Джоржет Хейер

Арабелла

I

Комната в доме викария в Хайтреме не была велика, но хмурый, холодный январский день в хозяйстве, в котором постоянно приходилось контролировать расход угля, небольшой размер этого помещения не воспринимался как некое неудобство. Очень скромный огонь в высоком камине явился причиной того, что за исключением одной все леди, находящиеся в комнате, накинули на плечи шали. Элизабет же, самая младшая из хорошеньких дочерей Генри Тэллента, так страдала от сильной ушной боли, что согласно рецептам бабушек засунула в ухо печеную луковицу и замотала голову теплым кашемировым платком. Девочка лежала на потертой кушетке, голова ее покоилась на старенькой красной подушечке, время от времени страдалица издавала долгий вздох, на который никто из сестер уже не обращал внимания. Всем было известно, что Бетси очень болезненна. Считалось, что климат Йоркшира ей не подходит, так как большую часть зимы она проводила, страдая от различных недугов; все, кроме матери, воспринимали ее болезни как нечто неизбежное.

Разные мелочи, разбросанные на столе, свидетельствовали о том, что молодые леди расположились в этой запущенной комнате для обметывания рубашек, но было очевидно, что только одна из них, самая старшая, действительно занималась шитьем. На стуле у камина мисс Маргарет Тэллент, полная пятнадцатилетняя девушка, была захвачена романом, печатавшимся в журнале под названием «Ежемесячный обзор для леди», а сидящая напротив мисс Арабеллы мисс София, бросив на стол шитье, читала вслух другой том этого весьма поучительного сборника.

— Должна сказать, Белла, — заметила она, на секунду отрываясь от книги, — что я нахожу все это чрезвычайно запутанным. Послушай только, что здесь написано! «Мы познакомили наших подписчиц с последними моделями не для того, чтобы попрать законы благопристойности и этикета, а для того, чтобы вызвать у вас улыбку и придать дополнительное очарование проведению благотворной экономии, что является требованием сегодняшнего дня». И затем — если хочешь взгляни — рисунок наивосхитительнейшего платья: только посмотри на него, Белла. Здесь говорится, что русский лиф изготовлен из синего сатина и отделан бриллиантами.

Ее сестра послушно подняла глаза от манжета рубашки, которым она занималась, и критически взглянула на костлявую великаншу, изображенную в упомянутом наряде. Вздохнув, она снова склонилась над работой.

— И если это их понятие об экономии, значит, очевидно, что я не смогу поехать в Лондон, даже если крестная и пригласит меня туда; но я почему-то уверена, что она не пригласит, — сказала Арабелла обреченно.

— Ты должна, и ты поедешь, — заявила София тоном, не терпящим возражений. — Только подумай, что для всех нас будет значить эта твоя поездка.

— Конечно, я все это понимаю, но я не хочу выглядеть неряхой, — возразила Арабелла, — и ты очень хорошо знаешь, что если так предписано модой, то я должна иметь на корсаже бриллианты!

— Чепуха! Я полагаю, что все это — одна из крайностей современной моды, или, возможно, эти бриллианты — подделка. Кстати, этот номер журнала достаточно старый. Я припоминаю, что в одном из последующих номеров сказано, что по утрам уже не принято надевать украшения, что весьма вероятно. Где же этот номер? Маргарет, ты же его читаешь! Умоляю, дай мне его скорей! Ты еще слишком молода, чтобы интересоваться подобными вещами!

Маргарет убрала книгу подальше от сестры:

— Нет, не дам, я читаю роман!

— Но тебе не следует его читать. Ты же знаешь, папа не любит, когда мы читаем эти бесконечные любовные истории.

— Если уж на то пошло, — нашлась Маргарет, — он бы страшно расстроился, если бы узнал, что тебе больше нечего читать, как пояснения к модным картинкам.

Они посмотрели друг на друга. У Софии задрожали губы:

— Милая Маргарет, ну пожалуйста, дай его мне на секундочку!

— Ладно, дам, но только, когда закончу «Записки Августа Вальдштейна», — сказала Маргарет, — и то на секундочку, учти это!

— Подожди, мне кажется, здесь есть то, что мы ищем, — произнесла Арабелла, оставляя шитье, чтобы просмотреть книгу, отброшенную Софией. — «Способ сохранения молока с помощью хрена… Белый лак для ногтей…» Вот! Нашла! Послушай, Мэг! — «Если женщина в ранней юности уделяет много внимания чтению романов, то, несомненно, она не сможет стать достойной спутницей здравомыслящего мужчины так же, как заботиться о своей семье с надлежащей благопристойностью и тактом». Вот. — Хотя губы ее были плотно сжаты, но им очаровательно противоречили танцующие смешинки в глазах.

— Уверена, что наша мама не подходит здравомыслящему человеку, — раздраженно ответила Маргарет. — Она читает романы, и даже папа не возражает против «Скитальца» или «Сказок» миссис Эджворт.

— Но ему не нравится, когда Белла читает «Венгерских братьев» или «Детей аббатства», — сказала София, изыскивая возможность выхватить «Ежемесячный обзор для леди» из крепко вцепившихся в него рук сестры. — Он говорит, что в подобных книгах тьма всякой чепухи и что мораль в них почти отсутствует.

— В книге, которую я сейчас читаю, мораль не отсутствует, — заявила Маргарет, разозленная до предела. — Послушай, что сказано в конце страницы: «Альберт! Храни чистоту и блюди свой долг». Я уверена, что отцу это не может не понравиться!

Арабелла потерла кончик носа.

— Я думаю, он бы сказал, что это слишком напыщенно, — спокойно заметила она. — Но отдай ей книгу, София!

— Отдам, когда найду то, что ищу. Кроме того, именно мне посчастливилось взять эти журналы у миссис Катерхэм. — Вот! Здесь говорится, что сейчас по утрам надевают только очень скромные драгоценности. — И с ноткой сомнения добавила: — Думаю, что даже в Лондоне мода так быстро не меняется. Этому номеру всего лишь три года.

Страдалица, которая все это время лежала на кушетке, осторожно приподнялась:

— Но ведь у Беллы нет никаких драгоценностей!

Это замечание, произнесенное с естественной прямотой девицей, которой было только девять лет от роду, привело в уныние всю компанию.

— У меня есть золотой медальон на цепочке, в котором я храню папины и мамины волосы, — как бы оправдываясь, сказала Арабелла.

— Если бы у тебя была диадема и ц-цестус, и браслет, который подходил бы к ним, тогда еще можно было бы о чем-то говорить, — сказала София. — Здесь как раз и описан вечерний туалет со всеми этими украшениями.

Три сестры удивленно посмотрели на нее:

— Что такое цестус? — спросили они.

София мотнула головой.

— Я не знаю, — призналась она.

— Но у Беллы все равно нет ничего из того, что здесь изображено, — снова донесся голос с кушетки.

— Если бы она была так малодушна, что отказалась бы ехать в Лондон из-за такого пустяка, как этот, я бы никогда не простила ее, — заявила София.

— Конечно же, я не откажусь! — насмешливо воскликнула Арабелла. — Но у меня нет ни малейшей надежды на то, что леди Бридлингтон пригласит меня. И почему это она должна пригласить? Только потому, что я ее крестница? Я ее даже никогда не видела!

— Но послала же она тебе на Рождество очаровательную шаль, — заметила Маргарет.

— Кроме всего прочего, она самый близкий друг нашей мамы, — добавила София.

— Но мама много лет с ней не виделась!

— Но раньше она никогда ничего не посылала Белле, даже на ее конфирмацию, — заметила Бетси, осторожно вынув луковицу из уха и бросив ее в огонь.

— Если твоему уху стало лучше, — сказала София, недовольно рассматривая ее, — ты, может быть, подошьешь этот шов! А то я хочу срисовать выкройку новой оборки.

— Мама сказала, что я должна сидеть не двигаясь около огня, — сказала больная, устраиваясь поудобнее. — Есть ли в этих затхлых книгах какие-нибудь стихи?

— Нет, но даже если бы они там и были, я не дала бы их тому, кто меня совершенно не слушается, — резко ответила София.

Бетси принялась плакать, но ее слезы звучали очень неубедительно, поэтому когда Маргарет снова погрузилась в чтение своего романа, а Арабелла стала обсуждать с Софией эскиз вельветовой мантильи, щедро отделанной горностаем, девочка, наконец, погрузилась в молчание, время от времени, вздыхая и пристально разглядывая своих старших сестер.

Они представляли собой очаровательную картину: склонившись над книгами, они сидели так близко друг к другу, что их темные локоны переплетались. Хотя одеты девушки были чрезвычайно просто, в кашемировые, наглухо застегнутые платья с длинными узкими рукавами, и на них не было никаких украшений, за исключением одного или нескольких бантов, но так как многочисленное потомство викария отличалось приятной внешностью, у них не было необходимости приукрашиваться. Несомненно самой красивой из сестер была Арабелла, но все, знавшие девушек соглашались с тем, что София, которой наконец-то удалось избавиться от некоторой детской полноты, теперь уже могла соперничать со своей старшей сестрой. У обеих девушек были большие темные и очень выразительные глаза, изящные прямые носы и нежные правильные рты; на зависть многим молодым леди у них был удивительно свежий цвет лица, не зависящий от датского лосьона, «Олимпийской росы», «Крови Нинон» и других средств по уходу за кожей, рекламируемых различными журналами. София была выше Арабеллы, но Арабелла была стройнее. София выглядела более сильной и крепкой, Арабелла же очаровывала своих поклонников удивительной хрупкостью и утонченностью, благодаря которой один романтически настроенный молодой человек сравнивал ее с трепещущей листвой, другой же, посвятив ей довольно плохую подборку стихов, восхищался ею как новой Титанией. К несчастью, Гарри случайно обнаружил это послание и показал его Бертраму, и до той поры пока отец не сказал с присущей только ему мягкой строгостью, что считает эту шутку исчерпанной, они называли Арабеллу этим юмористическим именем.

Бетси, лелея обиду, не находила в своих сестрах ничего восхитительного. Не уверенная в том, что преимущество общения со старой няней компенсирует вероятную необходимость развлекать маленького Джека, она все же решила отправиться в детскую, когда дверь внезапно распахнулась и крупный полный мальчик одиннадцати лет с копной вьющихся волос, одетый в домашние брюки и украшенную оборками рубашку, влетел в комнату, крича:

— Эй! Нечто необычайное! Мама с папой заперлись в кабинете, и я знаю, зачем!

— Что случилось? — воскликнула София.

— Неужели ты хочешь узнать? — спросил Гарри, вынимая из кармана кусок веревки и начиная вязать какой-то замысловатый узел. — Обрати внимание, как делается этот узел, Мэг! Теперь я знаю шесть основных узлов, и если дядя Джеймс не уговорит капитана Болтона принять меня на службу, это будет самое страшное несчастье в моей жизни.

— Но разве это ты пришел нам сказать? — спросила Арабелла. — Что все это значит?

— Это одна из его вечных выходок! — сказала Маргарет.

— Ничего подобного, — ответил ее брат. — Джозеф Экклз был в Уайт Харте и принес почту. — Мальчик почувствовал, что ему удалось завладеть вниманием сестер, — Письмо для мамы из Лондона. С вензелем какого-то лорда. Я сам видел.

Книга соскользнула с колен Маргарет и упала на пол. София издала громкий вздох, Арабелла вскочила со стула:

— Гарри, не может быть. Неужели от моей крестной?

— Если письмо из Лондона, то оно, несомненно, от леди Бридлингтон! — заявила София. — Арабелла, я глубоко верю в нашу удачу!

— Я не осмеливаюсь даже думать о том, что все это возможно! — сказала Арабелла, почти теряя сознание. — Может быть, она написала, что не может меня пригласить?

— Ерунда, — ответила ее практичная сестра. — Если бы это было так, зачем маме показывать письмо отцу? Я уверена, что все уже улажено. Ты едешь в Лондон на время сезона.

— Если бы это все было правдой! — сказала Арабелла возбужденно.

Гарри, который к тому времени бросил вязать узлы, чтобы попытаться встать на голову, покачнулся и свалился на пол вместе со стулом, рабочим ящиком Софии и экраном, который разрисовывала Маргарет до того, как обратила свое внимание на «Ежемесячный обзор для леди». Сестры были так захвачены сообщением о письме, что даже не стали ругать брата, а только попросили его перестать валять дурака. Он поднялся, насмешливо заметив при этом, что только девчонки способны устроить такой переполох из-за обыкновенной поездки в Лондон.

— Скукатища! — сказал он. — Мне хотелось бы знать, чем вы там собираетесь заниматься!

— О Гарри, как ты можешь быть таким недогадливым? Балы! Театры! Званые вечера! — произнесла Арабелла взволнованно.

— А я думала, что вы едете туда, чтобы завязать нужные знакомства, — произнесла Бетси, — так сказала мама.

— Нечего тебе подслушивать чужие разговоры! — резко заметила София.

— А что такое «нужные знакомства»? — спросил Гарри, ловко жонглируя клубками шелковых ниток, выпавших из рабочей шкатулки сестер.

— Разумеется, я не знаю!

— А я знаю, — произнесла больная. — Это, конечно же, удачная партия. И когда она состоится, Белла пригласит Софию, Мэг и меня к себе в Лондон, и мы все найдем себе богатых мужей!

— Разумеется, я этого делать не буду, — заявила Арабелла. — Позволь заметить, что никто никуда тебя не пригласит до тех пор, пока не улучшится твое поведение.

— Но мама говорила мне именно об этом, — не унималась Бетси, в ее голосе послышались слезы. — И, пожалуйста, не думай, что я ничего не понимаю в подобных делах, потому что…

София резко прервала ее:

— Если, Бетси, ты не хочешь, чтобы я сказала папе о полном отсутствии у тебя такта, я советую тебе отправиться в детскую. Это именно то место, где ты должна сейчас находиться.

Эта ужасная угроза подействовала на девочку. И демонстрируя всем своим видом глубокую обиду на сестер, Бетси медленно-медленно, волоча за собой шаль, покинула комнату.

— Она очень плохо себя чувствует, — заметила Арабелла, пытаясь оправдать сестру.

— Она дитя-переросток, — ответила ей София. — Можно было бы пожелать, чтобы ее ум был занят более утонченными мыслями, чем обдумывание подобных планов! Ах Белла, если бы тебе удалось сделать прекрасную партию! И если леди Бридлингтон заберет тебя отсюда, я уверена, что ты не ударишь в грязь лицом, поскольку, — с гордостью произнесла она, — ты самая хорошенькая девушка, которую я когда-либо видела!

— О да, — подал голос Гарри, полностью заинтересованный происходящим.

— Несомненно, — согласилась Маргарет, — но ведь у нее должны быть бриллиантовые пуговицы и диадема и… и все остальное, о чем вы говорили. Я и представить себе не могу, где это все можно раздобыть!

Всеобщее молчание последовало за ее словами. Первой взяла себя в руки София.

— Что-нибудь придумаем, — с уверенностью произнесла она.

Но ей никто не ответил. Было ясно, что Арабелла и Маргарет не разделяют ее уверенности. Гарри же, обнаружив ножницы, с наслаждением стриг моток штопки. В этот момент в комнату вошел молодой джентльмен того возраста, когда человек, только что расставшийся с юностью, вступает в полосу зрелости. Его приятную внешность, конечно, нельзя было сравнить со старшей из сестер, но в нем ощущалось что-то, родственное ее спокойствию и самообладанию. Очень высокий воротник его рубашки и спутанные каштановые локоны свидетельствовали о том, что в погоне за модой он стал уже почти настоящим щеголем. Местный портной, польщенный оказанным ему доверием, не мог достичь тех вершин искусства, которые покорили Уэстон или Шульц, но сделал все, что было в его силах, и в этом ему, конечно, помогли идеальные пропорции его клиента. Мистер Бертрам Тэллент снял пальто и продемонстрировал свои красивые, стройные ноги. На сей раз они были обтянуты брюками из оленьей кожи, но их владелец лелеял мечту о желтых панталонах, которые он не осмеливался надеть из-за папы, но которые, как он полагал, превратят его в истинного законодателя моды. Его высокие с отворотами сапоги, стоившие ему многих часов раздумий и труда, так сияли, что можно было подумать, что они принадлежат джентльмену, чьи родители на свое несчастье смогли снабдить сына необходимым количеством шампанского для действительно удачной чистки сапог. Воротнички его рубашки были так сильно накрахмалены любящими руками сестер, что голову он мог поворачивать с большим трудом. Подобно старшему брату Джеймсу, студенту Оксфорда, он обучался в Хэрроу, но так как сейчас были пасхальные каникулы, то он пребывал дома, где под руководством отца готовился к экзамену на степень бакалавра. Учился он без особого энтузиазма, заветной мечтой его было стать корнетом в гусарском полку. Но так как это обошлось бы ему в сумму не менее восьми тысяч фунтов, а из-за длительной войны с Бонапартом продвижение по службе без значительных финансовых затрат стало практически невозможным, мистер Тэллент решил, и не без оснований, что гражданская служба будет менее разорительной, чем военная карьера. При этом он рассчитывал на то, что, получив соответствующую степень, Бертрам сможет украсить собой министерство внутренних дел, и те сомнения, которые порождались еще не устоявшимися склонностями его отпрыска, отец почти подавлял в себе, размышляя о том, что в конце концов, его сыну нет еще восемнадцати и что Оксфорд, где он сам провел три учебных года, несомненно, окажет положительное влияние на формирование характера и интересов его сына.

Будущий кандидат в парламент возвестил о своем прибытии в классную комнату приглушенным охотничьим криком, за которым незамедлительно последовало замечание о том, что некоторым из присутствующих очень повезло.

Арабелла всплеснула руками и вопрошающе посмотрела на брата:

— Бертрам, это в самом деле правда? Пожалуйста, не смейся надо мной — умоляю, не надо!

— Боже, кто тебе это сказал?

— Конечно же, Гарри, — ответила София. — Дети в этом доме всегда все знают.

Мистер Бертрам мрачно кивнул, и было похоже, что он приготовился к битве.

— Вы не хотите, чтобы он оставался здесь? Выставить его? — спросил он.

— Хо! — вскричал Гарри и, сделав прыжок в направлении старшего брата, рассмеялся. — Ну, ударь меня!

— Только не здесь, — в один голос запротестовали сестры.

Но само собой разумеется, их никто не послушал, и тогда каждая поспешила спасти от разрушения принадлежавшую ей собственность. Это была необходимая предосторожность, так как комната, и без того небольшая, была забита многочисленными безделушками. Братья схватились в борьбе, но Гарри, хотя и был крепким парнем, не мог одолеть Бертрама, и очень скоро его выкинули из комнаты, с шумом захлопнув за ним дверь. Несколько раз нанеся удар ни в чем неповинной двери и пригрозив брату, Гарри ретировался, громко насвистывая, чему очень способствовало отверстие, образовавшееся в результате потери двух передних зубов; Бертрам же смог, наконец, отойти от двери и затянуть потуже галстук.

— Разумеется, ты должна ехать, — обратился он к Арабелле. — Хотелось бы мне иметь богатую крестную! Старушка миссис Кальн никогда ничего для меня не делала, только как-то подарила дьявольскую книгу под названием «Утешитель христиан» или что-то вроде того; этим можно просто свести с ума!

— Да, это было довольно-таки плохо с ее стороны, — согласилась Маргарет. — Даже папа сказал, что если она считала, что у тебя есть интерес к подобного рода литературе, то могла бы предположить, что эту книгу ты можешь найти у него на полках.

— Да, отец знает, что к этому меня совершенно не тянет, и я ему, разумеется, скажу, чтобы он от меня и не ожидал ничего подобного, — торжественно заметил Бертрам. — Возможно он дьявольский пуританин и с головы до ног забит старомодными понятиями, но в душе он парень что надо и никого не мучает всяким вздором.

— Да, да, — сказала Арабелла, сгорая от нетерпения, — но знает ли он об этом письме? Позволит ли мне ехать?

— Я полагаю, что вообще-то ему все это не нравится, но он сказал, что не имеет права становиться у тебя на пути, и верит, что ты сможешь достойно вести себя в обществе и никому не позволишь вскружить себе голову. Конечно, — добавил Бертрам с прямотой, которую мог позволить себе только родной брат, — я не думаю, что они будут опасаться, что ты свяжешься с кем-либо из дьявольских снобов, хотя небольшая вероятность этого все-таки существует.

— Но я не уверена, что они так обо мне думают, — сказала Арабелла. — Но расскажи мне все! Что леди Бридлингтон написала в письме?

— Господи, я не знаю! Я пытался что-нибудь понять в пустой болтовне древних греков и, когда вошла мама, слушал ее вполуха… Но я думаю, что она сама тебе все скажет. Она послала меня пригласить тебя в гардеробную.

— Боже мой, почему ты не сказал мне об этом сразу? — вскричала Арабелла, засовывая незаконченную рубашку в рабочий ящичек и вылетая из комнаты.

Дом викария, хотя и состоял только из двух этажей, представлял собой большое, старомодное здание, и, чтобы добраться до гардеробной миссис Тэллент, Арабелле пришлось промчаться через несколько продуваемых сквозняками коридоров, полы которых были покрыты поношенными половиками.

В Хайтреме вели респектабельный образ жизни, который обходился около трехсот фунтов в год. Семейный бюджет дополняли какие-то деньги, которые полагались отцу как священнику, но из-за многочисленности обитателей о новых коврах в коридорах можно было только мечтать. Викарий, сам будучи сыном помещика, женился на прелестной мисс Тиил, которая со своей стороны не нашла ничего лучшего, чем выйти замуж за младшего сына в семье. В самом деле в то время все говорили, что ее замужество шло вразрез с интересами ее семьи, и возможно, если бы она немного подождала, то могла бы получить в мужья баронета. Вместо этого она с первого взгляда влюбилась в Генри Тэллента. Но поскольку ее избранник был благородного происхождения, а у ее родителей были другие дочери, которых тоже надо было выдавать замуж, ей разрешили поступать по-своему. И если не считать мыслей о большем материальном благополучии или желании удержать Генри от облагодетельствования всех нищих, которые встречались ему на пути, у нее не было никаких причин сожалеть о сделанном выборе. Несомненно, ей хотелось бы построить в доме викария новые уборные и установить плиты на кухне или, подобно брату мужа, расставить во всех комнатах свечи, но она была разумной женщиной и, даже когда на кухне дымил открытый огонь или из-за плохой погоды было крайне неудобно пользоваться уличными уборными, понимала, что она с Генри более счастлива, чем могла бы быть с почти забытым ею баронетом. Она полностью соглашалась с мужем в том, что как бы ни сложилась судьба, сыновья, по крайней мере, должны иметь возможность учиться. Но все-таки, даже когда она направляла все средства на респектабельное содержание Джеймса и Бертрама, она постепенно все более и более сосредотачивала свои амбиции на будущем своей старшей и самой красивой дочери. Не сетуя на то, что ей самой не удалось блистать далее Йорка и Скарборо, она решила, что Арабелла не должна подчиняться обстоятельствам. Возможно, эта мысль уже зарождалась в ней, когда она пригласила школьную подругу Арабеллу Гаверхилл, которой удалось сделать блестящую партию, крестить свою только что родившуюся дочь. Конечно же, ее решение послать юную Арабеллу дебютировать в обществе под покровительством леди Бридлингтон созрело уже давно. Годами поддерживая нечастую, но регулярную переписку со своей старинной подругой, она была уверена, что жизнь ни в коей мере не повлияла на доброту, которой отличалась полноватая и веселая мисс Гаверхилл. Бог не подарил леди Бридлингтон дочери, у нее был только один сын, семью или восемью годами старше Арабеллы; и с точки зрения ее подруги это была несомненная удача. Ведь мать подающих надежды девушек, какой бы доброй она ни была, скорее всего не приняла бы под свое крылышко еще одну молодую особу, ищущую подходящего мужа. Но вдова с состоянием, знающая все повороты моды и не имеющая дочерей, которых необходимо вывозить в свет, вполне могла бы воспользоваться возможностью сопровождать юную протеже на балы, приемы, званые вечера, которыми она сама восхищалась. Миссис Тэллент просто не могла представить себе ничего другого. И не была разочарована. Леди Бридлингтон, измарав несколько листков с золотым орнаментом, подумала о том, почему бы ей самой не воспользоваться преимуществами общества Арабеллы. Она ужасно скучала — больше всего на свете ей нравилось, когда ее окружали молодые люди. Для нее большим горем, писала она, было то, что у нее нет своих дочерей, и, без сомнения, она сразу же полюбит девочку своей дорогой Софии и с величайшим нетерпением будет ждать ее приезда. Миссис Тэллент не следует даже и высказывать никаких доводов против поездки ее дочери в столицу. Генри Тэллент мог бы посчитать письма леди Бридлингтон глупыми и легкомысленными, но ее светлость, не отличаясь глубиной мышления, несомненно обладала значительным здравым смыслом. София может быть спокойна, писала она, она сделает все возможное, чтобы подыскать Арабелле подходящего мужа. При этом намекнула, что у нее на примете есть несколько достойных холостяков.

Принимая во внимание все вышесказанное, было не удивительно, что Арабелла, заглянув в гардеробную матери, нашла сию достойную леди, погруженную в сладостные мечты.

— Мама?

— Арабелла, входи, моя дорогая, и закрой дверь! Твоя крестная написала мне, и это так любезно с ее стороны. Милое, дорогое создание! Я уверена, я могу на нее положиться!

— Это правда? Я еду? — прошептала Арабелла.

— Да, и она просит меня, чтобы я отправила тебя как можно скорее, так как, кажется, что Бридлингтон отправляется на континент, а она сама до смерти боится жить одна в таком большом доме. Я знаю, как это будет! Она будет заботиться о тебе, как о родной дочери. О мое дорогое дитя, я никогда ее об этом не просила, но она даже предложила тебе одну из своих гостиных!

Головокружительные перспективы захватили Арабеллу. Она могла только молча смотреть на мать, в то время как та рисовала перед ней все прелести будущей жизни.

— Это все, что я могла бы желать для тебя! Алмак! Я уверена, она сможет достать тебе поручительство, так как знает всех патронесс. Концерты! Театры! Все модные вечера, завтраки, званые вечера, балы… Любовь моя, у тебя будут такие возможности! Ты даже не можешь себе представить! Да, она пишет, что… Но бог с этим!

Арабелла сказала:

— Но, мама, как мы справимся? Расходы… Я не могу, я не могу ехать в Лондон без платьев!

— В самом деле, — рассмеялась миссис Тэллент, — ты являла бы собой очень странное зрелище, моя дорогая!

— Да, мама, но ты ведь знаешь, что я имею в виду. У меня есть только два бальных платья, и, хотя они очень хороши для ассамблеи в Хэрроугейте и наших деревенских балов, я знаю, что они недостаточно модны для Алмака! София взяла все журналы «Ежемесячного обзора для леди» у миссис Катерхэм, и я просмотрела в них все рисунки мод — все это ужасно удручает. Все платья должны быть отделаны бриллиантами, или горностаем, или кружевом!

— Моя дорогая Арабелла, не принимай все так близко к сердцу. Будь уверена, я уже обо всем подумала. Тебе следует знать, что все это я уже много раз обдумала. — Она взглянула на лицо дочери, с большим вниманием слушавшей ее. — Почему ты думаешь, что я отправлю тебя в общество в одежде крестьянки? Надеюсь, что я не сумасшедшая! У меня все давным-давно готово.

— Мама!

— У меня есть немного собственных денег, — объяснила миссис Тэллент. — Твой дорогой папа никогда их не трогал и хотел, чтобы я использовала их по собственному усмотрению, потому что когда-то я была любительницей всяческих безделушек. Сейчас же я очень рада, что они у меня есть и я могу потратить их на своих детей. И несмотря на уроки рисования Маргарет, и учителя музыки Софии, и новое пальто дорогого Бертрама, и эти желтые панталоны, которые он не осмеливается показать отцу… — дорогая моя, был ли когда-нибудь на свете такой глупый мальчишка? — как будто папа не знает всего этого! — и даже несмотря на то, что к бедной Бетси пришлось в этом году три раза приглашать доктора, у меня и для тебя сохранилась кое-какая сумма.

— О, мама, нет, не надо! — в отчаянии вскричала Арабелла. — Я лучше вообще не поеду в Лондон, чем введу тебя в такие ужасные расходы!

— Ты говоришь это из-за своей удивительной легкомысленности, моя дорогая, — спокойно ответила ее мать. — Я расцениваю твою поездку как выгодный вклад и сама буду чрезвычайно удивлена, если из этого ничего не получится.

Размышляя, она как бы колебалась, но наконец, сказала, подбирая слова:

— Уверена, тебе не надо говорить, что наш папа — святой человек. В самом деле, я не думаю, что на свете найдется лучший муж или отец! Но он ужасно непрактичный, и если у человека восемь детей, о которых необходимо заботиться, то у него должна быть хотя бы капля здравого смысла, или же я не знаю, как он будет обходиться. Конечно, нет нужды беспокоиться о нашем дорогом Джеймсе, и так как решено, что Гарри станет моряком, а его дядя обещает нам использовать для этого все свое влияние, то, я думаю, будущее его обеспечено. Но я не могу не беспокоиться о бедном Бертраме. У меня также нет ни малейшего понятия, где я смогу найти среди немногочисленных соседей подходящих мужей всем вам. Сейчас я, возможно, более откровенна с тобой, чем этого хотел бы папа, но ты разумная девушка, Арабелла, и я не боюсь быть искренней с тобой. Если я смогу тебя достойно устроить, то ты, возможно, поможешь своим сестрам, или, если тебе так повезет, и ты выйдешь замуж за человека с положением, то тебе, может быть, удастся помочь и Бертраму. Я не имею в виду, что твой муж заплатит за него, но возможно он будет иметь влияние в конной гвардии — ну или что-нибудь в этом роде!

Арабелла кивнула, но для нее не было новостью, что от нее как от старшей сестры ждали удачного замужества. Теперь же она поняла, что это ее долг.

— Мама, я попытаюсь не разочаровать тебя, — с чувством произнесла девушка.

II

Все дети викария единогласно сходились во мнении, что маме пришлось провести большую работу с папой для того, чтобы он разрешил поехать Арабелле в Лондон. Немногое было достойно большего порицания в его глазах, чем тщеславие и погоня за удовольствиями, и хотя он никогда не возражал против того, чтобы мама сопровождала Арабеллу и Софию на званые вечера в Хэрроугейте, и, как было известно, он благосклонно оценивал их наряды, при этом он всегда внушал им, что подобные развлечения, невинные по своей сути, но доведенные до крайности, несомненно испортят характер самой нравственной девушки. Сам же он не питал любви к обществу, и часто можно было услышать, как он жестоко критиковал бесполезную и фривольную жизнь, которую ведут светские дамы. Более того, хотя он ни в коей мере не мог не оценить хорошую шутку, он очень не любил легкомыслие, никогда не участвовал в праздной болтовне и, если разговор обращался на пустяки, всегда переводил его в более достойное русло.

Но приглашение леди Бридлингтон не удивило викария. Он знал, что миссис Тэллент переписывается со своей старинной подругой, и как ни мало он оправдывал главный мотив, который стоял за ее решением ввергнуть дочь в общество, аргументы, которые она приводила, чтобы убедить его, не могли не иметь веса.

— Мой дорогой мистер Тэллент, — сказала его супруга, — давай не будем спорить о преимуществах удачной партии! Даже ты должен согласиться, что Арабелла удивительно хорошенькая девушка!

Мистер Тэллент согласился с этим, задумчиво добавив, что Арабелла сильно напоминает ему свою мать в этом же возрасте. Миссис Тэллент не могла не оценить этого комплимента; она вспыхнула, немного кокетливо посмотрела на мужа, но сказала, что он не должен даже пытаться ее мистифицировать (выражение, которое она переняла у своих сыновей).

— Все, на что я хочу вам указать, мистер Тэллент, это то, что Арабелла вполне достойна вращаться в высших кругах, — заявила она.

— Любовь моя, — ответил викарий, бросив на нее один из своих лукавых взглядов. — Если бы я тебе поверил, мне, возможно, следовало бы посчитать своим долгом доказать тебе, что желание вращаться в высших кругах, как ты их называешь, никогда не было тем идеалом, о котором я мог бы мечтать для своих дочерей. Но поскольку меня убедили, что у тебя много других веских доводов, я помолчу и просто попрошу тебя продолжать!

— Да, — серьезно сказала миссис Тэллент, — мне кажется, — но ты должен мне сказать, если я ошибаюсь, — что ты ни в коей мере не будешь приветствовать установление родственных отношений с Дрейтонами из Нересборо!

Викарий вздрогнул и вопрошающе взглянул на свою супругу.

— Молодой Джозеф Дрейтон растет исключительно сам по себе, — мрачно заявила миссис Тэллент. Она оценила произведенный эффект и мягко продолжала: — Конечно, я понимаю, что его считают богатой добычей, так как он наследует все состояние своего отца…

У викария вырвалось совсем не христианское восклицание:

— Я не мог бы этого позволить. От него пахнет конюшней.

— Именно так! — удовлетворенно согласилась миссис Тэллент. — Но именно он увивался за Арабеллой последние шесть месяцев!

— Ты хочешь мне сказать, — вопросил викарий, — что моя дочь поощряла эти ухаживания?

— Ни в коей мере, — быстро ответила леди. — Тем не менее, она поощряет ухаживания кюре, молодого Дьюсбери, Алфреда Хитчина, Хампфрея, Финчли и дюжины других молодых людей. Арабелла, мой дорогой сэр, пользуется очень большим успехом!

— Боже мой! — сказал викарий, покачав головой.

— Я должен признаться, любовь моя, что никого бы из этих молодых людей я не хотел бы видеть своим зятем.

— Тогда, возможно, мистер Тэллент, ты питаешь надежду на то, что Арабелла выйдет замуж за своего кузена Тома?

— Ничего подобного, — решительно произнес викарий, — это совсем не отвечает моим желаниям! — он взял себя в руки и более спокойным тоном добавил: — Мой брат в меру своих способностей — очень достойный человек, и я ничего, кроме добра, не желаю его детям, но по некоторым соображениям, которые не хочу перечислять, я не желаю видеть никого из моих дочерей замужем за их кузенами. И более того, я уверен, что и у моего брата совершенно другие планы относительно Тома и Алгернона!

— Да, это так, — подтвердила миссис Тэллент, — он хочет, чтобы они женились на богатых наследницах.

Викарий бросил на нее недоверчивый взгляд:

— Кто-нибудь из этих молодых людей нравится моей дочери? — спросил он.

— Думаю, что нет, — ответила миссис Тэллент. — То есть она не показывает явного предпочтения кому-нибудь из них. Но, когда девушка не видит никаких других джентльменов, кроме тех, которые вьются вокруг нее с того времени, как она закончила школу, чем-нибудь, мой дорогой мистер Тэллент, это должно закончиться! И молодой Дрейтон, — добавила она, — владеет значительным состоянием. Я думаю, что Арабелла примет это во внимание, но не следует отрицать того, что человек, который ездит в очаровательном экипаже и может позволить себе завоевывать внимание девушки всевозможными чрезвычайно элегантными пустяками, имеет несомненное преимущество над своими соперниками.

Последовала многозначительная пауза, во время которой смысл этой речи прокручивался в мозгу викария. Затем несколько задумчиво он произнес:

— Я надеюсь, что однажды сама собой появится подходящая партия и что этому человеку я с радостью вручу Арабеллу.

Миссис Тэллент бросила на него нетерпеливый взгляд:

— Весьма вероятно, мой дорогой, но было бы большой глупостью предполагать, что подобное может произойти, если никто и пальцем не пошевелит для достижения этого. Подходящие партии обычно не появляются в деревне по мановению волшебной палочки; чтобы их найти, необходимо выезжать в свет.

Миссис Тэллент заметила, что викарий слегка расстроился, и рассмеялась:

— Ну не скажешь же ты мне, что у нас все было по-другому, мистер Тэллент, ведь ты очень хорошо знаешь, что я впервые встретила тебя на званом вечере в Йорке! Признаюсь, что моя мама привезла меня туда вовсе не надеясь на то, что я влюблюсь в тебя, но согласись, в свою очередь, что мы бы никогда не встретились, если бы я сидела дома, ожидая тебя!

Он улыбнулся:

— Твои доводы всегда крайне убедительны, любовь моя. Однако я не могу полностью принять их. Я полагаю, что Арабелла достаточно благонравна, но она очень молода; в конце концов, иногда я думаю, что ее душевное состояние без мудрого руководства может быть причиной необдуманных поступков. Я сильно опасаюсь того, что под крылышком леди Бридлингтон она будет вести беспечный образ жизни, который должно быть, сделает ее неприспособленной для разумного общества.

— Надо надеяться на то, — спокойно произнесла миссис Тэллент, — что она слишком хорошо воспитана, чтобы дать нам повод для беспокойства. Я также уверена, что ее принципы не позволят ей потерять голову. Несомненно она может быть отчаянной сорвиголовой, что, мой дорогой сэр, конечно же, оттого, что она еще не насладилась прелестями городской мишуры. Я надеюсь, что ее сильно изменит к лучшему сезон, проведенный с Беллой Бридлингтон. И если — обрати внимание, я сказала только «если» — она заключит подходящий союз, то, я уверена, ты был бы так же благодарен ей, как любой другой из нашей семьи.

— Да, — вздохнув, согласился викарий. — Конечно же, я был бы рад увидеть ее хорошо устроенной, женою какого-либо респектабельного господина.

— А не женой молодого Дьюсбери! — заметила миссис Тэллент.

— Разумеется. Я даже не могу предположить, что кто-нибудь из моих детей будет счастлив с человеком, которого я считаю очень вульгарным.

— В таком случае, мой дорогой, — сказала миссис Тэллент, проворно вставая, — я должна пойти и написать благодарность леди Бридлингтон за ее крайне любезное приглашение.

— Ты должна это сделать, если уверена в том, что это именно то, что нужно, — сказал он. — Я никогда не вмешивался в то, что ты считала необходимым для своих дочерей.

В результате состоявшегося разговора в четыре часа этого важного дня, когда викарий присоединился к своим домочадцам за обеденным столом, он всех удивил забавной ссылкой на предстоящую поездку Арабеллы. Даже Бетси не осмелилась упомянуть об этом плане, так как все полагали, что отец непременно будет возражать против него. Но после того, как вся семья расположилась вдоль длинного стола, а Арабелла медленно начала ковырять ножом один из салатов, викарий, на время оторвавшись от искромсанного крылышка цыпленка, чтобы взглянуть на дочь, подмигнув, заметил:

— Я думаю, Арабелле надо научиться пользоваться ножом до того, как она отправится в общество, или, в противном случае, она опозорит всех нас. Не нужно также, моя дорогая, бросать блюдо на колени соседей по столу, что, кажется, ты сейчас сделаешь.

Арабелла вспыхнула и запротестовала. София, которая первая пришла в себя после того, как папа так добродушно упомянул их лондонский план, сказала:

— Но, папочка, я уверена, что это все не важно, так как, даю десять очков против одного, что в больших домах все блюда подаются лакеями.

— Признаю ошибку, — кротко сказал викарий.

— У леди Бридлингтон много лакеев? — спросила Бетси, ослепленная подобным великолепием.

— По одному за каждым стулом, — быстро ответил Бертрам. — И один всегда будет следовать за Арабеллой каждый раз, как она захочет выйти на улицу, двое будут стоять на козлах кареты нашей леди, а около дюжины, смею заметить, будут выстраиваться в холле каждый раз, как ее сиятельство откроет свой кров для гостей. Когда Арабелла к нам вернется, она, помяните мое слово, забудет, как поднять собственный носовой платок.

— Я не представляю, как она со всем этим справится, — сказала Бетси, едва ему веря.

— В самом деле, и я не знаю, — пробормотала Арабелла.

— Я верю, дитя мое, что она справится, — как ты не очень изящно выразилась, точно так же, как если бы она была в своем собственном доме, — сказал викарий.

После этого упрека все замолчали. Бертрам через стол скорчил мину Арабелле, а Гарри исподтишка толкнул ее локтем. Маргарет, которая, слушая отца, хмурила брови, осмелилась, наконец, сказать:

— Да, папа, лично я не очень четко представляю себе, как она сможет все это освоить. Ведь такая жизнь очень отличается от того, к чему мы привыкли. Например, я бы не удивилась, если бы ей пришлось каждый вечер надевать вечерние платья, и, я уверена, в этом ей не поможет ни умение печь, ни умение обметывать рубашки или кормить цыплят — или что-либо в этом роде.

— Это не совсем то, что я имел в виду, — едва сдерживая себя, ответил викарий.

— Ее не заставят делать вообще никакой работы? — воскликнула Бетси. — О, как бы я хотела иметь богатую крестную!

Это не вовремя высказанное замечание явилось причиной выражения мрачного недовольства на лице викария. Всей семье было ясно, что картина, вызванная словами Бетси и рисующая дочь, полностью предоставленную развлечениям, не могла рассматриваться им без опасений. Несколько мрачных взглядов остановились на Бетси, которая оказалась достаточно бестактной, чтобы вызвать на головы сестер лекцию о вреде праздности; но до того, как викарий смог что-либо произнести, вмешалась миссис Тэллент, которая, велев Бетси прекратить болтовню, миролюбиво сказала:

— Но я думаю, что папа согласится с тем, что Арабелла хорошая девочка и заслуживает снисхождения более, чем кто-либо из вас. Я не знаю, как я буду без нее обходиться, так как какая бы передо мной ни возникла проблема, я уверена, что могу полностью положиться на Арабеллу. И, что еще очень важно, позвольте мне сказать всем, она никогда не показывает мне своего недовольства, и не жалуется на усталость, и не замыкается в себе из-за того, что ей приходится чинить свое старое платье вместо покупки нового.

Едва ли можно было ожидать, что эта мастерски составленная речь понравится трем девицам, к которым она была непосредственно обращена, но, к счастью, она смогла смягчить выражение лица викария. Он взглянул на Арабеллу, которая, зардевшись от смущения, низко склонилась над своей тарелкой, и мягко произнес:

— В самом деле, я склонен думать, что среди нас она обладает самым уравновешенным характером, как человек, который управляет и разумом, и чувствами.

Арабелла быстро на него посмотрела, и ее глаза наполнились слезами. Он улыбнулся ей и сказал, поддразнивая:

— Если бы она не давала воли своему язычку нести всякий вздор и не выражала свои мысли словами, которых, я почти уверен, она набралась у своих братьев, а также как сорванец не выделывала бы всякие глупости, я действительно поверил бы в то, что смогу надеяться: мы не услышим от леди Бридлингтон никаких упреков в адрес Арабеллы.

Трудно представить, каково было облегчение детей, избежавших одной из папиных проповедей, которая вылилась в добродушную шутку, в некоторой степени граничащую с комплиментом. Бертрам воспользовался возможностью, которая была предоставлена ему шутливым протестом всего общества, чтобы зловещим полушепотом предупредить Бетси, что если она снова откроет свой рот, то он непременно окунет ее в пруд, где плавают утки. Данное обещание так напугало девочку, что та молча сидела на протяжении всего оставшегося времени обеда. Затем София с присущей ей находчивостью попросила папу объяснить одно место, с которым она столкнулась в «Истории Персии» сэра Джона Малькольма, книге, которую викарий недавно добавил к своей библиотеке, явно демонстрируя при этом собственные причуды. Вопрос дочери его просто воодушевил: в то время, как остальные дети изумленно смотрели на нее, викарий чрезвычайно оживленно распространялся на тему заданного ему вопроса, совершенно забыв при этом текущие проблемы и, встав из-за стола, ввергнул своих отпрысков в состояние немого возмущения словами, что он рад тому, что хоть одна из его дочерей обладает склонностью к познанию.

— Ведь София ни слова не прочла из этой книги, — с горечью вымолвил Бертрам, когда он и две его старшие сестры нашли убежище в спальне девочек, после того, как они провели вечер в маленькой гостиной, в виде наказания слушая выдержки из незабвенной работы сэра Джона Малькольма, которую им читали вслух.

— Ну нет, я прочла, — ответила София, сидя на краешке своей кровати и так подвернув ноги, что, если бы ее могла видеть мама, она непременно бы сделала ей замечание.

Маргарита, которую всегда отсылали спать до появления подноса с чаем и которая поэтому избежала большей части вечернего наказания, села, обняв руками коленки и спросила:

— Когда?

— Это было в тот день, когда мама была вынуждена уйти и попросила меня остаться в гостиной на случай, если зайдет старая миссис Фархам, — объяснила Софи. — Мне было просто больше нечего делать.

Пристально посмотрев на нее в течение нескольких секунд, ее брат и сестра очевидно решили, что объяснение достаточно убедительно и оставили эту тему.

— Хочу признаться, что я была готова умереть, когда папа сказал это обо мне! — заявила Арабелла.

— Да, но знаешь ли, Белла, он очень рассеянный, — сказала София, — и я полагаю, что он забыл о том, что вы с Бертрамом делали на святках и что он сказал о вашей слабости к пышным нарядам; я говорю о том случае, когда вы вытащили перья из дядиных павлинов, чтобы украсить ими ваши старые шляпы.

— Да, возможно, он и забыл, — слегка успокоившись, согласилась Арабелла. — Но в то же самое время, — добавила она, оживляясь, — он никогда не говорил, что у меня нет такта, об отсутствии которого у тебя он сказал, когда обнаружил, что именно ты, Софи, в одно из воскресений положила в церковную сумку пуговицу от брюк Гарри.

На это нечего было ответить, и София замолчала. Внезапно Бертрам сказал:

— Так как решено, что ты, Белла, должна ехать в Лондон, я тебе что-то скажу!

Несмотря на то, что в течение семнадцати лет Арабелла тесно общалась со своим младшим братом, она не удержалась от нетерпеливого восклицания:

— Умоляю тебя, говори!

— Ты, возможно, удивишься, когда окажешься там, — сказал Бертрам таинственным голосом, — обрати внимание, я сказал, возможно.

— Что ты можешь иметь в виду? Скажи мне, Бертрам, самый дорогой Бертрам!

— Я не такой олух! Девочки всегда все выбалтывают!

— Я не проболтаюсь! Ты же меня знаешь! О Бертрам!

— Не обращай на него внимания! — посоветовала Маргарет, откидываясь на подушки. — Это все болтовня!

— Ну нет, мисс, — с раздражением сказал ее брат. — Тебе не нужно думать о том, что я хотел сказать, так как я ничего и не хотел. Но не удивляйся, Белла, если ты будешь кое-чем поражена вскоре по приезде в Лондон.

Это странное заявление естественно вызвало громкий протест со стороны сестер. К несчастью, всеобщая веселость достигла ушей старой няни, которая быстро оказалась в комнате и разразилась громкой проповедью о полном нарушении приличий молодыми джентльменами, которые позволяют себе сидеть на кроватях своих сестер. Так как она была вполне способна доложить о подобном шокирующем поведении маме, Бертрам благоразумно решил убраться восвояси, в результате чего дискуссия неожиданно оборвалась. Нянька, задув свечи, сказала, что, если все это дойдет до маминых ушей, для мисс Арабеллы не будет никакого Лондона. Но, очевидно, это не дошло до маминых ушей: в последовавшие за этим дни в доме викария, за исключением времени, когда присутствовал папа, не говорили ни о чем другом, кроме как о приближающемся выезде Арабеллы в высший свет.

Первое, что требовало наибольшего внимания, было составление гардероба, необходимого молодой леди, надеющейся сделать удачный дебют. Добросовестное чтение журналов мод повергло Арабеллу в отчаяние, но мама смотрела на все это более оптимистично. Она приказала слуге призвать вездесущего Джозефа Экклза в дом викария и попросила их обоих достать с чердака два громадных чемодана. Джозеф, которого викарий нанял еще в первый год после своей женитьбы для помощи на ферме, считал себя самым главным лицом во всем хозяйстве викария и всегда был готов угодить дамам, в результате чего он так засиделся в гардеробной, предлагая советы и высказывая одобрение на резком йоркширском диалекте, что его даже пришлось мягко, но твердо выпроводить из комнаты.

Приятный запах камфоры наполнил воздух, как только были подняты крышки на чемоданах, и после того, как была снята фольга, показались неисчислимые сокровища. В чемоданах хранились роскошные наряды, которые носила мама, как она сказала, когда была таким же легкомысленным созданием, как Арабелла. После того, как она вышла замуж за папу, ей не предоставилось возможности надеть все это, но она не смогла выбросить свои вещи и сложила их в эти чемоданы, почти забыв об их существовании.

Раздалось три глубоких вздоха, когда восхищенные молодые леди опустились на колени перед чемоданами и с радостным чувством приготовились рыться в них.

В чемоданах были невообразимые сокровища: разноцветные страусовые перья, веточки искусственных цветов, горностаевый палантин (увы, к сожалению, сильно пожелтевший от времени, но еще, возможно, годный для отделки старой мантильи Софии), целая уйма прекрасных кружев, шелковый плащ, в котором Маргарита начала сразу же важно расхаживать по комнате; несколько элей[1] однотонной ленты, про которую мама сказала, что в дни ее молодости она называлась opera brule и была предметом всеобщего увлечения; газовые шарфики, кружево и шелковая ткань двух видов: с блестками и без них; коробка, содержащая таинственные мотки лент, названия которых мама точно не помнила, хотя ей казалось, что эта бледно-голубая связка лент была «знаком надежды», а тот розовый бант символизировал «вздох Венеры»; отделанные кружевом платья; бесчисленное количество вееров, кушаки с алыми цветами, нижняя юбка из камки[2] (как смешно, должно быть, выглядела в ней мама) и бархатный плащ, забавно отороченный соболем, — свадебный подарок маме? — который едва ли она когда-нибудь надевала, потому что, «мои дорогие, он был прекраснее всех вещей, которые принадлежали вашей тетушке, жене судьи, а она была ужасно обидчивой, так что я всегда заботилась о том, чтобы не дать ей ни малейшего повода почувствовать себя задетой. Но это чудесный мех, и мы из него сделаем прекрасную муфту для Арабеллы, а также отделаем им мантилью!».

К счастью, мама была достаточно снисходительна и способна была учинить хорошую шутку, так как чемоданы, помимо перечисленных сокровищ содержали такие старомодные одежды, что все три мисс Тэллент не могли не рассмеяться. С того времени, когда мама была молоденькой девушкой, мода сильно переменилась, и поколению, которое привыкло к платьям с высокой талией из муслина и крепа с короткими буфами и скромными оборками по кромкам, плотные, массивные шелка и парча, которые носила мама, с вычурным нижним бельем и кринолином, казались не только архаичными, но даже страшно уродливыми. И что это за смешной жакет со всеми этими китовыми усами? Очаровательно! А это полосатое нечто, менее всего напоминающее пеньюар. Люстриновое платье — в самом деле, оно очень напоминает мешок[3] — неужели мама надевала его в обществе? А что в этой элегантной коробочке? Пудра a'la Marechale! Разве мама пудрила волосы, как на портрете бабушки Тэллент в зале наверху? Ничего подобного! Серая пудра? О нет, мама! А какая у тебя была прическа? Ты вообще не стригла волосы? Локоны до самой талии? А все завитки над ушами? Как это у мамы хватало терпения их делать? Должно быть, это тоже выглядело довольно странно!

Мама же, вороша груду полузабытых платьев, совершенно расстроилась, вспоминая, что, когда она впервые встретила папу, на ней было надето именно это платье из зеленой тафты поверх атласной нижней юбки soupir d'etouffe[4] (неизвестно куда исчезнувшей); она также вспомнила прекрасные комплименты, которые ей сделал отвергнутый баронет, когда он увидел на ней белое шелковое платье, которое сейчас носит Софи (у этого платья был еще муслиновый шлейф, и видимо, где-то завалялась розовая шелковая накидка); вспомнила она и свою мать, которая была ужасно поражена, когда увидела розовое индийское муслиновое нижнее белье, которое Элиза — «ваша тетушка Элиза, мои дорогие» — привезла ей из Лондона.

Девушки не знали, куда спрятать глаза, когда мама начала вздыхать над платьем с полосками вишневого цвета и говорить, как прелестно оно было, когда на самом деле оно ужасно; они почувствовали себя неловко при мысли, что маму в таком одеянии могли видеть за границей. Это было даже не смешно, так что они почтительно замолчали, а затем вздохнули с облегчением, когда их мать внезапно как бы стряхнула с себя непривычное для нее настроение и, улыбнувшись, произнесла в характерной для нее оживленной манере:

— Ну, я полагаю, вы думаете, что я, должно быть, во всем этом напоминала чучело, но, уверяю вас, вы не правы! Тем не менее, вся эта парча не поможет Арабелле, поэтому мы все водрузим на место. Но этот бледно-желтый атлас сказочно подойдет для бального платья, которое мы, возможно, отделаем кружевами.

В Хай Хэрроугейте была портниха, пожилая француженка, которая когда-то оказалась в Англии, спасаясь от революции. Она очень часто шила платья для миссис Тэллент и ее дочерей, и, так как она обладала превосходным вкусом и не заламывала высокие цены за свою работу (конечно же, исключая время сезонов), было решено доверить ей задачу создания гардероба Арабеллы.

В первый же день, когда удалось обойтись на ферме без лошадей, миссис Тэллент и ее две старшие дочери отправились в Хай Хэрроугейт, прихватив с собой три громадные коробки, наполненные шелком, бархатом и кружевами, которые были отобраны из запасов миссис Тэллент.

Хэрроугейт, располагавшийся между Хайтремом и крупным городом Нарзборо, представлял собой морской курорт, известный не столько своими целебными источниками, сколько модной публикой. Этот курорт включал в себя две широко раскинувшиеся деревни, отстоящие друг от друга более чем на милю и оживленные только в течение летнего сезона. Так как свыше тысячи человек, большую часть которых составляли больные, приезжали сюда ради источников, то обе деревни и их окрестности прославились не частными резиденциями, а многочисленными гостиницами и пансионами. С мая до Михайлова дня дважды в неделю в новых залах собрания устраивались балы; там было и место для гуляний в центре прелестного сада, и театр, и библиотека, которой часто пользовались миссис Тэллент и ее дочери.

Мадам Дюпон была рада получить заказ в середине января, и к тому же, едва узнав о причине заказа такого обширного гардероба, она прямо-таки загорелась истинно галльским энтузиазмом и, придя в восторг от трех коробок шелков и атласов, раскинула перед дамами рисунки с модами, отрезы батиста, муслина и крепа.

— Чрезвычайно приятно, — сказала она, — шить для demoiselle[5] с такой taille[6], как у мадемуазель Тэллент.

Портниха уже прочувствовала, как можно атласный полонез мадам переделать в самое экстравагантное бальное платье, и как жаль, что тафта слишком нарядна — увы — и что элегантные туалеты прошлого века уже не в моде. Она также смогла убедить мадам, что не может быть ничего более comme il faut[7], чем довольно широкое манто, отороченное лентами из бархата. Что касается цены, то она станет предметом их самого дружеского обсуждения.

Арабелла, которая уже имела определенное мнение относительно своих нарядов, так же, как и конкретные мысли об их стиле и расцветке, была так шокирована количеством платьев, которые, по-видимому, мама и мадам Дюпон считали необходимым для пребывания в Лондоне, что была способна только слабым голосом соглашаться во всем, что ей предлагали. Даже София, которая частенько выслушивала от папы упреки за то, что она трещит, как сорока, благоговейно молчала. Как выяснилось, изучение модных силуэтов в «Ежемесячном обзоре для леди» не подготовило ее к восприятию блистательных моделей, изображенных в «La Belle Assamblee»[8]. Но мама и мадам Дюпон согласились с тем, что только самые простые из изображенных там нарядов подойдут столь юной леди. Одно или два бальных платья из атласа или померанцевого шелка пригодятся для крупных балов, но ничего не может быть лучше, по словам мадам, крепа или прекрасного батиста для званых вечеров у Алмака. Возможно, легкая серебристая ткань — кстати, у нее именно такая есть, — или тонкая шаль, небрежно наброшенная на плечи, придаст cachet[9] самому простому одеянию. Да, не пригодится ли для пеньюара разрисованный французский муслин? Или, возможно, мадемуазель предпочтет берлинский пеньюар из шелка? Для дорожных платьев она бы рекомендовала прекрасный батист, который необходимо носить с бархатной накидкой и шляпой ватерлоо, или даже с меховым капором, украшенным — что прекрасно сочетается с цветом волос мадемуазель — гроздью вишен.

Утренние платья, дневные платья, дорожные платья, платья для прогулок, бальные платья — Арабелле и Софии казалось, что этому перечню не будет конца.

— Я не могу представить, что у тебя будет время носить хотя бы половину из них, — прошептала София.

— Туфли, полуботинки, сумочки, перчатки, носки, — бормотала миссис Тэллент, продолжая составлять список. — Ты должна очень беречь шелковые чулки, любовь моя, так как я не могу себе позволить купить тебе много пар этих чулок! Шляпы — хм, да! Какое счастье, что я сохранила все эти старые страусовые перья! Посмотрим, что мы сможем придумать. Думаю, что на сегодня достаточно.

— Мама, что наденет Белла, когда она будет входить в гостиную? — спросила София.

— Ah, pour са, alors, la grande parure[10]! — вскричала мадам, при этом восклицании глаза ее сияли.

Миссис Тэллент разрушила эту едва зародившуюся надежду:

— Несомненно, моя дорогая, все платья из атласа. Конечно же, перья. Я не знаю, носят ли все еще капюшоны при дворе. Леди Бридлингтон хотела подарить вашей сестре платье, и я знаю, что могу положиться на нее, так как она выберет то, что надо. А теперь поспешим, мои дорогие. Если мы хотим успеть заехать к вашему дяде по дороге домой, то нам следует поторопиться!

— Заехать к дяде? — удивленно повторила София.

Миссис Тэллент слегка покраснела, но как ни в чем не бывало ответила:

— Разумеется, любовь моя: почему бы нет? Кроме того, никто не должен забывать правила приличия, и, я уверена, ему покажется странным, если я не извещу его о поездке Арабеллы в Лондон.

При этих словах София слегка нахмурилась, поскольку два юноши из Холла и их юные кузины из дома викария довольно часто навещали друг друга, но визиты их уважаемых родителей были крайне редким явлением. Сквайр и его брат, оставаясь добрыми друзьями, редко совпадали во взглядах, при этом они относились друг к другу с нежным презрением; последняя леди Тэллент, кроме того, что испытывала множество неудобств из-за своего ревнивого нрава, была, по словам своего благодушного деверя, крайне необразованной женщиной. В результате этой женитьбы появились на свет два сына: Томас, молодой сельский житель двадцати семи лет и Алгернон, который служил в полку, в данный момент расквартированном в Бельгии.

Холл, располагавшийся в прелестном небольшом парке в миле от деревеньки Хайтрем, представлял собой просторный, ничем не выделявшийся дом, построенный из серого камня, широко распространенного в данной местности. Во всем здесь комфорт доминировал над изяществом: и в мебели и в убранстве; и несмотря на заботы прекрасной экономки, казалось, что в доме не хватает хозяйки. Сквайр интересовался больше конюшнями, чем домом. Все считали его добрым, но осторожным, и хотя он любил своих племянников и племянниц и всегда с радостью давал Бертраму лошадей на время охотничьего сезона, редко бывало, чтобы его любовь выразилась более, чем в одной гинее, подаренной на Рождество. Но он был гостеприимным хозяином и, казалось, охотно приглашал к себе семью брата.

Как только карета викария показалась у дверей, он почти бегом выбежал из дома и громко воскликнул:

— Прекрасно! Если это не София, то несомненно ее девочки! Какими судьбами? Что, вас только двое? Ну, не вижу разницы! Проходите и выпейте по стаканчику вина! Ужасно холодно, не так ли? Земля просто звенит под ногами. Когда это все кончится? Будь я проклят, если знаю!

Не переставая разговаривать, он провел дам в квадратную гостиную, прерывая свою болтовню только для того, чтобы попросить принести закуски да побыстрее. Затем он остановил взгляд на своих племянницах и сказал, что они хороши, как никогда, и потребовал доложить, сколькими поклонниками на данный момент они могут похвастаться. К счастью, девушки были избавлены от необходимости отвечать на этот шутливый вопрос, так как сквайр тотчас же повернулся к миссис Тэллент и сказал:

— Хотя, клянусь вам, вы и в подметки не годитесь вашей матери! Признаюсь, что прошла уже уйма времени с тех пор, как я приметил вас, София! Не могу понять, почему вы и Гарри редко приезжаете к нам полакомиться бараниной! Кстати, как Гарри? Клянусь, он все по-прежнему погружен в свои книги! Никогда не встречал подобного парня! Но, моя дорогая, тебе не следует позволять Бертраму уподобляться ему. Он хороший паренек — настоящий чертенок, в котором и в помине нет ничего книжного.

— Бертрам готовится в Оксфорд, сэр Джон. Знаете, ведь ему это необходимо.

— Помяните мое слово, из этого ничего хорошего не выйдет, — сказал сквайр. — Лучше бы он стал солдатом, как мой юный шельмец! Да, передайте ему, чтобы он приехал сюда в мои конюшни, если он хочет увидеть первосортный экземпляр конины: великолепный огузок и лопатки. И не мешайте мальчику его опробовать, если ему этого захочется. Однако он еще молод и нуждается в руководстве. Намеревается ли Бертрам выезжать, когда ударят морозы? Передайте ему, что у гнедого повреждена нога, но провалиться мне на этом месте, если я не разрешу ему оседлать Громовержца, конечно же, если он ему приглянется.

— Я думаю, — с легким вздохом сказала миссис Тэллент, — что его папа не одобрит, если он снова будет одержим охотой в этом сезоне. Ведь его, бедняжку, все это очень отвлекает от книг!

— Генри — старая перечница, — ответствовал сквайр. — Разве ему мало, что Джеймс такой же книжный червь, как и он? Кстати, где он? В Оксфорде, да? Хорошо, кому что нравится! Теперь этот ваш другой юный мошенник — как там его имя? — Гарри! Мне нравится норов этого молодого жеребца, как он сам себя называет. Он признался, что уходит в море. Как это вам удалось?

Миссис Тэллент объяснила, что один из ее братьев проявил участие в судьбе Гарри. Казалось, сквайра удовлетворил этот ответ, и он, смеясь, поинтересовался здоровьем своего крестника и тезки. Затем он начал угощать своих гостей холодным мясом и вином. У них все это время не было возможности раскрыть причину своего визита, но, когда поток его слов начал немного иссякать, София, которая едва могла сдержать свое нетерпение, резко сказала:

— Сэр, знаете ли вы, что Арабелла едет в Лондон?

Он в изумлении уставился сначала на нее, затем на Арабеллу:

— Да? Что ты говоришь? Как все это понимать?

Миссис Тэллент, с неодобрением взглянув на Софию, пояснила. Он слушал очень внимательно, кивая головой, при этом губы его были плотно сжаты, что было характерно для него в моменты чрезвычайной заинтересованности. Основательно переварив услышанное, он начал осознавать положительные перспективы этой поездки и поздравил Арабеллу с большой удачей. Пожелав ей многочисленных кавалеров, он позавидовал тому счастливчику, которому удастся завоевать ее, и предсказал ей, что она будет блистать ярче всех лондонских красавиц. Миссис Тэллент положила конец его галантным излияниям, сказав, что ее дочери хотели бы пойти в комнату экономки, чтобы навестить миссис Пайгтон, которая всегда была к ним так добра. Миссис Тэллент стиль комплиментов сквайра был не по душе, кроме того, она хотела поговорить с ним с глазу на глаз.

У него было к ней огромное количество вопросов и замечаний. Чем больше он думал об этом их плане, тем больше он ему нравился, так как, хотя он любил свою племянницу и считал ее удивительно хорошенькой девушкой, он не хотел, чтобы она стала его невесткой. Он не обладал ни быстрым умом, ни глубокой интуицией, но в последнее время ему начало казаться, что его наследник явно стал увиваться вокруг своей кузины. Сквайр не думал, что чувства Тома очень глубоки, и надеялся, что, если Арабелла уедет, то его сын вскоре избавится от этого увлечения и сделает более подходящую леди объектом своих ухаживаний. У него на примете была девушка для Тома, хотя, будучи объективным человеком, он должен был признать, что эта мисс Мария сильно проигрывает в сравнении с Арабеллой. Ничего из того, что миссис Тэллент когда-либо говорила ему, не вызывало у него такого одобрения. Весьма благосклонно приняв их план, он сказал ей, что она здравомыслящая женщина. Можете не объяснять мне, что все это ваших рук дело, София! Бедный Генри никогда не отличался здравым смыслом! Славный, хороший малый, но когда у тебя целый выводок детей, надо быть немного энергичнее. Но вы, конечно, понимаете, о чем я говорю, моя дорогая сестра! Вы делаете как раз то, что вы и должны делать: девочка чрезвычайно хороша, несомненно, этим нужно воспользоваться. Ай-ай, не успеете и глазом моргнуть, как начнете готовиться к свадьбе! Леди Бридлингтон! Одна из тех, кто задает в Лондоне тон, смею сказать: ничего не может быть лучше! Но для всего этого вам нужны будут большие деньги.

— Конечно же, вы правы, сэр Джон, — сказала миссис Тэллент, — все это обойдется нам в крупную сумму, но, по моему мнению, когда появляется такая возможность, для достижения цели необходимо приложить все усилия.

— Ну что ж, вы потратите деньги на хорошее дело, — кивнул он. — Но можете ли вы быть уверены в том, что ваша прекрасная леди не будет подпускать к себе нищих офицеров. Ничего хорошего не выйдет, если она убежит с одним из них, знаете ли, тогда все ваши старания пойдут прахом!

Из-за того, что подобные мысли уже не раз посещали и ее, миссис Тэллент не в силах была дольше воспринимать эту пустую болтовню. Посчитав все это страшно вульгарным, она ответила тоном, не допускающим возражений: она уверена в здравомыслии Арабеллы.

— Лучше вам услышать предостережение друга, — резко ответил сэр Джон, — знаете ли, София, если эта ваша девчонка должна подцепить состоятельного джентльмена, то, будь я проклят, почему бы ей того и не сделать! Это было бы перспективно и для ее сестер!.. Ай-ай! Чем дольше я думаю об этом, тем больше мне все это нравится! Стоящее дело. Когда она едет? Как вы намерены ее отправить?

— Что касается всего этого, то мы еще не решили, сэр Джон, но если миссис Катерхэм не изменит своих намерений и даст расчет мисс Блэкберн в следующем месяце, — а вы знаете, это ее гувернантка, — то, я полагаю, она могла бы сопровождать Арабеллу. Насколько мне известно, мисс Блэкберн живет в Саррее, так что в любом случае ее путь будет лежать через Лондон.

— Не предполагаете ли вы, что Белла поедет на почтовых?

Миссис Тэллент вздохнула:

— Мой дорогой сэр, для нас стоимость даже почтовых так велика, что я просто с ужасом думаю об этом! Клянусь, я сама против этого, но нищим не приходится привередничать.

Сквайр задумался:

— Ладно, этого не будет, — наконец сказал он. — Нет, нет, мы этого не допустим. Ехать на наемных лошадях к вашей знатной подруге! Мы должны что-то предпринять, София. Дайте-ка мне поразмыслить.

Несколько минут он сидел, не отрывая взгляда от камина, пока его невестка, задумчиво глядя в окно, старалась не думать о том, что почувствовал бы ее впечатлительный муж, если бы он догадался о ее проделках.

— Вот что я скажу тебе, сестра! — внезапно произнес сквайр. — Я отправлю Арабеллу в Лондон в своей карете, вот что я сделаю! Неразумно тратиться на почтовую карету, к тому же, не дело девушке болтаться по дорогам. А кроме того, в почтовую карету не поместится весь багаж, который Белла должна будет с собой взять. Да, я думаю, что и у гувернантки, конечно же, будет какая-то поклажа.

— Ваша карета! — вскричала миссис Тэллент (весьма удивленно).

— Да. Никогда не пользовался ею сам. После смерти моей бедной Элизы карета никогда не покидала каретной. Я велю людям ее починить: она, конечно, не принадлежит к этим очаровательным новомодным ландо, но все-таки она очень мила — я купил ее для Элизы, когда мы только что поженились, на ней даже есть мой герб. У вас будет неспокойно на душе, если вы пошлете вашу девочку с этими почтальонами, знаете ли, гораздо лучше отправить ее с моим кучером, к тому же я прикажу одному из моих грумов всю дорогу сидеть рядом с ним, держа наготове пистолеты на случай встречи с разбойниками.

При мысли об этом плане сквайр даже потер руки от удовольствия и стал подсчитывать, сколько дней понадобится сильной паре лошадей, чтобы спокойно добраться до Лондона. Он был почти уверен, что их план удастся и что Арабелле не придется останавливаться на каждой почтовой станции.

— О, она могла бы даже получить удовольствие от этого путешествия, — сказал он.

Подумав, миссис Тэллент согласилась с тем, что следует придерживаться плана сквайра. Нескончаемым почтовым станциям, разумеется, следует предпочесть преимущества путешествия с верным и преданным кучером, а также следует учитывать, на что правильно указал сквайр, возможность погрузить в ту же карету все коробки и чемоданы, а не посылать их в город отдельной почтовой каретой. На лице миссис Тэллент еще выражалась глубокая признательность хозяину дома, когда молодые леди вернулись в комнату.

Сквайр оживленно приветствовал Арабеллу, ущипнув ее при этом за щеку, и сказал:

— Ну, вот, дорогая, выход найден. Клянусь тебе, ты поедешь в карете! Мы здесь с вашей мамой вместе поломали головы, и, короче говоря, ты должна ехать в Лондон в лучшем виде, в карете твоей бедной тетушки, и Тимоти, кучер, повезет тебя. Как это ты все находишь, моя девочка?

Арабелла, обладавшая изысканнейшими манерами, поблагодарила его и произнесла все, что должна была произнести в подобной ситуации. Сквайр же выглядел польщенным и сказал ей, что она может даже поцеловать его и что он очень всем доволен. Некоторое время спустя он внезапно вышел из комнаты, заклиная свою племянницу подождать, так как у него есть кое-что для нее. Вернувшись, он обнаружил, что его гости уже собираются уходить. Он тепло пожал всем руки, когда же очередь дошла до Арабеллы, он вложил ей в руку свернутую банкноту, сказав при этом:

— Вот. Купи себе какие-нибудь безделушки, котеночек!

