… На месте разберешься.

— Меня беспокоит еще одно. Ты, наверное, захочешь узнать, нет ли за этим какой-либо более серьезной игры? Молодости свойственно лезть куда не надо. В Корпусе не вели и не ведут двойную игру с братьями. Очень надеюсь, что так будет и сейчас.

— Можно сказать и так, — Аким неопределенно пожал плечами. Он давно не оборачивался на улице, когда слышал, как к кому-то обращаются: «Молодой человек!»

— Ты ошибаешься, думая так. Все наши земные дела ведут к защите рода человеческого. Твоя задача — найти и доставить лучи. Тот, кто ищет лучи и хочет собрать звезду, не твоя цель. Мы всего лишь обычные люди из плоти и крови, призванные служить великой цели — защищать народ России.

— Найду. Доставлю.

— Брат мой, будь вдвойне внимательным, осторожным вдвойне, если это возможно. Я боюсь, ты недооцениваешь всю важность грядущих событий. Ты пойдешь по дороге, которая может перевернуть привычную суть человеческих событий. И вот еще что: под твоей маской настоящего инквизитора я чувствую жертвенную хрупкость. Меня это беспокоит. Ты не должен героически погибнуть, ты должен выполнить задачу. Укрепи свой разум и душу. Впереди опасный путь. Ты нужен Корпусу живым.

— Все наши потери были необходимы. Разве я не прав?

— Хватит спорить. Это даже не обсуждается, — в голосе Старшего брата не было и намека на сердитые нотки. Сказал «хватит», значит, хватит. — У нас не так много времени. Если собранная Костяная звезда засияет, тьма хлынет в наш мир. Образно говоря, это ключ, открывающий сердца людей для плохого, и сигнал демонам: «Пора! Путь открыт!» Вся накипь и мусор, лежащий в потаенных уголках разума, поднимутся на поверхность в людских душах. Брат пойдет на брата. Сын на отца.

Задание не сулило надежду и обещание. Привычные тяготы, лишения и опасности, возведенные в квадрат. И он его выполнит, деваться все равно некуда, особенно если это определяет дальнейшую судьбу страны. Без разницы, царская это империя или советская Россия.

— Я действую официально от имени Корпуса? — осторожно спросил Аким.

— Скорее нет, чем да, — неопределенно ответил Старший. — Ты получишь всю информацию о лучах, которой мы располагаем. Если узнаем новые факты, тебя сразу же известят. Официально Корпус откомандирует тебя на передовую, в действующую Красную Армию, но главная твоя задача — найти лучи. Информацию будешь получать на каждый луч отдельно. Они твой главный приоритет, а в штыковые и без тебя есть кому ходить. Если не возникнет особой нужды, когда без тебя не справятся, не лезь. Отметишься в бою — и на поиски лучей…

— Я готов, — заверил Аким. Больше никакие слова на ум не приходили.

— Конечно, готов. Ты должен найти лучи. Других вариантов нет.

Старший брат впился в его лицо цепким взглядом. Он ожидал новых вопросов, хоть какого-то проявления эмоций: сомнений, неуверенности. Но лицо инквизитора третьего ранга оставалось бесстрастным, будто у мраморной статуи античного героя.

«Возможно, он уже эмоционально выгорел изнутри, запас чувств исчерпан, — равнодушно подумал Лазарь. — Он храбрый, отлично подготовленный исполнитель. Удивительно бесстрастный человек, на чьи плечи взвалили неподъемный груз ответственности».

Он отлично помнил, как Поплавков делал первые шаги на пути инквизитора. Переполненный энтузиазмом за порученное дело, старался изо всех сил, рвал сухожилия, не жалея сил, чтобы доказать всем и в первую очередь себе, что он настоящий инквизитор и что не просто так носит красную кожанку. Сейчас чувствовалось, что перед ним сидит человек, проникшийся фатализмом и чувством безраздельной обреченности. «Если не он, то кто?»

Тема внутренних терзаний Акима не занимала. С годами он стал толстокожим. Фактически нарастил настоящую броню на душу. Сострадать еще мог, но пожалеть нет. Непонимание со стороны людей к своей профессии, колючие взгляды, перешептывания за спиной рикошетили от него, как горох о стену. Никаких внутренних терзаний. Тем более все сходило с рук без последствий. Ему еще нет тридцати, а уже инквизитор третьего ранга. Каждое новое задание было схоже с тем, что ступаешь на неизведанную территорию, искренне веря в то, что делаешь, и в то, что должно получиться. Иногда он себя сравнивал с героями Фенимора Купера, осваивающими Дикий Запад. Те тоже постоянно сражались и боролись, очищая новые земли для тех, кто идет вслед за ними. Терра инкогнита не прощала переселенцам ошибок и готовила пакости на каждом шагу. Что касается всякой богомерзкой нечисти, то он уже давно ничему и никому не удивлялся. Все-таки в России родился и здесь живет. Вот уж где всякой дряни хватает, так это в родной стране.

Иногда Поплавков ощущал себя блуждающим в темном лабиринте, сжимающим в руке тоненькую ниточку. Нехорошее сравнение, инквизитор это знал. Нехорошее и опасное, потому что, если порвется эта ниточка-пуповина, он потеряет связь с реальной жизнью. Так и останется блуждать на ощупь по черным закоулкам.

Как обычный нормальный человек, он радовался и огорчался. Вот только нормальным человеком он уже не был. Радовался, когда удавалось быстро выполнить задание. Огорчался, когда изничтожение тварей шло не так быстро, как хотелось бы. Все остальные эмоции робко прятались в закоулках сознания.

Если бы Акима спросили, почему он до сих пор жив, то он ответил бы, что сошлись вместе закономерность и случайность. Закономерность — что он прошел через все жизненные передряги, сохранив свой внутренний стержень, не пасовал под ударами, калечившими душу. Выстоял, став сильнее. Случайность — что смерть, кружившая вокруг него много лет, не положила ему на плечо руку. Мимолетные прикосновения и ледяное дыхание не в счет. Чего больше лежит на часах жизненных весов? Аким, не задумываясь, ответил бы, что случайности. Слепой рок, называйте, как хотите, бесспорно, перевешивал. Вертлявая судьба, кривляясь и гримасничая, с завидным постоянством показывала свое специфическое чувство юмора.

Он всегда умудрялся выскакивать между жерновов схваток. Потрепанный, переломанный, раненый, но живой. Иначе как везением или ухмылкой провидения это не назвать. Аким не взялся бы определить, провести линию, где заканчивается закономерность и начинается случайность, слишком запутанный клубок они собой представляли. Да и зачем такие сложности? Он жив, и это прекрасно.

— Я все сделаю как надо, — спокойно, почти равнодушно обронил Аким. — Я инквизитор, — он словно пробовал слово на вкус. — Лучи никому не достанутся.

Раньше его радовали новые задания. Чем труднее, тем лучше. А сейчас? В путь так в путь.

— Официально ты по-прежнему инквизитор третьего ранга, но это для всех. Для всех посвященных в операцию ты становишься инквизитором свободного поиска с правом выбора цели по собственному усмотрению. Подчиняешься лично мне и никому больше. Ни-ко-му, — последнее слово Лазарь произнес по слогам.

— Инквизитор свободного поиска…

— …приравнивается по званию к инквизитору первого ранга. Соответствующие знаки отличия после выполнения задания. Сейчас не будем это выпячивать. Потом все будет в соответствии. Все чин чином.

Аким равнодушно кивнул. Похоже, новый статус в табели иерархии Корпуса его ничуть не обрадовал. «Настоящий инквизитор служит не за звания. Выше чин — тяжелее ответственность».

— Для тебя теперь нет правил. Запомни, до окончания выполнения задания человеческая жизнь ничего не стоит, да и твоя тоже. Больше некогда думать о том, что будет завтра. Единственная цель — выжить и собрать лучи. Не бойся ни смерти, ни боли. Страшись лишь того, что не сможешь выполнить задание. Приложи все силы и добейся результата. Помни: невозможное возможно. У нас есть небольшая фора по времени. Ждать от власти в отношении Корпуса чего-то особенного не стоит. По крайней мере не сейчас. Все демарши и неприятности еще впереди. Надо спешить, пока события не станут развиваться со скоростью пули. Также стремительно и смертоносно. Я ясно объясняю?

Поплавков коротко кивнул. Куда уж яснее.

— Насколько я понял, Костяная звезда пятиконечная, так? — спросил Аким.

— Нет, лучей у нее больше, но открыть проход можно, соединив вместе пять лучей, — уточнил Лазарь.

— Один я уже нашел случайно. Здесь информация еще о двух лучах. Где еще два? По арифметике у меня была твердая пятерка, а здесь пятерка не выходит.

На подковырку Акима Старший брат внимания не обратил. Он ответил:

— Арифметика — предмет точный. Не обманет. Все как на ладони, три плюс два — пять.

— ?..

— Гм-м, где пятый луч, мы… э-э, точно не знаем, я уже об этом говорил. — Старший брат театрально развел руки в стороны. — И так бывает. А четвертый привезут… доставят в Россию из-за границы. Кто и когда, сообщу отдельно.

— Зачем привозить? — взвился Поплавков. Хваленая инквизиторская выдержка дала трещину. — Чем дальше от нас, тем лучше.

— Нас забыли спросить. Не все однозначно, тут своя игра. Попробуй найди эти два. Будущее, каким мы боимся его представить, исподтишка становится настоящим. Нам только кажется, что мы знаем, каким будет мир в будущем. Но возникают новые опасности, появляются новые твари, какие еще совсем недавно и представить себе было трудно.

Так и не дождавшись более внятного ответа, казалось бы, на простой вопрос, Аким натолкнулся на сердитый взгляд Старшего. «В чем-то не уверен старик, — размышлял инквизитор. — Недоговаривает Старший. И ладно, пока интуиция его не подводила».

— Сложившийся расклад сил неясен. Ничего более внятного я тебе, Аким, сказать не могу. Остальное лишь догадки и косвенные предположения. Будем дуть на воду, чтобы без губ не остаться.

«Старик что-то недоговаривает. Дует на воду, значит, в свое время крепко обожглись на молоке».

Сумеет ли он справиться с поставленной задачей — собрать лучи? Поплавков не боялся погибнуть. Его страшило другое — не выполнить задание.

В свою очередь Аким смотрел на Старшего брата и видел перед собой безумно уставшего человека. Не разочаровавшегося в своем деле инквизитора, а именно уставшего. Еще один признак доверия. Лишь в присутствии равного Старший брат мог позволить снять маску человека-кремня. Захотелось сказать: «Надень быстрей обратно, пока никто не подсмотрел». Конечно, он ничего не сказал, превратившись в само внимание.

Лазарь продолжил, устало массируя виски:

— В этой кожаной папке все данные, необходимые для поисков. Читай. Запоминай. Сжигай. — Короткий кивок в сторону камина. Судя по черному невесомому пеплу без признаков золы, здесь недавно жгли бумаги. Много бумаг. Максимум сутки назад. Странно, но характерного запаха гари в кабинете не было. — Спички на столе…

Еще Старший брат сказал перед тем, как закончить аудиенцию, что лукавые ждут не дождутся, когда все лучи соберут воедино. Костяная звезда будет означать, что наступила эпоха демонов. Тогда они зальют кровью Россию.

Выйдя из кабинета начальника спецшколы, поставившего ему задачу от имени всех Старших братьев, Аким прошел по коридору, необычно пустынному в это время дня. Все куда-то неожиданно подевались. Он сел на подоконник. После разговора захотелось присесть, уткнувшись лбом в прохладное стекло. Бессонная ночь, схватка с русалками давали о себе знать. Уставшее тело требовало передышки. На память пришли завывания слепого кликуши. Вот и не верь после этого в знаки судьбы. А может, подсказки?

Сел, уставившись на памятник погибшему инквизитору, одиноко возвышавшийся во внутреннем дворе. Необычная беседа. Он анализировал и сопоставлял факты. Нередко бывает, что среди груды разрозненных и забытых фактов и наблюдений, собранных когда-то, можно найти крупицы важной информации, которые с позиции инквизитора позволят понять что-то важное, чего не понимали те, кто собирал знания в общую копилку. Все данные в небольшой кожаной папке, завязанной просмоленными лентами-тесемочками. Запомнить и сжечь. Все решено за него. Показалось, что вокруг памятника водят хоровод черные вихри… Не сводя глаз с каменной скульптуры, инквизитор впал в какое-то странное полузабытье…

Перед глазами пробежала вереница причудливых образов-воспоминаний, превращаясь в затейливый калейдоскоп. Сначала привиделись не то казарма учебного центра, не то землянки гвардейского Первого авиаотряда. Мелькали знакомые лица. Фигуры, затянутые в военные мундиры и летные кожанки. Все вразнобой спрашивали, когда же они, наконец, встретятся с ним. Эта нестройная разноголосица вносила в душу неясное смятение. Несколько лет прошло, а кажется, это было лишь вчера, так хорошо отпечатались в памяти образы военлетов. Все, что пришлось пережить им вместе. Аким одно знал точно — многие уже давно не числятся в списках живых: убиты или пропали без вести, не вернувшись с боевого вылета. Не всегда можно найти сбитый аэроплан, особенно если он рухнул объятый пламенем на вражеской территории. После отвесного штопора, заканчивавшегося ударом о землю, косточек не соберешь. Персональная могила с крестом — непозволительная роскошь на фронте…

Потом Аким оказался в дремучем берендеевском лесу, как его описывают в русских сказках. Ноги утопали во влажном мху, дорогу преграждал бурелом, будто по чаще пронесся ураган, повалив необхватные стволы деревьев. Рядом появились инквизиторы в старых изодранных красных кожанках. Прорехи зияли рваными ранами в потеках засохшей крови. Они сноровисто преодолевали поваленные стволы, ощетинившиеся острыми обломками сучьев. Кто это, Поплавков не знал, он не узнавал братьев по Корпусу, но сам оказался рядом с ними. Они изо всех сил лезли вверх по грудам поваленных деревьев. Слева и справа замелькали размытые тени, прятавшиеся в лесном сумраке. Отчетливо были видны красные угольки глаз. Инквизитор понял, что не должен отстать от ловких изодранных фигурок товарищей. Вместе с ними он должен преодолеть преграду и занять позицию. Плечом к плечу. Когда ты вместе с братьями, то и умирать легче. Продать подороже свою жизнь. Разменять по курсу, невыгодному для тварей со светящимися красными глазами.

Прямо перед глазами инквизитор увидел бешено вращающийся круг. Понемногу он начал сбавлять обороты, пока совсем не остановился, превратившись в пятиконечную звезду бледно-желтого цвета. Костяные лучи точь-в-точь были как тот, который выдрал вместе с плавником у щуки. Сейчас, когда лучи образовывали Костяную звезду, от них исходил космический холод, вытягивающий из окружающего пространства все тепло. Сердце неприятно заныло. Все тело, казалось, проморозило насквозь. Поплавков рефлекторно дернулся и пришел в себя. Тряхнул головой, прогоняя прочь наваждение. Слез с подоконника. Нечего рассиживаться. Его ждет важное задание. Пора приступать. Слово «долг» не было для него абстрактным понятием, и оно звало его вперед, определяя дальнейшую судьбу. Свой выбор он сделал, когда прапорщиком согласился стать инквизитором…

Мимо него по коридору шли два инквизитора и о чем-то оживленно беседовали. Один высокий, второй коренастый крепыш с крестообразным шрамом на лице. Разговор шел на повышенных тонах, так что Аким прекрасно слышал каждое слово.

— На прошлой неделе брали упыря, — горячился непонятно почему тот, что повыше. — Знаешь, где окопался? В Наркомате водного транспорта. Не последний человек, между прочим, заместитель начальника управления перевозок грузов речным путем. Величина по нынешним меркам.

— Перевертыш с низов дослужился до таких высот или покусал его кто-то уже на должности? — профессионально уточнил крепыш. Любая крупица чужого опыта может стать бесценной.

— Нет, он новообращенный.

— Все целы? Никого не зацепил? — инквизитор с уродливым шрамом не мог понять, почему так горячится его товарищ. Дело рядовое, но привычно «качал» информацию по максимуму. — Ты чего так перевозбудился, когда я тебя об упырях спросил.

— Самое интересное в другом. Упырь не стал ни отбиваться, ни убегать. Огромный кабинет, есть где развернуться. Как сидел за столом, так и сидел. Начал орать на секретаршу, почему пустила без доклада.

— ?!

— Да-да, матерый такой бюрок… вурдалачина. Потом, когда до него дошло, что перед ним инквизиторы, начал сулить то да се. Торговался, как торговка на базаре. Предлагал…

— …золото и брюлики, — понимающе продолжил за товарища инквизитор. — Это мы проходили. Всегда одно и то же.

— А вот и нет, — обрадовался первый. Было видно, что он рад удивить коллегу. — Упырь предлагал должность в Наркомате, обещал взять под крыло и головокружительный карьерный рост. Но это еще не все, — высокий выдержал паузу по Станиславскому. — Обещал дать рекомендацию в партию. Даже поклялся партбилетом.

— Совсем страх потерял? — удивился крепыш.

— Или шкала ценностей поменялась в обществе. А может, у кровососов с чувством собственной безопасности случился перекос. Надо узнать, откуда такая уверенность в своей безнаказанности. Сдается мне, кто-то выписывает им индульгенции.

— Представляешь, учить меня начал: мол, еще неизвестно, кто больше пользы людям приносит — он на своем посту или инквизитор на своей должности. Представляешь! Это он, упырина, на государственном посту, а я должность занимаю.

— Раньше как было? Оба понимали: или я его грохну, или он меня до последней капли осушит. А сейчас… это уже ни в какие ворота не лезет. Куда катится мир?

— Стремительно несется в светлое будущее. Сейчас в моде жесткие, расчетливые и сильные. Ты, брат, газет не читаешь?

— А чего их читать?! Только руки пачкаешь. Вот ты скажи, почему типографская краска не высыхает на бумаге.

— Попробуй почитать горячие новости через два, а лучше через три дня. Руки чистые, нервы в порядке… А лучше газеты не читать. Сплошь агитка.

Разговаривая и перебрасываясь шуточками, инквизиторы шли по коридору.

— Тошнит уже от этих… чинуш.

— Лучшее средство — два пальца в рот. И тошнота пройдет. О! Я уже стихами заговорил. Достали твари… — инквизитор со шрамом собирался что-то еще назидательно поведать брату, но они завернули за угол, и Аким перестал их слышать. Голоса в коридоре стихли.

* * *

Сознание окутывала непроницаемая мгла. Усилием воли он пытался нащупать хоть какую-то лазейку, чтобы вырваться к свету. Понять, что происходит. Где он?

«Товарищ инквизитор третьего ранга… Так ко мне обращаются? Или господин прапорщик? Кто обращается? Так товарищ или… господин? Не помню. Имя… тоже не помню». Последнее, что осталось в памяти, — яркая вспышка. За ней пришли грохот и темнота. В ушах звенело. Под черепом раздавался колокольный набат.

«Что дальше? Где я?»

Перед глазами появилась смазанная красная рожа с круглыми глазами без ресниц и запекшейся кровавой коростой вместо волос. Круглое, как блин, лицо раздвоилось.

Двухголовый урод шевелил губами. Слова долетали с опозданием, словно их разделяла пропасть:

— Оклемался, а я уж думал, отмучился, сердешный! Не молчи, Аким! Скажи что-нибудь.

— Прочь, демон! Прочь! — инквизитор попытался отмахнуться от лиц, склонившихся над ним. Они синхронно шевелили губами, произнося одни и те же слова.

Двухголовый говорил о себе во множественном лице. Все правильно, головы же две:

— Наконец-то ты пришел в себя. Думали все, здесь костьми ляжем. От батареи ничего не осталось. Одна дымящаяся воронка. Славно ты золотопогонников под орех разделал. Мы тебя так долго ждали, Аким.

— Долго ждали?

— А то! Так герои ждут медалей, как мы тебя. Думали, пришел полный… каюк. По горсти патронов на брата осталось. Левый фланг шрапнелью выкосило. Если бы их благородия контратаковали, одна надежда на штыки и приклады. Ну да сам знаешь, чего объяснять.

— Зачем на пулеметы в лоб поперли. Под огнем колючку в полный рост не преодолеть. Совсем ополоумели.

— Комиссар приказал. Сказал, беляки дрогнут и побегут.

Красномордые тряхнули флягой прямо у лица еще не оклемавшегося после контузии инквизитора:

— Хлебнем. Отметим победу. Помянем погибших.

«Январь, март, июнь… какой сейчас месяц?» Инквизитор пытался понять, куда его занесла нелегкая. Провел рукой по земле. Сухая земля, утоптанная до твердости камня. Не зима. Запах гари и жареного мяса щекотал ноздри. Он глубоко вздохнул и сделал вялую попытку пошевелиться. Не получилось. Тело не хотело повиноваться. Оно хотело лежать.

— Твою дивизию, товарищ Поплавков! — громыхнуло сверху. — Хорош лежать! Подъем. — Сильные руки ухватили его под мышки и одним рывком подняли с земли.

— Хватит, сука! Ты кто? Не ори ты так, в голове гудит, сил нету.

— Ай-яй-яй! Как нехорошо. Видать, крепко тебя зацепило. Это контузия. Пройдет.

Красномордый перестал двоиться и оказался крепким мужиком с обожженным лицом. Он был одет в полевую форму, туго перепоясан крест-накрест ремнями мундира. Командир 6-го революционного полка товарищ Миронов. Только вчера Аким прибыл к нему в часть для оказания помощи в прорыве деникинских позиций. Полк безнадежно увяз в позиционной войне. Приказ был один — только вперед, не считаясь с потерями. Батарея на господствующей высоте ставила точку на любой атаке красноармейцев, засыпая атакующих шрапнелью. Высота — ключ к вражеской обороне.

Ночью Поплавков проник в расположение вражеских артиллеристов, тишком перерезав часовых. Без шума и пыли. Опасно действовать в одиночку, но жизнь скучна без риска, тем более в себе инквизитор был уверен. Брать кого-то с собой в прикрытие — лишний риск. Не было у него уверенности в красноармейцах, тупо прущих напролом в самоубийственные атаки под пение «Интернационала». Хоть убей, не было.

Накладные подрывные заряды Аким заложил между снарядными ящиками в блиндаже, оборудованном под артиллерийский склад. Химический детонатор должен был дать инквизитору время на отступление. Подрыв деникинской батареи должен был стать сигналом к общему наступлению полка. Дальше что-то пошло не так Детонатор сработал раньше, чем рассчитывал Поплавков. Он почти успел отползти на безопасное расстояние от эпицентра взрыва. Чуть-чуть не хватило. Вспышка, сопровождаемая грохотом, словно разверзлись небеса, и темнота…

Победу отметили дрянным спиртом, а не чаем. Хорошо! Спиртягу разбавили чуть-чуть водой в помятом солдатском котелке, снятом с ближайшего убитого.

Мимо них провели еле-еле переставляющего босые ноги пленного оборотня. Рослого поручика, обмотанного колючей проволокой, конвоировали четверо чекистов из заградительного отряда. Сразу видно, схватили перевертыша. Проволоку обмотали вокруг тела, пропустив один виток петлей вокруг шеи. Задумает офицер сделать резкое движение — сам себя удавит. Шипы глубоко врезались в тело, продрав мундир. В тех местах, где они впились, набухали темные пятна крови. Никого такая картина уже давно не могла удивить. Жалость на Гражданской войне давно была отброшена и растоптана за ненадобностью. Допросят — и в расход.

Из глубокой рваной раны на лбу, рассеченном рукояткой нагана, сочилась кровь, заливая глаза. Кровь, попавшую на губы, офицер хищно слизывал. Сросшиеся на переносице брови, показное отношение к боли, презрительные взгляды, которые он бросал на конвой, не оставляли сомнения: оборотень уверен в своих силах. На что-то или кого-то надеется?

— Помочь? — предложил свою помощь инквизитор.

— Сами справимся, — коротко ответил высокий блондин, похоже, старший чекистского конвоя. — Никуда не денется.

— Это тебе не чужую кровь дуть, — крикнул им вслед краском, оторвавшись от котелка со спиртом. — Все, вышло твое время, золотопогонник.

Ординарец командира полка, красноармеец в драной шинели, погрозил кулаком вслед конвоирам и офицеру и в сердцах выругался:

— Ужо попили нашей крови. Отбегался, офицеришка. Теперича тебе кровяку наши молодцы пустят. Захлебнешься, ирод.

Инквизитор с командиром полка допили спирт, помянув погибших. Помолчали и разошлись. Красный командир Миронов со своим полком — дальше очищать Крым, а Поплавков отправился в направлении, прямо противоположном линии фронта. Было у него одно незаконченное дело. Короче, разошлись пути-дорожки.

В последние дни своего нахождения в действующей армии Аким не видел особой разницы между своей службой и примитивным смертоубийством. Его готовили для других акций, но приказы не обсуждаются. Использовать инквизитора для участия в боях — сродни заколачиванию телескопом гвоздей. Конечно, забить по самую шляпку можно, но оптический прибор предназначен для другого. Инквизитор — штучная работа, предназначенная для выполнения других, более специфических задач. Ну да ладно, Старшим братьям по Корпусу виднее. Приказы не обсуждаются…

В следующий раз судьба свела инквизитора с оборотнем в погонах уже при иных, весьма неожиданных обстоятельствах. Далеко от передовой и уже в Петрограде… Официального представителя Корпуса пригласили, чтобы он проконсультировал: маньяк здесь орудовал или же здесь творились делишки по инквизиторской части.

Раньше с вампирами в Петрограде было чересчур много проблем. Слишком легко затеряться в большом городе. С немалым трудом, но их решили. Во время Первой мировой войны их гнездовья подчистили. Военное время обязывает к наведению порядка. Тем более столица, как ни крути. А после революции твари снова потянулись в крупные города на запах гемоглобина. Во время потрясений кровь людская текла полноводной рекой.

Дежурному по Корпусу позвонили из ЧК и попросили кого-нибудь отрядить на осмотр места преступления для консультации. Попросили, а не приказали. Аким, узнав об этом, сам вызвался. Дежурный не возражал. Дел и так у всех хватало. Хочет на вызов, значит, так надо. Езжай. Адрес запишешь? Ну как знаешь.

Бесцеремонно протолкнувшись сквозь гудящую толпу зевак, Поплавков подошел к группе милиционеров, допрашивавших единственного свидетеля — корреспондента газеты «Вече». Тот размахивал руками, как ветряная мельница, и без умолку тараторил, словно взбесившийся патефон.

— Вы куда прете, гражданин? — вскинулся один из милиционеров. — Сюда нельзя.

— Мне можно, — Аким вытащил из кармана номерной инквизиторский жетон на цепочке и сунул его под нос ретивому стражу правопорядка. Сегодня на нем не было привычной красной кожанки. — Мне везде можно.

Милиционеры одновременно козырнули, вытягиваясь в струнку. Своим внешним видом они признавали его старшинство и готовность к сотрудничеству.

Единственный живой свидетель оказался мужчиной в дорогом, но изрядно помятом костюме-тройке, с блуждающим взглядом расфокусированных глаз. Он продолжал безостановочно тараторить:

— Это, значит, раз! Со стены — прыг! Голова — хрясь. Эт-та, значит, в подвал — скок. Дверь в щепы. Я закричал: «Караул!» Вы приехали быстро.

Верхняя губа и ноздри измазаны чем-то белым.

— Кокаином давно балуетесь? — бесцеремонно перебил его Аким. Надо было прервать словесный поток и начать задавать вопросы. — На марафет давно подсели?

— Это к делу не относится, — вскинулся свидетель.

— Отвечать коротко и ясно, — змеиным шепотом посоветовал Поплавков. — Ничего лишнего.

— Мне доктор прописал от мигрени, — заюлил мужчина. Его взгляд остановился на жетоне, который инквизитор крутил за цепочку, наматывая на палец. Серебристый пропеллер с угрожающим звуком резал воздух.

— Как здесь оказались?

— На минутку заскочил в подворотню, э-э, принять лекарство.

— И?! — подбодрил инквизитор.

— Принял. Точно ангелы по душе голыми пяточками пробежали, как эта страхолюдина голову мужику оторвала и в подвал… а может, улетела? Точно не помню. Нет, в подвал утекла…

Изуродованное тело лежало под дерюгой, принесенной дворником-татарином. Грубая ткань пропиталась кровью. Рядом с трупом образовалась темная лужа.

Чекисты, приехавшие раньше инквизитора на вызов, составляли протокол осмотра места происшествия в ателье по пошиву одежды, заняв его под временный штаб опергруппы. На беду хозяина пошивочной конторы, она имела черный выход в подворотню, где произошло преступление.

Протокол осмотра происшествия составлял тот самый поручик, которого Поплавков последний раз видел под конвоем и туго замотанным в петли колючей проволоки. Сейчас он возглавлял оперативную группу чекистов. По тому, как бывший поручик покрикивал на милиционеров и раздавал указания подручным, было видно, что он был здесь за старшего. И трех месяцев не прошло, как в плен попал.

Похоже, в ЧК не собирались разбрасываться ценными специалистами узкого профиля. В каждом ведомстве своя кадровая политика.

— Здравия желаю, — наигранно весело поздоровался чекист, но руку подавать не стал, попридержал. Знал, что ответного рукопожатия не будет. Зачем конфузиться. — Я тут все осмотрел, эта кутерьма по вашей части будет. Зря нас вызвали.

— Откуда такая уверенность, — Аким едва сдерживался, чтобы не вцепиться оборотню в горло.

— Нюхом чую, — оборотень глубоко втянул воздух, раздув крылья аристократического носа. — Кровосос здесь отметился. Голодный был, вот и не сдержался.

— Может, подскажешь, где искать?

— Э-э, нет. Сам землю носом рой. Кто из нас инквизитор, ты или я? — экс-поручик издевательски хохотнул. — А знаешь, как я стал оборотнем? — не дожидаясь ответа, чекист с жаром продолжил: — Меня в ночной рукопашной комиссар укусил перед тем, как я краснопузому штык в грудину вогнал. Молчишь, то-то же. Сам-то кому служишь?! Разве не новой власти? Мы оба любим убивать, так какая между нами разница? Возомнил себя рыцарем без страха и упрека? Чем ты лучше нас?

— Я убью тебя, вот и вся разница!

Действительно, чем он лучше тех же самых чекистов? Если так и дальше пойдет, то все различия будут заключаться лишь в цвете курток. У них — черные, у инквизиторов — красные. Чем он от них отличается, если так же кромсает людей? Ах да, тем и отличается, что те люди призвали под свои знамена нечисть. Заключили договор с тварями, поставив тем самым себя вне закона Божьего и людского.

Аким поймал себя на мысли, что думает не о том. Хватит философствовать. Абстрактные размышления — зарядка для ума. Это вольность, позволительная для гражданского. Расхолаживает. Делает тебя слабее. Истончается потихоньку уверенность в себе, в правоте дела, которому служишь. Он слеплен из другого теста.

— Смотрю, ты к людям в услужение подался. Запугали волчка, — презрительно произнес Поплавков. — Стыдно так опускаться!

— Служу не за страх, а за кровь. Большевистскую кровь, — с вызовом ответил оборотень. Он впился взглядом в лицо инквизитора, ожидая ответной реакции и, похоже, надеясь спровоцировать на ответный шаг. Бывший офицер весь напрягся, напоминая змею, изготовившуюся к броску. Так сжатая до предела пружина готова со всей силой распрямиться в любой момент.

— В самом деле или прямом смысле слова? — как ни в чем не бывало поинтересовался инквизитор. Не время и не место затевать свару с оборотнем. Численный перевес на стороне чекистов. Парни тертые и бывалые. Видно по ухваткам и цепким взглядам. Не будут разбираться, что перед ними инквизитор. Оперативники, одним словом. В схватке нет времени на обдумывания. Потеряешь драгоценные секунды, цена которым — жизнь. Бей, топчи, вяжи. Разбираться будут позже. Тем более круговую поруку никто не отменял. Она особенно развита в обособленных от других, закрытых организациях, больше напоминающих кланы или секты. Чекисты как раз принадлежали к такой — ордену меченосцев, охранному отряду партии коммунистов.

— А сам-то как думаешь? — вопросом на вопрос ответил чекист. Он уже понял, что Аким не будет ничего делать. Могучее тело, затянутое в черную форму, расслабилось. Он повелительным жестом указал чекистам на дверь. Подчиненные беспрекословно повиновались. Последний выходящий аккуратно придержал дверь на тугой пружине, чтобы не хлопнула.

— Не боишься, что твои же новые товарищи отправят тебя в штаб к Духонину (выражение «отправить в штаб к Духонину» появилось во время Гражданской войны в России, означало «убить», «расстрелять»), — подковырнул инквизитор. Он знал, куда надо давить, чтобы сделать больно. — Сам понимать должен, это просто вопрос времени. Сегодня ты нужен. Завтра к стенке прислонят.

— Шалишь! Никакие они мне не товарищи, — вскинулся оборотень. Слова инквизитора задели за живое. — Скорее соратники. Временные попутчики. Точнее сказать, коллеги по ремеслу, но никак не товарищи. Еще скажи единомышленники.

— Скажу… совсем страх потерял! Не боишься вот так мне все говорить.

— А кому ты расскажешь, — злорадно улыбнулся чекист. — Кто поверит сейчас бредням инквизитора. Дуете на воду, чтобы губы на молоке не обжечь. Тень на плетень наводите. Сейчас другие времена настали. Вот так! — чекист кого-то копировал или передразнивал? Не понять. Неожиданно он заговорщицки подмигнул Акиму, словно старому приятелю. — А я помню тебя по Гатчине. Ты ж летчик из авиаотряда. Показательные полеты в шестнадцатом году. Ты в небе воздушный бой демонстрировал, а потом еще вас орденами наградили. Я юнкером в карауле стоял у трибун с почетными гостями. Честно признаюсь, тогда мечтал быть похожим на таких, как ты. Вижу, не помнишь. Забыл. Хотя все только на вас и смотрели. А то, что присяга дается один раз, тоже забыл? Говоришь, я людям служу, а ты сам-то кому служишь? Забыл, как государю на верность присягал, господин прапорщик?

Он довольно смотрел, как лицо Акима сначала побледнело, а потом стало наливаться дурной кровью. Крыть было нечем. Уделал его оборотень. И ведь, что ни скажи, все равно выходит, что тот будет прав.

Поплавков словно со стороны увидел себя: руки сжаты в кулаки, лицо и глаза побелели…

— Зря ты к ним подался, — неожиданно доверительно произнес инквизитор. — Ушел бы за кордон. Для тебя плевое дело, — он понизил голос. — У них же руки по локоть в крови. Ты же офицер… гвардеец.

— Я крови не боюсь, — зло ощерился оборотень. — И смерти не боюсь, хотя у меня теперь нет души, как ты знаешь.

— А захлебнуться не боишься?

— Выплыву. Не впервой, — сказал как припечатал. Он тоже перешел на шепот. — Знаешь, сколько краснопузых я лично пустил в расход, служа в ЧК. Мне о таком и мечтать не приходилось, когда я служил у Деникина. Раньше надо было самому добровольно переметнуться. Помочь им жрать друг друга. Глядишь, может, все по-другому бы и сложилось.

Что «сложилось бы по-другому», понятно было без объяснений. С мотивами службы у чекистов тоже.

— Мы созданы быть разными. Никто! Слышишь, никто не вправе нас судить. Ты думаешь, у нас нет права жить? Нет, ты в этом уверен, — продолжил бывший поручик, а ныне чекист. Черная кожанка обтягивала мощный торс, как литая, подогнанная по фигуре. Ни единой складочки. Прямая осанка, как у человека, гордившегося тем, что он военный. Гвардейского офицера, даже бывшего, за версту видно. Порода.

— Разве это жизнь? — пожал плечами Поплавков. — Пошел людям служить. У чекистов на подхвате. На побегушках.

— Тебе этого не понять, — оборотень, вместо того чтобы озлиться, весело скалился в улыбке, показывая идеально белые зубы. — Поболтал бы еще с тобой, но… пора. Служба. Честь имею. — Коротко кивнув, бывший белогвардеец, а ныне чекист, довольный собой, встал из-за стола, за которым писал протокол осмотра, и направился к выходу из ателье. Последнее слово осталось за ним. На прощание бросил: — Прощайте, товарищ инквизитор третьего ранга, еще увидимся.

— Я в этом даже не сомневаюсь, — ответил Аким. — До скорой встречи.

Уже стоя в дверях, перевертыш громко произнес:

— Смотри, краснокожий, неприятности всегда ближе, чем ты думаешь. — Сказал и вышел на улицу, громко хлопнув дверью.

Предупреждение или угроза? Разберемся.

Повторный осмотр инквизитором места кровавого убийства ничего не дал. Вампир быстро «осушил» жертву и исчез, не оставив следов. Ни одной зацепки. Новые показания свидетеля под кайфом никакой ясности не внесли. Теперь он утверждал, что убийца скрылся в водосточной трубе. Белое пятно под носом стало больше. Кокаинист даром времени не терял, снимая стресс доступными средствами. Очередной висяк. Поплавков так и написал в отчете. Закончив с официальной писаниной, Аким получил документы, удостоверяющие его личность как топографа, и отправился в дальнюю губернию заниматься топосъемкой, а заодно продолжать выполнять задание Старшего брата Лазаря.

ГЛАВА 6

Сельсовет — дом под красным флагом, закрепленным на коньке крыши, Аким нашел быстро. Когда-то красный кусок материи, выцветший на солнце и отбеленный дождями, уныло хлопал на ветру. Тут ошибиться невозможно. На крыльце стоял высокий, тощий мужичонка в кепке и коротком пиджачке. Он щелкал семечки, сплевывая лузгу прямо себе под ноги на ступеньки.

Из соображений маскировки Поплавков упрятал форменную красную кожанку на дно походного баула, похожего на докторский саквояж, только в два раза больше и вместительнее. За плечами вещмешок, вот и весь багаж для отвода глаз.

— Добрый день! — поздоровался Аким.

— Добрый! — отозвался мужчина. — Откуда вы к нам на голову свалились.

— С обозом из города приехал. Топограф я, — пояснил инквизитор. — Съемку окрестностей проводить буду. Вот и решил у вас остановиться.

— Чем же я вам помочь могу?

— Мне бы крышу над головой.

— На одного!

— Ну, да, — Поплавков демонстративно огляделся. Никого рядом с ним больше не было. — Один как перст.

— Не проблема. Определим на постой.

Худой оказался представителем местной власти.

— Давайте знакомиться, — мужичок протянул узкую ладошку. — Я здешний председатель сельского совета товарищ Гертруда.

— Ась? Как-как зовут? — ошарашенно переспросил Аким. Ему показалось, что он ослышался. Иногда такое у него бывало. Периодически давали о себе знать последствия акустической атаки пещерного нетопыря. С перепончатой нечистью он столкнулся в Крыму на Степном фронте.

Видя замешательство приезжего, председатель с нескрываемой гордостью пояснил:

— Гертруда — это значит Герой труда. С обозом к нам приехал?

— С ним, — Аким не собирался вдаваться в подробности.

Гертруда, причмокивая толстыми губами, долго вертел в руках полученную от Поплавкова бумажку. Привыкший без лишних слов выполнять приказы начальства председатель сельсовета на этот раз не знал, как быть.

«Вам надлежит, — перечитывал вслух представитель сельской власти, — обеспечить уполномоченного товарища Акима Поплавкова всем необходимым для проведения топографической съемки сельхозугодий и ближайших лесных массивов. Выделить в его распоряжение помощников. Определить на постой. Людей, задействованных в топосъемке, желательно назначить из числа выразивших желание помогать добровольно…»

И, уже не глядя в листок, Гертруда закончил:

— Военный комендант города Захар Ковбасюк.

Аким не понимал, что же так смутило председателя. Кажется, все написано ясно: определить и обеспечить.

— А ты вникни, — поднял вверх указательный палец Гертруда. — Вишь, как пишет: «Желательно назначить из числа выразивших желание».

