Евгений Сухов

Бандитская губерния

Глава 1

Заколдованный круг, или Как в России заполучить законный отпуск

После двух сложнейших дел — двойного убийства в Хамовническом переулке и убийства коммивояжера Стасько в Дмитрове, которые судебный следователь по наиважнейшим делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов вел почти одновременно, его организм и нервная система изрядно истощились и затребовали отдыха.

А что ж поделаешь, железо — и то устает! Это доказал еще в 1839 году французский механик и инженер Жан-Виктор Понселе. Металлические части станков под воздействием постоянно повторяющегося напряжения выходят из строя без видимой причины, стальные тросы рвутся, как гнилые веревки, и, как карандаши, ломаются паровозные оси. Крупнейшая железнодорожная катастрофа, произошедшая в мае 1842 года и названная в энциклопедиях Версальской, произошла именно вследствие усталости железа, из которого были выкованы паровозные оси. В результате — пятьдесят пять трупов. Чего уж говорить о человеке, состоящем из воды, мяса и костей?

А тут еще на его долю выпало первое в жизни убийство человека. Разумеется, Воловцов действовал в рамках закона, и, не выстрели он тогда в Георгия Полянского, профессионального убийцу, в послужном списке которого было несколько отнятых человеческих жизней, «лейгер», как в уголовной среде называют таких преступников, ушел бы. И ищи потом ветра в поле! К тому же Полянский был «гульным варнаком», то бишь беглым каторжником, объявленным в розыск по всем губерниям и уездам Российской империи уже не первый год. При задержании он оказал сопротивление и ударился в бегство. А бегал он лучше Воловцова… Ну, и что прикажете тут делать? Помахать вслед его сверкающим пяткам рукой с зажатым в ней револьвером и прокричать в досаде:

— Беги, беги, гад, все равно скоро свидимся?

Или:

— В следующий раз я тебя обязательно догоню, изувер?

Конечно, не дело судебному следователю по наиважнейшим делам ходить на задержания и устраивать засады. И не дело стрелять из револьвера по бегущим мишеням в образе преступников. Не его это, судебного следователя, функция и прерогатива. Но так уж вышло. Ведь один Иван Федорович Воловцов знал убийцу Полянского в лицо. Поэтому и участвовал в задержании. И задержал…

И все же этот смертельный выстрел, настигший «лейгера», был той последней каплей, которая переполняет чашу. После чего ее содержимое выливается наружу, причем не одной этой лишней каплей, а порою и даже целой струей.

Его тело измаялось от недосыпа и постоянных, все увеличивающихся нагрузок, мозг устал от нескончаемого потока мыслей, а нервы — от постоянного напряжения. Иван Федорович Воловцов так прямо и сказал председателю Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты и своему непосредственному начальнику Геннадию Никифоровичу Радченко:

— Все. Устал. Более не могу! Дайте отпуск.

— Хорошо, — ответил все понимающий Радченко. — Отдохни дня три. Ты их, Иван Федорович, вполне заслужил.

— Вы меня не поняли, — твердо возразил Геннадию Никифоровичу Воловцов. — Мне нужен полноценный отпуск. На месяц. А скорее, даже на два…

Председатель уголовного Департамента округлил глаза:

— А может, вы еще бессрочный отпуск попросите?

— Бессрочный? — удивленно посмотрел на него Воловцов. — Гм…

— Бессрочный, — подтвердил Геннадий Никифорович и добавил ядовито: — На годик, скажем. Ну, а что дробить-то?

— Нет, — после недолгого раздумья ответил Иван Федорович, распознав иронию начальника. — Чтобы восстановить силы, мне будет достаточно и шести недель.

— Это невозможно, — отрицательно покачал головой Радченко.

— Почему? Другие же люди ходят в отпуска? Вон, тот же судебный следователь Широбоков… Два раза уже в этом году был в отпуске, и ничего…

— Он уходил в отпуск по семейным обстоятельствам. У него тетка в Рязани была при смерти, — парировал председатель Департамента.

— Один раз — да. А второй раз что, тоже тетка? — с нескрываемым сарказмом спросил Воловцов.

— Нет, второй раз — не тетка, — ответил Радченко.

— А кто — дядька? — с прищуром посмотрел на него Иван Федорович.

— Второй раз судебный следователь Широбоков был в отпуске ровно по истечении года службы, — произнес Геннадий Никифорович и тотчас пожалел о своих словах, поскольку реакция Воловцова была вполне предсказуема.

— Года службы? — воскликнул он. — А я ведь не имел отпуска даже по истечении двух лет службы! И у меня есть тетка в Рязани. Она, может, тоже при смерти, поскольку не виделись мы уже лет пять. Потому мне крайне необходимо съездить к ней и удостовериться, что она не лежит на смертном одре и ее посиневшие губы не шепчут едва слышно: «Ванечка, племянник мой родненький, приезжай поскорее повидаться со своей старенькой тетушкой, а то, может статься, и не свидимся более на этом свете…» — У Воловцова, помимо его воли, вдруг повлажнели глаза (не иначе как тоже результат телесной и нервической усталости). — А кроме нее, милостивый государь Геннадий Никифорович, у меня и родни-то никакой больше нет, — сглотнув и едва не всхлипнув, закончил столь душещипательную фразу Иван Федорович.

Посиневшие губы тетушки Воловцова и его повлажневшие глаза, очевидно, возымели положительное воздействие на Радченко. Он вздохнул и, стараясь не встречаться взглядом с судебным следователем по наиважнейшим делам, произнес:

— Ну, а я что… Собственно, ничего. Мы ж не звери какие… Мы же понимаем, что сказать последнее «прости» иногда важнее, нежели сделать возлюбленной даме предложение руки и сердца. Но, — Радченко и не смог скрыть ехидных искорок в глазах, — наш окружной прокурор не даст тебе разрешения на отпуск.

— Да? — сухо проговорил Воловцов. — Ну, это мы еще посмотрим. Я сам к нему схожу…

— Ага, Иван Федорович, — язвительно усмехнулся Радченко, — сходи…

Кабинет окружного прокурора Московской Судебной палаты, действительного статского советника Владимира Александровича Завадского был много больше кабинета Радченко. Иван Федорович всегда чувствовал себя в нем маленьким, не больше циркового карлика, особенно когда Владимир Александрович был настроен на распеканцию. Последняя такая распеканция была устроена Воловцову не столь давно, при расследовании повторно возбужденного по указанию Сената дела о двойном убийстве в Хамовническом переулке жены и дочери известного московского гражданина Алоизия Осиповича Кара. Тогда прокурор просто метал молнии и обещал отстранить Ивана Федоровича от дела, ежели он не уложится в недельный срок. Воловцов уложился и нашел убийцу жены и старшей дочери главного пивовара Хамовнического медопивоваренного завода Алоизия Кара. После чего окружной прокурор самолично принес Ивану Федоровичу извинения, сказав, что «в последнюю нашу встречу был с вами довольно резок и, наверное, несправедлив к вам». Конфликт на этом был исчерпан. Собственно, Завадский был отличным знатоком своего дела, разбирался во всей казуистике российских законов, но вот подчиненным не доверял и предпочитал контролировать лично все дела в обоих Департаментах Судебной палаты — уголовном и гражданском. Чего, конечно, делать не успевал и оттого психовал и злился, но — невозможно объять необъятное…

Его превосходительство встретил Ивана Федоровича приветливо. Сразу предложил присесть и разговор начал сам, с похвалы по последнему делу Воловцова, связанному с серией убийств в Москве и беглым каторжником Георгием Полянским.

— Замечательно было вами все сработано, просто замечательно. — Завадский, похоже, был вполне искренен. — Связать в единый узел стародавнюю историю с убийством уездного исправника, убийства в Москве нескольких уголовников и убийство коммивояжера в Дмитрове — это стоит многого. Вы вполне заслуживаете награды, и я буду ходатайствовать о досрочном присвоении вам чина статского советника…

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — с чувством произнес Иван Федорович.

— Не стоит благодарностей, — кивнул Завадский. — Повторю: вы это вполне заслужили… У вас все ко мне?

— Прошу прощения, ваше превосходительство, но я пришел к вам вовсе не ходатайствовать о присвоении мне чина статского советника досрочно, без обязательной выслуги четырех положенных лет. — Иван Федорович даже немного расстроился, ведь из разговора с Завадским выходило, что он пришел к окружному прокурору «выпрашивать» очередной чин. По крайней мере, его приход был воспринят окружным прокурором именно таким образом…

— А зачем тогда? — с недоумением посмотрел на него действительный статский советник.

— Я уже два года не был в отпуске и хотел бы просить вашего разрешения на то, чтобы… — начал было Иван Федорович, но Завадский не дал ему договорить:

— Так вы пришли просить отпуск?

— Именно так, ваше превосходительство, — громко и отчетливо ответил Воловцов.

— Это не ко мне, Иван Федорович. У вас есть непосредственный начальник, Геннадий Никифорович Радченко. Это в его компетенции. А он что, не дает вам отпуск?

— Он ссылается на вас, Владимир Александрович, — быстро проговорил Воловцов.

— Ну, если ваш непосредственный начальник считает, что давать вам отпуск в настоящее время не представляется возможным, то, — развел руками статский советник, — что я-то тут могу поделать? Ему виднее…

— Он ничего не считает, он ссылается на вас, — попытался еще раз достучаться до прокурора судебный следователь. — Говорит, мол, как вы скажете, так и будет.

— Простите, Иван Федорович, но существует определенный порядок. Может быть, он устарел, и вы, молодые, считаете его бюрократическим пережитком, но другого порядка пока не выдумали. А порядок таков: вы подаете рапорт о предоставлении отпуска своему непосредственному начальнику, он накладывает на него резолюцию, после чего рапорт попадает на мой стол. И я, согласно имеющейся резолюции, уже принимаю решение. А без санкции Геннадия Никифоровича я решительно ничего не могу предпринять…

Это был заколдованный круг.

Поблагодарив его превосходительство за предоставленную аудиенцию, Воловцов вернулся в Департамент и отправился к своему «непосредственному начальнику». Он перехватил Радченко уже выходящим из кабинета…

— Ну, что? — ясным и чистым взглядом посмотрел на него «непосредственный начальник». — Что сказал его превосходительство господин окружной прокурор?

— Он сказал, что существует порядок, который он не вправе переступить, — начал было Иван Федорович, но Радченко вдруг заторопился:

— Прости, опаздываю на важную встречу.

Сказав это, он скорым шагом покинул свою приемную и скрылся за дверью.

— Вы куда? — только и успел крикнуть ему в спину Воловцов. Но ответа не последовало. — Куда это он? — повернулся к секретарю начальника Иван Федорович. На что тот лишь пожал плечами. — А он еще сегодня будет?

— Обещался быть…

После этих слов секретаря Иван Федорович уселся на стул и решил ждать Радченко до победного конца…

Прошел час…

Два часа…

Два часа с тремя четвертями…

«Непосредственный начальник» заявился уже после трех пополудни. Он был весел, и от него пахло женскими духами и хорошим вином.

— Ну, так как мое дельце? — с лучезарной улыбкой приветствовал его Воловцов.

— Какое дельце? — не менее лучезарно улыбнулся в ответ Геннадий Никифорович.

— А вот такое… — С этими словами судебный следователь подхватил своего «непосредственного начальника» под белы рученьки, препроводил в его кабинет и, зайдя следом, закрыл дверь на замок.

Секретарь поначалу прислушивался, ведь любопытно же, о чем говорят запирающие за собой дверь люди. Но потом надобность в этом отпала: Радченко и Воловцов разговаривали на столь повышенных тонах, что не стоило напрягать слух…

— А кто будет работать? — спрашивал Радченко. — Широбоков, что ли? Или лентяй Караваев?

— А что, заставить, что ли, вы их не можете? — решительно возражал Воловцов.

— Да какие из них работники… Затянут дело, а потом либо в архив, либо перепоручать. Тебе же, кстати…

— А зачем тогда на службе таких держите? — с удивлением спрашивал Воловцов. — Гоните их к псам! Пусть в канцеляриях бумажки перебирают…

— Это говорить только легко — «гоните»… — пробурчал Радченко. — Широбокову до двадцатилетней выслуги осталось полтора года, а у Караваева — дядя тайный советник и сенатор. Или ты этого не знаешь? Как такого погонишь? Да он сам тебя взашей погонит к такой-то матери…

— А мне-то что с того? — наседал Воловцов. Как-то незаметно он перешел на «ты». — Думаешь, после твоих слов мне легче стало?

— Вот, то-то и оно. Тебе эти проблемы — как горох по барабану. А с меня — спросят!

— Мне что, тебя пожалеть? — негодовал Воловцов.

— Не надо меня жалеть. А вот понять меня — не мешает…

— Я-то понимаю. А вот ты понять меня не хочешь…

Потом наступило недолгое молчание. Секретарь понял, что первый акт пьесы «Спор господина Радченко с господином Воловцовым» закончился. Настало время второго акта. Заключительного. Он встал со своего места и приложил ухо к двери…

— Ладно, пиши свой рапорт, — обреченно проговорил Радченко. — Даю тебе три недели.

— Шесть, — уверенно сказал Иван Федорович.

— Три недели, и ни днем больше. Иначе совсем ничего не получишь…

— Вот.

— На! — произнес Радченко после шуршания карандашом.

— Благодарю вас, Геннадий Никифорович, — перешел на «вы» Воловцов.

— Не за что, Иван Федорович.

Секретарь отскочил от двери и с быстротой молнии занял свое место, поскольку ключ в двери кабинета председателя Департамента уголовных дел дважды повернулся. Затем она открылась, и из кабинета вышел красный, как вареный рак, судебный следователь Воловцов. В руках он держал бумагу с рапортом о предоставлении ему трехнедельного отпуска. В верхнем углу рапорта ясно читалось:

«Не возражаю».

Радченко же сидел прямо на столе и вытирал носовым платком пот с шеи и щек. Как объясняться с Завадским по поводу своей разрешающей Воловцову отпуск резолюции, он еще не представлял. Словом, распеканция у Завадского намечалась нешуточная…

Глава 2

В Рязань для отдохновения мозгов, или Все образуется…

Что такое три недели отпуска?

Это двадцать один день жизни в свое удовольствие, без забот, спешки и треволнений. Пятьсот часов, которыми можно распоряжаться полностью, по личному усмотрению. А это не мало, господа… Можно пролежать все эти пятьсот часов на диване, отдыхая телом и поплевывая в потолок, можно ежедневно ходить по грибы или на рыбалку, отдыхая душой и дыша чистым воздухом. Можно пойти в театр на премьеру или в цирк на представление известного итальянского акробата, записаться в какой-нибудь клуб, к примеру, шахматный, или начать посещать танцевальные курсы. А можно уехать куда-нибудь из Москвы, как говорят, сменить обстановку, что дает наилучший отдых мозгам. Словом, в свой законный отпуск можно все…

Иван Федорович Воловцов решил сменить обстановку.

На следующий день после получения резолюции «не возражаю» на свой рапорт о предоставлении отпуска судебный следователь по наиважнейшим делам купил билет, сел в вагон второго класса и отбыл по «чугунке» в славный город Рязань, где у него и правда проживала родная тетка по отцу Феодора Силантьевна Пестрякова, в девичестве, естественно, Воловцова. Мужа, Данилу Филипповича Пестрякова, Феодора Силантьевна схоронила еще шесть лет назад, детей им Бог не послал, и жила она одна в своем домике по Астраханскому шоссе в Ямской слободе, которая уже давно входила в черту города. Рос город быстрыми темпами, особенно после того, как тринадцать лет назад был построен железнодорожный вокзал и Рязань сделалась крупным железнодорожным узлом для всей Российской империи. Шутка ли, менее чем за сорок лет, то есть всего через два неполных поколения рязанцев, число их увеличилось вдвое и достигло сорока шести тысяч человек, что весьма немало…

Вокзал Рязани встретил Воловцова шумом и суетой, мало чем отличающимися от суеты московской. Возле вокзала, недалеко от пятиглавой часовни в честь убиенного государя императора Александра Второго Освободителя, имелась извозчичья биржа, состоятельные пассажиры, которых не поджидали собственные или специально посланные к их приезду экипажи, поспешили к ней, и Иван Федорович вместе с ними.

Выбирать транспорт поудобнее и посолиднее, чем и занялись пассажиры, прибывшие первым классом, он не стал. Взял первого попавшегося лихача на рессорной пролетке с откидным верхом и, не торгуясь, согласился на два рубля с полтиною (в Москве за проезд от одного конца города в другой лихач запросил бы не менее четырех-пяти рублей).

— Это мы зараз, — весело ощерился извозчик, узнав, куда нужно ехать. — Это мы мигом! — Видно, он был доволен свалившимся на него клиентом.

Ехать пришлось вовсе не «мигом», а долго и через весь город, поскольку железнодорожный вокзал находился в Троицкой слободе, то бишь в северной части города, а тетка жила в слободе Ямской — самой южной части Рязани. Зато можно было заново познакомиться с городом, в котором Воловцов не был уже пять лет…

Лихач повернул на Московское шоссе. За несколько минут они проехали сей древний тракт, соединяющий Рязань с Москвой, пересекли Конюшенную улицу по мосточку, что по-над Павловкой-речкой, и въехали на Московскую улицу, миновав трехэтажные артиллерийские казармы рязанского гарнизона. Здесь прыть пришлось поубавить: на этой улице, хоть и весьма широкой, разного рода колесных экипажей было уже предостаточно.

Иван Федорович во все глаза смотрел по сторонам: сплошь каменные двухэтажные дома, Рязань до пожара 1837 года была деревянной, а после пожара оделась в камень. Даже тротуары вымощены не деревянными чубуками, а гранитным булыжником.

Лавки, магазины, снова лавки… Улица Московская — торговая. А вот и красавец дом купца Масленникова с нарядным лепным фасадом и башенкой-шпилем над парадным входом на углу с Никольской улицей. Говорили, что купил его Масленников у купца Юкина аж за восемьдесят тысяч, а это — сумма, которую он, Иван Федорович Воловцов, сможет скопить из своего жалованья за сто десять лет. Если, конечно, не есть и не пить, и жить лет до ста пятидесяти…

Миновали перекресток с Селезневкой. А вот и трехэтажные «Шестиротные казармы» Волховского полка, и керосиновая лавка купца Селиванова, которого молодой новоиспеченный следователь окружного суда Иван Воловцов однажды допрашивал как свидетеля по делу кражи из соседнего с лавкой дома купца Антонова двух китайских ваз общей умопомрачительной стоимостью в триста тридцать тысяч рублей серебром. Проехав Базарную площадь и оставив по левую руку Александро-Невскую часовню, похожую на маленькую церковь, свернули на Почтовую улицу. Квартал, и поворот направо, на длиннющую Астраханскую улицу, бывшую некогда частью тракта, соединяющего Москву с Астраханью. Пройдя через Ямскую площадь, где некогда стояла Ямская застава и заканчивался город, Астраханская улица разветвлялась на Касимовское шоссе — главную улицу слободы Ямская-Касимовка и на Астраханское шоссе — главную улицу Ямской слободы, на которой и проживала тетка Ивана Федоровича Воловцова.

Ехали по Астраханской улице долго. Во-первых, протяженностью она более версты, а во-вторых — как-никак центральная улица города, и на ней есть что посмотреть…

Перво-наперво миновали монументальное здание Дворянского собрания с колонным портиком и трехэтажный угловой корпус лучшего в городе заведения гостиничного типа, содержали которое обрусевшие немцы Штейерты. Здесь, если бы с теткой Воловцову показалось неуютно или же если бы он почувствовал ее недовольство, связанное с его приездом, и намеревался остановиться Иван Федорович.

Проехали по мосту через тиноватую речку Лыбедь, что делила город на две части: Московскую и Астраханскую, и миновали классическое двухэтажное здание Первой мужской гимназии. Почему классическое? Да потому, что точно такое же здание, построенное под Первую в городе гимназию, имели Казань, Нижний Новгород и Тверь. Затем проехали мимо корпуса мужской прогимназии и частной гимназии Радушкевича.

А вот и приземистый двухэтажный «банковский дом», где находились филиалы Торгового и Русского торгово-промышленных банков. Вся купеческая Рязань — тут, не извольте беспокоиться…

Через квартал — отделения Дворянского и Крестьянского земельных банков. За ссудой под залог земли — пожалуйте сюда, в двухэтажный особняк с парадным фасадом и башенкой-куполом. В бытность свою в Рязани Воловцов никогда не бывал в этом здании: и закладывать было нечего, и ссуду брать не под что. А вот угловое двухэтажное здание Окружного суда, что они проехали ранее, Ивану Федоровичу очень даже знакомо, его Воловцов посещал исправно в течение четырех лет своей службы судебным следователем у окружного прокурора Рязани коллежского советника Александра Александровича Воронина. А теперь он и сам коллежский советник, которому до статского советника, ежели его превосходительство прокурор Московской Судебной палаты слово свое сдержит, — рукой подать.

Купеческие особняки с каменным первым этажом, отданным под лавки и склады, ухоженные мещанские домики с квартирами под наем, околоточный полицейский участок, Пожарный двор с каланчой и казармами и, наконец, каменные столбы-башенки старой Ямской заставы, говорящие о том, что, собственно, город кончился, и началась Ямская слобода.

Нет, это была не та слобода с ямскими хибарками, в которых ютилось многочисленное ямщицкое семейство, кормившееся с огородов. Эта Ямская слобода лет сорок как канула в Лету… Теперь это была слобода купеческих и мещанских домов, часто в два этажа, со своею Николо-Ямской церковью в просторечии, и церковью во имя Святого Николая Чудотворца в официальном обращении.

Знатная церковь. Одна из лучших по красоте и убранству во всей Рязани, чем слободчане весьма гордились. В этом Воловцов снова смог убедиться, когда они проехали мимо нее. Купола церкви и колокольни были видны даже с Оки-реки, не говоря уж о Трубеже…

А вот и дом Феодоры Силантьевны Пестряковой.

Все, приехали…

— Ты? — Тетка аж всплеснула руками от неожиданности, когда Воловцов открыл калитку и вошел во двор, где Феодора Силантьевна копошилась по хозяйству.

— Я, — заулыбался Иван Федорович, довольный произведенным эффектом неожиданности, не вызвавшим, однако, у тетушки даже самого малозаметного недовольства. — Что, не ждали?

— Ты бы хоть написал, предупредил, телеграмму бы послал, — пропустила мимо ушей это «не ждали» Феодора Силантьевна. — Я бы как-то приготовилась, что ли…

— А чего готовиться, — усмехнулся Воловцов. — Генерал, что ли, к тебе приехал… К тому же все получилось как-то быстро: получил отпуск, сел на поезд, и вот я здесь…

— А ты все больше на отца становишься похож, — после недолгого молчания заметила тетушка. — На Федора… Не женился еще?

— Нет, некогда все.

— Ты с этим «некогда» так и проходишь бобылем до седых волос, — покосилась на племянника Феодора Силантьевна. — А время, дорогой племянничек, чем ты старше, тем скорее движется. Бывает, год прошел, а тебе кажется, что пара месяцев будто бы… — произнесла она с затаенной грустью.

— Это я уже заметил, тетушка, — промолвил Иван Федорович, думая о чем-то своем. — Это верно, время для каждого возраста разную скорость имеет. Когда был мальчишкой, так сутки до того нескончаемые были, что не меньше недели длились. Потом как бы сравнялось все: сутки как сутки. А теперь скорость времени с каждым годом увеличивается. Наверное, чтоб на этом свете мы долго не задерживались, честь знали…

— А тебе рано еще о другом-то свете думать, — сказала тетка. — Тебе семьей надо обзаводиться, детей растить… Вроде была у тебя девушка… Ксенией, кажется, звали… И дело ваше с ней, по-моему, ладилось…

— Была, да сплыла, — бодрее, чем следовало бы, ответил Иван Федорович, и словно тень набежала на его лицо. Верно, та рана, что была связана с Ксенией, еще не затянулась.

Увидев, как помрачнел Ваня, Феодора Силантьевна тему Ксении развивать больше не стала. А потом спохватилась: что это она гостя с дороги на дворе держит?

Зашли в дом. За прошедшие пять лет здесь ничего не изменилось: на кухне — беленая, с солью, печь, чтобы прислонился — да не испачкался. Те же тканые коврики на чисто вымытом деревянном полу, те же занавеси на окнах, правда, изрядно выцветшие, та же железная кровать с шишечками на спинках… Это для людей время бежит. А для вещей — только идет…

— Что, ничего не изменилось за прошедшие годы? — спросила Феодора Силантьевна, заметив, как оглядывает ее жилище племянник.

— Да, похоже, не изменилось, — сказал Иван Федорович, присаживаясь на стул под ситцевой обивкой, тоже изрядно выгоревшей. — Все, как и пять лет назад…

— Пять лет! — Тетушка слегка нахмурилась и посмотрела на Воловцова: — Забыл ты совсем старуху… А ведь кроме меня, родни у тебя больше никакой и нету…

— Ну, какая ты старуха! — Иван Федорович, конечно, немного слукавил, поскольку Феодора Силантьевна и правда постарела и как-то сморщилась: стала вроде меньше ростом и посуше телом. Хотя аккурат такие вот стару… нет, пожилые женщины, и особенно живучи. — А что редко бываю, прости: служба такая. Сейчас едва отпустили.

— Вот небось ты из-за этой службы женщину свою и потерял, — снова коснулась больной темы тетушка и тут же прикусила язык: — Ты, это, прости, сама не ведаю, что говорю…

— Да нет, ты права, наверное, — произнес Иван Федорович. — Внимания я ей, конечно, уделял недостаточно. Но, тетушка, другой службы у меня нет, да и не надобно мне иной.

— А может, выбрал бы ты что-нибудь поспокойнее, чтобы и дома чаще бывать, и времени на внимание к близким чтоб доставало. Жизнь-то идет…

— Ладно, тетушка, все идет, как тому и положено быть, — махнул рукой Воловцов. — Так что, покормишь с дороги-то?

— Твоя правда, — спохватилась Феодора Силантьевна. — Одними разговорами сыт не будешь…

Через полчаса, насытившись вчерашними щами с хорошим куском мяса, Иван Федорович переоделся. Теперь, в плисовых штанах, заправленных в высокие опойковые сапоги, длиннополом, из толстого сукна, сюртуке и картузе с лаковым козырьком, он походил на щеголеватого мещанина или купчика, только-только набирающего обороты в торговом деле…

— Ты куда это намылился-то? — поинтересовалась тетка.

— К отцу, — коротко ответил Воловцов.

Рязанское кладбище, издавна прозванное Скорбященским по наличию одноименной церкви с главным престолом в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих радость», находилось аккурат между Ямской слободой и Рюминой рощей. Рощей, собственно, звалось имение дворян Рюминых, но не тех, что были родня Бестужевым, канцлерам да графам, а тех, что от крестьянина Гаврилы Васильевича Рюмина род свой вели. Был Гаврила некогда простым половым в рязанском кабаке. Поднялся он на чаевых, на которые не скупились подгулявшие купцы. Водки Гаврила не пил, не то что его дед, коего и прозвали Рюмой за его пристрастие к вину. Прозвище намертво прикрепилось к этому крестьянскому роду и в середине восемнадцатого века стало родовой фамилией.

Гаврила Рюмин деньгу копил, стал брать питейные откупы, на чем и нажил огромное состояние. Не забывал он и своих земляков: то денег на новый алтарь для церкви пожертвует, то богадельне вспомоществование окажет, то дороги на свои средства замостит, за что ему от государя императора чины да ордена перепадали. А потом подал Гаврила Васильевич на имя государя прошение о даровании ему и сыновьям его титула дворянского, поскольку с чинами да орденами право у него такое заимелось. Покуда разрешения ждал — купил между делом в восемьсот седьмом году у наследников статского советника Вердеревского загородную усадьбу с лесом, прудами и мельницей и занялся ее обустройством: построил новый господский дом, флигель для гостей, похожий на сказочный терем, соединенный с главным домом крытым проходом, заложил парк с беседками и оранжереями, облагородил все три пруда. В парк, или Рюмину рощу, как стали звать ее горожане, вход был свободным, и рязанская публика нашла себе тут место отдыха от городской суеты…

Долгожданный дворянский титул с занесением в разрядную книгу рязанского дворянства и герб Гаврила Васильевич от Благословенного государя императора Александра Павловича вскоре получил. Загордился, конечно, не без того, но работать по части купеческой продолжал денно и нощно, чего и требовал от четверых своих сыновей. А тем уже зазорно купеческим ремеслом заниматься: как-никак — потомственные дворяне. И стали они от строгого батюшки да обязанностей многих «ноги делать»: старший в Санкт-Петербург подался, средний — на военную службу поступил, младший, так тот ранее всех в Москву уехал в университетах учиться. Остался на хозяйстве один Николай Гаврилович. Именно он и принимал у себя в восемьсот тридцать седьмом году наследника-цесаревича Александра Николаевича…

Но вот когда Гаврила Васильевич Рюмин отдал Богу душу, съехал из Рюминой рощи и Николай Гаврилович. Шутка ли, такое огромное хозяйство в порядке содержать. Одной дворни полтораста человек, а ведь их всех кормить надобно, а у них еще семьи… А парк? А оранжереи с плодовыми садами? А пруды, кои надлежало чистить? А людские избы, рабочие казармы, скотный двор, амбары, сенники, конюшни? А полотняная фабрика, будь она неладна? А господский дом о сорока комнатах и деревянный гостевой флигель?

Посему забрал Николай Гаврилович свою семью и подался в Москву, благо имелся и там у рязанских дворян Рюминых большой двухэтажный дом на Воздвиженке недалеко от Крестовоздвиженского монастыря, купленный у князей Волконских и известный на Москве как «Дом Болконских» из «Войны и мира» графа Толстого.

Когда Ваня Воловцов с пацанами ходили ставить морды на карасей и линей на пруд в Рюминой роще, что стоял за оранжереями и имел прямо посередине, на островке, затейливую беседку в китайском стиле, имение это было уже в запустении: ухаживать-то без хозяев стало некому. Три рощицы — березовая, дубовая и осиновая, в которые можно было попасть по мосточку, перекинутому через глубокий овраг, заросли колючим кустарником и травой. Но по-прежнему поражали своими размерами три пихты в парке, что прилегал к господскому дому…

Идти к кладбищу самым коротким путем надлежало через огороды, принадлежащие жителям Ямской слободы. Стоял октябрь, полевые работы, собственно, были закончены, и по пути к кладбищу Воловцов встретил всего несколько человек, которые долго провожали его взглядами: по одежке вроде свой, рязанский, а вот кто таков — неведомо.

Воспоминания детства оставили Ивана Федоровича, как только он ступил за ограду Скорбященского кладбища. Тишина. Шуршат опавшие кленовые листья под ногами. Памятники с надгробными эпитафиями. Мрамор, гранит, медь. Здоровенные дубовые кресты с медными табличками, которые уже трудно прочесть. Часовенка над могилой рязанского дворянина Николая Казначеева. Батюшка Воловцова и братья Казначеевы, Николай и Трофим, были хорошими знакомыми, часто встречались в Дворянском собрании, когда отец Ивана Федоровича, получив чин титулярного советника, сделался личным дворянином без права передачи дворянского титула по наследству. Служил он мировым судьей по решению Рязанской городской Думы вплоть до упразднения в восемьсот восемьдесят девятом году всего института мировых судей. Оставшись без дела, как это часто бывает, быстро начал сдавать и помер тихо и безмятежно во сне, что указывало на чистоту совести и души. Если душа и совесть, конечно, не есть единая суть с двумя разными названиями.

А вот и могила отца. Ухоженная и чистенькая, очевидно, Феодора Силантьевна была тут совсем недавно и тщательно прибрала ее.

«Ну, что, здравствуй, отец. Когда ты умер, я еще учился на юридическом факультете. Но ты уже знал, что я пойду по твоим стопам, о чем сейчас тебе и докладываю. Кстати, два дела, мною раскрытые, говорят, будут включены в один из справочников по юриспруденции. В общем, пока я тебя не подвел и, надеюсь, не подведу и в дальнейшем… С Ксенией мы расстались, и в том моя вина: надо было держать ее железной хваткой, чего я не смог сделать. А может, и не хотел. Ибо если женщину нужно удерживать подле себя, то, верно, следует задаться вопросом: а нужна ли такая женщина?

Что еще… Несколько дней назад я убил человека. Его имя — Георгий Николаевич Полянский. Лет десять назад я вел его дело об убийстве уездного исправника Полубатько. Этот Полубатько, из-за ревности к их общей любовнице, засадил его в арестантское отделение, обвинив в укрывательстве краденой лошади. А Полянский ни сном ни духом не ведал, что лошадь, которую оставил ему его товарищ на время отъезда из села, — краденая. Словом, отбыл Георгий Николаевич Полянский за чужую вину, ни за что ни про что, полтора года. Вышел озлобленный и решил исправнику отомстить. Подкараулил Полубатько у этой их общей женщины и убил ударом в висок кастетом с шипом. Через какое-то время его взяли, и суд присяжных вынес решение: приговорил его к бессрочной каторге. А он вскоре сбежал и добрался до Москвы. Влился на Хитровке в воровское сообщество и стал по указке убивать неугодных для этого сообщества людей за деньги. То бишь сделался наемным „мокрушником“. Когда на его счету было уже несколько душ, он выследил, еще в Москве, коммивояжера Стасько, приехал на одном с ним поезде в город Дмитров и убил его, опять-таки ударом кастета с шипом в висок, завладев деньгами и частью самого дорогого товара, что имел при себе коммивояжер.

Мне поручили расследование этого дела. Я нашел преступника, узнал его имя, но, поскольку знал его в лицо, был взят на его задержание. Когда он оказал сопротивление и побежал, я выстрелил в него. И убил. Я знаю, что иного выхода у меня не было, иначе Полянский попросту ушел бы, но на душе у меня нехорошо, отец. Прямо скажу, скверно! Все же человек, хоть и профессиональный убийца. Вот, выпросил после этого дела отпуск…

Сейчас я гощу у тетки, твоей сестры. Да ты это, верно, знаешь, ведь вам оттуда все видно… Устал что-то я, отец. И ты, надо полагать, уставал, только никогда не показывал виду. Наверное, ты был сильнее меня…»

Где-то в кронах деревьев прошелестел пожелтелыми листьями ветер. Легкое дуновение коснулось щеки Воловцова, будто кто-то провел по ней мягкой ладонью.

Может, это Федор Силантьевич так ответил на мысли сына, обращенные к нему?

С кладбища Иван Федорович возвратился задумчивым и все трогал щеку, которой коснулся на кладбище своим дуновением ветер. Тетка, искоса посматривая на племянника, не лезла с вопросами: понимала, когда человека одолевают думы, нет места праздным словам.

Ночью Ивану Федоровичу приснился отец. Он сидел на табурете на тетушкиной кухне и ласково смотрел на него, Ивана Воловцова. Сидел и молчал, только глаза его говорили ласково: «Ничего, Ваня. Все образуется. Ничего… Я всегда рядом».

Глава 3

Несчастный случай, убийство? или Заключение доктора Живаго

Его разбудил запах дыма. Он вначале не понял, откуда тянет, и, обеспокоенный, быстро поднялся и прошелся по дому. Нет, в доме вроде все в порядке, и дымом тянуло с улицы. Видно, в открытую форточку.

Тетки дома не было, спросить, откуда дым, не у кого. Одевшись, Иван Федорович вышел во двор и увидел, что возле соседнего двухэтажного особняка толпится народ, а из разбитого окна на втором этаже буквально валит дым.

Времени было всего седьмой час утра, однако в Ямской слободе всегда вставали рано, так что ничего удивительного в том, что возле особняка скопилось уже десятка полтора людей. Когда Воловцов через боковую калитку прошел во двор особняка, со стороны улицы к дому подходил крепкого вида околоточный надзиратель с молодым парнем придурковатого вида. Недовольный таким количеством зевак, надзиратель в сопровождении парня вошел в дом и закрыл за собой дверь: нечего, мол, посторонним там делать.

Тетка тоже была здесь. Увидев ее, Иван Федорович подошел ближе и спросил:

— А что стряслось?

Феодора Силантьевна посмотрела на племянника полными слез глазами и ответила:

— Марья Степановна, товарка моя, заживо сгорела.

— Как это — заживо? — удивился Воловцов.

— Как-как, — встряла в разговор женщина с колючими глазами, чуть помладше тетки Ивана Федоровича. — Керосином облилась, вот и сгорела до самых черных угольев.

— Так-таки до самых угольев? — спросил чей-то женский голос.

— Говорят, да…

— Сама, что ли, она облилась? — послышался мужской голос сбоку.

— Может, и сама, — ядовито отозвался другой мужчина. — От такой жизни запросто можно самосожжечься…

— От какой такой? — огрызнулись на него.

— И правда, чем у Кокошиной жизнь была плоха? Комнаты сдавала внаем, ничего не делала, а денежки капали, — громогласно и едва не басом произнесла высокая женщина с усиками в уголках губ. — Чего от такой жизни самосжигаться-то? Всем бы так!

— Вшяко в шисни быфает, — глубокомысленно заметил беззубый сухонький старичок и философски покачал головой: — На то она и шиснь…

— А и верно, — сказала молодка с малым дитем на руках. — От внутренней сумятицы запросто можно руки на себя наложить.

— Оно и видно, как ты вся испереживалась-то, — ехидно заметила женщина с колючими глазами. — Вон, у тя второе дите уже, и все они, поди, неизвестно от кого…

— Как это неизвестно?! — вскричала молодуха. — Все — от мужа мово, законного, венчанного.

— Ага, венчанного, рассказывай… — зло парировала колючеглазая. — А то мы не ведаем, как ты в прошлом годе шашни крутила то с Колькой-пожарным, то с дворником Ефимкой.

— Какой Колька, какой Ефимка! — поперла прямо с дитем на колючеглазую молодка. — Да я щас тебе за слова таковские зенки бесстыжие твои выцарапаю!

— Чево? Это у меня зенки бесстыжие?! Да ты сама стыд весь давно растеряла в мужиковых-то постелях… — Поднявшись на носки, женщина с колючими глазами выкрикнула так, чтобы все слышали: — Курва слободская!

Явно затевалась бабья драка — мероприятие, жалости не знающее и в последствиях непредсказуемое…

— Так ведь грех это, самосжигаться-то! Это ж все равно что повеситься, — услышал Воловцов из другой группы любопытствующих, собравшихся возле особняка Марьи Степановны Кокошиной. — Или утопиться…

— Не-е, это хужее…

— Верно. И страшнее…

— А может, она случайно облилась керосином. И воспламенилась… — задумчиво проговорила молчавшая до того средних лет женщина.

— Да, говорят, лампу заправляла незатушенную и облилась случайно. А огонь на нее и перекинулся. Старая все же была, подслеповатая, растерялась. А может, сомлела от угарного газу. Вот и сгорела заживо…

— Да какая старая, пятьдесят восемь годков всего ей было! — продолжала возмущаться женщина с колючими глазами.

— А кто говорит про лампу? — снова послышался ядовитый мужской голос. — Небось все сплетни бабьи…

— Ничего и не сплетни, — теперь уже полным басом произнесла высокая женщина с усиками. — Это Наташка-поденщица сказала. Видела она лампу эту. И что сталось с Марьей Степановной — тоже своими глазами видела…

— Тоже мне, знаток авторитетный нашелся — Наташка-поденщица. Видела, вишь ли, она. Да ни хрена она не видела…

— Да нет, сосед, сказывают, что и правда видела. Она ж вместе с Ефимкой и этим здоровущим городовым в комнаты-то кокошинские входила. Вот бы тоже глянуть на угольки-то, что от Марьи Кокошиной осталися…

— Да что вы такое говорите, побойтесь Бога!

— А что? Ее уж не вернешь… И ей теперя все равно: смотрит кто на нее иль не смотрит…

— Послушай, Вань, — просяще посмотрела на племянника тетка, — ты бы сходил туда, разузнал бы все, что там случилось. Марьюшка мне подругой лучшей была, да и у нее никого ближе меня не было. Сын ейный в Петербурге служит, муж помер давно… Сходи, а? А то одни сплетни, неясно ничего…

— Ну, тетушка. Чуть позже ты все узнаешь, — не очень твердо ответил Воловцов.

— Да когда — чуть позже-то? Полицейские ничего не скажут, не положено им такое говорить, — возразила тетушка.

— На суде все узнаешь, — отвел глаза в сторону Иван Федорович.

— На суде?! — ахнула Феодора Силантьевна. — А сколь его ждать, ты знаешь? Полгода? Год? Ну, сходи, Ваня. Тебя же пустят…

Воловцов покорно опустил голову: худо, когда помирают близкие. Да еще так, живьем в огне. А может, не живьем? Может, сначала укокошили старушку, а потом подожгли, дабы замести следы?

В нем проснулось любопытство следователя, мозг заработал в привычном режиме. Он знал, что если войдет в особняк и увидит место происшествия, то уже не сможет оставаться безучастным. И начнет свое следствие. Ну, вот, отдохнул от службы, называется…

Иван Федорович начал медленно пробираться к двери особняка. Открыв ее, он столкнулся нос к носу с городовым, и тот хмуро спросил:

— Чего тебе?

— Мне хотелось бы, сударь, взглянуть на место происшествия, — вежливо произнес Воловцов.

— Не велено, — услышал он в ответ.

— А кем, смею поинтересоваться, не велено? — продолжал излучать вежливость и спокойствие Иван Федорович. — Не смогли бы вы назвать его чин, должность и имя?

Городовой с некоторым сомнением посмотрел на Воловцова и, не решившись прогнать взашей столь воспитанного и явно не местного господина (черт их разберешь, приезжих этих, кто они такие на самом деле), ответил внятно и четко:

— Никого не велено пущать их благородием коллежским секретарем, полицейским околоточным надзирателем господином Петуховым Павлом Викторовичем.

— Тогда скажи ему, — так же четко и внятно заговорил Воловцов, — что его высокоблагородие коллежский советник, судебный следователь по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты господин Воловцов Иван Федорович желает осмотреть место происшествия и просит господина околоточного надзирателя предоставить ему эту возможность немедленно… Выполнять! — неожиданно рявкнул начальственным тоном Иван Федорович, и городовой, вздрогнув от окрика, побежал по ступеням на второй этаж. Буквально через несколько мгновений он, перегнувшись через перила лестничного ограждения, громко крикнул Воловцову:

— Эй, господин! Проходите, можно!

Околоточный надзиратель Петухов был явно разочарован. Он, верно, намеревался увидеть статского подполковника в вицмундире или мундирном сюртуке с галунами, а увидел мужчину в рубахе навыпуск и плисовых штанах, заправленных в опойковые сапоги.

— Гм, — произнес околоточный, оглядев одежду Воловцова и остановив внимание на плисовых штанах. — А разрешите, господин… э-э…

— Воловцов, — подсказал Иван Федорович с едва заметной улыбкой.

— …господин Воловцов, взглянуть на ваши документы?

