Анна и Сергей Литвиновы

Вне времени, вне игры

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Все события повести вымышлены.

Любые совпадения с действительностью целиком случайны и лежат на совести читателя.

Нападение на центр

Душа Игоря Сырцова пела.

Вы скажете, что она поет у каждого девятнадцатилетнего, а мы вам ответим: не с такою силой! Начнем с того, что он ехал не в метро или, положим, троллейбусе, а в собственной машине. Во-вторых, авто было не какое попадя, а «Порше Кайен». В-третьих, Сырцов мог себе позволить (и с удовольствием позволял) не только «Порше», но и многие другие дорогие вещи, потому что его ежегодная зарплата составляла два миллиона, да не в рублях, а в евро. И, наконец, только что дон Орасио окончательно решил: Сырцов едет на чемпионат в Бразилию. Причем в основном составе, центром нападения. И это при том, что еще пару лет назад молодой футболист ютился с мамкой и двумя взрослыми сестрами в убогой двухкомнатной хрущобе в поселке Благодатный, за двести километров от областного центра!

А теперь прекрасная машина под пение хай-енд-колонок влекла Игоря по набережной Москвы-реки в пятизвездную гостиницу, где клуб снимал ему президентский сьют.

Вдруг благоприятное продвижение Сырцова по ночной столице прервали внешние обстоятельства в виде «мерса-гелендвагена», который вдруг обошел слева его «Порше» и резко тормознул перед самым капотом. Футболисту пришлось экстренно нажать на тормоз, вдобавок он выругался, мигнул дальним светом и нажал звуковой сигнал. Реакция у него была отменная. В ответ «мерс» остановился, а со стороны водителя в окно высунулась рука, воздетая в неприличном жесте.

Такого обращения центрфорвард стерпеть не мог. За кого его принимают? За столичного мажора, папиного сыночка? Да он в своем Благодатном один с тремя-четырьмя взрослыми мужиками справлялся за счет своей ловкости и силы!

Сырцов выпрыгнул из своего джипа и решительно направился к «Гелендвагену» с криком: «Ты че, оборзел там или че?» Однако из «мерса», в свою очередь, вылезли, одно за другим, четыре рыла. Огромные, здоровенные, бритые. И тут Игорь понял, что дело плохо, потому что двое из амбалов оказались вооружены битами. Еще один держал кусок арматуры. Четвертый – цепь.

Сырцов ни в футболе, ни в жизни не любил переть на рожон. И реакция у него, повторим, была отменная. Поэтому он решил, что надо спасаться бегством, и немедленно. Стартовая скорость у него была наивысшей и в клубе, и в сборной. Он развернулся и бросился назад к своей машине, которая в тот момент представлялась ему землей обетованной. И он ушел бы от бандюганов – когда б один из налетчиков не запустил под его ноги цепь. Игорь споткнулся и упал. Развернулся, чтобы встать, – однако было уже поздно. Четверо бритых сомкнулись вокруг него. Тяжелая бита обрушилась на голову. Он закрылся руками, закричал (оставалась последняя надежда): «Мужики! Я футболист! Центрфорвард сборной! Сырцов я!»

Ему показалось, что кто-то буркнул в ответ: «Да знаем мы!» – а дальше на него посыпались удары: бита, цепь, арматура… Потом в царстве боли вдруг на минуту возник островок облегчения, затем – новый, самый сильный удар. И слова: «Тебя по-хорошему просили – а ты?!» И сразу сознание померкло.

Она футбол не любила

Варя Кононова футбол не любила.

Не понимала, что мужики в нем находят. Скука разливанная. Двадцать два бугая бегают по полю полтора часа – и забивают в итоге один гол. Два максимум. А фанаты?! Орут, из штанов выпрыгивают, матерятся. Да и нормальные люди во время матчей выглядят, будто психозом заболели. То ли дело теннис! Сидят благородные люди в шляпках, кушают клубнику со сливками, а накачанные теннисисты в шортиках перебрасывают мяч друг другу – умно, хитро, благородно, и никакого насилия.

Однако случаются, ничего не скажешь, кривые усмешки судьбы! Жизнь Варю Кононову то и дело с нелюбимым спортом сводила. Началось все с того, что она, будучи еще стажером, расследовала убийство на базе сборной страны[1]. За одну ночь они тогда с опером Жорой Малютиным убийцу вычислили. Впоследствии злодея осудили. Правда, дали ему за преступление в состоянии аффекта всего восемь лет, а через четыре года выпустили условно-досрочно.

За другими участниками того дела Варя невольно следила. Всегда радовалась, когда слышала по радио или по ТВ фамилию лично знакомого ей игрока. Молодые голеадоры сделали карьеру, многие до сих пор играют в сборной страны. Старики сошли, и лучше всех устроился Карпов. Нашел свое место после того, как бутсы на гвоздь повесил, и был все время на виду.

Как ни странно, он Варю в покое не оставлял. Приглашал на разные торжественные мероприятия – например, когда команда «Гладиатор» (ею теперь Карпов руководит) выиграла чемпионат страны. Или на знаковые матчи билеты слал. Разумеется, в ложу ВИП. Например, когда «Гладиатор» с питерским «Всполохом» сражался. Или с «Гвардией». Или когда сборная с англичанами или немцами играла. Внимание футбольного босса к своей особе Варе казалось странным. Может, он к ней клеится? Но у него есть жена, двое детишек. Впрочем, когда это мужикам мешало! Однако никаких поползновений со стороны бывшего бомбардира ни разу не возникало. Когда встречались, вел себя исключительно корректно. И присылал ей всегда по ДВА билета. Варя порой на трибуну своего начальника, полковника Петренко, приглашала или опера Малютина, с которым они тогдашнее футбольное дело размотали. А ее подопечный, недавно ставший возлюбленным, экстрасенс Алексей Данилов на массовые мероприятия ходить не хотел. Он ей это так объяснил: слишком сильное эмоциональное поле образуется на стадионе в результате воздействия огромного количества людей, обуреваемых одной страстью, и от этого у него голова раскалывалась.

Варя и собственный билет готова была кому-нибудь отдать, однако неудобно было: заметит Карпов, что она его игнорирует, вовсе приглашать перестанет. А зачем терять мужчину-друга, да еще состоявшегося – с положением, с деньгами? Вот ей и приходилось время от времени выбираться на стадион. Скучала, скрывала зевки, попивала сухое винцо, принимала ухаживания мужчин (которых всегда на ВИП-трибуне избыток). Иногда и на поле посматривала: за каким-нибудь красавцем футболистом или за тем, как на своих лавочках тренеры нервничают. А иногда, очень нечасто, когда играла сборная, зрелище ее захватывало, и она вопила вместе с многотысячным стадионом: «Давай! Бей! Мочи! Навешивай!»

Однажды Варя потребовала объяснений у Карпова: зачем ты меня все приглашаешь и приглашаешь? (Они еще во времена убийства на базе перешли на «ты».) Тот ответил: «На меня тогда произвело сильное впечатление, как ты за моим «Порше» на милицейской «шестерке» помчалась. И ведь догнала». Варя возразила: «Не могу поверить, что мужикам нравится, когда их обыгрывают».

– А ты не меня, Варечка, ты тогда убийцу обыграла. Впечатлила. Мужики, чтоб ты знала, тоже сильных женщин любят.

И вот однажды Карпов ей позвонил в совершенно неурочное время, в два ночи:

– Варя, есть срочное дело. Ты можешь приехать прямо сейчас?

– А что случилось?

– Нашего футболиста Игоря Сырцова сильнейшим образом избили. Он в коме.

– Я-то при чем? Звони в полицию!

– Полиция уже на месте. Но все равно мне нужна именно ты.

«Гладиатор» просит огня

Варя работала не в полиции. Большинству знакомых она говорила, что у нее своя фирма по производству программного обеспечения. Очень немногие, в том числе Карпов, думали, что она служит в ФСБ. И только совсем единицы на всем белом свете, а именно начальники и коллеги, знали, что Кононова трудится в специальной комиссии, засекреченной настолько, что гостайной является сам факт ее существования.

…Несмотря на позднюю ночь, Карпов пребывал в крайнем возбуждении. Он не садился, метался по своему кабинету. Восклицал:

– В кои-то веки! Появился наш, доморощенный, гений! Русский Месси! Да что там Месси! Наш Марадона, Пеле! Ты Аршавина видела, как тот играл в молодости? Так вот, этот парень, Сырцов, десятерых Аршавиных стоил. Он пять человек финтами на газон укладывал, и удар – в уголок! Какой дриблер, а как поле видит! Поверь, Варвара, такие футболисты раз в десять лет рождаются. Да что там в десять – раз в пятьдесят! И они его!.. Сволочи, сволочи, мерзавцы, отморозки! Ногами били, битами, цепями! Как у них только рука поднялась?! Неужели они его не узнали?! А если узнали – почему били, подонки?! Да это все равно что Моцарта по рукам кувалдой бить!

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Прибереги пафос для полиции.

– Полиция и без того за дело схватилась. И Следственный комитет. Случай резонансный. Размотать его для них дело чести. Лучшие следаки и опера работать будут. И мерзавцев они вычислят.

– Тогда зачем ты меня дернул?

– Мне нужно другое. Я хочу все знать про Сырцова. Про его личность. Откуда он взялся? Откуда такой выискался? Может, его происхождение с нападением на него связано, понимаешь?

– Нет, – честно ответила Варя.

– Видишь ли, Игорек возник будто ниоткуда. Еще год – да что там, полгода назад его никто не знал. Он играл за команду «Турбина» из Камышля, во второй лиге. Два года назад гонял мяч на пустыре в своем родном райцентре Благодатный. А теперь – главная надежда сборной. Как такое могло случиться?

– Самородок, – пожала плечами Варя.

– Да так не бывает! Не может быть, чтобы пацана никто не учил! Талантливых юниоров с детства все знают. А тут вдруг никому не известный парень, р-раз, и – центрфорвард, играет в «Гладиаторе» и первой сборной страны! Да классно играет! Забивает! Здесь есть какая-то тайна.

– И ты хочешь, чтобы я ее разгадала?

– Именно! Поверь мне, Варя, я чую: за этим что-то кроется.

– А что? Инопланетяне? ЦРУ? Моссад? Генетические эксперименты? Нечистая сила?

– Все шуткуешь? А я вот и впрямь готов даже в инопланетян поверить! Кого мне просить разобраться – чтоб человек был с полномочиями и я ему доверял? Такая на всем белом свете – одна ты только.

– Понимаешь, у нас в конторе не любят самодеятельности. Чтобы я за дело взялась, мне нужно сначала добро от начальства получить. А как иначе? Я ведь не частный детектив.

…Варя даже не надеялась, что ее руководитель полковник Петренко согласится с тем, что она станет заниматься делом Сырцова. Не говоря о том, чтобы он ей его поручил. И – просчиталась. Когда она доложила начальнику о просьбе Карпова, тот именно что велел срочно начать негласное расследование.

Варя здорово удивилась. Но спрашивать почему не стала. Не в традициях службы и их отношений с Петренко задавать подобные вопросы. Поэтому она лишь саму себя вопросила: а почему полковник отдал такой приказ? Потому что он – болельщик? И ему, как и всем мужикам в стране, личность центрфорварда интересна?

Но чувствовала она, что разгадка заключалась не только в этом. Все-таки комиссия, где служила Кононова, занималась необычными и загадочными явлениями, случавшимися на территории России. Не может быть, чтобы начальник этого не учитывал. Следовательно, история центрфорварда, по мнению полковника, попадает под юрисдикцию комиссии?

Варя взялась за расследование. И сразу стали выясняться удивительные детали.

Москва – Благодатный

Чтобы разобраться в суперзвезде Сырцове, откуда он такой взялся, придется ехать к нему на родину – в поселок Благодатный. Это Варвара сразу поняла. А для того чтобы поездка прошла успешно, ей предстояло заранее продумать и организовать и командировку, и легенду прикрытия.

В поселок Благодатный доехать можно было только поездом. Скорый шел из Москвы двенадцать часов, приходил в шесть пятнадцать утра и стоял на станции две минуты. А прикрытие капитан Кононова сочинила себе самое немудрящее, но действенное: она – журналистка. Хоть и перестали любить в народе это ремесло, но уважение осталось. А главное, кто другой, кроме репортера, может (и должен) встречаться с людьми и задавать миллион вопросов, в том числе бестактных и глупых.

Позвонила Варя и другу своему сердечному, экстрасенсу Данилову, доложилась, что убывает в срочную командировку. Алексей был увлечен работой, потому ответил с обидным даже равнодушием: «Да, хорошо, звони, когда до места доберешься».

За хлопотами – в том числе дурацкими, типа получить командировочные в бухгалтерии – Варя даже пообедать не успела и домой заскочить собраться. Так и отправилась в путь-дорогу с тревожным своим чемоданчиком (хранившимся на работе). Тревожный чемодан (единственное легкомысленное послабление полу) выглядел очевидно женским: в крупный белый горох. И первое, что сделала капитан Кононова после того, как расположилась в поезде в двухместном мягком купе, – отправилась в ресторан. Очень хотелось чего-нибудь заточить – наплевать, что восьмой час вечера, не будет она сегодня о лишних килограммах думать!

Вероятно, пообедать не успели и все те люди, что гнездились в вагоне-ресторане: Кононова последний свободный стол заняла. Через проход от нее сидел юный, нескладно высокий румяный мальчик в очках, попивал пивко. За столом впереди соседствовали трое мужиков – Варя видела только их спины да имела удовольствие слышать каждое слово разговора. Удовольствие оказалось сомнительным: от мужиков рекой лился бессмысленный мат. Водка за столиком шла на убыль, в равной пропорции возрастала громогласность брани.

Наконец Варвара, ожидавшая заказа, не выдержала, сделала мужчинам замечание – полушутливым неагрессивным тоном: «Вы бы, мальчики, ругались бы потише, а? А то тут женщины, дети». Она заметила, что при ее словах о «детях» молодой человек, сидевший через проход, стремительно покраснел. Однако мужики не приняли миролюбивого тона. Двое, сидевших спинами, обернулись и поднялись. «Кто это тут квакает?!» – начал один. А второй: «Ты че, Маруся? Тебя че, не гладили давно? Так я ща приласкаю!»

– Сядьте, мужчины, на место и придержите свои языки! – Кононова «включила начальницу». Однако и это не помогло. Оба вывалились в проход. Первый разразился бессмысленным потоком угрожающей брани. Второй потянул к ней руки: «Кисуля, дай я о тебе позабочусь». Кононова сделала третье предупреждение – очень не нравились ей скандалы, да и есть ужасно хотелось: «Здесь через три минуты будет полиция!» Но загребущие руки второго все-таки попытались схватить ее за волосы. Пришлось действовать.

Варя применила прием боевого самбо – великую все-таки борьбу изобрел Харлампиев! – и второй упал в проход без сознания, даже не поняв, что с ним случилось. На Варю полез первый, а третий ногами запрыгнул на ее столик и попытался копытом своим ей врезать. И тогда Кононова ударила его рукой точно ниже пояса. Амбал захрипел и согнулся. Однако невырубленный собрат успел схватить Варвару за шею и принялся, мерзавец, ее душить! Но вдруг – грохот, и захват двух вонючих лапищ ослабевает. Удивленная Кононова видит, как на голове душителя раскалывается бутылка с пивом. Оказывается, тот юнец, что попивал рядом пивасик, тоже вмешался в битву! На ее стороне!

Трое врагов были повержены, и последнему, получившему бутылкой, но единственному из троицы оставшемуся на ногах, Варя сказала даже сочувственно: «А сейчас забирай своих друганов и чеши отсюда, вот-вот полиция прибудет. Не забудьте только заплатить». И амбалы послушались.

Все трое позорно удалились из ресторана. А когда с намерением разобраться подскочили официантка и директор ресторана, со своим соло выступил юноша-сосед. Провозгласил с апломбом:

– Я корреспондент центральной газеты «Молодежные вести» Андрей Тверской! Будем вызывать полицию и оформлять происшествие?

Дела агентские

Если бы Варваре требовалось установить контакт с юнцом, она, разумеется, выбрала бы менее шоковый способ. Но раз сама судьба столкнула ее с объектом – не стоило от его разработки отказываться. Уровень контакта сугубо вспомогательный – однако все равно юный корреспондент может ей пригодиться. Потому что, как выяснилось, едет он в тот же поселок Благодатный, что и она. И по тому же делу!

Директор ресторана быстренько усадил обоих за освободившийся столик, официантка поползала с веником и убрала осколки. Затем им аккуратно накрыли на двоих, а директор прислал бутылку шампанского – что молодой корреспондент, разумеется, записал на счет уважения к его редакционным корочкам. А Варя подбавила жару неприкрытым комплиментом – тем более значимым, что одновременно прозвучал ее «антикомплимент» самой себе:

– А я-то, дура, куда все время лезу?! Как хорошо, что встречаются еще такие мужчины, как вы, способные и за девушку постоять, и хулиганов на место поставить!

Ничего удивительного в том, что они оба, занимающиеся делом Сырцова, случайно встретились в буфете, Кононова не нашла. Избиение центрфорварда российской команды и впрямь стало в последние дни для прессы темой номер один. Поэтому понятно, почему «Молодежные вести» послали мальчишку-практиканта в Благодатный: вдруг он там сенсацию нароет. А в поселок единственный разумный путь – этим поездом. Вот и повстречались.

Варвара сама раскрываться не спешила, но мальчишку на тему Сырцова навела. Известно, что мужчины охотнее всего говорят о своей работе (когда она их интересует). А к девушке, проявляющей интерес к их занятию, парни проникаются неизъяснимой симпатией. Заодно кое-что можно узнать о ее главном объекте – футболисте. Может, что-то ускользнуло от нее, когда она готовилась к поездке и Интернет штудировала?

Андрюша разорялся, распушал хвост – и в ресторане, и потом, в ее мягком вагоне. Юный журналистик в гости к себе ее звать не стал: он путешествовал в мужском купе на четверых. Набился Варю до купе провожать:

– Считается, что Игоря Сырцова футбольный агент по фамилии Кавун открыл. Я у него интервью брал. – Юноша прихвастнул, он лишь читал то интервью с агентом. – Короче, Кавун рассказывал, что увидел Сырцова совсем случайно. Приехал в Благодатный на свадьбу друга – а его на футбол затащили. Играла команда местного химкомбината, а в ней паренек семнадцатилетний. Кавун заинтересовался: как фамилия? – Сырцов. И Игорь сразу на себя его внимание обратил. То парочку защитников облапошит, то точный пас отдаст, то сам в «девятку» вколотит. Сложившийся мастер! Два мяча он забил, голевую передачу отдал, комбинатовская команда в итоге победила, четыре – два, и ясно было: на девяносто процентов это Игорька победа. А на следующий день Кавун Сырцова дома нашел и контракт подписал, что станет его агентом.

– То есть будет интересы Сырцова представлять?

– Ну да! Однако даже сам Кавун смог семнадцатилетнего парня только в камышленскую городскую команду пристроить. А та играла тогда во втором дивизионе. Зона Северо-Восток, поездки на автобусе в Архангельск, Мурманск, Петрозаводск, Кострому… Трудно в таких условиях пробиться. Игры на ужасных полях, второсортные гостиницы, питание в столовках. Вдобавок Сырцова, как с молодыми часто бывает, по первости тамошние звезды областного масштаба прессовали. Даже темную, говорят, устраивали и на поле мяч не давали. А футбол игра командная.

– И как он их переупрямил?

– Игрой, – пожал плечами журналист. – В их зоне молодежка из Питера играла. Раз они приезжают в город на Неве, выходят на поле. А на такие игры знатоки-болельщики ходят. И вот Игорек получает мяч в центре – это его первое касание было – и сам тянет снаряд к штрафной площадке: одного обходит, третьего, пятого… Потом бац в «девятку», и гол. А знатоки на стадионе, хоть за питерскую команду болели, после того как мяч у камышленцев оказывался, начинали скандировать: «Сырцову давай! Сырцову!» Ну, и послушались ветераны, начали на Игорька играть, мячом делиться. Выиграли тогда. Игорь еще две плюхи забил. Тебе интересно?

– Да. – Варе и впрямь интересно было: ведь сейчас Сырцов стал ее работой.

– В первый раз такую девушку встречаю, чтоб ей ненаигранно был футбол интересен! – восхитился парень. – Продолжаю о Сырцове. Долго ли, коротко ли, перестали старожилы Игорька игнорировать, стали мячами подпитывать. И команда сразу вознеслась, до того шла на двенадцатом месте, а с новым центрфорвардом едва в первую лигу не выползла, второй стала в зоне. А в следующем сезоне в одну четвертую кубка страны вышла – прямо на петербургский «Всполох». Игра должна была в Камышле проходить. Тогда Кавун опять подсуетился, развел бурную деятельность, всех заинтриговал – и вытащил на матч главного тренера нашей футбольной сборной, самого дона Орасио Оливейра. Чуть ли не билет сам ему оплатил и забронировал единственный президентский номер, который был в тамошней гостинице. Делать нечего – приехал дон Орасио в Камышль, пошел на игру. Сырцову, конечно, сказали, что сам тренер сборной на матче, и ради него. Он, вдохновленный высочайшим вниманием, на поле чудеса творил. Один мяч забил, два изумительных голевых паса отдал. Камышль тогда победил три – два, в следующий круг вышел. А Оливейра на следующие сборы Игорька позвал. Первый случай в истории, когда пригласили в сборную России игрока из второй лиги.

Тут Варвара зевнула: не потому, что и вправду сильно спать хотела – но пора бы и честь знать, завтра в полшестого вставать.

Юноша воспринял это как приглашение и немедленно полез целоваться.

– Руки быстро убрал! – скомандовала Кононова по-армейски.

Тот отдернулся.

Варя насмешливо спросила:

– Тебе сколько лет? Девятнадцать?

– Двадцать один, – приврал юнец.

– А мне двадцать девять, – тоже приврала Варвара, уменьшив себе возраст на те же самые два года, которые приписал себе журналистик.

– Мне всегда нравились женщины старше себя.

Андрюша Тверской парень был безобидный, вдобавок, глядишь, и дальше мог пригодиться. С такими надо расставаться лаской, нагромоздив медовые горы комплиментов и обещаний.

– Ты мне тоже очень понравился, ты такой смелый, сильный. Но не люблю я делать все на бегу, в купе, а завтра рано вставать… Давай из командировки вернемся, в Москве я тебе позвоню, приглашу в гости, угощу чем-нибудь вкусненьким…

Юнец развесил уши, вручил Варе визитную карточку – да и пошел восвояси в свой вагон.

Обещания озабоченным мужчинам, справедливо полагала Кононова, в качестве лжи перед Богом и людьми не рассматриваются.

…А на следующее утро в зыбком рассветном тумане на станции Благодатная, выгрузившись с подножки, юнец с удивлением увидел на перроне свеженькую, хорошо выспавшуюся Варю с чемоданом в крупный горох: «Ты здесь?!»

– А я разве тебе не говорила? – легко дернула плечиком Варвара. – Я в Благодатный еду в командировку.

Бандитский «мерс»

Чтобы достичь родины футболиста Сырцова – поселка Благодатный, – предстояло еще двадцать километров проехать на автобусе от одноименной железнодорожной станции.

– Меня встречают на машине, – небрежно похвастался Варваре ее юный спутник, журналист Андрюша. – Вас подбросить?

– А это удобно? – Она сделала вид, что колеблется.

– Еще бы!

Андрюшу принимали по деловому разряду на скромном «уазике». Варю определили на заднее тряское сиденье, где она сидела и помалкивала. А юный корреспондент немедленно завел толковище с кудлатым шофером – и, разумеется, на тему, что занимала лично его. «А что тут у вас говорят про московские события? – вопросил он небрежно. – Как какие? За что вашего земляка Сырцова чуть не убили?»

– А! Это ваши дела! – отмахнулся водила. – Москва, она бьет с мыска! Вон я читал в вашей же газете, «Молодежных вестях»: в каждой второй машине у вас там, в столице, или бита лежит, или пистолет. Или, на худой конец, монтировка под сиденьем. Один другого подрезал – и начинается смертоубийство. Вот Игоряша и попал под раздачу.

Кононова в мужской футбольный разговор не встревала, молчала себе в тряпочку на заднем сиденье. Но при этом свое собственное мнение имела. Скорее, даже не мнение, а твердое знание. А именно: Игоря Сырцова избили не в случайной схватке за приоритет на улице. Перед отъездом она, сидя в своем кабинете, изучила показания видеокамер с дороги, по которой мчался ночью на своем «Порше» футболист. Ни за какой санкцией ни к какой прокураторе она не обращалась. И если хакер-самоучка из Новороссийска смог однажды запустить на экране на Садовом кольце порноролик – неужели дипломированный выпускник факультета ВМК МГУ Варвара, сотрудник суперсекретной комиссии, не способна взломать базу с информацией, поступившей от дорожных видеокамер!

Для начала оказалось, что били Сырцова там, где как раз ни одна камера чьего бы то ни было ведомства не берет. Записи самого преступления не осталось. Одно это стало подозрительным: не специально ли это место в просматриваемой отовсюду столице подыскивали?

Потом Варвара проследила по камерам весь путь центрфорварда до рокового момента. Оказалось: ехал он спокойно, никому дорогу ни в прямом, ни в переносном смысле не пересекал. Однако позади «Кайена» Сырцова с разницей в пару минут через те же точки следовал черный «Гелендваген». Ехал он, в свою очередь, спокойно, неагрессивно, ни с кем не конфликтуя. Поэтому логично было бы увидеть его и дальше на ближайшем после места преступления видеорегистраторе. Однако камера его не зафиксировала. Внедорожник прямо-таки как будто испарился!

Варя внимательно изучила карту. «Гелендваген» на дистанции от места преступления и до следующей съемки мог свернуть с набережной лишь на одном перекрестке – или, на худой конец, съехать во дворы. Тогда Кононова пробила по базе данных ГИБДД номер черного «мерса». И оказалось, что такого транспортного средства в ней просто не значится! А номерной знак, красовавшийся на нем, когда-то принадлежал «Волге» гражданина Потапова В. И., списанной в утиль.

Затем Варя стала изучать записи всех фиксирующих устройств по предполагаемому маршруту отхода бандитского джипа. И через семь минут увидела черный «Гелендваген» на одной из камер, установленной на улице, параллельной набережной, где было совершено разбойное нападение. Однако номер у того «мерсюка» оказался другим! В то время как первый джип с прежним номером словно под землю провалился!