— Ну и что? Людей нет?

— То-то и оно! Какой же дурак сам в лес попросится? В лесу волки расплодились. Как ни верти, а в селе спокойнее.

— Наняли бы охотников.

— Охотников?!

— Да, это такие добрые дяди, которые за деньги убьют любую животину. А за хорошие бабки вообще кого угодно завалят. Любую дичь, хоть четырехлапую, хоть двуногую.

— Не-е-а, у нас на чекистов денег не хватит! Дорого берут за халтурку. А чоновцы со всех без разбора сначала три шкуры сдерут, а лишь потом начинают разбираться: кто прав, кто виноват.

— Ладно, сам справлюсь, — покладистость Акима объяснялась просто, лишние глаза ему были не нужны. Один так один, не привыкать.

Театрально повздыхав над листком мандата, Гертруда отдал его приезжему. Он тоже обрадовался, что топограф из города не стал качать права и лезть в бутылку, требуя положенного.

С мирной профессией уполномоченного не вязалось загорелое лицо, словно высеченное из камня. Бледно-розовый шрам от ожога на щеке не портил лица, напротив, придавал ему воинственность. Широкие плечи оттягивала защитная гимнастерка, выгоревшая от солнца. Выше среднего роста, жилистый, стройный. Заметив на себе изучающий взгляд, топограф растянул губы в подкупающей улыбке, его цепкие глаза ожили, весело заблестели.

— Как тут у вас? — Поплавков решил разговорить председателя, прощупать обстановку.

Тот откровенно обрадовался вопросу. Похоже, нечасто ему представлялась возможность излить душу. Накипело на сердце:

— Меня попрекают тем, что я жестокий, но я не жестокий — я цельный. А цельность — вещь хорошая. Сколько бы простые людишки ни рассуждали, что хорошо, а что плохо, все равно дальше своей околицы ничего не видят. Их крошечный мирок ограничен семьей и селом. Редким счастливчикам довелось побывать в городе. Это стадо, а мы пастухи. И нам решать, приласкать овцу и выпустить гулять на лужок щипать травку или порвать глотку. Я не заморачиваюсь внутренними терзаниями. У меня своя шкала ценностей. Теперь мы здесь правим бал… не они.

В Сосновке, похоже, полным ходом шла классовая борьба между «ставшими всем» и недобитым старым элементом. Тут даже классовое чутье не нужно, чтобы выявить вражину. Пожировали — и хватит. Кончилось ваше время. На дворе красный рассвет новой эры. В историю новой России вписываются новые страницы. Если надо будет, их впишут кровью, самыми лучшими чернилами, без которых не обходится ни одна революция.

— Есть мнение на самом верху… — председатель выдержал многозначительную паузу и поднял руку вверх. Палец с обгрызенным ногтем указывал на низкие облака. Было непонятно, председатель грозит небесам или ссылается на очередную директиву городского революционного комитета. — Новая гражданская обрядность пробьет себе дорогу. На селе мы уже сыграли две свадьбы «по-красному».

— Это как? — вкрадчиво поинтересовался Аким.

Председатель поправил кургузую кепку:

— Жениха и невесту расписываем в сельсовете, без церковного венчания. Вместо венчания бракосочетание. Новые «красные» обряды должны сломать церковно-религиозные обряды. Надо открыть глаза забитым крестьянам.

— А если кто-то не захочет? Новое всегда приживается с трудом!

— Через колено ломать будем! — Гертруда хищно прищурился. — Потом еще спасибо скажут… если смогут. За отказом от религиозной темноты стоит неизмеримо большее, чем отказ от условностей обряда. За этим стоит ломка всего старого. Революционное поколение найдет новые пути. Хватит бродить по извилистым тропкам, навязанным мракобесами. Наше мироощущение, обновленное Октябрем, не совпадает с новым миром.

— Кто был никем, тот станет всем! — пропел Поплавков. Надо было перебить председателя, но так, чтобы он не обиделся. Гертруда шпарил как по писаному. Словесный поток был неиссякаем. Речь, отточенная на многочасовых митингах, изобиловала мудреными словечками. Видать, нахватался в городе, идейно подковался. Заматерел.

— Именно! Тот станет всем, — председателя было трудно сбить с темы. — Скажу больше: вам несказанно повезло. Завтра будут звездины. Будете нашим почетным гостем. Так сказать, делегат из города. Смычка города и деревни крепнет и процветает.

При слове «звездины» у Акима в душе всколыхнулись тягостные воспоминания. Те, кто пережил кровавую рубку Гражданской войны, прекрасно помнили, что делали с пленными не отошедшие от схватки бойцы. Схватят белый разъезд, вырежут погоны на плечах. Золотопогонники в долгу не оставались: вырезали звезды на спине у пленных красноармейцев. В белой контрразведке это называлось «озвездить краснопузого». Жалость и сострадание были выброшены за ненадобностью с обеих сторон. Дошедшие до крайней степени озверения бойцы в бесконечной череде боев уже плохо отличали своих от чужих, правых от виноватых. Все потом. Вот когда наступит всепобеждающее царство пролетариата, тогда и разберемся.

Кровавый туман застилал глаза и ожесточал сердца. На войне нет места сомнениям. Задумался — считай погиб. Если враг не срубит, свои же схарчат. Пожалел идейно чуждого, значит, не веришь в светлые идеалы революции. Классово чужой ты нам. Прощай, бывший товарищ! Жаль, мы тебя сразу не разглядели, затаившуюся контру. Кровью старались повязать друг друга с обеих сторон. Сплотить ряды. Ни шагу назад. Чем больше крови на руках, тем лучше. А если по локоть в крови, так всеобщий почет и уважение. Между заградотрядовцами и контрразведчиками существовало негласное соревнование: кто кого переплюнет в кровожадности. Коллеги по цеху не жалели ни своих, ни чужих…

— Сам товарищ Котовский стал одним из зачинателей звездин. Герои Гражданской войны плохого не придумают. Сам всероссийский староста Калинин поддержал идею. У Михаила Ивановича звериный нюх на все нужное нашему общему делу. — Гертруда голосом выделил слово «нашему».

— Что это за звездины такие? — тихо поинтересовался Аким. С легендарным командармом ему приходилось лично сталкиваться. Котовский был горазд на всякие выдумки. От некоторых его придумок у белогвардейцев мороз по коже шел.

Председатель недоверчиво хмыкнул. Из города приехал, а таких вещей не знает. Он еще раз развернул мандат. Вроде все правильно. Синяя печать на месте. Подпись товарища Ковбасюка на месте.

— Так что это за мероприятие? — повторил вопрос Поплавков, забирая бумажный листок из рук председателя. Ему не понравился повторный осмотр документов. Только на зуб не попробовал всесильную бумагу. — А если кто-то не захочет звездиться? Несознательных элементов хватает. Да и не все еще приняли душой новую власть?

— Кто не захочет — заставим, — глаза председателя нехорошо блеснули. — Не вызвездил детей — не получишь справку из сельсовета. А без справки в город не попадешь. На ярмарке ничего не продашь. Ни колоска. — Гертруда показал мозолистую фигу в сторону двухэтажного дома за крепким забором без щелей. Доска к доске. Первый этаж каменный, второй деревянный. Крыша крыта листовым железом. Похоже, там жил несознательный элемент.

— Фиг тебе с маслом, а не торговля, купчина толстопузая. — Похоже, в доме под железной крышей жил идеологический оппонент, и он в одностороннем порядке продолжал неоконченный спор. — Мы тут пашем. Горбатимся. Ворочаем… Так вот звездины начнутся с утра пораньше в сельсовете. Милости просим на торжество нового духа. Пиршество революционного разума. А звездины — революционная инициация младенца. Конечно, этот обряд имеет революционный смысл. Мы противопоставляем его крещению. Не во всех деревнях и селах нашей губернии… области у председателей хватает решимости. Слабаки. Надо размыть и исковеркать старые традиции. Тысячелетиями дурили народу головы.

— Размыть и исковеркать, — эхом повторил Аким. Где-то это уже слышал? Ах да, на съезде в зимнем Петрограде.

Инквизитор вспомнил, что на Сормовском заводе постановили встречать Новый год 1 мая. Также стоило ждать «комсомольское Рождество» и «комсомольскую Пасху». На память пришел календарь, виденный им в Наркомате путей сообщения. Крупными буквами сообщалось: «Четвертый год Октябрьской революции». Ниже и мельче указывался год христианской эры. Сверху спустили указание: подлинная история человечества ведет отсчет от 7 ноября 1917 года.

Председатель продолжил, не обратив внимания на слова уполномоченного:

— Необходима серьезная и планомерная идеологическая борьба. Обряды крещения, венчания и отпевания признаны контрреволюционными. Мы их заменили на звездины и на красные свадьбы и красные похороны. Мы положили конец обряду, который веками ставил на людях клеймо «раба божьего». Надо сдвинуть беспартийные массы в сторону нового быта советской деревни. Хотя зачем я это все вам рассказываю? Придете, сами все увидите собственными глазами. Недолго осталось. Пойдемте, я покажу вам дом, где жить будете. Отдохнете с дороги, то да се. — Председатель жестом фокусника выудил из внутреннего кармана ключ, будто знал, что он сегодня пригодится. — На постой вас надо определить. Дом пустует с весны.

— А хозяева куда делись, раскулачили?

— Да нет, в нем вдова жила с тремя детишками-погодками. Муж сгинул еще на Первой мировой. Она к сестре в соседнюю деревню подалась. Вместе легче хозяйство вести, да и детвору с родней легче растить. Ей тут все равно житья не будет.

— А что так?

— Поговаривают, что она ведьма. Как у нас люди пропадать стали, так вообще проходу не давали. Раньше просто косились и за спиной шептались, а потом ворота дегтем измазали. Могли и хату ночью подпалить. У нас тут волчья стая объявилась. Совсем людей не боятся. После дождя следы лап обнаружили в самом селе. Ничего и никого не боятся. Волчары по улицам расхаживают как у себя дома. В народе слух пошел, что это она их приваживает. Вот и убралась подобру-поздорову, от греха подальше.

— И волки сразу перестали появляться?

— Не-а, шурудят по-прежнему. Надо будет попробовать мужиков на облаву собрать.

Кровожадные серые монстры, облюбовавшие окрестные леса рядом с Сосновкой, обжились, осмотрелись и деловито принялись включать в рацион местных жителей.

— Так чего мешкать. В каждом доме по винторезу еще с Первой мировой припрятано. Деревенские — народ запасливый.

— Комсорг сказал обождать. Может, волки на бандитов переключатся. У нас тут по лесам шайка промышляет. Может, оно и верно, — почесал затылок председатель. — Только я вот в толк не возьму. Зачем им на людей охотиться? В наших лесах всегда полно дичи. Как будто медом им тут намазано. Кружат и кружат вокруг села, далеко не уходят. Скоро совсем житья не станет. Хотя что это мы на зверье зациклились. Завтра же такое знаменательное событие намечается. Может, мне стоит написать в районную газету о завтрашних звездинах? А? — Гертруда искательно заглянул в глаза Акиму. — Донесу до потомков дух революционного романтизма.

— Почему бы и нет, — легко согласился Поплавков. — Закончу дела у вас и, когда буду возвращаться в город, передам редактору заметку… твою статью. Только пиши разборчиво и без всяких ятей.

— Все будет в лучшем виде! — клятвенно пообещал председатель, прижав руки к груди. — Никаких старорежимных букв. А вы знаете редактора? Это такие люди, к ним на кривой козе не подъедешь.

— Познакомлюсь!

— У нас в селе создана специальная комиссия. Я и комсорг. Матерый человечище. Почти глыба. Ходим, проверяем свадьбы, чтобы старики не сбивали молодежь с выбранной дорожки. Не дай бог попа пригласят.

— Тяжело приходится?

— А то! — председатель облизнул губы. — Печень не железная. Это ж тяжелое испытание для всего организма. Люди ведь не понимают, как это не налить. Что праздник, что поминки, все едино — пьют. И как пьют, — Гертруда мечтательно закатил глаза. — Главное — попа к людям не допускать. Недоглядишь, запоздаешь, а он тут как тут. О-о-о! Легок на помине. Принесла нечистая.

Вдоль забора шел местный приходской священник. Подобрав рясу, он осторожно перешел широкую лужу, которая перегородила улицу. Не обойти, не перепрыгнуть. Окладистая борода закрывала полгруди, из-под рясы выглядывали добротные яловые сапоги. На груди сверкал крест, пуская веселые солнечные зайчики. Священник, саженного роста мужчина, где-то лет за сорок, вежливо кивнул Акиму, будто встретил старого знакомого. С председателем он здороваться не стал, посчитав это ниже собственного достоинства. Лишь размашисто перекрестил. Гертруду перекосило, словно ему за шиворот сунули холодную бородавчатую жабу.

Видимо, священник услышал слово «звездины». Он громко, словно разговаривая сам с собой, произнес сочным басом:

— Радуйтесь, что имена ваши не писаны на небесах.

— Евангелие от Луки, глава десятая, — ровным тоном почтительно прокомментировал Аким.

— Истинно, сын мой, — священник улыбнулся. — Отрадно слышать, что кто-то еще разбирается в Священном писании. Интересуетесь? Читаете на досуге?

— По долгу службы, — с нажимом ответил уполномоченный.

— Ну-ну… — священник повернулся к ним спиной. К чему метать бисер перед… этими.

Председатель сплюнул и зло прошипел:

— Все никак руки не доходят разобраться с попом. Решительно и бесповоротно поставить точку. Жирную такую точку. Вот приедут товарищи из города в кожаных тужурках. Разберутся с мракобесом, — председатель выразительно несколько раз согнул указательный палец, будто нажимал на спусковой крючок.

Приходской священник сказал себе под нос, но так, чтобы было слышно:

— Смотри, Гришка, прокляну. Предам анафеме, и будешь жариться на сковородке целую вечность. А товарищи тебе уголька будут подбрасывать. У тех товарищей куртки шиты из кожи грешников. Только сапоги и фуражки они не носят.

Сказал и зашагал дальше, улыбаясь уголками губ. Наверное, представил, как председатель сидит на сковородке, плачет и думает думу горькую.

Председатель испуганно замолк, словно воды в рот набрал, лишь злобно буравил взглядом удаляющуюся широкую спину, обтянутую поношенной рясой.

Когда священник отошел на расстояние, что не мог их услышать, неожиданно спросил шепотом:

— А почему это они не носят фуражек и сапог?

— Наверное, рога и копыта мешают, — серьезно ответил Аким, хотя с трудом сдерживался, чтобы не засмеяться. — Так тебя, значит, Гришкой кличут?

— Григорием я был до звездин. А когда я крес… взял себе революционное имя Гертруда. Все гришки остались в прошлой жизни. — Председатель зло погрозил кулаком вслед священнику, скрывшемуся с глаз. — У, злыдень! И на тебя найдется управа. Надо бумагу в город отправить. Просигнализировать, так сказать.

«Как легко из человека получается зверь. Вчерашний парикмахер с удовольствием полютовал бы, но чего-то боится. Осторожничает. Хитрый зверь».

Гришка Кондратьев до революции успел пожить в городе и выучиться на парикмахера. Там его озвездили, и уже Гертрудой вернулся в родное село с мандатом председателя сельсовета укреплять и сплачивать отсталые массы, а заодно бороться и искоренять инакомыслие. Забитые людишки сплачиваться не желали, а зажиточное кулачье искореняться не хотело. Мироеды оказались народом упрямым и сволочным. Они еще не знали, что проиграли в классовой борьбе. Но Гертруда надежды не терял. Тем более к ним в село приехал комсорг с героической фамилией Подвиг из самого Петрограда, где успел послужить на флоте, а с ним два матроса из Кронштадта. Они вместе служили в одном флотском экипаже. Ядро комсомольской организации Сосновки налицо. Трое есть, а к ним и остальная молодежь подтянется. Подвиг пообещал, кто заслужит чести вступить в комсомол, тот вместе с заветной красной книжечкой получит новые сапоги.

Это ничуть не смущало бывшего брадобрея, взявшего себе новое революционное имя Гертруда и принявшего всем сердцем идеи Октября. Смущало одно: обещанное светлое будущее откладывалось на неопределенное время и никак не желало наступать. Кулаки не спешили заключать в объятия бывших батраков, а план по продразверстке еще не был выполнен ни на один мешок зерна. Места глухие, хотя до города всего сорок верст с гаком. Хотя как считать. Ничего, с Подвигом дело пойдет быстрее и веселее. Сегодня одного на собственных воротах повесили, а завтра, глядишь, и у других глаза откроются. А кто не захочет, поможем…

К ним на крыльцо поднялся молодой парень. Подошел незаметно. Аким обратил на него внимание, когда под ним заскрипели деревянные ступени.

— А это наш комсомольский вожак, — представил подошедшего председатель. — Знакомьтесь, уполномоченный из города, товарищ Поплавков.

— Подвиг! — представился комсорг, стиснув руку Акима, словно хотел раздавить.

— О-о! Тоже революционное имя взяли? — Аким резко тряхнул рукой, освобождаясь от рукопожатия, словно ладонь из тисков вытащил. — Давно озвездились? — инквизитор спрашивал без тени улыбки. Нельзя, чтобы первый день в селе начинался с конфликта или недопонимания.

— Нет, фамилия, доставшаяся от родителей. Меня так все зовут. И вы меня называйте. Привык, — ощерился главный сельский комсомолец. — Ношу свою фамилию с гордостью как память о предках и как оберег. Она не дает мне падать духом, когда тяжело на сердце.

Напоминание об обереге царапнуло слух инквизитора. Комсомолец, а не боится говорить о таких вещах вслух? Тем более первому встречному. Кто он для них, городская штучка, приехавший на время? Решит свои дела и укатит восвояси.

Без всякого перехода он вызверился на Поплавкова:

— Зачем к нам приехали? Что, в ревкоме не знают, что у нас неспокойно? В лесах бандиты. Люди исчезают без следа. В селе пятая колонна окопалась. Кулачья хватает. Контра на контре. С вами что случится — нам отвечать. — Он бросал слова грубо, почти угрожающе, словно уполномоченный его лично чем-то обидел и его присутствие в селе нежелательно.

— Не кипятись, Подвиг, авось и я пригожусь.

Председатель дипломатично отмалчивался. Было видно, что он робеет в присутствии комсорга, хотя и значительно старше его по возрасту. Время перемен стерло различие между классами и социальным положением, убрало почтение к возрасту, возведя новые барьеры, например как высота политически значимой должности. Начальник сельской комсомольской ячейки, похоже, был выше председателя по своему статусу. А может, просто подмял под себя? Сразу видно, волевой товарищ, которому плевать на чужое мнение.

Резкий, угловатый комсорг, с заостренными носом и квадратным подбородком, напомнил Акиму виденный им плакат на Путиловском заводе. Наспех отпечатанный на плохой бумаге плакат призывал к борьбе на полное уничтожение. Поджарый красноармеец насаживал на штык толстопузого буржуя в смокинге и цилиндре с длинной сигарой в руке. Рядом с ними возвышался над схваткой кузнец с занесенным в руках молотом, будто раздумывая, кого первым отоварить по башке. Неизвестный художник смог передать экспрессию и брызжущую ненависть к старому миру.

Подвиг непрерывно зыркал по сторонам, будто опасаясь подвоха, постоянно бросая на уполномоченного подозрительные взгляды. Светло-голубые, почти белесые глаза находились в непрерывном движении.

— А это что за буржуйская цацка? — Подвиг впился взглядом в запястье Акима.

На левой руке уполномоченного из города зеленел изящный браслет, плотно прилегавший к коже. Он был вырезан из одного куска малахита. Изящные ящерицы, державшие друг дружку за хвост, образовывали неразрывный круг. Непонятно, как он его надел на руку. Ни защелки, ни замочка не видно. Браслет выглядел как единое целое, намертво окольцевав руку. Не трофей, подарок, напоминание о старой случайной встрече в лесу на Урале с девушкой в районе Медных гор.

— Так… сувенир на память, — туманно объяснил Аким, не вдаваясь в подробности. Он поправил так не вовремя завернувшийся рукав гимнастерки. — Пуговица оторвалась. Надо будет пришить.

— Понимаю, — заговорщицки подмигнул комсорг. — Экспроприация экспроприаторов. Помню, в восемнадцатом в Петрограде мы с братишками с Балтфлота одну симпатичную бабенку зацепили. Вся в мехах с ног до головы. А всяких цацек на ней, как игрушек на новогодней елке. В возрасте, но еще ничего себе. Справная буржуйка, фигуристая. Короче, на любителя. Мы ее потом…

Что он потом с революционными матросиками делал с буржуйкой, Аким так и не узнал. Подвиг не успел дорассказать. Его позвала женщина в красной косынке, повязанной на голову: «В какой комнате будем проводить звездины? В горнице?» Но Поплавкову нетрудно было представить полет фантазии революционных буревестников в брюках клеш и тельняшках под распахнутыми бушлатами. Даже холодный ветер с Финского залива не мог остудить горячие головы, раздувая из искры пламя до небес. Тогда много человеческой шелухи, летящей на запах революционных лозунгов и крови, славно порезвилось в городе.

На стихийных митингах бурлившего Петрограда стали появляться ораторы без роду и племени. С кумачовыми бантами на груди и одинаковыми мертвыми глазами они смущали голодранцев призывами к самосудам над кровопийцами трудового народа, их родственниками до седьмого колена и ближним окружением из прикормленных холуев. Одновременные массовые казни должны были способствовать ритуалу вызова Зверя из Финского залива на берег. Еще немного, и заварилась бы такая кровавая каша, которую долго пришлось бы расхлебывать, опоздай инквизиторы на пару дней. Волна погромов и расстрелов накрыла город, но без того размаха, на который рассчитывали посланцы Туманного Альбиона. Зверь из моря не насытился бы населением одного города, а пополз бы дальше по России. Верста за верстой. Изничтожая все живое на своем пути.

Аким прекрасно помнил стылый декабрь восемнадцатого. Их оперативная группа моталась по Петрограду как пожарная команда. От дома к дому, вскрывая сплетенную двумя английскими магами сеть, законспирированную под разведывательное подполье. Одного взяли, второй ушел в последний момент. Бесплотной тенью просочился через кордоны, оставляя за собой кровавый след из остывающих на грязном снегу тел чекистов и патрульных.

Браслет — это отдельный разговор. Он достался ему в подарок от девушки, встреченной в лесу. Аким подумал, что она заблудилась, и предложил вывести ее к людям. Недолго шли по тайге. Тропинка быстро вывела их на опушку. Прощаясь, она достала из лукошка с грибами браслет и надела ему на руку. На прощание вертлявая, подвижная, как ртуть, девушка коротко обронила: «Спасибо, добрый человек. Возьми на память. Будет тебе оберегом. У каждого ловца должен быть такой. Браслет сам решает, когда прийти на помощь хозяину». Сказала и исчезла в лесной чаще предгорья. Будто ее и не было. Аким как ни силился, а браслет снять не смог. Может, это была награда за то, что он нашел и извел термитными гранатами гнезда каменных змей? Яйца в кладке уже почти созрели. Еще немного, и проклюнувшиеся из них каменные полозы вырвались бы на свободу. Очень скоро Медные горы стали бы похожи на головку швейцарского сыра, источенные многочисленными переплетениями змеиных лазов и нор. Потом набравшие силу змееныши принялись бы за охотников и лесорубов, а затем дошла бы очередь до ближайших хуторов и деревень. Это только в сказках Каменный Полоз и его гаденыши помогают рудознатцам и старателям. На самом деле это кровожадная и злопамятная тварь. Долгоживущая, дающая потомство раз в сорок лет. Сам старый Каменный Полоз ушел от Акима. Скрылся. Закаменел среди скал на сорок лет. Не найти, пока не выйдет из спячки. Уполз, затаился до поры среди каменных глыб. Что-что, а ждать он умел. Это легко делать — человеческий век короток, а у Каменного Полоза в запасе целая вечность. За сорок лет кровавое пиршество обрастет слухами и домыслами, а потом плавно перейдет в разряд сказок и побасенок. Местные жители утратят бдительность к очередному пробуждению пожирателя, облегчая ему охоту на людишек. Рассказы стариков обычно всегда воспринимаются молодежью не иначе как бреднями выживших из ума седобородых долгожителей. Замедленный метаболизм и змеиный расчет позволяли вести людоедскую охоту до бесконечности. Ничего, через четыре десятка лет инквизиторы будут ждать. Не он, так другие будут здесь. Короткоживущие тоже умеют ждать, а в злопамятности могут потягаться с любым Каменным Полозом.

О его недавнем пробуждении напоминали лишь выбеленные желудочным соком скелеты в тайге. Но скоро этих отметин о пробуждении змея не останется. Растащит косточки вечно голодное лесное зверье. Остатки пиршества скроет таежное разнотравье. Летучий отряд чекистов тоже сгинул без следа. Но это уже поработали белые партизаны. Лошади без седоков недолго шарахались по лесу. Серые санитары леса не упустили возможности полакомиться кониной, пришедшей к ним в лапы. Загвоздка была в одном: кто разбудил Каменного Полоза на двенадцать лет раньше срока? Пробудил тварь от многолетнего сна. Ловкий ход — жертвоприношение чужими руками. Им оказался бывший хозяин золотого прииска, национализированного советской властью. Старик, потомок староверов, осевших на Урале после петровских гонений. Бывший хозяин прииска оказался неплохим чернокнижником и отменным лесовиком. Долго Акиму пришлось гоняться за ним по тайге. Хитрый и изворотливый колдун ловко петлял по непроходимой чащобе по звериным тропам, запутывая следы. Его накрыли в старой полуразвалившейся охотничьей избушке. Путь указали сборщики кедровых орехов. Полоз сильно проредил их ряды. Они боялись собирать шишки, пока по лесу шастает колдун, способный в любой момент пробудить многометровую чешуйчатую тварь.

Люди однозначно проиграли бы схватку с каменным змеем, пропитанным злобой ко всему живому, если бы к ним на помощь не пришел инквизитор. Он лично выследил колдуна в бескрайней тайге.

Аким с помощниками из местных охотников-добровольцев запалил избушку с трех сторон. В плен колдуна он решил не брать. Тащить его на себе по тайге — сомнительное удовольствие. Больно, когда работает инквизитор. Но раз больно, значит, «лечение» идет. Колдун отстреливался из горящего четырехстенка до тех пор, пока прогоревшая крыша не рухнула внутрь дома. Хорошо, что колдун истратил все силы на пробуждение змея, а то еще неизвестно, какую подлянку он мог подкинуть преследователям. У чернокнижника в запасе всегда есть неприятные сюрпризы. А так все свелось к банальной погоне и огненному погребению. Аким потом излазил все пожарище, ворочая непрогоревшие головешки. Собрал останки косточку к косточке и закопченный череп. Дело надо было довести до конца. Кости он истолок в мелкое крошево и утопил в ближайшем болоте. Бездонный омут довольно булькнул, приняв в себя холщовый мешочек с останками колдуна. Теперь можно было не беспокоиться, что неупокоенная душа будет кружить вокруг золотого прииска, беспокоя живых…

— Хватит охлаждаться, — Подвиг сказал председателю. — Надо подготовиться к звездинам.

— Прохлаждаться, — поправил его Гертруда.

Комсорг так глянул на него, что тот враз ссутулился, сразу став ниже ростом. Аким не стал дожидаться продолжения местных разборок и зашагал к дому на околице, от которого ему дал ключ председатель.

* * *

Первую ночь в Сосновке Поплавков провел в доме неизвестной ему женщины. Простая мебель, стол из досок, двухспальная кровать и… пушистый ковер с рисунком, похожим на арабскую вязь, в котором утопали ноги. Баснословно дорогая вещь для сельской глубинки наводила на размышления. Похоже, после отъезда хозяйки, обвиненной в колдовстве, никто из односельчан не наведывался к ней в дом. Плохая молва может сослужить хорошую службу, безотказно действуя на крестьян.

Аким лежал на матрасе, набитом соломой, вспоминая выпуск в спецшколе инквизиторов. Им выдали красные кожаные куртки и такого же цвета гимнастерки. Спецформу надевали редко. В тех случаях, когда надо было произвести впечатление, во время выполнения задания, чтобы нагнать ужас на обывателей и врагов. Инквизиторы предпочитали по возможности не выделяться из толпы. Специфика службы накладывала свой отпечаток и не терпела посторонних глаз. Его как новичка определили в напарники к опытному инквизитору третьего ранга. В отдел, занимающийся оперативным контролем в городе. Для самостоятельного поиска он еще не дорос. Всего несколько лет прошло, а он уже дослужился до такого же звания, как и его первый наставник.

— Ну вот, ты теперь настоящий инквизитор, красная кожанка у тебя есть, — беззлобно улыбаясь, сказал тогда Сергей Князев. Он аккуратно поправил ему ремень портупеи, перекинутый через правое плечо. — Ничего, парень. Наше племя инквизиторское крепкое, не робей.

…Его первое задание. Они лезут по скобам шахты. Полумрак, запах сырости, резко сменившийся сладковатым амбре разложившейся плоти, раздраженное фырканье упырей, склонившихся над телом человека… Князев тихо крадется впереди. Аким, согнувшись под тяжестью короба с негашеной известью за плечами, тащится вслед за ним. Лямки больно врезаются в плечи. Вот, пританцовывая на полусогнутых ногах, он хлестко рубит с плеча коротким мечом с посеребренным лезвием, отсекая упырям руки-ноги, а Аким подбирает подергивающиеся конечности, оттаскивает их и засыпает известью, вновь возвращается… Тогда они проглядели старшего кровососа, наблюдавшего за кормежкой выводка. Инквизиторов спасло то, что Поплавков резко обернулся, почувствовав холодный взгляд между лопаток, словно мазнули половой тряпкой. Обернулся и случайно принял на клинок хозяина логова. Новичкам везет… Когда все закончилось, они еще долго блуждали по темным закоулкам. А когда выбрались на поверхность и в глаза ярко брызнуло солнце, инквизиторы, проморгавшись, обнаружили, что их уже ждут братья по Корпусу. Так состоялось первое боевое крещение Поплавкова в роли инквизитора…

Аким заснул только под утро и, как ему показалось, сразу же был разбужен Гертрудой, который бесцеремонно пинал запертую дверь ногой, без всяких буржуйских заморочек и интеллигентских комплексов. До смычки деревни с городом было еще далеко. Заявившийся ни свет ни заря председатель пришел забрать Поплавкова на звездины. Пора.

Подвиг встретил их на крыльце. Там, где Аким оставил его вчера. Будто и не уходил никуда. Коротко поздоровались и все вместе вошли в здание сельсовета.

Родители младенцев толпились у стены, перешептываясь и переминаясь с ноги на ногу. В центре горницы, самой большой комнаты сельсовета, были сдвинуты вместе два стола. На них в плотный ряд лежали спеленатые младенцы, приготовленные к озвездению. Крик и плач детишек не давал никому скучать. Мамаши волновались и суетились вокруг стола. Из-за волнения и суеты они не заметили комсорга и председателя сельсовета, которые первыми вошли в комнату. Аким не спеша шел следом.

— Готовы? — рявкнул Подвиг. — А? Не слышу!

— Всегда готовы! — раздался нестройный ряд голосов.

— Начинаем?!

Собравшиеся одобрительно загудели.

Ничего не понимающие младенцы таращили глаза. Со стен смотрели портреты вождей. Детально разработанный ритуал начался. Действо вершилось под пение «Интернационала».

Аким скромно притулился в углу и с интересом наблюдал за действиями современных жрецов. Обрядовое торжество рожденных революцией шло полным ходом. Красные крестины проходили незатейливо и прямолинейно, но чувствовалась рука опытного режиссера. Похоже, главный постановщик действа предпочел оставаться за кулисами.

Наблюдая за звездинами, Аким с удивлением понял: вместо искоренения старого произошла банальная подмена. Кто-то грамотно перехитрил всех в масштабах страны. Неизвестный стрелочник довольно потирал лапки, наблюдая за всем со стороны. Послереволюционное устройство страны должно было стать полным антиподом православной царской России. Вместо этого все произошло с точностью до наоборот. Коммунизм исподволь становился религией, потому что в нем присутствуют фундаментальные религиозные атрибуты. Ветхий завет заменен марксизмом. Новый завет — ленинизмом. Вселенский собор — интернационалом. Оппортунисты — ересь. Вместо попов — парторги. Вместо крестных ходов — демонстрации с портретами. Вместо крестин — звездины… Демонстрации по разным поводам с выносом портретов. Не крестный ли это ход? Ленина не похоронили, а выставили напоказ — разве это не поклонение мощам? Наверное, от этого и шло полным ходом уничтожение мощей настоящих. Никто не захочет иметь у себя под боком конкурента. От кого спрятался умерший Ульянов в мавзолее-пирамиде? Буквально все было подменено. Бьем по хвостам, а главное никак не зацепим. Акима от умственной зарядки отвлек деятельный комсорг.

— Пройдут годы, озвезденные младенцы вырастут. Им предстоит жить уже в светлом будущем, которое мы сейчас строим. Они будущие солдаты коммунизма, — рявкнул Подвиг.

Родителям вручили отпечатанные полиграфическим способом квадратные куски картона. Это было особое «постановление» о включении новорожденных в число граждан Страны Советов. В них впишут от руки имена огрызком синего химического карандаша, предусмотрительно положенного заранее на край стола.

У каждого младенца уже были назначены звездный отец и звездная мать. Они персонально будут отвечать за их будущее пролетарское воспитание. Отцом стал Гертруда, а матерью мужеподобная бабища из женсовета с кумачовой повязкой на голове, повязанной на манер карибских пиратов. Под речитатив революционных песен Гертруда начал давать имена.

По одним ему известным критериям отбора председатель выбирал имена, нарекая младенцев.

Следом за ним комсорг размашисто звездил малюток, осеняя их большой жестяной звездой с перекрещенным серпом и молотом, снятой на время с надгробного памятника-пирамидки предыдущего председателя сельсовета. В отличие от ныне здравствующего Гертруды предыдущий бедолага в первую же ночь схлопотал пулю из обреза. Стрелок предусмотрительно пожелал сохранить инкогнито. Подвиг давал целовать звезду, прикладывая ее к губам младенцев. Активистка женсовета с пиратской повязкой надевала на шею новорожденному шнурок с маленькой звездочкой, вроде тех, которые носили на буденовках бойцы Первой конной армии. Остроконечная пятилучевая капелька эмали казалась хищным клещом, впившимся в жертву. Пока не насытится, выпив до последней капельки все жизненные соки, не оторвется от жертвы. Акиму никогда не нравилась пентаграмма, выбранная символом рабочего дела. Но его никто не спрашивал.

Вместе со звездочкой младенец получал новое имя. Гертруда старался изо всех сил напрягать фантазию и подстегивал воображение. Надо отдать ему должное, он смог удивить приезжего, не говоря о присутствующих.

Первой из озвезденных оказалась девочка. Ее нарекли Искрой, «повесив» на нее сакральное посвящение индуктору самовозгорания. Пусть все знают, из чего разгорелось пламя мировой революции, которое вскоре распространится по всему земному шару. В рамках границ одного государства разбушевавшемуся пламени становилось тесно.

Далее в ход пошли индустриально-конструктивные имена. Прогресс крепчал. Отголосок плана ГОЭЛРО породил Электрину и Индустрина. След военного коммунизма отпечатался на малыше именем Коммунэль. Аким искренне пожалел мальчишку, которого угораздило стать Коминтерном. Как будет звать в будущем его жена в постели, мой Комик?

Двойняшки в одинаковых светло-голубых пеленках получили двойные имена. Мальчика назвали Рево, а девочку Люция. Получилась Революция. Больше революционных братьев и сестренок на столах не лежало. Село есть село — это вам не индустриальный город, но и здесь есть свои прибамбасы. Затем был Арвиль — армия В. И. Ленина, Вилюр — Владимир Ильич любит Россию, Изиль — исполняй заветы Ильича, Револьд — революционное дитя, Томик — торжествует марксизм и коммунизм, Ясленник — я с Лениным и Крупской… Спермая — с Первым мая, Ледат — Лев Давидович Троцкий. Куда без Красного Льва революции. Людям присуще создавать себе кумиров. Обычное дело.

Гертруда, громко выкрикнув очередное имя, тут же пояснял его значение. Было видно, что процесс звездин доставляет ему неземную радость. А может, он отыгрывался на безответных младенцах за собственное имя. Начав буйно фонтанировать в начале звездин, он резко сбавил темп. Вдохновение покинуло бывшего брадобрея. Не рассчитал силенок. Возникла тягостная пауза. Чудные имена, поначалу шедшие беспрерывным косяком, иссякли. Домашние заготовки закончились. Комсорг обернулся к председателю, угрожающе покачал жестяной звездой, зажатой в руке. Председатель затравленно оглядел собравшихся. Взгляд остановился на Акиме.

— Мы же забыли о товарище уполномоченном! — истошно возопил председатель. — Предоставим ему честь поучаствовать в торжестве. Пусть заложит кирпичик в фундамент светлого здания коммунизма.

Инквизитор справедливо считал, что его профессия не имеет никакого отношения к строительству, но деваться было некуда. Пришло время импровизировать. Если Гертруда готовился заранее и просто не угадал с количеством младенцев, то Акиму надо было поднапрячься. Звездить предстояло девочку. Кроха зачмокала губами. Не хотелось портить жизнь ребенку, и в грязь лицом ударить нельзя. Он лихорадочно перебирал в уме возможные комбинации имен. Инквизитор поднапрягся и выдал:

— Крармия. Красная Армия.

Собравшиеся на звездины встретили его экспромт одобрительным гулом. Подвиг втихаря показал ему оттопыренный большой палец, пойдет!

Аким смотрел на свою «крестницу». Хорошенький румяный младенец глазел на дядю и смешно тянул руки. «Вот она — наша Крармия», — гордо сказала мама младенца. Было видно, она довольна именем и рада, что обошлось без вмешательства Гертруды.

Девочка стала последним ребенком, озвезденным сегодня. Всех озвезденных новорожденных скопом официально зачислили в пионерский отряд с последующим переходом в комсомольскую ячейку.

Хор прекратил петь. Обряд красного крещения завершился. Акиму захотелось громко сказать аминь, но он сдержался. Не поймут шутки. Не оценят. После этого все перешли в соседнюю комнату с накрытыми столами. Мамаши разобрали младенцев. На столах стояли миски с всякими деревенскими вареными и печеными вкусностями и разносолами, среди которых возвышались стеклянные утесы — бутылки с неизменным мутным самогоном.

Гульбище затянулось до темноты. Пустые бутылки как по волшебству сменялись на полные. Опрокинутые миски с закуской меняли на новые. Голод деревне не грозил в отличие от города. А новой власти тем более. Все присутствующие с удовольствием нырнули в мутную волну самогона и, похоже, выныривать не собирались. Никто не обратил внимания на Акима, выскользнувшего из-за стола. Он заскочил в дом вдовушки, куда его определили на постой. Поплавков достал со дна походного баула красную кожанку. Ночью в лесу прохладно. Куртка не будет лишней. Если все пойдет, как он задумал, то сохранять инкогнито уже не имело смысла. Пять метательных стержней-ножичков уютно устроились рядком внутри обшлага левого рукава кожанки. Как пять патронов-близнецов в обойме к трехлинейке, с одним отличием — использовать их можно не один раз. К поясу подвесил клинок в ножнах. Наган — во внутренний карман.

Надел куртку, не став застегивать, и бесшумной тенью выскользнул на улицу. За околицей вилась под ногами тропинка, заросшая травой. Сразу видно, нечасто по ней ходят. Инквизитор двинулся в сторону леса. Где-то там в лесу должен находиться Бесов мост, ориентир, по которому ему предстояло найти один из лучей Костяной звезды…

Размытый, но неуловимо знакомый силуэт шагнул с дороги в придорожные заросли бузины. Морок? «Князев!» — позвал Аким, обращаясь к смазанной призрачной фигуре. Молчание. В ответ тишина. Лишь ветер шелестел листьями, пригибая ветви к земле.

