Щукин Михаил Николаевич

Имя для сына

Михаил Николаевич Щукин

Имя для сына

Роман

Сердца!

Да это же высоты,

Которых отдавать нельзя.

Вас. Федоров

1

Из-за крутого желтого яра выкатывается красавица Обь, вытягивается гибким серебристым телом, раздвигает берега, неспешно, величаво несет себя, словно хочет задержаться и досыта наглядеться на крепкие, осадистые дома старинного Крутоярова. Будто еще одна река, сработанная из кирпича и дерева, тянется поселок вдоль правого берега. Два века любуется Обь на Крутоярово, два века плывет мимо него, унося все новые и новые воды к далекому холодному морю…

Родная земля! Вот она! Вот она, Обь-красавица! Вот он, родной дом!

Лили дожди на него, снега падали, ветры стучались со всех четырех сторон, сушила жара, мороз тискал, а он стоял по-прежнему, крепко и надолго срубленный, только слегка чернел да прочней врастал в землю. Оставался до калитки один шаг. Андрей перевел дыхание и шагнул. В темноте сразу нашел крючок, открыл. Подковки тяжелых матросских ботинок глухо стучали по короткому деревянному настилу, проложенному от калитки до крыльца. Как все-таки долго тянутся они, последние минуты, дольше, чем три года, дольше, чем длинная дорога с бесконечными пересадками, дольше, чем восемь часов в поезде, от города до родного Крутоярова. Быстрей хотелось, но сердце замерло, сухо стало во рту, и Андрей прислонился к косяку головой. Иней на дереве таял от тепла, маленькая капля скатилась по виску, потом по щеке…

Легкий стук в тишине, а стояла как раз середина темной ноябрьской ночи, показался слишком громким. На него долго не откликались. Но вот вспыхнули ярким светом окна, на снег в садике упали искрящиеся квадраты, и в сенках послышались торопливые шлепающие шаги. Опережая вопрос, он прижался к двери.

— Это я, тетя Паша, я, Андрей…

— Ой, господи… — Шарила руками, никак не могла найти в темноте защелку. — Господи, да где она… — И заплакала.

Дверь наконец отворилась. Он обнял тетю Пашу за широкие мягкие плечи и задохнулся от родного знакомого запаха. Тетя Паша потянула его за рукав.

— Да что же мы на улице-то, Андрюшенька. Проходи, проходи.

Она усадила его за стол в комнате, сама примостилась рядом.

— Дай хоть посмотрю как следует. Орел стал, прямо орел. Весь в отца, помню, Егор с фронта пришел… встали бы с матерью, глянули…

— Не надо, тетя Паша, потом. Потом. Лучше расскажи, как ты живешь.

— Чего про старуху говорить, только слова зря тратить. А чё расселась, ты, поди, голодный. — Она проворно поднялась. Маленькая, круглая, зашлепала по кухне…

Андрей снял бушлат, разулся у порога, с удовольствием прошелся босыми ногами по мягким чистым половикам, по всем трем комнатам. Дома наконец-то.

Они долго беседовали, старательно обходя то, о чем не хотелось пока говорить — о недавно умершем отце Андрея. За окном истаивала холодная ночь, стекла затягивало тонким ледком, а на небе ярче, чеканней горел серпик месяца. Неожиданно зашипело радио, пропикало шесть часов. Андрея неудержимо потянуло в сон — последние двое суток он почти не спал. Уснул сразу — нырнул в мягкую прохладную постель, в уют тугих, высоких подушек — и уснул.

Тетя Паша осторожно погасила свет, сняла тапочки и босиком, неслышно прошла на кухню. Взялась убирать со стола, но ей показалось, что тарелки звякают слишком громко, махнула рукой и села на табуретку. Она горько вздыхала и думала о веселой, ладной семье, которая жила в этом доме. А жили здесь ее старший брат Егор Агарин и его жена Наталья, жили, растили двух сынов — Николая и Андрея, — а потом свалилось несчастье. Умерла Наталья. Егор после ее смерти не женился, и одинокая Павла, которой не повезло с мужиком, перебралась к брату, стала хозяйничать в доме и присматривать за парнишкой. Время не стояло на месте. Николай давно уехал в город, Андрей ушел служить. Казалось, жить бы да жить Егору. Жить да радоваться, глядя, как взрослеет младший сын. Но открылась старая военная рана, и он сгорел за какие-то две недели. Андрей был в плавании, и ему не удалось приехать на похороны отца.

Она снова вздыхала, думала, что сегодня надо будет рассказать, как умирал Егор, о том, что говорил напоследок. А не только рассказывать — про себя вспоминать было тяжело. По-бабьи жалела всех Агариных, живых и умерших. Не спала, слушала, как ровно и спокойно дышит Андрей. Светало. Голубоватые потемки лежали на сугробах, редели и таяли…

После обеда, выслушав рассказ тети Паши, Андрей отправился на кладбище. Никого не хотелось встречать, надо было побыть одному, и поэтому сразу от дома он свернул в переулок, к кладбищу добирался узенькой тропинкой по кромке бора.

До могилы пришлось брести по сугробу. Низенькая железная оградка, пухлый, еще не улежавшийся снег. Деревянный потрескавшийся крест и маленький железный памятник с невыцветшей еще краской. Навалясь на оградку, Андрей смотрел на могилу, и не было ни слез, ни слов, только сильно стучало сердце, и стук его упруго отдавался толчками в ушах. Прилетел снегирь, уцепился тоненькими лапками за жестяной венок, клюнул розовое пятнышко краски, видно, принял за ягодку, поднял головенку, покрутил ею, клюнув еще раз, жесть тихо звенькнула. Снегирь порхнул на оградку и долго недоуменно смотрел на пятнышко, которое его обмануло.

Так вот и встретился сын со своими родителями. Любил старший Агарин затянуть своим красивым голосом печальную песню: «Горе-горькое по свету шлялося…» Пел и не думал, что оно давно держит путь в его дом. Не заблудилось, не прошло мимо.

Изо всех сил Андрей сжал прутья оградки, так, что скрипнули кожаные перчатки, оторвался и побрел по глубокому снегу назад.

На службу Андрея провожал отец, и всю дорогу от дома до военкомата он шел чуть, впереди сына, словно закрывал его широким, сильным плечом. Теперь плеча впереди не было, теперь впереди был только он сам, Андрей Агарин.

А райцентр Крутоярово жил своей жизнью. На улице стоял мороз. Дым из высоких труб прямыми столбами подпирал белесое небо, даже не покачивался в неподвижном, нахолодалом воздухе. Солнце над бором выползало лениво, но свет был ярким, и в несколько минут столбы дыма над трубами стали розовыми. Розовые дымы стояли над Крутояровом. Андрей долго на них смотрел, потом тихонько зашагал по центральной улице.

Возле универмага ему попались парень и девушка. На парне была солдатская шапка с темным пятнышком от снятой звездочки, солдатские брюки и тонкое, не по сезону, пальто. Свой брат, отслужил только, сразу догадался Андрей. Сбоку, едва доставая парню до плеча, шла маленькая круглолицая девушка. Ее глаза так светились, что Андрей невольно остановился и несколько раз оглянулся…

2

Ранним утром в редакции было пусто. Только что вымытые полы влажно блестели. Андрей очень любил этот ранний утренний час, любил стоять у окна и смотреть с высоты второго этажа на центральную крутояровскую улицу. Сейчас она была многолюдной — народ спешил на работу. Горбились, поднимали воротники, зажимали носы варежками, а у ребятишек, которых на санках везли в садик, нельзя было даже разглядеть лиц, так они были закутаны в платки и шарфы.

Всего несколько минут он смотрел в окно, затянутое снизу ледком, но и этих минут хватило, чтобы ощутить радость нового дня. Отошел от окна и взял со своего стола свежий номер крутояровской газеты. Осторожно развернул ее, поднес к лицу. Сухой, чуть горьковатый запах, похожий на запах старых сосновых стружек. Но скорее всего это неверно. Скорее всего Андрей сам это придумал, потому что для него обычный запах типографской краски значил очень многое.

Когда-то он впервые прочитал в газете свое стихотворение, отец потом недоуменно держал на широкой ладони почтовое извещение и своим глуховатым голосом басил: «Ты гляди, еще и деньги платят. Ну дела… Три рубля с копейками ни за что». Сейчас запах этот напомнил Андрею о том, как он в первый раз перешагнул порог редакторского кабинета и как в первый раз пришел сюда на работу. Вспоминался этот запах даже в кубрике, далеко-далеко отсюда. Со временем многое стало обычным, неудивительным, а вот запах, сухой, чуть горьковатый, никогда не перестает волновать.

Андрей положил газету на место, перевернул на своем календаре листок и увидел, что цифра «десять», десятый ноябрьский день, обведена красным карандашом. Долго не мог сообразить — зачем? И вдруг вспомнил — сегодня ровно год, как он вернулся домой. Ровно год назад. Андрей мысленно начал перебирать события одно за другим, но тут тишина редакционного коридора нарушилась. Захлопали двери, пулеметными очередями застрекотала пишущая машинка, нетерпеливо и громко залился трелью телефон, кто-то крепко крякнул, войдя с мороза. И вот уже ответственный секретарь, пожилая, но все еще энергичная сухонькая Нина Сергеевна зацокала острыми каблучками от одного кабинета к другому.

— Ребятки! Навались! Первая полоса пустая. Дружненько! Каждый по информации!

Андрей сел за телефон. В одном из колхозов должны были выполнить годовой план по сдаче молока, туда он первым делом и позвонил. Через полчаса, когда уже написал информацию, открылась дверь, и в кабинете появился Рябушкин, заведующий отделом писем, где Андрей числился литсотрудником. Он стянул с головы лохматую шапку, протер отпотевшие с мороза толстые стекла очков и глянул на часы.

— Кажется, не опоздал. Приказ по первой полосе, как я понимаю, отдан. Тороплюсь исполнить.

Скинул шубу, такую же лохматую, как шапка, и, лишившись шубы и шапки, словно уменьшился в росте. Невысокий, худенький, чуть сгорбленный, с маленьким худым личиком, Рябушкин напоминал взъерошенного задиристого воробья, только что потрепанного в драке.

— Телефон свободен? Начнем трудиться.

Рябушкин все делал быстро, легко: крутил телефонный диск, рассказывал Андрею свежий анекдот, смеялся, но, дозвонившись, тут же обрывал смех и разговаривал серьезным голосом, быстро записывал на листке своим неразборчивым, раздерганным почерком цифры и фамилии. Положил трубку, повернулся к Андрею.

— И последний анекдот.

Но рассказать не успел. Их прервал редактор. Павел Павлович Савватеев, прозванный за свой норовистый характер и упрямство Пыл Пылычем, хмуро поздоровался, откинул назад совершенно седые, но все еще густые к его шестидесяти годам волосы и веером раскинул перед Рябушкиным машинописные страницы.

Он ничего в них не подчеркнул, как обычно, не оставил на полях птичек.

— Не пойдет.

— Почему? Почему не пойдет? — Рябушкин легко вскочил со стула и повернулся спиной к подоконнику, упираясь в него руками. — Объясните.

— Ты прекрасно знаешь.

— Нет, вы объясните!

— Не буду я ничего объяснять. Одно тебе, Рябушкин, скажу — вижу я тебя насквозь. Понимаешь — насквозь. Отсюда все и вытекает.

Савватеев ушел, а Рябушкин сердито перекинул через стол листки.

— Вот как, Андрюша, писать в наших условиях критику. Дальше корзины она не идет. Ты почитай, тут каждое слово правда.

Андрей прочитал. Рябушкин писал, что в трех совхозах большие приписки в строительстве, переплачивают деньги шабашникам, что местная ПМК[1] регулярно заваливает план. Особенно досталось ее начальнику Авдотьину. Прочитал и недоуменно развел руками:

— Что-то непонятно. Похлестче печатали.

— В том и дело, что печатали-то раньше, да все общо. А у меня конкретные фамилии. Ссориться старику уже не по силам.

— Ну ты брось, шеф не из трусливых.

— Был, Андрюшенька, был. Дело к пенсии. Вообще-то и мне скоро четыре десятка стукнет. Пора переходить на лирику: «Рано утром, — Рябушкин встал, из-за стола и торжественно развел руки, — когда еще рассвет не занялся над селом, знакомой тропинкой, по хрустящему снегу Марья Ивановна идет на ферму…» Прекрасно и хорошо — никого не колышет.

Андрей засмеялся. Рябушкин никогда не писал о «знакомых тропинках», после его фельетонов в редакции разом взрывались все телефоны, но он никогда не терялся — спорил, отругивался и потом все начинал сначала.

— Пожалуй, мы не доживем до твоих тропинок.

— Все может быть, Андрюша. Еще вот так раза два по лбу вдарят…

По коридору снова зацокала острыми каблучками сапог Нина Сергеевна.

— Андрюша, где информация? Полосу надо сдавать.

— Несу, Нина Сергеевна, на машинку несу.

— Медленно, мальчики, медленно работаем. Резину тянем!

Андрей схватил листок со своей информацией, вышел из кабинета и, выходя, увидел — Рябушкин, поджав и без того тонкие губы, комкает и рвет рукопись статьи.

После обеда собрались в редакторский кабинет на планерку. Андрей зашел первым и занял свое обычное место в углу за длинным полированным столом. Ему доставляло удовольствие смотреть, как заходят другие.

Вот, стукнув дверью, быстро, словно впрыгнул, в кабинете появился Рябушкин, кинул на стол тонкий измятый блокнот, сел, дернул плечами и, глянув на Савватеева, отвернулся к окну. Дверь отворилась медленно, широко, и через порог неторопливо перешагнул замредактора Владимир Семенович Травников. Замом Владимир Семенович работал уже двадцать лет, и редакцию без него невозможно даже представить. Был он очень высокого роста, носил коротковатые брюки и сорок пятого размера ботинки на толстой бесшумной подошве. Он осторожно ходил, мягко и неслышно ставя ступни, осторожно здоровался, подавая длинную слабую руку, осторожно разговаривал, подолгу подбирая слова и заполняя паузы протяжным «э-э-э», поэтому, когда он начинал рассказывать какую-нибудь историю, все маялись, дожидаясь ее конца.

Владимир Семенович сел за стол, положил перед собой толстый, в кожаном переплете, еженедельник и старую ручку с вечным пером.

Нина Сергеевна расстелила перед Савватеевым на столе макет и стала показывать, где какие материалы. Нина Сергеевна всегда торопилась, всегда спешила, и ей некогда было на себя глянуть. Жиденькие, крашеные-перекрашеные волосы растрепались, руки измазаны в типографской краске, где-то шоркнулась об стенку, и теперь сзади на черной юбке белело пятно. Мужчины улыбались и отводили взгляды, подсказать, чтобы отряхнулась, было как-то неудобно. Ничего, забежит после планерки в типографию или в корректорскую, там женщины подскажут.

Последним пришел завсельхозотделом Косихин. Молчаливый, с вечно хмурым взглядом. До редакции, куда его перетащил Савватеев, Косихин работал агрономом, и здесь, на новом месте, он все делал, как на поле, по-крестьянски обстоятельно и неторопливо.

— Все собрались, мальчики? Давайте начинать. — Нина Сергеевна отпорхнула от редакторского стола и примостилась за общим. — Субботний номер. Вторая полоса вся. На третьей… на третьей… Рябушкин, а где ваш материал по ПМК?

— Мой материал, Нина Сергеевна, в корзине. Да-да, в примитивной проволочной корзине, куда плюют и бросают окурки.

— А можно без ваших вечных шуточек?

— Я завернул статью, — спокойно сказал Савватеев. — Не пойдет.

— А, ну тогда ладно. Я что-нибудь найду. Тут запас еще есть.

Номера на следующую неделю планировали и утрясали долго. Потом Савватеев разносил Нину Сергеевну за ошибку в сегодняшнем номере, наконец утих, закурил и совсем успокоился.

— Хватит, наговорились, работать пора. У кого вопросы?

— Мне надо завтра в Полевское съездить, с письмом разобраться, — официальным голосом и стараясь не смотреть на редактора, сказал Рябушкин.

— Какое письмо?

— От механизатора, Самошкин фамилия. По райпо.

— Письмо отдай Агарину. Он поедет.

— По всем статьям попал я, Павел Павлович, в вашу немилость. Куда мне теперь, «зноем палимому»?

Савватеев, дымя «беломориной», неопределенно махнул рукой — мол, иди куда хочешь.

— Спасибо и на этом. — Рябушкин нахохлился и замолчал.

— Все свободны. Агарин, останься.

Когда все, кроме Андрея, вышли, Савватеев потряс крупной седой головой, потер лоб и поморщился. Редактор молчал, и Андрей ждал, когда он заговорит.

Молчание затянулось. Наконец Савватеев, словно очнувшись, поднял глаза. Они были усталыми и грустными.

— Там письмо от Самошкина. Ты повнимательней, поподробней с мужиком поговори. Мудрят наши торгаши чего-то.

— Павел Павлович, у Рябушкина лучше бы получилось, чем у меня.

Савватеев снова надолго замолчал, и Андрей не решился нарушить это молчание вопросом. А хотелось ему спросить: что происходит между редактором и Рябушкиным? Домыслы о пенсии и о желании тихой жизни он откидывал сразу. Не лезет ни в какие ворота. Не такой он человек, Пыл Пылыч.

Крутоярово — не город, не деревня, так, среднее что-то. Многие знакомы, все, однако, друг друга не знают. Но есть свои знаменитости, которых знает каждый. Таким был и редактор районки. То ли он сам гнал коней, то ли судьба их подстегивала, но казалось, что Пыл Пылыч всегда торопился, боясь опоздать… В пятнадцать лет — лесоруб, стахановец, в восемнадцать — секретарь райкома комсомола, в двадцать — командир разведроты, в двадцать пять — председатель райисполкома, в двадцать семь — студент. Были еще и другие должности. В начале шестидесятых за статью, которая шла вразрез с официальной линией, он был исключен из партии, снят с редакторов и работал в Крутояровском леспромхозе простым лесорубом. Потом времена изменились, Савватееву вернули партийный билет и снова назначили редактором.

Все это Андрей хорошо знал и всегда любил Пыл Пылыча, с самого первого дня работы в редакции. Поэтому и не мог согласиться со словами Рябушкина. Не принимала их душа.

— Значит, говоришь, у Рябушкина лучше бы получилось… Видишь ли, Андрей, важно не только как писать, но и с какой душой. Вот все, что я тебе могу сказать. Ты должен сам во всем разобраться и сам все понять. Не хочу я тебе свое мнение вколачивать. Как говорится, иди и гляди. Ну, давай двигай.

3

— Здорово-то здорово, а куда ты в ботинках собрался? Если где сядем, я тебя как отогревать буду?

Так встретил утром Андрея редакционный шофер Нефедыч. Встретил без особой радости.

— Не бойся, Нефедыч, не замерзну. С таким шофером не пропаду.

Тот приосанился. Любил, грешным делом, когда его похваливали. А вот ездить не любил. И Савватеев, не выдерживая, частенько ругался:

— Нефедыч, ты как хитрый мерин: из дому не выгонишь, еле плетется, а домой и понужать не надо — сам скачет. «Апять ряссора паламалась», — передразнивал он его.

— Цела ишшо, — невозмутимо отвечал Нефедыч. — А паламается. Каждый день как заполошные носимся, ремонтировать некогда. А ряссора, она не вечна, хоть и железна.

Сейчас, приосанившись, он глянул вверх, на небо, и сразу сник.

— Куда вас черт тащит в таку непогодь! Кому вы там нужны, без вас не обойдутся.

Ворчал Нефедыч не без основания. В районе свирепствовал буран. Он начал подвывать и закручивать вечером, когда воздух заметно потеплел, потом, к полуночи, завизжал, загукал. И тут же, словно небо прорвалось, густо, большими хлопьями повалил влажный снег. Электропровода натягивались и гудели тугими струнами. То в одном, то в другом месте темноту распарывал частый перебор ярких мгновенных искр от замыканий, они вспыхивали и гасли, не успевая ничего осветить. Стена соснового бора качалась, иногда из глубины или с опушки доносился раздирающий треск, а следом за ним глухой хлопок — значит, выворотило еще одну неустоявшую сосну. Ночью буран не выдохся, разъярился еще сильнее. С крыш полетели плохо прибитые куски шифера.

Поездку можно было отложить на следующий день, но Андрей хотел не только разобраться с письмом, но и побывать на ферме, посмотреть и написать, как работают люди.

В Полевское они пробились только после обеда, когда по трассе прошел мощный бульдозер. Нефедыч так был занят дорогой, что не ворчал, как обычно, ехал молча, лишь иногда сквозь зубы поругивался.

В конторе удалось застать лишь парторга, молодого рыжеватого парня в большущих унтах. Да и тот, натягивая полушубок, уже выходил из кабинета.

— Привет. — Парторг поздоровался и сразу потащил Андрея следом за собой. — Как раз вовремя приехал. Обязательно напиши про наших. Представляешь, света нет, все вручную. Утром, часов в пять, прихожу на ферму, народ уже там… Поехали, поехали, по дороге расскажу.

Возле фермы стояли тракторы, работал передвижной электрический движок. Низкий, тяжелый гуд заглушал голос бурана. Из открытых дверей продолговатого каменного коровника клубами вываливался пар, ядрено пахнущий сухим сеном, молоком, навозом и силосом. Навоз из коровника выносили на носилках, накладывая на них уже мерзлые, серые и ноздреватые куски. Люди работали молча, сосредоточенно. Когда они выходили на улицу, их засыпал снег, когда возвращались, он таял, и одежда волгло шуршала.

Андрей не любил в такие моменты лезть к людям с расспросами. Расспросить, узнать какие-то факты и фамилии можно потом, а сейчас главное — проникнуться общим чувством, проникнуться и сохранить его до той минуты, когда сядешь читать. Тогда найдутся и точные слова, и неказенные мысли.

Подъехал «Беларусь» с цистерной воды. Воду черпали ведрами, она расплескивалась, стекала по железному боку цистерны, и он становился от налипшего снега белым.

— Давай, пресса, помогай трудовому крестьянству. — Парторг подал Андрею пустое ведро, а сам полез на цистерну, заскользил толстыми подошвами унтов по обледеневшему металлу. — Сейчас говорить не с кем, потом…

Андрей таскал воду вместе с другими и ни на минуту не отвлекался, стараясь все запомнить. Вот пожилая доярка с усталым лицом и медленным взглядом вдруг встрепенулась и быстрым шагом, почти бегом, пересекла дорогу низенькому, сухонькому скотнику, который тащил на вилах сено. Пласт был большой, неплотный, и ветер вырывал из него куски, растаскивал и развеивал.

— Ты поменьше не можешь взять?! — выговаривала она строго. — Их еще, буранов, знаешь, сколько будет, а весной чем кормить?!

Мужичок не спорил, не огрызался, только прибавил ходу и скрылся в проеме коровника. Женщина подобрала за ним несколько клочков сена и понесла следом.

А вот долетел обрывок разговора еще двух доярок:

— Подоили-то седни неплохо. Надои вроде не упали, бригадир говорил. — Слава богу, а то потом две недели догонять надо будет.

Андрей смотрел на простые, не блещущие красотой лица, озабоченные и деловитые, на одежду доярок, волгло шуршащую, и все это было сейчас для него роднее родного, потому что и сам он тоже был занят общей заботой и общим делом.

Он даже забыл на время о письме, с которым приехал в Полевское. А когда неожиданно вспомнил, сразу же попросил парторга помочь найти Самошкина.

— Вон, дорогу чистит. С ночи из бульдозера не вылазит.

Бульдозер виднелся половиной своей кабины недалеко от сенного склада. Глубокая, как траншея, дорога была расчищена.

— Вот он, Иван Иванович Самошкин, собственной персоной. — Парторг подошел к бульдозеру и помахал рукой. Из кабины вылез чернявый широкоплечий мужчина, уже в годах, с острыми темными глазами. Его короткая телогрейка блестела от прочно въевшегося мазута.

— Иван Иванович! К тебе! — стараясь перекричать гул трактора, парторг наклонялся к самому уху Самошкина. — Из редакции! По жалобе!

— А? Не понял. Погоди.

Заскочил в кабину, заглушил мотор. Сразу стало слышно, как задувает буран. Но он уже слабел.

— Жалобу твою, говорю, приехали проверять, из редакции.

— Написала-таки! От зараза, вредная баба! Ну что ты будешь делать! — Иван Иванович шлепнул себя по бедрам и топнул большим подшитым валенком. — От же бабье семя! И фамилию мою поставила, и кавалера ордена приписала, так?

— Совершенно верно, — улыбаясь, отвечал Андрей. Очень уж забавен был Иван Иванович Самошкин в своем возмущении. — А вы что, отказываетесь от письма?

— Да тут дело-то вот какое. — Иван Иванович сдвинул на затылок шапку, такую же черную от мазута, как и телогрейка. — Написано верно. Я ить машину-то не просил, за уборку мне дали, как поощрение. Но только стыдно уж — вот так, через жалобу, вырывать.

— А в райпо обращались?

— Ездил. В райцентре был, с рейсом, так прямо в мазутном и заходил к этому главному… как он?.. Козырин? Ничего не скажу, мужик обходительный: «Проходите, садитесь, я вас слушаю. А вот машин, извините, пока нету. Ждите». С тем и домой вернулся. Это по весне еще было, а машину-то мне за прошлую уборку дали. Баба потом еще раз ездила, с тем же вернулась.

— А жена ваша где сейчас — дома?

— У-у, парень, лучше не ходи. До вечера будешь слушать. Я вроде все сказал, я ее не переслушать.

Всем баба взяла, но язык — не приведи господи! А вообще, если уж напрямую, лучше бы ее и не давали, эту машину. Бегаешь как за милостыней за какой. Тьфу! Я больше не нужен!? Тороплюсь, мне еще разъезд надо прорыть.

Иван Иванович легко поднялся в кабину. Взревел мотор, и нож бульдозера врезаясь в глубокий, влажный, еще не улежавшийся снег.

В контору Андрей с парторгом возвращались молча. И только уже потом, в кабинете, парторг с молодой горячностью взорвался:

— Знаешь, мне вот таким мужикам, как Самошкин, стыдно другой раз в глаза глядеть. Стыдно! А я их еще за что-то агитирую! Ладно, тебе цифры надо. Садись записывай.

К вечеру буран стал замирать. Слабели его порывы, затихали громкие взвизги. Быстро опустились сумерки. К поселку Веселому, который стоял в двух километрах от Крутоярова, подъезжали уже в темноте. Фары, вильнув длинными лучами на повороте, выхватили невысокую фигуру. Нефедыч, обычно не жаловавший пассажиров, затормозил:

— Гонит же куда-то бедолагу в таку непогодь.

Бедолагой оказалась невысокая, худенькая девушка. Она нерешительно приблизилась. Нефедыч включил в кабине свет, строго прикрикнул:

— Лезь быстрей! Особого приглашенья ждешь?

Андрей открыл дверцу. Девушка смущенно и благодарно посмотрела на него и кивнула. Нефедыч щелкнул, выключая лампочку в кабине, и тронул машину. Но Андрей успел разглядеть глаза девушки. Они показались ему знакомыми, словно он уже где-то видел их.

В центре Крутоярова девушка попросила остановиться, поблагодарила, вышла. Невысокая худенькая фигурка скрылась за крайними домами, и Андрей неожиданно вздрогнул… Он слабо запомнил лицо матери, а вот глаза помнил, вспомнил и сейчас…

Он только что проснулся, когда она подошла к нему, поцеловала и сказала, что скоро вернется. Стукнули двери. Андрей выскочил из-под одеяла и подбежал к мерзлому окошку, протаял дыханием ледок и в маленькую дырочку увидел, как мать, часто оглядываясь, идет с отцом по переулку. И так четко видится, вспоминается ему сейчас, уже взрослому, мать: белый, ослепительно белый переулок под морозным солнцем и посредине его — мать в черном пальто. Из больницы она не вернулась…

И вот встреча с этой девушкой, ее глаза… глаза незнакомого человека и глаза матери до удивления схожи. И тот же теплый взгляд…

Тетя Паша, как всегда, ждала Андрея, не ложилась. По телевизору показывали иностранный детектив, и в избе слышалась неумолкающая пальба. Тетя Паша от выстрелов пугливо вздрагивала, озиралась, но телевизор не выключала. Заметив усмешку Андрея, пояснила:

— Скучно мне, Андрюшенька, одной-то. Всякие мысли в голову лезут.

— Придется жениться и подарить тебе ляльку, — пошутил Андрей.

— Вот бы ладно было…

Они досмотрели с тетей Пашей детектив, и Андрей пошел спать. Но уснуть не мог, снова и снова вспоминал все случившееся за день и, уже засыпая, уже в полусне, увидел как наяву теплые материнские глаза.

4

Красное кирпичное здание райповской конторы стояло в самом центре Крутоярова. Высокое крыльцо, тяжелая, внушительная дверь, обитая железом. Она была на толстых, тугих пружинах и, если ее забывали придерживать, оглушительно, как взрыв, хлопала. В узком коридорчике, на старых, ободранных стульях сидели и курили грузчики, кого-то ждали. Из дверей кабинетов доносились стуканье машинок, щелканье арифмометров и невнятный, слитный гул голосов.

Приемная председателя райпо Козырина находилась в самом конце коридора; войдя в нее, Андрей словно очутился в другом здании. Щелястые, плохо покрашенные полы сменились красивым, ярким линолеумом, грязно-синяя краска стен — полированным, приятным для глаз деревом, ободранные стулья — рядами удобных кожаных кресел.

Увидев эту перемену, Андрей понял, как стушевался и растерялся здесь Иван Иванович Самошкин. Пока он шел в своей рабочей одежде мимо грузчиков, он еще чувствовал себя нормально, а войдя в приемную, конечно же, растерялся.

— Вы к кому? — Пухленькая, как пышка, секретарша, затянутая в узковатые для нее джинсы, оторвалась на минуту от пишущей машинки.

— Я из редакции. Агарин. Мы по телефону с Петром Сергеевичем договаривались.

Секретарша поднялась, качнула бедрами, скрылась за дверью, вышла.

— Проходите.

Навстречу Андрею поднялся из-за стола стройный мужчина с благородной сединой на висках и с небольшими, аккуратно подстриженными усами. Козырин Петр Сергеевич. И в одежде, и в облике, и даже в том, как аккуратно были подстрижены красивые черные усы, — во всем у него была своя четкая продуманность: ничего лишнего, все строго, официально. И голос мягкий, ровный.

— Присаживайтесь, Андрей Егорович. Разрешите, я с письмом ознакомлюсь.

Козырин аккуратно вытащил письмо из конверта, аккуратно снял скрепку, отложил редакционный бланк в сторону и, сохраняя на лице строгость, стал читать. Прочитал, скрепкой приколол редакционный бланк, вложил письмо в конверт и протянул Андрею.

— Самошкин, конечно, прав. Но нет у нас возможности продать ему сегодня машину. Я же ведь не завод, не выпускаю их. И тем более, как вам должно быть известно, разнарядку дает райисполком. Нет машин. Если нужен официальный ответ, мы напишем.

Андрей растерялся. Пока он собирался с мыслями, Козырин поднялся из-за стола и протянул руку. Задерживаться дольше было уже глупо. Пожал сухую ладонь и вышел. Проскочил мимо пышной секретарши, и вот уже позади сверкающая приемная, а впереди длинный коридор со щелястыми полами, где на стульях по-прежнему сидели и курили грузчики. Дверь за ним оглушительно хлопнула.

На крыльце Андрей глубоко вдохнул морозный воздух и с силой пнул низенькую оградку. Он понимал, что Козырин его просто-напросто вежливо выставил, называя по имени-отчеству, как в свое время выставил и Самошкина. Вернуться? А что сказать? Андрей спрыгнул с высокого крыльца и быстро пошагал к редакции.

День стоял морозный, солнечный. Из школы с визгом и криком бежали розовощекие ребятишки. Мимо проносились машины, обдавая снежным ветерком и горьковатым запахом бензина. Белизна свежего снега, еще не присыпанного сажей, и брызжущий солнечный свет резали глаза до слез. По дороге Андрей успокоился и через полчаса, рассказывая Савватееву о своем посещении райпо, говорил спокойно, стараясь доложить коротко и ясно.

Савватеев лохматил растопыренными пальцами седую шевелюру, густо дымил «беломориной», внимательно слушал. Он умел слушать молча, не задавая вопросов, глядя прямо в глаза собеседнику. И тем, кто рассказывал, всегда казалось, что эти глаза видят насквозь.

— Вот так, — закончил Андрей. — Машины, наверное, на сторону уплыли.

— Мыслим мы с тобой верно, только доказать пока не можем. — Савватеев поморщился, сунул «беломорину» в пепельницу. — А доказывать надо. Значит, так. Первым делом выясни — сколько машин поступало в райпо, когда, кому проданы. Посмотри райисполкомовский список. Короче говоря, досконально все выясни, разложи по полочкам. А уж с этими фактами я сам в райком пойду… Кстати, — он похлопал по толстой пачке только что прочитанных рукописей, — отлично о Полевском написал. Молоток!

Молоток — это была высшая савватеевская похвала. Андрей зарозовел. И так, с розовым лицом, вышел из редакторского кабинета.

— Что, нагорело? — едва не налетев на него, встревожилась Нина Сергеевна. — За что?

— Да нет, нормально.

— Ну и хорошо. А чего красный?

— Жарко, вот и красный.

— Здоровьем, значит, пышешь. Подборочка писем за тобой. Не забыл?

— Помню, Нина Сергеевна.

— Ну и прекрасно. Все прекрасно в этом мире…

И она заторопилась на первый этаж, в типографию. Сзади на юбке у нее снова красовалось большое известковое пятно. Андрей невольно улыбнулся, глядя вслед неугомонной Нине Сергеевне.

— Чего лыбишься? Пальчик показали? — серьезно спросил Косихин, проходивший по коридору.

Андрей отмахнулся и заспешил в кабинет, где звонил телефон. Но в кабинете сидел Рябушкин и, подняв трубку, уже разговаривал. Закончил, положил трубку и повернулся.

— Ну, Андрюша, как обстоят дела на фронте восстановления справедливости? Чем закончился поход?

— Да пока ничем.

— А если подробней?

Андрей рассказал.

Рябушкин откинулся на спинку стула и тихонько засмеялся.

— И веришь, что в райкоме, когда ты добудешь факты, всё поставят на законные места? Господи, уберите его отсюда, я не могу смотреть на эту святую наивность.

— Тебя никто к этому не принуждает, — обозлился Андрей.

— А жаль, что мне письмо не попало. Жаль. Он бы у меня по-другому заговорил. Я бы с него сбил спесь! — Рябушкин потряс крепко сжатым сухоньким кулачком.

Андрей, глядя на него, молча согласился. Да, Рябушкина так просто из кабинета не выставить. Андрей хорошо помнил, как они однажды, через месяц после рябушкинского фельетона о ПМК, пришли к ее начальнику Авдотьину проверять, что же изменилось. Только открыли дверь, а лысоватый, с брюшком Авдотьин уже вскочил с кресла, словно катапультировался оттуда, вскочил и сразу закричал:

— А-а! Явился, мудрец! Я тебе по телефону что говорил?! Чтоб ноги не было! Не понял? Чтоб ноги у меня в ПМК не было!

Андрей опешил. А Рябушкин спокойно поправил очки, снял лохматую шапку и сел на стул. Авдотьин задохнулся, на некоторое время замолк. Потом закричал с новой силой:

— Ты что, не понимаешь?! Дурачком прикинулся?! Я кому сказал — чтоб ноги не было! Всю грязь на меня вылил, писака! Зачем приехал?!

— У меня голос тихий, я не могу вас перекричать. Авдотьин ударил кулаком по столу, плюхнулся в кресло. Губы у него дрожали, лысина покраснела. А Рябушкин, словно ничего не случилось, поправлял указательным пальцем очки на переносице, смотрел на Авдотьина и четко, старательно объяснял:

— После фельетона, по поводу которого вы так разъярились, прошел месяц. Согласно требованию райкома партии, мы должны проверить, что сделано.

С лысины Авдотьина медленно сходила краска. Он, видно, овладел собой, отвернулся к окну.

— Смотрите, только уходите быстрей отсюда.

— Нам главный инженер нужен, чтобы познакомил с делами.

Авдотьин, упорно стараясь не глядеть на них, нажал кнопку селектора.

— Виктор Иванович? Сейчас из редакции придут к тебе. Почему к тебе? Да потому, что у меня сил нет на этих типов глядеть!

— Спасибо. — Рябушкин вежливо поклонился. Авдотьин проводил их взглядом, от которого можно было зажигать спички…

Да, действительно, письмо надо было отдать Рябушкину. Он бы это дело раскрутил. И все-таки… Что же все-таки имел в виду Савватеев, когда говорил о том, что важно не только написать, важно еще — с какой душой. Андрей внимательно вглядывался в сидящего напротив человека, словно видел его впервые. Так вглядываются в глубокий, темный колодец, пытаясь там, далеко внизу, разглядеть — есть ли вода. Но дно колодца скрыто влажным мраком, и надо дождаться того момента, когда высоко поднимется солнце, когда его свет хлынет в глубину темного сруба и высветит воду. И тогда увидишь, какая она: чистая, прозрачная или застоявшаяся, покрытая зеленью…

Андрей перекладывал на столе бумаги и не переставал украдкой наблюдать за Рябушкиным. Тот, чуть наклонив маленькую взъерошенную голову и поддернув вверх острое плечо, писал, заполняя страницу быстрым, нервным почерком.

Андрей спохватился. За ним была еще подборка писем, а он сидел и ничего не делал. Письма он обработал быстро. Отнес их на машинку, а сам оделся и вышел из редакции. Надо было выяснить, как советовал Савватеев, куда исчезли машины. Делом это оказалось несложным.

За последнее время в район поступило двадцать две машины. В старом райисполкомовском списке Андрей отчеркнул стоящие впереди двадцать две фамилии и потом с этим списком пошел в ГАИ. Среди владельцев автотранспорта пять человек, указанных в списке, не значились. Не значилась и фамилия Ивана Ивановича Самошкина. Становилось яснее ясного, что пять машин проданы людям, которые к райисполкомовскому списку никакого отношения не имели. Но если Козырин сделал это сам, своей рукой, то почему его не одернули в райисполкоме?

Вопрос оставался пока без ответа.

5

Дверь неслышно открылась, и в проеме показалось пухлое розовое лицо секретарши.

— Петр Сергеевич, — она пыталась сохранить серьезность, но ее губы так и дергались, так и хотели раздвинуться в заговорщицкой, понимающей улыбке. — К вам Жданова, из облпотребсоюза. Пустить?

Козырину не нравилось едва сдерживаемое желание секретарши улыбнуться, и он недовольно поморщился. Лицо в проеме двери мгновенно стало официально-строгим.

— Пусть зайдет.

Он поднялся из-за стола и стоя встретил темноволосую полную женщину с печальными глазами. Она вошла осторожно, неслышно и так же осторожно, неслышно присела на стул.

— Что, Надежда, закончили ревизию?

— Закончили. — Голос у нее был низкий, грудной и как нельзя лучше подходил к ее внешности. Уютом, покоем дохнуло на Козырина, и он невольно нагнулся, погладил рукой тугое, полное плечо, плотно обтянутое шерстяной кофточкой.

Их связь тянулась уже давно. Впервые встретив Надежду в просторном и гулком коридоре облпотребсоюза, замотанный делами и злой, как черт, Козырин поразился ее тихой ласковости и не переставал поражаться до сих пор.

Надежда прижалась к его пальцам щекой.

— Устала, не могу. В глазах все еще цифирь прыгает.

— Бабки нормально подбили? Тютелька в тютельку?

— Как всегда. Завтра домой надо ехать, ты бы билет на поезд заказал.

— Никаких билетов, на моей машине уедешь. А сегодня будем отдыхать. Идет?

— Едет, — тихо улыбнулась Надежда.

Козырин подвинул к себе телефон, набрал номер.

— Столовая? Девочки, Козырин. У вас там сотенки пельменей не найдется мороженых? Хорошо, Авдотьин заедет, отдайте ему.

Он вдруг хитровато подмигнул Надежде и снова набрал номер.

— Авдотьина сейчас напугаю. Алло. Ты, Авдотьин? Здорово, старая перечница. «Жигули»-то у твоего друга еще бегают? Ну, вот пусть готовится объясняться. Да и до твоих тоже, наверное, очередь дойдет. Тут разнюхали, как они к вам попали. Так что готовься. — Козырин сморщился и убрал трубку от уха. Было слышно, как что-то испуганно и неразборчиво кричит Авдотьин.. — Ладно, не падай в обморок, я шучу. Поехали. Свежим воздухом подышим. С Надеждой. В столовой пельмени возьмешь и к Макарьевской избушке.

Друзей у Козырина в районе не было. Его знало огромное количество людей, и многие желали бы завести с ним дружбу, но он этого не позволял. Приятельские отношения поддерживал только с Авдотьиным, хотя трудно было найти людей более разных. И только с ним позволял себе Козырин выезжать, как он любил говорить, «на предмет подышать воздухом».

Макарьевская избушка стояла километрах в десяти от Крутоярова. Раньше в ней жили сборщики живицы, летом, во время сезона, здесь стояли бочки, хранился инструмент. Выкачав из сосен смолу, сборщики ушли дальше, в бор, а избушка, еще крепкая, не тронутая гнилью, осталась пустой. Года полтора назад сюда случайно, собирая грибы, заехал Козырин. Избушка ему понравилась. Он подлатал крышу, переложил печку и частенько наезжал, скрываясь здесь от излишне любопытных глаз. Со всех сторон избушка окружена густым сосняком, с дороги ее не видно — тихое, спокойное место.

Козырин с Надеждой приехали первыми. «Уазик» едва пробился по глубокому снегу до поляны. Когда заглох надсадный вой мотора, стало слышно, как в верхушках сосен слегка шумит легкий ветерок, спуская на землю синеватые дорожки сухого снега.

— Красота-то какая!

Надежда вышла из кабины и, раскинув руки, замерла. Но тишину снова нарушил вой мотора. По уже проложенному следу из-за сосен лихо выкатилась еще одна машина, и вот, не смолкая, уже разносится громкий голос Авдотьина. Он говорил без остановки и без передышки. Ему вторила не первой молодости девица с накрашенным лицом, приехавшая вместе с ним. Девица, табельщица из ПМК, стала ездить со своим начальником недавно, а в такой «высокой» компании вообще оказалась впервые. Она смущалась, но показывать свое смущение не хотела, больше, чем следовало, говорила и громче всех хохотала. Козырин свел у переносицы брови, но промолчал.

Печку в избушке решили не топить, а развести костер прямо на поляне и на нем варить пельмени. Машины отогнали к крайним соснам, и Авдотьин не упустил момента заглянуть в кабину козыринского «уазика». Его чуть припухлые глаза загорелись.

— Нет, ну живут же люди! И телевизор есть, и магнитофон, и рация. Как на проклятом Западе! А отделана! Игрушка! Давай, Петр Сергеевич, махнем не глядя. Твой «мерседес» и моя телега!

— Ой, не могу! Не могу! — закатилась девица.

— Авдотьин, кончай, вари пельмени.

Авдотьин с сожалением и тяжелым вздохом захлопнул дверцу «уазика», самой лучшей машины в районе, и взялся распоряжаться у костра. Маленького роста, толстенький, с круглым раскрасневшимся лицом, в распахнутом полушубке, он напоминал расторопного, хозяйственного мужичка, который простоват на вид, но себе на уме.

— Вот раньше в Сибири пельмени делали, — говорил Авдотьин, прицепляя к крючку треноги плотно набитый снегом большой котелок, — это наука целая была! А теперь… Все на потоке: тяп-ляп и готово. В городе как-то купил пельмени — резина первоклассная, хоть колеса делай.

Девица захлебнулась смехом и сквозь смех выдавила из себя:

— Ешьте рыбку, она богата фосфором. А он отвечает: я же не фонарь, чтобы светить… Ой, не могу! Не могу! — И она снова без удержу хохотала.

Надежда стояла у сосны, прислонив щеку к шершавой холодной коре, смотрела на суетливо снующего Авдотьина, на хохочущую девицу, на сосредоточенного и серьезного Козырина, который вынимал свертки и бутылки из своей машины, смотрела, и с ее полных, красивых губ не сходила печальная улыбка.

Все, что происходило, и все, что будет потом, она хорошо знала и могла бы рассказать с подробностями. И все это, хорошо знакомое, не доставляло ей никакой радости, никакого удовольствия — ничего, кроме усталости и скуки. Но она свои чувства умело скрывала за печальной улыбкой, без которой ее нельзя было представить.

Пельмени сварились. Из большого закопченного по бокам котелка упруго валил пар. Авдотьин раскраснелся еще больше, замахал руками, из него посыпались, как семечки из порванного мешка, анекдоты. Девица заливалась смехом, слушая их, и время от времени вскрикивала:

— Не могу! Ой, не могу!

— Слушай, Авдотьин, — прервал его молчавший до сих пор Козырин. — Говорят, ты рабочих с моей хатенки снял. Как это называется?

Авдотьин осекся на полуслове, вытер красное лицо и заторопился:

— Да понимаешь, Петр Сергеевич, тут такая хреновина. Жалобы пишут — народ замерзает… А мы ж к котельне пристройку не доделали. Воронихин меня в райком — такую баню устроил… Куда денешься?

— А куда я денусь? — Козырин поморщился и свел над переносицей брови. — Договаривались — осенью кончить. Теперь — зима. Зря, видать, мой корм идет…

— Да брось, Сергеич, все будет как надо. Рабочих завтра же направлю. Отделаем твою хатенку — лучшая в Крутоярове будет. Да, — словно вдруг вспомнил Авдотьин, — ты с новым вторым не встречался еще с глазу на глаз? Что за мужик? По-моему, они с первым, с нашим Воронихиным, долго не поработают. В субботу, смотрю, за мясом с сумочкой на базар подался. Где это видано?

Козырин быстро и сердито глянул на него, поднес к губам мизинец и прикусил его, показывая, что Авдотьину то же самое нужно проделать со своим языком. Тот осекся.

У костра просидели до позднего вечера. В темноте уже стали собираться. Авдотьин тяжело забрался в кабину своей машины, включил, фары, завел мотор и вдруг выскочил, словно его ошпарили.

— Сергеич, а Сергеич, — звал он Козырина, отходя в сторону. — Иди глянь…

Когда Козырин подошел, протянул ему клочок бумаги:

— Вот, на руле прямо…

На мятом листке из записной книжки нервным, бегущим почерком были накиданы две строчки: «тт. Авдотьин и Козырин, зайдите по поводу вашего поведения завтра в редакцию. Рябушкин».

Козырин хмуро скомкал листок, бросил его и втоптал в снег.

— Плюнуть и забыть.

— Ага, — горячо зашептал Авдотьин, стараясь, чтобы его не услышала девица. — Хорошо тебе, ты свою бабу в руках держишь, а у меня — тигра! Сожрет, ни одной косточкой не подавится. Да и дочка большая, уж. А если раззвонит? Откуда его черт вынес!

Авдотьин проворно забежал за машину и увидел, что на снегу, исчезая в густом сосняке, выдавлены две неглубокие полоски от лыж.

— То ли специально за нами следил! От гад, а!

— Перестань, не трясись, — одернул его Козырин. — Поехали! И не вздумай завтра никуда идти!

— Тебе хорошо говорить… Авдотьин поплелся к своей машине.

Особняк себе Козырин строил на самой окраине Крутоярова. Густые сосны с опустившимися от снега ветками почти вплотную подступали к двухэтажной каменной коробке, которая сейчас, в темноте, виделась мутной и расплывчатой. Машина остановилась возле крыльца. Яркий свет фар выхватил из густых зимних сумерек стену, аккуратно выложенную из белого и красного кирпича, затейливо разукрашенные перила и два высоких окна со стеклами, густо затянутыми изморозью.

Особняк был почти готов, оставалось только отделать его внутри, и вот с отделкой-то Авдотьин тянул.

Замок промерз, Козырин долго возился, пока провернул ключ. Со скрипом распахнул дверь, первым шагнул в темноту, нащупал выключатель.

В одной из маленьких комнаток на первом этаже стояли кровать, столик и огромный самодельный калорифер. Он мгновенно накалился, загудел красным нутром, и по комнатке поплыл ощутимо теплый воздух.

Надежда, не раздеваясь, присела на стул, откинула голову. Ее лицо было немного бледным, и поэтому еще темнее казались гладко зачесанные волосы.

Она перебирала в памяти сегодняшний вечер, словесную шелуху, которой сыпал Авдотьин, и ей хотелось поднять руки, оттолкнуть от себя все то, что сегодня было. Оставить лишь шершавую, холодную кору сосны, к которой она прислонялась щекой, синеватые дорожки мелкого снега, слетающие с веток на землю, вымерзлое, белесое небо и свежесть, чистоту зимнего воздуха, которым она с радостью дышала в бору. Такого свежего, чистого воздуха ей не хватало в отношениях с Козыриным, потому что к ним, к этим отношениям, словно удушливый дым с хлопьями сажи из коптящих труб, примешивались разные Авдотьины, суетящиеся возле Козырина с вечно вопросительными взглядами, в которых ясно читался один и тот же вопрос — сколько стоит?

Надежда пыталась оградить Козырина от людей, бывших рядом с ним. Для этого в ее распоряжении не было никаких иных средств, кроме слов. Но слова ее доходили до Козырина как сквозь вату, теряя первоначальный смысл и тревожную боль. Но она все-таки надеялась, что придет время, и слова ее, даже сквозь вату непонимания, зазвучат громко и весомо, заставят задуматься.

— Петр, от Авдотьина и его подруг меня тошеить начинает. Неужели ваше Крутоярово так бедно на приличных людей? Что ты в нем нашел? Такой друг…

— Нынче друзей нет, — негромко, но властно прервал ее Козырин. — Нынче, Надя, есть только хорошие знакомые. Чай будешь пить? Или кофе?

— Давай кофе, покрепче.

Надежда сидела в той же позе, закрыв глаза, бессильно опустив руки. Мельком взглядывая на ее бледное лицо, на ее безвольно опущенные полные руки, обтянутые шерстяной кофтой, Козырин испытывал тихое спокойствие, мягчел, как мягчеет в теплой воде сухарь. Он не знал, да и не спрашивал никогда самого себя, любит ли он Надежду. Ему было с ней хорошо и покойно. А большего он не желал.

Козырин женился давно, женился, следуя совету своего начальника, бывшего председателя райпо Кижеватова. Тот мужик был прямой и говорил прямо: «Ты найди себе простую деревенскую бабу. Чем проще, тем лучше, чтобы она на тебя, как на икону, пялилась. И будешь жить без забот». Козырин так и сделал. Жена смотрела на него, как на икону, старательно обстирывала, обшивала, кормила и была без претензий. Козырин легко сходился с другими женщинами, легко расставался с ними, но ни с кем не испытывал такого душевного удобства, как с Надеждой.

Вместе с теплым воздухом от калорифера по комнате поплыл густой аромат кофе. Надежда открыла глаза.

— Уже готово? Из тебя получился бы прекрасный повар.

— Говорят, что я и торгаш неплохой.

— Говорят… Про тебя много чего говорят.

— А что конкретно?

Надежда не ответила, вскинула руки, пригладила и без того гладкие волосы, поднялась со стула.

— Знаешь, давно хочу спросить: ты кого-нибудь любил, кроме себя? Ну, допустим, еще на заре туманной юности.

Козырин дернулся и резко повернулся. Он не выносил разговоров на такие темы.

Надежда заметила, как он нахмурился, заметила, как он дернулся, и заторопилась:

— Ладно, не отвечай. Я так, сдуру. Мы хорошие знакомые. А хорошим знакомым, по нынешним правилам, таких вопросов не задают.

— Что с тобой?

— Так, бабья дурь, не обращай внимания. Давай кофе пить…

Ночью Козырин поднялся, чтобы включить калорифер — в комнате заметно похолодало. Щелкнул выключателем и невольно посмотрел на лицо спящей Надежды. Ее губы страдальчески морщились. Ресницы беспокойно вздрагивали, она словно хотела и не могла открыть глаза. Ее беспокойство во сне неприятно поразило Козырина, как недавно поразил неожиданный вопрос.

Любил ли он кого-нибудь, кроме себя? Конечно, любил! Только забыл, сам себя заставил забыть.

Козырин выключил свет, присел на корточки возле красного калорифера, протянул руки к теплу. И, возвращаясь к вопросу, на который не ответил, вдруг вспомнил ночной поезд, жаркое купе… Но тут же резко поднялся. В ящике стола на ощупь нашарил таблетку, проглотил ее, не запивая. Дождался, когда веки стали наливаться тяжестью, и осторожно, чтобы не разбудить Надежду, прилег на кровать. Уснул сразу.

…Поезд гремел, набирай ход, рывками дергал вагоны, летел быстрей и быстрей. А казалось, что он еле ползет, еле движется. Козырин вез тяжелобольную, беспомощную мать в городскую больницу. Возле матери хлопотала медсестра. Когда тонкая и блестящая железная игла вонзалась в сухую, сморщенную руку, он отворачивался. Прекращались стоны, и слабый, с перерывами, голос матери просил, умолял:

— Петенька, дай слово. Скажи, что уйдешь. Не по тебе эта работа, не по твоему росту…

Он обещал, давал слово и сам искренне верил в тот момент, что сдержит его. А когда снова начинались стоны, молил только об одном — скорей бы доехать до места, скорей бы кончилась длинная, бессонная ночь…

Козырин проснулся от легкого прикосновения Надежды. Теплой ладонью она трогала его за плечо. Вскинулся на кровати.

— Ты так страшно кричал во сне. Да и вставать уже пора. Утро.

Козырин молча оделся, молча поставил кофе и вдруг повернулся к Надежде, которая причесывалась у зеркала.

— Знаешь, Надя, ты вчера спрашивала… любил я… Очень любил одну женщину. Больше, чем самого себя. Ее звали Глафира Ивановна Козырина.

— Мама?

— Да.

Ему стало легче дышать, словно он свалил с плеч какую-то часть тяжелого груза. Надежда смотрела на него спокойными и печальными глазами. Эти глаза все понимали, им ничего не требовалось объяснять.

Над Крутояровом еще висели синие сумерки, когда Козырин подъехал к дому своего шофера. Разбудил его, и тот, поняв с полуслова, засобирался в город.

— Ну что, Надя, до встречи, — попрощался Козырин.

— Когда в город приедешь?

— Пока не знаю. Я позвоню.

— Домой хоть зайди, жене покажись.

Козырин невесело улыбнулся, кивнул головой и пошагал на работу.

Надежда прижалась в углу на заднем сиденье машины, равнодушным взглядом скользила по стене заснеженного бора, потом закрыла глаза и представила себе Козырина. Как он уверенно проходит в свой кабинет, как уверенно занимает свое место за столом, как уверенным и неторопливым голосом ведет утреннюю планерку и навряд ли вспоминает сегодняшнюю ночь и их разговор. Он уже там, в своих делах и заботах, и принадлежит только им. А она так не может. Она еще долго будет вспоминать и перебирать их нынешнюю встречу, каждое слово, каждый жест, и этим будет жить до следующего удачного случая, когда они снова окажутся вместе.

Усмехнулась, подумала: «Верная до гроба любовница. И сама такую долю выбрала, добровольно».

Да, она сама выбрала себе долю. Козырин налетел на нее, как внезапный вихрь, закружил, поднял и понес. Она не успела опомниться, не успела ни о чем подумать, а уже летела в плотных свистящих струях вихря, но — странное дело! — не пугалась, а даже с удовольствием отдавалась той силе, которая ее закружила. Сила и уверенность — вот чем покорил ее Козырин. А она как раз искала мужскую силу и мужскую уверенность, которые стали, как она считала, редкостью. Не хотела Надежда походить на некоторых своих подруг, пытавшихся взвалить на себя сразу две ноши — мужскую и женскую, она хотела нести только свою, определенную ей природой ношу любви. Понимал это или нет Козырин — она не знала, да и какая разница, понимал или нет, главное — он ничего не перекладывал с себя на нее. И это постоянное ощущение силы, словно магнит, притягивало Надежду, не давало уйти, хотя ей многое и не нравилось в жизни Козырина. Но она верила в свою любовь и верила в то, что со временем уведет Козырина от беды. Ведь лучше любящей женщины этого никто не сможет сделать.

«Никто. Только я», — подумала Надежда и, успокоенная этой мыслью, открыла глаза, улыбнулась яркому, красному солнцу, поднимающемуся над белыми высокими соснами.

6

Рябушкин, еще не успев снять пальто и лохматую шапку, предупредил Андрея:

— Ты никуда не убегай, сейчас здесь спектакль будет разыгрываться. Великолепный!

— Что такое?

— Увидишь.

Он потер руки. Работать не начинал. Сидел и ждал.

Примерно через полчаса в кабинет влетел Авдотьин. Красный, запыхавшийся, он затравленно оглянулся, словно за ним гнались, и уставился на Андрея.

— Ничего, товарищ Авдотьин, можно говорить и при нем, — заверил Рябушкин.

— Да я бы это…

— Ничего, ничего, он парень хороший. — Лицо у Рябушкина было серьезным, строгим. — Ну и как вы объясните?

— Как объяснить! Да вы что, сдурели! Без ножа режете! Ну, вышло так. Договоримся как-нибудь…

Авдотьин был напуган. Поэтому и не послушался совета Козырина. Всю жизнь он боялся своей жены, боялся так, что терял способность здраво рассуждать. Потерял он ее и сейчас, даже не замечал, что Рябушкин над ним откровенно издевается.

— Трудно договориться, товарищ Авдотьин. Использование служебной машины в личных целях — раз, пьянка в рабочее время — два, в-третьих — морально-бытовое разложение… Вашей жены я что-то там не заметил.

Авдотьина прошиб пот. Было даже видно, как лоб у него влажно заблестел. Вытерся платком, присел на стул, снова посмотрел на Андрея.

— Так что будем делать, товарищ Авдотьин? Сочиним фельетон или так в райком сообщим, без огласки?

— Да не надо! Я больше не буду! Вот честное слово!

Авдотьин приложил к груди руку, круглое лицо сморщилось — жалко было смотреть. Рябушкин строго молчал.

— Как-нибудь договоримся. Люди же мы.

— Конечно, люди. Именно поэтому, товарищ Авдотьин, я и буду молчать. Идите с богом! И очень прошу — не забывайте.

— Да что вы, какой разговор! Спасибо. Авдотьин вскочил со стула, часто закивал головой и задом пошел к двери. Как только дверь закрылась, Рябушкин ничком лег на стол и захохотал. Он хохотал до слез, Андрей его ни разу таким не видел. Наконец успокоился и только тогда рассказал Андрею, что случилось.

— У меня же отгул вчера был за субботу. Решил на лыжах прокатиться. Скольжу потихоньку, глядь — уже возле Макарьевской избушки. И вот вам прекрасное зрелище. Две машины стоят в кустиках, а на поляне — костер. Авдотьин и Козырин. Пельмени варят, а сами уже хорошие. Бабенки с ними, видно, для снятия стресса. Короче говоря, пир горой и пыль столбом. Ну, я постоял, посмотрел на этот бедлам. Написал записочку и осторожненько в машину положил… Видишь, один уже прибежал. Теперь будем второго ждать. Привыкли, что им все можно. Как же! Ну, ничего, мы еще будем поглядеть.

Сухонький кулачок Рябушкина тихо, но твердо опустился на стол.

— А ты как думаешь, дорогой Андрюша? Смотрю на тебя, все молчишь, молчишь, какой-то ты не ярко выраженный, я бы сказал.

— А я тебя еще не понял. Одно скажу — смотреть на тебя и на Авдотьина тоже — противно. И не знаю пока, зачем это тебе нужно.

— Что же, — задумчиво протянул Рябушкин. — Совсем неплохо, что ты, братец, думаешь. У нас тут мало кто думает, чаще рассчитывают, как в шахматах.

Договорить ему не дал телефонный звонок. В кабинете было два спаренных аппарата, и оба звенели так оглушительно, что иногда заставляли вздрагивать. Рябушкин и сейчас вздрогнул, передернул плечами.

— Да.

И тут же заулыбался, глазами показал Андрею на второй аппарат. Андрей поднял трубку, услышал усталый, спокойный голос Козырина.

— Ты что, сукин сын, попугать меня решил? Ну, молодец, голова садовая. И когда только выследил. Так вот слушай. Я тебе не Авдотьин, на полусогнутых не побегу, я тебя в гробу видел в белых тапочках. Если раззвонишь, с землей смешаю, до отрыжки будешь икать…

Казалось бы, такие слова нельзя произносить тихим, усталым голосом, их можно только кричать, но Козырин не кричал, а почти шептал, словно на ухо:

— Усвоил, бумагомаратель? Желаю творческих успехов.

Рябушкин с остервенением бросил трубку, она звякнула и упала с аппарата — раскачивалась у самого пола на распрямившемся шнуре.

— Ах, сволочь! Силу чует! С-с-сволочь! — словно выплюнул.

Крутнулся посреди кабинета, кинулся к вешалке, нахлобучил шапку, схватил пальто и выскочил в коридор.

До самого вечера Рябушкин в редакции не появился. А на следующий день он позвонил Савватееву, сказал, что заболел. Савватеев не удивился: в Крутоярове свирепствовал грипп.

Небритый, в измятой рубахе, Рябушкин, взяв в больнице справку — он и впрямь заболел, — третий день слонялся из угла в угол, переживая свое поражение, снова и снова вспоминая спокойный, равнодушный голос, каким отчитывал его Козырин. Вспоминал, вздрагивал плечами и про себя повторял: «Нет, мы еще посмотрим… Мы еще вылезем на гребень жизни…»

И еще думал о том, что время уходит, что он этого времени потерял много и бездарно…

Семь лет назад на маленькой автостанции какого-то райцентра, Рябушкин теперь даже толком не помнил какого, он сидел на лавке. Без денег, в легоньком плащишке, в старых промокших туфлях, и не знал, куда приклонить свою голову. С похмелья тело мелко и противно дрожало. Накануне он где-то уронил очки, одно стекло вылетело, второе треснуло, и теперь все виделось как в тумане.

Если бы случайно кто-нибудь из старых университетских друзей увидел Рябушкина, он бы ужаснулся. Как? Каким образом? Неужели любимец факультета, капитан кавээновской команды стал забулдыгой? Тот самый Рябушкин, остроты которого сразу подхватывались и разносились по всему университету?

А получилось именно так. Молодежную газету, куда его направили, Рябушкин принял как досадный, но необходимый промежуток.

Скоро жизнь изменится, думал он. Ему уже виделись зарубежные города, стук телетайпов, собственная фамилия, набранная крупным шрифтом в больших газетах, — все скоро должно было прийти. Но не приходило. Другие люди поднимались вверх, а он оставался на месте, словно прицепленный к тяжелому якорю. Те, которые поднимались, считал Рябушкин, были глупее его. Глупее, бездарнее. Переживать их взлеты становилось все тяжелее.

Рябушкин запил. Как стеклышки со стуком меняются в детском калейдоскопе, так перед глазами только помелькивали редакции, до тех пор, пока не оказался он в стареньком плащишке и в мокрых туфлях на скамейке автостанции черт его знает какого райцентра.

Здесь и подобрала Рябушкина его будущая жена, кондуктор междугородного автобуса. Помыла, побрила, приодела, вылечила от запоя. И, догадываясь своим женским чутьем, о чем он тоскует, не разрешила работать в редакции. Лишь полтора года назад, когда они переехали в Крутоярово, согласилась на то, чтобы он пошел в газету.

Неужели он так и будет плестись в хвосте жизни? Тоска и обида давили на душу. А голос Козырина убивал спокойствием. Даже злости в том голосе не было, только усталая снисходительность, с какой отмахиваются от мухи. Ничего, ничего, придет время, он, Рябушкин, все вспомнит. А теперь надо взять себя в руки, чтобы больше уже ни один день не пропадал зря.

В райком Савватеев собрался только через несколько дней. Отправился туда поздно вечером, зная по опыту, что это самое удобное время для обстоятельного разговора. В кабинет первого секретаря Воронихина он входил без доклада, и такое исключение делалось только ему, единственному человеку в районе. Когда-то они крепко дружили с Воронихиным, но жизнь развела в разные стороны, и от прежних дней осталась лишь одна привилегия — входить без доклада.

