Наталья Павлищева, Василий Седугин

Ярослав Мудрый и Владимир Мономах. «Золотой век» Древней Руси

Наталья Павлищева

Ярослав Мудрый

Предисловие

Ярослав Владимирович Мудрый – одна из самых известных личностей Древней Руси. Мы знаем о нем гораздо больше, чем о многих других правителях того времени, но на поверку о большей части его жизни не знаем ничего.

Год рождения разные источники называют разный – от 978-го до 988-го. Вторая дата вряд ли верна, потому что уже через год Ярослав Владимирович был князем Ростовским.

Отец – великий киевский князь Владимир Святославич, прозванный Владимиром Красно Солнышко.

Мать – полоцкая княжна Рогнеда Рогволодовна. История женитьбы на ней Владимира Святославича достаточно известна. Рогнеда была сосватана за старшего брата князя Владимира – Ярополка Киевского.

После ссоры двух старших сыновей князя Святослава – Ярополка и Олега – и гибели второго младший сын Святослава Владимир, рожденный ключницей Малушей и бывший, по сути, незаконным, бежал за море. Вернувшись с варяжской дружиной, он неожиданно для всех посватался к Рогнеде. Княжна отказала, надменно заявив, что не хочет «разуть робичича», то есть сына рабыни.

Владимир взял Полоцк приступом, изнасиловал Рогнеду на глазах ее родителей, которых потом, как и ее братьев, убил. Но саму полоцкую княжну взял себе женой, прозвав Гориславой. Рогнеда родила ему четверых сыновей – Изяслава, Мстислава, Ярослава и Всеволода – и двух дочерей – Предславу и еще одну, имя которой точно неизвестно. Изяслав стал князем Полоцким и навсегда потерял связь с отцом и Киевом. Мстислав, по некоторым данным, умер в младенчестве. Всеволод погиб совершенно нелепо: отец отправил его свататься к овдовевшей королеве Швеции Сигрид Суровой. Королева оправдала свое прозвище. Пригласив двух претендентов на свою руку в нарочно выстроенный терем и основательно напоив, она велела запереть все двери и попросту сжечь незадачливых женихов! На внучке жестокой Сигрид через много лет женится сам Ярослав, а на ее падчерице женит своего старшего сына.

Крестился будущий великий князь, скорее всего, вместе с матерью в 988 году, еще до женитьбы отца на византийской царевне Анне. После этой женитьбы Владимир разогнал предыдущих жен, две из которых вышли замуж за бояр, а две, в том числе Рогнеда, ушли в монастырь.

Практически ничего не известно о десятке лет правления Ярослава в ростовских землях. Немногим больше о его первом новгородском правлении. Вроде был женат на Анне, имел сына Илью. Что-то проясняется с момента смерти его отца – князя Владимира – в 1015 году. Но снова весьма сомнительные сведения о гибели двух братьев – Бориса и Глеба – от рук неких убийц, о первом взятии Киева Святополком, о войне с ним и гибели самого Святополка.

У князя Владимира, согласно русским летописям, было двенадцать сыновей и как минимум десять дочерей! К моменту его смерти на власть могли претендовать Святополк (рожденный, скорее всего, от старшего брата – Ярополка Святославича, жену которого Владимир взял за себя после захвата Киева и убийства старшего брата), Ярослав, Борис, Глеб и Мстислав. Остальные были либо слишком молоды, либо просто, как Святослав, слабы. Был ли Мстислав именно его сыном – сомнительно. Есть версия, что у князя Владимира был еще младший брат, тоже незаконнорожденный Сфенг, правивший по воле отца в Тмутаракани, и именно его сыном был Мстислав Тмутараканский. Такая версия объясняет множество несуразиц в событиях, описанных летописями, но пока не является общепринятой.

После женитьбы на шведской принцессе Ингигерд, которую на Руси называли Ириной, Ярослав при помощи варяжской дружины смог окончательно захватить Киев, поделив с братом Мстиславом Тмутараканским Русь на две части. После смерти Мстислава Ярослав остался единственным князем Руси, и в ней на многие годы установился мир.

Ярослав Владимирович известен нам прозвищем, данным ему Карамзиным: Мудрый. Он действительно был мудр в своей последующей политике. Постепенно вернул Руси все утерянные земли, дал первый писаный свод законов – Русскую Правду, построил множество храмов, открыл множество школ для обучения грамоте детей, не жалел средств на переписку книг, собрал большую библиотеку, основал несколько городов, в том числе Ярославль и Юрьев (Тарту)…

А еще князь Ярослав Мудрый знаменит браками своих детей. Сам он был женат на дочери шведского короля Олава Шётконунга, сестру Добронегу выдал замуж за польского короля Казимира, старшего сына женил на сестре английского и датского короля Кнута Могучего, сыновей – на германской, английской, византийской принцессе Ирине Мономах, по имени которой его внук Владимир стал звать себя Мономахом. Но особенно известны браки его дочерей. Елизавета (Эллисив) была королевой норвежской, а потом датской, Анастасия – венгерской, а Анна Ярославна стала супругой французского короля Генриха и правила после его смерти в качестве регентши при своем сыне Филиппе много лет. Есть еще данные о старшей дочери Ярослава Агате, которая была замужем за английским принцем, но данные мало изучены.

Таким образом, Ярослав Владимирович породнился практически со всеми королевскими дворами Европы, что, несомненно, помогало ему поддерживать мир вокруг Руси.

Знаменит князь своим строительством, тем, что сам любил книги и открыл множество школ для обучения детей разных сословий, что тратил огромные средства на переписку и создание новых книг, даже собрал большую библиотеку, найти которую еще предстоит.

Скандинавы называли нашего князя Злым Хромцом, Карамзин назвал Мудрым. Нам виднее, не так ли?

Нестор

Лучина едва тлела, встать бы да зажечь новую, а то и свечу взять, но монах так увлекся своим делом, что не замечал даже полумрака, в котором работал. Некогда отвлекаться, игумен велел закончить работу к следующему месяцу, видно, обещал кому-то. Чернец выводил букву за буквой, работая споро и… не заглядывая в текст, который должен был переписать.

Услышав скрип отворяемой двери, он вздрогнул, с кончика старательно очиненного пера сорвалась капля только что набранных чернил и растеклась по пергамену противной кляксой! Как ни старался промокнуть ветошкой, все одно – клякса осталась, теперь только ждать, пока высохнет, а потом осторожно скоблить ножиком и писать сверху. Это опасно, чуть поторопишься, и на месте кляксы выделанная кожа разлохматится, следующие буквы выйдут расплывчатыми, грязными… Даже если дождаться, когда клякса высохнет, пятно будет заметно.

Расстроенный чернец сунул перо в подставку, чтоб не испачкало еще что, и выпрямился. Хотелось расправить плечи, потянуться, но стоило оглянуться на вошедшего, как всякое желание что-то вольно делать пропало, теперь хотелось только исчезнуть с глаз посетителя. В келью вошел сам игумен Никон.

Ему не надо было объяснять, что произошло, игумен прошел к высокому столу, за которым работал переписчик, и бегло проглядел написанное. То, что его лицо побагровело, а потом пошло белыми пятнами, не смог скрыть даже полумрак кельи.

– Ты что же это делаешь?! Что написал?! Кто тебе такое позволил?! – Голос высокого старца громыхал, казалось, на всю обитель.

В дверь заглянул келейник игумена и тут же испуганно скрылся: уж больно рассержен был настоятель. Что могло так вывести его из себя? Нестор всегда писал четко и красиво, что же чернец наделал в этот раз? Кляксу посадил – так велика ли беда, высушить да подтереть… Нет, игумен слишком сердит, здесь не в кляксе дело… Тогда в чем?

А из кельи доносилось:

– Вон! Не смей подходить к пергамену! Вон!!!

Нестор спокойно встал из-за стола и вышел, едва не сбив открывшейся дверью келейника с ног. Тот испуганно таращился на ставшего вдруг опальным монаха-переписчика. Монах кивнул в сторону кельи, словно приглашая и невольного свидетеля испробовать на своей шкуре гнев настоятеля.

Очень не хотелось келейнику даже заглядывать в келью, но пришлось. Игумен стоял, в полумраке вглядываясь в текст на пергамене. Коротко оглянувшись на вошедшего, бросил:

– Засвети!

Монах кинулся искать свечу, но потом вспомнил, что переписчикам много свечей не дают, потому они к концу месяца остаются только при лучинах. Видно, и Нестор светил так же. Пришлось зажигать лучину, вставив ее в светец, келейник вопросительно посмотрел на игумена: что еще потребует? Но тому было не до чего, высокий седой старец приник к написанному тексту, вглядываясь в него и даже шевеля губами от усердия.

Немного погодя он поднял голову, с трудом оторвав глаза от текста, и распорядился:

– Позови… этого…

Келейник бросился за дверь искать Нестора, моля бога, чтобы тот только никуда не запропастился. Чернеца и впрямь не было подле двери, и в конце коридора тоже не видно. Куда это он делся, ведь на улице холодно?

Нестор стоял у крыльца, закинув голову, и следил, как падает мягкий, пушистый снег. На его волосы налетело уже много снежинок, бороду и плечи тоже покрыли пушистые хлопья, но чернец, казалось, не замечал, что мокнет, что непогода, он любовался серым небом и падающими снежинками, ловя их на немалую, сильную, как у простого смерда, ладонь.

– Слышь, иди, игумен кличет. – Заглядывая в лицо поднимавшемуся по скрипящим ступенькам крыльца чернецу, келейник полюбопытствовал: – Чего написал-то? Кричал игумен, а теперь вон читает…

– А! – отмахнулся тот. – Скукота писать одно и то же, написал своими словами.

– Чего?! – ошалел спрашивающий. Где это видано, чтоб переписчики своими словами писали?! Ежели так всякий станет, что получится?! Прав игумен, что кричал, есть за что. Все, не видать теперь Нестору переписывания книг, оставалось только узнать, какую епитимью наложит на него за своеволие настоятель.

Но, к великому удивлению всех иноков обители, никакой епитимьи не было, игумен строго поговорил с чернецом и посадил уже не переписывать, а самому писать тексты! Такого еще не бывало… И свечей Нестору выдали с избытком, и пергамена приказано не жалеть. А того же келейника приставили, чтоб всякую надобность исполнял, какую Нестор скажет, но не мешал в работе. Чудно…

* * *

Келейник в очередной раз принес дрова в маленькую келью. Очень хотелось поговорить, но Нестор целыми днями молчал, все так же старательно выводя букву за буквой и временами протирая усталые глаза. И сколько можно писать? Так и ослепнуть недолго.

Вечерами к нему приходил игумен, и два монаха подолгу вели неспешные беседы. Видно, что-то такое хорошо понимал Нестор, что Никону было интересно с ним разговаривать. Говорили тихо, потому келейник не слышал о чем. Подозрительно это, ведь сам игумен не так уж давно был митрополитом Иларионом, да только при жизни его покровителя князя Ярослава. А как тот помер, так и Илариона тоже попросили вон, прислали из Царьграда митрополитом снова грека, и потекло все как раньше.

Иларион постригся в Печерской обители, стал Никоном, а теперь вон новую забаву нашел – с Нестором беседовать. Келейнику очень хотелось узнать, о чем ведут тихие беседы игумен с чернецом, а еще – что же такое пишет этот самый Нестор, что с ним носятся, точно с красной девкой.

Однажды это удалось. Келейник зашел, когда Нестору понадобилось выйти вон по нужде. Пока тот ходил, он взял со стола сохнущий лист, на котором Нестор только что вывел витиеватую прописную букву. «…откуда есть пошла… Земля Русская…», прочитал келейник. Удивленно покачал головой: да уж, такого раньше не писали… И едва успел положить лист на место, услышав шаги хозяина кельи.

Не хотел подавать вида, что прочитал написанное, но не смог.

– Ты, выходит, про Землю Русскую пишешь?

– Пишу, – согласился Нестор, не обижаясь, что келейник что-то увидел. Тот чуть осмелел:

– Это тебе игумен велел?

– Я сам начал, а потом святой отец на путь истинный наставил.

– А вот ежели ты неверно что напишешь, будут после думать, что так и было?

Нестор задумался. Прав келейник: его ошибка может ввести людей в обман через много лет. Потом махнул рукой:

– Не выдумываю я, пишу только то, что до меня писано другими.

– Как это?

– А так, многое прочту, а потом перескажу своими словами.

– Так зачем ты и нужен, если чужое пересказываешь? Можно просто переписывать!

Нестору не хотелось спорить с келейником, он поморщился:

– Мне многое и Никон рассказывает, он при князе столько лет пробыл, небось ведает, что у того творилось.

Келейник помнил, что Никон действительно много лет был сначала духовником князя Ярослава еще в Берестове, наверное, и впрямь многое знает. Но снова засомневался:

– А ему кто рассказывал, князь?

– Вестимо, князь.

– А к чему князю о себе дурное говорить? Он, небось, только хорошее и сказывал.

Выручил Нестора от дотошного вопрошальника только приход самого Никона, его келейник боялся пуще огня, а потому спешно исчез.

Он-то исчез, а заданные вопросы остались. Действительно, как писать, чтоб правда в написанном была? Да и может ли быть эта правда, ведь каждый видит и запоминает только то, что хочет видеть и помнить? А летописцу каково? Всякий князь себя хвалить будет, а монаху либо против его воли идти, либо не все как было писать…

Нестор не знал, что еще очень-очень много раз зададут себе этот вопрос люди, кто читая чьи-то записи, кто их создавая. Где правда, все ли было так, как написано? Кто прав, а кто виноват?

Тяжелый труд у летописцев, не только потому он тяжел, что глаза устают и спина затекает от работы, а скорее потому, что ошибиться не имеют права. Одна надежда – что были честны те, кто писал до него, и те, кто рассказывал ныне. А еще на то, что не он один пишет, если у него неправда будет, так другие поправят.

Чернец вздохнул и, осторожно набрав на кончик очиненного пера капельку чернил, вывел первые слова: «В лето…» Работа продолжилась.

Кажется, куда как труднее писать о том, что было в стародавние времена, никто ничего не помнит, не может рассказать… Приходится читать все, что только писано другими, выбирать из этого самое достоверное и записывать заново. Только кто знает, что достоверно, а что нет? И все ли удается прочитать?

Но эти сомнения оказались ничем по сравнению с теми, что настали, когда дело дошло до записи событий ближних… Дивился Нестор: вроде не так давно и было, многие живы из тех, кто рядом с князем Ярославом жил и трудился, а задай вопрос – так глянут, что в другой раз и не подойдешь!

Он хотел писать сначала о том, что люди еще помнят, потому спрашивал и спрашивал. Скоро с ним совсем перестали разговаривать. Тогда Нестор обратился к наставнику. Кому как не Никону знать о князе Ярославе Владимировиче больше других живущих, ежели он столько лет не просто рядом был, а исповеди княжьи слушал и епитимьи накладывал. Небось все о его тайных думах ведал…

Зря надеялся Нестор, что Никон ему в этом поможет. Тот только посмотрел странно и неожиданно задал вопрос:

– А давно ли ты, сын мой, на исповеди был?

– Третьего дня, – подивился чернец.

– У кого?

– У отца Емфимия, вестимо, к нему хожу…

– Не спросить ли мне отца, о чем ты с ним говорил?

– Да как же можно?! Тайна это.

– Твои тайны выпытывать нельзя, а княжьи, выходит, можно?

Нестор встал, как громом пораженный, а игумен дальше и говорить не стал, оставил чернеца стоять столбом. Тот долго после перед образами поклоны бил, прося прощенья за глупость свою и несуразность. Потом еще долго не мог заснуть, все мыслями возвращаясь к ответу игумена Никона.

И вдруг его ужаснуло: выходит, тот человек, что о князе Ярославе многое знал, никому ничего не расскажет? А как же тогда писать?! До самых третьих петухов эта мысль не давала заснуть Нестору.

А утром его позвал к себе Никон.

Главное, что вынес из этой беседы Нестор, – ежели с душой и чистым сердцем к делу подходишь, то Господь не даст неправду написать, рука сама что надо выводить будет. Потому временами и заполнял инок рассказ о делах давних и недавних тем, что по его разумению быть должно. А так или нет было – время рассудит…

Детство

Уже крепко сел князь Владимир Святославич в Киеве, сначала прогнав, а потом и вовсе убив своего старшего брата Ярополка Киевского, все вокруг признали его власть. Можно бы и успокоиться. И его жене Рогнеде тоже, а она все копила и копила обиды на мужа.

Полоцкая княжна и без Владимира должна была стать киевской княгиней, ее сватал тот самый Ярополк. К чему Владимиру понадобилось звать за себя Рогнеду, зная, что та уже сосватана? Красавица? Так мало ли таких на Руси? Норов княжеский? Тот норов всем боком вышел.

Рогнеда надменно отказала робичичу, ответствовав, что хочет пойти за Ярополка. Владимир взъярился, захватил Полоцк, обесчестил Рогнеду на глазах у ее родителей, убил Рогволода и его жену, обоих братьев непокорной полочанки, а затем все же взял ее за себя. Но взял на правах добычи, без брачного пира, без почитания обычаев предков.

С того дня затаила Рогнеда обиду в сердце.

Но женское сердце загадка, забыть бесчестье и гибель родных не смогла, а синеглазого князя-насильника полюбила. И дети пошли: сначала двойняшки Изяслав и Мстислав, который умер младенцем, потом Ярослав, Всеволод, Предслава… А князь был ласков, горяч. И красив, одни синие, как весеннее небо, глаза и алые чувственные губы чего стоили!

* * *

Не все в порядке оказалось у одного из сыновей Рогнеды – Ярослава.

* * *

– Глянь-ко, с ногой что не так? – Шепот повитухи был свистящим и перепуганным.

– Не, пройдет!..

– Смотри, княгиня с нас шкуру-то сымет, коли что упустим.

– Ништо, спеленаем потуже, выровняется.

Мальчик не знал, что это о нем, о его «неправильной» ноге. Для него все слова еще были пустыми звуками, но уже пришла и больше не отпускала боль. Она сопровождала каждое пеленание, каждое прикосновение к больной ножке…

Повитухи ли недоглядели, или никто не был виноват, только остался Ярослав на всю жизнь хромцом. Думали, что и вовсе ходить не сможет.

Смог, пересилил свою всегдашнюю боль. Помог в этом Блуд – кормилец и защитник на многие годы. Он был воеводой у предыдущего князя Ярополка, помог Владимиру обманом выманить своего князя из Киева, а потом из Родни, где тот укрылся. Конечно, Блуд прекрасно знал, что за этим последует, Владимир попросту убил Ярополка. Но сделать Блуда своим воеводой не мог, не по правилам.

Тогда князь предложил воеводе стать кормильцем (воспитателем) маленького Ярослава. Кормилец должен находиться рядом с княжичем всю жизнь, оберегая и наставляя. Именно благодаря Блуду сложился характер Ярослава, во многом весьма противоречивый, но благодаря Блуду же князь вообще встал на ноги, не оставшись вечным калекой-сидельцем.

Блуд некоторое время смотрел на маленького Ярослава чуть прищурившись, потом посопел и хмуро поинтересовался у мамки:

– Не ходит?

– Не… сиделец он.

– Чего?

– Да, видать, при рождении что повредил, али после не так взялись. Только на правую ножку не встает. Зато ползает ловко.

Ярослав действительно передвигался, шустро перебирая ручонками, но и тут как-то бочком, стараясь поменьше опираться на калечную ножку. Он подполз по толстому ковру ближе к Блуду и поднял на гостя голову. Хотя какой теперь Блуд гость, если князь Владимир ему поручил воспитывать своего второго сына?

На бывшего воеводу глянули такие по-детски доверчивые глаза, что бывалый воин дрогнул, почувствовав, что этот малыш такой же изгой среди остальных, как ныне он сам среди Владимировых прихвостней. Блуд вдруг понял, что навсегда связан с этим мальчонкой, будет оберегать и защищать его, сколько хватит сил. Подхватил малыша на руки, хотел поставить на ножки, но вовремя сдержался, напротив, подкинул повыше, поймал, крепко держа под мышки. Ярослав заверещал от восторга, засучил в воздухе голыми пятками. Вокруг мальчика только няньки, те ни за что такого не сделали бы, а отец к нему не захаживает, не любит или боится ущербности сына…

С этой минуты и зародилась меж двумя такими разными людьми – взрослым, умудренным житейским опытом, теперь уже бывшим воеводой и калечным малышом-княжичем – взаимная привязанность. Блуд стал для Ярослава дороже собственного отца, во многом помог ему, во многом повлиял на характер и поступки будущего великого князя. Не всегда достойно, не всегда так, как надо, но кто знает, как сложились бы нрав и судьба Ярослава Владимировича, прозванного потомками Мудрым, не окажись с малых лет его воспитателем бывший воевода Блуд? А вместе с Ярославом и судьба всей Руси.

* * *

– Княгиня! – Девка осторожно тронула за плечо недавно заснувшую Рогнеду. Та подскочила, села, испуганно тараща глаза:

– Что?! С детьми что?

Девка наклонилась ближе к уху, что-то зашептала. Рогнеда, даже не дослушав, бросилась вон из ложницы, босая, раздетая. Девка следом, по пути накидывая на плечи хозяйки большой плат – негоже княгине бегать даже по терему простоволосой и с голыми плечами. Конечно, хороша хозяйка, слов нет, но не казать же даже такую красоту чужим людям!

– Куда?! Не пущу! – Рогнеда загородила путь Блуду, державшему в руках сверток.

– Ты что? Не кричи, дите разбудишь! – Блуд оторопел от ее наскока и просто не знал, что сказать.

– Куда ты его? – уже почти беспомощно спросила Рогнеда.

– Ты хочешь, чтобы сын ходил?

Ответом был только кивок, княгиня смотрела на воспитателя своего малыша широко раскрытыми глазами. По тому, как бережно держал завернутого во множество пеленок и одеял Ярослава его кормилец, женщина уже поняла, что ребенку ничего не угрожает, но все равно отпустить маленького сынишку даже с Блудом куда-то в неведомое не могла.

– Я человеку снесу, он посмотрит, слово скажет, потом будем дальше думать.

– Я с тобой!

Блуд отрицательно покачал головой:

– Нельзя, при тебе и говорить не станет. И потому как княгиня, и потому как мать. – Видимо, на лице красавицы Рогнеды отразилась такая мука, что Блуд не выдержал и уже мягче добавил: – Вернусь, все подробно расскажу. Иди в свою ложницу, негоже так-то разгуливать. Иди.

Молодая женщина послушалась, отправилась к себе, низко опустив голову, но через шаг остановилась, глядя вслед уносившему ее дорогого сыночка кормильцу. Девка рядом переминалась с ноги на ногу на студеном полу, холодно все же, зима. А Рогнеда не замечала ни холодных досок под ногами, ни тянувшего откуда-то ледяного сквозняка, ее глаза провожали драгоценный сверток в руках у Блуда. Только когда тот скрылся за глухо хлопнувшей дверью, она вздохнула и наконец отправилась обратно в ложницу – ждать возвращения кормильца. Совершенно озябшая девка поспешила следом.

Блуду было очень жаль такую красивую, такую норовистую княгиню. Ничего, еще два сына есть кроме Ярослава, может, и другие будут… – почему-то успокоил он сам себя, словно это его забота – рождение наследников князя Владимира.

Но раздумывать некогда, мало ли кто еще по пути попадется, надо скорее в каморку к Славуте, куда, небось, и волхв уже пришел… Сам виновник всех переполохов спал внутри свертка, сладко посапывая и не ведая, что творится вокруг него.

* * *

Двор заливал свет полной луны, желтоватой, в пятнах, на ней вроде даже человечий лик виднелся. Блуд и раньше не слишком любил круглую луну, а теперь так вовсе поежился. Хорошо, что идти недалеко. Славута ведал у князя Владимира лошадьми, а потому его избенка стояла совсем рядом с конюшней. В ней устойчиво пахло конским потом, кожей от упряжи и какими-то травами – Славута умел понемногу лечить и животных, и людей. Но не к самому Славуте на сей раз спешил Блуд, а к его необычному гостю, уже пришедшему по просьбе бывшего воеводы.

От дыхания изо рта вырывались клубы, снег под ногами поскрипывал на морозе. Где-то далеко лаяла собака. Этот лай в ночи всегда вызывал у Блуда тоску, словно он оставался один-одинешенек в целом мире. За первой забрехала вторая, подхватили еще несколько. Потом лай вдруг смолк, видно, псы убедились, что возмутительнице спокойствия просто что-то приснилось. В собачьем братстве всегда так, они сначала поддержат на всякий случай, а потом разом успокоятся.

Стараясь не трясти драгоценную ношу, чтобы Ярослав не проснулся и не заорал во все горло, как он это умел, Блуд торопился к избе Славуты. Хозяин, видно, ждал под дверью, распахнул сразу, необычный гость и стукнуть не успел. Кивком показал на вторую открытую дверь.

Из стылых сеней Блуд шагнул внутрь небольшой избушки. Славута жил один, а потому много места не имел, одному-то что, одному и каморки хватит, зато отапливать легче. Конюх пропустил воспитателя с его ношей внутрь, а сам поторопился выйти обратно в холодные сени.

Внутри было темно и тихо. Сначала даже показалось, что никого нет, но, как только глаза чуть привыкли, Блуд увидел на лавке подле стола высокого, крупного человека. Его волосы были с легкой проседью, а потому выделялись по сравнению с седыми усами и бородой. Это поразило Блуда: обычно наоборот, борода и усы остаются темными, когда голова уже седа.

Но раздумывать некогда, да и ни к чему, не за тем пришел. Человек встал, чуть склонил голову в знак приветствия:

– Здрав будь. Давай своего княжича, посмотрю его ножку…

Блуд не удержался, чтобы не покоситься на Славуту, поспешно закрывшего за ним дверь в избу – экий болтун! Просил же не говорить, что за дитя, думал выдать за своего внука. К чему княжью тайну всем выбалтывать? Достаточно и того, что глупые мамки языками молотят, точно птицы крыльями на лету.

Но возмутиться не успел, волхв усмехнулся:

– Зря на Славуту мыслишь, не говорил он мне ничего.

Кажется, Блуд растерялся, ведь он вслух ничего не сказал. Волхв снова усмехнулся:

– Невелика бы мне была цена, коли не понял тебя без слов. Не трать время, там мать ждет не дождется. Давай своего воспитанника.

И снова Блуд поразился всезнанию волхва: о матери-то как узнал? А тот спокойно распеленал Ярослава, принялся внимательно осматривать малыша. Удивительно, но проснувшийся мальчик не заорал и даже совсем не испугался склонившегося над ним человека, напротив, вцепился тому в бороду и потянул к себе изо всех сил. Это не рассердило волхва, он спокойно освободил бороду из цепких пальчиков Ярослава, перевернул его на животик, потом на один и на другой бок. Внимательно осмотрел ножку.

Все это время Блуд не сводил глаз с рук волхва и со своего воспитанника, готовый в любой момент прийти ему на помощь.

– Следишь за мной, точно мамка-нянька. Не бойся, не обижу.

Человек укрыл Ярослава пеленками, сел на лавку, чуть задумался. Блуд чувствовал, что торопить не следует. Немного помолчав, волхв вздохнул:

– Вот что я тебе скажу… Этот мальчик будет править Русью. Долго править и не всегда праведно.

– Да ведь впереди него сколько братьев есть! – не выдержал Блуд.

– Он будет князем, его верх окажется. Да только не простая судьба его ждет, ох, не простая. Слушай внимательно и перескажи ему все, что сейчас услышишь. Его право выбирать.

Блуд почувствовал, как вдруг пересохло в горле, а по спине почему-то потек холодный пот; судорожно глотнув, он весь превратился в слух, стараясь не пропустить ни звука.

– Не стоило бы помогать этому княжичу, но того, что предназначено, не изменить. Власть он получит, но только многими предательствами самых родных людей. Большую власть, бо€льшую, чем у его отца есть. Может, конечно, от нее отказаться, тогда близкие с ним будут. Как вырастет, чтобы понимать и сам решать мог, скажешь так: коли захочет над Русью стоять, то платить за это будет предательством. Выбирать придется между властью и счастьем. Всю жизнь выбирать, потому как того и другого ему судьбой не положено. Его право выбора – ему и расплачиваться. А хитрым быть и ловким ты его научишь.

– А почему не стоило помогать? – не удержался Блуд.

Глаза волхва стали чуть насмешливыми:

– Да потому, что он ромейскую веру на Руси насаждать будет, и немало моих друзей от того пострадают…

– Изменить нельзя? – Блуд спросил это не потому, что переживал за безопасность волхва, даже того, который сейчас сидел перед ним, а боялся, чтобы не навредили мальчонке.

– Не он, так другой. А боишься зря, не станем мы княжичу вредить. Время для Руси такое приходит. – Волхв явно собирался уходить, он поднялся, взял тулуп, надел один рукав и нащупывал рукой второй.

Блуду бы спросить, какое время, что за вера, но он вспомнил о том, зачем пришел, почти закричал:

– Э-э! А ножка? Ходить-то как?

Волхв уже надел тулуп и, подхватив свой посох, шагнул к двери.

– От тебя зависеть будет. Поставишь на ноги – будет ходить, а нет – так и всю речь вести незачем было… Не поставишь, и князем ему не бывать. – Глаза из-под седых бровей блеснули насмешливо. – Тебе прежде него выбирать: не поставишь на ноги, так что и о княжении говорить? Князь без ног не князь. Зато все жалеть будут, сочувствовать… Подумай, как спокойней-то.

Сказал и распахнул дверь. Блуд почему-то снова подумал не то, о чем следовало, – как он без шапки не мерзнет, и тулуп не застегнут.

Волхв чуть обернулся, на ходу бросил:

– Это вам холодно, а мы привычные.

Глухо бухнула закрывшаяся дверь. От входа потянуло холодом, и в своих пеленках завозился Ярослав. Укутывая мальчонку в одеяла, Блуд размышлял, как теперь быть. Выходит, сейчас в его руках судьба мальчика? Научит ходить – станет Ярослав князем. Непонятно как, но станет. Правда, несчастливым князем, и чем больше власти, тем меньше счастья. А не научит? Останется княжичем, но вечным сидельцем, которого станут жалеть окружающие.

Решив подумать на досуге, Блуд уже поднял завернутого Ярослава и вдруг замер, вспомнив про Рогнеду. Ей-то говорить или нет? Мать все-таки. О князе Владимире он почему-то и не вспомнил. И вдруг хорошо понял, что ни о чем раздумывать не будет, что внутри для себя уже все решил: он научит Ярослава ходить, чтобы тот смог стать князем, и никому ничего не скажет, даже Рогнеде. Пусть его решение останется только его, он выбрал судьбу Ярослава, а когда тот повзрослеет, сам решит, как быть дальше.

Блуд лукавил сам с собой, он хорошо понимал, что успеет воспитать княжича так, чтобы тот решил, как задумано. Что ж, верно сказал волхв: чему быть, того не миновать. Кормилец оправдывал себя тем, что не вправе лишать Ярослава возможности стать князем, а в действительности он выбирал и свою жизнь тоже. Кому нужен кормилец увечного княжича? А наставник сильного князя – это совсем другое дело.

Блуд много лет будет пестовать Ярослава, действительно поставит его на ноги, не только ради самого князя, но и ради себя тоже. Тогда в избе кузнеца Славуты он действительно сделал выбор за себя и Ярослава. А еще за будущую Русь, ведь правление Ярослава Мудрого тоже во многом определило ее судьбу и даже судьбу будущей России.

* * *

Блуд ничего не сказал Рогнеде, объявил только, что Ярослав сможет ходить, если с ним очень много возиться. Княгиня обрадовалась:

– Я буду возиться, буду, только чтобы пошел сыночек, чтобы не сидел сиднем!

– Не о тебе речь, княгиня. Я сам справлюсь, была бы твоя воля.

Рогнеда сжала руку бывшего воеводы так, что у того на коже отпечатались следы ее пальцев:

– Возьми под себя Ярослава! Век благодарна буду!

Блуд получил княжича в полное свое распоряжение. С того дня не было для Ярослава ближе и одновременно требовательней человека.

* * *

Князь Владимир хмурился, его обычно веселые синие глаза приобретали серый оттенок, стоило лишь глянуть на среднего сына. И мучило князя не только то, что хром Ярослав, но и то, что сын непохож ни на него, ни на Рогнеду. Вернее, на Рогнеду похож, но совсем немного. Поговаривали, что княгиню Ольгу напоминает – поворотом головы, манерой смотреть пристально, тем, как поджимает губы, если что не по нраву… А Владимир гнал от себя мысль о том, что Ярослав очень похож на своего деда по матери, полоцкого князя Рогволода. И чем старше становится, тем более вылезает это сходство. В Киеве Рогволода, считай, никто и не видел, только вот Рогнеда и сам Владимир, потому не напоминают. А вот почему Рогнеда не замечает, что Ярослав похож на ее отца?

Не замечает или старается не замечать? Каково ей, если самому князю Владимиру не по себе ежедневно видеть перед собой укор за убитого Рогволода? И от ее молчания становилось еще тошнее.

Нет, Владимир вовсе не переживал из-за убийства несостоявшегося тестя. Он просил отдать Рогнеду в жены, Рогволод отказал, причем отказал надменно, как и сама Рогнеда. Тогда Владимир взял Полоцк приступом, с родными княжны расправился, как делали это обычно в полоненных градах, с ней самой тоже. А вот потом неожиданно влюбился в строптивую княжну, да так, что никакая другая не мила. С тех пор какую бы женщину ни брал, уже со второй ночи начинал сравнивать ее с Рогнедой.

Но бывшая полоцкая княжна и впрямь хороша! И ничего с ней из-за рождения сыновей не делается, какой была красавицей, такой и осталась. Строптивость никуда не исчезла, да только и строптивость эта Рогнеде к лицу. Заболел князь своей женой-полонянкой на всю жизнь. И все бы ничего, да есть две преграды: первая – его собственная привычка брать любую мало-мальски красивую девку или женщину себе, хоть на время, хоть на часок, а Рогнеда ревнует, да так, как только может ревновать красивая, сильная женщина. А второе – сын Ярослав, живое напоминание вины перед любимой женой. Иногда Владимиру казалось, что и хромота Ярослава из-за той его, отцовской вины. От этого чувствовал себя еще хуже и еще больше злился – непонятно на кого: то ли судьбу, то ли себя самого.

И рассказать никому нельзя, не поймут. Кто из мужчин не брал женщину силой, особенно ту, которая прежде оскорбила? Только кто потом влюблялся в свою пленницу так, как он в Рогнеду? И от невозможности хоть на минуту забыть горячие ласки непокорной жены почему-то становилось еще тяжелее. Владимир не мог понять, чего ему больше хочется – ударить ее, обидеть еще сильнее или броситься к ногам и покрывать поцелуями красивые лицо и тело.

Маленькому Ярославу, да и не только ему, были неведомы мучения князя Владимира, а потому мальчик не мог понять, почему так прохладно относится к нему отец. Переживала, видя такую нелюбовь, и Рогнеда и тоже не понимала, считая причиной хромоту княжича. К Рогнеде тоже все чаще приходила мысль, что калечность Ярослава – это расплата за их грех – Владимира за то, что взял силой, а ее за нежданную любовь к насильнику.

Но князь не смог бы объяснить, что чувствует, потому как не понимал сам. Только старался пореже видеть Ярослава. Сначала это получалось – того воспитывал Блуд, видеть которого тоже не очень хотелось. И Блуд был напоминанием не слишком приятным, все же вместе погубили брата Ярополка, бывший воевода ой как виноват в гибели князя Ярополка, его предательством тот сначала бежал из Киева, а потом пришел с повинной к Владимиру, надеясь на снисходительность.

Когда Владимир со своим войском подступил к Киеву, именно Блуд, бывший воеводой у Ярополка, подговорил своего князя бежать в Родню, бросив город на произвол судьбы. А потом он уже в Родне убедил опального Ярополка сдаться брату в надежде на его милость. Знал, что милости не будет, что Владимиру не нужен даже поверженный соперник, даже в узилище и оковах, не место двум братьям на одной земле. За это предательство своего князя Блуда ненавидел не один беглый княжий милостник Варяжко, многие зло косились.

А Блуд как у Ярополка был хотя и самым опытным после смерти воеводы Свенельда, но чужим, потому как рожден не в палатах, а на задворках (само его имя о родительской мимолетной любви всякую минуту кричало!). Так и у Владимира получилось, а ведь на князя Блуд очень надеялся, тот сам рожден ключницей и княжичем стал по прихоти судьбы – попался на глаза своей бабке княгине Ольге, и показалось ей, что похож на маленького Святослава, его отца. Владимиру привечать бы такого нежданного помощника, которому нечем хвалиться перед князем в знатности происхождения, а он Блуда сторонится.

Тяжело Владимиру часто видеть напоминание о своем предательстве? Блуд так не думал, видит же Рогнеду, ее-то и вовсе сначала обесчестил на глазах у родителей, которых потом и убил. Нет, скорее другое – Владимиру был не нужен рядом тот, у кого могло оказаться слишком много власти. Боялся, что Блуд и его продаст? Но далеко отпускать не стал, при себе оставил. Воеводой сделать не мог, Блуд все же был воеводой предыдущего князя, зато поручил воспитание сына.

Как это принимать – как милость или как опалу? Небось княжий дядя Добрыня постарался, тот хитер сверх меры. Но у Блуда просто не было выбора, не к грекам же на службу идти, он принял маленького княжича. А когда услышал слова волхва о том, что Ярослав может встать за Владимиром, то и вовсе для себя решил – быть ему воспитателем будущего великого князя! А что до хромоты и старших братьев, то жизнь еще и не такое выкидывала!

Кто думал, что над Киевом встанет Владимир? Младший из трех, робичич, рожденный от любви князя Святослава ключницей Малушей, отправленный прихотью своей бабки княгини Ольги в Лузу с братом Малуши Добрыней, а потом также по прихоти отца получивший в правление беспокойный Новгород… Кто мог подумать, что спустя несколько лет после гибели отца братья перессорятся и именно Владимир возьмет себе Русь? А вот поди ж ты…

Так и с Ярославом, пусть не старший, пусть калечный (пока калечный – решил Блуд), если доля, так все одно станет князем!

Так думал воспитатель маленького княжича Ярослава, бывший воевода предыдущего князя Блуд. А отец Ярослава князь Владимир думал о другом. Чтобы не ныла душа из-за ущербности среднего сына, он старался пореже того видеть. А думал Владимир Святославич об укреплении границ Руси, о строительстве новых городов, а еще… о женщинах. О них синеглазый красавец князь думал всегда.

* * *

Блуд где уговорами и лаской, а где и нажимом сумел заставить маленького Ярослава превозмочь всегдашнюю боль, встать на ноги. Мамки иногда слезами обливались, глядя, как мается княжич, как трудно ему, как больно. Не будь Блуда, остался бы Ярослав сиднем сидеть на всю жизнь, ни у кого другого не хватило бы терпенья принуждать и принуждать малыша к новым попыткам победить свою калечность.

Рогнеда ходила в ложницу, где жил Блуд с маленьким Ярославом, с замиранием сердца. Как же было больно матери видеть мучения своего сынишки и трудно бороться с желанием оттолкнуть от него воспитателя, самой подхватить на руки, оградить от страданий! Только недюжинный ум полоцкой княжны, прихотью жестокой судьбы ставшей киевской княгиней, заставлял Рогнеду смотреть на старания Блуда и Ярослава, кусая губы и сдерживая слезы. Иногда до крови искусывала, а сама улыбалась подбадривающе, понимая, что иначе нельзя, не пересилит малыш себя, останется калекой. И Блуду верила как самой себе.

Вообще-то княжичей на коней сажали в три года, но Ярослава Блуд посадил совсем крошкой. Помочь попросил Рогнеду. Та сразу и не поняла задумки, нахмурилась:

– Князя спросить надо, он отец, как скажет, так и будет…

Но хитрый Блуд выбрал время, когда Владимира в Киеве не было, а потому чуть усмехнулся в усы:

– Княгиня, ему легче не знать забот о Ярославе, пусть других сажает, вон Изяславу время уже… Что князю наши заботы добавлять? Сами справимся.

Он не стал говорить, что посадить мальчика на лошадь посоветовал все тот же Славута. Подошел как-то бочком, пробормотал, глядя в землю:

– Воевода, слышь, ты мальца-то на коня посади. Эти дурынды его пеленали туго, а надо бы на лошадиной спине ножку поправить, конский круп, он лучше всяких пеленок выправит.

Блуда подкупило не обращение «воевода», а дельный совет конюха.

Сначала сел на любимого коня сам, потом протянул руки к Рогнеде, державшей малыша:

– Давай сюда.

Та с опаской подала мальчика. Ярослав, с интересом разглядывавший лошадиную морду, доверчиво глянул на воспитателя, он привык к боли, которую испытывал по его воле, но хорошо чувствовал и то, что, кроме матери и вот этого усатого дядьки, его по-настоящему никто не любит. Дети остро чувствуют любовь и нелюбовь к себе. А Блуд уже любил маленького княжича как собственного сына или внука, даже больше, любил как свое будущее.

Ребенок уселся на лошадиной спине на удивление спокойно, видно, и впрямь не было больно. А к ним с другой стороны двора спешил конюх, подойдя, он коротко поклонился Рогнеде, приветствуя, и тут же посоветовал Блуду:

– Ты в следующий раз седло-то сыми… Мальцу лошадиную спину чувствовать надо. И сам слезай, пусть он один с лошадью побудет.

– Как один?! – ахнула мать. – А ну как скинет?

– Не, у меня есть такая, которая не скинет. Нарочно для княжича держу, ни под кого не ставлю.

Он убежал и тут же вернулся, держа в поводу невысокую, спокойную кобылку.

– Давай сюда твоего княжича.

Не обращая внимания ни на не успевшего слезть с коня Блуда, ни на встревоженную Рогнеду, Славута ловко подхватил маленького Ярослава и пересадил на спину кобылки. Та только чуть переступила ногами, а мальчик счастливо засмеялся. Теперь улыбались и княгиня, и даже Блуд в усы.

С того дня Ярослав много времени проводил на лошадиной спине. Его ножки, конечно, были враскоряк, зато постепенно встал на место вывих. Позже правая калечная от рождения нога пострадает еще раз, добавив хромоты князю, но тогда стараниями немногих любящих его людей он превозмог боль и страх, встал на ноги. И до конца дней на лошади князь Ярослав чувствовал себя уверенней, чем на ногах.

Счастью Рогнеды не было предела, она была готова расцеловать Блуда за заботу о малыше, за его твердость и любовь к Ярославу.

Но счастье длилось недолго, сказалась неуемная тяга Владимира к женскому телу, каждую красавицу, какую только видел, князь желал сделать своей. Пусть на день, на час… Каково Рогнеде терпеть такое? У Владимира еще жены пошли – гречанка, монахиня-расстрига, которую еще князь Святослав для старшего сына привез из-за ее красоты, потом Мальфриду за себя взял и дальше не собирался сдерживаться.

А ведь и сыновьям Рогнединым власти за отцом не видать, потому как старший сын уже в Новгороде сидел, потом был сын той самой гречанки, которого она еще от Ярополка зачала, и только потом ее собственные. Куда ни кинь – всюду клин!

Рогнеда не просто обиделась на мужа, всплыли горести прошлых лет, недаром ее сам Владимир Гориславой прозвал. Надругался, родных убил и снова пренебрегает, беря и беря себе других. Княгиня не выдержала и решила разрубить узел одним махом, надеясь, что сыновья при том не пострадают.

Ночью князь проснулся от капнувшей на руку слезинки, вскинулся:

– Ты… ты что?!

Над ним нависла рука Рогнеды с зажатым в ней большим ножом! Женщина не смогла совершить задуманного, она все же любила своего неверного мужа.

– Да! Ты уничтожил мой род, полонил землю моего отца, но теперь не любишь ни меня, ни моего младенца! – Она не смогла бы объяснить, почему говорила только об одном сыне, точно и не было двух других, младших.

Но князь и слушать не захотел ни объяснений, ни оправданий Рогнеды. Он хорошо понял, что теперь рядом с ней даже спать опасно, разъярился:

– Чего тебе не хватает?! Злата, серебра, скоры, челяди – всего вдоволь. Старшей княгиней назвал…

И тут случилось совершенно непонятное, Рогнеда вдруг… разрыдалась. Наружу выплеснулась давнишняя женская обида:

– Ты… с Мальфрид… свадьбу… А меня… только насильно… Даже наряда… не было…

Владимир, как и многие мужчины, не переносил женских слез, сначала опешил:

– Какого наряда?

Жена окончательно залилась слезами:

– Сва-адебного-о…

Почему-то вид плачущей Рогнеды рассердил князя, на миг показалась, что она такая же, как все. Швырнул в сторону что-то попавшее под руку, даже не заметил что, закричал:

– Тебе свадебный наряд нужен?! Надень его и станешь ждать меня вечером здесь же. Только это будет твой последний вечер! В том наряде и похороню!

Владимир выскочил из ложницы, сам не сознавая что делает, метнулся по терему, пугая гридей и холопов. Крушил все, что попадалось под руку, – таким князя давно никто не видел. Он мог быть ярым, даже бешеным, но чтоб таким!..

А у Рогнеды слезы вдруг прекратились сами собой. Нет, она не испугалась, страха почему-то не было, была опустошенность. Взял силой, полюбив, она покорилась, а теперь вот платит за эту покорность. Надо было убить его в первый же день, хотя бы за родных отомстила. Теперь убить уже не сможет, а он сможет, дети без матери останутся, да и еще одного ребенка она снова под сердцем носит… Княгиня долго сидела, глядя в пустоту, потом вдруг велела позвать к себе старшего сына Изяслава. Мальчик еще мал, чтобы ему объяснять родительские споры. Гладя светлую головку ребенка, Рогнеда снова лила слезы. Никого на свете у нее нет, только вот эти мальчишки, но они слишком малы, чтобы защитить свою мать. Ярослав даже не ходит, только ползает, ловко перебирая ручонками. Всеволод совсем кроха. И тут Рогнеда решилась – она должна уехать от князя, забрав с собой сыновей, пусть живет со своими новыми женами, сколько бы их ни было. Но для этого надо было, чтобы сегодня вечером Владимир не выполнил своего обещания.

Княгиня приказала достать из своих коробов сшитый когда-то для не состоявшейся свадьбы с Ярополком наряд. Примерила – впору, точно и не родила четверых сыновей. От последней беременности толстеть пока не стала, надеть можно. Старательно нарядилась, снова кликнула к себе маленького Изяслава. Ребенок поразился наряду матери:

– Ой, мамо, какая ты красивая!

Та едва сдержала слезы, нет, она не должна плакать, сейчас не должна. Достала припрятанный меч, вложила в ручку сына:

– Изяслав, послушай меня. Когда сюда войдет отец, шагнешь ему навстречу и скажешь: «Думаешь, ты тут один ходишь?»

– И все? – Глаза ребенка довольно блестели, ему дали в руки настоящий меч, который тяжело не только поднимать, но и просто держать, но мальчик был готов терпеть. Только не понимал, зачем матери надо пугать отца. Но послушался, встал в углу, дожидаясь.

Ждать пришлось недолго. Владимир действительно был крайне зол на жену и решил казнить ее прямо на ложе. Но навстречу ему вдруг шагнул Изяслав. Голос мальчика дрожал, а ручки едва удерживали даже небольшой меч, но он смог заслонить мать от отцовского гнева, дрожащим голоском произнес, что велела Рогнеда. Владимир замер, потом с досадой отшвырнул в сторону свое оружие:

– Да кто ж думал, что ты здесь?!

Рогнеда смотрела на мужа широко раскрытыми сухими глазами. Так и врезалось ему в память – красивая, но точно каменная жена и сын, поднявший меч против отца.

* * *

Блуд понимал и не понимал Рогнеду. Горячая, порывистая княгиня вдруг вздумала мстить мужу! Через столько лет, родив четверых сыновей, вдруг вспомнила прежнюю девичью обиду. И это Рогнеда, которую Блуд очень уважал за недюжинный цепкий ум!

Что уж там произошло между ними с князем, только взялась княгиня за нож, решив ночью убить собственного мужа. Владимир, промаявшись целый день, собрался ответить строптивой жене тем же, но Рогнеда привела в ложницу старшего сынишку Изяслава, дав в руки меч и попросив заступиться за нее.

Владимир обомлел от присутствия сына и не смог свершить задуманное, бросил оружие, а утром отдал судьбу Рогнеды на боярский суд. Княгиня не просила пощады, не оправдывалась, она была готова ко всему. Но и бояре не знали, как быть. Выручил все тот же Блуд, посоветовал князю оставить опальную жену в живых, только сослать с глаз. Кажется, Владимир обрадовался такому решению, сильная злость прошла, и убить даже поднявшую на него руку Рогнеду он не мог. Сообщать княгине о решении пришлось Блуду.

Рогнеда сидела на ложе, глядя в пустоту сухими, широко раскрытыми глазами. Бывший воевода даже засомневался, услышала ли опальная княгиня то, что он ей сказал. Услышала, но про детей, вцепилась в руку как клещами:

– Как с Изяславом?! А Ярослав?! А Всеволод?!

– Только со старшим поедешь, княгиня. Двое младших останутся с отцом в Киеве.

Казалось, Рогнеда не отдает себе отчета, что ее саму ссылают далеко-далече в Полоцкие земли. Главным стало, что разлучают с детьми!

– Помоги забрать с собой! К чему князю мои сыновья, ему жены других нарожают! У него вон уже Святополк есть, Мальфрида родит, да еще себе наберет жен или девок. Помоги!

Блуд покачал головой:

– Остынь, княгиня. И так едва отговорили жизни лишить. Езжай уж с Изяславом, а там видно будет. Поостынет князь, вернем тебя обратно.

Рогнеда опустила голову, сокрушенно помотала из стороны в сторону:

– Не вернет. Я его убить хотела.

Блуд не стал спрашивать за что, ни к чему лезть в их дела. Но он не собирался ни ехать с Ярославом вслед за его опальной матерью, ни отдавать мальчика княгине в Изяславль. Не для того столько бился, стараясь поставить малыша на ноги, чтобы теперь все терять. Блуд уже свыкся с мыслью, что воспитывает будущего князя, а потому не мог допустить, что того отодвинули далеко от Киева. Мелькнула, правда, мысль, что может и лучше было бы уехать вместе с Рогнедой и их старшим сыном в Изяславль и оттуда начать продвижение Ярослава к власти, но Владимир и слушать не хотел о том, чтобы отдать еще кого-то из сыновей опальной жене.

Как ни билась Рогнеда, а пришлось отправляться в далекий, нарочно выстроенный Изяславль, что не так далеко от Туровских земель, где правил друг покойного отца князь Туры, взяв с собой только старшего сына Изяслава.

Изяслав больше не вернулся в Киев и не увидел отца, он навсегда остался сначала князем Изяславльским, а потом Полоцким. Так было положено начало многолетней вражде киевских и полоцких князей. Потомки Изяслава не признали над собой власть Киева, и Ярославу пришлось воевать с племянником Брячиславом не на жизнь, а на смерть.

Но тогда для Рогнеды не это было главным. Она еще долго верила, что Владимир одумается и вернет ее обратно. Потом вдруг поняла, что тратит жизнь на обиду, вместо того чтобы поставить на ноги хотя бы того сына, который с ней. Рогнеда стала настоящей хозяйкой в Изяславле – отстроив город по-своему, она оставила старшему сыну крепкое хозяйство.

А в это время двое младших – Ярослав и Всеволод – взрослели в Киеве без матери. Блуд приглядывал за обоими, но не скрывал, что его питомец прежде всего Ярослав.

* * *

Блуд никому и никогда не рассказывал о предсказании волхва, а Славута слышать не мог. Это была его тайна, и раскрывать таковую бывший воевода не собирался. Сам объект этой тайны был еще мал, чтобы с ним разговаривать о таком.

Упорства оказалось не занимать обоим. Если бы упорство Ярослава было направлено против Блуда, тому несдобровать, но остро чувствовавший, что единственный по-настоящему любящий его человек – это кормилец, Ярослав всецело подчинился его требованиям и стараниям. Была еще мать, но она где-то далеко. Блуд часто рассказывал Ярославу о Рогнеде, о том, какая она красивая и умная, как любит своих сыновей, только вот не судьба жить с ними.

Князю Владимиру заниматься сыновьями недосуг, один поход следовал за другим. Нет, он не воевал, как отец, с Хазарией или Византией, ни к чему, зато добавлял и добавлял к своим землям соседние. Под руку князя окончательно встали пригнутые князем Святославом вятичи и радимичи, подчинились волынские земли… Владимира очень любила дружина за то, что не жалел для нее ни злата, ни серебра, себе брал меньше, чем отдавал дружинникам. А уж о его дружинных пирах вовсе легенды стали складывать.

Со всеми был добр и хорош князь, только сыновьям доставалось той доброты и внимания в последнюю очередь. Почему? Бог весть, может, просто чувствовал свою перед ними вину? Самый старший Изяслав с матерью Рогнедой далеко в опале, Святополк при живой матери точно сирота у чужих людей, Ярослав и Всеволод присмотрены благодаря кормильцу Блуду. Нет, у княжичей есть все что нужно, но ведь не одной едой да одеждой ограничены детские надобности. Им каждодневный догляд и внимание нужно.

* * *

Владимир вернулся из очередного похода, был доволен и возбужден. Во дворе галдели гриди, было шумно, весело. Любопытные мальчишки крутились рядом, нутром впитывая походный дух, слушали новости. Тут же и княжичи, все трое, тоже глазели, сравнивали, у кого какой конь, какое оружие, кто чем бахвалится.

Дружинники не очень-то задумывались о том, что не все надобно для детских ушей, болтали так, словно до того полгода молчали. Чуть прислушавшись, Блуд ахнул: сейчас такого наговорят, что потом от любопытного Ярослава с вопросами не отобьешься. Бывший воевода вышел, чуть прикрикнул на гридей, чтоб языки чуть придержали, те беззлобно огрызнулись в ответ, мол, мальцов забери. И то дело, но только хотел позвать княжичей в дом, как на крыльцо вышел сам Владимир.

Глаза у князя довольно блестели, на щеках румянец, губы алые… Блуд почему-то с досадой подумал, что, видно, и не вспоминает о Рогнеде, которая в Изяславле. Но тут же сдержал себя, то не его дело.

Чуть полюбовавшись на своих дружинников, князь наконец заметил и мальчиков, усмехнулся, подзывая Блуда:

– Выросли-то как! Не по дням, а по часам растут. Время на коней сажать. Пора, завтра же!

– Кого? – тихо поинтересовался Блуд.

– Да хоть всех троих, коли сможем. Святополку давно пора, Всеволод крепенький, тоже выдержит. Ярослав только… – Что только – недоговорил, но и объяснять не надо.

Блуд в ответ усмехнулся:

– Давно сидят уж, князь.

– Кто? – резко повернулся к нему Владимир.

– Да все трое. Тебя все не было дома, мы сами и посадили…

– И… Ярослав? – Похоже, князя интересовало именно это.

– Ярослав прежде остальных. Ему лошадь помогла на ноги встать.

Владимир уставился немигающим взглядом в лицо Блуда, пытаясь понять, осуждает тот или нет. Блуд взгляд выдержал, своих глаз не отвел, снова пожал плечами:

– Нет в том большой беды, князь, тебе недосуг…

Владимиру вдруг стало стыдно, он все время с дружиной, о собственных детях словно забыл. Сыновей много, а вот все не то. Старший Вышеслав в Новгороде, его Коснятин, сын Добрыни, воспитывает. Изяслав с Рогнедой в Изяславле, эти трое при живых отце и матерях живут точно сироты. Может, потому Святополк такой хмурый и недоверчивый все время? Двое младших все время вместе, а он один и чуть в стороне.

Но князь не умел долго хмуриться, его глаза тут же заблестели:

– А ежели сидят на конях, и того лучше! Значит, будем вместе ездить!

– Куда? – Блуд даже вздохнул украдкой, не было печали, вернулся князь из похода! Уж легче, когда он где-то мотается, тогда Блуд сам себе хозяин. Себе и Ярославу, этот воспитанник интересовал Блуда больше других, он не считал себя обязанным воспитывать всех княжичей. Да никто и не требовал. И все же Блуд решил, что пора намекнуть Владимиру, что и Всеволоду со Святополком нужны свои кормильцы, пора их не просто на коней сажать, а приучать к оружию и ратным заботам. А ему со всеми тремя не управиться.

– Ты чего хмурый? С Ярославом что не так?

– С княжичем все хорошо, только ведь и двум другим тоже кормильцы нужны.

– А… ты? – вытаращил на Блуда глаза Владимир.

– Да ведь не сладить мне со всеми-то!

– Хм, я и не помыслил о том. Прости.

Блуд радовался, теперь его заботой стал только Ярослав. А остальные?.. Мало ли сколько у Владимира еще сыновей будет? Вон, Мальфрида в тяжести ходит, разродится на днях сыном.

* * *

Рогнеда из ссылки вернулась, а вот Изяслав нет, он остался княжить сначала в Изяславле, а потом в Полоцке, называя себя по деду Рогволожичем и не признавая власти Киева. Потомки Изяслава Владимировича тоже не признают власти киевских князей, и эта вражда заберет многие жизни русских людей.

Маленького Ярослава не слишком интересовали родительские ссоры. Нет, он не забыл мать, Блуд часто рассказывал сыновьям о Рогнеде, но мальчишкам интересней походы отца. Хотя князь Владимир не очень жаловал старших сыновей и вечно находился в отлучке. О его походах на ятвягов, на радимичей, на вятичей Ярослав с братьями слушали с большей охотой, чем о далеком Изяславле. Хотя брату Изяславу завидовали – как же, сам князь, его именем правят в полоцкой земле!

Зато день, когда вернулась мать, Ярослав запомнил хорошо. Братья ездили с отцом смотреть дружину, которая уходила на границу со Степью. Когда вернулись, с крыльца к спешившимся мальчикам бросилась женщина. Обхватила обоих, прижала к себе, целуя их щеки, руки, волосы, горячо зашептала:

– Сыночки! Сыночки мои!

И тут на Ярослава дохнуло таким забытым детским, что он не задумываясь тоже прижался, обхватил ее голову руками, только потом сообразив, что это и есть мать. Всеволод последовал за братом, но все оглядывался на отца. Князь спешился, стоял, спокойно глядя на жену и сыновей, не возражал. Да и как было возражать, если мать ласкает сыновей. С той минуты Ярослав стал близок к Рогнеде, часто сидел у нее в ложнице, расспрашивал о брате Изяславе, оставшемся в полоцкой земле. Внутренне восхищался: надо же, уже самостоятельный князь! Сам правит! Позже понял, что это беда для Рогнеды, да и для отца – сын остался один в далеком Изяславле, пусть и под присмотром князя Туры.

* * *

И снова недолгой была спокойная жизнь. Князь Владимир вдруг задался вопросами веры. Сначала переделал старое капище, убрав оттуда прежних истуканов и поставив во главе Перуна. А потом и вовсе решил… креститься! Крещеной была его бабка княгиня Ольга, но та сама крестилась, а другим волю не навязывала. Князь Владимир же решил крестить всю семью.

Вряд ли так уж сразу вчерашняя язычница Рогнеда восприняла христианские заповеди, если и сам князь Владимир еще долго вел себя совсем не как добрый христианин. Но дело было сделано. Мы не знаем, где и как крестилась семья князя, но, скорее всего, это произошло за год до крещения всего Киева и в «узком кругу». Помня опыт бабки, князь не слишком старался кричать на всех площадях о смене веры.

А вот дальше завертелось все так, что круто изменило жизнь всей Руси.

Византийским императорам понадобилась военная помощь Руси против восставшего Варды Фоки. Князь Владимир согласился ее послать, но взамен потребовал… в жены царевну Анну, сестру императоров. До этого ее довольно долго и безуспешно сватал сын германского императора Оттона, есть даже сведения, что Анна имела от него детей!

Сама царевна к тому времени по всем понятиям была старой девой – возраст за 25 считался для женщины едва ли не пенсионным. Мало того, она была смуглой, а значит, «чернявой», то есть некрасивой, не отличалась славянской статью и привлекательностью. К чему понадобилась красавцу князю, имевшему гаремы отборных красавиц, эта великовозрастная замухрышка, непонятно. Конечно, здесь чисто династический брак, тем более что Владимир и после женитьбы в общении с красивыми славянками себе не отказывал.

Но Анна была сестрой императоров и этим могла дать фору любой сопернице. Расчет взял верх, Владимир потребовал женитьбы в обмен на военную помощь.

Византийские императоры пообещали, но оказались забывчивы, русский корпус помог разгромить Варду Фоку, но царевна в назначенное время к жениху не прибыла. Если гора не идет к Магомету… Князь сам отправился на рандеву, причем во главе хорошо вооруженного эскорта. А чтобы оживить память византийцам, взял Херсонес, которым греки очень дорожили.

Сделать это помог местный предатель священник Анастас, отправивший при помощи стрелы сообщение, где проходит водовод в город. Водичку перекрыли, Херсонес пал, Анастаса забрали в Киев в качестве почетного гостя. Позже он сыграл свою роковую роль в судьбе многих русских и самого Киева. Подлость рано или поздно повторяется.

* * *

Конечно, это все было далеко от мальчишек, осваивавших ратную науку под приглядом Блуда, пока отец брал города, добиваясь руки их будущей мачехи.

Но приезд царевны в Киев Ярослав запомнил хорошо…

Новую жену князя Владимира готовились встретить в Киеве с почетом, все же царевна, сестра греческих императоров. Более всего киевлян, конечно, интересовало то, насколько хороша ромейка. Должно быть, хороша, потому как у князя все жены и наложницы одна другой краше. И молоденькая, а как же иначе, ежели невеста?

Особенно любопытствовали бабы, каждой страсть как хотелось хоть одним глазком глянуть, во что одета-обута, сурьмит ли брови или свои собольи, кладет ли румяна?.. Особо рьяные твердили, что уж, конечно, не сурьмит и румян не кладет, ни к чему ей! А росту-то, росту какого? И росту хорошего, должно быть, и статью словно лебедушка, и голосом соловушка… наверное…

К пристани, немилосердно расталкивая остальные ладьи, причалила ладейка гонцов. В другое время обругали бы, а ныне все сразу кинулись вызнавать, с чем приплыл. Гонец вылез важный, не подступись, но уж больно просили сказать хоть словечко, купец даже чарочку преподнес и большой калач, только чтоб разговорился. Но гонец, чувствуя важность сообщения, отвлекаться не стал, поторопился на княжий двор, а в толпу только одно и бросил, мол, завтра будут! На вопросы о том, хороша ли княгиня, глянул непонятно и не ответил вовсе.

Толпа на пристани тут же разделилась надвое. Бабы почему-то решили, что уж столь хороша, что у гонца и слов не хватает! Правда, нашлись сомневающиеся, мол, может, и говорить-то нечего. Таких оказалось немного, и они быстро скрылись с людских глаз, чтоб не быть битыми.

Но когда тот же вопрос задали гребцам на ладье, они тоже лишь отмахнулись. Вот это было уже непонятно и заметно усилило интерес к новой княгине.

С утра, кажется, весь Киев был на пристани. Те, кто порасторопней, места заняли чуть не с рассветом. Мальчишки облепили все заборы, рискуя их свалить; не только они, но и здоровые парни забрались на столбы сваи, прицепились на крышах ближних к пристани домов, гроздьями повисли на всем, за что можно зацепиться и продержаться.

Удержались не все, все же ждать пришлось больше чем до полудня. Были и свалившиеся, и даже покалеченные.

Но вот наконец с реки донеслось: «Е-едут!..» Конечно, не ехали, а плыли, но никто даже не заметил оговорку. Толпа единым движением подвинулась к пристани. Дружинникам стоило больших усилий удерживать людской напор, в конце концов в ход пошли даже кнуты. Это чуть остудило пыл самых настырных, но ненадолго.

Богато разукрашенные ладьи подплывали медленно, словно важные птицы скользили по водной глади. Кто-то даже ахнул: «Что твои лебеди!» К самой большой приставшей тут же бросили широкие сходни, застлали ковром. Шеи любопытных на берегу вмиг выросли в длину, большинство поднялось на цыпочки, чтобы хоть что-то разглядеть. Особенно счастливы были те, кто стоял в первых рядах, завидующие им задние даже потребовали, чтоб рассказывали, что там происходит.

– Причалили…

– Сходни кинули… ковер постелили…

Народ комментировал:

– Ага, это чтоб ноги не замочила. Они, небось, в своих Царьградах непривычные…

На берег сошли сначала гриди, встали по сторонам, образовав широкий проход, тех, кто мешал, не чинясь, разогнали плетьми. Вот тут передние, получив жестким ремешком куда ни попадя, позавидовали задним.

И только после того на сходни ступили бояре князя Владимира, сопровождавшие его от Чернигова. Пришлось прокричать, что пока идут свои бояре. Наконец, после бояр на сходни ступили и сами князь с новой княгиней. А следом за ними, блестя золотом и дорогими тканями, свита из византийцев.

Задние напирали, требуя хоть сказать, какова царевна, а передние молчали. То, что они увидели, не соответствовало ожиданиям ни в коей мере. Маленькая щуплая женщина в тяжелом парчовом наряде и непонятно по-каковски скроенной шапке, одетой несмотря на жару, оказалась немолодой, чернявой, не то что не нарумяненной, а вовсе с землистым оттенком кожи женщиной. Если бы не князь, который бережно вел ее об руку, так вовсе решили бы, что это мамаша княгинина.

Что было кричать назад, что некрасива и невидна из себя? Получишь плетью еще раз. Но постепенно то, что княгиня вовсе не такая, как ожидали, поняли все. В толпе раздался смех, кто-то, пользуясь тем, что стоит подальше, даже выкрикнул:

– Не-е… куды ентой замухрышке до наших княгинь!

По толпе пронеслось: «Замухрышка!» Конечно, ни надменные царьградцы, ни сама княгиня не поняли о чем кричат, но князь-то слышал! Хотя чего тут понимать, смех был совсем нерадостным, и так ясно, что издеваются.

Плети заходили по головам и спинам, раздались крики тех, кому попало. Князь поспешил увести свое сокровище поскорее. Вслед неслась насмешка: «Замухрышка!» Много сил понадобилось князю, чтоб хотя бы забыли это прозвище царевны, ставшей княгиней. Но ни любви, ни хотя бы доброй о себе памяти у киевлян она так и не заслужила.

* * *

Анна всю дорогу мучилась дурнотой, она плохо переносила путешествия по воде, от мелкой качки мутило, нутро не принимало ни пищу, ни воду. Кроме того, изнуряла необходимость при стоявшей жаре потеть в тяжелых нарядах и головном уборе. Жизнь казалась ужасной, а муж противным и грубым! Радости в сознании себя (наконец-то!) замужней не было никакой. «Княгиня Руси!» Неужели этим можно гордиться?!

Вокруг незнакомая речь, незнакомые люди, незнакомая земля. На Руси не было моря, не было легкого ласкового ветерка, не было ничего, что радовало бы глаз. Это варвары могли гордиться своими бестолковыми скопищами деревьев, называемыми лесом, радоваться вяло текущей воде, зажатой берегами с такими же непроходимыми чащами. Анна любила упорядоченный сад с прозрачной водой и шум моря в ночной тишине.

Раздражало все: любопытство, проявляемое жителями города, явная их насмешка, множество детей князя, которые ей казались все на одно лицо, суетившиеся вокруг холопы, не понимавшие по-гречески, отсутствие привычного блеска византийского двора. И муж, которому требовались еженощные ласки! Этого еще не хватало! Она не собиралась становиться для князя любовницей, достаточно будет родить ему пару наследников – и все. А в остальное время желательно спать отдельно, да и жить каждому по своим законам. Так жила мать, так жили все известные Анне женщины Византии.

Но Владимир ходил в ее ложницу каждую ночь, овладевал и часто даже оставался ночевать! А уж когда позвал с собой в баню!.. Вот этого Анна вообще не могла понять. Во-первых, что такое баня? Как можно мыться в почти темном, жарком помещении, плеская воду на камни, чтобы все заволокло паром. Мало того, туда еще и ходили мужья вместе с женами! Более отвратительной и дикой привычки она не знала.

Никакие объяснения, что баня не только моет, но и лечит все тело, не помогали. И показывать мужу свое тело княгиня не собиралась.

В общем, все в этом Киеве было не по-человечески и противно византийской царевне. Она пролила немало слез, пока хоть чуть привыкла. Большую жертву потребовали от сестры ее братья-императоры во искупление грехов молодости…

Но больше всего Анну раздражали дети Владимира. Пасынки сразу стали смотреть волчатами, особенно этот хромой. Именно они были главной угрозой новой княгине – чтобы князь назвал соправителями, а потом и наследниками ее сыновей, нужно было удалить с глаз подальше щенков от предыдущих жен! Анну мало волновало, что по принятым на Руси правилам наследником назывался старший сын правящего князя и что Владимир отказался менять эти правила. Это пока отказался, потом изменит, братья помогут. Иначе зачем они отдавали бы сестру за этого русского медведя? То, что у него синие глаза, не заменяло отсутствия придворного лоска! Анна презирала и ненавидела и мужа, и все, что его окружало.

Куда князь денет остальных жен, ее тоже не интересовало, христианину нельзя иметь нескольких, а пока христианской женой была она. Владимир действительно отправил вон всех женщин, бывших с ним. Две жены вышли замуж за бояр, а та самая гречанка, к которой так ревновала мужа Рогнеда, и сама Рогнеда ушли в монастырь, приняв постриг. Рогнеда стала Анастасией и прожила под этим именем в обители еще десять лет. Куда были отправлены восемь сотен женщин из гаремов, вообще не сообщается, видно, розданы в виде подарков. Новую княгиню мало интересовали судьбы предыдущих, главное, чтобы ей было хорошо!

Мешали княгине и многочисленные падчерицы. Она испортила жизнь всем девяти дочерям князя, ни одна из них не вышла замуж при жизни мачехи! Все попытки сосватать княжон натыкались на непонятные отказы, а ведь те слыли красавицами и умницами. Только ее собственная дочь была отдана за новгородского боярина Остромира, хотя вряд ли именно эту почти девочку сватал немолодой уже боярин, скорее, Анна исхитрилась выдать дочь вместо кого-то другого.

Неизвестно, был ли счастлив князь Владимир с новой женой, летописи утверждают, что был, мол, любил до самой ее смерти. Может, и любил, да только сразу после ухода из жизни этой жены тут же взял себе молодую и при ее жизни явно наставлял надменной византийке ветвистые рога.

Но это было потом, а тогда Киев ужаснулся новой княгине. И если о красоте гречанки, Рогнеды и многих наложниц князя Владимира ходили легенды, то об этой запомнили только, что была христианкой и сестрой императоров. А летописи… им положено восхвалять власть имущих…

* * *

Из Корсуни (Херсонеса) князь Владимир привез помимо супруги-перестарка все, что только смог утащить, – множество крестов, икон, церковной утвари, мощи святого Климента, даже куски мрамора, два саркофага, целые отдельные фрагменты зданий… Казалось, что он тащил весь Херсонес!

Это выглядело весомым трофеем. В каком-то смысле трофеем была и новая вера; может, потому ее приняли в Киеве едва ли не с восторгом? Тогда она была результатом победы над обманщиками-греками, наказанными за свою неправду!

Князь крестил киевлян оптом, объявив, что им следует прийти на берег Днепра. Получалось по принципу: кто не со мной, тот против меня. Быть против любимого князя, красивого, щедрого, одолевшего греков и привезшего столько даров из их земли, не хотелось никому. На берег Днепра пришел практически весь Киев. В воду вошли кто по шею, кто лишь по колено, получили новые имена, посокрушались участи низвергнутых идолов Перуна и Велеса и отправились по домам молиться своим языческим богам. Только позже, через много лет, пропустив через себя, русский народ принял веру всей душой, и не стало более искренне верующего народа в христианстве.

* * *

Сразу после женитьбы князь постарался удалить из Киева старших сыновей (чтобы не мозолили глаза ненавидевшей их мачехе?). Они получили уделы. Старший Вышеслав и без того уже сидел в Новгороде, остальных Владимир отправил подальше – ненавистного пасынка Святополка в далекий Туров, хромого Ярослава с Блудом в качестве помощника отправили в глухие ростовские земли, Всеволода подальше от брата на Волынь. Византийке были не нужны в Киеве соперники ее собственным будущим сыновьям. Падчерицам она испортила жизнь и без помощи мужа.

В жизни Ярослава наступил новый период – Ростовский. Конечно, его печалила разлука с матерью и любимой сестрой Предславой, но мальчик так мечтал стать самостоятельным князем…

Ростов

Ярослав попрощался только с матерью, отец не слишком старался привечать сыновей – новой жене это не нравилось. Да и Святополк тоже уехал, провожаемый лишь взглядами холопов. Правда, перед тем князь беседовал с сыновьями наедине, но мог бы и выйти, рукой махнуть…

Блуд старательно отвлекал Ярослава от таких мыслей, подчеркивая его нынешнюю самостоятельность, мол, князь теперь, как и Изяслав, свое княжество под рукой. Он не говорил воспитаннику, что княжество хотя и большое, но жить там негде. Крещеному маленькому князю вряд ли будут рады волхвы в Сарске, а на земле мери Сарск – главный город, как там скажут, так и будет.

Князь Владимир долго внушал сыновьям, а все больше Блуду, что мерю надо крестить, кормилец Ярослава кивал, думая о своем. Не крестить мерю он ехал, а устроить жизнь своему маленькому князю. Потому и священника попросил спокойного, чтоб дров не наломал. В отличие от Владимира Блуд уже знал, куда едет, и хорошо понимал, что не только крестить не позволят, но и жизни лишить могут, если с наскока брать. Это не Киев, где самых разных людей полно, в том числе и христиан тоже. Потому решил: лучше пока сидеть тихо, а там жизнь покажет. И ему было решительно все равно, что думает о том и заносчивая византийка, что так влияет на Владимира.

* * *

На Руси ездить в дальние земли можно только по рекам. Летом плыть на ладьях или челнах, зимой на санях по льду. Потому и торопился Блуд, чтоб за время хороших морозов добраться до Ростова, да и еще чтоб время про запас осталось. Он никому не говорил, зачем тот запас, но умные люди и сами понимали – нужна возможность вернуться.

Конечно, этого пока не понимал юный князь Ярослав, но и он радовался возможности скорее покинуть ставший после приезда проклятой мачехи негостеприимным Киев. Лучше в далеком Ростове, только чтоб подальше от злых взглядов и шипения на чужом языке…

Осторожно выбрались санным поездом на речной лед, все же Днепр не промерзал очень глубоко, и лед пока не встал. Возница успокаивал Блуда:

– Не… уже можно! Давеча прорубь рубили, так семь потов сошло. Ништо, проедем…

Проехали. Сначала Днепр, потом до Чернигова и через вятичские земли к мере и муроме…

Ярославу было все интересно, хотя и ездил с отцом, но последние два года Владимиру было не до сыновей, и Ярослав уже подзабыл. Одиннадцать лет – возраст, когда интересно все, вот и крутил головой юный князь так, что Блуд расхохотался:

– Ярослав, шею свернешь! Кому в Ростове кривой князь надобен?

Отрок испуганно замер и какое-то время только глазами косил во все стороны. Кормилец хотел снова посмеяться, что так выйдет не кривой, так косой князь, но Ярослава надолго не хватило, он обо всем забыл, и голова снова закрутилась, а глаза восхищенно заблестели.

Велика Русская земля, всем богата – лесами, реками, озерами, в них рыбы, дичи, птицы ловить не выловить, бить не перебить! Куда тут любой другой! А снега какие? Занесло веси по берегам рек так, что только дымки над сугробами и показывали, что там люди живут. А рассветы? А звезды по ночам в черном небе? Где еще такое сыщешь? Нигде – был уверен Ярослав, и горло перехватывало от любви к этой земле и от восторга перед ней.

* * *

Они уже были далеко от Киева, когда во второй половине дня вдруг потянуло влагой, стало заметно теплее. Провожавший обоз Данец из Ростова нахмурился:

– Худо, князь.

Ярослав, обеспокоенный тревожными нотками в его голосе, даже не обратил внимания на обращение «князь», не до того.

– Чем худо, что случилось?

– Да ничего не случилось, только теплом тянет. Как бы не пришлось непогоду пережидать в лесу.

Молодой князь задрал голову вверх, со знанием дела потаращился на серое небо и так же степенно поинтересовался:

– Думаешь, снег сильный будет?

Голос его уже начал ломаться, и начал он голосом мужчины, а в конце все же дал петуха, соскочив на тонкие звуки. От этого сильно смутился, даже чуть покраснел, закашлялся. Но Данец не обратил внимания на такую оплошность с голосом, а может, просто сделал вид, что не обратил, спокойно покачал головой:

– Не в том беда, князь. Здесь течение у реки быстрое, лед и без того не слишком крепок, а коли тепло налетит, и вовсе опасно двигаться будет.

Ярослав чуть не сказал, мол, берегом пойдем. Хорошо, что вовремя перевел взгляд на стену леса, стоящую по сторонам, и осекся. Помотал головой сокрушенно:

– Что делать скажешь?

Данцу видно нравилось, что князь, пусть и совсем молодой, советуется, крякнул, развел руками:

– Если к завтрему потеплеет, то как ни крути, а придется сидеть в лесу до морозов.

И снова Ярослав едва сдержался, чтобы не спросить – а вдруг морозов не будет? Снова вовремя вспомнил, что зима только началась, самые сильные морозы впереди. Конечно, не хотелось без толку сидеть на берегу, да еще и незнакомом, но деваться все равно некуда, ни вперед, ни назад, пока реку не скует хорошим льдом. С этим согласился и Блуд.

* * *

Утром рассвета не было, была только мелкая противная морось. Костры от нее тухли хуже, чем от дождя, и разжечь тяжело, потому как дрова отсырели.

Хуже нет такой погоды среди зимы. Снег сразу просел, лед на реке неверный, ехать опасно. Пришлось сойти на берег и встать, дожидаясь крепкого мороза.

Люди возились мрачные, казалось, даже голоса у них сели от неудовольствия. Только когда удалось с горем пополам разжечь костры и чуть хлебнуть горячего, настроение немного поднялось. И все равно, в серой пелене, которая поглощала и свет, и звуки, было не по себе. Лес по берегам казался зловещим, птичьи голоса, которых зимой и так немного, совсем стихли…

Ярослав, стараясь, чтобы даже Блуд не догадался о страхе, время от времени пробирающем все нутро, обходил и обходил обоз, вроде проверяя, все ли в порядке, но потом присел у костра рядом с наставником.

Вдруг к огню подошел вятич Власко, что-то тихо сказал Данцу. Тот нахмурился, переспросил. Вятич показал рукой в сторону от реки, снова кивнул. Ярослав, поняв, что известие не слишком хорошее, потребовал объяснить, что случилось. Дружинник замялся:

– Да не случилось, князь. Только нож там в пне…

– Что? Убили кого?

– Нет…

Объяснить Данец не успел, Ярослав сорвался с места в ту сторону, откуда пришел вятич. Данец и Власко поспешили за ним.

Проваливаясь в рыхлом из-за тепла снегу, князь спешил по следам дружинника, но ничего не увидел. Власко показал ему на большой трухлявый пень, почти занесенный снегом. Береза была старой, потому буря не вывернула ее с корнем, а переломила, свалив набок, пень остался высокий. Но не сам пень привлек внимание вятича, а воткнутый в него нож. Следов вокруг пня не было, Власко явно к нему не подходил, а вот Ярослав решительно двинулся ближе.

Его остановил Данец:

– Не стоит, князь.

– Почему? – И снова голос вчерашнего княжича сорвался на петушиные звуки. Он даже рассердился: что же теперь, молчать, что ли?! Из-за этой досады движения были особенно порывистыми.

– Нож в пне – значит, оборотень близко в волчьем обличье ходит. Такие ножи втыкают в старые пни, чтобы оборотиться волками, потом зверь возвращается к пню и снова принимает человечий облик. Если нож вытащить, то он останется зверем.

У Ярослава дрогнуло внутри: одно дело воевать с живыми людьми и совсем другое – с оборотнями. Но он попытался храбриться:

– Ну так и надо вытащить, чтоб больше не становился человеком!

Теперь твердая рука Данца силой остановила молодого князя от неразумного шага:

– Зверь будет мстить тем, кто его обидел. Не стоит трогать, князь. Места здесь дикие, глухие…

Они ушли, оставив нож в пне, на душе было муторно. Где-то совсем близко ходил оборотень, теперь его можно встретить в любой час…

– Вятичская весь близко, – хмуро усмехнулся Власко.

– С чего ты взял?

– Не мог же оборотень уйти далеко от своего человечьего жилья.

Хотелось предложить добраться поскорее до веси, но, чуть подумав, Ярослав решил лучше ночевать пусть в лесу, но среди своих. Кто знает, вдруг угодишь прямо в избу к тому самому оборотню. Приглядывайся теперь к каждому встречному, вдруг у кого блеснет из-под бровей желтоватый волчий блеск.

Но лошади у костров были спокойны, значит, волков близко не чуяли. Блуд, тревожно покосившись на сопровождавших, поинтересовался у Ярослава, куда это он ходил. Пришлось рассказать о ноже, оборотне и волках.

Воспитатель покачал головой:

– Я тоже про такое слышал. Но тут ведь как посмотреть. Хорст тоже принимает волчье обличье, а потому считается, что встреча с волком к удаче. Видать, волки бывают разные, умный зверь, он зря нападать ни за что не станет. Его не тронь, он тебя не тронет, ежели ему охоту не перебьешь. А вот от оборотня пощады не жди…

Сидевшие у костра дружинники принялись вспоминать разные случаи удачных и неудачных встреч с волками. У каждого нашлось о чем рассказать. Едва ли такие рассказы добавили спокойствия, некоторое время спустя Ярославу стало казаться, что за каждым кустом сидит, притаившись, тот самый оборотень.

За разговорами они и не заметили, как к кострам подошел невесть откуда взявшийся высокий старик. Чуть постоял, а потом поинтересовался скрипучим, резким голосом:

– Пришел, значит?

На миг установилась полная тишина, только слышно, как похрапывают лошади да трещат в огне не совсем высохшие смолистые сучья.

– Ты кто? – первым опомнился князь.

– Я-то? Я-то здесь живу недалече. А вот ты кто? – усмехнулся в седые усы старик.

– Я – князь Ярослав, сын киевского князя Владимира! – почти запальчиво ответил юноша.

– Киевский?.. Далече тебя занесло, князь. Ну, легкого тебе пути, – кивнул старик и как ни в чем не бывало отправился по льду, словно точно знал, что лед не провалится.

– А весь-то где? – это уже крикнул вслед Данец.

– Весь? Там, – махнул рукой неопределенно вдоль реки старик. – Там…

В его голосе явно слышалась насмешка. Странный старик…

Ярослав вдруг подумал, что не успел посмотреть, каков его взгляд, желтый или нет. Не заметил, потому что отвлекся на другую странность – голова старика была темной, а вот борода и усы совершенно седыми. Обычно у людей наоборот…

Ярослав хотел задать этот вопрос Блуду, но, обернувшись к своему наставнику, обомлел. Блуд сидел как громом пораженный, не в силах вымолвить ни слова. Только разевал рот, как рыба, вытащенная из воды. Князь проследил за его взглядом и даже поежился – Блуд не мог отвести глаз от темного силуэта на реке. В это время старик обернулся, и Ярославу показалось, что на его лице появилась усмешка. Не очень хорошая усмешка… Лицо наставника в ответ просто побелело.

Ярослав хотел спросить Блуда, что его так ужаснуло, но не успел, отвлекли другие происшествия, причем не слишком приятные.

Старик спокойно ушел по реке, а вот первый же дружинник, попытавшийся сделать то же самое, нахлебался воды, с трудом вытащили из-подо льда. Полыньи вмиг образовались в нескольких местах. Люди ошарашенно мотали головами, дивясь тому, что лед так истончился за полдня. Не очень и тепло – с чего бы? Многим на ум пришло, что это проделки оборотней и местных кудесников.

Власко сходил к пню, издали попытался рассмотреть, там ли нож, но ничего не увидел, с соседней ели сбросило шапку снега, и тот почти укрыл пень от упавшей березы. От этого известия почему-то стало еще больше не по себе. Чего ждать в такой глуши, да еще и с оборотнями? Можно сгинуть в этом лесу, и никто не узнает, где пропали…

Разожгли как можно больше костров, но те дымили, дым разъедал глаза, застилавшие их слезы добавляли всяких нелепостей в мысли. Теперь казалось, что весь их маленький стан попросту окружен оборотнями и нечистью.

Первым опомнился, как ни странно, Ярослав:

– Да что же мы: «оборотни», «вурдалаки»… А про молитву и крест забыли!

По примеру князя остальные тоже вытащили из-под рубах нательные кресты, припали губами, моля о помощи. Опомнился и священник, хотя кому как не ему вспомнить бы о крестном знамении? Первым молитву зашептал сам молодой князь, дружинники подхватили. Блуд тоже истово шептал слова мольбы, ежеминутно крестясь. Никто не обратил внимания на то, что ничего не говорит Данец, а еще на то, что из-под его бровей всего на мгновение блеснул желтый злой взгляд!

После молитвы вроде и полегчало, появилась уверенность в защищенности, костры запылали ярче, морось рассеялась…

Но двигаться дальше пока не получалось, хотя к вечеру морозец стал покрепче, но этого было явно мало для прочного льда. На ночь у каждого костра оставили не по одному, а по двое охранников, от ближайших деревьев натаскали горы сучьев, чтобы запас дров был большой, перед сном снова долго и истово молились, стараясь отогнать дурные, опасливые мысли.

Когда уже устроились на ночлег, Ярослав вдруг вспомнил о том, как испугало Блуда появление старика, спросил. Блуд долго делал вид, что князю почудилось, потом все же решился на какой-то разговор, но попросил сесть в сторону, мол, наедине надо бы. Честно говоря, Ярославу почему-то очень не хотелось отодвигаться от огня. Не потому что замерз, а просто у пламени было уютней и спокойней, но он постарался снова не подать вида, что ему хоть на миг становится страшно, и, кивнув, отсел чуть в сторону с воспитателем.

Блуд только начал разговор со слов «ты еще был совсем маленьким…», как произошло то, чего никак не мог ожидать никто.

Почему-то к Ярославу с его воспитателем шагнул Данец, вслед за ним поднялся Власко, но ни догнать его, ни что-то вообще сделать не успел. Никто даже не понял, откуда прилетела эта стрела, только Данец вдруг рухнул как подкошенный, схватившись за горло, из которого торчало черное оперение!

Ярослав и Блуд вскочили на ноги, князь в страхе глядя на проводника, а воспитатель озираясь по сторонам. Весь стан вмиг загородился щитами, выставил десятки луков. Ужас обуял всех! Только Власко присел над соплеменником, разглядывая стрелу и сокрушенно качая головой.

– Что? Кто это его?! – В глазах Ярослава метался ужас, а рука уже привычно двигалась, завершая крестное знамение. – Господи, помилуй!

– Это стрела волхва.

– Метили в меня?

– Волхвы всегда попадают в того, в кого метят. Данец хотел убить тебя, а я не успевал остановить. Его убил волхв, который подходил днем.

– Оборотень?! – ахнул Ярослав.

– Кто оборотень, волхв? Да, они умеют обращаться в волков, но думаю, волком был другой. Не доля тебе, князь, погибнуть. Живи.

И снова лицо Блуда было белее снега, а губы дрожали. Теперь Ярослав не стал откладывать разговор, пристал к воспитателю решительно:

– Расскажи, что знаешь!

Его поразило то, что Власко почему-то кивнул Блуду:

– Скажи князю, пора ему самому выбирать…

И почему-то Блуд не удивился тому, что простой вятич ему почти приказывает.

Блуд долго не мог подобрать нужных слов, но постепенно рассказал о пророчестве волхва, именно того, который вышел днем из леса. Князь кивнул: такого забыть трудно, черные волосы и седая борода не у всякого есть. Услышав, что должен получить Киев и всю Русь, но только ценой несчастий и даже предательства, Ярослав задумался.

Блуд не стал торопить воспитанника, пусть сам подумает. До сих пор он считал пророчество простыми словами, хотя старательно воспитывал будущего князя всей Руси. Только не думал, что выбирать Ярославу придется так скоро, казалось, что еще много времени впереди, еще успеет… Но увидев старика с седой бородой и черными волосами, вмиг осознал, что время пришло. Поэтому и стало страшно. А тут еще разговоры про оборотней и вурдалаков.

Пусть Ярослав решает сам, повернет обратно – его выбор, Блуд уже не решился бы настаивать, он понял, насколько все серьезно и страшно. Черная стрела, торчащая из горла Данца, красноречиво говорила о том, какая сила им будет противостоять. Блуд думал, что противостояние будет в Киеве, а оказалось – в дальнем медвежьем углу, где и помощи ждать не от кого. Такие мысли спокойствия не добавляли.

Тело Данца просто оттащили подальше в сторону и завалили еловыми ветками, никому не хотелось ночью копать могилу и хоронить так странно убитого человека. Да и человека ли? Он остался в людском обличье, и все равно казалось, что лежит убитый волк. До утра не спали почти все, сидевшим у костров людям казалось, что в любой миг отовсюду могут посыпаться такие же черные стрелы.

Ярослав лежал, глядя в пустоту, и размышлял. Блуд не решался спросить воспитанника, что тот думает, понимал, что здесь ни подсказывать, ни спешить нельзя, трудный выбор Ярослав должен сделать сам, чтобы потом никогда не смог укорить, если что в жизни будет не так. Выберет молодой князь спокойную жизнь – вернутся они в Киев. Объяснить будет легко: мол, убили проводника, кому дальше вести? Да и ни у кого после случившегося язык не повернется укорить Ярослава. Решит продолжить – как знать, все ли пойдут за ним, многих испугало происшествие. А выбирать-то совсем мальчишке, за таких, как он, обычно все решают либо отцы, либо кормильцы. Но отец далеко, а кормилец не вправе, самому придется.

* * *

К утру все почувствовали, что основательно промерзли. Куда и девалась вчерашняя почти оттепель? Ни тумана, ни капели, ни просевшего снега. И река едва не звенела на морозе! Кто-то решился сходить за водой ко вчерашней промоине, но там так замерзло, что впору рубить топором! Из лошадиных ноздрей валил пар, зима в одночасье вдруг вспомнила, что ей положено быть суровой.

Блуд осторожно покосился на Ярослава и замер. Изумленно уставились на князя и остальные. Как в одночасье сменилась погода, так за ночь изменился их князь. Перед небольшим отрядом стоял взрослый молодой мужчина, твердость воли которого была видна с первого взгляда. Куда девались щенячьи повадки юнца, пытающегося казаться старше своих лет? Княжич превратился в князя, и все почувствовали, что вот у этого человека хватит и сил, и воли править твердой рукой!

– Ты… что решил? – осторожно заглянул в глаза воспитаннику Блуд.

– А чего решать? Я князь, мне отступать негоже!

Показалось или его слова действительно вызвали вздох облегчения у остальных? Не только у Блуда вдруг защемило в груди, многие, слышавшие ответ Ярослава, почувствовали любовь и восхищение этим хромым мальчиком, взявшим на себя решение их судеб. Чувствуя, что с него не сводят глаз все дружинники, Ярослав размашисто перекрестился:

– Все в божьей воле, ему себя вверяю. Помоги, Господи!

Голос больше не сбивался на петушиные взвизги, словно за ночь и он повзрослел тоже.

Руки сами потянулись ко лбам, потом к животам, к правому плечу, к левому…

Но Блуд уже знал и другое – нигде нет Власко. Если он тоже волхв и тоже оборотень, то это плохо, тогда стрелы можно ждать из любого куста. Ярослав, видно, и сам заметил отсутствие второго проводника, чуть нахмурился, соображая, как быть, потом махнул рукой:

– Доберемся сами. Река вон замерзла, по ней и пойдем.

Он хотел добавить, мол, не возвращаться же из-за Власко, но не успел, потому что тот сам появился из-за деревьев.

– Ты… куда это ходил? – Князь постарался, чтобы голос не выдал и тени сомнений.

– Смотрел нож. Там он, потому волк на воле ходит…

– А может, это… – Князь не договорил, но и без слов понятно о ком речь.

Власко помотал головой:

– Не, он же был в человечьем обличье. Волк бродит еще. А Данца все одно зарыть надо, негоже, чтобы вот оставался.

– А кто сделает?

– Ну, могу я, если другие боятся. Только и оборотня надо хоронить, любой брошенный мстить станет и после смерти.

Почему вдруг у Ярослава возник следующий вопрос, он не смог бы сказать, но ответ на него Власку дался трудно:

– А ты крещеный ли?

Проводник чуть помолчал, потом мотнул головой:

– Нет. Не заставляй, князь, по чужой воле веру не меняют. Коли сам пойму, что годится она мне, так крещусь. А бояться меня тебе не след, слышал же, что волхв сказал – живи! А я помогу. Пока.

Ярославу бы спросить, почему пока и в чем поможет, но Власко дальше разговаривать не стал, повернулся, словно и не князь перед ним, и ушел к своему коню. А Блуд сокрушенно покачал головой:

– Не зря ли я тебе такую Долю выбрал?

– Не зря! – резко повернулся к нему Ярослав. – Я буду князем и даже киевским! Прав волхв! И перестань сокрушаться, лучше помоги, как до сих пор помогал!

– Помогу, помогу, соколик ты наш! – почти засуетился Блуд.

Никогда не видевший своего наставника таким суетливым и обрадованным, Ярослав с изумлением уставился на него, а потом от души рассмеялся.

В этот момент из-за туч вдруг выглянуло яркое солнце! Вмиг все страхи прошедшего дня и ночи были забыты. Много ли человеку надо? Выглянуло солнышко после серой мглы – он и счастлив! Радовался Блуд, с его души свалился огромный камень. Был счастлив и Ярослав, он вдруг увидел свое предназначение, почувствовал свою Долю, поверил в Божий промысел, создавший его хромым.

– Знаешь, а если бы я не был хромцом, вряд ли стал бы князем! – Это не раз скажет Ярослав Блуду.

Действительно, не будь он от рождения калекой, был бы обычным княжичем, а необходимость каждый день, преодолевая боль, преодолевать себя превратила его с раннего детства в настоящего бойца. Мудрый волхв оказался прав – Ярослав стал князем киевским, натворив много дел, за которые потом не раз молил господа о прощении, многих предал и продал, не всегда был счастлив, но его усилиями Русь изменилась, его стараниями стала гораздо больше и сильнее.

Но было это много позже, а тогда совсем молодой князь, сильно повзрослевший за одну ночь, распоряжался своей дружиной, отправляясь в Ростовские земли по воле своего отца крестить непокорных вятичей.

Глядя с дальнего берега реки, как выстраивает своих воинов Ярослав, и слушая, как звенит в морозном воздухе его молодой и уже крепкий голос, волхв с седой бородой усмехнулся в такие же седые усы:

– Пришло твое время, Ярослав! И ничего тут не поделаешь…

В ростовских землях всему глава Сарск, там основные капища, там волхвы, там власть. К удивлению Ярослава и остальных, Блуд решил в Сарске даже не показываться, выбрав местом для жизни Ростов. Ростовчане, помогая дяде князя Владимира, Добрыне, крестить Новгород, выговорили себе право более не стоять под этим городом, иметь свою власть. Хитрый Добрыня согласился, поразив племянника. На все расспросы отвечал, что так и надо. А когда князь решил посадить по дальним уделам своих сыновей, Добрыня посоветовал дать и Ростову своего князя: мол, хотели сами – получайте.

Ростов сначала насторожился, тем паче когда с князем прибыл и священник Феодор. Но Блуд бы не был Блудом, если бы не смог договориться…

* * *

Ярослав переживал за своего наставника, уехавшего в Ростов еще утром. Скоро полдень, а его все нет. Вдруг ростовчане чего утворили с Блудом?! Временами юного князя охватывала ярость, тогда он с трудом сдерживал желание скомандовать прибывшей с ним дружине разнести по щепкам строптивый город. А временами накатывал откровенный страх. Город-то можно было и спалить, только куда потом самому. Ярослав уже успел сообразить, что Блуд прав – здесь нельзя силой, не успеешь трут запалить, как своей головы лишишься.

Князь старался не подавать вида, что ему страшно. А чтобы чем-то заняться, принялся читать. Грамоте его обучила гречанка, что сначала была женой Ярополка, а потом стала женой Владимира. С ней Рогнеда подружилась неожиданно после отъезда князя в Корсунь. Беда объединила двух женщин, по совету грекини, которую кто звал Натальей, кто Юлией (Ярослав все не мог понять, для чего им всем по два имени – собственное и крестильное, он, например, стал Георгием), Рогнеда и ушла в обитель. Ярослав слышал, что отец просил мать вернуться в мир, но та отказалась. Правильно сделала, решил княжич.

Но сейчас его занимали не мысли о матери, а страх за свою собственную жизнь. Как ни крути, а случись что с Блудом, и остался бы юный князь один среди враждебных ему лесов. Он хорошо помнил черную стрелу, торчавшую из горла Данца, и нож в пне. Что делать, если Блуд не вернется дотемна? Нападать на город или оставаться ночевать за его пределами в лесу? И то, и другое плохо.

Ярослав раскрыл большую книгу, привезенную отцом из Корсуня и подаренную ему на память. Князь не смог разобрать, что там, иначе не давал бы юному сыну то, что дал. Самому Ярославу понравились картинки, изображавшие какие-то битвы. Но он с трудом разбирал греческие слова. Мало того, мысли разбредались, как коровы летом по лугу, не желая собираться вместе. Оставалось только действительно разглядывать картинки.

Но скоро и это занятие стало невозможным. Вытянув руку, Ярослав заметил, как дрожат пальцы. Неожиданно накатила злость, но не на ростовчан, а на самого себя. Что же это он, сын киевского князя и сам князь, пусть и совсем молодой, дрожит, как осиновый лист на ветру?!

Князь поднялся и отправился вон из шатра. Снаружи ярко светило солнце, поблескивали снежные иголочки на ветках деревьев, стрекотала беспокойная сорока, на верхушках деревьев шумел неугомонный ветер. Всему было не до его страхов и опасений.

Оглянувшись вокруг, Ярослав вдруг подозвал к себе Власко:

– Вели принести лук и стрелы.

– К чему, князь? – чуть обеспокоился тот.

– Пока Блуда нет, руку потренирую.

– А… – было заметно, что Власку полегчало. Видно, переживал, чтобы молодой князь не натворил без наставника дел.

Ярослав бил и бил стрелами в цель, это отвлекло, помогло забыть беспокойные мысли. Постепенно он так увлекся, что забыл о времени. Вдруг к нему подошел все тот же Власко:

– Князь, смотри.

От города отделился возок, в котором в Ростов уезжал Блуд, позади него ехали двое всадников. Все напряженно ждали: возвращается ли сам княжий кормилец, или возок пустой?

Но Блуд приехал, был весел и доволен, а еще видно, что под хмельком. Ярослав впервые видел своего кормильца таким, тот похихикивал, улыбался и широко размахивал руками.

– Жить будем в городе! Да! Сговорился! И дружину пустят! И попа тоже. – Он обвел взглядом притихших дружинников и погрозил пальцем: – Только чтоб ни-ни! Ик!

Потом поискал кого-то глазами, обнаружив почти рядом Феодора, подтащил того к себе и некоторое время, набычившись, смотрел священнику в лицо. Потом, видно, что-то уяснив, снова икнул и добавил:

– И ты чтоб сидел тихо! – Не выпуская из рук одежду Феодора, пригнул того к земле: – Вот так тихо, понял? Во-от…

Ярослав с изумлением наблюдал за действиями Блуда, постепенно он понял, что тот просто пьян, и едва удерживался от смеха. Наконец кормилец решил, что на сегодня распоряжений хватит, и отдал последнее:

– Поехали в Ростов!

– Да есть ли там где ночевать?

– А? Есть!

– Может, лучше завтра, уже поздно? – сопротивлялся Власко, но Блуд настаивал на своем:

– Князь, поехали! Дружина пусть спит тут!

– Опасно князя одного отправлять!

Немного посопротивлявшись, Блуд махнул рукой:

– А, как знаете!

В результате Ярослав с самим Блудом, который счастливо храпел в возке, и большей частью дружины отправился в город. Там им действительно нашли где ночевать, а утром выяснилось, что пьяненький Блуд был прав: оставшихся нескольких дружинников с остатками обоза побили и добро растащили.

У Ярослава чесались руки применить силу, но очухавшийся после вчерашнего угощения Блуд настоял на том, чтобы пока ничего не делать.

– Так они решат, что мы слабы! И станут красть что ни попадя! – ярился молодой князь.

Блуд принял свои меры, он повстречался с кем-то, в результате уже к середине дня добро вернули, коней тоже, а за каждого побитого дружинника заплатили виру – выкуп.

* * *

Нам почти ничего не известно о десятке лет жизни князя Ярослава в Ростове. Знаем только, что основал город на месте впадения реки Которосль в Волгу, поставив сначала церковь там, где одержал победу над медведем. Что Феодору действительно не позволили проповедовать и кого-то крестить в Ростове, а стоило попытаться, как выставили из города вон. Пришлось священнику жить в Суздале, хорошо что попался тихий и не строптивый.

А еще при помощи Блуда осторожно перетягивал из Сарска в Ростов бояр и купцов. Постепенно Ростов рос и оттягивал на себя жителей Сарска. Но даже в Ростове очень долго существовал Чудин конец, где правили волхвы. У молодого князя под влиянием его воспитателя хватило ума не наломать дров, не пытаться загонять ростовчан в Волгу и не крестить всех оптом. Зато в городе росли храмы, новые дома и торги…

* * *

А у Ярослава уже заиграла молодая кровь, пришла пора влюбляться… Все бы ничего, но, как часто бывает, молодой князь нашел себе совсем не ту.

В тот день Блуд был в Суздале, а Ярослав в Ростове один. Он возвращался с охоты вместе с двумя гридями, когда дорогу вдруг заступила женщина, с поклоном произнеся:

– Князь Ярослав, боярин приглашает в дом.

Все было в этом приглашении странным. И то, что женщина посмела заговорить с проезжавшим князем. И то, что звал не сам боярин Стемир, а его жена, как потом выяснилось. И сама боярыня. Назвать ее красавицей было нельзя, но каждый, к кому она обращалась, попадал под странное действие желтовато-коричневых глаз и подчинялся ее воле. Вроде понимал, что подчиняться не стоит, но не сопротивлялся.

Внешне все было пристойно: боярин тоже встретил с поклоном и приглашением отведать всякой снеди. Дом небогат, но опрятен, слуги старательны, еда вкусная, хозяин приветлив. Но все время, пока сидели за столом, Ярослав чувствовал себя напряженно. А потом вдруг забыл обо всем. Просто боярская женка прошла совсем рядом, задела рукавом и, наливая гостю меду, коснулась плеча крепкой грудью. Боярыня была молода и весьма ладна телом.

Ярослава обдало каким-то дурманом, даже голова слегка закружилась. Он чуть растерянно оглянулся. На другом конце стола, уже заметно охмелевший, старательно тискал прислуживавшую девку ездивший с ним на охоту Михей, рядом пялил глаза на другую Воля. Князь почувствовал, что ему пора на воздух, поднялся, слегка пошатываясь, и направился к двери. Хозяин, который и сам едва держался на ногах, не возражал, даже проводил до выхода, но дальше не пошел, а куда-то девался.

В темных сенях Ярослава вдруг подхватили какие-то руки и затянули в другую дверь. Голова в дурмане работала плохо, и он даже не успел испугаться. Но почти сразу понял, что руки женские, мало того, их обладательница действовала весьма решительно. На попытку князя спросить, чего это она, прижала палец к его губам:

– Не шуми, князь! Не позорь бабу!

Крепкие пальцы похитительницы взяли его руку и запустили в низко расстегнутый ворот рубахи. Ярослав ощутил под своими пальцами упругую грудь и выпирающий сосок. Князя обдало жаром, но сопротивляться не хотелось совсем.

Хотя в светелке, куда его затащили, было совсем темно из-за закрытых ставень, он уже понял, кто это. А боярыня завладела второй рукой князя и запустила ее уже не в ворот, а под подол. Теперь ладонь Ярослава гладила бедро красавицы, а потом, повинуясь ее руке, поднялась выше. Когда он нащупал округлые ягодицы и понял, что под юбкой у боярыни вовсе ничего нет, то и первая рука присоединилась ко второй.

Красавица не сопротивлялась, напротив, она ловко развязала пояс и освободила от одежды самого Ярослава. Дальнейшее он потом вспоминал со стыдом. Повалил боярыню на ложе, точно простую девку, и еще долго тискал ее оказавшееся очень аппетитным на ощупь тело. Голова по-прежнему была в дурмане, но сладость владения послушным и жарким женским телом от этого не уменьшилась.

Хотелось пить, видно, поняв это, боярыня предложила:

– Испей кваску-то…

Вкус был сладковатым и тоже приятным. Квас добавил бодрости, и князь с удивлением почувствовал, что хочет красавицу еще…

После новых горячих ласк хмель прошел быстро, и Ярослав поспешил уйти. Боярыня задерживать его не стала, только спросила вслед:

– Придешь ночью, князь? Ты приходи, я ждать буду…

Он стрелой вылетел из ее горницы, соображая, как долго там пробыл и не ищут ли его. Не искали, потому как в палате, где они обедали, Ярослав застал только хозяина дома. Тот лежал головой на руках на столе. На вопрос, где Воля с Михеем, Стемир неопределенно махнул рукой:

– Там…

– Вели позвать, ехать пора.

Ярослав старался не смотреть в глаза боярину, но тот тоже оказался пьян и мало соображал, кто перед ним и куда уезжать. Положение было нелепым, потому князь поспешил удалиться. На дворе стояли все три лошади, но его спутников не было.

Холоп, державший под уздцы Ярославова коня, кивнул, передавая поводья:

– Мигом позову, князь.

И верно, почти сразу на крыльцо выскочили оба, завязывая по пути свои пояса. Ярослава обдало жаром от понимания, что и они занимались тем же.

Не глядя на окна дома, махнул рукой:

– Едем!

Уже подъезжая к своему терему, Ярослав хмуро попросил спутников:

– Блуду ни слова. И туда больше не ездить!

Воля пожал плечами:

– Не понравилось, что ли, князь? Вроде ловка баба-то?

Ярослав стегнул коня, хотя до ворот оставалось несколько шагов. Обиженный жеребец даже взбрыкнул.

До вечера князь ходил сам не свой, вспоминая то горячие ласки и наглые руки боярыни, то ее шепот:

– Придешь ли ночью, князь?

Очень хотелось прийти, снова ощутить под своими руками ее бесстыжее тело, упругую грудь и пышные бедра, снова овладеть этой женщиной и терзать ее до самого утра.

Помог ему Михей. Он смущенно поскреб подбородок и протянул:

– Мы того, княже… мы кой-чего забыли у Стемира.

– Чего забыли? – вздрогнул Ярослав.

– Да кой-чего… И уехали как-то не по-людски, не попрощавшись… Может, съездить?

Ярослав нахмурился:

– Негоже князю с извинениями к боярину ездить!

– А я бы поехал… особо к боярыне извиниться… Так ведь звала…

Князь едва не подскочил на месте – откуда он знает, что звала?! Михей спокойно объяснил:

– Да ведь даже за ворота сама вышла, а мы вот так не попрощавшись. Может, съездим, а?

После недолгих препирательств Ярослав позволил себя уговорить, взяв слово, что Блуд ничего не узнает. Тайно с одним Михеем он выскользнул за ворота и добрался до дома Стемира. Там их явно ждали, холоп забрал коней и провел на крыльцо, только не красное, а позади дома, что для челяди.

Ярославу было не по себе, он, князь, тайком пробирается к боярской жене! Но стоило переступить порог сеней и снова попасть в ее руки, как все сомнения забылись. Снова было обнаженное женское тело, снова сладостный миг, квас со странным привкусом и бесстыдные ласки после него. Ярослав уже осознал, что квас добавляет мужских сил и после него боярыню хочется снова и снова. Но пить трижды та не позволила, возразив:

– Завтра еще придешь, князь. Тогда и попьешь.

Ярослав вдруг вспомнил, что завтра должен вернуться Блуд, покачал головой:

– Завтра Блуд приезжает.

Ему было почти стыдно признаваться, что все еще ходит за кормильцем и слушается его. Боярыня возразила:

– Он еще три дня в Суздале пробудет.

– Откуда тебе известно?

– Знаю… А ты ко мне всякую ночь ходи, я встречать стану…

И снова стоило Ярославу выйти из дверей, как показался и Михей, видно, развлекавшийся с кем-то в этом же доме. Не разговаривая, они вернулись обратно.

На следующий день у Ярослава болело все тело, во рту горело, и никакие напитки не могли утолить страшную жажду, а мысли крутились только вокруг статей красавицы. Он пытался вспомнить ее лицо и не мог, в памяти всплывали только коричнево-желтые глаза. Зато все прекрасно помнили руки. Ярослав вдруг подумал, что даже имени женщины не знает!

Он твердо решил больше никуда не ездить, хотя Блуду ничего не рассказывать!

Но к вечеру вдруг примчался гонец с известием от кормильца, что тот задержится в Суздале на три дня, и вся решимость Ярослава сошла на нет. Чем ближе был вечер, тем больше ему хотелось снова испить того кваску и обнять горячее тело боярыни.

Выскользнув за ворота вместе все с тем же Михеем, он поинтересовался:

– Как имя у боярской женки?

Тот почему-то нахмурился:

– Вучица…

Странное имя, что-то оно напоминало, а что, Ярослав понять не мог.

Но это не помешало горячим ночным ласкам, называть по имени красавицу не приходилось, та брала все на себя и передышки князю не давала. К концу третьей ночи он уже порядком устал от ненасытности ее тела и от бессонницы тоже и едва не валился с ног.

Это заметил вернувшийся Блуд. Приглядевшись к Ярославу, он обеспокоенно поинтересовался:

– Недужен?

– Нет, – помотал головой тот.

Но такой ответ не успокоил кормильца, он стал допытываться у тех, кто смотрел в эти дни за Ярославом. Воля, зевнув, объяснил все просто:

– Да у бабы князь всякую ночь.

И снова вроде ни к чему беспокоиться, но в сердце Блуда закралась тревога, он почувствовал угрозу для своего любимца именно сейчас.

– Что за баба?

– Женка боярская.

– Чья?!

– Стемира баба.

– Где он ее нашел?

– Сама набилась.

Вызнав все, что нужно, Блуд принял свои меры. Вечером он долго рассказывал Ярославу о поездке в Суздаль и о Рогнеде. Тот сидел как на иголках, мечтая удрать в дом, где его ждали горячие ласки. Не удалось.

Но постепенно все мысли снова притупились, а в голове поплыл туман, как тогда в доме Стемира. Ярослав не заметил, что Блуд, подливая вино в чашу своего любимца, внимательно наблюдает за ним, а когда князь захмелел, кормилец сделал знак, и какая-то девка помогла ему дотащить бедолагу до ложницы. Кормилец оттуда ушел, а девка осталась… Она оказалась не менее горячей и ловкой, а потому к середине ночи Ярослав уже не жалел, что не попал в ложницу к Вучице.

И на следующий день в гости к боярыне не рвался.

Шли день за днем, вернее, ночь за ночью, а Ярослав довольствовался своей новой ласкательницей, уже не вспоминая Вучицу.

Но через неделю та снова заступила ему путь посреди улицы:

– Что ж ты, князь, дом наш позабыл? Али плохо встречали-привечали?

Ошиблась, потому как вперед выехал Блуд:

– Ты прости, красавица, только некогда ныне князю по гостям ходить. В другой раз заедет.

– Я ждать буду…

Блуд вздрогнул, ему показалось, что из-под подведенных бровей блеснул желтый взгляд!

На следующий же день князь уехал прочь из Ростова на Которосль – вроде на охоту, которую, несмотря на хромоту, очень любил.

Пользуясь отсутствием своего любимца, Блуд отправился в дом к Стемиру один. О чем он говорил с хозяином дома, не слышал никто, только вернулся довольным, а сам боярин вдруг засобирался в Суздаль, причем не в гости или по делу, а жить! На недовольство жены внимания не обратил, только прикрикнул, чтоб собиралась скорее.

* * *

Ярослав вернулся через несколько дней, охота получилась странной, его едва не подмял под себя медведь. Неудивительно бы, ростовские земли не зря испокон века звали медвежьим углом, таких зверей там видимо-невидимо. И охота на медведя знатная, только охота зимняя, но чтоб зверь нападал ни с того ни с сего летом – такого никто не мог припомнить. А тут вдруг на князя дуром попер невесть откуда взявшийся огромный зверь! И как не поломал?

Ярослав смог одолеть большущего медведя, несмотря на хромоту и то, что у него подломилась рогатина. А в память этой победы и спасения велел заложить церковь в честь Георгия, сокрушающего змея, вроде как он сам сокрушил огромного зверя. Позже вокруг церкви вырос красавец город, на гербе которого и по сей день большущий медведь.

Слушая рассказы о схватке князя с хозяином окружающих лесов, Блуд качал головой:

– Тебя никуда отпускать нельзя…

Хотел добавить, что и оставлять тоже, но не стал.

* * *

А еще через день Воля рассказал, что боярин Стемир со своей женкой, вдруг решившие перебраться в Суздаль, по дороге были убиты в лесу!

– Как?! Кем?! – ахнул Блуд.

– Неизвестно кем, холопы разбежались, точно увидели что-то страшное. Боярина вроде волк загрыз, а боярыню стрелой черной побили. Говорят, что из горла торчала.

Блуд схватился за левую сторону груди. Воля испугался:

– Ты чего, боярин, чего? Да эта волчица и не стоит, чтоб добром вспоминать, ведьма она.

– Как ты сказал?

– Волчица. Ну, Вучицей ее звали, волчицей значит. Она и перед смертью, видно, колдовала, у нее в руках нашли две куклы – одну человечью, а вторую медвежью…

Договорить не успел, Блуд едва не сполз на пол. Чуть придя в себя, пробормотал:

– Ярославу не говори…

Тут сообразил в чем дело и сам Воля:

– Боярин, неужто?..

– Она… – прохрипел Блуд.

– А кто ж побил?

– Не знаю…

Блуд и впрямь не знал, но уже понял, что в медвежьем углу есть силы, способные убить его любимца и защитить тоже. Есть кто-то, кто сильнее его власти и даже колдовских чар тоже. Он догадывался, чья это стрела, но старался гнать от себя такие мысли. Оставалось надеяться, что Ярослава и дальше будет защищать сила того седобородого волхва…

* * *

Шли год за годом, князь взрослел и мужал вдали от отца и матери… Самым родным и близким человеком для Ярослава был Блуд.

Ростов строился и хорошел, в нем селилось все больше народа, переезжали из соседних земель бояре, привлеченные выгодой, селились и строили свои лавки купцы, рос торг. Блуд был прав, спорить с Сарском не стоило, они не трогали волхвов, волхвы не мешали жить… Пока не мешали… Даже в Ростове был свой Чудской конец, где было капище и волхвами справлялись все требы.

Блуду хотелось только одного – чтобы князь Владимир забыл о существовании своего сына, сидевшего в Ростове. Нет, они исправно платили Киеву дань, но пусть бы уж не трогал в остальном. Постепенно встанет Ростов, будет большим городом, центром большого княжества… Воспитатель князя осаждал сам себя: а как же мечта сделать Ярослава великим князем? И понимал, что этого уже не так и хочется, стал же он князем? Может, довольно?

Блуду, может, и было довольно, а самому Ярославу? Об этом никто не знал, сам же кормилец и приучил князя держать мысли при себе, не делиться ими… Как бы то ни было, а несколько лет прошли в обычных делах и заботах, если, конечно, не считать нежданную страсть Ярослава к боярыне-колдунье. Но справились, и на том спасибо.

И вдруг гонец из Киева – князя Ярослава к отцу! У Блуда сжалось сердце – что еще придумал Владимир? Зачем ему Ярослав понадобился? Стал спрашивать гонца, нет ли известий из Новгорода от Вышеслава, тот ответствовал, что нет. Блуд вздохнул: чего и интересоваться, Новгород к Ростову ближе, чем к Киеву, сюда раньше, чем на Днепр, вести с Ильменя придут. Значит, не в Вышеславе дело. Тогда спросил по-другому:

– Кого еще князь к себе позвал? Только ли Ярослава?

Гонец был бесхитростен, да ему и не сказано было скрывать.

– Еще князя Всеволода из Волыни.

– С княгиней Рогнедой что?!

– Нет, она, слышно, в обители живет, как жила.

Осенило:

– А Изяслав Полоцкий?!

– Не ведаю, не было вестей.

Это было уже совсем непонятно, Владимир звал в Киев сыновей Рогнеды, но с ней все в порядке. Что тогда?

Ярослав уже уехал, а Блуд все гадал, но сколько ни соображал, так и не понял в чем дело.

* * *

Боярину Блуду недужилось, не ел, не пил. Его уже и травами разными отпаивали, и кровь пускали, и перед иконами до боли в коленях стоял, ничего не помогло. Душу тянула тревожная тоска, от которой ни кусок в горло не лез, ни глаза для сна не смыкались. Стоило их закрыть, как тут же вставал Ярослав, которого без его опеки, казалось, обязательно поджидала какая-нибудь беда. Уехал князь по родительскому зову спешно в Киев. А зачем? Прощался так, точно мог и не вернуться… Куда тогда боярин Блуд? Кому он нужен, кроме князя?

Конь уже унес Ярослава далеко от Ростова, когда в голове у Блуда наконец все сложилось в одну картину. Ну конечно! Как он не догадался сразу?! Женит князь своих соколиков! Ведь позвал тех, у кого любушек нет, остальные либо уже женаты, либо еще малы для того.

Сначала обрадовался, но тут же тоска снова сжала сердце немолодого уже боярина. Женится Ярослав, а он и на свадебном пиру не будет… Точно чужой какой. И вернется ли князь в Ростов, глянется ли сам Блуд его княгине? Подбородок боярина даже задрожал с обидой, он чувствовал себя брошенным и никому не нужным. Снова перестал есть-пить, снова на цыпочках ходила по хоромам челядь, боясь половицей скрипнуть, дверью стукнуть… Тоскует боярин, плохо и остальным оттого. Только боярыню, казалось, ничего не берет. Ни аппетита не потеряла женщина, ни сон не нарушился. Так же ходила, слегка задыхаясь от своей дородности, пыхтела что на ступеньках крыльца, что за трапезой, так же храпела, едва коснувшись головой подушки.

Это для Блуда Ярослав ближе сына родного, а боярыне что? У нее свои мысли и дела…

И снова стоял Блуд на коленях перед образами, просил для своего воспитанника помощи и защиты. И снова ждал вестей из далекого Киева.

* * *

А сам молодой князь в это время вместе с братом стоял перед отцом, теряясь в догадках, зачем зван. И Всеволод тоже не знал причины.

Князь Владимир внимательно оглядел повзрослевших сыновей. Уезжали мальчишками, а теперь перед ним были два молодых, с едва заметным пушком на подбородках князя. Каждый держит свой удел твердой рукой, исправно шлет дань… Конечно, обоим помогают, но ведь и сами тоже вон каковы.

Заныло Владимирово сердце, негоже вот так далеко и надолго отправлять сыновей, совсем чужие теперь были ему оба. Дал себе слово, что если и выделит уделы следующим, то будет часто звать к себе или сам ездить. А сыновья Рогнеды? Как получилось, что они все трое отрезанные ломти? Изяслав в Полоцке давным-давно сидит, князь и забыл, как он выглядит. Да что теперь вспоминать, небось встретит и не узнает, столько лет прошло. И Ярослав изменился, совсем стал похож на деда Рогволода. А Всеволод – тот больше на Рогнеду… Ничего в них нет от него, Владимира, может, потому и кажутся чужими?

Князь понял, что обманывает сам себя, чужими сыновья кажутся потому, что сам отправил их от себя по воле новой жены византийки Анны, чтобы ее сыновьям воли больше дать. Так и есть, Анна родила Бориса и Глеба, а еще Позвизда. Вот и оказались Рогнедичи отрезанными ломтями. О Святополке, что на Болеславовой дочери женат и в Турове сидит, и говорить нечего, тот с малых лет хоть и признанный сыном, а не свой.

Сыновья с недоумением смотрели на задумавшегося отца. Тот заметил взгляды, опомнился, кивнул на лавки, чтоб садились. Молодые князья выждали, пока опустится на свое место отец, негоже сыновьям садиться прежде. Вот, и этому не он научил – почему-то стало горько Владимиру.

Завел разговор о необходимости женитьбы. Ярослав настороженно смотрел на отца. Почему речь сразу с обоими, что, две невесты отыскались? Они христиане, женятся единожды, к чему спешка?

Рассказал о смерти шведского короля Эйрика Победоносного. После него осталась вдовой Сигрид Суровая. Конечно, по праву власть переходила к их старшему сыну Олаву Шведскому, но ни для кого не секрет, что и при жизни мужа всем заправляла Сигрид. Даже Победоносный Эйрик, получивший прозвище не за трусость в сражениях, не мог сладить со своей супругой, бежал от нее и женился на дочери норвежского ярла Хакона. Править в Швеции осталась королева, и делала она это твердой рукой. Вряд ли Сигрид был нужен новый муж, но смерть Эйрика делала ее очень завидной вдовой.

Случись все до крещения, Владимир бы не задумался, но сейчас он женат и вторую супругу завести не может. Зато мелькнула мысль сосватать суровой красавице кого-то из своих сыновей. Только кого? Вышеслав женат, о Святополке даже не думалось, да и он женат. Без жен только вот эти двое, но оба молоды – Ярославу всего семнадцать, а Всеволоду и того меньше, чуть только исполнилось шестнадцать. Куда ему справиться со своенравной королевой…

Владимир понимал, что более достоин такой участи Ярослав, он старше, умнее, сильнее, но как сказать князю, что гордая свейка отвергнет его, хромца, как когда-то отвергла Рогнеда робичича? Ничего объяснять не пришлось, только услышав имя предполагаемой невесты, Ярослав сам закачал головой:

– Отче, она меня не примет. Ей и Эйрик плох был…

Да и незаметно по лицу сына, что рад он такому предложению. Неудивительно, старовата для княжичей королева. А Всеволода это не смутило:

– Отче, а мне позволишь ли? – Чуть воровато оглянулся на Ярослава, добавил: – У брата зазноба есть, а у меня никого…

Ярослав чуть поморщился от такой речи, но смотрел на отца спокойно, взглядом честного человека. Владимир почему-то подумал, что у него материнский взгляд.

Князь пропустил мимо ушей слова сына о зазнобе Ярослава, внимательно вгляделся во Всеволода:

– Королева в возрасте, о том помнишь ли?

Всеволод кивнул, жадно следя за отцом. Владимир усмехнулся – рвется к власти в большом королевстве.

– Нрав у нее крут…

Княжич самодовольно скривился, мол, справлюсь. Подумав: «Ой ли?», Владимир тем не менее согласно кивнул:

– Езжай, если желаешь…

* * *

Знать бы им, какую беду накликали на князя Всеволода этим нелепым сватовством! Он действительно отправился к суровой королеве с богатыми дарами. Одновременно с ним прибыл и жених из Норвегии Олав. Сигрид ни словом, ни взглядом не дала понять, что презирает глупых мальчишек, которые годятся ей в сыновья, приняла их вроде и радушно, устроила в нарочно возведенных палатах, напоила, накормила. Но потребовала сочинить в ее честь стихи – висы, как полагалось при сватовстве благородной женщины.

Смог ли это сделать Олав, неизвестно, а вот князь Всеволод вряд ли. Во-первых, он не знал шведского языка, во-вторых, вряд ли отличался таким уж красноречием, он не был грамотен, из старших сыновей читать умел только Ярослав.

Видно, не понравились висы женихов королеве, Сигрид велела их напоить без меры и, закрыв двери снаружи, попросту поджечь палаты! Сын князя Владимира Всеволод сгорел заживо из-за попытки посвататься к шведской королеве!..

Жизнь иногда странно перемешивает самые разные судьбы. Пройдет немало лет, и Ярослав женится на внучке Сигрид Суровой, дочери Олава Шведского Ингигерд. А его старший сын Илья – на дочери вдовы того самого неудачника Олава Норвежского, чьи висы тоже не понравились шведской королеве вместе с сочинениями князя Всеволода.

* * *

Ярослав благополучно вернулся в Ростов и продолжал княжить. В следующий раз он уехал из Ростова только получив весть о смерти матери. Но обратно в город уже не вернулся.

Смерть редко приходит в семью лишь однажды; повадившись к несчастным, она норовит собрать свой урожай еще и еще раз.

В 1000 году умерла Рогнеда, жившая в обители под именем Анастасии. Почти следом за ней оставил эту Землю Вышеслав, старший сын князя Владимира, княживший в Новгороде. Следовало заменить его новым князем, и Владимир снова собрал сыновей.

Существует изображение князя и его сыновей. Перед Владимиром сидят в ряд взрослые князья, похожие друг на дружку, как близнецы. Это неверно, князья были разного возраста, от разных матерей, а потому быть похожими никак не могли.

Владимир снова перераспределил уделы. Из-за смерти Вышеслава оставался без князя Новгород, после гибели Всеволода – Владимир-на-Волыни. И Святослав уже в силах сам править. Да и Борис с Глебом подросли, пора давать настоящие уделы, чтоб рядом с братьями не обидно было. Борис вроде считался князем Волынским, но кто его в Волыни знал?

* * *

Киевский терем каменный, а оттого холодный. Его не прогревало весеннее солнышко, не справлялись и множество печей. В летнюю жару под каменными сводами прохладно, но в промозглые дни поздней осени или ранней весной вода, кажется, проникала сквозь камень и пробиралась за шиворот каждому, кто сидел в нижних ярусах. Теплее и приятней в верхнем, деревянном, ложницы князя и княгини с княжичами там, а вот гридница и трапезная внизу. Эхо шагов гулко отдавалось под каменными сводами, бесчисленными подошвами наполовину стерты ступени, факелы, вставленные в держатели на стенах, нанесли толстый слой копоти на потолок. Его время от времени оттирали холопы, но копоть все равно копилась. Освещать переходы надо круглый год и днем и ночью, туда почти не попадал свет со двора.

Молодые князья и княжичи торопились в трапезную по зову отца князя Владимира, стараясь не задевать местами мокрые, а местами грязные от сажи стены перехода. Князь ждать не любит. Тем более если вдруг позвал сразу всех. Не приехали только Святополк и Изяслав, те словно отрезанные ломти.

Владимир оглядел сыновей, сидевших на большой лавке в ряд. Один другого краше, все сильны и непохожи друг на друга! Старший из присутствующих Ярослав себе на уме, он уже не первый год князь, сумел взять под себя непокорный Ростов, живет с ростовчанами миром, это дорогого стоит. Разумен и спокоен Святослав Древлянский. Борис и Глеб тихие и ласковые, воспитаны в христианстве, любят книги и богословские беседы. Остальные трое пока малы, чтоб на таком совете присутствовать, пусть подрастают, придет и их время. Много сыновей у князя Владимира, но и земля Русская велика, на всех хватит. Только бы жили меж собой миром.

Князь напомнил о смерти дорогих людей:

– Царствие им небесное!

Сыновья перекрестились, но только губы Бориса и Глеба быстро прочитали молитву, остальные если и вторили этим словам, то только мысленно, хотя вряд ли…

– Мыслю, что должно наделы распределить…

В ответ первым беспокойно вскинул глаза Ярослав. Чего он боится? Сидит в Ростове, дальше уже не отправят. Нет, не боится, чуть усмехнулся, скосив глаза на братьев Бориса и Глеба: мол, куда этим наделы-то? У Бориса даже есть, он князь Волынский. Да только кто в Волыни его за год видел? Князь все в Киеве с отцом беседы богоугодные ведет. Разве так княжить надо?!

Владимир понял мысли старшего сына, но отвечать не стал. Если честно, прав Ярослав, князь Бориса на Волынь посадил вместо погибшего Всеволода, когда сам Борис был совсем мал, в противовес Святополку, чтоб тот волынян под себя не взял. Приехал девятилетний князь во Владимир Волынский, показался волынянам, чтоб не забывали, что под Киевом ходят, и отбыл к отцу под крылышко. Так и жил, изредка в своем городе появляясь. Волыняне не против, они хорошо понимали, что если возмутятся, то получат в князья Святополка, от которого воли вольной не будет.

Тут в душе у Владимира взыграло ретивое, захотелось всем доказать, что Борис не только любимый сын, но и самый способный. Да и Глебушко тоже. Неужто они глупее Ярослава? Если Рогнедич смог миром решить все с ростовичами, то неужто Борис и Глеб не смогут разумными речами привести вольные Ростов и Муром в христианскую веру? И князь вдруг объявил не совсем то, о чем думал еще несколько часов назад.

– Мыслю, князем Новгородским станет… – Братья заметно напряглись. Новгород не самый спокойный город, там сейчас тяжело, всегда было тяжело. Кого сошлют? – …Ярослав!

Князь Ярослав усмехнулся уже открыто, точно говоря: а кого же еще?

– Ты старший, тебе Новгород под себя брать! – чуть повысил голос Владимир и, не давая возразить, продолжил: – Вместо Ярослава в Ростов поедет Борис.

И снова вскинул свои темные глаза на отца Ярослав. Что князь говорит?! Бориса в Ростов?! Да ростовчане его и в ворота городские не впустят! Все, чего с таким трудом добились с Блудом, будет утеряно в одночасье. Но это был не последний для него удар.

– Муромским князем станет Глеб. – Владимир уже не заботился о том, как посмотрит на него старший сын. – Святослав останется в Древлянской земле. Святополк в Турове…

Растеряны были Борис и Глеб, хмурился Ярослав. Новгород давно выступал против Киева, всегда был против. Вышеслав сидел там тихо, как сам Ярослав сидеть не станет. Значит, либо война с городом, либо с… Думать о втором не хотелось. Конечно, у него есть хитрый Блуд, который смог даже ростовчан убедить жить с князем миром.

Безразличен только Святослав, пожалуй, ему одному было все равно. Оставался на месте в Древлянской земле, где давно живут спокойно. Не очень богато, но зато без ежегодной рати, как у полян и северян, дреговичей и волынян, даже как вон у новгородцев. Может, так и лучше? Подумав об этом, Ярослав вдруг понял, что нет. Для него нет. Ему лучше беспокойный Новгород, обиженный Владимиром и сам уже готовый обидеть кого угодно.

Заметив раздумья Ярослава, князь Владимир вдруг велел ему:

– Останься, говорить еще надо…

Ярослав остался. Смотрел на отца спокойно, для себя он уже решил, что сможет стать новгородским князем, справится с городом, как справился при помощи Блуда с Ростовом, а братья Борис и Глеб пусть как хотят, помогать не станет.

Владимир встал, прошелся по трапезной, в которой говорил с сыновьями, остановился возле окна, долго смотрел на облака, медленно плывущие в небе. Ярослав молча ждал, понимая, что разговор с отцом будет нелегким.

– Ты старший. Я знаю, тебя не очень манит Новгород. – Князь обернулся к сыну. – Но кого я отправлю туда? Святополк не уйдет из своей вотчины, Святослав тоже. Борис и Глеб молоды. Твой Новгород!

Ярослав, с каким-то ледяным спокойствием наблюдавший за отцом, не произнес ни звука. Владимир даже разозлился, вскочил, нервно пройдясь по хоромине. Сын тоже встал – негоже сидеть, когда князь-отец стоит. Ярослав хром, на улице непогода, оттого и нога ноет с самого утра, но вида не подал, князь не должен никому показывать свою боль. Владимир все равно заметил, как чуть переступил сын, стараясь облегчить больную ногу, почему-то стало досадно, сел.

– Не молчи! Вижу же, что ты против! Не хочешь в Новгород?

Ярослав устало усмехнулся:

– Не о том забота, князь. Не во мне дело.

– А в чем? – удивился Владимир. Что за человек! Никогда не скажет: «отец», все «князь» да «князь». Не простил ссылки матери? Но ведь не его же сослали. Делает все так, что никогда не знаешь, что он себе думает. Советчик у Ярослава хороший – Блуд, хитер, смышлен, может, оттого сын такой молчун? Но молчун только при отце, с матерью вон как говорлив! Был говорлив…

Для князя Владимира постоянное напоминание о Рогнеде не далекий Изяслав, а вот этот сын. Если честно, то он более других достоин взять под себя Русь после отца, он умнее, сильнее и крепче остальных. Но он не старший… Хотя даже не это остановило бы князя Владимира, а именно то, что Ярослав себе на уме. Всегда себе на уме, лучше промолчит, чем выскажет, что подумал. В глубине души князь Владимир всегда ревновал сына к матери, а саму Рогнеду к Ярославу.

Мысли князя ушли в сторону от беседы, но сын вернул их на место.

– Нельзя Бориса в Ростов, а Глеба в Муром.

Ярослав сказал то, что понимал и сам князь, да только не желал признавать. Оттого слова сына показались особо обидными, вспылил:

– Думаешь, ты один с Ростовом мог справиться? Борис тоже разумен, хотя и молод.

Ярославу очень хотелось возразить, что одной разумности мало, надо еще и княжить, причем хитро княжить. Но сказал чуть другое:

– И в Муром нельзя идти с епископом.

– Почему? – изумился снова начавший мерить трапезную шагами князь.

– Не пустят, – пожал плечами Ярослав.

– Пустят! – Рука Владимира сжалась в кулак, ясно показывая, что будет с муромой, если ослушаются. А Ярослав вдруг почувствовал усталость, сильную усталость. Отец отправил его с глаз долой в Ростов, теперь, когда они с Блудом справились, туда пойдет Борис со священниками, испортит все, чего достигли, а им надо начинать заново. И вдруг молодой князь чуть испугался, а ну как Блуд решит остаться с Борисом? Воевода уже стар, вдруг захочет покоя? Самому с новгородцами справиться будет сложно.

Занятый этой мыслью, он не стал далее пререкаться с отцом, соглашаясь, кивнул и попросил удалиться. Владимир смотрел ему вслед раздраженно, он так и не понял ни озабоченности сына, ни его настроя. Что Ярослав о себе думает? Ишь ты, сильный князь! Справился с маленьким Ростовом… Пусть попробует одолеть непокорный Новгород! А Ростов и Муром? Куда они денутся, будут исправно платить, как платили, и постепенно креститься. Разумные речи младших сыновей сделают свое дело не хуже твердой руки Ярослава и хитрости Блуда.

Знать бы Владимиру, как он ошибается! Ни Ростов, ни Муром не смирятся и епископов не примут. Там, где Блуд замирил людей хитростью, ни Борису, ни Глебу ничего не удастся проповедями. Но это будет позже.

А тогда в Новгород уезжал новый князь – Ярослав Владимирович из рода Рюриковичей, слишком похожий на своего деда Рогволода, чтобы быть любимым сыном князя Владимира.

* * *

Конечно, ни Борису, ни Глебу не хотелось уезжать от отца так далеко и в такие беспокойные места. Потому князь, во-первых, не торопил их с отъездом, во-вторых, собирал с сыновьями многочисленное христово воинство. С каждым по епископу и массе приданных священников и просто дружинников и холопов. А пока в Ростове сидел воевода Блуд, правил за князя и ждал приезда другого. Все налажено, можно и не торопиться. Ярослав в Новгород уезжал один.

* * *

Новгородский торг, как и всякий другой, был, считай, главным местом города. И не только потому, что Новгород богател торгом.

Здесь можно было купить все, что только способны сделать и вырастить человеческие руки. Имей деньги – и не уйдешь с торга с пустыми руками. За чем бы ни пришел человек – едой, одеждой, обувью, оружием, скобяными ли изделиями или хомутом, лошадью или персидскими порошками – все мог найти на торге, все купить.

Нужна изба? Вон они лежат готовые, уже срубленные и снова раскатанные по бревнышку, плати, и тебе соберут снова, где скажешь. Сластей детишкам привезти надумал? И этого полно на любой вкус и кошель. В житном ряду встретишь мельника, белого от муки. Там вон кисло пахнет выделанными кожами, знать, кожемяки близко. А неподалеку тянет конским навозом. Издали разносится поросячий визг – тут и объяснять не надо, что продают. Удивительное животное – поросенок: коли начнет, так может визжать с утра до вечера, не переставая.

Между рядами передвигается, ловко увиливая от чьих-то спин, локтей, животов, лоточник. Его голос перекрывает все остальные крики, приглашая отведать свежих пирогов с визигой и грибами. Пирожный дух быстро разносится вокруг, и у невысокого, но голосистого парнишки дело движется споро. Хитер он, другой покупатель до калачного ряда может и не добраться, потому как за гвоздями пришел да за новым топором, и потерпел бы без пирогов до дома-то, а вот рядом купил кто-то, запахло вкусно, и потянулась сама рука за деньгой, чтоб и тоже отведать горяченьких пирогов…

Парнишка быстро распродал свой товар, кивнул кому-то, кому не досталось: «Я мигом, щас принесу!» – и исчез в толпе. Не успели о нем позабыть, как вот они еще пироги с пылу, с жару. Теперь купили у ловкача и те, кто вовсе не собирался тратить драгоценные деньги на еду.

Также ловки и сбитенщики. Коли жара стоит да разопрел люд на солнышке, у них квас готов, откуда-то холодненький, забористый… А если студено на улице, так сбитень горячий паром исходит, сам сбитенщик словно котел с тем напитком, тоже весь парит на морозе. А по морозу да после дела лучше нет румяных пирогов со сбитнем! Вот и тянутся руки к кошелям или за пазуху, тратятся те денежки, что совсем на другое припасены…

А вокруг идет гомон, кто-то предлагает товар, кто-то приценивается, кто-то уже купил и теперь, может, и жалеет, что не обошел сначала весь ряд, потому как чуть подалее дешевле оказалось. Кто-то напротив, жалеет, что сразу не взял, – купили то, к чему он уже приценился да пошел повыгодней поглядеть. Одни бьют по рукам, сговорившись, другие переругиваются, не соглашаясь… Торг есть торг, но откровенно обманывать здесь не решаются. Один раз негодный товар продашь как хороший – ославят так, что всякий уважающий себя покупатель стороной обходить станет. На новгородском торге честью дорожат, доброе имя ценят, а потому обмана нет. Это хорошо знают и заморские гости, вот и не пустеет торг круглый год.

Но для горожанина это не только место, где можно купить или продать, это еще и место, где люди узнают новости. Человек ведь живет как? У него из окошек виден только свой двор, ни на улицу, ни на соседей не глазеют, на Руси не принято, места хватает, чтоб впритык избы не ставить. Живет каждая семья своей жизнью, все ведают только о своих родичах да ближних соседях. Но стоит чему случиться в городе, как все сразу оповещены. Откуда?

А все торг. Стоит первым лучам солнца из-за верхушек деревьев показаться, как он оживает, чтобы затихнуть уже в полной темноте вечером. Здесь и перемалываются все городские, и не только, новости, сюда человек несет что узнал, отсюда и домой приносит не один товар, но и вести, добрые ли, худые ли…

Это на площадь народ созывает вечевой колокол, а до колокола люд все вызнать на торге должен. Откуда свои купцы вернулись, что дальние гости привезли, что берут ныне у свеев, с кем воюют греки, почем рожь в Киеве… Купцы и те, кто с ними ходит, – главные разносчики дальних вестей, а новгородские новости бабы выболтают, у них языки не просто без костей, но и не привязаны. Посмотришь на такую – вроде и язык не больше, а даже меньше, чем у мужика, но во рту точно не помещается, норовит наружу все, что в голове накопилось, выплеснуть.

На торге зарождаются слухи, иногда нелепые. Сболтнет какая-нибудь дурында глупость, а остальные и ну трепать своими языками! Бывает, человеку от иной сплетни век не отмыться. Но в основном все же верное говорят люди, умеет народ отделить нужное от ненужного, понять то, что хотелось бы и спрятать, разглядеть в пустословии зерно правды.

Нежданно по торгу пронесся слух, что киевский князь Владимир взамен умершего Вышеслава присылает другого своего сына – Ярослава. Присылает и присылает, известие мало кого поразило, не сидеть же городу без князя, а правит Новгородом вече и вон боярин Коснятин. А под ним какой бы князь ни сидел, все одно сделает, как велят.

А Ярослав, еще сказывали, и хром к тому же! О новом новгородском князе смогли порассказать те, кто бывал в Ростове, и сами ростовчане, тоже нередко наведывавшиеся в вольный город. Все сходилось к одному – князь умен, скрытен и терпелив. Новгороду такой подходил, потому поговорили и забыли. Оставалось только ждать.

Не переживал и Коснятин Добрынич, он-то не сомневался, что подомнет под себя любого Владимировича, сколько бы тех ни присылали. Главное – сразу показать, чья власть в Новгороде, чтоб новый князь понял, что вольный город хотя и вольный, а стоит под ним, Коснятиным, сыном Добрыни. И это право его отец Добрыня заслужил еще при жизни князя Святослава, потому как словом Добрыни, брата Владимировой матери Малуши, новгородцы получили себе в князья Владимира, а потом тот же Добрыня спасал молодого Владимира, и крестил Новгород тоже он. Кому как не сыну Добрыни, Коснятину, теперь держать под собой Новгород?

Для вида пусть и князь будет, это даже удобно: ежели что не по нраву вольному городу, всегда можно на князя спихнуть, мол, он придумал, его и вина. А потом за князя перед городом заступиться, и снова всем хорош Коснятин, всем помог, всех примирил, все без него не могут. Коснятин и сам не раз устраивал стычки князя с горожанами, а после помогал замирению.

Потому не переживал боярин за появление нового князя. Худо, что с ним рядом хитрый Блуд, но и с тем сладить можно. Если не останется в Ростове, так в Новгороде найдется возможность от него избавиться. А услышав, что Ярослав пока один едет, Коснятин и вовсе обрадовался. Пока до Новгорода доберется Блуд, князь уже будет делать все, что скажет ему Коснятин!

* * *

Ярослав хорошо сознавал, что ему предстоит, но был готов к встрече с вольным городом и его правителями.

По пути ему пришлось пережить немало трудных минут. Татей на дорогах развелось множество – почему бы проезжих не пограбить, если мимо едут? Вот и на поезд Ярослава тоже напали.

Для князя главным в обозе было защитить книги, что лежали в возах. Татям они ни к чему, все одно выбросят, а сам Ярослав уже не мыслил жизни без чтения и никак не мог понять тех, кто не желал осваивать грамоту. Часто спорил об этом с неграмотным Блудом.

Отбиться смогли, мало того, перебили всех нападавших, это были, скорее всего, жители соседних весей. Неприятный осадок остался. Ярослав дал себе слово, что в его землях путникам будет безопасно. Дать-то нетрудно, а вот как выполнить? Князь еще долго не сможет выполнить этого обещания самому себе, не только потому, что извести желающих поживиться чужим добром трудно, но и потому, что другие заботы поглотят все время, силы и думы.

* * *

Ильмень проехали поздно вечером. Ночевать в снегу почти рядом с городскими стенами совсем не хотелось, потому подогнали уставших лошадей и разбудили стражу. Лошади, не хуже людей стремившиеся под крышу, в тепло и к корму, торопились как могли. А вот стража долго не могла поверить, что среди ночи прибыл из Киева князь. Ехавший первым дружинник Евсей подскочил к воротам Городища, забарабанил в них изо всех сил. Со всех сторон залаяли собаки, постепенно послышались и людские голоса. Княжий терем на высоком крутом берегу стоял темный, ни в одном оконце не видно света. Ярослав вздохнул – не ждали князя. Темная махина терема почему-то сразу не легла ему к душе. Первой мыслью было: «Поставлю себе другой. И на другом берегу!» Утром он увидел, что и терем не так велик, и другой берег не так хорош, но передумывать почему-то не стал, его двор действительно вырос на Торговой стороне.

Из-за ворот наконец послышался сонный голос:

– Кто такие?

– Князь Ярослав Владимирович приехал! Открывай!

Несколько мгновений за воротами было тихо, потом заскрипели засовы, и в открывшееся маленькое окошко сунулась чья-то всклоченная голова:

– Чего?!

Евсей заорал:

– Чего пялишься?! Открывай, князь на морозе ждет!

Стражник позвал кого-то в помощь, и они принялись возиться с засовами, выбивая клинья, которые не позволяли воротам распахнуться.

– Да чего вы там? – все сердился дружинник. – Возитесь, точно старый дед возле своей бабки!

– Сейчас-сейчас… – Дозорные, видно, испугались гнева прибывших, а от спешки получалось только медленней. Наконец половина ворот приоткрылась, в нее просунулось лицо стражника. Правильно делал новгородец, что стерегся, Евсей схватил его за нечесаные космы и живо вытащил наружу. Заорав благим матом, стражник пытался вырваться из огромных лап дружинника. Князю надоела эта возня, он окликнул Евсея:

– Отпусти, чтоб вторую половину открыл. Не то будем до утра тут стоять.

Новгородец уже увидел большой санный поезд, сопровождавший князя, понял, что это не простой купец, и заюлил:

– Проходите, гости дорогие…

– Гости! – фыркнул Ярослав. – Сначала полночи в собственный терем не пускают, а потом гостями зовут!

Стража наконец пустила князя с сопровождающими в Городище, засуетились разбуженные холопы, понабежали бояре, все завертелось вокруг Ярослава, мешая толком понять, рад он приезду или нет.

Поднятый с ложа среди ночи, быстро пришел Коснятин, стал распоряжаться так, словно князь приехал к нему в гости, а не править. Ярослава покоробило хозяйское обращение с ним родственника, привык уже в Ростове чувствовать себя князем. Здесь же по всему было видно, что старший брат Вышеслав сидел за Добрыней, а потом Коснятиным тихо-тихо, как сам Ярослав сидеть не собирался. Но у него хватило ума сразу не показывать своей воли, смолчал, только кивал в ответ на распоряжения и рассказы сына Добрыни. Надо сначала приглядеться к боярам, к епископу, к самой жизни вольного города. Хотя какой он вольный, если делает все, что из Киева ни прикажут?

Позже, лежа без сна с закинутыми за голову руками и прислушиваясь к потрескивавшим в печи поленьям, Ярослав раздумывал, как вести себя утром, как сделать так, чтобы не только Коснятин, но и все остальные поняли, что в Новгород прибыл Хозяин, что воли, какую знали при Вышеславе, не будет. Он князь и должен здесь править, а не следить за отправкой дани в Киев. Новгород силен, он вполне мог бы обойтись и без Киева, если бы нашел другие торговые пути, не по Днепру. Сейчас Ярослав понимал, зачем было Добрыне поддерживать князя Владимира в его походе на Волжскую Булгарию, и радовался своему решению поставить на Волге Ярославль. Этот город хорошо поможет тем же новгородским купцам в их путях к Хвалисскому морю. Вспомнился Ярославль, волжский берег в закатном солнце, тихий плеск воды, а еще огромные рыбины, которых вылавливали меряне. И впрямь мало где такие водятся, говорят, вот еще в Сурожском море. Но Сурож далеко, а Ярославль рядом.

До самого рассвета он все размышлял и размышлял над тем, как управляется огромная земля по имени Русь. В ней множество княжеств, множество городов, недаром варяги вон зовут Русь Гардарикой – страной городов. И каждый город хорош и силен по-своему. Но самый сильный Новгород. Если честно, то он сильнее Киева. Только в Киеве княжеская власть, а в Новгороде вечевая.

Князь Владимир и сам начинал с Новгорода, пользовался его помощью. Значит, на город можно положиться?

Ярослав осадил сам себя: против кого это он собирается призывать на помощь новгородцев? Отец держит Русь крепкой рукой, если и досаждают печенеги, так это с юга. Иногда грабят купеческие караваны свеи? Но они всех грабят, вообще, свеи лучше торгуют, а варяги не прочь наняться в дружину.

Князь Владимир воюет мало, может, в том его сила? Лучше торговать, чем воевать – это Ярослав понял в Ростове. Начни они с Блудом войну против ростовчан – и не лежал бы сейчас Ярослав, закинув руки за голову, а покоился бы в холодной земле, если вообще покоился, а не был съеден дикими зверями.

А отец разве не так? Он тоже старался со всеми замириться, воевал с братом за Киев, даже убил его, но после-то собрал русские земли в кулак, вернул все отцово, что растерял Ярополк, и правит миром.

* * *

Молодой князь, сам того не сознавая, оценивал правление своего отца. Он отбрасывал в сторону убийство дяди Ярополка, понимая, что по-другому князь просто не мог, не потому что должен был мстить, а потому что иначе не стал бы великим князем, остался сидеть в Новгороде под рукой старшего брата. Где-то в глубине души шевельнулась нехорошая мысль, что Новгород поставляет великих князей Руси, значит, придет и его очередь? Но Ярослав не первый, даже если не брать в расчет Изяслава, то Святополк имеет больше прав на Киев, всем ведомо, что он Ярополчич. Что же тогда? Делить Русь с братом или идти на него войной? Князь постарался отбросить такую мысль, но она упорно возвращалась.

Только к утру Ярослав решил для себя, что думать о Киеве пока рано, надо взять в руки Новгород, а это будет не очень легко, тем более рядом нет опытного Блуда. Если справится с непокорным вольным Новгородом, то сможет стать и великим князем Руси. А для этого именно сейчас надо выкинуть все мысли о Киеве и думать только о Новгороде. И с Коснятиным ссориться никак нельзя. Пока нельзя.

Утром, увидев сына Добрыни, Ярослав невольно поморщился, у отца в Новгороде будут десятки глаз и ушей, это не Ростов, князь Владимир всегда будет знать, что и как делает сын. Заметив его недовольство, Коснятин нахмурился, ишь ты какой! Здесь он, сын Добрыни, хозяин, каким был при жизни его отец Добрыня, и не молодому князю поперек опытного боярина вставать! Это не укрылось от Ярослава, сработала привычка, воспитанная Блудом, поспешил исправить оплошность, поморщился снова и объяснил боярину:

– В дороге пришлось с татями столкнуться, немного ногу поранил, как наступлю, так точно по горячим углям…

Коснятин снисходительно усмехнулся: всем известно, что Ярослав хром с рождения, чего уж тут на татей сваливать? Но и тут молодой князь его перехитрил, взялся за левую ногу, мол, эта побаливает, и с удовольствием заметил, как призадумался боярин, вспоминая, на какую же ногу хром князь.

Ярослав, не теряя времени даром, велел созвать бояр и старших людей Новгорода, чтобы познакомиться сразу со всеми. Но для начала отправился к епископу. Иоаким Корсунянин возглавлял Новгородскую церковь бессменно со своего появления в Новгороде вместе с Добрыней и крещения города. Он не стал селиться в Городище, где хорошо укрепленный двор, перебрался на другую сторону и там поставил свои палаты. Ярослав, мальчиком уже бывавший в Новгороде вместе с отцом при жизни старшего брата Вышеслава, помнил деревянную Софию, но не помнил епископских палат, наверное, его туда не приглашали. Теперь, оглядывая выросший вокруг двора епископа Иоакима крепкий детинец, князь мысленно восхитился. Хорошо сидит епископ! Но свой двор все же решил ставить не рядом, а на другой стороне, близ Торга. Князь должен жить рядом с центром города, а у Новгорода это Торг, ни к чему сидеть далеко.

Епископ внимательно смотрел на молодого князя, он уже знал, что сын Владимира отличается умом, даже хитростью, что грамотен, что боголюбив. Встретившись с проницательными глазами епископа, Ярослав не отвел своих серых, внимательных глаз. Это понравилось Иоакиму, он подумал, что, став для князя духовным наставником, сможет влиять на его правление, только действовать надо осторожно, заметно, что не слишком доверчив молодой князь. Целуя длинную жилистую руку епископа, Ярослав отметил для себя, что рука теплая, а пальцы слегка сжали его руку.

– Легка ли была дорога, сын мой?

– Осилил с Божьей помощью, владыко… – Ярослав не стал рассказывать о нападении татей по пути, ни к чему епископу это знать. Но Иоаким сразу показал, что хорошо осведомлен обо всем, что происходит в его землях.

– А про татей, какие чуть не погубили, забыл?

Ярослав виду не подал, что изумлен, чуть поморщился:

– Недостойно князя о таком вспоминать…

– Слишком много таких развелось на Руси, о том помнить надо. У князя с дружиной есть чем защититься, а купцов и других людей немало обижают. – У епископа был свой резон поговорить об этом с Ярославом. – Да ладно, после о том побеседуем. Добро пожаловать, князь, в Новгород, рад такому решению князя Владимира. Хорошего князя дал городу.

– Благодарствую на добром слове, владыко, – чуть склонил голову Ярослав, ему было приятно слышать добрые слова в самом начале своего княжения.

Иоаким в ответ улыбнулся:

– Наслышан, князь, о твоем правлении в Ростове. Разумно правил, да только епископу Феодору мало помогал.

Ярославу очень хотелось ответить, что тому и помогать не в чем было, сидел тихо в Суздале, никому не мешая. Но правильно, что сидел, Ростов не та земля, какую крестить с налета можно, там на многие годы все затянется. Хотел ответить, да промолчал, и это не ко времени, он в Новгород надолго, потому еще успеет объяснить все епископу.

Иоаким понял все по-своему, решил, что епископ Феодор просто был слаб, чтобы верно наставлять молодого князя, оттого правил Ярослав хорошо, а вот крестить мерю не смог. Надо сразу взять князя под свою опеку, стать духовным наставником. Все киевские князья выходили из Новгорода, о том Корсунянин ни на миг не забывал, только всегда жалел об излишней мягкости Вышеслава. Этот, похоже, не такой, этот сможет стать Великим князем, вон как глянул! А вместе с ним в Киев переберется и Иоаким…

Так началось новгородское правление князя Ярослава Владимировича.

* * *

И здесь мы очень мало знаем о том, как жил Ярослав Владимирович. Кажется, женился на некоей Анне. Кажется, у него родился сын Илья и, возможно, дочь Агата. Построил Ярославово городище, первым стал жить часть года вне самого города – в своем дворце в Ракоме. Открывал школы, чтобы обучались грамоте дети бояр и купцов. Сажал грамотных переписчиков, чтобы множились книги…

В общем, жил и княжил. Сталкивался ли он с Коснятиным? Наверное, но до самого 1014 года ничего ни о стычках, ни о самом Ярославе Владимировиче в русских летописях нет. Да и в иных источниках тоже. Это просто был очередной новгородский князь, сын князя киевского. Один из… Пока не пришла его пора.

Справились ли Борис в Ростове и Глеб в Муроме? Нет, Ярослав в своих опасениях оказался прав. Глеба просто не пустили в город. С юным князем отправилась немалая дружина и большое количество священников во главе с Илларионом. Зря князь Владимир рассчитывал на разумные речи своего любимца, речи речами, а жизнь брала свое.

* * *

Муром не встречал князя хлебом-солью. Муромчане были готовы принять самого князя, но, прослышав, что с ним священники, которые станут крестить людей, собрали всю племенную рать и заперлись за стенами. Конечно, киевляне могли бы и осадить Муром и попросту нанести городу урон, но воевода хорошо понимал, что тогда они наверняка не вернутся обратно. Киев далече, а лес на Муромской земле действительно глухой…

Киевская дружина встала неподалеку от города. Шли день за днем, но Муром ворот не открывал. Глеб ходил сам не свой, что делать, вернуться в Киев к отцу? Нельзя. Взять город в осаду? Тоже. Ему на помощь придет все племя, вырежут по одному, и не только священников.

К князю попросился один из дружинников, сказал, что муромский, потому места здешние знает. Глеб только успел подумать, чем он может им помочь, как воевода уже о чем-то расспрашивал дружинника, кивая головой.

Поговорив, воевода Велич обратился к князю:

– Здесь неподалеку есть укрепление, погост, еще со времен княгини Ольги стоит. В нем жить можно, подновим только кое-что.

Услышавший такие речи Илларион рассердился:

– Негоже князю от муромы на погосте прятаться!

Велич даже отмахнулся от него:

– Никто прятаться и не собирается, только жить где-то надо! В город не пустят, что, стоять под стенами будем, пока помощь из Киева не подойдет?

Глеб кивнул:

– Поехали на погост.

Старый погост действительно был вполне годен для жизни, там даже запасы зерна сохранились. Быстро подновили обветшалые постройки, поставили новые избы и конюшни, укрепили на всякий случай тын. Илларион ворчал, что лучше бы взяли Муром, но на него никто не обращал внимания. Быстро поняв, что понадобится помощь, Велич отправил гонцов в Ростов, но не за дружиной, а за хлебом и овсом, надеясь, что князю Борису повезло с ростовчанами больше, чем Глебу в Муроме.

Постепенно жизнь наладилась, даже с городом договорились, не пришлось везти хлебушек людям и овес для лошадей из далекого Ростова, Муром дал все. Только князя со священниками оставили вне города. Сколько ни уговаривал Велич скрипевшего от злости зубами Иллариона потерпеть, епископ не мог.

Прошло целых два года, Муром признал князя, исправно платил дань, только вот в город ни Глеба, ни тем более Иоанна с его людьми не пускали. При любой возможности в Киев уезжал кто-нибудь из священников, скоро остался лишь самый упорный – епископ. Воевода качал головой, можно бы понять, что крестить мурому не удастся, чего упорствовать?

Однажды, когда они с Глебом были на охоте, куда епископ не ездил, считая это бесовским развлечением, Илларион не выдержал и отправился в Муром проповедовать. Горожане, привыкшие, что княжьи люди не появляются в городе без приглашения, да и вообще за стены не заходят, не поверили своим глазам – священник осмелился прийти не просто к Мурому, а на площадь города! Илларион шел, высоко подняв большой крест и распевая духовные гимны, которые были должны помочь завладеть умами и душами муромчан. Что произошло в самом городе, он упорно не рассказывал никому. Видно, Илларион сильно рассердил муромчан своими проповедями, потому как вернулся обратно… без бороды! Опозоренный епископ долго призывал кару господнюю на головы проклятых язычников, только борода от этого на свое место не вернулась.

