Николай Непомнящий

Неизвестная Великая Отечественная

Над блокадным Ленинградом[1]

Ожидая и предвидя войну, еще в 1930–1935 годах советское правительство приняло ряд решений об укреплении и модернизации всей системы войск противовоздушной обороны, то есть истребительной авиации, защитной артиллерии (ЗА), аэростатов заграждения (A3) и других средств. Так, к лету 1941 года по западной границе было сформировано 6 полков A3 и 10 дивизионов A3.

Однако промышленность страны не успела обеспечить их техникой, и они были вооружены только на 40 процентов. Если планировалось иметь в войсках около 2 тысяч постов A3, то реально развернуться могли только 850. Это не было исключением, примерно такая же обстановка была и в зенитной артиллерии, и в истребительной авиации. Полк назывался полком, но огневых средств имел только половину.

На наших границах перед войной гитлеровский вермахт сосредоточил 190 дивизий численностью 5,5 миллиона человек, 3712 танков, около 5 тысяч самолетов, 47 260 орудий и минометов. Он превосходил наши силы по личному составу в 1,8 раза, по танкам — в 1,5 раза, по самолетам — в 3,2 раза, по артиллерии — в 1,2 раза, при этом на направлениях главного удара превосходство было еще больше.

Серьезность положения была более чем очевидна. Однако боязнь разозлить Гитлера и спровоцировать его на нападение привела в предвоенные месяцы к инертности. Сталинское руководство опасалось начинать выдвижение полевых войск на границу, боялось объявить мобилизацию. И оно несет ответственность за многие первые потери и за потерю… предвидения.

Достаточно привести текст закрытой телеграммы, поступившей в военные округа во втором часу ночи 22 июня 1941 года. Вот ее текст-шифрограмма:

«1. В течение 22–23 июня 1941 года возможно нападение немцев на фронтах ЛВО, Приб. ВО, Зап. ВО, КО ВО (Киевский Особый), Од. ВО, нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск не ввязываться в провокации, которые могут вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам ЛВО, Приб. ВО, Зап. ВО, КО ВО, Од. ВО быть в полной боевой готовности встретить возможный удар немцев или их союзников.

ПРИКАЗЫВАЮ:

а) в течение ночи на 22.06.1941 скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.06.1941 рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) ПВО привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить мероприятие по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий, без особого распоряжения, не проводить».

И подписи наших кумиров: нарком обороны — маршал Советского Союза Тимошенко, начальник Генштаба — генерал армии Жуков.

А через два часа немцы ударили всей мощью огня, уничтожив на наших аэродромах около 1200 самолетов, бомбили Гродно, Киев, Минск, Одессу и другие города. Семь дивизионов A3 из десяти по западной границе в течение суток были утрачены.

Так 22 июня 1941 года началась война, о которой правительство СССР объявило днем 23 июня.

На подступах к Ленинграду

В гитлеровском плане под кодовым названием «Барбаросса» Ленинграду отводилось особое место, городу было уготовлено полное разрушение: «…сровнять с землею, а территорию, севернее р. Невы, передать Финляндии. Ленинграду придется умереть голодной смертью…» Таковы были планы Гитлера, объявленные им и поддержанные всей Германией.

Против Ленинграда была подготовлена огромная армия «Север» (42 наземные дивизии, 1500 танков). Подавить город с воздуха должна была авиация в составе 2 тысяч самолетов, половина из которых — бомбардировщики.

Противовоздушную оборону (ПВО) Ленинграда обеспечивали: 2-й корпус ПВО в составе шести зенитных артиллерийских полков, одного зенитного пулеметного полка, трех полков аэростатов заграждения и формирующегося авиационного корпуса и вспомогательных частей.

Ленинградские части ПВО имели уже немалый опыт организации, полученный ими в период войны СССР с Финляндией в 1939 году, правда, Финляндия не предпринимала никаких попыток воздушного нападения на Ленинград. Однако войска 2-го корпуса ПВО были развернуты тогда на позициях, а аэростаты заграждения периодически поднимались в ночное небо.

В период войны с Финляндией было два полка — 3-й и 4-й полки A3. В начале 1941 года был сформирован еще один — 11-й полк A3.

Фронтовые будни

В первый день войны я получил назначение главным инженером 4-го полка A3, входившего в состав 2-го корпуса ПВО; мне, москвичу, было суждено пройти весь путь боевых действий в Ленинградской блокаде.

Три полка A3 развернули 328 постов, прикрывая в воздухе город и подходы к нему и Кронштадту со стороны Финского залива. В ходе войны отдельные отряды прикрывали с воздуха и стратегические узлы под Ленинградом.

Фашистские бомбардировщики в минувшей войне, не имея еще тогда самонаводящихся бомб и торпед для разрушения целей, стремились наносить прицельные удары пикированием самолетов или налетом на малых высотах. Это обеспечивало им внезапность и точность ударов и наибольшую собственную сохранность от нашего ответного огня.

Противодействием этому и служили аэростаты заграждения, поднимавшие на высоту 3000–4500 метров тросовоминную завесу, угрожавшую при столкновении с ней гибелью вражеских бомбардировщиков. Поэтому почти весь период войны фашистская бомбардировочная авиация вынужденно совершала налеты на город и бомбардировки неприцельно с высоты более поднятых аэростатов, то есть с высоты 5–7 квадратных метров, при этом нужно было вынужденно сокращать массу бомбового груза, лишая себя точности бомбометания по назначенным целям.

Подъем каждого аэростата производился с поста, его готовил расчет из 12 красноармейцев под командой сержанта. Каждый полк имел в среднем около 100 боеготовных постов, защищая территорию около 100 квадратных метров. Значительная часть боевой службы расчетов шла под артиллерийским огнем противника и его высотными бомбардировочными налетами.

Так, 8 сентября 1941 года, в день блокирования города, на него с большой высоты было сброшено 6327 зажигательных бомб, вызвавших много пожаров. 19 сентября на город с большой высоты были сброшены 264 бомбардировщиками фугасные бомбы.

Вообще за период блокады на город было брошено 150 тысяч артиллерийских снарядов и с высоты более 5 километров — 107 тысяч фугасных и зажигательных бомб.

Привожу эти официальные сведения, чтобы пояснить, в каких сложных, трудных условиях шла эксплуатация аэростатов, наполненных легковоспламеняющимся водородом. Корпуса многих имели десятки пробоин и снова вводились в строй после ремонта на постах. Нас пытались «добить». Осенью — зимой 1941/42 года налеты 100 и более самолетов происходили еженощно. Тревоги длились по 8–12 часов.

Вместе с горожанами воины частей A3 перенесли трагическую первую блокадную зиму с 1941 на 1942 год, когда в городе за сутки умирало от голода и холода до 4 тысяч жителей и у оставшихся не хватало сил хоронить умерших. У наших бойцов от недоедания в тот же период (основная еда составляла 125 граммов хлеба и 75 граммов сухарей) опухали руки и ноги, но они несли службу при 30-градусном морозе.

Подсчитано, что за период Великой Отечественной войны ленинградские полки истребительной авиации, зенитной артиллерии, прожекторных частей, аэростатов заграждения в полном взаимодействии уничтожили 1561 вражеский самолет, а более 75 процентов атаковавших бомбардировщиков не были пропущены в воздушное пространство над городом.

Современное поколение мало знает о применении фашистской Германией крылатых ракет (самолето-снарядов) Фау-1 в 1943–1944 годах против Англии, нанесших серьезный урон Лондону. Осенью 1944 года войска вермахта, отступая, начали готовить операцию с Фау-1 для Ленинграда.

Полки A3, как и все полки ПВО, перестроив боевые полки и тактику, выйдя на дальние рубежи, сорвали этот чудовищный план, и противник был вынужден отказаться от этой акции.

Но больше всего всем воинам частей A3 запомнился срыв нашими войсками ПВО немецкой фашистской воздушной операции «Айсштосс». Эта операция — в переводе «Ледовый удар» — предназначалась для уничтожения кораблей Балтфлота, сосредоточенных в первую блокадную зиму непосредственно в городе на Неве и у пирсов Финского залива в городской черте. Корабли вмерзли в лед и не имели маневра. Как потом стало известно, эта операция, утвержденная вермахтом, была глубоко законспирирована, обеспечена разведданными и предварительно проиграна на своих полигонах. Немцы считали, что после тяжелейшей первой блокадной зимы силы ПВО не смогут оказать сопротивление и наш флот будет разгромлен.

Налет 100 немецких бомбардировщиков Ю-88 и Хе-111 в сопровождении истребителей прикрытия был совершен почти внезапно, днем на небольшой высоте. Ранее немецкая авиация опасалась проводить бомбардировочные налеты в светлое время суток.

Вместе с тем, чтобы блокировать взлет наших истребителей, дальнобойная артиллерия противника сосредоточила огонь по нашим аэродромам. Однако уже на подлете их встретила огнем наша зенитная артиллерия и отдельные силы истребителей, часть стервятников была рассеяна, но в город прорвалось 57 бомбардировщиков. Разойдясь по заранее намеченным целям, то есть по нашим кораблям флота, они начали пикирование и прицельное бомбометание. Флотские экипажи ответили огнем пулеметов. Над городом кипел шквал огня A3 и зенитных пулеметов, однако из-за малой высоты налета и больших скоростей самолетов противника ликвидировать их преимущественно не удавалось. Истребители в зону огня ЗА войти не могли, а зенитная артиллерия не могла вести точную огневую стрельбу на поражение из-за больших угловых скоростей пролета на малой высоте.

Операция «Айсштосс» сорвана!

Положение резко изменил руководивший боем с вышки командующий нашей армии генерал-майор Г. С. Зашихин. Он приказал:

— Поднять аэростаты!

Приказ выполнен. Быстро поднимающиеся аэростаты отжали самолеты противника от земли на высоту, где они оказались в ловушке! Сбрасывая уже без прицеливания бомбовый груз, который частично упал в Неву и залив, фашистские самолеты стали метаться и выходить из боя, но тут их и встретили наши истребители.

В итоге, не нанеся существенных потерь нашим кораблям, фашисты потеряли 25 стервятников, не считая 10 подбитых, подтвердив наше четкое взаимодействие видов оружия войск ПВО.

Это было 4 апреля 1942 года в 18.00. В эти сутки я был дежурным на командном пункте армии ПВО по подъему аэростатов. Все это осталось в памяти.

Немало подвигов совершили красноармейцы, сержанты и офицеры наших частей A3 при подготовке аэростатов к подъему.

Против диверсантов

Наиболее мощные бомбардировки города немцы проводили осенью 1941 и весной 1942 года. Характерно, что, как только противник прорывался в воздушное пространство над городом, — а это было, как правило, всю ночь, — в небо Ленинграда взлетали ракеты. Они не только демаскировали затемненный город, но и давали целенаправление на бомбежку. Как правило, многие ракеты направлялись в сторону Зимнего дворца, где был штаб фронта, в Смольный, где было сосредоточено партийное и государственное руководство, на крупнейшие заводы, в гавани, сосредоточение кораблей Балтийского флота, на тыловые склады и т. д. Это были диверсанты!

В городе, особенно на окраинах, было немало брошенных домов и пустых подвалов, их и использовали диверсанты для захвата одиночных военнослужащих, там они и производили свои допросы. Для борьбы с этим существовали патрули, ежесуточно менялись условные знаки на наших фронтовых пропусках. Хождение с позиций на позиции в ночное время в одиночку запрещалось и т. д.

Не ограничиваясь этим, наши офицеры неоднократно осенью 1941 года с командой стрелков ночью прочесывали участки для поиска диверсантов. Однако главный урон диверсантам принес голод Ленинградской блокады. Будучи отрезаны от своих пунктов питания, большинство их, попросту говоря, подохли с голоду. И тем не менее они еще были, даже в 1944 году пробравшийся на один пост 3-го полка A3 диверсант уничтожил весь боевой расчет поста, перестреляв его ночью из автомата во время сна в землянке.

Морской отряд аэростатов заграждения

Большинство наших отрядов находилось на стационарных наземных позициях, но приходилось аэростатчикам воевать и в иных условиях.

Отряд аэростатов заграждения под командованием лейтенанта В. А. Меншутина, 31 пост, был размещен на 31 барже. Баржи были выведены в Финский залив и расставлены там на якорях. Поднимаемые с них аэростаты заграждения прикрывали гавань и порты со стороны залива, прикрывали воздушные подходы к морскому каналу и частично к Кронштадту. Ответственность командиров постов и звеньев была здесь, как говорят, тройная. Связь с отрядом осуществлялась только по рации с КП звена. Баржи иногда срывало с якоря и несло в сторону противника. Выручали моряки, которые выходили в залив и под артиллерийским обстрелом противника буксировали баржу обратно. Зимой по льду проникали диверсионные немецкие и финские группы, и только высокая бдительность спасала от уничтожения боевого расчета и материальной части. Когда залив не был покрыт льдом, противник с попутной волной пускал плавающие мины, которые взрывались при столкновении с баржей. И тут аэростатчикам пришлось учиться, как от них уберечься. Хорошие стрелки расстреливали мины из винтовок. Особенно этим отличался меткий снайперский стрелок-аэростатчик сержант Козлов. В отряде, которым командовали лейтенант В. А. Меншутин и его заместитель политрук Л. Хавкин, были стойкие и надежные сержанты, часть из которых к концу войны стали командирами звеньев — офицерами. Я хорошо знал толковых и мужественных людей В. Меншутина и Л. Хавкина, неоднократно бывал у них на позициях на баржах и как инженер, понимая их оторванность от полка, старался в первую очередь помочь их отряду в вопросах эксплуатации и боевого применения.

Аэростаты на Дороге жизни. Защита Колпина

Огромное значение для блокадного Ленинграда имела Дорога жизни через Ладожское озеро. Это была единственная артерия, питающая город. Ее деятельность все время пыталась парализовать фашистская авиация налетами и бомбежками. Только с ноября 1941 по апрель 1942 года над Ладожской дорогой пролетело более 2 тысяч самолетов противника. Из состава армии ПВО на Ладожскую трассу для ее защиты в дополнение к имеющимся средствам был выделен отряд аэростатов заграждения в 21 пост. Условия были трудные, весь зимний период люди жили в палатках на трескучем морозе. Аэростаты поднимались в воздух прямо с ледяного поля. Поднятые аэростаты были расположены вдоль всей трассы. На ледовой дороге аэростатчики делали все, что возможно, чтобы Дорога жизни работала бесперебойно. Мужественно вел себя и 3-й отряд 3-го полка A3, прикрывавший от бомбежек Ижорские заводы в Колпине, под Ленинградом. Отряд находился в прямой близости (1–2 километра) от передовой. Аэростатные позиции простреливались противником из минометов, аэростаты получали огромное количество пробоин, но всегда восстанавливались и поднимались в воздух. За полгода в отряде одна треть бойцов была убита или тяжело ранена. В мае 1942 года в течение суток отряд был переброшен на оборону 5-й гидроэлектростанции. Это была единственная уцелевшая станция, питавшая город электротоком, поэтому противник принимал все меры к ее уничтожению. Выполняя приказ, 3-й отряд развернул свои позиции по площади «воронки бомбометания» вокруг 5-й ГЭС. Вместе с батареями зенитной артиллерии и истребительной авиацией была организована мощная оборона, которая обеспечила сохранность 5-й ГЭС. Командир отряда С. Мазуров — опытный и грамотный офицер, я знал его с 1935 года — к концу войны уже командовал дивизионом A3.

Лейтенант Кузнецов в воздухе!

Трагичных случаев гибели аэростатчиков у нас было немало, но об одной из этих драматических историй я поведаю. В августе 1942 года в 3-м полку A3 при аварийном приземлении в момент, когда аэростат притягивали к земле вручную, боевой расчет не мог удержать рвущийся вверх аэростат. Находившийся на посту командир звена лейтенант Кузнецов бросился на помощь расчету. Аэростат взмыл вверх, унося с собой висящего на стропе офицера. Был штиль, и, набрав высоту около 3,5 километра, аэростат завис на месте. Мы навели с КП полка зенитный теодолит, было уже достаточно светло, мы видели, как лейтенант Кузнецов боролся за спасение аэростата и за свою жизнь. Физически сильный, спортсмен, он, подтягиваясь на руках, поднялся и закрепился у самого корпуса. Положение его усугублялось и тем, что он был в летней гимнастерке, а на этой высоте температура была около 10 градусов ниже нуля. Ему удалось пробить ножом корпус аэростата. Аэростат с потерей газа стал спускаться вниз и опустился в Неву. Но Нева в этом месте была не только водоразделом, но и линией фронта: на одной стороне были наши, на другой — оккупанты. Испытавший судьбу в поднебесье, имея, наверное, один шанс из тысячи, проявивший стойкое мужество, спасший материальную часть и себя, аэростатчик-комсомолец лейтенант Алексей Кузнецов до берега не доплыл. Его убили с вражеского берега пулеметным огнем. Аэростат прибило ветром по воде к нашей стороне Невы.

У войны не женское лицо

Части ПВО дважды передавали своих рядовых, сержантов и офицеров в стрелковые части, ибо там убыль личного состава была больше, чем у нас. Направили командовать стрелковой бригадой командира 3-го полка A3 полковника С. Умнова; в самое трудное время он погиб там в штыковом бою, преграждая с бойцами путь к Ленинграду в сентябре 1941 года.

Лейтенант Евгений Туволович погиб, командуя партизанским отрядом. Он был аэростатчиком.

Опустевшими наши позиции не были. Их заполнили девушки-добровольцы, которые после обучения здесь, прямо на фронте, смогли стать полноценными аэростатчицами. Не женский это был труд. Говорят — у войны не женское лицо… Да, это так. Но долг свой — спасибо им — они выполнили. Были у них горькие минуты прощания с убитыми. Так, летом 1943 года в 7-м отряде 11-го полка A3 немецкая дальнобойная артиллерия обстреливала район, шло снаряжение аэростатов к подъему. Прямым попаданием по посту из 12 бойцов (девушек) 8 было убито. Эту горькую картину я видел, когда прибыл туда вместе с командиром полка подполковником С. Лукьяновым.

Летом 1942 года попал в госпиталь и я. Сбило с ног, контузило и ранило в ногу — обрыв сухожилий — разорвавшимся рядом снарядом. В рану попала земля, противостолбнячный укол сделали поздно, и через два дня с раздутым и почерневшим коленом я был доставлен в эвакогоспиталь № 1171. Госпиталь занимал помещение, где ранее было какое-то учебное заведение. В каждой палате было примерно по 20 коек. Офицеры в палате находились все с тяжелыми ранениями. Рядом лежал неподвижный, очень сильно обгоревший танкист, с другой стороны сапер с оторванными кистями рук, покалечены были и другие товарищи. При первичном осмотре хирургом, стесняясь своего ранения, я оптимистически сказал ему, что, наверное, через пять дней выпишусь. Врач оптимизмом не обладал и разъяснил: «Это — колено. Вскрывать его сложно, а сухожилия срастим»… Пенициллина тогда на фронте не было, а налицо была развивающаяся гангрена. Нужно было лежать с мазью Вишневского. «Если организм крепкий, — сказал врач, — бог даст, он все преодолеет и все рассосется, но дело серьезное и может кончиться ампутацией ноги». Мой оптимизм как ветром сдуло. Выходит, как в известной книге Ильфа и Петрова: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих…» В палате было темновато, вместо выбитых стекол окна зашиты фанерой и досками. Во время бомбежек и артобстрелов ходячим приказывали спускаться в бомбоубежище (подвал). Спускался в бомбоубежище на костылях и я, но не всегда: надоело крепко, к обстрелам и бомбежкам давно привык, а «чему быть, того не миновать». В госпитале находился мой друг и старый товарищ — аэростатчик старший лейтенант В. Афанасьев. Он уже лежал с загипсованной ногой (сложный перелом ноги в двух местах, в блокадных условиях не срастался). Весной 1943 года его эвакуировали самолетом на Большую землю, где его нога срасталась, хотя стала заметно короче. Блокада Ленинграда оставила ему еще одну память: в конце 1945 года обнаружилось легочное заболевание, и он перенес две операции на легких. В. Афанасьев излечился и остался кадровым офицером в строю, однако запаса сил не хватило, и он рано ушел из жизни.

У меня в госпитале, слава богу, все обошлось. Хирург, конечно, рисковал моей ногой: если бы гангренозное воспаление не прошло, то дело могло дойти до ампутации, но хирург также понимал, что вскрытие колена могло привести к инвалидности. Риск оправдался в лучшую сторону. Через месяц я выписался из госпиталя (сначала с костылем) и вернулся в часть, как в родной дом. Не по-книжному, а на деле убедился, что первая забота солдата, убыв из госпиталя, — найти свою часть или догнать ее. Как бы ни было трудно, но люди привыкают к своему коллективу. В своем коллективе и воевать легче.

Снова бои после блокады

Два с половиной года немцы держали Ленинград в блокаде. За 900 суток они обрушили на город 107 тысяч бомб и 150 тысяч артиллерийских снарядов. В городе погиб каждый второй житель.

14 января наступлением Ленинградского и Волоколамского фронтов и сил Балтийского фронта враг был разбит, отодвинут на 100 километров и частично пленен. Вся операция закончилась и праздновалась 27 января 1944 года.

Свою задачу войска Ленинградской армии ПВО выполнили: город сохранили. Не пропустили к городу 1888 самолетов противника. 1561 фашистский стервятник был уничтожен войсками ПВО над городом.

Аэростаты заграждения поднимались на защиту города 454 раза, совершив около 70 тысяч аэростато-подъемов, находились в ночном небе около 600–700 тысяч часов.

В феврале — марте 1944 года 3-й и 11-й полки A3 были расформированы. Но это была поспешная ошибка командования, ибо с апреля фашистская авиация начала налеты на наступающие войска Ленинградского и Волховского фронтов.

В апреле был сформирован 14-й полк A3, отряды которого, действуя самостоятельно в 50–100 километрах от Ленинграда, прикрывали железнодорожные узлы, базы дислокаций, мосты, Финский залив. Это были стратегические объекты наших наступающих войск.

Аэростатами заграждения была также организована оборона от ожидавшегося налета крылатых немецких ракет Фау-1 с баз Эстонии. И здесь свою задачу аэростаты заграждения выполнили. Налеты вражеской авиации были отражены!

Сколько самолетов противника, столкнувшихся с тросами, было сбито?

Этот вопрос задают часто. Немецкие экипажи знали о смертельной опасности столкновения с тросом A3. Поэтому имели задания: на прорыв в зону A3 не входить, обходить ее или подниматься на высоту 5–7 километров, то есть выше поднятых A3, и бомбить по площади с абсолютно низкой точностью прицеливания.

Считается, что во всей системе ПВО, на всех фронтах, был 121 случай столкновения самолетов с тросом. По архивам частей A3 Ленинградской армии ПВО следует, что было несколько десятков случаев столкновения самолетов с тросами A3 и с гибелью при этом (уничтожением) части самолетов.

К сожалению, речь идет не только о самолетах противника, но и о наших. Да! Немецкие летчики были педантичны, себя берегли, воевали с осторожностью, выполняли приказ: высота полета должна быть выше поднятых аэростатов!

Что касается наших летчиков, более эмоциональных, то в горячке боя или, идя подбитыми к внутренним запасным аэродромам, они входили в зону поднятых A3 и… отсюда и трагические последствия.

По данным документов периода войны, своих самолетов, сбитых при столкновении с тросами A3, оказалось больше, чем немецких.

Приведем несколько конкретных случаев из отчета частей A3 в Ленинградской блокаде.

28.07.41. Поселок Ленино Наш самолет МБР-2 на высоте 1000 метров сбился с курса. Шел с боевого задания. Отрезало 1,5 метра от крыла. Самолет упал в 500 метрах, разбился, сгорел. Экипаж погиб.

01.10.41. Барже в Финском заливе. Самолет налетел на трос. Лебедку опрокинуло. Лопнули тросы заземления. Взрыв из-под воды, трос ушел в воду. Предполагается, что вражеский самолет был сбит.

09.05.42. Место Новая Деревня. У-2 на высоте 1500 метров налетел на трос, срезаны консоли крыла. Судьба самолета неизвестна.

19.06.42. Место Ржевка. У У-2 на высоте 200 метров отпилено 2 метра крыла. Упал около поста. Сгорел. Экипаж погиб.

30.10.42. Самолет противника. Удар в трос на высоте 2 тысяч метров. Лебедку опрокинуло. Дальнейших данных нет.

06.11.42. Свой СБ на высоте 350 метров налетел на трос и оборвал его. Дальнейших данных нет.

15.11.42. 5-я ГЭС. Свой У-2. Трос отпилил 15 сантиметров крыла. Улетел.

17.08.42. Место Жирновка. Свой У-2, столкновение на высоте 400 метров. Упал рядом с постом. Разбился.

27.05.42. Васильевский остров. Свой ПО-2 на высоте 150 метров ударился в трос A3. Самолет упал в 100 метрах от поста вместе с тросом в крыле.

28.10.44. Новая Деревня. Свой ПО-2 на высоте 250 метров налетел на трос. Трос A3 перебит винтом самолета. ПО-2 спланировал на аэродром.

Во всех случаях комплекты автоматики вооружения (инерционные звенья, мины, парашютики) на тросах A3 отсутствовали. Их хронически не хватало в войсках, или они поступали некомплектно. Этим объясняются случаи обрыва основного троса A3. Если бы они были в наличии и устанавливались на тросах, сбитых самолетов было бы больше.

Трагедия у мыса Сарыч[2]

Пароход, о котором пойдет речь, был построен перед Первой мировой войной на судоверфи в Данциге и получил название «Симбирск». Это был элегантный двухтрубный красавец, вполне комфортабельный и быстроходный, имевший скорость 17 узлов при длине 94 метра, ширине 12 метров и осадку 5,4 метра.

В годы советской власти пароход переименовали в «Ленин». В сентябре 1925 года по решению правительства, несмотря на большие трудности с продовольствием, «Ленин» доставил груз безвозмездной помощи в японский порт Нагасаки для жителей, пострадавших от землетрясения. Затем был переведен на Черное море, где и совершал свои рейсы между Одессой и Новороссийском.

Почти сразу все сведения об обстоятельствах гибели парохода, количестве жертв были строго засекречены. Ничего не сообщалось в сводках Совинформбюро о потоплении и других черноморских пассажирских пароходов и госпитальных судов: «Абхазии», «Армении», быстроходного теплохода «Аджаристан», теплоходов «Антон Чехов», «Сванетия» и «Белосток». Только на рубеже нового тысячелетия данные о страшной катастрофе у мыса Сарыч были рассекречены, и ученый секретарь Военно-научного общества Севастополя капитан 2-го ранга Сергей Алексеевич Соловьев получил к ним доступ. Он тщательно изучил материалы следственного дела, снял копии с карт, фотографий и показаний очевидцев, перед ним возникла из небытия суровая правда — подробности гибели многих тысяч людей.

В 1941 году пароход модернизировали, заново покрасили, и его капитаном стал Иван Семенович Борисенко. За рейсы с гуманитарной помощью в республиканскую Испанию в 1937 году его наградили орденом Ленина.

С началом войны свой первый рейс из Одессы в Мариуполь с эвакуированными и грузом сахара пароход совершил в июле 1941 года. Обстановка на фронте резко ухудшалась. На обратном рейсе при подходе к Одессе вражеские пикирующие бомбардировщики атаковали пароход, но были отогнаны огнем крейсера «Коминтерн».

Немецкая авиация совершала по несколько налетов на город, появились первые жертвы бомбардировок среди мирных жителей. Капитан Борисенко получил приказ от руководства Черноморского морского пароходства срочно принять груз и пассажиров и следовать вновь в Мариуполь.

На берегу погрузкой руководил представитель военно-морской комендатуры порта старший лейтенант Романов. Впоследствии на суде он показал, что пропуском на пароход служил посадочный талон, но по одному талону садились два-три взрослых пассажира. Дети в счет не шли. Много людей приходило с записками от городских и областных руководителей, военной комендатуры города Одессы. Члены экипажа размещали родных и друзей в своих каютах. Впоследствии многие из них составили печальный список пропавших без вести.

Капитан Борисенко никакого учета принятых пассажиров не вел, в результате вместо 482 пассажиров и 400 тонн груза, согласно официальному регламенту, пароход «Ленин» только одних пассажиров принял на борт около 4 тысяч!

Людей было столько, что ими были забиты все салоны, столовые, коридоры, трюмы и палубы, а тут пришел еще приказ принять команду в 1200 человек необмундированных призывников. А люди все продолжали прибывать…

Боцман в очередной раз доложил, что судно перегружено, когда наконец последовала команда: «Отдать швартовы!»

Особый режим плавания

С началом войны на Черном море во многих районах были выставлены оборонительные минные заграждения и был введен особый режим плавания, предусматривающий обязательную лоцманскую проводку.

Плавание осуществлялось по специальным фарватерам, которые знал ограниченный круг лиц. Маяки были переведены на «манипулируемый режим» по особому расписанию, как и все береговые навигационные огни, дабы затруднить плавание кораблям противника.

Однако единой и четкой службы обеспечения коммуникаций, которой бы подчинялись и капитаны, и лоцманы, увы, на Черном море, по крайней мере в первые месяцы войны, не было.

Пароход «Ленин» отправился в свой последний рейс 24 июля 1941 года. В 22 часа он медленно отвалил от причала и вышел в море, возглавив конвой. Конвой состоял из теплохода «Ворошилов», судна «Березина» и двух шаланд, которые плелись в хвосте, все время опасаясь потерять из виду основной конвой.

Наш военно-морской флот на Черном море традиционно имел подавляющее преимущество над кораблями противника даже в количественном отношении, поэтому непонятно, почему Военный совет флота не заботился о проводке судов через «секретные фарватеры» и транспорты стали подрываться на собственных минах!

Вице-адмиралу Ф. С. Октябрьскому доложили, что только в течение одного дня подорвались на своих минах в районе Железного мора и мыса Кыз-Аул два судна, а накануне в районе Керчи — транспорт «Кола». Но почему-то флот весь 1941 год напряженно ждал высадки фантастического вражеского десанта на берег Крыма, из-за чего допускал большие тактические просчеты.

Важно, что лоцман, находившийся на пароходе «Ленин», не имел связи с оперативным дежурным флота, поэтому радиосвязь осуществлялась через военные катера и другие корабли. На переходе морем выяснилось, что у тихоходных шаланд на борту есть свой лоцман и они могут следовать к месту назначения самостоятельно.

Наконец-то «Ленин» и «Ворошилов» могли увеличить скорость и быстро скрылись за горизонтом. Однако на траверсе мыса Лукулл капитан «Ворошилова» доложил, что на теплоходе вышла из строя машина и он не может двигаться самостоятельно. Капитан Борисенко знал, что это результат поспешного и некачественного ремонта, и принял решение отбуксировать «Ворошилов» в Севастополь. Знал он и то, что «Ворошилов» так же перегружен людьми, как и его судно.

До Севастополя было рукой подать, но из-за шаланд время было упущено. В условиях войны это была непростительная ошибка, как и ошибочно было составлять конвой из столь разных судов, да еще с плохо отремонтированными машинами.

Чудом избежав налетов авиации противника, «Ленин» отбуксировал теплоход в Севастопольскую бухту (Казачью), а сам в сопровождении сторожевого катера пошел на Ялту. Но до Ялты он так и не дошел…

Капитан 2-го ранга А. Е. Абаев свидетельствует: «Лоцманом на пароход «Ленин» для дальнейшей проводки был назначен молодой лейтенант И. И. Свистун, недавний выпускник Ленинградского мореходного училища. Судоводитель из него мог получиться не скоро. Свистун не был готов к лоцманским проводкам в мирное время, а в военное тем более». Ему вторит контр-адмирал А. Р. Азаренко: «Свистун был зачислен в состав лоцманской службы перед самой войной… подготовлен не был, так как не имел практических навыков в вождении судов большого водоизмещения». А ведь «Ленину» предстояло плавание в районе минных полей!

Последнее плавание

…Идут третьи сутки, как пароход «Ленин» отошел от одесского причала. Капитан Борисенко мрачен. Заполненный до отказа измученными и уставшими людьми, пароход ждет добро на выход в море. К Севастополю подошел теплоход «Грузия», вышедший из Одессы на два дня позже.

«На судне людей, как сельдей в бочке, — свидетельствует пассажирка М. А. Чазова, — на палубах вповалку мобилизованные, которые вместо подушек подкладывали пробковые спасательные пояса под голову. Кто-то узрел в этом «непорядок». На третий день все спасательные пояса собрали и заперли под огромный замок, который потом не могли сбить даже топором».

Все понимали, что пароход давно был бы в Ялте, но с полдороги его почему-то вернули в Севастополь, и он опять встал на якорь в бухте Казачьей. Моряки посчитали это за плохое предзнаменование. Тягуче и тревожно шло время…

Наконец вечером 27 июля в 19 часов 15 минут получили радиограмму: «Транспортам сняться и следовать в Ялту». Наконец-то!

«Ленин» и «Ворошилов» в сопровождении сторожевого катера СКА-026 вышли в море, но конвой жестко ограничен в скорости передвижения: «Ворошилов» не может дать больше 5 узлов!

Уже на следствии второй помощник капитана Г. А. Бендерский скажет: «Караван был составлен абсолютно неправильно. Такой подбор судов я считаю преступным!» Но в таком случае уместен вопрос: почему же тогда все молчали? Молчал капитан, молчали его помощники…

Наконец, нельзя не сказать еще об одной непростительной оплошности капитана Борисенко. Как потом было выяснено, в Одессе для отражения налетов противника на носу и корме было установлено два зенитных орудия. Это, как говорят моряки, «дополнительный металл» — следовательно, необходимо было «устранить девиацию», дабы сделать более точными показания компаса. Кроме того, в трюмы также был загружен металл в качестве необходимого груза (450 тонн), подлежащего перевозке в Мариуполь.

И наконец, последнее, также немаловажное: на пароходе «Ленин» почему-то отсутствовал эхолот для замера глубины, а лаг для вычисления скорости судна был не выверен!

Итак, целый ряд упущений, ошибок плюс и преступная халатность перед тем, как на перегруженном людьми судне выйти в ночной рейс, по узкому фарватеру в окружении минных полей. При этом для охраны «Ленина», «Ворошилова» и «Грузии», где в общей сложности находилось около 10 тысяч человек, был выделен лишь один сторожевой катер СКА-026.

Южная ночь наступает быстро. Кромешная тьма окутала «Ленина», «Грузию», «Ворошилова» и сторожевой катер, следовавших в кильватер друг другу. Слева берег только угадывается, не видно ни одного огонька (светомаскировка). Капитан Борисенко, молодой лоцман Свистун и вахтенный рулевой Киселев всматриваются в темноту.

Лоцман Свистун нервничает. По мере следования с берега «манипуляторная служба» по указанию оперативного дежурного должна была на короткое время зажигать условные огни. Но огней нет, и нет возможности по пеленгу уточнить курс.

Дует северный ветер, заставляя суда дрейфовать. Ему помогает течение за мысом Фиолент…

Нервничает и капитан Борисенко. В Севастополе не было никакого инструктажа должностных лиц конвоя, не было письменного предписания, не был назначен даже старший конвоя, не были уточнены особенности плавания в этом районе и вопросы обеспечения безопасности. Кругом неразбериха. «Флотского порядка» нет и в помине!..

Приглушенно работают машины, заставляя корпус парохода слегка вибрировать. Скорость хода — минимальная. Время 23 часа 30 минут. Скоро Ялта.

Катастрофа

В 23 часа 33 минуты сильный взрыв заставил содрогнуться весь пароход «Ленин». Рвануло между трюмами № 1 и 2. Пароход начал оседать носом и крениться на правый борт. Забегали люди, раздались крики: «Тонем!»

Капитан Борисенко дал команду: «Лево руля!» и затем: «Полный вперед!» — в надежде поближе подойти к крымскому берегу.

Очевидец Колодяжная: «В момент взрыва я спала в каюте… Проснувшись, я спустилась на вторую палубу, судно стремительно валилось на правый борт. Навстречу мне с главной палубы бежали пассажиры с криками. В этот момент крен судна был примерно 15–20 градусов. Я поняла, что шлюпки спустить не удастся, и побежала к себе в каюту. Взяла нагрудник (спасательный пояс), портфель с деньгами, схватила за руки мать и стала выходить. В коридоре было много воды. Крен судна увеличивался. Меня мать тащила к правому борту, а я ее к левому. В это время на меня кто-то упал, я упустила руку матери…

Меня что-то потянуло. Я очутилась в море и увидела, что на меня валится труба. Я отплыла в сторону и все время наблюдала, как тонул пароход. Я видела, как корма парохода поднялась, винты продолжали работать. Потом он стал вертикально и быстро пошел под воду. Наступила удивительная тишина, и затем раздались крики ужаса людей, оказавшихся в воде. Я стала плыть к берегу…

Продержалась на воде часа три, потом меня подняли на борт «Грузии».

Давно замечено, что в экстремальных ситуациях мало кому удается действовать логично, хладнокровно и целенаправленно. Охваченные паникой люди часто обрекают себя на гибель и обрекают на гибель других. Страх перед смертью делает их «ненормальными».

Знаменитая команда: «Женщины и дети — вперед!» — за всю историю катастроф на море спасла большое количество жизней.

Свидетельствует шестнадцатилетняя М. А. Чазова: «Я проснулась от крика: «Вода!» Это кричали мои соседи, семейство с двумя детьми. Я быстро вскочила, подтянулась к иллюминатору и вылезла на палубу. Затем стала просить родителей этого семейства подать мне мальчиков — я бы их вытащила… Но их мать решила вылезти первой. Полная, рыхлая женщина, ей это оказалось не под силу. Она плотно застряла в иллюминаторе, и мне невозможно было ее вытащить…

Я выбралась на верхнюю палубу. Прыгнула в воду. Судно по инерции еще двигалось вперед и заваливалось на правый борт. Мне казалось, что оно опрокинется и ударит меня мачтой. Отталкиваясь от борта, я плыла к корме. Судно уже погружалось. Люди метались по палубам, ужасно кричали. Кто-то еще поднимал детей над водой, сам погружаясь в темную бездну. Человек, видимо не умевший плавать, предлагал деньги за круг (весь этот кошмар мне потом снился, и я кричала во сне). Платье мне мешало — сняла. Несколько катеров прошло совсем рядом. Где-то кричали: «На катере!» Я тоже кричала. Было обидно, что нас не подобрали. Кругом темень…»

Пароход «Ленин» погрузился в воды моря за 7–10 минут. Шедшая в кильватере «Грузия» приблизилась к месту гибели. Капитан дал команду по трансляции: «Спустить шлюпки на воду!» Не разобрав, в чем дело, люди в панике бросились к шлюпкам. Команда веслами и кулаками пыталась отбиться. «Шлюпки спускают для оказания помощи пассажирам «Ленина», — хрипела трансляция, но это мало помогало. Было упущено много драгоценного времени. Шлюпки спустили на воду лишь через 30 минут.

Отсутствие состава преступления

Конечно, многие члены экипажа парохода «Ленин» вели себя самоотверженно, спасая жизни людей, но быстро затонувшее судно увлекло их на дно. Капитан Борисенко, трое его помощников и лоцман покинули судно последними. Успели спустить на воду лишь две спасательные шлюпки. «Грузии», «Ворошилову» и подоспевшим катерам удалось спасти в кипевшем от людских голов море лишь около 600 человек. В основном это были те, кому достались пробковые пояса, спасательные круги и кто был в шлюпках. Те, кто не умел плавать, тонули мгновенно. Многих увлекла в пучину намокшая одежда…

11 и 12 августа 1941 года в Севастополе состоялось закрытое заседание Военного трибунала Черноморского флота в составе председательствующего бриг-военюриста Лебедева и членов трибунала Фридмана и Бондаря. О бесславной гибели «Ленина» ходило много слухов. Суд был скорый. Было выяснено, что из-за приблизительной и неточной прокладки курса «Ленин» мог «задеть» у мыса Сарыч самый край минных заграждений и подорваться. В этом узрели вину лоцмана и его неопытность. Однако было странно, что прошедший правее и мористее «Ворошилов» остался невредимым. Следовательно, «Ленин» мог напороться на плавающую мину, сорванную с минрепа. Таких мин плавало довольно много и после войны, отчего пассажирские суда по Черному морю долгое время ходили только днем.