Воронихин был не один. Сбоку длинного полированного стола сидел и крутил в руках толстую записную книжку Рубанов, новый, недавно избранный второй секретарь. Он работал всего полгода, ничем особенным себя не проявил, но в его внимательных, умных глазах светился постоянный вопрос, и с этим немым вопросом он смотрел на всех, с кем приходилось встречаться.

— Вот, Павел Павлович, как раз ко времени! — Воронихин упруго поднялся из-за стола и, приветливо улыбаясь, поздоровался. — Мы с Юрием Васильевичем только что о прессе говорили.

Воронихин был моложе Савватеева всего на несколько лет, но выглядел так, словно между ними разница в полтора десятка. Годы его не брали. Он оставался прежним — крепко сбитый, по-мальчишески скорый на ногу, резкий и быстрый в разговоре. Лишь густые, черные когда-то волосы стали белыми и спереди сильно поредели. Он любил начинать разговор сразу, без предисловия, словно уверенно и цепко хватал быка за рога. У всех, кто с ним встречался, было такое впечатление, что Воронихин говорит заранее обдуманное — так он уверенно, без малейших сомнений, одно за другим припечатывал слова. Вот и сейчас, едва только Савватеев присел, Воронихин сообщил, что подвели итоги соревнования по животноводству, завтра данные будут в редакции, надо срочно опубликовать. И сразу же, без переходов, будто отдавал приказание, сказал, что зимовка нынче очень тяжелая и людей требуется поддержать. А для этого сухой справки в газете недостаточно, необходимо рассказать о человеке потеплее, портрет напечатать… Потом он сделал маленькую паузу и, стараясь сгладить резкость и напористость своего энергичного, приказного голоса, негромко добавил:

— Ну, тут вы сами мастера, лучше знаете… Добавление как бы ставило собеседника на одну ступеньку с самим Воронихиным, и собеседник часто оставался доволен последней фразой.

Понимая, что разговор окончен, Рубанов поднялся, но Савватеев попросил его остаться. Внутренне подбираясь и стараясь не выказать этого, он неторопливо достал из папки письмо Самошкина, справку, которую по его просьбе написал Андрей, и молча положил их перед Воронихиным.

Тот быстро прочитал бумаги, отдал их Рубанову и стремительными, твердыми шагами стал мерить свой кабинет. Толстая ковровая дорожка скрадывала звуки, шаги были бесшумными. Савватеев смотрел на него, оставаясь в прежнем напряжении, он хорошо знал, что ходьба закончится разговором, который сейчас мысленно прокручивает Воронихин. Он не ошибся, потому что хорошо и давно знал первого, все его привычки.

Воронихин остановился напротив, глубоко сунул руки в карманы и весело, простецки, как умел только он, сказал:

— Павел Павлович, есть у меня к тебе просьба. Давай-ка вдвоем раскинем…

И эту манеру первого Савватеев тоже хорошо знал. Воронихин, заранее обдумав и решив, спрашивал у других совета, но не для того, чтобы усомниться в своем решении, а для того, чтобы убедиться — оно единственно верное.

— Дело вот в чем, — продолжал он. — Ты знаешь, что Козырин у нас торговый центр сдает? Знаешь. Пусть сдаст, тогда и будем разговаривать. А по поводу письма я с ним сам разберусь.

Это было последнее слово первого. И он не любил, когда после этого слова кто-то пытался говорить. Савватеев долго ломал голову, стараясь понять, когда и почему такое случилось. Большая власть, думал он сейчас, сидя перед Воронихиным и глядя прямо ему в лицо, в озабоченные, серьезные глаза, дает и большой голос, но случится беда, если вместе с голосом не уживется чуткий слух. А слух у Воронихина… тут Павел Павлович помедлил, словно передохнул, и продолжал дальше тянуть ниточку., слух, кажется, стал исчезать. С Воронихиным в районе мало и редко кто спорил — он мог просто придавить своим авторитетом. И даже если кто-то с ним не соглашался, все равно предпочитал молчать. Савватеев никогда не молчал, поэтому-то их давняя дружба и кончилась.

— Александр Григорьевич, обсудить Козырина надо на бюро, а не один на один. С глазу на глаз вы уже толковали с ним. Снимете стружку, он покается и опять за свое…

Савватеев доказывал, что с Козыриным уже давно пора разобраться, что продажа автомашин налево не первый случай, что Козырин непонятно на какие средства строит огромный особняк на окраине райцентра, что его шофер гоняет пьяный по Крутоярову, а гаишники делают вид, что ничего не замечают. Но все это, предполагал Савватеев, лежит лишь на поверхности, а надо бы заглянуть и поглубже.

Воронихин, внешне оставаясь спокойным, лишь осторожно потирал руки и, крепясь из последних сил, заставлял себя выслушивать Павла Павловича до конца. Старая дружба, поблекшая, выцветшая, еще продолжала цепко держаться на чудом оставшихся, но еще достаточно прочных нитях; нити эти растягивались, но бесконечно растягиваться не могли — недолго, видно, ждать момента, когда они лопнут.

Воронихин хотел образумить Пыл Пылыча. Набирался терпения и втолковывал, что Козырин — отличный работник, днем с огнем не найдешь. Ну, схватим сейчас мужика за горло, выговор влепим, с работы снимем — дело простое, но кого тогда ставить взамен? Кого? Может, Савватеева? Да, не бывает незаменимых, но это так, когда рассуждаешь вообще и не несешь за свои слова никакой ответственности, а он, Воронихин, несет ответственность за все, в том числе и за торговлю в районе, которая благодаря Козырину вот уже много лет держится на уровне. Взять хотя вы торговый комплекс — один из первых в области отгрохали.

Да, Козырин строит, пытался доказывать Савватеев, но рушит еще больше, веру у людей рушит. Веру в справедливость. А страшнее, чем ее потеря, нельзя ничего представить. Для Воронихина же страшнее всего казалось несделанное дело. Наученный жизнью, когда над ним, как топор, висело железное слово «давай», он вывел для себя принцип, неукоснительного исполнения которого требовал и от других, — сначала сделай дело, а уж потом будешь рассуждать, как и каким образом ты его сделал.

Этот спор бывших друзей никогда не затихал, наоборот, набираясь сил, он упорно близился к своей вершине; там, на вершине, должна была случиться развязка. Воронихин, предчувствуя ее, все-таки уставал ждать. Савватеев раздражал его, и ему труднее становилось скрывать это раздражение. Он хорошо знал, что с Пыл Пылычем, который признает только прямые углы, надо и говорить напрямую. И он сказал, что устал от Савватеева, просто-напросто устал, что времена меняются и в новое время надо жить по-новому, гибче, а Савватеев остается прежним, продолжает размахивать шашкой.

В кабинете первого ненадолго повисла нехорошая тишина. Рубанов давно уже прочитал бумаги, отложил их в сторону и теперь с интересом, внимательно смотрел на Савватеева и Воронихина, слушал их разговор, и его глаза становились тревожными.

Савватеев, не вытаскивая пачку из кармана, долго нашаривал в ней папиросу, нашарил, вытащил, долго прикуривал, собираясь с ответом, наконец со вздохом выговорил;

— Что же… меня, видно, и в гроб таким, прежним, положат. А ты вот другим стал. Жаль…

Воронихин походил по кабинету, успокаиваясь, кинул взгляд на Рубанова — лишний он был сейчас, — но ведь не выпроводишь. Ладно, пусть послушает, для будущих выводов. Он построжел лицом, в последний раз прошелся по кабинету, сел в кресло за свой стол, взял с края стола какую-то папку и, давая понять, что дебаты окончены, что пора заниматься делом, строгим, официальным голосом сказал:

— Письмо и справку, Павел Павлович, оставьте. Мы через газету дадим ответ Самошкину. — Чтобы было еще яснее, что разговор окончен, добавил: — Я вас больше не задерживаю.

Савватеев спокойно поднялся, спокойно вышел, но в последний момент, не удержался и крепко хлопнул дверью…

— Александр Григорьевич, я от вас не ожидал. — Рубанов удивленно вскинул глаза на первого секретаря. — Вы же не правы. В отношении Козырина. Кстати, я недавно делал анализ почты — на райпо много жалоб.

Затевать новый разговор у Воронихина не было никакого желания. Он не ответил. Еще ниже наклонил голову над папкой, и Рубанову ничего не оставалось, как выйти из кабинета следом за Савватеевым.

На улице было уже темно, над бором неторопливо всплывала большая луна. Ее блеклый свет сливался со светом фонарей, и центральная крутояровская улица искрилась. Она была пустынной, лишь изредка проносились машины, поднимая за собой снежную пыль. Савватеев, расстегнув пальто, неторопливо шагал по тротуару и понемногу успокаивался. Злость, вызванная резким разговором в кабинете Воронихина, проходила. На смену ей, размеренные и неторопливые, как шаги, приходили мысли о том, что первый сегодня прозрачно намекнул о пенсии. Ну нет, если устали от него, это еще не значит, что устал он сам. Он еще чувствует в себе силу и не собирается беречь ее — если потребуется, растратит всю, до последней капли.

7

Как все-таки быстро летит время! В суете, в будничной спешке этого не замечаешь, но среди сутолоки дел и забот вдруг сверкнет неожиданное воспоминание, озарит прошлое, и едва только ты примеришься к нему взглядом, тебя осенит — как много уже прошло времени…

У Воронихина была отличная память, которая его никогда не подводила. И вот сейчас, глядя на сидящего перед ним Козырина, отутюженного, начищенного и спокойного, он случайно вспомнил его прежнего, каким тот был, когда еще только начинал работать. Вспомнил четко, словно увидел старую, хорошо сохранившуюся фотографию. Невольно усмехнулся, представив, что у него в кабинете сидят сейчас два Козырина, прежний и нынешний.

Прежний, одетый в старенькие брюки и простенький серый пиджачок, несмело примостился на самом дальнем из стульев, стоящих вдоль стены, и его несколько раз пришлось приглашать сесть поближе. Он краснел, — смущался, долго и невразумительно бормотал о старой матери, живущей в деревне, о том, что сам он перебивается в гостинице, собирается жениться, и наконец, совсем смутившись и еще больше покраснев, выложил суть своей просьбы — нужна квартира. Он не понравился тогда Воронихину, тот любил и выделял людей решительных, напористых, на них и делал ставку. А этот молодой заведующий базой райпо показался ему обычным просителем, каких через кабинет в приемные дни проходят десятки. Он ответил тогда так же, как отвечал и другим просителям: квартир очень мало, возможностей нет и придется подождать.

Нынешний Козырин, в строгом темном костюме, холодно-вежливый, до конца уверенный в себе, уже не садился на самый дальний стул, а проходил прямо к столу. Спокойное, непроницаемое лицо, на котором никогда не вздрагивал ни один мускул, ясно, без слов, говорило о том, что Козырин готов к любому вопросу, о чем бы его ни спросили. Это был уже совершенно другой человек, тот самый, каких всегда ценил Воронихин, — цепкий, напористый, умеющий делать дело и нужный ему, Воронихину, позарез.

Недавний спор с Савватеевым торчал занозой. Пытаясь избавиться от нее, выдернуть, он вызвал к себе Козырина. Заранее продумал разговор и начал его жестко, сердито. Первым делом приказал срочно продать Самошкину машину и добавил, что, если такой факт повторится еще раз, Козырин будет иметь бледный вид. Говорил, придавал своему голосу строгости, твердости, и, морщась, сознавал, что напрасно — Козырин вежливо слушает, соглашается и остается, как говорится, при своих интересах. «Ладно, сейчас не время, — мысленно оборвал Воронихин самого себя. — Немного подожду и поставлю на место. Пожалуй, Савватеев и прав, зарывается парень». Время же было неподходящим потому, что требовалось срочно пустить комплекс; как стало известно Воронихину, со дня на день следовало ждать обкомовскую комиссию по торговому обслуживанию. Не разводить же сыр-бор накануне ее приезда! А сегодня с утра он встречался с городскими шефами — над районом шефствовал крупный завод, — ему удачно удалось решить несколько важных вопросов, а самое главное — выпросить трубы для оросительной системы. Мужики соглашались, обещали помочь, а в глазах у них стоял немой вопрос, прозрачное, намекающее ожидание. Воронихин знал, как ему следует отвечать и на немой вопрос, и на прозрачное ожидание. Но даже и вида не показывал, что знает. Усмехался, успокаивая про себя шефов: «Ничего, мужики, не волнуйтесь, свое вы получите». Для этого у Воронихина был Козырин, которого он иногда, при хорошем настроении, называл своим министром иностранных дел. Но сейчас, разговаривая с ним, надо сохранить жесткий тон до конца.

— Все уяснил?

— Да, Александр Григорьевич, ошибка есть. Обязательно исправим.

— Исправляй. А чтобы не забывал — хочу тебе напомнить: Кижеватов, твой предшественник, очень плохо кончил. Теперь о деле. Когда открытие комплекса? На следующей неделе? Приду. И последнее. Дело такое…

Дело для Козырина было обычное — чин чинарем проводить из района шефов.

Трое мужчин в пыжиковых шапках и в одинаковых зимних пальто с серыми каракулевыми воротниками по очереди протягивали Козырину руки, называли свои фамилии и должности. Должности они называли с особенным ударением, строго и официально, словно сразу хотели установить дистанцию и на этой дистанции держать Козырина. Но явно проведенная черта нисколько его не смутила, по своему богатому опыту хорошо знал — через несколько часов о черте забудут, забудут о строгом, официальном тоне, и, сбросив с себя, как парадный костюм, чопорность, шефы превратятся в обычных мужиков, с которыми интересно поговорить и с которыми, конечно же, стоит познакомиться поближе.

Все было отработано до мелочей. Две машины свернули с центральной крутояровской улицы, выскочили на трассу и понеслись, оставляя за собой белесые ленточки снежной пыли, в колхоз «Заря». Местные острословы называли его так: «Ни свет ни заря, или Сорок лет без урожая». «Руль» хозяйства крутил хитрый и пронырливый Ефим Панюшкин. Нисколько не смущаясь, он откровенно говорил иногда:

— Работать мы, конечно, не могём, слабо, но зато уж гостей встретить — ого; любому фору дадим!

Панюшкин говорил правду.

Козырина и гостей он встретил на выезде. Стоял у машины, одетый в полушубок, в унтах, невысокий, коренастый — этакий мужичок-боровичок с хитрым, лукавым прищуром узковатых глаз на полном и розовом, как у мальчика, лице. Козырин представил гостей, и те снова с особенным удовольствием называли свои должности, устанавливали дистанцию, но Панюшкина подчеркнутая официальность тоже ничуть не тревожила. Первым делом он повел показывать «нашу деревню».

На центральной усадьбе «Зари» было что показать. Торговый центр, Дом культуры, двухэтажная контора… Гости разглядывали, удивлялись, покачивали головами. Панюшкин цвел. Козырин молча похохатывал — он-то хорошо знал, что, если пройти от центра до околицы, можно увидеть совсем похилившиеся скотные дворы, в которых вечно не работают транспортеры и доярки со скотниками вытаскивают навоз на улицу на ручных носилках, можно много еще чего увидеть, если захотеть. У Козырина такого желания никогда не возникало.

В столовой, в банкетном зале, ждал обед. И дальше прием пошел, как и предполагал Козырин. Быстро стерлась черта, разговор завязался «за жизнь». Вечером постреляли зайчишек, потом была баня, пельмени, после которых Козырин стал «Петей» и, пользуясь моментом, сумел выцыганить железобетонные перекрытия для нового склада.

…Проснулся он от тяжелого вздоха. Открыл глаза. Один из гостей, тот самый, который пообещал ему железобетонные перекрытия, дышал с трудом, ворочался на кровати. Увидев, что Козырин проснулся, покачал головой:

— Накрутоярились!

У порога, увязанные в пачки, лежали книги, привезенные вчера из книжного магазина в райцентре. На улице, знал Козырин, приготовлен мешок с морожеными стерлядками, скоро должны были подвезти мясо, а потом уж гостей надобно доставить на базу райпо, «отоварить» — все, как надо. «Ну куда ж ты без меня, — усмехнулся он, вспомнив недавнее внушение Воронихина. — Как без поганого ведра…»

— Накрутоярились! — еще раз раздался голос, в котором прямо-таки звучала головная боль.

Козырин быстро поднялся — гостей надо было приводить в рабочее состояние.

8

Они редко выпадали, такие минуты, поэтому Воронихин и ценил их по-особенному. В воскресенье, только еще проснувшись, он знал, что его ждет праздник. И с этим ощущением предстоящего праздника одевался, завтракал и даже, уходя из дома, поглядел на себя в зеркало, улыбнулся — ничего еще мужик, смотреть можно.

В центре Крутоярова, за Домом культуры, была большая площадь, оставшаяся еще с прежних времен. Вот ее половину и занял торговый комплекс — несколько аккуратных каменных магазинов под одной крышей. Сейчас, когда с них сняли строительные леса и они предстали во всей красе, как новенькие, весело раскрашенные игрушки, старая площадь сразу изменилась, стала праздничней и нарядней. На ней толпился народ. Как же! Не каждый день такое событие.

Вдоль площади установили деревянные прилавки, за ними сноровисто распоряжались бойкие продавщицы, одетые в цветные сарафаны поверх фуфаек. Жарились шашлыки, дымились огромные самовары, шла шумная торговля, и над всем пестрым людским скопищем гремела веселая музыка. Невольно заражаясь общим весельем, радостно улыбаясь, Ворокихин прошел к трибуне, где его уже ждали. Приветливо со всеми поздоровался, отдельно кивнул Козырину:

— Что, твой день сегодня?

— Как же, Александр Григорьевич, два года денно и нощно, как говорится, одна забота.

— Ну что, начнем?

Воронихин подошел к микрофону на трибуне, окинул взглядом многолюдную площадь и вдруг вспомнил, отчетливо, ясно вспомнил, как он обедал в старенькой маленькой чайной, сидел за колченогим столом и прикрывал миску с борщом ладонью, потому что с пожелтевшего, в разводах, потолка медленно тюкали капли. Чайная стояла на месте нынешних весело раскрашенных магазинов, и он тогда дал себе слово, что снесет с земли всю эту рухлядь, чего бы ему ни стоило. И он снес ее! Ему сейчас казалось, что он поднимается вверх, словно в полете, отрывается от земли и взлетает; радостно, упруго ударяет сердце, когда оттуда, с высоты он видит обновленным старое Крутоярово. И оно, построенное, ухоженное, будет ему судьей. «Да, Паша, — мысленно возразил он сейчас Савватееву. — Оно будет мне судьей».

Шагнул к микрофону еще ближе; негромко, набирая разгон, начал говорить. Говорил о старой чайной о тех чувствах, которые он сейчас испытывал, и был по-настоящему счастлив.

Потом, когда осмотрели магазины и когда зашли перекусить в кабинет к Козырину, Воронихин не удержался и потрепал того по плечу:

— Молодец!

Он знал, как много нужно было вложить труда, чтобы построить комплекс, и умел это ценить.

9

Рябушкин вышел на работу, по-прежнему был неудержимо разговорчив и ни словом не вспоминал о том, как его отчитал Козырин в то памятное утро. По обыкновению он вздрагивал плечами, поправляя большие очки на маленьком хрящеватом носу, расхаживал по кабинету, размахивая свежим номером крутояровской газеты.

— Нет, Андрюша, ты только послушай, как мы прекрасно пишем! Ну, не морщись, пожалуйста, это тебе, как говорят чалдоны, не личит.

Он развернул газету, откинул голову и восторженным голосом стал читать:

«Хотя письмо и не опубликовано… Механизатор Полевского совхоза И. И. Самошкин обратился в редакцию с письмом, в котором он сообщил о том, что в прошлом году, как передовику жатвы, ему было предоставлено право внеочередного приобретения автомобиля. Но прошло уже больше года, а он этим правом воспользоваться не может. Письмо было направлено в РК КПСС. Приняты меры. Автомобиль механизатору И. И. Самошкину будет продан в самое ближайшее время».

Рябушкин остановился, назидательно поднял указательный палец. Андрей угрюмо отмалчивался, всем видом своим показывая, что не слушает. Но Рябушкина это нисколько не смущало, он был в ударе, торжествовал, прямо светился от распиравшей его радости, чувствовалось, что собственное ерничанье доставляет ему немалое удовольствие.

— Справедливость восстановлена. Ура — крутояровской районке и ее славному представителю Андрею Агарину. Туш!

Андрей не выдержал:

— Слушай, одного не пойму, чему ты радуешься? Рябушкин поправил очки, дернул плечами и заговорил уже своим обычным голосом:

— Да радуюсь тому, что жизнь тебя начинает кое-чему учить. Поти-хо-о-онечку розовые стекляшки снимает с глаз.

Андрей хмурился и краснел. С Рябушкиным трудно было не согласиться. Он говорил очевидные вещи. Но та радость, то самодовольство, с какими он их говорил, отталкивали, не мог их принять Андрей, потому что в его душе они вызывали иные чувства: обиду, непонимание и растерянность. Так теряются, неожиданно, на ходу натолкнувшись на трудное препятствие. Человек обескураженно замирает, ищет выход, но нужно время для того, чтобы прийти в себя от растерянности, чтобы осмыслить все расчетливо и спокойно. Андрей этого сделать пока не мог, он только еще потерянно озирался, а Рябушкин не умолкал, его слова, цепляясь одно за другое, лились и лились без удержу.

— Я тебе толковал о Савватееве, а ты морщился, Вот — наглядный пример. Да разве он не знал, кому ушли эти машины? Будьте спокойны, сударь, прекрасно знал, лучше нас с тобой и еще до твоей справки, но… жить-то всем хочется. Глядишь, и самому что перепадет.

— Савватеев никогда и ничего себе не брал, — резко перебил Андрей. — Понял? И при мне больше такого не говори, вообще помолчи, мне работать надо.

Рябушкин поднял вверх руки, успокаивающе помахал ими и, улыбаясь, насвистывая себе под нос, вышел из кабинета. Уже из-за двери донеслось:

И я была девушкой юной,

Сама не припомню когда.

Тупо смотрел Андрей на чистый лист бумаги и не мог сосредоточиться, не мог написать ни одного слова. Душило чувство беспомощности и злости. Ему сейчас казалось, что он всего-навсего маленький винтик в большой машине, которая называется жизнью, и от винтика абсолютно ничего не зависит: выскочит он завтра или даже сегодня, ничего не изменится, его отсутствия никто не заметит, а машина как работала и крутилась, так и будет работать и крутиться.

Андрей отодвинул бумаги в сторону, оделся и вышел на улицу. Яркий, морозный день стоял над Крутояровом, которое жило своей обычной, размеренной жизнью. Гудела леспромхозовская пилорама, ядовитым запахом ацетона и краски тянуло с мебельной фабрики, по центральной улице проносились машины, и далеко, за стеной бора, упруго гудел тяжелый поезд. Андрей любил всматриваться в свой родной поселок, всматриваться и представлять его прошлое. Он хорошо знал историю Крутоярова, и ему не составляло труда мысленно заменить мост через маленькую Гусятку, впадающую в Обь, широкой плотиной, а светлые трехэтажные дома — угрюмыми заводскими строениями, мимо которых круглыми сутками ходили солдаты горного батальона с длинными ружьями и время от времени опасливо покрикивали: «Слу-у-шай!» Крутояровский медеплавильный завод был основан по указу царицы и принадлежал Кабинету Ее Императорского Величества. В душных, прокопченных сажей цехах, голые по пояс, потные и не раз битые палками, трудились работные люди, проклиная и свою судьбу, и свою жизнь. Но в них, замаянных непосильной работой, битых и поротых, не умирал высокий дух красоты и свободы. Не для начальства, а для души сын крутояровского работного человека Федор Стрижков несколько лет со своими учениками вытесывал невиданную вазу из алтайской яшмы, которая и сейчас хранится в бывшей российской столице. Для души слагали работные люди песни и легенды о храбрых разбойниках, своих защитниках. И не только для своей души, но и для тех, кто будет жить, страдать и любить после них.

Все это Андрей чувствовал, понимал, и ему хотелось соединить прошлое с сегодняшним днем. Соединить с помощью особых, берущих за сердце слов, которые скажут о том, что есть в мире вечные понятия, вечные истины. Сам мир меняется, а они, эти вечные истины, остаются неизменными, как неизменными во все века остаются хлеб и небо над головой.

Он вновь и вновь возвращался к сегодняшнему разговору с Рябушкиным, к мыслям о Козырине и опять ощущал растерянность и собственное бессилие, словно налетел на неожиданное препятствие… И вдруг четко и осознанно понял — препятствие будет мешать. Всегда. Надо или уйти в сторону, или все-таки преодолеть его. Человек, чувствующий себя только маленьким винтиком, конечно, уйдет… А он, Андрей Агарин?..

10

Как всегда, Козырин был одет с иголочки, его черные, подбитые сединой усы аккуратно подстрижены, чуть прищуренные глаза смотрели внимательно и серьезно. Двумя пальцами он держал толстую сувенирную авторучку и постукивал ею по столу. Рукав пиджака сдвинулся, обнажил золотую запонку, и она от косого солнечного луча ярко взблескивала.

Андрей терял мысль, казалось, что его сбивают костяной стук авторучки и взблески запонки, но повинны были совсем не они, а внимательный, серьезный взгляд Козырина. Даже намека на раздражение не было в нем. Яростный запал, с каким Андрей вошел в кабинет, потухал, точные, весомые слова куда-то исчезали, он никак не мог справиться с растерянностью и в конце концов, не сказав и половины того, что хотел, вздохнул:

— Ну вот, вроде все.

А хотел сказать о многом.

Рейд, который Андрей проводил по заданию Савватеева совместно с народным контролером из ПМК Шелковниковым и работницей поссовета Зориной, рейд, называвшийся в районе рейдом печати и народных контролеров, на многое открыл ему глаза, хотя глазам вначале не хотелось верить.

В первом же магазине маленький, юркий Шелковников, схватив за рукав Андрея, потащил его в дальний угол склада, ловко находя пространство между штабелями ящиков, нагромождениями мешков, кастрюль и сковородок.

— Глянь, Андрей Егорыч, как это называется?..

В дальнем углу склада по-хозяйски накрытые куском старого брезента, стояли несколько ящиков с консервами. Консервы были редкие, в крутояровских магазинах, по крайней мере, Андрей их никогда не видел. Рядом, тоже по-хозяйски накрытые брезентом, стояли другие ящики с марочным вином, конфетами, еще с чем-то. Ничего этого в магазинах тоже не было.

Заведующая, еще молодая полная женщина, шедшая сзади, чуть отодвинула Андрея плечом и оказалась впереди. Неторопливо опустила брезент, откинутый Шелковниковым.

— Все это отпускается по разнарядке в детские сады.

Шелковников дернул маленьким, острым носиком, сердито сверкнул глазами, осведомился:

— А что, ребятишкам в садике нынче по сто грамм выдают?

— Вино — по указанию Козырина.

— Хорошо, — не сдавался Шелковников. — Тогда покажите, сколько продуктов, кроме вина, вы отпустили детским садикам.

Заведующая ответила не сразу. Покрутила на белом, нежном пальце колечко, приглядываясь к нему, словно видела впервые, и, подумав, ответила:

— Документы должны быть в конторе. А еще лучше, обратитесь к Козырину, он вам даст ответ.

И тени беспокойства не проскальзывало на румяном довольном лице заведующей. Она без слов подписала акт, одолжив у Шелковникова авторучку, проводила их до самой двери и тут всплеснула руками.

— Ой, я же совсем забыла вам предложить! Может, вина возьмете, конфет, как-никак праздник скоро.

Андрей густо покраснел и не нашелся, что сказать, только с удивлением смотрел на холеное лицо заведующей. Шелковников дернул маленьким, острым носиком и поклонился:

— Спасибо, благодетельница ты наша. Померли бы мы без тебя.

Зорина, все время молчавшая, теперь переводила растерянный взгляд с заведующей на Андрея, и по ее лицу было видно, что предложение не кажется ей таким уж диким.

— Пойдемте, — жестко выговорил Андрей и первым толкнул дверь.

На улице Зорина отстала, а Шелковников, отогревая ладошкой покрасневший носик, с раздражением говорил Андрею, когда они шагали к следующему магазину:

— Это еще что, это семечки. Тут вот недавно шубы поступили, я точно выяснил, так ни одна на прилавке не появилась. Если бы только по своим раздали — полдела. Но в этих шубах, те форсят, кого Козырин к себе и на версту не подпустит.

Андрей такой раскладки не понимал.

— Да что тут понимать! — горячился Шелковников. — Сами торгаши забирают дефицит, а потом спекулируют. Только за руку не схватишь, кто же из покупателей сознается, что втридорога купил! Нет, Андрей Егорыч, наши рейды — все равно что по слону дробью пулять! Тут бомба нужна. Видел, заведующая даже глазом не моргнула — Козырин за спиной, а у Козырина еще кое-кто…

Андрей не любил таких разговоров, они его всегда раздражали, потому что было в них что-то — он не мог дать точного определения и названия, но его отталкивал скрытый смысл подобных разговоров, даже не отталкивал, а пугал — неужели жизнь — и устройство ее таковы и есть: кому-то все, а кому-то ничего? И если у тебя цепкие и загребущие руки, да еще беззастенчивое нахальство, значит, ты в этой жизни умеешь жить?! Но ведь это не так! Андрей верил, что это не так. Однако разговоры не умолкали, влезали в уши, и брало раздражение, что они не умолкают, что нередко в основе своей они верны. Не на голом же месте появляются, не из пустоты — сам только что убедился, десять минут назад.

До обеда проверили еще три магазина, и везде была одна и та же картина. Торговля в Крутоярове делилась на две половины: для тех, кто заходил с улицы, и для тех, кто заходил со двора. Товары, которых не было на прилавках и которых, считали рядовые покупатели, не существует вообще, спокойно лежали и дожидались своих избранных клиентов на складах и в подсобках.

В третьем магазине Шелковников взял несколько кульков расфасованного сахара, взвесил, и оказалось, что в каждом не хватает по сорок-пятьдесят граммов. Кульками с сахаром была заставлена огромная полка.

Андрей старательно подыскивал злобные и ехидные слова, которые скажет Козырину. Ему хотелось их выложить спокойно, весомо, увидеть замешательство хозяина кабинета, но сейчас, под внимательным, строгим взглядом Козырина слова куда-то разлетелись. Он пытался собрать их воедино. Не получалось. И, запутавшись, вздохнул:

— Ну вот, вроде все.

— Да. — Козырин перестал стучать авторучкой по столу, отложил ее в сторону, поднял руки, чтобы пригладить волосы, и косой солнечный луч блеснул теперь сразу на двух запонках. — Да. Обязательно напишите. Всех заведующих, всех продавцов — поименно. А мы в ближайшее время соберем правление и виновных накажем. Что касается вина — верно. Этот грех на мне. Но, посудите сами, шефы района приезжают. Нельзя ведь их с лаптями встречать. Тем более многие наши хозяйства от них зависят… А вам большое спасибо за работу.

— Ах, как хорошо! — Шелковников ударил себя по острым, худым коленкам и даже привскочил со стула. — Цены вам нету!

— Степан Алексеевич, — укоризненно протянул Козырин. — Мы ведь с вами не первый год друг друга знаем, и все время вы ко мне с каким-то предубеждением относитесь.

Шелковников вскочил, дернул острым носиком, еще не отошедшим с мороза, и хотел закричать, но сдержался, тихо направился к двери. Взялся уже за ручку, но остановился.

— А отношусь к тебе, Козырин, так, как и положено к тебе относиться. Иначе не могу.

Козырин молча развел руками вслед ушедшему Шелковникову, повернулся к Андрею и смущенно улыбнулся: вот, мол, сами видите, что с таких людей возьмешь.

И в тот момент, когда Козырни развел руками, Андрея неожиданно оглушила простая догадка — да он над ними просто смеется. Они для него действительно как дробины для слона. Он дернет толстой, непробиваемой кожей и пойдет как ни в чем не бывало дальше своей дорогой. Козырин смеялся не только над Андреем, Шелковниковым и Зориной, он смеялся над многими. Смеялся, когда к нему на дом привозили парикмахера, смеялся, достраивая свой особняк, смеялся, когда решал — дать или не дать иному человеку записку, с которой можно было войти в магазин со двора, смеялся над теми фактами, которые обнаружил сегодняшний рейд, ведь это и вправду семечки по сравнению с теми темными делами, которые надежно укрыты от посторонних глаз. А в том, что они делаются, эти темные дела, Андрей сейчас почти не сомневался. Доверял своему чувству, хотя и не было прямых, веских доказательств. Верил, что оно не обманет. Но пока это чувство в качестве аргумента не приложишь.

Больше говорить не о чем. Надо тоже вставать и уходить. Андрей поднялся. Зорина сидела. Попрощался с Козыриным. Зорина, покраснев, тоже кивнула Андрею:

— Я останусь на одну минутку.

Закрывая за собой дверь, он услышал ее голос:

— Петр Сергеевич, у меня к вам одна просьба…

На крыльце Андрей огляделся, надеясь увидеть Шелковникова, но тот уже исчез.

Во второй раз уходил Агарин от Козырина, получив вежливый щелчок по носу. Надо копать глубже. Но как? Каким способом и какими средствами? Чем больше думал, тем большей ненавистью проникался к Козырину. Она была пока неясной, до конца неосознанной, но очень сильной. За свою жизнь Андрей не имел врагов, ни о ком из знакомых людей еще не думал с ненавистью и даже не подозревал, что она в нем может быть.

Но какие же они враги с Козыриным, если разобраться? Ведь они должны делать одно дело, жить на одной земле…

Ответа Андрей пока не находил. «Ничего, раскусим, — успокаивал он самого себя, поднимаясь на второй этаж редакции. — Раскусим до конца».

В редакции раздавался бодрый голос Нины Сергеевны:

— Мальчики! Завтра с утра на летучку. Никому не отлучаться. Андрюша, твой рейд я уже поставила в макет на следующую неделю. Сто пятьдесят строк. Подвалом на третьей полосе. Не забудь и напрягись!

Нет, что ни говори, а редакция просто не смогла бы существовать без Нины Сергеевны, жизнь замерла бы и остановилась, если бы не стучали ее каблучки и не слышался ее голос.

Рябушкина в кабинете не было. Андрей поплотнее закрыл дверь и сел за стол.

Он уже заканчивал писать, когда под вечер позвонил Шелковников.

— Андрей Егорыч, ты мою подпись там не ставь. Отказываюсь я. Раз толку нет, и бумагу переводить нечего.

— Подожди, Степан Алексеевич…

— Не ставь мою фамилию! Правды тут не найдешь! К чертям! Не ставь! Людишки мы, от нас ничего не зависит!

Шелковников бросил трубку.

Андрей сквозь зубы выругался, вычеркнул фамилию Шелковникова, а заодно и Зориной. Оставил только свою и понес листки на машинку.

На следующий день его вызвал Савватеев. Статья Андрея лежала у него на столе и была так разрисована, что на ней не осталось живого места.

Савватеев затягивался вечной своей «беломориной», ерошил растопыренной пятерней седую шевелюру и недовольно морщился — то ли от дыма, то ли от плохо написанного материала, который только что выправил, вычеркнув в нем больше половины. Он прекрасно понимал, какие чувства бурлили в Андрее, когда тот писал, и понимал, как эти чувства, перехлестывая через край, взяли верх над фактами незаметно для самого автора. А фактов пока было не густо — недовесы в расфасованных продуктах, подприлавочная торговля да еще плохое санитарное состояние в двух магазинах. Вот их Савватеев и сохранил, остальное, как он сердито называл — дохлую лирику, безжалостно вычеркнул.

Доверяясь своему немалому опыту, сложившемуся не в одной схватке, Савватеев предчувствовал, что с таким противником, как Козырин, нужно быть предельно, до тщательности, осторожным. Эта категория людей была для него еще непознанной до конца, потому что они и сами были новыми. Они умели показать себя с выгодной стороны, умели так прочно замаскировать свое настоящее лицо, что сразу и не разглядишь. И при этом вооружены самым страшным оружием, перед которым нередко пасуют в растерянности честные люди, оружие это — цинизм и точный холодный расчет. Люди, подобные Козырину, с присущей им наблюдательностью и совершенным чутьем смогли уловить в жизни тот момент, когда красивая фраза, красиво поданное дело стали удобной и непроницаемой ширмой, за которой можно было надежно скрываться со своими настоящими желаниями и представлениями о жизни. Если же кто-то эту ширму пытался свалить — они мгновенно объявляли войну, в которой использовали любые средства.

Агарин этого пока не понимал. Он просто-напросто выплеснул свои чувства, а они в данном случае никакой роли не играли и были Козырину лишь на руку — ведь всегда легче отвергнуть бездоказательные обвинения.

Савватеев старался втолковать Андрею свои мысли. Но тот его не понимал. Андрея злил тон Савватеева, да и вообще редактор — впервые — показался ему неприятным. Сразу вспомнились слова Рябушкина, с которым он, Андрей, долго и упорно не хотел соглашаться. А может, действительно Савватеев постарел? Может, и вправду он предпочитает не портить ни с кем отношений?

Протянул руку, чтобы взять рукопись. Савватеев, поняв его намерения и то, что его слова до Андрея не дошли, медленно, спокойно собрал листки, придвинул их ближе к себе и ободряюще кивнул головой: мол, давай, крой. Ободряющий кивок разозлил Андрея еще больше. В глазах у него загорелся сухой блеск.

— Скажите прямо — боитесь отношения с Козыриным испортить. Без предисловий. А я заберу материал. Вот и у Рябушкина по этой же причине все режете! Потому что боитесь!

Савватеев молчал. Молчал, перебарывая обиду. Уж в чем, в чем, а в трусости, считал он, обвинить его никто не может. Но вот дожил, обвиняют. Он не любил оправдываться перед кем бы то ни было, но сейчас ему не хотелось, чтобы Андрей ушел с теми мыслями, которые только что высказал. Но с обидой справиться не смог, не выдержал и сердито сказал:

— Дал бы я тебе, парень, по сопатке за такие слова, но нельзя, потому как я начальник, а ты подчиненный. Материал напечатаем в таком виде, как я поправил: подприлавочная торговля, недовесы и санитарное состояние, а все остальное — что Козырин нечист на руку, зарвавшийся администратор и так далее — в корзину. — Савватеев помолчал, покряхтел, закурил новую «беломорину». — Трусил я, Андрюша, три раза в жизни. Первый раз, когда за голыми бабами в бане подглядывали, еще ребятишками, а нас отец прихватил; потом на Украине, когда последний патрон в горячке выпалил, себе не оставил; а в третий раз, когда из партии исключали — был такой случай в биографии. Что же Рябушкина касается, я тебе уже говорил, сам разбирайся. Пора.

Андрей ушел, совершенно сбитый с толку и растерянный.

С кем посоветоваться, рассуждал он, шагая вечером домой. Тетя Паша — добрая, душевная, но вряд ли сейчас поймет его. Подумал о старшем брате Николае.

Утром полетело письмо в город. Ответ пришел через неделю: жена брата сообщала, что Николай в длительной командировке…

11

С самого утра Козырин мучительно перетряхивал собственную память, но что-то главное, так нужное ему именно сейчас, постоянно ускользало от него. Это главное, как ему казалось, было связано с пареньком из редакции, бывшим у него несколько дней назад в кабинете. Паренька он видел насквозь, с какими обличительными словами тот пришел, и знал, как его поставить на место. Ставил с удовольствием, любуясь собой, любуясь замешательством, которое испытывал паренек. Все было сделано в конце концов, как он хотел. Теперь можно и забыть, просто выбросить из головы, но странное, дурацкое желание что-то вспомнить не давало ему покоя.

На Козырина редко, но накатывали минуты, когда хотелось остаться одному. Он садился в машину, обычно вечером или ночью, и уезжал в лес. Там глушил мотор, выключал фары, распахивал дверцы и подолгу сидел в темноте, закрыв глаза, вслушиваясь в глухой и неясный шум в верхушках деревьев. В такие минуты отдыхал душой и ни о чем не думал.

Вечером отпустил шофера домой, за руль сел сам. Было еще светло, и, когда свернул на улицу, ведущую к лесу, сразу увидел, что ломают старую гостиницу. Несколько лет назад в центре построили новую, каменную, а эта, деревянная, ставшая ненужной, стояла почему-то до сих пор, печально глядя на дорогу выбитыми окнами.

Несколько мужиков лазили по крыше, отрывали доски и кидали вниз. Козырин остановил машину на обочине, долго смотрел, как быстро обнажаются стропила старой гостиницы. Ему захотелось подойти поближе, прикоснуться к ветхому дереву, но он удержал себя и не вышел. Тронул машину, медленно поехал в лес.

Желание что-то вспомнить и старая гостиница… Нет, все-таки не случайно. Теперь Козырин догадывался, почему он с утра думал о пареньке из редакции и о том, что же связано с ним. Теперь все встало на место. Паренек напомнил ему самого себя, каким он был, когда приехал сюда работать. И годков ему, Козырину, было примерно столько же, да и в остальном, пожалуй, он походил на этого паренька…

Машина стояла на поляне, до нее не долетали никакие звуки. Синие сумерки медленно, незаметно выползали из-за ближних сосен, подбираясь вплотную к машине. На белом снегу они всегда появляются незаметно, подумал Козырин, как и многое в жизни появляется незаметно. Сначала и не увидишь, а потом разглядишь — уже сумерки. А ведь он был таким же лопоухим, как и паренек из редакции. Точно таким же. В той самой гостинице, которую сейчас ломали…

Козырин успел привыкнуть к крутояровской районной гостинице, к узкой скрипучей кровати, из которой никак не мог выжить клопов, к жестяному умывальнику в конце коридора, к администратору тете Маше, ее громкому голосу, даже к хлебным котлетам в буфете.

Утром, не дожидаясь автобуса, пешком отправлялся на работу, с дороги оглядывался на гостиницу — одноэтажный деревянный дом у кромки бора. Крыша его потемнела, возле крыльца высилась гора березовых чурок с облупившейся корой и черными срезами. Куры тети Маши, помеченные на спинах зеленой краской, купались в пыли. Гостиница Козырину нравилась своей запущенностью и беспорядком, и еще нравилось, что он молод, что в кармане диплом торгового института и уже три месяца он работает заведующим базой.

День начался с визита к председателю.

Трофим Афанасьевич Кижеватов новшеств не любил. «Нонешние выпендривания, — говаривал он, — ломаного гроша не стоят». В кабинете стоял у него прочный двухтумбовый стол образца пятидесятых годов, выпуска местной фабрики. Когда ему деликатно советовали сменить мебель, его огромная туша, под которой скрипел любой стул, грозно приподнималась:

— А на какого рожна? Ума прибавится?

Авторитет Кижеватова в районе был таким же прочным, как его двухтумбовый стол.

Козырин перёд своим начальником смущался, злился на себя, на свой голос, но привычную робость побороть не мог. Переступал с ноги на ногу. Кижеватов смотрел на него, прищурив левый глаз. Водилась за ним такая привычка: когда спрашивал или слушал, прищуривал левый глаз и наклонял голову набок, тогда виден был плохо выбритый двойной подбородок. Он кивал головой и рассеянно слушал Козырина, который говорил о больной матери, о том, что ему нужна квартира. Молча послушал и посоветовал сходить в райком, к первому секретарю. Посылая туда своего молодого спеца, Кижеватов наперед знал, что ничего конкретного тот там не услышит. Председатель райпо мог, конечно, похлопотать и мог при желании выбить квартиру, но Кижеватов делать это не торопился. Если уж хлопотать, то только за надежного, толкового человека, а каким покажет себя Козырин, он еще не знал. Поэтому выжидал и приглядывался.

Козырин послушался совета и пошел в райком.

Не раз про себя он проговаривал то, что скажет, готовил веские доводы, но, едва оказался в кабинете Воронихина, из головы все вылетело. Бормотал несусветицу. Воронихин не дослушал:

— Понял. Сейчас строится дом, как сдадут, будем решать. Но обещать ничего не могу — квартирный вопрос у нас стоит очень остро.

Глаза секретаря смотрели устало и скучно, в них словно было написано: знаешь, надоело, я всем говорю одно и то же. Козырин, глядя в его глаза, подумал: «Интересно, какой я сегодня по счету?» Встал со стула, с облегчением вышел из кабинета и направился на базу.

После обеда позвонил Кижеватов. Спросил, что ему сказали в райкоме, выслушал ответ, хмыкнул и строго напомнил, что Козырин сегодня ответственный за разгрузку вагонов на станции.

Козырин поехал на железную дорогу. В тупике стояли четыре вагона с мукой и с сахаром. Грузчики лежали под пыльными кустами и курили. Козырин подошел, спросил, почему не работают. В ответ ничего не услышал, грузчики на него даже не обратили внимания, продолжали курить и похохатывали, разговаривая о какой-то Нюрке. Козырин топтался как оплеванный и не знал, что ему делать. Один из грузчиков, широкоплечий мужик в майке, с синими от татуировок руками, сжалился, объяснил:

— Всё, начальник, отпахали. С ночи вкалывали, смена кончилась. Ищи бичей, может, согласятся.

Козырин сообразил, что нахрапом их не возьмешь. Стал уговаривать, но они его не слушали, даже мужик с татуировками отвернулся, удобней устроился на расстеленном пиджаке, собираясь поспать.

Козырин метнулся к вагонам. Они были раскрыты и доверху наполнены мешками. Хоть сам бери и таскай. От вагонов снова побежал к грузчикам. Стал объяснять, что за простой придется платить штраф, но его резко оборвали.

Совсем отчаявшись, позвонил Кижеватову. Тот сразу понял, в чем дело, и пообещал приехать. Ждать пришлось недолго. Кижеватов тяжело вылез из «газика», и правый бок машины приподнялся. Грузчики зашевелились. Да те ли это были грузчики? Вытаращив глаза, Козырин смотрел на них и не узнавал. Они приветливо здоровались с Кижеватовым, дружно хохотали над его шуточками, а сами незаметно косили взгляды на шофера, который вытаскивал из машины кастрюлю, хлеб, бутылки и стаканы. Кижеватов широким жестом пригласил грузчиков пообедать, сам присел рядом с ними, не переставал шутить и посмеивался вместе со всеми над той же Нюркой. Опустив глаза в землю, Козырин стоял в стороне, его никто не замечал.

Сразу после обеда грузчики рьяно взялись за работу. Шустро таскали мешки, и живая цепочка, не останавливаясь, двигалась в четком, размеренном темпе. Она не останавливалась до самого вечера, пока не опустели вагоны.

В препаршивом настроении возвращался тогда Козырин в контору. В председательском кабинете шторы наглухо закрывали, два окна, выходившие на центральную улицу поселка, и поэтому, наверное, особенно громко стукнула в тишине дверь. Кижеватов, нацепив на нос очки, читал бумаги, читал с таким сосредоточенным и напряженным лицом, словно тесал бревно.

— А-а, Козырин. Ну как?

Козырин не понял.

— Вагоны как, говорю. Не о твоем же настроении мне спрашивать. У меня на это, извини, друг, времени нет.

Услышав, что вагоны разгрузили, кивнул головой, хмыкнул.

— Иди отдыхай. И думай, думай, парень, как тебе дальше жить и работать.

Козырин ждал еще каких-то слов, но Кижеватов уже читал бумаги.

В этот вечер Козырин не стал ужинать, лежал на кровати, ворочался, пытался заснуть… Сосчитал до тысячи, поднялся и закурил. На переплетах оконной рамы лежала роса, на дороге зябко покачивался свет фонарей, и тени сосен ползали вправо-влево. Тянуло холодом. И тревогой.

И сейчас, в кабину, прямо в лицо, тоже тянуло холодком. Козырин оставил дверцу чуть приоткрытой, и в нее дуло. Он захлопнул дверцу и закрыл глаза. Не хотелось ему сейчас никуда ехать, ничего не хотелось делать, никого видеть. Вот разве только Надежду, но она далеко… И он продолжал сидеть — один в машине, один в большом, холодном, заваленном снегом лесу, — продолжал против своей воли всматриваться в себя, прежнего.

Через шесть лет после начала работы Козырина в райпо на одном из кабинетов появилась новая яркая табличка: «Козырин П. С., директор объединения розничной торговли. Прием по личным вопросам в пятницу с 14.00 до 17.00».

Самое трудное в новой должности, к чему никак не мог привыкнуть Козырин, так это к приему по личным вопросам в пятницу с четырнадцати до семнадцати…

Дверь широко распахнулась, и под крепкими шагами жалобно заскрипели доски. Хирург райбольницы Свешников, в штормовке, в резиновых сапогах, в вязаной шапочке, лихо сдвинутой на ухо, как всегда, торопился. Сегодня, судя по одежде, наверное, на рыбалку.

— Привет советской потребкооперации! Слушай, Сергеич, я со шкурной просьбой. Вчера домой звонил, тебя не было. У вас мебель подбросили, мне гарнитур спальный нужен. Черкни на базу записку, сегодня заскочу, гляну.

Козырин удивился, не мог понять — откуда всегда все узнают, какие когда поступают товары. Вагон с мебелью пришел только вчера вечером, еще не разгружался, а вот же, знают… Свешников не присаживался, поглядывал в окно, на улицу, где стояла его машина.

— Знаешь, Николай, — Козырин заговорил и поморщился — голос был негромкий, извиняющийся. Теперь Петр Сергеевич редко терялся, не то что раньше, потому как старательно, каждодневно выбивал из себя стеснительность, но иногда с такими, как Свешников, она прорывалась. — Придется подождать тебе, в прошлом месяце машину продали, ковер. Понимаешь, ты ведь не один, да и я в каком положении…

Свешников снял шапочку, сел и посмотрел чуть насмешливо. Козырин поморщился.

— Сергеич, что-то ты не то говоришь. Надо мне.

Козырин накалился:

— Нет. Чем ты лучше других?

Поначалу Свешников отказ принял за шутку, теперь, поняв, что разговор идет всерьез, нахмурился, глаза у него потемнели, губы подобрались и будто поблекли.

Выходя, он стукнул дверями, и Козырину стало неудобно. Хотел уже выглянуть в форточу и позвать Свешникова, но остался сидеть на месте. Чертыхнулся, рука потянулась в нижний ящик стола, где лежала пачка сигарет.

Но покурить спокойно ему не дали. Снова стук в дверь — и на пороге очередной проситель. Козырин, внимательно выслушав, отвечай и с нетерпением ждал, когда закончится прием по личным вопросам.

Последней в кабинет — вот уже не думал — зашла бабка Фетинья, дальняя родственница по отцу.

— Войтить можно, Петр Сергевич?

— Проходи, бабуся, проходи, садись. Что нового в деревне?

— А ничё нового-то нету, по-старому. Мать тебе привет сказывает.

— Передай, что в следующую субботу приеду.

— Передам, Петр Сергеич, передам. Я ить вот чё пришла. Печень у меня захворала, врачиха лекарство прописала, а купить не могу. Ты, поди, с начальником-то аптечным знаешься, посодействуй, помоги старухе. Не помню, как оно называется, шибко мудрено, тут вот прописано.

Она протянула рецепт, в котором он с трудом разобрал название лекарства. Звонить в аптеку не хотелось, по опыту знал, обязательно что-нибудь попросят взамен. Но бабка смотрела с надеждой, и, вздохнув, он набрал номер.

Сложив руки на коленях, Фетинья слушала разговор, смотрела, как Козырин записывает что-то на календаре.

— Иди, бабуся, в аптеку, к заведующей. Дадут тебе лекарство, скажи — от меня.

— Дай бог тебе здоровья, Петр Сергеич, дай бог. Возьми-ка вот семечек жареных, боле у меня ничё нет.

Бабка вытащила из кошелки белый мешок с семечками, поискала глазами место — куда бы пристроить. Козырин возмутился, закричал:

— Убери, бабуся! Кому говорю? Не надо!

— Как не надо, Петр Сергеич! За так и чирей не вскочит.

В этом она была твердо уверена и, как ни злился Козырин, семечки назад не забрала.

Прием по личным вопросам закончился, надо было еще съездить на базу, но Козырин не шевелился, тупо смотрел на белый мешочек. Вздрогнул от телефонного звонка.

— Козырин? Это Воронихин. Где Кижеватов? В командировке? Ты чего там шебутишься? Да очень просто. Почему Свешникову мебель не продал? Все я лучше тебя знаю, не читай морали. Такие специалисты на дороге не валяются, ему на кафедре место предлагали. Он уедет, где хирурга найдешь? Никто за спасибо работать не будет, ты что, не понимаешь? Короче, продай что он просит, и никаких. А на будущее будь поумней.

Словно наяву, увидел Козырин внимательный воронихинский взгляд и, не отдавая себе отчета, как человек, отдергивающий руку от горячего утюга, заторопился:

— Да, я понимаю…

— Вот и отлично, что понимаешь, — властно оборвал Воронихин. — Бывай здоров.

Долго еще сидел Козырин в пустом кабинете, ни о чем не думая, ничего не делая. Странно легкой и светлой была голова, словно и не прожил самого трудного дня недели — приема по личным вопросам.

Кижеватов, вернувшись через несколько дней, узнал о случае со Свешниковым, вызвал Козырина к себе и долго воспитывал. А закончил обычными в таких случаях словами:

— Думай, парень, думай.

Козырин старательно думал.

Думал о самом себе. Вспоминал учебу в институте, где ему с первого курса прилепили кличку «кержак» — за нелюдимость и упорство в учебе, вспоминал, как разгружал по ночам вагоны, чтобы сшибить двадцатку до стипендии, как сам чинил и отглаживал старенький костюм, единственный на все случаи. Ему неоткуда было ждать помощи и не на кого было надеяться, кроме как на самого себя. Обеспеченную жизнь, о которой он мечтал, Козырин тоже хотел выстроить сам. Сам-то сам, но ведь он жил среди людей и зависел от них. «Стоп!» — неожиданно остановил самого себя Козырин. — «А почему я должен зависеть от них, а не они от меня? Почему? Ведь у меня есть все, чтобы поставить их в зависимость. При нынешнем моем положении они стремятся ко мне, как мошки на свет. Почему я должен на кого-то оглядываться, пусть оглядываются на меня!»

За лесом гулко и упруго простукал поезд, нарушил тишину. Козырин зябко передернулся, включил свет и неторопливо поехал домой.

12

Если твой помощник глупее тебя, значит, ты дурак. Если он умнее тебя, значит, ты дурак еще раз.

Такая поговорка была у Воронихина. Придумал он ее давно, гордился ею и никогда не нарушал. По поговорке этой и подбирал себе помощников: не хотел быть ни умнее, ни глупее их, хотел быть на равных. К Рубанову присмотрелся, когда тот еще руководил комсомолом в соседнем районе. Все, что он узнавал о нем, нравилось. Парень деревенский, закончил университет, работал директором школы. Надеется только на самого себя и на свою голову. Положив глаз, Воронихин уже не терял Рубанова из виду. Проследил, как тот с отличием закончил партшколу, как потом перешел в обком. Незаметно для других Воронихин постарался сделать так — а к нему в обкоме прислушивались, — чтобы новый инструктор курировал Крутояровский район. Когда же пришло время провожать второго секретаря на пенсию, Воронихин сумел убедить всех, что на освободившийся в Крутоярове пост лучшей кандидатуры, чем Рубанов, не найти.

Чем же так приглянулся этот парень видавшему виды, седому и, кажется, все познавшему Воронихину? Ответ на этот вопрос у него был. Он вообще не мог терпеть и не мог спокойно жить, если на какой-то вопрос не находил ответа. Еще давно с присущей ему наблюдательностью заметил, что все чаще и чаще дают о себе знать молодые партийные работники. Ребята, родившиеся сразу после войны, краешком хватившие лиха, они спешили жить стремительно и без оглядки. Вовремя заканчивали институты, успевали поработать, узнать жизнь. Знания жизненные, слившись с книжными, неожиданно выводили на сцену этих молодых, самостоятельных и — главное — небоязливых людей. Время работало на них, они не знали перегибов и не любили оглядываться на авторитеты. Если твердо верили сами — им было этого достаточно. Правда, не замечалось у них удали, размашистости, что больше всего ценилось в молодость Воронихина. Наоборот, эмоции прятали в себе, оставляя только одно — дело. Даже в одежде, в строгих, отутюженных пиджаках, в аккуратных, ловко сидящих рубашках и старательно повязанных галстуках, были они отличны от тех, кого он знал раньше.

Воронихин умел заглядывать вперед и, заглядывая, видел — погоду на завтра будут определять отутюженные, суховатые, по его мнению, ребята.

После первых же месяцев работы с Рубановым он похвалил себя за проницательность. Тот проявил такую цепкую хватку и умение, что оставалось только удивляться. У него было чему поучиться даже Воронихину. Но и Рубанов еще больше мог поучиться у первого. Таким образом, они были на равных.

Но вот прошло полгода, и Воронихин вдруг почувствовал, что за каждым шагом Рубанова он следит с ревностью, следит внимательно, стараясь ничего не упустить. Сначала удивлялся, не понимая, откуда взялась ревность. Но так как терпеть не мог иеясностей и вопросов без ответов, то скоро догадался — Рубанов раздражает тем, что у него на многие вещи другой, отличный от Воронихина, взгляд. И это уже давало о себе знать. Воронихин дожидался случая, чтобы поговорить напрямую.

Сегодня такой случай выпал. В райкоме они засиделись допоздна, а день выдался тяжелый, суетный, и к вечеру Воронихин осоловел от усталости. Стряхивая с себя тяжесть, решительно убрал в стол бумаги и с хрустом потянулся. Вспомнил, что у него есть заварка с душицей. «Вот и хорошо, попьем чайку, а заодно и потолкуем». Он взглянул на сидевшего напротив Рубанова.

В ответ на предложение побаловаться чайком тот согласно кивнул, тоже сложив бумаги в папку, унес их в свой кабинет и вернулся с банкой кофе. Перехватил вопросительный взгляд Воронихина и пояснил:

— Привык к кофе со студенчества. Друг присылает.

— Ладно, подождем, когда твои запасы кончатся. — Воронихин негромко рассмеялся и, не желая больше темнить, заговорил откровенно: — Есть слухи, что второй секретарь принципиально не пользуется райкомовским буфетом, а за мясом ходит по воскресеньям на базар. Верные слухи или нет?

Рубанов включил чайник, поднял на Воронихина глаза. Видно было, что он обдумывает ответ. Воронихин не торопил, ждал, расхаживая по кабинету. Когда он узнал о том, что второй ходит на базар, он невольно подумал: а не зарабатывает ли Рубанов таким дешевым способом себе авторитет? Вот, мол, какой я честный и принципиальный… Конечно, дело касалось не только походов на базар. Черт с ним! Нравится — пусть ходит. Рубанов, в глазах Воронихина, покушался на установленный порядок. Несколько дней назад приезжал Панюшкин и жаловался, что второй дал ему хорошую взбучку. В Крутоярове проходил областной семинар работников Сельхозтехники. Он, Панюшкин, как ему и было велено Воронихиным и как делалось раньше, все приготовил в колхозной столовой для гостей. Посидят местные мужики с приезжими, поговорят, нужные знакомства завяжут, глядишь — чего и выпросят, да и потом, когда появятся в областной Сельхозтехнике, будут там уже не чужими людьми… Все прекрасно понимали целесообразность застолья, а Рубанов не понял. Отозвал Панюшкина в сторону и велел все лишнее со стола убрать. Но и этого мало! Сам расплатился за обед, и другим пришлось лезть в свои карманы. Гости уехали недовольными. Вот и попробуй теперь к ним сунуться, в областную Сельхозтехнику, попросить чего-нибудь…

Воронихин ждал ответа.

— Вас интересуют, Александр Григорьевич, не столько мои посещения базара, сколько моя точка зрения. Вот она — дополнительные привилегии районным руководителям до добра не доведут.

Воронихин удивленно вскинул брови и остановился. Вынул из карманов руки и начал их осторожно потирать — явный признак недовольства. Рубанов нахмурился, но говорить не перестал. Его глаза смотрели по-прежнему прямо.

— И считаю, что нам такое положение надо поправить.

— Точнее сказать, ты уже начал поправлять. После статьи в газете вызвал к себе Козырина и стал накачивать за то, что он оставил под прилавком пару каких-то банок. Несерьезно…

— С этого и надо было начинать. Речь в конечном счете не о банках, а о системе. Козырину разговор не понравился, и он побежал искать у вас защиту.

— Он не из тех, которые бегают, — улыбнулся Воронихин. — Он ходит.

И улыбка Воронихина, и его сегодняшний разговор настораживали Рубанова, он чувствовал, как в нем с каждым сказанным словом растет тревога, пытался ее подавить, но она росла, явно подсказывая, что этот нелегкий разговор — только начало… И снова вспоминалась встреча с Козыриным.

Рубанов вызвал его в тот же день, когда в газете опубликовали материал Агарина. Козырин опоздал часа на два и в ответ на замечание спокойно возразил, что у него, кроме визитов в райком, есть и другие дела. После такого выпада Рубанов несколько смешался, но быстро овладел собой и говорил с Козыриным жестко. Говорил, чтобы прекратили торговлю по запискам. Козырин молча выслушал и пообещал завтра же выложить весь дефицит на прилавок, но серьезно, без насмешки предупредил: если начнется давка и кому-то поломают ребра — он не ответчик. Рубанов взорвался. Это была старая, знакомая и заезженная, как кляча, отговорка. Боишься очередей? Отправь все в детские сады и в школьные буфеты! У Козырина удивленно полезли вверх брови. Его удивление было не наигранным, а естественным. И оно озлило Рубанова, как злил и тревожил сейчас разговор с Воронихиным.

— Ну что ж, Юрий Васильевич, твоя точка зрения мне понятна. — Голос у Воронихина был спокойный, хотя в потирании рук прорывалось раздражение. — А теперь выслушай меня. За последние четыре года я похоронил трех председателей колхозов. Ни одному из них не было и пятидесяти. Мужики работали на износ. Я же по долгу службы жал и давил на них, вынужден был жать и давить. Эти смерти, по правде сказать, в какой-то мере и на моей совести. Так неужели председатель не имеет права что-то получить за свою адскую работу? А? Ответь мне. Только честно. Неужели не заработал?

Нет, все-таки они на разных языках толкуют!

— За свою работу, Александр Григорьевич, все мы получаем зарплату. Ту, которую посчитало нам нужным дать государство. Это — одно. А второе…

Тут Рубанов рассказал о своей поездке в один из совхозов, где он побывал всего день назад. Совхоз организовали недавно, на базе бывшей колхозной бригады. База — одно название: старенькая контора, два полуразвалившихся коровника и тесный гараж. Директор же, которого Воронихин перетащил из соседнего района, первым делом отгрохал себе особняк. Еще не ударив палец о палец, чтобыч поднять хозяйство, он уже считал, что имеет полное право получать блага. А на ферме недавно начался массовый отел коров, телят некуда было девать, и их, чтобы не померзли, раздавали по дворам. Рубанов разговаривал со скотниками, с доярками, напоминал, что самое главное сейчас — предотвратить падеж. Говорил с людьми и удивлялся, что они еще слушают его, Рубанова, и слушают директора совхоза, пусть и с равнодушными глазами, но слушают…

Воронихин молчал, поглаживал руки. Потом выключил чайник, отодвинул его в сторону — какое уж тут чаепитие! Рубанов, отвернувшись, смотрел в окно, за которым стояла темная зимняя ночь.

— Тяжело нам будет с вами работать дальше, Юрий Васильевич.

— Что же делать… — Рубанов пожал плечами.

13

Такой непутевой зимы, как в том году, в Сибири давно не видели. После морозов и метелей разом потеплело, а как-то ночью, под шумный сквозной ветер, пошел дождь. С крыш лилось. Заборы наутро стояли черные, снег напитался тяжелой влагой, покрылся сверху жесткой коркой. Гололед на улицах был жуткий, прохожие ходили, растопырив руки, словно по жердочке, а не по тротуару. Машины ползли буквально на ощупь.

Так начался памятный для Андрея день. И дело, которым он занялся, тоже было обычным — Андрей пошел проверять жалобу. В одном из каменных домов плохо топили.

В последние годы на окраине Крутоярова, на пустыре, один за другим стали подниматься трехэтажные дома из белого кирпича. Они скоро заняли весь пустырь и начали подпирать деревянные избы с хлевами, банями, садиками, подпирать и отодвигать в сторону. Меж трехэтажных коробок образовался большой двор с хилыми редкими деревцами и цветочными клумбами.

Сейчас двор, на котором снег был прикатан машинами и обледенел, напоминал большой каток. Андрей осторожно пробрался по краю, вошел в первый подъезд нужного дома. Через несколько минут его окружили сердитые жильцы! Даже принесли и сунули под нос маленький комнатный градусник.