Первым забеспокоился Горазд:

– Князь, епископу надо уезжать в Киев. Может, и ты поедешь?

Глеб чуть растерялся:

– А Муром?

– Я останусь здесь, дань буду собирать и присылать исправно. Дружина будет при мне, плохого не допустит. Объясни князю Владимиру, что Муром не то место, которое сейчас крестить можно. Рано еще.

Глеб от такого совета почувствовал только облегчение. Он сидел в Муромской земле в тоскливом одиночестве. С детства привыкший всегда быть рядом с братом, очень тосковал по Борису. Ездил к нему из Мурома дважды, видел, что жизнь в Ростове совсем не та, что на их погосте, душой рвался к Борису и в Киев, потому долго уговаривать не пришлось. Оправдывал себя молодой князь тем, что и Борису в Ростове мало что удалось; как уехал Блуд, которого Ярослав оставил в Ростове дожидаться нового князя, так и пошел разлад. Нет, ростовчане, как и мурома, не противились, они просто не желали видеть у себя епископа Феодора. Только тот умней, сказано сидеть тихо в Суздале – сидит и никого силой не крестит. Борис часто в Киеве бывает, значит, и Глебу можно? Князь решил ехать, воевода прав, нужно же епископа обратно проводить? А там как бог даст…

Провожая в обратный путь молодого князя, Велич подумал, что тот не вернется. Если только в Киеве не случится что-нибудь такое, отчего пришлось бы уносить ноги хоть в далекий Муром. Подумал – и сам ужаснулся такой мысли. Но мысль засела глубоко в потаенном уголочке. Знать бы воеводе, насколько окажется прав, придет время, и князь Глеб вынужден будет бежать в Муром, спасая свою жизнь. Только это не поможет.

Новгород

Улицы Новгорода мощены дубовыми плахами с умом, мостники головами за каждое бревно отвечают. Если какое обветшает или прохудится, его тут же вон, это лучше, чем ноги ломать на негодном. И для снега, что тает весной, и для дождевой воды свои желобки в порядке содержатся. Но сейчас улицы завалены выпавшим ночью снегом. У дворов хозяева или их холопы уже расчищают сугробы деревянными лопатами. Молодцы новгородцы, с толком хозяйствуют! Спуски к мосту расчищены, чтоб сходить или везти что было удобно. Великий мост и впрямь немал, о семнадцати устоях, за которыми тоже тщательно следят. Мост разбирали, когда Добрыня пришел новгородцев крестить, потом пришлось восстанавливать. Сделали лучше прежнего, но память осталась. Зимой можно и по льду перебираться через Волхов, многие, кому до моста идти далеко, так и делают. Натоптаны дорожки через реку, наезжены. Торговый берег низкий, да и Софийская сторона невысока, там только Детинец на горе стоит, грозит врагу, если такой найдется, своими башнями. В Детинце городская скотница – казна, которую берегут, да хоромы епископские. От бывших княжьих Ярослав отказался сразу по приезде, не глянулись ему, не легли к душе. Себе он двор поставил на Торговой стороне. Новгородцам такое решение князя понравилось, поддержали.

Ярославу терем сложили каменный, так, чтоб двор примыкал к торговой площади. По другую сторону гостевые дворы иноземных купцов приткнулись – Варяжский, Свейский, многие другие. Вроде защиту у князя ищут. А чего ее искать: торгуй по справедливости, веди себя уважительно – новгородцы не обидят. В городе любым гостям почет и уважение, если те без злого умысла приходят.

Ярославу очень полюбился этот вольный город, который и себе цену знал, и гостей принять умел тоже. Хочешь торговать честно – милости просим в Новгород. А станешь обманывать – не видать милости на новгородском торгу! Стоило один раз нарушить данное слово, и купец лишался всяческого доверия, об этом знали и потому вели дела честно.

Понравилась и забота новгородцев о своем городе, каждый конец норовил у себя церковь поставить одна другой краше. И чтоб мостки выложены были лучше, чем у соседей, и чтоб парни на кулачках крепче других дрались. Только бои эти бывали до первой крови, стоило кому губу или нос расквасить, бой останавливался.

Сначала Ярослав дивился: шла стенка на стенку, а ни одного изуродованного или калечного не было. Оказалось, и здесь твердое правило: если дознаются, чьи люди виноваты, тот конец на год лишится права в праздниках участвовать. Большего позора, чем знать, что у тебя живет такой нарушитель, для кончанских старост не было. Честь своего конца берегли пуще собственного глаза.

В общем, нравился Ярославу этот город, а он сам нравился Новгороду. Потому как был любопытен, незаносчив, крепок, хотя и хром. Эта любовь к хромому князю останется у горожан навсегда, хотя много будет у них и стычек, и даже убийств! Зато свою «Правду» Новгород тоже получит от Ярослава, только уже киевского князя.

* * *

От Святополка из Турова приехал посланник. Тайно, чтоб никто не вызнал, а потому ему пришлось долго пробиваться к князю. Не потому, что Ярослав окружил себя охраной или был недоступен, а потому, что присланный боялся выдать кто он и зачем приехал. Но все же смог поговорить с глазу на глаз, как велено.

Князь с изумлением смотрел на то, как вспарывает подшитый низ своего кафтана человек, как достает оттуда смятый свиток и почти дрожащими руками протягивает ему. Но пробежав глазами написанное, вскинул их на гонца:

– Что на словах велено передать?

– Ничего, только отдать…

– Обратно поедешь?

– Если отпустишь, завтра.

– На что ты мне? – усмехнулся Ярослав. – Езжай. Ответ твоему князю сам дам.

Когда человек вышел вон, князь присел, все еще держа свиток в руке и крепко задумавшись. Послание было от Святополка, хотя… как он может быть уверен, что от него? Вместо печати оттиск какого-то перстня, то ли туровский князь побоялся свой след оставлять, то ли это чья-то подстава. Вот именно подставы и боялся Ярослав. Недругов много, а написанное в послании странно…

Святополк напоминал, что отец немолод и часто недужен. Привечает же больше Бориса, явно собираясь назвать наследником его. Но Борис по отчине и по дедине прав не имеет. Если и держать ему Киев, так только с согласия старших братьев.

Хотя и сказано не было, а понятно, что больше всех прав имеет сам Святополк. С этим Ярослав был согласен, он старший, да и рожден гречанкой скорее от старшего брата князя Владимира Ярополка, Киев должен быть его. Но у Святополка все западные земли.

Ярослав и без этого послания понимал, что оставь отец Киев на Бориса, и Святополк потребует своего. Зачем тогда советоваться с Ярославом? Но брат предлагал другое: загодя договориться о делении Руси! Мол, его по праву Киев и те земли, что под ним сейчас. Ярославу же Новгород и все, что за ним. А Борис с Глебом пусть остаются там, где сидят, – в Ростовских и Муромских землях. Это закрепляло то положение, что уже было и вполне самого Ярослава устраивало. Он прекрасно понимал, что держать Киев, сидя в Новгороде, не получится.

Через несколько лет князь столкнется с этой проблемой и действительно будет держать и Киев, и Новгород, по полгода проводя то там, то там. Но тогда в Киеве правил отец, а сам Ярослав еще не вполне справился с вольным Новгородом.

Он понимал, что Святополк прав, но принять такое, значило пойти против воли отца, а ведь именно его волей сам Ярослав поставлен на любимый Новгород. Да, князь Владимир собирался нарушить отчину и дедину, отдавая Киев своему любимцу, далеко не старшему сыну и, если честно, далеко не самому способному этот город держать.

Вот это и было главной бедой. Больше всего Ярослава мучило не то, что Киев будет не его, а понимание, что если завтра отца не станет и киевским князем будет Борис, то уже послезавтра под его стенами встанут печенеги, и кто знает, как повернет дальше.

А если Святополк? За ним придет его тесть, гнезненский князь Болеслав, объявивший себя королем. А Болеслав – это ляхи, которые тоже своего не упустят… И Ростовских земель с Муромом при Глебе не видать как своих ушей: либо отделятся, либо попадут в зависимость к Булгарии. Получалось, что Русь ныне держится только князем Владимиром, умри тот, и сыновья развалят ее по клочкам.

Где-то в глубине души он знал, кто способен удержать всю Русь крепкой рукой, но этого ответа боялся. Это означало пойти не только против отцовской воли, но и против старших братьев. Тогда война и разор русским землям. Святополк предлагал договориться загодя, вполне разумно и в его пользу.

Если бы князь Владимир при жизни переступил через свою нелюбовь к хромому сыну и назвал наследником его, кто знает, как повернуло бы. Вряд ли Святополк решился бы выступить против сильного Ярослава, которого поддерживал Новгород. Но произошло то, что произошло, Владимир не назвал наследника, при этом явно давая понять, что им станет Борис.

У Ярослава появилась мысль самому съездить в Киев и поговорить с отцом, открыто объяснив все и обещая не обижать ни Бориса, ни Глеба, ни кого-то из братьев. Почему он не посоветовался с Блудом на сей раз, не знал и сам. Нутром чуял, что это уже за пределами возможности кормильца. Князь и его заботы переросли Блуда.

От принятого решения полегчало. Лучше честно рассказать отцу все свои думы, и будь что будет. Что он сделает? Взъярится, накричит, но не посадит же в темницу? Князь умен, он должен понять, что Борис не сможет противостоять более сильным братьям. Во главе должен встать самый сильный. Если отец поймет и посадит в Киеве Святополка – так тому и быть, Ярослав подчинится, за ним останется Новгород.

Сделай Ярослав то, что задумал, кто знает, что было бы дальше. Но его закружили дела, решил съездить в Киев весной. А Святополку просто не знал, что ответить, потому пока тоже тянул.

* * *

Все старшие сыновья сидели по уделам, держали Русь. Князь мог бы и отдохнуть, но не получалось… Умерла горячо любимая княгиня Анна. Похоронив, словно осиротел.

А сердце ныло и ныло… И не только после тяжелых разговоров или дел, все сильнее тоска накатывала по вечерам, когда оставался в пустой ложнице один. Он везде один, любимые сыновья Борис и Глеб далече, а больше вокруг никого… При стольких детях Владимир был одинок.

Потому, когда нужный человек из Новгорода сообщил, что от Святополка к Ярославу был гонец с предложением заранее договориться о разделе Руси, стало совсем тошно. Весь день князь Владимир не мог ни с кем разговаривать.

И вдруг у него появилась совершенно неожиданная мысль. Сыновья делят за его спиной Русь оттого, что считают отца ни на что не годным стариком? Он им покажет на что годен! Пришло решение… жениться! Да, жениться на молодой девушке чинным браком и даже родить детей!

Эта придумка настолько заняла мысли князя, что он напрочь забыл обо всем остальном, и о своем больном сердце тоже. Твердо решив жениться, Владимир принялся размышлять, на ком. Греческая царевна у него уже была. Полоцкая княжна тоже. И чехиня была. И болгарыня. И русская боярыня. И даже монахиня-расстрига. Оставалось обратить взор на запад. Но о ляхах и думать не хотелось после неприятностей от Болеслава. А если сосватать кого-то из родственниц Оттона? О том, пойдет ли за него, уже имевшего внуков, молодая знатная девушка, почему-то не думалось, слишком сильна Русь, чтобы бросаться таким женихом, пусть даже и в возрасте.

В таких вопросах, как женитьба или просто завоевание женщины, князь никогда не тянул, решено – сделано. Сыновья с изумлением узнали о новом браке своего неугомонного отца. И чуть позже о том, что новая мачеха понесла! Вот вам и старый князь!

Предслава писала брату в Новгород:

– Новая мачеха Адиль моложе не только тебя, но и меня! Сколь княгиня Анна была бледна и тоща, столь эта румяна и пышна. Дети не заставят себя ждать. Кажется, мачеха уже непраздна, хотя как разглядеть? Пухлая, точно булка, высаженная из печи. И квохчет как наседка.

Ярослав хохотал:

– Князь решил всем доказать, что его силы на ложе неиссякаемы? Пусть старается. Пусть лучше воюет с женщинами, чем со своими сыновьями!

Это было жестоко, но справедливо.

И снова сыновья разделились. Святополк и Ярослав посчитали это блажью, недостойной великого князя, Святославу, как всегда, все равно, Мстислав посмеялся над чудачествами престарелого отца, только Борис и Глеб порадовались за него, приветствуя новую мачеху.

А новая княгиня оказалась действительно плодовитой, быстро понесла и родила дочку. Назвали Добронегой, а крестили Марией. Ее судьба сложится удивительно, через много лет Ярослав выдаст младшую сестру замуж за польского короля Казимира.

* * *

А потом в Киеве произошло что-то непонятное и страшное этой самой непонятностью. Князь Владимир вызвал к себе Святополка с женой и… посадил их в темницу. Их и еще священника княгини Рейнберна, каждого в свою, где бедолага священник быстро окочурился!

Вести до Новгорода доходят с опозданием. Когда Ярослав узнал, ехать к отцу с разговорами было поздно. Он ужаснулся: неужто Святополк поговорил начистоту?! Но тогда следующая очередь за самим Ярославом, небось, старший брат рассказал о своей попытке с ним договориться.

А тут еще новгородские бояре под руку: к чему платить две трети дани Киеву, если защиты от него никакой, кто хочет в Ладоге хозяйничает! В Варяжском море и впрямь полный разбой, купеческие корабли грабит всякий, кому по пути попадутся, сами гости грозят прекратить возить товары к свеям или норманнам. И на Ладогу то и дело набеги. Держать в ней новгородскую дружину? Для такой крепость нужна хорошая, да и почему Новгород должен все сам делать, а дань Киеву отправлять?

– Чего хотите?

– Варягов надобно нанять, чтоб нашу Ладогу да ладьи охраняли!

– На варягов деньги нужны, и немалые.

– А вот Киеву не давай, на них и наймем!

Как ни крутил Ярослав, выходило, что новгородцы правы. Киев только дань берет, не давая взамен ничего. Но перестать платить означало отделиться – этого князь тоже не мог не понимать. И все же…

После вести о заточении старшего брата Ярослав решился.

* * *

Новгородцы когда-то попросили себе Владимира, потому как были совсем без князя, а сейчас у них есть свой. Сильный, умный, даже хитрый Ярослав. Новгороду нравился такой князь, и город готов поддержать его в отделении от Киева! Беседа закончилась тем, что тысяцкий Ярославу так и сказал:

– Город за тебя, князь! В обиду супротив Киева не дадим! Только, когда в Киеве сядешь, не забудь, как твой отец забыл, про помощь новгородскую.

У Ярослава раскрылся рот от изумления, он говорил только про отказ от дани, а горожане решили, что князь против Киева выступает? Так далеко его мысли не шли, вернее, шли, но совсем тайно, ни с кем не делился. Но возражать Ярослав не стал, сделал вид, что не понял. В это тысяцкий не поверил, с умом Ярослава мало кто может поспорить, потому знал Якун, что все князь понял, а что говорить сразу не хочет, так на то, видно, свои причины.

По первой воде к Олаву Харальдсону и на варяжский Готланд поплыли посланники с приглашением варягов на службу к новгородскому князю. Желающих нашлось много, хотя и знали, что новгородский князь серебра на ветер не бросает, скуповат, но лучше уж скупому князю служить, чем совсем никакому.

* * *

А в Киеве князь Владимир тоже не сразу решился на заточение старшего сына с женой. Он знал, что Святополк в сговоре с Болеславом. За Туровским князем стояла вся его земля, да и среди других земель Руси сторонников немало. Многие города обижены Киевом, в стольный град издавна идет большая часть повоза, туда оттекают люди, великий князь забирает в дружину сильнейших, лучших. Киев стягивал на себя торговые пути, ослабляя другие города. Соперничать с ним мог только Новгород, но и тот все чаще против князя Владимира, и сидит там сильный Ярослав…

А теперь вот принесли весть про сговор двух братьев, будто от Святополка тайно был гонец к Ярославу. Им не о чем сговариваться, сидеть вдвоем на киевском столе не станешь, это не времена Аскольда и Дира. Владимиру бы позвать Ярослава и поговорить, но он решил начать со старшего, опасаясь, как бы тот, прослышав про приезд в Киев Ярослава, не принял свои меры.

Святополка вызвали в Киев под предлогом, что отец хочет земли загодя поделить меж сыновьями. С князем вызвалась ехать и его жена, а с ней священник Рейнберн, надеявшийся повлиять на Владимира своими советами.

Вот уж кого меньше всего хотелось слушать киевскому князю, так это советчиков Болеслава! Он долго приглядывался и к самому Святополку, пытаясь понять, насколько тот опасен. Туровский князь, не обнаружив в Киеве никого из братьев, осознал, что его обманули, но, не поговорив с отцом, уехать не мог, да это был бы побег, а за ним следили ежеминутно.

Может, князь Владимир на это и надеялся? Неизвестно. Только как ни тянул, а говорить пришлось.

– Зачем Рейнберна при себе держишь?

Святополк пожал плечами:

– Он с княгиней Мариной из Гнезна приехал. Ее духовник, как могу запретить?

Глаза князя блеснули недобрым светом:

– Болеславу все про тебя доносит?

– Пусть, я ничего плохого не делаю. – Хотелось возразить, что и киевских соглядатаев при нем немало, но смолчал, ни к чему зря злить князя, его пока сила. Пока…

– С Болеславом дружишь?

– Как не дружить, тесть он мне.

– А с Ярославом о чем сговаривались? Думаешь, не ведаю о твоем к нему посланнике в Новгород?!

Откуда было знать Святополку, что только это и известно князю Владимиру – что посылал он к брату в Новгород, а о чем посылал, никто не знал. Спроси князь Владимир иначе, просто поинтересуйся, о чем сносился туровский князь с новгородским, Святополк честно ответил бы, может, все и обошлось бы. Но глаза старого князя смотрели в глаза пасынка так, словно норовили вывернуть наизнанку его душу. Внутри у Святополка всколыхнулось все нехорошее, что копилось столько лет с самого рождения. Долго копилось, всю жизнь, зрело и вызрело. Вскочил, метнулся по горнице, в которой вели беседу, зашипел точно гусак на дворе:

– Мой Киев, по праву мой! Я за князем Ярополком, моим отцом, тобой убитым, Русь взять должен был. А ты не только меня принадлежавшего по праву на много лет, что сам в Киеве сидишь, лишил, но и теперь Бориске отдать хочешь?!

Святополк словно забыл, что говорит с великим князем, воспитавшим его как сына, что в его власти, что и возрастом ему в сыновья годен, что назван сыном еще до рождения. Говорил то, что много лет не давало покоя, о чем много лет думал.

– Не одного меня обходишь, князь, таким решением, и своих сыновей обижаешь. Перед Борисом старших много. Ярослав, Мстислав, Святослав…

Видя, что князь Владимир смотрит на него широко раскрытыми глазами, видно, не ожидал, что рискнет пасынок такие речи вести, Святополк вдруг остыл. Чуть устало добавил:

– Плохо ли, чтобы мы загодя с Ярославом свои наделы определили? Ему Новгород, мне по праву Киев…

Договорить не успел, лицо князя перекосила гримаса гнева:

– Вы… за моей спиной… Русь делить?! Я ее собирал! Я ее крепил и оборонял! Я!.. И отдам, кому пожелаю!

Глаза метали молнии, изо рта брызгала слюна, голос сорвался почти в хрип. Страшная боль сжала сердце, не хватало воздуха, губы посинели. Святополк кинулся к нему, стараясь поддержать. Как бы ни ненавидел он убийцу своего отца, но не помочь сейчас не мог. Не в силах ничего произнести, Владимир только оттолкнул эту руку, разрывая ворот рубахи, добрался до двери, потянул на себя и почти вывалился в переход. Стоявший у двери гридь бросился на помощь, кликнул еще людей. Святополк услышал только, как князь Владимир прохрипел, видно, указывая на него:

– В темницу! И его княгиню… и священника! Всех врозь… И не… вы… не выпускать… без… меня…

Приказ выполнили, в тот же день Святополк, Марина и Рейнберн сидели взаперти врозь. Посадить их прямо в узилище не решились, но держали под крепкими запорами, дожидаясь новых распоряжений князя. Кормили, правда, из княжьей кухни, все трое ни в чем отказа не знали, кроме одного – к ним никого не подпускали.

* * *

Князь Владимир после тяжелого разговора с пасынком приходил в себя долго. И никому сказать о том, что произошло, тоже не мог. В глубине души понимал, что Святополк и Ярослав правы. Оба достойны стать правителями после него, они самые сильные и умные. А сам Владимир невечен, вон как сердце прихватывает. Но именно то, что сыновья решили все без него, не попросили нижайше отдать одному Киев, а другому Новгород, не пришли под его очи с обещанием не обижать младших, а сами распорядились, сами справились, и доводило князя до исступления. Зубами скрипел с досады, а совесть подсказывала, что сыновья разумными оказались, что зря злится. И от своей неправоты становилось еще хуже, снова подкатывала к горлу желчь, а к голове дурнота, снова заходилось болью сердце.

* * *

Святополка с его женой и колобжегским епископом в узилище посадил, а вот до Ярослава дотянуться не мог. Да и в чем обвинит? В том, что Туровский князь ему земли поделить предложил? Так ведь Ярослав ничего не ответил… В глубине души князь Владимир хорошо понимал, что Болеслав Святополка, а особенно дочери в темнице ему не простит, значит, война с Польшей? Пока Болеславу не до Руси, он воюет с немецким Генрихом, только это пока и спасет Киев от нападения, а потом? Разозлившись на прямые слова пасынка, князь отправил его с княгиней в темницу и теперь не знал, как быть дальше. Особенно почему-то Владимир был зол на Рейнберна, ему казалось, что епископ, призванный самой верою налаживать мир между христианами, плетет нити заговора против него, используя нестойкого Святополка.

Конечно, Болеслав не простил заточения своей дочери! Была ли ему так дорога Марина? Может быть, но гораздо дороже повод пойти на Киев войной. Договорившись с печенегами, польский король так и сделал. Над Киевом нависла серьезная угроза. В Ростов спешно поскакал гонец с требованием князю Борису прибыть в Киев. Русская рать отправлялась против недавнего друга и свата князя Владимира – польского короля Болеслава.

Болеслав уже основательно пограбил червенские и туровские земли. Киев спасло только то, что ляхи вдруг перессорились с печенегами. Никто не понимал, в чем дело, но Болеслав приказал перебить все печенежское войско, шедшее с ним, и повернул восвояси. Когда об этом князю сообщил загнавший свою лошадь, до самой шапки забрызганный дорожной грязью гонец, Владимир не мог поверить своим ушам! Он получал передышку, очень нужную передышку, чтобы собрать силы и выбить Болеслава из захваченных земель, примерно наказать печенегов за предательство и больше не позволять нападать на Русь.

Священник Десятинной церкви, Анастас, привезенный Владимиром еще из Корсуни, смотрел на молившегося у иконы князя и раздумывал. Как сказать Владимиру, что ему нужнее всего сейчас в Киеве сын Ярослав, который может привести с собой помощь с севера, встать во главе дружины вместо тихого и спокойного Бориса, объединить русичей вокруг себя? Боится Владимир Ярослава, может, и верно, что боится, тем более что тот сросся с Новгородом, пришелся по душе этому строптивому городу. Но еще хуже, если Ярослав встанет против, тогда Русь ждет разделение. Епископ хорошо знал, что киевские бояре совсем не жаждут власти Ярослава над собой, понимая, что тот уже новгородский, да только сам князь Владимир стар и немощен, а его любимый Борис с Русью сейчас не справится.

Владимир выслушал епископа молча, чуть поморщился, потом вдруг резко вскинул голову:

– Тебе кто это подсказал, новгородский епископ Иоаким?

Тот растерялся:

– Нет, сам так мыслю, князь. Князь Борис всем хорош, да только не ратник он.

– Не ратник? А хромый Ярослав ратник? И Волчий Хвост на что? Тебе бы за Бориса ратовать, который столько для Десятинной сделал, а ты!.. – Князь с досадой махнул рукой и отвернулся от епископа.

Тот не выдержал, возразил вслед:

– Я за Русь ратую.

Разговор с Анастасом разозлил Владимира, умом князь понимал, что епископ прав, Борису не удержать Русь даже с помощью Волчьего Хвоста. Злило его больше всего то, что это понимали все вокруг, в самом Киеве так и глядят в сторону опального Святополка, считают его законным наследником. Новгородцы спят и видят, как бы своего Ярослава над Киевом поставить. Раздражение князя росло с каждой минутой. Нужны были новые деньги и новые дружинники, как никогда нужна сильная власть, а он слабеет с каждым днем. Все тяжелее подниматься по утрам, одолевают болезни, которых в молодости и не замечал.

* * *

Но шли день за днем, а из Новгорода вестей не было. Зато приплывший по первой воде киевский купец, которому пришлось зазимовать со своими ладьями в Новгороде, вдруг попросился к князю. Владимир велел позвать, купец Антипий хорошо знаком. Пусть расскажет о том, как у князя Ярослава дела. Антипий вел себя чуть странно, вроде и хотел что-то сказать, и боялся. Владимир, уже поняв, что вести будут не самые хорошие, повелел:

– Говори как есть!

Антипий протянул что-то на раскрытой ладони. Князь переводил взгляд с его ладони на лицо и обратно, не понимая, в чем дело, наконец сообразил посмотреть ближе. Купец подавал ему монету. Рассмотрев ее у огня, Владимир рассвирепел:

– Да кто ему позволил?!

На монете значилось: «Ярославле серебро». Отсутствие новостей и вот этот серебреник означал только одно – Новгород отложился! Рука князя сжала монету в кулаке, ее края врезались в ладонь до крови. Таким Владимира давно никто не видел.

– Власти захотел?! Против отца пошел?! Готовьте пути и мосты мостите!

С ладони, порезанной новгородским серебреником, капнула кровь, но князь не заметил этого. Он велел спешно вызвать из Ростова Бориса с его дружиной, решив стереть с земли мятежного сына вместе с городом, который ему помогал!

А еще в Киеве вдруг принялись чеканить совсем иные монеты, чем те, которые князь Владимир выпускал до того дня. На них уже не было, как раньше, княжеского изображения, а только надпись: «Серебро святого Василия». Увидев одну такую впервые, Анастас покачал головой:

– Вспомнил, что Василием крещен…

Потянулись тревожные дни, Владимиру почему-то казалось, что без Бориса он никак не должен выступать в поход, а тому требовалось время, чтобы добраться из Ростова в Киев. Борис, которому отец не удосужился сообщить, для чего зовет, торопился как мог, гадая, что за срочность у князя. Решил, что снова Болеслав или печенеги.

Замер Киев, замер Вышгород, затихла в ожидании чего-то неведомого Русь.

* * *

Но спешно выступать на Новгород Борису не пришлось, его дружина и Волчий Хвост с киевской вышли на печенегов. Отдохнувшие от рати и собравшие силы левобережные печенежские князья готовы оторвать свой кусок от терзаемой разладом меж отцом и сыновьями Руси.

Воевода смотрел на князя и думал совсем не о том, что говорил ему Владимир. Нет, не печенегов боится он сейчас, не на них отправляет Бориса и киевскую дружину в Степь. Волчий Хвост все больше понимал, что князь не хочет, очень не хочет воевать с собственным сыном Ярославом! Да и тот, видно, тоже. Прошло немало месяцев, но ни отец, ни сын не сделали ни шагу друг против друга. Если, конечно, не считать, что в Новгороде полно нанятых Ярославом варягов, а в Киев прибыл Борис со своей дружиной. И на степняков князь Владимир посылает ратников попросту для того, чтобы не идти на север!

Владимир, заметив пристальный взгляд своего давнишнего воеводы, ходившего с ним еще на вятичей и ятвягов, рассерженно фыркнул, точно тот и впрямь застал его за тайными мыслями.

– Чего глядишь? Пойдешь с Борисом, он Степи не знает, надо помочь.

Волчий Хвост кивнул:

– Помогу, князь. То верно, лучше печенегов воевать, чем свой же Новгород.

Сказал и осекся, ответный взгляд князя был просто бешеным, губы его дрожали от гнева:

– Думаешь, я твоего Ярослава боюсь?! Раздавлю, как муху, одним хлопком! – Дернул головой, вскочил, резко зашагал по горнице, несмотря на боль в спине. Но долго не выдержал, снова вернулся на подушки. Вспышка гнева далась князю тяжело, задыхался, губы посинели, лицо покрылось пятнами, выступил холодный пот. Добавил уже чуть тише: – А не иду на Новгород пока только потому, что опасаюсь нападок печенегов, пока дружина там будет. Уже не раз так бывало…

Воевода, подумав: «Сам себе лжешь, князь», вслух возражать не стал, но все же сказал:

– Ярослав за то время силы соберет…

Показалось или из-под бровей князя блеснул синий глаз? Таким взгляд Владимира бывал еще в молодости, когда тот придумывал что-то уж очень хитрое. Волчий Хвост оказался прав, сил у князя Владимира уже было мало, а вот ум его работал по-прежнему.

– Ярослав варягов нанял, чтобы на меня идти или чтобы от меня защититься?

– Мыслю, чтобы защититься, князь, не пойдет он просто так на тебя…

Взгляд Владимира действительно был с хитринкой.

– А я на него не нападаю. Что варягам делать?

Воевода с недоумением пожал плечами:

– Сиднем сидеть пока.

Что Владимир думает, что варяги, устав ждать, уйдут обратно, и тогда идти можно на Новгород? Нет, князь мыслил иначе:

– Что делают варяги, когда им нечем заняться? Вспомни Киев. – Воевода все равно не понимал. – Они начнут хозяйничать в городе! Вот тогда Ярославу придется либо отправить варягов обратно, либо выступить против меня первым.

Волчий Хвост замер, вот это да! Хитрость князя не иссякла, он и сейчас продумал все на много дней вперед. Все думают, что Владимир слаб, Владимир не может ни на что решиться, а он просто выжидает. Ждет, пока закончится терпение у старшего сына, когда его подведут наемники, а Борис с Волчьим Хвостом заодно печенегов погоняют, чтобы не напали в самый тяжелый час. В Новгороде у князя много своих глаз и ушей; если только Ярослав решит все же выступить, сразу сообщат, дружина успеет вернуться из Степи. Воевода кивнул:

– Разумно придумал, князь. Но тогда нам далече в Степь ходить не стоит…

– А кто вас далече гонит? По краю походите, главное, чтобы Ярослав знал, что дружины нет в Киеве.

Волчьему Хвосту очень хотелось спросить, что будет с Ярославом, если отец одержит над ним победу. Владимир, видно, почувствовал невысказанный вопрос, усмехнулся:

– Непокорные сыновья посидят под замком, пока Борис в силу не войдет!

– Борису не очень хочется княжить…

– Знаю! Да только выхода другого нет, некому, кроме него, остальные друг другу глотки перегрызут. – Тяжелый вздох князя говорил о том, как трудно ему давалось такое решение.

– А может, пусть бы правил себе Ярослав в Новгороде сам по себе. Все же он против Киева не идет…

– И ты туда же?! Как можно Новгородские земли сейчас отделять, когда и Болеслав против, и печенеги снова силу набрали?! Я Русь столько собирал, а теперь она развалится?!

Волчьему Хвосту хотелось возразить, что с Болеславом сам виноват, не посадил бы Святополка с его женой и священником в узилище, не было бы вражды с польским королем. Но, подумав, сам себе признался, что король был готов воевать с Русью всегда, только повода не было. И все равно не видел правоты в расправе со Святополком воевода, не понимал князя, как и многие другие. К чему Бориса на княжение сажать, если видно, что не по нему такое? К чему Ярославу крылья подрезать, пусть бы себе правил Новгородом, присоединил бы к нему еще много земель, тоже неплохо. И Болеслав, может, добром своему внуку гнезненские земли оставил бы, соединились те с туровскими, снова прибыток… Но князь рассудил по-своему, и не воеводе его поправлять. Волчий Хвост вздохнул, князь немолод уже, недужен вон, да и сам он тоже немало пожил, землю потоптал. Пусть уж другие разбираются…

Знать бы воеводе, как станут разбираться другие и каких бед это будет стоить Руси, может, настойчивей убеждал князя Владимира не ссориться с сыновьями, а дать им волю. Но он промолчал, а Владимир, ожидавший разумных возражений и не услышавший их, вздохнул: значит, верно поступает, хотя и тяжело все происходящее для княжеского сердца, для отцовского сердца. Как бы ни был люб послушный, мягкий Борис, но и о Ярославе сердце болело, и о Святополке тоже…

* * *

У новгородских пристаней полно ладей, которые товар почти не возят, даже шнеки свейские есть. У некоторых ладей носы выгнуты и изукрашены всякими чудищами, с палуб слышен звон мечей. Это варяжские ладьи. Поромонь-двор тоже гудит, варяжская дружина шумная, люди моря не привыкли сдерживать рвущийся из горла голос, хохочут так, что на всю округу разносится.

Купцы уже ворчать начали, лучшие пристани себе варяги взяли, точно хозяева в городе. На торге от них покоя не стало, ладно бы брали товар да торговались по обычаям, а то ведь норовят даром взять или просто так, забавы ради цену сбивают. Но хуже всего, что к новгородкам приставать начали. Женщины возмущаются, мол, что же вы, мужчины, с ними сладить не можете?! В городе растет недовольство варяжской дружиной, все чаще слышны голоса, что зря князь столько наемников позвал, ни к чему тут они. Или пусть бы поселил их у себя на дворе, а лучше в Ракоме, чтобы в Новгород не совались. До Ярослава уже доходили такие слова, пока князь лишь зубами скрипел, но поделать ничего не мог. Варяжская дружина вроде сидит зря уже не первый месяц, но отпускать их нельзя, князь Владимир свою дружину собрал, Бориса из Ростова вызвал. Скрипел зубами князь и молчал, раздумывая, как быть.

Новгород уже открыто готовился к рати. День и ночь работали кузнецы, ковалось оружие, кончанские и уличанские старосты скликали людей, распоряжались подготовкой припасов, собирали коней, заботились о конской упряжи… Всем находилась работа, все понимали, что предстоит схватка с киевской дружиной. Только когда это будет? Город готов встать за своего князя.

* * *

Кто знает, за какой невидимой чертой заканчивается мир и начинается война? Войну ждали с юга, а началось все в самом Новгороде!

С утра ярко святило солнце, и летний день блистал всеми красками. Мальчишки визжа скатывались с берега в воду Волхова, не слыша материнских окликов, по мосту деловито спешили люди, каждый по своим делам, шумел Торг. Кнут Кривобокий с трудом разлепил глаза, щурясь от солнечного зайчика, упавшего на лицо. Ох и крепки меды у этих новгородцев, даже рослого, сильного варяга с ног валят! Голова не болела, но во всем теле какая-то истома, противившаяся любым движениям. Варяг зевнул и сладко потянулся. Делать нечего уже который день. Нет, даже не день, а месяц. Князь Ярицлейв позвал их себе на службу ради защиты от отца, но тот не нападал, и варяжская дружина маялась в Новгороде. Сбегать по округе пограбить нельзя, сами новгородцы и расправятся, это понимали все. От тоски не спасали даже ежедневные, вернее, вечерние попойки. Утром голова на удивление не болела, русские меды не оставляли похмелья, но слабость в теле была. Это и нравилось и не нравилось варягам одновременно. Слабость была приятной, разливалась непривычной для морских разбойников истомой, но она же лишала силы.

* * *

Кнут нехотя поднялся и, почесывая бок, выбрался из большой ложницы, где остались валяться в сонном бреду еще с десяток его собратьев, тех, кто вчера выпил еще больше. Кривобоким его прозвали зря, прозвище появилось тогда, когда он полгода ходил действительно перегнувшись на один бок из-за тяжелой раны. Но рану затянуло, Кнут выровнялся, а прозвище осталось, и никак от него не избавиться. Молодые варяги, пришедшие в дружину уже после, недоумевали: с чего бы такое? Кнут досадовал: не станешь же объяснять каждому про рану и бок! На дворе его внимание привлекла крупная, под стать ему самому, дворовая девка-холопка, несшая бадью с каким-то пойлом. Неожиданно взыграло ретивое, захотелось прижать девку в темном углу, а лучше на сеновале и… Понимая, что это не дело, Кнут отвел глаза, но желание не проходило.

Девка давно ушла, с трудом таща свою ношу, а варяг принялся раздумывать, где бы раздобыть послушную холопку, а еще лучше не челядинку, пахнувшую навозом или попросту потом, а томную черноволосую и черноглазую красавицу, каких в избытке доставляли купцы в накрученных на головах тряпках в любой торговый город. Любой, но только не Новгород! На Руси это не принято! А ведь тонкие станом, гибкие красавицы со смуглой кожей умели так искусно раззадорить мужчину, а потом принести ему наслаждение!.. Кнут даже зубами заскрипел от такой мысли. Руки потянулись немедленно кого-то облапить, но на Поромонь-дворе женщин мало, все они довольно стары. Появилась мысль сходить развеяться на Торг, может, там удастся все же заполучить красавицу у какого-нибудь арабского купца?

Наскоро перекусив, Кнут засобирался уходить, с ним увязались еще трое, которым скучно сидеть сиднем и, конечно, тоже хотелось найти себе женщин. Остальные уже стали приходить в себя после вчерашней попойки и медленно выползали во двор. Уходя, Кнут огляделся и фыркнул: толку-то что проснулись, тут же улеглись досыпать на солнышке! Раскатистый хохот варяга испугал нескольких ворон, усевшихся полюбопытствовать, что происходит на Поромонь-дворе.

Торг шумел как всегда. Варяги не пошли в ряды, где торговали кожами с их кислым запахом, не стали осматривать изделия кузнецов и бондарей, их не интересовали большие кади с зерном или сарацинским пшеном, конская упряжь и даже оружие! Они искали арабских купцов.

Ряд, где торговали всякими порошками и украшениями мужички в чалмах и цветастых халатах, нашелся не сразу. Конечно, он был подальше от кожемяк и конников с их пронзительными запахами, возле златокузнецов. Варягов никогда не пугал запах, даже вонь, но они понимали, что тонко пахнущие, дурманящие или горчившие порошки не станут продавать подле кислой вони от кож или конского навоза.

Кнут подошел к купцу в цветастом халате, сидевшему перед несколькими горками снадобий, и только нагнулся ближе, чтобы задать интересующий вопрос, как невесть откуда вынырнувший мальчишка вдруг с силой дунул на одну из горок, и она разлетелась прямо в лица варягу и купцу! От неожиданности и возмущения оба вдохнули, вместо того чтобы задержать дыхание. Пока они чихали и кашляли, потому как разлетелась горка жгучего перца, мальчишка сумел удрать. Вокруг от души хохотали новгородцы, не потому что были против варяга или купца, а просто от нелепости случившегося.

Кнут так злился, что даже не смог разглядеть пройдоху. Настроение было испорчено. Прочихавшись, он решил уйти совсем, но тут на беду рука сама потянулась к полненькой женской фигуре, оказавшейся рядом. Варяг с удовольствием облапил ее зад, мало задумываясь, к чему такое приведет. Молодка взвизгнула и отскочила. Все бы обошлось, но рядом оказался ее муж. Новгородец не из слабых, он наскочил на Кнута как петух на незваного гостя:

– Пошто бабу обидел?!

Варяг даже чуть смутился, может, впервые в жизни:

– Да не тронул я ее!

Но ущипнул, видно, сильно, женщина стояла, поневоле держась за то, на чем сидят, с глазами, полными слез и от боли, и от унижения. Муж то ли сильно любил свою жену, то ли просто посчитал себя слишком оскорбленным, продолжал наседать на Кнута:

– Пошто вы, варяги, наших баб завсегда обижаете?! Вы для того князем званы, чтобы безобразничать?!

Трое варягов вмиг оказались в плотном кольце горожан. Та самая молодка уже отступила в сторону, а новгородцы все ярились. Припомнить варягам было что, они действительно безобразничали в городе, хватали попадающихся под руку женщин и частенько не только лапали, но и насиловали. Холопки жаловаться не рисковали, заступиться некому, а вот новгородки давали отпор и грозились рассказать мужьям. Рассказывали, может, и не все, потому как стыдно, но уже многие горожане знали о варягах-насильниках. Только Кнут никогда этим не занимался, умел если и облапить, то только холопку, и чаще с ее согласия.

Толпа, прижавшая варягов к одному из лотков, все наседала с криками:

– На новгородское серебро живете и нас же обижаете?!

– Пошто жен наших позорите?

– Пошто рукам волю даете, проклятые?!

Кнут с изумлением заметил, что большинство из наступавших на него сами бабы, их руки тянулись к его бороде – вырвать, к его глазам – выцарапать. Варяг все же сумел вырваться, оставив клок своей одежды в руках у разъяренной толпы. Трое его товарищей пострадали от женских рук гораздо сильнее, были нещадно биты, раздеты и вернулись на двор уже ввечеру без портов. Но никто не рискнул посмеяться над бедолагами, все понимали, что и сами могли бы вот так оказаться в окружении взбунтовавшихся женщин.

* * *

А над Новгородом гудело било, созывая горожан на площадь Торга. Купцы спешно собирали товары, они лучше других понимали, что дело может кончиться плохо. Будь князь Ярослав в городе, может, и смог бы разрешить спор между горожанами и варяжской дружиной, но он, как всегда, жил в Ракоме. Туда даже звук вечевого колокола не долетал.

На вече стоял крик:

– Пошто варяги нас обижают?!

– …насильничают над нашими женами?!

– …прохода не дают молодкам?!

– Доколе мы будем терпеть такое насилие?!

Кто крикнул: «Бей варягов!», неизвестно, только вся толпа, вооружившись кто чем мог, кто кольями из соседнего тына, кто оглоблей, кто попросту камнями, а кто и звонким мечом, бросилась к Поромонь-двору. Варяжская дружина, понимавшая, что может быть свара, однако никак не ожидала, что новгородцы нападут этой же ночью. Вернее, был вечер, когда сами дружинники сидели за ужином. Доесть не пришлось, расправа обозленных новгородцев оказалась крутой, перебили не одну сотню варягов! Остальные спасались, перелезая через тын двора и прыгая в Волхов в надежде добраться до другого берега и скрыться во владычьих покоях. Все же епископ не должен допустить избиения варяжской дружины!

К утру на Поромонь-дворе оставались только перебитые варяги да разбросанный повсюду скарб. Конечно, немало нашлось тех, кто поспешил воспользоваться суматохой и пограбить двор, но все же новгородцы больше мстили за свою поруганную честь. К князю уже ускакал гонец с сообщением о ночной резне. Беспокойным выдался конец июля в Новгороде…

Никто не знал, что в Киеве и того хуже.

Вести из Киева в Новгород приходят с опозданием…

* * *

Ярослав мерил шагами горницу, заметно прихрамывая. Ему только что донесли о случившемся на Поромонь-дворе. Новгород посмел перебить значительную часть варяжской дружины! Да что они себе думают?! И это тогда, когда с юга грозит ратью отец! Набрать новую не удастся, не на что, да и варяги, прознав об избиении, сюда ни за какое злато не пойдут! Его дружина теперь мала, а со дня на день может прийти известие о том, что киевская рать, вернувшись от Степи, идет на Новгород! Бежать за Варяжское море? Только куда, теперь он повсюду князь, у которого горожане перебили дружину! Ярослав скрипел зубами и готов был собственноручно задушить новгородцев, предавших его! Ну пожаловались бы на насилие, он выгнал бы вон виновных, чтоб остальным неповадно было, а вот что делать теперь – непонятно.

* * *

Солнце уже вовсю светило в окна, а князь все шагал и шагал по горнице. Гриди и холопы притихли, таким Ярослава давно никто не видел. Почему-то ему, всегда советовавшемуся с епископом, даже в голову не пришло прийти к Иоакиму или хотя бы позвать Коснятина! Все решил сам. Распоряжению князя поразились все, он велел с почетом позвать к себе знатных горожан, особо тех, кто обижен варягами и участвовал в их избиении. Дружина недоумевала, князь собирается мириться с новгородцами? Неужели он простит такую резню? Тогда ни один варяг больше не пойдет к нему на службу, никто не сможет простить позорную гибель товарищей, пусть и не кровных родичей.

Одновременно велел созвать и дружину. Все при оружии, смотрели настороженно, время от времени даже оглядывались вокруг, испуганно ища глазами, не прячется ли кто из новгородцев, чтобы напасть вдруг сразу на всех. Ярослав, заметив такое беспокойство, усмехнулся:

– Здесь опасности нет. – Его голос неожиданно загремел на весь двор Ракомы. – А в Новгороде сами виноваты, нечего горожанок обижать! Новгород не Готланд и даже не Ладога, здесь за свою честь постоять могут!

Дружина затихла, конечно, князь прав в своих укорах, но что же делать теперь?

– Я позвал к себе новгородцев, которые перебили варягов… – Князь понизил голос и с расстановкой добавил: – Позвал, чтобы наказать…

Он больше не стал ничего объяснять, круто развернулся и ушел с крыльца. Дружинники стояли, не решаясь не только двинуться, но и проронить хотя бы слово. Постепенно все же разошлись, но все также тихо и настороженно. Повисло тяжелое в своей неопределенности ожидание.

* * *

Епископ Иоаким ждал князя или хотя бы человека от него, вместо этого сообщили, что… Ярослав зовет к себе новгородских нарочитых мужей. Что он собирается делать, мирить их с варягами? Если так, то молодец, сейчас нельзя допускать ссор в своем доме. Но простят ли такое варяги? Может, Ярославу удалось убедить варяжскую дружину, что те сами виноваты? Ой ли…

Снова загудел вечевой колокол. Город решил, что князь кается за своих наемников и готов просить о замирении. Тогда почему бы не прийти на вече самому? Зачем зовет к себе в Ракому, куда бежали недобитые варяги и где сидит его собственная дружина? Идти опасно и не идти нельзя, князь не может без Новгорода, но и Новгород без князя тоже. Вече кричало сотнями голосов, даже тысяцкий не мог справиться с множеством орущих глоток. Вдруг его взгляд упал на стоявшего неподалеку от помоста дьякона, Якун махнул ему рукой, чтоб поднимался. Охранявшие помост гриди живо расступились, пропуская голосистого дьякона. Его голос перекрыл все остальные, от неожиданности толпа замерла.

Тысяцкий шагнул вперед, опасливо поглядывая на Кучку, а ну как снова гаркнет? Тогда прощай, уши, надолго… Дьякон скромно отступил в сторону, как бы говоря: мы свое дело сделали, теперь ваша очередь, но с помоста не уходил: вдруг еще раз придется громогласно усмирять новгородцев? Не пришлось. Постепенно и вече успокоилось, появилась уверенность, что князь действительно решил мириться, а сам в город приходить попросту боится. Решили отправить в Ракому, как и просил Ярослав, нарочитых мужей, ведь послание князя гласило: «Уже мне сих не кресити…» Это были слова примирения.

* * *

Ракома село небольшое, но вокруг очень красиво, и подступы охранять удобно. Князю здесь спокойно, нравится и его жене. Княгиня тиха и совсем незаметна рядом со своим мужем. Судьба словно нарочно свела двух таких разных людей, чтобы они сдерживали друг дружку. Синеглазая Ладислава, которую муж зовет Ладушкой, смешлива, как ребенок, шустра во всем, но очень покладиста и миролюбива. Все бы ей добром да ладом решать! Может, потому и Ладой названа? Ее очень обеспокоила собравшаяся вдруг на дворе дружина, но муж смотрел сурово, потому княгиня не посмела задавать ненужные вопросы. И все же поинтересовалась, не пойдет ли в Новгород, там, слышно, ночью варягов много перебили? Ярослав фыркнул, уже и до женщин докатилось, огрызнулся:

– Не лезь не в свои дела!

Но Лада даже не обиделась, не потому что была глупа, а потому, что поняла: у князя очень неспокойно на сердце. И то, с отцом разлад вон какой, чуть ни рать, варяги с городом не дружат, тоже опасно… Лада достаточно умна, чтобы понимать, как трудно Ярославу поступать так, чтобы не потерять ни одного из союзников. Друзей у него не было.

Когда из Новгорода прибыло довольно много людей, княгиня сначала страшно перепугалась: вдруг пришли по княжью душу?! Но, увидев, что двор наполняется богато и совсем не по-походному одетыми горожанами, чуть успокоилась, видно, пришли мириться. Князь встретил на красном крыльце, приветствовал так, что и не поймешь – рад ли, недоволен ли. Новгородцы смотрели на Ярослава, одетого в зеленый бархатный кафтан и такого же цвета сафьяновые сапожки, и ждали. Князь поклонился горожанам, приветствуя, но глаза все равно смотрели зло, настороженно. И то, кто же будет рад, если дружину перебили? Кое-кто из самых ярых даже приосанился, мол, видал наших? И варяги нам не указ, захотели и побили их, тебе, князь, это наука, наша воля в Новгороде! Таких Блуд сразу взял на заметку, им нельзя дать уйти, забаламутят город сызнова. Сам воевода стоял в стороне, помалкивая и делая вид, что происходившее на дворе его не касается. Но зыркающие во все стороны глаза выдавали интерес.

Ярослав подождал, пока пришедшие успокоятся, потом вдруг рявкнул:

– Побили варягов и рады?! Забыл Новгород, что за смерть чужеземца в городе смерть положена?!

Такого не ожидал никто, да, действительно в Новгороде смерть чужеземца карается смертью или, если сумеет бежать, изгнанием виновного, но мало кто это относил к ночной резне на Поромонь-дворе, казалось, что если уж все сразу, то о каком наказании может идти речь? Раздались возмущенные голоса:

– Да ведь они наших женок обижали!

– Разбойничали, князь, варяги-то!

– Ровно хозяева себя в Новгороде вели!

– Да и на Торге тоже…

Не давая горожанам заяриться, Ярослав снова гаркнул на весь двор не слабее Кучки, и откуда только голос взялся:

– А вы мне, своему князю, про то жалобы говорили?! Меня разобраться просили?! Я князь, и я суд вершить должен, а не вы разбой!

Новгородцы вдруг поняли, что не мириться позвал князь, а наказать, кое-кто опустил голову, признавая вину, верно, должны были князю на варягов пожаловаться, на вече его позвать, там крикнуть, а не бить наемников ночью. Только все равно казалось очень обидным, что свой же князь готов покарать новгородцев за чужаков.

– Вы не только против варягов пошли, но и против меня, сами суд учинив. Потому будете наказаны – биты, как и варяги!

Последние слова заставили поднять головы и опустивших их. Что?! Биты?! Но возразить не успели, мало кто и отбился, а уж удрать через запертые ворота вообще смогли двое-трое.

Ярослав, резко повернувшись, скрылся в тереме. Якун не мог поверить ушам и глазам – князь убивал новгородцев за варягов! Он стоял не шевелясь, пока чей-то меч не рассек голову, залитые кровью глаза все смотрели вслед ушедшему Ярославу, последней мыслью было: «С кем же ты останешься, князь?» Спросить не успел, солнце погасло в очах тысяцкого.

* * *

В горнице возле окошка стояла, сцепив руки и прижав их к губам, Лада. Ее синие, всегда веселые глаза были полны слез и ужаса. Она смогла только спросить:

– Зачем?

Дыхание перехватило, но Ярослав не ответил, выскочил в переход так быстро, как только позволила больная нога. Хотелось самому кого-нибудь загрызть, руки сжимали рукоять меча так, что суставы побелели, дыхание хрипело. Все, все против! Повинуясь напору новгородцев, он пошел против отца, значит, в Киев дороги нет! Варяги перебиты, потому за море тоже! Новгород ему этого избиения не простит. Все против него!

* * *

К вечеру все, кто участвовал в походе на Поромонь-двор, были либо биты по княжьему приказу в Ракоме, либо спешно бежали из Новгорода, боясь его мести. Новгород затих, ожидая новых расправ. Но сами новгородцы не были едины, нашлись те, кто посчитал князя правым, ведь на варягов действительно надо было попросту пожаловаться… Никто не мог теперь понять, почему этого и впрямь не сделали, почему сами пошли убивать. За убийство чужестранцев в городе всегда жестоко карали, иначе нельзя, иначе никто не станет торговать в Новгороде, понимая, что могут обидеть. Не раз случалось, что новгородец оказывался в опале, хотя и бил за дело. Тогда его изгоняли и не пускали в новгородские земли, пока не выплатит виру – выкуп за убийство. Но то купцы, они не ходят по городу ватагами, не задирают чужих жен, не ведут себя как хозяева.

Ярослав сидел в горнице один, даже не зажигая свечи, весь остаток дня и вечер. Гриди осторожно заглядывали в дверь, но натыкались на ярый взгляд и исчезали обратно. Не зовет, значит, не суйся. Князь сколько дней уже не в себе, ярится и ярится!

На дворе спешно убирали убитых, посыпали песком кровавые следы. Княгиня тоже сидела одна в ложнице, вернее, лежала и плакала. Она не могла поверить в такую жестокость своего мужа. Убить стольких безоружных людей… Они, конечно, были вооружены, но ведь не на бой же шли, не ожидали убийства. Иногда закрадывалась мысль, что и убитые варяги тоже, но казалось, что посеченные новгородцы гораздо важнее чужих варягов. У них же семьи, дети, а у наемников нет…

* * *

Наступил трагичный июнь 1015 года.

В Берестове умер князь Владимир. Это все, что известно достоверно, в остальном такая сумятица, что пока разобраться невозможно. Расхожая версия русских летописей: злодей Святополк, неизвестно как выбравшись из темницы, сначала раздает киевлянам богатые дары, а потом отправляет убийц к двум своим братьям – Борису и Глебу. Невинно убиенные братья ныне причислены к лику святых. Никто их святости не оспаривает, но…

В июне 1015 года старшие сыновья князя Владимира были кто где. Святополк сидел в узилище в Киеве, Ярослав собирал войско в Новгороде, Борис зачем-то гонялся по степи за печенегами, которых не было видно и в помине, Глеб жил в Муроме, Мстислав далеко в Тмутаракани, Судислав тихонько во Пскове, а Святослав у древлян. Остальные были еще слишком малы, чтобы ввязываться в драчку со старшими за Киев.

Из Владимировичей реально побороться между собой могли только Святополк, за которым стоял польский король Болеслав, Ярослав, у которого была мощь Новгорода, и Борис, уведший дружину отца гоняться за печенегами. Глеб в далеком Муроме не был страшен никому. Борис особо к власти не рвался и, по словам летописи, сразу объявил, что признает того же Святополка старшим братом (правителем, которому нужно подчиняться). Мстиславу изначально Киев не был нужен, ему хватало Тмутаракани.

Кому помешали два блаженных любителя духовной литературы? Кто, вернее, для кого убили Бориса и Глеба? На сведения летописей полагаться не стоит, во-первых, рассказ об этом преступлении явно вставлен позднее, во-вторых, он настолько не выдерживает критики, что даже разбирать не хочется.

На что же можно полагаться?

Есть еще скандинавские саги, например «Пряди об Эймунде», повествующие о похождениях двух неприкаянных бывших конунгов Эймунда Рагнара. Из потока похвальбы в адрес этих героев можно выудить, что они действовали по собственному разумению, но в интересах конунга Ярицлейва. Действовали как настоящие киллеры, то есть сначала проникли в шатер к Бурицлейву, а потом и, видимо, Глебу, обезглавили и принесли голову последнего как доказательство содеянного конунгу Ярицлейву.

Не правда ли, похоже на Ярослава, Бориса и Глеба? Все бы ничего, но уж слишком много несуразицы в описании Руси, ее городов и обычаев. Неудивительно, ведь сага не учебник истории Руси, она рассказывала о «подвигах» определенных «героев», в чем весьма преуспела. Кроме того, эти двое еще долго будут служить на Руси у… племянника Ярослава, полоцкого князя Брячислава. А из остального описания «подвигов» складывается впечатление, что убивали-то они не Бориса-Борицлейва, а… польского короля Болеслава, которого тоже звали Борислейвом! Если вспомнить, что скандинавы часто отождествляли Святополка с его тестем Болеславом (особенно если учесть, что сага написана через пару столетий после самих событий), то вполне возможно, что от рук «помощничков» пострадал Святополк, а не Борис.

Кто в таком случае убил Бориса? Да мало ли… Глеба вон прирезал собственный повар Торчин! Повара умеют не только яд подсыпать в кашу, но и ножом орудовать тоже…

Узнаем ли мы когда-нибудь правду? Скорее всего, нет. Эта правда была невыгодна многим, а потому следы давно заметены и присыпаны песочком, нет их.

* * *

А еще есть документальное подтверждение, что византийский император Василий Болгаробойца обращался за помощью для наведения порядка в Крыму к… брату киевского князя Владимира Сфенгу! Есть немало свидетельств существования такого сына князя Святослава Игоревича. Именно Сфенг правил Тмутараканским княжеством и его, а не Владимира, сын Мстислав после смерти (или гибели?) отца получил это княжество в наследство.

Русские летописи о Сфенге скромно умалчивают. Почему? Дело в том, что по «отчине и дедине» именно он имел больше всего прав на киевский престол после смерти Владимира, так как сыновья синеглазого князя были его племянниками. А Ярослав получался дважды узурпатором – старше него был дядя Сфенг и брат Святополк. Сфенга «замолчали» совсем, благо тот в Киеве практически не бывал, а на Святополка «навесили» то, чего в принципе не могло быть.

Итак, стоит помнить о существовании Тмутараканского князя Сфенга (Тмутаракань находилась на побережье нынешнего Азовского моря, напротив Керчи, на противоположном берегу Керченского пролива, тогда называвшегося Боспором Киммерийским). Существование этого сильного брата у киевского князя Владимира объясняет множество несуразиц и нелепиц в грубо правленных русских летописях.

* * *

Князь умер, теперь главной заботой боярина Путши было освободить из-под стражи Святополка и посадить его на княжение в Киеве. Это нетяжело, потому как сам Путша опального князя и охранял. Стоило только поторопиться, чтобы Святополк был уже в Киеве, когда туда из Вышгорода привезут тело его отца.

Пока все остальные занимались умершим князем, Путша метнулся в темницу. Дрожащими руками открывая замок, прикидывал, что потребует для самого себя за такую оказанную услугу.

Но услышал то, чего никак не ожидал:

– Нет!

– Как нет, князь?! Кому как не тебе брать под себя Киев?

– Нет!

– Для того ли тебя спасали, чтобы ты ныне удирал, точно набедокуривший хорь из курятника? Кого боишься? Ярослав в своем Новгороде, слышно, с варягами перессорился, Борис слаб…

– Сфенга боюсь!

У Путши откровенно полезли на лоб глаза:

– Этого-то что?! Сфенг отродясь из своей Тмутаракани носа не высовывал и ныне не будет.

– Ты уверен? А с чего тогда отец столько лет городился?

– От степняков, вестимо.

– Степняков?.. В сговоре со Сфенгом они печенегов побили бы за одно лето. В том-то и беда, что такого сговора не было… У кого по отчине больше прав на Киев, у меня или у Сфенга? Молчишь? Вот то-то и оно… Меня киевляне и так не слишком любят, а супротив отчины и дедины пойду, так вовсе сами на березе вздернут или порвут, как древляне прадеда порвали.

Путша смотрел на молодого князя с сожалением. Почему-то пришла мысль, что Ярослав не стал бы задумываться, взял Киев под себя, а потом пусть спрашивают!

– Мыслю, отец Бориса не против печенегов отправил, а чтоб Сфенга в Киев не пустить.

– Волков бояться – в лес не ходить! – махнул рукой Путша, жалея, что не на того рассчитывал. Святополк еще что-то говорил, но Путша его уже и не слушал, задумавшись о своем.

Киевским боярам к кому ни кинь – всюду клин выходит. Ярослав своих новгородских приведет, им честь и почет будут. Борис не выдюжит с братьями бороться, зря на него князь Владимир рассчитывал. Остальные совсем слабы. Ежели Сфенг из Тмутаракани явится, то вовсе худо будет, он никогда киевских бояр не любил, Путше вообще хоть беги куда. Мог бы Святополк побороться, за ним тесть сильный стоит – Болеслав польский, так вон трясется князь, как осиновый лист на ветру, от одного упоминания дяди.

Вдруг мелькнула мысль о Болеславе. Этот тоже не задумался бы! Но Болеславу не до Руси и Киева, со своим бы управиться, на него немецкий Генрих наседает. Киевом займешься, как бы свое не потерять. Эх, слабы сыновья у Владимира, слабы!.. Один крепок – хромец Ярослав, но тот новгородский, а меж Киевом и Новгородом никогда соперничество не ослабнет, никогда!

– Да ты меня не слушаешь?! – Возмущенный голос Святополка заставил Путшу вздрогнуть.

– Слушаю, князь, слушаю.

– Нет, не слушаешь! Я говорю, что надо Марину вызволить и бежать с ней подалее и поскорее, пока тут еще и Сфенг со своими не явился.

– Беги пока один, Марину позже к тебе отправим…

И чего заупрямился? Княгиню Марину-то освободить и вовсе труда не составляло, только замок сбить, ежели быстро ключ не отыщется. Но Путша почему-то не стал этого делать. Даже сам себе не сознался в тайной мелькнувшей вдруг мысли: оставить Марину как гарантию своей собственной безопасности! Все же княгиня, за нее и с Болеславом поторговаться можно, тот дочь всегда выручит…

Ждал, что Святополк взбеленится, начнет требовать свое, но князь вдруг сник. Боярин живо этим воспользовался, принялся убеждать, что если не хочет попасть в полон к тому же Сфенгу, то надо бежать скорее самому.

– Тебе-то погибель грозит от братьев и дяди, а княгине ничего. Вызволю – к себе ее заберу, если что, пересидит у меня, пока сможем к тебе либо к отцу переправить.

– Лучше к отцу, – оживился Святополк. – У него надежней.

Путша, уже осознавший, что Святополк не рискнет брать власть в Киеве себе, теперь меньше всего думал об этом князе и больше о своей собственной выгоде. Теперь Святополк ему мешал.

* * *

По беспокойству, вдруг возникшему вокруг, Марина поняла, что произошло что-то очень важное. Этим «что-то» могла быть только смерть заболевшего вдруг князя Владимира. Грех, конечно, христианке радоваться смерти христианина, тем более свекра, но сейчас княгиня обрадовалась. Махнула рукой служанке, чтоб сходила, разведала, что и как. Славка часто миловалась с охранником, что у наружных дверей, потому вполне могла выбраться из дома, если тот не знал о происшествии сам. Единственное, чего побаивалась Марина, – что Славка вместо разведки отправится с охранником на сеновал, как бывало уже не раз.

Та не возвращалась долго. Марина осторожно выглянула из своей ложницы, прислушалась. Тихо… Попробовала окликнуть служанку, потом гридя, просто покричать: «Эй!» Но в ответ ни звука. Это означало, что дверь открыта, можно и бежать. Только куда? Почему-то стало страшно, вокруг ночь, чужие, недоверчивые люди, муж неизвестно где, где-то в Киеве, жив ли? Да и на защиту Святополка она совсем не рассчитывала. Отец тоже хорош, вроде собрался дочь вызволять, потом передумал, немного повоевал и остановился. Может, теперь, когда князя Владимира нет в живых, решится?

Марина мысленно ахнула: грех это, о живом думать как о мертвом. Но внутри росла уверенность, что помер Владимир.

А утро все не наступало, и служанка не возвращалась. Откуда Марине знать, что юркая Славка попалась не вовремя под руку заговорщикам, тайком выносившим тело князя из терема, и поплатилась за это жизнью.

Прокричали уже третьи петухи, вот-вот рассвет, а служанки все нет. Неужто и она сбежала, почувствовав свободу? Не в силах успокоиться, Марина то садилась, то снова вставала и мерила шагами небольшую ложницу, в которой ночевала. Несмотря на теплое июньское утро, она куталась в большой плат, из-за неспокойствия было знобко. Она нервно щелкала костяшками пальцев – привычка, которую терпеть не мог Святополк. Но теперь было не до привычек и не до мужа.

С дальней улицы послышалось мычание – это выгоняли коров в стадо, перекликались люди. Отчего-то сжало сердце. Сама не зная почему, Марина вдруг осторожно, стараясь не шуметь, закрыла большущий засов на двери. Снова прислушалась, нет, тихо, только слышно, как колотится сердце.

Постепенно она немного успокоилась. Но, уже собравшись вернуться на ложе, вдруг услышала чьи-то осторожные шаги. Это не могла быть дуреха Славка, та всегда топает, как гридь, потому сердце у Марины сжалось от страха. Но она тут же мысленно осадила сама себя: если бы шли убивать, то напротив, не стереглись бы. Мысли метались, как мыши, застигнутые котом, подумалось, что убивать тоже можно по-разному, ежели ядом или тайно, то стереглись…

За те несколько мгновений, когда слышала шаги и кто-то стукнул в дверь, передумала сколько, что в другое время хватило бы на день.

– Кто? – Голос у княгини от испуга был хриплым. Путша даже засомневался, не мужик ли у нее.

– Княгиня, открой, это боярин Путша.

– Чего тебе надо ночью-то?

Как он прошел мимо стражи или ее и впрямь внизу нет?

– Князь помер…

Боярин не рискнул назвать Владимира по имени, а у Марины ухнуло сердце: не Святополк ли? Ей не очень был нужен муж, но его смерть могла означать и ее собственную погибель.

– Ка-какой князь?

– Старый. Открой, не время бояться.

Дрожащими руками Марина отодвинула засов. Путша скользнул внутрь так, словно был вдвое тоньше собственного объема. Тут же прикрыл дверь обратно. Не обращая внимания на то, что Марина не совсем одета, тихо и быстро заговорил:

– Князь Владимир помер. Пока суд да дело, надо бежать! – Видя, что та не совсем понимает, что сказано, добавил: – Тебе бежать надо!

– А… а Святополк?

– Он уже бежал, я помог. Собирайся.

– А где Славка?

– Кто?

– Служанка моя, Славка, пошла узнать, что случилось. Где она?

Путша смотрел на жену Святополка и злился, муж нерешителен, жена нашла время о служанке заботиться!

– Не ведаю я, где твоя служанка. Самой бы уцелеть!

Марина хотела сказать, что без служанки не справится, но потом сообразила другое:

– А куда бежать?

Путша еще раз оглянулся, словно опасаясь, что его услышат, и совсем тихо сообщил:

– У меня пока спрячешься, а после переправлю тебя к отцу. Князь туда доберется сам.

Только тут наконец до Марины дошло, что князь Владимир умер, в Киеве хаос, а муж уже бежал. Она словно очнулась от сонного состояния, метнулась по ложнице:

– Сейчас, я быстро!

Путша сообразил, что собирать хозяйку должна служанка, но искать дуреху времени не было, потом только попросил:

– Ты многое не бери, у меня, чай, не в узилище, моя баба все даст.

– Я только свое, чего оставить нельзя. – Марина и впрямь собирала только иконы, пару книг и кое-что из совсем личных вещей.

– Накинь что сверху, чтоб не сразу поняли, что это ты. Ни к чему лишних глаз, да и рассвело уже.

– Отвернись! – вдруг резко скомандовала княгиня. – Отвернись, говорю!

Путша подчинился, злясь на надменную польку, нашла время наряжаться! Сказано же, что боярыня все даст.

– Пошли! – Марина переоделась быстро. Но когда Путша повернулся, то едва узнал княгиню. Та поверх своей одежды натянула, видно, Славкину, перед боярином стояла толстая, замотанная платом баба. Не знай он, что это Марина, не сообразил бы. Путша протянул руку за узлом, который тащила баба, но та отвела руку в сторону:

– Ты что, боярин, нешто можно холопкины вещи таскать. Сама я…

Тихо засмеявшись, Путша первым шагнул за дверь. Да, такую просто так не возьмешь! Это не Святополк, этой дай волю, так и под себя Киев возьмет! На мгновение, всего на мгновение мелькнула такая шальная мысль, но боярин даже додумывать ее не стал. Марина и вовсе не имеет прав на Киев, это не Ольга, которая осталась вдовой с малыми детьми. Эта княгиня совсем чужая Киеву, она может стать только разменной монетой, когда Путше придется выторговывать жизнь себе. Но для этого такую «монету» надо было припрятать и не упустить. А еще чтоб до поры никто не узнал о ее местонахождении.

От небольшой избы, в которой под замком жила жена опального сына киевского князя, быстрым шагом удалялись двое – присматривавший за княгиней Мариной боярин Путша и какая-то девка, тащившая узел. Но всем было не до них. Пронесся слух, что помер сам князь Владимир!

Гудел Киев, гудел Вышгород, люди тянулись к Десятинной, потому как говорили, что князя положили там. Одно то, что князь помер, а другое – кто наследником будет?

Простому люду что? Им лишь бы поборов поменьше да жизнь спокойней. А вот бояре да купцы, что поторовитей, забегали, запереживали… Под кого вставать, под кого голову клонить? А ну как просчитаешься и не к тому примкнешь? Кузнец может лишиться своей кузни, но умение при нем останется, усмошвец и в малом городишке свои сапоги да порошни шить будет, кожемяка тоже работу найдет… А вот купец, коли разорят дочиста, может и не встать снова на ноги. Не говоря уж о боярах, которым и вовсе головы лишиться можно.

Вот и ломали головы, трясли бородами. Кинулись освобождать Святополка, все же как-никак князь, да старший сын Владимира, а того нет! Бежал Святополк из-под стражи, пока с его отцом суетились!

Путша вместе со всеми охал и ахал, делая вид, что ничегошеньки не ведает о побеге Святополка, поминутно крестился и в то же время зыркал по сторонам глазами, точно проверяя, как ведут себя остальные. Он уже успел отправить Марину в дальнее свое селище под пригляд верного слуги Порони, ей дали расторопную, но не менее преданную служанку Талю. И Пороне, и Тале было строго наказано бегства княгини не допустить, если что, так и особенно ее не жалеть. А пригляд чтоб был ежечасный:

– Ни на минуточку глаз с нее не спускать! Ежели сбежит, так я с вас самих шкуру спущу! Она хитра, а вы будьте хитрее. Но чтоб и обиды ей не было никакой!

Пороня только затылок поскреб, а хитрая Таля заверила боярина:

– Не бойсь, не упустим.

Путша надеялся на изворотливость Тали и силу Порони.

Он так задумался о Марине, что не услышал, как сбоку осторожно подошел боярин Еловит, потому, когда Еловит осторожно окликнул его, даже вздрогнул.

– Ты чего это дергаешься? Рыльце в пушку?

– Чего? Какое рыльце?

– Святополка ты выпустил? А княгиню его?

– Тьфу на тебя! Мелешь что ни попадя! – разозлился Путша. – Не ровен час услышит кто!

– А ты не трусь, я не из болтливых. Поговорить нужно. Отойдем?

Но говорить об опасных делах в Десятинной негоже, слишком много ушей и глаз, потому не спеша, хотя обоих так и подмывало торопиться, зашагали к дому Путши. По пути со скорбным видом кивали всем приветствовавшим, сокрушенно качали головами, мол, какое горе, Еловит даже слезу с глаз утер, чем немало подивил Путшу.

Они надежно спрятали жену опального Святополка, настолько надежно, что она больше вообще не появилась в Киеве. Хотелось поторговаться с ее отцом, польским королем Болеславом, но тот взял Киев не сразу, а когда взял, торга не вышло. Княгиня исчезла неведомо куда, судьба ее неизвестна.

* * *

Ночью к терему в Ракоме подъехал всадник. Его долго не хотели пускать, подозревая неладное, вдруг новгородцы таким образом пытаются выманить стражей и отворить ворота? Только после того, как гонец объявил, что он от княжны Предславы к князю, а стражи убедились, что за спиной прибывшего никого нет, ворота приотворились. Гонец въехал, спрыгнул наземь и потребовал спешно отвести его к Ярославу.

Дружинник сокрушенно покачал головой:

– Не ко времени, погодь хоть до утра. У нас тут такое днем творилось, что и вспомнить страшно.

Но гонец возражал:

– Некогда ждать, в Киеве тоже такое, что как бы нам всем за голову не схватиться!

Больше ничего говорить не стал, не велено, но что-то в его голосе заставило гридей все же пойти к князю. Ярослав, услышав, что спешный гонец от сестры, приказал вести к себе.

– Что? – Он уже ждал чего угодно, даже что отец примирился с Болеславом или печенегами, чтобы побороть его. Беда никогда не приходит одна, сейчас, когда ему попросту некуда деваться, из Киева не могли прийти хорошие вести. Ждал чего угодно, но того, что узнал, не ожидал никак.

Гонец протянул грамоту, писанную рукой Предславы. Глядя поверх нее на дружинника, Ярослав развернул. Но стоило вчитаться в первые строки, как о гонце было забыто. Предслава сообщала, что умер отец! Князь Владимир сильно разболелся и отдал богу душу в Берестове. Первым о том узнал Святополк, нашлись бояре, что помогли ему выбраться из узилища и взять Киев под себя. Князь Владимир похоронен в Десятинной рядом с княгиней Анной. Но самое страшное не то – Святополк послал убийц к Борису, и брата больше нет. И на Глеба тоже послал убийц. Очередь за самим Ярославом!

Ярослав смог только прохрипеть:

– Когда?..

Гонец, все еще стоявший в ожидании приказа князя, почему-то шепотом произнес:

– В середине июля…

Получалось, что времени прошло немало. Ярослав закрыл глаза, пытаясь собрать мысли воедино, не получалось, одна опережала другую. Отец умер, Святополк, который совсем недавно сам предлагал ему сговор, теперь убивает братьев и, если верить Предславе, а ей нельзя не верить, готов убить и его самого! А у него перебита дружина и разлад с Новгородом.

– Почему раньше не сообщили?

– Никак, князь, княжна в обход князя Святополка меня отправила, попался бы, головы не сносить.

– Святополк дружину на меня собирает? – Ярослав кусал губы от волнения.

– Пока нет, но готовится.

– Иди, – махнул рукой князь. Ему нужно было остаться одному, попытаться хоть что-то придумать.

Ярослав раз за разом перечитывал послание Предславы, хотя уже давно знал его наизусть. Какая же умница сестра, что сумела предупредить!

Полная луна высвечивала каждую кочку на дворе. Его уже убрали, но память осталась… Ярослав стоял перед раскрытым окном, не замечая ни луны, ни заметно крепчавшего перед рассветом ветерка. Утро застало князя все так же перед окном. Какой-то холоп, вприпрыжку несущийся через двор, чтобы успеть затопить печь в поварне, замер, увидев Ярослава, стоявшего истуканом со сложенными на груди руками.

* * *

Первым, кого позвал к себе князь, был Блуд. Но князь уже давно не советовался со своим кормильцем, только приказывал. Иногда Блуд даже вздыхал, зря он так, со стороны виднее… Вот и вчера тоже, Блуд не стал бы избивать новгородцев, лучше было взять с них большую виру, и себе польза, и им урок на будущее – не иди поперек князя! А теперь вот как с городом говорить? Даже Блуд не мог придумать, с чего начать. То есть понимал, конечно, да только князю это дорого обойдется, многим жертвовать надо будет. А так, нанял бы на ту виру еще больше варягов, чем на Поромонь-дворе перебили…

Так размышлял бывший княжий кормилец, с кряхтеньем поднимаясь по ступенькам крыльца. Не спал князь всю ночку-то, не спал… Рано поутру вон зовет. Ага, как дел натворить, так без Блуда, а как исправлять, так и старый воевода надобен стал… Блуд ворчал, но радовался, что снова нужен Ярославу. Снова будет хоть на что-то годен. Князь и впрямь не спал, глазища вон какие, ввалились глубже некуда. Воеводе стало жалко своего воспитанника; умный, расчетливый, решительный, ему бы княжить и княжить, а вон приходится…

Ярослав уставился на Блуда каким-то странным взглядом и вдруг велел:

– Пойдешь в Новгород, пусть собирают вече. Да только на поле, а не в городе.

– Что?! – изумился тот. Чего его на вече-то несет? Вчерашнего новгородцы не простят, для веча рановато, сначала надо поговорить кое с кем, подарки поднести, горожанам что-то хорошее сделать, а уж потом на площади орать, как вчера смог.

Но Ярослав не собирался с Блудом ни спорить, ни что-то объяснять, только коротко бросил:

– Собирай вече! Князь Владимир умер…

Воевода глядел вслед удалявшемуся из горницы князю раскрыв рот. Не в силах справиться с изумлением, он коротко икнул и почему-то сказал сам себе:

– Ага-ага…

* * *

Над Новгородом снова зазвучал вечевой колокол. Горожане не могли понять, что еще случилось за ночь, если с утра пораньше зовут на вече. Меж ними ходил слух, что в колокол попросил ударить князь Ярослав. Что это? Мало того, просил собраться в поле, не на вечевой площади. Князя ждали с опаской, а ну как решил требовать выдачи сбежавших вчера? Хотя самые решительные полегли под мечами княжьих дружинников, но готовых вступиться за своих осталось немало.

Ярослав подъехал к собравшимся людям один, дружинники остались вдали. Шел к помосту, сильно хромая, толпа безмолвно расступалась перед ним, кто со страху, кто из уважения, все же князь… Он взбирался на помост, ни на кого не глядя, потом все же поднял глаза на притихшую площадь и вдруг… поклонился городу в пояс! Такого не ожидал никто. Ждали, что начнет казнить или корить, что потребует своим зычным голосом виноватых, но только не вот такого. Вече затихло так, что дальний плач ребенка казался криком. Голос Ярослава был на сей раз тихим и хриплым.

– Любимая моя и честная дружина, избил вас вчера в безумии своем! Теперь мне того и златом не искупить!

Стоявшие ближе могли поклясться, что видят на лице князя слезы! Показалось? Нет, не показалось, Ярослав действительно плакал. Утерев слезы тыльной стороной ладони, он снова поклонился горожанам.

– Отец мой, князь Владимир, умер, и Святополк сидит в Киеве, избивая братию свою. Погибли князья Борис и Глеб. Хочу на него пойти. Пойдете за мной?

На несколько мгновений снова воцарилась тишина. И вдруг толпа выдохнула в едином порыве:

– Пойдем, князь!

Раздался чей-то звучный голос:

– Хотя и побиты братья наши, можем, княже, за тебя бороться!

Теперь рыдал уже не только Ярослав, даже у Блуда, много чего повидавшего на своем веку, на глаза навернулись слезы. Для всего Новгорода, и для его жителей, и для князя эти слезы были очистительными. Они точно смыли все причиненные обиды, примирили Ярослава с Новгородом.

Сфенг

Тмутаракань далеко от Киева. Так далеко, что птица устанет крыльями махать, пока долетит, а конь скакать, пока доскачет.

Но в Тмутаракани живут русские люди, и это русское княжество. Русские там жили издревле, а под Киев город и княжество встали по воле князя Святослава, до того город звался Самкерцем и был под хазарами. От Хазарии стонали многие порубежные русские земли, сколько материнских слез пролито по погибшим или плененным сыновьям, сколько отцовских сердец изболелось по женам и дочерям! Хазарский полон как яма бездонная, уводили и уводили русичей проклятые, торговали людьми, как скотом, на рынках Итиля, Саркела, того же Самкерца… Плененные мужчины слыли хорошими работниками, сильными, выносливыми, хотя не всякого русского заставишь в полоне работать. Иной скорее под плетью или мечом погибнет, чем голову перед насильником склонит. А другой и работать станет только с надеждой бежать, добраться до своих и вернуться к проклятым с мечом в руках.

Все страдали от хазар – и поляне, и северцы, и те же вятичи… Потому когда собрался на них князь Святослав, то хорошая рать под его руку встала. Но князь хитрый, чтоб хазары заранее не изготовились, сделал вид, что вовсе и не на них идет, отправился сначала к вятичам, вроде тех сначала под себя брать.

И на Хазарию пошел не по Днепру и через Русское море, а вятичскими лесами. Понимал, что обычным караванным путем ему в Итиль – столицу Хазарии – не пройти. Он только пороги днепровские пройдет, а в Хазарии знать будут, потому как надо спуститься мимо печенегов по Днепру, пройти Русским морем до Боспора Киммерийского, чтобы попасть в Сурожское море, которое греки Меотийским болотом за малую глубину зовут.

А по берегам Боспора города стоят – Корчев да Самкерц. И сам Боспор не столько велик, чтоб пройти беспрепятственно, это не Цареградский Босфор, хотя и тот опасен. Сурожское море и впрямь мелкое выше меры, старики рассказывали, что были времена, когда его и вовсе не было, тек Дон-Славутич прямо в Русское море, а на месте Сурожа озеро плескалось.

Из-за своего мелководья море с норовом, в нем, как в корыте, любая волна даже при малом ветре – беда. Потому и сидели хазары спокойно, держа под своей рукой Корчев и Самкерц, не пройти мимо войску ни русскому, никакому другому.

А от Сурожа русским надо было еще и Доном проплыть мимо Саркела, что укреплен сверх меры с помощью греков. Русские эту крепость Белой Вежей звали. От нее волоками через степь до Волги, что хазары Итилем нарекли, и до самого Итиля почти у Хвалисского моря плыть. Такой путь смерти подобен, лучше сразу отказаться. Не боялись русских хазары и не ждали. Итиль и укреплений-то почти не имел, никому в голову не могло прийти, что его кто-то брать станет.

Не пройти ни одному войску такой путь. А князь Святослав осилил. Но не Днепром и Русским морем на хазар пошел, а через вятичей. У тех побыл, заручился, что в спину не ударят, спустился Волгой до Волжской Булгарии, взял на меч их столицу Булгар, хотя те особо и не сопротивлялись, скорее сделали вид, что противятся, разметал по степи буртасов и отправился Волгой к самому Итилю.

Но не крался, как тать в ночи, а напротив, отправил к Кагану в Итиль сообщить, что «Идет на Вы!», была у князя такая традиция. На все вопросы, для чего заранее предупреждает противника, отвечал, что предупреждает тогда, когда времени подготовиться у того уже нет, а дрожь в коленках появится. А со степняками и того хуже, не брось вызов – разбегутся по всей степи, лови потом каждого бека по отдельности и воюй или жди удара в спину.

Хазарский царь Иосиф войско собрал, конечно, Святослав не ошибся в своих расчетах, не все беки успели (или захотели) встать под Иосифа, но все же хазары воины отменные, с такими на кулачный бой не выйдешь! Одни бессмертные чего стоили. Рассказывали, что в стародавние времена такие же были у Дария Великого, самая сильная часть, охранявшая самого правителя.

Но Святослав все продумал верно, и Иосифа раньше времени из Итиля выманив, и людей своих вооружив и обучив даже с бессмертными биться. Славный бой вышел, ох славный! И правнуки помнить будут, как разбили знаменитое хазарское войско русские под предводительством князя Святослава! Сумел он противопоставить всем ухищрениям хазарских полководцев свою хитрость, во всех придумках их передумать.

А после боя с Иосифом, когда тот с трудом смог удрать с малой частью своих бессмертных, князь Итиль грабить не стал, простой люд не тронул, себе забрал только сокровища Кагана.

За Итилем пришла очередь остальной Хазарии. Всю прошел князь Святослав, где сами под его руку вставали да клялись в верности, там не трогал, а тех, кто сопротивлялся, – стирал с лица земли. Пришла очередь и Самкерца.

Но к этому времени уже среди союзников Святослава недовольные нашлись. Это были печенеги! Никто не помнил, чтобы вольные степняки с кем-то вот об руку ходили, а князь Святослав сумел договориться, хазарские земли, что он не обижал, следом печенеги грабили. А теперь стали требовать большую долю добычи. Дело не в доле, князь никогда себе много не брал и ничего не жалел, но печенеги простой люд в полон гнали. К чему одних освобождать, чтобы другие тут же рабами становились?

А тут из Самкерца гонцы примчались – чуя последний час, хазары в городе и в Корчеве, что на другом берегу Боспора, лютуют, людей бьют, все жгут! Святослав, помня, что в Самкерце русских много, рвался освободить, а печенеги – грабить. Тогда князь предложил союзникам забрать свою очень немалую долю и отправляться восвояси. Кто знает, как повернуло бы, да предложения русские подтвердили видом своих дружин, вставших в полном боевом облачении. То ли печенеги вспомнили, как русские не побоялись хазарское выученное войско, то ли решили пограбить их на обратном пути, но свою долю в добыче взяли и ушли. Разведка, посланная следом, сказала, что ушли невозвратным путем.

Теперь Святослав бросился спасать Самкерц и Корчев. От Самкерца мало что осталось, и люди не все выжили, а в Корчеве жители сами справились со своими поработителями. И самкерцы, и корчевцы помогали русским чем могли, даже головы хазарских наместников принесли Святославу на блюде! Но для князя куда более значимым подарком была золотая цепь, что жители поднесли в знак благодарности и уважения. Святослав не любил золота, ни единой гривны не было на его шее, только в ухе серьга с тремя черными жемчужинами, а вот эту цепь надел, не смог отказать, когда подал ее старый русич замотанными тряпицей обожженными руками. Князь низко склонил голову перед стариком, чего никогда не сделал бы ни перед одним врагом.

С тех пор Самкерц назвался русским городом и стал именоваться Тмутараканью.

Корчев тоже хотел бы под русского князя встать, но Святославу ни к чему было ссориться с греками, да и греков в Корчеве куда больше чем русских было. Так и остались на одном берегу русская Тмутаракань, на другом – греческий Корчев. Позже и Корчев русским станет, а тогда князь Святослав в обратный путь засобирался.

Но отправился так, что никто его замысла снова понять не мог! Перед князем лежала Таврика, и сил оборонять ее у греков не было, мог бы весь полуостров под себя взять, а он вдруг повернул в Киев еще и тем путем, каким пришел! Когда Святослав объявил, что идет на Саркел, что на Дону, даже свои воеводы плечами пожали:

– Да к чему тебе эта крепость, князь?! Там только Иосиф с сотней своих бессмертных сидит, что с них возьмешь?

Но Святослав оказался прав: оставь он живым хазарского царя, и его именем проклятый каганат возродится снова! Да и для тех же вятичей или булгар живой Иосиф – это живая Хазария. А по Днепру возвращаться тоже было нельзя, там русские полки поджидали обиженные печенеги, пороги пройти не дали бы.

Вот и пришлось Святославу сначала уничтожить Саркел, а потом снова пройтись по хазарским и булгарским землям, подтверждая свою победу. Это тоже дало свои результаты, те беки, что в боях вместе с Иосифом не участвовали, принесли богатые подарки, спеша заверить русского князя в своей верности. Вятичи тоже осознали, насколько силен киевский Святослав, потому дань обязались платить исправно ему. И печенеги остались сидеть у порогов ни с чем, скрипя зубами от ярости на хитрого русича.

Позже они взяли свое: именно от печенежской руки погиб, возвращаясь из последнего похода, князь Святослав. Печенежский князь Куря сделал из его черепа чашу, отдавая дань уважения сильному воину – князю Святославу Игоревичу. Что ж, у каждого народа свои способы почитания воинов. Святославу от того не легче.

В Самкерце Святослав посадил Сфенга. Чего только не говорили об этом мальчике! Но, похоже, правы были вездесущие ромеи – не только в Киеве у князя были сыновья, в далекой Тмутаракани тоже оказалась своя плоть и кровь. Дальние сурожские земли мало интересовали киевлян, разве только купцов. И дальний отпрыск княжеского рода тоже для них мало значил, кто знает, где еще рассыпаны сыновья беспокойного князя, если он считаные дни дома в Киеве проводил? Пусть себе прав на киевский стол он не имел, а кому же помешает сильный князь в далекой Тмутаракани?

Сфенг держал княжество твердой рукой, по заветам Святослава – выше всего ставил свою дружину, но и людей не обижал. В Тмутаракани его любили, греки считались, а беспокойство если и доставляли, так только все те же степняки. Судьба у Руси такая, чтобы со Степью воевать?

После гибели князя Святослава в Киеве за власть сцепились его сыновья. Это все было так далеко от Тмутараканских земель, казалось таким мелким и неправильным, что Сфенг только морщился, слыша рассказы о бесконечных стычках братьев. Он никого из них не видел и не знал; даже женившись, Владимир не позвал Сфенга на брачный пир, хотя от Тмутаракани до Херсонеса не самый дальний путь. Тмутараканский князь обиду не высказал, но глубоко в сердце затаил. Не признавал его Киев своим, совсем не признавал.

Честно говоря, в стольном граде почти никто и не знал о существовании Сфенга. Помнили, что есть дальняя русская земля Тмутаракань, до которой добраться уж очень трудно из-за печенегов, помнили про походы князя Святослава, но где это и кто там – задумывались мало. Со своим бы разобраться.

* * *

И вот теперь князь Владимир умер. А ведь был он таким же побочным сыном Святослава, как и сам Сфенг! Только Ярополк и Олег рождены от той, которую киевляне своей княгиней признавали. Но оба были убиты, и власть перешла к Владимиру. В Киеве эту власть признали, Владимира назвали своим князем. Почему бы им и Сфенга также не признать? Его право на Киев, как ни крути.

Князь мерил шагами палату. Он, как отец, не любил замкнутого пространства дворцовых покоев. По дедине и отчине Сфенг старше всех сыновей Владимира, но кто о нем в Киеве слышал? Там Сфенг чужак. А Киев для него? Если честно, то тоже чужой город. Зачем тогда рвется взять под себя Поднепровье?

И вдруг Сфенг понял, чего же в действительности хочет – исполнить мечту князя Святослава. Русь должна простираться от новгородских и псковских земель до самого Русского моря! Будь князь Владимир умнее и сговорчивей, давно могли примучить печенегов настолько, что стояли под русской рукой, дань платили исправно и конных в войско поставляли.

Но киевский князь так боялся за свою власть, что и слышать не желал о союзе с Тмутараканью против печенегов! Ему было достаточно, что Тмутаракань – русское княжество, хотя и дани в Киев не шлет, и что степнякам всегда угроза с юга есть. Печенеги о той угрозе помнили, присмирели, хотя и не раз предлагали Сфенгу сокрушить Владимира общими усилиями.

Сфенг сначала смеялся над такими посулами, а потом заявил, что если еще раз против своих выступить предложат, то сам сокрушит печенегов и без помощи Киева! Видно, поняли, что это не пустая угроза, и Тмутаракань не трогали, и Киеву не слишком досаждали.

Тмутараканский князь не мог понять драчки за власть между братьями, неужто нельзя блюсти дедов закон и править по старшинству? Мало на Руси земель, чтоб еще русские головы в битве меж собой класть?

Сфенг и теперь не вмешался бы в киевскую свару, но когда услышал, что братья в борьбе меж собой чужих на помощь зовут, то не выдержал! И теперь вот метался по палате, пытаясь успокоиться и холодным разумом принять верное решение.

Ничего не получалось. Тогда он велел кликнуть Тегдага. Старый колдун знал все, но советовался с ним князь только в крайнем случае, все же христианину негоже к пророчествам прибегать. Сфенг не забывал, что он Петрос в крещении, а значит, должен быть тверд, как камень.

* * *

Тегдаг усмехнулся, услышав призыв князя. Горд Сфенг и чтит свою веру. Князь Святослав не променял своих богов на ромейских, сколько мать ни просила, и сыновей не позволил крестить. Но погиб языческий князь, и дети стали христианами. Это бы нехудо, да только о чести забыли, язычников погаными зовут, корят всячески, а сами кровь братскую льют хуже степняков. Сказывают, в Киеве не только брат на брата встал, но и сын супротив отца. Князь Ярослав поднялся против своего отца Владимира. Мыслимо ли такое? Покарают боги Русь, ох покарают!

Что задумал Сфенг? Какой ему совет нужен? Тегдаг не зря носил такое прозвище, был он не просто ведуном, он колдовал, то есть знался и с темными силами, умел видеть будущее. Колдун не сразу отправился к Сфенгу, сначала надо было посмотреть, что князя ждет. Тегдага мало волновало будущее Киева и гораздо больше – Сфенга и Тмутаракани. То, что увидел, немного озадачило старого колдуна, но сказать об этом Сфенгу надо, потому он поторопился к князю.

В Сфенге удивительно сочетались крепость и основательность отца и стройность и гибкость матери. Рослый, сильный, темноглазый и светловолосый. Такое нечасто встретишь. А его сын Мстислав от своей матери унаследовал уже совсем темные огромные глаза и тонкий стан.

Князь не стал объяснять, зачем позвал, колдун и без того все понимал, только вопросительно протянул:

– Что скажешь?

Тегдаг нахмурился:

– В Киев хочешь, князь?

– Да не в Киев хочу, а хочу, чтоб эти щенки меж собой Русь не разодрали окончательно! Владимир, глупец, удумал между ними уделы поделить, теперь жди беды. Один того и гляди поляков наведет, другой все за море глядит, третий слаб настолько, что печенеги хоть завтра Киев возьмут… Только и знает, что поклоны бить да молиться, а власть свою показать неспособен! Прости, господи. – Сфенг быстро перекрестился в сторону красного угла на икону с лампадкой перед ней. Губы Тегдага под вислыми усами едва заметно дрогнули, но он промолчал. – Что делать-то?!

Колдуну очень хотелось сказать, чтоб попросил совета у своего бога, которому кресты кладет, но он и тут промолчал, негоже чужих богов обижать, даже если они отнимают у тебя мальчика, которого воспитывал. Вместо ответа Тегдаг разложил на столе свои амулеты, что-то зашептал, делая вид, что пытается прямо сейчас узнать ответ.

Но он не мог обмануть Сфенга, слишком хорошо знавшего старого колдуна. Князь давно понял, что еще до прихода к нему Тегдаг все вызнал в своей каморке.

– Не тяни, говори, что узнал.

– Скажу… Я скажу, а ты думай, как быть… Сам думай, я здесь не помощник. Про тебя говорить или про Русь?

– А и то, и другое не можешь?

Вот Сфенг в этом весь, ему нельзя половину или просто по частям, давай все и сразу. Сказывается горячая кровь предков по матери.

– Можешь в Тмутаракани остаться, совсем отделиться от Руси. Тогда твой род продлится долго, княжество сильным каганатом станет. А Русь… ее не будет. Часть отойдет к полякам, часть шведам, другие растащат по малости…

– А если в Киев пойду? – Голос князя был чуть хриплым, это выдавало сильное волнение.

Тегдаг чуть помолчал, потом вздохнул:

– Тебе все одно Киевом не править. Под себя возьмешь, да недолго там пробудешь. И сыну твоему не править, хотя он сильным князем будет, хорошим воином и правителем. Но им твой род прервется. А Русь? Уцелеет и твоими силами тоже.

Он ничего не стал больше говорить. Как будет, рассказывать не вправе, да и ни к чему, человек не должен знать события своей жизни. Ему можно только позволять делать выбор. Часто этот выбор очень нелегок, как вот сейчас для Сфенга. Он должен выбрать между будущим своего рода и своей земли. Хотя какой своей? Сфенг на Руси никогда не был, и если бы племянники свару не затеяли с помощью чужаков, так и вовсе не собрался бы.

Князь замер, задумчиво глядя в окно. Тегдаг понял, что он больше не нужен, потому тихо вышел, закрыв за собой дверь. Он не успел далеко уйти, как увидел Сфенга, куда-то мчавшегося на лошади во весь опор. Поехал в степь думать, бешеная скачка хорошо отвлекала, помогала принять решение не только тмутараканскому князю.

Тегдаг чуть покачал головой, он-то знал, что если Сфенг выберет второе, то проживет совсем недолго, но не из-за киевлян, а погибнув совсем в другой стычке. Жертвовать собой и своим родом ради далекой Руси? Неужто зов крови окажется так силен, что вмешается князь в свару за Киев? Но Тегдаг понимал, что вмешается и что окажись он сам на месте Сфенга, поступил бы так же. Что ж, его право…

У себя в каморке старый колдун долго пытался найти пути спасения своего князя, но раз за разом получал ответ, что это невозможно. У каждого свой срок и свой путь на земле. Если Сфенг выберет тот, что предсказал ему Тегдаг, то и проживет недолго. Люди не властны над Судьбой, которую выбрали, а что решит князь, колдун уже знал.

Тегдаг знал, а Сфенг еще мучился, принимая решение. Нет, в глубине души он понимал, что уже сделал выбор и не в пользу своего рода. Но все пытался то найти предлог, чтобы не ввязываться в киевские распри, то оправдать решение ввязаться.

Князь вернулся в город совсем измученным, но в глазах блестела решимость, он снова стал деятельным и твердым, каким его знали и любили окружающие. Человека больше всего мучает неопределенность, если он что-то выбрал, то будь это что-то трудным или неприятным, оно больше не страшит. Так и Сфенг, решив бороться не столько за Киев, сколько чтобы не допустить в него чужаков, князь долго раздумывать не стал. Уже на следующий день дружина выступила за городские стены.

* * *

Шли быстро, перепуганные печенеги, решившие, что князья берут их в клещи, исчезли, словно таких и не было в Степи. До самого Большого брода Сфенг шел левым берегом. Почему, не знал и сам, просто казалось, что, пока на левом, он не претендует ни на какие киевские земли.

По пути переполошили несколько погостов, оставленных для охраны подходов к переправе. Сначала их приняли за печенегов, даже костры зажгли сигнальные, но потом, опознав, что свои, тмутараканские, быстро их гасили и давали сигнал, чтоб дальше не опасались. Сфенг даже восхищенно головой качал: а хорошо укрепил рубежи Владимир Святославич!

Дорога пылила, взвиваясь плотным облаком из-под конских копыт и ложась на лица всадников толстым серым слоем. Но кто из воинов заботится о таком? Зато всех поражал вкус воды, пил бы и пил, пока не лопнешь. Сурожцы привыкли к соленому привкусу своей водицы, а здесь среди дубрав она оказалась почти сладкой. Сначала припадали к каждому встреченному ручейку, к каждому колодцу, животы и людей, и лошадей были полны, в них переливалось и булькало. Внутрь уже не лезло, а рот все просил вкусной животворной влаги.

Заметив это, Лазарь распорядился объявить, что пить можно только на привале и лучше по вечерам. Сначала воины зароптали, но они уже и сами поняли, что тяжело ехать с полными животами. Пока шли по старому Залозному шляху, что вел от Киева к Сивашу за солью, повстречали немало возов с этим товаром. Волы, медленно тащившие тяжело груженные возы, едва успевали свернуть в сторону, а сами смерды провожали княжье войско низко кланяясь, крестясь и недоуменно глядя вслед. Кто, куда, зачем?

Искать дорогу в степи не нужно, она за многие десятки лет была вытоптана тысячами конских копыт. Только упрямый подорожник сиротливо приткнулся по бокам, серый от пыли.

Конечно, впереди них летела весть о подходе необычного войска. Сфенг мог бы выпущенной стрелой примчаться к стольному граду и ошарашить его своим появлением, но не хотел этого делать. По дедине и отчине именно он имел право на киевский стол. Коли признают киевляне это право, так примут его, а ежели нет, то тут и спорить не о чем. Биться насмерть с племянниками он не собирался, не дело правителю кровь ближних проливать, власти добиваясь.

Только какие они ближние, если и раза в своей жизни не видел Сфенг ни князя Владимира, ни его сыновей? Даже когда тот женился, то Сфенга в Херсонес на брачный пир не позвал. Чего боялся? Признать, что у него брат в Тмутаракани правит? Да ведь Сфенг на Киев и глазом не вел, пока сам Владимир был жив! И теперь не посмотрел бы, если б племяннички свару не наладили, Русь деля, а главное, чужих привлекая. Последнее дело чужаков на помощь против сродников звать! Владимир вон варягов из-за моря супротив Ярополка привел, чем дело кончилось? По сей день бедой в родне зовут – когда брат на брата.

Сфенг крестился раньше Владимира и тем более не мог понять, почему киевский князь забывает о братолюбии? Одно дело против врагов вставать, совсем другое – против родной крови. А теперь племянники собирались по отцовскому примеру поступать. Что хорошего?

Иногда тмутараканский князь задумывался о том, что будет дальше. Ну, возьмет он Киев, это сделать нетрудно, там, считай, и власти нет, Борис не в счет, он слаб без меры. А как быть дальше? Уже по пути понял, что сидеть в Киеве не сможет, не по нутру ему, Святославова кровь в степную вольницу тянет. Но и оставить город тоже нельзя, мигом польский тесть Святополка к рукам приберет. Свой сын Мстислав слишком молод, чтобы на него Киев оставить.

И чем ближе был Киев, тем чаще задумывался над этим князь Сфенг.

Рядом с князем опытный воевода Лазарь, он молод, но прошел уже не одну битву, умеет с толком распорядиться, дружиной любим. Почему-то у Сфенга мелькнула мысль, что будет на кого Мстислава оставить, Лазарь поможет. Отмахнулся, злясь, что слишком много думает о пророчестве Тегдага. Колдун же не сказал, сколько ему еще жить… А про род – это надолго, род вон Мстиславу продолжать, а потом внукам…

Но пришло время переправляться.

К самой переправе подошли вечером, но подле нее задержались. Начать решили рано поутру, негоже лезть к Киеву в ночь. Выставили стражу зорко смотреть за городом, чтобы не было от него беды. По всему берегу разожгли костры, они полыхали, словно в купальскую ночь, только веселья не было слышно. Воины спали, подложив под головы седла, свернутую одежду, а то и просто кулаки. Тихо всхрапывали в ночи стреноженные кони.

Князь не спал до утра. Лазарь нашел его у реки. Едва слышно всплескивала вода в песчаном ложе, где-то поигрывала припозднившаяся рыба. На другом берегу выше по течению светился огоньками киевский посад. Сфенг смотрел на город князя Святослава и пытался понять: хочет ли быть его князем? Нутро подсказывало, что нет. Сфенга манили степные просторы и гладь Сурожского моря. Все, что он видел на другом берегу и доселе, пока шли вдоль Днепра, было не его. Но теперь уж поздно передумывать, вон Киев, знать бы еще как встретит…

* * *

Киев, ошарашенный неожиданным подходом князя из Тмутаракани, ворот не запер, но и восторженно не встречал. Сфенг, привыкший к крикам радости в своем городе, чувствовал себя стесненно. И вообще здесь было все другое, хотя и русское. Нет того простора, который открывался с заборола крепостных стен, глаз всюду натыкается на стену леса или водную гладь. Но если в Тмутаракани эта гладь не имеет края, то в лесной Руси край снова обозначен темной полоской.

Вообще-то Сфенгу некогда было раздумывать о таких вещах, он старался расположить киевлян к себе чем только мог. Раздал большое количество богатств, не видя надобности их хранить. Поил-кормил всех, кто приходил на княжий двор, как это делал князь Владимир. Киевляне не жаловались и против ничего не говорили, но все равно радости не выказывали. Сфенг и его дружина пришли из Степи, откуда всегда появлялась только беда. Кроме того, в его войске было немало чужих по обличью, а вид любого степняка, пусть даже из Тмутаракани, вызывал у киевлян внутреннее содрогание.

Биться с Борисом не пришлось, тот с дружиной, вернее ее остатками, был вне Киева. Часть дружины требовала, чтобы Борис, назначенный прежним князем своим наследником, вернулся в Киев и захватил его. Сфенг не сомневался, что часть горожан поддержит боголюбивого князя, и как тогда быть, не знал. Но тут произошло что-то непонятное.

Князь, как все хорошие воины, спал вполглаза, вполуха, слышал каждый шорох, не то что голос. Тем более там, где его хотя и не хулили, но особо не приветствовали. Потому собачий лай услышал сразу. Беспокойно залаяла сначала одна собака, потом другая. Встревоженных охранниц поддержали подруги, и вот по Киеву уже покатился вал собачьих голосов. И катился он от посада в сторону княжьего двора. Это могло означать только появление гонца.

Какие вести несет? Кто-то из племянников решился-таки подняться на своего дядю? Сфенг был на ногах уже после первых звуков собачьего беспокойства, внимательно прислушиваясь. Слух отменного воина подсказал ему, что перед гонцом спешно распахнули ворота. Тот соскочил с коня, побежал в гридницу. Так и есть, теперь спешили уже к его ложнице. Что? Что там?!

Гридь чуть стукнул в дверь, хорошо зная, что князь услышит и так. Сфенг распахнул ее, впустил охранника.

– Князь Борис убит!

– Где?! Как?

Охранник только мотал головой, давая понять, что не знает.

– Зови гонца!

В ложницу тут же вошел прискакавший гонец. Было видно, что он не жалел ни себя, ни коня.

– Княже, князь Борис убит, и его люди тоже.

– Кем?!

– Неведомо, в ночи зарезали, как тати. Его и его отрока Георгия. С того не могли гривну снять, так голову отрезали.

– Где тела?

– С собой забрали, в шатер завернувши.

– Откуда сие ведомо? Где дружина была?!

– С дружиной князь еще вчера разошелся, не стал на Киев идти, остался лишь с отроками. А рассказал все Моисей Угрин, он уходил ненадолго, а вернулся уже к свершенному. Он твердит, что это Святополковых рук дело, он, мол, окаянный, братьев со света сживает.

– Иди, – махнул рукой Сфенг.

Гонец вышел вон, а князь тяжело задумался. Неужто и впрямь брат на брата так-то пошел? Но к чему Бориса убивать? Тот и мухи не обидит, да и не за ним право на Киев. Чем помешал младший брат старшему, да еще и от старшего князя?

Что-то не вязалось, и это не давало Сфенгу покоя. Он любил, чтобы все было ясно, враг – это враг, друг – друг. Бывало, что друзья предавали, а враги становились друзьями, но все решалось в честном бою. А в Киеве шепчутся по углам, чего-то недоговаривают, все всех опасаются, каждый боится за свою жизнь…

Сфенг вдруг вспомнил о самом Святополке. Как тот мог убить брата или хотя бы отправить убийц, ежели сидит взаперти? Но ближний боярин тут же объяснил, что Святополка освободили сразу по смерти князя Владимира, сбежал он, а вот куда – неизвестно. Сфенг усмехнулся: куда же ему бежать, как не к тестю Болеславу?

– А женка Святополкова куда делась?

– Тоже неведомо, но говорят, не с ним, один он бежал.

Вот еще забота – искать жену князя-племянника! Болеслав спросит и за нее, и за зятя. А спросит, скажем, что с ним бежала! – вдруг решил князь. Ему страстно захотелось обратно в Тмутаракань.

Не князю одному, большинство пришедших со Сфенгом воинов откровенно маялись в Киеве. Как ни хороши киевлянки, как ни пригожи, а дома все равно лучше. В походы хорошо ходить, если знаешь, что окончится рать и вернешься. Тогда главное – победить и самому в рати выжить. А тут и рати нет, и возвращаться неизвестно когда.

* * *

Но это оказались не все известия о племянниках. Быстро выяснилось, что Бориса убили варяги, только вот кем подосланные, Святополком или Ярославом? Кто их поймет, эти Владимировичей!

А чуть позже страшную весть принесли про Глеба, того зарезал собственный повар Торчин. Теперь прозвучали имена убийц – Торчин и Горясер, который и захватил Муромского князя.

Сфенг чувствовал, что его передергивает от омерзения. Хотелось обратно в свою Тмутаракань, где все просто. Конечно, князь преувеличивал, и в Тмутараканском княжестве хватало предателей и убийц, но дома всегда лучше, там и небо синей, и голуби иначе воркуют…

Потому, когда пришла просьба византийских императоров помочь одолеть очередного мятежника, Сфенг с радостью бросился эту просьбу исполнять. Князь ушел из Киева вместе с дружиной, и никто не знал, куда и как надолго.

Видимо, именно в такой незанятый Киев и вошел Святополк, кому же как не ему сесть на освободившееся место, ведь он старший в роду после Сфенга! А сам Сфенг в той военной кампании в пользу Византии погиб. Тмутараканью остался править его сын Мстислав.

* * *

Летописи называют Мстислава сыном самого Владимира, но если это так, то он должен быть старше Ярослава, ведь Мстислав у Рогнеды родился либо после, либо вместе (двойняшки) со старшим Изяславом. Но ее сыновья звались Рогнедичами или Рогволодовичами (внуками Рогволода), а Мстислава таковым не называли. Кроме того, судя по описаниям, он совершенно не похож ни на кого из потомков Рогволода, был черноволос и имел большие темные очи (вспомните портрет Ярослава Мудрого работы Герасимова – никаких больших очей, даже если сделать скидку на возраст).

Вряд ли Мстислав был сыном Рогнеды: слишком молод и непохож на остальных. А вот сыном Сфенга – вполне. И вполне логично стал князем Тмутаракани после гибели отца. Тогда он получается двоюродным братом всем остальным, и прав у Мстислава на Киев было ровно столько же, сколько, например, у Бориса, но гораздо больше, чем у юного Глеба. В русских летописях Мстислав появляется ниоткуда, как черт из табакерки. Только позже было приписано, что Владимир якобы посадил его в Тмутаракани одновременно с остальными.

Может, все-таки это сын Сфенга?

* * *

Существует несколько версий гибели Бориса и Глеба. Самая распространенная содержится в житии святых Бориса и Глеба и обвиняет в их убийстве Святополка Окаянного. Никаких вразумительных объяснений того, почему и зачем старшему брату было нужно убивать младших, да еще и весьма покорных и на престол не претендующих, в ней нет. Мало того, большинство сообщений этой версии откровенно «притянуто за уши». Автор откуда-то знает все произносимые на якобы тайном совещании злоумышленниками фразы, точно знает, что и как они совершали, хотя свидетелей не осталось. Вернее, он называется единый – тоже святой Моисей Угрин.

О самом Моисее еще будет речь впереди, а вот обстоятельства его непонятной отлучки с места происшествия точно в нужный момент весьма подозрительны. Как и вся долгая и нелепая процедура убийства. Несопротивлявшегося князя четверо отлично владеющих оружием людей почему-то не могли убить сразу, все протыкали и протыкали то копьями, то мечами.

А Глеба и вовсе зарезал собственный повар. Почему князь-воин не оказал ни малейшего сопротивления даже человеку, владевшему только кухонным ножом, неясно.

История настолько запутанная, что ей верится с трудом. Тем более что на телах обоих «зверски убитых» князей при вскрытии не обнаружено ни единого следа от ранений! Конечно, это объясняется чудесами, но хотелось бы и более материальных версий. Кроме того, непонятно одно – почему все приписывается Святополку, если его уже давно не было ни в Киеве, ни в окрестностях города?

Другая версия выводится из скандинавских саг, например «Пряди об Эймунде». Конечно, верить сказаниям подобного рода тоже нужно с опаской. Не потому что они лживы, а потому что созданы не как учебник истории, а для восхваления «подвигов» варягов вроде того же Эймунда. Если верить таким сагам, то скандинавские супермены оказывались главными действующими лицами всех событий и переворотов, где бы ни появлялись. Конечно, были сугубо победителями, одним ударом меча способными расправиться с целым сонмом противников. Где-то мы уже это видели…

По голливудским законам дешевого боевика Эймунд с приятелем отправились к конунгу Борицлейву, быстренько того прирезали и привезли голову убитого в качестве доказательства своего «подвига» конунгу Ярицлейву. Неправда ли, похоже на Бориса и Ярослава? Саге долго не везло, впервые она была переведена на русский язык во времена Пушкина, но чтобы не бросать тень на будущего Ярослава Мудрого, имя Ярицлейв почему-то было «переведено» как… Святополк! Позже переводчики не связывались с таким опасным текстом и сагу практически забыли. К чести Ярослава, в самой саге нет и намека на то, что он лично отправлял двух лжегероев на совершение злодейства, скорее, не препятствовал, то есть не сказал ни да, ни нет, когда те намекнули, что могли бы… за соответствующее вознаграждение… И вознаграждения тоже не дал…

Кому верить? Неизвестно. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что произошло в действительности, как и кем убиты князья Борис и Глеб. Они были захоронены в Вышгороде, но церковь, в которой это произошло, была заброшена, и могила князей на долгие годы затерялась. Мало того, киевляне почему-то не приняли даже мертвых князей, оттолкнули плывущий по реке гроб с Борисом. А тело Глеба долго буквально валялось на месте преступления.

Как-то подозрительно нелояльны оказались жители Киева к своим будущим святым…

* * *

Сев в Киеве, Святополк первым делом на свою голову решил потребовать подчинения от Ярослава. Не захотел договариваться? Не пришел на помощь, когда князь с женой сидели в темнице? Пусть живет на положении подчиненного, а, значит, платит со своим Новгородом дань, какую должен! Святополк собрался взять и недоплаченное за прошлый год тоже!

Ярослав, выслушав послов от брата, вздохнул:

– Передайте, я не хотел этого. Вольно же было Святополку братьев убивать, а теперь и за меня взялся? – Князь размашисто перекрестился. – Да будет Бог мстителем за кровь братьев моих.

Послы недоуменно смотрели на князя; с чего он взял, что это Святополк убил Бориса и Глеба? Но как возразить, если никто не знает, кто виноват?

Слова князя были объявлением войны. Не пошел против отца, так теперь идет против брата. Новгородское войско двинулось на юг.

Ярослав вел новгородцев, свою дружину, нанятую варяжскую и смердов из своих имений. Святополк помимо дружины и киевского ополчения нанял немало печенегов, к нему присоединились и посланные на подмогу войска Болеслава.

Встретились у Любеча. Святополк встал между двумя озерами в ожидании подхода печенегов. Никто не решался переправляться через реку на сторону противника первым, опасаясь больших потерь. Стояли долго, так долго, что закончилось лето, на лужах по утрам появлялся молодой ледок. Дошло до того, что озерца, между которыми расположились киевляне, замерзли, хотя вставать на лед еще было опасно.

Понимая, что еще чуть – и подошедшие печенеги значительно усилят войско Святополка, Ярослав пошел на хитрость.

* * *

В княжий шатер заглянул его гридь Весел:

– Княже, к тебе гость с той стороны…

Ярослав вскинулся:

– Зови.

Странные слова передал прибывший человек:

– Меду мало, дружины много, значит, надо дать вечером.

Но, похоже, князь все понял, как надо. В сгущавшихся сумерках вдруг было приказано готовиться к переправе! Дождались самой темной ночи и стали садиться в лодки, мало того, Ярослав наказал повязать на головы белые платы. Сначала подивились, но, увидев, что в темноте будет можно легко отличить своих от чужих, обрадовались.

Сама битва началась перед рассветом, дружина Святополка храпела, упившись в предыдущий вечер медами. Вот когда стало понятно, о чем шла речь в послании к Ярославу про меды и вечер. Бой был жестоким и довольно коротким. Святополк успел поднять дружину, но печенежская конница на помощь из-за озер прийти не могла. Киевлян прижали к озерам, пришлось ступить на тонкий молодой лед, многие потонули.

Печенеги, видя разгром своего союзника и не желая терять людей, отступили и ушли прочь.

Когда утром разбирались с ранеными и убитыми, Ярослав приказал особо старательно искать князя Святополка. Ему нужно было точно знать, убит ли соперник. Но тело князя не нашли.

– Да хорошо ли проверили? Может, ранен?

– Нет, князь, если только потонул в озере… Но сдается, что утек.

– Это плохо.

– Чего плохо? Войска у него нет, пусть бежит.

– Сейчас нет, завтра будет. Доберется до Болеслава, тот, помня, что его дочь до сих пор на Руси, придет со своим войском.

Ярослав был прав. Он сел в Киеве теперь уже как полный победитель, но долго просидеть не смог. Бежавший в печенежскую степь Святополк сумел добраться до своего тестя, давая тому вожделенный повод для нападения на Русь.

Польский король Болеслав действительно отправился освобождать свою дочь и Киев для зятя.

Была у короля еще одна забота. Еще при жизни Владимира он сватал за себя его дочь, сестру Ярослава Предславу. Наслышанный о красоте и разумности княжны, Болеслав решил, что лучшей королевы для его Гнезно не сыскать. Собственно, королем он называл себя сам, остальные величали просто князем гнезненским. Королем можно было стать только по воле германского императора, а вот с ним отношения как-то не складывались. Но это мало заботило Болеслава, вернее, заботило сильно, но не всегда.

Вокняжение зятя и дочери в Киеве было весьма на руку польскому князю-королю, а женитьба на киевской княжне давала бы и самому право претендовать на этот престол. Зять Святополк таков, что его и столкнуть недолго.

Но князь Владимир отказал сватам от Болеслава, памятуя о том, что король не слишком молод, зато слишком распутен и жесток. Три предыдущие жены не прожили долго. Отказ киевского правителя обозлил Болеслава, и он поклялся отомстить.

Теперь время вполне пришло. И все же он снова попытался сватать Предславу, теперь уже обращаясь к ее брату Ярославу. Менять любимую сестру на непрочный мир с ляхами Ярослав не собирался, Предслава не вышла замуж за польского короля. Знать бы, чем все закончится… Может, и отдал бы Ярослав сестру гнезненскому правителю.

Отказ окончательно обозлил Болеслава.

* * *

Ярослав, сев в Киеве, поспешил договориться с германским императором Генрихом против Болеслава, хорошо понимая, что в одиночку с таким противником не справится. Пока не справится. Генрих согласился и даже вроде выступил против ляхов. Но Болеслав быстро доказал, что его трудно одолеть не только на поле битвы, но и в хитрости тоже. Король пообещал императору с три короба и попросил руки принцессы Одды. Одда годилась Болеславу едва не во внучки, но кто обращал внимание на такие мелочи.

Король женился на Одде, и пыл германского императора сразу утих, и Ярослав остался с сильным противником один на один.

Но князь не испугался. Решив не допускать противника на свою землю, Ярослав спешно собрал рать и двинулся на Берестье. Но, отбив его, вынужден был тут же вернуться в Киев. Болеслав умел договариваться не только при помощи женитьбы, а на юге в степях всегда были наготове противники, способные за деньги сильно подпортить Киеву спокойствие. В очередной раз подкупленные печенеги шли к стольному городу.

Отбиться удалось с большим трудом, при этом сам князь получил ранение в и без того калечную ногу, его хромота, уже почти незаметная, усилилась и осталась на всю жизнь.

Киев смогли отстоять, но теперь киевский князь оставался один на один против огромного войска, потому как к Болеславу присоединились новые сторонники – венгры и саксонские немцы. С польским войском шли многие вчерашние союзники Ярослава.

Это научило князя многому: верить обещаниям и даже договорам нужно с осторожностью. А еще тому, что при помощи брака можно решить многие проблемы.

Но тогда пришлось срочно выступать навстречу этой объединенной рати. После разгрома печенегов Ярослав был настолько уверен в своей непобедимости, что допустил кучу ошибок. Главное, он был еще очень беспечен. Пройдет время, и князь станет опытным воином, которого не обманет предательское спокойствие противника. Правда, всю жизнь будет предпочитать решать вопросы миром, даже ценой уступок. Все его уступки в конце концов обернутся его же победами.

* * *

Войска встретились очень странно – на берегу Буга, но Ярослав к тому времени оказался на западном берегу, а Болеслав, наоборот, на восточном. Для начала обменялись оскорбительными колкостями и назначили битву на третий день, потому как все случилось накануне дня святой Марии Магдалины. Неизвестно, что вышло бы из этого столкновения, начнись оно как оговорено, но жизнь часто расстраивает самые надежные расчеты.

Блуд услышал какой-то шум на берегу, было скучно и жарко, потому воевода отправился посмотреть, что случилось. То ли русалку поймали, то ли дружинники подрались… Но оказалось вполне привычная перепалка с обоих берегов – дружинники начали насмехаться над польскими поварами, мывшими мясо, а те в ответ кидаться потрохами – переросла в настоящую свару, воины принялись пускать стрелы, которые хоть и теряли силу на излете, но поцарапать могли.

Скучающий воевода с удовольствием присоединился к спорщикам. Мало того, увидев на противоположном берегу короля, крикнул тому:

– Вот проткнем твое толстое брюхо жердью!

Болеслав взъярился, покраснел как вареный рак и потребовал от своих наказать русских за такое оскорбление. С трудом взобравшись на лошадь, потому как и правда был слишком тяжел для конной езды, король бросился под русскими стрелами на другой берег. На несчастье Блуда и его дружинников, на том берегу собралось много полков, которые последовали за королем.

Битва началась столь неожиданно и стремительно, что большинство дружинников Ярослава попросту не успело в нее вступить. Сам Блуд поплатился за свой язык жизнью, он погиб одним из первых. Русские полки были разбиты или рассеяны, а Ярославу с немногими удалось бежать. Бежали и нанятые им варяги.

Болеслав на рысях шел к Киеву, Ярославу же там делать было нечего, он уходил в Новгород. Русские города сами открывали ворота, не оказывая никакого сопротивления польскому королю, а князь Ярослав, прячась, пробирался в ставший родным город.

Не получилось быть князем Киевским, неужто его удел сидеть под рукой другого, из милости другого в Новгороде? От этой мысли, которую давно гнал от себя, стало худо. Вот тебе и великий князь!.. Только чуть побыл, и бежит с позором. Худо, что битвы не вышло, постояли бестолково по обоим берегам, а когда поляки вдруг напали, то оказалось, что задиристому Блуду и обороняться нечем!

Ярослав вздохнул, что теперь Блуда поминать, нет его. Никого рядом нет. Жена Анна и сестра Предслава остались в Киеве. Там еще мачеха и другие сестры, но о них не думалось. Даже об Анне жалел меньше, чем о Предславе.

С женой уж который месяц точно чужие, у Анны после Ракомской резни на княжьем дворе каменное лицо, одно твердит: «Как велишь, князь». Ярослав уж и так, и эдак, ничего не помогает. Не простит ему Анна гибели своих родных, как не простила Владимиру Рогнеда. Любила, детей от него рожала, а в дальнем уголке сердца так и кровоточила незаживающая рана после Полоцка.

А если б знал, что Аннины братья среди тех, кто пришел на Ракомский двор, остановился бы? Однажды задумался об этом и понял, что нет. Не было тогда для него ни чужих, ни своих, были только те, кого надо было подчинить своей воле, или они подчинили бы его сами.

Только вот следующих событий Ярослав никак не ожидал. И все равно смог выбраться, даже без подсказки Блуда, все решил сам! И вон как решил – Новгород за него встал. Князь едва зубами не заскрипел от досады: встать-то встал, да что толку? Как теперь оправдаться перед городом? Позорно проиграть первый же бой после трех месяцев бесполезного стояния по разным берегам!

Следом никто не гнался, видно, Болеслав не мог поверить такой удаче. Да и кому нужен Ярослав без войска, без поддержки? Тестю Святополка ныне прямая дорога в Киев, а у князя и оборонять его нечем и не с кем. Это в Новгороде живо бы ополчение собралось, тяготу осады на себя приняло, а Киев за Ярослава не встанет.

За кого встанет? Ныне ни за кого! Все не те после князя Владимира, каждый чем-то да негож. Была власть – и нет, ушла, словно вода сквозь прорванную запруду – не удержать, горстями не вычерпать. Да и была ли власть?

Что теперь делать? Единственный близкий человек – сын Илья в Новгороде, да и тот к Коснятину тянется. При мысли об остальных снова сжало сердце. Там осталась Предслава; если Болеслав возьмет Киев (а кто теперь может ему помешать?), то что будет с сестрой? Вряд ли несдержанный польский король простит Предславе отказ в сватовстве. Сказывали, что и тогда ярился, мол, я им еще покажу! Вот, теперь есть возможность и впрямь показать, а защиты никакой, брат сам по лесам прячется с пятком гридей.

А как в Новгород возвращаться? Могут и там от ворот городских путь указать. Новгородцы на расправу круты и быстры, ежели что не по нраву, то могут и взашей, не поглядят, что князь! Это когда у него варяжская дружина под рукой была, а в Киеве отец… И то не очень в глаза заглядывали, стоящий отдельно богатый город цену себе знал. И знает, а потому на радостный прием рассчитывать не стоит.

* * *

Переночевать хотели в небольшой веси, избенки в которой были маленькие, покосившиеся. Оглядев несколько вольно раскинувшихся вдоль речушки строений, Ярослав решительно свернул к крайнему, показалось, что побольше и покрепче. В другое время и не помыслил бы за ночлег денег давать, князь все же, но теперь с оплаты и начал. Хозяин от вида серебряной деньги обмер и испуганно кивал, не решаясь взять такую ценность в руки. У Ярослава других монет не было, потому даже прикрикнул, чтоб поторопился. От княжьего окрика мужик и вовсе встал столбом. Гридь, что постарше, отодвинул его, открыл дверь в избенку и поморщился от потянувшего изнутри духа:

– Княже, может, другую поискать?

И к чему спрашивал, эта была лучше остальных, в другие и входить страшно, казалось, при первом же порыве ветра рухнут. Третьяк почесал затылок и почти безнадежно протянул:

– Неужто нет поблизости лучшего жилья-то?

– Как нет? Есть! – засуетился опомнившийся хозяин лачуги. – Тута через несколько верст село большое, там даже купчи есть!

– Кто? – не сразу понял Третьяк.

– Купчи… ну, которые товаром торгуют.

– Далеко? – нахмурился Ярослав. Лезть внутрь избенки, из которой несло, как из давно не чищенного стойла, не хотелось, а уж спать там – тем более.

– Не, за леском вона.

– Покажешь?

– Ага, ага! – снова заторопился мужик. – Только не я, извини уж, боярин, быстро бежать не могу, а сынка пошлю. Он у меня справный и толковый, быстро хорошую дорогу покажет! Славко! – крикнул он куда-то в сторону.

Из-за ветхой сараюшки непонятного назначения выглянул мальчишка. Увидев богато одетых всадников с лошадьми, на которых явно никто и никогда не пахал, мальчонка испуганно спрятался обратно. Но не ушел совсем, это Ярослав почему-то заметил.

– Подь сюда! – снова окликнул его отец. – Покажешь боярину дорогу к Верстовому лесом, чтоб дотемна успели добраться. А сам у дядьки Пятка заночуешь.

Мальчишка начал ныть, из его возражений было понятно, что Пяток ночевать не пустит. Но делал он это не слишком уверенно, потому как внимание отвлекали все те же нежданные гости. При этом он беспрестанно хлюпал носом, размазывая грязным рукавом его содержимое по физиономии, и перебирал босыми ногами.

Отец долго церемониться не стал, отвесил неслуху крепкий подзатыльник, пообещав добавить, если не угомонится, и мальчонка засеменил по неширокой тропинке в сторону леса.

Только тут его отец сообразил, что, услужливо отправляя нежданных гостей в соседнее село, он лишился той самой серебряной деньги, от которой потерял дар речи несколько минут назад! Мужика хватило только на то, чтобы развести руками:

– Да как же?..

А Ярослав с гридями уже въехали под быстро густевшую тень деревьев. Солнце садилось, потому надо было торопиться.

Мальчишка шустро семенил впереди, но как ни старался, быстро не получалось. Поняв, что из-за его скорости они могут и заночевать в лесу, Третьяк решительно подхватил мальца и посадил на своего коня впереди:

– Показывай дорогу!

Тот в очередной раз звучно шмыгнул носом и объявил неожиданно низким для своего возраста и хрупкого телосложения голосом:

– А чего ее казать? Она вон вся перед вами. Ехайте по тропе, дальше только шире будет. А за лесом сразу через поля и село видно. Крайняя изба купча Еремеича, у него богато, иконов много, лавки не рядном крыты, сундуков…

– Точно говоришь, что тропу хорошо видно? – Третьяка мало интересовало содержимое сундуков «купча» Еремеича и гораздо больше – возможность добраться до его избы засветло.

– Ага! – снова шмыгнул носом мальчишка.

Везти этого сопливого проводника не хотелось, оглянувшись на князя и получив его согласный кивок, Третьяк ссадил мальчишку:

– Беги обратно, чтоб не ночевать в лесу!

Тот обрадованно кивнул и отступил, чтобы пропустить всадников. Ярославу почему-то стало жаль мальчишку, он наклонился с лошади и подал ему серебро:

– Держи! За работу!

Мальчонка стоял, оторопело глядя вслед богато одетому и такому щедрому всаднику. Он не знал, что Ярослав никогда не был щедрым, напротив, славился своей прижимистостью. А еще не знал, что через много лет судьба снова сведет их, и уже Славко спасет князя на охоте, за что снова получит награду, но уже не серебро, а… сто плетей. Правда, Ярослав об этом не узнает.

* * *

Добрались действительно быстро, и село оказалось заметно большим, чем весь за лесом. Избу «купча» Еремеича нашли тоже сразу, она была самой «богатой». И лавки в ней крыты не рядном, а старым сукном, и иконы в красном углу висели, и место нашлось всем. Прежде всего, конечно, князю.

Пока добрались да разобрались, совсем стемнело. От ужина Ярослав отказался, спать тоже не хотелось, но он отправился на отведенное место, чтобы только никого не видеть, ни с кем не разговаривать.

Долго лежал, закинув руки за голову и размышляя над тем, что случилось. Потом вдруг осадил сам себя. Погибшего Блуда не вернешь, знать, судьба такая. О Киеве сейчас и думать нечего. И корить себя или Блуда за ошибки тоже глупо, на это будет еще время. А сейчас надо было думать, как быть дальше.

В Киеве Анна и Предслава. Отбить их у Болеслава он не мог, выкупить тоже, разве что ценой своей собственной жизни. Казна вся осталась под присмотром Анастаса. Помня «заслуги» настоятеля Десятинной перед отцом, Ярослав не сомневался, что Анастас все отдаст Болеславу, только чтобы сохранить свои жизнь и положение. Про казну можно было забыть.

Князь горько усмехнулся: одинокий, нищий, князь без жены и княжества!

Оставалось идти на поклон к Новгороду. Ладно бы самому городу, ему Ярослав готов и в ноги пасть, коли нужно, но там Коснятин, который обязательно упрекнет, что неспособен сам справиться ни с чем. А еще там оставлен править сын Илья, как с ним быть? Преклонить главу под сына? Нелепо, тот совсем еще молод. Встать над Новгородом самому, а куда Илью денешь?

И снова князю нужно было начинать все сначала. В чем он ошибся, что сделал не так? Да и вообще, так ли поступал?

Собирал рать против отца. Но если бы не смерть князя Владимира, вряд ли Ярослав сам пошел бы на Киев. А против дяди Сфенга? По отчине его право брать Киев было, да ведь и племянник не возражал. Только когда Сфенг снова к Сурожскому морю ушел ромеев выручать, Ярослав вдруг понял, что может побороться с дядей за отцово наследство. Поборолся и даже получил, но у Святополка оказался сильный помощник.

Предслава

Сердце у княжны обливалось кровью. Кажется, с тех пор, как умерла мать, все и пошло кувырком. Мачеха ненавидела настолько, что отказала всем, кто сватался, а вернее, постаралась, чтоб княжон не замечали вовсе. Даже сестры, к которым приезжали послы от венгров и чехов, и те остались в старых девах. А уж о самой Предславе и говорить нечего. Она была главным врагом для мачехи, ей вовек мужа не сыскать.

Девушка с содроганием думала о сватовстве Святополкова тестя – польского короля Болеслава. Ни мачехи, ни отца в живых не было, отказал Ярослав. Брат объяснял Предславе, что Болеслав известен своим прелюбодеянием, трех жен в могилу свел, а уж сколько любовниц у него перебывало – не счесть! Лучше вовсе без мужа, чем с этим рыжим распутником!

Конечно, Предславе совсем не хотелось становиться четвертой замученной рыжим распутником, но она злилась и на брата тоже, тот не мог понять, что оставаться старой девой и вовсе тошно. Мог бы раньше озаботиться замужеством сестры. Честно говоря, он заботился, договорился с боярином Остромиром, чтоб тот взял за себя сестру, но мачеха перехитрила, выдала за новгородца свою дочь Феофано.

Так что ж, в Новгороде, кроме вдового боярина, никого больше нет? Видно, плохо старался брат, если до таких лет сестра, которую все звали красавицей и умницей, в девках засиделась.

Но страдала Предслава не из-за своего затянувшегося девичества, а оттого, что вести принесли хуже некуда. Ярослав со своей дружиной сначала долго стоял на берегу Буга у Берестья, а потом вдруг был начисто разбит Болеславом. Примчавшийся в Киев гонец рассказывал, что бестолково начал задираться Блуд, польский король обиделся и первым ввязался в драку. Не ожидавшие этого русские оказались не готовы и были побиты!

И это бы не так страшно, но князь не отступил в Киев, а с остатками бежал куда-то, бросив всех в стольном граде на произвол судьбы.

В Киеве начался разлад. Одни требовали обороняться из последних сил, другие наоборот – встретить Святополка как законного князя. Верно, все же Святополк старший из братьев, ему должен достаться Киев. Можно было встречать его, но все взял в свои руки Болеслав.

Вот его больше всего и боялась Предслава. Княжна понимала, что ничего хорошего ей ждать от человека, которому отказано в ее руке, не стоит. Она словно предчувствовала беду.

Киев решил не обороняться и принять Святополка как князя по дедине и отчине. Что бежал из Киева после смерти отца, так то понятно. А про Ярослава решили так: если бы чувствовал за собой правду, то бился бы за город. Но он бежал, значит, признает правоту Святополкову. И что князь пришел вместе с тестем, тоже никого не обеспокоило, кого же как не его о помощи просить? Вон Ярослав – тот вовсе варягов из-за моря, как его отец, приводит. Только не осилила его варяжская дружина Болеславову.

* * *

С утра разнеслось, что поляки уж близко. Киев гудел, как встревоженный улей. К Предславе примчалась Анна:

– Что делать?!

Им и впрямь хуже остальных. Одна жена бежавшего князя, вторая – несостоявшаяся его невеста. Княжна долго не раздумывала:

– Сейчас на дальний двор, там есть где спрятаться. А ночь наступит, бог даст, убежим!

Они и вещи собирать не стали, не до того, только иконку, что от матери осталась, и взяла с собой Предслава. А Анна и того меньше, вовсе без ничего.

Но стоило выйти из горницы, как навстречу попалась маленькая Добронега. Глаза широко распахнуты от ужаса, вся трясется, в подол Предславы вцепилась:

– Я боюсь!

Та чуть поморщилась:

– А этих-то куда?

Оставались мачеха и еще семь сестер по отцу. Конечно, Предславе вовсе не хотелось взваливать на себя еще и такую обузу, но не бросишь же перепуганную девчонку! А если взять одну, то как другие?

Анна воспротивилась:

– С ними не сбежишь, все в полон попадем!

И все же Предслава не смогла отцепить от подола пальчики сестренки, не хватило духа, напротив, распорядилась:

– Беги к матери, скажи, чтоб быстрее шли в Десятинную!

Девочка не отпускала Предславу:

– Я боюсь!

Пришлось идти самой и кричать на нерасторопную молодую мачеху, чтоб не тряслась, а лучше помогла быстро собрать девочек. Надежда тайком бежать таяла с каждым мгновением.

– Анна, ты беги, сумеешь еще! Слышишь? Помнишь, я тебе показывала спуск к воде, мы однажды пробирались через дальний ход в стене? Беги туда и сиди в кустах дотемна, а потом в Предславино, там Моисей Угрин, он поможет найти князя! Иди!

– Я без тебя не пойду!

– Анна, беги, пропадем все вместе!

– Нет!

Последняя жена князя Владимира никогда не была очень расторопной, пока собрали всех девочек и выскочили на двор, бежать было попросту некуда, поляки уже входили в город. Предслава вдруг распорядилась:

– В Десятинную! Небось не посмеют в храме ничего недоброго сделать?

Двери храма не были закрыты, мало того, оказалось, что Анастас приготовил Святополку и Болеславу хорошую встречу. Он был наряжен в парадные одежды, весь сверкал златом и каменьями, на столе в сторонке стояли хлеб и соль на большом блюде.

Увидев княгинь и княжон, священник даже смутился:

– Пошто вы, дочери мои, в терему не сидите? Негоже в такое время по улицам ходить.

– Мы здесь пока побудем.

– Чего опасаешься? Сестрин муж все же пришел.

Предслава была непреклонна:

– Мы побудем в Десятинной. Если все успокоится, тогда и к себе вернемся.

Вот кого меньше всего хотелось видеть в ту минуту в храме Анастасу, так это именно Предславу. Он хорошо понимал, что ни Болеславу не понравится присутствие в Десятинной Предславы и Анны, ни князю Ярославу, случись отбить Киев обратно, не понравится то, что он собирался сделать. И лишние глаза и уши Анастасу были совсем ни к чему.

Но спорить оказалось уже некогда, женщины и девочки остались.

Высланный на погляд служка вернулся с известием, что польский король уже в Киеве и едет к Десятинной.

Анастас выпрямился, как-то весь подобрался, хотя был уже немолод, кивнул женщинам:

– Встаньте позади, нечего вперед лезть!

Предслава не сдержалась:

– Да кто лезет-то?! Это ты готов бородой перед ним улицу мести!

Она еще многое могла бы сказать, давно не любила Анастаса, но за распахнутой дверью послышался шум, Анастас подхватил большущий крест, служка следом блюдо с хлебом-солью, а певчие затянули что-то восхваляющее…

В храм вошли несколько мужчин, остальные замерли у входа, видно, охраняя своего короля. Глаза Предславы и родственниц впились в того, что впереди, но княжна быстро опомнилась и глаза опустила. Ее примеру последовали девочки, негоже разглядывать мужчину, да еще и чужого! Но княжна успела заметить рыжие, как у таракана, усы, торчавшие в разные стороны, и действительно большой живот. Почему-то подумалось: как ему не мешает взбираться на коня?

* * *

Болеслав вполне мог праздновать победу. Князь Ярослав не просто проиграл так нежданно начавшееся сражение, он едва унес ноги. А известный своей хитростью его кормилец Блуд, который оскорблял польского короля, в схватке погиб.

Поражение Ярослава отвернуло от него всех русских. Болеслав поражался, как легко они переходят от ненависти к любви и обратно. Сегодня князь для них лучший, а завтра, проиграв, становится изгоем. Но размышлять над странностями тутошних нравов не хотелось, да и было ни к чему. Путь на Киев оказался не просто открыт, а еще и устлан цветами. Болеслава со Святополком везде встречали с низким поклоном.

Киев тоже сопротивляться не стал, открыл ворота. Сначала король даже заподозрил подвох, но, услышав, как приветствуют Святополка, а заодно и его самого, поверил в счастливую звезду. А уж когда к ним подскочил присланный из Десятинной служка с сообщением, что там ждут…

Болеслав вошел в Десятинную впереди Святополка, тот вообще вел себя тихо и смирно, помня свое положение, вперед не лез и старшим себя не мыслил.

Им навстречу вышел щуплый, но разодетый, как на большой праздник, священник, осеняя массивным крестом. Следом служка преподнес на вытянутых руках большое блюдо с хлебом и солью. Король уже знал, что так привечают особо дорогих гостей, а потому благосклонно надломил кусочек и сунул в рот.

Тут его внимание привлекли женщины и девочки, одетые довольно дорого, с напряженным вниманием вглядывавшиеся в него из угла храма.

– Кто это?

Анастас слегка замялся:

– Да… это… княгини и княжны Ярославовы…

Чего скрывать, все равно вон Святополк всех узнал!

Болеслав обернулся к зятю, тот кивнул:

– Они.

– И Предслава?

Снова кивок.

Болеслав шагнул ближе, вся благость мигом слетела, даже усы, кажется, стали топорщиться сильнее.

Анна и Адиль стояли совершенно безучастно, а княжны живо спрятались за спину старшей сестры. Казалось, шаги польского короля по каменному полу Десятинной слышны на весь Киев! И шел он медленно-медленно. Гулкие удары… Или это стучит ее собственное сердце? Предслава медленно подняла глаза на короля…

Болеслав никогда не видел княжны, но даже если бы ему не сказали, что это Предслава, все равно понял. Стоявшая впереди красивая девушка вскинула на него большущие глаза. Это была ОНА! Король утонул в этих очах, хотя те не были ни синими, ни черными. В серо-зеленых, оказывается, тоже можно утонуть даже такому, познавшему множество женщин, как Болеслав.

Сердце билось толчками, в ушах гудело. Сбоку что-то пытался втолковать священник, встретивший его у входа, но Болеслав молча смотрел и смотрел. Смотрела и княжна.

Сколько они простояли вот так, уставившись глаза в глаза, – неизвестно. Замерли и остальные, казалось, что от этого поединка взглядов зависит судьба всего Киева. Наконец Болеслав очнулся, чуть фыркнул в усы:

– Это хорошо, что женщины тоже встречают меня… нас, – быстро поправился он, – в главном храме Киева. Только таким красавицам лучше быть в тереме. Мои люди проводят вас. – Он обернулся к Святополку, что-то тихо сказал, и в Десятинную тут же вошли несколько воинов. Не понять, то ли чтобы показать уважение, то ли чтобы не сбежали.

Предслава решила – второе. Но в карих глазах польского короля она увидела что-то такое, что не позволило бы ей бежать, даже будь путь свободен.

Как возвращалась обратно в свою светелку, что спрашивали и что говорили Анна и остальные, Предслава не помнила. Перед ней все еще стояли глаза ее несостоявшегося жениха – польского короля Болеслава.

А король тоже все оставшееся время был сам не свой.

Там же, в Десятинной, едва проводив взглядом выходивших княгинь и княжон, обернулся к Святополку:

– Предславу возьму сегодня же…

Позади ахнул Анастас:

– Грех то, князь!

– …в жены! – с нажимом закончил Болеслав. – Я сватал, князь Ярослав отказал, ныне моя власть, возьму без согласия. Да и ты можешь за него, ты тоже брат. Отдашь сестру за меня?

Святополк ужаснулся: совсем недавно ради союза с германским королем Генрихом Болеслав женился на молоденькой Одде.

– Как можно, у тебя жена есть…

– Молчи! – Усы Болеслава вздернулись вверх, так бывало, когда он злился. – О том молчи!

* * *

Анастас заметил, как смотрел на княжну польский король, не мог не заметить. И то, что она тоже таращилась, видел. И решил этим воспользоваться.

Ужом скользнул в покои княжны, да никто и не останавливал, во-первых, некому, а во-вторых, уже знали, что это доверенный нового правителя. В горнице Анастас невольно отметил чистоту, старательно укрытые вышитыми (небось, своей рукой?) полавочниками сиденья, такие же чистые половики на полу, точно по ним не ступала ничья нога. В этом вся Предслава – все у нее в порядке, в чистоте, что душа, что тело… Только вот судьба не в порядке. Странная судьба досталась княжне, похожая на материнскую.

Предслава встретила неласково, хотя была рассеянной и непривычно тихой.

– Предатель! Или думаешь, я не знаю, что ты уже казну Болеславу отдал?! Ты ее собирал, пополнял? Тебе князем хранить ценности доверено, а ты их раздаешь!

– Я не раздаю, а князю законному отдал – Святополку. А уж кому он – то не моя печаль.

Предслава даже отвернулась от настоятеля, настолько ей было противно видеть человека, ужом ползавшего у ног сильных. Верно Ярослав его всегда не любил, предатель и есть предатель.

– Что лицо воротишь-то? Я пришел к тебе с помощью. Болеслав возьмет тебя себе на ложе как рабыню, а я настою, чтоб повенчал. Позора избежишь и королевой станешь, как дочери князя Владимира должно, коли меня послушаешь.

Предслава вскинула на него огромные, потемневшие от гнева глаза:

– А о том, что у Болеслава дома жена есть, тебе неведомо? Как же венчать нас собираешься?!

Уж лучше бы просто взялся уговаривать, чтоб покорилась судьбе! Она и сама была готова стать рабыней, а напоминание о женитьбе добавило горечи.

В тот день Предслава долго стояла на коленях перед образами. Но шептала не молитвы, а что-то другое, и не понять что. Ее никто не учил этим словам, они сами рождались в сердце, связывались меж собой, переплетались, свивались в длинный узор. О чем шептала и думала княжна? Она и сама бы не смогла объяснить. Молила ли о прощении, каялась ли в грехе, обещала что-то?.. Тоска, заполонившая сердце, постепенно поглотила все ее существо.

* * *

Анастасу одним грехом больше, одним меньше, уже не спастись, все одно грешен донельзя! Согласился венчать Болеслава с Предславой, хотя знал, что у того в Гнезно жена есть. Обряд провел быстро и тихо, чтоб внимания киевлян особо не привлекать. Предславе было уже все равно, хоть венчанная, хоть невенчанная, все одно незаконная жена. Наложница!

Весь день с той минуты, когда король вошел в Десятинную, она провела в каком-то тумане, опомнилась только тогда, когда остались в ложнице наедине. О таком ли она мечтала?! Мелькнула мысль, что лучше бы принять постриг в обители, как хотела еще недавно. Мысли были тоскливые и равнодушные.

Но только до тех пор, пока Болеслав не взял ее за подбородок и не поднял голову, чтоб посмотреть в глаза. А потом… Она вспоминала это потом с ужасом и сладостным восхищением. Все же не зря у польского короля перебывало столько любовниц, с женщинами обращаться он умел. Познал многих, но ни с одной не был столь бережен и нежен! А ведь страстно желал взять силой, надругаться, чтоб пожалела, что не пошла за него, когда сватал, хотя хорошо понимал, что не княжна это решала…

Но стоило ему снова утонуть в ее глазах, как она утонула в его нежности. Горло перехватывало от страсти и желания, и уже она не замечала, что он немолод и совсем некрасив, а он забыл о своей злости на весь род Владимира.

Опомнившись, Предслава обнаружила себя голышом лежащей в объятьях нагого мужчины! Этот мужчина отныне был ее повелителем не только потому, что их вчера венчал лживый Анастас, но и потому, что он подчинил ее женскую сущность своей мужской воле. Но подчинил не грубой силой, а нежностью и лаской. И она с восторгом сдалась!

Почувствовав ее движение, Болеслав тоже проснулся. Внимательно пригляделся в темноте к женщине в своих объятьях, улыбнулся, заметив, что она смущается. Король познал очень многих женщин, с кем-то был подольше, с кем-то всего лишь ночь, но ни с одной не был столь бережен, ни одна не смущалась вот так и не пыталась скрыться под одеялом, ни одну не хотелось оберегать. Он всегда подчинял женщин, а теперь желал подчиняться сам!

И это было настолько ново и приятно, что Болеслав даже тихонько засмеялся. Предслава вздрогнула – чего это он? Но в короле снова проснулось желание. Чтобы разбудить его и в княжне, Болеслав откинул одеяло и осторожно коснулся груди молодой женщины. Предслава почувствовала, что внутри становится горячо.

В ложнице было темно, только в углу горел огонек лампадки, но это позволяло Болеславу разглядеть восхитительное тело. Стараясь сдерживаться, он наклонился над своей не то женой, не то наложницей, провел кончиками пальцев по ее животу, потом по бедрам… Предслава попыталась натянуть одеяло обратно, но Болеслав не позволил. Теперь он обладал этим роскошным телом, и если днем ее глаза могли делать с ним все, что только захотели бы, то по ночам он будет хозяином! Он станет владеть этой восхитительной грудью, этими бедрами, этими ногами…

Размышляя так, Болеслав проводил рукой по телу женщины. Не в силах противиться его ласкам, Предслава выгнулась дугой, она чувствовала, что теряет всякую способность к сопротивлению. Напротив, хотелось, чтобы эти ласки продолжались!

* * *

Утром она не могла смотреть в глаза Анне и княгине Адиль. Казалось, что те не просто догадывались, что творилось на ложе ночью, но и слышали ее вскрики. Но женщинам было не до Предславы, те заботились о себе. Вернее, Анна словно впала в спячку, ей было все равно.

Занятая своими переживаниями, Предслава не сразу заметила ненормальное состояние княгини, а когда поняла, то испугалась. Но разговорить жену брата не удавалось, та замкнулась в себе. На все вопросы отвечала односложно: да, нет, не хочу. Анна не хотела ничего, ни есть, ни пить, ни даже спать, она часами молча сидела, уставившись в небольшое окно горницы, занятая своими думами.

Вообще-то Предслава ее понимала, о муже ничего не слышно, где он, что с ним? Старший сын уже взрослый, Агата живет далеко от матери… Никому Анна не нужна. Но и Предславе было немного не до родственницы, ту закружила собственная жизнь, да такая, что не сразу и опомнилась!

А когда опомнилась, оказалось поздно.

* * *

В Киеве творилось невообразимое, Анастас отдал Болеславу всю княжескую казну, которую должен был охранять, а тот щедрой рукой раздавал ее своим наемникам! То, что многие годы копили киевские князья, уплывало сквозь пальцы угров, печенегов, поляков… Святополк молча терпел, хотя тесть раздавал его казну!

Прошло совсем немного времени, и Болеслав стал замечать неладное – пропадали его люди! Ладно бы отряды, которые уходили по округе, тех, понятно, били местные в лесах. Но исчезали и дружинники польского короля в самом Киеве! Все меньше становилось желающих выходить из города, но и тем, кто был внутри, грозило что-то непонятное. Киевлянки хороши, они умели принарядиться и бойко стреляли глазками, привлекая мужчин. Когда этакая красотуля в красных сапожках на ловких ножках, толстой с руку косой и приятными выпуклостями грудей поворачивала лебединую шейку, поводила полным покатым плечиком и косила синим взглядом с лукавой усмешкой алых губ, дружинник терял способность сопротивляться и готов был идти за этими ножками куда угодно, покрывать эту шейку и губы поцелуями и тискать упругую грудь с вечера до самого рассвета, не говоря уже об остальном.

Шли, а уж целовали и тискали – неизвестно, потому как обратно не возвращались. Когда исчезли один-два, никто не обратил внимания, думали, что слишком загулял человек, не в состоянии уйти от красавицы, но потом стали пропадать по два-три охотника до женских прелестей в день. Но и тех, кто не страдал особой тягой к женским прелестям, тоже могла поджидать смерть на улицах города. То одного, то другого находили попросту прирезанным, как кабанчика к Рождеству! Вот тогда забеспокоился и король. Так можно оставить заметную часть войска не в бою, а по одному из-за хитрых киевлян. А остатки добьют на обратном пути, и получится, что он пришел в Киев, чтобы погубить свое войско? Для чего?

Вообще-то Болеслав помогал зятю и ради своей дочери Марины, которая сидела под замком, так же как сам Святополк до самой смерти князя Владимира, а потом исчезла неизвестно куда, и никто не мог сказать, где ее искать!

Наконец, Болеславу шепнули, что есть боярин, который знает, где Марина.

Боярин оказался не очень приятным, его глаза бегали по сторонам, не поднимаясь до уровня глаз того, с кем разговаривал, казалось, этот Путша что-то выискивает, вынюхивает, выглядывает. Чуть передернув плечами от омерзения, хотя привык ко всему и сам был способен обмануть кого угодно, польский король потребовал:

– Перестань елозить глазами по полу! Отвечай открыто: знаешь, где моя дочь?

Но боярин, видно, настолько привык не поднимать глаз, что подчинился лишь на мгновение. Сиротливо пожал плечами, скромно склонил голову в сторону, словно говоря, что он маленький человек, мало что знает… но ответил:

– Где она сама – не ведаю, но могу помочь узнать.

– Что хочешь за это?

– В Гнезно.

– Зачем? – изумился Болеслав, но тут же понял сам, усмехнулся: – Столько наследил в Киеве, что боишься плахи?

Путша заметно вздрогнул при словах о плахе, польский король, поняв, что угадал, расхохотался:

– Ладно, говори, чем можешь помочь, если и впрямь поможешь – заберу тебя с собой, не оставлю русам на растерзание.

И вдруг прищурил глаза:

– Много вас таких… предателей? Анастас вон, небось, тоже за мной поспешит, чтобы свои за казну не порешили, а?

С Путши за время разговора сошло семь потов, даже похудел. Сговорились на том, что он узнает о Марине и сообщит королю.

Бредя от Болеслава, Путша понял одно – возвращать княгиню Марину ее отцу никак нельзя. Разговор повернуло совсем не так, как он желал, дочь обязательно расскажет отцу обо всем, что с ней случилось, и тогда польский король свернет ему шею и без всяких палачей, собственными руками. Вспомнив его крепкие руки с рыжими волосками на толстых пальцах, Путша невольно вздрогнул, сомнений не оставалось – этот свернет!

Боярин попытался перехитрить не только Болеслава, но и собственную судьбу, он не вернул княгиню Марину ее отцу, а самому Болеславу сообщил, что женщина у князя Ярослава и ее можно обменять на русских княгинь и княжон, которые ныне у польского короля вроде как в полоне. Небось за Предславу и Анну новгородский князь отдаст все…

Путша уже понял, что ему лучше бы с самого начала не вмешиваться в это дело, но обратного хода уже не было, потому решил тянуть время, а еще лучше попроситься вести переговоры с Ярославом, уехать и больше не возвращаться в Киев. Боярин узнал, что король не собирается долго сидеть близ своего зятя, напротив, уже торопится домой в Гнезно. Это правильно, охраняя для зятя Киев, можно потерять свои собственные земли. Что будет, если Болеслав с войском уйдет? Марину Путша ни за что не вернет отцу, значит, и Святополк перестанет быть его зятем, кто тогда поможет новому киевскому князю? Город тут же захватят и разорят те же печенеги. В Киеве становилось опасно, потому Путша решил, что из него пора бежать, но так, чтобы это выглядело выгодным для него самого.

Это значило, что надо напроситься вроде как с поручением от Болеслава к Ярославу, а там перебежать. Боярину не привыкать, он даже радовался, что ловко придумал. А потому предложил переговорить с Ярославом об обмене княгинь и княжон на княгиню Марину.

Болеслав таким словам поверил, но на переговоры отправил не Путшу, а киевского епископа. Сначала в насмешку предложил съездить Анастасу и с удовольствием наблюдал, как побелел священник из Десятинной. Конечно, перед Ярославом пришлось бы держать ответ за отданную казну! Вряд ли Анастас вернулся бы после таких переговоров.

– Ладно, не бойся! Ты поедешь со мной в Гнезно, а на переговоры отправлю другого, – усмехнулся король. С кем приходится иметь дело!

Святополку помог, Киев взял, а вот дочери не нашел. Если она действительно у Ярослава, то вполне может состояться обмен… И вдруг Болеслав понял, что не желает этого обмена! Он означал, что вместе с остальными его сможет покинуть и Предслава.

* * *

Они обнимались по ночам и вовсе не виделись днем, нарочно избегая друг дружку. Когда он приходил в ложницу, свеча уже бывала потушена, а утром Болеслав оставлял Предславу одну, стараясь уйти незамеченным. Такая игра в тайну нравилась обоим.

И каждый старался не думать о том, что будет дальше.

Но однажды она сама пришла к нему в палату днем. Вошла, отодвинув гридя у входа, Болеслав махнул рукой охраннику, чтобы тот вышел вон. Но на сей раз король не утонул в глазах княжны, они были сердитыми.

– Ты раздаешь сокровища княжей казны своим наемникам?!

Король чуть приподнял бровь:

– Я победитель, разве нет?

А в голове билась мысль о том, что и во гневе она дивно хороша!

Говорят, что у человека самая сильная любовь бывает дважды в жизни – первая и последняя. Первую он запоминает навсегда, требуя взамен все, что только может дать жизнь, и чаще всего не получает. А последней любви он отдает самого себя, все, чему научила его жизнь, все, что может подарить, не жалея, до последней капли…

Болеслав знал и любил очень многих женщин, но Предслава оказалась его последней любовью, а потому король отдал ей сполна все, что было в его душе. Ни одну он не любил и не берег сильнее, чем киевскую княжну, а потому было особенно тяжело говорить ей то, что пришлось сказать:

– Я ухожу, мне пора обратно…

Предслава замерла, она хорошо понимала, что рано или поздно услышит эти слова. Но старалась не думать о том, что будет с ней самой.

– А… я?

Болеслав отвернулся, он не мог лгать этой женщине! Хотя и венчанная, но она не жена. И брала злость на жизнь, распорядившуюся так нелепо, на Ярослава, отказавшего ему при сватовстве к сестре, на самого себя, поспешившего с женитьбой на Одде. Голос прозвучал чуть хрипловато, король впервые винился перед женщиной.

– У меня дома жена… Одда… И сына родила недавно… Там тебя не признают…

Предслава замерла, он ее оставляет! Бросает, словно ненужную вещь! Умом понимала, что король не может иначе, но сердце не желало подчиняться разуму. Княжна едва не крикнула, что готова стать его служанкой!

Болеслав вдруг заговорил словно сам с собой:

– На Гнезненском озере есть остров… Там достраивают красивый замок… Мечтал привести туда тебя, но как? Если бы ты поехала просто жить там…

Предслава замерла, потом с трудом выдавила из себя:

– Я подумаю…

Ночью ему не пришлось быть у нее в ложнице, вместе со Святополком ездили куда-то. Ожидая своего мужа – не мужа, непонятно кого, Предслава вся извелась. И за бессонную ночь поняла, насколько ей стал дорог этот рыжий толстяк. Пусть его зовут старым развратником, пусть ругают по-всякому, но глаза короля и его руки уже свели с ума киевскую княжну. Она откликнулась на позднюю любовь старого развратника всем жаром молодой души! И этой своей любовью словно очистила его душу, отпустила все его многочисленные грехи.

Лежа без сна, Предслава размышляла над предложением Болеслава. Она готова была бы ехать за ним и просто как служанка, только позвал бы… Что делать? К Ярославу вернуться уже не сможет. Оставаться в Киеве? Кем? Снова быть приживалкой теперь у Святополка?

Поехать с Болеславом? А кем она будет там в Гнезно? В новом замке, конечно, хорошо, но пройдет время, и король может найти себе другую любовницу… Думать об этом было больно и совсем не хотелось, но приходилось. Куда тогда денется она?

Но и теперь Предслава понимала, что готова ехать. Хоть еще на день, хоть на час она желает быть с Болеславом! И тут же поняла, что поехать не сможет.

* * *

На следующий день они снова встретились в той же палате.

– Что ты решила?

– Я останусь в Киеве…

Король подошел к своей возлюбленной, взял за подбородок красивую голову, поднял, глянул в грустные глаза:

– Почему?