Торпедная атака румынской подводной лодки была маловероятна. Для нее большой преградой было минное поле. К тому же такая субмарина под названием «Дельфин», по данным разведки, в это время находилась в другом районе Черного моря.

Капитан Борисенко и его помощники затруднялись назвать не только количество погибших, но и общее количество пассажиров. Было ясно, что более всего погибло детей, женщин и стариков…

Бывший лоцман лейтенант Иван Свистун был разжаловал и приговорен к расстрелу. 24 августа 1941 года приговор был приведен в исполнение.

18 августа 1992 года Военный трибунал Черноморского флота под председательством полковника юстиции А. Д. Ананьева, с участием помощника прокурора флота подполковника С. Г. Мардашина рассмотрел в судебном заседании уголовное дело по протесту в порядке надзора и определил: «Приговор Военного трибунала Черноморского флота от 12 августа 1941 года в отношении И. И. Свистуна отменить, а дело производством прекратить, за отсутствием в его действиях состава преступления».

P. S.

Из последних сообщений

27 июля 1941 года конвой из трех транспортных судов «Ленин», «Грузия» и «Ворошилов», в сопровождении сторожевого катера СКА-026, вышел из Севастополя. В районе мыса Сарыч «Ленин» подорвался на мине и через несколько минут затонул. Шлюпки с «Ворошилова» спасли 208 человек, «Грузия» и сторожевой катер спасли около 300 человек. Число погибших неизвестно, приблизительно оценивается в 2500 человек. Внесен в государственный реестр недвижимых памятников Украины как памятник археологии, истории.

Затонувший «Ленин» лежит на глубине 97 метров. Его обследовали с помощью телеуправляемого подводного аппарата. Исследователи обнаружили, что судно разграблено подводными «черными археологами», в частности, украдены штурвал и навигационное оборудование.

Гибель «Сванетии»

Начало войны застало теплоход «Сванетия» в проливе Босфор, и турецкие власти поспешили задержать его, дабы сразу дать почувствовать, что их «нейтралитет» во Второй мировой войне весьма относительный. Это было вопиющим нарушением международной конвенции Монтрё 1936 года, и работники советского посольства в Стамбуле через дипломатические каналы под ухмылки нацистских и турецких спецслужб принялись за вызволение «Сванетии» и всей команды из «турецкого плена».

«Сванетия» была построена в Дании в 1937 году по заказу для Советского Союза и предназначалась для Ближневосточной товаропассажирской линии Черноморского пароходства.

Она имела водоизмещение 5050 тонн, длину 102,5 метра, ширину 14,5 метра, осадку 5,5 метра. На теплоходе были установлены мощные дизеля по 2100 лошадиных сил, работавшие каждый на свой вал и винт, что давало возможность развивать скорость 16 узлов.

Экипаж, слаженный и дружный, состоял из 80 человек. Командовал теплоходом опытный капитан дальнего плавания Александр Беляев, немногословный суровый человек, требовательный и справедливый…

Вынужденная стоянка в Стамбуле не нарушила общего распорядка судовой жизни, о чем ежедневно и неукоснительно заботились и капитан Беляев, и его старпом.

Только однажды ритм жизни был нарушен, когда на теплоход портовой жандармерией были доставлены моряки с буксира «Аккерман» вместе с пассажирами — военнослужащими Тендровского боевого участка.

Их буксир застиг жестокий шторм, и его на вторые сутки прибило к берегам Турции. Среди потерпевших оказалось много знакомых по Одессе и Севастополю, и их быстро распределили по удобным каютам «Сванетии». Рассказы об этом приключении и о событиях на Черном море были нескончаемые и малоутешительные. Война коснулась каждого…

После нескольких дней отдыха капитан Беляев собрал всех в салоне первого класса и объявил, что турки все время пропускают через Босфор немецкие и итальянские корабли, чем нарушают нейтралитет и о чем информирована Москва. Для несения дежурства на верхней палубе и в отдельных помещениях теплохода капитал ввел боевое дежурство, в которое включил и экипаж «Аккермана».

7 ноября 1941 года капитан Беляев объявил праздничным днем, были подняты флаги расцвечивания, по громкоговорящей связи транслировался парад войск на Красной площади и речь Сталина. С наступлением вечера «Сванетия», вся в огнях, привлекла на берегу большую толпу турок. Столь бодрое состояние русского духа на теплоходе не прошло незамеченным для турецких и иностранных дипломатов и даже было отмечено на страницах газет.

10 ноября всех людей с «Аккермана» и часть экипажа «Сванетии» удалось переправить на родину законным порядком. На теплоходе остались только 25 человек команды. Но турецкие власти продолжали удерживать «Сванетию», несмотря на протесты капитана и советского посла в Турции, еще три месяца…

Но и у Анатолийского побережья война все время давала о себе знать. 28 ноября под охраной лидера «Ташкент» и двух эскадренных миноносцев «Способный» и «Сообразительный», в условиях плохой видимости и штормящей погоды к Босфору благополучно был проведен большой танкер «Варлаам Аванесов», который проморгали торпедоносцы и бомбардировщики люфтваффе.

Лидер и эсминцы вернулись в Севастополь, но радость успеха была недолгой. 19 декабря в нейтральных водах Эгейского моря танкер был атакован итальянской подводной лодкой и потоплен. Почти всем членам экипажа удалось спастись и достичь на шлюпках и плотах турецкого берега у мыса Баба-Кале, где они были интернированы и вскоре переданы на «Сванетию», как и незадолго до этого люди с «Аккермана».

Капитан Беляев всех спасшихся с танкера поставил на довольствие, и каждому было доверено рабочее место на теплоходе. Беляев заверил, что скоро все будут на родине, и приказал «не вешать носа».

Действительно, в середине февраля турецкие власти официально оповестили капитана Беляева, что причин для удержания теплохода в турецких территориальных водах более не существует и «Сванетии» разрешено покинуть гавань Стамбула…

Беляев и штурман Г. Кухаренко так рассчитали время перехода морем, что большую часть пути теплоход прошел по Черному морю под покровом темноты и в день Красной армии 23 февраля 1942 года встал у причала порта Поти. «Турецкое пленение» закончилось.

По законам войны

Очень скоро капитан Беляев убедился, что конвойная служба на Черноморском флоте плохо организована, отчего гибло большое количество транспортов. Военный совет флота не обеспечил должного порядка и безопасности перевозок на морских коммуникациях на Черном море, хотя было совершенно очевидно, что боевые корабли флота, несмотря на налеты немецкой авиации, удерживали превосходство.

Кроме гибели парохода «Ленин» с огромным количеством людей, теплохода «Армения», «Аджария», госпитальных судов «Абхазия», «Чехов», транспортов «Коммунист» и «Чапаев», ушли на дно и многие другие суда, о чем знали только очень немногие.

Впрочем, людскую молву не «засекретишь», и о всех трагедиях на море знали и плавсостав флота, и рыбаки, и жители приморских городов и курортов…

Капитану Беляеву было присвоено военное звание капитан-лейтенант, часть экипажа (мужчины) были мобилизованы, теплоход окрашен в защитный цвет, и на флагштоке взвился военно-морской флаг.

Кроме того, на палубе теплохода было установлено пять 45-мм полуавтоматических пушек и два крупнокалиберных пулемета ДШК. На «Сванетию» прибыл главврач 2-го ранга В. А. Итин и совместно с другим коллегой, В. В. Борисовским, они в короткий срок переоборудовали помещения теплохода для принятия раненых и пассажиров.

После гибели «Армении» с основным составом флотских квалифицированных медработников (7 ноября 1941 года) «Сванетия» была укомплектована почти сплошь студентами старших курсов медицинских институтов, которые в условиях войны быстро обрели хорошую медицинскую сноровку и практику и неплохо справлялись со своими обязанностями.

Для «Сванетии» наступил новый период, полный тревог и опасностей. Теплоход стал военным транспортом Черноморского флота.

29 марта 1942 года «Сванетия» в охранении лидера «Ташкент» (на котором товарищ Сталин до войны любил следовать в отпуск на Кавказ или Южный берег Крыма), а также эсминцев «Незаможник» и «Шаумян» доставила из Новороссийска в Севастополь 570 человек (две маршевые роты), 36 тонн боезапаса, 740 автоматов ППШ, 86 тонн боезапаса для авиации флота, 160 тонн взрывчатки для Приморской армии, 7 тонн детонаторов, 346 тонн продовольствия и 50 тонн фуража…

Эти данные из документа той поры красноречиво свидетельствуют, как много значил для флота и армии каждый такой рейс. Однако сохранились и другие документы, отмечающие большие недостатки и нарушения строгих указаний при конвоировании транспортов при переходе морем, в частности той же «Сванетии». Капитан Беляев, стоя на мостике с биноклем, с тревогой и досадой сказал своему старпому:

— Старшой, на каком удалении следует охраняющий нас славный лидер «Ташкент»?

— Не менее десяти кабельтовых[3].

— Между тем даже в элементарных учебниках морской тактики сказано, что дистанция при охране конвоя не должна превышать двух кабельтовых.

Только после того, как Черноморский флот понес большие потери от налетов авиации Геринга, командующий флотом контр-адмирал Ф. С. Октябрьский издал запоздалый приказ: «Корабли конвоя при движении с караваном уходят от транспортов на дистанцию до 10 кабельтовых. Предупреждаем всех командиров кораблей, что подобные действия граничат с преступлением…»

Только следуя в непосредственной близости от охраняемых судов, боевые корабли огнем зенитной артиллерии и пулеметов в состоянии создать завесу сплошного огня, через которую трудно прорваться авиации противника. Кроме того, при тактически грамотно построенном охранении субмаринам противника также трудно атаковать торпедами. Были и другие просчеты Военного совета флота, как, впрочем, и самого командующего контр-адмирала Ф. С. Октябрьского.

Даже в лаконичной и строго документальной записи в судовом журнале «Сванетии» сквозит неприкрытое недоумение действиями командования флота и как следствие — ожидание худшего.

Так, в записи от 3 апреля 1942 года говорилось, что в 21 час 12 минут «Сванетия» отвалила от Севастопольского причала и взяла курс на Туапсе за новой партией ценного груза. Однако распоряжением командования лидер «Ташкент» в проводке транспорта «Сванетия» с ранеными и эвакуированными уже не участвует, так как главным грузом при перевозках считалась живая сила и техника. «Сванетию» в море охраняли лишь те же эсминцы «Незаможник» и «Шаумян». Как бы мимоходом в журнале отмечено, что часом раньше из Севастополя в Новороссийск отправился другой лидер «Харьков», который хотя бы на этом участке мог обеспечить охрану транспорту. Но, как говорится, армия и флот управляются не только приказами, но и нравами начальства. А один из афоризмов Козьмы Пруткова гласит, что привыкший распоряжаться судьбой других редко обладает человеколюбием, особливо в баталиях…

На сей раз «Сванетия» даже со слабым охранением благополучно достигла конечного пункта, разгрузилась и, заправившись и взяв часть нового груза, отправилась в Новороссийск. Несколько раз капитану Беляеву докладывали, что замечен самолет-разведчик противника, и он понял, что противник внимательно следит за всеми морскими коммуникациями и что рано или поздно следует ожидать массированного налета авиации. Но «Сванетии» решительно везло!

В Новороссийске в темпе и без суеты было взято на борт 191 тонна боезапаса, 682 тонны продовольствия для осажденного Севастополя и более 150 человек бойцов и командиров.

И этот переход со слабым охранением был удачным! «Сванетия» вышла из Новороссийска 14 апреля в 20 часов, за полчаса до захода солнца. На сей раз конвоировали эскадренные миноносцы «Бдительный» и «Свободный», и весь груз был благополучно доставлен к месту назначения. Так скупо, но предельно точно свидетельствуют документы.

Последний парад

Севастополь обстреливался и систематически подвергался налетам бомбардировочной авиации. Поэтому разгрузка и погрузка шли усиленными темпами в течение всего дня. Капитану Беляеву доложили, что на борт уже принято 240 тяжелораненых, 354 кавалериста 154-го кавполка, отправляемых в тыл для переформирования и отдыха, 50 человек эвакуированных, 10 рабочих морзавода, 65 человек военнослужащих различных рангов, в том числе были и морские летчики, следовавшие за получением новых самолетов. Всего с экипажем — более 900 человек.

Затем последовал срочный приказ из штаба Севастопольского оборонительного района к 21.00 закончить все погрузочные работы и быть готовым к выходу в Новороссийск.

Свидетельствует штурман «Сванетии» Г. Я. Кухаренко: «Когда мы прибыли на корабль, народу было так много повсюду, что вахтенной службе пришлось расчищать проход, чтобы дать возможность нам добраться до штурманской рубки: все помещения, коридоры, трапы, частично даже верхние палубы были заняты тяжелоранеными бойцами и эвакуированными. Сколько их было на борту — тысяча, а может, полторы тысячи или того больше, — никто не знал…»

В последний момент капитану Беляеву было приказано принять дополнительно еще 150 человек…

Капитан Беляев сразу побледнел и осунулся, когда узнал перед самым отплытием, что перегруженную сверх всякой меры «Сванетию» будет сопровождать лишь один эсминец «Бдительный». Капитан стал неразговорчив и раздражителен и по выражению сосредоточенных и усталых лиц своих многоопытных помощников видел, что и они невольно почувствовали угрозу надвигающейся катастрофы.

Первым, согласно строгому флотскому правилу, из широкой Южной бухты Севастополя вышел эсминец «Бдительный», а за ним, содрогаясь в такт работе дизелей, медленно отвалила от причала с небольшим креном и отправилась в свой последний рейс «Сванетия»…

За ночь она ушла далеко в море, достигнув широты 43 градуса, то есть оказалась на одинаковом удалении от турецкого и от родного берега, после чего развернулась и взяла курс на восток. Видимо, этот маршрут был рассчитан на то, что немецкие «рамы» (самолеты-разведчики), усиленно следящие за прибрежными коммуникациями и передвижениям военных кораблей вдоль минных полей у Кавказского побережья, а также Крыма, в нейтральных водах не смогут опознать принадлежность судна или из-за большого удаления вообще не смогут их обнаружить. Но немецкая разведка не дремала…

Страх лишил людей разума…

С наступлением светлого времени суток, в 7 часов 24 минуты, вахтенные доложили, что на северо-западе наблюдают самолет противника. С утра видимость была отличная, море спокойно и безмятежно, отчего тревога капитана только увеличивалась с каждым часом. Дабы не угодить под огонь эсминца, разведчик держался поодаль довольно долго. Наконец он скрылся за горизонтом.

Капитан дал отбой воздушной тревоге, но приказал усилить наблюдение по всем секторам. Рассекая форштевнем легкие волны, «Сванетия» торопилась пройти опасный участок моря.

В 14.00 на высоте 3 тысяч метров показался первый бомбардировщик, а вскоре — восемь «Хейнкелей-111» и четыре «Юнкерса-88». Они зашли со стороны солнца и энергично атаковали теплоход. Капитан все время менял курс, описывал циркуляцию или стопорил машины, и бомбы, обдавая теплоход дождем брызг, рвались за кормой или у бортов. В первый заход насчитали 48 разрывов, и только одна «зажигалка», угодив прямо в трубу, разворотила ее и, рикошетом чиркнув по шлюпочной палубе, улетела за борт.

Зенитчики «Бдительного» и «Сванетии» стреляли неплохо, заставляя бомбардировщики и торпедоносцы сворачивать с боевого курса. Один «Юнкерс» загорелся и упал в море, а другой, видимо подбитый, стал терять высоту и скрылся…

Сделав еще несколько заходов, бомбардировщики ушли, как полагал капитан Беляев, ненадолго, дабы вернуться с новым грузом бомб до наступления темноты.

Между тем к нему стали поступать доклады о результатах налета. Из-за слабого охранения теплоход получил множество повреждений разного характера. От близких разрывов бомб в левом борту зияли пробоины, топливная магистраль повреждена, не работали компасы, лаг, телефонная связь, пожарный насос сорван с фундамента…

— Еще один такой налет — и немцы сделают из нас «дуршлаг», — хмуро сказал старпом капитану, но тот ничего не ответил. И так было ясно, что при столь отличной видимости и погоде «Сванетия» для немецких летчиков представляет почти идеальную мишень.

— Штурман, какова скорость судна? — полуобернувшись, спросил капитан Беляев и стал смотреть в свой сильный бинокль.

— Почти шестнадцать узлов, — коротко бросил штурман Кухаренко.

— Еще шесть часов светлого времени, — негромко сказал Беляев, высказав общую беспокоящую всех мысль…

В 15 часов 55 минут с западного сектора на горизонте показались самолеты. С каждой минутой характерный гул моторов усиливался, и скоро поступил доклад:

— Сзади по правому борту девятка торпедоносцев «Хейнкель-111»!

Самолеты шли на предельно малой высоте. Разделившись на три группы, они развернулись и легли на боевой курс. Первые восемь торпед были сброшены с высоты 30–40 метров на расстоянии 6–7 кабельтовых, и стоявшие на мостике люди видели, как одна из торпед вошла в воду под тупым углом и от удара о воду взорвалась. Остальные, оставляя пузырчатый след на спокойной глади, приближались, как стая акул.

— Рулевой, правый координат! — выкрикнул Беляев, и опытнейший старший рулевой Куренков бешено стал вращать штурвал.

Все, что не было закреплено, по инерции полетело за борт. Те, кто был на палубе, хватались за поручни. Лежа в крене, «Сванетия» выписала немыслимую кривую, и торпеда прошла мимо в каких-то 4–5 метрах. Куренков успел уклониться еще от четырех торпед, но все-таки две угодили в носовую часть судна. Последовало два мощнейших взрыва. Капитал Беляев успел взглянуть на часы — было 16.10. Нос «Сванетии» подпрыгнул, и почти сразу образовался дифферент на нос и крен на левый борт.

И тут началось самое страшное: паника обезумевших от страха людей! Краснофлотцы боцманской команды Данченко и Воронов сумели спустить на воду лишь две шлюпки. Неожиданно появившиеся на кренящейся палубе кавалеристы, не имевшие понятия о механике спуска шлюпок на воду, выхватили шашки и в мгновение ока перерубили первые попавшиеся на глаза блоки (лопаря), удерживающие шлюпки, и они, сорвавшись вместе с людьми, полетели за борт, переворачиваясь или разбиваясь о воду. Люди страшно кричали.

Крен судна быстро увеличивался. Зенитки продолжали вести огонь, и один из атакующих торпедоносцев, зацепив крылом воду, взорвался. Капитан Беляев дал команду в машинное отделение:

— Задний ход!

Почти сразу его швырнуло новым взрывом на шлюпочную палубу, и он потерял сознание. «Сванетия» медленно погружалась под грохот зениток и крики людей.

Свидетельствует штурман Г. Я. Кухаренко: «Через десять минут после попадания торпед вода на судне поднялась почти до штурманской рубки. Из-за большого крена стало невозможным спустить на воду шлюпки по правому борту. Люди метались, хватаясь за что попало, отчаянно крича и взывая о помощи. Особенный ужас был написан на лицах тех, кто не умел плавать…

С помощью старшего рулевого Куренкова мы чудом отыскали среди этого орущего хаоса капитана Беляева и кавторанга Андреуса, командира санитарных транспортов, и оттащили их на спасательный плот. Потом я кинулся в рубку за корабельными документами, сгреб их и оказался на правом борту, еще возвышавшемся над водой. Вокруг плавали люди на поясах, спасательных кругах с надписью и просто на различных плавающих предметах, судорожно вцепившись в них. Некоторые, продрогнув и закоченев в холодной воде, пытались взобраться обратно на тонущее судно. Дул четырехбалльный северный ветер, и вода была очень холодной… Вместе с командиром БЧ-4 Чайкиным мы бросились в воду и попытались отплыть подальше в сторону. Слышно было, как стучали крупнокалиберные пулеметы, — это не прекращали вести огонь наши матросы.

Вдруг они разом смолкли. Мы обернулись. Корма «Сванетии» поднялась высоко над водой. С нее беспорядочно сыпались люди. Один из матросов у самой трубы держался за тросик гудка, как бы оповещая всех натруженным ревом о страшной гибели. Так, под крики людей и рев гудка «Сванетия» быстро стала уходить под воду, накрыв своим корпусом сразу три шлюпки. Образовалась большая воронка, и многих людей засосало под воду… На воде остались две переполненные шлюпки, плоты, доски, матрасы, чемоданы, спасательные пояса и круги, за которые держались полуобессиленные люди… Всего сумели подобрать лишь 61 человека, в том числе и меня…»

Спасшиеся из экипажа «Сванетии» рассказали другие подробности. Поразительно, что, когда взрывом весь боевой расчет орудия № 2 был выброшен за борт, комендор Арсланбеков стал вести огонь с помощью санитарки Лизиченко и старшей медсестры Бердичевской. До самого момента погружения стреляло и орудие № 1, и тоже с помощью медсестер Е. Г. Дорошенко и О. С. Соколовой. Все они погибли вместе со «Сванетией»…

Известно, что мужественно до последнего дыхания действовали моряки БЧ-5 (электромеханической части) «Сванетии».

После взрыва торпед мостик дал команду «полный назад», чтобы уменьшить динамический напор воды на носовую часть (это была последняя команда капитана Беляева. — С. С). Но сильное сотрясение корпуса нарушило работу двигателей — стали греться подшипники, крышки цилиндров дали течь, и из картеров дизелей пошел дым. В машинное отделение начала поступать вода. Воентехник 1-го ранга В. И. Бирюков и его зам П. П. Ананьев брезентом и одеялами пытались заделать пробоины в корпусе, пустив в дело цемент, клинья и деревянные подпорки… Из-за соленой воды загорелся главный распределительный щит, пришлось обесточить судно. В помещениях, где сновали люди, стало темно. Моряки БЧ-5 погибли почти все, включая Бирюкова и Ананьева…

Спасшиеся рассказали, что военврачи «Сванетии» В. А. Итин, В. Б. Борисовский, А. П. Тарасенко и медсестры — недавние студентки — до последнего гудка «Сванетии» оказывали помощь раненым, надевали на объятых страхом людей спасательные пояса, круги и выводили женщин и детей на палубу. Вот их имена: Таня Королева, Клава Калугина, Лида Барсук, Зина Демченко, Лиза Дорошенко, Ева Клычьян, Фрося Кардашева и другие. Многие погибли…

Согласно архивным документам, «Сванетия» держалась на плаву лишь 18 минут. Известны координаты ее гибели: 43 градуса 00 минут северной широты, 36 градусов 55 минут восточной долготы. Глубина 2150 метров…

Командир эскадренного миноносца «Бдительный» (фамилия пока не выяснена), начав бой с атакующими «Сванетию» и его самого самолетами противника, постепенно удалился за горизонт. Вернулся он к месту гибели теплохода лишь через два часа. С поверхности моря был подобран только 61 человек, из которых 18 скончались от переохлаждения…

Последний рейс «Армении»

«Армения» была спроектирована морскими инженерами Ленинградского центрального бюро морского судостроения под руководством главного конструктора Я. Копержинского, спущена на воду в ноябре 1928 года и вошла в шестерку лучших пассажирских судов Черноморского флота, состоящую из «Абхазии», «Аджарии», «Украины», «Армении», «Крыма» и «Грузии».

Хотя почти все эти суда строились в Ленинграде, на Балтийском судостроительном заводе (только два последних — в Киле в Германии), политическим руководством страны было решено в названиях судов выразить нерушимую дружбу молодых советских республик, что и было начертано на высоких бортах этих красавцев, которых одесситы окрестили по-своему, назвав за быстроходность «рысаками».

Что касается «Армении», то она имела дальность плавания 4600 миль, могла перевозить в классных каютах 518 пассажиров, 125 «сидячих» и 317 палубных пассажиров, а также до 1 тысячи тонн груза, развивая при этом максимальную скорость 14,5 узла (около 27 километров в час). Все эти суда стали обслуживать «экспрессную линию» Одесса — Батуми-Одесса, исправно перевозя тысячи пассажиров вплоть до 1941 года…

Их топили первыми

С началом Великой Отечественной войны судьба черноморских «рысаков» резко изменилась. «Армению» срочно переоборудовали в санитарно-транспортное судно: рестораны 1-го и 2-го классов превращены в операционные и перевязочные, курительный салон — в аптеку, в каютах установлены дополнительные подвесные койки.

Капитаном «Армении» был назначен 39-летний Владимир Яковлевич Плаушевский, старпомом — Николай Фадеевич Знаюненко. Экипаж судна состоял из 96 человек плюс 9 врачей, 29 медсестер и 75 санитаров. Главврач железнодорожной больницы Одессы, которого многие в городе хорошо знали, Петр Андреевич Дмитриевский был назначен руководителем медперсонала в звании военврача 2-го ранга…

Немногословный, выдержанный, всегда подтянутый, капитан «Армении» Плаушевский быстро обрел авторитет, и все его распоряжения и команды выполнялись незамедлительно.

На бортах и на палубе ярко-красной краской были нанесены огромные кресты, хорошо видимые с воздуха. На грот-мачте был поднят большой белый флаг также с изображением международного Красного Креста. Взглянув на него, Плаушевский тихо сказал старпому:

— Не думаю, что вермахт будет неукоснительно выполнять положения Гаагской и Женевской конвенций. Немцы традиционно в войнах особым милосердием не отличались…

Его слова оказались пророческими. С первых дней войны авиация Геринга совершала налеты на госпитальные суда на Черном море. В июле 1941 года были повреждены атаками санитарные транспорты «Котовский» и «Антон Чехов», а атакованный пикирующими бомбардировщиками «Аджаристан» («Аджария»), весь объятый пламенем, на виду у всей Одессы выбросился на мель близ Дофиновки. В августе такая же участь постигла и судно «Кубань».

Теснимая противником Красная армия в тяжелых боях несла большие потери. Раненых было очень много… Днем и ночью в любую непогоду на борту «Армении» до изнеможения трудился медперсонал. Операции, операции и бесконечные перевязки. Раненые были всюду. Особенно много было тяжелораненых. На всех палубах были слышны громкие стоны, людей мучила жажда. Многие женщины ухаживали за ранеными.

Капитан Плаушевский спал урывками, по многу часов не покидая капитанского мостика. Ему удалось совершить пятнадцать невероятно тяжелых и опасных рейсов с ранеными защитниками Одессы и перевезти около 16 тысяч человек, которых члены экипажа размещали в своих каютах с молчаливого согласия капитана, его помощников и самого боцмана. Благодаря им были спасены многие беженцы, которых в то время звали «эвакуированными»…

Погибший во время войны летчик и писатель Сент-Экзюпери сказал: «Война — это нечто такое, что может взять с лица человека столько мяса, что он навсегда будет лишен возможности улыбаться людям».

Да, в обстоятельствах гибели «Армении» много загадочного. Кроме поиска в архивах пришлось опросить и свидетелей той страшной трагедии, которых, увы, осталось очень мало.

В книге «Хроника Великой Отечественной…» говорится, что свои рейсы из Одессы «Армения», а также «Кубань» и учебное судно «Днепр» совершали в сопровождении эсминца «Беспощадный», что, несомненно, уберегало эти суда от дерзких атак немецкой авиации.

Наступление 2-й армии Манштейна на Крым было стремительным, к чему командование Черноморским флотом, в том числе и вице-адмирал Ф. С. Октябрьский, были не готовы. Все учения флота перед войной сводились к «уничтожению» крупных морских десантов и боевым походам кораблей Черноморского флота. Никому и в голову не приходило, что оборонять Севастополь придется со стороны суши…

В октябре и ноябре 1941 года всюду царила неразбериха. Из Севастополя спешно эвакуировали все, что надо и не надо. Госпитали, оборудованные в штольнях и самом городе, были забиты ранеными, но кто-то дал приказ срочно эвакуировать весь медперсонал. Пытались эвакуировать даже прекрасно оборудованный и укрепленный командный пункт флота. Только энергичное вмешательство вновь прибывшего заместителя по сухопутной обороне генерал-майора И. Е. Петрова положило конец страшной неразберихе. Успешно начала действовать легендарная 30-я батарея Георгия Александера, огромными снарядами прошивая оба борта немецких танков и разя мотопехоту шрапнелью. На подступах к Севастополю завязались ожесточенные бои…

Трагедия на суше

Благодаря найденным документам и показаниям очевидцев удалось восстановить многие события, предшествующие выходу «Армении» в море из Севастопольской бухты 6 ноября 1941 года.

Теплоход стоял на внутреннем рейде и спешно принимал на борт многочисленных раненых и эвакуированных граждан. Обстановка была крайне нервозной. В любую минуту мог начаться налет вражеской авиации. Основная масса боевых кораблей флота по приказу Октябрьского вышла в море, включая и крейсер «Молотов», на котором была единственная на флоте корабельная радиолокационная станция «Редут-К».

Кроме «Армении» в Карантинной бухте грузился еще один бывший «рысак» — теплоход «Белосток», а у причала Морзавода грузили оборудование и людей на транспорт «Крым». Погрузка шла непрерывно днем и ночью.

Обращает на себя внимание великое множество всевозможных приказов, данных в самой категорической и устрашающей форме, в которых, в случае невыполнения, было обещание суровой кары «вплоть до расстрела». Таких приказов особенно много было после введения в Севастополе осадного положения 29 октября. И севастопольцы, и немецкое командование хорошо знали, что на подступах к городу нет частей Красной армии. Поэтому Манштейн дал приказ 54-му армейскому корпусу и мотобригаде овладеть Севастополем с ходу. Этого не произошло только потому, что командующий Приморской армией генерал-майор И. Е. Петров (потом его историки назовут «вторым Георгием Жуковым») сумел совершить многотрудный переход через горы, выйти к Севастополю, организовать крепкую оборону и спасти город. Немаловажным было и массовое проявление героизма защитниками этого «южного Кронштадта»…

Но тогда, накануне гибели, будучи на борту «Армении» и принимая доклады от помощников о ходе погрузки, капитан Плаушевский с тревогой посматривал на небо. Ему дан приказ выйти из Севастополя 6 ноября в 19 часов и следовать в Туапсе. Для сопровождения выделен только небольшой морской охотник с бортовым номером 041 под командованием старшего лейтенанта П. А. Кулашова.

Свидетельствует полковник медицинской службы М. Шапунов: «Последовал приказ 5 ноября всем флотским медицинским организациям свернуться и эвакуироваться. Чем был вызван этот строгий приказ? Ведь оборона Севастополя только начиналась (и будет длиться 250 дней)…».

Свидетельствует участник обороны Севастополя полковник мед службы А. И. Власов: «Начальник отделения Главной базы 5 ноября получил приказание… госпитали и лазареты свернуть. На «Армению» было погружено около 300 раненых, медицинский и хозяйственный персонал Севастопольского военно-морского госпиталя (крупнейшего на флоте), во главе с главврачом его, военврачом 1-го ранга С. М. Каганом. Здесь же оказались начальники отделений (с медперсоналом), рентгенотехники… Здесь же разместились 2-й военно-морской и Николаевский базовый госпитали, санитарный склад № 280, санитарно-эпидемиологическая лаборатория, 5-й медико-санитарный отряд, госпиталь от Ялтинского санатория. Были приняты на теплоход часть медперсонала Приморской и 51-й армий, а также эвакуированные жители Севастополя…»

Капитан Плаушевский знал, что при отсутствии охранения только темная ночь может обеспечить скрытность плавания и не даст возможности авиации противника атаковать «Армению». Каковы же были его удивление и досада, когда ему передали приказ Военного совета флота выйти из Севастополя не в вечерних сумерках, а на два часа раньше, то есть в 17 часов, в светлое время суток!

Такой приказ сулил гибель, и некоторые историки склонны были считать, что он исходил из недр абвера адмирала Канариса, от его спецслужб, занимавшихся «дезой».

Свидетельствует полковник И. М. Величенко, бывший специалистом по скрытной связи при командующем Черноморским флотом: «В тот день по неудовлетворительно работающей проводной связи из Ялты сообщили контр-адмиралу Н. М. Кулакову, что в городе собралась большая группа руководящих работников и партактива, которых не на чем эвакуировать… выбор пал на «Армению», и она пошла к своей гибели…» Однако «Армении» удалось проскочить в Ялту.

Но вот загадка. «Армения», выйдя из Севастополя в 17 часов, ошвартовалась в Ялте только через 9 часов (?!), то есть около 2 часов ночи. Оказывается, в пути последовал новый приказ сделать заход в Балаклаву и там забрать работников НКВД, раненых и медперсонал, ибо немцы продолжают наступать.

Фактически положение не было столь угрожающим, и людей могли забрать другие суда. Капитан Плаушевский отлично понимал, что столь драгоценное ночное время сокращается неумолимо, и тем не менее не мог игнорировать новый «убийственный» приказ!

Море штормило, в небе рваная низкая облачность. «Армения», ошвартовавшись, незамедлительно принялась за погрузку людей, которых на причале собралось великое множество.

В самой Ялте неразбериха. Милиция отсутствует. По трубам в море выпустили массандровские вина. Кто-то грабит магазины и склады. Все улицы и переулки, выходящие на набережную, перегорожены брустверами, сложенными из мешков с галькой и песком, что совсем не гармонирует с вечнозелеными пальмами…

Капитану Плаушевскому доложили, что в Ялте ожидает погрузки «партактив», работники НКВД и еще одиннадцать госпиталей с ранеными.

Свидетельствует доброволец Е. С. Никулин: «С вечера мы о теплоходе «Армения» еще ничего не знали. Ночью, часа в два, нас разбудили и повели почти строем по середине улицы в порт. В порту стоял громадный теплоход.

Вся пристань и мол заполнены людьми. Мы влились в эту толпу. Посадка на теплоход шла медленно; за два часа мы с пристани продвинулись на мол. Давка неимоверная! Погрузка шла примерно с двух часов и до семи утра. Поперек мола стояли бойцы НКВД с винтовками и пропускали только женщин с детьми. Иногда прорывались через оцепление мужчины. Погода была ненастная, часто шел дождь. Полная луна проглядывала в разрывах черных, быстро несущихся облаков. Через мол перекатывались волны. В городе начал гореть склад горючего, и громадные черные клубы дыма ветром несло на город. Наступал рассвет…»

Трагедия на море

Из записок адмирала Ф. С. Октябрьского: «Когда мне стало известно, что транспорт «Армения» собирается выходить из Ялты днем, я сам лично передал приказание командиру ни в коем случае из Ялты не выходить до 19.00, то есть до темноты. Мы не имели средств хорошо обеспечить прикрытие транспорта с воздуха и моря.

Связь работала надежно, командир приказание получил и, несмотря на это, вышел из Ялты. В 11.00 он был атакован самолетами-торпедоносцами и потоплен. После попадания торпеды «Армения» находилась на плаву четыре минуты».

Отсутствие документов, уничтоженных в 1949 году и позднее, бросает тень на адмирала Ф. С. Октябрьского, потому что любой историк может заподозрить, что адмирал ищет себе оправдание задним числом, спустя годы после ужасной трагедии. Однако следует признать, что он, как командующий флотом, знал оперативную обстановку на театре, знал, где находится «Армения», знал и время, когда она отвалила от причала, запруженного людьми, знал он и то, что при господстве немецкой авиации в воздухе «Армения», лишенная охранения, представляет собой идеальную мишень для торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков. Поэтому весьма вероятно, что приказ и даже очень строгий, «ждать ночи» он действительно передал капитану Плаушевскому, но на «Армении» произошло какое-то зловещее событие, заставившее капитана нарушить приказ Октябрьского. В этом кроется еще одна тайна гибели теплохода…

Исследуем события и вернемся назад. Достоверно известно, что первоначальный приказ капитану Плаушевскому был четко сформулирован: забрать раненых и медперсонал и из Севастополя следовать в Туапсе в ночное время суток.

Затем последовал срочный приказ, возникший под могучим прессом НКВД (как свидетельствуют полковник И. М. Величенко и Н. С. Малиновская, бывшая сотрудница Ялтинского отдела НКВД, депутат горсовета): следовать в Ялту для спасения партактива и раненых. Время выхода теплохода из Севастополя изменено на два часа.

Третий приказ, переданный капитану Плаушевскому, заставил его, не заходя в Балаклавскую бухту, также забрать представителей местной власти и раненых. Людей грузили с рыбацких баркасов и катеров (свидетельство той же Н. С. Малиновской).

Четвертый приказ, переданный капитану «Армении» Ф. С. Октябрьским ранним утром 7 ноября, предписывал покинуть Ялту не ранее 19 часов, оказался странным образом нарушен, и капитан отправился в плавание без охранения навстречу своей гибели.

Обратимся к свидетельству катерника с морского охотника МО-04 М. М. Яковлева.

«7 ноября, около 10 часов утра, в районе мыса Сарыч над нами пролетел немецкий разведчик, а через непродолжительное время над водой, на бреющем полете, едва не касаясь гребней волн (погода была штормовой, и нас болтало основательно), в наш район вышли два вражеских торпедоносца. Один из них начал делать разворот для торпедной атаки, а второй пошел в сторону Ялты. Открыть огонь мы не могли, так как крен катера достигал 45 градусов. Торпедоносец сбросил две торпеды, но промазал, и они взорвались в прибрежных камнях мыса Айя. Нас поразила сила взрыва — не видели мы до этого более мощного, и почти все разом сказали, что если второй торпедоносец достанет «Армению», то ей несдобровать… Так оно и получилось».

После торпедирования «Армения» была на плаву четыре минуты. Спаслись лишь несколько человек, в том числе старшина Бочаров и военнослужащий И. А. Бурмистров. Видел гибель теплохода и командир морского охотника старший лейтенант П. А. Кулашов.

Попытка путем запросов и переписки с Одессой найти других свидетелей трагедии также не увенчалась успехом. Украина бессовестно перлюстрирует все письма, и они приходят со следами вскрытия и грязным штампом: «Письмо поступило со следами клея на конверте».

Через немецких ветеранов пытались найти экипаж торпедоносца, атаковавшего «Армению», дабы уточнить детали и координаты гибели теплохода, так как немецкие архивы славятся большой сохранностью документов. Ответ пришел неожиданный: «Архив люфтваффе вывезен в СССР».

Имя капитана Владимира Яковлевича Плаушевского выбито на скрижалях Аллеи Славы в Одессе, близ могилы Неизвестного Матроса, как и имена капитанов других «рысаков», нашедших последний приют на дне Черного моря. Вечная им слава!

Сокровища рейха на затонувшей субмарине?

Рассказывает Лев Вяткин, летчик:

— В 1963 году я осваивал полеты на сверхзвуковых истребителях МиГ-19 на аэродроме, расположенном вблизи Тикси, в центральной Арктике.

Однажды в июле того же года я, взяв кинокамеру (был воскресный день), с солдатом Ивановым отправился на берег Неелова залива.

За военным гарнизоном лежала бескрайняя тундра, как ковром покрытая ярко-желтыми цветами, похожими на мать-и-мачеху.

Мы с Ивановым к 13 часам прошли километров двенадцать и вышли на участок охотника-якута дяди Васи, где были расставлены хитроумные ловушки для песцов. Еще через час вышли к его хижине — небольшому домику, сложенному из бревен.

Пострекотав кинокамерой и запечатлев нехитрое жилье якута, я перевел объектив на стоящую рядом железную бочку и снял ее телевиком. Солнце светило сбоку, и я отчетливо различил на ней орла со свастикой! Откуда здесь бочка из германского рейха? Да еще совсем как новая!

Вообще-то железных бочек из-под солярки, бензина и керосина вокруг Тикси великое множество. Особенно американских, завезенных сюда еще во время войны. Но как сюда попала эта?

Скоро появился дядя Вася. Он явно был рад гостям, достал вяленый осетровый балык метровой величины и предложил чаю.