— Да тут еще хоть четырнадцать, а вы вот к учительнице поднимитесь, на третий этаж, посмотрите — сколько у нее. Фукалки изо рта вылетают!

Как мог, Андрей успокоил жильцов, попутно про себя послал сто чертей начальнику коммунхоза, поднялся на третий этаж, позвонил в названную ему квартиру. За дверью играла негромкая музыка, звонок словно спугнул ее, музыка смолкла.

— Вам кого? — на Андрея из проема двери смотрела невысокая темноволосая девушка в коротком домашнем халатике.

Андрей молчал. Перехлесты снега на дороге, маленькая фигурка на обочине, тусклое мерцание лампочки в кабине и — знакомые глаза, из которых лился теплый, домашний свет. Мамин свет.

— Что вы так смотрите? Вам кого?

Андрей молча шагнул через порог и даже чуть наклонился, чтобы получше разглядеть девушку. Она удивленно отступила от него.

— Да вы не бойтесь, — только сейчас догадался заговорить Андрей. — Я по делу.

Девушка пропустила его в узенький коридор махонькой однокомнатной квартирки.

— Я по делу, — повторил Андрей, не отводя от девушки глаз, разглядывая маленькую темную родинку на тонкой и нежной шее. — Я из редакции. Письмо ваши жильцы написали, что в доме холодно.

— А правда холодно. Я возле плитки греюсь. Да вы проходите.

Андрей прошел. В комнате в самом деле было холодно, даже раскаленная электроплитка не помогала. Девушка поправила воротник халатика, закрыла пальцами темную родинку на шее, улыбнулась.

— Пока у плитки сижу — ничего…

Все ясно. Проверка закончились. Пора было уходить, но Андрей сидел на табуретке и не поднимался.

— А вы меня не помните?

— Нет, не помню.

— Мы вас на машине подвозили.

— А-а, это когда пурга была.

— Точно.

— Я к ученику своему ездила… Пока родителей с работы дождалась… Хорошо, что вы попались…

Девушка все время улыбалась, но не губами, а глазами. Они у нее едва заметно прищуривались, и в них ярче вспыхивал теплый свет. Так до боли знакомо он вспыхивал, что Андрей, не отводя взгляда, боялся его спугнуть неосторожным словом или движением.

— А вы, значит, в редакции работаете?

— Работаю. Вы недавно приехали? Я до армии вас не встречал.

— Да скоро уже два года. Мне сначала домик дали возле магазина, знаете, маленький такой? Чуть со страху весной не померла. Коты в подпол залезут, соберутся стаями и орут. Я на кровать с ногами заберусь, дрожу. А потом тоже как замяукаю — думала, разбегутся. А они давай в пол головой биться. И ревут еще сильнее…

Маленький рассказ, видно, вырвался неожиданно для нее самой, и она засмущалась.

— У вас почитать ничего нет? — Андрей взял со стола первую попавшуюся книжку. — Можно, мне эту?

— Неинтересно будет, — мягко улыбнулась девушка. — Это по методике.

Андрей перевернул книжку, прочитал мудреное название какой-то брошюры и сам над собой засмеялся.

— Можно, я к вам так приду, в гости?

Она не удивилась, не запротестовала, просто ответила:

— Приходите. Только по-хорошему. Я пьяных боюсь. Ко мне тут как-то пьяные стучались, я так напугалась.

— Приду по-хорошему. Меня Андреем зовут.

— Вера.

…Он пришел в тот же вечер…

14

Неторопливый, уверенный голос с басовитыми нотками Козырин смог бы отличить из тысячи. Голос своего бывшего начальника Трофима Афанасьевича Кижеватова. Даже по телефону, сквозь треск и шум, через многие километры.

После девяти лет совместной работы судьба развела их: Кижеватова сняли с должности, и он уехал на жительство в город. Козырина же через некоторое время назначили председателем райпо. Он старался как можно реже видеть Кижеватова, а в последние несколько лет они вообще не встречались. Козырин не желал ворошить прошлое — он тоже был причастен к тому, что его бывший начальник худо кончил…

— Поди, удивляешься, чего старик названивать взялся? — басил в трубку Кижеватов и дышал тяжело, со свистом. — Поглядеть на тебя хочу. Будешь в городе — заскочи.

В город Козырин поехал через неделю. Сразу же захватила обычная суета, и он забыл о звонке Кижеватова и о его приглашении. Но Трофим Афанасьевич напомнил сам. Разыскал Козырипа в гостинице, где тот всегда останавливался, и скачал, что ждет в субботу вечером. Отказываться было уже неприлично. Козырин дал согласие. Отправился к Кижеватову вместе с Надеждой.

Такси мчалось по заснеженному городу, облитому ярким электрическим светом. Иногда белую снежную пелену прорывали красные искры от дуг трамваев и троллейбусов, словно вспыхивали зарницы. Сейчас бы выйти из машины, где крепко припахивает бензином, и неторопливо шагать по тихой улице, слушать, как под ногами негромко, словно крахмал, похрустывает свежий снег. У Козырина даже мелькнула мысль остановить такси, но он сдержался. Честно говоря, настойчивые приглашения Кижеватова смущали его. Зачем, для чего зовет, что нужно?

Машина проскочила мост над заснеженной Обью, вильнула в сторону и скоро остановилась возле крайнего подъезда аккуратной белой девятиэтажки. Новый, но уже основательно разбитый лифт со скрипом поднял гостей на шестой этаж. Дверь открыл сам Кижеватов. Увидев его, Козырин растерялся. Бывший шеф еще больше постарел, потолстел и обрюзг. Глаза потускнели, словно выцвели, в них не было прежнего огня, прежней уверенности.

— Ну проходи, Петр Сергеевич. И вы проходите, Надя.

— Вы что, знакомы? — удивился Козырин.

— Да, немного, — смутилась Надежда.

Козырин поморщился, но ничего не сказал.

Жил Кижеватов в удобной двухкомнатной квартире, хорошо обставленной, чистой, но без домашнего уюта, какой бывает в давно обжитых квартирах, где хозяйничают женские руки. Здесь же чистота и порядок были казенные, как в гостинице.

— Я теперь на холостяцком положении, — заметив внимательный взгляд Козырина, пояснил Трофим Афанасьевич. — Супругу похоронил, один кукую. Соседка ходит — прибирает, готовит… Ужин на столе стоит, прошу к «моему шалашу».

Они прошли в комнату, где был накрыт стол. Разговор тянулся вяло, скованно. Кижеватов расспрашивал о Крутоярове, об общих знакомых, Козырин отвечал, но и тот и другой говорили словно через силу, по великой обязанности. Надежда смотрела на них, явно чего-то ожидая.

За окном гуще, напористей повалил снег, такой белый, что его даже в темноте было видно. Кижеватов тяжело, грузно поднялся, подошел к окну, долго стоял там. Не поворачиваясь, попросил Надежду поставить чай, и лишь когда она ушла, вернулся на свое место.

— Как живешь, Козырин?

— Нормально, Трофим Афанасьевич, по-прежнему.

— По-прежнему… Вот и худо. Вообще-то правильно, чуда не бывает.

— Трофим Афанасьевич, о чем вы?

— Извини, Козырин, не надо было тебя звать, но очень хотелось поглядеть, каким ты стал с моей помощью. Ты меня переплюнул, ой как переплюнул. Вспоминаешь хоть, как с Воронихиным мне под зад мешалкой наладили? Глупый вопрос. Да, консервная банка — вот моя судьба: открыли, съели, больше не нужна, и выкинули. Но тебя, Козырин, тоже выкинут, придет время — и выкинут. Запомни это. Больше ничего я тебе не скажу.

«Старый пень, — со злостью думал Козырин. — Позвал сюда морали читать. Что, грехи решил снять, в рай собрался? Дудки, туда таких не пускают. Плохой, видишь ли, я стал. А каким ты сам был? Каким? Не можешь простить, что тебя вытурили из района? А как бы сам сделал на моем месте? А?»

Но вслух Козырин ничего не сказал, только губы под усами брезгливо вздрогнули.

Надежда вернулась из кухни с чаем. Молча выпили по чашке, и Козырин стал собираться. Кижеватов его не задерживал.

Закрыв за собой дверь, Козырин с облегчением вздохнул — больше его сюда палкой не загонишь. Раз съездил — хватит. Что было в прошлом, то было, мертвых обратно с кладбища не носят. И он, Козырин, тоже не понесет.

До моста они с Надеждой дошли пешком, а там поймали такси и скоро были в гостинице, где Козырин занимал хороший номер и куда к нему всегда приезжала Надежда.

Да, черт возьми, невеселый получился визит к Кижеватову. Так и тянуло в прошлое, но Козырин упорно сопротивлялся. Заказал по телефону ужин, а когда его принесли из ресторана, устроил с Надеждой настоящий пир, был к ней необычно внимательным и ласковым. А она все смотрела на него с немым вопросом и ожиданием, как смотрела у Кижеватова.

— Как тебе наш визит? — спросил Козырин. — Одного не пойму — зачем он меня звал? Старая калоша, морали взялся читать!

— Петя, это я его попросила.

— Что-о?

Он вплотную придвинулся к Надежде, цепко ухватил ее за плечо, глубоко заглянул в глаза. Надежда свой взгляд не отвела, не испугалась, только чуть откачнулась.

— Отпусти меня. Я его специально разыскала и специально попросила, чтобы он тебя позвал.

— Зачем?

— Ты ведь не хочешь доживать так, как доживает Кижеватов? А тебя ждет такая же судьба. — Надежда мягко сняла с плеча его руку, обхватила Козырина за голову, торопливо и жадно прижала к себе, захлебываясь от слов, заговорила быстро, сбиваясь, шепотом, прямо в ухо: — Петя, брось свои дела, живи нормально, как все! Иначе у тебя будет только один конец, конец Кижеватова, он одинокий, забытый… Ведь страшно так доживать! Петя! Давай бросим, уедем куда-нибудь! В тундру, в пустыню, к черту на кулички! Я устала за тебя бояться! Устала!

Козырин резко разжал ее руки, поднялся. Всегда спокойное лицо дергалось, кончики усов, поползли вверх, и показались ровные, крепкие зубы, казалось, что он оскалился. Но длилось это какую-то секунду, он тут же провел по лицу ладонью и словно стер внезапный оскал.

— Это было в первый и в последний раз. Слышала? В первый и в последний раз. Иначе… иначе наши дорожки разойдутся. Я живу сам, без советчиков.

Надежда отодвинулась в угол дивана и уже оттуда смотрела на Козырина, который все еще стоял перед столом, словно раздумывал, какую выбрать закуску. Стоял долго, потом обошел стол и сел напротив Надежды.

— Я никогда и никому про это не говорил: Тебе скажу. Одной. У каждого, кто живет и бегает по этой земле, есть своя философия. И у каждого она разная. У маленького человека, который смотрит снизу, она своя, во-от такая, махонькая; у человека, который смотрит сверху, она другая, побольше.

— И ты смотришь сверху… — не спросила, а как бы невесело уточнила Надежда.

— Да, я смотрю сверху. И чем больше смотрю, тем больше вижу внизу маленьких людишек. Жизнь — это конус, вот так, и наверху оказываются только самые крепкие и самые способные. Я все это понял на собственной шкуре. Оставшихся внизу и ненавижу так же, как они ненавидят меня. Они хотят быть такими, как я, но не могут и поэтому завидуют. Кижеватов не удержался наверху, свалился. А ты хочешь и меня стащить следом. Зачем я тогда карабкался столько лет? Вот так. На этом наш разговор закончен, и больше к нему мы не возвращаемся.

Он протянул руку, погладил Надежду по плечу и улыбнулся:

— Будь умницей.

15

Материал о райпо без ответа не остался. В газете появилась «последушка», в которой говорилось, что приняты меры и виновные наказаны. Рябушкин опять читал с выражением и смеялся, придерживая пальцем очки.

— А ты как хотел? — строго спросил Савватеев, выслушав Андрея. — Черкнул сто пятьдесят строк и мир перевернул? Не выйдет, братец, с налету, на дурнинку. Пойми одно — таких, как Козырин, голыми руками не возьмешь. Потеть не один день придется. Кажется мне, не столько за работу их надо критиковать, сколько в душу им влезть. В середку самую. Вывернуть наизнанку и показать. Этого они больше всего боятся, для них это хуже любого выговора. И если мы их с тобой вот так вывернем, дело свое сделаем. И конечно, факты. Любой промах — козырь Козырина, вот видишь, даже скаламбурил.

Андрей ответом остался недоволен. Вообще он был недоволен многим, что происходило вокруг него. Иногда ему казалось, что его закрутило в воронке на крутом обском перекате, вода плотно сжимается, давит, давит со всех сторон и тащит вниз. Руки и ноги натыкаются на вязкую упругость, слабеют. Рвануться бы сейчас одним махом, выкинуть тело на свободное течение, но — в какую сторону? И он крутил, крутил головой, не находя выхода.

Хорошо, что хоть оставались тихие вечера в гостях у Веры. Они становились все более нужными и необходимыми не только ему, но и ей. Чем больше они узнавали один другого, тем больше тянулись друг к другу. С детства лишенный материнской ласки, Андрей постоянно ощущал в душе нехватку тепла, и вот здесь он словно обрел его наконец.

Уходить из маленькой комнатки ему с каждым вечером становилось все труднее, а Вере все труднее было его провожать.

Последний шаг они сделали неожиданно для самих себя. Как часто случается, в обычном, спокойном течении будней они не решились бы еще долго, но подтолкнул случай.

Придя, как обычно, вечером, Андрей с удивлением увидел, что дверь в квартиру полуоткрыта, в квартире темно. Вера в пальто сидела на кухне, прислонившись головой к подоконнику, и плакала. Когда вспыхнул свет, она удивленно подняла голову, увидела Андрея и залилась еще сильнее. На расспросы ничего толкового ответить не могла, только бормотала отдельные слова да отмахивалась рукой. Кое-как Андрей отпоил ее водой, заставил рассказать, что случилось. Вера была не похожа на самое себя. Подкрашенные ресницы потекли, лицо зареванное, некрасивое.

А случилось вот что.

Шло родительское собрание десятого класса, в котором Вера была классной руководительницей. Собрание необычное, с присутствием директора и завуча. Речь шла о ЧП, которое, если по-честному, не было таким уж громом средь ясного неба. Время от времени, с промежутками в два-три года, гром такой на крутояровскую школу падал. Погромыхает, и утихнет.

Одна из учениц забеременела. И упорно не желала говорить от кого. Да теперь уже и не допытывались, поняли, что девчонка с характером. Теперь из этого случая извлекали воспитательный урок для родителей. Директор и завуч держали собрание в своих руках. Вера только сидела и помалкивала, до нее, наверное, очередь так бы и не дошла. Но тут вдруг с первой парты по-ученически поднял руку начальник ПМК Авдотьин и попросил слова. Он не торопился, наклонив голову, говорил тихо, с расстановкой, пытаясь всех приобщить к своей неотступной заботе:

— Вы прекрасно знаете, что у меня две дочери, одна в девятом, другая в десятом. Да… Получше нам надо думать, побольше тревожиться. И родителям и педагогам. Ведь только из-за нашего недогляда такое случилось. Я вот о Вере Николаевне сказать хочу. Вы отличный педагог, мы вас уважаем, ценим, прекрасно понимаем, что вы молодая… Простите, но я буду говорить до конца, раз уж у нас здесь вроде как семейный совет. Так вот. Понимаете сами, у нас тут полудеревня, все на виду. И вот сидят мои дочери у окна и комментируют: вон к Вере Николаевне молодой человек пошел. А потом еще караулят, когда он уйдет. А уходит только за полночь. Ну, все мы люди взрослые, понимаем, что ходит он не только чай пить… Но Для детей-то… Они же ведь подругам в школе рассказывают. Какой пример? Надо как-то незаметнее делать, без афиширования…

Вера сначала слушала, ничего не понимая, не доходило, что говорят именно о ней. Авдотьин передохнул, собираясь продолжать свою речь, но тут Вера по округлившимся глазам родителей, которые смотрели то на нее, то на Авдотьина, вдруг поняла, что говорят о ней. И не нашлась ничего сказать в ответ, только почувствовала, что краснеет. Вскочила и выбежала из класса, где шло собрание, успев еще уловить, как там, за спиной, разом и громко заговорили.

Сейчас, повернувшись к Андрею, Вера между всхлипами выдавливала из себя:

— Он меня… он меня… как какую-то… при всех…

Андрей сморщился. И это ей говорил Авдотьин. Тот самый Авдотьин, который всего несколько месяцев назад чуть не валялся в ногах у Рябушкина. В глазах у Андрея загорелся сухой блеск, ладони вспотели. Еще в детстве ребятишки, даже которые постарше и посильней, если замечали у Андрюхи этот блеск в глазах, улепетывали прочь во все лопатки. Доброго, застенчивого Андрея, если уж он срывался, остановить было нельзя. Оставалось только поскорей смываться; Он взял полотенце, как маленькой, вытер Вере лицо и пошел. После услышанного у него было такое чувство, словно его обшарили грязными руками.

— Ты куда?

— Я сейчас. Одну минутку. Подожди. Авдотьин жил в соседнем доме, в первом подъезде. По окнам, в которых Андрей иногда видел его, сориентировался и точно определил квартиру. Позвонил. Дверь открыл сам хозяин, в пижаме и в комнатных тапочках — видно, готовился ко сну. Андрей, ни слова не говоря, схватил его за воротник пижамы, выдернул на лестничную площадку, тихо закрыл дверь. Поудобней перехватил пижаму, скрутив ее на груди, передвинул Авдотьина от двери и стукнул затылком об стенку. Тот даже не пытался сопротивляться. Может, потому что почувствовал необычную силу, а может, от растерянности.

Часто-часто моргал, словно глаза запорошило пылью. Андрей снова потянул его на себя и еще злее двинул об стенку.

— Ты! — шепотом бросил ему в лицо Андрей. — Ты! Потаскун старый! — Ты что говорил в школе?! Что говорил?!

Человек в пижаме молчал и по-прежнему часто моргал.

И тут в тихом, сонном подъезде взвился крик:

— Андрюша!

На руке у Андрея повисла Вера. Он отпустил Авдотьина. Сначала несмело, потом пошире приоткрылись двери на лестничной площадке.

— Я руководитель! — словно у него только сейчас прорезался голос, закричал Авдотьин на высокой, визгливой ноте. — Я руководитель! Ты не имеешь права меня трогать!

— Что здесь происходит? — тигрицей выскочила из-за двери жена Авдотьина. — Он тебя бил?

Андрей взял Веру под руку и стал спускаться по ступеням, уже на улице из подъезда в спину им донесся крик:

— В милицию! Звони в милицию! Что ты стоишь, как истукан?!

Они молча ушли от этого крика.

— Давай-ка, Вера Николаевна, чайку, попьем, — весело предложил Андрей, снимая пальто. Он успокоился, вспышка прошла, и теперь был озабочен только одним — как развеселить Веру. — Знаешь, вчера чуть со смеху не умер. Иду домой, а на лавочке сосед сидит, старик там у нас один есть. Что же вы, говорит, Андрюха, газетку стали худенькую делать. Я ему давай объяснять, что стараемся, премию вот недавно в области получили, тираж повысился. Нет, говорит, худенькую, и ты мне не заливай. Я как самокрутку из вашей газетки сверну, так ночью спать не могу — кашель душит. Вы бы уж, черти, поменьше краски наваливали, а то помру не своей смертью.

— Андрей, а если он правда позвонит в милицию. Что тебе будет?

— Посадят. Сухарей насушишь?

— Я ведь серьезно.

— Хватит, Вера, не бери в голову. Ничего не было. И не будет больше. Я не допущу, чтобы в нас грязью кидали. Я, может, всю жизнь ждал… А-а! Чаю сейчас накипятим, музыку включим. Синий, синий, синий март синью глаза мне моет, синий, синий, синий март ворота весны откроет. Правда, хорошо сказано? Я даже не помню, где читал, кто написал. А как март подходит, так сразу начинаю повторять: синий, синий, синий март синью глаза мне моет…

Они поставили чайник и стаканы на широкий подоконник, сами сели рядом, включили музыку и выключили свет. В окно при ясном лунном свете виделся бор, большая поляна, несколько кривоватых сосенок на ней. Когда редкие машины заворачивали на повороте, яркие лучи фар ударялись в сосенки, и казалось, что они вздрагивают от неожиданности. В открытую форточку влетал упругий холодный ветерок и заносил в маленькую комнатку запах сырого снега, оттаивающей земли, горчинку первых костров с крутояровских огородов.

Медленно-медленно тянулось время, словно обещало впереди бесконечную ночь. И она стала для них длинной-длинной. Едва только Андрей засобирался домой, как Вера тихо придержала его за рукав:

— Не уходи. Оставайся…

Утром Андрей осторожно поднялся, осторожно, чтобы не разбудить Веру, оделся и вышел на улицу. Яркий, солнечный день стоял на дворе. И при этом ярком, солнечном свете Андрею все было ясно.

Первым делом пошел к Нефедычу и попросил, чтобы тот съездил с ним «в одно место».

— А куда ехать-то, далеко? — спрашивал Нефедыч, уже подыскивая причину, чтобы отказаться.

— Да свататься! Давай быстрее!

— Куда?

— Свататься, говорю! И приданое сразу заберем!

— Ты гляди, быстрый какой… — пробормотал Нефедыч не то с одобрением, не то с осуждением.

Вера еще спала. Сонную, Андрей подхватил ее на руки и, сбиваясь, торопливо зашептал:

— Собирайся, поехали. — Осторожно посадил на диван, ткнулся лицом ей в колени. — Глупо, конечно, что так. Но зачем тянуть? Собирайся, поехали.

— Куда, Андрюша?

— Поедем ко мне, будешь жить у меня и будешь моей законной женой. Только не отказывайся!

— Андрюша, да как же это… Ты сам на себя не похож…

— Конечно, не похож. От страху это, Вера. А вдруг откажешься?

— Дай мне хоть переодеться.

— Переодевайся. Нефедыч, где ты? Вещи таскать будем!

В понедельник утром Рябушкин встретил Андрея хохотком.

— Ну, милый мой Андрюша, ну, отколол номер… Как ты его? Об стенку, значит, головой? А он: «Я руководитель!» Умру, не встану.

И Рябушкин снова хохотал.

— Интересно, будет жаловаться или нет? Если пикнет, ты, Андрюша, отбрасывай лишнюю скромность, набирай номер и напоминай ему, что в этом кабинете, точнее, в лесу было. Он сразу успокоится. Скажи, что еще жене позвонишь. Вот хохма будет!

— Да иди ты! Буду я еще пугать его из подворотни.

Рябушкин перестал смеяться, поправил указательным пальцем очки. Он уловил раздражение в голосе Андрея.

— А ты не торопись, милый Андрюша, посылать меня куда подальше. Такие, как Авдотьин, живут по библейскому принципу, чуть переиначенному: обгадь своего ближнего, ибо ближний обгадит тебя и возрадуется. Ты не торопись, Андрюша, ты еще не знаешь таких типов.

Но Андрей уже не мог остановиться:

— Попугивать, как ты, я не буду. И гадости их собирать — тоже.

— А они тебя, Андрюша, съедят. Ам — и нету мальчика. Кулаками, дорогой мой, им ничего не докажешь. Хорошо, случай такой, да и в милицию он не пожаловался, а то бы уже пятнадцать суток отбывал. У них, Андрюша, вес и положение, значит, и воевать надо по-другому.

— А-а! — махнул рукой Андрей.

— Как знаешь. — Рябушкин, насупясь, склонился над бумагами.

Со дня на день на Оби ожидали ледохода.

Андрей всегда любил это время и в выходной день, с утра, вместе с Верой отправился на реку. Берега уже освободились от снега, посерели, а сама Обь еще лежала под синеватым льдом, изъеденным солнцем, готовясь вот-вот вырваться, забурлить и с силой плеснуться на свои крутояры, в протоки, в старицы и на заливные луга.

Под старой кряжистой сосной Андрей с Верой разложили маленький костерок, подкармливали его сухими ветками и поджаривали на прутиках нарезанное ломтиками сало, прихваченное из дома. Над головой, высокое и бездонное, стояло весеннее небо, в котором тонул и растворялся человеческий взгляд, внизу, под ногами, пробивалась среди прелых прошлогодних листьев пока еще робкая травка. Птицы пробовали голоса, и они звонко, далеко слышались.

Мощный треск расколол реку. Он рванулся от берега к берегу, распарывая лед. Обь приходила в движение. Треск сменился неясным шорохом, напоминающим звук шуршащих листьев, постепенно шорох набирал силу и вскоре перешел в ровный, сильный гул.

Вера и Андрей замерли, пораженные, той картиной, которая разворачивалась у них перед глазами.

Захрустели, переламываясь, льдины, они налезали друг на друга, взблескивали, как рыбы, бело-синими боками, толкались вниз по течению и бились в берега, оглушительно лопались. Страшная сила несла их, и, казалось, не было ей ни конца ни краю. Замешивалось тугим тестом ледяное крошево, а легкий, еще холодный ветерок нес во все стороны громкие, радостные звуки. Какое дело ему, ветру, кто их услышит?! Он извещал всех, кто хотел и не хотел слушать, что наступило на этой грешной земле еще одно яростное обское половодье…

16

Май стоял по-летнему жаркий. Несколько раз перепадали короткие, но густые, с грозой дожди. Лучше погоды для посевной нельзя было и придумать. Андрей в эти дни почти не вылезая из командировок и физически ощущал, как входит в него незнаемой прежде силой и яростное цветение, и синяя даль окоема за озимыми полями, и мощный разлив мутно-желтой в это время Оби, и бесконечность широких проселков — все наполняло не испытанным раньше до такой остроты чувством жизни. Жить — вставать рано утром, целовать в щеку заспанную Веру, наскоро, под ворчание тети Паши пить чай и бежать в редакцию, где вечно недовольный Нефедыч уже выгонял из гаража машину. И целый день — пылящие перед глазами проселки, зеленые полевые вагончики, черные, как негры, механизаторы и сеяльщики с ослепительно сверкающими зубами, разговоры накоротке, торопливые записи, когда от тряски в машине буквы разъезжаются и становятся похожими на каракули.

Андрею хорошо писалось. Находились простые и точные слова, почти во всех людях, о ком он писал, виделось ему то же самое удивление жизнью, красотой земли, на которой жили. Иногда казалось, что он находится на гребне высокой волны и она несет его дальше и дальше, наполняя сердце тем самым чувством, которое, наверное, и называется счастьем.

В Полевском создали безнарядное звено. Руководить им согласился Самошкин. Он набрал к себе молодых ребят, чем несказанно всех удивил. Сейчас звено «на ходу рвало подметки», как говорили в совхозе. Андрей собирался поехать к ним, с нетерпением ждал, когда ребята закончат посевную. Но поехать пришлось раньше. Вызвал Савватеев и, приглаживая обеими руками седую шевелюру, сообщил:

— Слушай, Андрей, только что из Полевского звонили. Там Самошкин со своими цыплятами вроде рекорд поставил. Надо на первую полосу дать. Придется тебе ехать. Позови Нефедыча.

Но оказалось, что у редакционного «газика» действительно лопнула «ряссора».

— А что я говорил! — с торжественным видом объявил Нефедыч редактору. — Что я говорил? Она хоть и железная, а все равно ломается, ряссора-то…

Савватеев его не дослушал, выпроводил из кабинета.

— Придется, Андрей, на попутке. Делать нечего.

— Доберемся.

Попутная машина подвернулась удачно, и скоро Андрей уже был в Полевском. Секретарь парткома на своем мотоцикле подбросил его до полевого стана.

Звено Самошкина обедало, расположившись на зеленой лужайке возле вагончика. Белые алюминиевые миски стояли прямо на земле, рядом, на газетах, лежал крупно нарезанный хлеб, Андрея встретили шутками:

— Я же толковал, что сегодня и пресса приедет.

— Эй, мужики, давай в баню — интервью будут брать!

— А я, как назло, фрак и манишку дома забыл, что ж, в робе на портрете красоваться?

— Сразу ставлю условие: ценя фотографировать только с Люсенькой, и только в обнимку.

Дородная молодая повариха прыснула и заалела круглым лицом.

Зубоскаля, ребята приподнимались с земли, протягивали Андрею крепкие, мозолистые ладони. Он уже не раз бывал у механизаторов Полевского. И у него потеплело на сердце — приятно сознавать себя своим среди молодых, загорелых и пропыленных ребят.

Иван Иванович, отобедав, лежал в тени вагончика и, шевеля губами, что-то записывал в толстую общую тетрадь. Андрей знал, что в такие минуты его лучше не беспокоить, и подходить не стал.

— Ты их не слушай, — густым тягучим басом заговорил Леха Набоков, не разводя сдвинутых над переносицей мохнатых черных бровей, сейчас серых от пыли, — супчику лучше похлебай, пока они назубоскалятся.

Поднялся, нашел чистую миску, сам налил супу и поставил перед Андреем.

Отказываться Андрей не стал. Пока он управлялся с супом, Иван Иванович закончил подсчеты, закрыл тетрадь и объявил:

— Сработали мы, мужики, кажется, не хреново.

Андрей отложил ложку и достал блокнот. На вопросы ребята и сам Самошкин отвечали подробно, толково. Больше уже никто не шутил. Андрей добросовестно записывал цифры, а сам думал, как он опишет зеленую лужайку, людей, обедающих на ней, как у них после напряженной работы еще не отошли, дрожат руки и масляные капли супа выплескиваются из ложек. Напишет, что у могучего увальня Лехи Набокова родилась дочь, а шустрый и острый на язык Серега Востриков, сменив трех сеяльщиков, почти сутки не слезал с трактора…

— Андрей, ты напиши, что шеф у нас машину наконец купил, — сообщил Серега. — Два года продавали.

— Купил, — смутился Иван Иваныч, поглаживая на подбородке седоватую щетину. — Помогло, видать, письмо.

— Слушай, Андрей, ты растолкуй мне, бедному крестьянину, что у нас стало твориться, — продолжал Серега Востриков. — Вот наш шеф. Тридцать лет землю пашет. Машину эту, можно сказать, горбом заработал. А в прошлом году была у нас тут дикая бригада, мужик у них пробивной такой, Кирпичом зовут.

— Нынче опять приехали, — угрюмо вставил Леха.

— Уже? Прилетели грачи! — оживился Серега. — Ну так вот. Работать они, правда, могут. Это не отнимешь. Но ведь и деньги какие им платят! Но я не про то. Уехал Кирпич отсюда на новеньких «Жигулях». Почему? Да потому, что с Авдотьиным они «вась-вась», а Авдотьин — лучший друг Козырина. Одному, выходит, сразу продают, второго два года обещаньями кормили. А?

Андрей не успел ответить, да он и не знал, что отвечать. Но тут молодой сеяльщик достал из кармана сложенную в пакетик крутояровскую районку, развернул и стал читать:

— «Из зала суда. Получил по заслугам. Скотник Приобского совхоза Б. Н. Невзоров в феврале нынешнего года своровал с фермы три мешка комбикорма».

Андрей знал, что заметку писал Травников, да он бы по стилю узнал, кто писал. Это было любимое занятие Травникова — ходить в суд, смотреть дела и писать нравоучительные заметки, к которым ни одна живая душа не смогла бы придраться — все верно, все железно, сто раз обкатано. Даже в этом он был осторожен и расчетлив.

— «Один оставил себе, — продолжал читать сеяльщик, — а два продал своей соседке, гражданке П. И. Петровой. На вырученные деньги он два дня пьянствовал и не выходил на работу. Но скрыться от правосудия расхитителю не удалось. Народным судом Б Н. Невзоров приговорен к году лишения свободы».

Прочитав, сеяльщик аккуратно сложил газету и постучал ею по колену:

— Три мешка — год. А я недавно в райцентре был, посмотрел козыринский дворец. Сколько туда тыщ вбухали — кто считал? И ничего. Человек при должности и при почете. Так и с машиной. Одним нельзя, а другим, выходит, льзя. Ну, что ты на это скажешь, пресса?

Андрей молчал, собираясь с мыслями. «Опять Козырин!» Заговорил, боясь ошибиться, медленно, с расстановкой:

— Легче всего, конечно, отмахнуться от таких фактов. Но они есть и сами по себе никуда не денутся. Значит, надо бороться. Нравственные нормы у нас еще никто не пересматривал.

— А как, как бороться?

— Для начала — самому быть честным. Чтобы иметь право сказать правду.

— Ну вот ты ему и скажи через газету! — не унимался Серега.

— Что вы к парню привязались?! — вскипел Иван Иванович. — То да потому! Он что вам, руководитель района? Да и обед давно кончился — развели тут лясы. Подымайся!

В эти дни, наполненные счастьем, Андрей не думал о Козырине, тот просто ушел из его мыслей. Но ушел ненадолго и сейчас возвращается, внося в душу раздор и смуту.

— Все, все, мужики, по местам, — поторапливал Иван Иванович.

Ребята поднимались и расходились к тракторам. Взвыли моторы, оглушая своими голосами чернеющие поля и ближние зеленые колки. Тракторы одни за другим выползали на поле, начинали чертить сеялками широкие темные следы.

Леха и кудрявый сеяльщик оставались возле своего агрегата.

— А вы что стоите? — спросил Андрей.

— Да напарник в деревню уехал. Сынишка у него заболел.

— Давай я заменю.

— А сможешь? Да и пылища такая… — Не велик пан, перебьюсь. Пошел!

Андрей заскочил на подножку сеялки. Леха неторопливо поднялся в кабину «Кировца». Стальная махина дрогнула и потянула за собой красную гряду сеялок. Над ними сразу же повисло густое облако серой пыли. Высокие колеса трактора размеренно, без сбоев, катились по пашне, успевшей подсохнуть после недавнего дождя. Серая пыль забивала нос, лезла в глаза, скрипела на зубах. Она была такой густой и плотной, что даже затрудняла дыхание. Андрей не в первый раз стоял на сеялке и теперь радовался, когда его кудрявый напарник, убедившись, что рядом не новичок, перестал то и дело поворачивать голову и коситься недоверчивым взглядом. «Мы тоже кое-что могём, братец!» — не без гордости подумал Андрей.

У кромки поля «Кировец» повернул. Легкий ветерок дул теперь сбоку и сносил пыльную тучу на ярко-зеленый березовый колок. Дышать стало легче. Сзади, когда Андрей изредка оглядывался, виден был широкий след на пашне, след на земле, в которой уже лежали семена. Пройдет немного времени, они вымахнут зелеными ростками, ростки выпрямятся, окрепнут, и в августе на черном и пустом сейчас поле будут ходить каленые волны пшеницы. А по ночам, когда они замрут, в небе над ними беззвучно и ярко станут вспыхивать и гаснуть, как искры на ветру, ослепительные зарницы.

Мысли складывались просто, сами по себе, и Андрей уже знал, что потом, так же просто, они сами лягут на бумагу.

Под вечер, когда засеяли поле и он, умывшись, выколотив из пиджака и из брюк пыль, собирался уехать на погрузчике в Полевское, Серега неожиданно сказал:

— Ты уж, Андрюха, извини, что в обед на тебя навалились. Зло берет… ну и… Приезжай еще, парень ты свой…

«Это мне надо извиняться», — невесело подумал про себя Андрей, но вслух ничего не сказал. Крепко пожал ребятам руки и бегом побежал к погрузчику.

17

Через два дня после поездки в Полевское Андрею пришлось ехать в Петровский совхоз. Отправлялся он туда вместе с Воронихиным — об этом договорился Савватеев. Петровцы за последнюю пятидневку заняли в районе первое место и через день-два должны были отсеяться. Воронихин хотел лично поздравить механизаторов, а Андрей, как всегда, должен был дать на первую полосу снимок и репортаж.

В десять часов утра он уже сидел в коридоре райкома. Первый запаздывал, видно, его задерживали в кабинете какие-то неотложные дела. Вышла секретарша из приемной и попросила извинить за задержку.

Андрей редко встречался с Воронихиным — за полтора года раза три-четыре, и всегда страшно волновался при этих встречах. Почему волновался — не знал сам. В первом секретаре райкома ему все казалось необыкновенным: слова и жесты, манера говорить — все было наполнено для Андрея особым смыслом. Как маленький хилый мальчишка с завистью смотрит на взрослого сильного мужчину, так литсотрудник районки смотрел на первого.

Еще перед началом посевной, на одном из совещаний, Андрей слушал Воронихина и даже сейчас, почти через месяц, помнил то чувство, которое испытывал.

Невысокого роста, коренастый, чуть наклонив лысоватую голову, Воронихин подошел к трибуне и начал говорить. Очень тихо. Приходилось напрягаться, чтобы услышать. В зале перестали шаркать ногами, смолк шепот, установилась тишина. А Воронихин поднимал и поднимал голос, и его нельзя было не слушать — такая страсть и сила звенели в словах:

— Каждый из нас должен быть в ответе за хлеб! Каждый!

Андрей слушал, и ему хотелось прямо сейчас, после совещания, куда-то бежать, что-то делать. Потом, несколько раз мельком встречая на полях Воронихина, видя, как он разговаривает с механизаторами (а всех механизаторов в районе он знал по имени-отчеству), Андрей восхищенно смотрел на него и любовался. Хотелось быть таким же уверенным, решительным, хотелось быть на него похожим.

Освободился Воронихин только через час. Быстрым, упругим шагом вышел в коридор, увидел Андрея.

— Извини, пожалуйста, Андрей Егорович. Дело неотложное. Здравствуй. Одну минуту. Спускайся вниз, к машине, я сейчас…

Одет Воронихин был по-походному. Старенькие хромовые сапоги, просторный серый плащ и видавшая виды фетровая шляпа. Все на нем сидело ловко, подогнанно, привычно.

Через несколько минут они выехали из зеленого райкомовского дворика, и навстречу покатился блестящий, политый с утра асфальт центральной крутояровской улицы, сильно изменившейся и помолодевшей за последние годы от новых белых зданий — узла связи, кинотеатра, гостиницы. Перед зданиями зеленели старые раскидистые тополя — деревья находились под личной охраной Воронихина, и сейчас, проезжая мимо, он мысленно еще раз похвалил себя за тот строгий запрет, который вынес строителям: чтобы ни одной ветки не было сломано.

Старые тополя, новые здания, блестящий асфальт — все делало центральную крутояровскую улицу по-особому нарядной и уютной.

— Андрей Егорович, как, по-твоему, радуется глаз на такой улице?

— Конечно, Александр Григорьевич.

— Верно. Еще лучше сделаем, дай только время. Мы эти тополя после десятого класса сажали, прутиками. Тополя-то все выросли, а из моих однокашников только три человека в живых остались. Памятник надо строить погибшим, обязательно надо. На берегу поставим, над Обью, где пристань раньше была. Мы же оттуда уходили.

Лицо Воронихина, всегда жесткое и строгое, вдруг преобразилось — стало благодушным, и он стеснительно улыбнулся, что на него совсем не было похоже.

«Спрошу, — решил Андрей. — Выберу сегодня момент и обязательно спрошу».

Он твердо верил, что Воронихин найдет единственно верный ответ на проклятый вопрос, который касался Козырина, и все расставит по своим местам.

Машину Александр Григорьевич водил быстро и аккуратно, как лихой шофер-профессионал. Скоро на пригорке забелели дома Петровского совхоза.

— Так, время у нас еще есть до обеда, глянем, чем народ дышит.

И Воронихин резко свернул с трассы, направляя машину к длинным, приземистым зданиям фермы. В районе знали, что первый не любит, когда его встречают в хозяйствах. У него была особенная манера появляться неожиданно, без предупреждения. Он сворачивал с трассы и подруливал обычно не к конторе, а к ферме или к мастерской, или ехал на поля. Посмотрит, переговорит с людьми и только тогда является к директору совхоза или председателю колхоза. И те по опыту уже знали, что немногое ускользало от внимательного, цепкого взгляда первого.

Стадо вывели на летние выпасы, пустой скотный двор встретил запахом сухого навоза и гулкой тишины. Только в дальнем углу, нарушая ее, попискивали драчливые воробьи. Воронихин прошелся по широкому пролету, заглянул в бытовку, в красный уголок, в молочный блок. Лицо его становилось все более строгим. С первого взгляда было ясно — на ферме, как только перегнали скот, все бросом бросили. В молочном блоке даже не отключили воду, и она тоненькой струйкой из незакрученного крана лилась на цементный пол. Одна половина двери перекосилась, другая валялась рядом на куче навоза. Разломанные кормушки, выбитые стекла.

— Бардак! — Воронихин закрутил кран, вытер о плащ, мокрые руки и пошагал к машине.

После фурмы заехали в мастерскую и на ток. По дороге на ток навстречу попался ветхий дед. Опираясь на самодельный костыль, он нес сетку, в которой лежали булка хлеба и две бутылки пива, Воронихин остановил машину и открыл дверцу.

— Доброго здоровья, Савелий Игнатьевич!

Дед поднял сивую голову, прищурил выцветшие, блеклые глаза.

— Не признаю. Никак Ляксандр Григорьич?

— Он самый. Садись, до дому подвезу.

— Не, я уж так, пешочком. Пока до магазина сползаю да обратно — все время быстрей. Безработный теперь, куда торопиться. В прошлом годе еще сторожил, а нынче уж не могу. Шабаш.

— А пивко-то потягиваешь?

Дед хитровато улыбнулся, показав отсутствие передких зубов.

— А чего не пить, его ить не жевать. И рассмеялся вместе с Воронихиным.

— Зубы-то надо вставить, Савелий Игнатьевич.

— В прошлом годе в Крутояровско ездил, а там очередь, сказывают, большая. Да и то правда — вставлять кому помоложе, а нам, старикам, на песочну гриву и так сойдет, без зубов.

— Нет, неправильно рассуждаешь, Савелий Игнатьевич. Я за тобой машину на следующей неделе пришлю, отвезут в больницу и там что надо сделают.

— Хлопоты лишние… ну уж раз так, — дед снова хитровато улыбнулся. — Я хоть свою старуху напоследок укушу. Спасибо на добром слове, Ляксандр Григорьич, дальше покандыляю. Мне-то нечего делать, только лясы точить, а у тебя забот под завязку. Езжай.

Улыбаясь, Воронихин закрыл дверцу, плавно тронул машину и быстро, уверенно выехал за деревню, на полевую дорогу. Она еще не пылила и, казалось, дышала свежестью, как дышали свежестью опушенные яркой листвой березы и матово чернеющие, только что засеянные поля. Воронихин быстро взглядывал на поля, на колки, на дороги и неторопливо, все еще улыбаясь после встречи со стариком, говорил:

— Вот на таких мужиках вся здешняя земля после войны и держалась. Я тут председательствовать начинал. Думалось, им век износу не будет. А вот гляди ж ты…

Андрей не узнавал Воронихина. После разговора с Савелием Игнатьевичем первый резко, прямо на глазах изменился. Обмякло лицо, потеплели глаза, а голос, обычно пружинистый и энергичный, зазвенел раздумчиво, с едва заметным дрожанием.

— А когда вы работали здесь?

— Давно, — протянул он, — а было мне чуть за двадцать. Теперь и не верится, что было…

Впереди, на поляне между двух колков, показался полевой стан. Воронихин переключил скорость и снова, без всякого перехода, стал прежним. И прежнему ему Андрей уже не осмелился задать вопрос, который так и вертелся на языке.

Машину первого уже засекли, и местное начальство было здесь в полном составе: директор совхоза, секретарь парткома и председатель профкома — тоненькая, миловидная женщина. Рядом с директором и секретарем парткома, мужиками кряжистыми, солидными, с заметно выступающими из одинаково широких коричневых пиджаков животами, она была похожа на стройную, трепетную ветелку между двумя мощными осокорями. За ними, густо дымя после обеда самокрутками, стояли механизаторы, сеяльщики, с любопытством поглядывали на приехавшего к ним первого секретаря.

Воронихин энергичным движением руки остановил директора совхоза — «извини» — и подошел к женщине, крепко, но осторожно пожал ее тоненькую руку, приветливо заглянул в лицо.

— Здравствуйте, Нина Александровна. Как осваиваетесь с работой?

Нина Александровна чуть смутилась.

— Особо гордиться пока нечем, Александр Григорьевич.

— А первое место в районе? В этом и ваша заслуга, большая заслуга. Давайте и дальше в таком же духе.

Воронихин ласково пожал ей локоть, ободряюще кивнул и двинулся к механизаторам. Здоровался и каждого называл по имени-отчеству, у многих спрашивал про здоровье домашних и при этом жену и детей тоже называл по именам. Это нравилось. Не требовалось большой наблюдательности, чтобы заметить — механизаторы с удовольствием пожимали его крепкую руку, с радостью отвечали на вопросы, то и дело раздавался добродушный хохоток. В последнюю очередь, сухо и официально, первый поздоровался с директором совхоза и секретарем парткома. Те незаметно обменялись тревожными взглядами, догадались, что обнаружен какой-то непорядок, и скоро, вот только закончится торжественная минута, им придется за этот непорядок отчитываться. Но все произошло так быстро и незаметно, что никто, кроме них троих, ничего не понял.

Воронихин достал из машины папку и зачитал итоги районного соревнования.

— Друзья! — как всегда негромко, едва слышно, сказал он, сделав перед этим паузу, как будто хотел отделить свои слова от казенного вступления. — Первое место вы завоевали своим трудом вот на этих полях. Вы сделали все, чтобы осенью на них вырос хороший урожай. — Голос постепенно поднялся и зазвенел. — За ваш труд, за вашу совесть перед пашней низкий вам поклон. Земной поклон!

Воронихин неожиданно сделал шаг вперед и склонил голову.

Нет, что ни говори, а умел он удивить нестандартностью, умел сразу расположить людей к себе. И ведь сказал-то простые слова, а как глядели на него все, кто стоял сейчас на полевом стане!

— А теперь вас слушаю. — Воронихин вплотную подошел к механизаторам. — Давайте за жизнь — что кого тревожит.

Мужики смущенно переглянулись.

— Вроде все нормально. Только вот… мелочь, правда, неудобно.

— Мелочей в нашем деле, Василий, нет. Говори. Пожилой мужик с широким лицом сдвинул на лоб промасленную фуражку, поскреб затылок сильными короткими пальцами, оглянулся на товарищей, словно ища поддержки, и негромко начал:

— Папирос у нас нет, беда прямо. Махорку вот тянем. Курить оно, конечно, вредно, но если уж не отвык…

— Разрешите, Александр Григорьевич, несколько слов, — смущаясь, вмещалась Нина Александровна. — Тут речь не только о папиросах. Перед посевной я сама ездила в райпо, составляли график выезда автолавок. Ни одной не было за посевную! Ни у механизаторов, ни у животноводов. А на бумаге график, между прочим, выполняется. Ездят автолавки только в те хозяйства, которые поближе. Да в райцентре торгуют. А рейсы пишут на наш счет. Такое вот обслуживание. И с быткомбинатом то же самое.

— Понятно. — Воронихин ободряюще посмотрел на Нину Александровну. — Разберемся. В самое ближайшее время. Будьте спокойны. Еще вопросы есть? Нет?.. Андрей Егорович, тебе тут, видно, побеседовать надо, останься, а я пока с товарищами проеду и потом вас заберу.

Воронихин пригласил директора и парторга в свою машину. Вернулись они примерно через час. Директор и парторг были красными, как после бани. Воронихин им сухо кивнул, не вылезая из машины.

По дороге, очевидно помня о разговоре на полевом стане, Воронихин наставлял Андрея:

— Обязательно упомяни об обслуживании. Обязательно. Это же черт знает что!

Андрей не удержался:

— Александр Григорьевич, можно вам задать один вопрос?

— Хоть два.

— Понимаете, я никак не могу разобраться…

Он хотел говорить спокойно и обстоятельно, но это у него не получалось. Голос рвался, и, уже не осторожничая, Андрей открытым текстом выкладывал все, что у него наболело на душе за последнее время, — свое недоумение, свою злость. Ведь получается так, что Козырин практически неуязвим. История с машинами, проданными налево, сошла ему с рук, торговля по запискам не прекратилась. А совсем недавно Андрей выяснил, что Козырин еще и скупает песцовые шкурки, расплачиваясь со звероводами дефицитом. Зачем ему столько шкурок? Значит, опять какие-то темные дела? Но важны в конечном счете не сами шкурки и не машины, главное в другом — все это делается почти явно, а иногда даже и демонстрируется. Взять тот же особняк… Козырину, занятому своими делами, уже некогда руководить райпо, поэтому и обслуживание механизаторов на поле организовано из рук вон… И последнее: глядя на Козырина, на его «красивую» жизнь, люди начинают думать, что сейчас так и надо жить. Рождается недоверие, точнее — безверие…

Воронихин молча, внимательно слушал. Когда Андрей закончил, неожиданно спросил:

— Видел вчера фильм по телевизору?

— Смотрел. А при чем здесь?..

— Помнишь, появился секретарь райкома и всю беду за один день развел руками? Вот в этом и заключается главная ошибка. Ты тоже снизу вверх смотришь и думаешь, что я всемогущий бог. Если бы все мгновенно делалось по нашему желанию… Да, в некоторых вещах Козырин, конечно, хватил лишку, и мы с него за это спросим, но идеальных людей нет. А я смотрю еще и с другой стороны и вижу, что таких работящих мужиков, как он, у нас мало. И если мы его уберем, заменить будет некем. Это жизнь, Андрей Егорович, а в ней не только белое и черное, но и полутона есть.

А ведь Козырин именно на это и рассчитывает, вдруг осенило Андрея, рассчитывает, что слегка пожурят за недостатки, а самую суть, корень — не тронут. А недостатки… У кого их в работе нет? И можно спокойно жить дальше так, как ему хочется, — на широкую ногу, радуясь, что взял власть над многими людьми, а со временем возьмет еще больше. И будет эта привычка — хватать все под себя — расти и шириться, влезать корнями в почву, как растет и влезает корнями вглубь цепкое крапивное семя, залавливая брошенную, неухоженную землю. Крапива быстрее всего растет там, где земля находится в запустении. Но ведь души, как и земля, не могут быть в запустении! Не должно в них падать и прорастать крапивное семя!

— Согласен со мной? — спросил Воронихин. Андрей покраснел, смешался от неожиданного и прямого вопроса, но врать он не умел.

— Нет.

18

Крутояровский район Воронихин принял в середине шестидесятых годов. Дела в районе были из рук вон. В области так и говорили — Крутоярово под яр скатилось. К этому времени уже немолодой Воронихин досыта наелся несладкого хлеба председателя колхоза, бил крепко помят жизнью и хорошо понимал, что поднять район будет непросто.

На третий день после пленума райкома партии, на котором его избрали первым, Воронихин рано утром выехал из Крутоярова на стареньком «газике» своего предшественника. В райкоме предупредил, что вернется только через двое суток и что связь будет держать по телефону. Он мотался по разбитым полевым дорогам, был на фермах и в мастерских, разговаривал с людьми. И чем больше ездил, чем больше разговаривал, тем сильнее мрачнел. Из той долгой и невеселой поездки, из многих разговоров ему почему-то больше всего запомнилась одна поучительная история. Он ее и сейчас помнит во всех подробностях.

Машин на уборке, как всегда, не хватало, зерно лежало на току и могло загореться. Его надо было срочно вывезти на элеватор. Колхоз как раз находился возле бойкой дороги, которая вела в соседний район, и по ней к элеватору густо шли машины. Потеряв надежду выбить дополнительный транспорт, председатель взял в колхозной кассе деньги — все сотни пятерками — и вышел на дорогу. Останавливал пустую машину, идущую в соседний район (своих ближних соседей обижать побаивался), давал шоферу пятерку, и тот сворачивал на колхозный ток, грузился зерном и ехал на элеватор. К вечеру весь хлеб вывезли.

Тем председателем был Панюшкин.

Есть в этой истории, думал Воронихин, свой смысл и своя логика.

Вернувшись из поездки по району, он заперся в своем кабинете и обложился личными делами районной «кадры», хотя большой нужды в этом не было — он почти всех знал. Составил длинный список и против каждой фамилии рисовал плюс или минус. Плюсов было мало. Да, с такой «кадрой» район не поднимешь, пришел к жесткому, но верному выводу. Людей надо было воспитывать и растить, но на это требовалось время, а за дела с него спрашивали уже сегодня: район проваливал план по молоку, не выполнил по хлебу, и даже леспромхоз, который всегда выручал, отставал.

И опять Воронихину, сидящему в своем кабинете над списком, вспоминался Панюшкин, вышедший с деньгами на дорогу.

Нужны были крутые, деловые мужики. А такие по объявлению не приходят. И Воронихин искал. Строил для них дома, давал квартиры, сам ездил в город уговаривать жен, не желающих переезжать в райцентр или в деревню. Он все делал для того, чтобы вытащить район из прорыва. Не знал ни дня, ни ночи, ни отпусков, ни выходных и того же требовал от других. Каждый центнер хлеба, каждый центнер молока, каждое успешное строительство он принимал как победу. Тащил и тащил свой тяжелый воз по трудной, ухабистой дороге от одного столбика до другого, и ему некогда было смотреть по сторонам.

А посмотреть в это время стоило. Уже через несколько лет зазвенели первые звоночки предупреждений, правда не очень громко, и Воронихин их не услышал.

Проворовался Панюшкин. Одним из первых в районе он затащил в свой колхоз шабашников, за лето они «состряпали» на центральной усадьбе два жилых дома, и председатель расплатился с ними звонкой монетой. При дележке не забыл и себя. Была ревизия. Воронихин вызвал Панюшкина и устроил такой разнос, что от того летели пух и перья. Но отпустил живым. А результаты ревизии замял.

Через год после этой истории в одном из совхозов обнаружили «подпольное» стадо. В обиходе так и говорили — подпольное. Числилось на ферме сто восемь коров, а на самом деле их было больше. «Лишние» — коровы ни по каким документам не проходили, а молоко, полученное от них, вроде бы получали от «законного» стада. Таким образом вытягивали показательную цифру.

Стадо обнаружили в самый неподходящий момент — району вот-вот, по всем расчетам, должны были присудить первое место в области по животноводству. И снова от директора совхоза в кабинете Воронихина летели пух и перья, но директор, как и Панюшкин, отделался испугом, а дело с подпольным стадом замяли, спустили на тормозах. Зато район занял первое место в области, и Воронихин, умело пользуясь этим, под шумок выбивал стройматериалы, новую технику. Для пользы дела, считал он, можно пойти и на некоторый обман. Нужны, позарез нужны результат, победа, которые давали право на оправдание самого себя и тех людей, чьи не совсем благовидные дела он хранил в своей памяти, как в несгораемом сейфе. И эти люди знали: Воронихин может простить многое, скрыть от других, сделать вид, что забыл, но никогда не простит и не забудет одного — недостигнутого результата и победы.

Район шел в гору. И в какой-то момент на этом подъеме Воронихин окончательно уверовал, что путь, избранный им для подъема, — единственно верный. А жизнь переубеждать его не спешила. В жизни, наступившей в это время, как успел убедиться проницательный Воронихин, все больше утверждался принцип: товар надо показывать лицом, красиво. И при этом обязательно уметь красиво говорить. Он научился и показывать и говорить. Этому же учил людей, которые находились под его началом.

Козырин был из их числа.

Но с недавних пор Козырин перестал оглядываться, как другие, на первого и вырывался из-под воронихинской руки. Не советуясь, приглашал в район нужных ему людей, устраивал им приемы, а отдачи от этих приемов — стройматериалов, труб или железа (да мало ли что нужно в районном хозяйстве!) — не было. Значит, Козырни проворачивал эти встречи для самого себя и не считал нужным ставить в известность первого. И это чувствовалось во всем, бросалось в глаза. Пора ставить на место — решил Воронихин.

И отдал распоряжение Рубанову готовить вопрос по райпо на бюро.

Через неделю Рубанов положил ему на стол справку, а еще через день позвонил Козырин и попросил принять. Воронихин назначил время.

Козырин появился минута в минуту, свежий, отутюженный и спокойный. Он был уверен в себе. Уверенность проскальзывала в каждом слове и жесте. Воронихин неожиданно для себя обнаружил, что его посетитель стоит с ним на равных, не поднимает голову, как другие, чтобы посмотреть снизу вверх. Это его неприятно удивило.

Козырин говорил о том, что Рубанов, готовя справку, ушел в сторону от дела. Он, Козырин, готов отвечать за недостатки в работе, в частности, за плохое обслуживание механизаторов, кстати сказать, положение поправлено. А второй секретарь, вместо данных по этому вопросу, готовит чуть ли не персональное дело о так называемом использовании служебного положения в личных целях. Козырин сделал слегка удивленное лицо, когда говорил эту казенную фразу.

Воронихин невольно отметил козыринскую проницательность — в справке, лежащей сейчас перед ним на столе, говорилось именно об этом: об использовании служебного положения в личных целях. Оставаясь спокойным и даже чуть улыбаясь, он смотрел на холеное, спокойное лицо Козырина, а представлялась ему квашня на деревенской печке — такое вот странное сравнение пришло в голову. Поставила хозяйка тесто, засунула кадушку на теплые кирпичи и закрутилась, забыла. Вспомнила, кинулась, а тесто уже через край лезет, она его в кадушку, а оно — между пальцев — обратно. Лезет и лезет, без удержу.

А Козырин продолжал говорить. Обстоятельно доказывал, что он не желает быть козлом отпущения и отдуваться в одиночку, раз уж собрались его выворачивать наизнанку. Предлагал вспомнить совсем недавние факты: чем расплачивались со строителями оросительной системы, чем расплачивались с шефами за листовое железо, чем расплачивались… Тут он сделал паузу, давая понять, что перечислять может очень долго. Пояснять дальше — что он для этих людей настежь распахивал двери склада по указанию Воронихина — не стал. Считал, что все остальное понятно без слов.

Да, вырывался Петр Сергеевич из-под руки первого, был в полной уверенности, что Воронихин не сможет его поставить на место. Слишком многое их теперь связывало. И если бы Александр Григорьевич умел читать мысли, он бы узнал, что его посетитель, сидя перед ним в эту минуту, нашел удачное сравнение — они, как альпинисты, связаны прочной веревкой, и если один начнет падать, второму надо скрипеть зубами, но удерживать, чтобы не рухнуть вниз самому. Сравнение Козырину очень понравилось, и под его аккуратно подстриженными усами появилась улыбка.

До сих пор таких слов, какие скачал сейчас Козырин, в этом кабинете не говорилось. Подразумевалось — само собой, но чтобы вслух — никогда. Воронихин видел своего посетителя насквозь, явно читал его мысли и метался между крайностями, пытаясь найти середину. И нашел. Решил убить двух зайцев: припугнуть на бюро Козырина, чтобы тот не зарывался, и одновременно замять все это некстати разгоравшееся дело. И волки будут сыты, и овцы целы.

— Петр Сергеевич, условия здесь ставлю я, а не вы. Прошу уяснить. И недостатки в вопросах торговли, на которые вам укажут, вы должны будете устранить в самое ближайшее время. Контролировать буду лично. Это первое. Второе. Слишком много сигналов о том, что вы нескромно живете. Больше говорить не буду. Предупреждаю. Если не прекратите, на следующем бюро будем слушать уже не о работе, а о вас лично.

Козырин его понял. Сухо попрощался и вышел. «Я не Кижеватов, — думал он, спускаясь по лестнице. — Голыми руками меня не схватишь, обожжешься. Кое-чему научился…»

Даром в жизни ничего не проходит, и просто так, за здорово живешь, ничто не дается. Не прошли даром для Козырина и десять с лишним лет работы в Крутоярове? Они его многому научили, главное — он перестал копаться в себе и мучиться глупыми вопросами, раз и навсегда решительно поставив на них крест. А помог ему поставить крест человек, из кабинета которого он только что вышел. Те дни он мог вспомнить и сейчас, во всех подробностях, если бы захотел. Но Козырин почти никогда не вспоминал прошлого. Только в снах, очень редко, оно иногда прорывалось к нему.

Известие о болезни матери свалилось на Козырина так неожиданно, что он растерялся, но тут же справился с собой и сразу стал действовать. Заскочил в больницу за Свешниковым, и они поехали в Канашиху.

В избе хозяйничала бабка Фетинья — подметала пол. Мать, слабенько поохивая, лежала на кровати.

— Петенька, слава богу, приехал.

— Вот врача привез. Не беспокойся. Свешников вымыл руки, покосился на Козырина с бабкой Фетиньей:

— Выйдите пока.

Долго стояли на крыльце. Бабка Фетинья взялась было рассказывать, как мать заболела, но увидела, что Козырин не слушает, замолчала. Свешников вышел, тихо притворил за собой двери:

— Собирай срочно и в больницу. Сначала рентген сделаем. В город придется везти.

Возле рентгенкабинета на диванах, обитых дерматином, сидела длиннющая очередь. Свешников открыл дверь:

— Проходите.

— В больницу, и то по знакомству. Дожили, — буркнул кто-то из очереди.

Мать стыдливо нагнула голову.

— Заходи, не слушай.

Красный свет блекло лежал на высоких стенах кабинета. Мать растерялась и отступила в угол. Козырин стал помогать ей раздеваться, потом вяло ждал, будто в полусне. Слышались глухие голоса Свешникова и женщины в очках, которая распоряжалась в кабинете. О чем говорят, было не разобрать — бубнили, мешая русские слова с латынью.

Вместе со Свешниковым отвели мать в палату, сами поднялись на второй этаж, присели там на топчан в маленькой комнатке.

— Ну, что?

— Завтра отправим в город. — Свешников отвернулся и закурил. — Снимки подождем. У меня однокашник в онкологической, я черкну писульку. Не падай духом…

В онкологической больнице подтвердили диагноз. Белая-белая палата, за окном белый-белый городской парк, обрызганный неярким светом зимнего солнца; тихо, в открытую форточку не долетало ни единого звука. Придавленный, убитый, Козырин согнулся на узкой табуретке возле материной кровати, а она гладила ему руку жаркой, потной ладонью и с придыханьями, шепотом повторяла одно и то же, что твердила всю дорогу, пока они ехали на поезде до города:

— Петенька, если уж меня бог приберет, так ты побереги себя.

— Мама, ну о чем ты…

— Знаю я. Слушай. Боле тебе никто не скажет, мать худа не пожелат.

Живешь ты, Петенька, не от чистого сердца. Не надо бы тебе начальником-то… слабый ты, народу вокруг столько вьется, все выгоду ищут… Худо это кончится, худо, оступишься — куда голову прислонишь? Друзья твои знать не захотят… Не нравишься ты мне, каким стал, плохой стал… Бросай эту работу, найди чё-нить пониже. Пообещай мне, пообещай, Петенька…

Козырин обещал и сам твердо верил, что выполнит свое обещание.

До самой весны он жил, словно в тумане. Приходил вечерами в пустую квартиру, запирался, включал телевизор и валялся на диване. На работе отбывал время. Старался смотреть на себя со стороны, и чем строже смотрел, тем больше соглашался с матерью, тем больше верил в правоту ее слов. При воспоминании о матери апатия проходила, он хватался за телефон, заказывал город и, услышав: «Состояние тяжелое», — бросал трубку с облегчением: тяжелое — это все-таки не безнадежное.

Поначалу, занятый своими переживаниями, не обратил внимания, что в райпо начала работать комиссия из области, точнее — он видел и знал, но она его абсолютно не волновала. Равнодушно наблюдал, как комиссия копает и копает, все глубже уходя в бумаги.

— Мальчишка! Мокрая курица! — кричал на него Кижеватов и стукал кулаком по двухтумбовому столу. — Ты что, не видишь — это не простая комиссия, это ж подкоп натуральный! Вместе ведь загремим. Да что с тобой случилось, парень? Мать? Что делать, все мы смертны. Крутиться сейчас надо, волчком крутиться. Все — побоку! Тяжело мне одному. Возьми себя в руки, Петр..

— Трофим Афанасьевич, можно я пойду?

Кижеватов выругался, махнул рукой.

Через несколько дней было правление, на котором комиссия докладывала о результатах проверки. Два часа, пока оно шло, Козырин рисовал в блокноте смешных человечков. Он знал, что надеяться не на что. Он и не надеялся.

— Кто еще хочет выступить? Желающих выступить не было.

Кижеватов, багровый, как из бани, свирепо рвал на мелкие клочки бумагу, но было ясно, что он еще не сдался. И его упрямый взгляд словно говорил — подождите, не все кончено.

Первым поднялся и вышел Козырин. В приемной его задержала секретарша.

— Петр Сергеич, — в глазах у нее сплошное любопытство: чем же там все кончилось, в кабинете председателя? — А вас в райком вызывают, к Воронихину, прямо сейчас.