Подобные трюки для бандитов не новость: снять-поставить номера – дело двух минут. Они могли даже изготовить сменные регистрационные знаки, меняющиеся от того, что водитель попросту нажимает кнопочку. Варя, сидя в подвале, где располагалась комиссия, и этот второй номер по базам ГИБДД пробила (информационное обеспечение у комиссии было будь здоров!). И опять: регистрационный номер принадлежал якобы автомобилю «ВАЗ-21063», зарегистрированному семнадцать лет назад.

Все свидетельствовало о том, что нападение на беднягу Сырцова тщательно готовилось. Варя внесла оба засвеченных номера «мерса» в разыскную базу – но до момента ее отъезда из столицы ни один из них в поле зрения камер автоинспекции больше не попадал.

Нет! Что бы ни считали мальчик Андрюша и профессиональный шофер из благодатненского «уазика», на футболиста напали далеко не случайно. Избиение не стало следствием спонтанного конфликта на дороге. Варя – как и ее заказчик, руководитель команды «Гладиатор» Карпов – была уверена: разбойное нападение – хорошо подготовленная акция, исполненная профессиональными киллерами.

Тайна Игоря Сырцова

Однако и Карпов, и она сама полагали: возможные первопричины нападения кроются здесь, на родине героя, в тихом российском поселке Благодатный.

Поселок оказался похож на сотни малых городов российских: местные Черемушки из квартала панельных пятиэтажек, главная площадь с Лениным и Дворцом культуры. Рыночек, где торговали китайским ширпотребом и дарами местных садов и огородов. Гостиница «Благодать».

Варя попросила два отдельных полулюкса подальше друг от друга.

– Я понимаю, нам с тобой неудобно жить вместе, – интимно наклонился к ней юноша. После поездки на специально присланном за ним «уазике» он сильно приободрился. – Но отчего ты хочешь подальше отъехать?

– Чтобы не слышать, как ты храпишь, – усмехнулась Варя. На самом деле причина была иная: чтобы журналистик поменьше слышал звуки, доносящиеся из ее номера. Мало ли с кем она там будет беседовать по телефону или при личной встрече!

Пока шли по коридору, парнишка прогундел:

– Я давно представился, а вот ты – кто? И зачем здесь? Колись.

– А я ведь твоя коллега, – выдала Варя легенду прикрытия. – Не догадался? И ровно по тому же делу, что и ты. Ищу подноготную в деле Сырцова.

– А из какого ты СМИ?

– Боишься конкуренции? Я представляю интернет-сайт Дата. рф. – Варя и впрямь время от времени печатала на этом сайте через знакомого редактора заметки: по психологии, взаимоотношениям полов, о любви и дружбе. Взамен имела на всякий случай надежное журналистское прикрытие.

– А-а, интернет-сайт! – пренебрежительно махнул рукой юный корреспондент. – Откуда у вас только деньги на командировку взялись!

– Что поделать, – весело ответствовала Варя, – если ты мое место в «Молвестях» уже занял.

– Будем действовать сообща? Или у тебя есть свой план?

– А у тебя какой?

– Пойду к родным Сырцова, – вздохнул парнишка.

– Тогда нам по пути.

…А в это самое время несчастный центрфорвард лежал безмолвный, распростертый, накрытый до пояса простыней, с забинтованной головой (после трепанации черепа) и перевязанной грудной клеткой, подключенный к аппарату искусственного дыхания. И физраствор тихо капал ему в вену.

А мать его, Антонина Петровна, говорила с завотделением сочетанной травмы – отношение к молодому центрфорварду в госпитале было особенным.

– Надежды на лучшее всегда остаются, – утешительно говорил матери доктор медицинских наук.

– Но он сможет играть в футбол?

– О чем вы думаете, господь с вами! Надо верить, надеяться, молиться, чтобы он на ноги встал, в себя пришел. А вы – футбол!

«Уазик» покорно ждал Андрюшу и Варю у гостиницы, и спустя пять минут они уже остановились у панельной многоэтажки, где, по уверениям кудлатого шофера, проживали родственники Сырцова. Молодые люди вышли, и юный журналист властным жестом отослал шофера: «Не беспокойся, мы дальше сами».

У подъезда, совсем как в детстве, сидела на лавке бабуля в платочке.

– А что, гражданочка, Сырцовы здесь живут? – подступил к ней молодой корреспондент.

– А ты кто будешь? – вопросом ответила бабка.

– Мы с коллегой журналисты, – Андрюша широким жестом охватил их с Варей. – Очерк об их семье будем писать.

– Очерк? – передразнила старушонка. – Это о том, как Игорька в Москве вашей железными прутами отходили?

– Не только! – постарался отбиться от излишне информированной гражданки юнец. – И об его детстве, юности напишем, семье, матери его…

– Матери!.. А то ты не знаешь, что матерь его Антонина в тот же день, как сообщили, подхватилась и в Москву вашу понеслась – сыночка, значит, обихаживать.

Молодой писака слегка растерялся. Варя хранила молчание, наблюдая, как корреспондент пытается выкрутиться.

– Мы с отцом его поговорим, с другими родственниками…

– Отца у Игоряши сроду не было, – отмахнулась старушка. – Разве что сестры. Да только они обои на работе сейчас. Игорек-то, как футболом своим зарабатывать стал, две квартиры им купил! В нашем доме! Ксеньке одинокой – двухкомнатную, а Машке, замужней, – трех… Во деньжищ-то скока мячиком наколотить можно! На машину зятьку денег дал! Игорек мальчик-то хороший, добрый, ему Бог правильно эту способность дал, не зря. – Старушка цепко молодых людей оглядела и вдруг спросила, адресуясь к Варе: – А где камеры ваши?

– Да мы, бабушка, не с телевидения, – улыбнулась она. – Андрей в газете работает, я на сайте.

– Во как! – разочарованно протянула старушонка. – Да все равно, раз с Москвы к нам за тыщу верст приехали, денюжки у вас водятся.

– Как сказать, – прокомментировал Андрюша.

– Водятся, водятся! Потому – могу вам информацию одну продать. Интересную!

– Продать! Это вы хватили!

– А что ж так? Информация-то важнющая!

– А что за информация? – вопросил корреспондент. – И сколько вы денег хотите?

– Денег я хочу пятнадцать тысяч рублев, – твердо заявила бабулька. – А сведения любопытные!

– О чем данные-то? – наседал журналистик.

– Ты не волнуйся, тебя начальство похвалит и заголовок к статье даст. ТАЙНА ИГОРЯ СЫРЦОВА, напишут.

– Ну, и какая у него тайна?

– Э, нет, денюжки вперед давай.

– Нет у меня такой суммы, – развел руками корреспондент. – Да и не платим мы за информацию.

– А на нет и суда нет, – замкнулась старушка.

– Бросьте, уважаемая, – вступила решительно Варя. – Суд-то как раз есть. – Голос ее звучал диссонансом с ласковым Андрюшиным не в пример сурово. – Вы ведь что тут нам устроили? Воспрепятствование законной профессиональной деятельности журналистов, чистой воды. Статья УК РФ сто сорок четвертая, исправительные работы на срок до года. Ну, на исправработы вас, учитывая преклонный возраст, вряд ли возьмут, а вот штраф в размере до ста минимальных зарплат – запросто. У вас пятьсот тысяч лишних имеются?

– Ой, ой, испужала! – саркастически воскликнула бабка – хотя, конечно, тон Варвары и слова «статья» и «срок» ее устрашили.

– К тому же, – добавил юнец, – раз вы, обычная соседка, про тайну Сырцова знаете – то, значит, и другие слышали.

– Ну, и пусть вам другие брешут.

– Тысяча рублей! – воскликнул корреспондент и выхватил из кошелька купюру. – Немедленно и сейчас!

При виде денег глазки у бабули засверкали, однако она опасливо покосилась в сторону Вари.

– А она меня в кутузку потащит.

– Не потащу!

– Не потянет она вас никуда, говорите!

– Так вот: он, Игоряха Сырцов – нашей Антонине сынок-то неродной.

– А откуда вы знаете?

– А оттуда! Они к нам, семья ихняя, приехали, когда Игоряхе уже три или четыре года сполнилось. А до того они все в Нарочинске жили. Это от нас двести километров. Так вот, там у Антонины никакого сыночка и в помине не было! С детдома она его взяла, а потом сюда приехала, следы заметать!

– А вы-то откуда знаете?

– А у меня там кума живет и еще сестра двоюродная, они все-е-е про всех знают.

– Что ж, гражданочка, спасибо вам за содействие сотрудникам СМИ, – важно произнес Андрюша. – Где, вы говорите, проживают сестры Сырцова?

– Ксенька в квартире двадцать пятой, а Мария в тридцать шестой.

– Их и вправду дома нет или вы, голубушка, хитрили?

– Да кто знает, – отвела глаза старушенция, – я за ними не слежу, мобыть, и дома из них кто.

– Разделимся? – предложил Варе юный корреспондент. – Ты в двадцать пятую, я в тридцать шестую?

– Наоборот. Я в тридцать шестую.

– Почему?

– Обрати внимание на планировку.

– И что? – туповато уставился на нее журналист.

– А то, что здесь три квартиры на этаже, этажей – пять. Значит, тридцать шестая на втором, – быстро подсчитала в уме Варя, – а двадцать пятая – на четвертом. Зачем меня по лестницам зря гонять.

Юноша ухмыльнулся.

– Только не вздумай от меня ничего утаить из того, что сестра расскажет. А не то подведу под статью – как ее там? – за противодействие деятельности журналистов.

– Давай, юный прокурор, топай своей дорогой – в номер двадцать пять.

За дверью квартиры Марии Сырцовой слышался младенческий заливистый хохот и женские счастливые восклицания: «А-бух! А-бух!» «Увы, придется потревожить эту незамутненную радость материнства», – подумала Варя и нажала кнопку звонка. По какому-то наитию она решила сейчас не использовать обычное журналистское прикрытие, а выступить в более строгой роли. Интуиция подсказывала ей, что таким образом она быстрее достигнет успеха.

Хохот за дверью стих, прошлепали женские шаги, простучал ножонками малыш.

– Кто там? – раздалось из квартиры.

– По поводу вашего брата. Я из Следственного комитета из Москвы. – И Варя продемонстрировала в глазок удостоверение, которое было не липой, а впрямь настоящим удостоверением действующего сотрудника СК.

Дверь отворилась, и пред капитаном Кононовой предстала девушка лет двадцати семи, в халатике – скромная, нечесаная, светлоглазая, явно набравшая после родов пару десятков лишних килограммов. За подол ее халата цеплялся ясноглазый крутолобый малыш.

– Мария Сырцова? – вопросила Варя, и когда та кивнула: «Да, это я», – представилась в свою очередь: – Я старший следователь Кононова из Москвы. – Варя круто поменяла лексику и говорила теперь совсем не как журналист, а как настоящая законница. – Мне поручено расследование нападения на вашего брата Сырцова Игоря Евгеньевича. Дело возбуждено, – Кононова намеренно исказила ударение, – по статье сто шестьдесят два, пункт три, разбой, совершенный организованной группой, повлекший нанесение тяжкого вреда здоровью потерпевшего…

– Может, вы зайдете? – испуганно пролепетала Сырцова. – Володечке холодно.

За Варей захлопнулась дверь.

– Вы являетесь свидетелем по данному делу, – бесстрастно продолжала капитан, – и подлежите вызову повесткой в Следственный комитет, для опроса. Однако, чтобы сэкономить время – прежде всего наше и лично ваше, я решила опросить вас здесь и сейчас. Это не исключает и не отменяет впоследствии дачу официальных показаний, заверенных протоколом. Куда пройти?

– Сюда, сюда, пожалуйста, – засуетилась хозяйка, – извините, у меня не убрано.

Не снимая туфель – хороша будет следовательница в колготках на босу ногу или тем более в тапочках, – Варвара прошла, куда указывали.

Малыш, понявший, что веселому вниманию матери пришел конец, издал недовольный возглас. Мария подхватила его на руки и сунула бутылочку с соской. Малец зачмокал.

Расположились на кухне. Крошечное, как во всех советских пятиэтажках, помещение служило не только для приготовления пищи, но и своего рода малой гостиной. Вокруг стола размещались две табуретки и детский стульчик. Мария опустила в него маленького человечка и закрыла барьерчиком. Володечка принялся яростно наяривать подслащенный чаек.

– Меня интересует происхождение Игоря Сырцова, – немедленно взяла быка за рога Варвара. – Ведь это не родной ваш брат?

– С чего вы взяли? – пробормотала, отведя глаза, сестрица.

– Давайте не будем отнимать друг у друга ценное время. Причем вы, предупреждаю, можете этого времени потратить значительно больше. Вы чего хотите? Чтобы вас вызвали повесткой? Задержали? Любой прокурор запросто подпишет ордер. С кем Володечку тогда оставите? Будете сидеть в КПЗ и молить, чтобы вас на допрос вызвали, поскорее всю правду рассказать – но мои коллеги торопиться не станут. Могут и на тридцать суток продлить задержание.

Мария понурилась. Потом с вызовом вскинула подбородок:

– Да, да, Игорь у мамы приемный. И что?

– Ничего. Расскажите, откуда он взялся. Кто его настоящие родители?

– Я не знаю. Наверное, он детдомовский.

– Наверное? – подняла брови Варя.

– Я не знаю в точности, что произошло. Мне тогда семь лет было.

Сыночек Володечка, напившись, запустил бутылку в угол кухни и расхохотался.

– Я сейчас дам тебе – кидаться! – замахнулась на него мамаша. Этот жест дал понять Варваре, сколь она напряжена. Малыш отшатнулся и испуганно заныл.

– Я вам верю, – подбодрила Кононова Марию. – Расскажите, что помните: как дело было.

– Мы жили в Нарочинске. Папаша тогда уже ушел. Денег, как я понимаю, у матери было мало. Она бизнесом занималась. Ездила в Москву, там на ярмарке в Лужниках разные вещи скупала, а потом у нас в Нарочинске на базаре продавала. Тем мы и жили. А пока она в столицу вашу на рынок ездила, со мной и с сестрой бабушки сидели: то одна, которая с маминой стороны, то другая, по линии отца. И вот однажды мать уехала – и нет ее. Два дня, пять, неделю. Мы уж совсем с сестренкой изнылись, боялись, что мамочка не вернется никогда – тогда ведь, даже мы знали, коммерсантов убивали. Но потом нет, ура, возвращается, а с ней мальчонка лет трех. И говорит она: это ваш новый братик, звать Игорьком, прошу любить его и не обижать. Мы к ней приступили, начали выспрашивать, почему да откуда – но она ничего не рассказала. Только сказала, что теперь у нас есть деньги и мы должны переехать. Она продала нашу однушку в Нарочинске и здесь, в Благодатном, трешку купила. И переехала. Денег у нее действительно много было, потому что мы тогда всю мебель новую купили, и компьютер, и для нас с сестрой приставку «Денди». Мы потом, когда выросли, иногда маму пытались расспрашивать: откуда братик взялся? Кто его настоящие родители? Почему она вдруг решила его усыновить? Откуда деньги? Но она нам отвечала: Игорь – сын нормальных родителей, которые из-за кризиса не смогли его воспитывать, вот и отдали его маме на усыновление, и деньгами снабдили.

– А что за люди – родители Игоря? Как их зовут? Кто они такие?

– Ни-че-го, – помотала головой Мария. – Ничего я об этом ни крошки не знаю и сейчас. И, наверно, не узнаю никогда.

– Ладно, – хладнокровно заметила Варя, – мои коллеги в столице вашу матушку допросят. Глядишь, она и расскажет.

Малыш захныкал и опять потянулся к маме.

– Вы меня извините, – сказала Мария, – мне его как раз кормить надо. Может, позволите мне сделать перерыв?

– А зачем перерыв? – развела руками Кононова. – Мы, можно считать, закончили. Или вы желаете что-то добавить?

– Нет-нет, ничего, – не поверила в свое счастье свидетельница.

– И последний вопрос: а настоящие родственники Игоря? Они впоследствии на вашем горизонте не появлялись? Или какие-то другие люди из прошлого?

– Нет-нет, никого не было! Ни разу, верьте мне!

Судя по выражению лица, Мария не лгала.

Варя записала ее телефоны, домашний и мобильный, и была такова.

Она почему-то не сомневалась, что Андрюша будет ее ждать внизу у подъезда, и изрядно удивилась, когда молодой человек спустился с четвертого этажа лишь минут через десять, чрезвычайно довольный и легкомысленно подсвистывающий. От него слегка попахивало вином.

– Как успехи, коллега? – с оттенком превосходства вопросил он Варю.

– А у тебя? – буркнула она.

– Дамочка оказалась весьма откровенной, – не в силах скрыть удовольствие, промурлыкал журналист.

– Это я поняла, – хмыкнула она. – А по делу что-нибудь ты узнал?

Версия событий, изложенная второй сестрой, повторяла чуть не слово в слово историю, рассказанную первой. А именно: конец девяностых, поездка матери в Москву, появление в семье трехлетнего братика, переезд в Благодатный.

Гений в трусиках

– Есть хочу – невозможно, – пожаловался журналист. Варя откликнулась, что тоже не прочь перекусить.

В поселок Благодатный недавно добрались цивилизация и глобализация в лице международного производителя сэндвичей и бургеров. Судя по тому, что подле забегаловки толпились машины, в том числе иномарки, заведение пользовалось успехом у местных жителей. И впрямь почти все столики оказались заняты.

Андрюша, видать, пока не задумывался о фигуре и правильном питании, потому что взял бутерброд с огромным куском рубленого мяса и майонезом, картошку фри и бадью колы. Варя ограничилась креветками и эспрессо без сахара.

За обедом говорили о работе.

Андрей к своей поездке на родину центрфорварда Сырцова подготовился по-своему, не хуже Варвары. Скачал к себе на умный телефон целую библиотеку. Едва ли не все, что о Сырцове предлагал всезнающий Гугл – включая несколько заметок в иностранных изданиях, по-английски и по-французски. За ужином в знак доверия (и признательности за помощь) журналист дал почитать Варе свои святцы. Она просматривала материалы быстро – а если попадалось что-то важное или интересное, консультировалась у Андрюши.

– Кто был в детстве вашим кумиром среди футболистов? – спрашивал центрфорварда, к примеру, корреспондент газеты «Красный спорт».

– Был и остался Лионель Месси. А также другой великий аргентинец, Диего Марадона (правда, мне претит его нечестная игра и увлечение запретными химическими веществами).

– А из наших?

– Нравился молодой Аршавин. И, конечно, великий Эдуард Стрельцов. Я слишком молод – ни разу, конечно, не видел Стрельцова живьем на стадионе или по телевизору. Но даже по записям из Ютьюба можно судить, насколько он был умным и совершенным футболистом.

– А как вы научились играть? И кто был вашим учителем?

– Я самоучка, – гордо отвечал голеадор. – Учился в своем поселке сам. Сколько себя помню, лет с трех или четырех – вожусь с мячом. За игрой всегда следил по телевизору. Анализировал, как мастера действуют. Из Интернета видеоуроки скачивал. Ну, и гонял мяч целыми днями.

Так ли оно было на самом деле, теперь у Сырцова не спросишь. Лежит Игорек в состоянии комы в Центральном клиническом госпитале в Москве, избитый неизвестными мерзавцами. А Варваре – гадать: неужели Игоря никто не тренировал? Оставалось у юного журналиста спросить – благо он под боком: правда, нет?

– Вранье! – убежденно ответствовал Андрюша. – Не бывает, чтоб никто пацана не учил. Наверняка был у него наставник. Здесь, в Благодатном, мы должны его найти.

Поиск первого тренера Сырцова отложили на следующий день.

Узнать его имя труда не составило.

Секретный учитель

– Думаете, это один из них, полковник?

– Возможно, товарищ генерал.

– Возможно? А когда вы будете знать наверняка?

– Виноват, товарищ генерал, однако на все сто процентов мы вряд ли когда-либо сможем быть уверены…

– А что мешает убедиться на сто процентов?

– Не хотелось бы привлекать к делу внимание общественности и прессы.

– Так сделайте все тайно, черт подери! В закрытом режиме. Или вас учить надо?!

– Виноват, товарищ генерал, по объекту уже работает наш сотрудник. Как только он выйдет на связь, я доложу вам.

– Да, сообщайте немедленно, в любое время дня и ночи.

В Благодатном имелся довольно приличный спортивный комплекс. Не только большое футбольное поле, но и пара тренировочных. На них зеленел неплохой газон. Зимой для тренировок использовали крытый манеж.

Чуть ли не первый половозрелый встречный рассказал Варваре и Андрюше, кто на самом деле тренировал юного Сырцова. Оказалось, некий Иван Петров.

Имя это Варе не сказало ровным счетом ничего, однако ее молодой спутник округлил глаза:

– Тот самый?!

– Точно-точно, – засмеялся информатор, довольный произведенным эффектом. – Он, собственной персоной.

Когда они отошли, юный журналист пояснил Варе: Петров был известнейшим футболистом. Играл даже за сборную СССР, а потом России. Однако в девяносто третьем году (времена были смутные) он подписал петицию четырнадцати футболистов против тогдашнего тренера сборной. Его исключили из команды, и карьера быстро пошла на спад. Он куда-то исчез. Говорили, что стал пить. И вот, оказывается, нашелся – в провинциальном Благодатном!

Андрюша с Варварой обнаружили Петрова в спорткомплексе. Крепкий мужчина лет сорока пяти сидел в теснейшем кабинетике. Там ряды картонных папок соседствовали с дешевыми кубками, лежал манекен для отработки искусственного дыхания, а на столике для посетителей зачем-то помещался плиткорез.

Представились: мы, мол, журналисты из Москвы. Тренер приветствовал гостей сумрачно. От него явственно попахивало перегаром.

– Хотим написать о том, как вы здесь работаете, – лучезарно молвил молодой корреспондент.

– О Сырцове спрашивать будете? – с подозрительностью переспросил Петров. От Андрюшиной лучистости он стал только угрюмей.

– И о нем, конечно, тоже.

– До свидания.

– Как?! Подождите!

– Не о чем мне говорить с вами. И нечего вам у меня спрашивать. Раз этот га… Сырцов говорит, что он самоучка, значит, он таки самоучка. И я к нему никакого отношения не имею! И ничему его не учил! Все! Разговор окончен.

– Хотите коньяку? – вдруг задушевно спросила Варвара. Это на секунду сбило тренера с тона, он заколебался было, однако мизантропия взяла верх над искушением, и он от всей души проговорил:

– Идите вон!

– Последний только вопрос, – выпалил Андрюша. – Кто и почему, как вы думаете, напал на Сырцова?

– Я вам сказал: не знаю я! Никакого! Сырцова!! – приподнялся на стуле разгневанный экс-футболист.

Варе со спутником ничего не оставалось, кроме как выкатиться из кабинета.

Журналист только руками развел, пробормотал в адрес хозяина кабинета: «Вот ведь идиот какой, прошел мимо своих пятнадцати минут славы! Его забыли все, а мог бы на всю страну прозвучать!»

– Давай-ка ты, – оптимистично сказала ему Варя, – следуй дальше по своей программе, а я еще раз попытаю счастья у гражданина Петрова.

– Он ведь только что нас выгнал!

Не отвечая, Варя снова нырнула в кабинет тренера. Тот не успел в себя прийти от такой наглости, как она сунула ему под нос раскрытое удостоверение, которое аттестовало ее в качестве старшего следователя СКР. Дав тренеру вчитаться, Кононова небрежно молвила:

– Вы, конечно, и следователя можете выставить, как выгнали журналистов, – да только у меня полномочий больше, чтобы на мои вопросы отвечали. Можем вас на допрос вызвать. Не явитесь – доставим приводом. Будете отпираться – обратимся к прокуратуре с ходатайством об аресте. Охота вам время терять? Или на нарах париться? Не лучше ли здесь и сейчас на мои вопросы ответить?

Петров откинулся на стуле, скрестил руки перед собой и вдруг прохрипел внезапно пересохшим ртом:

– Спрашивайте.

– Вопрос на самом деле один. Вы лучше любого другого Игоря Сырцова знаете. Поэтому скажите мне только одно: кому и чем он мог помешать?

– Откуда мне знать! – с болью, почти со стоном выдохнул тренер.

– Но догадки вы какие-то имеете?

– Я говорил ему!.. Я убеждал его!.. Рано тебе, мальчик, в большой спорт кидаться. Подожди, говорил, оперись сначала. Но он не послушал. И вот – результат.

– Понятно. А конкретней?

– А что вам надо? Имена, фамилии тех, кто его избил? Конечно, я их не знаю. Но он мог из-за чего угодно пострадать. Мог из-за девчонки – легко! Ведь они на него вешались – отсюда ревность. Мог в другую историю влезть: например, пообещать, что его команда матч сдаст – а на деле, наоборот, взять и выиграть. За то и по башке получить. Много, слишком много, милая девушка, есть вариантов. Очень неопытным был Игоряша Сырцов. Я думаю, он по неискушенности с темными околофутбольными силами связался, вот и пострадал.

– Темные околофутбольные силы… – задумчиво протянула Варя. – А у них есть имена-фамилии-отчества?

– Есть, конечно, есть. Только они вам, милая девушка, будь вы хоть главой Следственного комитета, совершенно не по зубам.

– Не вам судить о моей зубастости.

– Но все равно: как я, будучи в поселке Благодатный, могу судить, что у вас в столице и других мировых центрах творится? Только предполагать.

– Разумеется. Я все понимаю. С интересом выслушаю любую вашу версию.

– Вы, я извиняюсь, загребетесь каждую из них проверять. Их по меньшей мере три, этих темных сил, и никто вам не скажет: сегодня кто они друг другу – конкуренты? Или партнеры? Или враги не на жизнь, а на смерть?

– Ну, для примера? – подстегнула Варвара.

– Ох… – Собеседник вздохнул с таким видом, будто хотел сказать: «Как тяжело объяснять дилетанту, что Земля вращается вокруг Солнца». – Еще когда я в большом футболе был, многие называли одну фамилию… И он, знаете ли, никуда не делся, только из страны уехал с концами. Но даже если б он на соседней улице жил, улик, конечно, против него не соберешь. И никто в здравом уме против него свидетельствовать не будет. Корюкин Николай Павлович. Мультимиллионер, причем долларовый. Живет постоянно за границей. Занимается теневым футбольным бизнесом и кормится с него много лет.