Мы напились крепкого чая и стали собираться в дальнейший путь по берегу залива. Уже прощаясь, я спросил дядю Васю: «Откуда эта бочка, как она попала сюда?» — «Бочка-то? — переспросил якут. — Река принесла. Совсем недавно…»

Попрощавшись с якутом, мы пошли по берегу к дельте Лены, где она делится на несколько рукавов и впадает в море Лаптевых.

Спустя много лет, будучи в редакции газеты «Советская Россия», я услышал, что в устье Лены найдена секретная база немецких подводных лодок, хорошо оборудованная, с большим запасом топлива. И тогда стал ясен невероятно большой радиус действия нацистских субмарин, торпедировавших караваны союзников, следующих в Мурманск с вооружением и техникой.

Ясно стало также, откуда могла взяться нацистская бочка с дизельным топливом, выброшенная на берег неподалеку от фактории дяди Васи.

У меня хранится вырезка из газеты «Труд» за июнь 1989 года с сообщением из Копенгагена под названием «Тайна У-534». В ней говорится следующее.

Некто Oгe Енсен, 45-летний датчанин, профессионально занимающийся поиском затонувших судов, обнаружил на дне Каттегата на глубине 65 метров нацистскую субмарину У-534. Она была потоплена британскими летчиками в мае 1945 года. Датчанин не скрывал своей радости и сообщил, что он искал эту лодку двадцать лет.

Последний рейд У-534 связан с загадочными обстоятельствами. В ночь на 5 мая 1945 года она вышла с военно-морской базы в Киле, взяв курс на север в Норвежском море. Оставшиеся в живых два члена ее команды утверждают, что накануне отплытия поздно ночью к причалу подъехали две автомашины с номерами абвера.

Штабной полковник передал командиру подводной лодки письменный приказ адмирала Дёница принять на борт особой важности груз и следовать в место, которое указано в запечатанном сургучными печатями пакете. Пакет надлежало вскрыть только при выходе в открытое море.

К погрузке груза особой важности приступили немедленно. Он состоял из одиннадцати алюминиевых ящиков, одинаковых по габаритам, но разных по весу. Некоторые были настолько тяжелы, что с ними с трудом управлялись несколько дюжих матросов. Помощник капитана, решив, что там боеприпасы, просил соблюдать особую осторожность членам экипажа. Однако оберст, все время поглядывавший на часы, сказал помощнику, что груз не опасен, но весьма ценен для рейха.

Уже тогда и у помощника, и у тех, кто непосредственно был занят размещением груза, сложилось убеждение, что в ящиках золото в слитках и какие-то чрезвычайно важные документы, которые нужно было срочно вывезти в безопасное место.

Но самое поразительное было то, что, как уверяет оставшийся в живых помощник капитана У-5 34, вскрытый пакет содержал приказ следовать к берегам советского Заполярья, в море Лаптевых, затем в секретную базу в устье Лены с заходом в промежуточные базы во фьордах Норвегии, затем на Северной Земле. Здесь груз надлежало выгрузить, затем тщательно спрятать в указанном месте и, заправившись топливом, вернуться тем же маршрутом в Киль. В случае успешного выполнения трудного задания всех членов субмарины ждала заслуженная награда.

Любопытно, что о секретной базе нацистских подводных лодок на Северной Земле стало известно советскому командованию только после окончания войны. Эту базу обнаружили полярные летчики во главе с И. П. Мазуруком. Ее долго искали, так как моряки подозревали, что большая автономия нацистских субмарин в Северном море обеспечивается секретными базами на безлюдных островах, изобилующих бухтами, гротами, почти неприступными с суши и невидимыми с воздуха, но пригодными для стоянок субмарин в периоды навигации или, лучше сказать, в период военных действий, для перекрытия такой важной морской артерии, как Северный морской путь.

Но как могло случиться, что нацисты знали географию советской Арктики лучше, чем начальник Главсевморпути, доктор географических наук И. Д. Папанин, ведь для отыскания подходящего места для баз такого рода в неисследованных районах Арктики требуются время и средства.

…Утром 25 июля 1931 года знаменитый немецкий воздухоплаватель и конструктор дирижаблей, доктор Гуго Эккенер (1868–1945) прибыл на дирижабле «Граф Цеппелин» в Ленинград с 42 исследователями на борту.

Эккенер пригласил принять участие в воздушной арктической экспедиции известного профессора Р. Л. Самойловича (бывшего начальником полярной экспедиции на ледоколе «Красин» в 1928 году), аэролога профессора П. А. Молчанова, инженера Ф. Ф. Ассберга и радиста высшей квалификации Э. Т. Кренкеля. Эккенер рассказал, что крупнейший в мире воздушный корабль для чрезвычайно ответственного полета над малоисследованными районами Арктики был подвергнут значительным доработкам. Кроме того, размещено много научной аппаратуры, фотоаппараты для перспективной и вертикальной аэросъемки, дополнительное радионавигационное оборудование.

Советским ученым были предоставлены комфортабельные каюты, и «Граф Цеппелин» взял курс через Баренцево море к Земле Франца-Иосифа, куда он и прибыл через 34 часа. Там его в бухте Тихой ожидал ледокол «Малыгин» для обмена почтой.

Затем дирижабль продолжил полет по маршруту: Северная Земля — полуостров Таймыр — побережье Новой Земли — Архангельск — Ленинград — Берлин.

На всем пути следования велась интенсивная исследовательская работа. Непрерывно велась аэрофотосъемка (тысячи снимков!) участков суши, аэрогеологические и метеорологические наблюдения, выявлялись закономерности перемещения льдов, шли геомагнитные и навигационные наблюдения в совершенно неизученных районах.

Конечно, воздушная экспедиция Эккенера и Самойловича была сугубо научной, но ее материалами, конечно, воспользовались немецкий Генеральный штаб и адмирал Дёниц при разработке плана военных операций на северных коммуникациях…

Гроссадмирал Дёниц совместно с Генеральным штабом разработал подробную доктрину о действиях подводных лодок в северных морях и с одобрения Гитлера приступил к их интенсивному строительству. Вступив во Вторую мировую войну с 57 субмаринами, Германия на судоверфях к весне 1945 года построила 1153 единицы, которые отправили на дно 3 тысячи судов и 200 боевых кораблей.

Наше и союзное командование были изрядно удивлены, когда в их руки попали немецкие субмарины вместе с экипажами. Эти лодки обладали почти бесшумным подводным ходом, что значительно затрудняло их обнаружение средствами гидроакустики, а запас топлива позволял им проходить без дозаправки до 8500 миль.

Балтийцам и морякам-североморцам удалось поднять лодки У-250 и У-502 VII серии и даже ввести их в строй еще во время войны, и они с некоторыми другими трофейными субмаринами несли службу в составе советских ВМС до 1958 года, а одна из таких лодок «дослужилась» до 1974 года!

По мнению наших моряков, немецкие субмарины значительно отличались от отечественных. На них были шнорхели — устройства для подачи воздуха к дизелям, когда лодка находилась под водой, гидравлические системы управления механизмами, гидродинамический лаг и еще целый ряд новинок.

Были у нацистов и лодки, построенные специально для плавания в северных морях вблизи берегов. Конечно, для них нужны были специальные базы для заправки топливом, короткого отдыха экипажа и ремонта. Поэтому использование пустынных островов и устьев рек нашего Севера под секретные базы надо признать довольно оригинальным и дерзким решением. (Известно, что строительством баз занималось ведомство Тодта.) Видимо, немецкий Генеральный штаб, а также гросс-адмиралы кригсмарине Дёниц и Редер были уверены в полной скрытности и недоступности своих баз подводных лодок в водах Арктики. Только этим можно объяснить столь рискованный поход У-5 34 с таинственным грузом. Строгий приказ командиру лодки свидетельствует о чрезвычайной ценности одиннадцати металлических ящиков, погруженных на борт 5 мая 1945 года.

Субмарина У-5 34 смогла дойти только до острова Анхольт, где на мелководье была обнаружена с воздуха английскими летчиками и затем потоплена. Здесь она и была найдена на дне Oгe Енсеном через 44 года. Ее удалось обследовать аквалангистам. Видеосъемка затонувшей лодки не оставила сомнений, что на морском дне действительно покоится У-534!

По мнению датских специалистов, узнать точно, какой груз приняла на борт субмарина и были ли там только золото и драгоценности, можно, только подняв ее на поверхность. Но сделать это с зарывшейся в придонный ил 76-метровой лодкой и сложно и дорого. Нужны многомесячные подготовительные работы и около 3,5 миллиона датских крон.

В 1991 году несколько международных компаний, специализирующихся на подъеме затонувших судов, заявили о своем желании участвовать в намечавшемся предприятии, после чего какие-либо сведения о судьбе У-534 прекратили поступать в печать.

А теперь вернемся к нашему путешествию по берегу Неелова залива с солдатом Ивановым, к устью Лены.

Передвигаться с каждым часом было все труднее из-за завалов гниющего леса.

Я решил взобраться на крутой берег и снять круговую панораму на кинопленку. Сверху горизонт расширился, и раскинувшийся ландшафт поражал безлюдьем и дикостью.

При спуске с обрыва я случайно обратил внимание на то, что под небольшим слоем земли сохранились большие пласты снега и льда. В руках у меня была крепкая палка, и я начал ею разрывать снег. Снег начал осыпаться, и вдруг из-под него показался человеческий череп и кости. Тщательно обследовав это место, я пришел к выводу, что лет сорок назад здесь засыпало снегом человека, из обвала ему не удалось выбраться, и он погиб. Решив, что он, возможно, был погребен не один, мы принялись раскапывать снег и землю и нашли только сильно изъеденную коррозией бляху поясного ремня.

Каково же было наше удивление, когда Иванов, потерев ее, воскликнул: «Немецкая, на ней свастика!» Действительно, такие бляхи носили солдаты и унтер-офицеры кригсмарине. Возникал вопрос: как на этот пустынный берег попал немец? Однако пришло время возвращаться в гарнизон…

На следующий день мы рассказали о находке коменданту-полковнику и показали место на карте. Комендант поднял брови и долго соображал, наконец уверенно сказал: «Под Сталинградом немцы были, а здесь нет. Находка случайная и ни о чем не говорит. Забудьте о ней и не морочьте себе голову…»

На этом все и кончилось.

Ржевская мясорубка

В лесах и в торфе высохших болот. На глубине от пяти до тридцати сантиметров. Поодиночке, повзводно и поротно. Лежат и с бесконечным терпением ждут, когда врежутся в грунт лопаты и теплые руки живых зашарят средь костей, разыскивая смертный медальон.

«За все дороги войны я не видел столько крови, как подо Ржевом. Осенью дивизия перешла к обороне… Окопная война не отличалась практически от тех кровавых боев, которые только что прошли. Постоянные схватки разведгрупп, наших и противника, то есть разведка боем. Это когда бросают в бой взвод или роту и определяют, какими силами противник их уничтожает. Артиллерийские дуэли, нескончаемые бомбежки, да плюс ко всему досаждали снайперы, поэтому люди гибли ежедневно и кровь людская лилась не переставая…» — писал Хабиб Шакиржанов, командир роты разведки 431-го полка 52-й стрелковой дивизии.

«Смертью храбрых», — писали в похоронках всем павшим за Родину. Смерть уравнивала героев и новобранцев. А статистика разносила убитых по сводкам: если погиб 20 апреля 1942-го, то в ходе Ржевско-Вяземской стратегической наступательной операции, а если на следующий день, то уже нет: закончилась oпeрация. Где-то он учтен, но докопаться, что человек погиб подо Ржевом, без архивных исследований невозможно. Следующая операция, Ржевско-Сычевская наступательная, началась спустя 100 дней. Сколько воинов погибло в этом промежутке, неизвестно. А была еще одна Ржевско-Сычевская наступательная — в ноябре — декабре (в справочниках их даже не нумеруют, как будто или не как будто специально провоцируя путаницу). И еще одна Ржевско-Вяземская. И перерывы между ними — в сумме более 200 дней противостояния — выпали из статистики. В черную дыру провалилось наступление вермахта 2–12 июля 1942 года, стоившее Красной армии 50 131 потерянных только пленными (убитых не считали), 226 танков, 763 орудий, 1995 пулеметов и минометов (данные немецкие). В советской истории в это время ничего не происходило! А сколько наших полегло, когда оставляли Ржев в октябре 1941-го? По-советски это было в начале Калининской оборонительной операции — туда их и записали.

Здесь один может задержать сотни. Зимой в этом царстве снега, где все простреливается из наших зарытых в землю крепостей, умелый огонь творит чудеса.

«Мы будем вести борьбу с русскими, не показывая головы. Они увидят перед собой только безлюдные снежные холмы, из-за которых обрушивается незримая, но тем более страшная смерть». Это из письма, снятого разведкой с убитого офицера вермахта Рудольфа Штейнера.

Ржевско-Вяземская стратегическая операция завершила битву под Москвой. По директиве Ставки Верховного Главнокомандования от 7 января 1942 года, войска двух фронтов, Калининского и Западного, должны были окружить 9-ю и 4-ю танковые армии немцев. К 1 февраля кольцо готово было сомкнуться, но немцы, перебросив из Западной Европы 12 дивизий и 2 бригады, ответили, как еще могли в 1942 году. В окружение подо Ржевом и Вязьмой попали 4 наших армии и 2 кавалерийских корпуса. Весной боевые действия прекратились из-за распутицы. Впереди было еще 11 месяцев мясорубки на Ржевско-Вяземском плацдарме.

Почему немцы так держались за Ржев? А место удобное. Пересечение железнодорожных линий Рига-Великие Луки — Москва и Брянск — Вязьма (у немцев по ним ездил бронепоезд). Крупный водный рубеж — Волга. Небольшие, но разливающиеся во время дождей реки Держа, Вазуза, Гжать, Осуга, Бойня, Сишка. Заболоченные леса. Танкоопасных направлений немного, и все пристреляны и заминированы.

А до Москвы — 150 километров. Пятнадцать минут на истребителе или пять часов на танке.

С гениальной проницательностью разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их. В сражениях, в которых товарищ Сталин руководил советскими войсками, воплощены выдающиеся образцы военного оперативного искусства.

Собственноручная вставка И. В. Сталина в текст его «Краткой биографии» (1948): «…Жуковское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5–6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру».

30 июля 1942 года силами четырех общевойсковых и двух воздушных армий началась первая Ржевско-Сычевская операция. Командовал ею сам Жуков. «Превосходство русских было громадным. 14 августа в 12 часов перед 9-й армией находились 47 стрелковых, 5 кавалерийских дивизий, 18 стрелковых и 37 танковых бригад», — вспоминал генерал Хорст Гроссман, командовавший подо Ржевом дивизией. Надо сказать, что в советской истории наступление закончилось уже 23 августа. А Гроссман до середины октября продолжал отражать атаки, причем самым напряженным днем считал 27 сентября, когда «в 4 часа русским удалось ворваться во Ржев». Как будто наши и немцы вели две разные войны в параллельных мирах…

Так или иначе, советское наступление остановилось. Жуков сетовал, что ему не хватило еще одной-двух армий, чтобы разгромить всю Ржевско-Вяземскую группировку. «К сожалению, эта реальная возможность Верховным главнокомандованием была упущена».

Похоже, Георгий Константинович не знал, что главной целью атак подо Ржевом было отвлечение немецких войск с юга, где 17 июля вермахт начал наступление на Сталинград. (И опять как будто две разные войны. По Жукову, «немецкому командованию пришлось спешно бросить туда, подо Ржев, значительное количество дивизий, предназначенных для развития наступления на сталинградском и кавказском направлениях», Гроссман о таком солидном подкреплении не упоминает.)

Осенью Сталин пошел еще дальше: выдал планы жуковского наступления немцам!

Двойной агент НКВД и абвера Александр Демьянов («Гейне» — «Макс») передавал германским хозяевам информацию, подготовленную в советском Генштабе (из армейского генералитета в курсе дела был один Штеменко, из НКВД — Судоплатов). 4 ноября 1942 года Демьянов сообщил, что Красная армия нанесет немцам удар на Северном Кавказе и подо Ржевом. Таким образом, окружение армии Паулюса под Сталинградом стало для немцев полной неожиданностью, но вторая Ржевско-Сычевская операция была обречена. 70 тысяч советских солдат погибло в атаках на поджидавшие их германские части.

Они до сих пор лежат, где погибли. Ждут обещанной сталинским приказом фанерной пирамидки со звездой. При жизни они знали, что приказ свят. Кому, как не им, знать такие вещи. Они же полегли здесь, выполняя приказ.

А иные не дождались. Приняла их души волжская волна, укрыло после их последнего боя Вазузское водохранилище.

Сколько убито подо Ржевом? Утверждают, что миллион. Утверждают, что больше.

P. S. Не так давно дезинформация «Гейне» — «Макса» сработала вторично. Американский историк полковник Гланц «открыл», что Ржевская операция была близнецом Сталинградской, только не удалась, вот о ней и помалкивают. Эту версию можно было бы обсуждать, если бы Гланц не начал с подтасовки. Против Ржевско-Вяземской группировки немцев действовали два наших фронта, а он в своей книге почти удвоил их силы, подсчитав ВСЕ войска Московской зоны обороны. Получилось наглядно. Круче, чем под Сталинградом. Но мы не поверим.

(По материалам Е. Некрасова)

В прорыв идут штрафные батальоны…

Трусов, паникеров, дезертиров — истреблять на месте.

Из приказа № 227 за 1942 г. («не подлежит опубликованию»)

Рассказывает Александр Бернштейн, участник Великой Отечественной войны:

— Свой очерк я назвал строкой из песни о штрафных батальонах. Там были главным образом не уголовники, а командиры, разжалованные на месяц, в силу разных причин не выполнившие задач в бою. Это была негативная сторона войны, также как расстрелы на месте или, как было сказано в приказе № 227, «истребление». Это были издержки войны, потери не от противника. Свои. Статистики учета побывавших и погибших в штрафбатах нет. Она никогда не публиковалась. Наши военные историки должны были бы давно провести этот анализ…

Великая Отечественная… Особенно тяжелыми и драматическими были ее первые два года, когда наша армия, неся огромные потери, оставляла родную землю. Положение тогда становилось трагическим, и, чтобы изменить ход войны, история выдвинула — рукою Сталина подписанный — не менее трагический по содержанию приказ Наркомата обороны (НКО) № 227 от 28 июля 1942 года.

Нужно сказать, что освещенное в нем тяжелейшее положение и беспрецедентные меры, принятые за счет самой армии, несомненно, перестроили положение на фронтах, постепенно изменили ход войны в пользу Красной армии. Этот приказ вошел в историю и послужил жестким уроком для армии, но стал и мобилизующей силой, и этому нужно отдать должное. Об этом приказе сегодня могут помнить только те ветераны, которые непосредственно были на фронтах участниками боев, ибо приказ касался их. При этом даже не все военнослужащие того времени знали подробности этого приказа, потому что он был, по существу, секретным, то есть не подлежал размножению и публикации. Даже сегодня читая «Историю Второй мировой войны» и «Военную энциклопедию», выпущенные Воениздатом до 1987 года, когда действовала еще жесткая цензура, изложение приказа № 227 от 28 июля 1942 года дается в усеченном виде. Излагается только создавшаяся обстановка на фронтах (где обвиняется сама армия) и в нескольких словах задача: что нужно сделать. В указанных выше трудах стыдливо не публикуется вся технология выполнения приказа, то есть те жесткие и беспрецедентные меры, которые допускались и осуществлялись по отношению к самим фронтовикам.

Вот как излагается сокращенно приказ № 227 в пятом томе «Истории Второй мировой войны», подписанный Сталиным, где полностью сохранен при этом стиль Сталина: «…Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими потерями, лезет вперед, рвется в глубь страны, захватывает все новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает наше советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге, у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с его нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа… …После потери Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, людей, хлеба, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн населения, более 800 млн пудов хлеба в год и более 10 млн тонн металла в год. У нас нет уже превосходства перед немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит погубить себя, вместе с тем Родину…

Из этого следует, что пора кончать отступление. Ни шагу назад. Теперь таким должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности. Сможем ли мы выдержать удар и потом отбросить врага назад, на Запад? Да, сможем Чего уже не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях. В этом теперь наш главный недостаток. …Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование: НИ ШАГУ НАЗАД БЕЗ ПРИКАЗА ВЫСШЕГО КОМАНДОВАНИЯ. ПАНИКЕРЫ И ТРУСЫ ДОЛЖНЫ ИСТРЕБЛЯТЬСЯ НА МЕСТЕ».

Вслед этому приказу, датой следующего дня, то есть 29 июля 1942 года, в войска поступила директива Главного политического управления Красной армии. Директива предъявила требования всем политработникам, всем коммунистам перестроить всю партийную и политработу, обеспечив в боях одну задачу: ни шагу назад без приказа высшего командования. «Коммунисты — вперед» — своим непреклонным примером должны обеспечивать этот приказ». Нужно сказать, что приказ № 227 (я хорошо помню) своим железным острием был направлен против командного и политического состава Красной армии (тогда еще категория офицерства не была введена). Вот как было в приказе: «Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников части и соединения, которые оставляют боевые позиции самовольно. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других и открывали фронт врагу», и снова в приказе подчеркнуто: «Паникеры и трусы должны истребляться на месте».

В приказе давалось вводное пояснение о том, что противник для повышения дисциплины и ответственности сформировал более ста штрафных рот для рядовых и около десятка штрафных батальонов для офицеров, нарушивших дисциплину и проявивших в бою трусость. Таких офицеров в гитлеровской армии — повествует приказ № 227 — лишали орденов, заслуг, посылали на трудные участки фронта, чтобы они искупили свою вину. Они (немцы — указано в приказе) сформировали специальные отряды-заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели расстреливать тех, кто пытается отступить или сдаться в плен. Эти меры (как оценивает И. В. Сталин) подняли дисциплину и боеспособность гитлеровской армии. «Не следует ли нам научиться в этом деле у наших врагов, как учились наши предки в прошлом, и одерживали над ними потом победу». Такой вопрос задает в приказе № 227 тот, кто издал его, — И. В. Сталин. И отвечает твердо: «Я думаю, следует». И далее уже конкретно: командиры рот, батальонов, полков, дивизий, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевых позиций без приказа свыше, являются предателями Родины. С ними поступать как с предателями. Таков призыв нашей Родины. Приказ № 227 определяет: «Снимать с должности командиров, комиссаров, политработников всех ступеней, провинившихся по трусости, неустойчивости, при нарушении дисциплины, допустивших отход войск, снимать с должности и отправлять в вышестоящий трибунал, чтобы после суда, на трудных участках фронта искупить свою вину». Эта часть приказа относится более к крупным штабным командирам, которые не находятся на передовой и не могут быть «истреблены на месте». И далее приказ конкретно определял: «Сформировать в пределах фронта от одного до трех штрафных батальонов (по 800 человек) для старшего и среднего разжалованного комсостава, чтобы в более трудных условиях искупили свою вину кровью». «Сформировать в пределах каждой армии от 5 до 10 штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых и младших командиров, чтобы в более трудных условиях дать им возможность искупить свою вину перед Родиной кровью».

Стоп. Давайте подумаем. Если считать по приказу № 227, количество офицеров, разжалованных в штрафбатах максимально по фронту, то это составляет 3 х 800, то есть 2400 человек. Уже в то время, если считать приведенное количество штрафников в штрафротах в пределах фронта, то это должно составлять максимум до 6 тысяч человек. Сами по себе цифры планировавшихся наказаний людей — гигантские. Но если считать среднее армейское соотношение офицеров и рядовых около 20–30 рядовых на одного командира, то соотношение планируемых штрафников-офицеров (командиров) во много раз превышает штрафников-рядовых. Видимо, в тот период И. В. Сталин всю вину возлагал на командиров и не против был заменять их в ходе войны, что фактически и имело место.

«Сформировать в пределах каждой армии до пяти заградотрядов по 2000 бойцов в каждом. Размещать их в тылу неустойчивых дивизий и обязать их в боевых условиях в случаях бегства, паники, отступления паникеров и трусов расстреливать на месте и тем помочь честным бойцам выполнить свой долг перед Родиной».

Вот какие сложности таил в себе просто звучащий приказ народного комиссара обороны СССР № 227, подписанный И. В. Сталиным. Тогда еще он быт без воинского звания, маршалом станет к концу войны, генералиссимусом — по ее окончании. Горькое это было время, безумно тяжелое. Горько и то, что учился на своих ошибках товарищ Сталин ни у классиков-ленинцев, а у самой низменной бесчеловечной гитлеровско-фашистской системы. Горько и то, что свою вину и вину Генерального штаба (находившегося под его контролем и контролем НКВД) в оперативно-тактической неподготовленности армии к боям на своей территории он целиком переложил на армию. Да и возьмем само понятие «штрафной батальон» (оба слова не русские). Под штрафом понимают нарушение, подвергаемое наказанию.

Я, рядовой автор и рядовой гражданин, не берусь здесь детализировать и обсуждать фигуру И. В. Сталина. Хоть и безумно дорогой ценой, но своей энергией он сумел улучшить положение на фронтах и привел страну к победе. В этом отношении горький приказ № 227 сыграл свою положительную роль. Но на время. Только на время. Приказ № 227 зачитывался или объявлялся в ротах, батареях, эскадрильях, полках и т. д.

Сам я, тогда капитан, инженер полка, разъяснял приказ в строю перед одним из отрядов, перед строем красноармейцев, сержантов, командиров применительно к задачам, которые выполнял полк: «Не готов аэростат к подъему и отражению налета вражеских самолетов — значит, вы отступили в бою. Отказала боевая машина — вы не выполнили приказ. Самовольная отлучка, сон на посту, утрата оружия или снаряжения, не говоря уже о самострелах, — это и есть нарушение приказа № 227, а отсюда трибунал и, возможно, штрафбат или штрафрота (каждому — свое)».

Таким образом командиры авиационных, морских, технических, зенитно-артиллерийских и других частей уже сами трансформировали этот приказ, подводя под оговоренные отступления в бою и панику свои внутренние, порой совсем иные отклонения и нарушения, подгоняя их под приказ № 227.

Внутренние инструкции в штрафбатах и штрафротах в приказе № 227 не объявлялись, но они, несомненно, существовали, так как уставы Красной армии распространялись только на кадровые войска. Однако некоторые подробности побывавшим там лицам известны. Например, все штатные командиры, начиная от младших и до самого комбата, имели штатную категорию на одну ступень выше. То есть комбат имел права командира полка, взводный — права ротного командира и т. д. Внутренние же порядки известны сейчас по воспоминаниям очевидцев (например, автора).

Возьмем в качестве примера штрафбат для разжалованных командиров. Формула наказания трибунала или другого органа гласила: «Лишить воинского звания, разжаловать в рядовые, направить в штрафной батальон сроком на один месяц, чтобы кровью искупил свою вину». Поступивший в штрафбат сдавал все свои награды, партийные и другие документы и переодевался в казенную одежду без знаков принадлежности к военнослужащему (без звездочки на пилотке). Он обращался к начальникам по форме «гражданин лейтенант» и т. д., сам же имел звание «штрафник».

За 30 суток пребывания в штрафбате штрафники должны были быть в бою не менее раза. Их посылали группами, взводами, отделениями на самые рискованные участки, через минные поля и т. п. Сзади них находилось пулеметное прикрытие, подразделение НКВД не столько против немцев, сколько против штрафников, если они начнут отступать или ползти назад. Предупреждали: назад из боя, если будете ранены, не ползти. Вас пристрелят, мы ведь не знаем, почему вы ползете назад. Ждите. Вас потом подберут.

Аналогичные порядки были и в штрафротах. Право направления разжалованных имел трибунал, но практически это стали решать командиры соединений. Это наказание полагалось за трусость, за отступление из боя, за потерю оружия, за отказавший в бою пулемет, за сознательное членовредительство (чтобы убыть с фронта в нестроевые), за невыполнение боевого приказа, за необеспеченную полевую связь, дезертирство, самовольные отлучки и т. д. С этого времени слова «штрафбат» или «штрафрота» стали пугалом и стимулом, а позднее — и модой для старших начальников напоминать младшим о своем месте.

Но существовала и справедливость: прошедшего бой штрафника отпускали в часть, возвращая награды и звания. В случае гибели сообщали семье, как обычно о погибшем, и семья получала пенсию. Штрафные батальоны и роты дрались в бою жестоко. Впереди враг, сзади пулеметы в спину. Нужно идти на врага и уничтожить его. Идти вперед. В некоторых повестях я встречал ссылки о том, что штрафники ходили в разведку. Мне это не известно. Хотя разведка разведке рознь. Если тебя посылают разведать минные полосы противника, а сзади пулеметы НКВД или Смерша, то это вполне возможно, удачи ждать тут штрафнику трудно, но всякое бывает.

Уже в середине 1943 года ход войны стал существенно меняться в лучшую для Красной армии сторону. Разгром немцев под Сталинградом, прорыв блокады Ленинграда и другие успехи подняли боевой дух нашей армии. Уже редки стали паника и отступления в бою, случаи самострелов, уклонения от боя; уже по этим причинам уменьшилось количество командиров и рядовых, которых нужно было судить. Однако созданные в июле 1942 года штрафные части оставались до самого конца войны. И без «работы» им быть не полагалось. Надо было заполнять — и заполняли. И появился уже несколько иной контингент штрафников, направляемых на отбытие наказания по другим причинам и зачастую без суда трибунала.

Так, когда войска становились на отдых или на переформирование, особенно на территории, откуда были изгнаны немцы, среди красноармейцев имели место случаи самоволок, пьянок, связей с местными женщинами и венерических болезней. Это вызвало опасение командования, так как болезнь могла распространиться и повлиять на боеспособность воинов. Поэтому было объявлено, что последнее будет рассматриваться как сознательное членовредительство для убытия с фронта в госпиталь и будет заканчиваться штрафной ротой. Так что за аморальные поступки стали применять штрафроты, которые были предназначены приказом № 227 вовсе не для этого. К чести солдатской, нужно сказать, что явления эти были достаточно редки. Но были.

Несмотря на боевые успехи армии, на прекратившиеся отступление и панику, разжалования и отправки в штрафбат командного состава продолжались, но причины были уже не те, что оговорены в приказе № 227. Например, при переправе затонуло орудие, летчик на боевом задании спутал окопы и отбомбился по своим, зенитчики сбили свой самолет, ответственный не сумел вовремя доставить боеприпасы, интендант не провел обоз через линию огня, не обеспечил питанием и т. д. Однако появилась и другая, уже отвратительная черта — это сведение счетов амбициозных командиров, старших с младшими, возродилось и доносительство в Смерш. Это было редко, но можно и привести примеры.

Летом 1943 года в полк прибыл приказ командующего армией, согласно которому за плохое содержание стрелкового оружия (винтовок) и нехватку двух винтовок по учету командира 4-го отряда нашего 2-го полка аэростатов заграждения капитана В. И. Грушина разжаловать в рядовые и направить в штрафбат сроком на 1 месяц, чтобы кровью искупил свою вину (такова была формула обвинения). Грушин был одним из опытнейших и уважаемых по возрасту и стажу командиров в полку. Поэтому такое внезапное решение командующего армией (именно командующего, а не суда-трибунала) было нам непонятно. Тем более что Грушин не имел до этого замечаний и взысканий. Его отряд был всегда боеспособным и поднимал аэростатное заграждение перед налетом вражеской авиации. А действительная причина для офицеров полка стала ясной. С ним свел счеты начальник аэростатов заграждения штаба Ленинградской армии ПВО полковник Волхонский. Его хорошо знали в полках. Это был грубый, мстительный, чванливый, малограмотный человек. Он случайно выдвинулся, когда многие опытные командиры из ПВО были направлены в стрелковые части на пополнение потерь. Что же сделаешь, бывало и так, что интендант (а Волхонский был именно им до этого) назначался на командную должность и получал звание полковника. Волхонский не мог смириться с тем, что командир отряда Грушин отстаивал свое мнение и не допускал оскорблений в свой адрес и в отношении людей своего отряда. Что касается внутреннего состояния стволов винтовок, то во всем полку были винтовки, прошедшие уже Советско-финскую войну, частью трофейные, в том числе английские и другие, словом, порядочно изношенные, с сыпью в каналах стволов, уже не удаляемой. Офицер, проверявший стрелковое оружие в отряде Грушина, был из штаба армии и прислан Волхонским. И решение для наказания Грушина командующему армией генерал-майору Зашихину представил все тот же Волхонский. Василий Иванович Грушин из штрафбата уже не вернулся. Все мы переживали, зная его как умного и честного командира. Такие бессмысленные потери на войне особенно горьки.

В штрафном батальоне разжалованным довелось побывать и мне. Для меня это было абсолютно неожиданным. Весной 1943 года в секретную часть полка пришел приказ, подписанный командующим армией войск ПВО Ленинграда генерал-майором Зашихиным, членом военсовета, бригадным комиссаром Веровым (третьего лица не помню). Этим приказом я был разжалован в рядовые в штрафбат сроком на 1 месяц, «чтобы кровью искупил вину». Мне ставились в вину три пункта:

1. Плохо замаскированные две автолебедки, разбитые от артналета противника.

2. Исследуя обрыв тросов аэростатов, я якобы не отдавал под суд виновных мотористов.

3. Во время боевого дежурства ночью на КП полка не мог точно доложить, приземлен ли последний аэростат и при неоднократных запросах оперативного дежурного КП штаба армии обругал его по-матерному.

Так было изложено в приказе «тройки». Я и командир полка подполковник Лукьянов и военком батальонный комиссар Коршунов были потрясены нелепостью этого решения. Мы четко понимали, что эта затея дело рук того же Волхонского, который таким образом усиливал свое положение. В то же время боевые лебедки, пострадавшие от артобстрела противника, находились в районе Васильевского острова, то есть в 10 километрах от меня, и были в распоряжении командира отряда. Мотористов под суд я не отдавал потому, что не было их вины. Последний аэростат был в трудных условиях, пробитый осколками артогня, он был приземлен на два часа позднее, а что касается матерной ругани, то все мы на фронте не были ангелами, и дико было возводить это в вину в секретном приказе, да и нелепо. Еще более дико было просто так разжаловать «тройкой» профессионала, военного инженера, каким я стал уже в 1943 году, отправить в штрафбат, чтобы кровью искупить свою вину, которой не было…

Подобные случаи в нашей армии (ПВО) были и по другим полкам. И каждый раз приказ подписывала «тройка» во главе с командующим генерал-майором Зашихиным. К слову сказать, сама армия ПВО, защищающая Ленинград, ее полки были опытные и сильные, дисциплина высокая. За весь период боевых действий авиационные истребительные полки, зенитно-артиллерийские и полки аэростатов заграждения сбили над небом города и на подступах к нему 1561 вражеский самолет. Это была лучшая армия ПВО из числа воюющих в стране в тот период. Однако откуда же истоки такой жестокости командующего по отношению к офицерам армии? Об этом я узнал неожиданно через тридцать лет после войны. Мне об этом рассказал в беседе в 1975 году И. И. Геллер, бывший начальник политотдела нашей армии.

С 1940 года Зашихин, получив звание генерал-майора, был начальником ПВО Балтфлота. Внезапные удары с воздуха, которые нанесли немцы в ночь на 22 июня 1941 года и ближайшие дни, парализовали и разрушили средства ПВО Балтфлота. Столицы Латвии, Литвы, Эстонии были захвачены. Остатки непотопленных наших судов двинулись и приплыли к Кронштадту и Ленинграду. Зашихин, конечно, чувствовал всю горечь утрат и беспомощность от этого внезапного удара. Ведь только-только поступила директива Генштаба — в провокации не ввязываться. Он ожидал неприятностей. Но неожиданно его вызвал член Военного совета Ленинградского фронта А. А. Жданов не для привлечения к ответственности, а с предложением принять командование 2-м корпусом ПВО (впоследствии Ленинградская армия войск ПВО). Разговор носил сначала чисто военный характер. Жданов сказал, что они, очевидно, назначат Зашихина командиром корпуса ПВО, но предупредил, чтобы ни один вражеский самолет не появился в небе над городом. Немцы уже используют в Прибалтике наши аэродромы. Немецкие самолеты-разведчики набирают высоту до 7–8 километров. Это не в пределах досягаемости нашего зенитного прицельного огня. «Это нереально, исключить их налеты нельзя», — доложил Зашихин. Дальше последовал совсем не военный разговор. «Будете нести ответственность, мы еще не забыли, что вы ранее были исключены из партии, как троцкист», — это сказал Жданов, а он был одновременно членом Политбюро ЦК ВКП(б), секретарем ЦК и секретарем обкома. Такого удара в спину Зашихин не ожидал. «Товарищ Жданов, ведь я был тогда совсем молодым членом партии, матросом был малограмотным. Я ведь потом просил прощения у партии и был восстановлен в 1929 году». — «Да, мы это знаем, — сказал Жданов, — знаем, что партия вас простила. Но она не простит второй раз, если ПВО не защитит должным образом город Ленинград. Тогда пощады вам не будет. Идите воюйте, укрепите дисциплину и боеспособность и помните наш разговор…» Так под дамокловым мечом в качестве заложника был сам наш командующий. А воевал не он один, боевой коллектив армии ПВО не дал немцам возможности существенно разбомбить город.

Г. С. Зашихин за период войны получил от высшего командования признание; его профессионализм, строгость и жестокость, доходившая до границ жестокости, сыграли свою роль в выдвижении. Он закончил войну генерал-полковником, командующим одним из фронтов ПВО.

Я, согласно приказу, находился в штрафном батальоне, но внезапно был отозван из него, возвращен в свой старый полк, но уже на звание и должность ступенью ниже. Приказ Военсовета был пересмотрен. Вина моя отсутствовала. Ее вообще не было. Моего освобождения добились командир и комиссар полка. Боевое товарищество и порядочность я всегда высоко ценил, а через полгода я вновь был восстановлен в своем звании капитана и инженера 2-го полка A3.

Провоевав два с половиной года в Ленинградской блокаде, после ее ликвидации и разгрома немецко-фашистских войск под Ленинградом, с 1944 года я был на других фронтах, передавая опыт уже в должности старшего инспектора управления воздухоплавания центрального аппарата.

24 июня, как фронтовик, награжденный и годный к строю, участвовал в Параде Победы на Красной площади в 1945 году.

Бросок в бессмертие

5 февраля 2014 года Герою Советского Союза Александру Матвеевичу Матросову исполнилось бы 90 лет. Никто и никогда не пытался оспорить тот факт, что именно он в феврале 1943 года ценой своей жизни заставил замолчать пулемет противника. А вот по поводу деталей тех событий, что имели место под деревней Чернушки, что в Псковской области, а также настоящего имени героя не раз возникали жаркие споры.

27 февраля 1943 года 2-й отдельный стрелковый батальон 91-й отдельной Сибирской добровольческой бригады имени И. В. Сталина (позже 254-й гвардейский стрелковый полк 56-й гвардейской стрелковой дивизии, Калининский фронт) получил задачу атаковать опорный пункт в районе деревни Чернушки Локнянского района Псковской области. Выйдя из леса, солдаты попали под шквальный пулеметный огонь противника: три вражеских пулемета в дзотах прикрывали подступы к деревне.

В этой связи очень интересную деталь приводит газета «Красная звезда» от 22 февраля 2003 года. В Чернушках, которые стратегическим объектом не были, хотя и перекрывали выходы к железной дороге, закрепились подразделения 197-й немецкой пехотной дивизии. Той самой, офицеры и солдаты которой в 1941-м пытали и казнили в Петрищеве под Москвой Зою Космодемьянскую… (Солдат и офицеров этой дивизии Сталин приказал не брать в плен, уничтожая на месте.)

Бой был ожесточенным. Один пулемет был подавлен штурмовой группой автоматчиков и бронебойщиков, второй уничтожила другая группа бронебойщиков. Но пулемет из третьего дзота продолжал обстреливать всю лощину перед деревней, мешая продвижению наших войск. Было предпринято несколько попыток подавить огневую точку противника, однако ни одна из них успехом не увенчалась.