Она была просто поражена, так как не ожидала ничего подобного, и, покраснев, пробормотала слова благодарности. Дяде нравилось, когда его благодарили, и, улыбнувшись ей, он снова ущипнул ее, очень довольный ею и собой.

— Но, мама, — сказала София, когда они возвращались в карете из Холла, — ты ведь никогда не позволишь бедной Арабелле отправиться в город в этой старомодной дядиной карете!

— Ерунда, — ответила ее мать. — Это очень респектабельная карета, и, смею заметить, что если она и старомодна, то все равно это не самый худший вариант. Без сомнения, вы бы лучше увидели Арабеллу мчащейся в фаэтоне, запряженном четверкой лошадей, но это, вы понимаете, будет стоить не менее пятидесяти-шестидесяти фунтов, кроме того необходимо дать еще что-то форейтору; обо всем этом мы даже не можем и мечтать. Даже пара лошадей обошлась бы нам в тридцать фунтов, а все для чего? Несомненно, это не самый быстрый способ добраться до Лондона, но мисс Блэкберн поедет с вашей сестрой, и, если им придется остановиться на день в гостинице — вы знаете, лошади должны отдохнуть, — мисс Блэкберн позаботится об Арабелле, и я смогу быть спокойна.

— Мама, — тихо произнесла Арабелла, — мама!

— Боже мой, любовь моя, что это?

Арабелла безмолвно протянула банкноту сквайра. Миссис Тэллент забрала ее и сказала:

— Ты хотела, чтобы я сама распорядилась деньгами, не так ли? Очень хорошо, моя дорогая, я, возможно, потрачу их на подарки твоим братьям и сестрам.

— Мама, но это ведь банкнота в пятьдесят фунтов!

— Не может быть, — выдохнула София.

— Да, это действительно очень великодушно со стороны твоего дяди, — сказала миссис Тэллент. — Если бы я была на твоем месте, Арабелла, я бы до отъезда вышила ему пару домашних туфель, так как нужно уметь вовремя выражать свою благодарность.

— О да! Но я никогда даже и не мечтала о таком подарке! Я уверена, что плохо поблагодарила дядю, мама! Мы потратим эти деньги на мои платья, да?

— Конечно, нет. Ты знаешь, на платья деньги у нас уже есть. Ты же почувствуешь себя в Лондоне намного лучше, если у тебя будут эти деньги. Честно говоря, я надеялась на то, что твой дядя даст тебе что-нибудь! Возможно, тебе захочется купить себе какие-нибудь мелочи или что-либо для слуг, ну и все в этом роде. И хотя ваш папа не одобряет увлечение картами, но, возможно, там будут играть в мушку[11], и будет вполне естественно, если ты захочешь присоединиться к играющим. В сущности, было бы даже неловко, если бы ты не играла.

София широко открыла глаза:

— Папе не нравится, когда кто-нибудь из нас играет в азартные игры, мама, не так ли? Он говорит, что карты являются причиной многих несчастий.

— Да, моя дорогая, очень вероятно! Но игра в мушку — это совсем другое! — сказала миссис Тэллент. Она нервно потеребила свою сумочку и затем добавила: — Я не буду надоедать папе, девочки, рассказами о всех наших сегодняшних делах. Джентльмены не проявляют должного интереса к тому, что мы делаем, и я уверена, что у нашего папы много других важных забот, которыми занята его голова.

Ее дочери сразу же поняли, к чему она клонит.

— О, я не скажу ему ни слова, — произнесла София.

— Конечно, — согласилась Арабелла. — И особенно о пятидесяти фунтах, так как безусловно он скажет, что это слишком большая сумма и что я должна вернуть ее дяде! А я не думаю, что смогу это сделать.

III

В конце концов поездку пришлось отодвинуть на конец февраля. Причиной тому была не только мадам Дюпон, которой понадобилось больше времени, чтобы сшить необходимые наряды, но также возникло много других затруднений, которые надо было разрешить. Например, Бетси умудрилась снова простудиться, у нее разболелось горло и поднялась температура, что, конечно же, помешало приготовлениям к отъезду. В то время, как миссис Тэллент была полностью поглощена уходом за ней, Бертрам, поддавшись искушению, расстался со своими и папиными французскими книгами и решил прекрасно провести день с охотничьими собаками, в результате чего его со сломанной ключицей довольно быстро вернули в дом викария на телеге. Это несчастье на целую неделю погрузило дом в уныние, так как викарий был не только рассержен, но и сильно опечален всем этим. Его расстроил не столько сам несчастный случай — ведь, хотя он сам сейчас и не охотился, в юности достаточно часто грешил пристрастием к подобному времяпрепровождению, — сколько отсутствие искренности у Бертрама, которое проявилось в том, что он отправился из дому, не спросив на то разрешение или, по крайней мере, не сообщив отцу, что он намерен делать. Викарий вообще не мог понять подобного поведения, так как он, конечно же, не был строгим отцом, и несомненно его сыновья должны были знать, что в его желания не входит лишать их разумных развлечений. Он был смущен и расстроен, и умолял Бертрама объяснить, почему тот себя так повел. Но было просто невозможно объяснить папе, почему легче прогулять урок и затем расплатиться за это, чем испрашивать разрешение на то, что, как всем было известно, он не одобрит.

— Как вы можете объяснить что-либо отцу? — спросил Бертрам сестер голосом, в котором звучало отчаяние. — Ему это доставит только новую боль, большую, чем он испытывал когда-либо раньше, и подтолкнет к громоподобной тираде, которая заставит любого почувствовать себя последним негодяем.

— Да, я понимаю, — расчувствовавшись, сказала Арабелла. — Я думаю, его заставляет выглядеть таким расстроенным и печальным предположение, что ты его боишься и даже не осмеливаешься просить его отпустить тебя. И конечно, никто не может объяснить ему, что это не так!

— Он бы все равно не понял, даже если бы ты и попытался это сделать, — заметила София.

— Да, именно так! — сказал Бертрам. — Я просто впустую объяснял бы ему, что не попросил его разрешения потому, что знал, что он помрачнеет и скажет, что я должен решить это сам, но я, конечно же, почувствовал бы, что было бы правильнее, если бы я отдыхал уже после сдачи экзаменов — о, вы знаете его манеру разговаривать. Все это закончилось бы тем, что я вообще остался бы дома. Ненавижу, когда мне читают нотации!

— Да, — согласилась София, — но хуже всего другое. Когда кто-либо из нас его рассердит, он чаще всего впадает в наиужаснейшее уныние и мучает себя мыслями о том, что мы все глупы и испорчены, и обвиняет во всем себя. Как жаль, если он запретит тебе, Белла, ехать в Лондон из-за глупого безрассудства Бертрама!

— Что за вздор, — насмешливо воскликнул Бертрам. — Какого черта он это сделает?

Это опасение сперва показалось всем необоснованным, но, когда дети вскоре встретились с викарием за обеденным столом, на его лице запечатлелось выражение глубокой грусти, и было ясно, что он не испытывает особого удовольствия от их оживленной беседы. Довольно неглубокий вопрос, заданный Маргаритой о цвете лент, выбранных для бального платья Арабеллы, подтолкнул его к словам о том, что ему кажется, что среди его детей только Джеймс еще полностью не поддался безрассудству и легкомыслию. Пока в нем он замечает только непостоянство характера; когда же он, викарий, понял, что одна только перспектива поездки в Лондон заставила его дочерей забыть обо всем на свете, кроме нарядов, он должен был сразу же спросить себя, не отступает ли он от своих принципов, разрешая Арабелле ехать.

Если бы Арабелла была в состоянии сосредоточиться хотя бы на минуту, она бы поняла, что все эти слова — результат расстроенных нервов отца, но ее основной слабостью была вспыльчивость, которая всегда причиняла ей много хлопот. Слова отца на какое-то мгновение совсем лишили ее рассудка, и она горячо воскликнула:

— Папа, это нечестно! Это слишком жестоко!

Викарий никогда не был жестоким отцом, некоторые даже считали, что он слишком потворствует своим детям, но подобные слова Арабеллы перешли, с его точки зрения, границы дозволенного. На его лице появилось плохо скрываемое раздражение, и он произнес ледяным голосом:

— Ты допускаешь недозволенную непочтительность в словах, Арабелла, и свойственную тебе скороспелость выводов. К тому же ты проявила отсутствие уважения ко мне — все это ясно доказывает преждевременность твоего появления в обществе.

София ногой толкнула под столом Арабеллу, одновременно взгляд Арабеллы встретился со взглядом матери, в котором она смогла прочесть вместе и предупреждение, и осуждение. Щеки Арабеллы вспыхнули, глаза наполнились слезами, и она, заикаясь, пробормотала:

— Я прошу п-п-прощения, п-папа!

Он ничего не ответил. Мама нарушила неловкое молчание, попросив Гарри не есть так быстро, и затем, как ни в чем не бывало, начала расспрашивать викария о каких-то приходских делах.

— Что ты натворила, — наконец, сказал Гарри, когда молодые люди проследовали в мамину гардеробную и поведали всю историю Бертраму, которому сервировали обед здесь, прямо на диване.

— Я вся полна мрачных предчувствий, — трагически произнесла Арабелла. — Он хочет наказать меня.

— Чепуха! Он всего навсего брюзжит! Вы, девчонки, так глупы!

— Следует ли мне спуститься и попросить у него прощения! О, нет, нет, я не смею! Он заперся в кабинете. Что мне делать?

— Предоставь все уладить маме, — сказал Бертрам, зевая. — Она очень умна, и, если в ее намерения входит отправить тебя в Лондон, ты поедешь!

— Если бы я была на твоем месте, я бы не пошла к нему сейчас, — сказала София. — Ты в таком состоянии, что, скорее всего, произнесешь что-нибудь неподходящее или же начнешь плакать. А ты ведь знаешь, как ему не нравятся подобные проявления чувствительности. Поговори с ним утром, после молитвы.

Линия поведения была выработана, но страхи Арабеллы не исчезли. Свою часть мама выполнила как нельзя лучше. До того, как заблудшая дочь викария смогла произнести хоть слово из своего тщательно отрепетированного извинения, отец взял ее за руку и с мягкой, задумчивой улыбкой произнес:

— Мое дитя, ты должна простить своего отца. Действительно, я вчера был несправедлив к тебе. Увы, мне, который учит сдержанности своих детей, необходимо научиться немного лучше контролировать самого себя.

— Бертрам, лучше бы он ударил меня, — честно призналась Арабелла.

— Господи, разумеется! — слегка вздрогнув, согласился ее брат. — Как это ужасно! Я рад, что не был внизу! Я ощущаю себя последним негодяем, когда он начинает обвинять себя. Чего же ты ответила?

— Я не могла произнести ни слова! Мой голос совсем утонул в слезах, и, как ты можешь представить, я была ужасно испугана тем, что он рассердится на меня за то, что я не в состоянии сдержать свои чувства! Но он этого не сделал. Только представь себе! Он обнял и поцеловал меня, и сказал, что я его дорогая, хорошая доченька, но, Бертрам, это же не так!

— Ну, тебе не следует так уничижать себя, — посоветовал ее прозаичный братец. — Он не будет думать об этом дольше двух дней. Дело в том, что период его дурного настроения уже проходит.

— О да, за завтраком было гораздо хуже! Он не переставал говорить со мной о нашем лондонском плане, знаешь ли, он поддразнивал меня той легкомысленной жизнью, которую я там должна вести, и сказал, что, разумеется, я должна буду писать домой очень длинные письма, даже если я не смогу в них быть полностью откровенной, так как ему будет очень интересно узнать о моих делах.

Бертрам уставился на нее с нескрываемым ужасом:

— Этого не может быть!

— Но это так! И все это таким ласковым голосом, ну только что с печалью во взгляде. Ты ведь знаешь! Все это вплоть до того, что я была готова отказаться от наших планов!

— Боже мой, я бы этому не удивился!

— Конечно, более того, как будто бы я уже недостаточно вынесла, — разоткровенничалась Арабелла, судорожно комкая носовой платок, — он сказал, что мне нужно носить в Лондоне что-нибудь очень изящное и что поэтому он собирается дать мне жемчужную булавку, которую он носил, когда был молод, чтобы я могла заказать из нее кольцо!

Все эти известия просто ошеломили Бертрама. Оправившись от изумления, он произнес:

— Это многое меняет, поэтому я сегодня лучше не буду спускаться к столу. Ставлю десять против одного, если он меня увидит, то начнет винить себя за мое падение, и мне придется сбежать на военную службу или что-нибудь в этом роде, так как, ты знаешь, никто не в состоянии выдержать подобное!

— Разумеется. Что касается меня, я уверена, мне уже просто ничего не надо.

Так как прилив папиной снисходительности длился довольно долго, Арабелла впала в отчаяние и была уже готова отказаться от поездки в Лондон, когда вовремя подоспевшая мама направила поток ее мыслей в более радостное русло, позвав ее однажды утром в спальню и с улыбкой сказав:

— Я хочу кое-что тебе показать, любовь моя, думаю, тебе это понравится.

На мамином туалетном столике лежала открытая коробочка. Взглянув на нее, Арабелла зажмурилась от сияния бриллиантов, и у нее вырвался вздох восхищения.

— Это подарок моего отца, — вздохнув, сказала миссис Тэллент. — Конечно, так как не представлялось случая, последние годы я их ни разу не надевала. К тому же, они едва ли подошли бы жене священника. Как видишь, они прекрасно сохранились, и я намерена дать их тебе, чтобы ты взяла их в Лондон. Я также спросила папу, не будет ли он возражать против того, что я подарю тебе жемчужное ожерелье бабушки Тэллент. К счастью, твой отец не против. Папа никогда не заботился о блестящих камешках, по его мнению, жемчуг достаточно скромное украшение, вполне подходящее молодой девушке. Однако, если леди Бридлингтон возьмет тебя на один из маскарадов, а я уверена, она это сделает, то эти бриллианты будут как раз к месту. Посмотри, вот ободок для волос, вот брошка, а также браслет. Ничего претенциозного или вульгарного, что могло бы не понравиться папе, и, несомненно, все эти камни чистой воды.

На это у Арабеллы не было никаких возражений, и она даже не посмела намекнуть матери на сомнения, возникшие у нее в течение последних дней. Из-за возни со шляпами, обметки носовых платков, вышивания тапочек для сквайра, прибытия нарядов из Хэрроугейта и отделки нового кошелька для папы, а также из-за ежедневных обязанностей, которые просто обрушились на Арабеллу, у нее просто не было времени погрузиться в свои ужасные раздумья. Все шло как нельзя лучше: уволившаяся гувернантка Катерхэмов с радостью согласилась сопровождать Арабеллу во время путешествия; сквайр обнаружил, что отъехав всего несколько миль от дороги, по которой они поедут, они смогут провести пару дней у тетушки Эммы, в Арксее, где отдохнут их лошади. Ключица Бертрама сама собой срослась, и даже у Бетси прошло горло. Но незадолго до того, как карета сквайра остановилась у ворот дома викария, ожидая путешественниц (причем все чемоданы надежно были прикреплены на задках кареты, а мамин несессер, выданный на всякий случай, осторожно поместили внутри), плохое настроение вновь захлестнуло Арабеллу. Было ли это из-за маминых объятий, или из-за благословения папы, или из-за пухленькой ручки крошки Джека, которой он помахал на прощанье, трудно сказать, но она так разрыдалась, что лишь с большим трудом удалось усадить ее в карету. Долго еще она не могла успокоиться, ее спутница не была для нее поддержкой, так как чрезмерная забота, проявленная женщиной, вынужденной в силу обстоятельств искать новое место, лишь заставила Арабеллу, забившуюся в угол просторной кареты, разрыдаться еще сильней.

Пока можно было видеть из окон знакомые поместья, Арабелла все еще плакала, но к тому времени, когда карета поехала по незнакомой местности, девушка почти успокоилась и, осторожно вдохнув из флакона с нюхательной солью, предложенной дрожащей рукой мисс Блэкберн, смогла осушить свои слезы и даже почувствовать некоторый комфорт благодаря роскошной котиковой муфте, лежащей на ее коленях. Эту муфту вместе с палантином, накинутым на плечи, с любовью послала ей тетушка Элиза — именно та тетушка, которая однажды прислала маме комплект розового нижнего белья из индийского муслина. Даже если девушка никогда ранее не покидала родного дома, она не может полностью отдаться своим печальным думам в то время, когда руки ее утопают в муфте, такой же большой, как на картинке в журнале la Belle Assemblee. Муфта была такой большой, что папа… но было бы, наверное, лучше сейчас не думать о папе и ни о ком другом из милых ее сердцу домашних. Лучше обратить внимание на пейзаж или помечтать о предстоящих удовольствиях.

Для молодой леди, которая никогда не выезжала далее Йорка — и то только один раз, когда папа взял ее и Софию на конфирмацию в кафедральный собор — все новое, что встречалось по пути, было предметом глубочайшего интереса. Для тех, кто привык к быстрому путешествию на почтовых, поездка в громоздкой карете, которую тянет пара лошадей, отличающихся выносливостью более, чем необходимой в данной ситуации резвостью, показалась бы невыносимо тягучей. Для Арабеллы же это путешествие явилось целым событием, а для мисс Блэкберн, давно приученной к ужасающим неудобствам наемных экипажей, эта карета явилась неожиданным комфортом. Поэтому обе леди, настолько успокоились, что были в состоянии вести беседу, стали мечтать о закусках, которые им предложат во время предстоящих остановок. Как выяснилось, наши путешественницы ничего не имели против кроватей на почтовых станциях и даже представить себе не могли более удобного способа передвижения, чем в карете сквайра.

Надо сказать, что их очень хорошо приняли в Арксее, где тетушка Эмма заботилась о них с величайшей добротой и не переставала при этом повторять, что Арабелла просто вылитая мать. До того, как снова отправиться в путь, они провели два дня в Арксее. Арабелле очень не хотелось покидать этот большой, неприбранный дом, который был таким же добрым, как тетушка Эмма и таким же веселым, как ее двоюродные братья и сестры. Но кучер Тимоти доложил о том, что лошади уже прекрасно отдохнули, так что нет причин тянуть с отъездом. Сердечно простившись со всеми домочадцами тетушки Эммы, Арабелла и мисс Блэкберн отправились дальше.

После веселого и гостеприимного Арксея нашим дамам показалось достаточно скучно сидеть весь день в карете, а, когда мимо них несколько раз пронеслись почтовые кареты и спортивные коляски, запряженные рысаками, Арабелле захотелось, чтобы карета сквайра не была такой громоздкой и неуклюжей, а лошади обладали бы меньшей силой, но большей подвижностью. Было бы также неплохо иметь возможность менять лошадей, а не ожидать в холле душного постоялого двора, пока подкуют их тяжеловозов. Арабелла с трудом могла вынести презрительные взгляды тех, кто только что въехал во двор в очаровательной двуколке, запряженной взмыленными лошадьми, а также конюхов, стремительно бросившихся запрягать свежую пару лошадей.

Но путешествие продолжалось, и погода, которая была хотя и довольно холодной в Йоркшире, стала еще более ухудшаться по мере их продвижения на юг. В Линкольншире начался дождь, и все как-то сразу померкло. На дороге можно было встретить совсем немного людей, а местность, по которой они ехали, выглядела так непривлекательно, что мисс Блэкберн пожалела о том, что они не взяли с собой шахматной доски, с помощью которой в плохую погоду, когда нет никакого желания смотреть в окна, можно было бы коротать время. В Туксфорде им не повезло, так как в гостинице «Объятия нового замка» не оказалось свободных мест, и они были вынуждены устроиться на ночлег в очень непривлекательном, крошечном постоялом дворе, где им постелили плохо просушенные простыни, явившиеся причиной того, что мисс Блэкберн не только продрожала всю ночь от холода, но и встала утром с больным горлом и заложенным носом. Арабелла, которая, несмотря на свой нежный облик, не так-то легко подвергалась простудам, не пострадала от холода, но ее душа жительницы севера страны была оскорблена видом пыли, застилавшей пол под кроватью. Именно с этого момента и начала Арабелла с нетерпением ожидать конца путешествия. Было ужасно также обнаружить, уже упаковав мамин несессер и готовясь покинуть это неприглядное место, что одна из рессор кареты нуждается в ремонте. Было решено, что следующую ночь они проведут в Грэнтхаме, который, как было указано в путеводителе, находится в двадцати пяти или тридцати милях от Туксфорда. Арабелла даже и не мечтала о том, что они поедут до Ньюарка без остановок, так как кучер Тимоти, который в их поездке решал все, не любил быстрой езды. К счастью, рессору быстро починили, и они достигли Ньюарка как раз ко времени ленча. Здесь во время кормления лошадей кучер столкнулся с одним из конюхов, который с издевкой спросил его, не королевская ли это карета. Этот вопрос так оскорбил Тимоти, что ему так же, как и Арабелле, захотелось добраться до Грэнтхама как можно быстрее.

Когда они выехали из Ньюарка, снова пошел дождь и стало холодно и промозгло. Мисс Блэкберн укуталась в громадную шаль и жалобно посапывала, полностью отдавшись поработившей ее простуде. Даже Арабелла, обычно ладившая с непогодой, постепенно начала страдать от сквозняков, которые разгуливали по карете так, что девушке пришлось не переставая шевелить пальчиками на ногах, на которых всего-навсего были надеты алые тканевые полуботинки.

Карета уже несколько миль катилась по пустынной дороге без каких бы то ни было происшествий, пока у поворота на Балдертон сборщик налогов, поняв, что кучер кареты — явная деревенщина, сделал энергичную попытку выманить у него деньги. Но хотя Тимоти никогда раньше не пересекал границ Йоркшира, он был намного решительнее, чем любой из этих мягкотелых южных людишек, которых он так сильно презирал, и, разумеется, знал очень хорошо, что пошлина уплаченная им на последней заставе, дает право на проезд до южной оконечности Грэнтхама. Обменявшись определенного вида любезностями, от которых мисс Блэкберн в ужасе застонала, а Арабелла — увы — прыснула, он одержал победу над этим представителем власти и, победно взмахнув хлыстом, тронул лошадей.

— Моя дорогая, я начинаю очень уставать от нашего путешествия, — призналась Арабелла. — Я уже почти что мечтаю о том, чтобы на нас напал какой-нибудь разбойник.

— Дорогая мисс Тэллент, умоляю, даже не думайте об этом, — сказала ее спутница, вся дрожа. — Мне остается только надеяться на то, что мы, возможно, избежим каких бы то ни было происшествий.

Но пожеланию этой леди не суждено было сбыться: хотя их и не поджидали разбойники, но совсем недалеко от поворота на Мартсон что-то в карете треснуло, и пассажиры едва не вылетели из нее: на карете сквайра слишком долго не ездили.

После того, как кучер разразился оправдательным монологом, грума послали за помощью к заставе, которая находилась в полумиле от места происшествия. Он вернулся с сообщением, что им не приходится надеяться на помощь в ближайшей деревне и что им следует обратиться в Грэнтхам, находящийся дальше по дороге в шести милях, в котором, без сомнения, они смогут нанять экипаж, чтобы доставить леди до города, где они имели бы возможность подождать, пока починят их карету. Затем кучер предложил своим пассажирам, стоявшим на обочине в ожидании помощи, снова забраться в карету, пока грум не распряжет одну из лошадей и не отправится верхом в Грэнтхам. Мисс Блэкберн с радостью приготовилась последовать его совету, но ее молодой спутнице совсем этого не хотелось.

— Еще чего! Сидеть в этой ужасной, пыльной карете! Я не желаю! — заявила она.

— Но мы не можем оставаться на дороге, мисс Тэллент, — сказала мисс Блэкберн.

— Разумеется, нет. Где-нибудь поблизости должен быть какой-то дом, который может приютить нас! Посмотрите, впереди мигают огни!

Скорей всего неяркий свет падал из окон дома, расположенного вблизи дороги. Грум сообщил, что совсем близко он видел ворота какого-то дома.

— Хорошо, — быстро сказала Арабелла. — Мы дойдем до них пешком, мэм, и попросим ненадолго приютить нас.

Мисс Блэкберн, всегда всего боявшаяся, слабо запротестовала:

— Хозяева могут очень удивиться!

— Почему же? — ответила Арабелла. — В прошлом году чья-то карета сломалась недалеко от нашего дома, и папа сразу же послал Гарри предложить кров путешественникам. Не можем же мы дрожать от холода в этой ужасной карете, мэм, и при этом ничего не предпринимать. К тому же, я ужасно голодна и надеюсь, что нам предложат что-нибудь перекусить, не так ли? Ведь сейчас уже обеденное время!

— О, я не думаю, что нам нужно идти туда, — произнесла мисс Блэкберн, но ее слова звучали так неубедительно, что Арабелла не обратила на них никакого внимания, а приказала груму до того, как он отправится в Грэнтхам, проводить их. Отпустив грума, леди направились к дому, при этом одна из них пыталась что-то слабо возражать, а другая была уверена, что она спокойно может попросить о помощи, которую в Йоркшире любой с радостью предоставил бы попавшим в подобную беду.

IV

Описанные события происходили в тот самый момент, когда лорд Флитвуд, сумасбродный великосветский молодой человек, посмотрев смеющимися глазами на мистера Бьюмариса, своего друга и хозяина дома, в котором он гостил, шутливо вопросил:

— Хорошо! Завтра ты обещаешь мне охоту. Но чем же ты, Роберт, порадуешь меня сегодня вечером?

— Моего повара, — сказал мистер Бьюмарис, — считают настоящим гением своего искусства. Он француз; я думаю, тебе понравятся его цыплята, а также удивительный аромат его фирменного соуса.

— Ты привез Альфонса из Лондона? — прервал его лорд Флитвуд, у которого при упоминании о предстоящем обеде повысилось настроение.

— Альфонса? — повторил мистер Бьюмарис, его прекрасные строго очерченные брови удивленно поднялись. — О нет, это другой. Не уверен, что знаю его имя. Но мне нравится, как он готовит рыбу.

Лорд Флитвуд рассмеялся:

— Я не удивлюсь, если ты найдешь повара, который способен полностью угодить тебе, и отошлешь его в этот охотничий домик, заплатив ему по-королевски только для того, чтобы потешить себя его кухней три раза в год.

— Я думаю, именно так я и сделаю, — спокойно согласился мистер Бьюмарис.

— Однако, — строго сказал его светлость, — я не дам отослать себя, как какого-нибудь повара! Я, смею заметить, приехал сюда в надежде найти здесь благородных членов фабианского общества и все признаки поражающих оргий: вино из черепа, знаешь ли, и…

— Плачевное влияние на общество лорда Байрона, — заметил мистер Бьюмарис со слабой, презрительной улыбкой.

— Что? О, этот поэтишка, который наделал столько шуму! Лично я считаю его дьявольски невоспитанным, но, разумеется, это никого не должно волновать! Роберт, где благородные фабианцы?

— Если бы у меня здесь и были хоть какие-нибудь фабианцы, то, не думаешь ли ты, Чарльз, что я рискнул бы из-за них быть отвергнутым человеком такого плана, как ты? — ответил мистер Бьюмарис.

Лорд Флитвуд усмехнулся, но сказал:

— Не говори ерунды. Это могло бы произойти уже раз десять — к-к-черту, ты, Мидас[12]!

— Если моя память меня не подводит, все, до чего дотрагивался Мидас, превращалось в золото, — сказал мистер Бьюмарис. — Я думаю, ты имел в виду Креза[13].

— Нет! Никогда даже не слышал об этом парне.

— Ну, что касается меня, вещи, до которых я дотрагиваюсь, имеют печальное обыкновение превращаться в отбросы, — беспечно, но с оттенком горькой насмешки сказал мистер Бьюмарис.

Его другу подобная беседа показалась неуместно глубокой:

— Роберт! Не обманывай меня! Если бы здесь не было фабианцев…

— Я не могу понять, почему ты так уверен, что они здесь есть, — перебил его хозяин.

— Хорошо, я не предполагаю, но могу уверить тебя, мой мальчик, что это самые последние on-dit[14]!

— Боже мой! Почему?

— Господи, откуда мне знать? Смею заметить, все это оттого, что ты не обращаешь внимания ни на одну из красоток, которые постоянно заигрывают с тобой. Более того, твои cheres amies[15] всегда дьявольски высокого полета, мой милый, все это не дает покоя всем нашим старым сплетницам! Вспомни Фараглини!

— Лучше не надо. Самая ненасытная хищница среди всех моих знакомых!

— Но какое лицо! Какая фигура!

— А какой характер!

— Что с нею стало? — спросил его светлость. — Я не видел ее с тех пор, как ты перестал оказывать ей внимание.

— Думаю, она отправилась в Париж. Зачем тебе это? Хочешь пойти по моим стопам?

— Нет, клянусь Юпитером, я не вынес бы эту сумасбродку, — искренне признался его светлость. — Ведь пришлось бы все время крутиться вокруг нее! Сколько ты заплатил за ту пару серых скакунов, на которых она имела обыкновение носиться по городу?

— Не помню.

— Сказать по правде, — признался лорд Флитвуд, — о ней не стоило бы и думать, хотя я, конечно же, не отрицаю, что она чертовски хороша!

— Она не достойна тебя.

Отчасти из любопытства, отчасти, чтобы позабавиться, лорд Флитвуд насмешливо спросил:

— А есть ли что-нибудь достойное тебя, Роберт?

— Да, это — мои лошади! — парировал мистер Бьюмарис. — Кстати о лошадях, Чарльз, какого черта ты купил эту лихфильдскую клячу?

— Ты имеешь в виду моего гнедого? Ну, этот коняга просто пленил меня, — ответил его светлость, при этих словах его лицо как бы озарилось изнутри. — Какое сочетание породы и стати! Нет, в самом деле, Роберт…

— Если у меня в конюшнях когда-нибудь заведется какая-нибудь потрепанная животина, — безжалостно сказал мистер Бьюмарис, — я не задумываясь предложу ее тебе в полной уверенности, что она тебя очарует!

Лорд Флитвуд все еще пытался протестовать, когда дворецкий, открыв дверь комнаты и почтительно извиняясь, доложил своему хозяину о том, что неподалеку от дома сломалась чья-то карета и две леди, которые в ней путешествовали, просят приютить их на короткое время.

Холодные серые глаза мистера Бьюмариса ничего при этом не выразили, но человек, близко его знавший, заметил бы легкое недовольство, блеснувшее на его лице. Однако он спокойно произнес:

— Разумеется. В гостиной можно обогреться, прикажи миссис Мерсей проводить дам туда.

Дворецкий поклонился и готов был уже исчезнуть, когда лорд Флитвуд остановил его, воскликнув:

— Нет, нет, мы еще не договорили, Роберт! Как они выглядят, Брау? Старые? Молодые? Хорошенькие?

Дворецкий, привыкший к весьма свободному и легкому обращению его светлости, с невозмутимой серьезностью ответил, что одна леди молода и, он осмеливается думать, даже очень хороша.

— Я настаиваю на том, чтобы ты принял этих женщин с должным гостеприимством, Роберт, — твердо заявил его светлость. — Зачем же в гостиной! Пригласи их сюда, Брау!

Дворецкий взглянул на своего хозяина, как бы спрашивая, выполнять ли ему приказание лорда, но мистер Бьюмарис сказал с присущим ему безразличием:

— Как тебе хочется, Чарльз!

— Какая же ты все-таки бездумная скотина! — сказал лорд Флитвуд, когда Брау покинул комнату. — Ты не достоин такой удачи. Ведь это рука Провидения!

— Я сильно сомневаюсь, что они принадлежат к фабианскому обществу, — все, что нашелся сказать мистер Бьюмарис. — Мне казалось, что ты ведь этого хотел?

— Любое развлечение лучше, чем ничего! — ответил лорд Флитвуд.

— Что за чепуха! Сам удивляюсь, зачем я тебя сюда пригласил!

Лорд Флитвуд усмехнулся:

— Бьюсь об заклад, полно подхалимов, готовых из кожи лезть вон, лишь бы быть приглашенными в дом Несравненного, — а в результате их не ждет ничего, кроме роберра.

— Ты забываешь о поваре.

— Но, — неумолимо продолжал его светлость, — ты ведь знаешь, что я не из их числа.

Одной из характерных черт мистера Бьюмариса была холодность и сдержанность, но иногда он способен был так улыбнуться, что эта улыбка не только смягчала суровое выражение его лица, но наполняла его глаза самым искренним весельем. Это не была та улыбка, которую он надевал во время различных приемов — там была почти что усмешка, — но те, кому выпадала честь хотя бы мельком увидеть эту улыбку, совершенно меняли свое мнение о мистере Бьюмарисе. Те же, кто никогда не видел этой улыбки, были склонны считать его гордым и неприятным человеком; и лишь достаточно смелые из знавших его людей решились бы высказать вслух подобное суждение ему — тому, кто не только владел всеми привилегиями рождения и богатства, но и был признанным лидером в свете. Лорд Флитвуд, хорошо знавший эту улыбку, заметил ее.

— Как ты можешь, Чарльз? Ты же знаешь, что я внимательно слежу за всеми твоими модными нововведениями.

Когда Арабелла входила в комнату, она увидела двух смеющихся молодых людей, и поэтому можно сказать, что ей повезло: ведь впервые взглянув на мистера Бьюмариса, она сразу встретилась с тем лучшим, что было в нем. Да и сама она в тот момент была чрезвычайно хороша, с темными кудряшками и дивным цветом лица, которое очень удачно довершала изящная шляпка со страусовыми перьями и алыми лентами, скрепленными на шее в бант; но Арабелла сама не сознавала этого, так как дочери мистера Тэллента не были приучены много думать о своей внешности. Мисс Тэллент замерла на пороге, пока дворецкий называл ее имя и имя мисс Блэкберн. Арабелла, несмотря на свою крайнюю застенчивость, с искренним интересом смотрела на все широко открытыми глазами. Она была сильно поражена всем увиденным. Дом, хотя и небольшой, был обставлен с дорогой аристократической скромностью. Внимательный взгляд мисс Тэллент скользнул по лорду Флитвуду, инстинктивно поднявшему руку, чтобы потуже затянуть галстук, который являлся его гордостью, а затем остановился на мистере Бьюмарисе.

Брат Арабеллы преклонялся перед денди, поэтому она думала: что знает, что такое настоящий джентльмен, следующий моде. Теперь же она поняла, что сильно ошибалась. Все мужчины, которых она встречала ранее, были далеки от истинной элегантности, увиденной ею в мистере Бьюмарисе. Если лорд Флитвуд или кто-нибудь из людей их круга мог с первого взгляда определить, что покрой этого пиджака цвета маренго совершенен, то для Арабеллы магическое имя Уэстон было незнакомо, но она все же увидела: костюм так искусно скроен, что сидит на владельце как влитой. Да, прекрасная фигура, с одобрением заметила она. Ему нет нужды в подкладывании плотной ткани, как делал портной, когда шил новый пиджак для Бертрама, чтобы придать должную форму его плечам! И как бы позавидовал Бертрам стройности ног мистера Бьюмариса, обтянутых плотными панталонами и обутыми в блестящие ботфорты! Воротнички мистера Бьюмариса не были так высоки, как у Бертрама, но узел его галстука вызвал бы уважение у всякого, кто не раз наблюдал борьбу ее брата с менее сложным сооружением. Арабелла не могла бы сказать, что восхищена его прической — у него была очень короткая сверхмодная стрижка, которая тем не менее подчеркивала удивительную привлекательность лица, тем более что она увидела его в тот момент, когда пленительная улыбка еще не исчезла с его лица.

Это продолжалось не более секунды. Арабелле тоже показалось, что он критически ее рассматривает. Сделав шаг вперед и слегка поклонившись, он спросил, чем может быть полезен.

— Прошу прощения, — вежливо сказала Арабелла, — но дело в том, что моя карета сломалась, идет дождь, и ужасно холодно! Наш грум поскакал в Грэнтхам, и я надеюсь, что он скоро приедет за нами в наемном экипаже, но мисс Блэкберн немного простужена, и мы были бы очень благодарны вам, если бы могли немного обогреться.

К концу своей речи она покраснела и даже начала заикаться. Хотя просить убежище — самая естественная и простая вещь на свете, взгляд мистера Бьюмариса выражал как бы неуместность ее просьбы. Конечно же, он улыбался, но это была улыбка, совершенно отличная от той, которую только что видела Арабелла. Теперь его улыбка представляла собой лишь легкий изгиб губ, но в ней было что-то такое, что заставило Арабеллу почувствовать себя крайне неловко.

Однако он сказал чрезвычайно любезно:

— Какая неудача! С вашего разрешения, я мог бы предложить вам добраться до Грэнтхама в одном из моих экипажей, мэм.

Лорд Флитвуд, который все это время с искренним восхищением любовался Арабеллой, при этих словах проявил удивительную активность:

— Нет, нет, проходите и садитесь! Я вижу, что вы совсем продрогли. Ужасная погода для путешествий! Я думаю, вы насквозь промочили ноги, а это совсем не годится, знаете ли! Роберт, где твоя голова? Почему ты не попросишь Брау принести что-нибудь поесть для мисс, э-э — мисс — для этих леди?

Мистер Бьюмарис посмотрел так, что Арабелла была склонна оценить этот взгляд как отказ, при этом он произнес:

— Я полагаю, он так и сделает. Прошу вас садиться, мэм!

Но именно лорд Флитвуд пододвинул Арабелле стул, любезно заметив при этом:

— Я уверен, вы проголодались и с удовольствием бы что-нибудь поели!

— Да, сэр, — призналась Арабелла, которая действительно была очень голодна. — Должна признаться, что я давно уже мечтаю об обеде. И не удивительно, так как уже перевалило за пять часов.

Эти наивные слова заставили его светлость, который никогда не садился обедать ранее половины восьмого, конвульсивно сглотнуть, но он быстро пришел в себя и, не моргнув, ответил:

— Да, клянусь Юпитером! Тогда вы должны умирать от голода! Но не волнуйтесь! Мистер Бьюмарис только что сказал, что обед подадут с минуты на минуту. Не так ли, Роберт?

— Да? — удивился мистер Бьюмарис. — У меня самая плохая память в мире, но ты, несомненно, прав. Я прошу вас оказать мне честь отобедать со мной.

Арабелла колебалась. Она поняла по страдальческому выражению лица мисс Блэкберн, что та считает, что им лучше принять первое предложение мистера Бьюмариса, так как самый закоренелый оптимист мог бы услышать в томном голосе этого джентльмена что-то большее, нежели деланную учтивость. Но эта теплая, прекрасно обставленная комната сильно отличалась от их кареты, а аромат пищи, который почувствовала Арабелла, пересекая холл, только раззадорил ее аппетит. Колеблясь, она взглянула на хозяина. И снова именно лорд Флитвуд, с его дружеской улыбкой и приятным обхождением, спас положение:

— Конечно же, они отобедают с нами! Вы ведь не возражаете, мэм?

— Это сильно обеспокоит вас? — выдохнула мисс Блэкберн.

— Ни в коей мере, мэм, уверяю вас! Честно говоря, мы очень благодарны вам, так как мечтали, чтобы кто-нибудь составил нам компанию, да, Роберт?

— Разумеется, — согласился мистер Бьюмарис. — Разве я этого не говорил?

Мисс Блэкберн, которая проводила свою жизнь среди снобов, сразу же заметила оттенок иронии в его словах. Испугавшись, она враждебно взглянула на него и вспыхнула. Их глаза встретились; минуту он смотрел на нее, а затем значительно более мягким тоном произнес:

— Боюсь, что вам здесь не очень уютно, мэм. Не пересядете ли вы поближе к огню?

Заволновавшись, она несколько сбивчиво заверила его, что чувствует себя прекрасно и что очень ему благодарна.

К этому времени в комнату вошел Брау, неся поднос с бокалами и графинами, которые он расставил на столе. Мистер Бьюмарис обернулся, взглянул на стол и сказал:

— Будьте любезны подняться к экономке, чтобы снять промокшую одежду, но сначала позвольте предложить вам по бокалу вина.

Он начал разливать мадеру:

— Еще два прибора, Брау, и подайте обед немедленно.

Брау, подумав о птицах, жарящихся на кухне, и о художнике-поваре, заботящемся о них, слегка вздрогнул.

— Немедленно, сэр? — спросил он упавшим тоном.

— Предположим, в течение получаса, — исправился мистер Бьюмарис, передавая стакан мисс Блэкберн.

— Да, сэр, — сказал Брау, неуверенной походкой выходя из комнаты.

Мисс Блэкберн с благодарностью приняла вино, но когда его предложили Арабелле, та отказалась. Папе не нравилось, когда его дочери употребляли что-либо крепче портера или очень слабого крюшона, который обычно подавали во время балов в Хэрроугейте, поэтому Арабелла не знала, как это вино может на нее подействовать. Во всяком случае, мистер Бьюмарис не настаивал и, поставив бокал и налив немного шерри себе и своему другу, снова сел рядом с мисс Блэкберн на диван.

Тем временем лорд Флитвуд устроился рядом с Арабеллой и весело болтал с ней ни о чем, что сняло с нее какое бы то ни было напряжение. Ему было приятно узнать, что она направляется в Лондон, и он выразил надежду, что будет иметь удовольствие там с ней встретиться — может быть, в парке или у Алмака. Он знал множество модных анекдотов, которыми ее и развлекал, треща без умолку до тех пор, пока не появилась экономка, пригласившая дам наверх.

Их провели в комнату для гостей на втором этаже и передали на руки служанке, которая принесла им горячей воды и отнесла сушиться на кухню их мокрую одежду.

— Все в лучшем стиле, — выдохнула мисс Блэкберн. — Но нам не следовало бы здесь обедать! Я просто чувствую это, моя дорогая мисс Тэллент!

И у самой Арабеллы были некоторые сомнения на этот счет; но, так как отступать было уже слишком поздно, она подавила свои опасения и решительно сказала, что убеждена в правильности их действий. Найдя на туалетном столике расческу и щетку для волос, она начала укладывать свои весьма растрепанные локоны.

— Это настоящие джентльмены, — сказала мисс Блэкберн, пытаясь хоть чем-то утешиться. — Полагаю, что они принадлежат к высшему обществу. Они здесь, скорей всего, охотятся… Думаю, это их охотничий домик!

— Охотничий домик! — изумленно воскликнула Арабелла. — Не очень ли он большой и величественный, чтобы быть им, мэм?

— О нет, нет, моя дорогая! — очень небольшой домик. У Тьюксбери, чьих милых детишек я обучала до того, как поступить к миссис Катерхэм, охотничий домик, уверяю вас, был еще больше. Вы должны знать, что здесь так принято.

— Боже мой, как жаль, что здесь нет Бертрама! Мне кажется, что этот дом принадлежит мистеру Бьюмарису. Но хотелось бы знать, что представляет собой второй господин? Когда я впервые увидела его, то подумала, что здесь что-то не то, так как этот полосатый жилет, знаете ли, и весь в пятнах платок, который он повязал вместо галстука, делают его похожим на грума или кого-нибудь в этом роде. Но когда он заговорил, я, конечно же, поняла, что он вовсе не простолюдин.

Мисс Блэкберн, впервые в жизни ощутив льстившее ей превосходство, хихикнула и с жалостью произнесла:

— О, моя дорогая мисс Тэллент! Вы встретитесь еще со множеством мужчин высшего света, которые носят еще более странные одеяния, чем это! Это именно то, что мистер Джеффри Тьюксбери — очень модный молодой человек — обычно называл писком моды! Но должна признаться, что я сама не люблю это так же, как не любил все это дорогой мистер Тьюксбери. Моему представлению об истинном джентльмене скорее соответствует мистер Бьюмарис! — задумчиво добавила она.

Арабелла безжалостно продирала расческу сквозь спутавшиеся волосы.

— Похоже, что он очень гордый и сдержанный человек, — заявила она, — и совсем не гостеприимный.

— О нет, как вы можете такое говорить? Как мило и любезно было с его стороны предложить мне лучшее место, почти рядом с камином! Изысканнейшие манеры! Ничего нет в них высокомерного! Я была просто поражена его снисходительностью!

Было совершенно ясно, что Арабелла и мисс Блэкберн оценивают хозяина дома, как бы рассматривая его сквозь две пары совершенно различных очков. Арабелла хранила молчание, но, как только мисс Блэкберн закончила укладывать свои завитые седые локоны, предложила спуститься вниз. Итак, леди покинули комнату и, чтобы дойти до лестницы, пересекли верхний зал.

По прихоти мистера Бьюмариса вся лестница была покрыта коврами, на роскошь которых указала своей спутнице мисс Блэкберн, вытянув палец и выразительно взглянув на девушку. Далее они прошли через нижний зал, из которого полуоткрытая дверь вела в библиотеку. Голос лорда Флитвуда, который говорил очень оживленно, достиг ушей дам:

— Клянусь тебе, ты неисправим! — сказал его светлость. — К тебе в дом попало очаровательнейшее создание, напоминающее настоящую фею, а ты ведешь себя так, как будто бы в твой дом ворвался разбойник.

Мистер Бьюмарис ответил с пугающей откровенностью:

— Мой дорогой Чарльз, если бы для охоты на тебя использовались уловки, изобретенные женским умом, возможно, ты с большей готовностью разделил бы мои опасения, связанные с этим происшествием! Я уже встречался с красотками, надеявшимися выйти замуж за мое состояние, которые намеренно теряли сознание, чтобы очутиться в моих объятиях; они также рвали шнурки на своих башмаках, когда оказывались рядом с моим лондонским домом, подворачивали ноги, чтобы моя рука поддержала их, а теперь выясняется, что меня настигли и здесь, в Лестершире! Поломка кареты! Прекрасно! Каким же новичком должна она меня считать!

Маленькая ручка стиснула запястье мисс Блэкберн. Сама еле сдерживая возмущение, гувернантка увидела сверкающие глаза и пылающие щеки Арабеллы. Будь она ближе знакома с мисс Тэллент, она просто испугалась бы такого состояния Арабеллы. Та прошептала ей прямо в ухо:

— Мисс Блэкберн, могу я доверять вам?

Мисс Блэкберн твердо начала заверять ее, что может, но тут рука отпустила ее запястье и оказалась у ее рта. Слегка вздрогнув, мисс Блэкберн кивнула. К ее величайшему удивлению, Арабелла, подняв юбки, легко взлетела вверх по лестнице. Развернувшись, она начала медленно спускаться, говоря ясным громким голосом:

— Да, в самом деле! Я уверена, что именно это я и утверждала, дорогая мэм, сто лет назад. Но, умоляю, идите впереди меня!

Мисс Блэкберн, которая, повернувшись, уставилась на нее с полуоткрытым ртом, внезапно почувствовала на спине маленькую ручку, которая с силой подтолкнула ее.

— Но несмотря на это, — продолжала Арабелла, — я предпочитаю путешествовать на собственных лошадях!

Сердитый взгляд, который сопровождал эту болтовню, привел в замешательство бедную гувернантку, но она поняла — следует мягко ответить, что она и сделала слегка дрожащим голосом:

— Совершенно верно, моя дорогая.

Хмурый взгляд сменила обворожительнейшая улыбка.

Любой из братьев и сестер Арабеллы в подобной ситуации попросил бы ее подумать о последствиях действий, предпринятых в запальчивости, но мисс Блэкберн, не знакомая с этой слабостью мисс Тэллент, просто радовалась, что не разочаровала ее. Арабелла быстро пересекла зал и снова оказалась в библиотеке.

Лорд Флитвуд встал, чтобы приветствовать дам. При этом он смотрел на Арабеллу с нескрываемым восхищением:

— Теперь вы почувствуете себя лучше! Дьявольски опасно оставаться в мокром пальто! Но мы ведь едва знакомы, мэм! Наиглупейшая вещь — никогда не могу на слух запомнить имя человека. Слуга Бьюмариса бормочет так, что его невозможно услышать! Вы должны позволить мне самому познакомиться с вами: лорд Флитвуд к вашим услугам!

— Я, — произнесла Арабелла с опасным блеском в глазах, — мисс Тэллент.

Его светлость, пробормотав приличествующее случаю приветствие, очень удивился, когда осознал, что его не поняли. Арабелла перехватила его тяжелый вздох и четко произнесла (при этом на ее губах появилась презрительная усмешка):

— О да, та самая мисс Тэллент.

— Та самая мисс Тэллент? — запинаясь, в полной растерянности, спросил его светлость.

— Богатая мисс Тэллент, — сказала Арабелла.

Его светлость перевел взгляд, в котором одновременно чувствовались мука и непонимание, на хозяина. Но мистер Бьюмарис не смотрел на него. Он пристально вглядывался в лицо «Богатой мисс Тэллент», причем в его взгляде не было даже оттенка веселья, а чувствовалось голое любопытство.

— Я так надеялась, что хотя бы здесь меня не знают, — сказала Арабелла, присаживаясь на стул и немного отодвигаясь от камина. — Вы должны позволить мне представить вас моей dame de compagnie[16].

Лорд Флитвуд изобразил поклон, мисс Блэкберн с застывшим лицом, слегка присев в реверансе, расположилась в ближайшем кресле.

— Мисс Тэллент! — повторил лорд Флитвуд, напрасно напрягая память. — О да! Конечно! Э-э… Я не уверен, что имел честь встречаться с вами в городе, мэм.

Арабелла, с невинным видом переводя взгляд с лорда Флитвуда на мистера Бьюмариса и обратно, всплеснула руками, как бы выражая смесь восхищения и ужаса:

— О, так вы не узнали! — воскликнула она. — Я не должна была говорить вам этого! Но когда вы так на меня посмотрели, я была уверена, что вы такой же, как все! Можно ли вообразить себе что-нибудь более неприятное? Я ведь просто мечтаю о том, чтобы меня не узнали и в Лондоне!

— Дорогая мэм, вы можете на меня положиться, — просто ответил его светлость, который, подобно большинству сплетников, считал себя образцом осторожности. — И мистер Бьюмарис, знаете ли, точно такой же и, конечно же, способен вас понять!

Арабелла взглянула на хозяина дома и увидела, что он, подняв монокль, висевший у него на шее на длинном черном шнурке, внимательно разглядывает ее. Она немного приподняла подбородок, так как никоим образом не была уверена, что ее тревожит подобный осмотр.

— Неужели? — спросила она.

Как правило, молодые леди не имели обыкновения поднимать подбородки, когда мистер Бьюмарис наводил на них свой монокль: они чаще всего или начинали глупо улыбаться или пытались скрыть, что заметили проявленный к ним интерес. Но здесь мистер Бьюмарис увидел, что глаза юной леди решительно блестят, и его интерес к ней, сначала довольно слабый, резко возрос. Он опустил монокль и мрачно сказал:

— Да, действительно! А что с вами?

— Увы, — сказала Арабелла. — Я сказочно богата! И это мой крест! Вы даже представить себе не можете все мое несчастье.

Он искривил губы:

— Однако, я всегда считал, что большое состояние дает громадные преимущества.

— О, вы же мужчина! Вы, конечно же, не поймете меня! — вскричала она. — Вы не можете знать, что значит быть объектом охотников за деньгами. Эти люди ухаживают за вами и льстят вам исключительно из-за вашего богатства, а это все так надоедает, что вы уже готовы пожелать остаться совершенно без денег!

Мисс Блэкберн, которая до сих пор считала свою спутницу скромной, благовоспитанной девушкой, еле сдерживалась.

Мистер Бьюмарис, однако, сказал:

— Я совершенно уверен, что вы себя недооцениваете, мэм!

— О, Боже мой, нет! — воскликнула Арабелла. — Я так часто слышала, как меня представляли богатой мисс Тэллент, что у меня исчезли всякие иллюзии, сэр! Именно поэтому я так хочу, чтобы меня в Лондоне никто не знал.

Мистер Бьюмарис улыбнулся, но, когда в комнату вошел лакей и пригласил их к столу, он, не сказав ни слова, предложил руку Арабелле.

Обед, состоявший из двух смен блюд, показался Арабелле роскошным до невозможного. Ей и в голову не могло прийти, что хозяин дома, быстро взглянув на стол, уже успел примириться с мыслью, что репутация его самого и его повара под угрозой; ей показалось бы очень странным, если бы она узнала, что этот гений кулинарии, со страшными галльскими проклятиями, которые заставили задрожать всех его помощников, разодрал на части полупрожаренную птицу и бросил ее в кастрюлю с соусом бешамель и эстрагоном, сейчас, когда он раскладывал на блюде печенья и пирожные, все еще не мог решить, покинуть ли ему немедленно этот обесчещенный им дом или перерезать себе горло самым большим кухонным ножом.

За супом a'la Reine последовали рыбное филе с итальянским соусом, цыплята a'la Tarragon соседствовали на блюде со шпинатом и гренками, золотящейся ветчиной, двумя холодными куропатками, небольшим количеством жареных грибов и пирогом с бараниной. Вторая смена блюд привела Арабеллу в еще большее замешательство, так как там были, помимо корзинки со сладостями, еще рейнские сливки, желе, савойский торт, омлет и немного жареных анчоусов. Миссис Тэллент всегда гордилась своими кулинарными способностями, но подобная трапеза, еще и элегантнейшим образом сервированная и приправленная изысканнейшими соусами, — все это, конечно же, нельзя было даже сравнить с кухней в доме викария. Арабелла широко открыла глаза при виде многочисленных яств, расставленных перед ней, но она смогла сдержать свое восхищение и отведывала все то, что ей предлагали, с похвальным для нее высокомерием. Мистер Бьюмарис, возможно, не желавший поддаться бургундскому или, может быть, со слабой надеждой придать пикантность обычной еде, велел Брау подать шампанское. Арабелла, уже потерявшая всякую осторожность, позволила наполнить свой бокал и медленно потягивала из него. Шампанское ее развеселило. Она сообщила мистеру Бьюмарису, что должна остановиться в городе у леди Бридлингтон; придумала нескольких дядюшек, завещавших ей свое состояние, и одним ударом разделалась с четырьмя братьями и тремя сестрами, которые могли бы претендовать на свою долю в наследстве. Она ухитрилась, особо ничем не хвастая, создать впечатление, что убегает от своих многочисленных воздыхателей; и мистер Бьюмарис, слушавший ее с все возрастающим удовольствием, сказал, что Лондон как раз подходящее место для любого, желающего спрятаться, особенно если он устал от избытка внимания.

Арабелла, опрометчиво приступив ко второму бокалу шампанского, сказала, что в толпе гораздо проще остаться незамеченным, чем в немногочисленном деревенском обществе.

— Совершенно верно, — согласился мистер Бьюмарис.

— Вы никогда этого не сделаете! — заметил лорд Флитвуд, накладывая себе грибов с блюда, которое держал Брау. — Вы должны знать, мэм, что вы находитесь не у кого-нибудь, а у Несравненного — одной из самых заметных фигур в обществе после того, как выдохся бедный Броммель!

— В самом деле? — Арабелла перевела взгляд, выражавший искреннее удивление, с него на мистера Бьюмариса. — Я не знала. Возможно, я не совсем четко услышала имя?

— Моя дорогая мисс Тэллент! — с деланным ужасом воскликнул его сиятельство. — Не знать великого Бьюмариса! Законодателя моды! Роберт, ты просто уничтожен!

Мистер Бьюмарис не обратил никакого внимания на это замечание, так как в этот момент, едва заметным движением руки подозвав бдительного Брау, он нашептывал ему на ухо какие-то приказания, которые явно удивили дворецкого. Приказание хозяина передали лакею, стоявшему у обеденного стола, который будучи еще очень молодым человеком и не умея в совершенстве владеть своими эмоциями, не мог сдержать удивления. Холодный невозмутимый взгляд его непосредственного начальника, однако, мгновенно напомнил ему о его положении, и, покинув комнату, он отправился передавать ошеломившее его приказание по инстанциям.

Тем временем мисс Тэллент воспользовалась возможностью выполнить свое самое заветное желание, которое заключалось в том, чтобы осадить хозяина дома, да так, чтобы тот не скоро оправился.

— Законодатель моды? — смущенно переспросила она. — Вы, конечно же, не имеете в виду одного из этих щеголей? Я думала — о, простите меня! Мне казалось, что в Лондоне гораздо важнее быть великим воином, или государственным деятелем, или… кем-либо в этом роде.

Даже лорд Флитвуд едва ли мог ошибиться в тоне этой простодушной речи и отреагировал глубоким вздохом. Мисс Блэкберн, чье удовольствие от обеда сильно подпортилось, бросила куропатку и тщетно пыталась перехватить взгляд своей подопечной. Только мистер Бьюмарис, в высшей степени довольный, не продемонстрировал никаких эмоций. Он только холодно заметил:

— О, несомненно! Влияние некоторых людей может заходить очень далеко!

— Да? — вежливо произнесла Арабелла.

— Конечно же, мэм! Некоторые могут, лишь поведя бровью, испортить целую карьеру или же, только выставив вперед руку, поднять общественный дух на недосягаемые высоты.

Мисс Тэллент подозревала, что он над ней насмехается, но ее охватила странная веселость, и она, не колеблясь, скрестила шпаги со своим весьма искушенным противником:

— Не сомневаюсь, сэр, в том случае, если бы мне захотелось произвести впечатление в обществе, ваше одобрение было бы необходимо.

Мистер Бьюмарис, прославленный фехтовальщик ответил на эти слова неожиданным выпадом:

— Моя дорогая мисс Тэллент, вам не нужно никаких рекомендаций для того, чтобы оказаться среди тех, кто пользуется наибольшим спросом! Даже я не мог бы понизить ставки того, кто одарен — можно я скажу? — вашим лицом, вашей фигурой и вашим богатством!

Щеки Арабеллы вспыхнули; она допила вино и, попытавшись надеть маску игривости, преуспела только в выражении прелестного смущения. Лорд Флитвуд, осознавший, что его друг снова окунулся в привычный для него флирт, с возмущением посмотрел на него и сделал все возможное, чтобы обратить на себя внимание наследницы. Он уже почти преуспел в этом, когда был резко выведен из равновесия беспрецедентным поведением Брау, который, когда появилась вторая перемена блюд, убрал его бокал с шампанским, заменив его на другой, в который он налил из высокого графина напиток, представлявший собой, как сильно подозревал его светлость, охлажденный лимонад. Одного глотка было достаточно, чтобы подтвердить эти опасения и мгновенно лишить его светлость дара речи. Мистер Бьюмарис, слегка пригубив ни в чем не повинный напиток, воспользовался возможностью снова занять мисс Тэллент разговором.

Арабелла почувствовала значительное облегчение, когда увидела, что ее бокал убрали, хотя она лучше умерла бы, чем призналась, что шампанское просто ужасно, уже не говоря о том, что ей хочется от него чихать. Она сделала живительный глоток лимонада, обнаружив к своему величайшему удовольствию, что в высшем обществе этот мягкий напиток, по всей вероятности, принято подавать во время второй перемены блюд. Мисс Блэкберн, более искушенная в уловках людей высшего света, была не в состоянии вынести правильного приговора хозяину дома. Эту бедную леди совершенно расстроило то, что сначала она была просто убеждена, что он настоящий джентльмен, затем — и это ее крайне шокировало — она поняла, что он не что иное, как самодовольный фат, теперь ее мнение снова переменилось. Она не знала, что и думать, и даже не смогла удержаться от того, чтобы не бросить на него очень выразительный взгляд, полный самой искренней благодарности. Его глаза встретились с ее глазами, но на такое короткое мгновение, что она никогда не могла впоследствии быть уверенной в том, улыбались ли они ей, или ей это только показалось.

Брау, получив какую-то записку, объявил, что грум мадам подал наемный экипаж к дому и желает знать, намерена ли она продолжать свое путешествие в Грэнтхам.

— Пусть подождет, — сказал мистер Бьюмарис, снова наполняя стакан Арабеллы. — Немного рейнских сливок, мисс Тэллент?

— Сколько, — спросила Арабелла, вспоминая отвратительные слова мистера Бьюмариса, которые тот сказал своему другу, — сколько времени понадобится, чтобы починить мой экипаж?

— Насколько я понял, мисс, нужна новая подпора. Я не могу сказать, сколько это может занять времени.

Слабый вздох мисс Блэкберн выдал испуг, вызванный этим сообщением. Мистер Бьюмарис сказал:

— Ужасное несчастье, но я прошу вас так не расстраиваться! Я завтра пошлю свою карету забрать вас в любое время, когда вам будет удобно.

Арабелла поблагодарила его, но решительно отказалась, так как, заверила его она, в этом не было ни малейшей необходимости. Если колесный мастер слишком долго будет испытывать ее терпение, то она закончит путешествие на почтовых.

— Это будет даже интересно, — искренне заявила она. — Мои друзья уверяют меня, что я слишком старомодна в своих представлениях о том, что в наемных почтовых каретах есть даже некоторая доля комфорта.

— Я чувствую, — сказал мистер Бьюмарис, — что у нас с вами очень много общего, мэм. Но я не считаю путешествие на почтовых старомодным! Ведь в них больше очарования, чем во время обычных поездок с нашими друзьями!

Он повернулся к дворецкому:

— Пусть передадут мастеру, Брау, что он очень меня обяжет, если починит карету мисс Тэллент со всей возможной скоростью.

Мисс Тэллент ничего не оставалось, как поблагодарить его за доброту и вернуться к рейнским сливкам. Покончив с ними, она поднялась из-за стола, сказав при этом, что уже слишком долго злоупотребляет гостеприимством хозяина и должна его покинуть, снова поблагодарив его за проявленную доброту.

— Что вы, я перед вами в долгу, мисс Тэллент, — ответил он. — Я должен благодарить случай, который познакомил нас, и надеюсь, что вскоре буду иметь удовольствие встретиться с вами в городе.

Это обещание сильно взволновало мисс Блэкберн. Поднимаясь с Арабеллой по лестнице, она прошептала:

— Моя дорогая мисс Тэллент, как вы могли? И теперь он намерен встретиться с вами в Лондоне, а вы сказали ему… Боже, что сказала бы ваша мама!

— Ерунда, — с вызовом ответила Арабелла. — Если он действительно богат, то ему на все наплевать!

— Если он богат? Боже праведный! Мисс Тэллент, ведь он один из самых обеспеченных людей во всей стране! Когда я поняла, что он мистер Бьюмарис, я чуть не упала в обморок.

— Ладно, — храбрясь, сказала Арабелла, — если он действительно очень важный человек, вы можете быть уверены, что он совершенно не собирается встречаться со мной в городе. Я уверена, что так и будет, ведь он такой отвратительный.

Она не могла отказаться от этого мнения и принять как должное то, что по крайней мере у нее нет причин придираться к мистеру Бьюмарису. Она сказала, что не считает его красивым и что просто ненавидит этих денди. Мисс Блэкберн, испугавшись, что Арабелла, настроенная таким образом, может на прощание продемонстрировать свою антипатию мистеру Бьюмарису, умоляла ее не забывать об элементарной учтивости. Она также добавила, что лишь одного слова, произнесенного этим джентльменом, будет достаточно, чтобы помешать леди быть принятой в обществе. Но бедняжке пришлось тут же пожалеть о том, что она не попридержала язык, так как это предупреждение заставило глаза Арабеллы снова засверкать от гнева. Однако когда мистер Бьюмарис, усаживая ее в карету, с очаровательной улыбкой прикоснулся губами к кончикам ее пальцев, Арабелла очень спокойно попрощалась с ним, при этом в ее голосе не чувствовалось даже и намека на то, как она его ненавидит.

Карета тронулась в путь, мистер Бьюмарис повернулся и неторопливо направился к дому. В холле на него обрушился его обиженный друг, который спросил, какого черта тот навязал лимонад своим гостям.

— Я не думаю, что мисс Тэллент понравилось мое шампанское, — невозмутимо ответил мистер Бьюмарис.

— Хорошо, если оно ей не понравилось, она могла бы от него отказаться, не так ли? — продолжал протестовать лорд Флитвуд. — Между тем, оно ей понравилось: она выпила даже два бокала.

— Не думай об этом. У нас еще есть портвейн, — сказал мистер Бьюмарис.

— Да? Слава Богу! — просияв, сказал его светлость. — Между прочим, я ожидал от твоих погребов большего! Пару бутылок твоего вина семьдесят пятого года или…

— Брау, принеси в библиотеку кое-что из бочонка! — сказал мистер Бьюмарис.

Лорд Флитвуд, чаще других попадавший впросак, мгновенно заглотил приманку.

— Нет, послушай, — вскричал он, бледнея от ужаса. — Роберт! Нет! Неужели, Роберт?!

Мистер Бьюмарис удивленно поднял брови, но Брау, пожалев его светлость, сказал спокойным тоном:

— В наших погребах нет ничего подобного, уверяю вас, ваша светлость!

Лорд Флитвуд, поняв, что его еще раз обманули, с сильным чувством произнес:

— Ты заслужил того, чтобы я дал тебе пощечину, Роберт!

— Попробуй, если думаешь, что сможешь, — сказал мистер Бьюмарис.

— Не думаю, — честно ответил его светлость, направляясь с другом в библиотеку. — Догадываюсь, лимонад был уловкой, чтобы привлечь меня. — Его брови слегка нахмурились, он на какое-то время задумался: — Тэллент… Слышал ли ты когда-нибудь это имя раньше? Я, клянусь тебе, не слышал его никогда!

Мистер Бьюмарис секунду смотрел на него. Затем стал разглядывать табакерку, которую достал из кармана; с легким щелчком открыл ее и взял щепотку табака:

— Ты никогда не слышал о богатстве Тэллентов? Мой дорогой Чарльз!..

V

Благодаря записке мистера Бьюмариса, которая так подействовала на каретного мастера, что он даже игнорировал поступившие ранее заявки трех других владельцев сломанных экипажей, Арабелла задержалась в Грэнтхаме всего на один день. На утро, последовавшее за знакомством с мистером Бьюмарисом, она снова имела возможность из окна холла гостиницы «Ангел и король» наблюдать, как он гарцует на лошади. Она могла бы также полюбоваться лордом Флитвудом, если бы захотела, но, как ни удивительно, она совершенно не думала о его светлости. Верхом на чистокровном скакуне мистер Бьюмарис выглядел великолепно. Она решила, что такой осанки она еще ни у кого не видела. Интересно, что голенища его охотничьих сапог просто сверкали зеркальным блеском, чего, конечно же, никогда нельзя увидеть у жителей провинции.

Охотники ускакали, и двум путешественницам больше просто нечего было делать, кроме как прогуливаться по городу, обедать и скучать над книгами, найденными в гостинице. Но на следующее утро полностью отремонтированная карета сквайра с прекрасно отдохнувшими лошадьми была подана к гостинице, и леди смогли снова отправиться в путь.

К тому времени, когда запыленная карета наконец-то остановилась у особняка леди Бридлингтон на Парк-стрит, даже мисс Блэкберн путешествие ужасно наскучило. Гувернантка была достаточно хорошо знакома со столицей, чтобы не чувствовать ни малейшего интереса к звукам и видам, которые заставили Арабеллу забыть скуку и волнение, как только карета достигла Айлингтона. Все, что девушка здесь увидела, для молодой леди, которая в жизни не была в городе крупнее Йорка, было захватывающим и даже несколько смущающим. От сильного движения у нее закружилась голова, а гудки почтовых дилижансов, стук колес по мостовой и пронзительные крики продавцов угля совершенно оглушили ее. Все как в вихре проносилось мимо: девушка не могла понять, как можно жить в подобном месте и не сойти с ума. Но когда карета, несколько раз остановившись, чтобы узнать дорогу у кучеров конки, говорящих в нос на не всегда изысканном диалекте, оказалась в более фешенебельной части города, шум несколько уменьшился, и Арабелла даже начала лелеять надежду на то, что ей все-таки удалось попасть в Лондон.

Дом на Парк-стрит показался бы слишком громоздким для того, кто привык к разбросанным двухэтажным деревенским строениям, а дворецкий, пригласивший леди в просторный холл, из которого был виден пролет внушительной лестницы, был так величествен, что Арабелле захотелось извиниться за причиненное ему беспокойство: ведь ему пришлось бы объявить крестной об ее приезде. Но тут девушка с облегчением обнаружила, что он призвал на помощь лакея, за которым, совершенно успокоившись, она и проследовала в гостиную на первом этаже.

Теплота, с которой ее приняли, сильно смутила Арабеллу. Леди Бридлингтон, чье пухлое, розовое лицо озарилось улыбкой, прижала ее к груди, несколько раз поцеловала и воскликнула совсем так же, как тетушка Эмма, что Арабелла вылитая мать. Видно было, что подруга ее матери искренне рада тому, что все дорожные мытарства Арабеллы закончились. Широкой натуры леди Бридлингтон хватило и на гувернантку, с которой она разговаривала с истинной добротой и любезностью.

Мама помнила леди Бридлингтон хорошенькой девушкой, не так чтобы очень умной, но обладающей достаточным приданым, очень живой и добродушной. Поэтому никто из ее друзей не удивился, когда она сделала очень выгодную партию. Время больше повлияло на ее фигуру, чем на ее ум, и прошло не так уж много дней, когда ее юная протеже поняла, что под маской глубокой мудрости скрывается явная глупость. Ее светлость читала только те новинки прозы или стихов, которые были в моде, понимая в них одно слово из десяти, но болтала обо всем произведении: преклоняясь перед известнейшими оперными певицами, она втайне предпочитала балет; она клялась в том, что ничто не может сравниться с Гамлетом Кина на английской сцене, но получала значительно большее удовольствие от небольших сценок, которые представляли после этого бередящего душу спектакля. Она была не способна пропеть не фальшивя ни одной ноты, но никогда не упускала возможности присутствовать на концертах старинной музыки во время сезона; она ежегодно посещала Королевскую Академию в Сомерсет Хаус, где, несмотря на то, что хорошей картиной она считала только ту, сюжет или персонажи которой сильно напоминали ей знакомые места или известных людей, она безошибочно могла определить имя художника наиболее известных полотен. Ее жизнь слегка шокировала Арабеллу, так как состояла из одних развлечений. Самое большое напряжение, которое она себе позволяла, — это устройство собственного комфорта. Но было бы несправедливо назвать ее эгоистичной женщиной. Она была очень добра, ей нравилось, когда люди, окружавшие ее, были счастливы так же как и она, так как счастье делало их веселыми, а ей очень не нравились унылые лица. Она хорошо платила слугам и никогда не забывала поблагодарить их за дополнительные услуги, которые им иногда приходилось выполнять, как например, выгуливание лошадей по Бонд-стрит во время дождя в течение часа, пока она делала покупки, или дежурства около ее постели до четырех или пяти часов утра после какого-нибудь званого обеда; и если друзья не раздражали ее и не совершали ничего неприятного, она была к ним добра и щедра.