Варя сделала пометку в блокноте: «Корюкин», хотя и без того фамилию запомнила. А тренер Петров продолжал – чувствовалось, что в своем Благодатном он соскучился по заинтересованному интеллигентному собеседнику:

– Кроме того, есть всемирная спортивная мафия. Ею заправляют, говорят, дельцы черного тотализатора из Сингапура. Они, разумеется, и нашими внутренними играми интересуются, даже во второй лиге, потому что и на эти матчи – как на игры где-нибудь в Албании или Гондурасе – тоже принимаются ставки. И если «Турбина» из Камышля вдруг сенсационно победила команду «Молодая Гвардия» из Москвы, может быть, этот договорняк заказали где-то в Сингапуре.

– Неужели у нас своей доморощенной мафии нет? – еще одну косточку бросила Кононова собеседнику.

– Возможно, – согласился бывший футболист, – куски, которые в рот Корюкину или сингапурцам не влезли, кто-то в России подбирает. Но этих, новых, я совсем не знаю. Они тоже могли нашего юношу достать. Насолить кому-то Сырцов должен был крепко. А иначе то, что с ним стряслось, не объяснить. Потому что любой футболист – больших денег стоит. И он кому-то принадлежит. А когда игрок молодой, его цена в перспективе будет только расти. Поэтому голеадор – священная корова, лицо неприкосновенное. И тронуть его, наказать может только тот, кто им владеет, – самые сильные мира сего.

Момент откровения дался тренеру непросто. Он весь покраснел и тяжело дышал, а кончики пальцев у него подрагивали.

– А теперь вопрос из другой совсем оперы, – сказала Варя. Она как будто бы питалась смятением собеседника, сама себя чувствовала великолепно, уверенно, хозяйкой положения.

– Слушаю вас.

– Когда вы сюда, в Благодатный, переехали?

– В девяносто восьмом, после кризиса.

– А почему?

– Захотелось, – дернул плечом Петров.

– И никто вам не советовал: езжай туда? И подъемных не давал?

– Девушка! Шел девяносто восьмой год. Кризис! Разорение! Какие там подъемные?!

Несмотря на столь жаркое отрицание – а может, именно благодаря тому, что было оно настолько жарким, – Варя не поверила ему. Решила: были у тренера какие-то основания именно здесь продолжать свою карьеру.

– А с Сырцовым и его семейством вы до того, как появились в Благодатном, были знакомы?

– Господь с вами! Разумеется, нет.

– А почему они сюда переехали – вы знаете?

– Нет, конечно!

– А когда вы впервые с Игорьком Сырцовым встретились?

– Дай бог памяти… Ему лет семь было… Ну да, в две тысячи втором, как раз когда наши первенство в Японии проиграли.

– Благодарю вас, Иван Петрович. У меня нет больше вопросов. И если вас все-таки вызовут на официальный допрос – не взыщите.

Варя вышла из кабинета. Андрюша болтался в коридоре, делал вид, что подтягивается на турнике. Варвара подошла к нему.

– Подслушивал?

– Нет, мэм! Как можно, мэм! Ты скажи лучше, откуда у тебя коньяк?

Она вытащила из сумки фляжку.

– На случай простуды. Или разговорить застенчивого клиента.

– Теперь я понимаю, почему у девушек такие сумочки тяжелые.

Характер не сахар

Неподалеку от кабинета, где сидел Петров, располагался кабинет директора. Его хозяин, видно, откуда-то успел пронюхать об их визите и встретил Варвару с Андреем с распростертыми объятиями.

– О, пресса пожаловала! Не было бы счастья, да несчастье помогло.

– А в чем счастье? – остро спросила капитан Кононова.

– Как?! Вы к нам прибыли! И мы в лучах славы Сырцова погреемся. Кстати, как он там?

– В коме, – пожала плечами Варя. – В сознание не приходил.

– Вот ведь дурачок! Говорили мы ему: будь там, в Москве, осторожней! А он машину дорогущую купил, еще и кулаками, наверное, взялся махать…

– А он и в детстве был неспокойный? – Варвара взяла на себя инициативу в разговоре, Андрюша только посматривал то на нее, то на директора, словно зритель за теннисом, да диктофон украдкой включил.

– Был у нас Сырцов разным. Временами даже казалось, что он немного не от мира сего.

– В смысле?

– Какой-то он очень правильный был. Честный. Порой себе в убыток.

– Что вы имеете в виду?

– Даю эпизод. Лет ему двенадцать было. А он по юношам за городскую команду играл – нарушение, конечно, ведь юношеский разряд с четырнадцати только начинается. Но Игорек такой здоровый был, рослый, развитой. Мы его и ставили. И вот шла одна игра – весьма ответственная – с областной командой. И мяч после удара нашего полузащитника попал в ворота соперника. Но попал – хитро. Сбоку, через дырку в сетке! Судья был от ворот далеко, не рассмотрел как следует и плюху засчитал. Но к нему подходит Сырцов и говорит: не было гола. Я, грит, рядом с эпизодом оказался и все видел. Мяч забит не по правилам. И это – наш игрок про гол, что мы забили сопернику, вы себе представляете?! Судья ему поверил и мяч не засчитал. Так мы вничью и сыграли, один – один. А могли бы и победить! Сырцову после игры мужики из команды, что постарше, чуть темную не устроили. А он от них отбился – здоровенный все-таки был – и говорит: я хочу выигрывать честно! Потом рассказал, как капитан сборной СССР Игорь Нетто в шестьдесят втором году в матче с уругвайцами на чемпионате мира судье сказал по той же причине, что советский гол засчитывать нельзя. Представляете? Короче, идеалистом был парень, самым настоящим.

– Вы про дела юношеские рассказываете. Но дети сильно меняются. А каким Сырцов стал в семнадцать, когда от вас в Камышль уезжал?

– Дон Кихот Ламанчский, как и был, – махнул рукой директор. В его голосе звучали одновременно и восхищение и сожаление. – Однажды (я задним числом узнал), когда городская команда со «Спутником» из Нарочинска встречалась, у противников вратарь классный стоял. Все мячи брал. И вот наши мужики перед матчем договорились его сломать…

– Сломать? – переспросила Варя.

– Нанести ему травму, вывести из строя. Как бы нечаянно, в игровом столкновении.

– Так делают, – отстраненно пояснил Андрюша, и Кононова поразилась жестокости спорта – даже на нижайшем уездном уровне. Что говорить о спорте высших достижений!

– Самой подходящей фигурой, – продолжал директор, – чтобы срубить голкипера, оказался Игорек. Конечно: он фактурный, мощный, плюс центрфорвард. Столкновения с вратарем неизбежны. Ему предложили – Сырцов отказался наотрез. И болтать об этом стал. Весть разлетелась, и потому никто не посмел голкипера даже тронуть. Да, он такой, Сырцов – благородный. Интересно, Москва его испортила? Или не успела? Судя по всему, он опять на рожон полез.

– Сырцов пострадал в результате жестокого и тщательно спланированного преступления, – сказала Варя.

И директор спорткомплекса, и Андрей воззрились на нее с удивлением.

Кононова пояснила:

– Его избиение – не спонтанная драка, а спланированное преступление. И следователи к тому склоняются.

– А вы скажите, – перевел разговор на другую тему журналист, – Сырцова ведь Петров учил?

– Конечно! Тут все вокруг – и поля, и манеж – его, петровская, инициатива. Мы ему, конечно, – скромно потупился директор, – с деньгами, оборудованием и организацией помогали. Но Петров самый настоящий энтузиаст оказался. Когда приехал к нам в девяносто восьмом, у нас увлечение футболом началось. Знаете, он ведь каждому мальчишке, что в секции занимался, свой индивидуальный мяч дарил. С личной росписью! («Мы, конечно, это мероприятие финансировали», – не замедлил пояснить директор.) И пацаны с мячиками возились, играли, чеканили. Кое-кто даже спать в обнимку с ним укладывался.

– А что за кошка между Петровым и Сырцовым пробежала?

– В чужую голову, конечно, не залезешь, и мне Петров не докладывался, как дело было и почему. Но мне кажется, тренер не хотел, чтоб центрфорвард уезжал. Ни в областную команду играть, ни в Москву. Считал, что тому надо сперва игровые мускулы нарастить, опыту набраться и только потом на большие арены выходить. Полагал он, что Сырцов слишком молодой пока для большого спорта. Ну, тот и психанул и все равно против воли Петрова уехал. И стал в отместку своему тренеру всем говорить, что самоучка.

– Не очень благородно, – заметила Варвара, – для такого, как вы говорите, честного парня.

– А это в Сырцове сочеталось! – воскликнул хозяин кабинета. – Сильнейший идеализм и страшнейшее самолюбие. Впрочем, что это я о нем в прошедшем времени. И сейчас он таким остался. И будет, наверное. Если не поумнеет, конечно.

– А как вы думаете: за что Сырцова избили? Из-за денег? Футбола? Из-за девушки?

– Я думаю, что в конечном итоге из-за его характера – слишком честного – он пострадал.

…Когда капитан Кононова и журналист Андрюша вышли из кабинета, девушка задумчиво протянула:

– А тренер Петров и семья Сырцовых переехали в Благодатный почти одновременно. В девяносто восьмом, ты заметил? Будущему футболисту тогда три годика было. Петрову тридцать один.

– На что ты намекаешь? Что Петров – настоящий отец футболиста?

– Мне нравится ход твоей мысли, – усмехнулась Варя. – Точь-в-точь мексиканский сериал. Ну, может, не отец и сын – но все-таки не случайно они здесь сошлись. Может, между ними есть сильнее связь, чем обычная: игрок и тренер?

– А меня больше безбашенный характер Сырцова поразил. С таким идеализмом – и в большой футбол соваться? Наверно, и вправду он за свой характер пострадал.

– Совершенно центрально замечено, – кивнула Варя. – Будем это рассматривать как рабочую версию.

Месть за любовь

Дело шло к вечеру, и временные соратники решили перекусить. Благодатный предлагал только «Столовую № 12» очень советского вида, ресторан при гостинице «Благодать» с грохотом музыки и миганием огоньков и давешнюю американскую котлетную. Парочка решила, что от добра добра не ищут, и снова предпочла гамбургерную. За едой, чтобы не пропадало время даром, Кононова спросила своего спутника, а что такое «договорняк»?

– Ты не знаешь?? – чуть не поперхнулся тот картошкой фри.

– Только догадываюсь.

– Да это чаще, чем офсайд, бывает! – воскликнул юный журналист и прочел целую лекцию: о том, как игроки или судьи сдают в угоду турнирной ситуации или тотализатору отдельные игры и целые соревнования. Раньше, при советской власти, подобное случалось по указке партийных властей (например, было время, когда все украинские клубы проигрывали в Киеве местным динамовцам). Теперь, как и все негативное в нашей стране, «договорняки» случаются ради денег. Андрюша поведал вдобавок, как сражаются с договорными играми в Италии, Турции. Варя слушала и мотала на ус. Ей нравилось работать с Тверским. По крайней мере в теме, которой занимался, он разбирался.

– А фамилию Корюкин ты слышал?

Молодой корреспондент осклабился.

– Слыхал. Говорят, все зло футбольное в России из-за него. Очень может быть. Но не пойман, как известно, не вор. А Корюкина никто никогда ни на чем еще не ловил.

– А может такое быть, что этот злой гений нашего Сырцова заказал?

– Может. Только для этого более чем веские основания нужны. К примеру, чтобы бедный Игорек ОЧЕНЬ боссу черного тотализатора насолил. Настолько, что тот даже его талантов футбольных не пожалел. Короче, надо понять, что их связывает. Мне это пока не по силам.

– Рядом с тобой есть человек со свежим незамутненным взглядом на проблему, – весело откликнулась Варя.

– Это радует, – пробормотал задумчиво Тверской.

– А других воротил черного футбольного бизнеса ты знаешь?

– Лично – нет, – усмехнулся молодой человек, – а разговоры разные слышал.

Было видно, как новая идея вдруг целиком захватила его. Варя не стала парня тормошить, не сомневалась: как только мысль кристаллизуется – соратник с ней поделится.

Они вышли из закусочной в затихающий городок. Смеркалось. Майские цветы к вечеру пахли особенно остро.

И тут Варя заметила, что к ним весьма целеустремленно приближается группа парней, человек пять. Ничего хорошего от могучей кучки ожидать не приходилось. От нее отделился вожак и приблизился вплотную к Андрюше.

– Ты, что ли, журналист московский? – спросил он.

– Ну я.

Вместо продолжения парень коротко ударил корреспондента под дых. Тверской согнулся пополам.

– Это тебе за Ксю! – отчеканил молодчик. – Будешь теперь думать, прежде чем к чужим телкам лезть!

Варя сообразила, что речь идет о Ксении, сестре Сырцова, к которой ходил беседовать ее напарник. Видать, эта особа умело подогревала к себе интерес парней (и остроту собственной жизни) своими грешками, а затем хорошо дозированными покаяниями в них. Любопытный способ, сильно расцвечивающий жизнь девушки и всех, ее окружающих. Лишь бы только не в кровавые тона! Но дело к тому шло, потому как абориген, обманутый коварной Ксюхой, пришел мстить чужаку. Видать, подобные эпизоды сильно повышали самооценку провинциальной девицы.

Кононова в разборку решила до поры не вмешиваться. Интересно посмотреть, как очкастенький Андрюша сможет постоять за себя сам, без помощи боевого самбо в ее исполнении.

Журналист покорчился после удара, с гримасой разогнулся и отошел на один шаг.

– Что, сладко тебе было с моей Ксенькой вошкаться?! – возопил ревнивец. – А ты попробуй: сейчас – сладко будет?! – И он занес руку для нового удара.

Группа друзей-болельщиков мстителя, равно как и Варя, тоже не вмешивалась, индифферентно наблюдала за происходящим.

Однако журналист оказался совсем не овечкой (как ожидала противоборствующая сторона – да, признаться, и сама Варвара). Юноша запустил руку во внутренний карман куртки – и вытащил на свет божий пистолет! Навел его на обидчика – тот так и не решился ударить, опустил руку. Андрюша довольно спокойно пояснил:

– Оружие – травматика. Но в ближнем бою может убить. Хочешь попробовать?

Нападавший в буквальном смысле оскалился, словно волк на ускользающую из-под носа добычу, и сделал пару шагов в направлении корреспондента. Тверской отступил еще на шаг и выстрелил в землю прямо перед собой, в двадцати сантиметрах от ноги Ксениного дружка. Тот остановился. Андрюша перевел дуло ему прямо в лоб.

– Все-таки хочешь заполучить в глаз резиновую дулю?

Главарь снова ощерился, даже, кажется, зарычал. В каких-то своих проявлениях вечерний поселок Благодатный не отличался от африканских джунглей. Здесь так же ценились сила, храбрость, сплоченность и вооружение. Двое спутников ревнивца как по команде достали из карманов ножи-выкидушки.

Положение становилось угрожающим.

– Только попробуйте, – журналист перевел оружие в сторону парней с ножами.

Варя засунула руку в сумочку и нащупала мобильник. Он был запрограммирован так, что нажатием одной кнопки передавал тревожный сигнал в полицию. Интересно, сработает ли это в Благодатном?

Однако проверить не довелось.

– Ладно, пацаны, – сказал лидер, – пошли. – Он сплюнул. – Я до этого мозгляка потом доберусь.

И тут, похоже, даже безо всякого тревожного сигнала на краю площади появилась полицейская «раковая шейка». Видать, поселковые полисмены настолько хорошо изучили местные обычаи, что заранее знали, когда вмешаться. А может, им скрытые камеры видеонаблюдения советовали.

– Шухер, – коротко бросил лидер, и приспешники дружно, как вынимали, попрятали выкидушки по карманам. А еще через минуту их с площади будто ветром сдуло. Остались стоять лишь Варвара с журналистом. А куда прикажете им бежать и прятаться в незнакомом городке?

Вечер кончается коньяком

Разумеется, Варю и Андрея забрали в околоток. Там попросили предъявить имеющиеся при себе вещи для досмотра. К счастью, у журналиста оказалось в порядке разрешение на травматику – да и красная книжица корреспондента «Молодежных вестей» возымела свое действие. Варя попросила личной аудиенции у командира отдела – тот, к счастью, оказался на месте. Ему девушка представилась старшим следователем СКР – все равно она перед двоими здешними обывателями своим удостоверением козыряла. Городок маленький, слухи распространяются быстро. Пускай и местные полицейские относятся к ней с надлежащим уважением. Подполковник, начальник отдела, положенным пиететом проникся.

Когда Варвара и Андрей закончили формальности в полиции, стало совсем темно.

– Приказать подать машину?! – гаркнул, взяв под козырек, дежурный.

– Пожалуй, – согласилась Варя.

«Уазик» доставил спутников в гостиницу. Полицейские вышли из автомобиля и проводили гостей до стойки администратора. Дежурная тетка глядела во все глаза, как стражи порядка на прощание вежливо козыряют приезжим.

Девушка и молодой человек получили ключи – они были традиционными, с огромными бобышками, чтобы их в карманах не утаскивали. Пока ехали в лифте до своего этажа, журналист сказал в пространство:

– Кто-то хвастался, что коньяк есть.

– Думаешь, пришло время употребить?

– Момент более чем подходящий.

Варвара согласилась. Корреспондент пригласил ее в свой номер. Их встретила затхлая гостиничная бедность, телевизор «Рекорд» и байковым одеялом застеленная кровать.

– Зато вай-фай здесь работает, как из пушки, – похвастался компьютеризированный хозяин.

Варя похозяйничала: сполоснула стаканы, изъяла у запасливого Андрея шоколадку, поломала ее на дольки, положила в вазочку. Получился хоть и бивуачный, но стол. Выпили «за успех нашего предприятия». Потом разрумянившийся стажер предложил «за присутствующих дам – в твоем, Варя, лице». Сам выпил стоя, локоть поднял на высоту воображаемых погон. Варя немного напряглась – ожидала новой атаки. На сотрапезника коньяк подействовал, однако в другую сторону, и он стал рассказывать горячо и увлеченно. Тема оказалась наезженная: футбол. Андрей ни о чем другом за все время их знакомства и не заикался. (Не считая эпизода в купе, когда шептал о любви лживым голосом.)

– Знаешь, – распространялся журналист, – почему договорные матчи настолько трудно ловятся? Да потому что все люди, кто в них замешан, никогда не раскалываются. Даже десять, двадцать лет пройдет с тех пор, как сгоняли «договорняк», и все знают: тот матч был заказным – и игроки, и судьи, и тренеры, и федерация футбола, и пресса, и даже зрители. А заведешь с кем-то из действующих лиц о той игре разговор: нет, говорят, играли мы честно. Настоящая омерта, заговор молчания, как у сицилийской мафии.

– Но как тогда «договорняки» ловят? Ты рассказывал: в Италии, в Турции.

– Там мощная слежка и прослушка. В Турции, например, президента клуба полицейские пасли больше года, все разговоры его писали, прежде чем систему разоблачили и начали аресты.

– Ты думаешь, наш Сырцов, как Дон Кихот, омерту решил нарушить?

– Не исключено.

– Но как теперь об этом узнаешь? Парень в коме.

Андрюша не ответил и вдруг словно выпал из разговора: лицо стало отстраненным, глаза затуманились. А потом он, оставаясь по-прежнему недосягаемым, забарабанил пальцами по столу и начал приговаривать: «А все-таки есть метод… Есть, есть, есть метод… Плохенький, но есть… Да, да, есть способ…»

– Ну, ладно, – молвила Варя, – пожалуй, я пойду, спать пора.

Честно говоря, она думала: начнет опять, как вчера в купе, ее останавливать, за руки хватать. Но нет: наоборот, журналист вскочил и забормотал:

– Да-да, ты иди, а то ведь бог знает во сколько сегодня встали, полшестого, наверное, ты иди-иди, а я еще поработаю.

Варя предусмотрительно забрала фляжку с недопитым коньяком с собой: а то еще выглушит за работой ненароком. Пришла в свой номер, постояла критически у зеркала. Пристально оглядела себя, решила, что голову можно не мыть, на завтра сойдет. Только макияж сняла и душ быстренько приняла. И бу-бух в постельку – на продавленную чуть не до пола панцирную сетку. И сразу заснула.

Попытка номер два

Спала она глубоко и без сновидений, однако довольно скоро (как ей показалось) ее разбудили. Раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Варя с трудом разлепила очи: за шторами только-только светает, часики показывают начало шестого утра. Девушка набросила халат, сунула ноги в тапки, дошлепала по скрипучим половицам до двери.

– Кто здесь? – спросила насколько могла грозно. Отчего-то ей со сна примнилось, что вчерашние защитники чести Ксении Сырцовой явились, охальника журналиста теперь у нее в постели разыскивают. Однако из-за двери раздался горячий шепот:

– Это я, Андрей! Нам надо ехать! Срочно!

Варя изумилась:

– Ехать? Куда? Зачем?

– Поверь мне: сто пудов надо мчаться. Появились новые данные. Я тебе по дороге все объясню.

– О боже! Куда ты собрался?

– В областной центр! В Камышль! Автобус идет через час, в семь, в одиннадцать будем там. А следующий рейс только в пять вечера, целый день потеряем! Поверь мне, Варя, поверь: ехать надо! Прямо сейчас!

– Господи, – застонала Кононова, – что ты там еще надыбал!

Она не стала говорить, что и сама понимает: в областной центр все равно наведаться придется. Иначе толком не поймешь, как складывалась судьба Сырцова в провинциальной «Турбине». Однако ехать она предпочла бы с большим комфортом. К примеру, попросить машину у районной прокуратуры или райотдела ФСБ. Но назвалась груздем – полезай в кузов. Выбрала прикрытие журналиста, связалась с одержимым «коллегой» – придется терпеть!

– Расскажу, все расскажу тебе по дороге, – горячечным шепотом провещал из-за двери Андрей.

– Ладно, – решилась она. – Я буду готова через сорок минут. А ты пока смотайся в ночной магазин и притащи мне йогуртов и сыра нежирного купи. Позавтракать-то надо.

…Оказалось, что в семь утра на автостанции полно народу: ехали в пригороды и в область, ожидали прямой автобус до Москвы. Местные «пазики» и «бычки» штурмовали тетки с сумками с рассадой, дядьки со стопками обрезной древесины, перевязанной марлей. Те, кто направлялся в столицу, до сих пор использовали матрасные сумки челночников. На мини-базарчике на ступеньках автостанции продавали сирень, старые книги и соленые огурцы. Небольшая очередь стояла в палатку под вывеской «КУРА ГРИЛЬ».

Билеты в кассе до Камышля имелись. Наша парочка уселась в автобусе на задние места. Ни спереди, ни сзади не торчало ничьих любопытных ушей, и юноша заявил:

– Щас я тебе быстро, конспективно расскажу, в чем дело, – и отрублюсь. А то я сегодня ночью совсем не спал.

И он поведал своей спутнице следующее: вчера вечером, когда они сидели с Варей за коньяком, ему пришла в голову идея: отсмотреть все матчи камышленской «Турбины» за прошлый год, в которых участвовал «наш мальчик», то есть Сырцов. Исследовать их – в поисках странных, возможно, договорных матчей.

– Поединки одной лишь «Турбины» решил ревизовать? – переспросила Кононова. – Сырцов ведь недавно в «Гладиатор» перешел.

– Как ты не понимаешь! – рассердился Андрей. – «Гладиатор» весь на виду, за ним миллион глаз наблюдает! Там «договорняки» намного реже бывают! К тому же Сырцов в столичном клубе новичок, матчей десять всего сыграл, кто ему доверит сдать матч? Так что если и могли быть странные баталии с его участием, то только в «Турбине» камышленской.

И он взялся рассказывать дальше. Подключившись вчера к Интернету, молодой спецкор стал просматривать в ускоренном режиме все подряд игры, где за областную команду участвовал Игорь Сырцов.

– И я нашел! – обдал Андрей жарким дыханием ухо товарки. – Как минимум четыре подозрительных матча.

– Ну и что? Это не терпело до утра? Надо было меня будить? И нестись черт знает куда?

– Не в том дело!

– А в чем?

– А вот, – журналист протянул ей смартофон и зашептал: – Это заметка из областной камышленской газеты «Вперед!» от вчерашнего числа. Помещена на первой полосе.

Избили журналиста

Позавчера поздно вечером, когда наш сотрудник, корреспондент отдела спорта Валентин Марушин возвращался пешком из редакции домой, на него было совершено разбойное нападение. Трое неизвестных (все они были в надвинутых на глаза шапочках и с шарфами, закрывающими низ лица) принялись избивать журналиста. В ход пошли бита, велосипедная цепь, арматура. Валентин попытался защищаться, однако силы оказались неравны. Соседи, наблюдавшие из своих окон за схваткой, вызвали полицию. Однако злодеи не стали дожидаться полицейских и убежали, оставив на поле брани окровавленного Марушина. Полицейские вызвали для пострадавшего «Скорую помощь», и он был увезен в Центральную клиническую больницу. Как сообщили нам в травматологическом отделении, у пострадавшего сильный ушиб головного мозга, многочисленные гематомы по всему телу и сломаны три ребра. Однако состояние его средней тяжести, жизни ничто не угрожает. Валентина Марушина уже допросил дознаватель ОВД. К сожалению, журналист заявил, что не сможет опознать никого из нападавших. У следствия есть две основные версии случившегося: бытовая ссора и неприязнь, связанная с профессиональной деятельностью пострадавшего.

Напомню, что Валентин Марушин работает в нашей газете уже более восьми лет. Он специализируется на темах спорта, много пишет о футболистах родной «Турбины». В прошлом году опубликовал большое интервью со звездой всероссийского масштаба, прошедшей становление на камышленской земле, – Игорем Сырцовым.

– Поняла?! – жарко прошептал Андрюша. – В Камышле только что случилось преступление, один в один подобное тому, где пострадал Сырцов! К тому же знаком с ним журналист Марушин. Я уверен: два избиения связаны. Я думаю, дело было так: Сырцов пообещал дать этому парню из газеты подробное интервью, где собирался рассказать про договорные матчи! Кто-то об этом пронюхал, и их обоих решили остановить. Гадом буду, отсюда ноги растут!