Вот как описывает события того дня газета «Ветеран» в 2004 году: «Гвардейцы не знали страха в бою, но взять дзот не удалось. Три автоматчика, которые пытались поближе подползти к дзоту, пали смертью храбрых. Тогда поднялся связной командира роты комсомолец гвардии рядовой Александр Матросов.

— Я пойду! — сказал он решительно.

Старший лейтенант Артюхов, командир роты, пристально посмотрел на воина, обнял его, поцеловал и коротко сказал:

— Иди.

И гвардеец с автоматом, с гранатами стал пробиваться к проклятому дзоту, который мешал батальону, родной роте, товарищам продвигаться вперед. Умелый воин, он знал, что в бою дорога каждая секунда. Матросов напрягал все свои силы, чтобы быстрее подобраться к дзоту. Но что это? Его заметили. Пули стали решетить снег то впереди него, то позади. Двигаться было опасно. Но, как только струя пулеметного огня отводилась в сторону, Александр продолжал ползти вперед.

Вот уже близко вражеская огневая точка. Одну за другой гвардеец бросил две гранаты. Они разорвались у самого дзота. Пользуясь заминкой врага, Матросов поднялся и сделал прыжок вперед. Но опять из амбразуры показались вспышки выстрелов. Пришлось залечь. Гранат больше не было. И патронов совсем немного осталось в диске. Прошла еще минута. Матросов вскинул автомат и дал по амбразуре очередь. Там, в дзоте, что-то взорвалось. Вражеский пулемет смолк. И вот Александр поднялся во весь рост, вскинул над головой автомат и крикнул что было сил своим товарищам:

— Вперед!

Как один встали солдаты с заснеженной земли и ринулись вперед. Но тут же они вынуждены были залечь, так как вновь ожила вражеская огневая точка. И тогда Матросов рванулся вперед и грудью своей, сердцем своим припал к черной амбразуре. Великий подвиг гвардейца послужил сигналом к атаке. Путь вперед был открыт. С дзотом быстро покончили. А еще через несколько минут была взята и деревня Чернушки. Вскоре над этой маленькой деревушкой был водружен флаг страны, за свободу, славу и честь которой отдал свою жизнь комсомолец Александр Матросов.

Боевые друзья стояли рядом с дзотом, на снегу, у которого алела под солнцем кровь их товарища комсомольца-гвардейца Саши Матросова. У солдата из кармана достали комсомольский билет. Простым карандашом написали на нем: «Лег на огневую точку противника и заглушил ее. Проявил геройство».

Почему же именно Матросов стал известен всей стране и миру? Ведь общеизвестно, что Александр Матросов не был первым, кто своей грудью закрыл огневую точку противника. До событий под деревней Чернушки подобный подвиг совершили 98 бойцов Красной армии. А по другой информации, Матросов был 58-м. По материалам Подольского военного архива, следует, что первым в этом скорбном списке был политрук 125-го полка 28-й танковой дивизии Александр Панкратов, который 24 августа 1941 года бросился на пулемет под Новгородом в бою за Кириллов монастырь.

Естественно, возникает законный вопрос: если так, то почему именно Матросова выделили среди других героев? На этот счет бытует несколько версий.

По информации «Парламентской газеты» от 23 февраля 2000 года, первым о подвиге рядового 2-го отдельного батальона под деревней Чернушки рассказала дивизионная газета. Потом материал попал в центральную прессу. С тех пор это имя стало у всех на устах. 27 февраля 1943 года прямо с места события агитатор политотдела старший лейтенант Петр Волков на листке школьной тетради написал: «Начальнику политотдела 91-й бригады добровольцев-сибиряков… Нахожусь во втором батальоне. Наступаем… В бою за д. Чернушки комсомолец Матросов, 1924 года рождения, совершил героический поступок — закрыл амбразуру дзота своим телом, чем и обеспечил продвижение наших стрелков вперед. Чернушки взяты. Подробности сообщу по возвращении».

Указ Президиума Верховного Совета СССР о посмертном присвоении Александру Матросову звания Героя Советского Союза был подписан 19 июня 1943 года. А спустя несколько недель в село Хорошево, что подо Ржевом, прибыл на поезде народный комиссар обороны И. В. Сталин. Там он, как пишет «Парламентская газета», интересовался ходом наступления наших войск, а узнав об освобождении Белгорода и Орла, отдал приказ о первых победных салютах. По предположению издания, во время этой поездки главком узнал подробности о подвиге Александра Матросова и 8 сентября 1943 года подписал приказ № 269: «Великий подвиг товарища Матросова должен служить примером воинской доблести и героизма для всех воинов Красной армии».

Есть мнение, что подвиг Матросова не получил бы такого общественного звучания и был бы оценен только личными посмертными наградами, если бы не генерал-полковник А. И. Еременко, назначенный в апреле 1943 года командующим Калининским фронтом.

Как пишет газета «Дуэль», Еременко узнал в штабе фронта о подвиге Александра Матросова и о том, что он за него не получил никакой награды. Изучив все сведения, касающиеся подвига и личности Александра Матросова, особенно его прошлого (по версии газеты, Матросов пришел в армию из лагеря, где отбывал наказание за совершенные им уголовные преступления), направил ходатайство о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Указ об этом был принят 19 июня 1943 года.

После этого общенародное значение подвигу Матросова придало и политическое и государственное руководство страны. В те дни радио передало на весь мир слова приказа народного комиссара обороны СССР И. В. Сталина: «…Великий подвиг товарища Матросова должен служить примером воинской доблести и героизма для всех воинов Красной Армии. Для увековечения памяти Героя Советского Союза гвардии рядового Александра Матвеевича Матросова приказываю:

1. 254-му гвардейскому стрелковому полку присвоить наименование 254-й гвардейский стрелковый полк имени Александра Матросова.

2. Героя Советского Союза гвардии рядового Александра Матвеевича Матросова зачислить навечно в списки 1-й роты 254-го гвардейского полка имени Александра Матросова».

Это было первое зачисление приказом наркома обороны СССР павших героев навечно в списки воинской части. Вот почему, по версии «Дуэли», Матросов и был «первым в когорте матросовцев, а имя его стало общенародным символом героизма».

Есть и еще одна версия на предмет того, почему такое внимание было уделено именно подвигу Матросова. Ею поделился с газетой «Известия» в мае 2004 года сотрудник Уфимского юридического института МВД Раис Вахитов. По сведениям собеседника издания, в феврале 1943 года близ деревни Чернушки оказался маршал Конев, «и замполит матросовской части сделал все, чтобы подвиг его бойца не остался незамеченным».

Какой-либо подтвержденной документально информации о довоенной жизни Матросова очень мало. Его анкета была крайне лаконичной:

«Фамилия, имя, отчество: Матросов Александр Матвеевич.

Год рождения: 1924.

Национальность: русский.

Партийность: член ВЛКСМ.

Домашний адрес: г. Уфа, детская трудовая колония, общежитие № 19.

Когда призван в РККА, каким райвоенкоматом: сентябрь 1942 г., Кировским.

Военная специальность: стрелок-автоматчик».

Первое, на что, как правило, обращают внимание, читая эту анкету, — это запись о детской трудовой колонии. Однозначной версии на предмет того, по каким причинам будущий герой оказался в учреждении со столь неблагозвучным названием, нет.

Газета «Ветеран», цитируя хрестоматийную версию, на этот счет лаконично сообщает, что Матросов попал в детскую трудовую колонию, так как рано остался без родителей. Там он «воспитывался, стал слесарем, председателем конфликтной комиссии, помощником воспитателя». На этом, собственно, официальная версия довоенной биографии Александра Матросова заканчивается. Однако свято место, как известно, пусто не бывает, и недостаток информации был с лихвой компенсирован разного рода полулегендами-полумифами.

Так, например, «Известиями» в 2004 году среди прочих была предложена следующая версия. Раскулаченного крестьянина Матвея Матросова отправили в Казахстан, где он вскоре погиб. Его сын Александр попал в детдом, сбежал, беспризорничая, доехал до Уфы и попал в трудовую колонию. Там он стал примером для остальных воспитанников: значкистом ГТО, отличным лыжником и боксером, политинформатором и самодеятельным поэтом. В 16 лет Матросов вступил в комсомол и стал помощником воспитателя, но тут активиста, по версии газеты, застукали с одной из воспитанниц. Тогда его исключили из комсомола, и Великая Отечественная война застала его за станком.

Между тем в последнее время получила широкое распространение еще одна, не менее оригинальная версия жизненного пути Александра Матросова. Вот уже несколько лет башкирский журналист и писатель Рауф Насыров пытается доказать, что настоящее имя Матросова — Мухамедьянов Шакирьян Юнусович. И родился герой не в Днепропетровске, как это значится в официальных документах, а в деревне Кунакбаево Учалинского района Башкирской АССР.

Наиболее подробно о результатах изысканий Рауфа Насырова писала «Парламентская газета» в 2002 году. В соответствии с этой версией отца героя звали Юнусом Юсуповым. Он воевал в Гражданскую, вернулся оттуда без ступни, однако, несмотря на инвалидность, довольно быстро женился на одной из кунакбаевских красавиц по имени Муслима. В 1924 году у них родился сын, которому дали имя Шакирьян. А в книге актов о рождении (таков был порядок) записали по имени деда — Мухамедьянов Шакирьян Юнусович.

Когда мать умерла, Шакирьяну было не больше шести-семи лет. Спустя какое-то время отец привел в дом другую жену, у которой был свой сын. Жила семья в основном на подаяния. Через какое-то время у Юнуса появилась третья жена, и Шакирьян ушел из дома. Куда — точных сведений нет, поскольку бумаги всех детских домов Башкирской АССР начала 30-х годов не сохранились. Но, по некоторым данным, он попал в детприемник-распределитель по линии НКВД, откуда его направили в Мелекесс (ныне Димитровград) Ульяновской области. Там, как пишет «Парламентская газета», и появились его «первые следы», и там он уже был Сашкой Матросовым. Дело в том, что в то время в среде беспризорников существовал закон, который гласил: если ты не русский, а «национал», тебе никогда не поверят и всячески будут сторониться. Поэтому, попадая в детдома и колонии, подростки старались изменить свои родные фамилии и имена на русские. Кроме того, устраиваясь в детдом, Александр-Шакирьян якобы сказал, что родился в Днепропетровске. Впоследствии именно этот город во всех справочниках и энциклопедиях назывался местом рождения Матросова.

В Ивановской режимной колонии, по версии писателя Рауфа Насырова, у Матросова было несколько кличек: Шурик-Шакирьян, Шурик-матрогон (он любил носить бескозырку и матросскую форму), и Шурик-машинист (это было связано с тем, что он много путешествовал).

В колонию Саша Матросов был доставлен 7 февраля 1938 года. С первых дней ему там что-то не понравилось, и он сбежал обратно в Ульяновский детприемник. Через три дня его вернули назад. В 1939 году, после окончания школы в детском доме, Матросова отправили в Куйбышев на вагоноремонтный завод. Там ему якобы тоже не понравилось, и он «ушел не попрощавшись».

Снова следы Матросова всплыли осенью 1940 года в Саратове. «Парламентская газета» упоминает сохранившиеся до наших дней документы, из которых следует, что народный суд 3-го участка Фрунзенского района осудил его 8 октября по статье 192-й УК РСФСР к двум годам лишения свободы. Матросов был признан виновным в том, что, несмотря на данную им подписку о выезде из города Саратова в 24 часа, продолжал там проживать. Матросов, как пишет газета, сидел в трудовой колонии, что в старой Уфе, и отбыл срок «от звонка до звонка», а в конце сентября 1942 года в группе других новобранцев он оказался в Краснохолмском военно-пехотном училище под Оренбургом. А далее, по данным «Парламентской газеты», ситуация сложилась таким образом, что в январе 1943-го весь курсантский состав училища был направлен рядовыми на пополнение фронтовых частей. 25 февраля Матросов был зачислен в списки 91-й Тихоокеанской добровольческой морской бригады имени Сталина. А спустя два дня, при взятии деревни Чернушки, он шагнул в бессмертие, закрыв телом амбразуру с вражеским пулеметом. Так вкратце выглядит версия, опубликованная на страницах «Парламентской газеты» и основанная на материалах башкирских газет и книге Рауфа Насырова.

Впрочем, газета «Красная звезда» приводит несколько иные данные относительно последнего года жизни Александра Матросова. Как пишет издание, в конце 1942 и начале 1943 года Президиум Верховного Совета СССР по предложению ГКО принял ряд постановлений о направлении в действующую армию некоторых категорий осужденных, годных по состоянию здоровья к военной службе. Это и изменило судьбу Матросова. 23 сентября 1942 года руководители колонии снабдили Александра характеристикой «для предъявления в РККА». В ней говорилось, что Матросов «зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны и работал на мебельной фабрике в качестве слесаря стахановскими методами». Документ в Кировском райвоенкомате Уфы оценили: Матросов был направлен в пехотное училище. Впрочем, долго осваивать военную науку не пришлось. В середине января 1943 года половину курсантов направили на пополнение поредевших в боях частей действующей армии. В их числе был и Александр Матросов. В первом же бою он героически погиб.

Между тем не только жители Башкирии претендуют на то, что легендарный герой войны — их земляк. Корреспонденту газеты «Известия» удалось переговорить с жителем Ульяновской области, краеведом Александром Толчковым. И тот рассказал вот какую историю. С 1966 по 1969 год он работал редактором газеты в Новомалыклинском районе Ульяновской области. В 1967 году в газету пришел работник обкома партии Федор Гаврилов и сказал, что Александр Матросов родом из их района. Чтобы это проверить, поехали по селам и стали опрашивать всех, кто носил фамилию Матросов.

В результате в деревне Высокий Колок нашелся человек, назвавшийся родным братом матери Александра Матросова, то есть его дядей. Со слов последнего выходило, что мать Александра осталась с тремя детьми. Чтобы спасти их от голода, она отвезла Сашу в Димитровград (раньше он назывался Мелекесс), в детдом. И сдала его туда, чтобы он не умер с голода. Саша жил в Мелекессе, потом часть детей перевели в Ивановский детский дом Марьинского района. А его сестра и брат куда-то пропали: работали в колхозе, а потом разъехались.

Теперь главным украшением краеведческого музея, находящегося в селе Новая Малыкла Новомалыклинского района Ульяновской области, является стенд, посвященный Александру Матросову. Новомалыклинцы, как пишут «Известия», уверены, что он их земляк.

Следует заметить, что жаркие дебаты разгорались не только вокруг настоящего имени Александра Матросова. Много споров возникало и по поводу того, каким образом ему удалось заставить замолчать огневую точку противника. Каноническая версия уже приводилась в начале материала в изложении газеты «Ветеран». Между тем далеко не все считают, что события разворачивались именно так.

Как отмечает газета «Известия», в перестроечные времена стали говорить о явном несообразии этой истории — человека сбивает с ног даже попавшая в руку винтовочная пуля, очередь же из мощного пулемета должна отшвырнуть его на несколько метров. В связи с этим издание приводит мнения нескольких специалистов военного дела.

Например, писатель-фронтовик Вячеслав Кондратьев считает, что Матросов забрался на крышу дзота и пытался наклонить дуло пулемета к земле. Однако с ним не согласен историк Борис Соколов, полагающий, что дотянуться до скрывающегося в широкой амбразуре дула Матросов не мог, а потому, скорее всего, он пытался расстрелять расчет через вентиляционное отверстие. По мнению Соколова, отбиваться от него и вести огонь из пулемета одновременно немцы не могли: Матросова убили, но красноармейцы получили крохотную передышку, и ее хватило для того, чтобы пересечь простреливаемое пространство.

Есть и еще один спорный момент — точная дата событий, имевших место под деревней Чернушки. Одни источники пишут, что свой героический поступок Александр Матросов совершил в двадцать пятую годовщину РККА, то есть 23 февраля 1943 года, другие источники днем смерти Матросова называют 27 февраля. По одной из версий, верной является последняя дата: якобы высокое начальство, узнав о поступке рядового 2-го отдельного стрелкового батальона и решив увековечить его память, посчитало нужным перенести дату смерти героя на 23 февраля, приурочив подвиг ко дню Советской армии. Но это уже детали.

Главное же в другом. Какие бы ни были детали биографии Матросова и подробности его подвига, именно благодаря таким простым и еще совсем молодым ребятам, как Александр Матросов, с юношеским безрассудством бросавшимся на вражеские дзоты и танки, наша страна выстояла и победила в той страшной войне. Они шли на верную смерть не ради наград и почестей, а просто потому, что на их землю, в их дом пришел враг. Они не могли иначе. Как пишет газета «Красная звезда», из действующей армии Матросов успел отправить письмо любимой девушке — медсестре Лиде, работавшей в одном из уфимских госпиталей. Письмо заканчивается так: «Сегодня комбат рассказал, как погиб один генерал. Если и мне суждено погибнуть, я хотел бы умереть так, как этот генерал: в бою и лицом на запад…»[4].

Совершили похожий подвиг до Матросова

24 августа 1941 года политрук танковой дивизии Александр Панкратов стал первым советским воином, закрывшим своим телом вражескую амбразуру. Это случилось в боях под Новгородом при атаке на Кириллов монастырь.

27 декабря 1941 года Яков Падерин грудью закрыл амбразуру дзота у деревни Рябиниха Тверской области.

29 января 1942 года в бою под Новгородом, спасая жизни товарищей, своими телами закрыли вражеские амбразуры сразу три человека: И. С. Герасименко, А. С. Красилов и Л. А. Черемнов. Всем троим было присвоено звание Героя Советского Союза. Этому подвигу посвящена «Баллада о трех коммунистах» Николая Тихонова.

22 февраля 1942 года в ходе боев у деревни Жираново Оленинского района Тверской (Калининской) области закрыл своим телом амбразуру дзота красноармеец 881-го стрелкового полка 158-й стрелковой дивизии Абрам Исаакович Левин.

6 августа 1942 года в бою в районе села Селявное Лискинского района Воронежской области стрелок 363-го стрелкового полка 160-й стрелковой дивизии 6-й армии Воронежского фронта Чолпонбай Тулебердиев переплыл реку Дон, поднялся на скалу и после неудачных попыток уничтожить вражеский дзот гранатами закрыл амбразуру своим телом.

18 августа 1942 года заместитель политрука 93-го стрелкового Лорийского Краснознаменного полка 76-й стрелковой дивизии Петр Лаврентьевич Гутченко совместно с командиром взвода младшим лейтенантом Александром Покальчуком в решающий момент боя за станицу Клетскую своими телами закрыли амбразуру вражеского дзота.

23 августа 1942 года во время боев за Ржев, обеспечивая наступление своему взводу, заместитель командира взвода, гвардии старший сержант Головня Никита Семенович, закрыл своим телом амбразуру вражеского дзота.

10 октября 1942 года в бою за станицу Куринскую (Апшеронский район Краснодарского края) командир отделения 82-го гвардейского стрелкового полка (32-я гвардейская стрелковая дивизия, 18-я армия, Закавказский фронт), гвардии старший сержант Новицкий Николай Михайлович после безуспешных попыток подавить пулеметный огонь дзота гранатами закрыл своим телом амбразуру. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 марта 1943 года старшему сержанту Новицкому Николаю Михайловичу посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

9 ноября 1942 года в бою за село Гизель (ныне Пригородный район Республики Северная Осетия-Алания) своим телом закрыл амбразуру огневой точки младший сержант Барбашев Петр Парфенович.

25 ноября 1942 года во время битвы в деревне Ломовичи Минской области партизанка Р. И. Шершнева закрыла собой амбразуру немецкого дзота, став единственной женщиной (по другим данным — одной из двух), совершившей подобный подвиг.

13 января 1943 года Николай Филиппович Сердюков, слесарь завода «Баррикады», младший сержант, командир отделения 44-го гвардейского стрелкового полка Донского фронта в бою у Старого Рогачика был ранен, но продолжал сражаться. Продвижение в этом районе сковывали три немецких дзота, расположенные на высотке. Вместе с двумя бойцами Николай Сердюков отправился на штурм немецких позиций. Две огневые точки были уничтожены гранатами, но оба товарища Николая при этом погибли. Чтобы уничтожить третью огневую точку, Николай Сердюков бросился вперед и закрыл амбразуру дзота собственным телом. Получив короткую передышку, бойцы отделения уничтожили оставшихся в живых гитлеровцев. Николаю Сердюкову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза, также он был награжден орденом Ленина.

После 27 февраля 1943 года

19 июля 1943 года во время проведения разведки боем в районе Синявинских высот Владимир Ермак закрыл своим телом амбразуру вражеского дзота, чем обеспечил группе разведчиков выполнение боевого задания. 21 февраля 1944 года ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

16 сентября 1943 года Унан Мкртичович Аветисян, будучи ранен в ходе боя за господствующую высоту «Долгая», закрыл грудью амбразуру дзота, обеспечив выполнение боевой задачи. Звание Героя Советского Союза присвоено посмертно 16 мая 1944 года.

5 октября 1943 года во время боя в районе деревни Смердыня Тосненского района Ленинградской области красноармеец Туйчи Эрджигитов, закрыв собой амбразуру дзота, позволил своей роте наступать. Воодушевленные подвигом Туйчи Эрджигитова, однополчане, поднявшись в атаку, ворвались в траншею гитлеровцев.

4 января 1944 года в бою близ селения Овсище, в районе Великих Лук, подобно Матросову, закрыл своей грудью вражеский дзот Газинур Гафиатуллович Гафиатуллин.

15 января 1944 года в бою в районе деревни Рехколово (Ленинградского горсовета) закрыл своим телом амбразуру вражеского пулеметного дзота младший лейтенант Александр Иванович Волков.

18 января 1944 года своим телом закрыл амбразуру вражеского дота Александр Федорович Типанов.

8 марта 1944 года командир взвода лейтенант Миннигали Хабибуллович Губайдуллин получил приказ любой ценой подавить огневую точку на одном из курганов и разорвать таким образом оборонительную линию противника на рубеже Дудчаны — Рядовое. В ходе штурма своим телом закрыл амбразуру вражеского дота. 3 июня 1944 года указом Президиума Верховного Совета СССР гвардии лейтенанту М. Х. Губайдуллину было присвоено звание Героя Советского Союза.

12 апреля 1944 года в ходе Проскуров-Черновицкой операции, в уличном бою в городе Тернополь телефонист взвода связи 827-го полка 302-й стрелковой дивизии 60-й армии Живов Анатолий Павлович погиб, закрыв телом амбразуру вражеского дзота.

13 июня 1944 года в ходе Выборгской наступательной операции на Мустоловских высотах (на юго-западе от Лемболовского озера) ефрейтор Дмитрий Ушков закрыл своим телом амбразуру вражеского дзота.

16 июня 1944 года партизаны отряда «Октябрь» вступили в бой с гарнизоном противника в деревне Куписк Новогрудского района (Белоруссия). Наступление было остановлено дзотом с двумя амбразурами. Михаил Белуш пополз вперед и закидал одну из амбразур гранатами, а вторую накрыл своим телом. Посмертно награжден орденом Отечественной войны 1-й степени.

18 июля 1944 года при форсировании реки Припять у деревни Береза Брестской области закрыл своим телом вражеский пулемет Василий Петрович Газин. Ему также было присвоено звание Героя Советского Союза.

13 сентября 1944 года младший сержант Иван Бабин закрыл грудью амбразуру вражеского дзота в районе деревни Конты в Польше. Посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

В октябре 1944 года в ходе боев за станцию Маргит в Северной Трансильвании гвардии сержант, стрелок 281-го гвардейского полка 2-го Украинского фронта, командир отделения Герай Асадов гранатами закидал пулеметное гнездо противника, препятствовавшее наступлению. Однако при попытке атаки пулемет вновь открыл огонь. Не имея больше гранат, Асадов закрыл своим телом амбразуру огневой точки.

24 апреля 1945 года лейтенант Иосиф Романович Бумагин, командир пулеметного взвода, участвовал в уличных боях при освобождении польского города Бреслау (Вроцлав). По его взводу был открыт огонь двух пулеметных точек. Одну огневую точку И. Р. Бумагин забросал гранатами, вторую закрыл своим телом, что обеспечило успех наступления. Звание Героя Советского Союза присвоено посмертно 27 июня 1945 года.

18 августа 1945 года при освобождении северокурильского острова Шумшу старшина I статьи Николай Вилков и матрос Петр Ильичев своими телами закрыли амбразуры японского дзота, совершив двойной подвиг.

Немецкие базы в советском тылу

Ранним утром 5 ноября 1942 года с аэродрома под Архангельском взлетели два тяжелых истребителя, ведомые летчиками Александром Устименко и Виктором Горбунцовым. Полет был секретным, и на борту одного из них в качестве пассажира летел полковник Федор Попов, только что назначенный начальником штаба ВВС Краснознаменного Балтийского флота. И хотя полет проходил в нашем тылу над безлюдными местами, самолеты в пункте назначения не появились…

В середине 1980-х годов геологи сообщили, что видели в тундре разбитый военный самолет времен войны. Это был один из исчезнувших в далеком 1942 году истребителей. Летом 1988 года группа «Поиск» Архангельского гарнизона обнаружила истребитель. При осмотре фюзеляжа на нем были найдены пробоины от пуль авиационного немецкого пулемета! Но немецкие истребители не могли тогда долететь до этого района. Значит, поблизости на советской территории была их тайная база!

Наши летчики старательно осмотрели этот район, произвели его фотосъемку и в июле 1989 года близ Окулова озера обнаружили заброшенный аэродром. Немецкий! Взлетно-посадочная полоса была покрыта листами рурской стали, неподалеку стояли замаскированные полуразвалившиеся строения. На бочках из-под горючего красовалась свастика!

Оказывается, в 1942 году немцы, кроме того, создали секретную базу в бухте Нагурского на Земле Франца-Иосифа, а на Земле Александры поставили свою метеостанцию. Еще одна база — для отстаивания немецких подводных лодок — обосновалась на Новой Земле, в 25 километрах к югу от мыса Желания. А в июле 1942 года советские летчики обнаружили базу подводных лодок немцев в губе Велушья. Пользуясь безлюдьем нашего Севера, немцы обнаглели настолько, что устроили прямо на сибирском побережье еще одну метеостанцию, причем подземную. Ее обнаружили лишь в 1980-х годах. Станция имела выдвижные телескопические антенны и перископ для наблюдения за окружающей местностью. Когда станцию обнаружили, на ее топливном складе еще оставалось несколько тонн угля и столько же солярки. К концу войны на станции вышел из строя передатчик, и немцы аккуратно законсервировали оборудование, встали на лыжи и пошли сдаваться в ближайший населенный пункт.

С этой секретной немецкой метеостанцией произошел курьезный случай. Немцы, не мудрствуя лукаво, передавали азбукой Морзе метеосведения… советским метеокодом!

— Мы знали об этой странной метеостанции, — вспоминал много лет спустя один из бывших работников Севморпути. — Ведь все наши северные метеостанции были на учете. Но решили, что раз уж немцы организовали там станцию и регулярно передают сводки, то пусть действуют и дальше, благо наших метеостанций в этом совершенно безлюдном районе не было. Так и работали наши супостаты почти до конца 1944 года…

Ранее, в 1931 году, над этими районами пролетел немецкий дирижабль «Граф Цеппелин» (якобы с научными целями). Позже выяснилось, что с него проводилась тщательная аэрофотосъемка по всему маршруту. Значит, к созданию тайных баз на нашей территории немцы готовились давно.

Но не только безлюдный Север привлекал внимание немецкой разведки. Поздней осенью 1941 года в Токио был арестован наш разведчик Рихард Зорге. Следствие показало, что он сумел внедриться в германское посольство и широко использовал в интересах советской разведки немецкого посла, генерала Ойгена Отта, и уполномоченного гестапо, штандартенфюрера Йозефа Мейзингера. Гитлер пришел в ярость от этого известия и потребовал сурово наказать виновных. Однако добраться до Токио в те годы им было нелегко. Даже путь до Маньчжурии с аэродрома на советской территории составлял свыше 7 тысяч километров.

В распоряжении немцев был лишь дальний разведчик «Фокке-Вульф-200», способный преодолеть без посадки максимум 3500 километров. Требовалось соорудить на середине маршрута, в далеком советском тылу, аэродром для промежуточной посадки и дозаправки самолета.

Трассу сверхдальнего полета наметил полковник Ровел, занимавшийся еще до войны секретной разведкой западных районов СССР. Она проходила над пунктами: Таганрог — Элиста — остров Барса-Кельмес на Аральском море — пустыня Муюн-Кум — озеро Балхаш — Урумчи — Гоби — Хайлар. Промежуточный аэродром предполагалось оборудовать силами десанта в западной части побережья озера Балхаш.

Возможно, хорошо продуманная немцами операция прошла бы успешно, и в нашем глубоком тылу обосновался бы еще один их тайный аэродром. Но блестяще сработали наши разведчики в Париже, заполучив план этой операции. Остальное, как говорится, было делом техники…

«Черный день» Черноморского флота[5]

Рассказывает Владимир Солонцов, участник Великой Отечественной войны:

— После успешных действий наших войск на Кубани, освобождения Новороссийска, Таманского полуострова, по данным разведки, имевшимся в штабе Черноморского флота, в сентябре 1943 года противник уменьшил состав военно-воздушных сил в Крыму и снизил активность своей авиации на море.

Враг особо интенсивно стал пользоваться морской коммуникацией вдоль берегов Крыма. В связи с этим командование Черноморского флота поставило подводным кораблям задачу боевых действий на этой же коммуникации и по портам Ялта и Феодосия. До этого дня набеговые операции надводных кораблей совершались в ночное время. Теперь в метод проведения таких операций было внесено новое изменение.

По новому методу, корабли обязывались скрытно совершать ночной переход с таким расчетом, чтобы на рассвете, внезапно появившись на коммуникации, обследовать ее и уничтожить плавсредства противника или обстрелять порт и после нанесения удара — отходить в светлое время суток, рассчитывая на прикрытие истребительной авиации. К этому времени военно-воздушные силы флота уже имели истребители дальнего действия.

От нового метода ожидали побед.

На рассвете 30 сентября 1943 года эскадренные миноносцы «Бойкий», «Беспощадный» и «Способный» обследовали коммуникацию Ялта — Феодосия, но безрезультатно. Противник при этом противодействия не оказал.

После чего вечером, 5 октября, с наступлением темноты из Туапсе вышли в набеговую операцию лидер «Харьков» и эскадренные миноносцы «Беспощадный» и «Способный».

Лидеру надлежало обстрелять порт Ялта, а эскадренным миноносцам — плавсредства противника в порту Феодосия.

Затем корабли должны были произвести поиск плавсредств противника у южного берега Крыма и уничтожить их.

Операцией командовал начальник штаба эскадры Черноморского флота капитан 1-го ранга Романов, отрядом кораблей — командир дивизиона миноносцев капитан 2-го ранга Негода, брейд-вымпел которого был поднят на стеньге эсминца «Беспощадный».

В час ночи 6 октября лидер отделился и пошел на выполнение своей задачи к Ялте. В 2 часа 10 минут его обнаружила воздушная разведка противника, и над ним были сброшены осветительные авиабомбы.

Эсминцы с 2 до 4 часов неоднократно освещались самолетами противника, которые поодиночке их бомбили.

В 2 часа на траверзе Керченского пролива над эсминцами самолеты сбросили сначала осветительные бомбы, потом три фугасные бомбы, но без ущерба для кораблей. Для безопасности эсминцы ушли в неосвещенную часть моря.

В 3 часа 30 минут снова над кораблями сброшены осветительные и фугасные бомбы, но повреждений они не причинили. При дальнейшем движении, где-то на подходах к Феодосии, в 4 часа эсминцы в третий раз освещались, и на них были сброшены три фугасные бомбы, которые упали в кильватерной струе.

Таким образом, набеговая операция потеряла элементы скрытности и внезапности. Обстановка для кораблей стала невыгодной, противник сумел добиться раннего обнаружения кораблей и тем самым получил время, необходимое для контрмер, и применил бомбардировку эсминцев.

Командир дивизиона о происшествиях донес на флагманский командный пункт в 4 часа 15 минут и продолжал выполнять свою боевую задачу.

Отменять операцию, бесспорно, должен был флагманский командный пункт, ибо всегда тот, кто приказывает, тот и отменяет без всяких разбирательств и последствий.

Но отмены операции не последовало.

На лидере и эсминцах стажировались курсанты — мичманы Высшего инженерного училища, которые уже имели личный опыт летней практики на действующих кораблях.

В предшествующем году курсант А. Г. Демченко прошел корабельную практику на подводной лодке М-51, на крейсере «Красный Крым» практиковался И. Е. Ведула, на крейсере «Красный Кавказ» были М. И. Вольфберг и Ф. Я. Гальчин, на крейсере «Ворошилов» — С. П. Денисенко, Г. П. Колос, Г. А. Рубцов, М. Н. Косачевский.

Командир пятой боевой части крейсера «Ворошилов» писал в характеристике, что Косачевский много и упорно занимался изучением сложной боевой техники корабля, в результате чего на экзаменах показал отличные знания. Сверх программы он осваивал материальную часть других боевых частей. К этому следует добавить, что склонность к наукам и технике Косачевский имел немалую, за все годы учебы в училище из всех возможных оценок знаний он имел всего лишь две хорошие оценки, а все остальные — отличные. Вероятно, в нем уже тогда созревали способности к крупным научным и техническим решениям.

Когда крейсер «Молотов» участвовал в набеговой операции в западном районе Черного моря, на нем практиковались курсанты П. В. Путято, В. Ф. Гнилев, Н. И. Михеев, М. П. Холопцев. Командир пятой боевой части инженер-капитан 2-го ранга Куробов твердо констатировал, что во время боя они держались спокойно и уверенно работали на боевых постах.

Курсант Сидоров участвовал в боевых походах эсминца «Бойкий». Командир эсминца капитан 3-го ранга Годлевский и батальонный комиссар Крикун записали в его характеристике, что в боевой обстановке он не терялся, а совершенно хладнокровно исполнял все поступающие приказы.

Теперь же на лидере и эсминцах курсанты отрабатывали свои будущие служебные обязанности.

Из курсантов училища им. Фрунзе на «Беспощадном» практиковались П. Н. Барышев, А. Е. Кораблев, Г. В. Осадчий, А. В. Шабанов, на лидере были курсанты Ю. Э. Пиммерман, Н. Н. Попов, Г. И. Хотимлер и на «Способном» — курсанты А. З. Запорожченко, Г. Ф. Котельников, Л. П. Крайнев и А. И. Муравейников.

Они находились на кораблях уже около двух месяцев. Им оставалось проучиться в училище последний курс. Стажировка на кораблях была последняя, и в следующем году они должны были получать дипломы и назначаться на офицерские должности для самостоятельной службы.

До окончания училища оставались считаные месяцы. Такое положение сильно повысило чувство личной ответственности.

На кораблях уже не считали этих курсантов за новичков. Они полностью изучили боевую и повседневную организацию, средства и методы управления кораблем и боевыми частями, помогали командирам в поддержании высокой боевой готовности.

Анатолий Кораблев, например, вел запись событий и счисление пути корабля. Аналогичными работами занимались и другие курсанты, и делали это совершенно добросовестно, так как все они желали боевого успеха.

Неподвластное время шло вперед своим чередом, а военная обстановка усложнялась.

В 5 часов 30 минут эсминцы были атакованы двумя группами торпедных катеров противника.

Одновременно береговые батареи из Коктебеля открыли артиллерийский огонь по эсминцам с предельной дистанции.

Ответным артиллерийским огнем эсминцы рассеяли торпедные катера.

Встретив организованное сопротивление противника, командир дивизиона самостоятельно отказался от обстрела порта Феодосия и в 6 часов 10 минут начал отход в точку рандеву.

На обратном курсе эсминцы обнаружили со стороны побережья две большие десантные баржи противника, обстреляли их, в результате чего одна из них затонула.

Видимость постепенно стала улучшаться, в связи с этим торпедные катера теряли свое значение, а опасность со стороны авиации и подводных лодок противника увеличивалась, поэтому корабли шли только противолодочным зигзагом.

Лидер в 6 часов подошел к Ялте и главным 130-миллиметровым калибром выпустил по порту и береговым батареям 136 снарядов. Таким образом, свою задачу выполнил и тоже пошел в точку рандеву.

В 7 часов 15 минут лидер и эсминцы соединились и начали вместе отход в Туапсе.

В этот час девять наших самолетов Пе-2 под прикрытием шести истребителей бомбили плавсредства противника в Феодосии и потопили большую десантную баржу, разрушили склад боеприпасов, подавили батарею зенитной артиллерии.

В 8 часов 10 минут самолеты прикрытия эсминцев сбили вражеский самолет-разведчик типа Га-140, который упал в море вблизи от курса кораблей.

Эсминец «Способный» подошел к догоравшему на воде самолету и подобрал немецких летчиков — командира эскадрильи и командира самолета.

Море было спокойным, стояла солнечная погода, прояснилась видимость. Звено наших истребителей прикрывало отряд кораблей. Казалось, нет никаких угрожающих факторов.

Но именно в эти ясные минуты и началась большая трагедия…

В 8 часов 37 минут три наших истребителя, прикрывавших корабли, обнаружили восемь Ю-87, два Me-109 и два ФВ-190 и завязали с ними бой.

Бомбардировщики противника зашли для атаки из-под солнца и атаковали лидера.

Начался первый бой с авиацией.

После атаки первых двух бомбардировщиков артиллеристы лидера открыли огонь из автоматов по самолетам, находящимся в пике. По уходящим самолетам огонь вели пулеметы, 76-миллиметровая батарея и кормовые автоматы.

Бомбардировщики резко пикировали под углом 80 градусов, выходили из пике на очень малой высоте, порядка 100–200 метров, каждый из них сбрасывал по три бомбы, которые из-за малой высоты не успевали принимать вертикальное положение, а боком падали в воду или в корабль.

Наши истребители сбили один Ю-87 и один Ме-109.

Бомбардировщики добились прямых попаданий бомб. Две бомбы весом до 200 килограммов разорвались в первом и втором котельных отделениях лидера, моментально затопленных забортной водой. Личный состав в них весь погиб.

Третья бомба пробила верхнюю палубу, масляную цистерну и наружную обшивку и разорвалась под кораблем, вследствие этого было затоплено первое турбинное отделение. Лидер потерял ход.

В моменты бомбовых разрывов корабль сотрясался всем корпусом, разрывался металл обшивки, механизмы валились с фундаментов, пробивались осколки, ломались трубы, разрывались электропровода. Нарушилась связь с боевыми постами.

В такой острый момент, как показал боевой опыт, оставшиеся люди вообще были физически не способны вести конкретные наблюдения, вследствие ранений и общей контузии. Но затем люди пришли в себя, осмотрелись на боевых постах и доложили на командные пункты боевых частей корабля о разрушениях и затоплениях.

Взрывами бомб сорвало и отбросило за борт 37-миллиметровый автомат № 5, вывело из строя два пулемета «Браунинг», нарушило систему питания приборов.

При попытках подъема пара в третьем котле обнаружили, что питательный насос подает не пресную воду, а забортную. Это означало, что цистерны котельной воды в первом машинном отделении повреждены, поскольку отделение это было затоплено, но там же располагался и разобщительный клапан. Для закрытия клапана туда направили легкого водолаза — матроса Шетшина.

Закрыть клапан оказалось невозможно, так как его завалило разрушенными механизмами и системами.

Главный водолаз лидера старшина 1-й статьи Гриценко и водолаз Резниченко неоднократно спускались в затопленное машинное отделение, заделывали там пробоины и вытаскивали раненых. Водолазы отлично знали расположение механизмов и устройств и поэтому сумели работать в полной темноте — на ощупь.

Машинная команда лидера, несмотря на тяжелые повреждения механизмов, ввела в строй третье котельное отделение, хотя в котле лопнули трубки, поплавились подшипники турбовентилятора и не было пресной воды.

Благодаря стараниям и стойкости этой команды кораблю потом, к 14 часам, был обеспечен ход в 9 узлов при работе котла на морской воде.