– Я не одна, Болеслав. – Предслава впервые назвала его по имени, но сейчас он даже не заметил. – Куда я дену сестер, мачеху и Анну?

– Я отправил к князю Ярославу епископа с предложением обменять вас на свою дочь Марину. Обменять тех, кто захочет… – быстро поправил он сам себя. – Ответа пока нет, но скоро будет. Ты сможешь уехать к брату…

– Я не хочу к брату!

Удивленный резким ответом, король молча смотрел на княжну. Та снова подняла глаза, в них стояли слезы!

– И думаю, все не захотят! Так что я не одна.

– В замке много места…

– А что будет, когда я тебе надоем?

– Ты не можешь мне надоесть, скорее, я тебе. Но замок навсегда останется твоим. И сестер, если захочешь.

Ответом был только короткий кивок, Предслава была не в состоянии говорить, горло перехватило. Болеслав дольше раздумывать не стал, его руки крепко обхватили стан княжны, а губы прижались к ее губам…

* * *

Киевляне снова высыпали на улицы, выглядывали из ворот, дивились: из города уходил польский король со своими наемниками. Поговаривали, что у Болеслава со Святополком вышла ссора, зять требовал, чтобы тесть перестал раздаривать княжескую казну и уступил наконец ему правление! Болеслав вроде посмеялся, мол, бери, если сможешь! Но биться за власть в Киеве не стал, наоборот, пообещал Святополку, что тот долго не просидит:

– Уйду я, явится Ярослав. Он за море за помощью послал, о том хоть знаешь?

Святополк поразился осведомленности тестя, он не знал, что об этом сообщил свой человек из Новгорода, побывавший у Коснятина. Болеслав уже знал, что Марины у Ярослава нет, но его жену Анну все равно отпустил, хотя и сомневался, что женщина доберется до Новгорода, слишком слаба. Остальные решили ехать вместе с Предславой в Гнезно. Теперь бывшая княгиня и тем более маленькие княжны смотрели на молодую женщину как на свою последнюю надежду и защиту.

Киевляне кто осуждал, кто оправдывал Предславу, но той было все равно. Глядя на любопытные лица, провожавшие их возок, она морщилась: когда была нужда, ни один человек за них не заступился! Хотя та же Предслава немало сделала для киевлян, и о сирых заботилась, и у церкви щедро подавала. Потому бывшая княжна уезжала со спокойным сердцем, твердо зная, что, даже если не на что будет жить, в Киев не вернется. Наймется служанкой в Гнезно, но возврата к прошлой жизни для нее не будет.

К счастью, Предславе не пришлось наниматься служанкой. Король Болеслав сдержал свое слово – замок на Гнезненском озере принадлежал ей и сестрам. Предслава сумела воспитать княжон так, что взять их в жены считали за честь знатные поляки, а самая младшая – Мария-Добронега – стала польской королевой, правда, уже после смерти Болеслава и не без помощи Ярослава. Но бывшая княжна в Киев и вообще на Русь не вернулась. Неизвестна дата ее смерти, неизвестно, где она похоронена.

Правда, с именем Предславы связана еще одна история – Моисея Угрина.

Бывший соратник князя Бориса был единственным, кто видел расправу, учиненную над бедным князем и его людьми. Именно Моисей прибежал к Предславе и трясущимися губами рассказал ей о гибели брата. Сам Моисей ходил в соседнюю весь, а когда вернулся, то застал князя и его людей перебитыми, а у его отрока даже отрезали голову, чтобы снять золотую гривну!

Моисей молил о защите, боялся, что и его станут искать, чтобы убить. Предслава спрятала бедолагу среди своих слуг, но никто им не интересовался, вряд ли убийцы вообще знали о его существовании. Моисей жил в Предславино, и когда пришло время уезжать в Гнезно, бывшая княжна отправила за парнем. Теперь она жалела, что это сделала, потому как Моисея вели вместе с другими пленниками. Попыталась попросить Болеслава отпустить бедолагу, но король как-то странно посмотрел на свою любимую и покачал головой:

– Он виновен, ты просто не понимаешь, что он виновен…

Больше разговора не было, а постепенно и сама Предслава забыла о таком русиче.

Моисея отдали работать в хозяйстве одному из очень зажиточных гнезненцев, где тот на свою беду приглянулся красавице Эльжбете, бывшей подружке короля.

Привыкшая получать все, что захочет, женщина ткнула пальцем и в работавшего рослого руса, ладная фигура которого и ясные голубые глаза весьма заинтересовали польку:

– Кто это?

Хозяин, знавший ненасытную натуру красавицы да еще и задолжавший ей немалую сумму денег, усмехнулся:

– То рус, которого привели из Киева. Но на женщин не смотрит, даже краснеет, если о чем спрашивают.

Пани Эльжбета провела языком по губам и задумчиво протянула:

– Ну, это смотря на каких женщин… Пришли его ко мне с каким-нибудь делом. Сегодня же!

Этой красотке отказывать нельзя, король еще не забыл ее горячих ласк. Неважно, что сейчас у Болеслава русская княжна, может ведь и вспомнить былое… Хозяин Моисея кивнул:

– Я-то пришлю, а там твое дело.

– Пришли-пришли…

Но Моисей действительно не интересовался женщинами! Чего только не вытворяла красавица Эльжбета, как не завлекала руса, тот словно скала на море был несокрушим. Его владелец даже продал за гроши этого строптивца жаждущей польке. Произошло это после того, как парень в очередной раз отказал красавице, что грозило крупными неприятностями уже самому хозяину. И тот приказал высечь глупца так, чтобы надолго запомнил, кому можно отказывать, а кому нет!

Пани Эльжбета выходила едва не испустившего дух от такой учебы руса, привела в свой дом, объявила своим мужем во всеуслышание, но!.. Парень оставался непоколебим, он просто не желал ни одну женщину! Не помогли никакие увещевания, соблазнения, угрозы новых расправ. Даже оставленный голодать, рус не сдавался блудливым нападкам своей хозяйки.

Эльжбета не придумала ничего лучше, как… пожаловаться на раба королю Болеславу! Вот уж этого король явно не понимал! Он велел привести странного человека к себе.

Перед Болеславом стоял рослый, сильный, несмотря на голодовку, парень. Крепкие плечи, сильные ноги, ясные голубые глаза… Пожалуй, король понимал интерес бывшей подружки к этому красавцу, но он не понимал самого красавца – пани Эльжбета всегда была хороша собой и с возрастом прелестей не растеряла.

И вдруг Болеслав понял, в чем дело! Сердце парня попросту занято другой! Ведь не потащил же он сам красотку Эльжбету в постель, потому что у него есть Предслава, так, небось, и этот.

– У тебя есть другая?

Кажется, рус даже не сразу понял вопрос, потом замотал головой:

– Нет-нет!

– Почему же ты не хочешь Эльжбету? Она хороша.

– Я не хочу ни одну женщину, не только свою хозяйку.

Протянув вполголоса «во дура-ак…», король поинтересовался:

– Ты болен?

– Здоров.

– Чего же ты хочешь?

– Мыслил уйти в обитель.

– Куда?!

– В обитель, в монастырь…

Болеслав таращил глаза на этакую невидаль, не зная, что ответить. Крепкий молодой парень, вместо того чтобы портить девок и ублажать свою красавицу госпожу, наслаждаясь всеми возможностями богатой жизни, желает похоронить себя под монашеской одеждой? Это было не просто непонятно королю, но и противно его натуре. Нужно ходить в церковь, молиться, поститься, делать щедрые пожертвования, но это-то зачем?!

А рус продолжил:

– Я уже и постриг принял.

– Подожди, – замахал на него Болеслав, – где ты мог принять постриг?

Лицо парня озарила счастливая улыбка:

– Мимо проходил иеромонах афонский, он меня и постриг. Моисеем теперь зовусь.

Некоторое время король сидел молча, Моисей стоял, ожидая, когда его отпустят.

– Эльжбета знает?

– Нет, она не спрашивала.

Покои огласил хохот Болеслава, тот, схватившись за бока, смеялся с каждым мгновением все оглушительней. Чуть придя в себя, обессиленно махнул рукой:

– Ой, иди, иди, а то помру! Ой, что с тобой Эльжбета сделает, узнав, что ты теперь монах!..

Моисей поторопился покинуть королевский дворец, он понимал и не понимал веселья Болеслава. Что смешного в том, что он принял постриг даже вот так – от проходившего мимо иеромонаха?

Осознал только позже, когда вернулся домой. Сама пани Эльжбета тоже, видно, побывала у короля и новость узнала там. Вернулась такая, что слуги спешно попрятались в самые дальние норы, зная, что хозяйке на глаза лучше не попадаться.

Эльжбета приказала позвать Моисея. Тот перекрестился, прочитал короткую молитву и отправился, как сам понимал, на плаху. Чего уж хорошего ждать от взъяренной красавицы? Он был готов к смерти и только молил Господа даровать ему силы умереть достойно. Но того, что произошло, не ожидал!

– И как тебя теперь зовут?

– Моисей.

– Монах, значит?

– Монах.

– А ты меня спросил?!

– На то воля только божья, но не людская…

Эльжбета даже слушать не стала, подскочила к нему, лицо перекошено, глаза от злости белые:

– Последний раз спрашиваю: будешь со мной?! Будешь моим?

Моисей выдержал бешеный взгляд и наскок хозяйки, помотал головой:

– Ни твоим, ни чьим, господу единому принадлежу душой и телом… Ты вольна убить меня.

Та вдруг расхохоталась прямо в лицо:

– Убить, говоришь? Господу, говоришь? Душой и телом? Не-ет… тело твое вот оно, и над ним я властна! И убивать тебя я не стану, помучайся прежде! А ну, пройдитесь-ка по нему еще разочек хорошенько, чтоб понял, что боли-то еще и не видел.

У любого хозяина есть холопы, готовые в угоду с другого шкуру спустить. Схватили, связали, бросили наземь. Моисей мысленно простился с миром, но это оказались далеко не все мучения его на белом свете. Били, пока в памяти был, потом отлили холодной водой, всегда ненавидевший его лях-управитель схватил за волосы, поднял голову:

– Ну что, живой?

Еще добавили, потом еще, но ни криков, ни даже стона не дождались. Эльжбета была готова сама начать истязание строптивого раба, но вдруг сделала знак остановиться. Слуги решили, что наконец опомнилась и оставит парня в покое. Где это видано, чтоб так мучить за нежелание блудить с ней? Но оказалось не все.

– Оскопить!

– Что? – не понял даже управитель.

– Оскопить острым ножом, чтоб ни с кем более…

Моисей стал скопцом, но и это не заставило его молить о пощаде! Лежа на залитой кровью земле и глядя вслед уходившей хозяйке, он все же простонал:

– Прости ее, господи, не ведает, что творит…

Это услышал управляющий, наклонился:

– Христом прикидываешься?!

Пнул что было силы в самое больное место, плюнул и пошел вон.

Свет поблек в очах Моисея.

Сколько так пролежал, не помнил, очнулся в каморке, где один из работников прикладывал ему к пострадавшему месту какие-то примочки. Увидев, что бедолага открыл глаза, наклонился ближе:

– Живой? Слава богу, уж и не думали, что в себя придешь. Кровищи столько было, что словно вовсе без нее остался. Лежи тихо, теперь уж будешь жить, коли глаза открыл.

* * *

Болеслав при случае рассказал Предславе о странном русе, который не пожелал блудить с красоткой, предпочтя смерть. Та ахнула:

– Где он?

По описанию парня она поняла, что это тот самый отрок, что сообщил ей о гибели Бориса. Но разыскать и спасти парня уже не успела. Сначала умер Болеслав, а потом в Польше начался бунт, да такой, что пани Эльжбета не успела и скрыться, обиженных ею оказалось так много, что красавица была попросту убита. Ее рабы неожиданно получили свободу! Вместе со всеми и строптивый Моисей, стараниями друзей пришедший в себя.

Когда Предславе все же удалось разыскать следы бывшего отрока своего брата, тот уже мерил шагами дорогу до Киева, где стал монахом нового Печерского монастыря, а позже был причислен к лику святых.

Если кого одолевает блуд, можно помолиться Моисею Угрину, говорят, помогает.

* * *

А в это время на Руси одно за другим следовали свои события, иногда весьма неожиданные…

Новгород

В город принесли вести одну другой странней. Причем гонцы рассказывали не князю, сидевшему, как сыч на суку, в своем Ракоме, а боярину Коснятину, от него толку больше.

Сначала примчался человек от Путши с известием, что Болеслав в Киеве, киевляне ворота открыли шире некуда, а в Десятинной короля и Святополка встречали обе княгини и все княжны. А еще, что польский король раздает княжескую сокровищницу, которую ему отдал Анастас!

Коснятина мало волновали и княжеская казна (не он собирал, не ему принадлежит) и даже горячая встреча короля и Святополка. Это хорошо, что там так все смурно, самое время Новгороду отделиться от Киева!

Честно говоря, боярину и возвращение князя было ни к чему. Он давно правил Новгородом, и князь попросту помеха. Но теперь Ярослав будет вынужден сидеть тихо и выполнять его, Коснятина, волю. Хватит, наломал дров сам, пора и умных людей послушать! Самому боярину Киев был не нужен, не платить бы туда дань да не трогали бы, так и в Новгороде жить неплохо, но он понимал, что либо Ярослав снова попробует идти на стольный град, либо Святополк на Ильмень. И непонятно, что хуже.

Но это дело будущего – успокоил себя Коснятин, пока Святополк ни на что не решится, слишком опасно для него. И Ярослав будет сидеть тихо. Бедолага этот хромой князь, с раннего детства не везет, хотя умен и крепок не в пример многим.

Даже пожалев племянника (все же отец самого Коснятина был дядей отцу Ярослава), боярин решил поговорить с неудачником.

* * *

Кажется, Ярослав даже не сразу поверил в то, что услышал:

– Киевляне не позволят Болеславу растащить казну, которую еще княгиня Ольга собирала!

Коснятин усмехнулся:

– Да ведь его встречали в Десятинной с великой честью!

– Кто? – вскинулся Ярослав.

– Анастас, обе княгини и все княжны. Говорят, хлеб-соль поднесли и быть заступником просили…

– Княгини и княжны?! Анна и… Предслава?!

– Да.

На мгновение Ярослав замер, потом медленно вскинул глаза на Коснятина:

– Не-ет…

– Да, князь, в Десятинной были и княгиня Анна, и княжна Предслава. Болеславу злато поднесли, вся казна теперь в его руках.

– М-м-м!.. – Кулаки Ярослава с силой опустились на стол. Костяшки пальцев побелели, из-за сжатых зубов резко обозначились скулы.

Коснятин едва заметно усмехнулся:

– Да тебе позвать ли гонца, что эту весть принес?

Князь не ответил ни да, ни нет, потому боярин вышел, а замен него в палату вошел дружинник. Низко поклонился, приветствуя, и стоял, ожидая, что его спросят.

Ярослав хмуро зыркнул на замершего парня, хрипло спросил:

– Ты из Киева?

– Да, князь.

– Болеслава в Десятинной встречали?

– Да, князь.

В другое время Ярослав уже фыркнул бы на дуралея, что твердит одно, словно других слов не знает, но сейчас даже не заметил.

– Княгиня тоже там была? И княжна?

– Все были. Хлеб-соль поднесли…

Боярин Коснятин не велел болтать лишнего, только сказать, что все женщины Ярослава были вместе с Анастасом в Десятинной, а на остальное ответствовать, что не знает. Но князь больше ничего спрашивать не стал. Он немного помолчал, вдыхая раздувающимися ноздрями, потом процедил сквозь зубы:

– Иди…

За дверью дружинника ждал Коснятин:

– Ну, что спросил?

– Только про то, были ли там княгиня с княжной…

– Ты лишнего не сболтнул?

– Не, не спрашивал князь.

– Иди. И языком не мели, не то вместе с ним и голову потерять можешь, в которой он находится.

Дружинник только вздохнул, понимая, что попал в какую-то нехорошую историю. Хотя то, что он сказал, было сущей правдой – польского короля действительно встречали хлебом-солью в Десятинной, и там действительно были и обе княгини, и все девять княжон от старшей до младшей. Только стоило ли говорить это князю, если ему и без того тошно?

Дружинник ушел, а Ярослав полдня сидел в палате, никого не зовя, оттуда доносились только тяжелые шаги, князь хромал сильнее обычного.

Так плохо ему еще никогда не бывало, а ведь знал тяжелые минуты. Когда новгородцы побили варягов, а тех следом побил сам князь и ночью привезли письмо от Предславы, что умер отец, казалось, хуже и быть не может! Все было против него – варяжская дружина побита, горожане в обиде, с женой разлад, отец умер и братья против… Но благодаря сообщению Предславы он смог вовремя опомниться.

От воспоминания о сестре и жене снова стало невыносимо больно. Почему они это сделали? Как могли приветствовать Болеслава и звать освободителем?! Неужто Предслава обиделась, что замуж за польского короля не отдал? Так ведь он известный распутник, поиграет и бросит! Неужто умница Предслава этого не понимает?!

А Анна? Обижена за гибель брата среди других новгородцев в Ракоме, разговаривала после той ночи только сквозь зубы. Но никакая обида не дает права встречать злейшего врага мужа как спасителя! Ярослав горько усмехнулся: выходит, польский король для нее и впрямь спаситель? Освободил от ненавистного мужа?

– Прошка!

Когда из палаты наконец раздался голос князя, гриди поразились его твердости.

Бросившийся на зов дружинник увидел совсем другого Ярослава. Никогда, даже в дни раздора с Новгородом и избиения новгородцев, он не был таким! Так выглядит человек, перенесший тяжелую болезнь или принявший какое-то очень тяжелое решение. Глаза ввалились, скулы заострились, губы крепко сжаты, отчего рот вытянулся в узкую полоску. Прошка почему-то вспомнил, что о таких узких, сжатых в случае гнева губах рассказывали про прабабку князя, княгиню Ольгу.

Ярослав с трудом разлепил губы, словно боясь, что из них вылетит лишнее слово.

– Позови Коснятина!

Честно говоря, Прошка сильно сомневался, что боярин поспешит на этот зов, но вид князя не позволил промедлить с выполнением поручения.

* * *

К его удивлению, Коснятин выслушал зов почти с удовольствием и действительно поспешил в палату к Ярославу. Ну, дела-а… – покачал головой дружинник. То новгородцы ладьи Ярославовы разносят, то князь зубами после каких-то известий скрипит так, что едва целы остаются, то заносчивый боярин Коснятин чуть не бегом вон по первому требованию бежит… Видно, чудные вести принес из Киева тот гонец!

Но сколько парня ни пытали, только отмахивался:

– Не мое то слово, а потому повторять не могу!

Гридям было смерть как любопытно, но они отстали, верно, любой поступил бы так же, негоже чужие тайны выдавать.

Как ни спешил Коснятин, а в палату к Ярославу вошел степенно, как и подобает человеку, за которым стоит такой огромный город, как Новгород с его величием и мощью.

– Собери посольство к Олаву Шётконунгу Шведскому со сватовством!

Он что, совсем с ума сошел? Самое время свадьбу играть! Да и сосватан княжич Илья, в Новгород со дня на день может прибыть его невеста – сестра Кнута Могучего. Как тогда быть? Подумал, но не сказал, решил сначала послушать, что сам Ярослав прикажет, чтоб потом ткнуть, как щенка неразумного, в то, что негоже так с Кнутом Могучим.

Но то, что услышал, заставило раскрыть рот от изумления.

– Посольству к Олаву Шётконунгу завтра же отправляться!

– Кого Илье сватать станешь, младшую? Старшая-то сосватана Олавом Харальдссоном. Да и старше она нашего княжича.

– Не Илье – себе!

– Что?! Да ты женат, князь!

На мгновение, всего на мгновение дрогнул Ярослав, но тут же его лицо снова стало каменным:

– Моей женой не может быть женщина, встречавшая моего злейшего врага хлебом-солью!

– Но она жива… Как при живой жене-то?!

– Лучше бы ей не жить. Или в обитель удалиться…

Коснятин только головой покачал: кажется, перестарались! Он хотел лишь получить полную власть над Ярославом, загнав того в угол окончательно, а князь вдруг так-то…

А может, это и к лучшему? Обратного пути не будет, Киев ему никогда не простит женитьбы при живой жене, значит, придется князю от днепровского города совсем отделяться. Это то, чего Новгород давно хотел, – не зависеть и не оглядываться на Киев! Сами смогли бы прожить! Когда Ярослав решил не выплачивать отцу две трети дани, а все оставлять себе, новгородцы князя поддержали. Потом он, правда, натворил дел, пришлось снова помогать, но Новгороду не нужен контроль над Киевом, пусть сами себе… но и зависеть от киевских толстомордых бояр тоже не хотелось. Вольный город желал действительно быть вольным и самому решать свою судьбу, без оглядки на Киев.

Ярослав хочет жениться на шведской королевне? Пусть, так он отрежет себя от Киева совсем. Правда, завяжется на варягов, но в случае надобности тех и побить еще раз можно.

Поразмышляв, Коснятин решил, что это даже лучше, Ярослав будет сильнее привязан к Новгороду и большим ему обязан, а в Новгороде хозяин он, Коснятин! Куда князю деться? Некуда, будет сидеть, голубчик, и делать то, что ему старшие скажут. Теперь Коснятину уже не мешал княжий воспитатель-доглядчик Блуд, потому опытный боярин считал, что сможет взять князя под свою волю.

Конечно, он не все рассказал Ярославу из того, что сообщил гонец. Промолчал о том, что Болеслав силой овладел Предславой и женился на ней, имея уже дома жену Одду. Что ни княгиня, ни княжна никакую хлеб-соль не подносили и подарков польскому королю не дарили, делал это священник Анастас. А женщины просто укрывались в Десятинной, решив, что это самое безопасное место в захваченном поляками городе. Там Болеслав и нашел Предславу с остальными.

Не спас женщин, да и не собирался этого делать Анастас. Чего ждать от предателя? Кто единожды предал, предаст и еще раз. Зато священник выложил польскому королю всю княжью казну, в которой немыслимые богатства копились многие годы. И слышно, что король эти богатства, еще княгиней Ольгой собираемые и остальными князьями дополняемые, раздал своим наемникам. Этого Коснятин пока не стал говорить Ярославу, с него достаточно и сообщения о захвате Киева и встрече Болеслава хлебом-солью.

А у боярина теперь новая забота. Легко сказать: сосватай мне дочь Олава Шведского! Как это сделать-то?!

У короля Швеции Олава Шётконунга две дочери-красавицы и сын, который пока еще мал. Но старшая Ингигерд рождена законной женой, а младшая Астрид и сын Эймунд – наложницей. Обе сестры уже в том возрасте, когда можно и замуж, да только старшая не просто сосватана, а слово дала правителю Норвегии Олаву Харальдссону. И так не шведский король решил, а их тинг, чтобы примирить меж собой два государства, было решено отдать норвежскому королю дочь короля шведского. Шётконунг не желал слышать не только о таком браке, но и об Олаве Харальдссоне вообще, но бонды пообещали его… убить, если не даст согласие, и пришлось смириться.

Ярослав захотел породниться со Швецией и Норвегией разом? Как бы боком не вышло. Своих неприятностей мало? Хотя, кто знает, может, Олав Шётконунг и пойдет на это. И помочь нежданному зятю в борьбе против Болеслава, на которого у многих королей в Европе руки чешутся, тоже не откажется… Вот и сила, с помощью которой можно одолеть Болеслава. Ведь согласился же Кнут Могучий отдать свою сестру за малолетку-Илью. Говорят, Эстрид-Маргарета – девка весьма своенравная и достаточно взрослая, чтобы княжич был у нее близ подола. Боярин усмехнулся – Ярославу одной своенравной королевны мало, желает привезти вторую?

А что потом? Коснятин привык продумывать все не на один, а на двадцать шагов вперед. Если Ярослав все же вернет себе Киев, то в Новгороде оставит Илью. Княжич молод, послушен и будет тихо сидеть, как до сих пор сидел, под рукой Коснятина. Чего еще желать? А если вдруг Ярославу ничего не удастся даже с помощью Олава Шведского, то и он станет послушным, потому как деваться будет некуда. Тих же пока, вот пусть и сидит тихо. Хотя Коснятину гораздо больше понравилось бы, чтоб Ярослав сидел тихо в Киеве, а Новгород оставил на него самого. И без князей справимся – в который раз подумал боярин. Собственно, он сам и был для Новгорода князем, пока вместо Вышеслава князь Владимир не прислал этого выскочку с его кормильцем Блудом.

Но думать о прошлом не хотелось, да и некогда. Ярослав решил жениться? Что ж, поможем, тем паче что Новгороду от того хуже не будет. Теперь предстояло обдумать, кого послать и как все обставить. Коснятин чувствовал себя прекрасно, он хозяин положения, от его ловкости зависит, будет ли Ярослав по-прежнему князем и вообще будет ли жив. Чувствовать себя хозяином боярину всегда нравилось.

В Новгороде закрутилось все, что могло закрутиться…

Ингигерд

Между Швецией и Норвегией очень часто возникали ссоры не только из-за спорных земель. Обе страны находились на грани войны постоянно.

В 1017 году из Гардарики в очередной раз возвращался богатый купец Гудлейк Гардский, прозванный так именно за свой постоянный маршрут на Русь. Весь обратный путь Гудлейк опасливо вглядывался в морские просторы, трясясь днем и ночью. Было отчего, по просьбе норвежского короля Олава Харальдссона, задумавшего жениться, он закупил в Хольмгарде множество дорогих товаров и теперь вез своему королю драгоценные ткани, умопомрачительно красивые и дорогие меха, столовую утварь… Все знают, что в Гардах лучшие меха, которые переливаются на свету! В Хольмгард купцы со всех концов света привозят дорогие ткани, среди них бывают столь тонкие, что их можно протянуть через кольцо с женского пальчика! А сколько золотых и серебряных украшений, от которых может пойти кругом голова у самой привередливой красавицы!

И все это находилось на корабле, который стремился скорее проплыть мимо шведских берегов, чтобы не встретить никого из свеев. Потому и таращил днем и ночью глаза в морской простор купец Гудлейк, мучаясь от страха бессонницей.

Не повезло. То, что все пропало, Гудлейк нутром почувствовал сразу, как увидел приближавшиеся к ним два шведских корабля. Два против одного – не так уж много, но шведы были вооружены до зубов, да и увидев ярла, командовавшего нападавшими, большинство людей купца попросту опустили руки, это был известный своей жестокостью Торгаут Заячья губа. Против такого воевать, что плевать в бурю против ветра, все равно не переплюнешь. Оставалось надеяться, что, забрав сокровища, оставит хоть жизнь.

Зря надеялись, сокровища Торгаут забрал, но и жизни не оставил. Гудлейк и его люди были убиты, ценности поделены, а драгоценности норвежского короля Торгаут решил отвезти своему королю – шведскому – как часть уплачиваемой ежегодно дани.

– Везли одному Олаву, а привезем другому! – довольно хохотал Торгаут, не подозревая, что не довезет.

Не всегда и шведы могли противостоять норвежцам, корабль Торгаута попался другу короля Норвегии Олава Харальдссона Эйвинду Турий Рог. Спешил ли Турий Рог навстречу Гудлейку – неизвестно, если и спешил, то плохо. А может, в том и была хитрость, ведь погибший купец уже ничего не мог потребовать за свои услуги… Эйвинд не стал церемониться с обидчиком купца Гудлейка и отомстил за его погубленную жизнь. Сокровища снова отправились к их законному владельцу.

Это было очередное кровавое происшествие, неуклонно приближавшее большую войну между Швецией и Норвегией.

Короли, может, и были готовы воевать, и варяги на своих судах тем более, но вот землевладельцы (бонды) класть ни свои головы, ни головы своих людей из-за стычек между монархами не желали. И сражений на своих землях, когда гибнут не только люди, но и урожай, и скот, не хотели тоже! Именно бонды серьезно воспротивились возможности новой войны.

Первым согласился со своими бондами король Норвегии Олав Харальдссон. Оставалось убедить короля Швеции, тоже Олава, только Шётконунга. А чтобы он не сомневался в серьезности намерений соседа и его миролюбии, Харальдссон решил жениться на дочери короля Швеции Ингигерд. Бондам обеих стран такое решение понравилось очень.

Собравшийся в столице Швеции Упсале тинг (собрание свободных землевладельцев – бондов) постановил, что между Норвегией и Швецией должен быть мир, а для того дочь короля Швеции Олава Шётконунга Ингигерд должна выйти замуж за короля Норвегии Олава Харальдссона! Шётконунга, который воспротивился такому решению, пригрозили просто убить!

* * *

Ветер трепал светлые волосы девушки. Она любила такой ветер, он приносил мелкие брызги, от чего быстро промокали и волосы, и платье, но дочь короля не замечала ни мороси, ни холода с озера. Ингигерд следила взглядом за птицей, парившей над волнами в свободном полете. Почему человек не может вот так же? Ей бы очень хотелось то нестись по воле ветра над самой водой, то вдруг взмывать ввысь!

Девушка раскинула руки, порывы ветра трепали подол ее одежды, казалось, еще миг, и она действительно полетит!

Ингигерд не любила Упсалу, которая так далеко от моря, разве могут сравниться с морским простором речная гладь и даже озерные дали? И все равно она часто выбиралась сюда одна, посидеть или еще лучше постоять вот так, раскинув руки и всем нутром впитывая влажные брызги. Конечно, здесь не пахло морем, но все равно лучше, чем в тесных королевских покоях.

Еще Ингигерд очень любила охоту, когда можно нестись, подгоняя коня, не замечая, что остальные давно отстали. Замечания, что мать погибла именно упав с лошади на всем скаку, не останавливали строптивую принцессу. Как и запрещение ходить одной на берег.

Сзади послышался женский голос:

– Ингигерд! Ингигерд, отец зовет!

Все очарование от ощущения беспредельной свободы сразу пропало, ветер показался холодным, а платье действительно промокло. Надо возвращаться, если ее давно ищут, то отец снова будет долго и нудно выговаривать, что не пристало девушке в ее возрасте ходить одной да еще и на скалы.

Ингигерд вздохнула, косы придется снова заплести, нельзя ходить с распущенными волосами на людях. Люди глупы! Они придумали множество ненужных правил, мешающих жить, и недовольны, если кто-то эти правила нарушает.

Она у отца любимица, и до недавнего времени ей позволялось то, чего нельзя другим. Просто в дочери Олав Шётконунг увидел то, чего не было в младшем сыне. Ингигерд от рождения красива и умна, кроме того, она решительна и весьма тверда характером. Если бы это был мальчик, то лучшего короля Швеции и желать нельзя. Но у Олава Шётконунга старшая дочь. Есть еще одна дочь – Астрид, рожденная наложницей, и сын от нее же, но более всего похожа на отца и умом, и нравом именно Ингигерд.

Потому взъярился Олав Шётконунг, когда услышал предложение короля Норвегии Олава Харальдсона отдать дочь за него. «Отдать этому противному толстяку свою драгоценность?! Никогда!» – ответил Шётконунг. Но бонды думали иначе, вольным землевладельцам надоели постоянные стычки на их землях, надоело платить дань обоим конунгам, не будучи защищенными ни одним. Они на Сретение собрали тинг в Упсале и решили, что ради мира между Швецией и Норвегией дочь короля Швеции Олава Шётконунга должна стать женой короля Норвегии Олава Харальдссона! А на отказ Шётконунга пригрозили попросту убить своего короля!

Шётконунг даже не сразу сообразил, о чем они кричат. Убить своего короля?! Но, оглядев сидевших на тинге бондов, понял, что те исполнят угрозу, причем немедленно. Олав Шётконунг всегда умел отступать, иногда это надо сделать, чтобы победить. Он отступил, вернее, сделал вид, что отступил, надеясь, что сама Ингигерд будет против, а воля девушки, да еще и королевских кровей – закон, который переступить не посмеет никто из бондов. У Олава оставалась надежда на дочь.

Тем тяжелее было услышать, что она согласна выйти замуж за Олава Толстого! Оказалось, что, пока отец боролся с бондами, хитрый толстяк сумел подослать к его дочери родича ёталанского ярла Рёнгвальда Ульвссона, который напел девчонке в уши много лестного о своем короле, и та растаяла! На все возражения отца, что это все россказни и Олав совсем не так умен, мужественен, благороден и, главное, хорош собой, как рассказывают те, кому это выгодно, Ингигерд отвечала, что уже согласилась с решением тинга и отправила будущему мужу серебряный плащ и пояс в знак готовности стать его женой!

Олав даже застонал:

– Почему же ты меня не спросила?!

Это было страшным ударом для короля Швеции, но изменить он уже ничего не мог. Олав не считал своего тезку-выскочку достойным руки дочери, понимал, что тот долго не продержится и рано или поздно потеряет свой трон. Что тогда будет с дочерью?

Когда отец попытался объяснить это самой Ингигерд, та чуть приподняла красивую бровь:

– А ты разве не поможешь зятю удержаться на троне? Ты силен, с твоей помощью Олав долго будет королем.

– Ни за что!

– Хорошо, справится сам! – отрезала Ингигерд.

Строптивость дочери уже не просто раздражала Шётконунга, Ингигерд своим упрямством ломала все его планы! Шётконунг совсем не собирался вечно держать мир на границе с Норвегией, напротив, он намеревался захватить побольше соседских земель, а теперь что прикажете делать? Воевать с собственным зятем или помогать ему, как советует дочь?

Ни то, ни другое – решил Шётконунг, время еще есть, он что-нибудь придумает, чтобы не выдавать дочь за этого толстяка. Но на упрямую Ингигерд обиделся не на шутку.

* * *

Между отцом и дочерью пробежал холодок недовольства, вернее, это была целая буря недовольства, ледяная буря. Когда Ингигерд объявила, что уже дала согласие тингу на замужество и отправила жениху в подарок плащ и пояс, как полагается, отец потерял дар речи. Его лицо то белело, то краснело, даже шея пошла пятнами, Шётконунг долго кричал на дочь, ругая за самоуправство. Ингигерд никогда не видела отца таким, обычно он разговаривал со своей любимицей куда как мягче и никогда не скрывал, что считает свою дочь самой красивой, умной и достойной девушкой в мире!

Почему же он не хочет отдать это сокровище королю Норвегии? Тем более что тинг решил именно так. Ингигерд неглупа и прекрасно понимала, что отец терпеть не может Олава Харальдссона и считает его выскочкой, который на троне долго не усидит. Но она искренне полагала, что отец же и сможет помочь. Только почему-то не желает этого делать. Ничего, получит зятя – сделает, решила строптивая дочь короля Швеции. Король упрям, но и дочь не меньше. Теперь предстояло одному переупрямить другого.

Ингигерд не сомневалась в своей победе не столько потому, что чувствовала себя сильнее отца, сколько потому, что так решил тинг. Пойти против воли тинга значило подставить под удар собственную жизнь. Правда, бывали минуты, когда Ингигерд сомневалась, не зря ли она так быстро поддалась на уговоры Рёнгвальда? Может, стоило бы попросить время на раздумья?

Пока ёталандский ярл был рядом, все казалось таким верным. Ну и что, что Олав толст и не слишком красив? Он благороден, умен, решителен, как подобает королю. А еще он слагает замечательные висы – стихи, которые посвящает тем, кого любит. Ингигерд не сомневалась, что стоит им встретиться, и все висы Харальдссона будут посвящены только ей!

Долго ли загореться девичьему сердцу, если оно в предвкушении любви? Ингигерд пришло время любить, потому она легко отозвалась на хвалебные рассказы Рёнгвальда о его короле. Дочь короля Швеции уже была заочно влюблена в короля Норвегии и убеждена в том, что нет силы, способной помешать их браку. Когда спала первая пелена восторга оттого, что она скоро станет королевой Норвегии и женой самого замечательного человека всей Скандинавии, слагающего лучшие висы среди норманнов, Ингигерд решила пока не спорить с отцом. Ничего, пройдет время, и он согласится на этот брак. Вернее, согласиться ему уже пришлось, нужно только, чтобы Шётконунг принял будущего зятя еще и душой, как его приняла дочь.

* * *

Размышляя над тем, как постепенно сладить с отцом, Ингигерд позволила кормилице быстро переплести свои косы, девушке, тем более королевне, нельзя появляться среди людей растрепанной. Что скажут досужие языки, если увидят, что будущая королева Норвегии выглядит как простая девчонка? Но отказать себе в удовольствии ходить на скалу и смотреть на волны Ингигерд не могла.

– Зачем зовет отец, не знаешь?

Кормилица только чуть лукаво улыбнулась, не отвечая. Что за тайны? – удивилась девушка. Не иначе отец решил сделать ей какой-то подарок. Давно пора, иначе как им примириться?

В предвкушении славного подарка королевна отправилась переодеваться, платье действительно промокло, и его следовало сменить. Но служанки приготовили праздничный наряд, выгодно подчеркивающий красоту и стать королевны. Это уже не походило на простую встречу дочери с отцом, явно приехали какие-то важные гости.

У Ингигерд замерло сердце. Ее одевают в наряд, подобающий девушке на выданье, это могло значить только одно – будут показывать жениху или его людям! На миг остановившееся сердце зашлось в бурном стуке, лицо запылало румянцем и без обжигающего морского ветра. Неужели приехал сам Олав?! Нет, наверное, нет, отец не стал бы так радоваться. Но это его люди, несомненно! Ожидая, пока служанки застегнут все застежки на платье, Ингигерд гадала. И все же наряд слишком красив и богат, вдруг ее встретит все-таки сам король Норвегии?

Кормилица оглядела свою любимицу. Хороша! Жаль, что ее мать Астрид умерла так рано, не увидев, какая выросла дочь. У девочки не было матери с малых лет, но будь жива королева Астрид, Ингигерд все равно дружила бы с отцом больше, чем с ней. Хотя если вспомнить о том, какой была королева… Она тоже сидела на лошади так, точно на ней и родилась. Длинные светлые волосы Астрид из-за бешеной скачки всегда выбивались из-под женской повязки и развевались на ветру. Королева не умела и не желала ездить медленно, на то и лошади, чтобы на них мчаться! Кормилица вздохнула, вспомнив, как погибла красавица Астрид…

Лучше об этом не думать! Но и дочь так же лиха и неукротима. Какая из нее будет жена и королева? Королева хорошая, а вот жена? Кормилица сомневалась, что Олав Харальдссон сумеет держать в руках эту строптивицу! Отцу и то не удается. Здесь нужен не сочинитель красивых вис, а зрелый мужчина с сильным характером. Неужели такой нашелся?

Глядя вслед Ингигерд, почти летящей в палату, где ее ждали отец с послами из далекой Гардарики, кормилица усмехнулась: нашлась твоя судьба, голубка. И это вовсе не толстый Олав. Женщина почему-то была уверена, что Ингигерд станет женой именно того, кто прислал роскошные меха и драгоценности со своими послами…

А сама девушка действительно едва касалась ногами пола от возбуждения. Столько ночей она мечтала о встрече со своим единственным Олавом! При этом Ингигерд никогда не задумывалась о том, как выглядит избранник, знала его прозвище – Толстый, но ей казалось, что достойный, мужественный, благородный конунг обязательно должен быть очень красив, несмотря на толщину. Девушка наслушалась столько рассказов Рёнгвальда о своем короле, что была твердо убеждена, что Олав – самый достойный конунг на всей земле, и никто не смог бы убедить ее в обратном! Девичье сердце, страстно желавшее и ждавшее любви, было заочно отдано норвежскому конунгу.

В палату быстрым шагом, гордо неся свою красивую головку, вошла дочь короля Швеции. Сам Шётконунг, на мгновение залюбовавшись дочерью, с улыбкой указал на нее гостям:

– Это моя дочь Ингигерд.

Десятки глаз впились в лицо королевны. И впрямь хороша! Горделивая осанка знающей себе цену девушки, длинные светлые с золотистым отливом косы, брови вразлет, на щеках румянец… Ингигерд похожа на свою мать, умершую королеву Астрид, которая была славянкой, потому ее внешность близка прибывшим.

Сама королевна приличествующе поклонилась, в меру уважительно, в меру горделиво. В самый раз, чтобы не обидеть гостей и не унизить себя. Олав мысленно похвалил дочь.

– Ингигерд, а это дары, которые тебе прислал твой жених…

На мгновение в палате установилась полная тишина. Девушка замерла от увиденного, потому что перед ней лежали связки немыслимо красивых, благородных мехов. Такие водятся лишь в землях Гардарики, но Ингигерд помнила, что купец Гудлейк погиб, доставляя эти сокровища из Хольмгарда. От сознания, что ради того, чтобы она получила удовольствие, даже погибли люди, добавило мехам ценности.

А еще в ларце лежали богатейшие россыпи украшений, каждое из которых могло затмить любое имевшееся у королевны! Слуги резво разворачивали ткани для парадных одежд, раскладывали вокруг дорогую, блиставшую драгоценностями посуду…

У Ингигерд даже мелькнула мысль, что Олав решил потратить на подарки дорогой невесте все состояние Норвегии. Ничего не пожалел для нее король Норвегии! Как можно не любить такого благородного человека?! Сердце девушки захлестнула волна благодарности и гордости за своего жениха одновременно.

Она не удержалась, чтобы не запустить тонкие пальцы в густой ворс меха, приложила его к щеке, кожей ощущая его бархатистость… Хотелось потрогать и драгоценности из ларца… Но тут…

Совсем по-другому замерли послы, привезшие дорогие подарки. Русские послы прибыли сватать одну из дочерей Олава Шётконунга для своего князя Ярослава. Вопрос о том, какую, не стоял, старшая Ингигерд уже была обещана королю Норвегии Олаву Харальдссону, это знали все. Младшая Астрид, конечно, рождена наложницей, но и князь тоже непонятно в каком положении. Никто не знал, где его княгиня Анна, жива ли, у Болеслава ли? Если жива, то получается, что Ярослав Владимирович решил жениться при живой супруге? Коснятин строго наказывал всячески избегать таких расспросов. Послы и старались.

Никто не мог понять, почему так обрадовался их сватовству король Швеции Олав Шётконунг. Причем послы даже не успели объяснить, какую из дочерей сватают (они и не делали этого, прекрасно зная, что старшая уже занята), как Шётконунг объявил, что сам поговорит с Ингигерд и постарается получить ее согласие! Русские ахнули, перебить невесту у норвежского короля грозило войной. Хотя с кем воевать? Норвегия далеко, а шведскому королю, видно, так не хотелось отдавать дочь норвежцу, что готов выдать ее за Ярослава! Хорошо это или плохо, думать было некогда, в палату вошла Ингигерд и затмила собой все сомнения.

За такую дочь Шётконунг порвет не только польского короля Болеслава, но и норвежца, если тот вздумает противиться! У послов мелькнула одинаковая мысль: сколь повезло князю Ярославу! Потом они поймут, что нрав у королевны неистовый и строптивый, а тогда невольно залюбовались красивой девушкой, перебиравшей красивые меха, и радовались, что подарки достойны невесты. Старший из прибывших бояр уже решил для себя, что если не удастся сосватать эту, то уж совсем отказать Олав не сможет.

А сам король закончил фразу, от которой обомлела уже Ингигерд:

– …князя Гардарики Ярицлейва!

Ингигерд даже выпустила из рук связку соболей. Королевна выпрямилась, а шкурки черной головки упали к ее ногам. Между отцом и дочерью, казалось, схлестнулись клинки, еще чуть – и от встретившихся взглядов посыплются искры!

– Я сосватана за другого, отец!

– Я передумал. Ты станешь женой князя Гардарики Ярицлейва. Он не чета нищему Харальдссону!

– Нет! – Не дожидаясь ответа, Ингигерд повернулась и в полной тишине вышла вон, нарочито громко топая по каменному полу палаты. Послы обомлели, дочь позволяет себе вот так разговаривать с отцом в присут– ствии чужих людей, да еще и послов?! Но, осторожно покосившись на Шётконунга, они увидели, что тот нимало не расстроен. Король сдержанно улыбнулся:

– Она согласится… Можете обещать своему князю, что он женится на моей дочери Ингигерд. Он достоин моей дружбы! – И совсем тихо, так, чтобы слышал только стоявший рядом Ульф, добавил: – А норвежец, если уж так желает породниться со мной, получит другую дочь. Позаботься об этом, Ульф.

– Я сделаю, конунг.

– Знаешь как?

– Придумал.

Конунг кивнул, пусть дочь думает, что она хитра и настойчива, хотя, конечно, этого не занимать, отец еще хитрее и настойчивей. И у него есть немыслимо хитрый Ульф.

Шётконунг позволил Ингигерд удалиться, чтобы не спорить в присутствии послов, потом унесли дары, а король с послами отправились на пир. Шведы принимали русских с явным удовольствием и радушием.

* * *

Ингигерд спешила в свою комнату, трясясь от возмущения. Она была обманута в своих лучших надеждах! Так обрадоваться дарам, начать ласкать предложенные меха… А все это богатство не от Харальдссона, а от какого-то русского конунга! Захлестывала обида и на отца, вероломно подставившего ее, и на Олава, не помыслившего преподнести такие же подарки. Ингигерд с горечью думала о том, что Харальдссон, возможно, и не так уж щедр и благороден! Она подарила серебряный пояс, а что получила взамен? Только обещание жениться?

Но гордая девушка не желала признавать превосходство русского конунга перед своим возлюбленным. Нет, она никогда не даст согласие на замужество с этим конунгом Гардарики, даже если Олав вдруг станет нищим!

Кормилица, увидев, насколько возбуждена ее любимица и как недовольна, осторожно заглянула в лицо. Открыто спрашивать нельзя, все знали, что у Ингигерд тяжелый нрав и она подвержена вспышкам необузданной ярости.

Королевна была сердита на отца. К чему вести переговоры с послами из Гардарики и что-то им обещать, ведь он знает о решении дочери! А тут еще ни от самого Олава, ни от Рёнгвальда нет писем. Ей вдруг стало страшно, а вдруг сам Харальдссон передумал?! Тогда она останется соломенной невестой, которую посватали и забыли! О том, чтобы дать согласие послам конунга Ярицлейва, Ингигерд и не думала, все ее мысли вертелись только вокруг Олава Норвежского.

С каждой минутой беспокойных размышлений о нем жених казался все лучше и лучше, теперь Ингигерд сама придумывала то, о чем Рёнгвальд и не говорил. Кто самый сильный? Конечно, Олав Харальдссон! Его зовут Толстым просто из зависти, наверняка никто одолеть не может, вот и обзывают.

Кто самый лучший слагатель вис? Тоже Олав, значит, у него прекрасная душа, ведь чтобы красиво выразить свои мысли, надо иметь душу.

Кого больше всего любят бонды? Короля Норвегии, вон даже ради него решились не претендовать на спорные земли! Ингигерд не думала о том, что это король решил жениться ради того, чтобы снять претензии соседа на спорные земли. Нет, конечно, нет! Олаву рассказали (тот же Рёнгвальд!) о том, как прекрасна старшая дочь короля Швеции Ингигерд, он влюбился и готов даже поступиться своими землями, только чтобы заполучить ее себе в жены! В этом Ингигерд была абсолютно уверена, и никто бы не смог ее переубедить.

Но никто и не пытался, зная строптивый нрав королевны.

А ей самой вдруг пришло в голову, что если Олав Харальдссон так хорош, то он нравится и другим женщинам, ведь не могут же они не замечать прекраснодушного короля Норвегии?! Но рядом с ним, конечно, находятся другие женщины, дочери его ярлов и бондов! И эти негодяйки наверняка делают все, чтобы он забыл о своей Ингигерд! Дочь шведского короля была готова мчаться в далекую Норвегию и силой отнимать у негодных завистниц своего жениха.

Не пришлось, от Рёнгвальда пришло письмо с сообщением, что король Норвегии готовится к свадьбе и все состоится вовремя. Ингигерд обрадовалась, она помчалась с этим посланием к отцу, показать, что отменить свадьбу никак не получится и зря эти послы конунга Гардарики стараются.

Шётконунг, прочитав послание родственника, слегка задумался, но потом покачал головой:

– Поживем – увидим…

Ингигерд, чувствуя себя победительницей, гордо вскинула голову и отправилась восвояси. А Шётконунг позвал верного Ульфа:

– Все ли идет так, как надо?

– Да, – подтвердил тот.

– Отправляйся к Рёнгвальду, он может испортить все своим неуемным старанием. Нельзя допустить, чтобы они с Ингигердой обменивались посланиями.

– Она не пишет, мой конунг. А если напишет – перехватим.

Действительно, письмо королевны, направленное Рёнгвальду с подтверждением готовности выйти замуж за его короля и вестью об отказе послам конунга Гардарики, легко перехватили. Гонцы тоже любят выпить и провести ночку в объятиях доступной красавицы…

* * *

Шли дни, но Ингигерд не давала согласия на замужество с конунгом Ярицлейвом. Приближались осенние шторма, и послам было пора возвращаться. Их позвал к себе король, заверил, что дочь согласится обязательно, и на следующий год состоится свадьба. Уже видев строптивую дочь конунга, русские сильно в этом сомневались, но Шётконунг снова заверил, что у него есть способ заставить дочь согласиться. Кроме того, он пообещал хорошую военную помощь будущему зятю. Это было то, зачем плыли русские ладьи из Новгорода в Упсалу – король дал согласие на брак и обещал помощь. Можно возвращаться.

Ингигерд пыталась понять: взяла ли она верх над отцом? Послы отправились восвояси, согласие от самой невесты не получено… Получалось, что взяла. Почему же так спокоен отец? На вопрос, состоится ли ее свадьба с Олавом Харальдссоном этой осенью, не сказал ни да, ни нет. Когда дочь потребовала твердого ответа, заявил, что нет и что она выйдет за конунга Гардарики. Ингигерд поразило отцовское спокойствие. Получалось, что он не собирался считаться ни с волей дочери, ни со словом, которое дал на тинге?!

– Но я не дам согласия на такой брак!

– Дашь, – все так же спокойно ответил отец.

Ингигерд метнулась к себе – писать новое послание к Рёнгвальду, чтобы Олав Харальдссон узнал, что творится в Упсале, чтобы пришел на выручку! Это послание Ульф задерживать не стал. Пусть Олав знает, что его невеста обещана другому. А слезы самой невесты?.. Кто с ними считается? И потом, у короля есть еще дочь…

Олаву нужна Ингигерд или просто дочь шведского короля для замирения? Это Ингигерд напридумывала себе о норвежце невесть что, а тот относился к будущей свадьбе очень спокойно. Красивая дочь шведского короля станет его женой? Очень хорошо!

Правда, когда пришло время забирать невесту, а в условленное место на встречу к жениху не приехала не только сама Ингигерд, но и кто-то из шведов объяснить, в чем дело, Олав разозлился. Так не поступают с королями! Несколько дней к нему невозможно было подойти, король ни с кем не разговаривал. Окружающие уже и не знали, как быть.

Но однажды поздним вечером к Олаву пропустили Рёнгвальда Ульвссона, того самого, что столько напел в уши Ингигерд о своем короле. Рёнгвальд принес неутешительное известие, что к Шётконунгу приезжали послы конунга Гардарики Ярицлейва сватать его дочь Ингигерд, и король Швеции, вопреки своим обещаниям выдать дочь за Харальдссона, дал согласие на ее брак с конунгом Гардарики. Сказал, что об этом ему сообщила сама Ингигерд письмом, а еще что с королем Норвегии просит тайной встречи посланник Шётконунга.

– Чего еще нужно этому обманщику?! Он и так унизил меня сверх меры!

– Ты поторопился, мой конунг, поспешил к назначенному месту встречи. Если бы собрался туда на несколько дней позже, как и договаривались, то, возможно, ехать не пришлось бы.

– Не говори загадками, – поморщился Олав. – Я уже слышать не хочу ни о какой Швеции с ее королем-обманщиком! И об этой Ингигерд тоже. Пусть выходит замуж за кого угодно!

– Выслушай сначала прибывшего человека, он близок к королю…

Человек оказался Ульфом, сделавшим все для того, чтобы никто не узнал о его визите к королю Норвегии.

После этого начались странности. Рёнгвальд и никем не узнанный Ульф вернулись в Швецию. Через некоторое время из дома вдруг исчезла сестра Ингигерд, младшая дочь Шётконунга Астрид. Почему-то ее бросились искать не сразу. Вдруг уехал ни с кем не попрощавшись и Рёнгвальд…

А после Рождества пришло немыслимое известие: король Норвегии Олав Харальдссон все же женился на дочери шведского короля Олава Шётконунга, только не той, которую сватал прежде, а на ее сестре Астрид, ради будущего мужа бежавшей из отцовского дома!

Ингигерд, услышав такое известие, обомлела. Она даже не сразу поняла, что речь идет о ЕЕ Олаве и сестре Астрид.

– Как это? Он же мой жених!

Отец словно ждал прихода дочери, кивнул, показывая, что знает о произошедшем, а потом усмехнулся:

– Может, теперь ты выйдешь замуж за конунга Гардарики Ярицлейва?

Несколько мгновений Ингигерд стояла, молча глядя на отца. Она была достаточно умна, чтобы понять, чьих это рук дело. Не желая выдавать за короля Норвегии свою любимицу, Шётконунг позволил младшей дочери бежать к несостоявшемуся мужу старшей!

Отец наблюдал, как внутри Ингигерд борются гордость и желание разнести все от злости. Девушка прекрасно понимала, что если начнет кричать и покажет свою боль, то добавит позора и унижения самой себе. Она вдруг надменно вскинула голову и насмешливо произнесла:

– Я согласна стать женой конунга Гардарики Ярицлейва, только если он преподнесет мне в дар на свадьбу Альдейгьюборг и то ярлство, что к нему относится!

Олав не смог сдержать восхищения, ох и девка! Такое придумать могла только его дочь! Альдейгьюборг, или Ладога, как его зовут сами русы, лакомый кусок для кого угодно, но в ответ на такой свадебный дар ему, как отцу, придется давать приданое не меньших размеров! Ингигерд станет одной из самых богатых, если не самой богатой женщиной из всех известных.

А в том, что дочь возьмет в руки будущего мужа и заставит поступать так, как ей понадобится, Олав Шётконунг не сомневался. Он хорошо знал нрав своей Ингигерд и то, какой она может быть в гневе. Недаром все окружающие старались не попадаться королевне на глаза, если та гневалась. Иногда казалось, что, будь она мужчиной, обязательно была бы викингом, причем не просто викингом, а берсерком, что во гневе способны убить врага голыми руками, загрызть собственными зубами.

– Я передам послам твое требование.

– Я хочу еще, чтобы со мной в Хольмгард отправился родственник, которого я выберу, и чтобы у него там было положение не ниже нынешнего!

Олав чуть насторожился – кто знает, что еще придумает дочь? Вон Олав Харальдссон тоже теперь ее родственник! Вдруг решит, чтобы и он ехал в Гардарику?

– Я надеюсь, ты не мужа своей сестры собираешься туда брать? – Шётконунг постарался, чтобы голос не звучал слишком насмешливо.

Ингигерд, уже собравшаяся уходить, резко обернулась:

– У меня нет сестры! Передай, чтобы никогда не попадалась мне на глаза.

Родственником, которого выбрала для управления Альдейгьюборгом (Ладогой) Ингигерд, был тот самый Рёнгвальд. Никто не мог понять этого выбора, а сама невеста не объяснила, что просто не хочет расставаться со своей несбывшейся мечтой о прекрасном короле Норвегии. Пусть Рёнгвальд хотя бы время от времени рассказывает ей об Олаве и его висах.

Удивительно, но конунг Ярицлейв согласился на все условия невесты, она получила в качестве свадебного дара Ладогу и земли вокруг нее. С тех самых пор эти земли называются Ингерманландией – Землей Ингигерд. И управлял ими до самой своей смерти ярл Рёнгвальд, а потом его сыновья…

Ярл привел с собой на земли Гардарики большой отряд в помощь конунгу Ярицлейву – Ярославу Владимировичу. Это был личный дар короля Швеции своему зятю. Отряд немало помог Ярославу в возвращении себе Киева.

* * *

Надо сказать, что король Швеции и все окружавшие Ингигерд не ошибались, помня о ее буйном нраве. Когда был вскрыт саркофаг с останками княгини Ирины (так на Руси именовали Ингигерд), то ученый-рентгенолог Д.Г. Рохлин мрачно произнес: «Не желал бы я жить под ее началом». Почему? Оказалось, что черепная крышка княгини слишком толста. У человека это приводит к тому, что при возбуждении и приливах крови к голове мозг, бессильный расправиться в черепной коробке, причиняет сильнейшие боли, доводящие до бешенства. То есть княгиня, судя по всему, страдала жесточайшими мигренями, стоило ей только хоть чуть на кого-то осерчать или возбудиться. Это приводило к еще большему приливу крови и еще большим мучениям.

При всем том остальной организм ее прекрасно сохранился: в отличие от мужа, у княгини не было никаких наростов на костях, повреждений или других проблем, доставлявших неприятности. Но, наверное, и первого вполне хватало, чтобы не всегда радоваться жизни.

Снова Киев

Инок устал, ныла, кажется, налитая свинцом спина, затекла шея, слезились глаза. Все же нельзя писать так много в один день, нужно давать передышку прежде всего глазам. Они с каждым годом видят все хуже…

Прокричал утренний петух, к первому присоединился второй, и пошло по всей округе веселое кукареканье! Утро… Снова засиделся на всю ночь, потратил много свечей. Но он писал и днем тоже, лишь чуть прикорнув на ложе в углу крошечной кельи. Ему разрешали писать прямо у себя в келье, чтоб другие не отвлекали. Так пошло еще со времен Никона, когда начал Нестор свою «Повесть…». Скоро ли допишет?

Много прошло с тех пор времени, давно уж нет в живых Никона, да и сам Нестор тоже с трудом топчет землю-матушку слабыми ногами… Но все пишет и пишет, и бросить этого не может, потому как должен исполнить завет Никона и рассказать все, что сам узнал о происшедшем на Земле Русской. Нестор давно перестал задаваться вопросом, верно ли пишет, не совершает ли ошибку. Давно понял, что знать всю истину человеку не дано, только Богу все известно, а потому в божьей воле каждое его слово. Он просто честно старался передать чужие знания, чтоб не прошли мимо тех, кто будет жить после.

Поплевав на пальцы, Нестор погасил трепещущее пламя свечи и вышел вон. Стоило чуть посидеть на берегу, а еще лучше походить, чтобы распрямились затекшие от ночного бдения ноги, распрямилась спина. Нет, она уже не распрямится окончательно, стар Нестор, но хоть чуть, чтобы не ныла потом немилосердно, когда будет ворочаться на жестком ложе, стараясь хоть как-то пристроить старые кости.

Спустившись к берегу Днепра, он долго стоял, глядя на спокойно текущую воду. Потом прошелся, сдержанно кивая просившим благословения встречным. Было их немного, утро только занималось.

Новый день рождался на противоположном берегу реки. Пока берега укутал туман, видно, будет солнечный хороший денек. Но вот первые лучи солнца пробились сквозь дымчатую пелену, и оно брызнуло во все стороны, разбрасывая солнечные зайчики на все вокруг. Солнце быстро съело туман, и на каждой травинке, каждом стебельке заблестели капельки росы.

Долго любоваться рассветом у Нестора не получилось, мысли снова вернулись к тому, что предстояло писать. Он очень жалел, что не все успел спросить у Никона, не про сомнения князя Ярослава, не о том, почему княгиня больше времени жила в Новгороде, а просто о происходивших событиях. Теперь уже в Киеве и спросить не у кого, никто не знает.

Женили ли старшего сына князя Ярослава, Илью, на заморской царевне? Если женили, то какова она была? Отчего умер княжич? Когда и как умер… Почему попал в опалу Коснятин? Видно, сильно осерчал на него князь Ярослав Владимирович, если помогавшего ему боярина сначала упек в Ростов, а после и вовсе жизни лишил в Муроме… Как теперь все вызнать? О том, что было в Новгороде, в Киеве часто не знали, а если и знали, то перевирали по-своему. Как и новгородцы киевские события.

Ярослав смотрел на своего совсем еще молодого сына и думал о том, принесет ли ему женитьба счастье. Илья ростом с отца, а пушок на подбородке никак не желал превращаться в бороду. Молод он еще, слишком молод, но время не терпит.

Невеста у княжича – сестра короля Англии и Дании Кнута Могучего, а тот единоутробный брат Олава Шётконунга. Получается, что они с сыном еще и так родичами будут? Если, конечно, послы из Швеции с согласием от Шётконунга вернутся. Ярослав на это надеялся, Кнут тоже свое слово скажет. Если решил отдать сестру, значит, признает Ярослава достойным князем.

Ярослав обманывал сам себя. Нет, не в том, признают его или нет, а в том, почему Кнут Могучий вдруг решил отдать за совсем молодого новгородского княжича свою сестру Эстрид-Маргарет. Всем известно, сколь строптива у Кнута сестрица, кому угодно голову свернет. Устал, видно, с ней управляться, вот и решил выдать замуж. Не справиться спокойному Илье с такой женой! Но князь надеялся, что поможет тот же Коснятин. Да и не отказываться же теперь!

Эстрид действительно оказалась девкой решительной, строптивой и не признающей ничьей власти. Коснятин снова смеялся, что если и вторая невеста будет такой же, то лучше из Новгорода вовсе бежать, две беспокойные княгини даже для вольного города многовато!

Послы из Упсалы вернулись с поразившим всех ответом – Шётконунг не просто отдавал свою дочь князю Ярославу, он отдавал старшую Ингигерд! Ярослав нахмурился: такая женитьба означала разлад с Норвегией. Конечно, они и так не очень дружили, но торг шел оживленный. Как теперь будут встречать новгородских купцов в Норвегии?

Но весной с первыми ладьями пришли интересные новости. Сказывали, что на Рождество младшая дочь Олава Шведского бежала к бывшему жениху своей сестры и обвенчалась с ним! Отцу бы стереть с лица земли Харальдссона вместе с его Норвегией, а Шётконунг, похоже, даже обрадовался. Не было у Ингигерд больше норвежского жениха, бонды не могли заставить его отдать свою любимицу ненавистному толстяку. И Шётконунг мог со спокойной душой отправить Ингигерд к князю Ярославу.

Сам князь при упоминании о своей предстоящей женитьбе хмурился все больше. Здесь были две причины: во-первых, он отправил послов сгоряча, а теперь, обдумав, вдруг осознал, что сделал это при живой жене. Правда, Анна умерла, даже не доехав до Новгорода, но вины с князя это не снимало. Во-вторых, он не был уверен, что хочет жениться даже на красавице, но иноземке. Достаточно и Ильи.

Чем больше он думал над этим, тем больше понимал, что женитьба на чужой может не принести радости. Был ли счастлив отец, привезя из Византии свою Анну? Сам, может, и был, а всех вокруг сделал несчастными. Сестра Кнута Могучего Эстрид и вовсе пришлась не ко двору в Новгороде. На улице почти не показывалась, жила все больше в Ладоге, которую свеи Альдейгьюбьоргом звали. Пришлось и Илье туда перебираться. Действительно была строптива и неуступчива. Молодой муж вовсе не знал, как к ней подступиться, а потому норовил все больше быть в Новгороде. Им бы деток родить, да какие уж тут дети, если муж жену избегает, а та сторонится всего русского.

В глубине души Ярослав надеялся, что сама Ингигерд не пожелает уезжать из Швеции. А там девушка, особенно королевская дочь, вольна выбирать. Но отправленное по весне новое посольство к Шётконунгу подтвердило намерение короля свадьбу отпраздновать в тот же год.

– И королевна согласие дала? – дивился Ярослав.

– Дала, князь. Жених-то на другой женился. – Боярин тут же замер, сообразив, что ляпнул что-то не то.

Ярослав только глазами сверкнул в его сторону. Последняя зацепка срывалась, придется жениться. Назвался груздем – полезай в кузов. Зато Шётконунг обещал дать за дочерью большущее приданое и военную помощь против Болеслава. А взамен требовал… Ладогу со всеми землями! Но не себе, а дочери, то есть земли оставались в семье.

Коснятин от такого сообщения нахмурился, послам было велено соглашаться на все, но не на потерю же Ладоги! А те и рады стараться!

Ярослав не сразу понял, что беспокоит боярина. Тот пояснил:

– У свеев если женщина разводится, то забирает себе и свадебный дар, и приданое.

– Кто с ней разводиться собирается? – пожал плечами Ярослав.

– А выйдет вон как у Ильи, что жизнь не в радость, разведешься тут, – вздохнул Коснятин. Ему было просто жаль племянника, попавшего в руки такой жены. Эта Эстрид и имя русское принимать отказалась, мол, у нее свое есть, даже два, вполне хватит.

Ярослав чувствовал себя перед сыном виноватым: если не любы муж с женой друг дружке, то, как ни старайся, добра не будет.

Но главным все равно оставались не свадебные дела, а Святополк, сидевший в Киеве.

* * *

К Ярославу примчался гридь, по его лицу было понятно, что случилось что-то страшное. Так и есть, вымолвил одними губами:

– Беда, князь…

– Что?!

– Княжич!

Ярослав птицей взлетел в седло, вслед ему неслось:

– За пристанью на Ильмене…

На берегу собралось множество народа, но князя пропустили, расступившись широкой полосой. Смотрели с жалостью, вздыхали. И без объяснений было понятно, что с Ильей что-то нехорошее. Так и есть, сын лежал на постеленной прямо на траве попоне, неподвижные глаза его уставились в голубое небо.

Ярослав опустился на колени, взял голову в руки, вгляделся в остекленевшие очи:

– Как же я не уберег тебя?

А сзади кто-то торопливо объяснял:

– Лодка у них перевернулась. С чего – непонятно, да только все трое и потопли. Княжича, видать, бортом оглушило, сразу ко дну пошел, гридь его еще барахтался, но вытащить не успели, где-то на дне.

Князя, конечно, мало интересовала гибель гридя, гораздо больше – сына. Молодой княжич был хорош, он взял у матери рыжеватые кудри и голубые, как весеннее небо, глаза. На щеках всегда алел здоровый румянец.

И теперь этого мальчика не было…

Не сразу вспомнили о молодой вдове Эстрид, что жила в Ладоге. Как ей-то быть? Где-то в глубине души Ярослав даже порадовался, что неугомонная красавица может отправиться обратно к своему брату, но тут же укорил себя за такую радость.

Ему самому казалось, что судьба нарочно обрывает все его связи с прежней жизнью. Сначала Анна, теперь Илья… Во время похорон сына он краем уха услышал разговор двух женщин: одна уверяла другую, что княжич просто устал жить.

– Так бывает, человек гибнет с ничего, если ему жизнь не в радость.

– Какая уж тут радость, коли в семье ладу нет, – согласилась с ней собеседница.

Ярослав почувствовал укол в сердце. Если все так, значит, он сам вырыл могилу единственному сыну? Тогда и Анне тоже, причем еще до Болеслава, здесь, в Новгороде, когда перебил ее родных. Чудно, новгородцы его простили, а он сам себя нет.

Ярослав стоял, глядя на озерную даль. Холодный весенний ветер трепал кудри князя, в которых проявилась первая седина. Неспешно нес свои воды Волхов, перекрикивались на Ильмене рыбаки, ругались на пристани грузчики, шумел торг, галдели занятые своими детскими заботами мальчишки, Новгород жил прежней жизнью… Что с князем, что без него у горожан свои дела. Нужен ли он им? Наверное, нужен, если снова готовы помочь. А зачем?

И вдруг он отчетливо понял, что прежняя жизнь со всеми ее бедами и неурядицами, радостями и несбывшимися надеждами закончилась. Начинается новая. Какой она будет – неизвестно, но другой. Из всех прошлых ошибок нужен хороший урок, и решать все самому, теперь рядом нет Блуда, некому подсказать. Да и сколько можно чужим умом жить, не мальчик уж.

Князь вскинул голову, но теперь смотрел уже не на Ильмень, а в сторону Ладоги. По первой воде от короля Швеции прибыла дружина во главе с ярлом Рёнгвальдом в помощь Олава Шётконунга будущему зятю. Это была именно та помощь, на которую Ярослав так рассчитывал.

Его невеста уже тоже собирается, летом будет в Новгороде, вчера принесли такую весть. Коснятин посмеялся:

– Одна уплыла, вторая ей на смену. Ну, держись, князь!

Это он об Эстрид, которая ко всеобщему удовольствию, едва похоронив мужа, отправилась обратно к брату. Сама молодая вдова, кажется, радовалась больше остальных. Какой будет новая княгиня? Ярослав для себя решил: какой бы ни была, он будет ее любить! Это его искупление вины перед Анной и даже отцовской вины перед матерью, княгиней Рогнедой.

* * *

Рёнгвальд оказался очень толковым, а его воины хорошо выучены. И сидеть в Новгороде он тоже не собирался, сразу поинтересовался, когда пойдут брать Киев. Ярослав усмехнулся: вот она, варяжская хватка, если есть руки, то в них должен быть меч, если есть меч, то его надо пустить в дело!

В ответ кивнул с удовольствием:

– А вот завтра и отправимся.

– Годится! – согласился Рёнгвальд.

Действительно отправились, прибавив к дружине Рёнгвальда еще и варягов, прибывших во главе с Эймундом Акасоном. Увидев беспокойного ярла, Рёнгвальд заметно поморщился. Ярослав усмехнулся:

– Что, беспокойны?

– Ох, князь, не наплакаться бы с такими помощниками…

Но больше воинов – не меньше, сила получилась внушительная. Святополк, видно, осознав это, заволновался, а потом и вовсе понял, что с киевской дружиной против новгородского князя не справится, а сами киевляне после раздора с Болеславом особо поддерживать виноватого не желают.

Оставалось одно – бежать. Только куда? С Болеславом поссорился, и тому ни к чему еще раз вступаться за бывшего зятя, он в Киев больше ни ногой. В Древлянской земле сидит Святополк, и сил там маловато, чтобы с Ярославом и его варягами тягаться. Ростов и Муром для Святополка заказаны, оставались печенеги. Степняки всегда будут готовы помочь одному из русских князей против другого.

Конечно, Святополк понимал, что это дурное дело – приводить то ляхов, то печенегов на Киев, чтобы удержать свою власть, снова будет разорение городу, но поделать уже ничего не мог. Либо голову сложить, либо к печенегам бежать. Князь выбрал второе, надеясь еще побороться с братом за золотой престол.

Ярослав вошел в Киев хозяином, горожане не припомнили ему бегство двухлетней давности, верно, кто старое помянет, тому глаз вон. Да и не он раздавал киевские ценности ляхам, а король Болеслав…

А сам князь разрывался между Киевом и Новгородом. Тому были две причины. Брат отправился к печенегам за помощью, варяжской дружины не хватит для защиты Киева, а на самих киевлян Ярослав не надеялся. Это означало, что нужно спешно собирать еще помощь в Новгороде и приводить в Киев для защиты от степняков.

Во-вторых, вот-вот приплывет дочь короля Швеции Шётконунга. Конечно, ее можно было бы привезти сразу в стольный город, но Ярослав слишком хорошо помнил судьбу первой жены Анны, чтобы рисковать еще и второй. Нет, он должен вернуться в Новгород, жениться и только тогда отправиться воевать со Святополком. И сделать это требовалось очень быстро, степняки могли появиться в любой день.

В Киеве пришлось оставить Рёнгвальда, которого горожане, правда, приняли хорошо. Ярл мало что понимал из их речей, но добродушно смеялся в ответ на шутки, а его дружина вела себя не в пример спокойней всех прежних княжьих помощников. И хотя киевляне уже настороженно относились к любым чужакам, да еще и с оружием на улицах города, этих терпели. Сказывалось и понимание, что, если Святополк наведет печенегов, будет хуже.

Ярослав поспешил в Новгород. Вовремя, потому что ко времени его возвращения сама Ингигерд была уже в Ладоге.

Сама девушка очень переживала, услышав, что будущий муж и ярл Рёнгвальд отправились изгонять из Киева старшего брата князя, Святополка. Что будет с ней, если что-то случится с тем или другим? Но жена Рёнгвальда Сигрид успокоила:

– Рёнгвальд сильный ярл, у него хорошая дружина, да и князь собрал свою тоже. Кроме того, сообщили, что конунг Гард уже возвращается, чтобы встретить тебя.

Действительно, из Новгорода приплыл гонец с просьбой к Ингигерд поторопиться. Это ей совсем не понравилось, спешить со свадьбой – дело негодное. И снова Сигрид напомнила, что не за простого бонда выходит дочь короля, а за конунга огромной страны, тому некогда рассиживаться с женой, его удел – походы и сражения, лучше, конечно, победные. Такие, чтобы скальды складывали свои драпы, прославляя его в веках. А как прославлять, если конунг дома станет проводить время подле жениного подола?

Ингигерд вздохнула – старшая подруга была права: если она хочет иметь мужа-победителя, то должна терпеть и отлучки, и даже невнимание к себе. Но ей было приятно, что князь, забросив дела, поспешил навстречу, чтобы жениться.

И Ингигерд тоже поспешила в Хольмгард. Приболевшая Сигрид осталась скучать одна в Альдейгьюборге.

* * *

Всю дорогу королевна провела на палубе ладьи, вглядываясь в земли вокруг. Увиденное не разочаровало, по берегам тянулись леса. Очень похожие на те, что остались дома. Недаром говорили, что Гарды та же Швеция. Но постепенно течение реки стало совсем спокойным, у кромки воды все чаще появлялись песчаные отмели. Встречались небольшие деревни, люди смотрели вслед, прикрывая глаза от солнца ладонями. Но, видно, привыкли ко многому, в том числе и разукрашенным чужеземным ладьям, потому подолгу не глазели, занимались своими делами.

Наконец, новгородский купец Ладило, что взялся сопровождать Ингигерд, потому как легко говорил по-свейски, показал рукой на выраставший справа берег со строениями на нем:

– Новгород.

Девушка впилась глазами в эти строения. Они были не такими, как в Упсале, это понятно, здесь много леса и мало камня, потому строят из дерева. Весь Альдейгьюборг деревянный. Но крепостные стены города явно каменные, выглядели несокрушимо и мощно. Город раскинулся по обоим берегам спокойной, чуть мутноватой реки. На другой стороне никаких стен не было, зато виднелось множество самых разных судов, видно, из самых разных земель. Взгляд Ингигерд невольно искал драккары сканов. Таковых нашлось немало, это успокоило, даже просто присутствие соотечественников казалось гарантией защиты, хотя таковую ей должен был обеспечить в первую очередь муж.

Новгород встречал невесту князя Ярослава. От пристани убрали все ладьи, что могли помешать или просто испортить вид. Принаряженные горожане с утра собрались ближе к Торгу, облепили мост и пристань. Всем интересно, какова она, дочь свейского короля? Сказывали, что хороша, только гневлива больно. Такой палец в рот не клади.

Женщины с любопытством поглядывали на своего князя: справится ли? А то вон как сыну не повезло…

На Волхове показались богато украшенные ладьи. Каждый взмах весел приближал к Ярославу его судьбу. Князь напряженно вглядывался. одно дело обещать себе любить будущую жену, какой бы та ни была, другое – ждать от судьбы подарка в виде молодой красивой девушки.

И вдруг по берегу пронесся восторженный вопль:

– Вона!

Это действительно была она! На первой ладье даже самые слабовидящие уже заметили женский силуэт. Ветер трепал темно-красное платье и золотистые, отпущенные на волю волосы. Это непривычно для новгородцев, девушки обычно плели свои волосы в косы, а здесь они лишь подхвачены обручем, но так казалось еще красивей.

Ингигерд хорошо перенесла путешествие по морю и спокойно по реке. Она без устали вглядывалась в берега по сторонам, стараясь понять, нравится ли ей. Заметив наряженную толпу на берегу, довольно рассмеялась: ее встречают!

Стоявший сзади новгородский купец Ладило объяснял:

– Вон справа – это Детинец, крепость то есть. А слева Торг, там купцы правят.

– А где королевский дворец?

– Ярослав себе давно за Торгом построил. – Заметив, что Ингигерд поморщилась, видно, не понравилась мысль жить рядом с вечно шумным Торгом, поторопился добавить: – А еще один в Ракоме есть, чтобы от дел отдыхать и от шума.

А сама невеста вдруг сообразила:

– А как я с ним разговаривать буду?

Почему-то этот вопрос ни разу не задавался, новгородские послы и не вспоминали, что будущие муж и жена на разных языках говорят, словно так и нужно.

Ладило подивился:

– А как со мной, так и с князем.

– С тобой я на своем языке говорю. Ну, я еще норвежский и латынь знаю. И совсем немного от матери по-лабски.

– А князь и свейский знает, и латынь, и греческий.

– Откуда?

– Да грамотный он! При нем и в Киеве, и в Ростове, и здесь, в Новгороде, полно народу всякого было, много чему научили. Ярослав наш ко всякому учению весьма охоч! – Сказано это было с таким удовольствием, что Ингигерд едва не рассмеялась. Она уже жалела, что не расспросила Ладилу о князе подробней, а делать это теперь некогда, ладья уже была у пристани Новгорода.

Ингигерд заставила себя не вглядываться в лица встречавших, она скромно опустила глаза вниз в ожидании, пока опустят сходни. Наконец все было готово, и невесту пригласили идти на берег.

Волнуясь, но все так же глядя вниз, она ступила на доски сходен. И в этот миг над Новгородом поплыл колокольный звон! Это на колокольне Софии звонарь приветствовал новую княгиню. Ингигерд вздрогнула и поневоле подняла глаза на купола собора.

Яркий солнечный день раскрасил округу всеми цветами радуги. Пронзительное синее небо, чуть зеленоватая вода Волхова, темный лес на горизонте, белые и темно-красные стены новгородских построек и пестрая толпа в праздничных нарядах. И над всем этим звук колокола… Сердце Ингигерд поневоле зашлось радостью. Она поняла, что каков бы ни был князь, эту землю она уже полюбила всей душой!

Куда-то исчезли все звуки, оставался только этот звон, зовущий за собой в небесные дали. И было так хорошо, что Ингигерд едва не расплакалась, наверное, впервые в жизни.

Переведя заблестевшие восторгом глаза на встречающих, она вдруг увидела прямо перед собой будущего мужа. Князь стоял, протягивая ей руку, чтобы помочь сделать последний шаг со сходен ладьи, словно это был шаг в новую жизнь.

Если бы кто-то всего через минуту спросил у Ингигерд, каков Ярослав из себя, не ответила. Она не заметила ни его стройности, ни того, что князь весьма приятен лицом, видела лишь глаза – умные, пытливые, блестящие и тоже восторженные… И почувствовала, что тонет в них.

Ей бы утонуть, но откуда-то из глубины вдруг выплыла строптивая мысль: «А Олав все равно лучше!»

В мир сразу вернулись шум толпы, детский плач, скрип сходен, даже воронье карканье. Это разрушило мимолетное счастье, восторг в ее глазах поблек.

Ярослав принял все на свой счет. Его взор стал слегка насмешливым, что ж, видно, не глянулся невесте… Эта насмешка озадачила Ингигерд. Что-то не так? Она ожидала его восхищения, пусть не льстивых, но приятных слов, а будущий муж приветлив и только? Обида сжала сердце девушки.

Но долго обижаться не пришлось, ее закрутили события этого необычного дня. Прежде всего Ингигерд следовало дать русское имя, вернее, имя было византийское – Ирина. Она не противилась, прекрасно понимая, что если уж приехала сюда, чтобы стать княгиней Хольмгарда, то должна принимать местные правила и обычаи. Вводить свои будет потом, если это вообще возможно.

А прежде всего будущую княгиню вымыли, переодели и переобули, но главное – переплели косу на две, уложив венком вокруг головы и спрятав от чужих глаз под шапочку и плат. Вот и все, теперь она замужняя женщина и ее волосы распущенными будет видеть только муж на ложе, – вздохнула Ингигерд. Ее сердце чуть сжалось от грусти по ушедшей юности, по вольной, беззаботной девичьей жизни, но в то же время девушка была готова принять свое новое положение и новые обязанности.

Было чуть неудобно из-за непривычной одежды и головного убора, от излишнего внимания окружающих людей, от суеты и непонимания того, что произносится другими. Она словно оглохла, уши слышали, но голова ничего не понимала, после каждой сказанной фразы приходилось поворачивать голову, вопросительно глядя на прислуживающую девушку в ожидании перевода. Ингигерд, хорошо говорившая кроме родного языка на латыни и норвежском, дала себе слово как можно скорее выучить и русский тоже, чтобы самой понимать речь жителей Гард.

Успокаивало только то, что интонации их голосов были доброжелательными и часто восхищенными. Старая женщина, помогавшая ей раздеться и мыться, даже головой покачала, языком зацокала в знак одобрения статей невесты. Ингигерд, и без перевода понявшая, что значат ее слова, горделиво выпрямилась и чуть надменно покосилась на девушку, с которой переглядывалась старуха. Та перевела:

– Светозара говорит, что никогда не видела столь стройной и красивой девушки. Повезло князю, что у него такая жена!

Почему-то похвала старой женщины чуть смутила красавицу, Ингигерд потупилась, что определенно понравилось еще больше.

Потом было все остальное – венчание, свадебный пир, шум, гам… Князь действительно свободно говорил по-свейски, был доброжелателен и, похоже, искренне восхищен невестой, что примирило Ингигерд с будущим мужем, даже хромота не бросалась в глаза.

И вот после всех беспокойных часов они остались вдвоем.

Он был ласков и бережен, Ингигерд все же утонула в этих серых глазах, подчинилась его мужской воле… Князь что-то шептал ей, но по-своему, по-русски. Было понятно, что нежное и даже восторженное, а потом она просто перестала думать о словах, отдавшись этому новому ощущению женского счастья.

Для Ингигерд началась новая жизнь. Днем она училась говорить по-русски, ходила по Новгороду или ездила верхом по округе в сопровождении многочисленной охраны, а ночами с восторгом отдавалась во власть Ярославовых рук и губ. Странно, днем они словно стеснялись друг друга, зато ночами объятья от этого становились еще жарче.

* * *

Но княжья доля особая, в тереме не засидишься. Не для того нанимал стольких людей Ярослав, чтобы на перине с молодой женой нежиться. Он хорошо понимал, что главное – Киев. Тем паче пришло известие, что бежавший к печенегам Святополк все же привел их на Русь! Новгородцы снова собирались в поход, надо было опередить печенегов, выбивать их потом из Киева будет куда тяжелее.

Утром в день отъезда мужа Ингигерд вдруг ткнулась ему в плечо, что-то смущенно шепча. Ярослав решил, что боится за него и себя, склонился, ласково гладя золотистые волосы, а, прислушавшись, ахнул:

– Ты уверена?!

– Да, – смущенно кивнула жена. Они всего месяц как муж и жена, но она уже знала, что понесла, о чем и сказала супругу.

Князь взял ее лицо в ладони, принялся целовать глаза, щеки, губы, шептал уже понятно для нее:

– Ласточка моя… ясонька моя…

Казалось, нет счастливей семьи, любовь Ярослава к Ингигерд была не такой, как к Анне, он возмужал и мыслями и телом, не только любил, но и берег, лелеял молодую жену. Оставлять ее сейчас было особенно тяжело, но необходимо. Зато теперь Ярослава согревала мысль о том, что ждет его дома.

– Я завоюю для тебя Киев!

Править Новгородом уже привычно оставался Коснятин, кому ж еще? А вот с Ярославом в Киев уехали некоторые бояре, тот же Миронег, ныне посаженный в Вышгороде, воевода Иван Творимирович… Присоединились и варяги Эймунда и Рагнара.

Эти чувствовали себя хозяевами, твердо уверовав в свою абсолютную необходимость. Коснятин поморщился:

– Как бы они тебе, князь, после волю диктовать не стали? Не то получишь варяжское правление в Киеве и с киянами не справишься.

Ярослав загадочно усмехнулся:

– Там Рёнгвальд, тот сильнее.

Коснятин не совсем понял, почему князь рассчитывает на помощь одних варягов в обуздании других, а потому пожал плечами:

– Какая разница?

А разница была. Рёнгвальд со своими людьми находился не на положении наемной дружины, а как правитель подвластной территории. Отдав Ингигерд Ладогу и поставив во главе крепкого Рёнгвальда, хитрый Ярослав убил сразу нескольких зайцев одной стрелой. И подарок невесте вышел знатный, и приданое в ответ получено тоже немалое, позволившее оплатить тех же Эймунда и Рагнара с их дружиной, и Ладога присмотрена, и воины Рёнгвальда в его распоряжении… Наконец, он получил прекрасного советчика и опытного воина, служащего не за деньги, а по положению. Конечно, Ярослав постарался не обижать своих новых друзей, но это была уже не полновесная плата за услуги, а княжьи дары, что куда более ценно.

И впрямь, оказавшись в Киеве и убедившись, что разгульной жизни не получится, Эймунд с товарищами несколько приуныли, но ненадолго. Не зря спешил обратно в Киев едва женившийся князь, из Степи уже подходили печенеги.

Эймунд решил, что пора требовать от Ярослава несколько больше, чем они уже получили, и принялся набивать себе цену. Иван Творимирович даже разозлился:

– Точно хорь какой! Видит, что трудно, и норовит оторвать кус побольше! Не зря предупреждал Коснятин, что наплачешься ты, князь, с этими помощниками.

Но Ярослав был спокоен:

– А куда им деваться?

– Так ведь грозят к другому князю перейти!

– К кому?

– А… если к Святополку?

Ярослав усмехнулся как-то чуть загадочно:

– А пусть бегут… Впереди них полетит слух о том, что они к степнякам присоединяются, чтобы тем в спину ударить!

Воевода замер с раскрытым ртом, потом судорожно глотнул.

– Это… кто тебя на такое надоумил?

Глаза Ярослава снова хитро заблестели:

– А сам не смог, думаешь?

Оставалось только покачать головой: ох и хитер князь! Недаром, видно, Блудом воспитан.

Неизвестно, отослал ли действительно Ярослав такого доносчика в печенежский стан, узнали ли об этом сами варяги, но Эймунд вдруг согласился продлить договор с князем на год на прежних условиях. Ярослав посмеялся в разговоре с воеводой:

– Вот видишь, Иван Творимирович, а ты боялся, что у варягов одна драка на уме! Нет, они и думать умеют.

* * *

А потом была жестокая битва на Альте близ Переяславля, как раз на месте гибели Бориса от рук убийц на четыре года раньше.

Русские летописи описывают ее как тяжелое сражение от рассвета до глубокой ночи с множеством погибших, реками крови, грозой и ангелами, помогающими Ярославову войску.

Как бы то ни было, с ангелами или без, но победу над Святополком и печенегами он одержал! Сначала воевода не очень понимал стремление князя биться именно на этом поле и попытки дотянуть до предпоследней пятницы червеня, но вспомнил, что это день гибели князя Бориса, и порадовался. Ярослав явно хотел, чтобы погибший брат помог ему и дружине одолеть Святополка, из-за которого принял смерть.

Перед рассветом оба войска выстроились на разных краях поля. Первых лучей солнца в напряжении ждали и со стороны Ярослава, и со стороны Святополка. Каждый из князей понимал, что проигравший должен исчезнуть с Земли Русской.

Ярослав вдруг вышел перед своими дружинами, воздел руки к небу и громко произнес:

– Кровь брата моего, от руки предателей погибшего, вопиет к тебе, Владыко!

Иван Творимирович слушал, как и остальные, молча и напряженно, потом он не мог вспомнить, что еще говорил князь, но хорошо помнил воодушевление всех, даже варягов, в ответ на призыв Ярослава отомстить за гибель братьев негодному предателю.

Дважды войска сходились на малом поле и снова расходились. Было так тесно, что и не размахнуться мечом, дрались часто врукопашную. Но к закату дружины Ярослава все же одолели печенегов. Биться с малым врагом за богатую добычу одно, а складывать головы за сомнительную честь поживиться чем-то в Киеве – совсем другое, печенеги, верные себе, бросили Святополка с его людьми и бежали, попросту рассеявшись по окружающему лесу.

Бежал и сам Святополк.

* * *

Теперь Киев по праву принадлежал Ярославу Владимировичу. Во всяком случае, киевляне признали за ним это право.

После поражения в самом тяжелом положении оказался Святополк. Он больше не был зятем короля Болеслава и после ссоры не мог рассчитывать на его помощь. Путь к печенегам тоже был заказан. Летописи описывают последние метания Святополка как нечто похожее на возмездие небес и божий гнев. От волнений последних лет князя разбил паралич, его пришлось везти на носилках. Окаянный князь бежал зачем-то в Берестье, но по пути его окончательно охватило безумие, и Святополк сгинул где-то в болотах.

Видимо, на Альте действительно полегло немало печенегов, во всяком случае, они надолго запомнили урок, преподнесенный Ярославом, и на Русь не совались даже во время его последующего противостояния с Мстиславом Тмутараканским.

В походе с Ярославом отличилась и шведская дружина Рёнгвальда. Супруга самого ярла осталась скучать в Альдейгьюборге.

* * *

Скучала и Ингигерд. Прошло всего три дня после ухода Ярослава с дружиной, а ее охватила тоска по родному дому. Конечно, Коснятин старался, чтобы княгине было чем заняться, ее развлекали, и все равно отсутствие мужа чувствовалось.

Для молодой княгини в жизни Хольмгарда, который она с трудом научилась называть Новгородом, конечно, оказалось много необычного. Она искренне дивилась мощеным улицам. На вопрос зачем, Ладило спокойно объяснил, что сама увидит во время осенней слякоти или зимой, когда ходить без такого деревянного настила станет невозможно, не запачкав ноги в грязи. Ингигерд, которая не боялась испачкаться (а как же иначе можно пройти по улице?), только пожала плечами. Но после первого же дождя долго стояла, наблюдая, как утекает в нарочно устроенные канавки и трубы вода, как она просачивается сквозь настил, оставляя его если не сухим, то вполне чистым.

Оставался вопрос: долго ли выдержит этот настил, ведь доски не вечны. Ей объяснили, что за каждый конец отвечают кончанские старосты, а перед ними мостники. Для их работы выделяют нарочно средства, чтоб вовремя заменяли дубовые плашки, чистили трубы и канавки. А если не сделают этого? – Старосты не допустят. Это позор для Конца – быть обвиненными в грязи на улице и негодности настилов! И снег будет вычищен вовремя, тот, перед чьими воротами останутся сугробы, покроет свое имя несмываемым позором.

Такие правила очень понравились Ингигерд, но она не слишком поверила, что их жестко исполняют, пока позже сама не убедилась, что новгородские мостовые действительно содержатся в чистоте и порядке. Как и все остальное. У этого города было чему поучиться многим другим городам. Почему-то мелькнула мысль устроить так и дома. Где дома-то? Теперь ее дом здесь, в Хольмгарде, который Новгород.

Ингигерд душой приняла вольный город, причем приняла настолько, что, даже став киевской княгиней, большую часть времени проводила в Новгороде и Ладоге, где были ее собственные владения – Ингерманландия. Пройдет много лет, даже столетий, но у людей останется добрая память о княгине Ирине, много сделавшей для Новгорода, не жалевшей для него ни денег, ни сил.

Но тогда до этого было еще далеко, молодая княгиня Ингигерд-Ирина только осваивалась в непривычной для нее жизни и скучала без уехавшего мужа, без родных и знакомых.

* * *

Заканчивался зарев, последний месяц лета, по ветру уже полетели первые паутинки, на деревьях значительно прибавилось желтых и даже красных листьев. Все вокруг словно вспомнило, что теплым временам скоро придет конец, снова налетят осенние дожди, а с ними и слякоть, холода…

Прекрасное время, природа, словно зрелая женщина, мудрая, многое познавшая и повидавшая, неспешна, несуетлива, зато щедра без меры, торопилась отдать все, что запасла для человека и зверя за недолгое северное лето, а потому рассыпала горстями яркие краски – золото и багрец. Пока только золото, да и то не везде, но деревья уже показали, что готовы сменить зеленый наряд к зиме.

Ингигерд проснулась с первыми лучами солнца, как привыкла делать это дома. Осень в Новгороде много суше, чем в Упсале, и солнце еще достаточно хорошо грело, потому княгиня решила куда-нибудь сходить, например на Торг, и купить что-то новое.

Такое решение немного подняло настроение, княгиня позвала прислуживающую девку, оделась, отведала поданных яств и отправилась, как задумала. Идти недалеко, Ярославово дворище совсем рядом с Торгом, но пока дошла до рядов с украшениями, настроение снова успело испортиться. Новгородцы уже привыкли к молодой княгине, не глазели, как в первые дни, только приветствовали поклонами, а вот поговорить ей не с кем. Не считать же развлечением разговоры с вечно чем-то озабоченным боярином Коснятиным или Ладилой, обучавшим русскому языку. Или вон с гридями, что постоянно ходят следом в качестве охраны.

Старая Ула не поехала с хозяйкой, осталась в Упсале, те две девчонки, что понимали родной язык, ей неинтересны, а Ингигерд очень хотелось услышать родную речь! Будь дома Ярослав, он поговорил бы с женой по-свейски или просто обнял бы покрепче, а без него Ингигерд плохо.

Она скучая обходила торговые ряды, когда вдруг услышала шведский говор! Беседовали два купца, речь шла о видах на урожай на следующий год и о ценах на зерно, но какая разница была Ингигерд о чем?! Главное – они говорили по-шведски! Причем несколько раз мелькнуло название Упсала.

– Вы из Упсалы?!

Купцы чуть растерялись, потом тот, что постарше, кивнул на более молодого:

– Нет, только он.

– Ты… скоро домой?

– Завтра.

Больше всего Ингигерд хотелось попросить, чтобы взял с собой, но она прекрасно понимала, что это невозможно. И все же попросила:

– Я передам письма королю и еще кое-кому?

Купец, уже понявший, кто перед ним, кивнул:

– Конечно, королевна.

Теперь Ингигерд было не до Торга, она поспешила домой писать письма. Хотя уже отправляла их трижды – постарался Ярослав, но лишний раз не помешает. Жаловаться не хотелось, но одна жалоба все же мелькнула: ей не с кем поговорить о своем доме!

Уже запечатывая письмо, Ингигерд вдруг вспомнила жену Рёнгвальда Сигрид, живущую в Альдейгьюборге. А та с кем разговаривает? Вообще-то в Альдейгьюборге немало людей из разных земель, но не станет же женщина вести беседы с дружинниками или купцами! Нет, иногда можно, но только иногда. Вот если бы неглупая Сигрид была рядом… ей было бы куда лучше.

Сразу мелькнула мысль: а почему бы и нет? Рёнгвальд далеко, вернется только вместе с Ярославом, почему бы Сигрид пока не пожить у нее в Новгороде? Эта придумка обрадовала, и второе письмо было написано уже для Сигрид.

На следующий день купец увез оба, а еще через две недели Ингигерд уже встречала родственницу, действительно на время перебравшуюся к ней в Новгород. Разговорам в первые дни и особенно вечера не было конца. Они вспоминали и вспоминали родные места, казалось, что там все лучше – и трава зеленей, и солнце ярче, и ветер крепче, но главное – люди! Они все говорили по-шведски, не приходилось прислушиваться или ломать голову над тем, что значит то или иное выражение.

Муж присылал Ингигерд письма, в которых сообщал о тяжелой победе над печенегами и Святополком, о том, что Киев теперь его, называл ласковыми именами, твердил, что любит… Но писал Ярослав на латыни, ведь по-шведски мог только разговаривать, а доверять другим свои чувства к жене не хотел. Сама Ингигерд теперь мучилась не только от скуки, она тяжело переносила первую беременность, постоянно мутило, нутро не принимало ничего из еды или питья, от этого портилось настроение и не хотелось уже ничего…

Поэтому беседы с Сигрид стали для нее отдушиной. Постепенно они вспомнили всех родственников и знакомых, поговорили обо всех примечательных местах Швеции и Норвегии, перемыли косточки всем красавицам обеих стран. Оставалась одна запретная тема – король Норвегии и его женитьба на Астрид.

И однажды Ингигерд не выдержала:

– Расскажи мне об Олаве…

Сигрид нахмурилась:

– К чему?

– Расскажи…

После яркого, теплого лета вдруг наступила дождливая сырая осень, ветер без устали тащил куда-то тяжелые от дождя тучи, время от времени проливая их на землю нудным дождем, швырял в окна и лица людей оборванные с деревьев листья, завывал в трубах. Сыро, серо, тоскливо… От былой красоты осенней природы не осталось и следа, люди с нетерпением ждали, когда же выпадет снег и укроет все вокруг белым покрывалом. Но снега все не было и не было. Осенняя распутица, казалось, не кончится никогда. От этого на душе становилось еще тоскливей.

А в покоях княгини тепло, сухо, слегка потрескивали поленья в печи, мурлыкала, примостившись на лавке, кошка. И совсем не хотелось прислушиваться к завываниям ветра на дворе и нудному стуку вновь начавшегося дождя.

Сигрид поддалась на уговоры Ингигерд и стала рассказывать о короле Норвегии. Лучше бы она этого все же не делала! В душе Ингигерд всколыхнулись все прежние чувства – горькая обида на судьбу, сначала поманившую ее свадьбой с Олавом, а потом так жестоко обманувшую. И снова казалось, что лучший мужчина на свете – Олав. Он самый сильный, самый смелый, самый доблестный! А уж какие висы сочиняет… Не всякому опытному скальду такое под силу.

Будь Сигрид чуть поумней, она поняла бы, что не стоит бередить душевную рану Ингигерд, особенно в отсутствие ее мужа. Но и сама супруга Рёнгвальда увлеклась. К ее рассказу примешалась тоска по родине, а от этого все связанное с королем Норвегии казалось еще прекрасней.

Они основательно перемыли косточки Астрид, лишившей Ингигерд такого достойного супруга. По словам Сигрид выходило, что именно сестра молодой княгини виновата в предательстве Олава. Ингигерд с радостью согласилась с таким утверждением. Легче всего обмануть того, кто хочет быть обманутым, молодой княгине очень хотелось верить, что это не Олав соблазнил Астрид, а та сама навязалась ее жениху. Конечно, а как же иначе?! Разве мог Олав отказаться от такой невесты, как Ингигерд? Сигрид со знанием дела даже утверждала, что здесь вообще примешана магия, небось негодная девчонка опоила бедного короля, чтобы тот забыл прекрасную Ингигерд хоть на время, и соблазнила его.

Такие разговоры велись из вечера в вечер, и немного погодя Ингигерд с нетерпением ждала посиделок, чтобы в очередной раз выслушать, как хорош несостоявшийся муж и как жаль, что такая любовь не завершилась свадьбой. Постепенно молодой княгине начало казаться, что она едва ли не с рождения любила Олава и будет любить всю жизнь. А то, что он женат, а она замужем, только добавляло горечи и крепости в это чувство.

У Ингигерд реже стали приступы тошноты, она постепенно свыклась со своим состоянием беременности, кроме того, теперь она знала о своей судьбе что-то такое, что позволяло чувствовать ее значительность. Ее удел – вечная любовь к Олаву при невозможности соединиться с ним! Это казалось так удивительно, даже возвышенно – жертвенность непонятно чем, непонятно во имя чего, душевные страдания и запретное чувство! Теперь у Ингигерд появился смысл жизни. Она будет прекрасной женой князю Ярославу, потому как вышла за него замуж, верной, хорошей матерью и хозяйкой, продолжая любить Олава Харальдссона, и эта любовь сделает ее еще сильнее.

Будь рядом с Ингигерд умная женщина, она осадила бы ненужный пыл молодой княгини, напомнила о князе Ярославе, его любви и недавней радости самой женщины. Но Сигрид таковой не была, а о том, что Ингигерд таяла в объятьях Ярослава, попросту не догадывалась. Норвежка сослужила плохую службу подруге своими рассказами о короле, между Ингигерд и мужем на много лет встал его призрак, мешая счастью.

А сама княгиня вдруг решила написать бывшему жениху письмо и в знак примирения отправить подарок. Последние отплывавшие в Норвегию купцы увезли запечатанный печатью новгородской княгини свиток и дорогую золотую безделку. При этом Ингигерд ничего не передала своей сестре, словно той и не существовало.

Немного позже Сигрид все же сообразила, что наделала, и принялась убеждать Ингигерд в том, что Олав хоть и хорош, но любит другую. Но теперь Ингигерд не верила уже Сигрид.

– Это ты твердишь, чтобы мне было не так больно! Не нужно меня жалеть, я сильная женщина и смогу справиться.

– Ингигерд, но ты не бросишь князя Ярослава? – Похоже, Сигрид основательно испугалась результатов своей болтовни.

– Нет, я буду настоящей княгиней и матерью его детей. Но любить буду всю жизнь только Олава!

– Хорошо хоть так, – вздохнула супруга Рёнгвальда.

* * *

Ярослав смог приехать только в конце сеченя, до того он всю зиму слал молодой жене ласковые послания, дорогие подарки и уверения в своей любви. Та отвечала, как, по ее мнению, должно отвечать доброй жене – сдержанно и строго.

Ко времени возвращения мужа княгиня была уже кругленькой, ее живот заметен даже под широкой одеждой. Но беременность не испортила красоты Ингигерд, на лице не появилось ни единого пятнышка, не выпал ни один волос, не выкрошились зубы. Мучения первых месяцев были забыты, и княгиня гордо носила будущий плод, уже зная, что это сын. Князя она встретила хотя и приветливо, но сдержанно.

Ярослав, летевший в Новгород на крыльях любви, от такой встречи даже растерялся:

– Что? Худо тебе?

– Нет.

– Обиделась? Забыла меня?

– Нет.

– Я не мог вернуться раньше. Если бы оставил Киев, то все надо начинать сначала. И тебя туда везти, пока дите не народилось, тоже опасно. Не сердись, я очень по тебе скучал.

Возможно, останься бы они наедине в ложнице, как в первые недели, все и изменилось, но повитуха настаивала, чтобы княгиня береглась, все же у нее первенец, а потому Ярослав смог только поговорить с Ингигерд вечером и отправился спать в одиночестве.

Князь не мог понять, что произошло, он все эти месяцы вспоминал их горячие объятья и ночные ласки, всем сердцем рвался в Новгород к молодой жене, а она, оказывается, нет?! С глаз долой, из сердца вон?

Ярослав лежал на ложе не раздеваясь, были забыты даже столь любимые книги, мысли крутились вокруг сдержанности жены. Вдруг его как огнем обожгло: а может, у нее другой появился?! Все же самого князя не было в Новгороде полгода, мало ли кто мог завладеть сердцем молодой женщины?

Весь следующий день он приглядывался к тому, как на окружающих смотрит Ингигерд, но ничего не заметил. Княгиня со всеми ровна и приветлива, себя держит строго и спокойно. Зато все заметил Коснятин, улучив минутку, он с усмешкой протянул Ярославу запечатанный свиток:

– Твоей княгине король Норвегии с моими купцами прислал.

– Кто?! – ошалел князь. – Кому?!

– Княгине Ирине ее бывший жених король Норвегии Олав Харальдссон. – С наслаждением наблюдая, как вытягивается лицо Ярослава и выступают из-за сжатых в гневе зубов скулы, боярин с усмешкой добавил: – Это его ответ на ее послание. Человек, видно, вежливый, не мог не ответить.

Ярослав смотрел в сторону, глаза прищурились. Немного помолчав, поинтересовался:

– Когда писала?

– А сразу после твоего отъезда передала с купцами. Я не стал ей ответ без тебя отдавать…

Князь только кивнул, схватил свиток и вышел вон. Коснятин с усмешкой смотрел вслед. Так-то, князь, ты думал, что весь мир теперь твой, а простая девка, пусть и королевских кровей, плюнула в душу, и утереться нечем. Ни к чему было перед ней ниже травы стлаться! Жена должна знать свое место, а то: «княгинюшка»… «свет ясный»… «ясонька моя»… Она тебе еще покажет ясоньку!

Дверь покоев распахнулась слишком резко, чтобы это было обычным появлением слуг, да слуги и не решались войти без зова или большой необходимости, знали, что княгиня не любит неожиданного появления кого бы то ни было.

На пороге стоял Ярослав. Он вошел, плотно прикрыл за собой дверь и бросил ей на ложе свиток:

– Это от твоего Олава!

И смотрел, смотрел на то, как она поступит. А в Ингигерд боролись два чувства, за последние дни она успела вспомнить и ласки, и любовь Ярослава, снова желать его, но и отказаться от Олава тоже не могла. Кроме того, в ней взыграло чувство противоречия.

Печать не была нарушена, князь не стал читать послание. Дрожащими руками Ингигерд развернула свиток, глаза быстро пробежали строчки. Она не знала, как пишет Олав, все же никогда не видела его писем, но сразу поняла, что выполнил писец, все было ровно и по-королевски витиевато. Даже виса, посвященная дружбе, оказалась слишком отстраненной, чтобы заподозрить горячую любовь автора. Олав сдержанно благодарил за присланный подарок и пожелания, в ответ желал счастья и сообщал, что тоже отправляет ей дар. Ни слова об Астрид и своей собственной семье.

Читая послание, Ингигерд даже на минуту забыла, что перед ней стоит, внимательно вглядываясь в лицо, муж. Когда подняла голову и встретилась с его цепким взглядом, в котором в тот момент уж чего-чего, а любви не было вовсе, вспыхнула и, протягивая свиток Ярославу, пробормотала:

– В нем нет ничего вольного…

Тот фыркнул:

– Я чужих писем не читаю!

– Но он мне не чужой!

– А кто? – Помолчал, видя ее смущение, потом поинтересовался: – И давно ты с ним… переписываешься?

И тут в Ингигерд снова взыграл строптивый норов:

– Я не служанка и не наложница! Я свободная женщина и могу писать письма тому, кому захочу, если он не враг тебе! Я верная жена, ты никогда не сможешь меня ни в чем упрекнуть! И во всех спорах буду стоять на твоей стороне. Но я вольна в своих поступках, если они тебе не во вред!

Говорилось все это больше для себя самой, чем для Ярослава, хотелось убедиться, что не потеряла свободу, став замужней.

А князь молча слушал, его лицо не выражало ничего. Это только распаляло Ингигерд, она сказала гораздо больше, чем хотела и даже думала. Какая свободная, если замужем? Но в одном молодая княгиня была права – она всегда будет на стороне мужа, даже если придется выступать против собственных соплеменников. К счастью, такого не понадобится.

Еще час назад Ярослав сомневался, стоит ли переезжать в Киев насовсем, его самого больше тянуло в вольный Новгород, даже раздумывал, не осесть ли здесь, а в Киеве посадить наместника, но теперь он точно знал, что в Новгороде, где есть связь с Норвегией, не останется ни на день!

– Даже свободная женщина обязана следовать за мужем. Поэтому ты поедешь за мной в Киев! Завтра же!

Он не стал выслушивать ее возражения или согласие, круто повернулся и вышел, оставив Ингигерд ужасаться тому, что произошло.

Когда за мужем закрылась тяжелая дверь, она застонала, сцепив зубы, швырнула письмо на пол, даже притопнула. И вдруг бросилась за ним следом, догнала сразу. Услышав сзади шаги, Ярослав остановился.

– Я не поеду в Киев! Мне скоро рожать, а там все чужие!

Остановись она на этой фразе, и князь пошел бы на попятный, действительно, переезжать так далеко женщине на сносях опасно, но Ингигерд умудрилась испортить все и здесь, видя, что взгляд Ярослава стал сочувствующим, добавила:

– И вообще решать, где жить, буду только я сама!

Лицо князя исказила гримаса презрения:

– Я верну тебя отцу как блудливую кошку!

– И навсегда потеряешь его поддержку! – парировала Ингигерд.

Вот теперь он ответил с насмешкой:

– Ты решила испугать меня этим? Не получится, Ингигерд, сейчас я достаточно силен. И ты поедешь в Киев! Я так хочу!

Глядя в бешеные глаза мужа, Ингигерд вдруг почувствовала, что все внутренности скрутила дикая боль. Невольно застонав, она схватилась за живот и присела. Начались схватки.

Конечно, никакого разговора больше не было, Ярослав позвал слуг, повитуху и метался по своим покоям, переживая, что своей резкостью вызвал такую боль у жены.

Роды были стремительными, младенец вполне здоров, сама княгиня тоже. Повитуха вышла из ложницы княгини, протягивая Ярославу туго спеленутый сверток:

– С сыном тебя, князь!

Тот принял сверток с дрожью в руках. Илья родился слишком давно, и самого Ярослава тогда не было в Новгороде, когда приехал, Анна также подала сына. Но прошло столько лет, уже взрослый Илья погиб, и теперь этот мальчик его наследник. Горячая волна любви и нежности к сморщенному красному личику захлестнула князя. А тот вдруг сладко чмокнул пухлыми губками и нахмурился, готовясь зареветь во все горло.

Повитуха забрала ребенка у Ярослава:

– Дите покормить надо!

Немного позже князь вошел к Ингигерд, та кормила малыша. Можно ли найти лучшую картину – молодая красивая женщина кормила ребенка! Она подняла блестящие глаза на мужа, широко улыбнулась, радуясь своему материнскому счастью.

Ярослав опустился на колени перед ложем, коснулся ее руки:

– Спасибо, Ингигерд.

Разве мог он после этого ее чем-то укорять, чего-то требовать? Князь вернулся в Киев один, оставив жену с маленьким сыном в Новгороде. Он до конца жизни будет делить свое время между двумя городами. Даже построив в Киеве многое, душой будет тянуться в вольный город на Ильмене. Туда же будет стремиться и княгиня Ирина – такое имя получила на своей новой родине Ингигерд.

Сына назвали Владимиром – хоть так князь примирился со своим отцом…

После битвы на Альте, когда Ярослав обратился за защитой к Богу и погибшим братьям, он, и без того твердо веровавший, очень много передумал. Гибель братьев, не пожелавших ввязываться в схватку за власть и принявших из-за этого мученическую смерть, с одной стороны, была князю укором, ведь сам он в эту схватку ввязался, пойдя против отцовской воли.

С другой стороны, будь он неправ, разве помог бы Господь в той битве? Не сделал ли его разящим мечом?

Одно Ярослав понимал точно – братья не должны лежать в земле где и как попало, их нужно похоронить с почестями.

Могилку Бориса долго искать не пришлось, ее помнили. Глядя на скромный безымянный холмик близ церкви святого Василия в Вышгороде, Ярослав от всей души обещал найти и Глеба и привезти туда же.

Это оказалось тяжелее, все розыски вокруг Смедыни ничего не дали, место, где бросили тело убитого князя, оставалось неизвестным. Вспоминая совсем еще юного брата, синеглазого, как отец, с его всегдашней ласковой улыбкой, Ярослав скрипел зубами:

– Спасти не смог и найти не могу!

Вернувшись в Киев, Ярослав услышал рассказ о том, что близ Смоленска в пустынном месте происходят чудеса. Там неподалеку от реки словно дух-кладовик, над местом часто огонь видят. Но жители не рисковали тот клад копать, потому как кроме огня еще и пение слышно, и звуки всякие…

Ярослава точно пламенем обожгло:

– Это Глебушко!

– Да нет там, князь, могилки-то, креста нет.

– Он!

Уже через день на Смедынь к чудесному месту отправились священники. То, что увидели там, кого-то поразило, а кого-то ужаснуло – пролежав пять лет без погребения, Глеб казался лишь уснувшим. Тело его не было тронуто не только тлением, но и дикими зверьми!

Останки Глеба с почестями привезли в Вышгород и похоронили рядом с братом. И почти сразу на могилах стали происходить чудеса. Мало того, старенькая церковь рядом с ними по недосмотру пономаря сгорела полностью, иконы и утварь удалось спасти, но и только.

Снова Ярослав ломал голову над тем, что это значит.

В тот вечер он по привычке долго сидел за книгой, читая о святых и происходящих у их мощей чудесах. И вдруг князя осенило: да ведь и Борис с Глебом также! Мало ли над их могилами всего уже произошло?! Если бы не ночь на дворе, бросился бы к митрополиту Иоанну со своими мыслями.

Ярослав не смог дождаться утра. Сознание, что братья святые, своей погибелью давшие урок остальным, а теперь заступники пред Господом, значило для него слишком много, чтобы спокойно спать.

Митрополит был страшно испуган появлением князя в неурочный час, но принял его. Не сразу понял, о чем ведет речь Ярослав, не сразу поверил в его слова, сомнения и страх перед чудом боролись с желанием прославить и святых той земли, где он служил Богу. А убеждения Ярослава были горячи, он так крепко верил в святость братьев, что смог бы уговорить не только Иоанна, но и всех византийских патриархов, вместе взятых. Митрополит зажегся этой мыслью и сам.

С трудом вытерпев до утра, во главе многочисленного крестного хода они отправились к могиле Бориса и Глеба. На месте сгоревшей церквушки стояла клеть, в которой Иоанн совершил всенощное бдение. Большинство верующих не расходились от места погребения, ожидая, что же будет. Но немало оказалось и просто любопытных.

Когда вскрыли саму могилу, оказалось, что останки так и лежали нетленными, мало того, на телах не было и следа от ран, нанесенных убийцами. Не было и смрадного трупного запаха, напротив, все, кажется, благоухало… Мощи выставили в гробах-раках, и сразу же с теми, кто с твердой верой подходил поклониться, начали происходить чудеса – кто-то прозревал, кто-то, как отрок Миронега, избавлялся от давней хромоты.

Были и у самого князя мысли попросить братьев избавить от своего недуга, все же тоже хром с детства. Но, поразмыслив, он решил, что не для того нашел их останки, чтобы клянчить что-то для себя, другое дело, когда просил защиты для Руси против печенегов. И не стал Ярослав ни о чем молить для себя самого, что Богом дастся, то и будет.

Честно говоря, и митрополит ждал, что князь придет с такой просьбой к братьям, поняв же, что не собирается, долго вглядывался в лицо нового правителя Киева. Перед ним стоял не просто ученный жизнью и бедами князь, а человек, что-то такое понявший для себя, что не всякому и дано. Иоанн хмыкнул, вот теперь у Руси был настоящий правитель, который не ввергнет ее в новую свару за власть и никому другому не позволит этого сделать!

– Что? – насторожился Ярослав.

– Мыслю, князь, надо новый храм над раками ставить, негоже в такой-то. И освятив, назвать сей день их именем.

Ярослав обрадовался этой мысли. Церковь начали возводить тут же.

* * *

Вороний ор у человека всегда связывается с непогодой или дурными вестями. Но на сей раз птицы просто не поделили что-то. Две большущие вороны наскакивали друг на дружку, стремясь толкнуть посильнее, а остальные немыслимо орали, подбадривая соперниц.

Сначала двум гридям было интересно наблюдать, они даже поспорили, которая победит, но скоро карканье надоело, и один из парней запустил в спорщиц комком сухой глины. Вся стая взмыла в небо, хлопая крыльями и продолжая орать.

И почти сразу заметили скачущего от города всадника. В Ракоме тихо, молодая княгиня уже неделю жила в большом тереме с сынишкой и несколькими слугами, шуметь некому. Видно, забеспокоились не только гриди, на крыльце показалась и служанка княгини:

– Что случилось?

– Не, пока ничего. Ворон вот расшугали, чтоб не орали на весь двор…

– А скачет кто?

– А я издали вижу? – огрызнулся гридь. Он недолюбливал эту девку, потому как не ответила на его призывы, а при попытке приласкать так двинула локтем в поддых, что едва очухался. Да еще пообещала княгине пожаловаться, а той под руку не попадайся, сама строга и от других того же требует. Сама пусть строжит, она княгиня, ей положено, а чего девок молодых да гридей радости лишать?

Но девка не стала дожидаться его объяснений, сама пошла навстречу к воротам. Всадник выдохнул одним словом:

– Князь едет!

– Ой! – Толстая коса метнулась, не поспевая за ее владелицей, бухнула закрывшаяся дверь.

Уже через минуту по двору носились слуги, а из кухни, стоявшей чуть поодаль, чтобы не подпалить сам терем, доносились звяканье посуды и умопомрачительные запахи. Правда, оказалось, что князь не у ворот, а пока только в Новгороде и в Ракоме будет лишь к вечеру, просто прислал сказать, что он приехал.

Вопреки ожиданиям княгиня не разозлилась на бестолкового гонца, напротив, было видно, что она очень рада появлению мужа. И то верно, кто же не будет рад, если князь то и дело весточки слал, да все с подарками. Княгиня Ирина осыпана всем, о чем только может мечтать женщина, Ярослав Владимирович ничего для своей красавицы не жалеет.

* * *

Ярослав действительно приехал только к вечеру. Стремительно, несмотря на хромоту, прошел в покои жены, подхватил на руки сына, обнял жену:

– Я за вами! В Киеве такое творится!..

Ему очень хотелось рассказать о чудесах, творившихся у раки с мощами братьев, об их помощи в битве на Альте, много о чем… О многом он писал Ингигерд, но всего не опишешь, да и как пересказать сухими словами письма благоговение, которое испытываешь, видя, что на твоих глазах свершаются чудеса?

В тот вечер она напрочь забыла о существовании Олава Харальдссона, был только Ярослав, счастливый и возбужденный, было простое женское счастье от здорового сынишки, присутствия мужа и возможности прижаться к его плечу, такому крепкому и надежному.

Ночью Ярослав прошептал на ухо:

– Я обещал завоевать для тебя Киев…

Ей хотелось ответить, что не Киев ждала, а его самого. Но почему-то не сказала. Но князь и не ждал, он просто наслаждался счастьем обладания красивой, любимой женой.

* * *

Утром Ярослав, лежа с закинутыми за голову руками и глядя в потолок, принялся рассказывать жене о том, что происходило в Киеве. Нет, не о битве на Альте, сначала он с восторгом говорил о чудесах, совершаемых подле раки с мощами братьев, и то, как идет строительство новой церкви в их честь. Постепенно речь зашла о строительстве вообще, об отношениях с Эймундом и Рёнгвальдом, которого князь очень хвалил за разумность и умение сначала думать, а потом размахивать мечом, об отношениях с оставшимися в живых князьями.

Ингигерд с первых же его слов почувствовала необычайное волнение. Князь если и не советовался с ней, то по крайней мере делился мыслями. Это был лучший подарок, ведь меха и золото дарят и простым наложницам, а вот доверие не всем. Одно дело быть любимой женщиной на ложе, и совсем другое – той, с которой советуются. Ингигерд была благодарна мужу за такое отношение. Она не все понимала в происходящем на Руси, тем более так далеко от Новгорода, но понимала озабоченность мужа.

– Мстислав из Тмутаракани прислал, просит и себе часть братнего наследства.

– Пока ты со Святополком бился, он тихо дома сидел, а теперь что-то получить хочет? – Ингигерд не смогла держать свои мысли. Ярослав внимательно посмотрел на голенькую советчицу, притянул ее к себе:

– А ты всегда за меня заступаться будешь?

– Всегда! – серьезно пообещала она.

И надо сказать, слово свое сдержала, какими бы ни были их последующие отношения с Ярославом, Ингигерд всегда выступала на его стороне, даже против своих собственных соотечественников.

– Ну, тогда мне нечего бояться! – рассмеялся князь, стаскивая с нее шелковое, подбитое куньим мехом одеяло, которым княгиня пыталась прикрыть наготу. – Иди ко мне.

Снова и снова Ингигерд таяла в его руках и под его губами. Ярослав умел так прикасаться к груди, так ласкать языком ее соски, что со стоном выгибалась дугой. А еще он умел сначала довести ее до безумия и только потом удовлетворять себя.

Наслышанная еще дома от кормилицы о мужчинах, которым только и надо удовлетворить собственное желание, а на женщину наплевать, Ингигерд дивилась. Постепенно она поняла, что на такое – сдерживать себя ради любимой – способен только очень любящий мужчина, и была очень благодарна мужу за его ласки.

Но это только утром, когда приходила в себя, а по ночам думать было некогда, да и вовсе не хотелось. Ей хорошо с Ярославом, не просто хорошо, а счастливо.

* * *

В этот приезд князь был весел, разговорчив, явно доволен жизнью. Он все же досказал ей, что ответил Мстиславу:

– Решил дать ему Муром. Там Глеб сидел. А что я могу предложить еще, не Новгород же! Суздальские земли тяжелы, там так и жди неприятностей, по своему княжению помню. В Пскове Судислав, Киев мой, я его тяжело добыл. Червенские земли под Болеславом, их еще вернуть надо. Остается Муром. Да и Мстислав князь степной, к его Тмутаракани не Ингерманландию же отдавать!

Ингигерд не успела возмутиться, как это он может говорить об отдаче кому-то ее Альдейгьюборга, вовремя заметила, как блестит лукавством княжий глаз, поняла, что дразнит, усмехнулась:

– Ингерманландию только вместе со мной!

И тут же увидела близко его сразу ставшие бешеными глаза:

– Тебя у меня заберут только после моей смерти!

Неизвестно, чем бы закончился начавшийся безобидно разговор, если бы к князю не прислали сказать, что епископ просил прийти. Иоаким никогда зря не беспокоил, если просит, значит, дело серьезное. Ингигерд тоже забеспокоилась:

– Что?

– Не знаю.

Разговор, который завел Иоаким, был не слишком приятным. Он порадовался за появление первых святых и строительство новой церкви, очень хорошо отзывался о митрополите, но Ярослав чувствовал, что не о том хочет вести речь старец. Наконец тот решился:

– Забери княгиню с собой в Киев, незачем ей с дитем в Новгороде оставаться.

– И сам так мыслю… Знаешь что?

– Да так…

– Скажи.

– Не неволь, князь. Если что, тебе дам знать. А княгиню с княжичем с собой возьми, жена должна с мужем всякую ночь спать.

– Да я потому оставил, что сам в поход ушел, а она тяжела была.

– Твоя мать с двумя младенцами за отцом ездила.

Ярослав хотел сказать, что это не уберегло княгиню от измен мужа, но промолчал. Разговор оставил неприятный осадок, уж лучше бы епископ сказал откровенно, что подозревал, потому как недоговоренное вызвало у Ярослава множество ненужных домыслов.

Почему святой отец говорил о княгине? Про нее что-то нехорошее знает? Князь вспомнил послание жены Олаву Харальдссону и его ответ. Решил срочно узнать у Коснятина, не было ли новых сообщений. Ему было тошно: любить женщину, ласкать ее ночами, а днем выспрашивать чужих людей – недостойно, но что делать?

В сердце змеей вползло недоверие, теперь любое слово, любой взгляд Ингигерд казался простым обманом. А сама княгиня не могла понять вдруг изменившегося отношения мужа, но гордость не позволяла ей спросить, в чем дело, открыто. Может, поговори они, все и разрешилось бы, тем более что епископ хотел сказать совсем не об Ингигерд, а о Коснятине. Но гордая княгиня обиделась, а Ярослав воспринял это как новое подтверждение ее нелюбви к себе.

Между супругами пробежала черная кошка. Но в Киев Ингигерд все же вместе с мужем поехала.

* * *

Киев не такой, как Новгород, он совсем иной. Новгород шведы не зря звали по-своему – Гардарики, там сильно влияние и Швеции, и Норвегии, и многих других народов. В Киеве тоже сильно, но народы иные.

Сам Днепр столь широк, что другого берега и не видно. Город на высокой горе, дома стояли вольно, здесь можно место не беречь, и только Торг на Почайне похож на новгородский. Но Ингигерд быстро успела убедиться, что похож, да не совсем. Наверное, схожи все торги мира, только в Новгороде он более обстоятельный, что ли. Киевский шумный, суматошный, даже бестолковый, в многоязычии купцов ухо с трудом вылавливает шведский говор, слышатся все больше другие – незнакомые, чудные. Зато здесь больше купцов из дальних стран, в нарядных халатах, тряпках, обмотанных вокруг голов, без конца кланявшихся и предлагавших такие, как они сами, диковинные товары.

Ингигерд не раз видела таких и дома в Упсале, все же туда тоже добирались самые разные торговцы. Но там странные люди наперечет, а в Киеве их много.

И киянки другие, они непохожи на строгих новгородок или суровых жительниц Норега или Упсалы, шумные, говорливые, ярко одетые, так и стреляющие глазками во все стороны. Мелькнула мысль, что такой соблазнить мужчину ничего не стоит и без дивной восточной красы, но Ингигерд такую мыслишку прогнала, все же князь не всякий мужчина, небось себя высоко ценит.

Кияне без малейшего стеснения первые недели открыто глазели на свою княгиню, еще и громко выражая свои мысли. На их счастье, мысли были хорошими, понравилась Ингигерд, хороша собой, горделива, ходит, точно лебедушка плывет, справная…

Услышав такие отзывы, Ингигерд не все поняла, но на всякий случай запомнила, чтобы потом поинтересоваться, что они значат. Только у кого можно было спросить? Подруг, тем более киевских, не было, пришлось узнавать у мужа. Тот посмеялся, объяснил с удовольствием, что хвалят, восхищаются, понравилась. Это она понимала и без перевода, а вот что такое «справная»?

Ярослав снова захохотал, вдруг с силой притянув ее к себе, но не привычно за плечи или пояс, а пониже спины, даже прихлопнув при этом:

– Это значит, что у тебя есть за что подержаться!

Ингигерд осталась в недоумении, ей казалось, что при таком количестве одежды, что надета на нее, вообще невозможно что-то разглядеть. И снова муж хохотал:

– Догадались! Ты у меня красавица, это любому и под шубой видно!

Пока князь был дома, пока они снова и снова по ночам предавались в ложнице любви, все казалось простым и ясным. Но беда в том, что князь не волен сиднем сидеть в тереме, его все время одолевают дела. Случалось, привлекал и княгиню, вернее, Ингигерд старалась сама, как могла, помогать мужу.

* * *

Такой случай представился довольно скоро.

Рёнгвальд пока оставался в Киеве. Но кроме его дружины маялась от безделья и дружина Эймунда и Рагнара. Его приятель Эймунд Акасон с честью вернулся на родину в Швецию, Ингигерд заранее написала отцу, что тот обязан вернуть Акасону его земли. Чем смогла убедить короля Олава Шётконунга его дочь, никто не знал, только Эймунду действительно было возвращено все.

А вот норвежцы Эймунд Хрингсон с Рагнаром к себе возвращаться не решались, хотя и они не отказались бы от заступничества молодой княгини. Вот эти-то и маялись в Киеве.

Ярослав, по Новгороду хорошо помня, к чему приводит безделье варягов, начал опасаться, как бы чего не вышло. Тем более платить наемникам ни за что прижимистый князь не собирался. Варяги, уже спустившие все, полученное от русского князя за предыдущие годы, начали ворчать. Некоторое время Эймунд пробовал намекать на необходимость заплатить еще. Ярослав не говорил ни да, ни нет. Не выдержала даже Ингигерд:

– Почему ты не прогонишь их просто так?

– В Норег им нельзя. Знаешь, куда они отправятся?

– Ну не к печенегам же!

– Нет, для этого есть Брячислав с его Полоцком. Племянник спит и видит, как бы забрать себе часть моих земель. Что тогда делать, воевать еще и с Эймундом?

И все же отказать Эймунду и его дружине пришлось. Ярослав, привыкший к постоянным угрозам Эймунда, на сей раз даже отмахнулся, надоело. И уехал в Вышгород, чтобы не слышать очередного «совета» норвежца заплатить, иначе хуже будет.

Князя не было в Киеве, поэтому Рёнгвальд пришел к Ингигерд:

– Норвежцы готовы к отплытию.

– Куда? Домой им нельзя. Не натворили бы чего в Киеве или Альдейгьюборге.

– Не думаю, но все может быть.

Если Новгород мог и сам дать отпор норвежской дружине, то Альдейгьюборг и Ингерманландия были перед ними беззащитны. Ингигерд и Рёнгвальд обменялись тревожными взглядами, потом княгиня резко поднялась:

– Пойдем!

– Куда?

– Скажи своим людям, чтобы спрятались в кустах на горе над пристанью, а к Эймунду отправь с сообщением, что я хочу с ним поговорить.

Рёнгвальд вздохнул:

– Это только оттянет события, Эймунд лишь согласится подождать возвращения князя.

Ингигерд внимательно посмотрела на Рёнгвальда и с нажимом добавила:

– Сигналом для твоих людей будет мой взмах платком.

Тот на миг замер, в его душе шла борьба, но потом кивнул:

– Пойдем.

Ингигерд шла к пристани и гадала, чем обернется для нее эта встреча. Если Рёнгвальд до конца будет на ее стороне, то можно захватить Эймунда, а уж там разговор будет другой. А вот если норвежец встанет на сторону своих… тогда Эймунд захватит саму Ингигерд! Но выхода она все равно не видела.

Эймунд не слишком верил княгине, ведь та всегда стоит на стороне мужа, но отказать ей в беседе не мог. Рагнар предложил пойти вместе.

– Я иду на встречу с княгиней, а не с вражеской дружиной!

– Но она не одна.

– Женщина, даже такая решительная, как дочь короля Олава Шётконунга, не должна запросто расхаживать по городу одна. Рядом с ней ее сородич Рёнгвальд.

Спустившись на пристань, Эймунд приветствовал Ингигерд и стоял, молча глядя на нее. Княгиня выдержала паузу, потом повела рукой в сторону холма:

– Присядем для разговора.

Не дожидаясь согласия или отказа варяга, она направилась к холму сама. Что оставалось делать Эймунду? Он хорошо помнил об остром язычке Ингигерд и понимал, что она вполне может выставить его посмешищем, скальды долго будут перемалывать косточки трусу Эймунду, побоявшемуся поговорить с женщиной в присутствии всего одного ее родственника. Пришлось идти за Ингигерд.

Рёнгвальд пытался понять только, как собирается Ингигерд не позволить своему собеседнику убежать обратно на драккар.

Отойдя подальше, чтобы до стоявшего готовым к отплытию драккара было уже далековато, а до кустов не очень, княгиня вроде беспомощно оглянулась. Вокруг только мокрая трава и глинистая земля, присесть некуда. Пришлось Эймунду расстилать свой плащ, но когда Ингигерд уселась, придавив край плаща, а с другой стороны также пристроился и Рёнгвальд, норвежец что-то заподозрил.

– Мне не нравится, что вы расстаетесь с конунгом так недобро. Я не хотела бы, чтобы между вами испортились отношения.

Это было чистейшей правдой. Ингигерд совсем не хотелось, чтобы Эймунд и его люди уплывали обиженными, но она понимала и Ярослава, дружина норвежцев ему больше не нужна, это не люди Рёнгвальда, которые охраняют не за плату, а просто по положению. Хорошо бы норвежцам самим понять все и убраться на родину подобру, но там их никто не ждет… Если бы Ярослав позволил ей написать Олаву Харальдссону и попросить за Эймунда и Рагнара! Но князь и слышать об этом не захочет.

На мгновение на Ингигерд накатило страстное желание отправиться на драккар Эймунда и скомандовать опустить весла в воду! Но только на мгновение, потому что в следующее она уже вспомнила о сыне Владимире, о своем долге перед Ярославом и… взмахнула платочком.

Если бы подозрительный Эймунд не сообразил вовремя осторожно расстегнуть плащ, то оставался бы в руках у выскочивших из леса людей Рёнгвальда. Но плащ валялся на земле, пряжка отлетела в сторону, а сам варяг со всех ног бросился к своему драккару, от которого уже мчался Рагнар со своими людьми. Норвежцев было заметно больше, чем людей Рёнгвальда, и теперь уже Ингигерд со своим спутником оказались в руках у варягов.

Рагнар скомандовал тащить их на корабль, опасаясь, что дальше могут прятаться и еще дружинники. Поняв это, Ингигерд усмехнулась:

– Зря боишься, Рагнар, я всего лишь женщина.

– Ты хитрая и лживая женщина! Эймунд, их надо убить!

– Нет!

В Ингигерд проснулся ее строптивый норов, она фыркнула, как кошка:

– Ты глуп, Рагнар, потому и никогда не станешь королем! Далеко ли ты сможешь уплыть, если убьешь нас? Тебе даже волоков не пройти.

Внимательно слушавшие княгиню варяги качали головами:

– И впрямь, Рагнар…

– Нас догонят и перебьют, как овец…

– К чему убивать княгиню?..

– Тогда ее надо увезти с собой!

И снова Ингигерд очень хотелось крикнуть:

– Да! В Упсалу! Или вообще к Олаву в Норег!

Но княгиня снова усмехнулась:

– Еще лучше! Куда ты собираешься нас везти?

– К князю Брячиславу в Полоцк! – ехидно прищурил глаза Рагнар.

Вот и выдал свои намерения, – обрадовалась Ингигерд.

– Я никогда не была у князя, но думаю, он не будет очень рад моему появлению в качестве пленницы, а заодно и вашему тоже.

Теперь воспротивился Эймунд:

– Я никогда не видел столь разумной женщины! Вы вольны уходить, я не хочу терять дружбу с княгиней.

Раздался одобрительный гул голосов дружинников, и впрямь такая женщина достойна королевского трона, но никак не плена и тем более убийства!

Глядя вслед возвращавшимся в Киев Ингигерд и Рёнгвальду, Эймунд вздохнул:

– Знаешь, кому я больше всего завидую сейчас?

– Конунгу Ярославу?

– Нет, норвежскому королю Олаву.

– Ему-то почему?

– Княгиня замужем за русским конунгом, но любит-то она норвежского короля!

– С чего ты взял? – усомнился Рагнар.

– Я привозил его письмо к Ингигерд и точно знаю, что это ответ на ее послание.

– Ух ты!..

С тех пор среди скандинавов пошла гулять история о том, что жена конунга Киева любит норвежского короля тайной любовью. Нельзя сказать, чтобы эта сказка не имела под собой основы. Эймунд был прав, он действительно передавал послание Ингигерд своему королю и возвращал такое от него. Но ведь никто не знал, что это был лишь вежливый обмен любезностями…

Хотя бывали минуты, когда Ингигерд очень хотелось вернуться на несколько лет назад и все же выйти замуж за короля Норвегии. Когда Ярослав бывал далеко или обходился с ней не слишком радушно, изнутри снова и снова вместе с тоской по родине всплывало поганенькое злорадство: а Олав все равно лучше!

Чем лучше – не знала сама. Ведь она никогда не видела Олава Толстого, не разговаривала с ним воочию, не знала о его душевных качествах. Кроме того, будь самым прекрасным человеком в мире, подарить такую любовь, какую дарил Ярослав, Олав не мог. Почему? Да просто потому, что не был влюблен сам! Да, он хотел жениться на дочери шведского короля, много слышал о ее красоте, уме и характере, но разница между мужчиной и молодой девушкой огромна. Это Ингигерд, наслушавшись рассказов Рёнгвальда о своем короле, влюбилась в него заочно, а потом еще напридумывала того, чего не только не было, но и не могло быть в помине. Обижаясь из-за чего-то на мужа, она непременно добавляла Олаву ту черту, которой в ту минуту ей не хватало в Ярославе. Постепенно в ее мечтах несостоявшийся жених стал самим совершенством.

Рёнгвальд, однажды услышавший такую его характеристику из уст Ингигерд, ахнул:

– Кто тебе сказал, что он таков?!

Та изумленно распахнула на норвежца глаза:

– Ты.

– Я?! Я никогда не уверял тебя, что Олав мягок и нежен! Напротив, он часто груб и резок, как все воины.

На мгновение Ингигерд замерла, но ей совсем не хотелось расставаться с придуманным образом далекого возлюбленного, потому женщина мотнула головой:

– Это с вами он резок и груб, вы того заслуживаете. А с любимой женщиной нежен и ласков!

Рёнгвальд, которому хотелось спросить, откуда она-то это знает, только пробормотал: «Это лучше спросить у твоей сестры…» – и постарался перевести разговор на другое.

Постепенно умный варяг понял, что Ингигерд придумала себе Олава, это серьезно мешает ей жить, ей и князю Ярославу, а потому постарался несколько развенчать образ героя в глазах княгини. Но безуспешно, чем больше норвежец убеждал, что король не столь прекрасен и душой, и телом, хотя, безусловно, хорош, тем больше сама Ингигерд уверовала в свою правоту. И ничего с этим поделать было невозможно. Она дословно запомнила рассказы Рёнгвальда со времен Упсалы, приумножила их, добавив собственных вымыслов, получила образ человека, которого не только не существовало, но и не могло быть, и была влюблена в этот придуманный образ, постоянно сравнивая с ним собственного мужа.

Конечно, сравнения с идеалом были не в пользу Ярослава, обладавшего недостатками живого человека, а потому все чаще сначала мысленно, а потом и вслух Ингигерд стала говорить об этом преимуществе. Ни в чем остальном Ингигерд обвинить было нельзя – прекрасная жена, прекрасная мать, прекрасная княгиня, разумная женщина, с которой советовались все, от бояр и купцов до дружинников и лекарей. Только вот влюблена в другого, далекого, неведомого, с которым и поспорить, и сравниться невозможно. На все вопросы ответ был один: а Олав лучше! Это стало бедой хромого князя, Ярослав скрипел зубами, но что он мог поделать?

Но Ингигерд еще не раз показала себя настоящей помощницей своего мужа. И снова не без помощи того же Эймунда и его дружины.

Брячислав

Он стал сиротой в раннем детстве. Отец лишь успел посадить маленького княжича на коня и дать подержать большой меч. Меч ребенок поднять был не в силах, а на коне его придерживали гриди. Но с самых ранних лет Брячислав знал, что он князь! И это его город, который должно защищать от любых напастей.

А еще помнил, что он Рогволодович, потомок князя Рогволода, внук его дочери княгини Рогнеды. Отец мальчика, князь Изяслав, был еще в детстве отправлен своим отцом, князем Владимиром Святославичем, в ссылку в нарочно выстроенный для них в полоцких землях город Изяславль. Мать из ссылки вернулась, а вот сын нет. Изяслав стал полоцким князем, считал братьев Ярослава и Всеволода предателями, отказавшимися от дедова наследства и имени Рогволодовичи, потому презирал.

Брячислав об этом презрении всегда помнил, особенно после смерти деда – князя Владимира. Его не коснулась свара за власть в Киеве между дядьями, хотелось только одного – чтобы не трогали его княжества. А еще хотелось отобрать у Киева спорные города – Витебск и Усвят. Воспользовавшись драчкой за Киев, он так и сделал, принялся собирать дань с этих городов. Не имевшие возможности сопротивляться, те согласились.

Но прошло время, в схватке победил князь Ярослав, остальные либо погибли, либо были слишком слабы, чтобы сопротивляться. Ярослав сел в Киеве и вспомнил про Витебск и Усвят. По Полоцку пробежало: неужели снова война?

Неизвестно, чем бы все закончилось, не появись однажды в городе варяжская дружина Эймунда.

Полоцк стоит хорошо – на месте, где Полота соединяет свои воды с Двиной. На высоком холме крепкие стены, которые трудно взять, внизу и на другом берегу посад. Вокруг по берегам обеих рек на многие версты леса, пройти которые трудно, а на реках далеко выставлены постоянные посты, в случае нападения сообщат дымом костров. Но никто и не пытается нападать. Кому это делать? Киеву со своими делами бы разобраться, Новгород далеко, да и взял уже свое – отнял северный сосед волоки, дань с них идет в новгородскую казну. Полочане бы не прочь вернуть, только как тягаться с Новгородом, если там все время полно варяжских дружин, а у тех, как известно, мечи всегда наготове, потягаешься, как бы самого не укоротили.

Потому, когда издали вдруг сообщили, что со стороны Киева от волоков движутся варяжские ладьи, Полоцк закрылся и ощерился засадными завалами, ямами, реку перегородил множеством подтопленных плотов, чтобы задержать приближающееся войско на подходе.

Город был готов не только к длительной осаде, но и к отпору. Только варяги вели себя странно. Во-первых, они были одни, отправленные на разведку дружинники сообщали, что никакой княжьей дружины не видно. Собравшиеся на совет бояре предостерегли Брячислава: это хитрость, киевлянам верить нельзя.

Тот и не верил, но когда варяги все же приблизились и прокричали, что они приплыли служить полоцкому князю, решил отправить к нежданным и незваным гостям человека на переговоры. Этим человеком стал его верный Велеслав.

– Ты ни от чего не отказывайся, но и ничего не обещай. Они будут тянуть время до подхода своего князя – и мы потянем. Наша дружина берегом окружит так, чтобы можно было из луков перебить, если не всех, то многих.

Велеслав кивал и наставлял, в свою очередь, молодого князя:

– Если что, меня не жалеть, я свое отжил. Бейте всех подряд.

Но того, что произошло потом, не ожидал никто. Варяги не только не собирались ни с кем из полочан воевать, но и действительно предложили свою службу. Эймунд уверял Велеслава:

– Киевский князь скуп! Но без оплаты ему пусть служат Рёнгвальд со своими глупцами! Нам нужна достойная оплата, и мы будем стоять на страже вашей земли или добывать вам новые.

Велеслав скрыл, что понимает язык норвежцев, потому как ему пришлось два года жить там после бури, разметавшей ладьи, когда любопытный отрок отправился побывать в дальних странах. Теперь знание чужих языков очень пригодилось. Он всячески тянул время на разные лады, но по-русски расспрашивая варягов о Киеве и князе Ярославе, а сам все слушал и слушал, что будут говорить нежданные помощники между собой.

Когда Велеслав все же вернулся в город, его убеждение было твердым: не лгут! Норвежцы действительно поссорились с Ярославом и теперь не знают, куда приткнуться. Домой возвращаться почему-то нельзя, вот и готовы служить кому угодно.

С одной стороны, и князю, и боярам не нравились свалившиеся как снег на голову среди лета помощники – кто знает, чего от них ожидать дальше? Вдруг, бросив Ярослава, они так же поступят в трудную минуту и с Полоцком? Это вполне могло быть. Но все же, рассудив, было решено оставить варягов на службе и даже на их условиях. Победил совет Велеслава использовать знания Эймунда о положении дел и слабостях киевского князя.

Так Эймунд, Рагнар и их дружина на долгие годы осталась в Полоцке.

Еще когда на судне был Велеслав, между варягами разгорелся спор, какую оплату просить от полоцкого князя. Рагнар настаивал на том, чтобы она была много выше, чем давал Ярослав. Эймунд призывал друга уменьшить требования, лучше получить не слишком много, но наверняка, чем не получить ничего.

– А если они откажутся, что мы станем делать? Снизим требования или отправимся еще куда-нибудь?

Велеслав, удачно подслушавший этот разговор, посоветовал Брячиславу самому назвать цену. Полоцк готов был бы заплатить и больше Ярослава, но к чему это делать, полочане предложили Эймунду и его дружине оплату чуть повыше киевской, чему те были очень рады.

Но уже через пару недель стало ясно, что сидеть спокойно варяги не смогут. Эймунд и Рагнар стали уговаривать Брячислава использовать их силы, чтобы вернуть Витебск и Усвят. Эти уговоры были бальзамом на старые раны полочан. Кроме того, хотелось примерно наказать Новгород за потерянные волоки, и вообще, хотелось расширить границы княжества!

Вече Полоцка решило: идем на Новгород!

– А если Ярослав примчится в это время в сам Полоцк? Ну, пока мы будем в Новгороде?

Угроза нешуточная, два дня варяги придумывали, как уломать молодого князя, а потом в голову Рагнара пришла прекрасная идея: есть ведь еще и Мстислав в далекой Тмутаракани! Что, если ему напомнить о необходимости для Ярослава делиться отцовскими землями?

Рагнар предоставил Эймунду самому рассказывать об отношениях Ярослава и Мстислава.

В большой гриднице за столом сидели всего четыре человека: молодой полоцкий князь Брячислав, его всегдашний советчик Велеслав и двое норвежцев – Эймунд и Рагнар.

– Если брать под себя Витебск или даже Новгород с его землями, то надо на это время отвлечь Ярослава на Степь.

Брячислав помотал головой:

– Никогда не позову печенегов! Лучше и Витебска с Усвятом не надо!

– Да не печенегов!

Глаза Рагнара загорелись, ему очень хотелось объяснить бестолковым полочанам очень простую вещь, но, вспомнив, о чем договорились, он сдержался, уступая Эймунду.

– Мстислав присылал киевскому князю просьбу и ему дать часть отцовских земель.

– И что Ярослав ответил? – чуть прищурил глаза Велеслав.

– Предложил Муром!

– Но Муромские земли далеки и малы.

– Вот то-то и оно, скуп киевский князь, все норовит под себя подмять. Мало ему было богатого Новгорода, взял Киев, а теперь и на всю остальную Русь зарится. Дойдет очередь и до Полоцка!

Брячиславу хотелось воскликнуть, что никогда, но его осадил взгляд Велеслава, негоже болтать попусту.

– И к чему нам Мстислав?

– Он и отвлечет князя от нас и Новгорода. Надо отправить верного человека к Мстиславу в Тмутаракань, чтобы с ним сговорился. Мстислав со своей стороны, а мы в это время в Новгород!.. Должен делиться князь Ярослав, должен…

Не один день размышляли полочане, варяги уже стали жалеть, что с ними связались, но других все равно не было. В конце концов и полочане решились, и варягам поверили. В Тмутаракань тайно в обход Киева отправился гонец с нужным письмом.

В одном просчитались полочане: нужно было отправить двух гонцов, мало ли что может случиться с человеком в лесу? Случилось, завяз в болоте, вытащить-то его добрые люди вытащили, а вот все, в чем был, утопло, остался гол и бос. Понимая, что загубил важное порученное дело, он не стал возвращаться обратно. Тем более что после купания в болотной жиже долго болел, а когда очухался, было попросту поздно. В далеких уже полоцких землях произошли нежданные события.

* * *

Вот уж чего никак не ожидали новгородцы, так это появления под своими стенами полоцких ратей, да еще и с варягами во главе! Полоцкий князь пришел под стены вольного города в конце червеня. Лето стояло жаркое, сухое, травы в подбрюшье коню – коси не хочу! Все, кто только мог, и были на покосах. Даже Коснятин уехал в Ладогу, оставив Новгород без защиты. Беды вроде ждать неоткуда, с моря Ладога охраняет, если что, пришлют весточку. В Киеве свой князь сидит, остальные никогда беспокойства не доставляли.

И вдруг точно снег на голову в том же червене – полочане! Конечно, потом ходили слухи, что на Людином конце, где всегда селились кривичи, что-то знали, но промолчали. Только так на любого сказать можно, язык без костей, а кто за напраслину ответит?

Но новгородцам было не до разборок с предателями, полочане налетели хуже мора тяжкого – город пограбили, окрестности опустошили, в полон увели столько, сколько и дальние вражины не уводят! Новгород, никогда не знавший таких нападений, не знал и как их отражать. Много лет спокойной жизни, когда неприятностей вроде и быть не может, сыграли с новгородцами злую шутку.

* * *

Яремка с Петуней ловили рыбу, когда из леса на берег просто вывалился весь израненный гридь. Парни шарахнулись прочь от него, но тот прохрипел:

– Полочане Новгород взяли!.. В Киев… князю… сообщить…

Только тут Петуня сообразил:

– Видать, в Новгороде беда какая.

Они подхватили раненого, глаза которого закатились, и уложили у самой воды на траве. Осторожно обмыли раны, перевязали как могли, дали попить водички. Чуть придя в себя, тот снова стал повторять:

– Полочане Новгород пограбили, большой полон увели. Князю в Киев срочно послать кого…

Немного погодя староста веси Улим наказывал старшему из парней Яремке:

– Главное – не пропасть и никому не попасться, чтоб не перехватили. Будут на волоках останавливать, ответствуйте честно: так, мол, и так… Помогут. Когда такое бывало, чтоб полоцкий князь новгородские земли грабил?!

Может, просто так получилось, но новгородцы сделали то, чего не сделали полочане, – они отправили в Киев не одного, а целых троих гонцов. Кроме Яремки с Петуней не жалел коней и собственных сил еще один человек – Рякун.

Все они почти одновременно принесли князю Ярославу страшную в своей нелепости весть: полоцкий князь Брячислав набегом взял Новгород, разграбил его и окрестности, уведя огромный полон!

* * *

Не сразу поверивший услышанному, Ярослав заставил Рякуна трижды повторить, но тут как раз привели и Яремку с Петуней. Измученные дальней дорогой и необходимостью спешить, парни едва держались на ногах, но твердили то же – про полочан и разграбленный Новгород.

– Куда ушел?

Воевода Иван Творимирович пожал плечами:

– Куда ему идти-то? В свой Полоцк, небось, как в нору торопится. Точно хорь, ночью залез в курятник, нагадил и ноги уносит! Не ждал я от Брячислава такого…

До Ярослава вдруг дошло:

– А Эймунд со своими где?!

Уставшие новгородцы согласились:

– Норманнов с ними много. Но не из Ладоги пришли, от Полоцка.

Князь распорядился, чтобы бедолаг накормили да спать уложили. А воеводе приказал собирать дружину и киевлян, кто пожелает:

– Плату обещай, мне людей много нужно.

Рёнгвальд помрачнел, услышав такую весть, видно, это норвежцы подбили Брячислава совершить такое.

– Князь, мы с тобой! Их надо примерно наказать.

Рёнгвальд выдержал долгий пристальный взгляд Ярослава, не отведя своих глаз и не обидевшись. Князь имел право сомневаться.

И Ингигерд взвилась:

– И я с тобой!

– Куда?!

– На Эймунда! Я сумею договориться.

– До чего? И с кем?

– Ярослав, я тоже поеду в Полоцк. Я сумею договориться отпустить полон по-доброму.

– Я не собираюсь в Полоцк, если полочанин успеет туда дойти, то взять город будет трудно, он, слышно, хорошо стоит. Надо опередить Брячислава. Но ты останешься в Киеве! Не хватало только, чтобы княгиня ездила на рать и о чем-то договаривалась!

– Нет, поеду!

– Где это видано…

Ярослав не успел закончить, Ингигерд выпалила:

– Твоя мать ездила! Даже с малыми детьми!

Князь оторопел:

– Откуда ты знаешь?

– Знаю!

Но пререкаться было некогда, каждая минута на счету, потому Ярослав только махнул рукой:

– Вернусь, поговорим.

Глядя ему вслед, Ингигерд согласилась:

– Вернемся, поговорим.

И отправилась распоряжаться о своих лошадях. Почему-то она совершенно не сомневалась в том, что пригодится мужу, а еще в том, что глупец Эймунд послушает ее обязательно.

И все же князь отправился на полочан без жены. Проследив, как уезжает Ярослав, Ингигерд отправилась собираться и сама. Она хорошо понимала, что уже завтра, обнаружив, что жена его догнала, князь будет вынужден оставить ее при себе.

Но вышло несколько не так. Ярослав с войском пущенной стрелой пролетел огромное расстояние, словно вспомнив своего деда князя Святослава, и перехватил Брячислава с его обозом на Судомири. А вот княгиня догнала мужа не так скоро…

* * *

Огромный обоз тащился невыносимо медленно. Люди, скот, возы с награбленным добром – все это не позволяло нормально двигаться. Брячислав злился, требовал ускорить шаг, но в полоне одни не могли идти, а другие просто не хотели. Конным приходилось приноравливаться к скорости пеших, а те едва передвигали ноги.

Почти сразу как вышли из города среди полоненных прокатилось: идти как можно медленней, сумел бежать Рякун, он доберется до князя и сообщит о нападении. Не может быть, чтоб Ярослав оставил новгородцев в беде. Люди поверили, после этого никакие угрозы и плети не могли заставить их двигаться быстрее.

Когда один из полочан, подгоняя, занес плеть над девушкой, ту заслонила собой женщина. Сорвав с головы плат, чтобы была видна ее седина, прокричала:

– Бей меня! Такого даже хазары не делали! Бей! И пусть мои проклятья упадут на голову матери, тебя породившей!

Дружинник уже бросился прочь от нее точно от заразной, а женщина все продолжала грозить карой небесной, призывая на головы насильников все несчастья белого света. После этого случая попыток подогнать полон при помощи плетей не было, а уговоры не помогали. Полочане ворчали:

– Ну, погодите, придем в Полоцк, там вам ужо покажем!

Осмелевшие новгородцы фыркали в ответ:

– А вы еще дойдите!

И было в этой уверенности что-то такое, что заставляло полочан усомниться, что действительно дойдут. Хотя ни по каким подсчетам не получалось, что Ярослав если и узнает, то сможет догнать. А новгородцы вопреки здравому смыслу продолжали верить. Женщина уговаривала свою корову, которую смогла разыскать в угнанном стаде:

– Ты потерпи, Зорюшка, потерпи. Вот скоро наш князь нас освободит, вернемся с тобой домой, станем жить лучше прежнего.

Случайно услышавший эти речи Брячислав ужаснулся. Он уже был не рад, что послушал норманнов и ввязался в этот поход. Можно же просто вернуть себе Витебск и Усвят и остановиться. К чему лезть на Новгород? Если честно, то не радовался содеянному и Эймунд, хорошо понимая, что теперь им путь вообще куда-либо закрыт, даже в Швеции и Норвегии не простят разграбления Гардарики, ведь пострадали и свейские купцы тоже. Чего их дернуло напасть на Новгород? Словно кто попутал…

Настроение в стане вчера еще радостных захватчиков с каждым днем становилось все хуже. Но не возвращать же полон и награбленное обратно! Вот и тащились нога за ногу…

А Ярослав со своим войском в это время мчался, прекрасно понимая, что должен успеть перехватить полоцкого князя до прихода в город, а еще лучше подальше от него, чтобы свои горожане не успели прийти на помощь. Он не подозревал, что следом спешит его беспокойная супруга…

Когда из-за леса неожиданно полетели стрелы, а следом выскочили всадники киевского князя, Брячислав почему-то спокойно подумал: «Ну вот оно…» И хотя само нападение было совершенно неожиданным, получалось, что кто-то успел промчаться половину Руси в одну сторону за седмицу, а потом князь за такое же время успел обратно, оно никого не удивило, из-за твердой веры новгородцев, что Ярослав придет на выручку, и полочане тоже в это поверили.

И были разбиты на голову. Не слишком много воевал полоцкий князь, да и Ярославу не очень удавались военные походы, но здесь хромой князь превзошел сам себя. Все же киевляне позволили бежать Брячиславу, а дружина Рёнгвальда… Эймунду с его людьми! Когда Ярослав понял это, то снова долго смотрел в глаза норвежцу. И снова тот взгляд выдержал:

– Ярицлейв, ты хочешь понять, почему я отпустил глупого Эймунда с его товарищами? Ты можешь меня за это наказать, но я не хочу проливать кровь своих соплеменников. Это очень плохо, когда сородичи воюют друг с дружкой… Эймунд не глуп, он все поймет и больше никогда не станет воевать на Руси, поверь мне. Он тебе не опасен.

А князь все смотрел и смотрел… Рёнгвальд вдруг понял, что тот просто задумался о своем. Так и было.

– Я тоже позволил бежать Брячиславу. После Альты не могу приказывать бить русичей. Но там за братьев карал, а здесь?

Подошел воевода Иван Творимирович, прислушался. Ярослав продолжал в раздумье:

– Сын ведь Изяславов, племянник мой, кровь у нас с его отцом одной матерью данная. Доколе на Руси брат на брата идти будет, а племянник против дяди единокровного? Чего он хочет? Власти? Киев? Но Киев сам не удержит, слишком сил мало. И Новгород разорил, дурак. Скольких людей по миру пустил.

Словно очнувшись, Ярослав оглядел внимательно слушавших его людей и повелел:

– Новгородский полон в город проводить. Посчитать, кому сколько нужно, чтобы разор покрыть, это будет из моей казны. Полочан много взяли?

– Есть порядочно. Они не ожидали, сопротивлялись плохо.

– Отпустить.

– Как отпустить, князь? Они наших людей в полон гнали, а мы их на все четыре стороны?

– Мне полон никакой не нужен. Не хочу ссору длить ни с кем. Оружие отобрать и отпустить, пусть дома скажут, что мы не желаем Полоцку зла, только наказываем за погром.

Воевода проворчал:

– Миролюбец…

Но вслух ничего возражать не стал, был в Ярославовых словах резон. Что и с Русью станется, если вот так будут друг дружку сородичи бить? Шведы воюют с норвежцами, это понятно, но ведь и те потом мирятся. А на Руси уже который год беда – брат на брата, племянник на дядю…

Знать бы Ивану Творимировичу, что эта беда для Руси на долгие годы и даже столетия. До самого окончания Смутного времени Русь не узнает покоя, будут зубами рвать друг у дружки власть Рюриковичи, даже монгольское иго не вразумит. Только новая династия – Романовых – встанет прочно, да и при ней посчитают незазорным отправить на тот свет мужа или отца. Правда, уже не с мечом в руках, а канделябром, подушкой или ядом. Сама природа власти такова, что ли, что в борьбе за нее человек забывает свое человеческое?

* * *

Об этом задумался и Ярослав. На Альте он не сомневался в своей правоте – мстил за погубленных братьев, а вот сейчас все больше размышлял о другом. Обходя новгородцев, Ярослав видел обессиленных тяжелой дорогой, измученных людей, оборванных, избитых, но с горящими глазами. Они благодарили за спасение и неустанно повторяли, что ни минуточки не сомневались, что князь придет им на выручку, князь защитит.

Та самая женщина, что заслоняла собой девушку от побоев, объяснила:

– На кого же еще надеяться, как не на тебя, князь? У нас, вдов и сирот, одна защита – Господь да ты. Коли вы не поможете, так и жить как?

Она еще что-то говорила, вокруг согласно шумели счастливые освобождением люди, а Ярослав снова задумался, покусывая губу. Они верили, что он защитит, верили в его заступничество, в то, что не допустит новой беды, что поможет. После долго стоял на коленях перед образом, но молитва была странной. Ярослав даже не молил, а скорее благодарил Господа за возможность помочь этим людям. А еще просил вразумить, как сделать так, чтобы не пришлось выручать их из полона.

Пути было два – его дружина должна быть крепче всех, чтобы боялись даже помыслить напасть, или… Вот к этому «или» душа Ярослава лежала куда больше. Крепкая дружина – это хорошо, она никогда не помешает, но если это и убережет от дальних врагов вроде Болеслава, то как защититься от своих же?