От визита Арабеллы она не ждала ничего, кроме удовольствий, и заметив, что девушка ведет себя прекрасно, решила, что ввести ее в свет будет не так уж и сложно; при этом леди Бридлингтон особо не утруждала себя никакими мыслями на этот счет, возможно, лишь за исключением того недолгого времени, которое она проводила в гардеробной: леди Бридлингтон испытывала удовольствие от того, что она занимается подобной благотворительностью. Она очень любила делать визиты, ходить по магазинам и наблюдать всевозможные театральные зрелища; с наслаждением устраивала у себя званые вечера и никогда не уставала даже от скучнейших ассамблей. В самом деле, хотя все дамы высшего света вели такой же образ жизни, она сетовала на скуку и бесцельность всех этих приемов, но всякий, кто видел ее при выполнении светских обязанностей: приветствующую многочисленных знакомых, обменивающуюся последними сплетнями, пристально изучающую последние образцы моды или с воодушевлением участвующую в партии в вист — не мог сомневаться в том, что она действительно наслаждается всем этим. Разумеется, то, что она покровительствует юной леди, делающей дебют на балах, ассамблеях, военных смотрах, запусках воздушного шара и других развлечениях, очень ей льстило. Первый же вечер пребывания Арабеллы на Парк-стрит леди Бридлингтон посвятила описанию замечательнейших планов, которые должны осуществиться, и на следующий день она едва дождалась того момента, когда доложили, что подан для мисс Блэкберн экипаж, после чего, распростившись с гувернанткой, она смогла с Арабеллой отправиться в путешествие по очаровательнейшим магазинам Лондона.

Эти магазины, конечно же, затмили те, что Арабелла посещала ранее в Хай Хэрроугейте. Ей пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, когда она увидела в витринах великолепные наряды и украшения. В этом ей во многом помогла утонченность, присущая жителям северной Англии: она чувствовала отвращение к мелочам, продававшимся по страшно завышенным ценам. Однако ее чичероне, которая всегда имела возможность купить все, что пожелает ее фантазия, не могла понять, почему Арабелла не хочет купить себе бархатную шляпу бронзово-зеленого цвета, отделанную перьями и широкими кружевными лентами и оцененную в сумму, которая могла бы покрыть стоимость всех шляп, которые создали мама и София. Леди Бридлингтон согласилась с тем, что это очень дорогая шляпа, но она считала, что покупка вещи, которая сделает любую женщину чрезвычайно привлекательной, не является чем-то экстравагантным. Но Арабелла решительно отказалась от этой покупки, сославшись на то, что у нее и так уже достаточно шляп, и честно призналась, что она не должна бездумно тратить деньги, так как ее родители не могут позволить себе подобные траты. Леди Бридлингтон очень расстроилась, что такая хорошенькая девочка не имеет возможности украсить себя нарядами, которые подчеркнули бы ее прелести. Это все так огорчило леди Бридлингтон, что она сподвигнулась купить аккуратный кошелечек и букетик искусственных цветов и вручила все это Арабелле. Несколько минут она раздумывала над прелестной шелковой шалью, но та стоила двадцать гиней, и хотя цена не была так уж велика, леди Бридлингтон вспомнила, что у нее уже есть подобная шаль и гораздо лучше, за которую она заплатила пятьдесят гиней и которую могла бы дать поносить Арабелле, если бы ей самой уже не захотелось ее больше надевать. Кроме того, предстояли расходы на бальное платье для Арабеллы, которое придется для нее сшить к сезону. Конечно, часть ее старых нарядов можно перешить для Арабеллы, чтобы избежать излишних затрат. Дальнейшее изучение шали окончательно убедило ее, что она плохого качества и далеко не та вещь, которую бы она хотела подарить своей протеже. Результатом этих размышлений явилось то, что они покинули магазин, так ничего и не купив. Арабелла почувствовала сильное облегчение. Конечно ей хотелось иметь такую шаль, но она чувствовала бы большую неловкость, если бы леди пришлось потратить столько денег.

То, что Арабелла с такой искренностью рассказывала ей о себе, заставило леди Бридлингтон несколько призадуматься, но она не стала сразу разговаривать с Арабеллой на эту тему, и лишь когда обе леди вечером устроились у камина в небольшом салоне за чашкой чая, она решилась облечь в слова те мысли, которые проносились у нее в голове.

— Знаешь ли, моя дорогая, — сказала она. — Я думала о том, как все лучше уладить и решила со временем, когда ты попривыкнешь к Лондону — а я уверена, что это не займет у тебя много времени, так как ты очень умное и сообразительное создание, — я должна буду начать знакомить тебя с обществом. Сезон еще не начался, и сейчас в Лондоне еще не так уж много людей. Я думаю, что нас это должно устроить, так как ты еще не привыкла к нашему образу жизни, и именно ассамблея — без танцев, но с музыкой и, возможно, с картами — как раз то место, где тебе в первый раз лучше появиться. Я собираюсь пригласить лишь немногих из своих друзей, именно тех, которые могут тебе в чем-то помочь. Ты познакомишься с другими молодыми леди и, конечно же, с некоторыми джентльменами. Все это поможет, уверяю тебя, когда мы отправимся к Алмаку или на какой-нибудь другой бал. Ничего не может быть неприятнее, когда оказываешься на балу, где не знаешь ни одного лица.

Арабелла была полностью с ней согласна:

— О да, если вам так угодно, мэм! Я думаю, нам так и надо все устроить, ведь я просто не представляю, как вести себя в подобных ситуациях, хотя я и постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы всему научиться!

— Именно так! — просияла ее светлость. — Ты здравомыслящая девушка, Арабелла, и я очень надеюсь прилично тебя устроить, как я и обещала твоей маме!

Она увидела, что щеки Арабеллы вспыхнули, и добавила:

— Ты ведь не будешь возражать, если я поговорю с тобой откровенно, любовь моя, так как, я полагаю, ты понимаешь, насколько важно для тебя быть хорошо пристроенной! Восемь детей! Я не знаю, как твоя мать умудрится найти хороших мужей твоим сестрам! А мальчишки, которые тоже требуют огромных затрат! Я уверена, что не хотела бы даже и думать о том, чтобы полностью содержать моего дорогого Фредерика!

Выражение лица Арабеллы стало серьезным, когда она вспомнила о многочисленных расходах на ее братьев и сестер. Она честно призналась:

— В самом деле, мэм, все, что вы говорите, совершенно правильно, и я собираюсь сделать все возможное, чтобы не разочаровать маму!

Леди Бридлингтон слегка наклонилась, чтобы приобнять Арабеллу маленькой пухленькой ручкой, и нежно сказала ей:

— Знаю, что ты чувствуешь все очень правильно! И именно поэтому я и хочу поговорить с тобой!

Она снова устроилась в кресле, теребя край своей шали, и затем, не глядя на Арабеллу, произнесла:

— Знаешь, любовь моя, все зависит от первого впечатления — по крайней мере, почти все! В обществе, где все пытаются найти достойных мужей своим дочерям, и где есть столько прекрасных девушек, из которых джентльмены имеют возможность выбрать жену, чрезвычайно важно, чтобы ты вела себя должным образом и говорила именно то, что надо. Именно поэтому я намереваюсь начать вывозить тебя в свет без лишней помпы и не ранее, как ты начнешь себя чувствовать в Лондоне, как дома. Иначе, ты должна знать, моя дорогая, на тебя польстятся только деревенские парни. Я не знаю, почему, но, можешь мне поверить, невинные деревенские девушки не пользуются успехом у джентльменов.

Арабелла была очень удивлена, так как книги учили ее совершенно другому. Она даже решилась сказать об этом леди Бридлингтон, но та покачала головой:

— Нет, любовь моя, все совершенно по-другому! Все это очень хорошо в романах, я их очень люблю, но они так далеки от жизни! Но я тебе хотела сказать совсем не это!

Она снова начала теребить край шали и весьма красноречиво произнесла:

— Если бы я была на твоем месте, моя дорогая, я бы никогда и не упоминала о Хайтреме и доме викария! Ты должна помнить о том, что нет ничего скучнее, чем выслушивать рассказы о людях, которых ты никогда не видел. И хотя, конечно же, ты совершенно не умеешь лгать, нет никакой необходимости рассказывать всем и каждому о бедственном положении твоего папочки! Я ничего никому не говорила о том, что он находится в стесненных обстоятельствах, и, я уверяю тебя, Арабелла, не может быть ничего более фатального для тебя, если станет известно о том, что твое приданое крайне незначительно!

Арабелла уже почти собралась с возмущением ответить леди Бридлингтон, когда внезапно вспомнила свое собственное поведение в доме мистера Бьюмариса. Слегка наклонив голову, она сидела в молчании, раздумывая, следует ли ей поведать леди Бридлингтон об этом прискорбном событии или же об этом лучше даже не упоминать.

Леди Бридлингтон, неправильно поняв причину ее явного смущения, поспешно сказала:

— Если тебе, дорогая Арабелла, повезет обратить на себя внимание какого-либо джентльмена, конечно же, ты ему все расскажешь. Ты не должна думать, что я учу тебя обманывать, ничего подобного. Просто было бы глупо и совсем не нужно рассказывать подробности твоей жизни первому встречному.

— Хорошо, мэм, — слабым голосом произнесла Арабелла.

— Я уверена, ты сможешь вести себя по-умному! Хорошо, теперь, несомненно, нет нужды говорить на эту тему, и мы можем сейчас подумать, кого пригласить на этот званый вечер. Любовь моя, взгляни, лежит ли на том маленьком столике мой блокнот и карандаш.

Когда все необходимое было найдено, добрая леди занялась составлением плана предстоящего вечера. Так как все называемые ею имена были незнакомы Арабелле, то говорила, разумеется, одна леди Бридлингтон. Она упомянула имена большей части своих знакомых, бормоча, что бесполезно приглашать Фарнвертов, так как у них нет детей; что развлечения, предлагаемые леди Киркмайкл, достаточно убоги и туда не следует приглашать Арабеллу, если бы даже та и решилась дать бал для этой своей долговязой дочери; что Акрингтонам просто необходимо послать приглашение и что Вакстоны — обе прекрасные семьи и, наверняка, будут греметь в этом сезоне.

— Я намерена пригласить лорда Дьюсберри и сэра Джеффри Моркамба, моя дорогая, так как не надо даже говорить, что один из них, возможно… Я знаю, что мистер Поклингтон последние два года только и занимается поисками жены, но, возможно, он слишком стар. Однако мы пригласим его, так как вреда в этом, конечно же, не будет! Затем, я убеждена, что надо пригласить дорогую леди Сефтон, так как, ты знаешь, она одна из покровительниц Алмака, и, возможно, Эмили Коупер, и Чарнвудов, и мистера Кэтвика, и, если они в городе, Карторпов…

И в таком стиле она продолжала говорить в то время, как Арабелла пыталась изобразить хоть какой-то интерес. Но так как она не могла делать ничего другого, кроме, как просто соглашаться с хозяйкой дома, время от времени обращавшейся к ней, ее внимание несколько рассеялось, когда внезапно Арабелла услышала знакомое имя:

— И я пошлю приглашение мистеру Бьюмарису, потому что он может оказаться просто находкой для тебя, любовь моя, если бы стало известно, что он будет на твоем дебюте — так мы можем его назвать! Потому что, если бы он пришел, и, возможно, поговорил с тобой несколько минут, и был бы тобою доволен, то ты бы была уже замечена, моя дорогая! Все последуют его примеру! И, возможно, поскольку сейчас еще не так уж много званых вечеров, он придет! Я знакома с ним много лет, а также хорошо знала его мать! Ее имя леди Калдикот, дочь последнего герцога Уигана. И не то, чтобы мистер Бьюмарис никогда не был в моем доме: однажды он посетил ассамблею и даже остался на целых полчаса! Учти, ты не должна слишком надеяться на то, что он примет наше приглашение, но нам также не следует впадать и в отчаяние.

Она перевела дыхание, и Арабелла, сама того не желая, сильно покраснев, наконец, смогла сказать:

— Я… Я немного знакома с мистером Бьюмарисом, мэм.

Леди Бридлингтон была так удивлена, что даже выронила из рук карандаш:

— Знакома с мистером Бьюмарисом? — повторила она. — Любовь моя, что ты говоришь? Когда у тебя была возможность с ним познакомиться?

— Я совсем забыла рассказать вам, мэм, — запинаясь, ответила Арабелла, — что, когда моя карета сломалась — а я об этом вам рассказывала — мисс Блэкберн и я решили попросить пристанище в охотничьем домике… И там с ним был лорд Флитвуд, и мы остались обедать!

Леди Бридлингтон от изумления даже открыла рот:

— Боже мой, Арабелла, и ты мне об этом ничего не сказала! Дом мистера Бьюмариса! И он в самом деле пригласил тебя обедать, а ты мне не сказала об этом ни слова!

Арабелла поняла, что она совершенно не способна объяснить, почему не решилась упомянуть об этом эпизоде. Она пробормотала, что из-за всех волнений, связанных с пребыванием в Лондоне, та встреча просто вылетела у нее из головы.

— Вылетела из головы? — воскликнула леди. — Ты обедаешь с мистером Бьюмарисом, к тому же это происходит в его охотничьем домике, а затем говоришь мне о каких-то волнениях, связанных с прибытием в Лондон? Боже праведный, дитя… Но, да, ты ведь у нас деревенская жительница, любовь моя, и еще не знаешь, что все это значит для тебя; он выглядел довольным? Ты ему понравилась?

Это было уже слишком, даже если бы молодая леди и намеревалась показать себя с лучшей стороны:

— Смею заметить, я очень не понравилась ему, мэм, так как я думаю, что он очень гордый и неприветливый человек, и надеюсь, вы не пригласите его на вечер, связанный с моим приездом!

— Не приглашать его ко мне, когда если бы он пришел сюда, все бы признали, что это несомненный успех? Ты, должно быть, сошла с ума, Арабелла, если говоришь так! И позволь попросить тебя, моя дорогая, никогда не говори ничего подобного мистеру Бьюмарису при людях! Возможно, он немного высокомерен, но какое нам до этого дело? В обществе никто не имеет такого веса, как он, не говоря уже о его состоянии, которое безмерно, любовь моя. Бьюмарисы — одна из старейших наших семей, по матери он внук герцогини Уиган — вдовствующей герцогини и, конечно же, двоюродный брат нынешнего герцога, а также родственник Вейнфлита, и… Но ты ведь их все равно не знаешь! — в отчаянии произнесла она.

— Мне показалось, что лорд Флитвуд очень приветливый джентльмен, — заметила Арабелла, чтобы немного смягчить старую леди.

— Флитвуд! Вот что скажу тебе, Арабелла: тебе не нужно с ним даже заигрывать, так как, всем известно, что он должен жениться на деньгах!

— Надеюсь, мэм, — вспылив, вскричала Арабелла, — что вы даже не посмеете предположить, что я могла заигрывать с мистером Бьюмарисом, так как ничто в мире не заставило бы меня это сделать!

— Любовь моя, — искренне ответила леди Бридлингтон, — тебе было бы бесполезно это делать! Знаешь ли, Роберт Бьюмарис мог бы иметь у своих ног всех самых красивых женщин Англии! Более того, он самый известный ловелас в Лондоне! Но я тебя очень прошу, не настраивай его против себя, выказывая ему свою недоброжелательность! Ты можешь думать о нем, все, что хочешь, но поверь мне, Арабелла, он может разрушить весь возможный успех — и твой, и мой, если захочет этого, — с чувством добавила она.

Размышляя, Арабелла опустила голову на руки.

— Или же он может мне все облегчить, мэм? — спросила она.

— Конечно, он мог бы — если бы решил сделать это! Он так непредсказуем! Его, возможно, позабавило бы сделать тебя самой модной женщиной в городе, или, может быть, ему придет в голову сказать, что ты совершенно не в его стиле — и, если он это когда-нибудь скажет, моя дорогая, то кто взглянет на тебя более одного раза, если, конечно, не влюбится в тебя до этого?

— Моя дорогая мэм, — нежным голосом произнесла Арабелла. — Надеюсь, я не буду такой невоспитанной, что проявлю по отношению к кому-либо отсутствие вежливости — даже к мистеру Бьюмарису!

— Хорошо, дорогая моя, я на это очень надеюсь! — с сомнением произнесла ее светлость.

— Обещаю вам, что ни в малейшей степени не буду грубой с мистером Бьюмарисом, если он придет к нам на вечер, — сказала Арабелла.

— Я счастлива услышать эти слова, но ставлю десять против одного, что он не придет, — ответила ее светлость.

— Он сказал во время нашей встречи, что надеется в ближайшее время увидеться со мной, — с явным безразличием сказала Арабелла.

Леди Бридлингтон немного подумала, но затем отрицательно покачала головой.

— Не думаю, что это что-нибудь значит, — сказала она, — весьма вероятно, он сказал это просто из вежливости.

— Весьма вероятно, — согласилась Арабелла, — но если вы знакомы с лордом Флитвудом, мэм, я бы очень хотела, чтобы вы тоже послали ему приглашение, так как он был чрезвычайно любезен со мной и очень мне понравился!

— Конечно, я с ним знакома! — оскорбленно заявила леди Бридлингтон. — Но не питай к нему никакого расположения, Арабелла! Прошу тебя! Очаровательный болтун, но Флитвуды совершенно разорены, как я слышала, и как бы он ни заигрывал с тобой, я убеждена, он никогда не сделает тебе предложение!

— Должен ли каждый мужчина, с которым я познакомлюсь, делать мне предложение? — с трудом сдерживаясь, сказала Арабелла.

— Нет, любовь моя, можешь быть уверена, что нет! — чистосердечно ответила ее светлость. — На самом деле, я только хотела предупредить тебя, чтобы ты не рассчитывала на очень многое! Я сделаю все, что смогу для тебя, но не надо отрицать, что подходящих мужей не так уж и много. Особенно, моя дорогая… И ты, разумеется, согласишься со мной, если у тебя еще нет и приданого!

Услышав слова ее светлости, Арабелла едва смогла сдержать свои чувства, но она закусила губу и замолчала. К счастью, леди Бридлингтон не отличалась большим умом и, когда затем она принялась припоминать очень важных леди, чьи имена необходимо было включить в список приглашенных, она совершенно забыла о выборе мужа для Арабеллы, объясняя ей, что было бы глупо не включить их в список. О мистере Бьюмарисе больше ничего не было сказано, и ее светлость отвлекалась на описание разнообразных светских удовольствий, предстоящих Арабелле. Несмотря на то, что сезон еще не начался, они были так многочисленны, что у Арабеллы почти что закружилась от них голова, и она подумала, как в этом круговороте достойная леди найдет время, чтобы сопроводить ее в воскресенье в церковь. Но ее опасения оказались безосновательны: было бы очень странно, если бы леди Бридлингтон не увидели на церковной скамье в одно из воскресений, хотя, конечно же вполне естественно, она посещала службу в Шапель Ройал, где кроме прекрасной службы, она имела возможность встречаться со своими самыми именитыми друзьями и даже очень часто с членами королевской семьи. Туда же она и направилась к радости Арабеллы в ее первое воскресенье в Лондоне. Это событие вылилось в прекрасное письмо, адресованное братьям и сестрам в Йоркшире, в котором Арабелла живописала Гайд Парк, собор Святого Павла, а также шум и грохот лондонских улиц.

«В воскресенье мы посетили утреннюю службу в Шапель Ройал, — писала Арабелла своей маленькой изящной ручкой на очень тонкой бумаге. — Мы услышали очень хорошую проповедь о Втором послании к коринфинянам. В Лондоне все еще мало народу, — продолжала она в стиле леди Бридлингтон, — но в церкви присутствовало много светских людей, а также герцог Кларенс, который позже подошел к нам и был очень приветлив, без всякого высокомерия».

Арабелла остановилась, обгрызая кончик ручки и думая о герцоге. Папе, возможно, не понравится то, что она пишет о его высочестве, но мама, София и Маргарет, разумеется, с удовольствием бы узнали, что он собой представляет и что он говорил. Арабелла снова склонилась над листом бумаги.

«Я не думаю, что его считают очень красивым, — написала она в несколько сдержанной манере, — но выражение его лица крайне благожелательно. Его голова правильной формы, и он слегка склонен к полноте. Он заставил меня вспомнить о дяде, так как разговаривает так же, как он, очень громко и громко смеется. Он сделал мне честь, сказав, что у меня чрезвычайно привлекательная шляпка. Надеюсь, маме это будет приятно, так как это была одна из тех шляпок с розовыми перьями, которые она сделала для меня».

Казалось, больше было нечего писать о герцоге Кларенсе, за исключением того, что он очень громко разговаривал в церкви, а это вряд ли понравилось бы обитателям дома викария. Она перечитала написанное и почувствовала, что это может несколько разочаровать маму и девочек. Арабелла приписала еще одну строчку: «Леди Бридлингтон говорит, что он далеко не такой полный, как принц-регент или герцог Йоркский». На этой захватывающей строчке она закончила абзац и перешла к написанию следующего.

«Я начинаю привыкать к Лондону и ориентироваться на улицах, хотя, конечно, я одна еще не выхожу из дому. Леди Бридлингтон посылает со мной одного из слуг именно так, как говорил Бертрам, но я часто вижу, как молодые леди прогуливаются теперь в одиночку, возможно, они не принадлежат к высшему свету. Это очень важно, и я постоянно опасаюсь, что могу сделать что-нибудь не то, как, например, пройду по улице Сен-Джеймс, где находятся клубы для джентльменов. Леди Бридлингтон дает званый вечер, чтобы представить меня своим друзьям. Я просто дрожу от страха, так как все приглашенные очень знатные и известные люди, хотя все они очень хорошо воспитаны и гораздо добрее, чем я думала. Софии было бы интересно узнать, что лорд Флитвуд, которого я встретила на пути в Лондон, как я писала вам из Грэнтхама, нанес нам утренний визит, чтобы узнать, как я поживаю, что было очень мило с его стороны. Был также и мистер Бьюмарис, но мы в это время ездили кататься в парк. Он оставил визитную карточку. Леди Бридлингтон не помнила себя от радости и положила ее поверх остальных, что, я думаю, довольно-таки глупо, но я начинаю понимать, что это правило высшего общества. Все это заставляет меня задуматься о том, что говорил папа по поводу глупости и пустоты светской жизни». Этой фразой, казалось, она разделалась с мистером Бьюмарисом. Арабелла снова обмакнула перо в чернильницу: «Леди Бридлингтон — сама доброта, и я уверена, что лорд Бридлингтон очень респектабельный молодой человек и совсем не погружен в погоню за удовольствиями, как боялся папа. Его зовут Фредерик. Он путешествует по Германии и посетил много полей сражений. Он пишет очень интересные письма своей маме, которыми, я уверена, был бы доволен наш папа, так как он, кажется, чувствует именно то, что нужно, и размышляет обо всем, что видит, в истинно возвышенной манере, хотя и несколько витиевато».

Арабелла увидела, что на этом листе бумаги осталось очень мало места и сжато добавила:

«Я написала бы еще, но не могу позволить себе потратить лишние деньги и не хочу ввергать папу в дополнительные расходы в шесть пенсов на второй лист бумаги. С любовью к моим братьям и сестрам и с глубочайшим почтением к дорогому папе остаюсь ваша любящая дочь Арабелла».

Сколько многообещающей информации в письме, над которой будут размышлять мама и девочки, хотя столько осталось и ненаписанным! Невозможно было похвастаться комплиментами, которые сделал ей герцог, или упомянуть о том, что к ним приглашены именитейшие лорды королевства, чтобы только посмотреть на нее, не говоря уже о великом мистере Бьюмарисе, если бы, разумеется, он хоть немного интересовал ее. Арабелла стеснялась рассказать даже маме, как любезны и по-дружески добры были все к незначительной девушке из Йоркшира.

Но это было так. Делая покупки на Бонд стрит, просто катаясь в Гайд Парке, посещая службу в Шапель Ройал, леди Бридлингтон встречала своих друзей и всегда представляла им Арабеллу. Несколько воистину непривлекательных вдовушек, от которых можно было ждать, что они обратят мало внимания на Арабеллу, отбрасывали всяческую чопорность и, завоевывая ее благосклонность своими вопросами, настаивали на том, чтобы леди Бридлингтон привезла ее как-нибудь к ним в гости. Некоторые даже познакомили Арабеллу со своими дочерьми, предложив девушкам как-нибудь прекрасным утром погулять в Грин Парке. В результате всего этого очень скоро Арабелле стало казаться, что у нее в Лондоне очень много знакомых. Джентльмены тоже не оказались в стороне: было совершенно естественно для прогуливающихся в Парке приблизиться к ландо леди Бридлингтон и остановиться поболтать с ней и ее хорошенькой протеже, и даже несколько светских молодых людей, с которыми ее светлость была знакома, нанесли ей утренние визиты, использовав для этого незначительнейшие предлоги.

Леди Бридлингтон была немного удивлена, но, подумав несколько минут, легко смогла объяснить любезность как леди, так и джентльменов. Они все очень хотели угодить ей. Естественно, это привело ее к мысли, что она приобрела прекрасную репутацию тем, что так хорошо обставила приезд Арабеллы в город. Что касается джентльменов, с того момента, как она увидела свою крестницу, она не сомневалась, что прелестная фигура и дивный цвет лица девушки будут вызывать постоянное восхищение. Более того, у Арабеллы была очаровательнейшая, слегка шаловливая улыбка, при которой на ее щеках являлись ямочки. Эта улыбка обладала какой-то непонятной притягательной силой. Некоторые наиболее закоснелые мужчины, с завистью думала леди Бридлингтон, поддавшись этой улыбке, вели себя совершенно необдуманно, хотя, возможно, позже и сожалели об этом.

Но ничто не могло объяснить утреннего визита одной из крайне любознательных светских дам, чья любезность по отношению к леди Бридлингтон ранее не простиралась дальше приглашений на ассамблеи и обмена поклонами во время прогулок. Она приехала на Парк-стрит, когда Арабелла отправилась на прогулку с очаровательнейшими дочерьми сэра Джеймса и леди Хорнси, и просидела более часа с очень довольной этим хозяйкой. Она выразила величайшее восхищение Арабеллой, которую встретила в театре с ее крестной.

— Прелестная девушка! — любезно сказала она. — Хорошо воспитана и без малейшего оттенка заносчивости как в одежде, так и в манере держаться.

Леди Бридлингтон согласилась с этим, но так как она не обладала быстрым умом, то ее гостья уже собиралась перейти к следующей теме, когда хозяйка дома высказал удивление, почему Арабелла должна вести себя заносчиво.

— Из хорошей семьи, как я понимаю, — сказала леди Самеркот слегка небрежно, но пристально разглядывая хозяйку.

— Конечно, — с достоинством ответила леди Бридлингтон. — Из очень уважаемой йоркширской семьи.

Леди Самеркот кивнула:

— Я так и думала. Прекрасные манеры, и ведет себя с таким достоинством! Я была просто поражена скромностью ее поведения: ни малейшего желания выставиться! А ее платье! Именно то, что я хотела бы увидеть на молодой девушке! Ничего вульгарного, что, к сожалению, сейчас можно встретить так часто! Ведь только переступив порог классной комнаты, они обвешиваются драгоценностями, поэтому очень приятно увидеть хоть одну девушку просто с цветами в волосах. Самеркот просто поражен. В самом деле, она ему очень понравилась! Вы должны привести ее на площадь Гровенор на следующей неделе, дорогая леди Бридлингтон! Ничего официального, знаете ли: только несколько друзей и, возможно, молодежь немного потанцует.

Дождавшись того, чтобы леди Бридлингтон приняла это лестное приглашение, она уехала. Леди Бридлингтон просто ничего не понимала. Она была достаточно проницательна, чтобы понять, что за этой неожиданной оказанной ей честью лежит нечто большее, чем простая любезность, но она терялась в догадках, что именно. Леди Самеркот была матерью пяти подающих надежды и требующих огромных расходов сыновей, и было хорошо известно, что большая часть состояния Самеркотов уже заложена. Удачные браки были просто необходимы наследникам, и никто не был так озабочен поисками достойной невесты, как их мама. На какое-то ужасное мгновение леди Бридлингтон подумала, не слишком ли она усердно скрывала обстоятельства Арабеллы в своей настойчивости помочь ей. Но она не могла припомнить, чтобы с кем-нибудь говорила на эту тему. Более того, она была уверена, что никогда даже не упоминала об этом.

Знатная миссис Пенкридж, навестив свою «дорогую подругу» с целью пригласить ее и ее протеже на изысканный Musical Soiree[17] и объяснив, извиняясь, что приглашение не дошло до них из-за нерасторопности секретаря, очень тепло говорила об Арабелле.

— Очаровательна, просто очаровательна! — заявила она, обращая свою улыбку-маску на леди Бридлингтон. — Она затмила всех наших красавиц! Эта простота так завораживает! Вас можно поздравить!

Как ни была поражена леди Бридлингтон этой речью, исходящей из уст леди, известной не только своей надменностью, но и острым язычком, это, по крайней мере, развеяло некоторые опасения, связанные с визитом леди Самеркот. У Пенкриджей не было детей. Леди Бридлингтон, над которой не раз презрительно подсмеивалась миссис Пенкридж, недостаточно хорошо была с ней знакома, чтобы знать, что почти единственным проявлением у нее человеческих чувств была нежная привязанность к ее племяннику, мистеру Горацию Эпворту.

Этот элегантный джентльмен, носящий бакенбарды и монокль, обладающий кармашком для часов, а также надушенным носовым платком, недавно оказал честь своей тетушке одним из далеко не частых визитов. Удивленная и обрадованная, она спросила, чем может помочь ему. Мистер Эпворт, не колеблясь, сказал ей:

— Вы могли бы помочь мне в знакомстве с новой наследницей, мэм, — откровенно признался он. — Дьявольски хороша, к тому же настоящий Крез!

Леди навострила ушки и воскликнула:

— Кого ты имеешь в виду, мой дорогой Гораций? Если ты говоришь о девчушке Флинта, я достоверно знаю, что…

— Тьфу! Ничего подобного, — прервал ее мистер Эпворт, отметая Флинтов одним мановением белой холеной руки. — Полагаю, у той не более тридцати тысяч фунтов! Эта же девица так богата, что даже не говорит об этом. Ее называют леди-богачка.

Мистер Эпворт снова махнул рукой, но на этот раз в направлении, как с натяжкой можно было оценить, севера.

— О, где-то там, мэм! Йоркшир или какое-либо другое из этих дьявольски далеких графств! Смею сказать, что она дочь торговца: шерсть, или хлопок, или что-то в этом роде. Жаль, но мне не удалось ее увидеть: говорят, она очаровательна!

— Я ничего о ней не слышала! Кто она? Кто сказал тебе, что она очаровательна?

— Услышал вчера от Флитвуда, — небрежно объяснил мистер Эпворт.

— Этого пустомели! Я не хотела бы, чтобы ты часто ходил к Ветерсу, Гораций! Предупреждаю, бесполезно обращаться ко мне! У меня не осталось ни единой гинеи, и я не осмелюсь снова просить мистера Пенкриджа помочь тебе, по крайней мере, пока он не забудет прошлого раза.

— Познакомьте меня с этой девчонкой, и я буду по гроб жизни вам благодарен, мэм, — ответил мистер Эпворт. — Знакомы вы с леди Бридлингтон, а? Девчонка остановилась у нее.

Тетушка с удивлением уставилась на него:

— Если бы у Арабеллы Бридлингтон остановилась богатая наследница, она бы хвасталась об этом по всему городу!

— Нет. Флитвуд объяснил мне, что девчонка не желает, чтобы об этом знали. Не хочет, чтобы охотились за ее состоянием. К тому же хорошенькая девчонка, как говорит Флитвуд. Зовут Тэллент.

— Я в жизни не слышала этого имени.

— Боже мой, мэм, чему удивляться? Говорю вам, она из дьявольски далекого места на севере!

— Я не верю тому, что исходит от Флитвуда.

— О, это не он, — весело сказал мистер Эпворт. — Он также ничего конкретного не знает об этой девчонке. Это все Несравненный. Знает все об этой семье. Ручается за девчонку!

Выражение лица леди изменилось, взгляд стал более напряженным.

Она быстро спросила:

— Бьюмарис?

Он кивнул.

— Если он ручается за нее… Она прилична?

Ее племянник был слегка шокирован этим вопросом и, пытаясь протестовать, заметил:

— Черт побери, мэм, вы, наверное, сошли с ума, если задаете мне такой глупый вопрос! А теперь я спрошу вас — стал бы Бьюмарис ручаться за девушку, которая собой ничего не представляет?

— Нет, разумеется, нет, — решительно сказала она. — Если это правда, и в ней нет ничего вульгарного, я думаю, она вам подойдет, мой дорогой Гораций.

— Я считаю точно так же, мэм, — ответил ее племянник.

— Я нанесу утренний визит леди Бридлингтон, — сказала миссис Пенкридж.

— Да, так и сделайте, и уж постарайтесь! — поддержал ее мистер Эпворт.

— Все это так утомительно, ведь мы с ней никогда не были близки! Однако обстоятельства переменились! Я все сделаю сама!

Эти обстоятельства и явились причиной того, что миссис Пенкридж обратила свое внимание на леди Бридлингтон. Так как никогда ранее та не была удостоена чести быть приглашенной на один из первоклассных вечеров этой леди, то она просто пришла в восторг и сразу же использовала возможность пригласить миссис Пенкридж на свой собственный вечер. Миссис Пенкридж приняла это предложение с одной из своих традиционных улыбок, сказав при этом, что она знает, что и ее муж с удовольствием придет на этот вечер; после этого она удалилась, пытаясь побыстрее придумать своему мужу какое-нибудь дело, которое освободило бы его от посещения этого скучного вечера, ей также надо было доказать ему, что ей необходимо пойти туда с их племянником.

VI

Леди Бридлингтон не думала, что первый вечер Арабеллы будет неудачным: она всегда была хорошей хозяйкой и предлагала гостям лучшие вина и закуски, но то, что он будет иметь такой бешенный успех, даже не приходило ей в голову. Она скорее хотела представить Арабеллу другим дамам, чем устроить блестящую вечеринку; и хотя она, конечно, приглашала достаточно неженатых джентльменов, но без перспективы соблазнительных танцев или карт у нее было мало надежды увидеть больше половины их в ее просторных комнатах. Ее главной заботой было, чтобы Арабелла прекрасно выглядела и не испортила впечатление (и свое будущее) каким-нибудь неподобающим действием или неуместным упоминанием об этом жалком Йоркширском приходе. В основном, девочка вела себя очень мило, если не считать одного или двух раз, когда она всерьез обеспокоила свою покровительницу; один раз замечанием, которое ясно показало всю скромность ее положения — когда спросила перед дворецким, не помочь ли ей приготовить комнаты для приема гостей, как будто ждала, что ей тут же вручат передник и тряпку! — или другим, совершенно неожиданным поступком, который просто выходил за всякие рамки. Леди Бридлингтон не скоро забудет сцену у базара Сохо, когда она и Арабелла, выходя с рынка, увидели тяжелый фургон, неподвижно стоящий на дороге, и одну тощую лошаденку, которая тщетно пыталась сдвинуть его с места под градом ударов. В мгновенье ока застенчивая молодая девушка рядом с леди Бридлингтон превратилась в разъяренную фурию, которая набросилась на потрясенного возчика, и, топнув маленькой ножкой, приказала ему немедленно — немедленно! — сойти с фургона и не сметь поднимать снова свой хлыст. Он спустился, совершенно ошарашенный, и стоял перед этой маленькой фурией, возвышаясь над ней, как башня, пока она отчитывала его. Когда он пришел в себя, то попытался было оправдаться, но потерпел неудачу. Он — жестокое созданье, не способное управлять лошадью, и к тому же болван, раз не заметил, что одно колесо застряло, и, без сомненья, из-за его собственной неумелой езды. Он начал злиться, стараясь перекричать Арабеллу, но в. этот момент двое извозчиков, бросив свои экипажи, перешли через площадь и с сильным ирландским акцентом выразили даме свое одобрение, заодно поинтересовавшись, когда возчик уберет отсюда свою колымагу. Леди Бридлингтон все это время стояла, оцепенев от ужаса, в дверях базара, и думала только о том, что, слава Богу, никто из ее знакомых не стал свидетелем этой шокирующей сцены. Арабелла, живо ответив извозчикам, что она не потерпит драки, приказала владельцу фургона наблюдать за тем местом, где застряло колесо, а сама подошла к лошади, и та дала задний ход. Извозчики сразу предложили свою помощь; Арабелла же, прочитав короткую, но внушительную лекцию фургонщику о том, что недопустимо срывать свою злость на животных, возвратилась к своей крестной, спокойно заметив:

— Это большей частью невежество, знаете ли!

И хотя, когда ей было указано на недопустимость такого поведения, она извинилась, сказав что не стоило устраивать сцену на публике, было очевидно, что она ничуть не раскаивается; мол, папа бы сказал, что ее долг — вмешаться в такую ситуацию.

Но никакие упреки не могли заставить ее извиниться за достаточно неприличное поведение двумя днями позже, когда она войдя в свою спальню, обнаружила там очень молоденькую горничную с опухшим лицом, разжигающую камин. Нет, конечно у леди Бридлингтон не было никакого желания, чтобы ее слуги мучились от зубной боли и, если бы ее спросили, она без сомненья сказала бы, что при первом удобном случае девушку нужно отправить к врачу выдернуть зуб. Хозяйка большого дома обязательно должна заботиться о здоровье своей прислуги. Например, несколько лет назад, когда в моде были прививки от коровьей оспы, она привила всех слуг в Бридлингтоне и большинство арендаторов в поместье. Почти каждая знатная дама сделала это: так было принято в тот момент. Но упрашивать страдалицу сесть в кресло в лучшей комнате для гостей, повязать ей голову индийской шелковой шалью и побеспокоить хозяйку во время священного часа послеполуденного сна, врываясь к ней с требованием опиумной настойки, — такая благотворительность была уже чересчур. Леди Бридлингтон изо всех сил старалась объяснить это Арабелле, но она словно обращалась к глухой:

— У бедняжки такие ужасные боли, мэм!

— Ерунда, моя дорогая. Ты не должна позволять обманывать себя. Люди ее класса всегда поднимают шум из-за пустяка. Ей нужно выдрать зуб завтра, если ее смогут освободить от работы, и…

— Дорогая мадам, уверяю вас, она не в состоянии бегать вверх и вниз по лестницам с ведрами угля, — честно сказала Арабелла. — Ей следует принять несколько капель опиумной настойки и лечь в постель.

— Что ж, хорошо, — сказала ее светлость, уступая перед более сильной волей. — Но нет никакого повода так волноваться, моя дорогая! И просить одну из младших горничных сидеть в твоей спальне, и давать ей свою лучшую шаль…

— Нет, нет, я только одолжила ей, — сказала Арабелла. — Она из деревни, мэм, и, мне кажется, другие слуги не обращают на нее внимания. Она так тоскует по дому и так несчастна. А от зубной боли ей еще хуже. Я уверена, что больше всего ей хочется, чтобы кто-нибудь был добр к ней. Она рассказывала мне о своем доме, о маленьких сестрах и братьях, и…

— Арабелла! — произнесла леди Бридлингтон. — Я надеюсь, ты не сплетничала со слугами?

Она заметила, как молодая гостья напряглась, и быстро добавила:

— Тебе никогда не следует позволять этим людям рассказывать истории о своей жизни. Я понимаю, моя дорогая, ты хотела как лучше, но ты не представляешь, как они вторгаются…

— Я надеюсь, мэм — нет, я знаю, — сказала Арабелла и глаза ее заблестели, а маленькая фигурка вызывающе выпрямилась, — что ни один из детей моего отца не пройдет мимо ближнего в беде.

Леди Бридлингтон начала осознавать, что преподобный Генри Тэллент был не только серьезным препятствием для продвижения его дочери вверх по социальной лестнице, но и растущей угрозой ее собственному благополучию. Она, естественно, не смогла высказать эту мысль Арабелле, поэтому, откинувшись на подушки, робко проговорила:

— О да, моя дорогая, но если бы люди услышали об этом, они бы нашли это чрезвычайно странным!

Что бы ни подумали другие, но скоро стало ясно, что старшим слугам ее светлости этот эпизод дал самое невыгодное представление о социальном положении Арабеллы. Личная горничная ее светлости, старая дева с острым подбородком, дожившая до средних лет на этой службе и без зазрения совести придиравшаяся к молоденькой горничной, осмелилась намекнуть, когда расчесывала волосы своей хозяйке в этот вечер, как легко заметить, что мисс не привыкла жить в большом и приличном доме.

Леди Бридлингтон позволяла мисс Кларе Кроули достаточные вольности, но эта зашла слишком далеко. Будет просто замечательно, если слуги, сплетничая о господах своим отвратительным способом, разнесут эту новость по всей округе! В мгновенье ока она достигнет ушей их хозяев, и тогда пиши пропало! В нескольких полных достоинства и тщательно подобранных словах леди Бридлингтон дала понять своей помощнице, что мисс Тэллент приехала из большого, великолепного особняка и не нуждается в дальнейшем обсуждении. Чтобы закончить тему, она добавила, что нравы и обычаи, принятые на севере, сильно отличаются от лондонских. Мисс Кроули, слегка присмиревшая, но еще не до конца, засопела и сказала: «Так я всегда и думала, миледи!». Затем, встретив взгляд хозяйки в зеркале, подобострастно добавила:

— Но я просто уверена, никто бы и не догадался, что мисс с севера, миледи, она ведь так мило говорит!

— Конечно, — холодно сказала леди Бридлингтон, совсем забыв, с каким облегчением она сама вздохнула, когда обнаружила здороваясь с Арабеллой по ее прибытии, что у нее нет ужасного акцента, портящего ее нежный голос. Возможность того, что она говорит с йоркширской картавостью, не раз приходила ей в голову. Она не знала, что нужно благодарить преподобного Генри Тэллента за чистый выговор его дочери. Он был слишком утонченным и культурным человеком, чтобы позволять детям быть небрежными в речи, и строго следил за их выговором.

Мисс Клара Кроули вынуждена была молчать, но предосудительное поведение Арабеллы внушило ее хозяйке некоторые опасения и побудило готовиться к приему с особой тщательностью.

Но все прошло как нельзя лучше. Уверенная, что по крайней мере своей внешностью Арабелла должна произвести впечатление, леди Бридлингтон послала не кого-нибудь, а мисс Кроули добавить последние штрихи к ее туалету, и завершить усилия горничной, прислуживающей ей. Мисс Кроули совсем не была обрадована, когда ее отослали прислуживать Арабелле, но прошло много лет с тех пор, как она одевала молодую и красивую девушку и, несмотря ни на что, в ней проснулся энтузиазм, когда она увидела, как восхитительно идет Арабелле платье бледно-желтого крепа и с каким вкусом подобран блестящий шарф, накинутый на руки. Она сразу поняла, что едва ли сможет улучшить простую прическу из темных локонов, забранных в высокий узел на затылке, и коротких завитков, спадающих на уши, но она попросила мисс разрешить ей приколоть цветы на более подходящее место. Ее умелые руки быстро поместили букетик искусственных роз под нужным углом, и она была настолько удовлетворена результатом, что сказала, что мисс будет наверняка королевой вечера, тем более, что у нее темные волосы, а белокурые красотки уже давно не в моде.

Арабелла, и не подозревая насколько мисс Кроули снизошла до нее, просто рассмеялась, но так беззаботно, что это не вызвало неодобрения у строгой горничной. Арабелла отправлялась на свой первый лондонский прием необычайно вдохновленная только что доставленными первыми лондонскими цветами. Восхитительную коробочку сразу же принесли в комнату — и в ней оказался очаровательный букет, перевязанный — какая удача! — длинными желтыми лентами. К подарку была приложена визитная карточка лорда Флитвуда, теперь прикрепленная к зеркалу. Мисс Кроули увидела ее и была поражена.

Леди Бридлингтон, оглядев Арабеллу перед объявлением обеда, осталась в восторге и отметила, что у Софи Тиил всегда был утонченный вкус. Ничто не могло так подчеркнуть красоту Арабеллы, как это изящное желтое платье, отделанное спереди белым атласом и украшенное застежками из крошечных розочек, которые сочетались с такими же в ее волосах. Единственными украшениями, которые она надела, были кольцо, подаренное ей отцом, и бабушкина нитка жемчуга. Леди Бридлингтон хотела было попросить Клару принести из ее собственного ларца с драгоценностями два браслета — золотой и жемчужный, но потом решила, что красивые руки Арабеллы не нуждаются в украшениях. Кроме того, на ней будут длинные перчатки, и браслеты все равно никто не увидит.

— Очень мило, моя дорогая, — одобрительно сказала она. — Я рада, что послала к вам Клару. А откуда эти цветы?

— Их прислал лорд Флитвуд, мэм, — гордо ответила Арабелла.

Леди Бридлингтон приняла эту информацию с разочаровывающим спокойствием.

— Неужели? Тогда, скорее всего, мы увидим его сегодня здесь. Знаешь ли, моя милая, тебе не нужно настраиваться на большой сбор. Конечно, я уверена, гостиные будут достаточно заполнены, но еще только начало сезона, и поэтому не стоит огорчаться, если ты не увидишь так много людей, как бы тебе хотелось.

Ей следовало бы оставить при себе свое мнение. К половине одиннадцатого гостиные были уже переполнены, а она все еще стояла наверху лестницы, встречая опоздавших. «Никогда, — ошеломленно думала она, — такого еще не было!» Даже Уэйнфлиты — вот уж кого она не ждала! — были здесь; а надменная миссис Пенкридж, сопровождаемая своим разряженным племянником, была одной из первых прибывших. Она приветливо улыбнулась Арабелле и попросила разрешения представить мистера Эпворта. Лорд Флитвуд и его закадычный друг мистер Освальд Уоркворт тоже были здесь, в хорошем расположении духа галантно кланяясь Арабелле. Леди Самеркот привела двух своих сыновей, а Киркмайклы — долговязую дочку, лорд Дьюсберри не смог прийти, но сэр Джеффри Моркамб появился, так же как и Акрингтоны, Чарнвуды и Сефтоны. Леди Сефтон — такая милая! — с величайшей любезностью говорила с Арабеллой и обещала позднее прислать ей поручительство, пропускающее в залы Алмакского клуба. Леди Бридлингтон почувствовала, что чаша ее удовлетворения полна до краев. И может переполниться. Последних гостей, прибывших после одиннадцати, ее светлость, давно отпустив Арабеллу со своего места возле нее, встречала, уже собираясь покинуть свой пост и присоединиться к гостям в комнатах. В этот момент появился мистер Бьюмарис и неторопливо поднялся вверх по лестнице. Ее светлость ожидала его с некоторым волнением, и ее рука, схватившая веер, слегка дрожала под впечатлением несомненного триумфа этого вечера. Он приветствовал ее с прохладной учтивостью, она отвечала достаточно равнодушно, благодаря его за любезную услугу, оказанную ее крестнице в Лестершире.

— Всегда к вашим услугам, мэм, — сказал мистер Бьюмарис. — Надеюсь мисс Тэллент добралась до города без приключений?

— О да, конечно! Вы так добры, что зашли осведомиться о ней! Как жаль, что нас тогда не было! Вы найдете мисс Тэллент в одной из комнат. Ваша кузина, леди Уэйнфлит, тоже здесь.

Он поклонился и проследовал за ней в переднюю гостиную. Минуту спустя, Арабелла, с удовольствием принимавшая знаки внимания лорда Флитвуда, мистера Варкворта и мистера Эпворта, увидела, как он направляется к ней через комнату, останавливаясь по пути чтобы обменяться приветствиями с друзьями. До этой секунды она думала, что из присутствующих мужчин лучше всех одет мистер Эпворт: в самом деле, у нее просто голова закружилась от такого изысканного одеяния и изобилия колец, булавок, цепочек, которыми он был обвешан; но как только она взглянула на высокую, сильную фигуру мистера Бьюмариса, то осознала, что ватные плечи, осиная талия и потрясающий жилет мистера Эпворта были совершенно нелепы. Ничто не могло сильнее контрастировать с его экстравагантной внешностью, чем черный сюртук и панталоны мистера Бьюмариса, его простой белый жилет, единственные часы и одна жемчужина, скромно сияющая в сложных узлах его галстука. Ничто в его одежде не было придумано для того, чтобы привлечь внимание, но его вид заставлял каждого мужчину в комнате выглядеть или разряженным чуть больше меры, или слегка обносившимся.

Он подошел к ней и улыбнулся, а когда она протянула ему руку, быстро поднес ее к губам.

— Как поживаете, мисс Тэллент? — сказал он. — Я действительно очень рад возобновить наше знакомство.

— О, это ужасно, просто ужасно, — зачирикал мистер Эпворт, не сводя глаз с Арабеллы. — Вы и Флитвуд не даете нам шагу сделать — это просто неприлично, знаете ли!

Мистер Бьюмарис взглянул на него сверху вниз с высоты своего роста, как бы размышляя, стоит ли отвечать на подобную остроту, и решив, что не стоит, повернулся опять к Арабелле.

— Вы должны рассказать мне, как вам понравился Лондон, — сказал он. — Ведь совершенно ясно, что вы нравитесь Лондону! Могу я предложить вам бокал лимонада?

При этом предложении Арабелла вздернула подбородок и взглянула на него с отчетливым вызовом в глазах. У нее было достаточно времени узнать, что у хозяев вовсе не считалось дурной привычкой убирать вина со столов в конце первой перемены блюд, и она сильно подозревала, что мистер Бьюмарис подшучивает над ней. Но он выглядел совершенно серьезным, и в глазах его не было и тени насмешки. Не успела она ответить ему, как лорд Флитвуд допустил стратегическую ошибку, воскликнув:

— Конечно! Клянусь, вы умираете от жажды, мэм! Я сейчас же принесу вам бокал!

— Превосходно, Чарльз! — сердечно сказал мистер Бьюмарис. — Вы позволите мне увести вас из этой толпы, мисс Тэллент?

Он, казалось, воспринял ее согласие как само собой разумеющееся, так как, не дожидаясь ответа, повел ее к дивану у стены, который на минуту оказался не занятым. Как он умудрялся находить дорогу в таком скоплении болтающих гостей, было загадкой для Арабеллы, но действовал он при этом весьма аккуратно. Прикосновение к плечу мужчины, поклон и улыбка даме — и все было сделано. Он сел возле нее на диван, чуть в стороне, чтобы лучше видеть ее лицо, положив одну руку на спинку, другой лениво играя своим моноклем.

— Совпадает ли он с вашими ожиданиями? — спросил он, улыбаясь.

— Лондон? Да, конечно, — ответила она. — Я уверена, что никогда не была так счастлива в своей жизни.

— Я рад, — сказал он.

Арабелла вспомнила, что леди Бридлингтон предупреждала ее о том, что не следует выказывать слишком много эмоций. Было немодно казаться довольной. Она также вспомнила, что обещала произвести хорошее впечатление на мистера Бьюмариса, поэтому добавила томным голосом:

— Конечно, здесь невозможно тесно, но ведь так занимательно встречать новых людей.

Он, казалось, развеселился и сказал со смехом в голосе:

— Нет, не портите впечатления! Ваш первый ответ был очарователен!

Она с сомнением посмотрела на него, но не выдержала, и на щеках снова заиграли ямочки:

— Но ведь только деревенщина признается в своем удовольствии?

— Разве? — переспросил он.

— Вы, я убеждена, не находите удовольствия в подобном времяпрепровождении!

— Вы ошибаетесь! Мое удовольствие зависит от компании, в которой я нахожусь.

— Тогда, — простодушно сказала Арабелла, обдумав его слова, — это самое приятное из всего сказанного мне за этот вечер!

— Тогда я могу только предположить, мисс Тэллент, что Флитвуд и Уоркворт не смогли найти слов, чтобы выразить свое восхищение той изысканной картиной, которую вы собой представляете. Странно! У меня сложилось мнение, что они засыпали вас всевозможными комплиментами.

Она рассмеялась.

— Да, но все такая ерунда! Я не верила ни единому их слову!

— Надеюсь, вы верите в то, что я говорю, во всяком случае, потому что я очень честный.

Его мягкий тон, казалось, расходился с такими словами. Арабелла заметила, что он смутился, и задумчиво посмотрела на него. Она решила, что должна ответить в том же духе, и отважно спросила:

— Не будете ли вы так любезны, мистер Бьюмарис, чтобы ввести меня в светское общество?

Он обвел взглядом переполненную комнату, и его брови чуть приподнялись.

— Вы не производите впечатление человека, нуждающегося в какой-нибудь помощи с моей стороны, мэм.

Он заметил, что лорд Флитвуд пробирается к ним через скопление людей с бокалом в руке, и подождал, пока он достигнет дивана.

— Спасибо, Чарльз, — прохладно сказал он, беря бокал у его светлости и передавая его Арабелле.

— Вы, — с чувством проговорил лорд Флитвуд, — получите от меня вызов завтра утром, Роберт! Это самое наглое пиратство, которое я видел в жизни! Мисс Тэллент, я бы желал, чтобы вы отослали этого парня заниматься своими делами: его бесстыдство превышает допустимые нормы!

— Вы должны учиться действовать, не повинуясь моментальным импульсам, — доброжелательно сказал мистер Бьюмарис. — Секундное размышление, чуть-чуть находчивости — и мне бы пришлось отправляться за лимонадом, а вам — иметь удовольствие сидеть на диване рядом с мисс Тэллент!

— Но именно лорд Флитвуд заслужил мою благодарность, так как он был галантнее! — сказала Арабелла.

— Мисс Тэллент, благодарю вас!

— Вас достаточно щедро вознаградили и теперь, по-моему, вам самое время оставить нас, — сказал мистер Бьюмарис.

— Ни за что на свете! — объявил его светлость.

Мистер Бьюмарис вздохнул.

— Как часто мне приходится обнаруживать в вас отсутствие такта! — сказал он.

Арабелла, воодушевленная впечатлением от такой восхитительной стычки, поднесла свой букетик к носу и сказала, бросив на Флитвуда благодарный взгляд:

— Я в двойном долгу у лорда Флитвуда!

— Нет, нет, это я в долгу у вас, мэм, раз вы снизошли до того, чтобы принять мой скромный дар.

Мистер Бьюмарис, взглянув на букет, легко улыбнулся, но промолчал. Арабелла, заметив мистера Эпворта, оказавшегося поблизости в надежде на ее внимание неожиданно спросила:

— Мистер Бьюмарис, кто этот странно одетый мужчина?

Он огляделся и сказал:

— Среди присутствующих так много странно одетых мужчин, мисс Тэллент, что я в затруднении. Вы имеете в виду беднягу Флитвуда?

— Конечно, нет! — с негодованием воскликнула Арабелла.

— Ну, я уверен, что трудно найти что-нибудь более странное, чем его жилет. Это весьма огорчительно, учитывая то, что я потратил массу времени, пытаясь сформировать его вкус. А, теперь я понял, кого вы, должно быть, имели в виду! Это, мисс Тэллент, Гораций Эпворт. По его собственной оценке он относит себя к тому разряду созданий, которых, у меня есть основания предполагать, вы презираете.

Вспыхнув, Арабелла спросила:

— Он… он денди?

— Он был бы в восторге, если бы вы так считали.

— Что ж, если это так, — откровенно сказала Арабелла, — я уверена, что вы — другое дело, и прошу у вас прощения за сказанное в тот вечер.

— Не извиняйтесь перед ним, мэм, — весело сказал лорд Флитвуд. — Давно пора, чтобы кто-нибудь осадил его, и это, уверяю вас, задело его очень сильно. Вам следует знать, что он воображает себя настоящим коринфянином[18].

— А кто это такой? — заинтересовалась Арабелла.

— Коринфянин, мэм, кроме того, что следует последнему писку моды, — любитель спорта, мастер фехтования, меткий стрелок, прекрасный наездник…

Мистер Бьюмарис прервал этот издевательски-напыщенный перечень.

— Если вы будете занудой, Чарльз, вы вынудите меня объяснить мисс Тэллент, что имеют в виду люди, называя вас пустой погремушкой!

— И что же? — с озорством потребовала ответа Арабелла.

— Бездельника, мэм, который не заслуживает вашего внимания, — ответил он, вставая. — Я вижу невдалеке мою кузину и должен выразить ей свое почтение.

Он улыбнулся, поклонился и отошел; минуту или две поговорил с леди Уэйнфлит; выпил бокал вина с мистером Варквортом и покинул прием, в точности выполнив все, что он наметил, а именно — поставить мисс Тэллент на верхнюю ступеньку моды: ведь не пройдет и двадцати четырех часов, как весь город будет обсуждать новость, что богатая мисс Тэллент стала последним увлечением коринфянина.

— Вы видели, как Бьюмарис ухаживал за этой чертовски привлекательной девушкой? — спросил лорд Уэйнфлит свою жену, когда они возвращались домой с вечера у леди Бридлингтон.

— Конечно, видела! — отвечала его жена.

— Кажется, что он увлечен ею, не правда ли? Она не в его обычном стиле, ведь так? Интересно, имеет ли он в виду что-нибудь серьезное?

— Роберт? — спросила его жена со звуком, похожим на фырканье. — Если бы ты знал его так же хорошо, как я, Уэйнфлит, ты бы с первого взгляда разобрался, что он просто развлекается. Я-то знаю, как он ко всему этому относится. Кому-нибудь следовало предупредить это дитя не иметь с ним ничего общего. Не очень-то это хорошо с его стороны, ведь она еще совсем ребенок, клянусь!

— В клубах говорят, что она богата, как набоб.

— И я такое слышала, но здесь это не играет никакой роли. Роберт весьма состоятелен, и, если он когда-нибудь женится, в чем я начинаю сомневаться, то уж не из-за приданого, уверяю тебя!

— Да, я тоже так думаю, — согласился его светлость. — Почему мы пошли туда сегодня вечером, Луиза? Такие приемы ужасно скучны.

— О, потрясающе! Но Роберт просил меня прийти.

— Должна признаться, мне было любопытно взглянуть на его протеже. Он сказал мне, что собирается сделать ее самой популярной девушкой в Лондоне.

— Ничего не понимаю, — отвечал его светлость. — Зачем ему это?

— Именно об этом я себя и спрашиваю! Он сказал, что это может быть занимательно. Иногда, Уэйнфлит, мне, честное слово, хочется надавать пощечин этому Роберту!

VII

Мстительные мысли о мистере Бьюмарисе посещали не только его кузину. Любящая мать леди Самеркот, полагающая, что любой из ее сыновей должен показаться для богатой наследницы более привлекательным, чем этот выскочка, с большим удовольствием загнала бы ему под ребра свою длинную бриллиантовую булавку, которую носила в волосах; миссис Киркмайкл с горечью думала, что, принимая в расчет то, как она из кожи вон лезла, чтобы быть с ним любезной, он мог бы уделить чуточку внимания ее неуклюжей дочке — ему бы это ничего не стоило, а бедной Марии дало бы толчок для дальнейшего продвижения в обществе; мистер Эпворт, с неохотой признаваясь самому себе, что, по каким-то необъяснимым причинам, он постоянно оказывался в тени Бьюмариса, обошел клубы, в каждом повторяя, что имеет серьезное намерение дать ему урок в недалеком будущем; его тетушка, вспомнив, как однажды сильно разругалась с леди Мэри Бьюмарис, объявила, что именно от матери Бьюмарис унаследовал эту склонность к флирту, добавив, что ей жаль ту женщину, на которой он в конце концов женится. Даже мистер Уоркворт и лорд Флитвуд сказали, что это уж слишком с его стороны — захватить самую крупную добычу сезона, а некоторые джентльмены, рабски копировавшие каждую деталь поведения и туалета мистера Бьюмариса, просто желали видеть его в могиле.

Был только один голос, не присоединившийся в этом хоре осуждения: леди Бридлингтон была в восторге от мистера Бьюмариса. Она не могла говорить ни о чем другом в течение следующего дня. Когда он сидел возле Арабеллы, ни одна улыбка, ни один жест не ускользнули от озабоченного взгляда этой леди. Он не замечал других девушек в комнате; он просто объявил всему свету, что находит мисс Тэллент очаровательной — и теперь не было в Лондоне человека более милого, более воспитанного и более благословляемого леди Бридлингтон! Снова и снова твердила она Арабелле, что теперь успех обеспечен; и только когда ее собственные восторги чуть поутихли, она решила слегка предупредить Арабеллу. Ведь чем больше она думала о несомненном внимании к ней мистера Бьюмариса, тем чаще она вспоминала, как много невинных девушек пали жертвой его увлечений, и тем больше убеждалась, что Арабелле надо быть начеку. Поэтому она обратилась к ней серьезным голосом и с обеспокоенным выражением лица:

— Я знаю, моя милая, что ты достаточно разумная девушка, чтобы тебя поучать. Но, видишь ли, здесь я заменяю тебе мать, и потому должна предупредить тебя, что мистер Бьюмарис — законченный ловелас. Никто не радуется так, как я тому, что он выделил тебя, но, моя дорогая, если ты будешь тратить свои чувства в этом направлении, — результата не будет! Я уверена, мне достаточно только намекнуть тебе, и ты не обидишься на мои слова. Он — убежденный холостяк. Я не могу перечислить тебе сердца, которые он разбил. Бедная Тереза Хауден — она вышла замуж за лорда Конгльтона несколько лет спустя — тогда совсем потеряла стыд и стала позором для своих уважаемых родителей! Они были уверены — и я помню, в тот сезон больше ни о чем другом и говорить не могли, — что… но нет! Из этого ничего не вышло!

Но Арабелла не была бы первой красавицей на двадцать миль в округе от Хайтрема, если бы не научилась отличать флирт от серьезных намерений, поэтому она сразу ответила:

— Я прекрасно знаю, что за комплиментами мистера Бьюмариса ничего не стоит. И я не дам одурачить себя, как глупая гусыня.

— Конечно, моя милая, я надеюсь на это!

— Можете быть в этом уверены. Если вы не возражаете, мэм, я собираюсь поощрять внимание мистера Бьюмариса и использовать его наилучшим способом. Он полагает, что может развлекаться за мой счет. Я буду платить ему той же монетой! Но терять голову — нет, увольте!

— Помни, что мы не можем бесконечно зависеть от его знаков внимания! — сказала леди Бридлингтон осторожно. — Если это будет продолжаться и впредь, — прекрасно! Но никто не знает наверняка. Тем не менее, вчерашний вечер был отличным началом, моя дорогая, и я глубоко благодарна мистеру Бьюмарису за это. — Она с волнением вздохнула. — Тебя будут приглашать повсюду, вот увидишь!

Она оказалась права. Не прошло и двух недель, как Арабелла оказалась в восхитительной ситуации быть приглашенной на пять приемов в один и тот же вечер! И ей пришлось воспользоваться пятидесятифунтовым подарком сэра Джона, чтобы пополнить свой гардероб. В самые модные часы для прогулок ее видели в парке, сидящей рядом с мистером Бьюмарисом в его высоком экипаже; в театре поклонники толпой окружали ее; она познакомилась с самыми высокопоставленными особами; получила два предложения руки и сердца; лорд Флитвуд, мистер Уоркворт, мистер Эпворт, сэр Джеффри Моркамб и мистер Альфред Самеркот (не перечисляя других, менее знатных ухажеров) — все вошли в список сразу за мистером Бьюмарисом; и лорд Бридлингтон по возвращении с континента обнаружил, чего добилась его мать, приглашая в дом в его отсутствие неизвестных особ женского пола.

Он в сдержанных выражениях высказал свое отношение к происходящему, совершенно не удовлетворенный объяснением леди Бридлингтон. Это был коренастый, несколько тяжеловатый молодой человек, более рассудительный и трезвый, чем требуется в двадцать шесть лет. Не блестящего ума, но начитанный, так как рано приобрел привычку черпать информацию из толстых, серьезных томов, так что к тому времени, как он достиг указанного возраста, в его памяти хранилось достаточное количество сведений и фактов, которые он с излишней готовностью обрушивал на головы своих менее ученых современников. Смерть отца, когда он еще учился в Итоне, послужила поводом для убеждения в том, что матери необходима сильная мужская рука, и это существенно повысило его самооценку. Он гордился своими суждениями; аккуратно обращался со своим состоянием; испытывал большую неприязнь ко всему необычному и обнаруживал легкомыслие в тех, кто мог бы стать его близкими друзьями. Склонность матери не проводить дома и одного вечера в неделю не находила отклика в его сердце. Он также не мог понять, ни почему она тратит столько времени на светские развлечения, ни почему она оказалась так глупа, что пригласила пожить у них эту легкомысленную девчонку. Он боялся, что цена всей этой благотворительности будет слишком велика; если бы леди Бридлингтон спросила его совета — а она легко могла бы это сделать — он бы категорически возражал против визита Арабеллы.

Леди Бридлингтон была несколько озадачена такой строгостью, но поскольку покойный муж оставил ей приличное состояния и она исправно делила расходы на содержание дома с Фредериком, она могла указать ему, что вся ответственность за развлечения Арабеллы падает на нее, а не на него. Сын заметил, что у него и в мыслях не было навязывать мамочке свою волю, но он все равно остается при убеждении, что это дело непродуманное и несерьезное. Леди Бридлингтон любила своего единственного сына, но успех Арабеллы вскружил ей голову и у нее не было настроения выслушивать его здравые рассуждения. Она резко ответила, что он говорит ерунду; на это он поклонился, поджал губы и заметил, что умывает руки в данном случае. Леди Бридлингтон, которой вовсе не хотелось, чтобы сын пал жертвой чар Арабеллы, испытала с одной стороны раздражение, а с другой — облегчение, что ее опасения не подтвердились.

— Я допускаю, что она — весьма привлекательная молодая особа, — откровенно сказал Фредерик, но мне не нравится ее ветреность; а то, что она и тебя втянула в это праздное времяпровождение — вообще мне не по душе.

— Не могу понять, почему ты вдруг появился здесь, чтобы так по-глупому править домом, — отрезала его мать.

— Я посчитал это своим долгом, мэм, — сказал Фредерик.

— Это просто безрассудство, и люди найдут это весьма странным. Никто не ожидал увидеть тебя в Англии раньше июля, а то и августа!

Но она ошибалась. Никто не посчитал странным то, что лорд Бридлингтон сократил свое путешествие. Мнение общества было четко выражено словами миссис Пенкридж, которая сказала, что догадалась о том, что на самом-то деле хитрая Бридлингтон хочет выдать наследницу за своего сыночка.

— Вот увидите, как это произойдет, — объявила она, невесело усмехнувшись. — И при этом такое отвратительное лицемерие — утверждать, что она, мол, и не ожидала увидеть Фредерика в Англии до лета! Попомни мои слова, Гораций, они поженятся еще до окончания сезона!

— Но право, мэм, я не боюсь соперничества Бридлингтона! — с вызовом сказал ее племянник.

— Тогда ты осел! — отрезала миссис Пенкридж. — Все в его пользу! У него благородное имя и титул, но — что самое главное в таком деле, уж поверь мне! — у него все преимущества жизни в одном и том же доме, он может быть всегда под рукой, исполнять ее прихоти, сопровождать на приемы и… о, это выше моих сил!

Но мисс Тэллент и лорд Бридлингтон с первого момента встречи и обмена вежливыми приветствиями почувствовали внутреннюю взаимную антипатию, которая никоим образом не смягчилась необходимостью приличного и достойного поведения по отношению друг к другу. Арабелла ни за что на свете не огорчила бы свою добрую хозяйку, выказывая неприязнь к ее сыну; чувство приличия Фредерика, которое было достаточно сильно, не позволяло ему пренебрегать своими обязанностями по отношению к гостье его матери. Он смог понять, и даже, имея расчетливый ум, лестно оценить стремление миссис Тэллент пристроить своих дочерей таким похвальным способом; и раз уж его мать взяла на себя труд найти Арабелле мужа, он был готов оказать ей моральную поддержку. Но что глубоко шокировало и обеспокоило его спустя неделю по возвращении домой, так это тот факт, что каждый записной охотник за приданым просто грезил Арабеллой.

— Я теряюсь в догадках, мэм, что вы такое могли сказать, что теперь все считают мисс Тэллент наследницей! — объявил он.

Леди Бридлингтон, которая сама несколько раз задавалась этим вопросом, беспокойно ответила:

— Я не говорила ни слова, Фредерик! Нет ни малейшей причины для таких абсурдных домыслов! Признаюсь, я была немного удивлена, когда… Но она такая милая девушка, и пользуется расположением мистера Бьюмариса.

— Я никогда не был близок с Бьюмарисом, — сказал Фредерик. — Меня не интересует образ жизни, который он ведет, но я считаю предосудительным его стремление превращать каждую приличную девушку в объект своих ухаживаний. Более того, влияние, оказываемое им на людей, которых я был склонен считать более…

— Давай оставим это, — торопливо попросила его мать. — Ты уже говорил об этом вчера, Фредерик! Ты можешь думать о Бьюмарисе что угодно, но ты не можешь отрицать, что в его власти сделать человека популярным, если ему это придет в голову!

— Очень вероятно, мэм, но я хотел бы еще убедиться, что в его власти побудить таких людей, как Эпворт, Моркамб, Карнаби и — должен добавить! — Флитвуд, жениться на особе, у которой нет ничего, кроме хорошенького личика!

— Но не Флитвуд, — слабо запротестовала леди Бридлингтон.