Штепин и мичман Воробьев по приказу командира лидера с целью безопасности корабля от возможных взрывов выстрелили из аппаратов торпеды.

Для осушения третьего котельного отделения использовали второй трюмно-пожарный насос. Насос поднял давление в магистрали до 5 кг/см2. Поднять давление до нормы — нелегкая задача, для этого надо было сначала закрыть разобщительный клапан, оказавшийся открытым в затопленном турбинном отделении. Эту трудную и опасную для жизни работу выполнил трюмный машинист Резниченко, он глубоко нырял в черноту затопленного трюма, чтобы достать до клапана и перекрыть его.

Под пробоину в первом машинном отделении завели пластырь.

В результате предельно энергичных и смелых действий людей вода дальше трех затопленных отделений не пошла и корабль надежно остался на плаву, имея крен 9 градусов, дифферент на нос 2,81 метра и запас плавучести около 500 тонн.

Среди множества других событий в 9 часов 10 минут шесть самолетов Ил-2 под прикрытием восьми истребителей Як-1 атаковали двенадцать больших десантных барж противника у входа в порт Феодосия, где потопили одну и повредили две баржи.

В 9 часов 25 минут эсминец «Способный» взял на буксир поврежденный лидер. А в 10 часов в районе эскадренных миноносцев два наших истребителя вели бой с двумя разведчиками Ю-88 и один из них сбили.

К этому времени до девяти наших самолетов прикрывали корабли. И все же воздушное прикрытие оставалось недостаточным. Обстановка для кораблей по-прежнему являлась опасной.

Вообще говоря, мог бы быть вероятным вариант — оставить на месте поврежденный лидер и уводить на базу два миноносца.

Но что значит для комдива бросить поврежденный лидер в оперативной зоне противника? Мог ли на такую меру решиться командир?

Допустим, он снял бы личный состав лидера, оставил корабль и вернулся бы на базу с двумя миноносцами. В таком случае противник, безусловно, мог бы отбуксировать лидер на одну из своих баз и восстановить его! Ведь вероятность восстановления хода лидера существовала и надежда комдива дать кораблю ход потом сбылась.

Значит, решение комдива бросить лидер стало бы впоследствии позором для флота, не говоря уже о чести комдива. Последствия такого решения оказались бы чрезмерно горькими, и комдив это понимал.

Оставить поврежденный лидер вместе с его экипажем? Поручить экипажу исправить повреждения и самостоятельно идти на базу?

Это значило бы оставить в беде и корабль, и его экипаж.

А ведь на протяжении всей истории русского и советского флота моряки всех рангов воспитывались в духе безусловной поддержки в бою.

«Сам погибай, а товарища выручай».

Мог ли кто-либо из участников боя забыть об этом?

А далее в 11 часов 50 минут начался второй бой.

Вторая группа из шести Ю-87 атаковала отряд кораблей и добилась прямого попадания в эсминец «Беспощадный», вследствие чего он тоже потерял ход.

«Харьков» и «Способный» успешно отбили атаки. Лидер сбил один Ю-87. «Способный», находясь в охранении лидера, вел беспрерывный бой с авиацией.

После того как самолеты отогнали, «Способный» взял лидер на буксир и дал ход около 4 узлов, поскольку большого хода не выдерживал буксирный трос. Однако через некоторое время он все же лопнул. Заводкой буксира на лидере руководил старший помощник командира капитан 2-го ранга Жуковский. Лопнувший трос сильно ударил его в левую ногу, и от удара он упал на палубу. Тогда матросы принесли ему матрас.

Полулежа на нем, Жуковский продолжал руководить заводкой якорь-цепи, вместо буксирного троса, поданной с эсминца «Способный», и дальше, не жалуясь на болезненную травму, руководил артиллерийским огнем кормовых орудий. В боевой обстановке он отличался большой энергией и смелостью. Позднее, после гибели корабля, матросы всячески помогали ему держаться на воде и спасли его.

Командир «Способного» капитан 3-го ранга Горшенин получил семафор: «За меня не беспокойтесь. Комдив».

К этому времени лидер выровнял свой крен. В течение двух часов «Способный» буксировал его со скоростью 2 узла.

В ходе буксировки лидера приборами «Дракон» была обнаружена подводная лодка противника с левого борта. Артиллерийским огнем «Способный» отразил ее атаку.

Командир дивизиона и командир корабля, учитывая утреннюю меткую стрельбу по торпедным катерам и меткую стрельбу в этот час по подводной лодке, объявили благодарность боевому расчету главного калибра главному старшине В. Т. Малунову и номерам расчета: А. И. Яковлеву, Е. С. Полозяну, В. Н. Огородникову, Л. Н. Кононенко.

За время буксировки лидера командир «Способного» дал две радиограммы на флагманский командный пункт.

Первая: «Если хотите сохранить миноносцы, вышлите истребительный полк; лидер «Харьков», эсминец «Беспощадный» подбиты».

Вторая: «Сообщите о принятых мерах».

Этим шагом Горшенин решительно поддержал просьбу комдива о помощи.

Прямое попадание в эсминец «Беспощадный» зафиксировали в 12 часов. Бомба взорвалась в районе правого борта второго машинного отделения. Командир машинной группы инженер-капитан-лейтенант Селецкий вместе с курсантом Высшего инженерного училища мичманом Брусиловским спустился в кормовое машинное отделение для осмотра. Машинное отделение заполнялось водой, смешанной с мазутом. Селецкий и Брусиловский включились в борьбу за живучесть и упорно стремились остановить затопление. Удушливые пары и высокая температура мешали работе.

Ввиду этого кормовую машину ввести в строй оказалось невозможным.

Затопленными были третье котельное отделение и первое машинное отделение, и наполнившая их вода составила около 310 тонн.

Курсант мичман Клубков вместе с матросами в воде и мазуте котельного отделения ставил щиты и подпоры на пробоины, где с необузданной мощью били струи забортной воды, а после этих работ он бесстрашно подносил боезапал к зенитным автоматам.

Корабль потерял ход, но благодаря борьбе за живучесть надежно остался на плаву, имея крен на левый борт 5,5 градуса и дифферент на нос 0,3 метра.

Офицеры и матросы подкрепили и заделали фильтрующие воду переборки. На пробоину завели пластырь. Брусиловский и здесь активно участвовал в работе.

Командир корабля капитан 2-го ранга В. А. Пархоменко, уверенный в высокой боевой готовности личного состава и курсантов, и сам являлся мастером управления кораблем в бою. Мужество командира, ведущего бой с противником и борьбу за непотопляемость корабля, ни с чем не сравнимо. Бывает так, когда командир в ходе боя сам приходит в состояние полной отрешенности от смерти. В таком состоянии ему ничто не мешает ясно понимать процесс боя, принимать верные решения и правильно действовать против противника.

На корабле не было никакой паники, все люди находились на своих боевых постах, упорно сражались и самоотверженно боролись за живучесть корабля.

Командир действовал спокойно, и это экипажу внушало уверенность. Парторг «Беспощадного» лейтенант Тихонов все время обходил боевые посты, являя собой пример личного мужества, добрым словом и делом воодушевлял офицеров и матросов на борьбу за спасение корабля.

В пожарной магистрали не было давления, аварийная мотопомпа находилась в затопленном отделении, поэтому не было никакой возможности использовать имеющиеся водоотливные средства.

Около 14 часов лидер исправил повреждения и дал ход в 9 узлов. В связи с этим комдив Негода приказал командиру «Способного» отдать буксир лидера и подойти для буксировки «Беспощадного», что и было немедленно выполнено.

«Способный» стал лагом для буксировки и одновременно подал шланги для осушения отсеков. Развернулась напряженная работа двух экипажей.

«Способный» буксировал своего собрата около 15 минут. Командир Горшенин тут же получил от комдива сообщение, что для прикрытия кораблей выслано 16 самолетов. В ходе буксировки «Беспощадного» приборами «Дракон» была также обнаружена подводная лодка противника слева 20 градусов. Ее атаку отразили ныряющими артиллерийскими снарядами.

Начался третий бой, когда группа в пять Ю-87 под прикрытием двенадцати Me-109 с 14 часов 10 минут снова атаковала отряд кораблей.

В воздушном бою наши истребители сбили несколько самолетов противника. В этой ситуации «Способный» успел отойти от «Беспощадного» для боя с авиацией.

На этот раз бомбардировщики атаковали «Беспощадного» и «Способного».

В результате бомбардировок «Беспощадный» лишился способности боевого маневрирования. Однако люди напряженно работали, чтобы держать корабль на плаву.

«Беспощадный» превратился теперь в неподвижную цель.

Артиллеристы понимали, что жизнь корабля полностью зависит от интенсивности и качества их работы, поэтому зенитному огню они отдавали все силы и способности.

Неподвижный корабль в море — это лучший объект для прицельного огня и бомбометания с воздуха. Бомбы взрывались вокруг, на корабль наплывали огромные массы взбаламученной воды, густыми пучками били тяжелые осколки, которые пробивали, рвали, разрушали все на своем пути.

Радист «Беспощадного», уже ранее награжденный боевым орденом, И. И. Козленке, когда была сбита кормовая мачта и потому нарушена радиосвязь, немедленно установил аварийную антенну. Благодаря этому комдив получил возможность передать несколько неотложных радиограмм на флагманский командный пункт. А когда радиотехника разрушилась полностью, Козленке вместе со своими радистами-помощниками перешел на обслуживание артиллерийского автомата и включился в стрельбу по самолетам.

Один из лучших артиллеристов в расчете старшина 1-й статьи Зинченко, работая на третьем автомате, вовремя находил цели, докладывал о них и деловито стрелял по бомбардировщикам.

Командир зенитной батареи, всегда быстрый и решительный, лейтенант Жирухин руководил артиллерийским огнем смело и лихо. К сожалению, Жирухин погиб на боевом посту вместе с кораблем.

«Беспощадный» вел самый интенсивный огонь по бомбардировщикам. Дополнительно установленные на эсминцах зенитные автоматы и пулеметы работали безотказно.

В этом своем последнем бою «Беспощадный» сбил два бомбардировщика противника.

В 14 часов 13 минут «Беспощадный» получил прямое попадание бомб в районе пятого кубрика и через 40 секунд мгновенно затонул, как будто провалился в глубину.

Офицеры и матросы, успевшие за эти секунды сойти в воду и отплыть, кричали кораблю: «Прощай!»

Старшина 1-й статьи СВ. Гордеев, командир 3-го орудия «Беспощадного», потом рассказывал, что ему очень хотелось навсегда запечатлеть в памяти момент стойкости орудийного расчета после первого прямого попадания бомб. Когда рассеялся дым, первые взоры обратились на флаг корабля. Флаг был поврежден, но остался на месте, это обрадовало и удовлетворило всех, ни один человек из расчета не поддался панике, несмотря на то что корабль был без хода и имел большие повреждения. Все внимание было на противника. Стреляли быстро, работали сноровисто. После прямого попадания бомбы в корму корабль резко положило на левый борт с большим дифферентом на корму, и каждому стало ясно, что корабль на плаву теперь не удержать, но и в этот критический момент все стояли на своих боевых постах, мокрые и грязные от взрывов, полные ненависти к врагу и желающие бить его, но стрелять было нечем, так как погреб затопило, а снаряды, лежавшие на боевом посту, в момент неожиданного резкого крена скатились за борт. Когда корабль быстро погружался кормой, Гордеев приказал своему расчету отшкертовать пробковые койки, находившиеся на боевом посту, и всем сойти в воду.

Курсанты работали именно в тех котельных и машинных отделениях, где шла неистовая борьба людей с напором морской воды, где не могло быть наблюдателя, где каждый что-то делал: кто-то прилаживал пластырь на пробоину, кто-то ставил распорку, кто-то работал кувалдой, кто-то сращивал перебитые трубы резиновыми шлангами, кто-то заделывал пробоины в топливных цистернах, кто-то менял разбитые узлы и детали машин на запасные. Курсанты делали и еще огромную массу трудных дел. Все спешили, потому что в бою каждая секунда решает многое. Задыхались в дыму, захлебывались в воде. Работали в противогазах и водолазных приборах. Чтобы обеспечить кораблю плавучесть и ход, использовали все силы и все средства.

Ремонт в горячке боя — это титаническая работа.

Никогда невозможно утверждать, что для машинистов или мотористов, электриков или трюмных обстановка на боевом посту в ходе боя в сравнении с артиллеристами была менее или более опасной для жизни. Скорее можно утверждать, что на корабле в ходе боя обстановка для каждого человека являлась бесспорно опасной.

Вместе с тем печальная практика свидетельствует, что люди, работавшие в ходе боя в глубине внутренних помещений, в случае гибели корабля не успевали или не могли выбраться на верхнюю палубу и погибали вместе с кораблем.

Еще во время буксировки лидер «Способный» уже был атакован авиацией. Его плотный зенитный огонь сорвал прицельное бомбометание, бомбы упали в кильватерной струе на расстоянии 40–50 метров, тем не менее на эсминце разошлись швы в кормовом дифферентном отсеке, и он принял более 9 тонн забортной воды.

Теперь же, ведя бой с авиацией противника всеми видами зенитного оружия, «Способный» развил ход в 32 узла и успешно уклонялся от атак самолетов. Прямых попаданий корабль не имел. Все же одна из бомб разорвалась на воде в районе носовой надстройки в 5–6 метрах от правого борта, а другая — в 9–10 метрах от левого борта в районе второго торпедного аппарата. Были взрывы на воде и поблизости от кормы. В связи с этим на корабле остановились отдельные механизмы и системы. По этой причине эсминец потерял ход и двигался по инерции.

В первом котельном отделении лопнула напорная нефтяная магистраль горячей нефти. Горячим мазутом облило все котельное помещение и людей. Возник пожар. Песком, огнетушителями, матами, с помощью носовой аварийной партии пожар был потушен, а котельное отделение введено в строй. От сотрясений в аккумуляторной кладовой разбилась бутыль с кислотой, кислота первым турбовентилятором завлеклась в раструб котельного отделения. И личному составу пришлось работать в противогазах.

Во втором котельном отделении силами боевого поста под руководством главного старшины Силятенко немедленно отремонтировали нефтяную, санитарную и пожарную магистрали, котельное отделение срочно подготовили к подъему пара.

В первом машинном отделении личный состав исправил повреждения в системах высокого и низкого давления, ввел в действие все механизмы отделения и начал развивать ход главных машин.

Третье котельное отделение подняло пар через 15 минут. Четвертый котел ввели в строй за 16 минут.

Во втором машинном отделении были ликвидированы мелкие повреждения по системам и трубопроводам, и машина начала развивать скорость хода.

Через 25 минут после аварийной остановки механизмов корабль развил полный ход.

При ликвидации повреждений большую смелость, стойкость и энергию, а также глубокое знание своего дела проявили курсанты. Они всюду учились. Им надо было все видеть и в исправном, и в аварийном состоянии. Борьба за живучесть и за непотопляемость корабля являлась главной для курсантов инженерного училища. Поэтому они, как будто привязанные, оказывались в самых опасных местах корабля, чтобы видеть борьбу за живучесть, чтобы помогать в этой борьбе. Курсанты, мягко говоря, лезли и туда, куда их никто об этом не просил.

Кадыгроб и Строкинов, находившиеся в котельном отделении, попали под горячий мазут, получили обширные ожоги и, несмотря на это, продолжали работать по введению котла в строй. Они погибли вместе с кораблем, не выходя из котельного отделения.

Тем временем, с 14 часов 40 минут до 15 часов 37 минут, самолеты продолжали бомбить лидер и повторно добились прямых попаданий, вследствие чего лидер погиб.

Потеряв ход, «Способный» не прекращал зенитного артиллерийского огня. К концу стоянки без хода его командир и артиллеристы с глубокой болью наблюдали гибель лидера.

Горшенин дал радиограмму на флагманский командный пункт: «Лидер «Харьков» и эсминец «Беспощадный» затонули, я потерял ход, принимайте меры».

Сразу же, как только люди исправили механизмы после их остановки и дали кораблю ход, «Способный» немедленно подошел к месту гибели лидера и приступил к спасению людей, плавающих на поверхности моря, спустив на воду все шлюпки. Окончив эту работу, командир остановил одну «шестерку» для подъема оставшихся трех человек и двинулся к участку гибели «Беспощадного». Из экипажа лидера «Способный» подобрал на борт около 200 человек и разместил их в носовых кубриках.

Командир лидера капитан 2-го ранга Петр Ильич Шевченко в полной мере обладал мужеством и искусством управления кораблем в сложной боевой обстановке. Находясь на мостике своего корабля, он курил свою неизменную трубку, спокойно и твердо управлял боевыми действиями.

Когда лидер был поврежден авиабомбами, никто не оставил боевого поста. Экипаж верил в своего командира и прилагал все силы, чтобы немедленно исправить повреждения и дать кораблю ход.

Шевченко кричал с мостика:

— Братцы, не унывайте, «Харьков» будет жить, еще введем его в строй!

И действительно, в результате невероятно напряженного труда офицеры и матросы дали кораблю ход.

Когда же потом, после повторных попаданий авиабомб, состояние корабля стало безнадежным, Шевченко приказал личному составу покинуть корабль и проследил за этим, сам же покинул корабль последним — прямо с мостика прыгнул в море.

Шевченко сумел вовремя спасти секретную документацию корабля, он вручил ее матросу Мацевичу и приказал доставить на берег.

Мацевичу удалось выполнить этот важный приказ.

Спасенный экипаж лидера выразил искреннюю благодарность, когда командир Шевченко и на палубе «Способного» встал вместе с ним.

Его матросы спасли корабельного медвежонка и вместе с ним поднялись на палубу «Способного».

Теперь «Способный» подошел к месту гибели «Беспощадного» для спасения его людей. На воду стали спускать шлюпки.

Горшенин упорно спасал плавающих людей, хотя и понимал, что оставаться в этом районе моря опасно и что нужно быстрее уходить с этого места, к которому так настойчиво прилипла авиация противника, понимая, что нужно приблизиться к своим берегам, где можно уверенно рассчитывать на помощь нашей истребительной авиации.

Горшенин громким голосом, насколько позволял мегафон, кричал с мостика:

— Не волнуйтесь, всех подберу!

Но, увы, это обещание он выполнить не успел.

Война идет по своим законам.

Успели подобрать всего лишь трех человек из экипажа «Беспощадного», когда начался новый налет авиации и «Способный» вынужденно отложил на время спасение людей и ушел отсюда для нового боя с авиацией, с тем чтобы обезопасить плавающих людей от бомбардировок.

Это был последний бой

В 17 часов 40 минут двадцать пять бомбардировщиков Ю-87 атаковали «Способного» и бомбили его до 18 часов 30 минут.

Командир Горшенин использовал все возможности эсминца для уклонения маневрами на полном ходу. Артиллеристы вложили в этот бой все силы и сбили два бомбардировщика.

Несмотря на искусное маневрирование и на исключительно плотный артиллерийский и пулеметный огонь по самолетам, эсминец получил прямые попадания. Для одного корабля непосильным пришлось число атакующих бомбардировщиков.

Две бомбы весом 200–250 килограммов попали в полубак в диаметральной плоскости. Обе они пробили корабль и разорвались под ним, третья бомба попала в районе правого борта первого машинного отделения.

При взрыве бомб под носовой частью корабля возникло такое ощущение, что он как бы приподнялся кверху на какое-то мгновение и сильно вздрогнул.

При попадании третьей бомбы эсминец с еще большей силой содрогнулся и стал медленно терять ход, погружаясь носовой частью.

Время затопления носовых помещений до 58-го шпангоута составило 4–5 минут. Сходы в эти помещения покрылись водой и стали недоступными. Здесь были размещены матросы, старшины и офицеры, подобранные с воды. Малая часть из них успела выскочить на верхнюю палубу, а большинство — убито осколками металла, либо искалечено, либо контужено взрывной волной и моментально затоплено в этих отсеках.

Разрушения в кормовой части охватили район 3–4 кубриков и кают главных старшин.

Корабль потерял плавучесть через 10–15 минут после взрывов авиабомб.

В этой ситуации помощник командира капитан-лейтенант Фролов уверенно и твердо, и даже можно считать — спокойно, руководил работами по спасению корабля, затем, убедившись в тщетности своих усилий, организовал спасение личного состава. Сам же сошел с корабля в море одним из последних.

Командир находился, как и положено тому быть, на мостике, до последней возможности. Когда эсминец погрузился до уровня командирского мостика, тогда и покинул корабль Аркадий Николаевич Горшенин.

Командир зенитной батареи старший лейтенант Н. Ф. Никулин в процессе боя вел самый интенсивный огонь по самолетам противника. Далеко от корабля слышно было, как, стоя на зенитном мостике, в последнюю свою минуту жизни Никулин сильно и громко крикнул: «За Родину!» Его услышали, и вместе с эсминцем он погрузился в клокотавшую пучину моря. У него, как и у других людей, действовавших по боевому расписанию на верхней палубе, возможностей покинуть корабль вовремя, без рокового опоздания, было больше, но он этим преимуществом не воспользовался. Никулин предпочел гибель вместе с боевым кораблем.

История знает мало подобных примеров величия человеческого духа.

Эскадренный миноносец, еще имея малую инерцию вперед, погружался носом в темные глубины, и с каждой секундой его дифферент становился все круче, на какой-то момент корма его приподнялась над морем, показались над водой гребные винты.

И вдруг на неподвижных гребных винтах поднялись в полный рост командир отделения Богомолов и рядом — матрос, фамилия которого осталась неустановленной.

Они неподвижно стояли на винтах, прощаясь поднятыми руками с боевыми товарищами, с миром, с жизнью.

А моряки, рядовые и командиры, находившиеся в ту минуту окрест погибшего корабля, по шею погруженные в море, оцепеневшие и пораженные безмерным бесстрашием героев, отвечали им, безмолвно поднимая руки над притихшим Черным морем.

В то же самое время в котельное отделение одновременно врывались морская вода и топливо из пробитой нефтяной емкости.

На поверхности воды в помещении котельного отделения становилось все больше и больше топлива, уровень затопления быстро поднимался, и, когда достиг топки котла — а дифферент все больше и больше клонил корабль носом в глубину моря, — большие массы топлива хлынули вдруг в горящую котельную топку.

В топке вспыхнуло мощное пламя, с гулом рванувшееся в дымовую трубу вверх, на свободу. Вместе с топливом в топку вошла морская вода, ставшая тем катализатором, который к огню прибавил плотные массы перегретого пара и создал видимость сильного пожара в районе дымовой трубы. Сама труба немедленно раскалилась докрасна, ее металлическое тело засветилось, как огонь, и сомкнулось с бушующим пламенем.

Когда корабль погрузился до трубы, огненное пламя и раскаленные детали коснулись моря. Море вскипело вокруг погружавшегося корабля и как-то сразу загасило весь необъятный огонь, а корабль обволокло густыми клубами гари и пара.

Эта плотная горячая масса скрыла обоих невиданных героев, непоколебимо стоявших на гребных винтах.

Тяжелая агония боевого эскадренного миноносца оборвалась клокочущим облаком дыма, пара и воды. Оцепеневшие моряки напряженно смотрели на необыкновенную смерть «Способного».

Когда рассеялось облако, корабля уже не было.

Когда море сомкнулось над огромной клокочущей воронкой, неожиданно раздались глухие подводные взрывы, раскачавшие глубинные слои, поднявшие ввысь водные массы, которые, опускаясь, образовали расходящиеся центробежные волны. Они разделили и разбросали плававших моряков.

То взорвались вырванные из ячеек глубинные бомбы корабля. И все кончилось. Над морем вдруг стало совсем пусто и тихо.

Гибель «Способного» произвела удручающее действие на плававших моряков, в особенности на моряков «Беспощадного», которые, уже более четырех часов находясь в воде, напряженно следили за ходом боя лидера и «Способного», а потом — уже единственного и теперь последнего «Способного» с двадцатью пятью бомбардировщиками, беспрерывной цепью пикировавшими на корабль, подобно тому, как стая голодных волков нападает на одинокого человека.

Теперь на помощь последнего эсминца надеяться не приходилось.

Через несколько минут над морем стемнело. Наступила ночь. Кто-то сошел с ума, кто-то стал кричать, взывая о помощи. Другие, обессилев от долгого пребывания в прохладной воде, температура которой была 18 градусов по Цельсию, прощались друг с другом и тонули.

Море покрылось густым слоем нефти и масел, вытекающих из разрушенных корабельных цистерн.

Корабли погибали не в связке, а в разных точках, поэтому и плавучие предметы возникали в разных местах поверхности моря. Шлюпки, весла, деревянные предметы меблировки кают и кубриков море вытолкнуло на поверхность при погружении кораблей. За плавучие предметы в первую очередь держались те, кто случайно оказался от них поблизости.

В первые минуты моряки плыли вообще куда-нибудь в поисках опоры и чистой воды без нефти, без масел, рассеивались по морю.

Постепенно они что-нибудь находили. Обретая точки опоры, в какой-то мере моряки стабилизировались на поверхности моря и потом уже стремились сблизиться, собраться в группы.

Особенно трудно было глубокой ночью. Некоторые держались в темноте моря одну ночь, другие — две ночи.

Проявилось поразительное геройство людей. После тяжелейшего боя они сразу оказались одни в открытом море, вдали от твердых берегов и боролись за жизнь сдержанно, до последней возможности.

Виктор Александрович Пархоменко, плавая на воде, помогал многим матросам, поддерживал и подбадривал их. Помог матросу Сычу снять отяжелевшую одежду и спас его. Затем сам Пархоменко был подобран шлюпкой, которой управляли курсант мичман Крайнев и командир порохового погреба эсминца «Способный» старшина 2-й статьи Ушаков. Они подобрали 24 человека, и затем уже под руководством Пархоменко был найден и подобран с воды комдив Григорий Пудович Негода.

Горшенин организовал спасение 36 матросов и командиров, подобрав их с большим превышением грузоподъемной шлюпки. Несмотря на перегрузку, ему удалось удержать шлюпку на плаву до подхода катеров.

Заместитель по политической части командира «Беспощадного» Кононенко, плавая в воде, помогал ослабевшим, вылавливал и подавал им плавучий материал, помогал снять тяжелые одежды, убеждал, что всех спасут катера. Отличный пловец Кононенко беспрестанно помогал ослабевшим, изредка придерживаясь какого-либо плавучего предмета лишь для того, чтобы передохнуть.

Заместитель по политической части командира «Способного» Шварцман в горячке боя дублировал команды рулевым. Это он организовал перетаскивание якорь-цепи с носа на корму для буксирования лидера. Стойко он держался и на воде, но обессилел, и Горшенин вовремя подобрал его в шлюпку.

Курсанты М. Т. Брусиловский и Н. И. Клубков, а также Л. П. Крайнев и А. Е. Кораблев держались на воде спокойно и оказывали помощь товарищам.

В ночное время подошли наши катера и стали подбирать моряков, подсвечивая прожекторами.

Лейтенант Тихонов, изнемогая от усталости, поддерживал ослабевшего матроса Морозова. Когда Тихонова стали поднимать на катер, он тянул за собой Морозова, уже потерявшего сознание, хотя и сам был на крайнем пределе сил. Когда Тихонова подняли на палубу катера, он упал, потеряв сознание. Матросы сделали обоим растирание и искусственное дыхание и в конце концов, после немалых усилий, привели их в чувство.

Достаточно известно, что из числа раненых в ходе боя среди моряков плавал главный старшина Вакуленко. Несмотря на боль от раны, он держался на редкость выносливо. Три часа в воде Вакуленко держал на своих плечах обессилевшего и затем потерявшего сознание матроса Нестюркина и спас его, дождавшись помощи одного из наших сторожевых катеров.

В ночное время многие из плававших на воде не могли опознать наши катера и поэтому неоднократно переспрашивали: «Чьи катера?»

Матросы Т. Е. Громов и В. И. Корниенко с «Беспощадного» приняли наш катер за немецкий и потому упрямо отталкивались от его борта, не желая, как объяснили они потом, попадать в плен. Спасателям пришлось с ними повозиться, чтобы вытащить их на свою палубу.

В те ночные часы не исключалась возможность появления в районе гибели кораблей военных катеров противника.

Часть матросов, старшин и офицеров погибла в ходе боев в огне и под осколками бомбовых разрывов.

Гибель кораблей совершилась быстротечно. Поэтому раненые и контуженные, а также и неповрежденные крепкие мужчины, которые не смогли сойти с кораблей на воду, при погружении кораблей были затоплены в их же помещениях где-то группами, где-то в одиночку. Какая-то часть затонула в водоворотах, образовавшихся при погружении кораблей.

И часть людей погибла от потери сил на воде.

В ходе боев погибла большая часть курсантов. Это были крепкие молодые парни, любившие море и флот и уже мечтавшие о том, что в следующем году начнут самостоятельную службу Отечеству на военных кораблях.

Теперь после боев оставшиеся курсанты Анатолий Евдокимович Кораблев, Леонид Павлович Крайнев, Марк Тодрисович Брусиловский и Николай Иванович Клубков, впоследствии за мужество и отвагу награжденные орденами Отечественной войны 2-й степени, как и все другие, тоже ждали помощи.

В безбрежном море человеческие тела все больше остывали, и их движения становились все более заторможенными.

Представьте себе темную ночь в открытом море. Горизонта нет, потому что в темноте он — рядом. На удалении нескольких метров уже не видно голов людей. Вокруг царит и давит темное безмолвие. Под вами — бездонная пропасть черной воды. Зыбкая поверхность беспрестанно качает и качает. Зябко, очень зябко, пальцы трудно сжать, трудно разжать, потому что температура ночного воздуха еще ниже. Судороги стягивали и корежили руки и ноги.

И вдруг кто-то сильный духом негромко запел. Его поддержали один, потом другой, потом все те, кто находился рядом или поблизости. Звуки песни низко расплывались над Черным морем.

Это был исключительно удивительный факт, когда моряки, плававшие на поверхности моря вдали от берегов, чувствовавшие и сознававшие всю безысходность и трагичность своего положения, эти моряки пели песни: «Вечер на рейде», «Раскинулось море широко», «Кочегар», «Варяг» и другие.

Главным запевалой стал Кононенко. Он твердо знал, как нужна была песня.

В штабе Черноморского флота в 9 часов 34 минуты 6 октября была получена радиограмма от командира дивизиона с просьбой оказать кораблям помощь. Комдив указал свои координаты. Этот участок располагался в 80–90 милях от берега.

Для оказания помощи и охраны с половины одиннадцатого до шестнадцати часов с различными интервалами было отправлено девять сторожевых и восемь торпедных катеров, большой тральщик «Искатель» и морской буксир ЧФ-1.

На торпедных катерах в район боев вышел капитан 1-го ранга Романов.

В поисках людей участвовали и самолеты. Спасательную работу катеров прикрывали истребители.

Благодаря напряженным поискам спасатели нашли и подобрали командира дивизиона Негоду и командиров эсминцев Пархоменко и Горшенина.

7 и 8 октября было спасено 123 человека.

Поиск 9 октября оказался безрезультатным.

Всего в этих боях погибло 36 офицеров, 697 старшин и матросов.

Погибло 37 курсантов, тех, кто полностью был подготовлен к выпуску из училища и к дальнейшей многолетней службе на боевых кораблях.

После окончания спасательных работ офицеры провели анализ боевых действий эсминцев и противодействия противника.

Об операции и о ее результатах командующий Черноморским флотом вице-адмирал Владимирский 10 октября письменно доложил народному комиссару ВМФ.

Нарком Н. Г. Кузнецов доложил о ходе боев и свои выводы Верховному главнокомандующему И. В. Сталину.

Основой поражения явилась потеря внезапности на раннем этапе операции, что гарантировало противнику многие часы для подготовки авиационных контрударов по отряду эсминцев.

Анализ привел И. В. Сталина и Н. Г. Кузнецова к главному выводу: вследствие гибели эскадренных миноносцев и в связи с необходимостью беречь надводные корабли в период стратегического наступления Красной армии тяжесть борьбы на коммуникациях противника перенести на подводные лодки, военно-воздушные силы флота и торпедные катера.

Это решение дало положительные результаты для всех действующих флотов Советского Союза.

Загадочное происшествие на Карском море. Гибель транспорта «Марина Раскова»

Северный морской путь — судоходная магистраль вдоль северных берегов России по Баренцеву морю, по морям Карскому, Лаптевых, Восточно-Сибирскому, Чукотскому, по Берингову проливу и Берингову морю. Его основными портами считаются Мурманск, Игарка, Дудинка, Диксон, Тикси, Амбарчик, Певек, Провидения, Анадырь, Петропавловск-Камчатский. К началу Второй мировой войны магистраль стала уже известной водной коммуникацией.

Выгодность Северного морского пути для Советского Союза всегда заключалась в непосредственной близости отечественных берегов, своих баз снабжения и в большом сокращении расстояний. От Ленинграда до Владивостока расстояние этим путем составляло 1280 километров.

Правда, перемещения военных кораблей и судов этим путем сильно затруднялись из-за тяжелых метеорологических условий.

Низкие температуры, жестокие морозы, частые полярные ветры со стороны ледовых просторов океана постоянно волновали поверхность северных морей. Полярные ветры и раньше и теперь холодят не только тундровые, но и центральные части России.

В Северном Ледовитом океане ветер — самый грозный фактор, поэтому там больше всего необходимо, и тогда и теперь, прислушиваться именно к ветру. Ветер беспрестанно выполняет огромную работу. Его сила всегда поднимала устрашающие штормы и ураганы. Ломались и ворошились льды многометровой толщины. Сильные ветры бушевали сутками, а моря при этом штормило беспрерывно.

Тем не менее бывала и благоприятная погода. Бывали также и штиль, и туманы, когда в двух-трех метрах ничего не было видно. Плохие погодные условия нередко срывали выполнение астрономических наблюдений.

Наступление полярной ночи еще больше усиливало опасности морского движения.

Впрочем, моряки привыкли к этим трудностям и стремились их преодолеть, хотя в холодное время было приятно думать о южных морях и вспоминать, как тепло на Черном море.

Северный флот, как и в первые годы войны, обеспечивал выполнение морских перевозок. В первой конвойной операции 1944 года ледоколы из Белого моря были отконвоированы в Карское. Причем за первое полугодие Северный флот обеспечил морские перевозки на внутренних путях без единой потери флотских кораблей.

Однако во втором полугодии для борьбы с советским арктическим судоходством Германия применила новое оружие — акустические торпеды.

Внезапность применения нового оружия обеспечила противнику успех первых атак.

8 августа из Архангельска в порт Диксон вышел военный конвой, состоявший из транспорта «Марина Раскова» и трех тральщиков с № 114, 116, 118.

Названный в память о советской летчице транспорт в данном случае перевозил спецгрузы и поэтому шел под охраной трех морских боевых тральщиков. Каждый тральщик имел водоизмещение около 1 тысячи тонн, зенитные автоматы и орудие калибра 100 миллиметров.

До выхода в Карское море конвой не имел никаких противодействий. Вражеских подводных лодок на пути следования не обнаружил. Возможно, этот факт в некоторой степени и притупил бдительность личного состава конвоя, он безопасно прошел значительную часть пути и находился уже в Карском море, когда вечером 12 августа в 60 милях западнее от острова Белый транспорт «Марина Раскова» подорвался на мине. Глухой взрыв под судном был характерен для взрыва неконтактной мины.

После взрыва транспорт оставался на плаву. Командир конвоя капитан 1-го ранга А. З. Шмелев решил, что конвой попал на минное поле, и поэтому приказал тральщикам ТЩ-118 и ТЩ-114 подойти к аварийному транспорту и оказать ему помощь. Когда ТЩ-118 подходил к транспорту, в 1,5–2 кабельтовых от него произошел аналогичный взрыв под кормовой частью ТЩ-118. Часть экипажа тральщика и командир конвоя, находившийся на нем, были спасены соседним тральщиком.

Поскольку и этот взрыв походил на взрыв неконтактной мины, командир конвоя и другие офицеры решили, что конвой, бесспорно, находится именно на минном поле.

Находясь в плену этого убеждения, командир конвоя приказал оставшимся двум тральщикам осторожно подойти к борту транспорта для спасения людей, но затем тральщику ТЩ-114 он все же велел встать на якорь, чтобы не маневрировать на «минном поле».

Если бы конвой действительно попал на минное поле, то эти действия были бы правильными, однако в этом районе моря мин не было.

Здесь, в Карском море, как оказалось, крейсировали вражеские подводные лодки, вооруженные, как потом было установлено, новыми акустическими торпедами.

Дальнейшее развитие событий подтвердило, что суда атаковывались подводными лодками с использованием акустических торпед.

Вскоре установили ее эффективные свойства: акустическая торпеда самонаводилась на корабль по шуму от его винтов и машин и взрывалась под влиянием его магнитного поля. Поэтому уклониться от акустической торпеды путем маневрирования было невозможно, так как она сама маневрировала, непрерывно следуя на шум от винтов и машин.

Значит, надо было искать подводную лодку противника и отражать ее атаки. Но таких торпед в те дни наши моряки не знали, поэтому не существовало и тактики борьбы против них.

Пользуясь внезапностью применения новых торпед, вражеские подводные лодки, никем не преследуемые, неоднократно выходили на боевые позиции для торпедных залпов.

Так погибли ТЩ-118 и ТЩ-114, причем ТЩ-114 от взрыва разломился пополам. Погибла большая часть личного состава тральщиков, в том числе и командир конвоя Л. З. Шмелев. После потопления тральщиков подводные лодки добили транспорт «Марина Раскова»[6].

До этого происшествия Эдуард Гайкович Авалян, Юрий Гурьевич Кимнатный и Виктор Львович Перчук плавали на тральщике ТЩ-116. Первые двое участвовали в выполнении кораблем пяти боевых заданий, а Перчуку довелось участвовать в шести.

Этот тральщик потопил немецкую подводную лодку. При этом событии Авалян обеспечил бесперебойную связь командного поста со всеми боевыми постами, непосредственно работал по подготовке к бою главного орудия, от которого зависело потопление подводной лодки. Кимнатный сумел организовать помощь для быстрой подачи боезапаса к орудию.

При затяжном выстреле, пренебрегая опасностью, Авалян быстро удалил выбрасываемый патрон из коренника и обеспечил этим приемом нормальную стрельбу. Перчук, находясь на вахте у реостатов обмотки размагничивания, четко следил за изменением курса корабля, быстро и безошибочно устанавливал расчеты на заданный курс и тем самым обеспечил безопасность корабля от воздействия электромагнитных мин противника.

В данном происшествии Авалян и Кимнатный проявили и находчивость, и отвагу при спасении личного состава с ТЩ-118 и с транспорта «Марина Раскова». В ходе происшествия ТЩ-116 подобрал с воды погибающих и возвратился на базу.

За мужество и отвагу, проявленные в боях против немецко-фашистских захватчиков, в то время еще будучи курсантами, Авалян и Кимнатный были награждены медалями Ушакова, а Перчук — медалью Нахимова.

Возвратимся снова к сути происшествия.

Разработка, производство и размещение акустической торпеды для подводных лодок являлись военной тайной особой важности, и противнику удалось сохранить эту тайну также и в процессе боевого использования.

Когда идет война, беда не ходит одна. Также происшествия, как у нас в Карском море, случались и в других морях у нашего союзнического Британского флота.

Однажды морякам Балтийского флота удалось захватить в Таллине германскую подводную лодку, на которой обнаружились две акустические торпеды Т-5. В связи с этим премьер-министр Великобритании У. Черчилль в личном и строго секретном послании И. В. Сталину 30 ноября 1944 года писал, что это единственный известный тип торпед, управляемых на основе принципов акустики, и он является весьма эффективным не только против торговых судов, но и против эскортных кораблей.

Хотя эта торпеда еще не применялась в широком масштабе, однако при помощи ее было потоплено или повреждено 24 британских эскортных судна, в том числе пять судов из состава конвоев, направленных в Северную Россию.

У. Черчилль извещал о том, что в течение многих месяцев противник готовился начать новую кампанию подводной войны в огромном масштабе при помощи новых подводных лодок, обладающих особенно большой скоростью под водой.