– Может быть, – ворчливо откликнулась Варя, – а все равно будить меня не стоило. Поехали б позже, когда выспались. Никуда этот Марушин из больницы не сбежит, ведь верно?

Юный корреспондент только сморщился презрительно: мол, не понимаешь ты, баба, всей тяжкой прелести журналистской профессии. Типа, трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете. Однако его хватило только на высокомерную мину, а сил дискутировать не осталось. Андрюша надвинул на голову капюшон, свернулся на сиденье калачиком, насколько позволял его высокий рост, и отрубился. Варя тоже решила досмотреть сон, да заснуть в неудобной позе не удавалось. За окном тянулись леса, одевающиеся свежей листвой, и редкие деревни с избами. Близ поселков бабы, согнувшись, прочесывали картофельные поля. Ничто не менялось здесь, в камышленской области, за последние двадцать, пятьдесят, двести лет. Разве что церкви поломали да опять восстановили и коровники построили – а они потом сами развалились. И на стенах изб расцвели тарелки спутникового ТВ.

Омерта

В областном центре ям на улице оказалось меньше, а рекламы больше, чем в Благодатном. Андрюша в полусне вдруг пробормотал: «Если ты и впрямь из Следственного комитета, нам с тобой это пригодится». Варя решила списать его высказывание на ночной кошмар и тему дальше не развивала. Посвежевший со сна журналист, едва они сошли с подножки автобуса, потребовал немедленно мчаться в больницу, где лежит несчастный Марушин. Варя, невыспавшаяся, ратовала сперва найти гостиничку и там устроиться. В итоге решили разделиться. Кононова идет и заселяется, а спецкор может ехать, куда хочет. Встречаются они в три дня у памятника Ленину – до сих пор остающегося если не идейным, то географическим центром города Камышль.

…Даже издалека, с самой окраины площади Ленина, по виду Андрюши, маячившего около монумента, стало заметно, что вряд ли он в своей экспедиции чего-то достиг. Можно даже не спрашивать: унылые плечи, повисший нос.

– Не нашел Марушина? – осведомилась Варя.

– Найти-то нашел, – скривился молодой человек и добавил: – Только толку – чуть.

– Бывает, – посочувствовала Кононова.

– В полную несознанку ушел гражданин Марушин. В полнейшую! Ничего не знает, ничего не помнит. Я его спрашиваю: «Ты занимался темой «договорняков»?» – «Нет». – «Хотел по этому поводу у Сырцова интервью взять?» – «Нет». – «Есть у тебя факты, что ваша «Турбина» матчи сливала?» – «Нет». Я начал его к корпоративной солидарности призывать, говорить, что мы вместе выступим в «Молодежных вестях», в соавторстве! Наша газета не даст его в обиду! А он: «Нет, нет, нет! Ничего не знаю, ничего не скажу».

– Парня можно понять. Ему наверняка угрожали.

– Да, очень смело: одна угроза – и журналист уполз в кусты?!

– Ничего себе одна угроза! Марушина избили, ребра ему переломали! И ты хочешь, чтобы он продолжал на рожон лезть?! Ради чего?!

– Слушай, а может, теперь ты его допросишь? Вас ведь учат всяким штучкам. Психологическое давление на подозреваемого, допрос с пристрастием третьей степени…

– Кто меня учит? Каким штучкам?

– Ты ведь из Следственного комитета?

– С чего ты взял? А если даже и так: с какой стати мне подвергать твоего коллегу Марушина допросу с пристрастием? Он не обвиняемый, не подозреваемый, даже не свидетель. Факт, что он связан с избиением в Москве центрфорварда Сырцова, никем и ничем не доказан. Да эта мысль существует только в одной голове! Твоей! Даже если имел Марушин какую-либо информацию – его избили, он лежит в больнице, испугался – кто в него за это камень кинет?!

– Вот! – торжествующе воздел перст журналист. – Вот поэтому у нас вокруг бардак, вранье и коррупция! Потому что никто не хочет первым броситься на амбразуру! Сидят, отсиживаются по углам, на печках!

– Я очень хорошо понимаю человека, для которого собственная, единственная и неповторимая жизнь оказалась важнее договорных матчей.

– Ладно! – воскликнул молодой журналист. – Ладно! У меня есть план. Но только ты должна мне помочь. Обещай, что поможешь.

– Смотря чем.

– Ничего сверхъестественного или противозаконного я просить не буду.

– Тогда посмотрим.

– Нет, обещай.

– Ладно, по возможности постараюсь помочь.

– Хотя бы так. А теперь, – парень нацелил указательный палец прямо в грудь Кононовой, – помни: ты обещала!

Огонь на себя

Карпов, руководитель клуба «Гладиатор», промежуточных отчетов у Вари не просил, но вот полковник Петренко ждал от нее ежедневного доклада. Беседовали они, как правило, по открытой линии, капитан Кононова звонила по своему мобильнику. Однако в разговоре не забывала про легенду прикрытия: она – журналисточка, он – строгий и взыскательный редактор в интернет-портале. Как говаривал полковник, доклады подчиненных необходимы самим подчиненным: во-первых, для того, чтобы осмыслить полученную информацию, а во-вторых, чтобы намечать направление работы. На взгляд Кононовой, ничего, что пролило бы свет на преступление, она не обнаружила. Однако Варя скрупулезно перечислила в разговоре с начальником ставшие ей известными факты. Во-первых, Сырцов – не родной, а приемный ребенок. Кто был его биологической матерью, пока узнать не удалось, да и вряд ли удастся: тайна усыновления. В поселок Благодатный семья Сырцовой переехала в девяносто восьмом, тогда Игорю было три годика; футболу его учил бывший игрок сборной СССР и России Иван Петров. Но полковника происхождение футболиста и его раннее детство отчего-то заинтересовали больше всего. И он провещал: «Займись-ка ты, Варя, матерью футболиста. И выясни, откуда у нее взялся приемыш». Капитан Кононова возразила: «Но мать в Москве, у постели сына». – «Вот и хорошо – возвращайся в столицу».

Что ж делать! Приказ начальника – закон для подчиненного. Варя поймала такси, метнулась на вокзал. Из Камышля поездов до Москвы шло больше, чем из Благодатного, да и ехать оказалось быстрее: всего восемь-девять часов. Варя взяла билет на вечер в женское СВ-купе – чтобы не терять на дорогу светлое время суток. Лучше она остаток сегодняшнего дня посвятит близкому знакомству с Камышлем и с пребыванием в нем Сырцова – вдруг это в итоге пригодится.

Однако помешало ей неожиданное препятствие.

Когда Варвара возвращалась со станции, в коридоре гостиницы встретился ей журналист Андрюша, он был в приподнятом, даже восторженном настроении. По первости девушка заподозрила даже, что он слегка выпивши или принял иной допинг – однако нет, от юноши алкоголем не пахло, да и зрачки оказались не расширены.

– Пойдем, я тебе кое-что расскажу. – И он увлек Варю далее по коридору.

– Почему не здесь?

– Знаешь, если б я был губернатором Камышленской области, я бы обязательно распорядился прослушивать все номера местной гостиницы, куда селятся эмиссары из Москвы. Особенно – журналисты.

– В логике тебе не откажешь.

Погода стояла чудесная, майская, и они с Андрюшей отправились в близлежащий сквер, где устроились на лавочке.

– На, смотри! – с оттенком торжества воскликнул он и протянул Варваре свой смартфон.

– Что это?

– Ты читай, читай!

Варя пробежала написанное, взглянула на Андрея недоверчиво, а потом перечла еще раз.

Заметка гласила:

«АНОНС!

Специальный корреспондент нашей газеты раскрывает тайну двух преступлений! В результате напряженного расследования, которое предпринял наш спецкор Андрей Тверской, стали известны причины, исполнители, а также заказчики зверского избиения, которому подвергся центрфорвард «Гладиатора» и сборной страны Игорь Сырцов. Как оказалось, это злодейство связано с аналогичным криминалом в отношении другого пострадавшего – корреспондента областной газеты из города Камышля Валентина Марушина. Выяснилось, что разгадка обоих тяжелых правонарушений кроется в договорных матчах, в которых, по всей видимости, участвовал Сырцов и его соратники. Читайте в ближайших номерах газеты! Эксклюзивное расследование ведет наш спецкор Андрей Тверской».

– Что это? – поинтересовалась Варя холодно.

– Обиделась, что я тебя не упомянул? Но мы договаривались – у тебя свое расследование, у меня – свое. Дружба дружбой, а табачок врозь.

– Да при чем здесь табачок?! Я не тщеславна. Ты эти писания в свою редакцию собираешься направить?

– Почему собираюсь – направил. Больше того – они эту заметку опубликовали. Пока, правда, на нашем сайте, однако завтра утром она в бумажной форме выйдет.

Кононова не верила своим ушам.

– Ты что, идиот?! – Она не выбирала выражений, потому что в ее понимании поступить подобным образом мог либо человек с мозгами набекрень – либо с полным отсутствием оных.

Парень обиделся. Запетушился:

– А что тебе не нравится?

– Как можно совершенно не проверенные факты выставлять на всеобщее обозрение?! Да и самого себя подставлять?!

– Вот! В том-то все и дело! Наконец-то ты поняла!

– Что – поняла? Что ты – недоумок?

– Вместо того чтобы оскорблять меня, лучше б оценила всю красоту оперативной комбинации.

– Бред и глупость.

– Кстати, ты давеча обещала: сделаешь для меня все, от тебя зависящее.

– Извини, я иначе формулировала: если смогу – помогу.

– Все равно! Пришла пора, что называется, платить по векселям! Или, как говорят криминальные элементы, отвечать за базар. Я ведь не ради славы эту заметку опубликовал. Я исхожу из того, что преступники нынче умеют читать. Можно сказать, вызываю огонь на себя! Они прочтут, поймут, что я в курсе событий – все-таки здорово я туману напустил! – и начнут охотиться за мной.

– Прекрасно, – саркастически прокомментировала Варя.

– И тогда на сцену выйдешь ты. Я давно догадался, что ты совсем не журналистка. Заметь, я тебя не спрашиваю, кто на самом деле за тобой стоит: СКР, ФСБ или полиция. Главное – ты сможешь мне помочь, как обещала.

– Интересно, как?

– Будем охотиться на живца. В роли живца – я, собственной персоной. А силовики, которые за тобой стоят, возьмут меня под негласную охрану. И в решающий момент злодеев, которые соберутся на меня напасть, возьмут. Исполнители будут в ваших руках, и что с ними делать дальше, ваше дело, вы это умеете. Допустим, проводите активный допрос с пристрастием третьей степени, и в результате рядовые бандиты выдают твоим людям фамилию-имя-отчество заказчика. И мы все в шоколаде: ты находишь преступников, я публикую репортаж с продолжением!

Андрюша весь сиял, словно новенькая медаль за мужество и героизм.

Варя схватилась за голову:

– Ты и впрямь дефективный! Ты бы знал, как такие операции готовятся! Сколько на их организацию уходит сил и времени! Это филигранная работа! А ты как топором: бух!

– Я хотел вас подогнать, а то бы ты эту тему несколько месяцев согласовывала.

– Ты хотел нас подогнать?! Ты себя подогнал! Точнее: загнал в угол! Подвел, дурак, под пулю или под биту!

– Если что, – с апломбом заявил журналистик, – я и сам могу за себя постоять.

– Намекаешь на свой пугач? Но я тебя уверяю: он только против гопников помогает. Серьезные люди, которые охотились на Сырцова и журналиста Марушина, тебя вместе с твоей пукалкой съедят и не поперхнутся. Думаю, тебе чем скорей, тем лучше надо лечь на дно и поглубже. Ты хотел посвященную тебе спецоперацию? Сейчас ты у меня ее получишь. Я не шучу. Ты действительно с огнем играешь. Давай-ка возвращайся в гостиницу, выписывайся оттуда, забирай вещи. Телефон выключи, вытащи из него симку. Я организую тебе машину до Москвы.

– Машину? – капризно протянул корреспондент. – А почему не самолет?

– В аэропорту надо предъявлять паспорт.

– Нет, я имел в виду личный самолет – какие дают важным свидетелям в голливудских фильмах.

– Все шутишь?! А пока будешь ехать, давай думай: где и у кого ты сможешь найти убежище. Заляжешь и нос не высовывай. И никому – слышишь, никому – ни маме с папой, ни девушкам, ни коллегам по работе – не говори, где ты.

– А как вы организуете засаду?

– Тебя найдут, когда ты понадобишься. А сейчас немедленно брысь с глаз моих долой. В гостиницу иди и молись, чтобы бандюки прессу в режиме реального времени не читали.

Очень странный, как пришелец

Машину Варвара достала в областном управлении ФСБ. Хорошо: меньше шансов, что информация о корреспонденте и о том, куда его отвезли, наружу вытечет. Однако на всякий случай Андрюшу попросила с водителем не болтать. А сама задумалась: и впрямь, как она сможет обеспечить для него прикрытие? Никаких силовых подразделений у комиссии, где она служила, нет. Значит, надо идти на поклон к полковнику Петренко – чтобы тот, в свою очередь, просил помощи у смежников. И ради чего? Чтобы защитить одного недоделанного. И может быть, еще накрыть отморозков, покалечивших центрфорварда сборной страны.

Однако охрана гражданина Тверского – дело завтрашнее и послезавтрашнее. А до поезда у Вари еще оставалось время и было чем заняться. Она отправилась в городскую больницу с надеждой разговорить журналиста Марушина.

…Корреспондент местной газеты лежал в палате на шестерых. Несмотря на открытую форточку, воздух в комнате был спертый. Один больной оказался прикован забинтованной ногой к растяжке с грузом. Другой щеголял гипсовым панцирем от запястья до ключицы. Третий ковылял по проходу с костылем. Все заросшие и несвежие. Журналиста в компании довольно темных личностей можно было опознать по юной интеллигентной бородке, делавшей его похожим на молодого Чернышевского. Правда, с обритой и перебинтованной головой, он, скорее, тянул на Че Гевару. Эта ассоциация усугублялась тем, что Марушин пытался вчитаться в томик Ницше.

– Хорошее место, чтобы проникнуть в миры Заратустры, – сказала ему Варя, подойдя вплотную к койке. Молодой человек среагировал бодро:

– А вы что предлагаете? Газету анекдотов «Зятек»?

– Беседу тет-а-тет. Со мной.

– О, с такой красавицей?! Я завсегда.

– Идемте.

Старые, как мир, и столь действенные приемы соблазнения: ласковый низкий голос (клиенту чудится – интимный), вторжение в личное пространство, прикосновение к руке или плечу – и мужик твой. Они очень примитивны, эти двуногие волосатые самцы.

Постанывая явно громче, чем следовало из характера его ранений, и опираясь на руку и плечо Варвары, больной поднялся и поковылял за ней.

– Постойте! Крошка! Куда вы так летите!

Под жалобный аккомпанемент стонов Валентина они миновали длинный коридор, парадную лестницу и очутились в больничном парке.

– Вы немилосердны! – восклицал Марушин. – Разве можно так гонять раненого?!

– У нас мало времени. Сегодня я уезжаю обратно в Москву. И должна вам задать один вопрос.

– А кто вы?

– Варвара Кононова, старший следователь СКР. – Девушка показала больному развернутое удостоверение.

– И вы!.. – скуксился журналист.

– А кто еще?

– Достали меня тутошние камышленские дознаватели.

– Ваш случай очень похож на преступление в отношении футболиста Сырцова. Слышали о таком?

– Футболисте или преступлении?

– Футболиста вы знаете очень даже хорошо, меня другое интересует: почему нападения на него и на вас аналогичны?

– А я откуда знаю?

– Что вас с ним связывает?

– Встречались. Интервью я у него брал.

– Когда виделись в последний раз?

– С месяц назад. В Москву я к нему приезжал.

– Тогда он вам обо всем и проговорился?

Марушин вдруг густо покраснел.

– Не понимаю, о чем вы.

– Он рассказал вам, что разругался с Корюкиным. Не сошелся с ним в цене.

Журналист выглядел смятенным. Варя готова была поклясться, что, выстрелив практически наугад, попала в точку. Собеседник возмутился – тем самым подтверждая, что она права:

– Какая там цена! Неужели вы не понимаете?! Да слова «цена» и «Сырцов» просто не сочетаются между собой! Они – из совершенно различных синонимических рядов!

– Извините, не имела чести знать Сырцова. А сейчас он в коме.

– Я не знаю, откуда вы взяли, но мне Игоряша и впрямь рассказал в последний раз: Корюкин на встрече заявил на него все права. Хотел, чтоб Сырцов танцевал исключительно под его дудку. Делал только то, что ему Корюкин говорит.

– Что имеется в виду? Договорные матчи?

– В основном. Но не только. По жизни слушаться надо его во всем, как папочку родного. А Игорь олигарха послал.

– А мне говорили, что ваш любимый центр нападения все-таки в «договорняках» участвовал.

– Бред. Представить его играющим договорный матч невозможно. Как Льва Толстого, торгующего волосками из своей бороды.

– Значит, Сырцов – князь Мышкин? Дон Кихот?

Они разговаривали, стоя очень близко друг напротив друга, – и то, что для Валентина казалось проявлением вдруг вспыхнувшей мимолетной влюбленности и флирта, для Вари было лишь игрой, в которую она привычно играла для пользы дела: стоять поближе, стараться говорить низким голосом и при том негромко, почти шептать. Чтобы создавался эффект заговора, сговора, единомыслия. Чтобы субъект раскрылся, выдал больше информации.

– Знаешь, – Валентин тоже рефлекторно понизил голос и перешел на «ты», – Сырцов, он вообще странный, необычный, не от мира сего. Он какой-то… словно из другого мира… Как пришелец. Немножко не сегодняшний, неземной…

– Пример привести можешь, чтобы я лучше поняла?

– Я, к примеру, в интервью под диктофон спросил его, знает ли он, сколько стоит бутылка водки. И он не знал. «Рублей пятьдесят, – говорит неуверенно. – Или сто?»

– Но он, наверно, при этом знал, сколько один «дринк» в самом крутом клубе Камышля стоит?

– Нет! Он, мне показалось, вообще не пьет. И тогда я начал прикалываться и спрашивать его, а сколько стоит девочка. И он, знаешь, отреагировал так, как будто до того ни разу не слышал, что телочек (извини) можно покупать. Он временами был такой, как будто только вчера из джунглей выбрался. Или из Северной Кореи какой-нибудь. Очень далекий от бабла гражданин.

– Но в ведомости на зарплату ему это расписываться не мешало.

– Да, он играл за деньги! Конечно!.. Но! Вот представь, ты вдруг поняла, что умеешь – летать. И стала порхать по воздуху – временами не к месту и не ко времени. Это ж приятно! Классно! Взял и полетел! А потом тебе говорят: знаешь, а ты можешь вдобавок деньги своими полетами зарабатывать. Туристов, допустим, возить. Или пиццу доставлять. Наверняка ведь ты попробуешь бабла срубить? Так и Сырцов: жил-жил в своем Благодатном, а потом вдруг открыл в себе способность мяч гонять, как бог.

– Понятно.

В постоянной Вариной игре с мужским населением подходящего возраста – том легком флирте, который раскрепощает объекты и помогает выкачивать из них нужную информацию, имелась оборотная сторона. Мужики часто не выдерживали флирта на грани и перли в атаку. Так и сейчас Валентин схватил ее за талию – крепко, властно, не чета юному Андрюшке. Она следила за ним смеющимися глазами. Марушин наклонился к ней и поцеловал в губы. От него пахло больницей, а сам поцелуй был слишком жесткий, крепкий, она такие не любила. Что ж, этого хватит ему в качестве небольшой платы за информацию. Пусть возвращается в палату и утешается Ницше. Варя отстранила парня и сделала шаг назад. Он опять приблизился, протянув к ней руки. Она отвела сжатый кулачок:

– Сейчас получишь по ребрам. Ты уже знаешь, как будет больно.

– И не стыдно тебе! – он попытался обратить все в шутку. – Избивать несчастного инвалида!

– Целуешься ты не как инвалид. Ты знаешь, я не люблю отношений между делом, наспех, – завела она свою обычную песню. – Давай ты приедешь ко мне в Москву, погуляем, я приготовлю чего-нибудь вкусненького для тебя, а потом… – Она сделала паузу. Ее он мог заполнить чем угодно, по вкусу. Варя дала парню визитку, там было только ее имя и телефон. Номер существовал в природе, правда, отвечала на звонки по нему Варя весьма редко. А в этот раз ей почему-то показалось: если кому-то и надо организовывать охрану и защиту, то не юному дурачку Андрюше Тверскому, а ее нынешнему собеседнику – Валентину Марушину.

«Привет спортсменам из Венгерской

Республики!»

На четвертую ночь Антонине Петровне Сырцовой показалось, что ее Игорьку становится лучше. Насколько можно применять это слово к человеку, неподвижно лежащему на спине, который не реагирует ни на какие раздражители, не говорит и даже не стонет. И дышит с помощью аппарата, а питается из капельницы. Однако Антонине Петровне показалось – ей поставили рядом с сыном раскладушку, но она не спала, полночи всматривалась в его заострившееся лицо, – что жизнь вроде бы возвращается к нему. Глазные яблоки иногда беспокойно дергались за смеженными веками, и вдруг рефлекторно подергивались пальцы левой руки, лежащие поверх простыни…

…Доносился постоянный довольно громкий шум, и он ни на что не был похож. Нет, так шумит не самолет, и не дорога, полная автомобилей, и не вечерний город. Но это и не вентилятор, и не механизм никакой, не дизель и не трансформатор. И тогда он спросил:

– Ребя, а что это шумит?

А они как заржут:

– Во дает Стрелец!

– Ну, хохмач!

– Выдал пенку!

– Отмочил!

А один из них обнял его за плечи, шутливо сжал:

– Что ты, Эдик? Это стадион шумит. Люди. Ты первый раз слышишь, что ли?!

Нет, он слышал, слышал, как шумят стадионы – людское море. Этот шум ни с чем не спутаешь. Особенно когда он из Камышля уехал и в «Гладиаторе» стал играть. И «Локомотив» московский гудит, и петербургский «Петровский». И даже стадиончик в Малаге, где они недавно со сборной гоняли «товарняк». Но чтобы стадион шумел с такой силой – нет, он никогда не слыхал. И он спросил:

– А что так громко-то?

– Ну ты, чудило! – опять взорвалась команда.

– Ты что, Стрелец, под банкой?

– Принял, что ли, перед матчем для храбрости?!

– Это «Лужники», чудило! Все билеты проданы. Сто две тысячи человек сегодня на матче! Вот они и гудят, представляешь?

– «Лужники»? А разве их не закрыли?

– Чудак-человек! Да их построили только что! Первая спартакиада только что прошла!

– Во, клоун!

Новый взрыв смеха прервал тренер, ворвавшийся в раздевалку:

– Выходим, парни, выходим, венгры готовы, нас ждут. Построились. Игорь Нетто, капитан, ты первый, Лева второй, и пошли!

Действительность в его голове рисовалась немного нечетко, будто после игрового столкновения, когда идешь на защитника и влетаешь в него головой. Будто бы туман висел над раздевалкой и в раздевалке, и слегка непропеченными вырисовывались из него лица друзей – которых он, конечно, всех знал, иначе и быть не могло, ведь они играют в одной команде, – но сейчас не мог припомнить ни имен, ни прозвищ, ни фамилий никого из них. А рядом главный тренер, врач, массажист, администратор, и каждый смотрит не только на него, но и на всех игроков немного вопросительно и тревожно. Типа: готовы ли вы, ребята, а будете ли биться, как надо, все ли сделаете для нас?

Они вышли из раздевалки. Ноги в бутсах зацокали по бетонному проходу, и шум стадиона стал громче, мощнее, он нарастал, как поток. Бутсы какие-то были странные: тяжелые и коричневого цвета. Сроду он не играл в коричневых бутсах. Он даже остановился и наклонился, всмотрелся в них пристальнее. Странно: они выглядели, как кожаные! И пахли кожей! Сто лет уже никто не играет в кожаных бутсах. Взволнованный тренер остановился рядом. Не дон Орасио, а наш, русский, совсем незнакомый. Жилистый, сухой, со строгим волевым взглядом. Гавриил Дмитриевич зовут.

– Ты что? – спросил он. – Стрельцов, с формой что-то не так? Опять плавки в гостинице забыл?

«Стрельцов? Я – Стрельцов? Но ведь моя фамилия звучит не так, совсем не так!»

…С вокзала Варя заскочила домой. Бросила в машинку грязное белье. Приняла душ, уложилась, переоделась. Ее друга, экстрасенса Данилова Алеши, в квартире не оказалось. Видимо, в своем офисе сидит или по Москве по делам носится – работает, словом. А жаль. Кононова позвонила ему и почувствовала по голосу, как партнер обрадовался. Поболтали немного, и настроение поднялось.

А потом она поехала в Центральный госпиталь. Пропускной режим был там драконовский. Пришлось даже с замглавврача по телефону объясняться, прежде чем ей пропуск выписали и к больному Сырцову пропустили.

Тот лежал в своей койке неподвижный и строгий, а рядом, свернувшись калачиком на раскладушке, спала, одетая, его мать.

Как только Варя вошла, матушка, настроенная улавливать каждое дуновение, меняющееся вокруг сына, вдруг вскинулась. Недоумевающими глазами глянула на гостью. «Отдыхайте, отдыхайте, я посижу с ним», – успокаивающе проговорила Кононова. И мать ей поверила – приняла ее, возможно, за девушку сына. Или за специально присланную сиделку. Короче говоря, доверилась. Перепоручила своего сыночка ее надзору и снова уснула.

А про него нельзя было сказать – спит. Нет, он витал где-то в недостижимых далях, горних высях…

Им всем преподнесли цветы, и они побежали к центральному кругу с букетами. Букеты, все до единого, оказались осенние: в основном гладиолусы. А еще георгины, астры, хризантемы. Никаких тюльпанов или роз: не сезон. Когда две команды показались на поле, гул человеческих голосов стал громче и взорвался, то здесь, то там, аплодисментами. Он тоже бежал вместе со всеми, стараясь не смотреть по сторонам, потому что слишком уж много народу было вокруг. Просто море людское, ни одного свободного места. Но, что интересно, не виднелось ни одного плаката на трибунах. Никаких баннеров. Никто не размахивал флагами. Только где-то в вышине подвешена казенная растяжка, красным по белому на двух языках, в том числе: «Привет спортсменам Венгерской Народной Республики!» И еще странно было, что с трибун не доносилось никакого скандирования или песен. А стадиону, знакомому с детства по телерепортажам, чего-то не хватало. Он вдруг понял чего: над трибунами нет козырьков. Под звуки футбольного марша сборники с букетами выстроились в центре поля. Все одеты в тренировочные костюмы – смешные, синие. Их в команде, как и положено, одиннадцать, и рядом с ним высокий парень в свитере и кепке, с очень знакомым открытым лицом. И тут вспомнилось, как его зовут. Лева. Лева…

Яшин. Лев Иваныч. И сразу пронеслась мысль: не может быть, Яшин умер, умер давно, много лет назад, еще в начале девяностых – как он может быть рядом и живой?!