— Да у меня их нет с собой… Я… сосед погибшей, к тетке приехал, в ее доме живу. На дым выбежал, как был… Но если для вас это принципиально важно, я могу сходить и принести все необходимые бумаги.

Околоточный посмотрел на Воловцова и встретился с ним взглядом. Какое-то время они смотрели друг на друга. Что высмотрел в этих глазах Иван Федорович, одному Богу известно, а вот Петухов, верно, что-то такое высмотрел, поскольку, отведя взор, нехотя буркнул:

— Не стоит… Проходите, смотрите, что вам надо, коли желание таковое имеете…

Судебный следователь вошел в дом, прошел через прихожую, внимательно все в ней осмотрев, и направился в комнату. Пахло гарью и дымом, хотя огонь был уже потушен.

Хозяйская комната была средних размеров и мебели имела немного. Письменный стол с двумя тумбами, кресло у стола, напольные часы в деревянном футляре с потрескавшимся на нем лаком и какое-то кривое деревце в большом горшке, похожем на средних размеров бочонок. В углу, возле окна, за большой ширмой в выгоревших цветочках, стояла высокая железная кровать, расправленная, но не смятая. Рядом — небольшая тумбочка с раскрытой посередине книгой. Еще имелся стул с шерстяной, аккуратно расправленной кофточкой на спинке, небольшое трюмо с зеркалом и дубовый комод с потрескавшимся лаковым покрытием. Одно из двух небольших окон было разбито: видимо, это сделал городовой или околоточный, дабы самим не задохнуться в дыму.

Возле стола, ногами к входной двери, лежала владелица дома Марья Степановна Кокошина. Ее правая рука была согнута над лицом, словно она пыталась от чего-то или кого-то прикрыться. Впрочем, то, что от нее осталось, рукою и лицом можно было назвать с большой натяжкой: вся верхняя часть тела настолько обгорела, что и правда более представляла собой уголья, нежели части тела. Такого Воловцов, довольно насмотревшийся в своей жизни всякого, в том числе и трупов, еще не видывал. А вот нижняя часть бедной женщины оказалась совершенно не тронутой…

На столе, прямо над трупом Кокошиной, лежали пустая бутылка из-под керосина и опрокинутая столовая лампа, очевидно, и послужившая источником случившейся беды.

— Кто первый увидел или почувствовал дым из комнаты хозяйки? — спросил Иван Федорович, обращаясь одновременно к городовому и околоточному надзирателю.

— Дворник Ефимка, — первым ответил городовой.

— Это он вас вызвал? — продолжая осматривать труп, задал новый вопрос Воловцов уже конкретно городовому.

— Так точно, — последовал ответ.

— А вас? — Иван Федорович посмотрел на Петухова.

— Что — меня? — сморгнул околоточный надзиратель.

— Вас кто сюда вызвал?

— Тоже дворник…

— Вы дознание с ним уже провели?

— Формально не успел еще, а так, опросил, конечно. На словах. — Ивану Федоровичу показалось, что Петухов слегка оправдывается. — Он на кухне сидит. Вместе с жиличкой Натальей Квасниковой.

— А она вам зачем? — поинтересовался Воловцов.

— Так дворник, как только дым учуял, к ней постучал во флигель. Потом они вместе стали к Кокошиной стучаться. Это Квасникова дворника в участок послала, — вмешался в разговор городовой.

— А он что, сам не мог об этом догадаться? — глядя на городового, спросил Иван Федорович.

— Получается, что не мог, — ответил городовой. — А может, растерялся. Он немного того, — полицейский сделал неопределенный жест рукой. — Сами скоро увидите…

— А с этой Квасниковой вы тоже не успели провести дознание? — искоса посмотрел на околоточного надзирателя Воловцов.

— Не успел, — угрюмо подтвердил тот.

— Но — собираетесь провести? Я так понимаю?

— Собираюсь, — кивнул околоточный.

— А вы мне разрешите присутствовать на ваших дознаниях?

— Ну, это…

— Благодарю вас, — быстро произнес Иван Федорович, не дав договорить Петухову. — Кстати, — обратился он уже к обоим полицейским, — а скоро прибудут врач и судебный следователь?

— За врачом послали, а… судебный следователь… зачем? — удивился Петухов.

— Согласно Высочайшему повелению от первого июля одна тысяча восемьсот шестидесятого года, производством следственных действий занимаются сугубо судебные следователи. Полицейским чинам разрешено лишь проводить дознание с целью выявления подозреваемых в преступлении и снимать с них показания. Вам разве это не известно? — придав голосу официальные нотки, пояснил Иван Федорович.

— Известно, господин Воловцов, однако подозреваемых в этом деле нет и быть не может. Я практически уже раскрыл это дело, — не без гордости произнес Петухов и даже картинно выставил ногу вперед. — Это обыкновенный несчастный случай… Ну, правда, не совсем обыкновенный, — поправился он, — но, вне всякого сомнения, несчастный случай. Поэтому вмешательство судебного следователя, как и ваше тоже, — подчеркнул он, — я считаю неуместным. Чего тут, позвольте вас спросить, расследовать, когда и так все понятно…

— Вот как? — усмехнулся Воловцов. — Вам все понятно? А не изволите ли объяснить мне, господин околоточный надзиратель, на каком таком основании вы построили свое заключение, что перед нами — несчастный случай?

— Да это же очевидно, — довольный, что утрет нос московскому следователю, заявил Петухов. — Пожилая женщина заправляла на столе лампу керосином. Лампу потушить она забыла. Потом нечаянно опрокинула ее на себя, а вылившийся керосин, естественно, вспыхнул. Все произошло чрезвычайно быстро и неожиданно, старушка, мгновенно охваченная пламенем, лишилась чувств, не успев выбежать из комнаты или позвать на помощь. А может, и звала, так стены-то здесь — о-го-го, какие толстенные. И жильцов на втором этаже, кроме нее, нету. — Околоточный закончил говорить и победоносно взглянул на Воловцова: — Чего ж тут может быть непонятного, сударь? К тому же входная дверь в квартиру и, что самое главное, дверь из прихожей в жилую комнату, где произошло несчастье, были заперты изнутри. Это вам в любое время подтвердят дворник Ефимка, жиличка Квасникова и городовой Еременко (городовой при этих словах согласно кивнул). Входная дверь была заперта на английский замок, дверь в комнату — на накидной крюк. Окна тоже были наглухо закрыты. Так что все предельно ясно…

— Да здесь все как раз и не ясно, — в глубокой задумчивости промолвил Иван Федорович. — Вы посмотрите внимательнее. Видите, половые доски возле трупа прогорели насквозь?

— Ну и что? — недоуменно посмотрел на него околоточный надзиратель.

— Как «ну и что»? — едва не возмутился Иван Федорович, подошел к трупу и наступил на прогорелую доску. Доска даже не хрустнула, а мягко подалась под сапогом Воловцова, и нога его провалилась между половицами по щиколотку. — Это ж сколько надо керосина, чтобы пол так выгорел?

— Дерево — материал горючий, — небрежно заметил околоточный, которого ничуть не тронули слова заезжего судебного следователя и уж тем более не заставили изменить собственное мнение.

— Хорошо, — согласился Воловцов. — Доски — материал горючий. А человеческое тело? Посмотрите, как обгорело тело. Ведь и правда до угольев. Она что, не пролила, а вылила на себя керосин, что ли? И не содержимое лампы, а минимум целую бутылку. Как можно пролить на себя и керосин из лампы, и керосин из бутылки аж до самой последней капли? Причем пролить на голову, руки и грудь?

— Ну, возможно, это какая-то форма самоубийства, — нетвердо произнес Петухов.

— Ага, теперь у вас новая версия: уже не несчастный случай, а самоубийство? — с едкой иронией проговорил Иван Федорович.

— А что, такого не может быть в принципе?

— В принципе — может. Но вот еще на что обратите внимание… Лицо и грудь у Кокошиной обгорели напрочь. А вот нижняя часть, от пояса до пят, — совершенно не тронута огнем. Абсолютно не тронута… Как вы это объясните? — Воловцов не стал дожидаться ответа околоточного надзирателя и продолжил: — Если принять вашу первую версию — что это просто несчастный случай, как могла бедная женщина опрокинуть на себя лампу с керосином или бутылку так, чтобы облить себе лицо и грудь? Ведь когда мы случайно обливаемся чем-либо, скажем, чаем или вином, то, в первую очередь, обливаем что? — Он вдруг обернулся к городовому и вопросительно посмотрел на него.

Городовой Еременко, думая, что вопрос московского судебного следователя обращен конкретно к нему, четко ответил:

— Ляжки и… это самое место, — показал он на самый низ живота.

— Верно! — Иван Федорович одобрительно посмотрел на Еременко и снова повернулся к околоточному надзирателю: — Мы обливаем себе брюки и выглядим, будто сходили по малой нужде прямо в штаны. В крайнем случае, если сидим близко к столу, мы обливаем себе живот и нижнюю часть груди. Но не ключицы, заметьте, не руки, не шею, и тем паче не лицо. Далее. — Воловцов сделал эффектную паузу и метнул острый взгляд на Петухова: — Если принять вашу вторую версию, которая подразумевает самоубийство посредством обливания себя керосином и затем поджигания, то тогда как вы объясните столь аккуратное положение тела? Смотрите, на ее юбке даже нет складок. Как она могла так аккуратно упасть, пылая в огне, чтобы на юбке не образовалось ни единой складочки? Да и положение тела очень спокойное, будто она собралась просто полежать на спине и отдохнуть. Мне всегда казалось, что если сжигаемый человек не привязан к столбу и не сидит на колу, то он мечется, бежит куда-то, катается по полу, орет, машет руками, пытаясь сбить пламя, ведь это страшно больно… Вы пытаетесь мне возразить? — заметил некоторое нетерпение Петухова Иван Федорович. — Хотите сказать, что она могла вначале лечь, а потом облить себя керосином и зажечься?

— Именно так, — успел вставить фразу в сделанную Воловцовым паузу околоточный надзиратель.

— Ну, и как вы это себе представляете? Старушка Кокошина ложится на пол, разглаживает юбку, чтобы было все пристойно и аккуратно, потом обливается керосином и зажигается? И лежит неподвижно, стиснув от боли зубы и боясь пошевелиться, дабы не испортить свой облик и не помять юбку? Но это же абсурд!

— Да-а, что-то тут не та-а-ак, — глубокомысленно протянул городовой, став после ответа Воловцову явным его союзником.

— Ты еще тут будешь свои заключения строить, — едва не прошипел Петухов, не собирающийся сдаваться.

— Виноват! — вытянулся городовой.

— Допустим… Только допустим, что вы правы: здесь было совершено преступление, — стараясь быть уверенным и спокойным, произнес околоточный надзиратель. — Но как преступник вошел к старухе? Ведь все в один голос твердят, что она никому из незнакомых ей людей дверей никогда не открывает. И главное, как он вышел, если окна были наглухо затворены, а дверь закрыта изнутри?

— А вот это хороший вопрос, — уже примирительным тоном произнес Иван Федорович. — Знаете, у меня недавно было дело, когда вот так же труп находился в запертой комнате, окна не открывались, а преступление было явно налицо: от сильного удара кастетом имелась рана на голове, были следы удушения и похищение денег и дорогого товара. Потом оказалось, что вторая дверь, которая вела из комнаты убиенного в комнату хозяев, наглухо, как поначалу казалось, забитая гвоздями, не так уж и крепко забита. И при достаточно сильном нажатии на нее в двери образовывалась щель, куда после свершения преступного деяния и пролез преступник. Может, и здесь есть какой-нибудь нюанс?

— Ну, здесь, положим, никакой второй двери, как видите, нет, — развел руками Петухов. — Окно разбил городовой Еременко, поскольку в комнате стоял дым несусветный, и нельзя было дышать. Какие тут, простите, могут быть… нюансы?

— Видите ли, нюансы могут быть в любом деле, — наставительным тоном ответил Воловцов. — Вы должны бы это знать не хуже меня… Да, кстати, а вы не выяснили, не пропало ли чего из вещей старушки? Деньги, украшения, предметы быта…

— А как это узнать, если она никого к себе не пускала? — отозвался на вопрос Воловцова городовой Еременко, поскольку околоточный надзиратель промолчал.

— Но у нее есть сын, — заметил Иван Федорович.

— Откуда вы знаете? — удивился Еременко.

— Знаю. Его-то она к себе пускала, надо полагать. Он наверняка может определить, не пропало ли чего из вещей его матушки. И если что-либо пропало, то совершение преступления неизвестным покуда нам лицом, несомненно, имеет место быть, не так ли, господа?

— Сына Кокошиной мы, конечно, вызовем, — согласился Петухов, — телеграммой. И ваши доводы, господин судебный следователь, вполне убедительны. И все же, сударь, позвольте мне остаться при своем мнении. Я уверен, что это несчастный случай. Нет никаких мотивов ее убивать. Жила она бедно, в роскоши не купалась. Да и какие деньги могут быть у таких старух? Разве что оплата за наем комнат в ее доме?

— Не скажи-ите, господин околоточный надзиратель, — протянул Иван Федорович, категорически не согласный и с этим утверждением Петухова. — У таких вот «божьих одуванчиков» как раз и имеется заветная кубышка со златом-серебром. Только они об этом не кричат на каждом углу, а хранят свои сбережения в строжайшей тайне, никому не показывая и, уж конечно, никого к этой кубышке не допуская…

— До приезда ее сына мы не можем утверждать этого наверняка, — покачал головой Петухов.

— Вот тут я решительно и полностью согласен с вами, — произнес Воловцов вполне искренне.

— А знаете что? — Околоточный даже слегка порозовел от пришедшей вдруг в его голову дерзкой мысли. — Я готов заключить с вами пари, что судебный врач, который, очевидно, скоро прибудет, не найдет никаких телесных повреждений на теле Кокошиной, которые могли бы привести к смерти, после чего, как вы полагаете, ее облили керосином и подожгли. Более того, он будет констатировать в своем медицинском заключении, что смерть произошла от ожогов, не совместимых с жизнью. Вы как? — задорно посмотрел он на Ивана Федоровича. — Принимаете мое предложение?

— Принимаю! — ответил Воловцов, и они пожали друг другу руки. — Ладно, господа, небось дворник Ефимка и жиличка Квасникова заждались нас. Кстати, а почему дворника все зовут Ефимка? Он что, мальчик совсем?

— Да нет… ему, чай, восемнадцать уже стукнуло. Просто я же вам говорил, что он, таво, — и городовой сделал неопределенный жест рукой.

— Ладно, поглядим… — кивнул Иван Федорович. — Давайте с него и начнем…

Они прошли на кухню, где дожидались полицейского дознания Ефимка и жиличка из флигеля Наталья. Ефимка был безмятежен. Нежный розовый румянец покрывал его пухловатые щеки. Наталья, напротив, сидела хмурая и нервически перебирала пальцами подол короткого передника.

— Здравствуйте, — поздоровался со свидетелями Воловцов. — Вы — Наталья Квасникова? — спросил он девушку.

— Да. — Она подняла на Ивана Федоровича печальные глаза и встала.

— Пройдите, пожалуйста, с господином городовым в коридор, — сказал ей Воловцов. — Мы сначала побеседуем с господином дворником, а затем с вами. Не возражаете?

— Нет, — удивленная таким обходительным отношением незнакомого мужчины в рубахе навыпуск и плисовых штанах, заправленных в сапоги, ответила Наталья.

— Вот и славно. Городовой, проводите барышню…

Квасникова послушно вышла из кухни. Следом за ней вышел городовой. Когда двери за ними закрылись, Наталья спросила:

— Это кто?

На что городовой Еременко закатил глаза и серьезно ответил:

— У-у, не спрашивай. Господин судебный следователь. Из самой Москвы будет…

Воловцов присел в уголок, предоставив Петухову сесть за стол, и предложил:

— Прошу вас, начинайте…

Околоточный надзиратель, уже понявший, что он тут не главный, кивнул головой и, жестом указав Ефимке сесть на стул, что стоял против стола, достал из кожаной планшетки бумагу и карандаш.

— Итак, производится дознание дворника дома покойной ныне Марьи Степановны Кокошиной, — официальным тоном произнес он, что было правильно, поскольку настраивало допрашиваемого не на дружескую беседу, но на ответственный и серьезный разговор, имеющий важные последствия. — Ваше полное имя-отчество-фамилия?

— Ефимкой меня зовут, — ответил дворник.

— Это имя, — терпеливо произнес Петухов. — А как зовут вашего отца?

— У меня нет отца, — шмыгнул носом Ефимка, и глаза его наполнились слезами. — Помер он.

— Хорошо. Как…

— Чего ж хорошего, коли помер-то? — посмотрел на околоточного надзирателя Ефимка глазами теленка. — Жа-алко же…

— Я понимаю, что жалко, — сказал Петухов. — Но ничего не поделаешь — люди умирают.

— А как умер ваш батюшка? — подал голос из своего угла Воловцов.

— Его лесами задавило, когда он церкву щукатурил, — оглянулся на него Ефимка. — В позапрошлом годе. А мамка еще раньше умерла… Сирота я.

— А как звали вашего батюшку? — спросил, в свою очередь, околоточный надзиратель.

— Афо-о-оней, — протянул Ефимка. — Он хороший был. До-обрый…

— А фамилия твоя как?

— Кологривовы мы.

— Ясно, — кивнул Петухов. — Итак, Ефим Афанасьевич, что вы можете нам рассказать по поводу сегодняшнего инцидента?

— Чево? — сморгнул Ефимка, подавшись чуток вперед.

— Что случилось сегодня утром, расскажи нам, пожалуйста, — мягко поправил околоточного Воловцов.

— Чо случилось… — Ефимка задумался. — Ну, встал я, как обычно, в пять часов. Служба у меня такая, в пять часов вставать. Взял метлу, совок, ведро. А потом чую — дымом пахнет…

— А где вы спали? — спросил Иван Федорович.

— У себя на фатере спал, — немного удивленно ответил Ефимка.

— А где ваша фатера?

— Под лестницей. Там комнатка такая, с одним окошечком в сени, но теплая и поместительная: там и кровать имеется, и тумбочка, и вешалка. Барыня меня туда, стало быть, определила, когда в дворники взяла. Добрая она была, барыня-то наша…

— Итак, вы почувствовали запах дыма, — вернул разговор в нужное ему русло околоточный Петухов.

— Почувствовал, — кивнул Ефимка.

— Откуда пахло дымом?

— Сверху. Из покоев хозяйки.

— И что ты сделал, когда почувствовал дым? — не забывал записывать в протокол дознания вопросы и ответы Петухов.

— Поднялся на кухню, — ответил дворник.

— И что дальше?

— Принюхался…

— Ну, и…

— Потом прошел к двери фатеры хозяйки. Увидел, что из-под двери дым сочится… — и Ефимка замолчал.

— Ну, чего молчишь? — раздраженно произнес околоточный надзиратель. — Увидел дым из-под двери, что дальше-то?

— Ну, дым идет… — сказал Ефимка и непонимающе уставился на Петухова.

— Что вы, Ефим Афанасьевич, делали после того, как увидели из-под двери квартиры Кокошиной дым? — мягко задал вопрос Воловцов.

— А-а, так я к Наташке-поденщице пошел… — обернулся к нему Ефимка.

— К Наталье Квасниковой? — задал уточняющий вопрос околоточный надзиратель.

— К ей самой.

— Зачем? — снова встрял в дознание Иван Федорович.

— Сказать, что дым…

— И все?

— Ну, еще спросить, что, мол, надобно делать, — немного подумав, ответил Ефимка.

— А почему именно к ней, к Наталье Квасниковой? Она ж во флигеле проживает, а не в доме, — спросил Петухов. — Что, нельзя было разве к жильцам первого этажа постучать?

— А-а, наших-то жильцов не добудишься в такую рань. Они раньше девяти часов не поднимаются. Ба-аре, — произнес дворник.

Воловцов удивленно глянул на дворника: почудилось, или действительно последние слова Ефимки были произнесены с легким налетом презрительной усмешки?

— Хорошо, что было дальше? — продолжал околоточный надзиратель.

— Дальше? Дальше Наташка мне открыла дверь…

— И?

— И спросила: чего, мол, мне надобно.

— А ты? — устало спросил Петухов.

— А я ей и говорю: пошли, дескать, к хозяйке, у нее из-под двери дым сочится…

— А она что? — уже изнывал от такого дознания околоточный надзиратель.

— А она, вот тоже, как и вы, спросила. — Ефимка уважительно посмотрел на Петухова: — Пошто, дескать, ты ко мне приперся, а не к жильцам домовым?

— А ты?

— А я ей, как и вам щас только что, ответил… — сказал Ефимка и опять замолчал.

— А что ты Наташке ответил-то? — сдерживая смех, спросил из своего угла Воловцов.

— Да то же, что вот и ему, — повернулся к Ивану Федоровичу дворник, кивая в сторону околоточного, — что, дескать, к домовым жильцам не достучишься, они-де рано вставать не привыкшие…

— Что дальше? — спросил Петухов.

— Дальше Наташка одеваться стала…

— Ну, оделась она, и что потом?

— А потом мы пошли… — ответил, как само собой разумеющееся, Ефимка.

— Куда?

— В дом, — ответил Ефимка и замер в ожидании нового вопроса.

— Вошли в дом, что дальше? — Петухов уже нервничал настолько, что, казалось, еще немного, и он изойдет пеной нервического припадка.

— Поднялись, прошли на кухню и подошли к двери фатеры хозяйки.

— И?

— И увидели из-под двери дым, — сообщил Ефимка с таким видом и таким тоном, будто только что разгадал все загадки египетских пирамид.

Из угла, где сидел Воловцов, послышалось не то хрюканье, не то последние хрипы висельника. Петухов поднял голову и посмотрел на московского гостя. Тот был вполне серьезен и внимателен. Словом, то, что судебный следователь по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты Иван Федорович Воловцов едва сдерживает готовый вырваться наружу смех, околоточный надзиратель не заметил. Иначе мог произойти неприятный конфуз…

— Дальше…

— Чо?

— Что вы делали дальше? — повторил вопрос Петухов.

— Мы стали стучаться в дверь.

— И?

— Не достучались…

— Вам никто не открыл?

— Нет, не открыл, — ответил Ефимка. — Тогда Наташка мне сказала: бежи, мол, в участок. Я и побег…

— Слава тебе, Господи, — выдохнул Петухов. — Неужто свершилось? — Он какое-то время смотрел на Ефимку, как смотрят на лучшего друга, который спас вас от дикого зверя или вражьей пули. Еще так иногда смотрят, когда прощаются навсегда на перроне вокзала с любимым человеком. Благодарность провидению, что дознание с дворником закончилось, было у Петухова неисчерпаемым и безграничным. Не будь сидящего в уголке Воловцова, он, наверное, исполнил бы сейчас «Застольную арию» из «Травиаты» Джузеппе Верди:

Высоко поднимем все кубок веселия,

и жадно прильнем мы устами.

Как дорог душе светлый миг наслаждения.

За дворника выпьем его[1]…

— Слава богу, — повторил околоточный надзиратель, искоса глянув на московского гостя, притулившегося в уголке. Теперь Петухов чувствовал себя старшим и владеющим ситуацией, а московский следователь по наиважнейшим делам был так, вроде консультанта или даже помощника. А впрочем, Иван Федорович Воловцов и не претендовал на лидерство… — Все остальное мы спросим у Еременко…

— А позвольте, Ефим Афанасьевич, я задам вам еще пару вопросов? — неожиданно сказал Иван Федорович. — Как долго вы служите дворником?

— Четвертый месяц пошел, — улыбнулся Ефимка столь добродушно, что некоторое предубеждение к нему, невесть откуда появившееся во время дознания, улетучилось без остатка.

— А кто до вас был дворником? — задал еще один вопрос Воловцов.

— Степан был.

— А куда дворник Степан подевался?

— Запил и пропал, — с явной печалью в голосе ответил Ефимка.

— А подробнее можно? — попросил Воловцов.

— Ну, полгода назад у Степана жена померла, и он того, запил с горя. Хозяйка наша его жалела, со службы не прогоняла, думала, попьет с горя и перестанет…

— А он не переставал? — серьезно спросил Иван Федорович.

— Нет, не переставал, — согласно кивнул Ефимка.

— А потом?

— А потом пропал. Сказывали, его видели садящимся на пароход. А может, и обознались…

— Что ж, Ефим Афанасьевич, — поднялся со своего места Воловцов. — Было весьма приятно с вами познакомиться. Более мы вас не задерживаем. Вы, признаться, нам очень помогли… Верно, господин Петухов?

— О, да-а, — протянул околоточный надзиратель и закатил глаза к небу…

Когда Ефимка вышел, в дверной проем просунулась голова городового Еременко и, открыв рот, сказала:

— Господин доктор явились…

— Как, уже?! — с большой долей иронии спросил Воловцов и глянул на околоточного надзирателя. — Ну, так скажите ему, что пусть занимается всем, чем положено в подобных случаях, а когда закончит, идет сюда, на кухню. А ты нам зови пока эту жиличку, Наталью Квасникову.

— Слушаюсь…

Наталья Квасникова — девица лет двадцати четырех, что уже вполне позволяло причислить ее к разряду старых дев, снимала у Кокошиной комнатку во флигеле. Бледная, худая и, верно, непростого характера, как и все старые девы, она прошла к столу, за которым восседал околоточный надзиратель, и, не дожидаясь предложения, села.

— Имя-отчество-фамилия, — строго произнес Петухов.

— Чье, мое? — спросила Наталья и сморгнула. Внутри у околоточного от этого вопроса все заныло; захотелось забросить карандаш в угол, порвать протокольную бумагу в клочья, плюнуть на всю эту мороку, растереть плевок сапогом, отправиться в штофную лавку или в один из ста десяти питейных домов, что имелись в городе, и засесть там да самого скончания дня. А потом прийти домой и, не раздеваясь, завалиться на холостяцкую кушетку, послав к чертям собачьим и все эти дознания, и полицейскую службу, а вместе с ней и весь свой околоточный участок…

Воловцов хорошо понимал его состояние и даже, в какой-то степени, сочувствовал Петухову. Он и сам не раз сталкивался с подобными допрашиваемыми, которые то ли слишком робели во время допроса и оттого не понимали поначалу вопросов следователя, то ли от природы были непроходимо тупы. Поэтому он поднялся со своего стула, подошел к Петухову и предложил:

— Позвольте, я допрошу гражданку Квасникову, а вы просто запишете ее показания в протокол. Идет?

— Да ради бога, — похоже, даже обрадовался околоточный надзиратель. Теперь он уже не хотел быть никаким главным, ибо ведомым являться и проще, и спокойнее…

Воловцов сел на место Пастухова, посмотрел на Квасникову и произнес:

— У меня Наталья… как вас по батюшке?

— Григорьевна, — ответила девица и сморгнула.

— У меня к вам, уважаемая Наталья Григорьевна, будет всего несколько вопросов, а потом мы вас отпустим, и вы сможете заняться своими обычными делами, — благожелательно и спокойно начал Воловцов. — Кстати, а чем вы занимаетесь?

— Поденщица я. У кого полы помою, у кого постираю, у кого в доме приберусь.

— Что ж, работа у вас для людей важная и нужная, — констатировал Воловцов. — Значит, встаете вы рано?

— Рано, — согласно кивнула Наталья.

— И сегодня встали рано? — спросил Иван Федорович.

— Да, — просто ответила Квасникова.

— Значит, когда к вам постучался дворник Ефимка, вы уже не спали?

— Нет, не спала, — последовал очередной ответ.

— Вы открыли ему, и что он вам сказал? — Иван Федорович обернулся на околоточного надзирателя, чтобы убедиться, что тот успевает записывать. Пастухов не отставал…

— Он сказал, что из-под дверей хозяйки сочится дым…

— А в котором часу к вам постучал дворник?

— В четверть шестого или около того, — ответила Наталья.

— Вы оделись и пошли с Ефимкой в дом, так?

— Так. Черным ходом мы поднялись на кухню. Пахло дымом. Сильно. Дверь хозяйки, как обычно, была заперта, и мы стали стучаться…

— Что значит «дверь хозяйки, как обычно, была заперта»? — быстро спросил Воловцов.

— А она у нее всегда заперта. И днем, и ночью, — с некоторым укором пояснила Квасникова.

— Она чего-то опасалась? — поинтересовался Иван Федорович как бы между прочим.

Наталья задумалась и после некоторого молчания ответила:

— Не знаю. Кажется, она как-то говорила, что опасается воров.

— А что, у нее было чего красть? — задал Воловцов вопрос, заставивший Петухова поднять голову от бумаг.

— Не знаю, в комнате у хозяйки я никогда не была. Она ведь никого к себе не пускала…

— Ну, хорошо, — отметил что-то для себя Иван Федорович. — Вы с дворником постучали, никто вам не открывал, а в комнате у хозяйки что-то горело. Что вы далее предприняли?

— Я сказала Ефимке, чтобы он побег в участок, — сказала Наталья.

— И он тотчас побег?

— Да, он побег. И вернулся уже с городовым…

— Дальше что вы делали?

— Мы снова стали стучаться, — ответила Квасникова. — Хозяйка не открывала. А дым начал валить уже из всех щелей. И тогда городовой взял топор и взломал дверь.

— А она была заперта изнутри? — быстро спросил Иван Федорович.

— Да, на двери стоит аглицкий замок. Так он сам защелкивается, когда дверь закрывают… — пояснила Наталья.

— Вот как? — протянул Воловцов и оглянулся на околоточного надзирателя.

— Ага…

— А что вы увидели за дверью, когда ее взломал городовой?

— Сразу-то и не разглядишь. Прихожая была полна дыма, — сказала девица, и по ее телу пробежала дрожь.

— Так, продолжайте дальше, — попросил ее Воловцов.

— Городовой стал стучаться в покои хозяйки и кричать, чтобы она открыла. Но она не открывала… Тогда полицейский отошел и ударил в дверь плечом. Дверь открылась, и мы едва не задохнулись от дыма, что был в покоях хозяйки. Городовой взял стул и выбил им стекло. Дым стал быстро уходить, и мы увидели, что хозяйка лежит возле стола, и она… и ее лицо… — Квасникова закрыла лицо руками и заплакала. — Она добрая была, — глухо донеслось до Воловцова из-за ладоней. — Если я оплату за комнату задерживала, она хоть и ругалась, но не гнала. А сын ее приедет — и погонит. Куда я пойду-у-у… — Теперь она зарыдала уже в голос.

Воловцов перегнулся через стол и погладил ее по плечу:

— Успокойтесь, Наталья Григорьевна. Никто вас не погонит. — Он посмотрел на околоточного надзирателя: — Ведь верно, господин Петухов?

— Верно, — отозвался тот.

— Ну, вот видите, — мягко произнес Иван Федорович. — Господин Петухов, как представитель власти, не позволит, чтобы вас выселили из дома невесть куда. Лишние бродяги и люди без определенного места жительства полиции тоже без надобности…

— Спаси вас Бог. — Наталья убрала ладони от лица и благодарно посмотрела на Воловцова. — И вас спаси Бог, — обернулась она к Петухову.

— Ну, вот и все. Вы свободны, — сказал Иван Федорович.

Когда Наталья вышла, Петухов, немного помолчав, произнес с явной долей уважения:

— Умеете вы допросы чинить, господин судебный следователь. Прямо мастерски…

— И вы будете уметь. Коли захотите… Теперь давайте допросим городового Еременко, а потом поговорим с врачом. Как его зовут, подскажите, будьте любезны?

— Андрей Игоревич Живаго, — ответил Петухов.

— Благодарю вас, — кивнул Воловцов. — Так вот, после снятия показаний с городового Еременко поговорим с доктором Живаго. И на сегодня хватит, как вы думаете?

— Согласен с вами, — ответил околоточный надзиратель и крикнул: — Еременко! Заходи!

Городовой Еременко верою и правдою служил на поприще правопорядка и благочиния вот уже шестнадцать лет без малого. Имел достойную награду — серебряную медаль с профилем государя императора Николая Александровича с одной стороны и надписью «За беспорочную службу в полиции» с другой. Его пост находился в самом южном конце Ямской слободы, за коей лежали луга и выгоны, принадлежащие крестьянским обществам и прочим частным лицам.

Допрос Еременко также проводил Воловцов. Дойдя до места, когда его позвал в дом Кокошиной дворник Ефимка, Иван Федорович поинтересовался:

— А вы его спросили, в чем дело?

— Спросил, — ответил Еременко.

— И что сказал дворник?

— Он сказал, что из покоев его хозяйки сочится дым.

— И вы поспешили к дому Кокошиной…

— Так точно.

— Что вы увидели, поднявшись на второй этаж?

— Жиличку Кокошиной поденщицу Наталью Квасникову, — ответил полицейский. — Она сидела и поджидала нас.

— Что потом? — задал новый вопрос Воловцов.

— Потом мы втроем подошли к двери квартиры Кокошиной и стали стучаться. Но никто нам не открывал, а дым все шел и шел…

— И тогда вы приняли решение выломать входную дверь, так? — посмотрел на Еременко Иван Федорович.

— Так точно, — снова по-военному ответил Еременко. — Вдруг Кокошина была еще жива и ей требовалась помощь? — Он немного помолчал, потом вопросительно посмотрел на Воловцова: — А что, надо было дожидаться околоточного надзирателя господина Петухова, а затем уж ломать дверь?

— Нет, вы все правильно сделали, — успокоил его Воловцов. — Рассказывайте, что было дальше.

— Дальше мы вошли в прихожую. В ней было полно дыма, — продолжил дачу показаний Еременко. — Стали стучаться в покои хозяйки — снова молчок. Я подумал, что, коли выломали входную дверь, надо ломать и эту. И выдавил дверь в покои Кокошиной, сорвав накидной крюк…

— Значит, дверь была заперта на крюк?

— На крюк, — ответил городовой. — Я надавил, и он отвалился. Вернее, отвалилась запорная петля. Ну, мы вошли, значит. Дымина стоял — ничего не видать. И дышать было совсем невмочь. Тогда я взял стул и выбил окно…

— Что потом? — спросил Иван Федорович.

— А потом мы увидели Кокошину. Она лежала на полу вся обгорелая и никаких признаков жизни не подавала, — с печалью в голосе ответил городовой Еременко. — Я ничего не велел трогать и послал дворника в околоточный участок…

— Погодите, — перебил его Воловцов. — Наталья Квасникова ведь уже посылала Ефимку в участок.

— Значит, он побежал не в участок на Ямскую площадь, а совсем в обратную сторону, и прибег ко мне, — ответил городовой. — Но вы же видели его, господин судебный следователь. Он же это… — Еременко опять произвел уже знакомый Воловцову неопределенный жест рукой. — Чего с него такого возьмешь?

— Да, верно, растерялся наш Ефимка, — заключил Воловцов. Он оглянулся на Петухова, все ли он успел записать, и тот кивнул Ивану Федоровичу головой: мол, записывать успеваю, продолжайте. Но допрос, собственно, был уже закончен. Ради общей картины Воловцов задал городовому еще вопрос:

— А вы лично знали Марью Степановну Кокошину?

— Знал, — кивнул Еременко. — Всех домовладельцев, сдающих квартиры и комнаты внаем, нам положено знать.

— А дворника, что служил прежде, знали? — спросил Иван Федорович.

— Степана-то? — Городовой как-то странно посмотрел на следователя. — Знал, конечно. Это тоже входит в наши обязанности — знать дворников. Через них можно сведения о сомнительных постояльцах добыть, и вообще, дворники для полиции люди оченно полезные…

— Знаю, знаю, — усмехнулся Воловцов. — Дворники — первейшие помощники полиции…

— Точно так, господин судебный следователь… — с большой готовностью подтвердил городовой и продолжил: — Ну, так вот, как запропал он, Степан-то, Марья Степановна Ефимку в дворники и взяла. Потому как на ней постояльцы и прочее хозяйство, а стало быть, двор и прилегающую к дому территорию надлежит содержать в чистоте и полном порядке. Чего без дворников никак не можно.

— Ясно, — сказал Воловцов и улыбнулся. — Благодарю вас за столь обстоятельный рассказ. И не смею вас больше задерживать. Да, позовите к нам доктора Живаго, если он уже осмотрел труп…

Городовой доктор Андрей Игоревич Живаго оказался плотным лысоватым мужчиной, необычайно подвижным и резвым для своей солидной комплекции. Есть такая порода толстяков, которые, несмотря на полноту и одышку, везде бывают, всюду поспевают, обо всем ведают, и все их знают.

Доктор Живаго был как раз из таковых, его знали. И не только потому, что в бытность практикующим врачом он срывался из дома в ночь-полночь к больному, который жил на другом конце города, оказывал ему всяческую помощь, а ежели семья больного была бедна, еще и не брал за визит денег. Его пускали даже в мусульманские дома на женскую половину, и он осматривал женщин беспрепятственно, поскольку доверием и авторитетом пользовался безграничным.

И вот три года назад городская Дума упросила его принять должность городового врача, то есть стать официальным лицом, осуществляющим санитарный надзор за всеми учреждениями города, проводящим противоэпидемические мероприятия и судебно-медицинскую экспертизу. Полномочиями он был наделен такими, что в отдельных случаях ему позавидовал бы и полицмейстер города. А рязанский губернатор тайный советник Николай Семенович Брянчанинов считал его, ни много ни мало, своим заместителем. Конечно, не официально…

Знали доктора Живаго в Рязани еще и по иному поводу. А повод этот был прост: он приходился племянником покойному ныне почетному гражданину и купцу-банкиру, первейшему в городе благотворителю Сергею Афанасьевичу Живаго, которого на Рязани знала, вот уж точно, каждая собака!

Когда он вошел на кухню дома Кокошиной, превращенную судебным следователем Воловцовым и околоточным надзирателем Петуховым в дознавательскую комнату, то там стало будто бы светлее. Андрей Игоревич буквально излучал свет и тепло. Такие к концу жизни становились праведниками и едва ли не святыми и умирали, являя православному миру свои нетленные останки.

— Я — Живаго, городовой врач, — представился, в первую очередь для Воловцова, Андрей Игоревич.

— Воловцов, судебный следователь, — ответил на крепкое рукопожатие доктора Иван Федорович.

— Вы из Москвы? — догадался Живаго.

— Да, а как вы…

— По вашему «аканию», — улыбнулся доктор, скорый не только в движениях, но и в речи. — Вы, представляясь, сказали: «Валавцов» и «следаватель».

— Ясно, — улыбнулся Иван Федорович.

— Итак, господа, — обратился Живаго уже к обоим служителям закона, когда осмотрел труп, — вас, надо полагать, интересует вопрос: отчего умерла госпожа Марья Степановна Кокошина?

— Именно так, — произнес околоточный надзиратель и невольно посмотрел на Воловцова.

— Так вот, спешу доложить вам, что домовладелица Кокошина Марья Степановна скончалась от ожогов, не совместимых с жизнью.

— То есть она загорелась живой? — спросил Воловцов, хотя вопрос этот был уже излишним.

— Да, она загорелась, когда была еще жива, — ответил доктор Живаго. — Более того, мною не усмотрено абсолютно никаких признаков насильственной смерти и ни малейших следов сопротивления со стороны старушки.

— Но… — хотел было что-то сказать Иван Федорович, но осекся, заметив торжествующий взгляд околоточного надзирателя Петухова. Что ж, пари ему проиграно, и следовало это признать…

— Это, конечно, мое предварительное заключение, — видя, как помрачнел московский гость, произнес Живаго. — Но вскрытие, я полагаю, покажет в легких наличие дыма, что только подтвердит мое первоначальное заключение: Кокошина еще дышала, когда уже горела. Впрочем, давайте отложим проставление точки на этом вопросе до результатов вскрытия…

— И когда нам их ожидать? — выделив слово «нам», спросил торжествующий победу Петухов.

— Вскрытие трупа я проведу сегодня во второй половине дня, — ответил доктор. — Это значит, что официальное медицинское заключение вы получите завтра…

Когда он, откланявшись, ушел, засобирался и Воловцов.

— Поздравляю вас, вы выиграли пари, — с трудом заставил себя произнести эти слова Иван Федорович. — А я проиграл…

— Бывает, — снисходительно ответил околоточный надзиратель, довольный, что сбил спесь с этого московского следователя. Будет знать теперь, что здешние служители благочиния и законопорядка тоже не лыком шиты… Но Петухов оказался прав не полностью. А лучше сказать, и вовсе оказался не прав. Спесь или, скорее, уверенность в версии, что Кокошина была убита, — да, у Воловцова малость пошатнулась, но только самую малость. Теперь оставалось дождаться приезда сына. И если в квартире Марьи Степановны Кокошиной пропали деньги, драгоценности или еще что-либо, значит, версия Воловцова верна. И вообще, московские следователи по наиважнейшим делам, господин Петухов, просто так не сдаются…

Глава 4

Следователь Песков, или Где кубышка со златом-серебром?

— Ну, что там? — Тетка сгорала от нетерпения и, чего ж поделать с этими женщинами, от любопытства.

— Пока не знаю, — честно ответил Иван Федорович.

— Но она же не наложила на себя руки? — округлила глаза Феодора Силантьевна.

— Из трех версий: несчастный случай, самоубиение и убийство — версия самоубийства покуда самая реально доказуемая, — уныло проговорил Воловцов.

— Но это же уму непостижимо: облиться керосином и зажечься! — всплеснула руками тетушка. — Это же какие муки ей, бедняжке, пришлось претерпеть! Что, повеситься нельзя было, на худой конец? — начала рассуждать сама с собой Феодора Силантьевна. — Мышиного яду в еду себе подсыпать или в питье, или вены порезать, как институтки от неразделенной любви часто практикуют? Что за выбор такой? — Она бессильно опустилась на табурет. — Нет, не верю… Скверного, конечно, характеру была покойница, но чтобы руки на себя наложить… Да еще та-а-ак…

— Я тоже не верю, — отозвался на тетушкину тираду Иван Федорович. — Однако следует признать, что подобного рода самоубийства встречаются. К примеру, в Москве в прошлом году один юноша из мещанского сословия, из-за несчастной любви, опять же, покончил жизнь самоубийством, наткнувшись на ножницы…

— Как это, «наткнувшись на ножницы»? — поначалу и не сообразила тетушка.

— А так: развел ножницы острыми концами кверху, зажал крепко и упал на них лицом, чтобы концы попали в глаза. Они и вошли через глаза в череп…

— Батюшки! — даже приоткрыла рот Феодора Силантьевна. — Экие страсти ты рассказываешь…

— А нынче по весне один пожилой человек в больших чинах и кавалер многих орденов в крайне нервическом расстройстве из-за дочери, сбежавшей из дома с каким-то коряком и уехавшей с ним на Камчатку, сбросился в своем доме с лестничной площадки второго этажа вниз головой на мраморный пол…

— И убился? — аж привстала с табурета тетушка.

— Нет, на первый раз он не убился, — ответил Иван Федорович. — Весь переломанный и окровавленный, он как-то умудрился снова забраться по ступеням на второй этаж, верно, ползком, и сызнова сбросился вниз головой на мраморный пол…

— И убился теперь? — пораженная представленною картиною, спросила Феодора Силантьевна.