Он сообщал, что англичане заняты поиском контрмер и уже изобрели особый прибор, который обеспечивает некоторую защиту от этой торпеды и установлен на британских эсминцах, используемых в настоящее время Советским военно-морским флотом.

Однако, писал он, изучение натурального образца торпеды Т-5 было бы крайне ценным для изыскания контрмер.

В порядке взаимопомощи он просил И. В. Сталина содействовать немедленной отправке одной торпеды в Соединенное Королевство.

«Мы считаем, — писал У. Черчилль, — получение одной торпеды Т-5 настолько срочным делом, что мы были бы готовы направить за торпедой британский самолет в любое удобное место, назначенное Вами… Адмиралтейство будет предоставлять Советскому военно-морскому флоту все результаты своих исследований и экспериментов с этой торпедой, а также любую новую защитную аппаратуру, сконструированную впоследствии».

И. В. Сталин ответил, что, к сожалению, русское командование лишено возможности уже сейчас послать в Англию одну из указанных торпед, так как обе торпеды имеют повреждения от взрыва, вследствие чего из двух торпед… надо собирать одну.

Отсюда, полагал Сталин, есть две возможности: либо получаемые по мере изучения чертежи и описания будут немедленно передаваться британской военной миссии, а по окончании изучения и испытаний и торпеда тоже будет передана, либо немедля выехать в Советский Союз британским специалистам и на месте изучить в деталях торпеду и снять с нее чертежи.

«Мы, — отвечал И. В. Сталин, предоставляем любую из двух возможностей».

У. Черчилль предпочел вторую и заверил, что направит офицера адмиралтейства на испытания, назначенные на январь.

Подобными путями шли совместные поиски контрмер против торпеды Т-5.

Этот фактор снова подтвердил опасную роль новейшего оружия.

Очевидно, что акустическая торпеда оправдала расчеты противника. И это еще раз подчеркнуло необходимость проведения остронаправленных работ ученых и конструкторов с целью опережения планов противника.

После происшествия в Карском море командование Северного флота приняло самые срочные и энергичные меры, чтобы избежать новых потерь. В первую очередь были увеличены силы охранения судов. На два-три транспорта стали выделять в конвой не меньше шести новых боевых кораблей.

Таким образом, применение акустической торпеды чрезвычайно ожесточило борьбу кораблей на Северном морском пути. Но в конечном счете эта борьба распространилась на все действующие флоты, и закончилась она победой наших кораблей.

Враг Гитлера номер один

Рассказывает Владимир Солонцов, участник Великой Отечественной войны:

— Море манит в свои бескрайние просторы. Для моряка море — это жизнь и работа, и все это неразрывно связано с романтикой, приключениями и стихиями.

Люди слабые постепенно уходят на материк, а в море остаются те, у кого достаточно сил и мужества, чтобы преодолевать сложности и трудности морской службы.

В годы войны море становится грозным, поскольку оно подвергается массовому минированию. Так произошло и с Балтийским морем, где заливы, фьорды и фарватеры были закрыты минными заграждениями.

Плавание для кораблей и судов стало смертельно опасным. Обе воюющие стороны очищали свои коммуникации, а где было возможно — переводили плавание кораблей на другие, более безопасные фарватеры.

Германское командование стремилось к тому, чтобы советскому Балтийскому флоту, базирующемуся в Ленинграде и Кронштадте, закрыть выход в Балтийское море. Для этой цели противник тщательно заминировал финское побережье залива. Например, в районе острова Гогланда было выставлено около 6 тысяч мин, в районе острова Наргина (теперь — Нейссаар) — около 2 тысяч.

Фарватеры для выхода из Финского залива были не только заминированы, но и перекрыты противолодочными сетями.

Все, кто воевал на Балтике, считали, что воды Финского залива были как «суп с клецками».

И не случайно немецкий контр-адмирал Арнсвольд счел очень смелыми операциями прорывы русских подводных лодок через минные поля Финского залива.

Именно в Финском заливе исчезали многие наши подводные лодки. После таких событий родным о погибших сообщали: «…пропал без вести».

Всего за период войны 70 процентов лодок подорвались на минах.

Командиры подводных лодок были знакомы с этой трагической статистикой, но никто из них не мог предвидеть достоверных подробностей гибели, а по опыту своему и других мореплавателей делали лишь правдивые предположения, которыми сами же и руководствовались в боевых походах.

Один из командиров лодок, ясно понимая подстерегающие опасности и, может быть, предчувствуя гибель, перед боевым походом написал личное завещание, которое вызвало улыбки у сослуживцев, но эта лодка погибла, и, значит, улыбки оказались неуместными.

На Балтике в числе действующих состояло тринадцать подводных лодок типа «С». Но из них до победы уцелела лишь одна — С-13 под командованием капитана 3-го ранга А. И. Маринеско.

К началу Финской кампании Маринеско командовал подводной лодкой М-96. Добился он отличной боевой подготовки экипажа, например, удачно снизил норматив срочного погружения с 35 секунд до 19,5 секунды. Его опыт переняли командиры других лодок, что не раз выручало их в тяжелых случаях при внезапных встречах с кораблями и авиацией противника и при торпедных атаках.

Успехи экипажа были высокими. За эти достижения командующий флотом выделил экипажу премию в размере 3900 рублей, а сумма эта в то время была огромной, и, кроме того, народный комиссар ВМФ наградил командира лодки Маринеско именными золотыми часами.

В начале Великой Отечественной войны, в июне 1941 года, отлично подготовленная М-96 несла дозорную службу в устье Финского залива.

Вечером 10 августа 1942 года из Кронштадта вышла группа кораблей. Впереди шли три тральщика, за ними подводная лодка Л-3 под командованием П. Д. Грищенко, затем М-96, и замыкали колонну два морских охотника.

С 12 по 14 августа в районе Хельсинки — Таллин Маринеско приступил к разведывательному поиску. В первый день при форсировании Гогландской противолодочной позиции лодка была обнаружена дозорными кораблями фашистов, которые начали ее преследовать. Создалась опасная ситуация, и для выхода из нее Маринеско избрал рискованный план. Он сделал несколько дерзких маневров на чистом участке моря, а потом вдруг направил лодку на минное поле, заставив дозорные корабли этим своим «гибельным маневром» отстать от него, после чего он безопасно ушел на глубину.

В остальные дни по заданию штаба лодка прошла галс за галсом весь порученный маршрут моря.

На обратном переходе с прорывом противолодочного заграждения у берега Порккала-Удд акустик доложил, что слышит частые взрывы.

Что же это означало?

Маринеско поднял перископ и увидел транспорт водоизмещением около 7 тысяч тонн и две шхуны, идущие в охранении трех боевых катеров. Эти катера в порядке профилактики бросали глубинные бомбы, то бишь «пугали», и тем самым выдали движение своего конвоя.

Сложилась удобная ситуация для торпедной атаки. Маринеско определил элементы движения транспорта и необходимый боевой курс подводной лодки. Вышел в атаку и дал залп из правого торпедного аппарата.

Прогремел взрыв, и через перископ командир увидел поднятую над морем корму транспорта с вращающимся гребным винтом. Транспорт тонул.

Катера сначала сбились в кучу, а потом кинулись бомбить район. Они сбросили двенадцать глубинных бомб, от гидравлических ударов которых на лодке были повреждены части измерительных приборов, в некоторых отсеках погас свет, в районе четвертой цистерны главного балласта лопнул шов прочного корпуса и вышел из строя гидрокомпас.

Немедленную борьбу за живучесть организовал командир пятой боевой части А. В. Новиков.

Отход от места атаки командир лодки, по мнению фашистов, должен был бы произвести в направлении к Кронштадту, по этой логике они туда и направили противолодочные катера. Но Маринеско поступил наоборот: он повел лодку в направлении к Палдиски, то есть туда, где располагался сам противник, и благодаря этой смелой тактике оторвался от бомбежек.

По уточненным данным, затопленным оказался транспорт «Хелена». Далее М-96 маневрировала в районе противника, при этом экипаж восстанавливал поврежденные приборы и устранял другие неполадки.

За четверо суток командир собрал сведения о движении судов противника, о системе дозоров в море, о фарватере, после чего взял курс на Кронштадт.

Обратный путь был трудным. Половину пути лодка прошла в подводном положении, ей пришлось чрезвычайно осторожно форсировать более двадцати линий минных заграждений, лодка трижды касалась минрепов и каждый раз была на грани гибели. Однако командир и экипаж преодолели эти испытания.

В назначенной точке моря лодку встречали наши катера. Здесь и случилось недоразумение.

Когда лодка всплыла, она вдруг неожиданно попала под артиллерийский обстрел. Маринеско приказал срочное погружение, и лодка провалилась в глубину. Однако нарушать плановую встречу нельзя, встретиться было надо. И еще не ясно, почему возникла стрельба. Чтобы обеспечить благополучие для лодки, Маринеско всплыл на поверхность между катерами в расчете на то, что для своей же безопасности они не станут стрелять друг против друга. Резко всплыл, выскочил наверх и первым делом начал ругать катерников, применяя все возможные и невозможные морские варианты: «Нас ругают по-русски?»

Катерники были сильно этим огорошены. Значит, думали они, стрелять вроде бы нельзя.

Спасло то, что командир звена катеров старший лейтенант А. З. Парокин узнал Александра Ивановича Маринеско. Объяснились. Парокин сказал, что на рубке лодки — свастика. Осмотрели рубку и обнаружили, что облезшая краска высветила какой-то похожий рисунок.

Разобравшись в происшествии, катера провели лодку до базы. А на лодке матросы говорили: «Хорошо, что на катерах хреновые артиллеристы, а если бы были отличники, то могли бы нас утопить. А эти никого даже не ранили. Но наградить их, конечно, не за что».

В этом походе Маринеско выполнил большие задачи по разведке, потопил транспорт противника и преодолел опасные минные заграждения.

Лодка возвратилась с победой. Командира Маринеско наградили орденом Ленина, которым он очень гордился и носил его на груди всю жизнь.

За одержанную победу весь экипаж подводной лодки был награжден орденами и медалями.

В ноябре 1942 года на этой же «малютке» Маринеско выполнил специальное задание, когда потребовалось в тылу немцев на участке побережья Невского залива высадить, а затем взять обратно на базу нашу разведывательно-диверсионную группу.

К тем дням серьезно заболел А. В. Новиков, его положили для излечения в госпиталь. В связи с этим командир вышел в море без инженер-механика под личную ответственность.

В том же месяце ему было присвоено звание капитана 3-го ранга.

Благодаря высоким деловым и командирским качествам Маринеско повысили в должности, назначив его командиром С-13 — подводной лодки среднего водоизмещения.

В связи с прорывом блокады Ленинграда весной 1944 года возникла возможность вызвать в Ленинград эвакуированные семьи. Подводники были этому рады. В Горький за своей семьей Маринеско направил Геннадия Васильевича Зеленцова, как горьковчанина. Зеленцов съездил в село Борисово около Мурома, где проживала жена командира Нина Ильинична с десятилетней дочерью Лорой, и благополучно доставил их в Кронштадт, где они побывали на новой для них подводной лодке С-13.

Маринеско отлично понимал свою роль на корабле. Дорогое военное время он использовал для надежной боевой подготовки краснофлотцев, старшин и подчиненных офицеров. Настойчиво работал для обеспечения полной готовности артиллерии, торпедного вооружения и техники. В ходе войны это было главным делом.

С-13 имела пушки калибром в 100 и 45 миллиметров. Артиллерийское вооружение оказалось достаточно эффективным. Это качество удалось использовать 9 октября 1944 года при атаке вооруженного транспорта «Зигфрид» в районе Данцигской бухты. Маринеско удалось первым обнаружить этот транспорт и выйти на позицию для атаки. Вполне вероятно, что в сложной морской ситуации «Зигфрид» шел в состоянии повышенной боевой готовности. Это было логично для всех вооруженных транспортов. В таком состоянии служба наблюдения за морем на транспорте должна была исполняться без нарушений и, следовательно, считалась надежной.

Благодаря такому состоянию службы командир «Зигфрида» вовремя обнаружил подводную лодку и немедленно приготовился к маневрированию. Положение становилось катастрофическим. Наблюдатели на транспорте были теперь обязаны увидеть следы торпед.

Маринеско дал первый залп двумя торпедами носовых аппаратов.

Транспорту повезло. Наблюдатели увидели следы торпед, и командиру удалось отвернуть судно от ударов. Во второй раз наблюдателям противника снова посчастливилось. Они опять заметили следы торпед следующего залпа, и транспорт снова уклонился от ударов.

Удача была велика. Командир транспорта понимал, что подводная лодка израсходовала основной запас торпед. И логично было полагать, что командир «Зигфрида» радовался своему успеху. Но, как оказалось, радовался он преждевременно. Все равно события для него закончились трагически.

Не имея времени перезарядить торпедные аппараты, Маринеско решил уничтожить транспорт артиллерийским огнем. В подводном положении он вывел лодку для артиллерийского удара. Лодка всплыла. Артиллеристы молниеносно заняли боевые посты и вывели стволы орудий на транспорт. С транспорта отвечали из пушки и автоматов.

— Огонь! — скомандовал Маринеско.

Снарядами артиллеристы разбили подводную часть корпуса транспорта, имевшего водоизмещение 5 тысяч тонн. Через разрушения корпуса транспорт быстро затоплялся морской водой и вскоре затонул.

Моряки С-13 были рады боевому успеху. Командир лодки получил орден Красного Знамени, остальные члены экипажа — ордена Отечественной войны, Красной Звезды и медали.

Поражения Германии в войне, безусловно, отразились на загруженности морских коммуникаций, в том числе и на Балтийском море. Коммуникации более плотно стали контролироваться советскими подводными лодками. Иначе и не могло быть.

Благодаря победам Советской армии Финляндия была выведена из числа союзников Германии, и 19 сентября 1944 года с ее правительством состоялось подписание соглашения о перемирии. Оно позволило нашему командованию перебазировать часть подводных лодок в военно-морские базы Финляндии.

Там же базировалась и С-13. Финская база материально привязала к себе корабли. Экипажи установили культурные связи с иностранным городом. Хотя и редко, но все же организовывались увольнения на берег «для размагничивания», как говорил Маринеско.

В городе Турку у Маринеско состоялось знакомство с хозяйкой гостиницы. У нее он и капитан 3-го ранга П. Лобанов встречали новогоднюю ночь 1945 года. Это была прекрасная и незабываемая новогодняя ночь. Душевный праздник подкрасила симпатичная и обворожительная хозяйка. Богатый стол, разнообразные блюда за ужином, вина — по вкусу, романсы и танцы. И еще — замечательная молодость в тридцать лет.

Они понимали, что празднуют новогоднюю ночь в жестокое время. Хозяйка гостиницы привлекала Александра добрым отношением. На его взгляд, она казалась умной и распорядительной. В гостинице были чистота и уют, а эти обстоятельства вполне устраивали ее жителей и гостей. В ресторане звучала приятная музыка.

Хозяйка была патриотичной шведкой и в то же время симпатизировала русским морякам и одобряла их успехи на море.

Возвратился Маринеско на лодку с опозданием, несмотря на вызов.

Еще в 1942 году на Балтийский флот приезжал начальник Главного политуправления флота генерал-полковник И. В. Рогов, которого за крутой характер называли Иваном Грозным.

Еще тогда он сказал офицерам-командирам: «Не шпыняйте офицеров, создайте им лучше все условия для отдыха. А вернувшемуся из похода командиру дайте возможность встряхнуться, пусть погуляет в удовольствие, он это заслужил. Снимите лишнюю опеку с людей, которые смотрят в глаза смерти».

Эти весьма и весьма ценные слова начальники должны были помнить. И наверное, помнили. Но лишнюю опеку с Александра Маринеско они не сняли. С ним беседовали, его распекали, ругали за «связи» с иностранцами и стремились подавить его волю. Особенно в этом преуспевали отдельные воспитатели-политработники.

А ведь он потопил уже два транспорта противника и готовился к новым походам.

К январскому походу 1945 года из «эсок» оставалась в строю лишь С-13, и заменить Маринеско было некем. И поэтому его решили потихоньку «сплавить» в боевой поход. По его личной просьбе предоставили ему искупить «вину» кровью. В ту пору командир дивизионных подводных лодок Александр Евстафьевич Орел, напутствуя, сказал: «Иди, Саша, и без победы не возвращайся. Иначе — не простят».

В январе 1945 года начался знаменитый поход подводной лодки С-13. Маринеско шел в поход не для того, чтобы вымаливать прощение, а чтобы воевать с противником.

Вечером 13 января лодка вошла в заданный район вблизи Данцигской бухты. Площадь участка была огромной и занимала 150 миль по ширине и 40 — по длине. Поэтому естественно, что большая площадь затрудняла задачу поиска объектов — целей для атак.

В связи с этим Маринеско решил маневрировать ближе к банке Штольпе-Банк, откуда легче было бы контролировать все пути движения фашистских кораблей.

При всплытиях на поверхность лодку окутывала штормовая погода. Огромные и мрачные ночные волны накатывались на корпус. Черные в темени ночи, они нависали над лодкой и падали на нее, намереваясь прихлопнуть и утопить ее. Но лодка выскальзывала из водного охвата и оказывалась либо между волнами, либо на гребне волны. Но каждая из них все равно успевала захлестнуть лица подводников, находящихся на мостике, обжечь их январским леденящим холодом, закатиться за шиворот, в глаза, уши.

Но море было пустынным. Поэтому и в этот раз приступили к зарядке аккумуляторов. Было 13 января, Александру Ивановичу стукнуло тридцать два года. Возраст небольшой, но к этой годовщине он уже успел совершить три боевых похода на «малютке» и теперь — второй поход на С-13. Числились два потопленных транспорта, высадка разведывательно-диверсионной группы и охрана острова Эзель.

Но пришли и несчастья, волновавшие его душу. Осколком бомбы был смертельно ранен его отец, и он скончался перед выходом лодки в боевой поход. И семья начала разваливаться. Нашлись «благожелатели», которые насплетничали жене Нине Ильиничне про мужа, а муж и сам поверил россказням про ее поведение в эвакуации.

Однако же боевая обстановка в море требовала забыть о личных несчастьях и напряженно думать только о способах решения боевой задачи.

Шторм не утихал, например, 17 января он достиг 9 баллов, поэтому утром поспешили лечь на грунт на глубине 50 метров.

При всплытии следующей ночью огромная волна чуть было не смыла за борт мичмана Торопова, но спас от гибели удержавший мичмана на палубе старший краснофлотец Юров. В эту же ночь из радиосообщения узнали, что наши войска 7 января освободили Варшаву.

В последующие дни транспортов или кораблей противника не видели. Лишь только утром 21 января Иван Шнапцев доложил командиру о том, что слышит отдаленные взрывы глубинных бомб.

«Что же это может значить?» — думал Mapинеско.

Такая же картина бомбежек повторилась и 22 и 23 января.

Шторм продолжался. При всплытиях в ночное время лодку сильно качало и клало под 45 градусов на борт. Обслуживать механизмы было трудно. Антенна, леерные стойки с ограждением и палуба покрывались сплошным льдом. Ходить по палубе было скользко и опасно.

Из оперативной сводки подводники узнали о выходе наших войск на побережье Данцигской бухты.

Но поиски целей противника как днем, на перископной глубине, так и ночью, в надводном положении, не давали никаких сведений о судах противника. Целую неделю на порученном участке моря стояла тишина. На позиции была только С-13. Подводники вели напряженное наблюдение за морем. Однообразие давило. Лишь 29 января ночью вахтенный офицер заметил вдали затемненные огни неизвестного судна. Видимость ночью и при шторме была очень плохая, наблюдать было трудно, тем не менее старпом заметил, что судно не одно, потому что вблизи от него суетились еще какие-то стремительные тени.

Маринеско предполагал атаковать, но лодку заметили корабли, которые сами бросились атаковать. Лодка ушла на срочное погружение, однако ее пробомбили, и она получила гидравлические удары. Командиру все же удалось увести лодку от кораблей противника.

Теперь Маринеско стало понятно, почему корабли противника профилактически бомбили море. Стало очевидно, что противник готовит здесь важнейшие морские переходы.

Эта догадка была подтверждена принятой шифровкой, в которой командирам подводных лодок в море разъяснялось, что в связи с начавшимся наступлением наших войск ожидается бегство фашистов из Кенигсберга и Данцига. Командирам предписывалось атаковать прежде всего крупные боевые корабли и транспорты противника. На лодке и без того была высокая боевая готовность. Но теперь результаты собственных наблюдений и предупреждение штаба давали понять, что атаки могут случиться неожиданно и срочно.

Командиром лодки БЧ-5 был назначен еще молодой инженер-механик Яков Спиридонович Коваленко, который всего лишь в 1943 году на положении курсанта стажировался на С-33 Черноморского флота, на той же лодке, на которой и я — автор — стажировался тоже в следующем 1944 году.

Предварительная стажировка на однотипной лодке подготовила Коваленко к службе на С-13. Для Коваленко этот поход в должности командира боевой части был первым, и поэтому он всеми силами старался сделать все возможное, чтобы обеспечить исправность механизмов и живучесть лодки. Он знал свою ответственность и волновался, но работу вел по плану, без перебоев.

Дело в том, что краснофлотцы и старшины работали и жили только в своих отсеках, по боевому расписанию, как говорится, гулять по отсекам было не положено, да и нельзя. Поэтому информация, которой располагал замполит, была дорога каждому человеку в каждом отсеке лодки. И поэтому замполит Борис Сергеевич Крылов постоянно перемещался по отсекам.

Боевые события назревали, поэтому Маринеско решил их ускорить и для этой цели 31 января войти в бухту Данцига.

В каюту командира постучался старшина команды радистов Михаил Колодников и доложил: «Товарищ командир, получена радиограмма». В каюту был вызвал шифровальщик Федор Егоров, который доложил текст радиограммы: «Командирам подводных лодок в море. Быстрое передвижение частей Красной армии, имеющее одним из операционных направлений — Данциг, заставит противника в ближайшие дни начать эвакуацию района Кенигсберга. В связи с этим надо ждать резкого усиления движения противника в районе Данцигской бухты».

Успехи наших войск на побережье подняли настроение подводников.

Море все еще штормило. Январский ветер гнал к берегам холодные крутые волны. Балтика бушевала. Налетали снежные заряды. Небо было хмурое. Видимость очень плохая и днем, и особенно ночью. Только изредка случались в небе потрясения, через которые выглядывала луна и мертвенным фосфорическим светом высвечивала бегущие без конца волны.

Корпус лодки обледенел и оттаивал только на глубине.

Температура воздуха зимой всегда намного ниже температуры воды. От столкновений с волнами массы леденящих брызг окатывали людей на мостике и жгли открытые лица. Но вахта не могла поддаваться ни ветру, ни шторму, ни холоду.

В этот час на мостике были командир, вахтенный офицер Ефременков, два наблюдателя — Анатолий Виноградов и Андрей Пихур, один из самых старших по возрасту среди краснофлотцев и старшин, с помощью его 100-миллиметрового орудия были потоплены три транспорта противника, и за эти заслуги он был награжден орденом Ленина.

Видавшая виды фуражка не спасала командира, голова замерзла.

— Старпом, — сказал он. — Постой за меня минутку, перехвачу горяченького чаю. Да и шапку надену.

Спустя короткое время Виноградов доложил:

— Справа двадцать вижу вспышки.

— Штурман, на мостик! — вызвал Ефременков.

Ведь по военному времени, размышлял Ефременков, маяк должен быть погашен. Если же он заработал, то это означает одно: в гавань входит или выходит судно.

Виноградов:

— Огни! Прямо по носу!

— Командиру просьба наверх! — через люк доложил Ефременков.

Маринеско быстро оценил новую обстановку и выдал команды:

— Боевая тревога! Торпедная атака! Стоп подзарядка!

Краснофлотцы, старшины и офицеры заняли свои места по боевому расписанию для торпедной атаки. Снова, как положено по расписанию, были проверены все механизмы.

Лодка выходила в атаку.

Цель была обнаружена 30 января в 21 час 10 минут на широте 55°2′2″ и долготе 18°11′5″. Маринеско решил сблизиться с целью и затем уже решить вопрос, как атаковать.

Море продолжало штормить, было баллов шесть-семь. О подводном сближении не могло быть и речи. Значит, надо было догонять и атаковать только в надводном положении.

Командир перевел лодку в позиционное положение, то есть в полупогруженное состояние, при котором на поверхности воды остаются ходовой мостик и верхняя часть палубы. Лодка резко пошла на курс сближения с обнаруженными огнями противника.

Трудно вести лодку в позиционном положении при шторме. Верхний рубочный люк открыт, при этом лодку необходимо твердо держать на положенной глубине. Именно об этом беспокоился боцман Николай Степанович Торопов, он не мог ослабить внимание и силы, если бы он это допустил, то лодка способна нырнуть вниз, а когда ледяная вода хлынула бы в открытый люк, тогда была бы возможна гибель корабля.

Из-за плохой видимости определить тип цели было пока невозможно, но по шуму винтов акустик предположил, что идет крейсер. Экипаж понял, что цель наконец найдена и, значит, будет атака. А план атаки рождался и отрабатывался на ходу. Ночь была темная, видимость не улучшалась, но по мере сближения Маринеско увидел по курсу силуэт небольшого судна, а за ним огромную величину крупного корабля.

— Вызвать наверх Волкова! — Старшина 1-й статьи Волков видел ночью, так же как и днем.

Волков доложил, что впереди идет миноносец, а за ним — лайнер.

Естественно, что с моря огромный лайнер, тысяч на двадцать тонн, должны были охранять боевые корабли. Значит, выйти в атаку с моря очень трудно: лодку легко будет обнаружить и атака может быть сорвана. Но в принципе можно атаковать и со стороны берега. Надо думать, что они не ждут нападения со стороны берега. Размышления убедили Александра Ивановича в том, что противник со стороны берега чувствует себя спокойно. Но, если лодку там обнаружат, тогда ему некуда ни отвернуть, ни погрузиться из-за малых глубин…

Итак, заманчиво, но и опасно!

Однако упускать такой лайнер нельзя. Может быть, теперь следует жертвовать собой, экипажем, лодкой. Неожиданно миноносец начал поворот на курсе. Пришлось срочно погрузиться на 20 метров, чтобы не попасть под таран.

Наверху прокатился грохот винтов и начал удаляться. Значит, одна опасность миновала и участок моря очистился. Поэтому командир поднял лодку в крейсерское положение и скомандовал: «Полный вперед!»

Развили скорость 16 узлов, затем достигли 18 узлов. Но лодка не могла обогнать лайнер. Маринеско вызвал на мостик Коваленко и объяснил ситуацию. Потребовал от командира боевой части перевести дизели на форсированный режим работы.

В дизельном отсеке температура воздуха поднялась до 60 градусов. От перегрузочных давлений на цилиндрах «стреляли» предохранительные клапаны. Мне на другом корабле и в других условиях приходилось выводить дизели на перегрузки и наблюдать «стрельбу» предохранительных клапанов, которые резко задымляют отсек газами. Так было и здесь. В отсеке стоял плотный чад, становилось трудно дышать. Мотористы беспрерывно на ощупь проверяли температуру охлаждающей воды и подшипников. От жары мотористы разделись до пояса. Старшины Плотников, Прудников и мичман Масенков пытались смягчить удары предохранительных клапанов, подсовывая под них пучки проволоки.

Аварии дизелей были вероятны. Если бы лодку обнаружили и она осталась бы без хода, то сложилась бы смертельная опасность, и это было, конечно, большим риском.

Маринеско послал Бориса Сергеевича Крылова по отсекам, чтобы объяснить людям обстановку. Из отсеков передали, что готовы на риск. Нагоняя лайнер, лодка шла тем же курсом, что и он. Затем командир круто повернул лодку, пересек пенную дорожку лайнера и вышел на его левый борт. Лайнер шел, не меняя курса и скорости и не производя противолодочных зигзагов. Значит, фашисты не предполагали, что рядом с ними под водой спешит их смерть. Скорость лодки была уже больше 19 узлов. Второй час продолжалась небывалая погоня. Командир приказал Ефременкову рассчитать число торпед в залпе. По расчету, их требовалось четыре. Приближался главный момент. Но вдруг с левого крыла мостика лайнера скоропалительной очередью заработал сигнальный прожектор. Его луч вытанцовывал точки и тире на рубке лодки.

— Что он пишет?

— А черт его знает. — Не мог же Антипов перевести на русский азбуку немца.

— Отстучите ему что-нибудь! — приказал командир.

С умопомрачительной скоростью Антипов отстучал немцу короткое «соленое» словечко. И странное дело, запросы с лайнера прекратились. Возможно, ответ оказался близким к запрашиваемому вопросу или фашисты приняли наш корабль за корабль своей охраны.

Можно допустить и то, что открыто отвечать, по их мнению, на запрос мог только свой. Для нашей лодки главным было то, что фашисты поверили отчаянному обману.

Погоня продолжалась. Наконец лодка миновала форштевень лайнера. Он начал отставать.

Приближался момент атаки.

Командир скомандовал:

— Стоп дизели!

— Механик — погружаться под среднюю!

— Право на борт!

И лодка легла на боевой курс.

— Моторы — малый вперед!

Маринеско буквально врезался глазами в силуэт, надвигающийся из мрака ночи. Величина лайнера была желанной целью для поражения противника.

Лодка шла навстречу лайнеру. На ночной прицел командир поставил Ефременкова.

— Как только визирная линейка придет на цель, подавайте команду! — приказал командир.

После информации замполита Крылова весь экипаж знал, на какую важную атаку идет лодка, все были готовы к бою и нетерпеливо ждали пуска торпед.

— Внизу! Как носовые аппараты?

— Носовые на «товсь»! — доложил мичман Поспелов.

Лайнер все еще не приходил на нужный угол курса.

— Право 5 градусов!

И лодка пошла правее.

Наконец силуэт лайнера стал наползать на визирную линейку.

— Есть! — воскликнул старпом.

— Аппараты, пли! — Эта команда была отдана в 23 часа 08 минут.

Лодку трижды качнуло, каждый раз при выходе торпед. Лодка замерла. Три полоски от форштевня устремились к высокому борту лайнера. За белесыми полосками напряженно следили командир, старпом, штурман и сигнальщики Виноградов и Волков. Все ждали грохота и надеялись на поражение огромного объекта противника.

Величину подвига С-13 нельзя оценить, если рассматривать только лишь действия экипажа лодки.

Для полного понимания, очевидно, следует представить все результаты атаки, включая всех противников, которые были уничтожены в этом бою.

После начала нового генерального наступления советских армий на всем фронте в ставке Гитлера в январе состоялось специальное совещание, на котором было принято решение в кратчайший срок собрать в Данциге максимальное количество транспортов, принять на них наиболее ценные кадры и в охранении боевых кораблей вывезти их в западные порты Германии.

В число транспортов был включен также и океанский лайнер «Вильгельм Густлов», приступивший к приему пассажиров.

К концу первого дня все фешенебельные каюты были заняты крупными чиновниками, партийными бонзами, генералами, офицерами. А пассажиры все прибывали и прибывали. Поэтому двух- и четырехместные каюты стали заполнять по восемь и по десять человек. Но мест все равно не хватало. К помощнику лайнера Гейнцу Шену бесконечно обращались все новые и новые просители, чтобы их приняли в любые помещения. В связи с этим стали размещать бегущих фашистов в гимнастическом зале, в кинотеатре, в танцевальных залах, в зимнем саду. Погрузка не останавливалась, а продолжалась с давкой и спорами.

В приказе Гитлера об эвакуации кадров предписывалось экипажи подводных лодок, прошедшие полный курс подготовки, переправить на одну из западных военно-морских баз на Балтийском море, где их ожидали новые подводные лодки. Гитлер разрешил принять на «Вильгельм Густлов» гражданских лиц, которые не могут носить оружие и участвовать в боевых действиях.

На лайнере, как на плавучей базе подводного флота, проживало около 2,5 тысяч подводников. Но на пятый день погрузки капитану лайнера Петерсену было приказано принять еще 1300 подводников.

Таким образом, все правила загрузки лайнера были нарушены, в результате чего были заняты коридоры, проходы и был даже осушен бассейн, куда тоже разместили пассажиров.

Командир конвоя, он же военный комендант лайнера, Вильгельм Цан объявил капитану Петерсену и его помощникам, что с лайнером пойдут миноносец «Леве» и тральщик-торпедолов, а остальные корабли охраны будут в дальнем дозоре.

Петерсен потребовал, чтобы крейсер «Адмирал Хиппер» с миноносцами охранения присоединился к конвою в опасной точке моря в районе Штольпе-Банк.

Перед выходом лайнера из порта тральщики как раз проверили фарватер — не появились ли там мины. Вслед за ними вышли миноносцы и сторожевые корабли.

После всей этой основательной подготовки, приняв на борт обер-бургомистра Гдыни, лайнер вышел в море. Вслед за ним вышли крупные суда — теплоход «Ганза», потом турбоход «Геттинген» и мелкие суда.

В общем, колонна транспортов и кораблей охранения растянулась на несколько миль. Сумрачная тьма опустилась на море и маскировала лайнер, другие транспорты и корабли.

Стояла январская круговерть. Штормовой ветер свистел на палубах. Наблюдатели на открытых мостиках ежеминутно протирали свои бинокли от снега и, вероятно, ничего не могли видеть.

Шум и суета на лайнере умолкали. А в салонах и роскошных каютах высокие чиновники, «ляйтеры», бургомистры и прочие, приняв плотный ужин, уже располагались поспать.

Неожиданно капитан лайнера получил приказание — застопорить машины, отдать якорь.

Оказалось, что на «Ганзе» сломался двигатель. В связи с этим Петерсену было приказано принять дополнительно 2 тысячи человек. Но лайнер был уже перегружен в три раза, а принимать придется только на верхнюю палубу. Лайнер может перевернуться. Поразмыслив над этим, Петерсен решил не останавливаться, отказаться от мнимых преимуществ перехода под большой охраной в конвое и идти полным ходом, не теряя времени на противолодочный зигзаг, используя прикрывающие лайнер снежные заряды и ночную тьму.

Петерсен был уверен, что авиация и корабли противника угрожать не могут, а подводные лодки ввиду шторма и плохой видимости не смогут выйти в атаку. И курс лайнера был проложен ближе к берегу.

Командир крейсера «Адмирал Хиппер» Хенигст сообщил, что идет тем же курсом, что и лайнер.

— Вышел наконец-то, спешит, — похвалил Петерсен. Ночь окутала море непроницаемой пеленой. Лайнер шел по штормовому расписанию — все люки были задраены, ходовые огни замаскированы. Петерсен все время осматривал горизонт, но кругом была одна темнота, лишь далеко позади примечались огни конвоя.

— Может быть, — задался он вопросом, — установить дополнительную вахту?

Но вдруг огромный огненный столб поднялся у левого борта и громыхнул такой взрыв, что капитана оглушило. Стены воды обрушились на палубу. Лайнер вздрогнул. И тут же громыхнул еще один такой же силы взрыв, а за ним — третий.

Едва отзвучал взрыв, как вспыхнуло по всей палубе отключенное ранее освещение.

Лайнер медленно начал крениться на левый борт.

С мостика С-13 было видно, как на палубе лайнера заворошилась плотная масса пассажиров.

Лайнер резко сбавил ход.

Гейнц Шен сорвал с вешалки китель и бросился на палубу. Новые взрывы бросали его в темноту офицерского коридора, но он снова рванулся по трапу, ведущему на шлюпочную палубу. Но там, охваченные диким страхом, люди боролись за каждую ступеньку трапа, ведущего к шлюпкам. Еще чуть раньше, несколько часов назад, солидные и вежливые чиновники теперь били друг друга по головам и плечам, с животным воем и хрипом ползли по живым и мертвым телам. Успевших вырваться вперед обезумевшие от страха пассажиры стаскивали снова вниз.

Отовсюду доносились вой, брань, звуки ударов.

«Разве это люди? Обыкновенные животные в диком страхе», — думал Шен. А сам кулаком и рукояткой пистолета прокладывал себе путь к шлюпке, на которой должен был спастись в случае катастрофы. Но там он увидел, что в шлюпке ворочаются борющиеся тела. Тогда Шен понял, что ломиться в шлюпку нет никакого смысла и, скользнув по накренившейся палубе к борту, бросился вниз в темные волны.

Там уже копошились сотни голов. Сотни рук хватались за любые обломки, сорванные с лайнера, за плотики и бесхозные спасательные пояса. Хватались и держались из последних сил, пока еще могли слушаться окоченевшие пальцы.

В штормовой воде, при зимних температурах, в ночной тьме, в черной воде моря боролись за собственную жизнь тысячи немцев. Борьба на зыбкой воде была предсмертная и стала самой жестокой. Наступившее возмездие вызвало у фашистов ужас.

Издалека ударил голубоватый луч прожектора, затем второй, третий. Приближались отставшие корабли охранения.

Теперь ждать было нечего. Надо уходить.

— Всем вниз. Срочное погружение!

И подводная лодка провалилась в глубину.

Действия С-13 в погоне, подготовку торпедной атаки и саму атаку корабли противника проворонили.

После катастрофического разрушения лайнера корабли охраны перешли в контратаку на подводную лодку. Торпедных взрывов было три. Значит, подводная лодка еще имеет заряженные торпедные аппараты и способна на новую торпедную атаку. Следовательно, уже по этой причине было необходимо по меньшей мере отогнать от конвоя лодку, но за смертельную атаку по лайнеру лодку нужно было уничтожить и экипаж наказать смертью.

Конечно же для подводной лодки сложилась ситуация не «боевого соприкосновения» с противником, каким термином это документально называлось в годы войны, а ситуация жестокого боя. Успех этого боя для экипажа лодки зависел целиком от командира лодки Маринеско. Это было ясно и тогда, в бою, и после войны.

Ему, Маринеско, позднее задавали вопрос: сколько было контратакующих кораблей? А можно ли было их сосчитать, находясь буквально на дне моря? Ответ мог быть только приблизительный. Но определенно можно сказать, что было больше, чем в составе конвоя, из-за того, что к месту гибели лайнера подошли еще корабли береговой охраны.

Бой продолжался.

Иван Шнапцев не мог, не имел права отрываться от наушников. Он обнаруживал все новые и новые звуковые строчки винтов, а это означало, что к месту гибели лайнера торопятся миноносцы, сторожевые корабли и пароходы конвоя. Одни — для контратаки, другие — для спасения людей.

По шуму винтов Шнапцев докладывал курсы кораблей.

Слева 170 — миноносец! Слева 150 — миноносец. Справа 140 — сторожевик!.. И так далее, беспрерывно.

Боевые корабли стремились охватить лодку, и уйти от них, быстроходных и маневренных, было очень трудно.

Ведь лодка на глубине — одна и тихоходна.

Акустик Шнапцев был теперь главным. Он слушал море и движение многих кораблей, безошибочно определял их курсы и сразу же докладывал, откуда надвигаются корабли. А командир напряженно думал и моментально решал, куда оттолкнуться от атакующих кораблей и от взрывов глубинок. Надо было что-то придумать в маневрах! И немедленно!

Грохнули первые глубинки. Еще далековато.

Но корабли уверенно сжимали кольцо.

Маринеско маневрировал на малом ходу. Маневрирование на малых глубинах было опасным. Ведь глубины к берегу, где пока еще находилась лодка, колебались возле отметки 40 метров, а длина лодки — 78 метров. Значит, если ходить глубже, можно зацепить морское дно, но на дне всякое может лежать, в том числе и донные мины, — это тоже очень опасно. Если подняться поближе к поверхности, то можно подставить лодку под таран надводного корабля. По этим соображениям надо было держаться середины глубины. Этого добивались и командир, и главный боцман Торопов.

Там, где корабли бомбят, море взбаламучено илом и пузырями. Из-за этой мути акустические приборы работать точно не могли. Этой особенностью воспользовался Маринеско. Он направил лодку навстречу кораблям противника, чтобы скрыть там лодку, чтобы исказить получаемые приборами показания.