Соперники с другой стороны центрального круга смотрели на них хмуро, исподлобья. Как на врагов, фашистов. Или как будто они сами были фашистами.

– Какое – сегодня – число? – раздельно, как автомат, глядя прямо перед собой, спросил он.

– Все хохмишь, Эдик! – неодобрительно воскликнул Лева. – Выламываешься? Тоже время нашел!

Капитаны обменялись вымпелами, фотокорреспонденты и кинооператоры со смешными огромными камерами поснимали игроков. Судья произвел жеребьевку ворот и первого удара. Команды потрусили к своим скамеечкам. По пути Сырцов пристроился к нашему капитану, попросил: «Дай подержать». Тот, удивленный, протянул ему вымпел. Больше всего его поразила дата на нем: 23.09.1956. Пятьдесят шестой. Больше полувека назад.

И после этого открытия уже не казалось удивительным, что когда они все поснимали с себя тренировочные куртки, у каждого на груди засияли четыре буквы – СССР.

Откуда он взялся такой?

Варя долго, очень долго, просидела в кресле без движения, всматриваясь в лицо находящегося в коме футболиста, – пока не проснулась его мать.

Завязывать контакт, входить в доверие к Сырцовой, да еще находящейся у постели болеющего сына, – легче легкого. Не нужно ни полномочий, ни удостоверений. Знай, задавай вопросы про ее любимого больного ребеночка. Высказывай различные предположения участливым голосом. Хотя Антонина Петровна, говорят, не родная мать – но, судя по всем реакциям, беспокоится за Игоря, как за родного.

– Что врачи говорят, Антонина Петровна?

– Операция, говорят, успешно прошла, но надо молиться. Медикаментозную терапию проводят. Говорят, кома третьей степени должна смениться второй, и это будет большой удачей.

Варе надо было о многом поговорить с матерью, расположить ее к себе, чтобы добраться до главного: происхождения ребенка, откуда он взялся и чей он сын.

Игра с самого начала пошла нервная. Венгры оказались жесткими, неуступчивыми. Били по ногам. Когда происходило столкновение и ты, по-товарищески, как положено советскому спортсмену, тянул венгру руку помочь встать – тот зло отмахивался. Мол, уйди, я сам.

Один партнер по нападению, когда бежал рядом к своим воротам после неудачной атаки, удивленно спросил:

– Как же так? Венгры ведь братья! Соратники по социалистическому лагерю!

– Ага, соратники! – зло сплюнул он. – Наши танки в Будапеште жгут!

Товарищ по команде – как его зовут-то? – ничего не сказал, только посмотрел удивленно.

А он подумал: «И правда год, куда я попал, пятьдесят шестой, и восстание в Венгрии против Советов вроде в пятьдесят шестом было, но когда точно, в каком месяце?[2] Нет, не надо мне на эти темы говорить, мое дело футбол, вот и будем играть. Тренер, кажется, сказал перед матчем (а может, я из прежней жизни помню?), что венгры хорошая команда, чуть чемпионами мира два года назад не стали. Второе место заняли. Надо показать им на глазах у сотен тысяч советских людей!»

Он в центре нападения играл. Сначала было трудно понимать соратников, и еще тяжко, что в атаку так мало своих игроков идет: три, четыре, не больше пяти. Он сказал одному нашему защитнику, крайку: почему, мол, в атаке не помогаете? Тот выпучил глаза, как пять копеек, и говорит: такова установка тренерская. Он говорит: установка установкой, а как же прессинг по всему полю? Тотальный футбол? Тот: какой-какой футбол? Тотальный, тотальный! Что, не слышали никогда, как сборная Голландии играет?! Как Лобановский тренировал?! Товарищ поглядел на него, как на ненормального, а он подумал: «Что я тут бисер мечу, идет пятьдесят шестой год, до тотального футбола и Лобановского им двадцать лет расти! Надо играть, как они умеют».

А тут венгры гол забили. Первыми. И стали время тянуть. На отбой играли. На травке подолгу валялись. А мы все время в атаке. И казалось – и нам, и стадиону: вот-вот мы забьем. А мяч как заколдовали. Не идет в ворота, хоть плачь. Венгры распоясались. По ногам лупят. Толкаются, подножки ставят. А судья, француз – хоть бы что. Ну, пришлось дать своему опекуну как следует. В наше время точно бы с поля удалили, а тут судья сделал вид, что не заметил.

Незадолго до финального свистка Сырцов все-таки забил. Получил мяч в штрафной площадке и ткнул в сетку. А рефери руки разводит: нету, мол, гола, офсайд был. Ладно, что делать, проиграли мы. Одна радость: на разборе после матча главный тренер Гавриил Дмитриевич поставил только две пятерки: ему и Леве Яшину.

К концу дня наконец в разговоре с Антониной Петровной на происхождение ее сына вышли. Варя ждала и терпела, чтобы та заговорила сама. Она и начала:

– Игорек ведь неродной мне мальчик-то…

– Не может быть! – делано удивилась Варвара.

– Да, усыновила я его. Ох, Господь меня покарал за грехи, за то, что я на деньги польстилася! Не надо было брать их, да очень мальчик хорошенький был – а как его вырастишь без финансов?

– Бог за доброту никогда не карает, – убежденно высказалась Кононова.

– У меня ведь до него две девочки родилось, обе хорошенькие, умненькие, Маша и Ксенечка, – продолжала Сырцова, – да только очень мне парня хотелось. А мужа нет, и денег нет. Откуда дитятке взяться? Ну, тут черт меня и попутал.

– А может, наоборот, бог дал? – подыграла Варя, подтолкнула своей лестью маховик воспоминаний.

И дальше Антонина Петровна нуждалась только в том, чтобы вовремя подкидывать ей нужные вопросы и следить, чтобы она не сбилась с темы.

– Мы тогда в Москву ездили за товаром, – сказала мать, и Кононова чуть не воскликнула: «Знаю!» – И была с нами одна женщина, добрая, но деловая. Елена Пална ее звали. Она раньше доцентом на кафедре марксизма-ленинизма преподавала, а потом, когда ленинизм с марксизмом отменили, в челноки, как и я, подалась. И вот однажды (мы тогда в Нарочинске жили) предлагает она мне: есть, грит, у меня дело одно на примете – заработать сможем очень хорошо, все свои жизненные проблемы решим. Я ей говорю: как это возможно? И раз денег много – значит, надо что-то против закона делать? Нет, говорит она. Все легально. Короче, в Москве можно усыновить ребяток. Они здесь, в столице, мало того, что документы все сами оформляют – еще и денег дают. И немало, на всю жизнь хватит, чуть не до совершеннолетия ребенка. А я говорю: не может быть, по стране тыщи беспризорников развелось. А чтобы из детдома взять, приходится самому заплатить, не считая справок! А эти деньгами снабжают?! Что они, детишки, тяжелые, с пороками врожденными? Инвалиды? Нет, отвечает, детишки совершенно нормальные. Такая благотворительность. Чудно мне тогда это показалось. И немного даже жутко. Какой-то, думала я, подвох в этом есть. Но уговорить себя дала, и мы с Востряковой (у Елены Палны фамилия была Вострякова) отправились в Москву по известному ей адресу.

Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?

Сразу после матча их не по домам распустили, по женам и девчонкам, а усадили в автобус и повезли куда-то за город, на базу. Москва была совсем непохожа на нынешнюю. Машин мало, и все они в стиле ретро: «Победы», «эмки» и разные трофейные. Зато много синих троллейбусов и автобусов. Люди толпами ждут их на остановках. Все одеты очень бедно. Как свернули с Ленинского проспекта, вообще – жесть. Сейчас так не то что в Благодатном или в Камышле – в деревнях так не одеваются. Многие, даже женщины, в ватниках или в телогрейках. И в сапогах. И полно народу в шинелях с погонами, и без – значит, демобилизованные, – но другой подходящей одежи нету.

В автобусе они сидели рядом с парнем, которого все звали Козьма, хотя имя его было Валентин, а фамилия Иванов. Козьма ему понравился. Во-первых, парень он был рассудительный и разумный, не балабол. Вдобавок заметно, что они дружат давно, и Козьма, несмотря на то что старше его лет на пять, относится к нему с уважением. И тут сразу возник вопрос – а за кого он его принимает?

«Все меня здесь почему-то считают Стрельцовым. Никому и в голову не придет, что я – другой. Что я – человек из второго десятилетия двадцать первого века. Хотя тоже футболист. Однако если я сейчас хотя бы шепотом, на ушко, Козьме признаюсь, он в лучшем случае решит, что я прикалываюсь (или, как они говорят тут, в прошлом, хохмлю). В худшем – что у меня крыша поехала, – размышлял он. – Значит, надо сидеть и не дергаться. Стрельцов так Стрельцов. Центрфорвард сборной страны. Почти как в жизни. Далеко не худший вариант. Мог бы здесь очутиться каким-нибудь колхозником. Или вообще зэком. А раз они меня считают Стрельцовым, и я их не разочаровываю, значит, надо извлечь из своего положения максимум выгоды. А самая главная моя выгода: я в отличие от них всех, в автобусе сидящих, знаю о том, что будет происходить дальше. Что случится в будущем. Ну и что мне это дает? Например, я знаю, что пройдет тридцать пять лет – и их обществу настанет полный трындец. Не станет ни лозунгов, ни партии, ни комсомола, ни пионеров, ни октябрят. Скажут: эксперимент «социализм» завершен. Аттракцион «построение коммунизма» закрывается. Править балом станут карикатурные пончики-капиталисты, как из книжки «Незнайка на Луне». Россия будет воевать с Грузией и даже с Украиной.

И что мне сейчас дает это знание? Рассказать об этом точно никому нельзя. Скажут – злостный клеветник на социалистический строй. Как пить дать, посадят. Тем более на таких сведениях здесь ни карьеры не сделаешь, ни денег не получишь. Наоборот: они тут все, похоже, в социализм-коммунизм верят – а я-то нет.

Нет, надо настраиваться на позитив. К примеру, знаю я, что через год они тут, в Советском Союзе, первые в мире запустят спутник. А двенадцатого апреля шестьдесят первого года, то есть через пять лет, Гагарин полетит в космос. И – что? Если я вдруг просвещу их о двух удивительных фактах – выгод мне опять-таки явно никаких не обломится. Скорее, меня в КГБ сдадут.

Другое дело спорт. Вот я знаю, к примеру, что мы – то есть сборная СССР по футболу – на Олимпиаде в Мельбурне победим. Или мы уже победили? Что-то я не припомню. Сегодня двадцать третье сентября пятьдесят шестого года. Неужели Олимпиада уже прошла – она ведь летняя?»

– Слышь, Козьма, – спросил он у друга, сидевшего рядом в автобусном кресле. – Что-то у меня сегодня с памятью плохо. Когда мы на Олимпиаду поедем?

Слава богу, почти попал. Хотя Иванов и заворчал:

– Какой-то ты, Эдик, сегодня и правда странный. В ноябре мы в Мельбурн отправляемся.

«Ну и что теперь? Допустим, я знаю, что мы победим. А толку? Даже не заработаешь на этом. В СССР ведь никаких тотализаторов нет. И спортбаров тоже. А там, в Австралии, как ставку сделаешь? Ведь у них – доллары. А у нас тут, в СССР, «зеленых» денег нет. И даже наказывают тех, у кого их найдут, – мне Петрович рассказывал. Может, нам, конечно, как футболистам по паре долларов вручат – да только, похоже, в команде порядки, как в казарме. То ли еще будет, когда нас за границу в капитализм вывезут».

Иванов по-своему растолковал его молчание. Толкнул локтем в бок.

– Да ты не горюй, Эдик, что сборы, что запрут нас на базе. Ниче: раньше в самоволку утекали и сейчас утечем. Будет и винишко хлебное, и девчонки. Не пропадем. Ты же знаешь, Гаврила (наверное, тренер?) хоть и всыплет, если попадешься, но не сдаст. А потом во Францию поедем, в Грузии сборы будут, там солнце, вино, девчонки! Не дрейфь!

Клиника на Большом Петровском

Варя знала: всю возможную информацию от человека надо получать с первого раза. Неизвестно, как потом жизнь распорядится. Может, второго случая побеседовать с ним не представится. К примеру (не дай бог, конечно), помрет Сырцов, или мамашу его, страдалицу, инфаркт хватит. Поэтому, если что-то неясно, переспрашивать и уточнять надо немедленно, не оставляя на потом.

– Сначала нас с Востряковой, кандидаток на усыновление, проверили как следует.

– В смысле?

– Проверили наше здоровье. Мы приехали из Нарочинска, сказали там всем, что на ярмарку едем (да мы потом и вправду в Лужниках отоварились), а сами в больничку легли. Ну, та, конечно, клиника была нашим городским или камышленским не чета. Даже этот госпиталь бледнеет. Полы паркетные, цветы, приходит санитарка, спрашивает, чего на обед желаешь: мясо, курицу или рыбу. Словом, санаторий. Я бы там и месяцок не отказалась полежать. Но управились в три дня. Всех нас просветили досконально. УЗИ, МРТ, про анализы крови и не говорю. И все специалисты: лор, окулист, гастроэнтеролог, по женской части… А уж мозгоправов разных! И собеседования с ними, и тесты. А потом вызывают и говорят: вот вам за труды и беспокойство. И конверт – в зубы. А в конверте пятьсот долларов. «А что дальше-то?» – спрашиваю. А они: мы вам позвоним. И то же самое Лене Палне моей.

– И где ж это такая клиника? – поинтересовалась Варя как бы мимоходом – а на самом деле очень ей важно было ее местоположение. – Не ЦКБ, нет? Где Ельцина лечили?

– Не, это не там! В ЦКБ территория огромная, корпуса многоэтажные – я видела по телику. А это небольшой особняк, прямо где-то в центре… Троллейбус еще под окнами ходил…

– На Остоженке, что ли?

– Да я Москву-то плохо знаю…

– А как вы туда добирались с вокзала, на метро?

– Ну да.

– Я почему интересуюсь: у меня молодой человек мой – врач, интерн, – врала напропалую Варя, – хочу его пристроить в клинику хорошую, центровую. – Теперь Сырцова из женской солидарности должна будет вспомнить, где ее осматривали. А не оттуда ли, из того особняка в центре столицы, вся история с усыновлением тянется?

– Метро было на бульваре, – убежденно сказала Антонина.

Это уже кое-что.

– «Чистые пруды»? – подсказала Кононова. – «Тургеневская»?

– Нет, там еще храм большой строился.

– Храм Христа Спасителя? «Кропоткинская»?

– Во-во, точно! «Кропоткинская»!

– А улица какая, не помните?

– Не помню… Не улица, переулок… – Женщина наморщила лоб. – Что-то с Петром, кажется, связано.

«С Петром? – лихорадочно думала Варя. – Петропавловский? Не подходит, совсем не тот район. Петроверигский? Петровский? Тоже далеко от «Кропоткинской»… Да что я, как при царе Горохе, голову ломаю! Есть новые технологии!»

И она достала смартфон, вызвала карту района Москвы с «Кропоткинской» в центре и стала перечислять всевозможные: Пожарский, Обыденский, Колымажный… Так они и нашли Большой Петровский, совсем маленький в противовес названию, всего восемь домов по каждой стороне. Значит, можно выяснить, что за организация арендовала особняк в конце девяностых. Если только не окажется, что здание это случайное, положили женщин на обследование к знакомому в клинику, а тот и не ведает ничего.

– А что потом-то было? – спросила она у Антонины.

И в этот момент Сырцов, лежавший навзничь, вдруг дернулся всем телом.

Спасти Беби

Знание будущего – оно ведь и своей собственной судьбы касалось. А биография у него, он помнил, получалась стремная. Эх, жалко, вполуха слушал все, что Петрович в Благодатном о судьбе футболиста Стрельцова рассказывал! Совершенно не сохранились в памяти ни фамилии, ни даты. Но главное-то вспомнилось точно с неприкрытой наготой: пьянка, девки, и одна из них идет, стерва, наутро пишет на него заяву в ментовку! И заяве этой – дают ход! И устраивают суд! Показательный, блин, процесс за изнасилование! И впаивают Эдуарду двенадцать лет! Целых двенадцать! И он, футболист от бога, валит лес, работает на заводе, задыхается в шахте… Ужас, ужас! Что за времена! Потом, правда, срок скостили, отсидел он лет пять или шесть. Сейчас подобное даже трудно представить. Если нашлась дурища, которая на центрфорварда сборной поклеп бы написала – отмазали бы. По-любому! Сам пошел бы и себя отмазал. Спросил бы: сколько тебе, девочка, денег надо? Сто тысяч рублей? На! Триста? Получай. Миллион? Ты не ошиблась? Точно – миллион? Ну, ладно, фиг с тобой, бери, только чтоб я больше тебя никогда не видел! Нет, все-таки правильно говорят: бабло побеждает зло. Деньги – они, конечно, не самая лучшая вещь в мире, и очень много несправедливостей из-за них творится – но и справедливость благодаря им тоже можно установить.

Да что теперь сожалеть, что прошлые времена – не нынешние? Раз появилась тема, что он знает будущее, – надо принять меры. Сделать так, чтобы Стрельцова Эдуарда в тюрягу не посадили. Чтобы играл он в футбол без перерыва на лагерь, долго, счастливо и на радость нашей сборной и стране. А как это сделать? Как предупредить его? (Или – самого себя? Голова кругом идет, как задумаешься!)

«А если я вдруг забуду, что знаю? – все думал он. – Или с его телом распрощаюсь? Назад в свой родной двадцать первый век вернусь? А он здесь останется! В пятьдесят шестом! И ничего знать не будет. И опять попадется на гнусной бабе, как кур в ощип! И сядет!

Хорошо бы вспомнить, когда неприятность случилась. Сейчас пятьдесят шестой, впереди Олимпиада в Мельбурне. В Олимпийских играх Стрельцов, стопудово, участие принимал. Был там случай интересный, мне запомнился по рассказам Петрова. Команда СССР вышла в финал. А перед финалом тренер, как водится, всех опрашивал: как самочувствие? Настрой? И Стрельцов сказал Качалину: я, мол, устал, слишком много сил в полуфинале и четвертьфинале отдал. И его на самый крайний матч заменили Никитой Симоняном. И наши выиграли. А тогда было правило: медали получают только участники финала. Симоняну «золото» вручили, а Эдику – нет. Потом, когда на теплоходе «Грузия» домой плыли, режим спортивный ослабили и выпивали, конечно, – Никита отдавал Стрельцову свою медаль. Мол, она твоя. Ты заслужил, не я. А тот ему: мне восемнадцать, впереди турниров много, добуду я еще себе золотишко. Эх, хорошие люди они здесь были в середине прошлого века. Одно слово – советские. В самом лучшем смысле.

Но я не из-за ностальгии стал прежние времена вспоминать, – думал он, – а чтобы узнать, когда та хрень со Стрельцовым случилась. Значит, на Олимпиаде он выступал. А потом? Следующий большой турнир на уровне сборных был – чемпионат мира пятьдесят восьмого года в Швеции. Там еще дебютировали Пеле и Гарринча. А Эдик? Не помню! И ведь спросить не у кого, и прочесть негде, и никакого Интернета тут у них в помине нет! Значит, остается одно: полагаться на собственную память. И на чутье. И оно мне почему-то говорит, что на первенстве в Швеции Стрельцова в сборной СССР не было. Значит, взяли его в промежуток между возвращением из Австралии и отъездом в Швецию. Или в пятьдесят седьмом году, или в первой половине пятьдесят восьмого. Значит, надо быть готовым и посадку эту предупредить! Но как это сделать? Как спасти Стрельцова (Бэби, как его называют друзья)? Или – себя самого?»

Кто начальник, тот и прав

Как ни важен был для Варвары разговор с Антониной Сырцовой и показания, что та давала, пришлось ей прерваться для того, чтобы показаться на службе и доложить полковнику Петренко о проделанной работе.

Главное, она рассказала ему, что придумал и затеял журналист Андрей Тверской: выступить в роли приманки для боевиков, которые устраняли свидетелей договорных матчей. Поведала, что Андрей практически уже подставился – объявив через свою газету, что он якобы в курсе махинаций с играми и тотализатором. Когда полковник услышал это, он помрачнел и осудил: «Ну, ты, Варвара, артистка!..» То, что он даже не стал ее распекать, было для нее наихудшей укоризной. «Парня надо спасать, – начал рассуждать сам с собой Петренко. – А как? У нашей комиссии ведь никаких силовых подразделений нет. К кому на поклон идти? С кем объясняться, если мы с тобой настолько засекречены, что будто и не существуем вовсе. Ну, ладно, теперь у меня будет голова болеть». Так всегда у них было с полковником – за это Варвара его любила как начальника и как человека: самое трудное он без малейших причитаний, упреков или выговоров всегда брал на себя. И когда надо было свою сотрудницу защитить – делал это без каких-либо колебаний. А права она или нет и в чем конкретно ошибалась (а она, конечно, по ходу своей службы не раз ошибалась) – разбор Петренко оставлял на потом.

Когда начальник пообещал, по сути, помощь и защиту для журналиста, Варя повеселела и с гораздо более легким сердцем рассказала историю матери Сырцова. Футболист, дескать, ребенок у нее приемный, и взяла она его после медицинского обследования в каком-то особняке в центре Москвы в Большом Петровском переулке. И осеклась. «А дальше?» – страшным голосом вопросил Петренко. «А дальше я ее еще не опросила, потому что поехала вам докладывать». – «Что ж ты мне голову морочишь?! – закричал, но совершенно не страшно, полковник. – Разводишь турусы на колесах? Немедленно дуй к Сырцовой и выясни всю подноготную появления футбольного гения!» – «Разрешите исполнять?» – «Двигай, двигай и без подробной истории передо мной не появляйся. Разжалую!»

Чудо-ребенок

То, что Варвара снова приехала навещать Сырцова, его мать приняла как должное. Наверное, решила, что Кононова – девушка ее сына или по крайней мере его беззаветная поклонница. Варя, правда, была на тринадцать лет старше центрфорварда – но либо Антонина находила, что в столице такая разница в возрасте в порядке вещей, либо (льстила себя мыслью Кононова) выглядела она достаточно молодо, чтобы считаться пассией начинающего бомбардира.

Довольно быстро Варвара снова навела собеседницу на историю об усыновлении.

– Выписали нас, значит, из той клиники в Большом Петровском переулке и сказали, что позвонят. Что ж, мы вернулись в Нарочинск. Прошел месяц, два, три. Я, бывало, спрошу Елену Палну: «Ну что, звонили?» Она: «Нет». – «Ну, и мне нет». Стала потихоньку эта история забываться, деньги протратили, я на них партию кроссовок взяла, продала неплохо, с наваром… И вдруг мне звонят. Говорят: «Приезжайте срочно, прямо завтра. Вопрос с усыновлением решился. Только не говорите никому, ни подругам, ни родным, зачем вы едете. Поставите их в известность позже. Помните главное условие: строжайшая тайна, никому ни слова, а не то все сорвется». Я и бросилась в Белокаменную. И, как велели, никому ничегошеньки не сказала. Ни дочкам, ни Елене Палне. Приехала, пришла снова в тот самый особняк. Приглашают в кабинет…

– Кто приглашает? Что за кабинет? И кто в кабинете? – Варя осталась верна своему правилу сразу уточнять все интересующие вопросы.

– Приглашает – секретарша, в кабинете – сразу видно, начальник, и кабинет шикарный. Мужик этот приглашает меня сесть и говорит: я вас поздравляю, вы сможете усыновить, как вы и хотели, мальчика. Я – ему: вот здорово! Можно мне его увидеть? Он: нет, не спешите. Сначала нам надо уладить все формальности. При этом, говорит, все хлопоты по части оформления документов – разрешение на усыновление и прочее – мы берем на себя. Вы получите все бумаги готовыми, в полном порядке. Спасибо, говорю ему, прекрасно. Но сперва мы должны решить все с вами. Понимаете, говорит, мы вас потому и выбрали в качестве будущей мамаши, что ребеночек ваш – особенный. Да, я отвечаю, все детки – особенные. Для мамочки – тем более. Нет, говорит, тут не все так просто. Что, спрашиваю: ребенок – инвалид? Что-то со здоровьем?! Нет, с ним в смысле здоровья все в порядке, просто он необычен тем, что имеет от рождения потрясающие способности. А какие, спрашиваю я. А это, говорит, вам знать совсем не обязательно. Тем более – неизвестно: проявятся у него эти таланты или нет. И от вас и вашей семьи будет это зависеть в первую очередь. Если вы будете ждать достижений и специально подгонять к ним мальчика – это может кончиться плохо. Другое дело, говорит, что вам следует создать для своего сына наиболее подходящую обстановку для проявления его талантов, но КАКОЮ ей следует быть – это скажем вам МЫ. И какой, спрашиваю. А он: главное, вы должны уехать из города, где сейчас живете, и переехать в другой, какой мы скажем. Это ведь в ваших интересах, никто тогда не тыкнет носом мальчика, что он приемыш. Начнете с чистого листа. Денег на переезд и на обзаведение хозяйством, а также чтобы прожить первое время и найти себе работу, мы вам дадим, их должно хватить с лихвой. И выделим средства, чтобы вы смогли воспитывать и занимать мальчика тем, чем ему самому будет интересно.

– И они дали? – недоверчиво спросила Варя.

– Да! Причем наличными. И очень много. Я ничего подобного не ожидала.

– Сколько?