— И Флитвуд! — повторил Фредерик безжалостным тоном. — Я не хочу сказать, что он поставил себе цель найти богатую жену, но то, что он не может позволить себе жениться на девушке без гроша в кармане, — общеизвестный факт. Тем не менее его внимание к мисс Тэллент более заметно, чем даже Горация Эпворта. И это не все! Из намеков, отпущенных в моем присутствии, из замечаний, специально мне предназначенных, я сделал вывод, что большинство наших знакомых считают мисс Тэллент обладательницей целого состояния! Я повторяю, мэм, что именно вы говорили, отчего пошли такие нелепые слухи?

— Но я не говорила, — почти со слезами воскликнула бедная леди Бридлингтон. — Более того, я изо всех сил старалась обойти этот вопрос. Конечно, несправедливо называть ее «без гроша в кармане», потому что это не так. И хотя с таким количеством детей Тэлленты не могут дать ей большое приданое, но когда ее отец умрет, и София тоже, потому что у нее тоже есть кое-какие деньги…

— Тысяча или около того! — презрительно перебил Фредерик. — Прошу прощения, мэм, но для меня совершенно очевидно: нечто, сказанное вами — неумышленно, может быть, — привело к такой неприятности. К беде, я мог бы заметить! В хорошеньком положении мы окажемся, если общество скажет — а оно скажет, когда правда выйдет наружу, — что вы подсунули им самозванку!

Ужас от такой перспективы оказался сильнее обиды от несправедливых обвинений сына. Она побледнела и воскликнула:

— Что же нам делать?

— Вы можете положиться на меня, мэм, и я сделаю все необходимое, — ответил Фредерик. — Каждый раз, как представится возможность, я буду говорить, что не имею понятия, откуда пошли такие слухи.

— Думаю, что так и надо сделать, — с сомнением согласилась его мать. — Но умоляю тебя, Фредерик, не рассказывай слишком многого. Нет никакой нужды знакомить людей с деталями материального положения бедняжки!

— Это было бы совершенно неуместно с моей стороны, мэм, — укоризненно ответил Фредерик. — Я не отвечаю за ее визит в Лондон. Я должен указать вам, мама, что это вы решили заняться — и весьма неразумно, я считаю, — устройством ее жизни. Тем не менее, у меня нет ни малейшего желания разрушать ее матримониальные планы. Наоборот, раз уж вы намерены оставить ее здесь, пока какой-нибудь мужчина не сделает ей предложение, я буду просто счастлив, если она выйдет замуж так быстро, как только возможно!

— Ты просто невыносим, — сказала леди Бридлингтон, заливаясь слезами.

Ее спокойствие было нарушено. Когда Арабелла вскоре вошла в комнату, она все еще промокала платочком глаза и тихо всхлипывала. Совершенно растерявшись, Арабелла стала умолять ее рассказать о причине такого горя. Леди Бридлингтон, обрадовавшись сочувствию, с благодарностью пожала ей руку и без раздумий выплеснула на нее все свои огорчения.

Стоя на коленях возле стула, Арабелла слушала с необычным молчанием, ее рука вяло лежала в руке леди Бридлингтон.

— Так бессердечно со стороны Фредерика, — жаловалась та, — и так несправедливо, потому что, уверяю тебя, моя дорогая, я ни одной живой душе такого не говорила! Как он мог подумать так обо мне? Это было бы ужасно — так врать и, кроме того, глупо, и бессмысленно, и вульгарно! И почему Фредерик думает, что я потеряла всякое чувство приличия, я не знаю!

Арабелла повесила голову. Стыд и чувство вины нахлынули на нее — она не могла говорить. Леди Бридлингтон, по-своему истолковав ее смущение, почувствовав угрызения совести за то, что так неосмотрительно ввела ее в курс дела, сказала:

— Мне не следовало говорить тебе! Это все Фредерик виноват, он всегда все преувеличивает. Не расстраивайся из-за этого, моя девочка, так как, даже если бы это было правдой, было бы нелепо предполагать, что для таких джентльменов, как мистер Бьюмарис или молодой Чарнвуд, или многие другие, имеет хоть какое-то значение, богата ты или бедна! А Фредерик все уладит!

— Как он может это сделать, мэм, — с трудом выговорила Арабелла.

— О, когда ему представится удобный случай, он скажет что-нибудь, чтобы опровергнуть эти неуместные слухи. Не стоит забивать себе этим голову, и мне жаль, что я заговорила с тобой об этом.

От всего сердца Арабелла желала бы, чтобы у нее нашлось мужество признаться. Но она не могла. Леди Бридлингтон опять принялась что-то бессвязно рассказывать, в отчаянье жалуясь на несправедливость Фредерика, удивляясь, как он может считать мать настолько дурно воспитанной, чтобы распространять лживые сплетни, желая, чтобы его отец был жив и устроил бы ему одну из своих знаменитых выволочек. На что Арабелла только прошептала:

— Это поэтому… поэтому все были так любезны со мной, мэм?

— Конечно, нет! — с жаром воскликнула леди Бридлингтон. — Ты должна была заметить, моя милая, как у меня много друзей в Лондоне, и они принимали тебя из уважения ко мне! То есть я хочу сказать… ну, когда ты еще не была известна, именно моя протекция направила тебя на истинный путь. — Она утешительно погладила Арабеллу по руке. — И потом, ты такая хорошенькая, такая умница, что ничего удивительного нет в том, что ты пользуешься успехом. И кроме того, Арабелла, следует помнить, что свет всегда интересуется тем, что модно, а ты сейчас так популярна благодаря мистеру Бьюмарису, который ухаживает за тобой и даже катает в своем экипаже, а это большая честь, уверяю тебя!

Арабелла все еще сидела с опущенной головой.

— А… а лорд Бридлингтон собирается рассказать всем… что у меня нет никакого состояния, мэм?

— Боже сохрани, нет, дитя мое! Это было бы роковой ошибкой, и я надеюсь, у него хватит ума не делать этого! Он просто скажет, что слухи сильно преувеличены — это отпугнет охотников за приданым, но не будет играть роли для порядочных джентльменов. И не думай больше об этом!

Арабелле не удалось выполнить это пожелание. Прошло достаточно времени, прежде чем она смогла думать о чем-либо другом. Ее первым побуждением было бежать из Лондона обратно в Хайтрем, но как только она начала подсчитывать, хватит ли у нее денег заплатить за место в карете, как все сложности, связанные с таким неожиданным отъездом, предстали перед ней в полной мере. Они были непреодолимы. С одной стороны, она не могла заставить себя признаться леди Бридлингтон, что это ее несдержанный язык виноват в подобных слухах, с другой, не смогла придумать правдоподобную причину для возвращения в Йоркшир. Еще тяжелее было бы объяснить папе и маме свое ужасное поведение. Она должна остаться на Парк-стрит до конца сезона, и если мама, конечно, расстроится из-за провала ее планов, то по крайней мере папа не будет винить свою дочь в том, что она вернулась домой не помолвленная. Она ясно понимала, что если не произойдет какого-нибудь чуда, то так и случится, и чувствовала себя виноватой.

В течение нескольких часов она не могла прийти в себя, но, будучи молодой и оптимистично настроенной, после всех слез и тихих раздумий она незаметно почувствовала себя лучше и обрела надежду. Что-нибудь должно произойти, чтобы ее проблемы решились; люди постепенно придут к мысли, что они ошибались; мистер Бьюмарис и лорд Флитвуд без сомнения сочтут ее вульгарной и хвастливой особой, но надо надеяться, они не рассказали всем, что это она положила начало слухам о богатстве. А пока остается только вести себя так, как если бы ничего не произошло. И это, учитывая жизнерадостную натуру Арабеллы, было совсем не трудно: Лондон предлагал ей слишком многое, чтобы долго пребывать в унынии. Она еще могла представить, как все ее надежды будут разрушены, но было бы очень странно со стороны молоденькой девушки постоянно помнить о своих проблемах, в то время как домой каждый день доставлялись визитные карточки и букеты цветов, а приглашения зазывали на самые разнообразные развлечения, придуманные изобретательными хозяйками; в то время, как каждый джентльмен горел желанием пригласить ее на танец; в то время, как мистер Бьюмарис возил ее кататься в парк на своей серой паре и другие молодые леди с завистью глядели им вслед. Как бы то ни было, успех в обществе был приятен; и поскольку Арабелла была самой обыкновенной девушкой, она не могла не наслаждаться им.

Она ожидала увидеть значительные перемены в поведении своих поклонников, так как лорд Бридлингтон не стал скрывать, что ее состояние сильно преувеличено, и приготовилась снести это унижение. Но хотя она узнала от леди Бридлингтон, что Фредерик честно исполнил свою роль, приглашения все так же прибывали и неженатые джентльмены по-прежнему увивались за ней. Она воспрянула духом, с радостью убедившись, что светские люди совсем не так меркантильны, как ей казалось. Но ни она, ни Фредерик не подозревали о настоящем положении вещей: она — потому что была слишком неискушенна, Фредерик — потому что ему даже не приходила в голову мысль, что кто-то может сомневаться в его словах. Но он мог с тем же успехом оставить при себе высказывания по данному поводу. Даже мистер Уоркворт, человек с добрым сердцем, покачал на это головой и заметил сэру Джеффри Моркамбу, что этот Бридлингтон явно хочет всех одурачить.

— Я точно так же подумал, — согласился сэр Джеффри, расстроенно поглядывая в зеркале на свой галстук. — Некрасиво, я бы сказал. Как вы думаете, то, как я завязал этот узел, похоже хоть немного на новый способ Бьюмариса?

Мистер Уоркворт уставился на него долгим невыразительным взглядом:

— Нет, — просто сказал он.

— Нет, вот именно, — подтвердил сэр Джеффри. — Интересно, как он называет его? Это не совсем Почтовая карета, и, конечно, не Осбальдестон, и хотя, на мой взгляд, имеет что-то общее с trone d'amour, но и это не то. Я могу завязать любой из этих.

Мистер Уоркворт, чьи мысли были далеко от этой жизненно важной темы, сказал, нахмурившись:

— Черт побери, это действительно некрасиво! Вы правы!

Сэр Джеффри был слегка задет.

— Вы хотите сказать, что это в самом деле так плохо, Освальд?

— Хочу, — заявил мистер Уоркворт. — Вообще, чем больше я об этом думаю, тем меньше мне это нравится!

Сэр Джеффри еще раз взглянул на себя в зеркало и вздохнул.

— Да, это так. Придется поехать домой и поменять его.

— Что? — озадаченно спросил мистер Уоркворт. — Что поменять? О Боже, старина, я говорил совсем не о вашем галстуке! Такое и врагу не скажешь! Я о Бридлингтоне!

— А, о нем, — с облегчением проговорил сэр Джеффри. — Он простак!

— Не следует быть настолько простаком, чтобы считать других подобными себе. Я вот что вам скажу: ему не принесет пользы, если он будет засовывать кота обратно в мешок! Она чертовски привлекательная девушка, эта малышка Тэллент, и, по-моему, она не выйдет за него, даже если бы он был единственным мужчиной, предложившим ей это.

— Но он-то об этом не знает, — сказал сэр Джеффри. — Я полагаю, он даже и не подозревает, какой он зануда. Не может подозревать! Это же очевидно: если бы он задумывался над этим, то таким бы не был!

Мистер Уоркворд обдумал его слова.

— Нет, — заметил он наконец. — Вы не правы. Если он не знает, что он зануда, почему тогда он пытается отпугнуть всех остальных? Грязная работа! Мужчина должен играть в открытую.

— Это не так, — ответил сэр Джеффри. — Только вспомните: малышка Тэллент не хотела, чтобы узнали о ее богатстве. Флитвуд говорил мне: ей надоело, что за ней ухаживают из-за денег. На севере все добивались ее.

— О, — сказал мистер Уоркворт. И с непонятным интересом спросил: — Откуда она?

— Откуда-то с севера. Йоркшир, по-моему, — сказал сэр Джеффри, осторожно засовывая палец в узел галстука, чтобы ослабить его. — Так не лучше?

— Да, это странно. Видел тут Клейтона на днях. Он — из Йоркшира и не знает Тэллентов.

— Ну, и Уитернси то же самое говорит. Вообще-то я не утверждаю, что она из Йоркшира! Может, из какого-нибудь другого богом забытого угла — Нортумберленда или чего-нибудь в этом роде. Знаете, что я думаю?

— Нет, — сказал мистер Уоркворт.

— Не удивлюсь, если она окажется дочерью какого-нибудь торговца или ему подобного.

Мистер Уоркворт выглядел шокированным.

— Нет, что вы, старина! В ней ничего такого нет! Никогда не слышал, чтобы она произнесла хоть слово, которое отдавало бы лавкой!

— Тогда внучка, — развивал тему сэр Джеффри. — Жаль, если я прав, но должен вам признаться, Освальд! Для меня это не имеет значения.

Подумав, мистер Уоркворт пришел к выводу, что для него тоже.

Так как эти взгляды были весьма характерны, Арабелле не пришлось страдать из-за отсутствия кавалеров, когда она посетила клуб Алмака. Лорд Бридлингтон сопровождал туда свою мать и ее гостью, так как помимо того, что он был достаточно педантичным по части приличий, ему нравился Алмак и он одобрял строгость правил, установленных в клубе властными хозяйками. Многие его сверстники открыто заявляли, что вечера в Алмаке — скучнейшая вещь в городе, но это были несерьезные молодые люди, с которыми лорд Бридлингтон имел мало общего.

Из вежливости он пригласил мисс Тэллент на первый контрданс, что заставило неудачливых претендентов на ее руку обменяться значительными взглядами. Они порешили, что не следует больше предоставлять ему возможности ухаживать за ней. Никто бы из них не поверил, что у него не было ни малейшего желания это делать, он предпочитал бродить по залам, рассказывая о своем путешествии людям, которые согласились бы его слушать.

Вальс, к которому старшее поколение все еще относилось с подозрением, давно завоевал свое место в Алмаке, но по неписанному закону ни одна леди не могла танцевать его без особого разрешения одной из патронесс. Леди Бридлингтон позаботилась довести это важное правило до ума Арабеллы, и поэтому, когда зазвучали первые такты вальса, она осталась на месте. Папа, она знала, не одобрил бы этот танец; она никогда бы не осмелилась рассказать ему, что они с Софией разучили его со своими друзьями, барышнями Кейтерхэм, весьма необычной парой. Итак, она вернулась к леди Бридлингтон и, заняв стул возле нее, принялась обмахиваться веером, стараясь не выглядеть так, как будто ей больше всего на свете хочется кружиться по залу. Одна или две более удачливые девицы, с неодобрением относившиеся к быстрому росту популярности Арабеллы, бросили на нее взгляды, полные такого уничижительного превосходства, что ей пришлось вспомнить несколько папиных наставлений, чтобы подавить совсем не подходящие чувства, охватившие ее.

Мистер Бьюмарис, который подошел в середине вечера — а на самом деле, чуть ли не за десять минут до момента окончательного закрытия дверей для опоздавших — и с явной целью занимать жену австрийского посла, заметил Арабеллу и развеселился, мгновенно догадавшись о ее настроении. Затем, бросив лукавый взгляд на принцессу Эстерхази, он сказал:

— Могу я пригласить эту крошку на танец?

Она подняла изящные черные брови, и слабая улыбка тронула ее губы:

— Здесь, мой друг, у вас свое место! Я думаю, вам не следует!

— Я знаю, что мне следует, — сказал мистер Бьюмарис, сразу обезоруживая ее. — Вот почему я и прошу вас, принцесса, представить меня этой леди как подходящего партнера.

Она заколебалась, переводя взгляд с него на Арабеллу, затем засмеялась и пожала плечами:

— Что ж, сама она не высовывается, в конце концов, и у нее превосходный стиль. Пойдемте!

Арабелла, неожиданно оказавшись перед одной из самых важных патронесс, вздрогнула и быстро встала.

— Вы не танцуете, мисс Тэллент? Позвольте представить вам мистера Бьюмариса как весьма подходящего партнера! — сказала принцесса, бросив чуточку недовольный взгляд на мистера Бьюмариса.

Арабелла могла только сделать реверанс, вспыхнуть и пожалеть о своей дурной натуре, поймав себя на чувстве мстительного триумфа над теми дамами, которые снисходительно смотрели на нее.

Мистер Бьюмарис повел ее в круг и, положив одну руку ей на талию, взял ее правую руку в свою. Арабелла всегда хорошо танцевала, но сейчас почувствовала сильное беспокойство, отчасти потому, что никогда не пробовала танцевать вальс кроме как в старом школьном зале мисс Кейтерхэм, отчасти оттого, что было странно находиться в такой непосредственной близости от мужчины. В течение нескольких поворотов она отвечала мистеру Бьюмарису почти наугад, будучи полностью поглощена своими ногами. Она была настолько меньше его, что ее голова доставала ему только до плеча, и, так как ей было неловко, она не поднимала взгляда, а старательно изучала верх его жилета. Мистер Бьюмарис, не привыкший танцевать с такими молоденькими девушками, находил это смущенье забавным и весьма привлекательным. После того, как, ему показалось, что у нее было время прийти в себя, он заметил:

— Это на самом деле очень хороший жилет, не правда ли, мисс Тэллент?

Это заставило ее поднять глаза и рассмеяться. Она выглядела так очаровательно, и ее большие глаза смотрели на него с таким искренним, бесхитростным выражением, что он почувствовал какое-то смятение в сердце, что нельзя было назвать просто весельем. Но так как он не намеревался приближаться на опасное расстояние к этой или любой другой хорошенькой девушке, он сказал поддразнивающим тоном:

— Во время танца, знаете ли, принято вести непринужденный разговор. Я уже адресовал вам по меньшей мере три совершенно превосходных замечания, но не получил ни одного ответа!

— Понимаете, я считаю шаги, — серьезно призналась она.

Положительно, это невозможное дитя в корне отличалось от большинства девушек! Будь он моложе, подумал он, то мог бы легко поддаться ее очарованию. К счастью, ему было тридцать, и его больше не привлекали хорошенькие личики и наивные взгляды, так как он знал, что пресытится этим и ему нужно нечто большее от женщины, на которой он когда-нибудь женится. Он еще не встретил ту, что искал, да толком и не знал, что ищет, и был совершенно удовлетворен своей холостой жизнью.

— В этом нет необходимости, — сказал он. — Вы танцуете великолепно. Вы же не хотите сказать мне, что вальсируете в первый раз?

Мисс Тэллент, конечно, не собиралась говорить ему ничего подобного и уже сожалела о своем импульсивном признании.

— Слава Богу, нет, — сказала она. — Хотя первый раз в Алмаке.

— Тогда я счастлив, что мне выпала честь первому вести вас по этому залу. Теперь у вас не будет отбоя от кавалеров, раз вам позволено танцевать вальс.

Она промолчала и снова принялась изучать его жилет. Он посмотрел на нее сверху вниз, и легкая насмешка появилась на его губах.

— Каково это, мисс Тэллент, ощущать себя предметом увлечения целого города? Вам нравится это, или победы на севере привили вам отвращение к подобного рода вещам?

Она взглянула ему прямо в лицо.

— Боюсь, мистер Бьюмарис, что вы выдали то… то, о чем я просила вас молчать!

В его глазах появилось сардоническое выражение, но он прохладно ответил:

— Уверяю вас, мэм, я упоминал о вашем положении только одному человеку — лорду Флитвуду.

— Тогда это он… — она запнулась, покраснев.

— Очень вероятно, — согласился он. — Такие вещи невозможно утаить, вы не должны винить его.

Ее губы открылись и сжались снова. Он задумался над тем, что она чуть не сказала: было ли это обычным светским замечанием или она чуть не рассказала ему правду. Вообще-то, он был рад, что она этого не сделала. Если бы она призналась ему, то пришлось бы, из чувства справедливости, прекратить эту игру, которая так забавляла и развлекала его, а это было бы жаль. Поднять никому не известную провинциалку на высшие ступени общества — это было достижение, которое мог оценить только тот, кто не питает никаких иллюзий относительно этого общества. Он также получал массу удовольствия, наблюдая за усилиями своих преданных подражателей завоевать руку и сердце деревенской девушки. Что касается самой Арабеллы — тут мистер Бьюмарис содрогнулся от мимолетного угрызения совести. Она, без сомнения, возвратится в свою северную глушь, выйдет замуж за какого-нибудь краснолицего эсквайра и будет до конца жизни рассказывать о своем блестящем сезоне в Лондоне. Может, к концу лондонского сезона он и сам будет рад, если она уедет, а пока очень приятно оказывать ей маленькие знаки внимания.

Музыка кончилась, и он повел ее из зала в одну из смежных комнат, где подавались закуски. Здесь не было излишеств, самым крепким напитком был кларет. Мистер Бьюмарис предложил Арабелле бокал лимонада и сказал:

— Позвольте мне поблагодарить вас за восхитительные минуты, мисс Тэллент. Я редко получал от танца большее удовольствие.

Он получил в ответ только легкую улыбку и наклон головы, столь красноречиво недоверчивые, что он пришел в восторг. А она не глупа, эта малышка Тэллент! Он бы с удовольствием продолжил, дразня ее и надеясь, что она заговорит, но в этот момент перед ними возникли два целеустремленных джентльмена. Арабелла уступила просьбам мистера Уоркворта и покинула комнату. Сэр Джеффри Моркамб печально вздохнул, но решил, что отказ — хорошая возможность спросить мистера Бьюмариса, как он называет узел на своем галстуке. Ему пришлось повторить свой вопрос, так как мистер Бьюмарис, наблюдая за Арабеллой, уходящей с мистером Уорквортом, явно был где-то далеко в своих мыслях. Однако услышав вопрос во второй раз, он перевел взгляд на сэра Джеффри и с удивлением поднял брови.

— Тот способ, которым вы завязываете галстук, — сказал сэр Джеффри. — Я не совсем понял его. Это что-то новое? Может быть, вы скажете мне, как он называется?

— Разумеется, — вежливо ответил мистер Бьюмарис. — Я называю его вариация на оригинальную тему.

VIII

Мысль о том, что малышка Тэллент отнюдь не глупа, получила подтверждение мистера Бьюмариса в следующие дни. Он начал осознавать, что как бы тонко и умно он ни очаровывал ее, она не теряла голову. Она обращалась с ним в дружеской манере, принимала его ухаживания и — он подозревал — склонна была использовать его целиком и полностью. Когда он говорил ей комплименты, она выслушивала их с самым невинным видом, но с таким выражением глаз, которое заставляло его умолкнуть: малышка Тэллент ни в грош не ставила его комплименты. Вместо того, чтобы быть польщенной вниманием самого интересного холостяка в Лондоне, она просто приняла условия игры. На его ухаживания она обычно отвечала мило и любезно, но с такой снисходительностью, что в нем просыпался инстинкт охотника. Он даже стал подумывать, как бы влюбить ее в себя, чтобы проучить и доказать, что с ним нельзя играть безнаказанно. Однажды, оставив обычную любезность, она имела наглость перебить его, сказав:

— О, да бросьте вы! Кто этот необычный мужчина, который помахал вам? Почему он так странно идет и кривит рот? У него что-нибудь болит?

Он был потрясен, так как в этот момент говорил ей комплимент, который, по его понятиям, должен был совершенно смутить ее. Он усмехнулся: леди, сидящая возле него, похоже, не питала на его счет никаких иллюзий — так же, впрочем, как и он сам.

— Это, — ответил он, — Голден Болл, мисс Тэллент, один из наших денди, как, без сомнения, вам уже говорили. У него ничего не болит. Эта походка обозначает его важное положение.

— Боже правый! Он как будто на ходулях идет! Почему он считает себя таким значительным?

— Он никак не привыкнет к мысли, что не стоит ни пенни больше, чем его сорок тысяч фунтов годового дохода, — мрачно заметил мистер Бьюмарис.

— Какой он, должно быть, противный человек, — фыркнула Арабелла. — Важничать по такому поводу — по мне, это нетерпимо!

— Ваше отношение естественно, — мягко согласился он.

Она покраснела и быстро сказала:

— Состояние еще не делает мужчину мужчиной. Я убеждена, что вы еще более богаты, мистер Бьюмарис, и я рискну сказать — вы никогда не вели себя подобным образом!

— Благодарю вас, — кротко ответил Бьюмарис. — Едва ли я мог надеяться заслужить от вас такую похвалу.

— Это было невежливо с моей стороны говорить так? Я прошу прощения!

— Вовсе нет. — Он взглянул на нее. — Скажите мне, мисс Тэллент, почему вы оказываете мне честь, катаясь в моем обществе?

Она ответила серьезно, но с той искоркой в глазах, которую он уже не раз наблюдал.

— Вы должны знать, что мне очень выгодно появляться в одной компании с вами, сэр!

Он так удивился, что на какую-то секунду выпустил вожжи. Лошади пустились в галоп, и мисс Тэллент любезно посоветовала ему придержать их. Самый известный наездник в стране поблагодарил за напоминание и успокоил свою пару. Мисс Тэллент утешила его, заметив, что, по ее мнению, он правит очень хорошо. Какое-то мгновение он молчал, ошарашенный, затем рассмеялся. Его голос заметно дрогнул, когда он сказал:

— Вы слишком честны, мисс Тэллент!

— О нет, — вежливо отвечала она. — Вы будете сегодня вечером на маскараде в Аргиле?

— Я никогда не посещаю подобные мероприятия, мэм, — возразил он, ставя ее на место.

— Что ж, тогда я не увижу вас там! — ничуть не огорчившись, заметила мисс Тэллент.

И она не увидела его там, хотя едва ли могла догадаться, что ему пришлось приложить некоторые усилия, чтобы не послать к чертям свою известную разборчивость и не появиться на этом балу, потакая тщеславию Арабеллы. Но он не сделал этого и надеялся, что она скучала без него. И она скучала, хотя не призналась бы в этом даже себе самой. Арабелла, которой сразу понравился мистер Бьюмарис, не давала воли своим чувствам. Когда она впервые увидела этого красивого мужчину, он ей показался просто воплощением мечты. Затем он сказал своему другу такие слова, которые навсегда должны были разрушить ее уважение к нему и стали причиной вульгарного обмана. Теперь ему доставляло удовольствие выделять ее из всех красавиц города по причинам, которые были скорее понятны ему, чем ей, но которые, она смутно подозревала, были просто озорством. Она не глупа, эта малышка Тэллент! Ни на единую секунду не позволяла она себе увлечься бессмысленной фантазией о том, что его ухаживания серьезны. Он мог вторгаться в ее размышления, но, как только она осознавала это, то немедленно отгоняла его образ. Иногда она была убеждена, что он не поверил ни одному ее хвастливому слову в тот несчастливый вечер в Лестере; а иногда ей казалось, что поверил всему как и лорд Флитвуд. Было невозможно разобраться, что творится в его душе, но одно было очевидно: великий мистер Бьюмарис и дочка викария из Хайтрема не могли иметь ничего общего друг с другом, поэтому чем меньше дочка викария будет думать о нем, тем лучше. Нельзя было отрицать его блестящие манеры и красивое лицо, но можно было — и кое-кто делал это — задуматься над его недостатками. Он вел явно праздную жизнь, испорченный баловень общества, не думающий ни о чем, кроме собственных удовольствий: бессердечный, беспечный законодатель мод, склонный к эгоизму и обладающий каждым вторым пороком, которые Арабеллу учили считать предосудительными.

Но если ей и не хватало его на маскараде, никто этого не заметил. Она без устали танцевала всю ночь напролет, отклонила предложение руки и сердца слегка захмелевшего мистера Эпворта, добралась до кровати уже к утру и немедленно погрузилась в безмятежный сон.

Она проснулась в совсем необычное время от неожиданного клацанья приборов в холодном камине. Так как служанка, каждое утро пробиравшаяся в спальню, чтобы вычистить решетку и развести новый огонь, делала это с натренированной осторожностью, этот шум был достаточно странным, и Арабелла, вздрогнув, проснулась. Вздох и хныканье, донесшиеся со стороны камина, заставили ее резко сесть — и она неожиданно увидела маленького, грязного, со следами слез мальчика, съежившегося на коврике и изучающего ее испуганными, широко раскрытыми глазами.

— О, Господи, — выговорила Арабелла, уставившись на него, — ты кто?

Ребенок сжался при звуке ее голоса и не ответил. Остатки сна покинули Арабеллу; она заметила сажу, лежащую на полу, перепачканную углем одежду и лицо этого странного посетителя, и ее осенило.

— Ты, должно быть, трубочист! — воскликнула она. — Но что ты делаешь в моей комнате?

Но, увидев ужас на худом и грязном маленьком личике, она быстро сказала:

— Не бойся! Ты заблудился в этих страшных дымоходах?

Мальчишка кивнул, вытирая глаза, и сообщил, что старый Гримсби побьет его за это. Арабелла, у которой было время рассмотреть его распухшую и бледную щеку, спросила:

— Это твой хозяин? Он бьет тебя?

Мальчик снова кивнул и задрожал.

— Ладно, он не побьет тебя за это, — сказала Арабелла, протягивая руку за халатом, лежавшим на стуле у кровати. — Подожди! Я сейчас встану.

Мальчик, казалось, очень обеспокоился этим известием, и, вжавшись в стену, пристально наблюдал за Арабеллой. Она выскользнула из кровати, сунула ноги в ночные туфли, застегнула халат и осторожно направилась к гостю. Он инстинктивно выставил вперед руку, пытаясь защититься, и Арабелла увидела, что концы его грубошерстных брюк обгорели, а худые ноги и босые ступни сильно обожжены. Она опустилась на колени, с жалостью приговаривая:

— Ой, бедняжка, ты так страшно обжегся!

Он чуть опустил руку, подозрительно глядя на нее.

— Это все старый Гримсби, — сказал он.

У нее перехватило дыхание.

— Что?

— Боязно мне было лезть в трубу-то, — объяснил мальчик. — Иногда там крысы — огромные, злые!

Она содрогнулась.

— И он заставил тебя — таким способом?

— Почитай все так делают, — сказал мальчик, принимая жизнь такой, какой он видел ее.

Она протянула руку.

— Дай мне посмотреть! Я не обижу тебя!

Он выглядел обеспокоенным, но после некоторого раздумья позволил ей осмотреть ногу. Он был удивлен, увидев слезы в ее глазах, ведь по его опыту слабый пол скорее бы стукнул его палкой от швабры, чем стал бы плакать над ним.

— Бедный малыш, бедный малыш! — сказала Арабелла дрогнувшим голосом. — Ты такой худой! Я уверена, ты почти умираешь с голоду! Хочешь есть?

— Я всегда хочу есть, — просто ответил он.

— И замерз, к тому же! — воскликнула она. — Ничего удивительного, в таких обносках! Это жестоко, жестоко! — она вскочила на ноги и принялась сильно дергать за шнур колокольчика.

Мальчик еще раз испуганно всхлипнул и пробормотал:

— Старый Гримсби из меня кишки выпустит! Пойду я!..

— Он и пальцем тебя не тронет! — пообещала Арабелла, ее щеки разгорелись, а глаза сверкали сквозь слезы.

Мальчик пришел к выводу, что она, видно, малость не в своем уме.

— Ну да! — горько заметил он. — Вы-то не знаете старого Гримсби. И не знаете вы его старой бабы! Он мне ребро сломал, было дело!

— Он никогда больше этого не сделает, — сказала Арабелла, повернувшись, чтобы открыть ящик одного из комодов. Она вытащила мягкую шаль, которой еще не так давно оборачивала голову девушке, страдающей от зубной боли, и завернула в нее мальчика, утешительно приговаривая:

— Ну вот, сейчас я тебя укутаю, пока не разожгут огонь, так ведь лучше? Теперь сядь в это кресло и я дам тебе чего-нибудь поесть.

Он позволил усадить себя в кресло, но выражение его лица так красноречиво говорило о недоверии и страхе, что у Арабеллы сжалось сердце. Она пригладила его короткие рыжеватые волосы и успокаивающе сказала:

— Ты не должен бояться меня: обещаю, что не обижу тебя и твоему хозяину не дам этого сделать. Как тебя зовут, малыш?

— Джемми, — ответил он, вцепившись в шаль и не отводя от нее испуганного взгляда.

— А сколько тебе лет?

На это он не смог ответить, так как ему никто не сообщал таких сведений. На вид ему можно было дать лет семь-восемь, но он был так истощен, что мог оказаться и старше. Ожидая прихода горничной, Арабелла задала еще несколько вопросов. Он, казалось, не имел ни малейшего представления о своих родителях, предположив, что он сирота. Когда он заметил, что это расстроило ее, то попытался утешить, сказав, что по утверждению некой миссис Белхем он — дитя любви. Выяснилось, что эта леди воспитывала его до того момента, как он был передан в руки его теперешнего владельца. Расспросы о положении миссис Белхем дали информацию о том, что она частенько бывала под мухой и в таком виде могла до полусмерти зашибить. Арабелла не представляла, что такое «под мухой», но догадалась, что приемная мать Джемми предпочитала крепкие напитки. Она принялась расспрашивать его более подробно и он, почувствовав доверие, поведал ей самым естественным и невыразительным образом такие детали из жизни печного мальчика, что у нее кровь отхлынула от щек. Он рассказал ей с непонятной гордостью о жестокости одного из дружков старого Гримсби, мистера Молиса, главного трубочиста, который был приговорен к двум годам заключения за то, что довел до смерти своего шестилетнего раба.

— К двум годам! — воскликнула Арабелла, потрясенная чудовищной историей, так спокойно рассказанной. — Если бы он украл ярд шелка с фабрики, его бы отправили в ссылку!

Джемми не стал ни опровергать, ни соглашаться с этим утверждением, храня беспокойное молчание. Он увидел, что молодая леди очень рассердилась, и хотя ее гнев, казалось, не был направлен на него, опыт научил его не рисковать понапрасну, иначе быстро шмякнут головой об стену. Он вжался в угол кресла и поплотнее завернулся в шаль.

Раздался стук в дверь, и вбежала весьма взволнованная служанка.

— Это вы звонили, мисс? — удивленно спросила она. Затем ее взгляд упал на гостя Арабеллы, и она тихонько вскрикнула. — Ой, мисс! Как я напугалась! Это этот маленький дьявол устроил переполох! Он — мальчик трубочиста, мисс, и тот уже обыскался его! Ну-ка пошли со мной, ты, ужасный мальчишка!

Джемми, услышав знакомый язык, захныкал, что он не сделал ничего плохого.

— Замолчи! — сказала Арабелла, опуская руку на его костлявое маленькое плечо. — Я хорошо знаю, что это мальчик трубочиста, Мария, и если ты посмотришь на него, то увидишь, как с ним обращались! Сходи вниз, будь любезна, и принеси ему немного еды, и пришли кого-нибудь разжечь огонь.

Мария уставилась на нее почти в полуобморочном состоянии.

— Мисс, — с трудом выговорила она, — для маленького, грязного печного мальчика?

— Когда его искупают, — спокойно сказала Арабелла, — он не будет грязным. Мне понадобится много теплой воды и ванна. Но сначала огонь, и немного молока и еды для бедняжки.

Оскорбленная горничная вскинула голову.

— Я надеюсь, мисс, вы не хотите, чтобы я мыла это противное маленькое создание! Я не знаю, что бы сказала ее светлость по этому поводу!

— Не беспокойся! — сказала Арабелла. — Я не попрошу тебя сделать ничего такого, что я могла бы попросить у девушки с более мягким сердцем. Иди и сделай то, что я тебе сказала, и попроси Бекки подняться сюда!

— Бекки? — удивленно переспросила Мария.

— Да, девушку, у которой болели зубы. А когда ты принесешь еду — хлеб с маслом и немного мяса будет в самый раз, и не забудь молоко! — можешь послать кого-нибудь сказать лорду Бридлингтону, что я очень хочу его видеть.

Мария перевела дыхание и пробормотала:

— Но, мисс, его светлость в постели и спит.

— Что ж, пусть его разбудят! — нетерпеливо сказала Арабелла.

— Мисс, я не решусь никогда в жизни! Он приказал не беспокоить его до девяти часов, и его светлость не придет, пока он не побреется и не оденется, нет, он не придет!

Арабелла обдумала этот вопрос и пришла к выводу, что умнее отложить помощь его светлости на некоторое время.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я сейчас же оденусь и сама пойду к трубочисту. Скажи ему, пусть подождет!

— Идти к трубочисту… одеваться… мисс, да что вы! И этот мальчишка будет смотреть на вас! — воскликнула шокированная Мария.

— Не будь дурой, Мария! — перебила ее Арабелла, топая ногой. — Он едва ли старше моего младшего брата дома! Иди, пока у меня не кончилось терпенье.

Но ничто не смогло заставить ее уйти, пока она не соорудила ширму между удивленным Джемми и его покровительницей. Затем она поспешила прочь, чтобы разнести по всему дому новость, что мисс сошла с ума и скорее всего ее сегодня же увезут в Бедлам. Но так как она не могла не выполнить поручение для гостя, столь опекаемого ее госпожой, она передала просьбу Арабеллы Бекки и снизошла до того, чтобы доставить поднос с едой в комнату.

Джемми, притаившийся в большом кресле, был немало озадачен таким неожиданным поворотом событий и не понимал, что с ним намерены делать. Но он прекрасно понял назначение тарелки с холодным мясом и половиной буханки хлеба, и его глаза заблестели. Арабелла, наконец одевшись и наскоро причесав волосы, усадила мальчика за еду, а сама поспешила на бой с грозным мистером Гримсби, нехотя ожидающим ее в передней.

Следующая сцена, сопровождаемая изумленными взглядами лакея, двух хихикающих горничных и кухонного мальчика, явно заслуживала лучшей аудитории. Мистер Бьюмарис, например, получил бы от нее огромное наслаждение. Мистер Гримсби, зная, что симпатии знакомых ему слуг на его стороне и увидев, что его противник — какая-то девчонка, сразу ринулся в атаку, быстро перечислив многочисленные пороки Джемми и призывая Арабеллу не верить ни одному слову этого дьяволенка. Но он скоро обнаружил, что там, где Арабелле не хватало роста, она брала силой духа. Она полностью опровергла его характеристику, данную мальчику, и предупредила мистера Гримсби о его конченой судьбе. Она бросила ему в лицо все синяки и ожоги Джемми и потребовала ответить ей за них, если он рискнет. Он не рискнул. Она уверила его, что никогда не позволит Джемми вернуться к нему, а когда он попытался указать на свои неоспоримые права на мальчика, она пришла в такую ярость, что он струсил. Она заявила, что если он хочет поговорить о своих правах, пусть делает это в магистрате, а при этом страшном слове его покинули последние остатки мужества. Несчастье, приключившееся с его другом, мистером Молисом, все еще было живо в его памяти, и он не желал иметь никаких дел с несправедливым Законом. Без сомненья, молодая леди, живущая в таком доме, имела связи с теми, кто мог, попроси она их, запросто испортить жизнь бедному трубочисту. Поэтому разумному человеку лучше было отступить при таком положении вещей, тем более, что найти печных мальчиков не составляло труда, а Джемми никогда не имел большого успеха в этом деле. Поэтому мистер Гримсби, согнувшись почти пополам, стал осторожно пробираться к выходу, одним духом уверив Арабеллу, что она может держать Джемми у себя сколько захочет, и что бы ни говорил этот неблагодарный выродок, он всегда был ему как отец.

Окрыленная победой, Арабелла возвратилась в свою комнату, где обнаружила пустой поднос и Джемми, беспокойно наблюдающего за приготовлениями к купанью. Вместительная сидячая ванна стояла перед огнем, и Бекки выливала туда последнее из трех больших ведер с горячей водой. Что бы Бекки ни думала о печных мальчиках, она питала рабскую привязанность к Арабелле и готова была охотно исполнять все, что мисс пожелает.

— Сначала, — живо сказала Арабелла, — я должна вымыть его и приложить базиликовую мазь к ожогам на ногах. Затем нужно достать какую-нибудь одежду. Бекки, ты знаешь, где есть подходящий детский магазин в Лондоне?

Бекки с готовностью закивала, перебирая пальцами передник. Она осмелилась сказать, что только что отослала домой костюмчик для брата Бена, и мать была очень довольна.

— У тебя есть младшие братья? Тогда ты должна точно знать, что купить этому ребенку! — сказала Арабелла. — Теплую куртку и короткие штаны, и рубашку — и, да, конечно! — ботинки и чулки! Подожди, я дам тебе денег, а ты пойдешь и немедленно купишь все эти вещи.

— Если позволите, мисс, — твердо сказала Бекки, — думаю, я должна вам помочь сначала вымыть его. — И мудро добавила: — Он скорей всего будет драться, мисс, не привык он к этому.

Она оказалась полностью права. Джемми сражался, как тигр, защищающий свою шкуру, и был глух к утешениям и увещеваниям. Но обе девушки имели некоторый опыт в воспитании младших братьев: они освободили Джемми от лохмотьев и, бесчувственные к его рыданиям и протестам, окунули его, отчаянно вырывающегося, в ванну, и тщательно отскребли каждый дюйм его худенького тела.

Истошные вопли Джемми были слышны далеко за пределами комнаты и даже достигли ушей леди Бридлингтон. Добрая леди не могла поверить, что такие крики доносятся из ее собственного дома и уже собиралась позвонить и послать Клару Кроули выяснить, что это за ребенок производит на улице такой шум, как вдруг вопли прекратились (Джемми вынули из ванны и завернули в теплое полотенце). Она уже почти заснула, когда в комнату осторожно вошла мисс Кроули с подносом для завтрака в руках и с известием о том, что мисс Арабелла сошла с ума: привела в свою комнату грязного маленького мальчишку и не отпускает его. Едва только удивленная леди Бридлингтон смогла ухватить суть рассказа, как появилась сама Арабелла. Ее приход освободил мисс Кроули от необходимости приводить свою госпожу в чувство при помощи нюхательной соли и воды, так как у той случился нервный спазм необычайной силы. Леди Бридлингтон теперь осознала, что от нее ждут не только приюта для мальчишки, подобранного где-то в канаве, но и того, что она будет преследовать по закону его бывшего хозяина всеми возможными способами. Арабелла толковала что-то о правах и магистрате и о таких жестокостях, что леди Бридлингтон даже не смогла допить свой кофе; а также о том, что сделал бы папа в такой чудовищной ситуации. Леди Бридлингтон застонала и слабо проговорила:

— Ты не можешь этого делать. Мальчика нужно отдать обратно хозяину. Ты не понимаешь!

— Не могу? — закричала Арабелла, и ее глаза вспыхнули. — Не могу, мэм? Прошу прощенья, но это вы ничего не поняли! Если бы вы видели эти ужасные следы побоев на спине у бедняжки, и ребра, просвечивающие сквозь кожу, вы бы так не говорили!

— Нет, нет, Арабелла, ради всего святого, — молила ее крестная. — Я не позволю тебе держать его здесь! Где Фредерик? Моя дорогая, конечно, все это ужасно, и мы посмотрим, что можно сделать, но дай мне хотя бы одеться. Клара, где его светлость?

— Его светлость, миледи, — с удовольствием ответила Клара, — позавтракав, поехал кататься в парк, по своей привычке. Камердинер его светлости доложил ему, что у мисс в комнате находится печной мальчик, а его светлость сказал, что его нужно немедленно выставить из дома.

— Этого не будет! — без обиняков сказала Арабелла.

Леди Бридлингтон, заметив, что это абсолютно в стиле Фредерика, — отдать приказ и уйти, а о выполнении пусть заботятся другие, — решила отложить рассмотрение этого вопроса, пока сын не присоединится к ней и не окажет ей поддержку. Она уговорила Арабеллу пойти пока к себе, и, с отвращением посмотрев на поднос с завтраком, попросила Клару принести ей ароматической соли.

Когда лорд Бридлингтон вернулся с утренней прогулки, он был раздосадован, узнав, что ничего не сделано по поводу печного мальчика, за исключением того, что мисс послала одну из младших служанок купить ему одежду. Он все еще размышлял над этим, когда вниз спустилась его мать и чуть ли не упала ему на шею.

— Слава Богу, ты пришел, наконец, — проговорила она. — Почему ты уехал из дома в такой момент? Я чуть с ума не сошла! Она хочет, чтобы я взяла этого мальчика в качестве пажа!

Фредерик повел ее в зал на первом этаже и плотно закрыл дверь перед заинтересованным дворецким. Затем он потребовал объяснений по этому делу, так как сам он не в состоянии в нем разобраться. Его мать дошла как раз до середины истории, когда вошла Арабелла, ведя за руку вымытого и одетого Джемми.

— Доброе утро, лорд Бридлингтон, — спокойно сказала она. — Я рада, что вы вернулись домой, так как вы лучше всех сможете мне помочь, решив, что делать с Джемми.

— Конечно, я могу это сделать, мисс Тэллент, — отвечал он. — Мальчик должен быть без сомнения возвращен тому, кому он принадлежит. С вашей стороны было совершенно неуместно, если вы позволите мне так выразиться, вставать между ним и его хозяином.

Он встретил взгляд, который удивил его.

— Я никому не позволю, лорд Бридлингтон, говорить мне, что спасти беспомощного ребенка от жестокости его хозяина-монстра — это неуместно! — сказала Арабелла.

— Нет-нет, моя дорогая, конечно, нет! — быстро вмешалась леди Бридлингтон. — Фредерик не имел в виду… Но, видишь ли, в таких печальных случаях ничего нельзя поделать! То есть… я уверена, что Фредерик поговорит с этим человеком… припугнет его…

— Но, мама…

— А Джемми? — потребовала ответа Арабелла. — Что вы будете делать с ним?

Его светлость с неприязнью посмотрел на кандидата в пажи. Джемми тщательно отмыли, но никакое количество мыла и воды не могло превратить его в привлекательного ребенка. У него было худое маленькое лицо, широкий рот, в котором не хватало переднего зуба, и очень курносый нос. Картину завершали короткие, кое-как обстриженные, прямые волосы и оттопыренные уши.

— Я не знаю, чего вы хотите от меня, — раздраженно сказал его светлость, — но если бы вы имели хоть какое-нибудь представление о законах, касающихся подмастерьев, вы бы понимали, что невозможно просто так украсть этого ребенка у его хозяина.

— Когда хозяин подмастерья обращается с ним так, как обращались с этим мальчиком, — отрезала Арабелла, — он сам заслуживает наказания. Более того, этот человек знает об этом, и, уверяю вас, он не ждет, чтобы Джемми вернулся к нему!

— Я вижу, вы думаете, что я приму этого мальчика, — нервно сказал Фредерик.

— Нет, я так не думаю, — отвечала Арабелла несколько неуверенным голосом, — я только подумала, что вы могли бы… выказать некоторое участие к ребенку, оказавшемуся в таком несчастном положении.

Фредерик покраснел.

— Да, конечно, мне очень жаль, но…

— А вы знаете, что его хозяин поджигал огонь на каминной решетке, чтобы заставить его лезть вверх по трубе? — перебила Арабелла.

— Ну, я полагаю, он бы не полез, если бы… да-да, это ужасно, я понимаю, но трубы должны прочищаться, в конце концов, иначе что бы стало с нами всеми?

— О, если бы папа был здесь! — воскликнула Арабелла. — Я вижу, что с вами бесполезно разговаривать, поскольку вы эгоистичны и бессердечны и не думаете ни о чем, кроме своего комфорта!

Именно в этот неподходящий момент распахнулась дверь, и дворецкий доложил о двух утренних посетителях. Впоследствии он объяснял эту ошибку, которую ощутил так же остро, как и его госпожа: он считал, что мисс находится наверху, в спальне, с тем ребенком. Фредерик сделал торопливый жест, указывающий, что гостей нельзя впускать, но было уже поздно. В комнату входили лорд Флитвуд и мистер Бьюмарис.

Прием был неожиданным. Леди Бридлингтон не могла сдержать сдавленного стона. Ее сын прирос к полу с вспыхнувшим лицом и едва ли напоминал живого человека. Мисс Тэллент, также покрасневшая, прикусила губу и, резко повернувшись, отвела ребенка к стулу у стены, мягко попросив его сесть и быть хорошим мальчиком.

Лорд Флитвуд, моргая, смотрел на эту сцену. Брови мистера Бьюмариса поползли вверх, но он, не выдав своего удивления, наклонился и поцеловал безжизненную руку леди Бридлингтон:

— Доброе утро, надеюсь, мы не помешали? Я зашел пригласить мисс Тэллент покататься со мной в Ботанических садах. Говорят, там как раз распустились весенние цветы.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр, — вежливо сказала Арабелла. — Но у меня есть более важные дела на сегодняшнее утро.

Леди Бридлингтон взяла себя в руки.

— Моя милая, мы можем все это обсудить и позднее. Я уверена, тебе будет очень полезно подышать воздухом. Отошли этого… этого ребенка на кухню и…

— Благодарю вас, мэм, но я не уйду из дома, пока не решу, что нужно сделать с Джемми.

Лорд Флитвуд, с откровенным любопытством рассматривающий мальчика, спросил:

— Джемми, да? Э… Это ваш приятель, мисс Тэллент?

— Нет, это печной мальчик, который по ошибке спустился по дымоходу в мою спальню, — ответила Арабелла. — С ним обходились самым постыдным образом, а он еще совсем ребенок, вы же видите — не старше семи или восьми лет!

Чувства переполнили ее и голос задрожал. Мистер Бьюмарис с любопытством взглянул на нее.

— Как, неужели? — с легким сочувствием сказал лорд Флитвуд. — Это очень плохо. Некоторые из этих трубочистов просто бесчувственные животные! И должны быть заключены в тюрьму!

— Да, именно об этом я и говорила лорду Бридлингтону, — порывисто сказала Арабелла, — но он, кажется, ничего не понимает!

— Арабелла! — взмолилась леди Бридлингтон. — Лорда Флитвуда не могут интересовать подобные вопросы.

— О, уверяю вас, мэм, меня интересует все, что интересует мисс Тэллент! Вы спасли этого ребенка, не так ли? Что ж, это чертовски благородный поступок! Хотя это дитя не назовешь привлекательным!

— Какое это имеет значение? — презрительно сказала Арабелла. — Интересно, милорд, как бы выглядели вы или я, воспитай нас с рождения пьяница-мачеха, а потом бы нас отдали жестокому хозяину и вынудили заниматься ненавистной работой!

Мистер Бьюмарис осторожно подошел к стулу, стоящему несколько в стороне, и положил руки на его спинку, не сводя глаз с лица Арабеллы.

— Да, да! Именно так! — быстро согласился лорд Флитвуд.

Лорд Бридлингтон выбрал явно не лучший момент, чтобы вмешаться в разговор:

— Без сомненья, все так, как вы говорите, мэм, но это едва ли тема для обсуждения в гостиной моей матери! Позвольте мне попросить вас…

Арабелла яростно повернулась к нему, ее глаза блестели от слез, голос срывался от негодования.

— Я не буду молчать! Это тема, которую следует обсуждать во всех порядочных гостиных. О, я не хотела вас обидеть, мэм! Но если бы вы видели раны на этом детском теле, вы не могли бы отказать в помощи ему! Жаль, что я не привела вас в мою комнату, когда мыла его в ванне. Ваше сердце не осталось бы равнодушным!

— Да, но, Арабелла, мое сердце не равнодушно, — запротестовала огорченная крестная. — Только мне не нужен паж, да он слишком мал и некрасив! Кроме того, трубочист скорее всего будет предъявлять свои права на него, потому что, что бы ты ни думала, если этот мальчик — его подмастерье, а так оно и есть…

— На этот счет, мэм, вы можете быть спокойны. Его хозяин никогда не решится предъявлять претензии. Он прекрасно знает, что его могут вызвать в магистрат, потому что я ему так сказала, а он не сомневается во мне! Боже, да он трясется от каждого слова и вылетел из дома со всей быстротой, на которую был способен!

Мистер Бьюмарис наконец заговорил:

— Вы противостояли трубочисту, мисс Тэллент? — спросил он, и странная улыбка появилась на его губах.

— Конечно! — отвечала она, безразлично скользнув по нему взглядом.

Леди Бридлингтон неожиданно осенило.

— Его нужно отдать в приют, вот что! Фредерик, ты узнаешь, как это устроить.

— Нет, нет, не нужно, — воскликнула Арабелла. — Это будет хуже всего. Что вы думаете, они могут сделать с ним, кроме как послать его выполнять единственную работу, которую он знает? А он боится этих страшных труб! Если бы это не было так далеко, я послала бы его к папе, но как такой маленький мальчик может путешествовать один?

— Нет, конечно, нет! — сказал лорд Флитвуд. — Тут и думать не о чем.

— Лорд Бридлингтон, неужели вы допустите, чтобы ребенок и дальше влачил столь жалкое существование, — просила Арабелла, умоляюще сложив руки. — Вы ведь так богаты!

— Этого не должно быть! — опрометчиво заявил Флитвуд. — Ну, решайте, Бридлингтон!

— Но почему я? — воскликнул Фредерик. — Кроме того, что я могу сделать с этим ребенком? Это самая большая нелепость, которую я видел в жизни!

— Лорд Флитвуд, а вы не возьмете Джемми? — сказала Арабелла, просительно глядя на него.

Его светлость смутился.

— Ну, я не думаю… Видите ли, мэм… На самом деле… Черт побери, леди Бридлингтон права! Приют! Вот решение проблемы!

— Недостойно, Чарльз! — сказал мистер Бьюмарис.

Разгневанный лорд Бридлингтон повернулся к нему.

— Что ж, если вы так считаете, Бьюмарис, может, вы возьмете это несчастное созданье?

И тогда мистер Бьюмарис, взглянув в сверкающие глаза Арабеллы, поразил всех в компании, да и себя самого.

— Да, — сказал он. — Я возьму его.

IX

Эти простые слова подействовали на присутствующих с ошеломляющим эффектом. У лорда Флитвуда отвисла челюсть. Леди Бридлингтон и ее сын с выпученными глазами уставились на мистера Бьюмариса. Арабелла взглянула на него с изумлением и первая нарушила молчание.

— Вы? — спросила она с таким недоверием в голосе, что мистер Бьюмарис окончательно понял, какого она о нем мнения.

Чуть горькая улыбка искривила его губы.

— А почему нет? — сказал он.

Ее глаза изучали его лицо.

— Но что бы вы стали делать с ним? — потребовала она ответа.

— Не имею ни малейшего представления, — признался он. — Я надеюсь, может быть, вы скажете мне, что я должен с ним делать, мисс Тэллент.

— Если я позволю вам взять его, вы отправите его в приют, как лорд Флитвуд, — с отчаяньем в голосе сказала она.

Его светлость невнятно запротестовал.

— У меня очень много пороков, — ответил мистер Бьюмарис, — но на мое слово можно положиться, поверьте мне! Я не отошлю его в приют, равно как и не верну его хозяину.

— Вы, должно быть, сошли с ума! — воскликнул Фредерик.

— С вашей стороны естественно так подумать, — сказал мистер Бьюмарис, бросив на него презрительный взгляд.

— А вы подумали, что скажут люди? — спросил Фредерик.

— Нет, и не собираюсь забивать себе голову тем, что меня так мало интересует, — парировал мистер Бьюмарис.

Арабелла мягко сказала:

— Если вы говорите искренне, сэр, то вы совершаете очень благородный поступок — может быть, лучший поступок за всю вашу жизнь. Я благодарю вас!

— Действительно, лучший поступок за всю мою жизнь, мисс Тэллент, — сказал он, опять странно улыбнувшись.

— Что вы будете делать с ним? — снова спросила Арабелла. — Не думайте, я не хочу, чтобы вы усыновили его или что-нибудь в этом роде! Его нужно выучить достойному ремеслу, только я не знаю, что лучше всего подойдет ему!

— Возможно, — предположил мистер Бьюмарис, — что у него свои взгляды на этот предмет. Ну, Джемми, чем бы ты хотел заняться?

— Да, что бы ты хотел делать, когда вырастешь? — ласково сказала Арабелла, опустившись на колени рядом с Джемми. — Скажи мне!

Джемми, наблюдавший все происходившее с напряженным вниманием, не слишком хорошо понял, что к чему, но его быстрый, живой ум кокни[19] осознал, что никто из этих щеголей, даже тот толстый, сердитый, не желает ему зла. Испуганное выражение его глаз уступило место хитроватой сообразительности. Он ответил своей защитнице без колебаний:

— Выдам старому Гримсби хук справа! — сказал он.

— Да, милый, конечно, и я надеюсь, ты поступишь так со всяким, кто будет плохо с тобой обращаться, — сказала Арабелла с теплотой в голосе. — Но какое занятие ты выберешь, чтобы зарабатывать себе на жизнь?

Мистер Бьюмарис понимающе поджал губы. Значит, у маленькой Тэллент были братья, не так ли?

Леди Бридлингтон выглядела смущенной, а ее сын негодовал. Лорд Флитвуд, приняв к сведению, что Арабелла нечаянно выдала свое знание боксерского жаргона, критически оглядел Джемми и высказал свое мнение, что особенности телосложения мальчика вряд ли позволят ему стать профессиональным боксером.

— Конечно, нет! — сказала Арабелла. — Подумай, Джемми! Что бы ты мог делать, как ты считаешь?

Постреленок задумался, в то время как вся компания терпеливо ждала.

— Подметать перекрестки, — произнес он наконец. — Тогда я мог бы держать под уздцы проезжающих лошадей.

— Держать лошадей? — повторила Арабелла. Ее глаза заблестели. — Ты любишь лошадей, Джемми?

Джемми с готовностью кивнул. Арабелла торжествующе оглядела присутствующих.

— Тогда я знаю, что нужно сделать! — сказала она. — Это касается вас, мистер Бьюмарис! Именно вы должны о нем позаботиться!

Мистер Бьюмарис с усилившимся дурным предчувствием ждал, какой удар его постигнет.

— Он должен научиться ухаживать за лошадьми, а потом, когда он станет старше, вы сделаете его своим грумом! — сияя от радости, сказала Арабелла.

Мистер Бьюмарис, чей взгляд на то, что поручать маленьким мальчикам смотреть за чистокровными лошадьми, является непростительной ошибкой, был настолько недвусмыслен, насколько и хорошо известен, ответил не дрогнувшим голосом:

— Определенно, я могу. Будущее будет зависеть от…

— Но вы же не любите ездить с грумом на запятках! — воскликнул лорд Бридлингтон. — Вы говорили не знаю сколько раз…

— Я очень бы желал, Бридлингтон, чтобы вы воздержались от ваших бессмысленных замечаний, — сказал мистер Бьюмарис.

— Но этот ребенок еще слишком мал, чтобы быть грумом! — заметила леди Бридлингтон.

Арабелла погрустнела.

— Да, к сожалению, — сказала она печально. — Но это было бы как раз подходящим занятием для него, если бы мы только знали, что с ним делать, пока он не подрастет!

— Я думаю, — сказал мистер Бьюмарис, — что пока я просто перевезу его к себе и передам под надзор моей домоправительнице, а дальнейшее мы обсудим с вами вдвоем, мисс Тэллент.

Он был награжден сияющим взглядом.

— Я не думала, что вы так добры! — сказала Арабелла. — Это замечательное решение, так как бедный малыш нуждается в хорошем питании, и я уверена, что в вашем доме он его получит! Послушай, Джемми, ты поедешь с этим джентльменом, он будет твоим новым хозяином. Веди себя хорошо и делай все, что он тебе скажет!

Однако всем было понятно, что Джемми, ухватившийся за подол ее платья, предпочитал остаться с ней. Склонившись над ним, она потрепала его по плечу.

— Нет, милый, ты не можешь остаться со мной, и я уверена, что там тебе понравится намного больше, потому что у этого господина очень много лошадей и он наверняка позволит тебе на них полюбоваться. Вы приехали сюда в вашем парном экипаже, сэр?

Мистер Бьюмарис поклонился.

— Ну вот, слышишь, Джемми? — сердечно сказала Арабелла. — Ты поедешь в карете, запряженной двумя красивыми серыми лошадьми!

— Я сегодня на гнедых, — сказал мистер Бьюмарис извиняющимся тоном. — Мне очень жаль, но я подумал, что, может быть, нужно ему об этом сказать.

— Вы сделали абсолютно правильно, — одобрила Арабелла. — Детям врать нельзя! Джемми, гнедые лошадки, блестящие коричневые лошадки! Как здорово ты прокатишься!

Очевидно, постреленок решил, что она права. Он выпустил подол ее платья и пристально посмотрел на своего нового хозяина.

— Хорошие лошадки? — подозрительно спросил он.

— Хорошие лошадки, — серьезно подтвердил мистер Бьюмарис.

Джемми соскользнул со стула.

— Вы меня не обманываете? Вы не отдадите меня назад старому Гримсби?

— Нет, я этого не сделаю. Пойдем, посмотрим на моих лошадей!

Джемми заколебался, глядя на Арабеллу. Она тотчас же взяла его за руку и сказала:

— Да, давайте пойдем и посмотрим.

Когда Джемми увидел лошадей, которых водили взад и вперед по улице, его глаза расширились и он затаил дыхание от восторга.

— Здоровские лошади! — сказал он. — Я буду ими править, хозяин?

— Нет, не будешь, — сказал мистер Бьюмарис. — Но зато ты можешь сесть рядом со мной.

— Да, сэр! — сказал Джемми, сразу почувствовав человека, облеченного властью.

— Тогда полезай наверх! — сказал мистер Бьюмарис, поднимая его и сажая в экипаж. Он обернулся и увидел, что Арабелла протягивает ему руку. Он взял ее и задержал на секунду.

— У меня нет слов, чтобы отблагодарить вас! — сказала она. — Вы дадите мне знать, как он?

— Вы можете не беспокоиться, мисс Тэллент, — сказал он, поклонившись. Он взял уздечки в руки и взобрался наверх, откуда зловеще посмотрел на лорда Флитвуда, сопровождавшего их и теперь прощавшегося с Арабеллой.

— Поедем, Чарльз!

Лорд Флитвуд вздрогнул и торопливо ответил:

— Нет, нет, я пройдусь пешком! Не беспокойтесь обо мне, мой дорогой друг!

— Поедем, Чарльз! — повторил мистер Бьюмарис ласково.

Лорд Флитвуд, чувствуя на себе взгляд Арабеллы, вздохнул и сказал:

— Ну, хорошо!

Он сел в экипаж, расположившись так, что Джемми очутился между ним и мистером Бьюмарисом.

Мистер Бьюмарис кивнул груму и выровнял лошадей, рванувших с места.

— Трус, — бросил он.

— Неправда, я не трус! — запротестовал его светлость. — Но все дураки со всего Лондона будут на нас пялиться! Я не могу понять, что на тебя нашло, Роберт! Ты не можешь держать этого ребенка на Маунт-стрит! Если это выплывет — а это обязательно выплывет — я думаю, ты понимаешь, что все решат, что это твой внебрачный ребенок.

— Это как-то не пришло мне в голову, — признался мистер Бьюмарис. — Я уверен, мне не стоит об этом задумываться, мисс Тэллент наверняка не стала бы.

— Черт побери, похоже, что этот набитый дурак Бридлингтон впервые в жизни оказался прав! Ты на самом деле сошел с ума!

— Абсолютно справедливо, и я уже полчаса знаю об этом.

Лорд Флитвуд посмотрел на него с некоторой тревогой.

— Знаешь, Роберт, если ты не будешь осторожнее, ты очень скоро очутишься перед алтарем! — сказал он.

— Нет, она обо мне невысокого мнения, — ответил мистер Бьюмарис. — Думаю, мой следующий шаг — это выследить некоего человека, известного нам под именем «старого Гримсби».

— Что? — выдохнул Флитвуд. — Но ведь она не просила тебя об этом!

— Нет, но я думаю, она этого ждет от меня.

Он увидел, что при упоминании имени трубочиста Джемми бросил на него быстрый тревожный взгляд, и поспешил его успокоить:

— Нет, нет, я не собираюсь ему тебя отдавать.

— Роберт, я никогда в жизни не подумал бы, что ты можешь так влипнуть! — сказал его друг с грубоватой откровенностью. — Сначала ты позволяешь маленькой Тэллент навязать тебе этого чертенка, а теперь ты собираешься заняться поисками какого-то трубочиста! Ты! Но ведь это неслыханно!

— Да, и более того, у меня есть сильное подозрение, что на этом мои благотворительные дела не кончатся, — задумчиво сказал мистер Бьюмарис.

— Я понял, в чем дело, — заметил Флитвуд после того, как он несколько секунд изучал профиль своего друга. — Тебя так сильно задевает то, что она не обращает на тебя внимания, что ты готов сделать что угодно, лишь бы заслужить его.

— Да, — мягко ответил мистер Бьюмарис.

— Ты бы лучше поостерегся! — сказал его умудренный опытом друг.

— Хорошо, — снова согласился мистер Бьюмарис.

Оставшуюся часть их короткого пути лорд Флитвуд посвятил тому, что суровым тоном прочитал лекцию о вероломстве людей, которые, не имея серьезных намерений, пытаются отбить у своих друзей самых завидных невест сезона, а также, для порядка, в возвышенном стиле осудил закоренелых распутников, соблазняющих невинных деревенских дев.

Мистер Бьюмарис выслушал его с крайне дружелюбным видом и прервал его только раз, чтобы поаплодировать в конце последнего возвышенного пассажа.

— Очень хорошо сказано, Чарльз, — сказал он с одобрением. — Откуда ты это содрал?

— Черт! — с чувством произнес его светлость. — Ну, хорошо, я умываю руки и надеюсь, что она заставит тебя повертеться.

— У меня есть сильное предчувствие, — ответил мистер Бьюмарис, — что твои надежды сбудутся.

Лорд Флитвуд замолчал, и так как мистер Бьюмарис не собирался изливать перед ним душу, то остаток пути до Маунт-стрит они посвятили обсуждению вопроса, выиграет ли боксер-новичок предстоящий бой с признанным чемпионом.

Мистер Бьюмарис был осторожен и пока не хотел никому открывать свои настоящие намерения. Он сам вовсе не был в них уверен, однако было очевидно, что он заехал на Парк-стрит по причинам, точно описанным его другом, и что когда он увидел Арабеллу, сражающуюся за будущее ее малопривлекательного протеже, чувство, охватившее его, настолько его ослепило, что почти лишило разума.

Ее не остановило то, что ее поведение, не соответствующее поведению благовоспитанной девицы, будут обсуждать. Она нисколько не смутилась, когда два джентльмена, два светских льва обнаружили, что она занята хлопотами о ребенке, чей социальный статус был настолько низок, что нельзя было и думать о каком-либо приближении к их кругу. «Ни в коей мере, — в волнении думал мистер Бьюмарис, — не дала она нам понять, что она думает о таких бездельниках, как мы! Мы могли бы отправиться к дьяволу — ее бы это не огорчило. Я мог бы сделать из нее посмешище, просто пересказав то, что увидел — если бы мог! Знала ли она это? Беспокоило ли ее это? Ни на грош это не беспокоило малышку Тэллент! Но нужно остановить Чарльза, чтобы он не разнес эту историю по всему городу».

Мистер Бьюмарис, всерьез увлекшись охотой, был достаточно опытным охотником, чтобы преследовать свою жертву слишком настойчиво. Он пропустил несколько дней, прежде чем сделал следующую попытку приблизиться к Арабелле. В следующий раз он встретил ее на балу у Чарнвудов. Он попросил ее станцевать с ним один из контрдансов, но когда им пришло время занять место в ряду танцующих, повел ее к диванчику, сказав:

— Не возражаете, если вместо этого мы с вами присядем? Во время танца спокойно поговорить невозможно, а я должен посоветоваться с вами по поводу нашего воспитанника.

— О, конечно! — ответила она ласково. — Я так волнуюсь, как он там! — Она уселась, сжав в руках веер, и вопросительно подняла на него глаза. — Ему хорошо? Он счастлив?

— Насколько мне известно, — осторожно ответил мистер Бьюмарис, — он не только быстро и в полной мере поправил свое здоровье, но еще и получает необычайное удовольствие от своего поведения, которое, по-видимому, скоро освободит меня от услуг моего обслуживающего персонала.

Арабелла задумалась. Мистер Бьюмарис отметил это по тому, как она наморщила лоб.

— Он очень шалит? — наконец спросила она.

— Если верить моей домоправительнице, мисс Тэллент, но, смею сказать, ей ни в коем случае нельзя доверять, — он — вместилище стольких грехов, что их трудно и сосчитать.

Казалось, она приняла это совершенно спокойно, так как понимающе кивнула.

— Прошу вас, не думайте, я не стал бы обременять вас чем-либо настолько несущественным, как жалобы простой домоправительницы! — сказал мистер Бьюмарис умоляющим тоном. — Лишь крайне затруднительное обстоятельство могло заставить меня заговорить с вами по этому поводу!

На ее лице появилось испуганное и заинтересованное выражение.

— Видите ли, — сказал он извиняющимся тоном, — все дело в Альфонсе.

— В Альфонсе?

— Мой шеф-повар, — объяснил мистер Бьюмарис. — Конечно, мэм, если вы скажете, он уйдет! Но, должен признаться, его уход причинит мне серьезные хлопоты. Строго говоря, я не могу утверждать, что распорядок моей жизни пошатнется, так как, без сомнения, на свете есть другие повара, которые умеют делать такое же суфле и которые не будут приходить в такое возмущение из-за набегов маленьких мальчиков на кладовую!

— Но это совершенный абсурд, мистер Бьюмарис! — строго сказала Арабелла. — Вы хотите от Джемми невозможного! Конечно, он очень плохо воспитан: с такими детьми всегда так, если только их дух не сломлен окончательно, и мы должны благодарить Бога, что его дух не сломлен!

— Вы абсолютно правы! — согласился мистер Бьюмарис, удивленный ее мудростью. — Я тотчас же представлю вашу точку зрения Альфонсу.

Арабелла покачала головой.

— О нет! Вряд ли это поможет! Иностранцы, — убежденно сказала она, — не имеют ни малейшего понятия о том, как обращаться с детьми. Что же делать?

— У меня такое чувство, — сказал мистер Бьюмарис, — что Джемми будет полезен деревенский воздух.

Это предложение нашло поддержку.

— Нет ничего лучше! — согласилась Арабелла. — Кроме того, нет никаких причин, чтобы позволять ему вас тиранить. Только как это сделать?

Почувствовав огромное облегчение от того, что все прояснилось, мистер Бьюмарис сказал:

— Мне только что пришло в голову, мэм, что если бы я отвез его в Хэмпшир, где у меня поместье, я бы без сомнения нашел там какое-нибудь уважаемое семейство, готовое взять его на воспитание.