Ему удалось дезориентировать корабли противника и вырваться из кольца окружения на глубину.

Но подводная тихоходность и большое число кораблей позволили все-таки противнику снова обнаружить лодку и снова бомбить.

Еще при атаке из третьего торпедного аппарата не вышла четвертая торпеда. Мичман Осипов сразу же доложил командиру, и это обстоятельство волновало командира, поскольку если торпеда вышла из аппарата частично, то от взрывов глубинок и даже от гидравлических ударов эта торпеда могла взорваться, могли сдетонировать и запасные торпеды, и тогда наступила бы быстрая смерть.

От этой аварии торпедистов бросило в жар. Стали разбираться в том, почему это случилось, и обнаружили, что не сработал автомат подачи сжатого воздуха в трубу аппарата, вследствие этого торпеда не сдвинулась с места и опасности, значит, не существовало.

Время шло, и бомбежки продолжались. Кто-то из сигнальщиков раскрыл четвертую коробку спичек и спичками насчитал уже около сотни глубинок. А старшина Поспелов черкал палочки на кожухе воздухопровода.

На помощь лайнеру подошли крейсер и несколько миноносцев.

В связи с этим Маринеско направил лодку снова к месту затонувшего лайнера. Он считал, что на фоне огромной массы металла лайнера лодка затеряется и что там, где еще барахтаются в воде люди, фашисты бомбить не будут. Ведь для гибели было достаточно лишь одно мгновение, лишь одно прямое попадание бомбы или, может быть, даже один близкий взрыв, который пробьет корпус лодки. И тогда — гибель.

В этом опаснейшем бою Маринеско владел ясновидением боевых действий кораблей противника. Возможно, что способность его ума к молниеносным правильным решениям явилась главным спасательным фактором. По-видимому, именно так раскрывается успех этого подводного боя.

Под водой Маринеско сделал все, что надо было для победы. Разбить и затопить подводную лодку — это было главным для кораблей конвоя. Командир это понимал прекрасно и вел лодку под водой очень осторожно. Но электромоторы давали шум, за которым упорно следили шумопеленгаторщики противника.

Командир временами останавливал работу электромоторов и приказывал полностью исключить все шумы на лодке. Люди на боевых постах «замирали». Лодка шла по инерции.

Возмущенные необыкновенной дерзостью нападения, командиры кораблей противника бешено атаковали лодку. Взрывы шли один за другим беспрерывно. Уточнив место лодки, корабли снова и снова сыпали бомбы.

Маринеско рывками уводил лодку в сторону и рвался в открытое море, но корабли опять охватывали лодку и не давали ей выхода в открытое море. Опасные бомбежки казались бесконечными. От гидравлических ударов треснули некоторые плафоны и взорвались лампы, потухло освещение, выскочили из гнезд предохранители. Электрики быстро устраняли эти повреждения. Надо было вырываться из этого участка моря, и командир буквально рыскал в зоне нападения, стремясь оторваться от бомбежек.

Бой шел слепой, подводники не видели кораблей противника, а с кораблей не было видно лодки. Но корабельные акустики снова и снова обнаруживали лодку, и корабли опять сыпали глубинные бомбы, и поэтому получалось, что лодка все время ходила по самому опасному краю пропасти, и всего лишь одно неверное движение могло привести ее к гибели. Маринеско это понимал отлично и стремился к тому, чтобы каждое его решение было точным и чтобы оно обеспечивало безопасность. Именно сильное бомбовое нападение принудило командира возвращаться к центру торпедной атаки, туда, где лежал лайнер, значит, каждую секунду он думал и понимал, что идет борьба между жизнью и смертью С-13.

У командира возникло новое боевое мышление, более глубокое, чем на тактических учениях, ежеминутно нацеленное на немедленную разгадку каждого момента надводного нападения и на немедленное открытие (изобретение) своего срочного приема ухода от бомбежки и его осуществление под водой.

Тяжелейший бой продолжался более четырех часов. За это время на лодку было сброшено 240 глубинных бомб. Это были часы огромного физического труда, страшно нервной перегрузки, максимального напряжения ума и сил.

Экипажу повезло в том, что Маринеско оказался богатым на изобретения приемов подводного боя, повезло и в его отчаянной смелости в подводном бою и в целеустремленности на победу.

Паника на лайнере нарастала быстро. Капитан пытался успокоить пассажиров, он объявлял, что лайнер всего лишь сел на мель. Но какая тут могла быть мель, если борта разрушены взрывами мощных торпед, и обреченные пассажиры это видели и все понимали.

Темная ночь усиливала страх и панику.

Верхняя палуба быстро покрылась толпами обезумевших людей. Это были тысячи военных. Ведь шла война, поэтому и эвакуация производилась с оружием.

По штатному комплекту, лайнер имел спасательные шлюпки. Но их число не могло обеспечить всех пассажиров, принятых с перегрузкой, и штатного персонала.

Обреченные или, точнее сказать, приговоренные к гибели люди пробивались к шлюпкам с применением оружия.

Прокладывая дорогу к шлюпкам, старшие офицеры стреляли в младших, а солдаты — в толпу. Толпы были неуправляемы. Паника толкала их к бортам. Организованный спуск шлюпок не получался. Люди с бортов падали в черную воду холодного моря. Дикий шум и крики раненых и покалеченных заглушали приказания. Шлюпки перегружались. Ночь, снежная пурга и январская леденящая черная вода приближали смерть. Прыгать с борта добровольно в такую холодную темень никто не решался.

Когда лайнер стал крениться, задние толпы выжимали передних за борт, фашисты падали в море. С паникой ни капитан, ни кто другой справиться не сумели.

Люди в воде долго плавать не могли. От шторма, холода и страха они погибали тысячами.

Удивительным фактом явилось то, что от взрыва торпед на лайнере замкнуло электропроводку, и он озарился ярким светом. От повышения напряжения при замыкании вспыхнули лампы и на верхней палубе зажглась яркая иллюминация.

Гибель крупного освещенного лайнера в ночное время казалась фантастической. Лайнер тонул 1 час 10 минут. Для погибающих этот час был часом последнего ужаса.

Корабли конвоя и подошедшие корабли береговой охраны сумели подобрать с воды лишь 988 человек. Большая группа фашистов, подготовленных к войне, была уничтожена.

Оставшийся в живых Гейнц Шен в книге «Гибель «Вильгельма Густлова», изданной им в ФРГ, подтвердил, что при этом погибло более 5 тысяч человек. «Если считать этот случай катастрофой, — считал Шен, — то это, несомненно, была самая большая катастрофа в истории мореплавания, по сравнению с которой даже гибель «Титаника», столкнувшегося в 1912 году с айсбергом, — ничто».

31 января в 4 часа С-13 оторвалась от преследования, подзарядила аккумуляторные батареи и пополнила запасы воздуха высокого давления, затем прошла к северу от Штольпе-Банк и легла на грунт на глубине 80 метров, где запасными торпедами экипаж вновь зарядил торпедные аппараты.

Экипаж постепенно успокаивался после пережитых бомбежек.

Командование лодки считало, что успешное потопление крупной цели и успешную борьбу с кораблями противника следовало отметить. В то же время прямо на грунте моря было выдано вино, ветчина с горячей картошкой, какао и по плитке шоколада.

Командир и замполит, посетив каждый отсек лодки, от души поздравили членов экипажа с победой, выразили каждому глубокую благодарность за мужество и стойкость.

Вино помогло расслабиться. Обменялись мнениями и суждениями о том, кто и как работал в бою.

После ремонта Маринеско возобновил новый поиск кораблей и транспортов противника.

Потопление большого лайнера явилось крупным событием даже на фоне других побед перед недалеким концом войны.

В погоне и в атаке Маринеско еще не знал о величии ожидаемого подвига. Он ничего не знал о загруженности лайнера, не знал о том, кто на лайнере, какие там пассажиры, сколько их.

Привлекала величина лайнера. Раньше в ходе войны таких целей не было, а теперь это приковало внимание командира.

Удача раскрылась позже — после потопления лайнера, когда прояснилось, что С-13 уничтожила лайнер не только загруженный, но и перегруженный фашистами вермахта и военно-морского флота.

Не любой командир мог выдержать такую мощную атаку надводных кораблей. Маринеско — выдержал. Значит, подвигом была не только атака лодки на лайнер, но и весь успешный бой под водой.

Позднее было установлено, что водоизмещение лайнера составляло 25 484 тонны. Лайнер был океанским гигантом, «непотопляемым» девятипалубным чудо-кораблем, построенным по последнему слову техники. На нем имелось два театра, танцевальные площадки, бассейн, гимнастический зал, рестораны, кафе с зимним садом и искусственным климатом. Лайнер имел церковь. На нем были оборудованы личные апартаменты Гитлера.

Его длина равнялась 208 метрам, ширина 23,5 метра, а запаса топлива хватило бы на переход до японской Йокогамы.

Один из помощников Гитлера, Вильгельм Густлов, был убит пятью пулями, выпущенными в него в его же кабинете еврейским юношей Давидом Франкфуртером. Вдова Густлова была приглашена на приемку корабля к плаванию и разбила традиционную бутылку шампанского о борт корабля. На приемке участвовал Гитлер, он крестил корабль и на банкете поднял тост «За великую Германию».

В ту же пору Александр Маринеско стал командиром подводной лодки М-96.

Немцы сделали «Вильгельма Густлова» учебной базой для высшей школы подводников, в то же время Маринеско был назначен командиром С-13.

В январе 1945 года фашисты начали свое поспешное отступление и морем регулярно вывозили до 30 тысяч человек в сутки и награбленное богатство.

27 января капитан лайнера огласил приказ Гитлера: переправить на западные базы экипажи обученных специалистов-подводников.

Это были лучшие кадры фашистского подводного флота. Обученных подводников насчитывалось 3700 человек, а это равнялось экипажам новейших подводных лодок среднего водоизмещения. Такое число подводных лодок могло полностью блокировать острова Англии.

Кроме подводников, на лайнер погрузились чиновники, генералы и высший офицерский состав. Погрузился женский батальон, около 400 человек, 22 гауляйтера польских земель и Восточной Пруссии.

На выходе из Гдыни было принято 6470 человек. Затем лайнер зашел в Данциг и там принял раненых и медицинский персонал. В связи с пополнениями на борту лайнера оказалось более 7 тысяч беглецов.

«Вильгельм Густлов» шел в город Киль.

О гибели «Вильгельма Густлова» было доложено Гитлеру. Гитлер пришел в ярость и приказал расстрелять командира конвоя. Маринеско он объявил личным врагом и врагом Германии.

Оснований к ярости у Гитлера было достаточно еще и потому, что Германия укрепляла и развивала свой подводный флот. Именно для целей нападения было подготовлено 70 экипажей для новых подводных лодок флота. Значит, Маринеско перечеркнул важнейший план укрепления подводного флота Германии.

В Германии был объявлен трехдневный траур. Немцы искали случай, чтобы уничтожить Маринеско. Маринеско понимал эту опасность.

Участники блестящей победы С-13 были очень молоды.

Командиру Маринеско исполнилось тридцать два года, подчиненным было по двадцать лет, а старшим из них — чуть больше.

Во взаимоотношениях с экипажем, с друзьями и товарищами Маринеско был справедлив в любых условиях — в жизни и в бою. В этом убедились все. Члены экипажа никогда не имели к командиру никаких претензий.

Командир и экипаж одинаково понимали, что за великий подвиг экипаж лодки заслужил больших правительственных наград, а Маринеско высшей награды — звания Героя Советского Союза. Тем более еще и потому, что этот успех оказался не последним.

Лодка С-13 уже почти месяц находилась в море. Приближался срок возвращения на базу. На войне — значит на фронте, если боевые действия идут на суше. В море это означает — на театре военных действий. Фронт имеет линию, вдоль которой для боевых действий сосредоточены войска. На театре военных действий линий нет. Военные действия могут проводиться на участках акватории моря, океана. Поэтому объект противника должен искать в данном случае командир подводной лодки, и, найдя объект, он самостоятельно и первым должен был атаковать.

Пути противника неизвестны, поскольку они всегда секретны, и поэтому искать следовало без перерывов.

6 февраля С-13 неожиданно близко разошлась с подводной лодкой противника, которая, правда, без попаданий, но успела сделать пулеметную очередь. Срочным погружением С-13 ушла на глубину.

— А почему бы не атаковать эту лодку? — спросил Коваленко у командира.

Командир спокойно ответил:

— Обстановка для нас невыгодная, торпеды надо беречь для более крупной цели, и, наконец, противник тоже наверняка уклонился, не будет же он ждать нашей атаки, а искать лодку в туманную ночь — дело сомнительное.

В следующие дни зимняя Балтика распогодилась, видимость заметно улучшилась, и поэтому Маринеско все чаще приникал к перископу.

Мотористы ремонтировали турбонаддувочный агрегат. Под водой они несколько суток производили предупредительный ремонт дизелей, «измотавшихся» при перегрузках, а в надводном положении несли вахту, обслуживали работающие дизели и остальные механизмы. И ни от кого не было ни слова об усталости.

Маринеско тоже осунулся и побледнел, на его голове уже начали просвечиваться сединки.

Отыскать крупную цель ему помогла авиация. Бывший сослуживец по дивизиону «малюток» П. А. Сидоренко в то время был прикомандирован к штабу ВВС Балтийского флота, как раз он 9 февраля и передал на С-13 координаты обнаруженного воздушной разведкой движущегося корабля.

Лодка ходила под перископом. Сначала командир часто поднимал перископ, а потом, что-то рассчитав, замер на стульчике около перископа, где стоял вахтенный офицер, и уснул.

Через некоторое время он открыл глаза. Было 21.00.

— Пора, механик, всплывать, — сказал командир. Лодка пошла вверх.

Опять стоял густой ночной туман. Непрозрачная пелена колыхалась в 10 метрах.

На мостике стояли вахту Редкобородов, Зеленцов и выделенный им в помощь лейтенант медицинской службы Григорий Андреевич Степаненко. Теперь при такой плохой видимости главным лицом становился гидроакустик. Когда заработали дизели, Шнапцев крикнул в переговорную трубку:

— Пеленг-50! Шум винтов крупного корабля! Товарищ командир, шум похож на тот, которого потопили!

Время было 22 часа 15 минут.

Командир поднялся на мостик. Шнапцев докладывал через каждые две-три минуты.

Корабль шел с постоянной скоростью и одним курсом. Командир пошел на сближение, но цели увидеть не смогли. Прошло полчаса, час, наступила полночь. Начались новые сутки 10 февраля. А цель была лишь слышна.

— Огни, левый борт-20.

— Цель, пеленг 280 градусов! — доложил Шнапцев.

Увидел огни и командир.

Началась погоня. Внезапно очистился горизонт, и приблизительно в 20 кабельтовых командир заметил темные силуэты боевых кораблей.

— Боевая тревога! Торпедная атака! Носовые и кормовые аппараты к выстрелу приготовить!

Расстояние до цели было малое, поэтому, чтобы лодку не обнаружили, командир перевел ее в позиционное положение.

Главную цель охраняли шесть новейших эсминцев типа «Карл Гальстер». Значит, груз был ценный, а что это было — боевой корабль или транспорт? Штурман сказал, что две чуть наклонных трубы — это характерные надстройки для легкого крейсера типа «Эмден».

Лодка продолжала сближаться с конвоем, затем пересекла его курс за кормой и вышла по правому борту.

Скорость конвоя была приблизительно 15 узлов, а лодка в подводном положении такой скорости дать не могла. Командир решил, что выходить в атаку нужно только в надводном положении и на самом полном ходу.

Лодка шла параллельным курсом, и уже через небольшое время можно было ложиться на боевой курс. Но вдруг ближний эсминец круто повернул на подводную лодку.

— Неужели идет на таран? Надо немедленно уклониться.

— Право на борт! Старпом, пересчитай на стрельбу кормой, — приказал командир.

Это означало, что командир не отказывался от атаки, а только лишь менял тактику. Это было умное и смелое решение. Лодка скользнула в туман.

— Оба кормовые аппараты, товсь! Угол растворения два градуса! Интервал — 14 секунд! — распорядился Ефременков.

Командир решил атаковать цель на отходе.

Тем временем с мощным гулом мимо проскочил эсминец, не заметив низко сидящую в волнах лодку, и на полном ходу промчался в хвост конвоя.

Командир внимательно следил за движением лодки и, спустя несколько секунд увидев на прицеле медленно наползающий силуэт корабля, коротко приказал:

— Аппараты, пли!

На часах было 2 часа 50 минут. Легкие толчки известили, что обе торпеды вышли к цели.

— Полный вперед!

Лодка направилась вдаль от конвоя.

Расколов тьму ночи, громыхнул взрыв в районе мостика корабля, затем второй взрыв раздался возле второй дымовой трубы. Над кораблем взвилась огромная туча черного дыма, затем стена огня охватила весь корабль.

Корабль горел, а миноносцы, как манекены, продолжали идти прежним курсом. На какое-то время они растерялись. Потом разом развернулись и бросились к горящему судну. Но тут раздались еще три взрыва.

На уходящей полным ходом лодке подводники удивились: две торпеды, а взрывов пять? Вероятно, на судне взорвался боезапас.

Со всех сторон, включив прожекторы, к тонущему судну спешили корабли охраны. Застучали автоматические пушки, но их трассы шли в разных направлениях, значит, на миноносцах не понимали, откуда пришла смерть.

Миноносцы так и не обнаружили подводную лодку. В данном событии выход из боя получился легким и безопасным.

В темной части горизонта лодка ушла на глубину и легла на грунт. Вторую победу экипаж тоже, по русскому обычаю, отметил сразу после боя.

Позже оказалось, что затонувший корабль был военным крейсером «Генерал фон Штойбен».

По уточненным данным, его водоизмещение составляло 15 400 тонн, длина 150 метров, ширина — 14,3 метра, скорость до 29 узлов, экипаж — 356 человек. В данном случае крейсеру пришлось принять на борт 3600 фашистов, перебрасывавшихся для усиления обороны Берлина.

Миноносцы охраны и корабли дозора сумели подобрать с воды лишь 300 человек.

За этот второй крупный подвиг экипаж и командир С-13 также заслужили высоких правительственных наград.

Подошел срок завершения боевого похода, и подводная лодка С-13 покинула заданный квадрат моря.

На третьи сутки перехода, ближе к вечеру, у северной оконечности острова Гогланд лодка всплыла, и гидроакустик Иван Шнапцев сразу же доложил:

— Слева 145 градусов — шум винтов подводной лодки!

Маринеско объявил боевую тревогу, и лодка немедленно ушла на глубину 40 метров.

Значит, здесь засада.

Лодка выпустила по С-13 две торпеды безрезультатно.

— А теперь вперед, только вперед, — решил Маринеско, — всплыть на прежнюю глубину и гоняться, гоняться, гоняться.

Тринадцатая прибавила ход. Почувствовав, что назревает ответная атака, фашист отвернул лодку на обратный курс, затем снова изменил курс.

Больше четырех часов продолжался поединок ума и нервов. Одну за другой противник расстрелял свои девять торпед, но состязания не выдержал и сбежал.

Этот бой был еще одним предупреждением для бдительности.

В установленном месте лодку С-13 не встретили. Ждать на месте было опасно, поэтому Маринеско решил возвращаться на базу незнакомым фарватером самостоятельно.

Он провел лодку подо льдом в шхеры и вызвал лоцмана, но получил радиограмму — следовать в город Турку.

Только после полуночи к лодке подошел базовый тральщик БТЩ-217 с комдивом капитаном 1-го ранга А. Н. Орлом.

— Я знал, я знал, что ты придешь с победой!

Встреча в Турку была торжественной и трогательной.

Погода была суровая, все было усыпано снегом, и улицы были пустынны, но причал заполнили краснофлотцы, старшины и офицеры. Встречали командиры подводных лодок Д-2 Роман Линденберг, Л-3 — Владимир Коновалов, Л-21 — Сергей Могилевский, «Лембита» — Алексей Матиясевич, Щ-407 — Павел Бочаров, комдив подлодок «Щука» — Георгий Алексеевич Гольдберг.

Они окружили героя и, подхватив на руки, вынесли на причал, начали качать. Затем состоялся банкет. Извинился за неудавшуюся встречу в море Орел, а неудача получилась из-за того, что посланный корабль пришел в неоговоренную точку.

В Турку подводники сами увидели шведские и финские газеты последних дней с сообщениями о победах на Балтике.

Шведская «Афтонбладет» за 20 февраля сообщила, что на борту «Вильгельма Густлова» находилось 9 тысяч человек, в том числе 22 высокопоставленных партийных чиновника из польских земель и Восточной Пруссии, генералы и старшие офицеры РСХА (ведомство Гиммлера), батальон вспомогательной службы порта из войск СС численностью 300 человек, а главное — 3700 унтер-офицеров, выпускников школы подводного плавания, и 100 командиров подводных лодок, окончивших специальный курс усовершенствования, в том числе для управления лодками с единым двигателем системы Вальтера.

Если бы Маринеско знал об этом! Если бы он предвидел резонанс этой победы!

Но он ничего не знал о существовании «Вильгельма Густлова». И когда ночью гнался за этим лайнером, он лишь думал, что переход лайнера считается для немцев очень важным, и чувствовал, что удар по нему, по лайнеру, отзовется на Германии.

В своей книге «Курсом к победе» адмирал флота Советского Союза Н. Г. Кузнецов вспоминал, что на Крымской конференции У. Черчилль допытывался у Сталина: когда советские войска захватят Данциг?

Дело в том, что в Данциге было тогда много недостроенных и уже готовых подводных лодок, о чем хорошо знал Черчилль, и он признавался в том, что в трудный период битвы за Атлантику больше всего его беспокоит угроза со стороны немецкого подводного флота.

Англичанам сильно повезло. Подводники, предназначенные для семидесяти подводных лодок, неожиданно для англичан одним разом были уничтожены капитаном 3-го ранга Маринеско. И вместе с этим исчезла угроза блокады Англии. Таким образом, Маринеско сорвал выполнение стратегического плана Гитлера по развертыванию подводной войны.

За один поход, писал Н. Г. Кузнецов, С-13 уничтожила 8 тысяч гитлеровцев. Полноценная дивизия! Да еще какая дивизия! Отборные офицеры, первоклассные специалисты-подводники, эсэсовцы, фашистские бонзы…

История войны не знает, чтобы еще кто-то, кроме Маринеско, топил дивизию в море.

Подвиги С-13 были похожи на легенды, и теперь, спустя столько лет, остаются легендами.

При возвращении С-13 комдив Орел представил лодку к гвардейскому званию, а Маринеско — к званию Героя Советского Союза. Но командование бригады это представление не поддержало.

Маринеско был награжден орденом Красного Знамени. Меньше, чем указывалось в представлениях, получили и члены экипажа. Подводная лодка была награждена орденом Красного Знамени.

По свидетельству комдива, свою награду Маринеско воспринял спокойно, но то, что обидели экипаж, как он считал, по его вине, переживал болезненно.

На счету Маринеско, учитывая еще две прежние победы в море, значились четыре потопленных судна противника общим водоизмещением более 52 тысяч тонн. Эти данные подтверждены по двусторонним источникам, нашим и трофейным. Они превышают успехи любого из подводных асов Советского Союза.

Это тоже был наивысший результат среди командиров-подводников, также заслуживший самой высокой награды. Маринеско по праву стал подводником номер один. Моряки, знающие эти подвиги, считали, что награждения снижены безусловно несправедливо.

Последний боевой поход на лодке состоялся с участием контр-адмирала A. M. Стеценко.

В этом походе боевой счет лодка не увеличила. По заключению командира дивизиона, в этом походе Маринеско обнаруживал цели 7 раз, но атаковать их «не сумел».

Штурман С-13 Николай Яковлевич Редкобородов в конце концов рассказал, что возможности для атак были, но Стеценко лично этому препятствовал.

Об этом говорили и другие офицеры подводной лодки. Было известно, что Стеценко убеждал командира не тратить торпеды попусту, потому что транспорты (цели) скоро станут нашими ввиду близкой победы над Германией.

При возвращении из похода лодка встретилась с подводной лодкой противника. Командир вражеской лодки был весьма агрессивен, и его маневры на глубине выводились на атаку. Лодка выстреливала торпеды, поэтому Маринеско должен был каждую атаку противника безошибочно понять и вовремя уйти от торпеды противника.

В этих маневрах Маринеско был абсолютно удачлив. Атаки противника были безуспешными, и свои торпеды противник потерял попусту. Подводную борьбу выиграл Маринеско.

Тяжелое происшествие случилось на обратном пути из похода.

При подходе к Либавскому порту на рассвете, когда лодка шла еще в крейсерском положении, ее атаковал самолет.

Взрывные волны наносили лодке страшной силы гидравлические удары, которые деформировали корпус лодки в районе упорного подшипника правого гребного вала. В результате этого возникли вибрация и перегрев подшипника и участка самого вала. Поэтому экипаж дошел до места стоянки в основном на левом двигателе.

Нервозность от бомбардировки передалась всем, в том числе и начальнику подводных сил флота контрадмиралу Стеценко.

Капитан 1-го ранга в отставке Петр Денисович Грищенко, командир подводной лодки Л-3, рассказывал, как сразу после возвращения С-13 на базу к нему в каюту зашел раздраженный до предела Маринеско.

— Понимаешь, Петро, — сказал он, — Стеценко доложил, что он весь поход провоевал, а я провалялся в стельку пьяный.

А было все наоборот. По словам Грищенко, экипаж С-13 этим докладом Стеценко был крайне возмущен.

Свои трудности и проблемы Маринеско не перекладывал на чужие плечи. И между прочим, о поведении Стеценко он тоже молчал.

Война закончилась. Боевая готовность номер один кораблей к бою стала ненужной и в определенные сроки была снята. Жизнь в стране становилась легче и веселей.

Но при этом матросы и офицеры не могли забыть об уничтожении людей, особенно те герои, которые уничтожили сотни и тысячи жизней противника. Маринеско, например, утопил дивизию противника. А может ли нормальный человек жить после этого спокойно, жить без больших или малых, но всегда тревожных мыслей? Если психику оценивать реально, то можно предположить, что под воздействием старых побед не один герой войны мог бы начать топить память в вине. Случались и обиды, которые, как известно, тоже заливают вином. В нетрезвом виде случались драки. Но все это не означает, что Маринеско был их инициатором. На грубость он отвечал грубостью, и это было закономерно. Нарушения были у многих офицеров, но наказания со временем снимали. Были нарушения и у Маринеско, и его наказывали, как и других.

Однако в связи с нарушениями дисциплины нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов назначил Маринеско на должность командира тральщика. Такой перевод для подводника номер один был не по профилю и не был почетным, и это тоже не возвысило, а обидело победителя.

Затем нарком понизил Маринеско в звании до старшего лейтенанта.

С декабря 1945 года Маринеско стал терять зрение. Возможно, с учетом этого дефекта здоровья и по его собственному желанию Маринеско уволили в запас. Получилось так, что, пока шла война, его назначали и продвигали по службе. Но после войны вместо присвоения звания Героя Советского Союза Маринеско загнали в угол, а затем выгнали в запас.

Но даже и уволенный в запас, Маринеско остался моряком. Он работал помощником капитана сухогруза «Сева», на котором ходил в порты Бельгии, Голландии, Англии. Затем стал капитаном сухогруза «Ялта».

На лодке С-13 произошла смена поколений, многие демобилизовались, другие перешли на новые места службы.

Из «стариков», служивших вместе с Маринеско, на лодке осталось восемь человек, в том числе два офицера и шесть мичманов.

Обязанности командира пятой боевой части временно исполнял мичман Павел Гаврилович Масенков, награжденный за годы войны орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени. Старшим помощником командира оставался Лев Петрович Ефременков, награжденный за боевые заслуги тремя орденами Красного Знамени.

Они очень хорошо помогли моему товарищу, воевавшему в 1941 году на Ленинградском фронте в морской пехоте, Владимиру Васильевичу Евдокимову, помогли правильно войти в состав экипажа на должность командира пятой боевой части С-13.

Во время службы на этой лодке Евдокимов неоднократно убеждался в том, что «старики» не любили громко вспоминать о войне и заслугах лодки, но все мероприятия на корабле они поверяли опытом войны.

На боевой рубке была свежая цифра 6 (количество побед за годы войны), в кают-компании висел портрет А. И. Mapинеско.

Память о боевых подвигах лодки осталась крепкой, а уважение к Маринеско — глубоким.

Сохранялись места его пребывания: стульчик, на котором он любил сидеть в боевой рубке, места на мостике и в кают-компании, тот же перископ, чьи рукоятки отполированы его руками. Все это было как бы заряжено его биополем, и казалось, что приметы его имени останутся на лодке навечно.

Удивительно и то, что подводники лодку называли не С-13, а «Маринеско». Говорили — дежурит сегодня «Маринеско», сходи на «Маринеско», швартуемся к «Маринеско».

В праздничный день Военно-морского флота в последнее воскресенье июля на лодку пригласили Лору Александровну — дочь Александра Ивановича.

Экипаж построился на палубе в парадной форме. Отдельно стояли «старики» — сослуживцы ее отца, их золотистых орденов — не сосчитать. Когда она ступила на трап, прозвучала команда «Смирно!». Строй застыл в мертвой тишине. И в безмолвии взволнованный тоненький голосок девушки подал ответную команду «Вольно!». Дочь была похожа на отца и казалась его полным воплощением.

Экипаж стоял на палубе. Девушка подошла к «старикам» и всех их расцеловала. «Старики» были увешаны боевыми орденами, но в глазах, к удивлению, стояли слезы.

Лора была на подводной лодке не впервые, но ее провели по всем отсекам, побывала она в каюте отца. Она знала эту подлодку как свой дом…

Строй был распущен. До обеда Лору катали на шлюпке. Кок готовил праздничный обед и что-нибудь самое вкусное для Лоры.

В кают-компании ее усадили на место отца, под его портретом. Были приготовлены любимые отцом макароны с говяжьей тушенкой (по-флотски). Были налиты боевые «сто грамм», а Лоре — красное вино.

Только вечером офицеры и «старики» проводили Лору на берег.

При сходе с корабля снова прозвучала команда «Смирно!», и снова откликнулось ее взволнованное тоненькое «Вольно!».

Время творило неблаговидное дело, подводная лодка старела. Серьезных ремонтов не проводилось.

В 1952 году состоялся доклад инженера-механика Евдокимова на самом высоком флагманском совещании о техническом состоянии С-13. Это был очень ответственный и аргументированный доклад, поскольку он связывался с перспективой дальнейшей эксплуатации лодки, на которой постоянно давали о себе знать повреждения, полученные в последнем боевом походе. Кроме того, у лодки сильно износился корпус, отработали свои нормативные сроки и механизмы.

Новой войны не ожидалось. Вследствие этого и возник вопрос: что делать? Можно было поставить лодку на сложный ремонт в Таллине, где из нее завод мог сделать почти новую.

Но итоги войны подсказывали, что теперь настало другое время и для боевых действий надо проектировать и строить новые лодки улучшенных типов.

С другой стороны, за время войны С-13 совершила подвиги и поэтому могла быть увековечена для памяти новым поколениям. Возникали предложения поднять лодку на постамент в Либаве, или в Кронштадте, или в Ленинграде.

Но потом, как вспоминал Евдокимов, началась новая возня вокруг имени Маринеско. Наконец было принято окончательное решение — отправить лодку на завод в Таллин. Холодной осенью того же года состоялись проводы С-13 в последний путь.

На стенке причала стояли моряки. Это были те, кто знал А. И. Маринеско и служил на С-13, но в штате лодки их уже не было. До них дошел слух о том, что подводная лодка, на которой они служили и на которой воевали, будет списана на слом. Поэтому они и пришли попрощаться с нею, а вместе с ней — и с легендарным командиром.

Маринеско уже не было на флоте. Прощание прошло тяжким и горьким.

Многие из моряков не сдерживали слез, так как уходила в небытие часть их жизни.

Прозвучал прощальный гудок сирены… Буксиры повели обреченную лодку в море. А моряки молча стояли на причале, глядя на С-13 до тех пор, пока она не скрылась за молом.

Есть сведения, что после увольнения с флота Л. Ефременков работал в Риге мастером цеха завода, Н. Редкобородов — в НИИ в Ленинграде, Я. Коваленко — заместителем начальника Высшего военно-морского инженерного училища им. Дзержинского.

Большинство членов экипажа жили и работали в Ленинграде и в Кронштадте. К этой группе относились: П. Масенков, В. Поспелов, В. Прудников, В. Курочкин, М. Марусев, П. Данилов, В. Пархоменко, Н. Гончаров. В Москве работали только трое: И. Шнапцев, И. Павлятенко и А. Виноградов. В. Болихин работал в депо Ховрина. В Киеве работали А. Пихур и Б. Рошевский. В Туле жили и работали А. Юров и М. Колодников. И в Волжском пароходстве работал Ю. Иванов.

Шли годы. Как всегда, беда не ходит одна. Маринеско тяжело заболел. У него случился рак горла и желудка. Болезнь мучила беспредельно, он все больше и больше слабел. Друзья, как могли, помогали ему деньгами. Александра Ивановича лично знал адмирал Иван Степанович Исаков, исполнявший в годы войны должность первого заместителя наркома Военно-морского флота. Адмирал также помогал деньгами, пересыпая ему свои гонорары.

Исаков был и народным депутатом Верховного Совета СССР, и, надо сказать, он мог бы добиться положительного решения по службе Маринеско. Но этого не сделал. Почему? При его жизни можно было бы узнать его мнение. Но адмирал ушел из жизни давно, в 1967 году, и теперь его действия остались загадкой.

Яков Спиридонович Коваленко, человек порядочный, оказался и надежным защитником. Он отлично понял чужие ошибки и твердо решил помочь все их исправить, хотя бы и после смерти.

Я видел его в Центральном военно-морском архиве в городе Гатчине при доскональном изучении старой переписки, относящейся к С-13 и Маринеско.

Борьба за честь Маринеско все еще продолжалась. Ее вели Я. С. Коваленко, Н. Я. Редкобородов и их сторонники.

А судьба командира становилась трагичнее и беспощаднее. Маленькой пенсии не хватало даже на лекарства. Не было домашней мебели. Нищенская жизнь в постельном режиме сокращалась. Перспективы на выздоровление не существовало. Прожил он около 50 лет.

С верным своим другом инженером-механиком дивизиона подводных лодок Михаилом Филипповичем Ванштейном он выпил в последний раз (врачи это уже разрешили). Теперь, когда смерть была рядом, как бывало в самые трудные минуты в войну, у него вдруг взыграл бойцовский дух. Говорить он уже не мог, поэтому взял лист бумаги и написал: «Миша, у тебя испуганные глаза. Брось. Вот теперь я верю в жизнь. Мне поставят искусственный пищевод».

Редкого мужества был этот командир.

25 ноября 1963 года Александра Ивановича не стало.

Все взыскания с Маринеско давно, еще при его жизни, были сняты. Так делается по уставу. Более того, министр обороны маршал Р. Малиновский своим приказом, изданным в 1960 году, отменил и аннулировал все прежние наказания и восстановил Александра Ивановича в звании, то есть полностью его реабилитировал. И значит, дальше не было никакого смысла снова обвинять Маринеско в нарушениях устава.

Но, несмотря на это, у отдельных начальников главной целью была защита своего мундира.

А у входа в гавань Киля немцы поставили памятник «Вильгельму Густлову». И немцы до сих пор отлично помнят атаку русского подводника Маринеско.

Иностранные исследователи — английские, западногерманские и шведские — изучали атаки С-13 1945 года. Причем англичане эту атаку назвали «атакой века».

Журнал «Шведский флот» еще в 1950-х годах открыл очень любопытную дискуссию по этой подводной лодке. И самое удивительное в том, что в 1971 году шведские читатели задались вопросом: почему Маринеско не Герой Советского Союза? Почему не герой командир, который в том же походе потопил и вооруженный теплоход «Генерал фон Штойбен», на борту которого было более 3 тысяч гитлеровцев; командир, который по тоннажу потопил почти шестую часть того, что сделано всеми остальными подводниками Балтики?

На шведскую дискуссию откликнулись командиры финских кораблей, которые вспомнили, что Маринеско, будучи командиром «малютки», сильно тревожил их еще в начале войны.

Западногерманская «Маринерундшау» в 1970-х годах тоже задавалась вопросом: почему Маринеско не Герой Советского Союза? Эта газета предполагала, что советское командование не поверило в фантастические победные результаты Маринеско.

Это предположение очень любопытно. Однако же наше командование проверило все и поверило фактам. И тем не менее отказало в высоком звании, главной причиной являлось то, что Маринеско покутил в новогоднюю ночь.

Эта же причина послужила основой для последовательного замалчивания и искажения подвигов славного соотечественника. Разрушители флота предавали анафеме историю героизма.

А вот добрый пример со стороны иностранца.

В Ленинград приезжал Гейнц Шен, помощник капитана лайнера, побывавший после атаки за бортом, впоследствии ставший германским военным историком. Как мы говорили, он издал книги об атаке С-13 и гибели «Вильгельма Густлова».

Яков Спиридонович Коваленко согласился с ним встретиться. Отношение Г. Шена к нам постепенно изменилось. Были у него сначала злоба, потом обида, потом военное осмысление событий.

Гейнц Шен вместе с Коваленко пришел на Богословское кладбище к могиле Маринеско и, согласно кодексу морской чести, отдал дань таланту и мужеству командира С-13.

Вспомнили они об атаке С-13, о катастрофической ночи, о сегодняшних событиях и делах, вспомнили о детях, о внуках и пожали друг другу руку.

Чем больше сопоставляешь факты, тем страшнее кажется прошедшая борьба за честь Маринеско, и странной кажется его судьба и судьба экипажа подводной лодки, да и самой подводной лодки.

В борьбе участвовали многие офицеры, исследовавшие соотношение фактов, выступавшие на собраниях, заседаниях, в газетах.

Редакции отдельных газет проводили свои исследования и печатали материалы и свои предложения. Глубокие расследования провела редакция газеты «Известия». Было множество бумаг и газет. А вопрос о присвоении звания Героя не решался.

Какая-то часть военно-морского ведомства стояла как стена против признания крупнейших военных заслуг А. И. Маринеско, сквозь которую трудно пришлось пробиваться даже писателям. Тем не менее в защиту заслуг Маринеско выступили писатели Александр Крон, Виктор Геманов.

Все те же упорные лица, стоявшие против признания подвигов Маринеско, точно и обстоятельно описаны в их книгах, а также в журналах и газетах. Поэтому здесь публикация их фамилий неуместна и вредна. Эти люди не заслужили места в нашей памяти.

Память о Маринеско сохранится на все времена.

Мемориальная доска ему установлена в Одесском мореходном училище, улица в Ленинграде, на которой он жил, названа его именем, на доме висит мемориальная доска.

В Кронштадте ему установлен памятник, расположенный на пирсе, где швартуются подводные лодки.

Памятник установлен и на заводе «Мезон», где после войны работал Маринеско.

В преддверии 45-летия Великой Победы Военный совет дважды краснознаменного Балтийского флота принял решение, ходатайствующее перед Верховным Советом СССР о присвоении А. И. Маринеско по праву заслуженного им звания Героя Советского Союза. Такое же решение принял и Военный совет Военно-морского флота СССР.

И наконец, указом президента СССР М. С. Горбачева 5 мая 1990 года капитану 3-го ранга Александру Ивановичу Маринеско было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

Через сорок пять лет после подвигов!

Символическое награждение состоялось в Белом зале Мариинского дворца в Ленинграде. Его провел председатель Ленсовета Анатолий Собчак. Он вручил дочерям Александра Ивановича Маринеско Леоноре и Татьяне орден Ленина и Золотую Звезду Героя. Дочери передали их на вечное хранение в Центральный военно-морской музей.

…На Богословском кладбище Санкт-Петербурга средняя дорожка на аллею, в конце которой находится гранитный обелиск с надписью: «Командиру подводной лодки С-13 Герою Советского Союза Александру Ивановичу Маринеско».

Вместо послесловия. Сталин собирался воевать за океаном?