— На сей раз убился. Череп его раскололся на куски, как грецкий орех, если по нему стукнуть молотком. А ведь в его кабинете в ящике письменного стола лежал заряженный револьвер. Вполне мог пустить себе пулю в висок. Или в рот. А то и в сердце. Без всяческих мучений…

До конца дня тетушка ходила под впечатлением услышанного от племянника и жалела его. «Это ж надо, какие дела Ване приходится расследовать, — рассуждала она сама про себя. — И как только у него нервы выдерживают с таким горем несусветным и напастями сталкиваться…»

Вечером, за ужином, Иван Федорович задал тетушке вопрос, который вдруг пришел ему в голову. Они уже пили чай после жаренной в масле картошки с мясом, когда он спросил:

— У покойной Кокошиной ведь сын есть, верно?

— Верно, — ответила Феодора Силантьевна. — В Петербурге служит.

— А он ей деньгами помогал, не знаешь?

— Не знаю, Ваня, — ответила тетушка. — Покойница-то, Марья Степановна, скрытная была женчина.

— И ты, конечно, не знаешь, были ли у нее какие сбережения или драгоценности?

— Нет, Вань, не ведаю того, — виновато посмотрела на племянника Феодора Силантьевна. — Да и не заводили мы с ней разговору о деньгах да драгоценностях, — добавила она. — Мы все больше о жизни рассуждали. Или кому-нибудь косточки перемалывали…

Уже укладываясь спать, тетушка вдруг заметила:

— А видать, трудненько тебе придется это дело раскрывать.

— А откуда ты знаешь, что его буду я «раскрывать»? — удивленно спросил племянник.

— Так по тебе все видно, — улыбнулась Феодора Силантьевна. — Ходишь, как телок: во все углы тычешься, будто не ведаешь дороги. Только телок от глупости, а ты от дум. А какие у тебя думы, можно по дню прошедшему судить…

— Ты прямо как следователь: все примечаешь, потом быстро анализируешь и мгновенно делаешь выводы, — усмехнулся Воловцов.

— Тут большого ума, чтобы нализировать, не надо, — правильно поняла незнакомое слово «анализировать», да неправильно произнесла его Феодора Силантьевна. — Тут каждый, кто жизненного опыта набрался да в людях мало-мало разбирается, сможет нализировать.

— Это плохо, тетушка, коли по мне все видно, — покачал головой Воловцов. — Следователь должен быть для посторонних глаз закрыт, как карманные часы. И открываться он должен для других только тогда, когда у него самого такая надобность случится…

— Часы… — тихо промолвила Феодора Силантьевна.

— Ну, да, часы, — удивленно посмотрел на нее Иван Федорович. — Работа внутри них идет, но, когда крышка закрыта, по ним этого не видно…

— Часы, — снова повторила тетушка.

— Ну, часы, и что? — уже ничего не понимал Воловцов.

— В последний свой приезд сынок Марьюшки-покойницы Володька часы ей привез в серебряном корпусе. Один разок только она об этом обмолвилась, вот я и запамятовала. А как ты сейчас сказал про часы, поди ж ты, вспомнила!

— Значит, из ценных вещей у нее имелись серебряные часы, — задумчиво проговорил Иван Федорович. — Надо будет попробовать их отыскать. И ежели часиков этих мы не отыщем, то что выходит? — пытливо посмотрел он на умную тетку.

— А что выходит-то? — сморгнула она. — Одно только и выходит, что украли часики-то.

— Вот именно! — просиял лицом судебный следователь по наиважнейшим делам, напрочь забывший, что он находится в отпуске. — Если в комнате Кокошиной часов нет, стало быть, их украли! Возможно, кроме часов у нее еще что-нибудь имелось. Деньжата точно водились, с жильцов собранные. А тратиться старушке особо не на что… Складывала небось в какую кубышку… На черный день. А кто украл? — снова посмотрел на тетку Воловцов.

— Тот, кто в комнату ейную проник, — ответила Феодора Силантьевна.

— То есть? Ну, тетушка, нализируй, — поторопил тетку Воловцов.

— То есть часы украл убивец ейный? — нерешительно произнесла Феодора Силантьевна и вопросительно посмотрела на него.

— Точно! Именно так! — похвалил тетушку племянник. — А ты и правда настоящий следователь…

— Ну, ты уж скажешь…

— И скажу…

Половину ночи Воловцов проворочался с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, чтобы очутиться в объятиях Морфея. Но сон не шел. Уснул Иван Федорович только под утро. Ему снился сундук, полный сокровищ, на котором сидела Баба-яга, похожая на его тетушку, и болтала худыми ногами в деревянных башмаках. На ее плече сидел попугай, то и дело оборачивающийся черным котом с человеческими глазами. Попугай-кот молча смотрел прямо в глаза Воловцова, а потом слетел с плеча Бабы-яги и громко произнес:

— Вставай, Ваня…

— Вставай, Иван, пришли к тебе… — Феодора Силантьевна уже вовсю трясла племянника за плечо. — Одиннадцатый час уже! Ну, и здоров же ты, Ваня, дрыхнуть…

— Что? — ничего не понимал спросонок Воловцов. — На службу пора?

— Человек к тебе пришел. С четверть часа, поди, как тебя дожидается.

Иван Федорович сел и с трудом разлепил глаза.

— Кто?

— Человек, кто… — ответила тетка, как отвечают малому дитю. — Верно, по вчерашнему смертоубийству Марьи Степановны.

Похоже, тетушка уже ничуть не сомневалась, что ее соседку и приятельницу Кокошину убили…

Иван Федорович поднялся с постели, накинул на себя халат и вышел в «залу». Здесь, на стуле, сидел щегольски одетый господин в модном английском костюме: коротком, едва прикрывающем ягодицы, сюртуке с отложным воротником и пуговицами, который звался на английский манер «пи-джак», и брюках без штрипок. Розовый, с золотой искрой, жилет выглядывал из-под пиджака эдакой яркой полоской, привлекающей внимание, а из нагрудного кармана уголком кверху торчал такого же розового цвета платок (шляпу и плащ этот господин, очевидно, оставил в сенях). Пахло от визитера о-де-колоном «Цветочный» коммерческого товарищества «Брокар и К°» шести гривен за полусклянку. На вид было сему господину лет двадцать шесть — двадцать восемь…

— Добрый день, — поднялся со своего места визитер. — Разрешите представиться: судебный следователь Виталий Викторович Песков, титулярный советник. В настоящее время назначен окружным прокурором его высокородием статским советником Петром Петровичем Ляпуновым расследовать дело гибели домовладелицы мещанки Кокошиной Марьи Степановны.

— Ах, назначены-таки, — усмехнулся Иван Федорович.

— Да, господин прокурор полагает, что в деле Кокошиной не все ясно, — ответил Песков.

— Вы уже опоздали, — придав голосу нотки участия и сожаления, произнес Иван Федорович. — Труп увезли и, возможно, уже вскрыли для выяснения обстоятельств смерти.

— Ну, лучше поздно, чем никогда, не так ли? — улыбнулся Виталий Викторович.

Воловцов слегка наклонил голову и представился:

— Судебный следователь по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты Воловцов Иван Федорович, коллежский советник. В настоящее время нахожусь в трехнедельном отпуске и проживаю у родной тетки по отцу, то бишь в этом доме, — а подумал про себя: «Эва, какие модные судебные следователи ныне в Рязани».

Он попросил извинения, что его придется еще немного подождать, умылся, снова облачился в плисовые штаны, опойковые сапоги и рубаху навыпуск. И вернулся в «залу», где его терпеливо дожидался Песков.

— Слышал о вашем последнем деле, господин Воловцов, — уважительно произнес тот.

— О каком? — поднял брови Иван Федорович и похолодел. Неужели здесь уже известно, что он, Воловцов, самолично убил из револьвера подозреваемого преступника при его задержании?!

— Ну, как же, — улыбнулся титулярный советник. — Дело Александра Кара. Как это вы замечательно все устроили: дезинформировали преступника, что его малолетняя сестра поправляется после двух ударов колуном по голове, вот-вот заговорит и назовет имя убийцы, то есть его имя, и заставили тем самым пойти еще на одно убийство. А потом устроили засаду и взяли его с поличным. Мне кажется, это был единственный выход, чтобы доказать его виновность. Ваш план был просто блестящим…

— Да, вы правы, — кивнул Воловцов. — Это был единственный способ уличить убийцу…

— Громкое дело, — продолжал Песков. — Не каждый день у нас сын убивает родную мать и старшую сестру, намереваясь после убить и сестру младшую, являющуюся выжившей свидетельницей преступления.

— Слава богу, что не каждый день, — заметил Воловцов.

— Это верно, — согласился Виталий Викторович. — А дело этого маниака-дворника Галимджана Нурмухаметова, который насиловал женщин, а потом разбивал их головы и лицо молотком? Оно ведь тоже было громким…

— Громким, — снова кивнул Иван Федорович. — Но весьма простым.

— Ну, это вам оно показалось простым, — польстил ему титулярный советник. — А мне, к примеру, долго-онько пришлось бы с ним повозиться…

— Не думаю… — возразил не терпящий лести Воловцов и внимательно посмотрел на гостя: — Прошу прощения, господин Песков, а что вас привело ко мне?

— Я бы хотел, чтобы вы рассказали, что здесь произошло, и поделились бы своими соображениями, — ответил Песков. — Вы ведь, практически, свидетель происшествия…

— Есть свидетели более «ранние», — заметил Воловцов. — Дворник Ефимка первый почувствовал дым из хозяйской квартиры… Жиличка флигеля поденщица Наталья Квасникова, к которой он обратился за помощью… Городовой Еременко, взламывавший входную дверь и дверь в комнату Кокошиной… Ну, и околоточный надзиратель Петухов, наконец. Опросите их еще раз, почитайте протоколы допросов, побывайте на месте происшествия, и у вас сложится полная и вполне ясная картина происшествия…

— А я уже все это сделал, — улыбнулся Песков. — Кроме осмотра места преступления, что мне все же хотелось сделать вместе с вами. Кроме того, у меня на руках имеется еще медицинское заключение городового доктора Живаго по освидетельствованию трупа гражданки Марьи Степановны Кокошиной.

— И что там пишет уважаемый доктор? — спросил Иван Федорович.

— А доктор пишет, что, по результатам вскрытия трупа домовладелицы Кокошиной, отнести ее смерть к категории насильственной нет никаких оснований… — внимательно посмотрел на Воловцова титулярный советник. — Вы же, господин Воловцов, а такое впечатление у меня сложилось после разговора с околоточным Петуховым, считаете, что смерть Кокошиной была насильственной. Почему?

— Хорошо, — произнес Иван Федорович после недолгого раздумья. — Вы хотите, чтобы я поделился с вами своими соображениями? И вам надо осмотреть место преступления, так?

— Так, — согласился Песков.

— Тогда пойдемте на квартиру покойной, на месте будет сподручнее…

— Значит, вы согласны помочь мне в этом деле? — явно обрадовался Песков. — Честно признаться, у меня пока нет никаких зацепок, чтобы классифицировать это дело как убийство…

Воловцов с Песковым вышли из дома и через боковую калитку прошли во двор дома Кокошиной. Поднялись на второй этаж. Перед тем, как подняться, Воловцов обратил внимание на комнатку под лестницей, где проживал дворник Ефимка. Она была закрыта.

Двери в квартиру погибшей в огне старушки Кокошиной были опечатаны. Песков одним движением сорвал шнур, прикрепленный сургучом к двери, и открыл ее, пропуская вперед Воловцова.

В прихожей до сих пор пахло дымом. Самотканая ковровая дорожка, что вела в покои Кокошиной, была в следах от сапог Еременко, Петухова, дворника Ефимки, да и самого Воловцова, ведь на дворе стояла осень, октябрь месяц, шли моросящие дожди. На вешалке у входа висел капот Кокошиной, зонтик с ручкой в виде вопросительного знака и старая шуба, изъеденная молью. Внизу, под вешалкой, стояли старушечьи ботики, что были в моде лет тридцать назад, и резиновые калоши.

— Не богато, — сдержанно заметил Песков, также окидывая прихожую наметанным взглядом.

— Не богато, — согласился Воловцов.

Затем оба судебных следователя направились в покои старушки. Здесь тоже до сих пор пахло дымом. Разбитое городовым Еременко окно было занавешено пестрой тряпицей. В остальном же все было как вчера. Даже опрокинутая керосиновая лампа и бутылка из-под керосина лежали на краю стола на своих прежних местах…

— Вот, осматривайтесь, — сказал Воловцов. — Здесь со вчерашнего дня ничего не тронуто. Разве что разбитое окно занавешено, да нет трупа Кокошиной.

При слове «труп» оба следователя посмотрели на обгорелые половые доски и большую щель, куда вчера провалилась нога Воловцова.

— Я видел ее труп, — сказал Песков. — Верхняя часть тела очень сильно обгорела, а нижняя — нет. Почему так, как вы думаете? Когда случайно чем-либо обливаются, то страдает от этого средняя часть тела человека, но никак не лицо…

— Верно, — ответил Иван Федорович. — Поэтому версия о несчастном случае наиболее шаткая.

— Я бы ее вовсе не рассматривал, — покачал головой Песков.

— То есть вы совершенно исключаете несчастный случай, на чем так настаивал околоточный надзиратель Петухов?

— Совершенно исключаю.

— Тогда давайте к ней больше не возвращаться, — предложил Воловцов. — Значит, остаются две версии: самоубийство и убийство. За самоубийство говорят следующие факты: Кокошину никто не бил печной кочергой по голове, не травил ядом и не зарезал финским ножом, прежде чем облить ее керосином и поджечь. То есть следов насильственной смерти на ее теле не имеется, равно как и следов сопротивления. Ее не связывали по рукам и ногам, поскольку на ногах нет никаких следов веревок, да и руки ее лежали свободно, причем одна была согнута в локте и словно прикрывала лицо… Тот факт, что в момент облития керосином она была жива, и то, что она сгорела заживо, тоже говорит о ее возможном самоубийстве. И говорит весьма убедительно. Кроме того, в комнате Кокошиной ничего не перерыто, все стоит на своих местах, в чем вы сами можете убедиться. У нее ничего не искали, если предположить, что все же было совершено убийство с целью ограбления…

— Да, в медицинском заключении говорится, что ее легкие наполнены дымом и газами от горения керосина, — подтвердил Песков.

— Вот именно, — произнес Воловцов, подходя к комоду. — И еще, — остановившись, он выдвинул верхний ящик, — по словам дворника Ефима Кологривова и поденщицы Натальи Квасниковой, Кокошина никого не впускала в свои покои. И дверь в свою квартиру всегда держала запертой. В частности, ни дворник, ни сама Наталья в комнате у хозяйки никогда не бывали. Жильцы с первого этажа — а нам еще надлежит их всех допросить — тоже вряд ли были сюда вхожи. За квартирной платой она, скорее всего, ходила по жильцам сама. Это значит, что в ее квартиру проникнуть было практически невозможно. К тому же при осмотре места преступления двери квартиры Кокошиной, в частности, ее комната была заперта на крючок изнутри, а окон она никогда не открывала. Все эти факты убедительно говорят, что этот случай с Кокошиной — явное самоубийство. У околоточного надзирателя Петухова есть все основания, чтобы закрыть дело… — Воловцов тщательно осмотрел содержимое верхнего ящика комода и открыл средний ящик, продолжая свои рассуждения: — Вторая версия — убийство. Здесь факты только косвенного характера, и весьма шаткие. Первый: у Кокошиной не имелось мотивов, чтобы наложить на себя руки. По крайней мере, видимых. А о каких-либо внутренних переживаниях нам уже никогда не узнать. По словам моей тетушки, в достаточной степени близкой с покойной, характер у Кокошиной был скверный: в душу к себе она никого не пускала, но истеричной и паникершей по незначительным, да и значительным поводам, похоже, тоже не являлась. И к экстравагантным поступкам, вроде самосожжения, была не склонна. — Воловцов закрыл второй ящик и, наклонившись, открыл нижний ящик комода с бельем. — Конечно, она могла впустить к себе в квартиру человека, но только хорошо ей знакомого. И только в прихожую. А этот человек мог каким-то образом проникнуть в ее покои и совершить убийство, но…

— Но для убийства тоже нужны мотивы, — подхватил Песков.

— Вот именно, — внимательно посмотрел на своего коллегу Воловцов. — Кто ее мог убить? И зачем? Вернее, с какой целью? Жиличка Наталья, которая задолжала ей денег? Но ведь Кокошина их с нее пока не требовала. Или дворник Ефимка, которому она дала работу и который иной работы, равно как и средств для пропитания, более нигде не найдет? У кого из них мог быть хоть какой-нибудь мотив? А вот у человека, знавшего про нее больше, нежели те, о коих мы говорим, мог иметься мотив. Например, этот человек мог знать, что у старухи Кокошиной имеется кубышка со златом-серебром, которую она прячет в тайнике. Более того, он знал, где этот тайник. Вот почему в покоях Марьи Степановны ничего не было перевернуто вверх дном, и вот что может послужить мотивом убийства Кокошиной…

— Так вы что, ищете сейчас эту кубышку со златом-серебром? — спросил Песков, наблюдавший за манипуляциями Воловцова с ящиками комода.

— Да, что-то в этом роде, — ответил Иван Федорович, задвигая нижний ящик. — Если мы найдем подтверждение, что у Кокошиной была такая кубышка, но вдруг исчезла, это будет главным и неоспоримым фактом, что ее убили…

— Завтра, в крайнем случае послезавтра, приедет ее сын, — сказал Песков. — Может, он прояснит ситуацию с кубышкой?

— Я очень на это надеюсь, — ответил Воловцов.

Он подошел к постели покойной и отвернул постельное белье. Взорам следователей открылся бок кованого сундука.

— А ну-ка, иди сюда, дружок, — сказал Иван Федорович, вытягивая сундук из-под кровати.

Когда открыли крышку, он оказался наполовину пуст. На дне его лежали сложенные простыни, наволочки и полотенца. Ни денег, ни драгоценностей не было.

— М-да-а, — протянул Иван Федорович. — Кубышки нет. Равно как и ее следов.

На всякий случай, уже без всякой надежды и только ради очистки совести, Воловцов и Песков осмотрели половицы комнаты Кокошиной, ее прихожей и даже простучали стены обоих помещений. Место, где мог храниться тайник, обнаружено не было. Скорее всего, такового просто и не имелось. Следователи переглянулись и, не сговариваясь, вышли из квартиры Кокошиной.

— Что дальше? — спросил Песков.

— Теперь будем опрашивать постояльцев дома, — ответил Воловцов. — Авось что-нибудь да всплывет…

— И когда начнем? — поинтересовался титулярный советник.

Воловцов удивленно посмотрел на Пескова:

— Как это когда? Сейчас…

Глава 5

Весьма интересные обстоятельства, или Злость и ненависть — не лучшее лекарство от одиночества

Постояльцев у Кокошиной, если не считать девицу Наталью Квасникову и дворника Ефимку, проживающего в каморке под лестницей, было четверо. Все они — люди одинокие и бессемейные, только у Григория Наумовича Шаца имелись в уездном городке Климовичи Могилевской губернии брошенные им жена и две дочери, чего он совершенно не скрывал.

— А что я мог сделать, когда в городе закрыли единственный аптечный магазин, где я служил у господина Ариэля Давидовича Фогельзанга помощником аптекаря? — спрашивал Григорий Наумович собеседника, задавшего ему вопрос о его семье. — Зачем закрыли? У полиции имелись сведения, что в нашем аптечном магазине торговали порнографическими французскими открытками… А кто торговал? Нет, я спрашиваю вас — кто торговал? Я не торговал, Ариэль Давидович тоже не торговал, провизор Зкрах Миклашевский тем более не торговал… Но полицейские устроили в магазине шмон и нашли в провизорской дорожный саквояж, полный порнографических открыток. Миклашевского арестовали, Ариэль Давидович неожиданно лег в земскую больницу с диагнозом наличия хронических потертостей на детородном органе, а меня попросту уволили. И что прикажете делать? Я себя-то прокормить не мог, а тут еще три рта. И, как ни странно, все они просят кушать. А положить мне в их клювы совершенно нечего. Да еще Кайла Абрамовна, моя жена, вечно пилила меня одной и той же пилою со словами, что я «дефектный» и «неправильный» еврей, коли не имею способностей обеспечить семью. Ну, какому мужчине, скажите мне по совести, понравится, когда его называют неправильным и дефектным?!

Он посмотрел на следователей в надежде отыскать в их лице поддержку и, видно, не отыскав таковой и сделавшись еще более печальным, продолжил свой пространный рассказ:

— И как мне, позвольте вас спросить, следовало поступить? «Что мне, воровать идти?» — спрашивал я ее. И она отвечала: «Иди, воруй, но дочерей своих и меня пропитанием обеспечь». В конце концов я не выдержал подобного над собой надругательства и однажды ночью, тихо выйдя из дома, сел в первый попавшийся поезд. Когда меня выгнал из этого поезда младший кондуктор, я пересел на другой, с другого — на третий. Мне было не важно, куда направляются поезда. Мне было важно просто уехать подальше от Кайлы. И вот после двухнедельного путешествия я оказался здесь. Конечно, в Рязани устроиться на службу легче, нежели в Климовичах. Здесь имеется целых три аптечных магазина! И жителей, нуждающихся в разных услугах, в Рязани проживает в десять раз больше, чем в этих Климовичах. А это значит, что в этом городе в десять раз больше возможностей добыть себе на пропитание…

— А чем, позвольте спросить, вы добываете себе средства для пропитания? — задал уместный вопрос Воловцов, вынужденный вместе со следователем Песковым выслушать длинную тираду Григория Наумовича.

— Я торгую разными мелкими вещами, — деликатно ушел от прямого ответа Шац.

— И патент на мелочную торговлю у вас имеется? — поинтересовался Песков.

— Нет, но я собираюсь его приобрести в самом скором времени, — заверил его Григорий Наумович. — Когда мои торговые обороты достигнут хотя бы таких размеров, чтобы то, чем я занимаюсь, можно было бы назвать словом «торговля»…

Шац покачал головой и сделал горестные глаза. В них засветилась столь великая скорбь и столь безграничная тоска, что Воловцов даже усовестился задать вопрос, чем же все-таки он торгует. Зато не постеснялся задать такой вопрос титулярный советник Песков. Он сделал строгое лицо и, придав голосу официальные нотки, спросил:

— И все же, в чем заключается предмет вашей торговли?

— Я хожу по разным домам и предлагаю продать мне всякие ненужные хозяевам вещи. — Скорбь в глазах Григория Наумовича многократно усилилась, преобретая мировой масштаб. — Знаете, в городе так много пожилых людей, которые и готовы что-нибудь продать, да не знают, как это сделать, или им просто неловко выйти с ненужной вещью на базар — а вдруг-де их кто увидит за таким стыдным, по их разумению, занятием? Пенсионы-то в государстве нашем не велики, а кушать хочется всем, даже старикам. И тут я: «Не желаете ли что-либо продать?» И не надо идти на базар, стоять там под открытым небом, под ветром и дождем, и опасаться, что их кто-нибудь увидит и, возможно, осудит. Это за них сделаю я. Услуга, так сказать, на дому…

— То есть вы ходите по домам, скупаете ненужные хозяевам вещи, а потом продаете их на базаре, только дороже того, сколько заплатили сами? — понял суть гешефта господина Шаца Песков.

— Именно так, молодой человек, вы поразительно сообразительны, — одобрительно посмотрел на него Григорий Наумович. — Поскольку я прихожу в дом и оказываю услугу, за нее надо немножко заплатить. Поэтому за вещь, приобретаемую мной у какой-нибудь старушки, я даю немного меньше, чем выручу за нее на базаре. Разница стоимости этой вещи и есть, так сказать, мой процент. Ну, это как комиссионная лавка, понимаете? — обратился Шац уже к Воловцову. — Только не вы идете в эту лавку, а сама лавка, в моем лице, идет к вам…

— Знаете что? — произнес Иван Федорович, глядя прямо в выпуклые глаза Григория Наумовича.

— Что? — еще более выкатил глаза Шац.

— Я думаю… Нет, я уверен, — поправился Воловцов, — что ваша жена Кайла Абрамовна в корне не права. Вы вполне правильный еврей…

— О, благодарю вас, господин… э-э… — Шац вопросительно посмотрел на судебного следователя.

— Воловцов, — подсказал Иван Федорович.

— Благодарю вас, господин Воловцов, — улыбнулся Григорий Наумович, поскольку сказанное Иваном Федоровичем для него явилось несомненным комплиментом. — Вы меня утешили. А то, знаете ли, я и сам начал подумывать, что я какой-то неполноценный…

Теперь все стало ясно. Определившись с родом занятий свидетеля, следователи приступили к допросу. Схема была простой: Воловцов спрашивал, а Песков вел протокол и время от времени также задавал интересующие его вопросы.

— Нас, Григорий Наумович, интересует вчерашний день, — начал основную часть допроса Иван Федорович. — Давайте с самого начала вчерашнего дня: в котором часу вы проснулись?

— Точно сказать не могу, но, наверное, чуточку уже в седьмом часу, господин Воловцов, — немного подумав, ответил Григорий Наумович.

— Вы всегда просыпаетесь в это время?

— Нет, не всегда. Обычно я просыпаюсь много позже, где-то в районе девяти часов.

— А почему вчера проснулись так рано?

— Потому что меня разбудил шум, — с легким возмущением произнес Григорий Наумович. — Причем он доносился из покоев хозяйки, чего никогда еще не случалось. Признаюсь, я был крайне удивлен, поскольку Марья Степановна была женщиной тихой, не скандальной, и не повышала голоса, даже если я задерживал плату за комнату. Она умеет, — Шац посмотрел на Воловцова, опять сделал скорбное лицо и поправился: — Умела сказать все, что о вас думает, не повышая голоса, но это говорилось таким тоном, господа, что у вас не оставалось никакого сомнения, если она сказала, что погонит, то можете не сомневаться: погонит непременно…

— Что, жесткая была старушка? — спросил Песков, скорее, ради интереса и дополнения образа покойной Кокошиной.

— Знаете, — перевел свой взгляд на титулярного советника Шац, — я тоже был бы жесткий, если бы мне не отдавали причитающихся мне денег. Законно причитающихся, конечно, — добавил он.

— А что это был за шум, от которого вы столь рано проснулись? — продолжал судебный следователь по наиважнейшим делам.

— Ну, вначале было ощущение, что кто-то прямо-таки ломает входную дверь Марьи Степановны, — ответил Григорий Наумович. — А потом, чуть позже, послышался шум разбитого стекла…

— И вы не вышли в коридор поинтересоваться, что происходит? — спросил Песков.

— Молодой человек, — покачал головой Шац и посмотрел на следователя, как смотрят взрослые на малых детей. — Кто я такой, чтобы интересоваться тем, что происходит в квартирах посторонних людей? Еврей, который оставил семью, потому что ему нечем было ее кормить? Торговец подержанными вещами без патента на торговлю? Да и зачем мне это, лезть не в свое дело? — Григорий Наумович перевел взгляд на Ивана Федоровича: — Вот вы, представители закона, пришли ко мне узнать, не знаю ли я чего об убийстве хозяйки. А сами…

— Стоп! — перебил его Воловцов. — Вы сказали — убийство?

— Ну да, убийство, — ответил Григорий Наумович с некоторым удивлением.

— Вы знаете или предполагаете, что Кокошину убили?

— Конечно, я не видел, как нашу хозяйку убивали и кто именно убивал, поскольку крепко спал. — Шац пожевал губами и чуть подумал, прежде чем добавить: — Но я определенно знаю, что ее убили. Не предполагаю, господа, заметьте, а знаю…

— Поясните, — потребовал Воловцов, переглянувшись с Песковым.

— Надеюсь, вы сами не думаете, что это несчастный случай? Или, чего не может быть совершенно, акт самоубиения? А если так думаете, тогда вы просто не знаете нашей хозяйки, госпожи Кокошиной, — поочередно глянул сначала на Воловцова, а затем на Пескова Григорий Наумович. — Госпожа Кокошина являлась женщиной крайне педантической. А что это значит, господа? — спросил Щац. И сам же ответил на свой вопрос: — А сие значит, милостивые государи, что несчастный случай совершенно исключен. Нужны просто невероятные обстоятельства, чтобы Марья Степановна, наша покойница, что-нибудь забыла, пролила или же положила вещь не на свое место. Порядок, порядок и еще раз порядок — вот ее девиз. Не удивлюсь, если выяснится, что сынок сбежал из дома именно из-за ее педантичности, которая, смею заметить, может надоесть любому хуже самой горькой редьки. Кто проживал рядом с педантическими людьми, тот хорошо меня поймет. О-о, это такая порода людей, что отравит существование любому, даже родному и любимому человеку, и он, в конце концов, сбежит, пожертвовав своими занятиями, льготами и удобствами. Так что, во-первых, она никак не могла не затушить фитиль лампы, когда заправляла ее керосином. А во-вторых, она не могла ее опрокинуть на себя… Еще более абсурдным является то, что Марья Степановна наложила на себя руки таким невероятным способом. Ведь что такое самосожжение, милостивые государи? Это акт протеста! А для протеста нужен кто? — Шац обвел взглядом своих слушателей и хотел было опять сам ответить на свой вопрос, но его опередил Песков, который, воспользовавшись паузой, быстро сказал:

— Зрители… И повод! Ни того, ни другого у нее не было. И быть не могло.

— Совершенно верно, молодой человек, — уважительно глянул на Пескова Григорий Наумович. — Для акта протеста необходимы зрители. Толпа людей. Или хотя бы несколько человек. А что делает наша хозяйка? Если представить себе на миг, что она самосожглась, чего я совершенно не допускаю… Она обливается керосином, находясь в одиночестве! Невероятно! Невозможно! Нонсенс! К тому же самоубиение никак не вяжется с ее характером. Она не была подвержена изменению настроения, что бывает с барышнями, очень нервическими и крайне чувствительными, не имела привычки мельтешить и торопиться, что указывало бы на наличие неразрешенных дел и забот, которые иногда становятся непреодолимыми и приводят к самоубийству неуровновешенные натуры… И, кроме того, я никогда, ни единого разу не видел ее взволнованной или растерянной. Это был ровный в своем поведении и, смею утверждать, в мыслях человек, совершенно не склонный к подобным эксцессам, как самоубийство. Да и незачем ей было себя убивать, господа. Ведь у Марьи Степановны все было четко налажено, все шло своим чередом, как исправный часовой механизм. У нее все было хорошо, применительно, конечно, к нашей российской жизни. А потом, в старости люди очень редко отваживаются на самоубийство. Кроме того, это считается большим грехом, а она была весьма набожная. Нет, милостивые судари, — Шац снова обвел взглядом Пескова и Воловцова, которые слушали его с нескрываемым интересом, — Марью Степановну Кокошину положительно убили!

— Вы сказали нам очень важные вещи, господин Шац, — после минутной паузы раздумчиво произнес Иван Федорович. — И мы весьма благодарны вам за это… Но, прошу прощения, я вас перебил. Вы, кажется, начали говорить, что просто не хотели вмешиваться, услышав шум наверху, в покоях вашей хозяйки.

— Да, именно так я и говорил, — ответил Григорий Наумович. — Ведь вы, придя ко мне с целью узнать, не знаю ли я что про убийство госпожи Кокошиной, начали с того, что стали расспрашивать меня о моих коммерческих занятиях. Скажите, мне это надо? Я лишь бедный еврей, который никого не трогает и очень не хочет, чтобы трогали его. Вот поэтому, чтобы меньше знать и чтобы вы проявили ко мне минимум интереса, я только выглянул в коридор и прислушался. А потом закрыл дверь и улегся обратно в постель…

— Понятно, господин Шац, — сказал Воловцов, поднимаясь со стула. — Больше вопросов мы к вам не имеем.

— Надеюсь, вы меня не подозреваете? — сморгнув, серьезно спросил Григорий Наумович.

— Не подозреваем, — ответил за себя и за титулярного советника Пескова Иван Федорович.

Григорий Наумович снова сморгнул и успокоенно улыбнулся…

Квартира Шаца была первой по левую сторону от лестницы. Рядом с ней, в том же коридорчике, находилась квартира отставного унтера Кирьяна Петровича Корноухова. Унтеру было около восьмидесяти лет, но он выглядел достаточно крепким и бодрым, конечно, применительно к своему возрасту. Его квартирка представляла собой небольшую опрятную кухоньку, расположенную рядом с прихожей, и комнатку-спальню, где отставной унтер проводил большую часть своей теперешней жизни, глядя в окно. Окно комнатки выходило во двор, прямо на входную калитку, и старик мог видеть всех, кто входил или выходил из их дома. К нему-то и направили свои стопы после посещения Шаца два следователя, рязанский и московский.

— А я что-то не видел, как вы во двор попали, — такою фразой встретил их старик Корноухов.

— Так мы через боковую калитку во двор зашли, потому и не видели вы, — ответил Воловцов. — А вы что, видите всех, кто входит и выходит?

— А то, конечно, вижу, — ответил отставной унтер. — Мне, с позволения сказать, по возрасту моему положено дома сидеть да в окошко глядеть. С чем пожаловали к старику?

— Мы, Кирьян Петрович, по поводу гибели вашей хозяйки, — пояснил Песков. — Хотим вам задать несколько вопросов…

— А вы кто такие, с позволения сказать? — остро посмотрел на следователей отставной унтер. — А то, ежели у вас нет к задаванию вопросов никаких полномочий, так я и отвечать не стану.

— Мы, Кирьян Петрович, судебные следователи, — напустил на себя строгости Песков. — Я — Песков, Виталий Викторович. А это, — он указал на Воловцова — судебный следователь по наиважнейшим делам Воловцов, Иван Федорович.

— А документы какие у вас имеются? — прищурился старик. — А то ноне, с позволения сказать, самозванцев-то хватает…

— Имеются, — кивнул Песков и, достав бумагу с печатью, показал ее старику: — Устраивает, дед?

— Вполне. — Отставной унтер разом сделался серьезным и перевел взор на Ивана Федоровича: — А ваш где, с позволения сказать, документик?

— Мой документик дома лежит, — ответил Воловцов. — Потому как я, с позволения сказать, нахожусь в отпуске и проживаю на данный момент у своей тетки, Феодоры Силантьевны Пестряковой…

— Так вы племянник Феодоры Силантьевны? Так бы сразу и сказали… Как она, с позволения сказать?

— Благодарю вас, — улыбнулся Воловцов. — Тетушка моя пребывает в добром здравии. Велела справиться также и о вашем здоровье, — соврал Иван Федорович.

— А что мне сдеется? Скриплю потихоньку…

— У нас к вам будет несколько вопросов, — произнес Песков, устраиваясь так, чтобы имелась возможность записывать.

— Задавайте, коли так, — разрешил отставной унтер.

— Вы сказали, что видите всех, кто входит и выходит через парадную калитку, так? — спросил следователь.

— Так точно, — по-военному ответил дед.

— А вчера ночью никто из нее не выходил или, может быть, входил? — продолжал Песков.

— Входили, — просто ответил отставной унтер, и это одно слово поразило обоих следователей, будто гром среди ясного неба.

— Кто? — разом спросили Воловцов и Песков.

— А кому из вас, с позволения сказать, отвечать-то? — посмотрел сначала на Ивана Федоровича, а потом на Виталия Викторовича старик.

— Ему, — указал Воловцов на местного следователя.

— Так кто вошел в калитку? — нетерпеливо спросил Песков.

— Фигура вошла, — ответил старик.

— Что за фигура, поясните, пожалуйста.

— Фигура как фигура. Только незнакомая…

— То есть это не был кто-то из жильцов вашего дома, так?

— Так, — кивнул Корноухов.

— А вы бы и в ночи признали, если эта фигура была бы вам знакома? — спросил титулярный советник.

— А то, — безапелляционно произнес старик. — Своих-то я, с позволения сказать, и с закрытыми глазами признаю.

— А вы что, и по ночам у окошка сидите? — встрял в разговор Иван Федорович.

— Нет, конечно, но сон у меня стариковский, а стало быть, чуткий. Вот и услышал я, как калитка скрипнула. Уж сколь раз говорил я дворнику нашему Ефимке: смажь, мол, калитку, скрипит больно и спать мешает, с позволения сказать. Так нет, гнорирует он меня, стервец. Молодые, так они ноне стариков не слушают…

— Игнорирует? — переспросил Воловцов.

— Ну да, гнорирует. Не слушает, то есть не внимает, — пояснил старик, несколько удивленный, что человек из Москвы, и при этом в чинах, не знает такого простого слова, как «гнорирует»…

— Понял, — сказал Иван Федорович. — И вы, стало быть, услышав скрип калитки, встали с постели и прильнули к окошку?

— Не прильнул, — даже немного обиделся на такое слово отставной унтер. — Это бабы к окнам льнут. А я — глянул…

— И увидели фигуру, — продолжил за старика Песков.

— Увидел, — подтвердил тот. — Прошла она к черному входу и из виду скрылась.

— А чья фигура? — спросил Иван Федорович. — Мужская или женская?

— А вот этого я не знаю. Все же ночь была, с позволения сказать…

— А в котором часу вы видели фигуру? — поинтересовался Виталий Викторович.

— В четверть первого или около того, — ответил Корноухов и добавил с нотками оправдания в голосе: — Да я бы ее, фигуру эту, признал бы, если б хоть раз днем увидел…

— То есть вы хотите сказать, что фигура эта принадлежала человеку, который в вашем доме до этого ни разу не был?

— Так точно, не бывал, — произнес старик, довольный, что сообщил важную вещь.

— Может, это девица какая-нибудь была. Которая, с позволения сказать, к дворнику Ефимке на ночные свидания ходит, — шутливо проговорил Воловцов и через несколько мгновений замер, пораженный, поскольку отставной унтер на его шутейные слова ответил вполне серьезно:

— Не, господин хороший. Девицу, что к Ефимке ходит, я бы признал, поскольку дважды засветло ее видел, то есть не в ночное время суток, с позволения сказать. А ту фигуру, что видел прошлой ночью, я не видел еще никогда…

— И все же подумайте, кому могла принадлежать фигура, что прошла двором к черному ходу дома прошлой ночью, женщине или мужчине? — задал вопрос Песков и замолчал, не сводя взгляда со старика.

Корноухов задумался. Молчал и Воловцов, который переваривал информацию о том, что у полудурка Ефимки имеется девица, которая иногда приходит к нему в его каморку. Зачем она к нему приходит? Надо полагать, вопрос излишен. Словом, ай да дворник, ай да сукин сын!

— Нет, господин хороший, — старик вытер капельку пота на лбу (вот до чего доводит себя человек, когда ему приходится много думать и усиленно вспоминать), — не могу вам на это ничего ответить, с позволения сказать. Все же ночь была, темень кромешная…

— Тогда последний вопрос. — Песков метнул взгляд на Воловцова, и тот согласно кивнул, что означало: да, мол, у старика мы вызнали все, что можно, есть резон закругляться с допросом. — Эта фигура, которую вы видели прошлой ночью… Она вышла обратно или нет?

— Не могу знать, — ответил отставной унтер. — Я малость посидел у окна и спать пошел. Кажется, слышал, как опять скрипнула калитка. Но я уже дремал, подниматься не хотелось, посему не ведаю, вышел ли это кто или еще кто-нибудь зашел. Да я вообще не уверен, с позволения сказать, скрипела ли калитка второй раз или мне просто показалось с дремы…

— Что ж, — произнес Иван Федорович. — Вы нам очень помогли, Кирьян Петрович, и открыли весьма интересные обстоятельства, о которых мы и не предполагали…

— Рад стараться, — весьма довольный собой, кивнул унтер и, понизив голос, добавил: — Может, пропустим по маленькой, с позволения сказать?

— Не могу, — ответил Песков. — Я на службе.

— А вы? — обратился к Воловцову старик. — Вы же в отпуске?

— Благодарствуйте, Кирьян Петрович, — поднялся со своего места Иван Федорович. — Я, конечно, вроде бы и в отпуске, но со вчерашнего дня, так уж получилось, частично исправляю обязанности судебного следователя. А сии обязанности накладывают на меня непреложное и неукоснительное пребывание в здравом уме и, с позволения сказать, в твердой памяти. Вот закончим это дело, тогда и выпьем с вами, как с самым ценным свидетелем…

— Так что, выходит, Марью Степановну-то убили? — уже в спину следователям спросил отставной унтер.

— Тому нет никаких доказательств, Кирьян Петрович, — обернулся к нему Воловцов. — Авось эта ваша фигура что-нибудь прояснит…

— Ну, дай-то бог! — Проводив взглядом следователей, Корноухов полез в погреб, где у него хранилась баночка соленых огурчиков. Ибо лучшей закуски для померанцевой водочки попросту не сыщешь…

Две другие квартиры, сдающиеся внаем, располагались в правом крыле дома. В этом крыле тоже имелся небольшой коридорчик, и ближней к лестнице, ведущей на второй этаж, была квартира дворянки Перелесковой.

Не открывала она долго. Песков отбил уже себе все костяшки пальцев, когда Апполинария Карловна Перелескова изволили открыть. В ней Иван Федорович узнал ту самую женщину с колючими глазами, которая вчера утром едва не затеяла драку с молодкой. Жила она на пенсион, который получала как вдова, потерявшая кормильца, была обозлена на весь белый свет, поэтому следователей в лице Воловцова и Пескова встретила крайне неприветливо.

— Ну, чего стучитесь? — открыла она щелочку в двери и пробуравила своими колючими глазками сначала франтоватого Пескова, а потом Воловцова. На Ивана Федоровича она смотрела дольше. Верно, плисовые штаны, картуз и накинутый поверх рубахи навыпуск деревенский зипун внушали ей отвращение, поскольку смотрела она на Воловцова с презрительной гримасой.

— Судебный следователь Песков, — счел правильным сначала представиться, а затем уж ответить на вопрос «чего стучитесь» титулярный советник. — А это, — указал он на Ивана Федоровича, — судебный следователь по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты господин Воловцов. Нам надо задать вам, сударыня, несколько вопросов…

— По какому поводу? — не на дюйм не открыла шире дверь Перелескова.

— По поводу кончины владелицы дома, Марьи Степановны Кокошиной, — ответил Песков.

— Я ничего не знаю, — колюче стрельнула по ним глазами Апполинария Карловна и предприняла попытку закрыть дверь, но вовремя просунутый носок опойкового сапога Ивана Федоровича не позволил ей это сделать.

— Что такое! — возмутилась дворянка Перелескова. — Это вторжение в частное жилище!