«Сходим еще на одно чистилище». Он открыл дверь из приемной.

По улице катилась весна. Пылил асфальт, скворцы пробовали голоса в тополиной аллее, люди одеты были легко, почти по-летнему, несмотря на прохладный ветер. Разбуянившаяся речка гнала льдины и с разгона толкала их друг о дружку, дальше они плыли уже мелкими, юркими кусочками. Ребятишки суетились возле берега — втыкали в землю прутики, отмечая, как прибывает вода.

Глядя на ребятишек, Козырин вспомнил, как он однажды в детстве заскочил на льдину, а ее потянуло на середину реки, мать успела ухватить его за руку, стащила и выпорола тут же, прямо на берегу.

— А что, если в Канашиху? — вслух проговорил он. — Точно. В Канашиху. Поеду. Послушаю еще раз начальство и поеду.

Странное дело, пока Козырин поднимался по лестнице на второй этаж райкома, — постепенно отходили в сторону и его апатия, и мысли о Канашихе. По прочно въевшейся привычке он собирался в кулак, готовый слушать, сопоставлять, говорить, взвешивая каждое слово. Привычка действовала сама, не спрашивая его разрешения.

Воронихин не поднялся из-за стола, не вышел навстречу, не пожал руку, как обычно делал, — молча показал на стул.

— Что, купцы-разбойники, доигрались? Такое пятно на район ляпнуть! — А глаза меж тем словно ощупывали, взвешивали Козырина. — Сам-то как думаешь?

— Не знаю.

— Это не ответ. Мы не в детском садике, должен знать. Завтра бюро райкома.

Он не говорил о главном, а главное у него было, Козырин это понимал: ведь не для внушения же вызвал его Воронихин, не для объяснений, что хорошо, что плохо. Поэтому молчал и выжидал.

— Мы Кижеватова не раз предупреждали, он не прислушивался. И делал по-своему. Мне кажется, и ты под его нажимом химичил. Так или нет? Кижеватов у нас просто-напросто зарвался, решил, что старый авторитет у него из брони. За это и расплачиваться будет. Так нажимал он на тебя или нет? Заставлял?

Козырин молчал. Вот оно как! Вот что, оказывается, предлагал Воронихин: столкнуть Кижеватова, а ему, Козырину, остаться чистым.

— Ты сможешь на бюро это рассказать? Всю технологию вашу? — Глаза из-под очков смотрели прямо, не мигая. — Молчишь?.. Ладно, ждем тебя на бюро. Бюро — в два часа.

«И тогда мы с тобой будем толковать по другому», — закончил про себя Козырин мысль Воронихина.

— Я сейчас в деревню еду, в Канашиху, — неожиданно сказал он.

— Езжай, — кивнул первый…

Северный ветер на улице покрепчал, морозил рано обрадовавшихся теплу крутояровцев. Сразу резко похолодало. Козырин подрагивал в своем летнем костюме и торопился домой — до отъезда он еще хотел позвонить в город, узнать о состоянии матери. «Хоть бы подбросил кто», — думал он, приглядываясь к проходящим мимо машинам. Вдруг мелькнули на повороте красные «Жигули» Свешникова, щелкнула скорость, и машина на полном ходу пронеслась мимо, Свешников сделал вид, что не заметил его, — ни кивка, ни сигнала. «О братец, да ты уж никак похоронил меня. Не рано ли?»

«Не рано ли? Не рано ли?» — твердил он потом всю дорогу до Канашихи. Приехал туда уже вечером. Оставив машину во дворе, взял у бабки Фетиньи ключ, открыл дом. Были еще светло за окном, и за огородами виднелся широкий речной разлив, макушки незатопленных бугров. Мальчишкой Козырин любил с ребятишками жечь на буграх костры. Когда возвращались домой, до самого берега сопровождал их красноватый отблеск по обоим бортам лодки. В последнее время детские воспоминания, затушеванные, казалось бы, годами учебы и работы, вдруг стали одолевать его, и он удивлялся, что они самые яркие из всех, какие были в жизни. Вот тут, на дверном косяке, когда еще жив был отец, они делали зарубки, отмечая рост. Отец обещал, что как только сын дотянет до середины косяка — так сразу они идут в магазин и покупают охотничье ружье. И действительно, не обманул, купил. Козырин полез на полати и там, под старыми валенками, разыскал одностволку шестнадцатого калибра с обшарпанным, оббитым прикладом. Заглянул в ствол, в нем сплелась сеточка паутины. «Почистить бы надо». Отложил ружье в сторону и пошел за дровами. Поленница была сложена под крышей, от талой воды промокла сверху донизу: сбросить снег руки так и не дошли. Набрал охапку сырых березовых поленьев, долго возился, растапливая печку, наконец в трубе загудело, запахла, накаляясь, плита. Козырин поставил табуретку, открыл дверцу и стал смотреть на огонь. За спиной стояла тишина пустого дома.

«Вот и подобьем бабки. К чему вы пришли, Петр Сергеевич? Кто вы — дурак или, наоборот, умник? Добивался, добивался положения и благополучия, а теперь решил все выбросить широким жестом, остаться у разбитого корыта. Пойти грузчиком — с дипломом не возьмут».

Козырин резко захлопнул дверцу печки и поднялся. Понял, что с самим собой играет в поддавки. Не пойдет он никогда грузчиком, потому что уже привык смотреть сверху на людей, которые зависели от него, потому что власть над ними вошла ему в кровь, а кровь так просто не сменишь. Он нужен Воронихину, раз тот решил его спасти, нужен как работник, деловой и толковый, и он будет таким, деловым и толковым. Но только уж теперь, теперь он возьмет все сполна: и благополучия, и власти, и черт его знает чего еще — что подвернется. Еще выше поднимется над этими людьми, суетящимися вокруг него, как мухи. Сейчас Козырин ненавидел их и знал, что будет ненавидеть и презирать всегда. Он смотрел сейчас только на самого себя и видел только самого себя.

«Вы рано похоронили меня, товарищи Свешниковы, и при случае я вам это припомню. Мы еще посмотрим, мы еще поглядим. Все побоку, как говорит мой любимый шеф. Что делать, Трофим Афанасьелич, се ля ви. Немножко разыгрались нервы, немножко пустил слюни — пройдет. А теперь все побоку! Простите, но каждый играет за самого себя, не поминайте лихом…»

Дрова в печке прогорели, угли, покрываясь пеплом, еще вздрагивали синенькими огоньками. А на улице в это время пошел снег, неожиданный майский снег, густой, плавный, как будто на зиму. Под этот снег, закрыв печку, и вышел Козырин, постоял немного в ограде и сел в машину.

Свет фар ударился о дорогу, и она, припорошенная неожиданным снегом, ослепительно заискрилась. Машина рванула с места без разгона, на ухабах она мягко стукала, на поворотах припадала на один бок, по-щенячьи взвизгивала. Надрывался приемник, наполняя кабину громкими звуками, музыканты, войдя в раж, лихо высекали цыганскую плясовую. Бежали наперегонки с машиной дальние редкие колки на краю белого и большого поля. Так получалось: колки бежали вперед, а кусты сбоку дороги — назад, казалось, что поле медленно кружится. И пусть кружится. Педаль до отказа, упруго гудит за стеклами ветер. Быстрее, быстрее, надо почувствовать азарт отчаянной гонки, чтобы окончательно сбросить с себя апатию, стереть слюни. Вперед!

На бюро Козырин все грехи, и общие, и свои личные, свалил на Кижеватова. У того глаза лезли на лоб, и от растерянности он не мог сказать ничего толкового в свое оправдание. Впрочем, его уже и не слушали. Все было решено: Кижеватова сняли с работы.

Переделывать справку Рубанов отказался. Наотрез.

— Тогда придется поручить другому, — спокойно сказал Воронихин. Но внутри у него все клокотало.

— Это ваше дело. Поручайте. На бюро я буду отстаивать свою точку зрения.

— Боюсь, что ваша точка зрения окажется единственной.

— Александр Григорьевич, одно из двух — либо вы искренне заблуждаетесь, либо делаете это сознательно. Но в любом случае я обязан об этом сказать.

Воронихин не намерен был продолжать беседу. И дал это понять, поднявшись и протянув Рубанову руку.

Воронихин ошибся, думая, что точка зрения Рубанова окажется единственной. На бюро со всей горячностью того поддержал Савватеев, требуя назначить комиссию, чтобы разобраться лично с Козыриным, со строительством особняка, с распродажей дефицитных товаров. Но Воронихин вовремя взял слово:

— Давайте не будем кашу делать, божий дар с яичницей мешать. Сегодня у нас один вопрос — торговое обслуживание на посевной. Вот об этом и говорите. Очень плохое обслуживание.

Чуть переждав, убийственно, как умел только он, первый начал рассказывать о своей поездке в Петровский совхоз, о жалобах механизаторов.

Об этом же говорили и другие, снимая стружку с Козырина. Рубанова и Савватеева никто не поддержал. И так досталось мужику, рассуждали остальные члены бюро, не совсем же в грязь втаптывать. Козырина предупредили и обязали навести порядок. Он рьяно заверил, что большая часть недостатков уже устранена и впредь подобного не повторится.

Вернувшись после бюро к себе в кабинет, Рубанов положил на стол папку, долго смотрел на нее, потом в правом верхнем углу аккуратно вывел: «Козырин».

Из своего опыта Рубанов уже хорошо знал, насколько живуча неправда и как непросто с ней бороться. Положение осложнялось еще и тем, что в Крутоярове он, как говорится, без году неделя и его действия могут расценить как подсиживание Воронихина. Но и ждать сложа руки он тоже не мог. Подчеркнул написанное на папке и положил ее в стол.

19

Своим ходом шли в редакции будни.

Пыл Пылыч частенько любил повторять на летучках и на планерках: «Газета выходит для района. А район растит хлеб, доит коров и рубит лес. Значит, на страницах должно пахнуть лесом, молоком, хлебом и навозом».

Выполняя это наставление, районка, как всегда в мае, сеяла хлеб, переводила скот на летние выпасы, вывозила лес из дальних делянок на нижний склад леспромхоза, боролась за чистоту района, критикуя нерадивых хозяев, до сих пор не убравших дрова возле своих домов, и руководителей коммунхоза, которые никак не могли привести в порядок дорогу к свалке, отходы и мусор предприятия вывозили прямо в бор.

В редакции было тихо и пусто. Почти каждый день выезжали в командировки, а после работы сразу торопились по домам — у всех имелись огороды, и там тоже требовалось проводить свою посевную.

Не умолкая, раздавался бодрый голос неугомонной Нины Сергеевны. Под любыми предлогами отказываясь ехать в командировку, сидел в своем маленьком кабинете, завалив стол бумагами, Травников, сидел, не отрываясь от бумаг, а когда надо было показывать сделанное, то оказывалось, что сделанного — с гулькин нос.

— Владимир Семенович, — вызвав его к себе в кабинет, теряя терпение, рычащим голосом выговаривал Савватеев. — Ты что? Двадцать лет в редакции, неужели не уяснил, что тут шевелиться надо?!

— Э-э-э, — тянул Травников, — я ведь работаю…

Савватеев хлопал ладонями по столу и просил, чтобы Травников исчез с его глаз: «Иначе я не знаю…» На самом деле Савватеев знал — таких, как Владимир Семенович, выгнать с работы практически нельзя, ведь все остальное, кроме дела, у него в полной норме. И ко всему прочему, была у Травникова одна дельная черта — великая осторожность. Еще ни в одной газете, подписанной им, ни разу не проскочило крупной ошибки. Оставляя его за себя, Савватеев мог особо не беспокоиться.

Как всегда, не уставал говорить витиевато Рябушкин, подшучивал над Андреем. Как всегда, хмур и немногословен был Косихин. Казалось, ничто не предвещало никаких событий. Но события зрели. Только о них пока не все догадывались.

— Пригласите Рябушкина.

— Одну минуту.

Андрей положил на стол трубку и выглянул в коридор. В коридоре Рябушкина не было. У редактора и Нины Сергеевны — тоже. Нашел его Андрей в кабинете у Травникова и страшно удивился. Хотя удивляться вроде нечему. Заведующий отделом писем сидел в кабинете у заместителя редактора, и они разговаривали. Но тот, кто знал Травникова, всегда осторожного с людьми, а с приезжими особенно, никогда не позволявшего никаких фамильярностей, тот непременно удивился бы. Рябушкин улыбался и похлопывал Владимира Семеновича по плечу. Зам тоже улыбался.

Стараясь не показать своего удивления, Андрей позвал Рябушкина к телефону.

— Да, я слушаю. — Голос у Рябушкина был довольный и даже веселый. — Как договорились. Когда машина подойдет? Жду.

Он бросил трубку и кинул на стол свой крепко сжатый, сухонький кулачок:

— Вот так, Андрюша! Вот они где у меня будут, хозяева жизни!

Ничего не объясняя, сдернул с вешалки плащ и вышел из кабинета.

Андрей выглянул в окно, и ему пришлось удивиться еще больше к редакции подошла машина Авдотьина, за рулем — сам хозяин. Рябушкин в нее сел, и машина укатила.

Авдотьин привез Рябушкина к обской протоке, которая находилась ниже по течению, километрах в пятнадцати от Крутоярова. В протоке стоял катер рыбнадзора, на берегу горел костер. Авдотьин отогнал машину к кустам, поднялся на катер и через некоторое время вернулся назад. В руках он нес спущенную резиновую лодку и двух больших судаков.

— Сеть нам уже поставили, вечерком проверим. А это пока на уху.

Авдотьин был суетлив и испуган. Рябушкин молчал и строго на него смотрел.

Катер отвалил от берега и взял курс вдоль Оби.

— А может, прокатились бы? — вдруг предложил Авдотьин. — Сейчас поедут браконьеров ловить — потеха!

— У нас еще одно дело не сделано.

— А, да-да.

Авдотьин засуетился быстрее. Хозяйничать у костра он умел. Скоро в котелке закипела уха.

— Ну, за открытие летнего сезона. — Авдотьин вытащил из кабины бутылку коньяка.

— Я не пью, успокойся.

— Как — вообще?

— Ни капли.

Авдотьин долго и недоверчиво глядел на него. Подержал в руках бутылку и опустил ее на землю.

Рябушкин несколько раз хлебнул из котелка, отложил ложку в сторону, заговорил:

— Ладно, Авдотьин, ближе к делу.

Авдотьин сразу насторожился.

— Фамилия Шелковников тебе ничего не говорит? — спросил Рябушкин.

— У меня работает.

— Факты, которые я тебе по телефону цитировал, он изложил. Вот письмо. Я могу сделать так, что в редакции его не получали. Понимаешь? У тебя неделя времени, чтобы принять меры.

Авдотьин смахивал со лба пот и как завороженный смотрел на письмо.

— Но так просто я тебе его, конечно, не отдам. Слишком дорогая штучка.

— Что надо?

— Пока — абсолютно ничего. При случае расскажи Козырину, что я в принципе неплохой мужик и могу пригодиться. И все. Больше от тебя ничего не требуется.

— Понял. То есть не понял.

— Со временем дойдет.

— Вообще-то он сегодня, может, сюда подъедет.

— Еще лучше. На, держи свои факты.

Больше к этому разговору они не возвращались. Авдотьин, повернувшись боком к костру, долго читал письмо Шелковникова в редакцию, читал и пристанывал — Шелковников выкладывал подробную бухгалтерию расходования стройматериалов. Письмо жгло руки. Дочитав, Авдотьин сразу бросил его в костер. Сухая бумага вспыхнула весело и ярко.

Рябушкин лежал и, сняв очки, смотрел близорукими глазами в небо. На душе у него было радостно. Авдотьин теперь целиком в его руках. Придет время, и он так же возьмет за горло Козырина. Все будет, только нужно время. И больше не нужен будет Савватеев. Рябушкину иногда казалось, что Пыл Пылыч, как рентгеном, просвечивает его насквозь, читая самые потайные мысли. Ничего, время, время, и с Савватеевым тоже уладится. Рябушкин даже засмеялся, вспомнив свои разговоры с Травниковым. Владимир Семенович долго не понимал, о чем речь, а поняв, сразу же отказался. Но Рябушкин не отступал, а когда втолковал ему, что в райкоме Савватеевым тоже не довольны и они могут ускорить законное решение, глаза у Травникова чуть блеснули.

Слава богу, дошло.

Вечером, уже в сумерках, к костру подъехала машина. Из нее вышел Козырин и вместе с ним — невысокий, крутоплечий мужчина. Рябушкич остался у костра, а Авдотьин поспешил навстречу. Козырин что-то резко сказал, повернулся, и они вместе с мужчиной снова сели в машину.

— Занят он сегодня, — отводя глаза, пояснил Авдотьин, вернувшись к Рябушкину.

— Полно врать, голубчик. Он просто увидел меня, спросил, как я сюда попал, а когда узнал, что меня привез ты, обозвал тебя дураком, а может, и покрепче. Так?

— Да вроде этого… — замялся Авдотьин.

— Ничего, ничего, мы еще посмотрим…

На следующий день Козырин выговаривал Авдотьину:

— Слушай, ты что, последние мозги растерял?

— Подожди, Сергеич, подожди Знаешь, это жуть, а не мужик. Ты зря так…

— Уже струсил? Трясешься как осиновый лист?

— Мне еще не разонравилось по ночам спокойно спать, Сергеич, и ты на меня не дави.

— Твое дело, хоть целуйся с этим типом. Видел Карпова? Значит, так, он мне пообещал избенку да полного ума довести со своими мужиками. А ты его выручишь кирпичом, они в Полевском подряд берут ферму строить. Сам тоже внакладе не останешься На днях съездим, окончательно договоримся.

— А ты все-таки к Рябушкину присмотрись, Сергеич. Присмотрись.

— Пока своим умом живу. Будь здоров!

20

Козырин не искал нужных людей, они сами находили его: летели, как мошки из темноты на яркий свет лампочки. Вились вокруг, жужжали, и каждый предлагал свои услуги. Со временем он к ним привык, и, исчезни они однажды он бы, пожалуй, и не знал, что ему дальше делать. Он привык к чужой зависти и к собственной значимости как к воздуху, без них ему нечем стало бы дышать.

Карпов, бригадир шабашников, осадистый, крепкий, словно вырубленный из цельного соснового комля мужик, прозванный Кирпичом, пришел к нему в кабинет в прошлом году. И сразу, не играя в прятки, взял быка за рога. Его цепкая хватка понравилась Козырину, и скоро они нашли общий язык. За лето шабашники достроили ему особняк, а он продал Кирпичу машину и кое-что по мелочи его мужикам. Теперь особняк надо было доводить до ума, а Авдотьин тянул, присылал своих работников нерегулярно, да и не могли они сравниться с шабашниками, которые в своем деле были настоящими мастерами. Козырин вообще с интересом приглядывался к бригаде Кирпича, удивляясь и немного завидуя. Здесь не было ни пьянок, ни драк, ни забубённых личностей. Все под стать бригадиру: степенные, работящие, немногословные и очень похожие друг на друга.

В основном обо всем договорились, оставалось только обсудить кое-какие мелочи, и для этого Козырин привез Кирпича на берег, но там оказался Рябушкин, а сидеть рядом с таким слишком шустрым типом он себе позволить не мог. Договорились, что Козырин сам приедет в ближайшее время в Полевское к Карпову. Собрался он только через несколько дней вместе с Авдотьиным.

Шабашники располагались на том же месте, что и в прошлом году. За околицей ровными рядами высились железобетонные опоры будущей фермы. Рядом — два зеленых вагончика, между которыми была натянута бельевая веревка, на ней сушились старая матросская тельняшка и большие мужские трусы. Гудела бетономешалка. Шабашники, все раздетые до плавок, загорелые до черноты, на приехавших не обратили никакого внимания — как работали, так и продолжали работать. Только Кирпич сразу же подался к ним тяжелым, неторопливым шагом.

— Вот это дисциплинка, я понимаю, — удивленно протянул Авдотьин.

Карпов по очереди сунул им тяжелую, железной хватки руку и попросил:

— Минутку подождите, место тут неподходящее для разговора. Вася!

— Ау! — откликнулся, отрываясь от работы, молодой лохматый парень с необыкновенно большими и синими глазами. — Тута я!

Кирпич неопределенно мотнул головой, и Вася тут же произнес:

— Понятно!

Исчез в вагончике и скоро показался оттуда одетый по всей форме — аккуратно выглаженные брюки, чистенькая рубашка, надраенные до блеска модные туфли. Бригадира здесь понимали с полуслова.

Через полчаса Кирпич, Авдотьин и Козырин сидели в березовом колке, возле родника, а Вася разводил костер, собираясь жарить на нем шашлыки. Времени деловой разговор занял немного, и Козырин четко — он во всем любил четкость — подвел итог:

— Значит, так, Карпов. Особняк доведете до ума, я вам плачу деньги. Авдотьин вам даст стройматериалы для фермы. Но за них ты должен рассчитаться. Вот сдадите и рассчитаетесь.

Кирпич согласно кивнул головой. Больше к разговору не возвращались.

Авдотьин принялся рассказывать анекдот, но Карпов, не дослушав его, крикнул Васе:

— Ну ты, посланец ада, скоро готово будет?

— Один момент.

— Почему посланец ада? — заинтересовался Козырин.

— Спроси у него. Он любит травить. Занятный парнишка. На вокзале нынче подобрал, пропился до копейки, сидит, дрожит с похмелья. Теперь вот человека из него делаю.

Шашлыки, которые подал Вася, были отличные — толк в этом деле он знал. За ужином повеселели, и Карпов, подмигнув, предложил:

— Слышь, Вася, народ вот интересуется, как ты в аду побывал?

Тот неторопливо, аккуратно вытер губы и, окинув всех взглядом, увидев, что сидящим рядом действительно интересно услышать его историю, начал рассказывать:

— Года четыре назад или пять, не помню уже, калымили мы в Егорьевском районе, домишко строили. Сляпали, сдали, честь по чести. Председатель нам двух баранов выписал, мы в лесок, шашлыков нажарили, водки набрали — не жизнь, а малина. Цымус! А поварихой у нас местная работала, тоже Сила с нами. Я давно чуял, что она ко мне неровно дышит. Ну, подпила, глазками стрель-стрель. По породе королева, и тут и тут — раз потрогать и помирать можно. Сердчишко у меня затрепыхалось, голова кругом. Ну я и вперед, в атаку! Слова там разные намурлыкиваю, где ладошкой задену, где покрепче прижму. А она ничего, хохочет, зараза, хохочет, а сама прямо вот так вот, ходуном вся. Эх! Загремел, короче, Вася Дремов под фанфары. Наши уже все хорошие, песняка давят, а я иду ее провожать. И подкатываюсь: может, чайком угостите? Она — дело известное: что вы, что вы, я не такая, я жду трамвая. Меня-то не проведешь, чую. Закатываемся к ней, понеслась роди мая! Говорить — слов нет. Вдруг слышу, двери — хряп! — настежь. Отец ее, это уж я потом узнал. И к стенке тянется, а на стенке ружье висит. Двустволка, как сейчас помню. Я еще брюки за ремень успел зацепить и в окно. Только созвякало. Чешу по улице, а старик за мной. Старик, старик, а прет, как сохатый. Я через переулочек да на берег. И надо же, поскользнулся. Упал, вскакиваю, глядь, а он курки взводит Я по берегу, туда-сюда, под обрыв, вижу — нора какая-то, в нее. Ужом, ужом… И в ад прямо…

— Как это — лез в нору, а попал в ад? — со смехом спросил Авдотьин.

Вася долго не отвечал, щупал затылок.

— Обыкновенно. Какому-то идиоту лодку вздумалось заваривать — это в конце лета! А там так делают — под обрывом нору роют, сверху выход, вроде трубы, в него чугун со смолой ставят. Влетел я в эту нору, а там еще угли не остыли, назад, а не могу, застрял. Я тогда затылком по этому чугуну, перевернул, а смола мне на голову. Не хуже чем черти в преисподней жарят. Месяца три потом ходил инвалидом, до сих пор вот блямбы на голове остались.

— А вылез-то как? — поинтересовался Козырин.

— Старик же и вытащил. Руками хлопает, причитает, ой, сыночек, родненький, да ты зачем туда залез, я же только попугать хотел, вроде шутки. Ничего шутки, да? Тащи, говорю, в больницу, пока я тут копыта не откинул. А потом он мне на ней жениться предлагал. Нет, говорю, благодарю покорно.

Над Васиным рассказом от души хохотали. А сам он светился довольной улыбкой, что угодил приезжим, с которыми так уважительно разговаривал бригадир. Возле костра в колке просидели до поздней ночи.

Домой Козырин ехал задумчивым, в мыслях он еще был там, у Кирпича, в его бригаде.

— Да, деловой мужик, — негромко протянул он. — У него есть чему поучиться. Вася и тот при деле — хорошее настроение обеспечивает.

— Тебе ли, Сергеич, завидовать, — удивился Авдотьин. — Да ты этому Кирпичу сто очков вперед дашь.

Козырин усмехнулся. Вот за что он держал Авдотьина возле себя — за откровенно завистливый взгляд. Человеку мало что-то иметь, надо, чтобы ему еще и завидовали.

А у Кирпича все-таки стоило многому поучиться.

21

Планерка началась необычно. Угрюмо набычившись, Савватеев сидел за столом, ерошил седые космы и молча смотрел на Рябушкина. Тот делал вид, что ничего не замечает, но чаще, чем обычно, вздрагивал плечами. Молчание затянулось, все недоуменно косились то на редактора, то на Рябушкина. Наконец Савватеев, как умел делать только он, когда злился, грохнул ладонями по столу и, немного еще помедлив, твердо, по словам выговорил:

— Рябушкин, объясняй нам, что случилось. Рябушкин мгновенным жестом подоткнул очки.

— Я не понимаю, Павел Павлович, о чем идет речь. Во-первых, очень прошу не грохать на меня кулаками. Во-вторых, — и уже не Савватееву, а, отвернувшись в сторону, как бы для всех, — эмоции частенько превозмогают здравый смысл.

— Хорошо, тогда я возьму на себя труд объяснить, какой номер ты выкинул. Ты совершил преступление.

— Интересно слышать. Прямо детектив. Так кому я темной ночью кривым ножом кишки выпустил?

— Не юродствуй, Рябушкин. Объясняю. К нам пришло письмо из ПМК. О том, как торгуют стройматериалами. И это письмо исчезло из редакции, а человека, который написал его, уволили по сокращению штатов.

— Фу, господи! — облегченно выдохнул Рябушкин. — Я уж собрался сухари сушить. Еще раз вам повторяю, Павел Павлович, никакого письма в глаза не видел. В первый раз о нем слышу.

— Я написал на этом письме резолюцию и отдал тебе, чтобы его переслали в народный контроль, а оно оказалось даже незарегистрированным.

— Об этом и толкую, Павел Павлович. Если бы оно существовало в природе, оно бы значилось в книге регистрации. Одну минуту.

Рябушкин выскользнул из-за стола, вышел из кабинета, скоро вернулся и положил перед хмурым, молчаливым Косихиным широкую, как плаха, амбарную книгу, в которой регистрировались письма.

— Может, ты, Косихин, как секретарь партийной организации посмотришь и убедишься, что никакого письма из ПМК здесь нет. А вам, Павел Павлович, не мешало бы вспомнить, как вы резали мои критические материалы по строителям. Писал-то их я, а резали вы. По логике вещей выходит, если уж кто его спрятал, то не я.

Косихин похлопал по амбарной книге и, не меняя выражения своего хмурого, вечно чем-то недовольного лица, неожиданно высказался:

— А тебе ведь, Рябушкин, уходить от нас пора. Не имеет смысла задерживаться.

Травников, молча разглядывавший со всех сторон свой толстый истертый еженедельник, поднял голову.

— Э-э-э, если письмо действительно к Рябушкину не попадало, куда оно делось, э-э-э, лучше сказать, кто его мог взять.

Савватеев неожиданно для всех засмеялся. Невесело, удивленно, но засмеялся. Так же неожиданно оборвал смех и махнул рукой.

— Сядь, Рябушкин, не прыгай. Один тебе совет — подумай, пока даю тебе время. Следствие проводить, куда ты это письмо дел, не буду. Но заруби на носу — еще один номер, и я тебя вытурю из редакции. Ни один профсоюз не поможет и не заступится. Все. Нина Сергеевна, начинай планерку. Что там у нас?

Нина Сергеевна встрепенулась и раскрыла папку с материалами. План на неделю составили быстро, без обычных споров и разговоров. В редакторском кабинете воцарились затишье и напряженность, какие бывают в природе перед той минутой, когда гуще, плотнее собьются тучи, когда их разрежет длинная, извилистая молния и грохнет оглушающий гром. Теперь уже все понимали, что он вот-вот грохнет.

После планерки Савватеев попросил Андрея остаться, протянул листок бумаги.

— Вот адрес Шелковникова, это он письмо писал. Сходи к нему и переговори. Хотя подожди. Вечером после работы вместе сходим.

Маленький узкий переулок, успевший зарасти по краям молодой и густой крапивой, упирался одним концом в кромку соснового бора. У самой кромки стоял нарядный, веселый домишко с белыми голубями на синих ставнях. Видно было, что хозяин веселый человек, раз он с такой выдумкой и старанием выкрасил не только ставни и наличники, но и изгородь маленького палисадника, которая своим зеленым цветом сливалась с яркой листвой молодых березок.

— Кажется, этот.

Савватеев толкнул калитку и, пропустив вперед Андрея, следом за ним вошел во двор. На мягкой траве лежала черная собачонка и, чуть приподняв голову, смотрела на хозяина. Занятая своим делом, она даже не обратила внимания на пришедших. А Шелковников старательно упирался в рубанок, склонившись над верстаком.

— Бог в помощь.

Глядя на остренькое лицо со впалыми щеками, на остренький носик Шелковникова, Андрей вспоминал недавний рейд и то, что произошло после него. Вспоминал, и ему становилось стыдно.

Шелковников их приходу не удивился. Кивнул, отзываясь на приветствие, вынес из дому две табуретки. Подождал, когда гости усядутся, и только потом примостился на краешке ступеньки. Щелчками сбивал с брюк налипшие мелкие стружки и молчал. Савватеев поерошил седую голову, вздохнул.

— Ну, ты, Алексеич, знаешь, зачем мы пришли.

Шелковников кивнул и усмехнулся.

— Хреновина получилась, извини. Шелковников еще раз кивнул и еще раз усмехнулся.

— Прямо скажу — обмарались мы. А… — Савватеев сердито махнул рукой. — Не могу я вокруг да около… Тип у нас один взял это письмо и куда-то… Короче, исчезло оно…

— Так я это от вас уже слышал, Павел Павлович.

— Знаю, что слышал. Но дело в конечном счете, не в письме, хотя и в нем тоже. Короче говоря, там же у тебя факты были и цифры. Припомни их. Мы вместе с народным контролем займемся, и увольнением твоим тоже.

Снова Шелковников кивнул и усмехнулся. Полез в карман за куревом. Долго разминал папиросу, молча зажигал спичку, и лишь легкое подрагивание рук да становящийся все более колючим взгляд из-под белесых бровей выдавали его волнение.

Андрей острее чувствовал тот стыд, который душил и его самого, и, как он верно догадывался, Савватеева.

— Что же ты молчишь, Алексеич? — спросил редактор.

Шелковников бросил под ноги папиросу, вскочил. Низенький, узкоплечий, остроносый, он походил сейчас на воробья, который, нахохлившись, приготовился к драке. А голос, когда он заговорил, срывался от напряжения и обиды.

— Я теперь всю оставшуюся жизнь молчать буду, Павел Павлович. Ишь как хорошо и распрекрасно — пришли и извинились. А ты начинай сначала. Вы сколько меня знаете? Лет десять — пятнадцать, и все в народном контроле воюю, вот и довоевался. Поздно, Павел Павлович, поздно. Сократил он меня согласно инструкции. И другое место, как положено по закону, предлагал. А там зарплата на полета рублей меньше, а у меня трое грызунов. А факты и цифры, как вы говорите, их теперь только… вон моему кобелю под хвост положить. Что он, Авдотьин, дурнее нас с вами! Он уже теперь все накладные по расходу стройматериалов перетряхнул. И концы в воду!

— Погоди, Алексеич, не горячись.

— Да как не горячиться! Со мной ведь случилось, не с вами. Дернула же нелегкая за это письмо сесть! Стена! — Шелковников стукнул ребром ладони по перилам крыльца. — Стена! Не прошибешь. Сплелись, как змеи по весне, друг с другом. Один грех к другому, и конца нет. Видите, они даже ваших кого-то приспособили!

— Клубок, Алексеич, все равно кому-то распутывать надо!

— Я человек маленький, понимаете, ма-а-ленький! Я ничего не значу, ничего не могу. Попытался — меня пнули.

Андрей понимал, что Шелковников говорил в запале, в обиде, но все равно не мог с ним согласиться. Не мог принять «маленького» человека, противился всей душой. Не сдерживая себя, почти закричал в сухощавое лицо Шелковникова:

— А кто же тогда будет делать? Ведь маленьких, как вы сказали, большинство. Выходит, за них кто-то должен делать.

— Забыл, Агарин, как нас Козырин из кабинета выставил? Напечатал ты сразу статейку, дали на нее ответ, а все осталось по-прежнему. Можешь сходить проверить. И дальше так будет. Нет, извините, Павел Павлович, — повернулся он к редактору, — не могу. Не верю я. Ни во что не верю. И ничего больше ни писать, ни делать не буду. Вы меня не невольте.

Он поднялся и старательно стал отряхивать брюки, на которых уже не осталось ни одной стружки.

— И все-таки вы увидите, что люди не маленькие букашки, — вырвалось у Андрея, когда он тоже поднялся с табуретки.

— Дай бог.

Шелковников сказал это без всякого чувства, сухо и блекло. — Сказал и словно стал ниже ростом, казалось, еще сильнее заострился у него нос. Сгорбившись, он подошел к верстаку, поднял рубанок, подержал его, как бы взвешивая, принялся строгать, но не так скоро и твердо, как раньше, а вяло и медленно, явно через силу.

Собака лежала на прежнем месте и, глядя на хозяина, не обратила на гостей никакого внимания. Савватеев пропустил вперед Андрея и аккуратно закрыл калитку.

— Павел Павлович… — начал было Андрей.

— Не надо! — прорычал Савватеев.

Таким злым Андрей его еще ни разу не видел. Осекся и замолчал.

22

Возвращались из командировки — объездили дальний куст приобских колхозов. Пал Палыч охал и ерзал на переднем сиденье, пытаясь устроиться поудобней, — ему ломал спину радикулит.

— Совсем расклеиваться начал, — жаловался он, повернувшись к Андрею. — Чуть проехал — и все.

Нефедыч хмыкнул и поддел шефа:

— А я думаю, что такое — как редактор в командировку съездит, так я с чехла песок выбить не могу.

— Ладно уж… На твоем-то чехле еще побольше, наверно.

— А вот как раз и нету.

— Нет так нет, бог с тобой. Что сделаешь, если постарел.

— Постарел, постарел, шеф, на печку пора.

— А тебе не пора?

— Мое дело маленькое — сопи в тряпочку, крути баранку. Открутил свое — слезай.

Так они по многолетней привычке беззлобно подшучивали друг над другом, и время в дальней дороге летело быстрее. Уже перед самым Крутояровом, свернув с трассы к обскому берегу, Нефедыч приткнул машину к старым ветлам, заглушил мотор.

— Разомнитесь, пока я своим кроликам травки надергаю.

Покряхтывая, вылез Савватеев. Кинул на землю пиджак и с наслаждением вытянулся. Рассыпавшиеся волосы его от соседства яркой зелени казались снежно-белыми. Андрей присел рядом. После гула мотора, после удушья дорожной пыли по-особому свежо и тихо было в закутке, огороженном старыми разлапистыми ветлами. Кукушка без устали насчитывала года, и ее бесстрастный, ровный голос тонким эхом звенел по разлившейся воде. Савватеев потянулся и бессильно раскинул руки. Был он сейчас действительно очень уставшим и старым. Вдруг резко повернулся на бок и отрывисто сказал:

— Понимаешь теперь, после этого письма, что за человек Рябушкин? Помнишь, ты недоумевал, почему я так к нему отношусь? Да, вот такой человек. Я к тому разговор завел, что шум обязательно будет. Рябушкину надо повыше забраться, тут они с Травниковым общий язык нашли, обеими руками в меня вцепятся. И момент подходящий выбрали.

— Почему подходящий?

Савватеев прикрыл глаза и вздохнул. Он словно решался — говорить дальше или нет.

— Потому, что наши взгляды с Воронихиным разошлись, и я его стал просто раздражать. Особенно после бюро с Козыриным.

О том, как прошло бюро, Андрей слышал. И отказывался верить тому, что слышал. Не хотел верить, что такое может быть. Но вспоминал ответ Воронихина на свой вопрос, который задавал первому во время поездки в совхоз, и убеждался — значит, правда.

— Так вот, — продолжал Савватеев. — Тебе уже пора решать, на какой стоять дороге. Сам решай, сам разбирайся. Время подходит. А продолжение обязательно будет… Эй, Нефедыч, заканчивай свой сенокос, домой надо!

Савватеев как в воду глядел. Продолжение началось в тот же вечер.

Андрей с Верой поливали грядки. Тетя Паша половину огорода, где всегда сажали картошку, нынче заняла под грядки. Никакие уговоры не помогали, у нее был один ответ:

— Вы не перечьте, картошку на пашне посадили. Я столько годов ждала, когда семья как семья будет, дождалась, и теперь не перечьте. Верочка вон забеременеет, ее же кормить надо, а там и мальцу то морковочки, то редьки, если простудится:.

— Тетя Паша…

— А ты, Верочка, не красней, не красней, оно дело житейское и радостное! Как запищит, как застукотит ножками… Поливайте, не ленитесь.

И вот теперь каждый вечер Андрей с Верой по два часа отдавали огороду. И странное дело получалось.

Андрей, все время проживший в деревне, тяготился, работал только по необходимости, а Вера вдруг вошла во вкус, поливала и полола с таким рвением, что ничуть не уступала тете Паше. С разлохматившимися волосами, с грязной полоской на щеке, в стареньком платье, босиком, она только поторапливала Андрея, который качал воду, и успевала все делать быстро, ловко, с неизвестно откуда взявшейся сноровкой. Глядя на нее, тетя Паша умильно улыбалась, а иной раз даже смахивала слезу.

Вера не думала и не предполагала, что после замужества так круто изменится ее жизнь. Дело было не только во внешних переменах. Раньше, что бы ни делала, она делала только для себя одной. И никого не занимало, как она живет. А сейчас стала нужной, необходимой для других, любимой. Ее глаза наполнялись новым, радостным светом, и она еще больше похорошела. Вера нашла то, что искала, — близких людей…

Закончив поливку, садились на чурки в углу огорода и ждали, когда тетя Паша позовет к ужину. В эти минуты ни о чем не говорили, сидели молча, обнявшись, смотрели в небо, где трепыхался и угасал алый закат.

— Андрюша! — окликнула вдруг с крыльца тетя Паша. — Тут гости к тебе пришли.

На крыльце стояли Рябушкин и Травников, стояли чуть смущенные, потому что в гости к нему еще никогда не приходили. Андрей пригласил в дом. В дверях замаячила тетя Паша, поманила его пальцем, зашептала:

— Андрюша, может, бутылочку достать. У меня там есть. Начальник ить твой как-никак.

— Не надо, обойдемся.

Прошли в комнату, сели вокруг стола. Некоторое время молчали все втроем. Первым заговорил Рябушкин:

— Ты извини нас, Андрюша, за вторжение — дело требует. Я напрямую. Сам понимаешь — дальше у нас так в редакции дело не пойдет. Если на корабле плохой капитан, корабль утонет. Пора капитана менять, чтобы не утонуть. Решили мы пойти в райком, рассказать. И про зажим критики, и про остальное. Пойдешь?

Андрей сразу все сообразил. Под левой коленкой у него вдруг мелко и часто стала вздрагивать какая-то жилка — первый признак, что он мог сорваться. Но на этот раз сдержался и даже нашел силы поводить гостей за нос.

— Значит, как я понимаю, Савватеева снимут. А кто на его место?

— Как кто? — даже вроде бы удивился Рябушкин. — Вот Владимир Семенович. Образование, стаж работы, опыт… Чем не редактор?

— Я хотел сказать, э-э-э, — потянул Травников.

Андрей перебил:

— А ты, Рябушкин, — замом?

Тот сначала смутился, но поправил очки и твердо ответил:

— Да.

— А меня куда денете?

— Ты, Андрюша, на мое место, заведующим отделом. Для твоих лет это сверххорошо.

Рябушкин с Травниковым напряженно ждали ответа.

— А почему бы меня замом не сделать? А? Парень я молодой, энергичный, голова светлая — я бы потянул. Как вы смотрите, Владимир Семенович?

— Так ведь, э-э-э, Андрей, у тебя нет высшего образования.

— Будет. Я уже документы в университет отослал, на заочное.

— Так… э-э-э…

— Не хотите, значит, замом сделать?

— Андрюша, хватит шутить.

— Я не шучу. Хочу быть замом.

— Мы подумаем, но это пока невозможно. Пойдешь с нами?

— Может, ответсекретарем, а?

— Вот это более приемлемо.

Больше всего Андрея удивляло то, что они ему почти верили. И тут догадался — они считают его желторотым птенчиком, который вертит головенкой из одной стороны в другую и пока еще ничего не понимает в этом сложном мире.

Он помолчал, медленно оглядел их и твердо, без усилия выговорил:

— Ошиблись вы, мужики, адресом. Я на вашу ерундовину не соглашусь. Боитесь вы Савватеева, который неизмеримо выше вас всех. И честнее. Он бы такой мелочевкой не стал заниматься.

— Подожди, Андрюша, не торопись, — сказал Рябушкин.

— Мне торопиться некуда, особенно с вами.

Видно было, что ни Рябушкин, ни Травников такого ответа не ожидали. Оба растерялись.

— Э-э-э, зря…

— Ты подумай, парень…

— До свиданья. Извините, меня жена ждет. Огород надо поливать.

Визитеры вышли. В окно Андрей видел, как они, удаляясь от дома, оживленно переговаривались.

В это время из летней кухни с дымящейся кастрюлей притащилась тетя Паша.

— А гости где? Вот те раз!

— Вот те два! — засмеялся Андрей, передразнивая ее голос. — Давайте ужинать…

Вечером, уже перед сном, Вера потихоньку зашептала ему на ухо:

— Андрюша, а зачем они приходили? Что-то неприятное, я же чувствую.

— Да просто так пришли.

— Не надо, Андрюша, я же чувствую.

Она не обманывала, она действительно чувствовала его, как самое себя. Знала — радостен он или только делает вид. Андрей не уставал удивляться ее способности понимать все то, что у него творится на душе. И он все рассказал Вере.

Она молча и внимательно выслушала, протянула руки, прижала его голову к себе.

— Андрюша, я тебе верю, только мне беспокойно, я боюсь за тебя…

«Я боюсь за тебя…» — мысленно повторил Андрей, еще не совсем точно понимая и представляя, но догадываясь, что, пока слышит эти слова, он никогда не останется один.

После неожиданного визита к Андрею Агарину Рябушкин и Травников вели себя так, словно ничего не произошло. Глядя на них, Андрей уверился, что они отказались от своей затеи. Савватееву, чтобы зря того не дергать, не обмолвился ни словом.

Он не знал, что Рябушкин и Травников были на приеме у Воронихина. Тот их внимательно и вежливо выслушал. Больше говорил Рябушкин. Без своей обычной витиеватости, просто и четко выкладывал факты: Савватеев принципиально не хочет публиковать критические материалы, стал очень грубым, может запросто стучать кулаком и кричать на сотрудников, руководство редакцией в последнее время ослабил и, ссылаясь на нездоровье, постоянно заставляет подписывать газету своего заместителя.

Воронихин слушал, смотрел на них и, конечно, прекрасно знал, чего они от него хотят и зачем сюда пришли.

— У вас все? Мы обязательно разберемся. И если Савватеев действительно виноват, учиним ему строгий спрос.

С тем и ушли.

23

С утра Рябушкин был возбужден и необычно молчалив. То и дело поглядывал на часы. Перед обедом он надолго куда-то исчез. Вернулся к концу рабочего дня.

Как раз в это время мужская половина редакции собралась в сельхозотделе. Накурили так, что не только топор, бревно можно было подвесить. Следом за Рябушкиным дверь открыла Нина Сергеевна, крикнула:

— Эй, ребятки, вы тута?

Нефедыч только что сказал последние слова своей очередной байки, и от обвального хохота дым заколебался. Но Нефедыч — так себе, мелочь, все ждут, когда загорится хозяин кабинета Косихин. Обычно хмурый и молчаливый, Косихин, когда случаются у него такие сборища, сначала сидит тихо. Протарахтит первая очередь баек, и только тогда начинает он:

— Может, помнит кто, у нас тут Манька Подсадная жила…

Нина Сергеевна испуганно захлопнула дверь. По многолетнему опыту она хорошо знала, что байки Косихина не для женских ушей. Да и дело, с которым пришла в сельхозотдел, не такое уж срочное, обождет. Пусть ребята похохочут. По традиции редкие сборы в конце работы не нарушал даже Савватеев, сам иногда подсаживался в уголке, дожидаясь своей очереди рассказать что-нибудь…

— Рост у нее метра два был, ну и в ширину чуть поменьше, — продолжал Косихин. — А работала поварихой в дорожном участке. И вот бригадир, который мост под Ветлянкой строил, присылает начальнику записку. Пишет, что «баба» нужна, какой сваи забивают. А записка к мужикам попала. Посадили они Маньку на телегу, письмо сочинили и отправили…

Дальше шло уже совсем непечатное и такое смешное, что от хохота можно было оглохнуть. Лишь один Косихин был по-обычному хмур и серьезен, сидел прямо, как истукан.

Рябушкин выждал, когда уляжется смех, спросил у Косихина:

— А что же наш партийный лидер не объявляет о собрании?

— Завтра напишу объявление, а собрание будет в четверг, — угрюмо пробурчал Косихин и добавил: — Ты зря радуешься, Рябушкин.

— Не понял, — тот поправил очки.

В кабинете вдруг стало тихо. Косихин сидел все так же прямо и строго, словно аршин проглотил. Будто не видел, как Рябушкин еще раз поправил свои очки, потом сдернул их, пригнул голову и впился в парторга близоруким взглядом.

— Поясняю для непонятливых, — негромко сказал Косихин. — Ты плохо все рассчитал, Рябушкин. Савватеева мы в обиду не дадим, даже в том случае, если ты самому господу богу пожалуешься. Ни на тебя его не променяем, ни на Травникова. Понял? А теперь как секретарь парторганизации официально довожу до сведения — в четверг партсобрание. Кляузу будем разбирать.

— Какую кляузу? — смутно догадываясь, спросил Андрей.

— А это Рябушкин с Травниковым тебе растолкуют.

— Да что случилось, в конце концов?

— Я же сказал — в четверг собрание. Там и разберемся.

В первый раз, кажется, со сборища в сельхозотделе расходились без улыбок и без шуток.

Савватеев в это время сидел у Воронихина.

Он уже знал о визите в райком Рябушкина и Травникова, знал о собрании и теперь ждал, что скажет первый.

Лучи закатного солнца, еще по-дневному жаркие, ломились в широкие окна, и в кабинете было душновато. В голове у Савватеева гудело, он растянул узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Несколько раз глубоко вздохнул, но воздуху все равно не хватало.

Воронихин пристально смотрел на Савватеева и невольно думал, что неуемный Пыл Пылыч за последнее годы сильно сдал. И еще ловил себя на мысли, что ему не хочется затевать разговор, ради которого он Пыл Пылыча вызвал. Если перетряхнуть их биографии, начиная с нуля и до сегодняшнего дня, до эгой вот минуты, у них найдется много общего. Они ведь когда-то крепко дружили. Но случилось так, что Воронихин вдруг почувствовал: принципиальность Савватеева висит у него за плечами, как тяжелый рюкзак. Этот рюкзак давил и постоянно напоминал о себе. Кого-нибудь другого Воронихин давно бы уже скрутил, а Савватеева терпел. Чувствовал такую же, как у себя, силу, может быть, даже большую.

«Когда ты поумнеешь?» — с горечью думал Воронихин. Если честно, он с радостью бы откинул, забыл визит Рябушкина и Травникова, их жалобу, предстоящее собрание, он бы все забыл, Только бы Савватеев не лез туда, куда не нужно. Но что поделаешь, ему же свою голову не приставишь.

— Как здоровье, Паша?

— Не ахти, прибаливать начал.

— Знаешь, зачем я тебя вызвал?

— Догадываюсь.

С Савватеевым надо было рубить напрямую. Без обходных маневров. Воронихин хорошо это знал. И рубанул напрямую:

— Паша, наверно, тебе пора подумать о пенсии. Возраст подошел, здоровье, как ты сам говоришь, сдает. А?

Савватеев еще больше растянул узел галстука, глубоко вздохнул. На вопрос он не отвечал, в кабинете повисло неловкое молчание.

— Ну, что ты молчишь? Тут, видишь, еще какое дело. Приходили ко мне Травников с Рябушкиным, жаловались на тебя. Придется разбираться.

— Это ваше дело.

— Так оно же тебя касается!

— Что ты хочешь? Чтобы я оправдывался?

— В четверг партийное собрание. Тебе Косихин говорил?

— Говорил. Вот пусть люди на собрании и скажут. Ты зачем меня вызывал — пенсию предложить или сказать о партийном собрании?

— А ты связи не видишь?

— Вижу я, Саня, вижу. Избавиться решил? Да? Надоел, понимаю, что надоел. Как кость в горле торчу. Но учти, так просто я крылышки не сложу и эту шайку козыринскую на чистую воду выведу, как ты их ни защищай. Опутали они тебя, теперь уже и сам завяз. Помнишь, я тебе говорил? Когда Кижеватова снимали? Говорил, что хрен редьки не слаще? И Козырина надо было в шею гнать! Помнишь? Вот она, твоя политика деловых людей! В чистом виде! А Рябушкин с Травниковым… это так, тьфу! Сам знаешь. Совсем ты помельчал, Саня, лучше бы уж в открытую выживал.

У Воронихина лопнуло терпение.

— А вам не кажется, Павел Павлович, что вы забылись?

— Нет, Саня, не кажется. Давно понял — с креслом ты не справился, съело оно тебя. Вот так: ам! — и нету Сани Воронихина. А вместо него другой человек сидит. До свиданья!

— Павел, подожди!

Дверь неслышно закрылась.

Галстук душил Савватеева, он стянул его через голову и, держа в руке, пошел в редакцию. Воронихин, стоя возле окна своего кабинета, смотрел ему вслед. Вот Павел Павлович, слегка размахивая галстуком, пересек центральную улицу. Воронихин ждал, что он оглянется. Не оглянулся.

По разные стороны центральной улицы, каждый в своем кабинете, сидели бывшие друзья и думали об одном и том же. Теперь они могли себя так, назвать — бывшие друзья.

24

Партийное собрание началось, как обычно. Нину Сергеевну избрали председателем, она объявила повестку дня, доложила суть жалобы, с которой обратились в райком Рябушкин и Травников. Ее всегда веселый и бодрый голос вздрагивал, в нем слышались близкие слезы, а когда она бросала украдкой взгляд на Савватеева, то терялась еще больше. Нина Сергеевна никак не могла понять — зачем это собрание и разве можно обвинять Савватеева в том, чего за ним сроду не водилось?

Первым слова попросил Косихин:

— Я скажу несколько слов об авторах письма.

— Позвольте, э-э-э… — чуть приподнялся Травников.

— Владимир Семенович, не перебивайте, когда предоставят вам слово, тогда скажете. Итак, об авторах письма. Рябушкин работает у нас около двух лет, Травников — чуть больше двух десятков. И вот они нашли общий язык в одной точке — им неугоден нынешний редактор. Почему на это решился тихий, осторожный Владимир Семенович? Да потому, что нашел союзника. Будь его воля, он бы давно избавился от редактора, но просто боялся. А Рябушкин — энергичный, пробивной. Теперь о том, почему им не нравится Савватеев. Ну, с Травниковым понятно, хочет быть редактором, так хочет, что даже стал смелым. Рябушкин — другое дело. Ему Савватеев — как кость в горле, потому что мешает осуществить идею маленького крутояровского бонапартика.

— Косихин, э-э-э… вы говорите не по существу.

Но не так-то просто сбить Косихина.

— Как раз по существу, Владимир Семенович. Поясняю. Чего хочет Рябушкин? Быть в районе если уж не человеком номер один, то, по крайней мере, в первой пятерке. Хочет, чтобы его все боялись, чтобы перед ним ломали шапку. А методы для достижения цели — одни и те же. Критиковать до посинения, потом снимать урожай. Теперь факты. Помните, как он яростно критиковал нашу ПМК и ее начальника Авдотьина? Сейчас — ни слова. Выходит, поправились дела? Нет, все по-старому. Зато Рябушкину почет, и уважение, и низкий поклон при встрече, а главное — боязливый взгляд. Когда это понял редактор, он стал неугоден, а Рябушкин тоже понял — или он, или Савватеев. Середины нет…

Слушали Косихина очень внимательно. Каждый по-своему. Рябушкин нервно поправлял очки, Савватеев смотрел в окно, словно дело его не касалось. Травников краснел и осторожно ворочал шеей в тугом воротничке рубашки. У Воронихина по многолетней привычке было спокойное и непроницаемое лицо. Андрей, который еще ничего не умел скрывать, со злостью смотрел на Рябушкина и Травникова.

Косихин все так же размеренно, словно траву косил, говорил дальше:

— Савватеев честен. Вот и все. Не надо ломать головы. Он не дает Рябушкину стать крутояровским бонапартиком, а Травникову не дает сесть на то место, до которого Владимир Семенович никогда не дорастет. Я слишком длинно говорю. Закругляюсь. Вывод — об этом толковать надо было намного раньше, а не тянуть до крайнего. Что мешало говорить? А наше вечное «авось», как-нибудь обойдется. В первую очередь виноват я как секретарь парторганизации и готов понести за это наказание. Пусть собрание его и определит. У меня все.

Косихин сел. Нина Сергеевна натянуто улыбнулась:

— Кто хочет высказаться?

Осторожно поднялся Травников, посмотрел сначала на Воронихина, потом на Савватеева.

— Мне кажется, что докладчик, э-э-э, отклонился от темы и неправильно истолковал наш сигнал. Мы не ставили своей целью подать дело так, словно хотим снятия с работы Савватеева. Мы говорили о недостатках, которые есть в нашей редакции и которых, э-э-э, становится все больше…

Андрей сидел сбоку от Травникова и хорошо видел, что руки у того, обычно спокойного и величавого, подрагивают, понял, что Травников отчаянно трусит. И уже не может отказаться от задуманного. Наверно, единственный раз в жизни он нарушил рамки своей осторожности и, лавируя, холодея от страха, пытается выплыть к заветной, так долго вынашиваемой им цели. Говорил Травников долго, как всегда, нудно, с бесконечными «э-э-э», но линию главную держал. Хитро сворачивал на недостатки в редакции, не трогая Савватеева, но получалось, что во всем виноват редактор.

Об этом же начал говорить и Рябушкин.

Андрей вспомнил их лица в тот вечер, когда они приходили к нему домой, вспомнил так ярко, что даже передернулся. Хотелось закричать в голос. Но — крик здесь неуместен, глуповат будет. В драке с такими, как Рябушкин и Травников, на одну только глотку надеяться нельзя. И Андрей, переждав минуту, сдержав в себе крик, как можно спокойнее произнес с места:

— А вам не мешает кое-что вспомнить. Хотя бы как вы приходили ко мне домой.

Рябушкин сбился, глянул на Андрея. Понял, что теперь изменить ничего нельзя — заговорил Андрей Агарин, а Рябушкин надеялся, что он промолчит.

— О чем речь, Агарин, конкретней, — подала спокойный голос Нина Сергеевна.

— Они приходили ко мне домой и предлагали пойти в райком вместе с ними. По их расчетам, места распределялись так: Травников — редактор, Рябушкин — зам, а мне, если соглашусь, оставляли стул заведующего отделом писем.

Андрей не считал нужным ничего больше добавлять. Травников сильней заворочал шеей в тугом воротничке рубашки. Воронихин, а он не проронил ни одного слова, терпеливо делал пометки в блокноте. Опытным чутьем он сразу догадался, куда поворачивается руль, — совсем не в ту сторону, в какую он хотел: вместо Савватеева обсуждали Рябушкина с Травниковым. Сейчас еще оставался момент, когда он мог своей властной рукой придержать этот руль, но только с большой натугой и с большой потерей для себя лично. А терять авторитет он не хотел. Поэтому выжидал.

Рябушкин справился с первым замешательством. Так просто он уступать не хотел.

— Хочу сказать, что Агарин дал не совсем верную информацию. Да, мы были у него с Травниковым. И разговаривали на эту тему. Но он неправильно нас понял. И мне еще не ясно — почему вы, Косихин, так на нас навалились? Это что — реакция на критику?

Рябушкин сел. Передернул плечами, поправил очки и независимо посмотрел на Савватеева. Тот выдержал этот взгляд и попросил слова. Откинув седые космы, прокашлялся, сильно выкинул руку и указал на Рябушкина, потом на Травникова:

— А я ведь вас, ребятки, ни капельки не боюсь. Ни на грош, даже гнутый. Не напугаете. О тебе, Владимир Семенович, разговора нет. А тебя, Рябушкин, я завтра же выгоню из редакции. И в трудовой книжке напишу: спекулянт на наших трудностях и паразит. Так и напишу, без всякой статьи. Волчий билет тебе дам, чтобы ни к одной редакции на пушечный выстрел не подпускали.

— Вот наглядный пример, Александр Григорьевич! Вы слышите, как он разговаривает? — повернулся Рябушкин к Воронихину.

— С такими, как ты, я и дальше буду так разговаривать! — отрезал Савватеев.

Рябушкин недоуменно развел руками. Нина Сергеевна предоставила слово Воронихину.

Первый сказал очень кратко:

— Вопрос о работе редакции мы вынесем на бюро. И детально обсудим.

Большинством голосов приняли решение — тоже очень короткое: жалоба Рябушкина и Травникова необоснованна.

— Надеюсь, наше решение будет учтено на бюро? — спросил Косихин.

— Думаю, да, — кивнул первый.

Но думал Воронихин, возвращаясь в райком, совсем другое: «Нет, все, Паша. Отправлю тебя на пенсию Хватит. Для тебя же самого лучше будет».

После собрания, придя домой, Савватеев почувствовал, что ему худо. Его и раньше донимала головная боль, но в этот вечер она была какой-то иной, давила тупо и безжалостно, как горячий железный обруч. Едва уснул. И в душной, непроницаемой темноте кошмара, словно наяву, увидел, что рушится землянка. От взрыва приподняло накат, несколько мгновений он как-бы повисел в воздухе, а потом вместе с землей, с бревнами рухнул вниз. Придавил.

Барахтаясь, Савватеев кричал и звал на помощь.

После памятного собрания, после неожиданной и серьезной болезни Савватеева в редакции стало тихо, сосредоточенно, почти не раздавался смех и прекратились веселые сборы у Косихина в кабинете. Травников отсиживался за своим столом, зарывшись в бумаги, разговаривал только в необходимых случаях.

Он уже начинал каяться, что сделал неосторожный шаг и связался с Рябушкиным, но и не терял надежды, выжидал — чем же кончится? Рябушкин, наоборот, был спокоен, внешне, по крайней мере, нисколько не изменился и каждое утро, как будто ничего не случилось, начинал с обычного:

— А знаешь, Андрюша, вчера мне роскошный анекдот рассказали…

Андрей сейчас ненавидел его, не разговаривал с ним и еще поражался: как можно быть спокойным после случившегося? «Ему хоть плюй в глаза, а он все — божья роса», — вспоминалась любимая в таких случаях поговорка тети Паши.

Рябушкин, конечно же, его отношение к себе заметил и вскоре завел разговор:

— Андрюша, ты со мной даже разговаривать не желаешь? Так? Согласно последним выводам я в твоих глазах человек дрянной, почти подонок, и средства у меня тоже грязные. Можно не отвечать, я знаю. Но те, Андрюша, против кого мои методы направлены, еще мельче и грязнее меня Они говорят одно, а делают другое. С трибуны лозунги кричат, а сойдя с нее, воруют государственные деньги Подожди, поймешь. Быть вместе с ними тебе не позволит совесть, а за благородные порывы тебя будут бить по лицу. Ты обозлишься и в конце концов станешь таким же, как я.

— Нет, не стану.

— Не говори «гоп». Давай поживем и поглядим.

— Слушай, чего ты добиваешься, чего ты хочешь?!

Рябушкин усмехнулся.

Подошел к окну, долго глядел на крутояровскую улицу, словно хотел что-то там высмотреть. Резко повернулся.

— Я не хочу быть маленьким человечком и снизу смотреть на хозяев жизни. Понимаешь? А кто у нас в Крутоярове хозяева жизни? Козырин, Авдотьин… Я тоже хочу быть хозяином этой жизни. Понимаешь?

— А при чем тогда Савватеев?

— Он мешает мне. Да и вообще — почти все хотят одного и того же. Жирного куска! Только не говорят вслух. Мне этот кусок не нужен. А что нужно? Власть над людьми… и над Козыриным в том числе!

В какую-то минуту Андрею показалось, что Рябушкин раздевается перед ним. Бывают иногда случаи, когда человек раздевается, не стесняясь других. Видно, Рябушкину надоело носить свою мечту только в себе. Вот он сейчас и раздевался, и обнажалось что-то нечистое, с душком. До отвращения. Андрея передернуло.

— А ты сволочь, Рябушкин. Большая сволочь!

— Я на тебя, Андрюша, не обижаюсь. Придет время, ты эти слова возьмешь обратно.

Рябушкин удовлетворенно рассмеялся, хлопнул его по плечу и снова отвернулся к окну.

25

Огромные, донельзя разбитые кирзовые сапога безжалостно мяли зеленую траву, топали бездумно и грубо; болтались оторванные подметки, из них хищно торчали мелкие, добела обшорканные гвоздики. Пригибались к земле тонкие травинки, осыпанные тяжелыми каплями утренней росы; иные стебельки беззвучно ломались, роняли свои верхушки. А сапоги все топали и топали, оставляя за собой темный широкий след. Среди яркой и сочной зелени резко выделялся крохотный белый цветок на высокой дрожащей ножке. Чем ближе надвигались на него огромные, тупые сапожищи, перед которыми цветок был беззащитен, тем он сильнее дрожал.

Андрей изо всех сил хотел закричать: «Стой!», но голоса не было, голос пропал, горло, словно захлестнутое тугой петлей, рвалось от удушья. Сапоги топали и топали, ничего не желая знать и ничего не различая. Они не остановились, не замедлили свое топанье перед белым цветком — врезались оторванной подметкой в стебелек, сломали его, втиснули в землю белые лепестки, двинулись дальше, потянули за собой прежний темный и влажный след. По изуродованному стебельку медленно скатывалась капелька росы. Каплю пронзил отсвет первого солнечного луча, упавшего на луг, и она стала розовой. Такой и скатилась на землю. Такой и растаяла у корня сломанного цветка.

Проснувшись, Андрей долго не открывал глаз. И перед внутренним его взором долго еще стоял втиснутый в землю цветок.

«Что же это такое? Что за сон?» — спрашивал Андрей самого себя и не находил ответа. Он не верил в сны и толкование их считал, конечно, блажью и глупостью. Но этот, только что прервавшийся сон отличался от виденных раньше, и наверняка был в нем пока еще не разгаданный, но глубокий смысл.

Охваченный предчувствием разгадки, в сильном волнении, Андрей осторожно, чтобы не разбудить Веру, поднялся с кровати, натянул брюки, накинул на плечи пиджак и вышел на улицу — в свежесть и ощутимую прохладу убывающей летней ночи. Полумрак царил в этот час над домом и над переулком. И еще тишина. В ней слышался любой, даже самый ничтожный звук. Казалось, сама земля, отдыхая, прислушивалась к тишине, отдавая ей накопленное за день тепло, последние его крохи, и поэтому тишина становилась теплой. Андрей сел на крыльцо, прислонился головой к деревянной стойке, закрыл глаза и снова увидел: белые лепестки, сломанный стебелек…

Не нарушив теплой тишины, так, что Даже и Андрей не услышал, следом за ним на крыльцо вышла Вера и присела рядом.