Неужели подсознание выкинуло очередной фортель? Инквизитор начал перебирать в памяти старых товарищей.

…Все может забыться, уйти из памяти бесследно или оставить легкий, туманный, неясный след, но первое твое задание и первые твои напарники по ликвидации тварей никогда не забудутся.

Всегда будешь помнить, как схватился с нечистью в первый раз, как застучало сердце и от этого стука у тебя что-то екнуло в душе. Как ты прислушивался к темноте катакомб: вот заскрипел заржавевшими петлями металлический люк. Гулкие шаги по коридору, скрежет когтей по каменному полу, а ты затаился в боковом отнорке в темноте, будто рассчитывая укрыться в спасительном мраке от опасности. Князев погиб через полгода после их совместной вылазки в подземелья. Погиб по-глупому. От шальной пули в голову. Пулеметчик стрелял поверх голов во время разгона голодной толпы, шедшей громить продовольственные склады. Рикошетом от стены и зацепило…

Инквизитор тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и зашагал дальше, прячась в тени.

Из-за туч выглянула луна — волчье солнышко. «Эх, мне бы в небо», — тоскливо мелькнула мысль. Звезды весело перемигивались, призывно маня к себе.

Тропка в густом кустарнике была узкая. Петляя, она должна была вывести Поплавкова к Бесову мосту или еще куда-нибудь. Аким еле-еле проходил по ней, цепляя время от времени колючие ветки шиповника. Куртка быстро потемнела от ночной росы, наверное, скоро дождь будет. Слишком влажно сегодня.

Очередная полянка осталась позади. Аким услышал за спиной шорох. Он остановился, прислушиваясь. Не ошибся, вот снова повторился. Инквизитор резко на каблуках развернулся, стараясь что-нибудь рассмотреть сквозь полумрак и ветви деревьев. Рука метнулась к ножнам, закрепленным сзади на поясе. Он почти успел ухватить пальцами рукоятку клинка, как мощный удар в правое плечо сшиб его с ног. Он ожидал нападения с другой стороны. Проморгал удар. Подвела хваленая выучка. В любой обстановке он чувствовал себя зверем в лесу. Причем зверем хищным и матерым, отлично знающим, кто за каким деревом затаился. А тут оплошал.

Кровь из прокушенной насквозь ладони заструилась алой змейкой по руке. Зверь забавлялся, трепля человека по земле. Волк оскалился в жутковатой острозубой улыбке. Оказывается, серые оборотни могут улыбаться. Малообещающее открытие. Инквизитор с трудом отжимал лобастую голову от горла. Зверь забавлялся, валяя человека из стороны в сторону. Растягивал удовольствие от игры. Алый ручеек густо окропил зеленый браслет на запястье. Каменные ящерки, как хамелеоны, поменяли цвет с зелено-малахитового на краповый. Одна из ящерок завозилась из стороны в сторону, выпустила из пасти хвост товарки и приподняла голову. Из-за редких острых треугольных зубок выметнулся и исчез раздвоенный язычок. Веки поднялись, ярко заблестели багровыми искорками глазки-рубины, похожие на уральские самоцветы. Вслед за ней ожили остальные ящерицы.

Браслет зашевелился на руке и распался на юрких и вертких созданий. Первая ожившая ящерица по струйке крови, как по путеводной нити, молниеносно переползла с запястья инквизитора на волчью морду. Вслед за ней последовали остальные, зелеными корабликами поплыли против течения красного ручейка. Зеленые молнии разбежались по волчьей морде и сразу же затерялись в густом мехе. Лишь одна, бесстрашно перебирая лапками, рванула в пасть. Прыгнула на язык, а затем зеленой стрелкой метнулась в глотку. Волчара резко сбавил напор. Инквизитор выиграл еще пару секунд.

Серый выпустил руку инквизитора из пасти, затряс головой. Взвизгнув, как щенок, отпрыгнул в сторону. Оборотень рыл когтями землю и взвывал от лютой боли. Рыл и взвывал, изгибаясь дугой в крестце под неестественным углом. Казалось, еще немного и хребет треснет и переломится. Серая туша еще пару раз дернулась и застыла.

Сцена, представшая затем перед инквизитором, повергла бы обычного человека в ступор. Оборотень начал изменяться. Его кости уменьшались, смещались и выворачивались. Его череп менялся, как будто был сделан из пластилина. Мышцы изменялись вместе с кожей. Это было омерзительно, при этом был слышен звук, похожий на то, будто на углях жарили мясо… Волосы, укорачиваясь, втягивались в тело. Человеческая кожа заменила темно-серую шкуру.

Обращение заняло несколько секунд, хотя Акиму показалось, что это длилось много больше. Перед ним на земле лежал человек! Здоровенный оборотень оказался плюгавым голым мужичком субтильного телосложения, заросшим густым волосом.

— Умоляю, пощади, я люблю жизнь, — заскулил голый человек, свернувшийся в позе зародыша на земле. Он тихо подвывал, обхватив руками измазанные грязью плечи. Длинные ногти глубоко впились в кожу, но он, похоже, не обращал внимания на такие мелочи.

— Разве это жизнь. Перекидываться в волчару. Терзать и выть.

— Соображал бы чего. Мы не воем, а поем. Тебе не понять, — оскалился оборотень. Он слишком быстро приходил в себя. Слишком быстро, быстрее, чем хотелось бы инквизитору. Мгновение назад корчился от боли, разбрасывая вокруг ошметки дерна, исполосованного когтями, а сейчас огрызается, показывая клыки в прямом и переносном смысле слова. — Отпусти. Разойдемся миром. А-а?

Инквизитор молча, без замаха, саданул ногой с серебряной набойкой на кончике носка сапога. Удар пришелся точно под выступающие ребра.

— У-у-у! — взвыл оборотень, скрючившись еще больше. — Больно-о-о!

— Думал просто так бегать на темной стороне. Еще раз откроешь пасть, пока я не разрешу, добавлю. Х-хе! — Аким приложил его под дых с другой ноги. — Надо же, он еще торгуется. Условия мне ставит.

Оборотень тихо поскуливал, уткнувшись лицом в землю.

Очередной удар на этот раз пришелся под копчик. Также больно, но еще больше обиднее.

— Где остальная стая? — теперь удары и пинки сыпались градом. — Где логово? Может, знаешь, где Бесов мост, а?!

Оборотень уже не скулил, а хрипел. Захлебывался своей кровью, но молчал. Выдать стаю — последнее дело. Лучше смерть. У оборотней тоже есть понятие чести. В отличие от волколаков они раньше были людьми. Волколаки — оборотни, рожденные от оборотней, — всегда сами за себя. Легко сбиваются в стаи, когда им это нужно. Так же легко распадаются такие временные союзы. У них были свои понятия о зове крови, распространяющемся лишь на близких родственников.

Поняв, что так ничего не добьется, а лишь забьет оборотня до смерти, инквизитор решил сменить тактику:

— Зачем сюда явились? Что, других мест, где можно пошакалить, не нашлось?

Про «пошакалить» проняло. Мужик скрипнул зубами и прохрипел отбитыми легкими, пуская кровавые пузыри на губах.

— Нас позвали.

«А может, их позвал тот, кто их создал? Все это из области догадок».

— Кто? Зачем? — инквизитор был готов задавать новые вопросы. Еще парочка вопросов, и он разговорит эту лесную шавку.

Оборотень невнятно промычал. Слов не разобрать. Старая как мир уловка. На такую попадется лишь ребенок. Хотя вряд ли, что ему делать в ночном лесу в такой сомнительной компании. Инквизитор сделал вид, что наклоняется, чтобы лучше расслышать невнятное бормотанье волчьей скороговорки. Правую руку он отвел за спину. В ладонь удобно легла рукоятка короткого клинка с широким лезвием, подвешенного на двух ремешках параллельно поясному ремню. Надежно и удобно, и не шлепает по бедру во время бега, придерживать не надо, руки свободны. Так и есть. Угадал. Увидев, что человек наклоняется к нему, оборотень извернулся на земле и из неестественной позы метнулся к нему, стараясь вцепиться в горло.

Прыгнул, целясь в кадык удлиняющимися зубами. Почти достал. Уже клыки лязгнули в нескольких сантиметрах от горла, поймав воздух. Чуть-чуть не дотянулся серый до инквизитора. Чуть-чуть не считается.

Лезвие с легким шелестом вылетело из ножен. Короткий удар — и оборотень практически сам насадился на остро отточенную полоску стали. Аким резко повернул рукоятку по часовой стрелке, ломая ребра. Кинжал вошел в плоть по самую рукоятку. Шаг назад. Лезвие с чавкающим звуком вышло из тела. Мужичок ничком рухнул на землю.

Пальцы скребли по земле. Он попытался подняться, но руки подломились. Оборотень сдох, а тело еще хотело жить. Ноги, густо заросшие волосами, некрасиво елозили по земле.

Инквизитор несколько раз воткнул лезвие в землю, очищая его от темной волчьей крови. В лунном свете весело сверкнула одиночная руна «зиг». Знак борьбы и смерти. Это не было отблеском холодного лунного света. Серебряная насечка всегда на мгновение оживала, наливалась мертвенным блеском, когда клинок находил себе жертву. Аким проверял: капал, поливал лезвие кровью, взятой со скотобойни. Никакого эффекта…

Икры дергались, повинуясь последним сокращениям мышц. Судороги — последний крик тела: «Жить! Хочу жить!» Мозолистые ладони сжали комья земли.

Инквизитор равнодушно переступил через агонизирующее тело, не желавшее умирать. Так, поглядим, откуда он пришел. Аким не был потомственным следопытом, и лесовиков у него сегодня в отряде, состоящем из одного человека, не было, но след серого хищника даже в ночном лесу он сможет без труда проследить. Тем более у него сегодня в союзниках полная луна и ночная роса, так кстати лежащая на траве.

Оборотень дернулся последний раз и затих.

Вид трупа голого мужичонки не вызывал никаких эмоций. Валяется мертвое тело, ну и ладно.

«Меньше возни. Вряд ли что-нибудь удалось вытянуть из него дельного. Времени и средств для длительного и вдумчивого допроса с пристрастием не было. Одним меньше».

Повезло еще, что оборотень решил поиграться. Показать свою удаль. В схватке побеждает самый сильный хищник. Им оказался инквизитор. Поплавков прислушался. В лесу царила хрупкая тишина. Пора двигаться дальше.

Аким шел, пригнувшись, бесшумным, скрадывающим волчьим шагом. Стопу ставил перекатом: с пятки на носок, чтобы ветка не хрустнула, если попадется под ногу. Сухостоя в любом лесу хватает. Сейчас он был хищником. А хищнику следует себя вести незаметно. Стать как можно осторожнее, идти как можно бесшумнее. Скользить по лесу бесплотной тенью. Один неверный шаг, неосторожное движение — и ты уже не хищник, а дичь, которую выслеживают. Или уже обложили и стягивают кольцо облавы, как удавку на шее.

В лесу Поплавков сторонился открытых мест. Попадавшиеся на пути поляны и прогалины обходил по краю, прячась в тени. На открытых местах было светло как днем. Полная луна высвечивала на земле все своим призрачным светом, превращая тени корявых деревьев в фантастические картинки.

На безопасном расстоянии за Акимом, как привязанная, бесшумно скользила по лесу непонятная тварь. Если бы инквизитор смог ее разглядеть, то классифицировать существо у него не получилось бы. Нет, не смог бы увидеть ее среди деревьев. Существо держалось от него далеко. Похоже, оно следовало за ним, ориентируясь исключительно по запаху или могло считывать след ауры человека. Оно безошибочно шло за человеком, словно между ними была натянута невидимая нить. Куда инквизитор, туда и тварь. По силуэту похожа на горбатого человека, в придачу еще скрюченного в три погибели. Иногда она замирала на секунду, а затем безошибочно следовала за Акимом. Не приближалась и не отставала. Когда луна выглядывала из-за облаков, создание неизменно оказывалось в лесной тени. Не разглядеть ночного соглядатая, не заметить…

Аким крался по лесу, почти стелился над травой. Ни сучок под ногой не хрустнул, ни паутинку, натянутую между склонившихся ветвей, не порвал. Служба в Корпусе научила его простой истине: не стоит воевать в открытую, если хочешь победить. Это рыцари и глупцы пусть выходят на ристалище с открытым забралом. Он не рыцарь, он инквизитор.

Почти растворившаяся в лесу тропинка вновь появилась под ногами у Поплавкова. Может, та, по которой он начал свой путь, а может, другая. Мало ли в лесу протоптанных дорожек. Одни проложили люди, другие — лесные жители. Инквизитор недолго успел пройти по ней, как она вывела на прогалину. Большую такую прогалину со старым пепелищем. Выгоревшая каменная коробка с обвалившимися стенами, не выдержавшими жара пламени. Перекрытия крыши прогорели и обвалились внутрь обуглившимися головнями. Из развалин доносились глухие удары, словно что-то долбили или разбирали завал, ворочая обломки.

Можно незамеченным идти дальше, а можно разведать обстановку. Аким выбрал второе. Не стоит оставлять у себя в тылу непонятно кого. Инквизитор не любил неучтенных факторов. Подойдем. Узнаем. Примем решение.

Поплавков, крадучись, подобрался к обвалившейся стене. Отсюда хорошо просматривался пол, заваленный грудами мусора, обломков и головешек. Луна, выглянувшая в просвет между облаками, подсветила местность. В ближайшем углу в полу виднелся темный зев провала, из которого и доносились непонятные звуки. Может, кто-то провалился и теперь старается выбраться наружу?

— Есть кто живой? — громко позвал Поплавков. Звуки как по команде стихли, сменившись непонятным шуршанием. — Отзовись!

Не дождавшись ответа, Аким поднял с земли кусок кирпича и бросил в пролом, целясь на шум. Из темноты сразу же ответили. В переводе с матерного ему пообещали повыдергивать ноги, оторвать тупую башку и кое-что еще, особенно дорогое любому мужику. Сразу стало понятно, что это человек, а не нелюдь. Только человеку по силам заворачивать такие многоэтажные коленца.

— Ты чего тут делаешь? — инквизитор с удивлением рассматривал вылезшего из подвала мужичка с всклокоченной бородой. В свете луны было видно его как на ладони. Весь перемазанный землей, в саже от сгоревших бревен.

— А клад шукаю! — с вызовом ответил мужичок. — Ты часом не за золотишком господским сюда забрел?

— Не-а, мимо проходил, слышу, кто-то шумит. Подумал, может, помощь нужна.

— Вот и иди, куда шел, — насупился ночной кладоискатель. — Ходют-бродют, искать мешают. От дела отвлекают. Кирпичами кидаются, помощничек выискался.

— Клад, ночью? — видавшего виды инквизитора проняло.

— А когда ж его еще искать?! — в свою очередь удивился мужик. — Здесь раньше был охотничий дом нашего помещика. Клад не простой, а заговоренный, бают. В полнолуние заговор силу теряет, а я тут как тут.

— Ну и нашел?

— Хрена лысого нашел! — кладоискатель от досады дернул себя за бороду. — А тебе чего не спится? Ты сам кто таков?

— Топограф я из города. Карту вашей губернии составлять буду, — пояснил Поплавков.

— А, слыхал, слыхал про тебя. Вчера к нам в село пожаловал. Ночью самое оно карты рисовать, — засмеялся в полный голос кладоискатель. — Городского за версту видно. Ничего вы про клады не знаете.

— Не знаешь, далеко отсюда до Бесова моста? — между делом поинтересовался Аким. — У меня к нему топопривязка.

— А черт его знает, — мужик перестал терзать бороду и неопределенно махнул в сторону темного леса. — Где-то там. Иди тудысь, топограф, не ошибешься. Говорят, если кому-то нужен Бесов мост, то он обязательно к нему выйдет. Кто ищет приключения на свою голову, обязательно найдет. И на голову и… на остальные части тела. Карты завсегда сподручнее по ночам чертить, ага!

— Не боишься волков? У вас тут, говорят, и оборотни пошаливают. А ты один ночью в лесу?

— А чего их бояться. У меня кум на охоту весной пошел и пропал. Ружье мое одолжил до вечера. Теперь ни кума, ни ружья. Знатная двустволка была, тульская, довоенная. Таких теперь не делают. — Непонятно было, о чем он больше жалеет: о сгинувшем родственнике или о потере ружья. — А потом грибники сказывали, что видели родственничка в лесу, на четвереньках у ручья воду лакал по-собачьи.

— И что с того?

— А то, что голос крови — вещь сурьезная. Своих трогать не моги.

— Найдешь золотишко, а дальше? — Аким решил сменить тему разговора. — Снова в землю закопаешь. По закону все богатства положено сдавать. Новый декрет вышел.

— Суки, — мрачно прокомментировал новость пригорюнившийся мужик. Он, наверное, уже успел прикинуть, как распорядиться будущим богатством. — Председатель говорил, что теперь все принадлежит народу. Значит, нам, то есть мне. Растудыть их в качель. Лучше уж в оборотни податься, чем под такой властью ходить. Какие же все-таки су-у-уки, — повторил он. Ругательство всего из четырех букв, а сколько злости и негодования можно вложить в одно слово. — Мужика теснить никто права не имеет. Городской, тем более топограф, а не понимаешь. Потому мужик — большая сила в государстве, от него и хлеб идет!

— Неурожай в этом году? — поинтересовался Аким. В темноте цвет инквизиторской куртки не разглядеть. Топограф как топограф.

— Ась? — не понял мужик.

— Вижу, какую ты целину копаешь. Недра народные разрабатываешь, хлебороб, — последнее слово инквизитор выделил интонацией.

— Мы тут не в глуши живем, щи не лаптем хлебаем. Слыхал, поди: землю — крестьянам, фабрики — рабочим, а буржуям — штык в пузо…

— …золото — партии, а море — матросам, — с ехидцей закончил Аким. — Ладно, бывай, — инквизитор больше не собирался задерживаться на барских развалинах. Выяснил, кто тут шурудит ночью, пора и дальше идти. Искать мост в лесу.

— И тебе не болеть, — ответил мужичок. — Прощевай, топограф. Встретишь мужика с ружьецом, передай, Трофим просил возвертать.

Кладоискатель, кряхтя, спустился обратно в погреб продолжать раскопки.

Инквизитор пошел дальше в лес. Мужичок, которого, оказывается, звали Трофимом, с кряхтением полез обратно в подвал. Какие могут быть оборотни, когда где-то тут закопано господское золотишко. Может, копнуть всего-то и надо на штык лопаты?

Аким вышел к краю поляны. На открытое пространство не стал выходить. Затаился под сенью густых ветвей. Огляделся. Похоже, он вышел к цели. На поляне возвышался над землей мост. Похоже, его строили, опираясь на принцип «нарушить как можно больше правил». Уничтожить намек на здравый смысл. Он не соединял левый берег с правым. Не был перекинут через ров. Неизвестные строители возвели мост прямо в лесу невдалеке от хлюпающего и пускающего пузыри сероводорода чахлого болотца. Лось пройдет — грудь не замочит, если, конечно, в бездонный бочаг копытами не влезет. Мост строили на совесть, на века. Однопролетный на двух каменных опорах мост возвышался в чащобе, как памятник чьему-то безумию. Каменные опоры поднимали пологую арку на высоту трех метров. Может, раньше он был и выше, но со временем врос в землю. В длину метров тридцать, ширина не превышала двух метров. Перил нет. В лунном свете было прекрасно видно то, что мост древний: поросший мхом, почерневшие от сырости и времени камни. Мост ничего не соединял. Из ниоткуда в никуда.

Никакого визуального намека на старое русло реки или хоть какой-нибудь обмелевший ручей. Обыкновенный лес. Удивляло другое, почему на идеально правильном круге поляны, в центре которой стоял мост, не было ни одного даже самого захудалого деревца. Судя по старой кладке, здесь уже давно должны были шуметь вековые деревья. Неувязочка. Лишь высокая трава еле колышется под ногами ветерком.

Вот он Бесов мост. Прав был мужичок: кто его ищет, обязательно найдет. Вот только радоваться было рано. С противоположной стороны поляны видны силуэты волков. Нет, некоторые слишком рослые для волков, оборотни. Они выходили из чащи один за другим. За спиной инквизитора раздалось шуршание одновременно с нескольких направлений. Громко захрустел валежник под лапами.

Глядя на цепь перевертышей, Акиму хватило мгновения, чтобы оценить обстановку — дело дрянь. Хуже всего было, что вместе с четвероногими тварями на поляну вышла высокая человеческая фигура в длинной бесформенной рясе. Двуногий спутник оборотней протяжно и коротко завыл: «У-у-у!»

Серые хищники замерли, будто вышколенные псы, услышавшие команду «Стоять!». Цепь лесных хищников не двигалась. Расстояние до инквизитора, вышедшего из-под прикрытия необхватного ствола, было небольшим. Дистанцию до него они могли легко преодолеть в два-три прыжка. Схватить инквизитора за горло, сбить в прыжке ударом мощного корпуса. Придавить лапами к земле. Куда ни кинь взгляд, везде мерцают парочки угольков-глаз. Порыкивают, показывая белые клыки длиной в указательный палец взрослого мужчины. Пугают, играя с ним.

В стае не было молодняка. Две самки, остальные матерые волчары, через одного оборотни. От них за версту несло первобытной силой и жаждой крови. Все как на подбор рослые, мускулистые, без грамма жира, поджарые. Настоящие лесные гвардейцы на четырех лапах во главе с человекоподобным предводителем, готовые за ним в огонь и воду, за красные флажки. Не просто так подобрал себе такую стаю двуногий предводитель. Ой, не просто так Что-то у него на уме. И не спросишь. А если спросишь, то не ответит.

— Я чувствую что-то живое, которое скоро будет мертвым. Оно еще теплое, дышит и свежее! — фигура в длинной хламиде с капюшоном на голове подчеркнуто громко обратилась к оборотням, растянувшимся цепью по поляне. Они выдерживали между собой одинаково ровные ряды, будто вышколенные солдаты под командой унтер-офицера.

Инквизитора покоробило, что о нем говорят мало того как о неодушевленном предмете, так еще в третьем лице. Он им еще покажет, какое «оно живое».

Аким с тоской понял, что перед ним не просто оборотни, а сам Волчий Пастырь со своей стаей. Фигура легендарная, почти мифическая. Если память не изменяет, последнего извели еще во время великой облавы сорок лет назад. Ан нет, похоже, затаился до поры до времени. Дождался своего заветного часа. Решил показать зу… клыки.

Оборотни — единоличники, промышляющие дичь в одиночку. Но когда находится сила собрать их вместе, заставить жить их в стае вместе с обычными волками, они становятся жестокими и методичными охотниками — часовыми, охраняющими свою территорию.

Инквизитор вмиг из охотника превратился в добычу. Настал тот момент, которого боится каждый лесовик. Теперь охотник — Волчий Пастырь, а оборотни — его гончие. Видимо, серый, которого Аким завалил, был простым разведчиком, рыскающим по лесу. В его задачу входило найти свежий след и навести на лакомый кусочек собратьев. Пожадничал, а может, славы захотелось? Герой-одиночка без помощи собратьев справился с инквизитором… Все сходится.

Кто такой оборотень, никому объяснять не надо. Люди узнают о них еще в детстве из сказок. Волчий Пастырь — история наоборот: превращения волка в человека. Трансформация происходила лишь один раз. Что или кто давал толчок к трансформации, неизвестно. Может, укус, но кого? Достоверно известно одно. Это билет в один конец. Был волком, стал человеком. Точнее, не человеком, а зверем в людском обличье. Волчьи Пастыри очень редко появлялись в людских селениях. Известно о двух случаях. Один — в Новгороде, второй — в Угличе. Все остальные данные оставались на уровне слухов и домыслов. Волчьи Пастыри предпочитали жить в лесах со своей паствой, окружали себя стаей оборотней и просто волков. На свой лад заботились о подшефных, координируя их жизнь. Пастырь — верх пирамиды серой иерархии.

Сорок лет назад в Корпус поступила информация, что готовится сход Волчьих Пастырей. Дату назначили во время летнего солнцестояния 1880 года. Инквизиторы не стали ждать, когда Пастыри соберутся вместе. Что они хотели обсудить, неизвестно. Может, повыть вместе? Гадать не стали. Началась тотальная охота на серых перевертышей. Инквизиторы методично сжимали кольцо. Оборотни без парного мясца могут долго обходиться, лишь брюхо подтянется к хребту и бока прижмутся к ребрам. Без воды — нет. Вода нужна всем. Загонщики отравляли водопои спецсоставом. Все средства хороши в схватке с нечистью. Здесь нет правил. В дом, где засел враг, входят без стука. Если бы не запрет Старших братьев, подожгли бы леса. Были и такие предложения. Подумали, обсудили и решили, что это перебор.

Масштабы облавы поражали видавших виды лесников. Привлекли армейские воинские части. В кордонах кавалерия. Лес прочесывала частой цепью пехота с примкнутыми штыками. Впереди шли боевые двойки-тройки инквизиторов. Они методично выбивали Волчьих Пастырей и матерых оборотней. Обыкновенных волков принимали на штык армейцы. Кто-то прорвался. Кто-то ушел. Кто-то затаился в лесном буреломе. Главной целью были Волчьи Пастыри. Инквизиторы посчитали, что с задачей справились. Если бы не решили устроить общий сбор, авось недреманное око Корпуса не остановилось на предводителях серых стай. Всегда гордые одиночки, трепетно охраняющие свою территорию от чужаков, а тут решили собраться вместе. Неизвестное пугает. Когда Волчий Пастырь со своей стаей, всегда знаешь, что от него ждать. А тут общий сбор! Непорядок получается. Не бывать этому…

— Мы же извели всех Волчьих Пастырей. Всех до одного?! — громко сказал Аким, не сводя глаз с высокой фигуры.

— Значит, не всех.

— Я лично знаю инквизитора, который собственными руками закопал последнего, — Поплавков не врал. Этот древний старик читал ему, еще неофиту, лекции по следопытству.

— Значит, неглубоко! — Волчий Пастырь откровенно глумился, почуяв нотки растерянности в голосе собеседника. — Что тобой движет, человечишка? Отвага или страх?

«Забалтывает? Пытается сбить с толку?»

Инквизитор затравленно вертел головой, озираясь. С одним оборотнем еле-еле, но справился — хорошо. Тут целая стая оборотней и обычных волков — плохо. Среди деревьев мелькали новые силуэты. Главное — не подавать вида, что испугался.

— Не убежать, — резюмировал Волчий Пастырь. От него не укрылись телодвижения инквизитора. Хоть и навсегда судьба определила его в двуногое тело, а ночное зрение осталось волчьим.

— Главное — быть верным. Верным до конца, — запоздало ответил на вопрос Аким. Теперь его очередь спрашивать. Стараться сбить с толку. — Не обрыдло рыскать по лесам в компании с чудовищами?

— Чудовищ тоже должен кто-то любить. — Волчий Пастырь ласково потрепал по холке стоящую рядом с ним четвероногую машину для убийства. Матерый перевертыш лизнул руку языком, показалось, сейчас упадет на спину и подставит брюхо, чтобы его почесали. В его голосе прозвучали незнакомые доселе неподдельно ласковые интонации. До этого, когда он говорил, будто клыками лязгал. — Тебе, человечек из города, не понять рожденных на воле. Ты раб своего долга. Мы свободны. Вы, инквизиторы, постоянно ищете врагов. Ходите, бродите, вынюхиваете. Бьете из-за угла в спину.

— Ну ты меня насмешил. Посмотрите, какой свободный выискался. Ты обыкновенная жертва первобытных инстинктов!

— Я свободен. Убиваю, когда хочу, а не по приказу.

— Нечего жрать людей! — Поплавков на всякий случай заступил за ближайший ствол дерева. Какое-никакое, а укрытие. — Вы на нас охотитесь!

— Мы хищники, а люди — наша добыча. Добыча не может тягаться с хищником. Таков закон.

— Болтливый ты для хищника.

— Мало в лесу интересных собеседников. Точнее, вообще нет. Мы за этим следим, — Волчий Пастырь скрестил руки на груди. — Добыча с чувством юмора, люблю такую. Обожаю.

— Пастырь, ты в лесу без людей совсем одичал.

— Когда я общаюсь с людьми, то зверею. Это лучше или как? Слабые должны умирать. Хочешь жить — станешь сильнее. Эволюция, одним словом, так во всяком случае утверждает Дарвин. Чарлз, если не ошибаюсь.

— Не ошибаешься, — подтвердил инквизитор. — Надо же, какие мы начитанные.

— А то! — с ноткой превосходства согласился Волчий Пастырь. — На том стоим и стоять будем.

— А говорок-то у тебя городской, не деревенский, да?

— Не щи лаптем хлебаем, — охотно согласился Волчий Пастырь. Было видно, что слова инквизитора его зацепили. — Вращался в определенных кругах. Был представлен… хотя это уже неважно, — он рубанул рукой воздух, обрывая сам себя.

— А чего из города обратно сюда подался? В чащу забился. Ты трус!

— Нет, я реалист, — вожак стаи и не подумал обидеться или оскорбиться. Беседа его откровенно забавляла. — И чего молчим? О чем думу горькую думаешь? — голос у него был почти дружеский.

— Почему сразу горькую?

— Даже не сомневаюсь. Вон как у тебя рожу набок перекосило.

Этот ночной разговор долго продолжаться не мог. Охотник может поболтать с дичью, но все имеет свой предел. Из оружия у инквизитора с собой был клинок, наган с запасом патронов россыпью и… заветная фляжка. В нагрудном кармане пригрелась плоская фляга в форме лодочки. Крышка на короткой цепочке из нескольких звеньев никогда не потеряется.

Если отвинтить крышку, то можно было бы сделать пару глотков хорошего коньяка довоенного разлива, но не больше, хотя темный пахучий алкоголь был залит под самую горловину. Объемная на вид фляжка вмещала в себя ровно сто миллилитров жидкости. Между двойных стенок была запрессована самая мощная взрывчатка двадцатого века. Запрессованный в стенки фляги тротил — идеальная боевая начинка для метательного осколочного снаряда. Любая ручная граната из стоявших на вооружении современных армий смотрелась бледно по сравнению с самоделкой, собранной Акимом.

Физика взрыва сложна и все еще плохо изучена. Количество тротила, помещенного между стенок походной фляжки, его плотность и даже форма — все это тщательно исследовалось методом проб и ошибок в ходе лабораторных и полевых испытаний учеными Корпуса.

«Неужели конец? Зачем же он преодолел столько преград? Не для того, чтобы его вот так банально растерзала серая стая. Свора просто здоровых шавок, бывших людьми и живущих в лесу. Хрен вам на рыло! С инквизитором связываться — себе дороже выйдет».

Поплавков начал с точностью часовщика собирать части адской машинки воедино. Быстро и аккуратно.

Когда руки заняты, очень помогает от дурных мыслей бомба.

Ладони на автомате продолжали сборку. Эту операцию он мог бы проделать и с закрытыми глазами. Сборка-разборка отточена десятками тренировок в разном положении: стоя, лежа, вниз головой, в ванне с ледяной водой, когда от холода не гнутся пальцы, а зубы лязгают, как у голодной пилы, звонко выбивая чечетку.

Инквизитор улыбнулся зло и искренне.

Надо попробовать успеть взобраться на мост. Идеальная позиция, когда у твоих противников нет огнестрела, а из оружия лишь клыки и когти.

Напряжение нарастало с каждым мигом. Сейчас бросятся. Сомнут. Надо потянуть время. Оружие прорыва еще не собрано.

— Не скучно здесь, Пастырь? Серые у вас будни.

— А мы сейчас возьмем и раскрасим их в красный цвет, — искренне пообещал предводитель серой братии. — Мясцо попалось с юморком. Уважаю. Обычно сопли до земли распускают. Обещают золотые горы. Сулят все, что пожелаешь. Некоторых даже мне срамно слушать. Уши вянут. — Волчий Пастырь забавлялся беседой, как кошка с мышкой. Нечасто попадается собеседник в лесу. Почему бы не переброситься парой фраз. Ему из человеческого обличья уже не перекинуться. А для нормального воя человеческая глотка особенно не приспособлена. Долго не повоешь по душам. Быстро охрипнешь.

Инквизитор сам себе улыбнулся: при встрече с ним также пытались тянуть время, умоляли, грозили, сулили богатства и немыслимые мирские радости. Только пожелай. Они еще живые не могли понять, что инквизитор — другое существо, живущее по другим правилам. Аким с неприятным удивлением осознал, что Пастырь один из немногих, кто его понимает. Слова волчьего предводителя затронули в его душе струны, созвучные им обоим. Открытие неприятно задело инквизитора. Не то, все не то. Они разные, и шкала ценностей у них разная.

— Понимаю, — искренне сказал Поплавков. — Не поверишь, у меня сплошь и рядом такой расклад случается.

— У тебя есть последнее желание?

— Хочу снять с тебя кожу, Господь свидетель! А затем обернуться в нее и танцевать вокруг твоего освежеванного трупа.

— Да ты больной! Тебе надо мечтать о том, чтобы отрастить крылья и улететь. — Волчий Пастырь откровенно глумился. — Пора в полет на небеса! Туда попадают инквизиторы, когда их сожрут с потрохами?

Аким разговаривал с вожаком стаи оборотней из-за дерева. Трусоватое поведение инквизитора откровенно забавляло Волчьего Пастыря. На что надеется человечек. Прикрытый необхватным стволом Поплавков выдернул брючный ремень из штанов и начал плотно наматывать его на флягу, виток за витком. Металлической застежкой-пряжкой зафиксировал кожаную змею со смертоносной начинкой. В ремень были вшиты плоские небольшие полые цилиндрики из свинца, покрытые медной оболочкой с неглубокими насечками. Они должны были стать поражающими элементами после взрыва боевого вещества, находящегося между двойных стенок фляги. Обмотанный ремень вокруг корпуса стал своеобразной боевой рубашкой с боевыми элементами. Идеальная смертельная начинка. Попадая в цель, цилиндрики раскрывались, словно лепестки у цветка, резко увеличиваясь в диаметре. Такая шрапнель плохо пробивает, но зато вся энергия полета во время удара передается жертве. Цилиндрики, попадая даже на излете траектории, рвут тело в лохмотья. Металлические цветы, распускаясь, разрывают внутренности, дробят кости, шутя отрывают конечности. Боль будет такой, что сжигание живьем покажется избавлением. Если это кого-то утешит, то такие попадания практически всегда заканчивались смертью…

Ремень плотно спеленал флягу, как удав жертву. Еще чуть-чуть, и адская ручная машинка будет готова…

— Может, ты чего-нибудь предложишь? Стишок там расскажешь или песнь споешь? Мне развлечение, а ты еще чуток поживешь.

— Не в этот раз, — дальше тянуть время не имело смысла. Последняя деталь встала на место. — Собрались меня сожрать? — инквизитор ощутил, как фляга стремительно нагревается.

— Сожрем. Обязательно сожрем, — легко согласился Пастырь. — Попируем! Но сначала принесем тебя в жертву. Я выколю тебе глаза. У-у-у, потом вырву сердце.

Инквизитор покривился. Слишком театрально и примитивно. От Волчьего Пастыря он ожидал большего. А тут налицо банальное скудоумие. Одичал он тут совсем в лесу. Подзабыл словарный запас. В голове одни стереотипы:

— Не надо так пафосно.

— Твой сарказм просто великолепен! — оказывается, Волчий Пастырь знает еще слова кроме «вырву» или «выколю» и легко строит изящные фигуры речи. Выходит, еще не совсем одичал в четвероногой компании. Интересно, он воет на волчье солнышко в полнолуние вместе со своей паствой?

Волчий Пастырь потрепал по холке ближайшего оборотня, замершего у правой ноги. Тот радостно осклабился и потерся лобастой головой о бедро, словно верный пес.

— Пусть возрадуется луна и духи леса! Они слабеют без крови-и-и! Но сегодня ночью мы напоим их теплой кровью, — заголосила фигура в балахоне. — Накормим их теплым мясом!

— Хватит болтать! Ближе, шакалы, — рявкнул инквизитор, перекрывая волчий рык. Для оборотня нет обиднее прозвища. — Посмотрим, кто кого.

Сейчас Поплавков держал в руках идеальную гранату, созданную для спецзаданий. Всегда с собой, и никто не заподозрит, что у инквизитора мощное оружие.

Оставалось взять рукой крышку на цепочке и сильно дернуть за нее. При выдергивании цепочки из фляги срабатывал ударник детонатора. Предохранительная чека не была предусмотрена, все-таки это не граната. До взрыва оставалось ровно четыре секунды. Выдернул цепочку — надо бросать. Зазевался, выронил или передумал кидать — результат будет один. Поплавков повернул горлышко против часовой стрелки. Глухой щелчок — оружие прорыва встало на боевой взвод. То, что лихорадочно собирал Аким, оттягивая момент последней схватки, инквизиторы между собой называли «последний шанс», или «отсроченное возмездие». Всегда приятно знать, что можешь прихватить с собой в могилу или на тот свет, как кому больше нравится думать, побольше врагов. Чем больше, тем лучше. Это всегда приятно греет душу. Аким надеялся, что адская машинка, которую он собрал, — это все-таки его «шанс», а не «возмездие».

— Еще ближе, шакалье! — Инквизитор выдернул из фляги цепочку с крышкой на конце. Аким выверенным движением метнул уже не флягу, а смертоносный заряд броском, отточенным на многочасовых тренировках. Метнул коротко, без замаха в сторону Пастыря…

Рядом с вожаком стояли два громадных волчары, выделявшихся статью и размерами среди других в стае, не страдавших, по внешнему виду, от недоедания. Вожак не держал подопечных на голодном пайке, вот и вымахали в метр от земли, а эти двое еще выше в холке и шире в груди.

Телохранители? Особо приближенные? Правая и левая рука вожака?

Помощники в любом деле заплечных дел мастера. Аким удивился бы, узнав, как он недалек от истины. Верно проинтуичил. Пастырь так их и называл — Правый и Левый.

Хороших, просто отличных оборотней собрал под свое начало Волчий Пастырь. Надежных. Верных. Преданных.

Волчьего Пастыря просто так на тот свет не спровадить. Хорошо бы его ранить и, если повезет, то и убить. Контузия ему в любом случае обеспечена.

Аким втайне надеялся, что мощная самоделка убьет Волчьего Пастыря. Об их живучести можно было слагать легенды. Вкладывая силы в бросок, он надеялся на чудо. Чуда не случилось.

Оборотни быстро среагировали на самодельную гранату. Слишком быстро. То, как серые среагировали, говорило об одном: они были в прошлой жизни военными. Не просто офицерами или солдатами, а бывалыми бойцами, имеющими боевой опыт. Лишь выживший в ближнем бою представляет, что может натворить граната. Вчерашнему крестьянину и в голову не придет, что делать, когда ему под ноги упадет граната. Хоть ящик перекидай. Тут нужны опыт, приобретенный кровью, и рефлексы, доведенные до автоматизма. В скоротечном ближнем бою счет идет на секунды, настоящий вымуштрованный боец действует автоматически, не раздумывая…

У оборотней отличная реакция, и на ночное зрение они не жалуются. Мгновенно оценили угрозу, не раздумывая, приняли решение и начали действовать. Аким лишь успел порадоваться, что замедлитель взрывателя у его самоделки рассчитан по минимуму, а не как у обычной гранаты. На дальний бросок он не рассчитывал. Как раз для метания на небольшое расстояние и обязательно из-за укрытия. В его случае это был ствол дерева, за которым он успел укрыться в последний момент…

Оборотень, стоявший по правую руку Волчьего Пастыря, начал действовать моментально. Он рванул к ней. Что он собирался сделать: закрыть ее своим телом или отбросить ударом лапы, — он уже не расскажет. Взрывом у самой пасти ему снесло полчерепа и, как бритвой, срезало нижнюю челюсть. Оторвало передние лапы.

Правый умер первым, не успев выполнить задуманное.