— Во-первых, жилище частное, да, — произнес Воловцов, который уже начинал злиться. — Только не ваше. Вы его арендуете, и вашей собственностью оно не является. Органы власти, которые представляет господин Песков, имеют полное право войти в такое жилище с целью проверки санитарного состояния, например. Или соблюдения регистрации и сверки этих данных с документами арендатора, то бишь вашими, госпожа Перелескова. Во-вторых, — Иван Федорович еще более нахмурился, — отказ от дачи свидетельских показаний, равно как и игнорирование требований судебного следователя при производстве предварительного следствия, классифицируется как попытка укрывательства законопреступника и создания помех следствию, что уголовно наказуемо. Вы хотите угодить в арестантское отделение? Тогда так и скажите… Виталий Викторович, — обернулся он к Пескову, — не сочтите за труд, сходите за городовым или, нет, ступайте сразу в участок к околоточному надзирателю Петухову. Пусть придет и, арестовав гражданку Перелескову Апполинарию Карловну, препроводит ее к себе в участок для снятия показаний по подозрению, для начала — в укрывательстве фактов, связанных с сожжением заживо домовладелицы Марьи Степановны Кокошиной. А дальше видно будет, что вам инкриминировать, — в упор посмотрел на Перелескову Иван Федорович глазами не менее колючими, чем у нее самой, — создание помех ведению следствия или укрывательство преступника…

— Понял вас, Иван Федорович. — Песков сделал движение, будто и правда собирается немедленно отправиться в околоточный участок. Видя, что ее воле противостоит более сильная воля в лице этого судебного следователя из Москвы в плисовых штанах, картузе с лаковым козырьком и зипуне, Апполинария Карловна отступила.

— Я буду жаловаться на вас господину губернатору, — заявила она и растворила перед следователями двери…

Что ж, иногда приходится вот так, нахрапом, но добиваться того, чтобы с вами разговаривали. Иначе вы не следователь, а так, одна номинация…

— Вопрос первый, — не стал тянуть вола за хвост Иван Федорович Воловцов. — Не слышали ли вы или не видели чего-либо подозрительного прошлой ночью?

— Нет, — последовал короткий ответ.

— Вчера утром, в седьмом часу, вы пребывали во дворе вашего дома. Вы всегда так рано встаете?

— А вам какое дело, когда я встаю? — ощетинилась Перелескова.

— Все, Виталий Викторович, — посмотрел на Пескова Воловцов. — Ступайте в околоточный участок…

— Меня разбудил шум, — нехотя ответила колючеглазая гражданка, с ненавистью поглядывая на Воловцова. — Сначала в покоях Кокошиной, а затем и на улице.

— Вы не поинтересовались, что это был за шум? — спросил Песков.

— Я вышла в коридор, почувствовала запах дыма и стала подниматься на второй этаж, но меня остановил городовой. — Перелескова возмущенно надула щеки: — Этот мужлан не пустил меня даже в переднюю Кокошиной.

— Он просто выполнял инструкцию: никого не пускать на место происшествия до прибытия дознавателя и городового врача, — холодно заметил Иван Федорович. — А каковы были ваши дальнейшие действия?

— Я вышла на улицу, во двор, — ответила Апполинария Карловна. — Потом к дому прошли околоточный и дворник. А потом, — она с негодованием посмотрела на Воловцова, — в дом вошли вы…

— Ну, и последний вопрос, сударыня, — неожиданно сделался вежливым Иван Федорович. — Вчера в разговоре с одной молодой женщиной с ребенком, там, во дворе, вы сказали, что она, являясь замужней женщиной, гуляла с Колькой-пожарным и вашим дворником Ефимкой…

— Да какая это женщина, — с презрением произнесла Перелескова. — Курва она, а не женщина…

— Вот так вот, да? — поднял брови Воловцов.

— Да, вот так вот! — вскинула голову Апполинария Карловна. — Она, видишь ли, гуляет с мужиками, детей невесть от кого рожает, стыд и совесть совсем потеряла, живет на всем готовом, а нормальные женщины пребывают в одиночестве и не имеют ни малейшей надежды на… — Перелескова вдруг замолчала, словно лишилась дара речи. Воловцов и Песков переглянулись: то ли какой-то новый вопрос застрял у них в горле, и они не решались его задать, то ли им просто стало жалко бедную женщину, жизнь которой закончилась вместе со смертью мужа…

— Мне кажется, — тихо произнес Иван Федорович после возникшей паузы, — злость и ненависть к людям — не лучшее лекарство от одиночества…

— Много вы знаете, — огрызнулась Апполинария Карловна, однако посмотрела на Ивана Федоровича уже не так колюче.

— А как зовут эту молодую женщину с ребенком, о которой упомянул только что мой коллега? — спросил Песков.

— Ее зовут Ленкой, — процедила сквозь зубы Перелескова, снова наполнившись злым ехидством и ядом ненависти. — Проживает она в доме Козурина, что рядом с нашим… Ленка Шилохвостова…

— Она что, правда гуляла с дворником Ефимкой? — задал новый вопрос титулярный советник.

— Конечно, правда, — искоса глянула на него Апполинария Карловна. — Да об этом вся округа знает. Только муж ее, рохля, ничего о ней не ведает…

— А про девицу, что иногда захаживает к вашему дворнику, вы что-нибудь знаете? — спросил Воловцов.

— Ничего, — после недолгого раздумья произнесла Перелескова. — Я видела ее всего два раза, да и то мельком…

— Что ж, большое спасибо, Апполинария Карловна. — Иван Федорович был сама любезность, и в глазах его уже не было той жесткости, что имелась в начале допроса Перелесковой. Перед ним сидела несчастная женщина, озлобленная на судьбу и людей, но это был не ее добровольный выбор, а стечение обстоятельств, которые стали сильнее ее. — Вы оказали неоценимую помощь следствию, — заверил ее Воловцов, — ну, а если мы с коллегой причинили вам неудобства и вызвали неудовольствие, то приносим вам свои извинения…

Перелескова сделала неопределенный жест рукой, который можно было расценить и как «ах, да я вам ни капельки не верю», и как «да ладно, чего уж там», а то и вовсе «да катитесь вы…». И так же, как до нее отставной унтер, она тоже задала вопрос вслед уходящим Воловцову и Пескову:

— А ее что, правда убили?

Последнего жильца покойной Марьи Степановны Кокошиной, Сергея Александровича Попенченко, коллежский и титулярный советники не застали. Пришлось снова потревожить Григория Наумовича Шаца, который обрадовался следователям, как родным, однако куда подевался и где в настоящее время находится Попенченко, он не знал. Зато предложил Воловцову купить у него посеребренный портсигар с изображением трех богатырей с картины Васнецова, причем запросил за него цену весьма выше магазинной.

А вот отставной унтер Кирьян Петрович Корноухов в очередной раз оказался просто кладезем информации. Правда, был он уже малость выпивши, однако на вопросы следователей отвечал четко и ясно: да, вчера утром, когда во дворе их дома собрались люди, привлеченные запахом дыма и приходом в дом сначала городового Еременко, а затем и околоточного надзирателя Петухова, жилец Кокошиной Попенченко был среди этих людей, а потом куда-то запропал. Больше его Корноухов не видел.

Чем занимается Попенченко, старик не знал, но, по его словам, личностью он был весьма подозрительной: то в кармане у него ни гроша, то разбрасывается направо и налево червонцами.

— Сам видел, как он из кармана эти червонцы доставал, — затаенно поведал старик, довольный тем, что хоть у кого-то, пусть и у служителей закона, была в нем нужда. Попенченко несколько раз угощал старика водочкой, хвалился, что «в этой жизни он не пропадет», и называл деньги «бабками», а околоточного надзирателя Петухова «серым барином»[2]. По всему выходило, что этот Попенченко отбывал срок и знал уркаганскую музыку[3].

Время давно перевалило за обеденное, посему Воловцов предложил Пескову пойти к нему, то бишь к тетке, и отобедать.

— Заодно подобьем и кое-какие итоги, — сказал он.

Феодора Силантьевна постаралась: от ее щей было не оторваться, и Иван Федорович, съев одну тарелку, тут же попросил добавки, а пироги с грибами были столь вкусны, что вместе с ними запросто можно было проглотить и собственный язык.

Кое-как поднявшись из-за стола, осовевшие следователи прошли в комнату Воловцова и с четверть часа пялились друг на друга, изредка перекидываясь отдельными фразами. Мозги работали в замедленном темпе, двигаться не хотелось, и оба непременно уснули бы в сидячем положении, если б не дело, которое отлагательств не терпело.

— Итак, что мы имеем на данный момент, — перешел, наконец, Иван Федорович к основной цели того, почему они не разошлись по своим делам, а остались вместе. — Ваши соображения, Виталий Викторович? Только медленно и по порядку…

— Понял, — ответил Песков и с минуту посидел молча, настраивая, верно, после столь сытного обеда мозговые извилины на рабочий лад. — Значит, так: вчера, в промежутке между двенадцатью часами ночи и пятью утра заживо сгорела владелица собственного дома Кокошина Марья Степановна. Принимая во внимание показания отставного унтера Корноухова, видевшего неизвестного человека, проникшего в дом черным ходом в районе четверти часа ночи, и ненахождение при досмотре квартиры потерпевшей нами, судебными следователями Воловцовым и Песковым, серебряных часов, подаренных Кокошиной ее сыном, возможно, это было убийство, причем преднамеренное и произведенное с целью ограбления, поскольку иного мотива покуда не найдено, и, скорее всего, найдено не будет. Сам факт возможного убийства Кокошиной следует отнести к самому началу ночи, то есть не ранее двенадцати и не позднее двух часов пополуночи, так как ко времени обнаружения трупа городовым Еременко он обгорел до угольев, на что требуется, согласно медицинскому заключению, не менее трех часов. Также на версию о насильственной смерти «работают» показания свидетеля Григория Наумовича Шаца, красочно и точно описавшего характер домовладелицы Кокошиной. Конечно, та фигура, которую видел ночью отставной унтер Корноухов, когда было совершено преступление, может и не являться фигурою убийцы Кокошиной, равно как и фактом, подтверждающим само убиение Марьи Степановны. Кроме того, помехами версии об убийстве домовладелицы Кокошиной являются плотно закрытые окна и дверь, запертая изнутри на крючок. Как мог выйти преступник из ее комнаты? Что, она, объятая пламенем, выпустила его, закрыла за ним дверь, потом аккуратно улеглась на пол, расправила юбку и отдала Богу душу? Да никакой суд не примет эту версию, поскольку более убедительной для присяжных и судьи покажется версия о самоубийстве или даже несчастном случае. Это значит, что следует искать убийцу, и, более того, изобличить, то есть неоспоримо доказать его вину. Еще лучше, прижать его фактами к стенке и заставить, тем самым, написать признательные показания. Тогда все сомнения у присяжных заседателей развеются, и присяжному поверенному, защищаемому подсудимого, уже не за что будет зацепиться, чтобы оправдать преступника и даже смягчить ему наказание. Стало быть, первейшей и самой главной задачей является розыск убийцы с последующим накоплением против него убедительной доказательной базы…

— Я абсолютно согласен с каждым вашим словом, Виталий Викторович, — произнес Воловцов. — А что вы скажете про внезапное исчезновение постояльца Попенченко? Как только он узнал, что произошло с его хозяйкой, то мгновенно исчез. Не наш ли это клиент?

— Я сегодня же, как только смогу ходить после вашего обеда, — Песков потрогал вздувшийся живот и несколько печально посмотрел на Ивана Федоровича, — наведу о нем справки. Надо будет, объявим по всем губерниям о его розыске…

— А собравшиеся вчера утром у дома люди, — раздумчиво произнес Воловцов, — они откуда узнали, что Кокошина погибла, облившись или облитая керосином, как вы думаете?

— Наверное, от дворника либо жилички Квасниковой, — ответил Песков. — Больше не от кого…

Какое-то время они посидели молча, думая каждый о своем. Потом титулярный советник Песков поднялся, посмотрел на Воловцова, который с трудом таращил слипающиеся глаза, и, поблагодарив Феодору Силантьевну за обед, ушел.

— Я буду у вас завтра утром, — сказал он, прощаясь с Иваном Федоровичем.

Воловцов кивнул, буркнул что-то вроде «ага» и, проводив взглядом уходящего следователя, сомкнул веки…

Отпуск все-таки…

Глава 6

Тайна дверного крючка, или А шкатулки-то и нет

Происшествие, случившееся третьего дня в Ямской слободе, стало занимать уже весь город. О Марье Степановне Кокошиной и том, что с ней случилось, писали «Рязанские губернские ведомости» и «Рязанский листок», судачили на каждом перекрестке и почти в каждой гостиной города. Эти обстоятельства, конечно же, не могли не волновать первых лиц города, включая окружного прокурора, полицеймейстера и самого господина губернатора.

Губернатор Брянчанинов уже дважды вызывал к себе и окружного прокурора Ляпунова, и полицеймейстера фон Каница, призывая их приложить все силы к скорейшему раскрытию нашумевшего в городе преступления. Петр Петрович Ляпунов докладывал губернатору, что делом Кокошиной занимается один из лучших судебных следователей города титулярный советник Виталий Викторович Песков, у которого не имелось покуда ни одного прокола, то есть нераскрытого дела. Федор Федорович фон Каниц мобилизовал все силы рязанской полиции на розыск судимого за грабеж гражданина Сергея Александровича Попенченко, постояльца дома Кокошиной в Ямской слободе по Астраханскому шоссе. Более того, в Москву, Санкт-Петербург и прочие губернские города Российской империи были разосланы на имя обер— и просто полицеймейстеров телеграммы с предписанием немедленно задержать при обнаружении гражданина Попенченко Сергея Александровича, соответствующего приметам, в том числе и особым.

Конечно, ничего этого и ведать не ведал Иван Федорович Воловцов, волею случая и просьбою тетки своей, Феодоры Силантьевны Пестряковой, сделавшийся одним из центральных действующих лиц в деле раскрытия несчастия, приключившегося с товаркой и соседкой Феодоры Силантьевны, Марьей Степановной Кокошиной.

Путаное это было дело, замутненное. Все вроде бы указывало на несчастный случай или на самоубиение Кокошиной, пусть и таким ужасным способом. Ну, есть же люди, не чувствующие боль в такой мере, как все остальные? Кроме того, есть также люди, получающие от физических мучений хоть и болезненное, но наслаждение… Кто знает, из каковых эта старушка? Ведь толком ее никто не знал, а в чужую душу не заглянешь. И главное — двери комнаты Марьи Степановны были заперты изнутри на крюк.

Однако часов в серебряном корпусе — сыновнего подарка Марье Степановне — найдено не было. И, главное, что это за человек, вошедший в ночь убийства во двор дома Кокошиной в четверть первого пополуночи и прошедший к черному ходу?

Он приходил к Кокошиной? И она открыла ему? Если так, то вывод напрашивается один: этот человек был ей весьма хорошо знаком…

А что было потом? Она что, передала ему кубышку со златом-серебром, а затем, расстроенная данным обстоятельством, облилась керосином и самосожглась? Не забыв запереться на крюк, чтоб ей не помешали гореть? Конечно, этот загадочный человек мог и отнять добро, принадлежащее старушке Кокошиной. Но где ее крики о помощи и хотя бы малейшие следы сопротивления? И почему после ухода «фигуры» Марья Степановна накинула дверной крючок?

А может, «фигура» приходила вовсе не к хозяйке дома? Может, в доме проживает его сообщник? Этот самый Попенченко, который после совершения преступления сбежал вместе с кубышкой Кокошиной? Ему-то как раз и могла открыть дверь Марья Степановна. Например, Попенченко постучался к хозяйке и заявил, что принес плату за квартиру. Кокошина открыла ему дверь, впустила в переднюю, поскольку в свои покои никого не впускала, но этого оказалось достаточно, чтобы вслед за Попенченко в переднюю вошла эта загадочная ночная фигура. Она проникла в квартиру, силою вошла в покои Кокошиной, взяла кубышку со златом-серебром и ушла. А старуха заперлась в своей комнате и с горя самосожглась? Не лучше ли было поутру рассказать о случившемся полиции с надеждой вернуть отнятую кубышку?

Нет, не вяжется что-то с этим самосожжением. Все указывает на убийство Кокошиной. Правда, косвенно. И интуиция говорит о том же… Все упирается в этот накинутый изнутри крюк…

Почему нам в определенные моменты жизни приходит то или иное воспоминание?

Чтобы мы не повторили совершенных ошибок?

Возможно, оно и так.

Чтобы усовестить и не дать повторно сделать неправильный шаг, за который нам потом будет неловко и даже стыдно?

Не исключено.

А может, неожиданно вспыхнувшая картинка воспоминания есть некая подсказка о том, что надлежит сделать и как поступить? И нам надо лишь правильно истолковать ее? Ведь это неверное утверждение, что Вышние силы после рождения оставляют нас наедине с Судьбой. Напротив, эти силы постоянно сопровождают нас по жизни, они всегда рядом, и если нельзя их пощупать, то почувствовать вполне возможно.

Они не берут нас за шкирку и не направляют силком на тот или иной путь, но обязательно, так или иначе, подсказывают, как следует осуществить правильный выбор. Надо только заприметить нужную подсказку, чтобы правильно и вовремя воспользоваться ею…

Почему утром следующего дня Ивану Федоровичу Воловцову, судебному следователю по наиважнейшим делам, находящемуся в законном отпуске, вспомнился вдруг окровавленный молоток из прошлого дела по убиению коммивояжера Стасько? Молоток этот был поначалу квалифицирован как орудие убийства, но медицинское освидетельствование трупа Григория Ивановича Стасько, а по-простому, вскрытие, показало, что молоток тут ни при чем, и орудием убийства послужил, скорее всего, кастет с шипом.

Почему этот молоток пришел на память Воловцову?

Потому что это была подсказка Вышних сил.

Конечно, Иван Федорович воспоминание о молотке не воспринял как некую подсказку. Понимание таких знаков и их верное истолкование приходит к нам с возрастом и опытом, а Воловцов был еще сравнительно молодым человеком и не умел различать знамения и сигналы как подсказки к действию. Просто сам этот инструмент — молоток — вызвал у него в голове некий поток мыслей, который и привел к конкретному решению. Ежели спросить любого ученого, сделавшего некогда крупное открытие, или писателя, осененного замечательно-неповторимым сюжетом, что послужило им толчком к озарению, то многие из них, подумав, ответят — некие воспоминания и связанные с ними образы. Думы вдруг поднимают в сознании нешуточную бурю, заставляют усиленнее и тревожнее работать мысль, что нередко приводит к самому невероятному успеху.

— Тетушка, а у тебя молоток есть? — неожиданно спросил Иван Федорович.

— Есть, а зачем тебе? — отозвалась из кухни Феодора Силантьевна.

— Надо, — неопределенно ответил Воловцов и, получив из рук тетки молоток, вышел во двор. Дойдя до дома Кокошиной, черным ходом поднялся на кухню, подошел к дверям квартиры покойной, открыл их, сорвав опечатывающий дверь шнурок, и оказался в прихожей. Здесь он внимательно осмотрел изнутри комнаты полотно двери и косяк. Металлический крючок был на месте, а вот запорная петля висела на одном гвозде: когда городовой Еременко выносил хозяйскую дверь, то гвоздь вылетел.

Иван Федорович наклонился и стал искать выпавший гвоздь. Не сразу, но нашел. Взял его и забил на место, предварительно разогнув согнутую от удара петлю. Попробовал, как запирается крючок. Потом поднял его и прислонил к косяку двери. Крючок принял горизонтальное положение. После этого Воловцов стал медленно прикрывать дверь, а когда осталась щель примерно в ладонь, легонько прихлопнул дверь. Тотчас послышался металлический щелчок упавшего в петлю крюка. Все, дверь была закрыта.

Иван Федорович снова поднял крюк и прислонил его к косяку. Выйдя из покоев Кокошиной, начал медленно закрывать дверь и, когда оставалось совсем немного, с ладонь, слегка ее прихлопнул. Снова послышался металлический щелчок, означающий, что крюк вошел в петлю. Для верности он подергал дверь за ручку. Заперто. Изнутри…

Околоточный надзиратель Петухов уже собирался на обед, когда в участок заявился мрачный господин в дорожном костюме и с кожаным дорожным саквояжем, что говорило только об одном: господин только что приехал в Рязань, и скорее всего по железной дороге, поскольку дорожной пыли и грязи на его башмаках не было.

— Вы по какому вопросу? — дежурно спросил господина Петухов, на что тот ответил:

— Меня зовут Владимир Кокошин. Я приехал из Петербурга… Это вы меня вызвали этой телеграммой? — и подал околоточному надзирателю телеграмму, которую сам Петухов и отправлял два дня назад.

— Да, это я вас вызвал, — сказал полицейский и стал смотреть в сторону, не зная, как сообщить Кокошину о гибели его матери.

— Что с моей матушкой? — обеспокоенно спросил Кокошин.

— С ней произошло несчастье, — осторожно произнес околоточный надзиратель, по-прежнему боясь встретиться взглядом с приезжим из столицы господином в дорожном костюме.

— Какое несчастье? Она жива? — продолжал допытываться Владимир Игнатьевич.

— Она мертва… — выдавил наконец из себя Петухов.

Кокошин убито посмотрел на полицейского и бессильно опустился на стул. В телеграмме о смерти матушки ничего не говорилось, и всю дорогу он тешил себя мыслью, что она жива. Ну, может, удар ее хватил или ногу сломала — мало ли что может приключиться со старушкой, проживающей в одиночестве. Он даже допускал мысль, что ее обокрали и нанесли ей при этом увечья, — поэтому-то телеграмма и была послана полицией. Но то, что ее нет в живых, он совсем не думал. В прошлом году, когда он навещал ее последний раз и подарил серебряные часы, матушка была вполне здоровой и жаловалась единственно на то, что ее постояльцы часто задерживают деньги за постой. Ну, еще — что ее «косточки по погоде ноют». Помнится, он успокаивал ее и говорил шутейно:

«А ты что, доживши почти до шестидесяти лет, хочешь, чтоб у тебя ничего не болело? Такого не бывает. К тому же, если что-то у тебя болит, это значит, что организм имеет силы сопротивляться. И это, скорее, хорошо, нежели плохо».

И вот, теперь ее нет…

— Как это случилось? — поймал наконец взгляд околоточного надзирателя Кокошин.

— Дело вашей матушки ведет судебный следователь господин Песков, и он все знает много лучше меня, — нашел все же выход уйти от ответа Петухов. — Он все вам расскажет и…

— Почему судебный следователь? — удивился Кокошин. — Зачем судебный следователь?

— Понимаете, в деле гибели вашей матушки не все ясно, — расплывчато ответил надзиратель.

— Ее что, убили? — вскочил со стула Владимир Игнатьевич.

И околоточному надзирателю ничего не оставалось делать, как сказать:

— Такая версия имеется…

Это был удар. Кто мог покуситься на пожилую одинокую женщину? У кого поднялась рука убить женщину, совершенно безобидную и не способную оказать сопротивления?

— Скажите, а как… — Кокошин с трудом заставил себя говорить, поскольку едва сдерживал рыдания, — …как я могу найти этого судебного следователя Пескова?

— На месте происшествия, — ответил околоточный надзиратель и тут же поправился: — То есть в доме вашей матушки. Или в соседнем доме, где остановился следователь из Москвы господин Воловцов. Это племянник вашей соседки Феодоры Пестряковой.

— Благодарю вас, — глухим голосом промолвил Кокошин и, выйдя из участка, пошел по Астраханскому шоссе пешком, хотя на Ямской площади была биржа извозчиков…

— …Я взял молоток и пошел в дом, — рассказывал Пескову Иван Федорович. — Когда городовой высаживал дверь, то оторвал с одной стороны петлю, которая крепилась на гвозди с обеих сторон. Я нашел упавший гвоздь, забил его, подправил петлю и потом поставил крюк стоймя. Он едва держался, но держался. Закрывая дверь, я в конце слегка хлопнул ею, и крюк упал в петлю, тем самым заперев дверь. Это я проделал дважды, и оба раза у меня получилось. Кстати, в настоящий момент дверь снова заперта изнутри… Преступник или преступники сделали то же самое. Лишив старушку каким-то образом чувств и завладев кубышкой, они вылили на нее керосин, естественно, на лицо и грудь, и обставили все так, чтобы создалось впечатление, будто Кокошина облилась нечаянно сама, заливая настольную лампу керосином при горящем фитиле. Потом подожгли облитую старушку и вышли из ее комнаты, поставив крюк стоймя. Они медленно стали закрывать дверь и, когда осталась щель, скажем, в ладонь, резко ее прихлопнули. Крючок упал в петлю и запер дверь изнутри. А входную дверь в квартиру они попросту захлопнули.

— Так что, сейчас дверь комнаты Кокошиной заперта изнутри? — посмотрел на Ивана Федоровича Песков.

— Именно так, — ответил Воловцов.

— Что ж, это многое меняет, — в задумчивости произнес титулярный советник. — Но лишь в нашем с вами восприятии произошедшего. Ваш эксперимент усилил версию убийства, но не совсем, поскольку факт этот с крючком, падающим при толчке двери в петлю, опять из разряда косвенных: преступники могли убить и закрыть дверь изнутри именно таким способом, а могли этого и не делать…

— Это я понимаю… — кивнул московский судебный следователь и тут же спросил: — А что с Попенченко?

— Полиция ищет, — ответил Песков. — Найдет, не беспокойтесь… Вряд ли он успел уехать из города…

Послышался стук в дверь. Поскольку тетушки не было дома, роль хозяина принял на себя Воловцов и громко крикнул:

— Открыто!

В сенях послышались шаги, затем дверь открылась, и на порог ступил господин в дорожном костюме и при кожаном дорожном саквояже…

— Вы — Кокошин? — догадался Иван Федорович.

— Да, я Кокошин, — ответил господин в дорожном костюме.

Дверь в покои Марьи Степановны Кокошиной была заперта изнутри. Воловцов с Песковым переглянулись, затем Иван Федорович резко нажал на дверь плечом, гвоздь, забитый несколько часов назад, выскочил снова, петля свесилась вниз, крюк от нее освободился, и дверь открылась.

— Да-а, — протянул Песков, уважительно глянув на Воловцова. — Мы приходим, дверь заперта изнутри, и в комнате никого нет. Эффектно.

— Благодарю вас, — произнес Воловцов и осекся, поскольку невольно взглянул на Кокошина, бледного, как свежевыстиранное полотно. — Вам плохо? — спросил он, обеспокоенный видом Владимира Игнатьевича.

— Да, мне нехорошо, — ответил Кокошин, расстегивая ворот сорочки.

— Может, присядете? — предложил Песков.

Кокошин кивнул и сел в кресло возле стола, уставившись на обгорелые доски пола.

— Был пожар? — с трудом разлепил он губы.

— Был… — Песков не знал, что ответить, только добавил: — Небольшой.

— Вы расскажете, как все произошло? — спросил Кокошин после паузы.

— А вы готовы выслушать? — посмотрел ему прямо в глаза Иван Федорович.

— Да, — нетвердо ответил сын Марьи Степановны.

— Нет, вы не готовы, — покачал головой Воловцов. — Может, позже?

— Нет, сейчас, — уже твердо произнес Кокошин.

— Хорошо, — согласился Иван Федорович. — Видите пространство возле стола между сгоревшими половыми досками?

— Да, — не сразу ответил Владимир Игнатьевич.

— На этом месте лежала ваша матушка, — как можно мягче сказал Иван Федорович.

— Она… сгорела? — Кокошин уронил голову и заплакал.

— Ее сожгли, — жестко, даже с ненавистью, произнес Воловцов. Конечно, жесткость эта и ненависть предназначалась вовсе не для сына несчастной старушки, а тем, кто это сделал.

— О, Боже…

Все трое молчали несколько минут. Потом, когда Кокошин немного успокоился, Воловцов снова заговорил:

— Нам бы хотелось, чтобы вы взяли себя в руки и, по возможности, спокойно и основательно осмотрели вещи вашей матушки на предмет похищения. Имелись ли у нее деньги, драгоценности?

— Нет, драгоценностей у нее не было, денег особых тоже. Ну, может, рублей пятьдесят-семьдесят на текущие расходы. Все драгоценности, которые у нее были, она продала уже давно и вложила в процентные бумаги. И деньги, получаемые от сдачи комнат в доме, она тоже вкладывала в процентные бумаги.

— А где она хранила эти процентные бумаги? — спросил Песков.

— В сундуке под кроватью, — ответил Кокошин.

— Вы можете нам их показать? — попросил Песков после того, как переглянулся с Воловцовым.

— Да.

Кокошин встал с кресла, прошел за ширму, встал перед постелью матушки на колени и, откинув покрывало, вытащил из-под кровати сундук. Бережно открыл его крышку, какое-то время смотрел на белье, наполовину заполнявшее сундук, а затем повернул голову в сторону следователей и срывающимся голосом произнес:

— Здесь, в сундуке, лежала шкатулка, матушка держала в ней процентные бумаги и деньги. В нее же она положила серебряные часы, которые я подарил ей в прошлом году. Только шкатулки здесь нет… — Закрыв лицо руками, Владимир Игнатьевич беззвучно заплакал. Плечи его ходили ходуном.

Несмотря на то, что и у Воловцова и у Пескова имелись к Кокошину вопросы, они деликатно помалкивали. И задали их лишь тогда, когда все трое вернулись в дом Феодоры Силантьевны. Тетушка, видя, что мужчины подавлены, слазила в погреб и достала бутылочку вишневой наливки, которую хранила для экстренного случая. Делала она ее сама, по старинному рецепту, и, когда Воловцов откупорил бутылку, из нее пахнуло таким ароматом, что он невольно привлек внимание мужчин. А потом был стакан наливки. И еще. И еще один. Было видно, как порозовел лицом Кокошин. Все-таки вино в определенных случаях, ну, например, как этот, — вещь крайне пользительная и необходимая. Оно отпускает ту внутреннюю, донельзя сжатую пружину в человеке, готовую сломаться или резко выпрямиться, медленно и постепенно…

Похоже, сын Марьи Степановны Кокошиной совсем не умел пить. Видя это, Феодора Силантьевна уложила его на свою кровать и стянула с него сапоги.

— А ты, Боже мой, — сокрушалась она, поглядывая с неизбывной жалостью на сына своей подруги. — Вот беда-то, вот беда-а-а…

Единственный вопрос, который Воловцов и Песков успели задать Кокошину, — какую в целом сумму составляли процентные бумаги его матушки.

— Восемнадцать тысяч, — ответил Владимир Игнатьевич и тут же крепко заснул.

— Однако, — посмотрел на Воловцова Песков, не сразу найдя его затуманенным взором. — Это ж целое состояние!

— Для кого состояние, а для кого и два состояния, — сдержанно заметил Иван Федорович, едва ворочая языком. Настойка оказалась столь крепкой, что мало уступала по производимому эффекту водке или коньяку.

— А для кого — два? — пьяно спросил Песков.

— Что — два? — поднял мутный взор на рязанского судебного следователя московский судебный следователь по наиважнейшим делам.

— Это ты сказал — «два», — перешел на «ты» со старшим товарищем Песков.

— Ну, сказал, и что? — с некоторой долей агрессии спросил Иван Федорович.

— Ничего, — пожал плечами титулярный советник.

— Вот и молчи.

— А я и молчу…

Вечером, когда хмель прошел, всем было изрядно неловко…

Владимиру Игнатьевичу Кокошину — за то, что он, придя в чужой дом к чужим людям, напился до безобразия и уснул на хозяйской постели прямо в сапогах. Хотя ему-то, учитывая несчастие с матушкой, его недавнишнее состояние было как раз наиболее простительно.

Виталию Викторовичу Пескову было стыдно за то, что он напился во время исправления служебных обязанностей и нес всякую околесицу. И еще без разрешения перешел на «ты» с судебным следователем по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты его высокоблагородием Иваном Федоровичем Воловцовым, будучи без малого на десять лет младше его.

Ивану Федоровичу Воловцову было весьма стыдно за то, что он, как старший по возрасту и чину, не смог контролировать ситуацию и довел ее до рядовой попойки. Впрочем, многое можно было свалить на тетку, вернее, на ее эту вишневую наливку, что и не преминул сделать московский отпускник. Строго посмотрев на Феодору Силантьевну, копошащуюся на кухне с ужином, он свел брови к переносице и изрек:

— Тетушка!

— Чево? — отозвалась она с кухни.

— Ты зачем нас всех напоила?

— И не собиралась, Ванюша, — ответила тетка. — Вы сами всю четверть почти за милую душу вылакали, силком вам наливку никто в рот не заливал…

— А зачем не предупредила, что наливка твоя такая крепкая? — продолжал своими вопросами оправдывать себя и других Воловцов.

— Вы что, дети малые? — Она вошла в комнату и обвела троих мужчин насмешливым взглядом. — Не чуяли, что не воду и не молоко пьете?

— Все равно, — еще более нахмурил брови Иван Федорович и замолчал. Потому что говорить было нечего.

— Ладно, мне в гостиницу пора, — заявил Кокошин. — К похоронам еще надо готовиться…

— И я пойду, — стараясь не встречаться с Воловцовым взглядом, сказал Песков. Выглядел он уже не таким франтом, как в начале их знакомства.

— У меня к вам один вопрос остался, уж простите великодушно, — задержал уже на пороге Кокошина Иван Федорович.

— Да, — обернулся к нему Владимир Игнатьевич. Все же вишневая настойка ему помогла: он не был уже белым как полотно и не выглядел настолько убитым горем, как несколько часов назад.

— Скажите, а номера процентных бумаг, что пропали вместе со шкатулкой и вашими часами в серебряном корпусе, ваша матушка разве нигде не записала? Насколько я знаю, многие женщины так делают…

— Верно! — Кокошин даже слегка улыбнулся, но как-то жалко, что ли. — Все номера процентных бумаг она переписала себе в ученическую тетрадь.

— А где лежала эта тетрадь, вы знаете? — быстро спросил Иван Федорович.

— Отчего же не знаю, знаю, — ответил Владимир Игнатьевич. — В ящике ее стола. Только вот не помню в каком.

— Большое спасибо, — поблагодарил его Воловцов и посмотрел на Пескова: — Стало быть, жду вас, Виталий Викторович, часиков эдак в девять или половине десятого у себя, после чего мы с вами отправимся на место преступления с целью розыска указанной тетради. Вернее, жду тебя, Виталий Викторович. Ведь мы уже перешли на «ты», верно?

— Иван Федорович… это все настойка виновата, поскольку она оказалась такой… И я никак не думал, что… — попытался оправдаться Песков, но Воловцов его остановил:

— Так мы перешли на «ты» или нет? — спросил он.

— Перешли, — не сразу ответил Песков.

— Хорошо. Значит, в девять, максимум в половине десятого ты у меня, так?

— Так, — ответил титулярный советник. — В девять, максимум в половине десятого — я у тебя…

Глава 7

Я знаю, кто убивец, или Ядовитыми не только бабы бывают

Воловцова разбудил громкий стук в дверь.

— Кого это черти несут в такую рань? — проворчала тетушка, глянув на настенные ходики, которые показывали только половину седьмого утра. Для визитов время и правда было слишком неподходящее.

— Мне бы племянника вашего повидать, Феодора Силантьевна, — услышал Воловцов мужской голос.

— Спит он еще, позже приходи… — ответила тетушка, оберегающая сон Ивана Федоровича. Вот ведь, в отпуске человек, а тут к нему всякие ходят, заботами своими грузят, а у него, чай, и своих хватает, а иначе не выпросил бы он отпуск и не уехал из суетной Москвы…

— Но мне оченно надобно, Феодора Силантьевна, — не уходил мужик. — По делу важному.

— А он в отпуске, — стояла насмерть тетка, — и делов никаких ни с кем не имеет…

— Как не имеет? — удивился мужик. — Вся округа говорит, что он следствие по убиению Марьи Степановны проводит. Специально ради этого дела из Москвы приехал…

— Вот ведь мелют языки слободские, — проворчала Феодора Силантьевна. — Специально из Москвы приехал, надо же… Ничего он не проводит, спит он. — Похоже, тетушка даже замахнулась чем-то на утреннего гостя, потому что теперь голос доносился уже не так слышно и как бы издалека:

— Тогда скажите, что без меня ему убивца старухи Кокошиной нипочем не сыскать…

— Кто там, тетушка? — Воловцов поднялся с постели и принялся быстро одеваться.

— Да это ко мне, — соврала Феодора Силантьевна, — сосед за солью приходил…

— А мне показалось, что он про какое-то «дело» говорил, — произнес Иван Федорович.

— Да какие у них дела, — опять проворчала тетушка. — Шастают ни свет ни заря, почем зря, людям только спать мешают…

Воловцов вышел во двор. Было морозно, ночью, очевидно, стояла минусовая температура, и остатки жухлой травы покрылись ранним инеем и смотрелись уже не столь печально. Воздух же был по-весеннему звонок, и казалось, если крикнуть громко, изо всех сил, то, верно, будет слышно и в самой Рязани…

Шагах в двадцати от дома какой-то мужик в потертой сермяге, неуклюжем треухе и стоптанных кирзовых сапогах подавал Ивану Федоровичу непонятные знаки.

Воловцов подошел поближе и кивнул ему головой: мол, чего тебе?

— Я знаю, кто убивец Марьи Степановны, — опасливо озираясь, вполголоса проговорил мужик.

— Да ты чо? — делано удивился Воловцов.

— Ага, — подтвердил тот кивком головы.

— И кто же? — подошел к нему ближе Иван Федорович.

— Дворник Ефимка, — ответил мужик.

— Я так и думал! — нарочито серьезно ответил ему Воловцов и нахмурил брови. — Теперь, наконец, все понятно. Благодарю вас за информацию. До свидания. — Он повернулся и пошел назад к дому.

— Да вы его не знаете! — уловил-таки мужик в голосе Воловцова недоверие и иронию. — А я — знаю. Он только прикидывается придурком, а на самом-то деле он — о-го-го!

— А откуда вы знаете, что Кокошину убили? — обернулся к мужику Иван Федорович.

— А как же иначе-то? — даже удивился мужик. — Не сама же она на себя руки наложила? Не таковская это была женчина.

— Простите, как вас зовут? — Воловцов повернулся и снова подошел к мужику, ибо долг службы не позволял просто так отмахиваться от любой информации, пусть даже и самой невероятной. А он — судебный следователь, хоть и в отпуске.

— Аверьяном меня кличут. Архиповы мы.

— А по батюшке?

— Касьянович, — ответил мужик.

— Вот что, Аверьян Касьянович, если у вас имеются какие-либо конкретные факты, указывающие на причастность дворника Ефимки к случившемуся… происшествию, вам надлежит пойти в околоточный участок и сообщить их господину околоточному надзирателю Петухову. Он запишет их, запротоколирует и приобщит к делу. А так голословно обвинять человека в убийстве — никому не дозволительно. Это преступление, попадающее под уголовную статью о клевете. И если дворник Ефимка вдруг возьмет да и подаст на вас в суд, то суд вполне может вынести вердикт, что вы повинны в огульном или злоумышленном очернении человека, и отправить вас месяцев на шесть, а то и восемь в арестантские роты, тьфу ты, в арестантское отделение отбывать этот срок. Вам что, сильно нужна судимость?

Мужик открыл было рот, но ничего не сказал. А потом повернулся и пошел прочь, бормоча что-то себе под нос…

— Что, выпроводил его? — встретила Феодора Силантьевна племянника. — И правильно сделал.

— А кто это был, тетушка? — так спросил Воловцов.

— Это Аверьян Архипов, — ответила Феодора Силантьевна и поморщилась: — Самый ядовитый мужик во всей слободе…

— То есть? — внимательно посмотрел на тетку Иван Федорович. — Что значит ядовитый?

— А то и значит. Вредный дюже, — опять поморщилась Феодора Силантьевна. — И злющий. Хуже даже этой дворянки Перелесковой.

— Не может быть! — усмехнулся Воловцов.

— Может. Еще как может. — Тетушка, верно, крепко не любила Архипова. А возможно, он умудрился некогда насолить и ей.

— Например? — спросил Иван Федорович, ожидая от тетушки аргументов в пользу своих слов.

— Например? — посмотрела на него Феодора Силантьевнва. — Да, изволь! К примеру, в прошлом годе у Общества селян Ямской слободы из правления пропало тридцать рублей. Собрался сход. Председатель правления стал совестить собравшихся, поскольку, кроме своих, никто увести три червонца из несгораемого шкафа председателя правления не мог. Конечно, никто в краже так и не признался…

— А что, у вас в слободе и Общество селян имеется? — удивился Воловцов.

— А как же иначе, — охотно ответила Феодора Силантьевна. — Это ты у нас мещанином в метрической книге записан. А я и отец твой, Федор, крестьянами записаны. В слободе нашей более половины крестьян. И помимо огородов да усадеб выгоны имеются, суходолы, перелоги. А заводчикам нашим шибко выгодно на песках свои фабрики ставить, ведь десятина[4] сухой земли у нас рублей двадцать пять, ну, может, тридцать стоит, не более. Продавать нам ее не выгодно: время малое пройдет, денежки потратятся, и не будет в конечном итоге ни земли, ни денег… А в одиночку никому из нас супротив купцов да промышленников не сладить. Вот и задумали наши слободчане общество крестьянское сорганизовать, дабы земли наши не продавать задешево, а купно в аренду сдавать и доход правильный от этого иметь. Я в этом Обществе тоже состою, — не без гордости сообщила тетушка. — Доход от аренды землицы небольшой, поскольку у меня всего-то две десятины земли из угодий имеется, однако все помощь. И тревожиться не нужно: за всех нас председатель правления думает и радеет.

— Неплохо придумано, — согласился Иван Федорович. — Ну, и что, этот Архипов тоже в ваше Общество входит?

— Входит, — ответила Феодора Силантьевна. — Четыре десятины у него имеется не пахотных… Так вот, на сходе Аверьян молчал, а когда все разошлись, слух пустил, будто эти тридцать рублей Семен Осадчий упер. Будто бы видел он, как Осадчий сапоги высокие покупал да пальто барашковое. На какие, мол, шиши? Пошел председатель к Осадчему, даже обыск у него устроил с мужиками. Нашли и сапоги, и пальто барашковое. Спрашивали, откуда деньги на сапоги и пальто взял, — молчит. Так вразумительного ответа и не дал. Осадчего из Общества погнали, здороваться с ним перестали. Только денег он этих не брал… А Аверьяна просто завидки взяли насчет сапог и пальто. Завистлив он просто до невозможности. Ежели видит на ком обновку, так аж зубами скрежещет. Вот он на Семена и наклепал. Этот Аверьян в любой дырке затычка. Все-то ему надо знать, и все он растолкует по-своему, с самой наихудшей стороны, а уж сплетник такой, что не приведи господь…

— А ты почем знаешь, брал Осадчий деньги или не брал? — спросил Иван Федорович.

— Знаю, — опустив глаза, ответила тетушка.

— А откуда знаешь? — продолжал допытываться Воловцов, чувствуя, что тут дела не простые, а, по всему видать, амурные.

— Он мне сам сказал…

Больше от тетушки вытянуть ничего не удалось. А в десятом часу пришел Виталий Викторович Песков, и Иван Федорович отправился с ним на квартиру Кокошиной.

Тетрадь с номерами пропавших процентных бумаг они нашли в левом ящике стола. Номера были аккуратно записаны в самом конце тетради, а вначале шли записи не иначе как квартирных оплат:

Перелескова 12 руб.

Шац 12 руб. + 3 руб. (долг)

Корноухов 10 руб. 50 коп.