Она очень редко спрашивала Андрея о его мыслях. Ей незачем было о них спрашивать, потому что — только ей одной присущим чутьем — она умела их читать, быстро и безошибочно. Это для нее не составляло никакого труда — ведь очень легко прочитать мысли человека, в котором половина твоей души. А если оставалось что-то неясным и нужно было спросить, она спрашивала тоже без слов, одним только легким прикосновением узкой, по-детски нежной ладони.

Вот и сейчас Вера положила свою теплую со сна ладонь на его руку, и Андрей, не открывая глаз и еще видя то ли в мыслях, то ли в полусне сломанный цветок, еле слышно, чтобы не нарушить тишины, прошептал:

— Потом, не сейчас…

Она согласно кивнула и положила голову на его плечо.

«Если сапоги так напористо и зло пойдут по полю, тогда уже будет поздно», — повторял Андрей, когда шагал по тропинке, пересекающей широкий двор райбольницы, заросший лопухами и утыканный то там, то тут сухими прутиками — плодами прошлогодней озеленительной кампании. Шел Андрей к Савватееву. Сейчас, после памятных событий в редакции, которые многому его научили, Андрей уверился: единственный человек, кто лучше всего его поймет, — это Пыл Пылыч. И как только он, Андрей, мог подозревать того в трусости?!

Вот и высокое крыльцо двухэтажного здания райбольницы. В застиранной казенной пижаме, в больших, не по ноге, комнатных тапочках, с толстым журналом, скрученным в трубочку и сунутым под мышку, Савватеев был не только непохожим, но даже и каким-то чужим. Щеки у него обвисли, и резче, четче отпечатались многочисленные морщины. Только взгляд и седые волосы оставались прежними. От Пыл Пылыча не укрылось легкое замешательство Андрея, и он с присущей ему прямотой сказал:

— Ну, чего вылупился? Сам знаю, что страшон. Одно тешит — на вечерки не бегать, а Дарья теперь уж не бросит, сама отцвела.

— Как здоровье, Павел Павлович?

— Телепаю еще, как видишь… Другие заботы меня глушат, Андрюша. Пойдем хоть в садик спустимся, а то от запаха этого эскулаповского меня аж тошнит.

В больничном садике, где от высоких сосен, разомлевших под солнцем, густо пахло смолой, они отыскали старый расшатанный диван, воткнутый ножками в землю, и расположились на нем. Савватеев положил на колени журнал и стал его закручивать в обратную сторону, чтобы выпрямить. Андрей мельком глянул на руки Пыл Пылыча и еще раз пришел в замешательство — крепкие, всегда ухватистые руки с крупными, выступающими венами сейчас мелко, словно после тяжелой и непосильной работы, дрожали.

— Что новенького в редакции? Вчера номер принесли, снимки — одна мазня. Ни глаз, ни рожи. За типографией надо следить, им что — лишь бы отшлепать. Передай там Травникову. Пусть приглядит.

— Павел Павлович, а вы злы на него?

— На Травникова? Несчастный человек… единственное его счастье в том, что он этого не понимает. Из тех, кто никогда не полетит. Видел, как по осени домашние гусаки бегают? Орут, крыльями машут, а чуть пролетят — запал кончился. Не дано. Так и Травников. А Рябушкин, если уж с птицами сравнивать, ворон, сколько хочешь пролетит, чтобы падаль поклевать. За одно себя ругаю — слишком долго он тут задержался. Травникова подбил, тебя потихоньку отравляет. Так?

Андрей кивнул, вспомнив разговоры с Рябушкиным.

— Павел Павлович, а я ведь к вам за советом.

— Давай. Один ум хорошо, а два сапога — пара… шучу-шучу.

Андрей коротко, без эмоций рассказал о том, что он задумал: написать статью о Козырине. Рассказать о нем как о социальном типе, вывернуть его наизнанку. Не об отдельных недостатках в работе вести речь, как это было раньше, а об образе всей его жизни.

Савватеев внимательно слушал, приглаживал руками седые волосы, ожесточенно тер плохо выбритый подбородок — он словно боялся просидеть в бездействии хотя бы минуту.

Когда Андрей замолчал, Савватеев стукнул обоими кулаками по коленям и не удержался, воскликнул:

— Ай, молодец! Светлая у тебя голова! У нас такого не было! Это лучше всяких там… Только… Подумал-то хорошо, запалу хватит? Пупок не развяжется?

— Хватит! — повеселел Андрей. — Хватит, Павел Павлович.

Они просидели в садике, обсуждая все в деталях, до позднего вечера.

Возвращаясь домой, Андрей шел по центральной улице, почти пустой в это время. На танцплощадке бухал оркестр, и буханья его звучали точно в такт шагам Андрея. Звучали и, постепенно отдаляясь, затихали. Вдруг Андрея будто толкнули в спину, он оглянулся — улица была пуста. Пошел дальше, и тут ему показалось, что сзади кто-то смотрит на него. Он почти физически ощутимо чувствовал чей-то взгляд, чьи-то выжидающие глаза. Не мог только пока понять — чьи? Но смотрели, с вопросом и ожиданием.

Несколько дней Андрей приходил на работу часа на два раньше. До обеда успевал написать все, что нужно было сдать в следующий номер. Нина Сергеевна только всплескивала руками.

— Андрюшенька! Ты не иначе как на двухсменку перешел!

И беспрекословно отпускала его после обеда. Андрей или уезжал в район, или оставался в поселке. Он ходил от одного жителя к другому, спрашивал, слушал ответы, если они были, — некоторые люди, только узнав, о чем идет речь, сразу замолкали, будто становились немыми. Но были и другие. Они смотрели ему прямо в лицо и говорили без утайки. Чем больше Андрей слушал таких людей, тем яснее перед ним вырисовывалось истинное лицо Петра Сергеевича Козырина. Не того, которого он видел в кабинете или встречал иногда на совещаниях, а другого, хитрого, изворотливого, умело сплетающего невидную, но очень крепкую паутину. В нее попадали самые разные люди. Не было только тех, кто не нужен Козырину. Неясным поначалу оставалось одно — благодаря кому или чему на такую вершину поднялся Козырин? Но вставал один факт, за ним другой, и они неизменно указывали на конкретного человека. Однако Андрей боялся верить этим фактам — такими дикими они казались. И, не поверив до конца им, а точнее — самому себе, он отодвинул все эти факты в сторону, потому что как-то нелепо было видеть в своей записной книжке рядом с фамилией Козырина фамилию Воронихина.

Голос Мартыновой, директора универмага, был неузнаваем:

— Беда! Петр Сергеич, беда!

— Замолчи.

— Беда, Петр Сергеич!

— Я кому сказал — замолчи. Замолчи и положи трубку. Иди ко мне и приведи себя в порядок.

Всхлип, швырканье размокшего носа и короткие, режущие слух телефонные гудки.

Козырин бросил трубку, достал чистый, аккуратно отглаженный носовой платок и брезгливо, старательно вытер руки, каждый палец отдельно, словно залез ими во что-то грязное и вонючее. Он всегда испытывал почти физическую брезгливость, если люди, с которыми ему приходилось иметь дело, теряли голову начинали хлюпать носом и в конце концов впадали в истерику. Сам Козырин в любых случаях оставался внешне невозмутимым, а думал хладнокровно и расчетливо. Наведя порядок на своем большом рабочем столе, он щелкнул кнопкой селектора:

— Катя, со мной никого не соединяй и никого не впускай, кроме Мартыновой. Поняла?

Пока вытирал руки, складывал бумаги и отдавал указание секретарше, успел прикинуть добрый десяток всяких вариантов. И все были неплохи. Но нужно еще знать главное — чем вызван заполошный звонок? «Не будем торопиться, подождем».

В настежь распахнутое окно залетал ветерок, пахнущий отцветающей сиренью, шевелил длинную белую занавеску, она покачивалась и упруго выгибалась, легко, едва ощутимо касаясь лица Козырина. Он смотрел через занавеску на центральную крутояровскую улицу и ждал, когда на узком тротуарчике, обсаженном с обеих сторон тополями, появится высокая стройная фигура директора универмага Мартыновой. Вот сейчас она величаво выплывет из-за дальнего тополя и, твердо, решительно шагая, так, что стук каблуков по асфальту услышится даже здесь, в кабинете, пройдет мимо раскрытого настежь окна, торжественно пронесет горделиво поднятую голову с высокой прической. Козырин приготовился увидеть знакомую картину, но, когда показалась Мартынова, он вздрогнул от удивления. Мартынова почти бежала, то и дело оглядываясь назад, прическа сбилась набок, а под глазами темнели разводы подмокшей туши.

«Дура! Мокрая курица! Тьфу!» — ругнулся про себя Козырин и, захлопнув створки, отошел от окна.

Мартынова совсем потеряла голову, но у нее еще хватило ума плотно закрыть за собой дверь кабинета и только после этого негромко взвыть:

— Петр Сергеич, беда!

— Вот вода в графине, садись попей. Пей, пей. А теперь подойди к зеркалу и приведи себя в порядок. Высморкаться не забудь.

И снова у него появилось желание достать белый отглаженный платок и старательно вытереть руки, каждый палец в отдельности.

Кое-как Мартынова поправила прическу, вытерла тушь под глазами и села сбоку стола, стараясь держать себя в руках, но голос дрожал и пресекался.

— Петр Сергеич…

— Это я уже слышал. Короче.

— В ювелирном отделе… Ну, как у нас договоренность была по золоту…

Пришел из редакции… этот, в очках, Рябушкин. И сразу — дайте документы.

Девочка растерялась, расплакалась, ну и сказала, что мы золото… перед наценкой… и теперь… В общем, заставил ее объяснительную написать, забрал и ушел.

— А ты где была?

— Я? В кабинете была.

— Тупица. Ты должна была стоять у отдела.

— Что нам теперь будет?

— Это от тебя зависит. Золото убрали?

— Убрали сразу же.

— Иди на место. Ничего не случилось. Поняла? Продавщица должна молчать, как рыбешка. Все.

Мартынова ушла. Козырин молча сидел за столом, пощипывая аккуратно подстриженные усы и сводя над переносицей брови. Думал.

…Домой Рябушкин всегда ходил через сосновый лесок, чтоб хорошенько подышать после работы свежим воздухом. Ходьба обычно его успокаивала, вызывала неспешные мысли. Но сегодня старый порядок был нарушен. Рябушкин торопился, едва не бежал, напружиненный, возбужденный, еще не веря нежданно свалившейся на него удаче.

В универмаг он зашел совершенно случайно. Впрочем, он давно искал такую случайность и верил, что в конце концов найдет ее. Проходя мимо ювелирного отдела, из чистого любопытства глянул на застекленный прилавок.

Давно уже обещал жене сделать подарок — купить какое-нибудь кольцо. Но жена, а она работала в районном финансовом отделе, говорила, что после наценки давно не поступало золота. Разговор происходил вчера вечером, а сегодня, глянув на прилавок, он увидел там кольца и перстни на разный вкус. Как хорошая охотничья собака, почуяв добычу и боясь спугнуть ее, Рябушкин вышел из универмага, позвонил жене — нет, поступления золота не было, если бы было, она бы знала. Тогда откуда появилось? По всей вероятности, было куплено раньше, а после наценки его снова выложили на прилавок. Торгуют, а деньги, уже с процентами, кладут себе в карман. Кассового аппарата в универмаге нет, деньги берет продавщица. Как проверить? Очень просто: если золото продается законным путем, должны быть документы, а если незаконно… Рябушкин вернулся в универмаг. Документов, как он и ожидал, не оказалось…

Напугать молоденькую продавщицу удостоверением и взять с нее объяснительную было делом нескольких минут. Теперь Рябушкин предвкушал тот момент, когда встретится с Козыриным.

Тропинка в последний раз мелькнула на опушке между раскидистыми соснами и выскочила на дорогу, потерялась на ней, а снова обозначилась только перед воротами рябушкинского дома, серой строчкой прошивая густую зеленую траву. На непримятой траве, в цвет, стояла зеленая «Волга». Рябушкин беззвучно ахнул и прибавил шагу. Он хорошо знал, что «Волга» принадлежит Козырину.

Хозяин сидел за рулем, полузакрыв глаза. Рябушкин подошел, остановился. Козырин спокойно открыл глаза, спокойно посмотрел на него, неторопливо вышел из машины, потянулся.

— Здравствуй, друг сердешный, как самочувствие?

— Почти прекрасное, Петр Сергеевич.

— А-а, ну как же! Как же. На такое дело напал, прямо на золотую жилу. Руки чешутся? Да?

— И давно уже. Вам об этом хорошо известно, Петр Сергеевич. Особенно после одного телефонного разговора. — Рябушкин не удержался и открыто улыбнулся.

— Реванш? Ну что, товарищ Рябушкин, давай напрямую. Как я понимаю, объяснительная тебе нужна не для законности, а для того, чтобы ее повыгодней мне продать. Какая цена? Что ты хочешь купить у меня? Машину, барахло какое?

Рябушкин рассмеялся ему прямо в лицо:

— Ваша профессия, Петр Сергеевич, сказывается во всем. Но вы не учли одного — барахло мне не нужно. Я к нему равнодушен, как к средствам передвижения. А получить хочу моральное удовлетворение.

— Слушай, давай попроще.

Вот она, долгожданная минута! Козырин приехал на переговоры и теперь уже ре будет отчитывать Рябушкина, как тогда, по телефону, он теперь уже в зависимости от него. И придет время, Козырин полностью, живой и тепленький, окажется в цепких Рябушкинских руках. «И уж тогда мы развернемся, — думал о себе Рябушкин во множественном числе. — Уж тогда мы повластвуем всласть!»

Вслух он, однако, сказал:

— Что ж, давайте попроще. Я могу молчать, но могу и говорить. И то и другое зависит от вас. Еще проще — от вашего благоразумия. Давать расшифровку не нахожу нужным — сами понимаете.

— Ну, жук! — Козырин потерял свое обычное спокойствие и даже слегка выпучил глаза. — Ну, жук навозный! — закончил уже с восхищением.

Рябушкин поправлял очки, вздрагивал плечами, ждал. Он ждал, что Козырин скажет дальше. Тот неторопливо открыл дверцу машины, так же неторопливо сел на сиденье, включил мотор и только потом повернулся:

— Я думаю, что контакт мы нащупали. А подробнее поговорим в ближайшее время. Объяснительную только не потеряй. Я за это время чуть подумаю. Водится за мной такая слабость — раздумывать на досуге.

«Волга» лихо развернулась на зеленой траве и выехала на дорогу, подняв жидкую ленту пыли. Рябушкин проводил машину веселым взглядом.

26

Разбирая записи в своем блокноте и расставляя по местам сведения, которые узнал за это время о Козырине, Андрей задержался в редакции до вечера. Газета в этот день не выходила, все уже давно разошлись по домам, и тишину нарушал лишь глухой гул печатной машины на первом этаже. В прокаленном за день кабинете стояла липкая жара. Андрей сидел за столом, расстегнув на рубахе все пуговицы. Как от липкой жары, задыхался он от своих мыслей. Выстраивал добытые сведения в одну цепочку, и ему становилось ясно, что Козырин не родился некоронованным королем Крутояровского района, он им стал за время своей работы. Стал с помощью Воронихина.

То, что Андрей узнал о Козырине за эти дни, не давало покоя. В иные минуты ему даже хотелось бросить свой блокнот, бросить ручку — пойти, взять Козырина за грудки и просто-напросто вытряхнуть из него душу. Постепенно накапливаясь, глухая ненависть захлестывала его сейчас с головой. Теперь он понимал, откуда она, эта безудержная ненависть. Козырин мешал ему жить, мешал верить в то, во что он, Андрей, всегда верил.

Занятый невеселыми мыслями, он не расслышал шагов, в коридоре и, когда открылась дверь кабинета, вздрогнул от неожиданности. На пороге стоял Рябушкин. Передергивал худенькими плечами под тонкой белой рубашкой. Молча, без обычной своей говорливости. Это удивляло и настораживало. Уселся за свой стол и вдруг тихим, почти неслышным и потому совсем непохожим голосом произнес:

— Брось, Андрюша. Я тебя прошу — брось. Жалко ведь, свернешь шею.

— Ты о чем, Рябушкин?

— О статье, которую ты задумал. Не делай вид, я не мальчик и кое-что понимаю в людях. Ты себе свернешь шею.

— А какого квасу ты пришел меня отговаривать? На тебя не похоже, Рябушкин.

— Жалко, вот и хочу отговорить.

Рябушкин боролся сам с собой. Задавал один и тот же вопрос: «Может, не надо?» И не мог на него ответить. Откажись сейчас Андрей, послушайся его, и Рябушкин бы успокоился. Но теперь он догадывался, что Андрей не откажется. Еще раз спросил:

— Значит, писать будешь?

— Буду.

— Тогда делаю тебе широкий жест, продаю с потрохами Козырина. Вот объяснительная продавщицы. Все железно, можешь сходить проверить.

Андрей прочитал расписку на листке, вырванном из тетрадки в клеточку, и поднял глаза на Рябушкина. Ему даже и в голосу не пришло усомниться, потому что хорошо знал — в таких делах Рябушкин непревзойденный специалист.

— Выходит, Козырин и до такого докатился.

— Там прямо сказано. Дарю тебе, Андрюша, сей факт на благо восстановления справедливости. Пользуйся. Перепиши, а расписку мне отдай.

Пойду завтра в милицию сдам.

У Андрея возникла было смутная настороженность, но он тут же от нее отмахнулся…

По дороге домой Рябушкин свернул с тропинки, ушел в глубь соснового бора и там сел под первым попавшимся деревом. Снял очки и, прищурив близорукие глаза, долго оглядывался вокруг и мысленно говорил себе: «Иди назад, скажи ему. Ведь парень ни при чем. Иди». А через несколько минут: «Ничего, пусть набьет шишку. Пусть разлетятся в осколки розовые стеклышки. Нет, братец, я посмотрю, как ты, чистенький, после этого запоешь. Погляжу, какие слова тогда из тебя полезут. Не надо было торопиться называть меня сволочью».

Рябушкин еще долго сидел под сосной, но больше уже ни о чем не думал. Запрокинув голову, он смотрел вверх, где медленно темнел в проеме верхушек маленький кусочек неба. Рябушкину показалось, что не так уж он далеко, этот кусочек неба, он рядом, надо только набраться терпения и подождать, когда он станет еще ближе.

На следующий день Рябушкин встретился с Козыриным и отдал ему расписку.

Статью Андрей закончил писать в среду. В четверг еще правил. А в пятницу, уже под вечер, из больницы позвонил Савватеев, спросил, как идут дела. Узнав, что статья готова, велел Андрею никуда не отлучаться, пообещал, что скоро подойдет в редакцию.

В пятницу сдавали завтрашнюю газету. По номеру дежурил Косихин, а за редактора по-прежнему оставался Травников. Полосы он обычно читал подолгу и так разрисовывал их поправками, что корректор, линотипист и верстальщик не уставали поминать его «добрым и тихим словом».

По центральной улице прокатил последний автобус, сейчас он сделает круг, вернется и пойдет на Веселый поселок. Владимир Семенович живет в этом поселке и уезжает обычно на последнем автобусе. Сегодня он тоже своего распорядка не нарушил: стукнула дверь соседнего кабинета, забрякал ключ, вставляемый в гнездо, — Травников единственный в редакции, кто запирает дверь на ключ. Слышно было, как он обратился к Косихину:

— Полосы я вычитал, вы газету подпишите, на автобус опаздываю.

Андрей сидел в своем кабинете, ничего не делал, бесцельно смотрел в окно и напевал идиотски-глупый куплетик, с утра не выходивший из головы:

Была бы шляпа,

Пальто из драпа,

А остальное — ерунда…

Савватеева все не было. Андрей уже забеспокоился и стал поглядывать на часы, когда раздался звонок.

— Андрюха, тут история, кастеляншу, или как она называется, найти не могут. Не пойду же в пижаме… Короче, забирай статью и дуй ко мне.

Павел Павлович ждал его там же, на старом деревянном диванчике, на котором они сидели несколько дней назад. Спасаясь от жары, не отпускавшей и к вечеру, он снял застиранную больничную пижаму и сидел в одной майке, подставив закатному солнцу незагорелое левое плечо, изуродованное старым рваным шрамом. Андрей увидел этот шрам в первый раз. Савватеев перехватил его взгляд, недовольно дернул плечом.

— Давай сюда свое произведение. Садись вот с этой стороны.

Прочитав, Савватеев аккуратно сложил страницы, подравнял их, осторожно подержал в руках, думая о чем-то своем. Тряхнул головой.

— Авторучка есть? На первой странице, в правом верхнем углу, где обычно пишут «в печать», Савватеев поставил три своих закорючки, а в скобках, уже печатными буквами, четко и ясно вывел: «П. Савватеев».

— Держи. Кто сегодня в редакции дежурит? Косихин? А Травников где? О, деятель, опять на автобус опаздывает! Ладно. Значит, так, набирайте и ставьте на четвертую полосу.

Андрей удивился — зачем нужна такая спешка? Савватеев невесело вздохнул:

— Вот что значит молодость! Для меня, Андрей, теперь каждый день на счету, стараюсь успеть. Понимаешь? Ну, двигай.

Косихин, открыв настежь окна своего кабинета, дожидался, когда принесут полосы, и, коротая время, играл сам с собой в шахматы. Андрей без разговоров отодвинул в сторону доску и положил перед ним подписанную Савватеевым статью.

— Пожар? — как всегда невозмутимо спросил Косихин.

— Хуже. Читай.

Косихин спокойно прочитал, перевернул последнюю страницу и опередил Андрея:

— Объяснять не надо. Все понял. Бери банки в типографии и дуй за молоком.

— За каким молоком?

— За коровьим. Пока наберем, пока переверстаем — магазин к тому времени закроется, бабы типографские знаешь какой шум поднимут. У них ведь ребятишки. Понял? Беги, я тут кое-что почищу.

Нет, его ничем нельзя было удивить, этого Косихина!

Женщины в типографии сначала пошумели, поворчали, но деньги и банки Андрею все-таки дали. Нагруженный, как молочник, он скоро вернулся.

Линотипистки, разделив статью пополам, уже набирали ее. Постукивали отлитые строчки, выстраиваясь одна за другой. Чем дальше набирали линотипистки, тем молчаливей и сосредоточенней они становились.

На четвертой полосе сделали переверстку и поставили статью. Скоро внешний разворот был подписан, и загудела печатная машина, заставляя подрагивать крепкий пол типографии. Ее тяжелым вздохам вторил тонкий стакан, позвякивая на горлышке графина с водой.

Андрей с Косихиным вышли из редакции.

— Пока, — Косихин подал руку. — Поздненько, черт возьми, просплю завтра на рыбалку.

27

До чего же они короткие, летние ночи, — как тихий вздох. Не успеет темнота дождаться, когда на западе иссякнет свет вечерней зари, не успеет улечься на землю, как с востока ее уже тревожит утренний свет. В такие короткие ночи не спится, о многом думается, рождаются в душе особые слова и хочется говорить их искренне, не таясь.

Волосы Веры, рассыпанные на подушке, пахли особым, родным запахом, то ли духами, то ли травой… Андрей зарывался в них лицом, дышал спокойней, тревога отступала. Неясные тени неслышно бродили по комнате. У них тоже был домашний, родной запах. Рука, тонкая рука с тонкими пальцами касается невесомо, тепло, как может касаться только солнечный луч. И голос, тихий, спокойный голос:

— Что ни случится, я с тобой рядом.

— Могут быть крупные неприятности.

— Мы их разделим на двоих, я всегда буду любить тебя и всегда буду брать половину твоей ноши. Придвинься ко мне ближе, положи голову вот сюда, успокойся, усни. Я рядом с тобой, всегда с тобой. Усни, мой хороший, я верю в тебя.

Как чудно пахнут волосы, как тепла и невесома рука, как прекрасно знать, что ты не один в этом сложном мире, как хорошо, что чья-то верная слабость придает тебе мужества. Мужества, которое так необходимо, без которого нельзя жить.

Тени неслышно уходят, а окна впускают в комнату пока еще неяркий тихий свет. Он ложится плавно и трепетно. Новый наступающий день не пугает. Этот день и следующие за ним будут трудными, но их не надо бояться, надо просто знать, какими они будут трудными, и смело встречать их.

Статья называлась так: «Хозяин жизни?». Она разорвалась в Крутояровском районе, как бомба. Ее читали и говорили о ней везде, газету, в которой она была напечатана, не выбрасывали, хранили. В семьях на работе, на лавочках возле домов люди яростно спорили, и лишь одно мнение в этих спорах было единым: наконец-то сказали правду о том, о чем все давно знали.

ХОЗЯИН ЖИЗНИ?

Свои невеселые заметки хочется мне начать с одной довольно любопытной истории. Два года назад лучший слесарь Крутояровского ремзавода, как говорится, мастер золотые руки, Иван Сахнев уволился с родного предприятия, где проработал десять лет, и устроился ночным сторожем в детском садике. Может быть, подвело здоровье? Ничуть не бывало. В тридцать шесть лет здоровье и него как у бегуна на марафонские дистанции — так он сам высказался. Причина в другом — Иван Сахнев шьет теперь унты и шапки, благо работой этой можно заниматься и на дежурстве в детском садике.

Мы сидим у него дома, в тесной маленькой пристройке, заваленной шкурками, обрезками, инструментом и наполненной кислым запахом. На мои вопросы Сахнев отвечает откровенно и даже с удовольствием. Если его ответы объединить, получится вот такой монолог:

— Я кто раньше был? Работяга рядовой. Грамоты получал, благодарности, а толку от них? Есть такая поговорка: спасибо — слишком много, а три рубля — как раз. Вот один человек и надоумил, когда узнал, что у меня пошивочный талант. Ты, говорит, на мешке с деньгами сидишь и ничего не знаешь. Поглядел я, и правда — мешок-то лишь развязать надо. Но деньги только половина дела. Я уважаемым человеком стал, все двери для меня открылись, что захочу, то и достану. Птичьего молока не желаешь? А знаешь, кто меня надоумил? Петр Сергеич Козырин! Председатель райпо. Во, голова мужик! Мне до него, как до Киева пешком. Хозяин жизни! — одно слово.

В голосе Сахнева звучало неприкрытое восхищение. Я его спросил, а не боится ли он называть имя своего «добродетеля», ведь обычно это стараются скрывать.

— А чего скрывать? — искренне удивился Сахнев. — Кто его тронет? Я же тебе говорю — хозяин жизни!

Ну что ж, давайте посмотрим на хозяина жизни поближе.

Петр Сергеевич Козырин приехал к нам в район десять с лишним лет назад после окончания торгового института. Выражаясь официальным языком, проявил себя с положительной стороны, и вскоре его назначили директором объединения розничной торговли. Говорят на первых порах был принципиальным и честным. Не допускал никаких знакомств, никаких поблажек. Конечно, это стоило немалых нервов и требовало от человека особой твердости. Но твердости хватило ненадолго. Сначала он только поставлял дефицит отдельным знакомым, которые были нужны ему, как нужен, к примеру, Сахнев, сдающий председателю райпо львиную долю своей продукции. (Кстати сказать, шкурки еще до того, как запретили держать песцов, Козырин скупал у звероводов, расплачиваясь все тем же дефицитом.) Теперь же этот список значительно расширился…

Перед майскими праздниками совершенно случайно я оказался на базе райпо, и в глаза невольно бросилась длинная очередь легковых машин. Их владельцы предъявляли, как пропуска, какие-то бумажки и по одному заходили на базу, откуда возвращались с полными сумками. Как потом удалось выяснить, бумажки были записками председателя райпо Козырина. Чьи же это были машины? Главного врача больницы А. И Сидорова, начальника милиции Б. В. Попова, начальника райсельхозуправления Г. Д. Хрунова, председателя колхоза «Заря» Е. К. Панюшкина… Список, по всей вероятности, можно продолжить, но я говорю только о тех, чьи машины видел сам.

Нужные люди. Возьмем хотя бы одного из них, председателя колхоза «Заря» Е. К. Панюшкина. Он в любое время для и ночи готов встретить гостей, которых привозит к нему Козырин. Недавно из колхозной столовой уволилась работница Алексахина, которая прямо заявила: «Нет больше сил смотреть, как пропивают колхозные деньги!» Неделю назад в хозяйстве закончилась ревизия, и она обнаружила любопытную деталь — за год в колхозе было столько закуплено мыла, что его хватило бы на всю деревню лет на пять. Куда пошли деньги? На приемы. Только за полгода колхоз перечислил крутояровскому ресторану 2800 рублей.

Но вернемся к Петру Сергеевичу Козырину Иногда кажется, что он действительно стал хозяином жизни, этаким новым барином. Посудите сами. Времени ходить в парикмахерскую у него нет, парикмахер ездит к нему на дом, его шофер под хмельком может раскатывать по крутояровским улицам, а работники ГАИ стыдливо отводят глаза, «ничего не видят». Весной, когда лещ шел на нерест, Козырин с компанией приезжих молодцов перегородил сетями Крутояровскую протоку, и рыбнадзор этого тоже «не заметил…».

Иные, прочитав, могут сказать: чего это автор статьи мелочи собирает? Да нет — не мелочи! Это — образ жизни. И он уже кое-кого смутил, кое-кому заронил в душу подленькую мыслишку: если можно другому, почему нельзя мне? Можно. Только требуется тоже стать нужным человеком, и для такого дела могут пригодиться даже швейные способности. Не для одних денег сменил Сахнев рабочую профессию на организацию частной лавочки, но и для того, чтобы стать нужным.

Не так давно в нашу газету обращался с письмом механизатор Полевского совхоза И. И. Самошкин. Суть дела проста — за отличную работу ему вне очереди должны были продать автомобиль. Ждал он почти два года. А вот руководитель «дикой» бригады некий Карпов, проработав в том же Полевском всего одно лето, уехал домой на новых «Жигулях». За красивые глаза? Конечно, нет. Несколько человек из бригады шабашников возвели на окраине нашего поселка особняк для Козырина. Теперь в нем заканчивается отделка. А давайте зададим очень простой вопрос: зачем семье, состоящей всего из двух человек и уже занимающей трехкомнатную квартиру, особняк, да еще двухэтажный? И на какие деньги он строится. И откуда берутся стройматериалы?

Да, был Козырин неплохим руководителем и организатором, при нем было немало построено в районе, но обо всем можно сказать только в прошедшем времени, потому что сейчас он себя полностью скомпрометировал. Но ведь кто-то же мог остановить зарвавшегося администратора? Не остановили. Видимо, внешняя сторона медали ослепила и тех, кто по долгу службы должен был поставить Козырина на место.

А на место его поставить требовалось давно, когда маленькая червоточинка в характере еще не переросла в раковую опухоль. Безнаказанность породила уверенность в том, что ему, хозяину жизни, все можно. Даже пойти на прямое преступление. Буквально несколько дней назад сотрудниками редакции в районном универмаге выявлен случай прямого надувательства. Впрочем, обратимся к объяснительной записке продавца Н. И. Григорьевой. Привожу ее полностью:

«Директор универмага Мартынова и председатель райпо Козырин несколько месяцев назад за наличные деньги купили большую партию золота. После того, как на золото произошла наценка, они вернули свою покупку в магазин и сказали мне, чтобы теперь я продавала по новой цене. Я продавала, и они мне платили часть денег».

К этому документу комментарии не требуются.

Перечитал написанное, и стало на душе скверно. Так неужели же хозяева нашей жизни козырины? Тяжело, конечно, задавать такой вопрос, но раз мы до него дожили, надо отвечать. Нет! Козырины не хозяева жизни, они ее уродливые явления. Хозяева пашут землю и создают машины, настоящие хозяева никогда не потеряют веру в порядочность и честность, они всегда жили и будут жить по совести. По этой же самой совести, я уверен, спросят и с Козырина.

А. Агарин

28

В понедельник Травников посадил перед собой Косихина с Андреем, долго бестолково смотрел на них, не зная, с чего начать. Несколько раз принимался тянуть свое обычное «э-э-э» и замолкал. Наконец с обидой выговорил:

— Я-то здесь при чем? При чем здесь я?

— Не совсем понимаю вас, Владимир Семенович, — прикинулся простаком Косихин.

— Так в первую очередь с меня спросят!

— С вас не спросят. Статья в печать подписана Савватеевым.

— Э-э-э…

Их разговор прервал телефонный звонок. Травников глянул на аппарат и осторожно протянул руку, снял трубку. Слушал и поглядывал то на Косихина, то на Андрея.

— Я не виноват, — сказал упавшим голосом. — Я эту статью в печать не подписывал… Да-да, хорошо, после обеда будем…

Положил трубку, попросил Андрея:

— Принеси оригинал из типографии. Воронихин вызывает…

Андрей быстро вернулся со статьей. Травников глянул на первый листок и облегченно вздохнул…

Хозяин большого, просторного и светлого кабинета подписывал бумаги и, торопясь закончить, не поднялся навстречу вошедшим, как это всегда делал, а только кивнул и предложил садиться. Расселись на стульях, стоявших вдоль стен: Травников, Андрей, Косихин. Напротив них, сбоку большого стола, сел Рубанов. Он с любопытством разглядывал Андрея и даже не скрывал своего любопытства.

Наконец бумаги отложены в сторону. Воронихин поднял глаза:

— Ну что, товарищи?

В это время открылась дверь и вошел Савватеев. Видно, он спешил, запыхался, едва переводил дыхание. Присел рядом с Косихиным, даже забыл поздороваться. Воронихин недовольно глянул на него, однако ничего не сказал, только еще раз повторил:

— Ну что, товарищи?

И замолчал. Он ясно понял, что все эти люди, исключая, пожалуй, только Травникова, пришли с ним драться. Вдруг, совершенно внезапно, вспомнилось бюро, на котором запальчиво обсуждали Савватеевскую статью в его, Воронихина, защиту. Когда это было? Да недавно, кажется, вчера. И он вместе с Савватеевым отчаянно пер напролом, не оглядываясь, не собираясь ни перед кем виниться, твердо зная, что за ним правда. И сейчас он тоже за правду, о ней говорит с трибуны, но иногда обстоятельства складываются так, что он для пользы дела должен обходить ее, должен отстаивать и защищать неправду. Для пользы дела, а не для себя лично! Только не слишком ли большой стала она, неправда, с которой пришли драться эти люди, засомневался вдруг Воронихин. Может быть, им надо сказать спасибо? Но как поезд, набрав ход, не может сразу остановиться, так и Воронихин, заранее все решив по статье, не мог и не хотел что-то переиначивать. Отбросил некстати возникшее сомнение и сказал:

— Вроде все собрались, даже с излишком. Давайте разбираться. Итак, что мы имеем? Мы имеем статью под заголовком… — Воронихин подвинул к себе свежий номер крутояровской районки и по слогам прочитал: — «Хо-зя-ин жиз-ни?». Первый вопрос у меня такой — почему статью опубликовали, не поставив в известность райком?

Андрей догадывался, что разговор в райкоме будет не из приятных, но даже предположить не мог, что начнется он с такого пристрастного вопроса Воронихина, тон которого не обещал ничего хорошего. Дернулся и хотел уже было выпалить, что статью в таком случае не напечатали бы… Но его опередил Савватеев.

— Александр Григорьевич, а о чем, собственно, речь? Речь идет о зарвавшемся администраторе. Вы что, считаете, что Козырин прав?

Воронихин сердито, не скрывая этой сердитости, посмотрел на Савватеева, потом зачем-то еще раз глянул в газету, лежащую перед ним. Он заметил, как дернулся было Андрей и как редактор опередил его. «Прикрывает, грудью прикрывает. Ну, Паша, Паша… Запоздал я с твоей пенсией…»

— Павел Павлович, насколько мне известно, вы в больнице. Каким образом вы подписали статью в печать?

Савватеев недоуменно развел руками, спокойно ответил своим глухим, сиповатым голосом:

— Пока я еще редактор. И не имеет значения, где нахожусь — в больнице или в другом месте. Статья готовилась по моему заданию, я ее прочитал, я же ее и подписал в печать.

Много сил стоила Савватееву такая выдержка — спокойно говорить и спокойно рассуждать, когда хочется вскочить и закричать во весь голос: «Саня, одумайся! Одумайся, пока не поздно!» Но встать и закричать нельзя. Надо спокойно и твердо отстаивать свою линию. Иного выхода нет и не будет. А сердце сжималось от боли и обиды: ведь уходил, уходил все дальше и теперь уже навсегда бывший друг Саня Воронихин, лопались с треском последние нити, которые еще соединяли их…

— Хорошо, давайте по существу. Краски сгущены до обыкновенной грязи.

Вам что, Агарин, белый свет Козырин затмил?

И только сейчас, в эту минуту, после этого вопроса, окончательно уверился Андрей: фамилии Козырина и Воронихина не случайно стоят в его блокноте рядом, совсем не случайно. Было такое чувство, что его крупно в чем-то обманули.

— Да, Александр Григорьевич, затмил. Он мне мешает жить.

— Интересно. Очень даже. Потолковей можно?

— Да стоит ли? Боюсь, что не поймете. Рубанов не вмешивался, чертил в своей записной книжке закорючки и с интересом следил за разговором. Статья, которую он прочитал еще утром, понравилась ему. И он сразу же набросал план, предполагая обсудить ее с людьми, чтобы сделали верные выводы. Он отнесся к ней как к ценному подспорью в работе и теперь сидел и не понимал, куда клонит и чего хочет Воронихин. Неужели устроить разнос? Ну уж нет. Он, Рубанов, молчать не будет. Грош ему цена, если он промолчит.

За свой не такой уж долгий срок партийной работы Рубанов вынес для себя главное правило — если ты хоть в одной душе оставил неверие, значит, ты своего главного дела не сделал. А Воронихин, понимал он, полной пригоршней разбрасывает сейчас семена неверия. Не вмешиваясь пока в разговор, но внимательно прислушиваясь к нему, Рубанов делал свой нелегкий выбор — сегодня они столкнутся с Воронихиным лбами. Иного выхода нет.

— Я понятливый, Агарин, — нахмурился первый. — Отвечайте.

— Для Козырина нет никаких законов. Он делает то, что ему захочется, и находится под вашей личной опекой, даже не скрывает этого!

Давно уже не слышал Воронихин в своем кабинете таких ответов. И он, давно не слышавший их, не был готов к ним, растерялся, а потом не удержался и сорвался, как мальчишка. Закричал, оглушая самого себя своим голосом:

— Вы забыли, где находитесь?! Забыли, кто перед вами?! Я напомню! Свободны!

Травников, Косихин и Андрей вышли. Савватеев и Рубанов остались. В кабинете стояла тишина.

— Александр Григорьевич, можно мне пару слов? — Не поднимая головы, Рубанов захлопнул свою записную книжку и твердо накрыл ее ладонью. — Вы очень крупно ошибаетесь. Вам кажется, что кашу заварили Косихин с Агариным да вот Павел Павлович. Нет, не они. Поймите, Александр Григорьевич, это сама жизнь. Она идет вперед, она не хочет мириться с козыриными. Просто, как дважды два. А вы никак не хотите понять.

— Без политграмоты! Завтра всех на бюро!

Савватеев встал, вплотную приблизился к Воронихину, внимательно посмотрел на него и сморщился, как от боли:

— Стыдно, Александр Григорьевич, стыдно…

Воронихин остался один.

Долго и тупо глядел на свой стол, на листок, где были расписаны многие сегодняшние дела.

Несколько раз в дверь просовывалась аккуратная белокурая головка секретарши, но он даже не отзывался на голос. Медленно протянул руку, набрал номер:

— Козырин, зайди ко мне.

Тот появился быстро. Как всегда, подтянутый, со строгий, непроницаемым лицом, на котором ничего не отражалось. Воронихин заметил его спокойствие, позавидовал и поморщился, вспоминая, как он только что сорвался.

— Читал?

— А как же.

— Ну и что скажешь?

— Через край ребята хватили. Во-первых, о золоте. Никакой объяснительной в природе не существует. Ни у Агарина, ни у кого.

Отказывается и продавщица.

— Это точно?

— Совершенно точно.

— Смотри. А все-таки слишком далеко ты, брат, залез. Я тебя предупреждал.

— Что вы, Александр Григорьевич, хотите от меня отказаться? Так надо понимать?

— Опять торговаться начинаешь?

— Зачем торговаться? Кое-что вспомнить не мешает. Я ведь могу кое-что вспомнить…

Воронихин хорошо знал, что может вспомнить сидящий перед ним человек, которого он уже не раз спасал, когда, казалось, не было никакой надежды. И придется спасать снова.

— Слушай меня внимательно. В последний раз. Больше палец о палец не ударю. Всякому терпению приходит конец. В последний раз.

Козырин криво улыбнулся, встал и так, с кривой улыбкой под аккуратно подстриженными усами, ушел.

29

Воронихин защищал не только Козырина, он защищал и самого себя. Теперь особенно ясно сознавал, как спутали их одни и те же нити.

Бюро было назначено на пятницу, с утра. А вечером в четверг Воронихин допоздна засиделся в своем кабинете и вышел на улицу, когда Крутоярово уже окутывали теплые летние сумерки; направился не домой, а вдоль по центральной улице, совершенно без цели, просто так.

Трехэтажные дома по обеим сторонам улицы смотрели на него ярко-желтыми окнами. За каждым окном была своя жизнь, и за каждым окном люди должны были добрым словом вспоминать его, Воронихина, потому что в каждый такой дом он вкладывал свою душу, как и во все, что строилось, возводилось и появлялось доброго в районе. Да что дома! Вот здесь, на этом месте, где он сейчас идет, напротив сверкающего стеклянными стенами Дома культуры, был большой пустырь, заросший крапивой и напоминавший свалку…

Сколько сделано! Воронихин мысленно оглядывался в прошлое и поражался — неужели все при нем и неужели все через его кровь и нервы? «Да, — с гордостью отвечал самому себе, — при мне, через мою кровь и нервы».

И если было что-то сделано не по правилам, продолжал он размышлять дальше, то сделано только для пользы дела. Поэтому свой законный, горбом заработанный авторитет за здорово живешь он никому не отдаст…

Чем дальше уходил Воронихин по ярко освещенной асфальтированной улице, машинально отвечая на «добрый вечер» встречным крутояровцам, тем быстрей отбрасывал сомнения, которые одолевали его в последнее время, тем крепче настраивался на жесткость. Перебарывал самого себя и выносил единственное решение — властной рукой надо поставить всех на место.

Если бы Воронихин случайно свернул с центральной улицы и, немного пройдя по тихому переулку, оказался перед зданием больницы, он бы несказанно удивился, увидев на стареньком диване, врытом ножками в землю, Рубанова и Савватеева.

Беседа их явно затянулась. Уже несколько раз выходила на крыльцо дежурная сестра, многозначительно смотрела, но Пал Палыч всякий раз отмахивался от нее рукой и говорил:

— Анечка, да бессонница у меня, будь она проклята! Какая разница! — там шары в потолок пялить или здесь?!

Рубанов поднялся с дивана, стал извиняться, что и так долго задержал Савватеева, а тот все-таки больной. Пал Палыч усмехнулся, пошутил:

— Да какой там больной, так, придуряюсь.

— Ну что же, запишем вас в симулянты.

Они оба рассмеялись и расстались, по-дружески, крепко пожав руки. На улице уже темнело, загорались фонари, устанавливалась тишина и гул редко проезжающих машин слышался издалека, а потом долго не затихал, но вот и машин не стало, только шаги мягко отдавались на асфальте. С тяжелым сердцем уходил Рубанов, вспоминал длинный и обстоятельный разговор с Савватеевым и словно читал историю воронихинской судьбы. До сегодняшнего дня он еще верил, точнее — хотел уверить самого себя, что Воронихин просто пригляделся и не замечает некоторых вещей, ведь это немудрено при его больших обязанностях. Ведь бывает же, нападает на человека затмение… Но тут был иной случай. Никакого затмения у Воронихина не было, он все прекрасно видел и все прекрасно понимал.

Рубанов сознавал, какая на него ложится сейчас ответственность. И был готов взять ее на свои плечи.

Уже дома, когда Рубанов, маясь бессонницей, сидел один в пустой темной кухне и курил, осторожно чиркая спичками, чтобы не разбудить домашних, он подумал о том, что, может быть, вся его предыдущая жизнь была только подготовкой к решительному шагу, к осознанной необходимости взять на свои плечи тяжелый груз. Жизнь постоянно давала ему уроки и подвигала к этому моменту. Уроков было много, но один из них стоял в особом ряду и запомнился навсегда. Рубанов тогда работал первым секретарем райкома комсомола. Стоял конец сентября, и даже день недели он хорошо помнит — пятница. В районе заканчивали уборку, обком требовал все новых и новых справок, и райкомовцы трудились не покладая рук, передавали количество молодежных звеньев, списки отличившихся, намолоты… Без конца трещали телефоны, и машинистка печатала бумаги в поте лица. В разгар отчетной суеты позвонили из дальнего колхоза. Молодой срывающийся голос кричал в трубку, чтобы срочно приехали к ним. Тут такое творится… У Рубанова шла голова кругом, и он машинально обещал: да, да, обязательно, будем… Положив трубку, еще какое-то время помнил о разговоре, а потом забыл — бумажная карусель закрутила с новой силой.

В колхоз он приехал лишь в понедельник. К их райкомовскому «газику», остановившемуся возле конторы, подошел злой парень в замасленной спецовке, в кепке, надвинутой на глаза, рывком открыл дверцу, примостился на заднем сиденье и отрывисто бросил:

— Поехали.

В жесте и в голосе парня было столько злой решимости, что Рубанов даже не спросил — куда и зачем ехать.

Они выбрались за деревню, километров десять еще колотились по ухабистой полевой дороге, потом спустились в лог, выбрались из него и над ближним березовым колком сразу увидели клубы тяжелого, черного дыма. Подъехали ближе, и Рубанов протер глаза: не приснилось ли? Горели валки пшеницы, и даже в кабине «газика» чувствовался запах печеного хлеба. От валка к валку ходил высокий лохматый мужик с ленивыми и заспанными глазами, таскал следом за собой на длинной проволоке консервную банку, набитую промасленной ветошью. Ветошь горела, и следом за банкой тянулся огненный след.

Показывая на горящие валки, на работающие в отдалении тракторы, которые уже запахивали черное после пожара поле, на лениво идущего мужика с консервной банкой на длинной проволоке, парень зло, глядя Рубанову прямо в глаза, рассказывал о том, что здесь произошло. Урожай в том году созрел отменный, но убирать его мешали дожди. Валки проросли. Поле дожидалось своей очереди. А колхоз уже между тем выполнил план, и от него срочно требовали победную сводку о завершении всех полевых работ. Проросший хлеб еще можно было убрать, требовалось лишь поднять людей, перевернуть валки и обмолотить их. Но на это нужно было время. А сводку необходимо было передавать на днях. И решили оставшиеся валки сжечь да сразу запахать, тогда и появился здесь высокий лохматый мужик, который, услышав сердитые вопросы Рубанова, поднял на него ленивые, заспанные глаза и так же лениво, словно спросонья, ответил:

— А я чё? Мне приказали, я и делаю…

Рубанов опоздал. Мужик поджигал последние валки. А с дальнего края поля уже двигались тракторы с плугами. И парень, звонивший в райком, вдруг сорвал кепку, натянутую на самые глаза, смял ее в кулаке, грязно, по-матерному выругал Рубанова и быстрым шагом, не оглядываясь, пошел прочь с поля.

А Рубанов стоял на прежнем месте, глотал горький дым, пахнущий печеным хлебом, и со стыдом вспоминал трехдневную отчетную суету, свое желание подать сведения так, чтобы они выглядели покрасивее и позвонче. «Чем мы занимались эти три дня?» — сурово спрашивал он самого себя и самому себе сурово отвечал, что три дня они занимались приукрашиванием жизни. В обкоме ее подкрасят еще больше, а еще выше она пойдет совсем уж неузнаваемой, ничего общего не имеющей с реальной, вот с этой: горит, горит среди бела дня хлеб, горит ради шумихи, ради строчки в рапорте… И он, Рубанов, тоже виноват в безобразном пожаре. Ведь к нему обращались за помощью, на него надеялись, а он не помог и надежд не оправдал. Парень же, уходящий сейчас по полю и все еще сжимающий в руке кепку, в райком больше никогда не позвонит.

После того случая Рубанов прослушал множество умных лекций, прочитал множество умных книг, но, как ему кажется, суть и смысл своей работы он понял не из книг и лекций, а постиг на собственном горьком опыте, когда стоял на кромке горящего, уже наполовину запаханного поля. Надо уметь успевать, надо уметь отзываться сердцем, иначе всю жизнь будешь приезжать на догорающий уже пожар.

Рубанов настежь открыл окно на кухне, подставил голову под свежий ночной ветерок. Летний воздух был чуть прохладным и чистым, но Рубанову казалось (и он никак не мог избавиться от этого чувства), что воздух припахивает горелым хлебом.

В теплые летние ночи Рябушкин любил спать на улице. На плоской крыше маленькой баньки натягивал полог из марли, чтобы не досаждали комары, и, перед тем как заснуть, подолгу смотрел сквозь прозрачную белую ткань на низкое бархатное небо, сплошь усеянное яркими, спелыми звездами. Если долго не мигая смотреть на них, то заметишь, что они не неподвижны, как кажется сначала, а шевелятся, двигаются — они живут. Замечал это еще давно, когда был молодым и глупым. Глядя в небо, Рябушкин выбирал тогда для себя звезды самые крупные и яркие, ни на секунду не сомневаясь, твердо веря — они должны принадлежать лишь ему. А как же иначе?

И представлялось тогда уже совсем недалекое — огромные города, залитые неоновым светом, слава, деньги, чувство собственной значимости в этой жизни. И вот — маленький домишко на окраине какого-то богом забытого Крутоярова, старая банешка, и на ней, на ее плоской крыше, под марлевым пологом лежит некий Рябушкин, в общем-то серенький, ничего не значащий человечек. Ну уж нет, дудки! Словно молодой телок, Рябушкин взбрыкивал на жестком матрасе. Не важно, где быть значительным человеком, важно — быть им! Он станет таким здесь, в Крутоярове, куда занесла его судьба. Времени терять нельзя, его и без того потеряно слишком много, С нетерпением, доходящим до нервной дрожи, ждал Рябушкин завтрашнего дня.

А звезды сияли и двигались, как в пору давних молодых мечтаний.

Она попросила его, чтобы он отвернулся, но Козырин даже и не подумал этого сделать. Он стоял у машины, скрестив на груди руки, и смотрел, как из темной воды, на поверхности которой дробились отражения звезд, выходила Надежда. Она напоминала ему русалку из сказки. Мокрые густые волосы, обычно гладко зачесанные, теперь лежали на белых покатых плечах, прикрывали полную грудь, а все ее большое, сильное тело было таким же блестящим, как и отражения звезд на воде.

Надежда шла по песку тихо и Неслышно, умиротворенная купанием в теплой, нагревшейся за день воде. Козырин достал из машины теплый халат и накинул ей на плечи. Надежда зябко съежилась под ним, неторопливым движением откинула за спину тяжелые, мокрые волосы и сказала:

— Петя, знаешь, о чем я сейчас подумала? Ты меня полюбишь по-настоящему, когда уже будет поздно.

Козырин насторожился. В последние встречи Надежда все чаще ошарашивала его такими мыслями, сказанными вслух. Началось, кажется, с зимы, с памятного выезда к Макарьевской избушке. Да, точно, с того времени. Мысли эти тревожили Козырина. Он всерьез стал подумывать: уж не собирается ли Надежда оженить его на себе? Сам он об этом и не помышлял. Его прекрасно устраивало нынешнее положение, и менять его он не собирался.

— Хочешь, я скажу, о чем ты думаешь?

Надежда смотрела на него снизу вверх грустными, все знающими глазами. Козырин догадался, что она прочитала его мысли, и сердито мотнул головой.

— Ладно, я не буду говорить. Поедем домой, уже поздно.

— Да, действительно, у меня завтра тяжелый день.

— Волнуешься?

Козырин усмехнулся.

— Значит, время еще не настало.

— Какое время? — настороженно спросил Козырин.

— То, которое обязательно настанет. Ты же приговоренный, Петя. Неужели до сих пор не понял? Просто еще одна очередная отсрочка, а потом ее не будет.

Она тяжело — вздохнула и, по-прежнему глядя на него снизу вверх, печально добавила:

— И для меня тоже отсрочка.

30

Так уж совпало — в тот день поминали отца. Ровно пять лет, как он умер. Вот в такой же, рассказывала тетя Паша, теплый летний вечер.

Обещал приехать на поминки старший брат Николай, но не смог — снова отправили в командировку. Несколько дней назад от него пришло письмо со штампом далекого северного города, хорошо известного по газетам, — там добывали нефть, и там научный сотрудник Николай Агарин снова, наверное, ходил по высоким кабинетам, спорил и ругался до хрипоты, пытаясь доказать, отстоять простую и ясную, как голое колено, мысль: природа, если с ней обращаться по-варварски, такого отношения никогда не простит, и месть ее не восполнишь потом ни нефтью, ни деньгами. Андрей очень хорошо представлял, как все это говорит Николай, как он горячится и от волнения глотает окончания слов. Слушая его рассказы при редких встречах и читая его такие же редкие, письма, Андрей всегда завидовал уверенности старшего брата. Для Николая все было ясно и четко определено: никто, кроме него, не сделает главного дела, а главное дело, считал он, заключается в том, чтобы сохранить северную природу, на которую в последние годы обрушился мощный удар машин и людей.

Андрей подошел к комоду, взял распечатанный конверт со штампом далекого города, вытащил листки, исписанные торопливым почерком, и словно услышал напористый, взволнованный голос брата: «Отец перед смертью говорил, что надо жить по-людски, а жить по-людски сегодня — значит воевать. Воевать за свою веру и за дело, которое делаешь. Пойми, война полыхает повсюду, от нее никуда не спрячешься. Даже если залезешь в свою квартиру или в свою машину — не спрячешься. Будешь думать, что скрылся, а на самом деле — перебежал. Или сбежал. Разницы нет. Вот и решай — убегать тебе от „хозяев жизни“, как ты пишешь, или воевать с ними…»

«Убегать или воевать», — еще раз повторил Андрей и засунул листки в конверт, а конверт положил на комод.

Вера и тетя Паша мыли на кухне посуду, в комнату доносилось негромкое звяканье тарелок. Андрей, прислушиваясь к этому звяканью, несколько раз прошелся по комнате, испытывая неожиданно появившееся и пока еще неосознанное желание соединить воедино и мысли, высказанные Николаем в письме, и сегодняшние поминки по отцу, и тревожное ожидание завтрашнего дня. Остановился возле шифоньера и понял, что ему нужно сделать. Открыл дверцу, вытащил старенькую гармошку, завернутую в толстую шаль. Он теперь редко брал ее в руки. Гармошка была порядком истерта и пооббита, ярко-красные когда-то мехи поблекли и выцвели. Но едва только Андрей тронул лады и басы, как она отозвалась чистым и ясным голосом. Он прислушался к голосу гармошки и негромко запел любимую отцовскую песню о том, как шлялось по свету горе-горькое и как оно невзначай забрело к не ждавшим его людям, — песню, которую часто пели в этом доме и которую он знал с самого детства.

И увидел, словно наяву, отца: тот пел, уронив на плечо крупную голову, закрыв глаза, уперев кулак в колено. А мать всегда рядом, покачиваясь в такт мелодии, смотрела широко открытыми глазами вдаль, и глаза у нее, влажные от набежавшей слезы, становились мудрыми и все понимающими. Видел отца и мать, видел всю их простую и честную жизнь, в которой были и война, и сума, но ведь выдержали, вынесли, перетерпели, не обозлились, не потеряли веры. И еще, вспоминая рассказ тети Паши, видел он: койка на крыльце, на койке лежит отец, и легкий ветерок доносит влажное дыхание обского разлива, шевелит волосы. Отец спрашивает:

— Обь-то сильно разлилась? Ишь ветерком пахнуло. Поздно нынче коренная вода пришла. Помнишь, Павла, на покос плавали за реку, я весла брошу, через борт — да пить. Тетка Матрена все матери говорила: дескать, удалой у тебя парень, с быстрины пьет… Эх, жаль, Андрюхи нету. Скажете потом: ждал, мол, отец. Фамилию не поганьте, по-людски живите…

Звучала гармошка, звучали слова старой невеселой песни, и казалось Андрею, что он стоит на коленях у чистого и светлого родника, нагнув голову, жадно ловит губами пронзительно холодную воду. И пусть она отдает не сладостью, а горечью, пусть, зато утоляет жажду и прибавляет сил. И как все-таки прекрасно, что у него есть такой родник, к которому можно прийти, опуститься на колени и напиться чистой воды.

Словно провалился под ногами пол, потемнело в глазах, и Андрею показалось, что он летит в глубокую яму. Летит, летит и не может остановиться. Вместе с ним летят вниз усталые, потные от жары лица сидящих напротив людей. Сон? Наваждение? Да чего уж там — явь! Самая настоящая явь. Голос Воронихина, твердый, железный, безжалостный, словно гвозди вбивал в него вопросы:

— Так где объяснительная, Агарин? Рябушкин говорит нет, продавщица говорит — нет, откуда вы ее взяли? Из воздуха?

Между вопросами Воронихин делал большие перерывы, и в эти перерывы устанавливалась глухая тишина, такая, что слышно было, как равномерно тикают большие настенные часы. Андрей не знал, что отвечать. Известие, которое он услышал несколько минут назад здесь, в кабинете, было для него как неожиданное падение в глубокую, холодную яму. Рябушкин, ну, Рябушкин…

— Объяснительная была, Рябушкин ее скрыл. По каким причинам — не знаю.

— Агарин, здесь бюро, а не беседа в детском садике! Козырин может подать на вас в суд за клевету!

Второй час, без перерыва, шло заседание. И второй час Воронихин жестко расставлял всех по своим местам.

Широко раскрыв глаза, Андрей даже с каким-то испугом смотрел на Воронихина. Неужели это тот самый человек, с которым еще недавно он ездил в Петровский совхоз? Неужели на жестком и злом сейчас лице была когда-то добрая, смущенная улыбка? Неужели перед ним человек, на которого он хотел походить и на которого смотрел только с восхищением? Конца не видно темной, глубокой яме — Андрей продолжал лететь вниз.

— А я знаю, где бумажонка, из-за которой сыр-бор. Точно знаю. Она у Козырина, если он ее не выбросил. — Савватеев хлопнул ладонью по столу и возвысил голос; обычно хрипловатый, он у него зазвенел. — Слышишь, Козырин, остатки совести у тебя сохранились? Скажи правду, ведь не совсем же ты в грязи вывалялся!

Козырин поднялся со стула, статный, стройный, в ладно сидящем на нем костюме, и непонимающе улыбнулся.

— Вы о чем, Павел Павлович? У вас есть доказательства?

Савватеев долго, в упор смотрел на него.

— Я не следователь, чтобы доказывать. Я к совести твоей обращаюсь, а ее нету. Но запомни, Козырин, будет и следователь. Будет!

Воронихин сразу же его перебил:

— Подождите, Павел Павлович! Вы торопите события. Давайте соберем воедино, что мы тут выяснили, и представим себе общую картину. А картина такая: статья носит обывательский характер и рассчитана прежде всего на обывателя, то есть на дешевую популярность. Вот мы какие герои, видели нас! И вдобавок ко всему — клевета!..

Андрей уже не слышал Воронихина, прошли волнение и тревожное ожидание — что-то будет? — с какими он входил в кабинет два часа назад. Ему вдруг все стало безразличным. Захотелось даже встать и уйти из душного, жаркого кабинета, уйти на Обь, снять мокрую рубаху и искупаться. Вот встать и уйти, всех ошарашив.

— …О чем говорят такие примеры? — резко, отрывисто, нажимая на «р», продолжал Воронихин. — Они говорят, что в редакции нет должного порядка. Я уже тут говорил о недавнем партийном собрании там, не собрание — склока. И мы сегодня вправе спросить с товарища Савватеева: а справляется ли он со своей работой? Теперь о Козырине. Считаю, что за недостатки ему надо объявить строгий выговор. Такого же выговора заслуживает Агарин… — Воронихин чуть сбился, но тут же выправился: — Агарину, я думаю, это пойдет на пользу. О Савватееве, когда он выздоровеет, вопрос поставим особо.

Андрей слышал слова, которые говорил Воронихин, но смысл их с трудом доходил до него. Переводил растерянный взгляд с одного члена бюро на другого. Дольше всех задерживал на Кондратьеве, пожилом толстом токаре с ремзавода. Тот сидел между председателем райисполкома и начальником милиции, сидел красный, распаренный, тяжело ворочая шеей в тесном воротничке застегнутой на все пуговицы рубашки. Этот взгляд Андрея Кондратьев поймал и еще тяжелее заворочал шеей, беспокойно стал шарить по столу руками, словно что-то потерял.

«Чего он так волнуется? — не понимал Андрей. — Уж не подумал ли, что я выпрашиваю сочувствия?».

И тут до него дошли слова Воронихина о наказаниях. Гулко застучала в ушах кровь, словно со всего тела она враз прилила к голове. Андрей будто со стороны увидел самого себя, растерянного, с пылающими щеками. Вскочил со стула. Все удивленно повернули головы. Он сел.

На бюро по давней и крепкой традиции не принято было выступать кому-то еще, если свое слово уже сказал Воронихин. Но поднялся Рубанов.

— У меня несколько слов.

— Может, хватит на сегодня? Картина ясная.

— Александр Григорьевич, не надо меня перебивать. Считаю, что строгий выговор для Козырина слишком малое наказание. А для Агарина слишком большое. И еще. Товарищ Попов, — обратился он к начальнику милиции. — Вы мою просьбу выполнили?

Начальник милиции с недовольным видом посмотрел на Рубанова, помолчал и ответил:

— Пока еще нет..

— Какую просьбу? — отрывисто спросил Воронихин, накаляясь раздражением к Рубанову, к его вежливому голосу и к его манере выговаривать каждое слово четко, старательно.

— Я просил, чтобы работники ОБХСС выяснили — продавалось все-таки золото или нет? Но, как видите, товарищ Попов не торопится. Поэтому вношу предложение: обратиться в следственные органы и просить их, чтобы детально проверили работу райпо и лично Козырина.

— Ничего этого не надо! — отрезал Воронихин. И вдруг подал голос до сих пор молчавший Кондратьев:

— Надо, Александр Григорьевич. Надо. Для нас, прежде всего, надо.

Не переставая ворочать шеей в тесном воротничке рубашки, Кондратьев тяжело, по-медвежьи выбрался из-за стола. Постоял, вытер ладонью со лба пот, хотя в кармане рубашки лежал чистый платок. Видно, забыл от волнения.

— А я вот как скажу. В конце-то концов, надоело ведь. Честное слово, надоело. Ну сколько ж можно! — Он приложил толстую ладонь к груди. — Давайте-ка глянем друг на друга, шибко уж мы хорошо сжились, шибко уж дружно да ладно. Козырин особняк достраивает, начальник милиции начал строить. Вроде и неладно, да свои же мужики-то, неплохие. Да и помогут потом, при случае. Надо что — позвонил, сделают. Сам звонил! В пушку нос — не отпираюсь. Но что из этого выходит? Сегодня Козырин, завтра другой, послезавтра все захотят. A где Авдотьин стройматериалов наберет? Выход один — воровать. Кончать надо, кончать! Мы так бог знает куда уйдем! Спасибо надо сказать за статью, а мы… Если по-вашему решим, Александр Григорьевич, мне завтра на работе стыдно будет в глаза мужикам смотреть. А-а!.. не умею я говорить — неправильно, одно знаю, неправильно!

Замолчав, Кондратьев облегченно вздохнул, словно скинул с плеч тяжеленный груз, который долго давил на него, и даже громоздкая, толстая кондратьевская фигура выпрямилась, стала стройнее. Сел на свое место.

Председатель райисполкома, кинув удивленный взгляд и хмыкнув, отодвинулся вместе со стулом чуть в сторону.

Глухое, упорное сопротивление начинал ощущать Воронихин. Если пуститься в дальнейшее обсуждение, оно будет нарастать с дьявольской силой. А поэтому… Пока еще не все переварили сказанное Кондратьевым… Упруго поднялся со своего кресла.

— Хватит дебатов! Ставлю вопрос на голосование.

— Извините, я еще не все сказал, — снова поднялся Рубанов. Положил перед собой тонкую картонную папку и открыл ее.