– Сорок тысяч долларов! Притом они сказали, чтобы на двадцать тысяч мы купили квартиру в поселке Благодатном нашей области. А еще двадцать – положили в банк и тратили их на мальчика, чтобы он ни в чем не нуждался. Мы все сделали, как они сказали: жилье в поселке купили, переехали, оставшиеся доллары в банк поместили. Правда, это как раз перед кризисом было, банк лопнул, мы потом еще три года деньги эти оттуда выручали и получили в итоге в рублях по старому курсу: один к шести… Поэтому прожить безбедно на чужие денежки нам не удалось, пришлось мне работать…

– А Игорек? Когда он-то появился?

– Когда они там в особняке все денежные и деловые вопросы порешали, принесли мне документы на усыновление, все оказалось в порядке, и потом только мальчика мне показали. Ой, такой красивенький, маленький, беленький, – очи Сырцовой наполнились слезами, – подошел ко мне и спрашивает так серьезно: «Ты теперь будешь моя мама?»

– А где он раньше жил? В этом особняке?

– Нет, что вы! Как они мне объяснили и Игорек потом обмолвился, жил он в интернате, они сказали, для одаренных детей, я запомнила, потому что подумала: как они могут понять, что детишки трехлетние – одаренные?

– Скажите, а ваша подружка, Лена Пална, она как? Ей-то ребеночка дали усыновить?

– Вы представляете – нет. Мы с ней встречались, когда из Нарочинска в Благодатный перебирались, устроили вроде как отвальную. Но она выглядела на меня обиженной – будто я виновата, что у меня получилось, а у нее нет. Разговаривала сквозь зубы. И больше мы с ней не виделись.

– Вот вы про людей, что усыновлением занимались, говорите: «Они». Но они, наверное, какую-то организацию представляли? Визитные карточки, может, вам давали? На особняке том название фирмы висело?

– Нет, ничего такого.

– А как вы с ними общались? Как называли их?

– Один, самый главный, был Владимир Петрович. Фамилию он сказал, но я не очень расслышала и не запомнила. То ли Ухин, то ли Ухов, то ли Летов. Секретарша была, Галочка, в возрасте дама. Другие товарищи, чином поменьше – их я совсем не запомнила, но все – мужчины.

– А потом? Они в вашей жизни появлялись? За Игорьком, за его успехами следили?

– В том-то и дело, что нет! Как мы с мальчиком из столицы уехали, больше – ничего. Ни звонка, ни письма, не приезжал от них никто. Больше того: когда у нас проблемы начались с деньгами, что в банке зависли, я по телефону, который они оставляли, позвонила. Мне автомат сказал, что номер не существует.

– А в столицу больше не ездили? Особняк тот снова найти не пытались?

И тут, видимо, Варя превысила лимит вопросов, которые одна случайная знакомая может задавать другой, потому что Сырцова всколыхнулась:

– А что это вы все выспрашиваете?!

У Кононовой ответ был готов:

– Я, знаете ли, следователь из СКР. Мы расследуем дело о разбойном нападении на вашего сына.

Следующий вопрос тоже предполагался:

– А вы думаете, оно связано с его детством?

– Кто знает, – развела руками Варя. – Говорят, все в этом мире одно с другим связано. Значит, вы не знаете, как найти людей, которые занимались тогда усыновлением вашего Игоря?

– Наверное, нет.

– И ничего у вас не осталось? Клочка бумаги с их телефоном?

– Боюсь, что нет.

– Тогда давайте мы с вами картинки посмотрим.

Кононова открыла на смартфоне панорамы Большого Петровского переулка. Стала одну за другой предлагать свидетельнице фотографии размещавшихся там домов. Среди них и старомосковские особняки в два и три этажа были, и реставрированная церковка, и доходный дом – шестиэтажный, прошлого века. Торчала и непонятно зачем вписанная сюда, в самое сердце Белокаменной, панельная двенадцатиэтажная башня брежневских времен и той же поры офисная пятиэтажка. На одну из фотографий Сырцова уверенно указала:

– Это было здесь.

Адрес значился: Большой Петровский переулок, шесть. Уже кое-что. Хоть какой-то след.

Тут Игорь, смирно лежавший на койке, простонал что-то – тихим, тонким голосом.

Усач в мавзолее

Он был Стрельцовым. Хоть и удивительно, но никто вокруг не считал по-другому. Ни ближайший друг Козьма, ни тренер Качалин, ни другие парни из сборной СССР. Он с ними тренировался на базе, спал в пансионате, играл в настольный теннис и волейбол. И что с того, что он был самый молодой: ребята его уважали. Все-таки центр нападения. Когда недавно в Берлин на товарищеский матч ездили, он тамошней сборной три мяча влепил.

А сам он постоянно чувствовал утекающее время. Было ощущение, что надвигается нечто грозное. И он даже знал – что именно, но не помнил, когда оно случится. И, казалось, нет сил это предотвратить. Он отказался от любой выпивки. Слава богу, в сборной был сухой закон. Но кто хотел, лазейки находили. А он помнил, что ему еще в Благодатном рассказывал тренер Петров: многие руководители команд, особенно раньше, игроков за выпивку хоть и песочили, но никогда не отчисляли. Потому что если выгонишь выпивоху – кто играть будет, результат давать? И потом: многие (Стрельцов в том числе) после пьянки даже лучше играли, потому что чувствовали свою вину, заглаживали ее. А тут над ним парни, даже Козьма, посмеиваться стали: «Совсем ты, Эдик, монахом заделался! Ни рюмочку не выпить, ни к девчонкам сбегать! В монастырь, что ль, готовишься? Только знай: футбола там нет!» Он не обижался на подначки. Он твердо решил: изменить историю – и, главное, свою собственную судьбу.

Один раз только чуть не засыпался. На другом. И вот тут точно могли из команды выкинуть – дело суровей, чем пьянка, оказалось. Раз их должны были повезти (перед самой Олимпиадой дело было) на Красную площадь в Кремль. В том числе и в Мавзолей, говорили, поведут. И ребята все очень серьезно к мероприятию отнеслись, даже смешно было на их благоговейные лица смотреть. Обычно в Мавзолей очередь как минимум на четыре часа стоит, надо заранее занимать. А тут – сборная СССР все-таки! – обещали провести без очереди. И ближайший друг Козьма с придыханием даже говорит: «Ах, неужели я увижу наконец великих Ленина и Сталина? Говорят, они там как живые лежат». А он, которого все принимали за Стрельцова, расслабился да и брякнул: «Ой, а усатого таракана оттуда еще не выкинули?» Козьма, конечно, в лице переменился – но он бы его все равно не сдал. На беду, услышал реплику помощник администратора. Ох, он и взвился! Грозил на комсомольское собрание вынести, в бюро горкома написать! Еле-еле его они с Козьмой успокоили, обещали сувенир из Франции привезти. И то хорошо, что больше никого свидетелей не было, а верный друг сказал, что он будет утверждать, что ничего не слышал. И сам Эдик заявил: а я ничего и не говорил! Потом они с другом этот эпизод даже не обсуждали. Замяли, как говорится, для ясности. Но непонимание между ними осталось.

Смерть в Камышле

Прятаться журналист Андрей Тверской все-таки не стал. Мало ли что там Варвара навыдумывала! Она хоть и из Следственного комитета (или, может, даже из другой конторы – покруче), но все равно женщина. А значит, по сути по своей – перестраховщица. Клуша.

Сначала Андрюшу она напугала. Он сотовый отключил, батарейку вынул. Пока везли его на фээсбэшной машине из Камышля в столицу, даже посматривал (от нечего делать), нет ли «хвоста». А когда в Москву въехали и он увидел обычные столичные толпы, несущиеся по своим делам (и никому ни до кого нет дела – тем более до него!), журналист о личной безопасности стал меньше печься. А назавтра в редакции побывал, получил от главного редактора страшный нагоняй за то, что непроверенные материалы анонсирует. На сайте газеты анонс его дикий, обещавший раскрыть все тайны договорных матчей, провисел (как сказали ему добрые коллеги) не больше пары часов. Сняли с треском. И в печатную версию газеты, разумеется, не поставили.

Постепенно Андрюша совсем расслабился. И телефон свой мобильный включил, и проживал по месту регистрации. Правда, иногда вдруг накатывало. И начинало казаться: он и впрямь под колпаком! Какая-то машина с наглухо затонированными стеклами целый день стоит зачем-то под окнами… Женщина, которую он привык встречать возле дома с коляской, вдруг попадется ему в деловом костюме с другой прической и у работы… Лимузин один и тот же следует за его старой «Нексией» чуть не всю дорогу… Журналист списывал эти видения на легкую паранойю, связанную с усталостью и стремной, что ни говори, темой про избитого футболиста. Но потом… Однажды он вдруг нежданно-негаданно увидел в ленте сообщение – и чуть в обморок не грохнулся:

Вчера, в городе Камышль, у подъезда собственного дома тремя ударами ножа был убит корреспондент областной газеты «Вперед!» Валентин Марушин. Всего четыре дня назад он был выписан из областной горбольницы, куда попал после сильного избиения, учиненного неизвестными. В отношении первого нападения велось следствие, которое пока не выявило злоумышленников. Надо отметить, что Марушин никогда не касался традиционно острых тем, таких, как злоупотребления властью или проблемы с бизнесом. Сферой его интересов оставался в основном спорт. Наблюдатели отмечают, что журналист находился в приятельских отношениях с Игорем Сырцовым, центрфорвардом сборной страны и (в прошлом) камышленской «Турбины». Напомним, что Сырцов, в свою очередь, был неделю назад зверски избит в Москве и до сих пор находится в Центральном госпитале в состоянии комы. Следственным комитетом по Камышленской области по факту убийства журналиста возбуждено уголовное дело.

А через полчаса потрясенному Тверскому позвонила Варвара.

Джаз для центра нападения

Раз на дворе стоит пятьдесят шестой и его все считают Стрельцовым – значит, он и должен быть Стрельцовым. И вести себя так, как он. Пахать на тренировках. В матчах обманывать защитников и забивать голы. Ценить мужскую дружбу в команде и особенно не выделяться среди ребят. Жить среди них по тогдашним правилам.

Хотя привыкнуть было, конечно, сложно. Он и не думал, что середина пятидесятых настолько отличается от привычного двадцать первого века! То, что ни у кого нет мобильных телефонов, гаджетов и компьютеров, – понять можно. Но сколько несовершенство связи приносило неудобств! Чтобы позвонить домой маме, надо идти в кабинет начальника команды и просить воспользоваться аппаратом. И мог ведь еще не разрешить! Возьмет и отрежет: «Я занят! Позже приходи, Стрельцов!» Можно было прогуляться в пансионат, где стоял телефон-автомат, но только надо заранее запастись монетами по пятнадцать копеек.

С развлечениями вообще царил (как они там тогда говорили) сплошной мрак. Единственный на базе телевизор стоял в красном уголке (так они называли досуговую комнату) и диагональ экрана имел около тридцати – нет, не дюймов, а сантиметров. Не надо говорить, что изображение было черно-белым, временами мерцало, а то и вовсе пропадало. Демонстрировалась всего одна программа, по которой крутили оперы, балеты и торжественные заседания.

Нет худа без добра – народ читал книги. Хотя и с ними все было непросто. Захотел прочесть, к примеру, «Золотого теленка» – пожалуйста, в библиотеку, а там, натурально, очередь. Запишут во второй десяток – к концу пятьдесят седьмого года, может, подойдет. Детективов они при социализме практически не печатали. Появился очень смелый журнал «Юность», который все хвалили и передавали из рук в руки, и там, представьте, опубликовали с продолжением «Дело пестрых». И у кого роман (в четырех зачитанных журналах) имелся, считался богачом. А все остальное, что печаталось, – туфта (как они выражались) была страшная. Сплошные агитки про социализм и страшилки о том, как ужасно живется при капитализме. Так и хотелось на каком-нибудь комсомольском собрании встать и сказать: «Ребя, о чем вы тут гутарите! На пенсию вы пойдете (кто доживет) при проклятом капитализме, вас на московских улицах «Роллс-Ройсы» давить будут!» Но, конечно, после такого заявления (даже в кругу проверенных друзей) прямой путь ему был на лесоповал или в дурку, поэтому приходилось предусмотрительно молчать.

Из-за скуки он пристрастился читать. На русскую классику очередей в библиотеке не было. Подразумевалось, что все прочитали ее в школе. А он, когда был в двадцать первом веке, на нее не нажимал. Теперь попробовал – понравилось. «Герой нашего времени», «Война и мир», «Отцы и дети». Что за характеры! Что за люди! Прямо подражать им хотелось.

Да и современные вещи тоже оказались сильными. «Как закалялась сталь», к примеру. Или «Повесть о настоящем человеке». И ведь про реального мужика история, нашего современника – после войны всего одиннадцать лет прошло.

В кино тоже появлялись занятные вещи. На базу сборной приезжала передвижка, показывали фильмы, которые все называли «трофейными». Он долго не мог понять, почему трофейные, если ленты американские, а с Америкой СССР не воевал, а, наоборот, был во время Великой Отечественной ее союзником. Однажды Сырцов втихаря, чтоб никто не слышал, боясь снова попасть впросак, спросил о трофейном кино у Козьмы. Тот оказался парнем подкованным, а если сравнивать с уровнем игроков ХХI века, и вовсе эрудированным. Пояснил: фильмы американские, но наши их захватили у немцев, потому – трофеи. Эдику хотелось спросить, а как насчет авторского права, интеллектуальной собственности и прочего, но он понял, что лучше не умничать – наверное, даже для начитанного Иванова эти понятия покамест пустой звук.

Появились (из разговоров ребят стало понятно, что раньше, при Сталине, их вовсе не было) советские приключенческие фильмы: то же «Дело пестрых», например. И «Тайна двух океанов». С кино, кстати, был связан один случай, когда Сырцов-Стрельцов опять чуть не засыпался. На базу по второму разу по просьбе команды привезли «Карнавальную ночь». Все собрались идти, а он решил манкировать. Когда к нему пристали, почему, он возьми да брякни: «Вас еще этой комедией затрахают. Каждый Новый год по ящику показывать будут».

Странная тишина повисла в комнате (а он, дурак, брякнул при всех в столовой).

– Чего-чего ты сказал? – не понял Лева Яшин. – Какой ящик?

– У нас так в Перове телевизор называют.

Все вокруг одобрительно загудели: «Ну!..Телевизор – ящик! Во дает Стрельцов!.. Молодчага!.. Сказанул!»

– А еще как ты выразился? – вопросил неторопливый защитник Башашкин. – За-тра?..

– Затрахают. Ну, так в пригороде у нас выражаются, – попытался вывернуться он. – Имеется в виду… – И тут он понял, что не знает, каким был в тогдашней речи подходящий эквивалент для употребленного им слова. Говорить впрямую, по-матерному, хоть и гужевались вокруг одни мужики, показалось ему совершенно неприемлемым. Трудно поверить, но футболисты тогда до чрезвычайности редко ругались матом. Даже на поле. Даже в острой ситуации. Разве что заедут кому в кость – вырвется бранное словцо, как крик боли, и все. И вот Эдику в столовке приходилось лихорадочно припоминать подходящий синоним, чтобы им стало понятно: – Задрючат. Ну, забарают.

А на музыке он засыпался еще капитальней. С ней тоже ситуация в пятьдесят шестом была аховая. Никаких радиостанций эфэм-диапазона, разумеется, не существовало. Всюду висели репродукторы или тарелки, которые он раньше видел только в фильмах про войну. Оттуда звучала опера, другая классика и разные партийно-комсомольские гимны, типа: «Сталин и Мао слушают вас». На базе имелся, правда, современный проигрыватель. На нем крутили виниловые пластинки – но проблема состояла в том, что ничего на тех, с позволения сказать, дисках, кроме русского народного и классики, не записывали. Да еще – умереть, не встать! – речи вождей. Поэтому пришлось из Индии везти с собой на родину оригинальные пласты: и Армстронга, и Фицджеральд, и Чака Берри, и даже Пресли. Всю валюту, что дали, он на диски тогда просадил.

А погранец советский, как в чемоданчике иностранный «джаст» увидел, чуть в осадок не выпал. Его и начальника караула потом наш руководитель делегации битый час за закрытыми дверями уговаривал, даже свою собственную бутылку джина пожертвовал. И галстук с пальмами. А потом сказал в сердцах: «Чтоб я больше этого, Стрельцов, не видел! А то невыездным сделаю – или вообще в лагере сгною!»

Ладно, он принял, конечно, к сведению. И дисков больше из-за рубежа не возил. Тем более что инвалюту было на что и без пластов потратить. Нищета в СССР царила страшная. Любая западная вещичка выглядела на сером фоне настолько стильно! Ведь народ, в массе своей (если не футболист, не чекист и не академик), как одевался? Хорошо, если у мужика было две рубашки. Три – так вообще богач. А обычно одна. В баню в воскресенье сходил, заодно и рубаху постирал. Есть у тебя утюг (чугунный, на углях) – погладил. А чаще – неглаженую надевал. И опять – носил до следующей бани.

Дезодорантов не то что просто не было – о них и не слыхал никто. Поэтому запашок везде – в метро, в автобусах или на комсомольских, скажем, собраниях (да даже и на улицах!) – царил особенный. Да и места общего пользования, прямо скажем, пованивали. Потому что в большинстве своем представляли собой просто дырку в полу, обрамленную досками. И табак смердел – а курили очень многие – отвратительно. Притом курили в подавляющей массе папиросы – а многие козьи ножки, то есть самокрутки, из газет сворачивали.

Вот и составляли дрянной табак, сортир и пот мощную обонятельную завесу. К ней, если честно, ему труднее всего оказалось привыкнуть. Мог бы и сам, чтобы не выделяться, опуститься и перестать поддерживать личную гигиену. Но тут – шалишь! Эдик после каждой тренировки бежал в душ. И если тренировок в день случалось две (а то ведь и три бывало!) – дважды, трижды мылся.

Другое дело, что люди в двадцатом веке оказались намного лучше. Вот характерный пример. Он еще после того, самого первого, как в этом времени появился, матча с венграми обратил внимание. На следующий день все ребята-сборники по базе ходят, будто в воду опущенные. Он спросил у одного, другого: «Вы чего, ребя, такие расстроенные?» А они на него вскинулись, удивленные: «Как не расстраиваться?! Мы ж продули! А ты че, Стрелец, не переживаешь, что ли? Тебе все равно, что ль?» В порядке вещей было даже незнакомого, случайного человека за стол посадить, накормить-напоить, хоть картошкой да самогоном – зато от чистого сердца!

И пища, конечно, в те времена оказалась куда вкусней, чем в двадцать первом, капиталистическом веке кормят. Помидоров круглый год, положим, не было. Подавались они в пятьдесят шестом году к столу два месяца: в августе и сентябре. Зато это были настоящие помидоры: ароматные, мясистые, сочные! А картошку, к примеру, ели круглый год, и была она ровная, крупная, ароматная, хрустящая! А украинское сало! Астраханские арбузы! А молочная продукция! На базе сборной такую молочку вкуснющую подавали – он таких и названий раньше не слышал, в наше время все йогуртом называется. А тут: ацидофилин, ряженка, простокваша! Объеденье! Да и поварихи на базе – мастерицы, готовили лучше, чем дома: борщ подавали, солянку, шашлык, харчо, люля-кебаб!

А спиртные напитки! Водка, конечно, как была (в двадцать первом веке), так и осталась (в двадцатом) дрянь. Пиво в сравнении с водярой пилось получше. Но Стрельцов ведь был не рядовым гражданином Страны Советов. Являлся он – футболистом. А это значит – элита. И пил потому коньяк. А коньячок армянский, который в любом магазине и каждом кабаке тогда имелся, был лучше всякого, что он пивал, будучи в двадцать первом веке. Лучше «Хеннесси», «Камю» или «Реми Мартен», хоть ви-эс, хоть ви-эс-оу-пи. Коньяк был что надо, и можно было поверить, когда говорили, что Сталин специально Черчиллю его ящиками посылал, а тому очень нравилось.

И девчонки, конечно, в прошлом оказались золотые. Мировые, как в те годы говорили, девчонки. Одежонка, конечно, куцая; бельишко стремное; волосики кое-как уложены, маникюра нету вовсе (не говоря про педикюр). Зато сердцем – яхонтовые. Готовы (если решаются пойти с тобой) и накормить, и ублажить, и приголубить, и встать за тебя горой перед любым испытанием!

Он, правда, помнил, что не все так просто. Ох, не все.

Щедрые миллиардеры

Варя прекрасно знала: за все в жизни надо платить. Это правило и сейчас, в двадцать первом веке, действует неукоснительно, а в девяностые годы двадцатого (она помнила по собственному детству) оно работало в ста случаях из ста, даже с перехлестом. В те времена обстановка царила настолько суровая да напряженная, что даже тот, кого бескорыстно одаривали, напрягал все силы, часто хилые, но обязательно отдаривался в ответ или денег старался взамен всучить. А если судить по рассказу Антонины Сырцовой, в жизни ее семьи произошел случай совершенно безвозмездного и необъяснимого гуманизма. Мало того, что ей в девяносто восьмом помогли усыновить хорошего, не больного мальчика, выправили все документы – подарили огромную сумму в долларах! И ни сразу, ни после – ничего (опять-таки, если верить матери футболиста) не потребовали и даже не попросили взамен! Может, на какую-то отдачу неведомые благодетели и рассчитывали, да ситуация в итоге пошла не в ту сторону?

Для начала Варе следовало выяснить: кто оказался таким щедрым? Кто в 1998 году, аккурат накануне кризиса, давал усыновлять детишек, да с полным комплектом документов, да предлагал усыновителям десятки тысяч долларов в придачу?

По старым «Желтым страницам» (они в те времена начали выходить) капитан Кононова установила, что указанный матерью Сырцова особняк по адресу Большой Петровский переулок, шесть, занимало в девяносто восьмом никому ни тогда, ни тем более сейчас не ведомое ТОО «Гелиос-М». Кстати, еще в девяносто девятом (Варя ради любопытства заглянула в справочник следующего года) оно по данному адресу числилось. А в двухтысячном году – нет. Тогда Варвара решила проверить: существует ли эта фирма сейчас? И если нет, то когда развалилась? И кто стал ее правопреемником?

С Вариным хакерским мастерством узнать удалось довольно быстро: аккурат в девяносто девятом компания была ликвидирована. Ни одно ООО или ИП не взяло на себя ее обязательства.

Тогда Варвара стала изучать баланс фирмы за девяносто девятый. И оказалось, что компания очень и очень солидная – да что там говорить – богатейшая! За последний финансовый год, за который сохранились отчеты, на ее счет поступило в общей сложности девятьсот миллионов рублей! В первый момент Варя подумала, что ошиблась, что счет идет в старых «деревянных». Проверила: нет, деноминацию провели годом раньше – в девяносто восьмом. И сумма, поступившая на счета фирмы «Гелиос-М», равнялась по тогдашнему курсу ста пятидесяти миллионам долларов! Вот это размах был у конторы, которая занималась усыновлением будущего футболиста Сырцова. Знать бы, зачем!

Спасти самого себя

Тот, кого все считали Эдиком, старался сделать все возможное, чтобы уберечь себя (или его?) от ужасной судьбы, с ним приключившейся. Однажды ночью его вдруг посетила страшная мысль: а что, если ему, почему-то вдруг вселившемуся в тело легендарного футболиста, будет в дальнейшем в проживании в нем отказано? Вдруг в один прекрасный день он снова очнется в своем двадцать первом веке и Игорем Сырцовым? А Эдик снова превратится в Стрельцова – без знания своей будущей судьбы, которое оказалось ему столь чудесным образом даровано? Сейчас, в пятьдесят шестом, он еще может не остерегаться девчонок и вина. Потому что точно помнит: в конце ноября пятьдесят шестого года начнется Олимпиада. И он – то есть Эдуард Стрельцов – сто процентов примет в ней участие. И станет чемпионом. (Хотя золотой медали не получит.) А вот дальше рисковать нельзя. И его судьба теряется во мраке. Одно известно непреложно: выпивка и бабы его до добра не доведут. Но! Это знает он. Но как передать это знание Эдуарду? Как сообщить ему, Стрельцову (если у него вдруг отшибет память о будущем), чего надо бояться?

Что сотворить? Написать ему письмо? С пометкой: вскрыть тогда-то? Да, но когда вскрыть? Если б он, гость из двадцать первого века, помнил, когда с самым знаменитым центрфорвардом прошлого произойдет тот нелепый, несчастный, перечеркнувший всю его карьеру случай! Но он – нет, не помнил. Непонятно когда – между Олимпиадой в Мельбурне в пятьдесят шестом и чемпионатом мира в пятьдесят восьмом. И что оставалось делать? Писать письмо самому себе каждый месяц? Потом, когда время будет подходить, рвать его и писать новое – еще на месяц вперед? А кому его передавать? Маме? Но ведь Эдик дома далеко не каждый месяц бывает: сборы, выезды, матчи. Все время кочует! Пожалуй, не успеет вовремя прочесть? Может, Козьме каждый раз конвертик оставлять? Он парень надежный, ржать и предавать не будет. Но все равно: даже Козьма запросто может сказать: ты, мол, Стрелец, случайно, не того? И так после его разговоров (например, про «Карнавальную ночь» и про Сталина в Мавзолее) посматривает косо.

Наконец, ему пришла в голову колоссальная идея: татуировка! Надо написать что-то Эдику на теле, чтобы он навсегда и безоговорочно знал, чего ему делать ни в коем случае нельзя. Спросил у Козьмы: как тут у вас можно татушку набить? Тот воззрился, как на ненормального. Во-первых, спрашивает, у кого это «у вас»? Пришлось юлить, что имел в виду здесь, на сборах, вдали от дома. Но тот все равно за свое: ты что, шизанулся? Это совсем не стильно, зачем тебе это надо, одни только зэки наколки в зонах делают! Он послушал Иванова да подумал: и впрямь, зачем я буду Эдику тело его портить, если у них тут, в середине двадцатого века, это совсем не принято? Да и что писать: НЕ ПЕЙ – на груди? Или БОЙСЯ БАБ – на пальцах руки? Смешно будет, да и кто советам татуировок следует! Например, НЕ ЗАБУДУ МАТЬ РОДНУЮ. Многие зэки это на теле набивали – и многие из них матерей своих успешно забывали!