— Кто-нибудь из местных жителей! Это именно то, что надо! — воскликнула Арабелла. — Но только совсем простой дом и умная женщина, которая будет о нем заботиться! Только, боюсь, ей нужно будет заплатить небольшую сумму, чтобы она это сделала.

Мистер Бьюмарис, который считал, что никакая сумма не будет слишком большой, если она поможет ему избавить свой дом от одного маленького чертенка, который вот-вот мог его развалить, благородно наклонил голову и сказал, что он предвидел эту необходимость и готов заплатить. Здесь Арабелле пришло в голову, что он имел все основания ожидать, что такая богатая наследница, как она, может сама обеспечить своего протеже; и в запутанных выражениях она принялась объяснять, почему в настоящий момент она не может этого сделать. Когда она, казалось, уже совсем безнадежно запуталась, мистер Бьюмарис прервал ее.

— Нет, нет, мисс Тэллент! — сказал он. — Не отнимайте у меня возможности совершить благородный поступок, прошу вас!

Итак, Арабелла не только не отняла у него эту возможность, но и подарила такую благодарную улыбку, что он почувствовал себя вполне вознагражденным.

— Вы действительно впали в немилость у леди Бридлингтон? — спросил он заинтересованно.

Она засмеялась, но у нее был слегка виноватый вид.

— Я была в немилости, — призналась она, — но когда она увидела, что об этой истории не говорят, она меня простила. Она была убеждена, что все будут надо мной смеяться. Как будто бы я стала обращать на это внимание, когда я только выполняла свой долг!

— Конечно нет!

— Знаете, я уже начала верить, что все в городе — все светские люди, я имею в виду, — бессердечны и эгоистичны, — доверительно сказала она. — Боюсь, я не вполне корректно вела себя по отношению к вам — леди Бридлингтон даже уверяет меня, что я была очень грубой! — но я тогда еще не знала, что вы не такой, как все. Простите меня!

Мистер Бьюмарис был так благороден, что не подавил в себе голос совести. Поэтому он сказал:

— Мисс Тэллент, я поступил так в надежде сделать вам приятное.

В ту же минуту он пожалел о том, что не прикусил свой язык, так как ее доверительный вид сразу улетучился, и хотя она еще несколько минут продолжала что-то беспечно говорить, он хорошо видел, что она опять отдалилась от него.

Он смог восстановить свои позиции несколько дней спустя, и на этот раз был осторожен, чтобы не оттолкнуть ее опять. Когда он вернулся из поездки в свое поместье, то заехал на Парк-стрит, чтобы обстоятельно рассказать Арабелле о том, как идут дела у Джемми, которого он поручил одной из женщин, бывших ранее у него в услужении. Она немного беспокоилась о том, не будет ли беспризорный ребенок, выросший в городе, чувствовать себя потерянным и несчастным в деревне, но когда он рассказал ей, что по последним известиям, которые он получил перед отъездом из Хэмпшира, Джемми выгнал с поля, где они паслись, стадо бычков, выдернул перья из хвоста петуха, попробовал прокатиться на возмущенно хрюкавшей свинье по двору и съел все пироги, только что испеченные его доброй хозяйкой, Арабелла поняла, что Джемми замешан из крутого теста; она засмеялась и сказала, что он скоро угомонится и будет вести себя хорошо.

Мистер Бьюмарис согласился с ней, а затем пошел своей козырной картой. Он решил, что мисс Тэллент будет интересно узнать, какие шаги он предпринял, чтобы обеспечить хорошее обращение мистера Гримсби со своими будущими учениками. Арабелла обрадовалась:

— Вы подали на него в суд!

— Ну, не совсем, — должен был признать мистер Бьюмарис. Он увидел, что она разочарована, и быстро добавил: — Знаете, я не мог предполагать, что вы захотите появиться на суде. И, кроме того, существует масса препятствий для того, кто захочет отобрать у мастера его подмастерье. Поэтому мне показалось, что будет лучше шепнуть кое-что на ухо сэру Натаниэлу Конанту. Он главный магистратор, и так как я с ним знаком, это было легко. Мистеру Гримсби придется принять во внимание предупреждение с Боу-стрит, уверяю вас.

Арабелле очень хотелось посадить мистера Гримсби в тюрьму, но так как она была благоразумной девушкой, то с готовностью уступила силе аргументов мистера Бьюмариса и сказала ему, что она очень ему обязана. Она сидела несколько минут глубоко задумавшись, в то время как он наблюдал за ней, интересуясь, что может быть теперь у нее в голове.

— Люди с состоянием должны интересоваться и заниматься подобными вещами! — сказала она вдруг. — Кажется, во всем большом городе никто и не задумывается над этим! С тех пор, как я приехала в Лондон, я видела такие ужасные сцены — такую нищету, попрошайничество, и огромное количество оборванных детей, у которых, по-видимому, нет ни дома, ни родителей! Леди Бридлингтон не любит, когда говорят о чем-нибудь подобном, но, о, как бы я хотела помочь маленьким детям, таким, как Джемми!

— Почему же вы не поможете? — спросил он холодно.

Она посмотрела на него; он знал, что высказался слишком резко: она никогда не скажет ему правды о себе. И она не сказала. Помолчав секунду, она сказала:

— Может быть, когда-нибудь я помогу.

Он подумал, что, наверное, ее крестная мать настроила ее против него, и когда она, извинившись, отказалась станцевать с ним следующий танец, он уверился в этом.

Но предостережение исходило от лорда Бридлингтона. Особенное внимание мистера Бьюмариса к Арабелле, включая, как говорили, такой необычный поступок, как принятие на себя заботу о Джемми, пробудило в маленьком умишке леди Бридлингтон большие надежды. Она, во всяком случае, ни разу не слышала, чтобы какое-нибудь предыдущее любовное приключение заставило мистера Бьюмариса совершить подобный поступок. Она стала лелеять мысль, что его намерения серьезны и почти уже написала об этом миссис Тэллент, когда лорд Бридлингтон разбил ее мечты.

— Вы бы хорошо сделали, мэм, если бы предупредили вашу подругу, чтобы она была настороже с Бьюмарисом, — значительно сказал он.

— Мой дорогой Фредерик, вначале я так и сделала! Но он стал так явно выделять ее, выказывая ей свое внимание и стараясь заинтересовать ее всеми возможными способами, что я на самом деле начинаю думать, что он наконец остепенился! Ты только представь, если бы она сделала такую партию, Фредерик! Поверь, я была бы рада за нее как за свою собственную дочь! Потому что все это будет благодаря мне, понимаешь?

— Вы поступите неразумно, если зароните в ее голову эту мысль, мама, — сказал он, останавливая ее излияния. Могу вас заверить: люди, близкие к Бьюмарису, ни в коей мере не рассматривают его настойчивые ухаживания за ней в этом свете!

— Нет? — сказала она изменившимся голосом.

— Наоборот, мэм! Говорят, что он ухаживает за ней потому, что ему кажется, что она не обращает на него внимания. Должен сказать, я не ожидал, что у нее столько благоразумия! Вы должны знать, что люди его типа, привыкшие к вниманию и лести, выходят из себя, если какая-нибудь дама окажется не такой дурочкой, как другие, и не станет с радостью принимать от него платок, который она якобы уронила. Меня возмущают такие испорченные и беспечные типы, как он! Как бы там ни было, мама, но у Уайтов делают ставки на то, выдержит ли мисс Тэллент его осаду!

— Как ужасны мужчины! — с негодованием воскликнула леди Бридлингтон.

Ужасны или нет, но если они делают подобные ставки в клубах, то добродетельной компаньонке больше ничего не оставалось, как предупредить еще раз свою подопечную, что не стоит ей доверять искушенному бонвивану. Арабелла уверила ее, что у нее и в мыслях этого не было.

— Ну конечно нет, дорогая, — ответила ее светлость. — Но нельзя не признать, что он очень привлекателен: мне самой он нравится! Такая внешность! Такие манеры! Но бесполезно говорить об этом! К сожалению, я думаю, что для него это что-то вроде игры — влюблять в себя женщин.

— Ну, со мной это у него не пройдет! — заявила Арабелла. — Мне он очень нравится, но, как я уже вам говорила, я не глупая гусыня и не собираюсь дать ему меня увлечь!

Леди Бридлингтон с сомнением посмотрела на нее:

— Нет, любовь моя, надеюсь, что нет. Кроме того, у тебя столько поклонников, что нам не обязательно принимать во внимание Бьюмариса. Я полагаю — я знаю, ты не обидишься, если я спрошу у тебя — я полагаю, ни один подходящий джентльмен пока не сделал тебе предложения?

Немало джентльменов, подходящих и неподходящих, сделали предложение Арабелле, но она отрицательно покачала головой. Вполне возможно, что некоторые из них, кто просил ее руки, и не охотились за ее предполагаемым богатством, но по крайней мере двое из них, она была в этом уверена, никогда бы не сделали ей предложения, если бы они знали, что у нее нет ни гроша; а ухаживания нескольких печально знаменитых охотников за наследством разуверили ее в том, что доброжелательные усилия лорда Бридлингтона хотя бы немного обезвредили эти ужасные слухи. Она чувствовала, что на самом деле находится в несчастном положении. Пасха была уже на подходе, и у нее было достаточно времени до этого, при всех тех возможностях, которыми она располагала, чтобы осуществить честолюбивые мечты своей матери. Она чувствовала себя виноватой, потому что маме стоило немалых денег — а она едва могла себе это позволить — отослать ее в Лондон, и ее благодарная дочь могла бы отплатить ей за это хотя бы тем, что приняла бы предложение выйти замуж от какого-нибудь уважаемого человека. Она не могла это сделать. Ее не интересовал никто из них, и хотя, как она считала, она могла бы поступиться собой ради тех благ, которые получат ее дорогие братья и сестры благодаря ее выгодному замужеству, она тем не менее твердо решила не давать своего согласия человеку, не знавшему ее истинных обстоятельств. Может быть, в ее жизни появится какой-нибудь поклонник, которому она сможет во всем признаться, но он еще не появился и, в ожидании его Арабелла с облегчением обратилась к мистеру Бьюмарису, который, каковы бы ни были его намерения, наверняка не охотился за приданым.

Мистер Бьюмарис сделал все возможное, чтобы привлечь ее к себе, но вряд ли он мог поздравить себя с победой. Невиннейшая попытка поухаживать за ней приводила к тому, что из доверяющего ему ребенка — какой она ему очень нравилась — она превращалась в светскую девицу, готовую поболтать с ним о чем-нибудь незначительном, но ясно дающую ему понять, что она не хочет его любовных приставаний. И когда леди Бридлингтон повторила предостережение своего сына, не упустив того факта, что друзья мистера Бьюмариса знают, что он просто флиртует, мистер Бьюмарис обнаружил, что поведение мисс Тэллент стало еще более уклончивым. Он дошел до того, что применил хитрую уловку, и, съездив по делам в свое поместье, по возвращении нашел Арабеллу и сказал ей, что снова хочет с ней посоветоваться о будущем Джемми. Таким способом он добился того, что она поехала покататься с ним в его парном экипаже. Он отвез ее в Ричмонд-Парк, и она не возражала, хотя раньше не выезжала с ним за пределы Челси. Был прекрасный теплый день, солнце светило так ярко, что Арабелла отважилась надеть очень ей идущую соломенную шляпку и взяла маленький зонт от солнца с длинной ручкой, который она увидела в Пантеон-базаре и не смогла не купить. Она сказала ему, когда мистер Бьюмарис подсаживал ее в экипаж, что очень любезно с его стороны свозить ее за город, потому что она любила это больше всего на свете и сама мечтала съездить в этот большой парк за много миль от города.

— Так, значит, вы знаете Ричмонд Парк? — спросил он.

— О, да! — весело ответила она. — Лорд Флитвуд привозил меня сюда на прошлой неделе; и затем, знаете, Чарнвуды устраивали вечер и мы все ездили сюда в трех больших экипажах. А завтра, если погода будет хорошая, сэр Джеффри Моркамб хочет показать мне Флоридский сад.

— В таком случае, я должен считать, что мне повезло в том, что я выбрал день, когда у вас нет других планов, — заметил мистер Бьюмарис.

— Да, я много выезжаю, — согласилась Арабелла. Она раскрыла зонтик и спросила: — Что же вы хотели сказать мне о Джемми, сэр?

— Ах, да, Джемми! — сказал он. — Надеясь получить ваше согласие, мисс Тэллент, я хочу сделать — вернее, я уже сделал — некоторую перемену в его воспитании. Боюсь, пребывание под крышей миссис Бакстон не принесет ему пользы, и еще более опасаюсь, что если он там останется, то сам принесет ей большой ущерб. По крайней мере, так она мне сказала, когда я позавчера был в Хэмпшире.

Она бросила на него теплый взгляд:

— Как вы добры! Неужели вы проделали такой далекий путь из-за этого несносного ребенка?

Мистер Бьюмарис почувствовал сильный соблазн. Он посмотрел на свою спутницу, встретил ее невинный заинтересованный взгляд, поколебался и потом ответил:

— Боюсь, что нет, мисс Тэллент! Я ездил туда по делам.

Она рассмеялась:

— Я так и думала.

— В таком случае, — сказал мистер Бьюмарис, — я рад, что не солгал вам.

— Неужели вы всерьез могли подумать, что я хочу причинять вам столько хлопот! Что делает Джемми?

— Вы огорчитесь, когда узнаете: миссис Бакстон убеждена, что он одержим дьяволом. Выражения, которые он употребляет, ей тоже очень непривычны. Мне очень жаль, но он также настроил против себя моих птицеводов, которые безуспешно пытались ему объяснить, что беспокоить моих птиц, или, говоря точнее, воровать фазаньи яйца — занятие, не подходящее для ребенка. Не могу себе представить, зачем они ему нужны.

— Конечно, его следует наказать за это! Я думаю, у него слишком мало полезных занятий. Нужно помнить, что он привык работать и нужно заставить его теперь работать. Любому человеку вредна абсолютная праздность.

— Совершенно верно, мэм, — слабо согласился мистер Бьюмарис.

Мисс Тэллент было трудно обмануть. Она проницательно посмотрела на него и, закусив губу, сказала:

— Мы говорим о Джемми!

— Надеюсь, — ответил мистер Бьюмарис.

— Вас невозможно понять, — сказала Арабелла немного сурово. — Что же нужно с ним сделать?

— Я поговорил со слугами и обнаружил, что единственный человек, который относится к нему благосклонно, — это мой главный конюх, который говорит, что Джемми умеет замечательно обращаться с лошадьми. Оказывается, он постоянно бегает на конюшню, где, всем на удивление, ведет себя исключительно. Рексхэм был так поражен, когда увидел, как он — э-э — милуется с жеребцом, которого все считают особенно опасным, что он пришел ко мне с просьбой отдать ему мальчика на обучение. Он бездетен, и так как он выразил желание, чтобы Джемми жил у него, я решил, что лучше так и сделать. Я не думаю, что выражения, которые Джемми употребляет, его шокируют, и имею основания надеяться, исходя из того, что я знаю о Рексхэме, что он сможет привести мальчика в порядок.

Арабелла с такой радостью одобрила его решение, что он рискнул и сказал меланхолическим тоном:

— Да, но если это удастся, я вряд ли смогу придумать предлог, чтобы пригласить вас покататься со мной.

— Боже мой, неужели я показалась вам такой несговорчивой? — сказала Арабелла, подняв брови. — Интересно, почему вы говорите такие странные вещи, мистер Бьюмарис? Вы можете быть уверены, что я позабочусь о том, чтобы время от времени меня видели в вашей компании, так как я не настолько уверена в прочности моей репутации, чтобы рисковать ею, — ведь могут сказать, что Несравненный нашел, что я страшная зануда!

— Вам не грозит такая опасность, мисс Тэллент, поверьте мне. — Он придержал лошадей на крутом повороте и заговорил снова только когда они выехали на прямую дорогу. Он сказал: — Я боюсь, что вы считаете меня совершенным ничтожеством, мэм. Что я должен сделать, чтобы убедить вас, что я могу быть абсолютно благоразумным?

— В этом нет ни малейшей необходимости: я уверена, что вы можете, — дружелюбно ответила она.

После этого она стала с интересом разглядывать окружающие их пейзажи, от них перешла к ее будущему приему в Королевской гостиной. Это событие должно было произойти на следующей неделе, и ей уже было послано платье, сшитое искусным портным, который переделал старое платье леди Бридлингтон в соответствии с новой модой. Естественно, мисс Тэллент не стала говорить мистеру Бьюмарису об этом, но она описала ему великолепие своего платья и обнаружила, что он отнесся к этому с интересом и пониманием. Он спросил ее, какие драгоценности она наденет к платью, и она ответила с видом гранд-дамы:

— О, только бриллианты! — и тут же устыдилась того, что сказала, хотя это была абсолютная правда.

— Ваш вкус всегда безупречен, мисс Тэллент. Ничего не может быть неприятнее для глаз настоящего ценителя, чем излишек драгоценностей. Я должен вас поздравить с тем, какое благотворное влияние оказываете вы на своих современниц.

— Я? — она удивилась, даже испугалась, начав подозревать, что он насмехается над ней.

— Конечно. Всем нравится, что ваша манера одеваться полностью лишена хвастовства, и, уверяю вас, вам начали подражать.

— Не может быть!

— Но это правда! Разве вы не заметили, что мисс Акрингтон больше не носит этот ужасный воротник из сапфиров, а мисс Киркмайкл больше не привлекает внимания к несовершенствам своей фигуры чрезмерным количеством цепочек, брошей и ожерелий, которые, я полагаю, она брала наугад из переполненной шкатулки с драгоценностями?

Мысль, что ее трудное материальное положение породило новый стиль в моде, показалась Арабелле такой смешной, что она не могла удержаться и захихикала. Но она не стала говорить мистеру Бьюмарису, почему она то и дело прыскает от смеха, сидя позади него. Он не стал требовать от нее объяснений, но так как к тому времени они достигли Парка, он предложил ей немного пройтись, пока грум присмотрит за экипажем. Она с готовностью согласилась. Мистер Бьюмарис рассказывал ей о своем доме в Хэмпшире. Мисс Тэллент не попалась на его удочку. Она ограничила свои замечания о родном доме описанием Йоркширских пейзажей и не стала обмениваться с ним семейными воспоминаниями.

— Полагаю, ваш отец еще жив, мэм? Насколько я помню, вы его упомянули в тот день, когда взяли к себе Джемми?

— Я его упомянула? Да, он в самом деле жив, и в тот день я очень хотела, чтобы он был со мной, потому что он — лучший человек в мире, и он бы посоветовал мне, что нужно делать!

— Надеюсь, вы познакомите меня с ним когда-нибудь. Он когда-нибудь вообще бывает в Лондоне?

— Нет, никогда, — твердо ответила Арабелла. Она не могла себе представить, чтобы мистер Бьюмарис и ее отец получили бы хоть какое-то удовольствие от встречи, и, решив, что разговор принимает опасный оборот, снова приняла тон светской дамы.

Беседа в таком тоне продолжалась большую часть пути назад в Лондон, но когда открытые пространства остались позади и экипаж проезжал между рядами домов, внезапно Арабелла резко переменилась. Посреди узкой улицы пара лошадей Бьюмариса почти столкнулась с фургоном, обтянутым разорванным и болтающимся в разных местах полотном, который стоял у обочины. Им едва оставалось места, чтобы проехать мимо этого препятствия, и мистер Бьюмарис, сосредоточив все свое внимание на лошадях, не заметил группу подростков, склонившихся над чем-то на обочине, и не смог помешать Арабелле, которая, услышав визг замученного животного, сбросила легкий плед, покрывавший ее ноги, и крикнула:

— Остановите! — она с резким хлопком закрыла свой зонт.

Лошади протискивались мимо фургона; мистер Бьюмарис попытался придержать их, но Арабелла не стала ждать, пока экипаж полностью остановится, а стремительно выпрыгнула из него.

Мистер Бьюмарис, удерживая железной рукой пятящихся, храпящих лошадей, бросил быстрый взгляд через плечо, и, увидев, что Арабелла, используя зонт как оружие, яростно расталкивает группу на обочине, крикнул своему груму:

— Придержи лошадей, дурак!

Его грум, все еще сидящий на запятках и по-видимому пораженный до немоты странным поведением мисс Тэллент, пришел в себя, как от толчка, соскочил и побежал к головам лошадей. Мистер Бьюмарис спрыгнул вниз и быстро очутился на поле боя. Он мастерски столкнул лбами двух болванов, а третьего схватил одной рукой за воротник, а другой за пояс его ворсистых брюк и выбросил на дорогу, и после этого смог рассмотреть, что вызвало гнев мисс Тэллент. Съежившись, дрожа и скуля, на обочине сидела маленькая дворняжка с поджатым хвостом и позорно висящим правым ухом.

— Эти бессовестные, злые, жестокие негодяи! — тяжело дыша и с краской гнева на щеках выкрикнула мисс Тэллент. — Они мучили бедное маленькое животное!

— Осторожно! Она может вас укусить! — сказал мистер Бьюмарис, увидев, что она собирается стать на колени рядом с собакой. — Может, мне их всех хорошенько отколотить?

При этих словах два мальчика поменьше обратились в бегство, те двое, у которых от столкновения лбами головы еще шли кругом, убрались подальше от кнута мистера Бьюмариса, а еще один, упавший на дорогу, заныл, что они ничего плохого не сделали и что у него сломаны все ребра.

— Как сильно они ее побили? — тревожно спросила мисс Тэллент. — Когда я дотрагиваюсь до нее, она скулит!

Мистер Бьюмарис стянул перчатки и, вручив их ей вместе с кнутом, сказал:

— Подержите, пожалуйста, а я посмотрю.

Она послушно взяла их и с беспокойством следила за ним, пока он осматривал пса. Она с одобрением отметила, что он обращался с маленьким существом и твердо, и нежно, так что было видно, что он знает, что надо делать. Пес скулил, иногда взвизгивал и съеживался, но и не подумал укусить. Наоборот, он слабо помахивал своим позорным хвостом и один раз лизнул мистера Бьюмариса в руку.

— Он весь в ушибах и у него одна-две большие раны, но все кости целы, — сказал мистер Бьюмарис, выпрямляясь. Он обернулся к двум оставшимся подросткам, готовым уже убежать, и сурово спросил: — Чья это собака?

— Она ничья, — ответили ему неохотно. — Она везде бегает и таскает отбросы с помойки и ворует из мясного магазина!

— Я однажды видел ее в Челси, она тащила в зубах полбуханки хлеба, — добавил второй.

Обвиняемый подполз к элегантно обутым ногам мистера Бьюмариса и просительно положил лапу на его сверкающий сапог.

— О, посмотрите, какой он умный! — закричала Арабелла, наклонившись, чтобы погладить животное. — Он понимает, что это вас он должен благодарить за свое спасение!

— Если он это понимает, я невысокого мнения об его уме, мисс Тэллент, — сказал мистер Бьюмарис, глядя на собаку. — Ведь это вам он обязан своей жизнью!

— О нет! Мне бы ни за что это не удалось без вашей помощи! Будьте так добры, поднимите его и дайте, пожалуйста, мне! — сказала Арабелла, собираясь опять сесть в экипаж.

Мистер Бьюмарис перевел взгляд с нее на неопрятного, грязного пса у своих ног и сказал:

— Вы вполне уверены, что хотите взять его с собой, мэм?

— Ну конечно! Не думаете же вы, что я оставлю его здесь, чтобы эти хулиганы опять стали его мучить, как только мы скроемся из виду! Кроме того, вы же слышали, что они сказали! У него нет хозяина — никто не кормит его, не заботится о нем! Пожалуйста, дайте его мне!

Губы мистера Бьюмариса дрогнули, но он сказал абсолютно серьезно:

— Как хотите, мисс Тэллент! — и поднял собаку за шкирку. Он увидел, как девушка протянула руки, чтобы принять своего нового протеже, и заколебался: — Видите ли, он очень грязный!

— О, какое это имеет значение? Я уже запачкала платье, когда становилась на колени у обочины! — нетерпеливо сказала Арабелла.

Итак, мистер Бьюмарис водрузил пса ей на колени, взял у нее кнут и перчатки и наблюдал со слабой улыбкой, как она устраивает пса поудобнее, гладит его уши и что-то тихонько ему шепчет. Она взглянула на него.

— Чего мы ждем, сэр? — спросила она удивленно.

— Ничего, мисс Тэллент! — сказал он и взобрался в экипаж.

Мисс Тэллент, продолжая гладить собаку, с чувством высказалась по поводу тех, кто жестоко обращается с животными, и от души поблагодарила мистера Бьюмариса за доброту, когда он вмешался и столкнул лбами этих ужасных мальчишек, причем, казалось, эта суровая процедура вызвала ее полное одобрение. Потом она занялась песиком, разговаривая с ним о том, какой прекрасный обед он скоро получит и как его выкупают в теплой ванне, что (сказала мисс Тэллент) ему очень понравится. Но спустя некоторое время мисс Тэллент задумалась и замолчала, размышляя о чем-то.

— Что случилось, мисс Тэллент? — спросил мистер Бьюмарис, когда молчание стало продолжительным.

— Знаете, — медленно сказала она, — я только что подумала, мистер Бьюмарис, что-то мне подсказывает, что леди Бридлингтон может не понравиться этот миленький маленький песик!

Мистер Бьюмарис смиренно ждал очередного удара судьбы.

Арабелла импульсивно повернулась к нему:

— Мистер Бьюмарис, как вы думаете, вы могли бы?

Он посмотрел в ее встревоженные умоляющие глаза с печальной покорностью:

— Да, мисс Тэллент, — сказал он. — Я мог бы.

Ее лицо все засветилось улыбкой:

— Спасибо! — сказала она. — Я знала, что на вас можно положиться. — Она осторожно повернула голову дворняги к мистеру Бьюмарису: — Вот, сэр! Вот ваш новый хозяин, который будет очень добр к вам! Вы только посмотрите, мистер Бьюмарис, какой у него умный вид! Я уверена, что он все понимает. Я думаю, он будет вам очень предан!

Мистер Бьюмарис посмотрел на животное и подавил дрожь.

— Вы действительно так думаете? — спросил он.

— О да! Может, он не очень красивый маленький песик, но часто дворняжки бывают умнее породистых собак. — Она погладила взлохмаченную голову собаки и невинно добавила: — Он будет вашим другом. Кстати, у вас пока нет собаки.

— Есть — в моем поместье, — возразил он.

— О, охотничьи собаки! Это совсем другое.

Мистер Бьюмарис, еще раз взглянув на своего возможного друга, легко и от всей души согласился с этим замечанием.

— Когда за ним будут хорошо ухаживать и он поправится, — продолжала Арабелла, искренне убежденная в том, что мистер Бьюмарис разделяет ее чувства, — он будет выглядеть иначе. Я очень хочу увидеть его через неделю-другую!

Мистер Бьюмарис остановил лошадей у дома леди Бридлингтон. Арабелла погладила собаку на прощанье и усадила ее рядом с новым хозяином, наказав ей сидеть спокойно. Казалось, пес вначале колебался, но так как все его тело болело от синяков и ушибов, ему не хотелось прыгать на дорогу, и он остался на месте, громко скуля. Мистер Бьюмарис довел Арабеллу до двери, и ее впустили в дом, и как только он вернулся к экипажу, пес перестал скулить и приветствовал его явно с облегчением и любовью.

— Твой инстинкт тебя подвел, — сказал мистер Бьюмарис. — Теперь я оставлю тебя на произвол судьбы. Или повешу тебе камень на шею и утоплю.

Влюбленный в него пес с сомнением помахал хвостом и поднял одно ухо.

— Ты — позорище, — сказал ему мистер Бьюмарис. — Интересно, что она хочет, чтобы я с тобой сделал?

Пес нежно положил свою лапу ему на колено.

— Может быть, но я хорошо знаю таких, как ты! Ты подхалим, а я ненавижу подхалимов! Я думаю, что если бы я послал тебя в деревню, мои собаки при первой же встрече тебя бы растерзали.

Его суровый тон заставил собаку съежиться, но она все еще смотрела на него с напряженным выражением, как будто старалась понять.

— Не бойся! — успокоил пса мистер Бьюмарис, легонько погладив его по голове. — Она явно хочет, чтобы я оставил тебя в городе. Приходило ли ей в голову, хотел бы я знать, что твои манеры, без сомнения, оставляют желать лучшего? Удавалось ли тебе, пока ты бродяжничал, попадать в компанию порядочных собак, принятых в доме джентльмена? Конечно, нет! — услышав подавленный смех грума, он сказал через плечо: — Надеюсь, ты любишь собак, Клейтон, потому что тебе придется вымыть этого их представителя.

— Да, сэр, — ответил ухмыляющийся слуга.

— Будь добр с ним! — приказал мистер Бьюмарис. — Кто знает? Может, ты ему понравишься!

Но в десять часов вечера дворецкий мистера Бьюмариса, принесший в библиотеку поднос с соответствующими этому времени напитками, впустил в комнату вымытую, причесанную и накормленную дворнягу, вошедшую такой горделивой походкой, какую только можно было ожидать от нее в ее изнуренном состоянии. При виде мистера Бьюмариса, ищущего утешения у своего любимого поэта в глубоком кресле у огня, пес издал пронзительный радостный лай и стал на задние лапы, положив передние мистеру Бьюмарису на колени, бешено виляя хвостом и с выражением искреннего обожания в глазах.

Мистер Бьюмарис опустил томик Горация.

— В чем дело, черт?.. — спросил он.

— Клейтон привел собаку, сэр, — сказал Брау. — Он сказал, что вы захотите посмотреть, как она выглядит. Кажется, сэр, собаке Клейтон не понравился, если можно так выразиться. Клейтон сказал, что пес очень беспокоился и весь вечер скулил. — Он смотрел, как пес просунул морду мистеру Бьюмарису под руку и сказал: — Просто удивительно, как все животные вас любят, сэр. Он теперь совершенно счастлив, не так ли?

— Он достоин сожаления, — ответил мистер Бьюмарис. — Ну-ка, Улисс! Ты должен знать, что мои панталоны предназначены не для твоих лап!

— Он скоро научится, сэр, — заметил Брау, поставив на столик у локтя хозяина стакан и графин. — Он умный, это видно по его глазам. Что-нибудь еще, сэр?

— Нет, только верни это животное назад Клейтону и скажи, что я вполне удовлетворен его видом.

— Клейтон ушел, сэр. Наверное, он не понял, что вы хотите, чтобы он заботился о собачке, — сказал Брау.

— Скорее всего, он не захотел понять, — мрачно ответил мистер Бьюмарис.

— А вот насчет этого, сэр, я не уверен. Сомневаюсь, захочет ли собачка остаться у Клейтона, ведь он не умеет обращаться с собаками так, как он обращается с лошадьми. Боюсь, собачка будет беспокоиться, сэр.

— О Боже! — простонал мистер Бьюмарис. — Ну, отведите его на кухню!

— Да, сэр, конечно, если вы приказываете… — засомневался Брау. — Только ведь там Альфонс. — Он встретил взгляд хозяина, очевидно, без труда прочел в нем вопрос и ответил. — Да, сэр. Он истинный француз в этом отношении. Это поразительно, сэр, но я уверен, нужно помнить о том, что иностранцы — странные люди и не любят животных.

— Очень хорошо, — сказал мистер Бьюмарис, подавляя вздох. — Тогда оставь его здесь.

— Да, сэр, — ответил Брау и вышел.

Улисс, тщательно, хотя и немного робко обследовавший во время этого разговора комнату, опять приблизился к коврику у камина и остановился, подозрительно глядя на огонь. Казалось, он пришел к заключению, что тот не проявляет активной враждебности, потому что через минуту он свернулся на коврике перед камином, зевнул, положил подбородок мистеру Бьюмарису на туфли и расположился ко сну.

— Похоже, ты думаешь, что теперь будешь составлять мне компанию, — сказал мистер Бьюмарис.

Улисс расправил уши и нежно махнул хвостом.

— Ты знаешь, — сказал мистер Бьюмарис, — благоразумный человек на этой стадии не стал бы добиваться продолжения отношений.

Улисс опять зевнул, потом снова положил голову на ноги мистеру Бьюмарису и закрыл глаза.

— Может, ты и прав, — признал мистер Бьюмарис. — Но мне интересно знать, что еще она на меня взвалит?

X

Когда Арабелла и мистер Бьюмарис расстались у двери дома леди Бридлингтон, дворецкий, впустивший Арабеллу, сообщил ей, что ее спрашивали два джентльмена и что они до сих пор ждут ее в маленькой гостиной. Это показалось ей несколько необычным, и она удивилась. Дворецкий объяснил ей, что один из молодых джентльменов особенно сильно хотел ее видеть, так как он прибыл из Йоркшира и был ей небезызвестен. Арабеллу охватил ужас при мысли о том, что теперь ее выставят на осмеяние перед всем Лондоном, и ее рука задрожала, когда она взяла с подноса, протянутого ей дворецким, визитную карточку. Но имя, изящно выгравированное на ней, было ей незнакомо: она не могла вспомнить, чтобы что-нибудь слышала о каком-то мистере Феликсе Сканторпе, а не то что бы встречала его.

— Два джентльмена? — спросила она.

— Второй молодой джентльмен, мисс, не назвал своего имени, — ответил дворецкий.

— Что ж, полагаю, мне нужно их увидеть, — решила Арабелла. — Скажите им, пожалуйста, что я сейчас спущусь! А ее светлость дома?

— Ее светлость еще не вернулась, мисс.

Арабелла не знала, радоваться ей или огорчаться. Она поднялась к себе в комнату, чтобы переменить испачканное платье, и через несколько минут снова спустилась вниз, стараясь ничем не выдать охватившую ее тревогу. Она вошла в салон очень спокойно и бросила вызывающий взгляд на присутствующих. У окна стояли, как и сказал ей дворецкий, два молодых джентльмена. Один из них, имевший несколько глуповатый вид, был одет с особой тщательностью и держал, кроме цилиндра, эбеновую трость и пару элегантных перчаток; другой был высокий, нескладный юноша с темными волнистыми волосами и орлиным профилем. При виде его Арабелла вскрикнула, быстро пересекла комнату и бросилась ему на грудь.

— Бертрам!

— Ну, ну, Арабелла! — запротестовал Бертрам, отпрянув. — Ради Бога, что же ты делаешь! Мой галстук!

— О, прости, но я так рада тебя видеть! Но как ты здесь? Бертрам, папа не в городе?

— Бог мой, нет!

— Слава Богу! — выдохнула Арабелла, прижав руки к щекам.

Ее брат ничуть не удивился ее восклицанию. Он бросил на нее критический взгляд и сказал:

— И хорошо, что его нет, иначе он обязательно отчитал бы тебя за то, что ты так шикарно выглядишь. Должен сказать, Белла, ты одета с иголочки! Ну прямо на уровне, правда, Феликс?

Мистер Сканторп, испытав сильную неловкость, когда к нему обратились за его мнением, пару раз открыл и закрыл рот, поклонился, и на его лице отразилось отчаяние.

— Он думает, что ты — само совершенство, — объяснил Бертрам, интерпретируя эти знаки. — Он не мастак в женской моде, но он очень забавный, уверяю тебя! Он непременный участник всех проказ и скандалов в городе!

Арабелла взглянула на мистера Сканторпа с интересом. Он имел вид очень мягкого молодого человека, и хотя его вычурный жилет выдавал в нем желание одеваться по моде, ей показалось, ему не хватало манер. Она вежливо поклонилась, что тут же заставило его покраснеть, и он сделал попытку сказать что-то, заикаясь. Бертрам, почувствовав, что необходимо еще что-нибудь добавить о своем спутнике, сказал:

— Ты его не знаешь: он был со мной в Хэрроу. Он старше меня, но абсолютно лишен мозгов: так и не смог ничему научиться! Я встретил его случайно в университете.

— В университете? — повторила Арабелла.

— Ну, ты же знаешь, в Оксфорде, — с высокомерным видом ответил Бертрам. — Будь я проклят, Белла, не могла же ты забыть, что я сдавал экзамен на бакалавра!

— Конечно, нет! — сказала она. — Софи написала, что ты туда поехал и что бедный Джеймс не смог сопровождать тебя из-за желтухи. Мне было его так жалко! Но как твои дела, Бертрам? Как ты думаешь, ты прошел?

— Боже мой, я не знаю! Там была одна чертовски трудная письменная работа… Но неважно! Дело в том, что я там встретил старину Феликса, именно того человека, который был мне нужен!

— Ах, вот как? — сказала Арабелла со светской улыбкой. — Вы тоже сдавали на бакалавра, сэр?

Казалось, мистер Сканторп весь съежился от этого предположения, потряс головой и произвел горлом звук, который Арабелла приняла за отрицание.

— Конечно, он ничего не сдавал! — вмешался Бертрам. — Я же тебе объясняю, что он не в состоянии что-либо выучить! Он просто навещал своих друзей в Оксфорде. Но это ему тоже показалось очень скучным, правда, Феликс? Они водили его на преподавательские вечеринки, очень занудные, там были все профессора, все эти старые парики, и бедняга не мог понять ничего из того, что они говорили. Очень непорядочно со стороны его друзей, ведь он там был посмешищем! Однако, я не об этом хотел с тобой поговорить. Дело в том, Белла, что Феликс хочет показать мне все достопримечательности, потому что он знает в Лондоне каждый закоулок — околачивается здесь с тех пор, как его выгнали из Хэрроу.

— И папа согласился? — воскликнула Арабелла.

— Честно говоря, — с беспечным видом ответил Бертрам, — он не знает, что я здесь.

— Не знает, что ты здесь? — изумилась Арабелла.

Мистер Сканторп прочистил горло:

— Обманул его, — объяснил он. И добавил: — Больше ничего не оставалось.

Арабелла перевела вопросительный взгляд на своего брата. Он выглядел немного виноватым, но сказал:

— Нет, нельзя сказать, что я его обманул!

Мистер Сканторп исправился:

— Разыграл его.

Казалось, Бертрам хотел возразить и на это, но, начав опровержение, прервал себя и сказал:

— Да, в каком-то смысле я его разыграл.

— Бертрам, ты, наверное, сошел с ума! — закричала Арабелла, побледнев от испуга. — Когда папа узнает, что ты в городе и без разрешения…

— Дело в том, что он не узнает, — прервал ее Бертрам, — я написал маме о том, что встретил своего друга Феликса и он пригласил меня пожить у него. Поэтому они не станут беспокоиться, когда я не вернусь сразу же домой, и не будут знать, где я, потому что я не сообщил им адрес. И вот это как раз то, о чем я особенно хочу предупредить тебя, Белла! Пока я здесь, в городе, мое имя Энстей, и так как я не возражаю против того, чтобы ты сказала своей крестной, что я твой друг, ты не обязана ей говорить, что я твой брат! Иначе она обязательно напишет обо мне матери, и тогда я попался!

— Но, Бертрам, как ты решился? — спросила Арабелла с благоговением в голосе. — Папа будет страшно рассержен!

— Да, я знаю. Мне зададут редкостную трепку. Но я вначале повеселюсь вволю, а уж парочку-другую оплеух можно потом перетерпеть, — весело сказал Бертрам. — Я решил, что сделаю это, еще до того, как ты сюда приехала. Помнишь, я сказал тебе, что тебя ждет сюрприз? Клянусь, ты и не догадывалась, какой!

— Конечно, нет! — ответила Арабелла, опустившись на стул. — О, Бертрам, я вся дрожу! Я ничего не понимаю! Как ты можешь позволить себе жить в Лондоне? Ты гость мистера Сканторпа?

— Нет, нет, бедняга Феликс не в убытке! Я выиграл в лотерею! Ты только представь себе, Белла! Сто фунтов!

— В лотерею! Боже мой, что скажет папа, если узнает об этом!

— О, конечно, он поднимет страшный шум, но я ему не скажу. И, знаешь, когда я выиграл эти деньги, мне оставалось только потратить их, потому что от них нужно избавиться до того, как папа их обнаружит! — он увидел, что его сестра в ужасе и сказал с негодованием: — Должен сказать, не понимаю, почему ты ко мне придираешься! Мне кажется, ты сама прекрасно проводишь время!

— Нет, нет, Бертрам, как ты мог подумать, что я к тебе придираюсь? Но притворяться, что я тебе не сестра, когда ты в городе, и обманывать папу и маму… — она остановилась, вспомнив свое собственное положение. — О, Бертрам, какие мы испорченные!

Мистер Сканторп встревожился, услыхав это, но Бертрам сказал:

— Ерунда! Ты никого не будешь обманывать, просто не станешь писать маме, что видела меня здесь!

— Ты не знаешь! Все значительно хуже! — прошептала Арабелла. — Бертрам, я в таком затруднении!

Он уставился на нее.

— Ты? Как это? — Он увидел, что она бросила взгляд на его друга и сказал: — Тебе не нужно обращать внимание на Феликса, он не разболтает!

Арабелле было нетрудно в это поверить, но она вполне естественно не чувствовала желания рассказывать свою историю незнакомому человеку, даже если она и понимала, что нужно посвятить его хоть в малейшей степени в свои дела, чтобы он нечаянно не выдал ее. Мистер Сканторп дернул своего друга за рукав:

— Должен помочь твоей сестре выйти из затруднения. Счастлив услужить!

— Я очень благодарна вам, сэр, но никто не может мне помочь! — трагически сказала Арабелла. — Если бы вы только были так добры и не предали меня!

— Конечно, мы тебя не предадим! — провозгласил Бертрам. — Но о чем в конце концов ты говоришь, Белла?

— Бертрам, все думают, что я — богатая наследница! — ответила Арабелла убитым голосом.

Минуту он смотрел на нее, не отрываясь, а потом разразился хохотом.

— Ты глупая! Этого не может быть! Ведь леди Бридлингтон знает, что ты не богата! Не хочешь ли ты сказать, что это она пустила этот слух?

Она отрицательно покачала головой:

— Это сделала я! — призналась она.

— Ты? Какого черта ты это сделала? Ну все равно, думаю, тебе никто не поверил!

— Поверили. Лорд Бридлингтон говорит, что все официально признанные охотники за наследством волочатся за мной, и, Бертрам, это правда! Я уже отказала пятерым!

Мысль о том, что нашлись пятеро джентльменов, готовых жениться на его сестре, показалась Бертраму невероятно смешной, и он опять разразился хохотом. Арабелле пришлось признаться во всем, так как он все еще не мог поверить. Ее рассказ был довольно несвязным, потому что брат постоянно прерывал ее вопросами; а в одном месте пришлось сильно отклониться в сторону из-за мистера Сканторпа, который, до этого довольно долго не сводивший с нее глаз, вдруг разговорился и спросил:

— Простите, мэм, но вы сказала — мистер Бьюмарис?

— Да, он и лорд Флитвуд.

— Несравненный?

— Да.

Мистер Сканторп шумно вздохнул и повернулся к своему другу:

— Ты слышал, Бертрам?

— Да, конечно!

— Я думал, может, ты не слышал. Видишь мое пальто?

И брат, и сестра Тэлленты в некотором смятении уставились на его пальто.

— Сказал своему портному, чтобы он сделал такие же отвороты, как у того, которое Уэстон сшил для Несравненного, — сказал мистер Сканторп со скромным достоинством.

— Боже мой, но какое же это имеет отношение?.. — недоумевающе спросил Бертрам.

— Подумал, вам, может быть, интересно, — извиняющимся тоном объяснил мистер Сканторп.

— Не обращай на него внимания! — сказал Бертрам своей сестре. — Это так на тебя похоже, Белла, впасть в раздражительность и вот так завестись! Но не думай, что я тебя обвиняю! Он разнес это по всему Лондону?

— Думаю, это сделал лорд Флитвуд. Мистер Бьюмарис сказал мне однажды, что он ни с кем не обсуждал этот вопрос, кроме лорда Флитвуда. Иногда я думаю, догадался ли он, как обстоят дела на самом деле. Но он, считаю, страшно запрезирал бы меня, если бы узнал, как отвратительно я себя вела, и, конечно, не стал бы танцевать со мной на всех балах или катать меня в своем парном экипаже.

Мистер Сканторп был поражен.

— Он это делает?

— О да!

Мистер Сканторп важно кивнул Бертраму.

— Знаешь что, мой дорогой? Она знаменитость, твоя сестра! Без сомнения. Знает лучших людей. Выезжает с Несравненным. Хорошо, что она сказала, что она богатая наследница.

— О нет, нет, лучше бы я этого не делала, это так все усложнило!

— Ну, Белла, это чепуха! Я тебя знаю! И не старайся убедить меня, что тебе такая жизнь не нравится, все равно не поверю, — сказал Бертрам с братской прямотой.

Арабелла задумалась, потом нехотя улыбнулась.

— Пожалуй, ты прав, мне это нравится, но когда я вспоминаю причину своего успеха, я на самом деле жалею о том, что пустила этот нелепый слух! Только подумай, в каком я сложном положении теперь! Если они узнают правду, моя репутация будет загублена. Никто мне даже не будет кланяться, я уверена, и самое худшее, что леди Бридлингтон отошлет меня домой в немилости! А потом узнает папа — Бертрам, я скорее утоплюсь в реке, чем позволю ему узнать об этом!

— Н-да-а, — согласился он с содроганием. — Но до этого не дойдет! Если кто-нибудь спросит меня о тебе, я скажу, что хорошо тебя знаю, и Феликс тоже скажет!

— Да, но и это еще не все! — добавила Арабелла. — Я никогда, никогда не смогу принять ни одного предложения, а что подумает мама о моем эгоизме, мне даже страшно представить! Ведь она так надеялась, что я выйду замуж за порядочного джентльмена, и леди Бридлингтон обязательно расскажет ей, что немало вполне порядочных джентльменов оказывали мне особенное внимание!

Бертрам нахмурил брови.

— Если только… Нет, Белла, ты права: чертовски трудная переделка! Тебе придется рассказать правду, если ты примешь предложение, и ставлю десять против одного, что он тут же пойдет на попятный. Ну и задала же ты задачку! Разрази меня гром, если я знаю выход! А ты, Феликс?

— Очень трудное положение, — ответил мистер Сканторп, покачав головой. — Можно сделать только одно.

— Что?

Мистер Сканторп скромно кашлянул.

— Мне в голову пришла одна мысль. Может быть, вы не захотите; не могу сказать, что я сам этого хочу, но я не могу оставаться в стороне, когда леди нуждается в помощи.

— Но в чем дело?

— Имейте в виду, это только мое соображение! — предупредил мистер Сканторп. — Если оно вам не понравится — скажите! Мне оно не нравится, но я должен его высказать.

Он понял, что Тэлленты совершенно заинтригованы, залился краской и пробормотал задушенным голосом:

— Жениться!

Арабелла уставилась на него, а затем звонко расхохоталась. Бертрам сказал презрительно:

— Самое дурацкое предложение!.. Не хочешь ли ты жениться на Белле?

— Нет, — признал мистер Сканторп. — Я обещал ей помочь выпутаться из этой переделки.

— Более того, — сурово продолжал Бертрам, — твои опекуны тебе ни за что не позволят! Ты же несовершеннолетний!

— Можно их уговорить, — с надеждой сказал Сканторп.

Но Арабелла, поблагодарив его за столь великодушное предложение, сказала, что они, по ее мнению, вряд ли подойдут друг другу. Казалось, он был рад этому, и опять впал в молчание, очевидно, естественное для него.

— Вряд ли я могу что-нибудь придумать, — сказал Бертрам. — Во всяком случае, я обдумаю это. Нужно ли мне остаться, чтобы засвидетельствовать мое почтение твоей крестной, как ты думаешь?

Арабелла сказала, что обязательно нужно. Она хотела было посетовать на то, что ему придется соблюдать вынужденное инкогнито, но он откровенно признался ей, что ему совсем не хочется сопровождать ее на великосветских вечерах.

— Слишком скучное занятие! — сказал он. — Я знаю, тебе светская жизнь очень понравилась с тех пор, как ты в городе, но это не в моем духе.

Потом он перечислил достопримечательности, которые ему хотелось посмотреть в Лондоне: Амфитеатр Эстли, Королевский зверинец в Тауэре, музей восковых фигур мадам Тюссо, ипподром и предстоящий военный парад в Гайд-парке. Так как в этих развлечениях не было ничего предосудительного, его сестра успокоилась. При первом взгляде на него Арабелле показалось, что он очень повзрослел, он поменял прическу и носил очень модный жилет, но когда он рассказал ей о кинетоскопе на Ковент-стрит, который его позабавил, и выразил явно мальчишеское желание побывать на грандиозном спектакле «Пожар Москвы», подкрепленном номером «Ходьба по канату» и конным представлением, она поняла, что он не настолько вырос, чтобы заинтересоваться более утонченными и намного более опасными забавами, которые можно было найти в Лондоне. Но, как он доверительно сообщил мистеру Сканторпу, когда они вскоре вместе покинули Парк-стрит, женщинам часто втемяшиваются в голову всякие глупые мысли, так что было бы смешно рассказывать ей, что он так же сильно хотел увидеть кулачный бой в Файв-корте, курить табак вместе со сливками общества в Джеффри-клабе, проникнуть в тайны Королевского салона и Бесподобного пруда, и, конечно, появиться в Опере, — нет, не для того, чтобы послушать музыку, торопливо уверил он своего друга, но потому что ему было достоверно известно, что прогуляться по Аллее щеголей считалось очень популярным занятием и все так делали. Так как он весьма благоразумно решил остановиться в одной из гостиниц Сити, где, если бы захотел, то мог бы вполне сносно пообедать за умеренную цену, он имел основания полагать, что сможет позволить себе все эти развлечения. Но прежде всего, насколько он понимал, было необходимо купить касторовую шляпу с более высоким верхом и более загнутыми полями, пару ботфорт с кисточками, цепочку для часов и, может быть, брелок, и конечно, пару изящных желтых перчаток. Без этих атрибутов джентльменского костюма он будет похож на пугало. Мистер Сканторп согласился с ним и рискнул указать, что пальто для выездов только с двумя пелеринами считается в хорошо одетых кругах жалким и презренным. Он сказал, что отведет Бертрама к своему портному, чертовски умному, хотя и не настолько знаменитому, как Уэстон или Штульц. Но, так как огромное преимущество протежирования этого растущего мастера заключалось в том, что он, конечно, тут же захочет нарядить друга мистера Сканторпа, Бертрам не стал возражать против того, чтобы тут же прыгнуть в наемную карету и велеть извозчику мчаться на полной скорости на Клиффорд-стрит. Мистер Сканторп был убежден, что искусство Суиндона придаст его другу новый шарм, и так как Бертраму очень этого хотелось, он решил, что вряд ли тот найдет лучшее применение значительной части своих денег. Потом мистер Сканторп дал ему несколько полезных советов, особенно предостерегая его против экстравагантности в одежде, которая может вызвать подозрение, что он принадлежит к отпетым модникам, на которых с пренебрежением косятся настоящие сливки общества.

Не вызывало сомнений, что лучшим примером для подражания был Несравненный, этот Лучший из Лучших. Это вернуло Бертрама к тревожившей его мысли, и он сказал:

— Послушай, Феликс, как ты думаешь, позволительно ли моей сестре кататься с ним по городу? Признаюсь тебе, мне это не очень нравится!

Но мистер Сканторп смог сразу рассеять его сомнения: для леди было обычным делом ездить в парном экипаже или фаэтоне с грумом на запятках.

— Обрати внимание, что не годится женщине ездить в тильбюри[20]! — сказал он.

Выказав таким образом свою братскую заботу, Бертрам с облегчением оставил этот вопрос, заметив только, что он дорого бы дал, чтобы посмотреть на выражение лица своего отца, если бы тот узнал, какую разгульную жизнь ведет Арабелла.

Прибыв на Клиффорд-стрит, они немедленно получили аудиенцию у мистера Суиндона, тут же принесшего свои образцы и указавшего своему новому клиенту соответствующие достоинства разных костюмов. Он считал, что для легкого коричневатого пальто для выездов достаточно будет шесть пелерин, и мистер Сканторп серьезно согласился с его мнением, объяснив Бертраму, что ему не следует слепо копировать Голдфинчей с их многочисленными рядами пелерин. Если ты только не являешься признанным образцом, не отступающим ни на дюйм от совершенства, или одним из тех, кто задает тон, будет разумнее, сказал он, ориентироваться на тщательность и основательность в одежде, а не на последний крик моды. Потом он посоветовал Бертраму выбрать ткань для пальто, и Бертрам выбрал, подстрекаемый, во-первых, словами мистера Суиндона о том, что однобортное пальто из ткани зеленовато-черного цвета с серебряными пуговицами будет выглядеть на нем прекрасно, а во-вторых — уведомлением его друга, сказанным ему шепотом, что его портной всегда дает своим клиентам долгосрочный кредит. Мистер Сканторп на самом деле редко беспокоился о своем счете у портного, так как этот умный деловой человек прекрасно понимал, что состояние мистера Сканторпа, не имевшего отца, было взято под опеку прижимистыми опекунами, которые выделяли ему нищенское пособие. Во время аудиенции на Клиффорд-стрит никогда не велись презренные разговоры о цене или оплате, таким образом Бертрам покинул дом, одновременно испытывая облегчение и опасения, что, возможно, ему придется потом заплатить сумму, большую, чем он мог себе позволить. Но новизна и приятное впечатление от первого посещения столицы вскоре изгнали из его головы эти несвоевременные мысли, а удачная ставка, которую он сделал в Файв-корте, ясно показала этому новичку легчайший способ поправить свое финансовое положение.

Когда Бертрам разглядел поближе модных молодых людей в Файв-корте, он обрадовался, что заказал новое пальто, и доверительно сказал мистеру Сканторпу, что он не будет посещать модные притоны, пока ему не пришлют новую одежду. Мистер Сканторп полагал, что это мудрое решение, и так как, конечно, было бы абсурдом, если бы Бертрам околачивался все это время в гостинице, избранной им для проживания, он пожелал показать своему другу, как можно весело и интересно провести вечер в менее высоких кругах. Их развлечения начались на Вестминстерской арене, где, как показалось удивленному Бертраму, собрались представители всех слоев общества — от самых его сливок до мусорщиков — чтобы понаблюдать за дракой двух собак, и продолжились в забегаловках на Тотхин-Филдз, где ищущие приключений франты опрокидывали пинту за пинтой «Синих Руин» или стакан за стаканом чего покрепче, в компании с боксерами, ворами, возчиками угля, монахинями, настоятельницами монастырей и торговками яблоками. Затем они перешли в кофейню и закончили свой вечер в караульном помещении по вине мистера Сканторпа, который под влиянием неумеренных возлияний неожиданно стал воинственным. Бертрам, совершенно не привыкший к тем количествам спиртного, какие он поглотил, был слишком пьян, чтобы понять, что именно вызвало гнев его друга, хотя он смутно представлял себе, что это имело какое-то отношение к приставаниям джентльмена в суконных штанах к даме, перед этим напугавшей Бертрама своим к нему чересчур благосклонным вниманием. Но когда началась драка, Бертрам не стал разбираться в ее причине, но ввязался в нее на стороне своего проводника. Так как ни в коей мере нельзя было о нем сказать, что он был неучем в благородном искусстве самозащиты, он смог оказать поддержку мистеру Сканторпу, совершенно неискушенному в драках, и уже прокладывал кулаками путь из кофейни, когда стражи закона, представшие перед ним в образе нескольких Чарли, размахивающих своими трещотками, набросились на них и после воодушевленного натиска одержали верх над двумя нарушителями. После переговоров, которые вел опытный мистер Сканторп, они были отпущены под залог, и их предупредили, чтобы они на следующий день ровно в двенадцать часов явились на Бонд-стрит. После этого ночной констебль засунул их обоих в наемную карету, и их отвезли на квартиру мистера Сканторпа на Клардж-стрит, где Бертрам провел остаток ночи на диване в гостиной своего друга. Позже он проснулся от чувства, что у него раскалывается голова, с очень смутными воспоминаниями о происшедших с ним событиях, но испытывая сильных страх перед возможными последствиями вечера, который, он подозревал, был очень разгульным. Однако, когда слуга мистера Сканторпа разбудил своего хозяина и тот появился из спальни, все дурные предчувствия Бертрама скоро рассеялись.

— Не о чем беспокоиться, дорогой! — сказал мистер Сканторп. — Меня отводили в караулку десятки раз! Стражник представит разбитый фонарь как доказательство — они всегда так делают! — ты назовешь вымышленное имя, заплатишь штраф, и все в порядке!

Так на самом деле и оказалось, но этот опыт немного потряс сына викария. Вместе с крайне неприятными последствиями от огромного количества выпитого спиртного столкновение с законом заставило его принять решение быть в будущем более осторожным. Он провел несколько дней в безвредных забавах — наблюдал за травлей барсуков в зверинце в Холборне, пылал любовью к мисс О'Нейл, сидя на безопасном расстоянии от нее в дальних рядах, а также посетил Боксерскую школу для джентльменов Джексона на Бонд-стрит, где его представил мистер Сканторп. Здесь на него произвели глубокое впечатление манеры и чувство собственного достоинства владельца (чье решающее мнение во всех спортивных делах, как сказал ему мистер Сканторп, равно уважалось и патрициями, и плебеями), и он был вознагражден возможностью увидеть спортсменов-любителей из высшего общества — мистера Бьюмариса, лорда Флитвуда и лорда Уитернси. Он сам немного потренировался со снарядом с одним из помощников Джексона, почувствовал себя польщенным, получив улыбку и слово одобрения от самого великого мастера, и позавидовал великосветским молодым людям, которые приходили, обменивались серией ударов с самим Джексоном, обращавшимся с ними в той же непринужденной манере, что и с менее высокопоставленными учениками, и явно наслаждались схватками с самим экс-чемпионом. Он быстро понял, что никакие соображения о высоком положении клиента не могли заставить Джексона позволить клиенту нанести ему удар, если только его собственное мастерство его не подводило. Он быстро осознал также, что среди сливок общества мастерство ценилось больше, чем титул. Он слышал, как Джексон ворчливо сказал самому Несравненному (который, как заметил Бертрам, достиг значительных успехов), что тот не в форме, и с этого момента самой честолюбивой мечтой Бертрама стала мечта помериться силами с этим бесподобным мастером боксерского искусства.

В конце недели мистер Суиндон, подгоняемый мистером Сканторпом, доставил новую одежду, и после покупки таких необходимых дополнений к костюму, как длинная трость, цепочка и марсельский жилет, Бертрам рискнул появиться в парке в час для прогулок — в пять часов. Здесь он имел счастье увидеть лорда Коулрейна — Джорджи-на-лошадке, галопирующего по Роттен-роу на своем горячем коне; лорда Мортона на его серой кобыле с длинным хвостом, а среди карет — двухколесный экипаж Томми Онслоу, несколько стремительных кабриолетов и тильбюри, элегантные ландо дам и фаэтон мистера Бьюмариса с желтыми крыльями, запряженный четверкой лошадей, которой он мог управлять на таком узком пространстве, что, казалось, не всякому это удалось бы. Бертраму после этого ничего не оставалось, как нанять красивого гнедого коня. Какие бы ни были недостатки в одежде и манерах джентльмена из провинции, Бертрам, и он знал это, был хорошим наездником, и теперь он собирался в этом качестве показать себя обществу, которое уже украшала собой его сестра.

Так получилось, что Бертрам встретил сестру в тот же день, когда впервые выехал на прогулку на взятом напрокат гнедом. Она сидела рядом с мистером Бьюмарисом в его знаменитом фаэтоне и оживленно описывала прием в Королевской гостиной, на котором она побывала. Это событие так сильно занимало ее мысли в течение последней недели, что она обращала очень мало внимания на приключения своего братца. Но когда она неожиданно увидела его, скачущего рысью на гнедом коне, она воскликнула с присущей ей импульсивностью:

— О, это — мистер Энстей! Пожалуйста, остановитесь, мистер Бьюмарис!

Он послушно придержал своих лошадей, в то время как она махнула Бертраму рукой. Тот подвел коня к фаэтону и вежливо поклонился, посылая Арабелле вопросительный взгляд. Мистер Бьюмарис, равнодушно глядевший на Бертрама, поймал этот взгляд, почувствовал, как слегка напряглась стройная фигурка Арабеллы, сидящей рядом, и, опустив ресницы, незаметно перевел глаза с Арабеллы на Бертрама и обратно.

— Здравствуйте! Как поживаете? — сказала Арабелла, протягивая руку в белой лайковой перчатке.

Бертрам с весьма достойным видом наклонился и ответил:

— Великолепно! Я бы хотел прийти навестить вас как-нибудь утром, мисс Тэллент!

— О да, пожалуйста! — Арабелла оглянулась на своего спутника, покраснела и, заикаясь, сказала: — Можно мне представить вам мистера Энстея, мистер Бьюмарис? Он мой друг!

— Здравствуйте! — вежливо ответил мистер Бьюмарис. — Вы из Йоркшира, мистер Энстей?

— О да! Я знал мисс Тэллент, когда еще бегал в коротких штанишках! — широко улыбнулся Бертрам.

— Тогда все многочисленные поклонники мисс Тэллент, несомненно, будут вам завидовать, — ответил мистер Бьюмарис. — Вы надолго в городе?

— Нет, просто небольшой визит! — Бертрам перевел взгляд на четверку лошадей, впряженных в фаэтон; все четверо нервно переступали копытами, ожидая приказа трогаться.

— Да, сэр, великолепная у вас четверка! — сказал он с той же непосредственностью, которой отличалась и его сестра. — О, не смотрите на мою лошадь, это красивый конь, но я никогда в жизни не встречал большего тихохода!

— Вы ездите на охоту, мистер Энстей?

— Да, с собаками моего дяди в Йоркшире. Конечно, это не то, что в Кворне или Питчли, но у нас бывает иногда очень удачная охота, могу вам сказать! — признался Бертрам.

— Мистер Энстей, — вмешалась Арабелла, остановив его очень напряженным взглядом, — думаю, леди Бридлингтон послала вам приглашение на бал. Надеюсь, вы придете!

— Знаете, Бел… мисс Тэллент! — сказал Бертрам с опасной небрежностью, — этот род зрелищ не в моем вкусе! Он увидел испуганное выражение ее глаз и торопливо добавил: — То есть, конечно, я польщен и обязательно приду! И я надеюсь, вы отдадите мне один ваш танец! — закончил он в соответствии с правилами этикета.

Мистеру Бьюмарису пришлось перенести свое внимание на лошадей, но он не упустил угрожающей нотки в голосе Арабеллы, когда она произнесла:

— Полагаю, мы будем иметь удовольствие от вашего визита к нам завтра, сэр!

— О! — сказал Бертрам. — Да, конечно. Вообще-то я буду в Таттерсале[21], но… Да, конечно! Я буду у вас непременно.

Затем он приподнял шляпу, поклонился и отъехал легким галопом. Арабелла, казалось, почувствовала, что от нее требуются какие-то объяснения. Она сказала с беспечным видом:

— Вы должны знать, сэр, что мы воспитывались почти как брат и сестра!

— Я так и подумал, — серьезным тоном ответил мистер Бьюмарис.

Она быстро взглянула на его лицо, обращенное к ней в профиль. Ей показалось, что он полностью поглощен тем, чтобы провести свой фаэтон между ландолетом престарелой дамы и шикарным ландо с гребнем на щитке. Она успокоила себя тем соображением, что она похожа на мать, в то время как Бертрам — все говорили — был точной копией викария в том же возрасте, и сказала:

— Но я рассказывала вам о Королевской гостиной и о том, как благосклонно улыбнулась мне принцесса Мэри! На ней было самое очаровательное платье, которое я когда-либо видела! Леди Бридлингтон сказала мне, что в молодости принцесса Мэри была самой красивой из всех принцесс. Мне она показалась очень доброй.

Мистер Бьюмарис согласился с Арабеллой, тихо наслаждаясь этим невинным описанием самой любимой сестры регента. Мисс Тэллент, наградившая его одним из своих бессознательных периодов наивности, рассказала ему затем о приглашении, которое было прислано им в этот самый день не от кого иного, как от самого лорда Чемберлена; в приглашении говорилось, что его королевское высочество принц регент повелел лорду Чемберлену пригласить леди Бридлингтон и мисс Тэллент на прием в Карлтон-хаузе в следующий четверг, чтобы иметь честь встретить (большими буквами) ее величество королеву. Мистер Бьюмарис сказал Арабелле, что найдет ее в Карлтон-хаузе, но, сдержавшись, не стал ей говорить, что приемы, устраиваемые регентом и задуманные им в громадном масштабе, оскорблявшем вкус таких ценителей настоящей изысканности, как сам мистер Бьюмарис, были худшим столпотворением в городе, и было известно, что на них даже устраивались такие вульгарные развлечения, как фонтан, бьющий из самой середины обеденного стола; на такой прием был однажды приглашен и мистер Бьюмарис.

Он разделил ее чувства с большей симпатией, чем Бертрам, который на следующий день после обеда явился на Парк-стрит. Леди Бридлингтон, как всегда после обеда, ушла отдохнуть перед вечером, который она собиралась провести не менее, чем на четырех приемах, и Арабелла получила прекрасную возможность побеседовать наедине со своим любимым братом. После того, как он порадовался за нее приглашению в Карлтон-хауз, он сказал, что, по его мнению, там будет полный сбор знаменитостей и что он сам предпочитает проводить вечера попроще. Далее он попросил не обременять его описанием платья, которое она туда наденет. Она поняла, что он не слишком интересуется ее успехами в обществе, и с готовностью перевела разговор на те развлечения, которые он выбрал. Бертрам отвечал слегка уклончиво, в общих чертах. Его опыт общения с женщинами не допускал мысли, что даже обожаемая им сестра с сочувствием отнесется к таким его развлечениям, как посещение салона Криббса, где он подержал в руках настоящий серебряный кубок чемпиона, или курению сигар в Джеффри-клабе в окружении молодых денди, ветеранов ринга, многообещающих новичков и портретов бывших чемпионов на стенах, чьи имена наполнили его благоговением; или к его бесцельному шатанию в известном салоне в Ковент-гардене, где дерзкие соблазняющие взгляды проституток, выбравших этот притон в качестве своего места для охоты, одновременно и шокировали, и ужасали молодого человека. Он не рассказал ей и о том, о чем условился со своим новым знакомым, которого он в это самое утро встретил в Таттерсале. Он с первого взгляда понял, что мистер Джек Карнэби — настоящий джентльмен, почти предмет восхищения, если судить по одежде и внешнему виду, но что-то говорило ему, что Арабелла с ужасом отнесется к его первому ознакомительному визиту в тайный игорный дом под покровительством этого джентльмена. Было бы бесполезно уверять ее, что он идет туда только чтобы набраться опыта, а не для того, чтобы проиграть свою драгоценную наличность; даже его понимающий друг и гид покачал головой, услышав об этом новом плане и изрек загадочные пророчества о плутующих в игре в кости и греческих бандитах; добавив изречение своего дяди и главного опекуна, что хорош тот новичок, который не проигрывается в пух. Он сказал, что сам доказал правоту этого превосходного высказывания, но так как путем опроса выяснилось, что он ничего не знает такого, что ставило бы под сомнение репутацию мистера Карнэби, Бертрам не уделил должного внимания его совету. Мистер Карнэби отвел его к тайному дому на Пэлл-Мэлл, где, после того как они постучали в дверь условным стуком, их осмотрели через зарешеченное окошко и наконец впустили. Не было ничего, что более не соответствовало бы ожиданиям Бертрама увидеть игорный ад, чем изысканный дом, в котором он очутился. Все слуги были очень респектабельными, с тихими, спокойными манерами, и было бы трудно найти более гостеприимного и достойного хозяина, чем владелец дома. Бертрам никогда раньше не увлекался более опасной игрой, чем вист, поэтому какое-то время он только наблюдал, но когда он решил, что постиг правила азартных игр, то рискнул присоединиться к столу, за которым скромно играли в рулетку. Вскоре он понял, что мистер Сканторп ошибался, говоря о переменчивости фортуны, потому что ему все время удивительно везло, и наконец он ушел, унося полный карман гиней, так что ему больше не нужно было волноваться о своих растущих расходах. Удачная ставка в Таттерсале на следующий день укрепила его в мысли, что он освоился и на ипподроме и за игорным столом — и он уже едва слушал мистера Сканторпа, мрачно пророчествовавшего о том, что, зачастив на Toy-стрит, он плохо кончит.

— Знаешь, что говорит мой дядя? — спросил мистер Сканторп. — Они всегда дают новичку выиграть в первый раз. Не связывайся с ними, дорогой! Они тебя обманут!

— О, ерунда! — ответил Бертрам. — Надеюсь, я не такой простофиля, чтобы в этом увязнуть. Знаешь, что я тебе скажу, Феликс, я бы хотел один раз сыграть у Уэйтвера, если бы меня туда ввели!

— Что? — выдохнул мистер Сканторп. — Дорогой мой, они никогда не позволят тебе ступить в их салон для избранных, слово чести! Я сам никогда там не играл! Куда лучше поехать в Воксхолл! Можно было бы встретить там твою сестру! Увидеть Большой каскад! Послушать оркестр! То, что надо, правда?

— О, скукота. Лучше я попытаю удачи в «фараоне»[22], — сказал Бертрам.

XI

Из Джеффри-клаба в гостиницу Лиммера на Кондуит-стрит — этот шаг был неизбежным для молодого джентльмена, интересовавшегося спортом. Здесь можно было найти всех корифеев ринга и им покровительствующих светских людей. Бертрама представил там мистер Сканторп, которому очень хотелось отвлечь мысли своего друга от более опасных забав. Бертрам уже начал заводить знакомства в Лондоне и таким образом смог с гордым видом обменяться приветствиями с некоторыми из присутствовавших. Он и мистер Сканторп сели в одну из лож, и мистер Сканторп обстоятельно рассказал ему обо всех знаменитостях, которых там можно было видеть, включая очень небрежно одетого человека, который мог, как прошептал мистер Сканторп, безошибочно указать желающему, на какую лошадь нужно ставить. Затем мистер Сканторп извинился и, встретив своего приятеля, подошел к нему, чтобы поговорить. В это время Бертрам увидел, как вошел мистер Бьюмарис с несколькими друзьями, но так как теперь он уже полностью осознавал, какое высокое положение занимал Несравненный, он почувствовал себя сверх меры польщенным, когда, подняв свой бокал и посмотрев через него на Бертрама, мистер Бьюмарис прошел по посыпанному песком полу и, подсев к его столу, сказал с легкой улыбкой:

— Я, кажется, познакомился с вами на днях в Парке? Мистер, э — Энстей, я полагаю?