До сих пор, до сегодняшнего дня, Воронихин всерьез Рубанова не принимал. Ну, поговорит, выскажет свое недовольство, а последнее-то слово все равно остается за ним, Воронихиным. Да и не будешь ведь ему объяснять, что на этом бюро он решил еще раз убить двух зайцев — замять скандал и припугнуть Козырина, а потом тихонько избавиться от него. Все будет сделано по-честному, только не сразу. Ведь не может же он рвануть сейчас на груди рубаху и закричать: да, я виноват! В конце концов имеет же он право за все свои заслуги не подставлять себя под удар. Все эти мысли промелькнули у него в одно мгновение, а в следующее он уже насторожился и напрягся — понял, что сейчас Рубанов выложит что-то такое, чего он не мог и предположить. Вот, оказывается, как — тихой сапой, без шума. Лучше уж Савватеев, от того, по крайней мере, знаешь чего ожидать.

Рубанов доставал из папки один листок за другим и спокойным голосом докладывал: партийная организация в райпо практически бездействует, распродажа дефицитных товаров по запискам вошла в норму, ревизионная служба работает очень плохо, есть все основания подозревать, что совершаются большие хищения, часть товаров уходит из района на сторону. Голос Рубанова как бы сортировал сидящих за столом: одни смотрели на него, другие на Воронихина. И первый понял, что большинство пока на его стороне. Многолетняя привычка срабатывала. А раз так…

— Все эти факты надо проверить. А сейчас ставлю вопрос на голосование.

С перевесом всего в один голос были приняты предложения Воронихина.

— Андрей Егорович и вы, Павел Павлович, зайдите ко мне.

Рубанов догнал их уже на крыльце, когда они спускались с высоких ступенек. Савватеев остановился, а Андрей даже не оглянулся, только ускорил и без того широкий шаг.

— Андрей, подожди.

Он на ходу обернулся и ломким, срывающимся голосом крикнул;

— Да не хочу я ни с кем разговаривать!

Апатия и растерянность, которые овладели им на бюро, под конец сменились отчаянием и злостью. У Андрея руки мелко дрожали. Он знал, что дрожат они не от страха, но все равно было противно. Как и противно было говорить сейчас о чем бы то ни было. Мир для него пошатнулся. Если уж терять, так все сразу. Чохом! Застать сейчас Рябушкина… Горячая, белесая пелена затуманила глаза, он почти ничего не видел перед собой и никого не слышал. Быстрей, быстрей отмерял шаги, а за райкомовской оградой, уже не сдерживая себя, побежал. Только бы успеть, только бы найти!

Возле дверей редакции стоял Косихин и покуривал папироску (видимо, сокращая путь, он прошел напрямик, через райкомовский садик). Андрей с разбегу налетел на него и оттолкнул в сторону.

От неожиданности Косихин выронил папиросу, на лету поймал ее, обжегся, дунул на палец и спокойно встал, на прежнее место!

— Пусти! — крикнул Андрей.

— Ты ж вон какой кабан здоровый, я старик против тебя. Вздохни глубже, раза три. О, чуть соображать стал. Пойдем ко мне на уху.

— Какая уха! Пусти! — Андрей сжал кулаки. — Где Рябушкин?

— Дверь-то закрыта. Изнутри. Девки из типографии прихорашиваются. — Косихин раскурил потухшую папиросу и спокойно, как бы между прочим, добавил: — А Рябушкин сидит у телефона и держит палец на нуле, чтобы милицию вызвать. Понимаешь. А уха у меня — во! С прошлой рыбалки два леща остались и штук десять ершей. Пойдем.

Спокойный, невозмутимый вид Косихина, его мирно попыхивающая папироса действовали на Андрея, как холодная вода Он начинал успокаиваться, с глаз спадала белесая пелена. Подергал за ручку дверь, она действительно оказалась запертой изнутри. Андрей криво усмехнулся:

— Сам, поди, девок просил, чтобы дверь закрыли?

— Да не помню уж. Ну, пойдем.

Андрей вздохнул и махнул рукой.

Жена Косихина была в отъезде, и на маленькой летней кухне они хозяйничали сами. Уху пересолили, Косихин, попробовав с ложки, недовольно поморщился.

— От черт, построжиться то не над кем — сами стряпали. Ладно, сойдет.

Они похлебали ухи, и Косихин повел Андрея в дом, показывать свою коллекцию. Этот серьезный и работящий мужик, крепко помятый жизнью, собирал почтовые марки и радовался, как мальчишка, что собирает. Показывая их, терял свою хмурость и невозмутимость, мог говорить без умолку, перебирая небольшие синие альбомы, которыми была заставлена целая полка в большом книжном шкафу.

Просидели они до позднего вечера из-за все время ни слова не сказали о том, что их тревожило больше всего. Только за калиткой, уже провожая Андрея, Косихин придержал его за рукав рубашки.

— А про кулаки ты забудь. Красиво, конечно, в лоб врезать, веско, но только это не геройство нынче. Геройство нынче в другом.

Смертельно уставший за сегодняшний день, Андрей медленно брел домой. В сумерках, на лавочке у ворот, он увидел знакомую фигурку и будто споткнулся. Вера. Виновато опустив голову, остановился напротив. Ее тревожные глаза светились совсем рядом. В них была боль.

— Андрей, разве так можно? Я четыре часа тебя сижу жду. Рассказывай — что, как?

Андрей присел на лавочку и, вспомнив, что произошло сегодня в райкоме, снова задохнулся от злости. Словно и не был у Косихина, словно тот и не пытался его успокоить, угощая ухой и целый час старательно показывая свои дурацкие марки в аккуратных альбомах. Снова пресекался голос, будто Андрей опять кричал Савватееву и Рубанову: «Да не хочу я ни с кем разговаривать!»

Он не хотел, да и не пытался себя сдерживать.

— Андрюша, а ты ведь становишься злым. Сам не замечаешь. Злым и каким-то другим.

— Хватит, был добреньким.

Вера обхватила его голову, прижала к себе и стала слегка раскачиваться, как будто убаюкивала маленького ребенка И, раскачиваясь, неторопливо, как маленькому, говорила:

— Боюсь, что ты совсем обозлишься. Пиши лучше о хорошем, добрые должны писать о хорошем. Ты ведь любишь этих Самошкиных, вот и пиши про них, они тебя многому научат, а эти «хозяева» — только злости. Я боюсь за тебя, за себя боюсь. Отступись от них.

Сегодняшний день и особенно последние часы, пока сидела на лавочке, Вера прожила в ожидании беды. Она не смогла бы точно объяснить свои чувства, но верила только в одно — беда подходит, она уже близко. До сих пор во всем полагалась на Андрея, а теперь, страшась подходящей беды и замечая, как из доброго характера мужа чаще высовываются острые углы, — испугалась. Как птица, почуяв опасность возле своего гнезда, распускает крылья и мечется, так и Вера не находила себе места, понимая, что в безмятежную семейную жизнь, в которой она отыскала свое счастье, дуют тревожные ветры, совсем ей не нужные. Значит, надо остановить их. Только она одна может предостеречь и уберечь. Вера снова и снова внушала свою мысль Андрею, а он молчал. Не соглашаясь с ней, но и не возражая.

Вечером, после бюро, Рубанов зашел к Воронихину. Всегда спокойное и уверенное лицо его было сейчас хмурым и расстроенным. Он положил перед Воронихиным несколько убористо исписанных листков:

— Я не согласен с решением бюро. И считаю своим долгом поставить в известность обком партии. Тут сказано. А также буду просить, чтобы райпо проверили по линии ОБХСС.

— Ого! А не слишком круто? Подумай, кому должны поверить в обкоме — тебе или мне?

— Должны поверить мне. До свиданья, Александр Григорьевич.

«Э, парень, вон ты как разворачиваешься, — думал Воронихин, глядя на дверь, за которой только что исчез Рубанов. — Вон ты как запел. Ладно, споем на пару».

31

Можно было подводить итоги. Андрей с горечью думал, что его старания, мысли и надежды оказались бесполезными. Взрыв прогремел, наделал шуму, поднял пыль, а стена, под которую закладывали взрывчатку, как стояла, так и продолжала стоять.

Козырин ходил, как всегда, одетый с иголочки, внимательный и вежливый. Однажды они встретились на улице, и он добродушно раскланялся. Савватеев из больницы перебрался домой, но чувствовал себя по-прежнему плохо, и, когда Андрей позвонил и попросил Дарью Степановну позвать его к телефону, она мягко отказала. Андрей хотел извиниться за тот крик после бюро. Зря, конечно, сорвался, не на тех надо кричать. Но теперь уже не поправишь.

С Рябушкиным он не разговаривал и наконец-то избавился от ежедневных утренних новостей. Не разговаривали с Рябушкиным и другие сотрудники. Только бедная Нина Сергеевна, которая должна была обращаться к нему каждый день, морщилась, обходясь безликим «вы». Даже Нефедыч, обычно не вмешивавшийся ни в какие редакционные дела, наорал на Рябушкина, когда тот после командировки попросил подвезти до дома.

— Нету у меня таких указаниев, чтобы по домам развозить! Не велик пан, сам дотопаешь!

Рябушкин пожал плечами, вышел из машины и домой отправился пешком.

Один лишь Травников разговаривал с Рябушкиным, но только официально и не допускал возврата к прежнему. Последние события так напугали Владимира Семеновича, что ему уже ничего не хотелось, кроме одного — спокойно пересидеть и переждать бурю.

«В полной изоляции кретинов, — невесело размышлял Рябушкин. — Не пора ли навострить лыжи?»

За несколько лет благополучной жизни он скопил кое-какие деньжонки, их вполне хватило бы на переезд и на обустройство в другом месте. Но уезжать не хотелось. Слишком многое ставилось на карту и слишком близка была цель. Он теперь запросто заходил в кабинет к Козырину, и тот, раньше неприступный, угощал чаем, приглашал съездить «на предмет подышать свежим воздухом», улыбался и прямо давал понять, что Рябушкин нужный ему человек, а нужных людей он, Козырин, ценить умеет. Но Рябушкин не торопился тянуть руку к жирному куску, да и кусок был ему нужен постольку поскольку, главное — власть. Оглядываясь и присматриваясь, составлял новые планы. Про Авдотьина и говорить нечего. Из него запросто можно было вить веревки. И теперь — уезжать? Нет, рано. Рябушкин продолжал работать, надеясь, что пыл у редакционных скоро остынет и все встанет на свои места.

Андрей украдкой наблюдал за ним, видел, что Рябушкин прежний, что все осталось по-прежнему, и ему хотелось кричать от злости и отчаяния, Чаще приходили на память слова Веры. Может, она и права? Может, отступиться, забыть? И писать очерки о хороших людях, получая удовлетворение для самого себя. И тогда, может, вернутся дни, прожитые сразу после армии, когда мир, окружавший его, к которому он рвался целых три года, казался прекрасным и идеальным. Но, думая так, часто ловил себя на улыбке — далеко до идеального мира. Показаться таким он мог только после армии, после тяжелой службы, тоски по дому. Возврата в те дни уже не будет.

А Крутоярово жило своей жизнью, простой и будничной, накапливая дни и годы, добавляя их к длинной и пестрой своей истории. Отсчет ее начался с высочайшего царева повеления искать в землях сибирских железные и иные руды. И вот потянулись телеги, нагруженные рудой, заскрипели с рудного Алтая к медеплавильному заводу Кабинета Ее Величества, кареты заводского начальства стали помелькивать, а потом подступило время, когда на Оби загудели, задымили трубами, захлюпали деревянными лопастями первые пароходы.

Что случалось в больших городах и по всей земле, стороной Крутоярово не обходило. Повидало оно и раскольников, страшных в своей крепкой вере, повидало оно на своем заводе, как на своем горбу, ученых немцев со сморщенными узкими губами и с презрительным взглядом на все, что их здесь окружало. Повидала крутояровская глушь и бунтовщиков, пошедших против царя. Не прошла мимо ни одна война, какая бы в России ни случалась.

Огненным валом прокатились революция, гражданская война. А в последнюю войну, самую злую и памятную, пригоняли сюда жалких и худых немцев под охраной пожилых солдат. Они рубили лес, говорили «Гитлер капут» и робко смотрели на баб, работавших рядом, прося глазами хотя бы кусок хлеба.

Иная сердобольная, глядишь, и отламывала, на нее товарки по-матерному ругались, а она смущенно отвечала: «Тоже ить люди».

В Испанию, в Китай, на Кубу и в Африку уходили с крутояровской почты посылки с нехитрыми вещами, потому что там было очень уж худо в разные времена. И тут не всегда сладко было, ну да мы привычные.

И получалось, что не с краю, не на обочине дороги стояло Крутоярово, а на самой что ни на есть середине, на самом перекрестке, где все ветры дуют в лицо.

Чем дальше шли годы, тем быстрей, словно подстегивали ее, менялась жизнь. Вот уж легковые машины на крутояровских улицах никого не удивляют, вот крутояровцы, которые лет двадцать назад по четверо суток добирались до города и, как говорится, тележного скрипа боялись, теперь ездят отдыхать на курорты к морю и за границу в дальние страны.

Еще ближе, теснее стал мир, вплотную приблизился к старинному Крутоярову. И не требуется далеко отбегать в сторону, чтобы оттуда разглядывать и понимать — что есть ложь, а что есть правда, что достойно настоящего человека, если ты им себя считаешь, а что нет.

Здесь надо было решать вечные вопросы, не оглядываясь по сторонам и не задирая голову кверху, а прямо и честно надо было смотреть на свою родную землю. И видеть ее такой, какая она есть, — не прикрашенную, но и не охаянную.

32

Козырин собирался переезжать в новый особняк.

Два молодых мужика из бригады шабашников и сам Кирпич сдавали ему работу. Потрудились они на славу. Козырин ходил по комнатам, трогал стены, оклеенные красивыми обоями, и они под его ладонью чуть слышно шуршали. Кирпич молча и тяжело, шаг в шаг, ходил за ним следом.

Со второго этажа по широким, ярко выкрашенным ступенькам спустились вниз, прошли на кухню. Из кухни был отдельный теплый вход в погреб и в баню.

— И на случай войны есть где спрятаться, — неуклюже пошутил Кирпич, показывая пальцем в прохладное цементное нутро большого и ровного, как куб, погреба.

«А сначала была гостиничная койка с клопами», — подумал Козырин, улыбнулся и повернулся к Кирпичу:

— Ну что, мужики, претензий у меня к вам не имеется.

— Раз у заказчика нет претензий, перейдем к выполнению договора.

— А вот с договором хуже.

— Что так? — насторожился Кирпич.

— Не волнуйся, деньги будут завтра. А со стройматериалами от Авдотьина — хуже. Надо пока притихнуть. Обстоятельства сложились…

— А как нам тогда двор заканчивать? Осталось-то всего-навсего два тамбура сделать. И еще один заказ горит. Петр Сергеевич, договор дороже денег.

Мужики слушали не вмешиваясь. Козырин давно заметил, что они у Кирпича так вымуштрованы, что можно только позавидовать. Их дело работать, а дело Кирпича — руководить работой. И никто в чужие, заранее распределенные обязанности не лез.

Кирпич ждал ответа.

— Из-за двух машин стройматериалов мы можем себе шею свернуть. Понимаешь?

Объяснять два раза не требовалось. Кирпич кивнул головой. Что и говорить, соображать он мог мгновенно.

— А на будущее будем иметь в виду недопоставки, — улыбнулся Козырин и протянул руку.

На том и расстались.

Уже выйдя из особняка, в ограде, один из мужиков остановился, оглядел строение и с завистью высказался:

— Рай, да и только!

Через открытое окно Козырин услышал негромко сказанные слова и поразился совпадению. Точно так же в последнюю их встречу говорила Надежда. И все допытывалась:

— А дальше что, Петя?

Он отшучивался:

— Будем жить в раю.

Она замолчала и больше ничего не спрашивала, но была в тот раз тихой и более грустной, чем обычно, и, когда они расставались, неожиданно заплакала. Козырин поморщился и постарался побыстрее отвезти ее на вокзал, чтобы посадить в поезд.

Теперь слова, сказанные шабашником, заставили снова вспомнить о Надежде, о том, что она уже давно не звонила. «Не стряслось ли чего?» — всерьез забеспокоился Козырин.

В тот же день он позвонил в облпотребсоюз, но в отделе, где работала Надежда, ему ответили, что она уволилась. Козырин срочно поехал в город.

За долгую дорогу он успел о многом передумать И чем больше думал, чем чаще вспоминал Надежду, тем сильнее гнал машину по пустому ночному шоссе Утром, когда стало светать, усталый и измученный, въехал в город. Впереди, на высоких бетонных столбах, мигало электрическое табло Небольшие, яркие лампочки, сливаясь в цифры, показывали температуру воздуха, московское время и число. 13 июля — машинально отметил Козырин, проехал мимо высоких бетонных столбов, вписался в густой утренний поток транспорта, внимательно следя за дорогой, а сам, не переставая, повторял: «Тринадцатое июля. Что за чертовщина?» В этом числе был какой-то смысл. А-а! День рождения Надежды! Точно. В прошлом году они отмечали его вместе, в Крутоярове, и она еще смеялась, что жизнь у нее будет несчастной, раз родилась тринадцатого.

Козырин не узнавал самого себя. Бросил работу, ночью гнал машину по пустому шоссе в город, и ему почему-то неловко, как ни пытается он сбить эту неловкость, что о Надежде, о ее дне рождения вспомнил случайно. И еще была тревога за нее. Последний раз Козырин тревожился за больную мать и даже не предполагал, что будет беспокоиться еще за какого-то человека.

Старый зеленый дом с причудливой резьбой на карнизе и наличниках, оставшийся одним-одинешеньким среди многоэтажных громад в самом центре города, найти оказалось нетрудно. Он был как тонущий островок среди каменного моря. За все — время знакомства с Надеждой Козырин никогда здесь не был — они встречались в гостинице. И даже не знал, с кем она тут живет. Он, оказывается, вообще ничего о ней не знал.

Загнал машину на стоянку, которая была неподалеку, хотел уже выйти, но хватился, что у него нет никакого подарка. Развернул машину, доехал до магазина, где директорствовал старый знакомый. Тот понял его с полуслова. Через несколько минут Козырин снова ехал к зеленому дому, а на заднем сиденье лежал внушительный пакет, перевязанный голубой лентой.

В глухих воротах, тоже выкрашенных зеленой краской, была маленькая калитка с железным кольцом. Козырин повернул кольцо, оно звякнуло, и на звук глухим, нутряным лаем отозвалась собака. Крохотный дворик покрывала густая трава. В углу стояла собачья будка, и около нее на короткой цепи метался большой лохматый кобель. Прижимаясь поближе к стене, Козырин прошел по узкому деревянному тротуару до крыльца. Дверь ему открыла пожилая полная женщина, очень похожая на Надежду, и он догадался, что это ее мать.

Она внимательно оглядела его с ног до головы, и ему под строгим, неулыбчивым взглядом стало не по себе.

— Скажите…

— Да что уж там, проходите, Петр Сергеевич.

— Вы меня знаете?

Она пожала плечами, снисходительно улыбнулась и пропустила его в дом.

В двух маленьких комнатах все дышало чистотой и уютом; достаточно было беглого взгляда на вышитые салфетки, на аккуратно постеленные коврики у кроватей, на белую, с большими яркими цветами скатерть на столе, чтобы убедиться — здесь живут женщины со своим строго размеренным бытом, с давно устоявшимися правилами.

— Присаживайтесь, Петр Сергеевич. Чай будете пить?

— Нет, спасибо. А где Надежда?

— Она уехала.

— Куда?

— А вот этого она говорить не велела. Она велела вообще не разговаривать с вами, а только передать письмо. Но я вам хочу сказать. Я вам должна сказать. Любовь, Петр Сергеевич, надо уметь ценить. Очень буду рада, если вы это поймете.

С этажерки, тесно заставленной книгами и тоже украшенной вышитыми салфетками, она достала конверт и подала его Козырину. Все было так неожиданно, что он растерялся, но сумел тут же справиться со своей растерянностью.

— Вы должны мне сказать, куда уехала Надежда. Ведь вы же хотите ей счастья?

— С вами она все равно не будет счастлива. Прошу вас — уходите.

Полное, доброе лицо ее вдруг искривилось, губы запрыгали, и она прикрыла их ладонью.

— Уходите, прошу вас, иначе я наговорю грубостей.

Патлатый кобель провожал Козырина хриплым, нутряным лаем.

«Плюнуть и забыть! Плюнуть и забыть!» — всю обратную дорогу твердил себе Козырин, выжимая из своей «Волги» бешеную скорость.

Недалеко от Крутоярова свернул с шоссе, обогнул березовый колок и заглушил мотор. От бессонницы, от усталости слипались глаза, хотелось спать, но он пересилил себя, развязал пакет, перетянутый голубенькой лентой, достал бутылку коньяка, закуску.

Сидел прямо на земле, привалившись к теплому березовому пню, и пил, забыв о своей обычной сдержанности, об умении всегда казаться ровным, подтянутым. Угасал длинный летний день, но солнце еще светило, пронизывало зелень колка и неровными, раздерганными пятнами падало через просветы деревьев на землю. Одно такое пятно лежало рядом с Козыриным, в его ногах, и трава в неровной окружности казалась зеленее. Постепенно солнце опускалось, и светлое пятно съеживалось, становилось меньше и меньше. Через час-другой оно исчезнет совсем, не оставив никакого следа. Козырину вдруг до боли захотелось, чтобы оно не исчезало, он глянул вверх, увидел просвет между двумя ответвившимися стволами кряжистой старой березы, увидел краснеющий диск солнца — нет, пятно исчезнет даже быстрее, чем через час-другой. Козырину было жаль.

В другое время он посчитал бы сожаление о каком-то солнечном пятне просто блажью, но сегодня не мог не жалеть. Выпивал, жевал и тянул одну-единственную тоскливую мысль — Надежда в его жизни тоже была светлым пятном, и оно тоже постепенно съеживалось, а он не замечал, а заметил лишь тогда, когда оно исчезло совсем.

Он ведь, оказывается, о Надежде абсолютно ничего не знал. Как она жила до него, как жила с ним, о чем думала? Вопросы оставались без ответов. А зеленый домик, две чистые, вылизанные комнатки, вышитые занавески и половички? Тоже ведь своя жизнь, но и она осталась для него неизвестной, непонятной.

Когда голова затуманилась от выпитого, Козырин с затаенным страхом достал из кармана конверт, разорвал, вытащил маленький листок.

Прощай, Петя!

Прочитаешь мое письмо, когда я буду уже далеко. Хотя сомневаюсь, что прочитаешь, ты ведь можешь и не заметить моего отъезда. Ну, была любовница, ну, уехала — делов-то. Ты хорошо научился отбрасывать в сторону все лишнее, отбросишь и память обо мне. Господи! Совсем не то я пишу. Петя! Я пыталась за тебя бороться — не действиями, на это у меня просто не хватило бы сил, а своей любовью. Я надеялась, что она откроет тебе глаза на мир, покажет красоту и чистоту, где нет места махинациям и преступлениям. Не получилось. Твоя мама правильно тебе говорила, но ты и ее не послушал. Ты привык жить наверху, как сам об этом не раз повторял, и ненавидишь тех, кто ниже тебя. Жизнь эта вошла в твою кровь, и, наверное, навсегда. Я пыталась предостеречь тебя, слабо, конечно, пыталась, потому ничего и не получилось. Потому и ухожу сейчас, когда ты еще в силе, не хочу уходить потом, когда все от тебя отвернутся. Мне нужен был ты сам, а не твое положение, но это до тебя, кажется, так и не дошло. Ты четко расписал людей по обязанностям: один должен поставлять кирпичи, другой — беречь от неприятностей, третий — шить одежду… Я долго пыталась в этом ряду отыскать свое место. И отыскала. Я нужна была для какого-то твоего душевного отдыха. Приятно провести время, передохнуть, переспать — что еще нужно, по твоим понятиям, от женщины? Так что я ничем от других твоих знакомых особо не отличалась, я тебя обслуживала. Хочу дать тебе совет — купи собаку, может, хоть ее ты полюбишь по-настоящему, людей ты уже никогда не полюбишь.

И последнее. Я беременна и решила родить. Рискну, ведь не совсем еще старая. Прощай!

Надежда.

Тоненький, куцый листок дрожал в руке. Единственный человек, который любил Петра Сергеевича Козырина, а не его должность и положение, ушел. Больше таких людей не было.

33

Раз в месяц, не чаще, в редакции появлялся высокий и сутулый старик с белой окладистой бородой, зимой в длинном, старого покроя пальто и в бурках с калошами, а летом в просторной белой рубахе, широких брюках и сандалиях. Это был Аристарх Балабахин. С долгими отдыхами через каждую ступень он поднимался на второй этаж, подолгу стоял в коридоре, справляясь с одышкой. Отдышавшись, открывал дверь в кабинет редактора.

— Пыхтим? — спрашивал он Савватеева.

— Пыхтим, пыхтим, Аристарх Нестерович, давно не виделись. Располагайтесь, с чем пожаловали?

Балабахин без дела никогда не приходил. В руках у него всегда была старая, потертая и потрескавшаяся папка. Он раскрывал ее на коленях и доставал небольшие листки, исписанные старинным, с завитушками, почерком. Писал Балабахин о природе, о прошлом Крутоярова, о монетном дворе, который был построен здесь еще по указу Екатерины Второй, — словом, о том, что, по его мнению, должны знать все, но ни черта не знают и знать не хотят. Писал он и приносил свои заметки в редакцию двадцать с лишним лет. Никто в этих заметках не мог изменить ни слова, если Аристарх Нестерович не давал согласия. Всех новичков сразу об этом предупреждали: «Не дай бог, не рад будешь. Он и через десять лет вспомнит».

Выложив на стол редактора листки, просил:

— Ты уж, Пашка, посмотри, чтоб не хулиганили. А то о белках-летягах писал, там две строчки перепутали — вранье получилось.

— Аристарх Нестерович, так это ж лет семь назад было!

— Ну и что! Ты, Пашка, супротив меня зеленый еще, недозрелый, мне на девятый десяток шарахнуло. Слушай и не перечь!

Савватеев гасил в глазах плутоватые искорки, слушал и не перечил…

В тот день порядок прихода и ухода Балабахина был нарушен. Во-первых, он пришел без папки, а так как Савватеев еще болел, то он, узнав об этом, пошел не к нему, а, отыскав взглядом табличку с фамилией Агарина, открыл дверь в кабинет Андрея.

— Так это ты про хозяев жизни писал? Дай-ка гляну на тебя. Живой еще?

Забеги ко мне вечером, поговорить надо.

И, не дожидаясь согласия, ушел. Андрей, удивленный приглашением, долго смотрел в окно. По центральной крутояровской улице, горбясь, но твердо, вышагивал Аристарх Нестерович, зорко поглядывал по сторонам. Резкий ветер дергал большую белую бороду, заносил ее на плечо, на просторную старую рубаху.

Вечером Андрей стоял у калитки небольшого аккуратного домика на одной из окраинных крутояровских улиц. Окна домика выходили прямо на излучину Оби. От противоположного берега на несколько километров расстилалась луговая пойма с кустарником. Огромный мир могучей реки виден был из окна как на ладони. Возле домика зеленел маленький садик, огороженный не штакетником, как у соседних домов, а жердями. Из садика стремительно, как стрелы, уходили вверх две высокие сосны.

Дом по-старинному делился на две половины: большая кухня с осадистой русской печкой и горница. Встретила Андрея хозяйка, еще бодрая, опрятная старушка, с удивительно черными, невыцветшими глазами на добром морщинистом лице.

— Ждет вас, поминал уж. Аристарх Нестерович, явились к тебе.

— Заходи, Агарин, заходи, — донесся из горницы властный голос хозяина.

В горнице, вдоль глухой стены, стояло несколько этажерок, плотно забитых книгами, рядом — широкий стол, непокрытый и некрашеный, сколоченный из широких плах. В большом деревянном кресле, тоже старом, некрашеном, сидел Аристарх Нестерович все в той же рубахе.

— Вот тут садись, напротив меня. Старуха, тащи самовар.

Пока хозяйка несла самовар, пока расставляла чашки, он молчал. И заговорил только тогда, когда она ушла.

— Давай определимся, о чем беседу будем вести. Я зря лязгать не люблю. Про статью твою хочу узнать, кто надоумил, как написал. Только не ври.

Андрей смешался. Что и говорить, необычное было начало. Аристарх Нестерович спокойно ждал, положив перед собой на стол руки. Они были у него такие же старые, серые и крепкие, как и широкие доски столешницы. Слушал внимательно, смотрел зорко, и Андрей, когда начал рассказывать, понял, что этого старика ни в чем не проведешь. Он сразу учует вранье. Рассказывал подробно, ничего не утаивал.

— Да-а, — неопределенно протянул Аристарх Нестерович и замолчал, по-прежнему строго осматривая Андрея, словно раздумывал — стоит ли говорить дальше. Решил, что стоит. Продолжил:

— Я к чему у тебя выпытываю. В своих мыслях убедиться хочу.

— Ну и как?

— Убедился. Правильно мыслю.

— Интересно, о чем?

— Ты с беседы меня не сбивай. Степенно надо разговаривать, если хочешь, чтобы мысли в голове остались. Каждому слову время и порядок нужен. Так вот. Откуда вся эта жадность? А оттуда, что люди перестали на себя работать, перестали на себя надеяться. Надеются только на деньги да на машины. Отсюда и жадность, потому как умом не выросли.

Андрей чуть было не спросил, какой же вывод из сказанного хочет сделать Аристарх Нестерович, но вовремя сдержался, вспомнив, что перебивать его нельзя. А тот продолжал дальше:

— Машины строим быстрей, чем люди умнеют. Машин много, а люди глупые, вот и стараются побольше себе набрать, надо же глупость свою прикрыть чем-то.

— При чем здесь машины? — не выдержал Андрей. — Ими надо только по-умному распоряжаться.

— Вот-вот, а распоряжаются по-дурному. В большом и в малом. Разве не дурь — столько бомб понаделали. Дико ведь это, противоестественно существу человеческому — своими руками убийство себе готовить. Это как веревку в сарае наладить с петлей и самому туда голову сунуть. Это в большом. А в малом: если бы тот же Козырин землю пахал да пешком по ней ходил, тогда бы он понял, для чего человеку жизнь дана, тогда бы ему машины да роскошь не нужны стали. Не-е, не в машинах наше спасенье.

— Так в чем же, по-вашему?

— В земле. В ей, родимой. Тут вот недавно Петька Вохринцев, сосед мой, рассказывал. Сердцем он мается. Сорок лет мужику, я в такие годы и не знал, где оно находится. В девять часов как сядет в конторе бумаги писать, так до вечера и пишет. А водку пьет, паразит, табак курит, снег от ограды откидать не может. Уставится в чертов ящик — весь вечер как привязанный. Моя бы воля, я бы все ящики разломал. Ну, это к слову. Речь-то о Петьке. Поехал он в город, к большому профессору, какой по сердечным болезням. Тот покрутил его, повертел и говорит Петьке напрямки, резкий, видать, мужик Жить, говорит, хочешь? Петька засикотил — ну кому жить не хочется? Я, говорит, за деньгами не постою, любое лекарство достану. А профессор ему отвечает, что лекарства не нужны. У Петьки глаза на лоб. А он ему вот так: если жить хочешь, поезжай домой, бери лопату и копай. Копай, копай и копай. С этим и выпроводил. Каково? А?

Аристарх Нестерович захохотал, прищуривая свои строгие и внимательные глаза.

— Во мужик, ох мудрый. Всем теперь в руки надо лопату, всех в землю носом. Нюхайте и копайте, если жить хотите. От ящиков надо оттаскивать, из машин выкидывать. На земле наше спасенье.

Андрей хотел было возразить, но Аристарх Нестерович предупреждающе поднял руку и не дал сказать.

— Знаю, Агарин, ты сейчас меня переубеждать начнешь. Дескать, от машин польза. Ну какая польза Петьке, что он в ящик смотрит? Да он глупее стал, чем был. Ты со мной не спорь, не траться зря. Я не для того думаю, чтобы меня потом на другой лад настраивали. — Хохотнул, прищурив глаза. — Прошлым летом к нам ученые из академгородка приезжали. Интересные ребята, умные, стариной занимаются. Неделю, наверное, ходили, все меня расспрашивали. Так вот один, Игорьком кличут, переубедить хотел. И так втолковывает, и эдак, а я — ну ни с места. Тогда он мне и выложил. Вы, говорит, Аристарх Нестерович, человек незаурядный, оригинальный, но в голове у вас ужасный винегрет из верных наблюдений и ложных выводов. Отступился парень, кандидат наук, между прочим. Ну, на сегодня серьезных разговоров хватит. Приходи еще, у меня полторы недели осталось.

— Как полторы недели?

— Да так. В другой раз скажу.

Домой Андрей возвращался поздно вечером Шел и пытался сообразить, сколько же пришлось на одну жизнь самых разных событий. Даже не укладывалось в голове, что этот человек, с которым он только что разговаривал, жил уже тогда, когда пали твердыни Порт-Артура и загудел красный ветер девятьсот пятого года. Страшные войны, нэп и коллективизация, культ личности и времена волюнтаризма, атомная бомба и первый космонавт — все на памяти одного человека!

Балабахин пробудил в Андрее сильное любопытство.

Обь плавилась от зноя. Лето, солнце — в самом зените. Листья у ветел закручивались в трубочки, и какие-то жучки лепили в них липкую паутину.

Песок обжигал босые ноги, плотно прилипал к влажному телу. И ничего нельзя было в такой день придумать лучше, чем нырнуть с головой в прохладную воду, ощутить на себе упругое течение, вынырнуть, глотнуть воздуху и крепкими сильными саженками поплыть навстречу стремнине, а потом перевернуться на спину и, отдыхая, тихо спуститься вниз по течению.

Народу на крутояровском пляже было густо. Воскресенье, жара. Аристарх Нестерович расположился возле маленького затончика, отгороженного от песчаной полосы густым тальником. Здесь было не так знойно, а главное, не толкались люди. Аристарх Нестерович оглянулся, снял белую просторную рубаху, закатал до колеи штаны и забрел в нагретую солнцем воду затончика. Плескал на волосатую грудь, на бороду, с удовольствием крякал. Вода ласкала, что-то давно забытое, детское испытывал он.

Здесь и нашел его Андрей, подогнав к затончику весельную лодку. Был он в одних плавках, только что искупался, и загорелое, налитое мускулами тело еще серебрилось капельками воды. Аристарх Нестерович вытер рубахой мокрое лицо, оглядел улыбающегося Андрея, радостного и возбужденного от недавнего купания, вздохнул, полез в лодку.

— Давай на ту сторону.

Андрей резко развернул лодку и, чтобы не так далеко снесло, направил ее наискосок, широко закидывая весла. Причалил он на песчаной косе, Аристарх Нестерович опустил босые ноги в воду, зажмурился и повернул лицо прямо к солнцу.

— Вот за это, Агарин, спасибо. Два года здесь не был. Доставай закидушки, рыбачить будем.

После паводка на косе осталось большое, длинное бревно, гладко вылизанное водой. Возле него Андрей и сложил нехитрый багаж. Размотал закидушки. Раскрутил над головой упруго посвистывающую леску с тяжелым свинцовым грузилом на конце, отпустил ее, направляя подальше от берега.

Грузило звонко блямкнуло. Аристарх Нестерович не торопился, медленно разбирал закидушку, медленно насаживал на крючки червей, долго примеривался, прежде чем закинуть. Рыбалка доставляла ему удовольствие, которое он хотел продлить.

Клев был отменный. Тоненький прутик, воткнутый в песок у самой воды, то и дело качался от подрагиваний привязанной к нему лески. Они оба так увлеклись, оба так забылись в азарте рыбалки, что даже не заметили, как наступил вечер, спала жара и у реки стало прохладно. Из низкого густого ветельника на косу потянулись комары. Нудно заныли.

— Агарин, шабаш. Комарье съедает. Пали костер, будем щербу варить.

Аристарх Нестерович скрутил свои закидушки, сел на беседку в лодке и долго, не оглядываясь, смотрел на реку. Пляж на другом берегу опустел. Дневные краски померкли, теперь течения не было заметно, казалось, что река неподвижно стоит на одном месте, как и деревья на ее берегах.

Весело горел костер, огонь, вскидываясь высоко вверх, быстро, сноровисто поедал сушняк, нагретый за день на солнце. Скоро в котелке закипела уха, а старик все сидел в лодке, спиной к костру, смотрел на реку, и резко, ярко белела его рубаха.

Когда Андрей его позвал, он медлен но, словно недоумевая — откуда здесь человеческий голос? — повернул голову, от света костра его большая борода заалела. Аристарх Нестерович поднялся во весь рот, пошел к огню, и в эту минуту, бородатый, в белой просторной рубахе, высокий и костлявый, здесь, на берегу большой реки, озаренный сполохами, он напоминал древнего старца из пустыни, одного из тех, которые испокон веков искали на Руси идеал для взбудораженной, изболевшейся души. Словно только сейчас он вышел из своей пустыни, чтобы сказать людям что-то самое главное, такое, о чем они до сих пор не подозревали. Но старец тихо и устало опустился на землю, буднично спросил:

— Щерба поспела?

— Готова, Аристарх Нестерович. Как в лучших домах Лондона и Парижа.

— Присказка дурацкая. Не говори больше. А вот за то, что привез сюда, поклон тебе, Агарин. Попрощаюсь с летом красным.

— Да вы что, Аристарх Нестерович, зачем прощаться, еще приедем.

— Хы! Прощаюсь, и все. Самое первое, что в жизни помню, — мать и реку. Так-то. Давай свою щербу.

Костер прогорал, пламя опадало ниже, но от углей становилось жарче. Пришлось даже отодвинуться. Короткая летняя ночь хоть ненадолго, но вступала в свои права. Стушевывались верхушки ветел, берега сливались с водой, и река обозначалась теперь только звонкими в тишине всплесками крупных рыб.

Необычно молчалив, задумчив был сегодня Аристарх Нестерович. Мало походил на себя прежнего. Андрей, чувствуя это, не заводил разговоров. И было странно, что они сидели у костра молча. Невидимое, незаметное, как река сейчас, текло над ними время. Минуты, часы…

— Над телевизором-то смеешься? — кажется, совсем не к месту спросил Аристарх Нестерович резко, сердито. — Ладно, не ври, сам знаю, что смеешься. Со стороны, конечно, дурак дураком, все в ящик глядел. Все новое искал, все думал, что вот-вот… Теперь точно знаю — нет ничего нового. Ни в машинах, ни в ящиках. Все — ерунда. Прощаюсь вот сегодня. И думаю — что там, в прожитом, главного осталось? Чему больше всего радовался? Даже по полочкам разложил. Больше всего помнится, как натруженные руки гудят, самую большую нежность испытывал, когда на спящего ребенка смотрел, самое большое наслаждение, когда к телу любови своей прикасался, больше всего глядеть нравилось на реку и траву зеленую, слушать больше всего любил, как птицы поют на зорьке. Вот что самое главное за свою жизнь постиг. А я много чего видел и много чего делал. Я ведь еще в гражданскую здесь партизанил, до Дальнего Востока потом ходил, в коллективизацию колхозы организовывал, в эту войну день и ночь работал. Все думал — вот это перетерпим, вот это перейдем, а там и люди другими станут. Ни злых, ни жадных не будет. А они есть, и меньше их не становится, наоборот, духом хиреют, некоторые в пьянство ударились… Вот и пришел к думке — по-другому, от земли, надо их переделывать. Иначе беда. Траву стопчут, земляника бензином будет вонять, баб каких попало на скорую руку станут миловать, ребятишек рожать разучатся, птиц потравят или перебьют. Как только это сделают, так ни стыд, ни совесть не нужны будут. Не маши руками, Агарин, не маши, молчи. Я так думаю. А ты как хочешь думай. В свою веру не обращаю.

Аристарх Нестерович, как всегда, не хотел слушать никаких возражений. Шевелил веткой остывающие угли костра и бормотал, уже для самого себя:

— Вот и кончились мои полторы недели. Продержался, с рекой успел попрощаться.

— А почему полторы недели, Аристарх Нестерович?

— А столько я себе отмерил. Больше ноги ходить не станут. Теперь лягу на топчан и буду смерти ждать. Силы, какие мне дадены были, потратил. Пора.

Ночью Аристарх Нестерович почти не спал. А рано утром, дождавшись восхода солнца, заторопился домой. Андрей долго смотрел ему вслед, когда он уходил спотыкающимся, шаркающим шагом по пустому берегу крутояровского пляжа.

Андрей вернулся к лодке, оттолкнул ее, выплыл на середину реки и бросил весла. Обь, еще окутанная жидким туманом, подхватила лодку, плавно понесла вниз.

«Вот тебе и старец из пустыни, — грустно размышлял Андрей, находясь под впечатлением признания Аристарха Нестеровича. — Верил человек, что еще при своей жизни увидит новых людей. Беда, что она коротка, наша жизнь, слишком коротка. И надо успевать делать в ней свое дело, то, ради которого ты родился. И верить, обязательно верить, что если не при твоей жизни, так при жизни других, кто придет следом, не будет ни лжи, ни подлости, ни тупоумия. Но для того, чтобы вырос этот урожай, надо готовить землю. Работать и работать на ней, под палящим солнцем, под проливным дождем, под холодным снегом, работать не покладая рук, не зная ни сна, ни отдыха. А вера, она на всех одна, и новую, как и велосипед, не изобретешь…»

Так Андрей думал, но в этих его мыслях чего-то еще недоставало, не было еще какой-то последней точки. И только потом, когда уже прошло несколько дней, он понял: надо, чтобы эти мысли вошли в кровь, стали собственной неотделимой плотью.

34

Ноги гудели, шагали неуверенно, не подчиняясь желанию, словно существовали отдельно, сами по себе. Вера иногда останавливалась и оглядывалась, переводила дух. Сиял солнечный, но прохладный денек, какие выдаются летом после долгих дождей. Воздух в лесу был влажный, с густым подмесом грибного запаха. Солнце просекало стройный, подбористый сосняк, дробилось и падало на землю узкими, длинными полосами. Брусничник под ногами едва слышно шуршал.

— Андрей, — не выдержала и взмолилась наконец Вера, — давай передохнем. А то я сейчас упаду. Упаду и не встану. Тогда понесешь меня и мое ведро. Никогда бы не подумала, что ты такой жадный.

— Не жадный, а азартный. Это у меня с детства, даже тетя Паша не могла обогнать. Лучший добытчик был.

Андрей тоже остановился. Поставил на землю два ведра, скинул с плеч лямки объемистого рюкзака и удивленно оглядел свою ношу, словно самому себе задавал вопрос: зачем столько? И представил, как бы ответила тетя Паша: «Запас, он сроду карман не тянет».

В первый раз отправился нынче Андрей за грибами. И — обо всем забыл. Его охватил такой азарт, что он даже не отдыхал, замотал Веру и опомнился лишь тогда, когда вся тара оказалась полной. Двинулись в обратный путь, но, как назло, цепкий взгляд Андрея ухватывал то краешек сухого груздя, торчащий из-под серых сосновых иголок, то бок коренастого белого гриба. Андрей в отчаянии смотрел себе под ноги.

— Слушай, — смеялась Вера. — Предки у тебя ведь кержаки были? Они, наверное, жадные до ужаса? Значит, ты в них пошел.

— Да что ты понимаешь! Кержаки! Они прежде всего работники были великие.

— Работники, но… жадные. Ладно, кержачок, давай я тебя поцелую.

Губы у Веры были измазаны черникой, но пахли они почему-то смолой. Лежали вокруг солнечные полосы, ветер с шумом прокатывался по верхушкам сосен — все сливалось с приятной усталостью тела, и не было выше наслаждения, чем лечь на землю, вытянуться во весь рост, закрыть глаза и отойти в полудрему.

— Андрей, я недавно подумала, что мне всю жизнь придется жить в Крутоярове. Подумала и ни капли не пожалела.

— А с чего ты решила, что мы всю жизнь будем жить в Крутоярове?

— Я тебя не могу представить в другом месте. Только здесь. Прочно, надежно.

— По-кержацки?

— Не знаю по-каковски, только прочно. Я серьезно говорю.

— Прочно, да не совсем, у меня вот тут не все укладывается, — Андрей постучал по лбу ладонью. — Не понимаю…

Вера его не переспрашивала, она знала о чем речь. После статьи, после памятного бюро он часто теперь повторял — не понимаю.

И Веру теперь уже не отпускал страх за него, она снова и снова уговаривала Андрея забыть, отступиться, но чувствовала: ее слова до мужа не доходят.

А Андрей в эти дни не переставал думать о словах Аристарха Нестеровича и о самом себе, и чем больше думал, тем сильнее было предчувствие, что та последняя точка, которой ему так не хватало, скоро будет поставлена. Точка после окончательного выбора своей собственной, выстраданной дороги по жизни.

Они лежали в траве и молча смотрели на маленький кусок неба, видный между верхушками сосен и, хотя там не было даже крошечного облачка, все равно казалось, что небо плывет, движется, отливая прозрачной голубизной. Закроешь глаза, а плавное движение продолжается. Вера и Андрей не заметили, как уснули.

— Вот это грибники, я понимаю! — прямо над ними раздался голос, и кто-то восхищенно поцокал языком. — Набрали, донести не могут.

Андрей открыл глаза и увидел Савватеева — в кирзовых сапогах, в грязноватом легоньком пиджачке, в старенькой кепке, из-под которой выбивались седые волосы.

— Здравствуйте, Павел Павлович.

— Здоров. Прикемарили с устатку? После такой добычи не грех поспать. А я вот сегодня заленился, набрал всего ничего. Кружится голова, не могу в наклон.

Он поставил маленькую корзинку, наполненную — крохотными, с пятак, маслятами, и сам присел рядом.

— Загонял он вас, Верочка?

— Ой, не говорите, ног не чувствую, как будто не мои.

— Ну, тогда хотите или нет, а пойдем ко мне в гости. Нефедыч должен скоро подъехать, он вас отвезет. А то тащиться через все Крутоярово. Что, двинулись?

Довольно быстро добрались до дома Савватеева, который стоял на окраинной улице, почти в самом бору. Дом большой, старый, с почерневшими стенами, с сухим запахом. Окна, закрытые пожелтевшими газетами, не пропускали солнечного света, и в комнатах было прохладно.

— Садитесь, — отдыхайте, — суетилась Дарья Степановна. — Я сейчас.

Рядом с высоким, сутулым мужем она, маленькая, быстрая, казалась подростком.

Мебель в комнате была старая: шифоньер, комод, стол на толстых резных ножках — все крепкое, прочное, застеленное вышитыми салфетками. На комоде — патефон, стопка пластинок в выцветших конвертах. За всем — недавняя вроде, но уже сильно отличающаяся от сегодняшней жизнь. Внешне она словно замерла, но это только внешне, потому что хозяева жили не в прошлом, а в настоящем. Пал Палыч дотошно расспрашивал о редакционных новостях, сердито выговаривал за опечатку на первой полосе и, обрывая самого себя, тут же сетовал, что июль нынче был сухой и хлеба прихватило жаром.

Вера ушла на кухню вместе с Дарьей Степановной. Савватеев, как только они вышли, резко повернулся и спросил:

— Я вот что, Андрей, напрямую — ты весь район в свои враги записал или половину?

— А вы хотите, чтобы я теперь бегал и плясал от радости? — Андрей тяжело вздохнул. — На душе погано, понимаете, Павел Павлович, погано. Кому верить?

— Себе надо верить, людям. Я тоже через такое прошел, но весь район во враги не записывал.

Андрей догадался, что Савватеев позвал его к себе не только передохнуть, что это наиболее удобная минута, когда можно о многом спросить, многое для себя выяснить.

— Павел Павлович, а верно, что исключали вас из-за Воронихина, когда заступились за него? Если удобно…

— А что ж тут неудобного. Был такой случай в биографии, Воронихин тогда председателем работал в колхозе. Подсчитал, сколько ему кукурузы надо будет, посеял, а все остальное — под хлеб. Нашлась добрая душа, доложила. Воронихина — в райком, с председателей долой. Я на бюро кричал — охрип. Но — большинством голосов. Помню, бюро уже вечером закончилось, пришел к себе в редакцию и не могу успокоиться, трясет всего. Что я мог сделать в моем положении? Схватил авторучку, накатал статью, напечатал в областной газете. Ну и всыпали мне тогда! Председатель райисполкома, помню, кричал — кроме топора ты у нас ничего не получишь! Напугал! Пошел в леспромхоз простым лесорубом. А потом волюнтаризм осудили, партбилет мне вернули, посадили на старое место. У нас бригадиром лесорубов Мешков был, хороший такой старик, все уговаривал меня остаться. Плюнь, говорит, на писанину, у тебя руки золотые, работай да работай.

Павел Павлович невесело улыбнулся, запустил пятерню в седые волосы, крякнул:

— Вообще-то ни о чем не жалею.

— А вы не задавали вопрос: почему так случилось, почему все быстро забывается? Хотя бы этот же Воронихин…

— Задавал. И не раз. Только я тебя наперед послушаю. Лады? Выкладывай что думаешь.

Такого поворота Андрей не предвидел и еще раз убедился, что пригласил его Савватеев для серьезного разговора. А Павел Павлович внимательно смотрел на него, ждал. И Андрей решил выложить все, ничего не оставляя за душой.

— Я как нараскоряку живу после этой истории. Многого не могу понять, просто в голове не укладывается. Вот взять нашего Воронихина. Ведь он жулика берет под крыло, а для людей у него совсем другое. Как понять, что почти у каждого крутояровского чиновника свой особняк, квартир им уже мало. А они ведь — послушаешь — высокие слова говорят. А народ чинушам этим не верит, потому что знает: для трибуны у них — одно, для жизни — другое. Проклятые ножницы получаются, которые знай стригут…

— Стоп! — Павел Павлович коротко, но увесисто, так, что брякнули чашки, хлопнул по столу. — Теперь я знаю, что ты дальше будешь говорить. И наговорить можно много. Да, мы, старшее поколение, не безгрешны, мы ошибок действительно немало понаделали, до сих пор икаем от них. Вот подсчитали сколько у нас на войне убито. А подсчитать бы, сколько всякие перегибы у нас равнодушных и ленивых наплодили, кто привык на пене большой волны жить. Вот в чем суть. Это надо, необходимо знать. И надо знать, почему это случилось — правду хотели обогнуть. А называется она, эта правда, ленинскими нормами партийной жизни. Вот вы ахаете: ах, нас разочаровали, ах, мы какие бедные! Нам идеальный мир нужен, а его таким не сделали! Ах, ах! Почему же вы, сукины дети, другое забываете — мы для вас войну выстояли, мы для вас сорок лет мирное небо храним, вы, наконец, не знаете, что такое хлеба нет, не знаете, что такое обуть-одеть нечего. Мы для вас главное добыли, а вы в этом главном порядок наводите, какой мы не успели. Работать этими пальцами надо, работать, а не по сторонам показывать. Правда, правда… ее по-разному можно повернуть. У нас сейчас столько правдолюбцев наросло, хоть с литовкой косить заходи. За рюмкой, в теплой квартирке они тебе все выскажут: — и начальство заелось, и блат живьем жрет, запились все, скурвились. И случаи точные приведут — опять же правда. Посудачат, как бабы у прясла, и со спокойной душой спать пойдут. Они могут только поговорить о правде, а сделать для нее ничего не сделают. Пороть надо таких правдолюбцев, пороть, как Сидоровых коз, пока не обмараются. Беда в том, что забыли мы хорошее слово — бороться. Бороться, а не слюни пускать, не ждать дядю со стороны. Да, тяжело, ты на своей шкуре понял, но если каждый честный хоть по одному такому доброму делу сделает — у нас не будет того, о чем ты говорил. Мы не имеем права жить сейчас вполсилы и брюзжать, за нашими спинами столько костей и крови, что, если мы будем только брюзжать, нас надо тогда просто к ногтю. Ведь это равносильно тому, что на могилу к родителям прийти и плюнуть. Миллионы людей головы положили, чтобы вы были смелыми и честными. И работящими — это главное. Понял?

Он надолго замолчал, сердито прихлебывал чай. Андрей тоже молчал, понимая, что у Савватеева есть еще какое-то последнее слово. И не ошибся.

Павел Павлович отложил в сторону ложку, отодвинул пустую чашку, нахмурился:

— Вот это я тебе, Андрей, и хотел сказать. Это мое, как раньше говорили, духовное завещание. Как сыну…

Он снова надолго замолчал. А когда приехал Нефедыч, попрощался необычно тихо и задумчиво. И Андрея вдруг кольнуло горькое, острое предчувствие беды.

35

От машины, нагретой мотором и солнцем, пыхало жаром, к капоту нельзя было прислонить руку. И хотя рядом, в нескольких шагах, стоял густой березовый колок, от него не чувствовалось свежего дыхания. Сухой, прокаленный воздух не двигался и звенел. Ровная стена хлебов золотистого цвета не шевелилась. Через несколько минут первозданную, тишину, хрупкую, как ледок, предстояло нарушить. Иван Иванович Самошкин высунулся из кабины своего комбайна, и его сильно загорелое лицо от контраста с чистой белой рубашкой показалось совсем черным. Он поправил воротничок, окинул взглядом выстроившиеся рядом «Нивы» своею звена и негромко спросил:

— Ну что, поехали?

— Иван Иваныч! — крикнул парторг, подмигивая Андрею. — Рубашки-то на минуту не хватит, другую бы надел, потемнее.

— Да старуха, черт бы ее подрал, — засмущался Самошкин. — Одень да одень. Ну ладно, поехали!

Самошкинская «Нива» взревела и плавно двинулась к обкошенной кромке поля. Медленно опустилась жатка и тронула первые стебли пшеницы, они вздрогнули тяжелыми колосьями, обвалились вниз. Взревели остальные комбайны, поле загудело. Самошкинская «Нива» окуталась, пылью, ее даже не было видно в серой туче — «плакала» белая рубашка. Но такой уж он человек, Иван Иванович Самошкин, тридцать пятую жатву начинает в белой постиранной и выглаженной рубашке, которую потом разве что на ветошь можно употребить.

Проехал мимо комбайн угрюмого и молчаливого Лехи Набокова, махнул рукой с мостика Серега Костриков и, перекрывая шум моторов, успел крикнуть Андрею:

— К вечеру подъедь! Твою деляну будем убирать, весной сеял, помнишь? Рядом с собой посажу!

— Ого, — удивился парторг, оборачиваясь к Андрею. — Так тебе, оказывается, еще зарплату надо платить.

— Обойдемся без зарплаты, в порядке шефской помощи, — отшутился Андрей.

Комбайны выстроились один за другим, ступеньками. Скоро следом за ними тронулся первый грузовик, колеса примяли свежую стерню, проложили по ней широкие полосы, и они ослепительно золотисто вспыхнули.

Необычное слово — страда. Оно родилось, наверное, от слова «страдать». Страдать за весь год своих трудов. Только после страдания можно понять цену настоящей радости.

Погода словно решила побаловать тех, кто работал сейчас на полях. Дни установились жаркие, безветренные, солнце неистово пекло с самого утра до заката, деревья и трава по обочинам дорог перекрасились в серый цвет, а над самими дорогами, которым долго теперь не знать покоя, почти сутками висела пыльная завеса, и в бору, где она была особенно густой, грузовики шли с зажженными фарами.

Район пропах хлебом, как и это поле, на котором стояли сейчас Андрей с парторгом и по которому двигались, уходя к дальним колкам, уже тронутым желтизной, комбайны самошкинского звена. Пожилой возница на смирной лошадке, лениво отмахивающейся хвостом от мух, привез бочку с водой, напоил их из большой железной кружки и был не прочь потолковать за жизнь, сворачивая огромную, похожую на палку самокрутку, но Андрей торопился, ему надо было еще успеть в два хозяйства, чтобы завтра дать репортаж о начале уборки в районе. Он наскоро попрощался с парторгом и, поторапливая Нефедыча, который уже успел задремать на заднем сиденье своего «газика», поехал дальше.

К концу дня, грязный и пыльный, с распухшим блокнотом и полностью отснятой пленкой в фотоаппарате, он попросил Нефедыча еще раз заехать в Полевское, к комбайнам. Тот пробурчал в ответ что-то непонятное, впрочем, о смысле бурчанья нетрудно было догадаться, но с трассы все-таки свернул.

Поле, еще в обед колыхавшееся тугими колосьями, сейчас казалось пустым, только гряды соломы перечеркивали его неровными извилистыми волнами. Комбайны уже ходили, один за другим, у дальних колков. Чтобы не слышать недовольного бурчанья Нефедыча, Андрей вышел из машины и пошел пешком через поле. Стерня под ногами сухо хрустела и отдавала сухим пыльным запахом.

Сегодняшняя поездка что-то стронула в душе Андрея. Все дни, прошедшие после бюро, он жил в злости и отчаянии, ему иногда казалось, что он все еще сидит в той глубокой и темной яме и не знает, как из нее выбраться. Были даже минуты, когда, кажется, он готов был полностью согласиться с Верой и на всех плюнуть: на Козырина, на Авдотьина, на Рябушкина, плюнуть и забыть, жить спокойно. А когда уж сильно подопрет чувство злости, ругать всех подряд, вымещая на них и на районных порядках свое недовольство. Ведь многие так и делают. Но вставал перед глазами Пал Палыч, звучали в памяти его слова, и Андрей снова начинал метаться в поисках ответов на мучившие его вопросы.

А сегодня, глядя на мужиков, на своих старых знакомых, которые начинали еще одну жатву, он вдруг понял. — в его душе что-то сдвинулось и яма уже не казалась такой большой и глубокой.

Из копны соломы на ходу выдернул срезанный пшеничный стебель и, покусывая его, прибавил шагу, направляясь к дальним колкам, откуда доносился упругий гул моторов.

Скоро его обогнал «Москвич» с кузовом, который мужики называли каждый на свой лад: «шиньон», «горбатый», «тещин подарок» и даже «половник» — на нем комбайнерам везли ужин. По стерне «Москвич» ехал медленно, и Андрей успел разглядеть, что в кабине, рядом с шофером, сидит знакомая полная повариха. Она тоже узнала Андрея и помахала рукой, приглашая к ужину.

Ужинали комбайнеры быстро, компот допивали, уже стоя на ногах, торопливо закуривали, так же торопливо затягивались, затаптывали окурки и спешили обратно к своим местам.

Серега задержался.

— Андрюха, поедешь свою деляну молотить? Давай на мостик!

Комбайн, еще не остывший от дневного зноя и от жара мотора, был покрыт толстым слоем пыли. И когда двигатель снова взревел, пыль зазмеилась по боковинам, словно живая. Андрей следом за Серегой заскочил на мостик. Перед ними стояла сплошная стена густой, налитой тугими колосьями пшеницы. Стебли не шевелились, сливаясь друг с другом, сплошным серо-золотистым ковром уходили вдаль, к трассе, по которой без остановки шли сейчас машины.

— Собственный урожай. — Серега оскалил ослепительно белые зубы на чумазом лице и засмеялся. — Секешь, Андрюха?! Первый урожай, свой, собственный. Не фунт изюма.

Жатка опустилась, и комбайн двинулся вперед, в бункер пошло зерно. Широко раскрытыми глазами смотрел Андрей на убывающий хлебный разлив, на сосредоточенное и даже какое-то злое лицо Сереги, на ползущие впереди комбайны, и ему казалось, что сейчас он соединяется со, всеми и со всем, что было и жило на этом поле. Неужели молотят хлеб, который он помогал сеять весной? Сеять ему приходилось и раньше, и убирать вот так же приходилось, но чтобы это был именно тот хлеб, к которому сам приложил руки, — такого еще не было! А эти мужики сеют и убирают его каждый год, сеют и убирают даже тогда, когда их чем-то обидели и даже если они в чем-то разочаровались. Перед ними дело, и они не могут его бросить, потому что за них его делать никто не будет. А он с этими мужиками одной крови, так какого же черта он распускал слюни и собирался убегать в сторону?! Ведь и его работу за него никто не сделает. Если уж начал, доводи до конца, хоть до какою, но — до конца, чтобы потом можно было сказать: я сделал все, что было в моих силах.

— А, как? — не переставал скалить зубы Серега, широко открывая рот, чтобы перекричать гул мотора. — Чуешь силенку?

— Чую! — так же громко кричал ему Андрей. Из дальних и ближних колков быстро и незаметно выползли сумерки, окутали поле, и оно скоро осветилось лучами фар. Лучи покачивались и ползали по стерне, по еще не скошенным хлебам, словно что-то искали на ощупь и никак не могли найти. Бункер был уже полный. Серега остановил комбайн, посигналил, выключил мотор и выругался — машина запаздывала.

— В штаны там — наложили, что ли, еле шевелятся?!

Вытащил из кармана большой грязный платок, вытер им чумазое лицо, откашлялся и сплюнул черную слюну.

Вдали замаячили прыгающие лучи — шла автомашина с зажженными фарами.

— А, вот, разродились наконец! Ну, давай, Андрюха, с машиной доедешь.

Слушай, — Серега замялся, махнул рукой. — Короче, толковали седни с мужиками, хотели тебе сказать, да так получилось. Короче, помнишь, весной на тебя бочку покатили, ты уж не злись.

— Да ну, что ты!

— Говорят, тебе по башке за статейку надавали! Правда?

— Было немного.

— Ничего, ты не трусь. Главное — люди тебя поддержат. Люди, они правду всегда знают. А туго будет — зови нас. Прямо всей самошкинской артелью придем. А что? Мы тоже кое-что значим!

— Спасибо, Серега. Потребуется, обязательно позову!

Подошла машина. Серега выгрузил из бункера зерно, и комбайн снова впился в хлебную стену. На подножке машины Андрей доехал до «газика», разбудил Нефедыча, и через несколько минут они уже пылили по трассе, а по правую руку от них светилось огнями поле, на котором трудилась самошкинская артель.

«Как живой воды напился», — радостно думал Андрей и оглядывался, чтобы еще раз увидеть яркие сполохи фар на темном поле.

Рано утром он уже сидел в кабинете у Рубанова.

— А я давно вас жду, Андрей Егорович. Жду, когда вы захотите со мной разговаривать.

Андрей покраснел, вновь вспомнив свой крик после бюро.

Сейчас Рубанов смотрел на него внимательными, умными глазами и чуть заметно улыбался. Он ждал, когда заговорит Андрей.

— Я не согласен с решением бюро о моем наказании.

Рубанов кивнул.

— И вообще не согласен с этим делом, с козыринским. А так как у меня ничего, кроме ручки, нет, то ей я и воспользуюсь, теперь уже для других газет.

— И слышу я теперь не голос мальчика, но мужа.

Рубанов не скрывал своей радости, да и не хотел скрывать. Ему очень важно было услышать эти слова, если бы услышал другие, он винил бы в первую очередь самого себя. Потому что и эту душу, переставшую верить в справедливость, записал бы на свой печальный счет. Конечно, он бы стал воевать за нее, так просто бы ее не оставил, но все-таки…

— По поводу газет, Андрей Егорович, я думаю, надо немного подождать.

— Сколько ждать? Год? Два?

— Нет, несколько дней. И последнее, не думайте, что вы один. Понимаете, о чем я? Не одного вас тревожат худые дела. Савватеев, Кондратьев, да мало ли их… Их большинство. Не забывайте об этом никогда. Вот, пожалуй, и весь разговор.

— А вопрос можно?

— Давай.

— Почему вы с Воронихиным оказались при разных мнениях?

— Видишь ли, — перешел вдруг на «ты» Рубанов, — меня в детстве очень сильно пороли, когда я врал. Даже и теперь помню.

— Я вас серьезно спрашиваю.

— А я тебе серьезно отвечаю. История уже не однажды крепко нас порола, но порет она не одного человека, а целые поколения. Так вот, пора умнеть. Я думаю, особых пояснений тебе не требуется.

Андрей с удовольствием пожал крепкую руку секретаря.

А Рубанов, проводив его, долго еще сидел в кабинете, уставившись в одну точку, сомневаясь: а вправе ли он, второй секретарь, в свои тридцать с небольшим лет говорить такие слова? И отвечал — вправе. На его плечи уже сегодня легла главная тяжесть. Ему ее тащить, ему впрягаться в этот хомут.

Рубанов не зря сказал, что надо подождать несколько дней. На деле оказалось еще меньше. Андрей только вернулся из райкома, как у него в комнате длинно, без перерыва, залился междугородный звонок.

— Агарина можно к телефону?

— Я слушаю.

— Здравствуйте. Из областного управления внутренних дел беспокоят. Старший лейтенант Иванов. Вы будете завтра на месте?

— Буду. А… зачем я нужен?