И тогда он все-таки решился: нужно передать самому себе письмо. И написал, конверт запечатал, отдал Козьме. Сказал: «Я здесь предсказал результаты Олимпиады. Вскроем вместе, когда из Мельбурна вернемся». А там и впрямь написал свой «прогноз», вернее, выказал свое знание. Это поможет, если конверт распечатывать настоящий Стрельцов будет. Конечно, подивится, как можно предсказать точные результаты полуфинала и финала. Да еще написал, что Эдик в самом последнем матче играть не будет, поэтому золотую медаль не получит. После такого начала, которое точь-в-точь совпадет с тем, что и впрямь случилось, любой прислушается к советам, которые последуют дальше. Сырцов в своей депеше в будущее нацарапал следующее: «Ты видишь, Эдик, как точно я угадал все, что случилось? Поэтому прими мой совет: держись подальше от бутылки и девчонок. По крайней мере, не пей вместе с девками и ни в коем случае не домогайся даже минимальной силой!» Будем надеяться, думал он, что Стрельцов воспримет его совет.

Секретный проект олигархов

Варя знала: в цифровую эпоху каждый человек и каждое дело оставляют следы. А усыновление будущего футболиста Сырцова произошло, слава богу, в цифровую эпоху – в девяносто восьмом. И девушка продолжила свои разыскания вокруг фирмы «Гелиос-М», которая в свое время нашла для будущего игрока приемную мать. Она уже знала, что компания оказалась неестественно богатой: около ста пятидесяти миллионов долларов поступило за кризисный год на ее счет!

Капитан Кононова стала копать электронные архивы налоговой инспекции дальше. Оказалось, что главными донорами фирмы являлись семь разных ТОО и ИЧП, названия которых Варваре ни о чем не говорили (как и не слыхивала она раньше о «Гелиосе»). Пришлось пройти всю цепочку учредителей, соучредителей, компаний в офшорах, продаж и уступок долей, прежде чем она пришла спустя двое суток после начала своих изысканий к поразительнейшему выводу: деньги в фирму, занятую усыновлением, вкачивали самые известные и богатые российские бизнесмены того времени! Их список практически повторял перечень тех господ, что двумя годами раньше финансировали победу на президентских выборах Бориса Ельцина. А именно: одним из пайщиков-концессионеров был Владимир В-ов, владелец Ин***банка. Другим – хозяин «Лог***За» Борис Б-ий. Третьим – руководитель «Ме***епа» Михаил Х-ий. Четвертым – владелец М***банка Владимир Г-ий. Пятым – хозяин банка «Ст***ный» Александр С-ий. Их пятерых объединяло не только огромное (в конце девяностых) богатство, которым они обладали. Роднило пятерых олигархов то, что дальнейшие их судьбы сложились впоследствии, в нулевые годы, не слишком счастливо. Один был выслан из страны, затем практически разорился и, как говорят, повесился. Другой – посажен и отсидел в лагерях почти десять лет. Третий – разорился, а впоследствии умер. Ничем особо выдающимся не одарила в дальнейшем судьба четвертого и пятого. Их имена и былое влияние постепенно забылись.

Для чего пять крупнейших бизнюков того времени финансировали довольно скромную (если судить по офису) контору «Гелиос-М»? Чем она занималась еще – помимо того, что однажды помогла Антонине Сырцовой усыновить Игоря, в будущем самородка-футболиста? Это Варе и предстояло узнать.

Однако у странной фирмы была еще одна компания-донор. За ней, как удалось выяснить Варе, стоял Николай Павлович Корюкин. Структуры, ему подвластные, перечислили «Гелиосу-М» не так много по сравнению с прочими олигархами, однако изрядно в абсолютных величинах: более двадцати миллионов рублей. А Варя хорошо помнила, кто такой Корюкин. Этой фамилией ей прожужжал все уши журналист Андрюша Тверской. По его версии, Корюкин сейчас пребывал за границей и был одним из крупнейших игроков на черном рынке футбольных тотализаторов. Что связывало его с Б-им, В-ым и прочими олигархами, понятно не очень. Зато можно предположить, что делец мирового тотализаторного рынка повлиял в прошлом на судьбу футболиста Игоря Сырцова. А вдруг сам Сырцов узнал об этой связи? Выяснил тайну своего происхождения? Начал шантажировать Корюкина?

И тогда Варя снова поехала к центрфорварду в больницу.

Проклятие «Гелиоса»

Мама игрока встретила ее радостно.

– Что, пришел в себя? – обрадовалась Кононова.

– Нет, но врачи говорят, состояние его улучшилось.

– Ну, слава богу.

– У меня к вам еще несколько вопросов появилось, – молвила Варя. – Во-первых, слышали вы когда-нибудь о неком Корюкине Николае Павловиче?

Сырцова задумалась, старательно припоминая, потом покачала головой:

– Никогда.

– Скажите, а Игорь знает о том, что вы ему – неродная мать?

– Да.

– А вы рассказывали ему когда-либо в подробностях, как его усыновили? Хотя бы столь же подробно, как мне? Про компанию «Гелиос-М»?..

– Какую-какую? – перебила ее Антонина.

– Ту, что находилась в девяносто восьмом в Большом Петровском переулке и занималась сначала вашим обследованием, а потом усыновлением Игорька.

– Нет, не говорила ничего. Рассказала без подробностей: мол, взяла тебя из детдома, твои настоящие мать и отец неизвестны. Я вообще вам, считайте, первой про ту историю (не знаю почему) рассказала!

– И сын вас никогда ни о чем больше не расспрашивал?

– Нет, никогда.

– А может, вы слышали, что он сам пытался что-то выяснить?

– Я об этом ничего не знаю.

Напоследок Варя заглянула в палату к Сырцову. Тот по-прежнему лежал в отключке на спине, однако, даже на беглый взгляд, ему и впрямь стало лучше. В чем это выражалось, сформулируешь не сразу – но раньше общее впечатление было: лежит живой труп, недвижимый, без малейшего проблеска сознания или намека на сновидения на челе. А теперь Игорь походил скорее на мирно и глубоко спящего человека: он порозовел, а глазные яблоки иногда начинали перемещаться под веками, что свидетельствовало, что игрок видит сны.

…Варя попрощалась с Антониной Сырцовой и снова бросилась в расположение комиссии. Когда работа завладевала ею целиком, она переставала думать о доме, о гражданском муже Леше Данилове и даже о том, какое нынче время суток. Для нее существовало только дело – и экран компьютера. В распоряжении комиссии, слава богу, имелись мощнейшие процессоры, огромные информационные базы, а также исключительные возможности по взлому любой, пусть даже самой изощренной компьютерной защиты.

В одном из архивов она обнаружила сведения, что в 1998 году компания «Гелиос-М» заключила с частным лицом договор информационного обслуживания на огромнейшую по тем временам сумму триста шестьдесят тысяч рублей (что составляло по тогдашнему курсу около шестидесяти тысяч долларов). Фамилия гражданина, получившего столь впечатляющий гонорар, была Варе неплохо (в связи с этим делом) знакома. Его имя было Иван Петрович Петров, и Кононова ни секунды не сомневалась в том, что вышеуказанную сумму гражданин Петров получил от «Гелиоса» в качестве подъемных для того, чтобы переехать в поселок Благодатный Камышленской области и впоследствии организовать там футбольную школу, в которой станет учиться юное дарование Игорь Сырцов.

Потихоньку пазл начал складываться. Варя решила покопать, а какими другими делами занималась в девяносто восьмом фирма «Гелиос-М», кроме того, что организовывала усыновление будущего футболиста Сырцова и обеспечивала его футбольное обучение. И только ли его одного передала она на руки приемным родителям? Судя по тому, что одновременно с Антониной обследование в компании проходила другая женщина, Игорь мог быть далеко не единственным ребенком, которого пристроили в новые семьи дельцы.

Варе удалось найти реестр крупных закупок гелиосовцев. Фирма приобретала много медицинского оборудования: очень дорогого, наиболее современного, импортного. В списке значились томографы, ультразвуковые сканеры, электронные микроскопы, центрифуги…

И еще один перечень Варе удалось достать. Он включал в себя людей, которые получали зарплату в компании «Гелиос-М» во времена усыновления футболиста Сырцова. В нем значилось двенадцать фамилий. Возглавлял список директор фирмы, доктор химических наук и кандидат медицинских наук Н. Н. Лихолетов. Еще был замдиректора по научной работе, член-корреспондент Академии меднаук С. Ф. Юзбашев – и так далее. Пользуясь своим практически не ограниченным доступом ко всем и всяческим информационным базам, в том числе совсекретным, Варя пробила всех бывших сотрудников «Гелиоса». И обнаружила загадочную и пренеприятную деталь: почти все они оказались к настоящему моменту мертвы. К примеру, директор Лихолетов погиб в 2001 году в автомобильной катастрофе. Замдиректора Юзбашев скончался в 2006 от рака. И так далее, не исключая юриста, главного бухгалтера и начальника отдела кадров.

Оставался в живых лишь один человек из списочного состава в двенадцать душ. Им оказалась некая Галина Яковлевна Бочарова, 1940 года рождения. В девяносто восьмом в «Гелиосе-М» она служила секретарем директора, вышеупомянутого доктора и кандидата Лихолетова. Однако она, по последним данным в ее досье, проживает в настоящий момент на территории Соединенных Штатов Америки.

Завербовали убийцу

Мы оставили двух героев нашей повести, коллег-журналистов Андрея Тверского из столичных «Молодежных вестей» и Валентина Марушина из областной камышленской газеты, в тот трагический момент, когда стало известно о жестоком убийстве второго. А первому – позвонила Варвара Кононова. Она больше Андрея не пугала, лишь сказала устало: «Ты знаешь, что случилось с Валентином? Поэтому еще раз прошу тебя: заляг на дно! Найди себе убежище и сиди, не рыпайся – если хочешь жить, конечно».

На самом деле за Тверским, по просьбе полковника Петренко, присматривали. Предчувствия молодого журналиста не обманули: он функционировал в плотном кольце наружного наблюдения. Но тем, кто его выпасал и защищал, он с некоторых пор перестал быть нужен. Достаточно оказалось одного убийства.

Исполнитель убийства Валентина Марушина после своей акции был захвачен ФСБ – именно к этим смежникам обратился за помощью полковник Петренко. После первого допроса, который длился восемнадцать часов, киллер согласился в дальнейшем работать под контролем спецслужб. Намечалась кульминация спецоперации: его встреча с заказчиком убийства Марушина. Предъявление ему фотографии тела. Получение от него денег. Окончательный расчет.

Обо всем этом Варя узнала от полковника Петренко. И напросилась, уговорила, умолила разрешить ей принять участие в операции. Конечно, оперативникам, собиравшимся захватывать заказчика, она была нужна, как собаке пятая нога. Но и отказать ей казалось неудобным. Все-таки именно Кононова стала инициатором этого дела, которое пока, тьфу-тьфу-тьфу, складывалось настолько удачно и перспективно, что сулило, как бы не сглазить, доклады на самый верх, благодарности, «звездочки» и премии. Пришлось «фобосам» взять с собой Варвару, посадить ее в штабную машину. Туда шла трансляция с мини-камеры, установленной на лацкане пиджака исполнителя. Из авто командовали тремя группами захвата.

Наступала развязка. Объявили режим радиомолчания. Руководители операции затаили дыхание. Исполнитель остановил свою машину, вылез из нее, запер и сделал несколько шагов к автомобилю заказчика. На одном из мониторов Варя его видела. Черно-белая камера на нем, передающая изображение в штаб, работала устойчиво, подрагивала в такт шагам.

Вот открывается дверца «Мерседеса». Убийца подсаживается к заказчику. Они здороваются. Держится агент уверенно, голос его не дрожит. Он предъявляет фото. На нем Валентин Марушин, залитый кровью. Лежит недвижимо, но узнать его можно.

– Второго щелкопера будем отоваривать? – спрашивает убийца. Заказчик машет рукой:

– Он ни хрена не знает. Блефует. Оставь его в покое.

– Тогда с тебя двадцать, – говорит исполнитель.

– Держи, – заказчик лезет в карман, передает киллеру плотный конверт. Тот берет его в руки, открывает и произносит условную фразу: «Пересчитывать не буду».

В тот же момент руководитель операции командует: «Захват!!!» И две машины откуда ни возьмись блокируют «Мерседес». Вылетают бравые парни в черном, в бронежилетах, с короткими автоматами. Не жалея, разбивают боковые стекла «мерса», распахивают дверцы, вытаскивают людей, ломают, бросают на асфальт. Исполнитель страдает не меньше заказчика – тому пока знать о предательстве не надобно. К согнутому заказчику бросается человек в штатском, сует пистолет ему под нос и орет: «Ты зачем журналиста убил? Пожизненное хочешь получить? Или ты – просто посредник? Пять лет общего режима? И настоящий заказчик – другой?»

– Другой, другой! – шепчет лежащий.

– Кто?!

– Я не знаю!

– Я тебя укатаю по полной!

– Это Корюкин, Николай Палыч.

– Громче!

– Заказчик убийства – Корюкин!

Рядом оператор снимает импровизированный допрос.

– Зафиксировал? – спрашивает оперативник в штатском. Тот кивает.

Варя, продолжающая сидеть в машине – она в этой операции на птичьих правах, – улыбается: кое-что мы все-таки умеем!

Очень черный список

Теперь Варваре самой придется доказать свое мастерство. Да, она установила местонахождение единственной оставшейся в живых работницы компании «Гелиос-М»: США, штат Невада, город Рино. Она пришла с этой информацией к полковнику Петренко. Тот посмотрел досье, фотографию, потом перевел взгляд на Варю, сказал ожидаемое:

– Никакая переписка или скайп не прокатят. Надо лететь – причем тебе. Опросить гражданку Бочарову лично. У тебя открытая виза в Америку есть?

Виза у Кононовой была – строгое американское посольство дало ей двухгодичную, уважило молодую российскую компьютерщицу с постоянным высоким заработком и собственным жильем в центре Москвы. Они ездили вдвоем с Лешей Даниловым в Штаты на новогодние каникулы, остались премного восхищены тамошним размахом, магазинами и дорогами. И вот мультивиза неожиданно пригодилась по работе. По Интернету Варя купила на завтра билет до Рино с пересадкой в Лос-Анджелесе, заказала гостиницу в центре невадского городка, какую-то «Силвер легаси» – «Серебряный вклад» – и автомобиль напрокат, чтобы арендовать его прямо в аэропорту. Загадывала: если встреча пройдет успешно и останется время, она поколесит по невадской пустыне, куда-нибудь в мегамолл съездит, купит себе и Данилову подарочки, побалует его и себя, любимую. Самолет на Лос-Анджелес улетал не рано, но требовалось еще добраться до аэропорта и пройти таможню и все формальности, потому легла Варя раньше, не дожидаясь Леши. Данилов работал, он ведь, когда интересное дело подкатывало, тоже становился бешеным, вроде нее самой: не замечал ни времени суток, ни того, кто рядом с ним. Сквозь сон она слышала, как бойфренд пришел, как он бережно поправил одеяло, улегся рядом, обнял… А наутро встал первый, приготовил ей кофе, смотался в булочную за свежими круассанами – когда в жизни есть такой тыл, как Леша, никакая работа не в тягость и никакие неожиданности и приключения не страшны.

Полет до Лос-Анджелеса продолжался двенадцать часов – так далеко Варя еще никогда не путешествовала. Летели через север, так быстрее, и главным впечатлением от полета оказалось – какая Земля большая и крайне малонаселенная! Место она себе попросила возле иллюминатора и время от времени поглядывала в окно.

Где-то посреди Финляндии в районе Рованиеми следы людской деятельности кончились, и дальше потянулись снежная пустыня, заснеженные горы, ледяные фиорды, ледяные поля. И ни следа человеческого присутствия. Ни дороги, ни дома, ни стойбища, ни огонька. И так длилось почти девять часов, или семь-восемь тысяч километров. Лед. Снег. Темная вода. Замерзшая пустыня. Варя прикрывала глаза, засыпала, потом снова просыпалась, а за иллюминатором все тянулся ледяной хаос.

В спинку переднего кресла был вмонтирован монитор, время от времени капитан Кононова вызывала карту маршрута и смотрела: пролетели Северную Норвегию, Северную Атлантику, Гренландию и всю поперек Канаду. И только в южной Канаде, часа за полтора до посадки, стали появляться кое-где редкими оспинами городки и дороги.

Варе подумалось: какая же Земля большая и до сих пор враждебная нам сила! И как до сих пор ничтожно людское присутствие на ней! Мы, люди, пришли и уйдем – а она этого даже и не заметит. А мы еще что-то рыпаемся, соперничаем друг с другом, враждуем, меряемся силами и амбициями! А на самом деле мы – муравьишки, клопики, мелкая пыль!

Думала капитан Кононова и о грядущей встрече с гражданкой Г. Я. Бочаровой, 1940 года рождения: как подойти к ней, как разговорить. Ясно, что ни силовые методы, ни угрозы не прокатят. Объект находится на чужой территории, да еще и без пяти минут гражданин Америки, обладатель «грин-карты». Взять ее можно только добром, и тут следует включить все свое обаяние.

Она надеялась, что ей помогут данные из досье Бочаровой: по образованию инженер, тридцать лет проработала в столице в научно-исследовательском институте, и лишь когда начались реформы, а ее НИИ закрылся, пошла трудиться секретарем. Мужа нет, сын проживает в Сан-Франциско с невесткой и двумя внучками. Чем эти сведения могут помочь ей, Варе? Она не знала, разве что понять миссис Бочарову, настроить себя на ее волну. Еще в Белокаменной она проконсультировалась с тем, кто бывал в гостях у бывших соотечественников, и потому везла с собой бородинский хлеб, икру и водку.

Сверху тихоокеанский город ангелов показался огромным полем, раскинувшимся от гор до моря, сплошь засеянным одно-двухэтажными домиками. Под солнцем сверкали лужицы бассейнов. Словно утесы, возвышались в дымке небоскребы даунтауна. Меж домов были пробиты огромные просеки – дороги. Громоздились, змеились развязки. По хайвеям – пять рядов в одну сторону, пять в другую – чинно двигались потоки автомобилей, съезжали на мелкие автострады, столь же быстро и пристойно неслись по ним. Да, Америка снова поразила своим величием и организованностью. И подумалось: не глупо ли все время соревноваться с ней, тягаться, ссориться? Не лучше ли с ними дружить, на них равняться?

Мысли, разумеется, были несвоевременными для российского офицера, и капитан Кононова отогнала их.

На паспортном контроле ее допросил доброжелательный афроамериканец, шлепнул штамп в паспорт: «Велкам ин зе Ю-Эс-Эй!»

Варя переехала в другой терминал аэропорта и там слонялась два часа в ожидании борта до Рино. Перекусила в фастфуде: долой здоровое питание, нельзя прибыть в Америку и не съесть гамбургер. Затем последовал короткий (в сравнении с только что проделанным путешествием) перелет в конечный пункт. Теперь уже Варя действовала словно на автопилоте: оформляла машину, осваивала навигатор, рулила в свою гостиницу, вписывалась в нее. В Неваде заканчивался день, в Москве завершалась ночь, которую капитан Кононова провела без сна. Наконец она поднялась в свой номер и рухнула спать, даже не зашторив окна.

В гостинице она жила на тридцать пятом этаже, из окна поутру открылся вид на три-четыре столь же огромных небоскреба рядом. Внизу – у подножия – пустые тротуары и пустынные улицы. На горизонте горы, вплоть до них раскинулся городок из одно-двухэтажных домиков, прячущихся в листве.

Варя перекусила сушками, выпила кофе – номер оказался оснащен кофеваркой. Приняла душ, высушила волосы, подкрасилась. Ее машина отдыхала на шестом этаже многоэтажной стоянки. Внизу в лобби отеля раздавались звонки игровых автоматов и курили. Да-да, дымили в столь нетерпимой к никотину Америке! И Варя вспомнила строчку из путеводителя, что Невада самый игровой штат в Соединенных Штатах. Она поняла, что попала в гостиницу-казино, где ради игры дозволялся любой порок, и даже столь ужасный, как курение. Из гостиницы нельзя выйти, минуя зал казино. Туда с утра пораньше катились на колясочках инвалиды, ковыляли на ходунках пенсионеры и браво вышагивали на артритных ножках девяностолетние старухи, там мигал неон, заманивал сумасшедшим джекпотом и бесплатной выпивкой, которую разносили немолодые усталые официантки.

Но капитана Кононову ждала иная игра. Используя навигатор, она достигла одноэтажного домика на окраине, отделанного белым сайдингом и крытого красным ондулином. На подъездной дорожке стоял старый джип. Варя позвонила в дверь. Далеко в домике раздался звон гонга. Спустя минуту входная дверь распахнулась. На пороге стояла женщина, похожая на собственную фотографию двадцатилетней давности из досье – только старше на те самые двадцать годков, которые изрядно проехались по ее лицу, волосам и рукам.

– Я к вам из Москвы, – произнесла Варя, слегка даже укоризненно: мол, не стыдно заставлять столь далеко ехать казенного человека. – Вот привезла вам в качестве верительных грамот подарки. – Легкая прохлада невадского утра и аромат цветов не могли скрыть чудесный дух, источаемый бородинским хлебом. И хозяйка предложила, улыбнувшись:

– Что ж, заходите!

Поистине жизнь за кордоном если не лишает, то сильно ослабляет столь свойственную российским гражданам подозрительность. «Если б я встречалась с ней в Благодатном, Камышле или столице, – подумала Варвара, – вряд ли гражданка Бочарова так легко впустила бы меня в квартиру». А тут ее пригласили садиться и даже спросили, чего она выпьет с дороги. «Давайте мы вместе хлебнем по-нашенски – чаю», – предложила Кононова, и предложение было с удовлетворением принято. И только потом, когда в громадных глиняных чашках задымился напиток янтарного цвета и хозяйка подала кекс, она наконец спросила: «Чем я обязана? И кто вы?» Варя не стала скрывать – вернее, выдала разрешенную ей восьмидесятипроцентную дозу правды: она служит в Следственном комитете России, и они расследуют деятельность компании «Гелиос-М».

– Вы ведь там трудились в конце девяностых? А вы знаете, что все, кто работал в фирме, кроме вас, сейчас мертвы? Вы не боитесь?

Глаза Галины Яковлевны набухли слезами.

– Нет, я не знала… Неужели все? Я знала про Лихолетова, про Юзбашева, Кононыхина… Но – все?!

Варвара решила играть открытыми картами и протянула ей список из двенадцати фамилий – тех, кто числился в составе «Гелиос-М» в девяносто восьмом. Против каждой фамилии, кроме Бочаровой, стояла пометка «скончался», а также год и причина смерти. Притом трудно было даже предположить, что существовал некий заговор, направленный против бывших сотрудников «Гелиоса». Насильственной смертью погибли лишь трое. Еще один утонул на рыбалке, а некто Гутузов по неизвестной причине выпал из окна. Все остальные смерти имели естественный характер: рак, инсульт, инфаркт, прободение язвы, перитонит.

Галина Яковлевна всплакнула. Потом, отплакавшись, извинилась и убежала в ванную. По законам американского детектива она должна была вернуться со «смит-вессоном» и немедленно открыть огонь. Однако они, видимо, жили по правилам русского жанра, потому что Бочарова, возвратившись, сказала дрогнувшим, но уверенным голосом:

– Я не могу объяснить, почему они все умерли. Разве что на нас прогневался сам Господь за наши вызывающие опыты. Впрочем, эта гипотеза базируется на другой, тоже никем и никак не доказанной: о существовании Бога.

– Какие конкретно опыты вы проводили? – поинтересовалась Варя, понимая, что находится на пути к разгадке.

– Думаю, я не смогу вам объяснить толком. Я ведь не биолог, не генетик и не химик. Я по образованию инженер и почти сорок лет в этом качестве проработала.

– Мы с вами почти коллеги, – улыбнулась Кононова. Она с самого начала нащупала верный тон в разговоре с соотечественницей – доброжелательный. Хотя Галина Яковлевна другого тона и не заслуживала. – Я программист, закончила ВМК. Поэтому в биологии с химией тоже не сильна.

– Как и я. В общем, о наших исследованиях в «Гелиосе» могу рассказать только в силу своей компетенции. Теми словами, как мой босс тогдашний, Лихолетов, всяким денежным мешкам рассказывал, когда они у нас появлялись. Они ведь тоже не биологи, не химики. А олигархи у нас бывали нередко, и нашему руководителю как-то удавалось их убеждать. И они в итоге нам денег давали и средства вкладывали немаленькие. Я давала Лихолетову подписку о неразглашении, однако пятнадцать с лишним лет прошло, никакие подписки столько не действуют. Да и тем, о ком я рассказываю, думаю, давно все равно: замешаны они в наших исследованиях или нет. А я их всех помню: и Борис Б-ий у нас бывал, и Михаил Х-ий, и Александр С-ий, и Владимир В-в… Я переговоры обычно записывала – все, кроме научных и технических подробностей нашей работы. Выходили олигархи от Лихолетова очень воодушевленные, а потом нам от них платежки поступали, на сотни миллионов рублей…

– А Корюкина Николая Павловича помните?

– И его помню. О, этот самый мутный был из всех. Денег давал меньше других. Но если считать в абсолютных величинах, то жертвовал, конечно, изрядно. И по двадцать, тридцать миллионов перечислял. И часто привозил наличные – в буквальном смысле чемоданами. Он, помню, определенным образом со спортом был связан.

– Вы помните совершенно правильно. А сейчас, скажу вам по секрету, Корюкин проходит обвиняемым по делу об убийстве.

– Нисколько вы меня не удивили. Человек он был, повторяю, крайне неприятный. Я бы с таким работать не стала. Но мой шеф Лихолетов полагал, к сожалению, что деньги не пахнут.

– Чем ваша компания занималась, расскажете своими словами?

– Лихолетов создал «Гелиос-М» еще в конце восьмидесятых. Я с ним работала начиная с девяностого года. Первая «Ге-» в названии означала «генетику», второй слог, «ли-» – Лихолетов. Третий, «-ос» – еще один его друг, Остальский, талантливейший человек, с которым мой босс разругался в девяносто втором как раз по поводу этичности исследований. Когда я пришла в компанию, полным ходом велись эксперименты. Как положено у биологов-генетиков, сначала на дрозофилах, потом на собаках, затем на обезьянках. И к середине девяностых мои руководители накопили очень большой материал, а в некоторых направлениях оказались впереди всех в мире. Они были крайне талантливые, амбициозные и трудолюбивые люди. Могли из лаборатории сутками не выходить. У моего непосредственного начальника, Лихолетова, к тому же оказались прекрасные способности к саморекламе и, как тогда стали говорить, пиару. Он сумел выйти на самых богатых людей страны и получить от них прекрасное финансирование. Короче говоря, в середине девяностых они перешли к опытам на людях.