Бертрам кивнул, застенчиво покраснев; но когда мистер Бьюмарис небрежным тоном добавил: «Вы родственник мисс Тэллент, как я понял?» — он поторопился уверить его, что между ними нет никаких родственных отношений, добавив, что мисс Тэллент намного выше его круга. Мистер Бьюмарис воспринял это без всяких комментариев и спросил, где именно Бертрам остановился. Бертрам не видел ничего предосудительного в том, чтобы ответить мистеру Бьюмарису на его вопрос, и даже рассказал ему, что он впервые в столице.

Мистер Джек Карнэби говорил, что Несравненный — самый высокомерный и заносчивый из всех представителей сливок общества, но Бертрам не заметил и намека на высокомерность или холодность в его поведении. Друзья мистера Бьюмариса могли бы объяснить ему, что хотя не было большего сноба, чем Несравненный, с другой стороны, если он хотел этого, он мог быть самым милым и приятным в обхождении человеком. Бертрам и глазом не успел моргнуть, как забыл всю свою застенчивость и доверил своему новому знакомому намного больше того, чем собирался рассказать. Мистер Бьюмарис, сам прекрасный наездник, сделал Бертраму комплимент по поводу того, как он сидит на лошади, и все преграды, которые стояли между Бертрамом и виновником трудного положения, в котором оказалась его сестра, сразу же рухнули. Мистер Бьюмарис незаметно заставил Бертрама описать местность, где тот охотился, точное местоположение Хайтрема и его собственные честолюбивые мечты, так что тот ни на секунду не заподозрил, что из него очень искусно вытянули всю эту информацию. Он рассказал мистеру Бьюмарису об экзамене на бакалавра и надеждах поступить на службу в Министерство внутренних дел, и когда мистер Бьюмарис, подняв бровь, с веселым удивлением сказал, что он и не предполагал, что Бертрам лелеет мечту попасть в парламент, тот выложил все как на духу о своих настоящих стремлениях, с сожалением добавив:

— Но, конечно, этого не может быть. И все же больше всего на свете я хотел бы служить в кавалерийском полку!

— Думаю, что это занятие как раз для вас, — согласился, вставая, мистер Бьюмарис, в то время как мистер Сканторп уже подходил к столу. — А пока не переусердствуйте в вашем приятном времяпрепровождении здесь, в Лондоне! — он кивнул мистеру Сканторпу и ушел, оставив этого джентльмена с крайней искренностью объяснять Бертраму, какой высокой чести тот только что был удостоен.

А мистер Бьюмарис спустя час-другой, подавив неумеренные восторги своего преданного четвероногого поклонника, говорил ему:

— Если бы ты меня действительно понимал, Улисс, ты бы встречал меня сейчас с утешениями, а не с этими ненужными проявлениями радости.

Улисс, значительно потолстевший, с еще задиристее торчащим кверху правым ухом и еще сильнее закрученным хвостом, с преданным выражением на морде вытянулся у ног своего хозяина и ободряюще тявкнул. После этого он суетливо направился к дверям библиотеки, очевидно, приглашая мистера Бьюмариса войти туда и немного выпить. Броу, осторожно освободив своего господина от длинного пальто, шляпы и перчаток, заметил, что просто удивительно, какая это умная собака.

— Удивительно то, как мои слуги поощряют эту собаку, чтобы она продолжала обременять меня своим присутствием в доме! — ледяным тоном ответил мистер Бьюмарис.

Броу, уже много лет прослуживший у мистера Бьюмариса, позволил себе то, что у слуги, занимавшего менее важное положение в доме, выглядело бы как ухмылка, и сказал:

— Видите ли, сэр, если бы я был уверен, что вы хотите, чтобы собаку выгнали, я бы сделал все возможное для этого! Но у меня есть некоторые сомнения относительно этого из-за его невероятной преданности вам, не говоря уже о том, что лишь скрепя сердце я мог бы выгнать собаку, которая обращается с Альфонсом так, как этот пес.

— Если это незаконнорожденное животное расстраивает Альфонса, я сверну ему шею! — пообещал мистер Бьюмарис.

— О нет, сэр, ничего подобного! Когда вас нет дома и Улисс спускается вниз (а он часто спускается), он ведет себя в Альфонсом так, как будто у него уже месяц и маковой росинки во рту не было и как будто он не посмеет дотронуться даже до крошечного кусочка мяса, который валяется на полу в кухне. Как я сказал миссис Престон, если есть собаки, которые могут разговаривать, то это Улисс: он совершенно ясно, как настоящий христианин, говорит Альфонсу, что тот — его единственный друг во всем свете. Он завоевал сердце Альфонса, этот Улисс. Даже когда пропали две отбивные котлеты и это обнаружилось, Альфонс решил, что его помощник специально обвинил собаку, будто пес их украл, чтобы покрыть свою небрежность, а Улисс сидел с таким видом, как будто он никогда в жизни не пробовал отбивных котлет. Он спрятал косточки от котлет под коврик в вашем кабинете, сэр, но я их выбросил.

— Ты не только отличаешься безобразным поведением, Улисс, — строго сказал мистер Бьюмарис собаке, — но и обладаешь всеми недостатками выскочек: ты подхалим, лицемер и нахал!

Улисс сел и усердно почесался, чтобы унять зуд в затягивающейся ране. Он почувствовал в голосе мистера Бьюмариса упрек, и так как он уже слышал эту нотку раньше — например, когда он выразил настойчивое желание остаться на ночь в спальне своего хозяина, — он перестал чесаться и прижал уши с умиротворяющим видом.

Мистер Бьюмарис налил себе стакан вина и сел в свое любимое кресло. Улисс сел перед ним и глубоко вздохнул.

— Да, смею сказать, у меня есть более важные дела, нежели лить бальзам на твои раны. Более того, помни, что тебе нельзя встречаться со своей благодетельницей, пока ты полностью не вылечишься.

Улисс зевнул и положил морду на лапы, очевидно, считая разговор скучным. Мистер Бьюмарис дотронулся до него ногой.

— Интересно, может, ты прав? — размышлял он. — Месяц тому назад я был бы уверен в этом. Однако я позволил ей навязать себе этого нахального найденыша и страшного вида дворнягу — ты простишь меня за мою прямоту, Улисс! — а теперь я имею все основания полагать, что ни он, ни ты еще не предназначены стать моей самой утомительной обязанностью! Как ты думаешь, этот несчастный юноша маскируется под вымышленным именем из-за своих собственных причин или чтобы поддержать ее престиж? Не смотри на меня так! Может, ты считаешь, что мой опыт мог бы научить меня мудрости, но я не верю в то, что все это придумано, чтобы заставить меня сделать предложение. Я даже не уверен, что она испытывает ко мне какие-то чувства, а не просто терпит меня. В самом деле, Улисс, я ни в чем не уверен, и думаю, я нанесу долгий визит моей бабушке.

В соответствии со своим решением мистер Бьюмарис на следующее утро послал за своим двухместным экипажем. Улисс, присутствовавший за завтраком, понесся впереди хозяина вниз по лестнице, запрыгнул в экипаж и расположился на месте пассажира с видом собаки, происходящей из знатного рода.

— Нет! — с силой сказал мистер Бьюмарис. Улисс с несчастным выражением на морде спустился вниз и улегся на обочине.

— Позволь мне тебе объяснить, мой друг, — сказал мистер Бьюмарис, — что я должен поддерживать свою репутацию, которую твоя недворянская внешность может сильно поколебать! Не тревожься! Увы, я не исчезаю из твоей жизни навсегда! — он сел в экипаж и приказал: — Перестань ухмыляться, Клейтон, и трогай!

— Да, сэр! — сказал грум и ловко запрыгнул в экипаж. Минуту или две спустя, дважды оглянувшись через плечо. Клейтон рискнул уведомить своего хозяина о том, что собачка бежит за ними.

Мистер Бьюмарис пробормотал проклятие и натянул поводья. Верный пес, который геройски тащился позади, задыхаясь и свесив на несколько дюймов язык из раскрытой пасти, поравнялся с коляской и снова растянулся на дороге.

— Черт с тобой! — сказал мистер Бьюмарис. — Полагаю, ты способен сопровождать меня всю дорогу до Уимблдона! Остается только посмотреть, достаточно ли прочна моя репутация, чтобы возить тебя с собой. Полезай!

Улисс еще не отдышался, но от этих слов он собрал свои последние силы и вновь вскарабкался в коляску. Он благодарно помахал хвостом, сел на место рядом с мистером Бьюмарисом и радостно задышал. Мистер Бьюмарис прочитал ему короткую лекцию о недостойности шантажа, которая полностью лишила грума самоконтроля, окончательно избавила Улисса от желания бросить вызов какому-то псу-пешеходу у сточной канавы и продолжалась остаток пути до Уимблдона.

Вдовствующая герцогиня Уиган, наводящая ужас на четырех сыновей, трех дочерей, бесчисленных внуков, портного, адвоката, врача и массу зависящего от нее народа, приветствовала своего любимого внука в характерной для нее манере. Он нашел ее в гостиной, где она подкреплялась кусочками тоста, макая их в чай, и мучила незамужнюю дочь, живущую с ней. В свое время она была настоящей красавицей, и остатки былой красоты все еще можно было видеть на ее тонком лице. У нее была привычка смотреть на своих посетителей не мигая, она никогда не отличалась вежливостью и подвергала уничтожающей критике все современное. Ее дети чрезмерно гордились ею и жили в страхе перед ее время от времени издаваемыми приказами появляться в ее доме. Дворецкий проводил мистера Бьюмариса в комнату, где она принимала по утрам; она направила на него один из своих пронзительных взглядов и сказала:

— О, так это ты? Почему ты не появлялся у меня так долго?

Мистер Бьюмарис, глубоко склонившись, чтобы поцеловать ее руку, невозмутимо ответил:

— Во время моего последнего визита к вам, мэм, вы сказали мне, что не желаете меня видеть до тех пор, пока я не изменю своего поведения.

— Ну, так ты изменил? — спросила герцогиня, положив в рот еще один кусочек пропитанного чаем тоста.

— Конечно, мэм. Я на пути к тому, чтобы стать филантропом, — ответил он и повернулся, чтобы поприветствовать свою тетку.

— Не хочу и слышать об этом, — сказала ее светлость. — Меня уже достаточно тошнит от того, что мне приходится сидеть здесь и смотреть, как Кэролайн без конца вяжет для бедных. В мое время мы давали им чаевые и все. Не то, чтобы я тебе не верила. Кэролайн, убери эту кашицу и позвони в колокольчик! Заливать свои внутренности чаем вредно, и это никому никогда не принесло пользы. Я велю Хэдли принести бутылку мадеры — из коллекции твоего деда, а не ту, которую мне прислал на днях этот чертов Уиган!

Леди Кэролайн убрала поднос, но спросила свою мать напряженным тоном, думает ли она, что доктор Садбери одобрит это.

— Садбери — старая калоша, а ты, Кэролайн, — дура, — ответила герцогиня. — Уйди и дай мне поговорить с Робертом! Терпеть не могу, когда возле меня крутится толпа женщин! — добавила она, в то время как леди Кэролайн собирала свое вязание. — Скажи Хэдли — хорошую мадеру! Он знает. Ну, сэр, что вы имеете мне сказать теперь, когда у вас оказалось достаточно нахальства, чтобы снова появиться здесь, у меня?

Мистер Бьюмарис, закрыв дверь за своей теткой, вернулся в комнату и сказал с обманчиво кротким видом, что он счастлив видеть свою бабушку в прекрасном здравии и настроении.

— Бессовестный нахал! — ответила она с довольным видом. Она оглядела его статную фигуру. — Ты выглядишь очень хорошо — по крайней мере, ты выглядел бы, если бы не вырядился в этот костюм! Когда я была девушкой, ни один джентльмен не мог и подумать о том, чтобы отправиться наносить визиты, не напудрив волосы! Ваш дедушка перевернулся бы в гробу, если бы увидел, до чего вы все дошли — эти узкие пальто, стоячие воротнички и ни кусочка кружев ни вокруг шеи, ни на манжетах! Если ты можешь сидеть в этих обтягивающих ноги бриджах, или панталонах, или как вы их называете, — садись!

— О да, я могу сидеть! — ответил мистер Бьюмарис, расположившись на стуле напротив. — Мои панталоны, как и дары тети Кэролайн бедным, связаны, и поэтому они прекрасно приспосабливаются к моим желаниям.

— Ха! Тогда я скажу Кэролайн, чтобы она связала тебе пару к Рождеству. Она будет в истерике, потому что я в своей жизни не видела большей ханжи!

— Вполне возможно, мэм, но так как я уверен, что моя тетя не посмеет вас ослушаться, как бы ни была оскорблена ее скромность, я должен просить вас не делать этого. Вышитые шлепанцы, которые она прислала мне к прошлому Рождеству, меня и так уже достаточно потрясли. Интересно, что она думала по поводу того, что я буду с ними делать?

Герцогиня хихикнула.

— Боже помилуй, она не думает! Тебе не следует делать ей дорогих подарков!

— Я посылаю вам, мэм, очень дорогие подарки, — пробормотал мистер Бьюмарис, — но вы меня никогда не упрекали за это!

— Нет, и не собираюсь. У тебя и так уже денег намного больше, чем тебе нужно. Что ты принес мне на этот раз?

— Абсолютно ничего — если только вы не увлекаетесь дворняжками.

— Терпеть не могу собак, а также кошек. У тебя не меньше пятидесяти тысяч в год, а ты не принес мне даже букета цветов! Ну ладно, хватит об этом, так зачем же ты приехал, Роберт?

— Я хотел спросить вас, мэм, могу ли я стать сносным мужем.

— Что? — воскликнула ее светлость, выпрямившись в кресле и ухватившись тонкими, унизанными перстнями пальцами за подлокотники. — Не собираешься ли ты сделать предложение девице Дьюсберри?

— О Боже, нет!

— А, так это уже другая идиотка сохнет по тебе, да? — сказала ее светлость, у которой были свои способы узнавать о том, что происходит в мире, из которого она удалилась. — Кто на этот раз? Ты скоро слишком далеко зайдешь, попомни мои слова!

— Думаю, что уже зашел, — сказал мистер Бьюмарис.

Она уставилась на него, но прежде чем она успела заговорить, в комнату вошел дворецкий, сгибаясь под тяжестью герцогского подноса, который ее светлость категорически отказалась передать теперешнему герцогу, во-первых, потому, что это была ее личная собственность, а во-вторых, потому что ему не следовало жениться на женщине, как та томная дурочка, которую он выбрал в жены, которая вызывала у его матери такую боль в животе. Этот впечатляющий поднос Хэдли поставил на стол, в то же время бросив на мистера Бьюмариса многозначительный взгляд. Мистер Бьюмарис кивнул ему в ответ и встал, чтобы налить вина. Он подал своей бабушке бокал, скромно налитый до половины, и она сразу отпила глоток, поинтересовавшись, не считает ли он, что она уже не в силах держать в руке полный бокал.

— Я уверен, что вы меня перепьете, — ответил мистер Бьюмарис, — но вы прекрасно знаете, что это невероятно вредно для вашего здоровья и что вы все равно не заставите меня выполнять ваши неразумные приказания. — Затем он поднес к губам ее свободную руку и сказал нежно: — Вы грубая и несносная старая женщина, мэм, но я надеюсь, что вы доживете до ста лет, потому что я люблю вас больше всех остальных моих родственников!

— Боюсь, ты сказал не слишком много, — ответила она, видимо, довольная этой дерзкой речью. — Ну-ка, садись опять и не пытайся увести меня в сторону своим подхалимством! Я вижу, ты хочешь оказаться в дураках, поэтому не надо ничего приукрашивать! Не хочешь ли ты сказать, что собираешься жениться на той меднолицей простушке, с которой я видела тебя в последний раз?

— Нет! — сказал мистер Бьюмарис.

— Это хорошо, потому что вряд ли я бы смирилась с тем, что в нашу семью привели овцу в кружевах! Да я и не думаю, что ты такой дурак, что сделаешь это.

— Откуда у вас эти ужасные выражения, мэм? — спросил мистер Бьюмарис.

— Слава Богу, я не принадлежу к вашему косноязычному поколению! Кто она?

— Если бы я не знал из своего горького опыта, мэм, что обо всем, что случается в Лондоне, вы узнаете сразу же, я бы сказал, что вы о ней никогда не слышали. Она — богатая наследница, или, во всяком случае, так она говорит.

— О! Ты имеешь в виду девушку, которая живет у этой глупой Бридлингтон? Мне говорили, она красавица.

— Она действительно красива, — признал мистер Бьюмарис. — Но дело не в этом.

— А в чем же?

Он задумался.

— Она — самое забавное маленькое существо, которое я когда-либо встречал, — сказал он. — Когда она пытается убедить меня, что прекрасно разбирается в наших светских играх, она становится как все женщины, но когда — а это, к счастью, бывает очень часто, — задето ее чувство сострадания, она готова пойти на все, чтобы помочь тому, кто вызвал у нее жалость. Если я женюсь на ней, она, без сомнения, будет ожидать, что я начну кампанию по облегчению судьбы мальчиков-трубочистов и, скорее всего, превратит мой дом в лечебницу для бездомных дворняжек.

— О, так вот оно как? — сказала ее светлость, сдвинув брови. — Но почему?

— Ну, она уже навязала мне по одному представителю тех и других, — объяснил он. — Нет, я несправедлив к ней. Улисса она, конечно, мне навязала, но неотразимого Джемми я на самом деле сам предложил взять под свое покровительство.

Герцогиня вновь положила руку на подлокотник.

— Прекрати дурить мне голову! — потребовала она. — Кто такой Улисс и кто такой Джемми?

— Я уже предлагал подарить вам Улисса, — напомнил ей мистер Бьюмарис. — Джемми — это маленький мальчик-трубочист, чье неправильное воспитание взялась поправить мисс Тэллент. Мне бы хотелось, чтобы вы слышали, как она отчитывала Бридлингтона за то, что его интересует только собственный комфорт, как и всех остальных; или как она попросила бедного Чарльза Флитвуда представить, в каком бы он был состоянии, если бы его воспитывала пьяница-мачеха, которая продала бы его потом в рабство трубочисту. Увы, я не был свидетелем ее встречи с трубочистом! Насколько я понимаю, она выгнала его из дома, пригрозив, что подаст в суд. Я совсем не удивлен, что он перед ней струсил: я видел, как она разогнала группу хулиганов.

— Мне она кажется необычной, — заметила ее светлость. — Она — леди?

— Безусловно.

— Кто ее отец?

— Это, мэм, тайна, которую, как я надеюсь, вы поможете мне раскрыть.

— Я? — воскликнула она. — Не понимаю, что я могу тебе рассказать об этом!

— У меня есть основания полагать, что ее дом находится недалеко от Хэрроугейта, мэм, и я помню, что вы не так давно посещали это место для лечения водами. Вы могли видеть ее в Ассамблее — я полагаю, у них в Хэрроугейте есть Ассамблеи? — или слышали что-нибудь о ее семье.

— К сожалению, нет! — горько ответила ее светлость. — И более того, я вообще больше не желаю ничего слышать о Хэрроугейте! Мерзкое, холодное, обшарпанное местечко с самой грязной водой, которую мне когда-либо приходилось пить! Она мне совсем не помогла, и любой другой врач, кроме моего нюни-лекаришки, это сразу бы понял. Ассамблеи, скажешь тоже! Ты думаешь, я получала удовольствие, глядя, как эти деревенские денди танцуют ваш бесстыдный вальс? Танцы! Я бы назвала это иначе!

— Не сомневаюсь, мэм, но я прошу вас, не заставляйте меня краснеть! Более того, судя по тому, как вы всегда возмущаетесь привередливостью современных девиц, ваше отношение к вальсу кажется слегка непоследовательным!

— Я ничего не знаю о последовательности, — с абсолютной правдивостью ответила ее светлость, — но я могу отличить то, что неприлично, когда я это вижу!

— Мы отвлеклись от темы, — твердо сказал мистер Бьюмарис.

— Хорошо. Я никогда не встречала никаких Тэллентов в Хэрроугейте или где-нибудь еще. Когда я не глотала эту гадость, которую — и никто не заставит меня поверить в обратное — выкачали из сточной канавы, я сидела в этой мерзкой гостинице — самой неудобной, которую я когда-либо видела, мне даже пришлось взять туда свое собственное постельное белье! — и смотрела, как твоя тетя плетет кружева.

— Вы всюду берете с собой свое белье, мэм, — сказал мистер Бьюмарис, который несколько раз имел честь присутствовать при ее впечатляющих сборах в дорогу, — так же как и вашу собственную посуду, ваше любимое кресло, вашего официанта, ваш…

— Достаточно с меня твоей дерзости, Роберт! — прервала его ее светлость. — Я не всегда вынуждена все это брать! — она сжала в руках кисти своей шали. — Мне все равно, на ком ты женишься, — сказала она. — Но почему ты обязан волочиться за богатой — это выше моего понимания!

— О, я думаю, у нее вообще нет никакого состояния! — холодно ответил мистер Бьюмарис. — Она сказала это лишь для того, чтобы поставить меня на место.

Он опять подвергся ее пристальному взгляду.

— Поставить тебя на место? Ты хочешь сказать мне, уважаемый, что она не пытается тебя поймать в свои сети?

— О, до этого далеко! Она держит меня на расстоянии вытянутой руки. Я не уверен даже, испытывает ли она ко мне какой-нибудь, пусть небольшой, интерес.

— Ее часто видят вместе с тобой, не так ли? — задала прямой вопрос ее светлость.

— Да, она говорит, что то, что ее видят со мной, упрочивает ее положение в обществе, — задумчиво ответил мистер Бьюмарис.

В глазах ее светлости зажегся огонек:

— Или она дьявольски хитра, — сказала она, — или она хорошая девушка! Боже, я не думала, что среди этих современных пигалиц еще существуют девушки, которые имеют достаточно мужества, чтобы не лебезить перед тобой! Мне она понравится?

— Думаю, что да, но, честно говоря, мэм, мне совершенно наплевать, понравится она вам или нет.

Она удивительно спокойно восприняла его слова, кивнула и сказала:

— Лучше женись на ней. Но только в том случае, если у нее благородные родители. Ты не наследник Уигана, но ты из очень хорошего рода. Я никогда бы не позволила твоей матери выйти замуж в вашу семью, если бы она не была одной из лучших семей в Лондоне — даже не принимая во внимание то, что твой отец делал предложение твоей матери пять раз! — она задумчиво добавила: — Хорошая девушка она была, Мария. Я любила ее больше всех остальных моих детей.

— Я тоже, — согласился мистер Бьюмарис, вставая. — Нужно ли мне теперь сделать предложение Арабелле, рискуя получить отказ, или мне нужно постараться убедить ее, что я не такой неисправимый ветреник, как ей обо мне наговорили?

— Бесполезно меня спрашивать, — беспомощно сказала ее светлость. — Тебе было бы не вредно остепениться, но я не стала бы возражать, если бы ты однажды привел ее сюда, чтобы я на нее посмотрела. — Она протянула ему руку, но когда он вежливо ее поцеловал и хотел отпустить, она сжала его руку своей когтистой лапкой и сказала:

— Ну, ладно, сэр! Выкладывайте! Что вас беспокоит, а?

Он улыбнулся ей.

— Не то, чтобы беспокоит, мэм, но у меня есть такое глупейшее желание, чтобы она рассказала мне правду!

— Ха, почему она должна это делать?

— Я думаю, только по одной причине, мэм. И именно это меня и беспокоит! — сказал мистер Бьюмарис.

XII

По пути из Уимблдона мистер Бьюмарис поехал по Бонд-стрит, и ему посчастливилось увидеть Арабеллу, которая в сопровождении симпатичной служанки выходила из библиотеки Хукхэма. Он тут же подъехал к ней. Она улыбнулась и подошла к коляске, воскликнув:

— О, он выглядит намного лучше! Я же говорила вам! Ну что, милый песик, интересно, ты меня помнишь?

Улисс небрежно помахал хвостом, позволил ей себя погладить, но зевнул.

— Бога ради, Улисс, где твои манеры? — пристыдил его мистер Бьюмарис.

Арабелла рассмеялась.

— Вот как вы его назвали! Почему?

— Видите ли, мне показалось, у него была жизнь, полная скитаний и, как мы с вами сами видели, приключений, — объяснил мистер Бьюмарис.

— Очень верно! — она заметила, что Улисс не сводит глаз со своего хозяина, и сказала: — Я знала, что он со временем привяжется к вам: вы только посмотрите, как он на вас смотрит!

— Его любовь ко мне, мисс Тэллент, может вызвать серьезные неудобства.

— Чепуха! Я уверена, вы его любите, иначе вы не возили бы его с собой!

— Если вы так думаете, мэм, значит, у вас нет ни малейшего представления о том, до чего он может дойти, чтобы достичь своих целей. Шантаж у него в порядке вещей. Он прекрасно понимает, что я не посмею ему отказать, иначе я потеряю то небольшое уважение, которое я смог у вас завоевать.

— Вы говорите глупости! Как только я увидела, как вы с ним обходитесь, я поняла, что вы прекрасно знаете, как нужно обращаться с собаками, и я очень рада, что вы оставили его у себя.

Она погладила Улисса напоследок и отошла назад на обочину. Мистер Бьюмарис сказал:

— Неужели вы не доставите мне удовольствия довезти вас до дома?

— О нет, здесь один шаг!

— Неважно, отошлите служанку домой! Улисс тоже просит вас об этом.

Так как Улисс выбрал именно этот момент, чтобы почесать себе ухо, она рассмеялась.

— Просто он застенчивый, — объяснил мистер Бьюмарис, протягивая ей руку. — Ну, идите же!

— Ну хорошо — если Улисс этого хочет… — сказала она, давая ему руку и садясь в экипаж. — Мистер Бьюмарис отвезет меня домой, Мария.

Он укрыл ее ноги легким пледом и сказал через плечо:

— Я вспомнил, Клейтон, что мне нужно кое-что купить в аптеке. Иди и купи мне — э-э — перцовый пластырь! Домой дойдешь пешком.

— Перцовый пластырь? — переспросила Арабелла, широко раскрыв глаза от удивления. — Зачем мог понадобиться вам перцовый пластырь, сэр?

— Ревматизм, — вызывающе ответил мистер Бьюмарис, тронув лошадей.

— У вас? О нет, вы шутите!

— Вовсе нет. Просто мне нужен был предлог, чтобы избавиться от Клейтона. Надеюсь, Улисс вполне его заменит в качестве моего компаньона. Мне нужно вам кое-что сказать, мисс Тэллент, поэтому мне не нужны лишние слушатели.

Услышав его слова, она перестала гладить собаку и побледнела.

— Что вы хотите мне сказать?

— Не окажете ли вы мне честь стать моей женой?

Она онемела и какое-то время не могла произнести ни слова. Овладев немного своим голосом, она сказала:

— Вы шутите!

— Вы должны знать, что нет.

Она задрожала.

— Да, да, я очень многим вам обязана, но я не могу выйти за вас замуж!

— Могу я узнать, почему, мисс Тэллент?

Она боялась, что вот-вот расплачется, и ответила дрожащим голосом:

— Существует слишком много причин! Пожалуйста, поверьте, это невозможно!

— Вы вполне уверены, что эти причины непреодолимы? — спросил он.

— Совершенно, абсолютно уверена! О, пожалуйста, не спрашивайте меня больше! Я никогда не думала — мне никогда не приходило в голову — я бы ни за что в жизни не дала вам повод предположить — о, пожалуйста, ничего не говорите больше, сэр!

Он поклонился и замолчал. Она сидела, не сводя глаз со своих крепко сжатых рук, сильно волнуясь, ее мысли были в полном смятении; она была удивлена предложением, исходившим от человека, о котором она думала, что он только забавляется ею, и в то же время она была потрясена, потому что впервые поняла, что хотела выйти замуж только за мистера Бьюмариса.

Немного помолчав, он сказал своим обычным спокойным голосом:

— Мне кажется, в таких ситуациях, как та, в которой мы с вами оказались, всегда присутствует доля неловкости. Мы должны постараться, чтобы это не помешало нам в дальнейшем. А что, бал у леди Бридлингтон считается одним из самых важных в этом сезоне?

Она была благодарна ему за то, что он снял напряжение момента, и попыталась ответить так, чтобы это прозвучало как обычно:

— Да, конечно! Я уверена, что уже разослали триста приглашений. А вы — вы, надеюсь, найдете время, чтобы заглянуть на бал?

— Да, и хочу надеяться, что даже если вы не хотите выйти за меня замуж, я смогу убедить вас потанцевать со мной.

Она сказала что-то невразумительное, лишь бы что-нибудь сказать; он не расслышал. Бросив быстрый взгляд на ее повернутое в профиль лицо, он хотел что-то сказать, но передумал. Они к этому времени уже достигли Парк-стрит, и через минуту он уже помогал ей выйти из коляски.

— Не провожайте меня до двери! Я знаю, что вы не любите оставлять своих лошадей! — сказала она торопливо. — До свидания! Увидимся на балу.

Он подождал, пока ее впустили в дом, затем снова сел в экипаж и отъехал. Улисс просунул нос ему под руку.

— Спасибо, — сухо сказал он. — Ты думаешь, мне не следовало просить ее сказать мне правду?

Улисс тяжело вздохнул; после дня, проведенного за городом, ему хотелось спать.

— Полагаю, мне придется в конце концов сказать ей, что я все знал с самого начала. И все-таки, Улисс, я совершенно неразумен. Не показалось ли тебе, что она вовсе не так равнодушна ко мне, насколько ей хотелось меня в этом убедить?

Понимая, что от него чего-то ждут, пес не то тявкнул, не то взвизгнул и бешено замахал хвостом.

— Ты считаешь, мне не следует останавливаться? — сказал мистер Бьюмарис. — Я на самом деле повел себя слишком неосмотрительно. Может, ты и прав. Но если я ей безразличен, почему бы ей не сказать мне всю правду?

Улисс чихнул.

— Как бы там ни было, — заметил мистер Бьюмарис, — ей очень понравилось, что я взял тебя с собой.

Благодаря то ли этому обстоятельству, то ли непоколебимой убежденности Улисса в том, что он был рожден, чтобы ездить в коляске, мистер Бьюмарис продолжал брать его с собой. Те из его друзей, которые видели Улисса, оправившись от первого потрясения, слали думать, что Несравненный каким-то способом насмехается над обществом, и только один самый искренний его последователь зашел так далеко, что приобрел собаку-полукровку, чтобы возить ее с собой в экипаже. Он подумал, что если Несравненный ввел новую моду, скоро начнется такой спрос на дворняг, что будет трудно подобрать подходящую. Но мистер Уоркворт, человек более глубокий, расценил этот поступок как скорый и необдуманный.

— Помните, как Несравненный три дня подряд носил одуванчик в петлице? — мрачно сказал он. — Помните, какой был фурор, как каждый простофиля в городе обегал всех цветочниц, чтобы купить одуванчики, которых у тех, конечно, не было. Можно было догадаться, что одуванчики не продают! А бедный Джэффри проехал до самого Эстера, чтобы найти хоть один одуванчик, а Олтрингэм не поленился выкопать с корнями полдюжины одуванчиков в Ричмонд-Парке, и после спора с домоправителем посадил их в ящиках у себя на окне. Хорошая мысль, если бы они стали модой: умница Олтрингэм! — но, конечно, Несравненный только шутил над нами! Как только он увидел, что мы все ходим с одуванчиками в петлицах, он больше ни разу не носил его. И какими же дураками мы остались в конце концов! Он опять проделывает то же самое, я уверен в этом!

Но в одном квартале вид Улисса, сидящего в коляске рядом с Несравненным, все же вызвал неприятные последствия. Почтенный Фредерик Бинг, много лет известный под прозвищем Пудель Бинг из-за своей привычки всюду брать с собой пуделя самых чистых кровей и прекрасно подстриженного, однажды на Пикадилли встретил мистера Бьюмариса, и как только бросил взгляд на его беспородного спутника, тут же остановил своих лошадей и выпалил:

— Какого черта?..

Мистер Бьюмарис остановил свою пару и оглянулся. Мистер Бинг, розовый цвет лица которого от гнева превратился в бордовый, яростно управляя лошадьми, добился того, что его экипаж остановился рядом с экипажем Несравненного.

Поравнявшись, он уставился на мистера Бьюмариса и потребовал объяснений.

— Объяснить что? — спросил мистер Бьюмарис. — Если вы не побережетесь, вас может хватить апоплексический удар, Пудель! В чем дело?

Мистер Бинг дрожащим пальцем показал на Улисса.

— Что это значит? — спросил он воинственным голосом. — Если вы думаете, что я проглочу это оскорбление…

Его прервали. Обе собаки, до этого оценивающе разглядывавшие друг друга, каждая из своего экипажа, вдруг поддались чувству взаимной ненависти, одновременно зарычали и попытались схватиться. Так как экипажи разделяло расстояние, слишком большое для того, чтобы поединок собак мог состояться, четвероногие спутники джентльменов были вынуждены выразить свои чувства серией истерических упреков, угроз и оскорблений, которые полностью заглушили конец страстной речи мистера Бинга.

Мистер Бьюмарис, взяв Улисса за шкирку, не мог ничего сказать от хохота, что ничуть не смягчило гнева мистера Бинга, который сказал, что сумеет ответить на попытку выставить его на посмешище, но тут ему пришлось прерваться и приказать своему псу замолчать.

— Нет, нет. Пудель! Не надо вызывать меня на дуэль! — сказал мистер Бьюмарис, трясясь от смеха. — Поверьте, у меня не было такого намерения! Кроме того, мы просто будем дураками, если однажды холодным утром поедем в Пэддингтон, чтобы обменяться выстрелами из-за двух собак!

Мистер Бинг заколебался. В том, что сказал мистер Бьюмарис, был смысл; более того, было общепризнанно, что мистер Бьюмарис — один из лучших стрелков в Англии, и вызвать его на дуэль из-за пустяка было бы полнейшей глупостью. Он сказал с подозрением:

— Если вы возите эту собаку не для того, чтобы меня высмеять, зачем же вы это делаете?

— Тише, Пудель, тише! Вы задели слишком деликатную тему! — сказал мистер Бьюмарис. — Я не могу во всеуслышание называть имя дамы!

— Какой дамы? Не верю ни единому слову! Почему вы не успокоите проклятую дворнягу?

В отличие от прекрасно обученного спутника мистера Бинга, который опять сидел рядом со своим хозяином и очень похоже изображал глухонемого, Улисс, убежденный, что ему удалось перелаять этого противного денди, вел себя крайне неблагородно, продолжая выдавать ядовитые колкости в его адрес. Мистер Бьюмарис ударил пса, но хотя тот и съежился от удара, все равно продолжал упорствовать и возобновил свои угрозы с неослабевающей силой.

— Это все зависть, Пудель! — успокоил мистер Бьюмарис мистера Бинга. — Ненависть простолюдина к аристократу! Я думаю, нам лучше расстаться, не так ли?

Мистер Бинг сердито фыркнул и отъехал. Мистер Бьюмарис отпустил Улисса, который встряхнулся, удовлетворенно вздохнул и посмотрел на хозяина, ища одобрения.

— Да, ты меня еще подведешь, — сурово сказал мистер Бьюмарис. — Насколько я могу судить, ты набрался этих выражений где-нибудь на задворках и скорее всего жил вместе с мусорщиками, угольщиками, боксерами и им подобным людом! Ты совершенно не подходишь для порядочного общества.

Улисс вывалил язык и жизнерадостно ухмыльнулся.

— В то же время, — сказал мистер Бьюмарис. смягчившись, — полагаю, ты мог бы сделать из противника мясной фарш, и, должен сказать, я несколько разделяю твои чувства. Но бедный Пудель наверняка теперь не будет со мной разговаривать целую неделю, не меньше.

Однако через пять дней мистер Бинг изменил свое отношение к Улиссу на более терпимое. Ему дали понять, что если он будет проезжать мимо экипажа Несравненного, напряженно глядя впереди себя, то это скорее всего вызовет удивление среди его знакомых, тех самых, среди которых он особенно хотел сохранить свою репутацию.

Мистер Бьюмарис и мисс Тэллент снова встретились среди сверкающего великолепия Круглого зала в Карлтон-хаузе, на вечере, который устраивал Регент. Арабелла находилась под таким впечатлением от элегантных небесно-голубых драпировок и почти невыносимого блеска огромной хрустальной люстры с мириадами свечей, отражающихся в четырех огромных зеркалах, что тут же забыла свою последнюю встречу с мистером Бьюмарисом и с присущей ей непосредственностью воскликнула:

— Здравствуйте! Никогда в жизни не видела ничего подобного! Каждая следующая комната великолепнее предыдущей!

Он улыбнулся:

— А вы бывали уже в консерватории, мисс Тэллент? Это шедевр нашего царственного хозяина, можете мне поверить! Позвольте мне вас туда проводить!

К этому времени она уже вспомнила те обстоятельства, при которых они расстались так недавно, и покраснела. Много слез было ею пролито по поводу той преграды, которая помешала ей принять предложение мистера Бьюмариса, и потребовалось все великолепие Карлтон-хауза, чтобы она на один вечер забыла, как она несчастна. Теперь она заколебалась, но леди Бридлингтон кивала ей и улыбалась, поэтому она взяла мистера Бьюмариса под руку и пошла с ним через бесчисленное количество покоев, полных народа, вверх по главной лестнице и через несколько салонов и палат. Кивая время от времени своим знакомым и иногда обмениваясь с ними приветствиями, мистер Бьюмарис развлекал ее, пересказывая ей историю о ссоре Улисса с пуделем мистера Бинга, и она так смеялась, что от ее сдержанности почти ничего не осталось. Как и полагал мистер Бьюмарис, очутившись в консерватории, она широко открыла глаза от удивления. Он наблюдал за ней с выражением удовольствия на лице, а она молча осматривала это необыкновенное сооружение. Наконец, она набралась смелости и сказала со своей неожиданной откровенностью:

— Не понимаю, почему он называет комнату консерваторией; это больше похоже на собор, да еще и очень плохой.

Он был чрезвычайно доволен.

— Я думал, вам понравится, — сказал он с нарочитой серьезностью.

— Мне это совсем не нравится, — сурово ответила Арабелла. — Зачем на этой статуе вуаль?

Мистер Бьюмарис посмотрел через монокль на «Спящую Венеру» под покровом из легкого газа.

— Не могу себе представить, — признался он. — Без сомнения, это одно из проявлений вкуса нашего принца. Может, вы хотите его спросить об этом? Отвести вас к нему?

Арабелла торопливо отклонила его предложение. Регент, прекрасный хозяин, уже успел побеседовать минуту-две почти со всеми своими гостями, и хотя Арабелла запомнила милостивые слова, обращенные к ней, и собиралась точно их воспроизвести в своем письме домой, она нашла беседу с таким высокопоставленным лицом довольно утомительной. Поэтому мистер Бьюмарис отвел ее назад к леди Бридлингтон, и не прошло и нескольких минут, как за него ухватился джентльмен в очень узких атласных панталонах до колен и сказал ему, что герцогиня Эджуэр требует его немедленного внимания. Итак, мистер Бьюмарис откланялся и ушел, и хотя Арабелла после еще несколько раз видела его то тут, то там, он был всегда с друзьями и больше не подошел к ней. В комнатах становилось жарко и слишком людно; те, с кем приходилось общаться Арабелле, казались ей невероятно скучными, а жизнерадостная, бойкая и вся лучащаяся восторгом леди Джерси, которая флиртовала с мистером Бьюмарисом целых двадцать минут, — отвратительной женщиной.

Бал у леди Бридлингтон был следующим по значению событием в обществе. Он обещал стать событием выдающимся, и хотя покойный лорд Бридлингтон, чтобы удовлетворить свою амбициозную невесту, достроил сзади дома бальный зал и консерваторию, казалось невероятным, чтобы все гости, получившие приглашение ее светлости, смогли бы заполнить все это пространство настолько плотно, чтобы прием стал огромным успехом. Для танцев был нанят прекрасный оркестр, во время ужина должны были играть на свирелях, наняли дополнительных слуг, полицейским и мальчикам-посыльным было велено обратить особое внимание на Парк-стрит, и, чтобы помочь обезумевшему повару леди Бридлингтон, были заказаны блюда у Понтера. За несколько дней до этого события служанки начали переставлять мебель, чистить хрустальные люстры, мыть сотни дополнительных бокалов, которые достали из чулана в подвале, считать и пересчитывать тарелки, ножи и вилки, и вообще создавать в доме атмосферу суеты и беспокойства. Лорд Бридлингтон, сочетавший склонность к традиционному гостеприимству с природной трезвостью ума, разрывался между чувством удовлетворения от того, что в его доме будут присутствовать все самые модные представители великосветского общества, и растущим убеждением, что на устройство приема придется выложить круглую сумму. Один только счет на восковые свечи угрожал достичь астрономической цифры, и даже по самым оптимистическим расчетам количество шампанского, которое угрожало быть выпитым, было таково, что только увеличивало его мрачное расположение духа. Но чувство собственного достоинства не позволило ему больше, чем несколько минут размышлять о целесообразности добавления льда в бокалы с дорогим шампанским для увеличения его объема. Конечно, нужно было запастись и льдом, а также лимонадом, оранжадом и другими подобными напитками, чтобы удовлетворить дам, но чтобы весь вечер не прошел в конце концов под позорным клеймом «дешевки», лучшее шампанское должно было литься рекой. Он не стал думать о последствиях, а его удовлетворенное честолюбие перевешивало дурные предчувствия, а если ему и приходило в голову, что за то огромное количество принятых приглашений, которые продолжали поступать к ним в дом, следовало благодарить Арабеллу, ему все же удалось отогнать от себя эти мысли.

Его мать, по натуре гораздо более проницательная, чем он, поняла это и, поддавшись безрассудно-экстравагантному порыву, заказала для Арабеллы новое платье у своей собственной дорогой портнихи. Однако в итоге ей пришлось выложить из своего кармана не слишком большую сумму, так как несколько слов, сказанных шепотом на ухо мадам Дюмэн, убедили эту искусную и умную деловую женщину, что реклама, которую она будет иметь, сшив наряд Арабелле, полностью окупит ее труд, и поэтому она вполне может снизить цену за изготовление кружевного платья на белом атласном чехле с короткими пышными гофрированными рукавами и рядом жемчужных пуговиц. Арабелла, с сожалением отметив тот урон, который был нанесен ее запасу перчаток предыдущим рядом приемов, была вынуждена купить новую пару длинных белых перчаток, а также новые атласные туфельки и отрез серебристой газовой ткани, чтобы обернуть ее вокруг плеч. От подарка, который сделал ей когда-то сквайр, осталось уже немного, и когда она думала о том, что ее собственная глупость сделала для нее невозможным тот выход, к которому могла бы прибегнуть любая молодая девушка, а именно — обратиться за помощью к своей семье, эта мысль наполняли ее чувством стыда и раскаяния, и она не могла остановить слез. Она также не могла удержаться, чтобы не думать о том, как она могла бы быть счастлива теперь, если бы не позволила себе тогда впасть в раздражение и обмануть мистера Бьюмариса. Эта мысль была горше всех, и только благодаря невероятному напряжению воли и разума она могла сохранять внешнее спокойствие. Нельзя было предположить, что высокомерный мистер Бьюмарис, имеющий родственные отношения со многими благородными семьями, такой высокопоставленный, мечта многих женщин, захочет обратить внимание на дочь деревенского священника, не имеющую ни состояния, ни связей.

Поэтому Арабелла ждала приезда первых гостей в тот вечер со смешанными чувствами. Леди Бридлингтон, решив, что Арабелла выглядит немного усталой (что было вполне возможно после недели переживаний и утомительных приготовлений), попыталась убедить ее позволить мисс Кроули нанести немного — совсем немножко — румян ей на щеки, но, взглянув на результат этой тонкой операции, Арабелла все смыла, заявив, что никогда не будет пользоваться средствами для увеличения своей красоты, которые уменьшили бы к ней чувства отца, если бы он это увидел. Леди Бридлингтон вполне разумно заметила, что можно не бояться, что папа увидит в этот вечер свою дочь, но Арабелла осталась твердой, как кремень, и так как она уже собиралась расплакаться, леди Бридлингтон больше не стала ее уговаривать, успокоив себя тем, что ее крестная, даже и не столь цветущая, как обычно, все равно будет настоящей красавицей в наряде, сшитом мадам Дюмэн.

Арабелле, во всяком случае, была дарована одна радость: хотя одни гости приехали рано, чтобы еще успеть посетить какой-нибудь другой прием, другие прибыли уже после двух, отодвинув бал у леди Бридлингтон на третье место в своем списке вечерних развлечений, так что бал выглядел хаотичным из-за постоянных приездов и отъездов, и на Парк-стрит в течение нескольких часов только и раздавалось: «Карету его светлости!» или «Портшез ее милости!» и разгоряченные полицейские ругались с посыльными, а извозчики с носильщиками, — Бертрам пунктуально прибыл в десять часов и благородно остался до конца.

Он рискнул заказать вечерний костюм у услужливого мистера Суиндона, правильно определив, что его простое платье, привезенное из Хайтрема, не соответствует случаю. Мистер Суиндон выполнил работу очень хорошо, и когда Арабелла увидела, как он поднимается по лестнице между двумя берегами из цветов, которые ей удалось весь вечер поддерживать в свежем состоянии, велев слугам брызгать на них водой, ее сердце всколыхнулось от гордости при виде его. Темно-синий фрак прекрасно сидел на его широких плечах; на атласных бриджах не было ни морщинки, и ни у кого не было такого безупречного жилета или чулок. Его темные волнистые волосы были эффектно зачесаны по моде, красивое лицо с орлиным носом вызывало интерес своей бледностью, происходившей из-за нервозности, естественной у молодого человека, явившегося на первый в своей жизни великосветский прием; он выглядел почти таким же изысканным, как и сам Несравненный. Арабелла, быстро схватив его за руку, бросила на него такой обожающий взгляд, что он не мог удержаться от улыбки; в этот момент он был настолько привлекателен, что одна из вновь прибывших дам тут же спросила у своего спутника, кто этот красивый юноша.

Ободренный своими интенсивными занятиями у французского учителя танцев, которого он посещал в последнее время, Бертрам пригласил свою сестру на первый вальс, и, так как он отличался грациозностью движений, которую придали ему занятия спортом в Хэрроу, он выполнял танцевальные па с такой точностью и совершенным контролем, так свободно, что Арабелла воскликнула:

— О Бертрам, как ты элегантно танцуешь! Прошу, давай станцуем вместе в кадрили!

Однако он не чувствовал себя способным на это. Правда, он смог научиться более простым движениям, но сомневался в том, что сможет исполнить все эти па, ничего не перепутав. Когда Арабелла внимательно посмотрела в его лицо, ей пришло в голову, что он выглядит немного уставшим. Она заботливо спросила его, хорошо ли он себя чувствует, и он уверил ее, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше, весьма похвально отказавшись доверить ей сообщение, что развлечения, которым он предавался, проделали столь значительную брешь в его финансах, что он провел несколько бессонных ночей, размышляя, как ему выйти из этих затруднений. Так как она не видела его после того тайного свидания в Мэлл однажды утром, где сиделки выгуливали своих подопечных и покупали им парное молоко от коров, которые паслись здесь же и придавали всей этой сцене сельский колорит, она почувствовала какую-то тревогу. У него теперь был вид молодого повесы, и это нисколько не рассеяло ее страхов, и она довольно несправедливо обвинила мистера Сканторпа в том, что тот направил Бертрама по стезе, которую наверняка не одобрил бы ее папа. У нее сформировалось не слишком благоприятное мнение о мистере Сканторпе и с похвальным намерением познакомить своего брата с кем-нибудь получше, она представила его одному из своих наиболее бескорыстных поклонников — молодому лорду Айвенго, наследнику богатого графства, известному большей части Лондона как Айвенго Толстячок; это выразительное прозвище он заработал благодаря своему круглому добродушному лицу. Этот молодой жизнерадостный дворянин еще не сделал предложения Арабелле, но составлял вместе с другими ее свиту и был одним из ее любимчиков, так как отличался непосредственностью и необыкновенным дружелюбием. Она представила ему Бертрама с лучшими намерениями, но если бы она знала, что отец обаятельного Толстячка воспитывал своего сына в соответствии с принципами, изложенными покойным отцом мистера Фокса, она, возможно, воздержалась бы от этого. Несмотря на то, что граф Челгроув всячески показывал, что не одобряет максимы лорда Холланда, на самом деле он придерживался их в самой большой степени и откровенно поощрял своего наследника во всех экстравагантных забавах, приходивших в его голову: он платил его карточные долги так же весело и просто, как платил по счетам, льющимся потоком от портного, каретника, шляпника и целого ряда других ремесленников, выполняющих заказы Толстячка.

Молодые люди сразу же понравились друг другу. Лорд Айвенго был на несколько лет старше Бертрама, но его разум был так же моложав, как и внешность, в то время как орлиный профиль и интеллектуальное превосходство Бертрама несколько взрослили его. Они сразу нашли много общего, и, побеседовав всего несколько минут, договорились пойти вместе на предстоящие скачки.

А между тем удовольствие, которое мисс Тэллент получала, танцуя со своим молодым другом из Йоркшира, не осталось незамеченным. Сердца некоторых молодых людей, кто лелеял мечту завоевать наследницу, переполнились черной завистью, потому что даже самые оптимистично настроенные поклонники Арабеллы не могли убедить себя в том, что она когда-нибудь смотрела на них с такой откровенной любовью, с какой она смотрела на Бертрама, или что она так доверительно с ними разговаривала. Проницательного наблюдателя — мистера Уоркворта поразило какое-то неуловимое сходство между этими двумя. Он сказал об этом лорду Флитвуду, которому посчастливилось ангажировать Арабеллу на кадриль, и теперь, не обращая внимания на взгляды менее популярных дам, выражавших желание, чтобы их пригласили на вальс, он спокойно сидел в позолоченном кресле у стены рядом с мистером Уорквортом и оживленно с ним беседовал.

Лорд Флитвуд одну-две минуты внимательно разглядывал обоих Тэллентов, но не смог уловить никакого сходства, которое, на самом деле, существовало скорее в случайном выражении их лиц, чем во внешних чертах.

— Нет, могу поклясться! — сказал он. — У малышки Тэллент нет такого клюва!

Мистер Уоркворт согласился с этим и объяснил свой промах тем, что ему пришло это в голову неожиданно и он не подумал.

Мистер Бьюмарис приехал только после полуночи, и поэтому Арабелла уже была занята в вальсе. Казалось, он был в одном из своих наиболее замкнутых настроений и, сказав несколько общепринятых фраз хозяйке и протанцевав один раз с дамой, которой она его представила, и один раз со своей кузиной, леди Уэйнфлит, он занялся тем, что стал прогуливаться по салонам, время от времени заговаривая со своими знакомыми и разглядывая общество через монокль со слегка скучающим видом. Через полчаса, когда составлялись пары для контрданса, он пошел искать Арабеллу, исчезнувшую из бального зала в направлении консерватории в конце последнего танца в сопровождении мистера Эпворта, который заявил, что за всю историю лондонских балов еще не было такого столпотворения, и предложил ей освежиться бокалом лимонада. Выполнил ли он свое обещание или нет, мистер Бьюмарис так и не узнал, но когда несколько минут спустя он вошел в консерваторию, то увидел, что Арабелла сидит, откинувшись назад в кресле в состоянии сильнейшего беспокойства, и старается вырвать свои руки из сильных рук мистера Эпворта, романтически стоящего перед ней на коленях. В консерватории никого не было: все ушли, чтобы занять места в следующем танце, и предприимчивый мистер Эпворт, ободренный немалой дозой шампанского лорда Бридлингтона, ухватился за эту возможность, чтобы еще раз предложить наследнице руку и сердце. Мистер Бьюмарис вошел как раз вовремя, чтобы услышать, как она вымолвила голосом, полным отчаяния:

— О, умоляю вас, встаньте, мистер Эпворт! Я очень вам обязана, но я никогда, никогда не переменю своего решения! Это неблагородно с вашей стороны дразнить меня!

— Не будьте таким занудой, Эпворт! — сказал мистер Бьюмарис со своим обычным хладнокровием. — Я пришел спросить вас, мисс Тэллент, не можете ли вы отдать мне ваш следующий танец.

Она сильно раскраснелась и ответила что-то невразумительное. Мистер Эпворт, чувствуя себя подавленным оттого, что его обнаружил в таком положении человек, чьего презрения он страшно боялся, встал, пробормотал что-то о том, что ему нужно идти, и вышел из консерватории. Мистер Бьюмарис, взяв у Арабеллы ее веер, развернул его и стал легонько обмахивать ее разгоряченное лицо.

— Сколько раз он делал вам предложение? — спросил он как бы между прочим. — Как глупо он выглядел, бедняга!

Она рассмеялась, но сказала добродушно:

— Он ужасный человечек, и, кажется, думает, что если он будет меня постоянно преследовать, то обязательно добьется своего.

— Вы, должно быть, дали ему повод, — сказал мистер Бьюмарис. — Если бы он не думал, что вы богатая женщина, он бы перестал вас беспокоить.

Она тяжело вздохнула и сказала тихим дрожащим голосом:

— Если бы не вы, сэр, он никогда бы об этом не узнал!

Он замолчал, отчасти потому, что был разочарован, отчасти потому, что с сожалением понимал, что хотя Флитвуд и разнес эту сплетню, но именно его собственные злонамеренные слова убедили Флитвуда в том, что Арабелла сказала правду.

Через минуту она тихо сказала:

— Мы будем с вами танцевать?

— Нет, номера уже разобраны, — ответил он, продолжая обмахивать ее веером.

— О! Ну тогда — тогда нам все-таки нужно вернуться в бальный зал!

— Не бойтесь! — сказал мистер Бьюмарис слегка резким тоном. — Я не собираюсь смущать вас, становясь перед вами на колени!

Она опять густо покраснела и отвернулась в сильном смущении, ее губы задрожали. Мистер Бьюмарис сложил веер, отдал его ей, и мягко сказал:

— Надеюсь, я не такой пижон, чтобы приводить вас в отчаяние бесконечными домогательствами, мисс Тэллент, но вы можете быть уверены, что мое предложение остается в силе. Если ваши чувства изменятся, одно только слово — один лишь взгляд! — и я все пойму.

Она подняла руку, умоляя его замолчать.

— Очень хорошо, — сказал он. — Я больше не буду говорить об этом. Но если когда-нибудь вам понадобится друг, позвольте мне заверить вас, что вы всегда можете на меня положиться.

При этих словах, сказанных самым серьезным тоном, ее сердце почти перестало биться. Ей очень хотелось рискнуть сказать ему правду; она заколебалась, испытывая страх оттого, что после ее признания обожание на его лице сменится презрением; но в это время в консерваторию вошла другая пара, и она торопливо вскочила на ноги. Момент был упущен; она успела подумать не только о возможных последствиях в случае, если мистер Бьюмарис отнесется к ее второму откровению так же неуважительно, как он отнесся к первому, но и о тех предупреждениях о его ветрености, которые она получила раньше. Сердце подсказывало ей, что она может ему довериться, но напуганный разум требовал воздержаться от любого шага, который мог привести ее к всеобщему осмеянию и позору.

Она вернулась вместе с ним в бальный зал, и он передал ее в руки сэра Джэффри Моркамба, подошедшего, чтобы пригласить ее на танец; через несколько минут он попрощался с хозяйкой и уехал домой.

XIII

Отношения Бертрама с лордом Айвенго быстро развивались. Проведя вместе целый день на скачках, они остались настолько довольны друг другом, что стали строить совместные планы. Лорда Айвенго не интересовал возраст Бертрама, а Бертрам, естественно, не признался в том, что ему только восемнадцать лет. Айвенго отвез его в Эпсом на своем экипаже с упряжкой из двух резвых гнедых лошадей, и обнаружив, что Бертрам — знаток лошадей, добродушно передал ему вожжи. И Бертрам так прекрасно управлял лошадьми, пустив их крупной рысью, срезая углы и пощелкивая кнутом, как научил его сквайр, что сразу же завоевал любовь Айвенго. Всякий, кто мог справиться с его чистокровными лошадьми, естественно, был отличным парнем. А если он мог править и одновременно вести оживленную беседу, он был парнем что надо, достойным самых высоких похвал. После того, как эти два джентльмена обменялись интересными для обоих воспоминаниями о неизлечимых конских заболеваниях, запаленных лошадях, вождении на корде, полукровках, рысаках и тихоходах, перейдя затем к неизбежным и еще более интересным охотничьим историям и выразив обоюдное презрение к таким неблагородным личностям, как бабники и любители тихой безопасной езды, а также согласившись с тем, что лучшим жизненным принципом является принцип: «Мчись во весь опор, даже если рискуешь сломать себе шею», — их отношения утратили всякую формальность, и его светлость уже не только просил Бертрама, чтобы тот называл его Толстячком, как все, но обещал отвезти его в самые интересные и недоступные злачные места в городе.

С тех пор, как Бертрам прибыл в Лондон, фортуна была к нему в высшей степени переменчива. Его первая удачная игра в кости, которые он скоро научился называть «мощами св. Хью», направила его по стезе, которая серьезно встревожила его более благоразумного друга мистера Сканторпа. Поощренный успехом, Бертрам сделал заказы во многих магазинах и мастерских, которые посещал мистер Сканторп, а кроме того, он купил шляпу у Бэкстера, пару сапог у Гоби, перчатки у Рандела и Бриджа, и еще много всяких мелочей вроде трости и помады для волос — все это было не очень дорого в отдельности, но когда он подсчитал общую сумму, она вызвала у него небольшой шок. Нужно было еще принять во внимание счет в гостинице, но так как он еще не был получен, Бертраму удалось забыть о нем на время.

Успех того первого удачного вечера больше не повторился: более того, после второго его посещения тайного заведения на Пэлл-Мэлл он постоянно проигрывал и поневоле был вынужден признать, что в мрачном предсказании мистера Сканторпа таилась доля истины. Он был достаточно проницателен, чтобы понять, что оказался голубем среди ястребов, но был склонен думать, что скоро сможет научиться на своем собственном опыте, потому что он не из тех, кто дважды совершает одну и ту же ошибку. Когда он и мистер Сканторп играли в бильярд в Королевском салоне, к нему подошел очень любезный ирландец, который, наградив Бертрама аплодисментами за его игру, предложил ему сыграть в кости или сходить вместе в небольшой уютный притончик, где можно было бы попытать счастья в «фараоне» или в «красном и черном»[23]. Мистеру Сканторпу не было необходимости шептать на ухо Бертраму, что этот человек — шулер: у Бертрама не было намерения идти с любезным ирландцем, он понял, что к чему, как только его увидел, и был очень доволен тем, что уже не новичок, а наоборот, чертовски хорошо во всем разбирается. Приятный дружеский вечер на квартире у мистера Сканторпа, где они сыграли в вист, а затем вкусно пообедали, убедил Бертрама, что у него природный дар к карточным играм, причем его вера нисколько не поколебалась непостоянством фортуны, последовавшим за этим вечером. Конечно, было бы глупо ходить в игорные дома, но если у вас были друзья в городе, значит, вы могли посещать места с безукоризненной репутацией, где можно было сыграть во что угодно — от виста до рулетки. В целом, он считал, что он все же удачлив в азартных играх. Он был абсолютно уверен, что он удачлив и на ипподроме, потому что провел там несколько очень хороших дней. У него появилась привычка заглядывать в Таттерсаль, смотреть, как азартные люди делали свои ставки, а иногда им подражать, делая свою скромную ставку, а то и ставить по своему собственному выбору. Подружившись с Толстячком Айвенго, он теперь часто его сопровождал, то — чтобы посоветовать, какую лошадь лучше купить, то — чтобы присутствовать на распродаже имущества какого-нибудь разорившегося джентльмена, то — чтобы сделать ставку на скачках. Так как его часто видели в компании Айвенго и считали, что Айвенго ему покровительствует, то он стал пользоваться тем же приемом, что и другие светские молодые люди, — его долги просто записывались, и ему оставалось только ждать дня, когда он или получал выигрыш, или должен был платить сам. Все это было очень приятно, каждый день был полон соблазнов, против которых он не мог устоять, и если иногда его охватывала паника и он чувствовал, что несется по жизни со скоростью, которую уже не в состоянии контролировать, эти ужасные минуты длились недолго, потому что тут же Толстячок звал его оценить достоинства нового рысака, или Джек Карнэби вез его в театр, или в Файв-корт, или в Джеффри-клаб. Казалось, никто из его новых друзей не задумывался всерьез о своих финансовых проблемах, а так как все они постоянно находились на грани краха и все-таки им удавалось путем удачной ставки на скачках или выигрыша в кости опять выплыть на поверхность, он бессознательно стал им подражать и уверился, что только какой-нибудь деревенщина может воспринимать временную неплатежеспособность как серьезную проблему. Ему не приходило в голову, что торговцы, дававшие неограниченный кредит Айвенго и Сканторпу, не станут делать то же самое по отношению к молодому человеку, чьи обстоятельства им неизвестны. Первый намек настоящего отношения к себе он получил в виде ужасающего счета от мистера Суиндона. Вначале Бертрам не мог поверить, что он потратил столько денег на два костюма и пальто, но он не видел возможности спорить с мистером Суиндоном о правильности его подсчетов. С беспечным видом он спросил мистера Сканторпа, что тот делает, когда не может заплатить портному. Мистер Сканторп ответил, что он просто заказывает себе новый костюм, но как ни витал Бертрам в облаках до этого времени, он все же сохранил в себе достаточно природной проницательности, чтобы понять, что в его случае этот трюк не пройдет. Он попытался освободиться от неприятного ощущения внизу живота, убедив себя, что ни одному портному не платят по счету сразу же, но, казалось, мистер Суиндон не был знаком с этим правилом. Неделю спустя он прислал повторный счет вместе с любезным письмом, в котором писал, что будет премного обязан Бертраму, если тот заплатит поскорее. И сразу же, как будто они были в сговоре с мистером Суиндоном, другие торговцы тоже стали присылать свои счета, так что вскоре один из ящичков туалетного столика в спальне Бертрама был ими забит доверху. Он смог заплатить по некоторым из них, после чего почувствовал некоторое облегчение, но как раз когда он убедил себя, что с помощью разумно сделанной ставки или короткого периода удачи в картах он сможет полностью освободиться от долгов, к нему явился очень вежливый, но совершенно неумолимый джентльмен, долго ждал, пока Бертрам вернется с прогулки верхом в парке, а потом вручил ему счет, который, как он знал, Бертрам, должно быть, проглядел. Бертраму удалось от него избавиться, но только когда он выдал ему часть денег в счет погашения долга и после долгого спора, который, как он подозревал, был подслушан официантом, топтавшимся у двери в кофейный зал. Его опасения вскоре подтвердились, потому что на следующее утро хозяин «Красного льва» прислал ему счет за проживание в гостинице.

Его положение становилось отчаянным, и Бертрам знал только один способ предотвратить надвигавшуюся беду. Хорошо было мистеру Сканторпу отговаривать Бертрама от игры на скачках и в карты: мистер Сканторп не понимал, что если Бертрам теперь не будет играть, это не решит его затруднений. Если бы мистер Сканторп оказался на грани катастрофы, его опекуны, как бы они ни сердились на него, все равно пришли бы ему на помощь. Бертрам ни за что на свете не обратился бы за помощью к отцу: скорее он перерезал бы себе горло; одна только мысль о том, как он положит перед викарием эту груду счетов, приводила его в ужас, а кроме того, он хорошо знал, что если его отец возьмет на себя выплату, то он сам попадет в финансовые затруднения. Ему также уже не помогло бы, если бы он продал часы, или печатку, которые он купил, или цепочку, свисавшую из кармана жилета. Каким-то непонятным образом его траты опять очень возросли с тех пор, как он стал водить дружбу с великосветскими щеголями. Смутное, вызывавшее у него самого сомнение, намерение посетить ростовщика было сразу же забраковано мистером Сканторпом, который сообщил ему, что ростовщикам приходится платить огромные штрафы, если они дают в рост несовершеннолетним, поэтому даже главный среди них — Король Евреев — не даст и самой маленькой суммы такому клиенту, как Бертрам. Он добавил, что однажды сам пробовал обратиться к ростовщикам, но они были очень проницательны и сразу же угадывали его возраст, не успевал он еще и рта раскрыть. Он беспокоился за Бертрама, хотя и не удивился тому положению, в которое он попал; и если бы он сам в данный момент был при деньгах, он без сомнения сразу же поделился бы ими со своим другом, так как он — это признавали все его друзья — был очень щедрым и великодушным парнем. К сожалению, у него не было сейчас денег, а если бы он обратился к своим опекунам, единственное, что он получил бы от них — это совет приехать в родной дом в Беркшире, где его мама встретила бы его с распростертыми объятиями. Нужно отдать также должное Бертраму: он очень неохотно принял бы денежную помощь от своего друга, потому что не видел никакой возможности, вернувшись домой в Йоркшир, отдать ему долг. Оставался только один способ выпутаться: рулетка и карты. Он знал, что это опасно, но так как он не мог себе представить, что его положение может стать еще хуже от этого, он считал, что надо рискнуть. Как только он заплатит свои долги, он сразу же уедет из Лондона, потому что, хотя некоторые стороны лондонской жизни ему очень и очень нравились, он не получал никакого удовольствия от своей неплатежеспособности и начинал понимать, что если он будет постоянно стоять на краю финансовой пропасти, то очень скоро получит нервный срыв. Разговор с одним из кредиторов, который не только был невежливым, но еще и угрожал ему, очень его потряс: если он срочно не раздобудет денег, через несколько дней к нему пришлют пристава, как и пророчествовал мистер Сканторп.

Именно в это время случились два события, которые, казалось, возродили надежды в душе Бертрама. Он провел счастливый вечер, играя в «фараон» на небольшие ставки, и решил, что удача вновь повернулась к нему лицом; и Толстячок Айвенго, которому один жокей в Таттерсале шепнул на ухо имя лошади-победителя, передал это тайное сообщение Бертраму. Действительно, казалось, что наконец-то Бертраму указует путь сама судьба. Было бы полным идиотизмом не поставить на эту лошадь по-крупному, потому что если он выиграет, то одним махом решит все свои финансовые проблемы и у него еще останется достаточно денег, чтобы заплатить за проезд в карете до Йоркшира. Когда Айвенго сделал свою ставку, Бертрам сделал то же самое и попытался не думать о том, что будет с ним, если этот никогда не ошибающийся жокей ошибется единственный раз в своей жизни.

— Я вот что тебе скажу, Бертрам, — сказал Айвенго, когда они вместе вышли из зала, где сделали ставку, — если хочешь, я отведу тебя сегодня вечером в Клуб избранных: только сливки общества, знаешь ли, никаких чужаков, но если ты будешь со мной, тебя пустят.

— А что там?

— О, в основном «фараон» и кости! Они открыли клуб только в этом году, потому что у Уэйтвера стало совсем скучно; говорят, он долго не протянет. Вот когда там заправлял Броммель! Могу тебе сказать, что Клуб избранных — чертовски хорошее заведение. Там не слишком много правил, и хотя большинство делают очень крупные ставки, патроны установили минимальную ставку в двадцать фунтов, и там только один стол для «фараона». Более того, это не какое-нибудь сомнительное заведение, как половина игорных домов; если ты хочешь бросить кости, ты назначаешь крупье из своих же игроков, и кто-нибудь желающий всегда найдется. Никаких наемных крупье и подавальщиков, из-за которых лучшие великосветские клубы больше похожи на гостиницы. Главная цель — чтобы была домашняя атмосфера и чтобы не мешали все эти правила и строгие ограничения, которые только наводят тоску! Например, при игре в «фараон» банком заведует не какой-нибудь синдикат, а они все по очереди: например, Бьюмарис, или лорд Уэсли Поул, или Золотой Шар, или Петершэм, или кто-нибудь еще. О, там только самые сливки, великосветские львы!

— Я бы хотел с тобой пойти, — сказал Бертрам, — только… ну, я сегодня на мели! Не повезло!

— О, не беспокойся об этом! — сказал его невнимательный друг. — Я же тебе сказал, это не у Уэйтвера! Никого не интересует, сколько ты поставишь: двадцать гиней или сто! Пойдем: удача обычно поворачивается лицом к тому, кто не отступает, — это одно из правил моего папаши, а уж он-то знает!

Бертрам не мог решиться, но так как он обедал вместе с лордом Айвенго в Лонг-Отеле, он мог не торопиться с ответом и решить позже, спокойно обдумав предложение.

Затянувшееся пребывание Бертрама в Лондоне, естественно, вызывало у его сестры тревогу. Арабелла очень беспокоилась: хотя Бертрам ей ничего не рассказывал о своих делах, но, судя по его виду, он тратил намного больше, нежели ему позволяли выигранные в лотерее сто фунтов. Она редко его видела, но когда они встречались, она замечала, что он плохо выглядит. Бессонные ночи, спиртное и тревога брали свое. Но когда она сказала ему, что он выглядит смертельно уставшим, и попросила его вернуться в Йоркшир, он ответил ей — и в его ответе была значительная доля истины — что у нее самой далеко не цветущий вид. Это была правда. Она побледнела, ее глаза, обведенные тенями, казались слишком большими для ее лица. Лорд Бридлингтон, заметив это обстоятельство, приписал его слишком напряженному сезону в Лондоне и выдал сентенцию о том, как глупо ведут себя женщины с высокими социальными амбициями. Его мать, заметив, что ее подопечная больше не катается так часто в парке с мистером Бьюмарисом и старается убежать от него, когда он наносит им визит, сделала более правильные выводы, но не смогла заставить Арабеллу ей открыться. Что бы ни говорил Фредерик, леди Бридлингтон была к этому времени убеждена, что Несравненный серьезно интересовался Арабеллой, и она не могла себе представить, что удерживало Арабеллу от того, чтобы принять его ухаживания. Понимая, что ее мотивы будут совершенно непонятны этой доброй даме, Арабелла предпочитала молчать.