К князю пришел Рёнгвальд, за ним и воевода, надо было обговорить, что делать дальше. Остановившись с полоном, за Брячиславом не погнались, теперь он успеет уйти в Полоцк, взять будет трудно. Воеводы жалели потерянного времени:

– Эх, их бы побить сразу! И Брячислава на аркане привести!

Князь вдруг вскинул голову:

– Зачем?

Рёнгвальд подивился:

– Как зачем? Ярицлейв, он враг, а побежденного врага не следует жалеть.

– Но ведь ты же отпустил Эймунда?

Норвежец вспыхнул:

– Эймунд не враг, он просто дурак, который от безделья не знает, на кого напасть! Если ты настаиваешь, я приведу его тебе на аркане тоже!

– Остынь! Мне не нужны на аркане ни Эймунд, ни Брячислав! Брячислав тоже дурак, потому как слушает других дураков. Вы мне другое скажите: как сделать так, чтобы не нападали?

– Мы сможем защититься, – почти обиделся Рёнгвальд.

– Я не о том, я хочу, чтобы совсем не нападали. Один приходит – Киев грабит, другой – Новгород разоряет. Сегодня люди мне сказали, что верят в защиту Господа и мою. Я, понимаете, я должен Божьей волей их защитить, а я не знаю как.

И все равно Иван и Рёнгвальд не понимали:

– Да ведь сказано же тебе, князь, что сильна у нас сейчас дружина! Сумеем защитить!

– Не о том я! В Киеве сидим – Новгород грабят, туда уйдем – Киев разорять станут. Как сделать так, чтобы не появлялось желание приходить?

Вот этого уже воеводы не знали, они жили дружинными делами и считали, что вопросы мира нужно решать просто – с мечом в руках. А как же иначе добывается мир, если не победой над противником? Разбей – и пока твой враг не наберется новых сил, можешь жить спокойно. Ну, почти спокойно. Все ясно и просто, и раздумья князя им казались ненужными. Ему благодарны за освобождение новгородцы, это хорошо, хотя то, что сначала попали в полон, не их вина, а скорее князя.

– Я мыслю, договариваться надо. Русь велика, в ней всем места хватит, если по правде и дедине жить.

Иван Творимирович и Рёнгвальд с облегчением вздохнули: небось, князь решил вернуться в Новгород. Тоже дело хорошее, уж куда лучше Киева. Но оказалось не то.

– Всю ночь над этим думал. Что нужно Брячиславу?

– Киев.

– Да ведь не станет он там жить. Мне тоже был нужен Киев, но душой тянет в Новгород. Так и он, его Полоцк, родился там, вырос, сердцем прикипел. Власть ему нужна, а еще доход с киевских даней.

– Так ведь часть дашь, он остальное потребует!

– Вот тогда и бить.

– Ага, ежели он уже в Киеве сидеть будет, ты его побьешь! Это не на Судомири.

– А если договориться? В Киеве сидеть по очереди, кто-то дольше, кто-то меньше, дань брать также, но чтоб в чужие города ни ногой. Я в Полоцк не пойду, но чтоб и Брячислав к Новгороду не приближался!

– На Руси не один Брячислав…

– И с Судиславом договориться можно, я его Псков не трону, коли согласится, и его самого тоже.

– А Мстислав?

Князь недоуменно уставился на воеводу:

– Да ведь он далеко? Где та Тмутаракань…

– Его отец в Киеве сидел, забыл? А он сам земель требует.

– Не требует, просит. Но и с ним договориться можно, не враг же себе Мстислав.

– Себе, может, и не враг, а вот тебе – не уверен.

– Тьфу ты! Заладил: враг, не враг! Мыслю, не только со своими сородичами сговориться должно, но и с другими правителями.

– И как? Тоже пообещав на время в Киеве сажать или часть дани отдавать? Так сразу признавай, что зависишь!

Ярослав фыркнул, как рассерженный кот, помотал головой:

– Как мыслите, Олав Шведский на меня войной пойдет?

После этих слов воеводы откровенно вытаращили на князя глаза:

– Зачем ты ему?

– Да ведь его дочь – твоя женка!

– Во-от!.. То-то и оно! Не враг мне Олав и не может быть врагом, потому как Ингигерд – моя жена!

И все равно умудренные боями и жизнью воеводы не понимали. Не может же князь набрать себе жен ото всех соседей? Даже его отец, князь Владимир, свой гарем разогнал, когда крестился.

Услышав эти рассуждения, Ярослав кивнул:

– Я – нет, у меня жена любимая есть. А вот дети мои – другое дело.

– Кто? Дети?

– Ха! Ха-ха! Ха-ха-ха! – уже откровенно смеялся Иван Творимирович. Какие дети?! Владимир кроха, только с мамкиных рук слез, Эллисив еще и вовсе в пеленках, кого он женить собирается?!

Ярослав расхохотался вместе с воеводами, но все равно мотал головой:

– Я наперед мыслю. Сыновья должны жениться на заморских принцессах, а дочери замуж выходить далеко от дома, чтобы по всему миру о Руси знали и уважали!

Рёнгвальду хотелось сказать, что женитьба Святополка на дочери польского короля только привела Болеслава в Киев заступаться за зятя. Ярослав, видно, понял его мысли, усмехнулся сам:

– Про Болеслава мыслишь? Так ведь не в нем дело. Не пожелай Святополк, и гнезненский князь на Русь не пошел бы!

Конечно, Ярослав был прав, но, выходя из его шатра, воеводы качали головами:

– Ох, быть ему битым с его замирениями…

И воеводы оказались правы, и князь тоже. Бит он будет братом, и жестоко, правда, всего единожды, но потом действительно женитьбой сыновей и замужеством дочерей породнится со всей Европой, и долгие годы при князе Ярославе Владимировиче Русь будет жить мирно, становясь от этого только крепче. Беда в том, что его сыновья не сумеют поступать по-отцовски, свара за власть после смерти Ярослава начнется заново, приведя к полному развалу Руси на множество мелких, куда более слабых княжеств. Конечно, их станут бить поодиночке, отрывать куски, сталкивать между собой. Это время мы знаем как период феодальной раздробленности Руси.

Но это потом, а тогда хромой князь твердо уверовал, что должен договориться с племянником, пожертвовать ему часть власти и дани ради спокойствия тысяч людей, живущих под его рукой, и ради собственного спокойствия тоже. К тому же у Ярослава пока не было достаточно сил держать и Киев и Новгород одновременно.

Знать бы только ему, что все произойдет так, да чуть иначе…

* * *

Лес вокруг стоял стеной, если бы не опытные сопровождающие, Ингигерд ни за что не найти мужа. А догнать не получилось и с хорошими помощниками. Князь словно летел стрелой. Правда, это неплохо, потому что не скрывал свои следы, по которым и двигалась княгиня со своими людьми.

Почти сразу к Ингигерд подъехал Непша, дружинник князя был родом из полоцких земель, а потому хорошо знал места, по которым предстояло ехать. Но заговорил не о сложности пути, а о скорости, с которой нужно двигаться:

– Князь поспешает, нам нельзя отставать, иначе можем оказаться одни далеко в лесу. То не страшно, ныне лето, но кто знает, сколько людей у Брячислава и где они?

Ингигерд кивнула:

– Мы тоже поедем очень быстро.

Они действительно остановились только тогда, когда уже совсем стемнело, и лошади, споткнувшись в темноте, запросто могли поломать ноги, а сами всадники шеи. Ингигерд чувствовала себя совершенно разбитой, она осознала разницу между конной прогулкой, когда можно мчаться, наслаждаясь скоростью и ветром, и вот такой бешеной скачкой по ухабам, временами продираясь сквозь лесную чащу. И это там, где уже прошла дружина Ярослава, поневоле расчистив для них путь, а каково же первым? Каково самому князю?

Сидя у огня с вытянутыми ногами, в ожидании, пока поджарится мясо, Ингигерд поинтересовалась:

– И… часто они вот так?..

– Как так?

– Все походы тяжелы?

Непша изумленно смотрел на княгиню, она что, не понимает, что легких походов не бывает? Но Ингигерд скорее рассуждала сама с собой. И все же дружинник ответил:

– Воинская доля нелегка, княгиня.

С первыми лучами солнца они уже были на ногах, пора отправляться в путь. Вокруг на траве блестела обильная роса. Непша кивнул:

– Жаркий денек будет.

Наспех подкрепившись остатками ужина, седлали коней и в путь. Так повторялось изо дня в день. Безумно уставшая от постоянной скачки и напряжения, Ингигерд на привалах валилась с ног и засыпала, не всегда успев поесть. Впервые увидев такое, Непша покачал головой:

– Так недолго и занедужить.

Со следующего утра он заставлял княгиню есть до отъезда, ничего, по пути растрясется, а иначе просто оголодает. Ингигерд, уже почувствовавшая, что ввязалась в то, что ей едва под силу, покорно подчинялась. Возвращаться не хотелось, тем более она была почему-то уверена, что своим присутствием сможет помочь мужу, поэтому приходилось терпеть.

Но к концу четвертого дня женщина уже не валилась с ног кулем, и тело болело много меньше, чем в первый день, и аппетит появился. Просто княгиня начала привыкать к походным условиям. «Еще немного, и я стану настоящим воином!» – усмехнулась Ингигерд. Конечно, ей вовсе не хотелось бешено скакать, пробираясь сквозь кусты, напротив, так и тянуло в ласковую воду рек и озер, попадавшихся на пути, хотелось приникнуть к роднику, полежать в тени светлых березок, полной горстью зачерпнуть спелые ягоды… Но сама себя убеждала: это потом, все потом, сначала Ярослав…

Приглядевшись к оставленным Ярославовой дружиной следам, Непша довольно кивнул:

– Совсем недавно прошли, дня два-три назад.

Думал обрадовать княгиню, а та ужаснулась:

– Три дня?! Да они за эти дни могли куда угодно уйти! Надо ехать и по ночам, иначе так до самого Новгорода гнаться будем.

– Нельзя, ночью нельзя.

Тон дружинника был строг, и все равно что перед ним княгиня, сейчас он отвечал за жизнь Ингигерд.

– Ну, хотя бы днем мы можем двигаться быстрее?

Куда уж, – хотелось сказать Непше, и так едва жива по вечерам. Но он промолчал, помня, что Ингигерд тиха, только когда сильно устает, в другое время может так взъяриться, что и языку своему не рад станешь.

На следующий день он решил чуть отпустить княгиню, пусть едет так, как сможет, все равно и князь Ярослав, и полочане пока далеко, вот завтра надо ее предостеречь. Непша позволил Ингигерд уехать вперед и поплатился за это.

Не знал княжий дружинник, что Ярослав уже успел догнать и разбить дружину Брячислава с людьми Эймунда. Мало того, бежавшие с поля боя полочане и варяги теперь торопились обратно в Полоцк. Княгиня с дружинниками оказались как раз у них на пути!

* * *

Эймунд с двумя варягами осторожно пробирались сквозь кусты на краю леса, чтобы посмотреть, можно ли проехать вперед через большое поле. Вокруг было достаточно следов, но полочанин утверждал, что это проезжала дружина Ярослава несколько дней назад. Конечно, люди Брячислава себе не враги, но все же варяги осторожничали.

Этот пригорок с леском был очень удобен для обзора. Эймунд раздвинул ветки и замер… Внизу под пригорком, на котором он стояли, по следам киевского князя ехали три всадника! Они явно торопились. Но не торопливость конных заставила варяга затаить дыхание. На средней из лошадей… сидела женщина, и эту женщину он не спутал бы ни с какой другой!

Сначала варяг даже замотал головой – откуда в лесу на Судомири, так далеко от Киева, княгиня да еще и почти без охраны?! Но никакое мотание головой и даже щипок от видения не избавили. В голове Эймунда мгновенно пронеслись десятки мыслей. Даже если княгиня была с мужем, то как она оказалась позади его дружины?

И все же раздумывать Эймунд не стал, сделав знак своим дружинникам, он бесшумно исчез в зарослях.

Ингигерд действительно решила вырваться вперед от Непши. Нет, она ничего не имела против распоряжений дружинника, твердившего, что князь уже близко, а потому надо быть осторожными, чтобы не попасть на глаза врагам. Только какие враги, если Брячислав с варягами где-то у Новгорода. На сей раз она резко ответила осторожному Непше, предлагавшему высылать вперед людей на разведку:

– Так мы не то что князя не догоним, но и сами до зимы будем по лесам ездить!

Ослушавшись дружинника, Ингигерд отправилась вперед сама. За ней последовали всего двое охранников.

Они пересекли большое поле, обогнули пригорок и въехали в лесок. Конечно, можно было и прямо через пригорок, но там заросли, а княгине надоело рвать одежду об кусты. Несмотря на огромную усталость, в ней проснулась женщина, вспомнившая, что скоро встреча с мужем.

И тут произошло что-то непонятное. Из кустов прямо под ноги лошадям кто-то метнулся, все завертелось, а когда дружинники опомнились, Ингигерд с ними уже не было! Только ее раненый конь мчался вперед, ломая ветки. Если бы рядом ехал Непша или кто-то поопытней, они заметили бы и то, что с двух сторон на лошадь княгини бросились варяги, что один из них всадил в бок бедному животному меч, а второй подхватил падающую из седла Ингигерд.

Сама она сильно ударилась и испугалась, кроме того, рот был накрепко зажат сильной мужской рукой, потому на какое-то время потеряла сознание, чуть задохнувшись.

Очнулась на ворохе конских попон в небольшом походном шатре. Первой мыслью было, что это дружинники Ярослава обознались и, приняв ее за чужую, посмели напасть. Хотелось закричать, позвать мужа, но хорошо, что не успела этого сделать. За стеной шатра раздались чьи-то голоса, один из которых показался очень знакомым.

В голове сильно гудело, ее раскалывала невыносимая боль, но Ингигерд заставила себя прислушаться. Говорил Эймунд!

– Это хорошо, что княгиня у нас. Теперь мы сможем говорить с князем по-другому.

Ему возражал молодой незнакомый голос:

– После того как он нас разбил, как еще мы можем с ним договариваться?

– Брячислав, не забывай, что Ярослав может пойти на Полоцк. Думаю, тебе этого вовсе не хотелось бы, да и полочане не простят. Одно дело – участвовать в походе на Новгород и другое – видеть врага под своими стенами. А в ответ на наш набег Ярослав может разорить твои земли.

Так вот где она и кто снаружи шатра!.. Кроме того, Ингигерд поняла очень важное – Ярослав наголову разбил дружину полоцкого князя и варягов Эймунда. Но теперь она не просто пленница, а та, за которую от мужа можно потребовать многое! При мысли о том, что своей ненужной торопливостью многое испортила мужу, Ингигерд невольно застонала. Это, видно, услышал Эймунд, потому что подскочил к шатру и заглянул в него:

– Ты очнулась, княгиня?

У Ингигерд хватило ума скрыть то, что она уже пришла в себя, и не ответить норвежцу. Он не должен знать, что она слышала разговор.

Но долго прикидываться не стала. Для себя Ингигерд уже решила, что если натворила дел сама, то сама и должна исправлять.

Разговор с ее пленителями сначала был тяжелым. Брячислав радовался тому, что княгиня в его руках, и желал видеть в ней только заложницу:

– Ты наша добыча, княгиня, а потому наше право поступить с тобой так, как пожелаем!

Ингигерд смотрела на молодого князя Полоцка и думала, что этот совсем еще мальчик вряд ли способен воспринимать ее слова, а потому попросила поговорить с Эймундом наедине. Сначала Брячислав возмутился, но норвежец успокоил его.

– Эймунд, вы не слишком торопитесь оказывать мне почет.

– Мы не поступим с тобой плохо, княгиня, но конунг Брячислав прав – ты добыча.

– Трусы! – Голос Ингигерд зазвенел. От неожиданности Эймунд даже не взъярился, хотя скажи это ему кто-нибудь другой, не сносить ему головы! – Давно ли вы, как слабые щенки, побитые хозяином, бежали, поджав хвосты, от дружины Ярослава?! А против слабой безоружной женщины гордитесь своей силой?

Брячислав тоже вытаращил глаза, оскорбления были нешуточными, но произносила их женщина, и какая женщина!

Ингигерд смотрела в глаза норвежцу не моргая, тому пришлось уставиться так же, не опускать же глаза перед женщиной, даже такой!

– Вам лучше помириться с князем Ярославом, если не хотите, чтобы он наказал вас сильней, чем уже это сделал.

Эймунд едва сдержался, чтобы не спросить, откуда она знает. Заметив, как что-то дрогнуло в его глазах, Ингигерд чуть усмехнулась:

– Я могу в этом помочь. Скажи князю.

Если честно, то в голове у норвежца мелькнула мысль, что поездка княгини почти без охраны по лесу, в котором полочане и варяги, просто хитрый замысел самого Ярослава. Он даже головой мотнул, чтобы эту мысль отогнать. Знай Ингигерд, что Эймунд так подумал, какой простор для ее речей был бы, но княгиня не подозревала. Мгновенное замешательство норманна она приняла за нерешительность и добавила с нажимом:

– Ты советуешь князю, он тебя слушает.

Это была явная лесть, женским чутьем Ингигерд почуяла слабое место Эймунда, которому очень хотелось думать, что все князья, которым он служит, поступают только по его совету, а если идут против, то потом очень жалеют. Эймунд поддался на лесть, правда, все же помотал головой:

– Это решает князь. Его будет тяжело переломить.

Фальшивые сомнения не обманули княгиню, она улыбнулась одними уголками губ и положила ручку на рукав норманна:

– Но твои советы больше всего значат.

Эймунд растаял, он потек, как масло на солнце. Брячислав был не столь мягок, напротив, он не сразу даже согласился поговорить с Ингигерд.

Зато сама княгиня за то время, пока норманн убеждал полоцкого князя, для себя сообразила то, что не успела понять во время замешательства Эймунда. На сей раз разговор с Брячиславом был совсем другим.

– Князь, неужели ты думаешь, что муж отпустил бы меня разъезжать по лесу, не будь на то нарочной задумки?

Эймунд мысленно ахнул: значит, все же он был прав в подозрениях! А Брячислав напрягся: какие еще могут быть придумки у киевского князя, который и так разбил их наголову?

Ингигерд заметила все, и легкое смущение Брячислава, и прищур Эймунда, и на сей раз истолковала их правильно.

– Князь не может прямо связаться с вами, это выглядело бы предательством. (Господи, что я говорю, слышал бы меня Ярослав!) Это удобней сделать мне. Я могу помочь примириться вам с князем, чтобы каждому была оказана та честь, какую он заслуживает.

Все разговоры про заслуженную честь – примочка на раны Эймунду. Но и Брячислав, похоже, задумался.

Разговор затянулся надолго, наконец Ингигерд поняла, что зря уговаривает Брячислава, он совсем не упрям, давно все понял, только не решается сказать последнее слово, а потому вдруг резко поднялась:

– Я вижу, что зря трачу время на уговоры. Ты волен поместить меня в темницу, как свою добычу, князь (а что, если он так и сделает?!), но тем тяжелее будет тебе наказание. Когда Ярослав возьмет Полоцк, то твоя княгиня и твой сын будут такими же пленниками!

Ингигерд понятия не имела, женат ли Брячислав вообще, а уж о сыне тем паче, но князь почему-то побледнел:

– Откуда ты знаешь о сыне?

Не отвечая, княгиня пошла вон с гордо вскинутой головой. И вдруг у самого выхода из шатра она сообразила, чем еще можно взять Эймунда. Остановившись, она поманила его к себе и добавила по-норвежски:

– Я могу написать королю Норвегии о тебе, чтобы оказал честь.

Брячислав напряженно вслушивался, но при Ингигерд ни возмущаться, ни спрашивать не стал.

* * *

В шатер к Ярославу влетел Рёнгвальд:

– Беда, князь!

– Что?!

– Ингигерд решила догнать нас и неподалеку попалась норманнам. Она в плену у Брячислава и Эймунда!

В сжатой руке Ярослава что-то треснуло, даже не глядя что именно, отшвырнул в сторону, вылетел из шатра, схватил за грудки стоявшего ближе Непшу:

– Где княгиня?!

Тот низко опустил голову:

– Всего на минутку позволили отъехать вперед тут, уже недалеко… Двоих ее гридей убили, а она сама пропала.

– А ты где был?!

– Мы чуть сзади оказались. Княгиня и слушать об осторожности не хотела…

Ярослав ударил Непшу так, что тот отлетел в сторону, из носа хлынула кровь, бросился на бедолагу, в злости стал пинать ногами. На князя навалился Рёнгвальд:

– Ярицлейв, остынь! Точно ты не знаешь Ингигерд, ее никто переубедить не может. Мог ли дружинник с ней сладить?

Князь вдруг сразу обессилел, он ударил дружинника не столько из-за того, что был зол, сколько из отчаянья. Ингигерд в руках у Брячислава и норманнов. В руках Эймунда, которого пыталась убить! Что могут теперь сделать с ней норманны? Они обид не прощают.

Князь ушел обратно в шатер, а к Непше бросился его приятель, тоже дружинник:

– Эк тебя князь! Никогда не видал его таким…

Непша, выплевывая изо рта выбитый тяжелой княжьей рукой зуб, помотал головой:

– Прав он, нельзя было княгиню одну и на шаг от себя отпускать.

Сам Ярослав ломал голову, что теперь делать. Броситься вслед освобождать Ингигерд? Но кто знает, сколько людей у Брячислава, тем более что они уже неподалеку от полоцких владений. Набегут со всей округи, снова новгородцы в полон попадут. Нет, их надо проводить до самого Новгорода, чтобы еще чего не случилось.

Тогда как быть с Ингигерд? Она никогда не простит мужу, если тот не попробует ее освободить. Все разрешилось совершенно неожиданно.

Рёнгвальд только хотел предложить отправить на выручку Ингигерд его дружину, а князю со своими провожать новгородцев, как снаружи раздался вопль:

– Едут!

Ярослав и норвежец выскочили из шатра, точно на пожаре:

– Кто едет?!

– Где?!

Дружинник, стоявший на пригорке и наблюдавший за окрестностями, показал в сторону:

– Вона!

Ярослав взлетел на пригорок, забыв о хромоте. Наверняка это Брячислав прислал своих послов, диктуя условия освобождения Ингигерд. Если честно, то князь был готов на любые. Кроме одного – новгородский полон должен быть возвращен домой!

Но то, что увидел, заставило замереть. К киевлянам приближался отряд всадников, во главе которого ехала… сама Ингигерд! Причем даже издали было видно, что женщина не связана, мало того, выглядит вполне довольной!

* * *

Ингигерд действительно ехала в сопровождении нескольких норманнов из Эймундовых. Ярослав в напряжении ждал. У него уже мелькнуло подозрение, похожее на то, что пришло в голову Эймунду: а вдруг появление здесь княгини просто хитрость? Но не радоваться появлению жены не мог.

Ингигерд сошла с коня, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься с восторженным рассказом о том, чего добилась у Брячислава. Только в шатре принялась объяснять:

– Брячислав готов заключить с тобой мир навсегда.

Ярослав усмехнулся:

– Конечно, после того, как я его побил!

– Но…

– Ты лучше объясни, как оказалась у него?

– Ярослав, я просила взять меня с собой, но ты не взял. Я поспешила следом, но попалась Эймунду в полон. Он совсем молодой мальчик…

– Кто, Эймунд?!

– Нет, Брячислав.

Князь вздохнул:

– Конечно, он ровесник Илье, мне в сыновья годится. Думаю, это Эймунд его подбил на глупости.

– Хороши глупости – пограбил Новгород! Но ты права – с Брячиславом надо договориться о мире, иначе такое будет повторяться. Сидеть в Киеве и бояться за Новгород или сидя в Новгороде думать о Киеве… И то, и другое плохо.

– Если Эймунд уберется из Руси, будет только лучше. А с Брячиславом договорись, он хороший. – И тут она сказала то, от чего у Ярослава снова заходили желваки: – Я напишу Олаву, чтобы он их принял…

– Без Олава не разобраться?! – фыркнул Ярослав и вышел вон.

Прибывшие с Ингигерд норманны терпеливо ждали, когда князь решит с ними поговорить. Оглядев людей Эймунда, Ярослав поинтересовался:

– А вам что велено, только княгиню привезти или мне что передать?

– Дак… – нерешительно развел руками старший.

– Отправитесь обратно, скажите полоцкому князю, что хочу с ним переговорить, пусть приезжает не боясь. Готов поделиться с ним многим, чтобы спокойным быть.

* * *

Уже на следующий день он смотрел на Брячислава и маялся от множества мыслей. Как же тот похож на свою бабку Рогнеду! Ярослав остался единственным, кто помнил княгиню, остальных уже на свете нет. А еще молодой князь был похож на его собственного погибшего сына Илью, и это добавляло тоски в княжье сердце. Он мгновенно понял одно – воевать с этим князем он не будет, никакой Киев не стоит, чтобы за него платить кровью человека, столько напоминающего родных! Если возможно, то вообще ни с кем воевать не будет. Но Новгород ни за что не отдаст!

– Брячислав, тебе говорили, что ты похож на Рогнеду?

Молодой князь вскинул изумленные глаза на старшего. Вот уж какого вопроса он ожидать не мог… Да и кто мог ему говорить, если Рогнеду в Полоцке видели еще до замужества? Ярослав вздохнул:

– Очень похож. Чего ты хочешь, Киев?

Глаза киевского князя смотрели прямо и требовательно. Скажи в тот миг Брячислав, что действительно хочет, ответил бы, мол, попробуй взять! Но полоцкий князь не был столь нагл:

– Витебск и Усвят мои.

– Хорошо, согласен.

– А на Киев и я власть по дедине и отчине имею.

Ярослав опустился на скамью, со вздохом покачал головой:

– По отчине и дедине не имеешь, Изяслав давно за тебя от Киева отказался. Но если так хочешь, то получишь. Не все, а часть. Я весь год в Киеве сидеть не буду, мне Новгород, – глаза князя вспыхнули, – который ты обидел, дороже. Но часть дани твоя будет. Только чтоб супротив меня не выступал и, если понадобится, помогал в чем.

Брячислав смотрел на Ярослава, не в силах поверить своим ушам. Киевский князь отдает ему часть дани и предлагает хотя бы часть года править Киевом?! Сам он надеялся только на возвращение Витебска и Усвята.

– Согласен?

– И Витебск с Усвятом тоже…

– Дались тебе эти города! – расхохотался Ярослав. – Конечно, но чтоб на мои земли ни ногой, ни помыслами даже! И клясться заставлю перед образами!

На том и договорились.

Позже Ярослав сказал княгине как бы вскользь:

– Олаву писать ни к чему. Брячислав Эймунда у себя оставит, ему норманнская дружина надобна. А Эймунду я пообещал… если еще кого на что беспутное подбивать станет, сам шею сверну!

Между дядей и племянником был заключен мир, который честно соблюдался. Полоцкий князь получил то, на что и надеяться не мог, – ему вернулись спорные города, в Киеве у него был свой двор, куда стекалась его часть дани и жил сам князь с поздней осени до ранней весны, в Киев перебралась часть полоцких бояр. А Ярослав получил спокойствие на границах своих земель и полоцкую дружину, в том числе и с Эймундом, в случае необходимости.

Этот союз двух князей выдержал испытание в следующем году, когда они вместе ходили отбивать у Болеслава и оставшихся там сторонников Святополка Берестье. Город отбили, но дальше двигаться не стали. Время посчитаться с польским королем за разоренный Киев пока не пришло. А Ярослав прекрасно понимал, что начинать то, чего не сможет сделать, не стоит.

Коснятин

Разобравшись с полоцким князем и его претензиями на власть, Ярослав отправил Ингигерд обратно в Киев, несмотря на все ее сопротивление: «Там у тебя дети!», – а сам сопроводил угнанных новгородцев домой. Но не потому, что боялся новых нападений Брячислава, он поверил молодому князю и его клятве, просто хотелось самому разобраться с произошедшим в Новгороде.

Киевская дружина вернулась с Иваном Творимировичем, а Рёнгвальд ушел с князем. Пора было заниматься делами Ингерманландии и Ладоги, да и жена, небось, совсем заскучала одна там на Волхове.

– Что тебя беспокоит в Хольмгарде, Ярицлейв? – Рёнгвальд упорно звал Новгород его скандинавским названием, а самого Ярослава Ярицлейвом. Тот не обижался, пусть себе.

– Почему новгородцы не оказали сопротивления?

– Не вини горожан, их застали врасплох.

– Я горожан не виню, но где был Коснятин?

Конечно, на этот вопрос Рёнгвальд не мог ответить при всем желании.

Ярослав пробыл в Новгороде всю зиму, а в Киеве в это время сидел Брячислав. Молодой князь поначалу ходил гоголем, словно он взял город на щит, но быстро понял, что за время правления Ярослав многое устроил под себя, к тому же Киев не Полоцк, в нем проблем много больше. И киевляне, успевшие привыкнуть к Ярославу и принять его правление, хотя и не выказывали ничего против полоцкого князя, но и особо не приветствовали, относясь к нему скорее как к наместнику, посаженному на время отсутствия хозяина.

По уговору Брячислав не мог привести свою большую дружину, при нем была только малая, а у Ивана Творимировича княжья большая, с которой тягаться трудно, потому не чувствовал себя полочанин в Киеве хозяином. Но пусть и временное пребывание в городе многому научило Брячислава. возвращаясь к себе в Полоцк, он начинал делать что-то в подражание стольному городу. Полоцку от этого хуже не было, город рос и становился краше.

Но если в самой полоцкой земле храмы спокойно уживались с капищами, то в Киеве вторых не было вовсе. Вот и получалось, что полгода в Киеве князь общался со священниками Десятинной, а полгода в Полоцке с волхвами. Его жена с маленьким сынишкой жила дома постоянно, привозить в далекий Киев сына она не решилась бы.

Помянув сына Брячислава, Ингигерд невольно задела чувствительную для него струну. Сын полоцкого князя был необычен, он родился в рубашке, и волхвы запретили матери снимать с головки малыша приросший след рождения. Будущий князь Всеслав, а пока маленький Всеславик, постоянно носил шапку, чтобы не показывать лишним глазам свою головку. И имя у княжича было языческим, никто и не поминал его крестильного.

У Ярослава, наоборот, как-то само получилось, что имена сыновьям давал отец, и все они были только христианскими, а имена девочкам – мать, потому старшую звали Эллисив, правда, в Киеве чаще звали Елизаветой.

В Новгороде князь сразу почувствовал напряженность, было заметно, что многие чего-то боятся. Конечно, ждали разбора, почему не сопротивлялся город при нападении, но приехавший князь словно забыл об этом! Он распоряжался обустройством разрушенного и разоренного, помощью тем, кто пострадал, судил, рядил и словно не собирался возвращаться в Киев. Это дивило новгородцев, причем каждого по-своему. Бояре прикидывали, что за этим последует, а купцы и особенно простой люд радовались – с князем оно как-то надежней и спокойней. Тем более с таким, который пущенной стрелой примчался выручать своих попавших в плен новгородцев!

По городу ходили разговоры, мол, не зря мы тогда не отпустили Ярослава за море бежать, не зря помогали ему Киев брать.

Самому Ярославу, жившему без семьи на дворище за Торгом, конечно, доносили о людской молве. Слышал князь и о том, что дивятся новгородцы: что же князь при первой угрозе Киев племяннику отдал? Может, помочь Брячислава оттуда прогнать?

– С Брячиславом воевать удумали? Лучше бы его отбили, когда город брал! – смеялся Ярослав.

Узнав, что лежит недужным давний друг боярин Остромир, за которого когда-то пытался сосватать свою сестру Предславу, чтоб жила в Новгороде рядом, князь отправился проведать больного. Тогда мачеха сделала все, чтобы сестры остались в девах, были лишены простого женского счастья. У Предславы оказалась вон какая судьба, в чем Ярослав винил себя постоянно. Зато за Остромира князь Владимир отдал мачехину дочь Феофано.

Ни для кого не было секретом, что Ярослав из-за этого сестрицу терпеть не мог, хотя и прекрасно понимал, что не ее вина в таком замужестве, дочь не спрашивают, за кого выдают, особенно дочь княжескую. Понимал, а поделать с собой ничего не мог, потому и не бывал на боярском дворе никогда, если нужно, звал Остромира к себе. Но теперь тот лежал больным, пришлось идти самому.

Завидев князя с гридями, по двору суетливо и бестолково заметались слуги, на крыльцо выскочила княгиня, охнула и скрылась обратно.

– Хорошо встречают!.. Передай боярину – проведать его пришел, а не на пир, чтоб не вставал, и не суетись! – фыркнул ключнику Ярослав.

Тот закивал, закланялся, но суетиться от этого не перестал.

Сестра все же вышла князю навстречу, с низким поклоном поднесла чарку, державшие поднос руки дрожали, глаза смотрели в пол. В другое время Ярослав бы и чарку брать не стал, настолько не любил Феофано, но теперь, глядя на ее худые, сморщенные руки, вдруг пожалел: а ведь и у нее, небось, судьба не мед… Нелюбая и мужем, и родичами, и челядью, она жила тихо, как мышка, стараясь лишний раз не попадаться никому на глаза.

Взял чарку, осушил, поставил обратно, крякнув: крепкая настойка у боярина! И вдруг спросил неожиданно даже для самого себя:

– Как ты живешь-то, Феофано?

Та вскинула на брата большие материнские глаза и неуверенно прошептала:

– Хорошо живу…

Ярослав знал, что Остромир не обижает супругу, но одного терпения, чтобы быть счастливой, мало. Вдруг подумалось: а есть ли у них дети? Но размышлять некогда, сзади уже заглядывал через плечо ключник, интересуясь, отобедает ли князь?

Тот отмахнулся:

– Сказано же: не суетись! Обедать не стану, а вот с боярином поговорить хочу. Проведи. – Это уже к сестре, чтоб перестала трястись. Та легко улыбнулась, кивнула, показывая на лестницу, ведущую наверх во внутренние покои:

– Там он.

– Чем недужен-то?

– В ледяной воде искупался, вчерась горел весь, а ныне полегчало. Он тебя, князь, только сегодня вспоминал.

Остромир попытался подняться навстречу с ложа, но Ярослав показал, чтоб лежал. Присел рядом, спросил, не надо ли чего, пожалел о болезни. Феофано, видно, понимая, что хотят поговорить наедине, поспешно направилась к двери. Ее догнала просьба Ярослава:

– Скажи этому… чтобы у двери не подслушивал. Не ровен час зашибу, открыв.

Сестра фыркнула, стараясь сдержать смех, а боярин рассмеялся от души:

– Эк ты его! А ведь и впрямь любитель чужие разговоры подслушивать! Зато хозяин хороший, распоряжается с толком.

– Ты уверен? Похоже, распоряжается только в свой кошель, а слуги по двору без толку мотаются.

– Ярослав, ты когда это научился за слугами приглядывать? Не помню я за тобой такого грешка.

– Князем побудешь, и не тому научишься.

– Да княжье ли дело хозяйством заниматься?

– Я раньше тоже думал, что княжье только дружину в поход водить да дань собирать, а оказалось, что и все остальное тоже. Коли сам не знаешь, как с холопами сладить да хозяйство вести, так любой ключник тебя по сотне раз на дню обманет. А будет понимать, что и ты не простак, обманывать охоты не появится.

– Вот потому мой меня и не обманывает! Один раз попробовал на своей спине мой посох да посидел в холодной, с тех пор служит как верный пес. Только любопытен слишком.

– А доносит кому?

– Пока никому, видно, еще не нашел такого. Может, вон тебе станет.

– Удавлю в тот же день! Ты уж не обижайся, что про твоего ключника так, но доносчиков не люблю.

Посмеялись, немного повспоминали минувшее, порадовались за то, что разлад за Киев кончился… Наконец Ярослав стал совсем серьезен:

– А теперь расскажи-ка мне, что у вас здесь творилось, пока меня не было. Не верю, чтобы Новгород можно было вот так, без боя взять и пограбить. Где Коснятин был?

– А ты его самого не спрашивал?

– Нет, хочу сначала от других услышать.

– И что тебе другие сказали?

– А ты первый…

– Хм, мне бояться нечего, я под Коснятиным сроду не стоял и детей с ним крестить не собираюсь, потому слушай, князь, внимательно слушай. Ключника от двери ты правильно прогнал и ко мне пришел тоже правильно. Можешь верить или не верить, только обещай, что не начнешь сразу мечом махать и головы сносить, как это в давние времена сделал.

Ярослав чуть помолчал, потом усмехнулся:

– Сам сказал, что это в давние времена было. Многое изменилось, да и я сам тоже, ныне, прежде чем слово сказать, порой полдня думаю.

– Вижу, потому разговор с тобой и веду. Если бы передо мной был прежний Ярослав, и слова бы не сказал, боясь твоего неуемного и ненужного гнева, а ныне слышал, ты даже с Брячиславом договориться смог? Как себя-то пересилил?

– Не пересиливал, после Альты вдруг понял, что братья погибли, не желая биться за власть, стал по-другому и к чужой смерти относиться тоже. У полоцкого князя кровь Рюриковичей, тоже права на Киев имеет…

– Ой, оттого ли? Я же тебя знаю, схитрил ведь!

Остромир зашелся сначала смехом, потом кашлем. Дав другу напиться, князь усмехнулся:

– И все-то ты про меня понимаешь! Ну, схитрил немного. Брячислав теперь за Киев отвечает, как и я. Свои Витебск и Усвят обратно получил, значит, повода на меня нападать нет. Зато его дружина, если мне нужна, встать обязана. И Новгороду так спокойней, это дорого стоит.

Остромир не столько слушал самого князя, сколько смотрел на него. Ярослав сильно изменился, словно повзрослел за то время, что воевал со Святополком и правил Киевом. Хороший князь будет, умный, осторожный, хитрый… Такой для людей лучше всего. Не всегда хорош тот, что воевать любит и в походы ходить, и трус негож, а вот у заботливого правителя и люди хорошо живут.

– Ярослав, обещай обдумать то, что я тебе скажу.

– Обещаю.

– Коснятину Новгород дорог не меньше, чем тебе, если не больше. Он здесь родился и жизнь прожил, все его помыслы с городом связаны. Все, что он делает, не столько для себя, сколько для Новгорода. Только делает это боярин так, как понимает и как считает лучше. Лучше для Новгорода и не всегда для тебя. Понял?

– Ты это к чему речь ведешь?

– Ты обещал не яриться сразу. Вспомни себя, когда против князя Владимира выступал. О чем речь вел? Мол, Новгород способен и без Киева обойтись, сам прожить может. Может?

– От тех слов не отказываюсь. Разве я Новгород обижал?

– Нет, да только новгородцам под Киевом жить никогда не хотелось.

– К чему ведешь-то?

– Как мыслишь поступить?

Остромир задал вопрос, который не давал покоя и самому князю. Будь жив Илья, сомнений бы не было: сильный или слабый, но его сын сидел бы в городе, как сидел много лет Вышеслав, а сам князь приезжал бы наводить порядок, как это делал его собственный отец, князь Владимир. Но Ильи нет, а самый старший сын Ингигерд слишком мал, даже за посадником не усидит.

Остромир покачал головой:

– Вот в том меж тобой и Коснятиным разница. Ты мыслишь, как сына посадить, а значит, снова Новгород под Киев поставить. А он хочет, чтоб отдельное княжество было, как вон Полоцк. Ты же признал его равным себе? Или Тмутаракань. Правит Мстислав без твоего догляда.

Отделить Новгород от Киева настолько, чтоб и вовсе не подчинялся?! Развалить Русь?! Совсем недавно он сам хотел того же, но теперь все изменилось. Ярослав прикрыл глаза, чуть посидел, потом выдавил из себя:

– Нет! Русь делить не дам.

– Где ты жить станешь? Здесь или в Киеве?

Ярослав и сам не знал. Оставшись в Новгороде не только на зиму, пока в Киеве Брячислав, он рискует совсем потерять Киев. Потом вдруг пришло прозрение:

– Это Коснятин воду мутит? Как может Новгород вовсе отделиться? Кто может встать вместо меня или моего сына в Новгороде, не боярин же! Я Рюрикович, и моя власть по отчине и дедине в городе!

Долго, подозрительно долго молча смотрел на Ярослава Остромир, точно решаясь на следующие слова. Князь уже понял, что последует что-то необычное:

– Ты не один Рюрикович.

– Кто еще? Святополк помер, с Брячиславом договорился, Мстислав далеко, ему, чтоб до Новгорода добраться, сначала надо Киев одолеть.

В волнении Ярослав даже встал и, хромая, заходил по ложнице.

– Еще Судислав есть…

– Кто?! Судислав Псковский?! Да его уж сколько лет не слышно, сидит себе, как мышь в норе при кошке в доме и не… – Князь вдруг остановился, замолчав. Его широко раскрытые глаза смотрели на Остромира не мигая. – Где был Коснятин, когда Брячислав на Новгород напал?

– Ярослав, ты обещал не махать мечом сгоряча.

– Та-ак… – Князь уже присел на лавку, привычно закусил губу. – Вот откуда ветер дует… И город разграбить позволили, чтоб про меня сказать, мол, Ярослав защитить не может, потому как Новгород на Киев променял?!

– Это ты зря. Знай Коснятин о подходе полочан, ни за что бы в Псков не поехал. Я тебе уже говорил – он Новгород любит не меньше твоего, если не больше.

– Но чтоб без меня!

– Чтобы без Киева.

Наконец Ярослав решился задать вопрос, мучивший его последнее время:

– Скажи… Илья мешал?

И снова Остромир выдержал долгую паузу перед ответом.

– Мешал.

– Коснятину? – Глаза князя зажглись бешенством.

– Многим. Наверное, и ему тоже. Но наверняка не знаю.

– Боишься?

– Нет, стар я, Ярослав, грех на душу наветом брать. Коли знал бы наверняка… а так – нет, не скажу.

– Я сам дознаюсь!

– Об обещании помни, слово дал, – забеспокоился Остромир.

Боярин видел загоревшиеся ненавистью глаза Ярослава и боялся, чтобы тот снова не наломал дров, как тогда в Ракоме, и не оттолкнул от себя Новгород. А князь вдруг усмехнулся:

– Боишься, чтобы кто в Новгороде не пострадал? Верно боишься и… зря. Не стану сгоряча головы рубить – обещаю, но виновных найду!

– В чем, князь? Не ты ли, сидя в Новгороде, и сам о воле мечтал?

– Что делать? Скажи, ты всю жизнь здесь живешь, город лучше меня знаешь.

– Как мыслишь, почему княгиня Ольга, в Киеве сидячи, Новгород под собой держала? А тебя отец почему сюда посадил? Вот то-то и оно, город под Киевом был, здесь должен сидеть или сын, или просто сильный родич киевского князя. Сначала Добрыня, потом Коснятин для Киева Новгород держали. А ныне и Коснятин киевское подчинение перерос, и сам Новгород тоже. Ему свой князь надобен.

– Я Владимира посажу!

– А в помощники снова Коснятина дашь? Нет, мал Владимир для такого. Если не хочешь сам выбирать между Киевом и Новгородом, помни: Новгород надолго оставлять нельзя, отложится.

Они еще долго говорили о новгородских и киевских делах, Остромир хвалил за договор с Брячиславом. Несмотря на данное Ярославом обещание, он все же с опаской ждал, что последует. Хотелось, чтобы князь для себя выбрал Новгород, потому как сидеть на двух лавках мало кому удается.

* * *

На следующий день от князя в Ладогу к Рёнгвальду тайно отправился посланец с повелением вернуться в Новгород, но так, чтобы никому в глаза не бросалось.

А через некоторое время к пристани Новгорода уже приставали шведские ладьи. Новгородцы смеялись:

– Чего забыли-то? Небось не успели и женкам под юбки залезть, как тут же обратно.

Рёнгвальд со своими сел в Ракоме, а князь с дружиной вдруг отправился… во Псков. Почему-то забеспокоился Коснятин, но причины никто не ведал.

* * *

Псковский Детинец хорошо стоит, пожалуй, лучше новгородского. Он не просто на горе, а почти на острове – с трех сторон вода, а с четвертой ров и стена крепкая. Но новгородская дружина не воевать пришла, да и князь Ярослав с ней, потому ворота открыли пошире, пропустили без вопросов и не боялись.

Судислав был неприятно удивлен неожиданным появлением старшего брата. Только что он мог возразить, Ярослав старший и волен ездить по всей Руси. И все же что-то подсказало псковскому князю, что не в гости приехал киевский.

Ярослав заметил, как забегали глаза у Судислава, тянуть не стал, сразу позвал поговорить, начал без обиняков, чтобы не успел собраться с мыслями.

– Зачем договаривался с Коснятиным за моей спиной?! Я бы и сам тебя наместником в Новгороде посадил, коли так хотелось! Только Новгород тяжел даже для сильного…

Хотел объяснить, что править строптивым городом ой как непросто, а сам Коснятин способен подмять под себя почти любого, но договорить не успел. Судислава точно подменили, тихий, нерешительный князь вдруг взвился:

– Наместником? Твоим?! Да я рождением тебя выше! Ты сын наложницы, князь твою мать силой взял! А моя – императорская дочь и сестра! И прав у меня твоего не меньше!

Больше всего Ярослава поразили не обидные слова младшего брата, а его превращение. Судислав словно стал выше ростом, вытаращив глаза, он выкрикивал, плюясь слюной. У старшего князя от такой перемены глаза полезли на лоб.

Привлеченный шумом, в покои заглянул ключник. Судислав визгливо, как баба на рынке, которую обокрали, крикнул: «Уйди!» и продолжил в лицо молчавшему Ярославу:

– Твоим наместником не буду! Сам могу князем быть!

Ярослав наконец пришел в себя, его взгляд стал насмешливым:

– Ты и во Пскове княжишь потому, что я позволил! – Ах, какое же это удовольствие – чувствовать, что супротивник слабее! Умом понимал, что это грех, а нутро радовалось. Вот он, младший брат Судислав, рожденный ненавистной мачехой, всегда желавшей, чтобы ее сыновья Русью правили, у которого в роду цареградские императоры, кричит, во все стороны слюной брызжет, потому что понимает: он против Ярослава что червь, выползший из земли после дождя, беспомощен и любой раздавить может. – И родословную лучше не поминай, моя мать княжной и до князя Владимира была, а твоя бабка в кабаке голышом плясала!

Судислав разевал рот, как карась на берегу, не в силах что-то вымолвить. Столько лет он убеждал себя в превосходстве над остальными сыновьями князя Владимира! Конечно, псковский князь вовсе не глуп и хорошо знал, что мать его матери, будущую императрицу Феофано, сын императора Роман во дворец действительно привел из кабака. Но об этом говорилось шепотом и больше упоминалась неземная красота императрицы, чем ее кабацкое прошлое… А чтоб вот так открыто обвинить мать княгини Анны в блуде!..

Ярославу надоело смотреть на хватающего ртом воздух брата, усмехнулся:

– Последний раз спрашиваю: сядешь моей волей в Новгороде?

Судислав очнулся, дернулся, точно от удара наотмашь, губы презрительно изогнулись:

– Я и без тебя сяду волей новгородцев. Коснятин сказал: город только того и ждет.

Теперь Ярослав разозлился окончательно, даже глаза побелели. Одно упоминание Коснятина было способно вывести его из себя:

– Коснятин?! Без меня?! Может, и сядешь, да только пока я жив, этому не бывать! – Бешеный взгляд киевского князя пригвоздил псковского к месту. Мгновение Ярослав любовался растерянностью брата, потом позвал: – Якун!

В покои вошел его воевода. Вот когда Ярослав порадовался своей и Якуновой предосторожности, они загодя поставили своих дружинников везде, где могли встретить первое сопротивление.

– Князь Судислав до завтра посидит в темнице, чтоб думалось легче. А завтра послушаем, что скажет. Бояр собери мне сейчас.

– Меня в темницу? Не посмеешь!

– Еще как посмею. – Ярославу очень хотелось сказать, что посмеет и жизни лишить, но сдержался, еще надеясь договориться с братом.

– Тебе этого не простят!

– Кто? Новгородцы, которых Коснятин на разграбление отдал, а я из полона спас?

– Мои бояре, ты у меня в городе!

– А вот и посмотрим, что твои бояре нынче же скажут.

Ярослав смотрел вслед брату с сожалением.

* * *

Весть о заточении князя разнеслась мгновенно. Псков притих, не зная, чего ждать, и готовясь ко всему. Якун беспокоился – надолго ли, он не сомневался, что их люди жизни не пожалеют, защищая Ярослава, но со всем городом не сладишь. Что князь задумал?

Псковские бояре собирались по зову киевского князя напряженные, хмурые. Конечно, они слышали и о погроме Новгорода, и о спасении горожан Ярославом. Радовались, что Псков остался в стороне и не был тоже разгромлен. Ожидали упреков князя, что не пришли на помощь соседям. Но того, что услышали, не ждали.

Ярослав оглядел сидевших перед ним лучших мужей Пскова. Они боятся… Чего боятся? Рыльца в пушку, потому как заодно с Коснятиным? Встал, прихрамывая, прошелся. Десятки глаз следили за князем. А он вдруг понял, точно из тьмы на свет шагнул: они не могут быть с Коснятиным заодно, ни к чему! Значит, боятся укора, что не пришли на выручку соседям?

И не стал укорять, хотя мог бы, ведь сам за седмицу успел примчаться из Киева к Судомири, а они и с места не двинулись, хотя от Пскова туда много ближе…

Князь еще раз в полной тишине медленно обвел всех взглядом. Многие даже дыхание задержали, стало слышно, как бьется попавшая в паутину муха, затихает и снова начинает отчаянно жужжать.

Одни бояре глаза опустили, другие и вовсе не поднимали, а кто-то смотрел прямо и честно. И без слов ясно, кто как себя вел, пока Новгород грабили.

– Князь Судислав Псковом более править не будет, либо в Новгород поедет, либо… – не давая задать вопрос про «либо», продолжил: – Потому Пскову наместник надобен. Своего сажать не стану, меж собой выберите.

Сказал и смотрел, не отрываясь. Уже через несколько мгновений он понял, что победил, в Пскове больше нет противников, если и были, и сопротивления не будет, останься Судислав в узилище хоть на веки вечные.

Ярослав оказался прав, Псков вступаться за князя не стал. По городу быстро разнеслось про посадника, который будет из своих, и горожане решили, что Ярослав, видно, обвинил младшего брата в том, что не помог Новгороду. И то верно, кому как не князю поднимать дружину и вести на полочан, обижавших соседей и сродственников? А что в Новгород хочет с собой взять, так для того, чтобы новгородцам в глаза глянул.

Горожане, в общем-то понимавшие свою вину и от этого чувствовавшие себя неуютно, с удовольствием переложили ее на князя Судислава. Никто не догадывался, что причина гнева старшего из братьев совсем в другом.

* * *

Сам Ярослав чуть не до утра то ходил по ложнице, хромая, то стоял перед образами. Никто не знал, как больно хромцу опускаться на колени, каких усилий стоило на них стоять! Но он замечал эту боль, лишь пока не устремлялся всеми мыслями, всей душой к Господу. Как только его существо поглощалось этим полетом, боль куда-то уходила, князь переставал ее замечать. Кто-то мог бы сказать, что просто больная нога находила верное положение, но для Ярослава было понятно другое: горнее всегда пересиливало земное, телесное!

Вот и в тот вечер он страстно молил Господа о вразумлении. Как же хромому князю был нужен разумный наставник! Не такой, как Блуд, хотя погибшему кормильцу Ярослав очень благодарен. Но Блуд хорош, когда дело касалось хитрости, а князь нуждался в мудрости. А еще в духовном наставничестве, ведь даже веру постигал сам по книгам и собственным ошибкам.

Такой наставник появится у Ярослава через много лет, им будет умница Иларион, которого князь первым из русских поставит митрополитом вопреки желанию Византии. После смерти Ярослава Иларион сначала покинет Киев, уйдя в Тмутаракань, а потом вернется игуменом в Печерской обители под именем Никона и станет наставником летописца Нестора. Но до этого пройдет еще много лет и произойдет много событий…

* * *

Новгород тоже встретил напряженно. Нашлись такие, кто в красках и с прибавлением пересказал новгородцам о произошедшем во Пскове. Те, кто побывал в полоне, радовались – князь решил наказать виновных. Другие, напротив, притихли, ожидая расправ и у себя. Если брата своего не пожалел, то чего чужим ждать?

Но в опалу попал только Коснятин. Боярин все понял и без объяснений. Оправдываться не стал (что Ярослав супротив него сможет сделать, Коснятин не Судислав, в узилище не посадишь!), напротив, хмыкнул:

– Не для себя старался, для Новгорода. Господь рассудит.

– Знаю, что не для себя, не то не оставлял бы живым.

Дядя вскинул на племянника глаза, чуть насмешливо приподнял бровь:

– В узилище, как Судислава, посадишь?

Не боялся, потому что знал: утром посадит, к вечеру сам придет просить, чтобы вышел. Слишком много в Новгороде у Коснятина сторонников.

– Нет! – Глаза встретились с глазами. Коснятин ожидал увидеть вызов, ненависть, но только не спокойствие. Это сбило опытного боярина с толку. – В Ростов поедешь.

– Наместником?

– Просто жить под приглядом.

– А не боишься?

Заматерел щенок! И голос твердый, и взгляд тоже! Чего бы ему не сидеть в своем Киеве и не оставить Новгород в покое? Коснятин на это и рассчитывал, помогая Ярославу раньше. А он, гляди-ка, обеими руками брать решил, чтоб ни один город не потерять! Ничего, и не таких учили, в Ростове тоже недовольные найдутся, не до Новгорода тебе, князь, будет.

– Не боюсь! Но предупреждаю: там супротив меня что недоброе замыслишь, не обессудь, боярин, голову с плеч сниму, не посмотрю, что родич.

– Вспомнил наконец…

– И еще об одной вине спросить хочу…

– Об Илье?

– Коли понял, значит, виновен.

– На все божий суд, князь. Эх, вместе бы нам с тобой!.. Не сложилось.

– Не моя вина, – процедил сквозь зубы Ярослав.

– Когда ехать?

– Завтра.

Новгород не посмел возразить, тем более что и сам боярин не противился, видно, знал за собой вину. Все ожидали, что Коснятин скоро вернется, поминали добрым словом, все же мало кто сделал для Новгорода столько, сколько этот боярин.

Теперь Ярославу предстояло доказать, что он может сделать больше. Киев словно отодвинулся, стал для князя на время вторым. Он хорошо понимал, что Остромир прав: пока не подрастет и не войдет в силу Владимир, Новгород надолго оставлять нельзя. Второго такого наместника, как Коснятин, ему не сыскать, а возвращать родича негоже. Это значило снова попасть в зависимость, только еще большую.

Нет, Новгород должен стать городом его сына, как когда-то стал его собственным, как стал своим для его отца – князя Владимира. Значит, придется никому не перепоручать и править самому. Теперь Ярослав был даже рад уговору с Брячиславом, все же полгода в Киеве есть князь, а он сам тем временем полгода будет в Новгороде.

Отправляя Коснятина в Ростов, Ярослав наказывал сопровождавшему его Онфиму:

– Беречь пуще своего ока!

– Чтоб не убег?

– Чтоб не помер! Даже он от старости помрет или рыбьей костью подавится, виноватить меня станут.

Ярослав был прав, старый уже Коснятин прожил недолго, правда, улизнуть из Ростова в Муром все же успел. Как и когда он умер, точно неизвестно. Где – тоже. Есть версия, что убит по приказу Ярослава, дознавшегося о его вине в гибели Ильи. Но доказательств никаких.

Есть другая версия, что бежал боярин в Муром потому, что это были владения соперника Ярослава князя Мстислава Тмутараканского. И погиб уже там.

Так или иначе, но больше о Коснятине нигде не упоминалось. Как, впрочем, о погибшем старшем сыне князя Илье. Теперь старшим был Владимир, и Ярослав старался для него.

* * *

Ярослав так и будет жить добрый десяток лет, пока и впрямь не подрастет княжич Владимир Ярославич, а Новгород не привыкнет, что князь хотя и далеко, но близко одновременно. Его всегда будет больше тянуть в этот вольный город, и Ярослав действительно много сделает для Новгорода.

А тогда его сердце рвалось в Киев, где оставалась Ингигерд с тремя детьми. За это время она родила еще одну дочку – Анастасию.

* * *

Пока Ярослав решал свои дела в Новгороде и Пскове, в Киеве правил Брячислав. Сначала киевские бояре перепугались, новая метла всегда по-новому метет. Кто попадет под нее на сей раз? Ярослав в Новгороде, княгиня с детишками, правда, в Киеве, но это слабая защита.

Волновались напрасно, полоцкий князь хотя и привел с собой немало своих бояр, но ничего менять не стал. Договор не нарушал, Ярослава звал только добрым словом, в чужие дела не лез, а судил-рядил, если приходилось, по совести. При этом Брячислав никогда не называл себя киевским князем, подчеркивая, что он полоцкий.

С Ингигерд они почти не встречались. То, что Ярослав оставил на него жену с тремя детьми, даже льстило Брячиславу, это значило доверие. И князь скорее погиб бы, чем позволил случиться плохому с княгиней и малышами. А его собственное сердце рвалось в Полоцк, где ждала жена с небывалым сыном Всеславом.

Всеслав Брячиславич – тот самый будущий знаменитый князь-волхв, родившийся в рубашке (с приросшей к голове плацентой) и умевший превращаться в волка… Позже он еще схлестнется с потомками Ярослава за Киев.

Ингигерд откровенно скучала. Конечно, рождение дочери, да и дети вообще занимали много ее времени, но не все. Оставались бессонные ночи в раздумьях, молодая женщина была одинока. А скучать молодым, красивым женщинам, да еще таким деятельным нельзя, у них появляются ненужные мысли.

В Киеве нашлись норманны из числа тех, кто либо не ушел с Эймундом и Рагнаром, либо приехал с Брячиславом. Они охотно беседовали с княгиней на родном языке и рассказывали ей о своем короле. Особенно старались двое приятелей Ульф и Гуннар.

Если когда-то Рёнгвальд на все лады расхваливал Олава, чтобы тот заочно понравился будущей невесте, то теперь норманны с не меньшим азартом расписывали его просто потому, что это свой король. Кроме того, сказывалась тоска по дому, и каждый рассказ добавлял красок в прелести родного края и короля Олава. Это было тем более приятно, что княгиня слушала, раскрыв рот, от пуза кормила и поила.

Обычно все заканчивалось для болтунов сном вповалку на лавке, где пили, а для Ингигерд долгими бессонными часами с мечтами о прекрасном короле Олаве, который вынужден жить далеко-далеко от любимой им киевской княгини. После крепких медов или заморских вин норманны охотно подтверждали: Олав только и мечтает встретиться со своей несбывшейся невестой, потому как до сих пор тайно ее любит!

От таких россказней сердце сладко замирало. Нет, Ингигерд не изменяла мужу даже мысленно, Ярослав, отец ее детей, и приди он в ложницу, отказа не было бы, но как же ему далеко до прекрасного Олава! Кто самый благородный на свете? Олав Норвежский! Самый умный? Он! Самый лучший слагатель вис? Лучший охотник? Лучший наездник? Самый красивый мужчина? Вот тут норманны начинали смущаться. Можно сколько угодно врать про несуществующую любовь короля к киевской княгине, о его благородстве или удачливости в охоте, но как назвать самым красивым в мире толстяка, которому порой трудно на коне, недаром дано прозвище Толстый!

Но Ингигерд уже никто не мог переубедить. Дружинники просто ничего не понимают в мужской красоте! Виновники ее раздражения быстро согласились: княгине виднее. Там, где у приятелей кончалось красноречие, в дело вступала фантазия самой Ингигерд. Немного погодя норманны уже и сами верили, что в Норвегии лучший король в мире! Только почему-то торопиться к этому совершенству не старались. Но Ингигерд только радовалась: если уедут и Ульф, и Гуннар, с кем она будет говорить об Олаве?

Однажды, основательно напившись, приятели принялись рассуждать меж собой:

– А ведь она влюблена в Олава как кошка!

– Ага, так и ест глазами.

– Кто?

– Она.

– Кого?

– Е…-ик! Его!

– Она же его никогда не видела.

– А?.. Да! Но зато мысленно!

– И он ее!

– Думаешь?

– Конечно! Ты бы мог не любить такую женщину? А-а-а… вот и король тоже! Он настоящий мужчина, ты же слышал, как княгиня рассказывает о нем? Лучший в мире! Самый красивый!

– Кто, толстяк Олав?

К тому моменту, когда в большой ендове закончилось все вино, Олав и для двух приятелей стал лучшим в мире, причем тайно влюбленным в киевскую княгиню. Ульф вспомнил об обмене письмами, тут же решили, что переписываются постоянно, то и дело посылая друг другу дорогие подарки!

Позже это войдет в сагу «Гнилая кожа», став образцом «тайной страсти на расстоянии». Но тогда главным было, что сама Ингигерд поверила и в любовь Олава, и в свою собственную. К убежденности в совершенстве норвежского короля добавилась и убежденность в его тайной страсти к ней. В самой себе она не сомневалась, ее любовь к Олаву останется чистой и незамутненной всю жизнь!

Эту глупую уверенность мог легко вылечить Ярослав, будь он рядом. И дело не в том, что прогнал бы в шею болтунов и сплетников, а в том, что при муже Ингигерд просто не думала бы о далеком и недостижимом Олаве. И тем более не сравнивала его с князем!

Но Ярослав был далеко, княгиня скучала, а два болтуна нашли хорошую кормушку. К весне Ингигерд уже всерьез верила не только в непогрешимость короля Норвегии, не только в свою неземную страсть к нему, но и в то, что он во всем лучше Ярослава, даже в том, в чем хромому князю не годился в подметки.

Сам король Норвегии Олав Харальдссон и не подозревал о страстях, бушующих в душе его несостоявшейся невесты, и о своем совершенстве. Он был нормальным, хорошим человеком, жил своей жизнью, любил жену и наложницу, любил хорошо поесть и еще старался доказать норвежцам, что истинная вера – это христианство. Как все люди, родившиеся и выросшие в суровых условиях, он делал это как умел – так же сурово и не всегда сдержанно. Это позже благодарные норвежцы назовут его Святым Олавом и поставят множество памятников, а тогда далеко не все оценили рвения Олава как христианского проповедника. Пришло время, когда короля просто изгнали из страны.

Тогда он вспомнил о дочери шведского короля Олава Шётконунга, ставшей правительницей огромной сильной Гардарики, и ее муже, мудром конунге Ярицлейве. К кому же бежать, спасая единственного сына Магнуса, как не к ним? Так Олав вместе с сыном оказался в Новгороде.

Но до этого произошло еще много что…

* * *

Ингигерд уже не была дочерью шведского короля, но стала сестрой такового. В Упсале умер Олав Шётконунг, оставив на престоле сына Энунда-Якоба, чему бонды не противились. Энунд был единоутробным братом ненавистной Ингигерд сестры Астрид, но с детства слушал больше любимицу отца Ингигерд. Он окончательно замирился со своим зятем Олавом Толстым. Честно говоря, у Ингигерд мелькнула предательская мысль, что будь она замужем за Олавом Норвежским, сейчас и Швеция была бы в ее власти! Но княгиня эту мысль решительно прогнала!

Мало того, однажды случайно услышав беседу двух приятелей-норманнов, которые часто обсуждали ее любовь к Олаву Толстому, Ингигерд ужаснулась: ой-ой, выходит, даже дружинникам заметен ее излишний интерес к норвежскому королю?! Так не поступают верные жены нигде, ни в Швеции, ни на Руси. И княгиня вдруг засобиралась к мужу в Новгород. По первой воде, забрав детей, она двинулась на север.

Но, прибыв в полюбившийся ей город, к своему изумлению застала Ярослава собирающимся… в Суздаль! Ингигерд даже разозлилась: он так и будет метаться из одного края в другой, забыв о семье?! Ярослав возмущения не понял, холодно пожал плечами:

– Я князь и ответствен за все земли, что под моей рукой! А они велики. Нужно – в Суздаль еду, а придется, так и в Тмутаракань!

Конечно, Ингигерд умна и прекрасно понимала, что он прав, но снова оставаться одной тяжело.

– Я с тобой!

– Куда? В Суздале голод и бунт, сиди с детьми в Новгороде, здесь спокойней.

Ингигерд закусила губу. Вроде и не ждал, и не рад, встретил наспех, простился тоже. Снова из закоулков полезло: а вот Олав Норвежский так бы не поступил, он нашел бы время для своей любимой Ингигерд! Умом понимала, что Ярославу не до милований на ложе, а душа требовала мужниного внимания. От сознания своей неправоты становилось еще тошнее и росло упорное убеждение: Олав лучше! Неизвестно в чем, но лучше! Наверное, во всем. Пройдет немало времени, пока княгиня научится быть прежде всего княгиней и помощницей князю, а пока Ингигерд была обижена на мужа.

Обиженных женщин нельзя оставлять в одиночестве, им в голову приходят ненужные мысли…

И еще одного не знал уехавший в Суздаль князь – ему не придется отправляться в Тмутаракань, князь Мстислав уже сам вышел на Русь!

Беда в Суздале

Осень была долгой, холодной и мокрой. Снег все не выпадал, а ночные заморозки успевали прихватить в мокрой земле посеянные в зиму семена, и днем таяло, и то, что не погибло от холода, гнило от воды. Было понятно, что озимых не будет. В Суздальской земле не шутя ждали голода.

Но и весна не порадовала, тоже мокрая и холодная. Летом не то что колоситься на полях оказалось нечему, но и зелень-то не везде поднялась! Сеяли едва не в воду, снова все мокло и гнило. Голод уже не просто угрожал, он стал страшной действительностью. Поля пустые, на огородах ничего не уродилось, накосить не смогли, скотину кормить нечем! Но главное, не было хлебушка, а без хлеба человек и с мясом голоден будет.

Суздальщина заволновалась. Вторую голодную зиму им не пережить, а уж о новом урожае и говорить нечего. Позже люди задумались: почему не пришло в голову попросить помощи у князя? Но не привыкли еще к киевскому князю обращаться, да и волхвы объявили, что нашли виновных. Удивительней всего было то, кого они таковыми назвали: старую чадь! Вроде колдовством самых зажиточных истребляется изобилие остальных, мол, особенно виновны бабы.

Отчаявшимся накормить детей голодным людям было все равно, зачем колдовство нужно женам богачей. Когда человеку плохо, а особенно плохо его детям, он готов обвинить кого угодно и в чем угодно. Если волхвы сказали, что виновны, значит, так и есть!

От Суздаля во все стороны покатился страшный вал. Множество жен и матерей тех, у кого в закромах еще сохранилось съестное, полегли от людской злобы. В селениях творилось страшное: обвиненных женок обезумевшие от голода забивали камнями, хоронить было некому, потому как родня либо сама лежала с раскроенным черепом, либо бросилась бежать, чтобы сохранить жизнь.

Но сколько ни били богатеев, хлеба от этого не прибавлялось. Когда разграбили и растащили амбары и закрома старой чади, голод навалился с новой силой. Матери, не в силах смотреть на мучения голодных младенцев, топили их в речке как котят, а самих матерей… забивали собственные мужья, чтобы накормить работников! Родичи стали бояться родичей, выживал только сильный.

Волхвы грозили новыми проклятьями и казнями, но исправить ничего не могли.

Когда по Суздальской земле прокатился клич плыть за хлебушком к болгарам, многие готовы были отдать все припрятанное на черный день золотишко. Да и как назвать то, что творилось, как не черным днем? Все выгребли по сусекам, из ушей женок последние сережки вынули, только чтобы купить вожделенный хлебушек!

– То-то болгары порадуются нашей беде! – усмехнулся рослый, но похожий на не кормленную с осени клячу детина, отталкивая шестом свою лодчонку от берега.

На берегу стояли, глядя ему вслед, три скелета, обтянутые кожей, – это женка все же пришла проводить кормильца к болгарам, а деток дома оставить побоялась, чтобы голодные собаки не загрызли. Правда, напади свора, и от нее самой толку было чуть, но все же верилось, что сможет защитить, отбить кровинушек малых.

Таких тощих и бессильных пол-Суздаля, а в деревнях и считать перестали. Все, что ни потребуют болгары, готова была отдать Суздальщина в обмен на хлебушек.

Но болгары не стали наживаться на беде соседей, цены не подняли, оставили прежними, да еще и, видя торчащие мослы оголодавших суздальцев, сыпали зерно с прибавкой сверх оплаченного.

Тот самый детина вернулся с хлебом, на обратном пути он больше всего боялся сесть на мель или еще как повредить свой утлый челн, потому не торопился, хотя сердце изболелось по родным. Этот смог спасти свою семью. Смогли и многие другие. Зерно, привезенное от болгар, дало жизнь суздальцам. Беда отступила, люди ожили.

* * *

До князя в Новгород не сразу дошло известие о страшном голоде. Вернее, сначала просто говорили о неурожае, только кого этим удивишь? Не всякий год земля-кормилица хлебушком балует, не всякий хозяин и в добром году с урожаем бывает.

Но когда принесли известие об убийствах и людоедстве, князь взъярился:

– Бога не боятся!

– Да какого бога, князь, коли у них волхвы всем заправляют?

Ярослав и без напоминания не забыл, что после смерти Феодора, который тоже сидел по совету Блуда тихо, вовсе не стало священников, при Борисе и Глебе кто только мог из попов старался удрать обратно в Киев, не рискуя вставать поперек сильных волхвов.

Но князь махнул рукой:

– Да не в волхвах дело! Пусть себе, но убивать-то зачем?! Что голодный люд на разбой подняли, вот за что виню!

Ярослав метнулся в Суздаль.

Он узнавал и не узнавал свое бывшее княжество. Многое изменилось, что-то из заложенного им заглохло, что-то, напротив, расстроилось. Было отрадно видеть, что весь, подле которой его чуть не заломал медведь, сильно разрослась и почти стала городом. Но храм стоял запущенный, едва удалось сыскать у кого ключи, чтобы отворили. Иконы в пыли, масла в лампадах нет, свечи съели крысы… Они добрались и до одного из окладов, погрызли немногочисленные церковные книги.

Князь ужаснулся:

– Как же вы службы проводите?! Где священник? Как он допустил такое настроение?!

Тощий, едва державшийся на опухших от голода ногах мужичок, что открыл храм, помотал головой:

– Дак ведь нету никого уж второй год. Священник помер, а нового не прислали. Хотели было и храм растащить, но волхв наш не позволил, сказал, мол, чужих богов обижать негоже, навредить могут.

Ярославу хотелось объяснить, что Господь не может навредить своим детям, но вдаваться в спор с тощим человеком было не ко времени, потому князь махнул рукой и, перекрестившись на пыльную икону, вышел вон. Все надо начинать сначала. А чего ждать было, если Борис с Глебом давно погибли, да и при жизни немного расстарались в своих подопечных владениях.

Но сейчас Ярославу не до того, он приехал разобраться с теми, кто убивал и кто велел убивать.

* * *

По распоряжению князя главные зачинщики погромов были схвачены и посажены в темницы. Ими оказались волхвы, потому как именно они направляли гнев оголодавшего люда на старую чадь. Нескольких даже казнили. Как бы не было измученному люду все равно, но расправа над волхвами заставила самых смелых собраться близ темницы в Суздале.

Ярослав ждал этого, вышел, встал перед всеми один, не городясь дружиной. Понимал ли, что по одному слову волхвов могут растерзать, не посмотрев, что князь? Конечно, но знал и другое: если ныне пересилит толпу, то за Суздальщину можно не бояться.

У стоявшего в первых рядах седого как лунь волхва перекосило от злости лицо: его товарищей посмел в темницу упрятать и даже жизни лишить, а теперь смеет в глаза смотреть?! Волхв мог бы сразу призвать растерзать князя, и толпа справилась бы, даже дружина не спасла бы Ярослава. Но старик решил сначала строго спросить, и в этом была его ошибка.

– Пошто волхвов за веру караешь?! Своего бога мечом навязываешь!

Ярослав сразу понял, что главным противником будет вот этот высохший от времени, жилистый старик с совершенно белой головой. Его крепкая рука, опиравшаяся на суковатую палку, могла только указать на князя: «Бей его!», и люди кинулись бы исполнять, столь велика была внутренняя сила волхва. Даже понимание, что перед ними князь, а позади князя дружина, не остановило бы. Видно, так же отправляли на смерть и старую чадь – одним указующим перстом крючковатого пальца.

Откуда и взялся у Ярослава зычный голос, который заставил притихнуть толпу?

– Не за веру караю и не за безверие! За пролитую кровь человеческую!

– Виновны те, чью кровь пролили, виновны!

– В чем? В голоде и недороде? – В установившейся полной тишине голос князя уже просто громыхал. – Убили, так сразу сытно стало? Господь любому по грехам его дает.

– А… – обрадовался волхв, его крючковатый палец назидательно поднялся вверх, – коли так, и им по их грехам смерть дадена!

Люди замерли, что ответит князь?

– В животе или смерти человечьей только Господь волен! Не человекам сие решать!

Но волхв сдаваться не собирался.

– Так чего же ты, князь, людскую кровушку в боях льешь? Али она цвета другого?

– Божьей волей за невинную смерть братьев своих мстил, за разор и полон новгородцев.

– А как знать, где твоя воля, а где воля твоего Бога?

– Я мечом супротив меча встал. А вы супротив кого?! – Ярослав уже не смотрел на волхва, обращался через его голову к толпе. – В чем вина тех баб, которых вы убили, в том, что у их мужей хлебушка больше в амбарах припасено?

– А чего они делиться не хотели? – решился возразить невысокий тощий мужичок.

– Так и отобрали бы, убивать к чему?

– Ага! – рассмеялись в толпе, уже поняв, что с князем можно разговаривать по-человечески. – Так они и отдали, они тоже не дураки, с кольем да дубьем все защищали.

– Кто, бабы?

– Не… – рассмеялся народ.

– Вот то-то и оно. Тех, кто против вас с кольем да дубьем встать не мог, побили. А не подумали, почему у вас голод, а у соседей ваших болгар хлебушка вдоволь.

– Почему?! – ахнула толпа. Задние, чтобы видеть князя и лучше его слышать, вставали на цыпочки, тянули шеи, напирали на передних. Немного погодя князь оказался уже просто в плотном окружении суздальцев, обеспокоенные гриди были оттеснены в сторону. Но было понятно, что убивать его никто не собирается.

– Бог по грехам нашим наводит на какую-нибудь землю голод, или мор, или засуху, или иное наказание.

– Так что ж делать? – чуть растерялся народ.

– Господа о прощении и заступничестве молить, но и самим рук не опускать. Чего же сразу к болгарам не поехали, а свои земли разорять принялись?

– Дык… кто же знал, что они в три шкуры драть не станут?

– Думали, что догола разденут…

Ярослав усмехнулся:

– А ко мне чего же не прислали? Тоже боялись, что догола раздену?

Народ растерялся окончательно. Теперь и правда было непонятно, чего к князю за помощью не кинулись. Руки привычно полезли скрести затылки. Про волхва было забыто.

Ярослав еще долго говорил с людьми, убеждая в милосердии Господа и его помощи в нужную минуту. Многим уже казалось, что приди они в ныне закрытые христианские храмы, и не было бы этого ужаса голодных дней и страха за свою жизнь и жизни близких. Обводя взглядом толпу, князь вдруг наткнулся на одиноко стоящий силуэт. Хотя до человека довольно далеко, Ярослава точно громом поразило – волосы старца черны, а борода и усы седы. Но когда в следующее мгновение князь обернулся снова, седобородого на месте уже не было.

* * *

В передних рядах близко к Ярославу, впиваясь в него взглядом, стояла седая, изможденная женщина. Когда стало чуть тише, она вдруг вполголоса спросила:

– Выходит, и тебя, князь, бог сына по грехам твоим лишил?

Ярослав на мгновение замер, точно громом пораженный, потом вздохнул:

– Выходит, и меня.

Женщину оттеснил рослый мужик, объяснил:

– Ты на нее не серчай, княже, у нее недавно сын утонул. Сильный был парень, молодой, жить бы да жить, и чего лодка перевернулась? Она за одну ночку поседела, старухой стала.

Женщина все стояла, печально глядя в никуда и горестно качая головой.

– А у тебя еще дети есть?

– А? – очнулась та. – Дети? Есть, как не быть…

– А муж?

– А мужа нет. Помер. И двое деток померли. А еще четверо живы, живы…

Ярослав знаком подозвал к себе гридя:

– Пойдешь с ней, посмотришь, что нужно. – Поднял голову на окружавших людей, снова заговорил громко: – Я ваш князь, а потому за вас ответствую пред Господом. Если помощь нужна, прежде ко мне надо идти, чем друг дружку грабить и убивать. Новгородцам помог, когда в беду попали, и вас не оставлю!

Суздальская земля облегченно вздохнула.

* * *

Ярослав надолго задержался в Суздальской земле. Он понимал, что, если сейчас уехать, оставив все как есть, через несколько лет нужно будет начинать сначала.

На Суздальщине один за другим стали расти храмы, прежде всего пророка Ильи. Постепенно образ Ильи, унесенного после смерти на небо, сливался в понимании людей с образом громовержца Перуна. А кто как не Перун может оставить без урожая? Не будет вовремя снега или дождя, или наоборот, зальет все водой с неба, вот и беда.

И храмы в честь Ильи быстро стали самыми посещаемыми, хотя о торжестве новой веры говорить не приходилось. Вознося молитвы Господу, суздальцы молились и прежним богам тоже.

Сам князь, конечно, скучал по своей семье. Ночью было тоскливо одному на пустом ложе, вспоминались Ингигерд и детки. Владимира уже пора на коня сажать, а отец все далече. Конечно, у мальчика есть кормилец, и мать разумна и заботлива, но неужто и ему повторять судьбу самого Ярослава – расти без отцовского присмотра?

Князь решил в это лето не возвращаться в Киев, небось, сам постоит. А зимой там будет Брячислав, можно остаться в Новгороде.

Но если остаться на зиму в Новгороде и пришлось, то совсем не своей волей…

Мстислав

Где-то далеко от Тмутаракани, за степью, за лесом, за бурными порогами Днепра Киевская Русь. Она жила своей жизнью, а Тмутаракань своей. Вроде и не знали друг дружку, ан нет, всякий стук сердца в Киеве в Тмутаракани отзывался, а вот наоборот, вряд ли. Помнили ли в далекой столице своих родичей за печенежскими степями? Если и помнили, то мало знали, как они живут.

А Тмутаракань жила хорошо. С того времени, как хазарскую тяжелую длань скинула с помощью князя Святослава, так и расцвела. Князья у Тмутаракани крепкие, дружина у них хорошая, дань Киеву не платили, но и от него помощи не ждали. Не о таком ли мечтал Новгород?

Сам город удачно расположен, он да Корчев крепко запирают выход из Меотиды в Русское море, кто ни плывет Боспором Киммерийским, всякий за проход платить должен. Хоть и дорого сначала Тмутаракани либо Корчеву за проход платить, потом ромеям цареградским за их Босфор, но иного выхода у купцов нет, платят.

Но не одной платой за проход Боспора живет Тмутаракань, всего в княжестве вдоволь. Сами люди шутят, что только водицы родниковой не хватает, а остального с избытком. Верно, вода в княжестве, как во всей степи, невкусная, солоноватая. Зато рыбы вдоволь, рожь такая вырастает, что колосья молотить не вымолотить, от птицы берегов не видно, сады землю по весне лепестками цветов, как ковром, устилают… С одной стороны Меотида с ее рыбными и птичьими богатствами, с другой – Русское море со всем, что от ромеев привезено и растет на этой земле. Тмутараканцам голод не грозит, рожь вымокнет – рыбой прокормятся, садами, охотой, погибнуть может только совсем ленивый.

И соседи княжество тоже уважают, с его силой считаются. Даже заносчивая Византия помощи просила, когда сама справиться не смогла. Правда, помощь та княжеству дорого обошлась – погиб князь Сфенг. С той поры правил его молодой сын Мстислав.

Мстислава любят в Тмутаракани, всем он удался – собой хорош, очи воловьи, темные, большие, брови вразлет, румянец во всю щеку, статен и умом не обижен, спор, но осторожен, горяч, но разумен. А еще дружину любит так, как его дед князь Святослав любил, все для нее отдать готов.

Князь, как и его отец Сфенг, родился и вырос в Тмутаракани, другой земли и не знает. Отчего же его так тянет на Русь? Почему и Сфенга, и его сына манит далекий и непонятный Киев? А ночами снятся леса, в которых никогда не был?

* * *

Вот и сейчас Мстиславу снился берег реки, но не такой, как в Тмутаракани, а заросший густым лесом, на другом берегу виднелся город с храмами и теремами, каких тоже не увидишь на берегах Меотиды, и зовущий девичий голос. Только голос почему-то не очень ладный и звонкий.

– Князь, – осторожно тронул за плечо Мстислава ближний отрок.

– Что?! – вскинулся тот. Как хороший воин, князь умел стряхивать сон мгновенно.

– Тегдаг помирает, просит к нему прийти, сказать что-то хочет.

Услышав о смерти знаменитого колдуна, молодой князь невольно перекрестился. Пусть и некрещеный Тегдаг, но во многом помог и отцу, и другим людям тоже. Тегдага уважали не только за умение чародействовать и лечить людей, но и просто как хорошего, умного человека. К нему не раз обращались с просьбой разрешить споры, ему оставляли заклады, у него просили совета в тех делах, о которых к мирским священникам не пойдешь. Как спросишь священника о будущем? Тегдаг его не предсказывал, но если что советовал, никогда не говорил зря и не ошибался. Одеваясь, садясь на коня и по дороге к небольшому дому, где вдали от остальных людей (а как же иначе?) жил Тегдаг, Мстислав невольно вспоминал, что именно он предсказал Сфенгу, что будет, если тот вмешается в киевские дела. Сфенг вмешался – знать, теперь недолго существовать всему их роду? Вдруг затеплилась надежда, что перед смертью Тегдаг решил что-то изменить в своем предсказании. Все же и сам Мстислав силен, и сын у него есть… Анастасия молода, еще родит. Какое тут пресечение рода?

Тегдаг лежал на широкой лавке, покрытой дорогой материей, тяжело дыша. Навстречу князю поднялся сидевший рядом еще один колдун, видно ученик Тегдага, Мстислав вспомнил, что видел его рядом с умиравшим не раз.

– Благодарствую, князь, что пришел.

Тегдаг, видно, сильно страдал, колдуны перед смертью вообще мучаются. Крутившая его боль, видно, рвалась наружу, заставляя выгибаться, сквозь стиснутые зубы изо рта шла пена. Мстислав раздраженно кивнул помощнику:

– Чего ж зелья не дали, чтоб так не мучился?

– Он хотел тебе что-то сказать, а после зелья уже не сможет.

Стало чуть стыдно, знал бы, так поторопился…

– Ся-адь… – проскрипел, все так же не разжимая зубов, Тегдаг.

Князь присел рядом, помощник отошел подальше в сторону, чтоб не стоять над душой.

– Мстислав… твой отец меня… не послушал… в Киев пошел… Не ходи в Киев… не твой он… погибнешь… В Киев не хо… – договорить уже не смог, всего вывернуло, изогнулся дугой, снова зашелся кровавой пеной. Из последних сил чуть махнул рукой, чтобы князь уходил.

Мстислав не знал, как прощаются с умирающим колдуном, все же не крещеный же, но и помощник мотнул головой, показывая, чтоб удалился. Он же достал из кожаного мешочка какое-то зелье, скатал в маленький шарик и попытался разжать умирающему зубы ножом. Но одновременно держать колдуна и ковырять ножом у него во рту не получалось. Мстислав, забыв о том, что перед ним два колдуна, бросился помогать.

Он не раз видел, как такое зелье помогает страдающим избавиться от страшных мучений. Однажды даже спросил, что за зелье и можно ли попробовать. Тегдаг ответил, что обычному человеку нельзя, можно только если слишком мучительно или перед самой смертью. Вот он и пришел, этот миг, когда Тегдагу уже не обойтись без зелья.

Вдвоем с помощником они разжали зубы колдуна и сумели протолкнуть в рот маленький, чуть сероватый шарик. Помощник вздохнул:

– Ну вот и все. Теперь не будет мучиться.

И впрямь Тегдаг быстро затих, он был еще жив, но уже мало что понимал из происходившего. И все же снова остановил взгляд на Мстиславе:

– Ты запомнил? В Киеве тебе жизни не будет!

Это были последние слова умиравшего колдуна, следом тело его выгнулось снова, но уже словно сбрасывая с себя все земное, глаза стали светлее и наконец остановились, упершись в потолок.

Мстислав перекрестился, приложился губами к нательному кресту. Помощник умершего колдуна посоветовал:

– Сходи к своему священнику, очисться. Не все выдерживают такое. И запомни, что он сказал, это были последние слова, самые важные.

Мстислав, коротко кивнув, вышел вон.

До рассвета еще оставалось время, видно, колдуны и впрямь умирают по ночам? Идти в дом не хотелось, князь чувствовал, что должен сначала очиститься, словно темная сила, отпустившая Тегдага с этого света или забравшая на тот, как-то прилипла и к самому князю. Но не поднимать же с постели священника, чтобы сходить в церковь? Поэтому Мстислав решил дождаться утра на крыльце, нутром чувствуя, что первые рассветные лучи очистят не хуже. А после уже и в храм можно.

Гриди смотрели на своего князя чуть испуганно: как он не побоялся идти к умирающему колдуну? Но Мстислав помнил, что Тегдаг никогда не делал ничего плохого, тем более его отцу. Не все колдуны служат черным силам, есть те, которые с ними борются. Тегдаг был прежде всего предсказателем. Он не говорил открыто, что ждет человека, только объяснял, чем грозит тот или иной выбор. Мстислав подозревал, что иногда для этого колдуну вполне хватает и простого пытливого ума, и нет необходимости прибегать к тайным средствам. Скорее всего, чаще так и бывало.

Однажды, еще ребенком, Мстислав попросил Тегдага свершить что-то, за давность уж и забылось что именно. Тот отказался. Княжич рассерженно топнул ногой:

– Ты ведь можешь! У тебя есть колдовская сила!

Тегдаг сокрушенно помотал головой:

– Эта сила не на то дана, чтобы забавлять. Она людям помогать должна.

– В чем?

– Путь верный выбирать.

Мстислав знал, что он и отцу советовал не ходить в Киев. Сфенг пошел, но быстро вернулся, и хотя делал вид, что все в порядке, Мстислав без труда понял, что это не так. И хотя погиб Сфенг не в Киеве, внутри у сына утвердилась уверенность, что, не пойди он туда, был бы жив.

Теперь Тегдаг заклинал и самого Мстислава не ходить в далекий Киев. Но молодой князь туда и не собирался: с чего бы такие предупреждения? А слова запали в душу, остались в памяти.

Но также внутри росло сопротивление этим словам. Ну почему город деда и прадеда должен погубить? Неужто нельзя пересилить судьбу? И где-то глубоко в душе Мстислав уже понял, что вопреки предупреждению Тегдага пойдет на Днепр и попытается взять Киев под себя.

* * *

Но до этого он столкнулся с касогами. Непонятно, кто на кого напал, кто начал первым – князь ли, собираясь на север, не рискнул оставлять у себя в тылу сильные племена, или касоги поспешили подчинить себе Тмутаракань, – но только биться пришлось. Встретились на ничьей земле, далеко и от Тмутаракани, и от касожских земель.

* * *

Полки встали друг против дружки на широком поле. С одного взгляда было ясно, что немногие вернутся после битвы домой, противники сильны, и один другому не уступит.

Касоги красовались на лошадях, восседая прямо, почти надменно. Всем известно, сколь они храбрые воины, честь свою берегут, биться умеют. Но и русские не промах, тоже жизней не пожалеют за князя, за друзей-товарищей своих. У кого-то заныло сердце, предчувствуя жестокую сечу, у кого-то, напротив, руки зачесались поскорее мечи из ножен вынуть. Всяк свое думал, но каждый понял, что день будет трудным.

Вдруг от касожских рядов отделился всадник, он приближался, размахивая руками, показывая, что едет на переговоры. Ждали его с напряжением: чего могут хотеть касоги, ежели уже изготовились для битвы? Мстислав чуть повернул голову в сторону Лазаря, не сводя глаз с посла:

– Вели смотреть в оба, и по сторонам тоже. Они хитры, могут посланным отвлечь, а сами откуда сзади напасть.

– Знаю, князь, – кивнул воевода. – Уже сделал.

Всадник приблизился степенно, словно и впрямь был важной птицей. Прокричал, что послан князем Редедей к князю Мстиславу. По-русски говорил хорошо, видно, не впервой. За каждым его движением наблюдали сотни глаз, потому даже просто вытащить лук и стрелы или нож, чтобы сделать дурное князю, он не мог, да, видно, и не собирался. Напротив, также степенно, с сознанием важности порученного дела, остановил коня, молодцевато спрыгнул и поклонился Мстиславу:

– Велено передать слова касожского князя Редеди тмутараканскому князю Мстиславу.

Мстислав ожидал, что он протянет свернутую трубочкой грамоту, как делали греки, но тот произнес:

– Для чего мы будем губить дружину один другому? Сойдемся в поединке, и если ты меня одолеешь, то возьмешь и мое имущество, и мою жену, и мою землю. Если же я одолею, то возьму все твое.

Всего мгновение раздумывал тмутараканский князь, потом кивнул:

– Пусть будет так!

И верно, негоже людские жизни зря класть, если можно решить все поединком между князьями. Но воспротивился Лазарь:

– К чему вызов принимать? Найдем сильного воина, который сможет противостоять Редеде. Сказывают, он весьма силен и воинской науке обучен. Касоги все бьются хорошо, но князь у них особенно умел.

– Сам пойду, – усмехнулся Мстислав, облачаясь в кольчугу.

– Негоже, князь, самому-то. На то вои есть.

– Сам! – упрямо мотнул головой князь.

– Даже дед твой сам не ходил!

Большие темные глаза Мстислава насмешливо блеснули:

– Вот то-то и оно. А пошел бы сам, убил Цимисхия и был бы жив!

Воеводе хотелось возразить, что не от руки Цимисхия погиб князь Святослав, но он вдруг понял, что Мстислав прав. Наверняка печенегов подкупили греки, хотя и без Цимисхия у Царьграда было кому подкупать, но…

А Мстислав тем временем надел кольчугу, шелом, проверил подпруги у коня… В таком случае ничто не должно подвести, от него зависят судьбы многих и многих русских, стоявших сейчас в строю. Князь чуть скосил взглядом на свои полки, там в немом ожидании замерли сотни его дружинников. Посмотрел в сторону врага и увидел, что Редедя вовсе не готовится к поединку. Что он задумал? Лучше об этом не гадать!

Медленно двинулись навстречу друг дружке два всадника. Ряды воинов с обеих сторон затихли, только по бокам, чтобы было лучше видно, стали загибаться внутрь, сначала едва заметно, но с каждым мгновением все сильнее и сильнее.

Молодой русский князь хорош – издали лица не видно, но по стати сразу поймешь, что князь словно и родился в седле и с копьем в руке. И конь под стать – грива и хвост гнедого развевались на ветру, мышцы буграми играли под лоснящейся кожей. А еще видно, что князь совсем молод.

Редедя, напротив, телом велик, крепок, сидит на такой же лошади, точно дуб стоит на поляне, не сдвинешь, не подсечешь. У многих сразу возникла мысль: как Мстиславу такого с коня свалить?

Но не пришлось, все решилось иначе. Когда уже почти съехались, касог вдруг крикнул, коверкая русские слова:

– Коназ, лошадей мучить ни к чему! Давай один на один и без оружия?

Мстислав сначала вздрогнул: без оружия – значит биться врукопашную с этим огромным мужиком? Но Редедя уже слез с коня, отцепил свою саблю и, прикрепив ее к седлу, остался совсем беззащитным. Как против такого с мечом или копьем? Вот в чем хитрость касога… Потому он и выехал против русского князя без копья.

Что было делать Мстиславу? Сечь безоружного да еще и пешего конному нельзя, засмеют. А биться врукопашную молодому князю против крепкого Редеди смерти подобно.

Русская сторона ахнула, когда Мстислав тоже соскочил со своего коня, приладил копье и отстегнул ножны с мечом. Снял шелом, черные волосы кольцами спустились по шее почти до плеч. Хорош князь, совсем не похож на своего деда-русича, сказалась кровь бабки и матери, только нрав у него Святославов, никому не уступит. Редедя стоял, крепко упершись ногами в землю, с усмешкой наблюдал, как молодой князь готовится к поединку. Было даже жаль убивать такого молодого и ладного, лучше посватался бы к дочери, Редедя с удовольствием отдал бы любимицу за этого красавца. Но теперь отступать некуда, немного погодя один из них погибнет, определив судьбу и всех тех, кто, затаив дыхание, ждет исхода поединка. Редедя не сомневался, что одержит победу.

В этом вообще сомневался мало кто. Касог чуть не на голову выше молодого русского, в плечах шире, крепче и старше. И вся верткость и гибкость Мстислава только продлит сам поединок, не одолеть молодому саженцу старого дуба. Русская сторона даже вздохнула с сожалением, причем жаль было не столько себя, сколько своего князя. Мало пожил Мстислав, деток не вырастил, мало радостей познал…

Но что жалеть, князь сам выбрал свою долю, мог бы и не соглашаться на поединок, глядишь, и разбили бы касогов в честном бою.

А противники уже отправили прочь своих лошадей, похлопав тех по шеям. У Мстислава остался только засапожный нож. Был ли такой у Редеди? Наверное, в сапоге – поди проверь. Редедя спокойно наблюдал, как размашисто трижды перекрестился князь Мстислав.

Начали сходиться… Стало так тихо, что даже позвякивание уздечек у лошадей в строю слышно по всей округе. И самого строя уже не было, он окончательно завернулся с обеих сторон, образовав почти круг, в котором и начали бороться Мстислав с Редедей. Увидев противника вблизи и ощутив силу его хватки, Мстислав впервые пожалел, что ввязался в этот поединок. Не за себя боялся князь, он вдруг понял, что своим поражением погубит столько сильных воинов!

Редедя не просто силен, он оказался еще и умелым бойцом. Сразу на противника не бросался, но захватил крепко – не вырвешься. Мстислава от быстрого поражения спасли только его гибкость и тоже немалая сила, кроющаяся за стройной, почти юношеской фигурой. Касог даже довольно усмехнулся – достойный попался соперник! Тем лучше, победа будет особо ценна.

Они пытались переломить друг дружку довольно долго, Мстислав почувствовал, что устает. Еще немного – и осилит его огромный касог. Что тогда? Сотни русичей пойдут со связанными руками в полон, Тмутаракань, которую столько лет лелеяли и берегли дед и отец и еще многие русские, будет под властью касогов… А его имя станут вспоминать недобрым словом, потому как вольно же было выходить на поединок и проиграть его всем на беду! Надеяться оставалось только на божью помощь. Сидевшие на лошадях и стоявшие подле них русичи истово крестились.

Рядом с бывалым дружинником, видно, прошедшим немало тяжелых боев, о чем говорили шрамы, изуродовавшие левую бровь и подбородок, приподнялся в стременах своего коня, напряженно вглядываясь вдаль, молодой воин, почти мальчик. Ему было одновременно и очень интересно наблюдать поединок, и очень страшно. Наконец, видя, как тяжело князю, он почти шепотом спросил товарища:

– А что будет, коли князь Мстислав уступит?

Тот нахмурился окончательно, он прекрасно видел, что слишком велик и силен Редедя против молодого русского князя.

– Тогда всем нам либо в полон дорога, либо, кого приглядят, в войско касожское…

Сказал совсем тихо, но услышали многие. Сотник Лазарь нахмурился, все прекрасно понимали, что несет исход поединка: либо касоги к ним в полон, либо они к касогам, третьего не дано. Только к чему это вслух-то, и без напоминания тошно.

– А может, князь Мстислав победит… – не то утвердил, не то спросил младший, в его голосе звучала легкая надежда. Старший даже не ответил. – Помоги ему, Господи!

Младший истово зашептал молитву, прося помощи своему князю. Его пример оказался заразительным, вокруг словно опомнились, один за другим дружинники клали крестное знамение, шептали молитву о заступничестве.

Но, казалось, все бесполезно, Мстислав заметно устал, дрожавшие от напряжения ноги уже плохо держали и готовы были подломиться в любой миг. Это означало поражение, Редедя не из тех, кто пропустит слабость противника. А у молодого князя дрожали уже не только ноги, но и руки. Касог, видно, почувствовал это, поднажал. Мстислав с большим трудом удерживал напор его железных рук, не поддавался мертвой хватке.

И тут князя точно молнией пронзила мысль: «Пресвятая Богородица, помоги мне!» Что произошло в тот миг? Просто ли подвернулась нога у Редеди или попала в ямку или норку, только он на миг, всего на один миг потерял равновесие. Этого хватило, чтобы Мстислав рывком бросил противника на землю. В следующее мгновение он сам прыгнул сверху на поверженного касога и, выхватив из сапога нож, перерезал тому горло. Последнее, что прохрипел Редедя, были слова благодарности. Для степняка после поражения жизни нет, ему следует погибнуть от руки своего врага, потому и благодарил Редедя своего убийцу-спасителя.

Сначала было так тихо, что почти на все поле слышалось бульканье крови из горла касожского князя, потом тишина взорвалась множеством выкриков, вернее, крик был единым! Русские полки кричали от восторга, касожские от ужаса. Касоги сдались, для них слово, данное князем, – закон.

Тмутараканцы готовы были на руках нести князя в его стан, но сам он стоял, ошарашенно оглядываясь вокруг, видно, еще не до конца понял, что поединок закончился и он победил. К Мстиславу подошел Лазарь, протянул меч и поводья коня. Все верно, негоже князю быть без оружия и пешим.

Коротко кивнув (от избытка чувств не мог даже вымолвить слова), Мстислав птицей взлетел в седло. Обе стороны затихли. Тот же молодой воин, который выражал слабую надежду на победу князя в поединке, блестя глазами, неожиданно даже для себя вдруг выкрикнул:

– Мстислав победил Редедю!

Его голос, по-юношески ломкий, от волнения прозвучал совсем по-петушиному. Русские расхохотались, не смогли сдержать улыбок и многие касоги, те, кто понимал русский. Улыбнулся и сам князь. Смех расправил его сведенное от напряжения поединка судорогой лицо, касоги вдруг увидели, что их новый князь молод и очень хорош собой. Большие черные глаза, черные вьющиеся волосы, поистине княжеская стать…

Что он решит с самими касогами? Даже к самому красивому в полон идти тяжело. Но касоги – люди слова, как сказал Редедя, так и будет. Слово князя – закон. Только теперь будет закон – слово нового князя, захочет и продаст в рабство, греки купят с удовольствием…

Мстислав оглядел замершие после дружного хохота полки. Сначала свои, потом касожские. Почему-то никому не приходило в голову, что битва может быть продолжена, раз одолел Мстислав в поединке Редедю, значит, так тому и быть.

Голос молодого русского князя зазвенел над полем:

– Редедя сам предложил биться нам меж собой, сам предложил бой без оружия! Он славно бился, но Бог на моей стороне! На нашей, – поправил он сам себя, окинув взглядом своих дружинников. – Признают ли касоги волю своего убитого князя?

Старший из касогов, видно, бывший первым за Редедей, сошел с коня, протянул свой меч и поводья лошади Мстиславу, склонил голову:

– Ты победил, коназ. Твоя воля над нами. Мы твои пленники, наша земля – твоя земля, ты наш князь. Как скажешь – так и будет.

Глядя на проседь, посеребрившую волосы касога, Мстислав с трудом проглотил застрявший в горле комок, потому ответил чуть сдавленным голосом:

– Не пленники вы – воины мои. А что признали меня своим князем – хвалю, верны слову. Земля ваша мне дань платить станет по уговору, жену Редеди себе не возьму, у меня своя есть, а двух иметь нельзя.

Со смешанным чувством слушали его обе стороны. Уж очень необычным было решение молодого тмутараканского князя. Где это видано, чтоб побежденных в полон не брать? Лазарь покачал головой: а ведь хитер Мстислав, разумен весьма. Из касогов рабы не получаются, им легче умереть, чем в рабство. А вот воины отменные, и за такую милость со стороны нового князя за него пойдут на смерть, не задумываясь. Более верное войско и сыскать трудно. Земли у них богатые, дань будет хорошей. Считай, одной этой победой Мстислав увеличил свои владения вдвое!

Осознав это, Лазарь едва не хлопнул себя по бокам от восторга. Ай да князь!

Конечно, касоги еще долго держались настороже, все казалось, что молодой тмутараканский князь может передумать. Услышав о таких сомнениях, русские возмутились:

– Вы свое слово держите? А что ж, наш князь хуже, что ли?!

* * *

Сам Мстислав сидел в шатре мрачней тучи. Борислав не мог понять своего молодого князя: победил, получил большое княжество в свое владение, славу победителя сильнейшего воина, большое войско, много богатств… Ему бы радоваться, а он хмурится.

– Чем обеспокоен, князь? Твоя победа, радоваться надо!

– Куда я его семью дену?

– Да делов-то! У Редеди, сказывают, красавица женка.

– У меня Анастасия есть, мне другой не надобно.

– Ну так выдашь за кого!

– Ей только князь ныне подойдет.

Лазарь едва сдержался, чтобы не сболтнуть, чтоб отдал кому из братьев. А Мстислав продолжил:

– А детей? Сколько у него?

– Сказывают, два сына…

– Их крестить надобно, негоже с моим Евстафием нехристей воспитывать.

– Ну и крести, неужто воспротивятся?

– Узнай про семью. Надо решить, где им жить.

Лазарь все разузнал очень быстро, собственно, ничего и узнавать не пришлось. Стоило выйти из шатра, как к нему обратился тот самый касог, что признавал поражение и принимал свободу от Мстислава для остальных.

– С коназем говорить надо.

– О чем? – насторожился Лазарь. Небось, просить сразу что начнет?

– У Редеди жена и двое сыновей остались. Теперь Мстиславу принадлежат. Куда их девать?

– Как по вашим обычаям положено?

– Жена и дети, и все имущество победителю достается.

– Это я помню, перед поединком сговаривались. Что с детьми-то делать положено?

– По воле победителя может в рабство продать… Передай князю – я бы выкупил, не хочу, чтоб сыновья Редеди рабами были. – Чтоб Лазарь не сомневался в его способности выкупить, касог быстро добавил: – Мне князь оставил мое золото.

Мстислав в своем шатре, видно, слышал разговор, показался сам:

– Никого выкупать не надо. Я не стану никого продавать. Сыновей Редеди выращу сам вместе с моим сыном. Только крещу их, не обессудь, ежели некрещеные, конечно.

Касог замер, внимательно вглядываясь в лицо русского князя. Потом кивнул, соглашаясь.

– А жену?

– С женой не знаю, как быть, у меня своя есть, мне вторая не надобна.

– Она красавица…

– Да ведь я христианин, мне верой запрещено много жен иметь! – рассмеялся Мстислав.

– У меня жить будет, если позволишь. Не женой, вместе с моими женами как сестра.

– Будет так! – кивнул Мстислав.

Позже Лазарь спросил у князя, почему он не отдал касогу и сыновей Редеди? Тот усмехнулся:

– Не хочу, чтоб их воспитали соперниками моему сыну. Пусть лучше при мне живут.

И снова Лазаря поразила мудрость молодого князя.

Позже Лазарь убедится, что не всегда Мстислав может быть так мудр, иногда и у него берет верх горячая кровь. Эта несдержанность еще выйдет боком тмутараканскому князю, но в нужную минуту и он еще не раз сможет проявить мудрость.

* * *

Тмутаракань встречала победителей восторженно. Впереди войска неслась молва о победе князя Мстислава над прославленным воином Редедей. С каждым пересказом касожский князь становился все больше ростом и шире плечами… Но преувеличения оказались не слишком далеки от действительности, Редедя и впрямь был и богатырем, и сильным воином. Тем весомей победа над ним Мстислава.

Так думали воины, а их матери и жены радовались тому, что вся война была выиграна одним поединком князей без пролитой крови остальных! Такого и не помнили даже у деда Мстислава, знаменитого князя Святослава! Ай да Мстислав!

Тмутаракань по праву гордилась своим молодым князем. Гордился им и сын Евстафий.

Напряженно встретила его только Анастасия. Жена радовалась, что не погиб, не ранен, что вернулся с победой, да еще какой! Но сердце подтачивало беспокойство. Среди женщин тоже слухов ходило немало, мол, победителю достается жена побежденного, а эта касожка раскрасавица и молода… Это Мстислав не удосужился поинтересоваться, ее ли сыновей забирает себе, а Анастасия все разузнала. Сыновей родила совсем не эта красавица, той уж и на свете нет, была старше. А последняя женка Редеди – юная совсем и красотой славится.

Заметив, что Анастасия что-то скрывает, Мстислав нахмурился:

– Что случилось? С Татианой что-то?

– Нет, князь, дочь здорова. – И не выдержала Анастасия, дрогнуло бабье сердце, проговорилась о своих невеселых думах: – Ты касожку за себя возьмешь?

Мстислав вытаращил на жену глаза:

– Как я могу?! У меня ты есть!

Та глаза опустила, но снова поинтересовалась дрогнувшим голосом:

– А коли мог, так взял бы?..

Мстислав понял, о чем изболелось женино сердечко. Мало того, что за мужа боялась, чтоб в походе не сгинул, не оказался ранен, так после еще и за то, чтоб другую себе не взял. Усмехнулся, привлек к себе, погладил по темным, густым волосам, поцеловал в макушку:

– Что ты, ладо! К чему мне другая, если меня дома моя Настя ждет?

– Правда? – На Мстислава с надеждой глянули большие темные глаза.

Князь поцеловал эти глаза:

– Правда…

Немного позже, когда улеглась страсть, захватившая их после этого разговора, он откинулся на спину и, задумчиво глядя в потолок, тихо проговорил:

– Когда с Редедей боролся, едва не обессилел. Не чаял уже и выжить. Молитву вознес к Пречистой, обещал в ее честь храм построить…

Анастасия приподнялась на локте, внимательно вгляделась в полумраке в лицо мужа, с волнением произнесла:

– Построй, обязательно построй! Неужто Богоматерь помогла?

– Помогла. Словно откуда новые силы взялись, а Редедя подломился.

– Я слышала, что ты его наземь бросил и… горло перерезал.

– Да.

– А почему жизнь не сохранил? Боялся, что снова бороться начнет?

– Нет, у них побежденному жизни нет, не я, так он сам бы себя убил. А так в чести погиб, от рук противника. Знаешь, он меня даже поблагодарить пытался.

– За что?!

– За смерть честную. Сыновьям не стыдно, отец в бою погиб.

Анастасия заметно вздрогнула.

– Ты чего?

– Подумала о том, что было бы… – Она не договорила, но Мстислав понял и без слов.

– Тебя Редедя в жены взял бы…

– Не обо мне речь, о детях. Куда Евстафия с Татияной? Неужто в полон и рабство?

– Не думаю, касоги тоже честь ценят. Но лучше о том не гадать. Победил же.

– И правда! Прости уж меня, неразумную. А храм заложи, коли обещал, обязательно построй.

* * *

Мстислав действительно заложил в Тмутаракани большой храм, посвященный Богоматери. Но достраивали его уже без князя.

Не потому, что погиб или умер, просто Мстиславу на месте не сиделось.

Сыновей Редеди крестили, они получили имена Юрия и Романа. Касоги исправно платили дань, служили в дружине. Шли год за годом…

Князь все чаще приглядывался к Роману, сын поверженного им касожского князя нравился князю русскому. Пришла мысль выдать за него дочь Татияну. Не все сразу поняли задумку Мстислава, ну хорош парень, так что? Мало ли хороших? А Мстислав склонялся к этой мысли и убеждал в том жену. Анастасия твердила, что молода дочка, рано о замужестве думать.

– Я же не тороплю! Не завтра под венец! Да только нрав у Романа хороший, честь знает и женку не обидит…

Сами Роман и Татияна тоже все чаще поглядывали друг на дружку…

А еще Лазарь стал замечать, что слишком интересуется князь киевскими делами. С чего бы? Киев далеко, борьба за власть там вроде и закончилась, прочно сел Ярослав. К чему тогда речи вести о том, сколь законно его право на стольный град? Утерял Сфенг Киев, чего уж поминать-то. Своих земель много, печенеги тоже не дремлют, до Киева ли?

Но Мстиславу, видно, не сиделось спокойно. Лазарь качал головой: весь в деда! Князь Святослав вон тоже какими землями правил, а как пошел на хазар, так и не смог остановиться, пока голову не сложил.

Подумав так, Лазарь даже поплевал трижды через плечо, чтоб не сглазить своего князя. Этому тоже мало, все бы еще кого победить! Любит дружину свою без меры, готов последнюю рубаху с себя снять и дружине отдать, коли попросят. Больше любит разве только сына. Один Евстафий у Мстислава, он да Татияна. Почему Господь деток Мстиславу с Анастасией не дает? Вернее, дает, да тут же забирает. Может, если было бы больше деток, не тянуло бы князя в другие земли?

Хотя какие другие? Тянет его к Киеву, а это земли его прадедов. С одной стороны прадедов, а у его матери прадеды тутошние, тмутараканские. Выходит, в Киеве Мстислава тянуло бы к Сурожскому морю? К чему тогда и рваться на Днепр?

Наверное, у людей всегда так, особенно тех, чьи предки из разных мест. Если жить в земле отца, будет тянуть на материнскую родину, а у матери – на отцовскую. И вдруг Лазарь понял, что именно задумал Мстислав: свершить то, что не успел доделать его прославленный дед – объединить обе половинки Руси! Чтоб и Киев, и Сурожские земли были вместе! Теперь, когда у него касоги, эти половинки равны. Ай да князь!

Да только не так это просто сделать, киевляне всегда степняков боялись, им не объяснишь, что и князь, и его воины свои же, русские, только что рожденные в Тмутаракани. Лазарь покачал головой – не свернул бы себе на том шею князь…

– Лазарь, почему отец из Киева ушел?

– Дела на Сурож позвали. Ты же знаешь, что Георгий Пуло мятеж поднял, он всему краю угрожал.

– Только поэтому?

Лазарь вздохнул – прав в своих вопросах Мстислав, нутром чувствует, что не дела позвали Сфенга обратно, а сердце. Не по нутру пришлась киевская жизнь беспокойному тмутараканскому князю. Только почему об этом спрашивает Мстислав, неужто и он на Киев засматривается? Этот город никому счастья не принес, один князь за другим смерть принимали недобрую.

Сказывали, что Олег от укуса аспида погиб, точно есть такие аспиды, что сапог прокусить могут. Князя Игоря древляне жизни лишили, разорвав меж двух берез. Князь Святослав погиб в бою, когда мог уйти и боя избежать, может, уходить было некуда? Владимир хоть и помер в своей постели в Берестово, но сведущие люди упорно твердят, что и его словно разорвало что на куски. Сыновья Владимира и вовсе страшную смерть приняли… Бориса с Глебом убили, Святополк бежал и тоже погиб, сойдя с ума, Святослав пропал в лесах без вести…

Нет, не то место Киев, чтоб туда стремиться. Он, может, властью и наделяет, да только за эту власть жизнь взамен требует. Сфенг ушел из проклятого места, а все равно жизнь отдал!

Только как сказать об этом Мстиславу? Молодым всегда кажется, что его минет чаша сия. Ан не минет, не стоит судьбу искушать. И Лазарь решил все силы положить, чтобы Мстислав не стремился в Киев. Хватит с него и тмутараканских и касожских земель, вон какой каганат получился славный и сильный!

Но человек предполагает, а бог располагает. Не суждено было Лазарю остановить своего любимца, в шальной стычке наставник погиб, правда, поговорив с молодым князем о том, сколь опасен Киев.

* * *

Мстислав пошел на Русь. Если дядя с племянником делят меж собой власть в Киеве, то почему бы и с ним не поделиться? Чем он хуже того же Брячислава? Полоцкому князю Ярослав готов отдать часть своей власти, а ведь тот и вовсе прав не имеет. А он, Мстислав, сын сидевшего в Киеве Сфенга!

Противиться этому походу было некому, Византию мало интересовали разборки русских князей, печенеги после разгрома сидели в своих степях не высовывая носа, касоги, верные слову, шли в составе Мстиславовой дружины. Вообще, у него войско собралось сильное – и своя дружина хороша, и новые данники один другого сильнее.

Пока Ярослав в далеком Новгороде и Пскове разбирался с виновными, Мстислав перезимовал в Таврии и весной левобережьем двинулся к Киеву. Печенеги не мешали, может, побаивались, а может, в том был свой хитрый расчет: подерутся меж собой князья, ослабнет Русь, тогда ее голыми руками взять можно.

Чем ближе Киев, тем решительней становился Мстислав, он уже не вспоминал предсмертное предупреждение Тегдага. Князь знал, что Ярослав в Суздале, дружина при нем хоть и немалая, но не такая, чтобы против него выступать. Брячислав по весне вернулся обратно в свой Полоцк и вряд ли сломя голову бросится обратно. Киев стоял пустой. Конечно, там тоже была дружина, но не войско же!

Кроме того, Мстислав не собирался брать Киев на щит, он хотел предложить себя князем, который не станет метаться между Киевом и Новгородом или Полоцком, а будет сидеть в городе весь год и править твердо, но справедливо. Ведь не обижал же киевлян его отец Сфенг? Должны помнить, а если помнят, то и признают князем. Вот тогда пусть попробует Ярослав выгнать его из Киева или предложить взамен далекий маленький Муром!

* * *

Не все верно рассчитал князь Мстислав. Киев был тот, да не тот. С него хватило и Болеславова войска. Князья и впрямь не всегда бывали в городе, но хуже от этого не становилось. Город жил своей жизнью, уже поняв, что пришедший из Новгорода князь не так уж и плох. Кроме того, в Киеве было много бояр, появившихся вместе с Ярославом или Брячиславом, которые вовсе не горели желанием менять князя. А один вид войска тмутараканского князя повергал киевлян в ужас – слишком много среди его дружинников было степняков! Может, князю они и подвластны, да только лучше бы не пускать такую рать в город, как бы чего не вышло…

Киев не открыл ворот перед Мстиславом! Мало того, отправил гонцов к Ярославу и Брячиславу с просьбой о помощи. Посланных к Брячиславу смогли перехватить, тот не скоро узнал о киевской беде. Да и Ярослава разыскали не сразу, никто не знал, что князь в Суздале, гонца отправили в Новгород. Киев упорно сидел с закрытыми воротами.

Это не была осада. Мстислав хорошо понимал, что, взяв город с боем, он не сможет потом им править. Одно дело – победить князя и самому стать таковым, и совсем другое – взять Киев на щит. Кроме того, оглядывая свое войско, он сомневался, что сможет удержать всех от разбоя. Тогда совсем плохо, разгрома и обид киевляне не простят, а ему хотелось быть мудрым и справедливым, создать огромную Русь, о которой когда-то мечтал его дед Святослав.

* * *

– К чему тебе Киев?

– Не Киев – Русь!

Интей словно не замечая его поправки, продолжал ворчать:

– Тмутаракани мало? Касогов под себя взял, тоже мало? Зачем тебе столько земли?

– Заладил: зачем, зачем!.. Еще мой дед мечтал о Руси от моря до моря! Одно море у меня есть, сяду здесь, встанет под меня Новгород, будет и второе!

– Новгород ни под кого не встанет, он сам любого под себя подомнет. Сколько лет с ним киевские князья силой борются, а верх взять не могут. Зачем тебе Новгород?

Кулак Мстислава сжался, черные глаза блеснули бешенством.

– Мне сказывали, что и без Новгорода выход в Варяжское море есть! И этому городу доступ перекрыть можно, ежели с умом сесть.

– Э-е-ех! – с досадой махнул рукой Интей. Ему хотелось возразить, что это слишком далеко, что князь Святослав погиб, оставшись без поддержки слишком вдали от дома, но Мстислав сам хмыкнул:

– Но это потом, слишком далеко. Сейчас хочу сесть в центре будущего княжества, чтоб на одинаковом расстоянии и от севера, и от ромеев.

– Но Киев вон ворота открывать не спешит. Никому не верят, с них и Болеслава хватит. Силой брать станешь?

Некоторое время князь молча смотрел на киевские стены, чуть прищурив глаза и задумчиво покусывая губу, потом вдруг резко повернулся к советчику, взгляд блеснул насмешкой:

– Чернигов недалеко?

– Недалеко…

– Там сяду! – Рука разрубила воздух, словно отсекая все сомнения разом. – Чернигов стольным градом новой Руси станет, Киев себя запятнал. Отправь в Чернигов гонца – предупредить. Пусть передаст, что с миром иду, и про столицу тоже, чтоб и эти с перепугу ворота не закрыли.

Интей мысленно ахнул: ай да князь! А еще твердят, что у него одна дружина на уме. Нет, Мстислав, как его дед, любит воевать, но и умеет думать как хороший правитель. Хитрый правитель. Прав он, Чернигов давно Киевом обижен, воевать сам не решится, но под руку сильного князя всегда встанет. И над Киевом угрозой висеть будет. Ай да Мстислав!

Весь оставшийся день, отправляя гонцов в Чернигов, занимаясь другими делами, Интей размышлял о задумке Мстислава. Чернигов особо обижен после убийства их князя Кальдимара наемником киевского князя Владимира. Может, Владимир и был ни при чем, но обиды это не уменьшило. И соперничество есть, Чернигов за Киевом – словно младшая невестка за старшей, вечно позади и вся вина на ней. Только неужто снова между русами война будет? Плохо, что молодые князья за власть меж собой свои народы сталкивают.

Плохо это, но Мстиславу Тмутаракань давно мала, а касожским князем становиться не хочет. Что пересилит – дедова кровь или бабкина и материнская? Подумал и понял, что дедова. Русич он, хотя степную горечь полыни с молоком матери впитал. Пока сидел Мстислав в Степи, дышал воздухом, напоенным степными травами, Киев и остальная Русь были для него что Царьград с ромеями, хоть и свое, а где-то там за лесами, за долами.

Но стоило испить родниковой водицы да услышать птичий перепев в лесу, как все древнее всколыхнулось внутри. Теперь про степь и не вспоминает, кумыс против родниковой водицы поблек. Не один князь, многие дружинники так, родились и выросли в Тмутаракани, а киевский лес таким родным показался, словно всю жизнь только его и знали.

Сам Интей, напротив, страстно жаждал вернуться в родную Степь. Каждому свое, вздохнул советник, но если князь и в самом деле останется в Чернигове, то Интей попросится обратно в Тмутаракань, там тоже надо кому-то править. Пусть не наместником, он до власти не жадный, но хотя бы таким же советником.

Но сначала предстояло посадить самого Мстислава в Чернигове…

Чернигов ворота не просто открыл, но и встретил Мстислава как своего князя, которого давно жаждал. И их новый князь был столь же родовит, как и киевский. Но главное – он пообещал сделать Чернигов новой столицей! Северяне поверили.

Мстислав прекрасно понимал, что похода на Киев Ярослав ему не простит. По-хорошему после отказа Тмутараканского князя взять один только Муром у них не получалось. Оставалось только либо с позором убраться восвояси, либо биться не за Киев, конечно, гордый Мстислав поклялся больше не подходить к его стенам, но хотя бы за Чернигов.

Конечно, Мстислав выбрал второе, а потому принялся спешно собирать ополчение. В Чернигове было заметно оживление, туда прибывали новые отряды со всей округи. Молодой тмутараканский, а теперь черниговский князь всем нравился. И то – строен, горяч, телом крепок, глаза большие, лицо румяное… Но главное – чувствовалось, что рать любит и киевского князя нисколько не боится.

* * *

Ингигерд, услышав какое-то беспокойство на дворе, встрепенулась: неужели Ярослав вернулся? Жестом отправила девку глянуть в окно, а пока та выполняла, быстро провела руками по платью, по волосам – проверить, не выбились ли из-под головного убора.

– Ну, что там?

Девка недоуменно пожала плечами:

– Не пойму я, вроде один какой приехал…

Договорить не успела, пришлось догонять княгиню, уже мчавшуюся в гридницу. Ингигерд всегда двигалась стремительно, а тут вообще летела пущенной стрелой, попадавшиеся по дороге едва успевали отскакивать, испуганно таращась.

Княжий терем в Ракоме не слишком велик, но построен ладно. Гридница, как и везде, внизу. Гонец был забрызган грязью и покрыт пылью, видно, мчался во весь опор. Услышав перестук каблуков по лестнице, поднял голову, чуть склонился, увидев княгиню.

– Что?! Что с князем?!

Парень растерялся:

– Не, я из Киева, к князю Ярославу…

– А он сам где?

Дурацкий вопрос, если гонец приехал к князю в Ракому, значит, не знает, где Ярослав. В это время появился и Рёнгвальд, задал тот же вопрос:

– Что с князем?

– С каким? – окончательно ошалел гонец.

– Да ты кто? Откуда?

– Я из Киева к князю Ярославу сказать, что его брат князь Мстислав Тмутараканский с войском под городом встал. – Глядя, как опускается без сил на лавку княгиня и кулак Рёнгвальда крушит доску стола, он перепугался окончательно. – Город закрылся, но рать большущая под стенами стоит… стояла, когда я уехал.

Рёнгвальд и Ингигерд молча уставились друг на друга. Не дождавшись от них ответа, гонец решил напомнить о себе:

– Мне к князю нужно…

– Да нет его, в Суздальские земли уехал! – отмахнулась Ингигерд.

– А чего ж теперь делать? – Первой мыслью парня было, что до Суздаля его конь, пожалуй, не дотянет.

Княгиня подняла на парня голову:

– Иди отдыхать, без тебя обойдемся! Точно говоришь, Мстислав Тмутараканский?

– Как есть! – обрадовался нормальным вопросам гонец. – А с ним этих… степняков полно!

– Печенегов привел?

– Не, сказывали, у него теперь своих много, он касогов привел.

– Кого?!

– Касогов. Но тоже страшные.

– Иди.

Когда гонец вышел вон, установилось молчание, Ингигерд и Рёнгвальд думали об одном и том же, пытаясь понять, как лучше поступить. Значит, Мстислав все же решил биться с братом за Киев? Вот когда Ингигерд порадовалась, что не осталась в Киеве с детьми! Но и теперь положение было не из легких.

– Гонцов к Ярославу в Суздаль, только чтоб не на Мстислава шел, а сюда спешил! – опомнился Рёнгвальд.

– И к Энунду в Упсалу. Сама напишу, чтоб дружину прислал.

Рёнгвальду хотелось спросить, мол, его людей мало, но Ингигерд объяснила и без вопроса:

– Отбиться и твоей да княжьей хватит, а вот выгнать этих, как их… касогов мало будет. Помощь нужна.

Полетели гонцы в Суздальщину и поплыли в Швецию к брату княгини Энунду. Ингигерд подумывала, не попросить ли помощи еще и у Олава, все же родич, но вовремя осадила себя: князь обидится.

Ярослав тоже примчался в Новгород, едва услышав дурную весть. Правда, к его приезду Ингигерд и Рёнгвальд уже знали, что Мстислав не стал брать город мечом, постоял и ушел в Чернигов.

Лето снова обещало быть беспокойным. Да и осень тоже.

И опять Новгород собирал ополчение помогать князю Ярославу отбить Киев от очередного находника – его тмутараканского брата Мстислава.

* * *

Увидев, как по дороге к Ракоме едет дружина князя с самим Ярославом во главе, Ингигерд почему-то чуть не расплакалась. Обычно твердая как камень, она вдруг осознала, как страшно оставаться без мужниной защиты даже в Новгороде, который в обиду не даст, где совсем рядом свои земли, да и до родины недалеко.

Княгиня вышла навстречу и еще раз столкнулась с недостаточным вниманием Ярослава, тот едва обнял и поцеловал жену и тут же умчался распоряжаться вместе с Рёнгвальдом. Такое невнимание страшно обидело Ингигерд, к вечеру, когда, едва живой от усталости дальнего пути и многих забот в Новгороде, князь добрался-таки до своего терема в Ракоме, дети уже спали. Да и сама княгиня тоже собиралась ложиться.

В горле от обиды стоял комок, пусть, если ему дружина и Новгород дороже, то пусть! Она уедет в Ладогу и будет жить там! Сначала здесь бросил, умчавшись в Киев, потом в Киеве, когда воевал с Брячиславом, теперь вот снова у него то Суздаль, то Мстислав… А сына вон на коня пора сажать, да и дочек, небось, забыл, как по именам зовут. О себе Ингигерд старалась не думать, конечно, молодой женщине было горько сознавать, что у мужа другие занятия, пусть и нужные, но все же…

Это не Олав – уже привычно рассудила Ингигерд и отвернулась к стене, кутаясь в накидку, хотя было довольно жарко. Она дала себе слово с завтрашнего дня быть с мужем холодной. Как лед! Если она не нужна князю, так и князь ей тоже! О том, чтобы завести другого для услады тела, даже в голову не приходило. А вот об Олаве снова думалось, но не как о любовнике или мужчине вообще, а как о благородном короле, который не стал бы бросать жену с детьми одну надолго!

Ярослав, едва отряхнув пыль с сапог и одежды, метнулся к детям. И Владимир, и обе дочки уже спали, сладко посапывая. Их мамка, поняв, кто перед ней, вскочила, бестолково засуетилась, хотя князь приложил палец к губам: «Тише. Я только гляну». От шума проснулся сынишка, взвизгнул, бросился на шею к отцу:

– Тато!

Ярослав уже забыл про осторожность, подхватил Владимира на руки, прижал к себе. Мальчик гладил его жесткие, выгоревшие на солнце волосы, в которых уже появилась седина, впалые от усталости щеки, прижимался своей розовой от сна щекой.

Теперь проснулись и девочки, старшая Эллисив сидела на своей постельке, вытаращив глаза, а младшая Анастасия вдруг принялась плакать с перепугу. К ней метнулась кормилица, стала уговаривать:

– Что ты, дитятко, что ты? То тато твой приехал, тато.

Эту картину застала вошедшая в комнату Ингигерд.

Ярослав, увидев жену, поманил ее:

– Иди к нам.

На одной руке он держал Владимира, все еще прижимавшегося к любимому отцу щекой, на другой сидела Эллисив, с легким испугом принюхиваясь к терпкому запаху конской сбруи, дорожной пыли и еще много чего, исходившему от отца. Самая маленькая, прекратив, наконец, плакать, потянулась с рук кормилицы к матери. Взяв Настеньку, Ингигерд оказалась совсем рядом с Ярославом, почти вплотную. Тот рассмеялся:

– Как я хочу и вас обеих взять на руки, да боюсь упаду.

Ребятня успокоилась нескоро, с трудом вернув в их постельки старших и уложив младшую, князь помотал головой:

– Не хотел будить, думал, только посмотрю на них… Так скучал все время – мочи не было!

– А по мне? – чуть не спросила Ингигерд. Но сдержалась, гордость не позволила. А он ждал этот вопрос, тоже хотелось спросить, скучали ли они.

– Владимир очень ждал. Его пора на коня сажать… Давно пора.

– Я помню. – А из сердца рвались другие слова: «А ты ждала?» И тоже не спросил, тоже погордился.

Чтобы скрыть мысли, отправился мыться, объяснив: «Я весь в пыли».

И только когда нырнул к ней под накидку, прижал к себе, коснулся губами губ, шеи, упругих, несмотря на троих детей, груди и живота, понял, что тоже ждала. А она поняла, что рвался домой всем сердцем.

Они слились друг с дружкой, и исчезли куда-то Мстислав с его огромным войском, Суздаль, Псков, Новгород, Брячислав, Киев, даже дети, спящие в соседней комнате, хотя мысль о детях все равно была. И уж кто был забыт, так это Олав Норвежский!

Загрубелой в походах рукой Ярослав гладил нежную кожу жены, смеясь:

– Я тебе поцарапаю.

– Да уж.

– Может, лучше так? – По телу женщины прошлась бородка князя, Ингигерд засмеялась от щекотки. – Или так? – Теперь в дело вступили губы. Когда они достигли запретных мест, княгиня сначала сжалась, но потом вспомнила, что Ярослав – единственный мужчина, имеющий право проникать в эти запретные места.

Утром он попытался объяснить:

– Ингигерд, у меня доля такая. Я князь, да еще и беспокойного княжества. Пока в нем нет мира, буду мотаться из города в город.

– Может, Новгорода бы хватило? – Сама Ингигерд так не думала. Она ворчала, когда Ярослав уступил часть прав на Киев Брячиславу, а уж о том, чтобы отдать его вовсе какому-то тмутараканскому родичу!..

– Нет! – приподнялся на локте Ярослав. – Не в Киеве дело. Вот побывал в Суздале, увидел, что не должен забывать и эти земли тоже. И в Пскове себя князем чувствовал. Таких земель много, под Болеславом все червенские оказались, тоже биться буду. Всю землю, что мой дед и отец собрали, надо Киеву вернуть. А уж потом кто им править станет… жизнь покажет.

Жизнь показала, что править будет он. Но предстояло еще действительно многое отвоевать обратно и доказать свое право на княжение.

* * *

Молодой король Швеции не просто прислал помощь мужу своей сестры, он собрал ледунг – ополчение из разных земель. Возглавил его Хакон, знаменитый своей золотой лудой. После того, как был изуродован в одном из сражений и потерял глаз, ярл приказал выковать себе личину на пол-лица и скрывал свое уродство за ней. Частичная слепота не помешала Хакону быть отменным предводителем. Однако Ярослав, увидев приведенное им воинство, вздохнул – вряд ли можно считать сильной дружиной людей, собранных вместе только что, да еще и не имевших большого опыта войны. Пожалуй, даже новгородская дружина была сильнее.

Но новгородская дружина большей частью осталась дома, а вот князь со своей и Хаконом, которого новгородцы быстро переименовали в привычного Якуна, отправились на Мстислава. Рёнгвальд привычно остался защищать Новгород.

Шли быстро, но не на Киев, а сначала к Смоленску. Ярослав хорошо понимал, что если сядет в Киеве, то Мстислав сможет ударить сзади. Ему донесли, что тмутараканский князь, севший в Чернигове, собрал уже внушительное ополчение северян и вовсе не собирается испуганно уносить ноги из-за приближения старшего брата. Встал вопрос, не позвать ли Брячислава, все же и его ответственность за Киев, но племянник не слишком торопился на помощь.

От Смоленска новгородцы и варяги шли левобережьем прямо к Чернигову. Впереди варяги Хакона, они не желали «плестись за кем-то», как сказал сам ярл. За ними новгородцы, и замыкал походный строй Ярослав со своей дружиной. Это не слишком нравилось князю, и он решил ближе к Чернигову все поменять. Не успел.

Столкновения было уже не избежать, и все же Ярослав надеялся, что, узнав о приближении старшего, младший князь пришлет кого-то на переговоры. В таком случае с ним можно было бы договориться, как это сделали с Брячиславом. Мстиславу не нужен Киев? Но самому Ярославу не нужен Чернигов, пусть бы сидел в нем Мстислав и держал под собой левобережье.

Ярослав не очень хорошо представлял, как станет осаждать Чернигов, но новый черниговский князь и не собирался отсиживаться за стенами. То ли боялся, что жители при подходе Ярослава могут его предать и открыть ворота, то ли не умел сидеть в осаде и любил бой в поле… Мстислав выступил Ярославу навстречу.

Встретились под Лиственом. Этот город еще не раз сыграет свою роль в русской истории.

Уже наступила осень, потемневшее небо обещало не просто дождь, а грозу. Солнце почти опустилось за деревья, когда передние вдруг встали. К князю от них примчался гонец: Мстислав со своими загородил путь! Дружина Хакона, шедшая впереди, не раздумывая, выстроилась в боевой порядок. Новгородцы с князем оставались сзади. Быстро темнело, и Ярослав не ожидал, что противник решился на схватку в такое неурочное время. Мало того, он рассчитывал до утра как-то договориться с Мстиславом.

Мстислав тоже выстроил своих. Против варягов Хакона в центре встали северяне. Было понятно, что немногие вернутся домой, но Мстислав об этом не задумывался, он воин и ценил прежде всего готовность сложить в бою голову, а что дома останутся сироты, его заботило мало. Свою дружину и касогов он расположил по краям.

Будь хорошая погода, было бы видно, как солнце бросает последний лучик из-за деревьев ближайшего леса, но все небо затянуто грозовыми тучами. Ярославу вспомнилась битва на Альте, тогда тоже была гроза, и в блистании молний он узрел стрелы Господни. Может, и здесь так? Только на чьей стороне ныне Господь?

Пока хромой князь размышлял, начался сильнейший ливень, послышались громовые раскаты. И тут по непонятной суматохе впереди он понял, что Мстислав все же начал битву в ночной тьме! Мало того, его собственная дружина стояла очень неудачно – как шла – позади новгородского ополчения. Ни перестроить дружину, ни самому пробиться к дерущимся варягам он не мог.

Действительно, услышав первые громовые раскаты и увидев блеснувшие молнии, Мстислав вдруг воскликнул:

– Пойдем на них! Нам это выгодно!

Едва ли кому-то из северян понравился такой способ ведения боя, но кто мог возразить? Большинство их полегло под мечами варягов. Хакон и те, кого он привел с собой, дрались как звери. Но Мстислав оказался хитрее, уже зная от местных, что слева и что справа, он бросил свои дружины в обход воинов Хакона! Зажатые в клещи, варяги изнемогали, в темноте разобраться, где чужие, а где свои, было очень трудно. Сверкали молнии, на небе громыхало, к этому добавлялся лязг оружия, крики тысяч голосов, стоны раненых, люди падали, спотыкаясь об убитых… Более кошмарной ночи не помнил никто из дерущихся.

Наступил момент, когда дружина Хакона дрогнула, сам Хакон бежал, бросив свою знаменитую луду. Мало того, рванувшись назад, они смяли и новгородцев! Когда этот вал накатил на дружину Ярослава, князь понял, что терпит поражение. На сей раз стрелы Господни разили в его войско, оно в беспорядке бежало.

Победа досталась Мстиславу.

* * *

Утром Мстислав, обходя место битвы и разглядывая положивших в ней жизни, довольно заметил:

– Кто сему не рад? Вон лежит северянин, а вон варяг. А моя дружина цела!

Князь привычно радовался, что сохранил своих дружинников, но услышавший это воевода северян, черниговский боярин Воислав, весь израненный и окровавленный, ужаснулся:

– Что ты речешь, князь?!

В битве полегли почти все северяне, пришедшие с Мстиславом. Несколько дней в Чернигове стояли плач и вой по погибшим. При этом действительно мало пострадавшая дружина Мстислава и касоги выглядели насмешкой над людским горем.

На Мстислава косо поглядывали в Чернигове не только из-за гибели множества воинов, но и потому, что теперь город и северяне стояли вне остальной Руси, хотя и победили вместе с новым князем новгородцев с варягами.

Ярослав ушел в Новгород, Хакон с остатками своей дружины предпочел бежать сразу домой. В Киеве сидел Брячислав, а в Полоцке дружина Эймунда и Рагнара, готовые прийти на помощь по первому же зову.

И снова он приполз в Новгород как побитый щенок зализывать раны. Сами новгородцы и дружина князя пострадали мало, разве кто в давке при бегстве, поэтому никто не выговаривал. Мало того, новгородцы живо расписали, как побежали варяги Якуна, как смели стоявших сзади, как сверкали страшные молнии и гремел гром…

Князя никто не обвинял. Ингигерд осторожно поинтересовалась:

– Хакон виноват?

Ярослав ответил грубо:

– Я виноват! В поражении всегда виноват тот, кто вел войско!

Он мог бы объяснить, что должен был вовремя перестроить, а еще лучше вообще продумать, где можно встретиться с Мстиславом, а не идти наобум к Чернигову, не зная пути. Но ничего объяснять не стал. Это выглядело бы попыткой оправдания, а оправдываться он не хотел. Виноват – значит, виноват.

И снова непонимание испортило все. Ей хотелось по-женски пожалеть, поддержать, а получилось только хуже. Гордая Ингигерд обиделась. Были забыты благие намерения и мысли, снова всплыло сравнение с далеким Олавом. Конечно, Олав, небось, не знает поражений!

Но если княгиня забыла о победе мужа над Брячиславом, то новгородцы не забыли. Их мало интересовали киевские дела, зато обрадовало то, что свои почти все вернулись живыми. Новгород простил князю очередную военную неудачу и был готов помочь снова. Но Ярослав что-то не торопился набирать новое ополчение и бросаться в бой.

* * *

Зато Чернигов не простил Мстиславу. Северская земля была обескровлена, реши Ярослав сделать еще одну попытку с привлечением уже пришедших в себя киевлян, полочан и тех варягов, что оставались, и Мстислав проиграл бы первую же битву вчистую.

Князь не глуп и понимал это не хуже других. Чем больше он думал о своем положении, тем больше понимал, что сам загнал себя в угол. На севере Ярослав, Мстислав мог не пропустить его в Киев, но в Киеве Брячислав, к которому на помощь легко придут варяги из Полоцка, Суздальская земля после помощи князя поддержит Ярослава обязательно, а вот северяне своего нового вряд ли…

Всю зиму Ярослав зализывал раны в Новгороде, а Мстислав метался в Чернигове. Победитель, которому победа не в радость… Он попробовал договориться с Брячиславом, но тот ответил твердо, мол, у меня с дядей договор, который меня устраивает и который тот строго блюдет, а будет ли такой же с Мстиславом, как сказать.

И Мстислав решился, послы отправились в Новгород. Выслушивая от князя, что должно говорить, черниговские бояре согласно кивали головами:

– Разумно, князь, разумно…

Мстиславу хотелось крикнуть: «Да что разумно?! Что не как победитель требую себе все, а прошу отдать только то, что уже и так завоевал?» Но он промолчал, понимая, что победить в сражении не всегда значит победить вообще. Выигранная битва еще не выигранная война.

* * *

Ингигерд родила второго сына, назвали мальчика Изяславом в честь старшего брата князя. Это польстило полоцкому князю Брячиславу Изяславичу. Крестильным именем малыша стало имя Дмитрий в честь святого воителя Дмитрия Солунского, небесного заступника воинства. Его помощь и поддержка князю была ой как нужна!

Ингигерд после родов долго болела, отношения между супругами были натянутыми. Их всегда спасали ночные объятия, когда под покровом ночи забывались все разногласия дня. Но пока это было невозможно, и особой теплоты не было. Ярослав ни разу не упрекнул ни Хакона, ни его дружину, но Ингигерд чувствовала себя чуть виноватой в том, что позвала именно эту дружину. Как обычно, у нее чувство вины тут же порождало чувство протеста, а сознание, что протестует неправедно, порождало еще большее чувство вины, и следовал новый виток. Несмотря на четверых прекрасных детишек, любящего мужа и полный достаток и даже поклонение, Ингигерд не чувствовала себя полностью счастливой.

Обычно о таких говорят – мол, с жиру бесится. Но она бесилась несознательно, нутро жаждало душевного единства с мужем, а его не было. И не было не потому, что не любил или она не любила, а просто и глупо потому, что не понимали друг друга! Оба гордые и обидчивые, при малейшем подозрении на невнимание или нелюбовь они замыкались каждый в себе. Уступчивый со всеми остальными, Ярослав с женой поступаться не хотел, если в его жизни и была постоянная война, то велась она, к сожалению, с самым дорогим человеком – матерью его детей. Он готов был сложить все к ее ногам, самого себя не пожалеть за нее и детей и… заносчиво усмехался, стоило заподозрить жену в пренебрежении.

Ингигерд отвечала тем же, только еще и обязательно мысленно сравнивала мужа с далеким Олавом. Олав превратился в идеал во всем и предмет укора Ярославу. Постепенно эти укоры стали произноситься не только мысленно, но и вслух! Сравнивать его с далеким неведомым человеком, которого она еще и никогда не видела?! Князь обиделся и имел на это право. Ему бы поговорить с женой, но гордость не позволяла. Не в силах справиться со своими чувствами, Ярослав страдал и старался всячески доказать Ингигерд, что он лучше, чем далекий Олав. И такие поражения, как то, что случилось под Лиственом, повергали его во мрак.

* * *

Зима прошла тяжело. Она уже близилась к концу, когда в Новгород вдруг прибыло посольство… от Мстислава! Ярослав не стал звать их в Ракому, где жила Ингигерд с детьми, сам приехал на новгородское дворище. Чего еще хочет победитель – чтобы князь приполз к нему на коленях просить оставить Новгород? Но, несмотря на отъезд Хакона с остатками дружины, у Ярослава было много сил, и начнись война снова, он выиграл бы, учтя предыдущие ошибки. Только воевать совсем не хотелось.

Черниговские бояре не отличались от любых других, кто-то потолще, кто сухощавей, кто выше, кто ниже… Князя поразило то, что они не держались победителями, не оглядывались вокруг, словно прикидывая, что сколько стоит, напротив, были приветливы и вежливы. Странное, однако, посольство.

Но еще больше всех поразило предложение, которое привезли северяне. Князь Мстислав признавал старшинство Ярослава, звал вернуться править в Киев и просил (!) себе левобережье Днепра, оставляя все остальные земли Ярославу!

Князю показалось, что он ослышался или не так понял. Взял пергамен, развернул, сломав печать Мстислава, пробежал глазами строки. Бояре с интересом следили, как Ярослав читает. Верно говорят, что он грамоту разумеет, не позвал писца, сам прочел…

Нет, все верно, и написано то, что сказали. В чем подвох? Не мог же Мстислав просить у побежденного то, что у него и так в руках? Или звать того, над кем одержал победу в битве, править? Это не укладывалось в голове.

Видно, поняв сомнения Ярослава, один из бояр, умудренный годами, со свежим шрамом (не под Лиственом ли полученным?), добавил:

– Не сомневайся, князь. Мстислав хотя и горяч, но разумен. Он тоже понимает, что дела лучше решать миром, и твою силу знает.

Вроде все получалось так, как и хотел предложить Ярослав Мстиславу: за тмутараканским, а теперь черниговским князем оставалось все левобережье Днепра, а за Ярославом весь правый берег. Но ставшему немыслимо осторожным князю теперь во всем виделись подвох и опасность. Он не дал сразу ответ, постаравшись как можно дольше протянуть сами переговоры.

А пока они шли, Ярослав набирал силы, живя в Новгороде. На это время он поручил собирать всю дань Брячиславу, чему полоцкий князь был очень рад.

К тому времени, когда переговоры наконец закончились, не добавив ничего нового к предложениям Мстислава, и Ярослав двинулся в Киев, у него было войско, позволявшее в случае необходимости разговаривать с так неожиданно явившимся из далекой Тмутаракани князем с позиции силы. Но разговаривать с угрозами Ярослав не собирался, уже его договор с Брячиславом показал, насколько лучше решать дело миром, насколько спокойней при этом жить.

* * *

Князья встретились в Городце. Ярослав смотрел на Мстислава с интересом. Ему много рассказывали о пригожести далекого брата, о его больших, «воловьих» очах, о смелости, но еще и о том, что князь в Чернигове принялся за не законченное когда-то предшественниками строительство… Предлагает мир, хотя мог биться дальше… Не держит себя победителем, понимая, что это победа на час и может обернуться поражением, стало быть, умен…

Ярославу понравился Мстислав, князья заключили мир.

В договоре был один подводный камень, о который мог споткнуться новгородский князь. Он становился единственным правителем не только Киева, но и всего правобережья, включая Полоцк, о Брячиславе не упоминалось. Но Ярослав не воспользовался этим, хотя мог бы подвинуть племянника с помощью брата. Если кто-то и рассчитывал так поссорить дядю с племянником, то просчитался. Ярослав не стал отменять своего договора с полоцким князем, между ними все оставалось по-прежнему. Зато Мстислав, по крайней мере вполовину, брал на себя заботы с печенегами.

Еще одну проблему тоже решили быстро.

– В Муроме беглый Коснятин…

Ярослав даже не успел договорить, как дядя оказался в этом городе, хотя должен бы жить в Ростове, Мстислав чуть усмехнулся в усы:

– Преставился боярин недавно…

Ярослав перекрестился:

– Царствие ему небесное!

Сам ли помер престарелый Коснятин, или помогли в угоду новому союзнику люди Мстислава, Ярослав не понял, но на заметку взял. До смерти самого Мстислава он все же старался в Киеве постоянно не жить. Опасался чего-то? Теперь уже не узнать. Возможно.

На Руси наступил такой долгожданный мир.

Конечно, князь еще не раз будет ходить в походы, но больше поражений не потерпит (за него через много лет это сделает старший сын Владимир). Но тогда началась мирная жизнь и мирное строительство.

* * *

В Киев с детьми перебралась Ингигерд, которую на Руси звали Ириной.

Дела норманнские

Далеко не так спокойно и хорошо в Норвегии.

Олав Толстый разительно отличался от Ярослава тем, что не признавал никаких уступок ни перед кем, даже если это было во вред себе! Жизнь научила Ярослава не рубить сгоряча и лучше чуть выждать, как повернет жизнь. Она обычно поворачивала в нужную сторону.

Не таков был норвежец, он не признавал переговоров и тем более уговоров. Решив крестить Норвегию, Олав стал действовать в своем характере, это позже его назовут Святым Олавом, а тогда очень многие пострадали из-за жесткости и даже жестокости своего короля.

Недавнее миролюбие Олава, готового даже жениться на дочери шведского короля, встретив сопротивление внутри Норвегии, быстро сошло на нет. Малейшее несогласие вызывало у него бурю негодования. Количество сторонников короля в его собственной стране стремительно уменьшалось, а противников, наоборот, увеличивалось. Не желавший замечать это, Олав полагался больше на силу своей дружины.

Но пока дело касалось собственных бондов или крестьян, справлялся, а вот когда повелитель Дании и Англии Кнут Могучий решил прибрать к рукам и Норвегию тоже, понадобилась помощь тех, кому Олав успел не понравиться.

Над Толстым Олавом стремительно сгущались тучи. Кнут приблизился к побережью Норвегии с огромным флотом, корабли покрыли все море, насколько было видно глазу. И тут Олава ждало предательство собственных бондов. Датского короля Кнута приветствовали и провозглашали конунгом!

Олаву оставалось только бежать. Со своей семьей и небольшой дружиной он сумел по суше перебраться в Швецию, к брату жены Энунду, но осесть там не решился, стремясь уйти из досягаемости датчан. Таким местом могла быть только Гардарика. Скандинавы столько раз поддерживали Русь, что теперь не грех и попросить ответной помощи. Тем более женой хорошо известного Олаву конунга Ярицлейва была сестра изгнанной королевы, бывшая невеста короля без королевства Ингигерд. Олав надеялся встретить на Руси хороший прием.

И не ошибся.

Ярослав знал, что такое терпеть поражение, понимал состояние и чувства изгнанного короля. А то, что он когда-то едва не женился на Ингигерд, и княгиня не могла забыть своего жениха… ну что ж, время покажет, кто есть кто.

На Руси Олаву было у кого ждать хороший прием. В Ладоге сидел его старый друг Рёнгвальд, в Полоцке не последнюю роль играл Эймунд, а в Новгороде и Киеве Ярицлейв и Ингигерд.

Вместе с королем до Новгорода добрался и его сын от наложницы Магнус – единственный наследник.

Князь и княгиня привычно зимовали в Новгороде, когда с Готланда пришло известие о намерении Олава перезимовать на Руси. Отношения между супругами были хорошими, Ярослав не отлучался надолго, а это способствовало взаимопониманию на ложе и во всем остальном. Ингигерд снова носила под сердцем сына.

Ярослав даже раздумывать не стал, отправив обратно гонца с приглашением.

Конечно, сначала Олава встретили в Ладоге. Рёнгвальд был несказанно рад, показывал земли, которыми управлял, рассказывал о жизни на Руси, о походах Ярослава, о том, какая Ингигерд хорошая княгиня и жена… Олав слушал, и ему все больше казалось, что он упустил свою птицу счастья, женившись не на Ингигерд, а на ее сестре Астрид. Словно почувствовав это, Рёнгвальд дал совет:

– Только не вздумай вызвать у князя ревность. Он очень любит жену и детей и никогда не простит ей измены.

Олав поднял на друга изумленные глаза:

– И в мыслях не держал. Ты-то знал, что мне что Ингигерд, что Астрид – все равно.

– И не жалел, что не на той женился?

– До сегодняшнего дня и не задумывался.

– А сегодня?

Король помолчал, потом помотал головой:

– Даже если Ингигерд хороша по-прежнему, мое сердце пусто, а Ярицлейв мне друг, хотя и дальний.

– Смотри! Я тебя предупредил. Не ломай жизнь им и себе.

* * *

Рёнгвальд знал, о чем предупреждал. Известие о приезде бывшего жениха всколыхнуло в душе Ингигерд воспоминания юности. Человеческая память удивительно устроена, из прошлого, особенно юности, она помнит только хорошее, забывая все дурное: неудачи, огорчения… Ингигерд забыла, что Олав женился на ее сестре, забыла свою боль и обиду, зато вспомнила, что король Норвегии самый-самый… Во всем самый-самый!

Сердце Ярослава зашлось болью, когда он заметил, как покраснели щеки и загорелись глаза жены при одном упоминании об Олаве. Неужели за столько лет она не смогла выбросить его из сердца?! Накатила обида, между супругами снова встала стена непонимания.

Почему, ну почему?! Ведь Ингигерд никогда не видела норвежца, знала о нем только со слов Рёнгвальда! Ярослав вспомнил, как однажды и сам принялся расспрашивать Рёнгвальда об Олаве, пытаясь понять, чем тот взял сердце его жены в полон.

Варяг повинился, что собственными рассказами о женихе возбудил у Ингигерд любовь к нему. Конечно, преувеличивал, конечно, придумывал, но еще больше додумала она сама. И продолжала додумывать уже на Руси. Ярославу было больно соперничать с призраком, и теперь он даже радовался появлению настоящего Олава. Если тот и впрямь хорош, как твердит Ингигерд, то придется признать, что жена не зря столько лет любит этого человека. А если нет, то должна же умная Ингигерд все увидеть сама?

Рёнгвальд успокоил князя:

– Непременно увидит. Ревновать не стоит.

* * *

И вот наконец поздней осенью в ненастный, хмурый день драккар с Олавом, его сыном Магнусом и небольшой дружиной на борту пристал к пристани Новгорода. Ярослав с Ингигерд вышли встречать гостей сами. Князь больше смотрел на жену, чем на тех, кто сходил на берег.

Сердце Ингигерд зашлось, она искала глазами стройного, рослого, красивого мужчину, того, что столько лет занимал ее мысли… А на берег сошел толстый (верно прозвали), чуть потрепанный жизнью, уставший от невезения, не такой уж красивый человек. Обрадованно приветствовал Ярослава:

– Ярицлейв, я рад тебя видеть! – Склонился перед ней: – И тебя, княгиня Ингигерд.

Что она отвечала, как приветствовала, Ингигерд и не помнила. В висках стучало: это Олав?! И только чуть насмешливый и все понимающий взгляд мужа привел ее в чувство. Ингигерд гордо вскинула голову и веселым голосом начала беседу. Насмешка Ярослава была сродни пощечине, у Ингигерд привычно взыграло чувство протеста и желание настоять на своем.

Олав не такой, каким она себе его представляла? Ну и что? Зато он прекрасно слагает висы. И вообще, красота мужчины не во внешней пригожести, а… а… в чем, придумать не могла. Строптивая княгиня сама себе не желала признаваться, что разочарована, что бывший жених совсем не такой, каким она себе его придумала. От этого росла злость, в том числе и на бедолагу Олава. Чем он был виноват в том, что Ингигерд навыдумывала о нем столько?

И снова Ярослав допустил ошибку. Он уже немало знал о жизни, но совершенно не знал женщин, особенно свою собственную строптивую Ингигерд. Ему бы просто дать ей побыть рядом со своим героем, ореол разрушился бы сам по себе. Но князь, довольный растерянностью жены, вечером с легкой насмешкой поинтересовался:

– Ты Олава сегодня впервые увидела? Понравился?

Ингигерд взвилась. Ярослав наблюдал сначала с долей изумления во взгляде, потом с раздражением, а потом попросту хлопнул дверью и все время пребывания в Новгороде гостя к княгине не ходил.

Но днем на людях держал себя ровно и приветливо. Никто не должен знать, что творится у него на душе. Тем более сам Олав ему вполне понравился, он был прост, набожен, что сразу легло на душу Ярославу, и несчастен, потому как изгнан из собственной страны.

* * *

Началось все с пира, устроенного в честь гостя. Потчевать на Руси всегда умели, но тут Ингигерд, кажется, превзошла сама себя!

Огромный стол был сплошь заставлен угощением. На нем уже столько снеди, сколько едва ли могли съесть десятки крепких мужчин, а слуги готовы нести и нести еще блюда с осетрами, дичью, мясом, огромные ендовы с медами… На закуску предложили соленое: сига, сельди, лосося, снетков, а еще грибы. Потом пошли рыбные блюда: ушное, пироги с разными начинками, с семгой, налимьей печенкой, осетриной.... Олав с дружинниками чувствовали, что даже пробовать уже тяжело, не то что есть, а слуги все несли и несли огромные блюда. На самом большом расположился, точно отдыхая, огромный кабан, покрытый хрустящей корочкой и обложенный вокруг яблоками, его блюдо окружали гуси, утки, куры… Появились пироги с зайчатиной, с луком, потом с брусникой, морошкой, наконец, с творогом. Принесли пареную репу в меду, разные оладьи, каши, все заливали сливками, топленым молоком, посыпали изюмом. Дразнили своим видом пряники, на блюдах лежали россыпи орехов, изюма, каких-то заморских сладостей. Все это запивалось большим количеством медов и пива. На сладости норманны уже даже смотреть не смогли, от выпитого и съеденного не просто кружилась голова, но и наступило бессилие во всем теле, отказывались подчиняться руки, ноги, заплетался язык.

В кубки все подливали и подливали кому что – кому крепкое пиво, кому заморские вина.

Ярослав сидел во главе стола и осторожно наблюдал. Ингигерд, расположившаяся напротив Олава, не сводила с него глаз. А сам король беседовал с князем, отвлекаясь только на поглощение очередного кубка или очередной порции съестного, и не проявлял особого интереса к княгине. Просто красивая, хотя чуть поблекшая из-за беременности и возраста женщина, жена хозяина дома. Красивых женщин много, а вот домов, где бы его так встретили, не очень. Потому даже если бы Олав и вспомнил свою давнюю расположенность к Ингигерд, то рисковать положением ради этого не стал. К тому же ему очень понравился русский князь, который оказался умным и интересным собеседником. А что не слагал висы, так не всем дано, это не главное.

– Хороша у тебя еда, Ярицлейв, клянусь богом! Я скоро вовсе не смогу встать из-за стола! Вели своим слугам больше не нести, не то мы уснем прямо на этих лавках! – хохотал Олав, а за ним и вся его дружина.

– Ешь, ешь, – вторил ему Ярослав, – еще не все попробовал!

– Я сейчас лопну!

– Ничего, зашьем!

Снова стены терема в Ракоме сотрясали взрывы хохота.

Ингигерд не замечала ничего – ни того, что Олав по привычке вытирает руки о край вышитой скатерти, которой застелен стол, ни его довольно грубого смеха, ни многого другого… Зато все заметил девятилетний Владимир. Он подошел сзади к отцу и что-то зашептал на ухо. Ярослав повернул голову, прислушался.

– Почему мама так смотрит на этого варяга?

Шепот сына для князя словно удар, на мгновение сцепил зубы так, что желваки заходили, но быстро выправился, зашептал в ответ:

– Твоя мама и жена этого короля сестры, им есть что вспомнить, глядя на него, мама вспоминает свое детство.

Владимир, хмуро потупившись, вернулся на свое место, а Ярослав, улыбаясь через силу, наклонился, словно бы что-то спросить у Ингигерд. Княгиня услышала:

– Не ешь так нашего гостя глазами, это может ему не понравиться.

Муж выпрямился, а саму Ингигерд бросило в краску. Она действительно забылась и видела из всех сидевших за столом только Олава. Это неприлично, хорошо, что здесь нет женщин, те быстро бы все разглядели и принялись сплетничать.

Княгиня окинула взглядом сотрапезников и вдруг увидела сына. В его глазах стояли слезы! Неожиданно мальчик поднялся и бросился вон из палаты. Ярослав показал на него глазами своему ближнему слуге Славцу, тот последовал за княжичем. Ингигерд тоже начала подниматься, но ее руку накрыла рука мужа:

– Сиди, без тебя справятся.

Это было для Ингигерд хорошим уроком, она поняла, что если не будет держать себя в руках, то рискует потерять уважение сына и сама стать посмешищем. Умом понимала, но справляться удавалось не всегда. Невольно она разглядывала Олава, пытаясь отыскать в нем то, что напридумывала себе сама за столько лет.

* * *

Князь и король вели долгие беседы о вере, Олав дивился разумности Ярослава и его вдумчивости. Князь пришел к вере едва ли не сам, только что крестили, остальное познал по книгам, это вызывало у Олава настоящее восхищение.

Как истинный мужчина, он не смог не отдать должное красоте своей бывшей невесты, но не более. Ингигерд не молодела за пройденные годы, и посвященная ей виса только сожалела о том, что красивая женщина уже носит золотую повязку. Олав не стал слагать висы, воспевающие ее красоту десятками в день, как об этом мечтала Ингигерд. Он ограничился всего двумя, в обеих назвав ее красивой – и все.

«Прекрасная женщина села на прекрасную лошадь…» И это все?! Лошадь похвалили не меньше, чем ее саму! Сначала Ингигерд рвала и метала, стараясь не подавать никому вида. Но с юности стоило ей разозлиться, как начинались сильные головные боли. Первое время после приезда Олава княгиня страдала такими болями слишком часто, к тому же была в тяжести, это тоже основательно портило настроение…

В общем, такая долгожданная встреча не принесла долгожданной же радости. От сознания, что столько лет обманывала сама себя, становилось еще хуже.