Левый тоже сначала попытался рвануться к гранате, а когда понял, что не успеет, изогнувшись, бросился на Пастыря. В прыжок оборотень вложил все силы и дикую ярость. За секунду до взрыва серая туша сбила фигуру в рясе. Левый заслонил собой Волчьего Пастыря. Успел серый. Живым щитом закрыл предводителя стаи от осколков, изрикошетивших шкуру, как сито. Плотный веер осколков выкосил траву в радиусе четырех-пяти метров от места взрыва.

Левый умер вторым, ненамного пережив Правого. Правый не успел, Левому удалось выполнить задуманное. Пастырь ворочался под мертвым телом, обливавшим его потоками крови из рваных ран, стараясь подняться с земли. Два оборотня отдали свои жизни, чтобы спасти вожака. А может, друга?

Всего этого Поплавков не видел. Еще не стихло эхо взрыва, а он уже выскочил из-за дерева и помчался к мосту. Он выиграл паузу для рывка к новой позиции. Пока опомнятся, кинутся следом, он должен добежать. В запасе есть секунды четыре-пять, если повезет, все шесть. Немало по меркам скоротечной схватки, учитывая численное превосходство серых чудовищ.

— Хорошая попытка! — издевательски проревел залитый кровью Волчий Пастырь, выбираясь из-под туши мертвого оборотня. Хорошо еще, «ату его» не кричал. С него станется.

Подбегая к мосту, инквизитор физически ощущал, как ненавидящие взгляды стаи стегают его по спине. Еще немного. Осталось с десяток метров. Еще чуть-чуть. Он взлетел по угадывающимся в густом ковре мха ступеням, как кошка выскакивает из ванны с водой, куда ее определили шкодливые детские ручонки. Поплывет или пойдет по дну?

Послышался, раздирая слух Акима, несмолкающий вой. Стая выла и ревела, требуя отмщения. В вое переплетались ноты ярости и горечи утраты.

Взлетев наверх по ступеням моста, Поплавков рванул на середину. Сейчас это была самая выгодная позиция: волкам не допрыгнуть, а когда поднимутся за ним, можно будет подороже продать свою жизнь. Он почти добежал до центра моста, каменным горбом вздыбившегося на поляне. Почти успел. Будет легче засечь момент нападения волков. Со всех сторон не смогут навалиться. Надо попытаться навязать им свои условия боя. Есть возможность сломать вражескую тактику — ломай. Путай карты, вытаскивая из рукава любую. Не всегда же с козырей ходить. Еще несколько шагов. Осталось два. И тут Аким почувствовал, что он как будто угодил в невидимую паутину. Время вдруг замедлилось. Воздух стал плотным и густым. Он увидел остановившихся волков, Пастыря, уже поднявшегося с земли и замершего с вытянутой рукой, указывающего на него. Один из оборотней завис в воздухе во время прыжка.

Поплавков упрямо прорывался сквозь тянущуюся преграду. Невидимая паутина поддавалась сантиметр за сантиметром. Шажок, еще чуть-чуть. Инквизитор двигался медленно, словно плыл в патоке средней густоты. Так чувствует себя пчела, завязшая в варенье, прилетевшая на душистый запах и угодившая в липкую ловушку. С каждым новым движением он увязал все глубже. Исчезли звуки леса, рычание волков.

Инквизитору нестерпимо хотелось двигаться быстрее. Он прорывался сквозь желе сгустившегося времени. Можно ножом резать. Так иногда бывает в ночном кошмаре: бежишь изо всех сил, а все равно остаешься на месте. Поплавков знал, когда спишь, ничего не бойся. Твой сон, делай, что хочешь: хочешь — лети, а хочешь — проходи сквозь стены. Сон это или явь? От этого вопроса стало не по себе. Инквизитор поднажал. Невидимая паутина порвалась, уступив упрямому человеку…

Аким очутился неизвестно где. Под ногами больше не было каменных плит моста, сменившихся серой землей. Одно радовало: тело вновь обрело привычную подвижность. Руки, ноги двигались как обычно.

Он ждал, что же произойдет дальше. Прошла минута. Истекла вторая. Ничего не происходило. Волки не появились. Один, совсем один. Нет, не так. Впереди виден камень, и на нем кто-то неподвижно сидит. Если не приглядываться, то можно подумать, что сидящее неподвижно существо — продолжение каменной глыбы.

Ноги зацементировала несвойственная ему робость. Презирая собственную нерешительность, инквизитор заставил себя сделать несколько шагов к фигуре, сидящей вдалеке на камне. Было видно, что, даже сидящая, она была выше Акима. Об истинном росте неизвестного можно было лишь догадываться.

Серая равнина давила на психику, пригибала к серой земле. Хотелось перемешаться с серой пылью под ногами. Превратиться в безликое ничто среди всевозможных оттенков и полутонов серого цвета.

Аким пару раз с жаром повторил про себя: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что ты со мной». Навалившееся чувство безысходности не прошло, но стало немного легче на душе. Он понимал, что так происходит, из сложившейся ситуации. Мгновение назад он уже попрощался с жизнью. Против стаи, ведомой Волчьим Пастырем, в одиночку никому не выстоять. А тут провалился непонятно куда. Тяжело убедить себя в этом, но слова молитвы сгладили давящую на глаза и душу тяжесть серого безликого мира, заставившего ощутить инквизитора крохотной песчинкой, затерявшейся на краю Вселенной. Лучше места, чтобы спрятать луч, не придумаешь. Сюда мало кто сунется по доброй воле и в здравом рассудке. Инквизиторы не попадали в категорию обычных и нормальных людей. Такое место идеально подходит для ссылки или наказания преступников…

— Приветствую тебя! — поздоровался инквизитор. Надо было с чего-то начать разговор. Пауза затягивалась.

— Здравствуй, незваный гость, — ответило существо. — Ищешь что-то?

— Луч Костяной звезды, — юлить смысла не было. Служа в армии, Аким не раз убеждался, что солдатская прямота зачастую действеннее всяких дипломатических уверток. Прямой путь всегда короче.

— Его принесли сюда… давно.

— Ты знаешь, кто принес сюда, э-э, луч?

— Это был человек. Такой же, как и ты. Великолепен. Непоколебим. Непогрешим. Это было давно. Так давно, что одни успели вырасти, а другие состариться и умереть.

— Неужели я вижу перед собой бессмертного?

— Люди тоже когда-то были бессмертны, пока не придумали время… Я думаю, что звезду решили собрать, а твари двуногие уже засуетились. Тесно вам на грешной земле.

— Ты ангел? — дрогнувшим голосом спросил Поплавков.

— А что, похож? — существо подняло голову. Видимо, вопрос инквизитора заинтересовал его. — Мы все ангелы, пока не захочешь убить кого-то. Тогда ты становишься другим, даже если обрел крылья.

В голове мелькнула мысль: «Э-э-х, мне бы в небо!» Аким удивился неожиданному, словно чужому, желанию. Отчетливо представил проплывающую внизу землю. Как будто он смотрел вниз с большой высоты из гандолы аэроплана. Вот только вид непривычный. Никаких ориентиров не видать: ни петляющих змеек дорог, ни прямой стрелы железнодорожного полотна. Внизу желтело море пустыни, перечеркнутое коричневой цепочкой горного хребта. Хотя почему не его, он же боевой летчик?

— Ты умеешь летать?! — неожиданно полувопросительно-полуутвердительно произнесло существо, по-новому рассматривая человека. В голосе крылатого создания прорезались заинтересованные нотки, словно он мог читать чужие мысли.

— Да, — коротко кивнул. — Я бывший летчик.

— Летунов бывших не бывает, — резко поправил его удивительный собеседник. — Переживший упоение битвы небесной под облаками навечно обречен помнить и заново, раз за разом, переживать эти счастливые мгновения. Неважно, победил ты или проиграл… Мятежные герои созданы для битв, а не наоборот. Все мы созданы Им. Ослепительный восторг от созерцания в последний раз падающих звезд, пронзающих облака… Верность, она не на словах…

Складывалось впечатление, что непонятное создание разговаривает само с собой, продолжая неоконченный разговор, давно, очень давно превратившийся в монолог. Может быть, вечность назад. Пытается нащупать ускользнувшую нить беседы, зашедшей в тупик. Ищет. Мается. Никак не может найти новые аргументы. Так всегда бывает: спор закончился, а фактов, подтверждающих собственную правоту, не осталось.

— Дышать полной грудью, а не на полвздоха. Подниматься все выше и выше, глотая разреженный воздух. — Существо подняло голову, всматриваясь в непроницаемую пелену сплошных серых туч. Силилось разглядеть что-то за облаками. — Испытать свои силы. Ты постоянно сражаешься, это хорошо… — существо говорило так, словно они давно знакомы. — Никогда не сдаешься и не отступаешь! — И уже совсем тихо промолвило: — Как высоко небо над землею, так велика милость Господа к боящимся Его…

— Так знаешь что-нибудь про луч или нет? — вкрадчиво спросил Аким. Тяжело сбить с мысли инквизитора, когда он прет к намеченной цели.

— Ты готов заплатить? — сейчас существо говорило еле слышно. Почти шептало.

— Где надо расписаться кровью? Покажи.

— Ты меня с кем-то путаешь, — голос зазвучал громче, словно рассыпали по каменному полу стальные шарики.

— Смотря какую цену? — инквизитор пожал плечами. — Торг уместен?

— Смешно… — тонкие губы искривились в некоем подобии улыбки. — Да, смешно. А давай поторгуемся. — Создание выпрямилось во весь рост, оказавшись иссиня-черной четырехметровой фигурой. Оно рассматривало человека сверху вниз. За спиной расправились могучие крылья. Оно оглушительно расхохоталось. Казалось, грохочут низкие небеса, нависающие над головой.

Аким от неожиданности чуть не присел. Уши заложило. Колени предательски дрогнули. Отсмеявшись, существо произнесло:

— Ничего не меняется. Лишний раз убеждаюсь, что человек — единственное Его создание, умеющее шутить, хотя поводов у него не так-то много. Когда-то и я был таким, как ты, — непонятно было: существо обращается к инквизитору или разговаривает само с собой. Оно пошевелило плечами, словно разминая мышцы, невидимые под перьями. Оно перестало смотреть в небо и, опустив голову, вперилось взглядом в человека. — Теперь о цене. У каждого должен быть ангел-хранитель. Ты мне подходишь. Я буду твоим, согласен?

— По рукам, — голос инквизитора чуть предательски дрогнул.

— По рукам?! — существо снова рассмеялось. Но эффект грохота близкого камнепада не произвел уже такого впечатления, как в первый раз. — Помочь исполнению желания, даже чужого, всегда радостно. Все по-честному, я предупредил. Раз согласен, будем считать договор заключенным!

Не успели отзвучать последние слова, как крылатый гигант вмиг рассыпался неопрятной грудой перьев. Блеск и лоск померкли, словно их покинула жизнь. Обыкновенные черные перья. Ни костей, ни клыков — ничего больше. На их фоне, притягивая взгляд, вызывающе желтел вытянутый треугольник луча.

Так просто. Аким ожидал чего-то большего. Ему еще ни разу ничего не преподносили на блюдечке. Хотя почему просто? Цена названа. Он согласился.

Поплавков подошел, взял в руки луч. Ладонь привычно обожгло холодом. Сильнее, чем в прошлый раз, когда он сорвал его собрата с щуки. Инквизитор поспешил убрать его в футляр, замаскированный под обычный портсигар, обтянутый потертой кожей, на который и карманник не польстится.

Под его пальцами перья рассыпались в труху, в прах. Осели на землю невесомой черной пылью.

Инквизитор засунул футляр за пазуху. Застегнул куртку на все пуговицы. Ровная безжизненная равнина до горизонта. Взглядом зацепиться не за что. Один, совсем один. Аким на всякий случай, скорее для очистки совести, громко спросил:

— Ты где?

— Рядом, — раздался шепот в голове. На мгновение показалось, что повеяло ветерком. Одновременно ласковым и холодным. Повеяло и прошло. В душе что-то умерло, уступив место чужому. Чужому, но не враждебному. Будто инквизитор встретился мимолетно со старым другом, которого сто лет не видел. — Всегда рядом. Куда ты, туда и я. Теперь мы навеки связаны вместе, — снова прошелестел ледяной ветерок. — Да умоются кровью те, кто встанет у тебя на пути или хотя бы усомнится в твоей вере… — Голос стих и больше ничем не выдавал себя.

Инквизитор шел обратно по своим следам, отчетливо видимым в пыли. Дошел до того места, где они заканчивались. Словно он упал отсюда с неба. Глубоко вздохнул, набрав в легкие воздуха, задержал дыхание и сделал шаг.

Невидимая паутина тут же попыталась спеленать по рукам и ногам. Глупая пчела вырвалась из ловушки, чтобы снова вернуться обратно. Аким знал, что делать. Второй раз всегда легче. Он с бульдожьим упрямством пер напролом, выигрывая сантиметр за сантиметром. Сколько там на мосту прошло времени? Вечность или секунды? Пока не попадешь на старый мост, не узнаешь.

Проход обратно прошел легче. Или это уже вошло в привычку? Стало обыденным, приелось. Такой новизны и остроты ощущений, как в первый раз, не было.

Он был готов к чему угодно. Оказаться лицом к лицу с Волчьим Пастырем. Увидеть перед собой оскаленную пасть оборотня. Ощутить смрадное дыхание. Инквизитор был собран и готов к схватке, но не к тому, что увидит, очутившись на мосту. Оборотни и волки сидели и лежали на земле, словно приготовившись к долгому ожиданию. Волчий Пастырь смиренно стоял, низко опустив голову. Внимательно рассматривал свои сапоги, торчащие из-под длинной хламиды, словно увидел их первый раз в жизни. Аким замер на мосту, прокачивая ситуацию. Тишина: ни рычания, ни приказа напасть на него. Обстановка резко изменилась на лесной поляне, пока он отсутствовал. Понять бы еще что.

Вожак оборотней тихо проговорил-прорычал:

— Оплошали… Не признали тебя, хранитель луча Костяной звезды. Жажда крови затуманила наш разум. Подобное не повторится. Обещаю.

Было видно, что слова извинения даются ему с превеликим трудом. Он с радостью разорвал бы инквизитору глотку и умылся его кровью. Рад бы, да не может. Похоже, луч, который сейчас был у Поплавкова, стал охранительной грамотой от оборотней. Не луч, а настоящая броня.

Инквизитор медленно спустился по ступеням моста, готовый в любой момент схватиться в смертельной схватке. Прошел через поляну, залитую лунным светом. Видна каждая веточка. Бражник — ночная бабочка — спикировал вниз, но, увидев две человеческие фигуры и стаю волков, стыдливо взмыл вверх. Редкое столпотворение для ночного леса. А ночные существа слишком стеснительны, вот и живут вечно в потемках.

«Таинственный и неистребимый враг стал союзником?! Похоже на то».

— Какие будут приказания? Пожелания? Указания? — покорно вопрошал Волчий Пастырь.

— Лисам передавай привет! — издевательски хохотнул инквизитор. Он быстро освоился с ролью повелителя. И теперь откровенно глумился над серой стаей. Аким прекрасно знал старую как мир ненависть волков и оборотней к лисам.

— Как скажете, хранитель, — бормотнул Волчий Пастырь, скрежетнув от злости зубами, еще ниже склонив голову. Человек с лучом не должен видеть злобы в его глазах. Если бы можно было испепелить взглядом, от инквизитора уже осталась бы дымящаяся кучка пепла. — Еще раз нижайше прошу простить неразумного. Оплошали. Сразу не признали несущего луч Костяной звезды.

— Так-то лучше. Давно бы так! Пошли отсюда. — Поплавков точно знал: не стоит лишний раз дразнить судьбу, рискуя нарваться на неприятности.

Впереди двинулся Волчий Пастырь. Он шагал в ту сторону, откуда пришел инквизитор. Предводитель волков демонстративно подставлял свою спину. Знак доверия или подчинения? Скорее второе. Так волки, играясь, задирают морду, подставляя вожаку свою глотку, защищенную лишь мехом. Ему решать, кто может жить в стае. Волчий Пастырь вышагивал широким походным шагом, будто заведенная марионетка, с неестественно прямой спиной.

По бокам и сзади Акима двигались сплошной серой волной. Было слышно сиплое дыхание, вырывающееся из десятков глоток. Пока Акима не было, их стало еще больше. То ли пришло подкрепление, то ли это были те, кто скрывался в ближайших кустах до поры до времени. Нос забивал густой запах шерсти и звериных тел.

Серые тени, почти неслышные, бесплотными призраками скользили над землей. Не отставали ни на шаг, выдерживая лишь им одним известную дистанцию. Клыкастый почетный эскорт сопровождал инквизитора, даря чувство полной безопасности. Еще никогда Поплавков не чувствовал себя в ночном лесу так спокойно. Душу грел защитный футляр-портсигар за пазухой, внутри которого был осколок, испуская в пространство волны холода.

Когда поляна закончилась и они вступили под темный полог переплетенных крон деревьев, фигура Волчьего Пастыря, закутанная в рясу до пят, все меньше напоминала человеческую. Да и человеческую ли? Внутренний голос попытался что-то сказать, о чем-то напомнить, но сбился на невнятное бормотание и вскоре вообще замолк. Его походка стала по-волчьи бесшумной и грациозной. Волчий Пастырь низко склонился к земле, не снижая скорости хода, вглядываясь в лишь ему видимые следы. Время от времени он закидывал вверх голову, шумно принюхиваясь. Потом удовлетворенно кивал сам себе. Серая колонна продолжала движение без остановок.

До самого выхода из леса Акима не покидало ощущение, что призрачное перемирие может закончиться в любой момент. Ждал удара в спину. Воображение рисовало яркую картинку. В шею впиваются клыки, перегрызают позвонки, разрывают яремную вену. Он пытается зажать рану ладонью, а кровь просачивается сквозь пальцы. Обошлось…

Словно прочитав его мысли, Волчий Пастырь громко спросил:

— Что, всякие страшилки в голову лезут? Разве такое к лицу бесстрашному инквизитору, рыцарю в красном кожаном доспехе?!

За время пути от моста до конца леса он заметно осмелел. Или прячет страх и растерянность за мелкой дерзостью?

— С чего ты взял?

— Ты слишком громко думаешь, — серьезно ответил Волчий Пастырь. Не поймешь, правду говорит или кривляется. — Вот вы, люди, вечно так.

Все, лес закончился. Нам дальше хода нет. Пока… Прощай, хранитель луча.

— Увидимся.

— Считаю часы до нашей следующей встречи, — рыкнул Волчий Пастырь. Сейчас он меньше всего походил на человека. Не говорил, а выталкивал слова из горла. — Надеюсь, пути-дорожки у нас еще пересекутся, когда ты будешь как обычный инквизитор. Когда у тебя не будет с собой луча.

— Очень на это надеюсь.

На том и разошлись.

Поплавков зашагал, не таясь, по проселочной дороге. Надо постараться успеть убраться с рассветом из села.

Серые тени растворились в лесу. Последней скрылась за деревьями высокая фигура, облаченная в рясу с капюшоном на голове…

ГЛАВА 7

В канцелярии Корпуса инквизиторов Поплавков получил бумагу за подписью всесильного красного командарма Михаила Васильевича Фрунзе, сразу же как передал футляр с лучом из рук в руки Старшему брату Лазарю. Туманно пояснили, что чернильный росчерк сам владелец не отличит от собственной подписи. Подробности появления на свет всесильной бумаги не объяснили. Да Аким, собственно, и не спрашивал, и так понятно. Посоветовали действовать по обстановке и больше импровизировать. В переводе на нормальный язык слова «действовать по обстановке» означают, что вместе с листком бумаги вся персональная ответственность за выполнение задания легла на плечи инквизитора. Тряхнули руку на прощание и коротко пожелали удачи. Так Поплавков оказался в Туркестане…

Место в эшелоне Поплавков нагло выбил у военного коменданта железнодорожного вокзала в Ташкенте, куда добрался на перекладных. Коменданта оказалось найти нетрудно, он дневал и ночевал в кабинете на станции.

Поначалу комендант пытался качать права и возмущаться. «На каком основании?!» — спросил он, таращась на инквизитора красными от хронического недосыпа глазами. Красная кожанка не произвела на него ровным счетом никакого впечатления. Инквизитор молчком сунул измотанному коменданту под нос бумагу с перечнем полномочий и подписью Фрунзе, нового хозяина Туркестана. Вернее, той его части, где установилась новая власть. На карте еще оставалось много места, не закрашенного красным цветом. Эмиры, беки, баи и прочая мелкопоместная шушера по-хорошему с властью расставаться не собиралась. Михаил Васильевич никого и не собирался просить, все брал, а где надо, и вырывал силой. Одно его имя наводило ужас, а подпись творила чудеса. Увидев черный росчерк подписи всемогущего командарма, у коменданта враз пропали все вопросы, вперемешку с ругательствами, крутившимися на языке. На лице военного чиновника появилась унылая покорность обладателю всесильной бумаги. Акиму больше не надо было что-то клянчить и объяснять.

Через десять минут инквизитор обживал теплушку в поезде, отправляющемся в Катта-Курган. Его лично сопроводил комендант. Начальник охраны поезда пытался поначалу возражать и размахивать руками. Комендант сделал ему страшные глаза и что-то прошептал на ухо. Красный командир вмиг стал задумчивым и молчаливым. Потом широко улыбнулся, мол, «милости просим», а затем поспешно удалился, лишь козырнул на прощание. Одно имя Фрунзе нагоняло ужас на басмачей и вселяло трепетную жуть в храбрые сердца подчиненных. Скала, а не человек. Зря говорят, что из людей, окончивших гимназию с золотой медалью, не выйдет толка. Зря…

Поплавкова со времен службы в армии не переставало удивлять трепетное благоговение служивых людей к официальным документам. Они с уважением относились к бумажкам с печатями и неразборчивыми подписями. И в этот раз он с плохо скрываемой усмешкой наблюдал, с каким уважением комендант железнодорожного вокзала читал его мандат. Черные машинописные буквы складывались в грозный текст. Магия синих печатей со звездами и черных буковок и на этот раз сработала безотказно. Интересно, когда люди полетят к звездам, все будет так же?

Инквизитору выделили вагон с грубо сколоченными нарами из плохо оструганных досок и печкой-буржуйкой в углу. Этот поезд единственный, который в ближайший месяц отправлялся в Катта-Курган. Инквизитору во что бы то ни стало надо было попасть в этот город — одну из промежуточных точек в его извилистом маршруте следования по Туркестану.

Аким один занимал целую теплушку в эшелоне. Такой роскошью мог похвастаться лишь командир отряда. Правда, свой роскошный штабной вагон ему приходилось делить с адъютантом, ординарцем и солдатами охраны.

Вечером поезд увозил инквизитора и отряд красноармейцев в далекий и загадочный Катта-Курган. Аким устроился на грубо сколоченных нарах. Под голову подложил походный баул. Кожанкой укрылся с головой. Укладываясь спать, он рядом положил взведенный наган. Поплавков прекрасно знал, кто бережет береженого. Монотонно стучат колеса под полом. Дробный перестук колес сплетался в убаюкивающем ритме, меняющемся от подъема к спуску.

Интересно, что ждет его впереди? Пустыня. Луч. Стук-стук. Пустыня. Луч. Стук-стук. Пустыня. Луч. Стук-стук…

Вчера проехали Бухару. В городе недолго стояли. Заправили котел паровоза водой, пополнили запас угля и в путь.

Сначала пустыня со своими однообразными барханами сменилась широкой, слегка всхолмленной равниной. Справа и слева — пригороды. Впереди, на фоне безоблачного неба, вырисовываются древние крепостные стены. Память услужливо подсказала: на них сто тридцать башен. В стенах — одиннадцать ворот. Высятся, омытые первыми лучами солнца, минареты и купола древних медресе и мечетей. Напевно донесся крик муэдзина, призывающий правоверных на утреннюю молитву.

Аким приоткрыл тяжелую дверь в своей теплушке. Уже совсем рассвело. Натруженно пыхтя, старенькие паровозы вытаскивали длинный состав на подъем. Вдоль вагонов стлался едкий дым, резал глаза. Поезд шел медленно. Расшатанная колея бросала вагоны из стороны в сторону. Гулко стучали на стыках колеса.

Солдаты сгрудились у дверных проемов, подставляя лица встречному ветру. Многие уселись, свесив из вагонов ноги.

Кто-то из красноармейцев притащил в теплушку видавший виды пулемет «максим». Его прихватили на перроне в Ташкенте. Попробовали — не стреляет. Решили: пусть стоит на открытой платформе для устрашения. А когда узнали, что в эшелоне есть слесарь-оружейник, оттащили к нему на остановке. Ремонтник расстелил брезент, разложил инструмент, начал искать поломку. Оказалось, лопнула возвратно-боевая пружина. На следующей остановке перебежали в вагон артиллеристов — у них в хозяйстве имелась подходящая кузница. Через перегон вернули сваренную пружину. Оружейник удовлетворенно мотнул головой, подправил напильником и поставил на место. Так в поезде на один пулемет стало больше. Хорошее подспорье в «эшелонной войне».

Сейчас основные боевые действия в Туркестане велись обычно в узкой полосе вдоль железной дороги, лишь изредка захватывая близлежащие города и кишлаки. Поезд был и жильем для отряда, и транспортом, и тыловой базой, и лазаретом. Открытую платформу, обложенную по периметру тюками прессованного хлопка, с пушкой, двумя-тремя пулеметами гордо именовали бронелетучкой. Эшелон, в котором ехал Аким, тянули два паровоза. Если путь был опасен, передний локомотив с платформой-крепостью уходил вперед, выполняя роль авангарда. Второй же на безопасном удалении тащил следом остальные теплушки.

При встрече с противником главные силы отряда подтягивались и разворачивались по обе стороны от железнодорожного полотна. В бой вступали все — от командира до повара и санитаров. Все были вооружены и в любую минуту готовы огрызнуться свинцом. Пески вокруг железной дороги скрывали много опасностей. Путь проходил по территории Бухарского ханства. Бухару уже проехали. Впереди Ашхабад, а там через несколько перегонов и Катта-Курган. Туда и стремился попасть Аким. Дальше своим ходом, если верить путевым записям художника Верещагина, которые он прочитал и сжег в кабинете Старшего брата Лазаря.

Поезд резко дернулся и остановился. Незапланированная остановка. Слева и справа пустыня. Поплавков выглянул из вагона, окликнул красноармейца, бредущего вдоль состава. Вместо винтовки кирка на плече:

— Браток, что случилось?

— Бабайки дорогу испортили. Развинтили рельсы в одном месте, метров в сорока еще. Зацепили крючьями, запрягли верблюдов и все звено вместе со шпалами отволокли в пустыню. Долго мы тут провозимся…

Аким спрыгнул на землю. Прошелся вдоль вагонов. В голове поезда на высокой насыпи копошились солдаты. Одни подносили рельсы, загоняли кувалдами костыли. Работа продвигалась медленно: сказывалась неопытность ремонтников, большинство ведь обычные солдаты, а не путейцы. Время тянулось в томительном ожидании.

Инквизитор решил размяться и пошел лично представиться командиру отряда в штабной вагон. Тот обнаружился аккурат в центре состава. Ошибиться невозможно. У дверей роскошного салон-вагона двое часовых. Предъявил мандат. Красноармеец-узбек явно не силен в грамоте. Лист бумаги держит вверх ногами и буравит взглядом. Но большая печать производит на него должное впечатление.

— Хоп, проходи, — разрешает он.

Из тамбура Поплавков ступил на чистую дорожку. Она ведет к широкой зеркального стекла двери. Постучал костяшками пальцев. Из-за двери донесся глухой бас:

— Да, войдите!

После коридорного полумрака салон кажется особенно светлым. Огромное окно занимает всю заднюю стену вагона. Пол покрыт узорчатыми пекинскими коврами. Вокруг большого овального стола — кожаные кресла и диван. В одном из них крупный мужчина в синем кителе морского офицера без погон. При появлении инквизитора он встает и идет навстречу.

Аким подал сопроводительные документы. Бумаги с печатями моряк бегло проверил для проформы. Вряд ли кто в здравом рассудке решит пофорсить в красной кожанке инквизитора. Поплавкову на одного выделили целую теплушку. Непозволительная роскошь по нынешним временам. Солдат распихали по остальным вагонам. Командир отряда об этом, естественно, знал, но первым на контакт не шел. Паровоз уже был под парами, когда Поплавков сел в эшелон. В последний момент, но не в последний раз.

Он молча читает, потом протягивает руку:

— Гавриленко, командир отряда.

Жестом приглашает садиться. Он коротко прояснил обстановку. Выяснилось, что никакого штаба, собственно, нет. В вагоне с ним едут адъютант, ординарец и отделение охраны. Командует отрядом через командиров рот и артиллерийской батареи. Громко сказано — батареи. Орудий — две двухдюймовки на открытых платформах и по паре ящиков снарядов к ним. Перед отрядом стоит задача — добраться до Катта-Кургана и поддержать советскую коллегию, если там еще есть кто-то живой. Все зависит от настроения эмира, засевшего в своей резиденции в Старой Бухаре. Сегодня красный — прикуривать можно. А завтра головы рубит и на кол для всеобщего обозрения. Сковырнуть можно, но команды из Москвы пока нет.

Поплавкова в первую очередь интересовала связь. Гавриленко развел руками:

— Радиостанции, сами понимаете, нет. Можете попробовать связаться на станциях по телеграфу и местному телефону. Все зависит от барышень-связисток. Назначили за ними приглядывать политконтролеров, но толку от этого мало. Как на станцию прибывает состав с вооруженными людьми, разбегаются, как тараканы. А с кем связаться хотите, не спрашиваю. Сам понимаю — служба… Через пять-шесть дней будем в Ашхабаде. Там две недели назад всех ревкомовцев и делегатов убили.

— Повесить эмира. Пусть Алимхан болтается с Кушбеки на воротах своего дворца, — поделился своим взглядом на событие инквизитор. — Даешь Ашхабад!

— Э-э-э, Восток — дело тонкое. Не все так просто, — моряк по привычке одернул китель. Ни единой складочки, словно только что из-под утюга ординарца. — Наших толпа растерзала. В клочья. Останки порубили и бросили собакам. Хоронить некого. Чудом спаслись только двое. Официальная версия — чернь, подстрекаемая дервишами. Эмир Алимхан как бы ни при чем. Соболезнование прислал и голову дервиша в чалме. Все приличия соблюдены. Попробуй разберись, чья это голова.

Моряк инквизитору понравился. Судя по выправке, манере говорить, он был из кадровых военных. Дольше, к его сожалению, поговорить не удалось. Разговор прервала беспорядочная пальба.

Инквизитор спрыгнул с подножки штабного вагона. Надо быстро разобраться в ситуации и действовать по обстановке. Быстро. Решительно. Наверняка.

Удар противника пришелся с головы состава. Ремонтников перебили первыми. Дальше наступление врага остановилось. С паровоза били по атакующим два пулемета. Инквизитор без раздумий рванул в сторону боя. Если собьют первый заслон, остальные не успеют занять оборону. Начнется резня.

Навстречу попался красноармеец в разорванной гимнастерке и без оружия. Поплавков сцапал его за грудки:

— Стоять! Куда драпаешь!

— На паровозе пулеметчика убило! Тикать надо. С одним «максимом» долго не сдюжат.

— За мной! Шевели поршнями, — инквизитор потащил за собой ополоумевшего от страха бойца.

Сразу видно, что из новобранцев. Необстрелянный. Только свинцовые мухи над головой зажужжали, сразу «труса празднует». Аким, когда мчался вдоль вагонов, видел, как из теплушек горохом сыпятся солдаты. Надо во что бы то ни стало выиграть время. Вперед к паровозу, где длинными очередями бил один пулемет. Один «максим» — один сектор огня. Второй перекрывал его мертвую зону. Сейчас обойдут — и второму расчету крышка. Надо непременно успеть. Не отпуская бойца, Поплавков на одном дыхании домчался до паровоза. Новобранец еле-еле успевал переставлять ноги, но не отставал. Перед тем забегом инквизитор коротко бросил: «Споткнешься, шею сверну». Сдержит слово инквизитор или просто пугает, проверять не хотелось…

С тендера, где стоял «максим», боец в буденовке снимал убитого. Это был, судя по серой потертой, под мерлушку, папахе, старый солдат-фронтовик. Еще один красноармеец лежал у колес паровоза, свернувшись калачиком, подтянув ноги к животу. На спине расплывалось темное пятно. Без них расчет вести огонь не мог.

Поплавков молча отстранил парня в буденовке от «максима». Красногвардеец и не думал возражать. Он начал судорожно собирать раскиданные коробки с пулеметными лентами. Так сам собой образовался новый пулеметный расчет: Аким — пулеметчик, солдат, которого он притащил за собой силком, — второй номер, солдат в буденовке стал подносить патроны, а заодно взял на себя обязанности наблюдателя.

Справа от пулемета лежали две гранаты, уже готовые к бою. Проволочные усики на чеках разогнуты. Можно моментально выдергивать кольца и бросать.

Поплавков повел стволом из стороны в сторону, примериваясь к сектору обстрела.

Неплохая позиция: крыша паровозного тендера. Какая-никакая, а господствующая высота. Боец, которого инквизитор силком притащил с собой, зачарованно смотрел на плавно двигающийся ствол пулемета.

Подрагивая, лента, как змея, потянулась из патронного ящика. Аким не заметил, как расстрелял ее в несколько длинных очередей. Быстро вдел другую, нажал, и в ушах отдался резкий машинный стук, словно одобряющий все, что он, инквизитор, сейчас делал: так-так-так…

Вражеская цепь в разноцветных халатах залегла среди песчаных бугров песка, наметенных ветром внизу железнодорожной насыпи. Вторая приподнялась, рассыпалась в перебежке, нагнала первую. Поплавков видел перед собой в прицел пулемета людей в нелепых халатах. Некоторые сжимали в руках сабли. На клинках плавилось жаркое туркестанское солнце. «Максим» успокоительно твердил свою скороговорку, будто подбадривая пулеметчика: так-так-так-так…

Стрелял инквизитор виртуозно. Так же уверенно бил слева другой «максим». Плотный перекрестный огонь двух пулеметов остановил наступающих. Частые цепи залегли за барханами. Казалось, дело сделано. Но тут вперед выскочили дервиши в белых одеждах. Их громкие призывные вопли, обещавшие райское блаженство павшим в бою и жестокую кару трусам, возымели действие. Неприятельская лавина снова двинулась на них.

В ответ на завывания дервишей у красноармейцев тут же нашелся адекватный ответ. На любой войне должен соблюдаться паритет. Политработники запели «Интернационал». Красноармейцы послушно подхватили знакомую песню. Над пустыней угрожающе полетели слова: «Это есть наш последний и решительный бой…»

В суровом хоре мужских голосов выделялся хрипло-гнусавый фальцет запевалы-комиссара.

Вопли дервишей и песня схлестнулись, как две волны. Схлестнулись и отхлынули, разбившись на мат и проклятия с обеих сторон, перемежаемые стонами раненых и криками умирающих. Магия восточных напевов столкнулась с равной силой некропеснопения.

Аким, верный старой своей привычке «бить по голове», полоснул меткой очередью по вдохновителям атаки. Кучно положил пули. Почти всех срезал, кроме одного. Уцелевший дервиш поспешил скатиться с верхушки бархана на противоположную сторону. Вера верой, а искушать судьбу лишний раз не захотел.

Результат получился совсем иной, чем ожидал инквизитор. Атакующие сарбазы в чалмах подняли дикий вой и, как ополоумевшие, устремились к эшелону.

Неведомо откуда впереди них появились всадники. Их было четверо, выбравшихся прямо из песка. Вместо лошадей они сидели на исполинских варанах. «Скакуны», легко перебирая когтистыми лапами по сыпучему песку, устремились к эшелону. Верховые сидели у них на чешуйчатых спинах в некоем подобии седла с высокими плетенными из тростника спинками. Ни поводьев, ни стремян.

Сиденья сплетены из тростника. Значит, тростник, о чем это говорит? О том, что база погонщиков рядом с оазисом. Глоты годами могут обходиться без воды. Если совсем прижмет, могут впасть в спячку на десятилетия. Человек без воды не протянет и восьми дней. Перевозить воду караванами через пустыню накладно, и нарушается режим секретности… Инквизитор по укоренившейся привычке анализировал увиденное. Маленький человечек в его голове — хранитель знаний быстро открывал и закрывал ящички картотеки знаний в его памяти. Шустрый малый. Второе «я» инквизитора.

Ездовые управляли ящероподобными скакунами при помощи длинных пик с листовидными наконечниками и крючьев наподобие пожарных багров. Ящеры двигались чуть быстрее атакующих цепей. Они, как подводные лодки, то уходили в песок, то выныривали на поверхности барханов. Каждый раз выныривая, чудовища оказывались все ближе к неподвижному эшелону. Некоторые красноармейцы, завидев чудовищ, дрогнули и начали отступать. Похоже, на этом и строился расчет. Пули щелкали по природной броне, не причиняя ящерам вреда. Те только больше ярились от попаданий.

«Глоты!» Инквизитор вспомнил лекцию о пустынных тварях. Лично сталкиваться не приходилось. Голая теория. «Плохо приручаются. Слушаются только одного человека. Значит, надо выбить всадников. Без поводырей глоты станут неуправляемыми и просто разбегутся или зароются обратно в песок подальше от грохота стрельбы».

Не отрываясь от гашетки пулемета, Поплавков проорал: «Надо выбить наездников! Выбивайте тех, кто на ящерах!» Вряд ли кто его услышал. Все посторонние звуки потонули в шуме боя.

Голова у глота, размером с лошадиную, все равно была непропорционально маленькая по сравнению с остальным гигантским телом. Шкура покрыта красно-коричневой чешуей с темными пятнами и тремя широкими охристо-желтыми полосами, проходящими вдоль середины спины. Если верить преданиям, глоты способны изменять окраску тела, как хамелеоны, в зависимости от температуры и освещения при условии, что долго находятся на одном и том же месте. Пасть, как у акулы, усеяна несколькими рядами острых зубов. Из-за них выстреливал длинный красный язык, раздвоенный на конце. Голова покрыта многочисленными изогнутыми роговыми шипами, которые сливались в некое подобие рогов над глазами и на горбе у основания шеи. За ним, как за щитом, прятался погонщик. Видна лишь голова в чалме и рука с пикой.

Глот считался существом, принадлежащим иному, давно ушедшему миру. Ящеров никогда не использовали в людских войнах. По преданиям, они охраняли усыпальницы вождей древних народов. Задолго до тех, кто заселил сегодняшний Туркестан. В те далекие времена вместо пустынь были леса и цветущие долины. Мутные, неглубокие арыки текут там, где когда-то плескалось море. Все меняется, и все не в лучшую сторону…

Из песка, шумно отфыркиваясь, показалась чудовищная голова. Следом за ней — короткая шея-обрубок, плечи, лапы… Из песка вылезал гигантский ящер. Казалось, длинному телу зверя нет конца. Наконец он полностью вылез из песка и громогласным ревом огласил окрестности.

Следом за первым ящером еще один. Затем к ним присоединилось еще двое. Итого четверо. Простая арифметика, но от этого не стало легче.

Хорошо были видны блестящие злые глаза и желтые игловидные клыки, торчащие из пасти. Треугольные костяные чешуйки на туше примыкали друг к другу без малейшего зазора. Универсальная защита, созданная природой, выглядела впечатляюще. Песок стекал с тела шелестящими потоками.

Ящеры ринулись вперед, повинуясь тычкам наездников. Песок так и летел из-под лап. Глоты ринулись к эшелону, стремясь расправиться с его защитниками, а заодно и перекусить.