– На людях? Поразительно! Но ведь любые генетические эксперименты на людях, насколько я знаю, запрещены.

– А вы вспомните девяностые, – горько усмехнулась Бочарова. – Чего только запрещенного в те годы не творилось! Разумеется, все, что в «Гелиосе» происходило, держалось в строжайшей тайне. Может, вы помните те времена – пятнадцать лет назад как раз шумиха началась по поводу клонов. Овечка Долли и тому подобные генетические эксперименты. Потом оказалось, что клоны нежизнестойки – да и вообще их смысл и значение малопонятны. А Лихолетов предложил иное. В точности со всею строгостью я вам его идею не передам – все-таки годы прошли, да и образование у меня не то. Он объяснял свою работу просто и образно, однако прибегал к химико-биологической терминологии, которую я, к сожалению, успела позабыть. Поэтому расскажу суть своими словами, как помню. Лихолетов представлял процедуру как своего рода прививку. Дескать, берется ДНК-материал у одного из известнейших, талантливейших людей: живых ли, умерших. А затем этот генетический материал вживляется сразу после оплодотворения в материнский эмбрион. Наиболее сильные участки ДНК-донора как бы побеждают и вытесняют материнскую ДНК. В итоге суррогатная мать рожает ребеночка, который не является точной копией донора, однако его наследственный код в некоторых своих частях идентичен коду донора. Еще со времен опытов на обезьянах и собаках Лихолетов установил, что лучше всего закрепляются в наследнике ряды генов, отвечающие за самые простые, базовые свойства донора. Например, агрессивность, быстрота реакции, стартовая скорость. Где-то с девяносто четвертого начали эксперименты на людях. Причем в первой серии опытов в качестве доноров ДНК выступали сам Лихолетов и его друзья. Предлагали и мне – я отказалась наотрез. Привлекли также к сбору ДНК богатых и видных людей того времени – к примеру, высокого чиновника Ч-а, генерала Л-я. Опыты удались. Анализ генетического материала вновь родившихся младенцев показал: они не являются точными копиями доноров, но целый ряд свойств тех людей, что передали им свой код, они унаследовали. И тогда мой босс приступил к осуществлению новой программы. Он решил брать наследственный материал от умерших. У тех, кто совершенно очевидно зарекомендовал себя в самых различных направлениях человеческой деятельности.

– Брать у умерших! – воскликнула Варя. – Это как? Могилы вскрывать, что ли?

– Да, – безыскусно кивнула Галина Яковлевна. – Согласитесь, что в ряду противоправных действий, которые творил Лихолетов, надругательство над могилами – не самая тяжелая статья.

– А чем и как закончилась деятельность «Гелиоса» и Лихолетова?

– Увы, банально. Из-за элементарной нехватки денег. Сразу после того, как случился кризис девяносто восьмого года, едва ли не все олигархи под самыми разными предлогами стали избегать финансирования наших исследований. Пришлось уволить большинство сотрудников. Я держалась до последнего, вскоре Лихолетов объявил о ликвидации компании, пришлось распродать практически всю дорогую аппаратуру. А потом мой сын – он уехал в Америку еще в конце восьмидесятых – предложил мне переехать сюда к нему, внуков нянчить. Возраст у меня был пенсионный, и я приняла трудное решение оставить работу и уехать сюда. А вскоре я узнала, что не стало самого Лихолетова. Не знаю, продолжил ли кто-то его дело. Мой бывший босс принципиально не публиковал никаких результатов собственных исследований, свои главные идеи и ноу-хау держал в строжайшем секрете от всех.

– Понятно. А если вернуться в год девяносто восьмой? Вы помните такого мальчика – Игоря? Он был в итоге усыновлен мамой по фамилии Сырцова. Он участвовал в вашей программе по улучшению биологического кода?

– Мальчика этого помню прекрасно. Да, он участвовал в том эксперименте. Можно сказать, один из самых успешных плодов.

– Так от кого же из умерших, – нетерпеливо воскликнула Варя, – взяли для него генетический материал?

Приговорили

Картины, что видел Сырцов, переменились. Они по-прежнему относились к пятидесятым годам прошедшего века – однако теперь стали не только более ясными и яркими. Они как бы перестали транслироваться из головы одного лишь футболиста Стрельцова. Теперь он наблюдал самые разные события, происходившие в те времена, – притом не своими собственными глазами, а словно со стороны. Будто находился на борту самолета-разведчика, который, невидимый, мог зависнуть рядом с эпизодом и наблюдать и фиксировать все, что происходило.

И вот он видел двоих, слышал их разговор. И прислушивался к нему изо всех сил. Потому что знал, что беседа этих людей самым непосредственным образом относится к нему. И к его судьбе. Первого из собеседников он узнал. Его портреты были во всех газетах. Ими украшали главные площади советских городов. Их носили на демонстрациях. То был низенький, полненький, лысенький человечек в драповом пальто и шляпе: Никита Сергеевич Хрущев, советский лидер, который в ту пору повелевал страной и с которым считались повсюду в мире. Собеседника его Сырцов не узнал. Он был моложе и кругл лицом и говорил с Хрущевым подобострастно, но с чувством собственного достоинства – из чего футболист сделал вывод, что второй – один из ближайших сподвижников лидера. А может, даже – родственник. Оба прогуливались рука об руку по асфальтовым дорожкам обширной государственной дачи. Наступала весна. Деревья еще стояли голыми, однако голосили птицы, и снег лежал только в низинах. И солнце уже пригревало. «Весна 1958 года», – почему-то безошибочно определил Сырцов: словно бы титр вспыхнул на секунду в углу кадра.

– Что у тебя еще? – сиятельно и властно спросил Хрущев у собеседника.

– Футболист Стрельцов продолжает свои финты, – подобострастно проговорил тот. – Пьет, гуляет. Неоднократно засыпал на политинформациях и комсомольских собраниях. Пытался провезти через границу запрещенную музыку – джазовые пластинки.

– Опять этот джаз! – выкрикнул руководитель страны. – В бараний рог его! Что еще со Стрельцовым?

– Неуважительно высказывался о руководителях партии и правительства.

– Что конкретно?

– Спрашивал при свидетелях, я цитирую, когда вынесут из Мавзолея усатого таракана, как он выразился…

– Когда вынесут? Хм. Правильно, кстати говоря, спрашивал, – проворчал про себя Хрущев. – Хорошая идея. Но неуважительный тон и поведение – налицо. Однако ты ж про него фельетон в своей «Комсомолке» публиковал? – нахмурился вождь. – Про то, как Стрельцов на поезд опоздал и для него международный состав специально в Можайске останавливали?

– Да, Никита Сергеич, Нариньяни фельетон писал. Так ведь не подействовала газета на Стрельцова. Его вывели из сборной, потом опять вернули. Играет-то хорошо.

– Может, черт с ним, пусть играет, а? – Поистине, Никита Сергеевич пребывал сегодня в благодушнейшем настроении. – Нам победы в футболе нужны. Очень они повышают настроение нашего простого советского человека, верно, товарищ Аджубей?

– Но, товарищ Хрущев, по некоторым агентурным данным выходит, что Стрельцов имеет намерение после чемпионата мира в Швеции остаться за границей. Подписать контракт с богатым зарубежным клубом.

– Что?! – взревел Хрущев. – Это что еще за спортивный Пастернак выискался?!

– Да, – скорбно подтвердил Аджубей, – аналогичные случаи в социалистическом лагере имеются. В частности, венгерские предатели-футболисты Пушкаш и Кошич, которые после событий пятьдесят шестого года изменили родине и за испанские команды выступают.

– В Советском Союзе не бывать этому!! – вскричал Хрущев. Он покраснел, словно его любимый овощ, бурак. – Вывести Стрельцова из сборной! Не пускать в Швецию!

– Боюсь, Никита Сергеевич, – мягко-мягко, словно на кошачьих лапках, возразил его собеседник, – нас не поймут. Ни советская общественность, ни, тем паче, международная. Спросят: а по какой причине лучший футболист сборной не представляет свою страну, тем более на чемпионате мира?

– Значит, придумай что-нибудь! – властно прокричал Хрущев. – Скажи Серову[3] от моего имени, чтоб все организовал! Чтоб Стрельцов этот на чемпионат в Швецию не поехал! И чтоб я от тебя больше эту фамилию не слышал!

Поле ждет

Когда Варя поздно вечером выходила из домика бывшей секретарши Бочаровой в американском городе Рино, она получила ликующую эсэмэску от Антонины, матери футболиста Сырцова: ИГОРЬ ПРИШЕЛ В СЕБЯ.

Варя села в свой седан и задумалась: Галина Яковлевна рассказала ей все, что знала (она это чувствовала). Выдавить еще хоть что-то существенное из нее не удастся. Встречаться с ней снова – смысла нет. Обратный билет у Кононовой – на послепослезавтра. Можно просидеть еще три дня в Америке. Сходить в казино. Прошвырнуться по магазинам. Прикупить чего-нибудь себе и Алешке. Да и красот здесь наверняка полно всяческих. Озеро Тахо поблизости, ковбойский городок Виржиния-Сити. Тем более ей это ничего не будет стоить. Искушение остаться, конечно, было. Да девяносто девять человек из сотни на таких условиях остались бы! Но как она, спрашивается, будет убивать время здесь, когда ее дело сейчас разворачивается там? Мало ли что может в Москве случиться! Мало ли что очнувшийся Сырцов расскажет! Да и скучно ей тут совсем одной. Путешествовать интересно вдвоем, чтобы впечатлениями обмениваться, планировать, куда дальше отправиться, вместе ужинать, спать укладываться. И стало жалко, что нет Алешки, что он небоскребов здешних не видит, и накатило огромное желание обнять его, поговорить с ним. И Кононова, хоть и поругала себя за излишнее рвение, позвонила в Москву Петренко. Тот удивился, конечно, ее служебному рвению, однако сказал, что это – ее решение, если она считает, что больше бесед с объектом не понадобится, пусть обратно вылетает. Поругивая саму себя за бестолковость и чрезмерную трудовую доблесть, Варя выписалась тем не менее из отеля «Серебряный вклад», и сразу стало легче на душе. Она рванула на авто в аэропорт. Оказалось, что переменить билет – нет никаких проблем. Разве что придется ждать в аэропортах чуть дольше и лететь домой через Сан-Франциско и Нью-Йорк. Оттуда же, из аэропорта, позвонила Варя начальнику команды «Гладиатор» Карпову – все-таки он как-никак был вторым заказчиком ее расследования. Они договорились, что увидятся у постели больного.

В самолете, летевшем из Нью-Йорка в Москву, Варе повезло. Место ей досталось в середине, а ни один из соседей, ни справа, ни слева, на рейс не пришел. И она прекрасно улеглась поперек кресел, укрылась пледом – и замечательно выспалась, лучше, чем дома. А сразу из «Шереметьево» отправилась в госпиталь к Сырцову – Карпов подтвердил, что готов приехать на встречу в палате больного.

…С Карповым Варя повстречалась в холле госпиталя. Тренер команды «Гладиатор» вез своему игроку неизбежные апельсины и бутылку безалкогольного вина – чтоб не терял вкус к жизни. Варвара купила Сырцову в аэропорту Лос-Анджелеса шоколадного «Оскара». В палате было проветрено, но все равно попахивало больницей. Сырцов полусидел на высоко поднятой спинке. Варю поразило, насколько же молод центрфорвард. В те дни, когда он находился без сознания, расслабленные и истончившиеся черты прибавляли ему лет как минимум семь. Зато теперь он выглядел не то что восемнадцатилетним, как значилось в паспорте, а еще более юным. Розовенький и веселый, он походил на великовозрастного школьника-акселерата. И только антураж больницы, забинтованная голова центрфорварда и игла капельницы в его вене напоминали о том, что парень еще далеко не здоров.

Мама Антонина, неотступно дежурившая у постели, при виде дорогих гостей засуетилась, побежала за чаем, открыла коробку конфет. А Игорь при появлении тренера команды даже попытался встать.

– Лежи ты! – прикрикнул на него Карпов. И познакомил: – А это Варя Кононова, она по моей просьбе расследованием твоего дела занималась. Может тебе рассказать, коль пожелаешь, кто в нем замешан и кто виноват. А тебе я хочу передать привет от всех «гладиаторов» и тренеров и сказать, что мы тебя будем ждать – сколько бы времени на восстановление ни потребовалось. Все, что надо для излечения, сделаем и оплатим. И у нас на тебя большие планы. Не в этом сезоне, так в следующем мы должны чемпионами России стать. И до финала Лиги чемпионов дойти. Поэтому отдыхай пока спокойно, но впереди у нас большая работа. А сейчас – слово Варе Кононовой, я исчезаю.

Карпов и впрямь исчез – столь же стремительно, как появился, и увлек за собой Антонину Сырцову, его ровесницу, фамильярно приговаривая:

– Идем, идем, мамаша, вредно сутками напролет в больнице сидеть, от этого цвет лица портится. Пойдем с тобой прогуляемся, кофейку выпьем.

Антонина от неприкрытого мужского внимания разом расцвела и охотно двинулась с Карповым под ручку – не забыв, правда, наказать:

– Я на тебя, Варечка, нашего больного оставляю.

Итак, все устроилось наилучшим образом, и Кононова, которую Карпов представил Сырцову, осталась с ним наедине. Было немного странно разговаривать с человеком, который все последние недели занимал ее мысли и о котором она узнала столько, сколько не знала, может, и родная мать – однако при том это была их первая встреча и первая беседа.

– Я не буду ходить вокруг да около, – молвила она. – Главный подозреваемый в нападении на вас (и еще нескольких преступлениях), организатор вашего избиения – околофутбольный деятель, миллионер Корюкин Николай.

При упоминании этого имени лицо футболиста резко побелело.

– Вы знакомы?

Центрфорвард кивнул.

– Знакомы лично?

Еще один кивок.

– Вы встречались с ним? Разговаривали?

– Да, и это оставило самые неприятные впечатления. Может, после той нашей беседы он и решил меня проучить?

За два месяца до описываемых событий

Сборная прилетела в Испанию. Здесь, на Средиземноморском берегу, она проводила два контрольных матча на предпоследнем перед чемпионатом мира в Бразилии своем сборе. Как всегда, их поселили в лучшем отеле – заняли целый этаж, однако тренер, дон Орасио Оливейра, категорически запретил подопечным покидать расположение команды без своего личного разрешения. И находиться на этаже посторонним – тоже. Поэтому когда в номере Игоря Сырцова зазвонил телефон и бархатистый мужской голос на русском языке предложил ему встретиться в прибрежном ресторанчике, футболист ответил грубовато:

– С какой это стати? И кто вы вообще?

– Зовут меня Корюкин Николай Павлович. И если ты, Игорек, обо мне вдруг не слышал, спроси у любого русскоязычного члена команды. Хотя бы у второго тренера или, я не знаю, врача, массажиста…

– Я слышал, кто вы: вы – олигарх, миллионер и очень интересуетесь футболом.

– Вот видишь!

– Но все равно я не могу уйти: у нас запрет на самовольные хождения по городу.

– Считай, что с доном Орасио я договорился. Жду тебя через полчаса в кафе на набережной – ближайшем от отеля.

Когда через полчаса Игорь пришел в кафе – оно оказалось пустым, за исключением одного столика, который занимал невысокий лысый человек, раскуривающий сигару. У Сырцова мелькнула мысль, что олигарх выкупил на время встречи все кафе целиком, потому против всех правил и курит внутри (и футболист оказался прав).

К Игорю немедленно подскочил официант:

– Чего изволите?

– Свежевыжатый апельсиновый, пор фавор.

– Вот ты какой, – промолвил Корюкин с удовольствием, оглядев футболиста с головы до ног.

– Вы говорите таким тоном, словно вы мой папаша, – усмехнулся Сырцов. Он не любил лезть в карман за словом, и авторитетов для него, с тех пор как его взяли в «Гладиатор» и сборную, не существовало.

– А я в определенном смысле и есть твой папаша.

– С чего это вдруг?

– Тебя кто первым тренировал? В поселке, как его там, Благодатный?

– Петров, Иван Петрович.

– Точно! – Олигарх щелкнул пальцами. – А ведь Петрова, чтоб ты знал, отправил в Благодатный я. Квартиру ему купил, подъемные оплатил, денег на спортшколу дал. И ты, может быть, не поверишь, но все это – ради тебя. Ради того, чтобы ты с самых первых лет правильно развивал свои недюжинные футбольные способности.

– Интере-есно, – недоверчиво пропел Игорь. – Ну, положим, вы переезд Петрова в Благодатный оплатили. А откуда вы заранее знали-то, что на свете появлюсь я такой – с недюжинным футбольным талантом?

– Твоя мамка тебя усыновила, ты знаешь? – вопросом на вопрос ответил Корюкин.

– Ну, положим.

– А твоя родная мать написала отказ от тебя, потому что была матерью суррогатной. Просто – инкубатором для вынашивания ребенка. И то, что она от тебя откажется, было частью нашего с ней договора. Она за это деньги получила. Конечно, я ее знать не знаю и с ней ни о чем не договаривался, но мои люди все эти вопросы проработали. Твоя жизнь, Игорек, началась в пробирке. И в будущий плод – в тебя то есть! – генетики, по моему заданию, внедрили хромосомный набор одного из самых выдающихся футболистов двадцатого века. Оттого ты, Игорек, таким футбольным талантом и обладаешь. Поэтому, когда ты говоришь или думаешь, что я отношусь к тебе, как отец, в каком-то смысле так оно и есть. Отец не отец – но я тебя, Сырцов, создал. Ты – мое порождение.

– Вот спасибо, – иронически протянул футболист. – И что теперь?

– Теперь я буду продолжать формировать тебя как футболиста.

– Это как? – прищурился центрфорвард.

– Буду подсказывать верный путь.

– Например?

– Скажу тебе: играй в «Гладиаторе» – будешь играть в «Гладиаторе». А посоветую перейти, допустим, в «Барселону» – перейдешь в «Барселону».

– «Посоветую перейти», – передразнил футболист. – Я как-то не привык к подобному обращению. У нас теперь капитализм, верно? Не социализм и не крепостное право? Кто меня купит и лучшие условия предложит – там я и стану работать. И вы тут со своими советами совершенно ни при чем.

– Хорошо, – улыбнулся олигарх, – значит, тебе будут предлагать самые наилучшие условия. Такие, что ты не сможешь отказаться. А сейчас, позволь, я тебе другое предложение сделаю. После того как вы в Россию вернетесь, через неделю у «Гладиатора» встреча с питерским «Всполохом» будет. Ты ее должен сыграть плохо. Блекло, тускло, неинициативно, спотыкаясь, нога за ногу.

– С какой стати?

– А с такой, что, если ваш «Гладиатор» проиграет, ты станешь богаче на двести тысяч евро. Наличными, без всяких налогов.

– Вы хорошо подумали, папаша?!

– Что ты дергаешься, сынок? Если ты не согласишься, мы другим «гладиаторам» предложим. Они, даже все, вместе взятые, и за меньшую сумму матч сдадут.

– Другие пусть сами за себя отвечают. А ко мне прошу с подобными предложениями не обращаться!

– Ты, Игорек, книжки читать любишь? Или кино смотреть?

– Это вы к чему?

– Смотрел (или, может, читал) «Тараса Бульбу»? Помнишь, там Тарас говорит своему сыну: я тебя породил, я тебя и убью?

– На что вы намекаете? Что вы, типа, можете делать со мной что хотите? Захочу – куплю, захочу – убью?

– Может, и так. Не люблю непослушных.

– Вы говорите, что я генетически один в один футболист из прошлого. А он послушным был?

– Не совсем.

– А с ним тоже вы разбирались?

– Нет, другие. Но и он за свою строптивость пострадал изрядно.

– Кто таков? Говорите!

– Нет, Игорек, не скажу. Пока мы с тобой, я вижу, взаимопонимания не достигли. А коли так, то и тайны свои перед тобой я раскрывать не собираюсь.

– Ну, и пожалуйста! Считаете, что вы, типа, Франкенштейн, а я ваше создание. Кукла. Пожалуйста, думайте так, если вам легче. Тогда можете считать, что ваше исчадие взбунтовалось, ясно? Вы не Карабас, и я перед вами на ниточке танцевать не буду!

Последние слова Сырцов договаривал уже стоя. Он с шумом задвинул стул и бросился к выходу из кафе.

Кто я и откуда?

– А ты кому-нибудь до меня рассказывал об этом разговоре? – спросила Варвара.

– Только одному человеку.

– Я даже догадываюсь, кому. Камышленскому спортивному журналисту Валентину Марушину.

– Откуда вы знаете?

– Я с ним встречалась, а потом он отчасти благодаря знакомству с тобой и своему знанию твоих тайн попал в историю.

– Что с ним случилось?!

– Считается, что он умер. Погиб. Убит по приказу Корюкина. Но на самом деле оперативники захватили исполнителей убийства и предъявили заказчику фейк: фотографию окровавленного тела. Сам же Марушин жив-здоров и сейчас находится в надежном месте. А Корюкин до сих пор еще на свободе.

– Слава богу.

– Ты так и не узнал, у кого из мастеров двадцатого века Корюкин позаимствовал для тебя генетический код?

– Нет. Но я догадываюсь, у кого.

– Как ты понял?

– Мне снились сны про него. Много снов. А вы – знаете?

– Я – да. Знаю.

– И кто он?

– Стрельцов. Эдуард Анатольевич Стрельцов.

– Да! – выкрикнул футболист. – Поэтому у меня к вам просьба: Карпов намекал, что вы чуть ли не в ФСБ работаете. Пожалуйста, поднимите архивы. Выясните толком: почему такая несправедливость с ним случилась. И кто в этом виноват? Обещаете? Обещаете, а?

– Да – если только ты дашь показания о том, как встречался в Испании с Корюкиным и о чем вы с ним говорили.

– А что с ним, Корюкиным, будет?

– Станем добиваться его выдачи. Рано или поздно осудим, можешь мне поверить.

…Весь следующий день Варя провела в архиве ФСБ. Уровня ее допуска хватило для того, чтобы познакомиться с досье, имевшимися у органов на всех граждан, проживавших в СССР в середине прошлого века, кроме самых высокопоставленных. Во всяком случае, личные дела футболистов сборной СССР, и тренеров, и администраторов, и врачей, и даже массажистов – присутствовали. А вот на Эдуарда Стрельцова – не оказалось. И – никаких пометок, существовало ли досье, когда и кем было изъято.

Варя попробовала идти обходным путем: посмотрела дела на Огонькова и Татушина: игроков, что в ту ночь были на злосчастной даче вместе с главным обвиняемым и которых тоже отчислили из команды (правда, не посадили). Но и этих досье в архиве не сохранилось тоже. Тогда, цепляясь за последнюю ниточку, она запросила дело Караханова – хозяина дачи, на которой свершилось преступление. Однако нет, и такого человека для тогдашнего КГБ, как оказалось, не существовало.

Что это могло означать? Только одно, решила Варя: что уровень ее допуска к делам пока еще слишком низок. Придет время – она вырастет в чинах и доверии. И тогда предпримет новую попытку открыть истину.

…Варя наконец вернулась домой, и отоспалась за все свои переезды и перелеты, и сварганила суперужин своему Леше Данилову, и бросилась с ним в постель, и потом снова кайфовала и засыпала – на этот раз уже в его объятиях. А на следующий день поехала на доклад к полковнику Петренко.

Она изложила ему дело тщательно и подробно. Петренко она доверяла безоговорочно и была уверена, что тот по окончании устного доклада, как всегда, посоветует: как построить ее рапорт о расследовании, какие стороны и направления выделить, а какие, напротив, – затушевать. В конце она спросила:

– Вы, товарищ полковник, сразу сказали «да», когда я только рот открыла, чтоб предложить поработать над делом Сырцова. Почему?

– Да потому что я футбол люблю.

– Ответ правильный, но не исчерпывающий.

– Ладно, Варвара, тебя на хромой козе не объедешь. Еще в конце девяностых эта структура – «Гелиос-М» попала к нам в разработку. И мы в принципе знали, чем она занимается. Потом контору эту прикрыли, исследования свернули, завершили разработку и мы. Но о Сырцове мы знали: он – оттуда. Можно сказать, порождение «Гелиоса». Ты удовлетворена?

– Да, вполне.

– Тогда скажи – ты узнала у Бочаровой Галины Яковлевны: кого еще из выдающихся деятелей прошлого, кроме футболиста Стрельцова, генетики из «Гелиоса» попытались повторить?

– Да. Их пятнадцать человек. Семь попыток оказались успешными. Я их всех установила. Все дети выросли, сейчас им по семнадцать-девятнадцать лет. Никто из них выдающихся способностей в чем бы то ни было пока не проявил.

– Кто стал их прототипами?

– Полный список я приложу к своему рапорту. Сейчас назову только одно имя: Иосиф Виссарионович Джугашвили, партийная кличка Сталин.

Сноски

1

Подробнее об этом деле читайте в повести Анны и Сергея Литвиновых «Трансфер на небо».

2

Восстание в Венгрии против просоветского правительства началось ровно через месяц после матча, 23 октября 1956 года.

3

И. А. Серов – в то время председатель КГБ при Совете министров СССР.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Вне времени, вне игры

Нападение на центр

Она футбол не любила

«Гладиатор» просит огня

Москва – Благодатный

Дела агентские

Бандитский «мерс»

Тайна Игоря Сырцова

Гений в трусиках

Секретный учитель

Характер не сахар

Месть за любовь

Вечер кончается коньяком

Попытка номер два

Омерта

Огонь на себя

Очень странный, как пришелец

«Привет спортсменам из Венгерской Республики!»

Откуда он взялся такой?

Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?

Клиника на Большом Петровском

Спасти Беби

Кто начальник, тот и прав

Чудо-ребенок

Усач в мавзолее

Смерть в Камышле

Джаз для центра нападения

Щедрые миллиардеры

Спасти самого себя

Секретный проект олигархов

Проклятие «Гелиоса»

Завербовали убийцу

Очень черный список

Приговорили

Поле ждет

За два месяца до описываемых событий

Кто я и откуда?

Сноски