Если бы Олав проявил к ней больше интереса, показал, что влюблен, или напомнил, что был влюблен, то неизвестно, как повернуло, но король помнил слова Рёнгвальда. Да и Ингигерд нравилась ему не больше, чем любая другая красивая женщина.

Загляни она поглубже в свою душу, тоже поняла бы, что сама никогда не любила даже придуманного Олава. Но лишаться мечты так тяжело…

* * *

Олаву очень хотелось решить судьбу маленького Магнуса. Понимая, что возвращаться на родину придется с боями, он хотел бы оставить ребенка у князя Ярослава на воспитание, только не знал, как высказать эту просьбу. Ярослав предложил сам:

– Магнусу лучше пожить в Новгороде. Здесь его никто не обидит и… не достанет.

Немаловажное замечание, сыну действительно должно быть безопасно. Олав с радостью согласился. Согласилась и Ингигерд. Оставленный у них Магнус означал, что его отец обязательно вернется за сыном.

Оба отца очень хотели, чтобы их сыновья подружились, но это как-то не получалось. Магнус, воспитанный в варяжской вольнице, не мог понять послушного и вежливого Владимира. Он научился ходить на руках и частенько это показывал на столе во время трапезы. Конечно, далеко не всем дружинникам нравилось, когда перед их лицами вдруг начинали дергаться ноги мальчишки, но пока терпели, все же сын короля, хотя и незаконный. Если с ними ел отец, то Магнус не позволял себе таких выходок, а вот без него развлекался вовсю.

Однажды это привело к неприятности. Во время очередной его выходки Владимир, сидевший вместе с остальными за столом, вздрогнул от неожиданности и подавился рыбьей костью. Выкашлять мальчик ее не смог, но и жаловаться тоже не хотелось.

Прошел день, застрявшая в горле кость привела к опухоли, сколько Владимир ни кашлял, она никуда не девалась. Заметив, что сын постоянно кашляет, Ингигерд взволновалась, а увидев нарыв в горле, и вовсе перепугалась. В тот момент она вспомнила, что Олав славится умением лечить людей, и потащила сына к норвежцу. Мальчик упирался как мог, ему совсем не хотелось показывать свое горло и свою боль чужаку. Но Олав сумел оказать помощь, вернее, это был просто совет проглотить кусочек хлеба.

– Только не разжевывай.

Чтобы отвязаться от ненужного внимания, Владимир проглотил мякиш очень быстро и вдруг почувствовал, что в горле больше не колет! В его глазах была радость, целый день мучавшийся ребенок был избавлен от неприятностей.

Услышав об исцелении сына, Ярослав благодарил Олава как мог, а дружина немедленно возвестила, что король величайший из целителей. Варягов с удовольствием поддержала Ингигерд. Олаву в ее глазах прибавилось сияния.

– А что было-то? – поинтересовался у Владимира отец.

– Кость в горле застряла.

– Так съел бы кусочек хлебного мякиша, кость и вышла!

– И ты тоже знал это лечение?! – ахнул мальчик.

– Это все знают, на Руси всегда глотнувшему косточку дают хлебом заедать.

Владимир помчался к матери сообщить, что отец тоже знал такое лечение. Та только отмахнулась. Обида сына росла, кроме того, он уже ревновал к Магнусу, которому как гостю позволялось все.

* * *

Ярослав решил сделать богатый подарок жене. Это был их с Рёнгвальдом секрет. Все же Ингигерд принадлежали земли вокруг Ладоги, она частенько туда наезжала, и князь подумал, что у княгини должен быть свой достойный ее дворец. Конечно, не каменный, как в Киеве, но хотя бы роскошный деревянный, всячески украшенный.

Со всей новгородской земли, славящейся своими умельцами работать по дереву, тайно были собраны в Ладогу десятки человек. Бойко застучали топоры. Русским людям не привыкать строить из дерева, а хоромы хоть и были немалыми, но главное в них – затейливое украшение, делать которое и сердцу приятно. Терем покрылся деревянным кружевом.

Ярослав не пожалел для обустройства дорогих тканей, множества богатых вещей и утвари. Он так старался угодить строптивой и такой любимой Ингигерд, снова бывшей в тяжести! Княгиня всегда тяжело носила детей и чувствовала себя плохо, потому особо хотелось порадовать ее.

Справились быстро, сама виновница переполоха ни о чем и не догадывалась. Пока Олав ездил к своим сородичам в Полоцк, князь решил свозить жену в Ладогу и показать подарок. Он так надеялся на благодарность, так ждал улыбки, поцелуя, а вышло…

Что в тот день испортило настроение Ингигерд? Княгиня потихоньку злилась, а когда она злилась, начинала нестерпимо болеть голова, от этого злость усиливалась… Ее мутило, не хотелось никого видеть, а Ярослав зачем-то привез в Ладогу, да еще и ни в какую не желал говорить, что случилось! И когда прибыли туда, почему-то оставил ее с Рёнгвальдом, а сам умчался. Родич загадочно улыбался, поддерживая Ингигерд под руку.

На мгновение она, конечно, замерла перед кружевным дворцом, а поднимаясь по ступеням, уже поняла, в чем дело, но настроение от этого не улучшилось. Зато крепла злость на ненужные старания мужа, мог бы сразу сказать, что построил для нее красавец дворец, к чему такие тайны?!

В палате, куда вошли, уже сидел сам Ярослав, окруженный дружинниками Рёнгвальда, стояли богато накрытые столы, было развешано дорогое оружие, полы устланы дорогими коврами.

Князь довольно обвел рукой вокруг:

– Видела ли где такие богатые палаты?

Ингигерд молчала, не зная, что отвечать, Ярослав встал и, подойдя совсем близко, уже тише поинтересовался:

– Мог ли кто другой подарить тебе большее?

Она восприняла это как откровенный намек на Олава, который сам жил на деньги Ярослава. В Ингигерд всколыхнулось все, накопившееся за эти годы. Вот чем князь решил взять?! Лицо перекосило от нестерпимой головной боли. Она надменно усмехнулась:

– Ты волен построить любые хоромы, князь, но они никогда не станут лучше тех, в которых живет Олав, хотя бы те были на простых столбах!

Он совсем не желал соперничать с Олавом и не о нем говорил, просто ждал ее восхищения, а получил такой удар!

В первый и последний раз в жизни Ярослав поднял руку на женщину. Только поднял, с трудом сдержавшись, чтобы не ударить. Ингигерд с вызовом вскинула голову:

– Ты можешь меня убить, но лучше Олава все равно не станешь!

Она и сама не могла бы объяснить, что изменилось в глазах мужа в те мгновения, пока они смотрели друг на друга. Изменилось едва уловимо, они не стали ни злыми, ни даже насмешливыми, только внутри черных зрачков что-то умерло. Князь сухо поклонился и молча вышел вон. Ей бы обрадоваться, но внутри вдруг родилась паника. Ингигерд отчетливо поняла, что потеряла Ярослава! В княгине разум боролся с сердцем. Разум твердил, что теперь она свободная женщина, в случае развода получит большущую Ингерманландию и вольна будет делать все, что сочтет нужным, сердце же требовало броситься вслед уходившему мужу и просить прощенья!

Победило сердце, Ингигерд выскочила на резное крыльцо, но увидела только пыль за копытами коня князя Ярослава. Несколько мгновений она стояла, глядя на удалявшихся всадников и прикидывая, сможет ли догнать, но потом взял верх строптивый нрав шведской королевны, княгиня фыркнула и, гордо вскинув голову, стала спускаться с крыльца. Ничего, еще прибежит просить прощенья, как бывало не раз! Конечно, она простит и постарается до такого не доводить, муж впервые за много лет тоже показал свой норов на ней, но ведь сама виновата. Ой-ой, как бы чего не вышло…

Задерживаться в Альдейгьюборге Ингигерд не стала, теперь к красавцу терему и вовсе не лежала душа. Но князя в Новгороде уже не было, уехал в Киев. Княгиня разозлилась: не дождался ее?!

Верный слуга Артемий подал письмо, Ингигерд сухо кивнула и быстрым шагом отправилась в свои покои. Махнула рукой служанке:

– Поди! Потом позову.

Слуги прекрасно знали, что между князьями разлад, и знали почему. Женщины давно в один голос осуждали княгиню, уж больно заносчива, муж к ней уж и так, и этак!.. Но теперь осуждали и мужчины тоже. Конечно, никто не посмел и вида подать, а за глаза все же поговаривали. Только слуги помнили и другое: княгине под горячую руку не попадайся! У скольких девок были волосы рваны и бока болели после ее гнева…

Оставшись одна, Ингигерд сломала княжескую красную печать и впилась глазами в текст. Ярослав писал сам, не доверяя писцу. Сообщал, что более не станет проявлять свою неугодную ей любовь и навязывать свое внимание, что княгиня вольна не принимать ненужный дар, жить в Альдейгьюборге или Новгороде по своему выбору.

Обиделся… конечно, он обиделся. Но все поправимо, она поедет следом в Киев и просто поговорит, объяснит, что глупо ревновать к далекому Олаву, что она всегда была верна мужу, что у них уже хорошие дети… Это ничего, она сумеет все исправить, Ярослав любит ее, а значит, поймет.

А внутри уже снова поднимала голову ненужная сейчас гордость, подсказывая, что немедленно мчаться вдогонку не стоит, чтобы князь не решил, что она прибежала, как побитая собачонка, вымаливать прощение… И Ингигерд пошла на поводу у этого чувства, оправдывая себя тем, что приболел Святослав, а сама она беременна. Кроме того, княгине сообщили, что Ярослав не стал задерживаться в Киеве, а отправился на юг отвоевывать когда-то отобранные Болеславом русские земли.

* * *

Незадолго до Рождества из Норвегии пришли обнадеживающие вести. По пути из Англии в Норвегию вместе со своим кораблем утонул назначенный там правителем Хакон. Теперь страна была без правителя! Норвежцы настаивали на срочном возвращении туда Олава. Ярослав убеждал не делать этого, пока не собрал достаточно сил. Беседовал с изгнанником и видел, что тот не послушает. В конце концов князь даже попробовал подкупить родича, предложив ему обосноваться… в Волжской Булгарии! Князь давно уже прикидывал, как бы посадить там своего наместника, тем самым обеспечив спокойствие этих границ. Сильная варяжская дружина могла бы быть хорошим подспорьем.

Но Олав решительно отверг это предложение. Конечно, Ярослав его понимал, но понимал и другое: без достаточных сил появляться там, где военная удача изменчива, как погода на море, нельзя. Никакие попытки убедить в этом изгнанного короля не удались. Но Ярослав не мог вечно сидеть, уговаривая строптивого гостя, его ждали свои дела.

* * *

Ингигерд чувствовала себя совершенно разбитой. Княгиня не слишком легко переносила беременность, муж уехал обиженный, возлюбленный того и гляди тоже уедет… Она снова одна с детьми и никому не нужна. Теперь княгиня больше не сравнивала Ярослава с Олавом, но легче от этого не становилось, напротив, понимание, что своими руками и глупыми речами разрушила хорошие отношения с мужем, добавляло горечи в ее и без того невеселые мысли.

Старший сын держался дичком, он не смог простить матери ее явного интереса к чужаку, ревновал к своевольному Магнусу и мечтал когда-нибудь завоевать весь мир и посадить этого наглого маленького норвежца в темницу, как отец посадил строптивого брата Судислава!

Княгине оставалось заниматься дочками и ждать возвращения мужа.

Однажды утром Олав вышел возбужденный, заговорил взволнованно и вдохновенно:

– Сегодня я увидел во сне Олава Трюггвасона, он призвал оставить всякие сомнения и немедля отправляться в путь!

Ингигерд вдруг с изумлением поняла, что ей не хочется броситься к Олаву, умоляя не уходить! Разумные доводы на него не действовали, оставалось только выполнить распоряжение Ярослава и, дав королю-изгнаннику все необходимое, проводить его. Сам Олав даже не заметил, что бывшая невеста не особо расстроена, вернее, наоборот, она все время в печали, но его сообщение об отъезде не добавило новой.

– Магнус останется в Хольмгарде, как оговорено с Ярицлейвом?

– Да, конечно. Если ты хочешь все же попытать счастья…

– Я не счастья хочу попытать, а вернуть себе королевство! Ингигерд, я позову тебя к себе на большой праздник! Позову вместе с конунгом Ярицлейвом! – быстро исправил свою оплошность Олав.

Ингигерд с грустью подумала, что никакого праздника не будет. Внутри росла уверенность, что упрямый Олав найдет свою погибель в этой попытке.

* * *

А Ярослав, постаравшись выкинуть из головы нелюбовь Ингигерд и строптивость Олава, действительно направился на юг.

Болеслава уже давно не было на свете, правда, незадолго до смерти он все же успел добиться от германского императора права именоваться королем. К власти в Польше пришел сын Болеслава, Мешко Ламберт, далеко не такой жесткий и напористый. Польский престол заколебался.

За год до Болеслава умер и поддерживавший его Генрих II, а новый император Конрад II не намеревался сохранять мир на границах Польши.

Самое время было Ярославу потребовать возврата захваченных земель. Князь направил рать в Червенские земли, к городу Белза. Поход удался, город пал, можно было бы двигаться и дальше. Но судьба, как обычно, распорядилась иначе.

* * *

Ярославу не спалось, после ссоры с Ингигерд он вообще редко спал нормально. Когда отступали дневные заботы и стан затихал, приходили мысли, которых он боялся. Нет, Ярослав думал не о братьях или мятежном племяннике, не о делах, а о жене. Мысленно винил Ингигерд во лжи, в неискренности, в том, что не ценит его старания и его любовь…

Ночь была безветренной и потому безоблачной. Яркие крупные звезды усеяли весь небосклон. Они перемигивались, словно о чем-то сговариваясь и не замечая почти круглую желтую луну. Чуть дальше от шатра у костров пересмеивались дружинники, слышалось лошадиное всхрапывание, далеко в бору ухал филин, тихонько плескалась вода в реке. И такая мирная тишина опустилась на все это, что казалось, никаких войн больше не будет! Ярослав вздохнул: Господь так разумно и красиво устроил этот мир, но людская жажда власти без конца сталкивает в нем человека с человеком.

От размышлений князя отвлек разговор сидевших сбоку от шатра воинов. Голоса знакомые, это два его гридя, не видя Ярослава, беседовали меж собой.

– Я домой не вернусь…

– Ты чего это?

– А не нужен я ей.

– Брось, Зорянка твоя баба хорошая, и детки вон тоже… И верная, ты не сомневайся, верная, – горячо убеждал друга второй дружинник.

– Да знаю, что верная, только другой ей люб.

Ярослав замер. Еще минуту назад казалось, что такая беда могла быть только у него, а вот гляди ж ты, и у дружинника тоже…

– Ну и что, что люб! Верная она тебе, не можешь ты ее попрекнуть! – настаивал второй.

– Я и не попрекаю. Да только знаешь – каково видеть ее мытарства? И деток народила, и дом блюдет, и честь мою не марает, а у нее душа к другому рвется, и моя кровью исходит от этого.

– Может, ее проучить?

– За что? Она же и слова не скажет, только смотрит на него так, как на меня ни разу не глянула. А я за ее такой вот взгляд готов все отдать!

Ярослав стиснул зубы, чтобы не застонать, дружинник словно выговаривал его собственную многолетнюю боль. И Ингигерд вот также – верная жена, это несомненно, и детки хорошие, и княгиня она прекрасная, вон как в Новгороде любят, всем хороша, но смотрит на другого тем взглядом, какого самому князю не дождаться.

Приятели чуть помолчали, потом второй сокрушенно вздохнул:

– И чего этим бабам не хватает? Чего ее на сторону тянет? Пусть не телом, но сердцем-то тянет?

– А сердце, оно вольное, ему не прикажешь. И поделать ничего нельзя, хоть золотом осыпь, хоть убей, к кому легло, к тому и тянет.

– И чего ты теперь? Домой не вернешься, так как же?

– Мое злато Зорянке передашь, чтобы на детей хватило. А про меня скажешь, что погиб, мол. Пусть с другим свою судьбу свяжет, коли захочет.

– Грех это! Как же она сможет при живом муже?!

– Тот грех я на себя приму. Коли взял ее за себя, зная, что другому обещалась, так и грех на себя взять должен. Пусть ее душенька вольной будет.

– Ой, зря ты, ей-богу!

Ярослав дольше не мог слушать, метнулся в шатер, бросился на ложе, лежал, сцепив зубами край рукава, чтобы не застонать. Дружинники, видно, услышали, замолчали, потом первый спросил:

– Чего это? Никак князь? – Немного погодя протянул: – Не-е… помнилось.

– Ты помни, что я сказал. Как вернетесь в Новгород, сходи к Зорянке, только про меня много-то не плети, а то я тебя знаю, станешь сказывать, как я геройски погиб, да и проболтаешься. Молчком все, злато отдай и вели замуж идти, чтоб вдовой не сидеть.

– А ты куда же?

– В Чернигов пойду, сказывают, князь Мстислав в свою дружину набирает. Там тоже русы…

Что еще говорил бедолага, Ярослав уже не слышал, приятели, видно, отошли от шатра подальше. Сам князь до самого утра лежал, закинув руки за голову и размышляя.

Сначала внутри все противилось словам обиженного судьбой дружинника, но потом Ярослав понял, что тот прав в главном – вины женщины в ее любви нет, сердцу действительно не прикажешь, оно никого не слушает. Ингигерд хорошая и верная жена, она прекрасная мать, хорошая княгиня, а что любит Олава, так в том никто не виноват.

Ярослав вдруг осознал, что все эти годы пытался получить то, чего и ждать не стоило. Любовь нельзя купить, нельзя вымолить, а дарить ее хромому мужу Ингигерд не желала. Или не могла? Это все равно. И Олав тоже не виноват.

Но дружинник мог уйти и не возвращаться домой, а князь? Он не может вот так исчезнуть, оставив жене даже огромные деньги, за ним люди, за ним Русь.

Сердце заныло так, что едва не застонал. Он князь, а Ингигерд княгиня, и сколь бы ни было мучительно, он будет с ней рядом, пока не вырастут сыновья и дочери, пока не соберет Русь снова воедино. Как такое вынести, как жить, зная, что мысли любимой принадлежат другому, Ярослав не ведал, но теперь он знал точно – навязывать свою любовь Ингигерд он не станет. Дружинник прав – насильно мил не будешь.

От такого решения почему-то стало очень спокойно на душе. Горько и больно, но спокойно, словно прорвал давно мучивший нарыв. Если вдуматься, то так оно и было: много лет он прятал сам от себя понимание, что не люб Ингигерд, старался увидеть в каждом ее благосклонном взгляде любовь и даже находил ведь! Теперь понимал, что обманывался, что эта любовь была простой благодарностью или даже жалостью…

От мысли о жалости снова стало плохо, заскрипел зубами. Брала досада на свою беспомощность. Легко обмануть того, кто хочет быть обманутым. Он хотел и бывал. Нет, Ингигерд верная жена, а уж что у нее в мыслях…

И все равно после этих размышлений ему стало спокойней, метания многих лет отступили. Видно, его судьба такая – не быть любимым никем.

Нет, неправда, его очень любила мать, но судьба рано развела их далеко друг от друга. Его любила сестра Предслава, а он, получается, бросил ее. Его любила Анна, но и жену он тоже предал! Обманывал себя, что это ответ на ее предательство, а нужно было сначала разузнать все хорошенько.

Но если бы не тогдашняя горькая обида на Анну, на сплошные неудачи, то не встретил бы Ингигерд… Мелькнула мысль, что вот так судьба его наказала за предательство любившей жены, мается, а что делать не знает.

Нет, теперь Ярослав знал, что делать.

Постепенно мысли вернулись к сиюминутным делам. Размечтался: вернуться… сначала надо дело сделать, ради которого людей в поход повел. За разбой Брячислава следовало крепко наказать! Ярослав вспомнил, что до сих пор воинское счастье ему совсем не улыбалось, но почему-то сейчас казалось, что все получится. Словно тяжелый груз нерешенных проблем висел за плечами, не давая выпрямиться, а теперь сброшен, и можно двигаться дальше.

Это новое ощущение породило нового Ярослава. Утром дружина увидела совсем другого князя, он не был ни замучен, ни неуверен, наоборот. Решительность князя передалась дружине, двигались стремительно, не зная удержу, бились так же.

* * *

Олав не послушал увещеваний Ярослава и еще до окончания зимы все же отправился домой. По пути в Швеции ему удалось собрать неплохое ополчение, присоединив и всех, кто, подобно ему самому, бежал от датчан из родной Норвегии. Но то, о чем предупреждал Ярослав, оказалось верным.

Кнут Могучий не стал ждать, пока в Норвегию вернется изгнанный король, и поставил там конунгом своего сына Свейна. Уставшая от непрерывных войн и передряг, Норвегия слишком хорошо помнила жестокую длань Олава и поверила в спокойствие под рукой датчан, а потому встала против бывшего короля. Наверное, это было трагической ошибкой, но сыграло на руку датчанам.

Норвежское ополчение, выставленное бондами, значительно превосходило силы, по крупицам собранные Олавом. В конце июля при Стикластадире бывший норвежский король потерпел сокрушительное поражение и был убит своим кровным врагом Ториром Собакой и бывшим дружинником Кальвом Арнасоном. Норвегия досталась датчанам, причем силами самих же норвежцев.

О поражении своего друга и соперника за сердце супруги Ярослав узнал не сразу, а вот весть о том, что Олав вопреки его совету все же отправился отвоевывать Норвегию, принесли сразу после победы в Белзе. Все что мог сделать для Олава киевский князь – попробовать отвлечь силы датчан близко у своих земель. И он совершил бросок на земли чуди.

Намерения отвоевывать ранее принадлежавшие Новгороду эти земли у Ярослава не было вовсе, но необходимость хоть какой-то поддержки норвежца вынудила его сделать это. Поход был успешным, он легко разбил племенное ополчение чуди, навсегда поставив чудские земли под руку Киева.

В глубине чудской территории он поставил город, назвав его в честь своего небесного покровителя – Георгия, или Юрия. Юрьев (ныне Тарту) стал центром сбора чудской дани. По большому счету, эстам было все равно, кому платить дань. Если русы не намеревались обдирать нещадно и гарантировать безопасность, то почему бы не им? Ярослав дань назначил справедливую и защиту тоже обещал.

Но оттянуть силы датчан не получилось, они воевали в Англии, а норвежцы со своим собственным королем справились сами.

Делать в Ингерманландии Ярославу было уже нечего, снова бросаться на юг не стоило, и князь возвращался в Новгород.

* * *

Время от времени князь вслушивался в голоса дружинников, пытаясь найти тех, что разговаривали ночью подле его шатра, но голоса казались похожими. И все же он нашел, но не товарища по несчастью, а его приятеля, который должен был сообщить Зорянке про мнимую смерть ее мужа.

Ярослав жестом подозвал к себе дружинника, отвел чуть в сторону:

– А где твой друг?

– Какой? – широко раскрыл глаза тот.

– У которого Зорянка жена.

Было видно, как смутился воин, но глаза Ярослава смотрели строго:

– Не елозь, я слышал!

– Дак… нету его.

– Врешь?

– Не, – помотал головой говоривший, уже поняв, что князь не сердится. – Он ранен сильно, оставили в сельце неподалеку. Баба там хорошая, выходит, небось. А деньги я Зорянке передам, верное слово!

– Как зовут-то друга?

– Карислав.

– А крещен как?

– А крещен Леонтием, – быстро поправился дружинник. Все помнили, что князь нехристей вовсе не жалует, а уж в дружине так просто не терпит.

Ярослав подумал, что крестивший Карислава священник подобрал не то имя, но выговаривать не стал.

– Ладно, иди. А бабе-то что оставил, чтоб за другом ходила?

– Я свое оставил, она его выходит. И Зорянку в обиду не дам. Только зря он так, женка его верная… А что другого любит, так знать судьбина такая…

Ярослав невесело усмехнулся.

В Новгород возвращались победителями…

* * *

Князь вернулся в Новгород, только когда встал лед. Ему уже сообщили и о рождении сына, и о гибели неуемного Олава. Пожалев, что норвежец не послушался, Ярослав порадовался, что сыновей прибыло. Огорчило только имя, данное мальчику княгиней, – Хольти. К чему русскому княжичу норвежское имя? Захотела уколоть? Получилось… Обиделся и дал свое – Всеволод, а крестил Андреем. Всеволод – будущий отец князя Владимира Мономаха и любимец отца.

Ингигерд была в церкви, когда к ней подошла Орина и тихонько сообщила о приезде Ярослава. Едва удержавшись, чтобы не отправиться домой тут же, княгиня кивнула и с утроенным вниманием стала слушать службу. Сердце норовило выскочить из груди, произносимые священником слова пролетали мимо, мысли путались. Что Ярослав скажет при встрече, что сказать ему?

За прошедшее время Ингигерд вдруг поняла, что любит своего хромого мужа, что не может прожить без его горячих ласк и ночки, что никто другой ей не нужен. Она дивилась, как могла столько лет думать об Олаве, когда рядом был Ярослав?!

Но теперь все изменится, теперь она будет не просто верной, но и горячо любящей женой! Она сумеет сделать Ярослава самым счастливым мужчиной на свете!

Ингигерд даже в голову не приходило, что она могла опоздать со своими благими намерениями, казалось, что если муж любил ее до сих пор, то будет любить и впредь, а уж если она сама осознала, что любит Ярослава, то счастливей пары отныне не сыскать!

* * *

Князь играл с маленьким Всеволодом, держа того на руках. Мамка малыша, рябая Параша, ревниво следила, чтобы крепкие мужские руки не причинили ребенку неудобства, но это излишне, счастливый Ярослав держал сынишку так бережно, что можно было только подивиться.

Увидев жену, он передал мальчика Параше, та проворно шмыгнула вон, ни к чему мешаться под ногами, когда князь с княгиней встретились после стольких дней разлуки. Все слуги знали, что Ярослав горяч в ложнице, и княгиня на сей раз ждала мужа, это тоже все видели.

Обычно после нескольких дней отсутствия Ярослав крепко сжимал жену в объятиях, покрывал поцелуями ее лицо, каждый пальчик, а она со смехом отстранялась. Ингигерд ожидала того же, но на сей раз муж остался невыносимо спокоен. Он поприветствовал ее словно чужую, поинтересовался здоровьем и не более!

– Ярослав!..

У князя чуть приподнялась левая бровь:

– Ты не стала жить в Альдейгьюборге? Все же терем пришелся не по нраву?

– Я твоя жена и должна жить рядом с мужем.

Честно говоря, Ингигерд просто растерялась и не знала, что ответить. Она ожидала чего угодно, но только не ледяного спокойствия!

– Я не неволю. Ты можешь даже уехать домой, как грозила, но дети останутся здесь!

– Я не собираюсь никуда уезжать. Я всегда была тебе верной женой.

Князь отвернулся к окну и теперь смотрел на белые облака в синем небе. Голос его прозвучал глухо:

– Я знаю. Но всегда любила другого.

– Олава больше нет…

Кажется, он удивился, резко обернулся. И почти сразу глаза стали насмешливыми:

– Ах вот в чем дело…

– Ярослав…

Князь поднял руку, останавливая ее.

– Ингигерд, ты знаешь, что я любил тебя с первой нашей встречи. Любил сильнее всех на свете, готов был сделать для тебя все! Но тебе не нужна моя любовь, тебе нужен Олав. Наверное, он краше, умнее, лучше… был… Он всегда стоял между нами, даже на ложе стоял! Если я не смог занять место в твоем сердце при его жизни, то тем более не стану делать это после его смерти. Я не спрашиваю тебя, чем он лучше, сердцу не прикажешь. Живи как знаешь, неволить тебя своей любовью я больше не буду. Развода не дам, на Руси это не положено, да и у детей должна быть мать, а мать ты хорошая. Для всех мы по-прежнему князь и княгиня. Захочешь в Альдейгьюборг – езжай, я уже распорядился, чтобы злосчастный терем разобрали. Захочешь навестить родных – тоже езжай, но детей не пущу. И с Магнусом все будет по-прежнему. Я не держу зла ни на кого, ни на Олава, ни на Магнуса, ни на тебя.

Ингигерд смотрела на мужа глазами, полными слез. Совсем не такой она представляла себе их встречу. Как доказать, что Ярослав нужен ей, что сердце все изнылось в ожидании, что мысли об Олаве давно выброшены из головы, да и были ли настоящими?

Князь шагнул к жене. Если бы в тот миг она хоть чуть подалась навстречу, были бы забыты все раздоры, все обиды, но Ингигерд не почувствовала этого, осталась стоять на месте, в голове билась только одна мысль: как доказать Ярославу, что он дороже всех? А ему не нужно было ничего доказывать, достаточно просто спрятать заплаканное лицо на груди, князь все понял бы без слов, сердцем. На миг замерев, Ярослав ждал, но жена не сделала такого нужного шага.

Он протянул руку, отирая слезинку в уголке ее глаза:

– А вот плакать не надо. Я тебя не неволю ни в чем. Насильно мил не будешь…

Ей бы схватить эту руку, покрыть поцелуями, а потом целовать лицо, немного грустные, все понимающие глаза, а она стояла столбом! Когда за князем закрылась дверь, Ингигерд вдруг разрыдалась, бросившись на ложе.

* * *

У князя много забот, к тому же он долго не был в городе. В Киеве снова сидел Брячислав, в Чернигове спокойно Мстислав, за них можно не беспокоиться, но дела в Новгороде за него никто решать не будет. А их накопилось много.

Кроме обычных, у Ярослава окончательно созрела задумка обучать грамоте не только своих собственных детей, но и тех, кто к ней окажется способен, будь он хоть купецким сыном, не то что боярским, а то и вовсе смердом. Город был не против, кому же помешают грамотные люди? Чем больше таковых, тем богаче сам Новгород.

Ярослав отобрал три сотни новгородских детей для учебы и время от времени сам заходил смотреть, как у них успехи.

Вот и в тот день он отправился в школу, находившуюся в старых епископских покоях. Первый епископ Новгорода Иоаким, с которым раньше советовался Ярослав, умер. Иоаким сам выбрал себе преемника – Ефрема. Но и с новым, и даже с прежним епископом у князя отношения разладились, не поверил, что не мог Иоаким уберечь от беды Илью. Ефрем же показал себя человеком, несомненно, одаренным, но не всегда справедливым, что очень не нравилось князю, но пока Ярослав терпел.

Софийской сторона Детинца названа по имени храма. Тринадцать глав Софии блестят на солнце, видны издалека. Новгородская София поставлена хотя и деревянной, а все же раньше киевской. Потому, когда кияне задаются, что их собор больше и каменный, новгородцы фыркают, точно им что гадкое под нос сунули, мол, повторили нашу и рады. Это извечный спор Новгорода и Киева – у кого что лучше и крепче. Но для новгородцев спор бесполезен: где еще есть такие резные столбы, как у Софии? Мастера-резчики постарались, дня не хватит, чтобы рассмотреть всех диковинных зверей, что на дубовых столбах. А если еще и каждый листик чудных растений разглядывать, так полжизни за таким занятием проведешь. Новгородцы проводили, приходили в Софию не только службы ради, но и поглазеть. Дивясь искусной работе мастеров, поднимали головы все выше, взоры невольно устремлялись к Богу. Божественная красота резной Софии изрядно помогала епископу и его священникам.

Новгородцы любят украшать все вокруг, как, наверное, и все остальные люди. Даже простая ложка, какую каждый вырезать может, и та с изгибами да загогулинами. Глаз должен видеть вокруг себя только красивое, тогда и человек будет добрее. Душа русича требовала, чтобы и ручка ковшика была утицей, и перила моста резные, и столбы Софии изукрашены…

На мосту всегда народ, снует туда-сюда, у каждого дел много. Князя приветствуют, кто шапку ломит загодя и в пояс кланяется, кто только голову опустив, кто и просто приветственно взмахнув руками, как два нурманских купца, что торопятся с Софийской стороны на Торговую. Голоса с Торговой стороны слышны до середины Волхова. Кричат сбитенщики, калачники, многие, кто торгует вразнос. Князь оглянулся. Городу мороз нипочем, и не такие видал. У самого Волхова стоят баньки входом к воде. Несмотря на мороз, из одной выскочил мужик, бросился в прорубь, что загодя сделана, и тут же обратно в жар парной. Ярослав рассмеялся – какой норманн или свей такое выдержит? А уж о ромеях и говорить нечего!

Служка решил, видно, что князь идет к епископу, бросился упредить, позвать Ефрема. Ярослав махнул рукой:

– Не кличь, я в школу зайду.

К посещениям князя привыкли, он свой, потому и не суетились. Ярослав тихонько остановился у двери в бывшую трапезную, откуда доносились звуки голосов. Ученики чуть нараспев читали какую-то книгу. Постоял, послушал, потом все же толкнул дверь. Хотелось посмотреть, чему учатся и, главное, как.

Отец Илия, длинный и тонкий, весь седой от немалых лет, чуть склонил голову, приветствуя князя. Однако внимательно следил, достаточно ли резво вскочили ученики, хорошо ли поклонились. Остался доволен. Ярослав чуть усмехнулся, показал, чтобы сели и продолжили учебу. Немного посидел, послушал, как читают, не удержавшись, попросил, чтобы и счет показали. Отец Илия с удовольствием попросил выйти к нему одного из мальчиков, дал задание на быстрый счет. Тот справился. Князь тоже спросил, ученик снова не оплошал и третье осилил легко и быстро. Ярослав довольно кивнул, поинтересовался:

– Как зовут? Откуда?

За ученика ответил отец Илия:

– Саввой. Тутошний он, новгородский.

Князь положил руку на плечо мальчика:

– А как с остальным? Читает бойко ли?

Снова с удовольствием кивнул Илия, потянулся за книгой, чтоб показать князю, но тот остановил:

– Верю. На содержание этого ученика деньги взять из моей казны. Ежели будет способности и дальше проявлять недюжинные, мне скажешь, увеличу плату.

Повернулся к остальным ученикам, не слушая сбивчивую благодарность мальчика:

– И остальные знать должны: кто станет учиться толково, того поддерживать всегда буду! И теперь и дальше!

Едва успела за князем закрыться дверь, отец Илия сурово выговорил ученику:

– Что ж ты князя не благодарил, дурья твоя башка?!

Тот стоял, растерянно улыбаясь и почему-то кивая вихрастой, давно не стриженной головой. Илия усмехнулся:

– Садись уж, везучий ты наш!

А князь с удовольствием вспоминал толкового ученика. Если таких в Новгороде много сыщется, то никаких чужеземных мудрецов не надо. Дети учились всего два месяца, однако сын смерда успел освоить и азбуку, и счет. Не всегда боярские дети сообразительней простых, не всегда. Даже среди князей было мало грамотных, не говоря уже о боярах, а тут вон дети смердов учатся. Надо учить и таких, пусть Новгород не только руками мастеровых славится да купцами своими, но и ученым людом тоже!

* * *

За такими заботами легче переносилась душевная боль из-за разлада с Ингигерд. Кроме того, у князя была еще одна потеря – умер верный и надежный Рёнгвальд. Его старший сын не пожелал взять земли отца под свое правление, вернулся в Швецию и получил от Энунда обратно Гаутландское ярлство, принадлежавшее отцу до его отъезда на Русь. Ладогу унаследовал младший Эйлив на тех же правах и условиях – кормление в обмен на защиту от нападений. Все были довольны.

* * *

За окном снова морось и мглисто. Год выдался мокрым, тяжелые тучи день за днем висели над городом и округой, но не сыпались пушистым снегом, а наполняли все вокруг противной влагой. Холодная, пронизывающая, словно плесень, она впитывалась в одежду, в кожу, вползала в дома и, казалось, души людей.

Чтобы защититься от навеваемой ею тоски, люди топили печи, жгли свечи, разговаривали громче обычного…

Ингигерд тоже тосковала, но у княгини на то были и свои причины.

Князь вернулся, но уже который день не приходил к ней в ложницу. Днем Ярослав приветлив, даже ласков, но эта ровная приветливость и страшна для Ингигерд. Уж лучше бы вышел из себя, накричал, попробовал ударить, чего не сделал тогда. Даже ударил! Но только не молчал.

В ложнице жарко, все же новгородские печи дают тепла много больше каминов с открытым огнем и держат это тепло долго. Ингигерд куталась в большой плат из-за задумчивости. Дверь в ложницу не заперта, девка отослана спать в каморку у лестницы, чтобы невзначай не спугнуть князя. Если тот придет…

Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, княгиня попробовала взять книгу. Она, как и Ярослав, очень любила читать, правда, князь все больше читал, словно важную работу выполнял – к книгам относился бережно, устраивал на столике, свечу долго пристраивал так, чтобы и свет хорошо падал, и воск на страницы не попал, листы переворачивал осторожно. Сама Ингигерд проще, она брала книгу на колени и сидела у огня, довольствуясь его пламенем. Правда, княгиня больше любила поэзию.

Вот и теперь она взяла записи, присланные из Швеции, но ничего не лезло в голову. Помаявшись, Ингигерд отложила книгу и принялась смотреть на огонь. Она знала, что предки часто советовались с пламенем, пытаясь понять, как поступить.

Потрескивание поленьев обычно успокаивало, даже убаюкивало, но только не сейчас. Все мысли были о Ярославе, вернее, о том, как вернуть доверие и любовь мужа. Вдруг Ингигерд охватила паника: а если он совсем ее разлюбил?! И княгиня отчетливо поняла, что ничего ужасней для нее быть не может.

Стоя на коленях перед образом Богоматери, горячо шептала просьбу о помощи! Сколько так простояла – не знала и сама, но, наверное, долго, потому что поленья прогорели.

Молитва очистила душу, но скорбь оставалась. И тут она поняла, что должна сделать!

* * *

Ярослав засиделся за книгой, как обычно по вечерам. Вчитываясь в строчки, повествующие о чужих жизнях и деяниях, он все пытался сопоставить с ними свои собственные. Выходило не всегда достойно, слишком много наделал князь ошибок в своей жизни. И хорошо понимал, что должен искупить все, что можно. Одно Ярослав знал точно – он не хочет воевать! Не хочет видеть, как льется кровь сородичей в борьбе князей между собой за власть!

О жене старался не думать, запретил себе еще со времени отъезда Олава и его гибели. Только он знал, чего стоило держаться с любимой женщиной ровно и приветливо, не выдавая ни словом, ни взглядом бушующих мыслей и желаний.

Ингигерд поднялась, поплотнее запахнулась в большой плат и решительно направилась к двери. Холодный пол перехода быстро вернул ее от раздумий к действительности, но княгиня не вернулась, напротив, зашагала быстрее.

Приткнувшийся у двери князя гридь, кажется, дремал, увидев Ингигерд в белом, он даже вздрогнул, быстро перекрестился, но вовремя сообразил, кто перед ним, и теперь нерешительно смотрел на нее.

– Князь спит? – видя замешательство охранника, поинтересовалась Ингигерд.

– Не-е…

И все равно дурень стоял, закрывая дверь. Такого не бывало, чтоб княгиня сама сюда приходила, потому и потерял дар речи. Она подумала другое:

– У него там… кто-то?..

– Не! – решительно замотал головой гридь.

– Так пусти! – отодвинула его княгиня и, решительно дернув тяжелую дверь, шагнула внутрь.

Ярослав повернул голову от книги, замер, увидев у входа Ингигерд, потом встал, насколько смог быстро:

– Что?! С детьми что?!

Та замотала головой:

– Нет, все в порядке.

Она стояла босая, дрожащая не столько от холода и сырости, сколько от волнения и отчаянья.

– Ярослав, ты… не идешь… я сама… пришла… – Переступила окоченевшими ногами и зачем-то добавила: – Не потому что Олава нет…

И тут князь задал вопрос, ответа на который так боялся все эти месяцы:

– Всеволод… его?..

Ингигерд даже не сразу осознала вопрос, а когда поняла, даже задохнулась:

– Нет! Что ты? Нет! Я и в мыслях…

Он закрыл ее рот своими губами, взяв лицо в руки. Большой плат упал на пол, но он уже не был нужен, княгиню согрел муж.

Между ними рухнули все преграды, даже те, что существовали в день свадьбы. И не было счастливей этих двоих в эту ночь! Две изболевшиеся души прильнули друг к другу, два тела сплелись между собой, чтобы зародилась новая жизнь.

Через девять месяцев в положенный срок родилась дочь Анна – умница и отцовская любимица, будущая королева Франции и мать короля Филиппа.

* * *

Навещая в очередной раз все еще хворавшего Остромира, Ярослав в тереме наткнулся на красавицу с необычными для Новгорода темными глазами и светлой косой.

– Кто такая?

За смутившуюся девушку ответила не менее смутившаяся Феофано:

– Это наша младшая…

– Ух ты! Невестушка-то какая! Надо подыскать тебе жениха хорошего! Какие нравятся больше – ясноглазые или чернявые?

Бедняжка совсем залилась краской, что-то пролепетала.

– Без меня замуж не выдавать, сам кого найду! – совершенно серьезно напутствовал Ярослав. И слово свое сдержал, выдал племянницу за графа, а была ли она счастлива – неизвестно.

* * *

Но все время сидеть в Новгороде не получалось, Киев тоже ждал своей заботы. Мало того, Русь все больше становилась прибежищем для изгнанных монархов, правда, не без пользы для себя.

После гибели Олава Ярослав объявил о расторжении торгового союза с Норвегией и о том, что отныне все купцы этой страны – враги Руси! Это ощутимо ударило по их интересам, потому как торговля с Гардарикой всегда была выгодной. Но бороться за Норвегию время не пришло. Зато пришло за Польшу.

Там полыхала междоусобица, до какой было далеко даже недавней Руси. Брат шел на брата не только в королевской семье, но и среди простых ляхов. Побитый новым королем Мешко, его брат Оттон нашел пристанище на Руси. Ярослав принял Оттона не только потому, что сочувствовал бедственному положению несчастного, но и из своих соображений. Вот когда начал проявляться настоящий характер киевского князя! Хитрость и осторожность, заложенные в него Блудом еще в детстве, давали свои плоды.

Ярослав быстро сообразил, что может дать именно ему раздрай в стане поляков. Он выслушивал обиды Оттона, смотрел на княжича сочувствующе, а в голове меж тем уже вертелся совсем другой план. Этот симпатичный молодой человек хочет согнать с престола своего брата Мешко? Но этого не меньше хотел и сам Ярослав, и еще один сосед Польши – германский император Конрад.

И к Конраду от имени Оттона отправилось посольство. По странной случайности оно говорило сплошь по-русски и больше напоминало послов самого киевского князя. Но Конрад достаточно умен и хитер, чтобы не придираться к таким мелочам. Послы от имени Оттона молили о помощи и содействии в возвращении себе власти на родине.

Император внимательно выслушал эту просьбу, довольно хмыкнул: ох и хитер этот киевский князь! Нет, он не предлагал вторгнуться в Польшу, но подталкивал германского императора к таким действиям. Конечно, Конрад быстро сообразил, что Ярослав дает ему повод выступить против Мешка, не связывая императора никакими обязательствами перед Киевом. Несомненно, в войске киевлян будет идти сам изгнанный принц Оттон, но только как повод для вторжения. Это было не просто красиво задумано, это было изящно. Конрад от души порадовался такой хитрости Ярослава и с удовольствием обещал свою помощь Оттону.

Мало того, киевский князь предложил в невесты правителю пограничного Нордмарка маркграфу Бернгарду II в жены свою племянницу, дочь Феодоры. Предложение было благосклонно принято. Ингигерд дивилась: это-то зачем? Чем больше русских княжон будет замужем за правителями соседних стран, тем крепче они будут привязаны к Руси – объяснял муж.

– Тогда ты и наших дочерей выдашь далеко на сторону? – ужаснулась Ингигерд.

Ярослав широко раскрыл глаза на жену:

– Но ты же вышла за меня? Или пожалела? – Глаза князя лукаво скользнули по телу супруги, а рука прихлопнула по тому месту, на котором сидят. Княгиня зарделась при таком напоминании о ночных ласках.

С возрастом он не успокаивался, а становился лишь горячей, а иногда и шаловливей. Ингигерд частенько бросало в краску, когда муж, сидя на пиру, вдруг начинал под столом ласкать ее коленку или ногой подвигать к себе ногу, а то и осторожно заводил руку за ее спину и гладил низ. Или брал ее руку и клал под столом себе пониже живота, чтобы чувствовала, чего ему хочется. Княгиня полыхала… Ярославу ее смущение явно доставляло удовольствие и распаляло еще больше. Иногда, разгоряченные такими тайными ласками, они покидали пиры раньше времени и предавались любви, едва закрыв за собой дверь ложницы.

Ингигерд родила мужу девятерых детей и была счастливой матерью и женой. Наконец оказались выброшены из головы все глупые мысли об Олаве, забыта ненастоящая любовь к нему, все прежние раздоры и непонимание. В семье на долгие годы установились мир и согласие.

* * *

Весной в Новгород добрались уцелевшие в битве за Олава норвежцы. Куда им было бежать, как не к Ярославу? Они с удовольствием влились в ряды варяжской дружины князя, а тот с не меньшим их принял.

Среди пришедших был и юный Харальд – сводный брат погибшего Олава, считавший теперь себя, а не Магнуса, законным конунгом Норвегии. Верный своей привычке выжидать, Ярослав не торопился отдавать кому-либо предпочтение. Магнус по-прежнему воспитывался при его дворе, хотя иногда доставлял крупные неприятности.

Интересно, что позже и тот, и другой, в свою очередь, станут королями Норвегии. Но Харальд сыграет еще одну роль в жизни семьи Ярослава и Ингигерд – он будет мужем их старшей дочери Эллисив, а их романтическая история любви и женитьбы останется в сагах на века. «Звезда ты моя, Ярославна!» – это об Эллисив-Елизавете.

Но не только свою и варяжскую дружины взял в поход на ляхов Ярослав. Удар по Польше должен был быть сокрушительным. Сильного зверя надо добивать, раненный, он еще опасней. После некоторых сомнений Ярослав позвал против Польши и Мстислава. Неужто брат забыл унижение от прихода Болеслава?

Конечно, не забыл и в поход пошел, хотя часть его войск (как и Ярослава) была в это время отвлечена на Каспии.

Мешко не смог противостоять напору Конрада и Ярослава с Мстиславом одновременно. Потерпев поражение, он бежал в Чехию. Ярослав с братом освободили Червенские земли, но вопреки ожиданиям многих на Гнезно или Краков Ярослав не пошел. У него хватило ума вовремя остановиться. Но не потому, что боялся не взять города силой, а потому что не желал вмешиваться во внутренние дрязги ляхов. Отправил туда Оттона, потому претензий у ляхов к нему не могло быть никаких.

Время показало, что поступил князь крайне предусмотрительно и разумно, потому как Оттон просидел на троне совсем недолго и туда снова вернулся Мешко.

А сам Ярослав тем временем, приведя большой ляшский полон, честно поделенный с Мстиславом, не стал раздавать его дружинникам, как это делалось обычно. Полон расселили… по южной границе Руси, ставя, как когда-то его отец, новые города – Корсунь на Росси, Треполь на Стугне, Юрьев Русский…

В это же время войска, посланные Мстиславом на юг, потерпели сокрушительное поражение под Дербентом. В походе участвовала и новгородская дружина под предводительством Улеба. И хотя удар был чувствительным, Ярослав предпочел не только не мстить за поражение, но больше вообще не впутываться в дела Востока, оставаясь для него властителем богатой и далекой страны, с которой выгодно торговать.

* * *

Этого никак нельзя было сказать о Норвегии.

То ли норвежцы поняли, что свой король лучше любого чужого, то ли сам Свейн не показался таким уж хорошим, но постепенно ненависть к Свейну и его матери – наложнице Кнута Могучего Альвиве становилась все более заметной. Под давлением подданных и епископа Гримкеля Свейн был вынужден согласиться объявить Олава местным святым. Большего подарка погибшему королю он не смог бы сделать.

Как водится, люди быстро забыли все недостатки, за которые еще пару лет назад неистово костерили Олава и даже предали его, и принялись утверждать, что лучшего правителя у них не было. Кроме того, хотя и насаждаемая мечом новая вера уже дала ростки, Олава стали провозглашать погибшим за веру.

Немалую роль в изменении настроения норвежцев сыграл и… киевский князь Ярослав. Первыми почувствовали на себе невыгодность ссоры с таким соседом купцы. Быстро обеднели многие рынки, особенно торговавшие дорогими мехами и украшениями. Но если закрытый путь на восток обывателям отрезал поступление множества товаров, в том числе и из самой Руси, а перепроданные через Швецию они сильно возросли в цене, то самим купцам был перекрыт источник заработка.

Продержались недолго, уже в первый же год нового правления в Ладоге на свой страх и риск появились два норвежских купца, торгующих солью.

Торгу в Ладоге, конечно, далеко до новгородского, но и он достаточно шумный. И все же крика: «Держи норманнов» не могли не услышать. Вокруг двух купцов образовался круг вооруженных людей. Конечно, и сами норманны не были безоружны, но одного взгляда на выставленные на них вилы, рогатины и настоящие мечи было достаточно, чтобы понять, что живыми их не выпустят. Карл первым опустил свой меч, за ним последовал и Бьерн.

Зная, что в Гардах многие понимают и шведский, и даже норвежский, Карл заговорил по-шведски:

– Не следует вам торопиться и лишать нас жизни самим. Нашу участь должен решить ваш конунг. Ведите нас к нему.

Рослый светловолосый мужик, уставивший рогатину прямо в горло норвежцу, расхохотался:

– Неужто думаешь, что наш князь в Ладоге сидит? Да он, небось, в Киеве!

– Ну, так везите нас в Киев!

– А в Царьград не желаешь?!

Вокруг хохотали. Но ясно было одно: что делать с норманнами, рискнувшими объявиться в ладожских водах, никто не знает. Лишить их жизни тут, но этот норманн прав, князь таких сажает в цепи, а не казнит. Придется и правда отправлять их, конечно, не в Киев, но в Новгород.

На том и порешили. Жизнь Карлу и Бьерну спасло то, что сам Ярослав оказался в Новгороде. Услышав об этом, норвежец принялся убеждать, чтобы ему дали поговорить с князем.

Ярослав встретил норманна неприветливо:

– Чем ты лучше других, остальные за свою дерзость появиться в Новгороде лишились жизни.

– Не все люди одинаковы, конунг. Я не знатен, хотя сейчас имею достаточно денег. И я никогда в мыслях не был против короля Олава.

Князь хмуро поглядел на рослого, спокойного норманна:

– Я полагаю, ты окажешься таким же, как все остальные.

Слышать это для Карла было обидно, о конунге Гард говорили как о разумном и справедливом, а он не желает даже выслушать. Не сдержался, пробормотал себе под нос: «Это ты оказался таким же, как все…» По пристальному взгляду, который задержал на нем конунг, показалось, что тот расслышал и понял произнесенное по-шведски. Стало совсем не по себе.

Сидя в сыром подвале, закованный в тяжелые цепи, он с грустью вспоминал простор, который открывается с высокой скалы, что была неподалеку от его дома. Так глупо отдать свою жизнь! Даже если не убьют, то здесь недолго и сгнить заживо. Хотя чего он ждал, зная о запрете конунга норвежцам заходить в его земли? Вот к чему привела его самонадеянность, сам погиб и Бьерна погубил. А у того дома любимая ждет не дождется. Придется любушке за другого замуж выходить…

В двери клацнул замок, она с лязгом распахнулась, страж мотнул головой:

– Иди, князь кличет.

Неужели смерть? В ту минуту даже сидение в темном, сыром подвале показалось таким желанным. Там хоть вспоминать дом можно было.

Конунг был не один, рядом с ним стоял упитанный мальчик лет десяти. Из другой такой же конуры привели Бьерна, тот выглядел совсем замученным. Внимательно оглядев стоявших перед ними норвежцев, Ярослав вдруг кивнул мальчику:

– Как мне поступить с ними, Магнус?

Карл догадался, что мальчик – сын погибшего короля Олава. Да, у этого мальчишки было право мстить всем явившимся из Норвегии… Бьерн во все глаза смотрел на ребенка, со страхом ожидая его ответа. А вот Карл наоборот, смотрел на конунга. Глаза Ярослава внимательно следили за Магнусом, ожидая ответа. Норвежец сразу понял, что не указания от него ждет конунг Ярицлейв, а того, насколько разумно поступит наследник.

Так и было, для Ярослава было интересно понять, способен ли маленький Магнус рассуждать здраво или возьмет верх мальчишечья обида за отца.

Мгновения показались всем часами, наконец Магнус произнес:

– Мой приемный отец, до сих пор вы мало советовались со мной. – Ярослав едва не хмыкнул: было бы с кем! Но сдержался. – Но я думаю, Норег не скоро станет моим, если лишать жизни всех, кто оттуда родом.

Вот теперь князь хмыкнул уже совершенно явно, но хмыкнул довольно:

– Хорошо сказано!

Он не стал разговаривать с Карлом при Магнусе, мальчишке совсем не обязательно знать все, что пришло в голову князю, только велел освободить норвежцев и устроить на Поромонь дворе.

Но едва Карл и Бьерн успели перевести дух, как их снова позвали к князю. Теперь он был уже без мальчика, разговаривал вполне дружелюбно, даже предложил помощь в отправке обратно. Но предложил и другое – остаться на зиму в Новгороде, чтобы по весне получить некое поручение от него.

Карл и сам не мог бы объяснить, что именно заставило его согласиться остаться. В любой миг настроение конунга могло измениться, и тогда мрачного подвала и цепей снова не миновать, казалось бы, нужно бежать из этого города, пока есть возможность, но Карл и Бьерн остались. Пожалуй, умные, проницательные глаза князя заставили их сделать это.

За зиму Ярослав не раз беседовал с разумным солеваром, выпытывая и выпытывая то, что ему было нужно о Норвегии. А по весне дал то самое задание. И хотя оно грозило приятелям гибелью теперь уже дома, в Норвегии, они задание приняли. Купцы возвращались домой не только с товарами, щедро выделенными киевским князем, но и большими деньгами, предназначенными для помощи, а то и подкупа тех, кто мог помочь взойти на норвежский престол Магнусу Олавсону.

Ярослав начал большую игру за возвращение Магнуса домой в качестве законного наследника. Честно говоря, не признающий никаких правил поведения, кроме собственной прихоти, Магнус все больше досаждал своим приемным родителям.

Дело доходило даже до беды. Однажды Магнус привычно прошелся на руках по столам, вызывая у кого-то из дружинников хохот, а у кого-то гримасу недовольства. Один из пожилых дружинников подставил мальчишке руку, чтобы тот свалился, и громко заявил, что не желает присутствия этого гаденыша с его выходками.

Казалось бы, Магнус должен взъяриться, но хитрый мальчишка при Ярославе промолчал и ушел. Зато стоило князю удалиться, как снова появился приемыш с боевым топориком в руке. На пиры не принято носить боевое оружие, да никому и в голову не пришло, что за этим последует. Магнус подошел к дружиннику и со всей силы ударил того топориком! Мгновения окружающие, потрясенные содеянным, в оцепенении смотрели на бездыханное тело и растекающуюся вокруг лужу крови. Затем гридницу огласили крики.

Убийство, да еще такое, следовало карать убийством! Но нашлись осторожные, которые стояли за Магнуса. В конце концов мальчишку потащили к князю. Ярослав не спал, он уже услышал шум и сам собирался выяснить, в чем дело, когда дверь его ложницы рывком открылась, отбросив в сторону охранявшего гридя, и на пороге появилась толпа дружинников.

Шедшие впереди тащили Магнуса. Швырнув мальчишку на княжеское ложе, дружинники потребовали лучше смотреть за выкормышем. По залитым кровью рукам и одежде воинов Ярослав понял, что случилось что-то страшное. Первой мыслью было, что побили самого Магнуса, но мальчишка был жив, он забился в угол и выглядывал оттуда, как загнанный зверек, готовый укусить любого, кто приблизится.

– Что он сотворил?

– Убил нашего товарища!

– За что? – Ярослав почувствовал уже не жалость к мальчишке, а злость!

– За насмешку.

– Королевская работа! – фыркнул князь. – Я заплачу за тебя виру, приемыш!

На счастье Магнуса, у убитого не было близких друзей и кровных родственников, потому дружина согласилась взять виру, но снова посоветовала князю следить за своим выкормышем.

Ярослав и сам думал об этом. Дрянной мальчишка вел себя как хотел! Никакой Магнус не стоил ссоры с дружиной, но пока он был нужен князю. Норвежский трон в руках у Кнута Могучего, и это грозило Руси всевозможными неприятностями. Однако если Магнус и на престоле будет вести себя как ныне в гриднице, то долго не усидит, его отец уже на себе испытал, что значит не угодить подданным.

Ярослав смотрел на приемыша и думал, стоит ли вести с ним разговор об этом или он пока слишком глуп и молод. Глаза мальчишки до сих пор горели ненавистью.

– Иди спать и запомни, что как ты можешь применить топор, так и против тебя тоже. Если не сумеешь смирять свою раздражительность и своеволие, то горько за это поплатишься.

Что еще мог сказать глупому щенку, поверившему в то, что ему все дозволено, князь? Только послушает ли?

Глядя вслед плетущемуся к двери Магнусу, он добавил:

– Не ссорься с дружиной, я защитить не смогу, если они будут правы.

Мальчишка вдруг повернулся к приемному отцу:

– Оставь меня ночевать здесь!

В его глазах вместо ненависти метался настоящий животный страх. Ярослав несколько мгновений смотрел в эти глаза и думал, что выкормыш принесет больше неприятностей, чем выгоды.

– Если не пойдешь к себе, то они поднимут тебя на смех и будут правы! Умел сделать, умей ответить за это!

Магнус понял это и сам, а потому лишь коротко кивнул и поплелся вон.

Дружинники ничего не сделали с дрянным мальчишкой, но откровенно сторонились его. Князь понимал, что лучше бы его вернуть на родину, только как такого посадить на престол, обидит своих же и через день в лучшем случае вернут обратно, а в худшем убьют.

В эту минуту Ярослав порадовался, что воспитывает своего Владимира иным, вот этого мальчишку дружина любила! Не заносчив, не хнычет, не жалуется отцу. Зато сам Владимир просто ненавидел своего названого брата, вернее, ревновал, по-мальчишечьи сильно и горько переживая предпочтение матери и отца к приемышу. Возможно, это сыграло свою роль в отношениях Ярослава со старшим сыном.

Но у него в стране жил не один наследник норвежского трона. Конечно, Ярослав предпочел бы посадить там именно своего воспитанника Магнуса и с его помощью, а также с помощью брата Ингигерд Энунда влиять на всю Скандинавию.

Вторым претендентом (и тоже законным) был сводный брат погибшего Олава Харальд. Сам себя он считал первым, все же Магнус был незаконным сыном Олава, рожденным королю наложницей, а сам Харальд – законным сыном предыдущего короля. Магнусу не было и десяти, Харальду уже исполнилось восемнадцать.

Заносчивый, несдержанный, дерзкий, склонный к неумному бахвальству, но при этом весьма привлекательный и умеющий слагать красивые висы, Харальд уже видел себя на троне, но ему почему-то не приходило в голову просить Ярослава помочь этот трон заполучить. Казалось, что, чуть опомнившись, норвежцы сами позовут его править. А те все никак не опоминались.

Харальд служил в варяжской дружине Рёнгвальда, но самого Рёнгвальда уже не было на свете, а его сына Эйлива, и тем более ставшего после смерти Эйлива ярлом Альдейгьюборга другого Рёнгвальда, он не считал себе равным. Ярослава, привыкшего оценивать людей по их толковости и уму, страшно раздражала такая заносчивость Харальда. Все норвежцы таковы, что ли?!

А тут еще его неожиданная любовь к Эллисив!

* * *

Княжны хихикали, выглядывая в окошко. У княжьего терема гоголем прохаживался рослый, симпатичный варяг, поглядывая в их сторону.

Сводному брату Олава Норвежского Харальду явно нравилась Эллисив, но она была еще слишком юной, чтобы ответить на чувства варяга. Девятилетняя княжна совсем девочка, правда, у нее уже видна стать будущей красавицы. Анастасия и того меньше, поэтому сестрички хихикали, глядя на бахвалившегося Харальда. Этот норвежец уже не первый раз вот так выставлялся перед княжной Эллисив, даже пытался прочитать ей свои висы! Конечно, девочке льстило такое внимание взрослого парня, но и пугало одновременно.

В девичью горенку заглянула их служанка Анненка:

– Княгиня идет!

Это было серьезно, княгиня не любит глупостей и если бы углядела, как дочери глазеют на чужого молодого человека, пусть даже и брата погибшего короля, то не была бы довольна. А недовольства Ингигерд побаивались все.

Хорошо, что сама княгиня не придала большого значения приязни Харальда к своей дочери. Будь княжна чуть постарше, мать была бы чуть внимательней, мало ли что… А пока можно быть спокойной, Эллисив совсем ребенок, у нее еще вон кукол полна горенка!

Когда перебрались в Киев, и вовсе забыли незадачливого ухажера, а вот сам Харальд не забыл. Девочка настолько запала в душу норвежца, что он еще долгие годы добивался ее благосклонности.

* * *

Поссорившись со всеми в Ладоге, в Киев примчался и Харальд. В таком возрасте девочки растут быстро, княжна Елизавета вытянулась и необычайно похорошела, теперь то, что она красавица, стало видно не одному влюбленному норвежцу. Но если другие только любовались, восхищаясь старшей дочерью князя, то Харальд пошел напролом.

Ярослав не мог поверить своим ушам: Харальд сватал его дочь!

– Да ведь ей всего двенадцать!

– У меня на родине девушки часто выходят замуж в таком возрасте.

«Ах ты хитрец! – усмехнулся Ярослав. – Надеется на помощь в возвращении в Норвегию после женитьбы на Эллисив?» Что ж, Харальд тоже наследник, но у Ярослава не было особой охоты взваливать себе на плечи еще и этого претендента. К тому же он не собирался отдавать дочь безродному, нищему хвастуну, будь он хоть каких королевских кровей!

– Харальд, и где ты собираешься с ней жить? На что покупать любимой жене дорогие безделки? У тебя ни дома, ни земель, ни денег! – Князь постарался, чтобы его слова не звучали насмешливо и не обидели молодого норвежца. Но и потакать его глупостям он тоже не собирался. Пусть раз и навсегда поймет, что князь Ярослав не отдает своих дочерей за первого, кто к ним посватается.

Вообще-то его сватовство граничило с неприличием, извинить норвежца могло только то, что он был без памяти влюблен. И Ярослав, поняв это, простил ему нахальство.

– Деньги я добуду! А земли мои по праву больше, чем Магнуса!

Князю хотелось сказать, что тот тоже сидит у него на шее со своими варяжскими замашками, но он промолчал, нельзя восстанавливать против себя даже этого норвежца, в какой-то день он действительно может вдруг оказаться на непрочном троне Норвегии, а свой король в этой стране, как защита от датского Кнута Могучего, Ярославу был очень нужен.

– Харальд, вот когда добудешь, тогда и поговорим.

Норвежец сделал последнюю попытку:

– Может, стоило бы спросить саму княжну Эллисив?

Это было уже откровенным вызовом, еще чуть – и Ярослав бы просто приказал выкинуть наглеца вон, но его руку накрыла рука Ингигерд:

– Давай позовем дочь, князь. Пусть сама скажет.

В предыдущий вечер Ингигерд разговаривала с Эллисив о Харальде, поняла, что сердце юной девушки не тронуто ухажером, а мысль о замужестве пока даже пугает, потому была спокойна. Ярослав, почувствовав это спокойствие, хотя и не зная, чем оно вызвано, согласился:

– Позовите княжну Эллисив.

Когда вошла сама юная девушка, в палате, кажется, стало светлее. Все же у Ярослава все дочери были хороши! Но больше всех засветился сам Харальд, ему с трудом удалось остаться на месте и не броситься к своей любимой.

– Эллисив, – чуть улыбнулся такой горячности князь, – Харальд просит твоей руки. Не хочешь ли выйти за него замуж?

Почему-то вспомнился отец с его сватовством к матери. Когда посланец князя Владимира попросил от его имени у князя Рогволода руки его дочери Рогнеды, Рогволод тоже поинтересовался у княжны, не желает ли стать женой Владимира. Гордая Рогнеда, уже сосватанная за Ярополка, ответила, что не хочет разуть робичича, а пойдет за Ярополка. К чему это привело – всем известно.

Разница с нынешним положением была в том, что за Владимиром стояла мощь новгородского ополчения, а у Харальда нет и гнутой гривны в запасе, но он не робичич, а наследник норвежского престола, который, правда, сначала надо добыть.

Эллисив вскинула испуганные глаза на отца:

– Нет, отец, я не хочу пока замуж!

Она не сказала «за Харальда», и это оставляло тому надежду. Может, девушка и не подумала об этом, зато Харальд сообразил живо. Он опустился перед княжной на одно колено и горячо произнес:

– Княжна Эллисив, я добуду столько драгоценностей, чтобы осыпать ими тебя всю! Я стану норвежским королем! Только обещай меня дождаться, не выходи замуж ни за кого другого… и не влюбляйся…

Эллисив растерялась окончательно. На помощь пришел отец:

– Э-э, Харальд! Замуж девушку выдают родители!

Тот поднялся с колен, стоял, возвышаясь над Ярославом чуть не на полголовы, но смотрел умоляюще:

– Но ведь князь никогда не пойдет против желания своей дочери?

– Да дочь-то пока не желает! – рассмеялась уже и Ингигерд.

– Я добьюсь!

– Ну, добивайся, – согласились родители.

Сама княжна стояла ни жива ни мертва. Неужели ее сватал вот этот настойчивый варяг? Она могла прямо вот сейчас стать невестой, скажи отец с матерью или она сама «да»?! Нет, Эллисив не хотела замуж, совсем не хотела. А настойчивый Харальд просто пугал девушку. Но еще больше ее пугало окончание детства.

* * *

Харальд выполнил свое обещание, он уехал из Киева сначала в Византию, потом настырного варяга долго мотало по всему свету, но он исправно присылал будущему тестю (на сохранение) свою добычу. Этой добычи набралось действительно немало!

А еще он сочинял прекрасные висы, рассказывающие о своей любви к далекой девушке, которая пока не отвечает на пылкую страсть, не хочет на него смотреть. Каждая виса заканчивалась словами «звезда ты моя, Ярославна!». Эти стихи так понравились всем, кто их слышал, что остались у норвежцев образцом любовной лирики.

* * *

Разные саги чуть по-разному пересказывают «Висы радости», сочиненные Гаральдом в разлуке с любимой, но все сводится к одному: он очень старался поскорее добиться славы и богатства, но Ярославна не обращала на него внимания! Скандинавский вариант чуть грубее:

«У трёндов оказалось больше войска; мы выдержали поистине горячий бой; будучи молодым, я расстался с молодым конунгом, павшим в бою. Однако не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности.

Я владею восьмью искусствами: умею слагать стихи; умею быстро ездить верхом; иногда я плавал; умею скользить на лыжах; я опытен в метании копья и владении веслом; я также умею играть на арфе и знаю восемь приемов борьбы.

Я родился там, где уппландцы натягивали луки; теперь у меня есть корабли, ненавистные населению, которые плавают среди островов; с тех пор, как мы спустили его на воду, корабль мой рассекал много морей. Однако не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности».

Но лучше всего перевод А.К. Толстого. Его «Песнь о Гаральде и Ярославне» стоит привести полностью:

Гаральд в боевое садится седло,

Град Киев покинул он славный,

Вздыхает дорогою он тяжело:

– Звезда ты моя, Ярославна!

Веселых пиров миновала пора!

Твой слышал, княжна, приговор я!

Узнают же вес моего топора

От края до края поморья!

В печали оставил он Русь за собой,

Плывет он размыкивать горе

Туда, где арабы с норманнами бой

Ведут на земле и на море.

В Сикилии встретил Гаральд их напор,

Он рубит их в битве неравной

И громко взывает, подъемля топор:

– Звезда ты моя, Ярославна!

Он в Африке рубится в страшном бою,

Покоя нигде не находит,

Он на море бьется, ладья о ладью,

А мысль его в Киеве бродит.

Летает он по морю сизым орлом,

Он в бурях и в сечах пирует,

Трещат корабли под его топором,

А синее море бушует.

Веселая то, удалая пора!

Гаральдовой славе нет равной!

Поет он про берег цветущий Днепра,

Поет про княжну Ярославну.

На север он бег повернул кораблей,

И Русь уже сердцем он чует,

Поет с удалою дружиной своей —

А синее море бушует!

Он на берег вышел, он сел на коня,

Он едет под сенью дубравной —

– Полюбишь ли, девица, ныне меня,

Звезда ты моя, Ярославна!

Он в Киев престольный въезжает, крестясь;

И гостя радушно встречая,

Выходит из терема ласковый князь

А с ним и княжна молодая.

– Здорово, Гаральд! Ты скажи: из какой

На Русь воротился ты дали?

Промешкал довольно в земле ты чужой,

Давно мы тебя не видали!

– Я, княже, уехал, любви не стяжав,

Уехал безвестный и бедный;

Но ныне к тебе, государь Ярослав,

Вернулся я в славе победной!

Я город Палермо в разор разорил,

Я грабил поморья Царьграда,

Ладьи жемчугом по края нагрузил,

А тканей и мерить не надо!

Я ужасом стал отдаленных морей,

Нигде моей славе нет равной!

Согласна ли сделаться ныне моей,

Звезда ты моя, Ярославна?

В Норвегии праздник веселый идет:

Весною, средь плеска народа,

В ту пору как алый шиповник цветет,

Вернулся Гаральд из похода.

Цветами его корабли обвиты,

От сеч отдыхают варяги,

Червленые берег покрыли щиты

И с черными вранами стяги.

В ладьях отовсюду к шатрам парчевым

Приплыли норвежские скальды

И славят на арфах, один за другим,

Возврат удалого Гаральда.

А сам он у моря, с веселым лицом,

В хламиде и в светлой короне,

Норвежским избранный от всех королем,

Сидит на возвышенном троне.

Отборных и гридней, и отроков рой

Властителю служит уставно:

В царьградском наряде, в короне златой,

С ним рядом сидит Ярославна.

И к ней обращаясь, Гаральд говорит,

С любовью в сияющем взоре:

– Все, что пред тобою цветет и блестит,

И берег, и синее море,

Цветами обвитые те корабли,

И грозныя замков вершины,

И людныя веси норвежской земли,

Все то, чем владею я ныне,

Вся слава, добытая в долгой борьбе,

И самый венец мой державный,

И все, чем я бранной обязан судьбе —

Все то я добыл лишь на вено тебе,

Звезда ты моя, Ярославна!

Не все было так, как написано, но зато как красиво…

* * *

А на норвежский престол Ярослав пока посадил все же Магнуса. Тот повзрослел, но совсем измениться, конечно, не мог и в своей стране наломал немало дров. Спасли его только смерть Кнута Могучего и постоянная помощь названого отца князя Ярослава и короля Швеции, брата Ингигерд Энунда.

Стоило умереть властителю Дании и Англии Кнуту Могучему, и, как это обычно бывает, его громадная империя начала разваливаться на куски. Одним из таких кусков была Норвегия.

Усилия Ярослава не прошли даром, норвежцы решили, что им нужен собственный, а не чужеземный король, и поспешили вернуть из Гардарики Магнуса. Почему не Харальда, имевшего, пожалуй, больше прав? Во-первых, сам Харальд обретался неизвестно где, зарабатывая на женитьбу на киевской княжне. Во-вторых, Магнус был значительно моложе и больше поддавался влиянию взрослых. Ярослав пока тоже решил в пользу Магнуса, не полагаясь на далекого Харальда, который в любой день мог сложить буйную голову в какой-нибудь стычке.

Но Харальд вернулся. Он был уже взрослым мужчиной, имел достаточно средств, вполне мог претендовать на престол и… все еще был влюблен в Ярославну!

Десять лет битв и скитаний, десять лет добывания золота (разбоем, конечно), десять лет сочинения вис в честь любимой!.. Такое не могло не тронуть сердце девушки, тем более что оно так и не было занято никем другим. Вот теперь Харальд мог разговаривать с князем иначе, он не был бедным родственников, обретавшимся в его дружине, переправленным в Киев богатствам могли позавидовать многие.

Но Ярослав снова позвал Эллисив – решать ей. Девушка дала согласие и стала женой Харальда Сигударсона, а потом и королевой Норвегии. Конечно, могучий тесть помог зятю обрести Норвегию, правда, только ее половину. Немало усилий потребовалось Ярославу, чтобы убедить строптивого Магнуса поделиться властью с Харальдом. Магнус наделал в своей неспокойной жизни множество ошибок, но пришло время, когда он стал понимать что к чему. Сначала половина Норвегии, а после смерти Магнуса и вся досталась Харальду.

Казалось, такая горячая любовь мужа должна сделать Эллисив счастливой на всю жизнь. Не вышло. Кочевавший по всей земле Харальд привык к женской любви, а посему почти сразу взял себе еще одну жену, вернее наложницу. Какой была жизнь Елизаветы в далекой Норвегии? Вряд ли очень счастливой, если у мужа другая, но она никогда не жаловалась родителям.

Судьбы их сложились необычно.

Строптивый нрав Магнуса стал быстро сказываться и на его правлении, он все меньше и меньше слушал советчиков, данных ему Ярославом. Зато все чаще задумывался о… могуществе, подобном Кнуту, правителю Дании и Англии. Данию Магнус получил по наследству согласно договору, а вот Англию решил завоевать. Мало того, он совершенно не желал мешать датским наемникам воевать на стороне поляков против своего приемного отца!

Это Ярослава не устраивало совершенно, и он предпочел ослабить Магнуса, помогая Харальду заполучить часть Норвегии. К чести Магнуса, у него хватило ума не вступать с Харальдом в схватку, Норвегия на время была поделена, а после смерти неугомонного приемыша киевского князя досталась Харальду полностью.

Но, видимо, неугомонность и неумение остановиться были родовыми чертами тогдашних норвежских королей. Харальду тоже было мало даже целой Норвегии, он замахнулся на Данию и Англию, где и сложил свою голову. Говорят, в ту же минуту упала замертво его дочь, рожденная Эллисив.

А сама Елизавета? Она не родила Харальду сыновей, а потому не могла претендовать на престол, но, по некоторым сведениям, стала женой… датского короля, того самого, что погубил ее прежнего мужа! А вдруг эта война и была войной из-за женщины? Победителю досталась красавица Эллисив… Вряд ли, конечно, но как заманчиво так думать! Десять лет любви к далекой и прекрасной Эллисив, висы в ее честь, а потом битва с датчанами, гибель и новая любовь к победителю… Об этой романтике вполне могла позже рассказывать младшая сестра Эллисив, Анна, своим подданным – французам, а те – перекладывать истории в баллады и разносить по всему миру. Именно так родились песни менестрелей.

Свои заботы

Конечно, кроме забот о норвежском престоле у Ярослава вполне хватало своих собственных.

К его удивлению, горячий и нетерпеливый Мстислав оказался отличным князем для Чернигова. Поняв для себя что-то важное, он постарался сделать город соперником Киева, с печенегами князь умудрялся договариваться миром, да и те пока были заняты борьбой с новой напастью с востока – торками. Чуть позже торки принесут немало бед и на Русь, но тогда только осваивали степи, принадлежащие печенегам, отвлекая тех от русских земель.

Мстислав воспользовался передышкой, выбросил до поры мысли о могучей Руси размерами с весь известный мир и принялся за строительство собственного княжества. При нем во многих городах уже имелись школы, куда детей загонять княжеским указом не приходилось. В Чернигове был заложен каменный собор Святого Спаса, возводилось множество каменных же зданий. Ссора и недоверие северян, возникшие после битвы под Лиственом, исчерпали себя, и теперь черниговщина снова была готова отдать за князя жизни. Но этого не требовалось, князь не воевал, он созидал.

И все же рок настиг Мстислава. Сначала умер его единственный сын Евстафий, правивший Тмутараканью. Княжич ушел из жизни молодым, были даже подозрения в отравлении или убийстве, но никого, кому бы это было выгодно, не находилось, а самого Евстафия в Тмутаракани любили не меньше отца.

Ненадолго его пережил и отец. Поехав на зимние ловы, князь разболелся и умер. То ли это была сильная простуда, то ли еще что, но с охоты Мстислав уже не вернулся. Его похоронили на месте возводимого собора и сам собор ставили вокруг этой могилы. Более наследников у Мстислава не было, и единовластцем всей Руси стал Ярослав.

В Чернигове он не стал сажать никого из своих сыновей, перечить местному боярству, а потому не встретил никакого сопротивления.

Теперь предстояло разобраться с Новгородом, самовластец Руси уже не мог разрываться на два города. К тому же Ярослав был уже немолод, ему шел сорок шестой год, а для того времени это немало.

В Новгороде он посадил князем старшего сына Владимира, а воеводой у него – сына Остромира Вышату. Сын Вышаты Янь оставался служить самому Ярославу на юге. Новгород не возражал. Мало того, князь сделал еще одно дело в помощь сыну – самовольно сместил бывшего епископа Ефрема, смевшего идти вразрез с чаяниями Ярослава, и поставил взамен него Луку Жидяту. Тем, кто пытался сказать, что это незаконно, даже не стали резать языки, просто напомнили, как был поставлен сам Ефрем. Тоже самовластно назван преемником предыдущего епископа. Теперь пришло время оставить теплое место.

Луку Жидяту Ярослав сам выделил среди киевской монашьей братии. Тот был образован, начитан, прекрасно владел русским языком в отличие от того же Ефрема, знал греческий, много переводил с этого языка на русский вероучителей. Возможно, это привлекло к нему князя.

Ярослав не ошибся, Лука Жидята стал прекрасным епископом и оставил о себе добрую память в Новгороде.

Смещенный же Ефрем отбыл в Византию, стал своим при дворе и часто являлся советчиком в русских делах, конечно, не в пользу Ярослава. Он вернулся на Русь после смерти князя митрополитом, это стоило Луке трех лет тюремного заточения. Митрополиты тоже умеют мстить.

А чтобы у Новгорода не возникало никаких претензий к Киеву, Ярослав дал городу новую грамоту, твердо определявшую дань и порядок ее выплаты. Ее иногда отождествляют с «Русской Правдой», но это не так. Грамота существенно перераспределила размер выплат в пользу Новгорода, кроме того, Ярослав продолжил выплачивать 300 гривен Швеции «мира ради», как делал еще его отец. Зачем, ведь Швеция уже сама в немалой степени зависела от Руси? Но это были не столь великие деньги для Киева, а Ярославу не хотелось отказом оскорблять во всем ему потакавших родственников. Всегдашняя поддержка Энунда стоила такой суммы.

Казалось, все хорошо, Ингигерд родила князю шестого сына, названного Вячеславом. Теперь у них было девять детей: шестеро сыновей – Владимир, Изяслав, Святослав, Всеволод, Игорь и Вячеслав, и трое дочерей – Эллисив, Анастасия и маленькая Анна. Совсем взрослые старшие, Владимир сам стал князем, пора думать об уделе Изяславу, стала королевой Эллисив… Остальные пока учились и постигали трудную науку жизни.

* * *

Но спокойствия надолго не получилось, едва закончил дела в Новгороде, как туда примчался гонец из Киева со страшным известием: печенеги! Степняки, не связанные больше договором из-за смерти князя Мстислава, решили взять свое и огромной ордой подошли в Киеву с юга!

От Степи Руси никогда не ждать добра! Сколько бы ни били, сколько бы ни договаривались, оттуда вечно наползали новые и новые находники. Сначала хазары, потом печенеги, теперь вот двигались торки. Одни вытесняли других, а те, в свою очередь, пытались взять Русь. И никакие разгромы их ничему не учили!

Князь спешно собрал в Новгороде всех, кого только смог, и выступил из города. Подойдя к Киеву, он увидел печенегов без числа. Орда шла целиком, вытесненная новой напастью – торками. Остановились только под самыми стенами Киева, захватив и строящийся Ярославом новый город вокруг основного. Не удержали этот вал и укрепления князя Владимира, и поросские города, поставленные Ярославом.

Печенеги не рискнули препятствовать князю войти в город через северные ворота, чего ждали, непонятно. Ярослав же ждать не стал, каждый день стояния в посаде орды разорял округу, кроме того, ослаблял дух самих киевлян. Собрав и городское ополчение, князь выступил за основные стены к недостроенной Софии. У нее еще не было куполов с крестами, у нее еще много чего не было, но князь твердо уверовал, что даже такая – недостроенная и неосвященная – София поможет своим детям одолеть врага.

В центре, как обычно, встала варяжская дружина, справа киевляне, слева новгородская рать. Печенеги тоже не собирались отсиживаться. Битва была ожесточенной, печенегам были нужны новые земли взамен захваченных торками, и они бились за эти земли. Печенежская рать значительно превосходила числом, но русские бились за свою землю.

К вечеру Ярослав начал одолевать и наконец погнал печенегов! Это был последний разгром проклятых, столько лет мучивших Русь. Конечно, еще будут торки, потом половцы, а потом из степей придет самая страшная напасть – монголо-татарское войско, но тогда внук князя Святослава, разбившего Хазарию, князь Ярослав разметал печенежскую орду! Больше печенеги Руси не досаждали.

Много лет Киев, Чернигов, поросские города почти в одиночку оборонялись от этой напасти, потом князь Владимир смог поднять всю Русь на строительство оборонительных укреплений, но защищался все равно силами киевлян и наемников-варгов, и только объединив всю Русь, его сын Ярослав смог дать окончательный отпор заклятым врагам. Об этом, конечно, узнали и новые находники – торки и не могли не учесть, до поры до времени они сидели тихо и головы подняли только после смерти Ярослава, когда началась новая междоусобица его сыновей.

Помнить бы этот урок следующим правителям, но вся беда людей в том, что они предпочитают учиться на собственных ошибках, потому-то так много шишек на их лбах!

* * *

Вот теперь Ярослав мог спокойно заняться своими делами. Печенеги уничтожены (их остатки действительно откочевали ближе к Византии и на Русь больше не ходили), а сам князь превратился в настоящего самовластца Руси. Оставались Полоцк и Псков.

Полоцк его пока не беспокоил, он не претендовал на власть Брячислава, не ущемил того даже после смерти Мстислава, уважительно относился к праву Полоцкого княжества на самостоятельность.

А вот Псков снова стал головной болью. Недолгое (выпустили почти сразу) сидение Судислава в узилище ничему того не научило. Сын византийки Анны все еще мечтал стать самостоятельным князем, если не всей Руси, то хотя бы Новгорода, считая себя в большем праве, чем посаженный там сын Ярослава Владимир. Даже если так и было, сажать в Новгороде брата, который при любой возможности якшался с его врагами, например теми же датчанами, Ярослав не собирался. Давать в руки датскому королю еще и возможность влиять на Новгород?! Ни за что!

Ингигерд обеспокоенно поинтересовалась у мужа:

– Что станешь делать? Это опасно для Владимира?

Конечно, ее куда меньше интересовали отношения с далекой Данией и куда больше – спокойствие самостоятельно правившего сына. Ярослав усмехнулся:

– Не научен ничему? Пусть до смерти сидит в узилище!

– Да как же ты его посадишь, там тоже дружина…

Ярослав только чуть улыбнулся в ответ.

Он прибыл в Псков с новгородской дружиной и варягами, псковичи, как и в первый раз, не стали заступаться за своего князя, видно, не слишком был им дорог. Судислав сел в поруб на долгие годы, до самой смерти Ярослава, его выпустили только сыновья киевского князя, но лишь затем, чтобы скоро постричь бедолагу, так и не оставившего ненужные мысли, в монастырь. Насильно постригали не только неугодных жен…

Кроме того, Ярослав посадил двух сыновей на их уделы – Изяслава в Туров, а Святослава во Владимир-Волынский. Конечно, он не мог отделаться от мысли, что повторяет путь отца. Что будет с Изяславом?

* * *

Только теперь князь мог заняться Киевом, он принялся восстанавливать разрушенное печенегами, возводить новые стены, ворота…

Наступившая мирная жизнь проявлялась во многом, в том числе и свадьбах. Сын Вышаты Янь женился на боярышне Веселке, с которой дружила маленькая Анна. Младшая дочь Ярослава и Ингигерд росла очень любопытной и общительной. Ее любили, неизменно блестящие синие глазенки девочки так доверчиво вглядывались во все, что не улыбнуться, завидев княжну, взрослые просто не могли.

Княгиня с дочерьми присутствовала на свадьбе. Анна очень переживала, что потеряла подругу, Веселка любила играть с малышкой.

– А почему Веселка все время рядом с Янем, а на меня и не смотрит?

Ингигерд терпеливо объясняла маленькой дочери:

– Веселка взрослая девушка, она теперь невеста. Янь ее жених, и они должны быть вместе.

– Но она всегда играла со мной! – расстроилась Анна. Но тут же последовал новый вопрос любопытной девочки: – А у всех девушек должен быть жених?

Привлеченные ее звонким голоском, окружающие начали прислушиваться.

– Да, у всех.

– И у меня?

– И у тебя, – едва сдержала улыбку мать. – Когда вырастешь, и у тебя будет жених, а потом муж.

Анна внимательно оглядела стоявших вокруг мужчин и снова вздохнула:

– Лучше загодя, а то вдруг всех разберут…

Взрослые попрятали улыбки, но это оказалось не все. Что-то прикинув себе в уме, княжна вдруг подошла к рослому красавцу, молодому боярскому сыну Филиппу, дернула за рукав:

– А у тебя есть невеста?

Филипп, у которого первый юношеский пушок только начал пробиваться на подбородке, еще не превратившись в бородку, откровенно смутился:

– Нет…

На боярина глянули детские глаза такой пронзительной синевы, что тот поразился.

– Не бойся, я буду твоей невестой.

Анна встала рядом с Филиппом и горделиво огляделась, мол, видали, и я невеста! Но тут же не выдержала и метнулась к матери:

– Я тоже нашла себе жениха! Вот он! – Девочка пыталась тащить боярина за рукав.

Ингигерд попробовала успокоить дочь:

– Уймись! Ты ведешь себя недостойно! Княжна не должна приставать к мужчинам!

Анна, выпустив рукав Филиппа, уставилась теперь уже на мать:

– А к кому должна приставать княжна?

Вокруг уже откровенно посмеивались, ни для кого не секрет, что любопытство маленькой Анны то и дело ставило в тупик взрослых. Она по-детски понимала все как сказано и не стеснялась спрашивать. Малышку любили, никто не мог отказать ей ни в просьбе, ни в попытке в чем-то разобраться, но как ответить ребенку то, что не всякому взрослому скажешь?

Все же она поддалась уговорам матери, обещавшей все объяснить после. Тем временем боярин поспешил отойти подальше, чтобы снова не поставить в неловкое положение княгиню. Увидев, что Филиппа нет рядом, Анна развела руками:

– Ну вот, пока с тобой разговаривала, жених сбежал!

Это получилось звонко и забавно. Больше взрослые сдерживаться не могли, теперь смеялись уже все и сама княгиня в том числе.

Строительство

Используя мирное время и хорошо понимая, что оно может быть ненадолго, Ярослав строил и строил. Начал он строительство еще при жизни Мстислава, возводя каменный собор Святой Софии. Именно перед ее незавершенными стенами бились русские с печенегами, София даже так помогала своим защитникам.

Ярослав позвал Ингигерд посмотреть, как идет строительство. Он очень гордился не столько своими военными успехами, сколько вот этими сооружениями.

– Врагов отбили, пройдет время, и новые найдутся. А вот построим все каменное, даже враги подойдут, не все сожгут или разрушат. – Князь перекрестился, при этом привычно поплевав через левое плечо. Ингигерд чуть улыбнулась, Ярослав истинно верует, но при этом плюет через левое плечо, чтобы не сглазить, и не любит баб с пустыми ведрами и черных кошек.

Князь продолжил:

– Останется что-то после меня внукам да правнукам. А ведь первым это Мстислав понял, когда начал строить каменный Чернигов.

– А я дерево люблю, хотя выросла среди камней.

– Я тоже люблю, но дерево гореть может, сколько раз все горело, а у каменных соборов хоть стены да останутся.

– Ты уже о внуках и правнуках мыслишь?

– Конечно, Владимир и Изяслав совсем взрослые, скоро внуков ждать.

Но они уже подошли к месту, которое хотел показать жене Ярослав. Князь повел рукой вперед:

– Смотри, здесь будет главная улица Киева.

– Да какая же это улица, это же бывший тракт! – рассмеялась княгиня. И как он видит в этом скопище людей, возов, камней, бревен… вообще что-то?

– Был тракт, – рассмеялся Ярослав, – а теперь будет улица! Все улицы сначала были полем, лесом или дорогой.

* * *

Прикрыв глаза, Нестор пытался представить себе Киев без Золотых ворот с белоснежной церковью Благовещенья, без Жидовских ворот, со стороны вечернего солнца, или Лядских, которые, напротив, на востоке, без куполов Святой Софии и их Печерской обители, и не мог. Рядом крутился все тот же любопытный служка, заглядывая в глаза:

– А почему Жидовские ворота на западе, а Лядские, подле которых ляхи живут, наоборот, на востоке?

Сначала Нестор даже злился на множество вопросов, советовал взять чье-либо писание да почитать. Но келейник честно признался:

– Слушать всякие истории страсть как люблю, а сам читать – не-е… не мое то. Сызмальства так было, что услышал, в памяти сохраню, а буквицы складывать – куда и ум девается?

Постепенно монах понял, что на келейнике можно проверять написанное: понятно ли, ладно ли. Тот с удовольствием слушал, если было что не так, говорил не стесняясь. Память у него действительно оказалась крепкой, стоило раз услышать, повторять не надо, все помнил. Бывало, делал замечания, мол, это ты уже писал два дня назад, а то и поболее. Нестор проверял – выходило так и есть!

После стал сначала келейнику проговаривать, что написать хотел, а потом брался за перо. Но как только появлялась первая буква, все слова, сказанные келейнику, забывались, и на пергамен ложилось совсем другое. Мысль бежала быстрее писанного, рука за ней не успевала.

Чтобы подробней рассказать о построенном князем Ярославом, Нестор много ходил по Киеву, смотрел на привычные улицы совсем другими глазами, представляя, что вот здесь бились киевляне с печенегами, вот здесь князь поселил жидов, они и по сей день там жили, а вот здесь Ярослав поставил свой Каменный дворец.

Никогда Киев и вся Русь не видели такого прежде! С одной стороны улицы возвышалась Святая София с окруженным каменной стеной митрополичьим двором и Благовещенской церковью, а с другой – Княжеский Каменный дворец.

Промокший и озябший, Нестор вернулся в свою келью, под ворчание келейника принялся стягивать с себя верхнее, чтобы разложить у огня и просушить. Его келейник, постепенно полюбивший монаха и твердо уверовавший, что блаженный Нестор сам о себе позаботиться не сможет, развел огонь посильнее, достал из небольшого сундучка чистую рубаху, скомандовал:

– А ну-ка, и исподнее сыми, тоже, небось, мокрое!

Нестор подивился:

– Откуда у тебя?

– Не бойся, не украл. Ты, отче, вовсе о себе не думаешь, так и занедужить недолго. И не маши на меня рукой, не маши! – Не прекращая выговаривать, келейник стаскивал со своего подопечного влажную рубаху и надевал сухую. Тот подчинялся приказному тону как ребенок. – Тебе недужить никак нельзя, сколько еще недописано? Вот допишешь, тогда и недужь.

Сказал и сам испугался: чего пророчит-то?! Осторожно поинтересовался:

– А тебе много еще?

– Много, – вздохнул Нестор, – не ведаю, когда и закончу.

Такой ответ вполне устроил келейника, тот согласно кивнул:

– Вот и пиши, а я тебе взвару горячего дам, чтобы не кашлял по ночам-то, калачика припас, небось ночью пожевать тянет?

Он говорил скорее для себя, чем для Нестора, уже уткнувшегося в пергамен.

Монах целый день бродил по Киеву, пытаясь осознать, что же сделал для него и для всей Руси князь Ярослав. Выходило очень многое. И пока не забылось, хотелось записать.

После той прогулки Нестор несколько дней и вовсе носа не казал из своей кельи, даже еду келейник приносил туда. На пару часов приклонял голову на своем простом жестком ложе и снова брался за перо. Всем любопытным келейник объяснял просто:

– Снизошло на него. Пусть пишет.

Никто не возражал. У Нестора действительно в обители был свой ангел-хранитель, ухаживающий как за малым дитем и не пускавший к нему никого, если монах писал не отрываясь. Постепенно и сам келейник все же пристрастился к чтению, а потому поглощал все, что было написано Нестором, тут же. Дивился, качал головой: дал же Господь дар слагать слова в связный рассказ! А мысли какие? Другим и вовек так не додуматься!

Вот и теперь любопытный келейник, не подпуская к Нестору никого, сам читал:

«При нем начала вера христианская плодиться и расширяться…»

Ага, это Нестор, верно, про князя Ярослава, ныне он о нем пишет, – догадался келейник.

«И собрал писцов многих, чтобы перелагали с греческого на словенский язык и письмо. И списали они книги многие, по спискам которых учатся верные люди, наслаждаясь учением Божественного гласа».

Что есть, то есть, книг при князе Ярославе переписано столько, что всех и не прочесть!

«Ярослав же сей любил книги и, переписав многие, положил в церкви Святой Софии, которую создал сам и украсил ее иконами многоценными, и золотом, и серебром, и сосудами церковными…» «И множились пресвитеры и люди христианские».

– Да, – оторвался от пергамена келейник, – при князе сим многое сделано, и церкви построены, и люди обучены чтению, письму и счету, и даже свои святые на Руси появились – братьев его, смерть лютую принявших, к лику святых причислили. И даже старших дядьев своих, князей Ярополка и Олега, в междоусобицу княжью погибших, покойными уже крестили и в Десятинной рядом с князем Владимиром и княгиней Анной упокоили. Не все с этим согласны были, да только князь настоял.

Но главное – при нем мир на Земле Русской встал, с чужими воевали, а меж собой нет. В том, чтобы от врагов Руси обороняться, спору нет, но ведь столько лет и меж собой ладу не было, а хуже ничего придумать нельзя…

А Нестор все писал и писал лист за листом. Монах не знал, что совсем скоро внук князя Ярослава, сын его любимца Всеволода Владимир Мономах внесет изменения в эти записи, причем изменения очень весомые. Но не знал он и того, что через много столетий историю Руси далекие потомки будут изучать именно по его «Повестям…». А если бы знал, писал бы по-другому?

* * *

Княгиня наблюдала за мужем, его явно что-то беспокоило, иначе не смотрел бы вот так – мимо книги, которую держит перед собой. Что? Спросить или подождать, пока сам скажет? Решила подождать.

Так и есть, довольно скоро Ярослав поднял голову от книги, вздохнул и поведал Ингигерд, сидевшей у огня с рукоделием:

– В Польше снова нелады. Казимир всерьез за власть со своим дядей борется. Помогать ли?

– Помогать, – спокойно ответила княгиня, словно продолжая разговор.

– Один раз уж вмешались, помогли Оттону, только надолго ли? Снова Мешко у власти.

– Все равно помогай. Ты ведаешь, что Казимир с Добронегой дружен?

– С кем? А ты откуда знаешь?

– Мне княжны пишут из Гнезно. Хоть Мария-Добронега и чуть старше, а подружились. И родители Казимира тоже не против. Выдашь сестру за будущего короля, будет своя королева, как тут не заключить мир с нами? А там, гляди, и сестрица его подрастет, тоже уже заневестилась…

– И?..

– У нас сыновей много, взрослые.

Князь с изумлением смотрел на жену.

– Иногда мне кажется, что я давно делаю только то, что ты мне подсказываешь!

– Не все, – спокойно подняла на него глаза Ингигерд. – Я не вмешиваюсь в другие дела, но в то, что касается детей, – это мое. Ты знаешь, что Анастасия с Андреем Венгерским друг дружке глянулись?

Ярослав расхохотался:

– Да что я всем в Европе занимать престолы помогать буду?! Так недолго со всеми породниться, у нас с тобой детей много. Одна своя королева уже есть. Приемный сын Норвегией правит.

– Да, – отложила в сторону вышивку княгиня. – И другими детьми с правителями породнимся, вот и будет у нас тишина.

Ярославу хотелось напомнить, что родственник Болеслав разорил Киев не хуже проклятых печенегов, но не стал, подумав, что в этом разорении прежде ляхов виновны сами русские, не будь у них междоусобицы, никакой Болеслав о Киеве и не помышлял бы.

– Выдашь ли сестру, коли посватают?

– Добронегу? Да ведь она давно в Польше, с Предславой уехала…

Ему очень не хотелось ни самому вспоминать те тяжелые дни, ни напоминать о них княгине, все же с Предславой была и его первая жена Анна, а князь помнил, что женщины ревнуют даже к давно забытому прошлому. Не одни женщины, он тоже…

– Негоже девушке замуж идти без родственного благословения. И без приданого тоже не годится. Подумай о том.

– Иринушка, как же ты у меня разумна!

Ингигерд чуть улыбнулась, она постепенно привыкала к этому имени – Ирина. Раньше Ярослав всегда звал Ингигерд, а теперь они словно заново знакомились. И в их отношениях тоже многое изменилось. Шли годы, страсть постепенно отступала, но зато рождалось новое – дружба, доверие, понимание с полуслова. И Ингигерд радовалась вот этому растущему пониманию, оно трудно рождалось многими годами и было самым дорогим.

Теперь главной заботой княгини были дети, Вячеслав вон еще совсем маленький, да и Анна невелика, но уже был внук – у Владимира в Новгороде родился сын Ростислав.

Сам князь прожил уже шесть десятков лет, возраст для мужчины солидный. Многое пережил, многого достиг, но сколько еще не сделано. Ингигерд понимала заботы мужа, они давно стали ее заботами, хотелось оставить детям сильную единую Русь, хотелось научить тому, чтобы не ссорились меж собой, чтобы никогда больше не было на Руси братоубийственной войны.

Словно искупая вину перед сестрой за то, что не спас их тогда в Киеве и пришлось жить на чужбине по воле короля Болеслава, Ярослав дал согласие на брак Марии-Добронеги и Казимира Польского. И дал княжне такое приданое, что поляки писали в своих хрониках, мол, можно считать, что Польша обогатилась этой женитьбой молодого короля. Мария была ревностной католичкой, родила мужу четверых детей и, видно, была счастлива в своем браке.

Уступая просьбам зятя Казимира, Ярослав вынужден был воевать в Мазовии. Ничего хорошего из похода не получилось, но хоть потерь не было, и то ладно.

Ярослав был озабочен другим. Умер митрополит Иоанн, и Руси был нужен новый. В Византию отправилось посольство во главе с греком Леонтием. Вернулись быстро и с хорошими результатами, привезли нового митрополита – грека Феопемпта, а самого Леонтия поставили епископом в Ростов.

Князь и княгиня встречали митрополита с большой честью, теперь, казалось, все вопросы внутри самой Руси будут решены. Строилась Святая София, огромный митрополичий двор, переписано большое количество книг, обучены грамоте многие дети, есть из кого выбирать для дальнейшего обучения священников… Но радовался Ярослав недолго.

Первым, что сделал новый митрополит, было… освящение Десятинной. Это граничило с оскорблением. Получалось, что до тех пор вся служба в ней шла незаконно?

– Не доверяет? Считает нас недостойными? Словно мы в вере слепые щенки? – Будь это не митрополит, а кто-то другой, Ярослав принял бы меры, и Киев для такого был закрыт навсегда. Но изгнать встреченного с почетом и выпрошенного в Царьграде митрополита князь не мог.

Феопемпт провел освящение очень торжественно, это слегка сгладило, но не уничтожило обиду на него. Отношения заносчивого грека с князем и княгиней остались натянутыми. Ярославу уже не хотелось обустраивать митрополичий двор. Зато зрело решение выступить против Византии.

Дело в том, что отношение к русским в Константинополе с каждым годом все более ухудшалось. Князю то и дело доносили об обидах, чинимых греками, в нарушение прежних договоров. В самом Константинополе привычно шли дворцовые перевороты. В последнем из них принял деятельное участие… Харальд, тогда еще искавший себе славы ради женитьбы на Эллисив.

Меньше всего искренне верующему Ярославу хотелось воевать со страной, давшей Руси православие. Но сам же Константинополь показывал пренебрежение русской церковью и князем тоже. Понимая, что киевским ополчением с морской державой не справиться, Ярослав привычно позвал варягов.

Скандинавия привычно откликнулась с удовольствием. На тридцати кораблях прибыл конунг Ингвар. Когда об этом сообщили князю, тот взъярился:

– Они что, считают, что мы на прогулку плывем?! Это десятая часть нашего собственного флота! Стоило и присылать такую «помощь»?!

Спасло только то, что под начало Ингвара встали все шведы, служившие в Новгороде и в Киеве. Немного придя в себя, Ярослав все же принял конунга с почетом и поручил ему всех варягов.

И все равно, никто не мог понять, чего же князь ждет? Он словно нарочно тянул время. Это при том, что о его приготовлениях было широко известно, тем более что с Константинополем была постоянная связь у митрополита.

Ингигерд Ярослав объяснил просто:

– А кто поведет? Я уж давно седьмой десяток разменял, а Владимир неопытен, чтобы воевать против греков.

– Но твой дед воевал и без опыта…

– Ирина, князь Святослав жил войной, понимаешь? Для этого Святославом надо родиться. Владимир хоть и умница, да не воин. Не ему с хитрыми греками справиться.

Может, потому тянул и тянул князь?

За это время Владимир «сходил» на финские племена – емь. Сходил удачно, разбил, набрал себе из них воинов, но на обратном пути едва не потерял всю свою конницу из-за непонятного мора. Словно какая-то сила противодействовала столкновению Руси и Византии.

А Ярослав решил обзавестись еще одним союзником – Германией. Но сделать это так, чтобы о самом союзе никто не догадался. Для этого к немцам было отправлено огромное посольство с богатейшими дарами – предлагать руку одной из Ярославен королю Генриху Немецкому. Связать Генриха Немецкого брачным договором значило связать и союзным тоже. Какую из дочерей предлагал в жены королю Ярослав?

Могла быть любая, все три не были замужем. Но вряд ли это была Эллисив, потому что в Константинополе глазами и ушами Ярослава был Харальд и ссориться с ним, отдавая Елизавету другому, было рискованно. Уже подросла вторая дочь, Анастасия, возможно, предлагали ее. Анна для этого была еще молода.

Посольство вернулось довольно быстро и… с отказом. Германский король уже не в первый раз пренебрегал интересами Руси, хотя союз с ней против Византии – главного соперника Германии в Европе – был бы для императора выгоден. Но он искал себе союзников во Франции и женился там же.

Конечно, Ярослав был обижен таким небрежением и обиду запомнил. Но отступать ему самому уже было некуда. В Константинополе на рынке произошла сначала ссора, а потом и драка, во время которой был убит знатный русский. Власти Византии оставили это происшествие без разбора, рассудив, что защищать русских им и вовсе ни к чему.

Это дало повод Ярославу обвинить Византию в нарушении договоров и объявить войну.

* * *

К киевской пристани пристал необычный корабль. Это был довольно потрепанный варяжский драккар, непонятно откуда взявшийся в одиночку. В соскочившем на сходни варяге далеко не сразу узнали… Харальда Сигурдарсона! Неудивительно, ведь Харальд отправился попытать счастья в Византию целых десять лет назад. Он, конечно, присылал ценности и сообщения князю Ярославу, но по ним же не видно, как выглядит сам варяг.

На княжий двор наметом примчался гонец с сообщением о прибытии Харальда. Ярослав не стал даже звать Ирину: если Харальд прибыл вот так странно, то, значит, в Константинополе произошло что-то очень серьезное.

Так и было. Новый император заподозрил варягов в служении князю Руси и в намерении сбежать из Византии и в преддверии войны бросил самого Харальда в тюрьму! Сам норвежец рассказывал о приключениях, блестя озорными глазами. Хотя его загодя подготовленное бегство едва не сорвалось, Харальд унывать не стал даже в тюрьме. Деньги открывают любые двери, даже тюремные и даже императорские – уже понял он. Хитростью ему удалось бежать на свой корабль. Самым занимательным в этом норвежец считал то, что он никому ничего не заплатил, отделавшись обещаниями.

– Пусть теперь требуют плату с императора! – веселился Харальд.

Но оказалось – рано обрадовался, по обычаю военного времени греки перегородили бухту Золотой Рог большой цепью. Сообразительные норвежцы подвели драккары прямо на цепь, перегрузили все, что только можно на корму, чтобы поднялся и прошел над ней нос корабля, потом перетащили груз обратно и были таковы! Правда, один из кораблей, сидевший довольно низко, от этого развалился, и почти все на нем погибли, но Харальду удалось вырваться и приплыть в Киев.

Глаза норвежца смотрели на князя почти с вызовом, словно говоря: «Где ты еще найдешь столь удалого жениха для своей дочери?» Конечно, Харальд был совсем не тот, что уплывал на удачу в дальние страны десять лет назад, он многое познал и понял, и все же первым, что норвежец спросил, рассказав о своих приключениях, было:

– Дождалась ли меня Эллисив?

– Это ты спросишь у нее. Я хоть и отец, но над сердцем дочери не властен.

– Мое золото в сохранности?

Ярославу очень хотелось рассмеяться, вопрос был задан тихо и осторожно. Харальд сидел перед ним в одиночку, его людей на драккаре слишком мало, чтобы даже просто оказать сопротивление. Скажи князь, что никакого золота не знает, и что тогда делать бедолаге? Но Ярослав даже тянуть не стал:

– Все твое золото в Новгороде, возьмешь там. Я еще прибавлю за службу. Ты весьма богат, Харальд, добыл и деньги, и славу, и когда я вернусь, мы подумаем о свадьбе. Если Эллисив не откажет.

Девушка вошла в палату вместе с матерью, Ингигерд тоже было интересно посмотреть на вернувшегося норвежца. Харальд встал, поклонился, приветствуя княгиню и княжну, и вперился взглядом в Эллисив.

Прошедшие годы сильно изменили их обоих. Харальд не просто повзрослел, он превратился из самонадеянного юнца в сильного, уверенного в себе мужчину. Конечно, он не хранил верность своей возлюбленной, напротив, познал немало самых разных женщин. Но именно это позволило ему оценить то, как изменилась Ярославна.

Елизавета тоже превратилась из тоненькой голенастой девочки с худыми ручками и шейкой в ослепительную девушку. Рослая, статная, гордо несущая свою красивую голову, она была особенно хороша из-за смущения. Когда мать прислала сказать, что вернулся Харальд, да еще и с приключениями, у Эллисив всколыхнулись внутри воспоминания ранней юности. Десять лет – большой срок, но ведь норвежец всегда давал о себе знать, присылал на сохранение свое богатство, да и висы тоже. Конечно, вис в последнее время не было, но это, возможно, из-за того, что парень просто повзрослел?

Дав дочери и самому Харальду время присмотреться друг к дружке, Ярослав наконец произнес:

– Эллисив, Харальд вернулся, как и обещал. Как и обещал, он может осыпать тебя драгоценностями всю. Норвежец держит свое слово. Теперь отвечай ты: готова ли ты стать его женой?

Ресницы Эллисив дрогнули, все же Харальд, несмотря на свое богатство и даже висы, посвященные ей, оставался чужим и загадочным, а уж такой Харальд, который стоял перед ней, – тем более.

– Да, отец.

– Ну и слава богу! Сейчас не до свадьбы, а вернусь, поговорим. Ты согласен, Харальд?

Тот не сразу услышал вопрос, очнулся:

– А? Да, согласен.

Ингигерд улыбалась, ей нравилась настойчивость будущего зятя, его верность и еще озорство в глазах. Нет, княгиня не ошибалась, норвежец не растерял свое бахвальство и самоуверенность, но то, что он за столько лет не забыл Эллисив, делало ему честь.

Княжна ушла, а жених вдруг задал князю и княгине мучивший его всю дорогу в Киев вопрос:

– Кого предлагали в жены Генриху Немецкому?

Ничего не дрогнуло в лице Ярослава, когда тот ответил:

– Анастасию или Анну.

Ингигерд решила смягчить разговор:

– Харальд, разве мы могли предлагать Эллисив, помня о тебе? Если хочешь, спроси у самой княжны, она лгать не умеет.

* * *

Вечером Анна, сама уже вошедшая в возраст невесты, долго выпытывала у сестры:

– А он какой? А он крепко обнимает? А целует как?

Эллисив краснела и отмахивалась от нее. Отвечала Анастасия:

– Анна! Откуда Эллисив может знать, как целуется Харальд, если она его видела только при батюшке и матушке и одну минуточку!

Младшая сестренка живо придумала выход из положения:

– Вам надо встретиться!

– Ты с ума сошла!

– Надо, надо! Я знаю: все влюбленные встречаются тайно. Это так красиво…

– Хорошо, что тебя не слышат родители, голову бы оторвали.

Но Анну такими увещеваниями не проймешь, чуть подумала и снова предложила:

– Хочешь, я с ним договорюсь? Нет, не наедине встретитесь, а при нас с Анастасией, например. А? Ну, дава-а-ай!.. В конце концов, ты хочешь ближе увидеть человека, за которого собралась замуж, или будешь ждать неизвестно чего?!

После долгих уговоров Эллисив сдалась:

– Где ты сама можешь с ним поговорить? Если узнает матушка или батюшка, то не миновать ссоры.

Анна чуть призадумалась, потом решительно хлопнула себя по коленке:

– Всеволод нам поможет!

Младшая сестра была с этим братом очень дружна, вместе учились у Илариона, отцовского духовника, вместе шалили, вместе мечтали о будущем, конечно, каждый по-своему. Но как мог помочь Всеволод?

– Это моя забота!

Анна решительно направилась к двери.

Всеволод выслушал сестру с видимым неудовольствием:

– Деве не пристало видеться с мужчиной!

– Всеволод, да ты что?! Они поговорят при нас с Анастасией! А хочешь, и при тебе? Нужно просто, чтобы они посмотрели в глаза друг дружке не в палате при родителях, а… – Она не могла придумать где.

– Ну и где? Где они могут поговорить, глядя в глаза друг дружке?

Неизвестно, что бы из этой затеи получилось, не услышь эту потаенную беседу громким шепотом княгиня. Она на мгновение замерла, не поверив своим ушам. Анна убеждает Всеволода устроить свидание Эллисив и Харальда?! Да они что, совсем с ума сошли?!

Увидев мать, девушка ойкнула, прикрыв рот обеими руками.

– А ну-ка, идите сюда! Так-то вы бережете честь своей сестры?! – возмущению Ингигерд не было предела. А опущенные глаза дочери и смущенный сын только подтверждали ее догадку.

– Эллисив вас об этом попросила?

Анна замахала обеими руками:

– Нет, что ты, нет! Она даже не хотела! Это… я ее… уговорила…

– Зачем?

Девушка уже пришла в себя и затараторила:

– Как ты не понимаешь? Они не виделись десять лет, должна же Эллисив понять, за кого выходит замуж!

Княгиня некоторое время молча смотрела на свою беспокойную младшую дочь. Вот за кем нужен глаз да глаз, эта способна и сама бежать вот так, как сделал Харальд!

– А хочет ли такой встречи сам Харальд, ты об этом подумала?

– А Всеволод на что? Он бы и узнал!

Ингигерд с укором глянула на сына, словно спрашивая: ты-то куда с ними? Тот стоял с опущенной головой. Получалось, что Анна втянула в некрасивую историю всех? Этого справедливое сердечко несостоявшейся юной сводницы допустить не могло, она замотала головой:

– Это я во всем виновата! Они все не хотели, это я!

– Хорошо хоть сознаешься, – вздохнула княгиня. – Я позову Харальда к себе поговорить. Скажешь, чтобы туда пришла и сестра.

Анне очень хотелось завизжать от восторга, но она сдержалась. Ингигерд с легкой улыбкой смотрела вслед уходившей почти вприпрыжку дочери. Как такой найти мужа?

– Всеволод, не иди у нее на поводу, Анна слишком часто сначала делает, а потом думает. К чему все приведет?

Сын только кивнул головой, что каяться, он почти поддался на уговоры сестры, как теперь все понимали, могущие привести к настоящей неприятности.

* * *

Княгиня действительно устроила встречу дочери с ее женихом у себя в горнице. Молодые люди ни о чем не поговорили, зато посмотрели друг на дружку. Но Ингигерд расспрашивала Харальда о жизни, а Эллисив слушала, широко раскрыв глаза.

Правда, слушала не одна Эллисив, задержав дыхание, впитывала впечатления и Анна. Потом в девичьем тереме она крутилась на одной ножке и вздыхала, прижимая руки к груди:

– Ах, Эллисив, как он хорош! Как он смел! Как он горяч! Как он тебя любит!

Честно говоря, Эллисив не все понравилось в рассказах жениха, она уже поняла, что Харальд, несмотря на замечательные висы, посвященные ей, познал немало женщин и вряд ли будет хранить верность после свадьбы. Услышав эти сомнения, Анна вытаращила на сестру глаза:

– Да… да как ты можешь?! – У нее не хватало воздуха в груди, чтобы высказать свое возмущение. – Как ты можешь ему не верить, если он помнил тебя целых десять лет?!

– Помнить одно, а изменять – совсем другое…

– Нет! Нет, нет, нет! Ты не можешь думать так плохо о своем женихе! Он твой жених, понимаешь, твой жених! – внушала младшая сестра старшей. – Он тебя любит, и ты его тоже. А что у него были женщины… ну-у… это как у всех мужчин!

Обе сестры рассмеялись в ответ на такие утверждения:

– Ты-то откуда знаешь?

Споры закончились тем, что Анна уселась на своем ложе, согнув ноги в коленях и уперев в них подбородок, и мечтательно произнесла:

– Эх, мне бы такого жениха… Я бы не задумалась, полетела бы к нему птицей…

* * *

Жених пробыл в Киеве всего два дня, отправился в Новгород, во-первых, за своим золотом, а во-вторых, на смену отправлявшемуся в поход на Византию Владимиру.

Князь Ярослав с удовольствием пошел бы сам или отправил вместо княжича кого-то другого, но сделать это было невозможно. Без князя поход не поход, да и Владимиру пора в настоящее дело. Извинений от Византии Ярослав не дождался, потому приходилось выступать с силой. Сам князь отправился на Мазовшу на запад.

Поход

Ярослав постарался усилить войско сына как мог, отправил с ним обоих своих сильных воевод – Ивана Творимировича и новгородского Вышату – сына боярина Остромира.

Перед своим уходом он долго беседовал с сыном, убеждая быть осторожным и осмотрительным.

– Греки хитры, всегда были хитры. Война с ними удалась только князю Олегу, да и только потому, что не подозревали о русской силе. Даже князь Святослав погиб из-за их хитрости. Нам ни к чему вести с греками войну, если будут откупаться, откуп бери. Не рискуй, прошу тебя, ты мне дороже любых греков.

Неизвестно, как слушал отца молодой князь, только поступил он по-своему.

* * *

Наконец русский флот двинулся вниз по Днепру. Кажется, только тут византийский император Константин понял, что подготовка Киева к войне не была просто демонстрацией силы или попыткой устрашения на расстоянии. Оттуда спешно отправились послы с извинениями за убийство русского в драке в Константинополе.

Владимир напрочь забыл все советы отца, вернее, согласился на откуп, но назначил такую цену, в которую послы не сразу поверили, – больше двадцати гривен на одного вышедшего в поход воина! Возможно, если бы русские суда стояли под стенами Константинополя, как когда-то ладьи Вещего Олега, греки и выплатили бы любую сумму, но пока молодой князь находился со своими далеко, и сделка не состоялась. Теперь военное столкновение было уже неизбежно.

Иван Творимирович попробовал напомнить молодому князю просьбу отца быть осторожней:

– К чему столько требовать? Не лучше ли получить меньше, но вернуться с честью, чем рисковать?

– Вот пусть отец и осторожничает со своими ляхами вместе! Ему только замиряться со всеми.

Воевода даже обиделся за князя Ярослава:

– Князь, когда нужно, и соколом в седло взлетал, и ястребом на врага кидался, а только вначале всегда замириться старался. Греки, они на море воевать горазды, у них огонь страшный есть…

– У них греческий огонь, а у нас дружина Ингвара!

– Да ведь варяжских всего три десятка судов, остальные наши, к морю не приученные, – вступил в разговор и Вышата. Ему тоже очень не нравилась ненужная горячность молодого князя. Сердце чуяло, что быть тому битым! – С греками на море биться, что против ветра плевать.

Слышавший разговор Ингвар захохотал во все горло:

– Так и скажи, воевода, что боишься греческого огня! Князь, может, оставим воевод здесь, пусть пороги сторожат, пока мы побеждать будем?

Никаких увещеваний не получалось, бахвальство варяжской дружины делало свое дело, тем более вспомнили, что Харальду удалось одному справиться с таким числом греков. Стало казаться, что глупых византийцев побить, что плюнуть, только не против ветра, а просто мимоходом. Воеводы только вздыхали: князь им не простит поражения сына…

Оставалось только махнуть рукой и положиться на судьбу да Божью помощь.

* * *

Владимиру удалось пробить первые выставленные против него кордоны византийцев и пройти к самому устью Дуная. На военном совете русские воеводы, привыкшие сражаться в пешем или конном строю, предлагали встать в поле, дожидаясь сражения. Но варягов такое ожидание возмутило:

– Для того ли мы пришли столькими ладьями, чтобы чего-то ждать?! Вольдемар, мы пройдем и возьмем либо этот город, либо огромный выкуп с него!

Корабли двинулись вдоль побережья под стены города. Мало того, они внезапно для византийцев прошли под самыми стенами и оказались в Мраморном море. Владимир решил, что в случае необходимости он сможет взять город, а пока отправил свое посольство в Константинополь. Теперь требование русских возросло, вернее, Владимир сильно завысил число своих воинов, видимо, чтобы дополнительно устрашить противника. Князь требовал выплатить… почти 35 000 гривен золота!

Если греков требование и впечатлило, то не так, как ожидал князь. Они решили дать бой.

О чем думал Владимир, неизвестно, скорее всего его подвела молодость, а слушать опытных воевод отца не очень хотелось. Варяги настраивали на бой и уверяли, что справятся с любым флотом врага!

Император Константин попросту перехитрил своего молодого противника. Для начала он отправил предупреждение, что начнет бой с рассветом. Русские суда изготовились, византийские тоже, но солнце уже взошло, шел час за часом, а греки все не начинали. На вопрос своих приближенных император ответил, что просто изматывает противника ожиданием.

Владимиру бы напасть самому, но он почему-то тоже ждал. Наконец битва все же началась. Русские суда окружили небольшие по сравнению с ними византийские, но у тех был страшный «греческий огонь»! Множество кораблей загорелось, строй рассыпался, это вызвало еще большую панику.

И все же русским удалось собраться и снова выстроиться для сражения. Но… его не произошло вовсе! То ли греки знали о такой особенности своей погоды, то ли случайно, но неожиданно разразился настоящий шторм! Ветер бросал русские суда на скалы, в то время как опытные византийцы сумели на своих спрятаться в гавани. Даже ладья самого князя пошла ко дну! Незадачливого флотоводца взял на свою Иван Творимирович, тем самым спасая от гибели.

Погибло множество русских и варягов, только части флота удалось уйти в сторону устья Дуная. Там их нагнали преследовавшие триеры византийцев. Чуть придя в себя, русские показали, что не собираются сдаваться и еще чего-то стоят! Развернув ладьи, они дали бой, потопив все догонявшие их суда Византии.

Варяги во главе с Ингваром пробивались сами. Они сумели удрать к побережью Кавказа и нашли кому служить в Грузии. Сильные и отчаянные воины ценились у всех правителей, только вот они не смогли помочь князю Владимиру.

На берегу осталось большое количество воинов с разбитых бурей и погубленных греческим огнем ладей. Среди них не было княжеских дружинников, и их было слишком много, чтобы забрать к себе на ладьи. Судьба бедолаг не могла быть завидной, но они решили пробиваться на Русь пешим ходом. Вышата, участвующий в походе, тоже сошел на берег, заявив, что если суждено погибнуть, так вместе с ними.

Конечно, византийцы стали преследовать это «войско», у которого ни оружия, ни щитов толком не было. Конечно, их победили и, взяв в плен, в Константинополе ослепили.

* * *

Владимир вернулся в Киев побитым щенком. Он очень переживал свое поражение. Отец не стал ни в чем укорять, только напомнил, что просил быть осторожней и, если предложат выкуп, брать не раздумывая.

Сам Ярослав сумел если не победить, то серьезно потрепать мазовшан. К тому же он заключил новый договор с Казимиром, по которому тот вернул на родину всех когда-то полоненных Болеславом русских. Пришлось польскому королю собирать рабов у своих подданных. Вернулись не все, кто-то уже умер, кто-то обзавелся семьей, кто-то больше не верил в защиту на Руси, ведь прошло столько времени, пока о них вспомнили!

Кроме того, сидевший в Турове сын Ярослава, Изяслав, женился на сестре Казимира Гертруде. Сначала казалось, что этот брак будет очень полезным для Киева. Но не все получалось так, как задумывалось, и у князей тоже.

Если честно, то новая невестка сразу не понравилась княгине. Ингигерд и сама не могла объяснить, в чем дело. Вот не нравилась – и все! Ярослав смеялся:

– Просто ты такая же свекровь, как и все!

Но нутром он чуял, что Ингигерд права.

Так и вышло, Гертруда и Изяслав жили душа в душу, только их души очень быстро оказались отвернуты от Киева! Возможно, ошибкой было давать Изяславу воеводой сына Коснятина Коснячко, Перенега. Выслав из Новгорода самого Коснятина, Ярослав не тронул его родственников и теперь пожинал плоды. Молодого Изяслава, видно, со всех сторон настраивали против отца.

Уже своего первенца туровские князья назвали Мстиславом. Это даже порадовало Ярослава, хорошо, что помнят родича. Но когда второму дали имя Святополка, понял, что не в памяти дело, вернее, в памяти, но не той. То ли Изяслав обиделся за посажение в Туров, то ли, напротив, слился с этим городом, но он все время тянул в сторону.

Это стало настоящей бедой для князя, тем более после смерти старшего сына Владимира. Но до этого произошло еще многое…

Дела семейные

Харальд дожидался окончания войны в Новгороде. Там он получил свое богатство с добавленной оплатой труда на Ярослава, женился на Эллисив и отбыл с ней сначала в Швецию, а потом и в Норвегию.

И снова Ярослав убеждал и убеждал, что нужно попробовать решить все добром. Не может Магнус пойти против воли своего приемного отца!

Неизвестно, это ли сыграло свою роль, или Магнус просто не был готов вести войну еще и с Харальдом, боясь, что бонды поддержат сводного брата погибшего Олава, но он действительно поделился. Норвегия была разделена между Харальдом и Магнусом, и Елизавета Ярославна первой из сестер стала королевой. Пока норвежской.

После смерти Магнуса Харальду досталась вся Норвегия, но он, осуждая беспокойного племянника, не удержался и сам принялся воевать за Данию. В этой войне не менее беспокойный, чем приемный сын, зять Ярослава сложил голову. Елизавета осталась с двумя дочерьми. Вернее, одна из них тоже умерла в минуту гибели отца, как утверждают саги.

Елизавета не зря подозревала мужа в неверности, тот взял себе вторую жену Тору, которая смогла родить ему сыновей.

Но князь Ярослав и княгиня Ингигерд об этом уже не узнали. Может, к счастью?

* * *

Владимир, словно стараясь загладить свою вину за поражение в войне с Византией, взялся за строительство. Это удавалось ему куда лучше, чем битвы с византийским флотом. В Новгороде строилась своя каменная София.

Ярослав же, проводив Харальда и дочь, отправился не в Киев, а в Полоцк. Там умер племянник Брячислав – противник и союзник одновременно. У него оставался маленький сын Всеслав, все ожидали, что киевский князь этим воспользуется и посадит в Полоцке кого-то из своих взрослых сыновей. Но Ярославу был не нужен мятежный Полоцк, кроме того, он не собирался нарушать договор с полоцким князем, даже умершим.

Но и это было не все. После смерти Брячислава Полоцку всерьез угрожали литовцы. Ярослав разгромил их окончательно и обязал платить дань, но не себе, а все тому же Всеславу. Надо сказать, что князь-волхв позже отплатил черной монетой сыновьям Ярослава, словно забыл, что мог бы остаться без ничего еще при его жизни, после смерти попытался взять Киев, и даже не без успеха.

Со смертью отца Всеслав терял всякое право на Киев, теперь Ярослав вполне мог называть себя самовластцем Руси.

* * *

Немного погодя в Киеве снова заговорили о свадьбе. На сей раз средней дочери Анастасии. Она глянулась очередному изгнаннику, пригретому киевским князем, – претенденту на венгерский престол Андрею. Княжну замуж выдали, венгров поддержали, и Андрей стал королем, а Ярославна – королевой венгерской.

Ярослав смеялся, поглаживая себя по груди:

– Теперь я дважды королевский тесть!

– Почему дважды? Ты забываешь еще Марию-Добронегу. А еще про невесток не забудь…

* * *

Венгерский успех весьма помог Ярославу и в Византии, которая оказывалась в опасности из-за угрозы с Дуная. Император Константин предпочел мириться с становившимся очень сильным князем Руси, ромеи предложили мир. Его условия были таковы, чтобы не обидеть ни одну из сторон. Ярослав согласился, на Русь возвращался ослепленный три года назад полон, в том числе бедолага Вышата, не оставивший своих воинов в беде. Все права русских на Афоне восстановили.

Одновременно с Ярославом помирился с византийским императором и новый король половины Норвегии Харальд.

Дружина Ингвара, когда-то ушедшая отдельно от ладей Владимира и нанявшаяся в Грузии, навела знатного шума на Кавказе. Византийцы не знали наверняка, есть ли у беспокойных варягов связь с Киевом, но боялись этого. Все подталкивало императора Константина к миру с Ярославом и Харальдом.

После того как был окончательно разбит противник польского зятя Ярослава, короля Казимира Мецлав, домой вернулись и остатки польского полона, уведенного давным-давно Болеславом.

Казалось, Ярослав развязал все узлы, завязанные братоубийственной войной многие годы назад. Теперь он имел право рассказать любому, как это легко – нарушить мир, пойдя брат на брата, и как тяжело после исправить. Было бы кому рассказывать, сыновья не очень прислушивались. Как обычно, люди слушают только то, что хотят слышать, и наступают на те же грабли, что их предки, прекрасно зная, где они стоят.

Мир с Византией тоже был закреплен браком. На сей раз женился отцовский любимец Всеволод, его супругой стала дочь императора Константина Мономаха Ирина. Она принесла на Русь это имя – Мономах. Их первенец Владимир прославился именно как Владимир Мономах, а монаршую шапку и по сей день зовут Мономашьей, хотя она никакого отношения к князю Владимиру не имела, как и сам князь к поговорке «Тяжела ты, шапка Мономаха!».

Из сестер незамужней оставалась только Анна.

Анна

Прошли годы, подросли дети. Да непросто подросли, а выросли. Заневестилась даже младшая Анна. Ох как не хотелось Ярославу и Ингигерд даже думать о том, что придет час, когда их любимицу увезут из Киева в далекую страну. Князь пытался договориться о ее браке с германским королем Генрихом, но делал это так откровенно неохотно, что король обиделся и согласия не дал. Переговоры закончились ничем, Анна осталась до поры в родительском доме.

Конечно, она скучала, оставшись в девичьем тереме без сестер, даже перебралась к матери, но это не спасало. Девичье сердечко тосковало без любви, но не отцовской или материнской, а мужской. Анна была красива, густые золотистые волосы, которые, не желая терпеть насилия, как и их хозяйка, норовили выпутаться из косы и обрамить ее лицо своенравными завитками, пронзительной синевы глаза, нежный овал лица, лебединая шея… И при этом цепкий ум, властность и своенравность. Княжна образованна, она обучена языкам, рукодельница, как положено девице хорошего воспитания, любит книги… Очень любопытна.

А еще весела, приветлива и доброжелательна.

И все эти достоинства никому не нужны! То есть нужны, но тем, за кого Ярослав и не мыслил отдать свою любимицу. Ей ровня только король, а таковых вокруг не наблюдалось. Те, что сидели на тронах, были либо стары, либо женаты.

Ярослав и Ингигерд не раз разговаривали о судьбе младшей дочери, вздыхали, но и мать, понимавшая, что Анне пора замуж, соглашалась, что отдавать такую дочь просто кому-нибудь негоже. И чего германский император Генрих отказался?

– Дурак потому что! – коротко объяснил недалекость германца Ярослав.

– Нет, – возразила Ингигерд, – это потому, что он Анну не видел.

Но годы шли, а Анна все еще не была невестой, хотя боярин Филипп, к которому в детстве она набивалась сама, до сих пор не женился. Конечно, он и в мыслях не держал, что князь решит отдать за него свою дочь. Для этого мало награбить столько денег, сколько Харальд, нужно еще и быть королем. Или хотя бы реальным наследником престола.

* * *

В покои Ярослава, топая сапогами, влетел гонец. На него зашикали:

– Ты что, дурень! Князь такого не любит, а уж княгиня тем более. А она ныне у князя!

Тот едва выдохнул на бегу:

– А мне… к ним обоим… и нужно!

– Зачем?!

– Дело есть!

Какое дело могло быть у гонца к князю и княгине одновременно? Но остановить не успели. услышав шум, на пороге своей комнаты показался Ярослав:

– Что случилось?

– Княже, к нам гости едут!..

– И что? – чуть приподнял левую бровь Ярослав, что означало неприятное удивление. Эка невидаль гости! Да их каждый день десятками, если не сотнями в Киеве считать можно, и на княжьем дворе тоже.

Тут гонец прочувствовал важность момента:

– Сваты! – Замотал головой: – Ой ка-аки-ие-е…

Ингигерд тоже подошла, тревожно посмотрела на гонца и на мужа, тот кивнул дурню:

– Войди, чего орать на весь дворец?

Спокойно сел в кресло, вытянул ноющую (видно, к дождю) ногу. Ингигерд тоже присела, но на краешек покрытого богатым полавочником сиденья, тревожно вглядываясь в гонца.

– Ну, теперь говори толком, что за сваты.

Парень набрал воздуха, словно собираясь прыгнуть в холодную воду, и затараторил:

– Сваты издалека едут, от короля этой… как ее… Хранции!

– Франции, – невольно поправил его Ярослав. Он ничего не знал об этой стране, просто слышал название, когда упоминались противники германского короля.

– А? Чего? Ага, Франции. Княжну сватать за ихнего короля!

Ингигерд с мужем переглянулись, только что у них шел разговор о том, что из-за недостатка королей Анна остается в девах.

Стараясь сдержать любопытство, князь поинтересовался:

– С чего ты взял?

– Дык меня вперед прислали, чтоб сообщил. Они-то медленно едут, там один епсископ…

– Епископ.

– Ага, епсископ, на каком-то чудище, лошадь не лошадь… Уши длинные, сам серый…

– Кто, епископ?! – ошалел от дурацких объяснений Ярослав.

Некоторое время гонец также ошалело смотрел на князя, а потом махнул на него рукой:

– Не… лошадь его!

Ингигерд, не выдержав, расхохоталась, к ней присоединился Ярослав. Только парень стоял, недоуменно таращась на смеющихся супругов. И чего они, правду же говорит, лошадь и впрямь странная – серая, с большущими ушами и противнейшим голосом! Отсмеявшись и утерев слезы, Ярослав взмолился:

– Я буду задавать вопросы, а ты отвечай. Только про лошадь не надо, ладно?

Гонец серьезно кивнул.

– К нам едут сваты от короля Франции?

– Да.

– Среди них епископ…

– Епсископ, – поправил князя гонец. Ингигерд снова хрюкнула, не в силах сдержаться.

– Хорошо, епсископ на какой-то странной лошади.

– Ага, – с радостью согласился парень и раскрыл было рот, что объяснить про уши и противный голос, но князь остановил:

– Про лошадь не надо.

– Ага, – уже покорно согласился дурень.

– Тебя отправили вперед, чтобы предупредил нас.

– Ага.

Ярославу хотелось фыркнуть, мол, заладил: «Ага, ага», но решил не сбивать парня, не то начнет все снова.

– Кто отправил?

– А? Меня? Так это… наш воевода… Он говорит, мол, езжай к князю, скажи, что тут этот епсископ едет на лошади… А то испугаются, лошадь-то…

– Не надо про лошадь, – взмолился князь.

– Так это мне сказали, чтоб я сказал про лошадь, что она с такими ухами…

– Осел! – не выдержал Ярослав.

– Кто? – вытаращил глаза парень.

Ингигерд смеялась, уткнувшись лицом в ладони, едва сдерживался и сам князь.

– Это не лошадь, это осел. Морда вроде лошадиная, – попробовал он спокойно объяснить гонцу, – сам серый, а уши длинные торчком, вот так. – Ярослав показал руками, какие у осла уши.

Парень, ткнув в князя пальцем, обрадованно согласился:

– Во, похож!

Княгиня уже постанывала от смеха. Ярослав замахал на дурня руками:

– Ой, уйди, потом позову, уйди!

Тот, растерянно оглядываясь, отправился к выходу.

– Когда они приедут? – сквозь слезы выдавил ему вслед князь.

– Дык… дня через три.

– Иди! – Ярослав повернулся к жене: – Успеем отсмеяться.

Немного позже он все же поговорил с Коркошкой, как звали парня, заранее предупредив, чтобы о лошади ни слова. Тот серьезно согласился:

– Не, я молчок, что я не понимаю, что ее ослом зовут? Ну и ухи у этого осла!..

Ярослав застонал:

– И про осла не надо. Говори про епископа.

Вообще-то парень оказался толковым, только очень уж сбитым с толку видом осла и важностью своей миссии, словно не появись он в Киеве, и послов не встретили бы.

Из него удалось выудить, что от короля Франции Генриха (знать бы еще, кто это!) в Киев едут важные послы сватать княжну для самого короля. Генрих наслышан о красоте и воспитанности княжны и хочет сделать ее королевой Франции. В Киеве будут дня через три, потому как этот… ну, про которого нельзя говорить, скачет очень медленно. Даже не скачет, а перебирает ногами. Нет, он старается, но уж слишком медленно выходит. А ухи у него!..

– Все! – поднял руки Ярослав. – Ты снова начал про ослиные уши.

Парень закрыл рот руками и только с испугом вращал глазами.

– Еще что про послов знаешь?

– А ничего. Меня же сразу отправили, чтоб я раньше успел сказать…

– Про уши я уже слышал!

– Про послов, – почти обиделся Коркошка.

Но в целом он остался доволен: накормили таким, чего отродясь не ел, спать уложили на мягком, лошадь тоже овсом попотчевали и обратно отправили со снедью на дорогу и золотой монетой за хорошее известие.

На обратном пути он, встретив тех самых послов, издали заорал:

– Я все князю обсказал – и про осла, и про епсископа!

Хорошо, что те не разобрали. Главное, что их интересовало: далеко ли до Киева?

– Не, – обрадовался парень, – дня два таким ходом, как вы едете.

Глаза толстого епископа, едущего на осле, округлились:

– Мой бог! Каких же размеров земля у этого короля?! Мы едем уже, кажется, целую вечность, а до его столицы еще два дня пути!

Чтобы послы не плутали, парень вызвался вернуться и проводить их. Предложение было принято с благодарностью. Немного понимавший славянские языки сопровождавший послов венгр Андрэ попытался выяснить у парня, какова собой княжна. Тот восхищенно мотал головой:

– И ни словом описать, ни в сказке не сказать! Уж так хороша, так хороша!..

Честно говоря, княжну он не видел, но тоже успел поинтересоваться, сколько у князя дочек и какова из себя та, которую будут сватать. Челядь во дворце сказала похоже.

Весь вечер и следующий день он расписывал размеры Руси, ее богатства, роскошные меха, которыми по зиме ну просто устилают дороги! Ага, чтобы ехать было удобней! А уж как велик Киев! За день не обойдешь! И казна у князя… вот прямо руки по локоть в золото каждый день с утра опускает и, пока не надоест, перебирает свои драгоценности. И княгиня вместе с ним. Столько золота, что им купола церквей кроют!

Епископ Роже Намюрский недоверчиво покачал головой:

– Если даже сотая доля того, о чем так привирает этот человек, правда, то наш король сватает самую богатую невесту на свете!

Постепенно гости решили, что Коркошка попросту врет, и перестали его слушать. Тот обиделся и до самого Киева ехал молча.

Зато какое удовольствие он испытал, любуясь на потрясенные физиономии своих попутчиков, когда те увидели и впрямь золоченые купола Святой Софии и других церквей Киева! Мало того, словно нарочно над городом поплыл колокольный звон, созывая горожан на службу.

– Ну?! Чего я говорил?! Я вы: «Брешешь, брешешь!»

Послы готовы были извиниться перед Коркошкой.

* * *

С тех пор и все время пребывания в Киеве состояние изумления и восхищения не оставляло Роже, Савайера и их спутников. Киев оказался во много раз больше Парижа, и это без посада и Подола с его, кажется, никогда не умолкающим торгом! Разноязыкая речь, купцы со всего света, немыслимое количество людей, лошадей, товаров… Роже Намюрский, в своей жизни побывавший много где, покачал головой:

– С этим может сравниться только Константинополь или Рим. Но кое в чем Киев их опередил…

На княжьем дворе свободно говорили на правильной латыни, по-гречески, по-польски, видимо, по-шведски, нашлись знающие венгерский язык, что очень понравилось Андрэ, только по-французски не понимал никто. Сам князь тоже легко изъяснялся на латыни и греческом.

День клонился к вечеру, и послов отвели в предназначенные им комнаты, предоставили еду, питье и слуг, понимавших латынь и греческий. Пообещали, что князь с княгиней примут их поутру.

Савайер ахнул:

– У них и слуги чужие языки знают?!

Рябой парень, услышавший это, пожал плечами:

– Да ведь разные гости-то бывают…

После немыслимо обильной вечерней трапезы оба епископа больше всего боялись проспать.

Каменный дворец князя Ярослава поразил воображение гостей не размерами, Роже видел и большие, а богатством внутренней отделки. Стены обиты дорогими тканями, ими же покрыты и сиденья, вокруг развешано украшенное золотом и камнями оружие, на столах кубки из дорогого стекла, снова отделанные золотом…

Тонкие ткани, роскошные меха, драгоценные украшения окружали их везде. Послы уже поняли, что привезенные ими подарки, казавшиеся немыслимо богатыми дома во Франции, здесь едва ли произведут такое впечатление. Утром они стояли в большой комнате, ожидая князя. Гослен де Шени, отвечавший в посольстве за безопасность, разглядывал оружие, висевшее на стене, но только он собрался осторожно потрогать руками эфес дорогого меча, как в палату вошел сам князь. Это было понятно по тому, как встали по обе стороны и вытянулись охранники.

Князь Ярослав оказался худощав, прихрамывал, одет очень богато. Но больше всего французов поразили его глаза – умные, чуть грустные, все понимающие. Разговаривать с ним было сплошным удовольствием. Не меньшее удовольствие послы получили и от созерцания его супруги. Княгиня хороша собой, властна и доброжелательна одновременно.

Ободряющая улыбка не покидала лицо князя. Ярослав внимательно выслушал послов, не торопил, не останавливал. Епископ Роже прекрасно знал, что это лучший способ заставить человека сказать то, чего он и не желал бы. Сначала они рассказали о цели своего приезда, потом о Франции, о предках короля Генриха Каппетингах, наконец, о самом короле… Передали подарки, присланные возможным женихом, еще и еще раз похвалили своего Генриха. Трудно было не рассказать о настоящем положении короля и его постоянной битве за свое право быть таковым, но послы сумели не проболтаться.

Они говорили и говорили, Ярослав слушал и слушал, не перебивая, одобрительно улыбаясь и ничем не выдавая своего отношения к их словам. Роже заерзал: этот князь слишком хитер или знает больше, чем они думают? Ярослав не знал, он просто пытался понять, насколько можно доверять словам тех, кто хвалит своего короля. Ясно, что они если и не привирают, то не говорят всей правды, но князь уже узнал, что с Францией вынужден считаться даже германский император. Конечно, далекая страна не могла быть полезной Киеву так, как Швеция, Норвегия или Польша, но Генрих – король и лучше иметь свою королеву даже в такой дали, чем отдавать дочь, например, на восток или степнякам. Жаль только, что это любимица Анна.

Наконец Ярослав улыбнулся:

– Не стоит ли послам сначала посмотреть на единственную незамужнюю нашу дочь? – Он обернулся к жене: – Вели позвать княжну Анну.

Сама Анна в это время сидела у себя в горнице, напряженно стиснув руки и сжав губы. Было страшно и интересно одновременно. Княгиня предупредила, что ее позовут.

И вот за княжной примчалась ее ближняя девка Арина, вытаращив глаза и задыхаясь неизвестно от чего, от спешки или волнения, она выдохнула почему-то шепотом:

– Зовут!

Анна перекрестилась, поднялась и с остановившимся взглядом отправилась в палату, где отец с матушкой принимали сватов. Перед входом она снова перекрестилась, поймав сочувствующий и любопытный взгляд гридя, стоявшего у двери. Тот ободряюще улыбнулся княжне, Анну любили все.

Княжна вошла в палату стремительно, точно летела. Остановилась, вопросительно глядя на отца. Тот снова улыбнулся:

– Наша дочь – княжна Анна Ярославна.

Девушке пришлось повернуться к сидевшим сбоку епископам. Готье Савайер даже привстал, а Роже смущенно затеребил подбородок. Генрих, конечно, не урод, но ему пятый десяток, король несколько тучен и почти всегда хмур. А стоявшая перед ними красавица могла составить конкуренцию кому угодно. Золотистая коса с руку толщиной, змеей вьющаяся за спиной, гордая осанка, нежное девичье лицо и пронзительные синие глаза.

Видя замешательство послов, Ярослав не смог этим не воспользоваться, подошел к Анне, встал, заложив руки за золоченый пояс, чуть покачался с пятки на носок своих синих сафьяновых сапог, украшенных бронзовыми застежками, усмехнувшись, поинтересовался:

– Достойна ли моя дочь вашего короля?

Роже не смог ответить, судорожно сглотнул и только тогда закивал. А Савайер замахал руками сразу:

– Более чем достойна! Такой красоты я и не видел, уверяю вас!

Девушка заполыхала румянцем, еще больше ее красившим, опустила голову. От движения коса скользнула и перекинулась вперед. Роже подумал о том, каковы же эти волосы, если их расплести!

Анну отпустили к себе, а послам еще показали ее приданое. Савайер думал о том, что при такой красе князь мог бы и вовсе ничего не давать за дочерью. Но немного погодя думать он уже вообще был неспособен!

В большой соседней комнате было разложено, расставлено, развешано такое количество немыслимо дорогих вещей, что у послов закружилась голова. А князь с явным удовольствием демонстрировал подарки будущему зятю – первоклассное оружие, кубки, украшения, потом драгоценности и наряды самой княжны… Епископы не знали, куда смотреть, то ли на открытые сундуки, в которых множество дорогих тканей и готовой одежды, то ли на шкатулки с драгоценностями, то ли на разложенное оружие, то ли на горы мехов, каждый из которых стоил половины царства…

Продемонстрировав это немыслимое богатство, князь усмехнулся и протянул епископу Роже толстый свиток:

– Здесь перечислено все, что мы даем за Анной. Писец трудился всю ночь и перевел на латынь. Надеюсь, понятно перевел.

Даже список был на отменно выделанной коже и украшен золотистой нитью.

* * *

Потом был большой пир, и бедные послы уже не знали, доживут ли до завтра. Столы ломились от блюд, возвышались горы пирогов с самыми разными начинками: зайчатиной, луком, самой разной рыбой, семгой, налимьей печенкой. Стояли большие блюда с закусками: сельдью, лососем, соленым сигом, осетриной, снетками, с грибами. Огромные ендовы с медами, большие корчаги с пивом и пузатые прозрачные кувшины с заморскими винами, игравшими сквозь стекло на свету разными оттенками. Слуги все ставили и ставили на столы блюда с гусями, курами, утками… самым разным мясом, иногда было непонятно, что это, наконец, четверо здоровых мужиков, с трудом управляясь, притащили огромный поднос с кабаном, зажаренным целиком. Он был покрыт хрустящей аппетитной корочкой, обложен яблоками и какой-то ягодой, название которой никто из гостей не знал. Сидевший рядом с Савайером княжич Всеволод объяснил:

– Брусника. Моченая она очень вкусна. А это вот клюква, болотная ягода, тоже хороша.

Княжич устал объяснять послам:

– Это репа пареная в меду, оладьи самые разные. Это каши, у нас их в печи томят со сливками и изюмом. Осетрину отведайте, такие осетры только в нашей Волге водятся, из Тмутаракани нарочно к княжьему столу возят.

Бедный епископ был в состоянии только промычать:

– Не… могу… Больше не могу…

Всеволод усмехнулся, совсем как отец:

– Ничего, не последний пир, еще все попробуете.

От огромного количества выпитого и съеденного у послов кружились головы, развезло языки. Вот этого Роже боялся больше всего, можно было проболтаться о том, чего говорить не стоило. Но потом епископ махнул рукой: пусть себе! Лучше сразу сказать все, чем маяться. Пусть знают, что Генриху не так уж легко дается его сидение на престоле, много желающих потеснить или попросту не подчиниться. А он их всех вот так твердой рукой дер…дер-жжит!

Роже понял, что произнес это вслух, потому что его кулак вдруг оказался сжатым, Савайер пытался заткнуть товарищу рот куском жареного гуся, а Ярослав даже приподнялся со своего места.

Епископ тоже встал:

– Да! Королю Генриху приходится нелегко! – Он мотнул рукой с кубком, отчего часть напитка выплеснулась на голову кому-то из своих же. – Но тем он… отстань от меня, Готье, я все скажу! Тем он и силен!

Наверное, епископ вещал по-французски, но рядом с князем уже стоял кто-то, переводя на ухо. Ярослав вдруг рассмеялся, подняв кубок:

– Я пью за своего будущего зятя, сильного короля пока еще не очень сильной Франции Генриха!

За столом закричали, поднимая свои кубки. Тот, что оказался в руках у самого Роже, был слишком для него велик, но отказываться епископ не стал. Дальнейшее он не помнил, как и остальные послы тоже. Кажется, еще долго за что-то пили, хотя уснувшего прямо за столом Роже положили на широкую лавку и оставили там до конца пира. Кто заснул последним – неизвестно, но утром они оказались в своих комнатах и на своих постелях.

Роже схватился за голову:

– Интересно, что мы выболтали?

Самым удивительным было не количество выпитого и даже не то, что они вчера потеряли всякую способность соображать и даже двигаться, а то, что ни у кого не трещала голова! Хотя в резных ковшиках стояла наготове какая-то жидкость. Слуга Савайера объяснил:

– Это рассол, ежели будет болеть голова, то нужно попить – и все как рукой снимет.

– У меня не болит…

– Болеть будет, только если смешать вино или пиво, а от медов никогда не болит.

Савайер решил, что должен непременно узнать, как делают эти меды, выпить столько, сколько они вчера, и после этого не страдать тошнотой и головной болью…

Но сначала ему нужно было выяснить еще кое-что. Провожавший его в путь аббат Одальрик просил узнать, не в этой ли стране находится город Херсонес и не известно ли в Киеве что о мощах святого Климента. Савайер клятвенно обещал.

* * *

Поразило французов также то, что с утра после пира русские оказались свежи и крепки, словно никакого застолья с немыслимым количеством снеди и питья не было вовсе! Даже князь, хотя Роже хорошо помнил, что он осушил тот самый кубок, что поднял за Генриха. Или в кубке было не вино? На осторожный вопрос слуга согласился:

– Не вино…

Епископ обрадовался: вот оно что, их спаивают, а сами ничего не пьют! Он тут же решил быть осторожней и никаких медов не пить, мало ли чего еще выболтает!

Но слуга продолжил:

– …князь вина не пьет, только меды. Ставленый мед куда лучше любого вина. – И добавил, что пора завтракать.

Роже уставился на него, казалось, ничего больше еще неделю внутрь не поместится. Но он ошибся, и сам Роже, и Савайер, и остальные с аппетитом закусили хрустящими огурчиками, потом поели ушное, снова пирогов, истекавшей янтарным жиром осетрины, но когда принесли еще несколько больших блюд с жареной птицей, емкости с кашами и еще много чего, Савайер замахал руками:

– Я больше не могу! Если я наемся, как вчера, то не смогу двигаться и просплю целый день!

Слуги только пожали плечами: что тут есть-то? А Роже чуть насмешливо поинтересовался:

– Вчерашнее?

Слуга поджал губы:

– Обижаете… У нас отродясь вчерашнее князю не подавали. Со столов все идет слугам да нуждающимся. Только что все парено да тушено.

– И пироги?

– И пироги. А к пиру уже начали готовиться…

Савайер взмолился:

– Роже, нужно сказать, что мы не в силах столько есть и пить! Я умру об обжорства!

Это услышал вошедший в палату Всеволод, рассмеялся:

– Никто не заставляет все есть, вы хоть попробуйте. Такого дома не поедите!

За Францию стало обидно, епископ поджал губы в свою очередь:

– У нас тоже хорошо едят.

– Хорошо, да не так! В русской печи все дело! Вот вы жарите птицу на огне?

– А на чем же ее жарить?

– А у нас тушат, обмазывают тестом или даже глиной и тушат в печи.

Княжич еще долго пытался объяснить епископу разницу в приготовлении пищи, потом махнул рукой:

– Ладно, лучше покажу. Вы еще долго здесь побудете.

– Почему?

– А куда торопиться?

Тот же вопрос задал и князь:

– Куда вам торопиться? Побеседуйте пока с княжной, поучите ее своему языку, чтоб потом не слушала, разинув рот. Посмотрите Киев. Потом и поедете.

Вечером после пира (на сей раз князь зорко следил, чтобы послы не напились до мычания) Роже почесал затылок:

– Здесь нельзя долго сидеть, иначе я вовсе никуда не поеду.

* * *

На вопрос о Херсонесе и мощах Климента Ярослав откровенно вытаращил глаза:

– Наш это город, Корсунью зовется.

– Как я мечтал там побывать и прикоснуться к святым мощам!

И снова князь смотрел на епископа так, точно тот откуда свалился:

– К чему ехать? Его глава вон в Десятинной, хоть сейчас иди и прикасайся!

Теперь недоверчиво таращился Готье Савайер:

– Святого Климента?

– Да.

– В Киеве?!

– Да.

Ярослав понял, что епископа лучше отвести в Десятинную, иначе придется долго убеждать, что он не бредит.

Еще они побывали в Святой Софии, купол которой поразил послов еще на подходе к Киеву. Постояв перед Золотыми воротами, полюбовавшись их необычным видом, а также мощной воротной башней розового кирпича, гости наконец прошли внутрь. Сопровождавшему их Всеволоду было сказано не подгонять и откровенно отвечать на любые вопросы.

Перед растерянными епископами высилось огромное здание. Толстые столбы с тремя арками наверху и внизу поддерживали великолепные каменные хоры, к которым вели витые, изукрашенные резьбой деревянные лестницы с паперти, обходившей весь собор по кругу. Задрав голову так, что слетел головной убор, Савайер с восторгом смотрел на золоченые купола.

Внутренность собора оказалась тоже неописуемо хороша! На алтарных стенах, столбах и главном куполе переливалась мозаика, остальное украшали великолепные фрески, рассказывающие о княжеской жизни – охоте, суде, пирах, о народных гуляньях… А на одной из них изображена княжеская семья – Ярослав, подносящий Христу изображение самой Софии, княгиня, их сыновья и дочери.

Епископ Роже снова и снова вздыхал: такого он не встречал даже в Константинополе! Киев поразил послов всем, чем только мог поразить.

* * *

Кроме прогулок по городу и пиров, к которым послы постепенно привыкли, Готье Савайер много времени проводил беседуя с княжной Анной. Его задачей было научить невесту короля хотя бы чуть понимать французский язык и говорить саму. И снова епископа ждало потрясение. Анна оказалась на удивление умна, хотя весьма и весьма своенравна и даже строптива. Это не помешало им подружиться.

Если хитрый и осторожный Роже вел дела с князем, то Савайер – с его дочерью. И неизвестно, что теперь было важнее, ведь в основном с Ярославом уже договорились, теперь предстояло убедить княжну Анну, что ей не будет хуже в далекой Франции. Епископ уже понял, что если отцовская любимица заупрямится, то Ярослав не посмотрит ни на какие уговоры, вернет все подарки и выставит вон. А Савайеру очень хотелось, чтобы Франция получила такую королеву, а король Генрих такую жену. Он слишком хорошо знал и Францию, и Генриха, чтобы не понимать, что о такой свадьбе можно лишь мечтать. Теперь от осторожности и разумности самого епископа зависело, станет ли мечта явью.

* * *

Шли день за днем, неуклонно приближая час расставания. Как ни тяни, а ехать нужно. Предстоял далекий путь, причем с большим обозом, множеством сопровождающих, тех, кому предстояло жить в далекой стране со своей хозяйкой, и тех, кто только довезет ее туда, множеством возов с дарами и приданым, с тем, без чего Ярославна первое время не сможет обойтись…

И хотя было решено погостить у обеих родственниц-королев, мимо которых поедут, – в Польше у Марии-Добронеги и в Венгрии у Анастасии, все равно путь получался трудным и опасным. С каждым днем росло количество заботливо упакованных сундуков, тюков, коробов.

А у Анны росла паника, постепенно она стала сознавать, что действительно уезжает из Киева в неведомую даль, причем навсегда!

Княжна решила попрощаться со своим названым женихом – боярином Филиппом. Она с детства столько лет твердила, что Филипп ее будущий муж, что сама и все вокруг почти привыкли к этой мысли. Отправленный к боярину гридь вернулся с ответом, что тот готов прийти, куда сказано и в тот час, что указала княжна.

Рослый красивый боярин был смущен, его «жениховство» выглядело шуточным, только пока сама Анна была маленькой, потом Ингигерд строго поговорила с Филиппом, посоветовав ему выбросить такую мысль из головы, тот сознался, что и не загадывал… Он действительно не давал повода для нехороших мыслей про княжну. Да и она тоже. К чему же вести такие разговоры сейчас, когда она уже сосватана и не за кого-нибудь, а за короля?

Анна смотрела на Филиппа, выжидая. Если бы он только слово сказал, только намекнул, девушка ни за что не поехала! Лучше сбежала с ним куда глаза глядят. Но боярин молчал, вернее, говорил что-то о том, что она будет счастлива с мужем. Анна вдруг перебила его, вскинув свои синие глаза:

– Возьми меня за себя…

Он ждал и боялся этих слов, скажи она раньше, и боярин все сделал, чтобы убедить князя отдать за него дочь. Но сейчас Филипп вдруг прекрасно понял, что княжна говорит от отчаянья, покачал головой:

– Я не нужен тебе, Анна, ты просто не хочешь уезжать.

– Все равно возьми.

– Да ведь это на всю жизнь! А завтра кого полюбишь и будешь меня клясть?

Девушка помолчала, потом вздохнула:

– Я назову сына твоим именем.

Глядя ей вслед, Филипп тихо произнес:

– Имя сыну даст его отец.

Слегка повернув голову в его сторону, княжна покачала головой и повторила:

– Я назову сына твоим именем.

Анна сдержала слово, ее старший сын получил имя Филипп, тогда непривычное среди европейских монархов, это позже у них появятся множество Филиппов.

* * *

То ли княгиня узнала о встрече дочери с боярином, то ли просто пришло время, но она позвала Анну к себе – тоже для разговора. Князь Ярослав это сделал на день раньше.

Дочь опустилась прямо на пол, покрытый толстым ковром, прижалась к ногам матери.

– Пришло время уезжать, Анна. Тебе будет тяжело, дитя мое, много тяжелее сестер. Но ты самая сильная, и ты справишься.

– Почему тяжелее? – Голос Анны чуть дрогнул.

– Эллисив и Анастасия выходили по любви и знали за кого, а ты нет.

– Но ты тоже, матушка.

– Именно поэтому я и веду разговор. Послушай меня, доченька, внимательно послушай и хорошо запомни мои слова.

Каким бы ни оказался твой муж: старым, некрасивым, грубым, постарайся, чтобы с первой минуты вашей встречи другие мужчины для тебя перестали существовать. Если сможешь это сделать, тебе будет много легче. Не позволяй думам о других проникать в твое сердце, это причинит боль и твоему мужу, и тебе самой.

– Знаю, матушка, слышала о вашей тайной любви с Олавом Норвежским.

– От кого слышала?! – ахнула Ингигерд. Неужели Ярослав догадался рассказать дочери про такое?

– Скальды ее воспевают.

– Скальды… Не было никакой любви, Анна. Девушкой придумала, какой замечательный у меня жених: самый умный, самый красивый, самый лучший. А он женился на другой. Вышла замуж за твоего отца и много лет мысленно сравнивала, да так, что едва не потеряла любовь князя Ярослава.

– А… потом? – осторожно поинтересовалась Анна, видя, что мать задумчиво замолчала.

Та вздохнула:

– А потом увидела Олава воочию и поняла, что давно люблю мужа, и любила только его. Постарайся полюбить своего мужа, Анна. И пока будешь с ним, не допускай никого другого не только в сердце, но и в мысли.

– А… ты правда не любила Олава Норвежского? – все же попыталась выпытать у матери девушка.

Ингигерд улыбнулась:

– Наверное, любила, но не настоящего, а придуманного, и до тех пор, пока не вышла замуж за князя Ярослава. Но только поняла это не сразу и причинила много боли мужу. – Ингигерд обняла дочь за плечи, та прижалась к матери, чувствуя, что это их последний разговор по душам. – Не повторяй моих ошибок, Анна, не причиняй душевной боли мужу, особенно если он тебя полюбит.