Цепь красноармейцев, залегшая перед вагонами, дрогнула. Бойцы, штурмовавшие Перекоп по колено в гнилой воде Сиваша, ходившие в штыковые, когда закончатся патроны, дрогнули. Они на ходу бросали оружие, чтобы ничего не мешало бегу. На землю летели винтовки и шашки. Отступление к вагонам было стремительным. Еще немного — и паника станет всеобщей. Басмачам останется лишь переловить обезумевших людей в пустыне. Хотя зачем ловить? Краснопузые сами передохнут среди барханов. Пески быстро поглотят живых, а солнце и ветер выбелят кости…

Командиры бестолково размахивали наганами, пытаясь прекратить панику. Комиссар отряда не придумал ничего лучшего, как стрелять из пистолета паникерам в спины. Он не заметил, как первый выбравшийся из песка глот оказался у него за спиной. Мощные челюсти, лязгнув, сомкнулись на шее. Обезглавленное тело, помедлив мгновение, осело мешком, заливая все вокруг фонтанирующей кровью из обрубка шеи.

Отступающих остановили у самых вагонов. Под угрозой немедленного расстрела солдаты залегли под теплушками. Последняя линия обороны.

«Максим» от беспрерывной стрельбы походил на закипевший самовар. Аким отвинтил медную пробку на кожухе, долил воды, стараясь не обжечься. Заодно и сам отхлебнул, солнце жарило немилосердно. И сразу же выплюнул, хорошо не успел проглотить. Она была налита в солдатский котелок, стоящий под рукой. Чтобы не подвергаться искушению, погибший пулеметчик сам добавил в воду несколько капель керосина.

Закончив с доливкой, взглянул на своего второго номера, ободряюще кивнул: не дрейфь, прорвемся. Тот робко улыбнулся и тут же болезненно сморщился. Зажимая ладонью грудь, вдруг отвалился в сторону. Раненым занялся подносчик боеприпасов. Инквизитор лег за пулемет. Расстреляв ленту, обернулся:

— Как он?

— Не жилец.

— Тащи патроны. С ним потом разберемся.

— Может, перебинтовать.

— Не кричи. Жизнь коротка, пусть потерпит немного.

По тендеру паровоза все чаще стучали пули, выбивая похоронную морзянку. Машинист с помощником мотались под вражеским огнем, затыкали пробоины заточенными деревянными колышками. До ближайшей водокачки девяносто верст с гаком. На память путейцы не жаловались. Им еще ни разу не попадался водовод среди барханов, только на полустанках. Вытечет вода — всем хана, а так всегда есть шанс уцелеть. На пулевые пробоины в топливном баке не обращали внимания: мазут давно закончился. Паровоз топили распиленными шпалами и церковными дровами, поливая их хлопковым маслом. На комиссарском жаргоне «церковные дрова» — иконы и расколотые иконостасы из церквей, превращенных в клубы культпросвета. «Наш паровоз вперед летит…», и где-то там остановка. Далее по тексту. Слова революционной песни с ужасающей прытью становились явью, обрастая плотью и кровью…

На одной из остановок, когда пополняли запас шпал для топлива и для растопки, загрузили подводу церковных дров. Новая власть Туркестана мечети трогать пока остерегалась, а вот редкие церквушки прочесали. Вот, поди, муллы радуются, руки потирают: русские своих же единоверцев ошкурили. Иконы демонстративно пустили на дрова…

Поплавков расстреливал ленту за лентой. Промахнуться было трудно: расстояние, отделявшее его от врагов, едва ли превышало сотню шагов. Один наездник на глоте проскочил в мертвую зону для пулеметчика. Не достать.

По защитному щитку «максима» не раз и не два звонко цокали пули. Пока цел.

Ближайший наездник на ящере подлетел к паровозу и, громко визжа, стал остервенело тыкать в него пикой. Глот нервно охаживал себя по бокам хвостом. Ему не нравился запах машинного масла и сгоревшего угля, которым пропах весь эшелон, от паровоза до последнего вагона. Машинист пустил струю пара. Ошпаренный ящер шарахнулся в сторону, громко шипя от боли.

— Бей всадника! — крикнул над ухом боец в буденовке.

Поплавков повел стволом пулемета, поймал в перекрестье прицела голову в чалме, выглядывающую из-за шипастого горба, и нажал на гашетку. Короткая очередь в три патрона — и голова лопнула. Наездник, даже не вскрикнув, вылетел пулей из седла. Гигантская ящерица, оставшись без погонщика, в мгновение ока зарылась в песок. Мощные лапы с когтями, как у крота, позволяли плотоядному ящеру без помех перемещаться в толщах песка, будто рыба в воде. Ошпаренный ящер зарывался все глубже под ближайший бархан, где тихо и спокойно. Не воняет мазутом и железом…

Сразив почти в упор наездника, инквизитор поспешно перенес пулеметный огонь на пеших. В воздухе летали клочья ваты, вырванные пулями из их стеганых халатов.

Пулемет слева замолчал. Перекосило ленту? Патроны закончились? Поплавков резко обернулся, чтобы скомандовать бойцу посмотреть, что у них творится на левом фланге. Слова застряли в горле. С той стороны, где еще минуту назад строчил второй пулемет, пытался вскарабкаться на паровоз глот. Ящер крутил головой на короткой шее, осматривал крышу паровоза, выискивая хитрых двуногих с нежным мясом и хрупкими косточками и сочным костным мозгом.

Глот встал на задние лапы, опираясь на хвост. Передними он елозил по тендеру. Из пасти торчала в ошметках зеленой формы человеческая рука, откушенная по локоть. Челюсти мерно двигались, как жернова, пережевывая добычу. Глаза размером с блюдце и вертикальным зрачком с презрительной надменностью рассматривали инквизитора. Дожует, залезет и примется за него. Боец приглушенно взвизгнул: «Мама-а-а!», выронил коробку с пулеметной лентой, без раздумий спрыгнул на землю и помчался вдоль теплушек. Теперь остановится только в Ташкенте.

Не спуская глаз с глота, Аким начал разворачивать тяжелый пулемет. Время остановилось, кто успеет первым. Рептилия напряглась. Было видно, как под бронированной шкурой перекатываются бугры мышц. Ящер поставил лапу на открытый короб, где вперемешку были свалены шпалы и церковные дрова. Инквизитор банально не успевал. Выиграть бы у судьбы еще две-три секунды. Под лапой глота громко треснула ростовая икона. Под весом туши она раскрошилась в щепу. Один из деревянных осколков, узкий и острый, как стилет, вошел в лапу, попав в зазор между костяными чешуйками. Окрестности потряс громогласный рев. Поплавкову заложило уши. Глот отпрянул от паровоза и затряс лапой, как обычная собачонка, укушенная осой. Шаткое равновесие потеряно. Ящер завалился на спину, давя погонщика и показывая белому свету серо-синее, как у утопленника, брюхо, не защищенное чешуей.

Успел. Поплавков перекрестил брюхо рептилии из пулемета. Громкий рев, полный боли и яростного желания поквитаться с обидчиком. Лапы разбрасывали вокруг кучи песка. Пули, войдя в незащищенное брюхо, искромсали плоть, попали в сердце, перебили позвоночник в нескольких местах и вызвали смерть. У всех есть слабое место. Надо только его найти. Почти черная кровь хлестала во все стороны и тут же мгновенно впитывалась в горячий песок. Инквизитор для верности всадил остатки пулеметной ленты в тушу одной длинной очередью.

Ничего, что второй номер сбежал. Рядом две пулеметные коробки, можно дотянуться рукой. И на том спасибо.

Несущаяся к эшелону орда басмачей резко выделялась на светло-желтом фоне барханов.

Пулемет бился в руках инквизитора, посылая свинцовые гостинцы врагам. Не отставал от него пулемет слева. Наконец-то проснулись артиллеристы, гулко ухнула пушка «бронепоезда». Аким обрадовался: «Сейчас заговорят оба орудия. Хана басмачам! Сегодня у гурий в раю будет аншлаг!» Но артиллеристы почему-то не спешили сказать свое веское слово…

Басмачи неудержимо лезли на позиции красногвардейцев. Они перли прямо на пулеметы и истошно орали: «Алла, алла! Ур-р-р!»

Подступы к железнодорожной насыпи густо усеялись трупами. Сквозь плотную огневую завесу прорывались лишь небольшие группы. Их уничтожали ручными гранатами, выстрелами из винтовок и пистолетов. До рукопашной дело пока не дошло.

Неожиданно крики и беспорядочная стрельба раздались в хвосте поезда, где располагалась платформа с орудиями. Не на артиллеристов ли беда навалилась? Может быть, поэтому и не слышно их?

Самые худшие предположения инквизитора оправдались. Державшие оборону в хвосте состава бойцы перебегали под вагонами на другую сторону полотна. Их атаковал отряд вражеской конницы. Под удар попали огневые позиции батареи. Артиллеристы развернули орудия в сторону кавалеристов, но дать залп не успели и отбивались чем попало. Командир батареи в упор бил из «Маузера», отстреливая верховых. Рослый заряжающий ловко орудовал увесистым банником, вышибая басмачей из седла. Командир отряда Гавриленко с взводом личной охраны бросился на выручку батарейцам. Бывший морской офицер лично повел последний резерв в бой. Они зашли басмачам во фланг. Их удар оказался стремительным. Они перекололи спешившихся и выбитых из седел. Русский трехгранный штык всегда острее и злее дамасской стали. Остальные начали отходить, гарцуя на безопасном расстоянии.

Несколько залпов картечью вдогонку окончательно разметали всадников в стеганых разноцветных халатах. Над головами наступающих появились клубки шрапнельных разрывов. Стальные шарики с визгом прошивали барханы насквозь и тех, кто пытался за ними укрыться. Песчаные холмы были призрачной иллюзией, которая оказалась не в силах стать укрытием.

Шрапнель густо нашпиговала барханы вместе с кавалеристами и их лошадьми. Плотность шрапнели была такова, что расстояние между ранами не превышало длины ладони. Особенно устрашающе выглядели огневые переломы конечностей, словно поработал маньяк-плотник тупым зубилом.

Покончив с кавалерией, батарейцы развернули в сторону головы эшелона. Там хорошо были видны две исполинские фигуры оставшихся ящеров. По такой цели грех промахнуться!

— Прицел четыреста, — командовал командир батареи. — По вра… тварям беглый огонь.

Артиллеристов не надо было поторапливать. Они отлично видели цель и понимали, что исход боя сейчас целиком зависит от них. Это была не просто схватка людей друг с другом. Шло настоящее сражение за жизнь. Кто кого. У ящера не вымолить пощады, и с ним нельзя заключить перемирие.

Артиллерия — оружие точное. Стреляет по науке: перелет, недолет, потом в самую точку. Бывалый, обстрелянный солдат не ждет третьего снаряда: как попал в «вилку» — сразу броском в сторону. Глот под орудийный обстрел попал впервые.

Первый снаряд — перелет. Второй — разорвался перед ящером. Осколки пробарабанили по чешуе. Третий снаряд артиллеристы вколотили глоту точно в грудь. Последнего ящера, неосторожно повернувшегося боком, разорвало напополам, как тряпичную куклу.

Куски мяса с обрывками чешуйчатой шкуры разлетались во все стороны. Кровь брызгала фонтаном. Жалкие ошметки последних рептилий дымились парными ломтями на песке.

Разрубленная прямым попаданием тварь неловко ворочалась, загребая передними лапами песок, пытаясь ползти. Сердце еще билось, гоня кровь по перебитым венам и артериям. Следом за ним тащились вывалившиеся внутренности, перевитые сизыми лианами кишок. Оставляя за собой темный след на желтом песке, монстр прополз еще с добрый десяток метров. Дернулся напоследок и затих.

«Беглый» огонь быстро начался и так же быстро прекратился. Закончились снаряды. Но и этого хватило. Когда бьешь по исполинским ящерам прямой наводкой, трудно промахнуться.

Дуэль артиллеристов с ящерами закончилась со счетом два ноль в их пользу.

Напор неприятеля постепенно ослабевал. Потери его были огромны. Атака захлебнулась. Бандиты, успевшие просочиться к вагонам, драпанули обратно в пустыню. Кому-то повезло уцелеть под перекрестным огнем орудий и последнего «максима», с которым виртуозно управлялся инквизитор, не выпуская из рук гашетки пулемета. Басмачам так и не удалось прорваться сквозь огневой щит.

Волна наступающих из пустыни на эшелон растеряла свою силу и вынуждена была повернуть назад. Инквизитор провожал фигурки бегущих длинными очередями, пока они не скрылись за барханами. Вода в кожухе пулемета закипела. Перегретый ствол не охлаждался. «Максим» начал «плеваться». О прицельной стрельбе можно было забыть, пока вода и ствол не остынут. Бой затих. Медно-красный солнечный диск медленно проваливался за горизонт.

Обессиленный от физического и нервного напряжения Поплавков опрокинулся навзничь. Раскаленная на солнце крыша обожгла спину сквозь плотную ткань гимнастерки. Солнце будто заколачивало лучи-гвозди в пустыню. Бой вытянул все силы из тела. Несмотря на жару, холодный пот выступил на лбу. Гимнастерка прилипла к телу, хоть выжимай. Руки дрожали. Инквизитора трясло как в ознобе. Непослушными пальцами рванул ворот гимнастерки так, что отлетела пуговица.

Все закончилось. Стало слышно громкое жужжание вездесущих мух, слетевшихся на запах крови. Высоко в небе пронзительно закричал стервятник, прилетевший за добычей. Падальщики всегда последними покидают поле боя.

Над Акимом склонился старик машинист паровоза с всклокоченной седой бородой. Он, как ребенка, гладил инквизитора по голове, приговаривая:

— Хорошо… Все хорошо. Сделал как надо…

Пережитое казалось страшным сном, который закончился радостным пробуждением. Бойцы вылезли из-под вагонов, откуда отстреливались от басмачей. Избежавшие, казалось, верной гибели люди смеялись и плакали. Все обнимались, кричали «ура», бросали вверх буденовки и фуражки. Это было не просто спасение. Это была победа.

К счастью, это был первый и последний бой на пути следования эшелона. Беспокоящие обстрелы из пустыни конных разъездов не в счет. В Туркестане есть такая национальная забава — стрелять по проезжающим поездам. В пустыне так скучно и тоскливо. Настоящему батыру негде проверить глазомер, пристрелять винтовку, показать удаль молодецкую да дурь неизбывную, помноженную на местный колорит.

В пустыне вокруг эшелона стало как в средневековом городе после чумы: много мертвых валяется в неестественных позах, живых не видно. Затаились среди барханов.

Красноармейцы ходили между убитых, собирая оружие и трофеи. Глухо матерились раненые. Их на шинелях и широких кусках брезента сносили в вагон-лазарет. Легкораненые ковыляли, опираясь на плечи товарищей.

Краском отряда Гавриленко в неизменном морском кителе без единой складки, словно и не было боя, принимал доклады командиров об убитых и о расходе боеприпасов.

Подбежал совсем юный взводный, так туго затянутый в ремни портупеей, что оставалось удивляться, как ему удается дышать:

— Разрешите доложить?

— Разрешаю, — кивнул командир отряда.

— Есть несколько раненых басмачей.

— Еще живы? — изумился командир. — У нас не полевой госпиталь, голубчик. На своих бинтов не хватает. Идите и разберитесь. Пока не совсем стемнело. Окажите им первую медицинскую помощь, — бывший моряк с нехорошей улыбочкой недвусмысленно похлопал рукой по кобуре на поясе. — Одна нога здесь, другая там.

— Но они еще живы…

— Выполня-я-ять! — рявкнул Гавриленко. От показного спокойствия не осталось и следа. Он не привык повторять два раза. — Салага сухопутная! Возьмешь моих хлопцев из охраны, им не привыкать. Лацис, Ханмамедов, ко мне!

Низенький красноармеец в гимнастерке не по размеру снял с плеча винтовку с примкнутым штыком и пробурчал:

— Ходи туда-сюда Ханмамедов. Порядок наводи.

— Бэла-аручки, — поддержал товарища широкоплечий блондин под два метра ростом. Он говорил с ярко выраженным прибалтийским акцентом. — Сразу нада-а было разобраться.

Начальник личной охраны зло бросил им вслед:

— Зарубить гадов надо. Еще патроны на них тратить. И руке тренировка, чтоб шашку не забывала.

Взводный с двумя красноармейцами скрылся в наступающей темноте. Вскоре оттуда донеслись сухие щелчки одиночных выстрелов…

* * *

Эшелон остановился в Катта-Кургане. С железнодорожной станции инквизитор отправился искать местную власть. Все вопросы Поплавков быстро решил с военным комендантом.

Военный комендант города, а заодно и всего Катта-Курганского района откровенно обрадовался, что инквизитор не потребовал выделить конвой для охраны собственной персоны. Басмачи налетят, сейчас каждый штык на счету. Но и совсем одного отпускать нельзя.

— Проводников я вам нашел, товарищ инквизитор.

Приятная новость. Нелегко подыскать надежных людей, которые могли бы провести его в сердце Мертвой пустыни через зыбучие пески и солончаки.

Знающих местность оказалось двое: длиннобородый старик и низкорослый парень. Как пояснил комендант, это были отец и сын. Они не раз тайно помогали пограничникам ловить контрабандистов. Деваться им некуда, отказаться не смогут. Если свои узнают, первой же ночью и удавят. На расправу с предателями народ везде спорый.

Слушая такие веселые рекомендации, Аким внимательно разглядывал проводников. Оба в новеньких не по размеру халатах.

Старик немного знал русский. Поняв, что речь идет о них, вмешался в разговор:

— Я с младший сын, старухом и внучка живем тут. Два старший сын — на бухарской земле. ЧК на лошадь приехал, моя ругал: «Твоя два сына, бухарский человек, наш враг!» Наган лицо тыкал, зуб выбил. Тама бек сыновья камча бил, кричал: «Ваша отец вор, шакал, большевик». Что будем делать? Куда надо ходить?

Признаться, Поплавков не понял, на что, собственно, сетует старик. Комендант пояснил, что раньше здесь никакой границы не знали. Пастухи пасли байские стада и на бухарской, и на теперешней стороне, где власть взяли в руки Советы. Когда же границу закрыли, часть семьи старика осталась на эмирской земле. Многим пастухам пришлось переквалифицироваться в контрабандисты.

— Что же, и теперь тебя обижают? — спросил инквизитор старика.

— Комендант сказал ЧК: моя хороший человек, не надо водить на расстрел. Он рибком сказал: моя помогай надо. Рибком мине земля, кибитка, два овца давал, опий давал. Сказал, караван покажу, еще овца даст и опий много даст.

Комендант, перехватив недоуменный взгляд инквизитора, пояснил:

— Опиум у них здесь вместо денег. Революционный комитет налоги собирает опиумом. У них там в конце месяца вся комната до потолка этой пахучей дрянью забита, — он криво улыбнулся. — Зато ревкомовцы работают, как черти. По несколько дней не спят, только больно веселые, постоянно улыбка до ушей. Иногда такие декреты издают, мама не горюй… — он осекся, словно сболтнул лишнее. Теперь комендант обратился к старику: — Вот видишь, какая советская власть хорошая. Ревком тебе помогает. А скоро еще лучше будет, всю семью соберешь вместе. Мы скоро пойдем на эмира. Разобьем его, и будет на бухарской земле народная власть. Границы снова не станет.

До этого молчавший парень искренне обрадовался:

— Эмира живьем жечь будем. В котле сварим сына свиньи.

— Сварим! Вот ты и будешь поваром, — подтвердил комендант. Сын старика радостно заулыбался, наверное, представил себя с черпаком в руках у большого пузатого котла. Эмир горько плачет. Пощады просит, а он этим черпаком ему в харю тычет. — А пока товарища надо проводить в Мертвую пустыню. Места для тебя знакомые. Путь и укажешь.

Старик выставил перед собой морщинистые ладони и затряс головой:

— Нельзя туда. Кто в Мертвые пески ходит, сам мертвый становится. Там шайтан живет, людей жрет. Из костей одежду делает, из кожи сапоги шьет.

— Нет так нет, — неожиданно покладисто согласился комендант. — Не хочешь проводить уважаемого человека, делай, что хочешь. Хочешь, переселяйся к старшим сыновьям, хоть завтра. Нет, не будем откладывать, отправишься к ним сегодня.

Старик внимательно слушал, степенно оглаживая длинную бороду, согласно покачивая головой. Но когда до него дошел смысл сказанного, начал испуганно причитать:

— Ой, нельзя!.. Моя никуда не хочет, моя здесь хорошо. Меня живьем закопают. Бек сыновья убьет!

Когда он немного успокоился, комендант сказал, что судьба сыновей сейчас зависит от их отца. Бек ничего не знает о том, что старик «наводит» пограничников на караваны контрабандистов. Пока не знает. И если старик выведет инквизитора к Мертвым пескам, то бек так ничего и не узнает.

— Как бека кромсать, так мы в очереди первыми стояли, а как в Мертвую пустыню идти, так желания нет?

— Моя не понимать очередь! — глаза старика забегали из стороны в сторону. — Я совсем старый. Один раз был с отцом в Мертвой пустыне в детстве. Дорогу не помню.

— А твоя понимать, что ЧК сделает с саботажником. Они враз любому память освежат. Вспомнишь то, чего не знал, да уже поздно будет.

Старик опустил голову и тихо заплакал. Он хорошо запомнил свою единственную встречу с чекистами. Видимо, она была не из приятных.

Больше смерти местные жители Красного Туркестана боялись лишь чекистов. Смерть может быть разной. У нее множество ликов. Может быть легкой, как заслуженный отдых от земных тягот, забот и хлопот. А у чекистов ее еще надо заслужить. Вымолить, стоя на коленях…

Комендант привык действовать по-людоедски незамысловато, но идеологически правильно. Материальная заинтересованность — страшная сила, а подкрепленная угрозой скорой расправы — сила в квадрате.

— Ты погляди на него, артачиться вздумал, — комендант сжал кулаки. — Вы все здесь в моей воле ходите. И ты ходить будешь.

— В Мертвой пустыне развалины Старой крепости. Ее стерегут духи мертвых стражей. Охраняют покой своего господина. При жизни они его не смогли защитить, и в наказание за это воины заступили в вечный караул, — сквозь слезы бормотал старик, шмыгая носом. — Кто туда ходил и беспокоил мертвых, обратно уже не возвращался.

— Темнота, — почти ласково сказал комендант. — Живых бояться надо, а не мертвяков.

Старик перестал причитать. Еле шевеля губами, будто каждое слово давалось ему с трудом, произнес:

— Моя проводить в Мертвую пустыню. Пошел прощаться и собираться в дорогу.

— Вот и славно! — комендант одобрительно кивнул. — Вернешься — получишь барана и опиум. Много опиума. На всю семью хватит и сыновьям еще останется. Ревком нежадный, знает, что надо дехканам, чем душу успокоить и сердце порадовать.

Инквизитор, глядя в спину ссутулившемуся проводнику, сказал коменданту:

— Умеете вы работать с людьми.

— Это точно, — тот шлепнул свернутой нагайкой по открытой ладони. — Умею и люблю это дело.

— Проводник не подведет?

— А куда ему деваться. Семья-то здесь остается у нас. Сбежит — пощады никому не будет.

— Как бека варить — веселился, а в Мертвую пустыню идти — сразу захандрил.

— Здесь в наших краях смеется тот, кто стреляет первым. Так-то, с проводником вопрос решили. А в сопровождающие дам товарища Лю. Имя запомнить просто. Кличут его Ван. Стреляет хорошо.

— ?..

— Китайский батальон, — пояснил командир. — Из них формируем заставы в зачищенных от басмачей кишлаках. Отступать им некуда, в плен попасть себе дороже. Дерутся, как черти. Никого не щадят: ни себя, ни врагов. Местность знает, сам с боями прошел вдоль и поперек. А без провожатого никак нельзя. Не имею права, — он развел руки в стороны, словно извиняясь. — Специалисты вашего профиля на вес золота. Приказ самого. — Командир ткнул пальцем в небо.

— Неужто из самой небесной канцелярии.

— Бери выше. Сам Фрунзе распорядился.

— Точно, хороший стрелок!

— Отличный пулеметчик. Выше всех похвал. Настоящий виртуоз. Правда, по-русски почти не говорит.

— Я китайского не знаю, — инквизитор хотел отказаться, но передумал. Плохо говорит — оно и к лучшему, меньше болтать будет, А если живой останется, то ничего толком никому и не расскажет. — Мне с ним жестами общаться?

— Не переживайте так, — успокоил комендант. — Все понимает, как собака. Пули кладет кучно. Все пробоины на мишени можно ладонью закрыть. Никто не жаловался.

— Жалобщики в земле лежат?

— Почему в земле? У нас тут в основном песок. Убитых удобно прикапывать. Обвалил бархан, и все шито-крыто.

— Я слышал, тут у вас неспокойно? — спросил Аким. — Басмачи пошаливают. Долго их еще гонять по пустыне будете?

— Недолго им осталось плясать под дудку британских советников, — поделился о наболевшем комендант. — Муэтдин-Бек с Мадамином уже нам сдались вместе со всеми своими головорезами.

— Сразу в расход или чекистам отдали?

— Зачем в расход… обоих назначили командирами эскадронов одного из полков Интернациональной бригады. Лихо воюют, доложу я тебе. Назад им хода нет, а наше доверие еще заслужить надо. Повязали кровью голубчиков. Увидишь нашитую белую луну на рукаве, значит, это мадаминовцы. Красный полумесяц — муэдановцы из Интербригады. Смотри не перепутай, — рассмеялся краском. — А если серьезно, лучше держись от них подальше. Пустыня большая, песка на всех хватит, особенно когда их много, а свидетелей нет.

— С остальными что делать будете?

— Непримиримых перебьем — это вопрос времени, — буднично пояснил комендант. — Сейчас ведем переговоры с вменяемыми главарями. Просто и незамысловато предложили им должности председателей колхозов. Будут рулить дехканами, как и раньше, когда были баями. Налог нам, а не эмиру, как раньше.

— А потом?

— А дальше видно будет. Кровавая заваруха закончится. Время выждем, потихоньку оружие изымем, а дальше видно будет.

Что будет дальше, инквизитор понял и без разъяснений. Ей-богу, как раньше не додумались до такого простого решения.

— Надо всегда ставить перед собой большие цели — по ним тяжелее промазать! — одобрил инквизитор.

— К нам перебросили выпускной курс Ташкентской школы красных командиров. Решили обкатать перед выпуском. Значит, чтоб экзамены в бою сдавали. Лучших экзаменаторов, чем басмачи, не придумаешь. Сдача экзаменов всем будет автоматически засчитана, если разгромят отряд курбаши Хал-ходчи. Отряд Мадалинбека «ленинские юнкера» уже перебили. Курбаши тоже недолго осталось. Парням обещали после выпуска отпуск домой, так что считай ему уже кранты. Выпускники по пятам шли, но на перевале Чаткал-Даван начавшийся буран заставил прекратить погоню. Так что у них пока незачет. «Красные юнкера» притащили в штаб белогвардейца, подобранного на горной тропе. Раненный в бедро офицер показал на допросе, что Курбаши ушел в Мертвую пустыню. Куда и вы путь держите. Улавливаешь, к чему это я говорю?

— Улавливаю, — кивнул инквизитор. — Чего уж тут не понять. Ждать не могу. Пока найдете. Пока переловите-перебьете.

— Не сомневайся, перебьем. Парни землю роют. Выпуск откладывается. А за отпуск домой они кого хочешь на штыки поднимут. Мы телеграфировали о басмачах в Самарканд. Банда и банда. А как узнали, что Курбаши решил отсидеться в Мертвой пустыне, почему-то сразу засуетились. Он сам там со своими бандюганами скоро сдохнет. Гиблые места. Долго там не протянуть. Обещали прислать конную сотню для усиления из школы военных инструкторов и кавалерийский эскадрон особого пограничного полка. Правда, пока они не прибыли… Оружие и амуницию получите в оружейной. Это в штабе на первом этаже. Через полчаса подходите, я распоряжусь.

Комендант не обманул, когда Аким зашел в оружейку — комнату за металлической дверью, в воздухе стоял густой запах оружейной смазки вроде солидола или циатима. А может, пахло и тем и другим одновременно? Оружейник приглашающе обвел стеллажи, заставленные разнокалиберным оружием. В углу, как дрова, свалены шашки и сабли. Рядом громоздились цинки с патронами. Куда ни посмотри, взгляд натыкается на огнестрельное, колюще-режущее оружие. В оружейке оно повсюду стояло, висело, лежало.

Китаец был уже здесь. Он возился на корточках с английским пулеметом «льюис» на раздвинутых сошках. Щелкал, присоединяя и отсоединяя дисковый магазин. Ствол с радиатором и кожухом напоминал самоварный ствол, к которому пьяный слесарь присобачил с бодуна приклад, а потом подумал-подумал и приварил мушку. Внешний вид оружия не вязался с его отличными боевыми характеристиками.

Блины патронных дисков китаец аккуратно составил двумя стопками разной высоты. Одна стопка дисковых магазинов на девяносто семь патронов повыше, вторая, более узких, на сорок семь пониже.

Пулеметами «льюис» была вооружена личная охрана батьки Махно, прозванная в народе люйсистами. А Нестор Иванович всегда трепетно относился к собственной безопасности. До сих пор жив курилка. Носится на тачанках по степи, как роза в проруби. Никак не может определиться: с кем ему воевать. Бросается из крайности в крайность. Хлопцы устали закрашивать подписи на бортах тачанок. Утром, высунув язык, выводят кистью лозунг «Бей белых, пока не покраснеют». К вечеру закрашивают, чтобы намалевать «Бей красных, пока не побелеют». Противоречивая натура, анархист, одним словом…

— Хороший выбор, — одобрил Аким.

Китаец выпрямился, прижал руку к сердцу и склонился в полупоклоне:

— Красноармеец. Служу трудовому народу, — сказал и снова поклонился.

— Звать тебя как? — инквизитор внимательно смотрел на своего нового помощника.

— Чиво?

— Звать-то как?

— А, моя? Ван Ли.

— Иван Ли? Ну ладно, Иван так Иван?

Китаец отрицательно замотал головой:

— Нет, Ван. Моя Ван.

— Хорошо, хорошо, Ван. Это так, фигура речи, — инквизитор улыбнулся. — Можно даже сказать, метафора.

Осталось неясно, что для себя понял Ван из слов «фигура речи» и «метафора». Он заулыбался, безостановочно кивая, как китайский болванчик, в такт словам:

— Моя ходи Мертвый песок, не боис. И твоя не боис. Мы молодес.

— Товарищ Поплавков, — коротко представился инквизитор. — Можно просто Аким. — Он не любил опускаться до панибратства, но рассудил, что так будет проще в общении с единственным подчиненным. Проводника он в расчет не брал, так, путеводитель по пустыне…

Себе Аким выбрал кавалерийский карабин Мосина с неотъемным магазином на четыре патрона, снаряжаемый обоймами, плюс один патрон в патроннике. Дальность прямого выстрела меньше, чем у трехлинейки, но тупая головка пули имеет более мощное останавливающее действие. Нелишнее качество, если придется стрелять не только по людям, а по кому-нибудь покрупнее.

Инквизитор положил карабин на обитый жестью стол для чистки оружия. На одном дыхании разобрал карабин. Внимательно осмотрел каждую деталь, только на зуб не попробовал, произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ложе не для эстетов. Хромает качество врезки металла в дерево.

— Небольшой разброс по горизонтали, — оружейник признал в инквизиторе родственную душу.

— Спасибо, учту, — Поплавков, вооружившись масленкой, ветошью и набором для чистки, начал приводить оружие в порядок. Убрал лишнюю смазку, похоже, здесь ее не жалели. В его бытность на фронте темное, почти черное оружейное масло с терпким характерным запахом можно было достать сверх нормы только через знакомых расхитителей армейского имущества — интендантов складской службы.

Тщательно вычистил карабин, собрал. Несколько раз клацнул затвором. Вставил обойму, дослал патрон в патронник. Порядок, теперь в бою не подведет.

Он мог с закрытыми глазами за считаные секунды разобрать карабин, вновь его собрать и изготовиться к стрельбе из любого положения. Оружие знакомое.

Инквизитор взял восемнадцать снаряженных обойм. Обвешал поясной ремень кожаными патронными подсумками по три обоймы в каждом. Пополнил носимый боекомплект — пятьдесят патронов россыпью к нагану и еще полторы сотни к карабину. Каждый взял себе по шесть гранат. Запалы в лимонки ввинтили сразу. Инквизитор нашел для себя драгунский заплечный ранец из добротной кожи старого довоенного образца с тисненым клеймом Французского иностранного легиона на верхнем клапане.

Как он сюда попал, одному богу известно. Идеальная вещь для походной жизни. Поплавков сложил в него боеприпасы и гранаты. Еще и место осталось. Подумал немного и добавил еще парочку гранат. Хороший цейсовский бинокль, лежащий на верхе оружейной пирамиды, перекочевал в ранец. Хорошая оптика никогда не помешает. Запас карман не тянет. Пригодится.

Ван выбрал привычный солдатский вещмешок. Вот у него лишнего места точно не осталось. Вещмешок затянул лентами под самую горловину. Оставшиеся диски с патронами сложил в две пулеметные сумки с широкими ремнями. Хочешь — через плечо носи, хочешь — за спиной. Как кому нравится.

Оружейник только головой качал, наблюдая, как двое потрошат его остров сокровищ.

Китаец напоследок выбрал себе американский кольт сорок пятого калибра в поцарапанной кобуре. Прежний владелец, похоже, до последнего не хотел расставаться с пистолетом. На взгляд инквизитора, он слишком громко стреляет, но энергии пули хватает, чтобы жертву в буквальном смысле слова отбросить на несколько метров. Идеальный смертоносный механизм для ближнего боя. К нему Ван присоединил четыре магазина на семь патронов и две картонные коробки по двадцать штук. Было видно, что он взял бы еще, но больше не было.

Вроде затарились всем, чем нужно. Ничего не забыли. Аким спросил у дежурного:

— Номера на оружие кто будет переписывать? Вы или дежурный?

— А забирайте, — обреченно махнул рукой оружейник. Похоже, он уже успел «смириться» с налетом на его вотчину. — Завтра ребята из рейда вернутся, еще этого добра притащат. Не обеднеем. «Льюис» взяли, одобряю, хорошая машинка. На моей памяти ни разу его не клинило. Старой сборки. До войны все детали вручную подгоняли. — То, что они забирают пулемет, вот это огорчало прижимистого начальника оружейки. Он и не пытался этого скрывать.

— Когда вернемся сюда, вам оружие сдавать? — уточнил Поплавков. Он во всем любил точность.

— Можно в оружейку сдать, — он звякнул внушительной связкой ключей в руке. — Можете себе оставить, как комендант решит. На моей памяти еще никто добровольно ничего не возвращал… Даже когда живые с задания возвращались.

После оружейной комнаты дежурный отвел их в караулку напоить чаем и перекусить. Китаец торопливо съел нехитрый обед: картошка с бараниной в солдатских котелках. Чай наливали из носатого чайника в эмалированные кружки со сколотыми краями. Кусковой сахар лежал на одиноко стоящем в центре стола синем блюдце.

В отличие от Вана инквизитор чай пил не спеша. Сначала рафинад долго не растворялся в кипятке. Потом подождал, пока остынет. Когда еще выдастся спокойная минутка вот так посидеть в цивилизованной обстановке.

Ван умчался на конюшню заниматься лошадьми для них. Акиму после ужина удалось поспать на свободном топчане в караулке. Спартанская обстановка без особых удобств, ну да не привыкать.

Еще затемно его подняли. Пора в путь по утренней прохладе, пока солнце не начнет немилосердно жарить землю.

Инквизитор вышел на крыльцо комендатуры и сразу же наткнулся на Вана. Он уже возился с лошадьми, привязанными к коновязи. Рядом скучал часовой с трехлинейкой на плече с примкнутым к стволу штыком. Китаец позаботился о выделенных лошадях, провизии и запасах воды. Позади седел привьючил бурдюки с драгоценной жидкостью. Без воды в пустыне нечего делать. Поплавков повесил на пояс флягу — личный неприкосновенный запас.

Жеребец, который достался инквизитору, вытянул крутую шею — ждал угощения. Пофыркивая, он по-собачьи обнюхивал нового хозяина. Не дождавшись угощения, ткнулся мордой в плечо. Аким пошатнулся:

— Эх, досада! Забыл прихватить тебе сахарку. Считай, теперь два куска за мной.

Но четвероногий сладкоежка-вымогатель не верил и начал лизать пустую ладонь. Ван осуждающе проворчал, подтягивая подпругу седла на инквизиторском коне:

— Чай пил, себе сахар не забыл… Не-хо-ро-шо!

Китаец достал из кармана крохотный огрызок и протянул коню. Поплавкову пришлось смолчать: виноват. Не подумал…

* * *

Сборы были короткими. Инквизитор не собирался ни на минуту задерживаться в Катта-Кургане. Выехав из города, маленький отряд из трех всадников сразу же свернул с накатанной дороги на боковую тропу, тянущуюся вдоль реки. До пустыни еще пара дневных переходов, под копытами потянулась заболоченная низменность. Всадники попали в густые заросли тугая. Под ногами захлюпала болотная жижа. Колючие ветки цеплялись за одежду, больно царапали лицо и руки. Троица молча сносила все. Наконец кусты стали ниже и реже. Зато ноги коней вязли все глубже. Топкая низменность закончилась. Выбрались на твердую почву, оставляя все дальше за спиной реку.

Впереди ехал старик, показывая дорогу. Китаец, опустив поводья, вполглаза дремал в седле. Проводник безошибочно выбирал путь в паутине многочисленных троп, исполосовавших вдоль и поперек широкую речную долину.

Старик ехал впереди, покачиваясь в седле. В голове крутились мысли, похожие одна на другую. «Слезть бы с седла, размять ноги. Убежать в густой колючий кустарник. Затеряться. Спрятаться от них. — Он воровато оглянулся на своих спутников, и его охватил холодный страх. — Ой, не та дорога и люди не те! Пропаду я с ними, пропаду!»

Холодные глаза инквизитора, казалось, смотрели прямо в душу старику. Так равнодушно смотрит варан на тушканчика перед тем, как им перекусить.

«Он… он все видит. Все знает! Не уйти, не обмануть этого страшного человека в красной кожанке, — обреченно размышлял проводник, и его захлестнула острая ненависть к этим двоим, ритмично качающимся в седлах позади. — Моя жизнь всегда в чужих руках».

Инквизитор недобро улыбнулся старику и демонстративно расстегнул клапан кобуры, висящей на бедре. Достаточно только посмотреть на такого — и даже не нужно уметь читать мысли. Сразу видно, что он печется лишь за сохранность своей шкуры, чтобы не появилось лишней дырки в старом теле. Мечтает вернуться к своим баранам…

Когда солнце встало в зените, прожигая землю насквозь, остановились на привал. Остаток дня и всю ночь отдыхали, а утром выступили в поход.

Речная долина сменилась степью, на взгляд Акима, названа степью по недоразумению. От ее зеленого покрова осталось лишь воспоминание: траву начисто выжгло солнце. Лишь кое-где виднелись редкие пятна неприхотливой верблюжьей колючки. Но даже колючка побурела, не выдержав зноя.

Ни ветра, ни облачка. Раскаленный воздух насыщен мельчайшей лессовой пылью. Она покрывает все вокруг желто-серой пеленой, лезет в глаза, уши, скрипит на зубах, смешивается с потом, грязными струями течет по лицам, проникает за воротник. Увеличили интервалы в колонне, чтобы меньше глотать пыль. Аким ехал вторым за стариком. Замыкал шествие китаец. Спутники инквизитора не отличались особой разговорчивостью, а он не собирался навязываться своим попутчикам.

Впереди гигантским озером заискрились солончаки. Мираж был настолько реалистичным, что даже бывалый проводник невольно заторопил своего коня. И вот под копытами уже похрустывает белоснежная корочка. Соль так мелка, что, как пыль, клубами поднимается вверх. От нее слезятся глаза, а тело нестерпимо зудит.