Попенченко 10 руб. 50 коп. + 5 руб. (долг)

Квасникова 7 руб. 50 коп. + 1 руб. 20 коп. (долг)

— Надо переписать эти номера процентных бумаг и отдать их околоточному надзирателю Петухову, — сказал Иван Федорович. — Авось вплывут в каком-нибудь ломбарде или преступник станет стричь купоны с них. Тут-то мы его и возьмем…

— Я не думаю, что он настолько глуп, что немедленно начнет получать с доходных бумаг проценты, — отозвался Песков.

— Я тоже так не думаю, — кивнул Воловцов. — Но это еще один шанс выйти на убийцу. А что с Попенченко? — спросил он, когда с тетрадью Кокошиной следователи вернулись в дом Феодоры Силантьевны, ставший как бы штаб-квартирой расследования.

— Ничего пока, — ответил Песков. — Ищут. А вы… А ты на похороны Кокошиной пойдешь?

— А надо? — вопросительно посмотрел на титулярного советника коллежский советник.

— Наверное, — пожал плечами Песков.

Отпевали Кокошину в пятиглавом Николо-Ямском храме.

Вся слобода была здесь, пришли даже старики и старухи, слезающие раз в год с полатей, и то по обещанию. Духота стояла страшенная, некоторые даже во время богослужения выходили на воздух подышать. Когда стали читать Евангелие, Воловцов услышал шепот, явно обращенный к нему:

— Господин судебный следователь, а господин судебный следователь, вы на Ефимку-то гляньте. На ём ведь лица нет, стоит-шатается…

Иван Федорович огляделся и обнаружил подле себя Аверьяна Архипова. Тот взглядом указывал на Ефимку, стоящего в толпе с бледным лицом.

— На вас тоже лица нет, — прошептал в ответ Иван Федорович.

— Так у меня это от духоты, а у него — от страха, — снова зашептал Архипов. — Он дважды уже из церквы выходил отдышаться. Известное же дело: убивцы богослужение по убиенному ими человеку вынести никогда не могут, им завсегда худо делается. А когда все с покойницей прощались, он в сторонку отошел. Потому как страшится, что убиенная им Марья Степановна из гроба восстанет и на него перстом своим укажет. Такие случаи уже бывали…

— Отойдите вы со своими разговорами, — зашипел на него Воловцов. — Мешаете вы мне…

— Мотрите, — явно обиделся на судебного следователя Архипов, — как бы потом локотки не пришлось кусать…

Иван Федорович так зыркнул на приставучего мужика, что тот даже съежился под его взглядом. А потом исчез, будто испарился.

Похоронили Кокошину на Скорбященском кладбище. На поминки Иван Федорович Воловцов не пошел, поскольку близким знакомым усопшей он не числился и не хотел разговоров да пересудов за его спиной, а еще более — прямых расспросов. И так по слободе ходил слух, будто он из Москвы специально приехал расследовать ужасную смерть Кокошиной, и будто сам государь император повелел ему в специальном письменном приказе разобраться в сем деле предельно досконально и с наивысшей тщательностью, а по раскрытии дела приехать в Петербург и лично ему доложить.

Тетушка вернулась с поминок, когда стало смеркаться. Была она малость выпивши, и глаза у нее влажно поблескивали: жалко было ей свою товарку, которую погребли в холодную октябрьскую землю зараньше назначенного Господом срока.

Она долго бренчала на кухне посудой: то ли мыла, то ли складывала ее куда, а потом вошла в комнату и спросила:

— А этот-то змей пошто в церкви к тебе ластился?

— Какой «змей»? — не понял Иван Федорович.

— Да Архипов. Чего он тебе говорил?

— А-а, — протянул Воловцов, — этот-то… Говорил, что это дворник Ефимка Кокошину убил. Поэтому, мол, тот бледный такой и едва стоит, и даже проститься с Кокошиной не подошел…

— А он что, и правда не подошел проститься? — переспросила тетушка.

— А я почем знаю? — в тон ей ответил Иван Федорович.

— Врет, поди, — немного помолчав, заметила Феодора Силантьевна. — У него с Ефимкой давние счеты…

— Да какие такие давние «счеты» могут быть у сорокалетнего мужика с молодым парнем, которому и двадцати годов-то еще нет? — удивился Воловцов словам тетушки.

— Не скажи-и… — протянула Феодора Силантьевна. — Когда прежний дворник, Степан, с катушек слетел, запил, а потом и вовсе запропал, на его место претензию стали иметь двое: Ефимка и этот Аверьян. Архипов уж лет двадцать как дворником служил по разным домам, а Ефимка, как отца потерял, разными работами подрабатывал, то тут, то там, ну, и как-то прижился в нашей слободе. Отца его, Афанасия, я довольно хорошо знала. Его лесами задавило, когда он нашу слободскую церквушку штукатурил. А Аверьяну его прежние хозяева жалованье платить перестали, невесть по какой причине, и он от них уйти хотел. Уж как он Марью-то упрашивал взять его, ан нет, Кокошина Ефимку выбрала, поскольку характер этого Аверьяна и ей был хорошо известен. К тому же она и отца Ефимкиного знала: он со своим родственником каким-то дальним лет пять назад ремонт в ее доме делали, дранку меняли да прогнившие полы перестилали. Верно, работали хорошо и деньгу заоблачную за работу не затребовали. И вот когда Кокошина Ефимку выбрала, Аверьян озлился. Многие тогда слышали, как он Ефимку хаял и обещал ему устроить «сладкую жизнь». Со свету обещался сжить. Вот, выполняет, видно, он свое обещание…

— Ясно, — понял все относительно Аверьяна и сказанных им слов Воловцов. Личная неприязнь — вот что не давало покоя Архипову и заставляло клепать и кляузничать на людей. Видать, не только бабы бывают ядовитыми…

Вечер закончился как-то незаметно.

Вообще, осенние вечера коротки: вот только что был день, потом небо потемнело, прошло совсем чуть времени, а за окном уже ночь.

А что делают порядочные люди ночью?

Правильно… Спят.

Глава 8

Как становятся «титанами», или Триумф околоточного надзирателя Петухова

Гимназисты бывают разные…

Есть такие гимназисты, которые спят и видят себя вступившими после окончания гимназии в должность и получившими первый классный чин. Ибо за первым классным чином последует второй, а за вторым — третий. А чины, милостивые государи, это не только запись в формулярном списке — наиважнейшем документе, характеризующем личность его владельца, но уважение и почет. И, разумеется, повышение в должности и жалованье. Двадцать лет — и можно по выслуге уйти с орденком Святого Станислава в петличке и с полным пенсионом в отставку в чине титулярного, а то и надворного советника и начать хлопотать о присвоении наследственного дворянского титула. После чего жить в свое удовольствие или затеять свое дело в виде бумагопрядильной фабрики, свечного или мыловаренного заводика или выставочного художественного салона на одном из оживленных городских перекрестков…

Имеются такие гимназисты, что ждут не дождутся окончания гимназического курса с тем, чтобы поступить в университет для продолжения учебы и получения знаний. Зачем? Дабы затем кардинально перевернуть имеющиеся представления об окружающем мире, как это, к примеру, сделал английский ученый-натуралист Чарльз Дарвин, или продвинуть мировой прогресс семимильными шагами, беря пример с маркиза Гульельмо Маркони и Карла Бенца.

А есть и такие, с позволения сказать, гимназисты, которые учатся через пень-колоду, Закона Божьего не ведают, по-латыни не знают, путают императрицу Анну Иоанновну с императрицей Елизаветой Петровной и ни в зуб ногой по физике и географии. Такие остаются на второй год едва ли не в каждом классе и вместо восьми лет пребывают в гимназии лет десять, а то и все двенадцать. Не единожды поднимается вопрос об их отчислении, но приходит к директору гимназии или инспектору мать такого оболтуса и умоляет оставить нерадивое чадо в гимназии — пусть и не в первый раз — на второй год. А если гимназическое начальство артачится — маман оболтуса начинает лить слезы, падает в обморок и пьет полустаканами сердечные капли, держась за грудь и хлюпая покрасневшим носом. И добивается-таки своего: ее сыночка, который уже не первый год бреется и носит франтоватые усика а-ля Наполеон Третий, оставляют в гимназии «доучиваться».

Или заходит в кабинет директора гимназии чиновник важного присутственного места в городе и приказным тоном говорит, что если его сына отчислят из гимназии, то пусть-де директор и инспектор ожидают вскорости разного рода неприятностей и финансовых проверок, поскольку попечитель учебного округа его лучший друг и университетский товарищ. Против сильных мира сего не попрешь, да и стоит ли пробовать? И остается сынок важного чиновника в гимназии пугать своим взрослым видом младших гимназистов. Эти великовозрастные школяры не торопятся окончить поскорее гимназию и начать службу, поскольку служить не хотят и ответственности никакой не приемлют всей душой. Их снедают совсем иные интересы, которые могут приносить только удовольствие. Они не горят желанием перевернуть мир, сделать научное открытие или написать бестселлер всех времен и народов, нечто вроде «Войны и мира». Они горят желанием перевернуть стол в трактире или питейном доме, если им что-то не понравилось, набить морду половому, перепутавшему их заказ, и провести ночь в доме свиданий с прелестной молоденькой девицей, готовой исполнять любые желания и прихоти…

Рано или поздно такие «гимназисты» попадают в поле зрения полиции. И когда на них накапливается достаточно материала, чтобы засадить в кутузку, их вызывает околоточный полицейский надзиратель и, объяснив ситуацию, ставит перед выбором: либо следственная тюрьма и арестантское отделение, либо помощь полиции.

— Стучать? Да ни за что, — говорит такой гимназист, изображая возмущение и негодование. Но полицейский, что сидит против него на стуле, хорошо знает, что демонстрируемые ему негодование и возмущение — напускные. И что в голове молодого, но уже испорченного человека идет суетная работа мысли, которая ищет наиболее приемлемый выход из ситуации.

Ни матушка, со слезами и внезапными обмороками, ни батюшка, занимающий в одном из присутственных мест начальственное положение, здесь уже не помогут. Ибо если за плечами директора гимназии и ее инспектора — гимназический Устав, то за плечами околоточного надзирателя — имперский Закон. А эти вещи, несмотря на кажущуюся одинаковой категоричность написанных в них слов — в сущности, совершенно разного порядка. И стоит лишь немного надавить — а полицейские это делать умеют — или нагнать ужаса, совсем немного, для проформы или куражу, и испорченный молодой человек уже подписывает бумагу о сотрудничестве и получает служебный псевдоним. Теперь на некоторые его «шалости», связанные с переворачиванием обеденных столов, дебошами в местах общественного посещения, драки и прочее мелкое хулиганство полицией будут закрываться глаза. Но… лишь в обмен на информацию, полезную служителям порядка и благочиния. Откажись такой гимназист от дальнейшего сотрудничества, он немедленно получит по полной и заслуженной им программе. Простите, господа: по самой что ни на есть полной программе…

Гимназист выпускного класса Николай Евграфович Титов прошел именно таким путем, от самого начала и до подписания бумаги о сотрудничестве с полицией и получения псевдонима. Конечно, и он поначалу воспылал благородным негодованием на поступившее предложение стучать о проделках сверстников полиции. На что околоточный надзиратель Петухов ответил Николаю Евграфовичу несколькими волшебными фразами, в корень изменившими ход мыслей великовозрастного гимназиста:

— Щас я тебя, паскудник ты мелкий, кину в камеру к фартовым, и они тебя враз научат уму-разуму. Так научат, что места живого на тебе не останется. Хошь попробовать?

Фразы околоточного надзирателя и впрямь имели волшебную силу, поскольку Николенька, как звали его домашние, почти мгновенно согласился послужить «государю, отечеству и родной полиции». После чего Петухов вновь перешел с господином гимназистом на «вы» и подсунул ему загодя приготовленный бланк, именуемый «Соглашением о сотрудничестве».

— Подписывайте, — коротко произнес он и указательным пальцем ткнул в место, где следовало стоять подписи новоиспеченного «тайного агента».

Николенька, не колеблясь, подписал.

— Тит, — сказал ему околоточный надзиратель Петухов, только что завербовавший Николеньку в тайные агенты. — Теперь вы наш тайный агент, и ваш служебный псевдоним будет «Тит». Все свои письменные донесения нам подписывайте отныне этим именем.

— А можно — «Титан»? — спросил Титов, которому не понравился «Тит» из-за его деревенского звучания.

— Можно, — усмехнулся околоточный надзиратель Петухов. — Титан так Титан. Отныне вы работаете только на меня, а я, в свою очередь, обязуюсь не разглашать вашего настоящего имени.

— Честно? — посмотрел на Петухова Титан.

— А то, — заверил его околоточный надзиратель. — Полицейские никогда не врут (без надобности). Запомните это, господин Титан…

— А какое-нибудь вознаграждение полагается за такую службу? — спросил Титан, глядя на околоточного Петухова чистым и ясным взором.

— Только если сведения, предоставленные вами, будут носить исключительно важный характер, — сказал Петухов.

— А выслуга лет засчитывается? — продолжал допытываться новоиспеченный тайный агент.

— Да, — коротко ответил околоточный надзиратель и с нескрываемым презрением посмотрел на Титана. Николенька предпочел не заметить его взгляда…

Впрочем, быть тайным агентом полиции его вполне устраивало. Это захватывало, тешило самолюбие и повышало самооценку, которая пошатнулась было при подписании «Соглашения о сотрудничестве». В конце концов, все в этой жизни игра, как сказал какой-то стародавний классик. Так почему бы не поиграть в тайного агента — игру не самую худшую и приносящую моральное, а иногда и материальное удовлетворение?

На следующий день после похорон Кокошиной в околоточный участок, соблюдая правила конспирации и проверяясь, нет ли за ним хвоста (это входило в правила придуманной им игры), заявился агент Титан. Он прошел небольшим коридорчиком, сказал нижнему полицейскому чину, что его ждет господин Петухов, и, постучавшись в дверь, спросил:

— Разрешите?

— Да, — сухо бросил Петухов, искоса поглядывая на агента.

— Разрешите присесть?

— Да, — снова коротко ответил околоточный надзиратель.

— У меня очень важные известия, господин надзиратель. Думаю, что я… — начал Титан, но Петухов состроил недовольную гримасу и не дал ему договорить:

— От вас долго не было никаких вестей. Более недели. Вы уже две среды не приходили на условленное место, и я, как олух, сидел и ждал вас всякий раз более часа. — Недовольство Петухова все возрастало. — Мне начинает казаться, что я зря тогда закрыл глаза на ваши выкрутасы и предложил вам, как мне ошибочно тогда казалось, взаимовыгодное сотрудничество…

— Сегодня вы измените это свое мнение, — расплылся в улыбке Титан. — Ибо я располагаю информацией касательно…

— А чем вы были заняты, позвольте вас спросить? — тяжело посмотрел на него околоточный надзиратель.

— Я работал, — на полном серьезе ответил Титан.

— Работали? — Петухов нервически поерзал в кресле. — Вы работали?! Полагаю, в публичном доме Зинки Чекушиной? Поди, до мозолей!

— От вас ничего не скроешь, господин околоточный надзиратель, — польстил ему Титан.

— Это точно, — подтвердил Петухов.

— Да, но это как раз и было работой, — верноподданнически посмотрел на околоточного надзирателя Титан. — Я просто вынужден был пребывать в доме свиданий мадам Чекушиной, поскольку последние три дня производил слежку за одним господином, вызывавшим у меня чрезвычайные подозрения. Вы же всегда требуете конкретику… Ну, так вот. Этот господин показался мне крайне подозрительным. Он сорил деньгами, говорил, что является подрядчиком строительных работ и в данный момент, получив «жирный», по его словам, строительный подряд, ездит по слободам и нанимает рабочих. А еще он хвалился перед хозяйкой процентными бумагами с неотрезанными купонами и говорил, что таких бумаг у него — на сорок тысяч…

— Процентными бумагами? — оживился околоточный надзиратель (неужто теми самыми, кокошинскими?). — А ну-ка, давай с этого места поподробнее…

Рязань, как и иные губернские города, в какой-то степени слепок с Первопрестольной Москвы. Иногда слепок этот весьма неполный, с отломанным краешком, иногда — в миниатюре, иногда и вовсе плохонький. Но все равно — это слепок или копия.

В губернских городах имеется все, что есть в Москве: мощеные улицы, магазины, величественные соборы, монастыри, кладбища с замогильной тишиной, гимназии, городские и народные училища, Дворянское и Купеческое собрания… Имеются Общество приказчиков со своим клубом, клиники и земские больницы, банки и ссудные кассы, гостиницы, меблированные комнаты и постоялые дворы, магазины французских мод, ресторации, кондитерские и трактиры. А еще, и это неотъемлемо, питейные дома, штофные лавки, шинки, разного рода притоны и — а куда от этого денешься, коли имеется немалый спрос — дома терпимости.

Конечно, парочка-тройка фешенебельных публичных домов имелась и в центре Рязани. Служили там девицы, дарующие телесную любовь вполне легально, поскольку имели заверенные в полиции «желтые» билеты и жили с ней в ладах: закон империи в части распоряжения своим телом по личному усмотрению девицам определенного мировоззрения и привычек вполне это разрешал.

Но основную «нагрузку» по предоставлению желающим клиентам телесных ласк и удовольствий несли, конечно, рязанские слободы.

В слободах Ямской, Ямской-Касимовке, Троицкой, Рыбацкой и даже селе Борках, помимо ремесла плетения кружев, тонкого и многопарного, было в ходу и иное ремесло, более древнее. Притонов и домов терпимости с блудницами здесь имелось более, чем в городе, надо полагать, в разы! Посетителями таких «веселых домов» были мастеровые, торговцы, гимназисты старших классов и приехавшие на вакацию студенты (и тем и другим делалась значительная скидка), загулявшие купчики и мелкая чиновная сошка, коим до икоты опротивели собственные жены, то есть ходила в такие дома терпимости публика весьма разномастная.

Имелись и притоны самого низкого пошиба, с вконец спившимися и уже махнувшими на себя рукой девицами: день прошел, ну и чего о нем грустить! Они кишели ворами, мошенниками, беглыми тюремными сидельцами и каторжниками. В такие места рядовому и подвыпившему рязанскому гражданину лучше было и не соваться…

Титан, или Николенька-гимназист, как звали его барышни в «веселых домах», которые он нередко посещал, предпочитал «чистые» публичные дома, но чаще всего он захаживал в тот, что находился по правую руку Касимовского шоссе в двух кварталах от городской бойни. Содержался этот дом свиданий мещанкой Зинаидой Петровной Чекушиной. Она была и владелицей дома, и «мамкой» восьми проституток, среди которых Титан более всего предпочитал Лизку, девицу шуструю, веселую и на разные любовные кунштюки весьма охочую.

Третьего дня он пришел к Чекушиной часика в четыре пополудни. Лизка была свободна, и после всего того, что случается в подобного рода домах между клиентом и девицею, Николенька крепко уснул. Проснулся он на диване в общей гостиной, уже в десять вечера, и на правах постоянного клиента пошел на кухню, чтобы испить чаю, а лучше — кофею. Не дойдя двух шагов до наполовину затворенной кухонной двери, он услышал разговор. Чекушина убеждала клиента не волноваться и еще немного подождать.

— Я уже, без малого, полчаса жду, — недовольно отвечал ей какой-то мужчина. — И терпение у меня на исходе. Вы, верно, не знаете еще, кто я таков. И лучше бы вам этого не знать… Я могу одним мановением руки, нет, мановением одного пальца разогнать всю эту вашу лавочку ко псам собачьим. Мне вице-губернатор — короткий друг. Мы с ним вместе — о-го-го, сколько соли съели. Фигурально выражаясь, конечно. И водочки тоже в свое время целую реку выпили…

— А давайте и мы с вами водочки выпьем? — как могла, старалась умаслить опасного для ее заведения клиента Зинаида Петровна. — А там, глядишь, и Лизонька наша освободится. Ну, еще с четверть часика потерпите, а, Венедикт Ерофеич?

Титан заходить в кухню не стал. Заинтересованный личностью нетерпеливого мужчины по имени Венедикт, которого явно опасалась хозяйка «веселого дома», он подошел ближе и прислушался. Ибо служба — обязывала…

На кухне было тихо. Потом бряцнула посуда, послышался звук наливаемой в стакан жидкости.

«Согласился этот Венедикт Ерофеич, видно, водочки откушать, Лизку дожидаючи. Какая она, однако, популярная, Лизавета-то моя. От клиентов отбою нету…»

Мужчина выпил и довольно крякнул.

— Вы огурчиком солененьким закусите. Вот капустка. Может, еще? — услышал Титан голос Зинаиды.

— Ладно, — голос мужчины немного подобрел. — Наливайте, Зинаида Степановна…

— Петровна я, Венедикт Ерофеич, — поправила важного клиента содержательница «веселого дома».

— Да? — спросил мужчина. — Но все равно наливайте…

Титан приблизился почти вплотную к двери. Лица мужчины он не разглядел, поскольку тот сидел спиной к двери, зато хорошо разглядел добротное драповое пальто с барашковым воротником и его бритый затылок.

Через день, вечером, Николенька-гимназист снова воспылал желанием телесных ласк и направил стопы к Чекушиной. Лизка только что выпроводила клиента и приводила растрепанные перышки в надлежащий вид. По прошествии сорока минут, лежа в ее постели, Титан вспомнил про Венедикта Ерофеича и, закинув руки за голову, спросил:

— А этот… хмырь в драповом пальто с барашковым воротником и бритым затылком… Дождался он тебя позавчера?

— Венедикт Ерофеич, что ли? — с интересом посмотрела на Николеньку Лизка.

— Ну да, Венедикт Ерофеич, — подтвердил Титан.

— А ты что, ревнуешь? — кокетливо спросила барышня.

Она хихикнула и стала ластиться к нему, пытаясь пробудить в нем новый интерес к ней. Пробудила… Еще через четверть часа, откинувшись на подушки, она решила уточнить:

— Так почему ты про него спросил? Про Венедикта Ерофеича-то… Правда, ревнуешь?

— Еще чего, — не сразу ответил Титан, поскольку после бурных телодвижений, напрочь отключивших мозг, поначалу не понял, о ком идет речь. — Просто мне показалось, что Зинаида его… опасается, что ли.

— Его все наши девочки побаиваются, — ответила Лизка, немного обиженная этим «еще чего».

— И ты побаиваешься? — спросил Николенька.

— И я, — подумав, кивнула она.

— А чего в нем такого опасного? Мужчина видный, представительный.

— Он богатый, да еще со связями. Богатые все со связями. И все опасные…

— А он не говорил, кто он такой? — проснулся в Николеньке-гимназисте тайный агент.

— Говорил, — метнула в него хитренький взгляд Лизка и добавила: — А ты все-таки ревнуешь…

— Есть немного, — признался для вида тайный агент полиции. — Так кто он такой?

— Он — строительный подрядчик. Ездит по слободам и нанимает людей на работы.

— А откуда тебе известно, что он богат? — как бы нехотя спросил Титан.

— Ну, как же, вчера он мне за все про все аж синенькую[5] отвалил. А Зинаиде Петровне новые ботики купил на меху за семнадцать рублей. Да это еще что! — Лизка раскраснелась, поскольку разбогатеть было ее заветной мечтой. — Он мне целую кипу процентных бумаг показывал с неотрезанными купонами. Говорил, что таких ценных бумаг у него — на сорок тыщ!

Кто тайный агент полиции, милостивые судари?

Это человек, который всегда настороже. Он памятлив, наблюдателен и умеет сопоставлять услышанное и анализировать. Николенька тоже сопоставил, и получилось так, что процентные бумаги, которыми хвалился подрядчик Венедикт Ерофеич, и процентные бумаги, которые пропали у убиенной владелицы дома в Ямской слободе (об этом уже знал весь город), слились воедино. По крайней мере, ему этого очень хотелось.

— А где он живет? — нехотя, с зевком во весь рот, спросил Титан.

— Да кто ж его знает? — отозвалась Лизка. — Верно, где-нибудь в центре…

Больше тайный агент вопросов Лизке не задавал. Ему уже было с чем идти к околоточному надзирателю Петухову…

Выслушав доклад Титана, околоточный Петухов задумался.

Конечно, далеко не факт, что процентные бумаги, пропавшие у покойной Марьи Степановны Кокошиной, и процентные бумаги, коими похвалялся в публичном доме некий строительный подрядчик Венедикт Ерофеич, — одни и те же доходные бумаги. Однако сообщение Титана было, несомненно, весьма интересным. Околоточный уже не хмурился и не строил из себя недовольного полицейского. Малость подумав, он подобрел лицом и произнес:

— Молодец.

— Рад стараться, господин околоточный надзиратель, — расплылся в улыбке Титан, уже понявший, что пропуск двух конспиративных встреч ему прощен. А посему, осмелев, задал волнующий его вопрос:

— А вознаграждение за столь ценную информацию мне полагается?

— Да, если она и правда окажется ценной, — не стал юлить Петухов.

— А как узнать, насколько она ценная? — с надеждой посмотрел на полицейского Титан.

— Проверить, — просто ответил околоточный надзиратель.

— Как? — полюбопытствовал Титан, но это любопытство Петухов быстро пресек:

— Этим займется наш специальный агент.

— А я? — слегка возмутился Титан.

— А вы пока просто агент… И в связи с этим у меня к вам ответственное поручение.

— Слушаю вас, — сделался серьезным Николенька-гимназист и даже пододвинулся вместе со стулом поближе к Петухову.

— Ваша задача будет заключаться в следующем… — начал околоточный надзиратель…

Тем же вечером в «веселый дом» Зинаиды Чекушиной на Касимовском шоссе Николенька-гимназист пришел не один, а со своим приятелем, которого он называл Андрюшей. Этот Андрюша был лет на пять старше Титана, однако в деле посещения публичных домов оказался новичком и терялся, как в разговорах с девицами, так и в том, что следовало после, когда за ним и его избранницей закрывалась дверь нумера.

Титану льстило, что он «работает» в паре со специальным агентом и даже может его кое-чему научить. Он познакомил Андрюшу с хозяйкой и свободными девицами, представив его своим кузеном из Казани, ввел, так сказать, в круг и на первых порах сам договаривался с девицами об «услугах» вместо Андрюши.

Пробыли Николенька с Андрюшей в доме свиданий до утра, но Венедикт Ерофеич так и не пришел. Зато назавтра, когда «двоюродные братья» прибыли в дом Чекушиной где-то в шестом часу пополудни, строительный подрядчик уже часа два как пребывал в лучшем нумере заведения сразу с двумя девицами.

Еще через час Венедикт Ерофеич вышел из нумера потрепанный и обессиленный. С полчаса, если не более, он приходил в себя, выпил стопку водки, а потом отправился домой, причем пешком. На Ямской площади он нанял извозчика, и специальный агент Андрюша едва не упустил его из виду.

Удивительное дело, но строительный подрядчик проживал в квартале от шоссе, ведущего на пристань, на Рыбацкой улице в небольшом домишке, наполовину вросшем в землю. Очевидно, строил его еще прадед Венедикта Ерофеича, поскольку окна, которые некогда отстояли от земли не менее чем на половину сажени, теперь наличниками касались земли.

«Вот тебе и строительный подрядчик», — подумал Андрюша, но все же решил убедиться, что Венедикт Ерофеич не тот, за кого себя выдает. Завидев какую-то тетку с котомкой, подошел к ней и сказал, что он — староста строительной артели и разыскивает строительного подрядчика по имени Венедикт Ерофеич.

— Нету тут такова, — ответила ему тетка.

— А господин в драповом пальто с барашковым воротником, что вон в тот дом зашел, — указал Андрюша на вросший в землю домик, — он, случаем, не Венедиктом Ерофеичем прозывается?

— Господа здеся, мил человек, не проживают, — усмехнулась тетка. — Оне все ближе к центру жмутся. А в том дому, на который ты указал, и правда проживает один Ерофеич. Только не подрядчик он, — тетка не удержалась и хохотнула, — а отставной солдат. И не Венедикт, а Иван. Но язык у него без костей, это верно…

Андрюша все понял, и на следующий день раненько поутру подъехала к дому фальшивого строительного подрядчика пролетка с чинами полиции. Главенствовал околоточный Петухов.

Трое полицейских обошли дом, встали возле окон, а Петухов подошел к дверям и постучал.

— Кого несет в такую рань? — послышался сонный голос.

— Это Богдан Хмельницкий, — ответил Петухов бодрым голосом, — староста артели строителей. Я насчет работы к вам…

— Какой еще такой Богдан Хмельницкий… — послышалось из-за двери, а потом она открылась, и в образовавшуюся щель околоточный надзиратель тотчас просунул сапог:

— Открывайте, полиция!

Он с силой распахнул дверь и вошел в сени. За ним в дом ворвались полицейские и заключили Ивана Ерофеича в железные объятия.

— Вы, Иван Ерофеич Калмыков, задерживаетесь за присвоение себе чужого имени и выдавание себя за другого человека. Это пока. А после досмотра вашего дома, на что у меня имеется разрешение, — Петухов потряс перед носом Калмыкова официальной бумагой, скрепленной прокурорской подписью, — возможно, обвинение будет переквалифицировано на более тяжкое…

Калмыков хлопнул глазами и сник. Буквально через пять минут на дощатом столе комнаты, за которым сидел Петухов, следящий за обыском, уже лежала пачка измятых процентных бумаг с неотрезанными купонами и семь червонцев с мелочью.

— Это что? — строго спросил околоточный надзиратель, доставая из кармана памятную книжку с записанными в ней номерами пропавших доходных бумаг усопшей Марьи Степановны Кокошиной.

— Это не мое! — воскликнул не на шутку испуганный Калмыков.

— Я покуда не спрашиваю вас, чье это, — процедил сквозь зубы Петухов, — хотя скоро и спрошу. Я спрашиваю вас — что это?

— Не могу знать!

— Ага, значит, не можете знать. — Сравнив номера процентных бумаг с записанными номерами в памятной книжке и увидев, что они полностью совпадают, Петухов расплылся в улыбке и вполне дружелюбно посмотрел на Калмыкова: — А ведь прав оказался Воловцов!

— Чево? — задохнулся от нахлынувшего страха Иван Ерофеич.

— Я говорю, что теперь, после нахождения процентных бумаг, похищенных у зверски убиенной гражданки Кокошиной, вы, гражданин Иван Ерофеев Калмыков, подозреваетесь в убийстве. Тщательно спланированном и крайне циничном, что усугубляет последующее наказание. Убийство, с последующим ограблением означенной домовладелицы Ямской слободы гражданки Кокошиной Марьи Степановны.

— Я никого не убивал!!! — уже в голос кричал Иван Калмыков, в ужасе выпучив глаза.

Петухов поднялся, всем своим видом показывая, что прения сторон на этом закончены, и спросил:

— Где часы в серебряном корпусе, сволочь?

— П-п-продал, — дрожащим голосом ответил Калмыков.

— Продал… — повторил за ним Петухов. — Стало быть, вы признаете, что убили гражданку Кокошину и завладели ее процентными бумагами, серебряными часами и наличными деньгами?

— Нет, не признаю! — тотчас выпалил Калмыков.

— А-а, — протянул околоточный надзиратель. — Как это я сразу не догадался, что бумаги эти вам подбросили ваши недоброжелатели. Ведь так, господин Калмыков?

— Нет, — неожиданно ответил Иван Ерофеич.

— Нет? — искренне удивился Петухов.

— Бумаги и часы мне дали на сохранение… — почти прошептал отставной солдат.

— Да что вы говорите? И кто же попросил подержать все это у вас дома?

Калмыков замолчал и опустил голову.

— И если вас «попросили» подержать все это добро дома, то почему вы принялись его тратить? — в упор посмотрел на бледного Калмыкова Петухов. — Нехорошо тратить чужое, — добавил он, качая головой. — Или это все же ваше?

— Не мое! — буркнул в пол Калмыков.

— А чье же?

Калмыков молчал, вперившись взглядом в пол.

— Хорошо, — констатировал Петухов. — Возможно, вы станете более разговорчивым в камере следственной тюрьмы… Там вас научат хорошим манерам.

Это был несомненный триумф.

Покуда судебный следователь Песков с московским гостем Воловцовым возятся с постояльцами дома, выискивая следы преступления и возможные улики, он, околоточный надзиратель Петухов, уже раскрыл это ужасное преступление. Он нашел убийцу. Взял его вместе с неопровержимыми уликами его причастности к делу убиения Кокошиной и похищения у нее ценных бумаг.

Все. Дело исполнено.

Сегодня же он оформит все документы, приобщит к ним вещественные доказательства в виде процентных бумаг и будет рассчитывать на повышение в чине. Пусть дальше преступником занимается судебный следователь Песков. Допрашивает, снимает показания, выясняет мотивы и выявляет возможных сообщников. А он, Петухов, свое дело выполнил сполна! К тому же раскрытие такого громкого дела, о котором судачит весь город и которым крайне озабочены окружной прокурор, полицеймейстер и сам господин губернатор, не должно остаться неоцененным. Может, с повышением чина ему дадут и орден. А что, почему нет? Таких случаев сколько угодно.

Словом, день для околоточного надзирателя вполне задался…

Глава 9

Загадочная барышня, или Очная ставка

Два последующих за похоронами дня Воловцов провел как настоящий отпускник: поздно вставал, плотно кушал, выходил в город погулять и даже посидел как-то в ресторане. На третий день он малость заскучал. От Пескова не было никаких вестей, и Иван Федорович отправился в окружной суд, где надеялся его встретить и расспросить, как идет следствие по делу Кокошиной.

Шел он пешком, глядя по сторонам и замечая изменения, которые произошли за пять лет. Вот новое здание, построенное в стиле модерн и чем-то похожее на Елисеевский магазин в Первопрестольной. Скорее всего, строил его архитектор, приглашенный из Москвы. А вот старые купеческие лавки, коим, верно, лет под сто. Они и еще столько простоят, поскольку стены их толщиной в полусажень. Ну, может, чуточку поменьше.

А вот и здание окружного суда. Бывал здесь Иван Федорович когда-то, и не раз. Зайти, что ли, по старой памяти?

Он зашел, спросил у дежурного чиновника, здесь ли судебный следователь Песков. Ему ответили:

— Нет.

— А где он? — поинтересовался Воловцов.

— Господин Песков в данное время находится в следственной тюрьме, — доложил дежурный.

Иван Федорович поблагодарил его и повернул назад. «Наверное, Попенченко поймали, и Песков его допрашивает», — подумалось Воловцову. Но в следственную тюрьму ходу ему не было: хоть и судебный следователь, да чужой. Поэтому тем же прогулочным шагом он потопал обратно домой. Когда уже подходил к дому, навстречу ему попалась мадам Перелескова. Взгляд у Апполинарии Карловны, увидевшей Воловцова, был вовсе не колючий…

— А она снова к нему приходила, — сказала Перелескова, когда они поздоровались.

— Простите, не понял, кто приходил и к кому? — извинительным тоном спросил Иван Федорович.

— Да девица, что к нашему дворнику иногда захаживает, — пояснила Перелескова. — Я на сей раз хорошо ее разглядела. Расфуфыренная такая, но без излишеств. Настоящая барышня…

— Барышня? — подивившись, поднял брови Воловцов.

— Барышня, — подтвердила Перелескова. — Не сомневайтесь, глаз у меня наметан…

— Я и не сомневаюсь, — мягко улыбнулся Иван Федорович и механически, по следовательской привычке, задал вопрос: — И о чем барышня разговаривала с нашим дворником Ефимкой?

— Она у него денег просила, — ответила Апполинария Карловна.

— Денег? — еще более удивился Воловцов. — У него?

— Я тоже было удивилась, но потом мое удивление прошло, — ехидно заметила Перелескова, — когда она к нему в каморку зашла, и они там, запершись, занялись… Стали проделывать… Одним словом, вы меня понимаете…

— Понимаю, — посмотрел на зардевшуюся женщину Воловцов, что опять-таки стало для него неожиданностью. То, что такая злая на язык женщина, не дающая никому спуску, вдруг застеснялась даже не от сказанных, а лишь подуманных слов, было для Ивана Федоровича большой новостью. — Так, может, эта барышня из… гулящих?

— Нет, уверяю вас, это была самая что ни на есть настоящая барышня…

— А что может связывать дворника Ефимку с «настоящей» барышней? — скорее сам себе задал вопрос Воловцов и, получив от Перелесковой лишь легкое пожатие плечами, задумался.

Распрощались они, как добрые друзья.

Какое-то время Иван Федорович был занят мыслями о дворнике. Как-то его было неожиданно много, что ли.

Скажем, девицы. Его связь с Еленой Шилохвостовой из дома Козурина. Женщиной, кстати, замужней и обремененной двумя детьми. Что она нашла такого в Ефимке, чтобы решиться изменить мужу? Даже если и практиковала такое изредка, к примеру, с пожарным Колькой?..

А эта барышня? Причем настоящая барышня, по уверению мадам Перелесковой, а не какая-нибудь гулящая девка из дома свиданий… Она сама приходит к Ефимке, а потом они запираются в его каморке и предаются любви. Что их связывает? Ведь они, чего тут лукавить, совершенно не подходят друг другу — из разных сословий, да и внешностью дворник весьма неказист.

Может, Ефимка обладает некими мужскими качествами и даже талантами, сильно притягивающими женщин? Скажем, имеет какой-то особенный детородный орган или умеет любиться раз за разом по несколько часов кряду? Что ж, встречаются такие экземпляры мужской породы… Тогда кое-что в его отношениях с женщинами становится понятным. Но при чем здесь в таком случае деньги? Почему настоящая барышня требует от дворника денег? Пожалуй, это он за свое умение в постели, ежели таковое действительно имеет место быть, вправе требовать от женщин деньги. Ан нет, закавыка в том, что требуют с него. А какие, с позволения сказать, у него, Ефимки, могут быть деньги?!

Потом этот ядовитый мужик Аверьян Архипов…

Ведь этот Архипов на него, Ефимку, думает, что он убийца, а не на кого-то другого. Не на сбежавшего бывшего (а может, и настоящего) уголовника Попенченко, не на правильного еврея Шаца, занимающегося не совсем законной коммерцией, или отставного унтера Корноухова, который в курсе всего, что происходит в доме и возле него. Думает он сугубо на Ефимку. Личная неприязнь, да, понятно, присутствует. Но только ли одна неприязнь движет Аверьяном Касьянычем?

А поведение Ефимки при отпевании Кокошиной в Николо-Ямской церкви? Почему он не подошел проститься со своей благодетельницей Кокошиной, которой был обязан всем, что у него имелось на данный момент: чуланчиком-комнаткой под лестницей (какое-никакое, а жилье) и дворницким местом? Чего такого он испугался?

Может, стоит разузнать об этом дворнике побольше?

Думы Ивана Федоровича были прерваны приходом судебного следователя Пескова. Он сиял, как начищенная мелом медная ременная бляха полицейского. Или как новенький тульский самовар.

— Поздравляю! — с порога, без всяких предисловий, произнес Виталий Викторович. — Поздравляю и себя, и вас!

— А что такое? — возвел на судебного следователя недоуменный взгляд Воловцов.

— Сегодня утром знакомый вам околоточный надзиратель Петухов арестовал в Рыбацкой слободе некоего Ивана Ерофеича Калмыкова, отставного солдата, подозреваемого в убийстве и ограблении старухи Кокошиной. У него в доме при обыске найдены процентные бумаги, ранее принадлежащие убитой домовладелице. Номера похищенных у Кокошиной ценных бумаг и номера бумаг, найденных у Калмыкова, абсолютно совпадают. Что касается часов в серебряном корпусе, что подарил Кокошиной в прошлом году ее сын, то Калмыков, по его собственному заверению, их просто продал. Все, дело раскрыто, в этом есть и ваша толика участия, причем весьма немалая. Ведь это вы первым усомнились в том, что причиной гибели бедной старушки Кокошиной является несчастный случай или самоубийство.

— И что, этот Калмыков признался в убийстве? — осторожно спросил Иван Федорович.

— Еще нет, но признается, — ответил Песков. — Да и куда ему деваться?

— А Попенченко? — спросил Воловцов. — Он каким-нибудь боком причастен к убийству?

— Возможно, он наводчик, — ответил титулярный советник. — Каким-то образом прознал про процентные бумаги Кокошиной и рассказал об этом своему дружку. Возможно, это именно ему, под предлогом оплаты денег за комнату, Кокошина в ночь убийства и открыла дверь…

— Так, может, он и убил?

— Может быть, — согласился Песков. — Так или иначе, но этот Калмыков напрямую причастен к убийству и похищению ценностей из квартиры Кокошиной…

— А что он сам говорит?

— На предварительном допросе он показал, что процентные бумаги, серебряные часы и сто сорок рублей ассигнациями ему были отданы на сохранение, но кто их ему отдал, не говорит, — ответил Виталий Викторович и задержал свой взгляд на Воловцове: — А ты что, Иван Федорович, думаешь, что не он убийца?

— Пока я ничего не думаю, — неопределенно проговорил судебный следователь по наиважнейшим делам.

— Но ты же сомневаешься, я вижу! — Настроение у Пескова резко упало. — Почему?

— Надо еще проверить, та ли это фигура — ваш Калмыков, — которую видел в ночь убийства старик Корноухов, — заметил Воловцов.

— Я об этом уже думал, — сказал Виталий Викторович. — Эксперимент проведем сегодня ночью. И я уверен, что Корноухов его узнает…

Дальше разговор двух судебный следователей как-то не клеился. Похоже, Песков обиделся, что Иван Федорович не разделил его радости по поводу раскрытия такого громкого преступления. Что ж, сегодня ночью он убедится, что Калмыков — убийца.

Вечер опустился незаметно. Ночи дожидаться не стали: уже в половине десятого было так темно, что хоть глаз выколи.

Без четверти десять привезли в наручниках Калмыкова. Он был бледен и дрожал, что, впрочем, не удивительно, ведь ему грозила бессрочная каторга, то есть неволя до скончания его жизни. Такая перспектива радовать, конечно, не могла.

Двое полицейских встали у центральной калитки. Двое — у боковой калитки, ведущей во двор Феодоры Силантьевны. Один полицейский дежурил у черного хода. А Воловцов и Песков расположились у отставного унтера Корноухова.

— Вы готовы? — спросил Песков Кирьяна Петровича.

— Да, — ответил старик.

Для чистоты эксперимента было решено, что он ляжет на кровать, потом, привлеченный скрипом калитки, встанет и посмотрит в дворовое окно — словом, все, как в ночь убийства.

Когда старик улегся, Песков крикнул в открытую форточку:

— Давайте Калмыкова!

Полицейские отпустили отставного солдата:

— Ступай. И не вздумай с нами шутить…

Калмыков, понурив голову, открыл калитку. Она протяжно скрипнула. Услышав скрип, Корноухов поднялся с кровати и подошел к окну. По двору, в направлении черного хода, шла фигура. В темени было не разобрать, кто это: мужчина или женщина. Старик смотрел на фигуру, Воловцов с Песковым — на старика. Так продолжалось секунд десять. Затем отставной унтер повернулся к Воловцову и сказал:

— Это он.