Они еще долго сидели обнявшись и беседовали. Постепенно разговор перешел на детские воспоминания. Анна вдруг поинтересовалась:

– А почему я столько лет считала боярина Филиппа своим женихом? Вы обещали меня ему в жены?

– А ты не помнишь? – рассмеялась Ингигерд. – Когда Вышата Остромирович женился на Веселке, ты решила, что и тебе тоже нужен жених, и объявила таковым боярина. С тех пор и повелось: жених да жених. Отец и не помышлял, чтобы тебя ему отдать.

Анне очень хотелось возразить, что отдал бы, если бы она сама этого захотела! Но мать, видно, сама поняла, добавила:

– Вот если бы ты влюбилась в него по-настоящему… А то ведь детское баловство одно.

У Анны взыграл строптивый нрав:

– Почему это баловство? А вдруг я впрямь в него влюблена?!

– Ты? – снова рассмеялась мать. – Мы с отцом слишком хорошо знаем свою дочь: будь ты влюблена в боярина Филиппа, давно была бы его женой, а уж чужих сватов и на порог не пустила. Небось, Роже погонял бы своего ослика где-нибудь за тридевять земель от Киева! Если бы только ты сама не поддала ему хворостиной.

Анна рассмеялась тоже. Мать права, конечно, девушке очень нравился боярин, но она не бушевала, когда сватали за другого, да и сам Филипп тоже не рвался к князю с требованием отдать за него дочь. Стало быть, они и не любили друг дружку? Наверно так, – вздохнула девушка. А все мысли о Филиппе – просто девичьи грезы о любви?

И вдруг ей стало жаль, что она никого не полюбила по-настоящему в Киеве. Тогда отец и впрямь не стал бы отсылать ее так далеко. Эх, знать бы раньше, постаралась бы влюбиться. Но теперь поздно, все решено и дело сделано. Мать права, придется полюбить своего будущего мужа. Надо сделать, как сделала Ингигерд: придумать себе короля, заранее в него влюбиться и там уже только стать ему верной женой! От такого решения на душе у Анны даже полегчало.

Ингигерд нутром поняла, о чем подумала дочь. Накрыла ее руку своей рукой:

– Анна, только ничего себе не придумывай. Не загадывай ничего о будущем муже. Если потом настоящий окажется не таким, как ты его мыслила, пусть даже лучше, но не таким – будет беда. Положись на судьбу и помни, что ты Анна Киевская, дочь князя Ярослава и княгини Ирины.

– Ингигерд, – невольно поправила девушка.

– Я княгиня Ирина, жена киевского князя Ярослава. Ингигерд я только для вас и для твоего отца, помни и про это тоже. Дочерью шведского короля Олава Шётконунга я была до того, как вышла замуж за князя Ярослава.

Анна вздернула голову:

– А я навсегда останусь дочерью своего отца, даже после того, как стану королевой!

– Это я вижу! – снова рассмеялась Ингигерд. – Вот об этом помни всю жизнь. И дай бог тебе счастья, доченька! Простого женского счастья.

* * *

Вот и осела пыль, поднятая копытами коней и колесами возов обоза княжны Анны, невесты короля Франции Генриха. Ингигерд и Ярослав хорошо понимали, что видели дочь в последний раз, князь уже жил восьмой десяток лет, да и княгиня немолода, все чаще недужила. А Анна уехала так далеко, что вряд ли сможет хоть раз приехать навестить родителей. Разве только судьба с мужем не сложится, но думать об этом не хотелось.

Ингигерд подумала о себе, она ведь тоже никогда не была в Упсале с тех самых пор, как взошла на драккар, повезший ее в Гардарики. Но у нее не было в Упсале матери, да и отец прожил совсем недолго, а с братом она дружила мало. И все же, как бы ни оправдывалась Ингигерд, она понимала, что дочь теперь отрезанный ломоть, не зря с самого дня приезда послов, когда Ярослав сказал, что дочь надо отдавать, столько внушала Анне, что она должна создавать свое счастье там, в далеком незнакомом Париже с чужим неведомым человеком, должна сделать так, чтобы этот человек стал своим и очень дорогим ей. Без этого женщине не видать счастья, а у несчастной жены не может быть счастливого мужа.

Княгиня не сомневалась, что Анна понравится мужу, не сомневалась, что разумность дочери поможет ей привыкнуть и к мужу, и к новому дому, но все же довольно много времени провела с… епископом Готье Савайером, прося его помочь будущей королеве. Душой она поняла, что толстый, добродушный епископ сможет заменить княжне и мать, и отца там, вдали от отчего дома. Но нужно было, чтоб не только заменил…

Епископ удивлялся разумности княгини Ингигерд, она так хорошо разбиралась в людях и в жизни, точно прожила на свете не одну сотню лет! Савайер обещал выполнить все просьбы княгини и сделать все, как договорились.

Он сделал, сильно облегчив жизнь самой Анны на ее новой родине.

* * *

Ехали долго, очень долго, по пути погостив у всех родственников. Госселен де Шалиньяк возмущался:

– Сколько можно отдыхать и тащиться! Меня дома жена ждет!

Над ним смеялись:

– Ты уверен, что ждет?

Это злило сира де Шони еще больше, он грозил уехать вперед в одиночку, бросив «всех копуш» на произвол судьбы. Эти угрозы никого не испугали, обоз княжны Анны столь хорошо охранялся, что помощь воинственного и нетерпеливого Шалиньяка не была особенно нужна.

Первые потрясения Анна испытала уже в Польше у короля Казимира и королевы Марии-Добронеги. Здесь многое оказалось не таким, как в родных Киеве или Новгороде. И тогда Савайер принялся осторожно, понемногу рассказывать княжне об ожидающей ее жизни, о привычках и обычаях жителей Франции и других стран Европы.

Видно, благодаря его рассказам в Венгрии у сестры Анастасии Анна дивилась куда меньше.

Услышав однажды разговор Савайера с будущей королевой, епископ Роже ужаснулся:

– К чему такое рассказывать Анне?! Чтобы она развернулась и уехала обратно?

– Нет, она, как и ее отец, держит слово. А рассказываю, чтобы заранее знала, что ее ждет. Это лучше, чем увидеть все собственными глазами, ни о чем не подозревая.

– Но можно было бы делать это слегка сглаживая, а вы, напротив, подчеркиваете!

– Это совет ее матери.

– Кого?!

– Ее матери, княгини Ирины. Она права, если Анна, ожидая увидеть нечистоты по колено, вдруг обнаружит, что они всего лишь по щиколотку, ей будет легче примириться вообще с существованием этих нечистот на улицах. А вот если она придет в ужас от этих самых нечистот, она перенесет свое неудовольствие и на короля, то…

Роже фыркнул:

– Дались вам эти нечистоты!

– А вы знаете, я уже несколько отвык от их запаха и привык к чистым улицам… Тяжело будет привыкать снова.

– Надо было оставаться в Киеве.

Но как бы ни возражал Роже, он понимал, что Савайер и княгиня Ирина правы, лучше пусть Анна ждет худшее и обнаружит лучшее, чем наоборот.

Конечно, Анну все равно потрясло то, что она увидела в считавшей Русь захолустьем, а себя цивилизованной Европе. Но, будучи подготовленной, княжна действительно перенесла увиденное легче, хотя и писала отцу в Киев, мол, в какую же варварскую страну вы меня отдали замуж, батюшка! Здесь грязно, люди неграмотны, не моются и не считают это зазорным!

* * *

Франция и Париж XI века разительно отличались от нынешних.

Собственно Францией, то есть владениями короля Генриха, являлись окрестности Парижа, который был маленьким захудалым городишком, скорее даже большой деревней, стоявшей на острове Сите, а потому просто не успевшей зарасти нечистотами по уши.

У нас очень мало свидетельств о Франции того времени, но едва ли она отличалась от более поздней в лучшую сторону. Ушли в прошлое античные правила заботы о своем теле, остались в воспоминаниях римские термы… И мыться стало… совершенно неприлично! Нашей Ярославне, привыкшей к совсем иному, можно только посочувствовать.

Небольшое нелирическое отступление, чтобы вы смогли прочувствовать, в какой среде оказалась дочь Ярослава Мудрого. Слабонервных просьба перевернуть страницу.

* * *

Целых тысячу лет Европа просто вымирала от грязи! Европейцы почему-то не знали трех вещей, без которых немыслима жизнь людей, если плотность их заселения превышает одного человека на квадратный километр, – отхожих мест, выгребных ям и скотомогильников! Таковыми были… улицы или даже сами жилища! Особенно это касалось городов.

Любые отходы находили свое место на улицах, будучи выброшены или выплеснуты прямо через окна или двери! И даже в королевских покоях не всегда пользовались хотя бы ночными вазами, справить нужду (в том числе и большую) не возбранялось в любом уголке роскошных дворцов даже во время приемов или балов и несколько веков спустя!

В городах того времени стояла вонь, невообразимая для нас, нынешних. Смесь запахов людских и конских испражнений, крыс, трупов животных, а иногда и людей, в домах гари от каминов, пота, нестиранного белья, лука, скисшего молока, гниющих тел… Воняло всегда и везде – на улицах, в домах, во дворцах, даже на природе, если рядом оказывался человек, потому что воняло от самих людей. У них были гнилые зубы, а из-за этого испорчены желудки, вечно урчало в животах, и страшно несло изо рта.

Все малые и большие надобности справлялись там, где человек оказывался в ту минуту, даже если это был прием во дворце! Никого не смущал пристроившийся за большим гобеленом разряженный кавалер с вытекающим из-под его ног ручейком или присевшая в уголке дама. Они, может, и хотели бы добежать до ночной вазы, но на страже обычаев стояла… диарея, приходилось присаживаться, где приспичило… Главным было не наступить в чужое…

Можно многое добавить, но стоит пожалеть чувства читателей и ограничиться только небольшим перечнем жертв свинской жизни французского двора.

Даже привычный к постоянной вони, окружавшей его от рождения, король Филипп II однажды упал в обморок, когда стоял у окна, а проезжающие мимо телеги взрыхлили колесами плотный многолетний слой нечистот. Кстати, этот король умер от… чесотки! От нее же погиб и папа Климент VII! А Климент V пал от дизентерии. Одна из французских принцесс умерла, заеденная… вшами! Неудивительно, вшей называли «божьими жемчужинами» и считали признаком святости.

Королева Испании Изабелла Кастильская с гордостью признавалась, что мылась всего два раза в жизни – при рождении и перед свадьбой! Столько же раз принимал водные процедуры и знаменитый король-солнце Людовик XIV, кстати, оба раза по настоятельному совету врачей. Но сие мероприятие показалось любимцу женщин и любителю всевозможных украшений (на его костюме размещалось 180 бантиков!) столь чудовищным, что он поклялся больше никогда не идти на поводу у эскулапов! При этом весь ежедневный туалет короля состоял из протирания рук и крайне редко лица концом влажного полотенца по утрам. Видимо, король очень боялся стереть свою красоту!

Русские послы доносили в Москву, что король Франции «смердит аки дикий зверь»! Самым распространенным недугом Средневековья была… диарея. Добавьте к этому кариес, чесотку, вшивость, смердящие из-за антисанитарии раны, застарелый пот… ну и много еще чего, и получите весьма колоритный образ «просвещенной» Европы.

Когда через четыре сотни лет после Анны Ярославны другая девушка голубых кровей, византийская царевна Софья Палеолог уезжала к своему будущему мужу из Рима (эпохи Возрождения, между прочим!) в далекую Московию, ее провожали как в последний путь. Ведь воспитанная при дворе папы римского Софья ехала к «этим диким русским», которые (страшно сказать!) моются в банях! И это при том, что всей просвещенной Европе было хорошо известно, даже трактат такой выпущен, что сквозь чисто вымытую кожу в организм человека в огромном количестве проникают болезнетворные бациллы! Бедолагу жалели все, а ну как и ее заставят мыться?! Заставлять не пришлось, бабушке будущего Ивана Грозного очень понравилось чувствовать себя чистой…

Анну Ярославну, тоже привыкшую мыться у себя дома в Киеве, можно только пожалеть. Что ей оставалось? Приучать своих подданных к воде и золе (мыла тогда не знали) или отвыкать от водных процедур самой. К сожалению, новая королева явно выбрала второе. Может, просто оказалась не в силах убедить остальных, включая мужа, в необходимости соблюдать элементарную чистоту? Кроме того, на защите грязи и против ухода за своим телом стеной стояла тогдашняя церковь, тягаться с которой королеве, да еще и чужестранке, было весьма сложно.

Как бы то ни было, Франция ни при жизни Анны, ни после нее чище не стала. Ее сын Филипп I имел прозвище Толстый, слыл большим лентяем и обжорой и не был замечен ни в каких попытках построить бани или что-то тому подобное. И в Европе не появилось ни новых отхожих мест, ни выгребных ям…

Изменить Анна ничего не смогла, но сама была, наверно, поражена весьма и весьма…

* * *

Наконец после многих месяцев пути и пребывания у родственников добрались до Франции. Встреча назначена в Реймсе, где появления королевской невесты ждал восстановленный красавец собор. Это был канун Троицы.

Сам Реймс уже виднелся вдали на той стороне какой-то речки, когда Савайер вдруг показал рукой на дальний край леса, что за мостом:

– Его величество выехал нам навстречу. Стоит подождать здесь.

Прямо через поле без дороги к ним скакали шестеро всадников. Наверное, впереди был сам король. Анна вспомнила слова польского короля Казимира о том, что Генрих прекрасно держится на лошади. Да, это видно по его посадке.

В памяти всплыл совет отца:

– Постарайся с первого взгляда найти в будущем муже как можно больше хорошего и тогда спокойней примешь его недостатки.

Князь, как всегда, мудр. Если первой мыслью о человеке, с которым предстоит жить, будет мысль добрая, остальное пойдет легче. Анна старательно повторила шепотом:

– Король прекрасно держится в седле.

Усилием воли она заставила себя опустить глаза и не поднимала их до тех пор, пока не услышала слова Савайера:

– Ваше величество, перед вами ваша невеста – княжна Анна Киевская.

Задержав дыхание, как перед прыжком в холодную воду, она вскинула глаза на будущего мужа и замерла, встретившись с ним взглядом. Такого откровенного восхищения Анна не видела никогда в жизни!

Это потом она поняла, что глаза Генриха не так велики и не всегда доброжелательны, что могут быть злыми и даже жестокими, как у любого человека. Но тогда увидела такой восторг и мгновенно возникшее обожание, что едва не оглянулась, ища еще кого-то, кроме себя, кому это могло предназначаться.

Король что-то говорил, она что-то отвечала. Кажется, по-французски, кажется, правильно, потому что вокруг все улыбались и даже восхищенно цокали языками. Мелькнула мысль, что отец и мать ею гордились бы.

Генрих со свитой уехали готовить торжественную встречу и венчание в Реймсе.

Если бы Анну спросили, как выглядит Генрих, не смогла бы ответить, не видела! В сознании остались только его блестящие, восхищенные глаза, глаза мужчины, влюбившегося с первого взгляда.

Анна все поняла правильно, Генрих влюбился, хотя мог бы это сделать и до встречи с невестой.

Савайер еще из Киева прислал восторженное послание о том, как хороша невеста, как она воспитанна, сколь богат ее отец и сам Киев, какое огромное приданое дают за княжной. Потом было еще несколько писем с дороги. Тон не становился менее восторженным, только теперь епископ восхищался не красотами Киева или самой невесты, хотя неизменно упоминал о ее привлекательности, а больше умом, образованностью и удивительной для молодой девушки мудростью.

По словам епископа выходило, что он везет ангела во плоти, именно поэтому Генрих словам Савайера не доверял. Откуда в такой глуши может быть образованная девушка? Небось все образование заключается в знании наизусть пары молитв да умении не раскрывать рот, когда не просят. Роже всегда умел красиво расписать даже то, что на деле оказывалось гадостью.

А уж при мысли о благочестии и крепкой вере невесты королю становилось совсем худо, не хватало только набожной дурехи под боком! Масла в огонь подливал приятель Рауль де Валуа:

– Генрих, тебе сосватали святую? Как же ты будешь с ней жить?

– Находишь, что я недостаточно хорош для этой красотки?

– Да я не о том! Как король может быть недостаточно хорош для любой невесты из такой дали? Она, небось, и в платье впервые принарядилась, только увидев нашего Савайера! А до того ходила босой и жила в лесу. Я слышал, там густые леса и много медведей. Но я говорю о том, что с ангелами жить трудно, а с набожными бабами еще труднее, поверь.

Генрих нахмурился, он и сам раздумывал, каково будет со столь благочестивой женой. Король не был склонен к блуду, но прожить без женской ласки не мог. К тому же нужен наследник и желательно поскорее. Генрих с тоской думал и о том, как станут насмехаться над бедняжкой острые на язык и всегда готовые осудить придворные дамы, и ему становилось совсем худо.

Когда пришло известие, что Роже с невестой скоро будут в Реймсе, король вдруг решил венчаться именно там. Пусть все состоится в только что восстановленном соборе! Была надежда, что в Реймс потащатся не все обладательницы злых языков. Потом Генрих решил, что там же будет и коронация: ведь если Анна станет королевой, то не каждая болтушка рискнет осуждать ее за дикость и неумение говорить по-французски. Мало того, новая королева может какое-то время пожить в Реймсе, пока привыкнет.

Даже самому себе Генрих не хотел признаться, что боится выхода Анны в свет, и предпочел бы на первое время спрятать молодую жену где-нибудь подальше от любопытных глаз. И снова Рауль подсказал:

– Генрих, хочешь, она поживет пока в моем замке? Моя жена могла бы ее кое-чему научить…

Королю хотелось возразить:

– Чему хорошему может научить твоя святоша, кроме ненужных ужимок?

Но он промолчал, только помотав головой. Нет, это не годится, не стоит бояться чьего-то осуждения, какая есть невеста, такая есть. Все же совсем переврать Савайер не мог, что-то в ней должно быть, что способно вызвать симпатию. А вести себя на людях научится…

И вот примчался гонец с известием, что поезд будущей королевы почти у Реймса. Генрих не выдержал и рванулся навстречу. Гонец на вопрос о том, какова невеста, только закатил глаза в немом восторге. Король птицей взлетел в седло, за ним остальные. Теперь любопытно стало уже всем.

Ехали прямо через поле, срезая дорогу к мосту, Генрих впереди. Уже стал виден поезд Анны, король искал глазами колымагу, в которой должна ехать невеста, и не находил. И вдруг его взгляд наткнулся на ослика Роже, рядом с которым на лошади ехала женщина. Она?! Генрих пришпорил коня, впиваясь взглядом в наездницу. Рауль сзади прокричал:

– Клянусь Девой Марией, Генрих, она действительно хороша!

Мог бы и не говорить, король все видел сам. Издали была заметна горделивая осанка женщины, привыкшей не только к седлу, но и ко всеобщему обожанию. Такому не научишься, это впитывают с молоком матери и воспитывают с детства. Генрих вдруг вспомнил, что мать Анны Ингигерд – дочь шведского короля. Но эти скандинавы все дикари, что взять с дочери короля викингов?

Он смог смирить себя только на мосту, совсем недалеко от невесты и ее сопровождающих. К самой Анне подъехал уже медленно.

Нет, Савайер солгал ему, описывая будущую жену, и за это епископ достоин смерти! Оправданием могло служить только то, что у велеречивого Роже попросту не хватило слов. Анна была не просто хороша, она была потрясающе хороша!

Единым взглядом Генрих успел ухватить все: тонкий девичий стан, маленькая рука, крепко держащая поводья, тонкая лебединая шея, из-под шапочки с меховой опушкой на грудь опускается золотистая коса с его руку толщиной, а своевольные завитки, не желающие подчиняться общему ряду, выбиваются у маленьких ушек и, наверное, щекочут, брови вразлет, тень от густых ресниц на нежных девичьих щеках с легким румянцем, мягкий овал лица и чуть припухшие, явно не целованные алые губы, в которые так хочется впиться немедленно, прямо тут же… Потрясенный король молчал.

Савайер, чуть лукаво глядя на своего правителя, представил:

– Ваше величество, перед вами ваша невеста – княжна Анна Киевская.

Она вскинула глаза, и Генрих пропал совсем. Эти два синих омута поглотили все его существо, раз и навсегда подчинили себе его сердце и волю.

Не отрывая глаз, он что-то говорил, кажется, по-французски, каким-то вторым умом ужасаясь тому, что она не поймет. Потом также восхищался, потому что не только поняла, но и ответила, правильно, вежливо, даже чуть витиевато, небось, Роже научил, тот любитель красивых фраз. Генрих смотрел уже не в глаза, а на губы, произносившие нужные слова, и понимал, что если немедленно не уедет, чтобы прийти в себя, то бросится целовать Анну прямо тут, посреди дороги.

Они действительно отправились в Реймс галопом – готовить встречу невесты. Генрих готов был венчаться в тот же день, но понимал, что никто на это не пойдет, девушка устала от дальней дороги и должна отдохнуть.

Весь обратный путь молчали, только в Реймсе Рауль вздохнул:

– Генрих, сказать, что тебе повезло – значит солгать. Тебе несказанно повезло! Значит, Роже не врал, но тогда и все остальное правда и твоя будущая жена – лучшее, что я встречал в жизни!

Король мотал головой:

– Этот Роже не умнее своего осла! Где было его знаменитое красноречие, когда он описывал Анну?!

– Ты не поверил ему и так, куда больше хвалить?

– Мало! Мало! Я сам не верю своему счастью.

– Кстати, я поинтересовался ее приданым. Генрих, она богаче тебя!

Тот только махнул рукой: какое приданое нужно такой красавице?! Ей самой нужно доплачивать, чтобы завтра сказала «да», когда ее спросит священник.

Вдруг он опомнился:

– Где Роже?! По какому обряду мы будем венчаться, она же греческой веры!

Короля ужаснула мысль, что все неожиданно может сорваться или хотя бы отодвинуться на неопределенный срок, пока будут идти переговоры. Этого он не перенесет!

Епископ пришел быстро, видно, ждал, когда позовут. Держал себя важно, как человек, блестяще выполнивший порученное дело. Вообще-то так и было.

– Благодарить я тебя буду потом, когда состоится венчание, – сразу предупредил его Генрих, – а пока скажи-ка мне, по какому обряду мы будем венчаться?

– Ваше величество, ваша будущая жена не только красива, но и очень разумна, я вам об этом писал.

Генриху очень хотелось встряхнуть Роже, чтобы не тянул и говорил быстрее.

– Венчаться вы будете по нашему обряду, это оговорено еще в Киеве, невеста согласна. А вот при короновании она будет приносить клятву на своем Евангелии.

Генриху было абсолютно все равно, на чем станет клясться Анна, если она уже будет его женой! Но на всякий случай уточнил:

– На каком еще своем?

Рауль с любопытством прислушивался. Анна потрясла его воображение, и сейчас он страшно, ну просто невыносимо завидовал Генриху, который завтра сможет назвать эту красавицу своей!

– На том, которое привыкла читать у себя дома, оно писано их письмом, но текст тот же самый, я сверял.

Первая половина фразы поразила друзей много больше, чем вторая. Король вытаращил глаза:

– Что привыкла делать?!

Роже скромно опустил свои, чуть вздохнул, как бы говоря: вот вечно вы меня не слушаете, Ваше величество!

– Читать, – с расстановкой произнес он, любуясь впечатлением, произведенным на короля. – Будущая королева грамотна, обучена чтению, письму, быстрому счету, знает латынь, греческий, шведский и еще многое и любит книги. Как вы успели заметить, уже неплохо говорит по-французски.

Генрих попросту брякнулся на стул. Первой мыслью было: о чем я буду с ней говорить?! Ей будет со мной неинтересно!

Его едва не охватило отчаяние при мысли о собственной неграмотности и неучености. Генриху было некогда заниматься такими пустяками, он отстаивал свои права на трон и Францию. А Рауль вдруг расхохотался:

– Вот тебе и дикарка из леса, а, Генрих?

– Какая дикарка? – поразился Роже. – Я же писал об образованности вашей невесты.

– Она бросит меня уже послезавтра…

– Дурак! – от души произнес Рауль. – Женщины любят не только читать умные книги, но и когда их крепко прижимают и делают еще кое-что. Объяснить что?

– Бросит.

Валуа вдруг разозлился:

– Генрих, перестань вести себя как тряпка! Ты – король Франции, и пусть она не столь велика, как эта далекая Русь, но с ней считается даже германский император! Велика важность – не уметь читать! Зато ты умеешь многое другое, что для твоей страны сейчас важнее. Если она не дура, то должна все понять.

– И как я скажу ей, что неграмотен?

Епископ усмехнулся:

– Не нужно ничего говорить, ваше величество, Анна все знает. Я не стал преувеличивать ваших достоинств и скрывать ваши недостатки.

Король пробормотал:

– Интересно, что ты ей наговорил…

– Ничего, что могло бы навредить Вашему величеству. Кроме того, я многое рассказал о Париже и Франции вообще. Будущая королева слушала с вниманием, она весьма любознательна. И готова принять все перечисленные мной недостатки.

– Какие, кроме моих собственных?

Епископ на мгновение задумался, потом объяснил:

– Киев много больше Парижа, просторней и чище его. Там нет нечистот на улицах, а сами улицы вымощены дубовыми плашками. Говорят, что в городе, где родилась Анна, вообще устроены настилы из досок, чтобы можно было ходить, не запачкав сапог даже в осеннюю слякоть.

Друзья недоверчиво смотрели на Роже: неужели не врет? Сколько же нужно дерева, а главное, труда, чтобы выстелить улицы! А как же помои? А стоки?

– Отбросы выбрасываются в определенное место, чтобы не попадали под ноги. А вода от снега или дождя стекает по нарочно устроенным деревянным же канавкам.

– Роже, если бы я не видел перед собой Анны, то решил бы, что ты преувеличиваешь, сильно преувеличиваешь.

Тот усмехнулся:

– Когда мы подъезжали к Киеву, нас сопровождал парень, не закрывавший рта от похвальбы про свою страну и киевского князя. Мы решили, что врет, уж очень выходило дивно и богато, но когда увидели золоченые купола соборов, то поверили.

Король недоверчиво уставился на епископа, тот все понял и рассмеялся:

– Я не все написал вам, Ваше величество, вы все равно не поверили бы. И еще многое расскажу. Анна Киевская прибыла из страны, много богаче не только Франции, но половины Европы, вместе взятой. Ее приданое вы не смогли бы получить в качестве дани со всех владений и за год. Купола соборов в Киеве, а говорят, и в других городах, там действительно покрывают золотом, чтобы блестели на солнце. И умопомрачительно дорогими мехами устилают сиденья, чтобы было мягче. И грамотны там едва ли не все, не только князья. Сам князь Ярослав свободно читает по-гречески и на латыни, знает шведский, очень любит книги. Младший брат Анны свободно говорит на пяти языках.

Но и люди некняжеского рода тоже грамотны! В Киеве князь ежегодно собирает множество подходящих возрастом детей и велит учить их грамоте и быстрому счету. Все должны уметь читать. У князя Ярослава большое количество книг, привезенных из Византии, переписанных в самом Киеве…

Видя, что совсем испортил Генриху настроение, Роже пожалел короля и решил того успокоить:

– Но Рауль прав, Анна – девушка, хотя и грамотная. Она тоже мечтает о любви и ласке, и ее сердце не занято. Постарайтесь занять его, Генрих, и Анна подарит вам много часов и лет счастья. А что касается Евангелия, то пусть коронуется на чем хочет, большой беды в том нет, еще ни разу не короновали королеву Франции, почему бы это не сделать на Евангелии, данном дочери ее отцом, всесильным правителем богатой страны?

Генрих махнул рукой:

– Да пусть клянется на чем угодно. Ты уверен, что она не будет презирать меня?

– Далось вам это! Я немало рассказывал ей о Вашем величестве хорошего, постарайтесь не испортить созданное впечатление, будьте ласковы, и вы получите лучшую жену, о которой только можно мечтать.

* * *

Они не заметили, что сообщение о свободном сердце будущей королевы ввергло в задумчивость Рауля. Он был женат, но забыть синие очи невесты Генриха никак не мог. А жена… пусть себе живет в имении и воспитывает сыновей! У короля появился серьезный соперник за любовь его будущей супруги. Рауль де Валуа был одним из богатейших людей Франции, гораздо богаче самого Генриха, и он по-настоящему влюбился в невесту своего друга-короля.

Как отнеслась к этому Анна? Она не забыла советов матери и отца – пока был жив Генрих, существовал только он. А вот после смерти мужа вдовая королева дала волю своему сердцу, выйдя замуж за… разведенного ради такого случая Рауля де Валуа!

* * *

Когда невеста короля на следующий день прибыла к собору, чтобы вступить в брак и короноваться, у присутствующих шеи за минуту удлинились наполовину. Каждому хотелось разглядеть девушку из далекой неведомой страны, о которой уже ходили слухи. И что невеста необыкновенно красива, и что страна немыслимо богата.

Интерес подогрели двое слуг, в предыдущий вечер допоздна рассказывавшие в таверне у дороги о том, что они увидели, побывав вместе с епископом в этой сказочной стране. Сначала Гуго и Гослену даже не поверили, уж слишком все казалось диковинным. Но хозяин был доволен, потому что в таверну набилось множество народа, желавшего своими ушами послушать, как живут люди где-то на краю земли. Владелец таверны даже предложил рассказчикам по большой кружке вина и пригласил прийти на следующий день.

Возбужденные услышанным, жители Реймса с утра потянулись к собору.

Все оказалось правдой, красивую золотоволосую девушку сопровождали очень богато одетые ее подданные. Несмотря на летнюю жару, их одежда оказалась оторочена дорогими мехами, какие встретишь не у всякого богача. Видно, так и есть – невеста из сказочно богатой страны.

Для Анны все происходило как во сне. Но когда епископ задал ей вопрос и повернулся, ища глазами того, кто этот вопрос переведет, Анна вдруг широко улыбнулась:

– Я понимаю. Я согласна.

Ее улыбка словно озарила собор, вокруг также счастливо заулыбались и остальные. Генрих был счастлив.

Синеглазую красавицу тут же короновали, и из собора на площадь (разве это можно назвать площадью?) Анна вышла уже королевой французской, супругой короля Генриха Каппета. Собравшийся люд закричал, приветствуя новую королеву. Перед Анной склонился епископ Готье Савайер:

– Поздравляю вас, Ваше величество.

– Благодарю, святой отец.

Потом, конечно, был пир, но куда ему до киевских пиров!

А потом ушли даже служанки, раздевавшие свою хозяйку, и они с Генрихом остались совсем одни…

Генрих, всегда бравший женщин силой и частенько бывавший грубым, не узнавал сам себя. Ему очень хотелось стиснуть жену в объятьях, но в то же время захлестывало совершенно незнакомое чувство нежности к ней. Анна стояла в одной рубашке, просто не зная, что делать дальше. Ложиться? Или сначала она должна что-нибудь снять ему, например разуть, как это делалось на Руси? Жалея, что не догадалась спросить ни у кого (хотя у кого это можно было сделать?), она опустила глаза вниз и ждала приказаний мужа.

Генрих осторожно приподнял ее голову за подбородок, коснулся губами трепетных губ. Они оказались гораздо вкуснее, чем он даже ожидал. Поцеловал сначала едва касаясь, потом крепче и, наконец, совсем крепко. Она не вздрогнула, не уклонилась, хотя ответила слабо.

Король спустил рубаху с плеч, потом ниже, оголив маленькие, по девичьи неразвитые груди, принялся покрывать поцелуями их. Анна почувствовала, что тянется к нему, все ее нутро отвечало! Подхватив жену на руки, Генрих осторожно опустил ее на ложе. Теперь эта женщина принадлежала ему, и только ему! И она была не просто послушна, Анна все крепче прижималась сама, отвечая на его ласки. К тому времени, когда Генрих уже был не в силах совладать с собой, жена была готова на все.

Потом лежала, уткнувшись носом в его грудь, и пыталась осознать произошедшее. Вот и случилось, она жена этого пока еще чужого, но уже такого желанного мужчины. Ей были приятны его ласки, его настойчивость, его горячность. Значит, все хорошо? Наверное, – подумалось Анне перед тем, как ее глаза смежил сон.

* * *

Наутро Рауль попробовал пристать с расспросами, дева ли она, да каково это было… Но Генрих так глянул на приятеля, что у того очередной вопрос застрял в горле. Сам король выглядел необычайно счастливым. Он даже простил кое-кому старые долги и долго никого не наказывал.

Но постепенно все встало на свои места, что бы ни случилось, жизнь всегда входит в свою колею и катится по ней, точно колесо, вперед и вперед, накручивая годы.

Анна родила Генриху двоих сыновей, больше просто не успела, король недолго радовался семейному счастью. Еще при его жизни наследником был объявлен их старший сын Филипп, названный Анной в честь ее несостоявшегося киевского жениха боярина Филиппа. И хотя Генрих назвал опекуншей сына свою разумную жену, закон не позволил Анне стать таковой, она много лет была регентшей при своем сыне. И только когда Филипп стал достаточно взрослым, удалилась от власти. Кстати, Филипп и довольно долго после него короли Франции при коронации клялись на Евангелии, написанном глаголицей, том самом, что было привезено Анной из Киева. Оно до сих пор хранится в музее и вызывает большой интерес посетителей.

Анне было суждено испытать большую любовь к тому самому Раулю де Валуа, потомки которого станут править Францией через несколько столетий. Рауль развелся с женой, но та пожаловалась на мужа папе римскому. Влюбленных не заставила расстаться даже папская хула, они удалились в имение Рауля и жили там, воспитывая его сыновей.

Но Анна пережила и своего возлюбленного тоже. Если Филипп смог понять мать и простить ее, то сыновья Рауля этого не сделали, Анна снова переехала к своему сыну-королю. Она была не нужна в качестве соправительницы, она была уже никому не нужна. Сколько прожила Анна де Рус, или Анна Киевская, как до сих пор зовут Ярославну во Франции, неизвестно. Есть несколько версий, где она умерла и где похоронена. Но это неважно, важно, что Франция чтит свою русскую королеву, немало сделавшую, чтобы тогдашняя крошечная по сравнению с огромной Русью Франция стала сильнее, а ее жители грамотней. Не все удалось, но она старалась.

Анна, видимо, часто рассказывала истории жизни своей семьи, необычной любви матери и отца, своих сестер Эллисив и Анастасии, а слышавшие их менестрели перекладывали все на музыку. Считается, что именно так родилось само искусство менестрелей, воспевавших подвиги смелых рыцарей во славу прекрасных дам.

А тогда под венец шла золотоволосая синеглазая княжна Анна Ярославна, чтобы, сказав «согласна», стать королевой Франции. Она не сменила своего имени, как это сделали сестры, осталась Анной Русской.

И не знала, что далеко-далеко в Киеве доживает последние дни ее мать – прекрасная Ингигерд, княгиня Ирина. Вести из Киева до Парижа тогда шли очень долго, дочь нескоро узнала о смерти матери.

Потеря

После отъезда Анны во дворце словно зашло солнышко. С малых лет она успевала вмешиваться во множество дел, дать совет, когда ее и не спрашивали, всюду сунуть свой любопытный нос. Но злиться на синеглазую проказницу не удавалось, ей прощалось даже то, за что другие обязательно были бы наказаны.

Для князя самым страшным было замечать, как тают силы любимой жены. Она много моложе, но мало кто сомневался, что Ярослав переживет Ингигерд. Княгиня не просто недужила, она уходила, медленно, но неотступно.

Ярослав все дни и ночи проводил возле ложа жены, пытаясь вдохнуть в нее свою жизнь, но получалось плохо. Наконец она попросила:

– Ярослав, не держи меня на этом свете, мне пора.

– А как же я буду без тебя?

Княгиня чуть улыбнулась бледными губами:

– Ты сильный, ты выдержишь. Тебе еще надо внуков на ноги поставить.

– Я любил тебя с самой первой минутки, как увидел.

– Я тоже, только не сразу это поняла. Ты уж прости меня за боль, тебе причиненную.

– Что ты, родная, та боль только добавила счастья, какое ты мне дала, заставила почувствовать его сильнее.

Бледная рука коснулась его волос, Ингигерд погладила, как умела только она, провела пальцами по губам, вытерла скупую мужскую слезу, выступившую на глазах.

– Не плачь, все мы там будем. Хочу уйти спокойно. Сыновья женаты, дочери замужем. Даст бог, будут счастливы. Не плачь, ты должен быть сильным…

Княгиня умерла в феврале, не зная, что свадьба Анны и Генриха еще не состоялась, но это было уже неважно, ведь судьба младшей Ярославны была решена.

* * *

Сам князь очень тяжело переживал смерть жены. Ее похоронили в Святой Софии, положив начало новой княжеской усыпальнице.

Теперь предстояло учиться жить без Ингигерд. Ярослав каждый день ходил к ее саркофагу, подолгу молился, стоял на коленях. Наконец с ним решился поговорить духовник Иларион.

Жизнь не бывает без потерь, каждый уходит, когда Господом определено, нельзя хоронить и себя рядом с умершим. Живые должны жить, тем более князь такой огромной державы.

Наставник

Когда-то Ярослав мечтал о хорошем пастыре для себя, ему так не хватало добрых и мудрых советов в Новгороде! Рядом был старый Блуд, но тот умел хитрить, а князя требовалось научить уму-разуму. Учил новгородский епископ Иоаким, только отношения с ним разладились после опалы Коснятина. У Остромира были свои заботы, и Ярослав учился всему сам.

Но было то, в чем учиться тяжело, – любому верующему нужен пастырь. Таким стал пресвитер церкви в Берестове Иларион. Когда-то Ярослав случайно услышал проповедь этого священника и сам пришел к нему. После долгой беседы князь решил, что лучшего наставника в вере и духовника ему не сыскать. Ярослав выбирал сердцем и не ошибся, Иларион был его духовником и помощником до самой смерти.

Казалось, святой отец знал все, что касается веры. Он мог ответить на любой вопрос князя, объяснить любое непонятное слово или место в книгах, какое бы ни встретилось. Но больше всего Ярославу нравились его рассуждения.

Этот человек сыграл огромную роль не только в жизни князя, но в судьбе всей Руси, а потом России. Середина XI века – время разделения церквей на католическую и православную. Все родственники королевских кровей, новые и старые, приняли сторону католицизма, а киевский князь остался верен греческому толку, православию. И православной стала Русь. Конечно, большая заслуга в этом самого Ярослава, но не меньшая и его духовного наставника Илариона.

Можно смело сказать, что если князь Владимир Святой выбрал для Руси христианскую веру, то его сын князь Ярослав Владимирович – православие!

Позже никому из государей даже в голову не приходило изменить этой вере, казалось, какой еще может быть вера русского монарха? А тогда это совсем не было очевидным. И именно убежденность княжеского духовника Илариона в правоте православной веры, его горячие проповеди, которые могли часами слушать и князья, и простые смерды, его моления в вырытой на берегу Днепра пещерке, со временем превратившейся в один из самых известных в христианском мире монастырей – Киево-Печерский, помогли определиться и самому князю. И определили путь всей Руси.

* * *

Но в те годы огромный митрополичий двор, так любовно отстроенный для владыки князем Ярославом, стоял без хозяина. Как только в Киеве началась подготовка к войне с Византией, митрополит Феопемпт предпочел отбыть на родину. Если честно, то Ярослав очень надеялся именно на его помощь. Мудрый духовный наставник должен был либо усовестить самого князя, либо посодействовать его делам в Константинополе. Приложи митрополит хоть какие-то усилия, и войны можно было избежать. Но грек этого не сделал. То ли оттого, что совсем недолго прожил на Руси, то ли потому, что вовсе ее не любил и даже не уважал.

Он уехал, оставив свою паству без пастыря. Это очень обидело князя, пусть бы на него епитимью какую наложил, если не прав, даже анафеме предал, только не бежал вот так предательски, когда он был очень нужен. И это тогда, когда ему самому ничего не угрожало, чего же ожидать от такого митрополита, если бы враг стоял у ворот?

Ярослав вспоминал Анастаса, и у него крепло убеждение, что греки все таковы, если не сами по себе, то по отношению к Руси.

Мало того, с Византией был заключен мир, даже состоялась свадьба Всеволода с Марией, а нового митрополита не присылали. Неужто греки решили так наказать Русь? Но при чем здесь вера? Правители могут воевать меж собой, но при чем здесь священники?

Это тоже тяжелым грузом лежало на сердце и у Ярослава, и у Ингигерд до ее смерти. В Софии Киевской служил Иларион, он же освятил собор, но митрополит от этого не появился. Греки словно забыли, что на Руси тоже христианская вера.

Вот когда подсуетиться бы римским священникам, но там хорошо помнили неуспех много лет назад Адальберта и новых попыток не делали. А может, знали, насколько тверд в своей вере князь киевский, и просто не рисковали связываться?

* * *

Жизнь прочно вошла в мирную колею, Русь была сильна как никогда, связана брачными узами с половиной Европы, если и не со всеми дружила, то хоть не воевала. Князю можно и отдохнуть.

Но отдыхать Ярославу не давали собственные мысли, и далеко не только об отсутствии митрополита. Чем старше он становился, тем больше понимал отца. Вернул Руси все потерянные за время междоусобиц земли, собрал ее воедино, укрепил границы, связал соседей договорами, даже разбил проклятых печенегов, а что теперь? Повзрослели сыновья, им нужна самостоятельность и нужна власть. Снова Русь делить?

По отчине и по дедине все должно достаться Владимиру, он старший, он и Новгород за собой держит. Ошибок наделал, так кто ж без этого правит? Ошибок не делает тот, кто вообще ничего не делает, а за одного битого двух небитых дают. Сможет ли он править Русью, как правит Новгородом? Сумеет ли сдерживать свою горячность и не натворить беды?

Как хотелось воспитать старшего самым сильным, самым мудрым, самым грамотным, чтобы ему передать все, что скопил не только вон на улицах Киева или в казне, но и в душе, в уме, в закромах Софии, где лежат книжные сокровища, наконец.

Не сумел, все было не до сына, то с одним воевал, то с другим, а когда всех одолел, оказалось, что сын уже вырос. И воспитали его другие. Хорошо воспитали, но он слишком упрям и горяч, а Ярослав точно знал, что князь должен быть и хитрым, и осторожным, и неторопливым тоже. Сколько раз его самого обвиняли в нерешительности и даже трусости! Но он выжидал, и все решалось так, как ему было нужно. За много лет князь понял, что, пока есть хоть какая-то надежда договориться, это надо делать. Худой мир всегда лучше доброй ссоры. Он договорился с Брячиславом и только выиграл от этого, с Мстиславом и не пожалел, терпел выходки Магнуса и наглость Харальда, зато ныне Норвегия хороший союзник, а король его зять. Принимал у себя всех изгнанников, отдал дочерей замуж далеко от дома, женил сыновей на чужестранках, зато теперь у Руси нет противников. Мир на границах, мир внутри.

Надолго ли? Так не хотелось думать, что лишь до его смерти! А ведь самому князю шел уже восьмой десяток лет… Пора было подводить итоги. Он и подводил. Не всегда они оказывались утешительными. Многое сумел, многое исправил, отдал все долги, которые наделал тогда, после смерти отца. Стал мудрым, жизнь научила.

Сможет ли так Владимир? И без размышлений Ярослав мог ответить: «Нет!» Старший сын больше похож на Мстислава, такой же нетерпеливый и горячий. Но брат сумел стать хорошим князем для Чернигова, может, и Владимир станет? Только бы отцу дожить до этого времени!

* * *

За окном не просто рассвело, а уж день-деньской, а он все размышляет! Совсем сна не стало у князя, вот тебе и спокойная жизнь. Слуга несколько раз осторожно заглядывал в комнату, но масла в лампадке хватало, а остальное Ярославу не нужно. Махнул рукой, чтобы не мешал, вихрастая голова слуги скрылась, тихо стукнула прикрывшаяся дверь. Мысли князя вернулись к сыновьям.

За Владимиром Изяслав. Назвав сына в честь своего старшего брата, Ярослав точно определил его судьбу – быть супротив Киева, а посадив в Турове, добавил к ней еще и что-то от Святополка. От такой мысли стало не по себе. Поднялся, тяжело прошелся по горнице, долго стоял перед образами, шепча молитву.

Ярослав часто просил Господа о помощи, гораздо чаще, чем возносил ему слова благодарности. Понимал, что это неправильно, плохо, но человеческое брало верх. Большинство людей так – больше просят: «Дай! Помоги!» и куда меньше произносят от души: «Благодарю, Господи!»

Молитва чуть успокоила, но мысли об Изяславе не отпускали. Второй сын и без того сторонился, а уж когда стал Туровским князем и взял за себя Гертруду, так и вовсе отдалился. Все против Киева, против отца. Первенца Мстиславом назвали, Ярослав порадовался, казалось, разумен сын, не злобив. Но потом второго нарекли Святополком, и сердце защемило обидой. Не столь уж важно, какое имя у внука, но к чему же супротив делать? Это был вызов, мелкий и исподтишка, Изяслав словно нарочно подчеркивал свое неприятие Киева. И это при живом отце, а что будет, когда Владимир начнет править? Между этими братьями сызмальства ладу не было, старший подчеркивал, что он будущий князь Руси, а Изяслав фыркал. Как бы после его смерти не сцепились в борьбе за власть…

Ярослав понял, чего боится больше всего, – именно вот этой братоубийственной войны! Всех чужих врагов можно одолеть, даже печенегов вон прогнали, но когда брат на брата – это самое страшное. Врагу не пожелаешь, а уж своим родным кровиночкам тем паче. Сыновья и дочери для родителей словно пальцы одной руки, любой порань, всей руке больно.

И все же, как бы родители одинаково ни любили детей, у каждого есть тот, к кому сердце лежит больше. Из дочерей это Анна, а все же и ее не пожалел отец, отдал замуж далеко-далеко в чужие края.

А из сыновей? Конечно, любимый сын Всеволод, он ближе всех, самый спокойный, разумный, истово верующий, любящий книги. Этот не станет рубить сплеча или рваться в бой очертя голову. Ему бы править за отцом…

И вдруг князя обожгла мысль: а не повторяет ли он сам отца – князя Владимира?! У того тоже был любимцем Борис – спокойный, истово верующий любитель книг. И также в Новгороде сидел сам неистовый, рвущийся в бой Ярослав, а в Турове обиженный Святополк… Неужели Русь ждет повторение страшных лет, а сыновей – судьба его погибших братьев?!

Ярослав метнулся к образам, упал на колени, невзирая на боль, взмолился:

– Помоги, Господи! Огради! Не о себе молю, о сыновьях! Вразуми, не дай ввергнуться в бездну ненависти и убийств!

Молился горячо и долго, не замечая, что за окном день совсем сменил ночь. Потом вдруг собрался и отправился в Десятинную. После пребывания в Киеве Болеслава и предательства Анастаса, а потом еще и разлада с Феопемптом эту церковь не любил. А уж когда построил Софию и поставил на нее Илариона, так и вовсе тянуло в новый собор.

Но сейчас князь шел не столько в Десятинную, сколько на могилу отца. Он долго стоял на коленях перед саркофагом, несмотря на сильную боль в поврежденном колене. Просил прощенья за то, что не понимал и не столь любил при жизни, как надо бы сыну. Просил Святого Владимира помочь внукам, оградить их от злобы и зависти друг к другу, а его самого вразумить, как от этого княжичей уберечь.

И вдруг почувствовал, что с души словно свалился огромный камень. Нет, легче не стало, тяжкие думы не отпускали, но стало как-то яснее. Он много лет исправлял ошибки, сделанные в молодости, но все время чувствовал, что есть еще что-то, чего он не видит, не понимает. А теперь понял – это была вина перед отцом. И только теперь, когда осознал, Ярослав стал в тысячу раз мудрее себя вчерашнего, хотя и без того слыл весьма мудрым.

Оставалось одно – суметь передать эту мудрость детям. А для этого надо было пока жить, несмотря на смерть любимой жены и собственные хвори.

С трудом поднявшись с колен (отвел руку подскочившего служки: «Я сам!»), Ярослав вышел из Десятинной, остановился на паперти, вглядываясь в золоченые купола своего любимого детища – Софии Киевской. Над митрополичьим двором кружила стая ворон, видно, не поделили чего-то на земле, передрались и никак не могли угомониться. Сильно прихрамывая, отправился к Софии пешком. Хотя службы не было, день будний, Иларион наверняка там, а если и нет, так скажут, живо придет.

Иларион жил на митрополичьем дворе, правда, не в главных покоях, а в боковом крыле. Греки не торопились присылать нового митрополита, а прежнего Феопемпта Ярослав и сам не хотел. Вспоминались его прощальные слова перед отъездом:

– Смотри, как бы снова греческим огнем не опалили, как твоего прадеда князя Игоря!

Чуть не возразил, мол, а к деду князю Святославу Храброму император Иоанн Цимисхий навстречу сам выезжал, вон как боялись! Но сдержался, негоже святому отцу так возражать. Да и нутром понимал, что митрополит прав.

Для себя Ярослав давно осознал: если чего делать не хочется, лучше не делать! Как не хотелось тогда посольство к Генриху Немецкому посылать с предложением кого из своих дочерей в жены! Умом понимал, что выгодно, а нутро отвергало. Послушал разум, и что вышло? Один конфуз! Послы вернулись с богатыми дарами и… отказом. Генрих нашел себе жену у французов. Бедная Франция ему показалась заманчивей богатой Руси.

И с походом Владимира тянул и тянул, потому как сердце ныло. А может, зря тянул?

Додумать не успел, остановился перед собором, привычно полюбовался на купола и пошел внутрь. Иларион был в соборе, поспешил навстречу к князю. Вглядевшись в усталое после ночного бдения лицо, тревожно поинтересовался:

– Недужится?

Ярослав помотал головой:

– Душа болит, думы одолели…

Они долго беседовали обо всем, что так беспокоило князя, прежде всего о сыновьях и их будущем. Пока слушал Илариона, все казалось простым и понятным. И как ему удается во всем разобраться? Сколь же мудр этот наставник!

Как обычно, после разговора с Иларионом на душе у Ярослава заметно полегчало. Он неторопливо обошел собор, останавливаясь у каждой иконы. Иларион занимался своими делами, лишь время от времени поглядывая на князя и стараясь ему не мешать. А Ярослав уже раздумывал над тем, как быть с митрополитом, где его взять? Не к папе же римскому посылать?

И вдруг, повернув голову, увидел Илариона, беседовавшего с каким-то прихожанином. Пришедшая мысль была удивительной: зачем искать, вот же он! И удивила не сама догадка, а то, почему она не приходила раньше.

– Святой отец, кто избирает митрополита?

– Мы избираем Собором. Патриарх присылает, а мы избираем.

– А без патриарха никак?

– Как это?

Ярослав не отрываясь смотрел в глаза духовнику, постепенно до того доходила мысль князя.

– Возьми под себя митрополию, Иларион?

Священник покачал головой:

– Патриарх не одобрит.

– Не посмеет. Мы тебя Собором выберем, не посмеет не утвердить. Не о патриархе и не о себе ныне думай, о Руси. Кому как не тебе митрополитом быть?

Предложение Ярослава смутило душу Илариона, но пока он думал, сам князь раздумывать не стал. В тот же день полетели гонцы в Новгород к Луке Жидяте, в Ростов к Леонтию… звать на Собор.

Епископами по всей Руси стараниями Ярослава сидели его люди, да и кто мог слово сказать против самого авторитетного священника не только в Киеве, но и во всей Руси? Кому как не ему быть митрополитом? Собор с предложением князя согласился.

Это было по букве церковных правил, но вопреки обычаю. Не спрося отцов церкви, князь поставил митрополитом своего духовника! И в Константинополе не было никакого дела до того, что Русскую церковь возглавил действительно достойнейший.

Иларион и поныне известен своим главным произведением – «Словом о Законе и Благодати». Его считают, пожалуй, первым произведением русской литературы, конечно, литературы духовной, но другой тогда попросту не было.

* * *

Ярослав был прав, патриархи не посмели воспротивиться, они сделали вид, что не заметили такого своеволия русского князя, но, конечно, только пока был жив сам Ярослав. Константинопольским патриархам молиться бы на Илариона и Ярослава, православными святыми их признать за то, что не отдали Русь Западу, не сменила она православие на католицизм, не то после гибели самой Византии и вовсе не осталось бы православных государств в Европе! Но священников Византии больше возмутило непослушание русских, чем восхитила их преданность и верность. Неблагодарный народ эти византийцы, ей-богу!

Что там Византия, если в своем собственном Отечестве о Ярославе помнят, что он Мудрый, потому как дочерей замуж за королей выдал, сыновей на принцессах женил, библиотеку собрал немалую, грамотен был и набожен. А об Иларионе – о проповедях и «Законе…». А кто помнит о том, что именно их усилиями на Руси и потом в России все же воцарилось православие? Сдается, даже те, кому «по должности положено», не все помнят.

* * *

Но Ярослав и Иларион общими усилиями оставили нам еще один памятник – «Русскую Правду», первый писаный свод законов Руси. По нему видно, как кропотливо продумывал все стороны жизни Ярослав, как реально смотрел на происходившее вокруг, как хорошо понимал, что рубить сплеча нельзя!

«Правда» определила круг преступлений и проступков, которые должны наказываться церковью, а какие Князем или княжьими людьми. Подробно расписала все виры и права пострадавших, ввела запреты. Но в ней не было запретов ни на какие языческие праздники или обычаи (кроме умыкания невесты и многоженства), зато было запрещено, например, выдавать замуж девицу без ее согласия, отказывать детям в браке, назначались виры за преступления, которые раньше оплачивались кровной местью.

Ныне смешно читать наказания за стрижку бороды другому человеку (это было очень сильным оскорблением) или, например, о штрафах за блуд с невесткой, за драку мужчин «по-женски» с царапаньем и визгом и много что. Но были и очень толковые, даже на нынешний день, запреты и наказания.

* * *

Иларион стал прекрасным помощником князю в его стремлении упорядочить жизнь на Руси, в том числе и церковную. При них заложены новые монастыри, кроме Печерского в Киеве, еще женский во имя святой Ирины и мужской в честь святого Георгия. Множились церкви и обители и по всей остальной Руси. Конечно, не везде одинаково быстро и много, но все же.

В Новгороде достраивалась своя каменная София. Она была тем более нужна, что прежняя деревянная красавица сгорела. Восстанавливать ее не стали, Лука Жидята служил пока в маленькой пристроечке.

* * *

Росла и крепла Русь, князь уже чуть опомнился после смерти жены, снова был деятелен, снова мало спал, много читал и размышлял.

Но беда никогда не приходит одна, взявшись за какую-то семью, она норовит принести как можно больше горя. И ей все равно – смерд человек или князь.

* * *

На пристани у Подола тесно от стоящих вплотную ладей из самых разных городов и стран, но как бы ни было тесно, одно место всегда свободно. И если его кто-то попробует занять, то только по незнанию, – это место для ладей срочных гонцов. Иногда бывает и минуточка для вести важна, потому всегда стоит оседланный конь, ожидая такого гонца, чтобы отвезти на Княжеский двор.

Вот и в тот ненастный осенний день сверху по течению показалась такая ладья, видно было, что спешит из Новгорода. Ох, как не любили киевляне вот такие спешные! Чего ждать? Внук у князя родился, спешили, но не так же.

Едва ладья приткнулась к пристани, как с нее, не дожидаясь, пока кинут сходни, прыгнул гонец. Дружинники свое дело знали, уже подводили оседланного коня, ныне Княжий Каменный дворец далеко от Подола, у самой Софии стоит, показали рукой на купола, чтоб знал, куда скакать. Тот махнул рукой, мол, не впервой, птицей взлетел в седло, успев вполоборота головы крикнуть:

– Князь Владимир преставился!

Ахнули все, кто слышал. Умер старший сын князя Ярослава, его надежда и опора! Снова осиротел Новгород. Кто там теперь сядет, Изяслав Туровский? Небось болят головы у новгородских бояр… Даже киевские – и те затылки заскребли, вспомнив, что и сам князь Ярослав не вечен.

Но если киевляне больше гадали про то, каково теперь будет новгородцам, то сам князь словно на полном скаку выпал из седла.

Внезапно в 32 года умер Владимир, наследник, тот, на кого больше всего рассчитывал князь. Все, что сообщили, говорило, что никто в смерти не виновен, Господь прибрал своей волей. Хотелось крикнуть: «За что, Господи?!» С трудом сдержался, но волю к жизни утратил, теперь ему было все равно, кто будет править, кто где сядет.

По отчине в Новгород должен был сесть Изяслав, но тому совсем не хотелось покидать свой Туров, и он отправил в вольный город наместником своего малолетнего сына Мстислава. А воспитателем и наставником определил боярина Остромира. Ярослав, услышав, что внук будет в руках у мудрого давнего друга Остромира, лишь согласно кивнул:

– Пусть. Пусть как будет…

Иларион не знал, как встряхнуть князя, не помогало ничего, тот принялся твердить о скорой встрече с любимой Ингигерд и готовиться к смерти. И никакие увещевания, что это грех, не помогали. Владимир своей смертью, казалось, оборвал в Ярославе что-то такое, на чем держалась его жизнь. При князе оставался любимый им Всеволод с женой Марией. На какое-то время рождение их первенца, названного в честь деда тоже Владимиром и даже получившего такое же крестильное имя, как у Святого, – Василий, оживило князя. Он с радостью держал на руках малыша, агукал с ним, тетешкал, но это был уже совсем не тот князь. Конечно, Владимир Мономах не запомнил своего деда, слишком уж был мал, но он всегда помнил то, что Ярослав для Руси сделал, а еще сколь мудрым был во второй половине своей жизни.

Зимой князь почувствовал себя очень плохо. Видно, понимая, что осталось ему недолго, позвал сыновей. Перед тем он долго беседовал с Иларионом, и тот вдруг увидел какое-то просветление в глазах у измученного болезнью и думами Ярослава. Так и было, князь обрадованно сообщил, что понял, почему бились меж собой он с братьями и почему эта участь не должна постичь его сыновей:

– Мы были одного отца, но разных матерей! У Святополка своя мать, у меня своя, у Бориса с Глебом своя… А мои кровные родичи, мать и отец едины для всех, не посмеют такую кровную связь распрей оборвать!

– Дай бог! – улыбнулся Иларион. Ему было радостно не столько то, что Ярослав нашел опору для дружбы сыновей в будущем, сколько то, что сам князь ожил и снова чего-то хотел, хотя бы видеть сыновей.

– Завещание напишу, отцовского завета не ослушаются!

* * *

Перед ним стояли пятеро сыновей, только пятеро, шестого не было на свете. Рослые, сильные, красивые… Как жаль, что Ингигерд этого не видит! Раньше они не собирались вместе, только когда мать умерла, а он вот позвал. Хотел при жизни им сказать свое слово, чтоб запомнили, чтоб послушались.

– Вот, сыновья мои, отхожу я со света сего. Храните меж собой любовь, потому что вы же братья от одних отца и матери. Если будете в любви меж собой, то Бог будет в вас, покорит вам противников, и жить будете мирно. Если же жить будете в ненависти, в распрях, живя в междоусобицах, то погибнете сами и землю отцов своих и дедов опустошите, которую они собрали трудом великим. Так пребывайте мирно, слушая брат брата.

Он оставил старшим Изяслава, остальным велел слушать его, как отца, а самому Изяславу – строго блюсти, чтобы один брат другого не обижал. Распределил уделы, посадив Святослава в Чернигов, Всеволода в Переяславль, Игоря во Владимир, а Вячеслава в Смоленск.

– Пусть не преступает брат братнего удела, – завещал Ярослав, – и не сгоняет.

Сыновья разъехались по уделам, с отцом остался только его любимец Всеволод. Предчувствуя близкую кончину, князь попросился в Вышгород, к храму Бориса и Глеба. О чем он говорил со Всеволодом? Наверное, до самого конца давал наставления, пытался передать все, что успел понять в жизни сам, научить, хотя человека не всему можно научить.

На первой неделе Великого поста 20 февраля 1054 года на 76-м году жизни князь Ярослав Владимирович умер.

Его погребли в Софийском соборе рядом с любимой женой княгиней Ириной-Ингигерд. Первое время его могила пользовалась почитанием как у святого, а самого Ярослава даже называли святым. Но таковым он все же не был признан.

И все же потомки дали свое прозвище хромому князю – Мудрый. Было за что.

Послесловие

Ярослав Владимирович Мудрый прожил долгую для своего века и бурную жизнь. Много натворил бед и совершил ошибок. Не нам его судить, тем более с позиций сегодняшнего дня. Но и во всем оправдывать по принципу «время было такое» тоже нельзя. И все же судить его будет Господь, а мы можем только вспомнить его дела и сказать благодарные слова.

А вспомнить есть за что.

Оглядывая мысленно Русь перед смертью, князь Ярослав с удовлетворением мог сказать, что при нем Русь сильно изменилась. И дело не только в династических браках его детей, хотя и это тоже достижение, для которого требовалось мужество.

Прежде всего Русь объединилась, вернулись оторванные от нее земли. Выросли новые города, открылись школы, церкви, переписывались и собирались книги, Русь получила записанное право, смогла облегченно вздохнуть после разгрома печенегов, не дававших никакого покоя ее южным окраинам столько лет, больше не воевала с соседями, потому что все они были связаны с князем либо родственными отношениями, либо союзами. Но главное – внутри страны не было междоусобиц. Заметно выросло население, вернулись из полона те, кто был захвачен ранее, многие и многие люди смогли спокойно вздохнуть и жить без оглядки на припрятанный меч или рогатину, потому как беда может прийти в любую минуту.

Русь стала иной, и в этом огромная заслуга князя Ярослава Владимировича, названного потомками за его политику Мудрым.

* * *

А что же с завещанием и сыновьями мудрого князя? Увы, как это обычно бывает, благие пожелания на деле таковыми и остаются.

Не получилось у Ярославичей не то что выполнения отцовского наказа, но и простой дружбы меж собой.

Нет, они не ходили друг на дружку кровавой напастью, но союз трех старших братьев – Изяслава, Святослава и Всеволода – был настолько силен, что возражать ему не стоило, они своей волей изгнали Игоря из отданного ему отцом Смоленска. Двое младших – Вячеслав и Игорь – ненадолго пережили отца. После их смерти Русь была поделена на три части между старшими. Они объединились в войне против сына Брячислава, полоцкого князя-волхва Всеслава, того самого, ради доходов и спокойствия которого их отец ходил на литовцев. Но в нужный момент сумели договориться даже с ним, чтобы отбить новую напасть, пришедшую из Степи, – торков.

Казалось бы, завещание отца выполнялось старшими сыновьями, они вместе отбивали врагов, по согласию делили земли, но… Что-то между ними все же произошло, пришло время – и Всеволод со Святославом, договорившись, изгнали старшего Изяслава из Киева, а потом и из страны тоже. Казалось, на Русь надвигалась новая междоусобная война. И все же Господь пожалел многострадальную Русь. Братья не стали воевать, но просто потому, что двое скоропостижно умерли, из всех Ярославичей остался только Всеволод.

И теперь Всеволоду пришлось столкнуться уже не с сыновьями одного отца и одной матери, а с сонмом племянников, жаждущих власти и земель! Вот тогда Русь в полной мере познала, что такое борьба за власть между князьями! Она была на несколько столетий ввергнута в страшнейшую междоусобицу, которую не остановило даже пришествие на Русь невиданного доселе врага – монголо-татарской орды. Только вставшая на ноги Московия смогла снова объединить русские земли, а ее великие князья – сначала разбить ордынцев, а потом и вовсе скинуть многолетнее иго. Но это уже XV век и времена великого князя Ивана III.

Василий Седугин

Владимир Мономах

I

Весной 1074 года из Берестья возвращался к отцу в Киев Владимир Мономах. Шел ему 21-й год, но позади было столько битв и военных походов, что иному человеку хватило бы на целую жизнь. В 13 лет был он посажен князем в Ростове, затем правил в Смоленске и Владимире-Волынском, усмирял своевольных удельных князей, отражал половецкие набеги, громил польские войска. И вот теперь его вызвал к себе отец. По какой причине, он не знал, но рад был хоть на время отвлечься от повседневных забот и пожить в стольном городе.

После долгих дорог, грязи, пыли, жары, скачек до одури и ночевок на соломе или подстилке с седлом под головой Киев с его добротными домами, теремами, церквами и храмом Святой Софии показался Владимиру сказочным городом. И народ здесь был особенным, по улицам люди ходили не спеша, солидно, без суеты и опаски, не как в тех городах, где пришлось ему жить; там бесконечные стычки то между князьями, то с иноземным войском, то с прорвавшимися в глубь страны кочевниками, и жители были неспокойными, издерганными, пугливыми…

Отец встретил его в своем тереме, приказал затопить баньку. С дороги трудно придумать лучшее удовольствие! Приятно посидеть, расслабиться в ожидании предстоящего мытья в пахнущем сыростью и березовыми вениками предбаннике.

Вошел русоволосый, кудрявый парень, весело проговорил:

– А что, князь, попаримся?

– Попаримся, братец! – в тон ему ответил Мономах.

– Добрыней меня звать. Венички я в мяте замочил, для каменки воду тоже с мятой приготовил. Расстарался для тебя, князь!

– Спасибо, Добрыня, за усердие!

– Спасибо потом будешь говорить, когда из баньки выйдешь.

Они вошли вовнутрь. Прямо перед ними располагалась печь с набросанными наверху каменьями; справа стояли две бочки, одна с водой холодной, другая – с горячей, на них висели медные ковши; на полу стояли две лоханки, деревянное ведро; слева слабо светилось окошечко, вдоль стены тянулась широкая полка, на нее Владимир улегся, всем телом ощущая сухой, горячий воздух.

Добрыня зачерпнул ковш воды и кинул на каменку, вода взорвалась хлопком, жаркий и легкий воздух волной обдал Владимира с головы до ног.

– Ах, как хорошо натопили! – проговорил он, берясь за веник. – Тебя, князь, березовым или липовым веничком? Некоторые предпочитают липовый, он помягче.

– Нет уж, давай березовым, да всю дорожную грязь из меня выпарь!

Добрыня сначала прошелся над спиной Владимира, слегка потряхивая веничком, затем стал хлестать все сильнее и сильнее.

– Ах, как на пользу идет, князь! – говорил при этом он. – Кожа у тебя из пунцовой становится малиновой. Ну-ка поддам-ка я еще парку!

Новая волна жгучего воздуха охватила все тело Владимира, он блаженно крякнул, подбодрил слугу:

– Шпарь, Добрыня, что есть силы!

– Изо всей силы нельзя, князь, толку от этого мало. Но посильнее смогу, это уж точно!

Он хлестал Мономаха, заставляя его переворачиваться с живота на спину и снова на живот. Князь спрыгивал, окунал голову в бочку с холодной водой и снова взбирался на полку, постанывая от удовольствия.

Наконец сказал:

– Хватит! Вдоволь ты меня напарил!

– Верно, князь! Кожа стала красной, как у рака!

Ночь проспал Мономах, будто один миг пролетел. Проснулся свежим, как сейчас народился. В трапезной ждал его отец, спросил с ласковой усмешкой:

– Мягка родительская постель?

– Мягче всякого пуха!

Сидели они за столом, очень похожие друг на друга: оба широкоплечие, кряжистые, с большими лобастыми головами, тяжелыми подбородками и глубоко посаженными голубыми глазами; у обоих волосы рыжеватые, кудрявые.

– Молодец, сын, далеко ты загнал моего братца Изяслава, в самые германские земли, – удовлетворенно говорил Всеволод. – Коварен и изворотлив Изяслав. Не может без злых проделок и пакостей. За спиной нас, братьев, умудрился каверзы строить. Можно ли простить ему такое коварство?

Став великим князем, Изяслав задумал установить неограниченную власть, подмять под себя остальных князей, для чего затеял тайные переговоры с постоянно бунтовавшим половецким князем и польским королем, втихомолку творя козни против своих братьев. Было ясно, что назревала на Руси смута, и медлить было нельзя.

– Не удивляйся, сын, что вместе с братом Святославом изгнали мы его из Киева, – говорил Всеволод приглушенно; видно было, что тяжело давался ему этот разговор. – Дело государственное, послаблений не терпит. Помягчай сердцем, потом таких бед наведешь на Русь, что годами не расхлебаешь и не раз кровью умоешься.

Изгнанный год назад из Киева, бежал Изяслав в Чехию и Германию, но не оставил мысли вернуть великокняжеский престол, собирал наемников, копил силы, плел сети заговоров.

– Во главе страны стоит теперь мой брат Святослав, – продолжал отец. – Обещал он, что не будет принимать важных решений, не согласуя со мной. Правда, и насчет него у меня серьезные подозрения. С детства он был злым и жестоким, подозрительным и хитрым. И дети пошли такие же. С виду такие красавцы удались, но каждого надо опасаться, на слово верить нельзя. Как говорится, на языке мед, а под языком лед. Но, Бог даст, все уляжется, и жизнь, наконец, пойдет спокойно и мирно.

Больше всего хотел Мономах, чтобы воцарились на земле Русской покой и тишина, поэтому был в полном согласии со своим отцом. К чему нескончаемые споры князей о том, где и как властвовать? По рубежам Руси столько врагов, которые только и подгадывают, как бы отхватить кусок земли или разграбить города и селения. Надо всем русским князьям соединить свои силы, не дать коням неприятеля ступить в пределы страны и не позволять жечь селения и уводить в полон русских людей.

– Задумал Святослав переделить столы согласно лествице, – после некоторого молчания проговорил Всеволод. – Потеснит он Изяславово семя, у нас тоже будут некоторые приращения.

На Руси был заведен свой порядок замещения княжеских владений, отличный от других стран Запада и Востока, – «лествица». В Западной Европе герцоги и графы превратили свои земли в наследственные владения и полностью отошли от короля. На Руси, согласно старым славянским родовым понятиям, считалось, что страной управляет род Рюриковичей по старшинству. Старший из них должен быть в Киеве великим князем; следующие по возрасту – в более близких к Киеву и сильных княжествах – Чернигове и Переяславле; средним князьям – менее влиятельные княжества, а уж молодым доставались самые отдаленные и бедные владения, такие, как Муром, Суздаль, Туров, Гродно, Требовль. Умирали старшие князья, их замещали младшие – строго по возрасту.

Однако род Рюриковичей размножался, распадался на несколько ветвей, и стало трудно распознавать, кто старше, а кто младше. При тогдашней привычке жениться рано (женитьба по закону разрешалась с 15 лет) иной племянник выходил старше дяди. Поэтому возникали споры и конфликты в борьбе за княжества, которые перерастали в феодальные войны. Усугубляла положение избыточность князей, некоторым из них просто не хватало городов и княжеств. Таких князей называли «князья-изгои». Они мотались от одного правителя к другому, стараясь найти поддержку в борьбе за владения, говоря при этом: «Ты нам брат старший, но если ты нас обижаешь, не даешь волостей, то сами будем искать их».

Запутывало положение своевольство тех правителей, которые волей судьбы становились великими князьями. Заняв киевский престол, они тотчас брались за перераспределение «столов» на Руси, отдавая сыновьям и своим близким богатые и влиятельные княжества. Этим и занялся новый великий князь Святослав. В первую очередь он отнял земли у своего брата, бывшего великого князя Изяслава, и передал их своим сыновьям: Ростов и Суздаль достались Олегу, в Новгороде сел Давыд, а Переяславлем завладел Глеб; себе Святослав оставил Чернигов, который считал своим родовым имением.

– За тобой он по-прежнему сохраняет Владимир-Волынский, – с гордостью произнес Всеволод. – Ты достойно показал себя защитником западных рубежей Руси, а до последнего времени они остаются главными. Пока Изяслав с большими богатствами находится в дальних странах, для нас сохраняется опасность вмешательства иноземных государств. Изяслав на свои сокровища может собрать наемников, за помощь пообещать правителям западных стран русские земли и двинуть на Русь крупные военные силы. Вот почему великий князь оставляет тебя на Волыни. Ты ему там очень нужен!

После беседы с отцом Владимир вышел во двор терема и здесь столкнулся со своим двоюродным братом Олегом.

– Мономах! – удивленно воскликнул тот. – Ты ли это? Ты так возмужал, стал совсем взрослым!

– Братец, какими судьбами в Киеве, а не в своих владениях?

Они обнялись. Мономах с трудом узнал Олега, с которым когда-то в детстве дни проводил в играх и увеселениях. Как он вырос, каким статным и мужественным стал! Широкие плечи, узкий стан и смелый взгляд синих глаз говорили о том, что из прежнего отчаянного мальчишки вырос настоящий воин.

– Ну ты и вымахал! – с неподдельным восхищением говорил Мономах. – И силища у тебя неимоверная. Чуть не задушил в объятиях!

– Ты тоже окреп. Руки такие могучие! Наверно, не в одной битве приходилось помахать мечом?

– Случалось. Наша детская выучка пригодилась. Недаром нас обучали дядьки-наставники. Помнишь, до седьмого пота гоняли?

– Еще бы!.. И куда ты теперь?

– Да так, вышел прогуляться.

– Тогда я с тобой.

Они побродили по Киеву, а вечером пришли в великокняжеский дворец, где Святослав давал пир в честь своих дружинников. Просторная гридница была заполнена гостями, вперемежку с мужчинами сидели и женщины; восточные византийские обычаи еще не успели укорениться в древнерусском обществе, женщины продолжали пользоваться большой свободой.

Олег орлиным взглядом быстро осмотрел сидящих за длинными столами гостей, кивнул в сторону одной из девиц:

– Подсядем вон к той красавице!

Мономах переступил с ноги на ногу:

– Неудобно как-то. Она с дружинником сидит, о чем-то беседуют. Вдруг это жених и невеста?

У Олега в глазах сверкнул холодный огонек, который был хорошо знаком Владимиру с детства: он появлялся тогда, когда тому хотелось сделать что-то по-своему, вопреки всем.

– Плевать! Я сажусь между ними, а ты заходи с другой стороны!

И Олег решительно направился к столу, отодвинул парня от девушки и втиснулся в узкий промежуток. Не теряя времени, стал говорить ей что-то, сияя ослепительной улыбкой. Мономах пристроился с другой стороны, благо место было свободным.

Пир был в самом разгаре, произносились все новые и новые здравицы. За шумом Владимир не слышал, о чем беседуют Олег и девушка, но разговор у них был оживленным, видно, его другу удалось чем-то увлечь свою новую знакомую. Неожиданно она повернулась к Мономаху и спросила:

– И ты, князь, одобряешь византийского императора, который ослепил тысячи болгар? Это мы с Олегом обсуждаем сочинение греческого монаха Григория.

От внезапного вопроса Мономах чуть не поперхнулся едой, торопливо проговорил, едва вникнув в суть вопроса:

– Я бы так делать не стал.

– Мономах с детства боялся кого-либо обидеть, – тотчас проговорил Олег. – Он был нежным, как девушка, я над ним частенько подшучивал!

– А я бы не стала издеваться над добрыми людьми, – ответила девушка. – Значит, ты и есть Владимир Мономах? Я о тебе слышала от своего отца.

– А кто твой отец? – спросил Владимир.

– Боярин Ратибор. А меня зовут Белославой.

Взгляд ее больших голубых глаз был веселым и в то же время внимательным, вдумчивым, а лицо такое красивое, что ему, до сих пор обращавшемуся в мужском обществе, казалось почти неземным. К тому же он чувствовал, что она поняла его растерянность и может подшутить над ним, а этого он боялся больше всего и поэтому старался уйти от начатого разговора; достаточно, если с ней будет беседовать один Олег, а он посидит около них молча.

Он кивнул головой и уткнулся взглядом в чашку. Олег, уязвленный, что перестал быть в центре внимания, нетерпеливо вмешался в разговор:

– А мне вспомнился поход против половцев. Мой отец вывел из Чернигова трехтысячную рать и на реке Снови встретил двенадцать тысяч половцев. Вот была жаркая битва! Меня окружила туча степняков, я вертелся, как волчок, и все-таки мы сумели обратить их в бегство!

– О твоей храбрости, князь, мы много наслышаны, – с легкой улыбкой проговорила Белослава и снова задала вопрос Мономаху:

– А в войне с Польшей были горячие стычки?

– Нет, больших сражений не было. Основные войска короля ушли воевать против Чехии. Поляков осталось немного, мы их быстро прогнали.

– Ляхи – ерунда! Разве это вояки? Вот половцы на своих конях наносят такие стремительные удары! – вновь вмешался Олег.

– Я про войну разговоры не очень люблю. Это мужское дело. Давайте лучше про что-нибудь другое побеседуем.

В это время пришли музыканты и ударили во все инструменты.

– Прочь разговоры! – вскочил с места Олег. – Приглашаю тебя, боярыня, на пляску!

Они вошли в круг. Мономах невольно залюбовался красивой парой. Высокие, стройные, они выделялись среди гостей; шли рука об руку, обмениваясь улыбками.

Проводив их взглядом, Мономах подошел к великому князю. Святослав сидел развалившись в кресле и надменно разговаривал с окружавшими его князьями и боярами. Помнил Владимир своего дядю человеком деловитым, непоседливым, вечно куда-то спешащим. Правда, и тогда он был высокомерен, но этого редко кто избегал из князей: само положение обязывало. Но сейчас, сев на киевский престол, совершенно изменился Святослав: каждое движение его было со значением, будто двигался он с одной целью, чтобы показать свое величие окружающим, каждое слово не произносил, а изрекал, глядел больше перед собой или куда-то вдаль, а если кого-то награждал своим взглядом, то должны были ценить его, как особую заслугу.

– Появились, великий князь, в северных волостях одетые в звериные шкуры, лохматые волхвы и мутят народ, – почтительно склонившись к Святославу, говорил боярин Годомысл. – Сопровождают их три сотни людей, и по пути грабят они и разоряют имения. А народ, смущенный их речами, приводит к ним богатых женщин, и волхвы взрезывают им кожу за плечами и вынимают оттуда и жито, и мед, и рыбу.

– Брешешь ты, боярин, не может быть такого, – небрежно бросил Святослав. – Как это мед и рыба могут помещаться в спинах женщин?

– Может или не может, нам неведомо, но жители об этом судачат на каждом перекрестке, – настаивал боярин. – Мало того, кидаются они в житницы этих женщин, вскрывают их, насыщаются сами и насыщают своих близких.

– Хватать надо бесовских людей и на деревьях вешать! – стукнув кулаком по подлокотнику кресла, зло проговорил великий князь. – Распустили народ, вот он и буйствует. Куда смотрят воеводы и князья Белозерска, Ростова и Ярославля? Вот я ужо возьмусь за них, будут они у меня знать!

– Уму непостижимо, великий князь, – вмешался боярин Ростислав. – Сколько времени прошло, как Русь стала христианской, а по стране ходят языческие жрецы и мутят народ. Говорят подлинную чушь, а народ продолжает им верить! Ведь вот недавно в Киеве объявился волхв. Он вещал, что на пятое лето Днепр потечет вспять и земли переступят с места на место: Греческая земля встанет на место Русской, а Русская на место Греческой. Иные смеялись, но многие слушали его и смущались душою.

– И что с этим волхвом? Схватили, выпороли прилюдно на торговой площади?

– Пока собирались, сгинул кудесник, как в воду канул.

Не очень удивился Мономах услышанному. Знал, что в отдаленных землях крепко держалась языческая вера, не расставался народ с поверьями. Видел он это, проезжая по землям и Ростовского, и Смоленского, и Владимирского княжеств, да и в Киеве было немногим лучше.

В гриднице становилось душновато. Хотелось на свежий воздух, и Владимир вышел на крыльцо. Солнце только село, небо в той стороне было такого нежного светло-зеленого цвета, что хотелось глядеться в него, не отрываясь. И он стоял и смотрел, ни о чем не думая. На душе было хорошо и спокойно.

– Князь мыслит о великом и вечном, – проговорил шутливый голос сзади, и, оглянувшись, Мономах увидел Белославу. Она стояла у двери, густые светлые волосы волнами падали ей на плечи, щеки разрумянились, а глаза лучились тем таинственным светом, который еще раньше, за столом, смутил его. Ожидая, что следом выйдет Олег, он ответил, трогаясь с места:

– Нет, боярыня, ни о чем не думаю. Домой направляюсь.

– Наскучило быть на пиру? – говорила она, догоняя его. – Чем же так не нравится тебе веселье?

– Веселье люблю, но устал от шума. Пока жил в различных городах, отвык от многолюдных увеселений. Народ праздники проводит не в духоте, а на улицах или уходит в луга. Там приволье и никакого стесненья.

Они пошли рядом. Улочки Киева были узкими, только двум телегам разъехаться, устланы жердями, виднелись кучки мусора и золы, которую жители выбрасывали прямо на дорогу. Дома, сложенные из бревен, смотрели на мир маленькими темными окошечками; редко в котором из них мелькал призрачный свет, – то горела лучина, освещая или запоздавший ужин хозяев, или работу прядильщицы, ткача или иного ремесленника.

– Я люблю прогуливаться по вечернему городу, – говорила Белослава, аккуратно ставя свои красиво сшитые остроносые башмачки. – Вокруг наступает такая умиротворенность во всем. Будто все начинает постепенно засыпать. И дома становятся как бы ниже, и деревья замирают, и даже люди, если и появляются на улицах, двигаются медленно, словно в полусне… Идешь, и хочется думать о чем-то хорошем.

– А мне вспоминаются вечера во время походов. Целый день на жаре, иногда и дождичек польет, ветры налетают, в седле устаешь. А вечером в природе наступает тишина. Удивительное дело, но вечера у нас почти всегда такие тихие! Вот как сейчас. Останавливаемся где-нибудь возле речки или озера, воины разжигают костер, варится ужин, а вокруг огня начинаются неторопливые разговоры. Вплотную подступает мрачный лес с различными шорохами, уханьем совы, а над костром нависает лохматая темнота, а тут рассказы про разные страшные случаи, даже кровь в жилах стынет…

– И про что же такое страшное повествуют воины?

– Ну про то, например, как в лесу встретился с лешим, который ростом выше самого большого дерева, а глаза горят желтым огнем… Или как кикимора, такая маленькая беззубая старушка, прыгает на пеньке и дразнится… Или водяной пытался кого-то затянуть в омут, когда тот купался после захода солнца… Да мало ли случаев бывает в жизни!

– Но ведь этих духов не существует на свете! Как же христиане могут рассказывать про такое, чего не бывает!

– Рассказывают. И все верят.

– И ты тоже?

– Кто его знает? Но так убедительно получается! Да и делать нечего, сиди и слушай. Все время быстрее бежит.

Так, разговаривая, подошли к боярскому терему.

– Здесь я живу, – сказала Белослава и, кинув озорной взгляд, добавила:

– Заходи в гости… при случае.

Он понял намек, ответил известной шуткой:

– Обязательно забегу… когда хозяев дома не будет!

Они рассмеялись.

– Но ты и вправду угадал, – продолжала Белослава. – Завтра мы уезжаем в Вышгород, навестить тетю.

– Счастливого пути! – пожелал напоследок Мономах и зашагал домой. На душе у него было радостно и безмятежно. Хороший выдался денек! И на пиру отдохнул, и с приятной девушкой познакомился.

Через неделю наступило торжество в честь Купалы. Праздник был языческий, но он совместился с днем Иоанна Крестителя и в народе стал именоваться днем Ивана Купалы. На Руси укоренялась христианская религия, но старинное забывалось не сразу.

День Ивана Купалы праздновался очень широко, на луга высыпал чуть ли не весь город. Рябило в глазах от разноцветья платков, платьев и рубашек. Кружились хороводы, прохаживались праздные люди, на кострах варились и жарились кушанья, многие, расстелив подстилки и ковры, сидели за кувшинами вина, пива и разнообразной закуской; между гуляющими ныряли лоточники, предлагая хмельное, пирожки, булки и прочую снедь. И над всем этим неслись звуки гуслей, свирелей, труб, сурн и бубен.

В приподнятом настроении подходил Мономах к гуляющей толпе. Издали заметил Олега. Тот стоял в окружении парней и девушек, чуть ли не на голову выше всех, рассказывал что-то забавное, все глядели на него и улыбались. Можно позавидовать его веселому нраву!

Мономах подошел поближе и увидел Белославу. Она стояла рядом с Олегом и тоже смотрела ему в лицо. И тут что-то кольнуло в сердце, то ли зависть, то ли еще что, он этого не понял. Олег увидел его и позвал:

– Мономах, присоединяйся к нам! А то мы без тебя совсем заскучали!

Делать нечего, надо входить в круг. Белослава, видя, как он бочком пристраивается к остальным, вдруг сорвалась с места:

– Хватит разговоров! Хочу веселиться!

Она схватила за руку Мономаха и потащила к ближайшему хороводу. Хоровод был в самом разгаре. Пели про девушку, которая плакалась своим подругам, что отец-батюшка не отпускает ее погулять и она одна-одинешенька сидит в тереме. Но появляется молодец с луком и стрелой и зовет к себе суженую:

Ау, милая моя!

Выходи-ка ты сюда.

Девушка выходит на его голос и обнимает любимого. Она готова бросить отчий дом и отправиться с ним в даль далекую.

Владимир двигался в такт песни и чувствовал в своей мозолистой ладони тонкую мягкую ручонку Белославы, и грудь его заливала непривычная нежность. Он изредка бросал на нее робкие взгляды и видел ее радостные, сияющие глаза.

Когда закончилась песня, девушки наперебой стали предлагать:

– Давайте другой хоровод заведем!

– Споем про веночки!

– Пусть в круг войдет Белослава!

Белослава вышла в середину, а хоровод в это время начал петь:

Ах по морю! Ах по морю!

Ах по морю, морю синему!

Плыла лебедь, плыла лебедь,

Лебедь белая моя.

Не тряхнется, не тряхнется,

Не тряхнется, не ворохнется.

Где ни взялся, где ни взялся,

Где ни взялся млад ясен сокол.

Убил, ушиб, убил, ушиб,

Убил, ушиб лебедь белую мою…

Владимир удивлялся, с какой легкостью, красотой и изяществом прошлась Белослава вдоль ряда парней и девушек, будто настоящая лебедушка спустилась с небес и заворожила своей красотой. Он не мог оторвать от нее взгляда. А она остановилась перед ним, взяла за руку и повела за собой. Девушки продолжали петь:

Красная девица-душа

Брала перья, брала перья,

Брала перья лебединые,

Клала в шапку, клала в шапку,

Клала в шапку соболиную,

Милу дружку, милу дружку,

Милу дружку на подушечку!

Белослава остановилась и прикоснулась губами к его щеке. Словно молния пронзила все его тело, он задохнулся от волнения и стал растерянно смотреть в ее смеющееся лицо и искрящиеся глаза.

– Целуйтесь! Целуйтесь! – кричали из хоровода, и он понял, что это надо сделать по условиям хороводной песни. Владимир ткнулся губами в ее горячую щеку, и они выбежали из круга.

А потом стали бродить по лугу. Никто на них не обращал внимания, каждый по-своему праздновал день Ивана Купалы, а они шли между гуляющими, перебрасываясь отдельными фразами, даря друг другу влюбленные взгляды. Голова его слегка кружилась, и он не чувствовал своего тела. Он не понимал, что с ним такое творится, и не хотел этого понимать; ему было хорошо рядом с Белославой, чувствовать ее трепетную руку, прикасаться к худенькому плечику и знать, что ей тоже приятно быть с ним.

Появились скоморохи. Их преследовали власти, считая представления «бесовскими играми», но народ любил и тянулся к ним, поэтому они продолжали выступать, несмотря на все запреты. Вот и сейчас едва показалась небольшая группа пестро разнаряженных людей с медведем на поводке, как к ним хлынули люди, окружили и с восторгом стали наблюдать за необыкновенными проделками своих любимцев.

Посмотрев скоморохов, Владимир и Белослава продолжали прогуливаться по лугу. Им попадались лоточники с едой и питьем, некоторые торговцы предлагали драгоценности. Владимир выбрал красивое ожерелье, надел на шею Белославе. Торговец, судя по одежде византиец, протянул серебряное зеркальце:

– Поглядись, боярыня! Оно так идет тебе, будто ты родилась с ним!

И действительно, усыпанное драгоценными каменьями – бирюзой и аметистом – золотое ожерелье прекрасно сочеталось с ее голубыми глазами и платьем; Белослава была неотразима. Мономах услышал восторженные восклицания собравшихся вокруг людей, которые невольно останавливались возле них, чтобы полюбоваться на красавицу.

Они продолжали медленно шествовать по лугу. Белослава, затаенно улыбаясь, постоянно трогала ожерелье. Иногда их руки соприкасались, и это доставляло ему небывалое наслаждение. Они подошли к большому кругу людей, наблюдавших за борьбой. В круг выходили обнаженные по пояс парни и старались положить друг друга на лопатки. Кому это удавалось сделать, тот награждался криками одобрения и похвалы.

Мономах увлек Белославу к другому зрелищу. Там соревновались наездники, которые стремились поразить стрелой деревянный круг, а затем срубить особым образом закрепленную лозу. Кто это делал, получал кружку вина. Азарт был велик. Зрители кричали, подпрыгивали на месте, махали руками, выражая свой восторг или разочарование. Мономах не утерпел, сказал Белославе:

– Знать бы, обязательно приехал бы на коне. Нас всему этому обучали с детских лет!

Возле края леса проходили соревнования на меткость стрельбы из лука. Желающему показать свое умение давались три стрелы. Затем парень подбрасывал высоко над собой сук из липы; стрелок должен был попасть в него. Пока что удалось это сделать двоим, да и то по одному разу. Мономах не утерпел, стал в очередь. Пустил первую стрелу – мимо! Вторая попала в дерево. На третий раз он долго примеривался, потом крикнул:

– Бросай!

Парень бросил сук, и стрела, пущенная Мономахом, хищно впилась в сук. Толпа взревела от восторга. К князю подошел виночерпий, преподнес кружку вина: выпей до дна, добрый молодец. Ты заслужил!

Владимир и без вина был пьян – и от победы, и от похвалы, обрушившейся на него, а больше от присутствия Белославы. Поэтому передал кружку мужичку, крутившемуся вокруг него и глядевшему на вино жадными, голодными глазами.

– Выпей за мое здоровье!

– С удовольствием, господин хороший!

Не заметили, как свечерело. На лугу зажгли костры, через них принялась прыгать молодежь. Считалось, что если удалось перемахнуть и не разнять рук, значит, этой паре выпадет счастливая семейная жизнь. Белослава так крепко уцепилась ручонкой за толстые пальцы Мономаха, так решительно горели ее глаза, что через огонь они перескочили рука в руке.

Возле костров закружились хороводы.

Кострома бела, румяна,

За что любишь ты Купалу?

Я за то люблю Купалу,

Что головушка кудрява,

А бородка кучерява[1].

А потом они уединились под большим дубом на краю леса, он обнял и поцеловал ее.

– И как только ты могла обратить на меня внимание? – удивлялся он.

– А на кого мне надо было еще глядеть?

– Как на кого? Олег сидел рядом. Такой красавец!

– Что толку, что красавец? Спеси в нем много. Только самого себя и видит.

– Девушки на нем так и виснут. Отбоя нет.

– Может, и так. Но только до того момента, пока не разберутся, какой он из себя.

– А какой он? По-моему, мужественный, красивый парень. Чего еще надо?

Белослава немного подумала и выпалила:

– Он жестокий и равнодушный к людям человек!

– Но ты его мало знаешь!

– Мы, девушки, чутьем определяем человека. Порой умом думаешь так, а сердце чувствует совсем по-другому. Поступишь против веления сердца, обязательно ошибешься.

– И про Олега ты сразу так подумала: равнодушный и жестокий человек?

– Да, когда еще беседовали за столом.

* * *

Потом они стали говорить о другом, но слова Белославы об Олеге сильно озадачили его. Он знал его с детства, нередко наблюдал, как эти черты характера проявлялись в играх и отношениях со сверстниками, и был удивлен, что Белослава быстро заметила их.

– Гляди, гляди, сколько огоньков появилось в лесу! – вдруг воскликнула она. – Не иначе как ищут цветок папоротника, который зацветает только в купальскую ночь!

Он знал это старинное поверье, что в этот праздник особенно бурно проявляет себя нечистая сила и можно поэтому найти зарытые клады, они на короткий срок становятся видимыми. Клады служили своего рода приманкой, на которую бесы ловили доверчивых людей. Но против бесов существовало верное средство – цветок папоротника, который зацветал только в купальскую ночь. Если его отыскать и сорвать, человеку станут известны все клады. Вот этот цветок и пытались найти люди, бродившие по лесу с факелами.

– Какая восхитительная ночь! – шептала Белослава, теснее прижимаясь к Мономаху. – Глухая темень мрачного леса… Таинственные огоньки… Многоголосое пение хороводов… Нам с детства говорили, что эта ночь наполнена чудодейственными, чародейными явлениями. Поверхность воды подернута серебристым блеском. Деревья переходят с места на место и разговаривают между собой шумом ветвей. Кто найдет цветок папоротника, тот может понимать язык всякого творения… Нет, никогда не забыть такой ночи!

Расстались перед самым восходом солнца, а на другой день вновь встретились и долго бродили по городу. Они останавливались перед Софийским собором, каменным изваянием удивительной красоты. Его золотые кресты устремлялись в самую высь, и если долго смотреть на них, то кажется, не облака, а сам собор плывет по голубому, бездонному небу… Среди теремов боярских и купеческих и домов горожан виднелись стройные колокольни храма Святого Георгия и Десятинной церкви с позолоченными куполами. Они поднялись на крепостную стену. В синей дымке простиралось степное Заднепровье; у берега Днепра раскинулись причалы, забитые русскими и иноземными кораблями, на причалах теснились амбары и другие торговые строения, наполненные товарами, свезенными со всего света. Они спускались на торговую площадь, где в рядах можно было приобрести шелковые ткани, пряности, драгоценные камни, браслеты и ожерелья, доставленные из восточных стран‚ оружие и военное снаряжение из Европы, песцовые, собольи и куньи меха, предлагаемые русскими купцами, радовали глаз изделия русских ремесленников тончайшей работы: украшенные сканью серьги, тисненые серебряные колты, золотые ожерелья с перегородчатой эмалью; сверкала на солнце посуда из серебра, рядами стояли гончарные поделки – кувшины, черпаки, амфоры, корчаги… Богат и славен был стольный город Руси – Киев!

А вечером вновь гулянье на лугах, снова костры, хороводы…

Прощаясь, Белослава сказала тихо:

– Я пьяная от счастья. Мне кажется, что все это совершается не наяву, а во сне…

Он подтвердил:

– Мне тоже кажется, что я не хожу, а летаю, парю в воздухе. И окружающее кажется ненастоящим, каким-то призрачным, точно в тумане. И вправду, Белослава, неужели это происходит в нашей жизни?..

II

Наутро Мономах завтракал вместе с отцом. Всеволод был необычайно оживлен, подшучивал над прислугой, несколько колких замечаний отпустил по адресу своей молодой жены Анны, половчанке, отчего та зарделась и поспешила под благовидным предлогом ускользнуть из трапезной.

Владимир был удивлен необычным поведением отца, но не придал этому особого значения.

Когда они остались одни, Всеволод вдруг посерьезнел и сказал:

– Наконец-то я могу сообщить причину, по которой вызвал тебя в Киев. Женить я тебя решил, сынок!

– Да я хоть завтра! – обрадованно ответил Владимир. – Я и сам собирался поговорить с тобой об этом.

– Ну и прекрасно! Просто чудесно все складывается! – радовался Всеволод. – Я думал, ты будешь упираться, придется уговаривать. Но оказывается, ты уже созрел для семейной жизни. Рано или поздно у всех происходит возмужание, я доволен, что это случилось именно сейчас.

– Да, отец, я готов изменить свою жизнь. Не будем откладывать дело в долгий ящик, прямо сейчас обговорим свадьбу.

– Мы так и сделаем. Тем более, что невеста уже в Новгороде и скоро прибудет в Киев.

– В каком Новгороде? О чем ты говоришь, отец? Она в Киеве, я только что вчера встречался с ней!

– С кем ты там любишься-милуешься, меня мало интересует. Я нашел тебе невесту в дальних странах, иноземную принцессу!

– К чему принцесса? У меня есть девушка, я люблю ее. Она из уважаемой боярской семьи, она будет достойной княгиней. А та, которую ты выбрал, пусть остается в Новгороде!

Всеволод посуровел, набычившись, стал смотреть на сына холодным, непреклонным взглядом. Наконец произнес:

– Уже поздно об этом говорить. Все решено без тебя, и обратной дороги нет. Раз я сказал, что женишься на выбранной невесте, то так и будет!

– Нет, отец! Я лучше уйду из дома, чем свяжу жизнь с какой-то другой женщиной! Я женюсь только на той, которая мила моему сердцу! – Владимир встал, намереваясь уйти.

– Сядь! – Всеволод с силой толкнул сына в кресло. – Ты не простой человек, который может поступить так, как ему заблагорассудится. Ты – князь! Я думаю, скоро станешь властителем нашей державы. Поэтому свои чувства обязан подчинять государственным интересам! Династический брак – это такой брак, когда можно выиграть войны и повергнуть противника, не ввязываясь в битву. Это лучше всех понимал твой дед, Ярослав Мудрый. Он породнился почти со всеми крупными европейскими дворами и обеспечил мир Руси. Свою сестру Добронегу он отдал за польского короля, а старшего сына женил на польской принцессе. Сам был женат на дочери шведского короля. В Норвегию за короля была выдана замуж младшая дочь Елизавета. Меня он женил на византийской принцессе, твоей матери. Моя сестра Анна была выдана за французского короля, а после его смерти сегодня правит французской державой. Другая моя сестра вышла замуж за венгерского короля. Думаешь, зря он это сделал? Русь обрела покой, стала торговать со всем миром, с ней стали считаться, ее уважают во всех странах мира. Вот для чего существуют династические браки! Легко ли пришлось нам, детям его? Браки с нелюбимыми?.. Но мы вытерпели, потому что это надо было сделать для Руси!

Всеволод встал, прошелся по горнице. Продолжал:

– Мы с тобой люди государственные, и все наши дела и помыслы направлены на укрепление своей страны. Ты думаешь, мне очень хотелось брать в жены эту девочку-половчанку? Нисколько! Мне после смерти твоей матери ни на кого смотреть не хотелось. Но я переборол себя и поступил так, как повелевает долг. А мне надо было в первую очередь учитывать положение нашего Переяславского княжества, которое расположено на самой границе с половецкой степью, подвергается постоянным набегам и разграблению. Как обеспечить мир населению, защитить его от врага? Выход один: породниться с половецким ханом, что я и сделал. Теперь много лет, а может, и десятилетий народ будет жить в мире, потому что мой тесть никогда не решится напасть на своего зятя. Вот почему эта девочка оказалась в моем дворце. Я перешагнул через себя, не жалею и никогда не буду жалеть об этом!

Отец замолчал, упершись лбом в оконную раму. Владимир молча наблюдал за ним, не решаясь перечить.

– Я предполагал, как встретят половчанку в моей семье. Спасибо тебе, что ты понял меня и хорошо относишься к своей мачехе. Но Янка! Что творит твоя сестра Янка! Она житья не дает мачехе! У меня сердце разрывается, глядя на них! И все же прав я, а не она! Не видит она государства, а я вижу! Вот так-то!

Да, Мономах знал, как бурно отозвалась его сестра на появление мачехи-половчанки, не желала замечать, при ее появлении за столом с вызывающим видом вставала и уходила из трапезной.

– И когда в 1068 году половцы вознамерились организовать всеобщий поход на Русь, мой тесть не поддержал его, остался в степи. А это целая орда донецких кочевников. Тебе нетрудно представить, сколько жизней своих соотечественников я спас! Так кто прав, я или твоя сестра?

После долгого молчания Мономах спросил глухим голосом:

– Кого ты прочишь мне в жены?

– Дочь английского короля Гиту. Она прибыла на Русь полгода назад, жила в Новгороде, изучала наш язык, приняла православие. Скоро прибудет в Киев, и мы сыграем свадьбу. Так надо, сын! Мы должны крепить влияние нашего рода. При рождении тебе дали имя Мономаха – имя твоего деда, византийского императора. Теперь ты породнишься с самим английским королем. Не с каким-то боярином или мелким князем раздробленной Германии, а с правителем могущественной державы! Представляешь, как это поднимет наш род на Руси и среди окружающих стран!

– Но я полюбил другую, отец! – с болью в голосе произнес Мономах, однако уже без прежней уверенности в голосе.

– Я понимаю тебя. Сам пережил подобное. Но иди к себе и подумай хорошенько над тем, что я сказал, и принимай решение. Думаю, оно будет таким, какое нужно нашей державе!

Мономах отправился в свою горницу, бросился на кровать и сухими глазами уставился в потолок. Как он сможет расстаться с Белославой? Как сумеет сказать ей об этом? Как будет жить дальше без нее? Как он вообще сможет жить на белом свете, с разбитым сердцем, без любви? Жить по приказу отца, по обязанности, подчиняясь только государственным интересам? Жить без души, без ласки, без человеческого сострадания? Без всего того, без чего жизнь просто невозможна?

А может, встать и уйти из дворца? Бросить родителей, тем более матери в живых нет, а есть чужая, нелюбимая мачеха… Кинуть эту напыщенную, полную условностей, обеспеченную жизнь и уйти к Белославе. Ее родители едва ли одобрят их брак, не захотят ссориться со Всеволодом, вторым человеком в стране. Но они с Белославой не пропадут. Они построят домишко где-нибудь на краю леса, на речке, раскопают себе участок земли и заживут своим трудом. Появятся дети, много детей, а потом внуки. У них будет мало достатка, но много счастья…

От представленной картины у него сладко заныло сердце. Он хотел именно этого и в то же время знал, что никогда так не поступит. Ему с детства внушали ставить на первое место не свои желания, а благо своей Отчизны, интересы своей страны, преуспеяние Руси. Ему это вбивали в голову и отец, и мать, и первый учитель – поп переяславской церкви Святого Михаила. Имя родины было постоянно на устах его сверстников, когда они играли в войну, сражались с воображаемыми врагами. Он это слышал в разговорах старших, рассказывавших о битвах и сражениях… Неужто он все это сможет предать?

Вконец измученный думами, отправился он вечером на свидание с Белославой. Она тотчас заметила его подавленное настроение, спросила с тревогой:

– У тебя неприятности?

Он хотел рассказать ей сразу, но не хватило духу. По тому, как она встретила его, как прильнула к нему и заглянула в глаза – влюбленно и преданно, – он понял, что не в состоянии выговорить роковые слова.

Они пошли по набережной Днепра. Темной громадой надвигалась ночь, пряча в сумрачной темноте заднепровские просторы; на западе догорала зловеще-красная заря. Разговор не клеился. Наконец Белослава остановилась перед ним и, глядя ему в глаза, спросила:

– Случилось что-то неприятное?

Он понял, что не может больше скрывать разговор с отцом, ответил:

– Отец решил женить меня на английской принцессе. Говорит, что это в интересах Руси.

– А ты?

– А что я? Я ведь – князь…

Она долго стояла потупившись. Наконец подняла голову и взглянула ему в лицо. Она смотрела немигаюче, ее глаза медленно наливались слезами, слезы потекли по щекам, редкие, крупные, но она не обращала на них внимания и продолжала упорно смотреть на него. И вдруг ее будто прорвало. Она обхватила его шею, прижалась к нему всем телом и сквозь слезы и рыдания стала говорить горестно:

– Я люблю тебя, Владимир! Я никого так не любила, как тебя! Я люблю тебя сильнее, чем всех своих родных! Я забываю обо всем, когда ты рядом со мной! Я жить без тебя не могу!

– Да, да, я тебя тоже люблю, – отвечал он, медленно разжимая ее руки и постепенно освобождаясь из ее объятий. – Но что поделаешь? Жизнь сильнее нас, и мы должны подчиниться.

Наконец он отстранился от нее. И тут Белослава замерла на какое-то время, стала смотреть куда-то вниз, лицо ее сильно побледнело и сделалось неподвижным и каким-то отстраненным. Как видно, она поняла наконец, что их расставание неизбежно и с этим надо смириться. Она, будто во сне, подняла руки к своему лицу, тонкими длинными пальцами машинально поправила волосы и произнесла безжизненным голосом:

– Да, да, жизнь нас сильнее… сильнее нас обоих.

Медленно повернулась и пошла прочь, старательно и аккуратно ступая по тропинке. Он молча смотрел ей вслед.

III

Гита прибыла в Киев в конце лета 1075 года. Владимир с отцом и свитой встречал ее на подходе к городу. С затаенным интересом наблюдал он, как из разнаряженного возка, поддерживаемая пестро одетыми слугами, вышла высокая, худенькая черноволосая девушка, большими темными глазами мельком взглянула на стоявшую перед ней толпу и тотчас потупилась, по сухощавому продолговатому лицу ее пробежала тень; ничем другим она не выдала своего волнения. Владимир шагнул навстречу, взял ее сухую, тоненькую ручку («У Белославы кисть мягкая, нежная!»). Она сбоку, искоса взглянула на него вопросительным и заинтересованным взглядом, бескровные губы ее тронула едва заметная улыбка, которая тотчас исчезла («Пухлые, чувственные губы Белославы сводили меня с ума!»). Он повел ее к своему возку, помог сесть, сам устроился рядом, сзади взгромоздился Всеволод; молодой лихой парень с кудрявым чубом щелкнул бичом, и пара резвых коней рысью поскакала по пыльной дороге; следом на некотором расстоянии следовала свита принцессы и князя.

Некоторое время ехали молча. Наконец Владимир, наклонившись к Гите, спросил вежливо:

– Как твое здоровье? Хорошо ли себя чувствуешь?

Она ответила, не поднимая глаз:

– Спасибо, князь. Здорова. И тебе здоровья желаю.

– Благополучно ли складывался путь до Переяславля?

– Хорошо доехали.

Владимир подивился, что Гита довольно сносно говорила по-русски. Он не ожидал, что за несколько месяцев она сумеет выучиться чужому языку, и это Мономах по достоинству оценил. Спрашивать было не о чем, да и не хотелось, ничем другим она его больше не заинтересовала. Он легонько вздохнул («Почему на ее месте сидит не Белослава? Мы бы с ней сейчас болтали без умолку!») и, откинувшись на спинку сиденья, молча просидел до конца пути.

Во дворце их ждали накрытые столы. Владимир и Гита сели во главе стола, по обе стороны от них отец и мачеха. Он думал, что Гита будет вести себя заискивающе, добиваясь его расположения, но она на него совсем не обращала внимания, лишь с достоинством отвечала на приветствия. В разгар веселья родители отошли по делам, а к Гите подсел Олег, был, как всегда, сама вежливость и любезность, разве что не расстилался перед ней. Наговорившись, пригласил в круг танцующих. Там она, тоненькая, худенькая, в русском женском уборе, сшитом из дорогих греческих тканей, плыла среди веселившихся людей, а он чертом вертелся вокруг нее. «Крутись, крутись, – удивляясь своему злорадству, подумал Мономах. – Не жалко, если и совсем заберешь эту заморскую птицу. А вот я из-под носа у тебя увел Белославу, так тебе и надо, бабскому угоднику!» Потом Олег и Гита вернулись к столу и продолжали увлеченно о чем-то беседовать.

На другой день начались приготовления к свадьбе. Они длились целый месяц. Заготавливались продукты, со всех сторон везли редкие кушанья, у купцов закупались заморские вина, в больших чанах варилось пиво, шились наряды. Владимир, привыкший к простоте быта в своих владениях и особенно во время военных походов, измучился на примерках, ему надоели угодливые выражения лиц пошивочных дел мастеров, он с трудом терпел, когда отвергалась одна одежда и ему предлагали примерить другую, потом третью, четвертую… Единственное, чем был доволен – по обычаю до свадьбы ему было запрещено видеться с невестой. Весь месяц он наслаждался свободой.

Мелькала иногда мысль пойти и поискать встречи с Белославой, но он твердо помнил завет отца: свято хранить княжескую и родовую честь, чтобы никакая худая молва не коснулась ее. А ему известно было, сколько глаз у каждой улицы…

Накануне свадьбы выбирались свадебные чины, составляющие необходимость брачного торжества: тысяцкого – главного чина со стороны жениха, посаженых отца и мать, сваху женихову и сваху невестину, сидячих бояр и боярынь; из прислуги назначали свечников, каравайников и фонарщиков. Ясельничий с кустом рябины обходил дворец и творил молитвы и заговоры против нечистой силы.

В день свадьбы Владимир встал со странным ощущением, будто не он, а кто-то другой одевается, завтракает, говорит с кем-то, ходит по дворцу, а он наблюдает за ним со стороны. Эта раздвоенность какое-то время забавляла его, а потом пришло равнодушие. Ему было безразлично происходящее вокруг него, он стал желать, чтобы быстрее все это закончилось.

Его обрядили, поставили посреди горницы. Вошел боярин, громко сказал:

– Государь, проси милости у Бога, время идти тебе к своему делу.

Они пошли в гридницу, где на уложенной мехами скамейке сидела невеста. Владимир опустился рядом. Что-то говорил священник, чем-то занимались с невестой женщины, он не понимал и не вникал. Запомнил только, как подскочил в вывернутой шубе ряженый, стал приплясывать и приговаривать:

– Желаем вам, князь и княгиня, иметь столько детей, сколько в моей шубе шерстей!

Их благословили родители, причем Гиту благословляли посаженые отец и мать, и процессия вышла на улицу. Там их ждали красочные возки, один для жениха, другой для невесты. Возки были устланы коврами, под дугою подвешены лисьи и волчьи хвосты, на седалища положены бархатные подушки.

Ехать было недалеко. Возле собора Святой Софии возки остановились, и по уложенной цветной материи жених и невеста направились к алтарю.

Когда венчал священник, Владимир впервые взглянул на Гиту и поразился ее спокойствию. Он был накануне душевного помрачения, а ее будто ничто не волновало, и это вызвало в нем волну раздражения. Тоже мне цаца выискалась!

При выходе из собора окружающие бросали в молодоженов семенами конопли и льна, желали счастья. Поезд вновь вернулся во дворец, и началось свадебное веселье. Присутствующие кричали, пели, громко играла музыка. По требованию разгоряченных людей он вставал и целовал Гиту в сухие, холодные губы, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Скорее бы уж все кончилось…»

Дружкой был Олег. Он суетился, подкладывая молодоженам разную вкусную еду, но они, согласно обычаю, не имели права даже что-то отведать. Наконец Олег убрал лебедя и поставил жареную курицу, которую завернул в скатерть и подал жениху, а потом обратился к отцу и матери Мономаха:

– Благословите вести молодых опочивать.

Всеволод ответил:

– Благослови Бог!

Их повели в опочивальню. Там стояла широкая кровать с наложенными на ней перинами, пышными подушками; помещение было увешано дорогими мехами, пол устлан коврами, возле брачного ложа была поставлена кадушка с пшеницей и зажженными свечами. Пожелав спокойной ночи, все вышли.

Владимир сел на скамеечку, поглядел на Гиту. Она стояла посреди горницы по-прежнему спокойная, будто и не ее касался весь этот обряд, не она выходила замуж, не она связывала свою жизнь, свою судьбу с его жизнью и судьбой, и это породило в нем новую волну раздражения. Он собирался в первую брачную ночь быть с ней по возможности ласковым и нежным, но вместо этого вдруг вспомнил про старинный обряд разувания, дошедший со времен язычества и постепенно забывавшийся. Ему вдруг захотелось унизить ее и показать свою власть над ней.

И он вытянул ноги и приказал грубо:

– Снимай с мужа сапоги!

IV

Вскоре после свадьбы великий князь Святослав вызвал к себе Олега и Мономаха, усадил с собой за стол, стал угощать едой и питьем, говорил ласково:

– Выросли вы незаметно, Владимир вон семьей обзавелся. Старые старятся, молодые растут! Но это присказка, сказка будет впереди. Надумал я большое дело, которое потребует вашего участия. Нет мне большей веры никому, кроме вас! Оба вы честные люди и смелые воины, вы будете моей правой рукой.

Быстрым взглядом оглядев их, продолжал:

– Годы у вас почти одинаковые, Олег немного постарше тебя, Владимир. Но не намного. Так что легко будет вам понять друг друга, легче принимать решения.

– В чем дело, отец? – не вытерпел непоседливый Олег.

– В поход собираюсь отправить вас. Во главе большого войска думаю поставить, чтобы вернулись вы с победой и славой.

– И куда мы должны идти?

– Вот это главный вопрос – куда и против кого! – внезапно развеселился великий князь и неожиданно стукнул кулаком по столу. – Проучить надо некоторых правителей, чтобы они уважительнее относились к Руси, не принимали у себя разных проходимцев, не пригревали под своим крылышком врагов нашей родины!

– Значит – поход на запад? – догадался Мономах.

– Да, да, против чешского короля Врастислава, во владениях которого долгое время обретался изменник Изяслав. Вместе с вами пойдет польское войско. У поляков свои счеты с Чехией, они будут нашими надежными союзниками.

– И с ними есть договоренность? – спросил Олег.

– Разумеется. Все лето шли переговоры. Польский король начал их, потому что война эта выгодна в первую очередь ему. Ну и нам тоже в определенной мере…

Скрывал Святослав, что имел свои личные интересы в этом походе. Прошли годы, и забылась его победа на реке Снови, когда он с тремя тысячами разбил двенадцатитысячное войско половцев. Молва о нем тогда разнеслась по всей Руси. Вот ему и сейчас хотелось увенчать себя новыми победами, но уже в западных странах. Однако годы ушли, возглавить войско стало не по силам. Мономах и Олег должны были добыть славу и честь великому князю, показать мудрость и силу правителя.

– Отец, мы с Мономахом справимся! – горячо проговорил Олег.

– Не сомневаюсь, сын. Только мне надо определиться, кого из вас поставить старшим…

– Чего ж тут думать! У кого больше лет, тот и старший! – весело ответил Олег.

– Так-то оно так. Но я тут прикидывал в уме… Ты, Олег, пылок, безумно храбр, и это хорошо. Можешь выиграть битву, но не способен продумать весь ход боевых действий на месяцы вперед…

– Что-то я не пойму тебя, отец…

– Я веду разговор к тому, чтобы поставить во главе войска человека, устремленного в будущее, предвидящего все трудности и сложности похода. Иначе противник может переиграть, запутать, завести в ловушку и разгромить.

– Я, по-твоему, не обладаю такими качествами?

– Ты живешь сегодняшним днем, текущими заботами. Ты такой, и ничего с этим не поделаешь. Поэтому я решил поставить во главе войска Мономаха.

Олег опустил голову. Он не скрывал, что огорчен решением отца, но, подумав, нашел в себе силы сказать:

– Пусть будет так. Наверно, ты прав, отец. Я обещаю, что буду неукоснительно выполнять все приказы и распоряжения моего двоюродного брата.

Сказав это, Олег встал и удалился. Глядя ему вслед, Святослав проговорил:

– Самолюбив! Но, наверно, каждый на его месте был бы недоволен. Ничего, перемелется – мука будет. Главное, чтобы дело не пострадало. Поэтому своего решения я не изменю.

Они просидели долго, обсуждая, каких князей необходимо привлечь к походу, каков будет обоз, что брать из продовольствия и снаряжения.

Когда Мономах сказал Гите о предстоящем походе, по ее лицу пробежала тень. Задумавшись, она произнесла:

– Я опасаюсь походов. Боюсь с тех пор, когда отец допустил ошибку перед битвой под Гастингсом. Только что он выиграл сражение. Разгромил норвежского конунга Гарольда Смелого. Это случилось на севере страны. И тут пришло известие о высадке норманнов на юге. Высадились большие силы, вел их Вильгельм Рыжебородый. Отец двинулся навстречу ему. Войску пришлось идти через всю страну. Отец измотал его длинным переходом. А потом бросил в бой, не дав отдохнуть. Англы были разгромлены, а мой отец погиб. Бароны потом говорили, надо было остановиться хоть на сутки. Ведь битва склонялась в нашу сторону. Но не хватило сил на последний натиск. Самый последний, решающий. Потому что воины не отдохнули, не набрались сил перед сражением. Постарайся, супруг, не повторить этой ошибки в своих походах!

Мономах уже знал, что после победы под Гастингсом Вильгельм Рыжебородый захватил Лондон и установил норманнское господство над всей Англией. Королевская семья бежала на один из островов, оттуда переправилась во Фландрию, затем в Данию, ко двору короля Свена, который находился в состоянии войны с норманнами. С его помощью братья Гиты пытались собрать войско и отвоевать отцовские владения, но потерпели неудачу. Гита с родственниками влачила жалкое существование на скупые подачки датской королевской семьи…

Когда Мономах впервые услышал рассказ о прежней жизни Гиты, он не почувствовал к ней большого сострадания. Умом он, конечно, понимал, что ей пришлось многое пережить, но сердце оставалось глухим к ее бедам. Что поделаешь, судьба всех правителей такова: сегодня ты у власти, а завтра могут выкинуть на обочину; на Руси во время феодальных смут он немало повидал такого… Только подумал огорченно: «И стоило отцу свататься к изгнанной из страны принцессе! Неужели не мог найти подходящую пару из правящего дома?»

Они сидели за столом, завтракали. Слуги бесшумно меняли блюда, наливали напитки. Владимир был несколько удивлен: жена впервые проявила к нему участие. До этого она вела себя сдержанно и замкнуто, видно, была занята своими переживаниями. Ее слова он выслушал внимательно, ответил вежливо, но прохладно:

– Я буду осторожен в походе.

Некоторое время ели молча. Потом Гита наклонилась к нему и прошептала на ухо:

– Владимир, я что-то хочу сообщить тебе важное…

Он отложил ложку, взглянул на нее и увидел сияющие глаза и загадочное выражение лица. Спросил сухо:

– Что случилось?

Она будто поперхнулась и наклонилась над чашкой. Ответила отстраненно:

– Об этом потом.

Он пожал плечами. Завтрак закончили в молчании.

Вся зима 1076 года прошла в сборах к походу. Как-то к Мономаху подошла мачеха, сказала с улыбкой:

– Ничего не замечаешь за своей супругой?

Он непонимающе взглянул на нее.

– Беременна она. Какими же вы, мужики, слепыми бываете!

Это известие не обрадовало и не огорчило его. Он только спросил:

– А что мне делать? Как поступать?

– А так, как и прежде, – игриво засмеялась мачеха, почти ровня его жене. – Но не мешало бы сделать какой-нибудь подарок Гите.

Он вспомнил разговор за столом, когда Гита хотела что-то сказать ему важное, а потом раздумала, и только теперь понял, что она намеревалась сообщить ему о своей беременности. Не понял он ее тогда… Ну не понял и не понял, теперь стало ясно. Что от этого изменилось? – как-то равнодушно думалось ему.

Он сходил на рынок, у новгородского торговца выбрал понравившиеся серьги, преподнес Гите. Она взглянула ему в глаза, губы тронула едва заметная улыбка:

– Спасибо…

А потом спросила:

– Кого бы ты хотел – мальчика или девочку?

Он подумал, ответил:

– Мужчины всегда хотят мальчиков. Но я молю Бога, чтобы ты благополучно разрешилась от бремени.

И, помедлив, спросил участливо:

– Как себя чувствуешь? Ничего не болит?

Она благодарно улыбнулась ему:

– Спасибо. Я здорова.

В апреле, как установились дороги, к Владимиру-Волынскому подошла дружина великого князя Святослава во главе с тысяцким Ратибором. Следом за ней явился Олег с ростово-суздальской ратью, Всеволод прислал переяславскую дружину, Мономах подготовил местные силы. Большое войско, обремененное обозом, двинулось в западном направлении.

– Ты хоть напоследок виделся со своей любимой? – подскакав к Мономаху, спросил Олег.

– Конечно. С женой – и не проститься?

– Я не про жену говорю. К Белославе перед дорогой завернул?

– Как можно? Я женатый человек.

– У вас такая любовь, за версту видно. Я бы не утерпел!

– Нехорошо это. Недостойно князя. И вообще женатого человека.

– А, вечно ты проповеди и поучения читаешь, – разочарованно протянул Олег. – Скучный ты человек, Мономах!

Олег поскакал дальше, а Владимир погрузился в думы. Брат разбередил старую рану. Как тяжело было в первые недели и месяцы после расставания с Белославой! Как рвался к ней, чтобы хоть издали увидеть ее, проводить взглядом… Но находил в себе силы, наступал на свою тоску и, наконец, переломил себя. В последнее время стал вроде забывать ее. И вот так некстати Олег напомнил…

Поход проходил спокойно. У Калиша соединились с польским войском. Король Болеслав пригласил русских князей в свой шатер. Шатер был из желтого шелка, внутри наполнен мягким солнечным светом. Посредине стоял походный столик со складными стульчиками. Королю было за пятьдесят, но он сидел молодецки подбоченившись, изредка трогая лихо закрученные усы.

– Проше паны! Угощайтесь без стеснения. Чувствуйте себя как дома!

Рядом с ним располагалась королева Ядвига, дама лет двадцати. Увидев ее, Олег сразу стал задумчивым, движения его сделались медленными, а глаза томными, глубокими. Никто этого не заметил. Зато королева стала украдкой кидать на него любопытные взгляды.

– Я рад видеть русских князей на своей земле, – говорил Болеслав, любезно и в то же время свысока поглядывая на гостей. – Польские короли всегда ценили близкие связи с соседней Русью. Моя мать русская, а тетя отдана замуж за русского князя, сына Ярослава Мудрого. Я тоже со своей стороны много сил и старания прилагаю для укрепления дружеских отношений. И наш совместный поход против общего врага, чешского пособника Германской империи, еще одно подтверждение тому.

«Однако ты не побрезговал воспользоваться феодальной усобицей на Руси, чтобы отхватить у нас Червенские земли, – подумал про себя Мономах, внимательно слушая короля. – И если бы я не вышиб твои войска из наших волостей, ты до сих пор считал бы их захват за проявление братских чувств к нашей стране».

Но вслух сказал:

– Мы высоко ценим дружбу великого польского государства и готовы всячески поддерживать ее.

Затем перешли к текущим заботам. Король поинтересовался, достаточно ли взяли с собой продовольственных запасов русы, не нужна ли какая помощь. Мономах ответил, что спокоен за пропитание воинов, а если возникнет нужда, то везет с собой казну, за счет которой будет куплено все нужное в пути. Вопрос был важным, королю не хотелось стычек населения с русскими воинами, а Мономаху не нужна была вражда поляков.

Много внимания было уделено порядку следования войск, их взаимодействию в пути, устанавливались способы связи между подразделениями. Потом приступили к трапезе, которая затянулась допоздна. Король, разгоряченный хмельным, расчувствовался настолько, что проводил русских князей за пределы шатра. Олег шел последним и, когда Болеслав скрылся за пологом, повернулся к королеве и горячо прошептал:

– Пани, я без ума от твоей красоты!

Она вспыхнула и наградила его жарким, влюбленным взглядом. Он выскочил наружу, не чувствуя под собой ног.

Наутро началось движение войск. Стояли хорошие летние денечки. Дорога проходила через пашни и луга, разбросанные по отрогам Карпат. Олег скакал вдоль дороги, обгоняя колонну войск. Увидел красивый разброс цветов, слез с коня, набрал охапку и поскакал дальше. Он знал, что впереди следует королева. А вот и ее возок, окруженный телохранителями. Олег привстал на стременах, вглядываясь в группу конников, у него хищно изогнулись лепестки носа, в глазах появился холодный блеск. Выждав момент, он толкнул каблуками сапог коня, подскочил к возку, умудрился между телохранителями найти небольшой промежуток, пронырнул в него и оказался возле королевы. Она изумленно смотрела на него. Не теряя времени, Олег подал ей букет и, гикнув, вырвался из окружения стражников и умчался вдаль. Это произошло столь стремительно, что никто не успел что-либо понять, только Ядвига, прижав цветы к груди, растроганно смотрела вслед русскому князю…

Войска подошли к Одре, началась переправа. Первыми тронулись всадники. Молча, не сходя с коней, сотни вошли в воду, и река запестрела разноцветными плащами. Следом с телегами, камнестрелами, камнями для метания поплыли сколоченные на берегу плоты; слышались голоса начальников, командовавших воинами, те изо всех сил налегали на большие весла, чтобы течение не снесло их далеко от места переправы. Между ними быстро двигались лодчонки, нанятые у местного населения.

– Впервые вижу такую силу, – говорил Олег, радостно блестя глазами. – У меня сердце ликует при виде такой картины. Так бы и перелетел на ту сторону!

– Переправляйся, раз не терпится, – с улыбкой отвечал Мономах. – Наладишь движение подразделений по Чешскому лесу. Кинь во все стороны разъезды, как бы противник не устроил засады.

Олега только и видели.

Мономах отплыл с последним плотом.

Сумрак Чешского леса не смутил русские войска. Леса были привычны, большинство воинов выросли в них. Появись противник в чаще, тотчас бы изготовились для встречного боя. Но, видно, не по нутру было закованным в железо рыцарям сражаться среди деревьев; им подавай широкое поле, где можно развернуться широким строем и ударить плотными рядами.

И точно: только миновали леса, как увидели чешские и германские войска. Мономах подскакал к польскому королю, стал говорить возбужденно:

– Надо побыстрее развернуть силы. Пока наши войска выбираются из леса, чехи с немцами имеют прекрасную возможность разбить нас по частям. Опасный момент наступил, надо во что бы то ни стало остановить противника, если он попытается напасть на нас.

– Мои войска идут первыми, – отвечал Болеслав. – Я приказал занять позицию в центре, чтобы прикрыть дорогу. За моей спиной ваши полки спокойно выйдут из леса и займут правое и левое крыло от меня.

Мономаху понравилось распоряжение короля. «Точность расчета, правильное решение, – подумал он про себя. – С таким союзником можно спокойно идти в бой».

Олегу Мономах поручил левое крыло, передав в его подчинение ростово-суздальскую рать и дружину великого князя; под свою руку он взял своих воинов и переяславские полки.

Противник все же не утерпел и ударил во время развертывания союзных войск. Тяжелая рыцарская конница выставила копья, тронулась с места и, набирая ход, грузно поскакала на поляков. Прогнулась, застонала под тысячами копыт покрытая зеленой травой земля. Навстречу им вылетели тучи стрел, кое-где вызвав замешательство и нарушение порядка; однако основная масса продолжала неумолимо приближаться к плотному строю поляков; те выставили вперед длинные пики, приняв на них передовые ряды рыцарей. Оба строя сомкнулись, и воздух огласился грохотом железа, криками людей и ржанием коней; началось страшное, беспощадное избиение одной группы людей другой.

Поляки под напором закованных в железо воинов стали медленно пятиться. Но тут Мономах бросил своих дружинников во фланг рыцарей. Не успевшие перестроиться в боевую линию конники тем не менее дружно напали и внесли сумятицу в ряды неприятеля. Его натиск на королевские войска ослаб, поляки выстояли. Но в это время против Мономаха двинулись пешие войска, ему пришлось срочно отводить своих дружинников на исходные позиции и готовить к отражению нового нападения чехов. Дружина его выполнила свою первую задачу: общая линия союзных войск была восстановлена.

Противник подтягивал силы, но уже выходили из леса и становились в ряды переяславские дружинники. Мономах с замиранием сердца следил за их действиями: успеют ли они занять свои места? Хватит ли у них сил, не отдохнув, отразить удар неприятеля?.. Тут он вспомнил рассказ Гиты, как ее отец бросил в сражение усталых воинов. История повторялась, и он ничего не мог поделать.

Переяславцы кое-как поравняли ряды и тут же вступили в бой. Первый натиск был отражен, началось изнурительное сражение. Мономах приказал боярину Драгомиру останавливать задержавшихся воинов в лесу и ждать его приказа; нельзя вступать в сражение, не имея запасного полка.

Бой разгорался. Бойцы гибли, их заменяли новые. Мономах носился вдоль бьющихся рядов, подбадривал воинов, кидался в схватку там, где слабели, прогибались ратники, своим примером вел их вперед. Вся линия боя напряглась, как натянутая тетива; казалось, еще одно усилие, еще один удар мечей – и кто-то не выдержит, побежит. Но время шло, противники стояли насмерть.

Мономах подскочил к королю, выкрикнул вгорячах:

– Не чувствуешь ослабления натиска чехов? Может, помочь запасным полком и совместно опрокинем центр неприятеля?

Болеслав посмотрел на обрызганное кровью лицо русского князя, его обнаженный меч, прищурил зоркие глаза, ответил не спеша:

– Мне кажется, Олег удачно перебросил часть своих сил в сторону леса и теснит врагов. Неплохо бы тебе, князь, ударить свежими силами по краю обороны. Тогда мы создадим угрозу окружения, и чехи не выдержат!

– Твои войска выстоят? Не отступят?

– Моим шляхте и холопам зазорно бежать перед презренными чехами! – с неожиданным пафосом проговорил король.

«Поляк всегда остается поляком, – направляясь к лесу, думал Мономах. – Высокомерие у них на первом месте!» Он подскакал к запасному полку, крикнул:

– Братцы! Пришел и наш черед! Ударим во всю силу по ворогу!

Тут же развернул коня и вырвался на простор. Он вел конницу, направляя ее на самый край чешско-германского войска. На ходу увидел: противник заметил его бросок и кинул запасные силы. Бой разгорелся с еще большим ожесточением.

Мономах сражался в первых рядах, подбадривая соотечественников. Тяжелый меч его работал безостановочно, прокладывая дорогу. С боков его прикрывали телохранители, оберегая от случайных ударов. На какое-то время они прорвались вперед и заградили его от противника. Мономах привстал на стременах, оглянулся. Поляки мужественно держались в центре, а вот Олег со своими воинами теснил неприятеля; в разношерстной волнующейся массе метался, словно подхваченный вихрем, его белый плащ; Олег сражался в самой гуще войск. «Храбрый, чертяка!» – с восхищением подумал Мономах, кидаясь в схватку.

Успех Олега воодушевил воинов-союзников, они тоже стали постепенно, но неуклонно продвигаться вперед. Вскоре Олег стал нависать над вражеским центром; противник дрогнул и стал отступать по всей линии битвы, а потом побежал в сторону своего обоза. Там, загородившись повозками, несколько тысяч чехов и немцев пытались обороняться, но вал за валом, как потоп, обрушивалась на них конница, лезли на повозки пешцы, сокрушали, ломили, топили в крови любые попытки сопротивления. Защитники обоза рассыпались и побежали по полю. Рыцари сбрасывали с себя латы, срывали с коней тяжелую броню и стремились скрыться в зарослях близлежащего леса. Однако немногим удалось достичь его, поле и луг перед ним были устланы трупами разгромленного противника.

После небольшого отдыха войско двинулось в глубь Чехии. Маленькие крепости сдавались без боя. Отказался отворить ворота только Хлумец – крупный город, окруженный каменной стеной. На коротком совещании Болеслав и Мономах решили взять его без подготовки, с ходу. Однако горожане обрушили на головы наступавших весь набор запасенных средств – от стрел и дротиков до горячей смолы и кипятка. Приступ захлебнулся.

Тогда начались основательные приготовления. В лесу был выбран толстый кряжистый дуб. Его срубили, заострили, а потом обили листами железа и поставили на колеса. Получился мощный таран. Его подвезли к воротам и стали бить в них, упорно, настойчиво и безостановочно. К стенам были подвезены камнеметы, с их помощью крушили зубцы, за которыми прятались защитники. Сколачивались длинные лестницы. Работа кипела, надо было торопиться, могли подойти дополнительные войска германского императора, союзника чехов.

Олег иногда выезжал к самим стенам, медленно следовал вдоль них, задумчиво осматривал мощные укрепления. Наконец обратился к Мономаху:

– А что, если взобраться с южной стороны? Подготовим два отряда, один из них возглавлю я. Ночи стоят темные, факелы освещают только верх стены. Бросим клич, желающие найдутся. Ну как, рискнем?

Мономах раздумывал недолго:

– Можно попробовать. Только на себя бери подготовку, а на стену лезть смысла нет. Без тебя обойдутся.

У Олега холодно блеснули глаза, он ничего не ответил и ускакал прочь.

Подготовка была закончена быстро. Во второй половине ночи охотники с лестницами на плечах двинулись к крепости и растворились в темноте. Мономах оглянулся. Только что рядом на коне сидел Олег, и будто сгинул. Неспокойная, неуемная душа, опять нашел себе какое-то дело.

Стояла тишина. Только на фоне темного неба виднелись фигурки часовых, расхаживавших по стене, тусклый свет от факелов освещал зубчатый верх. Внезапно там началась беготня, раздался шум, крики, звон оружия, тяжелое падение тел, треск ломаемого дерева, – то разбивались лестницы. У Мономаха холодом охватило сердце: замысел рушился в самом начале, видно, противник зорко следил за подступами к крепости.

Однако под этот шум другой отряд, во главе которого встал Олег (сбежал-таки от Мономаха!), сумел незаметно взобраться на площадку, заколоть стражников и протрубить в рог. Тотчас Мономах к этому месту кинул наготове стоявшую тысячу воинов. Не успели чехи опомниться, как русы оказались наверху, растеклись по стене, а потом ворвались в город. До обеда шли ожесточенные сражения на улицах, пока чехи не выбросили белый флаг. Вооруженные схватки закончились, начался повальный грабеж.

На другой день в помещении городского магистрата Болеслав и Мономах давали пир. Здесь были воеводы и тысяцкие, князья и гетманы. Сначала пили за победу, потом за здоровье короля Болеслава и князя Мономаха, за войско польское и русское. А потом встал король и сказал:

– Я поднимаю бокал за князя, славного воина Олега Святославича, благодаря находчивости и безрассудной смелости которого нам так быстро удалось взять эту крепость. Многие ему лета!

И тут все стали дружно хвалить Олега. А он сидел прямой, устремив взгляд куда-то поверх голов, щеки его зарделись, на губах играла едва заметная улыбка. Он мельком взглянул на королеву Ядвигу. Она с восторгом смотрела на него.

Королю захотелось поохотиться, Мономах поддержал его, и с большой свитой они отправились в близлежащие леса. Олег был оставлен в городе, принимал выборных от купцов и ремесленников, разбирал жалобы и заявления.

И тут к нему подошла пожилая женщина, закутанная в платок, сказала, наклонившись к его уху:

– Князь, тебя ждет моя госпожа в одном доме. Дом недалеко, я провожу.

– Кто такая? – встрепенулся Олег.

– Ее имя я не могу назвать, но ты должен догадаться сам.

И Олег понял, о ком идет речь. Здесь могла быть только одна дама, которая хотела увидеть его.

Неизвестная привела его к небольшому, красивому дому, отворила калитку и впустила во дворик. Приложив пальчик к губам, заставила ждать, а сама скрылась в помещении. Через короткое время выглянула, поманила к себе.

Олег вошел в комнату, освещенную слабым светом, лившимся из небольших окон, и увидел сидящую в кресле королеву Ядвигу. Она большими блестящими глазами смотрела на него. Он кинулся к ней в ноги, проговорил страстно, с надрывом:

– О пани! Я без ума от счастья снова лицезреть твое прекрасное, словно ослепительное солнце, обворожительное личико!

– Встань, князь, – сказала королева мягким грудным голосом. – Я тоже рада видеть тебя.

– Не смею, моя госпожа. Я твой раб и могу находиться только у ног твоих!

– От всего сердца идут твои слова, князь, или только от притворства?

– Верь, верь мне, богиня! С первого раза, как только увидел тебя, ты покорила меня своей красотой!

– Так сядь же рядом со мной. Я приказываю! – нарочито строго произнесла Ядвига, не сводя влюбленного взгляда с Олега.

Он покорился, примостился рядом с ней.

– Знаю, князь, что ты проявляешь чудеса храбрости на поле боя. Скажи мне, кому ты посвящаешь свои подвиги? Кто эта счастливая женщина, которая может гордиться своей властью над тобой?

– Ты, моя прекрасная избранница! Только ради тебя я кидался в самую пучину сражений!

– Неужто у тебя не было до этого возлюбленной?

– Нет! Никого я так не любил, как тебя. Ты у меня первая, пламенная любовь!

– Ах, князь, ты совсем околдовал меня и своей красотой, и своими словами! Я чувствую себя перед тобой слабой и беззащитной!

Так поворковали они еще некоторое время, потом королева стала прощаться. Олег спросил:

– Когда мы снова свидимся, ясновельможная пани?

– Моя служанка известит тебя, – ответила она, подарив на прощание ласковый, обнадеживающий взгляд.

Олег вернулся в купеческий дом, в котором поселился вместе с Мономахом. Тот только что прибыл с охоты, разоблачался возле вешалки. Олег схватил его в охапку и закружил по комнате, восторженно выкрикивая:

– Знал бы ты, с кем я был на свидании! Какая женщина влюбилась в меня!

– Задушил, совсем задушил, чертяка, – шутливо отбивался от него Владимир. – Не боишься в чужой стране доверяться женщине?

– Она меня любит! А любовь хоть в своей, хоть в чужой стране всегда остается любовью!

– Не скажи! Чехи только что отчаянно обороняли свой город. Из-за ненависти к захватчикам подошлют девицу, которая может и отравить, и еще что угодно сделать. Все-таки ты – князь!

– А она не чешка! Она – полячка!

– Стой, стой, какая полячка? Город же чешский.

– Ну и что? А она совсем другого рода-племени!

Мономах немного подумал, спросил серьезно:

– Уж не с польской ли королевой ты шашни завел?

– А хотя бы!

– Ты что, сдурел? С огнем шутишь!

У Олега холодно блеснули синие глаза, рот ощерился.

– А я люблю с огнем шутить! Чтобы искры из глаз летели!

– Искры искрами, но большие неприятности можем нажить из-за тебя, братец!

Олег весело отмахнулся:

– Небось!

На другой день к Олегу подошла служанка королевы, оглянувшись, пошептала:

– Госпожа ждет тебя, князь, в том же доме…

Олег не стал медлить, тотчас отправился на свидание. Все было как накануне, только Олег действовал уже более смело и напористо. После коротких слов приветствия он обнял Ядвигу за пояс, нежно прижал к себе, стал горячо шептать на ушко:

– Я всю ночь не мог уснуть, думая о тебе! Ты меня свела с ума! Для меня нет женщины прекрасней тебя, моя повелительница!

Королева повернула к нему пылающее лицо, невольно качнулась всем телом, и он стал целовать ее в горячие губы.

– Князь, князь, – шептала она, – с тобой я впервые узнала, что такое настоящая любовь! Мой муж, он такой старый, так с ним скучно и тошно! Я готова бежать с тобой хоть на край света!

Он говорил ей еще какие-то страстные слова, не слишком вникая в их смысл, она отвечала ему столь же пламенно и пылко.

Неожиданно в комнату вбежала служанка, проговорила испуганно:

– Идут охранники с королем! Что делать, королева?

Олег вихрем выскочил во двор. Там уже стояло человек пять вооруженных, преградили путь. Выкрикнув: «Вот я вам!» Олег кинулся на них, по пути раздавая кулаками кому по голове, кому по лицу…

Мономах сидел за столом и перекусывал, когда в комнату ворвался Олег. Глаза сполошные, весь взъерошенный, взбудораженный, проговорил срывающимся голосом:

– Король меня прихватил!

– Только этого не хватало! – в сердцах произнес Мономах. – Ты хоть на глаза ему не попадался?

– Видел он меня! Он в калитку входил, а я в сад сиганул!

Мономах задумался, потом проговорил озабоченно:

– Это хуже. Может и сюда заявиться, твоей выдачи потребовать.

– Как выдачи? Зачем я ему?

– Под суд отдаст. За прелюбодеяние. За такое преступление судят очень строго!

– Но никакого прелюбодеяния не было! Мы только целовались…

– Не все ли равно. Отрубят голову – и дело с концом!

– Шутишь? В «Русской правде» о прелюбодеянии не говорится ничего. Неужели поляки более жестоки?

– Да, я слышал, они не прощают ни жене, ни любовнику.

В это время в комнату вошел гридень, сказал, поклонившись:

– Князь, гетман Пшебыльский пришел. Требует, чтобы ты его принял!

– Зови!

И – Олегу:

– Может, скроешься в какой-нибудь комнате?

– Еще чего! – высокомерно ответил князь. – Буду я прятаться от какого-то полячишки!

Вошел гетман Пшебыльский, по-петушиному разнаряженный, с лихими усами. Проговорил, выставив вперед правую ногу:

– Ясновельможный пан Мономах! Король польский Болеслав требует выдачи князя Олега для честного суда сей же час!

Голова у Олега дернулась, он напрягся, готовый к немедленному действию. Мономах поднял руку, успокаивая его. Ответил поляку:

– Пусть король польский Болеслав изложит свою жалобу письменно, я разберусь и, если сочту необходимым, накажу виновника самым строгим образом.

– Так прикажете передать моему королю?

– Так и передай.

Гетман удалился.

Тотчас Олег вскочил с места, забегал по комнате, выкрикивая:

– Нет, вы подумайте! Какая наглость! Какое высокомерие! Какой-то гетманишко является и требует выдачи русского князя! Где еще такое водится? Только поляки с их надменностью и зазнайством способны на такое!

Он долго еще кипятился, пока Мономах не прервал его:

– Успокойся, брат. Никакой выдачи не будет. Ни под каким видом. Я завтра пойду и лично поговорю с королем. Думаю, удастся уладить дело миром.

– Может, сегодня отправишься? Чего тянуть?

– Нет, пусть успокоятся, смирятся. Потом будем разговаривать.

Однако на другое утро поступило совершенно неожиданное сообщение: польские войска снялись и отправились на родину, оставив русских один на один с чехами и немцами. Мономах собрал военный совет.

– Что будем делать, господа военачальники?

– Вот к чему может привести безответственное поведение! – вспыхнул воевода переяславских войск Дмитр. – Расхлебывайся теперь за похождения князя!

Олег что-то хотел сказать, но его перебил тысяцкий Ратибор:

– Думаю, дело не в Олеге вовсе. До меня дошел слух, будто король польский снюхался с ворогом. Еще до первого сражения видели мои люди в стане поляков чешского посла Лопату, который просил у короля мира, а взамен предлагал тысячу гривен серебра. А вчера прискакал гонец с известием, что против короны восстали поморяне и пруссы. Вот Болеслав и вынужден был срочно двинуть свои войска на север.

– Теперь уж не столь важно, по какой причине ушли союзники, – мрачно проговорил Мономах. – Важно то, что мы остались одни и надо решать, что делать: идти в глубь Чехии или возвращаться на родину?

– Чего думать? – встрепенулся Олег. – Враг разбит, потерял много крепостей, взяли мы крупный город Хлумец. Разве можно останавливаться на полпути? Я думаю, надо прямой дорогой идти на Прагу!

– Можно и идти, только с каким войском? – возразил ему Ратибор. – Поляки ушли, а это почти половина воинов. В сражениях потери понесли немалые. А у чешского короля и германского императора подкрепления под боком, пополнить свои полки они смогут за считаные дни.

– Ты забываешь про боевой дух войска. Противник разбит, он бежит, среди воинов полное разложение, – вмешался воевода Дмитр.

– Откуда тебе известно? – спросил Ратибор.

– От пленных. Сдаются пачками, не успеваем в обоз отправлять. Многое от них наслышались!

– Так что же, господа военачальники, значит, большинство за продолжение похода? – спросил Мономах. – Тогда так и постановляем.

Наутро русское войско двинулось к городу Кутна. Сорок верст прошли за два дня. Обложили крепость со всех сторон, стали готовить тараны, камнеметы и лестницы к приступу. Но утром следующего дня отворились ворота и из них вышли с иконами и склоненными знаменами безоружные люди. Навстречу им выехал Мономах.

– С чем явились, почтенные горожане? – спросил он их.

– Смилуйся, князь, – выступил вперед седобородый старик. – Не разоряй нашего города. А мы готовы выплатить выкуп в сто гривен серебра.

– Хорошо, – ответил Мономах. – Ни один дом не будет тронут нашими воинами. Мы переночуем, а завтра двинемся дальше, на Прагу.

В распоряжение русских воинов было предоставлено жилье горожан, они были накормлены и напоены. А утром прибыло посольство чешского короля во главе с епископом.

– Наш король Врастислав восхищен героизмом русских воинов и предлагает заключить между нашими странами мир на вечные времена, – сказал он.

– И какие же условия выдвигает ваш король? – спросил Мономах.

– Король предлагает откуп в пятьсот гривен серебра и запас ествы на обратную дорогу.

Владимир Мономах подумал. Он отвоевал огромные по протяженности земли Чешского королевства, были разбиты лучшие войска, перед ним лежала столица противника. Надо требовать больше, чтобы возвратиться на родину победителем и с большими богатствами!

И он ответил:

– Я поверну свои полки обратно, если ваш король выделит дары на каждого воина и семьям погибших воинов, а также уплатит тысячу гривен серебром и снабдит ествой, как было тобой сказано.

Епископ поклонился, и посольство отбыло в Прагу. Через неделю пришел ответ, что все условия Мономаха приняты, а откуп прибудет через пару дней и поступит в полное распоряжение русского князя.

Русское войско возвращалось домой со славой, отяжеленное добычей и богатыми дарами. В Киев входили окруженные ликующей толпой горожан. Владимир и Олег ехали рядом, стремя в стремя. Оба были в красочных княжеских одеждах, прикрытые пурпурными плащами. За время похода они сильно сдружились. Кровное родство их еще более укрепилось воинским братством. Они как бы дополняли друг друга: искренний и пылкий в чувствах Олег уравновешивался спокойствием и рассудительностью сдержанного Мономаха. Оба талантливые, искусные полководцы, сумевшие проявить себя и в организации войска, и в сражении на поле боя, и во взятии вражеских городов и крепостей. Люди приветствовали их, видя в них достойных преемников своих отцов-князей.

Дома Мономаха ждала приятная неожиданность: Гита родила сына. С удивлением заметил он изменения в жене: черты ее лица сгладились, глаза сделались глубокими и проникновенными, а движения стали медленными и плавными. Подошел к кроватке. Гита ревниво смотрела за выражением его лица, пытаясь угадать, рад ли он рождению наследника. А он смотрел на маленькое сморщенное личико ребенка и думал о том, что через какое-то время это крохотное создание вырастет и заменит его на княжеском престоле… Чудеса, да и только! Потом подумал, что, наверно, Гита ждет от него выражения признательности за рождение ребенка. Он обнял ее и поцеловал в щеку…

Потом стали обсуждать важный вопрос крещения сына. Насчет крестной матери решила сразу – это будет сестра Мономаха, Евпраксия. А вот кого выбрать в крестные отцы, немного поспорили. Дед младенца, Всеволод, предложил было воеводу Ратибора, но Мономах на правах отца настоял на своем двоюродном брате – Олеге. Так и порешили. Крещение прошло в Софийском соборе. Княжича нарекли двойным именем – русским в честь славного предка Мстислава Владимировича и Гарольдом в память погибшего отца Гиты, короля Англии.

V

27 декабря того же 1076 года внезапно, как пишет летописец, «от разрезания желвака» преставился князь Святослав. Его место занял Всеволод, отец Мономаха. Но не успел он укрепить свою власть, как с запада на него двинулся Изяслав, изгнанный когда-то братьями из Киева и долго обретавшийся в различных странах. Ему наконец удалось заручиться поддержкой папы римского, а через него польского короля и собрать значительное войско; с ним он и отправился на завоевание великокняжеского престола. Всеволод собрал киевскую рать и пошел навстречу. Братья встретились в чистом поле. Но битвы не случилось, они сумели договориться. Всеволод уступил великокняжеский престол Изяславу, своему старшему брату. А потом начался передел княжеских владений. У Святославичей было отнято их родовое имение Чернигов, его забрал себе Всеволод; ему же отошли Переяславль, Ростов, Суздаль и Смоленск; Смоленск он передал Мономаху. Изяслав подчинил себе Туров, Владимир-Волынский и Новгород, из которого изгнали Глеба Святославича. Олег лишился Ростово-Суздальского княжества и был отдан под надзор Всеволода, он стал князем-изгоем.

Таким образом, Изяслав и Всеволод поделили Русь между собой, лишив почти всех владений князей только что всесильного рода Святославичей. Эта несправедливость не могла остаться без последствий.

* * *

Летом 1077 года Мономах приехал к отцу в Чернигов. Едва устроился в княжеском дворце, как побежал искать своего двоюродного брата и милого друга Олега, чтобы вспомнить боевой поход в Чехию и выпить за их крепкую дружбу. Олега он увидел в одной из горниц, бросился обнимать. Но брат встретил его восторженные чувства сухо, почти неприязненно.

– Ну как мой крестник, жив, здоров? – спросил он холодно.

– Растет Мстислав крепкий, настоящий сбитень! Уже ходит!

– Ну, дай Бог… Как ты этот год?

– Ох, лучше не вспоминать, – вздохнул Владимир. – Заартачился полоцкий князь, со своей дружиной напал на Новгород, и великий князь послал меня с дружиной на Полоцк. И знаешь, кого дал в союзники? Половецкое войско! Этих угрюмых, узкоглазых, молчаливых хищников на низких мохнатых лошаденках. До чего же надо дойти в ссорах и междоусобицах русским князьям, если на своих же русских наводить исконных врагов?..

Мономах замолчал, сухими невидящими глазами стал смотреть куда-то в угол, как видно еще переживая картину нашествия кочевников на полоцкие земли…

– Полоцк мы взяли приступом, – продолжал он глухим голосом, – а потом началось разграбление русских земель. Сердце кровью обливалось, когда в степь двинулся огромный половецкий обоз, полный всякого добра, связанных русских пленников, которых продадут на невольничьих рынках Крыма, Византии… И это мы, русские князья, вершим своими руками! Грабим сами, а главное – позволяем грабить хищникам-кочевникам!

Олег долго молчал, потом какими-то странно потемневшими глазами посмотрел на Мономаха и вдруг заговорил горячо, напористо:

– Разве эта одна несправедливость творится на Руси? А лишать отчих владений? Это как расценить? Я только что был князем. Владел пусть захудалыми Ростовом и Суздалем. Но я там был полным хозяином, мог поступать так, как хотел. А что сейчас? Изяслав вместе с твоим отцом отняли у меня все. Я живу в Чернигове, как пленник. Черниговским княжеством владел мой отец, это моя отчина, я должен здесь править, а властвует Всеволод. Здесь я увидел свет, крестился в соборе Спаса, в этом же соборе лежат останки моего отца и старшего брата. Я вырос в этих краях, я знаю каждую тропку в Черниговских лесах, потому что в детстве бегал за грибами и ягодами. На черниговских стенах с мечом в руках отстаивал родной город от врагов. А кто я теперь? Никто! Князь-изгой! За каждым моим шагом следят люди твоего отца, он хозяйствует на земле моих предков! Это-то как вынести?

Мономаху было больно за брата, он попытался его успокоить:

– Это временно. Вгорячах великий князь отослал тебя подальше от Киева, чтобы подумать, какое княжество отдать во владение. Не надо горячиться. Не ты первый, не ты последний. Нас, Рюриковичей, столько расплодилось, что на всех уже не хватает княжеств. Скоро на Руси будут жить одни Рюриковичи, – пошутил он и взглянул в лицо Олега в надежде, что и он поддержит или хотя бы поймет его шутку. Но тот был мрачен и по-прежнему непримирим, проговорил глухо:

– Настоящее бесчестье творится на Руси. Как приходит новый великий князь в Киев, так сразу устраивает великий передел Руси в пользу своего рода. Так было раньше, так случилось и сейчас. Изяслав вместе с твоим отцом поделили страну между собой, а Святославичи получили жалкие, отдаленные уделы или, как я, превратились в бездомных бродяг. Вот только что мне сегодня рассказали: Изяслав изгнал из Новгорода моего брата Глеба, тот бежал в Заволочье, за Северную Двину, и он погиб от рук неизвестного убийцы. По чьему приказу убили, можно только догадываться. А на его место знаешь кого посадил? Сына своего, Святополка. Вот так! А ты говоришь!..

– Ладно, брат, давай выпьем. Чуточку потерпи, думаю, все уладится.

В глазах Олега промелькнул знакомый холодный блеск, он ничего не ответил, встал и молча вышел.

С тяжелым чувством уходил с этого пира Владимир Мономах. А наутро к нему в горницу вбежал гридень и, задыхаясь, сообщил страшную весть:

– Олег бежал из Чернигова! Прихватил с собой всю черниговскую казну, дорогие заморские золотые и серебряные сосуды, все-все самое ценное!

– И куда направился? – спросил пораженный Владимир.

– Говорят, в Тмутаракань, к двоюродному брату Борису. Напоследок поклялся, что скоро вернется с войском и с боем возвратит себе отчий черниговский престол!

Владимир сразу понял, что на Руси начинаются новые великие междоусобия, потому что поднимается весь род Святославичей, род упрямый и жестокий, который в достижении своих целей не остановится ни перед чем, а возглавит его Олег Святославич, полководческие таланты которого он, Мономах, высоко ценил.

Изяслав и Всеволод завтракали, пригласили присесть Мономаха. Отец, бросив искоса взгляд на сына, спросил:

– Слышал новость?

– Про Олега?

– И что думаешь по этому поводу?

Мономах положил ложку возле себя, ответил не спеша:

– Вскорости Олега надо ждать с войском под Черниговом. Я бы подтянул киевскую и переяславскую дружину и встал на его пути.

Братья рассмеялись, а Изяслав ответил:

– Не надо из мыши делать кота. Достаточно пошевелить мне одним пальчиком, как этот Олег окажется где-нибудь в Муромских лесах или еще дальше. Не забывай: в наших с твоим отцом руках сегодня без малого вся Русь!

Отец согласно кивал головой.

Владимир хотел возразить, что Олег не смирится, ему наплевать, каков перед ним противник, но подумал, что это будет выглядеть непочтительно к старшим, ведь ему было всего двадцать три года, а он будет указывать великому князю и отцу…

А через пару месяцев неожиданно для всех с конными отрядами и половецкими ордами к границам Руси вышли Олег и Борис и стремительно двинулись на Чернигов. Всеволод был застигнут врасплох, кое-как успел собрать свою дружину и пошел навстречу. 26 августа 1078 года на реке Сожице он был разбит наголову и с немногими людьми бежал в Киев. Олег без боя занял Чернигов. В то же время половцы волчьей стаей рассыпались по Черниговской земле, грабя города, села и погосты. Стон стоял на Черниговской земле. «Олег же и Борис пришли в Чернигов, мня, что одолели уже, а земле Русской много зла сотворили, пролив кровь христианскую, за которую взыщет с них Бог, и ответ дадут они за погубленные души христианские», – писал летописец.

Владимир Мономах в это время был в своем владении, в Смоленской земле. Получив известие о нападении Олега и Бориса на Чернигов, он поднял дружину и повел в Киев на соединение с войсками других князей. Чернигов был осажден. Но Олег и Борис бежали на юг, чтобы вернуться с еще большими силами. Княжеские войска двинулись им навстречу.

Дружина Мономаха вышла в степь. Распогодилось. Августовское солнце раскалило дорогу, кони подняли серые облака пыли. По обеим сторонам дороги ходили волны вызревшей пшеницы. Хотелось пить, но Владимир знал, что достаточно пригубить баклажку, как потом одолеет жажда, не оторвешься от воды. Он мерно покачивался в такт шагам коня, убаюканный дремой. Ему казалось, что он не едет, а плывет по безбрежной, напоенной острыми степными запахами равнине; он иногда поднимал набухшие веки, глядел вперед и снова погружался в сладкое забытье.

Заночевали под открытым небом. Встали с восходом солнца. Наскоро позавтракали, двинулись дальше. Было по-утреннему прохладно, голова ясная, думалось легко. Из ума в последние дни не выходили мысли про Олега. Как же так получилось, что они с ним оказались по разные стороны противоборствующих сил? Как они, двоюродные братья, спаянные воинской дружбой, едут сейчас навстречу друг другу, чтобы встретиться в смертельном бою? И как он, Владимир, поступит, если в схватке перед ним окажется Олег, крестный его сына? Неужели будут рубиться, как враги? У Мономаха даже мурашки пошли по спине, когда он представил эту картину. Нет, это невозможно!

И случившееся не более чем недоразумение. «Горяч, слишком горяч ты, Олег, – мысленно разговаривал Владимир со своим братом. – Потерпел бы чуть-чуть, подождал, пока великий князь примет окончательное решение и определит тебе удел. Слепому видно, что твое пребывание в Чернигове было временным. Не может Изяслав не оценить боевого князя, одаренного полководца. Ты это доказал во время похода в Чехию. Дал бы он тебе княжество, пусть для начала отдаленное, захудалое, но потом все равно приблизил к Киеву. С твоими способностями и престол великого князя по плечу. А ты поспешил, опрометчиво бросил вызов самому Изяславу. Да еще половцев с собой привел. Что это тебе даст, кроме ненависти? Как ты мог так поступить, Олег? Ах, Олег, Олег…»

Началась дикая степь. Вдали замелькали всадники, было не разобрать, свои или чужие. Но вот они приблизились, и стало ясно, что это была разведка противника. И тут из-за степного марева стала выдвигаться тмутараканская рать.

Войско остановилось, началось перестроение к бою. Мономах со своей дружиной оказался в самом центре. Подскакал Изяслав, глаза его сполошно горели.

– Вдарим по центру, только пух полетит! – крикнул он запальчиво.

– Обойти могут, разве не видишь? – предостерег его Мономах.

– Не успеют! Разрежем пополам, а потом уничтожим по частям! – уверенно ответил тот.

Владимир взглянул вперед. Млела перед ним желтая, иссушенная за лето степь. Невысоко плясали жаворонки. Узкой лентой вилась тихая речка, возле нее село – Нежатино Поле. Как-то не верилось, что скоро здесь разыграется кровавое сражение. Гулко били в виски сердечные удары. Владимир вынул из ножен меч, стал держать его в вытянутой руке, чтобы она налилась тяжестью для удара…

А у противника между тем шло совещание. Силы были неравны, поэтому Олег стал уговаривать Бориса пойти на переговоры с князьями:

– Не пойдем против них, не можем мы противостоять четырем князьям, но пошлем со смирением к дядьям своим.