От взгляда Несравненного не укрылось то, что его недоступная возлюбленная выглядит не так хорошо, как обычно, что она не так жизнерадостна и что за последнее время она отказала трем очень достойным поклонникам, — они не делали из этого тайны. Она извинилась и не пошла танцевать с ним у Алмака, но трижды за вечер он встречал ее взгляд.

Мистер Бьюмарис, медленно поглаживая торчавшее кверху ухо Улисса — процесс, приводивший Улисса в состояние блаженного идиотизма, — задумчиво сказал:

— Печально, не так ли, что в моем возрасте я могу быть таким дураком?

Улисс, находясь в полном экстазе, полузакрыв глаза, издал вздох, который его бог мог бы при желании принять за проявление сочувствия.

— А вдруг она окажется дочерью торговца? — сказал мистер Бьюмарис. — Все-таки у меня есть некоторые обязательства перед моей семьей. Может быть даже хуже этого, и во всяком случае, я уже не так молод, чтобы терять голову из-за хорошенького личика!

Так как его рука остановилась, Улисс легонько его толкнул. Мистер Бьюмарис возобновил свои манипуляции, но сказал:

— Ты совершенно прав. Дело не в ее хорошеньком лице. Ты веришь, что она ко мне абсолютно равнодушна? На самом ли деле она боится сказать мне правду? Она не должна, Улисс, не должна! Давай посмотрим с худшей стороны. Стремится ли она заполучить титул? Если так, почему же она отказала бедному Чарльзу? Ты думаешь, она метит выше? Но не может же она надеяться, что Уитни решится! Кроме того, я не думаю, Улисс, что твои подозрения справедливы.

Улисс, почувствовав в его голосе суровую нотку, встревоженно посмотрел на него. Мистер Бьюмарис взял пса за загривок и нежно встряхнул.

— Что бы ты мне посоветовал? — спросил он. — Мне кажется, что я дошел до точки. Может, мне… — он замолчал, внезапно поднялся на ноги и стал ходить по комнате. — Какой же я болван! Улисс! Твой хозяин — дурак!

Улисс вспрыгнул, положил передние лапы на его элегантные панталоны и протестующе гавкнул. Ему пришлось не по вкусу то, что его хозяин ходил по комнате вместо того, чтобы спокойно и уютно сидеть, как раньше.

— Вниз! — приказал мистер Бьюмарис. — Сколько раз говорить тебе, чтобы ты не пятнал чистоты моих одежд отпечатками своих неблагородных и не очень чистых лап? Улисс, я покидаю тебя на некоторое время!

Может, Улисс и не совсем все понял, но он осознал, что его часу блаженства пришел конец, и покорно лег у ног своего хозяина. Дальнейшие действия мистера Бьюмариса наполнили сердце Улисса неясной тревогой, потому что хотя он и не понял назначения дорожных сумок, какой-то инстинкт подсказал ему, что для него они не значат ничего хорошего. Но эти собачьи страхи были ничто по сравнению с изумлением, огорчением и смятением, которые испытал этот безупречный джентльмен на службе у джентльмена — мистер Пэйнсвик, — когда он заподозрил, что его хозяин собирается уехать из города без сопровождения и умелого руководства слуги, которого в разное время пытались сманить к себе все великосветские щеголи. Он спокойно принял известие о том, что его хозяин уезжает из города приблизительно на неделю, и уже прикидывал, какую одежду нужно взять для временного пребывания в Уиган-парке, или в Уобери-Эбби, или Бельвуаре, или, может, Чивели, когда до него вдруг дошел весь ужасный смысл происходящего.

— Положи столько рубашек и галстуков, чтобы мне хватило на семь дней, — сказал мистер Бьюмарис. — Я поеду в платье для верховой езды, но ты можешь упаковать и ту одежду, которая на мне, на случай, если она мне понадобится. Я не возьму тебя с собой.

Потребовалась целая минута, чтобы смысл этих слов дошел до слуги. Он был потрясен и только смотрел на своего хозяина в состоянии полного оцепенения.

— Вели приготовить мой дорожный фаэтон и лошадей к шести часам, — сказал мистер Бьюмарис. — Клейтон будет сопровождать меня два первых прогона, а потом приведет лошадей домой.

Мистер Пэйнсвик наконец обрел дар речи.

— Правильно ли я вас понял, сэр, что вы не будете нуждаться в моих услугах? — спросил он.

— Правильно, — ответил мистер Бьюмарис.

— Можно узнать, сэр, кто будет прислуживать вам за обедом? — спросил мистер Пэйнсвик зловеще тихим голосом.

— Я сам буду это делать, — ответил мистер Бьюмарис.

Мистер Пэйнсвик отреагировал на это подобие шутки пренебрежительной улыбкой, которую оно и заслуживало.

— В самом деле, сэр? А кто, позвольте узнать, выгладит вам ваше пальто?

— Я полагаю, на постоялых дворах обычно гладят пальто проезжающих, — ответил мистер Бьюмарис безразличным тоном.

— Если это только можно так назвать, — мрачно сказал мистер Пэйнсвик. — Будете ли вы удовлетворены результатом, сэр, вот, позвольте вам заметить, в чем вопрос.

Затем мистер Бьюмарис сказал слова настолько ужасные, что они вызвали у его верного слуги, как он позже рассказывал Броу, очень сильную боль.

— Наверное, не буду, — сказал мистер Бьюмарис, — но это не имеет значения.

Мистер Пэйнсвик внимательно посмотрел на него. Было непохоже, что мистер Бьюмарис бредит, но не оставалось никаких сомнений в том, что он серьезно заболел. Мистер Пэйнсвик заговорил тем тоном, каким успокаивают не поддающегося лечению больного:

— Я думаю, сэр, будет лучше всего, если я поеду с вами.

— Я уже сказал тебе, что ты мне не нужен. Можешь взять выходной.

— Я не могу, сэр, быть спокойным, — ответил мистер Пэйнсвик, для которого выходные были настоящим кошмаром, так как он не мог отделаться от видений, как его помощник подает мистеру Бьюмарису плохо вычищенное пальто, совсем забывает начистить сапоги и, что хуже всего, не замечает грязного пятнышка на его безукоризненных панталонах.

— Если я могу сказать, не обидев вас, сэр, вам нельзя ехать одному!

— А если я могу сказать, не обидев тебя, Пэйнсвик, — ответил мистер Бьюмарис, — ты глуп сверх всякой меры! Я готов признать, что ты содержишь мою одежду в идеальном порядке, — я бы выгнал тебя, если это было не так, — и что твой секрет чистки моих сапог до такого блеска — секрет, который ты так ревностно охраняешь, — вполне оправдывает твое жалованье, но если ты воображаешь, что я не в состоянии одеться без твоей помощи, твоя склонность к самообману, должно быть, еще больше, чем я предполагал! Только случайно — а в основном, чтобы тебя потешить! — я позволял тебе брить меня, надевать на меня пальто и подавать галстук. Но я никогда не позволял тебе, Пэйнсвик, диктовать мне, что мне следует носить, как мне причесываться, и не позволял тебе вымолвить ни слова — ни звука! — пока я завязываю этот самый галстук! Я прекрасно обойдусь без тебя. Но ты должен положить столько галстуков, чтобы мне хватило на всякий непредвиденный случай.

Мистер Пэйнсвик проглотил эти оскорбления, но сделал еще одну, последнюю попытку.

— Ваши сапоги, сэр! Как вы будете их снимать?

— Очень просто, — сказал мистер Бьюмарис. — Какой-нибудь слуга на постоялом дворе их с меня снимет.

Мистер Пэйнсвик застонал.

— Грязными руками, сэр! И я один только знаю, как трудно убрать грязный отпечаток с ваших сапог, сэр!

— Я велю, чтобы он надел перчатки, — пообещал мистер Бьюмарис. — Не упаковывай мои бриджи: я еду в клуб сегодня вечером. — И добавил, может быть, чтобы смягчить свою грубость: — Не жди меня, ложись, но разбуди меня завтра утром в пять!

Мистер Пэйнсвик ответил голосом, дрожащим от сдерживаемого чувства:

— Если, сэр, вы желаете обойтись без моих услуг во время путешествия, я, конечно, не смею критиковать вас, я также не смею показывать мои чувства, каковы бы они ни были. Но ничто не заставит меня, сэр, лечь в постель до того, как я уложу вас, сэр, или не уделить необходимого внимания вашему платью!

— Как хочешь, — сказал мистер Бьюмарис равнодушно. — Я не собираюсь мешать твоему намерению становиться ради меня мучеником!

Мистер Пэйнсвик ответил ему только взглядом, полным боли и упрека, потому что как он позже признался Брау, он боялся, что голос его выдаст. Он сказал Брау, что подумает, нужно ли ему оставаться в услужении у человека, который совершенно не разбирается в том, что должен делать хозяин, а что — слуга. Брау, прекрасно понимая, что ни за какие коврижки мистер Пэйнсвик не бросил бы мистера Бьюмариса, выразил ему в соответствующих случаю словах свое сочувствие и достал бутылку не самого лучшего портвейна из запасов мистера Бьюмариса. Лекарственные свойства портвейна, смешанного с джином в разумных пропорциях, возымели вскоре свое благотворное действие на душевную рану мистера Пэйнсвика и, заметив, что ничто так не приводит в норму, как стакан хорошего вина, он стал обсуждать вместе со своим закадычным другом и соперником все возможные причины, которые могли бы вызвать странное и неприличное поведение мистера Бьюмариса.

Мистер Бьюмарис, между тем, пообедав у Брукса, пошел по Сент-Джеймс-стрит до Райдер-стрит, где был расположен клуб, который посещали все сливки общества. Таким образом, когда поздним вечером Бертрам Тэллент вошел в игорный зал клуба, сопровождаемый своим покровителем лордом Айвенго, мистеру Бьюмарису представилась чудесная возможность оценить тот способ, которым молодой предприимчивый родственник мисс Тэллент предпочитал проводить время в Лондоне.

Два обстоятельства привели к тому, что Бертрам решил посетить клуб. Первым было известие о том, что несомненный победитель Бесстрашный-и-Славный не выиграл забег, вторым — появление среди счетов, валяющихся на туалетном столике, банкноты в двадцать фунтов. Бертрам в течение нескольких минут сидел, тупо уставившись на нее и даже не пытаясь понять, откуда она взялась. Он только что перенес ужасный удар, потому что убедил себя в том, что Бесстрашный-и-Славный обязательно выиграет, и не задумывался всерьез о том, как встретит своего кредитора в Таттерсале в понедельник, если лошадь проиграет. То, что теперь он вообще не сможет с ним встретиться, потрясло Бертрама, у него заболела голова от дурных предчувствий, и перед его глазами стояло видение тюрьмы, где он, без сомнения, проведет остаток своих дней, так как он не мог себе представить, чтобы его отец поступил как-нибудь иначе, чем вычеркнул бы имя своего беспутного сына из памяти и запретил бы всякое упоминание о нем среди домашних.

Он не мог прийти в себя после этого последнего, самого сокрушительного удара, поэтому позвонил в колокольчик и попросил официанта принести бутылку бренди. Затем ему вдруг пришло в голову, что прислуге были выданы указания не снабжать его спиртным, если он не заплатит наличными. Покрывшись темным румянцем, он сунул руку в карман и вытащил пригоршню последних оставшихся у него монет. Бросив одну на стол, он сказал:

— Принеси бренди, черт побери, а сдачу оставь себе!

Этот поступок немного снял его напряжение, а первый бокал бренди, который он проглотил, произвел на него еще более ободряющее действие. Он вновь взглянул на двадцатифунтовую банкноту, все еще зажатую в руке. Он вспомнил, что Толстячок говорил ему, что в Клубе избранных минимальной разрешенной ставкой у игроков было двадцать фунтов. Это было слишком необычное совпадение, чтобы его не заметить. Второй бокал бренди убедил его в том, что в его руке находилась последняя возможность спастись от неминуемого краха и позора.

Так как он не умел пить неразбавленное бренди, ему пришлось перед выходом проглотить что-нибудь послабее в виде бокала портвейна. После этого он несколько протрезвел, а пройдя пешком до Лонг-Отеля, почувствовал необходимость съесть порцию котлет и запить их знаменитым рейнвейном Куинсбери. После этого он решил отдать себя в руки Судьбы. Он поставит свои двадцать гиней на карту, выбранную наугад: если он выиграет, это будет знаком, что удача, наконец, вернулась к нему, и он будет играть, пока не выиграет сумму, чтобы заплатить все свои долги; если он проиграет, то будет в ненамного худшем положении, чем теперь, и в крайнем случае, как он решил, он сможет покончить с собой, перерезав себе горло.

Когда Бертрам и лорд Айвенго вошли в игорный зал клуба, мистер Бьюмарис, бывший банкометом, только что закончил игру и сбросил колоду на пол. Он поднял глаза, и официант положил перед ним новую колоду. Все завсегдатаи клуба были охвачены азартом игры. Лишь один из них — лорд Петершэм — сидел с отсутствующим видом.

«Ну и Петершэм! — подумал мистер Бьюмарис. — Нашел время мечтать!»

Лорд Петершэм, рассеянно взглянув на лорда Айвенго, нахмурился, пытаясь вспомнить, где он уже видел это лицо. Если он и заметил незнакомого юношу в священных стенах клуба, он никак этого не показал. Мистер Уоркворт уставился на Бертрама тяжелым взглядом, а потом посмотрел на банкомета. Лорд Флитвуд поморщился, налил себе бокал вина и тоже взглянул на Несравненного.

Мистер Бьюмарис велел официанту принести ему еще бутылку бургундского. Одно только его слово, и незнакомцу пришлось бы откланяться, пытаясь сохранить наиболее достойный вид. Чувствовалась напряженность: юношу могли сильно унизить, а этот молодой дурак Айвенго вряд ли решится загладить скандал. Скорее всего, он поспешит присоединиться к тем, кто смешает его нового друга с грязью и поставит несчастного Бертрама в невыносимое положение.

Лорд Айвенго, найдя места себе и Бертраму за игорным столом, стал, как было принято, знакомить Бертрама с соседями. Одним из них был Флитвуд, удостоивший Бертрама коротким кивком, тут же переведя свой взгляд на Несравненного; второй, как и большинство мужчин в зале, был готов принять любого друга Толстячка без колебаний. Один из пожилых членов клуба сказал что-то вполголоса о детях и молокососах, достаточно громко, чтобы его услышали.

Мистер Бьюмарис оглядел присутствующих за столом.

— Ваши ставки, джентльмены, — спокойно сказал он.

Бертрам, поменявший свою банкноту на одну скромную фишку, быстрым движением придвинул ее к даме бубен. Другие игроки делали свои ставки; кто-то что-то сказал своему соседу и тот засмеялся; лорд Петершэм глубоко вздохнул и намеренным движением подтолкнул несколько больших фишек и расставил их в соответствии с выбранными картами; затем он достал из кармана украшенную эмалью табакерку и взял щепотку своего любимого табака. Бертрам так сильно ощущал биение своего сердца, что ему было почти больно; он сделал попытку проглотить комок в горле, мешавший ему дышать, и уставился на руку мистера Бьюмариса, замершую над колодой.

«С мальчиком что-то происходит, — подумал мистер Бьюмарис. — Неудивительно, что он так взвинчен! Какого черта Толстячок Айвенго его сюда привел?»

Ставки были сделаны; мистер Бьюмарис перевернул первую карту и положил ее справа от колоды.

— Опять выгорело! — заметил Флитвуд, поставивший на двойника этой карты.

Мистер Бьюмарис перевернул следующую карту и положил ее слева от колоды. Дама бубен поплыла у Бертрама перед глазами. Минуту он с недоверием смотрел на карту, затем поднял глаза и, встретив холодный взгляд мистера Бьюмариса, попытался улыбнуться. Эта улыбка сказала мистеру Бьюмарису все, что он хотел знать, и вряд ли могла увеличить его удовольствие от предстоящего вечера. Он взял из стопочки фишек рядом с ним две стоимостью по двадцать гиней и положил их на стол. Лорд Флитвуд заказал вина себе и своему другу и стал пить его со своей обычной беспокойной манерой.

В течение получаса удача сопутствовала Бертраму, и мистер Бьюмарис не терял надежды, что тот уйдет от стола с выигрышем. Бертрам постоянно пил, его щеки горели, его глаза, блестевшие при свете свечей, были устремлены на карты. Лорд Айвенго рядом с ним весело проигрывал. Он вскоре стал записывать свои долги на листочках бумаги и передавать их банкомету. Другие, как заметил Бертрам, делали то же самое. Перед мистером Бьюмарисом уже лежала небольшая кучка бумаги.

Удача отвернулась от Бертрама. Трижды он делал крупные ставки на одну и ту же карту и наконец остался только с двумя фишками. Он поставил обе в уверенности, что не может банк выиграть четыре раза подряд — и проиграл.

После этого мистер Бьюмарис раз за разом принимал от Бертрама долговые расписки. Он не мог ни сказать ему, что не возьмет его расписку, ни посоветовать ему уйти домой. Он даже сомневался, что Бертрам стал бы его слушать. Он был охвачен азартом, делая ставку за ставкой, убежденный одним счастливым случаем, что удача опять ему улыбнулась, уверенный, что он не может все время проигрывать. Мистер Бьюмарис цинично подумал, что Бертрам вряд ли представляет себе сумму, которую он уже должен был банку.

Вечер окончился раньше обычного, потому что мистер Бьюмарис предупредил игравших, что уйдет в два часа, а лорд Петершэм, вздохнув, сказал, что он не может принять на себя обязанности банкомета. Айвенго, нимало не смущенный проигрышем, весело сказал:

— Опять в пух! Сколько я должен, Бьюмарис?

Мистер Бьюмарис молча передал ему его расписки. Пока его светлость быстро считал в уме, Бертрам, медленно бледнея, сидел, не сводя глаз с листочков, лежавших перед мистером Бьюмарисом. Он сказал, запинаясь:

— А я? — и протянул руку.

— Проигрался, сильно проигрался! — сказал Айвенго, качая головой. — Я заплачу вам через свой банк, Бьюмарис. Какой-то черт водил меня сегодня.

Другие тоже подсчитывали убытки; у Бертрама в ушах раздавались обрывки веселых разговоров; он подсчитал, что его долг составляет шестьсот фунтов — сумму, которая показалась ему невероятной. Он взял себя в руки, призвав на помощь всю свою гордость, и встал. Он был теперь очень бледен и выглядел совсем юным, но очень прямо держал голову и говорил с мистером Бьюмарисом совершенно спокойно.

— Мне, может быть, придется заставить вас подождать несколько дней, сэр, — сказал он. — У меня нет счета в банке в Лондоне, и я должен послать за деньгами в Йоркшир!

«Что мне теперь делать? — подумал мистер Бьюмарис. — Сказать ему, что я все равно выброшу его расписки в мусорную корзину? Нет! Он воспримет это как оскорбление. Кроме того, потрясение пойдет ему на пользу!»

Он сказал:

— Можете не торопиться, мистер Энстей. Завтра я уезжаю из города дней на пять-семь. Приходите ко мне — ну, например, в четверг. Вы легко найдете мой дом. Где вы остановились?

Бертрам ответил механически:

— В «Красном льве» в Сити, сэр.

— Роберт! — позвал Флитвуд с другой стороны комнаты, где он оживленно спорил о чем-то с мистером Уорквортом. — Роберт, иди рассуди нас! Роберт!

— Одну минуту! — ответил мистер Бьюмарис. Он еще раз пристально взглянул на Бертрама. — Не забудьте, — сказал он. — Я жду вас в четверг.

Он решил, что не может больше ничего сказать, потому что вокруг были люди и было очевидно, что гордость юноши не позволит и намека на то, что его долговые расписки будут просто сожжены.

Но когда некоторое время спустя он пришел домой, то все еще хмурился. Улисс, радостно прыгавший перед ним и юливший хвостом, увидел, что его хозяин не оценил восторженного приема, и залаял. Мистер Бьюмарис наклонился и рассеянно его погладил.

— Тише! У меня нет настроения! — сказал он. — Я был прав, когда сказал, что не тебе суждено стать моей самой тяжкой обязанностью, не так ли? Наверное, мне нужно было успокоить мальчика: в его возрасте они бывают так безрассудны — и мне не понравилось выражение его лица. Он проигрался в дым, нет сомнения. Однако будь я проклят, если пойду к нему среди ночи. Бессонная ночь ему не помешает.

Он взял подсвечник, стоявший на столике в прихожей, отнес его к себе в кабинет, и поставил на стол у окна. Увидев, что его хозяин сел и открыл чернильницу, Улисс выразил свои чувства громким зевком.

— Иди спать! — сказал мистер Бьюмарис, окуная ручку в чернильницу и придвигая к себе чистый лист бумаги.

Улисс с шумом растянулся на полу, слегка поскулил и стал яростно лизать передние лапы.

Мистер Бьюмарис быстро написал несколько строк, посыпал лист песком, стряхнул его и уже хотел запечатать письмо, как вдруг остановился. Улисс с надеждой посмотрел на него.

— Да, еще одно, — сказал мистер Бьюмарис. — Если констебль уже имеет сильные подозрения…

Он положил листок и вынул из кармана толстый бумажник. Достав оттуда стофунтовую банкноту, он свернул ее вместе с письмом, запечатал все это сургучом и написал адрес. Затем он встал, а Улисс облегченно вздохнул, поняв, что хозяин идет спать. Улисс, проводивший каждую ночь на коврике у двери его спальни и постоянно споривший с Пэйнсвиком о праве первым заходить по утрам в эту святая святых, помчался впереди него по лестнице. Мистер Бьюмарис обнаружил, что слуга ждет его с выражением душевного волнения на лице, смешанным с чувством долга и долготерпением. Мистер Бьюмарис отдал ему запечатанное письмо.

— Позаботься, чтобы оно было доставлено мистеру Энстею в гостиницу «Красный лев» в Сити завтра утром, — коротко сказал он и добавил: — Лично в руки!

XIV

Только через три дня весть о несчастье, постигшем Бертрама, достигла его сестры. Она написала ему, прося его встретиться с ней у входа в Грин-парк, и отослала письмо по почте. Когда он не явился на свидание и не ответил на ее письмо, она серьезно встревожилась и уже обдумывала способ, как посетить гостиницу «Красный лев» без ведома крестной, как в три часа пополудни ей принесли визитную карточку мистера Сканторпа. Она попросила дворецкого отвести посетителя в гостиную и сама тут же спустилась из своей комнаты.

Она не сразу заметила, что мистер Сканторп выглядит неестественно мрачным; она была слишком рада узнать что-нибудь о Бертраме и стремительно направилась к мистеру Сканторпу, протянув руку и воскликнув:

— Я так рада, что вы зашли ко мне, сэр! Я так волновалась за своего брата! У вас есть новости? О, не заболел ли он?

Мистер Сканторп поклонился, прочистил горло и судорожно схватил ее руку. Он ответил немного хрипло:

— Нет, мэм. О нет! Он не болен!

Она внимательно вгляделась в его лицо. Теперь она заметила его выражение глубокой меланхолии и ей тут же стало плохо от дурных предчувствий. Она выдавила:

— Не… не… умер?

— Нет, он не умер, — ответил мистер Сканторп по-прежнему мрачно. — Я думаю, можно сказать, его дела не настолько плохи. Но, заметьте, я не могу сказать, что он останется жив, если мы о нем не позаботимся, потому что когда молодой человек начинает… Но неважно!

— Неважно! — вскричала Арабелла, побледнев от волнения. — О, да в чем же дело? Умоляю, умоляю, скажите скорей!

Мистер Сканторп посмотрел на нее с беспокойством.

— Лучше велите принести нюхательной соли, — предложил он. — Не хочу расстраивать леди. Ужасный удар. Лучше велите принести пузырек с нашатырем и стакан воды. Позвоните в колокольчик!

— Нет, нет, мне ничего не нужно! Пожалуйста! Не заставляйте меня так долго ждать! — попросила его Арабелла, схватившись обеими руками за спинку стула.

Мистер Сканторп опять прочистил горло.

— Подумал, лучше прийти к вам, — сказал он. — Вы сестра. Был бы сам счастлив помочь, но тоже в затруднении. Временно, конечно, но тем не менее. Вы должны вытащить Бертрама из омута, в который он бросился!

— Из омута? — охнула Арабелла.

Мистер Сканторп догадался, что его неправильно поняли, и поторопился уточнить:

— Нет, нет, он не утонул! — заверил он ее. — Бедняга поддался страсти! Весь по уши!

— Бертрам поддался страсти? — повторила Арабелла с сомнением.

Мистер Сканторп кивнул.

— Именно. Понесся во весь опор. Разметали в клочья. Разнесли в пух и прах.

К этому времени Арабелла уже так запуталась, что не могла понять, то ли ее несчастный брат утонул, то ли его постигла роковая любовь, то ли он попал под копыта лошади и разбился. Ее сердце билось неровно, она так волновалась, что могла говорить только шепотом. Она прошептала:

— Он сильно ранен? Его увезли в больницу?

— Больница здесь ни при чем, мэм, — сказал мистер Сканторп. — Скорее всего, его упрячут в яму.

Это высказывание, вызвавшее в воображении Арабеллы видение могилы, почти лишило ее чувств. Глазами, полными боли, она посмотрела на мистера Сканторпа.

— В яму? — повторила она замирающим голосом.

— Долговую, — подтвердил мистер Сканторп, печально кивая головой. — Я говорил ему. Он не слушал. Обратите внимание, если бы в тот раз выгорело, он бы расплатился со всеми — и конец. К несчастью, не выгорело. Очень редко выгорает, можете мне поверить.

По мере того, как смысл этой речи медленно доходил до сознания Арабеллы, ее щеки опять начали розоветь. Ее ноги сильно дрожали, она опустилась в кресло и сказала:

— Вы хотите сказать, у него долги?

Мистер Сканторп посмотрел на нее слегка удивленно:

— Я именно это вам и сказал, мэм! — заметил он.

— Боже мой, как я могла не догадаться?.. О, я так боялась, что случится что-то подобное! Спасибо, что вы пришли сэр! Вы правильно сделали!

Мистер Сканторп покраснел:

— Всегда рад услужить!

— Я должна пойти к нему! — сказала Арабелла. — Не будете ли вы так любезны, чтобы сопроводить меня? Я не хочу брать с собой служанку, но я думаю, может быть, мне не следует идти одной.

— Конечно, — согласился мистер Сканторп. — Но лучше вам не ходить, мэм! Это не для вас. Такая утонченная дама — и такая нора! Передайте письмо.

— Чепуха! Вы что, думаете, я никогда не была в Сити? Подождите, я принесу шляпку и накидку! Можно взять экипаж, тогда мы успеем вернуться до того, как спустится леди Бридлингтон.

— Да, но… Дело в том, мэм, что он уже не в «Красном льве»! — сказал мистер Сканторп с весьма встревоженным видом.

Она уже вскочила на ноги, но, услышав его слова, остановилась.

— Нет? Но почему? Почему он уехал из гостиницы?

— Не мог заплатить, — объяснил мистер Сканторп извиняющимся тоном. — Оставил часы. Глупо. Могли бы ему пригодиться.

— О! — вскричала она в ужасе. — Неужели все так плохо?

— Хуже! — мрачно сказал мистер Сканторп. — Делал ставки в клубе. Не хватило наличных. Стал писать расписки и увлекся.

— Он играл в азартные игры! — Арабелла была потрясена.

— В «фараон», — сказал мистер Сканторп. — Обратите внимание, никаких сомнительных сделок! Никакого передергивания, никакого шулерства! Но плохо то, что если вы идете в Клуб Избранных и проигрываете, вы обязательно должны заплатить. Великосветский клуб! Сливки общества! Только для самых избранных! У них там чертовски высокие ставки — выше моих возможностей!

— Так, значит, это не вы отвели его туда?

— Я бы не смог, — просто сказал мистер Сканторп. — Не состою. Толстячок Айвенго.

— Лорд Айвенго! О, какая же я дура! — воскликнула Арабелла. — Это я его познакомила с лордом Айвенго!

— Жаль, — сказал мистер Сканторп, качая головой.

— Но как низко с его стороны отвести Бертрама в такое место! О, как он мог так сделать? Я не подозревала — я думала, он такой приятный, настоящий джентльмен!..

— Очень вежливый, — согласился мистер Сканторп. — Хороший человек, его все любят. Наверное, он сделал это из лучших побуждений.

— Как он мог так думать? — возмущенно сказала Арабелла.

— Исключительно великосветский клуб, — заметил мистер Сканторп.

Она нетерпеливо сказала:

— Бесполезно спорить по этому поводу. Где Бертрам?

— Я думаю, вы не знаете этого места, мэм. Это — это недалеко от Вестминстера!

— Прекрасно! Поедем сейчас же!

Мистер Сканторп заволновался:

— Нет, черт возьми! Не могу вести леди в «Ветвь ивы». Вы не понимаете, мэм! Бедняга Бертрам не мог заплатить за гостиницу — ни гроша в кармане — только ветер — грозились прислать пристава — надул их всех! Не знаю, как это все в точности произошло, но думаю, что он, должно быть, вернулся в «Красного льва» из клуба, потому что с ним его чемодан. Удрал в Тотхилл Филдз. Очень грязная дыра, мэм. Ему нужно было прийти ко мне — был бы счастлив отдать ему мой диван!

— Боже мой, почему же он этого не сделал?

Он смущенно кашлянул.

— Может, он был немного не в себе, — сказал Сканторп доверительно. — Боялся, что пристав его найдет. Если подумать, вполне возможно, если бы он остался у меня. Эти чертовы торговцы знают, что он мой друг! Во всяком случае, он не у меня — только сегодня прислал мне записку, где он — наверное, очень скверно себя чувствовал. Не вините его: я бы сам так поступил!

— О, бедный Бертрам, бедный Бертрам! — вскричала Арабелла, заламывая руки. — Мне все равно, где он, я должна его увидеть, даже если мне придется идти в эту «Ветвь ивы» одной!

— Боже мой, мэм, не делайте этого! — воскликнул он в ужасе. — Там такие грубияны, в «Ветви ивы»! Кроме того… — он замолчал, испытывая сильную неловкость. — Он не в себе!

— О, он, наверное, сам не свой от волнения и отчаяния! Никто меня не удержит! Я принесу шляпку, и мы едем!

— Мэм, ему это не понравится! — с отчаянием в голосе сказал мистер Сканторп. — Он убьет меня за то, что я вам рассказал! Вы не можете туда ехать!

— Почему?

— Он в таком состоянии! Видите ли — это так понятно! Он попал в струю!

— Попал в струю?

— Вы не должны его винить! — умоляющим голосом сказал мистер Сканторп. — Я не сказал бы вам об этом, если бы вы так не настаивали на встрече! Угодил в лапы к зеленому змию! Залил себе глаза! Когда я видел его в последний раз, у него был такой вид, что мама родная не узнала бы!

— Вы хотите сказать, что он пьет? — спросила Арабелла. — Но, бога ради, чем же он залил себе глаза?

— Бренди, — сказал мистер Сканторп. — И чертовски плохое бренди. Говорил ему, чтобы он пил «Голубые Руины». Безопаснее.

— С каждым вашим словом я все больше убеждаюсь в том, что мне надо ехать к нему! — объявила Арабелла.

— Уверяю вас, мэм, будет лучше, если вы пошлете ему наличные!

— Я отдам ему все, что у меня есть, но этого очень мало! Не могу придумать, что можно сделать!

Мистер Сканторп задумался.

— В таком случае, мэм, лучше я отвезу вас к нему. Сегодня утром он нес дичь. Неизвестно, что может сотворить.

Мистер Сканторп со значительным видом указал на потолок:

— Как вы думаете, может, старая леди?.. — деликатно намекнул он.

Она покачала головой.

— О нет, нет! Невозможно! — она почти бегом направилась к двери. — Мы не должны терять ни минуты!

— Нет, нет! — успокоил ее мистер Сканторп. — Не нужно так волноваться! Сегодня он себе горло не перережет! Я велел этой девице спрятать от него бритву.

— Какой девице?

— Девице, которую он прислал ко мне с запиской. Она смотрит за ним.

— О, благослови ее Господь! — с чувством воскликнула Арабелла. — Как ее зовут? Сколько я ей должна?

Так как дама, о которой упомянул мистер Сканторп, представилась ему как Болтушка Пэг, он решил уклониться от прямого ответа и очень надеялся, что они не встретят означенную даму в «Ветви ивы». Он сказал, что не расслышал, как ее зовут. Арабелла была, казалось, немного разочарована, но так как у них не было времени, чтобы тратить его по пустякам, она выбежала из комнаты, чтобы принести шляпку и накидку.

Она не могла покинуть дом так, чтобы этого не заметил дворецкий, но если он и удивился, то не подал виду, и через несколько минут она и мистер Сканторп уже сидели в наемной карете, очень обветшавшей, которая, может быть, когда-то принадлежала дворянину, но теперь явно пришла в упадок. Покрывала на сидениях были истертыми и грязными, а сам экипаж сильно пропах пивом и старой кожей. Арабелла едва ли заметала эти недостатки, в таком сильном смятении она пребывала. Она собрала все свои силы, чтобы не упасть в обморок от волнений и переживаний, и никак не могла, находясь в таком состоянии, составить план спасения Бертрама. Единственным решением, инстинктивно пришедшим ей в голову и совершенно необдуманным, было послать срочную телеграмму в Хайтрем. Предложение мистера Сканторпа обратиться к леди Бридлингтон, она знала, было бессмысленно, да и гордость не позволила бы ей поставить себя в такое неблаговидное положение перед своей крестной. Дикая мысль продать мамины бриллианты и бабушкино жемчужное ожерелье не могла быть осуществлена, так как эти безделушки ей не принадлежали и она не могла ими распоряжаться.

Мистер Сканторп, сидевший рядом, смутно понимая, что ей нужно оказать моральную поддержку, пытался ее развлечь, добросовестно показывая ей разные достопримечательности, мимо которых они проезжали. Она едва следила за его словами, но когда они достигли Вестминстера, она стала оглядываться вокруг, бессознательно ободренная респектабельным видом окружающих строений. Но карета тащилась дальше, и через удивительно короткое время было трудно представить, что отсюда было рукой подать до Аббатства, таким жалким было окружение. Неудачная попытка мистера Сканторпа развлечь ее, указав на нелепое кирпичное сооружение, бывшее, по его словам, исправительной тюрьмой Тотхилл Филдз, вызвала у нее такую сильную дрожь, что он поспешил заверить ее, что тюрьма так переполнена уголовниками, что там уже не осталось ни единого места.

Следующей достопримечательностью был ряд ветхих богаделен. За ними шла благотворительная школа, но в основном, как показалось Арабелле, район состоял из ветхих лачуг, древних домиков, пришедших в состояние крайнего упадка, и попадавшихся в изобилии таверн, неряшливого вида женщины стояли в дверях некоторых лачуг; полуголые дети бегали за проезжающими экипажами по грязной булыжной мостовой в надежде получить дар от джентльменов, одетых достаточно прилично, чтобы ездить в наемных экипажах; на углу за большим железным котлом сидела толстая женщина и разливала чай разноликой толпе, в которой были все — от каменщиков до пестро одетых молодых женщин; уличные крики эхом отдавались в узких переулках, кто-то предлагал уголь, кто-то скупал старое железо; а мужское население, казалось, состояло из мусорщиков, трубочистов и лиц неизвестных профессий с поросшими щетиной подбородками и шарфами, обмотанными вокруг шеи и закрывающими воротники рубашек.

Проехав мимо нескольких шумных переулков, извозчик свернул в нужный и, проехав еще немного, остановился у старого домика, с облупившейся когда-то белой краской на оконных рамах и выбитыми стеклами. В открытой двери в кресле-качалке сидела старуха и дымила глиняной трубкой; она разговаривала с молодой женщиной, державшей одной рукой пищавшего ребенка, которого она время от времени встряхивала и давала ему отпить из черной бутылки, к которой прикладывалась и сама. Арабелла не могла точно сказать, что было в этой черной бутылке, но она была убеждена, что это был крепкий спиртной напиток. Мысль о Бертраме моментально улетучилась у нее из головы, и как только мистер Сканторп помог ей выйти из кареты и стал тщательно очищать подол ее скромного батистового платья от приставших к нему соломинок. Она открыла свой ридикюль, достала оттуда шиллинг и повергла в изумление мать ребенка тем, что сунула монету ей в руку и сказала искренним голосом:

— Пожалуйста, купите ему молока! О, прошу вас, не давайте ему пить это!

И у старухи, и у молодой женщины отвалились челюсти. Старая ирландка первая пришла в себя и, залившись дробным смехом, объяснила Арабелле, что она говорит не с кем иным, как со Сью-Полпинты. Это мало что сказало Арабелле, и пока она стояла, силясь разгадать смысл этого прозвища, Сью-Полпинты, выйдя из оцепенения, бросилась перечислять свои беды и несчастья и предупредительно протянула руку ладонью кверху. Мистер Сканторп, покрывшись потом, потянул свою подопечную в дом, шепча ей на ухо, что ей не следует разговаривать с женщинами подобного сорта. Сью-Полпинты, которая не могла упустить такой возможности, пошла за ними, возвысив свою визгливую мольбу до крещендо, но была встречена у входа на шаткую, ничем не покрытую лестницу рослой молодой женщиной с прядями грязных светлых волос, лицо которой даже неумеренное потребление джина еще не успело полностью лишить его миловидности; она была одета в безвкусное платье, во многих местах покрытое пятнами, и с таким низким вырезом, что в нем можно было разглядеть грязный край нижней сорочки. Эта дама, изгнав Сью-Полпинты серией замечаний, ни одно из которых не было понято Арабеллой, повернулась к посетителям с воинственным выражением лица, уперев руки в бока. Она спросила у мистера Сканторпа, которого она, очевидно, знала, зачем это он привел в их притон эту шикарную курочку. Мистер Сканторп пробормотал задушенным голосом:

— Сестра!

Услышав это, светловолосая красавица посмотрела на Арабеллу красными недоброжелательными глазками и произнесла:

— А, так это сестра!

— Девушка, которая принесла мне записку! — покраснев, объяснил мистер Сканторп Арабелле.

Красавица-блондинка не нуждалась в другой рекомендации, чтобы получить признание Арабеллы. Если Арабелла и почувствовала — а этого нельзя было не почувствовать — сильный запах джина, витающий вокруг Болтушки Пэг, она не подала вида, и радостно обратилась к ней, протянув ей руки:

— О, вы та девушка, которая была добра к моему брату? Позвольте мне вас поблагодарить! Мне никогда, никогда не расплатиться с вами! Мистер Сканторп рассказал мне, что это вы заботились о нем, с тех пор как он сюда приехал!

Болтушка Пэг несколько секунд внимательно смотрела на Арабеллу, а потом сказала сварливым голосом:

— Я его подцепила, когда он собирался себя пришить. Он был такой тоскливый, аж зеленый весь! Такой красавчик и как будто чокнутый! Хоть убейте, не знаю, и что я в нем нашла!

— Мисс Тэллент, пойдемте наверх! — скривившись, сказал мистер Сканторп, для которого слова Болтушки Пэг были немного привычнее, чем для Арабеллы.

— А ты отвали, не привязывайся! — посоветовала ему Болтушка Пэг. — Оставь меня и эту шикарную курочку в покое! — Она повернулась к Арабелле и грубо сказала: — Продулся, да? Он сказал мне, что у него пристав на хвосте. Ни пенса в кармане! Я подцепила его в кабаке и взяла с собой, убей не знаю, почему! — Она ткнула большим пальцем в сторону лестницы. — Вы хотите его забрать? Здесь ему не место, да и мне он не нужен. Трачусь на него, покупаю жратву, а он не ест! Забирайте его! С удовольствием!

Поняв из этой речи, что Болтушка Пэг кормила Бертрама, Арабелла со слезами на глазах сжала ее руку обеими руками и сказала:

— Какая вы хорошая! Я вам так благодарна! Он еще мальчик, и что бы с ним случилось, если бы не вы, страшно подумать!

— Однако я ничего от этого не поимела! — заметила Болтушка Пэг язвительно. — Вы и он только расстраиваете меня жалостными словами! Забирайте-ка его вместе с вашим приятелем! Что этот болван стоит здесь с такой миной, будто он только что похоронил родную бабушку! Первая дверь направо. Пьяный в стельку, но еще не спит!

С этими ободряющими словами она повернулась на каблуках и выплыла из дома, подталкивая впереди себя Сью-Полпинты, которая имела достаточно нахальства, чтобы снова появиться на пороге. Мистер Сканторп поспешил проводить Арабеллу наверх, укоряя ее:

— Вам не следовало с ней говорить, мэм! Не того сорта! Уверяю вас!

— Не того сорта! — презрительно воскликнула Арабелла. — У нее доброе сердце, сэр!

Сбитый с толку, мистер Сканторп попросил прощения и постучал в дверь справа.

Из комнаты донесся голос Бертрама, и, не дожидаясь своего спутника, Арабелла нажала на ручку и быстро вошла в комнату.

Комната, окна которой выходили на грязный двор, где тощие коты рылись среди мусорных отбросов, была маленькой, довольно темной и нищенски обставленной: у стены кровать с продавленным матрацем, посередине стол из сосновых досок и два деревянных стула на полу, потертый коврик на полу. На столе были остатки хлеба и сыра, стакан, кувшин и пустая бутылка; а на каминной полке — в этом чувствовалась рука Болтушки Пэг — стояла треснувшая кружка с букетом полузавядших цветов. Бертрам, лежа на кровати, приподнялся на локте с испуганным выражением на лице. Он был полностью одет, но шея у него была обвязана носовым платком, и выглядел он больным и неухоженным. Увидев Арабеллу, он издал что-то похожее на всхлипывание и попытался подняться на ноги.

— Белла!

Она уже страстно обнимала его, прижимая к себе и рыдая. От него разило спиртным, но хотя это и потрясло ее, она не отшатнулась, а наоборот, еще крепче прижала его к себе.

— Тебе не следовало сюда приходить! — сказал он робко. — Феликс, как ты мог привести ее?

— Я предупредил, — сказал мистер Сканторп извиняющимся голосом. — Очень хотела тебя видеть!

Бертрам застонал.

— Я не хотел, чтобы ты знала!

Она перестала его обнимать, утерла слезы и села на один из стульев.

— Бертрам, ты же знаешь, что это глупо! — сказала она. — К кому бы ты еще обратился, если не ко мне? Мне тебя так жалко! Что ты перестрадал, должно быть, в этом ужасном доме!

— Забавно, да? — сказал он саркастическим тоном. — Не помню, как я сюда попал: меня привела Болтушка Пэг. Понимаешь, Белла, я так надрался, что не помню ничего, что было после того, как я сбежал из «Красного льва»!

— Я понимаю, — сказала она. — Но, Бертрам, прошу тебя, брось пить! Все так плохо, а ты делаешь еще хуже! Ты выглядишь ужасно, и это неудивительно. У тебя болит горло, милый?

Он покраснел, инстинктивно поднеся руку к носовому платку на шее:

— Это! О нет! Напялил вместо рубашки, дорогая!

Он увидел, что она смутилась, и добавил с коротким смешком:

— Ты удивишься, каких словечек я поднабрался у своей хозяйки! Я стал таким болтуном — по крайней мере, Пэг старается меня им сделать! Заложено, Белла, все заложено! Скоро мне будет нечего надеть — да какое это имеет значение!

Мистер Сканторп, сидя на краешке кровати, обменялся с Арабеллой многозначительным взглядом. Она жизнерадостно сказала:

— Очень большое! Нужно что-то придумать. Ты скажи мне хотя бы, сколько ты должен.

Ему очень не хотелось называть сумму, но она настаивала, и через некоторое время он выпалил:

— Больше семисот фунтов! Нет никакой возможности расплатиться!

Она была потрясена, потому что не предполагала, что он мог так много задолжать. Сумма казалась ей невероятной, и она не удивилась, когда Бертрам, бросившись на свободный стул, с диким выражением глаз стал говорить, что ему нужно покончить с собой. Она позволила ему выговориться, полагая, что нужно дать выход его отчаянию, и думая, что он никогда не решится исполнить свою угрозу. Пока он говорил, она ломала голову, пытаясь найти выход из этого положения и слушая его лишь вполуха, время от времени успокоительно поглаживая его по голове. Наконец, вмешался мистер Сканторп, сказав с присущим ему здравым смыслом:

— Не думаю, что будет хорошо если ты утопишься, старик. Твоей сестре это не понравится. Придется рассказать правду. Твоему отцу это тоже может не понравится: нельзя сказать наверняка!

— Конечно, нет! — сказала Арабелла. — Ты не должен об этом больше говорить, Бертрам. Ты знаешь, как это низко!

— Ну, может я и не убью себя, — сказал Бертрам мрачно. — Но я должен вам сказать следующее: я никогда не смогу теперь посмотреть в глаза своему отцу!

— Да, ты прав, — согласилась Арабелла. — Семьсот фунтов! Бертрам, как ты мог?

— Я проиграл шестьсот в «фараон», — сказал он, уронив голову на руки. — Остальные… Портной, конь, которого я взял напрокат, и мои долги в Таттерсале, и счет в гостинице — о, много всего! Белла, что мне теперь делать?

Теперь он опять говорил, как младший брат, которого она хорошо знала, с испуганным лицом и бездумно полагаясь на то, что она поможет ему выпутаться.

— Счета не имеют значения, — произнес мистер Сканторп. — Уедешь из города, они не станут тебя разыскивать. Будешь жить под чужим именем. Карточный долг — это другое дело. Нужно его вернуть. Долг чести.

— Я знаю, будь ты проклят!

— Но все долги — это долги чести! — сказала Арабелла. — На самом деле нужно прежде всего заплатить по счетам!

Два джентльмена обменялись понимающими взглядами, говорящими о том, что они оба считают бесполезной тратой времени спорить с женщиной о вещах, которые она никогда не сможет понять.

— Остается только одно. Я уже думал об этом, Белла. Я хочу записаться в армию под вымышленным именем. Если они не возьмут меня в кавалерию, я пойду в линейный полк. Я бы сделал это еще вчера, когда мне это пришло в голову, но я подумал, что вначале должен сделать еще одно. Исполнить свой долг. Я напишу обо всем отцу. Он, конечно, вычеркнет меня из своей памяти, но ничего не поделаешь!

— Как ты можешь так думать? — горячо вскричала Арабелла. — Он, конечно, очень опечалится, но — о, я даже не смею думать об этом! — ты должен знать, что он никогда не поступит так не по-христиански — не вычеркнет тебя из своей памяти! Но не пиши ему пока! Дай мне время подумать! Если бы папа знал о твоем долге, я уверена, он бы заплатил все до последнего пенса, даже если это его разорит!

— Неужели ты думаешь, я такой простак, чтобы рассказать ему об этом? Нет, я просто скажу ему, что чувствую призвание пойти в армию и больше всего на свете мечтаю об этом!

Эта речь наполнила сердце Арабеллы значительно большей тревогой, нежели предыдущие разговоры о самоубийстве, потому что это было очень похоже на него — записаться на армейскую службу. Она прошептала:

— Нет, нет!

— Придется, Белла, — сказал он. — Я уверен, что армия — это единственное, на что я гожусь, и я не могу теперь появиться в обществе, когда на мне висит этот долг. В особенности — долг чести! О Боже, я думаю, я наверно тогда сошел с ума!

Он замолчал, как будто не мог продолжать. Потом он попытался выдавить из себя подобие улыбки и сказал:

— Ну и парочка — ты и я, а? Конечно, ты не наделала столько глупостей, сколько я.

— О, я вела себя ужасно! — воскликнула она. — Это даже моя вина, что ты попал в такое положение! Если бы я не познакомила тебя с лордом Айвенго…

— Чепуха! — быстро сказал он. — Я ходил в игорные дома еще до того, как с ним познакомился. Он не должен был знать, что я не богат! Мне не нужно было идти с ним в Клуб избранных. Просто моя лошадь проиграла на скачках — и я думал — я надеялся — о, после драки кулаками не машут! Но говорить, что это твоя вина — ерунда!

— Бертрам, кому ты проиграл в клубе? — спросила она.

— Банку. Мы играли в «фараон».

— Да, но кто-то же держит банк?

— Несравненный.

Она уставилась на него.

— Мистер Бьюмарис? — выдохнула она. Он кивнул.

— О нет, не может быть! Как он мог тебе позволить… Нет, нет, Бертрам!

Она была в таком отчаянии, что он удивился.

— Но почему нет!

— Ты же еще мальчик! Он должен был знать! И принимать от тебя расписки! Он мог бы отказаться от этого, по крайней мере!

— Ты не понимаешь! — сказал он нетерпеливо. — Я пошел туда с Толстячком, почему же он не должен был разрешить мне играть?

Мистер Сканторп кивнул.

— Очень неудобное положение, мэм. Очень сильное оскорбление — отказаться принимать расписки.

Она не могла оценить этики поведения джентльменов, но она поняла, что так принято в кругу мужчин.

— Я бы подумала, что он поступил плохо! — сказала она. — Но неважно. Дело в том, что он — что я с ним очень хорошо знакома. Не отчаивайся, Бертрам! Я убеждена, что если я пойду к нему и объясню, что ты несовершеннолетний и небогат, он простит твой долг!

Она остановилась, потому что на лицах Бертрама и мистера Сканторпа она прочитала такое потрясение и возмущение, что не могла ошибиться.

— Боже мой, Белла, что ты говоришь!

— Но, Бертрам, он вовсе не такой гордый и неприятный, каким его представляют! Я… обнаружила, что он очень добрый и рад сделать услугу!

— Белла, это долг чести! Если мне потребуется вся моя жизнь, чтобы его заплатить, я все равно заплачу, и так я ему и скажу!

Мистер Сканторп кивнул, явно одобряя это решение.

— Потратить всю свою жизнь на то, чтобы отдать шестьсот фунтов человеку, настолько богатому, что для него эта сумма значит не больше, чем для тебя — один шиллинг? — закричала Арабелла. — Но это абсурд!

Бертрам с отчаянием посмотрел на своего друга. Мистер Сканторп попытался объяснить:

— Ничего не поделаешь, мэм. Долг чести — это долг чести. Никуда не денешься.

— Я не могу с этим согласиться! Я не хочу просить мистера Бьюмариса, но я могу это сделать, и я знаю, что он мне не откажет!

Бертрам схватил ее за руку.

— Послушай, Белла! По-моему ты просто не понимаешь — я даже вижу, что ты не понимаешь! — но если ты это сделаешь, клянусь, ты меня больше никогда не увидишь! Кроме того, если он действительно разорвет мои расписки, я буду обязан их восстановить! Ты, наверно, еще предложишь ему заплатить за меня по этим проклятым счетам!

Она виновато зарделась, потому что эта мысль как раз только что пришла ей в голову. Вдруг мистер Сканторп, который минуту сидел как бы в каталепсии, промолвил значительно:

— Есть идея!

Тэлленты встревоженно на него посмотрели, Бертрам с надеждой, а его сестра с явным сомнением.

— Знаете, как говорят? — спросил мистер Сканторп. — Банк всегда выигрывает!

— Я это знаю, — горько ответил Бертрам. — Если это все, что ты хотел сказать…

— Подожди! — сказал мистер Сканторп. — Открыть банк! — Он увидел сильное смущение на лицах обоих и добавил немного нетерпеливо: — В «фараон»!

— Открыть банк в «фараон»? — недоверчиво спросил Бертрам. — Ты, должно быть, сошел с ума! Даже если это не самая нелепая твоя идея, ты все равно не можешь управлять банком в «фараон», не имея капитала!

— Я подумал об этом, — сказал мистер Сканторп не без гордости. — Пойду к моим опекунам. Прямо сейчас. Не буду терять ни минуты.

— Боже правый, неужели ты думаешь, что они разрешат тебе воспользоваться твоим капиталом для такого дела?

— А почему нет? — возразил мистер Сканторп. — Они постоянно стараются его увеличить. Говорят мне, что я должен заботиться об этом! Очень хороший способ: не понимаю, как они сами до этого не додумались! Сейчас же пойду к моему дяде.

— Феликс, ты болван! — раздраженно сказал Бертрам. — Ни один опекун тебе этого не позволит! И даже если они тебе разрешат, никто из нас не захочет всю жизнь владеть банком в «фараон»!

— И не нужно, — упрямо сказал мистер Сканторп. — Только хочу освободить тебя от долгов! Один удачный вечер — и хватит. Потом закроем банк.

Ему так понравился этот план, что потребовалось некоторое время, чтобы его разубедить. Арабелла сидела, погруженная в свои мысли, почти не обращая внимания на их спор. Было очевидно, что мысли не доставляли ей радости, даже мистер Сканторп мог бы это понять, не будь он так серьезно увлечен защитой своего плана, потому что она не только постоянно сжимала и разжимала руки, держа их на коленях, но главное, ее выдавало выражение лица, всегда очень экспрессивное. Однако к тому времени, как Бертраму удалось убедить мистера Сканторпа, что банк в «фараон» не годится, она настолько овладела собой, что не вызвала подозрений ни у одного из джентльменов.

Она посмотрела на Бертрама, который после этой оживленной дискуссии вновь впал в состояние мрачной безнадежности.

— Я что-нибудь придумаю, — сказала она. — Я знаю, что смогу тебе помочь! Только пожалуйста, Бертрам, не записывайся в армию! Пока не записывайся! Только если мне не удастся!

— Что ты хочешь сделать? — спросил он. — Я не буду поступать в армию, пока не увижу мистера Бьюмариса — и не объясню ему всего! Я должен это сделать. Я — я сказал ему, что у меня нет фонда в Лондоне и что я должен послать в Йоркшир за деньгами, поэтому он попросил меня прийти к нему в четверг. Что ты так на меня смотришь, Белла! Не мог же я ему сказать, что я банкрот и не могу ему заплатить, когда они все стояли вокруг и слушали, о чем мы говорили! Я был скорее готов умереть! Белла, у тебя есть какие-нибудь деньги? Ты можешь дать мне столько, чтобы я выкупил из ломбарда мою рубашку? Я не могу идти к Несравненному без рубашки!

Она вложила ему в руку свой кошелек.

— Да, да, конечно! Если бы только я не покупала этих перчаток, и туфель и нового шарфа! Здесь осталось только десять гиней, но этого хватит, чтобы облегчить твое положение, пока я что-нибудь придумаю! Пожалуйста, уезжай из этого ужасного дома! Я видела, когда мы сюда ехали, несколько гостиниц, и одна-две выглядели вполне пристойно!

Было ясно, что Бертраму очень хотелось отсюда уехать, и после короткого спора он был очень рад, когда его убедили, чтобы он взял у нее кошелек; он обнял ее и сказал, что она лучшая сестра в мире. Он задумчиво спросил, нельзя ли уговорить леди Бридлингтон, чтобы она одолжила ему семьсот фунтов на достаточно длительный срок, и хотя Арабелла весело ответила, что именно это она и хочет устроить, он не обманулся, и вздохнул. Мистер Сканторп, предупредительно покашливая, высказал предложение, что так как карета их ждет, то может быть, он и мисс Тэллент лучше поедут.

Арабелле очень хотелось сразу же отправиться искать жилье для Бертрама, но ее стали искренне отговаривать, и мистер Сканторп пообещал, что он сам не только найдет другую гостиницу, но и выкупит из ломбарда заложенные Бертрамом вещи. Брат и сестра расстались, так трогательно обнявшись перед прощанием, что мистер Сканторп, очень взволнованный, отвернулся и с чувством высморкался.

Едва Арабелла вернулась на Парк-стрит, как она тут же, не снимая шляпки, поднялась к себе в комнату, села за маленький столик у окна и приготовилась писать письмо. Но хотя дело очевидно было срочное, она смогла написать только первые слова, после чего вдохновение ее покинуло и довольно долго она сидела, глядя в окно, а чернила высыхали на ее пере. Наконец она глубоко вздохнула, опять окунула перо в чернильницу и решительно написала две строчки. Потом остановилась, перечитала их, разорвала листок и придвинула к себе новый.

Через некоторое время она, наконец, достигла результата, который ее удовлетворил, дело было сделано, письмо запечатано. Она позвонила в колокольчик, и когда появилась горничная, она попросила ее позвать Бекки, если та не слишком занята. Когда вскоре появилась Бекки, застенчиво улыбаясь и засунув руки под фартук, Арабелла протянула ей письмо и сказала:

— Пожалуйста, Бекки, не могла бы ты потихоньку отнести это письмо мистеру Бьюмарису? Ты можешь сказать, если твое отсутствие заметят, что я дала тебе поручение, но… я буду тебе очень признательна, если ты никому не скажешь, какое именно!

— О мисс! — выдохнула служанка, широко раскрыв глаза и предвкушая любовный роман. — Я никому не скажу ни слова!

— Спасибо! Если… если мистер Бьюмарис будет дома, я была бы очень рада, если бы ты дождалась ответа!

Бекки кивнула, всем своим видом показывая, что она все понимает, уверила Арабеллу, что не подведет, и исчезла.

Когда полчаса спустя она вернулась в комнату Арабеллы, у нее был вид настоящей заговорщицы, но она принесла плохую новость: мистер Бьюмарис три дня назад уехал из города и сказал, что будет отсутствовать около недели.

XV

Мистер Бьюмарис вернулся в Лондон утром, после шестидневного отсутствия, как раз в то время, когда должны были подавать завтрак. Его слуги думали, что его не будет целую неделю, но так как он редко их точно информировал и никогда не считался с тратами, он приучил их жить в постоянном состоянии ожидания того, что в любое время суток они по первому приказанию должны накормить его и десяток гостей, и его приезд не вызвал паники, зато вызвал у одного из его домочадцев радость, граничащую с райским блаженством. Отощавшая маленькая дворняжка, чей хвост, всегда весело закрученный на спине, в течение шести мучительных дней грустно висел книзу, и которая провела большую часть этого времени, свернувшись калачиком у двери в спальню хозяина и отказываясь от любой еды, включая полные тарелки лучших яств, приготовленных лично великим Альфонсом, скатилась кубарем по лестнице, счастливо визжа, бешенным галопом обежала несколько раз вокруг мистера Бьюмариса и, наконец, выдохшись, свалилась у его ног, тяжело дыша. Все слуги мистера Бьюмариса, боготворившие его самого и его прихоти, стали собираться со всех концов дома в прихожей, чтобы снять с себя вину за то ужасное состояние, до которого по своей доброй воле довел себя его протеже и за которое они считали себя в какой-то мере ответственными. Даже месье Альфонс поднялся по лестнице из своего подвального царства, чтобы подробно описать мистеру Бьюмарису куриный бульон, тушеного кролика, говяжью ногу и мозговую косточку, с помощью которых он старался возбудить исчезнувший аппетит у Улисса. Брау прервал монолог француза, дабы убедить мистера Бьюмариса, что он, со своей стороны сделал все возможное, чтобы возродить у Улисса интерес к жизни, вплоть до того, что принес в дом бродячую кошку в надежде, что она побудит Улисса, известного своей непримиримой неприязнью к кошкам, к активному образу жизни. Пэйнсвик с самодовольным видом, из-за которого он мгновенно стал неприятен своим коллегам, обратил внимание мистера Бьюмариса на то обстоятельство, что только благодаря его глубокому пониманию психологии Улисса, мистеру Бьюмарису не пришлось горевать по поводу безвременной кончины его низкорожденного друга: именно мистеру Пэйнсвику пришла в голову счастливая мысль дать Улиссу на хранение одну из перчаток его хозяина.

Мистер Бьюмарис, взяв Улисса на руки, не стал прислушиваться к этим попыткам самооправдаться, а обратился к своему обожателю.

— Какой же ты дурачок! — заметил он. — Нет, я совсем не люблю, когда меня лижут в лицо, и прошу тебя этого не делать. Тихо, Улисс, тихо! Я благодарен тебе за твою верность, но как ты видишь, я нахожусь, как обычно, в хорошей форме. Боюсь, что не могу сказать о тебе того же. Ты опять — кожа да кости, дружок, и я считаю, ты вел себя несправедливо по отношению к моим стараниям тебя откормить, и вообще просто глупо. Любой теперь, увидев тебя, скажет, что я жалею для тебя даже объедки со своего стола!

И он добавил, не меняя голоса и не поднимая глаз:

— Кроме того, мне кажется, ты лишил моих слуг всякого здравого смысла, потому что их большая часть, вместо того, чтобы готовить мне завтрак, в котором я очень нуждаюсь, занимается тем, что пытается отмести от себя всякие подозрения вины, и я могу добавить — они от этого не выигрывают в моих глазах.

Улисс, которого уже сам звук голоса мистера Бьюмариса приводил в восторг, с обожанием смотрел в его лицо и пытался лизнуть руку, которая его гладила. На слуг мистера Бьюмариса, однако, его голос произвел совершенно другое действие: они быстро рассеялись. Пэйнсвик быстро ушел, чтобы приготовить новое платье; Брау — чтобы накрыть стол в гостиной; Альфонс — чтобы со скоростью молнии отрезать несколько ломтиков прекрасной Йоркской ветчины и разбить на сковородку яйца, добавив разных приправ; а его многочисленные помощники мололи кофе, резали хлеб и ставили на огонь чайник. Мистер Бьюмарис, подхватив одной рукой Улисса, взял со столика в прихожей кучку писем и пошел с ними в библиотеку. Он сказал старательному молодому лакею, бросившемуся со всех ног открывать перед ним дверь:

— Пищу для этого ужасного животного!

Это приказание, мгновенно переданное на кухню, побудило месье Альфонса велеть своему помощнику бросить все свои дела и немедленно приготовить блюдо, способное воскресить даже ослабевший аппетит какого-нибудь тяжело больного.

Мистер Бьюмарис, отодвинув в сторону многочисленные приглашения и счета, обнаружил письмо, которое не было доставлено почтой и на котором была подпись «Срочное». Почерк, явно женский, был ему незнаком.

— Ну, что здесь, Улисс? — спросил он, ломая сургуч.

Там было не слишком много. В послании говорилось: «Дорогой мистер Бьюмарис, я буду вам очень признательна, если вы окажете честь, нанеся мне визит на Парк-стрит как можно скорее и попросив сообщить о вашем приезде дворецкого. Остаюсь преданная вам Арабелла Тэллент.»

Этот образчик эпистолярного искусства, стоивший мисс Тэллент стольких трудов и стольких испорченных листов тисненной бумаги, возымел свое действие. Мистер Бьюмарис отодвинул оставшуюся неразобранной часть корреспонденции в сторону, поставил Улисса на пол и призвал на помощь весь свой незаурядный ум, чтобы дать правильное объяснение этим нескольким, подчеркнутым жирной линией строчкам. Он все еще ломал голову над этой задачей, когда в комнату вошел Брау и объявил, что завтрак уже подан. Он взял письмо с собой в гостиную и, подперев его кофейником, чтобы было удобнее читать, стал его изучать, чтобы добраться до самых глубин смысла. У его ног Улисс, с энтузиазмом вознаграждая себя за длительный пост, набросился на еду, которой было многовато, даже чтобы насытить анаконду.

— Это, — сказал мистер Бьюмарис, — принесли три дня назад, Улисс!

Улисс, благодаря своему острому обонянию обнаруживший куриные потроха, хитроумно упрятанные в глубине тарелки, смог ответить только небрежным взмахом хвоста, а на последующий вопрос мистера Бьюмариса, что же это может значить, он вообще не ответил. Мистер Бьюмарис отодвинул в сторону остатки завтрака, что вскоре возбудило тревогу в чувствительной душе мастера в кухне, и сказал вошедшему слуге:

— Мое городское платье!

— Уже готово, сэр, — с достоинством ответил Пэйнсвик. — Я только хотел упомянуть всего лишь об одном деле.

— Не сейчас, — сказал мистер Бьюмарис, все еще разглядывая тревожившее его послание.

Пэйнсвик поклонился и вышел. По его строгой оценке, дело было не существенно важным, и он не стал навязываться хозяину, отрывая от его занятий; он также ничего не сказал об этом деле после, когда вскоре мистер Бьюмарис поднялся, чтобы переодеться в синее пальто, желтые панталоны, строгий жилет и сверкающие высокие сапоги, которыми он должен был радовать глаз жителей столицы. Однако на этот раз Пэйнсвик промолчал скорее потому, что душа его наполнялась глубокой печалью, когда он неожиданно обнаружил невосполнимую потерю одной из рубашек хозяина, которую он лично упаковывал в его чемодан, нежели потому, что его хозяин находился в рассеянном состоянии. Он ограничился тем, что высказал свое мнение о порочной морали слуг в гостиницах, и той бездне греха, в которую погрузился неизвестный чистильщик, намазавший сапоги его хозяина ваксой, которая годилась лишь для обуви сельских сквайров. Пэйнсвик не обольщался, прекрасно понимая, что мистер Бьюмарис, который в это время быстро и умело завязывал галстук, глядя в зеркало, и подравнивал свои хорошо наманикюренные ногти, его совсем не слушал, но это помогло ему в какой-то степени облегчить свои израненные чувства.

Оставив своего слугу восполнять ущерб, нанесенный его гардеробу, а своего верного обожателя переваривать во сне завтрак, достойный Гаргантюа, мистер Бьюмарис вышел из дома и отправился на Парк-стрит. Здесь дворецкий Бридлингтонов ответил ему, что его хозяин, его хозяйка и мисс Тэллент уехали в ландо в Британский музей, где в специально приспособленном помещении была выставка мраморных скульптур лорда Эльгина, о которых так много спорили. Мистер Бьюмарис поблагодарил дворецкого за информацию, остановил проезжающую карету и велел извозчику отвезти его на Грейт-Рассел-стрит.

Он нашел мисс Тэллент слушающую с терпеливым выражением лица лекцию лорда Бридлингтона о мраморном обрубке из храма Ники Аптерос, причем лорд Бридлингтон явно чувствовал себя в своей тарелке. Леди Бридлингтон первая заметила высокую, грациозную фигуру мистера Бьюмариса, когда он направился к ним через зал. Она уже успела посмотреть эту коллекцию древностей в доме лорда Эльгина на Парк-лейн, и потом еще раз, когда ее перевезли в Берлингтон-хауз, и поэтому не чувствовала себя обязанной смотреть на них в третий раз, а вместо этого внимательно оглядывала окружающее своим недреманным оком, чтобы не пропустить никого из своих знакомых, вздумавших в это утро посетить Британский музей. Увидев мистера Бьюмариса, она с радостью воскликнула:

— Мистер Бьюмарис! Какой счастливый случай! Здравствуйте! Почему вы не были на венецианском карнавале у Киркмайкла вчера? Очаровательно! Уверена, вам бы понравилось! Шестьсот гостей — представьте себе!

— Я польщен, мэм, что среди такого огромного количества народу вы заметили мое отсутствие, — ответил мистер Бьюмарис, поздоровавшись. — Меня несколько дней не было в городе, и я вернулся только сегодня утром. Мисс Тэллент! Привет, Бридлингтон!

Арабелла вздрогнула, когда услышала из уст леди Бридлингтон имя мистера Бьюмариса, и, быстро повернув голову, пожала его руку каким-то конвульсивным движением, подняв на него испуганный, вопросительный взгляд. Он ей ободряюще улыбнулся и вежливо наклонился к леди Бридлингтон, которая торопливо уверяла его, что пришла в музей только для того, чтобы показать эти древнегреческие сокровища Арабелле, которой не удалось их посмотреть, когда они выставлялись впервые. Лорд Бридлингтон, нисколько не смущенный увеличением числа слушателей, начал подробно излагать свои взгляды на возможную художественную ценность выставленных фрагментов и, вероятно, долго предавался бы этому занятию, если бы мистер Бьюмарис его не остановил, сказав небрежным тоном, по своему обыкновению:

— Эстетическая ценность этих древностей была установлена, я полагаю, благодаря высказываниям Уэста и сэра Томаса Лоуренса. Однако насчет реальности их оценок, я думаю, каждый из нас может иметь свое мнение.

— Мистер Бьюмарис, не хотите ли вы посетить вместе с нами Сомерсет-хауз? — спросила леди Бридлингтон. — Не понимаю, как получилось, что в день открытия нас там не было, но у нас было столько приглашений за последнее время, что я вообще удивляюсь, как мы успеваем! Арабелла, дорогая, ты наверное очень устала смотреть на эти печальные останки сильно поврежденного фриза — или что это такое — хотя, конечно, это счастье, что нам удалось их увидеть, и смотреть на них можно вечно! — но не лучше ли нам для разнообразия поехать взглянуть на картины!

Арабелла согласилась, бросив на мистера Бьюмариса такой молящий взгляд, что ему тоже пришлось занять место в ландо.

Пока они ехали в Стрэнд, леди Бридлингтон была слишком занята, выискивая глазами знакомых и привлекая их внимание к тому, кто занимал одно из задних мест в ее ландо, кивая им и взмахивая рукой, так что мистер Бьюмарис и Арабелла не могли поговорить. Арабелла сидела, опустив глаза и перебирая рукой ленты, привязанные к ручке ее зонтика; а мистер Бьюмарис довольствовался тем, что наблюдал за ней, отмечая бледный цвет ее лица и темные тени под глазами. Лорд Бридлингтон взял на себя обязанность развлекать компанию, что он выполнял очень охотно, без конца что-то рассказывая, пока карета не свернула во двор Сомерсет-хауза.

Очутившись внутри здания, леди Бридлингтон, уже некоторое время лелеявшая мечту сосватать Арабеллу за Несравненного, ухватилась за первую же возможность, чтобы увести от них Фредерика и оставить их вдвоем. Она сказала ему, что ей очень хочется увидеть последние произведения искусства сэра Томаса Лоуренса и отвлекла его таким образом от детального изучения последнего огромного полотна президента, чтобы вместе найти этот модный шедевр.

— Чем я могу вам помочь, мисс Тэллент? — тихо сказал мистер Бьюмарис.