— Вы ничего не путаете, Кирьян Петрович? — с какой-то необъяснимой ему самому тревогой спросил Иван Федорович.

— Никак нет, не путаю. Это та самая фигура, с позволения сказать, что приходила в дом тогда, когда убили хозяйку…

— Ну, вот и все, — произнес Песков, и в его голосе сквозило явное торжество. — Благодарим вас за помощь, Кирьян Петрович.

— Да чего уж, я завсегда, с позволения сказать, — ответил отставной унтер, не понимающий, почему так радуется молодой следователь и отчего не радуется вместе с ним следователь, что постарше.

— Что ж, спасибо за помощь, — сказал, прощаясь с Воловцовым, Песков. — Мне было очень приятно с вами работать.

— Да не за что, — просто ответил Иван Федорович. — Что будете делать в ближайшее время?

— Завтра в десять часов я буду допрашивать под протокол Калмыкова, а далее…

— А можно мне поприсутствовать на его допросе? — быстро спросил Воловцов, не дав титулярному советнику договорить.

— Вы все сомневаетесь? — едва улыбнулся Виталий Викторович, почему-то перешедший вдруг на «вы». — Хорошо-с. Я получу на вас разрешение, а вы захватите бумаги, удостоверяющие вашу личность.

— Благодарю вас, — сказал Иван Федорович.

— Да не за что, — словами Воловцова ответил Песков.

— Я этого человека не знаю… — Калмыков был явно растерян, но держался на допросе принятой линии настойчиво и твердо. — Я видел его в первый раз, и почему он доверился мне, не имею никакого понятия…

— Ну, что вы такое говорите, Иван Ерофеич, — мягким увещевательным тоном произнес Песков. — Вы что, хотите уверить меня, что приняли серебряные часы, сто сорок рублей ассигнациями и процентные бумаги на восемнадцать тысяч рублей от совершенно незнакомого вам человека? И он, тоже абсолютно вас не зная, отдал вам такое богатство, как вы изволили выразиться… на сохранение? Но это же сказка, господин Калмыков. Сущая небылица…

— Верно, он торопился или за ним гнались, — продолжал гнуть свою линию отставной солдат. — Мой дом он выбрал случайно и, увидев меня, решил, что мне можно доверять…

— Веселый вы человек, однако, Иван Ерофеич, — усмехнулся Песков, но Калмыков угрюмо посмотрел на него и уставился в пол. — То, что вы нам говорите, детский лепет какой-то… Неужели вы думаете, что суд вам поверит?

— Да, — ответил Калмыков и почему-то глянул на Воловцова.

— Это с какой такой стати? — уже нехорошо посмотрел на отставного солдата Виталий Викторович.

— Потому что я никого не убивал, — последовал твердый ответ.

— Зачем вы приходили в ночь убийства в дом Кокошиной? — начал с другой стороны Песков.

— Я не приходил в ночь убийства в дом Кокошиной, — ответил Калмыков.

— Приходили. Вас видел один из жильцов дома, — продолжал наседать Песков, но видимых результатов это не приносило.

— Я не приходил в ночь убийства в дом Кокошиной, — слово в слово повторил свою предыдущую фразу Калмыков.

— Запираться бесполезно: вас видели, — пристально посмотрел на подозреваемого судебный следователь.

— Меня не могли видеть, — помотал головой Калмыков.

— Почему? — спросил Песков.

— Потому что я не приходил в ночь убийства в дом Кокошиной, — в третий раз повторил одну и ту же фразу Калмыков. Сдвинуть его с занятой позиции было непросто. — Ваш жилец просто обознался. Кого-то он, может, и видел. Но не меня…

— Он видел именно вас! — хлопнул ладонью по столу Песков. — И это зафиксировано в протоколе.

— А что мне ваш протокол… Да не мог он меня видеть там, господин следователь, — продолжал упираться Калмыков. — Как он мог кого видеть? Ночью-то? А?

— Ага! — Песков повеселел и метнул быстрый взгляд на Воловцова. — Вот ты и прокололся. Откуда знаешь, что была ночь, если ты не приходил в дом Кокошиной ночью?

— Весь город знает, что Кокошину убили ночью. А потом облили керосином и подожгли, — как само собой разумеющееся ответил Иван Ерофеич.

— А откуда знаешь, что та ночь, когда совершилось убийство, была темная? — задал новый вопрос Песков.

— Так осень же… Октябрь месяц. Щас все ночи темные, — чуть нагловато, как показалось Воловцову, посмотрел на Пескова Калмыков.

— Ничего, — вдруг встрял в допрос Иван Федорович, предварительно переглянувшись с Песковым, — на днях мы поймаем вашего сообщника, и тогда вы заговорите по-другому… Верно, Иван Ерофеич?

Оба следователя заметили, как при слове «сообщник» Калмыков заметно вздрогнул. Похоже, Иван Федорович попал в точку…

— Что, Калмыков, будем говорить? А то твой сообщник разговорится первым, и тогда твои показания уже мало что будут значить, — решил развить успех Воловцова Песков, и, похоже, сделал ошибку, добавив: — Ты ведь той ночью к Попенченко шел, верно? Он тебе и передал на сохранение деньги, часы и ценные бумаги. Так это он убил Кокошину или вы вместе убивали? Расскажите нам все, Иван Ерофеич.

К удивлению обоих следователей, вместо того, чтобы закручиниться и начать рвать на себе волосья, в голос стенать на судьбу-злодейку и валить всю вину на не пойманного покуда Попенченко, Калмыков будто бы успокоился и снова уставился в пол. Воловцов и Песков непонимающе переглянулись, и Иван Федорович заметил растерянность во взоре рязанского судебного следователя. Надлежало брать инициативу в свои руки, что он и сделал.

— А не могли бы вы описать внешность гражданина, который передал вам на сохранение деньги, часы и доходные бумаги? — спросил Воловцов.

— Ну, могу, — неохотно ответил Калмыков.

— Говорите. Только учтите, что ваши показания записываются в протокол. Итак, опишите человека, давшего вам все эти вещи.

— Ну, высокий, — начал придумывать на ходу Калмыков. — Худой. И с бородой.

— С бородой? — переспросил Иван Федорович.

— Ага, — подтвердил допрашиваемый.

— А усы у него были? — пытливо посмотрел на отставного солдата судебный следователь по наиважнейшим делам.

— Были, кажись… — не сразу ответил тот.

— Так кажись или были? — продолжал допытываться Воловцов.

— Были, точно, — кивнул Калмыков.

— Ну, а что на нем было надето?

— Пальто, шапка, сапоги, — стал перечислять отставной солдат.

— Какое пальто? — уточнил Воловцов.

— Черное, — подумав, ответил Калмыков. — С воротником.

— Черное пальто с воротником, — повторил Иван Федорович. — А росту, вы говорите, он был среднего?

— Ага, среднего, — подтвердил Калмыков.

— Но вы минуту назад сказали, что он был высокий, — не сводил с допрашиваемого взора Иван Федорович.

— Нет, я ошибся, — нетвердо заявил Калмыков. — Среднего он был росту…

— Вот что, Иван Ерофеич, — сказал Воловцов с железными нотками в голосе. — Вы тут сидите перед нами и все врете. Я ведь предупредил вас, что ваши показания записываются в протокол. Для суда ваша ложь будет весьма существенным фактом подтверждения вашей несомненной виновности. Вкупе с тем, что у вас при обыске дома были найдены похищенные процентные бумаги, и тем, что вас, входящим в дом в ночь убийства, узнал один из жильцов дома Кокошиной. Улики налицо, факты налицо, ложь налицо… Для суда всего этого, — Иван Федорович провел над собой раскрытой ладонью, — выше головы… Вам дадут двадцать лет каторжных работ — как минимум!

Калмыков долго молчал. Молчали и Воловцов с Песковым. Наконец отставной солдат поднял голову и тихо, с какими-то нотками обреченности, произнес:

— Я не убивал.

Все. Более от него уже ничего нельзя было добиться…

Попенченко взяли в поселке Серебряные Пруды. При задержании он оказал сопротивление и был препровожден в Рязань в ручных и ножных ковах, ну, прямо как Емелька Пугачев. Он и наружностью походил на казачьего царя: темная курчавая бородка, небольшой рост, широкие плечи, крепкое телосложение. Не хватало серьги в ухе, расшитого кафтана и сабли, а так — истинный Пугачев, которому вдруг пришили голову и чудесным образом оживили.

На первом допросе Попенченко вел себя вызывающе. Вопрос о своих занятиях проигнорировал, а на вопрос Пескова, почему в день убийства старухи Кокошиной так скоропалительно скрылся, ответил, что крепостное право давно отменили и что он человек вольный: хочет — живет на одном месте, хочет — на другом.

— Охота у меня такая, — с усмешечкой заявил он судебному следователю Пескову, — к перемене мест. Знаете, живу себе, живу, вроде все ладно, а потом вдруг засвербит внутри и потянет куда-нибудь на юг или на север. Да так потянет — мочи нет! Вот и срываюсь куда глаза глядят. Уж такая привычка, господин хороший, не обессудь.

— Вы, Попенченко, были должны покойной Марье Степановне Кокошиной пять рублей за аренду квартиры, — не сдавался судебный следователь Песков, пытающийся выявить связь Попенченко с Калмыковым.

Если бы такая связь обнаружилась, тогда бы у него все сошлось: Попенченко каким-то образом удалось узнать, что Кокошина имеет доходные бумаги на солидную сумму, он сговорился с Калмыковым, и они угробили старушку, забрав все ее сбережения и ценности. Ведь иначе она попросту не открыла бы дверь Калмыкову, как чужому человеку. А поскольку Попенченко был судим, то при обнаружении пропажи ценных бумаг полиция в первую очередь подумала бы на него. Вот он и отдал все похищенное у Кокошиной Калмыкову. Однако после убийства Кокошиной Попенченко сдрейфил, как говорят фартовые, и решил свинтить…[6]

— Вы успели их ей отдать? — продолжил допрос судебный следователь.

— Нет, не успел, — ответил Попенченко. — А теперь ей моей пятерки уже и не надобно…

— Вот что, господин Попенченко. — Песков решил пойти ва-банк и посмотреть, как на это среагирует допрашиваемый. — Ваш подельник Калмыков арестован и все нам рассказал. Запираться бессмысленно, и только чистосердечное признание может…

— Кто такой Калмыков? — Попенченко, не дослушав следователя, прямо посмотрел ему в глаза и выдержал его взгляд. — Не знаю никакого Калмыкова…

— Ладно, — спокойно произнес Виталий Викторович и велел привести отставного солдата, дабы провести очную ставку.

Калмыкова привели в допросную и усадили против Попенченко.

— Что это за фраер? — посмотрел на Пескова Попенченко. — А-а, это тот самый Калмыков, который «все вам рассказал»? — Он усмехнулся: — Не знаю такого, начальник. И, вообще, первый раз вижу, в натуре.

— Значит, вы не знаете этого человека? — пристально посмотрел на Попенченко судебный следователь.

— Не, начальник, не вершаю[7], — с усмешкой ответил Попенченко.

— Я бы попросил вас разговаривать на русском языке, а свои жаргонизмы оставить при себе, — разозлился следователь.

— Понял, начальник, прости, — опустил голову Попенченко.

— Ну, а вы, господин Калмыков, — обратился к отставному солдату судебный следователь, указывая на Попенченко, — знаете этого человека?

— Нет, — ответил Калмыков. — Я тоже его в первый раз вижу…

Результат был нулевой. Более того, у Пескова появилось стойкое чувство, почти убеждение, что Попенченко и Калмыков и правда впервые видят друг друга.

Это что, тупик?

Глава 10

К кому приходил в ночь убийства отставной солдат Калмыков? или Шляпка с мантоньерками

— Ну, и что теперь делать? — спросил Песков, придя к Воловцову и рассказав ему про очную ставку. — Конечно, то, что Попенченко и Калмыков не признали друг друга, ничего, собственно, не решает. У суда будет предостаточно оснований, чтобы отправить Калмыкова на каторгу. А Попенченко — калач тертый, присяжные его оправдают. К тому же у меня ощущение, что они действительно незнакомы…

— Своим ощущениям надо доверять, — негромко произнес Воловцов.

— И что делать дальше? Передавать дело Кокошиной в суд? — не очень уверенно проговорил Песков.

Повисло молчание…

— Если Попенченко не замешан в убийстве и сбежал, испугавшись, что его заметут — а тут он все правильно рассчитал, поскольку подозрение пало бы на него в первую очередь, — получается, что Калмыков приходил той ночью к кому-то другому, — изрек наконец Иван Федорович. — Нам с тобой, — он нарочно обратился к Виталию Викторовичу на «ты», чтобы подчеркнуть, что они заодно, — надо только выяснить, к кому приходил той злополучной ночью Калмыков, с кем из постояльцев дома он знаком. Вот тогда дело будет полностью раскрыто и его можно передавать в суд.

— Согласен, — немного подумав, ответил Песков.

— Ну, а коли ты согласен, давай будем кумекать… — Иван Федорович чуть помолчал. — Итак, в доме Кокошиной проживают… В левом крыле: Григорий Наумович Шац, скупщик старых вещей и комиссионер, и Кирьян Петрович Корноухов, отставной унтер, заметивший в ночь убийства «фигуру» и узнавший в ней позже Ивана Калмыкова…

— Надо полагать, что это не к нему приходил в ночь убийства Калмыков, — заметил Песков.

— Естественно, — согласился Воловцов. — К чему же ему, вот так, ни за что ни про что, сдавать своего подельника? Стало быть, из числа подозреваемых лиц мы его исключаем. И остается у нас из левого крыла дома в подозреваемых только господин Шац. В правом крыле, — продолжил свои рассуждения Иван Федорович, — проживают Апполинария Карловна Перелескова, дворянка, и фартовый господин Попенченко. Если исключить последнего из списка подозреваемых, то у нас из правого крыла дома остается на подозрении только мадам Перелескова…

— Есть еще Наталья Квасникова, поденщица, проживающая во флигеле, — заметил Песков.

— Есть такая, — согласился поначалу Иван Федорович. — Но ночная фигура, по заверению старика Корноухова, последовала к черному ходу дома, а не во флигель.

— А может, Наталья была уже в это время дома, — предположил Виталий Викторович.

— Согласен. Может, — одобрительно посмотрел на рязанского судебного следователя московский судебный следователь по наиважнейшим делам. — Она могла сидеть на кухне и дожидаться подельника. Кстати, она оставалась должной Кокошиной за аренду своей квартирки один рубль двадцать копеек. Хороший предлог зайти к хозяйке под предлогом возврата долга…

— Да и Шац был должен Кокошиной три рубля, — дополнил рассуждения Ивана Федоровича Песков.

— И Шац был должен Кокошиной, верно, — задумчиво произнес Воловцов. — Но предлог, чтобы постучаться к Кокошиной поздним вечером, мог заключаться не только в отдаче долга. Причина могла быть и иной. Скажем, сообщить об отъезде или, напротив, приезде в гости родственников.

— Значит, подозреваемых трое? — посмотрел на Ивана Федоровича Песков. — Это — Наталья Квасникова, Григорий Наумович Шац и Апполинария Карловна Перелескова.

— Четверо, — поправил его Воловцов. — Есть еще Ефим Афанасьевич Кологривов…

— Какой Ефим Афанасьевич? — не понял поначалу Песков.

— Дворник Ефимка, который живет под лестницей, — серьезно посмотрел на коллегу Иван Федорович. — Его мы тоже не можем списывать со счетов, верно?

— Пожалуй, — согласился титулярный советник. — Хотя… на преступника он не тянет.

— А на любовника?

— Не понял? — несколько недоуменно проговорил судебный следователь.

— На любовника дворник Ефимка тянет? — пытливо глянул прямо в глаза Пескова Иван Федорович. — Причем такого, что барышни сами к нему в каморку приходят и там предаются с ним страстной и бурной любви.

Виталий Викторович несколько раз хлопнул глазами. Уж не шутил ли господин Воловцов? Вид его был до того комичен, что Иван Федорович не выдержал и засмеялся. А потом рассказал ему про молодку Елену Шилохвостову из дома Козурина и «настоящую» барышню, что недавно приходила к дворнику просить денег.

— Денег? — искренне удивился Песков. — Откуда у дворника Ефимки деньги? Да еще для «настоящей» барышни?!

— Вот и я думаю о том же самом, — как-то неопределенно произнес Воловцов. — Представляешь, если к тебе придет вдруг, скажем, — он окинул оценивающим взглядом франтоватого Виталия Викторовича, — княжна Голицына и станет у тебя просить денег на новый выезд? Или на виллу в Ницце? После чего вы предадитесь любви в чулане под лестницей, где обычно стоят метла, совки и ведра?

— Нет, не представляю, — признался Песков, слегка повеселев, верно, представив все же себе такую картинку.

— И я не представляю, — хмыкнул Иван Федорович.

В результате четверо подозреваемых в соучастии убийства старушки Кокошиной были поровну разделены между следователями. Пескову достались дворник Ефимка и Наталья-поденщица. Воловцову, соответственно, доморощенный коммерсант-комиссионер Шац и злобная дворянка Перелескова. Надлежало опросить их на предмет знакомства с отставным солдатом Калмыковым и выяснить как можно аккуратнее и осторожнее, к кому из них приходил тот в ночь убийства…

Шаца Иван Федорович подозревал более, нежели Апполинарию Карловну Перелескову. И не потому, что была она дворянских кровей. Озлобленная на весь белый свет, Перелескова вполне могла совершить, скажем, в ярости, и преступление. Например, запросто могла сгоряча выцарапать глаза той молодке с ребенком, с которой она сцепилась в то раннее утро после убийства Кокошиной, или даже придушить ее, конечно, не преднамеренно. Могла плеснуть в сердцах кипятком в лицо ее обидчика, ударить его камнем или печной кочергой или попросту перегрызть ему горло. Но вряд ли она пошла бы на преступление продуманное и имеющее конкретный план. И уж совсем неправдоподобно, чтобы она покусилась на жизнь и имущество такой же вдовицы, как и она сама…

Посему Иван Федорович пошел сначала к Шацу. Дождался раннего вечера, когда тот придет домой после своих коммерческих занятий, и постучался к нему в квартиру.

Григорий Наумович простодушно открыл на стук и был достаточно удивлен, увидев перед собой Воловцова. Он пригласил его войти, усадил за стол, предложил чаю, на что Иван Федорович вежливо отказался, и сел напротив, выжидающе уставившись прямо в глаза судебного следователя по наиважнейшим делам.

— Как ваши коммерческие успехи? — издалека начал Воловцов.

— А вы разве пришли за тем, чтобы спросить о моих успехах? — Шац даже чуть осуждающе посмотрел на Ивана Федоровича. — Нет, господин московский судебный следователь, вы пришли вовсе не справиться о моих коммерческих успехах. — Григорий Наумович слегка покачал головой: — Вы пришли узнать, а не замешан ли этот еврей Шац в убийстве старухи Кокошиной и в похищении ценных бумаг, которые были обнаружены в одном доме в Рыбацкой слободе. Уж не этот ли подозрительный еврей Шац, задолжавший старухе за квартиру аж целых три рубля, проник в ее комнату поздним вечером, облил ее керосином и сжег, завладев бумагами, которые потом передал своему сообщнику? Так вот что я вам на все это отвечу, господин московский судебный следователь: если вы именно за этим пришли к бедному еврею Шацу, то вы глубоко ошиблись. Бедный еврей Шац никого не убивал и участия в этом законопреступлении никакого не принимал ни в малейшей степени. Нет, Шац, конечно, может немножечко обойти закон, ведь кушать же что-то надо, а работать каменщиком или грузчиком у него уже недостаточно сил, да и охоты большой не имеется, и никогда не имелось, — продолжал говорить о себе в третьем лице Григорий Наумович. — Но чтобы пойти на «мокрое» дело… — Шац для убедительности так выпучил свои глаза, что Воловцов даже забеспокоился, как бы они у него не выскочили из орбит и шариками не покатились по столу. — Это ни в коем случае! Лучше уж Шац поступит разнорабочим на шпалопропиточный завод и наденет робу цехового, нежели согласится участвовать в этом мерзком предприятии. Так что вы, господин московский судебный следователь, напрасно потревожили покой бедного еврея. Теперь он не будет спать всю ночь, думая, что попал к вам под подозрение.

— Я вас понял, — не без удовольствия прослушал эту тираду Воловцов. — А откуда вы узнали, что полиция нашла похищенные у Кокошиной процентные бумаги, да еще именно в Рыбацкой слободе?

— О-о, господин московский судебный следователь, — втянул глаза обратно на место Григорий Наумович. — Вы, верно, забыли, где Шац проводит большую часть своего времени. А проводит он ее на базаре, среди людей. И у него имеются глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. Ведь что такое базар? — Шац выждал некоторую паузу, во время которой не без любопытства смотрел на Ивана Федоровича. — Базар — это, господин московский судебный следователь, и почта, и телеграф, и газеты, только вместе взятые. Хотите узнать городские новости из первых рук? Ступайте на базар, и здесь вы узнаете все, что вас интересует: кто у кого родился, кто с кем поссорился, кого поймала полиция, и что у него нашла, и даже то, что сказал губернатор на балу в Дворянском собрании мадемуазель Агнессе фон-Дер-Фур, уединившись с ней в библиотечной комнате.

— Значит, вы утверждаете, что никакого участия, даже косвенного, в деле… несчастия с госпожой Кокошиной не принимали? — очень серьезно посмотрел на Григория Наумовича Воловцов.

— Утверждаю! — не менее серьезно посмотрел на Ивана Федоровича Шац и для пущей убедительности добавил: — И пусть вся щука повымрет во всех реках и озерах, и повсюду посохнет чеснок, если я вам вру…

— Да, кстати, — уже собираясь уходить, будто бы вспомнил Воловцов, — на днях видел Ивана Ерофеича. Он велел вам кланяться… — С этими словами Иван Федорович буквально впился взглядом в лицо Григория Наумовича.

— Благодарю вас, — немного недоуменно посмотрел на судебного следователя по наиважнейшим делам Шац. — А кто это, простите?

— Ну, как же? — делано удивился Воловцов и даже руками развел: — Вы что, не помните Ивана Калмыкова? Запамятовали?

— Нет, память у меня хорошая, господин московский судебный следователь, — ответил Григорий Наумович. — В моем деле без памяти нельзя… А что касается этого Ивана Ерофеича Калмыкова, то, прошу прощения, я такового не имею чести знать…

К Апполинарии Карловне Перелесковой Иван Федорович зашел, скорее, для очистки совести, нежели с целью уличить ее в соучастии в преступлении. Он не верил, что она имеет какое-либо касательство к убийству Кокошиной. Не верил, что она может быть знакома с отставным солдатом из Рыбацкой слободы Иваном Калмыковым. Конечно, он ее об этом спросил и получил, как и ожидал, отрицательный ответ:

— Нет, никакого Ивана Калмыкова, да еще из Рыбацкой слободы, я не знаю…

— А барышню, ну, ту, настоящую, что приходила на днях к дворнику Ефимке, вы можете описать? — спросил то, что более всего хотел спросить, Иван Федорович.

— Да, на этот раз я рассмотрела ее довольно хорошо, — ответила Перелескова. — На вид ей лет двадцать. Миловидная такая, небольшого росточка. Она чем-то весьма похожа на нашу Наталью-поденщицу, если последнюю умыть и приодеть, конечно…

— А ее приметы, Апполинария Карловна? — продолжал допытываться Воловцов, приняв к сведению последнее замечание мадам Перелесковой. — Лицо, нос, волосы, цвет глаз?

— Глаза у нее карие, большие. Немного близко посаженные к носу, но это не умаляет ее привлекательности, а, скорее, наоборот… Что еще… — Перелескова на мгновение задумалась. — Носик слегка вздернут, что опять же не умаляет ее миловидности. Лицо круглое, чистое. Губы припухлые и слегка подкрашены. Возле губ две жесткие складочки, говорящие о том, что у барышни имеется характер…

— А вы наблюдательны, — похвалил ее Иван Федорович.

— Да, наверное, — ответила Апполинария Карловна. — Но это чисто женская наблюдательность.

— Скажите, а Ефимка… Он ее как-нибудь называл?

— Нет, только «ты»… — немного подумав, ответила Перелескова.

— Ясно… А во что она была одета?

— В платье малинового цвета с корсетом и черную шелковую тальму[8] без рукавов, на розовом подкладе и с кружавчиками по воротнику и подолу… Лаковые шнурованные ботинки черного цвета, шелковые перчатки коричневого цвета и шелковая же коричневая шляпка с мантоньерками[9], — без запинки ответила Апполинария Карловна, что привело Воловцова в искренний восторг.

— Феноменально! — с восхищением произнес Иван Федорович. И вообще, похоже, он нашел общий язык с Перелесковой, поскольку в его обществе она не была ядовитой, и ее глаза не смотрелись колючими и холодными. — Вы просто клад для сыщиков и следователей, — добавил Воловцов вполне искренне и дружелюбно улыбнулся.

— Благодарю вас, — несколько смущенно произнесла Апполинария Карловна. — Хочется думать, что я клад не только для сыщиков и следователей.

— Вне всяческого сомнения, — поспешил заверить ее Воловцов. — Это ведь я только касательно вашей феноменальной наблюдательности заметил про сыщиков и следователей. Остальные же ваши качества, перечислять которые здесь не имеется нужды, поскольку они налицо, просто не оставляют желать лучшего!

— Вы мне льстите, — метнула в него заблестевший взгляд Перелескова.

— Ничуть, — решительно не согласился с ней Иван Федорович. — Я только констатирую факты. — И склонился над ее ручкой в вежливом и благодарном поцелуе…

В то самое время, когда Воловцов стучался к Шацу, Виталий Викторович Песков выходил из старинного двухэтажного каменного здания, каковых немного уже осталось на застраивающейся новыми домами Астраханской улице. Выражение его лица было задумчивым. Он немного постоял у подъезда, оценивая полученную информацию и покуда не зная, как ею распорядиться, и пошел в Городской сад, что был расположен напротив училища. Найдя свободную скамейку, смахнул с нее опавшие листья и сел с тем же задумчивым выражением лица…

Заниматься дворником Ефимкой судебный следователь Песков начал со сбора информации о нем. Первоначальные сведения сводились к следующему: Ефим Афанасьевич Кологривов, из крестьян, родился в апреле одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года от отца Афанасия Ивановича Кологривова и матери Евдокии Дементьевны Кологривовой, в девичестве Васяниной. Оба из крестьян села Сосновки Сосновской волости Зарайского уезда Рязанской губернии. По рождении сына Ефима Афанасий Иванович стал ездить по уездным городам на заработки, потом приехал в Рязань и здесь же осел. Через полтора года он перевез сюда свою семью и снял небольшой домик в конце Вознесенской улицы.

Когда Ефимке было пять лет, Евдокия Дементьевна умерла от крупозного воспаления легких.

Отец, поселившись в Рязани, подвизался вначале вместе со строительной артелью известного на Рязани строительного подрядчика Михаила Зиновьевича Слепцова на ремонте церквей и домов, принадлежащих городской управе, а после распада артели, в связи со смертью Слепцова, стал самостоятельно наниматься на ремонтные и строительные работы в качестве плотника, штукатура и маляра.

Зарабатывал Афанасий Иванович Кологривов весьма неплохо, за строительный сезон выходило рублей триста с гаком, а то и все четыреста. С таким достатком можно было подумать о судьбе сына, и в возрасте восьми лет Афанасий Иванович отдал Ефимку в Городское училище с четырехгодичным сроком обучения, расположенное на Астраханской улице. Из него-то и вышел с задумчивым видом судебный следователь Песков.

Это было для него словно гром среди ясного неба — то, что дворник Ефимка обучался в лучшем училище города и имеет начальное образование. Очевидно, отец Ефимки рассчитывал, что тот пойдет учиться дальше, поскольку окончание училища давало право поступить в гимназию без сдачи вступительного экзамена. Однако двенадцатилетний Ефимка уперся и не пожелал больше учиться. Это Виталий Викторович понял сам, поскольку тотчас по окончании училища он стал помогать отцу: месил раствор, подносил необходимый инструмент, разводил краску и вскоре сам сносно научился штукатурить и малярить. Однако титулярный советник Песков не мог знать, что именно Ефимка заявил отцу, когда тот в который раз потребовал от него продолжить обучение.

— Гимназия, отец, мне ничего не даст, — сказал Ефимка. — Ну, поступлю я на службу в какую-нибудь канцелярию, получу классный чин, и что? Полжизни переписывать скучные бумаги и просиживать днями за столом, в надежде, что вот-вот мне повысят жалованье, и вместо тридцати пяти рублей в месяц я стану получать сорок? Нет, лучше буду с тобой штукатурить и малярить. Это интереснее и прибыльнее…

Отец махнул рукой, и они стали работать вместе. А два года назад произошло несчастье: Афанасия Ивановича Кологривова задавило на глазах Ефимки обрушившимися лесами, когда он весной ремонтировал отбившуюся штукатурку на Николо-Ямской церкви. После этого Ефимка замкнулся, заметно поглупел, работать перестал, прожил отцовы накопления и вынужден был уехать из дома на Вознесенской, поскольку за него стало нечем платить. Он принялся ходить по слободам: кому дров наколет, кому огород от сорной травы выполет, кому картошки накопает, — вот его и покормят за это. Более всего прижился Ефимка в Ямской слободе: владелица дома по Астраханскому шоссе Марья Степановна Кокошина, которой ее отец как-то ремонтировал дом, признала в нем малолетнего помощника, что помогал отцу, и пустила жить в чулан под лестницей. А потом Ефимке повезло еще больше: бывший дворник Степан спился и куда-то запропал, и Кокошина отдала должность дворника ему…

В училище судебный следователь Песков зашел с тем, чтобы поговорить с классным учителем Ефимки. Получив разрешение от инспектора училища, Виталий Викторович дождался, когда учитель освободится, и прошел с ним в его кабинет. Учителя звали Карпом Ивановичем Лещевым, и служил он здесь двадцать один год. В его петлице красовался золотой крестик ордена Святого Станислава третьей степени.

— Как же, как же, Ефима Кологривова я хорошо помню. Это был один из самых лучших моих учеников за последние двадцать лет! — Карп Иванович скосил глаза на орденский крестик и удовлетворенно хмыкнул. Верно, орден он получил недавно, скорее всего, по выслуге двадцати лет в училище. — А может, и самым лучшим. Посудите сами: чтение и письмо — отлично, русский язык — отлично, арифметика и практическая геометрия — отлично! Уж не говорю о географии и истории, ведь по этим предметам у него вообще не было иных отметок, кроме как «отлично». Физика — отлично! А у меня получить по физике годовую оценку «отлично» совсем непросто, поверьте мне! Еще он превосходно рисовал, и, конечно, по рисованию и черчению у него тоже были только отличные оценки. Даже Закон Божий, что мальчикам дается с трудом, он знал только на «отлично». Круглый отличник, и весьма примерного поведения мальчик. Сейчас, верно, он оканчивает гимназию?

— Нет, он не пошел учиться дальше, — ответил Песков.

— Почему? — искренне удивился Карп Иванович. — У него впереди могло быть большое будущее, поверьте мне!

— Так сложились обстоятельства.

— Да, — покачал головой Карп Иванович. — Обстоятельства… Жаль. Искренне жаль. Еще кто-либо из моих учеников вас интересует?

— Нет, это все. Благодарю вас… — задумчиво ответил судебный следователь.

Посидев на лавочке и приведя мысли в порядок, Виталий Викторович вышел на Астраханскую улицу, взял извозчика и велел ему ехать в Ямскую слободу.

— Дом Пестряковой, знаешь такой?

— Это тот, где московский следователь остановился? — уточнил возница.

— Именно так, — произнес Песков, удивляясь популярности, которую за малое время успел заиметь в городе Воловцов. У него, например, такой популярности не было…

— Как успехи? — Воловцов с интересом посмотрел на Пескова, пожимая ему руку. — А у меня, — не дожидаясь ответа судебного следователя, произнес он, — все вхолостую: ни господин комиссионер Григорий Наумович Шац, ни вдовствующая дворянка Апполинария Карловна Перелескова ни сном ни духом не ведают никакого отставного солдата Ивана Калмыкова. Хотя последний мой разговор с мадам Перелесковой, возможно, окажется весьма нам полезным…

— У меня есть кое-что, — с загадочным видом перебил его титулярный советник. — Правда, я не успел пока допросить Наталью Квасникову, но, думаю, это будет не поздно сделать и завтра. А возможно, и сегодня. Вместе с тобой…

— А что это — «кое-что»? — с интересом спросил Иван Федорович. — Ты раскопал что-то интересное о дворнике Ефимке?

— Да, — ответил Песков. — Представляешь, этот дворник проучился четыре года в Городском училище, самом старом и самом лучшем училище города, причем успевал по всем предметам на «отлично». Так мне сказал его классный учитель. Он вообще думал, что Ефимка в настоящее время уже оканчивает гимназию…

— Вот как? — удивленно поднял брови Воловцов. — Интересные сведения ты добыл. Выходит, он все время перед нами «ваньку валял», изображая из себя полудурка?

— Может, так, а может, и не так, — произнес Песков. — Понимаешь, два года назад на его глазах погиб отец. Его задавило лесами, которые не успели убрать рабочие, чинившие на Николо-Ямской церкви крышу и купола. После смерти отца он и сделался таким, как сейчас. Вполне возможно, что от увиденного несчастья парень слегка тронулся умом. Сам знаешь, какая неустойчивая психика у подростков.

— Что ж, и это возможно, — констатировал Иван Федорович. — Так или иначе, но нам следует все проверить.

— Ты говорил, что выудил что-то полезное у постоялицы дома Перелесковой, — напомнил ему Песков. — Что тебе такого рассказала эта злобная мадам?

— Ну, не такая она и злобная, как кажется на первый взгляд, — заметил Иван Федорович. — Просто несчастная женщина, избравшая злобу и ненависть своим защитным щитом.

— От всего мира?

— От всего недружелюбного ей мира, я бы так сказал, — ответил судебный следователь по наиважнейшим делам. — Надо просто проявить к ней искреннее расположение и найти правильный подход.

— И ты его нашел? — слегка усмехнулся Виталий Викторович.

— Да, — кивнул Иван Федорович. — Нашел.

— И что она сказала такого важного?

— Она описала, причем в деталях, ту «настоящую» барышню, что иногда захаживает к нашему дворнику в его каморку.

— И к чему нам это? — поинтересовался титулярный советник. — Может, этот дворник хорош как любовник? Для этого большого ума не надо, надо нечто другое…

— Да, я тоже думал об этом, — сказал Воловцов. — И именно так, как сейчас подумал ты. Но она приходила еще за одним, кроме постельных с ним утех.

— За чем же? — непонимающе посмотрел на него Песков.

— Она просила у него денег, забыл? — выразил некоторое недоумение Иван Федорович.

— Ах да, — спохватился Песков. — Точно.

— А что это значит?

— То, что она имела какие-то основания просить у него денег, — ответил Виталий Викторович.

— Верно. А это, в свою очередь, означает, что она знает нашего дворника куда лучше, нежели мы. И может многое нам о нем рассказать…

— Придется снова побеседовать с этим двуличным Ефимкой, — предложил Песков.

— Пока мы не знаем, двуличен он или непроходимо глуп, — осадил младшего коллегу Иван Федорович. — Ты же сам говорил, что основание тронуться умом у Ефимки имелось весьма значительное. Смерть отца на его глазах — это не шутка…

— Да, не шутка, — согласно кивнул титулярный советник.

— Ну, вот, — серьезно посмотрел на Пескова Иван Федорович. — Ничего не зная о нем: чем он живет, чего хочет, о чем думает, новый разговор с ним ничего нам не даст. Напротив, мы только можем спугнуть его, если он и правда перед нами ваньку валяет. К тому же, если это и так, и он попросту разыгрывает перед нами представление, то это вовсе не доказывает, что Калмыков той ночью шел именно к нему и что наш дворник — соучастник убийства Кокошиной…

— И что нам теперь делать? — растерянно спросил Виталий Викторович.

— Надо искать эту его барышню, — резонно ответил Воловцов.

— А не проще спросить самого Ефимку о ней?

— Нет, не проще. Если он действительно столь глуп, как кажется, то мы от него ничего путного не добьемся. А если он двуличен и играет с нами, мы тем более ничего от него не добьемся. Кроме того, он запретит ей приходить к нему, и мы, возможно, никогда ее не найдем.

— Так что ты предлагаешь теперь делать?

— Искать эту барышню, не привлекая ничьего внимания. Если я сейчас дам тебе ее приметы, ты сможешь сделать так, чтобы ее поисками занялся лучший тайный агент полиции?

— Думаю, смогу, — подумав, ответил Виталий Викторович. — Это дело получило очень большой резонанс в городе…

— Хорошо, — кивнул Воловцов. — Записывай ее приметы…

— Давай. — Песков достал памятную книжку и карандаш.

— Итак, — начал судебный следователь по наиважнейшим делам. — Рост — ниже среднего. Миловидная, на вид лет двадцати…

— Не части, я же записываю, — буркнул Песков.

— Извини… Готов? — выждав паузу, спросил Иван Федорович и тут же продолжил: — Глаза большие, немного близко посаженные к носу, что не умаляет ее привлекательности, а, скорее, наоборот. Цвет глаз — карий… Успеваешь?

— Да, — коротко ответил Виталий Викторович.

— Пошли далее… Нос немного вздернут, — на память цитировал слова мадам Перелесковой Воловцов. — Лицо круглое, чистое. Из косметики — только губная помада. В меру. Губы припухлые, возле губ — две жесткие складочки, что указывает, как правильно заметила уважаемая мной Апполинария Карловна, на наличие характера… Далее — одежда… На ней было платье малинового цвета с корсетом, тальма без рукавов, черная, шелковая, с розовою подкладкою, лаковые черные ботинки на шнуровке, шелковые перчатки коричневого и шелковая же коричневая шляпка с этим… ну… ленточками-завязками…

— Мантоньерками? — подсказал Песков.

— Да, с ними, — кивнул Иван Федорович.

— Все? — посмотрел на него титулярный советник.

— Вроде все. Да, все.

— Что ж, — произнес, рассуждая сам с собой, Песков. — Это уже немало.

— Надо ее найти, не привлекая внимания дворника, — повторил Воловцов. — А пока… — Он задумался и добавил: — Есть ведь еще женщина, с которой Ефимка имел любовную связь и которая тоже может знать кое-что такое про нашего дворника.

— Точно! — спрятал памятную книжку в карман Песков. — Елена Шилохвостова. Идем сейчас к ней?

— Идем, — согласился Иван Федорович.

Глава 11

У каждого свой крест, или Первое серьезное задание Титана

Молодка Елена Шилохвостова встретила следователей весьма настороженно.

— Чего вы хотели?

— Мы бы хотели поговорить с вами, — сказал Песков. — А где ваш муж?

— На службе, — негромко ответила Елена.

— Он так поздно возвращается? — спросил Воловцов.

— Да, поздно. А что вам от меня надо?

— Мы хотим поговорить с вами о ваших отношениях с дворником Ефимкой, — мягко произнес Виталий Викторович.

— Нет никаких отношений, — отрезала Шилохвостова.

— Но ведь были?

— Нет и не было, — стояла на своем Елена. — Это все наветы…

— Простите, как вас по батюшке? — перебил ее Воловцов.

— Васильевна, — ответила Елена.

— Елена Васильевна, — осторожно начал Иван Федорович. — Нас не столько интересуют ваши отношения с Ефимом Афанасьевичем, сколько ваше мнение о нем. Что-то мы никак не можем его понять…

— А что его понимать, — усмехнулась Шилохвостова. — Молодой кобель, каковых пруд пруди.

— Но что-то все же привлекало вас в нем? — ласково посмотрел на Шилохвостову Воловцов.

— Ну… да… Одно время он мне даже нравился. Но у нас с ним ничего такого не было! — заявила Елена, пряча при этом взор от следователей. — Я женщина замужняя, и честь мужа и свою блюду неукоснительно.

— Понимаете, Елена Васильевна, — Иван Федорович просто лучился доброжелательностью и участием, — мы, следователи, как врачи, нам говорить все можно и даже нужно, поскольку об этом будем знать только мы и никто более. Тайна следствия — это как врачебная тайна, и даже больше. Ее разглашать нельзя никому…

— Но… я не знаю, чего вам от меня нужно, — уже нерешительно промолвила Шилохвостова.

— Знаете, Елена Васильевна, — улыбнулся Воловцов. — Нам нужна правда… Ну, неужели вы хотите, чтобы господин судебный следователь Песков, — указал он поворотом головы на своего младшего товарища, — приехал за вами с нарядом полиции и повез в участок для снятия показаний? Нам кажется, что все это лишнее по отношению к вам…

Шилохвостова помолчала, глядя то на Воловцова, то на Пескова. Их лица источали такую благожелательность и доброту, что она решилась и слегка охрипшим голосом произнесла:

— Затмение на меня нашло. Бес попутал…

Воловцову очень хотелось спросить, что, может, ее и с пожарным Колькой попутал бес, но он промолчал. Спросил только:

— А как вас попутал этот бес? С чего все началось?

— Муж у меня все время на службе. А у меня — дети… Ефимка на соседнем огороде картошку копал, и я его спросила, наполовину шутя, не может ли он и на моем огороде картошку выкопать? Он ответил: могу, мол. Назавтра он пришел, стал копать. Я его обедом покормила. А потом он… заговорил меня, что ли, и я… прониклась к нему. Он снова пришел: картошки-то у нас много, за день не управиться. Шоколадку мне принес. Он вообще обходительный такой, совсем не как наши мужики. И слова красивые умеет говорить, заслушаешься…

Воловцов и Песков при этих словах понимающе переглянулись, и Иван Федорович произнес:

— А нам показалось, что Ефимка, как бы это вам сказать, не слишком умен, что ли?

— Нет, он не всегда такой, — улыбнулась Шилохвостова. — Он… ласковый.

— Простите, продолжайте, пожалуйста, — вежливо попросил Воловцов.

— А что дальше… — Елена Васильевна слегка зарумянилась. — Дальше — не выдержала я такого обращения. Разомлела и… сдалась. Ну, и началось между нами… — Она замолчала.

— Любовь? — подсказал Иван Федорович.

— Нет, что-то другое… Но меня к нему тянуло. Сильно тянуло. Думать больше ни о чем не могла. Все мысли о нем. Как мы с ним… будем вместе и близко… И что будет дальше…

— Значит, любовь, — констатировал Воловцов.

— Нет, — твердо повторила Шилохвостова. — Это другое…

— Что же было дальше? — спросил Виталий Викторович.

— Дальше? Дальше все прошло. У него…

— Что так? Вы поссорились?

— Нет, — ответила Елена. — У него девица новая появилась. Пигалица эта…

— Что за пигалица? — подался всем корпусом вперед Воловцов.

— Я не знаю, не видела. Мне сказали, что ходит к нему кто-то. — Шилохвостова сделала презрительную гримасу и добавила протяжно: — Ба-арышня какая-то.