Наконец из белой дымки вынырнула привычная степь с потрескавшейся от жары землей. Изнурительный пятичасовой марш через солончаки завершен. Привал. Скоро степь закончится и начнутся барханы Мертвой пустыни. Надо отдохнуть перед броском в неизвестность…

* * *

Шестой день они ехали по Мертвой пустыне. С восходом солнца температура стремительно росла. Хорошо, что они были на лошадях. К полудню песок пек даже через подошвы сапог. Но не этот жар и не сухость воздуха были причиной мучений. С утра поднимался сухой, колючий ветер. Он нес тучи песка, такие густые, что днем солнце, казалось, было в тумане. Раскаленный песок сек лицо и руки, набивался в глаза, в уши — всюду, куда можно. Он вызывал зуд на коже, и без того воспалившейся от сухого, горячего ветра.

— Начальник, смотри туда, — проводник показывал рукой в сторону.

Инквизитор приложил руку к козырьку, прикрывая глаза от солнца. Крупный стервятник, сложив крылья, сел на верхушку ближайшей песчаной дюны. Он направил коня в ту сторону.

— Поглядим, что птичка нашла, — Аким тронул поводья, задавая скакуну направление.

Спутники своих лошадей не торопили, двигаясь следом. И так понятно, что найдут. Поглядеть было на что или на кого?

Страшна участь тех, над кем начинали кружить черные птицы. Они безошибочно определяли, что время, отпущенное их жертве, истекало. Они не охотники. Могильщикам из поднебесья сладка падаль, зловоние которой долетает до небес, распространяясь по всей пустыне. Никто среди барханов не мог укрыться от их глаз. Живые — условно мертвые. Грань между жизнью и смертью тонка, не толще волоса. И проходит совсем рядом.

Отвратительные твари с голыми вытянутыми шеями. Те же крысы, только с крыльями. Задрав голову к небу, часто можно было увидеть стервятников. Они кружили в вышине, расправив широкие крылья, паря на восходящих потоках теплого воздуха. Крылатые вестники смерти кормились мертвечиной, а пустыня исправно снабжала их пропитанием.

Два трупа лежали на песке в изломанных позах на расстоянии метров пяти друг от друга. Почти скелеты без кистей и ступней. От цветастых халатов остались лишь лохмотья. Завяленные на солнце куски мяса свисают с объеденных костей. Головы обклеваны и объедены падальщиками так, что обнажились лицевые кости.

Наглядная иллюстрация зыбкости бытия: утром ты скачешь по пустыне, а вечером ты корм для падальщиков. Близость смерти обостряет все чувства, а заодно настраивает на никому не нужные философствования…

Третьего погибшего нашли под барханом, на который уселся стервятник. Этот был одет в белый пустынный костюм. Светлые волосы под кепи указывали на европейское происхождение. Он лежал навзничь на земле. Руки вытянуты вдоль тела, левая нога прямая, правая немного согнута. Положение мертвеца свидетельствовало о его внезапной гибели на ходу. Куртка на спине изорвана птичьими когтями, сквозь лохмотья мяса видны лопатки. Помешался от страха, вот сердечко и не выдержало.

Старик не стал слезать с лошади. Лишь поцокал языком:

— Плохой зверь. Людей убил, ноги-руки кушал. Плохо! Чем ближе Мертвые пески, тем хуже. Еще не поздно повернуть назад. Живые останемся.

Инквизитор промолчал, не стал отвечать. К чему слова, и так ясно: не к теще на блины едут.

Поплавков в отличие от обычного человека не испытывал никаких чувств, кроме профессионального интереса, от вида растерзанных трупов.

Так, что мы имеем. У двух трупов нет кистей, третий умер на бегу, бросив оружие. Значит, не надеялся на него. С кем же они столкнулись? Пока сами не увидим — не узнаем.

Рядом с телами лежали винтовки и сломанная сабля. Обоймы в винторезах пустые. Все патроны расстреляли, а перезарядить не успели. О чем это говорит? Нападавший приблизился вплотную, и началась бойня.

Судя по почерневшей коже и тошнотворно-сладкому запаху, они здесь лежат суток двое-трое, не больше…

— Давай показывай дорогу, — только и сказал инквизитор проводнику. Тот собрался начать причитать, взывая к небесам. Но столкнулся взглядом с Акимом и передумал. Отряд вытянулся в привычную колонну. Старик впереди. Инквизитор с китайцем следом.

Подул ветер, и песчинка за песчинкой стало заносить трупы. Если стервятники не поторопятся, скоро от них не останется и следа. Ветер окажет мертвецам последнюю услугу, укутает их в шуршаще-песчаный саван. Так было, так есть, так будет…

Поднявшееся из-за горизонта солнце быстро раскалило поверхность пустыни. Кони взобрались на вершину очередного огромного бархана. Проводник показал рукой на точку, темнеющую у самого горизонта, и сказал:

— В той стороне находятся развалины Старой крепости.

— Не очень ты разговорчивый! — обронил Аким. Щурясь от солнца, он посмотрел в бинокль, но точка так и осталась размытым пятнышком, несмотря на мощную оптику.

Во все стороны простирались высокие барханы, абсолютно лишенные растительности. Вечные песчаные волны рядами уходили вдаль, сколько хватало взгляда. Даже если смотреть в бинокль, то все равно не увидишь ничего, кроме Мертвой пустыни, равнодушно уходящей за горизонт.

Трое людей давно потеряли счет километрам, пройденным среди барханов. Вдруг неожиданно их глазам открылась фантастическая картина. С вершины низкой каменной гряды, на которую они взобрались, во все стороны виднелась сплошная волнистая равнина сыпучего песка, совершенно лишенная всяких следов растительности. Высокие барханы — вечные волны песчаного моря — рядами уходили вдаль. Поплавков взглянул в бинокль, висящий на шее, и не смог увидеть ничего, кроме мертвого сухого песчаного моря. Однообразная желтая равнина уходила за горизонт. «Хоть бы мираж какой появился! Одно и то же! Действительно, жизнь здесь невозможна», — подумал он.

Гибель всему живому, не только людям, сулили эти голые сыпучие пески, переносимые ветром. Единственными признаками жизни в море подвижного нагретого песка были ленточки следов на барханах. Это были следы мелких ящериц и крупных насекомых. Рассказы, слышанные инквизитором в эшелоне, о больших караванах, засыпанных песком, теперь не казались преувеличением. Вода заканчивалась; бурдюки с водой отзывались на тряску громким полупорожним всплеском. Солнце пекло немилосердно.

Вдалеке, почти у зыбкой дрожащей линии горизонта, появилось небольшое облачко. Аким опять взялся за бинокль. Мощная оптика приблизила картинку. Раскаленный песок месила группа всадников. Конники неторопливо двигались в такт медленному, неясному дыханию пустыни. Время отсчитывалось огромными песочными часами барханов: так было, так есть, так будет…

— Караван! — объявил спутникам инквизитор.

Ван с проводником, ссутулившись, сидели в седлах.

— Почудилось тебе, начальник. Нет здесь караванов, — тихо просипел проводник. Пересохшее горло саднило. Говорить было больно. — Здесь лишь миражи… одни миражи.

Ни слова не говоря, Аким подъехал к нему:

— Посмотри сам. На! — инквизитор протянул старику бинокль.

— Ничего не вижу, — монотонно протянул проводник, водя биноклем из стороны в сторону. Он приложил к глазам бинокль обратной стороной.

Инквизитор досадливо поморщился и бесцеремонно перевернул бинокль, больно ткнув окулярами в лицо.

— О-о-о! — удивленно протянул проводник, вглядываясь.

Когда густое облако пыли в направлении, указанном Поплавковым, оседало, в оптику были видны всадники.

В караване их заметили. Густое облако пыли изменило свой курс и резво направилось к ним.

Когда всадники подскакали ближе, стала различима сбруя коней. Сами верховые были одеты, несмотря на жару, в пестрые ватные халаты по местной моде. У каждого на боку висела кривая сабля или шашка. За плечами винтовки.

Поняв, что их все равно заметили, инквизитор помахал им рукой. В ответ на приветствие всадники выхватили сабли из ножен и, пришпорив коней, помчались к ним. Огненное солнце угрожающим блеском сверкало на обнаженных клинках.

Инквизитор и пулеметчик спешились. Сподручнее стрелять, чувствуя под ногами твердую поверхность. Лошадь испугается грохота выстрела. Следующая пуля уйдет в «молоко». В том, что им придется принять бой, никто не сомневался.

За их спинами раздалось громкое ржание. Проводник быстро удалялся от них, нахлестывая нагайкой коня. Мчался во весь опор, но не в обратную сторону, откуда они пришли. Он скакал по большой дуге, обходя с правой стороны развалины Старой крепости.

Китаец вскинул «льюис»:

— Отставить, — гаркнул инквизитор.

— Он же враг, — Ван нехотя опустил ствол ручного пулемета. С оружием он никогда не расставался, даже в седле. Ручник всегда был у него под рукой, лежа поперек седла. — Дезертир.

— Враг, — согласился Аким. — Струхнул оставаться с нами. Мы с ним позже разберемся. Вернемся и разберемся. Я этим лично займусь.

Ван с досадой сплюнул на песок. «У него еще хватает сил плеваться, — с завистью подумал Поплавков. — У меня во рту не язык, а кусок наждачной бумаги».

На улепетывающего проводника басмачи не обратили внимания. Оставили на закуску? Да какая разница. То, что это басмачи, Аким не сомневался. Может, это даже были бойцы Интернациональной бригады. Но когда в пустыне нет свидетелей, разница между обычным бандюганом и интербригадовцем стирается. В пустыне, здесь и сейчас, все решает сила.

Маленький отряд оказался на вершине бархана, к которому быстро приближалась кавалькада в три десятка с гаком сабель. Инквизитор и пулеметчик. Два бойца — это все равно отряд… который не хочет умирать.

Китаец раздвинул сошки на конце пулемета и залег на верхушке бархана. Идеальная огневая позиция. Стремительно приближающиеся всадники видны как на ладони.

Впереди всех скакал всадник в белой чалме. Низко пригнувшись, он гнал коня, охаживая его по бокам камчой. Ему хотелось дорваться до двух иноверцев первым. Напоить верный клинок вражеской кровью. Стяжать славу самого быстрого наездника и лихого рубаки…

Аким вскинул карабин к плечу. Хлестко щелкнул одиночный выстрел. Самый быстрый умер первым. Тупая пуля калибра семь шестьдесят два миллиметра проделала аккуратное входное отверстие в груди. Зато выходное в спине было размером с кулак. Чалма упала на песок. Следом за ней кувыркнулся через шею скакуна ее хозяин.

— Шанго, — оскалился китаец, нажимая на спуск пулемета.

Свинец обильно поливал конную лаву, несущуюся на них во весь опор. Ван расстрелял диск в несколько длинных очередей. Кавалеристов выкашивало пулеметным огнем. Но конники упрямо перли на них. Когда Ван менял пустой диск на новый, Аким успел расстрелять лишь одну обойму.

«Клац!» — щелкнул полный диск с патронами, вставая на место. Ван передернул затвор и короткой очередью скосил вырвавшегося вперед. Не везло сегодня прытким.

Кавалеристы во весь карьер, оставляя пыльный след, приближались.

— Ал-ла-а-а! — закричал один из всадников. Его тут же поддержали громким свистом и улюлюканьем.

— Собака! Шакал! — вопил в ответ китаец, одновременно стреляя по кавалеристам. — Ходи сюда, скоро ходи. Скоро-скоро убивать буду.

Ругался пулеметчик без малейшего акцента и исключительно в единственном числе. Инквизитор отметил про себя, он не кричал: «Ура-а!»

«Неужели пулемет их не остановит?» — обеспокоился Аким, лихорадочно меняя пустую обойму в карабине. Минутой раньше Ван сменил очередной диск и теперь лихорадочно опустошал его. Гильзы, курясь синеватым дымком, падали под пулемет, росли горкой. Он повернул хобот пулемета влево и в недоумении замер. Там, впереди, суматошно мелькали всадники, поблескивая саблями. Капельки горячего, едкого пота заползли в глаза Ван Ли, на секунду затуманив их. Он поспешно стер пот рукавом гимнастерки.

Одна пустая патронная сумка для пулеметных дисков сиротливо валялась на песке, отброшенная за ненадобностью. Вторая, тоже небездонная, была под правой рукой пулеметчика. Пустые блины дисков Ван просто отбрасывал в сторону. Не стоит их беречь, все равно нет патронов россыпью, чтобы их снарядить по новой.

Инквизитор ощутил под ногами едва заметные подземные толчки. Может, такая дрожь земли — предвестник землетрясения? Кони начали беситься, и всадники с трудом держали их в повиновении.

Аким повернул голову. Там, где лежали убитые всадники, опередившие товарищей, и раненая лошадь вспахивала песок окровавленной ногой, пытаясь подняться, никого не было. Ни конников, ни их верных боевых скакунов. Будто корова языком слизнула. А может, не корова? Там, где только что лежали тела людей и животных, лишь осыпался песок в воронку, расширяющуюся и углубляющуюся на глазах. Зыбучие пески? Вот удача, на которую никто не рассчитывал. Поплавков рано обрадовался.

Песок начал проседать под басмачами. Несколько секунд — и всадники беспомощно крутились верхом в центре глубокого песчаного кратера. Солнце висело почти над головой, а в кратере царило удушливое безветрие. В центре послышались крики: песок завибрировал, засасывая лошадей сначала по живот, затем полностью. Спешившиеся всадники тоже стали погружаться в сухую, зыбучую трясину.

Басмачи пытались ухватиться руками за поверхность, но в ладонях остались лишь горсти песка. Желтые шелестящие волны сомкнулись над истошно кричащими людьми. Из глубины доносилось довольное урчание. Голодное существо проснулось и теперь разминало челюсти, пережевывая человеческую плоть. Было видно, как под слоем песка перекатывается что-то огромное.

— Вперед! На бархан! — крикнул инквизитор. Он вцепился в пулеметчика, ушедшего в песок по пояс, и сумел-таки выдернуть его. — Наверх! — заорал Аким. Лошади и всадники один за другим исчезли в волнующемся песке, остальные бросились на штурм песчаного кратера.

Песок уходил из-под ног, и через каждые три отчаянных шага люди сползали вниз на два. Гигантская песчаная воронка стремилась затянуть людей, расправляясь попутно с брошенными лошадьми.

Под слоем песка ворочалось невидимое чудовище.

Со склонов барханов потекли тоненькие песчаные ручейки. Они на глазах превращались в потоки, устремившиеся к центру воронки. Песок уже не тек вниз, он обваливался пластами, увлекая за собой целые лавины. Словно некая могучая сила заставляла песок течь вниз, образуя ручейки, сливавшиеся в причудливые песочные змейки.

Там, где еще несколько мгновений назад, играя клинками на солнце, наметом заходили на них всадники, творилось невероятное. Гортанные вопли «Ал-ла-а-а!» наступающих врагов сменились криками ужаса, заглушаемыми громким конским ржанием.

Если бы рядом был ускакавший проводник, он поведал бы, что конский топот разбудил стража Мертвой пустыни. Он поджидает свои жертвы в толще песков, время от времени пробуждаясь от многолетнего сна.

Чудовищных размеров червь моментально выкапывает в песке воронку. Лежит, затаившись на дне, и раскрывает огромную пасть, чтобы насытиться. Он шевелится, сокращая мышцы исполинского тела, песок осыпается ко дну, и жертвы падают прямо ему в пасть. Пробуждается же он, когда чувствует вибрацию от движения живых существ.

Инквизитор и пулеметчик, увязая в песке, бежали подальше от края смертоносной воронки. Прочь от гиблого места. Со дна воронки донеслось сытное, довольное урчание. Песок перестал осыпаться. Насытившееся чудовище утихомирилось.

Подул ветер, и песок принялся упорно заносить воронку. Вскоре от нее не останется и следа. Так было, так есть, так будет…

Их лошадей нигде не было видно, как ни крутился Поплавков, осматривая пустыню. Бинокль не помог. Видать, кони, напуганные грохотом боя и песчаной тварью, умчались куда глаза глядят. В горячке боя было не до них. Так инквизитор и красноармеец стали безлошадными.

Дальше им предстояло идти вдвоем. Впереди Аким, сзади Ван с тяжелой трубой пулемета на плече. Инквизитор предложил нести «льюис» по очереди, но упрямый китаец лишь отрицательно мотнул головой.

Две человеческие фигурки, как заведенные игрушки, шли километр за километром. С бархана на бархан. Руины Старой крепости, виденные в бинокль, стали казаться миражом, манившим в самое пекло пустыни.

Инквизитор и пулеметчик медленно брели по Мертвой пустыне. Ноги тащат по земле на автомате. Скоро фляги показали дно. Жажда мучила немилосердно, и теперь не осталось ничего важнее, чем просто переставлять ноги: левая — правая… левая — правая… Развалины Старой крепости приближались очень медленно, потихоньку.

В пустыне тень материальна. В ней можно полежать, ненадолго получить иллюзию прохлады, искупавшись в тени, как в воде. Аким и Ван шли, загребая ногами песок, к Старой крепости, надеясь найти тень и отдых. Главное — добраться до развалин и укрыться в тени. Удушливый жар заполнил все вокруг. Тело человеческое в таких условиях бессильно, только воля и упрямство заставляют переставлять ноги и двигаться к цели.

Инквизитор посмотрел в бинокль. Между двумя большими барханами было хорошо видно изломанную линию — контуры остатков крепостных стен. Как далеко! Неизвестно, сколько еще времени предстояло идти, а они уже совсем выбились из сил.

— Жа-а-арко! — тяжело процедил сквозь зубы Ван.

— Разве это жарко, — невозмутимо отозвался Поплавков, щурясь из-под козырька фуражки. — Вот когда ты один против стаи оборотней, тогда действительно жарко. Аж дым из ушей валит. — По шее скатилась капля пота, но, не достигнув воротника, испарилась, не оставив после себя даже небольшого пятнышка соли. Это был самый главный и страшный признак обезвоживания… Заветная цель, казалось, отодвигалась от утомленных людей.

Еле волоча ноги, они в конце концов преодолели расстояние до развалин. Перед ними раскинулись занесенные песком остатки разрушенных стен со сглаженными ветром углами. Когда-то стена замыкала крепость в кольцо, сейчас она зияла проломами: большими и совсем крошечными.

Наступила долгожданная передышка. Оба, не сговариваясь, пошли в благословенную тень под стеной. Они лежали в тени, они купались в ее блаженной прохладе.

— Надо идти дальше, — флегматично подытожил инквизитор и угрюмо добавил: — Только вперед!

Далеко идти не пришлось. Сразу за остатками крепостного вала открывалась неожиданная картина…

Шедший впереди инквизитор забрался на верхушку очередного бархана. Вместо привычного спуска вниз он рухнул, словно у него подкосились ноги. Ван ускорил шаг. Может, что случилось? Нет, командир показывал ему жестами, чтобы он шел пригнувшись. Пулеметчик приблизился, согнувшись, и тут же залег рядом на раскаленный песок.

— Гляди-ка! — Аким осторожно показал рукой.

Внизу в просвете между двумя барханами стали хорошо видны нагромождения обвалившейся крепостной стены. Они добрались до конечной точки маршрута, обозначенной в записках художника Верещагина. Хорошая новость, если бы не одно «но»: их опередили, хотя и ненамного.

Между барханами и развалинами было относительно свободное пространство, куда не намело песчаных дюн. Развалины прикрывали это место от ветра, не давая воздушным потокам наносить песчаные горы. Идеальное место для… полевого аэродрома.

Хвостом к стене стоял английский аэроплан «Фарман». В его тени прятался часовой. Загоревший до черноты, рослый европеец в белой пустынной форме с винтовкой на плече. Невдалеке еще один полуразобранный или недособранный самолет? Четыре столитровые бочки, похоже, с топливом. И больше ни души на весь лагерь. Хотя кому захочется истекать потом в адской жаре безводной пустыни? Наверное, все в палатках, пережидают зной.

Лагерь и полевой аэродром поражали безлюдьем. Не было видно ни людей, ни патрулей, не считая одного часового. Похоже, чужая экспедиция была уверена в своей безопасности. Сомнений в том, что здесь ищут конкуренты, у инквизитора не было.

На песчаной прогалине было установлено несколько больших взводных палаток, выгоревших до белизны на солнце.

Ван залег рядом с Поплавковым. Молчком расставил сошки у пулемета. Поменял тонкий диск на диск с большим количеством патронов. Повел стволом из стороны в сторону, примериваясь к сектору обстрела. Вопросительно посмотрел на Акима, но тот лишь отрицательно покачал головой. Еще не время.

Инквизитор с удивлением рассматривал открывшуюся взору картину. Увиденное вызвало у него легкую оторопь и глухое раздражение. Расклад не устраивал Поплавкова, и надо было использовать обстановку в свою пользу.

Между двумя стальными штырями, глубоко воткнутыми в песок, натянута стальная цепочка. К импровизированной коновязи были привязаны оседланные лошади. Ровно дюжина скакунов.

Это называется Мертвые пески? Проходной двор, а не пустыня.

Катализатором дальнейших событий стал черный столб дыма, поднимающийся за развалинами крепостной стены. Ветер донес ужасное зловоние сгоревшего мяса.

Лагерь сразу стал похож на муравейник, в который сунули горящий факел. Роль факела играл дым от костра, скрытого в развалинах. Между палаток сновали солдаты в белой форме, вооруженные винтовками. Среди них мелькали люди в халатах. Особняком стояли двое в форме, похожей на офицерскую, пустынного покроя и с ними один в бухарском дорожном халате, расшитом золотистыми узорами. На одном из командиров инквизитор приметил высокие кожаные летные ботинки со шнуровкой на крючках. Все остальные были одеты в сапоги с короткими голенищами — оптимальная обувь для пустыни. Они в три голоса отдавали приказы, управляя разномастным воинством. Из развалин донеслось заунывное пение, приглушенное расстоянием: «У-а-а, У-а-а!»

Аким с Ваном переглянулись. Если они рискнули бы прочесать пулеметным огнем палатки, то непременно попали бы в переплет. Безлюдный на первый взгляд лагерь оказался полон народа. Все как на подбор рослые, жилистые, как гончие, привыкшие загонять зверя.

Все, кто был в халатах, вскочили на лошадей и нестройной кавалькадой умчались, ориентируясь на столб дыма, тянущийся к небесам. Пехотный отряд численностью до взвода под командованием двух офицеров быстро построился в походную колонну и двинулся следом. Люди перешли на бег, ступая по песку, взрыхленному лошадиными копытами. В лагере остался маячить один часовой.

Наблюдая эту кутерьму, инквизитор похвалил себя за выдержку. Атакуй они палаточный городок, и неизвестно, как сложилась бы их судьба. Народ здесь подобрался, видать, тертый и бывалый. Это не бандитов в пустыне стрелять. Рассредоточились бы среди барханов. Их прижали бы перекрестным огнем к песку, чтоб головы не поднять. Обходной маневр с флангов, и взяли бы их тепленькими. В такую экспедицию отбирают самых подготовленных с многолетним боевым опытом как раз на такой местности.

В конце колонны пылил пулеметный расчет. Двое тащили станковый пулемет «кольт-браунинг» на треноге. За ними, пригибаясь, шагал высокий солдат. В руках по две открытые коробки с пулеметными лентами. Уже открыты. Достаточно поставить треногу на песок, заправить ленты в приемник, передернуть затвор, и оружие к бою готово. Пулеметные сошки заранее разведены в стороны. Все говорило о том, что небольшой отряд выдвигается на заранее готовые огневые позиции, которые совсем рядом.

Вдали в солнечной дымке высокие зубчатые стены крепости. На месте ворот зиял огромный провал. Деревянные створки давно сгнили и рассыпались в прах. В некоторых местах стены обрушились от старости. Ухаживать за ними, замазывать трещины раствором уже некому было несколько веков. В этот провал втянулась колонна, словно в глотку доисторического зверя.

Вскоре с той стороны, куда ушел отряд, сухо треснул выстрел, потом другой, третий. В частую винтовочную стрельбу вклинились пулеметные очереди. «Кольт-браунинг» резал тишину торопливой стрельбой. Судя по неожиданно вспыхнувшей стрельбе, где-то внутри Старой крепости шел настоящий бой с серьезным противником. Патронов не жалели.

Поплавков дал знак китайцу «за мной», махнув рукой. Они, пригнувшись, безмолвными тенями скользнули вдоль полуразвалившихся глинобитных стен, покосившихся от времени домов. За крепостной стеной начиналась городская черта, застроенная одноэтажными коробками зданий. Стены зияли безглазыми провалами окон. От крыш остались одни воспоминания. Потолочные перекрытия давно сгнили и провалились внутрь. Они шли на грохот выстрелов, соблюдая максимальную осторожность.

Инквизитор и Ван осторожно крались среди древних развалин. Дверные проемы и дыры окон раскрыты, как рты покойников.

Двое шли среди развалин, стараясь выдерживать направление в сторону, откуда слышали стрельбу. Шли, как полагается, на некотором расстоянии друг от друга: китаец впереди, инквизитор за ним.

Аким с китайцем двигались между двумя полуразвалившимися стенами. Раньше здесь, наверное, была улица, сейчас они шли по песку, нанесенному ветрами. Будь здесь мостовая, они услышали бы конский топот, но песок надежно глушит звуки.

Вдруг из-за угла на них выскочили два всадника. Один из них, толстяк, судя по богато расшитому халату и сверкающим золотом ножнам кривой сабли, был важной птицей. Аким вскинул карабин и с первого выстрела срезал толстобрюхого. Второй круто повернул коня, но и его настигли меткие пули. Китаец короткой очередью из «льюиса» выбил его из седла. Ловить ускакавших коней не стали.

Поплавков присел на корточки и выглянул из-за угла. Китаец зря времени не терял, обыскивал убитых. Из внутреннего кармана вытащил массивную печать.

Обычно невозмутимое лицо желтолицего пулеметчика расплылось в довольной улыбке:

— Бека резать больше не надо. Сдох собака. Зря старик сбежал. Сейчас бы радовался.

— С чего такая уверенность? — инквизитор оглянулся. Он не переставал следить за проулком, откуда появились всадники. Где двое, там и еще могут быть басмачи.

— Его печать. Он любил вешать бумажки с печатью на грудь казненных пленных. Власть свою показывал, — китаец смачно плюнул в лицо убитому. Сгусток слюны застрял в рыжей, ухоженной бороде, крашенной хной по местной моде.

— Красные нукеры остались без поощрительного отпуска, — сказал инквизитор и пояснил: — Выпускникам командирской школы за его голову обещан двухнедельный отпуск домой.

Аким внимательно рассмотрел руки сопровождающего бека. Кожа вокруг ногтей темно-бурая, словно в корке запекшейся крови. Помощник по особым поручениям? Телохранитель и по совместительству личный палач? Хотя какая уже разница. Через несколько часов трупы раздует на жарком солнце. Лица почернеют и покроются шевелящейся коркой от вездесущих мух. Даже здесь в безводной пустыне они появляются из ниоткуда, почуяв запах крови. Хозяина и его верного подручного — мастера заплечных дел можно будет отличить лишь по одежде. Перед смертью все равны…

— Надо башку резать, — китаец вытащил клинок из ножен на поясе. — Отпуск не надо. Премия давай.

— Э-э, хрен с ней, с башкой, — отмахнулся инквизитор. — Таскай ее с собой. Лишняя обуза, да и вонять будет. Для доказательства печати хватит. Скажу, чтобы тебе премию выписали. Чем тебе, баранами или опиумом?

— Опиумом, — без колебаний выбрал пулеметчик. — Башку все равно отрежу. Высушу, трофей будет. Моя уметь. Дед учил. Он много сражался с мандаринами. У нас дома две полки голов над очагом. Старый стану, память будет. Внукам буду говорить. Трубку курить, дым пускать.

— На обратном пути отрежешь, — Аким принял компромиссное решение. — За мной. Двинули.

Неожиданно стрельба стихла как по команде.

Они вышли из-под прикрытия осыпающихся стен.

Когда-то широкая, а сейчас занесенная толстым слоем песка улица выходила к площади, в центре которой высилась башня. Там, где улица выходила на площадь, лежали в ряд четыре обугленных трупа со связанными проволокой руками и ногами. Тела несчастных обуглились до костей. В воздухе стоял удушливый запах горелой плоти и хлопкового масла.

Видимо, их принесли в жертву, чтобы выманить, а если повезет, задобрить стражей Мертвой крепости. Выманить удалось, а вот задобрить не получилось. Приманка сработала, а дальше что-то пошло не так. Не по плану.

Куда ни кинь взгляд, везде лежали растерзанные тела людей и лошадей. Вперемешку с песком валялись отгрызенные руки, головы, ноги. К запаху гари примешивался металлический запах крови. Сюрреалистическая картина, безжалостная, будто ночной кошмар.

Среди изодранных людей лежали туши безобразных животных. Толком и не разглядеть. Полностью перемазанные в крови, словно купались в ней. Аким заметил ряды острейших зубов, торчащих из раскрытой пасти одного из чудовищ. Туши истерзаны пулевыми попаданиями.

— Что же это такое? — осевшим голосом спросил Ван.

— Комитет по встречам. Те, кого мы подстрелили, это дезертиры. Сбежали, бросив своих.

Его догадку подтвердили несколько хлопков одиночных выстрелов, прозвучавших вдалеке.

— Разбежались среди развалин, — развил мысль инквизитор. — Нам это на руку. Надеюсь, они отвлекли на себя основные силы. Пока очухаются, перегруппируются, много времени уйдет.

На них выскочил высокий и тощий, как жердь, офицер или летчик в высоких шнурованных ботинках. Аким дважды выстрелил в него из нагана. Промахнулся. Слишком далеко для точной стрельбы из револьвера. А барабан уже пуст.

— Уйдет сволочь! — крикнул инквизитор китайцу, перезаряжавшему карабин.

— Понял, командира! — встал на одно колено. Тщательно прицелившись, плавно нажал на спусковой крючок. Отдача привычно толкнула приклад в плечо.

Офицер схватился за поясницу и рухнул, завалившись набок.

Под ноги Поплавкову выкатилась голова в тюбетейке. Проводник! Не далеко ты смог убежать, старик.

— Убью! — процедил инквизитор. — Убью тебя, кто бы ты ни был.

— Если не треп, то попробуй, — неизвестный захихикал. — Пока я тебя не разделал как барана.

Поплавков осторожно выглянул из-за угла. Перед ним кривлялся и прыгал на одном месте дервиш в перемазанной кровью одежде. Правая рука сжимает длинный клинок:

— Думаешь поймать меня врасплох? Неправильно думаешь. Кто тебя сюда звал? Зачем пришел? Кто такой? Отвечай!

— Давно шаманишь здесь, уродец? — инквизитор не спешил вылезать из-за прикрытия стены и подходить ближе.

— Ты кого уродом называешь? Не зли меня! Я таких, как ты, быстро убиваю.

— Щас я тебе бошку отверну. Привык с пленными и стариками воевать.

— Ясно! Очень человечное, но в какой-то степени печальное решение. Говорить всегда легко, но есть у тебя силы выполнить задуманное. Слабые всегда надеются на слова, а сильные за них умирают.

— Слушай сюда: слабость — это грех. Я человек, а ты живодер. Я инквизитор третьего ранга и сейчас начну тебе популярно объяснять, что это такое!

Объяснение было быстрым и коротким. Аким влепил дервишу пулю между глаз и одну добавил в грудь. Так, на всякий случай. С такого близкого расстояния невозможно было промахнуться.

Дальше улица, занесенная песком, выходила к площади, занесенной песком. В центре высилась башня, взметнувшаяся указующим перстом к небу.

Поплавков вспомнил зарисовки Старой крепости, которые ему показал Старший брат Лазарь, перед тем как он собственноручно сжег их. Правильнее их было назвать кроками. Кроки — схематический набросок плана местности, с жирным черным крестом почти в самом центре. Таким же символом был отмечен рисунок полуобвалившейся башни, которую обвивала исполинская сороконожка.

Художник не оставил после себя никаких записей, если не считать короткой подписи под рисунком башни и ползущей по ней гигантской сороконожки чудовищных размеров: «Я поспевал повсюду. Всегда старался быть впереди, чтобы не прятаться за чужими спинами. Не раз чувствовал дыхание госпожи Смерти. Я знал, что она всегда рядом. Здесь она явила мне свой лик воочию. Чудом ушел. Один, совсем один…»

Казалось, художник рисовал с натуры. В отличие от руин чудовищное насекомое было прорисовано подробно. Можно было разглядеть чешуйки и венчавшую извивающееся тело женскую голову с коротким ежиком волос. Рука, послушная воле живописца, точно передала на бумаге все, что он видел.

Акима не удивило то, что кроки принадлежат именно этому человеку. Человеку, сумевшему еще в юности изменить свою судьбу, которая заранее была предрешена. После окончания Петербургского Морского корпуса перед ним маячили отличные перспективы, но он, не раздумывая, сменил офицерский кортик на кисть живописца, наплевав на угрозы отца лишить его содержания. Инквизитору импонировал жесткий, непреклонный характер Верещагина, помогавший ему двигаться по избранному пути. Поплавков почти повторил маршрут художника, только в более ускоренном темпе. Ему не надо было задерживаться для обороны Самаркандской цитадели, где генерал-губернатор Кауфман наградил Василия Васильевича Георгиевским крестом четвертой степени за смелость и отвагу. Он в одном из боев, несмотря на смертельную опасность, снял вражеское знамя, водруженное неприятелем над русским укреплением. Крошечный русский гарнизон в течение недели защищал крепость от нападения армий бухарского эмира.

За время осады от и так малочисленного гарнизона осталась горстка русских солдат и офицеров, способных держать в руках оружие. Каждый штык на счету.

Натурщиками для его батальных полотен были солдаты. Верещагин рисовал героев — простых тружеников войны и сам погиб как воин, делая зарисовки на палубе боевого корабля. Художник лично не раз участвовал в боевых вылазках из осажденной цитадели, несколько раз схватывался в рукопашную на крепостной стене, и только вовремя подоспевшие солдаты уберегли от верной смерти, когда на него накидывалось сразу несколько врагов.

Воин или художник? Это решать тем, кто будет рассматривать его полотна. Побывавший на его выставке в Берлине немецкий фельдмаршал Мольтке запретил юнкерам и молодым офицерам ее посещение. Кто захочет воевать, увидев настоящие, без прикрас ужасы войны глазами очевидца? Весь Туркестанский поход Верещагин провел в строю. Добровольцем ходил в засады, действовал как снайпер-одиночка в свободном поиске. С ним всегда были блокнот и цанговый карандаш. Василий Верещагин шел по жизни своим путем, невзирая на чужое мнение, традиции и предрассудки. Он прислушивался только к себе, к голосу своей души…

Как он очутился в Старой крепости, сейчас уже никто не сможет рассказать. Главное — его наброски попали по адресу, в Корпус. Кроме зарисовок и кроков художник не оставил после себя никаких пояснительных записок, но и этих данных с лихвой хватит. Будем считать место у основных развалин башни точкой отсчета одного из лучей Костяной звезды. Недаром Василий Васильевич отметил его черным крестом.

Жаль, что Верещагин погиб при взрыве флагманского броненосца «Петропавловск» на рейде Порт-Артура во время русско-японской войны. Его б расспросить о том, что видел. Инквизитор дорого бы дал хотя бы за пятиминутный разговор с художником-баталистом. Тот смог бы много чего интересного рассказать о Старой крепости. Но умер так умер…

Они двигались к башне, держа оружие наготове. Неизвестно, какие еще сюрпризы готовит Мертвая крепость. Никто не знает, кто еще мог затаиться в развалинах, наблюдая за непрошеными гостями. Их сюда никто не звал. Прийти — это еще полдела. Попробуйте выбраться отсюда живыми.

Среди развалин Старой крепости, занесенной песком, царила тишина, как на кладбище. Инквизитор не обольщался. Он не раз и не два убеждался, каким обманчивым бывает покой. И на этот раз чутье его не подвело.

Только они вышли на открытое пространство из-под прикрытия развалин, как песок рядом с башней вспучился, вскинулся песчаным столбом и из него, словно через силу, неспешно выросла безглазая тупомордая фигура шакала с вывернутыми наружу ноздрями.

Тварь отряхивалась, как это делает собака, вылезшая из воды, избавляясь от песка, набившегося в желтую, под цвет пустыни, шерсть. Лениво зевнула, широко раскрыв розовую пасть с острыми клыками.

Чудовищное создание несколько раз подпрыгнуло на месте, пошевелило лапами, разминая суставы, и помахало обрубком хвоста, утыканного шипами.

Инквизитор, не сводя глаз, смотрел на эту разминку перед схваткой.

Тело чудовища покачивалось из стороны в сторону на кривых костяных ногах без намека на кости и сухожилия, без единого клочка шкуры. Тварь громко сопела, втягивая воздух. Пара вздохов — и морда повернулась в сторону, где замерли инквизитор и пулеметчик. Так стрелка компаса безошибочно указывает на север. Принюхавшись и определив, где находятся люди, порождение Мертвой крепости, смешно перебирая когтистыми лапами, засеменило к людям, загребая песок. Вот только Акиму было не до смеха. Следом за первой тварью из, песка вылезли еще два чудовища. Незрячие, но идущие на человеческий запах, они двигались к людям.

Песок еще осыпался с тихим шелестом на землю, а инквизитор уже торопливо разжевывал кубик «выворотня». Последний заветный кубик хранился в потайном внутреннем кармане куртки, тщательно завернутый в пергамент, чтобы никакой мусор не прилипал. Пришел час вспомнить о запрещенном боевом препарате. Как знал — сохранил его на всякий случай. Надо найти луч. Сейчас его здоровье и жизнь ничего не стоят. Слишком высокие ставки стоят на кону.

Не сговариваясь и не дожидаясь, пока чудовища подберутся на расстояние прыжка, Аким и Ван одновременно открыли огонь.

Зрение и чувства после «выворотня» обострились. Поплавков видел фонтанчики пуль, приближающиеся к тварям. Сегодня бережливый Ван патронов не экономил. Аким вскинул карабин. Прицел совместился с безглазой мордой. Огонь! Он укладывал в цель пулю за пулей, как автомат, меняя пустую обойму на новую.

«Елки-палки, когда же вы сдохнете», — мелькнуло в голове.

Пули с чавкающим звуком, будто попадая в глину, впивались в омерзительные тела. Все закончилось лишь тогда, когда безглазые морды лопнули, как перезрелые арбузы. В каждую пришлось всадить минимум по десятку пуль. Вместо красного сока они брызнули веером костяных осколков и тягучей серо-зеленой жижей. Грохот выстрелов, отразившись от развалин, смолк. Больше из песка никто не вылезал. Похоже, большую часть уничтожили те, кто пришел до них. Инквизитор и пулеметчик разделались с последними песчаными тварями.

Раздался громкий удар, будто в землю ударили чем-то огромным, словно великан топнул ногой оземь. У основания башни вспух нарыв взрыва, подняв неслышный смерч. Рвануло знатно, сразу видно — взрывчатки не пожалели. Башня устояла, в старину строили на совесть и на века. На месте взрыва образовался провал в каменных нагромождениях. Что скрывалось в нем, предстояло узнать Акиму в скором времени. Но до провала еще нужно было дойти. Пройти открытое пространство, засыпанное песком, впрочем, как и всю Мертвую крепость.

Штурмовая группа погибла в схватке с безглазыми стражами башни, но заряд взрывчатки с опозданием сработал. Бикфордов шнур, подожженный еще живыми солдатами, прогорел, когда они уже были мертвы.

Взрыв открыл фрагмент кирпичного фундамента башни и проход под него. Что скрывается там — оставалось лишь гадать. В записках художника ничего об этом не говорилось, как и о стражах, вылезающих из песка.

Согнувшись в три погибели, Аким и следом за ним Ван осторожно спустились в пролом.

Свет, проникавший сквозь отверстие, позволил разглядеть часть подземелья.