— Вы… вы получили мое письмо? — запинаясь произнесла Арабелла, пытаясь незаметно проследить выражение его лица.

— Сегодня утром. Я сразу же пошел на Парк-стрит и, понимая, что дело очень срочное, поехал за вами в Блумсбери.

— Как вы добры, о, как вы добры! — вымолвила Арабелла с таким выражением, как будто она только что обнаружила, что он — жестокое чудовище.

— Так что же случилось, мисс Тэллент?

Делая вид, что она любуется висящим перед ней полотном, она сказала:

— Может, вы уже забыли, сэр, но… но… вы однажды мне говорили… вы однажды были так добры, что сказали… что если мои чувства изменятся…

Мистер Бьюмарис показал свое милосердие и положил конец ее смущенной речи:

— Конечно, я не забыл, — сказал он. — Вон приближается леди Чарнвуд, давайте отойдем! Должен ли я понимать, мэм, что ваши чувства действительно изменились?

Мисс Тэллент послушно перешла к другой картине, которая в каталоге описывалась следующими словами: «Старик, просящий у матери руки ее дочери, явно не имеющей желания выходить за него замуж», и сказала храбро:

— Да.

— Место, в котором мы сейчас с вами находимся, мэм, — сказал мистер Бьюмарис, — мешает мне сказать вам больше, чем то, что вы сделали меня самым счастливым человеком в Англии.

— Спасибо, — сказала Арабелла напряженным голосом. — Я постараюсь… я постараюсь быть вам хорошей женой, сэр!

Губы мистера Бьюмариса дрогнули, но он ответил с серьезным видом:

— Со своей стороны я постараюсь быть примерным мужем, мэм!

— О да, я уверена, что вы им будете! — сказала Арабелла наивно. — Если только… — она замолчала.

— Если только?.. — подсказал мистер Бьюмарис.

— Нет, ничего! — торопливо ответила она. — О Боже, вон мистер Эпворт!

— С него будет достаточно просто поклона, — сказал мистер Бьюмарис. — Если он им не удовлетворится, я посмотрю на него в монокль.

Она хихикнула, но тут же снова стала серьезной, очевидно, пытаясь найти слова, чтобы выразить свою мысль.

— Какое неподходящее место мы выбрали, чтобы обсудить этот вопрос! — мягко заметил мистер Бьюмарис, ведя ее к диванчику, обитому красным плюшем. — Будем надеяться, что если мы сядем и сделаем вид, что заняты разговором, никто не решится нас прервать!

— Не знаю, что вы должны обо мне думать! — сказала Арабелла.

— Полагаю, что я лучше не буду вам этого говорить, пока мы не окажемся в более спокойной обстановке, — ответил он. — Вы всегда так очаровательно краснеете, когда я делаю вам комплименты, что это может привлечь к нам внимание.

Она поколебалась, потом решительно к нему повернулась, крепко сжала свой зонт и сказала:

— Мистер Бьюмарис, вы действительно хотите на мне жениться?

— Мисс Тэллент, я действительно хочу на вас жениться! — подтвердил он.

— И… и вы настолько богаты, что мое состояние для вас ничего не значит?

— Абсолютно ничего, мисс Тэллент.

Она перевела дыхание:

— Тогда… не женитесь ли вы на мне сразу же? — спросила она.

«Интересно, что бы это значило? — подумал мистер Бьюмарис, испугавшись. — Неужели этот проклятый молодой шалопай попал в какую-нибудь еще неприятную историю с тех пор, как меня не было в городе?»

— Сразу же? — повторил он, не выдав свое удивление ни голосом, ни видом.

— Да! — с отчаянием произнесла Арабелла. — Вы должны знать, что… что я терпеть не могу всякие формальности и… и всю эту ерунду, которая следует обычно после объявления о помолвке! Я… я бы хотела, чтобы мы поженились очень тихо — даже в строжайшей тайне — и чтобы никто даже не догадывался, что я приняла ваше очень лестное предложение!

«Несчастный юноша, должно быть, попал в еще худшую беду, чем я предполагал, — подумал мистер Бьюмарис, — и все-таки она не хочет говорить мне правды! Она на самом деле собирается осуществить это отчаянное намерение, или только думает, что собирается? Человек добродетельный на моем месте, без сомнения, объяснил бы ей, что в этих мерах нет ни малейшей необходимости. Какую скучную жизнь, должно быть, ведут добродетельные люди!»

— Вы, может быть, посчитаете странным, но я всегда думала, что сбежать с возлюбленным и тайно повенчаться — это очень романтично! — с вызовом произнесла любимая папина дочка.

Мистер Бьюмарис, одним из главных грехов которого, как считали многие, было утонченное чувство юмора, подавил в себе голос своей совести и мгновенно ответил:

— Как вы правы! И почему я сам до этого не додумался! Объявление о помолвке двух таких знаменитых людей, как мы с вами, вызовет столько пересудов и поздравлений, что нам это может совсем не понравиться!

— Вы абсолютно правы! — кивнула Арабелла с чувством облегчения по поводу того, что они одинаково смотрят на этот вопрос.

— Примите во внимание также досаду таких, как Гораций Эпворт! — сказал мистер Бьюмарис, которому, казалось, этот план нравился все больше и больше. — Вас замучают их несвязные речи!

— Да, это вполне возможно, — сказала Арабелла.

— В этом нет сомнений. Более того, формальность, которая состоит в том, чтобы вначале обратиться к вашему отцу за разрешением, уже давно устарела, и мы вполне можем без нее обойтись. Если у кого-то еще и сохранилось предубеждение против того, чтобы жениться на несовершеннолетних, не спросив их родителей, то только не у нас.

— Да, да, — с сомнением в голосе согласилась Арабелла. — Вы думаете — вы думаете, люди будут очень шокированы, сэр?

— Нет, — сказал мистер Бьюмарис, и это была правда. — Никто не будет нисколько шокирован. Когда бы вы хотели убежать со мной?

— Завтра будет не слишком скоро? — с тревогой спросила Арабелла.

Мистеру Бьюмарису, может, и хотелось, чтобы его любимая доверилась ему наконец, но было бы неправдой сказать, что он не получал огромного удовольствия от этой ситуации. Жизнь с Арабеллой редко будет казаться скучной; и хотя ее представления о его нравственности не могли бы польстить человеку благоразумному, они оставили его бесстрастным, так как он знал, что ее предположение, что он готов поступить таким не вполне порядочным способом, происходило от ее наивности, приводившей его в восхищение. Он ответил с готовностью:

— Нисколько не скоро! Но я вспомнил, что мне нужно сделать одно-два распоряжения, чтобы подготовиться. Поэтому будет лучше, если мы с вами уйдем отсюда тотчас же.

— Нет, это невозможно, — серьезно сказала Арабелла. — Я, конечно, не очень хорошо разбираюсь в подобных вещах, но я чувствую, что мне будет трудно исчезнуть с Парк-стрит так, чтобы никто не знал! Ведь мне придется взять с собой чемодан и несессер, а как это сделать? Если только попробовать выйти поздно ночью, но это должно быть очень поздно, потому что привратник всегда ждет, пока вернется лорд Бридлингтон. И я могу уснуть, — добавила она откровенно.

— Я очень не люблю убегать поздно ночью, — твердо сказал мистер Бьюмарис. — Подобные подвиги предполагают использование веревочных лестниц, насколько я знаю, а мысль о том, как ночной полисмен застигнет меня в тот момент, как я буду забрасывать вам в окно эту самую лестницу, приводит меня в состояние нервозности.

— Ничто, — сказала Арабелла, — не помешает мне спуститься вниз по веревочной лестнице! Кроме того, моя спальня находится позади дома.

— Может быть, — сказал мистер Бьюмарис, — вы лучше доверите это дело мне?

— О да! — благодарно ответила Арабелла. — Я уверена, вы лучше меня знаете, как это осуществить!

Этот намек на его прошлое мистер Бьюмарис воспринял с бесстрастным лицом.

— Совершенно верно, мисс Тэллент, — торжественно сказал он. — Мне только что пришло в голову, что завтра среда и в Воксхолл Гарденз будет большой вечер.

— Да, леди Бридлингтон вначале хотела меня туда отвезти, но потом она вспомнила, что в это же время будет прием в Аксбридж-хаузе.

— Там будет очень скучно, я уверен. Я приглашу леди Бридлингтон — и Бридлингтона, конечно, — ко мне в Воксхолл. Вы, конечно, должны приехать тоже, и в удобный момент в течение вечера мы вместе выскользнем через задний выход, где нас будет ждать моя карета.

Арабелла обдумала это предложение и обнаружила два возражения:

— Да, но леди Бридлингтон очень удивится, если вы вдруг исчезнете со своего вечера!

Мысль о том, что для леди Бридлингтон такое эксцентричное поведение вовсе не покажется странным, пришла в голову мистеру Бьюмарису, но он предпочел ее не высказывать вслух. Он сказал:

— Абсолютно справедливо. После того, как мы уедем, ей передадут записку.

— Что ж, я думаю, это лучше, чем ничего, — согласилась Арабелла. — О, простит ли она меня когда-нибудь за это? — Казалось, это восклицание нечаянно сорвалось с ее губ. Она высказала свое второе возражение:

— И все равно, ничего не выйдет, потому что я не могу взять с собой в Воксхолл чемодан!

— Это тоже оставьте мне, — сказал мистер Бьюмарис.

— Но мы не сможем заехать на Парк-стрит, чтобы его взять! — возразила она.

— Конечно, нет.

— А я не могу бежать без смены одежды, или без расчесок, или без зубного порошка! — заявила Арабелла.

— Очень неудобно, — согласился мистер Бьюмарис. — Я вам куплю все это.

— Но вы не можете! — выдохнула Арабелла потрясенно.

— Уверяю вас, я получу от этого огромное удовольствие.

Она уставилась на него с несчастным видом, а затем воскликнула:

— Как это ужасно! Я никогда не думала, что дойду до такого! Конечно, для вас это обычная вещь, но для меня… Но я вижу, бесполезно придираться!

Мистеру Бьюмарису очень хотелось улыбнуться, но он сдержался.

— Ну, может, не совсем обычная, — сказал он. — Как-то так случилось, что до этого я еще ни с кем не убегал. Однако, обычный разумный человек, я полагаю, может это легко устроить. Я вижу, что миссис Пенкридж пытается поймать ваш взгляд или мой. Позволим ей это сделать, и пока она будет спрашивать вас, не думаете ли вы, что бюст Ноллекена очень похож, я поищу леди Бридлингтон и попрошу ее привезти вас завтра вечером в Воксхолл.

— О, не уходите! Я очень не люблю миссис Пенкридж! — прошептала она.

— Да, она неприятная женщина, но от нее не убежишь, — ответил он.

Увидев, что он встал, миссис Пенкридж бросилась к нему с кислой улыбкой. Мистер Бьюмарис любезно ее поприветствовал, поговорил с ней минуту и потом, к возмущению Арабеллы, откланялся и направился в следующий зал.

То ли было трудно найти леди Бридлингтон, то ли он оказался жертвой ее непомерной болтливости, но прошло немало времени, прежде чем Арабелла снова его увидела. Когда он наконец появился, рядом с ним шла леди Бридлингтон, вся лучась от улыбки, которая морщинками разбегалась по ее лицу. Арабелла извинилась перед миссис Пенкридж и пошла к своей крестной, которая тут же весело ей сообщила о том, какую прекрасную программу придумал мистер Бьюмарис для вечера в Воксхолле.

— Я нисколько не сомневаюсь в том, моя радость, что тебе это все очень понравится! — сказала она.

— Да, — сказала Арабелла, чувствуя, что она ступила на опасный и бесповоротный путь, о чем она будет жалеть потом всю оставшуюся жизнь. — То есть, я хочу сказать, да, конечно! Очень понравится!

Покинув Сомерсет-хауз, мистер Бьюмарис крикнул извозчика и велел ему ехать в гостиницу «Красный лев». То, что он там узнал, полностью объяснило ему поведение Арабеллы. Так как у него были достаточно веские причины полагать, что он уже давно завоевал ее сердце, он нисколько не почувствовал себя оскорбленным от того, что Арабелла решила выйти за него замуж, чтобы спасти от долгов своего брата, но, наоборот, ему это показалось очень забавным. Заплатив за проживание Бертрама в гостинице, он получил от хозяина его часы и вернулся домой уже на другом извозчике.

То же самое чувство юмора, которое заставило его три дня подряд носить в петлице одуванчик просто для того, чтобы насладиться смятением своих обманутых друзей и подражателей, позволило ему теперь по достоинству оценить ситуацию, в которой он очутился; и пока он ехал на Маунт-стрит, чтобы не скучать, он обдумывал, когда же в полную сумбура головку его любимой придет мысль, что объявив ему сразу же после бракосочетания, что ей срочно нужна большая сумма денег, она поставит себя в некрасивое положение. Он не мог устоять перед тем, чтобы не нарисовать себе эту сцену, и все еще тихо смеялся, когда приехал домой, чем очень удивил своего дворецкого.

— Пошли в конюшню, чтобы приготовили мой тильбюри, пожалуйста, Брау, — сказал он. — И передай Пэйнсвику — о, ты уже здесь? — добавил он, увидев, что его слуга спускается по лестнице. — Я не хочу больше ничего слышать о пропавших рубашках, о которых ты, судя по невероятно скучному выражению твоего лица, вновь хочешь мне рассказать, но скажи мне пожалуйста, где то письмо, которое я передал тебе, чтобы ты отнес его в «Красный лев» мистеру Энстею, и почему ты не сказал мне, что оно не было доставлено?

— Может быть, вы вспомните, сэр, — с укором в голосе сказал Пэйнсвик, — что я упомянул вам, когда вы завтракали, что есть дело, которое я считаю обязанным довести до вашего сведения. На это вы, сэр, ответили: не сейчас.

— Да? Я и не предполагал, что тебя так легко заставить замолчать. Где письмо?

— Я положил его, сэр, сверху на кучу корреспонденции, которая ждала вас на столе, — ответил Пэйнсвик, подразумевая, что он не несет ответственности за дальнейшее.

— В таком случае оно в библиотеке, спасибо, это все.

Улисс, лежавший вытянувшись во весь рост в библиотеке, наслаждаясь во сне чувством перенасыщения, проснулся, когда вошел мистер Бьюмарис, зевнул, встал, встряхнулся, несколько раз чихнул, потянулся и, поставив уши торчком и помахивая хвостом, показал всем своим видом, что он готов теперь к любым приключениям.

— Я рад видеть, что ты опять приобрел свой прежний вид, — сказал мистер Бьюмарис, порывшись в куче непросмотренных писем и выудив оттуда свое письмо к Бертраму.

— Видишь, тебе не нужно было отговаривать меня в тот вечер от моего намерения пойти в «Красный лев»! Ты только посмотри, что из этого вышло! А с другой стороны… Я бы отдал и тысячу фунтов за такой разговор, который я имел сегодня утром! Наверное, ты считаешь, что я себя плохо веду? Конечно, плохо, но ты должен признать, что она этого заслуживает, эта очаровательная глупышка!

Улисс помахал хвостом. Он не только был готов это признать, но явно намеревался сопровождать мистера Бьюмариса, куда бы тот ни отправился.

— Я думаю, тебе можно не говорить, что ты можешь сесть на место Клейтона? — сказал мистер Бьюмарис, забравшись в тильбюри.

Клейтон, широко улыбаясь, выразил готовность взять песика к себе на колени, но мистер Бьюмарис отрицательно покачал головой.

— Нет, боюсь, ему это не понравится. Ты мне не понадобишься, Клейтон, — сказал он и тронул лошадей, заметив своему встревоженному спутнику: — Теперь мы с тобой стоим перед трудной задачей выследить немногословного друга этого глупого молодого человека, Феликса Сканторпа. Интересно, есть ли в невероятном смешении твоих кровей капля крови гончего пса?

Он поехал прямо на квартиру мистера Сканторпа, но там ему сказали, что мистер Сканторп упомянул, что отправляется к Будлю; он поехал на Сэнт-Джеймс-стрит и ему посчастливилось увидеть того, кого он искал, идущего по тротуару. Он натянул вожжи и сказал повелительно:

— Сканторп!

Мистер Сканторп, естественно, узнал человека, сидевшего в тильбюри и правившего шикарной гнедой лошадью, но так как он не мог ожидать, что Несравненный его знает, этот окрик его очень удивил. Он очень засомневался и осторожно спросил:

— Вы меня, сэр?

— Да, вас. Где молодой Тэллент?

Он увидел, что лицо мистера Сканторпа приняло выражение бдительности и осмотрительности и нетерпеливо добавил:

— Ну же, не старайтесь казаться глупее, чем вы есть! Вы же не думаете, что я собираюсь отвезти его в долговую тюрьму?

— Ну хорошо, он в «Петухе», — неохотно сообщил мистер Сканторп. — То есть, — поправился он, неожиданно вспомнив об инкогнито друга, — если вы, конечно, имеете в виду мистера Энстея.

— У вас есть братья? — спросил мистер Бьюмарис.

— Нет, — сказал мистер Сканторп, поморгав глазами. — Единственный ребенок в семье.

— Вы меня успокоили. Передайте мои поздравления вашим родителям!

Мистер Сканторп, нахмурив лоб, обдумал эти слова, но так ничего и не понял.

— Только мать, — сказал он. — Отец умер три месяца спустя после моего рождения.

— Я его прекрасно понимаю, — сказал мистер Бьюмарис. — Я удивлен, что он протянул так долго. Где этот «Петух», о котором вы говорили?

— Дело в том, что я не уверен, что мне следует сказать это! — сказал мистер Сканторп.

— Поверьте моему слову, вы окажете вашему другу очень плохую услугу, если не скажете!

— Ладно, это на Дак-лейн, в Тотхилл Филдз, — сдался мистер Сканторп.

— О Боже! — сказал мистер Бьюмарис и тронул лошадей.

Гостиница под названием «Петух», внешне представлявшая собой маленькое ветхое здание, оказалась более респектабельной, нежели можно было предположить, судя по ее окружению. Как ни изобиловала Дак-лейн грязью, вплоть до валяющихся на проезжей части гнилых отбросов, «Петух» был довольно чистым и комфортабельным. Там даже имелся свой конюх, который вышел, чтобы встретить тильбюри. Когда он понял, что шикарный джентльмен, правивший экипажем, остановился не просто, чтобы спросить, как проехать туда-то и туда-то, но на самом деле поручал ему позаботиться о его лошади и экипаже, перед его мысленным взором встало видение огромных чаевых, и он поторопился заверить своего благородного клиента, что он готов уделить полное и нераздельное внимание его карете. Мистер Бьюмарис вышел из тильбюри и вошел в холл гостиницы, где его появление заставило водоноса, бывшего кучера, двух каменщиков, мусорщика и хозяина гостиницы прервать их беседу на полуслове и уставиться на него во все глаза.

— Добрый день! — сказал мистер Бьюмарис. — У вас здесь остановился некий мистер Энстей?

Хозяин, оправившись от удивления, вышел вперед, кланяясь несколько раз подряд:

— Да, ваша честь! О, конечно, ваша честь! Выгони эту шавку отсюда, Джо! Если ваша честь изволит…

— Не надо, Джо! — вмешался мистер Бьюмарис.

— Она ваша, сэр? — поразился хозяин.

— Конечно, моя. Этот пес — редкий экземпляр: вы бы очень удивились, если бы увидели его фамильное древо! Мистер Энстей у себя?

— Он наверху у себя в комнате, сэр. Мы его очень мало видим, если можно так сказать. Если ваша честь изволит подождать в гостиной, я сбегаю и приведу его, не успеет ваша честь и глазом моргнуть.

— Нет, отведите меня к нему, — сказал мистер Бьюмарис. — Улисс, прекрати вынюхивать крыс! Сегодня у нас нет времени на охоту! К ноге!

Улисс, нашедший в углу многообещающую дыру, шумно в нее дышал в расчете на то, что ее обитатель по крайней мере двадцать четыре часа будет сидеть там, съежившись от страха. Он с сожалением подчинился этому приказанию и пошел за мистером Бьюмарисом по крутой, узкой лестнице. Хозяин поскреб в одну из трех дверей на верхнем этаже и молодой голос предложил ему зайти; мистер Бьюмарис, отпустив хозяина кивком головы, вошел, закрыл за собой дверь и весело сказал:

— Здравствуйте! Надеюсь, моя собака вам не помешает?

Бертрам сидел за маленьким столиком и в сотый раз пытался найти выход из тупика, он поднял голову и вскочил на ноги, побелев, как полотно.

— Сэр! — вымолвил он, схватившись дрожащей рукой за спинку стула.

Улисс, неправильно поняв его тон, зарычал, но был призван к порядку.

— Сколько раз мне говорить тебе, Улисс, о твоих плохих манерах? — строго сказал мистер Бьюмарис. — Никогда не ссорься с человеком, если ты у него в гостях! Лежать!

Он стянул с себя перчатки и бросил их на кровать.

— Как вы меня утомили, юноша! — дружелюбно сказал он Бертраму.

Бертрам, теперь красный как рак, сказал глухо:

— Я собирался к вам в четверг, как вы мне сказали!

— Нисколько не сомневаюсь. Но если бы вы не были так глупы и не покинули «Красный лев» так… э… поспешно, у вас не было бы ни малейшего повода для волнений. Вы не довели бы себя тревогами до полусумасшедствия, а я не обязан был бы приводить Улисса в дом, который, очевидно, ему не нравится.

Бертрам смущенно посмотрел на Улисса, с недовольным видом сидевшего у двери, и сказал:

— Вы не понимаете, сэр. Я был вынужден бежать оттуда. Или… меня могли посадить в тюрьму.

— Да, думаю, могли бы, — согласился мистер Бьюмарис. — На следующее утро я послал вам стофунтовую банкноту вместе с заверением, что не собираюсь требовать с вас ту огромную сумму, которую вы мне проиграли. Конечно, было бы лучше, если бы я сказал вам об этом сразу же, а еще лучше было просто велеть вам уйти из клуба с самого начала! Но вы согласитесь со мной, что ситуация была несколько неудобной.

— Мистер Бьюмарис, — сказал Бертрам, явно затрудняясь найти нужные слова, — я не могу заплатить вам свой долг сейчас, но я даю вам слово, что я заплачу! Я собирался к вам в четверг, чтобы все вам рассказать и — и просить вашего снисхождения!

— Это неуместно, — ответил мистер Бьюмарис. — Не в моих правилах обыгрывать школьников, и вы не можете ждать от меня, что для того, чтобы удовлетворить голос вашей совести, я изменю свои привычки. Может, мы сядем или вы не доверяете этим стульям?

— О, простите! — заикаясь и сильно покраснев, произнес Бертрам. — Конечно! Не знаю, о чем я думал! Пожалуйста, садитесь сюда, сэр! Но так не пойдет! Я должен и буду… О, могу ли я предложить вам выпить что-нибудь? У них здесь ничего нет, кроме пива и портвейна, и джина, но, может, немного джина…

— Конечно, нет, — и если именно этим вы и занимались с тех пор, как я видел вас в последний раз, я нисколько не удивлен вашему виду.

— Я не… по крайней мере сначала я действительно пил, но только бренди, но я уже… уже давно не пью, — пробормотал Бертрам с краской стыда на лице.

— Если вы пили бренди, который продают в этом районе, у вас, должно быть, очень хорошее здоровье, если вы все еще живы, — заметил мистер Бьюмарис. — Какова общая сумма вашего долга? Или вы не знаете?

— Да, но… Не собираетесь же вы заплатить мои долги, сэр!

Ужасная мысль пришла ему в голову; он пристально посмотрел на посетителя и спросил:

— Кто сказал вам, что я здесь?

— Ваш верный, но не слишком умный друг, конечно.

— Сканторп? — недоверчиво спросил Бертрам. — А это не была… не был кто-нибудь другой?

— Нет, не был. Я пока еще не обсуждал этот вопрос с вашей сестрой, если вы это имеете в виду.

— Откуда вы знаете, что она моя сестра? — спросил Бертрам, глядя на мистера Бьюмариса еще более пристально. — Вы хотите сказать, что и это вам сказал Сканторп?

— Нет, я догадался об этом с самого начала. Вы сохранили счета? Дайте их, пожалуйста, мне!

— Ни за что! — горячо вскричал Бертрам. — Я хочу сказать, я очень обязан вам, сэр, это ужасно благородно с вашей стороны, но вы должны понимать, что я не могу принять подобное великодушие! Мы же почти незнакомы! Я не могу понять, почему вы хотите сделать это ради меня?

— Да, но мы с вами скоро познакомимся поближе! — объяснил мистер Бьюмарис. — Я собираюсь жениться на вашей сестре.

— Жениться на Белле? — сказал Бертрам.

— Конечно. Понимаете теперь, что это все меняет. Вряд ли вы можете предположить, что я пойду на то, чтобы обыгрывать в «фараон» брата моей жены, или тем более позволю посадить моего родственника в тюрьму. Вы должны принять во внимание и мое положение, мой дорогой мальчик.

Губы Бертрама задрожали.

— Я все понял! Она действительно пошла к вам и вот почему… Но если вы думаете, сэр, что я так низко пал, что позволю Белле принести себя в жертву только потому, чтобы спасти меня от позора…

Улисс, услышав, что Бертрам повысил голос, прыжком занял место рядом с мистером Бьюмарисом и грозно залаял. Мистер Бьюмарис положил руку на голову собаки.

— Да, Улисс, он очень груб, — согласился он. — Но неважно! Учти, что не все ценят меня так высоко, как ты!

Сильно сконфуженный, Бертрам сказал, запинаясь:

— Я не имел в виду… простите! Я только хотел сказать… Она мне никогда ничего об этом не говорила!

— Да? Как скрытны женщины! Может, она хотела сказать об этом сперва своим родителям?

— Может быть, — с сомнением сказал Бертрам. — Но учитывая то, что она говорила, что не может ни за кого выйти замуж, потому что все думают, что она богатая наследница…

— Я никогда так не думал, — сказал мистер Бьюмарис.

— О, понятно! — сказал Бертрам, его глаза посветлели. — Что ж, сэр, я должен сказать, я ужасно рад, потому что мне показалось, вы ей нравитесь больше, чем все остальные! Я… я желаю вам счастья! И, конечно, это действительно меняет дело в отношении моего долга вам, но только думаю, я не должен разрешать вам платить за меня остальные долги, потому что это вас совершенно не касается и…

— Ну, давайте не будем начинать сначала! — попросил мистер Бьюмарис. — Только скажите мне, что вы будете делать, если я не заплачу ваши долги?

— Я думал о том, чтобы записаться в кавалерийский полк, если они меня возьмут, — признался Бертрам. — Конечно под вымышленным именем!

— Мне кажется, кавалерийский полк вам очень подойдет, — сказал мистер Бьюмарис. — Но для вас, как и для всех нас, было бы намного удобнее, если бы вы туда записались под своим собственным именем и в качестве корнета. В какой полк вы хотите? Гусарский?

Эти невероятные слова заставили Бертрама сначала покраснеть, затем побледнеть, сделать конвульсивный глоток, и наконец выпалить:

— Н-не может быть, сэр! После такого! Я… О сэр, неужели вы действительно это имеете в виду?

— Да, конечно, но дайте же мне ваши счета!

— Я не заслуживаю того, чтобы кто-нибудь что-нибудь за меня делал! — сказал Бертрам, вконец переполненный чувствами.

— Счета!

Бертрам, уже видя перед собой райские видения, вздрогнул и сказал:

— Счета? О! О да, они все здесь — только вы будете поражены, когда увидите, сколько я должен…

— Я уже давно ничему не поражаюсь, — ответил мистер Бьюмарис, протягивая руку. Он засунул смятые счета в карман пальто и сказал:

— Я сделаю так, что ваши кредиторы никогда не узнают, что это не вы заплатили. Вы должны еще что-нибудь в этой округе, кроме счета в гостинице?

Бертрам отрицательно покачал головой.

— Нет, Белла отдала мне все деньги, которые у нее были, когда она пришла меня навестить. Боюсь, вам бы это не понравилось, сэр, да и мне тоже, но Феликс привез ее, простофиля! Это… это было ужасное место и, думаю, я должен вам сказать, что моя вина в том, что она поехала в эти трущобы.

— Вы наполняете мое сердце тревогой, — сказал мистер Бьюмарис. — Я очень хочу надеяться, что она не встретила там какого-нибудь бедняка, которого решила облагодетельствовать?

— Нет, не думаю, — ответил Бертрам. — Феликс сказал, что она попросила женщину, которую все они называют Сью-Полпинты, не поить ее ребенка джином и дала ей шиллинг, чтобы купила ему молока. И я очень сожалею, сэр, я бы ни за что на свете не позволил, но Феликс говорит, что они наткнулись прямо на Болтушку Пэг, которая… которая привела меня в то место тогда, как я был в невменяемом состоянии и даже не знал, ни где я нахожусь, ни как я туда попал. Она… она была по-своему очень добра ко мне, видите ли, и Белла вбила себе в голову, что она должна отблагодарить Пэг за ее заботу обо мне! Но все в порядке, потому что я дал ей пять фунтов из тех денег, которые мне оставила Белла!

— Господи помилуй! — сказал мистер Бьюмарис. — Без сомнения она захочет, чтобы я приютил эту девку! Болтушка Пэг, вы сказали? Боже!

— Нет, сэр, конечно, она не захочет этого! Зачем? — воскликнул Бертрам.

— Потому что это в ее духе, — горько ответил мистер Бьюмарис. — Не думаете же вы, что я принял вот это животное по своему собственному желанию?

— Вы хотите сказать, что это Белла его вам дала? Да, это не слишком хорошо с ее стороны! Должен сказать, я подумал, что для вас, сэр, это немного странный выбор!

— Весь Лондон думает, что для меня это странный выбор. Даже хозяин этой гостиницы хотел выгнать его из холла! — мистер Бьюмарис вынул бумажник, достал оттуда несколько банкнот и положил их на стол: — Вот. Заплатите за ваше проживание здесь, заберите то, что у вас заложено в ломбарде, и закажите себе место в первой карете в Хэрроугейт. Я думаю, что кареты в этом направлении отправляются рано утром, поэтому лучше проведите эту ночь в той гостинице, из которой они отправляются. Несколько дней на свежем воздухе возместят ущерб, нанесенный вашему здоровью джином, и вы сможете показаться отцу, не вызвав у него подозрений.

Бертрам попытался заговорить, ему это не удалось, он попробовал опять и наконец смог сказать очень хриплым голосом:

— Я н-не могу отблагодарить вас, как следовало бы и, конечно, я знаю, что это ради Беллы! Но одно я могу сделать, и сделаю! Я признаюсь во всем отцу, сэр, и… и если он скажет, что я могу вступить в гусарский полк после того, как я так плохо себя вел, ну тогда… тогда я вступлю!

— Да, — сказал мистер Бьюмарис. — Это очень благородно с вашей стороны, конечно, но мне всегда казалось, что прежде чем впадать в состояние экстаза, искупая грехи, неплохо бы подумать о том, нужно ли причинять столько лишней боли тому, кому вы собираетесь во всем признаться.

Бертрам немного помолчал, поразмыслив:

— Вы думаете, мне не нужно признаваться отцу, сэр?

— Я не только считаю, что вам не нужно этого делать, но я строго запрещаю вам упоминать ему об этом.

— Я не хотел бы его обманывать, — застенчиво сказал Бертрам. — Видите ли…

— Я уверен, что вы не хотели бы, поэтому если вы решили положить на себя епитимью, вот прекрасная возможность. Вы были у Сканторпа в Беркшире. Просто зарубите это у себя на носу и забудьте, что вы приближались к Лондону более, чем на десять миль! — мистер Бьюмарис встал и протянул руку. — Теперь я должен идти. Не терзайте себя мыслями о том, что вы нарушили все десять заповедей! Вы сделали только то, что делают четверо из пяти неопытных юнцов, когда вырываются на свободу в Лондон. Кроме того, вы приобрели ценный опыт и теперь, когда в следующий раз приедете в Лондон, вы будете вести себя намного умнее.

— Моя совесть никогда теперь не позволит мне приехать в Лондон, сэр, — с тоской сказал Бертрам. — Но спасибо вам!

— Чепуха! Через несколько лет военной службы вы станете блестящим капитаном с парой гусарских бакенбардов. Никто и не узнает вас. Да, не заходите к своей сестре, чтобы попрощаться, она сегодня очень занята. Я скажу ей, что вы благополучно отправились в Йоркшир. Улисс, перестань чесаться! Старайся быть достойным меня! Да, мы уже уходим, но незачем по этому поводу галопировать у двери!

Он взял свои перчатки, попрощался с Бертрамом за руку и пошел к двери, но вспомнил что-то и остановился, засунув руку во внутренний карман.

— По ассоциации с этой псиной, которая напоминает доброго приятеля какого-нибудь городского карманного воришки и, без сомнения, подрывает мой моральный облик. Ваши часы, Бертрам!

XVI

Мистер Бьюмарис отдал множество самых разнообразных приказаний за то короткое время, которое оставалось до их побега; но хотя они включали и точные инструкции для кучера и форейтора, и его собственную поездку за пределы Лондона, было одно любопытное упущение: он не предпринял никаких шагов, чтобы получить специальную лицензию; так что можно было предположить, что он замышлял побег за границу[24] и церемония должна совершиться в Гретна Грин: это было отступление от канонов хорошего вкуса, которое поставило бы в тупик его знакомых, если бы у них были малейшие подозрения о его намерении заключить тайный брак. Но так как никто из тех, с кем он встречался, не замечал ничего необычного в его поведении, то никто, кроме его невесты, не раздумывал вообще по поводу действий, которые он собирался совершить.

Арабелла, что вполне естественно, посвящала размышлениям все часы, не занятые выполнением ее обязанностей перед обществом, но так как она была совершенно не в курсе в отношении правил, по которым заключались поспешные бракосочетания, она вообще не знала о том, что нужна какая-то лицензия. Она предполагала, конечно, что ее повезут в Гретна Грин, и приняв однажды к сведению необходимость этого неприятного для нее шага, она решительно запретила себе о нем думать. Хотя приключение выглядело очень романтичным, ни одна молодая леди, воспитанная так, как была воспитана Арабелла, то есть в строгой нравственной чистоте, не могла бы решиться на него, не чувствуя, что впадает в страшные бездны греха и порока. Как она сможет потом объяснить свое поведение отцу — она не могла ответить себе на этот вопрос. Ее лишь поддерживала мысль о затруднении, из которого она вызволит Бертрама. Она нашла десять минут между запуском воздушного шара, на который они ездили смотреть, и одевании к грандиозному балу, чтобы набросать несколько строк Бертраму, подбадривая его тем, что ему нужно набраться терпения и подождать еще несколько дней в «Петухе», и она очень скоро освободит его от всех долгов.

Она не видела мистера Бьюмариса, пока не встретила его в Воксхолл Гарденз. Он не присутствовал на балу в вечер, предстоящий их побегу, и она не знала, радоваться ей или горевать по поводу этого обстоятельства.

Может быть то, что благодаря леди Бридлингтон она постоянно участвовала в разного рода развлечениях, было хорошо для нее, потому что оставляло очень мало времени на размышления. Ей не пришлось провести час или два в тиши ее комнаты. Она так устала после этого замечательного бала, что сразу же уснула и проснулась только на следующее утро, когда Мария раздвинула шторы. Весь день был полон разными встречами и визитами и не успела она опомниться, как уже нужно было одеваться для вечера в Воксхолл Гарденз, и она даже не поняла хорошенько, что к чему.

Случилось так, что принимая массу других приглашений, потоком льющихся в дом на Парк-стрит, Арабелле не пришлось раньше посетить знаменитые сады. Они переправились на лодке через реку, чтобы попасть туда через речные ворота, и в другое время она, конечно, была бы поражена видом, который открылся перед ее глазами. Сады, разбитые на отдельные рощи и колоннады, освещались (как пояснил ей лорд Бридлингтон) не менее, чем тридцатью семью тысячами ламп, некоторые из которых грациозными гирляндами свисали между колонн. Оркестр, расположенный напротив главной рощи, находился в огромном павильоне, сверкающем от множества разноцветных огней; там был просторный зал, обставленный зеркалами, где предстояло ужинать тем из гостей, кто не посчитался с затратами, чтобы забронировать одну из лож, выходивших на колоннады; еще была Ротонда, где в течение всего сезона проводились прекрасные концерты; несколько великолепных фонтанов; и бесчисленные аллеи, где, если бы захотели, могли затеряться двое влюбленных.

Мистер Бьюмарис встретил своих гостей у водных ворот и отвел их в Ротонду, где уже шел концерт, потому что было больше восьми часов. Арабелла отводила от него глаза, но все же заставила себя один раз быстро взглянуть в его лицо. Он улыбнулся ей, но они ни о чем особенном не поговорили.

После первого отделения концерта около десяти часов прозвенел звонок и те, кто не очень любил музыку, собрались со всех концов Воксхолл Гарденз в Ротонду, чтобы лицезреть чудеса Великолепного каскада. Хотя чувство вины все росло и грозило вот-вот ее переломить, Арабелла не могла удержаться от восхищенного восклицания, когда темный занавес поднялся и перед ней открылась деревенская сцена, выполненная в миниатюре, но невероятно правдоподобная: там был каскад, водяная мельница, мост и процессия карет, фургонов и других экипажей, которые проезжали по сцене, как будто настоящие. Слышались даже стук колес и шум воды, так что она подумала, что неудивительно, что люди три-четыре раза приезжали в Воксхолл, только чтобы увидеть это чудо.

Когда занавес опять опустился, мистер Бьюмарис предложил своим гостям вместо второй части концерта поужинать. Они согласились и, выбравшись из ряда, где сидели, пошли к одной из колоннад и заняли ложу, которая им предназначалась. Она находилась в прекрасном месте, не очень близко к оркестру, чтобы не пришлось, беседуя, повышать голос, и с великолепным видом на главную рощу. Конечно, все, кто посещал Воксхолл, должны были отведать тонко нарезанные ломтики ветчины, которой были знамениты здешние ужины, или попробовать фирменный пунш; но в добавление к этим деликатесам мистер Бьюмарис заказал блюда, выбрав их таким образом, чтобы удовлетворить самый капризный вкус. Даже Арабелла, которая в последние дни ела очень мало, с удовольствием попробовала цыпленка, здесь же у нее на глазах зажаренного в специальной посуде, и ее убедили проглотить кусочек бисквита. Мистер Бьюмарис сам очистил для нее персик, своими собственными руками, и так как она не думала, что он забыл о своих хороших манерах из-за предстоящего побега, она съела и персик тоже, застенчиво и благодарно улыбаясь мистеру Бьюмарису. Она говорила очень мало за ужином, только несколько необходимых вежливых фраз, но так как лорд Бридлингтон пустился в одну из своих лекций, ее молчаливости никто не заметил. Он любезно объяснил дамам механизм, приводящий в движение чудеса Великолепного каскада; набросал историю Гарденз; подробно остановился на теории, объясняющей происхождение Воксхолл Гарденз от старых Спринг Гарденз; и расправился с традицией, связывавшей район с именем Гая Фокса.

Его прерывали, только когда было необходимо обменяться приветствиями с какими-нибудь знакомыми, которые случайно проходили мимо ложи; а так как его мать время от времени произносила что-нибудь одобрительное, а мистер Бьюмарис с огромным самоконтролем воздерживался от своих нахально-иронических высказываний, лорд Бридлингтон чувствовал себя прекрасно и очень пожалел, когда хозяин предположил, что мисс Тэллент, наверное, хочет посмотреть фейерверки.

Ему было позволено взять Арабеллу под руку по пути к площадке, откуда было лучше всего смотреть, в то время как мистер Бьюмарис сопровождал леди Бридлингтон, но как только он занял два прекрасных места, он внезапно и непонятным образом очутился рядом со своей матерью и был обязан разместить ее, потому что ей не нравилось ее место и она настаивала, чтобы он нашел такое, где весь вид не закрывала бы леди в огромной шляпе с невероятно высоким пучком страусиных перьев.

Когда стали запускать ракеты, которые высоко в небе взрывались и превращались в разноцветные звезды, Арабелла моментально забыла свои тревоги, ее глаза широко раскрылись, и она захлопала в ладоши от восторга. Мистер Бьюмарис, привыкший к фейерверкам, получал еще большее удовольствие, наблюдая за ней; но после того, как первые ракеты догорели, он посмотрел на свои часы и мягко спросил:

— Нам не пора идти, мисс Тэллент?

Эти слова сразу вернули ее на землю. Ей удалось подавить в себе желание сказать ему, что она передумала, только вспомнив о несчастье Бертрама. Кутаясь в плащ из тафты, она нервно сказала:

— О да! Уже пора? Да, пойдемте скорей!

Не составляло никакого труда незаметно отделиться от толпы, которая внимательно наблюдала за тем, как на вечернем небе раскручивается громадное огненное колесо; Арабелла положила свою холодную руку на руку мистера Бьюмариса и пошла вместе с ним вниз по аллее, мимо фонтана Нептуна, со вкусом украшенного иллюминацией, вдоль одной из колоннад и дальше до выхода. Несколько карет ждали там своих владельцев, и среди них был дорожный фаэтон мистера Бьюмариса с парой впряженных в него лошадей, его главный кучер и один из форейторов. Никто из них не высказал ни малейшего удивления при виде дамы, идущей под руку с их хозяином, и хотя Арабелла не поднимала глаз от смущения, ей показалось, что они вели себя так, как будто подобные побеги были для них обычным делом. Увидев своего хозяина, они тут же стали действовать: сняли попоны с чистокровных лошадей мистера Бьюмариса, опустили ступеньки фаэтона, открыли дверцу, и мистер Бьюмарис заботливо усадил свою невесту в этот шикарный экипаж. Ей так недолго пришлось стоять на дороге, что она даже не успела посмотреть, привязан ли какой-нибудь багаж сзади фаэтона. Мистер Бьюмарис остановился, только чтобы сказать несколько слов кучеру, потом запрыгнул в фаэтон и сел рядом с Арабеллой на удобное мягкое сидение; двери закрылись, форейтор прыгнул в седло, и карета двинулась вперед.

Мистер Бьюмарис укрыл ноги Арабеллы мягким пледом и сказал:

— У меня здесь есть плащ потеплее: можно я накину его вам на плечи?

— О нет, спасибо, мне тепло, — нервно ответила Арабелла.

Он взял ее руку и поцеловал. Через несколько секунд она отняла ее и стала отчаянно придумывать, что сказать, чтобы ослабить напряжение момента.

— Какой мягкий ход у вашего фаэтона, сэр! — наконец смогла она придумать.

— Я рад, что вам нравится, — ответил он тем же вежливым тоном, как она. — Я же помню, что мы с вами одинаково не любим ездить в наемных каретах.

— Да? — с сомнением сказала она. — То есть, конечно…

— Мы обменялись мнениями по поводу единственного более-менее терпимого способа путешествовать при нашей первой встрече, — напомнил ей мистер Бьюмарис.

Это воспоминание по вполне понятным причинам лишило ее дара речи. Мистер Бьюмарис весьма любезно не стал настаивать на ответе, но весело заговорил о концерте, который они слушали в Вокс-холл Гарденз. Арабелла, впавшая в панику, когда очутилась вдруг запертой вместе со своим женихом в фаэтоне, направляющемся в неизвестное, но вероятно отдаленное место, была переполнена чувством благодарности к нему, за то, что он вел себя точно так, как будто сопровождал ее домой с какого-нибудь увеселительного вечера. Она очень боялась, что он может попытаться ее поцеловать. У нее было немного опыта в подобных делах, но ей пришло в голову, что джентльмен, решившийся на побег со своей возлюбленной, может ожидать от нее какого-либо проявления чувств. Неделей раньше, лежа в темноте в своей спальне со щеками, мокрыми от слез, Арабелла призналась сама себе, что самое большое счастье в ее жизни было бы очутиться в объятиях мистера Бьюмариса; теперь же, сознавая двойственность своих чувств, она боялась этого и чувствовала себя несчастной. Но мистер Бьюмарис, наверно самый спокойный из всех женихов, когда-либо умыкавших невест, не выказывал никакого желания поддаваться искушению. Увидев, что Арабелла на все его вопросы отвечает только «да» и «нет», он вскоре отказался от попытки вовлечь ее в легкую беседу и откинулся назад в своем углу, слегка повернув к ней голову, так чтобы можно было наблюдать ее лицо в тусклом свете луны, проникающем в фаэтон. Арабелла едва ли заметила, что он замолчал. Она была погружена в свои собственные мысли, сидя совершенно прямо и схватившись одной рукой за ремень, висевший на стене позади нее. Она видела, как впереди нее подпрыгивал в седле форейтор, и когда булыжная мостовая кончилась, она смутно поняла, что они выехали за пределы города. Она не имела ни малейшего представления, в каком направлении они едут; или где они остановятся, но эти вопросы ее не тревожили. С самого начала она знала, что неприличность ее поведения непростительна; но теперь душа ее переполнилась внезапным отвращением к себе при мысли, что выйдя замуж за мистера Бьюмариса, в то время как он все еще пребывает в заблуждении, она поступит с ним так непорядочно, что вряд ли он ее когда-либо простит и вряд ли будет продолжать любить ее, пусть даже и не так сильно. Поняв это, она вдруг всхлипнула, и мистер Бьюмарис сразу же спросил:

— О чем ты, любовь моя?

— Ни о чем, ни о чем! — с волнением прошептала Арабелла. К ее облегчению мистер Бьюмарис спокойно воспринял ответ и ничего больше не сказал. Замученная угрызениями совести, она решила, что он самый благородный джентльмен из всех ее знакомых, у него самые хорошие манеры, он самый терпеливый и, конечно, самый добрый. Именно за этим решением наступил момент, которого ожидал мистер Бьюмарис. Внезапно Арабелла подумала о том, как скоро после свадебной церемонии она сможет сказать ему, что ей нужно, чтобы он не только простил долг ее брату, но и дал ему сотню фунтов, чтобы заплатить по счетам; и сможет ли она найти правильные слова, чтобы выразить эту срочную необходимость. Ей не пришлось долго ломать себе голову, чтобы понять, что не было таких слов. Она теперь не могла себе представить, как она могла быть такой глупой, чтобы предположить, что это можно сделать, что после такого признания она сможет когда-нибудь убедить его, что она его на самом деле любит.

Эти и другие неприятные мысли теснились в перепуганном мозгу Арабеллы, но она еще могла как-то себя сдерживать. Внезапно фаэтон сделал такой резкий поворот, что Арабелла не упала на мистера Бьюмариса только благодаря ремню, за который она крепко держалась.

Фаэтон накренился, затем выровнялся. Арабелла повернулась к жертве своего обмана и, задыхаясь, сказала:

— Я не могу! Я не могу! Мистер Бьюмарис, мне очень жаль, но все это было ошибкой! Пожалуйста, поедемте назад в Лондон! О, пожалуйста, отвезите меня обратно!

Мистер Бьюмарис воспринял эту ошеломляющую просьбу с замечательной выдержкой, просто ответив, когда дверь фаэтона открылась:

— Может, мы обсудим этот вопрос в более удобном для этого месте? Позвольте мне помочь вам выйти, любовь моя!

— Пожалуйста, отвезите меня обратно. Я… я не хочу уже больше убегать! — сказала Арабелла напряженным шепотом.

— Значит, мы не будем убегать! — успокоил ее мистер Бьюмарис. — Должен признаться, что я не считаю это большой необходимостью. Пойдемте же!

Арабелла заколебалась, но так как он, казалось, решительно хотел, чтобы она вышла, и, может быть, хотел дать отдохнуть своим лошадям, она протянула ему руку и спустилась на землю. Казалось, они стояли перед большим зданием, но на нем не было зазывающих огней, как следовало бы ожидать от постоялого двора, и фаэтон не заехал во двор. Наверху пролета из широких, невысоких каменных ступеней открылась большая дверь, и луч света изнутри здания осветил аккуратные клумбы перед входом. Не успела она придти в себя от удивления, что мистер Бьюмарис привез ее в частный дом, как он уже вел ее по ступеням в богато обставленный холл, освещенный свечами в настенных канделябрах. Пожилой дворецкий поклонившись, впустил их и сказал:

— Добрый вечер, сэр.

Напудренный лакей в ливрее снял с мистера Бьюмариса плащ, другой взял у него шляпу и перчатки.

Арабелла стояла, онемев от удивления, замечая все эти неожиданные и непонятные признаки. Успокоительные слова мистера Бьюмариса, что они не будут убегать, наполнились теперь зловещим значением, и, когда она повернула к нему лицо, оно было бледным и испуганным. Он улыбнулся ей, но они не успели ничего сказать друг другу, потому что дворецкий сообщил мистеру Бьюмарису, что тот найдет желтую гостиную готовой к приему гостей; и очень респектабельная экономка в накрахмаленном чепчике на аккуратно причесанных седых волосах появилась перед Арабеллой и сделала ей реверанс.

— Добрый вечер, мисс! Добрый вечер, мистер Роберт! Пожалуйста, проводите мисс в гостиную, пока я присмотрю за тем, чтобы горничные распаковали ее чемодан! Мы разожжем камин, потому что я уверена, что мисс продрогла после поездки в такое позднее время. Позвольте мне взять у вас плащ, мисс! Я сейчас принесу вам стакан горячего молока: я уверена, оно вам сейчас необходимо.

Обещание принести стакан горячего молока, которое как-то не вязалось с ужасным видением совращения и изнасилования, стоявшим у нее перед глазами, немного успокоило Арабеллу. Один из лакеев открыл настежь дверь в конце зала; мистер Бьюмарис взял ее холодную как лед дрожащую руку и сказал:

— Я хочу познакомить тебя, любовь моя, с миссис Уотлет, моим старым другом. Она действительно из моих самых давнишних друзей!

— Ну, ну, мастер[25] Роберт! Я счастлива видеть вас здесь, мисс — и, мисс, не позволяйте мастеру Роберту задерживать вас слишком долго, уже поздно!

Подозрение, что мастер Роберт имел как раз прямо противоположное намерение, еще более уменьшилось. Арабелла смогла выдавить из себя подобие улыбки и что-то застенчиво сказала; затем ее отвели в гостиную, очень элегантно обставленную с небольшим камином и начищенной до блеска каминной решеткой.

Дверь за ними мягко закрылась; мистер Бьюмарис предложил ей стул и сказал:

— Садитесь, мисс Тэллент! Знаете, я только рад, что вы решили не убегать со мной в конце концов. Сказать честно, есть одно обстоятельство, из-за которого мне очень не хочется бежать с вами в Шотландию — все это дело займет шесть или семь дней, прежде, чем мы вернемся назад в Лондон.

— О! — сказала Арабелла, сев очень прямо на самый краешек стула и глядя на него испуганно и настороженно.

— Да, — сказал мистер Бьюмарис. — Улисс!

Она широко раскрыла глаза.

— Улисс? — повторила она, ничего не понимая.

— То животное, которое вы так любезно заставили меня взять к себе, — объяснил он. — К моему большому сожалению, у него развилась такая большая потребность в моем обществе, что он худеет на глазах от тревоги, если не видит меня больше суток. Я не решился взять его с собой в наше с вами путешествие, потому что не слышал, чтобы кто-нибудь когда-нибудь брал в таких случаях с собой собаку, а я не могу нарушать правила в таком серьезном деле.

В эту минуту дверь открылась и пропустила миссис Уотлет, которая несла на серебряном подносе стакан горячего молока. Она поставила его вместе с тарелкой макарон на маленький столик рядом с Арабеллой и сказала ей, что когда она поужинает и пожелает покойной ночи мастеру Роберту, ее проводят наверх в ее спальню. Она также сказала мистеру Бьюмарису немного строгим голосом, чтобы он не задерживал мисс своими разговорами слишком долго, затем сделала реверанс и вышла из комнаты.

— Сэр! — сказала Арабелла с отчаянием в голосе, как только они остались вдвоем. — Что это за дом, в который вы меня привезли?

— Я привез вас в дом моей бабушки в Уимблдоне, — ответил он. — Она уже очень старая и рано ложится спать, поэтому вы должны ее простить за то, что она вас не встретила. Вы встретитесь с ней завтра утром. Моя тетя, которая живет вместе с бабушкой, обязательно встретила бы вас, но она уехала несколько дней назад погостить к своей сестре.

— Дом вашей бабушки? — воскликнула Арабелла, чуть не вскочив со стула. — Боже, зачем вы привезли меня сюда, мистер Бьюмарис?

— Видите ли, — объяснил он, — мне показалось, что вы измените свое решение насчет побега. Конечно, если завтра утром вы скажете, что нам нужно все-таки ехать в Гретна Грин, уверяю вас, я отвезу вас туда, несмотря на страдания Улисса. Я же со своей стороны убежден, что будет лучше, если мы останемся, чтобы принять поздравления наших друзей и дадим объявления о нашей помолвке в газетах, как это принято.

— Мистер Бьюмарис, — прервала его Арабелла, побледневшая, но решительная, — я не могу выйти за вас замуж! — и она добавила, всхлипнув: — Я не знаю, почему вы хотели на мне жениться, но…

— Я лишился всего своего состояния, играя на бирже, и мне нужно его поправить, — подсказал ей мистер Бьюмарис.

Арабелла резко встала и решительно посмотрела ему в лицо:

— У меня нет ни одного пенни! — объявила она.

— В таком случае, — ответил мистер Бьюмарис, сохраняя полное спокойствие, — у вас действительно нет выбора: вы должны выйти за меня замуж. И так как вы были со мной откровенны, я плачу вам тем же: мое состояние в целости и сохранности.

— Я вас обманула! Я не богатая наследница! — сказала Арабелла, думая, что я он ее не понял.

— Вам не удалось меня обмануть ни на миг, — сказал мистер Бьюмарис, улыбнувшись ей, отчего она задрожала еще сильнее.

— Я вам солгала! — закричала Арабелла, решив, что он не понимает всей порочности ее поведения.

— Это понятно, — согласился мистер Бьюмарис. — Но я совершенно не интересуюсь наследницами.

— Мистер Бьюмарис, — честно сказала Арабелла, — весь Лондон верит, что я богата!

— Да, и так как весь Лондон должен продолжать в это верить, вы должны, как я вам это уже сказал, выйти за меня замуж, потому что у вас нет другого выхода, — сказал он. — Мое состояние, к счастью, так велико, что отсутствие вашего состояния никто никогда не заметит.

— О, почему вы не сказали мне, что знаете правду? — закричала она в отчаянии.

Он нежно взял ее руки в свои.

— Моя дорогая глупышка, почему ты не доверилась мне, когда я сказал, что я твой друг? — спросил он. — Я все время лелеял надежду, что ты скажешь мне правду, и видишь, я оказался прав. Я был настолько уверен, что, когда время действительно наступит, ты не захочешь совершать этот дурацкий побег, что вчера я навестил свою бабушку и все ей рассказал. Ее это очень позабавило, и она велела, чтобы я привез тебя к ней на несколько дней. Надеюсь, ты не будешь возражать: полмира ее боится, но у тебя здесь будет защита в моем лице.

Арабелла решительно отняла у него свои руки и отвернулась, чтобы он не видел, что у нее дрожат губы и что она плачет.

— Вы еще не знаете всего! — сказала она сдавленным голосом. — Когда вы узнаете всю правду, вы не захотите на мне жениться! Я не просто солгала вам, я вела себя постыдно! Я никогда не смогу выйти за вас, мистер Бьюмарис!

— Это меня очень тревожит, — сказал он. — Я не только подал объявление о нашей помолвке в «Газетт» и «Морнинг Пост», но я уже получил согласие вашего отца на наш брак!

Услышав эти слова, она быстро повернулась к нему с выражением крайнего удивления на лице.

— Согласие моего отца? — повторила она недоверчиво.

— Так полагается, знаете ли, — объяснил мистер Бьюмарис извиняющимся тоном.

— Но вы не знаете моего отца!

— Совсем наоборот. Я познакомился с ним на прошлой неделе и провел два очень приятных вечера в Хайтреме, — сказал он.

— Но… Кто вам сказал — леди Бридлингтон?

— Нет, не леди Бридлингтон. Ваш брат проговорился однажды, назвав место, где он живет, а у меня прекрасная память. Между прочим, мне очень жаль, что Бертраму пришлось столько всего пережить, пока меня не было в городе. Это моя вина: нужно было его найти и решить все его трудности еще до того, как я уехал в Йоркшир. Я на самом деле написал ему, но к сожалению он сбежал из «Красного льва», не успев получить мое письмо. Однако вы должны признать, что такой опыт его кое-чему научит, и я надеюсь, вы меня простите.

Ее щеки к этому времени стали пунцовыми:

— Значит, вы все знаете! О, что вы должны теперь думать обо мне? Я попросила вас жениться на мне, потому… потому что я хотела, чтобы вы дали мне семьсот фунтов, чтобы спасти бедного Бертрама от долговой тюрьмы!

— Я знаю, — сказал мистер Бьюмарис сердечным тоном. — Не знаю, как мне удалось не подавать вида. Когда же тебе пришло в голову, моя любимая смешная глупышка, что когда ты потребуешь от жениха большую сумму денег, как только наденешь на палец кольцо, это может показаться немного неприличным?

— Только что — в вашем фаэтоне! — призналась она, закрыв лицо руками. — Я не смогла бы этого сделать! Я вела себя очень, очень плохо, но когда поняла, что мне предстоит, о Боже, я поняла, что никогда этого не сделаю!

— Мы оба вели себя очень плохо, — согласился он. — Я поощрял Флитвуда, чтобы он распространил новость о том, что ты — богатая наследница: я даже намекнул ему, что знаю все о твоей семье. Я думал, что будет забавно посмотреть, смогу ли я сделать так, что весь Лондон будет сходить от тебя с ума — и, дорогая моя, мне стыдно признаться, но это было забавно! И я даже нисколько не жалею об этом, потому что если бы не мое предосудительное поведение, мы могли бы больше не встретиться после того первого раза, и я мог бы никогда не понять, что я нашел девушку, которую так долго искал.

— Нет, нет, как вы можете так говорить? — воскликнула она со слезами на глазах. — Я приехала в Лондон в надежде… в надежде подыскать подходящего жениха и я попросила вас жениться на мне, потому что вы так богаты! Вы не можете хотеть жениться на таком отвратительном создании!

— Может быть, — ответил он. — Но хотя ты и забыла, я помню, что когда я в первый раз сделал тебе предложение, ты его отклонила. Если единственной твоей целью было богатство, я не понимаю, что заставило тебя тогда отказать мне! Мне показалось, что ты не совсем равнодушна ко мне. Обдумав все это, я решил, что будет лучше, если я, не теряя времени, познакомлюсь с твоими родителями. И я очень рад, что это сделал, потому что я не только приятно провел время в их доме, но имел долгий интересный разговор с твоей мамой… Между прочим, ты знаешь, как сильно на нее похожа? Больше, чем все остальные братья и сестры, хотя все они очень красивые. Но, как я уже сказал, я имел с ней долгий интересный разговор и из того, что она мне рассказала, вынес впечатление, что я не ошибся, думая, что я тебе небезразличен.

— Я никогда ни слова не писала маме или даже Софи о том… о том, что вы мне небезразличны! — вырвалось у Арабеллы.

— Ну, не знаю, как это получилось, — сказал мистер Бьюмарис, — но мама и Софи совсем не удивились, когда я нанес им визит. Может, ты довольно часто упоминала обо мне в письмах или, может быть, леди Бридлингтон намекнула твоей маме, что я самый вероятный из твоих женихов.

Упоминание о крестной заставило Арабеллу вздрогнуть, и она воскликнула:

— Леди Бридлингтон! Боже, я оставила для нее письмо на столе в холле, рассказав ей о том, как ужасно я поступила и прося меня простить!

— Не беспокойся, дорогая: леди Бридлингтон очень хорошо знает, где ты. На самом деле она мне даже очень помогла, особенно, когда нужно было запаковать вещи, которые тебе были необходимы для короткого пребывания в доме моей бабушки. Она пообещала, что этим займется ее собственная горничная, пока мы с тобой будем слушать этот ужасный концерт. Думаю, что она уже давным-давно сказала своему сыну, что он может найти объявление о нашей помолвке в завтрашней «Газетт» вместе с сообщением о том, что мы с тобой вдвоем выехали из города, чтобы нанести визит вдовствующей графине Уиган. К тому времени, как мы вернемся назад в Лондон, можно надеяться, что все наши знакомые настолько привыкнут к этой новости, что не утопят нас в выражениях своего изумления, огорчения или радости. Но у меня есть сильное убеждение, что мне нужно отвезти тебя домой в Хайтрем как можно скорее: тебе, конечно, захочется, чтобы нас поженил твой папа, а я очень хочу, чтобы ты стала моей женой и как можно скорее. Родная моя, что я такого сказал, почему ты плачешь?

— О, ничего, ничего! — всхлипнула Арабелла. — Только я не заслуживаю такого счастья, я н-н-никогда не была к вам равнодушна, хотя я о-о-очень старалась, я думала, вы только шутите со м-м-мной!

Тогда мистер Бьюмарис крепко обнял ее и поцеловал; после чего она утешилась тем, что прильнула к нему, схватившись за лацканы его элегантного сюртука, и расплакалась у него на плече. Что бы ни шептал мистер Бьюмарис, зарывшись губами в ее пушистые завитки, щекотавшие ему подбородок, она только еще горше рыдала, поэтому вскоре он сказал ей, что даже его любовь к ней не позволит ему разрешить ей испортить его любимый сюртук. Она рассмеялась, и когда он вытер ее слезы и снова ее поцеловал, она несколько успокоилась, и смогла сесть рядом с ним на диван и взяла у него из рук стакан теплого молока, которое, он сказал, ей нужно обязательно выпить, чтобы не огорчить миссис Уотлет. Она улыбнулась все еще с мокрыми от слез глазами, отпила немного молока и сказала:

— И папа согласился! О, что он скажет, когда узнает все? Что вы ему сказали?

— Я сказал ему правду, — ответил мистер Бьюмарис.

Арабелла чуть не уронила стакан.

— Всю правду? — вымолвила она с выражением ужаса на лице.

— Всю? О нет, я ничего не говорил ему о Бертраме! Мы не упоминали о нем, и, отправляя его в Йоркшир, я строго наказал ему, чтобы он ничего не рассказывал о своих приключениях. Я очень ценю и люблю вашего отца и не вижу никакого смысла в том, чтобы расстраивать его подобными рассказами. Я сказал ему правду обо мне и о тебе.

— Он был очень… недоволен мной? — спросила Арабелла тихим голосом.

— Он, мне кажется, немного опечалился, — признался мистер Бьюмарис. — Но когда он понял, что ты никогда не стала бы говорить, что ты богатая наследница, если бы не услышала, как я по-пижонски разговариваю с Чарльзом Флитвудом, он решил, что меня нужно винить еще больше, чем тебя.

— Правда? — с сомнением сказала Арабелла.

— Пей молоко, радость моя! Конечно, правда. Между нами говоря, твоя мама и я смогли убедить его в том, что если бы я не поощрял Чарльза, этот слух не распространился бы и что когда он уже распространился, ты не могла отречься от своих слов, потому что, естественно, никто не спрашивал тебя, правда ли это. Может быть, он поругает тебя немного, но я уверен, что он уже простил тебя.

— Он простил и вас тоже? — благоговейным голосом спросила Арабелла.

— У меня была прекрасная возможность во всем признаться, — с добродетельным видом сказал мистер Бьюмарис. — И он легко меня простил. Не понимаю, почему ты так удивляешься; я нашел, что твой папа очень интересный человек, и мне редко удавалось провести более приятный вечер, чем тот, когда мы с ним разговаривали у него в кабинете, когда твоя мама и Софи уже легли спать. Мы просидели так долго, что свечи совсем догорели.

Благоговейное выражение на лице у Арабеллы обозначилось еще больше.

— Дорогой сэр, о чем… о чем вы разговаривали? — спросила она, совершенно не в состоянии нарисовать своим мысленным взором эту картину: ее папа и Несравненный, погруженные в занимательную беседу.

— Мы обсуждали некоторые аспекты «Пролегомены к Гомеру» Вольфа: я случайно увидел экземпляр этой книги у него на полке, — спокойно ответил мистер Бьюмарис. — Я купил эту книгу в прошлом году в Вене, и меня очень заинтересовала теория, что «Иллиаду» и «Одиссею» писал не один человек, а несколько.

— И об этом… об этом эта книга? — спросила Арабелла.

Он улыбнулся, но серьезно ответил:

— Да, об этом книга, хотя твой отец, намного более серьезно ее изучивший, считает в ней самой интересной первую главу, в которой описаны методы определения древних рукописей. Он указал мне на некоторые вещи, которые я просмотрел, но надеюсь, что мне это пошло на пользу.

— И вам понравилось? — спросила Арабелла, очень пораженная.

— Очень понравилось. Несмотря на то, что я кажусь таким беззаботным, иногда я очень люблю поговорить на серьезные темы, и я могу приятно провести вечер, играя в лото с мамой, Софи и детьми.

— Вы не могли этого сделать! — закричала она. — Вы шутите со мной! Вам было там, наверное, ужасно скучно!

— Ничего подобного! Человек, которому может быть скучно в такой жизнерадостной семье, как ваша, должен сам быть очень скучным и его ничем не развеселить. Между прочим, если эта история о наследстве, которое оставил тебе твой дядя, не выгорит, нужно будет сделать так, чтобы помочь Гарри осуществить мечту его жизни — стать вторым Нельсоном. Не эксцентричный дядя, который умер, завещав тебе все, но дядя, который еще жив.

— О, пожалуйста, не говорите об этом ужасном наследстве! — попросила Арабелла, опустив голову.

— Но я должен поговорить об этом! — возразил мистер Бьюмарис. — Так как я полагаю, что мы будем часто приглашать к себе в гости разных членов вашей семьи и вряд ли сможем всех их представить в качестве наследников и наследниц, нам нужно придумать какое-то объяснение твоих преимуществ! Твоя мама — прекрасная женщина! — и мы решили, что эксцентричный дядя нам очень сгодится. Мы также пришли к обоюдному молчаливому соглашению, что нет никакой необходимости, да и это нежелательно, говорить об этом деле твоему папе.

— О нет, ему нельзя об этом говорить! — быстро сказала она. — Ему это совсем не понравится, а когда он огорчается из-за кого-нибудь из нас… О, если он только не узнает о той беде, в которую попал Бертрам, и если только Бертрам не провалился на экзамене в Оксфорд, чего я очень боюсь, потому что мне показалось, будто…

— Это не имеет ни малейшего значения, — прервал он ее. — Бертрам — хотя ваш папа еще об этом не знает — не собирается в Оксфорд: он собирается вступить в хороший кавалерийский полк, где он будет больше на своем месте, и я думаю, будет служить с честью.

Услышав его слова, Арабелла схватила его руку, поцеловала ее и воскликнула с рыданиями в голосе:

— Как вы добры! Как вы очень, очень добры, мой дорогой мистер Бьюмарис!

— Никогда, — сказал мистер Бьюмарис, выхватив у нее свою руку и обняв ее так крепко, что остатки молока выплеснулись ей на платье, — никогда, Арабелла, не делай так больше! И не говори со мной так напыщенно, и перестань называть меня мистером Бьюмарисом!

— О, я должна вас так называть! — возразила Арабелла, положив голову ему на плечо. — Я не могу, я не могу называть вас Роберт!

— Ты только что это сделала, и у тебя прекрасно получилось, и очень скоро, если ты будешь понастойчивей, у тебя это будет получаться совсем легко!

— Ну, если вам это нравится, я попробую, — сказала Арабелла. Вдруг она вздрогнула, выпрямилась и сказала с чувством: — О, мистер Бью… я хотела сказать, Болтушка Пэг, в этом ужасном доме, в котором я встретила бедного Бертрама, она была так добра к нему! Может, вы…?

— Нет, Арабелла, — твердо ответил мистер Бьюмарис. — Нет, я не стану этого делать.

Она была разочарована, но только покорно переспросила:

— Нет?

— Нет, — сказал мистер Бьюмарис, привлекая ее в свои объятия.

— Я думала, может, мы заберем ее из этого ужасного места, — предложила Арабелла, ласково разглаживая рукой лацкан его сюртука.

— Я уверен, моя любовь, что ты так думала, но хотя я и готов принять к себе в дом мальчиков-трубочистов и бродячих собак, я должен решительно отказаться от дамы под именем Болтушка Пэг.

— Вы думаете, она не сможет научиться, чтобы стать горничной или кем-нибудь в этом роде? Знаете…

— Я знаю только две вещи, — прервал ее мистер Бьюмарис. — Первое, это то, что она никогда не появится в моем доме, а второе, куда более важное, это то, что я тебя обожаю, Арабелла!

Арабелла была так довольна этой речью, что потеряла интерес к Болтушке Пэг и полностью посвятила себя задаче убедить мистера Бьюмариса, что его чувства к ней не остаются без ответа.

1

Эль — мера длины (устар.), равная 113 см.

2

Старинная узорчатая шелковая ткань.

3

Игра слов: sack (англ.) — 1) мешок, куль; 2) свободное женское платье, модное в XVIII веке.

4

«Подавить вздох» (франц.)

5

Барышни (фр.)

6

Фигурой (фр.)

7

Более шикарного (фр.)

8

Название журнала мод.

9

Здесь: элегантность (фр.)

10

А вот для этого пусть наденет шикарные украшения! (фр.)

11

Мушка — карточная игра.

12

Мидас — царь Древней Фригии (8–7 вв. до н. э.)

13

Крез — царь Мидии (около 546–540 гг. до н. э.), по древнегреческому преданию обладал несметными богатствами.

14

Сплетни (фр.)

15

Здесь: подружки (фр.)

16

Компаньонка (фр.)

17

Музыкальный вечер (фр.)

18

Коринфянин — светский человек; состоятельный человек, увлекающийся спортом.

19

Жители одного из бедных районов Лондона.

20

Открытый двухколесный экипаж.

21

Место заключение споров на скачках.

22

Карточная игра.

23

Азартная карточная игра.

24

Имеется в виду граница между Англией и Шотландией.

25

Обращение к юноше — господин, барчук.

Content

Джоржет Хейер
Арабелла

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

1