— А кто вам это сказал? — спросил Песков.

— Змеюка эта, Перелескова, — процедила сквозь зубы молодка.

— Ясно, — подвел итог беседе Иван Федорович. — Вот и все. Благодарим вас за откровенность.

— Но вы ведь никому не скажете? — просяще посмотрела на него Шилохвостова. — Вы обещали!

— Раз обещали, значит, выполним, — заверил ее судебный следователь по наиважнейшим делам. — Прощайте.

— Прощайте, — ответила Шилохвостова и плотно прикрыла за посетителями дверь…

— Да-а, — протянул Виталий Викторович, когда они вышли из дома. — Как думаешь, муж про ее выкрутасы знает?

— Наверное, знает, — задумчиво проговорил Воловцов. — Ведь наверняка ему о ее связи с Ефимкой давно донесли. И про пожарного Кольку он тоже определенно знает. «Доброжелателей» в слободе хватает…

— И как он терпит только? — удивленно промолвил Песков. — Я бы не смог, ей-богу.

— И я бы не смог, — вздохнул Иван Федорович. — А вот он — может, потому что любит ее и все прощает. Потому что у них — дети, и их надо кормить, одевать, поить и ставить на ноги. Вот он и пропадает допоздна на службе. Верно, дополнительную работу берет, дабы побольше денег в семью принести. И это его крест, — добавил Воловцов, и в его голосе Песков уловил нотки уважения. — У каждого есть свой крест, и у него тоже… И несет он его безропотно и достойно, никому не жалуясь. Несет, и все… Конечно, с одной стороны, что это за мужик такой, коли его баба об него ноги вытирает, а с другой стороны — таким мужикам еще при жизни нужно памятники ставить…

К Наталье-поденщице, как ее звали на слободе, сходили впустую. Квасникова ничего не знала ни про барышню, что ходит к дворнику, ни про Калмыкова. Небольшого роста, щупленькая, она производила впечатление затравленного зверька, который бегает в вертящемся колесе до тех пор, покуда не свалится от усталости и изнеможения.

Поутру следующего дня, откушав оладьи, приготовленные тетушкой Феодорой Силантьевной, Иван Федорович принялся дожидаться вестей от Пескова. Тот должен был организовать поиски барышни, которая просила у дворника Ефимки денег.

Этот вопрос не давал Воловцову покоя: почему девушка, очевидно, не бедная, вдруг просит денег у явно небогатого парня? Зная, что человек нищ, не станешь ждать от него бутербродов с гусиным паштетом и осетровой икрой. Выходит, она имела какое-то основание для того, чтобы просить, а возможно, и требовать денег.

За что?

Может, за то, что она с ним?

А может, у нее были основания требовать, поскольку дворник сам ей чего-то обещал?

Стоя у общего с двором дома Кокошиной забора, Иван Федорович иногда наблюдал за работой дворника. Ефимка выполнял работы по двору не спеша, не стараясь выполнить работу поскорее. Движения его были ритмичны, рациональны и выверенны, казалось, это работает какой-то механический андроид, пружинный завод которого бесконечен. И опять в этом его поведении скрывалась альтернативная неясность: либо человек, столь монотонно и размеренно работающий и ни на что не отвлекающийся, непроходимо туп, либо в его мозгу происходит постоянная работа мысли, как раз и обеспечивающая определенный и беспрерывный ритм. Изредка Ефимка поднимал голову, и, если их взгляды встречались, Иван Федорович по-соседски кивал ему, а дворник в ответ кротко улыбался. Нет, никакой напряженной работы мысли Воловцов в его глазах не прочитывал…

В то, что барышню Ефимки отыщут полицейские агенты, Воловцов верил мало. Ну, хотя бы имя было или район проживания, иначе это все равно что искать иголку в стоге сена. Так он и сказал Пескову, когда тот в конце дня пришел его проведать и сообщить о новостях. Только вот новостей никаких не было…

— Что, совсем ничего? — расстроенно спросил Иван Федорович титулярного советника.

— Совсем, — ответил тот, понурив голову. — Правда, околоточный надзиратель Петухов сильно огорчился. Ведь он считал дело полностью раскрытым, а тут, видишь ли, к нему приходит судебный следователь, то есть я, и просит заняться розыском человека, который знает про другого человека нечто такое, что, возможно, позволит связать этого второго человека с арестованным Иваном Калмыковым в качестве наводчика или подельника. Представляешь выражение его лица?

— У меня, верно, тоже было бы не лучше, если бы мне поставили подобную задачу: пойти туда, не зная куда, и найти то, не зная что, — невесело хмыкнул Иван Федорович. — Эту барышню можно искать до морковкиного заговенья и в конечном итоге не найти.

— Так, может, установить за дворником наблюдение? — предложил Виталий Викторович.

— Это в первую очередь, — кивнул Воловцов.

— А что во вторую?

— А во вторую очередь надлежит найти связь Ефимки с Калмыковым. Может, их кто-нибудь когда-нибудь видел вместе… они с Ефимкой как-то пересекались? Может, не с бухты-барахты назвался Калмыков строительным подрядчиком, набирающим артель рабочих? Ведь отец Ефимки был артельщиком, подвизавшимся на строительных работах. Не работал ли этот Калмыков с отцом Ефимки? Или же они какая-нибудь дальняя родня, седьмая вода на киселе, но родня! Попытайтесь, Виталий Викторович, что-либо выяснить в этом направлении…

— Понял, Иван Федорович, — заторопился Песков и шутливо добавил: — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — на полном серьезе ответил Воловцов.

«Ну, что за напасть, — подумал околоточный надзиратель Петухов, когда к нему снова пришел судебный следователь Песков и объяснил о необходимости слежки за дворником Ефимкой. — Сначала они поручают мне искать ветра в поле, а теперь „пасти“ придурковатого дворника. Не иначе это московский следователь Воловцов воду мутит…» Он так и сказал судебному следователю Пескову:

— Верно, совет следить за тупым дворником вам дал господин Воловцов. Он в отпуске, скучает, вот и докучает всем со всякими советами. Лично я, господин судебный следователь, необходимости в слежке за этим дворником никакой не вижу, но… как скажете…

— Именно, как скажу, — холодно ответил на реплику околоточного надзирателя Виталий Викторович.

Поскольку все агенты были в деле, следить за дворником Петухов поручил Титану.

— У меня к вам серьезное и ответственное задание, — вызвал он к себе Николеньку-гимназиста.

— Слушаю вас, — напустил на себя серьезный вид Титан.

— Надо проследить за одним… господином. Буквально не спускать с него глаз.

— Что за господин?

— Дворник.

— Дворник? — удивился Николенька-гимназист.

— Да, — подтвердил Петухов. — Проживает он в Ямской слободе по Астраханскому шоссе в доме Кокошиной.

— Это той, которую облили керосином и сожгли? — любопытству Титана не было предела. — Понимаю…

— Дабы вы могли максимальное количество времени наблюдать за ним, вам надлежит поселиться где-нибудь поблизости от дома Кокошиной, чтобы он все время был у вас на виду, — начал элементарный инструктаж околоточный надзиратель, мало надеющийся на успех данного предприятия, затеянного Песковым и этим Воловцовым. — Если не ошибаюсь, свободные комнаты, сдающиеся внаем, имеются в доме Козурина… — Петухов строго глянул на Николеньку-гимназиста и продолжил: — Как только этот дворник соберется куда-либо отлучиться, вам надлежит тотчас следовать за ним, стараясь не попадаться ему на глаза и соблюдая полнейшую конспирацию. Обо всех передвижениях фигуранта и местах его пребывания вне дома Кокошиной немедля сообщать мне лично. Вам все ясно?

— Так точно! — привстав, по-военному ответил Титан, что вызвало у околоточного надзирателя лишь кривую гримасу.

— На съем комнаты, питание и передвижение за фигурантом вам понадобятся деньги. — Петухов поднялся и, подойдя к несгораемому шкафу, открыл его, скрипнув металлической дверцей. — Посему, — достал он фанерную коробочку и вынул из нее пять червонцев, — вот вам пятьдесят рублей. Распишитесь в получении. — Околоточный надзиратель вписал в бланк, лежащий на столе, сумму и псевдоним агента и пододвинул ее к Титану. — Тратить деньги только по назначению. По окончании слежки вам надлежит предоставить мне отчет о расходовании средств, так что советую не полагаться на память и сразу записывать куда-нибудь в тетрадь потраченные вами суммы. — Петухов посмотрел, как расписывается агент, взял бланк, подул на него, давая высохнуть чернилам, и положил в несгораемый шкаф. — Вот, собственно, и все. К заданию приступайте немедленно…

— Слушаюсь, — ответил повеселевший Титан и поднялся со стула: — Разрешите выполнять?

— Да ступайте же, ступайте, — нетерпеливо произнес Петухов. — Не забудьте: докладывать о передвижениях дворника ежедневно…

Козурин оказался весьма сговорчивым пожилым человеком и согласился сдать квартирку из двух комнат, гостиной и спальни, за десять рублей в месяц, первоначально затребовав за нее двенадцать рублей. Несмотря на юный возраст, Николенька-гимназист умел торговаться и легко сбил с затребованной Козуриным суммы два рубля. Заплатив вперед за половину месяца, он с чемоданчиком личных вещей въехал в квартирку и стал обживаться. То есть купил водки, закуски и пригласил к себе за стол всех постояльцев козуринского дома вместе с самим хозяином. Таким образом, собралось пять человек: сам Николенька-гимназист, владелец дома Сан Саныч Козурин и молодка Елена Васильевна Шилохвостова. Ах да, Шилохвостова захватила с собой двух своих дочурок (а куда ж их девать, малых да несмышленых, ведь они тоже человеки, то бишь маленькие люди?). Вот и получилось всего пятеро…

Сначала выпили за знакомство. Потом за хозяина дома. Затем за нового постояльца.

После четвертой рюмки за государя императора и процветание всего Царствующего Дома Сан Саныч ушел к себе на второй этаж и через минуту — а за это время Николенька-гимназист успел нашептать на ушко Елене Викторовне несколько приятных и ласковых слов и положить на ее коленку свою ладонь, которую она кокетливо столкнула, — вернулся с видавшей виды гармонью. Сел на табурет, сделал печальные глаза и, растянув меха, запел:

Пара гнеды-их, запряженных с заре-ою-у,

Тощих, холодны-их и грустных на-а ви-ид.

Вечно бредете-е вы мелкой рысуо-о-ю-у,

Вечно куда-а-то ваш кучер спе-еши-ит…

На глазах Елены появились крупные слезы. Одна слезинка покатилась по щеке, оставляя за собой влажную дорожку, но Титан увидел это и быстро провел пальцем по щеке, смахнув ее, а потом провел пальцем по своим губам и закатил глаза…

— Что вы делаете? — прошептала Шилохвостова.

— Ничего, — также шепотом ответил ей Николенька-гимназист и, пока Козурин увлеченно и самозабвенно растягивал и сжимал меха гармони, поцеловал молодку в щечку. — У вас даже слезы сладкие, — слегка причмокнув, тихо произнес он, подразумевая, естественно, что сладкая и вся Елена целиком.

— Ох, какой вы, — томно посмотрела в глаза Титану Елена и уже не сняла его ладонь, снова легшую на ее коленку…

Были когда-то-о и вы рысака-ами-и,

И кучеров вы-и имели ли-ихи-их.

Ваша хозяйка-а состарилась в ва-ами-и,

Пара гнеды-их, пара гне-еды-их…

Ладонь Николеньки-гимназиста поползла от коленки выше. Еще выше. Шилохвостова скосила на него глаза, но никаких действий не предприняла. А когда ладонь тайного агента легла на самый низ ее живота, ее глаза затянуло поволокой, и она тихонечко раздвинула под столом ноги.

— Вы… вы, — задохнулся от нахлынувшего вожделения Титан, поскольку это движение Шилохвостовой натурально свело его с ума. А Сан Саныч, прикрыв веки, продолжал растягивать меха…

Грек из Одессы-и и жид из Варша-авы-и,

Юный корне-ет и седой гене-ера-ал, —

Каждый искал в не-ей любви и заба-авы-и,

И на груди-и у нее засы-ипа-ал…

Козурин вдруг открыл глаза и запел, громко и как-то ожесточенно, с надрывом. Шилохвостова сомкнула быстро колени, зажав ладонь Титана между ног:

— Не надо, Коля…

— Почему? — искренне удивился Николенька-гимназист. — Ведь нам может быть так хорошо вдвоем.

— Вы еще совсем молоды, — прошептала Шилохвостова. — И я боюсь, что испорчу вас.

— Портите, Елена Васильевна, портите… — с жаром прошептал тайный агент. — Я весь, целиком и без остатка, в вашей власти. Если б вы только знали, как я безумно желаю, чтобы вы испортили меня…

С этими словами он попытался продолжить движение ладони, но Шилохвостова еще сильнее сжала колени…

Где же они-и, в какой новой боги-ине-е

Ищут тепе-ерь идеалов сво-ои-их?

Вы, только вы-и и верны ей доны-ине-е,

Пара гнеды-их, пара гне-еды-их…

— Ну, не противьтесь тому, что вам самой хочется. Зачем вы мучаете меня? — едва не простонал Николенька.

Шилохвостова, верно, тоже томилась и изнывала. Хотелось ласки, молодого, горячего тела, не уставшего за день на службе, хотелось ласковых слов, нежных прикосновений, неги и ярой завершающей страсти.

— Позже, Коля, позже все будет, — не разжимая губ, произнесла она.

— Когда же позже? А вдруг ваш муж вернется?

— Не вернется, — заверила Шилохвостова и ослабила колени, дав возможность тайному агенту высвободить шаловливую ладонь…

А хозяин дома все растягивал меха…

Тихо тума-анное утро в столи-ице-е.

По улице медленно дроги по-олзу-ут.

В гробе сосново-ом останки блудни-ицы-и

Пара гнеды-ых еле-еле ве-езу-ут…

— Ловлю вас на слове, — посмотрел в глаза Шилохвостовой Титан и принялся разливать водку по стопкам…

Кто ж провожа-ает ее на кладби-ище-е?

Нет у нее-о ни друзей, ни родны-их.

Несколько только-о оборванных ни-ищи-их…

Ах, пара гнеды-их, пара гне-еды-их…

— Браво! — воскликнул Николенька-гимназист, когда Сан Саныч завершил жалостливую и печальную песню. — Превосходно! Восхитительно! У вас определенный песенный талант, господин Козурин!

— Ну, вы скажете, талант, — застеснялся Сан Саныч.

— И скажу! — Николенька был сегодня в ударе. А может, это четыре стопки водки подвигли его к вдохновению, что, собственно, не суть важно. А важно то, что после скромного высказывания Козурина касательно своего певческого таланта тайный агент полиции и лично околоточного надзирателя Петухова встал со своего места, поднял пятый стопарь и пафосно и громко произнес: — Давайте, господа и дамы, выпьем! За музыкальные дарования и душевную доброту нашего уважаемого Сан Саныча!

Выпили. Закусили. Шилохвостова покормила детей и разрешила им поиграть в уголочке у «дяди Коли». Потом они уснули, и она отнесла их домой, после чего было все, что она обещала агенту Титану: постель, мятые простыни, страстные объятия и стоны наслаждения…

Проснулся тайный агент поздно. Болела голова. Во рту — будто кошки нагадили. Он встал. Выпил водицы. Подошел к окну и… увидел дворника Ефимку. Вернее, его спину, потому что тот шел по Астраханскому шоссе по направлению к Ямской площади…

Минуты Титану хватило, чтобы одеться. Еще почти минута была потрачена на посещение дворового нужника с вырезанным сердечком на дверце. А потом тайный агент покинул козуринский двор и скорым шагом также пошел по направлению к Ямской площади…

Он догнал, вернее, увидел Ефимку, уже сворачивающего на Вознесенскую улицу. Дворник шел спорым шагом, не оглядываясь и, верно, даже не предполагая о возможной слежке.

Титан припустил дальше и, хотя разламывалась голова, старался быть внимательным, чтобы запоминать все, что могло бы ему показаться странным в поведении дворника. Но в поведении Ефимки странного ничего не было: ну, идет себе парень по своим делам, правда, неведомо куда.

А потом он вдруг пропал. Ну, будто испарился. Или дематериализовался (это слово Николенька-гимназист впервые услышал от отца-столоначальника). Свернул в проулок, идущий налево от Вознесенской церкви, — и пропал. И не заходил вроде никуда, а взял да и исчез из виду. Пометался Титан по переулкам да тупичкам, да обратно потопал, благо околоточный участок был совсем недалече…

— Упустил! — Околоточный надзиратель Павел Викторович Петухов был очень зол. Или хотел таковым казаться, поскольку вряд ли возлагал большие надежды на Титана как на филера. В подобном деле нужна была сыщицкая практика, а какая такая практика у гимназиста? И все же это было кое-что: дворник пропал в районе Вознесенской улицы, в конце которой когда-то его отец снимал дом. Стало быть, он шел к каким-либо своим знакомым, а может, к знакомым отца или к этой самой барышне, приметы которой, с подачи судебного следователя Пескова, имелись на руках всех агентов рязанской полиции.

— Я не упустил, — оправдывался Николенька-гимназист, распространяя в кабинете околоточного надзирателя сивушно-водочное амбре. — Я все делал, как вы велели. Просто он исчез. Взял и исчез.

— Может, он в чей-нибудь дом зашел? — допытывался у Титана Петухов. — Или в какой-нибудь двор. Ну, не сквозь землю же он, в конце концов, провалился?

— Не могу знать, господин околоточный надзиратель, — виновато смотрел Николенька-гимназист, думая, как бы поскорее уйти из участка и выпить пива в питейном доме. Уж больно голова болела после вчерашнего застолья.

— Хорошо, возвращайтесь в слободу, — приказал тайному агенту Петухов. — Квартиру сняли?

— Снял, господин околоточный надзиратель, — с готовностью ответил Титан. — В доме Козурина. И даже новоселье вчера справил, да-с…

— Вижу, что справили, — покосился на тайного агента Петухов. — Вернее, чувствую…

— Так для дела же, господин околоточный надзиратель… — виновато улыбнулся Николенька.

— Вы там это… не шибко водочкой увлекайтесь, — строго и наставительно произнес Петухов. — И с этого момента глаз не спускайте с фигуранта!

— Вас понял, — вытянулся перед околоточным надзирателем Николенька-гимназист, подобрав живот. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — ответил Петухов, думая про себя, что, если фигурант шел именно на Воскресенскую улицу и пропал в районе Воскресенской церкви, это намного суживает поиски барышни, которую столь необходимо найти судебному следователю Пескову.

Однако ни через день, ни через два барышня не объявилась.

Конечно, филеры находили похожих барышень, выслеживали их и сообщали адреса полиции, после чего в полицейских участках с ними проводилось дознание. Вся информация стекалась к судебному следователю Пескову, который потом лично проводил допрос барышень. От малинового цвета платьев, шелковых и бархатных тальм с розовыми подкладками и шелковых шляпок уже рябило в глазах…

Иногда к нему в кабинет заявлялись разгневанные родители девушек или их мужья и женихи и требовали «прекратить безобразие, иначе они будут жаловаться и найдут защиту своим попранным столь бессовестным образом правам».

— Это вам даром не пройдет! — гневно заявляли они судебному следователю, и Виталий Викторович вынужден был объясняться и оправдываться, ссылаясь на службу и сложившиеся обстоятельства, потребовавшие «проведения данных мероприятий».

Некоторых объяснения судебного следователя устраивали, иные доходили до окружного прокурора и даже губернатора, после чего Песков вызывался «на ковер» и получал взбучку, а в иных случаях и распеканцию. Конечно, делалось это формально, что понимали и распекающая, и распекаемая стороны, но все равно это было крайне неприятно.

В большинстве случаев после допроса барышни с извинениями отпускались, но нескольких задержанных девушек требовалось прояснить — четверо из них вполне могли оказаться подружками дворника.

Пришлось брать извозчика, ехать в Ямскую слободу и просить Апполинарию Карловну Перелескову помочь в опознании. Женщина капризничала и в конце концов наотрез отказалась ехать с Песковым.

— Не имеете права меня принуждать к тому, чего я не хочу делать, — заявила она судебному следователю. — Я — дворянка и вдова, и у меня имеются права…

— А как насчет обязанностей? — пытался усовестить ее Песков. — Вместе с правами существуют и обязанности.

— А про обязанности я ничего не знаю, — огрызнулась Перелескова и демонстративно замолчала.

Силой везти ее было нельзя. Пришлось идти к Воловцову за помощью, зная, что у него установились более-менее доверительные отношения с этой ядовитой мадам. Иван Федорович, конечно, согласился помочь, минут двадцать беседовал с Апполинарией Карловной и увещевал, после чего Перелескова милостиво согласилась ехать с Песковым на опознание.

Но и оно ничего не дало. Ни в одной из задержанных барышень Апполинария Карловна не признала ту, что приходила через несколько дней после сожжения Марьи Степановны Кокошиной к дворнику Ефимке просить у него денег.

— Не она. Нет, это не она… — заявляла Перелескова после того, как в кабинет поочередно приводили задержанных барышень, якобы для «последней» беседы.

Один раз Апполинария Карловна даже встала со своего места и вплотную подошла к девушке, пристально ее разглядывая. Минуту она ходила вокруг нее кругами, придирчиво и несколько презрительно вглядываясь в лицо и наряд барышни, а затем посмотрела на Пескова и отрицательно покачала головой.

— Благодарю за помощь, Апполинария Карловна, — убито произнес судебный следователь, когда последняя девушка из тех, что были задержаны для прояснения, была отпущена. — Сейчас вас доставят обратно домой на извозчике.

— Значит, не нашли ее? — посмотрела в глаза судебного следователя Перелескова.

— Не нашли, — расстроенно ответил Виталий Викторович.

— А Иван Федорович нашел бы! — заявила она и вышла из кабинета, шурша шелком платья…

Тупик. Это был тупик. Оставалась одна надежда: найти между дворником Ефимкой и отставным солдатом Иваном Калмыковым хотя бы какую-нибудь связь…

Глава 12

Есть! или Две версии Ивана Федоровича Воловцова

Под вечер второй субботы отпуска Песков заявился к Воловцову усталый, но веселый.

— Есть! — заявил он прямо с порога, даже забыв поздороваться.

— Что именно? — поинтересовался Иван Федорович, зная, что поиск барышни, что приходила к Ефимке, успехом не увенчался.

— Есть связь между Калмыковым и нашим дворником! — просиял Виталий Викторович.

— Да? — произнес Воловцов, и рязанскому судебному следователю показалось, что в голосе Ивана Федоровича явно отсутствует удивление. — И какая же?

— Они родственники, — ответил Песков.

— Я так и думал. Верно, по матери дворника?

— Именно так. — Виталий Викторович был несколько разочарован: вот, собирался удивить московского судебного следователя, да не получилось. — Мать Ефимки — Евдокия Дементьевна, в девичестве Васянина — имела отца, Дементия Васянина, женатого на Калерии Ивановне Калмыковой, сестре Ерофея Калмыкова, отца нашего отставного солдата Ивана Калмыкова. Получается, что Иван Ерофеич Калмыков какой-то там дядька дворнику Ефимке. Двоюродный или троюродный, я все время путаюсь в таких родственных связях…

— Понятно… — Иван Федорович представил, какая кропотливая работа была проведена Песковым, сколько было опрошено людей, положено на это времени и нервов, и уважительно посмотрел на него: — Поздравляю, Виталий Викторович. Вами проделана огромная работа, принесшая свои плоды, как оно всегда и бывает, если дело исполняется качественно и скрупулезно.

— Благодарю вас, — ответил титулярный советник, польщенный похвалой Воловцова, впрочем, вполне заслуженной.

— Доказательства, что они знакомы и поддерживают связь, имеются? — поинтересовался на всякий случай Иван Федорович, полагая наверняка, что, конечно, Виталий Викторович прояснил и этот вопрос. И не ошибся…

— Да, — ответил Песков. — Я опросил соседей Калмыкова, и те показали, что к нему захаживал иногда парень лет восемнадцати-девятнадцати, целиком попадающий под описание дворника Ефимки. Если он станет отпираться и отрицать знакомство со своим двоюродным или троюродным дядькой, каковым для него является Иван Калмыков, то мы просто покажем дворника соседям Калмыкова, и те, несомненно, его опознают. Этим мы сможем прижать Ефимку.

— Что ж, все верно, — с довольным видом кивнул Воловцов. — Вот теперь все встало на свои места…

— Не все, — заметил Песков. — Не ясно, кто у этих двоих главный.

— А сколько этому Калмыкову лет? — спросил Иван Федорович.

— Тридцать девять, — ответил титулярный советник.

— А дворнику Ефимке девятнадцать, так?

— Так. Разница в их возрасте — двадцать лет. Немало… — Судебный следователь посмотрел на Воловцова: — Получается, тот, кто старше, тот и зачинщик?

— Чаще всего именно так и бывает. Конечно же, если… — Воловцов вдруг замолчал и задумался.

— Что — «если»? Вас что-то смущает в данном случае? — не понял причину раздумий Ивана Федоровича Песков.

— Да, смущает, — ответил Воловцов. — Нет, конечно, если Ефимка действительно повредился умом тогда, когда на его глазах столь страшно и нелепо погиб его отец, чего я совершенно не исключаю, то, конечно, заводчик всего этого дела Иван Калмыков. Возможно, Ефимка, которого Кокошина знала и нисколько не опасалась, каким-то образом узнал про процентные бумаги. Может, увидел, когда она их перебирала или складывала в шкатулку полученные за сдачу комнат деньги. Он пришел к дядьке и за разговором похвастал, что служит теперь в дворниках у богатой хозяйки, которая его любит и пустила жить в чулан, не требуя за это никакой платы. Разговор этот заинтересовал Калмыкова, и у него постепенно созрел план: ограбить Кокошину, подстроив все дело так, будто произошел несчастный случай и она облилась керосином из непотушенной лампы. Но ведь надо как-то проникнуть в ее покои? Чужим, как известно, она двери не открывает. В следующий приход Ефимки он попросил его помочь ему, говоря, к примеру, что тоже хочет устроиться к ней на работу, скажем, в качестве плотника, для чего ему нужно поговорить с хозяйкой.

«Пойдем к ней вместе, — сказал он простодушному Ефимке, — ты постучишь, она тебе откроет, и я поговорю с твоей хозяйкой».

Ефимка без всякой задней мысли соглашается… Ложится Марья Степановна поздно, поэтому нет ничего странного, по крайней мере, для недалекого Ефимки, что его дядька придет для разговора с Кокошиной поздним вечером, почти ночью. Они поднимаются на второй этаж, Ефимка стучится в квартиру Кокошиной, и через время та спрашивает из-за двери:

«Кто там»?

«Это я, Ефимка», — отвечает дворник.

Марья Степановна, ничтоже сумняшеся, открывает Ефимке, которого в душе жалеет, и тут в дело вступает этот самый Калмыков. Он отталкивает старушку в глубь прихожей, закрывает входную дверь и, заткнув рот, затаскивает ее в покои. Там он душит старушку, правда, не до смерти, но, поскольку она теряет сознание, внимания на нее он больше не обращает, а проходит за ширму. Достает сундук, открывает и видит в нем шкатулку. В шкатулке — деньги, серебряные часы и процентные бумаги. Все это он рассовывает по карманам. Или нет, поскольку ларец не был обнаружен, он берет его с собой вместе со всем содержимым. Ефимка, возможно, пытается как-то помешать ему, но Калмыков уже кладет старушку Кокошину возле стола, опрокидывает настольную лампу, обливает ее керосином из припасенной им загодя бутылки и поджигает. Затем говорит Ефимке слова, от которых тот приходит в ужас:

«Теперь мы с тобой подельники, племянничек. Выдашь меня, пойдешь на каторгу тоже…»

Воля Ефимки парализована. Ему очень не хочется на каторгу. И, главное, за что? Он ведь не хотел, чтобы все так произошло. Он не участник, а свидетель, причем свидетель невольный. Но кто этому поверит? Ни один присяжный заседатель, ознакомившись с обстоятельствами этого дела, не проголосует за Ефимку как за невиновного. Дворник теперь повязан по рукам и ногам Калмыковым, который сделал его прямым соучастником преступления. Сам же Калмыков тем временем заметает следы: задвигает сундук обратно под кровать, кладет бутылку с керосином рядом с лампой на край стола возле лежащей по полу старушки, уже объятой пламенем, выходит из покоев Кокошиной, прислонив крюк к дверному косяку и слегка прихлопнув дверью. Крюк падает в петлю. Все, дверь заперта изнутри. Покидая квартиру Кокошиной, он захлопывает входную дверь…

— А что дальше? — спросил Песков, воспользовавшись паузой.

— Дальше события могли развиваться двумя путями, — ответил Иван Федорович. — Когда Калмыков уходит, уже не замеченный отставным унтером, который лег спать, Ефимка, продрожав от страха до пяти утра, все же решается поднять шум. Поэтому-то он и бежит сначала к Наталье-поденщице из флигеля, поскольку просто боится подниматься на второй этаж один или с кем-то из постояльцев дома, вдруг кто-либо из них мог что-нибудь видеть или слышать. А возможно, это Калмыков велел ему дожидаться утра и обнаружить запах дыма не ранее пяти часов, дабы Кокошина сгорела до угольев, и не имелось бы никакой надежды, что она каким-то образом останется жива. И Ефимка вынужден послушаться своего дядьку, поскольку запуган им этим соучастием в преступлении до полного паралича воли. — Воловцов закончил и, посмотрев на Виталия Викторовича, добавил: — Это первая версия…

— А вторая? — спросил Песков.

— А вторая версия такова… Наш дворник просто представляется придурковатым и тупым. На самом же деле он очень умен и хитер. Вызнав однажды, что старуха Кокошина богата и держит свои сбережения в сундуке, он задумывает убить ее и ограбить. Но убить так, чтобы это показалось окружающим либо несчастным случаем, либо самоубийством, пусть и довольно странным. Постепенно в его голове вырисовывается план. Но ему нужен помощник, который бы исполнял его приказания, был, так сказать, на подхвате, а после содеянного преступления вынес бы все награбленное и до поры припрятал бы у себя. Ведь спрятать награбленное самому Ефимке негде: его каморку в любое время могут обыскать и найти и ценные бумаги, и деньги, и часы. И он идет к своему дальнему родственнику, дядьке Ивану Калмыкову. За водкой и угощением он сообщает Калмыкову свой план, уверяет его, что им все продумано, риску никакого, и рисует перед отставным солдатом, промышляющим случайными заработками, перспективы дальнейшей безбедной жизни. Калмыков, отуманенный водкой, соглашается. В обговоренный день он заявляется во двор дома Кокошиной, проходит через черный ход на кухню, где его с бутылкой керосина уже поджидает Ефимка. Ефимка стучится в квартиру Кокошиной, и та ему открывает. Она удивлена столь поздним визитом Ефимки, но не гонит его. Он входит в прихожую. За ним, как было условлено, входит Калмыков и закрывает входную дверь. Марья Степановна не знает этого человека и удивленно спрашивает:

«В чем дело? Кого ты привел?»

Но Ефимка не дает ей позвать на помощь: он душит ее, и старушка теряет сознание. А может, душит ее Калмыков, это уже не суть важно. Ефимка проходит в покои Кокошиной, заходит за ширму, подходит к постели и вытаскивает из-под нее сундук. В это время Калмыков затаскивает старушку из прихожей в комнату и укладывает возле стола. Затем он обливает ее керосином, кладет столовую лампу и опорожненную бутылку из-под керосина на бок стола, создавая впечатление несчастного случая. Ефимка же тем временем берет ларец или шкатулку и выходит из-за ширмы. Кто из них бросил горящую спичку — не имеет значения, поскольку сделали они это вдвоем и по обоюдному сговору. Когда старушка запылала, они проделывают известную операцию с накладным запорным крючком, создавая видимость запора двери изнутри. Потом выходят из квартиры, захлопнув ее. Шкатулку Ефимка передает Калмыкову и велит ему идти домой. А сам, дождавшись пяти утра — обычного времени, когда он встает и принимается за свои дворницкие работы, — поднимает шум. Более того, когда Наталья-поденщица посылает его в участок, он нарочно идет в другую сторону, к будке городового, дабы выиграть время. Ведь у городового мало прав, и он, возможно, не решится взломать дверь до прихода околоточного. На этом Ефимка выиграет как минимум минут двадцать, а то и полчаса. Но городовой Еременко ломает обе двери и даже выбивает оконное стекло, дабы развеять дым. В это время Ефимка, наверняка не очень спеша, добирается до околоточного участка и вызывает надзирателя Петухова… Вот моя вторая версия, — закончил Иван Федорович и посмотрел на Пескова: — Что скажешь?

— Скажу, что эта версия тоже имеет право на жизнь, — улыбнувшись, ответил Виталий Викторович.

— Есть еще один момент, говорящий в пользу второй версии, — подумав, произнес Воловцов. — Калмыков был довольно неосторожен: заложил серебряные часы, купил себе пальто с барашковым воротником и высокие сапоги и похвалялся процентными бумагами перед проститутками. Это неумно, поэтому не подтверждает версию о том, что он главный в убийстве Кокошиной и во всем этом деле…

— Но как мы узнаем, какая версия правильная? — посмотрел на коллежского советника титулярный советник.

— Во-от, — протянул Иван Федорович. — В этом-то и весь вопрос. Я полагаю, надо начать с дворника. Мы про него уже много знаем, и это для него может явиться неожиданностью, к которой он не готов.

— Согласен, — кивнул Песков.

— Да, и еще, — посмотрел на него Воловцов. — Позволь, допрос Ефимки поведу я?

— Хорошо, — согласился Виталий Викторович, — веди. А присутствовать-то на допросе мне будет позволительно? — пошутил он.

— Будет, — вполне серьезно ответил другу московский следователь по наиважнейшим делам.

Глава 13

Как отставной солдат Иван Калмыков и дворник Ефимка друг друга на допросах топили, или Где же кроется истина?

Ефимка очень удивился, когда к нему в каморку пришли с обыском. Даже обиделся. Когда Песков заговорил с ним, буркнул что-то невразумительное в ответ и надулся. Как ребенок, ей-богу. Виталий Викторович посмотрел на Воловцова (Иван Федорович тоже был здесь и искоса наблюдал за дворником) и пожал плечами: ну, дескать, если Ефимка валяет дурака, то так ведет свою роль дворника, ущербного умом, что сам Иван Москвин из МХАТа ему бы позавидовал.

Когда двое полицейских из околотка на Ямской площади простукивали стены и пол, Ефимка непонимающе хлопал глазами: вот же, мол, взрослые люди, при государственном деле, а по стенам стучат и каблуками топают, будто дети малые.

Конечно, в комнатке Ефимки ничего обнаружено не было.

— Простите, а вам не любопытно узнать, что мы у вас искали? — спросил дворника Иван Федорович, когда обыск закончился.

— Небось и сами не знаете, чево, — ответил Ефимка, насупившись.

— Мы искали то, что могло связать вас с недавним преступлением в вашем доме, — произнес Воловцов, наблюдая за Ефимкой. Но тот никак не среагировал на сказанное и продолжал смотреть на происходящее непонимающим взором.

«Либо он перед нами искусно комедию ломает, либо мы — олухи Царя Небесного», — подумалось Воловцову. Ему вдруг показалось, что они с Песковым ищут черную кошку в темной комнате. Причем кошки в этой комнате давно нет, а скорее всего, никогда и не было…

— Ну, а теперь, Ефим Афанасьевич, давайте с вами побеседуем, — произнес он вслух, полный сомнений касательно дворника. Еще вчера Иван Федорович был почти уверен, что Ефимка не так прост, как хочет казаться, и что, возможно, он-то и есть главный заводчик убийства и ограбления Кокошиной, а Калмыков — просто подручный. Теперь же от вчерашней уверенности не оставалось и десятой доли. Состояние Воловцова было сродни состоянию лодочника, потерявшего весла, которого несло быстрым течением посередь реки, а впереди уже маячили острые пороги. И дабы не разбиться о них вдребезги, без всякой надежды уцелеть, надлежало как можно скорее прибиться к какому-либо берегу. Правому или левому — уже без разницы…

— Присаживайтесь, Ефим Афанасьевич, — дружелюбно сказал Воловцов, указывая на кушетку рядом с собой, и выдавил из себя улыбку. Получилась она у него настолько фальшивой, что Песков, сидевший на единственном имеющемся в каморке Ефимки стуле, помрачнел.

Ефимка опустился на кушетку и посмотрел на Ивана Федоровича. Во взгляде дворника мелькнула настороженность. Или это показалось?

— Ефим Афанасьевич, — решил начать издалека Воловцов. — Нас с Виталием Викторовичем мучает вопрос: как у вас, столь молодого человека, не имеющего жизненного опыта, получается так здорово… ладить с женщинами?

Дворник сморгнул, а потом его лицо стало расплываться в улыбке.

— Они меня лю-убят, — протянул он, глядя прямо в глаза Воловцова. — И я их люблю.

Ну, истинный дурачок! Ладно еще, слюну не пустил.

— Женщины любят мужчин за что-то, — глубокомысленно изрек Иван Федорович. — Ну, с Еленой Шилохвостовой понятно, она многих мужчин любит. Просто за то, что они — мужчины. Природа у нее такая. А вот та барышня, что иногда к вам приходит, она за что вас любит?

Ефимка надолго задумался, а потом изрек:

— Не знаю.

— Кстати, как ее зовут?

— А вам это зачем? — потупил взор дворник.

— Просто любопытно, — ответил Иван Федорович.

— Она не велела никому говорить ее имя. — В глазах дворника мелькнули злорадные искорки. — И я ей это обещал…

«Не может быть, — молнией мелькнуло в мозгу Воловцова, — похоже, он догадался и обрадовался тому, что мы ее не нашли».

Эта мысль взбодрила Ивана Федоровича. «Нет, все же дворник явно ломает перед нами комедию, — подумал он. — Надо как-то иначе повернуть допрос и заставить его раскрыться…»

— А какие деньги она у вас просила? — вдруг жестко и, что называется, в лоб спросил Воловцов. — Не те ли это деньги, что вы с вашим дядькой Иваном Калмыковым украли у Кокошиной, убив ее крайне жестоким и циничным способом?

Ефимка бросил на Ивана Федоровича острый взгляд, мгновенно потушив вспыхнувшую в нем злобу, и вдруг… заплакал. По-детски, надрывно и со всхлипами.

Это было настоящей неожиданностью для следователей. Они переглянулись и стали дожидаться, когда дворник снова заговорит.

— Я давно хотел… Я боялся… — начал сквозь слезы Ефимка. — Он меня заставил…

— Иван Калмыков заставил? — застигнутый врасплох признанием дворника, спросил Иван Федорович.

— Да, он, — всхлипнул Ефимка и поднял глаза на Воловцова. — Это я… Я во всем виноват… Это я рассказал ему про сундук и шкатулку с деньгами…

— Ну, успокойтесь, Ефим Афанасьевич, — стал мягко увещевать Ефимку Иван Федорович. — Успокойтесь и расскажите все по порядку…

Дворник кивнул. С минуту все сидели молча. Ефимка дважды глубоко вздохнул, пытаясь унять накативший плач, и, наконец, снова заговорил:

— Однажды хозяйка пригласила меня к себе. Стала расспрашивать меня об отце, как он умер, как это случилось. Я ей все рассказал. Она погладила меня по голове и сказала «Бедный, бедный». Потом выдвинула из-под кровати сундук и достала из него шкатулку. В шкатулке были деньги и какие-то бумаги. Она дала мне десять рублей и сказала, чтобы я потратил их на себя, купил чего-нибудь вкусного…

— И ты их потратил? — спросил Воловцов.

— Нет, — ответил Ефимка. — Мне давно никто ничего не дарил. Они вот… — С этими словами он достал из кармана коробочку из-под часов и открыл ее. Внутри, на бархатной подкладке лежала сложенная в несколько раз десятирублевая купюра…

Воловцов и Песков невольно переглянулись. Конечно, номер с коробочкой, в которой нищий дворник хранит подаренную десятку, — это что-то! Номер на вышибание слезы. Черт возьми, разве в человеческих возможностях так искусно играть? А может, это не игра вовсе? Может, Ефимка таков и есть: добрый, доверчивый, заблудший и потерявший после смерти отца жизненные ориентиры? Эта мысль коварной змеею вползла в голову Ивана Федоровича, отвлекая и мешая вести допрос.

— Хорошо, Ефим Афанасьевич, продолжайте дальше… — глухо проговорил он.

— Подметя двор и убрав мусор, я пошел к своему дядьке, чтобы рассказать ему, как мне повезло с хозяйкой. Он был дома, на огороде, и я подождал, пока он освободится. Затем мы поели картошки с луком и хлебом, и я рассказал ему о подарке.

«Значит, она хранит деньги в шкатулке, а шкатулка лежит в сундуке под ее кроватью?» — спросил он.

«Ага», — ответил я.

Потом мы с ним разговаривали о погоде, об урожае, о моей жизни. Дядька еще жаловался, что не может никак найти постоянную службу, вынужден пробиваться редкими заработками, и спросил, не найдется ли у моей хозяйки работы и для него. Тогда, сказал он, мы-де будем вместе, и у него будет возможность приглядывать за мной. Я сказал, что попрошу хозяйку, чтобы она взяла его на работу. Дядька очень обрадовался и угостил меня чаем с настоящей шоколадной конфектой. Раньше, давно, когда я был совсем маленький, я ел конфекты, и они мне нравились. А у вас есть конфекты? — простодушно посмотрел Ефимка на Воловцова.

— Нет, — сдержанно ответил Иван Федорович и для пущей убедительности развел руками.

— Жалко, потому что конфекты я очень люблю…

— Мы тебе купим конфет, — пообещал Ефимке Воловцов. — Вот поговорим с тобой и купим тебе конфет, идет? Хоть целый фунт! Только ты все по правде нам расскажи.

— Ла-адно, — протянул Ефимка и улыбнулся. — А не обманете?

— Нет, не обманем. — Иван Федорович пытался разглядеть и найти в словах и поведении дворника фальшь. Самую незначительную. Или хотя бы какой-нибудь намек на нее. И — не находил, хоть тресни! — Рассказывайте дальше, Ефим Афанасьевич.

— Так вот, — продолжил повеселевший Ефимка. — Вернувшись от дядьки, я пошел к хозяйке, чтобы спросить, нет ли у нее какой работы для него. Она ответила, что нет, какая, дескать, работа. Я опечалился и пошел к себе. И долго плакал, потому что было жалко дядьку. На следующий день я снова пошел к нему и рассказал, что работы для него у моей хозяйки никакой нет. Он сделался хмурым, а потом спросил:

«Может, мне самому поговорить с ней?»

«Она к себе незнакомых людей не пускает», — ответил я.

«Ну, ты же будешь рядом», — сказал он.

Я согласился. Пришел он не сразу, а через несколько дней. И поздно вечером. От него пахло керосином, и я спросил, чего это от него так пахнет керосином? А он ответил, что был в керосиновой лавке, покупал керосин и, верно, немного облился. Тогда я сказал, что уже поздно, пусть приходит завтра.