Проход в глубину подземелья преграждала гигантская черная паутина. На ее растянутых толстых нитях вздрагивало множество выбеленных временем человеческих черепов и разрозненных костей. Паутина подрагивала. Ужасные кастаньеты выбивали еле-еле улавливаемый ритм. Именно ритм, а не просто стук трущихся друг о друга костяшек. Кто-то невидимый в темноте дергал за нити, исполняя противоестественную мелодию на чудовищных инструментах.

От «выворотня» зрение обострилось. Аким замечал все детали, не упускал ни одной мелочи. Взгляд остановился на центре паутины, свободной от человеческих костяков. Так и есть, он не ошибся. В груди приятно заныло. Точно в центре паутины, в том месте, где в одной точке сходятся все, висел луч. Последний известный в Корпусе луч Костяной звезды.

— Ну здравствуй, наемный убийца, — прошелестел тихий голос из темноты.

Инквизитор вглядывался в темноту: ни зги не видно. Сейчас «выворотень» не помогал, словно взгляд натыкался на невидимую стену. Света из пролома едва хватает разглядеть паутину и костяной луч, точно висящий в ее центре. Принимать «совиный глаз» поздно. Препарат действует не сразу, и отвлекаться нельзя. Если сразу не напал тот, кто затаился в темноте подземелий, это не значит, что он этого не сделает. Может, просто забалтывает, чтобы подобраться поближе? Забавляется, как кошка с мышкой?

Бесконечное тело, шевеля хитиновыми сегментами, появилось, струясь, из темноты, пощелкивая трущимися друг о друга пластинками. Истинные размеры чудовища скрывала темнота. О размерах подземелья можно было лишь догадываться.

Из темноты показалось женское лицо, венчавшее тело гигантской многоножки, закованное в хитиновую броню. Такое же лицо он видел на рисунках, которые показывал ему Старший брат в штаб-квартире Корпуса. Поплавков часто видел страх в глазах смотрящих на него. Но не в этот раз. Миловидное женское лицо смотрело на него холодно и оценивающе. Его можно было бы назвать красивым, если б не искаженные пропорции. Широкие скулы и острый подбородок. Узкий лоб нависал над аристократическим носом античной статуи.

Невозможно было представить, что это чудовище принадлежало их миру. О такой твари Поплавкову и слышать не приходилось, не то что сталкиваться.

Любой человек, оказавшись на месте инквизитора, по меньшей мере испугался бы. Аким не чувствовал ничего. Только собственный пульс и капли пота, стекающие по шее. Страха не было. Наверное, для каждого человека отмерен определенный запас. Инквизитор давно истратил свой запас в череде бесконечных схваток с тварями. Потом осталось лишь беспокойство за выполнение очередного задания и судьбу братьев-инквизиторов, если сражался в боевой группе.

Под головой на груди виднелись исполинские жвалы-серпы и еще одно ротовое отверстие. Вся эта исполинская туша поддерживалась десятками многосуставчатых, как у паука, лап, находящихся в непрерывном движении.

— Я не наемник, — ответил Аким. — Я доброволец.

— Час от часу не легче, — губы на лице растянулись в злой улыбке. — От таких идейных страдальцев больше всего неприятностей. Сразу видно, что примчался на белом коне через пустыню…

— Ножками пришел. Топ-топ.

— Не перебивай! — взвизгнула тварь. Хоть и многоножка, но все же часть ее личности точно принадлежала женщине. — Кости у тебя под ногами принадлежат таким же и-дей-ным. Они все сгинули здесь. Подлинный факт, взгляни себе под ноги. Сюда редко кто приходит в поисках луча. Думала, уже давно забыли о нем. А тут целая толпа привалила. Думаешь, добудешь и принесешь его своим хозяевам, а они разрыдаются от благодарности? Я чувствую, что ты такой же хранитель, как и я. Просто еще не осознал своего предназначения. Ты слишком молод, даже по человеческим меркам своей расы. Присоединяйся. Присоединяйся ко мне. Служи мне. Здесь нечего стыдиться, поверь. Стремление к силе. Жажда крови. Я все это хорошо чувствую в тебе.

— Добуду и принесу, — упрямо сказал инквизитор.

— Глупец, — выплюнуло существо. — Кто станет ограничивать себя, чтобы уберечься от старости, неминуемой дряхлости, смерти в конце концов? Ты что, цепной пес на коротком поводке? Идешь, куда пошлют, а посылают часто, да? Идеальное оружие, заточенное для достижения чужих целей? Твои хозяева настолько хорошо промыли тебе мозги, что ты уже не понимаешь, что для тебя хорошо, а что плохо. Ключевое понятие нашего разговора — свобода выбора. Ты же не станешь отрицать, что у каждого разумного существа есть право на собственный выбор?

— ?..

— Эта унылая, короткая жизнь? — существо, перебирая лапами, спускалось по стене вниз. — Мои слуги убиты. Нужны новые. Я чувствую, что ты ближе ко мне, чем к людям.

— Сидеть в подземелье век за веком, это ты называешь интересной жизнью? Обхохочешься, — Поплавков не сводил взгляда с исполинской многоножки с женским лицом. Передние лапы уже на земле, а конец туловища еще не показался.

Кто сплел гигантскую паутину? Много вопросов и мало ответов.

Он обратил внимание: чудовищная многоножка не спешит подходить к свету, падающему из провала. Отвыкла от солнечных лучей, сидя в подземелье.

— Ты кто? Назовись!

— Некоторые называют меня Последней тенью. Последнее, что видишь в жизни. А ты сам кто будешь?

— Инквизитор.

— Инквизитор?! Я слышала о вас, но не приходилось сталкиваться. Редкий гость в наших краях. Посмотрим, какой ты на вкус. Переходи на нашу… мою сторону.

— Цена вопроса? — поинтересовался Аким, хотя он и так примерно знал ответ. Не в первый раз ему делали такое предложение.

— Останешься без души.

— Не пойдет. Я к ней привык.

— Забирая душу, дарю бессмертие. Не глупи. Лучше скрепим наш союз, — самонадеянная тварь, похоже, совсем отупела под землей или в первый раз имела дело с инквизитором, раз предложила такое. — Убей своего слугу, и будем считать договор заключенным. Сам. Своими руками вырежи ему сердце. А из черепа сделай кубок…

Похоже, у кровожадной гигантской многоножки было еще много задумок. Договорить ей не дал Ван Ли.

Похоже, у пулеметчика были особенные взгляды на собственное будущее. На роль жертвенного агнца, кровью которого предлагают скрепить договор, был категорически не согласен.

Тишину подземелья распорола пулеметная очередь.

На кончике пулеметного ствола заплясали злые огоньки. Ван крест-накрест перечеркнул женское лицо исполинской многоножки. Пули, попадавшие в хитиновые пластины, с визгом рикошетили, не причиняя ей вреда. А вот лицо не выдержало веера пуль, выпущенных в упор.

В разные стороны полетели ошметки мяса, мышц, кожи, обнажая лицевые кости черепа. Вопреки законам природы череп выдержал попадания пуль. Оба глаза лопнули, выеденные свинцовыми мухами. Своды подземелья содрогнулись от рева, полного боли и гнева. Тварь от боли свернулась в бронированные кольца. Пулеметчик выиграл несколько секунд. Акиму этого хватило:

— Каждый раз одно и то же… — инквизитор вытащил гранату из подсумка и сорвал с нее чеку. Щелкнув, отскочила предохранительная чека. Он забросил ребристый шар в темный зев тоннеля, где ревела тварь. Следом полетела еще одна граната.

«Бу-ум!» — грохнул сдвоенный взрыв.

Своды подземелья выдержали. Почти выдержали. На их счастье, Акима и Вана не посекло осколками, не завалило камнями. Не повезло чудовищу. От взрыва гранат оторвался свод над свернувшейся в тугой комок многоножкой. По тому, как вздрагивали обломки кладки на месте обвала и осыпались вниз камни поменьше, тварь не собиралась сидеть в каменном плену. Каменные оковы надолго не удержат монстра, закованного в идеальную природную броню. Чем яростнее и ожесточеннее его движения, тем ближе свобода. Тем ближе ничтожные людишки, посмевшие бросить вызов хранителю луча.

Пыль, поднятая взрывом, оседала. Инквизитору поначалу показалось, что он надежно похоронил под камнями монстра. Может, все обойдется. Не обошлось. Чудовище было живо. Каменный курган ходил ходуном.

Поплавков физически ощущал, как волны лютой злобы расплескиваются во все стороны.

Надо быстрее забрать луч.

Он поднял с пола камень и кинул в паутину. Тяжелый булыжник намертво прилип к паутине, как приклеенный. Близок локоток, да не укусишь. Надо придумать что-то другое.

Как по наитию, словно кто-то подсказал, он вспомнил о бензиновой зажигалке в кармане. Внутренний голос шепнул: «Огонька не найдется?» Аким не курил, но огонь должен быть у инквизитора всегда с собой. Повинуясь внутреннему импульсу, он достал зажигалку и крутанул пальцем небольшое колесико — появилось пламя. Поплавков бережно поднес огонек к нижнему краю паутины. Паутина разом вспыхнула, словно нити были пропитаны горючим составом. Аким непроизвольно отмахнулся, инстинктивно прикрыв глаза рукой.

Паутина прогорела в мгновение ока. Кости, ничем не поддерживаемые, с грохотом осыпались на каменный пол. Инквизитор в последний момент успел поймать луч, выхватив его из грохочущего костепада. Руку уже привычно обожгло холодом. Быстрее упаковать в контейнер, а его за пазуху. Больше делать в подземелье нечего. Ноги в руки — и ходу отсюда.

В мозгу пульсировала одна мысль: «Я обязательно выживу… Обязательно… Выживу».

Выбравшись из прохлады подземелья на раскаленный песок, Аким и Ван, не сговариваясь, побежали. Они летели как на крыльях. Инквизитор придерживал шаг, чтобы пулеметчик сильно не отставал. Люди буквально кожей чувствовали опасность. В любой миг чудовище могло выбраться из-под обвала и броситься в погоню…

Одинокого часового, маячившего рядом с самолетом, инквизитор сразу взял на прицел, прижав приклад карабина к плечу. Грохнул выстрел. Фигурка солдата согнулась пополам и ткнулась в песок. Они рванули к аэроплану. За спиной в развалинах раздался громкий вой, полный злобы и ненависти. Завывание приближалось быстрее, чем хотелось бы людям. Китаец бросил пулемет, все равно патроны кончились, чтобы ничего не мешало бегу, и сразу же опередил инквизитора. В этом забеге, где была возможность выжить, он лидировал. Поплавков поднажал, стараясь не отставать. Сейчас их единственная возможность уцелеть — это аэроплан, надежный английский «Фарман».

Добежали. Мертвый часовой лежал на песке, рядом отлетевшая винтовка. На белой пустынной форме расплывалась темная клякса крови вокруг входного пулевого отверстия.

— Вытаскивай колодки из-под колес, — скомандовал Аким. — Я на таком летал. Посмотрим, что тут у нас. О, да тут электрозапуск двигателя. Не надо будет вручную винт крутить. Все продумали сукины дети, даже воюют с комфортом. Запасной топливный бак. Отлично! — инквизитор громко комментировал вслух осмотр самолета, чтобы подбодрить подчиненного. Им повезло: «Фарман» — скоростной истребитель, а дополнительный топливный бак увеличивает дальность полета вдвое.

Жаль, что бензобак не бездонный, так можно было бы до Самарканда долететь. До железной дороги, а если повезет, то и до полустанка дотянуть — уже удача…

— Топливо под горловину. Вытащил колодки, а?

Инквизитор не успел услышать ответа на свой вопрос, как рядом грохнул взрыв. Взвизгнули осколки. Ван, охнув, схватился за живот. Поплавков бросился к нему.

— Что с тобой?

— Моя отвоевался.

— Рана нестрашная. Поправишься. Еще повоюем, — Поплавков видел, что с таким глубоко проникающим ранением в живот тот долго не протянет. Желтое лицо вмиг побелело, на верхней губе выступили бисеринки пота. И это на такой адской жаре.

— Моя не везет, — пожаловался Ван. — Хотел башку бека привезти, не удалось. Думал деда порадовать, и опять неудача…

Откуда метнули гранату? От развалин не добросить, слишком далеко. Взгляд остановился на убитом часовом. «Труп» ожил и пытался дотянуться до ремня лежащей на песке винтовки. Каждое движение ему давалось с трудом. Он встретился взглядом с инквизитором, губы раненого искривила злая улыбка. Аким вскинул карабин и нажал на курок. Сухо щелкнул затвор. В горячке боя он забыл, что расстрелял все патроны и обойма пуста, как кошель нищего.

Поплавков в несколько прыжков подскочил к так некстати ожившему покойнику. Ошибку надо исправлять. В глазах часового не было страха или тоски. Может быть, безмерная усталость? Акиму некогда было вглядываться.

Часовой все продолжал тянуться к оружию. Врешь, твое время вышло.

«Хороший солдат. Пощады не просит. Ухмыляется из последних сил врагу в лицо».

Инквизитор коротко, без замаха ударил прикладом, окованным металлом, в ухмыляющееся лицо. Под деревянным ложем громко, с чавкающим всхлипом хрустнуло.

Одновременно с ударом раздался грохот осыпающихся каменных глыб. Ближайшая к полевому аэродрому полуразвалившаяся от времени стена окончательно рухнула с грохотом, подобным горному обвалу.

Древняя кладка не выдержала напора закованного в хитиновую броню монстра. Так паровой каток прет к своей цели, выбирая кратчайшее направление, сметая все на своем пути. Из облака поднявшейся пыли торчали две исполинские жвалы, безостановочно перемалывающие воздух. Бронированное тело исполинской твари скрывала клубящаяся пыль. Монстр безошибочно шел по их следу, как хорошо выдрессированный сторожевой пес. Пылевое облако висело в воздухе, не собираясь оседать. Хорошо, что чудовище осталось без глаз. Фора во времени, пока тварь сориентируется по запаху, им не помешает.

Что они могут сделать с исполином древнего мира, вырвавшимся на простор? Да ничего! Две букашки против стихии. Их сметут с лица земли и не заметят. И кровавых брызг не останется. Песок все быстро впитывает. Ему, песку, все равно: водица это или кровушка людская.

Аким побежал к аэроплану. Ван завалился набок, свернувшись эмбрионом. Поза, дающая иллюзию, что боль станет меньше. Глаза закрыты, похоже, потерял сознание.

— Держись, — хрипло подбодрил инквизитор и вдруг увидел, вглядываясь в узкие, налитые болью глаза, что Ван не жилец.

— Пи-и-и-ить, — сдавленно протянул очнувшийся пулеметчик.

Поплавков левой рукой бережно поддержал голову товарища.

— Спа… си… бо, — прошептал Ван чуть слышно. — Коман… ди… ра.

— Я, Ван, я. — Аким сорвал с пояса флягу. Свинтил крышку и приложил горлышко ко рту раненого. Дважды дернулся кадык. Последние капли воды переместились в горло Вана. Все, воды больше нет.

Инквизитор, кряхтя, обхватил китайца под мышки и потащил к аэроплану.

— О-ох-х! — застонал Ван.

— Ничего, потерпи. Меня жизнь не так корежила, и то жив.

Инквизитор сорвал с себя кожаную куртку, обрывая пуговицы. Кое-как натянул ее на раненого, весь испачкавшись в крови. Застегнул на две оставшиеся пуговицы. На высоте будет холодно, а пулеметчик и так потерял много крови. Аким засунул под гимнастерку сложенную вдвое матерчатую кепку Вана, с которой тот никогда не расставался. Перебинтовать рану не было времени. Поднатужившись, Поплавков перевалил тело через борт кабины на место пилота-наблюдателя. Жесткое сиденье приняло раненого. Голова мотнулась, как у тряпичной куклы, свесилась на грудь.

Инквизитор залез на место первого пилота. Ноги и руки предательски дрожали от пережитого напряжения. Собраться! Аким нажал большим пальцем кнопку электрозапуска. Ничего, тишина! Несколько раз дернул ручку бензонасоса, вверх-вниз, подкачал топливо. Нажал! Мотор чихнул. Еще раз. Мотор завелся с пол-оборота. Винт пропеллера превратился в смазанный круг. Так, ручку управления на себя. «Фарман» дернулся, как живой, и медленно покатился вперед, с каждой секундой набирая скорость. Аэроплан начал разбег. Пару раз подпрыгнул на неровностях взлетной полосы полевого аэродрома. Инквизитор направил руль высоты в небо, добавил оборотов. Мотор взревел, и аэроплан оторвался от земли, устремившись в небо. Там только птицы, и нет богомерзких чудищ. «Фарман», задрав нос, набирал высоту, с каждой секундой удаляясь от мертвых песков. Чем больше расстояние между ними и старыми развалинами, тем лучше.

Ушли! Вырвались! Не суждено им остаться здесь. У них другая судьба. У их судьбы сегодня другие планы на будущее.

Снизу донесся рев, полный разочарования и злобы. Ушли мерзкие двуногие человечки. Людишки обманули. Нет крыльев, а все равно смогли улететь. Обманули…

Аким поднялся на тысячу двести метров и выровнял аэроплан. Ветер весело свистел. Инквизитор радостно подумал: «Все было не зря. Враг будет плакать всегда».

Чудовище задрало вверх уродливую морду. Высоко в небе ястребом летел аэроплан.

За спиной летчика бледный как полотно китаец бессвязно шептал какие-то слова, из которых только одно «спасибо» и было понятно.

— Я не сдамся. Ни за что не сдамся. Я инквизитор! — Поплавков кричал, стараясь перекричать гул мотора. — У меня есть отличное качество — я никогда не сдаюсь.

Ван кивал в такт, когда аэроплан качало. Кивал, словно соглашаясь со всем, что говорил Аким. А потом он закрыл глаза, как если бы уснул…

ГЛАВА 8

Из бывшей столицы на Петроградский вокзал Москвы прибывал поезд. Бывший Николаевский вокзал собирался встречать его полной разрухой и запустением. Облупившаяся краска на стенах, разбитые стекла, перекрещенные доски на бывших витринах… Люди, в большинстве своем разношерстно и бедно одетые, превратили, хоть не по своей воле, а только чтобы как-то выжить в сложных обстоятельствах, это когда-то величественное здание в низкосортный базар. Впрочем, как и все вокзалы в этом, ныне столичном граде. Да и по всей стране, бывшей империи, а теперь Советской республике дела обстояли не лучше.

Здесь все можно было купить из-под полы, официально же любая частная торговля признавалась новыми властями спекуляцией, и кара против спекулянтов была одна — расстрел. В Питере она применялась почаще, в Москве пореже, в старой-новой купеческой столице на спекуляцию, как правило, смотрели сквозь пальцы, иначе просто не выжить было горожанам.

Труженик доходяга-паровоз тоже был бывшим. Разномастные, кое-как подкрашенные вагоны чинились силами самих паровозных бригад, одному богу известно, где добывавших для него запчасти. Бывшими были многие из пассажиров этого поезда, проехавшего путь меж двух столиц безо всякого расписания по бывшим рельсам, с давно разболтавшимися гайками. Да и какое там расписание, когда не факт, что доедешь вообще. О безопасности пассажиров задумываться было некому. Страну на части раздирали. Крым удерживался Врангелем, на Севере и Дальнем Востоке хозяйничали интервенты и белогвардейцы. Машинисты с пассажирами перемещались на свой страх и риск.

В бывшем спальном вагоне люкс к Москве подъезжали в числе прочих и два иностранца. Один из них господин среднего роста и возраста с пышными усами. Он путешествовал в сопровождении молодого человека, внешне очень схожего, что давало повод думать, что это был его сын.

Соседи англичан выглядели крайне неприглядно в своих потертых костюмах и заштопанных сорочках. В то время людям просто негде было обновить свой гардероб, да и лезвие для бритья на второй год своего использования отказывалось сбривать щетину чисто и ровно. Все это английский писатель Герберт Уэллс, путешествующий с сыном, заметил еще в пору пребывания в Петрограде и более ничему в этой стране, так отличавшейся от былой империи в прошлую их поездку сюда, не удивлялся. В Москву писатель ехал по протекции своего старого друга и коллеги Алексея Пешкова на встречу с лидером большевиков Лениным. Герберт навел Алексея на эту мысль, памятуя о главной, тайной части своего путешествия в «Россию во мгле».

Еще мальчишкой, работая в одном из лондонских магазинов и выгнанный хозяином без куска хлеба за какую-то мелкую провинность, маленький Уэллс обратился к небесам с просьбой перенести его в другое место или время, где не было бы так холодно и голодно… Падал мокрыми хлопьями снег. Ветер холодными пальцами лез под ветхую, куцую одежонку. Малыш уже не чувствовал замерзших пальцев в стоптанных ботинках, правый обмотан бечевкой, чтобы не отлетела подошва… А вокруг все готовились к Рождеству. Протащили по улицу елку. Герберт поднял с истоптанного снега зеленую веточку, понюхал… А есть хотелось все сильнее из-за запахов жареной индюшки и свежих мандаринов; запахи долетали на улицу из открытых форточек.

Как известно, мечты сбываются. Герберт побывал и в прошлом, и в будущем, дав обет никогда никому ни о чем не рассказывать. Да и как бы он доказал свои слова, реши нарушить слово. Никаких подтверждений необычных путешествий у будущего писателя не осталось. Кроме… Да, кое-что из прошлого Герберт прихватил и проконсультировался на этот счет в будущем. И вот за последним фрагментом головоломки он приехал в Москву в октябре 1920 года.

В спальном вагоне люкс не было ни чая, ни белья, ни стаканов в подстаканниках. Все было в дефиците и, соответственно, давно разворовано и продано.

Но попутчики просветили отца с сыном, что им еще повезло. Двадцатый год все-таки намного лучше, чем, скажем, восемнадцатый.

— Знаете ли, уважаемый, — на хорошем литературном английском языке обратился к иностранцам их сосед по купе — худой, пожилой господин в потертом костюме со старым мохеровым шарфом вокруг голой шеи, — кража всего и вся — это, знаете ли, мелочь, да-с. Вот в году эдак восемнадцатом вообще непонятно, как люди до Москвы добирались, да и не добирались, скорей всего, вовсе! Убивали почем зря налево и направо за кусок хлеба и поношенные ботинки. Трупы по обочинам лежали, и никто на них внимания не обращал. Словно не люди, а котята притопленные валялись. Жуть! Сейчас-то вон патрули красноармейские, тьфу, не выговоришь с голодухи, но с лиходеями, надо отдать им должное, поборолись успешно. Да-с!

Столица встретила путешественников теплой погодой и ярким солнцем затянувшегося бабьего лета. Такой вот был октябрь двадцатого в средней полосе России. Поиграло солнышко своими лучами и на боках маленького серебряного чайника, почему-то оказавшегося в руках встречающего на перроне Петроградского вокзала выделенного в сопровождение по столице революционного матроса. Впрочем, как и все вокруг, бывшего матроса в помятой бескозырке без ленты на околыше. Ныне же матрос служил в ЧК.

Человека, приехавшего почти в то же самое время, в тот же город и на ту же Каланчевку, только на другую ее сторону, на Рязанский вокзал, не встречал никто. Был он небрит, и попутчиков у него не было. То есть народу в длинной кишке из вагонов, изуродованной временем и войной, было немерено, но никто не выказывал желания пообщаться с Акимом Поплавковым.

Аким, несмотря на теплую не по-октябрьски погоду, поднял повыше воротник потрепанной телогрейки и бодро зашагал в сторону железнодорожного моста и далее на садовые улицы, конечной целью полагая одну из тайных квартир, оставленных ему в столице на такой вот крайний случай. А случай, безусловно, был экстренным. Поплавков из Средней Азии первым же паровозом помчался в Москву, чтобы успеть найти в этом людском муравейнике одного очень важного для него и его дела иностранца, и не просто найти, а завладеть предметом, у этого иностранца находящимся.

Протискиваясь между стоящим на площади грузовым трамваем и пролеткой извозчика, Поплавков налетел на какого-то благообразного усатого господина в приличном пальто. Но не успел инквизитор пробормотать извинения и продолжить путь, как дорогу ему перегородила фигура в матросском бушлате с нелепым в этих могучих лапах изящным серебряным чайником.

— Пошто людей сшибаем, господин хороший?! — пророкотал над вокзальной площадью могучий матросский баритон.

— Не со зла, случайно, извините, — скороговоркой произнес инквизитор, в планы которого не входили какие-либо отклонения от намеченной цели. Скорее на квартиру, собрать информацию о месте нахождения загадочного иностранца и действовать, действовать, действовать!

Знал бы Аким, кого ненароком протаранил, глядишь, и скорректировал бы планы. Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения. Поэтому, раскланявшись, инквизитор с незнакомцем разошлись в разные стороны, каждый по своим делам.

Уэллс с сыном сели в щегольскую пролетку лихача, матрос разместился впереди рядом с кучером, и покатили они на Софийскую набережную, где в особняке напротив Кремля им были выделены на все время визита в столицу апартаменты.

При входе в особняк их встретили сурового вида стражи в кожанках, перепоясанных почему-то пустыми пулеметными лентами. Лет им от силы было по шестнадцать-семнадцать. Те, кто постарше, воевали на фронтах Гражданской или боролись с бандитизмом в отрядах ЧОНа.

— Мандат! — ломающимся голосом изрек один из них, как только делегация, состоящая из путешественников и матроса, позвякивающего чайником, подошла к ажурным воротам на набережной. Чекист показал какую-то бумагу размером с тетрадный лист, всю в непонятных символах и с размытым синим оттиском загадочного штампа. Вид она на стражей произвела внушительный. Те подобрались, как могли, старший из двух отрапортовал матросу и приказал младшему проводить гостей в помещения.

Процессию встретили пожилой слуга-лакей в старомодной ливрее и два иностранца, уже жившие там. Это были американский финансист Вандерлип, привезший Ленину рекомендательное письмо от сенатора Хардинга и уже две недели ведший экономические переговоры с советским правительством, а также английский скульптор, каким-то непонятным образом попавший в Москву, чтобы лепить бюсты Ленина и Троцкого.

Из окон особняка превосходно просматривались купола и башни Кремля. По осенней Москве-реке проплывали баржи и пароходы. Во всяком случае, движение по ней было куда как более оживленно, нежели по Неве, отметил в разговоре с соотечественником Уэллс-старший, видевший за все время пребывания в Петрограде на Неве только один перегруженный народом пароход. Не бывавшие в Северной столице иностранцы молча с ним согласились. Вандерлип постоянно подчеркивал, что он вне политики. Хотя было не совсем понятно, как этот почтенный господин может вести финансовые переговоры и оставаться вне политики в сложившейся в мире ситуации.

В особняке, где останавливались гости правительства, все было пронумеровано и внесено в инвентарные списки. Гостям попадались разрозненные вещи — какой-нибудь хрустальный стакан, фамильное серебро с гербами, большей частью обмененные их бывшими владельцами на продукты. Все, что было признано экспертной комиссией произведением искусства, для большей сохранности заносилось в каталог. Дворец, в котором помещались иностранцы, был похож сейчас, по меткому сравнению сына писателя, на битком набитую антикварную лавку на Бромптон-роуд. Они с отцом обошли одну за другой все комнаты, загроможденные великолепными вещами, оставшимися от старой России. В результате забрели в большие залы, заставленные скульптурой.

— В жизни я не видел столько Венер и Сильфид в одном месте, даже в музее Неаполя.

Картины всех жанров сложены штабелями, коридоры до самого потолка забиты инкрустированными шкафчиками. Одна комната заполнена ящиками со старыми кружевами, в другой — горы роскошной мебели. Вся эта масса вещей пронумерована и внесена в каталог. И на этом дело кончается.

«Я так и не узнал, имеет ли хоть кто-нибудь ясное представление о том, что делать с этим изящным, восхитительным хламом. Эти вещи никак не подходят новому миру, если только на самом деле русские коммунисты строят новый мир. Они никогда не предполагали, что им придется иметь дело с такими сокровищами. Точно так же они не задумывались всерьез над тем, что делать с магазинами и рынками, когда они упразднили торговлю. Не задумывались они и над проблемой превращения города дворцов и особняков в коммунистический улей», — поделился потом Герберт Уэллс своими впечатлениями от временного пристанища в ставшей известной на весь мир книге о путешествии в Россию.

Тем временем, пока уже не в первый раз пораженный советской действительностью иностранец распаковывал чемоданы и напитывался впечатлениями для будущих мемуаров, Поплавков шел московскими переулками, собираясь разыскать переданный ему агентом в поезде адрес. Попадавшиеся навстречу люди как чувствовали исходящую от инквизитора угрозу и пообщаться с ним не стремились. Даже цыганки на привокзальной площади не проявили к нему никакого интереса.

— Молодой, красивый, дай погадаю, — начала было молодая цыганка в цветастой шали и с чумазым младенцем наперевес.

— Пусть проходит, не наш клиент, от таких одни проблемы, чует мое сердце, — прошипела той в ухо старшая и потащила молодуху в сторону от недоброго взгляда спешащего инквизитора.

Поплавков довольно быстро нашел нужный домик в Телеграфном переулке возле двух церквей. В Петербурге покосившееся деревянное строение точно бы не выжило — разобрали б на дрова. А тут, гляди ты, не сгорело в огне революции, снаряды красногвардейцев и юнкеров в недавних уличных боях не задели. Поднявшись на почерневшее крыльцо, уставший с дороги инквизитор стукнул три раза в дверь согнутыми костяшками пальцев, выдерживая двухсекундные паузы, как и было предписано вонявшим клопами и перегаром, неприятно прошепелявившим ему в ухо информацию агентом. Друг друга они не видели. Он передал агенту контейнер с лучом из Мертвой крепости. Взамен получил точно такой же, но пустой.

Лежали ночью минут десять на соседних дощатых полках пульмановского вагона в непроглядной темноте, после чего связника и след простыл, только запах клопов и перегара преследовал некоторое время Акима, перебивая всю остальную палитру запахов в вагоне…

«Что-то я отвлекся, вспоминая какого-то чудика, только что и могущего передать информацию от братьев. Действительно, устал…» — не успел подумать инквизитор, как дверь открылась и на пороге показалась симпатичная деваха в цветастом платке, как у давешней цыганки.

«Только без ребенка, — мелькнула очередная посторонняя мысль в сознании Акима, — ну да это дело поправимое».

— Что ищем, дядя? — нараспев промурлыкала красавица неожиданным грудным контральто.

— Мне бы водицы испить, двадцать семь верст за день отмахал на ногах-то, — произнес слова пароля «дядя», полагая, что при таком варианте и переночевать он даже очень не против.

— Вода чистая нынче в диковинку, могу самогонки налить, ежели потребляешь, — ответила довольно глупыми, невесть кем придуманными, но зато оригинальными словами отзыва хозяйка.

Поплавков был непьющим, профессия обязывала, но прошел в дверь мимо посторонившейся сдобно пахнущей девицы, как только прозвучали последние звуки отзыва.

В прихожей витал запах затхлости, продвижению по коридору мешали какие-то в беспорядке сваленные конструкции, напоминающие то ли детские санки, то ли остовы погибших кораблей в миниатюре, через них приходилось постоянно перешагивать.

— Не обращайте внимания, уважаемый, квартирка принадлежала трехнутому скульптору-авангардисту, ваявшему свое видение мира из металлолома, — по ходу вещала хозяйка. — Сказала уже местным чоновцам, что отдам все разом самовывозом, на благо, так сказать, молодой Советской Республике, но они чего-то не чешутся. С бандитизмом, видать, борются, не до железяк им.

Акима железки не интересовали, чего он никак не мог сказать о девушке.

— Чай пить будете? И драники картофельные есть! — похвасталась хозяйка.

— Не откажусь. А вы, что же, тут одна живете? — полюбопытствовал гость.

— Почему одна? Кот Васька вон мышей гоняет, — под ногами прошмыгнул какой-то серый комок и исчез в нагромождении железок.

— А чтоб людей еще каких тут, так этого нет. Как брат, в ЧОНе служивший, куда-то полгода тому сгинул, так одна и сижу. На почтамте работаю письмоносицей. Работы по нонешним временам-то не сказать, чтобы много, но паек дают. Нам с Васькой хватает.

— Я не обижу, ртом лишним не буду. Провизия своя есть, еще и с вами поделюсь, — подивился инквизитор странному личному составу конспиративной квартиры и тут же получил разъяснения от общительной девушки.

— Как брат уходил, наказывал, если гости будут, встретить словами заученными, помочь, чем смогу. И главное — посторонним не болтать. То есть, выходит, никому, да? Ведь кроме брата и Васьки, все посторонние. Вы вот первый пожаловали. Да и чего это вы ко мне на вы-то? Маней меня зовут, и лет-то мне всего девятнадцать как третьего дня исполнилось.

— Вот это сейчас и отметим, — потеплел от девичьих слов Поплавков и развязал болтавшийся у него за спиной солдатский сидор.

— Погодите вы, чего на ходу-то. В комнате вон все по-людски. Стол, стулья, кровать, — при упоминании о последнем предмете мебели девушка густо покраснела, чего Аким тактично предпочел не заметить.

Он разложил на большом дубовом столе деликатесы в виде шматка сала, буханки немного отсыревшего, но все еще ароматного черного хлеба и двух стеклянных банок — липового меда и черной осетровой икры. Первую он купил у чистенькой кукольной старушки на каком-то полустанке; вторую попросту отобрал у астраханских контрабандистов прямо в поезде. Контрабандисты были везде и всегда, но эти попались без чутья. Пытались Поплавкова на гоп-стоп взять, но поняли свою ошибку вовремя, потому живы и остались. Икрой только пришлось поделиться. Делились быстро и почти с искренней радостью.

К деликатесам добавился черный чай в холщовом мешочке и небольшая головка сахара.

У Мани нашлись старинные стаканы в серебряных подстаканниках, серебряные же тарелки, ложки, вилки и ножи с загадочной монограммой «ВТ».

— Брат в восемнадцатом где-то реквизировал. Хоть вот гостя по-человечески встречу.

— Ты, Мань, мне тоже не выкай. Возраст мой тебе знать не надобно. Сколько дашь — все мое. Звать меня можешь Егором. Приглашай к столу, хозяйка! С тебя только кипяток.

Маня метнулась в дальний угол гостиной, где призывно сиял начищенными боками трехведерный томпаковый самовар конца прошлого века все с теми же вензелями. «Егор» нарезал тонкими ломтиками розовое сало, накромсал хлебушка и разложил по разным плошкам мед и икру.

— Скажи-ка мне, Маня, — начал Аким, когда они поели, — где тут у вас в центре столицы можно колдуна живого найти да пообщаться с ним. Знаю только, Вадимом Германовичем его зовут, колдун он знатный, потомственный, в семейных делах полюбовных, говорят, помощник Может, кто из твоих товарок обращался зачем, знает его?

Поплавкову привороты-то колдовские были без надобности. Но вот шепнул ему в ухо связник, что колдун этот от прадедов своих обладает важной информацией про оставшийся ненайденным луч Костяной звезды. Сообщит ее, по слухам, только тому, кто ему этот самый подлинный луч предъявит. Привезти его должен какой-то писатель из Англии. А там, глядишь, и вся мозаика сложится…

— Да не знаю я, Егор. Мы ведь бабы так только болтливы, по мелочам. А если сердце какая заноза колет, никому не признаемся, разве что колдуну, с надеждой на помощь, — усмехнулась чему-то с грустью хозяйка, — поспрошаю завтра на работе. Сегодня-то я выходная, да и к лучшему это — дома вот меня застал.

Переночевали они без особых приключений. Никто не беспокоил, а сил даже на разговоры у обоих не было. Аким утомился с дальней и непростой дороги, а Маню разморило после непривычно сытного ужина. Наутро девушка поспешно собралась на работу, а инквизитор, которому, как известно, в присутствие ходить не требовалось, сделал боевой комплекс привычных физических упражнений. Если не поддерживать физическую форму, не держать мышцы в тонусе, они станут как тряпка. А с тряпками у нечисти разговор короткий. Доверяй телу. Тренируй его, и оно тебя не подведет.

Закончив зарядку, он умылся на крыльце ледяной водой из рукомойника и уселся завтракать в одиночестве. В задумчивости Аким стал уплетать сало и мед, все с черным хлебом и запивать ароматным чайком из железной кружки, взятой на кухне с полки. А подумать Поплавкову было о чем.

Перспективы его деятельности в Москве пока вырисовывались туманными. Есть ли в действительности желанный последний луч? Где его искать? Знает ли про англичанина колдун? Как они встретятся в большом и бестолковом городе, ставшем в одночасье вновь русской столицей. Для ответа на эти и сопутствующие им вопросы имелся у инквизитора особый канал оперативной связи со Старшим братом из штаб-квартиры Корпуса инквизиторов. Каждый второй четверг месяца в столовой Наркомпроса скромно обедал его связной, постоянно получающий информацию персонально для него. Сегодня как раз и был такой второй четверг. Однако до обеда, начинающегося в Наркомпросе в час дня, была еще уйма времени. И Аким решил прогуляться по Москве, поосмотреться в городе.

Заперев дверь и оставив ключ под половицей, как и было обусловлено с Маней, он переулками вышел на бульвары и двинулся в сторону Сретенки.

— Газеты, газеты, а кому свежие газеты?! — взорвал утреннюю тишину звонкий мальчишечий голос. — Покупайте «Московскую правду», новости, объявления, сплетни! Дядь, а дядь, купи газету. Ну-у-у купи-и-и!

Какие уж сплетни в советской газете, подумал инквизитор, что там вообще интересного может быть. Но, нащупав мелочь в кармане телогрейки, подозвал пацана хозяйским жестом.

— Хватит за газету-то? — всыпал горсть медяков в подставленную грязную ладошку, торчащую из рукава большого, явно с чужого плеча, старого пальто.

— Нормально, дяденька, даже много, а сдачи нету, — озорно сверкнули глазенки из-под козырька мятой кепки непонятного цвета.

Поплавков развернул пахнувшую и мажущуюся свежей типографской краской газету. На первой же полосе он с удивлением увидел крупное фото на две колонки того господина, которого намедни чуть не сшиб у вокзала, и подпись под ним: английский писатель, сочувствующий пролетариату всего мира, приехал в Москву говорить с товарищем Лениным.

«Воистину разведки всего мира со времен царя Гороха и до нынешних дней получают больше половины нужной им информации из открытых источников, газет например, — радостно подумалось инквизитору. — А может быть, и больше?»

А в газете сообщалось, что «сочувствующий иностранец с сыном разместились с комфортом в бывшем буржуйском доме на набережной, что напротив самого Кремля». Ноги сами понесли Акима по указанному в статье адресу, присмотреться, разведать обстановку в округе.

«Дом как дом, — оценил он особняк, — ремонта, правда, уже требует, ну да большевикам сейчас не до внешнего лоска, а стены на века построены, века и простоят еще».

Во дворе было тихо, только при входе прогуливался мрачный часовой. Чтобы не привлекать его внимания, инквизитор прошелся вперед по набережной, словно разыскивая нужный дом, достав из кармана какую-то бумажку и рассматривая кое-где сохранившиеся номера на домах. Сам же поглядывал то и дело в нужный дворик. Но тщетно! Никто так и не вышел и не вошел. Поплавков не сильно расстроился — там, голубчики, никуда не денутся. Не те нынче времена, чтоб бесконтрольно иностранцы по столице разгуливали. Зато посмотрел входы-выходы, дворы проходные в районе — пригодится на всякий случай. Пока занимался этим, подошло время спешить на встречу-обед в Наркомпрос. Пешком уже не успевал, и он свистом остановил пролетевшего было мимо лихача-извозчика.

— Монеты найдутся? Денежки водятся али вошь в кармане на аркане? Даром не вожу! — забеспокоился возница — крупный бородатый мужичина лет пятидесяти в богатом армяке. Не внушил ему доверия простецкий вид Акима.

— Найдутся, родимый, не переживай, погоняй свою ласточку к зданию Наркомпроса. Знаешь небось где?