— Длинная история, не для телефона. Вы о звонке пока никому не говорите, а завтра постарайтесь пораньше прийти в редакцию. Договорились? Да, а грибы у вас пошли или нет?

— Пошли.

— Отлично! До завтра!

Молодой мужчина с неприметным лицом сидел в кабинете Андрея, за его столом, и листал подшивку газеты. Он поднялся навстречу, протянул сильную даже на вид руку.

— Агарин? Не ошибся?

— Он самый. Здравствуйте.

— И я тоже тот самый, который вчера звонил. Садись. — Иванов по-хозяйски показал ему на стул. — Будем на «ты», так лучше для дела. Зачем я приехал, объяснять не надо. Ты каких-нибудь областных корреспондентов возил по району?

— Да приходилось.

— Вот и прекрасно. Я назовусь корреспондентом областного радио. Попросим у твоего редактора машину и поедем. Вопросы потом. Твое дело — свозить меня в Ветлянку. Есть такая деревня? Ну вот, прекрасно.

— Редактор болен, Травников за него, заместитель.

— Значит, попросим у зама. Я вот даже технику захватил. — Иванов поднял с пола и поставил на подоконник маленький магнитофон в черном футляре. — Пошли?

Через час, едва дождавшись, когда Нефедыч выгонит из гаража машину, они выехали в Ветлянку. Андрей сосредоточенно молчал, ломая голову над вопросом: зачем Иванову понадобилось в Ветлянку и зачем весь этот маскарад? А Иванов легко и беззаботно болтал всякую всячину и раз пять спрашивал, куда лучше съездить за грибами.

— Ты, парень, поберег бы себя, — посоветовал Нефедыч.

— А что такое? — Иванов с интересом уставился ему в затылок.

— Выдохнешься, а чё потом в свою дуделку дудеть будешь? Тебе ведь деньги платят, когда в дуделку тарабанишь.

Иванов расхохотался и стал тешить Нефедыча бородатыми анекдотами.

— Во, — одобрил тот. — Лучше побасенки. Я, глядишь, какую и запомню.

Так доехали до Ветлянки. Это была центральная усадьба одного из приобских колхозов. Широкие улицы с аккуратными белыми домами в зелени высоких старых тополей. В центре, напротив Дома культуры, торговый комплекс — четыре одинаковых каменных магазина, а между ними, посредине, деревянная контора предприятия розничной торговли, аккуратно обшитая досками и выкрашенная синей краской.

— Вот тут и тормози. Пойдем, Агарин.

Они долго ходили по всем четырем магазинам. Иванов, то и дело поддергивая висевший на плече магнитофон, подолгу расспрашивал продавцов, что почем стоит, рассматривал, щупал товары, только что их не нюхал, а Андрей ходил за ним следом и никак не мог взять в толк — зачем все это? И совсем уж удивился, когда его спутник, повертев так и эдак уродливые башмаки на толстой подошве, купил их.

Они вышли из последнего магазина, Андрей мимоходом глянул на Иванова и поразился — его лицо было искажено ненавистью, сильная рука судорожно тискала ремешок футляра. Рывком открыл дверцу, сел и снова на глазах изменился. Затараторил:

— А грибов я, мужики, настоящих свежих грибов, лет пять уже не ел.

— Так тебя, может, в лес отвезти, за грибами? — спросил Нефедыч.

— Нет, грибы подождут. Поехали домой.

Иванов замолчал. Сразу сгорбился и как бы постарел, это был уже не прежний разбитной парень, а просто усталый человек с мелкой сеточкой морщин под глазами.

Возле конторы райпо Иванов вышел из машины.

— Подожди! — Андрей выскочил за ним следом.

— Со мной пока нельзя.

— Я не пойду. Хочу только спросить: зачем вы меня брали, зачем весь этот маскарад?

— И почему со мной нет черных очков и нагана в кармане? — улыбнулся Иванов. — Ты свое дело, Агарин, сделал, прекрасно сделал. А теперь дело наше. Извини, свои профессиональные секреты. И прошу — пока никому ничего. Я тебя найду. На досуге потолкуем.

Он поднялся на высокое крыльцо райповской конторы. Андрей с Нефедычем поехали в редакцию.

36

Тридцатилетний Иванов, старший лейтенант ОБХСС, давно уже научился управлять своими чувствами. Когда ему хотелось кричать, он умел улыбаться, когда ему хотелось драться, он мог болтать ерунду. На это потребовалось немало сил и упорства, того, что не входит в служебные характеристики, о чем можно только догадаться, если вдуматься в казенные обкатанные фразы: «Социальное положение — из семьи колхозника. Место рождения — деревня Квашино Аяшинского района. Десять классов сельской школы. До призыва в ряды Вооруженных Сил — тракторист полеводческой бригады. Срочную службу проходил в пограничных войсках на дальневосточной заставе. После службы закончил областной экономический институт. В органах МВД — пять лет. Имеет выговор и четыре благодарности. Последние — за раскрытие особо важных дел, связанных с хищением государственного имущества».

Выговор получил он, когда замахнулся на спекулянта, потеряв терпение, замахнулся, но не ударил. И навсегда усвоил, что публику, с которой возится, ни на горло, ни на кулак не возьмешь. Это были не уголовники с типично узкими лбами и стандартными наколками на груди и руках типа «Не забуду мать роднёю» или «Нет в жизни щастья». Это были внешне приятные и культурные люди, абсолютно не знающие блатного жаргона. Они умели вежливо разговаривать и мило улыбаться, они многое умели…

Вот и сейчас навстречу Иванову поднялся из-за широкого полированного стола не уголовник с узким лбом и татуировками на запястьях, а высокий, поджарый мужчина с проседью на висках и с небольшими, аккуратно подстриженными усами. Председатель Крутояровского райпо Петр Сергеевич Козырин. Он внимательно выслушал Иванова, внимательно посмотрел удостоверение, и ни одна жилка на его строгом, суховатом лице не дрогнула.

— Места, говорят, у вас грибные, и грибов, говорят, нынче навалом, а я вот с работой связался… — улыбался Иванов, незаметно разглядывая лицо Козырина, думая про себя: «Все равно душу из тебя выну. Еще напомню о Юрке Макарове».

Последнее отозвалось в нем болью.

Он был не первым, кто сидел в этом кабинете с похожими вопросами. Два года назад сидел здесь его лучший друг Юрка Макаров, может быть, на этом же самом стуле. Тогда пытались разобраться с подделкой здесь финансовых документов. Юрка кусал губы — от злости, от бессилия. Он уже ничего не мог сделать, хотя и нашел концы, за которые можно было потянуть тугой клубок. А дело в том, что Юрке вдруг позвонили из областного управления и прямо сказали — дело прекратить. Он заметался, засуетился, пробовал что-то доказывать, но на него просто-напросто прикрикнули, и он опустил руки. Вынужден был уехать ни с чем. А Козырин еще вежливо интересовался — не нужна ли Юрке машина: он, Козырин, может его отправить в город на служебной «Волге». Вернувшись из Крутоярова, Макаров кричал и ругался, изливая свою душу перед Ивановым, называл себя трусом, тряпкой. А утихнув, сел перед Ивановым и печально спросил, глядя ему в глаза: «Что же это такое? Что такое? А?»

Через несколько дней Юрка подал рапорт об увольнении, но ему отказали. Он вроде успокоился, но Иванов чувствовал — в душе у друга что-то хрустнуло. Теперь тот смотрел безразличными глазами, в которых лишь иногда вспыхивал и тут же гас прежний недоуменный вопрос: «Что же это такое? Что такое? А?» Иванов наконец нашел ответ: «Слабость и трусость, которые рождают наглость». У него не стало друга Юрки Макарова.

И вот теперь он сам сидел перед Козыриным, болтал как заведенный свою грибную чепуху, хозяин кабинета ему вежливо отвечал, и со стороны могло показаться, что встретились добрые знакомые, коротающие время за необязательным разговором.

На самом же деле они, как борцы на ковре, топтались друг перед другом, еще не начинали схватки, но уже настороженно прищурили глаза, напряглись, прикидывая силы — свои и противника.

Козырин всерьез Иванова не опасался. Молодой еще, зеленый, и все его грибные для отвода глаз разговоры он раскусил сразу. Думал сейчас только о том, как перед этим милиционером поставить преграду, такую, через которую у того не хватит сил перепрыгнуть. Он вспоминал, перебирал одного за другим знакомых ему людей, которым он когда-то был нужен и еще будет нужен, и таких людей оказывалось немало. Они не должны были дать Козырина в обиду.

«Пошустри, мальчик, пошустри, — говорил он про себя Иванову. — Я не таких орлов видел, а делал их воронами».

Для крутоярцев не существовало тайн. Их просто не могло быть, как не может в полночь подняться в зенит солнце. Слухи о том, что Козырина начали раскулачивать, поползли уже через несколько дней. Новость обсуждали на все лады и непостижимым образом знали: кто и сколько взял, кому и сколько продали. Выводы делали самые разные. От злых: «Вот теперь прищучат!» до безнадежных: «А-а, в первый раз, что ли! Выкрутится. Рука руку моет».

Одним из первых о новости узнал Авдотьин. Узнал от самого Козырина. Они сидели на своем любимом месте у Макарьевской избушки, Авдотьин смотрел на спокойного Козырина, слушал его спокойный голос, и у него потели ладони, он их то и дело вытирал о брюки, а они снова потели. Страх, словно крутая волна, захлестывал его с головой.

— Еще две девицы приехали, — чуть лениво, словно речь шла о пустяке, продолжал Козырин. — Так что попотеть с ними придется. К стройматериалам пока никаких подходов нет, думаю, что не найдут. И тебе с ними лучше не встречаться. На одну твою рожу глянешь — все ясно. Значит, завтра же наведи полный порядок, а послезавтра чтоб ты уже лежал в больнице. Понял? Лучше всего — в городе. Тебя здесь быть не должно, пока не утихнет.

Авдотьин согласно, как заведенный, кивал головой. Ему теперь оставалось только надеяться на Козырина, и он на него надеялся, подчиняясь беспрекословно.

— Завтра же позвони Кирпичу. Пусть сматывает удочки. Короче, сели и притихли.

Авдотьин указания выполнил. Через несколько дней бригады шабашников в районе уже не было, а в областной больнице, в терапевтическом отделении, появился новый больной. Необычно молчаливый и задумчивый.

Узнал о новости, конечно, и Рябушкин. Первым делом он хотел ринуться к Козырину, чтобы услышать ее из первых уст, но передумал. Теперь ему ни к чему было афишировать с таким трудом завоеванное расположение. Он решил подождать, надеясь, что Козырин все-таки вывернется, как уже не раз было. Но события заставили его поторопиться.

К концу рабочего дня, когда Рябушкин уже собирался домой, ему позвонил Иванов и попросил зайти в гостиницу.

— Это не вызов, — предупредил он, — просто для беседы.

Рябушкин пошел. Встретил его Иванов приветливо, налил чаю, расспрашивал о грибах, но Рябушкин, настороженный, как часовой на посту, грибные разговоры отвел сразу — нет, не увлекаюсь.

— Жаль-жаль, а я вот грибник заядлый. Верите — нет, даже ночами снятся.

— Зачем вы меня вызвали? О грибах говорить?

— Ах, да. Простите. Знаете, заговоришься и о деле забываешь, есть такая слабость. Вопрос у меня к вам, товарищ Рябушкин, очень простой. Чрезвычайно простой. Куда делась та объяснительная записка, которую вы взяли у продавщицы?

— Никакой объяснительной я не видел и не брал.

— Больше вы ничего мне не можете сказать?

— К великому сожалению, я не детектив, чтобы порадовать вас какой-то версией.

Иванов походил по тесному гостиничному номеру, поправил покрывало на кровати, взбил подушку, при двинулся к окну и, стоя спиной к Рябушкину, заговорил:

— Факт перепродажи золота мы уже установили, значит, расписка была. — Он ударил ребром ладони по подоконнику. — Была! И вы ее специально подсунули Агарину, чтобы сломать парню жизнь. Что он вам сделал?! Дорогу перебежал?!

Рябушкин не отвечал, подтыкивал очки и передергивал плечами.

— Хочу вам сказать, Рябушкин, не как должностное лицо, а как простой человек, если бы моя воля, я бы вас судил. За подлость! Но так как это не моя воля, то я вам советую, Рябушкин, со-ве-ту-ю, понимаете, уйти из редакции к чертовой матери!

Иванов еще раз приложился ребром ладони к подоконнику и замолчал, стоял по-прежнему спиной к Рябушкину, не поворачиваясь.

— Я могу быть свободен?

— Да.

«Дело пахнет керосином», — невесело подвел итог Рябушкин, вернувшись домой. Он понимал, что ухватить и наказать его не за что, не имеется доказательств. Но то, что Козырина вывернут наизнанку в этот раз, он своим опытным чутьем определил сразу. Ну а при раздаче шишек ему присутствовать необязательно, еще, не дай бог, какая из них срикошетит и ему в лоб. С сожалением, с великой неохотой, но Рябушкин все-таки написал заявление. Уломал Травникова, и тот уволил его без отработки.

Получив расчет, Рябушкин принес на работу портфель, долго рылся в ящиках стола, доставая бумаги. Одни складывал в портфель, другие, мелко изорвав, бросал в корзину. Забил ее полностью. Сел на свое место, посмотрел на ворох бумаг, потом на портфель, невесело свистнул:

— Да, не меньше как три романа «Война и мир». Не меньше. И все — фук!

Андрей сидел напротив и хмуро наблюдал за Рябушкиным, с нетерпением дожидаясь той минуты, когда он уйдет.

— Нет, мы еще повоюем, Андрюша, точно, повоюем! — после долгого перерыва обратился к нему Рябушкин. — До последнего дыхания, говоря высоким слогом, будем царапаться. Прощальное слово выслушай, если есть желание.

— Не надо. Сыт.

— Нет, послушай. Ту бумажонку я тебе специально подсунул, с умыслом. Я терпеть не могу таких, как ты! Розовых! Ненавижу всех! Букашки! Сунь вам завтра по жирному куску — сразу песенку смените.

— Ты собрался? Вот и иди отсюда…

— Подожди, я еще не все сказал…

— Иди отсюда!

— Ну смотри… Тебе жить…

Рябушкин подхватил портфель и ушел. Андрей облегченно вздохнул, когда за ним закрылась дверь.

37

Одна ниточка тянула другую, другая — третью, и огромный запутанный клубок начинал разматываться. Вместе с помощницами, двумя симпатичными девушками, Иванов трудился день и ночь не покладая рук. Он учел печальный опыт Юрки Макарова и торопился, зная, что у Козырина могут найтись защитники, имеющие и положение, и веское слово. Их надо было опередить. Пять часов на сон, а все остальное время — работе. Девушек он тоже не жалел, и к концу недели они словно полиняли. Отчеты, накладные, толстые бухгалтерские книги, чеки, десятки людей, десятки разговоров — все сплеталось, сливалось в одну причудливую и непонятную мозаичную картину, в которой только опытным глазом можно было разглядеть взаимосвязанность и логический порядок.

В самый разгар такой работы (про себя Иванов называл ее лошадиной) пришлось идти в райком, к Воронихину. Ни Козырин, ни Воронихин полностью еще не представляли, что удалось раскопать Иванову, а узнай они — оба бы ужаснулись.

Воронихин попросил проинформировать о ходе следствия. «Во всех подробностях», — добавил многозначительно, нажимая голосом на последнее слово.

— В подробностях, Александр Григорьевич, пока не могу, — славировал Иванов, не хотевший поднимать шума раньше времени. — Многое требует проверки и перепроверки, боюсь ошибиться.

Но Воронихина, старого воробья, на такой мякине не проведешь. Нахмурился, повторил свою просьбу и снова, с нажимом в голосе, добавил: «Во всех подробностях!» Иванов махнул рукой на дипломатию и заговорил «открытым текстом»:

— Ваш Козырин — матерый преступник. Хищения огромны. И спасти его, как два года назад, уже никому не удастся. Получен ордер прокурора на арест. А подробности я доложу вам чуть позднее.

Иванов поднялся. Задерживать его Воронихин не стал. Сложив на столе руки и опустив голову, он сейчас тягуче думал об одном — утром звонил Козырин, просился на прием, и он назначил ему встречу на пять часов вечера: арестуют того до разговора или все-таки придется с ним толковать?

В пять часов Козырин не появился, не появился он и в шесть. Воронихин с облегчением вздохнул и самому себе признался, что он боялся встречи. Боялся и не хотел ее. Арестовали Козырина прямо в кабинете. Он вздрогнул, как лошадь от удара витого кнута, когда вошел к нему Иванов в сопровождении двух милиционеров, но справился с собой, попросил показать ордер прокурора. Долго его читал, сведя брови над переносицей, вернул бумажку Иванову.

Пухленькая секретарша испуганным взглядом округлившихся глаз проводила своего начальника, милиционеров, Иванова, потом вскочила, подбежала к окну и, не отрываюсь, смотрела, как они усаживались в машину.

На следующий день, уже зная об аресте Козырина, Андрей после работы зашел в гостиницу к Иванову. Тот занимал одноместный номер в самом конце коридора; окна комнаты выходили на огороды возле частных домиков. Иванов сидел на подоконнике и смотрел на спелые подсолнухи, выгнувшие свои шеи от тяжести шляпок, на пожухлую уже картофельную ботву, на ровные грядки, ощетиненные стрелками лука и накрытые мохнатыми ковриками моркови.

— Вот, Агарин, любуюсь. Знаешь, сам от сохи, чахну в городе. Вроде и привыкнуть пора, в Москве, в этом муравейнике, пять лет учился, а все тянет, как потерял что. Оторвешься от макулатуры, — он кивнул на стол, заваленный толстыми бухгалтерскими книгами, казенными бумагами, справками, — оторвешься и думаешь, — ты же, Ванька, крестьянский сын, твое место в огороде, картошку копать, а не над грязными бумажками геморрой зарабатывать. Ладно, как говорится, ближе к делу.

Иванов спрыгнул с подоконника.

— Садись вот сюда, я долго буду рассказывать. Как твоя статья-то называлась, за которую выпороли? «Хозяин жизни?» с вопросительным знаком? Теперь давай с восклицательным: «Конец хозяина жизни!». Пойдет? Короче, так. — Иванов стал серьезным, вытащил из-под толстой бухгалтерской книги несколько листков бумаги, мельком глянул на них. — Садись, записывай.

И началась печальная, горькая повесть, составленная из одних только цифр и фактов.

У Козырина существовал особый, председательский фонд. Большая часть дефицитных товаров, поступающих в райпо, оседала в этом фонде. Доступ имели только те, у кого была записка Козырина. Но продавались не все товары. Часть из них отвозили на барахолку в город или сбывали по спекулятивным ценам здесь же, в районе, через доверенных лиц. В некоторых магазинах были огромные недостачи, зная это, продавцы по пять-шесть лет не ходили в отпуска, чтобы не передавать магазин другим, а регулярно проводимые ревизии ничего не обнаруживали, потому что и ревизоры работали с «закрытыми глазами», Козырин в какое-то время уверовал в свою безнаказанность, подмял под себя тех людей, которые могли обо всем рассказать. Он опутал их крепкой паутиной, кого припугнул, кому заткнул рот подачкой. И стоял над всем этим клубком воровства, обмана, лжи, стоял, уверенный, что его не разоблачат, что он везучий.

— А ботинки? — вдруг вспомнил Андрей. — Ботинки, помнишь, покупал? Зачем?

— Это дело особое На обувной фабрике брали брак, который надо было списывать, гнали его в деревню, там продавали, барыши — пополам. Да ты слушай и записывай самое главное. В финансовых документах…

Но Андрей больше уже ничего не записывал, отложил в сторону блокнот, ручку; он только слушал Иванова и думал о том, сколько же человеческих душ было загублено Козыриным.

За два дня арестовали еще четверых. Крутоярово взбудораженно загудело, ожидая новых известий. Но новых известий не поступало. Иванов вместе со своими девушками заканчивал работу. Скоро он забежал к Андрею в редакцию, чтобы попрощаться. Шутливо толкнул крепким кулаком в плечо, по-мальчишески подмигнул:

— Ну держись, теперь ты крещеный. — Почесал затылок. — А я ведь жене грибов обещал. Клялся, что привезу. Ничего, переживет. Правда? Бывай здоров!

Иванов ушел. Но долго еще в кабинете как бы оставался след от его присутствия, от его широкой, добродушной улыбки. Оказывается, он умел радостно, весело улыбаться…

38

В последнее время Воронихину неудобно и беспокойно сиделось в своем кресле. Почему — он долго не мог догадаться. Старался почаще бывать в хозяйствах, ездил на поля, но работа требовала заседаний, внимания к бумагам, волей-неволей в кабинет приходилось возвращаться. Большой полированный стол, аккуратно расставленные стулья, селектор, красные телефоны, мягкая дорожка, скрадывающая шаги, — все это не то чтобы раздражало, но давило на него. И некому было пожаловаться, хотя бы потихоньку. Да и никто в районе, кроме одного человека, не понял бы его, если б и стал он жаловаться. Воронихин жалуется на непонятную тоску — скажи кому, приняли бы за неумную шутку.

«Неужели я начал уставать? — самому себе задавал вопрос Воронихин и сразу же отвечал: — Ерунда, рано еще!»

Чаще стал задумываться и старательно вспоминать — с какого же времени поселилось это чувство? Неожиданно пришел к выводу — все началось после заварухи с Козыриным, а может, даже и раньше.

Твердо и решительно защищая самого себя, Воронихин пытался расставить всех по местам и расставлял, но уже в то время грыз душу червячок сомнения, грыз и вырастал, становясь уже не безобидным, а опасным. Земля под ногами Воронихина закачалась от его собственной неуверенности. Ну, ладно, Савватеев, ну, ладно, Рубанов, но этот Агарин, еще совсем зеленый…

Воронихин вызвал его вскоре после бюро, на котором Андрею пришлось так сурово расплатиться за статью.

Еще на бюро поразил Воронихина сухой блеск в глазах высокого, широкоскулого парня и несколько случайно пойманных явно презрительных взглядов в его, Воронихина, сторону. Нетрудно было заметить, что у парня так и рвутся наружу злые слова, а он из последних сил сдерживает их. Сдержал.

Воронихину после бюро захотелось узнать, какие это были слова.

Андрей вошел в кабинет в точно назначенное время. Воронихин, как обычно, шагнул из-за стола навстречу, пожал руку, пригласил садиться. Некоторое время помолчал, разглядывая своею посетителя.

— Как живется, как работается? Обижаешься?

Андрей пожал плечами:

— От моей обиды мало что изменится.

— Значит, осерчал. Ну а все-таки, давай по-честному, скажи, что думаешь. Вот два мужика сели и разговаривают по душам. Давай по новой и сначала — почему ты с этой статьей в райком не пошел?

Андрей смотрел мимо Воронихина в окно, раздумывал. Собирался с мыслями. В глазах загорелся сухой блеск.

— А вам как говорить? Как первому секретарю или как мужику?

— По-твоему, секретарю — одно, а мужику — другое?

— Получается так. Косихин о бюро Владимиру Семеновичу рассказывает, а тот за голову хватается: да вы что, сдурели, разве можно первому правду говорить!

Воронихин не удержался и рассмеялся:

— Так это же Травников, он своей тени боится!

— Их много таких. — Андрей вздохнул, набирая в грудь побольше воздуха. — А к вам я не пришел потому, что я вам не доверяю.

— Что-о? — Воронихин стал медленно подниматься над столом. Но тут же себя одернул: — Извини. Продолжай.

— Я много думал о Козырине, пока писал статью, и пришел к выводу, что породили его, выкормили и вырастили вы лично. Вам необходим был такой человек. Кто лучше Козырина может принять гостей? Кто быстрее Козырина может достать что требуется? Кто, кроме Козырина, посреди зимы привезет для ответственной комиссии живых стерлядок? Можно до ночи перечислять. Вы лучше меня знаете. Козырину за этот его талант все сходило с рук. И вы его не раз спасали, даже от тюрьмы. — Андрей замолчал.

— Говори дальше.

— Раз вы настаиваете. Только это неприятно вам будет.

— Говори.

— Я много думал. И временами даже начинал сомневаться в том, во что всегда верил. А верил я вам. Помню, как вы выступали перед посевной, как вы говорили о хлебе, потом ездил, писал, и ваши слова были у меня всегда в голове. Видел я вас на полях, видел, как вы разговариваете с людьми, я даже гордился вами. И вдруг узнаю — Козырин, этот клоп, пьющий государственную кровь, под вашей защитой. Почему? Я временами даже начинал верить — может, так сейчас и надо жить на две половинки? Все-таки убедился — нет. Человек на половинки не делится. Если руководитель с трибуны говорит одно, а делает в жизни другое, то этим другим он зачеркивает все, что говорит. А сейчас люди почти не верят словам и бумагам, они делам верят. И если уж по большому счету, вы в социальном отношении похожи на Козырина, потому что предали те принципы, какие исповедуете на людях. Вы обречены. Вас рано или поздно сдвинут в сторону, у обмана будущего нет. А пока райкомовская машина года два-три, не знаю сколько, будет крутиться вхолостую, рожать слова и бумаги, которым никто не поверит. В конечном счете можно оправдаться тем, что вы отклонялись от нормы для пользы района. Обман. Для самою себя.

Воронихин слушал, задыхаясь от злости — наглый, сопливый мальчишка учит его! — и еще от внезапно поразившей догадки: ведь стоит перед ним не кто иной, как новый Пал Палыч Савватеев. Безоглядный, злой, цепкий. Как только не догадался об этом раньше! Воронихину многие подражали, за многими с усмешкой замечал, как копируют его привычные жесты. Но это, понимал он, только копия, которая всегда хуже оригинала. Значит, нового Воронихина не будет, а новый Пал Палыч есть, вот он сидит перед ним.

Андрей выдохся и обмяк. Теперь снова смотрел не на Воронихина, а в окно. И Воронихину, который не нашел, чего бы возразить, захотелось напугать мальчишку, сказать, что он его просто выкинет с работы, посадит под колпак, и тот ничего не найдет в районе, кроме лесорубного топора. Но не сказал, вспомнив Пал Палыча на давнем бюро, когда председатель райисполкома, краснея лицом, кричал: «Ты у нас, Савватеев, кроме топора ничего не получишь!» И ответ: «Вы меня топором не пугайте, я им с пятнадцати лет махать научился». Этого, видно, тоже не напугаешь.

— Ты твердо уверен, что прав?

— Уверен. И люди так думают. Если хотите, я письма принесу, отклики на статью.

— Хорошо, принеси. Завтра.

На следующий день Андрей принес ему письма. Воронихин положил их в стол и забыл, как забыл о многом после того, как арестовали Козырина. Молодой следователь перед отъездом был у него на приеме и за час с лишним дал полную информацию, которую Воронихин так упорно выбивал из него полторы недели назад. Бесстрастным голосом, изредка заглядывая в бумаги, разложенные перед ним на столе, следователь говорил и говорил, а Воронихин, ошарашенный цифрами и фактами, под конец уже не воспринимал смысла сказанного. Не умещалось в голове. Нет, конечно, он не был наивным мальчиком, он знал многие грехи и грешки, которые водились за Козыриным, но чтобы такое, в таких размерах, что он сейчас слышал, — не поддавалось никакому объяснению.

Разбитый, в полном противоречии с самим собой, Воронихин никак не мог теперь цепко ухватить руль и держать его по нужному курсу — руль вырвался из рук и крутится, не подчиняясь Воронихину. Вскоре после ареста Козырин был исключен из партии. На этом же бюро по настоянию Рубанова пересмотрели дело Агарина и отменили выговор. Это было первое бюро в бытность Воронихина, которое проходило, не подчиняясь ему.

И вот сейчас, разбирая толстую пачку писем в разномастных конвертах, он пытался все собрать воедино, чтобы обдумать и осмыслять, но не мог. Каждое письмо, как ведро холодной воды, без промаха опрокидывалось на голову. Не зря откладывал чтение листков, написанных самыми различными почерками. Лучше бы их совсем не читать. Они просто раздевали донага Козырина, а в конечном итоге и его самого, Воронихина. А он-то думал, надеялся, что его знают только в привычной одежде.

Нет больше сил читать письма. Воронихин сгреб конверты в кучу, оставил их на столе и вышел из кабинета. Он не раздумывал, куда ему ехать, когда сел в машину. Он приехал к Савватееву.

Болезнь сильно изменила Пал Палыча: щеки и глаза ввалились, длинные седые волосы словно бы пожелтели. Он лежал на диване, когда вошел Воронихин, некоторое время, прищурясь, внимательно смотрел на гостя, не узнавая.

— Что, Павел, отдыхаешь? Похоже, работать неохота, притворяешься? — Воронихин шуткой хотел скрыть свою жалость, которую вдруг испытал к сильно изменившемуся Савватееву. Все-таки, несмотря ни на что, он его любил.

— А, это ты. У меня блошки в глазах скачут, пока проморгаюсь, да разгляжу. Садись где-нибудь. Как там хлеб нынче убирают?

Воронихин присел рядом с ним на диван, неестественно хохотнул.

— Павел, ты с попами не знался?

— Не доводилось вроде.

— Значит, будешь сегодня вместо попа. Исповедоваться я пришел.

— Что это на тебя накатило?

— Да вот так уж. Слушай как на духу.

Никому бы в районе никогда не рассказал этого Воронихин, даже не заикнулся бы, а вот Савватееву рассказывал все подробно и обстоятельно. Он не ждал и не надеялся услышать от него утешений, но все-таки испытывал облегчение, что все это теперь будет жить не только в нем одном.

— Дальше не надо, — прервал его Савватеев. — Понятно. Худой я поп, Саня, грехов не снимаю. Знаю, почему ты засикотил — по сопатке дали. И кто — мальчишки, сопляки! Наизнанку тебя вывернули, или, как теперь модно говорить, вычислили. Я знаю, Саня, с чего ты прибежал и чего испугался. Не начальства. Совести своей испугался, заговорила она в тебе. Она тебе душу растравила. Больше ничего не скажу, нечего говорить.

Савватеев растерянно зашарил руками по дивану, вполголоса ругнулся, наконец нашел очки, надел их, но вздохнул и сразу снял.

— Понимаешь, накатит — и как туман в глазах. Видать, отпрыгался орелик.

— Так ты мне больше ничего не скажешь?

— Нет, Саня. И больше возвращаться к этому не будем.

Воронихин прикрыл ладонью глаза и тяжело засопел.

— А ничего мужики, а? — неожиданно спросил Савватеев.

— Какие, мужики?

— Андрюха мой с тем следователем… да Рубанов. Слышал, намертво Козырина прижали, тюрьмой пахнет.

— Ты же сам сказал — хватит про это.

— Хватит, так хватит… Давай-ка споем лучше. Помнишь, как раньше?..

Воронихин удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Серые запавшие щеки Савватеева чуть зарозовели, мутноватые глаза словно прояснились. Он сел на диване, подпер голову ладонью и, чуть раскачиваясь, запел негромким глухим голосом:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит…

Воронихин стал подтягивать. Пели тихо, протяжно, сдерживаясь, и от этого песня получалась еще грустней, крепче брала за душу.

Догорай, гори, моя лучина,

Догорю с тобой и я…

Уже наступили сумерки, в комнатах было темновато. Увлеченные песней, они не заметили, как появилась Дарья Степановна. Она присела на стул у дверей и не торопилась вмешиваться. Лишь когда они кончили петь, подала голос:

— Александр Григорьевич, ему ведь волноваться нельзя.

Оба дружно оглянулись. Воронихин смущенно поздоровался.

— И спать ему пора.

— Понятно, Дарья Степановна, раскланиваюсь… Извините.

— Подожди, я провожу.

Савватеев вслед за Воронихиным грузно поднялся с дивана. Оба вышли на крыльцо.

Был один из тех вечеров конца августа, когда лето неслышно и незаметно поворачивает на осень. Такими вечерами становится темнее, прохладнее, ярче высыпают звезды, с огородов тянет влажными запахами, и тишина устанавливается такая, что если замереть и придержать дыхание, то услышишь, как бьется собственное сердце. Они побоялись нарушить тишину, долго стояли на крыльце, и сумерки подступали к ним плотнее.

— Что вы тут, приснули? — окликнула Дарья Степановна.

— Воздухом дышим. Пока, Павел, спасибо за беседу.

— На здоровье. — Савватеев оглянулся, проверяя, нет ли на веранде Дарьи Степановны. — Погоди. Последнее скажу. Я тебя, Саня, люблю того, прошлого, и горжусь, что у меня такой друг был. А нынешнего тебя простить не могу. Хочу, а не могу. Я к тому говорю, что, когда протяну ноги, ты над гробом моим речь не говори. Не позволяю. Пусть другой кто-нибудь, уважь просьбу. Целоваться не будем.

Савватеев круто повернулся.

39

Две недели пролетели для Андрея как один день. Большой уральский город, высокие тяжелые двери университета, гулкие коридоры, наполненные людьми и голосами, бессонные ночи, порядком уже призабытый ученический страх на экзаменах, новые разговоры и споры — все вкатилось в прежнюю жизнь тугим, пестрым комком, в котором еще предстояло разобраться. Но главное оставалось позади — экзамены сданы, в университет зачислен. И поезд весело дергал вагоны, убыстряя ход, стук колес сливался в сплошной гул, он постоянно стоял в ушах. Андрей успел привыкнуть к нему и потом, когда сошел с поезда, когда огонек последнего вагона исчез вдалеке, а он остался один на пустом перроне, в тишине и покое, вдруг почувствовал, что не хватает именно гула, сплошного перестука колес, а может быть, не хватает того, с чем пришлось познакомиться? Он вспомнил яростные споры в общежитии, где полным-полно было ребят, поступавших, как и он, в университет, вспомнил, как отбрасывались в стороны учебники, в которых, даже в самых умных и мудрых, не было главного и нужного позарез ответа на вопрос — как жить? Каждый пытался ответить на него, вспоминая и приводя множество примеров из своей жизни, но что подходило одному, совершенно не годилось другому. Ребята до того разгорались, что иногда начинали оскорблять друг друга и стискивать кулаки. Но все это, понимал сейчас Андрей, стоящий на пустом перроне крутояровского вокзала под бледным электрическим светом, все это намного легче — кричать, спорить, даже драться, чем жить по своему, самим собой установленному правилу. Как легче говорить, что ты перенесешь тяжелый груз, нежели на самом деле тащить его на своих плечах.

Шаги по асфальту пустой улицы звучали гулко, и если навстречу попадался редкий в такой час прохожий, то Андрей, еще не видя его, слышал шаги. Но вот асфальт кончился, песок приглушил звуки, и в полной тишине Андрей добрался до своего дома, в котором — он увидел еще издали — ярко горели окна. Там его ждали, там проснулись посреди ночи и включили свет. Андрей побежал.

Стоило бежать. Ради той вести, какую он услышал. Тетя Паша накормила его, все покачивала головой и приговаривала: «Это надо же — университет, ты гляди-ка!» — потом убрала посуду, чуть заметно подмигнула Вере и ушла в свою комнату. А Вера, выключив свет, в темноте, зашептала ему на ухо о том, что у них будет ребенок.

— Малюсенький такой, беспомощный, наш карапузик, представляешь? Андрюша, ты представляешь? То были просто — я и ты. И вдруг еще маленький, наш, родной. Нет, ты представляешь, Андрюша, ты представляешь?!

Андрей, как ни пытался, представить не мог. Его просто захлестывало незнакомое, еще ни разу не испытанное чувство, захлестывало полностью, без остатка.

Август стоял за окном, сухой и спелый, его последняя ночь. Август держал на себе яркие, сочные плоды, вызревшие за лето. Должен быть у каждого года свой урожай и у каждой жизни, иначе она — пустоцвет, ничто, да и не жизнь уже это. Зерно бросают в землю, чтобы оно дало росток, человеку дается жизнь, чтобы он продолжил ее. Значит, я уже не последний, думал Андрей, значит, и я поведу кого-то за собой.

Он подошел к окну. Темно-фиолетовое небо с яркими мигающими звездами распростерлось над землей. Андрей раскинул руки и повернулся спиной к окну.

— Вера, у нас будет сын! Я уверен, что именно сын!

— Тише, тетю Пашу разбудишь.

— Нет, все равно не могу представить.

— А вот когда он кричать по ночам начнет, сразу представишь.

— Мы с тобой идем и катим впереди коляску, а в ней такое чудо-юдо глазенками лупает. Подожди, как мы его назовем?

Они проговорили до самого утра. А после обеда, когда гуляли по центральной крутояровской улице, навстречу им попалась уже знакомая пара.

Андрей обрадовался, словно увидел родных, хотя он до сих пор не знал даже их фамилии. Он видел их вскоре после того, как вернулся из армии, а потом в начале лета. Сейчас они катили впереди себя коляску, а в ней сидел, навалившись на подушку, малыш, он степенно и серьезно озирал мир центральной крутояровской улицы голубыми материнскими глазами.

Андрей снова долго глядел им вслед и радовался тому, что они идут так дружно и вместе катят коляску, и в ней сидит и лупает глазенками маленький крутояровец, исследуя белый свет, в который он пришел.

Тем же поездом, которым ехал Андрей, возвращался из больницы сумрачный, настороженный, как в ночном лесу, прислушивающийся к каждому шороху начальник Крутояровской ПМК Авдотьин. Он заранее купил себе билет в купейный вагон и, не желая встречаться, а тем более разговаривать с земляками (а повстречаться они могли запросто), долго сидел в привокзальном садике и в третий раз перечитывал до последней строчки городскую «Вечерку». Он уже знал об аресте Козырина, но не знал подробностей. А повстречай земляков — разговор непременно зашел бы об этой новости, и тогда пришлось бы что-то говорить и можно было, не зная подробностей, попасть впросак. Лучше доехать одному.

По радио хрипло объявили, что поезд отходит. Авдотьин поднялся со скамейки, сунул в портфель газету и заторопился к своему вагону. Когда он уже подходил к нему, минуя черные вокзальные двери, те вдруг открылись и наперерез ему выскочил Агарин. Его появление было для Авдотьина таким неожиданным, что он отпрянул в сторону и схоронился за необъятной спиной пожилой тетки, навьюченной узлами и сумками. Даже не успел ни о чем подумать, просто отпрянул в сторону, как, не думая, отдергивают руку от горячего утюга. Узнав об аресте Козырина, он жил теперь, день и ночь, каждую минуту, в тягостном ожидании, до сих пор не веря, что его пронесло мимо несчастья. Умом понимал — пронесло, Козырин не расскажет, ему нет никакой выгоды рассказывать, вешать на себя еще одну дохлую собаку, но сердцем не верил. И ждал, постоянно ждал страшного и непоправимого. Потому-то, увидев Агарина, отшатнулся за широкую спину счастливо подвернувшейся тетки. Слишком много неприятностей было связано с широкоскулым и узкоглазым парнем, которого Авдотьин ненавидел и, будь его воля, втоптал бы в землю по самую маковку, прежде всего за свой страх.

Андрей его не заметил, быстро побежал к голове поезда и там запрыгнул во второй вагон — только мелькнул маленький коричневый чемоданчик. Авдотьин облегченно перевел дух и, укоряя себя: «Чего уж я так боюсь? Ну, встретились, ну и что?» — заторопился к своему вагону.

Купе было пустое. Авдотьин взял у проводницы, молодой разбитной девахи, постель, растянул на нижней полке серый истрепанный матрас, застелил его влажноватыми простынями и прилег. Думать ни о чем не хотелось. Он устал бояться, устал от своего страха, ничего сейчас не желал — только вот лежать на влажноватых простынях, слышать внизу, под собой, быстрый ритмичный перестук колес, смотреть на верхнюю полку, на которой чья-то легкая рука выцарапала большими буквами матерное слово, — лежать, и все.

Он уже начал задремывать, когда дверь в купе резко и широко отъехала и в ее проеме, как в раме, возникла живописная фигура. Сначала бросилась в глаза старая застиранная тельняшка, виднеющаяся бело-голубым треугольником в распахнутом вороте черной спецовки, потом большая серая шляпа с широкими полями, сидящая на самом затылке, черные спецовочные штаны, слегка опускающиеся на новые кирзовые сапоги, покрытые густым налетом пыли. Только после разглядел Авдотьин лицо. Узкое, вытянутое и бледное, как росток картошки, вытащенной весной из погреба. Перебитый, расплющенный нос, маленькие диковатые глаза, тонкие, в нервном изломе синеватые губы и недавно нагого остриженная голова с едва отросшими волосиками. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы определить, что это за птица и из каких далеких краев она сюда залетела.

Мужик шагнул в купе, поставил на столик большую красную сетку, в которой что-то звякнуло, завернутое в газету, плотно закрыл за собой дверь, сел напротив Авдотьина и, не скрывая любопытства, стал его разглядывать. Диковатые глаза были недобрыми.

— Далеко? — почти не разжимая синеватых губ, спросил мужик.

Авдотьин не расслышал.

— Далеко, говорю, едешь?

— До Крутоярова.

— Пить будешь? Нету? Щас будет.

Вышел в коридор, но скоро вернулся.

— Я с собой такого не вожу! — передразнил он, видимо, проводницу. — С-сука. Ни хрена, свою достанем.

Мужик развязал сетку, развернул газету, вытащил из нее бутылку и стакан. Движения были резкими, мужик все время дергался, будто к нему подключили ток.

— Будешь?

Авдотьин отказался. Мужик смерил его длинным, холодным взглядом, словно прицеливался. Авдотьину стало не по себе. Мужик выпил, несколько минут посидел, уставившись в одну точку, снова налил и выпил. Изломал тонкие синеватые губы в недоброй усмешке, отрывисто спросил:

— Чё, падла, брезгуешь? Начальник?

Авдотьин, рассудив, что лучше не связываться, отмолчался. Мужик пил и становился все злее: водка будто пробивала в нем брешь, и через эту брешь выплескивалась злоба; темная и непонятная, она коробила, дергала узкие губы в недоброй усмешке. Ему, видимо, нужен был повод, чтобы вылить свою злость, неважно на кого, но — вылить. Раньше Авдотьин в таком случае просто-напросто ушел бы из купе или позвал проводницу, но сейчас сидел и с затаенной тревогой, с любопытством наблюдал за ним. Слова, жесты, взгляд — все впитывал в себя словно губка, а в голове стучала одна-единственная мысль: «А если я там, с такими? Как?»

— Значит, брезгуешь? Попался бы ты мне там, баланду бы из чашки с дыркой хлебал.

Авдотьин привстал на постели и подвинулся ближе к двери, на всякий случай, но не ушел. Мужик продолжал пить. Скрипел зубами и мычал. Авдотьин смотрел и все больше ужасался — для Козырина жизнь вот с такими уже началась. А если завтра начнется и для него, Авдотьина?

Затяжелел мужик так же быстро, как пил. Несколько раз ударил кулаком по столику, свалил стакан на пол, вскинул мутные, ничего не соображающие глаза на Авдотьина:

— Ты, фрайер, храпеть не вздумай. Портянку в рот запихаю, у нас так отучали… — И, не закончив говорить, растянулся на полке, уснул и захрапел.

Этот храп не утихал всю дорогу. Когда стали подъезжать к Крутоярову, Авдотьин, взяв свой портфель, облегченно вздохнул и вышел в тамбур. И там, глядя в окно на приближающиеся огни вокзала, не переставал думать, задыхаясь от охватившего его снова страха перед возможным концом: «А если я там с такими? Как?»

«Как? Как? Как?» — равнодушно и холодно отстукивали колеса.

40

Вот и все. Надолго, до следующей весны, опустели поля. Вместе с дождями припала к ним, голым и неуютным, глухая осенняя тишина. Березовые колки, недавно нежно золотившиеся и словно плывущие в чистом голубом пространстве бабьего лета, посерели под дождями, прижались к земле и стали меньше.

Андрей вышел за околицу Полевского и невольно замедлил шаги, охваченный грустью предзимья. Он возвращался с большого праздника, который по традиции каждый год устраивали в совхозе после уборочной. Возвращался, поздравив с победой ребят из самошкинского звена, радостный за них. Он ушел незаметно, чтобы сейчас, в эти минуты, побыть одному.

Из Полевского, от высокого белого Дома культуры доносилась громкая веселая музыка. Торжественная часть давно закончилась, молодежь танцевала, а мужики постарше скучились на втором этаже, где был буфет. Иван Иванович Самошкин, поставив рядом с собой транзисторный приемник, подаренный ему за ударную работу, невесело говорил:

— А мне ведь, мужики, пенсия нынче выходит. По самой что ни на есть чистой спишут. Сеять без меня будете. А я — отдыхать, здоровья-то нет, все изроблено да извоевано. Имею я право отдыхать?

Мужики дружно кивали головами и соглашались:

— Имеешь.

— А вот как я без работы? Это вы знаете? Куда я?!

Тут мужики отмолчались. А Иван Иванович продолжал елозить рукавом нового пиджака по столу и снова говорил:

— Я ж только работать умею, а отдыхать не умею. Как я отдыхать буду?

— Научишься, — успокаивали его мужики.

— Никто чё-то не научился, — печально гнул свою линию Иван Иванович. — Вот кто меня постарше, на пенсию повыходили, два-три года — и в ящик да на лесочну гриву. Не пойду я ни на какую пенсию! Работать буду! Я еще долг свой не отработал, у меня ж три сына, и все — фрр! — по городам разлетелись выходит, мне за них надо потрудиться…

Но тут появилась его дородная супруга и, не дав договорить, позвала Ивана Ивановича домой.

А мужики продолжали толковать. И сходились на том, что, если есть рядом один такой человек, как Самошкин, уже хорошо. Надежней как-то. Незаметно перекинулся разговор на других старших мужиков, многих из которых уже не было, но которых все помнили, и получалось, что мужики те настоящие и не грех их помянуть в такой хороший день. Были помянуты Федоры, Иваны, Василии, ушедшие в землю, на которой они всю жизнь работали. А на первом этаже голос модного певца оглушительно ревел, веселя молодое поколение села Полевского…

Андрей вышел на трассу и тихонько пошагал по ней, зная, что все равно догонит какая-нибудь машина и подвезет.

Было тихо, и в полях, как вечером, накапливались сумерки, потому что дневной свет угасал и терялся от низко ползущих над колками туч. Андрей шел, и на душе было спокойно, как бывает спокойно после большого и трудного дела, сделанного в срок и надежно.

Сильней темнело в полях, осязаемей ложилась тишина на усталую землю, и ощутимей тянуло холодом. Зима была рядом, и чувствовалось, как она дышала.

А наутро выпал первый, ранний в этом году снег. Белый свет, неверный, дрожащий, проник в дом и словно сказал — осень кончилась, скоро придут настоящие снега, бураны и морозы; и еще одно годовое кольцо, по которому движется людская жизнь, замкнется.

Проснувшись, Андрей долго смотрел в окно на обвислые, лохматые от снега ветки тополя. Придавленный пушистой и белой стылостью тополь казался ниже, чем был на самом деле, а дальше, насколько хватало глаз, виднелись белые крыши и телевизионные антенны, тоже белые, необычно толстые. Там, за окном, было холодно. И поэтому еще приятней нежилось в теплой и мягкой постели. Из-за ленты бора выкатилось солнце, и стерильно-чистый, но безжизненный до этого снег ожил заискрился, засверкал. В считанные минуты в мире все изменилось. Словно откликаясь на столь прекрасное зрелище, невидный, где-то над окном, чирикнул, вернее, пропищал воробей.

Вера ушла в школу, тетя Паша гремела на кухне кастрюлями. Андрея никто не торопил, и он поднялся только перед обедом. На улице уже таяло, грязные полосы протянулись от машинных колес, следы редких прохожих становились гуще, тоже сливались в извилистые грязные полосы. Но все равно ощущение яркого, белого света не покидало, не исчезало. Поселившись, оно прочно жило.

Морозы нынешней зимой ударили рано, в начале ноября, а следом за ними надолго зарядили дурные бураны. Они и своротили знаменитую черную березу. Росла она километрах в четырех от Крутоярова, на краю дороги, недалеко от обского берега. Какими судьбами, какими ветрами занесло ее сюда — неизвестно. Высокая, раскидистая, в несколько обхватов у комля, росла на отшибе от остальных деревьев, и летом, когда вместе с другими березами покрывалась зеленой листвой, ее черный ствол не терялся, издали бросался в глаза. Странно было видеть черные изогнутые линии на фоне белого и зеленого цветов березового колка. Странное дерево, отличаясь от своих собратьев, словно не хотело их признавать, располагаясь на открытой всем ветрам поляне. Ему было лет сто, не меньше, и, пока были в кряжистом стволе силы, оно держалось, но, видно, всему приходит конец. С разломанным, расщепленным корнем береза лежала сейчас на ослепительно белом снегу и резко чернела своими голыми ветками.

— Ты погляди-ка! — воскликнул Нефедыч, останавливая машину. — Березу-то и вправду своротило!

Андрей тоже повернулся направо и увидел черную, строгую графику ствола и веток на белом снегу. Увязая по колено в сугробе, он подошел к дереву, снял перчатку и потрогал его рукой. Дерево было холодным, как лоб покойника.

Сколько она повидала, эта черная береза, на своем долгом веку, который был ей отмерен судьбой, о многом могла бы рассказать.

41

Однажды, еще в давнем детстве, Козырин возвращался на лыжах из леса в деревню, и его в открытом поле застигла метель. Он тогда едва не замерз. И с тех пор не любил метелей — они всегда нагоняли на него непонятную тоску. Когда за окном начинала буянить злая сибирская непогодь, когда стекла дрожали от порывов ветра и по ним соскальзывал сухой колючий снег, Козырину всегда казалось, что его ждет какая-то западня, замаскированная снежной каруселью и свистом ветра. Теперь, вытянувшись на узких нарах в камере, в которой было только одно махонькое зарешеченное оконце, он слушал нудные завывания вьюги и с отчаянием сознавал — вот она и подстерегла, западня. Его обложили, как волка, и куда бы сейчас ни кинулся в надежде найти выход, везде будет натыкаться на отпугивающие красные флажки. Козырин был слишком матерым волчищем, чтобы уйти из облавы незамеченным.

Поднялся с нар, подошел к оконцу. Сухой снег скатывался со стекол, накапливался внизу маленьким сугробиком, а новый порыв ветра его срывал и рассеивал пылью в белой кутерьме. Козырин вздрогнул, как будто снова оказался в открытом поле, застигнутый внезапной метелью: упругий ветер хлестал по лицу, не давал вздохнуть в полную силу, не давал даже крикнуть от отчаяния.

Вспомнилось, как следователь, который приезжал в Крутоярово и теперь вел дело, несколько дней назад неожиданно сказал на допросе: «Вы, Козырин, хуже чумы и оспы. От вас кругом ползет зараза!» Но тут же осекся и замолчал — не положено следователю говорить такие слова. Потом повел допрос дальше, по-прежнему поглядывая чуть насмешливыми глазами. Эти насмешливые глаза выводили Козырина из себя, он начинал злиться, нервничать, все чаще отвечал невпопад, путался и кожей, нутром ощущал, как вокруг него все плотнее и плотнее стягивается кольцо красных флажков. Снова вспомнил следователя, и холодея, признался самому себе, что ему отсюда не вырваться.

Метель не утихала, лупила и лупила по оконцу жесткими, настырными лапами. Где-то погромыхивало железо, и резкий, лающий звук насквозь просекал нудное завывание.

«Один, — тянул Козырин такие же тоскливые, как метель, мысли. — Вот ведь как она, житуха, устроена, стоит только слететь с коня — и уже все проходят мимо».

И вдруг зазвучал где-то совсем рядом, словно за спиной, тихий, спокойный голос Надежды: «Ухожу сейчас, когда ты еще в силе, потому что не хочу уходить потом, когда все от тебя отвернутся…»

Вот и отвернулись, вот и остался он один, в камере, длину которой можно измерить пятью шагами. Один. Впору задрать голову и завыть в голос, как загнанный и обессиленный волк. Надежда… Единственный человек, кто смог бы сейчас успокоить и хоть как-то утешить Козырина. Многое бы он сейчас отдал, чтобы она оказалась рядом. Но сказок в жизни не бывает. Козырин в отчаянии закрывал глаза, видел Надежду, ее печальный взгляд, вспоминал ее теплое, упругое тело и ругался самыми черными словами, какие знал. Саднила ободранная душа и молила, просила, чтобы рядом была еще одна, живая и родная, умеющая понимать чужую боль. Но таковой рядом не было, и не надо тешить себя напрасно — не будет.

Сознавая это, он все больше проникался ненавистью к тем, кто его окружал и с кем он был знаком. Он ненавидел сейчас всех. Перебирал в памяти одного человека за другим и задыхался от злости. Неожиданно среди многих лиц мелькнуло особенно ненавистное — широкоскулое, узкоглазое лицо высокого парня. Агарин. Эх, как же он его недооценил, как смог проморгать!..

Козырин снова лег на узкие, жесткие нары, повернулся лицом к стене и уже в который раз прочитал криво нацарапанное на стене изречение какого-то неграмотного уголовного философа. «В жизни, как в карты, проиграть — пожалуйста, выиграть — фиг». Надпись раздражала Козырина своей тупостью, а сегодня она раздражала особенно, он попытался стереть ее, но надпись была выцарапана на совесть, не поддавалась, только ладонь, которой он шоркал об стену, больно заныла.

Суд над Козыриным проходил в Крутояровском районном Доме культуры. Длился он три дня. И три дня в зале негде было повернуться, люди стояли даже в проходах, стояли часами, и никто не уходил. Было душно, висел постоянный шум от негромких разговоров, от кашля, шарканий ног. Зал то замолкал, вслушиваясь в каждое слово, то начинал гудеть, заглушая говоривших.

На Козырина глядели все, а он не глядел ни на кого. Три дня глядел на свои руки, лежащие на коленях, и даже когда отвечал на вопросы судьи или прокурора, все равно смотрел на руки, чуть приподняв их. Прокурор, заметив это, не удержался, спросил:

— Что же вы, Козырин, на людей не смотрите? Стыдно?

Зал загудел. Козырин в первый раз за три дня вскинул глаза на прокурора, усмехнулся и ничего не ответил. Ему не было стыдно, а вопрос показался детским, наивным. Страдал он совсем по другой причине. Страдал, что на глазах многих людей он, Козырин, сидит беспомощный и ничего со своей беспомощностью сделать не может. Он сейчас вообще ничего не сможет сделать. Из-под него выбили почву. И это было всего обидней, всего больнее. А людей он не стыдился, нет. Что ему люди! Его даже не волновала сейчас жена, пришедшая на суд, совсем распухшая от слез и бестолковая, как напуганная овечка.

«Идиотка, — думал про нее Козырин. — Куда ты без меня? Попробуй вот теперь одна. Не обо мне ведь плачешь — о сытой жизни, которую потеряла». Думал о жене с особенной, сладкой для него злостью. Ведь она жила за его спиной, ничего не умея и не делая. И хотя Козырин когда-то сам ее к такой жизни приучил, он сейчас об этом не вспоминал. Они никогда не любили друг друга, и жена знала, что Козырин изменял ей направо и налево, но не подавала виду — сытая жизнь была для нее важнее. А вот теперь… было от чего плакать.

С состраданием Козырин думал лишь об одном человеке — о самом себе…

Андрей тоже третий день сидел в душном зале, внимательно следя за всем происходящим. Иногда отворачивался от сцены и выискивал глазами Воронихина, хотел посмотреть на него… Но Воронихин на суде не появлялся. Не придет, понял на третий день Андрей, ни за что не придет. Стало больно от своей догадки.

И вот наконец на третий день, уже вечером, судья поднялся со своего места, громко сказал: «Прошу встать», подождал, когда уляжется говор в зале, шарканье ног, хлопанье сидений, и зачитал приговор. Мера наказания была суровая, с конфискацией имущества. Козырин выслушал приговор не дрогнув ни одной жилкой. А жена его в общей тишине взвыла, как на похоронах.

Толкаясь в густой толпе, Андрей двигался к выходу, улавливая вокруг себя обрывки разговоров:

— Правильно, нечего чикаться!

— Таким, как Козырин, дай повадку, они всю Россию растащат!

— Ну чего, спрашивается, ему еще надо было? Не понимаю..

— Тут и понимать нечего. Есть немного, надо больше, все равно как колодец без дна — сколь ни кидай.

— За что воевали, за что кровь мешками проливали?!

— Куда начальство глядело? Неужели не знали?

— Видно, подход такой имел, чтобы не глядели.

— А эта-то клуша, в голос заревела.

— Побольше поревет, поменьше в уборну сбегат.

— Нет, мужики, что ни толкуй, а вранье или воровство, оно рано-поздно наружу вылезет! Точно говорю!..

Андрей выбрался на крыльцо. По центральной крутояровской улице мела несильная поземка. Темнело. После одуряющей духоты зала, где шел суд, на улице показалось холодновато, и он прибавил шагу. Ветер дул в спину и словно подталкивал, торопил. На повороте Андрея догнала крытая милицейская машина и, обдав его облачком выхлопных газов, проехала мимо.

Савватеев ждал Андрея, хотя уже лежал в постели, укрытый до подбородка одеялом.

Андрей присел рядом на табуретку, стал рассказывать.

— Значит, про стыд прокурор спросил? Нашел у кого спрашивать. Козырин и слова-то такого не знает. Вот и все. Точка. Как и должно быть.

Савватеев удовлетворенно закрыл глаза.

— Порадовал ты меня, Андрей. И не столько тем, что Козырина посадили, а что ты не хрустнул. Теперь я с чистой совестью… — Взял со стола аккуратно заполненный четким почерком листок и протянул его Андрею. — Скоро ведь кандидатский срок заканчивается. Моя рекомендация в партию. Не подведи. А теперь извини, — он взялся ладонями за виски, — опять черти горох молотить взялись.

Андрей тихо вышел из комнаты.

Дома его ждал необычный гость. На кухне, прихлебывая чаек, ссутулясь, сидел Шелковников и тихо-мирно беседовал с тетей Пашей, рассказывая, что у него всегда получаются прекрасные огурцы, которые он солит по своему собственному рецепту. Тетя Паша, нацепив на нос старенькие очки, старательно записывала рецепт в свою особую потрепанную тетрадку. Когда Андрей вошел, Шелковников сбился, смущенно поставил чашку с чаем на блюдце и, сморщив свой маленький носик, поднялся навстречу.

— Ты уж извини, Андрей Егорович, сил нет до утра ждать, чтоб в редакции. Вот, прямо домой. Пойдем на улицу выйдем…

— Да сидите здесь! Места мало, что ли? — удивилась тетя Паша.

— Нет, нет, пойдем выйдем…

Андрей удивленно пожал плечами и вышел следом за Шелковниковым на крыльцо, ступеньки которого уже успела затянуть сухим снегом бойкая поземка.

— Я прямо после суда, — заторопился Шелковников, словно боялся, что ему не хватит времени и он не успеет сказать. — Лето-то помнишь?.. Стыдно мне за себя… после всего, что сегодня… стыдно! Я завтра в ПМК пойду, везде пойду… Авдотьин уцелел… Все выложу, я знаю… Пойдешь со мной?

Андрей кивнул. Шелковников облегченно вздохнул, потоптался еще на засыпанном снегом крыльце, махнул рукой. Двинулся к воротам и уже от них, словно там ему было легче, сподручней, подал негромкий голос:

— Правильно Савватеев толковал: человек не может и не должен быть маленьким, он большой, когда захочет!

42

Суд над Козыриным, приговор, вынесенный ему, выбили Авдотьина из колеи. Он не находил себе места ни на работе, ни дома, боялся поднимать телефонную трубку — все казалось, что вот сейчас объявят, чтобы и он собирался в места не столь отдаленные.

А тут еще через несколько дней после суда бухгалтер сообщила, что приходили Шелковников и Агарин, смотрели документы, что-то записывали, с ними были еще люди, наверное, из народного контроля. У Авдотьина после этого известия совсем подкосились ноги.

Если уж захомутали такого зубра, как Козырин, рассуждал он, то что же сделают тогда с ним? Авдотьин ехал на своей машине на заправку и возле железнодорожного переезда так задумался, что не заметил, как впереди, пережидая поезд, затормозил грузовик. Спохватился, нажал на тормоз, но было уже поздно. «Жигуленок» по скользкой накатанной дороге прошел несколько метров и врезался в грузовик. Звонко брызнули стекла разбитого стекла. Авдотьин едва успел зажмуриться. Сидел за рулем не открывая глаз, чувствуя на лице морозное дыхание ветерка, и слышал, как шуршит, скатываясь с капота, мелкое стеклянное крошево.

— Ты что, мух ловишь?! — раздался громкий голос водителя грузовика. — На телеге надо ездить! Вожжами рулить! — Но тут он увидел, что за рулем сидит начальник, и сразу понизил тон: «Что же вы так неосторожно…»

Авдотьин выпрямился и открыл глаза. Его даже не поцарапало, только осыпало осколками. Он стряхнул их перчатками с куртки и глянул вперед: нос машины был изуродован, капот выгнулся, чернел пятнами в тех местах, где откололась краска.

Водитель грузовика потрогал капот и, желая хоть как-то исправить свою оплошность, высказался:

— Делают тоже — банка консервная. Чуть даванул — и уже ямка. — Тут он оглянулся и присвистнул: — Во, уже поспели. Быстро они.

К месту аварии подъехал гаишник, молоденький лейтенант. Он быстро огляделся, спросил, все ли целы, и протянул руку:

— Ваши права.

Авдотьин подал ему книжечку.

— Ну-ка, дыхните. — Принюхался. — Нормально, трезвые, на экспертизу не повезу.

Вернул права и только теперь, когда формальность были исполнена, посочувствовал:

— Рублей на семьсот ремонту. Как же вы так?

— Да затормозил поздно, потянуло…

— Протокол будем составлять?

— Не нужно. Водитель грузовика не виноват.

— Да это я вижу… Может, вас до гаража дотащить?

— Не знаю, попробую сам.

Мотор завелся сразу. Авдотьин кивнул гаишнику, потихоньку выехал, развернулся и, минуя центральную улицу, переулками добрался до своего гаража. Поставил машину и поплелся домой. Голова у него раскалывалась, самого трясло. Но не оттого, что случилась авария, не от убытка, который придется понести, голова болела от непрошеных тревожных мыслей, все тянуло оглянуться назад: словно шел по темной ночной улице, а ему слышалось — кто-то торопится следом, догоняет.

Дома Авдотьин хотел уснуть, чтобы успокоиться, но только ворочался с боку на бок и без толку зажмуривал глаза. Вернулась из школы дочка.

— Папа, у нас сегодня родительское собрание, очень просили, чтобы все пришли.

Авдотьин смотрел на чистенькую красивенькую дочку, разодетую, как куколка, на ее румяные с мороза щечки, на безмятежное лицо с веселыми глазами, и с тоской представлял, что с ней будет, когда и его, как Козырина, посадят где-нибудь в Доме культуры перед многими людьми…

Он снова крутнулся с боку на бок и встал. Встал от пронзившей догадки.

Нос машины изувечен, капот погнут, гаишник знает, где и когда он, Авдотьин, врезался в грузовик…

Медленно прошелся по комнате и все смотрел на дочку, которая, не стесняясь отца, переодевалась в легкое домашнее платьице. Она была совсем уже невеста, взрослая девушка, и впереди у нее обязательно должно быть счастье. А вдруг… что тогда с ней случится, как она будет жить?

Авдотьин тщательно умылся, оделся и пошел в школу. «Машина помята, гаишник знает», — никак не мог избавиться от этих слов. Они не отставали, звучали в такт шагам.

Делая вид, что внимательно слушает, Авдотьин отсидел полтора часа на родительском собрании, а когда оно закончилось, сразу заторопился к выходу. В вестибюле увидел, что на лавке, дожидаясь жену, сидит Агарин, и прибавил шагу.

Андрей, придерживая Веру за локоть, вел ее вдоль улицы, медленно, охраняя и сторожа каждое движение. Ветер стоял тихий, морозный, на снегу лежал желтоватый, негреющий свет фонарей, скрип сухого, промерзлого снега далеко слышался.

— Так хочется, чтобы скорей весна наступила, — говорила Вера. — Устала я уже от зимы, от шубы. Тепла хочется, солнышка. Тебе хочется?

— Можно и весну, — снисходительно соглашался Андрей. — Только тетя Паша опять же огород заставит сажать. Нет, пусть пока зима постоит.

— Ну какой же ты упрямый! — тихо улыбалась Вера. — То тебе зиму надо… то непременно сына.

— Какой уж уродился.