«Но она же еще не спит, — не согласился он. — Я видел в ее окнах свет».

Я знал, что хозяйка ложится поздно. И мы пошли наверх, на второй этаж. Я постучался в дверь. Хозяйка подошла к двери и спросила, кто это.

«Это Ефимка», — ответил я.

Она открыла дверь, и тут дядька оттолкнул меня и вошел в прихожую.

«Вам чего надо?» — возмутилась хозяйка.

«А вот чего», — ответил дядька и стал душить ее.

Я этого не ожидал и прямо застыл на месте. Не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. И в голове пусто стало, будто обухом по ней шибанули… А дядька, — Ефимка с каким-то отчаянием взглянул на Воловцова, словно ища у него защиты, — зажал ей рот и нос ладонями и душит, душит… А когда я в себя пришел, она уже оседать стала…

Дворник замолчал, верно, вспоминая ужасные картины преступления. Тело его дрожало, на лбу и верхней губе появились бисерины пота.

— Вы успокойтесь, — мягко произнес Иван Федорович. — Чего уж теперь-то… Теперь делу не поможешь…

— Да, не поможешь, — повторил за Воловцовым Ефимка. — Значит, когда я в чувство пришел, дядька мне и говорит: ну, все-де, теперь ты соучастник. Теперь, если кому расскажешь, что здесь было, или в полицию заявишь, вместе со мною на каторгу пойдешь… Меня снова словно обухом по голове. Испугался я. Боюсь идти на каторгу, сгину я там… — дворник снова посмотрел на Воловцова, ища сочувствия. Но Иван Федорович выглядел непроницаемым и сказал единственное:

— Дальше…

— А дальше он потащил хозяйку в ее покои и положил около стола, а мне велел поправить коврик. И я поправил, — медленно продолжил рассказывать Ефимка. — Потом он достал из нутряного кармана кожуха бутылку и стал поливать из нее на хозяйку. Сильно запахло керосином. Он опрокинул керосиновую лампу, что стояла на столе, положил рядом бутылку и сказал мне:

«Это всего лишь несчастный случай, ты понял?»

«Понял», — ответил я.

Дядька пошел за ширму и выдвинул из-под постели сундук. Открыл его, достал шкатулку и вернулся радостный. В руках он держал какие-то листы. Были еще часы. А денег было не так много.

«А зачем тебе эти бумаги?» — спросил я.

«Ты дурак, — сказал он. — Это процентные бумаги. На них купоны, а это и есть деньги…»

У хозяйки, когда дядька тащил ее из передней, задралась юбка. Я наклонился поправить ее и увидел, что она дышит. Я обрадовался и сказал об этом дядьке. Но он радоваться не стал. А потом она открыла глаза, и тогда дядька взял керосиновую лампу и стал выливать из нее керосин прямо на лицо хозяйке. Сделать она ничего не могла, даже говорить не могла, только прикрыла глаза рукою. Тут дядька сделал ужасное. Он зажег спичку и бросил ее на хозяйку. Она сразу загорелась. Я хотел закричать, но не смог. Так и стоял над хозяйкой, покуда дядька не положил все в шкатулку, взял ее под мышку, а меня потащил вон из комнаты.

«Запомни, теперь мы соучастники убийства и ограбления, — повторил он. — Скажешь кому, и тебе крышка…»

Потом он закрыл дверь в покои хозяйки. У него получилось как-то, что крючок сам упал в петлю и запер дверь изнутри.

«Видишь, — сказал дядька, — дверь комнаты заперта изнутри. Теперь все подумают, что с твоей хозяйкой произошел несчастный случай или что она сама наложила на себя руки…»

Он захлопнул входную дверь, и мы тихонько спустились в коридор. Тут дядька попрощался со мной и предупредил, чтобы раньше чем через две недели я за своей долей не приходил. Я сказал, что мне ничего не надо, но он лишь посмеялся. И ушел… — Ефимка поднял глаза на Ивана Федоровича. — Это все. Я честно хотел сознаться… Но я не хочу на каторгу…

Какое-то время оба следователя молчали.

— Вы меня щас заарестуете? — спросил Ефимка дрожащим голосом.

— Мы вынуждены это сделать, — не сразу ответил Песков.

— А потом что, меня на каторгу поведут? — На дворнике уже не было лица.

— Сначала будет суд, — объяснил Песков. — Возможно, из соучастника преступления вы будете переквалифицированы в свидетели. Или присяжные заседатели признают вас невиновным, и тогда каторга вам не грозит, — добавил он. — В любом случае вы должны честно отвечать на все вопросы и быть предельно искренним…

— Ну, прямо как сейчас перед нами, — не удержался вставить словечко Иван Федорович, причем не без иронии. Ефимка искоса взглянул на него, и Воловцов, все время наблюдавший за дворником, успел поймать его взгляд. К своему изумлению, он прочел в этом взгляде неприкрытую лютую ненависть. «Ну, вот ты и раскрылся», — не то обрадовался, не то опечалился Иван Федорович. Не хотелось думать, что этот парень к своим девятнадцати годам уже законченный негодяй…

Полицейские, что обыскивали дворницкую комнатку, увезли Ефимку в околоточный участок, где имелись арестантские камеры и где вот уже несколько дней сидел Иван Калмыков. А два следователя вышли из полутемного закута на воздух и решили обменяться мнениями. Песков, не видевший последнего взгляда Ефимки, был склонен к тому, чтобы считать его жертвой обстоятельств, недалекого ума и пагубного влияния дяди, обманным путем вовлекшего дворника в соучастие в ужасном преступлении.

Иван Федорович, напротив, видел в Ефимке заводчика всего этого гнусного преступления, вовлекшего в него своего двоюродного или троюродного дядю (Иван Федорович так и не смог точно в этом разобраться).

Они даже малость поспорили, кто главный в деле убиения Кокошиной и похищении денег, часов и процентных бумаг.

— Ну, ты же видел и слышал, Виталий Викторович, что дворник ни разу не назвал Кокошину ни по имени-отчеству, ни по фамилии, — заметил титулярному советнику Воловцов. — Все «хозяйка» да «хозяйка». Именно убийцам сложно бывает называть свои жертвы по имени. А так — вроде просто безликий человек, не вызывающий никакого сожаления и участия…

— Да это нормальное обращение подчиненного к глубоко почитаемому начальнику, — вполне резонно парировал Песков.

— А его поведение в церкви при отпевании Кокошиной? — привел новый аргумент Иван Федорович. — Он ведь даже не подошел проститься со своей, так сказать, глубоко почитаемой «хозяйкой»!

— Ну, это, Иван Федорович, далеко еще не доказательство, что Ефимка — ее убийца, — возразил Песков и на вторую реплику Воловцова.

Одним словом, теперь многое зависело от того, как поведет себя на допросе отставной солдат Иван Ерофеич Калмыков…

— Что? Что-о-о?! — мгновенно взбесился Калмыков. — Он сказал, что я заводчик всего дела?

— Именно так и сказал, — кивнул Песков.

— Не может быть! — Отставной солдат был напрочь выбит из колеи и совершенно растерян.

— Может, — быстро вставил словечко Иван Федорович, снова напросившийся присутствовать на допросе.

— Я вам не верю. — Иван Калмыков затравленно глянул сначала на Пескова, а затем перевел взгляд на Воловцова. — Это все ваши следовательские приемы, мать вашу растак!

— Вовсе нет, — ответил Песков, ничуть не смутившись последней фразой арестованного.

— А чем докажете?

— Я могу показать вам письменные показания Ефима Афанасьевича, — спокойно сказал Виталий Викторович. — Читать-то умеете?

— Не хуже вашего, — огрызнулся Калмыков.

Принесли протокол допроса, подписанный Ефимкой, показали отставному солдату, не давая ему в руки. Тот подслеповато прищурился и начал читать, шевеля губами и, похоже, по слогам. С грамотностью он был явно не в ладах. Как же он тогда мог разобраться в процентных бумагах, коли едва различал написанное крупным почерком судебного следователя Пескова?

— Убедились? — спросил отставного солдата Песков, убирая протокол допроса Ефимки, когда Калмыков прочитал более половины. — Так кто из нас тут врет: вы или мы?

— Он, — указал пальцем на карман, в который следователь спрятал протокол, Калмыков.

— Он — это кто? — задал уточняющий вопрос Иван Федорович.

— Ефимка… — снова затравленно посмотрел на Воловцова отставной солдат. — Он врет! Он все придумал, я даже и представить себе не мог, что все так обернется…

— Тогда вы расскажите нам, как было, — спокойно и наставительно произнес Песков. — Честно и без утайки. Теперь, сами понимаете, отпираться — только срок себе этим накручивать…

— Я расскажу, все расскажу… — Калмыкова даже бросило в дрожь от нетерпения. — Все, как было…

— Слушаем вас. Только по порядку и с самого начала…

— Он, Ефимка то есть, как-то пришел ко мне в гости, — начал Калмыков, поглядывая то на Пескова, то на Воловцова. — Было это две недели назад. Он принес водки и закуски, и я удивился, с чего это вдруг, ведь в те разы, когда он приходил ко мне — а приходил он редко, в год раза два-три, не больше, — он ничего с собой не приносил. А он мне заявляет:

«Разговор есть».

Мне бы, дураку, сразу насторожиться: этот парень никогда просто так ничего не делал, а тут, ни с того ни с сего, глядь — и на угощение расщедрился. Но мы всегда только задним умом крепки. Ну, выпили мы, закусили. Честь по чести. Тут он и говорит: «Мне, дескать, помощь твоя требуется в одном деле».

«В каком?» — спрашиваю я.

«Я старуху, хозяйку свою, надумал ограбить. На днях деньги у нее видел. Большие…»

Я говорю, какие, мол, у старух могут быть большие деньги, так, на похороны свои небось припрятала, и не больше. А он мне в ответ:

«Э-э, нет, не скажи. Эта старуха очень богата. Я в ее сундуке, в шкатулке большие тыщи видел. Потому-то она все двери свои всегда на запорах держит и никого к себе не пускает. А посторонним, незнакомым людям и вовсе не открывает…»

Ну, я отговаривать его стал. Мол, не дело ты, племянничек, задумал. Повяжут нас обоих, тогда каторги не миновать. А он усмехнулся и говорит мне, что, дескать, все продумал и обставит дело так, что комар носу не подточит.

«А тебе, — говорит, — и делать ничего не надо будет, только уворованное унести да припрятать до поры».

— Значит, Ефимка предложил вам быть подельником в задуманном им ограблении своей хозяйки? — задал уточняющий вопрос Песков, но Калмыков даже замахал на него руками:

— Да каким подельником? Разве ж я знал, что он по-настоящему замышляет? Коли б знал, ни за что не пошел бы с ним, Христом Богом вам клянусь. Ведь он предложил мне только добро старухино домой унесть и там припрятать, не более…

— Хорошо, мы это учтем, — сказал Виталий Викторович.

— Да уж, пожалуйста, учтите, — немного успокоился Калмыков. — Так вот. Конечно, дело это мне было не по душе. Но что делать, коли сродственник помочь просит. К тому же выпивши я тогда был, вот и согласился. — Иван Ерофеич печально повесил голову: — Э-эх, кабы загодя зна-ать…

— Не отвлекайтесь, — сделал ему замечание Песков.

— Ага. Согласился я, стало быть. Тем более он говорил, что сам все сделает, а мне только добро забрать да уйти.

«А когда ты сделать все это думаешь?» — спросил я.

«А завтра, ближе к ночи. Приходи, — говорит, — завтра поближе к полуночи, когда постояльцы угомонятся. Калиточку я тебе загодя отопру. А старуха все равно ложится поздно…»

Я хмельной уже был, только головой согласно махнул. Ушел он, а я спать лег. А когда проснулся — вспомнил, что надо делать, и забоялся: а вдруг повяжут. Конечно, спрятать ворованное — не самому своровать, но все равно — арестантские роты, верно? — Калмыков посмотрел на Пескова.

— Верно, — охотно подтвердил Виталий Викторович. — Продолжайте.

— Ну что, дождался я кое-как позднего вечера, пошел. Калитка, как и говорил Ефимка, была не заперта. Я открыл ее и вошел во двор. А калитка так скрипнула протяжно, будто застонала, меня аж мороз по коже пробрал. Щас, думаю, вернусь, и наплевать мне на обещание, племяшу даденное. Едва сдержался, чтобы не уйти… — Калмыков вздохнул и с сожалением покачал головой: — Эх, кабы зна-ать… Ну, прошел я двором к черному ходу, он тоже был открыт. Поднялся на второй этаж, в кухню, а там Ефимка сидит, меня дожидается.

«Пришел?» — спрашивает.

«Пришел».

«Ну, пошли тогда…»

Подошли мы к старухиной двери. Он постоял немного, а потом стучаться стал. Старуха из-за двери спросила:

«Кто?»

«Это я», — ответил Ефимка.

Она открыла. Ефимка ворвался в раскрытую дверь и стал ее душить. Я опешил. А он стоял и душил ее, зажав ладонью рот и нос. Скоро старушка обмякла, и он стал опускать ее на пол.

«Ты чего сделал? — спросил я. — Ты же убил ее!»

«Молчи, так надо, — ответил он. — Делай все так, как я буду тебе говорить, и никто ни о чем не догадается».

«Не буду, — отказался я. — Мы так не договаривались».

«Тогда пойдешь вместе со мной на каторгу, потому что ты — мой подельник, — заявил он. — Ты теперь соучастник убийства — понимаешь?»

Я очень испугался. — Калмыков посмотрел сначала на Воловцова, затем на Пескова, ища сочувствия. Именно так смотрел вчера на допросе Ефимка, когда говорил примерно то же самое. Но ни в глазах Ивана Федоровича, ни во взгляде Виталия Викторовича отставной солдат сочувствия не отыскал… — И стал делать все, что он мне говорил. Перетащил старушку из прихожей в комнату и положил, как он велел, около стола. А он в это время ушел за ширму. Наверное, искал эту шкатулку с деньгами. Скоро он подошел ко мне, держа в руках шкатулку. Я посмотрел в нее: денег там было не так уж и много, еще лежали серебряные часы и какие-то бумаги. Но племянник был очень радостным. Я спросил, чего он так радуется каким-то бумажкам. А он мне:

«Дурак! Это процентные бумаги на много тыщ. Самые что ни на есть настоящие деньги».

А потом Ефимка взял себе червонец и коробочку из-под часов, а шкатулку со всем содержимым отдал мне в руки, сказав, чтобы я ее надежно спрятал и не трогал ничего.

«А теперь будем заметать следы», — весело добавил он.

Меня его слова испугали, а Ефимка достал из нутряного кармана бутылку с керосином и стал лить его на старушку. Она вдруг открыла глаза. Я обрадовался, что она жива, и сказал ему об этом.

«Ага, — ответил он. — Щас мы это исправим», — и направил струю прямо ей на лицо, усмехаясь и чуть не хохоча.

Я застыл от ужаса и все смотрел на несчастную женщину. Она не могла кричать и даже шевелиться, только прикрыла рукою глаза. А он опрокинул на столе керосиновую лампу, положил рядом с нею пустую бутылку из-под керосина, зажег спичку и бросил ее, горящую, прямо на старушку…

Калмыков замолчал, шумно сглотнув. Было видно, что ему трудно говорить. Какое-то время он молчал, и следователи не торопили его, вместе с ним снова переживая события той ночи. Было и правда страшно…

— Потом он вытолкал меня из ее покоев, — чуть помолчав, продолжил Калмыков. — Когда уходил сам, то хитро закрыл дверь: прислонил запорный крюк к косяку, медленно начал закрывать, а когда осталась щель примерно в ладонь толщиной, резко прикрыл дверь. И крюк упал прямо в петлю. Получилось, будто дверь заперта изнутри.

«Теперь никто и не подумает, что у хозяйки был кто-то ночью, — сказал он мне. — А то, что она сгорела, — так это просто несчастный случай: опрокинула на себя незатушенную столовую лампу, когда наливала в нее керосин. Вот и загорелась…»

Ефимка был очень доволен собой и весело смеялся…

Потом, видит Бог, я несколько раз хотел сообщить о случившемся в полицию, но всякий раз меня останавливал страх: ведь я получаюсь соучастником убийства и ограбления. А я не соучастник. Клянусь всеми святыми, я не знал, что все… так будет…

— Мы вам верим, — неожиданно для Калмыкова, да и для Пескова тоже, произнес вдруг Иван Федорович.

— Правда? — с надеждой посмотрел на Воловцова Калмыков.

— Да, — ответил отставному солдату московский судебный следователь по наиважнейшим делам.

Рязанский судебный следователь промолчал…

Глава 14

«На пушку», или Нежданное счастье Натальи-поденщицы

— Ну, и как нам дальше? — Песков, кажется, был крепко растерян. — Как нам узнать, кто из них заводила, а кто — просто дурак и жертва обстоятельств? У них друг на друга почти одинаковые показания!

— А ты как думаешь? — спросил Виталия Викторовича Воловцов.

— Да не знаю я! — честно признался титулярный советник. — А ты склоняешься к тому, что организовал все это дворник Ефимка?

— Именно так, — ответил Иван Федорович.

— Но как это доказать?

— Пока никак. Правда, есть у меня одна хитрая задумка…

Дальнейшие действия Воловцова поначалу поставили рязанского судебного следователя в тупик. Поначеркав какие-то знаки на листе бумаги и произведя какие-то расчеты, Иван Федорович неожиданно изрек:

— У меня есть план, Виталий Викторович. Для его осуществления вам необходимо добыть двести рублей. А лучше — двести пятьдесят.

— Зачем? — недоуменно посмотрел на Воловцова Песков. — И что за план вы придумали?

— Хороший план, можете не беспокоиться. А деньги мне нужны для того, чтобы все выглядело натурально.

— Что — «все»?

— А все, — улыбаясь, ответил Воловцов.

— Надеюсь, вы все же посвятите меня в ваш план? — покосился на него рязанский следователь.

— Конечно. Как только вы добудете деньги. Ну, посудите сами, не тратить же нам для казенной надобности свои личные деньги. Да у меня, к примеру, таких денег и нет. Но эта сумма, уверяю вас, поможет изобличить преступника и завершить, наконец, это непростое дело.

— А как я обосную эту трату денег? — задал резонный вопрос Виталий Викторович.

— Скажите, что такая сумма нужна для раскрытия преступления. И возьмите деньги под расписку.

— Но мне за них придется отчитываться, — заметил не очень довольный такой перспективой титулярный советник.

— Не беспокойтесь, отчитаетесь, — заверил его Иван Федорович. — Как добудете деньги, приезжайте к Феодоре Силантьевне. Я вас буду с нетерпением ожидать…

Деньги Виталию Викторовичу дали не сразу и с большой неохотой. В России много проще заплатить деньги за что-либо неправедное, нежели получить их даже и по закону. Замучив титулярного советника вопросами «зачем», «какие предполагаются траты и на что» и «почему вам нужна именно такая сумма», ему все-таки, с разрешения окружного прокурора, выдали под расписку требуемую сумму в размере двухсот пятидесяти рублей. Измученный хождениями по разным кабинетам — а чиновничья бюрократия изматывает человека до полного бессилия, — судебный следователь Песков заявился в дом к Феодоре Силантьевне лишь в два часа пополудни. Он попросил чаю, расположился на самом мягком стуле, который имелся у тетушки Воловцова, и вытянул ноги. А когда чай принесли, приступил к его кушанью. Делал он это медленно, черпая чай из чашки крохотной ложечкой и отправляя ее в рот…

— Я вижу, денежку вы достали, — удовлетворенно произнес Иван Федорович.

— Да, — торжествуя, ответил Песков, отправив очередную ложечку чая в рот. — А теперь рассказывайте, что у вас там за план, — добавил он, приняв шутливое обращение на «вы».

— Мы возьмем его «на пушку», — заявил Воловцов.

— Кого его? Ефимку?

— Да, его, — кивнул Иван Федорович.

— Каким же образом? — заинтересованно спросил Виталий Викторович, отставив чашечку с чаем в сторону.

— А таким…

Воловцов подошел к Пескову и стал быстро что-то говорить. Феодора Силантьевна, копавшаяся на кухне, пыталась прислушаться к словам племянника, да куда там: только и слышно, что одно бу-бу-бу да бу-бу-бу… Хитрый он, Ванька-то Воловцов. Хитрый и умный… Весь в отца!

На предложение Ивана Федоровича Воловцова совершить променаж по модным дамским магазинам города Апполинария Карловна ответила полным согласием, явно смутившись.

— Я уж и не помню, когда последний раз ходила по модным магазинам, — сказала она, с благодарностью посмотрев на Воловцова и вполне благосклонно — на Пескова.

— Вот и славно. Вспомните, значит, — улыбнулся Иван Федорович. — Кстати, какие самые модные магазины в городе на сегодняшний день?

— «Магазин модного дамского платья» Степана Рудакова на Соборной улице и магазин «Французские моды» Хаима Губермана на улице Астраханской, — не задумываясь, ответила Апполинария Карловна. — Да, есть еще магазин «Модные дамские шляпки» Антона Чикина, тоже на Астраханской улице, и лавка «Дамская галантерея» Генриха Гогенштольца на Николо-Дворянской улице…

— Благодарю вас. — Воловцов был сама галантность. — Посещение всех этих магазинов — наша наипервейшая цель.

— А что именно вас интересует? — с любопытством посмотрела на него мадам Перелескова. — С чего это вдруг в вас проснулся такой интерес к дамским нарядам?

— Вам, я думаю, сказать можно, — ответил Воловцов и посмотрел на Пескова: — Верно ведь, Виталий Викторович?

Песков согласно и даже охотно кивнул, чем еще более расположил к себе Апполинарию Карловну.

— Вы ведь хорошо помните, во что была одета та настоящая девица, что приходила к Ефимке просить денег? — поинтересовался Иван Федорович.

— Да, я хорошо помню, что на ней было платье малинового цвета с корсетом. Еще — не длинная, до икр, черная шелковая тальма с розовым подкладом и кружавчиками вот здесь и здесь. — Апполинария Карловна указала на воротник и подол. — Потом, лаковые черные ботинки с черными же шнурками, шелковые коричневые перчатки и коричневая шелковая шляпка с мантоньерками…

— Так вот, то, во что она была одета, нам надлежит сегодня купить, — произнес Иван Федорович, глядя на Апполинарию Карловну. — Того же цвета, фасона и размера. То есть один в один…

— У нее еще был ридикюль, — неожиданно произнесла мадам Перелескова. — На шелковом шнуре…

— Про него вы тогда ничего не говорили… — покачал головой Иван Федорович.

— Ну, вы спрашивали только, во что она была одета, а ридикюль к предметам одежды не относится…

— Это верно, да. Это мое упущение, прошу прощения, — извинился Воловцов. — А какого материала и цвета был ридикюль?

— Из коричневого бархата, — ответила Перелескова. — Без вышивки и прочих деталей, просто благородный коричневый бархат.

— Я вас понял, — прикинул что-то в уме Иван Федорович. — А больше ничего не хотите добавить? Зонтик там, какие-нибудь украшения…

— Нет, больше ничего, — сказала Апполинария Карловна. — Только ридикюль. Он висел у нее на руке…

— Ну, тогда поехали?

Ах, милостивые государи. Вы сами знаете, что это значит — ходить с женщиной по магазинам и лавкам: мука несусветная. Нужно иметь большое терпение, чтобы, плетясь в хвосте дамы, следовать за ней по разным отделам магазина и смотреть то, что смотрит она. Даже если вы пошли в магазин за какой-то определенной вещью, кроме нее будет высмотрено все, что имеется в продаже, нужно это вашей женщине или не нужно. И далее вы будете нести за ней все эти коробки, коробочки и свертки, имея одну-единственную мысль в голове: скорее бы закончился этот променаж, дабы вернуться домой, улечься на свой любимый диван, вытянуть ноги и уставиться в потолок, наслаждаясь тишиной и спокойствием…

Воловцов и Песков впали в тоску уже после посещения «Магазина модного дамского платья» Степана Рудакова, что был расположен на Соборной улице. Полтора часа! Полтора часа провели они в нем вместе с Апполинарией Карловной, которая, не уведи ее Иван Федорович из магазина почти силком, так бы и оставалась в нем до самого закрытия. Правда, платье малинового цвета с корсетом они все же приобрели, но ведь сделать это можно было всего-то за десять минут, ну, пусть за четверть часа, а не потратить на это целых полтора часа.

Такая же история повторилась и в магазине «Французские моды» Хаима Губермана. Здесь они с ходу приобрели лаковые черные ботинки на черной шнуровке, которые, по словам Апполинарии Карловны, были «точь-в-точь как те…». Но потом дело застопорилось. Она столь долго выбирала тальму, зачем-то затребовав для осмотра мантильи и манто, что Воловцов и Песков были вынуждены выйти на улицу подышать.

— Вот ведь, а? — беспомощно произнес Иван Федорович, уныло глянув на Виталия Викторовича. На что тот безрадостно протянул:

— Да-а-а…

В конце концов нужная тальма была куплена. Песков, как и в предыдущие разы, попросил у приказчика товарный чек, что нужно было ему для отчета. Оставалось прикупить лишь шляпку, перчатки и ридикюль. А на улице уже начинало темнеть…

В магазине «Модные дамские шляпки» Антона Чикина они пробыли относительно недолго: всего-то минут сорок — сорок пять. Апполинария Карловна быстро нашла нужную шляпку, а потом стала примерять на себя все остальные, которые имелись в продаже. Приказчик даже вспотел, исполняя приказания Перелесковой подать «вон ту шляпку, не, вон ту, а лучше вот эту…». Наконец, насмотревшись на себя в зеркало в самых разных шляпках, Апполинария Карловна осталась в шляпке, похожей на турецкий тюрбан, украшенной тремя высокими перьями какой-то экзотической птицы, цветами и бантами из шелка. На боку сверкала стразами серебряная пряжка…

— Как вам? — повернулась она к Воловцову, демонстрируя, скорее, не шляпку, а себя в ней. — Правда, замечательно?

— Прелестно, — ответил Иван Федорович хрипловато-тусклым голосом, глядя на женщину полузакрытыми от усталости глазами. — Просто чудо какое-то…

— Правда? — благодарно посмотрела на него Апполинария Карловна.

— Сущая правда, — голосом засыпающего портового грузчика, весь день разгружающего тяжеленные мешки и баулы, проговорил Воловцов.

— А может, мне лучше пойдет вон та шляпка? — указала Перелескова пальчиком на шляпку с круто загнутым в одном месте полем. — Или вон та, похожая на мексиканское сомбреро?

— Нет, эта! — уже в отчаянии бросил Иван Федорович и посмотрел на Пескова: — Позвольте, в знак благодарности за помощь, мы вам ее купим?

— О, господа, мне кажется, это уже лишнее… — не очень уверенно произнесла Апполинария Карловна.

— Не лишнее, не лишнее, — заверил Воловцов и быстро позвал приказчика, веля ему упаковать модифицированный турецкий тюрбан в шляпную коробку и перевязать ее подарочными лентами…

Последнее из нужного — перчатки и ридикюль — они купили в лавке «Дамская галантерея» Генриха Гогенштольца на Николо-Дворянской улице. И когда Воловцов с Песковым, вздохнув и повеселев, что дело, наконец, окончено и можно расходиться по домам, ринулись было к выходу из лавки, Ивана Федоровича остановил голос Перелесковой:

— Посмотрите, господа, какой великолепный ридикюль!

— Где? — подошел к ней Воловцов. Пескова рядом с ним не было: он предпочел все же покинуть лавку и подождать снаружи.

— Да вот же! — указала она на холщовый мешочек.

— А-а, — протянул Иван Федорович. — На солдатскую котомку похож. Только маленькую.

— Да что вы, это же последний писк моды! — едва не возмутилась «солдатской котомкой» Перелескова.

— Писк? — удивленно посмотрел на нее Иван Федорович.

— Да, — ответила Апполинария Карловна.

— И в какую цену этот писк? — перевел взгляд на приказчика Воловцов.

— Семнадцать рублей с полтиною, — последовал ответ.

— Сколько?!

— Семнадцать рублей с полтиною-с, — учтиво повторил приказчик.

Такие деньги у судебного следователя по наиважнейшим делам имелись, поэтому он кивнул со словами:

— Я покупаю!

— Может, не стоит, Иван Федорович? — нерешительно промолвила Апполинария Карловна.

— Стоит, — безапелляционно произнес Воловцов.

Когда они вышли из лавки, Песков, увидев их, просиял:

— Ну, что, все?

— Все, — устало произнес Иван Федорович. — Может, ко мне? Поговорим про завтрашний день…

— Нет, я домой, — попробовал улыбнуться Виталий Викторович, но у него не получилось. — Сегодня был слишком трудный день.

— Понимаю, — согласно кивнул Иван Федорович и покосился на светившуюся радостью Апполинарию Карловну. — Встречаемся завтра в десять в околоточном участке…

— Хорошо, — произнес Песков и, быстро распрощавшись с Перелесковой и Воловцовым, ретировался, растворившись в вечерней мгле.

А Иван Федорович, взяв извозчика, еще долго выслушивал щебетанье довольной проведенным променажем и подарками Апполинарии Карловны.

«Да, нет», — машинально отвечал он на вопросы Перелесковой, трясясь рядом с ней в коляске. Он чувствовал себя каторжанином, только что вернувшимся из забоя шахты и мечтающим как можно скорее улечься на свою шконку и забыться сном. И когда они подъехали к дому Кокошиной, Воловцов, подав руку Перелесковой, дабы помочь ей выйти из коляски, так же, как до этого Виталий Викторович, поспешил ретироваться.

— Ты чего такой измученный? — спросила Феодора Силантьевна, когда племянник с усталым видом ввалился в дом. — Как будто весь день на тебе пахали.

— Сегодня был слишком трудный день, — ответил Иван Федорович слово в слово, как перед этим ответил ему Песков. И, не раздеваясь, повалился на свою кровать…

В участок Воловцов приехал не один и в закрытой коляске. Околоточный Петухов, посвященный в план Ивана Федоровича, самолично открыл черный ход, и Воловцов с человеком в мужской накидке с капюшоном вошел в участок, никем не замеченный. Оставив своего таинственного попутчика в кабинете Петухова, Иван Федорович медленно прошел по длинному коридору участка к арестантским комнатам. Их было несколько. В самой ближней к выходу сидел Калмыков, а самую дальнюю занимал дворник Ефимка, так что переговариваться, даже азбукой перестукивания, они не имели никакой возможности. Да и не знали они таковой азбуки… Пройдя до конца коридора и, похоже, считая шаги, Воловцов вернулся в кабинет к Петухову и таинственному посетителю участка.

В половине одиннадцатого из дежурной комнаты протопал в самый конец коридора полицейский стражник. Он подошел к двери последней камеры, глянул сначала в дверной глазок на безучастно лежащего и неотрывно смотрящего в потолок Ефимку и лязгнул отпираемым запором:

— Давай, выходь на допрос к господину околоточному надзирателю! А то, ишь, разлегся, будто это ему не участок полицейский, а санаторий какой.

Ефимка вышел, сделал шаг по коридору, другой. И тут из кабинета околоточного надзирателя вывели барышню в черной шелковой тальме и повели к выходу. Лица ее Ефимке разглядеть не удалось, поскольку мешала спина стражника, поэтому он стал выглядывать из-за нее и даже толкнул в спину полицейского, чтобы разглядеть барышню получше. Стражник обернулся и гаркнул в самое лицо Ефимки:

— А ну, малец, не балуй! Не то… — И сунул ему под нос огромный кулачище с толстыми рыжими волосами на пальцах.

В это время Ефимка ясно увидел знакомый профиль: Лара! На ней была та самая шляпка, в которой она приходила к нему в последний раз, купленная в магазине «Модные дамские шляпки» Антона Чикина на Астраханской улице. Из-под тальмы выглядывало знакомое платье малинового цвета, на руках были коричневые шелковые перчатки, а в руке — о боже! — барышня держала ридикюль благородного коричневого бархата на шелковом шнуре, что Ефимка купил ей месяц назад на скопленные им деньги.

Лара! Несомненно, это была она! Но как им удалось найти ее! Ведь он наказал ей сидеть дома и никуда не выходить!

Верно, не послушалась его…

Сволочи… Сволочи!

Сдавленный рык вырвался наружу сам собой. Ефимка боднул стражника в грудь и, обойдя его, бросился вперед по коридору. И тут из кабинета околоточного надзирателя вышел Воловцов…

— Ты?! — вскричал Ефимка.

— Я, — спокойно, с легкой усмешкой ответил Иван Федорович.

— Ненавижу! — ринулся на него дворник, но тут его схватил за шкирку подоспевший полицейский стражник и приподнял. Какое-то время Ефимка висел над полом, извиваясь, ругаясь самыми непотребными словами и брызгая слюной в бессильной злобе.

— Извиняйте, господин околоточный надзиратель, — виновато произнес стражник, когда Петухов, проводив барышню до самого крыльца участка, вернулся к своему кабинету. — Не углядел малость…

— Смотри у меня, — строго сказал Петухов и добавил: — Давай его в мой кабинет.

Стражник поставил Ефимку на пол и втолкнул в кабинет околоточного надзирателя. Следом за дворником вошли Петухов и Иван Федорович. Сидевший в кабинете титулярный советник Песков поднялся с кресла и, как радушный хозяин, широко раскинул руки:

— Добро пожаловать, Ефим Афанасьевич!

Допрос был недолог…

— Ефим Афанасьевич, вы признаете себя виновным в убийстве вашей хозяйки Марьи Степановны Кокошиной и похищении у нее денег, серебряных часов и процентных бумаг на сумму восемнадцать тысяч рублей? — спросил Виталий Викторович.

Ефимка молчал.

— А вы знаете, что ваш родственник Иван Ерофеич Калмыков, обманным путем вовлеченный вами в совершение указанного выше преступления, дал против вас признательные показания? — продолжал делать свою работу судебный следователь Песков.

— Дурак он, этот мой родственничек, — наконец разлепил губы Ефимка. — Если бы он не стал деньгами сорить да процентными бумагами перед шлюхами хвастать, хрен бы вы до чего докопались, псы легавые! — Он повернул перекошенное злобной гримасой лицо и в упор посмотрел на Воловцова: — Повезло вам просто. Ничего, оттуда, куда вы меня упечете, я сбегу обязательно. И тогда, — криво ухмыльнулся Ефимка, — мы с тобой поквитаемся. Так что ты жди, — зловеще добавил он.

— Хорошо, — спокойно ответил Иван Федорович. — Буду с нетерпением тебя поджидать. Только сначала в очередь встань…

— Так вы признаете себя виновным в организации и убийстве Марьи Степановны Кокошиной? — продолжал гнуть свою линию судебный следователь Песков. — Ваша подружка, да вы ее видели, оказалась весьма разговорчивой и много чего интересного о вас рассказала. К примеру, поведала нам, что вы…

— Плевать мне на то, что она вам тут рассказала! — взорвался дворник. — Да, я это! Я убил, пишите… Задушил ее сначала, а потом облил керосином и поджег. Живую еще… — Он обвел присутствующих дикими от бессильной ярости глазами: — А зачем старухе деньги? Она уже одной ногой в могиле. Что, с собой она их возьмет? А мне — жить! Я молодой. Другие вон — гуляют! А мне что, хорошая жизнь заказана?!

Говорить что-либо далее было бесполезно. И тошно было на него смотреть. Даже непробиваемый Петухов отвел взгляд в сторону: брезговал.

Когда убийцу увели, все трое какое-то время угрюмо молчали. Потом стражник, тоже принимавший участие в пьесе, придуманной Иваном Федоровичем, привел Наталью Квасникову, выряженную барышней. Песков посмотрел на нее, затем на Воловцова и, не удержавшись, спросил:

— А как это тебе пришло в голову выдать Наталью Григорьевну за барышню Ефимки?

— Да, — поддакнул околоточный надзиратель Петухов. — Я тоже хотел у вас спросить.

— Да как-то само в голову пришло. — Кажется, Ивану Федоровичу было немного неловко. — Ведь барышня эта, что приходила к Ефимке просить денег сразу после убийства Кокошиной, наверняка знала про него все. Кто он таков, чем дышит, что собой представляет. И что это он убил — тоже знала. Иначе зачем ей просить денег у нищего дворника?

— Ну, это-то понятно, — промолвил озабоченно Песков. — Но почему тебе понадобилась именно Наталья?

— Когда я спрашивал у нашей общей знакомой, Апполинарии Карловны, — Воловцов насмешливо посмотрел на Виталия Викторовича, и тот невольно сморщился, — приметы барышни, которая приходила к дворнику, и во что она была одета, то Перелескова обмолвилась, что барышня эта такого же роста, как Наталья, и чем-то на нее похожа. И будет еще более похожа, если ее, как она выразилась, «приодеть». Тогда я не придал этому особого значения. Ну, похожи люди между собой… Бывает. Но вот еще один факт. После совершения преступления дворник, когда пришло время поднимать шум, побежал именно к ней. А почему к ней? Ведь она живет во флигеле. Ближе, да и логичнее для него самого, было бы постучаться к отставному унтеру Кирьяну Петровичу Корноухову, или к той же Апполинарии Карловне, или к фартовому парню Попенченко, наконец. Но дворник пошел к Наталье Квасниковой. Так почему же? Потому что она похожа на его барышню, которую он скрывал. А барышня эта — единственный человек, которым дворник в большей или меньшей степени дорожит. Ведь то, что он совершил, его все же страшило. И ему была нужна поддержка. А у кого ее найти? У Корноухова? Перелесковой? Попенченко? Нет, поддержку находят только у близкого человека. А в нашем случае — у человека, похожего на самого близкого человека. Вот он и пошел к Наталье. За поддержкой. Просто сработал инстинкт…

— Да-а, — протянул околоточный надзиратель Петухов. — Вы, Иван Федорович, прямо как… этот самый… психический аналитик.

— Психологический аналитик, — поправил околоточного надзирателя Песков.

— Ага, — кивнул Петухов.

— Ну, уж вы скажете тоже, — скромно произнес Воловцов. — Просто я много думал об этом деле.

— А где мне тут можно в свое переодеться? — донесся вдруг до мужчин голос Натальи-поденщицы.

Мужчины разом посмотрели на Квасникову: перед ними стояла настоящая и весьма премиленькая барышня и неловко переминалась с ноги на ногу.

— Что, ботинки жмут? — спросил Воловцов.

— Нет, — ответила Наталья. — Они мне как раз впору.

— И платье впору?

— И платье, — с некоторым недоумением произнесла Наталья.

— А как вам тальма и шляпка, нравятся, Наталья Григорьевна? — снова спросил Воловцов.

— Нравятся, — с еще большим недоумением ответила Квасникова. — Еще бы не нравились…

— Ну, так оставьте все это себе, — сказал Воловцов и улыбнулся, когда после этих слов судебный следователь Песков нервически заерзал на стуле.

— А перчатки? — нерешительно спросила Наталья.

— И перчатки оставьте себе, — посмеиваясь, ответил Иван Федорович.

— А ридикюль?

— И ридикюль тоже оставьте… Вообще, все, что на вас, теперь ваше, — уже открыто хохотнул Воловцов и хитро посмотрел на Пескова: — Ведь так, Виталий Викторович?

— Да, но…

— Просто одежда в результате проведения оперативных действий по поимке и обличению преступника пришла в негодность и была уничтожена, — произнес Иван Федорович, с веселым прищуром глядя прямо в глаза Пескова. — Чеки-то ведь у вас при себе?

— Да, — ответил титулярный советник.

— А это главное доказательство, что вы не положили деньги себе в карман, — на полном серьезе заявил Воловцов и добавил: — Поверьте, это для вашей бухгалтерии — самое важное…

— Пожалуй, — согласился Виталий Викторович и посмотрел на Наталью: — Теперь за вами, сударыня, мужчины будут толпами увиваться.

— Это точно, — поддакнул околоточный надзиратель, — и от женихов отбоя не будет. А если они станут слишком сильно вам докучать, приходите ко мне, я с ними быстро разберусь.

— Да что там, не будет отбоя, — внес Воловцов свою лепту в разглагольствования мужчин, довольных, что сделали доброе дело. — Теперь мужики самостоятельно и весьма охотно, сами и по своей воле, будут укладываться у ваших ног штабелями…

— Вы… Вы… — Наталья брызнула слезами и выбежала из кабинета.

— Наталья Григорьевна! — крикнул ей вслед Иван Федорович. — Погодите меня! Сейчас я с господами распрощаюсь, и мы с вами пойдем домой вместе. Негоже даме одной вечерами по улицам шастать…

— Ты чего веселый такой? — спросила Феодора Силантьевна сияющего племянника.

— Да так, день просто выдался удачный, — уклончиво ответил Воловцов.

— Что, убивца поймал? — догадалась тетушка.

— Поймал, — кивнул Иван Федорович.

— И кто он?

— Дворник Ефимка…

— Кто бы мог подумать, — всплеснула руками Феодора Силантьевна.

— Да, кто бы мог подумать, — повторил за тетушкой Иван Федорович…

Заснул Воловцов в эту ночь быстро. И спал спокойно, как спит человек, который только что славно выполнил дело. Так славно, что лучше никто и не сделает…

Сноски

1

В оригинале — «За милую выпьем его».

2

Серый барин — околоточный надзиратель (жарг.).

3

Уркаганская музыка — воровской жаргон (жарг.).

4

Десятина земли — мера площади, равная 1,092 гектара.

5

Синенькая — пятирублевая купюра (простонар.).

6

Свинтить — сбежать (жарг.).

7

Не вершаю — здесь: не знаю (жарг.).

8

Тальма — женская верхняя одежда, накидка, плащ.

9

Мантоньерки — шелковые ленты, завязывающиеся под подбородком и придерживающие дамскую шляпку.

Content

Евгений Сухов
Бандитская губерния

Глава 1 Заколдованный круг, или Как в России заполучить законный отпуск

Глава 2 В Рязань для отдохновения мозгов, или Все образуется…

Глава 3 Несчастный случай, убийство? или Заключение доктора Живаго

Глава 4 Следователь Песков, или Где кубышка со златом-серебром?

Глава 5 Весьма интересные обстоятельства, или Злость и ненависть — не лучшее лекарство от одиночества

Глава 6 Тайна дверного крючка, или А шкатулки-то и нет

Глава 7 Я знаю, кто убивец, или Ядовитыми не только бабы бывают

Глава 8 Как становятся «титанами», или Триумф околоточного надзирателя Петухова

Глава 9 Загадочная барышня, или Очная ставка

Глава 10 К кому приходил в ночь убийства отставной солдат Калмыков? или Шляпка с мантоньерками

Глава 11 У каждого свой крест, или Первое серьезное задание Титана

Глава 12 Есть! или Две версии Ивана Федоровича Воловцова

Глава 13 Как отставной солдат Иван Калмыков и дворник Ефимка друг друга на допросах топили, или Где же кроется истина?

Глава 14 «На пушку», или Нежданное счастье Натальи-поденщицы

Сноски