— Как не знать, знаю. На Садовом, от зоосада недалече.

— Вот туда и поспешай. На обед, понимаешь, опаздываю, а обед, видишь ли, по расписанию, — пошутил пассажир.

Обед был не только по расписанию, но еще и по талонам. Деньгами с совслужащими не рассчитывались. По этим же талонам пускали внутрь. Несколько талонов были зашиты у Акима под подкладкой телогрейки именно на такой случай. Сейчас один, насколько возможно разглаженный, уже лежал в кармане в готовности быть предъявленным при входе, а после и вовсе обмененным на тарелку супа и миску каши. Может, еще и стакан морковного чая дадут.

Юноша с красной повязкой внимательно проверил талон, только что не понюхал, и, кивнув, разрешил войти в столовую. На раздаче Поплавков получил свою порцию однообразной для всех еды и пристроился за вторым справа столом пока в одиночестве. Никто ни на кого внимания не обращал. Все были заняты одним — поглощением пищи, выдаваемой толстой бабой в замызганном, когда-то белом переднике, знавшем лучшие времена. За соседним столом чавкали какие-то неопрятные мужики, почему-то в косоворотках и шароварах, верхней одежды на них не было. С другой стороны с инквизитором соседствовали четыре интеллигентного вида дамы, которым явно не хватало привычных для них с детства столовых приборов. В Наркомпросе обходились алюминиевыми ложками.

— Гражданин, вы позволите? — перед столом инквизитора балансировал с тарелками в обеих руках приличного вида господин лет сорока в несколько старомодном костюме и того же времени круглых в тончайшей оправе очках. То есть гражданин, конечно! Господа на тот момент были уже все в Париже или догнивали на Перекопе.

— Садитесь, не куплено, чай, место-то, — ответил словами пароля Аким.

— Да-с, чай здесь не подают, в городе днем с огнем не сыщешь. Пьем, уважаемый, все больше бурду свекольно-морковную, — точными словами отзыва порадовал связной.

— Не волнуйтесь, — вполголоса добавил он, удобно расположившись напротив Акима, — здесь можем говорить спокойно. Никому ничего не интересно. Все собой только и заняты.

Мерный стук ложек и ровный гул голосов были тому подтверждением.

— А вы, ничего, держитесь. Воротничок вот свеженький, костюмчик вполне-вполне. Не боитесь вызвать подозрение советских товарищей? Сразу видно, что из бывших!

— Так и мы с вами не белогвардейцы и не саботажники, а истину о нас кто ж узнает? Что касается вида моего — уважают. Потому что прежде всего сам себя уважаю. Ладно, брат, давайте о деле. Времени и у вас, и у меня немного. Поесть надо успеть, опять-таки. Не пропадать же еде, и выделяться из толпы не стоит.

Связной рассказал Поплавкову, что, по-видимому, Уэллс знает, где искать колдуна, и твердо намерен с ним встретиться. Агентура засекла, что к поискам луча подключился от себя лично еще и оборотень, бывший гвардейский поручик, который сейчас щеголяет в кожаном реглане от ЧК.

— Парень туповатый, но бравый, а точнее сказать неуравновешенный. Может навредить. Если что, можно ликвидировать, — добавил связной. — Никто, кроме Лазаря, не верил в тебя из Старших братьев, что ты сможешь собрать лучи, — мужчина перестал ковыряться в тарелке вилкой и взглянул на Акима, будто увидел в первый раз. — А ты смог. Остался один луч. Последний.

Поплавков едва не поперхнулся от неожиданности. Кусок чуть не встал поперек горла.

— Об этом знает лишь начальник спецшколы и, насколько я в курсе, Старшие братья. Лазарь говорил от их имени. Больше никто.

— Вот и я о том же. Только Старшие об этом знают… Возможно, получить информацию о луче и распорядиться ей и есть основная, но тайная цель визита англичанина в столицу советской России, — продолжил связник, — надо проследить, когда тот отправится гулять по Москве. И еще необходимо избавиться от морячка, сопровождающего писателя… Может, телохранитель. А может, соглядатай? Непонятно. На экскурсовода точно не похож.

— Может, через девочку на квартире моей временной поискать. Я уже удочку ей закинул.

— Девочку можешь только трахнуть, — как-то внезапно грубо, зло и на «ты» произнес связник, — она не знает ничего. Брат с оборотнями по лесам шарахался. Людей, как скот, резал. Через него на нее и вышли. Используем втемную. Иногда деньжат подбросим, с продуктами поможем. Язык же у дам, сами знаете, — так же внезапно вернулся он к обычной для себя речи. И как бы между прочим, с легкой улыбкой на тонких аристократических губах интеллигентно поинтересовался:

— Вы, уважаемый, меня правильно поняли? Проблемы и форс-мажоры нам с вами ни к чему. До свидания, если оно нам еще понадобится.

Мужчина окончательно расправился с немудреной едой, промокнул уголки губ салфеткой, вынутой из внутреннего кармана и туда же аккуратно убранной. Вставая из-за стола, связной коротко обронил: «Смотри, чтоб тебе не выписали билет на небо в один конец». Поднявшись, он надел пальто, небрежно брошенное на соседний стул. Надел и не спеша ушел.

На его стул без спроса сразу же уселась барышня в синей блузе и уткнулась в тарелку с супом, энергично орудуя ложкой. И пусть весь мир подождет. Все, что было за границей стола с подносом, ее не интересовало.

Связной ушел. Аким не спеша допивал бледный морковный чай. Какому шутнику пришло на ум назвать эту мутную бурду чаем? Слова «билет на небо» не шли из головы. В братьях по Корпусу Поплавков был уверен на сто процентов. Но он никогда не забывал про неучтенный фактор. Все предусмотреть нельзя. Связной не предостерегал, он говорил об опасности напрямую. Если бояться и подозревать всех, то уж проще сразу застрелиться.

Может, он имел в виду новую власть? Если красные пойдут ва-банк, то судьба Корпуса будет быстро решена. И решена кардинально и бесповоротно. Против мощи государственной машины инквизиторам не устоять. Жернова молоха по имени власть проворачиваются медленно, но после них остается лишь горстка костной муки.

«Хватит заморачиваться над словами. Есть более насущные проблемы, требующие незамедлительного решения. Шиш вам всем. Еще побегаем, посмотрим, кто кого!»

* * *

Уэллс сидел в старинном уютном кресле, которое поглощало в себя целиком любого, решившего отдохнуть в нем. Из привычной обкуренной трубки, которую он не менял уже много лет и которая всегда была его верной помощницей в размышлениях, выплывали клубы душистого дыма и величаво поднимались под высокий потолок особняка. Нога фантаста, положенная одна на другую, раскачивалась в такт маятнику старинных часов стоявших в углу кабинета. Английский писатель размышлял, как ему встретиться с колдуном. В голове крутились мысли, сменяя друг друга. Перед внутренним взором проплывали картины прошлого, образы сменяли один другой в бессмысленной чехарде. Кольца табачного дыма сплетались в причудливые фигуры, во многих из которых угадывалось что-то знакомое. От размышлений Уэллса отвлек слуга, принесший маленькую фарфоровую чашечку кофе на изящном серебряном подносе. Кофе был сварен по-турецки, и только уже один его аромат, смешиваясь с ароматом табака, доставлял писателю настоящее блаженство. Отпив глоток, Уэллс продолжил размышлять.

В отличие от членов инквизиции он знал о маге все, включая фамилию, адрес и описание внешности. Герман Вадимович Праксин — так его звали на самом деле — практиковал на Варварке, на первом этаже бывшего доходного дома, превращенного новыми властями в перенаселенную коммуналку. Однако просторную по нынешним временам квартиру колдуна не тронули. Похоже, Герман Вадимович и новому начальству уже чем-то успел помочь, размышлял писатель. И был от истины не далек. Благодаря чарам Праксина гулящая жена местного управдома безропотно укоротила свой нрав и вернулась в семью, к мужу и к пятерым детишкам-погодкам.

Во времена мальчишеских скитаний по просторам времен Герберт повстречался с потомственным колдуном из Южного Уэльса сэром Гербертом Праксом. Тезка носил говорящую фамилию, свидетельствующую о давних магических корнях рода. Ведь на древнеуэльском «пракс» — врачеватель душ. Шустрый мальчишка вызвал расположение старого колдуна с длинной седой бородой, в мантии и темно-синем остроконечном колпаке, расшитом серебряными звездами, и тот доверил ему тайну, попросив при этом оказать ему услугу. Пракс сообщил маленькому тезке, что у него есть луч Костяной звезды. Если собрать лучи вместе, то можно стать обладателем запредельных возможностей. Но вот что конкретно получит в виде приза собравший звезду, старый маг не ведал, знал только, что знание это придет к одному из его потомков в XXI веке.

Колдун подошел к массивному комоду и достал из верхнего ящика небольшую коробочку черного дерева, отполированную до блеска. Внутри, завернутый в два слоя пергамента, лежал сам луч. Как только Пракс развернул листы, на них с мальчуганом повеяло холодом.

— Не испугаешься, тезка, ведь путешествие в будущее может сильно повлиять на все, что угодно, и в первую очередь на твою судьбу, — серьезно спросил будущего писателя-фантаста колдун.

— Нет, сэр, мне нечего бояться. Можете на меня положиться, сэр, — предательски дрогнувшим голосом ответил Уэллс.

В далекое будущее он попал сразу после данного им ответа…

В Москве, а это была именно Москва начала XXI века, Герберт оказался знойным летом 2014 года. Он появился на полдня и так же внезапно исчез.

Благодаря колдуну никто на него не обратил внимания. Мальчик шел по Москве будущего. Столько всего необычного и непонятного, а порой и страшного встречалось на пути. Казалось, все здесь происходит по волшебству. Быстро несущиеся диковинные машины, поезда, то ныряющие под землю, то опять вылетающие наружу, серая, плавящаяся от жары поверхность дороги, громадные светящиеся и движущиеся плакаты на огромных, высоченных домах, которые, чудилось мальчику, вот-вот должны рухнуть под своим весом. Низенькое крылечко со двора в многоэтажке неподалеку от стации метро «Филевский парк», напротив, ничего волшебного не предвещало.

Что говорить? Как меня поймут в этой чужой стране, почти через 150 лет после моего рождения? Вот какие вопросы терзали душу мальчишки. Однако дверь с солидной золоченой табличкой «Dr. Praksin» открылась, как он только ступил на первую ступеньку крыльца, и мягкий голос произнес:

— Здравствуй, малыш, — по-английски, но с заметным славянским акцентом сказал приятный круглолицый мужчина лет сорока в дорогом сером костюме и очках в золотой оправе, — проходи. Я жду тебя. В наших семейных преданиях оговорен день и час твоего появления. Сказано там и то, что я должен сообщить тебе.

Герберт крутил головой и никак не мог привыкнуть к тому, что в будущем он каждую секунду сталкивается с чем-то новым, непонятным. Плазменная панель в приемной колдуна потрясла мальчика до глубины души, а в его кабинете он с удивлением увидел маленький экран, на котором как на ладони был виден вход и приемную. И в приемной, и в кабинете было на удивление приятно прохладно. Каменная ступка, зловеще оскаленный череп, призванный напоминать всем входящим сюда о бренности бытия, черные свечи, хрустальный шар — и многое другое, виденное уже Гербертом в комнате сэра Пракса.

— Меня зовут Вадим Германович, как ты уже, конечно, знаешь. У русских ведь приняты отчества. А мои предки приехали в эту страну очень давно, в семнадцатом веке, — продолжил хозяин кабинета. — Да ты ведь и в куда более ранних временах побывал, — улыбнулся он.

Потом колдун рассказал мальчику, как изменилась их фамилия, Герберт превратился в Германа, а вот традиция называть детей в честь деда по отцу осталась.

— Ну да это тебе, наверное, не очень интересно, — предположил колдун, — а вот дальше слушай внимательно и запоминай в точности.

Маг подробно объяснил гостю из прошлого, что коридоры времени закрываются на неизвестный срок. И только он сможет вернуться в XIX век, вырасти, перейти, так сказать, естественным путем в век XX. А там в октябре 1920 года прийти в Москве к прадеду Вадима Германовича Герману Вадимовичу, предъявить тому луч звезды. Что будет дальше, Вадим Германович не знал. Он угостил паренька чаем. Потом проводил до дверей, тепло с ним попрощался и искренне пожелал удачи в непростой, но столь важной для всего человечества миссии.

Не успел Уэллс зайти за угол громадного дома, где помещался кабинет московского колдуна Вадима Германовича, как тут же оказался в своем времени, в родном Лондоне…

«Сегодня готовимся, а завтра наносим визит вождю мирового пролетариата», — размышлял писатель. Визит был основным прикрытием истинной цели пребывания, но, кроме того, общение со столь неординарной личностью, как Владимир Ленин, для Уэллса представляло интерес само по себе.

На следующее утро за писателем зашли, чтобы проводить его в Кремль, некто Ротштейн, в прошлом работник Коммунистической партии в Лондоне, и сотрудник Наркоминдела с большим фотоаппаратом на треноге. По дороге они увидели множество открытых церквей, в том числе и собор Василия Блаженного, один из причудливых куполов был разбит артиллерийским снарядом еще в восемнадцатом и до сих пор не восстановлен. Толпы молящихся заходили в церковь, усердно прикладывались к иконам. Нищим все еще порой удавалось выпросить милостыню. Особенной популярностью пользовалась знаменитая часовня чудотворной Иверской Божьей Матери возле Спасских ворот. Многие крестьянки, не сумевшие пробраться внутрь, целовали ее каменные стены. А напротив нее на стене дома был выведен в черной траурной рамке лозунг: «Религия — опиум для народа».

— Значимость этой надписи, сделанной в начале революции, значительно снижается тем, что русский народ не умеет читать, — язвительно заметил писатель своим сопровождающим. — Я помню Кремль в 1914 году, когда в него можно было пройти так же беспрепятственно, как в Виндзорский замок; по нему бродили тогда небольшие группы богомольцев. А теперь свободный вход в Кремль отменен? — спросил Ротштейна Уэллс.

Ответить тот не успел. Надобность отпала. Маленькая делегация подошла к воротам Кремля, где их ждала долгая возня с пропусками и разрешениями.

Прежде чем они попали к Ленину, им пришлось пройти через пять или шесть комнат, в каждой из которых документы проверяли хмурые люди. Фантаст скромно заметил, что «такая система, видимо, затрудняет живую связь страны с Лениным и — что еще важнее с точки зрения эффективности руководства — затрудняет его живую связь с Россией. Если то, что доходит до него, пропускается через некий фильтр, то так же фильтруется и все, что исходит от него, и во время этого процесса могут произойти весьма значительные искажения». Сопровождающие отреагировали на эту тираду молча.

Наконец они попали в кабинет Ленина. Светлая комната с окнами на Кремлевскую площадь, сам Владимир Ильич сидел за огромным письменным столом, заваленным в беспорядке книгами и бумагами. Писатель сел справа от стола, и невысокий человек, сидевший в кресле так, что ноги его едва касались пола, повернулся к нему, облокотившись на кипу бумаг. Ленин сносно говорил по-английски, но Ротштейн все равно внимательно следил за беседой, вставляя свои замечания и пояснения.

Уэллс ожидал встретить марксистского начетчика, с которым придется вступить в схватку, но ничего подобного не произошло. Еще в Петрограде писателя предупредили, что Ленин любит поучать людей, но он совсем не занимался этим во время их беседы.

Через некоторое время они тепло распрощались, затем Уэллс пережил еще раз утомительную процедуру проверки пропусков.

Дорога в особняк шла вдоль старинного кремлевского рва, мимо деревьев с осенней листвой цвета червонного золота.

Когда вернулись в особняк, помимо охраны их встречал величавый старик слуга, несколько расстроенно заметивший, что, несмотря на присутствующих здесь лиц, «публика пошла не та», и пустился в долгие воспоминания о том, когда «здесь в зале на втором этаже пел сам Карузо, собирая весь московский свет». Уэллс вполуха слушал старика, сам лихорадочно размышляя, что вот, наверное, тот самый случай, когда можно без охраны прогуляться по Москве. Матроса нигде не было видно, и писатель попросил Ротштейна как приятного собеседника составить ему компанию в прогулке по центру столицы, так как погода благоприятствовала. Ротштейн отказался, сославшись на неотложные дела в Наркоминделе, но завтра обещал исправиться и составить Уэллсу компанию. Фантаст не сильно расстроился. В его распоряжении целая ночь, чтобы составить план, как избавиться на прогулке и от этого собеседника.

* * *

Маня пришла вечером с работы усталая, но довольная. И причина ее хорошего настроения была в том, что она смогла разузнать то, о чем ее попросил «Егор». Одна из ее товарок вдруг, разрыдавшись в обед на Манином плече, рассказала, что муж гуляет от нее напропалую и что делать с этим, она не знает. Правда, соседка вроде советовала сходить к известному на всю Москву еще со старых времен колдуну Герману Вадимовичу. Говорила, тот, мол, все может. А уж какого-то там мужа вернуть — раз плюнуть. И адресочек шепнула. Маня подругу как могла успокоила, придумала историю про свою несчастную любовь, адресок колдуна записала химическим карандашом корявыми буквами на обрывке бумаги. Несла его домой с законной гордостью.

«А тот или не тот, Егор разберется. Может, ошиблись где? Перепутали. Вадим Германович, Герман Вадимович… Ну какая разница?» — думала девушка, радостно представляя, как обрадуется ее постоялец…

Утром инквизитор поднялся раньше девушки. Оделся, стараясь не шуметь.

«Может, больше и не свидимся», — подумал он, подходя к двери. Вскоре мысли его приобрели совсем иное направление.

Если еще вечером он собирался вести наблюдение за помпезным особняком на Софийской, то сегодня с учетом полученных от девушки сведений направился на Варварку, прямо к дому колдуна. Шел пешком, чтобы на заключительном этапе важной операции не привлекать к себе ничье внимание. Газеты не покупал, в разговоры со случайными прохожими вступать не собирался. Да их почти и не было. Погода в тот день резко испортилась, как по взмаху волшебной палочки злой колдуньи. Поднялся северный колючий ветер, закружил в хороводе съежившиеся, потерявшие враз яркость листья, завертел вместе с белыми мухами — первыми в этом году снежинками.

Напротив дома Праксина весьма удачно для Поплавкова стоял небольшой особнячок явно под снос. Окна без рам, входная дверь висит на одной петле. Странно, как ее еще не утащили на дрова.

Инквизитор занял свой наблюдательный пост за этой дверью, присев на рюкзак и рассматривая вход в парадную Праксина сквозь рассохшиеся доски. Вот зашла какая-то женщина. Стоптанные, явно с чужой ноги, боты, коричневый плащ-балахон, головной серый платок повязан так, что лица совсем не разглядеть.

— Наверное, за волшебным приворотом пришла, мужа возвращать, — решил Аким, — а может, как в том бородатом анекдоте про прием у мага: «Помогите мужа вернуть. Его жене. Мне он, дескать, надоел».

Через час женщина вышла. Внешность ее не изменилась. А вот походка стала совсем другой. Если туда она еле передвигала ноги, казалось налитые свинцом, обратно она будто летела на крыльях.

— Видать, хороший колдун-то. Уже помог! — справедливо рассудил инквизитор. Холод пробрался под телогрейку, но Поплавков на это не обращал внимания. Только вспомнилось вдруг, что позавтракать он забыл. У Мани не хотелось, боялся разбудить, а вступать с ней в объяснения было не с руки. А по пути было негде.

* * *

В особняке на Софийской набережной сытно завтракали в овальной зале англичане — писатель с сыном, скульптор, до сих пор ждущий встречи с Лениным, и американский финансист Вандерлип. Для Уэллса с сыном это был последний завтрак в Москве. Вечером они планировали сесть на поезд в Петроград, а через двое суток их уже ждал в городе на Неве пароход на Стокгольм.

— Для вас, господа писатели, везде зеленый свет, — обращаясь к писателю с сыном, ерничал Вандерлип, — скульптор вон до сих пор ждет, да и мне с господином Ульяновым все никак не договориться.

Завтрак подходил к концу. Гости наслаждались ароматным кофе, сваренным стариком лакеем.

— Не скажите, господин Вандерлип, у меня задача была простой — поговорить с Лениным для очередной своей книги, надеюсь, особенно интересной, все-таки правду про Россию никто еще не писал. Скульптору нужно не один час рядом с вождем провести и не один день. Вы же решаете сложные финансовые задачи взаимодействия капитала с новой для всех нас экономико-политической моделью устройства общества. Это быстро не бывает. Не гневите бога, господин Вандерлип!

В соседней комнате послышались голоса слуги и Ротштейна.

— Вынужден прервать нашу дискуссию, до вечера, господа. Это за нами, — проговорил Уэллс и поднялся из-за стола.

— Здравствуйте, господа, приятного аппетита, — поприветствовал присутствующих Ротштейн, — должен украсть у вас господина Уэллса. Погода сегодня не в пример вчерашней. С ног сдувает, снег пошел.

— Ничего-ничего, господин Ротштейн, нам, лондонцам, к капризам погоды не привыкать. До свидания, господа, до вечера.

О чудо, у ворот особняка англичан ожидал специально для них выделенный лично Лениным автомобиль «Роллс-ройс». Этот экземпляр советская власть экспроприировала у миллионера-промышленника Пал Палыча Рябушинского, вторым в России, после императора Николая II, севшего в легендарную уже тогда машину. Ленин стал третьим.

В закрытом авто холод и ветер не чувствовались, но и столицу рассмотреть как-то не удавалось. Сын Уэллса вызвался побывать на проходящем как раз в этот день в Лефортове строевом смотре, по-старому говоря, придворных частей Красной Армии. Смотр проводил сам Лев Давидович Троцкий.

— Вот и поезжайте, вас на ленинском автомобиле всюду пропустят, встретят с почетом. А я по-стариковски прогуляюсь по старым переулочкам вашей столицы. Люблю я дух старых городов. Силу он мне дает и вдохновение. А мне еще писать о России, — выступил со встречным предложением Уэллс-старший.

Ротштейн нехотя согласился. Видимо, были у него на этот счет инструкции, нарушать которые не хотелось, но не выполнить желание творческого гостя показалось еще хуже.

— Не съедят же его, в самом деле, — решил он, — с откровенным криминалом мы практически справились, на каждом шагу чоновские и красноармейские патрули. — И приказал водителю остановиться на Солянке.

Писатель ловко выпрыгнул из машины, перескочив через осеннюю лужу, чуть подернувшуюся дымкой ледка, и бодро зашагал в сторону Варварки, не взглянув вслед заурчавшему за спиной авто.

К кому бы ни обращался Уэллс по-английски с просьбой показать ему путь в сторону неведомой, но столь труднопроизносимой для англичанина Варварки, он терпел крах. Какая-то толстая баба в мужском поношенном пальто в ужасе шарахнулась от него, услышав иностранную речь. От красноармейского патруля спас только чудом сохранившийся в кармане пропуск в Кремль с личным автографом Ульянова-Ленина. Только один приличного вида прохожий, по виду недавно разменявший полвека, улыбнулся в ответ на слова фантаста.

— Would you tell me, how to get to Varvarka Street, 12?[1]

— So glad to hear native speech in crumbled Moscow… I lived long enough in England. You know it’s quite easy to find a place here in Moscow especially as it’s less than a mile to reach that house from here.[2]

Мужчина показал путь взмахом правой руки. Они тепло распрощались, и Герберт двинулся в указанном направлении.

* * *

Аким чуть отвлекся от мыслей, когда краем глаза заметил знакомую фигуру, уверенно шагнувшую в парадную.

«Не успел перехватить на входе, — с сожалением подумал он, — придется лично посетить колдуна. Пойду, пообщаюсь с волшебником».

Поплавков не спеша пересек Варварку, через несколько минут вошел в здание следом за посетителем. Крутанул язычок дверного звонка на двери, огражденной чугунной литой решеткой с изображением оскалившихся львов.

— Здравствуйте, — приветствовал его, открывая дверь и отодвигая решетку, молодой человек с русыми длинными волосами и «козлиной» бородкой, — вы к Герману Вадимовичу? Я его помощник Андрей.

— Добрый день, — ответил инквизитор. — Есть проблемы. Хотел с опытным колдуном посоветоваться. Слава-то о нем по всей Златоглавой. Может, поможет чем?

— Поможет, обязательно поможет. Мало кому помочь не удается, если только человек сильно сам себе зла желает. Проходите, присаживайтесь, придется немного подождать. У Германа Вадимовича гость. — Андрей уткнулся в какую-то толстую книгу, от которой его оторвал приход очередного посетителя.

Инквизитор задумался, как грамотно построить беседу сразу с двумя влиятельными и неглупыми людьми, чтобы достичь своей цели.

Так они сидели, один ушедший с головой в книгу, другой в свои мысли, когда в дверь постучали. Точнее, ее, по-видимому, пытались сломать и сломали бы, судя по натиску, если бы не решетка.

Андрей всполошился, отбросил книгу, но что делать, придумать не мог. Поплавков же быстро сориентировался в ситуации, махнул юноше рукой — открывай, мол.

В правой руке инквизитор уже сжимал наган, в левой — клинок с рунами на лезвии.

Дверь распахнулась, как от удара, прижав помощника колдуна к стене. В приемную ураганом ворвались трое. Первым вломился высокий мужчина гвардейского роста в форменной чекистской кожанке. В его руке холодно блеснул вороненой сталью наган. За командиром в дверь одновременно попытались протиснуться сразу двое его подчиненных. Это их и подвело. Секундной возни в дверях хватило Акиму, чтобы дважды выстрелить и оставить старого знакомца оборотня без подручных.

Бывший поручик не обратил внимания на потери в группе захвата. Это всего лишь люди, расходный материал. Он успел выстрелить в ответ. Приемная наполнилась грохотом. Кисло запахло сгоревшим порохом. Одна чекистская пуля оставила колдуна без помощника, пробив навылет грудную клетку Андрея, другая — кресло, где только что сидел инквизитор. Сам Поплавков неуловимо переместился, оказавшись за спиной оборотня, и прижал лезвие кинжала к его шее.

— Убить я тебя всегда успею, поручик. А пока поговорим. Во-первых, какого рожна тебе здесь надо? — что «во-вторых», инквизитор не успел продолжить.

— Ы-ы-ыр, — вместо ответа рыкнул бывший поручик, а ныне старший оперуполномоченный, и неожиданно рванул вперед, глубоко разрезав шею о лезвие, но все же вырвался из рук инквизитора в сторону двери, открывшейся в кабинет колдуна. Праксин, стоящий в дверном проеме, просто чуть-чуть сдвинулся в сторону, одновременно выбросив руку вперед. Мгновение — и чекист, дернувшийся, как дикий зверь в капкане, застыл замертво. Из его шеи торчал острый кончик посоха мага, подставленный Германом Вадимовичем. Тело оборотня с грохотом повалилось на пол. Облаченный в черную мантию, опоясанную золотыми кистями, колдун вошел в приемную.

— Приберись, Андрюша, грязи много у нас, — громко произнес Герман Вадимович.

— Увы, Герман Вадимович, Андрюшу придется самого прибрать. Не волнуйтесь, я помогу, — ответил Аким.

— Жаль мальчика, ну да это после. Ему, говорите, уже не помочь? А вы, собственно, уважаемый, кем будете? Э-э, товарищ… — с улыбкой произнес колдун.

— Во-первых, можно просто инквизитор третьего ранга. Товарищи у вас в приемной лежат. Во-вторых, специфика службы обязывает. Уж не обессудьте, — серьезно сказал Аким без тени улыбки. Он не принял полушутливого тона колдуна. — Аким Поплавков. По делу к вам, по-важному. Ожидал. Думаю, вы как раз встречаетесь с одним англичанином, владельцем интересного для меня предмета. Мог бы быть вам обоим полезным.

— Ну что ж, пройдемте в кабинет. Только помогите, будьте добры, освободить входную дверь от мусора, извините за неуместный каламбур. У колдунов тоже, понимаете, нервы.

Инквизитор и колдун затащили тела чекистов внутрь и плотно закрыли дверь изнутри на замок.

В кабинете в глубоком кресле под полочкой с настоящим человеческим желтовато-серым черепом сидел Герберт Уэллс, демонстрируя хваленую английскую выдержку.

Прокопченная комната полностью соответствовала ожидаемому антуражу. Казалось, колдун только-только завершил обряд воскуривания благовоний. Пахло миртом, ладаном, лавандой. На полу был начерчен мелом белый магический круг. Мерцающим светом сиял большой хрустальный шар на серебряной подставке, изображающей трех низших демонов ада, каждый из которых держит свой хрустальный шарик — точную, но уменьшенную копию большого шара. На секретере блестела серебряная палочка с шаром на конце — концентратор энергии. Рядом лежал массивный ритуальный кинжал.

«Сегодня кинжал не пригодился», — мелькнула мысль у инквизитора.

На полках вдоль стен стояли медные и каменные ступки, черные свечи — символы власти и россыпь оникса, аметиста, топаза, бирюзы и яшмы. Присутствовали также янтарь, «кошачий глаз» и опал. На стенах кабинета висели вязанки трав и кореньев, которые, как знал Аким, надо срезать обязательно в полнолуние.

— Здравствуйте, господин Поплавков, я все слышал, — произнес писатель, — слава Господу не видел, но догадываюсь, картинка там не из приятных. Вам, мистер Праксин, мое соболезнование по поводу утраты помощника. Светлая ему память, так, кажется, говорят у вас в России.

— Здравствуйте, мистер Уэллс, возьму сразу быка за рога, как говорят у нас в России. У вас есть луч Костяной звезды. Сам по себе, без остальных лучей, абсолютно бесполезный предмет. Остальные же в разное время найдены мной и находятся сейчас в надежном месте. У вас, господин Праксин, есть знание, как соединить части и какой результат это даст. Мы нужны друг другу, это оспорить невозможно.

— Я согласен обсудить вопрос, — произнес Уэллс.

Разговор в кабинете шел на языке Шекспира.

Переговоры умных людей не бывают долгими, если не меняются условия, заставляющие собеседников искать все новые и новые компромиссы. В этом случае ничего уже не менялось. Уэллс заявил, что выполнил свою миссию и передает луч Праксину:

— Не моя это вещь, я, даже когда с голоду умирал, чужого не брал!

— Мне велено передать знание и луч, что принесет англичанин, тому, кто остальными лучами владеет. Вы, Аким, в деле это доказали. Да и чувствовать людей предки научили. Вон какого оборотня мы с вами завалили! Хорошо еще, в зверя перекинуться не успел.

— Спасибо, Герман Вадимович, за доверие. Принимаю луч с благодарностью. Осознаю ответственность, на меня возложенную.

— Заберите, Аким, луч и вот этот свиток, где все подробно написано. По-английски, правда. Но вы, как вижу, с этим языком знакомы неплохо.

Праксин вручил Поплавкову луч, переданный Уэллсом, и свиток, хранимый в семье колдуна с незапамятных времен. Луч был в небольшой коробочке черного дерева, отполированной до блеска.

Собеседники быстро попрощались и разошлись по одному, как участники подпольной сходки. Медлить было нельзя. Выстрелы могли привлечь внимание патрулей, которыми кишела Москва, как уличный бобик блохами.

На улице их встречало вновь по-летнему ласковое солнышко. От недавней непогоды не осталось и следа, лужи быстро подсыхали под его лучами.

* * *

Автомобиль притормозил у ворот особняка на Софийской набережной. Помимо обычной охраны сына в дверях встречал и сам Герберт Уэллс.

— Как прогулялись, мистер Уэллс, — поинтересовался Ротштейн, — погодка-то только недавно исправилась. Вот чудеса, сам не знаю, что с природой стряслось.

— Кто ж его знает. Но хорошо же, до чего хорошо. Так бы и не уезжал никогда из Москвы на берега Туманного Альбиона! Но родину не выбирают.

— Кстати, про отъезд, машина за вами подойдет сюда же через три часа. Я вас провожаю, так что пока не прощаюсь, — добавил Ротштейн и сел на переднее пассажирское место. Лимузин с сизыми клубами дыма стартовал в сторону Кремля. Качество автомобильного топлива, безбожно разбавляемого механиками в гараже, оставляло желать лучшего.

Сын с порога взахлеб рассказывал отцу про смотр красноармейских частей, про Троцкого, с которым познакомился лично. Уэллс-старший сослался на усталость от пешей прогулки, отправился в предоставленную ему комнату и не выходил оттуда до самого отъезда. Тело требовало отдыха. Слишком сильны были впечатления и переживания последних часов.

Через три часа они с сыном сказали «до свидания» скульптору, финансисту и слуге, погрузились в машину и отправились к поезду на вокзал.

«Если бы уже не стемнело, сияло бы солнце, — подумал писатель, — русская столица с улыбкой встретила, с улыбкой и провожает нас».

Такой же, как и в прошлый раз, спальный вагон без излишеств, такие же разговорчивые интеллигентные попутчики. И чувство выполненного долга, и исписанный мелким убористым почерком после встречи с Лениным блокнот. Напутствие в добрую дорогу от Ротштейна, а впереди уже замаячили призраки Петрограда, Стокгольма и Лондона.

Засыпая под стук вагонных колес, писатель вспомнил, как на привокзальной площади в толпе мелькнуло знакомое лицо с пятном ожога на скуле, виденное им сегодня у колдуна. Уэллс мысленно пожелал инквизитору удачи. Как он распорядится лучом и свитком, полученными на Варварке, от писателя уже не зависело. Он и так сделал все, что мог, и еще немножечко больше…

Поплавков ехал этим же поездом, договорившись с проводницей бальзаковского возраста. Свою просьбу он подкрепил двумя золотыми царскими червонцами. Войдя в вагон, сразу же завалился спать на койку. Суматошный выдался денек…

Поезд прибыл в Петроград через двое суток. На перроне, почти у самого выхода на привокзальную площадь Северной столицы, до слуха инквизитора донесся звонкий мальчишеский голос — пацан-газетчик с энтузиазмом рекламировал свой товар.

— Неизвестные аэропланы полностью разгромили штаб-квартиру инквизиции! Не страшась разрывов бомб, начальник спецшколы Старший брат Лазарь спасал товарищей, но сам погиб в адском пламени! Нет больше инквизиции в советской России! Ликуйте, господа-товарищи! — громко и радостно выкрикивал мальчишка.

Умевший всегда держать удар, Поплавков словно наткнулся на невидимую стену. Тем более что тут же связал последние события под Петроградом и свои приключения в Москве. Месть чекистов была масштабной и адресной. А придать аэроплану вид неопознанного — эка невидаль!

— А ну-ка, дай-ка мне, паренек, газетку. Что тут у вас в Питере новенького? Нам, москвичам, понимаешь, интересно, — Аким протянул газетчику гривенник.

— Берите, дяденька, читайте, не пожалеете. Интересно! Невесть кто инквизиции шею свернул!

Свернуть шею в одночасье Корпусу, конечно, невозможно, но удар нанесен сильный, понимал Поплавков. И его, по-видимому, ищут в двух столицах. Поэтому в штаб-квартиру Корпуса или туда, где от нее что-то осталось, а также на известные ему и его братьям-инквизиторам явки не поехал. А поймав извозчика и тщательно проверив, нет ли «хвоста», отправился на Васильевский остров, где на Третьей линии была квартира одной его старой знакомой. Женщина уже как год жила в Париже, но квартирку еще не национализировали. Ретивых домкомовцев отпугивала грозная сургучная печать на дверях. Аким лично опломбировал дверь, прежде чем отвезти хозяйку на вокзал. Выправленные инквизитором документы помогли бывшей домовладелице без помех пройти таможенный досмотр и пограничный контроль. Новая власть с неохотой отпускала за границу своих граждан. Ключ от квартиры висел на проволочной петле за чугунной батареей лестничного пролета. Жилье ему было нужно всего на одну ночь. Отдохнуть и подумать. Крепко подумать, что делать дальше. На принятие важного решения времени оставалось в обрез…

* * *

В полдень следующего дня от причала Петроградского порта отходили два парохода. Один, пассажирский, на Стокгольм, на нем покидал Россию английский писатель-фантаст Герберт Уэллс. И другой, грузовой, привезший для молодой Советской республики сою и кукурузу из далекой Аргентины.

Серое свинцовое небо осеннего Петрограда в мареве дождя соединялось где-то на горизонте с такой же темно-мутной питерской водой Финского залива. Листва уже почти вся облетела с деревьев. Город и порт ждали снега и прихода зимы.

Несколько мужчин из петроградской интеллигенции, в числе которых был писатель Максим Горький, провожали своего друга и коллегу Герберта Уэллса в Лондон. На причале было людно, суетились журналисты. Проводы снимал унылого вида фотокорреспондент городской газеты.

На грузовом причале небольшой группкой стояли одетые в серые робы грузчики и что-то шумно обсуждали. Скоро перебранка перешла в потасовку, та — в драку. Мимо них быстрым шагом прошел неприметный мужчина в телогрейке и с потертым солдатским вещмешком за спиной. Он направился к сухогрузу с испанским названием Cabo de los Estados.

«Испания — это хорошо. Там тепло, и это далеко», — размышлял Поплавков, так и не принявший окончательного решения за бессонную ночь на Васильевском острове. Отдавать последний луч и свиток с информацией Корпусу или обождать? Пока попридержим! Выждем время. Теперь ни оставшиеся в живых после бомбежки, ни братья-инквизиторы, ни враги не узнают, где он. Только он один. Надо думать, не день и не месяц. Слишком велика ответственность, лежащая на одном человеке!

Аким понимал, что спокойно жить и обладать лучом в России ему не позволят. Он решил уплыть куда подальше. Незаметно скрыться. Там видно будет.

— Hola amigo! Son Ustedes de España? Me gustaría llegar a ser su huésped? — спросил он офицера, стоявшего у трапа, переброшенного с корабля на причал.

— No, somos de Argentina, eso queda muy lejos, — ответил тот.

— Muy bien! Me convendría irme a vivir a cualquier país hispanohablante.

— Nosotros siempre damos la bienvenida a los huéspedes que tienen algo para comer у compartir… — офицер подчеркнуто внимательно разглядывал видавшую виды поношенную телогрейку Поплавкова.

— No se preocúpen por esto, — заверил инквизитор.[3]

Из рук в руки перешел увесистый мешочек, стянутый ремешком у горловины. В нем глухо звякнули золотые червонцы. Офицер развязал тесемки и, заглянув внутрь, удивленно присвистнул. Через десять минут Аким был представлен капитану Cabo de los Estados и радушно принят в команду аргентинского сухогруза. Почему бы не принять хорошего человека в экипаж? Такие нынче на вес золота.

Оба парохода друг за другом вышли на рейд и покинули Россию почти одновременно.

Инквизитор стоял на шаткой палубе, вглядываясь в серую хмарь. Впереди Аргентина, но до нее еще много миль. В вышине тонко свистел ветер, донося крики чаек. Говорят, что чайки — это души утонувших моряков. Не понять, что они кричат в вышине. Инквизитор улыбнулся. В этой улыбке не было злорадства, — только радость человека, уверившегося, что все сделал правильно.

Примечания

1

— Вы не подскажете, как пройти на улицу Варварка, 12?

2

— Приятно слышать родную речь в разрушенной Москве. Я достаточно долго прожил в Лондоне. Знаете, весьма просто найти нужное место в Москве, тем более что до того дома тут меньше мили.

3

— Привет, друг! Вы из Испании? Мне бы хотелось стать вашим гостем.

— Нет, мы из Аргентины, это отсюда далеко.

— Очень хорошо! Мне бы подошла любая испаноговорящая страна, куда бы можно было поехать и жить.

— Мы всегда приветствуем гостей, у которых есть на что жить и чем поделиться.

— Вот уж за это не беспокойтесь.

Content

Игорь Подгурский
ИНКВИЗИТОР КРАСНОЙ АРМИИ
ПАТРОНОВ НА РУСИ ХВАТИТ НА ВСЕХ!

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

Примечания