— Да, это точно. Зачем ты опять лезешь в это осиное гнездо, в ПМК? Зачем? Мало тебе Козырина? Опять хочешь на всех обозлиться?

— Почему на всех? На всех не надо. — Андрей улыбнулся. — Давай лучше про другое. Как сына назовем?..

Они шли по краю дороги. Навстречу им иногда попадались машины, еще издали выкидывали впереди себя лучи фар. Лучи подскакивали, проносились мимо, а через некоторое время затихал и гул мотора. Тогда скрип шагов слышался особенно явственно и четко.

Авдотьин осторожно въехал на своей машине в переулок и остановился.

Мотора не глушил. «Все рассчитано, — уговаривал он самого себя. — Гаишник знает… Ну, давай. А пока шум — уволиться и уехать. Давай…»

Впереди виднелась пустая, без единого человека, улица. Окна домов были темны. Авдотьин вздрогнул, когда увидел Андрея с Верой. Они шли совсем недалеко. Вот сейчас включить скорость и… но рука вдруг налилась свинцовой тяжестью, и Авдотьин не смог ее поднять. Страх парализовал руку. А впереди маячил страх еще больший. Авдотьин уронил голову на баранку и затрясся плечами.

На следующий день утром в кабинет к Андрею, зажимая лицо ладонями, вбежала Нина Сергеевна, захлебнулась и сумела только выдавить:

— Пал Палыч…

43

Темнота. Густая, непроницаемая, липкая, она обступала, наваливалась со всех сторон. Савватеев проснулся от удушья. Часто, больно колотилось сердце. Он нередко теперь так просыпался и подолгу приходил в себя. Не открывая глаз, перевел дыхание, протянул руку к ночной лампе. Звонко щелкнул выключатель. Савватеев открыл глаза. Но кругом по-прежнему, обступая и наваливаясь, как во сне, была темнота.

«Неужели еще ночь? — удивился Савватеев. — Или лампа испортилась?»

Нащупал абажур, лампочку под ним. Вздрогнул. Лампочка была уже теплая, значит, горела, а света он не видел. Широко открытыми глазами, приподнявшись на постели, оглядывался вокруг — темнота. Хотел закричать, но в последний момент удержался.

«Ослеп», — молча сказал самому себе и откинулся на подушку. Лежал, уставя широко открытые незрячие глаза в потолок. Тело мелко дрожало, он был словно в пустоте, нереальности и еще в диком страхе, которого давно не испытывал и почти забыл.

В соседней комнате послышались шаги жены, она включила радио, и в дом рванулись бодрые звуки марша.

— Доброе утро, Павлуша! Ты проснулся?

— Доброе утро, Даша.

— Чай будешь пить?

— Нет, полежу.

— Хорошо, полежи, а я в магазин сбегаю. Хлеба надо купить, сахара. Не скучай, я быстро.

Савватеев слышал, как хлопнула дверь, а потом стукнула калитка. И как только стукнула калитка, не удержался, перекинулся на живот, вбил лицо в подушку и застонал. Его тело дергала судорога, каждая жилка была напряжена до стеклянного звона. И он чувствовал, понимал неотвратимость грозного удара. Вот, вот сейчас он настигнет его, страшный удар. Удар, звон и… И не убежать, не уклониться, не спрятаться. Остается только одно — скрепить, зажать сердце и ждать. В какую-то минуту Савватееву показалось, что он лежит не на кровати, не в своей комнате и не в своем доме, а лежит он на жесткой, обгоревшей до черноты траве, на дымном поле, а перед ним медленно крутится длинная граната с деревянной ручкой. И поздно уже, не дотянуться до нее, не отбросить и не скатиться самому в спасительную воронку. Но остается еще одно мгновение, самое малое, и его хватит, чтобы вскинуть взгляд вверх и увидеть: по голубому высокому небу плывут легонькие белые облака. Как последний глоток — высокое небо и белые облака. Только бы увидеть.

Савватеев поднялся с кровати, выставил вперед руки и неловкими, спотыкающимися шагами пошел к окну. Ему казалось, что старый крепкий пол качается. Наткнулся на раму, открыл форточку. В лицо ударил свежий морозный воздух, пахнущий расколотыми березовыми чурками, донеслось чириканье воробья, скрип шагов по снегу, веселый галдеж ребятишек, идущих в школу, и дальний, едва различимый шум леспромхозовской пилорамы.

Савватеев долго стоял у открытой форточки и слушал, как легонько постукивает по стеклу ветка тополя. Протянул руку, потрогал ее. Медленно повернулся к окну спиной. Снова пошел неверными, спотыкающимися шагами, выставив перед собой руки. Дошел до книжного шкафа, погладил корешки старых, зачитанных книг. Постоял. Двинулся дальше, минуя входную дверь, к комоду. Опрокинул флакон, тот громко звякнул об пол, густо запахло «Красной Москвой» — любимыми духами Дарьи Степановны. Нащупал маленькую фотокарточку в картонной рамке, прислоненную к зеркалу. На фотокарточке стоял он сам, под цветущей черемухой, склонив чуть набок голову с развалистым чубом, в военной форме со всеми наградами, а рядом, едва доставая ему до плеча, слегка потупясь, стояла тоненькая девушка. В тапочках, в белых носочках, в косынке, накинутой на плечи, в широковатом платье с большими сборками на рукавах. Он улыбнулся, вспомнив: платье было трофейное, сшитое, оказывается, черт знает из чего, потому что однажды начался дождь и оно стало расползаться. Они бежали по лугу, чтобы укрыться под высокой ветлой. Даша пыталась удержать на себе платье, а оно, намокая, ползло и ползло клочьями. Когда они встали под ветлой, Даша оказалась почти совсем голой и он накрыл ее своим кителем…

Савватеев погладил фотографию и пошел дальше, все так же вытягивая вперед руки. Наткнулся на шифоньер, открыл легкую дверцу. Перебирая пиджаки на вешалках, качнул свой китель — и многочисленные награды отозвались легким звоном. Во внутреннем кармане кителя нащупал маленькую, тонкую книжечку, крепко сжал ее пальцами и подержал. Когда-то партбилет у него забирали, но звания коммуниста у него забрать не мог никто. Он был им всегда и навсегда им останется.

Медленно выпустил партбилет из пальцев. Книжечка привычно легла ребром на дно кармана.

Он знал, что с ним сейчас случится. Знал и ждал. Без крика, без суеты. Не надеялся на несбыточное. Вот еще один-другой поворот гранаты с деревянной ручкой — и она брызнет желтым огнем, металлическими осколками, обращая в неживое все, что окажется поблизости.

Вспомнились слова старого районного хирурга: «Необратимые последствия контузии… Вот если бы поберечься… спокойная, размеренная жизнь…» Да, если бы поберегся, протянул бы лишних три-четыре года. Но Савватеев никогда не отсиживался в траншее, когда требовалось выскакивать из нее и бежать навстречу огню, по широкому полю, покрытому жесткой, обгорелой травой. Савватеев себе не простил бы, если бы не выскочил и тогда одним из первых и не побежал по сухим бугоркам и низинкам, по горячей твердой земле, испятнанной воронками, навстречу хлесткой пулеметной очереди и крутящейся гранате с деревянной ручкой.

Вот сейчас, сейчас… Желтое пламя, визг осколков… И на широко открытые глаза тихо и медленно опустится высокое голубое небо с белыми облаками..

Отвернулся от шифоньера, снова приблизился к форточке. В нее по-прежнему тянуло свежим морозным воздухом, и в нем по-прежнему чувствовался дух расколотых березовых чурок. Слышались чириканье воробья, шум леспромхозовской пилорамы; шаги по снегу и веселый галдеж ребятишек прекратились, но добавился глухой гул проходящего за лесом поезда. Гул нарастал, становился мощнее, дальше и дальше раскатывался в сухом морозном воздухе. Но вот он подрожал в своем зените и стал угасать, уходить в сторону, а вскоре исчез совсем…

Андрей помогал мужикам копать могилу. Мерзлая земля была твердой, как железо. Развели костер, отогрели ее, ломами отбили черные куски верхнего слоя, а когда выкинули их, пошел плотный тяжелый песок, он скрипел под лопатой. Могила становилась глубже; чтобы выкинуть песок наверх, приходилось выпрямляться. Андрей вонзал лопату, выпрямлялся, выкидывал песок и в такт движениям бессознательно повторял про себя услышанные сегодня утром слова Косихина:

— Осиротели мы, осиротели…

Скрипела лопата, вылетал наверх песок, тяжело шлепался, образуя темно-желтый холмик среди белого снега.

Давно уже в Крутоярове не было таких многолюдных похорон. Толпа, шедшая за гробом, свернула с центральной улицы на Селивановскую и растянулась от самого ее начала и до самого кладбища. Шел тихий и мягкий снег, неслышно, как шалью, накрывал крыши домов, дворы, деревья… Мужчины сняли шапки, и очень быстро головы у них — черные, рыжие, светлые — стали одинаково белыми. Оркестр громко ревел, но звуки его в плотной стене падающего снега терялись, далеко не проникали.

Андрей нес гроб, нес от самого Дома культуры, не позволяя, чтобы его кто-нибудь сменил. Как ни пытался сосредоточиться, ни о чем не мог думать. Все мысли вышибло, осталась только одна пустота. Не было больше Пал Палыча Савватеева. Не было. Еще ни разу не испытывал Андрей такого одиночества. И все, что происходило потом на кладбище, казалось тоже пустотой, странно было представить, странно было понять и увериться, что рядом нет надежного и крепкого плеча, на которое можно было всегда опереться.

Горьким был свежий, влажноватый воздух, горькой была дорога домой. А снег все шел и шел, словно прорвалось небо и вываливало в огромную дыру все запасы, какие еще не были истрачены за долгую сибирскую зиму.

Мимо Андрея проезжали машины с включенными фарами, но блеклый свет не пробивал стену снега, лишь обозначался в ней мутно-желтыми пятнами. В одном из таких пятен он разглядел неясную фигуру. Кто-то шел навстречу ему, приплясывал и размахивал руками. Когда они поравнялись, Андрей узнал прохожего. То был тот самый парень, которого он видел с девушкой, вернувшись из армии; потом еще раз встречал их — он, Андрей, шел тогда с Верой, и еще раз, когда молодые катили впереди себя коляску с лупоглазым малышом. И парня, и его спутницу, и их ребенка нельзя было представить по отдельности — только вместе. Андрей, изредка встречая их, всегда радовался.

А сейчас парень шел навстречу один, приплясывал, размахивал руками, что-то бормотал самому себе и глуповато улыбался. Андрею показалось, что парень пьян, и его охватило предчувствие беды — неужели у них что-то треснуло, раскололось? Бросился к парню, схватил за рукав:

— Что?! Что случилось?!

Тот недоуменно вскинул глаза и слегка их выпучил:

— Ничё, домой топаю.

— Да что случилось?! — уже не сдерживая себя, закричал Андрей, еще крепче перехватывая рукав.

Однако парень, не ответив на вопрос, вдруг трезво проговорил:

— А, ты Агарин, да? Из газетки? Точно, я знаю. А я Василий Чубаров. А случилось… случилось, брат, событие — моя Любушка-голубушка еще двух мужиков родила! Представляешь, теперь три мужика у меня! Три! Да я четвертый! Во какой чубаровский корень пустили! Попробуй теперь кто ковырни нас. А ты орешь — что случилось? Двое сыновей родились — вот что случилось. Самое главное на сегодня событие.

Андрей облегченно вздохнул. Он очень обрадовался услышанному известию, широко улыбнулся и, протянув руки, обнял парня.

— Спасибо.

— За что, земеля?!

Андрей не ответил.

И дальше, в сплошной стене падающего снега, ему шагалось уже легче.

В доме было пусто и гулко — тетя Паша домовничала у соседей, уехавших в отпуск, а Вера еще не вернулась из школы. Не раздеваясь, Андрей сел — на табуретку, так, чтобы хорошо были видны портреты родителей. Портреты были старые, заезжий фотограф сильно их отретушировал, и мать с отцом совсем не походили на себя, какими их помнил сын в жизни. Нервное напряжение последних дней, похороны и их горечь — все навалилось разом, и Андрей заплакал. Его никто не видел, и он мог плакать не таясь.

Осыпаемый снегом, с темными окнами стоял на краю Крутоярова старый агаринский дом, и плакал в нем перед портретами родителей младший из семьи, горюя, что судьба к самым близким ему людям всегда поворачивается суровым боком. Ничем не нарушалась тишина, царившая в доме. Не скрипели двери, не слышалось шагов, не отзывались шагам половицы, не звучали голоса, но зримо и явственно вошли в дом и встали перед Андреем родители. Мать была в старенькой жакетке и в шали, в какой он ее помнил, когда она уходила в больницу, а отец был в черной безрукавке, в той самой, в которой провожал младшего сына в армию. Они стояли совсем рядом, живые, и страшно было подумать, что они умерли. Мать вытерла ладонью табуретку и осторожно присела на краешек. Отец продолжал стоять, по-прежнему высокий и сильный, чуть откинув назад крупную седую голову. Мать смотрела жалостливо, а глаза отца оставались суровыми. Он покачал головой и почти неслышно (но Андрей хорошо слышал) заговорил:

— Что же ты, сын, а? Сопли распустил? Ты же мужик!

Слово «мужик» было у отца высшей похвалой, но сейчас он не хвалил Андрея, только напоминал о том, что сын должен быть мужиком.

— Что же делать, Андрюшенька, — тихо добавила мать. — Жить все равно надо.

— Кошка живет, и собака тоже живет, — строго перебил отец своей любимой поговоркой. — По-человечески надо жить и соплей не распускать. Мы с матерью все вытерпели. И ты не падай духом.

«Но как же так, что они живы?» — спрашивал у самого себя Андрей и хотел спросить у родителей, но не осмеливался. Слушал и ничего не говорил им в ответ.

— Держись, ты же мужик! — заключил отец.

Мать поднялась с табуретки, неслышно приблизилась к Андрею и погладила его по щеке. Ладонь у нее была теплая, мягкая. Андрей потрогал ладонь, и к нему пришла догадка, что ладонь настоящая, живая. Как же так? Вырываясь из сна, он дернулся.

— Что же ты, Андрюша, даже не разделся? Лежи, лежи.

Открыл глаза. Рядом с ним на диване сидела Вера и осторожно гладила его по щеке. В глазах жены был теплый, материнский свет.

Андрей молча прижался лицом к ее теплой и мягкой ладони.

44

Воронихина на похоронах Савватеева не было. Говорили, что его срочно вызвали в обком. Вернулся он только на следующий день, вечером. Отпустил шофера, сам сел за руль и поехал на кладбище. Уже наползали сумерки, но Воронихин поставил машину подальше от входа, под сосной. Ему не хотелось, чтобы его кто-нибудь видел здесь, на кладбище. Пешком дошел до могилы. Она была завалена венками, еловыми и сосновыми ветками, все было темным, сумрачным.

— Паша… — чуть слышно позвал Воронихин, когда остановился возле холмика. — Паша, друг.

Ответа не было. Только в памяти звучали слова, сказанные во время последней встречи: «Не позволяю. Пусть другой кто-нибудь». Да, речь над гробом говорил другой. А у Воронихина не хватило духу даже прийти на похороны. Он специально уехал, его никуда не вызывали…

— Паша, друг.

Внезапная смерть Савватеева, словно конец твердой, рывком выпрямившейся пружины, ударила по Воронихину. Безжалостно, наотмашь. Еще недавно он с нетерпением ждал тех дней, когда избавится от неуемного Пал Палыча и облегченно вздохнет: на донышке его души, не отпуская, ютился постоянный страх перед бывшим другом, страх, смешанный с уважением и даже завистью. Дни эти настали. Но облегчения они не принесли. Воронихин не мог избавиться от преследующего его чувства, странного и живучего: стоит за спиной Пал Палыч и, прищурившись, смотрит ему в затылок. Смотрит внимательно, не отводя взгляда, и ждет. Чего ждет? Может быть, окончания их давнишнего спора?

Воронихин пытался зажать себя в кулак, избавиться от ненужных чувств, чтобы дальше делать свое обычное дело — руководить районом. Не получилось. Арест и разоблачение Козырина, бюро, на котором пришлось уступить Рубанову, — все это не отпускало, жило, болело. Каждое событие — как ступенька высокой лестницы, по которой он скатывался на глазах у всех — вниз, вниз… Воронихин прямо-таки физически ощущал, как катится и больно бьется об острые углы ступенек.

Последние события вывернули его наизнанку. Больше ему не увидеть искренних, светлых взглядов на полях и на лесорубных делянках. Он точно знал — не увидеть. Будут взгляды вежливые, холодные, равнодушные, предназначенные обыкновенному чиновнику. Воронихин потерял завоеванный горбом авторитет, которым всегда гордился. А завоевывать его снова не оставалось ни сил, ни времени.

По делу Авдотьина началось следствие. Воронихин еще не отошел от этого известия, а его уже поджидало другое — из обкома ехала комиссия. Вечером ему позвонил хороший знакомый, который всегда предупреждал о таких делах, и тревожным голосом сообщил, что предвидятся перемены, что на него, Воронихина, «катится большая бочка и усерднее всех толкает эту бочку Рубанов». Поступи такая информация несколько месяцев назад, Воронихин немедленно использовал бы ее в деле, и еще неизвестно, чем бы все кончилось. Но сейчас он, как ни старался, не находил в себе сил что-то предпринять. Душевный стержень, всегда помогавший ему в любых трудных случаях, треснул. И не отдельные люди его ломали — ломала сама жизнь. И это был конец. Даже если минует беда и он останется целым и невредимым — все равно конец…

45

И опять, как во все времена, в свой положенный срок властвовала над крутояровской землей неудержимая в вечном движении прекрасная сибирская весна, которую так долго ждали в снегах и холоде люди, деревья и травы. Земля молодела, оживала. Дни радовали душу теплом и солнцем.

В один из таких дней Андрею позвонили из военкомата и попросили прийти к военкому. Тот поздоровался и молча протянул ему письмо. Письмо было в тонком конверте, чуть поуже и подлиннее стандартного; на хорошем лощеном листе бумаги — аккуратный, почти каллиграфический почерк.

«Дорогой Егор! Дорогой наш боевой товарищ! Наконец-то мы разыскали тебя! Так сразу и обо всем хочется сказать, но оставим разговоры до нашей встречи. Мы собираемся уже пятый год, кто остался в живых из нашего батальона, собираемся в Москве, а нынче решили съездить на высоту 150, ту самую. На ней открывают памятник. Сообщи, когда и как приедешь в Москву, мы встретим. Обязательно приезжай. Мы очень ждем. Тамара Сухова (нынче Завьялова) и Галенька Веселова (без всяких „нынче“, по-прежнему)».

Андрей хотел перечитать еще раз, но передумал и сунул лист обратно в конверт. Военком, на подполковничьих погонах которого ярко посверкивали лучики весеннего солнца, кашлянул и извинительно, что совсем не подходило к его лицу старого служаки, проговорил:

— Тут видишь, Агарин, какая история, ошибка канцелярская вышла. Они запрос присылали сначала, ну а девочки мои… вот…

Военком поскреб сизый затылок и печально вздохнул.

— Какие мужики ушли! Соль земли!

Быстро отвернулся, налил себе в стакан воды из большого графина и залпом выпил. Андрей стоял, держал в руках продолговатый конверт. Пора было уходить, а он не уходил, ему казалось, что военком сейчас скажет еще какие-то особенно нужные слова. Но тот молчал, только почесывал сизый затылок и смотрел в окно, где виднелась зеленеющая в самом разгаре весны крутояровская улица.

— Какие мужики! — снова с болью воскликнул военком и резко повернулся к Андрею. — Вот мой совет, Агарин, езжай туда вместо отца. Надо тебе съездить.

Военком был сердитым в эти дни, потому что подкатывали последние дни его службы и он, отдавший лучшие годы армии, боялся остаться без привычного дела. Часто злился неизвестно на кого, — а сейчас, когда смотрел на Андрея, совершенно взрослого, тоже со злостью думал — война достала и тех, кто родился после нее, хотя бы вот Агарина. Сыновья после смерти отцов быстро взрослеют, но все равно отцы им, взрослым и самостоятельным, всегда нужны. Отцы, которые долго могли бы еще жить, если бы их, уже после выстрелов, не доконали старые раны.

И Андрей в эту минуту думал почти о том же: слишком поторопилась к отцу смерть, и он не дождался, когда сын будет готов для самых серьезных и нужных разговоров.

— У меня все, Агарин, — сердито бормотнул военком. — Приказывать права не имею, а просить прошу — съезди.

— Разрешите идти? — по давней уже теперь, но крепко въевшейся привычке спросил Андрей, и даже рука дернулась, чтобы отдать честь, но он ее вовремя задержал.

— Иди, Агарин.

На крыльце еще ярче резал глаза неуемный свет блескучего весеннего солнца. Андрей спустился по чисто вымытым ступенькам, остановился на узком деревянном тротуаре и самому себе сказал:

— Поеду.

На домашнем совете решение Андрея поддержали тетя Паша и Вера. Тетя Паша расплакалась, а потом стала говорить, что пусть он едет со спокойной душой, она за Верой приглядит и поможет. «Все как у людей будет. Правда ведь?» Вера смущенно улыбалась и, соглашаясь, тоже говорила Андрею, что все будет хорошо. В эти последние дни перед родами она сильно изменилась: в глазах ее загорелся новый, глубинный свет и словно озарил ее лицо. Андрей смотрел и не мог насмотреться, он знал, твердо знал, что теперь этот свет и это озаренное им родное лицо будут с ним всегда, до последнего смертного часа…

46

Чистенький, вылизанный внутри до блеска, фирменный сибирский поезд, отправляющийся в столицу, стоял последние минуты на первом пути и ждал, когда навстречу ему, давая дорогу, загорится зеленый свет. Андрей устроился в своем купе, присел к окну и вдруг увидел, что по перрону, сгибаясь от сумок, торопится какой-то мужчина. Шляпа сползла ему на нос, и лица разглядеть было нельзя, но во всей фигуре, в торопливой походке было что-то знакомое. Андрей пригляделся и узнал — Иван Иванович Самошкин. Через несколько минут, после коротких переговоров с проводницей, они сидели в одном купе, и Иван Иванович, вытирая огромным платком вспотевшее лицо, еще не отдышавшись, жаловался:

— Заблудился, как в лесу, сунулся в другую дверь и бегал по всем путям. Тоже ить своя наука.

Поезд тронулся, набрал ход, поплыли в сторону городские здания, потом они сменились низенькими домиками, и медленно, величаво раскинулись вправо и влево от железной дороги уже зеленеющие поля. На них видны были тракторы. Пашня готовилась принимать в себя зерно.

— Сеять надо, а я вот по гостям, — поудобнее устраиваясь у окна, виновато сказал Иван Иванович. — К сыну собрался, к старшему. Он у меня в Москве, летчик. Давно звал, а я все не мог время выбрать. Теперь пенсионер, порхай, как птичка, никому дела нет. А ты-то далеко?

— Тоже в Москву.

— А-а, ну, дело молодое, в интерес. Статейку-то твою про меня своим выслал, хвалят, хорошо написано. А я и не знал, что герой, оказывается…

Иван Иванович почти все время сидел у окна, только изредка выходил покурить. Смотрел на пролетающие мимо поля, на полустанки, деревни, города и искренне удивлялся, говорил Андрею:

— Ты глянь только, какая махина! Одно слово — Расея.

А поезд стремился все дальше, а Россия готовилась сеять хлеб, и воздух, влетавший в открытое окно, был теплым, упругим, как сто и тысячу лет назад, воздух вечного обновления земли. Огромные пространства входили в глаза, на этих просторах шла непрекращающаяся жизнь великой страны, на карте которой Крутоярово не обозначено даже крохотной точкой. Но пусть страна огромна, ее нельзя представить без Крутоярова, пусть в стране живет множество людей, ее нельзя представить и без отдельного человека, такого, например, как Иван Иванович Самошкин. Обо всем этом Андрею радостно и просто думалось, когда он долго не спал, лежа на качающейся полке. Радостно и светло было думать, потому что такая земля не могла обмануть, не могла дать в обиду, не могла оставить с верой в неправду. Но нужно и самому крепко верить в справедливость — в любых самых трудных случаях.

И еще вспоминался Андрею уже далекий отсюда дом, вспоминалась Вера и тревожный, беспокойный вопрос — как она там?

Ночью, в темноте, едва озаренные светом из вагонных окон, к рельсам подступили каменные бока Уральских гор, покрытые ближе к вершинам густой щетиной леса. Иногда каменные бока отваливались в сторону, и тогда ярко, до рези в глазах, вспыхивали большие озера огней, подсвечивая снизу огромные заводские корпуса и высокие трубы.

— Не спишь? — спросил Иван Иванович, приподнимаясь на полке и подминая под локоть подушку. — И мне тоже не спится. А на душе хорошо. Бывает же. Ты потерпи уж, я покурю, неохота в коридор тащиться.

Они долго еще лежали, молча смотрели в окно, за которым по-прежнему летела необъятная земля, прекрасная в своем весеннем порыве.

А утром, когда проснулись, леса, встречающие и тут же провожающие поезд, оказались зелеными; там, где проехали, они только распускались, а здесь вовсю зеленели, здесь они были в полном наряде весны. Андрей с Иваном Ивановичем вышли в коридор. Возле одного из окон стояли несколько мужиков и вполголоса переговаривались:

— Во, работничек!

— Нет, ты посмотри, посмотри только, как он едет.

— С похмелья, наверно.

Поезд шел, делая крутой поворот, так что виден был впереди электровоз, но мужчины смотрели не вперед, а прямо. Заинтересованные, Андрей и Иван Иванович тоже глянули в окно. По полю, которое, наверное, предназначалось для картошки, полз колесный трактор «Беларусь», полз как-то рывками, словно на ощупь. Плуг, прицепленный к нему, ерзал, то залезал глубоко в землю, то едва ее царапал, и пахота получалась неровная, с ямами, словно свинья ковыряла. Андрей даже не успел ничего сообразить, как Иван Иванович высунул голову в узкую щель открытого окна и что есть мочи заорал трактористу, который из-за шума поезда и трактора все равно бы его не услышал:

— Ты что делаешь?! Ты что делаешь?! — израсходовав нормальные слова, Самошкин, погрозив кулаком, обложил тракториста матом.

Пока умылись, пока попили чаю, Иван Иванович мало-помалу отошел и даже заулыбался. А потом махнул рукой:

— Пойдем-ка, Андрей, в ресторан.

В ресторане они просидели часа полтора, и, когда начали собираться уходить, к ним подсел, появившись из-за спины Андрея, мужчина.

— Извините, земляки, можно с вами?

Андрей вскинул глаза и от неожиданности пролил кофе на скатерть, но даже не заметил этого и поставил чашку прямо на темное пятно, которое расползлось по материи Перед ним сидел и улыбался, поправляя очки, Рябушкин.

— Далеко ли путь держим?

— Откуда ты? — удивился Андрей.

— О, милый Андрюша, пути господни неисповедимы. Скажи мне кто-нибудь про такую встречу, никогда бы не поверил, но земля, оказывается, действительно круглая.

Он нисколько не изменился, Рябушкин: те же настороженно-хитрые глаза, укрывшиеся за толстыми стеклами очков, тот же витиеватый разговор и передергиванье, как от озноба, плечами.

— По-прежнему воюешь за справедливость или уже набил шишек и успокоился? Кстати, как поживает Козырин? Чем дело кончилось, чем душа успокоилась?

— Посадили.

— Посадили?! — Рябушкин сдернул очки. — Ну, знаешь!

— Теперь точно знаю. — Андрей ясно чувствовал свою правоту, уверенность и превосходство над Рябушкиным. И что бы тот сейчас ни говорил, какую бы паутину из слов ни плел, Андрей твердо знал цену его словам и цену самому Рябушкину.

— А если подробней, Андрюша…

— Неохота рассказывать.

— А-а, понятно, осквернение светлых чувств.

Иван Иванович в это время зевнул и поднялся из-за стола.

— Я, Андрюха, подремлю пойду.

— Подожди, Иван Иванович, я тоже.

— Андрюша, ты что, и говорить со мной не хочешь?

— О чем, Рябушкин, нам с тобой говорить?

— Все-таки за одним столом когда-то сидели.

— Ладно, — Самошкин не стал дожидаться, пошел к выходу.

Андрей подумал и остался.

— Как же это Козырина-то удалось раскрутить?

Андрей коротко рассказал.

Рябушкин, вздрагивая плечами, внимательно его выслушал. Удивленно помотал головой.

— А ты где сейчас, Рябушкин, в газете?

— Что ты, Андрюша, бери выше. Газетная корка оказалась слишком черствой, не по моим зубам. Руковожу маленькой, но нужной конторой. Один из первых людей в городишке.

— Своего добился?

— Ну что ты! У нас тут своего разве добьешься, того, чего я хочу?! Мне бы туда, — он неопределенно мотнул головой, — вот там бы я развернулся..

Андрей от неожиданности даже отодвинулся от стола.

— Не делай испуганные глаза, не дергайся — это горькая правда. Таким, как я, здесь нет жизненного пространства, только одна ерундовина…

— Какая же ты сволочь, Рябушкин! Ходишь по этой земле, жрешь ее хлеб и ее же поганишь!

— Андрюша! Ну зачем так грубо. — Тут он заметил крепко сжатые кулаки Андрея и усмехнулся: — Не наделай глупостей.

— Не бойся, руки — марать не буду. Слышишь, Рябушкин, я не воевал, не знаю. Но, по-моему, власовцев набирали из таких, как ты. Из продажных сволочей. Осиновый кол — вот их память! И твоя такая же будет.

Андрей резко поднялся, так резко, что Рябушкин испуганно отшатнулся и заслонил лицо ладонями. Не оглядываясь, Андрей вышел из ресторана. Он шел по вагонам, с силой распахивая и забывая закрывать за собой тяжелые двери; на переходах, внизу под ногами, громко лязгало и грохотало.

— Это который в редакции, что ли, работал? — встретил его вопросом Иван Иванович.

Андрей кивнул.

— Глаза нехорошие, хитрый, видно, мужик.

— Хитрее некуда.

Больше он ничего не сказал Самошкину. Только молча вытащил у него из пачки «беломорину» и вышел в тамбур. «Какая сволочь! — с остервенением думал Андрей. — Какая сволочь! И тоже ведь вырос и выкормлен на этой земле! Да она ведь должна провалиться у него под ногами! Ну уж нет, теперь я умный, теперь я знаю, что на таких, как Рябушкин, нельзя глядеть и ждать. У них из-под ног надо сразу выбивать почву! Без всякой жалости!»

Поезд мчал и мчал, не сбавляя своего хода, и в свете догорающего солнца вспыхивали маковки церквей, которые теперь мелькали все чаще, — поезд приближался к самому сердцу России, к самой ее середине.

47

В Москву приехали утром. Андрей даже не успел как следует попрощаться с Иваном Ивановичем, потому что того, как только он вышел из вагона, облапил крепкими ручищами высокий, могутный майор в летной форме, расцеловал и сразу, подхватив сумки, потащил к выходу.

Андрей стоял, не отходя от вагона, оглядывал пеструю, густую толпу. Он был уверен, что женщин, которые написали отцу письмо, сразу узнает, хотя никогда их не видел, даже на фотокарточке. И он узнал, сразу узнал худенькую седую женщину, которая приближалась к нему с удивленными, даже испуганными глазами. Не дойдя до него нескольких шагов, она опустила три гвоздики, которые до этого прижимала к груди, заплакала и проговорила шепотом:

— Егор, все такой же молодой Егор! Егор, какой ты молодой!

Худенькой, узкой ладонью она дотронулась до него, посмотрела снизу вверх и ткнулась лицом в грудь.

— Какой же ты молодой, Егор…

— Я сын.

— Понимаю, мальчик. Это я так… какой же ты молодой, Егор.

Худенькую женщину звали Галиной Владимировной, Галенькой Веселовой, как было написано в письме. Она села в такси рядом с Андреем и, не отрываясь, смотрела на него.

Неширокая московская улица, застроенная многоэтажными домами, напоминающая дорогу на дне ущелья, рванулась навстречу. Андрей был настолько удивлен пестротой и разноцветьем, необычностью, что ничего конкретного в глазах не оставалось, а все сливалось в одну яркую, сверкающую картину. Впереди показался, подпирая легкие весенние облака, шпиль университета. Дорога раскинулась шире, разделилась на две половины, дома отступили от нее дальше, и появилось чувство простора.

— Мы сейчас к Тамарочке поедем, а вечером наши должны собраться, — говорила Галина Владимировна, не отрывая от Андрея своего взгляда. — А завтра на поезд и дальше.

Андрей заволновался, когда такси остановилось во дворе большого аккуратного дома, обсаженного высокими тополями. Он подумал, что совершенно не знает, как себя вести, и уже заранее начал беспомощно краснеть.

— Вот и Галенька приехала! — послышался за дверями, следом за звонком, веселый и громкий голос. Дверь распахнулась.

— Явился, сибиряк! Молодец!

И уже с первых слов, с первых движений, когда ему по-домашнему подвинули тапки и взяли из рук портфель, когда по-свойски подтолкнули в комнату из прихожей, сразу исчезли растерянность и волнение. Здесь жили простые, хорошие люди — это становилось понятно сразу, потому что не было никакой натянутости ни в их улыбках, ни в словах.

— Здесь вот наша Тамарочка и живет, — улыбаясь, проговорила Галина Владимирова. Она говорила тихо, с перерывами после каждого слова, но все, что она говорила, надолго запоминалось. Наверное, настоящие подруги и должны быть такими — ничуть не похожими одна на другую. Галина Владимировна — худенькая, седенькая, а Тамара Алексеевна — полная, черноволосая, с яркими, до сих пор озорными, несмотря на возраст, глазами. Она была невысокого роста, подвижна, говорлива, и любое дело само собой ладилось в ее руках.

— Давайте на обед навалимся, дружно, по-солдатски. Уйму народа сегодня кормить придется. Ты уж, Андрюша, потерпи, берись открывать консервы. Наш разъединственный мужик еще лекцию читает.

Пока Андрей открывал на кухне банки, Тамара Алексеевна успела его обо всем расспросить, то и дело незаметно вставляя свое любимое, как заметил Андрей, слово:

— Жена в школе работает?. Так это же прекрасно! В университете учишься? Прекрасно!

Галина Владимировна, помешивая что-то в кастрюле, сбоку смотрела на Андрея, она с самого вокзала не спускала с него взгляда и тихо, печально улыбалась, любуясь им.

Расспросы прервал звонок. В кухню вошел мужчина, обвешанный сетками, как старому знакомому кивнул Андрею и пожаловался:

— Две женщины в одном доме — это слишком много и опасно. Потому что единственный мужчина может превратиться в ишака.

— Первый шаг к этому ты уже сделал, кричишь на нас, как то самое животное.

— Могу я хоть как-то защищаться?

Видно было, что они часто так шутили друг над другом и все втроем бесконечно любили друг друга.

— Завьялов, — освободившись от сеток, мужчина подал руку, сухую и жилистую.

Снова позвонили в дверь. В прихожей заокал волжский говорок:

— Говорят, тут какие-то особые личности собираются, проверить бы надо…

Звонок не умолкал до самого вечера. Собралось девять человек, и каждого встречали шутками, смехом. Не было ни бурных объятий, ни слез, словно собравшиеся боялись раньше времени прикасаться к тому, ради чего они приехали.

Стульев не хватило, и Андрею с Завьяловым пришлось устроиться на подоконнике. Андрей сверху смотрел на застолье, на почти сплошь седые головы, на блеск орденов и медалей на гражданских пиджаках и платьях и остро, до спазма в горле, жалел, что здесь, на законном месте, не сидит отец.

Первой поднялась худенькая Галина Владимировна.

— Ребята, мы разыскали нашего Егора Агарина. Но опоздали. Вместо него приехал сын, Андрей Егорович Агарин. И поэтому первый тост — в память Егора. А потом мы расскажем сыну, каким солдатом был его отец.

Андрей в детстве часто просил отца, чтобы тот ему рассказал о войне, но старший Агарин больше отнекивался, а если и находило на него иногда желание, то рассказы были совсем не такие, каких ждал Андрей. Не было в них ни пальбы, ни убегающих немцев, ни яростных атак, а было — и это глубоко разочаровывало мальчишку — до обидного негероическое. Примерно такое:

— Помню, нас вши заедать стали, ну прямо поедом ели, хоть реви в голос. Так что делали — бочку из-под бензина приспособим, раскочегарим докрасна, от так вот ошкур выворачиваем и по железу, они только — тррр, прям как из пулемета…

И еще помнится: по радио передавали прямой репортаж с дальневосточной границы; короткие всплески автоматных очередей, взрывы, гул боя. Отец сидит на ящике, застланном вышитой накидкой, вжимается спиной в бок печки, вздрагивает всем телом и, закусив губу, смотрит перед собой остановившимися глазами. Стыдно теперь становится, но Андрей, тогда еще восторженный мальчишка-школьник — «во, наши дают!» — недоумевал, за что отец получил столько наград, если даже по радио боится выстрелов. Надо было пожить, повзрослеть и поумнеть, чтобы понять состояние отца, слышавшего выстрелы и знавшего, как жутко целятся стволы автоматов, очередями изрыгающие смерть…

А теперь об отце рассказывали те, кто был рядом с ним на высоте сто пятьдесят, рассказывали со слезами, с гроханьем кулаков по столу и с непреходящей болью. Рассказывали о том, как он ринулся к окопу, к которому уже подходили немцы, чтобы вытащить раненую Галеньку Веселову. Вытащил из-под самого носа у фашистов, под шквальным огнем. Рассказывали, как врукопашную отбивался от наседающих немецких автоматчиков. Рассказывали о том, что он был для некоторых из них, тогда еще совсем зеленых, старшим. Много нового узнал об отце Андрей в этот вечер.

Узнал, что Галенька Веселова, нынешняя Галина Владимировна, приветливая и молчаливая женщина, всегда его любила и любит даже сейчас, после того многого, что произошло за годы после войны. А случилось так, что не вышло семейной жизни, что живет она одна в маленькой квартирке, в тихом арбатском переулке, занимает большую должность, на работе ее все уважают, но единственную отраду и утеху находит только здесь, у Тамары в доме, который стал для нее родным.

Узнал, что окающий говорок принадлежал лучшему другу Егора Агарина — русому, добродушному Ивану Соколову. В последний день сражения немцы бросили на высоту танки. Иван Соколов вызвал огонь на себя, а артиллеристы, зная, что он сын комдива, медлили, тянули резину; потом доложили, и комдив — отец Ивана, Соколов-старший, отвернувшись, твердо сказал: «Раз просит — дайте». Огненный вал накрыл высоту, из этого ада вышли живыми только четырнадцать человек, оставив позади себя искалеченные, перепаханные, теперь уже совершенно ненужные траншеи, — линию немецкой обороны, как и было задумано, прорвали в другом месте…

В комнате становилось душно. Распахнули балкон, и в синих сумерках ближе придвинулись высокие огни университетского шпиля. Дом стоял далеко от дороги, в затишье, и не было слышно машинного гула, теплая тишина входила в комнату. Из этой тишины родилась негромкая песня:

На позиции девушка

Провожала бойца…

После этой песни вспомнили москвича Давыдова. Он ее пел вечером, перед тем как идти на штурм высоты. Спел, отложил в сторону бережно хранимую во всех переделках гитару, погладил струны и сказал:

— Прощай, старуха, мне уж больше тебя не трогать.

На него шикнули, потому что не принято было каркать раньше времени, но Давыдов, наверное, знал, что говорил. Когда ворвались в траншею, у него под ногами взорвалась граната. Многих в этот вечер вспомнили из отдельного десантного батальона, почти полностью оставшегося лежать на высоте сто пятьдесят.

Утром в квартире раздался звонок. Когда Галина Владимировна открыла дверь, недовольный и заспанный мужской голос что-то пробубнил, зашуршала бумага и дверь закрылась. Проснувшись, Андрей хорошо слышал все звуки, услышал и тихие, осторожные шаги Галины Владимировны. Открыл глаза. Галина Владимировна стояла возле его раскладушки и держала в руках беленький бланк телеграммы. Андрей вздрогнул и протянул руку, он уже знал, что в этом листке должно быть написано. И не ошибся. «Поздравляю тебя с сыном, а меня с внуком. Тетя Паша».

Андрей продолжал лежать на раскладушке, прижав к лицу телеграмму, пахнущую, как ему казалось, далеким родным домом… и еще чем-то новым, неизвестным.

«Сын… Павел. В честь Пал Палыча. Когда подрастет, я ему расскажу, какой это был человек».

Дверь на балкон была открыта, слышалось, как переговаривались едва различимо тополиные листья, как радовались новому утру птицы, пробуя голоса; неясно доносился гул машин, и громко включенный у кого-то динамик приятным голосом дикторши поздравлял с новым воскресным днем. Жизнь, не останавливаясь и не зная передышки, шла вперед. И надо было успевать, не отставая, идти вместе с ней в ногу, никогда не забывая тех, кто остался в прошлом. Савватеев остался с ним, с Андреем, в его сердце, и надо сделать так, чтобы потом, когда сам Андрей останется в прошлом, тоже кто-то понес дальше память и любовь о нем.

Каждому человеку при рождении дается имя. Имя чистое и незапятнанное, как белый, нетронутый лист бумаги, и имя это нужно пронести от прошлого к будущему, пронести через настоящее, то есть через всю жизнь, какая она тебе будет отмерена, пронести и передать следующему, который пойдет дальше, но передать только так: чистым и незапятнанным, как передал его Павел Павлович Савватеев. Только так. Иначе быть не должно.

А через день Андрей увидел высоту сто пятьдесят. Увидел еще из поезда, который торопился добежать до маленькой белорусской станции, чтобы остановиться на пару минут и спешить дальше. Высота круглилась посреди ровного поля, закрывая своими скатами с одной стороны лес, с другой — маленькую деревеньку. На высоте не росло ни одного деревца, только ярко зеленела трава да ветер трепал белое полотнище, укрывавшее памятник. Он возвышался над всей округой.

— Давайте сейчас одни сходим, — предложила Галина Владимировна, — пока никого нет. Одни постоим.

Прямо со станции пошли по узенькой тропинке, которая, проскакивая через шаткий мостик над ручейком, вела к высоте.

Догорало весеннее солнце, вода в ручейке алела от его последних лучей. Все щурились, потому что смотреть надо было как раз на закат солнца. Шли молча, без слов, только шумно и взволнованно дышали. Мягкая, зеленая трава скользила под ногами, иногда кто-то спотыкался, и тогда переливчато звенели награды. На середине подъема Галина Владимировна неожиданно остановилась, прижала руку к груди.

— Не могу…

И беспомощно заплакала, тихо, как и говорила. Получилось само собой — Андрей шагнул к ней, поднял ее, легонькую, на руки и пошел дальше, следом за всеми. Пошел, может быть, по тому же самому склону, по которому бежал когда-то на высоту Егор Агарин, бежал и хрипло кричал маленькой, беленькой медсестре, поворачивая лицо, перекошенное злостью боя:

— Назад! Назад!

Ее хотели оставить, не хотели брать с собой, но не послушалась маленькая девятнадцатилетняя девочка, ростом «метр с кепкой».

Думала ли она тогда, что ей еще раз придется подниматься на эту высоту и не будет здесь никакого грохота и воя, ни лязгов, ни криков, а будет лишь тихо и устало светить солнце…

Они остановились возле памятника, по-прежнему молча, не произнося ни слова, каждый вслушивался в самого себя и в землю, на которой они стояли, словно ждали, что оттуда, из-под земли, донесется до них хоть какой-то отголосок давних боев, вздох или стон оставшихся в этой земле навсегда. Но земля молчала, она и сама не слышала ничего, кроме роста травы, напитавшейся ее соками.

Андрей держал в ладони вздрагивающую руку Галины Владимировны, смотрел, как ветер треплет седые волосы и полотнище, укрывающее памятник, смотрел на округу, расстилавшуюся перед ним, и понимал… Он очень многое, почти все теперь понимал…

48

И была такая история, которую хранили в агаринской семье. И не только в ней. Еще можно разыскать в Крухоярове древнюю старуху или старика, еще можно попросить, чтобы вспомнили они эту историю, давным-давно сложенную бергалами, так называли работных людей на рудниках и заводах, наполовину из правды, наполовину из выдумки, но так сложенную, что в ней нельзя усомниться. Есть в жизни такое, в чем нельзя сомневаться.

Беглецов обкладывали со всех сторон, как волков на охоте. Солдаты караульной команды, сытые на казенных харчах, службой сильно не ломанные, ходко тянули по следу, настигали работных людишек с медеплавильного завода Кабинета Ее Величества. Настигали обессиленных — вскидывалось ружье, бухал выстрел, горько припахивало в смолевом воздухе нагретого июльского бора истраченным порохом. Вздрагивал бедняга, срезанный на бегу, тыкался в сухую хвою лицом, сгребал ее слабеющими пальцами, затихал.

По бору, по глухим логам, по мелколесью, по топким болотам три дня спешила безжалостная погоня. Гремели выстрелы, и меньше оставалось беглецов. Служивые уморились, пообтрепались, прыть умерили.

На вечерней заре третьего дня капитану караульной команды доложили, что только один беглый остался, одного не догнала пуля. Капитан, довольный, что выполнил приказ и заслужил награду, вытер потный лоб, расправил лихие, вразлет, усы, уверенно бросил:

— Сам сдохнет. Давай назад.

Команда дружно повернула. К сытым харчам, к нетягостной службе.

А последний беглец шел и шел, забираясь в самую дичь и глушь, жрал корни и ягоды, спал чутко, как зверь. Ноги содрал до мяса, гнус разъел лицо, стало оно кровяно-красное. Но не давал беглец себе отдыха. Злая в своем упорстве душа гнала измученное тело, не жалела его и не плакала над ним, а отдохнуть разрешила лишь тогда, когда он не смог подняться.

Лежал беглец на земле, в первый раз за долгое время без опаски поглядывал по сторонам. На добром, красивом месте оставили его силы, и приготовился он умереть. Сверкала совсем рядом большая река, нежилась под солнцем чистая поляна с нетронутым разноцветьем, чуть слышно шумели, убаюкивая, высокие сосны, на разные лады пели птицы. А глаза смотрели не в закопченный потолок угарного цеха, а в чистое, как слеза, без единого облачка, вольное небо.

Беглец приготовился умереть и плакал, глядя в небо, но был счастлив, что умирает здесь, на воле.

Но судьба не торопилась ставить на нем крест. Она еще хотела попытать, способен ли человек, приготовивший себя к смерти, на доброту и жалость. Рядом с ним упала обессиленная птица, которую на пожаре лизнул огонь. Она успела, вырвалась, полетела, оставляя позади огненное кольцо сухого болота, но ненадолго ее хватило. Это была журавлиха. Раскинув крылья, приложив к земле голову, она лежала совсем рядом с человеком. Человек и птица смотрели в глаза друг другу, и каждый хорошо понимал чужую боль. Что не смогла сделать птица, сделал человек. Он поднялся. Ковыляя на изуродованных ногах, собирал в пригоршни твердую, белобокую еще бруснику, кормил ею журавлиху и ел сам. Прикладывал к ногам листья, раны затягивались тугими белыми шрамами. Еще не было дождей, еще тепло грело солнце, и далеко стояли холода. Это спасало человека и птицу.

А потом наступил день, когда журавлиха взмыла в небо, и человек, провожая ее, бежал и кричал:

— Матушка-журавлиха! Матушка-журавлиха! Лети! Лети!

Выше взмывала птица, свободней, сильней становился взмах ее крыльев. Вот она скрылась, исчезла, как растаяла в синей дали.

Беглец, набравшийся сил, пошел в другую сторону, к человеческому жилью. Вернулся он к месту своего спасения весной, и вернулся не один. Рядом с ним шла за телегой статная красавица, смотрела на беглеца, смотрела так, что без слов было ясно — не только сюда пойдет за ним, а и на край света.

Он остановил лошадь на том самом месте, где лежал в прошлом году, готовясь к смерти. И как только он встал на том месте, послышалось с неба протяжное курлыканье журавлей, одна из птиц откололась от стаи, спустилась совсем низко, накрыла крыльями беглеца и его красавицу. Радовалась журавлиха за них, глаза ее наполнены были теплым, материнским светом.

Срубил беглец избу, распахал клочок земли, посеял хлеб и снял урожай. Статная красавица три года подряд рожала ему по сыну, и каждый был похож на своего отца как две капли воды. Звал беглец свою красавицу ласково — Матушка-Журавлиха. Не было, кажется, счастливей жизни, потому что не было бед и горя.

А через три года снова прилетела по весне журавлиха. Она подошла к отдыхавшему на поле беглецу, встала так, чтобы ее и его глаза была вровень, как раньше, когда лежали они оба без сил. В птичьих зрачках было темно и печально, стояли в них невыплаканные слезы. Смотрел беглец в их темноту и вспоминал забытый угарный цех, удушливый запах дыма и блестящий пот на худых обнаженных телах.

«Смотри, хорошенько смотри в мои глаза, — неведомо откуда доносился до него голос. — Ты счастлив и сыт, но все равно смотри в мои глаза. Разве можно быть счастливым и сытым, когда по голым спинам гуляют палки, когда кусок хлеба бывает желанней всего на свете? Разве можно спокойно жить и растить своих детей, когда другие умирают? Смотри, хорошенько смотри в мои глаза и думай, вспоминай свою прежнюю жизнь, какой и теперь живут твои братья. Еще столько ненаказанного зла ходит рядом, а ты забыл про него. Я оставляю тебя одного — думай. Много думай, потеряй покой. Три дороги пересекаются возле твоей избы, к реке, на пашню и в бор. Эти дороги кормят, обувают и одевают тебя. Но все они, все три, не будут ничего стоить, если не протопчешь еще одну — к людским страданиям и справедливости. Будет твой перекресток тяжел, как железный крест, будет давить на твои плечи, не будет тебе покоя. Больше ничего не обещаю. Выбирай. Ты вернулся к жизни, чтобы спасти меня, птицу, неужели ты не вернешься к людям, чтобы спасти их?! Вот тебе мое перо, пришей его к своей шапке, пусть оно хранит тебя. А я улетаю. Выбирай, выбирай, человек!»

Журавлиха взлетела, выронила из крыла перо; перевертываясь, оно медленно падало вниз, пока не замерло на земле у ног беглеца, сидевшего в глубоком раздумье.

А через день он снарядился в путь, повесил на плечо ружье и сказал жене, остановясь у порога:

— Не гневайся, сердце горит у меня, до могилы будет гореть, ничего я не смогу с ним поделать. Если сгину, а сыны следом пойдут, то и их не держи. У них мое сердце.

Только плакала Матушка-Журавлиха, когда уходил он.

Эх, и загуляла по окрестным селеньям и острогам, докатилась до медеплавильного завода Кабинета Ее Величества весть о лихом человеке, крепко шалившем на дорогах. Подрагивали чиновники, скакавшие на перекладных по казенным надобностям, — а вдруг да лежит за поворотом поваленная сосна? Захрапят, собьются с ходкой рыси кони, присядут от страха, когда острым ножом полоснет разбойный свист. Выскочит варнак в лохматой шапке, к макушке которой пришито журавлиное перо, крикнет — и вытряхивайся тогда из дорогой шубы, выгребай деньги, отдавай лошадей. А потом на твои деньги будут бергалы попивать казенную водочку, посмеиваться да поминать втихомолку добрым словом лихого Журавля — так теперь весь работный люд варнака звал.

Забыл о покое служивый капитан, метался по дороге со своими людишками, выжидал, караулил, а удачи ему не было. Румянец сбежал с крутых щек, лихие, вразлет, усы обвисли. А тут пришла грозная бумага от самого начальника Колыванских и Воскресенских заводов. Приказывалось капитану изловить варнака немедля. Если не исполнит оного, лишится своего места, казенных харчей, и денежной платы.

Пригорюнился капитан, понял — не шутки начальник шутит. И отважился тогда на рисковое дело. Натянул на себя драный шабуришко, лохматую бороду прицепил, глаз завязал тряпицей и пошел в кабак разговоры слушать. Сорвалось у одного бергала нечаянное слово, прикусил язык, да поздно. Узнал капитан, где Журавель прячется. Поднял свою команду, погнал коней в дальний лог. Схватили Журавля сонного. Привезли на медеплавильный завод, заковали в кандалы и забили палками до смерти.

Расправил капитан плечи, лихие усы снова на горячем гвозде закрутил.

Но рано радовался. В это время старший сын попрощался с Матушкой-Журавлихой и вышел на перекресток. На шапке у него тоже было нашито журавлиное перо.

Снова загуляла слава про Журавля, снова дрожали на дорогах чиновники и метался, караулил капитан, снова посмеивались бергалы.

В конце концов настигли и этого. Капитан, боясь, что Журавель снова воскреснет, приказал затолкать его в дупло старой ветлы и сжечь. Говорят, с этого времени в крутояровских местах и пошла фамилия Агариных.

Теперь уже не радовался капитан, а ждал со страхом, что будет дальше. Не зря ждал. Объявился новый Журавель. У капитана подкосились ноги, когда он узнал про третьего. В первый раз забыл долг и службу. Заперся в доме на тяжелые запоры, глотал горькую казенную водку, дрожал осиновым листочком. Все мнилось ему, что он с самим нечистым схватился, ведь не может столько раз воскреснуть забитый насмерть палками, сожженный человек! А он воскресал.

И был как прежний, только моложе.

Совсем отнялся у капитана язык, помутился ум, и пополз служивый на четвереньках в угол, под иконы, когда увидел однажды ночью Журавля в своем доме. Доставал он пером на шапке до потолка, посверкивал глазами, говорил, словно в шутку:

— Вижу, плохо спишь, государев слуга. А будешь еще хуже спать и помрешь от страха. Потому помрешь, что Журавли никогда не переведутся, а перекресток никогда травой не зарастет.

Капитан опамятовался, крикнул караульных, только куда там! Раскидал их Журавель, выбил крутым плечом раму в окне, прыгнул на коня — только его и видели.

Опять пришла капитану строгая бумага, только теперь он пуще бумаги Журавля боялся. Все слышалось ему, приводя в страх и трепет: «Потому помрешь, что Журавли никогда не переведутся». Загнали капитана в петлю неутихающие слова.

Журавли на крутояровской земле и впрямь не переводились: наступало время — приходили все новые и новые, и не было им ни конца ни края.

49

Андрей, вспоминая старую историю-сказку, спускался к тускло мерцающей в ночи Оби. Душа его в этот тихий час была так полна, так нагружена сотнями людских судеб и судьбой своей земли, что он физически чувствовал эту тяжесть, она давила, заставляла крепче стоять на ногах, стоять, чтобы никакой самый сильный ветер, не мог сбить. Он грядет, он уже близок, ветер непредсказуемых пока суровых испытаний. Все, что случилось в недалеком прошлом, все, что пережил, испытал, понял Андрей, все это — лишь начало главной работы; еще остались в родной земле крапивные семена, они живут, тянут в себя соки, пытаются пустить злые ростки. И сами по себе никогда не исчезнут.

Медленно и неслышно шел Андрей по сухому прибрежному песку, и в такт шагам складывались слова. Он не знал, не догадывался, откуда они к нему приходили, но они в нем жили и звучали:

Лицом к лицу

На перекрестке

Добро и зло

Стоят всегда!

Вода мерцала неясно, едва заметно отличаясь от берегов; не слышалось даже всплесков — так была тиха и спокойна река в полуночный час.

Андрей остановился на самой кромке берега, лицом к востоку, где начинала редеть и просеиваться темнота, где дрожал неуловимый свет просыпающегося солнца. Почувствовал непонятное волнение и оглянулся. Следом за ним, неслышно ступая, зыбко покачиваясь, шли Журавли в лохматых шапках, шли мать с отцом, шел Пал Палыч Савватеев, шел пропыленный, продымленный отдельный десантный батальон, оставшийся на высоте сто пятьдесят… Они шли следом за ним, а когда он оглянулся — остановились и долго испытующе смотрели на него. Тени не могут говорить. Они спрашивали молча…

Схватка

Общество подвергает беспощадной критике очковтирателей, нечистых на руку руководителей, процентогонов и забронзовевших чинуш. Эти лица в течение ряда лет укрепляли свои позиции, втягивали в свои махинации, интриги десятки и сотни людей. Происходило нарастание бюрократизма, омертвлялись живые демократические формы работы. «Человек Ивана Ивановича», получавший протекционные блага, становился более важной фигурой, чем простой труженик. За спиной у правоохранительных органов нередко творилось беззаконие, торговля шла по запискам, образовался искусственный дефицит, на котором наживался стяжатель и спекулянт.

Нет, и раньше этому давали бой, и раньше боролись с этим настоящие коммунисты, нутром не принимали трудящиеся этого чуждого несправедливого порядка.

Но лихоимцы и бюрократы создавали единый фронт, объединяясь в нечистых делах, распространяя тлетворную философию наживы, самоудовлетворения.

Сейчас партия, опираясь на массы, на опыт мужественных и самоотверженных коммунистов, решительно пресекает неблагоприятную тенденцию.

Об этом резкий, бескомпромиссный и наступательный роман Михаила Щукина «Имя для сына». События в романе разворачиваются в небольшом сибирском городке Крутоярове. Крутояровский район невелик, но и в нем кипит бурная жизнь, живут и трудятся люди, выращивается хлеб, строятся дома и судьбы. Об этом охотно и радостно пишет в крутояровской газете молодой журналист Андрей Агарин. Он решителен в своих действиях, открыт людям, верит в справедливость. И вот серьезное испытание на прочность характеров. В Крутоярове все больше набирает силу и выходит из-под контроля общественности председатель райпо Козырин. Он не только не выполняет своих функций: организовать снабжение и обслуживание трудящихся района, но живет за их счет, паразитирует на трудностях и дефиците, сам, порой, создавая их.

Агарин смело выступает в районной газете против зарвавшегося администратора в статье «Хозяин жизни»? (Так подобострастно называл Козырина один из соучастников его преступления.) Статья наделала много шуму. Агарин закончил ее так: «Перечитал написанное, а стало на душе скверно. Так неужели же хозяева нашей жизни козырины? Тяжело, конечно, задавать такой вопрос, но раз уж мы до него дожили, надо отвечать. Нет! Козырины не хозяева жизни, они ее уродливые явления. Хозяева пашут и создают машины, настоящие хозяева никогда не потеряют веру в порядочность и честность, они всегда жили и будут жить по совести. По этой же самой совести, я уверен, спросят и с Козырина».

Статья горячо обсуждалась в районе. Ее читали, о ней говорили. В семьях, на работе, на лавочках возле домов люди яростно спорили, и лишь одно мнение в этих спорах было единым: наконец-то сказали правду о том, что все давно знали.

Вроде справедливость восторжествовала. Но это казалось только молодому и не потертому жизнью Агарину.

Козырин с его умением маскироваться, быть нужным районному начальству выдержал и выстоял. Он по-современному расчетлив и по многовековой традиции торгашеских душ верует в абсолютную силу денег и богатства. Агарин проигрывает гражданский бой и приходит к выводу, что жизнь несправедлива, неправда более сильна, чем истина, а люди трусливы и неблагодарны. Ему начинает казаться, что пробить стену несправедливости и зла невозможно. Но схватка продолжается.

Большой нравственный урок в жизни получил Агарин от редактора районной газеты Пал Палыча Савватеева. Тот, несмотря на болезнь, на старую дружбу с первым секретарем райкома партии Воранихиным, прикрывающим Козырина, не уступил, не сдался, не позволил себе впасть в бездеятельное отчаяние. Через всю жизнь пронес Савватеев принципиальность и стойкость, веру в наши идеалы, непоколебимую честность большевика — партийность, мужество воина-патриота отечества. В жизни Пал Палыча было немало невзгод. Его наказывали за несогласие с высокими конъюнктурными указаниями, исключали из партии за выступления против волюнтаристских замашек, а он с твердой ленинской принципиальностью боролся за правду, за честность и гласность.

Редактор газеты. Какое непростое, трудное и тяжелое дело в его руках. Какая великая ответственность перед партией, людьми, истиной. Не все выдерживают эту работу, затухают, конъюнктурят, обезличиваются, приспосабливаются. Савватеев выдержал. Он отстоял истинную точку зрения. Правда восторжествовала. В последние минуты жизни Савватеев «нащупал маленькую тонкую книжечку, крепко сжал ее пальцами и подержал. Когда-то партбилет у него забирали, но звания коммуниста у него забрать не мог никто. Он был им всегда и навсегда им останется». Такая вера, убежденность делают его примером для окружающих, и недаром Андрей Агарин называет сына в его честь Павлом. Образ честного, принципиального коммуниста, редактора Савватеева — одна из самых больших художественных удач романа Михаила Щукина.

Разоблачил писатель и опасную тенденцию, существующую в нашей журналистике… Заведующий отделом писем газеты Рябушкин ведет картотеку нарушителей законности, собирает на них досье, но отнюдь не для того, чтобы расправиться со злом, обуздать его, а чтобы манипулировать сознанием, получать с них соответствующую мзду. Такого рода «борец» вполне уживается с отрицательными явлениями нашей жизни, он умело эксплуатирует их.

Да, было немало попыток вышибить из седла истинных коммунистов, заставить их отойти в тихие заводи. Было это и в годы культа личности, волюнтаризма, в период инертности, застоя, самовосхваления. У некоторых это порождало пассивность, нерешительность, боязнь. Другие же просто потеряли способность реагировать на требования жизни, уклонялись от решения назревших проблем. К такого рода руководителям примкнул и первый секретарь райкома партии Воронихин. Был он в свое время энергичным деловым руководителем. Но поддался давлению обстоятельств, уступил перерожденцу Козырину. В начале думал приспособить того для дела, использовать хватку и пронырливость для пользы района. Но логика дружеских взаимоотношений с подлецами приводит в болото мещанства, к отступничеству. Так и Воронихин проглядел, не заметил, как стал игрушкой в руках хищника. Он защищал на бюро Козырина и вроде бы одержал победу. Но спор не закончился в его пользу, Козырина арестовали, из области выехала комиссия для проверки района. На могиле бывшего своего друга Воронихин горестно задумался. Почему он «потерял завоеванный горбом авторитет, которым всегда гордился. А завоевывать его снова не оставалось ни сил, ни времени… Душевный стержень, всегда помогавший ему в любых трудных случаях, треснул. И не отдельные люди его ломали — ломала сама жизнь. И это был конец. Даже если минует беда и он останется, целым и невредимым — все равно конец».

Автор сумел заметить (ведь роман закончен за год до XXVII съезда партии) важные, зародившиеся и утверждающиеся сегодня тенденции в нашем обществе, неизбежность перемен, приход новых партийных, общественных сил, обеспечивающих необходимый динамизм, ускорение, торжество ленинских принципов. Жаль только, что образ второго секретаря райкома партии Рубанова намечен пунктиром. А ведь Рубанов из тех людей, которые наверняка ныне пришли к руководству страной и обществом.

Не будем придирчивы и не будем забывать, что впереди у автора новые книги, новые образы, где займет свое место и партийный вожак нашего времени — умный, образованный, высоконравственный, опирающийся на мнение народа, служащий делу партии и Родины.

Михаил Щукин вступает в литературу с твердыми принципами и жизненными установками. Ему самому, возможно, еще не раз придется столкнуться с отжившей моралью и воинствующей беспринципностью, и как важно, чтобы писатель и в дальнейшем шел по своему творческому пути с таким же высоким чувством ответственности.

Валерий ГАНИЧЕВ

Михаил Николаевич Щукин

Родился в 1953 году в селе Мереть Сузунского района Новосибирской области. После восьмилетки поступил в Новосибирский книготорговый техникум, откуда после второго курса перевелся на заочное отделение. В семнадцать лет стал сотрудником районной газеты в рабочем поселке Сузун. Служил в армии на Северном Урале, работал в Новосибирской областной газете и собственным корреспондентом журнала «Огонёк» по Западной и Восточной Сибири. Закончил Высшие литературные курсы. Живет в Новосибирске.

Михаил Щукин — участник Седьмого Всесоюзного совещания молодых писателей. Автор книг «Посидели, поговорили» (1980), «Дальний клин» (1982), «Оборони и сохрани» (1987).

Роман «Имя для сына» был отмечен премиями имени Н. Островского и Ленинского комсомола.

OCR Pirat

Примечания

1

ПМК — подвижная механизированная колонна.

Content

Щукин Михаил Николаевич Имя для сына

Михаил Николаевич Щукин Имя для сына Роман

Схватка

Михаил Николаевич Щукин

Примечания