Однако Борис, отличавшийся самонадеянным и недалеким умом, ответил ему с явной насмешкой:

– Смотри, я готов и стану против всех!

Он сам повел в бой тмутараканскую рать. Изяслав не замедлил бросить навстречу ему киевскую дружину. Закипел жестокий встречный бой. Борис был убит, его силы были разгромлены и бежали. Однако в разгар боя небольшая группа южан прорвалась сквозь строй и напала на великого князя. Один из воинов нанес Изяславу смертельный удар в спину…

Великим князем Руси стал Всеволод, отец Владимира Мономаха. Он устроил новый передел владений княжествами. Изяславовы сыновья сразу же были оттеснены в сторону, Святославичи получили второстепенные столы: Роману была оставлена Тмутаракань, а Олегу – далекий, лесной Муром, окраина Руси.

Зато в свои руки Всеволод взял все знаменитые русские города – Киев, Чернигов, Переяславль, Смоленск, Ростов, Суздаль. Больше половины русских земель стали достоянием его дома. Ранее спокойный и мудрый правитель, он в одночасье превратился в жестокого и порой коварного владыку, не желавшего считаться с интересами и пожеланиями других княжеских родов. Неизбежна была новая феодальная смута.

И она началась. Уже в 1079 году против великого князя выступил брат Олега, тмутараканский князь Роман Святославич. Но на войну он отправился не только со своей дружиной, а решил повести за собой полчища половцев. Руси грозило новое разорение.

Весть о выдвижении соединенного русско-половецкого войска Владимиру Мономаху принес гонец с пограничной заставы.

– Беда, князь. Черной тучей идут вороги!

– Когда их ждать в Чернигове?

– Судя по пути, ими избранному, направляются они на Киевское княжество, князь!

Наскоро поцеловав Гиту и сынишку, Мономах вскочил на коня и в сопровождении своей дружины поскакал к Киеву. Уже в пути его перехватил гонец от отца с приказом повернуть на Переяславль.

Войска соединились южнее Переяславля. Отец, невысокий, поджарый, со злым прищуром синих глаз, прохаживался возле шатра и говорил, презрительно стягивая в сторону жесткие губы:

– Этот Роман всегда был недалеким человеком, не зря даже Изяслав отправил его в далекую Тмутаракань.

– Но он ведет с собой полчища кочевников!

– Ведет-то он ведет. Но вот только доведет ли он их до Руси?

– А что ему может помешать?

– Забыл, кто у тебя в мачехах? – вдруг резко спросил сына Всеволод. – Половчанка! Думаешь, зря я женился на ней? Зря посылал сватов к половецкому хану, вез дорогие подарки? Династический брак в наше время – это великая сила. Он означает длительный мир с тем царским домом, с которым удалось породниться. Когда на русскую землю с корабля сошла византийская принцесса Анастасия, твоя мать, я уже знал, что это на десятилетия вперед означает для Руси мир с великой империей. Так и сегодня. Разве половецкий хан забыл, кому он отдал свою дочь? Разве решится сражаться против родного дитяти? Все мы чьи-то отцы и чьи-то дети, и останемся ими до конца своей жизни. И будем подчиняться единым для людей законам родства…

– Ты послал гонцов к половецкому хану, отец?

– А как ты думаешь? Неужели упущу такую возможность? Вот уже пять дней как ускакали в степь приближенные Анны, супруги моей. Половцы. Так что должны договориться.

Всеволод пригласил сына в шатер, усадил за небольшой походный столик, слуги быстро поставили им еду, питье. Стали разговаривать неторопливо.

– Тебе только двадцать пять лет, а ты уже второй по влиянию князь на Руси, – говорил Всеволод, руками выбирая кусок баранины повкуснее. – У тебя дальновидный ум, крепкая воля, за тобой много побед. Ты будешь достойным моим преемником – великим князем!

– Но есть старше меня в других княжеских родах. Они займут твое место, – возразил Мономах. – Лествицу никто не отменял!

– Вот и надо, пока у меня великокняжеская власть, укрепиться нашему роду! – перегнувшись через стол и горячо дыша в лицо сыну, проговорил Всеволод. – Сейчас половина страны в наших руках, а через несколько лет мы еще больше заберем! На примете у меня Новгород. Сидит там Святополк, сын Изяслава. По отзывам местных жителей, никудышный правитель. Думаю забрать новгородский стол под свою руку. Пусть тогда кто-нибудь попытается выступить против моего рода!

– Значит, снова войны, снова братоубийство, снова кровь, – произнес Мономах с невольной дрожью в голосе.

– Никакого сопротивления нашему роду не будет, если после меня вы будете держаться вместе! – почти выкрикнул Всеволод. Потом вскочил и стал бегать по шатру. – Почему в последнее время шла смута на Руси? Потому что ни у одного княжеского рода не было перевеса в силах. Не было рода, который смог бы привести другие к повиновению! А теперь есть, есть! Мы – сила! У нас всех больше земли, богатства, вооруженных людей! Кто против нас может пойти? Так, мелочь! Вот увидишь, как я скручу Романа! Только сок из него брызнет!

Побегав по шатру, великий князь несколько успокоился, присел на скамейку. Мономах спросил:

– Насколько я знаю, все мои братья получили по наделу. Кому же ты намерен передать Новгородское княжество?

Всеволод вскинул взгляд на сына, некоторое время непонимающе глядел на него, ответил нехотя:

– Не знаю, пока не решил… Знаю только одно: Новгород надо взять в любом случае.

После некоторого молчания вдруг спросил:

– А твоему сыну Мстиславу сколько лет?

– Да мал он еще для княжения…

Всеволод весело подмигнул:

– Ничего. Скоро подрастет. Вот ему и подарим северные земли Руси!

На другой день вернулось посольство, направленное к половецкому хану женой Всеволода, Анной. Послы рассказали, что к ногам властителя степей были положены золотые и серебряные сосуды, паволоки, узорочье и чернь, ковры и драгоценные шкурки. Было обещано, что к этому богатству тесть, великий князь Киевский, добавит еще больше различного богатства, только половцы не должны трогать границы Руси. Хан осведомился о здоровье своей дочери, великой княгини Руси, и обещал сохранить клятву о вечном мире с северным соседом.

Не успели уехать русские послы, как в стан хана прискакал тмутараканский князь Роман Святославич. Соскочив с загнанного коня, он влетел в шатер и стал выкрикивать в лицо хану:

– Где твое слово, данное мне? Почему ты нарушил свою клятву и не идешь на Русь?

Хан даже не взглянул на невоздержанного князя, только дал незаметный знак своим телохранителям. Сверкнули в полутьме шатра кривые половецкие сабли, и Роман, обливаясь кровью, упал на ковер. Уже через месяц в Тмутаракань прибыл Ратибор, наместник великого князя Всеволода. Тмутаракань стала частью Всеволодова удела.

Итак, двое братьев-Святославичей – Глеб и Роман – были убиты, а последний, Олег, внезапно пропал где-то в Тмутараканском княжестве. Прошел слух, что его захватили в плен хазары и продали в рабство.

VI

Великий князь Всеволод наградил своего сына Владимира Мономаха сразу тремя богатыми и обширными княжествами – Черниговским, Смоленским и Ростово-Суздальским. Мономах взялся за их обустройство. В первую очередь надо было обновить крепостные стены, башни, ворота, чтобы обезопасить себя от половецких набегов. Завершив эту работу, он приступил к строительству храма Спаса в Чернигове.

Мономах все чаще и чаще задумывался над осложняющимся положением как внутри, так и на границах Руси. Неумолимым валом накатывались одна за другой феодальные смуты. Пользуясь ими, половцы совершали разбойничьи набеги на русские земли. В этих условиях нужен был неприступный город-замок, где можно было бы отсидеться от врагов внутренних и внешних, откуда можно было грозить своим недругам. Такие города-замки он видел во время похода в Чехию, знал, как трудно было их брать приступом. И у него созрела мысль построить подобное сооружение в своих владениях.

Во время частых перемещений по Руси Мономах давно заприметил старинный город Любеч, расположенный на Днепре, на полпути между Смоленском и Киевом. На берегу днепровского затона была пристань, где собирались торговые суда разных стран, а недалеко от города раскинулась сосновая корабельная роща. Над городом круто поднималась Замковая гора со стареньким детинцем, который брал боем еще Вещий Олег. Тут-то и замыслил Мономах построить новый неприступный замок.

Крепость была возведена в точном соответствии с желаниями и намерениями князя. По тем временам она была по сути неприступной. Если бы враг попытался ее захватить, то ему сначала пришлось бы преодолеть сухой ров и мостовую башню; затем он оказывался в узком проезде между двумя стенами, где негде было развернуть свои силы. Зато их поражали бы оборонявшиеся воины, расположенные на уступах стен.

Далее на их пути вставала главная башня с окованными железными листами дубовыми воротами. Преодолев их, противник попадал на маленький дворик. Следующие ворота с двумя башнями, стоящими по бокам стены, пройти тоже было непросто. В глубине двора возвышалось самое высокое здание замка – башня (вежа). Это отдельно стоящее, не связанное с крепостными стенами сооружение могло служить последним прибежищем защитников.

За башней располагался большой княжеский дворец. Он был двухъярусным с тремя высокими теремами. Нижний ярус был разделен на множество мелких помещений; здесь находились печи, хранились запасы, жила челядь. На втором ярусе имелось большое помещение – «сени» или «гридница» для пиров и большая княжеская палата, украшенная майоликовыми щитами и рогами оленей и туров. В замке была также небольшая церковь.

Замок был снабжен множеством клетей-кладовых и складов для продуктов, бочек с вином и медом, были вырыты колодцы для хранения зерна и получения воды. В нем 200—300 защитникам можно было просидеть только на своих припасах более года. Судя по летописям, в ХI—XII веках осада никогда не велась долее шести недель. Следовательно, любечский замок Мономаха был обеспечен всем с избытком.

Князья вели себя смирно, поэтому и соседи не решались трогать рубежи Руси. Только в 1080 году восстали переяславские торки. Долгие годы они жили в мире и согласии с Киевом, стерегли русские границы, помогали в войнах с половцами. Но вновь назначенный на правление в Переяславское княжество Ростислав повел себя с ними грубо и надменно, перестал платить уложенную за охрану границы дань. И тогда они заратились. Пришли в движение все торкские станы и двинулись на Киев.

Великий князь тотчас послал гонца в Чернигов к Мономаху. Тот не стал медлить, не стал собирать большие силы, а кинул на торков свою дружину. Он воспользовался тем, что противник разбросал свои отряды от Переяславля до Киева, и начал бить их по частям. Скоро торки запросили милости и пощады и вновь вернулись к прежней пограничной службе.

Потом отец бросил его против вятичей. Славянское племя, проживавшее в междуречье Волги и Оки и верховьях Дона, когда-то имело свою государственность. Из поколения в поколение передавалось среди них предание о княжестве Вантит со столицей Корьдно на правом берегу Оки, и свободолюбивый народ не хотел подчиняться Киеву. Вятичи воевали с князем Святославом и Владимиром Святым, а теперь вновь отказались служить Всеволоду. Тогда великий князь бросил против них войско Мономаха.

Первые два похода закончились ничем. Дружина прошла сквозь леса, так и не встретив неприятеля. Лишь во время третьего похода князь настиг и разгромил вятичского племенного вождя Ходоту, но тот сумел скрыться.

Ко второй зиме князь готовился по-иному. Прежде всего он заслал своих лазутчиков в вятичские поселения, занял основные из них и завез туда всякого припаса. И когда ударили морозы, Ходота вынужден был пойти отогреваться по избам и землянкам. Мономах настиг его в одной из зимовок. Дружинники вырубили всех, кто попался в этом сражении.

Не так часто приходилось видеться с Гитой. Она родила ему еще двух сыновей – Святослава и Романа. Встречи их больше напоминали свидания двух друзей. Мономах оценил ум и выдержку супруги. Ни жалоб, ни упреков. Только душевность и стремление помочь советами или добрым участием. Он никогда не задавал себе вопроса, любит ли ее. Он свыкся с ней, она стала необходимостью в его неспокойной и наполненной постоянными опасностями жизни.

Как-то, будучи в гостях у своего отца, на улице встретил Белославу. Будто кто-то бросил ему в лицо горсть жара, так запылали щеки, перехватило дыхание. У Белославы тоже неестественно заблестели глаза. Они долго смотрели друг другу в глаза, пытаясь справиться с волнением. Наконец она спросила:

– Надолго прибыл в стольный град?

Он проглотил комок в горле, ответил хриплым голосом:

– Нет. Дел много. Снова в поход иду.

– Как ты живешь? Все ли ладно в семье?

– Да. Трое сыновей народилось. А ты как?

– Замуж вышла за боярина Могуту. Только…

– Что – только?

Она пожала плечами, ответила уклончиво:

– Нашла я для себя увлекательное дело. Ходят ко мне в терем девочки из окружающих домов. Обучаю я их писанию, ремеслам, пению и иным полезным им занятиям. Наведывается монах Василий из Печерского монастыря, обучает девочек ритории и врачебной хитрости. Ни с чем не сравнима любовь и привязанность детей, тем и живу…

Не мог Мономах, вернувшись в Чернигов, в тот день появиться перед Гитой, а сразу с дороги отправился в леса, где и пропадал неделю. Любил он охоту и риск, связанный с поединками с дикими зверями. С гордостью писал впоследствии в своих воспоминаниях: «А вот что я в Чернигове делал: своими руками вязал я в пущах десять и двадцать живых коней, а кроме того разъезжал по равнине, ловил своими руками тех же диких коней. Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал. Вепрь у меня с бедра меч сорвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мной поверг, и Бог соблюл меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал, и руки и ноги свои повреждал – в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей».

VII

После поражения у села Нежатина Нива Олег с телохранителями и остатками войск бежал на юг. По пути встречались отдельные половецкие кочевья, потом отряды каких-то кавказских народов, то ли ясов, то ли касогов, но он не останавливался, мчал и мчал вдоль берега Азовского моря. Возле реки Кубань повернул на запад, и привольные, с высокими травами степи сменились песчаниками с иссушенной солнцем травой; то слева, то справа появлялись порой небольшие заливчики с соленой водой: местность низменная, унылая, с солончаками, и так до самой Тмутаракани.

Мысли его часто возвращались к Мономаху. Он понимал, что своими поступками он разорвал отношения с ним. Но это было неизбежно, рано или поздно должно было произойти, успокаивал он себя. Слишком они разные люди. Он, Олег, открыт людям, всегда прям и откровенен, а Мономах старается остаться в тени, таится и приспосабливается. Он сумел влезть в доверие к его отцу, и тот поставил его во главе войска во время похода в Чехию. А как Мономах поступил, когда Всеволод стал великим князем? Они вместе подмяли под себя пол-Руси, а его, Олега, засунули куда-то в леса к полудикому племени мурома!

В душе Олег сознавал, что скорее всего Всеволод даже не советовался с Мономахом, распределяя между князьями столы. Он все решал единолично. Но ему тешило душу винить Мономаха во всех грехах. Это оправдывало его в собственных поступках, поднимало надо всеми, а особенно над Мономахом, и он все более и более бередил себя такими мыслями.

Возле княжеского дворца Олег спрыгнул с коня, кинулся к крыльцу. Навстречу ему уже спешил его брат, Роман, в широко раскрытых глазах немой вопрос.

– Вчистую проиграли, – произнес Олег, и сами собой скривились сочные губы, он был готов вот-вот разрыдаться от обиды и отчаяния.

– Ну ладно, ладно, – обняв за плечи, успокаивал его Роман. – Дай время, мы еще покажем. Начисто истребим семя Всеволодово!

– Много они нагнали войска… Как я уговаривал Бориса не драться! Так нет, первым ринулся в бой!

– И где он? Отстал?

– Погиб Борис! До конца бился, не хотел позорного бегства!

Роман остановился от неожиданности, переспросил:

– Неужто погиб?

– Его смерть зачтется Всеволодову роду! – с ненавистью проговорил Олег и, обгоняя брата, стремительно зашагал внутрь дворца.

После бани братья встретились за обеденным столом. Роман, с кудрявой черной шевелюрой и узкими злыми глазами, бесшабашный и не отличавшийся умом, тотчас стал говорить горячо и напористо:

– Война только начинается! У меня припасено серебро, есть кое-что из ценностей, приобретенных в свое время у византийских и арабских купцов. Не пожалею, брат! Все кину на покупку наемников! Половецкие ханы жадно смотрят на Киевские земли, им только дай предлог, они охотно нас поддержат!

Роман и Олег стали готовить поход на Киев. Союзники и наемники подбирались с большим трудом. Поражения, нанесенные русскими князьями половцам, многому научили ханов, у них уже не было того задора, который наблюдался ранее. Что касается наемников из кавказских народов, то они заламывали такую цену, что приходилось только руками разводить.

К лету 1079 года стало ясно, что лишь небольшие отряды днепровских половцев согласны идти на Русь; теперь Роман стал возлагать все надежды на донецких половцев.

– Они давно не ходили в походы, истосковались по добыче. Какой кочевник может жить без грабежа? – горячо говорил он брату. – Уговорю, завалю подарками! Не устоят, поддержат!

– Так-то так, – сомневался Олег, привыкший взвешивать все за и против. – Но только не забывай, что Всеволод не так давно женился на дочери половецкого хана, что кочует по реке Донец…

– Ерунда! Сам знаешь, что половцы никогда никаких договоров не соблюдали! У них главное правило – это обмануть противника, обвести вокруг пальца и урвать добычу пожирнее!

В середине лета Роман с войском выступил в поход. Олег вынужден был остаться в Тмутаракани, его неожиданно скрутила лихорадка. Но уже в начале августа вернулись воины: они сообщили, что донецкие половцы не только не поддержали Романа, но хан приказал убить князя; его труп был брошен на съедение собакам.

Ярость охватила Олега, он ни о чем не думал, не хотел ничего, кроме мести великому князю Всеволоду, которого вполне справедливо обвинял в смерти любимого брата. Олег после трехдневной тризны вскочил на коня и поскакал сначала к ясам и касогам, чтобы подбить их на поход против Руси. На подарки он не скупился, дикие горцы только восторженно цокали языками, глядя на драгоценности и узорочье; получив такие сокровища, они готовы были идти за ним куда угодно, хоть на край света. Одновременно он проехал по становищам днепровских половцев, расписывая им, какие богатства их ждут на Руси; успех похода он брал на себя. Ханы были готовы попытаться рискнуть в очередной раз, тем более, что приглашал их в поход на Русь не кто-нибудь, а сам русский князь, это оправдывало их в своих глазах и закладывало некое законное основание под грабительское нашествие. Зато Олегу, как видно, не приходило в голову, что он своими руками готовит страшное бедствие для своей родины, разорение городов и селений, пожарища и ограбления, увод в плен сотен тысяч русских пленных, которых продадут в рабство на невольничьих рынках Крыма и Византии…

За зиму и весну 1080 года Олег подготовил большой поход на Русь. Но он продолжал собирать все новые силы. Как-то в конце весны в Тмутаракань приехал отряд хазар. Их предводитель, бек Истеми, явился во дворец, сделал легкий поклон, кинул разбойничий взгляд на Олега, проговорил молодцевато:

– Князь, наслышан я, что ты готовишь набег на Русь. Не возьмешь ли моих воинов с собой?

– И много их у тебя? – спросил Олег, обрадованный новому пополнению.

– Тысяча! Тысяча отважных наездников, готовых по первому моему зову ринуться на неприятеля!

– Очень вовремя подоспел! – Олег подошел к беку и обнял его. – Где находится твой отряд?

– У стен Тмутаракани, князь. Можешь хоть сейчас устроить им смотр!

– Но сколько возьмешь за помощь?

– Ничего! Наша плата – добыча во время набега! Обещай, князь: что бы мы ни добыли на Руси, оставалось бы у нас.

– Даю княжеское слово. А слово у меня твердое!

– Тогда жду в поле, где перед тобой пройдут мои орлы, чтобы доказать верность тебе!

Смотр был назначен на утро следующего дня. Олег надел праздничный княжеский наряд, его начищенный до блеска панцирь ярко блестел на солнце, на ходу развевались длинные светлые волосы. Князь был красив, мужественен, исполнен воинского духа. С собой он взял двух дружинников как почетное сопровождение; отказавшись от охраны, он показывал полное доверие хазарскому предводителю.

Едва миновали ворота, как Олег увидел хазарский отряд. Он стоял в поле, растянувшись от залива до кустарников; строй всадников был ровным, каким бывает только у хорошо обученных воинов. Это порадовало князя. Он пришпорил коня и вихрем понесся к группе всадников, среди которых узнал бека. Не доезжая нескольких шагов, поднял коня на дыбы, весело крикнул:

– Приветствую тебя, достославный бек, и все твое воинство! Я рад видеть вас, готовых для выполнения славных дел!

– И мы тебя приветствуем, князь Олег! – откликнулся Истеми. – Не желаешь ли вблизи посмотреть на моих орлов?

Они объехали строй всадников, остановились посредине. Олег развернул коня, поставил его рядом с конем бека.

– А что, князь, хороший ли вид у моих всадников? – спросил хазарский предводитель. – Хорошо ли они вооружены, бодрый ли у них вид?

– Во время сражения буду твою тысячу держать под своей рукой, чтобы в решающий момент нанести сокрушающий удар по неприятелю! – с воодушевлением ответил Олег.

– Мои воины в твоем распоряжении, князь, – продолжал бек. – Приказывай, они готовы выполнить любое твое распоряжение!

Олег прищурил синие глаза, прикидывая, с чего начать, какую сотню двинуть первой, а какие следом. Он уже привстал на стременах и собирался выкрикнуть слова приказа, как вдруг почувствовал сильный удар в голову: строй хазар дрогнул, искривился и взмыл в небо; последнее, что он увидел, была грива его коня, которая вдруг кинулась ему в лицо…

– Вяжите и быстрее отвезите на греческий корабль, там ждут его, – брезгливо проговорил бек. – Мы честно отработали подарки, которые прислал нам великий князь Киевский Всеволод!

VIII

Олег проснулся от жгучей боли в спине и резкого окрика над головой:

– Хватит спать! Берись за весла!

Он открыл глаза. Над ним колыхалось бородатое лицо с вытаращенными рачьими глазами.

– Чего развалился? Шевелись!

Взметнулся хлыст, и хлесткий удар пришелся по лицу, задев левый глаз; потом на всю жизнь останется след от этого удара, а в минуты волнения левую щеку будет одолевать тик, и со стороны будет казаться, будто князь подмигивает кому-то.

– Как ты смеешь бить меня, холоп? – с негодованием воскликнул он, приподнимаясь со своего места, и только тут заметил, что его руки цепями прикованы к веслу. – Прочь с глаз моих!

Новый удар хлыста поверг его на пол.

– Поговори! Запорю, мерзкий раб!

До него дошло, что человек говорит с ним по-гречески, а он отвечает по-русски. Греческий, как почти все князья, он знал хорошо. Ему обучали с детства, и он умел не только читать и писать, но и довольно сносно разговаривать. Владеть греческим было почетно среди русских феодалов.

«Запорет!» – мелькнула в воспаленном мозгу мысль, и он, почти не соображая, сел на скамейку, взялся за весло и стал грести. Где-то сверху бил барабан, задавая ритм движению; опасаясь хлыста, Олег греб изо всех сил, и больше надсмотрщик к нему не подходил.

Потихоньку он стал оглядываться, стараясь узнать, где находится. Над ним низко нависал потолок, под ногами прокатывалась вода, и он понял, что находится в трюме какого-то судна. За бортом шелестели волны, что-то поскрипывало, и этот скрип напоминал Олегу куриный «разговор». В полутьме виднелись фигуры гребцов, скамейки, на которых они сидели, поблескивали цепи, которыми они были прикованы к веслам. У Олега по спине пробежал холодок: он понял, что попал в страшное место, куда ссылали преступников и рабов и откуда обратного пути не было, кроме пучины моря. Он слышал о гребных судах, а сейчас сам оказался на одном из них.

Корабль все больше и больше покачивало, как видно, усиливался ветер. Наконец надсмотрщик приказал:

– Суши весла!

Весла были втащены в трюм, а отверстия закрыты дощечками. Гребцы тотчас легли на скамейки, бессильно разбросав руки. Олег последовал их примеру.

Постепенно ветер крепчал, началась качка, которая становилась все более настойчивой. Явился какой-то бородатый человек, раздал всем гребцам по паре вареных рыб, а затем поспешно поднялся наверх, закрыв за собой крышку. В трюме стало совершенно темно, хоть глаз выколи. Только бухали в борт волны, отчего судно дрожало, будто живое.

Шторм между тем разошелся не на шутку. Волны начали мотать корабль, как щепку. Олега вдруг что-то толкало снизу так, что он едва удерживался руками за скамейку; потом судно проваливалось между волн, появлялось чувство невесомости, отчего замирало сердце. Потом начались толчки с разных сторон. Он цеплялся изо всех сил, но короткие мощные удары кидали его то взад, то вперед, вместе с ним летели гребцы, кувыркаясь друг на друга. Только начинали подниматься, как новый толчок перекидывал их на новое место. Сначала раздавались громкая ругань, проклятия, но потом люди были так измучены этой жестокой пыткой, что покорились и молча выносили все мучения…

Буря бушевала всю ночь и стихла только к утру. Гребцы забылись тяжелым, мучительным сном. Видно, в этот день высшие силы были благосклонны к ним, задул попутный ветер, судно помчалось на парусах, и нужды в гребцах не было целые сутки.

У Олега болела голова, разъеденные соленой водой саднили рубцы, полученные от хлыста надсмотрщика, ломило тело, избитое бурей, но он выспался, и появился интерес к жизни. В полутьме стал приглядываться к соседям, прислушиваться к их негромкому разговору. Наконец с ним завел беседу гребец со скамейки, расположенной напротив. Говорили на греческом.

– Откуда ты? – спросил сосед, бородатый, весь заросший черными волосами, только глазки-угольки поглядывали живо и неукротимо; был он гол, лишь грязная набедренная повязка прикрывала часть его тела.

Олег помедлил с ответом. Рассказать правду означало подвергнуть себя неизвестному риску. Поэтому ответил:

– Из русов я. Из Чернигова. Воином был у князя в дружине.

– А как сюда попал?

– Половцы захватили в плен. Продали в рабство. А ты откуда?

– Из Херсонеса. Есть такой город в Крыму. Слышал?

– Приходилось. В чем твоя вина?

– Задолжал хозяину, расплатиться не мог. Он и продал в рабы.

– И давно мотаешься по морю?

– Второй год. Чего только не навидался?! Два раза случался мор среди гребцов. Умирали прямо за веслом. Приходили моряки и выбрасывали трупы в море. Страшно было смотреть!

– Как же ты выжил?

– Кто его знает! Наверно, Господь Бог хранил…

– Звать-то хоть как?

– Хрисанфом. А тебя?

Олег назвался.

– Неужели отсюда нет никакого выхода? Неужто придется сгнить в этом смраде? – спросил он после некоторого молчания.

– Куда сбежишь? Кругом море.

– А как к пристани причалят?

– Охраняют! И цепи не перегрызешь. Хозяин не хочет лишиться своих работников, мы больших денег стоим.

– А кто у нас хозяин?

– Купец византийский. Владеет многими судами. Но сам сидит в Константинополе. Тут его доверенный распоряжается.

– А этот доверенный человек – злой или добрый?

– Кто его знает… Наше дело одно – греби, когда приказывают!

От бессилия изменить свою жизнь, от безысходности Олегом овладевало отупение, он переставал что-либо соображать и понимать в происходившем. Порой ему казалось, что это не он сидит в вонючем трюме, а кто-то другой, ему неизвестный человек, а он издали, со стороны наблюдает за ним. По ночам снились сны, будто он каким-то чудесным образом освобождается от оков и вновь становится вольным человеком, гуляет то по лугу, то по своему любимому Чернигову. И долго еще после пробуждения жил он этими снами, надеясь на чудо…

Раз в день приходил надсмотрщик, освобождал от цепей пять человек и заставлял вычерпывать скопившуюся в трюме воду с нечистотами. Наступила очередь и Олега. Ему было приказано принимать ведра и выплескивать содержимое за борт. Когда вылез на волю, голова закружилась от свежего морского воздуха. Он распрямился и некоторое время стоял, оглядываясь вокруг. Корабль с надувшимися парусами ходко бежал по светло-зеленым, с пенистыми гребешками волнам. Солнце разливало свой свет в безбрежном мире, дробилось в тысячах ослепительных блестках раскинувшегося вокруг морского простора. Воля, бесценная воля, как ты близка и как далека!..

По палубе прохаживались люди, на него никто не обращал внимания. Работа шла неспешно, рабам торопиться некуда, а Олегу хотелось растянуть эти сладостные мгновения до бесконечности. К нему подошел один из моряков, проговорил удивленно:

– Князь Олег, ты ли это?

Он оглянулся. Перед ним стоял парень лет двадцати, русоволосый, с синими глазами. Несомненно земляк!

– Кто ты? – спросил он, ощущая, как сладостное чувство разливается в нем от звуков родного языка.

– Твой воин. Немиркой звать. Мы вместе сражались против половцев. Я попал в плен, а потом сбежал и нанялся на этот корабль.

– Это здорово! Это здорово! – обрадовался Олег. – Ты поможешь мне освободиться из рабства! А я уж тебя награжу!

Лицо у парня приняло постное выражение. Он отвернулся, проговорил поскучневшим голосом:

– Где там! Я тут один из русов, остальные чужие люди. Разве с ними кашу сваришь?

– Мы придумаем! Мы обязательно что-то придумаем! – почти в беспамятстве твердил князь даже тогда, когда парень отошел от него.

С этой встречи Олег повеселел, внутренне собрался. Не может быть такого, чтобы он сгнил в этом вонючем трюме! Надо только набраться терпения, выждать подходящий случай и действовать, действовать смело, решительно, наверняка! А он, Олег, это умеет делать, он сможет найти выход из безнадежного положения!

После недельного плавания прибыли в Константинополь. В отверстие для весла видел Олег нагромождение каменных домов, посреди которых высилось величественное здание собора Святой Софии. У пристани – скопление различных судов, они стояли друг возле друга, удивительно, что нашлось место для их посудины.

Десять дней стояния в порту были хорошим отдыхом и для рабов. Их продолжали держать в трюме, зато никакими делами они не занимались, отсыпались, восстанавливали силы. Единственная забота – вычерпывать воду из трюма да поднести товар, что вносило приятное разнообразие в серую жизнь. Немирка куда-то пропал, видно прогуливал заработанные деньги в злачных местах столицы Византийской империи.

Наконец отошли в море. По тому, что солнце светило теперь в нос судна, Олег понял, что плывут в южном направлении, в Эгейское море. Значит, все дальше от родины, все дальше от дома…

На третий день плавания установилась тихая погода, ударил барабан, явился надсмотрщик, рабы взялись за весла. В полдень неожиданно по палубе загрохотали, забегали, закричали. В трюм заглянуло бритое лицо, закричало отчаянно:

– Пори всех подряд! Пусть гребут что есть силы!

Хлыст заходил по спинам гребцов. А барабан учащал и учащал удары. Олег взмок, пот тек по всему телу, мышцы, кажется, вот-вот разорвутся. Гребцы стали выкрикивать проклятия, а барабан бил все быстрее и быстрее…

Вдруг послышался удар, треск дерева. Судно задрожало всем корпусом и остановилось. Гребцы побросали весла, замерли. Надсмотрщик опрометью выскочил наружу. А на палубе началось столпотворение; раздавались крики, лязг металла, топот множества ног. В трюм влетел Немирка, прижался к Олегу, в страхе трясясь всем телом.

– Что случилось? – спросил его князь.

– Морские разбойники напали! – задыхаясь, ответил он. – Убивают всех подряд!

В этот момент сверху потекла на них клейкая струйка. Олег потрогал пальцем – кровь! Он встал, произнес спокойно:

– Братцы, я думаю, к нам пришло освобождение. Разбойникам нечего брать у рабов. Они могут дать нам свободу!

Он взял из рук Немирки меч и выдрал им штырь, к которому крепилась цепь. Передал меч Хрисанфу, тот другим. Скоро все гребцы были свободны. Олег первым пошел наверх. По палубе ходили вооруженные люди в разномастной одежде. Они были возбуждены, в их руках были мечи и кинжалы. К Олегу подошел один из них, невысокий, широкоплечий, с длинными усами и бедовыми глазами.

– Ты кто такой? Откуда явился? – спросил он хриплым голосом.

Олег спокойно выдержал его взгляд, ответил, потрясая перед его глазами цепями:

– Не видишь? Рабы мы! А хотим быть свободными людьми!

– Ишь какой храбрый! Ты знаешь, с кем разговариваешь?

– С морским разбойником, легко догадаться.

– С предводителем пиратов Игнатием. Слышал о таком?

– Нет, у нас на Руси о тебе не ведают.

– Значит, ты из русов? И кем же ты там был?

– Княжеским воином.

– Воины нужны. Пойдешь ко мне в услужение?

– Зачисляй вместе с моим другом Немиркой.

– Ну, а вы что скажете? – обратился он к остальным гребцам. – Чего выбираете: веселую, разгульную жизнь со мной или морскую пучину?

Гребцы дружно загомонили:

– Бери к себе, Игнатий…

– Все лучше, чем гнить в трюме…

– Согласны, о чем разговор!

Игнатий поделил свою команду и бывших рабов между двумя кораблями, и оба судна, подгоняемые попутным ветром, поплыли в дальние морские просторы. Олег с Немиркой попали на судно, где командовал Игнатий. Им были определены два подвесных гамака, Олегу новая постель показалась царским ложем.

На другой день завиднелась земля, они вошли в небольшой заливчик, встали на якоря.

– Значит, так, – распоряжался Игнатий, прохаживаясь на палубе среди пиратов. – Этой ночью надо разведать приморский городок Кимы. Он расположен рядом, вон за тем полуостровом. Пойдут две лодки. Сейчас заранее приготовиться самым тщательным образом. В первую очередь обмотать весла, чтобы ни одного звука не раздалось. С собой брать кинжалы, применять оружие лишь в крайнем случае. За ночь обернуться туда и обратно. Выяснить, сколько купеческих судов. Ни одно из них не трогать. Ни в коем случае. Сделать так, чтобы вас не заметили, ничего не заподозрили. А утром вернуться.

В число разведчиков попали Олег и Немирка. Отчалили, когда солнце стало клониться к краю неба. Судно быстро удалялось. С правой стороны высился крутой скалистый берег с редкими деревьями, чудом уцепившимися на небольших площадках. Под веслом мелкими бурунами вертелась светло-зеленая прозрачная вода. Олег весело поглядел на Немирку, подмигнул. «Кому как, а мне нравится такая рисковая жизнь! – хотелось сказать Олегу. – Не унывай, Немирка, мы еще поживем и поборемся!». Тот ответил улыбкой.

Когда завернули за полуостров, на море упала темнота, неожиданно, как всегда бывает на юге. Вдали виднелись дрожащие огни города. До него было еще далеко, но отчетливо слышались различные звуки: то заржет лошадь, то крикнет петух, а то заорет осел…

Грести пришлось долго. Только в полночь прибыли к пристани. Стояло до десятка судов. Надо было объехать каждое, чтобы узнать, чем они загружены. На палубе первого стояли аккуратно уложенные кирпичи, наверно, привезены на какую-то важную стройку. Второй корабль был наполнен солью. Третий, судя по всему, вез разнообразный товар, он был упакован в мешки, разложенные вдоль бортов. Это было то, что надо.

Так разведали все суда, заранее определив нужные для себя. После этого отправились в обратный путь.

Игнатий сведениями остался доволен. Он определил шесть судов, которые предстояло разграбить, распределил пиратов на каждое из них. В то же время, как и накануне, от судна отошли шесть лодок, на них, плотно усевшись, плыли двадцать четыре пирата. В полночь они были возле города. Разведчики указывали нужные суда. На них тихо высаживались группы разбойников, исчезали в темноте, а лодки плыли к следующей посудине.

Через некоторое время послышались сдавленные крики, звон оружия, где-то мелькнул и тотчас погас факел… Но в целом на пристани хранилась ночная тишина, никто в городе не догадывался о нападении пиратов.

Скоро отяжеленные добычей лодки отправились в обратный путь. Разгружались с первыми лучами утреннего солнца. Возбужденные, опьяненные успехом пираты быстро покидали мешки с товаром на свои суда. Едва уложили добычу, как Игнатий приказал сниматься с якорей. Пиратские корабли ушли в морские просторы.

И тут началось повальное пьянство. Такого разгула Олег не видел никогда. Кажется, пираты забыли про все на свете, кроме вина. У бочки выбили дно и черпали кружками, бокалами, мисками, тарелками, кастрюлями и прочей посудой, какая оказывалась под рукой. Тут же в большом количестве пожиралась всевозможная пища. Люди шатались по палубе, обнимались, целовались, орали песни. Им было наплевать, что суда остались без управления и бежали по воле волн неизвестно куда.

Олег всегда брезгливо относился к пьянству, а здесь, как он видел, безудержное бражничество могло привести к гибели кораблей. Он подошел к Игнатию и сказал ему об этом.

– О чем ты? – спросил его тот, держа в одной руке объемный бокал, а в другой баранью ногу.

– С морем шутить нельзя, – пытался внушить ему Олег. – Налетит шторм, потопит суда, погибнут люди. Ты должен остановить гулянье и расставить людей по своим местам.

– Ничего не случится! – бесшабашно отвечал тот. – Мы так всегда гуляем! И до нас пьянствовали и после нас будут! И никто не тонул! Так что бери побольше кружку и наливай вина! Ты, я вижу, добрый воин, и я с удовольствием с тобой выпью за наше братство!

– Нет, я не могу столько пить. Свою долю выпил, хватит.

– Тогда становись в руль. И пусть тебе помогает этот парень. Он что, тоже из трезвенников?

– Немирка не пьет совсем.

– Святые люди! Прямиком в рай попадете. Ну, а нам, грешным, вы уж оставьте ад! Там наверняка хмельное водится!

Олег понял, что обращаться к кому-либо бесполезно. Надежда была только на самих себя, и они с Немиркой стали по очереди сменять друг друга у руля. Суда неслись в неизвестную даль.

На третий день с утра появилась земля. Пираты выползали на палубу, осоловелыми глазами глядели вокруг, черпали вино, выпивали. Кто-то тут же засыпал, кто-то как тень бродил по судну, натыкался на предметы, замирал удивленный, будто видел их впервые, а потом шел дальше, видно не зная, куда себя деть.

На палубе появился Игнатий. Он долго внимательно смотрел на край неба, на приближающуюся землю, потом начал выкрикивать:

– Эй, пьяные рожи! Хватит бражничать! Подплываем к Криту! Становитесь по своим местам!

Пинками и зуботычинами поднял некоторых на ноги, заставил заняться снастями. Так или иначе, но, к удивлению Олега, судно удачно подошло к пристани какого-то небольшого городка и причалило. Тут же все отправились в город продолжать пьянство, но теперь в корчмах и тавернах.

Олег и Немирка остались на судне. Еды было вдоволь, никто не мешал им отсыпаться после долгого изнурительного плавания. Иногда появлялся кто-то из пиратов, забирал вещи на пропой и вновь отправлялся в город. Заявился и Игнатий, спросил дружелюбно:

– Вас и девки не привлекают? Вы прямо ангелы какие-то, а не люди. Крылышки ангельские у вас еще не выросли?

Потом подсел к ним, стал угощать копченым мясом.

– А не боитесь, что придут стражники и вас всех арестуют? – спросил его Олег.

– Какие стражники? Откуда они возьмутся? – искренне удивился Игнатий.

– Как откуда? Насколько я знаю, остров Крит принадлежит Византии, на него распространяется власть императора. Что, не хватит у него воинов, чтобы надеть на вас оковы?

Игнатий от души рассмеялся. Он смеялся долго, до слез.

– Какой император? Какая Византия? – наконец проговорил он. – Да Крит уже давно земля наша, пиратская! Здесь мы хозяева, здесь наши владения! Только наши, и больше никого!

– Выходит, эти суда вокруг тоже пиратские?

– Конечно! И это только часть наших сил! Все побережье острова утыкано пиратскими судами. Здесь их сотни!

– Но как же император, – начал было Олег, но Игнатий перебил его:

– Что ты заладил – император, император! Пусть он попробует сунуться! Да ему и не до нас. Он с турками воюет, они под самый Константинополь подходят, их нападения надо отбивать. А мы что? Мы империю не трогаем, нам хватает добычи в море!

– Удивительно! Я бы на месте правителя Византии снарядил флот и в два счета разгромил это скопище выпивох!

– Пытался один такой, да ничего не получилось! Являлась сюда в свое время флотилия императора Михаила Третьего Пьяницы, но ее так потрепали, что она с позором бежала в Константинополь!

И началась для Олега и Немирки странная, необычная жизнь, которой они не хотели, но из которой не могли вырваться. Пропившись, пираты отправлялись в море, нападали на какой-нибудь корабль и грабили его. Или в ночной тьме незаметно подкрадывались к пристани очередного городка и обчищали торговые суда, чтобы кинуться в новый загул. Оставшись наедине, Олег и Немирка говорили между собой, что творят беззаконие, богопротивное дело, но оправдывали свои действия тем, что не по своей воле вовлечены в разбой, что Бог видит и все простит.

Пираты относились к ним как к равным. Только один, которого звали Мехосом, вечно недовольный, капризный, с неприятным взглядом глубоко запрятанных маленьких глаз, при удобном случае старался чем-то задеть их, особенно Олега, даже пытался задраться. И вот однажды, когда после удачного грабежа купеческого судна началось повальное пьянство, он подошел к Олегу с двумя бокалами вина, предложил:

– Выпей со мной, рус! Вино хорошее, большой выдержки. Сам пробовал!

– Не хочу, – ответил Олег и пошел к корме.

Однако Мехос зашел к нему спереди и загородил дорогу.

– Что, брезгуешь? И чем же я тебе не угодил?

– Не хочется, вот и весь разговор.

– Нет, ты благородного из себя корчишь! Я ведь вижу, как ты воротишь рожу от нашего брата!

– Не выдумывай. Я одинаково тяну лямку моряка, как и все.

– Нет, не как все! Всегда-то ты в стороне, во всем избегаешь дружбы с нами!

– У меня есть друг, ты знаешь. А вообще-то это не твое дело.

– Нет, мое! Мое, понятно тебе?.. Ну так выпьешь со мной или нет?

Вокруг них уже собрались другие пираты, с интересом наблюдали за развитием разговора, предвкушая ссору, а может, и драку, собираясь повеселиться, потому что жизнь на корабле была до одури скучной.

Присутствие многих людей неожиданно раззадорило Олега. В другое время он, наверно, выпил бы с этим Мехосом и они мирно разошлись, но тут неожиданно уперся, шагнул к нему поближе и прошипел:

– Отвяжись, кому сказано? Пей один!

– Ах, вон как! А я хочу твою шкуру проверить своим кинжальчиком!

– Проверь, коли успеешь!

Олег схватился за клинок, который обычно висел у него на поясе. Нет клинка! Видно, оставил в гамаке. Морозец пробежал по его спине, но он тотчас взял себя в руки. Увидев его безоружным, один из пиратов кинул ему свой кинжал. Но Олега понесло. С пяти лет его обучали обращению с различными видами оружия. Обучали лучшие воины, которых отец выбирал среди своих дружинников. Полтора десятка лет с утра до вечера сражались они на княжеском дворе, оттачивая свое мастерство. И не только с оружием. В бою случалось всякое, могли выбить его из рук, поэтому бывалые воины заставляли идти безоружным на вооруженного противника. И вот теперь кровь ударила в голову Олега, он, ногой откинув брошенный кинжал, стал ждать нападения Мехоса. Тут заволновались пираты, начали выкрикивать:

– Нечестно, Мехос!

– Брось кинжал, Мехос!

– Закончи ссору миром!

Мехос сперва опешил, увидев, что Олег встал перед ним безоружным, некоторое время колебался, но потом решительно двинулся на Олега. Тот спокойно ждал его. А когда пират сделал выпад кинжалом, он перехватил его руку и резко вывернул ее ему за спину. Мехос громко крикнул от острой боли. Олег некоторое время подержал его, а потом оттолкнул от себя в толпу.

Пираты взревели от восторга, бросились обнимать Олега, совали ему кружки с вином, предлагали выпить. Пришлось уступить, и в этот день Олег впервые напился допьяна.

Он думал, что Мехос не простит ему обиды, но тот уже на другой день подошел к нему, хлопнул кулаком по спине, проговорил восхищенно:

– Ну и силен же ты драться!

А потом добавил миролюбиво:

– Будем считать, что ничего между нами не было.

Слово свое он сдержал, никогда больше к Олегу не приставал, хотя и дружбы особой не выказывал.

Миновал год, пошел второй. В схватках теряли людей, от пробоины, полученной при таране, затонул один из кораблей. Во время дележа добычи Игнатий брал свою долю, как предводитель ватаги, и кроме того откладывал, как он говорил, на черный день. Всякое могло случиться в беспокойной, полной опасности жизни морских разбойников. Все это понимали и такие действия своего руководителя одобряли. Каждый раз он вынимал сокровища и показывал всей команде, сколько у них накопилось золота, серебра и драгоценных камней. Унести их с собой он не мог, морское братство Крита не позволило бы ему где-либо скрыться, а в море у него не было такой возможности. Поэтому все были спокойны за свою долю.

Однажды сильный ветер погнал судно к берегу. Игнатий сам встал у руля, руководил действиями команды.

– Я знаю здешние места, мы несколько раз заходили в бухту, которая должна быть где-то рядом, – озабоченно говорил Игнатий, всматриваясь в серую мглистую круговерть. – Если не просмотрим, то спасем и корабль, и себя.

Возле него стояла группа пиратов, среди них Олег, внимательно слушали своего предводителя и тоже старались разглядеть заливчик.

– Следите, где прерывается прибой, – наставительно говорил Игнатий. – Видите, белеют кипящие волны? Это они разбиваются о скалы, туда идти незачем. Когда белая полоса исчезнет, тотчас кричите мне, это будет вход в бухту!

Прошло некоторое время, один из моряков крикнул:

– Вижу! Вижу полосу без прибоя!

В то место и направил корабль Игнатий. Когда до входа в залив оставалось совсем немного, раздался громкий треск, судно задрожало и остановилось.

– Сели на мель! Напоролись на подводные камни! – закричало несколько голосов.

Кинулись к бортам, но там яростно кидались волны, осыпали моряков тучами брызг. Судно развернуло, поставило боком к набегающим волнам, оно сильно накренилось, грозя перевернуться.

– Страшное позади, – сказал Игнатий, обойдя корабль вдоль бортов и побывав в трюме. – Буря стихает, пробоина небольшая. Завтра ее отремонтируем, приведем корабль в порядок, а наступит прилив, снимемся и поплывем дальше.

– А если не снимемся? – спросил кто-то.

– У нас есть лодка, высадимся на берег, – спокойно ответил Игнатий.

Пираты разбрелись по своим гамакам и спокойно проспали ночь. Утро их встретило тихой солнечной погодой, бури будто не бывало.

– Завтракаем и принимаемся за ремонт! – сказал один из пиратов. – А где Игнатий? Будите его, сколько можно спать!

Вошли в каюту главаря. Гамак был пуст. Туда– сюда – нигде нет. Кинулись к лодке – ее и след простыл. Смылся предводитель! И все накопления с собой забрал!

Раздались голоса:

– Сбежал, когда мы спали!

– Наверно, и корабль на мель посадил нарочно!

– Конечно! Он же сам сказал, что места эти хорошо знает!

– Черт с ним, Игнатием! Заделаем пробоину и еще добудем и золота, и серебра!

Однако, когда осмотрели трюм, поняли, что разворотило все днище и ни о каком ремонте не может быть и речи. Недаром предводитель сбежал, он это знал еще вчера!

Из палубы и верхней части судна построили плот, переправились на берег. Там пираты разбрелись кто куда. Олег и Немирка пошли вдоль моря в северном направлении, рассчитывая, что рано или поздно наткнутся на какой-нибудь порт. Так оно и вышло. С десяток дней, где дорогами, где тропками пробирались от селения к селению и, наконец, прибыли в город Смирна, откуда попутным кораблем отплыли в Константинополь.

IX

К причалу Константинополя встали утром. Приятно было после многодневного плавания вновь оказаться на твердой земле. Они шли по пристани, и их слегка покачивало, им все казалось, что под ногами зыбкая, водяная масса моря, и они по привычке ставили ноги пошире.

– Сначала попробуем разыскать корабль, который идет в Тмутаракань, – сказал Олег.

Это оказалось делом нелегким. Сотни судов стояли возле причала, терлись бортами один возле другого. Из каких стран только их не было! Попадались посудины и из Руси, но или киевские, или новгородские, или из других городов, но только не из Тмутаракани.

Наконец напали на тот, который был им нужен.

– Когда обратно собираетесь? – спросил Олег.

– Ишь какой прыткий! – весело ответил один из моряков. – Только причалили, а он уж обратно наладил. Подожди, вот как наш купец расторгуется да товар закупит для Руси, вот тогда и поплывем.

– Много ли ваш хозяин тратит времени на распродажу?

– Когда как. Иногда месяц, иногда больше, а бывает, и за неделю управляется. Наведывайтесь, не ошибетесь.

– Делать нечего, Немирка, – говорил Олег, когда они вышли из пристани, – придется искать какое-нибудь жилье.

Они стали подниматься по замощенной камнем улице к центру города, спрашивая у встречных, не знают ли они, кто сдает угол для проживания. Им охотно отвечали. Заходили по указанным адресам, но пока ничего подходящего не попадалось. Наконец у одной старушки сняли комнату в одноэтажном глинобитном доме. Комната небольшая, но чистая, с земляным полом и окном, закрытым слюдой; возле стен располагались две кровати, а посредине стоял стол с табуретами. Если выйти на мощеный дворик, то открывался прекрасный вид на залив Золотой Рог; где-то далеко за заливом, за Русским морем, раскинулась желанная родина, Русь…

Когда устроились, Олег сказал:

– Надоела мне эта одежда. Не мужицкая какая-то. То ли платье бабье, то ли что…

Они ходили в туниках – длинных балахонах с короткими рукавами, чувствовали себя крайне неуютно, хотелось надеть штаны и сапоги, облачиться в рубашку и перепоясаться ремешком…

Отправились на рынок. Их было несколько. Они располагались на площадях, кроме того, много лавок с товарами были раскинуты по улочкам. Здесь торговали купцы со всех стран тогдашнего мира: из Вавилона, Ширвана, Персии, Индии, Египта, Ханаана, Венгрии, Италии, Испании, Франкского государства, Руси… Олег и Немирка здоровались с русскими купцами, предлагавшими меха, воск и мед, выспрашивали, как идут дела на Руси. Один из них, солидный, с брюшком, сказал Олегу:

– А тебя, князь, давно похоронили. Слух прошел, будто продали тебя в рабство и сгинул ты где-то в морях…

У Олега холодно блеснули синие глаза, он ответил, зло скривив пухлые губы:

– Ну это мы еще посмотрим, кто кого похоронит!

Нужной одежды не оказалось. Но он купил тонкую византийскую ткань и в мастерской заказал для обоих штаны и рубашки, а себе – корзно, княжеский плащ, отороченный золотистой каймой. Хотел было приобрести понравившиеся ему красные сапоги, но продавец отсоветовал: красные сапоги имел право носить в Византии только император, так что можно было много бед нажить на никчемном деле. Он остановился на голубом цвете, к тому же его покорили различные безделушки из золота и серебра, навешанные на сапогах. Немирка довольствовался башмаками, в них было не так жарко ногам.

Одежда была готова через три дня. Мастер увивался вокруг них, расхваливая свою работу. И вправду, пошита она была искусно. Немирка, глядя на Олега, сказал с восхищением:

– Как красиво на тебе глядится облачение! Ты прямо весь светишься, князь. Глаз не отвести!

– Я так чувствую себя, будто одной ногой ступил на родную землю, – произнес Олег растроганным голосом. – Маленький праздник получился сегодня у нас с тобой, Немирка. Надо его продолжить. Пойдем в корчму, устроим застолье.

В Константинополе было много злачных мест, которые привлекали посетителей красотой обстановки, музыкой, песнями корабельщиков и смазливыми и веселыми женщинами, продававшими свои ласки. Корчма, в которую пришли русы, была просторной, с мраморными столами и скамейками, окна были большими, в них были вставлены восьмиугольные стекла, признак богатства владельца. В углу сидели музыканты, на флейте и лире играли греческие мелодии. Народу было много, но места им нашлись.

Обслуга быстро принесла заказанные блюда: хлеб, мясо жареное, индюшачьи крылышки с луком и маслом, мандарины, апельсины и, конечно, вино в кувшине.

– Эх, Немирка, давай выпьем сначала за то, чтобы быстрее вернуться на родину! Истосковалась душа по нашим просторам. Во сне вижу необозримые леса и медленные реки. Ну а эта жара, как она с ума еще не свела?

– И пиратская жизнь. Просто чудом удалось вырваться живыми и здоровыми!

– И за это выпьем, Немирка!

К ним подсела девица со следами былой красоты, стала просить вина.

– Налей ей, Немирка, – сказал по-русски Олег. – Пусть отвяжется!

– А тебе, князь, не хотелось бы с ней позабавиться?

– Не к лицу князю общаться с такими женщинами, – брезгливо ответил Олег и тут же вспомнил Ядвигу: где она, сумела ли выкрутиться в тот раз? Наверно, все обошлось, такие женщины нигде не пропадут!

– Она приглашает меня куда-то, – через некоторое время сказал Немирка. – Говорит, что отворит для меня врата рая.

– Так иди! Только сначала поторгуйся насчет цены этих ворот, – с усмешкой сказал Олег.

Немирка и девушка ушли. Олег потягивал вино, неторопливо ел и оглядывал посетителей. И вдруг одно лицо привлекло его внимание. Где-то он его видел. Но не бритое, а с бородой… Ба, да это сам предводитель пиратов Игнатий сидит недалеко! Вот где встретился, голубчик!

Олег продолжал сидеть, чувствуя, как по всему телу разливается горячая волна непреодолимого возбуждения. В нем просыпался азарт воина, увидевшего своего врага. Ну нет, так ты от меня не уйдешь, подленькая твоя душонка!

Олег медленным, кошачьим шагом подошел к Игнатию. Тот сидел на краю двухместной скамейки, приставленной к стене. Олег с маху сдвинул его и, таким образом, отрезал путь к отступлению.

– А вот и Игнатий объявился! – притворно радостно проговорил он и обнял бывшего пирата. – Думаю, куда мой друг запропастился? А он вон где вынырнул, в столице империи!

Игнатий взглянул на него и изменился в лице. Однако быстро справился со своей растерянностью, ответил с хрипотцой в голосе:

– Ба, Олег! Как ты здесь оказался?

– Да вот пришел свой должок получить. Аль запамятовал?

– Ну почему же, почему… Раз должен, то отдам, о чем разговор.

– Вот и ладненько. Только немедленно расплатись. И по всей справедливости.

– Это кто такой? – спросил один из сидевших с Игнатием мужчин, здоровенный, с тяжелыми руками и мрачным непроницаемым лицом.

– Может, познакомишь? – встрял в разговор другой, тоже, как видно, не избегавший драк и поножовщины; два шрама пересекали его лицо.

– Как не познакомить! – воскликнул Игнатий нарочито беззаботно, а у самого забегали маленькие черненькие глазки. – Это мой друг, вместе по морям скитались, в соленых водах шкуры дубили!

– Так как насчет должка? – не отставал Олег. – Возвращай немедленно, иначе…

– Ну не здесь же. Кругом столько народа, а я вдруг монеты и драгоценности выложу…

– Выйдем во двор?

У Игнатия неестественно заблестели глаза, он кинул многозначительный взгляд на своих приятелей, ответил поспешно:

– Конечно, конечно. Там и долг верну!

Олег встал и пошел первым, положив руку на кинжал. Следом за ним зашагал мрачный мужчина, затем Игнатий, а замыкающим оказался человек со шрамом.

Едва Олег переступил порог, как резко обернулся и рукояткой кинжала ударил в висок здоровяка. Тот странно хрюкнул и пал к его ногам. Князь тотчас отскочил и приготовился к обороне. Он уже заметил растерянность у своих врагов. Такого оборота событий они не ожидали. А надо было! Игнатию не следовало забывать, как он, Олег, разделался в свое время с Мехосом!

Олег стоял и ждал, когда кто-то попытается напасть на него. Игнатий внимательно наблюдал за ним, потом тихо, сквозь зубы сказал напарнику:

– Давай вместе…

Но не успел он это проговорить, как Олег отскочил в сторону и оказался один на один с человеком со шрамом. Тот от неожиданности отступил на несколько шагов. Тогда князь напал на Игнатия, кинжал в его руках засверкал от быстрых, неуловимых движений. Бывший пират пришел в замешательство, и Олег ткнул ему в левую сторону груди. Игнатий упал на мостовую, изо рта у него потекла струйка крови. Видя это, последний противник кинулся бежать вдоль улицы и скоро исчез за углом.

Олег вытер кинжал и вернулся в корчму, сел за свой стол. Его всего трясло, но он, не подав вида, принялся за вино и закуску.

Музыканты продолжали играть, заглушая разговор посетителей, к нему, пытаясь соблазнить, подсаживались две девицы, но он налил им вина и отправил прочь. Вино было допито, пора было возвращаться к себе. И в этот момент в помещение вошли два стражника вместе с бежавшим мужчиной. Олег увидел их еще у порога и подумал, что зря засиделся и не ушел раньше. Но теперь было уже поздно.

Стражники подошли к нему, один из них задал вопрос:

– Этот?

– Он самый. Своими глазами видел, – ответил мужчина со шрамом.

– Эй ты, пошли с нами!

Олег как можно спокойнее спросил:

– Это ты мне?

– А кому же еще? Поживей, поживей, а то силой возьмем!

– С какой стати я должен куда-то идти?

– Там объясним.

– Никуда я не пойду, – и Олег отвернулся.

Стражники перемигнулись и кинулись на него. Но он легко их расшвырял, проговорил возмущенно:

– Какое вы имеете право арестовывать меня, князя русского?

Тогда на него напали и стражники, и работники корчмы, скрутили, привели к главному стражнику района, толстому, с одутловатым лицом. Тот взглянул на Олега маленькими заплывшими глазками, спросил казенно, без выражения:

– Это еще что за разнаряженного индюка привели?

– Говорит, что какой-то князь русский. Может, врет!

– И что же он натворил, этот князь?

– Двух человек прикончил.

– Так, так. Убийца, значит. Будем разбираться. Развяжите его.

С Олега сняли веревки, он расправил руки, принял независимый вид.

– Почему ты стал убийцей? – спросил главный стражник.

– На меня напали и хотели ограбить, – ответил Олег, придумавший ответ, пока его вели. – Что мне оставалось делать? Это несложно проверить, рядом с грабителями должны валяться их кинжалы.

– Это так? – спросил начальник у своих стражников.

– Да, он говорит правду. Вот оружие тех двоих.

– А почему не подчинился моим людям? Разве не знаешь, что за сопротивление властям будешь отвечать перед судом?

– Я – иностранец! К тому же – князь! Я требую к себе уважения! Я буду жаловаться!

Главный стражник немного подумал, решил: зачем ему связываться с каким-то высоким гостем, может, лучше дело столкнуть на вышестоящих начальников?

Приказал:

– Ладно, раз так, то отведите князя к префекту.

Префект Константинополя Халкидоний отвечал за снабжение продовольствием столицы, деятельность корпораций ремесленников и торговцев, а также за поддержание порядка. У него уже были неприятности из-за болгарских бояр, случайно задержанных на рынке и избитых его подчиненными; за это он чуть не лишился своего места. Повторения подобного, да еще с русским князем, он не хотел ни в каком виде, поэтому встретил Олега у порога своего кабинета, провел к столу, усадил в кресло, стал осведомляться о здоровье, о том, как устроился тот в Константинополе, нет ли каких жалоб. Получив удовлетворительные ответы, префект тотчас отправил русского князя с почетным сопровождением к лагофету дрома Николаю Калликлу, второму после императора человеку в государстве. В его ведении находились иностранные дела, вот пусть и разбирается с русским князем!

Лагофет дрома чрезвычайно обрадовался появлению русского князя в Константинополе. Дело в том, что Византийская империя в эти годы переживала тяжелые времена. В 1057 году с прекращением Македонской династии наступает полоса длительной анархии. За четверть века на престоле сменяются пять императоров. С севера Византия подвергается нападениям печенегов, из Италии ее вытесняют норманны, а на востоке турки-сельджуки захватывают всю Малую Азию и овладевают городом Никеей, расположенным менее чем в ста километрах от столицы, так что император из окон своего дворца мог видеть горы, принадлежавшие туркам. Империю потрясали народные восстания и смуты феодальной знати. Флота не было. От сухопутных войск оставались жалкие остатки. Империя была накануне гибели.

Конец тридцатилетней анархии положил переворот 1 апреля 1081 года, когда Алексей Комнин сверг Никифора Вотаниата и стал императором, основателем династии Комнинов. Это был энергичный, предприимчивый и незаурядный правитель. Он сумел мобилизовать все силы государства, а они были еще значительными: это и Константинополь, крупнейший торговый центр тогдашнего мира, и греческие города, являвшиеся производителями пурпуровых и шелковых тканей, и традиции византийской администрации, позволявшие извлекать из подвластной территории обильные доходы. Соседние народы постоянно изумлялись кажущейся неистощимости императорских сокровищ.

Другим источником могущества Византийской империи была хитрая византийская дипломатия. Путем подкупа, стравливания врагов и других приемов удавалось сдерживать натиск многочисленных врагов. В этой борьбе важную роль играли русские отряды, которые иногда сражались в войске византийцев. Православная Византия стремилась как можно теснее привязать к себе православную Русь. Именно поэтому второй после императора человек в государстве Николай Калликл так обрадовался русскому князю.

Как только Олег появился в дверях кабинета, Калликл встал из-за стола и направился ему навстречу. Одет он был в тунику, поверх ее был накинут долматик, вышитый на плечах и по краю; роскошную одежду дополнял палий – длинный кусок дорогой ткани с вышивкой и круговым вырезом горловины; длинное заднее полотнище он перебросил через левую руку. Широкое лицо его улыбалось всеми морщинами, ласковые и хитрые глаза ощупывали Олега самым внимательным образом.

– Рад, рад видеть русского князя в своих апартаментах, – говорил он, беря Олега за руку и проводя к столу. – Садись, князь, в это кресло, предназначенное для самых дорогих гостей. С какими целями и намерениями прибыл в нашу страну?

– С единственным желанием увидеть лучший в мире город, столицу великой Византийской империи, – отвечал Олег. – Я восхищен ее великолепным собором Святой Софии, многочисленными дворцами, а также самыми богатыми рынками. У меня будет что рассказать по прибытии на родину.

– Скажи мне, князь, кто сейчас правит на Руси? Последние купцы, с которыми я беседовал, называют имя Изяслава.

– Нет, Изяслав погиб в битве с половцами, – чуть помедлив, ответил Олег. – На престоле сегодня сын Ярослава Мудрого – Всеволод, мой дядя.

– А что твой отец, он жив и приближен к престолу?

– Нет, мой отец Святослав умер. Он был в свое время великим князем Руси и снискал своим правлением любовь и уважение подданных.

– Да-да, мне докладывали, припоминаю… Так почему же ты не наследовал верховную власть после его смерти?

– У нас существует другое правило передачи власти. Не от отца сыну, как в Византии, а по старшинству. После смерти великого князя Ярослава Мудрого правили его сыновья: сначала его старший Изяслав, потом мой отец, Святослав Ярославич, а теперь Всвеволод.

– Дай Бог великому князю Всеволоду многие лета правления! – подняв кверху руки, привычно проговорил лагофет дрома. – Но все мы смертны. Кто на сегодня является старшим в роде Рюриковичей? Кто наследует после Всеволода киевский престол?

В глазах Олега мелькнул бесовский огонек, но он его тотчас загасил, ответил смиренно:

– Как видно, придется мне. Я самый старший среди внуков Ярослава Мудрого. Остальные мои двоюродные братья младше меня.

После этих слов Николай Калликл взглянул на Олега с еще большей заинтересованностью, приблизил свое кресло к его креслу и спросил вкрадчивым голосом:

– И как видится будущему великому князю Руси его правление? Кто будет в друзьях у него, а кого он посчитает своим врагом?

– До посещения вашей страны я не мог точно ответить на этот вопрос. Однако сейчас такой ответ у меня есть. Я увидел военное могущество и несметные богатства Византии, поразительный расцвет культуры. Я покорен вашей страной, лагофет дрома, и Византия будет моим лучшим другом.

– Так-так-так, – оживился Калликл. – А против кого направит свой гнев будущий правитель?

– У нас главный враг – половцы, которые беспрестанно нападают на наши земли и разоряют города и селения. С ними у нас борьба не на жизнь, а на смерть.

– Ну, а нельзя ли как-то с ними замириться?

– Какой смысл? Мы мирились, потом снова ссорились. К тому же это такой народ, что сегодня они подписывают договор, клянутся в вечной дружбе, а завтра нарушают и договоры, и клятвы и снова нападают, разоряют и грабят.

– Жаль, очень жаль… А если бы Византия вмешалась в ваши дела на стороне Руси, принудила половцев к вечному миру? Как бы ты посмотрел на это?

– Но зачем вам? В чем ваш интерес?

– Самый простой. Нам бы хотелось, чтобы русские и половецкие полки ударили по печенегам, угрожающим нашим северным территориям.

«Это ты хочешь, чтобы русы умирали за спокойствие византийских границ! На-ко выкуси! Ничего у тебя не получится, дорогой лагофет дрома. Не на того напал!» – подумал про себя Олег, уже вправду считая себя наследником престола. Но вслух произнес:

– Я бы с удовольствием принял посредническую помощь Византии и действовал бы заодно с половецкими ханами против печенегов.

Калликл благосклонно взглянул на Олега, спросил улыбаясь:

– Князь путешествует с супругой или один?

– Я не женат. Не довелось.

Лагофет дрома хитровато прищурился, произнес таинственно:

– У императора дочка на выданье. Может статься, что приглянетесь друг другу, а династический брак скрепил бы военный союз двух могущественных государств!

По тому, как загорелись глаза, лагофет дрома понял, что предложение его пришлось по душе князю, и добавил:

– Через два дня император Алексей Комнин дает пир в своем дворце. Не изволит ли князь поприсутствовать на нем?

Олег без колебаний согласился.

Из дворца он уходил окрыленным. Еще бы! Ему уже виделось, как он, изгнанный из Руси, проданный в рабство и давно вычеркнутый из политической жизни страны, вдруг вернется на родину с красавицей-женой, принцессой Византийской империи!

Пир происходил в Жемчужном дворце, в котором проводились только летние мероприятия. Олег вошел в него и восхитился красотой и изысканностью сооружения. Дворец был расположен на самом берегу, из него открывался прекрасный вид на Босфор. Солнце стояло в зените, и его лучи отражались на мраморе высоких изящных колонн, поддерживающих легкий ажурный свод дворца; между колоннами стояли статуи героев и богов. В этом пространстве двигались знатные люди столицы в тогах и пеплумах, шелестели трепетавшие ткани одежды и уборов, которые придавали гостям значительный, почти неземной вид; казалось, это сами скульптуры сошли с места и двигаются по мозаичному расцвеченному полу.

В глубине дворца были установлены столы и низкие сиденья без спинок. Возле них хлопотали рабы, размещая на столах золотую и серебряную посуду, разнося сосуды с вином и различные кушанья. Олегу отвели место за столом, расположенным в середине зала, рядом с какими-то аристократами.

Гости расположились, но никто не приступал к еде и питью; все ждали появления императора. Наконец он вышел на помост, где стоял его стол с седалищами наподобие трона. В зале установилась благоговейная тишина. Алексей Комнин был высоким, сухощавым сорокалетним мужчиной с покатыми плечами и тяжелой головой; привлекали к себе его большие выразительные глаза и длинная черная борода; он был в белом одеянии, пурпурной, шитой золотом порфире и широкой хламиде. Рядом с ним расположилась императрица в наряде из голубой ткани с золотом. За отдельным столиком присели принц и принцесса.

Олег с появления принцессы не отрывал от нее взгляда. Была она маленького роста, худенькая, с большой копной черных волос, из-за которых, а также дальности расстояния он никак не мог рассмотреть лица. Она казалась ему порой красивой, а иногда не очень. «Да что я в самом деле, – одернул он себя. – Возомнил себя женихом принцессы. У нее и без меня, наверно, столько ухажеров!»

Пир разгорался. Играли музыканты. В перерывах между музыкой выступали поэты, читали стихи. Их кто-то слушал, а большинство громко разговаривали. Соседи Олега, двое – мужчина и женщина, были заняты друг другом и на него не обращали никакого внимания. А ему так и лучше, не приходилось отвечать на различные вопросы. Он попивал вино, ел не спеша изысканные кушанья, рассматривал присутствующих.

И тут его внимание привлекло красивое личико молоденькой девушки, наверно, лет пятнадцати-шестнадцати, как он определил для себя. Она была с родителями, которые занялись разговорами с соседями. Предоставленная самой себе, девушка явно скучала, порой подносила к маленькому ротику с малиновыми губками кусочки еды, медленно жевала и рассеянно смотрела по сторонам.

Олега тотчас охватил азарт охотника за девичьими сердцами. Чутье говорило ему, что эта дичь может легко попасть в его сети. Он тотчас напустил на себя томный вид и стал неотрывно смотреть на нее. Сначала она не замечала его внимания, но потом взглянула ему в лицо, сперва мимоходом, потом внимательнее. И вдруг глаза ее засияли; они были такими лучистыми, что загородили весь мир; кроме этих глаз для него не существовало ничего!

Девушка отвела взгляд, а потом снова стала смотреть на него, и ее глаза были полны восхищения и счастья! У него перехватило дыхание, он не мог уже ни о чем думать, не хотел никого видеть, кроме этого прекрасного создания. Да, ради такой девушки можно было проплыть моря и океаны, пережить штормы и ураганы, чтобы всей силой своего горячего сердца испытать на себе ее пленительные чары.

Тут к нему подошел лагофет дрома, наклонился к уху, произнес:

– Князь, тебя приглашает к себе император Алексей Комнин.

Сначала он не понял о чем идет речь. Потом слова сановника дошли до его сознания, и им овладело чувство нетерпеливого ожидания больших перемен в своей жизни. Наступал его звездный час! Он уже забыл про девушку, теперь он думал о том, как правильно повести себя с императором, как не допустить какой-нибудь глупой ошибки, из-за волнения не совершить оплошности, понравиться императору и его дочери, и тогда ему откроется дорога к престолу великого князя!

Вслед за Калликлом Олег поднялся на помост, встал перед императором, сделал легкий поклон. Вблизи Алексей Комнин выглядел немного старше, его большие черные глаза внимательно осматривали князя. Олег выдержал его острый, пронзительный взгляд, проговорил спокойно:

– Князь русский, Олег, приветствует его Величество Самодержавие и желает ему долгих лет счастливого правления.

Император хотел было подать ему руку для поцелуя, но вовремя спохватился: эта церемония создавала вечные пререкания и замешательство во время царских приемов правителей северных стран, они были горды и упрямо подчеркивали свое равенство с ним, императором. Мановением руки он указал на место возле себя, задал несколько незначащих вопросов и отвернулся; Олег был предоставлен самому себе.

Он тотчас воспользовался этим и обратил внимание на принцессу, которая оказалась рядом. Олег передвинул тарелочку с каким-то кушаньем поближе к ней и проговорил воркующим голосом:

– Не изволит твое высочество откушать это прекрасное блюдо?

Принцесса глянула на него, и весь пыл его пропал. Она была очень некрасивой. Узенькое личико с острым подбородком, какого-то неопределенного цвета глаза, тонкий длинный нос. Она кокетливо улыбнулась, показав маленькие зубки, ответила писклявым голосом:

– Спасибо, славный воин. Как тебя звать?

– Я князь русский Олег. Позволь мне узнать твое имя, красавица.

Она зарделась, ответила:

– Меня зовут Параскевой.

Олег тотчас начал расточать перед ней набор тех привычных возвышенных слов, которые обычно употреблял для соблазнения девушек, а в душе его начиналось смятение: он понял, что никогда и ни за что не женится на принцессе. Хотя он и шел иногда напролом в своей жизни, но у него, как у всякого самовлюбленного человека, в душе преобладало желание жить так, как ему желалось, как ему нравилось; ему хотелось, чтобы весь мир лежал у его ног и служил ему, но чтобы он никому не был должен; любое насилие над своими чувствами он отвергал, тем более если видел, что оно грозит ему на длительное время. Нет, даже ради киевского престола не согласится он на брак с этой замухрышкой; терпеть ее рядом с собой всю жизнь Олег не согласился бы ни за что на свете.

Он продолжал с ней разговаривать, а сам уже подумывал о том, как бы сбежать с помоста. Уйти просто так было немыслимо, это означало пойти против императорской воли, а как попросить разрешения у властителя, он не знал; бесполезно было отпрашиваться и у принцессы, та разве что руками не вцепилась в него, стараясь удержать возле себя.

Но вот он краем глаза заметил, что император встал и направился куда-то, видно вызвали по каким-то важным делам. Нельзя было терять ни мгновения! Олег пробормотал какие-то слова извинения, сбежал с помоста и сел на свое место. Он почувствовал, будто огромная тяжесть свалилась с его плеч. Взглянул в сторону, где сидела та прекрасная девушка. Она была за прежним столом и смотрела на него. Взгляд ее был полон восхищения, она видела, как он беседовал с самим императором, а для многих это было недостижимой мечтой!

Родители девушки перебрались к соседним столикам и были заняты беседой, и Олег решился. Кошачьей походкой подошел к ее столу, присел рядом. Она показалась воздушной в своем необыкновенно красивом пеплуме, от нее исходил чудесный аромат.

– Позволь мне, прелестная красавица, занять место возле тебя, – сказал он смиренно.

Она склонила головку, не спуская с него блестящих глаз.

– Прошу тебя, скажи мне свое имя, – попросил он.

– Феофания, – ответила она приятным низким голосом.

– А я князь русский Олег. Я рад познакомиться с тобой.

Она вновь склонила головку, показывая, что принимает его ухаживания.

– Как тебе наша столица? – спросила она.

– Я в восторге от ваших храмов и дворцов, от богатства и роскоши огромного города, – отвечал он, и слова лились сами собой, будто кто-то подсказывал. – Я покорен гостеприимством тех людей, с которыми приходится встречаться, приветливостью горожан. Я здесь нашел вторую родину…

Он еще некоторое время восторженно рассказывал ей о своих впечатлениях от Византии, а сам незаметно рассматривал ее. И чем дольше глядел, тем больше она ему нравилась. У нее были нежные очертания лица, темные, полные страсти глаза, трепетные лепестки носа, согласно моде в тонкую линию выщипанные брови. Да, ради такой девушки он был готов пойти хоть на край света!

По всему было видно, что пир приближался к концу, и она могла вместе с родителями вот-вот уйти. И поэтому Олег проговорил горячо и торопливо:

– Феофания, ты мне очень понравилась, я не хочу терять тебя. Верь мне, я говорю искренне.

Она улыбнулась в знак того, что верит ему.

– Мы должны встретиться. Скажи, когда мы сможем увидеться?

– Наш дворец расположен возле церкви Святого Спаса, ты легко найдешь. А я скажу своим слугам, чтобы они известили меня о твоем приходе.

– Спасибо, спасибо, моя красавица, – проговорил он, пятясь и не спуская с нее глаз. – Жди меня, я обязательно приду!

Вечером следующего дня он был у дворца Феофании, попросил слугу вызвать ее. К его удивлению, слуга тотчас выполнил его просьбу. Феофания вышла из парадной двери и побежала, не отрывая от него сияющего взгляда, и даже споткнулась на ровном месте, но не обратила на это внимания.

– Я так ждала тебя, – сказала она, задыхаясь от волнения.

– А я едва дотерпел до вечера, – ответил он искренне. – Мне кажется, время тянулось так медленно, как колымага поднимается в гору.

Она рассмеялась тихонько, радостно. Они пошли рядом.

Константинопольские улицы были неширокими, не шире киевских или черниговских, замощены не жердями, тонкими деревьями и хворостом, как на Руси, а камнем. Центр города занимали дома богатых: кирпичные, двухэтажные, с плоскими крышами, которые одновременно служили и террасами; на них сидели за столами или прогуливались облаченные в тоги и туники мужчины и женщины, перекусывали, пили напитки. Окна домов выходили на двор, а вдоль улицы тянулись сплошные глухие стены; на стенах были высечены имена владельцев; входные двери были железными, на крепких запорах.

По мере того, как Олег и Феофания удалялись от центра города, стали все чаще попадаться жилища бедняков, одноэтажные, глинобитные или саманные, с покатыми крышами из тростника.

– А у нас на Руси дома все деревянные. Даже терема бояр и купцов.

– И нет никаких построек из кирпича?

– Только храмы да редко дворцы князей. В Киеве построен очень красивый собор Святой Софии. Он вызывает изумление у всех, кто его видел.

– И он красивее нашего собора?

– Нет, он меньше размерами, да и по внутреннему убранству уступает. Но все равно прекрасный. Самый лучший на Руси.

– Расскажи мне еще о своей стране. Она отличается от нашей?

– Конечно. Например, сейчас у вас уже вечер, но все еще так жарко, что дышать нечем. А у нас в это время прохлада наступает, выйдешь прогуляться и отдыхаешь и телом, и душой. А мало тебе улиц, иди за город, там прямо к крепостным воротам подступают леса, такие необъятные, что можно идти несколько дней, а им конца-края нет.

– Удивительно! Но если кругом леса, то где же море?

– У нас его нет совсем.

– Разве можно жить без моря? А как доставляют вам товары? Как передвигаются люди, только на лошадях?

– Да, на конях, ну и по рекам. У нас много спокойных, полноводных рек. В них очень много рыбы. Ходить на зорьке порыбачить – это такое удовольствие!

– Мы покупаем рыбу на рынке. Самую разную и очень вкусную.

– Это не то. Когда сам поймаешь да еще сваришь уху на костре, она такая вкусная!

Они некоторое время прошли молча. Потом Феофания поежилась и проговорила тихо:

– Говорят, зимой у вас бывает очень холодно, снегу много наметает и вода замерзает.

– Все верно. Снега столько навалит, что порой дома с крышей покрывает.

– А как же выбираетесь наружу?

Действительно, как? Дворец княжеский сверх крыши никогда не заметало, потому что он был двухъярусный, на такой снега у зимы не хватало. А вот крестьянские избы, как он слышал, заваливало по трубу. Вот, наверно, через трубу и выбираются. Он так и сказал.

Феофания фыркнула, спросила лукаво:

– А потом все черные от сажи ходят?

Олег промолчал, понимая, что влип окончательно и упал в ее глазах ниже некуда.

Но Феофания продолжала допрашивать, будто не заметив его замешательства:

– А когда ударят сильные морозы, вы сидите по домам и никуда не выходите?

– Почему? Одеваемся в меховую одежду, и никакой мороз нам не страшен. У вас дорого стоят меха из куницы, соболя, а у нас их носят многие селяне или горожане.

Феофания некоторое время думала, наморщив лобик, потом проговорила убежденно:

– Такого не может быть. Я еще соглашусь, что у вас жители зимой выходят из дома через трубу, но чтобы простой народ одевался в драгоценные меха!..

Вот ведь какая штука, подумал Олег. Феофания поверила в то, что он сочинил на ходу, будто зимой русы выходят из дома через трубу, но отказалась принять за истину то, что на Руси было обыденным делом: охотники били в лесах пушного зверя и шили из драгоценных шкурок себе разнообразную одежду…

На прощание он нежно прижал ее к себе и поцеловал в щечку. Она вся вспыхнула и прильнула к нему.

– Я без ума от тебя, – сказал он.

– Ты мне тоже стал дороже всех на свете, – ответила она.

Потом они стали встречаться почти каждый день. Олег удивлялся искренности и непосредственности Феофании, как она во всем доверяла ему, и боялся в чем-либо обмануть ее.

Через несколько дней пришлось пойти на встречу с Параскевой, иначе его ждали самые неожиданные последствия. Она приняла его в императорском саду. Рядами высаженные яблони наливали плоды, между ними расстилался зеленый ковер изумрудной зелени. Принцесса жеманно протянула ему руку, повела к расцвеченной скамейке, предложила место рядом с собой.

– Князь, – спросила она, – ты с нетерпением ждал нашей встречи?

– Конечно, ваше высочество.

– Зови меня Параскевой. А знаешь, князь…

– Тогда я просто Олег.

– Хорошо, Олег. Так вот, ты мне вчера приснился во сне.

– Надеюсь в благопристойном виде?

– Вполне. А после пробуждения у меня сладко ныло сердце.

– Тебе надо было обратиться к врачу.

– Ах, шалунишка! Ты мой врач. Неужели не понял?

Олег давно догадался, что принцесса домогается его любви, откровенно тяготился ее вниманием и старался придумать что-то такое, что позволило бы ему отвязаться от нее.

– Скажи, Олег, а у тебя много осталось девушек на Руси?

– Мне было не до них. Приходилось много воевать.

– А у нас каждый уважающий себя аристократ старается завести себе любовницу. Военачальники берут с собой их даже в походы.

О разврате, царившем в византийском обществе, Олег был наслышан достаточно много. Ответил:

– Мы ценим верность в любви и семейной жизни. Так заведено исстари, а древним правилам у нас следуют очень строго и неукоснительно.

– Ах, как бы я хотела иметь верного друга! – вздохнула она и искоса взглянула на него. – Я бы тоже стала ему надежной опорой!

Олег ничего не ответил.

Молчание затягивалось, принцессе становилось неудобно. Она вглядывалась в лицо Олега, видно надеясь, что он возьмет продолжение разговора в свои руки, но тот упорно молчал.

Наконец принцесса встала, проговорила скучным голосом:

– К сожалению, мне пора на прием во дворце. Надеюсь, мы еще встретимся с тобой, князь?

– Я тоже рассчитываю на это, принцесса.

– Я желаю встретиться послезавтра. Может, тогда ты будешь более разговорчив?

– Завтра я выезжаю из Константинополя по своим делам. Вернусь через неделю, – на ходу соврал он.

– Хорошо, тогда ровно через неделю в это же время я жду тебя.

– Конечно, принцесса.

Он поклонился и пошел по гравийной дорожке к выходу. Завернув за поворот, облегченно вздохнул: пронесло! Черта с два ты меня дождешься! Ни через неделю, ни через месяц ты не увидишь меня, принцесса! Скорее лягушка на болоте соловьем запоет, чем я к тебе приду!

Через две недели Олега вызвал к себе лагофет дрома, принял в том же обширном кабинете с массивным столом. Молча указав на кресло перед собой, подался вперед и проговорил свистящим шепотом:

– Ты что творишь, князь? Неужели в тебе нет ни капельки разума? Разве можно играть с огнем?

Олег ответил с искренним недоумением:

– Я веду себя должным образом и ни разу не нарушил византийских законов.

– Я не о том! Разве тебе не назначала встречу принцесса Параскева?

– Да, вроде бы…

– И он говорит «вроде бы», когда его приглашает к себе дочь императора! Отвечай мне, почему не явился во дворец в указанное ею время?

– Я посчитал, что она сделала это из вежливости…

– Ты не имеешь права рассуждать, когда дело касается императорской семьи. Ты должен только подчиняться!

– Хорошо, я готов исправить свою ошибку.

– Нет, ты не исправляешь, а усугубляешь ситуацию! Что у тебя за шашни с этой Феофанией Музалон? Это что, назло принцессе?

Олег похолодел. Значит, за ним следили императорские ищейки, скорее всего по приказу самой принцессы, иначе кому еще он нужен! Выходит, она знает, что он никуда из столицы не выезжал, а проводил время с другой девушкой.

Не зная что ответить, Олег молчал. Калликл прошелся вдоль длинного стола, взглянул на Олега, сказал:

– Император дал согласие на династический брак, принцесса готова выйти за тебя замуж, а ты выделываешь замысловатые кренделя и думаешь, это тебе сойдет с рук! Значит, так. К Музалонам больше ни шагу, о Феофании забудь. Завтра вечером тебя ждет принцесса, она, по ее словам, жить без тебя не может. Ну, а как быть дальше, будет решать сам император.

С тяжелым сердцем вышел Олег из Большого дворца. Он в чужой стране, полностью во власти императора. Малейшее ослушание, и он погубит и себя, и любимую. Иного выхода нет, как жениться на этой кикиморе. Жениться, везти ее на Русь, а потом… Потом можно и развестись, законы Русской Правды и обычаи тому не препятствуют. Так и придется, видно, поступить.

А как быть с Феофанией? Идти к ней и все рассказать или избежать сцены расставания, слез, рыданий?.. Нет, это нечестно, надо поведать ей все как есть. Да и сам он не сможет разлучиться навсегда, не повидав ее.

Феофания встретила его радостная и, как обычно, стала щебетать о разных новостях. Наконец спросила:

– А почему ты молчишь? Что-то случилось?

– Да, случилось, – выдавил он из себя. – И очень неприятное.

– Поделись, может, я смогу помочь тебе!

– Едва ли… Нет, наверняка это тебе не по плечу. И наверно, никто не в силах мне помочь.

– Расскажи! Хватит тебе мучить меня!

Он взял ее за плечи и повернул к себе, серьезно взглянул в глаза.

– Феофания, император решил женить меня на своей дочери.

Она сразу сникла, со страхом смотрела на него, в ее больших глазах стали копиться слезы.

– И ты… ты согласился? – наконец выговорила она.

– За мной следят… Со мной только что разговаривал лагофет дрома и грозил многими бедами. Приказал прекратить встречи с тобой. Разве можно пойти против императорской воли?

В глазах Феофании блеснул злой огонек, лицо ее приобрело отчаянное выражение. Она сказала с вызовом:

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого! И какое они имеют право вмешиваться в нашу любовь? Ты меня по-настоящему любишь?

– Да. Я ради любви к тебе готов на любой, даже безрассудный поступок.

– Тогда так: мы сбежим! У нас есть имение за городом, там церквушка. Местный священник нас обвенчает. У нас многие так поступают, когда родители против или еще что-то мешает. Они сговариваются и тайно венчаются. И тогда против воли Бога даже император бессилен!

– А как твои родители? Они проклянут тебя!

– Я знаю своих отца и мать. Немного поругают, но потом все равно простят. Я убеждена в этом!

– И ты решишься сбежать со мной? Неужели у тебя на это хватит мужества, Феофания?

Вместо ответа она приникла головой к его груди. После долгого молчания ответила:

– Если ты будешь со мной, я готова на все.

Олег раньше слышал, что гречанки страстны, решительны и до отчаянности, до опрометчивости мужественны в любви, но от Феофании этого почему-то не ожидал.

Однако такое безрассудство было в его духе, и он немедленно согласился.

Спросил:

– Когда бежим?

Она тотчас, не размышляя, ответила:

– Завтра утром. Приходи ко дворцу, нас будут ждать кони.

Олег был возбужден, но голова работала четко и ясно. Такое же состояние у него было накануне бегства из Чернигова, когда решил побороться с великим князем за свое родовое имение. Он тогда знал, что пойдет на все, чтобы добиться своего: поднимет на войну пол-Руси, пригласит в помощь половцев или кого-то другого, кто пойдет с ним, уплатит любые ценности за помощь. Как и при всяком риске, возможны неудачи, но был уверен, что никогда не смирится с поражением, будет вновь и вновь делать попытки достичь победы.

Так же он был настроен и в эту ночь перед побегом. Опасности только раззадоривали его, давали дополнительные силы, настраивали на решительные действия. Пусть потом придется сожалеть о содеянном, но сегодня он поступит так, как задумал: против воли императора женится на Феофании, а потом будь что будет!

Утром Олег был на месте. Кони стояли оседланные. Явилась Феофания, закутанная в ткани, лицо ее было прикрыто темной вуалью. Она кивнула Олегу, слуга подсадил ее на коня, и они тронулись в направлении Золотых ворот. Ехали молча, понимая, что всякое может случиться. Однако вот и Золотые ворота, стража пропускает их, не обращая внимания, как и многих других, отправляющихся в дорогу по своим делам. И тогда Феофания приблизилась к Олегу и, приподняв сеточку, проговорила радостно:

– Олег, мы вместе! Мы свободны!

Он привлек к себе ее худенькое тельце, поцеловал и, задохнувшись от переполнявших его чувств, ответил горячо:

– Я восхищен твоим мужеством, Феофания!

Дорога прошла спокойно, и к обеду они были в имении. Это было двухэтажное ажурное строение на берегу реки, со всех сторон его окружали кущи деревьев. Поистине райский уголок!

Отдохнув, отправились в близлежащее селение. Слуги Феофании нашли двух свидетелей, священник небольшой церквушки обвенчал их. Переночевав, утром следующего дня они отправились в Константинополь. Феофания молчала, но Олег чувствовал, что она побаивается встречи с родителями.

Когда вошли во дворец, Феофания оставила Олега в зале, а сама пошла в их покои. Олег напрягся, ожидая услышать громкие крики и проклятия. Однако этого не случилось. Через некоторое время вышли отец, Феодор Музалон, полный сил мужчина, и мать, женщина увядающей красоты.

Отец внимательно, с ног до головы осмотрел Олега черными живыми глазами, сказал с усмешкой:

– Что ж, князь, если случилась такая большая любовь у вас с дочерью, то мы с матерью противиться не будем. Намерения твои серьезные, это похвально, только перед венчанием надо было поговорить с нами. Мы – родители, первыми должны были узнать о вашем решении вступить в брак.

– Мы виноваты перед вами, – ответил Олег, не зная, имеет ли он право называть его отцом, как это принято на Руси, или в Византии другие обычаи. – Но мы не хотели перекладывать свою ответственность за случившееся перед императором на ваши плечи.

– Тогда вдвойне похвально твое мужество. Проходи и располагайся. Теперь мой дом – твой дом.

Неделя ушла на подготовку свадьбы. Гости собрались в воскресенье, в середине дня. Род Музалонов был одним из самых знатных и богатых в столице, и пришли люди только из высшего света. Начались поздравления, посыпались богатые подарки. Молодые своей красотой вызывали непритворное восхищение присутствующих, и они не жалели хвалебных слов.

В самый разгар свадьбы в залу неожиданно явились пять стражников, прошли к жениху и невесте и встали по обе стороны от них. Начальник стражи призвал всех к тишине и тут же зачитал указ императора, который гласил, что за нарушение его воли князь Олег и Феофания Музалон навечно ссылаются на далекий остров Родос. От себя он добавил, что на сборы дается час времени, после чего их препроводят на корабль, который отправит к месту отбывания ссылки.

В зале установилось гробовое молчание. Потом гости стали потихоньку выходить из залы и разъезжаться по домам. Мрачный хозяин и его заплаканная жена бестолково тыкались в разные углы, стараясь собрать Олега и Феофанию в далекий путь. Наконец слуги набили чемоданы и большие узлы, погрузили на телеги и в возок и отправились в порт. Там их ждала быстроходная императорская триера. Короткие прощальные слова, неутешные слезы и последние объятия, и триера, хищно выставив острый нос, медленно отошла от пристани и заскользила по ровным водам залива Золотой Рог…

Едва вышли из пролива Дарданеллы, прихватил шторм. Ветер свистел в реях, снастях, завывал в надстройках. Волны глухо били в корму, с треском резали планширь, стремительно пролетали от кормы до носа. За что ни возьмись, все мокрое; какие-то предметы метались по палубе, чуть зазевался – и сам поехал по ее мокрой, скользкой поверхности; в воздухе крутилась соленая водяная пыль.

Олег за время пиратской жизни успел привыкнуть к буйству морской стихии, но Феофания переносила ее с трудом. Морская болезнь измотала ее, и она, обессиленная, лежала в гамаке, отказываясь от еды. Только на третий день, когда установилась хорошая погода, перекусила кусочком соленой рыбы со ржаным хлебом. Но потом погода наладилась, и Феофания повеселела.

Родос встретил их первозданной тишиной. Возле пристани ютился небольшой старинный городок, на холме примостился монастырь, где Олегу и Феофании были отведены каморки для жилья. Они были заняты сами собой и не особо скучали. В первые дни им большое удовольствие доставляли прогулки по острову, где все было для них ново и интересно. Они бродили по горам, изрезанным руслами рек, по которым текли ручейки воды, а порой виднелись лишь песок и галька. В долинах располагались деревни, где крестьяне занимались земледелием и разведением тонкорунных овец и коз. В больших количествах здесь произрастали оливковые деревья и смоковницы. Жители были очень доброжелательны, поили их молоком, предлагали вино, овощи, баранину и козий сыр. С наступлением ночи они часто выходили из каморок и садились на ступеньки крыльца, вдыхали прохладный морской воздух, слушали пение цикад и любовались высоким небом с большими южными звездами.

Событием в жизни городка было прибытие очередного купеческого судна. Когда-то Родос был крупным торговым центром, куда сходились морские пути и из Византии, и из Египта, и из стран Европы. Но теперь рядом оказались турки-сельджуки, они порой совершали нападения, ввиду чего торговля захирела и купеческие суда не часто баловали своим посещением этот остров, оказавшийся на окраине Византийской империи. Поэтому, когда через пару месяцев их пребывания в ссылке неожиданно причалил торговый корабль, жители потянулись на пристань; среди них был и Олег; Феофания занемогла и осталась в монастыре.

Олег спускался к морю, думая о чем-то своем, как вдруг его остановил удивленный голос:

– Олег, это ты или мне показалось?

Он оглянулся. Рядом с ним стоял Мехос, с которым ему однажды пришлось сойтись в смертельной схватке на пиратском судне. Тот стоял и улыбался, приветливо и даже радостно. К своему удивлению, и Олег не почувствовал к нему ни ненависти, ни вражды; наоборот, ему было даже приятно встретиться на этом уединенном острове с соратником по морскому разбою.

– Здравствуй, Мехос, – ответил Олег и протянул руку. Мехос обрадованно ее пожал. – Ты на этом корыте прибыл? Нанялся моряком?

– Бери выше! Теперь это мой корабль. Я на нем мотаюсь по свету и торгую разными полезными людям товарами.

– Вон как! Значит, купцом заделался?

– Угадал. Остались кое-какие сбережения от прошлой жизни, я их не стал пропивать, а купил, как ты говоришь, это корыто.

– Молодец! Скажу честно, не ожидал от тебя такой прыти. Тем более рад за тебя, что занялся полезным делом.

– Я доволен! И по-прежнему в море, и от властей не надо прятаться. Хотя, – он жуликовато прищурился и приблизился к уху Олега, – старую закваску никуда не денешь, нет-нет да и забродит. Плывем как-то, а навстречу купчик плюхает, из какой-то Генуи. Так я его тряхнул по старой привычке, товар забрал, а посудину отправил ко дну… А ты-то что тут делаешь?

Олег рассказал. Мехос задумался, сказал задумчиво:

– Сгниешь среди этих голых скал… Бежать не собираешься?

– С собой возьмешь?

– А почему бы и нет? Только скажи, куда плыть. В Константинополь тебе заявляться нельзя, да и в другие порты Византии тоже…

– И не надо! Отвезешь прямиком на Русь, в Тмутаракань, век обязан буду. Не только щедро уплачу за услугу, но и получишь право без пошлины торговать в моем княжестве.

– Решено! Чего не сделаешь для друга! – Мехос хлопнул Олега по плечу. – Будь готов к отплытию. Проскочим мимо столицы и уйдем в Черное море. Кто нас сможет остановить?

– Когда собираешься отчалить?

– Поторгую с неделю, а потом только нас и видели!

Олег потихоньку сообщил обо всем Феофании. Чтобы обмануть бдительность монахов, которым было поручено следить за каждым шагом ссыльных, они по-прежнему совершали прогулки по острову и ни разу не приблизились к кораблю. Только в день отплытия, прихватив драгоценности, взошли на судно и закрылись в каюте. Тотчас Мехос приказал отдать концы, и судно вышло в открытое море. Долгое время не могли прийти в себя, веря и не веря в свое спасение…

В Тмутаракани пристали поздним вечером. Оставив Феофанию на корабле, Олег пошел к своим друзьям и приятелям, с которыми три года назад собирался в поход на Чернигов. Его помнили, за ним пошли. Той же ночью все сообщники в количестве до трехсот человек собрались возле дома, где он остановился, а рано утром внезапно напали на терем, в котором жили князья Давыд и Володарь, поставленные великим князем. Обоих захватили прямо в постели, привели к Олегу. Он им сказал, холодно поблескивая синими глазами:

– Вы княжили незаконно, в моей вотчине. Идите отсюда подобру-поздорову, я вас не трону. Но только обратно не возвращайтесь, если не хотите сложить свои головы на плахе.

Давыд и Володарь отправились во Владимиро-Волынское княжество и стали в нем готовиться к захвату власти.

Тем же утром был схвачен и хазарский бек Истеми со своими людьми, к этому времени перебравшийся на постоянное жительство в город. Олег даже не стал с ним разговаривать, а приказал повесить на центральной площади. Тмутараканское княжество перешло в его руки.

Слух о появлении Олега быстро распространился по Руси. Нестор записал в своей летописи «Повесть временных лет»: «В год 6591 (1083). Пришел Олег из Греческой земли к Тмутаракани, и схватил Давыда и Володаря Ростиславича, и сел в Тмутаракани. И посек хазар, которые советовали убить брата его и его самого, а Давыда и Володаря отпустил».

X

Великий князь Руси Всеволод все больше старел и слабел. Он уже не возглавлял войска, а сидел в своем дворце и все с большим безразличием слушал вести, которые приносили ему со всех концов света купцы и лазутчики. Пользуясь ослаблением центральной власти, поднимались враги. То там, то здесь вспыхивали межкняжеские распри, родственные неурядицы, грозившие вовлечь страну в кровавую усобицу. Видя раздор на Руси, лезли жадные до грабежа кочевники, воинственные венгры, высокомерные поляки. Старый Всеволод уже не мог возглавлять войска и вместо себя посылал своего сына. Владимир Мономах почти не слезал с коня. Зимой половцы напали на Стародуб. Вели их ханы Асадук и Саука. Они намеревались, используя хорошую дорогу по замерзшей Десне, разорить богатейшие черниговские земли. Действовали кочевники коварно и хитро, заметая следы. Но изворотливее их оказался Мономах. Стремительным переходом своей дружины он пересек их путь и в густых прибрежных кустах устроил засаду. Русы ударили по врагу со всех сторон и на ровном льду вырубили большую часть разбойников, остальные попали в плен. Было освобождено много невольников, возвращены награбленные богатства.

А через полгода в Киев прибежал Ярополк Изяславич, изгнанный из Владимира-Волынского Володарем и Давыдом. И вновь Всеволод посылает Мономаха восстанавливать порядок на Руси, дав ему киевскую дружину. На Волыни уже знали, что к тридцати годам Мономах не проиграл ни одного сражения, поэтому смирились без брани.

Когда возвращался в Киев, застала весть: половцы взяли город Горошин. Мономах повернул свое войско против степняков и прогнал за реку Хорол…

Кажется, можно было отдохнуть от ратных забот в кругу семьи. Но – нет. Тут же приходит весть с юга: Давыд на Днепре ограбил греческих купцов. Пришлось разбираться с ним.

Не успел оглянуться, как за спиной поднял мятеж двоюродный брат Ярополк, чтобы отделиться от Киевской Руси. Он бежал к ляхам и стал готовить войну Польши против Руси. Кое-как удалось уговорить брата взять в управление Владимир-Волынский и перестать творить каверзы против своей родины.

Порой Русь напоминала Мономаху большой закипающий котел, когда выливаешь ведро холодной воды в одно место и буруны утихают, но в это же время они возникают в другой стороне; плеснул туда, а бурлит уже в третьем, четвертом месте…

13 апреля 1093 года умер великий князь Всеволод. На престол заступил Святополк Изяславич, который был на три года старше Мономаха и поэтому, согласно лествице, имел все права занять это высокое место. Тотчас начался передел столов. Святополк отнял у Мономаха Смоленск, туда был посажен брат Олега – Давыд Святославич; Смоленск, давно бывший в руках Всеволодова дома, отошел теперь к Святославичам. У Мономаха остались Чернигов, Переяславль, Ростов, Суздаль и Новгород, где сидел его сын Мстислав.

Святополк был слабым, бездарным, себялюбивым, своевольным и корыстолюбивым человеком. О его жадности проведали и иностранные купцы в бытность, когда он правил еще в Новгороде, дали в долг большие деньги. Отдавать было нечем. И тогда князь предоставил большие льготы иностранным гостям. Ропот поднялся среди торговых людей, дело чуть не дошло до бунта.

Едва Святополк заступил на киевский престол, как к нему прибыли представители половецких ханов с предложением возобновления мира. Это означало, что великий князь должен был передать им золото, ткани, скот и одежду. Так поступали все правители до него, покупая мир и покой для Руси. Но недалекий и жадный Святополк решил запугать степняков и бросил послов в темницу. И тогда полчища кочевников двинулись на Русь. Святополк растерялся окончательно. Он приказал отпустить послов, но разбойники дорвались до желанной добычи и остановить их было невозможно. Великий князь обратился за помощью к удельным князьям.

Мономах был вне себя от ярости. Он клял Святополка, этого тщеславного, жадного скупца. Как можно было бросать вызов половцам! Русь неустроенна, раздроблена, раздирается феодальными смутами, сил в руках великого князя немного, а удельные князья сидят по своим владениям и не спешат на помощь.

Свою дружину он собрал быстро, под Киевом соединился с ратью Святополка и Ростислава, своего младшего брата, правившего в Переяславле.

Святополк и Мономах пошли в Печерский монастырь помолиться и попросить благословения игумена, а Ростислав остался на берегу Днепра. Стоял весенний солнечный денек. В воинах бродила молодая кровь, хотелось чего-то необыкновенного. Первым не выдержал князь, которому не было еще и двадцати лет. Он отстегнул от пояса баклажку с вином и стал пить, подавая пример остальным. Началось повальное пьянство.

В это время с горки стал спускаться какой-то старик в монашеской одежде. Одни из воинов окликнул его:

– Эй, дедушка, откуда бредешь?

– Из монастыря, юноша, – спокойно ответил старец.

– Как зовут тебя?

– Инок Григорий, чадо.

– Смотри, споткнешься, нос разобьешь! – юродствовал воин.

– Костей не соберешь, старый! – поддержал его другой.

Мучившиеся от безделья дружинники нашли себе потеху и стали выкрикивать потешные и срамные слова.

Старец остановился в печали, посмотрел на них и изрек:

– О чада мои! Вам бы нужно иметь умиление и многих молитв искать, а вы зло делаете. Не угодно это Богу. Плачьте о своей погибели и кайтесь в согрешениях своих, чтобы хоть в страшный день принять отраду. Суд уже настиг вас, все вы с князем вашим умрете в воде.

Слова старца вызвали приступ хохота. Многие хватались за животы, дурашливо катались по земле. Ростислав подошел к нему в упор и сказал:

– Врешь, старик! Сам ты умрешь от воды. А ну, вяжите его!

Несколько воинов подскочили к старику, связали ему руки и ноги, повесили на шею камень и с хохотом кинули в Днепр.

– Пей досыта водицы, дед!

Киевская, черниговская и переяславская дружины двинулись на юг, на помощь осажденному половцами городу Торческу. Сил было немного: не откликнулись на призыв великого князя ни смоленский, ни тмутараканский, ни владимиро-волынский, ни другие князья.

Святополк и Мономах взяли только конные полки, чтобы опередить половцев и встретить их на Трипольском валу. Половцы уткнутся в вал, а рядом река Стугна. Вал невелик, но конному половцу невозможно въехать на его крутые бока, да еще через реку надо перебираться. Волей-неволей степнякам придется спешиться, а это потеря быстроты и неожиданности натиска. Вот тут и можно будет на них навалиться!

После обеда небо заволокло тучами, заморосил дождичек, который вскоре перешел в ливень. Мономах накинул плащ, невольно прислушиваясь, как конь копытами шлепал по лужам. Стало зябко и неуютно.

Но вот впереди показалась река Стугна. И почти одновременно появились лавины половецкой конницы. Противники заняли оба берега реки, которая гнала мутные потоки воды. Из-за дождя пришлось обходиться без огня, ужинали солониной и хлебом, запивали вином и квасом.

Святополк в своем шатре собрал военный совет. Снаружи бушевала стихия, но под парусиной было сухо, горело несколько свечей. Великий князь уселся на походный стульчик, правую руку упер в ремень, меч положил вдоль ноги, старался держаться уверенно и властно.

– Что ж, получилось так, как я и задумал, – начал он, разглаживая вислый ус. – Половцы в растерянности. Они не ожидали столь скорого подхода наших войск. Завтра мы первыми ударим и прогоним их в степь!

Бояре согласно закивали головами.

Святополк остановил взгляд на хмуром лице Мономаха, спросил:

– Я вижу, князь Черниговский со мной не согласен?

– Согласен, великий князь, – ответил Мономах. – По всем признакам, наше появление перед Стугной явилось совершенной неожиданностью для противника. Я бы попытался воспользоваться этим и предложил заключить с ним мир. Половцы значительно превосходят нас в силе. Чтобы их достать, нам надо преодолеть водный рубеж, а это связано с большим риском. К тому же каждая битва несет в себе много неожиданностей, надо готовиться ко всему. А отступать через быстрые потоки реки…

– Отступать мы не будем! – выкрикнул один из бояр Святополка, прибывший с ним из Турова.

– Вот-вот! – еще более приободрился Святополк. – Били степняков прежде русские князья. Побьем и мы!

– Начнется битва, погибнут многие русские воины. Не лучше ли избежать крови и разойтись миром? – не унимался Мономах.

– Мы не трусы! – снова перебил его другой боярин. – Хотим биться! Перейдем на ту сторону!

Окружение великого князя одобрительно зашумело.

– Так тому и быть! – заключил Святополк, закрывая совет.

К утру дождь прекратился, выглянуло невеселое солнце. Святополк красиво проскакал вдоль строя русов, остановился перед Мономахом.

– Как видишь, Бог на нашей стороне! Продует ветерком, солнышко подсушит. Ударим во всю мочь на силу половецкую, только пух полетит!

Войско переправилось на ту сторону реки, встало на валу. В центре Святополк поставил переяславцев Ростислава, Мономаха расположил с левой стороны от него, сам встал справа.

Половцы широкой лавиной подошли к валу, остановились на значительном расстоянии. Вот небольшой отряд выскочил на быстрых конях и помчался вдоль строя русов, осыпая их тучей стрел. Не успела эта группа всадников умчаться за линию основных сил, как вырвались новые степняки, и рой длинных тяжелых стрел устремился на неподвижный строй. За второй волной последовали третья, четвертая… Святополк нервничал, видя, как его воины несут большие потери, а он не может ничем ответить. Бой начинался совсем не так, как он предполагал. Наконец не выдержал и бросился вперед, увлекая за собой киевлян. Половцы только этого и ждали. Их удар был настолько сильным, что правое крыло русов дрогнуло и стало подаваться к валу. И вот уже половцы на их плечах взобрались на вал. Ни Ростислав, ни Мономах не могли ничем помочь: на них навалились превосходящие силы противника.

Мономах оказался в самом центре сражения. Он дважды бросал своих конников на врага, отгонял от вала, но возвращался обратно, видя, что может быть окружен. Потом почувствовал, что наступил перелом. Кочевники лезли со всех сторон. Владимир понял, что врагам удалось разгромить киевлян, и теперь они всеми силами бросились на Ростислава. Русы стали медленно пятиться к реке, с остервенением отбиваясь от озверевшего врага.

Выскочив на берег, Мономах с ужасом увидел, что река вспухла желтыми потоками и вот-вот выйдет из берегов. Видно, в ее верховьях прошли еще более сильные дожди, и большая вода дошла до них. Выставив линию лучников, он приказал своим воинам переправляться на ту сторону.

Недалеко от него оказался Ростислав. Его братишка был растерян, шлем сбит с его головы, мокрые волосы ниспадали на лицо, он что-то выкрикивал, пятясь к реке. Наконец его конь вошел в воду и поплыл, но сильный поток развернул лошадь, она завалилась на бок. Мономах и еще несколько воинов бросились к нему, но железные доспехи потянули юношу на дно. Он несколько раз беспомощно взмахнул руками и исчез в бурлящем водовороте. Мономах обезумел, выкрикнул что-то нечленораздельное. К нему кинулись дружинники, подхватили на руки и вытащили на берег. Там его усадили на коня, и он, мокрый, согнувшись, с потухшим, мертвым взглядом, не оглядываясь, поехал прочь от страшного места.

Это было единственное поражение Владимира Мономаха за всю его долгую жизнь, наполненную многочисленными битвами и сражениями.

Войска медленно двигались на север, отбивая наскоки отдельных отрядов половцев. Впрочем, долго их не преследовали: враг торжествовал небывалую победу и не стал испытывать судьбу в борьбе с вооруженными людьми, их ждала беззащитная Русь с ее богатствами и многочисленными пленными, которых можно было увести и продать в рабство.

«Это Бог напустил на нас поганых, не их милуя, а нас наказывая, чтобы мы воздержались от злых дел, – писал летописец. – Наказывает он нас нашествием поганых; это ведь бич его, чтобы мы, опомнившись, воздержались от злого пути своего…

И наказаны теперь. Как поступили, так и страдаем: города все опустели, села опустели; пройдем через поля, где паслись стада коней, овцы и волы, и все пусто – ныне увидим; нивы заросшие стали жилищем зверям. Но надеемся все же на милость Божью, справедливо наказывает нас благой Владыка, «не по беззаконию нашему соделал нам, но по грехам нашим воздал нам».

Половцы завоевали много и возвратились к Торческу, и изнемогли люди в городе от голода, и сдались врагам. Половцы же, взяв город, запалили его огнем, и людей поделили, и много христианского народа повели в вежи к семьям своим и сродникам своим; страждущие, печальные, замученные, стужей скованные, в голоде, жажде и беде, с осунувшимися лицами, почерневшими телами, в неведомой стране, с языком воспаленным, раздетые бродя и босые, с ногами, исколотыми тернием, со слезами отвечали они друг другу, говоря: «Я был из этого города», а другой: «А я из того села»; так вопрошали они друг друга со слезами, род свой называя и вздыхая, взоры возводя на небо к Вышнему, ведающему сокровенное».

XI

Вернувшись из Византии, Олег повел себя смирно и покорно. Он видел силу Всеволода и Мономаха, которые подмяли под себя пол-Руси, и понимал бессмысленность борьбы с ними. Все свои помыслы он направил на семью. Ему большое удовольствие доставляло заботиться о Феофании, доставлять маленькие радости. Она довольно быстро привыкла к новой жизни, ей понравилось быть хозяйкой княжества, льстило поклонение и почитание подданных, подарки, которые они несли. Вскоре у них родился первенец – Всеволод, который занял все ее мысли, заслонил весь мир.

И тут пришло сообщение из Киева о смерти великого князя Всеволода, а через некоторое время прискакал гонец из Смоленска, от брата Давыда. Тот сообщил, что захватил Новгород и выгнал оттуда сына Мономаха – Мстислава. «Пора действовать! – писал брат. – Не теряй времени, иди на Чернигов, возвращай отчее имение!»

И Олег понял, что пробил его час. Но он не стал спешить, а начал тщательную подготовку к походу, которая заняла у него более года. Он укрепил свою дружину новыми воинами, набрал наемников среди северокавказских народов, послал щедрые дары половецким ханам, обещая за помощь богатую добычу в русских землях.

Наконец в августе 1094 года его дружина, поддержанная огромным половецким войском, появилась под Черниговом. Город был взят в плотное кольцо. Олег приказал сжечь посады, чтобы показать, что не уйдет, пока не возьмет город, бывшее владение своего отца. Половцы бросились грабить округу.

Рано утром 7 августа войска Олега пошли на приступ. Половцы стояли в стороне, они ждали своего часа, чтобы, когда русы истощили себя во взаимной борьбе, без больших потерь взять Чернигов и подвергнуть его грабежу, а жителей увести в полон.

Мономах выбрал себе место на крепостной стене между двумя башнями. В его дружину влились вооруженные крестьяне, городской люд. Горе-вояки, мечи держали как палки. Но других воинов не было, и обучать их времени тоже не было. Женщины, подростки кипятили воду и смолу.

Прислонившись плечом к зубцу, он мрачно наблюдал, как из Олегова стана выскакивали воины и торопливо бежали к крепостной стене. Скоро они будут рядом, их надо будет поражать всеми силами и средствами, убивать и калечить русских людей, таких же, как он сам. Кто выдумал эту проклятую войну?..

Вот снова встретились они с Олегом. Надеялся он, что поражение под Нежатиным Полем образумит, успокоит двоюродного брата, что поймет он, насколько губителен для Руси его союз с половцами. Но нет, ни неудача на поле брани, ни пребывание в Византии, как видно, нисколько не повлияли на него. Да, он всегда был вспыльчивым, самолюбивым, всегда себя ставил впереди всего остального, но не думал и не предполагал он, Мономах, что свои выгоды Олег будет считать выше интересов своей родины. «Видно, в этом и кроется разница между мной и моим братом, – думал Владимир. – Я готов жизнь отдать за Русь, она у меня всегда на первом месте, ради нее я живу. А ему Русь – это лишь земля, где он должен властвовать, где следует подчинить себе все новые и новые пространства, а какими средствами – ему все равно. Он не видит людей, не хочет замечать их страданий, не обращает внимания на беды, которые несет жителям страны своими действиями. В этом различие между нами, здесь пролегает пропасть, которая нас разделяет. Если бы он повернулся лицом к Отчизне, мы снова были бы вместе. Но не заметно, чтобы он смирил свою гордыню. Стало быть, мира между нами быть не может, и война продолжится до тех пор, пока кто-то не одолеет».

Приступ был отбит с большими потерями для Олегова войска. Под стенами крепости среди головешек и битых лестниц валялись трупы, ползали и стонали раненые. Подъехали всадники, стали кричать, чтобы позволили убрать своих; убитых похоронить по-христиански, а раненых перевязать и унести с собой. Со стен отвечали, что препятствий чинить не станут.

На княжеском совете гадали, пойдет или не пойдет Олег на новый приступ? Ряды защитников тоже значительно поредели, противник мог прорваться, а там недалеко до беды…

– Надо, князь, идти на переговоры, – хмуро говорил Дмитра Иворович, держа между коленами длинный меч. – Показали мы Олегу, что город будет защищаться. Можно выторговать выгодные условия мира.

– А не примет ли он это за нашу слабость? – возразил осторожный Ратибор.

– Может. Но если тмутараканцам удастся прорваться, а следом хлынут половцы?..

Мономах прохаживался по горнице. Сказал после долгого молчания:

– Не будем торопиться. Любая война несет долю риска. Думается мне, что не решится Олег напасть на город в ближайшие дни. Надо ему зализать раны. И половцев он постарается не допустить в Чернигов. Как-никак, но он намерен править Черниговской землей, а грабежей степняков черниговцы ему не простят. Не резон Олегу восстанавливать против себя своих подданных… Давайте подождем.

На седьмой день осады к главным воротам подъехал всадник, заиграл в рожок. Когда отворилось окошечко, крикнул:

– Приглашает князь Олег своего брата Владимира на переговоры в чистое поле. Говорит, что надо решать споры родственников не оружием, а добрым согласием.

Доложили Мономаху. Тот не замедлил с ответом:

– Передайте брату Олегу, что согласен на мирные переговоры.

Встретились они на виду обоих войск. Владимир Мономах подъехал рысцой, не спеша слез с коня, взял его под уздцы. Олег примчал галопом, поднял коня на дыбы, легко соскочил на землю, высокий, тонкий, гибкий. Внешностью он пошел в мать, женственное лицо его с мягкими чертами было красиво, губы толстые, чувственные. Только большие глаза смотрели холодно и настороженно, они были будто с другого лица, жили своей жизнью, выдавая внутренний мир этого человека, равнодушного и беспощадного к людям.

– Здравствуй, брат, – сквозь зубы сказал Олег, вглядываясь в непроницаемое лицо Мономаха.

– Здравствуй, брат, – ответил Мономах, не шелохнувшись. Они долго стояли, молча разглядывая друг друга. Помнили то время, когда вместе шли походом в Чехию, когда были не только братьями, но и лучшими друзьями, когда бок о бок сражались против общего неприятеля, не щадили своей жизни ради общей победы, ради славы Руси. А теперь разделы и переделы Рюриковых земель превратили их в непримиримых, смертельных врагов.

– Пришел я получить отчину свою, – вымолвил, наконец, Олег, едва шевеля непослушными губами.

– Это моя отчина. Я получил ее от отца своего, – ответил Мономах, не отводя свинцового взгляда от лица Олега.

– Незаконно получил ты ее. В обход стародавних обычаев отдал Чернигов отец твой, великий князь Киевский Всеволод. И ты это знаешь.

– Решения великого князя всегда признавались на Руси.

– Но не те, которые нарушали лествицу. Она сложилась до нас и будет жить после нас. И мы обязаны признавать и следовать ей. Иначе – кровь.

– Крови хочешь ты. Даже разбойников-половцев привел в родную страну.

– Потому что я прав в нашем споре. И ты должен уступить.

– Если я уступлю, то только силе. Правда на моей стороне.

– Тогда будет кровь. Кровь русских людей. Я не хочу этого.

– Я тоже не хочу.

– Тогда верни мою отчину.

– А что остается мне?

– Ты получишь Переяславское княжество. Оно принадлежит тебе по праву старшинства.

Мономах долго стоял и думал. Собственно, он уже все решил еще до переговоров. Нужно было выторговать Переяславское княжество, но это только для начала. Теперь следовало получить ручательство безопасности для себя, своей семьи и окружения. Пойдет ли на это Олег? Не обманет ли? Не захочет поквитаться с ним, Мономахом, раз и навсегда? Разве впервой ему проливать кровь ради достижения своих целей? Тем более, когда под рукой шайка полудиких степняков…

Однако Олег понял долгое молчание Мономаха по-своему. Он решил, что тот не собирается отдавать ему Черниговское княжество, а это означало, что придется идти на новый приступ. А Олег знал, что воины его, положив столько голов у стен города, не намерены снова карабкаться по высоким лестницам навстречу своей смерти. Что касается половцев, то, действительно, ему не хотелось отдавать им на грабеж и насилие свое будущее владение… И он сказал несколько торопливо:

– Давай забудем прошлые распри, Мономах! Я предлагаю честный раздел владений рода Рюриковичей. Строго по старшинству. Издавна так сложилось, что первым городом на Руси был Киев, за ним следовал Чернигов, а уж потом – Переяславль. Святополк среди нас самый старший, ему по праву принадлежит Киев и великое княжение. Я тебя старше на три года, мне положен Чернигов. А тебе отойдет Переяславль – один из славных городов страны.

– Хорошо, – ответил Мономах. – Но ты должен обещать наш безопасный проезд до Переяславля.

– Обещаю, – тотчас проговорил Олег, по-видимому, не ожидавший столь быстрого согласия Мономаха.

– Готов ли поклясться на кресте? – сурово спросил его Мономах.

Олег на мгновение задумался.

Клятве на кресте на Руси придавали чрезвычайно важное значение. Так повелось, что нарушить крестное целование считалось делом бесчестным. И если становилось явью, что человек принес ложную клятву, то он не получал причастия даже при последнем издыхании. Такого человека до конца жизни преследовало презрение окружающих, ему не разрешали входить в церковь, ему плевали вслед. Русы были твердо убеждены, что клятвопреступники никогда не замолят своего греха и после своей смерти прямиком направятся на вечные муки в ад.

Именно поэтому князь тмутараканский ответил не сразу. Он взглянул на стан своих воинов, на войско половецкое, на город Чернигов, что-то прикинул в уме, потом сказал твердо:

– Да, я готов целовать крест.

– Хорошо. Я жду.

Олег снял с себя большой серебряный крест, перекрестился и трижды поцеловал его.

Мономах облегченно вздохнул.

– Да будет так, – сказал он. – Завтра в полдень я оставлю Чернигов.

Они разъехались, больше не сказав друг другу ни слова.

На следующий день все войско Олега и половецкие конники скопились возле главной башни городских укреплений. Ровно в полдень дубовые, обшитые железом ворота медленно отворились, в них показались дружинники Владимира Мономаха. Олегово войско отхлынуло в стороны, оттесняя половцев и освобождая проезд. Первым выехал Мономах. Сжимая рукоятку сабли и пристально вглядываясь в лица Олеговых воинов, отгородивших собой всадников на низеньких лохматых лошаденках, он хмуро наблюдал, как из-под пушистых треухов смотрели на них злые и жадные глазки степных разбойников, готовых, словно стая волков, в любой момент кинуться на соблазнительную жертву.

В конце людского коридора на белом коне, покрытом красной, расшитой серебряными нитями попоной, восседал Олег. На нем были блестящие доспехи и длинный, до самой земли, белый шелковый, с красной каймою плащ. Он в упор смотрел на Владимира Мономаха, рядом с которым ехали его жена Гита и пятеро сыновей. Мономах тоже не сводил упрямого взгляда со своего двоюродного брата. Так они разминулись, упорные в своей вражде и непримиримости.

XII

Владимир Мономах обосновался в Переяславле, центре крупнейшего русского княжества, расположенного на границе с половецкими землями. Надо было укреплять дружину, которая понесла большие потери в битве на Стугне и в противостоянии Олегу Святославичу. Большие работы были произведены по укреплению крепостных стен города.

В разгар всех этих хлопот, в феврале 1095 года, половецкие орды под командованием ханов Итларя и Китана вышли к Переяславлю, под стенами разбили станы, зажгли костры. Потом ханы направили послов к Мономаху с требованием уплатить богатые дары, тогда они снимутся и уйдут в степь, не разоряя русских земель. Послы вели себя нагло и весело. Видно, ханы были уверены в совершенной беспомощности Мономаха и своей полной безнаказанности.

Мономах решил потянуть время. Он стал говорить послам, что половцы нарушили договор, что он не может решить вопроса о войне и мире, не посоветовавшись с великим князем, а пока предлагает обменяться заложниками, чтобы ни у одной стороны не было сомнений. Послы согласились.

Наутро Владимир Мономах в качестве заложника отправил своего четвертого сына – десятилетнего Святослава. Никогда не приходилось ему провожать его в такую страшную дорогу. Сыну был подведен боевой княжеский конь, изукрашенный дорогой сбруей, покрытый красивым, шитым золотом чепраком. Сам Святослав был в червленом плаще, позолоченном шлеме. Несмотря на возраст, выглядел он строго и внушительно. Каждый, кто взглянул на него, сразу бы определил, что это не кто-нибудь, а княжеский сын.

В тот же день в Переяславль въехал хан Итларь с дружиной. Их разместили на приготовленном дворе воеводы Ратибора неподалеку от княжеского дворца.

Вечером из Киева от великого князя прискакал гонец, княжеский дружинник Славята, и передал речи Святополка, чтобы Мономах держался до последней возможности. Дело в том, что основная часть половецких сил ушла на Византию и под Константинополем была разбита греческими войсками, многие пленены и ослеплены, другие разбежались, так что помощи врагу ждать неоткуда. Под Переяславлем неприятель долго не продержится, убеждал великий князь, потому что зимой кормов им взять негде. Но сам Святополк помощи не обещал, отговариваясь нехваткой людей и своей скудостью.

У Мономаха собрался совет. Он сказал:

– Великий князь советует держаться сколько можно долго, дескать половцы скоро уйдут из-за бескормицы. По нашим подсчетам, они привезли на возах столько сена, что хватит на месяц, а то и больше. К тому же по окрестностям у смердов награбят премного. Так что на быстрый их отход рассчитывать нечего. А долго мы не продержимся, у нас нет ни сильной дружины, ни запасов продовольствия. Что будем делать, господа военачальники?

Первым выступил Ратибор, бывалый и опытный воевода. В свое время он был посадником в Тмутаракани, но его изгнал оттуда Олег, потом служил тысяцким в Киеве, а теперь руководил войсками Мономаха.

– Прав князь, – густым басом проговорил он. – Не резон нам затевать войну с язычниками. Но и дань платить накладно. Откупиться – это значит отдать последнее. Тогда мы не создадим нового войска, не изготовим нового оружия, не будет средств на обновление крепостных стен.

– Тогда надо напасть и разгромить степняков в поле! – горячо высказался Иван Войтиш.

– Нарушить договор, который только что скрепили? – возмущенно спросил Мономах. – Где это видано, чтобы русский князь не держал слова? Кто же нас после этого уважать будет? Кто пойдет на переговоры? Лучше погибнуть, чем опозорить свое имя!

– Смотря с кем имеешь дело! – не сдавался Войтиш. – Ну с венграми или поляками я понимаю, не говоря о русских князьях. Так у нас принято. Но с половцами? Сколько раз они нас обманывали! Да вот хоть на этот раз, разве не пришли они под Переяславль в нарушение недавнего договора?

Действительно, после поражения на Стугне великий князь Всеволод вынужден был просить мира у половцев. Для установления дружеских отношений он высватал за себя дочь хана Тугоркана – владыки правобережных половцев. Вскоре состоялась свадьба, половчанка стала великой княжной Руси. Несмотря на это половцы вновь появились в русских землях.

– Разве в первый раз не соблюдают они соглашения? – с возмущением продолжал Войтиш. – Сегодня заключают, завтра нарушают. Как им выгодно, так и поступают. Даже брачные союзы для них ничего не значат. Видно, с ними следует воевать по-другому, чем с венграми и поляками. Порой мне кажется, не следует придерживаться вообще никаких правил войны. Они хитрят, а ты должен быть еще хитрее. Они идут на обман, так ты их трижды обмани!

– Верно, боярин, – неожиданно поддержал Войтиша Ратибор. – Они поставили нас в безвыходное положение своей бессовестностью, а мы о чести говорим!

– Значит, и ты, Ратибор, настаиваешь на нарушении договора? – удивился Мономах.

– Настаиваю, князь. Каков привет, таков и ответ.

– И другие воеводы и бояре так думают?

Все дружно закивали головами.

Мономах устало опустился на кресло. Потом – тихо:

– А как же мой сын?

– Выкрадем! – тотчас ответил Войтиш. – Половцы ничего не подозревают, настроены безмятежно. Пошлем небольшой отряд и похитим Святослава. А потом на спящих навалимся и перережем!

– Складно говоришь…

– Другого выхода нет, – как отрубил Ратибор.

– Хорошо, – чуть подумав, согласился Мономах. – Давайте обсудим все подробно.

Следующим днем повезли люди Мономаха теплую шубу для Святослава, потому что наступили холода и в шатре княжич мог простудиться. Не заподозрили половцы никакого умысла в этом и провели русов прямо в шатер, где содержался сын Мономаха. Место его пребывания было установлено.

Ночью несколько воинов незаметно выскользнули из крепости и направились в половецкий лагерь. Среди них были русы и торки, хорошо говорившие по-половецки, все они были одеты в половецкое платье. В стане противника на них никто не обратил внимания. Они открыто подошли к шатру, где содержался княжич, и закололи беззаботно беседовавшую у костра охрану. Одна часть ворвалась в шатер, а другая стала пускать в ночное небо огненные стрелы.

Тут же открылись крепостные ворота и к половецкому лагерю понеслась конная дружина русов. Удар был столь неожиданным, что степняки ничего не смогли понять. Началась паника. Хан Китан с телохранителями был окружен, и все они были изрублены. Кочевники метались между шатрами и гибли под русскими мечами. Лишь немногие ушли в ночную степь. Войско Китана перестало существовать.

Ничего этого не знал хан Итларь. Вместе с дружиной он весь вечер пил и веселился на дворе Ратибора. Наутро они собрались в натопленной избе и принялись за завтрак. И в тот же миг воины Ратибора подскочили к дверям и заперли их.

Часть русов забралась на потолок, подняла заранее подрезанные потолочные доски и стала пускать в половцев стрелы. Ольбер, сын воеводы Ратибора, первой стрелой угодил прямо в сердце хана Итларя. Половцы заметались по избе, кинулись к окнам, но там их встретили мечами дружинники Мономаха. Вскоре было все кончено. «И так страшно окончил жизнь свою Итларь, в неделю сыропостную, в часу первом дня, месяца февраля в двадцать четвертый день», – писал летописец Нестор.

После такого разгрома двух половецких орд Владимир Мономах решил предпринять глубокий поход в степь. Он пригласил принять участие в нем Святополка и Олега. Олег отказался. Более того, имея давний союз с половцами, он принял у себя бежавшего из-под Переяславля Итларева сына.

Но великий князь привел свои полки под Переяславль, и объединенное киевско-переяславское войско впервые в истории вторглось в половецкие владения. Мономах с любопытством вглядывался в раскинувшийся в ковыльной степи кочевой стан из темно-фиолетовых громад шатров и кибиток, вокруг которых догорали ночные костры и дремали караульщики, в загонах стоял скот, побрехивали собаки. Половцы спокойно почивали, уверенные в своей безопасности, потому что никто и никогда не решался напасть на них на их же земле. Если для половцев это было место проживания, то для русов – рассадник набегов и разбоя, несчастий и клятвопреступлений, насилий и обманов, и ничего, кроме ненависти, не испытывал и Мономах, и все воины-русы к этому половецкому стану.

В предутренней темноте взвились сигнальные огненные стрелы, и русы с криками и гиканьем понеслись между шатрами, рубя выбегающих из них воинов. Мономаха охватила опьяняющая страсть убийства, когда человек не задумывается, кто перед ним, а рука не знает пощады…

После разгрома нескольких станов Мономах заметил, что половцы стали оказывать все более ожесточенное сопротивление. Они были лишены той подвижности, которую обычно приписывают кочевникам. Для Причерноморских степей характерны обильные снегопады с большой толщиной снега. В таких условиях скот не может питаться подножным кормом. И в снежную зиму половцы вынуждены были держаться возле мест зимовок с заготовленным кормом для скота, а летом – сенокосов, поэтому с подходом русов они не убегали со своих стоянок, а быстро составляли свои телеги в несколько кругов, накидывали на них бычьи шкуры, чтобы русы не могли поджечь их, и, укрывшись внутри этих колец, отчаянно отбивались от неприятеля. Через проходы между телегами они порой вырывались конными отрядами на смелые вылазки. Однако подавляющее превосходство русов ломало всякое сопротивление, и вот уже десятки повозок с завоеванной добычей – коврами, сосудами, тканями, войлоком – двигались в сторону Переяславля, рядом с ними победители гнали отбитый скот и множество пленных.

Далеко за город выбежали жители встречать победителей. Ликованию не было предела. Впервые русы ходили в глубь степи, и этот поход завершился блестящим успехом! Казалось, наступил конец разбойничьим налётам степняков и теперь мир и покой установятся на Руси.

В честь славной победы в большой палате своего дворца Владимир Мономах устроил пир. Во главе пиршества восседал великий князь Святополк, рядом с ним – хозяин Переяславской земли, а далее, сохраняя старшинство, располагались воеводы и бояре, знатные гости и прославленные дружинники. Столы ломились от яств и питья. Пришли музыканты и скоморохи, началось большое веселье. Рядовые воины пировали прямо на улицах, для этого выкатили бочки вина и пива, зажарили туши телят и баранов. Переяславль праздновал победу.

XIII

Феофании Чернигов понравился больше, чем Тмутаракань, но она скучала по морю. С ним выросла в Константинополе, оно сопровождало ее всю жизнь, она даже не представляла, что может быть жизнь без него. И вдруг вокруг нее сомкнулись дремучие леса, непонятные и страшные. Она боялась ходить, избегала ездить по ним. Эта безмолвная зеленая масса без конца и края подавляла ее, пугала загадочной тишиной и безмолвием, ей порой казалось, что в них на каждом шагу подстерегают страшные звери и загадочные существа. Олег только подсмеивался. Он был уверен, что жена скоро привыкнет, и не придавал ее страхам особого значения. Впрочем, ей оставалось не так много времени на такие несущественные, пустяковые переживания: вслед за Всеволодом на свет появились Святослав и Игорь, и хлопот у матери был полон рот.

Олег же чувствовал себя в Чернигове, как в осажденной крепости. С трех сторон его подпирали владения Мономаха и Святополка, и в любое время могли двинуться на него многочисленные войска, чтобы вновь изгнать в далекую Тмутаракань. Только со стороны половецких степей чувствовал он себя в безопасности, ежегодно посылал подарки ханам и рассчитывал на их помощь. Именно поэтому не пошел он с дружиной в Переяславль, когда ханы Итларь и Китан осадили город; более того, он приветил у себя сына Итларя, бежавшего из-под Переяславля с немногими людьми. Писал Нестор в своей «Повести временных лет»: «И послали Святополк и Владимир к Олегу, говоря так: «Вот ты не пошел с нами на поганых, которые губили землю Русскую, а держишь у себя Итларевича – либо убей, либо дай его нам. Он враг нам и Русской земле». Олег же не послушался того, и была между ними вражда».

Скоро вражда переросла в войну. Осенью 1095 года сын Мономаха, Изяслав, посаженный отцом в Ростово-Суздальском княжестве, неожиданно напал на Смоленск, которым правил брат Олега – Давыд, но получил отпор. Тогда он обрушился на Олеговы владения, захватил Курск, а затем лесной Муром. Олег был вне себя. Развоевался щенок! Считает себя умелым полководцем, которому все дозволено. Папочка его силой подпирает, вот и хорохорится. Доберется он до него, только пух полетит!

Олег ждал Мономаховых войск под Чернигов, поэтому не мог укоротить бойкого Изяслава. Но неожиданно в 1096 году прискакал гонец от Святополка и Владимира с предложением приехать на княжеский съезд, чтобы обсудить совместные действия против половцев. «Приди в Киев, – писали они, – да заключим договор о Русской земле перед епископами и перед игуменами, и перед мужами отцов наших, и перед людьми городскими, чтобы оборонили мы Русскую землю от поганых».

Ярость охватила Олега, когда прочитал он это послание. Князья забирают его земли и в то же время приглашают на переговоры для совместных действий! Ложь в каждом слове, ложь и обман! Хотят заманить в Киев, а потом схватить и казнить! Но не на такого напали. Он, Олег, не какой-нибудь князь-изгой, он – правитель могущественного Черниговского княжества! Придет время, он еще поборется за престол великого князя! И Олег ответил дерзко и высокомерно: «Не пристойно судить меня епископу или игумену, или смердам».

Знал, что не простят ему таких оскорбительных слов князья, и не ошибся. Вскоре пограничная стража донесла, что объединенное киевско-переяславское войско двинулось на Чернигов. Олег тотчас собрал вече. В отличие от севера, где народные собрания проходили постоянно, на юге князья с ними не считались и прибегали к их совету и помощи только в исключительных случаях. Такой случай наступил в Чернигове.

Ударили в вечевой колокол. Народ пошел на площадь неохотно, будто подгоняемый неволей. Когда князь вышел на помост, его встретила гробовая тишина.

– Господа черниговцы! – стал говорить Олег. – Вы знаете, что по рождению я ваш, черниговский. Здесь прошло мое детство, здесь похоронен мой отец. Попытались Святополк и сын его Мономах отобрать мое родовое имение, но отстоял я его. Теперь они снова идут на наш город, чтобы прогнать меня. Так не дадим лиходеям сотворить свое гнусное дело, дружно выйдем на стены и грудью защитим наши старинные права!

Площадь долго молчала. Наконец не спеша вышел крепкий мужик, одетый в опрятную рубашку, перепоясанную ремешком, холстинные штаны и кожаные поршни, сделанные из куска кожи и стянутые по краям ремешком. Поклонился князю, потом народу. Проговорил не спеша, но с силой:

– Зовешь нас, князь, на стены, стало быть, на смерть. А нам надо хорошо подумать, стоит ли идти за тобой. Очень хорошо подумать. Потому что совсем недавно навел ты на нашу Черниговскую землю супостатов, поганых половцев. Всю округу они опустошили, села пожгли. Где были поля, там сегодня черная гарь, а где паслись стада коней, овцы и волы, там все пусто и нивы заросли сорняком и чертополохом. Так что не собираюсь я становиться с тобой на крепостную стену и призываю честной народ открыть ворота великому князю Киевскому и защитнику нашему от злого ворога Мономаху!

Мужчина закончил свою речь и сошел с помоста.

– Кто еще желает высказаться? – спросил Олег.

Площадь молчала, и было что-то зловещее в этом молчании. Тишина продолжалась долго, а потом народ стал расходиться по домам.

Олег вернулся во дворец. Что делать? Черниговцы отвернулись от него, это совершенно ясно. Бежать в Тмутаракань, снова набирать наемников, поднимать половцев? Но Святополк и Владимир не дадут себя застать врасплох, заранее подготовятся, и неизвестно, чем закончится его новая затея. Надо остаться в Черниговской земле, опереться на верных людей. А они есть, они ждут его, Олега. Чернигов не единственный город в княжестве. Есть Путивль, Новгород-Северский, Дебрянск. Или хотя бы отдаленный Стародуб, там сидит посадником Богша, он был верным слугой еще его отцу. Семью оставить в Чернигове, князья ее не тронут, а самому поспешить к бывалому испытанному воину Богше.

Олег заскочил в светлицу жены, наскоро поцеловал ее, детей, сказал, что уедет ненадолго, и, ничего толком не объяснив, отбыл с дружиной на север.

Богша, пожилой мужчина лет пятидесяти, высокий, с длинной бородой и большими навыкате глазами, тепло приветствовал князя, приказал слугам разместить дружину, а сам повел Олега в свой терем. Там уже суетилась челядь, выставляла на стол угощение. Принялись за еду, сдабривая ее вином. Богша неторопливо расспрашивал князя о его здоровье, о семье, выжидая, когда сам князь начнет разговор, по какому поводу прибыл в город. Наконец Олег счел нужным приступить к делу, ради которого явился:

– Пошли на меня Святополк и Владимир, подступают к Чернигову. Приходится мне искать приюта среди верных мне подданных.

Богша крякнул, спросил:

– Стало быть, с большими силами идут?

– Да, все полки собрали.

– И чем ты им не угодил?

– Нетрудно догадаться. Зарятся на мои отчие владения. Отнимал у меня их Мономах, теперь повторить собирается. Старая картина, делят Русь и никак не могут успокоиться.

– Известно, жадности людей нет предела. Им все мало. Как будто на тот свет с собой заберут. Но ничего, князь, народ стародубский не даст тебя в обиду. Соберу сегодня вече, подопрем тебя всем миром…

– Только не вече! – перебил его Олег (потом будет стыдно за эту торопливость, но неудача на народном собрании в Чернигове жалящей занозой сидела в сердце). – Дай указание, посадник, сам. Народ, я думаю, поддержит тебя.

– Хорошо, князь, как хочешь. Распоряжусь, не впервой.

Через неделю подошло объединенное войско князей. Олег хмуро смотрел как разворачивались большие силы, охватывая город со всех сторон. Слышно было, как застучали топоры, готовя таран и штурмовые лестницы.

Подошел Богша, спокойный, невозмутимый, стал говорить, продолжая наблюдать за противником:

– Смолы запасено достаточно, котлы с водой кипятятся на кострах. С людьми говорил со многими, настроены решительно. Так что отобьемся, князь, не дадим тебя в обиду!

Подумав, добавил:

– С продовольствием, правда, неважно. Как-то не ожидали такого поворота, не предполагали, что придется сесть в осаду. Но да ладно, авось ненадолго задержатся под городом Святополк с Владимиром.

Зная упорный характер Мономаха, не очень верил Олег в последнее утверждение посадника; если бы пришел один великий князь, то можно было надеяться на такой исход. Но решающее слово принадлежало не Святополку, а Мономаху, а тот умел добиваться своего.

Три дня войско готовилось к приступу, на четвертый пошло на крепостные стены.

– Русы идут против русов, – донесся до Олега голос Богши. – И ведь ничего нельзя поделать! Что за жизнь проклятая наступила?

Первые ряды осаждавших остановились и стали пускать стрелы. Горожане ответили тем же. Подкатили два тарана, стали бить в стену. Как видно, нетерпение овладело князьями, потому что не стали они ждать, когда будет выломан проход, а кинули на стены воинов с лестницами. Тотчас бой разгорелся с неистовой силой. Олег не вытерпел, с мечом кинулся к месту, где на площадку вылезло несколько вражеских ратников. Жар, бросившийся в голову, задурманил сознание, помутил разум. Он нанес страшный удар по деревянному щиту молодого воина. Щит раскололся надвое. Не давая ему опомниться, Олег ткнул его в подреберье, противник покачнулся, а потом рухнул ему в ноги, будто за что-то попросил прощения. Князь, не обращая внимания на него, ринулся в самую гущу схватки…

Приступ был отбит, а затем еще два. Тараны не смогли взломать дубовые бревна. Горожане облили их смолой и подожгли.

Тогда князья перешли к осаде. Через месяц в городе закончился запас продовольствия. Богша вошел в горницу к Олегу, сказал озабоченно:

– Ропот идет среди горожан. Хотят сдаваться.

– Нельзя сдаваться, посадник! – загорячился Олег. – Немного еще продержимся, и уйдут супостаты!

– Да какие они супостаты, – возразил Богша. – Свои, русы. Да еще во главе с великим князем…

– Все равно. Раз уперлись, надо стоять до конца!

– Так-то оно так… Только ропот начался среди горожан. Видно, князья не дремлют. Подозреваю я, что заслали лазутчиков в Стародуб, пускают они разные слухи…

– Что еще за слухи? – встрепенулся Олег. – Вешать таких надо на деревьях! Чего жалеть? Война идет, а вы нянькаетесь, как с малыми детьми!

– Нянькайся не нянькайся, а слухи очень зловредные. Стали говорить в народе, будто ты, князь, неправду сказал, что Чернигов у тебя отобрать хотят Всеволод с Владимиром. На самом деле по-иному дело обстоит.

– Это как – по-другому?

– А так! – уже резко ответил посадник. – Посылали-де Святополк и Владимир приглашение тебе, князь, принять участие в съезде князей, чтобы объединить все силы и ударить по половцам. А ты, говорят, отказался. Вот они и пришли в твои земли, чтобы заставить изменить решение!

Это было столь неожиданно для Олега, что он на мгновение растерялся, не зная что ответить. Наступила неловкая пауза. И Богша понял, что слух правдивый. Полуотвернувшись, сказал:

– Извини, князь, но только не намерен я больше класть головы горожан ради капризов твоих. Замиряйся с князьями и отправляйся в поход вместе со всеми против поганых. Это тебе последнее слово от жителей города и от меня тоже!

У Олега не оставалось выхода, и он смирился. Тридцать три дня оборонялся Стародуб, а потом открыл ворота. Из них вышел Олег, посадник, священники с хоругвями и иконами и почетные горожане, поклонились великому князю Руси Святополку, попросили прощения за свою строптивость. Святополк простил и разрешил вернуться в город, а Олега забрал в свой шатер. Там вместе с Владимиром Мономахом повел он с ним строгий разговор.

– Почему ты, князь, оказываешь непослушание мне, хозяину земли Русской? – спрашивал он его. – Зачем отказался прийти со своим войском по моему зову?

– Боялся несправедливостей, – отвечал Олег, непримиримо сжав губы. – Думал, вызываете меня не на съезд князей, а чтобы расправиться со мной за Чернигов.

– Следовало бы! – вмешался Мономах. – Это надо же: привел на Русь поганых и разрешил им грабить русские земли!

Олег сузил глаза и, вперив злой взгляд во Владимира, ответил, раздельно выговаривая каждое слово:

– А не ты ли первым пригласил степняков и вместе с ними разграбил и сжег Полоцк? Или забыл?

– Нет, не забыл. Только не я зазвал кочевников, а великий князь Изяслав, а я со своей дружиной оказался с ними рядом.

– Не только рядом, но совместно с половцами разоряли полоцкую землю! У себя в глазах бревна не видишь, а у меня соломинку заметил!

– Ничего себе – соломинка! Отчую землю в прах обратил!

– Ну хватит-хватит, – остановил двоюродных братьев великий князь. – Что было, то миновало. Теперь давайте думать о том, как жить дальше. Подумал я и решил так. Пусть Олег оставит Чернигов и отправится пока к брату в Смоленск. Это будет ему наказанием за строптивость и непослушание. Да и от половцев проживать будет далеко, союз их сам собой разрушится. Но Чернигов останется за его родом, за Святославичами. Кто там сядет, пусть решают сами. Вот так я постановил!

Только вышел Мономах из шатра, как подскочил к нему торк, стал выкрикивать сполошно:

– Беда, князь! Скорей поспешай домой, князь! Жена умерла!

Будто жаром обдало всего Мономаха. Его Гиты нет на белом свете! Надо быстрее мчаться домой, хоть на похороны успеть!

Не раздумывая, вскочил на коня и галопом понесся по дороге на Переяславль. Что случилось за то время, пока был в походе? Когда уезжал, была она беременна на последнем месяце. Не иначе тяжелые роды и повитухи не смогли уберечь княгиню!

Мономах скакал, а тяжелые думы одолевали его, мешали мысли, заставляли перебирать в уме прошлое, взглянуть на свое поведение со стороны. Что видела она, Гита, на Руси? Приехала в чужую страну, в чужой народ, с другим языком и иной культурой. Она искала для себя опору прежде всего в нем, своем супруге, но нашла ли? Нет, до последних дней был он с ней сдержан и холоден. Она дарила ему одного сына за другим, а он не мог преодолеть отчуждения к ней, видно, помнил свою старую любовь, свою Белославу… Но так ли это? Да нет, пожалуй. После встречи с Белославой в Киеве он как-то успокоился, ушел куда-то вдаль ее образ, почти не вспоминал он о ней. Что было, то прошло. Но и к Гите не почувствовал никакого влечения. Нет, он не обижал ее, был ровным и внимательным в обращении, ни разу не повысил голоса. Но не давал он ей теплоты, ни тем более любви. И она все терпела! Ни разу не пожаловалась, ни разу не укорила его. Соберет в поход, скажет напутственные слова, ласково встретит… Такую жену на руках бы носить!… И вот ее нет, и он уже не сможет попросить у нее прощения, покаяться в своей черствости и бездушии… Ах, если бы можно было вернуть все назад!

Меняя в каждом городе коней, на третий день прискакал в Переяславль. Бросил узду выскочившему ему навстречу гридю, спросил:

– Куда положили княгиню?

– В своей светлице она, – ответил тот.

Мономах взбежал по лестнице, настежь растворил тяжелые входные двери и помчался на верхний ярус. Встречные люди шарахались от него.

Наконец ворвался в светлицу. На кровати лежала Гита, бледная, измученная, но с просветленным взглядом. Рядом с ней виднелось розовенькое личико новорожденного. Гита была жива! И тут Владимир упал на колени, взял ее худенькую тоненькую ручку и прижался к ней щекой, словно безумный повторяя одно и то же слово:

– Жива! Жива! Жива!

Потом выяснили, почему дошел до него такой нелепый слух. У Гиты были трудные роды. Повитухи стали бояться за ее жизнь. Послали гонца к Мономаху, велели передать: «Поспешай, князь, домой, жена при смерти». Гонец загнал коня, в окрестностях Переяславля он пал. И тут оказался недалеко конный торок, плохо понимавший по-русски. Гонец попросил его срочно сообщить Мономаху, что жена его при смерти. Но тот, услыхав слова «жена» и «смерть», передал весть по-своему.

С тех пор Мономаха будто подменили. Он почувствовал необыкновенную нежность к Гите, этой хрупкой, но мужественной женщине. Он провожал ее взглядом, он не стеснялся показать ей свою любовь. И Гита расцвела. Из хмурой, сдержанной женщины она превратилась в спокойную, величественную княгиню, покорявшую своей особой, своеобразной красотой, заботливым и чутким отношением к своим подданным.

Думая о Гите, невольно сравнивал он ее судьбу с судьбой сестры своей Евпраксии. Была она высватана в Германию за маркграфа Нордмарки Генриха и за пределами Руси претерпела много бед. Жениху в то время было семнадцать лет, а Евпраксии четырнадцать. Четыре года провела сестра в монастыре, готовясь к замужеству. Наконец приняла католическую веру, взяла себе имя Адельгейды. Она и прежде поражала красотой, но теперь просто завораживала окружающих.

Евпраксия прожила замужем год. Молодой маркграф неожиданно и загадочно умер. Снова монастырь, снова затворничество. Но ею увлекся германский император Генрих IV. Она тоже была очарована его сухим, измученным лицом с огромными горящими глазами, которые околдовывали и притягивали к себе. Она не знала, что это было следствие ночных служб в тайной секте монахов-николаитов, сопровождавшихся развратными оргиями.

В 1089 году Евпраксия стала императрицей Германии. Генрих IV начал войну против папы римского и с огромным войском вторгся в Италию. С собой он взял свою жену. Однако в пути она сбежала, разослав епископам Германии письма с объяснениями причин своего разрыва с мужем. Она писала о тех ужасных унижениях и оскорблениях, которые позволял по отношению к ней Генрих, о его развращенности, о том, что он понуждал ее участвовать в оргиях, издевался над ее целомудрием.

Однако Генриху IV удалось настичь жену и заточить ее в крепость Верону‚ прибежище николаитов. Он намеревался сломить ее волю, но в ней был крепок дух, унаследованный от родителей. Ей удалось бежать из замка. Она прибыла на церковный собор и в присутствии четырех тысяч священников и тридцати тысяч мирян, собравшихся под открытым небом, не щадя себя, рассказала о всех мерзостях мужа. Люди, пораженные, слушали самоистязания молодой женщины, молились. Евпраксия, которой в ту пору исполнилось двадцать пять лет, сумела убедить присутствующих в своей правоте, она была полностью оправдана. Генрих IV был судим папским судом, отрешен от престола и умер в бесславии.

Евпраксия покинула Германию. Сначала она жила у своей тетки Анастасии Ярославны в Венгрии, но вскоре уехала в Киев, ушла в монастырь, где и закончила свою жизнь.

XIV

Не успел Владимир Мономах вернуться из похода против Олега, как из степи пришло известие, что половцы собираются к новому набегу на Русь. Подготовив Переяславль к отпору врага, поспешил в Киев. Великий князь встретил его сообщение спокойно:

– Я уже снарядил ценные подарки своему тестю, хану Тугоркану. Собираюсь попросить его удержать опрометчивых властителей от нападения на наши земли. Думаю, не стоит беспокоиться, на сей раз избежим половецкого нашествия.

Успокоенный, Мономах отправился к своему сыну в Новгород. Но в это время хан Боняк со своей ордой неожиданно вышел к Киеву, разграбил и пожег городки и селения вокруг столицы, овладел богатым селом Берестовом, где издавна был загородный двор великих князей, и с большой добычей скрылся в бескрайних степных просторах.

Одновременно возле Переяславля появился хан Куря, разорил округу и тоже безнаказанно удалился в места своего кочевья.

Мономах срочно покинул Новгород. В Киеве его ждала совершенно неожиданная весть: тесть Святополка, хан Тугоркан, не только не удержал половецких ханов от набега, но сам со всей своей ордой нагрянул на Переяславль и осадил его. Великий князь был вне себя от ярости.

– Ну, дорогой тестюшка, видно, придется как следует проучить тебя! – говорил он, вышагивая из угла в угол своей горницы. – Это же надо такое удумать: против родной дочери воевать! Видно, никогда ничего святого не было у степняков и не будет! Понимают они только одну силу! Коль могуч противник, они уважают его. Коли слабый, нападают, грабят, разоряют. Но я им покажу, на что способен киевский князь!

Святополк собирался совершить быстрый переход к Переяславлю и внезапно напасть на растянувшиеся вокруг крепости половецкие войска. Но у Мономаха оказался более хитрый замысел: отрезать кочевников от степи и нанести удар в спину. Святополк согласился.

Киевская и переяславская дружины стремительным маршем прошлись по правому берегу Днепра, переправились на другую сторону и оказались за спиной половцев. Это случилось ночью. А утром враг пошел на приступ города. И в этот момент на них обрушились русы с двух сторон – из степи и из города. Началась страшная рубка. В этой сечи половецкая орда была уничтожена почти полностью, сам Тугоркан и его сын зарублены. «Наутро же нашли Тугоркана мертвого, и взял его Святополк как тестя своего и врага и, привезя его к Киеву, похоронил его на Берестовом, между путем, ведущим на Берестово, и другим, ведущим к монастырю», – пишет в летописи Нестор.

Только расправились с Тугорканом, как вновь к Киеву подошел хитрый и изворотливый хан Боняк. Он появился ранним утром. Пограничная стража проморгала вторжение орды, а городская охрана приняла орду за один из обозов, которые часто приезжали в столицу с продовольствием. Боняк мог ворваться в город, но он не решился на это, слишком велик и силен был город Киев. Начался повальный грабеж его окрестностей. Половцы запалили предградье, выжгли Стефанов монастырь и окружающие деревни. Затем они ворвались в Печерский монастырь. Монахи в это время почивали в своих кельях после заутрени. Враги пошли по кельям, высекая двери и вынося все, что попадется под руки. Они сожгли дом Святой Богородицы, церковь, хватали иконы и говорили: «Где есть Бог их? Пусть поможет им и спасет их!»

От Печерского монастыря половцы двинулись к Выдубицкому Всеволожскому монастырю и овладели им, пожгли его постройки и церкви, разгромили и в пепел превратили княжеский двор.

Когда Святополк и Мономах примчались под Киев, Боняк, отяжеленный награбленным добром и полоном, ушел в степь. Их взору предстали лишь сожженные деревни и монастыри, перепуганные жители, вылезавшие из своих укрытий, да изрытая колесами телег и копытами лошадей степь…

Жадно слушал Олег Святославич рассказ заезжего купца о тех потерях, которые понесли Святополк и Мономах во время набегов половецких ханов на Русь. Находился он в то время в Смоленске у своего брата.

– Вот самое время ударить по Мономаху! – опередил его мысли такой же горячий и вспыльчивый Давыд. – Сколько войск у Изяслава и Мстислава? Так, пустяки! Да и какие они полководцы? Сосунки! Одним махом можно взять и Ростов с Суздалем, и Новгород!

– Но с какими силами? – возражал для вида Олег. – Привел я с собой свою дружину, кое-кто из стародубцев и черниговцев увязались, – и все! Что можно сделать с таким воинством?

– Я тебе подсоблю. Свою дружину отдам!

– Но ты сам собирался по Новгороду ударить…

– Подожду! У меня в руках Смоленское княжество, а у тебя ничего нет. Ты – князь-изгой! Я о тебе забочусь. Сколько будешь без земли мотаться?

– Это-то так, терять мне нечего…

– Что я и говорю! Думаю, надо тебе на Рязань и Муром идти. Это наши исконные владения, народ там привык считать себя в составе Черниговского княжества. Так что встретят тебя как своего господина.

– И воинов можно набрать…

– Вот-вот! В самую точку метишь!

И Олег решился. С небольшими силами вышел он к Рязани. Город на Оке встретил его как родного. Издавна Рязань враждовала с Ростовом и Суздалем и так и не приняла нового князя Изяслава, посаженного Мономахом. Рязанцы охотно пошли в войско Олега, и он двинулся на Муром. Ему верилось, что дело кончится миром. Не может не знать Изяслав, что Муром – его отчина. Он должен открыть ворота и вернуть ему город. Уступить должен крестник своему крестному отцу. И он послал Изяславу письмо: «Иди в волость отца своего Ростов, а эта волость отца моего. Хочу же, сев в Муроме, договор заключить с отцом твоим. Это ведь он меня выгнал из города отца моего. Или и ты мне здесь моего же хлеба не хочешь дать?»

Олег настолько верил в возможность мирного разрешения спора, что даже не поверил, когда ему сообщили о выходе войск Изяслава из Мурома. Первой его мыслью было: «Решил вступить в переговоры, имея за своей спиной сильную рать. Что ж, довод сильный, наверно, и я бы тоже так поступил».

Однако скоро выяснилось, что Изяслав разворачивает свои полки для боя. И тут им овладела злость. «Ах, вон как! Решил испытать судьбу. Щенок мокрогубый, я тебя проучу, как со мной, опытным полководцем, сражаться!»

Впрочем, Изяслав расставил свои силы довольно умело, Олег даже подивился этому, но тут же вспомнил: «С ним воевода Ставка Гордятич. Его ума дело! Надо быть поосторожней, тот не упустит возможности использовать любой мой промах».

Изяслав ударил первым. Олег увидел, как крестник встал во главе дружины и врезался в центр его войск. Там все закипело, перемешалось. Некоторое время сохранялось равновесие, но потом тмутараканцы стали медленно отступать. Изредка Олег видел позолоченный, с большим пером шлем княжича, тот со своими телохранителями глубоко врубился в строй его войск. «Ну, погоди же, щенок. Вот я тебя!» – прошептал Олег и кинул против зарвавшейся молодежи своих бронированных дружинников. Он увидел, как опытные воины легко рассекли толпу суздальцев, ростовцев и муромцев и отрезали княжича от основных сил. «Попалась птичка в сетку! – удовлетворенно подумал князь. – Нашел с кем воевать! У тебя это первый бой, а у меня за спиной не одно сражение, а мое умение руководить полками отмечали великие князья!»

Противник был разгромлен. Олег, объезжая поле боя, наткнулся на крестника. Изяслав лежал среди погибших воинов. Шлем его, смятый ударами, валялся в стороне, позолоченный панцирь разрублен в плече, лицо в крови, а рука еще продолжала сжимать меч. На минуту в сердце Олега шевельнулась жалость. Вспомнилось, как Изяслав, тогда еще семилетний ребенок, сидел у него на коленях, ел подаренный им медовый пряник и говорил, радостно улыбаясь:

– Ты у меня добрый, крестный. Столько подарков привозил! Вкуснее этих пряников я ничего не едал!

Кажется, недавно это было. И вот теперь лежит он бездыханный у его ног и в его смерти повинен и он, Олег, а больше виновата проклятая жизнь, которая наступила на Руси, когда русы идут против русов и родичи воюют против родичей… Он приказал своим воинам забрать тело Изяслава и унести с поля боя. И, уже следуя за телегой, на которой лежал племянник, он подумал, что теперь между ним и родом Мономаха пролегла еще одна кровавая борозда, и ей уже не изгладиться до самой смерти.

Муром открыл ему ворота. Изяслав по его приказу был погребен в муромском монастыре Святого Спаса. А затем, не делая передышки, Олег бросил свои войска на Суздаль, взял его приступом и разграбил. Следом за Суздалем пал Ростов и другие, более мелкие города. Теперь уже весь обширный край от Рязани до Белоозера был под его властью. За него стояли княжества Черниговское, где сидел брат Ярослав, и Смоленское с Глебом Святославичем. Население было обложено высокой данью, словно это были земли какого-то иноземного государства, а не Руси. Олег на вырученные средства поспешно вооружал свои войска; в том, что против него пойдет род Мономахов, он не сомневался ни на мгновение, двоюродный брат был известен ему очень хорошо. Одно не мог определить он точно, с какой стороны по нему ударят: то ли Мономах сам пойдет, то ли пошлет своего старшего сына Мстислава, сидевшего в Новгороде. Владимира он побаивался, потому что тот, кроме Стугны, не знал ни одного поражения; что касается Мстислава, то за противника он его не считал. Такой же неоперившийся птенец, как и Изяслав.

И тут получил он письмо от Мономаха. Содержание потрясло его. Несмотря на гибель сына, предлагал Владимир забыть прошлые обиды, примириться и установить мир. «А что мы такое, люди грешные и худые? Сегодня живы, а завтра мертвы, сегодня и в славе и чести, а завтра в гробу и забыты. Другие собранное нами разделят. Посмотри, брат, на отцов наших: что они скопили и на что им одежды? Только и есть у них, что сделали душе своей… И если будешь каяться Богу и ко мне будешь добр сердцем, послав посла своего или епископа, то напиши грамоту с правдою, тогда и волость получишь добром, и наше сердце обратишь к себе, и лучше будем, чем прежде: не враг я тебе, не мститель… Ибо не хочу я зла, но добра хочу братии в Русской земле… Если же кто из нас не хочет добра и мира христианам, пусть тому от Бога мира не видать душе своей на том свете!»

Прочитав письмо, долго ходил Олег по горнице. Был поздний вечер, но свет не зажигали, ничто не отвлекало, думалось легко. Первым его побуждением было отправить письмо двоюродному брату со словами примирения. Действительно, сколько можно испытывать друг друга бранью и ненавистью, сколько можно терзать землю грабежами и насилием? Не лучше ли спокойно договориться и жить в мире, как предлагает Мономах?..

Но тут же удушающей волной навалилась прежняя обида, как, пользуясь смертью отца, великого князя Святослава, отобрали у него, Олега, все владения и сделали из него князя-изгоя. И ведь не остановились тогда Всеволод с Мономахом, а отхватили себе пол-Руси! Потому что сила была у них, а не у него! А вот сегодня все наоборот! Нынче в его руках большая часть русских княжеств. Он сегодня могущественен, как никогда. Поэтому-то Мономах и залебезил перед ним, поэтому-то и запросил мира. Но он не поддастся на уговоры, не заглотит приманку. Он знает, что Мономах, выждав время, снова ударит по нему и вновь сделает князем-изгоем. Нет, он, Олег, подтянет силы из Тмутаракани, Чернигова, Смоленска, наберет воинов в Рязани, Муроме, Ростове, Суздале и нанесет удар по Новгороду, а потом и Киеву. Спор пойдет не за какие-то земли, а за великокняжеский престол! Лучшего случая, чем сегодня, больше никогда не представится, и надо использовать его в полную меру!

И Олег ничего не ответил на послание Мономаха, а стал собирать войско со всех своих необъятных владений. Но тут произошло то, чего он никак не ожидал. Этот сосунок, этот, как он считал, неоперившийся птенец Мстислав с новгородской дружиной неожиданно вышел к Ростову и Суздалю и оба города взял без боя: население их всегда признавало только власть Мономаха и с радостью открыло ворота его сыну. Не задерживаясь, Мстислав двинулся на Муром.

Решительные действия княжича спутали все замыслы Олега. Он не успел подтянуть силы и не был готов к сражению с превосходящими силами противника. И тогда он пошел на хитрость и предложил мир. Он обещал забыть все обиды и уйти в свою волость. «Мстислав же, поверив обману, распустил дружину по селам… и, когда Мстислав обедал, пришла весть ему, что Олег на Клязьме, подошел тайком. Мстислав же, доверившись ему, не расставил сторожей», – писал летописец.

Своим неожиданным выходом Олег намеревался напугать Мстислава, рассчитывая, что тот побежит к Новгороду. Однако княжич проявил поистине отцовскую хватку, он быстро собрал своих воинов и заступил своему крестному пути.

Тут пришлось смутиться Олегу. Не ожидал он такой твердости и непреклонности от своего племянника. Четыре дня стоял, не решаясь начать бой. А в это время к Мстиславу подошло подкрепление, посланное Мономахом: переяславское войско во главе с сыном Вячеславом и половецким ханом Кунуем. И Мстислав первым ударил по противнику.

Бой с самого начала стал развертываться не так, как хотелось бы Олегу. Его войско сразу прогнулось и стало отступать. Напрасно он метался на коне, подбадривая своих бойцов; слишком был силен напор новгородской дружины. К тому же стала заходить в бок половецкая конница. Против нее он бросил свою дружину, сумел отогнать, но лишился запасных войск, которыми мог бы повлиять на окончательный исход сражения. Тревожно вглядывался он в картину боя, надеясь найти какой-нибудь изъян в действиях Мстислава и использовать его, но племянник действовал безукоризненно. С досадой приходилось признать, что сын наследовал полководческие способности своего отца, Мономаха. Олегу оставалось лишь ждать, чем закончится сражение, и полагаться на какое-то чудо.

Но чуда не свершилось. Наоборот, все складывалось как нельзя хуже. В разгар сражения, когда еще не было ясно, чья возьмет, из леса вышла рать под стягом Владимира Мономаха. Это был полк Вячеслава. Однако воины Олегова войска подумали, что сам непобедимый Мономах явился перед ними, испугались и побежали. Олег тоже был смущен таким поворотом дела. «И увидел Олег, что двинулся стяг Владимиров и стал заходить в тыл ему, – писал летописец, – и, убоявшись, бежал Олег, и одолел Мстислав».

Олег бежал сначала в Муром, потом в Рязань, а потом в леса, только сведущие люди знали, где он скрывается. И тогда послал ему письмо Мстислав: «Не убегай никуда, но пошли к братии своей с мольбой не лишать тебя Русской земли. И я пошлю к отцу просить за тебя».

И Олег покорился. Ему уже шел пятый десяток лет, голова седела, силы были на исходе. Он поцеловал крест в знак примирения и стал ждать решения своей участи.

XV

Теребовль – небольшой городишко-крепость на водном пути из Балтийского моря в Черное по рекам Висла, Западный Буг и Днестр. Торговлишка не очень оживленная, далеко до Киева и Новгорода, но все же рынок не пустовал, забредали сюда не только русские, но и заморские купцы. Теребовльское княжество считалось отдаленным, вроде Муромского или Ростовского, поэтому отдавалось в руки младшим князьям. Под боком разбойные половцы и неспокойные венгры, так что правителям – самим до себя, а до общерусских дел просто не хватало сил.

Так было до Василько Ростиславича. Этот двадцатилетний князь, высокий, с красивой кудрявой головой и бесшабашными голубыми глазами, вывел княжество на ведущее место в политической жизни Западной Руси. Он отказался от роскошной жизни во дворце, сократил другие расходы и создал сильное войско. Затем Василько направил послов к половецкому хану Тугоркану и предложил свою дружбу. Степняк готовил набег на Византию и пригласил русского князя поучаствовать в нем. Тот сразу согласился. И вот объединенные силы половцев и русских пересекли Дунай и по болгарской земле направились к византийским пределам. Василько любил перемены, новые земли, жадно наблюдал жизнь других народов. С удивлением рассматривал он селения с произвольно раскиданными домами. Каждый дом стоял посредине земельного участка, причем передние окна обязательно смотрели на полдень. Лесов было мало, поэтому преобладали дома-мазанки: ставился плетень, он обмазывался глиной, покрывался соломенной крышей – вот вам и дом. Во многих дворах стояли юрты – дома потомков кочевников-болгар, которые давно перешли к земледелию и переняли славянские типы домов, но не могли совсем отойти от обычаев своих предков: зимой жили в домах, а летом перебирались в юрты.

И – кругом роскошные сады, вызывавшие зависть у воинов. Кроме яблонь, вишен, кустов смородины и крыжовника в них плодоносили виноград, апельсины, мандарины и другие южные диковины…

Поражала Василька болгарская одежда. Он был восхищен красочностью и богатством орнамента костюмов, яркими цветами. Болгары одевались так, будто каждый день у них был праздничным, причем поступали так и горожане, и сельчане.

Половцев население встречало враждебно, видно много натерпелось в свое время от степняков. Но русов привечали с лаской и радушием. Утром они угощали воинов молоком с хлебом, потрохами и фрикадельками, на обед предлагали тушеную фасоль с мясом и разные овощи, в ужин у них было мясо с всевозможными гарнирами.

Объединенные силы половцев и русов ударили по фракийским владениям империи. Селения в течение десятилетий не знали нападений с севера, поэтому в домах и дворцах скопились большие богатства. Тугоркан, этот хитрый разбойник, не стал увлекаться грабежом и вывел войска в тот момент, когда византийские отряды вышли из Адрианополя и направились в сторону болгарской границы, намереваясь отрезать ему пути отступления. С богатой добычей союзники благополучно вернулись на родину.

Успех окрылил Василька. И когда на западные земли напали польские войска, он не стал медлить, а тут же прискакал во Владимир-Волынский к Давыду Игоревичу, забросал предложениями немедленных действий:

– Чего ждать? Пока поляки не разорят нашу окраину? Князь, собирай полки, ударим внезапно и прогоним ворога! Готовься, а я заскочу к Володарю, подниму его, и тогда никакие силы перед нами не устоят!

Слившись воедино, полки Василька, Давыда и Володаря вышла к реке Сан и встретились с войском короля Владислава. Князья рассчитывали, что поляки, занятые грабежом, рассеялись по стране и их легко будет бить по частям. Но, как видно, у противника успешно работала разведка и перед собой они увидели плотные ряды пешцев и всадников. На солнце блестели металлические панцири и красиво разрисованные щиты. Над ними развевались хоругви – с крестами, орлом, львом, волком…

Князья съехались перед строем своего войска, негромко переговаривались, разглядывая строй противника.

– Чего они замерли, а, Володарь? – спрашивал сумрачный, с колючим взглядом Давыд.

– Черт их знает! – пожал плечами тот. – Чего-то задумали, а может, просто не решаются лезть в битву.

– Не вступить ли в переговоры? Битва как палка, она всегда о двух концах. Как бы одним по нам не ударила…

– Не ударит! – вскинулся шальной Василько. – Вот посмотрите, как от этих разнаряженных петухов пух полетит!

– Храбре-е-е-ец! – скривив толстые обветренные губы, насмешливо проговорил Давыд. – Смотри, как бы тебе самому перо не вставили!

В это время шелохнулись ряды поляков и двинулись вперед. Князья, толкнув ногами коней, заторопились на свои места.

В центре войска встал Василько, крылья справа и слева заняли Давыд и Володарь. Русы не стали ожидать нападения противника, а сами двинулись навстречу. Сначала шагали медленно, но волнение и азарт все больше овладевали воинами, они невольно ускорили шаг, а потом побежали; руки вскинули мечи, а рты искривились в истошном крике:

– Аааа!

В воздухе столкнулись две тучи стрел, пущенных на ходу, кто-то вскрикнул, кто-то упал, но на них не обращали внимания, все стремились вперед. Обе лавины встретились, к возгласам людей добавились ржание коней, глухие удары мечей, все это слилось в один протяжный вой. Бились неистово, отчаянно. Кое-где закованным в броню полякам удавалось прогнуть ряды русов, но туда тотчас устремлялся Василько, вдохновлял, подбадривал; его красный плащ, словно встревоженная птица, метался между рядами воинов, и они, глядя на князя, собирались с новыми силами, сдерживали натиск противника, восстанавливали положение.

Численное превосходство русов постепенно сказывалось на ходе битвы. Центр все больше и больше вгрызался в строй поляков, разрезая их напополам. Видя это, Василько забрал под свое начало конницу, оставленную в запасе, и повел в обход правого крыла противника. Удар в спину поверг в панику вражеских воинов, началось его повсеместное отступление, скоро превратившееся в бегство…

Василько стал героем дня. На пиру, устроенном в честь победы на поле брани, несколько раз поднимали бокалы с вином в его честь. Даже хмурый молчун Давыд выдавил из себя несколько хвалебных слов:

– Храбро, храбро сражался, князь, ничего не скажешь…

Уже на обратном пути гонец принес весть, что, пользуясь уходом войск, на Теребовльское княжество напал венгерский король Коломан, пограбил пограничные волости и ушел обратно. Василько вгорячах погнался за ним. Догнать не сумел, зато опустошил пограничные районы Венгрии и вернулся с богатой добычей. Жители Теребовля с восторгом встречали своего удачливого князя.

Миновал год. Как-то от Давыда пришло приглашение на пир, который князь давал в честь своего сорокалетия. Василько не замедлил прибыть во Владимир-Волынский. Дворец князя кишел гостями. Давыд сидел во главе длинного стола в гриднице, наливал бокалы и отсылал их тем гостям, которых хотел выделить; гости часто вставали и провозглашали здравицы как в честь хозяина, так и его супруги, а также за победы, одержанные русским войском.

Вот встал Володарь, невысокий, но кряжистый, с хитрыми глазками, высоко поднял свой бокал, сказал зычным голосом:

– Я хочу предложить выпить за здоровье теребовльского князя Василька, который сумел сокрушить византийские, польские и венгерские войска! Слава ему!

– Слава! Слава! Слава! – дружно ответила гридница.

В голову Василька ударил хмель, закрутил, завертел. Он поднялся, тряхнул светлыми кудрями, проговорил с жаром:

– Не поминали здесь имя Владимира Мономаха. Я предлагаю выпить в его честь! Он делает все, чтобы сплотить Русь. Он хлопочет с той стороны Днепра, а я стараюсь с этой. Думаю, нам удастся объединить усилия и добиться победы над половецкой степью!

В гриднице вдруг стало необычно тихо. Пораженные, все молча смотрели на него. Каждый понимал, что дальнейшее усиление влияния Василька будет означать ограничение власти князей, каждый из которых стремился к независимости от Киева. Киев – Киевом, а тут объявился князь, который хочет прибрать их к рукам здесь, на Волынщине…

Однако Василько спьяну не заметил всего этого, выпил до дна свой бокал, сел на скамью и тотчас стал о чем-то беседовать со своим соседом. Постепенно и другие занялись разговорами, и вроде бы забыли об этом случае. Пир разгорался, скоро перешли к песням и пляскам.

Василько в какой-то момент почувствовал, что ему стало жарко, и он решил выйти на свежий воздух. Спустился на нижний ярус, освещенный факелами, побрел к двери. И тут к нему подошла богато одетая девушка, сказала:

– Князь, давай я тебя поддержу.

Он вперил в нее пьяные глаза, ответил недовольно:

– Это еще зачем? Я что, один не дойду?

Она взяла его под руку, прошептала:

– Тихо, тихо, князь. Мне сказать тебе надо что-то…

Он послушался. Они вышли на крыльцо. Оглянувшись и убедившись, что никого вокруг не было, девушка зашептала торопливо:

– Бежать тебе надо, князь! Немедленно скрываться из дворца и из города!

– Это еще почему?! – уставился он на нее, стараясь разглядеть лицо. Было полутемно, но все же он отметил про себя, что была она красива и принадлежала к какому-то знатному семейству.

– Кто ты такая? – спросил он ее.

– Я дочь князя Давыда, Снежана. Я случайно услышала, что прибыл тайный посол из Византии, привез золото и серебро моему отцу и велел убрать тебя, князь, любыми способами и средствами…

– Почему ты мне помогаешь? Могу ли я тебе верить?

– Люб ты мне, князь. Я еще во время похода против поляков заметила тебя, как ты молодецки ехал на коне перед нашим дворцом. Снишься мне с тех пор, не даешь покоя в моих девичьих мечтах…

Василько подивился такому бесхитростному существу, которое так искренне призналось в своих чувствах. Правда, он давно привык, что девушки выделяют его среди других парней, спокойно принимал их знаки внимания, но сейчас слова этой красавицы по-настоящему тронули его.

Он сказал:

– Я верю тебе. Выведешь меня в безопасное место?

Она кивнула головой и пошла по улице. Он тронулся следом. Она была в голубом шелковом платье, которое облегало ее стройный стан; по спине струилась коса. «Незамужняя. Замужние заплетают волосы в две косы», – отметил он и подивился, что в таком состоянии еще может что-то замечать.

Снежана остановилась перед небольшим домиком, провела вовнутрь.

– Здесь живет наша служанка, она до завтрашнего вечера пробудет во дворце. Так что тебя никто не побеспокоит. Отдыхай, князь, спокойно.

В темноте пошарила в углу, затем кресалом стала высекать огонь. Скоро засветилась лучина, и Василько увидел светец – деревянную стойку, укрепленную на подставке. На самом верху виднелась железная рогулька из трех пальцев, на нее и положила она лучину. Внизу стояла лоханка с водой, туда падали угольки от горящей лучины. Оглядевшись, он увидел обычную избу: в углу стояла большая печь, возле нее деревянная кровать с постелью, у стены располагались стол со скамейками, почти у самого потолка виднелись небольшие окошечки, закрытые бычьими пузырями.

Он прошел к столу, присел возле него. Сказал:

– Останься со мной. Мне будет скучно одному.

Она – строго:

– Негоже девушке оставаться наедине с незнакомым парнем, да еще в чужом доме.

– Мы уже познакомились. И вдобавок ты мне очень понравилась.

Он заметил, что от последних слов на щеках у нее выступил румянец, но она тотчас справилась со своим волнением и сказала:

– Отдыхай, князь. Завтра утром я приду и помогу уехать из города.

И ушла.

Василько некоторое время с приятным чувством думал о девушке, потом незаметно уснул. Проснулся, когда сквозь окошечко пробивался слабый солнечный свет и в избе стали видны все предметы. Он потянулся, прислушался к себе. Вроде бы все в порядке, голова не болит. Вспомнил Снежану, захотелось еще раз увидеть ее, и он отправился во дворец. Там и хозяин, и гости уже сидели за столом, ели, пили вино и пиво. Появление Василька встретили громкими приветствиями и шутками:

– Князь, садись рядом!

– Где пропадал всю ночь?

– Видно, у какой-то вдовушки под боком пригрелся!

«Приснилась, что ли, мне девушка? – глядя на веселые и дружелюбные лица присутствующих, подумал он. Ему не верилось, что кто-то мог замышлять плохое против него. – Нет, вчера все было, просто Снежане что-то померещилось».

Он сел рядом с князем и включился в веселье, но сам взглядом искал Снежану. В гриднице она не появлялась. Он встал и вышел в коридор, затем спустился вниз. Ее нигде не было. Тогда он решил прогуляться по улице и спокойно обдумать свое положение – то ли ехать домой, то ли остаться еще на некоторое время. Она появилась внезапно, видно, незаметно наблюдала за ним. Он чрезвычайно обрадовался и не стал скрывать этого:

– Снежана, я искал тебя.

– Почему ты не уехал? – свистящим шепотом спросила она. – Тебя могут убить в любое время! Ты подвергаешь свою жизнь смертельной опасности!

– Бог не выдаст, свинья не съест! – беззаботно ответил он. – Зато я встретил тебя. Надеюсь, сегодня не покинешь меня так же поспешно, как вчера?

– Не знаю, князь… Я не знаю, что мне делать. Всякое может случиться.

– Я хоть нравлюсь тебе немного?

Она лукаво взглянула ему в лицо, ответила:

– Может, немного…

– Мне и столько хватит! – радостно проговорил он. – Я знаю, что никакая девушка не нравилась мне так, как ты!

– Обманываешь поди? Куда ни заявишься, за тобой хоровод девушек выстраивается!

– Оглянешься, и никого нет! – шутил он.

Они шли, и оба радостно улыбались. Молодым что? Была вроде опасность, но теперь все забыто, они заняты только друг другом. Василько незаметно разглядывал девушку. Была она высока ростом, под стать ему, с горделивой осанкой и красивым лицом, которому небольшой с горбинкой нос придавал царственный вид. Ах, хороша будет княгиня теребовльская!

– Сегодня после обеда я уеду, – сказал Василько, искоса продолжая наблюдать за ней. – Но постараюсь в ближайшее время навестить ваш город, чтобы повидаться с тобой. Ты будешь ждать меня?

– Очень нужно! Разве своих парней не хватает? – кидая на него сияющие взгляды, отвечала она. – Приедут такие, смутят девичье сердце, потом пропадут, а ты сохни в одиночестве.

– Я не дам тебе времени тосковать. Скоро вернусь и заберу с собой.

– Ишь какой скорый! Мне подумать надо.

– Думай, только недолго!

Утром следующего дня Василько уехал, обещав Снежане воротиться не позднее чем через месяц. Однако обстоятельства повернулись так, что они встретились гораздо раньше. Давно ходил слух, что Мономах предпринимает силы собрать съезд князей, чтобы объединить усилия для отпора врагам, в первую очередь половцам. В душе Василько не верил, что ему это удастся сделать, потому что не только переяславскому, но и великому князю Руси удельные правители не хотели повиноваться и при возможности старались показать свою независимость от Киева. Но через неделю после возвращения из похода против венгров прискакал гонец от Святополка с приказом явиться на съезд князей, который намечалось провести в Любече.

«Заскочу по пути во Владимир, – подумал Василько. – Скажу, что к Давыду, дескать вместе поедем в Любеч. А сам еще раз повидаюсь со Снежаной!»

Так и сделал. Но во Владимире ему сообщили, что Давыд отбыл днем ранее, так что если он хочет повидаться с ним и о чем-то переговорить, то должен поспешить. Но Василько не нужен был Давыд и торопиться он не собирался, а, наоборот, остался на два дня в городе. Это были славные дни! Вместе со Снежаной они подолгу гуляли по улицам и в окрестностях города. Она оказалась чрезвычайно внимательной и умной собеседницей. Они говорили про книги, которые тогда имели хождение в княжеских и боярских семьях. Василько был покорен написанной по-славянски «Александрией», повествующей о подвигах и победах Александра Македонского.

– Меня восхищает, что Александр всегда первым устремлялся на противника, – говорил он увлеченно. – Его несколько раз ранили, а однажды от гибели его спас воин. Но зато македонское войско безоглядно устремлялось за ним и побеждало!

– Но зачем полководцу рисковать своей жизнью? – резонно возражала ему Снежана. – По-моему, он должен руководить своим войском, это его дело…

– И прятаться за спинами своих подчиненных? Что тогда подумают обо мне, князе, рядовые воины?

Снежана рассказывала о греческой философии, которую преподавал приехавший из Византии грек Феоктист.

– Особенно мне понравились рассуждения философа Платона о душе, – раздумчиво говорила она, неторопливо вышагивая по цветастому лугу и старательно глядя себе под ноги. – Оказывается, у каждого человека своя душа, непохожая на души других людей. Поэтому мы такие разные, такие неповторимые. Некоторые рождаются с душами ремесленников, другие – чтобы стать крестьянами или торговцами, а иным выпадает честь появиться на свет боярами и князьями. Каждый занят своим делом, и благодаря этому наблюдается такая согласованность в государстве. И еще меня удивило то, что Платон не говорит о потустороннем мире, а считает, что мы никогда не покинем Землю и будем жить на ней вечно.

– Это как? – удивился Василько. – Все видят, что люди рождаются, живут какое-то время, а потом умирают.

– Умирают люди, а души их переселяются из одного тела в другое, потому что душа вечна и бессмертна…

В последнюю их встречу, когда на город опустилась темнота, он привлек к себе Снежану и поцеловал. Она доверчиво прижалась к нему.

– Жди меня, – сказал он ей. – Как вернусь из Любеча, сразу приеду к твоим родителям со сватами!

По пути в Любеч Василько остановился в Киеве, зашел к первому попавшемуся ростовщику, чтобы занять денег. Им оказался старый еврей с ласковыми глазами. Услужливо улыбаясь, он проводил его в чисто прибранную избу, усадил за стол, предложил пива. Василько с дороги с удовольствием выпил бокал. Потом перешел к делу.

– Пришел я к тебе с понятным для тебя делом, – начал он…

Ростовщик качнулся тонким гибким телом, почтительно ждал, что скажет князь.

– Да как тебя звать-то? – спросил Василько, которому не очень нравилась его чрезмерная угодливость.

– Иосифом, ваша честь.

– И давно ты здесь обитаешь, Иосиф?

– Не очень. Как стал великим князем Святополк, так и приехал из Германии. Меня сам Святополк пригласил.

– И за какие-такие заслуги он тебя вытребовал?

– Деньги понадобились, вот и сговорились.

– Понятно. Так вот, Иосиф, дай мне взаймы шестьдесят гривен. Нужны в княжеском хозяйстве. Через год отдам с резой (процентами).

Иосиф закивал головой, зачем-то открыл и снова закрыл ящик в столе, наконец ответил:

– Очень большая сумма, не знаю, сумеем ли мы договориться.

– Отчего же? Думаешь, не отдам? Буду я из-за паршивых гривен позорить свое княжеское звание!

– Да, да, конечно. Но в последнее время реза слишком повысилась, не знаю, устроит ли она тебя, князь.

– Не намного, я думаю. Недавно в полтора раза долг увеличивался.

– В два раза больше придется отдать, – тихо проговорил еврей, будто боясь обидеть князя.

– Как в два раза? Но это грабеж среди бела дня! – не выдержал Василько. – Куда же Святополк смотрит?

– Он тоже под такую же резу берет…

«Ну уж нет, великий князь никогда на такие кабальные займы не пойдет! – думал про себя Василько, зная прижимистый характер киевского властителя. – Скорее всего, для него эти ростовщики идут на уступки, только с нашего брата дерут сколько захотят».

Встречаясь с людьми в Киеве, Василько скоро убедился в правильности своих подозрений. Ему говорили, что Святополк пригласил из Германии евреев-ростовщиков. Они приехали, понастроили дома, возвели синагогу. Обосновавшись, вдруг резко снизили резу, к ним хлынули все заемщики, и тем самым они сразу разорили русских ростовщиков. А когда стали хозяевами положения, установили плату, равную двум долгам! Если же кто не сумел заплатить вовремя, то драли и три долга! Киевляне были недовольны, но разве пойдешь против ростовщиков, которых поддерживал сам великий князь!

Съезд князей проходил во дворце любечского замка. Посредине просторной гридницы, завешанной оружием и коврами, стоял стол с яствами и винами. Василько с любопытством наблюдал за собравшимися князьями, от которых зависели жизнь и спокойствие страны. Вот к столу направился великий князь Святополк. Он был высокого роста, плечист и худ, на нем дрябло обвисал длинный кафтан, воротник которого облегал коричневую морщинистую шею. Лицо его, удлиненное, с тонким покривленным носом и белым полукругом усов, было брезгливым, а глубокопосаженные глаза смотрели подозрительно и требовательно. Недолюбливали его в народе, считали тщеславным и жадным до богатства.

За ним шествовал Владимир Мономах, невысокий, кряжистый, с кудрявой рыжеватой головой и широкой бородой. Приковывали к себе большие выразительные глаза, гордая осанка; весь вид его говорил о том, что этот человек привык отдавать приказы и чтобы ему подчинялись. Знали, что все силы направлял он на отражение вражеских нашествий и установление мира на Руси, народ связывал с ним свои надежды на будущее и уже начинал складывать о нем легенды и сказания.

В сторонке ото всех присел за стол Олег Святославич, ссутулившийся и рано постаревший. Лицо его, некогда красивое, теперь было изборождено морщинами, глаза слезились и смотрели холодно и недоверчиво. Много бед принес он людям, наводя на родную землю орды половцев, за что в народе был прозван Олегом Гориславичем.

Василько уселся рядом с Давыдом. Совещание открыл великий князь Святополк. Не большой мастер произносить речи, говорил он отрывисто, с трудом подбирая слова. Он подтвердил законность владения своими землями всеми князьями и призвал уважать это право. Иначе, говорил он, никогда в стране не наступит мира и спокойствия.

Следом выступил Мономах. Он тотчас приковал к себе внимание присутствующих. Горячо и взволнованно рассказывал, какие беды на Русь несут полчища половцев, которые не выполняют ни договоров, ни данных слов и обещаний, а признают только силу. Войска у половцев намного меньше, чем у русских князей, но русы действуют разрозненно, малым числом, более того – иногда призывают степняков на Русскую землю как своих союзников, разоряя родную землю. Настало время соединить силы, двинуться в глубь половецких степей и прогнать врага подальше к морю, чтобы у них никогда не возникала мысль напасть на Русь.

Долго совещались князья, а под конец сказали друг другу: «Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы в землю нашу несут рознь и рады, что между нами идут войны. Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей». И на том целовали крест: «Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной». Сказали все: «Да будет против того крест честной и вся земля Русская».

Василько вернулся в Киев в радостном настроении. Теперь князья против врагов будут действовать сообща. Теперь никакой противник не страшен! Вместе с Давыдом и Володарем и при поддержке великого князя он навсегда отобьет охоту польского и венгерского королей нападать на западные русские земли!…

Василько был приглашен на пир, который в честь успешного окончания съезда давал в своем дворце великий князь Святополк. Все были искренне рады тому, что наконец-то закончились споры и распри и наступил на Руси длительный мир. Василько не заметил, как в самый разгар пира тихо удалились Святополк и Давыд. Они уединились в одной из дальних горниц и повели тайный разговор.

– А я говорю, что князь теребовльский Василько метит в великие князья! – тыча перед собой короткими толстыми пальцами, убеждал Давыд Святополка. – Он настойчиво и упорно прокладывает себе дорогу. Смотри сам: не побрезговав союзом с половецким ханом Тугорканом, он идет на Византию. Ты знаешь, какое восхищение было у народа, когда он вернулся с большой добычей! Чтобы показать свою щедрость, бросал разную рухлядь в толпу, а та с диким восторженным ревом хватала на лету, прославляя удачливого князя! А что дальше? Нападает на западные пределы польский король, заметь – очень далеко от его княжества! И как он поступает в этом случае? Собирает свою дружину и идет против него! А потом прогоняет венгров и опустошает их землю…

– Но это очень хорошо! – не выдерживает Святополк. – Насчет Византии ничего не могу сказать, а вот что он пришел к вам с Володарем на помощь против поляков и венгров, это похвально!

– Было бы похвально, если бы не подчинил свои действия одной цели: захватить власть в Киеве!

– Откуда тебе известно? Мне кажется, ты просто наговариваешь на него, князь!

– Он сам об этом объявил на пире во Владимире! Что он соединится с Владимиром Мономахом и против такой силы не устоит никто! И эти слова слышал не только я, слышали все!

Святополк задумался. То, что князья мало с ним считаются и действуют самостоятельно, его уже мало волновало, он к этому привык и считал в порядке вещей. Но если бы кто-то из них попытался покуситься на место великого князя, он стер бы того с лица земли. Ревниво присматривался он к Владимиру Мономаху, который год от года все больше и больше завоевывал любовь народа, думал, что он воспользуется когда-то своим влиянием для свержения его, Святополка, с престола. Мономах своим поведением ослабил эти подозрения, но не уничтожил полностью; в глубине души Святополку казалось, что Мономах подловит удобный случай и использует его в полную силу. И вот теперь выясняется, что между известными и любимыми в народе князьями Мономахом и Васильком установилась тесная связь, а может, даже союз или, что еще хуже, подготовлен заговор. Нет, этого терпеть больше нельзя!

– Если Мономах и Василько объединятся, против них нет на Руси силы, чтобы противостоять! – горячо говорил Давыд.

Это и Святополк понимал. Вся его власть, как великого князя, распространялась только на Киевскую землю да города Туров, Пинск и Слуцк; за границей этих владений его влияние кончалось, там господствовали удельные князья. А вот у Мономаха, а теперь и у Василька под рукой оказывались огромные пространства по обе стороны Днепра! Верно говорит Давыд, нет опаснее этих двух людей!

– Стереть их в порошок! – не выдержал запьяневший Святополк и с ожесточением потер кулак о кулак. – Чтобы духа от них не осталось на земле!

– Мономаха, может, и не удастся убрать, а вот что касается Василька, то это пока по силам…

– Хоть Василька, хоть Мономаха!

– Правильно, великий князь! Поделом будет им понести от тебя заслуженную кару! Но Мономах человек выдержанный, а от Василька можно ждать всего. Шальной человек! Его надо брать первым! Если не схватим Василька, то ни тебе не княжить в Киеве, ни мне – во Владимире!

И тогда послушался Святополк Давыда и дал согласие на расправу с Васильком.

Рано утром 5 ноября 1097 года Василько отправил обоз с инвентарем, закупленным на взятый у ростовщика заем, в Теребовль, а сам поехал помолиться в монастырь Святого Михаила. Помолившись, вернулся на подворье, намереваясь отбыть домой. Вдруг от Святополка прискакал гридень, передал слова великого князя:

– Устраиваю я сегодня вечером свои именины. Почти меня своим посещением, князь!

Немного подумав, ответил Василько:

– Передай великому князю, что не могу остаться еще на день. Получил тревожное известие из дома, как бы не случилось войны.

Не успела осесть пыль, поднятая конем гридня, как прискакал новый гонец от Давыда:

– Не уезжай, князь, не ослушайся брата старшего. А завтра мы вместе поедем в родные края.

Но и на этот раз отказался Василько прибыть в великокняжеский дворец. Узнав об этом, сказал Давыд Святополку:

– Видишь ли – не помнит Василько о тебе, ходя под твоей рукой. Когда же уйдет в свою волость, сам увидишь, займет Туров, Пинск и другие города твои. Тогда помянешь меня. Но позови его теперь, схвати и отдай мне.

Тогда во второй раз послал Святополк гридня к теребовльскому князю:

– Если не хочешь остаться до именин моих, то приди сейчас, поприветствуешь меня и посидим все с Давыдом.

И Василько решил навестить великого князя. Отдав распоряжения, он сел на коня и направился к великокняжескому дворцу. Когда подъезжал, из-за угла шмыгнул к нему незнакомый отрок, остановил посреди улицы и проговорил придушенным голосом:

– Не езди, княже. Хотят тебя схватить!

– Откуда тебе известно? – строго спросил его Василько.

– Случайно услышал, как Давыд отдавал приказание людям своим. Верь мне, князь!

Прикинул в уме Василько. Кто может его схватить? Только что князья целовали крест, говоря: если кто на кого пойдет, то на того будет крест и все мы.

И, подумав так, перекрестился он и сказал:

– Воля Господня да будет!

Святополк встречал его на красном крыльце, шагнул навстречу, трижды поцеловал в щеки.

– Добро пожаловать, князь! Рад, что решил остаться на праздник.

– Не могу задержаться, брат. Я уже и обозу велел идти вперед.

– Ну что ж!… Тогда заходи во дворец, перекусишь на дорожку.

Святополк провел Василько к себе в горницу, усадил за уставленный едой и питьем стол. За ним сидел хмурый Давыд, прятал глаза.

– Посидите здесь, – сказал Святополк, – а я пойду распоряжусь.

После его ухода Василько налил себе и Давыду вина, весело проговорил:

– Воспользуемся гостеприимством хозяина, полакомимся изысканными блюдами! А ты чего хмурый сидишь? С похмелья, что ли, не оклемаешься?

Давыд молча покивал головой, выпил вместе с Василько.

– Вот ведь какие люди рождаются разные, – продолжал теребовльский князь. – Одни напьются в стельку, но утром встают, будто вина в рот не брали. А есть такие, что утром голову от подушки не могут поднять.

Давыд промычал что-то неопределенное. Потом спросил:

– И куда великий князь подевался?

– Наверно, где-нибудь рядом.

– Я пойду за ним, а ты, брат, посиди.

Василько остался один. Он налил себе еще немного вина, выпил, принялся за еду. Вдруг шумно открылась дверь и в горницу вошли три незнакомых дружинника. Василько, не поворачиваясь к ним, спросил:

– Вас великий князь послал? Присаживайтесь к столу, угощайтесь без стеснения.

– Да, нас Святополк прислал, – ответил насмешливо один из вошедших. – Да только по другому поводу!

И, не дав опомниться князю, кинулся на него. Василько резко встал, отшвырнул его к стене, спросил с гневом:

– Ты что, белены объелся? На кого руку поднимаешь? На князя?

– На князя, на князя! – заговорили двое других и схватили Василька за руки.

– Ну, не на того напали! – распаляясь, выкрикнул Василько и расшвырял их, как котят. Но тут же в горницу вломились еще двое, все вместе они заломили князю руки и надели двойные оковы.

– Позовите Святополка! Немедленно позовите! – не унимался Василько.

– А чего его звать? – проговорил один из дружинников, нагло заглядывая князю в лицо. – Мы как раз по его приказу тебя и заковали!

– Не может быть! Не мог Святополк совершить насилие надо мной! Он крест в Любече целовал!

Дружинники удалились, заперев горницу. Василько лежал на полу, скованный по рукам и ногам. Что случилось? Почему над ним совершено такое насилие? В чем он провинился? Был вместе со всеми князьями в Любече, поддержал решения съезда, целовал крест. Ни одного слова противного не сказал ни великому князю, ни другим князьям. Чем он обидел Святополка?

Время тянулось медленно. Слышно было, как за дверью ходили люди, но к нему никто не являлся. Он не знал, что в это время собравшиеся бояре решали его судьбу. Святополк, едва сдерживая волнение, говорил им, что Василько во Владимире на многолюдном пиру открыто заявлял, что объединится с Мономахом и свергнет его, великого князя, с престола. «Как быть, бояре?» – спрашивал он.

Посовещавшись, ответили бояре:

– Тебе, князь, следует заботиться о голове своей. Если правду сказал Давыд, пусть понесет Василько наказание. Но если Давыд сказал неправду, то пусть сам примет месть от Бога и отвечает перед Богом.

С тем же вопросом обратился Святополк и к игуменам – настоятелям монастырей и старшим священникам церквей. Те стали просить за Василька, считая его невиновным. Но Святополк вдруг уперся на своем:

– Верю Давыду. Никогда он меня не обманывал, всегда стоял за правду!

Той же ночью Василька перевезли в небольшой городок Белгород, расположенный в десяти километрах от Киева, завели в небольшую избу. Оставшись один, он огляделся, подкатился к порогу, ногами толкнул дверь. Она была не заперта. Подумал: «Значит, здесь решили освободить». Мысль о скором освобождении никогда не покидала его, потому что никакой вины за собой он не чувствовал.

Почти тут же вошел низкорослый и щуплый торок Берендий, овчар Святополка. Хищно ощерившись, взглянул на него, сел в угол и стал с показательным видом точить нож.

– Что, решил напугать? – насмешливо спросил его Василько. – Напрасно стараешься. Не на того напал!

Следом за ним шумно ввалились еще двое мужчин. Он их хорошо знал. Это были конюхи. Один был в подчинении Святополка, звали его Сновидом Изечевичем. Другой служил Давыду, имя его было Дмитр.

– Вы зачем меня привезли сюда? Скажете наконец?

– Сейчас ответим, – двусмысленно ответил Дмитр. – Мы все тебе скажем.

– Освободите меня. Побаловались и хватит!

– Мы освободим. Мы тебя сейчас так освободим, что свету белому рад не будешь! – вмешался в разговор Сновид Изечевич, постилая на полу ковер.

– Что вы надумали делать со мной? Не забывайте: я – князь! За любое насилие ответите перед великим князем!

– Ответим, ответим, – проговорил Дмитр и незаметно подмигнул торку и Сновиду. Все трое кинулись на скованного Василька и вцепились в него. Началась жаркая борьба. Изловчившись, Василько стряхнул их с себя и, ощерив окровавленные губы, проговорил, тяжело дыша:

– Прочь, холопы! Говорю же вам: наказаны будете за злодеяние!

– Дмитр, скликивай остальных! – приказал Сновид.

Сновид выглянул в дверь, стал звать:

– Эй, кто там! На помощь!

Вбежали еще двое, все набросились на князя, повалили его и стали держать за руки и ноги. Но Василько продолжал сопротивляться, выгибаясь дугой и норовя вывернуться из рук насильников. Тогда Дмитр выкрикнул:

– Тащите доску! Прижмем его к полу!

– Да где же ее взять? – спросил Сновид.

– На печке видел! – проговорил один из прибежавших мужиков. – До чего же сильный, черт!

Достали доску, положили на грудь Василька, по сторонам ее сели оба конюха и придавили так сильно, что хрустнули косточки. Василько громко крикнул от боли и бессилия:

– Что ж вы делаете, проклятые!

Он зажмурился и отвернулся, поэтому не видел, как подошел торок и молниеносным движением ножа вывернул ему глаз. Только перед ним вдруг вспыхнуло ярко-красное пламя и невыносимо острая боль пронзила все тело. Василько испустил долгий истошный крик и потерял сознание. Торок тотчас вынул второй глаз, показал его присутствующим:

– Хотите, вам прилажу еще одни зенки?

Все шарахнулись от него, пятясь, удалились из избы. Торок хмыкнул, отер окровавленный нож о свою рубашку, не спеша подошел к двери, крикнул:

– Эй, вы! Уберите его наконец!

Дмитр и Сновид завернули бесчувственного Василько в окровавленный ковер, взвалили на телегу и поехали по дороге на Владимир. К вечеру прибыли в небольшой городок Звиждень.

– Выпить бы, – сказал Дмитр. – Целый день во рту ни росинки.

– А есть на что?

– На тебя рассчитываю.

– У меня в кошельке вошь на аркане.

– Проклятье! После такого кровавого дела сполоснуть нутро не на что!

– Может, продать вещь какую-нибудь? Вон ковер под князем.

– Он весь в кровище. Кто возьмет?

– Тогда рубашку снимем. Шелковая, вышитая золотой нитью. Постирать, хорошую цену можно запросить.

– Снимай. Все равно ему не нужна.

– Что, умер?

– Кто его знает. Не умер, так сдохнет в дороге.

Дмитр снял с князя рубашку, пошли в дом попа, где, как они знали, торговали хмельным. Их встретила попадья.

– Слышь, матушка, – обратился к ней Сновид, – купи у нас рубашку. Знатная рубашка, батюшке будет как раз!

– Да она вся в кровище! – всплеснула руками попадья. – Аль зарезали кого?

– Князь Василько в телеге лежит. В чем-то перед великим князем провинился, ну торок его ножом и пырнул.

– Насмерть?

– Да вроде нет.

– И вы его на улице бросили? Да что же вы, не люди, что ли! Ироды проклятые, человека без помощи оставили!

– Ладно, ладно, ты нам хмельного поставь да еды поболе. А потом делай что хочешь.

Попадья выставила на стол кувшин с вином и кое-что из закуски, а сама постирала рубашку, прихватила черную тряпку и отправилась к телеге. Василько лежал недвижим. Причитая, стала одевать. В это время Василько очнулся, спросил:

– Где я?

Она ответила:

– В Звиждень-городе.

– Пить. Пить хочу. Все нутро горит.

Она быстро сбегала в дом, принесла ковш воды. Он жадно выпил, потрогал рубашку, сказал хрипло:

– Зачем сняли ее с меня? Лучше бы в той сорочке кровавой смерть принял и предстал перед Богом.

Во Владимир прибыли на шестой день. Раны у Василька присохли, не кровоточили. Его поместили в темницу боярина Вакеева и приставили стеречь тридцать человек и двух отроков, Улана и Колчка.

XVI

Томясь в темнице, Василько потерял счет времени. Наступление утра он узнавал только по тому, что начиналось движение за дверью и ему приносили еду. Он пытался заговорить с охранниками, но те отмалчивались, видно, было запрещено говорить с ним. Он обследовал помещение и знал его наизусть: голые стены с единственным окном, закрытым кованой решеткой, бок печи, от которой исходило тепло. Возле стены стояла кровать с постелью, небольшой столик и стул. Вот и вся обстановка.

Многое передумал он в одиночестве, а больше всего казнился тем, что вовремя не послушался Снежаны и не поберегся Давыда. Почему он доверял ему? Да потому, что Давыд даже во Владимире не предпринимал никаких действий, чтобы расправиться с ним, и дал спокойно уехать. А в Киеве под крылом великого князя Василько чувствовал себя вне опасности и никак не мог предположить, что Давыд сможет сговориться со Святополком. И вот такая жестокая плата за свою беспечность и недоверие к предупреждениям Снежаны…

О Снежане он думал постоянно. Ему доставляло огромное наслаждение перебирать в памяти их встречи, вспоминать все, о чем говорили они, их единственный поцелуй… Ах, если бы он не поехал тогда в Любеч, а увез ее с собой в Теребовль и устроил свадьбу! Жили бы теперь в любви и согласии, были счастливы и благополучны!.. Конечно, он потерял свою любимую, разве дочери князя нужен слепой человек, калека?.. Он не предавался несбыточным желаниям, он не мечтал о возвращении ее, он жил прошлыми встречами, и ему от этого становилось теплее, это придавало силы и помогало переживать заточение.

Порой его мысли переходили на то, кто может спасти его. У брата Володаря мало сил, не сумеет он одолеть Давыда и Святополка. Вот если бы за это взялся Мономах, у него такая мощь и такое влияние на Руси, что перед ним и великий князь не устоит. Но за кого он теперь? Считает ли его невиновным? Тогда обязательно поможет. Но если встанет на сторону его врагов, то гнить ему в темнице до скончания века…

Однажды он лежал в кровати. Неожиданно открылась дверь, послышались легкие шаги, возле него кто-то остановился, и Василько чуть не задохнулся от волнения: он почувствовал запах существа, который не мог спутать ни с каким другим! Перед ним была Снежана! И тут же на лицо его упали горячие капли, и он понял, что это были ее слезы. Он встрепенулся, простер руку перед собой, нащупал платье, руку ее, грудь, шею, мокрое от слез лицо…

– Снежана, ты ли это? – не веря в свое счастье, проговорил он. – Как ты здесь оказалась?

– Что они с тобой сделали? – задыхаясь от рыданий, проговорила она. – Как можно решиться на такое, чтобы отнять у невинного человека белый свет?

– Бог наказал меня за высокомерие, – промолвил через короткое молчание Василько. – Наслал он на меня кару, низложил и смирил. Думал я: на землю Польскую пойду зимой и летом, и завладею землею Польскою, и отомщу за землю Русскую. И потом хотел захватить болгар дунайских и посадить их у себя. И захотел отпроситься у Святополка и Владимира Мономаха идти на половцев – либо славу себе добуду, либо голову сложу за Русскую землю. Других помыслов в сердце моем не было ни на Святополка, ни на Давыда, отца твоего. И вот клянусь Богом и его пришествием, что не замышлял я зла братии своей ни в чем.

– Я пойду снова к отцу и сделаю все, чтобы отпустил он тебя на волю!

– Ты говорила с ним? Он сказал, почему держит меня в темнице?

– Да. Его заставляет делать это Святополк. Он не может пойти против великого князя. А к твоим бедам он не имеет никакого отношения.

– Что говорят во Владимире о Мономахе? Не объявился он поблизости?

– Нет, ничего подобного я не слышала.

– Значит, никто меня не выручит и не выйти мне из темницы…

– Неправда! Я сегодня снова буду у отца! Я уговорю его освободить тебя! Он меня послушается!

Снежана не сказала, какой тяжелый разговор у нее случился с отцом, как Давыд кричал и стучал ногами, как обещал выгнать ее из дома, если она не перестанет думать о Васильке. Однако нашла коса на камень, не отступила Снежана, а пошла к охране, подкупила богатым подарком, и впустили они ее к князю.

– Не знаю я одного, – медленно проговорил Василько, – знает ли о том, где я нахожусь, мой брат, Володарь? Или по-прежнему считает, что еще живу в Киеве?

– Едва ли ему известно, потому что даже во Владимире мало кто знает о тебе…

– Снежана, любимая, у меня к тебе большая просьба, – горячо заговорил Василько. – Дай знать моему брату обо мне. Пошли с кем-нибудь весточку. Это моя единственная надежда. Кроме брата, некому мне помочь! Пошли верного слугу, уплати ему щедро, ничего не жалей!

– Я поеду сама. Я обязательно тебе помогу! – говорила она, вся в слезах. – Верь мне, я тебя не брошу!

– Нет, Снежана, ты не должна связывать свою судьбу с моей. Я слепой, я калека на всю жизнь. Ты найдешь себе человека, ты еще полюбишь. А мне оставь воспоминания о незабываемых встречах с тобой!

– Жди! Мы обязательно будем вместе! – сказала она, обнимая и целуя его на прощанье.

Из темницы Снежана сразу прошла на конюшню и приказала заложить свой возок. Она не раз выезжала на прогулки одна, поэтому никто не увидел в ее действиях ничего необычного. Снежана прихватила узелок с едой и питьем, немного драгоценностей и отправилась по дороге на Перемышль.

Поездка протекала спокойно, и на четвертый день она уже въезжала в город, возвышавшийся на высоком холме над рекой Сан, за которой простирались польские земли. Много вынес на себе пограничный город, отстаивая Русь от нашествий высокомерных панов, не раз был сожжен и разрушен, но вновь и вновь восстанавливался и заступал пути завоевателям. Недаром говорили русы: «Знай, ляше: по Сан – наше!»

Володарь был до боли похож на Василько, только выглядел значительно старше. Он приветливо встретил Снежану, внимательно выслушал. Когда она закончила свой рассказ, всплеснул руками и проговорил с болью в голосе:

– Ах, брат, брат, как же он не уберегся! Как позволил себя обмануть! Кто же такой Святополк, если смог отдать столь бесчеловечное приказание! Но что говорит отец, неужели он не в силах освободить моего брата?

– Да, он боится мести великого князя, что тот может отнять у него Владимирское княжество.

– Хорошо, я помогу ему. Я двину против него свои рати, и это будет оправданием ему. Он скажет великому князю, что подчинился силе.

Володарь тут же послал Давыду гонца, а на третий день выступил в поход. Вместе с ним отправилась и Снежана.

Давыд их опередил и ждал в крепости Бужск. Володарь остановил войска и пригласил его на переговоры. Недолго думал Давыд и явился в шатер, который Володарь поставил на берегу Южного Буга.

Долго молча смотрели князья друг на друга, видно пытаясь понять мысли и разгадать намерения. Наконец Володарь спросил:

– Почему ты, Давыд, сотворив зло, не каешься в нем? Вспомни же, сколько зла натворил!

Но Давыд тотчас возразил ему:

– Разве я это сделал, разве в моем это было городе? Я сам боялся, чтобы и меня не схватили и не поступили со мной так же. Поневоле пришлось мне пристать к заговору и подчиниться.

Володарь подумал, продолжал:

– Бог – свидетель тому, а нынче отпусти брата моего, и сотворю с тобою мир.

Но ответил Давыд:

– Нет, не могу отпустить твоего брата, потому как не хочу прогневить великого князя. Лучше с тобой воевать, чем со Святополком.

– Что ж, – вставая, проговорил Володарь, – пусть будет между нами война!

Но в это время открылся полог, и в шатер вошла Снежана.

– Как ты здесь оказалась? – вскочив со стульчика, удивленно спросил Давыд. – Как ты могла уехать из дома без моего разрешения?

– Я уже взрослая, отец, и могу устраивать свою жизнь так, как хочу. Еще Ярослав Мудрый издал указ о том, что девушка свободна сделать свой выбор, а кто будет мешать ей в этом, будет наказан штрафом!

– Но я уже сказал тебе, что никогда не дам согласия на брак с Васильком! Неужели забыла наш прошлый разговор?

– Отец, ты знаешь меня: я такая же упрямая, как и ты. Поэтому еще раз заявляю: кроме Василька, у меня не будет мужа!

Давыд осекся и как-то сразу сник. Присел на стул, проговорил устало:

– Раз уж и дочь против меня, то… Ладно, Володарь, я освобожу твоего брата, хотя знаю, что Святополк не простит мне этого. Пусть будет мир между нами!

И первым протянул руку.

Снежана поехала вместе с отцом во Владимир, чтобы самой присутствовать при освобождении Василька. В пути Давыд говорил ей:

– Зачем ты связываешь свою жизнь с уродливым человеком? Чего ты нашла в нем? Я тебе подыщу красавца хоть из бояр, хоть из князей, а если захочешь, и за принца заморского отдам!

– Нет, отец, – отвечала Снежана. – Я твердо решила: только Василько станет моим мужем.

Когда князя вывели из темницы, она первая подошла к нему, обняла и поцеловала. А потом они отправились в Теребовль, где и была сыграна свадьба.

Первые месяцы жили они в безмятежной радости, а потом Василько стал задумываться и томиться. На вопросы Снежаны ответил:

– Не могу я спокойно жить, когда знаю, что во Владимире бражничают и гуляют те, кто отнял у меня белый свет. Должны они понести наказание!

Снежана пыталась его успокоить, говоря, что он должен простить их, а наказание они понесут от Бога, он определит их на муки вечные в аду. Но его неожиданно поддержал Володарь. И вот весной 1098 года соединенное войско отправилось к Владимиру и осадило его со всех сторон. Братья засылали лазутчиков в город, которые говорили людям:

– Князья Василько и Володарь пришли не на город ваш, не на вас, но на врагов своих. А если хотите за них биться, то мы готовы, либо выдайте врагов наших.

Горожане потребовали от князя созвать вече. На нем они сказали:

– Выдай мужей этих, не будем биться из-за них, а за тебя биться можем.

Ничего не оставалось Давыду, как выдать истязателей Василька. Все они были повешены и расстреляны стрелами. После этого Василько и Володарь увели войска в свои княжества.

Когда прибыл Василько в Теребовль, прискакал гонец от Владимира Мономаха. Узнал он от него, что после получения вести о зле, сотворенном над ним, поднял переяславский князь свою дружину, пригласил с собой Олега и Давыда Святославичей и двинулся с ними на Киев, чтобы наказать Святополка за тяжкое преступление. Но отговорился великий князь, свалив всю вину на Давыда Игоревича. Тогда пошел Мономах на Давыда, войско его недалеко от Владимира, и просит он Василька соединиться с ним для удара по Владимиру. Однако Василько ответил, что пусть Мономах возвращается в свои владения, они с Давыдом сами разберутся в своих спорах без пролития крови. Мономах отвел войска за Днепр.

Однако и после этого спокойствие не пришло в западные земли Руси. Святополк понял, что Давыд опорочил себя в глазах всех русов, и решил использовать это для расширения своих владений. Он двинул свою дружину в волынские земли и захватил Владимир; Давыд бежал в Польшу к королю Владиславу. После этого великий князь неожиданно повернул свои силы против Василька и Володаря. Братья, узнав об этом, встретили противника возле местечка Рожня. Василько спросил:

– Как расположил войска Святополк?

– Дружину свою поставил в центре, а крыльями ему служат туровцы и пинчане, – ответил Володарь.

– Значит, и сам Святополк стоит в середине.

– Да, я вижу его. Он на белом коне гарцует впереди.

– Тогда я поведу своих воинов в бой. Он должен будет увидеть меня!

Одетый во все черное, с черной повязкой на глазах, высокий, гибкий телом, подняв над собой крест, направился Василько в сторону врага. Он шел и говорил громко:

– Святополк, ты в Любече крест целовал хранить мир и спокойствие на Руси. Но вот сперва отнял ты зрение у меня, а теперь хочешь взять душу мою. Да будет между нами крест этот!

Смутились воины Святополковы, увидев человека во всем черном, над которым блестел золотой крест, как знамение Божие. Начался среди них ропот, некоторые стали говорить, что это сам Бог хочет покарать их князя за злодеяние, совершенное им над Василько. И дрогнули их сердца, и не выдержали они натиска объединенного войска, и побежали. А впереди всех на боевом коне убегал Святополк, великий князь Киевский.

Затворился он во Владимире, ожидая нападения братьев. Но те остановились на границах княжеств и сказали: «Надлежит нам на своем рубеже стать», – и вернулись обратно.

Тогда Святополк направил в Венгрию своего сына Ярослава, который вместе с королем Коломаном привел большое венгерское войско под Перемышль. Однако Володарь не дрогнул и организовал прочную оборону города.

Между тем Давыд, не получив поддержки польского короля, бежал в степь к хану Боняку. Старый лис был рад очередной раз совершить набег, пограбить русские земли. Он привел свою орду под Перемышль. Половцы разделились на две части. Одну возглавил Боняк, вторую Алтунопа. Первым напал Алтунопа. Его всадники с места сорвались в галоп и, подняв мечи, свистя, крича и воя, помчались на венгров. Боняк и Давыд, улыбаясь, смотрели, как разворачиваются в лаву легкие сотни. Вот они, подскакав к первому ряду венгров, пустили стрелы и завернули коней назад. Венгры погнались за ними. Вся конная масса промчалась мимо Боняка. Тогда он напал на венгров со спины, а Алтунопа ударил спереди. Началась безжалостная рубка. Венгры, сжатые с двух сторон, не выдержали и побежали. Часть из них утонула в Сане, другие пытались скрыться в горах, но многие были изрублены безжалостным противником. После этого сражения Давыд осадил Владимир, где Святополком был оставлен его сын, Мстислав.

Владимирцы стали обороняться. Однако во время очередной перестрелки был смертельно ранен Мстислав. Тогда жители собрали вече, на котором сказали:

– Вот, князь убит; и если сдадимся, Святополк погубит нас всех.

Послали они гонцов к великому князю, которые передали решение вече:

– Сын твой убит, а мы изнемогаем от голода. Если не придешь, люди хотят сдаться, не могут стерпеть голода.

Святополк направил к Владимиру своего воеводу Путяту, который внезапно напал и разгромил Давыда. Давыд вновь убежал к Боняку, привел половцев и захватил Владимир. Но недолго правил он в нем; пришел Святополк и прогнал его в Польшу.

Три года полыхала междоусобная война на западных окраинах Руси. Горели города, вытаптывались поля селян, грабились лавки торговцев и мастерские ремесленников, народ разбегался по лесам, бедствовал и погибал от голода и холода. Половцы уводили с собой возы награбленного добра и вереницы плененных русов…

Наконец в 1100 году обратился Давыд к Святополку, Мономаху, Олегу и Давыду Святославичам со слезной просьбой:

– Хочу, братья, прийти к вам и пожаловаться на свои обиды.

Пригласили князья его к себе на совет в город Витичев, что на Днепре. Прибыл он, сел перед ними и спросил:

– Зачем призвали меня? Вот я. У кого на меня обида?

И ответил ему Мономах:

– Ты приехал с жалобой к нам, сидишь с братьями своими на одном ковре – почему же не жалуешься? На кого из нас у тебя жалоба?

И не ответил Давыд ничего. Тогда князья удалились и стали совещаться. Потом вернулись к Давыду и объявили ему свою волю:

– Не хотим дать тебе стола Владимирского, ибо вверг ты нож в нас, чего не бывало в Русской земле. И мы тебя не схватим и никакого зла тебе не сделаем, но вот что даем тебе – отправляйся и садись в Дорогобуже.

И послушался Давыд князей, сел в Дорогобуже, где и умер. А Владимирское княжество великий князь присоединил к своим владениям. На этом закончилась разорительная война и наступил мир.

XVII

На Витичевском съезде – после определения судьбы Давыда – князья договорились о совместном походе против половцев. Это была замечательная победа Мономаха! Сколько доказывал, сколько убеждал он каждого из них объединиться и ударить по степнякам, чтобы раз и навсегда отвадить от русских границ, но те отговаривались происходившими тогда смутами и междоусобными войнами. Но наконец стало тихо на Руси, нечем стало оправдывать свое уклонение от большого и важного дела. Было договорено, что не станут русы обороняться, как поступали до сих пор, а пойдут в степь и будут гнать противника подальше от пограничных рубежей к морю, истребляя воинскую силу, как это делал ранее Ярослав Мудрый, разгромивший торков, или как совершили совсем недавно Мономах со Святополком, застав половцев не подготовленными к отпору на своих стойбищах. Именно тогда Мономах пришел к выводу, что против кочевников надо выходить или поздней зимой, или ранней весной, когда их отощавшие за зиму кони не в состоянии соревноваться в беге с сытыми и откормленными скакунами русов. Упустишь время – и они сами придут на Русь.

Осень и зиму провел Мономах в подготовке к походу. Исполнилось ему уже сорок семь лет. У него было девять детей – семь сыновей и две дочери, Гита была чревата десятым ребенком. Старший Мстислав сидел в Новгороде, остальные в Ростове, Суздале и Смоленске. Слава его гремела по всей Руси, в народе слагались о нем сказания и легенды, как о защитнике родины от врагов. С ним считался великий князь Святополк, без его участия не принимал ни одного важного решения и даже побаивался его силы и влияния, стараясь при удобном случае ограничить воздействие переяславского князя на русские дела.

Поутихли старые враги Мономаха – Святославичи. Они смяты и расколоты. Если раньше Олег открыто уклонялся от совместных действий, то теперь шел рядом с ним против Давыда Игоревича, однако по-прежнему избегал участия в походах против половцев. Давыд и Ярослав следовали за ним, поддерживали все действия и решения старшего брата.

Успокоился и полоцкий князь Всеслав. Он испокон веков только и ждал, когда князья уведут дружины на юг, чтобы совершить свой очередной дерзкий налет на Смоленск или Новгород. Но время берет свое: чародей – неуловимый воин Всеслав – стал дряхл телом, еле двигался; теперь надо было обезопасить себя от его драчливых сыновей – Давыда и Глеба.

Мономах подготовил свои войска к походу, сделали все необходимое и другие князья, осталось наметить время выступления. И тут пришло известие из Киева, что великий князь отказывается от похода в степь и вступает в переговоры с половецкими ханами. Владимир не выдержал, поскакал в столицу. Святополка он застал во дворце. На какое-то мгновенье по его лицу пробежала тень, но он тотчас взял себя в руки, широко и приветливо улыбнулся, проговорил радушно:

– Рад тебя видеть, князь! Устал с дороги? Я прикажу натопить баньку. Попарься, смой дорожную пыль и грязь…

– Это потом! А сейчас мне бы хотелось поговорить о походе в степь.

– Похода не будет! Я так решил.

– Почему? Ведь все готово. Полки стоят в ожидании твоего приказа. Такая большая работа проделана, и все насмарку?

– Боеготовность войск никогда не считалась напрасным делом. Мы в любое время должны быть в состоянии отразить нападение кочевников. Но сейчас неподходящее время идти в степь.

– И что мешает?

– А ты разве не знаешь, что в Бресте поднялся против меня мой племянник Ярослав Ярополчич, что снова замутилась Русская земля? Как можно уходить в глубь вражеской территории, ожидая получить нож в спину от своих подданных?

Слышал Мономах о новых раздорах в западных землях, но знал также, что Святополку удалось быстро загасить их и установить мир. Ярослава Ярополчича он схватил, заковал и привез в Киев. Но за него просили митрополит и игумены. Они умолили Святополка, тот взял с племянника клятву у гроба Бориса и Глеба и отпустил домой. На том все и закончилось. Так что зря он приводит этот случай как главную причину отмены намеченных действий.

Однако произнес совсем другое:

– Вся жизнь последнего времени показывает, что невозможно замириться с половцами. Сколько у нас с ними было договоров, заключались династические браки – и все напрасно.

– Знаю. Народ уж такой ненадежный – половцы. Что можно с этим поделать?

– Дело не в народе, а в правителях. Что они могут получить от своих подданных, какие богатства? Степняк постоянно кочует, перемещается с места на место. У него кибитка, юрта, несколько лошадей да овцы – вот и все его богатство. Только себя прокормить, ну еще дань хану заплатить. А ханы хотят жить в роскоши. Откуда ее взять? Лишь в набегах на соседние страны. Внезапно выйти из степи, проскочить мимо пограничных крепостей и ударить по незащищенным городишкам и совсем открытым селам, пограбить, захватить полон и тотчас скрыться в своих пределах на быстроногих конях. В этом вся жизнь половецких правителей. Мир им не нужен. Мир для них – это потеря источников дохода и всех богатств, которые ожидают их при продаже русских невольников на причерноморских рынках. И в борьбе за этот порядок они используют все средства, легко нарушая различные миры и династические браки. И на этот раз я уверен, великий князь, что мир мы заключим, но наверняка они его при удобном случае нарушат.

– А почему ты уверен, что нам удастся договориться? Ведь из твоих слов выходит, что им невыгодно жить в согласии с нами.

– Половцы имеют на Руси много ушей и глаз и прекрасно осведомлены обо всем, что делается. Ты думаешь, они не знают о том, что все князья готовы идти в дикую степь, что можем собрать гораздо больше сил, чем они? Все им известно! Притом сейчас весна, кони у них за время зимовки отощали и не годятся для набега. Поверь мне, великий князь: спокойствие на границе сейчас выгоднее для половцев, чем для нас! Нельзя отменять поход! Мы только подыграем врагу, а взамен не получим ничего!

– Поздно говорить об этом. Приказание об отмене похода я уже разослал. Меня в этом поддержал Олег Святославич, а он бывалый и умелый воин!

Можно ли было сомневаться в этом! Всегда Олег поддерживал Святополка, когда он в чем-то выступал против Мономаха. И на этот раз это не было исключением.

В начале сентября 1101 года русские князья и половецкие ханы прибыли в небольшой городок Саков, расположенный в двадцати верстах к юго-востоку от Киева. Поле у Сакова было заставлено многочисленными шатрами – и русскими, и половецкими. Явились все крупные донские и приднепровские ханы. Здесь были Шарукан, Боняк, Аепа, другой Аепа, Алтунопа и еще более мелкие властители. Они приехали с телохранителями; с малыми дружинами были и русские князья.

Первое совещание произошло в шатре Святополка. Сидели тесно на лавках, укрытых дорогими коврами. Напротив Мономаха расположился Боняк, худощавый, жилистый, с коричневым, морщинистым, словно печеное яблоко, лицом и хитрыми бегающими глазами. Сколько раз гонялись за ним Мономах со Святополком, пытаясь настигнуть на бродах рек, но он всегда умело ускользал в необъятные просторы степи и избегал заслуженной кары.

Рядом с ним сидел Алтунопа, очень подвижный, со взрывчатым характером хан лет двадцати. Это он в битве под Перемышлем сумел завлечь венгерские войска в ловушку, где они и были разгромлены. Плечом к плечу с Алтунопой разместился Белдюзь, крупноголовый, с блестящими глазами, полный сил и здоровья, смелый и решительный. Сколько крови на совести этих сейчас смирных людей, сколько загубленных жизней! Рука бы не дрогнула у Мономаха, чтобы рубануть по этим умильным, с подобострастным выражением рожам! Но он сидел спокойно, только бледность, разлившаяся по щекам, выдавала его волнение и негодование.

Первым выступил великий князь Святополк. Он высказал все обиды, нанесенные половцами русским землям, напомнил, как они заключали договора и нарушали их, потребовал отменить денежный откуп, который приходилось платить ханам за то, чтобы они не нападали.

Вслед за ним стал говорить Боняк. Он вменял в вину русским князьям, что они не соблюдают сроков выплаты оговоренной многими соглашениями платы за мир и спокойствие на границе, а переяславский князь обманным путем заманил в ловушку и уничтожил ханов Итларя и Китана, перерезал их воинов.

Не успел сесть на свое место Боняк, как поднялся Мономах и стал обвинять половецких ханов в разбое. Воевать следует не с мирным населением, а с войском, говорил он. Пусть не думают ханы, что это сойдет им с рук; грабя и насилуя простых жителей, они подвергают смертельной опасности своих подданных. Можно представить, как поведут себя русские воины, когда войдут в пределы половецких степей…

Выступали и другие князья и ханы, изливая накопившиеся обиды. Так продолжалось день, второй, третий… Наконец 15 сентября 1101 года правители дали обещание хранить мир, не нарушать чужих рубежей, а русские земли отныне перестанут платить ежегодные денежные уклады половецким коленам и путь на обе стороны для послов будет чист.

На следующий день шатры были свернуты и поле под Саковом очистилось. Ханы ускакали в степи, а князья разъехались по своим городам.

С разным настроением расставались Святополк и Мономах. Великий князь был горд, что впервые удалось ему собрать в одном шатре столько князей и ханов, что впервые они установили договор о нормальных отношениях, и верил, что он будет соблюдаться обеими сторонами. Об этом он и сказал напоследок:

– Думаю, на десятки лет Русь избавилась от разорительных набегов. Народ нам скажет спасибо.

Мономах кивнул головой в знак согласия и ничего не ответил. Он признавал успех совещания, знал, что на Руси это известие встретят с радостью, но по-прежнему не верил в долговечность мира.

Конец 1101 и первая половина 1102 года прошли спокойно. Степь будто вымерла. В Киеве и Чернигове ликовали и втайне подсмеивались над Мономахом: неужели он до сих пор не бросил мысль о походе в глубь степи? Нет, он не расстался с ней. Сорок лет половецких набегов доказывали его правоту. Он продолжал готовить свое войско к вторжению в половецкие земли, перебирал народ в Переяславле, ездил с этой целью в Новгород к Мстиславу, оттуда в Смоленск и Ростов к Святославу. К этому времени Гита родила своего восьмого сына, которого нарекли Андреем в честь греческого святого Андрея Стратилата. После этого она занемогла и на долгие недели оставалась в Переяславле, не сопровождая, как обычно, мужа в его поездках по городам и волостям.

Осенью 1102 года во время пребывания в Смоленске ему пришла весть из Киева, поданная Святополком через срочного гонца: Боняк вошел в Переяславскую землю, ограбил волость, идет к городкам на реке Суле.

Вот оно, началось! Половцы получили год хорошей передышки, раскололи намечавшийся единый строй русских князей и ныне, как всегда по осени, на сытых, откормленных за лето конях ринулись на Русь. Опытный, хитрый и изворотливый Боняк оказался первым, но следом за ним жди и других ханов. Хорошо, что у него стоят обученные рати, готовые хоть сегодня сразиться с кочевниками!

Владимир застал Святополка крайне озабоченным.

– Боняк спалил пограничные крепости по реке Суле и внезапно пропал, ушел в неизвестном направлении. Куда, по-твоему, он мог пойти?

Мономах подумал, ответил:

– Возможно, в степь вернулся, но это маловероятно. В сторону Киева он не пойдет, знает, что мы его здесь ждем. Стало быть, один путь ему остается – на север, в глубь русских земель. Там нетронутые селения и города, есть чем поживиться.

– Тогда выступаем по дороге на Прилук и далее к Путивлю, может, удастся перекрыть пути этому хищнику.

Взяв конных дружинников, оба князя отправились по обозначенной дороге. Но при подходе к Прилукам их догнал гонец с известием, что Боняк прошел вдоль половецкой границы, переправился через Днепр и теперь громит поселения совсем в другой стороне – по реке Рось.

– До чего же изворотливый и изобретательный человек! – невольно вырвалось у Святополка. – Это ведь надо, так хитро нас обвести! Мы даже не подумали, что он может пойти этим путем!

– И в который раз обманывает… А помнишь, как он чуть Киев не захватил ранним утром? Думала стража, что торговый обоз движется к городу, даже тревоги не подняли… Но сколько кувшин ни ходит по воду, все равно сломит голову! Думаю, что настигну его где-нибудь и изрублю к чертовой матери! – в сердцах проговорил Мономах.

Пока поворачивали обратно, пока скакали по размытой дождями дороге, пока переправились через Днепр, Боняк разграбил волости и успел скрыться в степи. Только осталась перепаханная колесами и разбитая копытами земля с лужицами грязноватой дождевой воды, да впопыхах брошенные кое-где награбленные вещи…

Возвращались молча. Хотелось Мономаху укорить великого князя за близорукость, за то, что поверил степным разбойникам. Послушай его, Мономаха, совета, не на Руси был бы сейчас Боняк, не грабил и не разорял бы селения, а прятался где-нибудь в степи возле Азовского или Черного морей от карающего русского меча и жители не испытывали бы ужаса от набега кочевников. Но промолчал Мономах, зная, что Святополк думает о том же. И – верно: после долгого молчания он вздохнул, огляделся и произнес изменившимся голосом:

– Сегодня же направлю приглашения князьям, чтобы собирались на съезд. Будем решать вопрос о выходе в глубь половецких степей всеми нашими силами.

Новый 1103 год начался со знамений. В конце января три дня стояла над Русью пожарная заря и был такой свет всю ночь, как от полной светящейся луны. 5 февраля было знамение на Луне, а 7 февраля на Солнце: огородилось солнце тремя дугами и были другие дуги, хребтами одна к другой. Благоверные люди молились Богу со слезами, некоторые считали – эти знамения ко злу, а другие – к добру.

В начале марта 1103 года собрались Святополк и Мономах со своими дружинами в Долобске. Мономах понимал важность момента, знал, что если упустит его, потом не скоро представится возможность объединить силы для разгрома половцев. На их дружины – киевскую и переяславскую – смотрели рати во всех княжествах Руси, их веское слово порой было главным, определяющим для принятия решения на местах.

Воины расположились возле небольшого Долобского озера. Сидели на пологом берегу, обогреваемом щедрым весенним солнышком; уже взошла на нем молодая изумрудно-чистая травка, не успевшая покрыться пылью. В совершенно неподвижную гладь озера опрокинулось голубое небо, так насыщенное голубизной и такое бездонное, что дух захватывало. Размашисто распростерлось по нему легкое белесое перистое облако, по краям которого жались коричнево-темные, местами багровые от солнечных лучей маленькие тучки; слева, в конце озера плавало ослепительно белое утреннее солнце. И все это окаймлялось отражением прибрежных деревьев, опрокинутыми вершинами вниз, и стояли они, будто рисованные единым мазком большого мастера, темно-зеленые, строгие и величественные. Окрестность озера наполнялась криком, кряком, посвистом крыльев. Возбужденно носились стайки чирков и шилохвосток, на воде качались семьи уток. Стайки уточек, выставив красные перепончатые лапки, опускались на воду.

Святополк первое слово предоставил Мономаху. Тот на какое-то время смешался, потому что не готов был открывать совещание, но потом собрался и кратко изложил свой замысел: ударить по половцам тогда, когда они не ожидают – ранней весной; кони после зимней бескормицы у них еще не набрали сил и не смогут по быстроте соревноваться с конями русов. Дело в том, что совсем недавно, четыре десятилетия назад, они кочевали за Волгой, где зимы малоснежные, лошади питались подножным кормом, поэтому не приходилось заготавливать сено на зиму. В Причерноморье наметаются огромные сугробы, вся надежда была на косу, которой кочевники еще не научились пользоваться так, как земледельцы-русы; сена, как правило, на всю зиму хватало с натяжкой, кони голодали, тощали и были малобоеспособны.

Когда он изложил свои мысли, наступила полная тишина. Все казалось необычным в способах военных действий князя, но настолько убедительным, что трудно было что-либо возразить.

Однако возражения нашлись. Первым нарушил молчание сотский святополковской дружины Скрынь. Высокий, плечистый, с красиво посаженной головой, он некоторое время разглаживал на штанах грубые складки, потом поднял на Владимира синие глаза и произнес:

– Мономах не учел важной стороны дела: распутицу. В наших краях чернозем, а его можно сравнить только с глиной, так он прилипает к ногам людей, копытам лошадей и колесам телег. Боюсь, что отойдем от границ и застрянем где-нибудь в непролазной грязи.

– Ты, видно, забыл, князь, – насмешливо ответил Владимир, – что редкий поход обходится без проливных дождей. Иногда дожди льют несколько дней подряд, но все равно войска двигаются. Почему на этот раз мы повернем назад?

– А ты забыл поговорку, князь: летом дожди льют три дня, а сохнет один день. Постоим некоторое время после грозы, ветер продует – и мы дальше. А весной нужны недели, когда сойдет снег, чтобы дороги наладились. Сроду никуда не трогались, пока пути не установятся.

– Ничего! – подбодрил Мономах. – В степи хороший травяной покров, пройдем. Не так ли, молодежь? – обратился он к юным дружинникам.

Те дружно закивали головами, загалдели:

– Подумаешь, какая-то распутица!

– Нам бы до дела дорваться, мы тогда покажем степнякам!

– Веди нас, Мономах!

Это произвело впечатление, среди воинов установилось настроение в пользу похода, это было видно по лицам. Но тут вмешался десятский из его дружины по имени Радовил, сухощавый, с цепким, пронырливым взглядом. Он задал вопрос:

– Как будем реки переходить? Только что сошел снег, наступило половодье. Где в степи взять лес для строительства мостов или плотов?

– Не будет больших рек на нашем пути. Воевать будем между Днепром и Доном, там много балок и оврагов, да ровная степь, луга. Мы со Святополком ходили по половецким кочевьям, знаем.

Вроде бы на все вопросы ответил Мономах, он уже собирался подводить итоги и дать некоторые советы и наставления на подготовку к походу, как вдруг заговорил один из сотских Святополковой дружины. Он сказал:

– Как можно отрывать смердов от пашни весной? Если селянин не засеет поле, то чем будет кормиться страна весь год? Не годится, князь, теперь весною идти в поход, погубим смердов и коней, и пашню их.

Встрепенулся Мономах. Понял, что в самое чувствительное место ударил сотский. Если убедительно не ответить, то перенесут князья поход на осень. А это означало выступить против них по старинке, в самое неудачное для русских войск время, и кто знает, сколько выходов предпримут ханы, накормив своих коней сочной весенней травой, сколько погубят они и самих русских смердов, и их пашни, о чем так пекутся сегодня Святополковы дружинники, и городов, и слобод, и многое другое.

– Дивлюсь я, дружина, – заговорил Владимир, – что лошадей жалеете, на которых пашут! А почему не промыслите о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин застрелит его из лука. А лошадь его возьмет, а в село его приехав, возьмет жену его и все его именье? Так лошади вам жаль, а самого смерда разве не жаль?

Долго говорил еще Мономах, убеждая воинов, что они больше потеряют, если половцы разорят, перебьют и уведут в полон их кормильцев. Кто будет тогда пахать землю на этой пашне?

Когда он закончил, встал со своего места Святополк и сказал:

– Вот я готов уже.

И ответил ему Владимир:

– Это ты, брат, великое добро сотворишь земле Русской.

Тотчас были посланы гонцы к Олегу и Давыду Святославичам и другим князьям с призывом: «Пойдите на половцев, да будем либо живы, либо мертвы». Давыд Святославич тотчас ответил согласием, а Олег не захотел идти в степь, сказав причину:

– Нездоров.

В конце марта большая русская рать вышла из Киева. Владимир Мономах вместе со Святополком стояли на возвышенности и оглядывали проходящие войска. Первой шла киевская дружина, за ней переяславская. Во главе новгородских войск ехал на белом коне старший сын Мономаха – Мстислав, не только внешностью, но и способностями похожий на отца. Куда бы ни направляли его Святополк и Мономах, везде он добивался успеха. Мстислав разгромил даже такого умелого полководца, как Олег Святославич, многие видели в нем будущего великого князя Руси. Другой сын Мономаха, Ярослав, вел ростово-суздальских воинов, его погодок Роман – смоленских. Впервые прислал свои отряды Полоцк. После смерти злейшего врага Мономаха князя Всеслава на престол заступил его сын Давыд, он привел свою дружину. Важно выступал Давыд Святославич, он прибыл во главе черниговского войска в числе первых и в беседах со Святополком старался защитить своего брата, Олега Святославича, к случаю и без случая рассказывая о его болезни. Из западных земель пришли с полками Мстислав, племянник Давыда Игоревича, и Вячеслав Ярополчич, племянник Святополка. Сердце Мономаха переполнялось радостью и гордостью: такой силы Русь не собирала со времен Ярослава Мудрого!

Часть войска погрузилась в лодки и отправилась вниз по течению Днепра, другая на конях двинулась вдоль реки. Население столицы повысыпало на холмы и возвышенности, наблюдая красочную картину движения больших масс вооруженных людей. Яркое весеннее солнце высвечивало разноцветную одежду и вооружение русского войска. Среди народа царило одно настроение: войска непременно должны вернуться с победой!

Возле днепровских порогов воины вышли из лодий, и все войско двинулось в глубь половецких степей. А в это время среди половцев шло совещание. Старейший и опытнейший Уруссоба уговаривал остальных ханов немедля, как это было в 1101 году, заключить мир с русами, отдать им откуп и тем спасти вежи.

– Попросим мира у Руси, так как крепко они будут биться с нами, ибо много зла сотворили мы Русской земле.

Однако нашлись молодые, горячие ханы, которые рвались в бой и не совсем ясно представляли себе силы русских князей. Особенно горячился Алтунопа, которому везло в сражениях, и он слепо верил в свою звезду. Молодые стыдили Уруссобу:

– Если ты боишься Руси, то мы не боимся. Перебив этих, пойдем в землю их и завладеем городами их, и кто избавит их от нас?

Ханы решили принять бой. Они медленно отступали, собирая силы. Вдали постоянно виднелись половецкие всадники, сторожили каждый шаг. У русов тоже от самого Днепра по округе были рассеяны дозоры. На четвертый день при подходе к Сутеню Мономах подозвал к себе сына Мстислава, приказал:

– Возьми пару сотен дружинников, поразведай впереди. Будь осмотрителен, в оврагах и балках может быть засада!

Мстислав кивнул головой и молча отъехал. Владимир был уверен в своем сыне: вдумчивый, умеющий все предусмотреть и рассчитать, он был похож на него, Мономаха; он не даст поймать себя на какой-нибудь уловке; наоборот, сам может обмануть врага. И верно, едва удалившись от своих войск, князь приглядел глубокие овраги и спрятал часть своих дружинников, а с остальными продолжал движение вперед. Внезапно показались конные половцы, завизжали, замахали арканами, кинулись на русов. Русы не спеша завернули назад, заманивая противника. Они делали вид, будто стараются скакать в полную силу, но им мешает тяжелое вооружение. Но вот Мстислав остановился, а с ним и дружинники. Затем, развернув коней, они ударили по неприятелю. В это же время из балок и оврагов выскочили воины, находившиеся в засаде. Половцы были окружены, началась безжалостная рубка. Весь половецкий дозор был вырублен, в этой жаркой схватке погиб смелый и удачливый Алтунопа, возглавлявший дозор.

Слух о гибели Алтунопы, которого хорошо знали в русском войске, был встречен с ликованием. Нужно было закрепить пусть небольшой, но очень важный успех, и Мономах продолжал двигаться вперед.

4 апреля 1103 года ранним утром обе рати встали друг перед другом. К Владимиру Мономаху подскочил Давыд Святославич, выкрикнул, горяча коня:

– Ставь, князь, мою дружину рядом со своей в средину построения!

Мономах уже имел план предстоящего сражения. Он знал сильную сторону кочевников: имея легкую, подвижную конницу, налетали они вихрем на врага, сметая все на своем пути; нечасто выдерживала конница противника такой удар. В широкой, просторной и ровной степи половцы были полными хозяевами, могли ударить в лоб или обойти с боков, а иногда и со спины. Им трудно было противостоять. Но Мономах нашел силу, которой степняки боялись. Это были пешие воины. Встав плотной стеной, они выставляли перед собой длинные пики: передний ряд становился на колени и упирал их одним концом в землю, а острием – против конников; второй выставлял их на уровень груди, а третий и остальные клали пики на плечи впереди стоящих воинов. Таким образом перед строем получался частокол острых пик, который являлся непреодолимой преградой для всадников. Вот их-то и намерен был Мономах поставить в центре русского войска. Поэтому ответил Давыду:

– Занимай место на левом крыле. Пуще всего следи за тем, чтобы степняки не обошли и не ударили в бок.

– Сделаем, князь, можешь не сомневаться! – уверенно ответил черниговский князь. – Не обманут нас поганые!

Конные дружины были расставлены по обоим крыльям войска. Как повелось исстари, бой начинали кочевники. Мономах, заняв возвышенное место, наблюдал, как метались в разные стороны конные отряды. Со стороны покажется, что там царит беспорядок, что просто всадникам не стоится на месте, вот они гоняют своих лошадей, горяча перед боем. Но Мономах знал, что ханы делают все с умом, перемещениями пытаются запутать русских князей, скрывая направление главного удара. Наконец передвижения закончились, половецкое войско как бы затаилось, и Мономах понял, что сейчас конная лавина хлынет на строй русов.

Так оно и случилось. Ряды всадников, издали казавшиеся серой, однообразной массой, стронулись с места, заколыхались и стали приближаться. Через некоторое время раздался дробный топот тысяч копыт, первые нестройные выкрики разгоряченных воинов, которые все более и более усиливались, пока не превратились в один мощный гул. Однако опытный взгляд Мономаха примечал, что не было былой быстроты в беге половецких коней, что не столь стремительной была конная лавина. Оголодавшие за зиму кони тяжело несли своих всадников по вязкой, непросохшей земле, теряя в этом беге последние силы.

Вот конники подняли луки и на ходу выпустили тучи стрел: стрелы полетели и в половцев. Среди мчавшихся половцев кое-где возникло замешательство и расстройство: то падали пораженные стрелами люди и кони. Послышались крики и ржание коней среди русских.

Половцы приближались. Строй русов шевельнулся, взметнулись пики и плавно опустились. Многочисленные учения, проходившие накануне похода, дали о себе знать, воины четко выполняли приказы своих военачальников, стена остроконечных пик нацелилась на скакавших степняков. Еще мгновенье – и груда скакунов напоролась на стальные жала. Взвиваясь от смертельных ран, падали кони, подминая под себя всадников, перед строем русов тотчас образовалось месиво из коней и людей. Вперед выскакивали пешие русы с засапожными ножами и приканчивали раненых, выбитых из седел половцев. Бой шел яростный, безжалостный.

К Мономаху подскакали дозорные:

– Князь, в тылу замечены скопления конных половцев!

– Много ли их?

– С полтысячи наберется!

Мономах тотчас подъехал к Ярославу, приказал:

– Забирай свою дружину, отгоняй неприятельские силы!

Мономах не сомневался, что сын выполнит задание. Половцы имели более слабую защиту, чем русские воины. У них вместо панциря и кольчуги чаще всего применялась кожа буйвола, тогда как у многих русов даже кони носили бронь. Поэтому кочевники брали численностью, внезапностью или какой-нибудь хитростью; в правильном бою они неизменно уступали.

Не успели отразить нападение с тыла, как прискакал связной от Давыда Игоревича: половцы потеснили его дружину, нужна была помощь. Мономах выделил две сотни из своей дружины, они подоспели вовремя и восстановили положение. Но через некоторое время с той же просьбой обратился князь полоцкий, пришлось помогать и ему.

Это были обычные издержки крупного сражения, когда неясно было, на чьей стороне перевес; у воинов еще были свежие силы, они сражались в полную меру. Но тонким чутьем улавливал Мономах, что враг не тот, нет у него прежнего напора, не так быстро совершает он передвижения, чтобы создать перевес в том или ином месте; на какое-то, пусть небольшое, время русы его опережают. И вот уже начали проламывать они правый край противника. Напрасно ханы бросали туда подкрепления, напрасно их воины с отчаянной храбростью кидались в гущу схватки, стараясь остановить продвижение упорных русов: все бесполезно. Тогда ханы попытались прорваться в центре, направив туда несколько сот конников. Однако пешцы не дрогнули. Мономах дивился мужеству ремесленников и селян, недавно взявших оружие в руки: истекая кровью, они не пропустили степных головорезов, всю жизнь промышлявших грабежом и разбоем.

Между тем на правом крыле русы все больше и больше нависали над центром. Мономах бросил на левое крыло свою дружину, теперь и оно стало угрожать половцам; обстановка складывалась так, что основные силы врага могли попасть в окружение. Половцам пора было спасать свои головы. Стиснутые с трех сторон, они стали вырываться из клещей, чтобы умчаться в степь. В этой ожесточенной рубке, как отмечает летопись, пала масса рядовых воинов и двадцать ханов, среди которых были Уруссоба, Кчия, Арсланапа, Китанопа, Кумана, Асупа, Куртка, Ченегрепа, Сурьябарь и другие.

В руки русов попал отчаянный рубака и давнишний враг хан Белдюзь, не раз ускользавший от возмездия во время набегов на Русь. Привели его к великому князю, но Святополк отправил к Мономаху: он руководил сражением, он и станет решать участь пленника.

И вот стоит Белдюзь перед Владимиром на коленях, весь окровавленный, с горящими глазами, еще не остывший от боя.

– Назови, князь, какое богатство тебе надобно за мою жизнь, скоро оно будет лежать у твоих ног!

Знает Мономах, сколько бед принес этот бандит на Русь, сколько пограбил семей, убил малых детей и стариков, и увел в неволю, в рабство. Каким богатством это измеришь? И можно ли измерить? Отпусти его, завтра он соберет ватагу таких же разбойников, и вновь они ринутся на Русь, грабя и насилуя…

И Мономах произнес слова, как приговор:

– Знай, что нарушенная клятва захватила вас! Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали с Русскою землею? Почему не учил ты сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, но проливали кровь христианскую? Да будет кровь твоя на голове твоей!

Мономах дал знак своим дружинникам, те с обнаженными саблями бросились к половецкому хану и изрубили его.

Ликующие победители выстроились перед своими князьями, и Мономах произнес перед ними речь. Он поздравил всех со знаменательной победой и заключил:

– Вот день, который даровал Господь, возрадуемся и возвеселимся в этот день, ибо Бог избавил нас от врагов наших, и покорил врагов наших, и сокрушил головы змеиные, и передал достояние их людям русским!

Дав немного отдохнуть, Мономах повел войска в глубь половецких степей, где были имения ханов, их стада овец и коз, паслись табуны лошадей. Не только ради одного сражения собирал он людей со всей Руси; важно было обессилить врага не только в военном отношении, но и разорить их места обитания, показать, что могут русы наказать половцев за набеги на Русь, чтобы почувствовали они на себе, что такое вторжение чужеземных войск, какие беды и несчастья оно несет и чтобы сам народ половецкий удерживал своих отцов и сыновей от нападений на другие страны.

Возвращались русские войска с огромным полоном, со многими возами всякого рухла, ковров, золотых и серебряных сосудов. Следом за войском радостной толпой поспешали освобожденные пленники, за обозом тянулись захваченные половцы. Русские города с восторгом встречали победителей.

XVIII

После похода затихли половцы. Не было с их стороны набегов ни в 1103, ни в 1104, ни в 1105 годах. Но Мономах хорошо знал, что не все они побиты, что это только пробный поход в глубь степей, что придется этот путь утверждать и осваивать, потому что где-то с немалым войском кочевали Шурукан, Боняк, Старый Аепа и другие ханы. И в своих расчетах он оказался прав.

Свой пробный налет половцы совершили летом 1106 года. Небольшой отряд проскочил пограничные укрепления и вышел к крепости Зареченск. Святополк тотчас послал против него полки Яна и Ивана Захарьича, которые зашли половцам в тыл, отрезали от степи и разгромили. Остатки их бежали восвояси, побросав весь полон.

В начале 1107 года внезапно тяжело заболела Гита. Сначала крепилась, но с наступлением весны слегла и больше не вставала. Она просила положить ее на солнечной стороне, подолгу глядела на пробуждающуюся зелень, радовалась первым цветочкам, которые приносил ей муж. Как-то сказала:

– Привиделась мне мама. Будто стоит на берегу Темзы, а небо хмурое, как всегда в Англии, и туман низкий стелется. Глядит она на меня ласковыми глазами и манит к себе легонько: «Возвертайся, дочка, на родину, скорее возвертайся. Заждались мы тебя». И так мне захотелось вновь побывать в отчем дворце, что я не выдержала и заплакала…

– По утрам сны бывают глубокими, и часто видится детство, умершие родители, – сказал рядом стоявший кудесник. – Так что ничего удивительного в твоем сне, княгиня, нет и не стоит ему придавать особого значения.

– Соскучилась я по Англии, – продолжала Гита, и на глазах ее выступили слезы, столь непривычные для нее. – Так бы поднялась на крыльях и полетела! Какие там изумрудные луга, как часто поливают их ливни! Я так люблю пасмурные дни, когда по крыше барабанят капли дождя, а ты стоишь у окна и смотришь в колеблющуюся светло-серую даль…

– У нас тоже бывают дожди, – осторожно произнес Мономах. – Думаю, скоро придут тучи и прольют благодатную влагу…

– Нет, здесь все не так, как на моей родине, – разволновалась Гита. – Налетают грозы, сверкают молнии, гремит такой оглушительный гром, что сотрясается земля. Я боюсь такого разгула стихии. Мне по нраву тихие ненастные дни. Они наводят на грусть, и хочется думать о чем-то хорошем, тайном, сокровенном…

Увидел Мономах свою жену совсем с другой стороны. Никак не думал, что в душе она такая мечтательница, всегда считал ее холодной и расчетливой, свои действия подчиняющей только трезвому уму…

Когда вышли на улицу, кудесник сказал задумчиво:

– Вещий сон она видела. Усматриваю я в зове матери предвозвещение скорой ее кончины. Не в Англию она зовет ее, а к себе на вечный покой. Тебе, князь, надо знать и готовиться к этому.

Окружил Мономах Гиту лекарями и кудесниками, надеясь на выздоровление, но она таяла день ото дня и 7 мая 1107 года ее не стало. На какое-то время ему показалось, что жизнь его тоже кончается, что ему недолго осталось жить, что следом за ней уйдет и он. Но жизнь брала свое, могучей рукой вовлекала в свою круговерть, лечила тяжелые, глубокие раны, заставляла забывать о безвозвратных потерях.

Только отслужили сорокоуст, как из степи стали поступать слухи о готовящемся набеге половцев. Слухи темные, неясные, неизвестно кем пущенные, потому что на границе было пока спокойно, но Владимир насторожился, послал на рубеж дополнительные дозоры. Поехал в Киев, чтобы обговорить с великим князем совместные действия против возможных выходов степняков.

Святополк в это время праздновал свою свадьбу. В очередной раз овдовев, он высватал для себя сестру византийского императора Варвару Комнину. Тем самым он нанес удар Мономаху, издавна гордившемуся родственными узами с константинопольским двором. Хотя и шел ему седьмой десяток, но держался он молодцом, Мономах вынужден был признать, что за последнее время он даже помолодел, видно, женитьба благотворно повлияла на него.

– Пойдем, познакомлю со своей супругой, – обнимая его за плечи, воркующим голосом говорил он. – Греческий не забыл? Вот хорошо, побеседуешь с ней, а то, кроме своих слуг, ей не с кем общаться. Нашего-то языка она не знает!

Невеста оказалась семнадцатилетней девушкой, чернявой, с маленькими угольками-глазками, приятным личиком и худеньким станом. Попав в чужую страну, она совсем растерялась и выглядела довольно жалко, хотя в расторопных слугах недостатка у нее не было. Мономаху она сказала, что в новой стране ей все нравится и она счастлива, что вышла замуж за великого князя. Она так говорила, а в глазах ее он читал страх за свое будущее и тоску по родине. Наверно, так чувствовала себя и Гита, когда прибыла на Русь, только умела прятать свои чувства глубоко внутри себя, и он даже не догадывался о ее переживаниях.

Только молодые после венчания вышли из собора Святой Софии, как гонец принес весть о вторжении Боняка в переяславские земли. Мономах приблизился к Святополку, шепнул на ухо:

– Боняк в моих пределах. Спокойно довершай свадьбу, я сам с ним разберусь!

Сколько может этот хитрый хан обманывать его, Мономаха, грабить и убивать и невредимым ускользать в степь? Пора покончить с ним одним ударом, захватив живым или мертвым! Сейчас самое время для этого, потому что знает он все пути-дороги в своем княжестве и не должен упустить злодея!

С ним скакала сотня из его дружины. Влетели в разоренную и сожженную деревню. Кругом ни души. Только в подвале нашел перепуганную старуху.

– Где народ? – стал спрашивать ее один из дружинников. – Говори быстрее, старая!

Она стала плакать, размазывая слезы по грязным щекам.

– Ты что, язык проглотила? Тебя спрашивают, куда все подевались?

Наконец старуха раскрыла беззубый рот, прошамкала:

– Нет никого. Половцы всех увели.

– Может, в лесах успели попрятаться?

Старуха замахала обеими руками.

– Куда там! Налетели поганые, как будто с неба свалились! Никто не знал, никто не ведал. Всех похватали, повязали и увели…

Мономах выскочил наружу. Он был бледен, как смерть, руки его тряслись. Дрожащими губами произнес:

– Людей надо выручать. По следам поедем, должны настичь!

– Но нас мало, – пытался урезонить его сотский Ярумил. – Завернем в Переяславль, заберем дружину…

– Вот ты и скачи! А хана я не должен упустить. Догоню, а потом видно будет!

Следы вели к югу от Переяславля. Вырвались на вершину холма. Среди степи привольно раскинулись изгибы серебристой ленты реки Трубеж, в двух верстах от них вброд переправлялись степняки. Лишь небольшая часть с полоном оставалась на правом берегу. Гикнули конники, кинулись на врага! Их не страшило, что половцы, увидев малое число воинов, могут вернуться и ударить по ним; важно было успеть отбить русских людей, уводимых в рабство!

Схватка была короткой. Часть половцев была изрублена, другая сумела ускользнуть от возмездия. Двое были захвачены в плен. Их допрашивал Мономах.

– Где Боняк?

– Сбежал в степь, князь.

– Что с полоном? Много ли людей увел?

– Немного, князь. Сначала обоз с добычей переправляли. И вы тут нежданно-негаданно…

– А что вас не выручили? Ведь русов немного, легко было смять!

– Награбленное спасали.

Все верно, для разбойников всегда на первом месте похищенное…

Что ж, Боняк снова ушел, зато полон отбили. Люди подходили, целовали руки, кланялись до земли, благодарили за спасение:

– Видно вас Бог послал, из неволи вызволили…

– Мы уж и с родиной попрощались…

Знал по горькому опыту Мономах, что не успокоятся ханы и вновь появятся в русских пределах, поэтому звал князей на помощь. Первыми с войском пришли два его сына – Ярополк и Вячеслав. На призыв откликнулся великий князь Святополк и направил свою дружину. Снова явился Мстислав, внук Игоря Ярославича. И, наконец, во главе черниговских и новгород-северских воинов прибыл Олег Святославич. Миновали годы вражды, последние походы вновь сблизили двоюродных братьев. Олег основательно укрепился в отчих владениях, никаких переделов не предвиделось, он уверенно чувствовал себя и в помощи половцев больше не нуждался, поэтому порвал с ними всякие отношения.

Мономах тепло приветствовал своего родича и повел во дворец. Прожитые годы наложили на них свой отпечаток. Не было уже прежнего блеска в глазах, взгляд их был вдумчивый и умудренный, движения спокойные и неторопливые. Они сидели в горнице с видом на степь, не спеша беседовали.

– Все ли живы-здоровы в семье? – спрашивал Владимир.

– Слава Богу, – отвечал Олег. – А как твои?

– Благодарю. Феофания по-прежнему хозяйствует?

– Любит управлять слугами. Хлебом не корми, а дай покомандовать!

Знал Мономах, что охоч был до слабого пола Олег в юности, а вот потом остепенился, жил со своей супругой в любви и согласии, родились у них трое сыновей и четверо дочерей, все красавцы, с горячей греческой кровью. Кое-кто из них обзавелся семьями, приумножался род Святославичей.

– Много ли внуков на свет появилось? – спросил он Олега.

– Пока двое.

– Я тебя опередил. У меня уже пятеро бегают!

– Удивительное дело, – улыбнулся Олег, и глаза его засветились каким-то необыкновенным светом, – внуков больше любишь, чем детей! Кажутся они такими чудесными созданиями, что дышать на них боишься, не то что пожурить за что-то!

– Я тоже не могу нарадоваться на своих, – признался Мономах.

Затем перешли к вопросам подготовки войска к отпору половецкого набега, который неумолимо надвигался со стороны степей.

На этот раз явилось большое объединенное полчище ханов Боняка и Шурукана. В августе 1107 года оно осадило крепость Лубно. Небольшой пограничный отряд поддержали горожане, приступ степняков был отбит. Тогда они рассыпались по уезду, грабя и забирая в полон жителей. Потянулись в небо длинные дымы от сжигаемых селений, поползли обозы с награбленным добром. Но на этот раз разбой был пресечен в самом начале. Конница во главе с Олегом зашла в степь и отрезала пути отступления противнику, а Мономах ударил в лоб. Половцы были окружены и заметались, ища пути спасения. По приказу князей грабителей уничтожали без всякой пощады, вырубая целые отряды. Врага преследовали несколько десятков верст до реки Хорола. Немногим удалось прорваться в родные просторы. Был убит хан Таз, Боняков брат, захвачены в плен хан Сугра и его брат. На броде через Хорол завязалась ожесточенная схватка, русские воины стремились добраться до Шарукана и взять в плен. Он был уже близок, но старый лис кинул навстречу русам своих телохранителей. Все до одного они были изрублены, но хан сумел сбежать. Это случилось 12 августа.

Довольные успехом, возвращались двоюродные братья из пограничья. Ехали рядом, разбирали различные стороны и случаи прошедших стычек и сражений. Неожиданно Олег сказал:

– Знаю, настороженно относишься к моим отношениям с половцами. Но все же хотелось обратить внимание на то, что в последнее время ханы Аепа и другой Аепа стоят в стороне от набегов на Русь и уклоняются от союза с Боняком и Шаруканом. Нелегко достается им такое мирное добрососедство с нами.

– Это почему же?

– В степи долгими десятилетиями удерживались у власти только те ханы, которые поднимали и возглавляли воинов в набегах на Русь, Болгарию, Византию или на владения торков, берендеев, печенегов. Захватывались табуны лошадей, большие богатства, скот, пленники. Это в короткий срок обогащало и ханов, и знать, и рядовых воинов. Поэтому-то половцы так упорно лезут в соседние страны, хотя и несут огромные потери. И будут лезть, пока мы их не разобьем и не обессилим окончательно.

– Пока мы этого не сделали. Нужен поход в глубокую степь – загнать их за Дон, за Волгу. Вот тогда они успокоятся!

– Я тоже так думаю и готов поддержать тебя. Но пока речь не об этом. Почему мы должны только воевать? А почему бы их не расколоть и не привлечь некоторых ханов на свою сторону?

– И что ты предлагаешь? Династический брак?

– А почему бы и нет?

– Сколько их было! А толку никакого.

– Тут тоже с умом надо подходить. С такими, как Тугоркан, Боняк и Шарукан, даже не стоит затевать дело. Горбатого могила исправит.

Мономах помолчал некоторое время, проговорил задумчиво:

– А неплохую мысль ты подал, Олег. Оба хана, эти Аепы, совсем недалеко от Переяславского княжества кочуют. Если станут они и дальше блюсти мир, очень большая выгода мне будет. И граница станет безопасной, и при случае предупредят они о намечающемся набеге…

– Вот-вот, я об этом тоже хотел сказать тебе!

– Предлагаешь заслать к ним сватов? – повернув к Олегу веселое лицо, спросил Владимир.

– Стоит породниться! Мы поддержим миролюбивые настроения ханов и укрепим их власть над подданными.

В конце августа было снаряжено большое посольство к ханам. Владимир и Олег ехали в сопровождении многочисленных и богато одетых дружинников, с развернутыми стягами, в червленых плащах и золоченых шлемах. На многих возках везли они с собой дары ханам – золото, серебро, русское узорочье, пушнину, вино. И впервые за многие годы их встречало не войско половецкое, а разнаряженные ханы с телохранителями и простой народ, высыпавший из многочисленных шатров. В шелковом шатре, просвеченном солнечным светом, было уютно, сладко пахло настоем нездешних диковинных трав, пол был устлан мягкими коврами.

Начинался пир. Между здравицами в честь русских и половецких правителей не спеша велись переговоры о женитьбе Юрия Владимировича на дочери Аепы, внучке хана Осени, с которым немало битв было у русских князей, а Святослава Олеговича на дочери другого Аепы, внучке хана Гиргеня, с которым русы воевали не меньше же.

– Совет да любовь! – провозглашали русские князья.

– Вечный мир между нашими народами! – отвечали половецкие ханы.

Через несколько дней двоюродные братья с сыновьями и невестками возвращались на Русь. Следом за ними тянулись возы с половецкими дарами, гнали табуны лошадей, ехала половецкая свита, которая отныне должна была жить около дочерей хана Аепы и другого хана Аепы в Переяславле и Новгород-Северском и в тех стольных городах, куда пошлют своих сыновей князья в будущем.

XIX

Утишились половцы на годы. Не решались даже близко подходить к русским границам. Но знал Мономах, что где-то в глубине степей копили силы Шарукан, Боняк и другие ханы. Поэтому решил не давать им покоя. В декабре 1109 года послал он своего воеводу Дмитра Иворовича против донских вежей. На санных возах везли воины зимние шатры, еду и питье, сами были одеты в теплую одежду. Знал князь, что бедствуют степняки зимой, для их коней корма не хватает и они не такие быстрые, как летом. Да и сами половцы испытывают большой недостаток в пище, их часто посещают голодные дни. Но, главное, не подозревают степные разбойники, что кто-то может потревожить их в таком отдалении, сроду такого не было. Так что самое время ударить по их зимним стойбищам!

И верно: прошел воевода по снежным равнинам до самого Дона, разгромил половецкие отряды, пытавшиеся оказать ему сопротивление, и благополучно вернулся обратно с большой добычей.

Мономах решил не давать покоя половцам и следующей зимой отправился в поход. На этот раз его поддержали великий князь Святополк и черниговский князь Давыд Святославич. Пригласил он с собой и Олега, но тот отказался, сославшись на нездоровье. И, действительно, приходили вести из Новгород-Северского, что двоюродный брат сильно занемог, ослаб телом и душой и почти не выходит из княжеского дворца. Но своих воинов он отправил вместе со своим братом, Давыдом Святославичем.

Поход проходил очень тяжело. Стояли лютые морозы, дули сильные ветры. Воины замерзали, начался падеж коней. Половцы загодя уходили в глубь степей, не принимая боя, и не было возможности догнать их. Даже не дойдя до Донца, пришлось повернуть назад. Однако неудача 1110 года не сломила воли Мономаха, он с удвоенной силой стал готовить новый поход.

В начале 1110 года ему исполнилось 57 лет. Голова густо покрылась сединой, но сердце оставалось молодым, и ему самому не верилось в свои годы: если бы не летоисчисление и не зеркало, то дал бы он себе от силы тридцать—тридцать пять лет. Весной по своим делам он приехал в Киев. Торжествующая задорная зелень, ослепительно яркое солнце и ликование пробудившейся природы рождали в нем неясные тревоги, смутные воспоминания. Ему все казалось, что вот-вот из-за поворота появится кто-то знакомый по юношеским годам, окликнет кто-нибудь из его друзей, обнимутся они и вспомнят светлые годы, и сердце от этого сжималось сладостно и тревожно. Но шли совсем незнакомые люди, мимо него текла молодежь нового поколения, и от этого становилось грустно и до слез тоскливо.

Он уже закончил все свои дела и собирался возвращаться в Переяславль, как увидел идущую ему навстречу женщину, вид которой заставил чаще биться его сердце. Сначала он даже не поверил, но это была она, Белослава! Чуть располневшая, но по-прежнему со стройным станом, шла она уверенно и спокойно, не замечая никого вокруг. Ее красивое лицо тронули годы, придав ему умудренность и даже какое-то величие. Если правильна поговорка, что в пятьдесят лет каждый человек получает то лицо, которое заслужил, то Белослава достойно прожила эти годы, мельком подумал Мономах.

– Белослава, ты ли это? – тихо спросил он, остановившись перед ней.

Она взглянула на него большими глазами (у него захолонуло сердце: прежние, когда-то любимые очи, и время их не изменило!), и вдруг они вспыхнули неподдельной радостью.

– Владимир! – с нежностью произнесла она. – Как я рада тебя видеть! Никак не предполагала встретить на улицах Киева. Какими судьбами? Думала, что ты опять в какие-нибудь походы отправился…

Ее слова, словно музыка, трогали его сердце, бередили прежние раны. Он не мог оторвать взгляда от ее лица. Да, время не пожалело и ее. Вокруг губ и глаз появились морщины, в густых волосах проступила седина, но, несмотря на годы, она была по-прежнему красива, поразительно красива!

Они пошли рядом.

– Так ты не ответил на мой вопрос, – сказала она, улыбаясь той затаенной улыбкой, которую он любил. – Надолго ли прибыл в столицу?

– Вторую неделю кручусь по своим делам. На днях собираюсь в Переяславль. А ты по-прежнему занимаешься с учениками?

– Да. Ты не представляешь, как это захватывающе интересно! Дети забирают тебя полностью, без них жизни не представляю. Такие они забавные! На днях мальчик из младшей группы во время занятия вдруг встал и пошел к выходу. Я его спрашиваю: «Любомир, ты куда?» А он отвечает: «У меня сегодня бабушка пекла блины. Я сейчас поем и вернусь».

Они посмеялись.

– Как же так, – спросил он, – ты столько времени отдаешь детям, и муж не выказывает недовольства?

– Когда был жив, мирился. Но вот уже шесть лет как погиб где-то в степи в войне против половцев.

– Я тоже свою Гиту похоронил…

Они некоторое время шли молча, каждый думая о своем.

– Раньше была убеждена, что с уходом молодости жизнь заканчивается, – раздумчиво говорила она. – Ан нет, началась новая полоса, не менее интересная, чем прежде. Выросли дети, они уже не требуют постоянного пригляда, у них своя судьба. Пробуждаются какие-то неведомые силы, хочется устроить все по-новому, по-умному, а не сгоряча, не впопыхах, как в юности…

Мономах слушал и удивлялся: Белослава говорила будто про него, и он подобное переживал в своей душе. И он сказал:

– Да, на жизнь начинаешь смотреть по-иному. Я первого сына, Мстислава, в одиннадцать лет отправил княжить в Новгород. Как он рос и мужал, даже не могу сказать. Но теперь это уважаемый на Новгородчине князь, побил умелого и опытного полководца Олега Святославича, что очень многого стоит. Женил на шведской принцессе, живут вроде дружно…

Сказал последние слова и пожалел. Сразу вспомнилась их юношеская любовь, в которую внезапно вторглась английская принцесса. Он мельком взглянул на Белославу и увидел, как потемнело ее лицо, но она тотчас справилась со своими чувствами и сказала:

– Я слышала много хорошего про Мстислава. Говорят, он весь пошел в тебя, даже внешностью.

– У меня на него большие надежды. Хотелось бы под старость передать ему бразды правления в княжестве.

Он хотел рассказать о гибели второго сына, Изяслава, но подумал, что это внесет в их беседу печаль и навеет горестные мысли, поэтому стал рассказывать, как с Олегом Святославичем ездили в степь сватать половецких принцесс, нарочито подчеркивая какие-то забавные, веселые моменты, и она смеялась вместе с ним.

– А я своих детей и поженила, и отдала замуж в Киеве, так что живут они возле меня, согревают душу. Почти каждый день то я у них бываю, то они ко мне приходят.

Они прошли от Вышнего града, угнездившегося на самой вершине горы обрывистого берега Днепра, к другой крепости, называемой Звенигород, и спустились к посаду Пасынча Беседа. Добротные двухэтажные терема и дома князей и бояр, окруженные глухими заборами, сменились на одноэтажные, с маленькими окошечками, закрытыми бычьими пузырями, реже слюдой или стеклом. По Взборичеву взвозу, где великокняжеские тиуны и мытники взимали дань за переправу и торговую пошлину, почему он и получил такое название, они прошли на Подол, расположенный при впадении в Днепр реки Почайны; здесь был расположен киевский рынок, собравший торговых людей едва ли не со всего тогдашнего мира. Ломились от товаров днепровские причалы и амбары, завалены были ими торги. Раскладывались на лавках и развешивались на жердях песцовые, собольи и куньи меха, главное богатство Руси, прославившее ее далеко за морями. Рядом лежали изделия русских умельцев: посуда из серебра, отделанная чеканным узором, тисненые серебряные колты, золотые ожерелья с перегородчатой эмалью, украшенные тончайшей сканью серьги, изделия из червленого серебра. Рядами стояли гончарные поделки – кувшины, черпаки, корчаги, чашки. Показывали труды своих рук кожемяки, кузнецы, косторезы, тесляры и прочий ремесленный люд. Арабские купцы предлагали шелковые ткани, пряности, драгоценные камни, браслеты и ожерелья; гости из Византии выносили на торг златотканые паволоки, золотые и серебряные украшения, аксамиты, дорогие вина и оружие.

Мономах купил богатое ожерелье и преподнес Белославе. Она поколебалась, но потом приняла; легкий румянец выступил у нее на щеках, когда надевал он его.

– Люблю я Киев, – заговорил Владимир совсем о другом, чтобы помочь ей побороть свое смущение. – Когда подъезжаешь к нему из степи, издали кажется он большим красочным кораблем, который плывет по просторным днепровским водам. Сначала замечаешь величественные купола Святой Софии, Десятинной церкви и храма Святого Георгия, потом выступают крепостные стены и Золотые ворота… Чем ближе, тем радостней становится на душе. Такая могучая и величественная столица у Руси!

– А я люблю прогулки по улицам, особенно вечерами. Устанавливается тишина, небо очищается, и разгорается нежная заря. Идешь, и на сердце ложится спокойствие и умиротворение, и хочется думать о чем-то хорошем, приятном…

– Красив Киев, но все равно в Переяславль тянет. Как говорится, хорошо в гостях, а дома лучше!

– Это верно. Да и смутно стало у нас, как-то нехорошо в последнее время.

– Почему?

– Слухи какие-то темные ходят, разговоры тревожные ведутся.

– А о чем?

– Святополком недовольны. Говорят, что погряз он в сребролюбии, отдает через других людей деньги в рост и нечестно наживается.

– И кто же они – другие люди?

– Пригласил великий князь в Киев иностранных ростовщиков, которые при его помощи разорили русских ростовщиков и забрали все дело в свои руки. Дерут они теперь такую резу, о которой никогда не слыхивали на Руси. Людей за невыплаченные долги кабалят, продают в рабство.

– Пока бояре и купцы стоят за Святополка, никакой бунт ему не страшен.

– Недовольны и они. Не видят они в нем настоящего хозяина земли Русской.

– Авось все обойдется, – задумчиво проговорил Мономах. – Народ всегда недоволен. Тяжело ему. И землю паши, и товары производи, и налоги плати, да еще княжеские усобицы терпи. А тут еще половцы под боком, покоя не дают…

Он проводил ее до терема, в котором она жила, на прощание взглянул в глаза и понял, что ошибался, когда подумал, что они не изменились. Нет, выражение их было не девичьим, наивно-доверчивым; взгляд их был глубоким и понимающим, умудренным жизнью. Но от этого они были еще красивее, чем раньше.

Он сказал:

– Завтра ко мне придет черниговский игумен Даниил. Он только что вернулся из путешествия по святым местам. Мне кажется, расскажет много интересного. Не желаешь послушать?

Игумен Даниил оказался сухощавым мужчиной лет сорока, с внимательным, умиротворенным взглядом синих глаз; сидя в кресле, перед собой держал он посох из незнакомого дерева; говорил спокойно, ровно, словно не он видел необычные чудеса, а кто-то другой.

– Шестнадцать месяцев путешествовал я по заморским краям, – начал он свой рассказ. – Сначала прибыл я в Константинополь, который русы зовут Царьградом. От Царьграда шел триста верст до Средиземного моря. Побывал я на острове Хиосе, где покоится прах Иоанна Богослова и исходит в день его памяти земная пыль святая, ее берут люди на исцеление всех болезней. Здесь же в пещере лежат тела семи отроков, которые проспали триста шестьдесят лет. Они уснули при императоре Декии и проснулись при императоре Феодосии. А далее в море находится множество островов. Все они обитаемы людьми и скотом и расположены недалеко друг от друга. Там же я посетил остров Родос, большой и очень богатый. На этом острове был в неволе русский князь Олег, но я уже не застал его.

«Вон куда закинула судьба Олега Святославича! – подумал Мономах, слушая игумена. – А он рассказывал мне только о своей жизни в Константинополе».

– Потом прибыл я на остров Крит. На этом острове есть высокая гора, где царица Елена поставила большой кипарисовый крест на изгнание бесов и на исцеление всяких недугов, вложила в этот крест гвоздь, которым был прибит Христос при распятии. Бывают у этого креста и ныне знамения и чудеса. Стоит на воздухе этот крест, ничем не скреплен с землей, только духом святым держится на воздухе. И я, недостойный, поклонился этой святыне, видел ее своими очами грешными и походил по всему острову успешно.

Перед Даниилом на столе лежала разнообразная еда, стояли кувшины с вином, но он брал только кусочки хлеба и рыбы, неторопливо жевал, не прерывая рассказа.

– Прибыл я в Иерусалим, который стоит в дебрях, среди высоких каменных гор. Увидев великий город, многие люди плачут от радости. Никто не может не прослезиться, ступив на желанную землю и в святые места, где Христос претерпел мучения ради людей. Поклонился я гробу Господню, который высечен в каменной стене, наподобие небольшой пещерки, с малыми дверцами, в ней по правой стороне стоит небольшая лавка, высеченная из того же пещерного камня. И на этой лавке лежало тело Иисуса Христа…

Особенно дотошно расспрашивал Мономах про королевство крестоносцев, созданное в 1100 году. Правил в нем король Болдуин, который несколько раз принимал у себя игумена Даниила и живо интересовался жизнью на Руси. А потом взял его с собой в поход на Дамаск против неверных. Поход проходил при благословении и участии священников, которые служили свою службу, чтобы укрепить мужеством души воинов.

С великими почестями проводил Владимир Мономах игумена в Чернигов, где видный писатель Древней Руси напишет знаменитый труд «Житие и хождение игумена Даниила Русской земли», которое вскоре станет любимым чтивом русского человека.

Когда остались одни, Владимир задумчиво проговорил:

– Папа римский, все архиепископы и епископы помогали крестоносцам в борьбе с неверными, благословляли их и шли в Иерусалим вместе с войском. Нам тоже надо устроить поход против поганых язычников. Это придаст всему делу особый смысл, и слава о нем пойдет не только по всем русским землям, но достигнет Константинополя, Рима и западных стран. Узнают о нем в Иерусалимском государстве, порадуется нашим победам и король Болдуин.

Крестовый поход против половцев начался 26 февраля 1111 года. Принял участие в нем великий князь Святополк с сыном Ярославом, киевской дружиной и пешими воинами, Владимир Мономах с сыновьями Мстиславом, Вячеславом, Ярополком, Юрием и десятилетним Андреем, с ними отправились переяславская и смоленская дружины и пешцы из всех Мономаховых земель; Давыд Святославич явился с сыновьями Святославом, Всеволодом, Ростиславом и сыновьями Олега – Всеволодом, Игорем, Святославом. Шли с ними дружины и пешие воины из Чернигова, Новгород-Северского и других подвластных Святославичам городов.

Митрополит Никифор, как и просил Мономах, прислал епископов и попов с крестами, со всей церковной утварью, со всеми ризами, приказал и другим попам храмов Чернигова и Переяславля всячески помогать князьям в этом самом большом для Русской земли походе в степь. Ехал с Мономахом и игумен Даниил, позднее он напишет содержательные записки об этом значительном событии.

При выходе из Переяславля возле Епископских ворот священники вынесли крест, а потом мимо креста с пением двинулся весь клир во главе с епископами. Все воины, в том числе и князья, проезжая и проходя мимо креста, получали благословение переяславского владыки и долго еще, целых одиннадцать верст, до реки Альты впереди ратей шли церковные люди.

От всего виденного – и от огромного войска, собранного почти со всей Руси, и от освящения похода русской православной церковью, и от воодушевления, которое читалось на лицах всех воинов – Мономах испытывал особый душевный подъем. Он твердо верил в победу. Не могли не победить поганых русские рати, шедшие в степь с такими великими целями – защиты родины и святой веры. Он помнил тепло поцелуя Белославы и ее прощальные слова:

– Возвращайся, Владимир, живым и здоровым. Я не представляю жизни без тебя.

Через двадцать дней тяжелого перехода по осевшему снегу с многочисленными проталинами, где выступала черная грязь, войска подошли к столице донских половцев Шарукани, названной так по имени хана Шарукана. Воины приготовились увидеть красивый город с домами и теремами, а перед их взорами открылось скопление кибиток, глинобитных домиков, шатров; все это нестройное степное селение было опоясано невысоким земляным валом.

Русы говорили насмешливо:

– Это и есть столица?

– А вал перешагнуть можно…

– Крепость, тоже мне…

Действительно, русское войско умело брать рубленные из дерева и сложенные из камня крепости, а земляные валы могли быть преградой разве что для конницы.

Видно, это понимали и половцы. Едва столица была окружена русами, как на вал выбежали горожане и подали знак, что не хотят оказывать сопротивления, а желают вступить в переговоры. Вскоре из ворот вышли видные жители Шарукани, неся в руках чаши с вином и рыбу на огромных серебряных блюдах; город сдавался на милость князей и обязывался уплатить тот откуп, который они назначат.

Владимир Мономах поставил условия: жителям сдать все оружие, отогнать в русский стан коней, немедля отпустить всех русских пленников, а также пленных торков, берендеев и людей иных земель, кто захочет быть свободным. А для войска приказал выдать все золото и паволоки, что есть в домах, все ценное имение, взамен же обещал жизнь и жилище.

Русская рать задержалась в Шарукани всего один день и направилась к другому половецкому городу, Сугрову. Сугров был таким же степным городом, как и Шарукань, но укреплен посильнее: земляной вал здесь был выше, а поверх него было воткнуто кольё – заостренные жерди.

Мономах направил к крепости трех всадников для переговоров. Они подъехали на безопасное расстояние, один из воинов вынул рожок и трижды просигналил, вызывая жителей на переговоры. Защитники молча наблюдали за русами. Потом какой-то знатный половец что-то громко закричал, воины разом подняли луки, выпустили стрелы и стали бесноваться, как видно выражая желание отстаивать город до конца.

Тогда русская рать медленно, не спеша обошла Сугров со всех сторон. Воины стали пускать стрелы с горящими смоляными наконечниками. Кольё на земляном валу, просушенное и прокаленное жарким весенним солнцем, загорелось и заполыхало ярким пламенем. Вперед были выдвинуты метательные орудия, которые начали кидать длинные жерди со смоляными факелами; вскоре вспыхнули строения в городе, и дым стал расползаться по степи. Немногочисленных колодцев не хватало, чтобы пламя залить водой. Вскоре Сугров представлял собой одно огромное пожарище. Когда пламя немного поутихло, русы ворвались в город…

После взятия Сугрова русские рати вышли к Дону. Князья собрались на военный совет. Вид у всех был возбужденно-радостный. Еще бы, в такую глубь степей русское войско еще ни разу не заходило!

– Половцам больше отступать некуда, – горяча коня, говорил Святополк. – Или им придется принимать бой, или уходить за Дон, а там и за Волгу.

– Значит, будет бой, – поддержал его Давыд Святославич. – Не уйдут из степей половцы, пока мы их не прогоним.

– Что говорит разведка? – обратился Мономах к воеводе Дмитру Иворовичу.

– Подошли все ханы, скопились большие силы.

– Тогда с Богом! Будем готовиться к бою.

К вечеру южный край неба закрыли скопища конницы. Они ширились, приближались, и скоро стали различимы половецкие всадники. Русы молча следили за действиями степняков. Как всегда, Мономах поставил пеших воинов в середине, крылья заняли конные дружины. Вместе со Всеволодом проехал перед рядами воинов, приказывая крепко стоять против неприятеля. Он напомнил слова русского полководца, князя Святослава Старого, который воодушевлял войска словами: «Так не посрамим земли русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые сраму не имут!» Но мы, добавил он, добьемся здесь победы, чтобы навсегда пресечь всякие попытки половцев разорять наши селения и уводить в полон наших людей!

Воины ответили дружно:

– Головы готовы сложить за святую Русь!

Солнце клонилось к вечеру, когда на русские рати понеслась лавина половецкой конницы. Вражеских сил было столько, что удар был нанесен и по центру, и по обоим крыльям одновременно. Скованные большими силами, князья не могли ни осмотреться, ни помочь друг другу. И воевали кочевники не так, как прежде. Раньше они старались сокрушить противника стремительной атакой и, если не удавалось это сделать, тотчас отходили; сейчас же ввязались в длительный, тяжелый рукопашный бой, стремясь прорвать строй русов. Сражение шло на их родной земле, и это придавало им дополнительные силы. До захода солнца продолжалась жестокая, кровавая сеча, лишь темнота разъединила борющиеся стороны.

Обессиленные воины садились на мокрую землю там, где находились, и ночь провели, не снимая броней и кольчуг и не выпуская из рук оружия. Но противник не проявлял активности ни на другой, ни на третий день, видно, копил силы. Наконец утром 27 марта 1111 года еще большее войско врага изготовилось к нападению.

– К половцам подошло значительное пополнение, – озабоченно говорил Святополк. – Бой ожидается жестокий и кровопролитный. Надо нам, князьям, встать во главе воинов, чтобы своим примером вселить в них новые силы.

Мономах с ним согласился. Сев на коней, князья выехали перед строем и заняли место впереди. По рядам прошел легкий гул, воины приветствовали своих военачальников, подтянулись, приободрились.

Мономах правил коня вблизи ратников, вглядываясь в их лица, и видел, каким нетерпением горят их глаза. Значит, не иссяк их дух во время долгого похода, сбережены силы для решительного сражения! И тут к нему пришло решение, которое давно созревало в его голове. Всегда русы сначала оборонялись, а потом наносили ответный удар. А если поступить наоборот, не ждать нападения степняков и первыми напасть на их построения? Неожиданные, не избитые и внезапные решения, подкрепленные высоким духом бойцов, всегда приносили ему победу. Стоит рискнуть и на этот раз, тем более что воины ждут от него чего-то необычного, что помогло бы сокрушить врага.

И Мономах решился. Он подскакал к воеводам и князьям, стоявшим впереди построения, и приказал двигаться вперед. Рати восприняли его новый приказ с большим воодушевлением. Сначала медленно, а потом все более набирая быстроту, поскакали вперед конные дружины, дружно тронулась с места и зашагала пешая рать.

Половцы еще не успели завершить боевое построение, когда по ним ударили русские полки и дружины. С самого начала были сорваны все замыслы ханов. Половцы растерялись, на ходу стараясь перестроить свои ряды. Внесла сумятицу во вражеские силы и внезапно вывалившаяся из-за края неба огромная туча. Подул сильный ветер, хлынули потоки дождя. Тотчас Мономах развернул свои полки таким образом, чтобы дождь и ветер хлестали половцам в лицо. С короткого расстояния русы кинулись на разрозненные силы врага. Бронированные конница и пешая рать сразу пробили в линии врага огромные бреши, все более и более расширяя и углубляя их. Скоро степняки стали отступать, а потом побежали к Дону, надеясь найти спасение на бродах. Много их было порублено на берегу, немало потопло в глубоких водах великой реки.

«Так вот и теперь, с Божьей помощью, по молитвам Богородицы и святых ангелов, – писал летописец, – возвращались русские князья восвояси со славой великой, разнесшейся ко всем людям, так и по всем дальним странам, то есть к грекам, венграм, полякам и чехам, даже и до Рима дошла она, на славу Богу».

ХХ

Ликующие толпы жителей выходили навстречу войску с небывалой добычей и вереницами пленников. Торжества по случаю победы шли в Киеве, Переяславле, Чернигове и других городах. Однако Мономах недолго задержался на них. Вдруг почувствовал большую усталость – и от тяжких государственных дел, и бесконечных поездок и походов, и дорожной неустроенности; хотелось домашнего уюта и женской заботы. И он, оставив вместо себя сына Святослава, уехал в имение Белославы, расположенное на реке Тетерев.

Боярское владение пряталось в густых лесах, которые тянулись до самого края неба. В тихие зеленоватые, просвечивающие голубизной, воды реки падали темно-зеленые отражения деревьев, по берегам росли осока и камыши, плавали изумительной белизны лилии, среди них гордо стояли желтые кувшинки. Возле широкой песчаной отмели раскиданы были избушки селян, в сторонке стоял боярский терем, а на небольшом холме возвышалась церковь. Здесь, в стороне от многочисленных глаз, и обвенчались Мономах и Белослава. Свадьбу справляли также скромно, с малым числом людей. Какие могут быть празднества, когда у каждого из них росли внуки, их чувства были проверены временем и не требовали какого-то особого признания и утверждения. Наоборот, шумные веселья могли вызвать только досаду и раздражение.

А потом началась спокойная, умиротворенная жизнь, будто и не было вокруг войн и междоусобиц. И верно: половцы загнаны далеко от рубежей Руси – за Дон и Железные ворота (в Прикаспий, за город Дербент), а те, которые остались в степях, замирены и заверяют о неизменной дружбе и преданности. Другие соседи тоже не пытаются беспокоить русские границы. Тишина и мир установились на земле. Владимиру нравилось встать утром попозднее, выйти на открытую площадку терема, присесть за небольшой столик. Перед ним открывался захватывающий вид на серебристый изгиб реки и теряющиеся в синей дымке леса. Появлялась Белослава, еще теплая ото сна и пахнущая постелью, ставила перед ним крынку парного молока с белым хлебом и садилась напротив. Он ел, а она наблюдала за ним, и ему было приятно ее внимание. Затем он поудобнее устраивался в кресле и брал книгу. С собой он привез новые сочинения греческих писателей – «Шестиднев», «Беседы Василия Великого», «Слово Григория Богослова», которые начали распространяться среди грамотных людей. Нравилось ему читать «Изборник» Святослава Ярославича, полный премудрых писаний и размышлений. Не верилось, что такое мог написать человек суетный, завистливый и жадный. Сложен человек, трудно его понять!

От Гиты остались книги, привезенные из Англии – «Отцовское поучение» и «Слово некоего отца к сыну своему». Он листал страницы, задумывался. У него растут сыновья, внуки, он тоже мог бы много полезного и разумного рассказать им, что видел и пережил, к каким выводам пришел. Пожалуй, имение Белославы как раз подходящее место для сочинительства, и он как-нибудь займется им в ближайшее время.

Вечерами с Белославой отправлялся он гулять по берегу Тетерева. Кажется, никогда больше не любил он ее, как в эти прогулки. Она сбрасывала с себя все заботы, все бренное, лицо ее становилось одухотворенным и возвышенным, и что-то неземное виделось ему в ее спокойных, умудренных жизнью глазах. Порой они перебрасывались несколькими словами, но чаще молчали, и им не было скучно; наоборот, они ощущали такую полноту жизни, какую не чувствовали никогда. Любовь их была глубокой и ровной, они были преисполнены вниманием и заботой друг к другу. Они наслаждались ею без юношеской горячности, неоправданной ревности, без взлетов и падений; они жили любовью спокойной и насыщенной.

После похода на Дон в 1111 году степь затихла. Ни в 1112, ни в 1113 году оттуда не было ни одного выхода. Владимир изредка выезжал в Переяславль, иногда бывал в Киеве, но в основном жил на Тетереве. 19 марта 1113 года в час дня явилось людям знамение: солнце внезапно затмилось, и осталось от него совсем мало, оно напоминало месяц рогами вниз. И поползли слухи, что это затмение не к добру. Заволновалась Белослава и стала собираться в Киев. Там у нее жили родители, и почему-то стало думаться, что может с ними что-то случиться, если она не навестит их.

Прибыла она в Киев в середине апреля и не узнала родного города. Улицы были запружены вооруженными людьми. С топорами, косами, вилами, палками и камнями бегали разъяренные толпы и кричали что-то страшное, непонятное. Кое-как сумела пробраться до дома, где испуганные отец и мать, волнуясь и перебивая друг друга, рассказали ей о последних событиях в столице. 16 апреля в Вышгороде скончался великий князь Святополк. Ничто не предвещало его столь быстрой кончины. Накануне отстоял он пасхальную полунощницу и раннюю заутреню, потом сидел за праздничным столом. Был он светел и весел. Но вскоре после трапезы занемог и умер. Прах его на ладье привезли в Киев. И плакали по нему бояре и дружина его. Отпев над ним полагающиеся молитвы, похоронили в церкви Святого Михаила, которую он сам построил. Жена его, княгиня, щедро разделила богатства по монастырям, и попам, и убогим, так что дивились люди, ибо такой щедрой милостыни никто не сотворял.

Все шло так, как обычно бывает после смерти великого князя. Как вдруг случилось непредвиденное. Согласно старинному обычаю – лествице – киевский престол должен был занять кто-то из Святославичей – Олег или Давыд. Воевода Путята уже послал к ним гонцов, приглашая приехать в столицу.

Об этом узнали жители Киева. Только что, года два назад, полностью сгорел пригород – Подол. Тогда в поджоге его народ дружно обвинил ростовщиков-евреев, которым, дескать, выгодно было пустить по ветру накопленные богатства ремесленников и торговцев, живших на Подоле, чтобы они обратились к ним за займами: так можно было в короткий срок нажиться! Ненависть в народе накопилась такая, что достаточно было одной искры, чтобы Подол взорвался. Такой искрой оказалось приглашение на престол Святославичей. Народ кричал, что и Путята, и Святославичи держат сторону ростовщиков и если на престол заступит или Давыд, или Олег, то вконец разорят киевлян. 17 апреля толпы разъяренных жителей выплеснулись на улицы. Именно в это время прибыла Белослава в столицу и стала свидетелем разгула стихии народных масс. Отец ее, восьмидесятилетний старец, но еще крепкий, с палкой в руке обходил частокол, ограждавший терем и подсобные строения, и расставлял вооруженных людей. С цепей были спущены сторожевые псы, они отчаянно лаяли и бросались на ограду. Боярин говорил:

– Коли сунется чернь, рубите головы безо всякой пощады!

Через некоторое время к терему подошла толпа, в ворота стали бить чем-то тяжелым, наверно, бревном. Они задрожали и вот-вот должны были рухнуть. Тогда, поддерживаемый слугами, над частоколом поднялся боярин, хрипловатым старческим голосом начал выкрикивать:

– К кому вы рветесь, подлецы и разбойники! Или я кровь не проливал вместе с Мономахом в половецких степях? Или не стоял я грудью на Нежатином Поле против безбожного Олега Святославича? Разве когда-нибудь я ростовщиков поддерживал? Вы что, с ума посходили все?

Речь старца привела в чувство толпу. Сначала наступило молчание, потом раздались голоса:

– И правда, не к тому терему подошли…

– Не замечен боярин в шашнях с ростовщиками…

– Пойдем к дому Путяты!

Толпа кинулась на Старокиевскую гору, разгромила терем ненавистного Путяты и многих других знатных людей. Дотла сжигались дома ростовщиков. Большая часть из них спряталась в синагоге и огородилась, приготовившись к осаде. Писал летописец: «Киевляне разграбили двор Путяты, тысяцкого, пошли на евреев, разграбили их».

Бунт многотысячной толпы грозил разорением всех богатых семей и гибелью страны, потому что рядом затаились половцы; им достаточно было любого удобного случая, чтобы огненным валом пройтись по Русской земле. Только один человек мог остановить рассвирепевшую толпу и преградить путь степным разбойникам. Им был Владимир Мономах. И тогда послали к нему гонцов и стали звать:

– Пойди, князь, на стол отчий и дедов.

Мономах колебался. Если откликнуться немедленно на призыв киевлян, то можно было вызвать ярость Святославичей, собиравшихся занять великокняжеский престол. А у Святославичей были огромные вооруженные силы, которые они могли двинуть на Киев. Это сулило новые распри, новую войну, новые нашествия иноплеменников… И Владимир отказался.

Однако мятеж в Киеве продолжал разрастаться. На другой день восставший народ вновь осадил боярские и купеческие дома, пытался приступом взять синагогу, окружил великокняжеский дворец, выкрикивая угрозы в адрес правителей. Дружина заперлась за крепкими стенами, не решаясь вступить в схватку с огромной толпой.

Разгулявшаяся вольница бросилась в сторону Печерского и Выдубицкого монастырей, грозясь расправиться с монахами, некоторые из них были замешаны в ростовщических махинациях. В мятеж вовлекались все новые и новые сотни людей, пробудились окрестные слободы, поднялись против своих господ смерды, закупы, рядовичи. Холопы вышли из повиновения своим хозяевам, должники отказывались платить и долг, и резу, расправляясь с самыми ненавистными заимодавцами. Грозный призрак народной расправы со всеми богатыми людьми вставал над Русской землей.

К вечеру этого дня в Софийском соборе митрополит Никифор собрал киевскую верхушку. Приспешники рода Святославичей вынуждены были отказаться от Давыда и Олега и согласились звать на престол Владимира Мономаха. Согласие правящих кругов столицы было достигнуто. Тогда митрополит вышел к народу, сообщил о решении пригласить на престол переяславского князя и пообещал, что он рассудит всех судом праведным и воздаст за обиды по заслугам. Толпа ответила:

– Хотим Мономаха!

Гонцы повезли Владимиру короткое и грозное письмо от больших людей Киева, которое сохранилось в летописи: «Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, это не только Путятин двор или сотских и евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою (на вдову Святополка), и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят монастыри».

20 апреля 1113 года Владимир Мономах подъехал к Киеву. Ему навстречу вышли митрополит, епископы, бояре и огромные толпы людей, которые хорошо знали переяславского князя как защитника родной земли от иноземных завоевателей и набегов половецких ханов, как противника княжеских усобиц, много сделавшего для успокоения отечества. Когда князь с дружиной проехал по улицам Киева, бунт окончательно стих. Мономах поселился в великокняжеском дворце, к нему переехала Белослава.

По прошествии нескольких дней с княжеского крыльца, на площади близ Софийского собора, на Подоле и на торге, в селах и слободах глашатаи прокричали народу новый «Устав Владимира Всеволодовича». Отныне резы были ограничены, нельзя было брать более пятидесяти процентов годовых. Если кто-то дважды заплатил по процентам, то ему оставалось отдать только сам долг, а если вернул проценты три раза, то долг прощался. Теперь мздоимцам невозможно было кабалить людей, как это было прежде, они уже не могли разорять их и волочить на площадь, где прилюдно избивали плетьми. С несправедливыми резами, тяжким бременем лежавшими на народе, было покончено раз и навсегда.

Вскоре «Устав» был дополнен, было улучшено положение закупов, рядовичей, смердов и холопов. Теперь и закуп, если он дважды заплатил господину резу за взятый долг, уже не должен был третий раз отрабатывать на господской земле. Получили послабления и другие сельские жители. После этого утишилась Русская земля.

ХХI

Но по-иному повели себя половецкие ханы. Услышав о смерти Святополка и начавшемся мятеже в Киеве, решили они воспользоваться очередной усобицей на Руси и перешли границу. Приднепровских половцев привел старый враг Боняк, а донских возглавил сват и, казалось, надежный друг Мономаха первый Аепа. Он долго крепился, сохраняя мир, но теперь, когда пошатнулась власть на Руси, решил, что наступило его время. Половцы захватили городок Выру, пограбили его и пожгли и встали около Переяславля.

Мономах, получив известие с рубежей, поднял переяславскую и киевскую дружины и, не теряя времени, двинулся против врага. Его поддержал Олег Святославич, лично приведя свою дружину. С грустью глядел Мономах на двоюродного брата, когда-то мужественного красавца, покорителя женских сердец, а ныне согбенного болезнями и старостью человека, с трудом садившегося в седло. Соединенное войско вышло к Переяславлю, готовое к боевым действиям, но половцы, не принимая боя, бежали в степь.

Мир на границах позволил Владимиру Мономаху заняться внутренними делами. В первую очередь он обратил внимание на летописание, в котором для потомков излагалась деятельность русских князей. Центром создания летописей был Печерский монастырь, где особенно большую работу провел монах Никон, который в 70-е годы XI века начал летописный свод. Его работу продолжал талантливый историк и горячий патриот Нестор. Свой труд он назвал «Повесть временных лет». Летопись создавалась во время правления великого князя Святополка, человека завистливого и жадного до богатства. Однако Никон представил его как великого воителя, многократного победителя половцев, праведного судью и щедрого человека. Он умолчал о его участии в ослеплении Василька, корыстолюбии, его поощрении ростовщиков в ограблении заемщиков и блуде с одной из своих наложниц, которую он слушался во всем в последние годы.

Между тем достоянием грамотных людей были писания о подлинных деяниях Святополка других летописцев. Так, участие Святополка в ослеплении Василька нашло отражение в сочинении некоего попа Василия, которому Василько рассказал об этом лично. В походе русских войск в половецкую степь принимал участие игумен Даниил, тот самый, который создал повествование о хождении в святые места. Ни о каких подвигах Святополка там, естественно, не было ни слова, зато Мономах был представлен достойно.

После смерти Нестора Владимир изъял «Повесть временных лет» из Печерского монастыря и передал монаху Выдубицкого монастыря Сильвестру, который по его указанию сделал в летописи соответствующие исправления и добавления, а в конце приписал: «Игумен Сильвестр Святого Михаила написал книгу эту, летописец, надеясь от Бога милость получить, при князе Владимире, когда княжил он в Киеве, а я в это время игуменствовал у Святого Михаила в 6624 (1116) году, индикта в девятый год. А кто читает книги эти – помолись за меня».

Внезапно заболел сын Святослав, князь переяславский. Мономах созвал лучших лекарей страны, в том числе монаха Агапита, который лечил и отца, и Святополка, и его, Мономаха. Однако никто не мог помочь, и 16 марта 1114 года Святослав умирает. Несправедлива жизнь вообще, но трижды несправедлива она, когда отнимает жизнь у детей раньше их родителей… Мономах стоял у гроба сына и вспоминал, как, кажется, совсем недавно обряжал Святослава в княжескую одежду и отправлял заложником к половецкому хану Китану, как удалось выкрасть его из ханского шатра и живым вернуть в Переяславль… Потом его мысли перенеслись на других близких, которых он потерял в последнее время. Ушла из жизни Гита, сестры, двоюродные сестры и братья. Ему шестьдесят лет, он еще способен повести за собой войска, хотя неизвестно, сколько отмерено ему в жизни.

1 мая 1115 года при великом скоплении народа было проведено освящение вновь построенного каменного храма в Вышгороде, а 2 мая в день Бориса и Глеба состоялось перенесение их мощей из старой, полуразвалившейся церкви в новый храм. Это должно было способствовать укреплению единства Руси. На такое важное действо съехались владыки со всей Руси. Были здесь стольные князья, Давыд и Олег Святославичи, их сыновья, Мономах с сыновьями, епископы Феоктист Черниговский, Лазарь Переяславский, Даниил Юрьевский, игумены Прохор Печерский и Сильвестр Выдубицкий, а также другие служители церкви.

Митрополит, епископы, игумены, облачившись в святительские ризы и возжегши свечи, с кадилами благовонными пришли к ракам святых, взяли раку Борисову и поставили ее на возок; этот возок за веревки поволокли князья и бояре. Впереди шли чернецы со свечами, за ними попы, игумены и епископы. Народу явилось столько, что трудно было везти раку, иные забрались на городские стены, чтобы лучше видеть, а в одном месте под напором толпы даже рухнула и была поломана переносная ограда. Было даже страшно смотреть на такое множество народа, писал летописец. По приказу Мономаха в толпу бросали порезанные куски паволоки, беличьи шкурки и серебряные монеты.

Таким же способом перевезли раку святого князя Глеба, ее поставили рядом с братом. Но тут произошла ссора между Владимиром Мономахом, Давыдом и Олегом. Как видно, Святославичи не могли простить Мономаху его новый взлет, что он не допустил их на великокняжеский престол и вновь отодвинул в дальний угол. Вспомнились и старые обиды: как у Олега отняли отчее имение и заставили скитаться по свету, продали в рабство. И Святославичи проявили неуступчивость, казалось бы, в не очень важном вопросе: куда поставить раки на вечное захоронение. Владимир указал им место посреди церкви и терем серебряный поставить над ними. Но Давыд и Олег хотели поместить их под сводом на правой стороне.

Мономах тоже не хотел покориться. Достаточно он натерпелся от Святославичей, которые изгнали его в свое время из Чернигова, не раз приводили поганых половцев на Русскую землю. Ему перевалило за шестьдесят, он стал великим князем, пусть на сей раз уступят его недруги! Его щеки пошли красными пятнами, он задрожал от ярости и схватился за рукоятку меча. То же самое сделали и дружинники с той и другой стороны. Ссора могла превратиться в кровавое побоище в святой церкви, на виду у множества народа. Такого допустить было нельзя! И тогда вмешался митрополит Никифор. Он сказал:

– Киньте жребий, и где угодно будет мученикам, там их и поставим.

Князья согласились. Положил Владимир свой жребий, а Давыд и Олег свой на святую трапезу. Выпал жребий Святославичей. Поставили раки святых князей под свод правой стороны.

Последняя вспышка окончательно подорвала силы Олега. После пышных торжеств и пиров он вернулся в Чернигов усталый и опустошенный и занемог. 1 августа 1115 года он умер, а 2-го был погребен в Спасском соборе рядом с отцом – великим князем Святославом Ярославичем.

Мономах тяжело переживал смерть двоюродного брата. Много всякого было между ними – и хорошего, и плохого. Но уходила целая эпоха, уходили люди его поколения, жизнь указывала, что неумолимая черта подступала и к нему, Мономаху. Он чувствовал, как слабело тело, хотя и не было немощно, а голова еще оставалась ясной. Все чаще приходили мысли о том, что следовало бы передать людям, прежде всего сыновьям, все то, что им выстрадано, передумано. И он стал писать свое «Поучение»:

«Я смиренный, дедом своим Ярославом, благословенным, славным, нареченным в крещении Василием, русским именем Владимир, отцом возлюбленным и матерью своей из рода Мономахов… И христианских ради людей, ибо сколько их соблюл по милости своей и отцовской от всех бед!… Дети мои или иной кто, слушая эту грамотку, не посмейтесь, но кому из детей моих она будет люба, пусть примет ее в сердце свое и не станет лениться, а будет трудиться».

И далее он стал описывать, в какие походы и против каких противников ходил, какие победы одерживал, как не жалел ни сил, ни жизни, защищая родную землю от различных врагов. Он старательно выписывал имена ханов половецких, которых громил в многочисленных сражениях, преследовал во время их грабительских набегов, отнимал добычу, освобождал пленников. «А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце, и без отца, а раздаривал много скота и много одежды своей».

С великой горечью и болью в сердце вспоминал он междоусобные войны, особенно с двоюродным братом Олегом. Как пытался сначала сохранить дружбу с ним, защитить от несправедливостей и обид со стороны великого князя. «И снова пришел я из Смоленска к отцу в Чернигов. И Олег пришел туда, из Владимира прогнанный, и я позвал его к себе на обед с отцом в Чернигов, на Красный двор, и дал ему триста гривен золота». Но не оценил брат его стараний, а бежал в Тмутаракань и привел с собой на Русь половецкие орды и пришлось встретиться с ним на поле брани. «Затем ходили мы опять в том же году с отцом и с Изяславом к Чернигову биться с Борисом и победили Бориса и Олега».

Не мог он забыть того унижения, что пережил под Черниговом от двоюродного брата, и подробно описал этот эпизод. «И потом Олег на меня пошел со всеми половцами к Чернигову, и билась дружина моя с ними восемь дней за малый вал, и не дала она им войти в острог. Сжалился я над христианскими душами и селами горящими и монастырями и сказал: «Пусть не похваляются язычники!» И отдал брату отца его стол, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. И вышли мы на святого Бориса день из Чернигова, и ехали сквозь полки половецкие, около ста человек, с детьми и женами. И облизывались на нас половцы, точно волки, стоя у перевоза и на горах. Бог и святой Борис не выдали меня им на поживу, невредимы дошли мы до Переяславля».

Вспоминал он жизнь свою, и казалось ему, что прожил он ее по заповедям, оставшимся от старых и мудрых людей, что старался побороть он в себе жестокость, гордость и другие пороки, а потому завещал своим детям: «Прочитав эту грамотку, потщитесь делать всякие добрые дела, славя Бога со святыми его. Смерти, дети, не бойтесь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлет. Ибо если я от войны, и от зверя, и от воды, и от падения с коня уберегся, то никто из вас не может повредить себя или быть убитым, пока не будет от Бога повелено. А если случится от Бога смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут вас отнять от нее, но если и хорошее дело – остерегаться самому, то Божее сбережение лучше человеческого».

Он писал свое «Поучение», а жизнь властно вторгалась в тишину хоромов. Прискакал гонец с дунайских окраин, сообщил:

– Зять твой, Лев Диоген, собирает силы для похода против императора Алексея Комнина и просит помочь и войском, и снаряжением!

Еще в 1104 году отдал дочь Марию за сына бывшего византийского императора Романа Диогена, которого отстранил от власти новый император Алексей Комнин. Лев Диоген бежал в придунайские земли и стал готовиться к возврату отцовского престола. Как видно, к 1114 году ему удалось собрать значительные силы, и теперь надо было решить, стоит ли помогать ему в этой борьбе, настало ли время идти по следам великого предка, полководца Святослава Старого, и внедриться на западное побережье Русского моря?

Мономах собрал княжеский совет. На него прибыли его сыновья Мстислав и Вячеслав, Давыд Святославич и воевода Дмитр Иворович. Владимир изложил просьбу своего зятя, попросил высказаться. Первым стал говорить Давыд Святославич:

– Помочь Льву Диогену войсками – это значит начать войну с могущественной Византией. Легко начать войну, но трудно предугадать, чем и когда она закончится. Может она растянуться на годы. А все мы знаем коварную и хитрую византийскую дипломатию, как искусно умеет она натравливать страну на страну, сталкивать народы. Отошли рати к морю, тотчас получишь удар со степи, а может, и с какой-нибудь другой стороны.

– Так ты против посылки войска на Дунай? – спросил Мономах.

– Решительно возражаю. Половецкая опасность висит над нами постоянно. Как бы мы ни загоняли степняков за Дон, всегда они могут вернуться и напасть на наши земли.

– А что по этому поводу думает Мстислав? – обратился великий князь к своему сыну.

– Разумно рассуждает Давыд Святославич, – неторопливо ответил тот. – Что мы можем получить от этой войны?

– Если она удачно сложится, то намерен я присоединить прежние славянские земли по рекам Днестру и Бугу, где когда-то проживали тиверцы и уличи.

– Получить-то мы, может, и получим эти земли, – так же раздумчиво проговорил Мстислав. – Но вот сумеем ли их удержать? Там давно хозяйничают кочевники.

– И ты тоже так же думаешь? – спросил Мономах воеводу.

– Так, великий князь.

Мономах долго думал, потом произнес:

– Не станем рисковать. Послать войска всегда успеем. А вот отправить казну Льву, чтобы он набрал на нее наемников, по-моему, следует немедленно. А также надо внимательно следить за соседями, в первую очередь за половцами, узнавать их замыслы. Может, мы все-таки вернемся к вопросу о посылке рати на Дунай.

С этого совещания стал тайно помогать Мономах своему зятю. Были посланы ему золото, серебро и много пушнины, которая дорого стоила в тех краях, направлялись воинские отряды. Кроме того, подарки пошли половецким ханам из рода Тугоркана. После гибели хана его потомки жили в мире с Русью. Однако без грабительских набегов существовать они не могли, и Мономах умело направлял их устремления на византийские земли. Теперь были собраны и отосланы богатые подарки тугоркановичам, а те взамен двинули свои отряды в помощь Льву Диогену.

В 1116 году для зятя сложилась благоприятная обстановка. С востока на империю усилился натиск турок-сельджуков, которые стали появляться на окраинах Константинополя, грозя захватить столицу, с севера постоянно нападали печенеги и половцы, героическую борьбу вели болгары. И Леон решился на открытую войну. Поддержанный половцами, он вторгся в Придунавье, овладел многими городами и захватил Доростол, где полтора века назад его, Мономаха, пращур – Святослав Старый вел последний бой с византийцами. Владимир поднял свои войска и двинул на помощь зятю. Но и византийская дипломатия не дремала. К Леону были подосланы два сарацина, и он был убит в городе Дерестр. Тайные агенты пробрались в половецкие вежи и уговорили напасть на торков и печенегов. Два дня бились союзники, но были разгромлены и бежали в пределы Руси, прося Мономаха о помощи. Половцы в это время нацелились на Киев. Делать было нечего, русское войско вернулось обратно и двинулось в половецкую степь. Оно захватило города Сугров, Шарукань и Балин и вышло к Дону. Половцы спешно переправились на его левую сторону и скрылись в бескрайних степях. Русская рать с победой вернулась в Киев.

Между тем к Мономаху вернулась его дочь Мария, оставшаяся вдовой после гибели Льва Диогена. На руках у нее был сын Василий, претендент на византийский престол. Это давало повод Мономаху вмешаться во внутренние дела империи.

Только следовало ли это делать? Над этим долго размышлял великий князь. Он взвешивал все за и против. Да, в период его правления Русь стала другой. Она превратилась в единую, мощную державу, воинская сила которой опиралась на богатство бояр и купцов, труд многочисленных ремесленников и трудолюбивых селян. Прекратились смуты внутри страны, ни один местный правитель не смел выступить против киевского князя. Были повергнуты главные враги – половцы, мир и спокойствие царили на других границах.

В то же время купцы, побывавшие в Византии, рассказывали, что империя была истерзана крестоносцами, надломлена набегами, ослаблена войной с италийскими владыками, она была расколота междоусобной войной, которая велась за обладание престолом. Император Алексей Комнин был стар, слаб и болен. Настало то время, когда можно было принудить дряхлеющую империю пойти на уступки в торговых делах и в отношениях с Русью. И Мономах решился.

В 1119 году был объявлен сбор ратей в Киеве для большой войны с греками. Никто из князей не посмел отказаться от похода. Огромное войско заполнило столицу и ее окрестности.

Византия внимательно следила за приготовлениями Мономаха. И когда войско готово было двинуться на Дунай, в Киев прибыло посольство Алексея Комнина. Византия шла на невиданные уступки. Она преподносила Мономаху титул царя, вручала ему царский венец, скипетр и державу. Одновременно послы предложили ради укрепления дружеских отношений Руси и Византии обручить третьего сына Алексея Комнина Андроника с младшей дочерью Мстислава Владимировича Добронегой, в христианстве Ириной. В обмен Мономах должен был отступиться от притязаний на дунайские земли.

Послы ушли в отведенные им покои дворца, а великий князь стал совещаться с сыновьями – Мстиславом, Ярополком, Вячеславом и воеводой Фомой Ратибором. Было решено согласиться на предложение греков и в ответ направить в Константинополь русское посольство для утверждения договора.

После отмены похода на Византию наступили спокойные годы правления. Великий князь, а ныне царь Руси Владимир Мономах был окружен небывалой славой и почетом, его слово было законом для всех князей, за ним кто с опаской, а кто и со страхом наблюдали из окрестных земель.

Понимая, что лучшие годы им прожиты, Мономах перевел старшего сына Мстислава из Новгорода в Белгород, под Киев, и стал постепенно вводить его в круг государственных дел. Он хотел, чтобы и окружающие привыкали к нему, как наследнику киевского престола. Постепенно была переложена на него вся тяжкая ноша государственных дел; Мономах оставил за собой право мудрого советчика. Мстислав старательно и смело осваивал новые для него обязанности.

Жизнь текла своим чередом. Многих не стало на этом свете. Ушли из жизни трое его сыновей – Изяслав, Святослав и Роман, умерли Никифор и Даниил. В 1123 году в мир иной отправился последний из старших Святославичей – Давыд. В один год с ним избыл земную жизнь Сильвестр, епископ переяславский. А на следующий год один за другим покинули эту землю Василько и Володарь, до конца жизни неукротимо воевавшие с ляхами. Отошли от боевых дел боевые соратники Ратибор, Дмитр Иворович и Прокопий. Уехала погостить к родственникам на Тетерев и там внезапно скончалась Белослава.

В начале 1125 года Мономаху исполнилось семьдесят два года. Чувствуя приближение смерти, отправился он на реку Альту, в небольшой дом, построенный для него поблизости от храма Бориса и Глеба. Здесь 19 мая 1125 года он скончался. Его прах был доставлен на лодье в Киев, на почайновском причале переложен на сани и помещен в храме Святой Софии рядом с ракой отца его, великого князя Всеволода. Как писал летописец, ушел из жизни человек, просветивший Русскую землю, как солнце. Слава его прошла по всем странам, особенно же он был страшен поганым. Был он братолюбец и нищелюбец и добрый страдалец (труженик) за Русскую землю. Духовенство плакало по нему как по святому и доброму князю, потому что почитал он монашеский и священнический чин, давал им все потребное, церкви строил и украшал; когда входил в церковь и слышал пение, то не мог удержаться от слез, потому-то Бог и исполнял все его прошения, и жил он в благополучии. Весь народ плакал по нему, как плачут дети по отцу или по матери.

Примечания

1

«Веда Купалы».

Content

Наталья Павлищева, Василий Седугин
Ярослав Мудрый и Владимир Мономах. «Золотой век» Древней Руси

Наталья Павлищева Ярослав Мудрый

Предисловие

Нестор

Детство

Ростов

Новгород

Сфенг

Предслава

Новгород

Ингигерд

Снова Киев

Брячислав

Коснятин

Беда в Суздале

Мстислав

Дела норманнские

Свои заботы

Строительство

Поход

Дела семейные

Анна

Потеря

Наставник

Послесловие

Василий Седугин Владимир Мономах

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

ХХI

Примечания