До сих пор не утихают споры вокруг трагической судьбы «подводника № 1» Александра Ивановича Маринеско. Многие морские историки по-прежнему недоумевают, почему, как писал его биограф, военный журналист В. Геманов, «завеса умолчания на долгие годы опустилась над подвигом Маринеско и его экипажа».

Ну а когда все же эта завеса приподнялась, в печати появилось множество вздорных измышлений о герое-подводнике: и фамилия у него, мол, румынская, и был недисциплинирован, любил выпить и погулять с женщинами… Только почему-то эти моралисты забыли о том, что другим военным прощались куда более тяжкие грехи. И почему-то никто не обратил внимания на тот примечательный факт, что судьба командира С-13, несмотря на несчастливый номер его подлодки, до определенного времени складывалась вполне благополучно. А решительный и крутой поворот в ней произошел 30 января 1945 года, когда, совершив «атаку века», Маринеско потопил громадный немецкий лайнер «Вильгельм Густлов», отправив на дно около 8 тысяч его пассажиров, в том числе более 3 тысяч классных подводников. В Германии по распоряжению Гитлера по этому случаю был объявлен трехдневный траур, а Маринеско попал в список личных врагов фюрера под номером 26. Первым же в этом списке был Сталин.

По иронии судьбы, в день «атаки века» и позже Маринеско не знал, да и не мог знать, какую грубейшую «оплошность» он допустил, угробив пресловутый лайнер! Не спасло подводника-аса от опалы и потопление им в том же походе внушительного немецкого транспорта «Генерал фон Штойбен» с личным составом целой танковой дивизии на борту. Более 10 тысяч врагов уничтожил Mapинеско за один поход! Такого успеха не добивался ни один из подводников! Командир первого дивизиона подводных лодок Балтфлота А. Орел представил Маринеско к званию Героя Советского Союза. Но вместо звания Александр Иванович получил увольнение на гражданку и полное забвение на долгие годы…

Прежде всего обратим внимание на очень странный факт: лайнер «Вильгельм Густлов» загружался перед своим роковым походом в Данциге, фактически оккупированном советскими войсками. Над портом кружили наши разведчики и штурмовики, а роскошный пароход неспешно грузился целых пять дней! Историки, пытаясь объяснить этот любопытный факт, указывают, что «Густлов» был закамуфлирован под госпитальное судно. Но в порту действовали польские разведчики, регулярно информировавшие советское командование о происходящем. Последними на борт лайнера спокойно поднялись 3600 немецких подводников, в том числе командиры экипажей ста новейших фашистских подводных лодок серии XXI.

Это были крупные океанские лодки водоизмещением 1600–1800 тонн с надводной скоростью около 16 узлов и дальностью плавания экономичным ходом свыше 15 тысяч миль. Выйдя из германского порта, такая лодка могла бы без дозаправки дойти до Антарктиды, ни разу не всплывая на поверхность. К тому же все эти лодки были оснащены самыми современными для тех лет приборами и системами наблюдения и защиты.

Ради оправдания постройки этой армады гитлеровская пропаганда стала усиленно распространять слухи о готовящейся тотальной подводной войне против Англии. В это могли поверить лишь обыватели, но, к сожалению, дезинформация не вызвала сомнений и у наших историков. До сих пор они считают, что Маринеско сорвал германский план тотальной подводной войны. Однако у Гитлера и у его ближайшего окружения в действительности были совсем иные планы. Весь этот подводный флот они предназначали для эвакуации партийной элиты и эсэсовских частей в страны Южной Америки с профашистскими режимами.

За год до описываемых событий секретная яхта абвера «Пассим» под нейтральным флагом совершила несколько рейсов к берегам Южной Америки, высадив там целую группу своих спецагентов. В глубине сельвы сооружались замаскированные лагеря для размещения тысяч эсэсовцев. В банки целого ряда латиноамериканских стран заранее переводились значительные денежные суммы, а на судах под нейтральными флагами туда доставлялись даже золотые слитки. Именно эту тайно готовящуюся эвакуацию, а вовсе не тотальную подводную войну сорвал торпедный залп С-13, командир которой пополнил список личных и злейших врагов фюрера.

Но тот же самый залп превратил Маринеско в личного врага Сталина и его ближайшего окружения, вынашивавшего свои планы в отношении «Густлова». Лайнер должен был беспрепятственно добраться до цели своего назначения — Киля — и высадить на берег подводников для перехода на ожидавшие их там подводные лодки.

Уже через много лет после окончания войны стало известно, что ни один наш штурмовик и ни один экипаж подводной лодки не получал приказа атаковать «Густлов». Более того, по словам самого Маринеско, по трассе прохождения «Густлова» не было ни одной советской подлодки. И шифровка, полученная им во время похода, была предельно общей: «В связи с начавшимся наступлением наших войск ожидается бегство фашистов из Кенигсберга и Данцига. Следует атаковать прежде всего крупные боевые корабли и транспорты противника». И ни слова конкретно о «Густлове»!

Когда советская разведка доложила Ставке, что на «Густлов» грузятся команды подводников для новых немецких подлодок, пришла в исполнение одна из самых тайных сталинских операций. К этому времени с действующих фронтов были отозваны моряки и летчики, знающие испанский и португальский языки, распространенные в Южной Америке. Не исключено, что Сталин собирался развернуть боевые действия за океаном…

Поразительно, что об этой тайной операции не знал даже командующий Балтфлотом адмирал В. Ф. Трибуц. Когда начались активные боевые действия на Балтике, он запросил у Сталина разрешение ввести в действие стоявшие в резерве боевые корабли. Но вождь категорически запретил их использовать. И пришлось Трибуну воевать лишь «мелочью» — торпедными катерами, морскими охотниками и самолетами-торпедоносцами.

За считаные дни до торпедирования «Густлова» адмирал Трибуц вновь обратился в Ставку с просьбой перевести на Балтику хотя бы авиационные подразделения Северного и Черноморского флотов, поскольку для них война уже закончилась. И снова получил отказ. Трибуц подчеркивает в своих воспоминаниях, что Ставка, по-видимому, хотела сохранить эсминцы и крейсера для какой-то специальной широкомасштабной операции.

Не случайным, конечно, было и то, что, когда, выполнив задание, подлодка С-13 под командованием Александра Маринеско пришла в точку встречи с кораблями обеспечения и сопровождения, горизонт был пуст! Лодку бросили на произвол судьбы. На радиозапросы ответов не последовало. Лодка ушла на глубину, через некоторое время снова всплыла, послав новый запрос. В ответ — зловещее молчание. И тогда Маринеско решил самостоятельно идти на базу подо льдом (!). Но при возвращении по фарватеру, известному только нашим подводникам, С-13 подверглась атаке неизвестной подводной лодки! Четыре часа продолжался подводный поединок, пока неизвестная субмарина не выпустила все свои девять торпед…

Радостно встретили вернувшуюся из похода лодку друзья-подводники. Но только вместо положенных наград пришлось экипажу лодки разделить со своим командиром долгие десятилетия умолчания и забвения. И даже в конце 1980-х годов политуправление Балтфлотом не пожелало простить Маринеско тот геройский подвиг!

Лишь только 5 мая 1990 года Александру Ивановичу Маринеско было присвоено посмертно звание Героя Советского Союза.

Преданный забвению. Триумф и драма подводника Грищенко

Рассказывает капитан 1-го ранга Владимир Шигин: — Когда-то его имя не сходило со страниц газет, его дружбой гордились писатели и поэты, а самые красивые женщины были счастливы, когда он одаривал их мимолетной улыбкой. Ему не было равных в годы войны по количеству уничтоженных вражеских кораблей, а о мастерстве, хитрости и удачливости ходили легенды. Его подчиненные становились адмиралами и пристегивали к кителям Золотые Звезды Героев. Он писал книги и научные трактаты. Его ненавидели начальники и боготворила флотская молодежь. Он так и ушел из жизни, забытый и непонятый, недоделав еще многого, что мог сделать. Но и ныне его подвиги окружены неким молчаливым табу. Все это более чем странно, ибо он был не только лучшим из подводных асов нашей державы, но и ее настоящим национальным героем…

22 июня 1941 года подводный минзаг Л-3, носивший одновременно еще и более гордое название «Фрунзевец», встретил в Лиепае. В те минуты, когда на западной границе ударили первые залпы Великой Отечественной, командир Л-3 капитан 3-го ранга Грищенко получил приказ о немедленном выходе в море.

К моменту начала Великой Отечественной войны Петр Грищенко являлся уже одним из опытнейших командиров подводных лодок. За плечами бывшего мальчишки из глухой черниговской деревни уже было Высшее военно-морское училище, годы службы на различных подводных лодках и Военно-морская академия. Выпускников академии в то время командирами лодок не назначали. Флот стремительно рос, и квалифицированных кадров не хватало. Выпускники академии назначались, как правило, командирами дивизионов, а то и бригад. Несмотря на все это, только Грищенко по окончании академии (причем с отличными показателями) был назначен командиром подводной лодки, причем по собственному желанию: столь велика у него была тяга к морю и «своему» кораблю. Едва Л-3 начала экстренное приготовление к бою и походу, как новое сообщение — уже о начале войны с Германией. А на выходе из аванпорта подводная лодка была внезапно атакована шестеркой пикирующих бомбардировщиков.

Либавский фарватер узок и извилист, но командир «ленинца» все же исхитрился уклониться от атак и прорваться в море.

Первоначальная задача была на первый взгляд несложной: нести дозор в районе маяка Стейнорт и в случае появления неприятельских кораблей атаковать их. До Лиепаи было недалеко, и иногда, поднимая перископ, Грищенко видел над городом багровое зарево пожаров: экипажи стоявших в ремонте и взорванных кораблей из последних сил отбивали атаки наседающего врага.

Тогда произошла первая размолвка командира лодки с военкомом Бакановым. Увидев в перископ, что немцы штурмуют Лиепаю, Баканов заявил Грищенко: «Хватит нам торчать здесь без дела! Надо всплыть. Подойти к берегу и вступить в бой с фашистами, стреляя из пушки».

Разумеется, можно было понять боль военкома, но предложенное им было чистым безумием. Одно 70-миллиметровое орудие «Фрунзевца», естественно, никак не могло повлиять на развитие ситуации в Лиепае, при этом сама лодка была бы в несколько минут неминуемо расстреляна прямой наводкой с берега, так и не успев ничего сделать.

Кроме того, Грищенко имел и вполне конкретный приказ.

Но убедить в своей правоте Баканова (вчерашнего матроса-моториста, закончившего лишь ускоренные политические курсы) опытному командиру с академией за плечами так и не удалось. Уже по возвращении на базу Баканов напишет донос на Грищенко, в котором обвинит его в трусости, как отказавшегося от артиллерийской атаки немецких позиций на берегу. Абсурдность и надуманность этой бумаги будет столь очевидна, что ее не примут всерьез даже особисты, не говоря уже о непосредственных морских начальниках. Все это было так, но нервов командиру Л-3 псевдопатриотичность его военкома потрепала изрядно.

А затем новая задача: выставить неподалеку от Клайпеды минное заграждение. С этим Грищенко справился блестяще. Минная банка была скрытно поставлена как раз на наиболее оживленном морском «перекрестке». И результат не заставил себя ждать. Буквально через несколько дней здесь прогремели два мощных взрыва, и немцы лишились двух своих груженых транспортов. Позднее, уже после войны, станут известны их названия — «Эгерау» и «Хенни».

Из воспоминаний П. Д. Грищенко:

«Идея комбрига Египко идти… в логово врага и закупорить его — меня поразила. Задача нелегкая и исключительно важная… мы шли медленно. С каждым часом приближаясь к цели всего на две мили.

В перископ, кроме зеркальной поверхности моря да надоедливых чаек, ничего не было видно. Но вот, наконец, и поворот на курс 90 градусов… до места постановки еще 18 миль, но уже слышны резкие щелчки: это катера-охотники время от времени сбрасывают глубинные бомбы.

Первые разрывы настораживают… Ложимся на боевой курс… Не успеваю дать команду — «начать постановку», как раздается сильный взрыв, за ним второй. Третий, четвертый… многие падают на палубу. Гаснет освещение. Часть электроламп разбита. На этот раз бомбы упали рядом с Л-3. Можно приступать к минной постановке. Глубина моря у порта всего 18 метров. Боцман Настюхин волнуется, ему с трудом удается удержать глубину 12 метров.

— Пусть лучше старушка тонет, чем покажет свою рубку катерам, — успокаиваю я Настюхина и тут же подаю команду — начать постановку мин.

Ритмично защелкали счетчики. После каждой вышедшей за корму мины слышу по переговорочной трубе голос старшины Овчарова:

— Вышла первая… вторая… третья… Акустик докладывает:

— Катера полным ходом идут на подводную лодку, пеленг меняет на нос!

— Прекрасно, Дима, — отвечаю громко, чтобы слышали все.

Напряжение растет. Прямо по носу Л-3 раздаются четыре сильных взрыва. Вслед за ними еще четыре, и наступает тишина. Снова доклад акустика:

— Катера удаляются.

— Вышла двадцатая, — слышу голос из кормового отсека…»

На обратном пути Л-3 подверглась атаке фашистских противолодочных катеров, пытавшихся забросать ее глубинными бомбами, но и здесь Грищенко показал себя опытным командиром. Умелым маневром он уклонился от катеров, и те еще долго бессмысленно глушили тротилом обезумевшую балтийскую треску. Но подводная бомбардировка все же не прошла для минзага даром. От близких разрывов лопнул стяжной борт кормовых горизонтальных рулей. Положение было не из приятных. Лодка трижды внезапно проваливалась на глубину. Пришлось всплыть и в надводном положении выходить на малую глубину, уцелели чудом. Над головой то и дело пролетали немецкие самолеты, спешившие сбросить свой смертоносный груз на наши войска.

До темноты Грищенко все же успел положить подводную лодку на грунт. Ночью, всплыв, механик лодки Крастелев с матросами исправили повреждение в цистерне. Риск для них был при этом огромный: появись в небе неприятельский самолет — и лодка будет вынуждена срочно погрузиться, оставив людей погибать в затопляемой цистерне. Но все обошлось, повреждение устранили, и минзаг начал свой путь в Ригу, где базировался дивизион, куда входила Л-3. Добраться до Риги, однако, не удалось. Обстановка на фронте менялась столь стремительно, что, пока минзаг был на позиции, пала Лиепая и бои вовсю шли уже на рижских улицах. Перевести дух подводникам удалось лишь в Таллине. Но и последние сутки возвращения тоже были нелегкими. Лодку дважды по ошибке едва не атаковали наши сторожевые катера, а затем, в довершение всего, она прошла по нашему же минному полю, о постановке которого штаб Таллинской базы забыл оповестить командира Л-3.

Но, как бы то ни было, свою задачу минзаг выполнил, и его первый боевой поход был позади.

Прохлаждаться, впрочем, было некогда. Едва подвезли мины и загрузили их, как «Фрунзевец» немедленно вышел в свой второй боевой поход. Теперь курс подводной лодки был проложен в самое логово врага — в Данцигскую бухту, где Л-3 предстояло выставить заграждения на выявленных разведкой путях движения противника.

Вот скупая хроника отчета Грищенко о том походе:

«…19.07 — подводная лодка прибыла на позицию.

07.44 — прямо по носу обнаружили два дыма.

08.00 — на расстоянии 50 кабельтовых классифицировали цели как 2 тральщика противника, следующие курсом 0 градусов.

08.30 — вступили в кильватер тральщикам и под перископом начали минную постановку.

09.04 — тральщики скрылись.

13.30 — закончили минную постановку и начали отход из района.

18.50 — следуя курсом 340 градусов, слышали сильный взрыв и в перископ увидели на курсовом угле 175 градусов правого борта в расстоянии 60 кабельтовых в районе постановки столб воды и дыма.

Позднее два взрыва в этом районе зафиксирует и подводная лодка Щ-405, находившаяся в смежном районе.

21.07 — весь день на грунте, меняли крышку цилиндра на левом дизеле.

26.07 в 02.19, следуя курсом 360 градусов ходом 10 узлов в режиме винтозарядки, командир подводной лодки обнаружил авиакрейсер «Готланд», однако подводная лодка от встречи уклонилась погружением, так как топлива оставалось только на переход в Таллин, и командир решил возвратиться на базу.

С 21.00 27.07 до 06.00 28.07 подводная лодка преследовалась одним сторожевым кораблем и тремя катерами, до 23.00 производивших бомбометание в близком расстоянии от подводной лодки. Шумы внутри подводной лодки сокращали до предела. Вплоть до остановки гирокомпаса.

…08.00 — осмотрели горизонт и пустили гирокомпас.

Согласно приказу командира 1 — й бригады подводных лодок, начать движение в точку рандеву, где в 12.00 должны встретиться с тральщиками и катерами.

10.30 — начали рваться глубинные бомбы недалеко от подводной лодки. В перископ обнаружили 2 тральщика и 2 сторожевых катера «МО».

11.00 — всплыли. К борту подошел сторожевой катер «МО». На вопрос: «Почему бомбите в точку?» — ответили: «Пугаем лодку противника». При таких действиях катеров не исключена возможность потопления своей подводной лодки…

В 17.00 — прибыли в Таллин, а в 23.50 1.08 — в Кронштадт.

Даже скупые строки официального донесения не могут отразить всего того, что довелось пережить Грищенко с его экипажем. Чего стоит только минная постановка при следовании в кильватер фашистским тральщикам. Разумеется, риск был огромный, но и расчет почти гениален, ведь немцы, только-только протралив фарватер, были совершенно уверены в его полной безопасности и тут же попались на хитрость Грищенко!

В сентябре «Фрунзевец» снова в боевом походе. Обстановка была труднейшая: немцы изо всех сил уже рвались к Ленинграду, а у острова Эланд маячил их новейший линкор «Тирпиц», готовый уже нанести удар по надводным кораблям Балтийского флота, если те попытаются прорваться в Балтику. Этот поход был не только одним из самых трудных за все время войны, но едва не закончился трагически. В бухте Сууркюля у острова Готланд подводная лодка была внезапно атакована двумя фашистскими торпедными катерами. К чести подводников, они открыли огонь сразу же, как удостоверились, что катера не собираются отвечать на позывные. Несколько снарядов поразили головной катер. Уже после войны стало известно, что прямым попаданием был убит командир набеговой операции. Зато катера промахнулись, впрочем, одна из торпед взорвалась совсем рядом с минным заградителем, случайно попав в каменную скалу, оказавшуюся перед самой лодкой. Более не испытывая судьбу, Грищенко тут же погрузился.

Страшный 1941 год стал для Л-3 суровой, но необходимой боевой школой. В течение его Грищенко совершил три похода, уничтожив четыре вражеских судна. Много это или мало? Ведь каждый из потопленных груженных военными припасами транспортов равнялся по значению стрелковому полку. Если принять на веру это соотношение, то за первый год войны Грищенко отправил на дно дивизию противника.

Страшную блокадную зиму 1941/42 года «Фрунзевец» простоял в Неве у набережной Ленинграда. Матросы и офицеры делились последним куском хлеба с умирающими горожанами. Сейчас много пишут о небывалых по тоннажу победах немецких подводников. Но как можно сравнить условия, в которых сражались наши балтийские подводники, с тепличными (особенно в первое время) условиями действий асов кригсмарине? Как можно сравнивать базирование наших лодок в осажденном и умирающем Ленинграде с курортным отдыхом в кафешантанах французского Лорьена?

К 1942 году Л-3 осталась единственным подводным минным заградителем на Балтике. Второй минзаг «Лембит», истратив весь запас английских мин, временно оказался не у дел.

1942 год вошел в историю Балтийского флота как год страшных потерь подплава. Немцы перегородили Финский залив десятками сетей и сотнями минных полей, стремясь прочно закупорить балтийских подводников в устье Невы, но, несмотря на все их потуги, те все же прорывались в открытое море, хотя и несли при этом большие потери. Как правило, более половины из уходящих на прорыв в Балтику подводных лодок обратно уже не возвращались. Трагический конец большинства из них навсегда остался тайной…

В течение блокадной зимы экипаж Л-3 вместе с рабочими ленинградских заводов досрочно произвел ремонт подводной лодки. О том, насколько это было важно в то время и чего стоил этот ремонт офицерам и матросам «Фрунзевца», говорит хотя бы тот факт, что и командир, и механик лодки были удостоены за это боевых орденов. Но Грищенко не был бы Грищенко, если бы удовлетворился лишь рамками необходимого. В немногие свободные часы в течение всей зимы он посещает кабинет торпедной стрельбы сотни и сотни раз, выходя в учебные атаки. Выкраивая время, успевает прослушать цикл лекций профессора Томашевича по тактике подводных лодок и методам залповой стрельбы веером. Не имея возможности полноценно отработать курсовые задачи, Л-3 произвела лишь несколько пробных погружений в Неве между Литейным и Охтинским мостами, в месте, окрещенном местными остряками «Охтинским морем». К радости Грищенко, начальство убрало с лодки военкома Баканова, с которым у командира так и не сложились отношения. Вместо него прислали старшего политрука Долматова, с ним у Грищенко тоже будет хватать хлопот.

В свой четвертый боевой поход Л-3 вышла 9 августа 1942 года. На душе моряков было тяжело. Только что наши войска оставили Севастополь, пал Харьков, в огненной мясорубке которого навсегда исчезло сразу несколько армий, и теперь немецкие танковые клинья уже рвались к Волге и на Кавказ.

Не легче была ситуация и на Балтике, где что ни день, то гибли наши подводные лодки, пытаясь прорваться в открытое море или вернуться после похода обратно. Теперь настал черед попытать счастья и «Фрунзевцу». Вместе с экипажем в море напросился и писатель-маринист Александр Зонин. Согласно боевому распоряжению, Грищенко надлежало выставить западнее острова Борнхольм два минных заграждения, а затем уже начать торпедную охоту за неприятельскими транспортами.

Из отчета Грищенко:

«…10–11.08 подводная лодка находилась вблизи острова Лавенсари, днем на грунте, ночью — у пирса.

12.08 начали движение на позицию, форсируя Финский залив в подводном положении как можно ближе к грунту.

Это делалось вопреки рекомендациям — форсировать залив одни сутки в надводном положении.

14.08 лодка вышла в Балтийское море для отработки личного состава, командир решил задержаться на двое суток в районе маяка Богшер…»

А спустя четыре дня произошла встреча, которая открыла счет неприятельским транспортам, потопленным торпедами.

После полудня 18 августа Грищенко обнаружил в перископ большой караван транспортов. Выбрав наиболее крупный из транспортов, он его незамедлительно атаковал. Две выпущенные торпеды буквально разорвали 15-тысячный танкер в клочья. А затем было все как всегда: неистовая бомбежка сторожевых кораблей, часы томительного ожидания и отрыв от неприятеля.

Из воспоминаний П. Д. Грищенко:

«Я брился, когда вахтенный офицер Дубинский доложил:

— Обнаружен конвой. Курс сто восемьдесят градусов.

Я бросился в центральный пост к перископу. Обстановка для атаки нелегкая: нужно прорывать две линии охранения конвоя и с близкой дистанции наверняка в упор выпустить торпеды. Волнение моря не превышает двух-трех баллов. Ветер — с берега.

Люди занимают свои места по тревоге… внимательно наблюдаю в перископ за конвоем. В середине его выделяется размерами большое судно. Зову к перископу помощника штурмана Луганского. До войны он плавал помощником в торговом флоте и хорошо разбирался во всех типах и классах торговых судов…

Луганский только на миг прильнул к окуляру:

— Тут и гадать нечего. Танкер. Водоизмещение — тысяч пятнадцать.

Опускаю перископ в шахту… Акустик доложил, что миноносец быстро приближается к нам. По команде лодка уходит на глубину, нырнув под первую линию охранения.

С большой скоростью, шумом и воем гребных винтов над нами проносится корабль. На нем и не подозревают, что разыскиваемый ими враг находится под килем эсминца всего в каких-нибудь 15 метрах. Не сбавляя хода, Л-3 снова всплывает под перископ. Теперь мы между катерами и миноносцами. Прямо по курсу конвоя — самолет. Он ищет подводные лодки. Пасмурная погода нам благоприятствует. Но перископом приходится пользоваться осторожно — поднимать его всего на несколько секунд. За это время нужно успеть осмотреться. Иногда это не удается. Слышны отдельные разрывы глубинных бомб. Но эта хитрость гитлеровцев — отпугивать возможного противника — нам уже давно знакома.

Не меняя глубины, мы проходим вторую линию охранения — линию катеров. Их осадка незначительна, и опасаться таранного удара не приходится… Л-3 успешно прорвалась через обе линии охранения и теперь находится между транспортами и катерами-охотниками. Голова колонны пересекает наш курс. Дистанция медленно сокращается.

— Аппараты, товьсь!

Отчетливо слышен гул работающих винтов. Устанавливаю перископ на пеленг залпа и поднимаю еще. Носовая часть огромного танкера четко обрисовывается на фоне берега. Вот его нос «входит» в линзу перископа, темная стена медленно ползет в левую сторону, к перекрещенным нитям в центре линзы. Теперь, фашисты, держитесь!

— Аппараты, пли!

Лодка вздрагивает. Передо мной загорается зеленая лампочка — торпеда вышла. Второй толчок — снова зеленая вспышка.

На какую-то долю минуты я забыл об опасности. До боли прижав правый глаз к окуляру, смотрю, как точно идут к цели наши торпеды. В центральном посту Коновалов вместе с Зониным считают секунды: «Ноль пять, ноль шесть… десять, тринадцать» — взрыва нет.

— Неужели не попали?! — кричит Коновалов мне в рубку.

— На таком расстоянии трудно не попасть, — машинально отвечаю ему, не отрываясь от перископа, в эту секунду огромный столб огня и дыма взметнулся над танкером. В центральном посту слышу крики «Ура! Еще взрыв!» Снова «Ура!».

Море горит. На танкере более 10 тысяч тонн горючего — такой огонь нескоро погаснет!

…На лодку ринулись катера. Миноносцы открыли огонь, ряды падают с недолетом…

— Полный вперед! Срочное погружение!

…Все же серия из восьми глубинных бомб, сброшенных катерами, чуть не накрыла Л-3 в момент ее ухода на глубину. Нам показалось, что какой-то громила невероятной силы бил по корпусу корабля огромной кувалдой. Часть механизмов подводной лодки вышла из строя. Мы снова в самый ответственный момент остались без гирокомпаса.

Надо было отворачивать от горящего танкера. Нырнуть под него заманчиво: больше шансов оторваться от катеров, но в то же время и опасно — тонущее судно навсегда может похоронить под собой подводную лодку.

— Право на борт!

Взглянув на стеклянную крышку магнитного компаса, я видел, что она вся запотела, картушки не было видно. Пришлось пустить секундомер и маневрировать «вслепую» — перекладывать рули через определенное количество времени на определенное количество градусов.

А морские глубины вокруг нас громыхали и рвались…

Л-3 стремительно уходила от преследования, и взрывы за кормой становились все глуше и глуше. Я спустился вниз, в центральный пост. Настроение у всех было приподнятое. Первая победа!..Иду к себе в каюту добриваться…»

Спустя несколько дней сигнальщики Л-3 обнаружили несколько рыболовных ботов. Но от их уничтожения Грищенко отказался.

— Мы еще не выполнили своей основной задачи. А потому не можем демаскировать район минной постановки! — объяснил он свои действия политруку и писателю.

25 августа подводная лодка прибыла на заданную позицию. С нее наблюдали интенсивное движение неприятельских транспортов, а лежа на грунте, слышали отдаленные взрывы глубинных бомб и шум винтов миноносцев.

Из вахтенного журнала Л-3:

«…В 21.03, всплыв под перископ, обнаружил по пеленгу… в дистанции 4-го миноносца и 3-го тральщика под шведским флагом. Стоящие на якорях. В 21.53 начали минную постановку. Первую банку из 6 мин в Ш… Д… 7-я мина вышла из трубы, но якорь остался в трубе. Освободились через 30 минут, и она затонула… 26 августа с 00.21 до 04 выставили еще 2 банки: одну из 4 мин в Ш… Д… и вторую из 9 мин в Ш… Д…»

В тот же день Л-3 добилась и боевого успеха торпедным оружием. При этом был атакован конвой из трех транспортов. Грищенко столь ювелирно рассчитал свой маневр, что исхитрился четырехторпедным залпом поразить сразу два транспорта. Еще несколько дней патрулирования — и на горизонте новый конвой. На этот раз это были восемь транспортов в сопровождении двух миноносцев. Естественно, что от такого подарка судьбы Грищенко отказаться не мог. «Фрунзевец» немедленно начал маневрирование под перископом для выхода в атаку. На корабельных часах стрелки показывали 17.12, когда Грищенко скомандовал:

— Носовые торпедные аппараты, первый и второй! Товьсь! Пли!

От толчка выпущенных смертоносных сигар подводную лодку едва не выбросило на поверхность. Боцману каким-то чудом удалось удержать ее на пятиметровой глубине. Отчетливо был слышен взрыв. Когда Грищенко поднял перископ, эсминца на поверхности уже не было. Теперь наступила очередь крупнейшего из транспортов. Четырехторпедный залп не оставил ему шансов. Торпеды буквально разнесли его вдребезги.

На этот раз подводную лодку особенно никто не преследовал.

К досаде командира, оставшиеся транспорты бросились от погибшего собрата врассыпную, и достать их «Фрунзевцу» не было никакой возможности. Грищенко мог лишь наблюдать в поднятый перископ торчащий из воды нос затонувшего транспорта.

Затем было не менее тяжелое возвращение домой. При форсировании Финского залива Л-3 не раз была на волосок от гибели: пять мин взорвались рядом с ней при касании минрепов. Спасли лишь мастерство экипажа и невероятное профессиональное чутье командира. 9 сентября «Фрунзевец» ошвартовался у пирса острова Лавенсари. Моряки сходили на берег счастливые, что вернулись живыми… Радость возвращения была, впрочем, омрачена для Грищенко доносом его военкома. Что поделать, не везло командиру Л-3 на политруков!

Военком Долматов информировал: «…Командир не всегда рационально использовал боезапас — например: по конвою каравана противника выпущено сразу 4 торпеды. (Позднее такой способ атаки будет признан на отечественном флоте наиболее оптимальным. — В. Ш.)

Командир после потопления 2 транспортов 29 августа хотел выйти из района позиции на 30–40 миль и дать радиограмму.

(Позднее эта тактическая находка Грищенко станет аксиомой для всех подводников. — В. Ш.)».

Естественно, что бумага Долматова не осталась без внимания. Но после столь победного прорыва Грищенко наказать просто не могли. Его наградили орденом, слегка пожурили, и командир «Фрунзевца» стал готовиться к следующему походу. Именно в эти недолгие дни отдыха между боевыми буднями на лодку к Грищенко прибыли находившиеся в то время в Ленинграде писатели Александр Фадеев, Всеволод Вишневский и поэтесса Ольга Берггольц.

Художник Гуляев написал большое живописное полотно о торжественной встрече Л-3 после боевого похода в Кронштадте. В центре картины комфлота Трибуц жмет руку, ведь в самом разгаре была война, и пропагандистам был как воздух нужен пример командира героического боевого корабля. Для этого Грищенко подходил как нельзя лучше.

Большой природный ум и личное обаяние в сочетании с потрясающим чувством юмора, академической образованностью и интеллектом не могли не вызвать восторга у представителей творческой интеллигенции от общения с ним.

Ну а если к этому прибавить командирский талант и, несомненно, выдающиеся боевые успехи, то можно понять, почему Грищенко оказался в центре внимания прессы. Однако, к его чести, он был абсолютно не подвержен «звездной болезни» и относился к происходящему с изрядной долей здорового юмора. Как знать, может, именно тогда и появилась у кого-то из флотских начальников затаенная черная зависть к командиру «Фрунзевца», может, именно в тех днях недолгой передышки между боями и следует искать истоки всей последующей драмы выдающегося подводника?

Но отдых подводников был недолог. Визиты скоро закончились, и уже 27 октября 1942 года «Фрунзевец» вышел в свой очередной прорыв в открытое море.

Из боевого приказа на поход:

«…Подводной лодке Л-3 занять позицию в районе Утэ и после двухдневной разведки на себя выставить минное заграждение на фарватере Утэ. Затем перейти в район, ограниченный параллельно Виндава-Нидден и меридианом 20 градусов 30 минут, где выставить минное заграждение на подходах к Клайпеде и на установленных фарватерах противника, после чего оставаться в том же районе для уничтожения транспортов и военных кораблей противника…»

Начало похода было весьма неудачным. Уже при форсировании Финского залива «Фрунзевец» подсек мину. Раздался оглушительный взрыв прямо под подводной лодкой. Но, наверное, все же силен русский бог, каким-то чудом Л-3 не получила повреждений и смогла продолжить свой путь.

Из журнала боевых действий Л-3:

«…02.11, произведя разведку на себя, в 14.15 командир начал минную постановку, которую закончил в 14.23. Выставлено 10 мин.

В 22.10 в направлении выставленного минного заграждения слышен сильный взрыв. 03.11 в 08.48 обнаружили 6 тральщиков типа «Фритьоф», производящих траление в том же районе.

05.11 в 12.18 начали и в 12.21 окончили минную постановку, выставив 7 мин в районе, где постоянно наблюдались дозорные корабли противника и работа их звукоподводной связи.

06.11 при всплытии вокруг подводной лодки обнаружено много огней, а на курсовом угле 15 градусов левого борта миноносец. В 00.07 с приходом его на угол упреждения 10 градусов с дистанции 4,5 кабельтова произвели двухторпедный залп. Торпеды в цель не попали. Однако через 1 минуту 20 секунд по пеленгу залпа был слышен взрыв, причину которого установить не удалось.

12.11 получено радиодонесение о возвращении на базу.

13.11 в 12.30 обнаружен караван из 4 транспортов… в охранении тральщиков …Начали маневрирование для выхода в атаку на двубортный транспорт. Шумы целей сливались, и поэтому акустик давал пеленги с ошибкой. Командир решил подвсплыть с глубины 10,5 метра, безопасной от таранного удара, на перископную 9,5 метра. Через 1 минуту командир определил, что акустик дает пеленг с ошибкой на 5 градусов. Одновременно увидел в перископ заклепки корпуса другого корабля. Только успел перископ опуститься на полметра, как последовал сильный удар, от которого подводная лодка получила крен до 20 градусов правого борта. Капитан 2-го ранга Грищенко получил ушиб головы и на 15–20 секунд потерял сознание…»

А вот описание происшедшего в изложении самого командира Л-3: «Рано утром решаю поставить последнюю минную банку и начать движение к Лиепае, но вдруг раздается сигнал торпедной атаки. Вахтенный офицер Луганский обнаружил конвой, идущий курсом на юг. Заняв свое место у перископа в боевой рубке, выхожу в атаку. Избираю объектом один из самых больших транспортов. Расстояние до цели примерно 4 мили. Видимость быстро ухудшается и вскоре цели уже не видно.

Решаю маневрировать по данным гидроакустика. Пеленги на шумящие цели-корабли Жеведь (акустик Л-3. — В. Ш.) обычно дает с точностью до градуса. Для атаки этого вполне достаточно. Вначале все шло хорошо. Но на боевом курсе акустик доложил: «Трудно пеленговать». Л-3, видимо, попала в середину конвоя — со всех сторон шумы, маскирующие основной объект атаки.

Чтобы не попасть под таран, приказываю боцману Настюхину держать глубину 15 метров. Это обеспечивает безопасность от таранного удара транспортом средних размеров и в то же время дает возможность наблюдать в перископ.

Приняв дополнительно в цистерну две тонны воды, Крастелев придает лодке отрицательную плавучесть.

— Аппараты, товьсь! — даю команду в носовой отсек. Поднимаю перископ, чтобы увидеть пеленг залпом, — нос вражеского корабля настолько близок, что хорошо видны аккуратно зачеканенные заклепки на форштевне!

Не успеваю опустить перископ, как по нему происходит таранный удар. Транспорт проходит над лодкой. Эти три десятка секунд я лежу на палубе боевой рубки без сознания, с пробитой перископом головой. Очнувшись, слышу голос Коновалова из центрального поста:

— Товарищ командир! Что с вами? Почему вы не отвечаете?

Погружение Л-3 после таранного удара транспорта удалось задержать на глубине 42 метра. Принцип Крастелева — плавать с отрицательной плавучестью — себя оправдал. Мы были спасены от неминуемой гибели. Если бы Крастелев не принял дополнительно две тонны воды, то Л-3 не ушла бы так легко на глубину после таранного удара, а боевая рубка вместе с командиром была бы полностью снесена за борт.

На наше счастье, конвой нас не обнаружил. В отсеке мне оказали медицинскую помощь.

Отлежавшись на грунте, приступили к постановке мин. Последние мины мы поставили к северу от Лиепаи, на прибрежном фарватере врага…

…с 13.30 до 13.40 поставили минную банку из 3 мин. После всплытия в надводное положение было обнаружено: тумба ограждения наклонена на правый борт на 30 градусов. Командирский перископ согнут вправо на 90 градусов и развернут в корму на 135 градусов. Зенитный перископ не работает. Антенны левого борта сорваны и держатся отвесом на рубке правого борта — вынесены наружу. В 20.05 по пеленгу 156 градусов в дистанции 5 кабельтовых обнаружили подводную лодку типа «Щ» в надводном положении. Обе подводные лодки погрузились.

14.11 в 18.57 всплыли в надводное положение. Шторм. Ветер 10–11 баллов. Море 9–10 баллов, пасмурно. Ввиду попадания воды через рабочий люк в центральный пост пришлось идти с задраенным люком…

18.11 в 12.20 в сопровождении катеров «МО» вошли в бухту Лавенсари, где ошвартовались к пирсу».

Итак, позади у «Фрунзевца» остался еще один тяжелейший поход. Пока подводники переводили дух и приходили в себя от пережитого, в штабах анализировали результаты их деятельности. Действия Грищенко были признаны грамотными и правильными, даже, казалось бы, его неудачная торпедная атака, закончившаяся сломанным перископом, была признана исключительно полезной, так как ею впервые в подводной войне на Балтике была доказана возможность бесперископной атаки по данным приборов гидроакустики. При этом отмечалось лишь, что командиру для ее успешного завершения следовало бы избрать несколько большую глубину погружения.

Из отчета о боевой деятельности подводных лодок третьего эшелона:

«…В 3-м эшелоне действовало 16 подводных лодок, потеряно 8. По данным разведотдела штаба КБФ и наблюдениям командира, на минах, выставленных Л-3 в районе Утэ, подорвался и затонул транспорт противника водоизмещением 4 тыс. т…»

Ну а как нашла отражение деятельность командира подводного минзага в официальных документах?

Из боевой характеристики капитана 2-го ранга Петра Грищенко за 1942 год:

«…В 1942 г. товарищ Грищенко сделал два боевых похода в Балтийское море, длившихся в общей сложности 54 суток. Четыре раза с большой осторожностью и искусно, не обнаружив себя, форсировал Финский залив, преодолев все средства ПЛО противника. Пять раз подрывался на антенных минах, но повреждений не имел. В последнем походе после тарана без перископов привел Л-3 на базу. Дисциплинирован, смел и решителен в бою, осторожен и расчетлив там, где необходимо. Занимаемой должности вполне соответствует. Достоин выдвижения на должность командира дивизиона подводных лодок среднего тоннажа…»

Однако на эту должность Грищенко так и не назначили. Почему? Это одна из многих тайн, окружающих и по сей день судьбу выдающегося подводника. Зато состоялось другое назначение. Приказом наркома Кузнецова в феврале 1943 года Грищенко был назначен старшим офицером отдела подводного плавания Балтийского флота. Должность весьма почетная и важная, но, увы, самая что ни на есть береговая. Почему надо было убирать опытнейшего командира корабля, остается неясным. Разумеется, что каким-то образом объяснить такое назначение вроде бы можно: кому, как не ему, командиру с академическим образованием и огромным боевым опытом, заниматься планированием подводных операций? Все это так, но ведь в то время не менее острым был и дефицит командиров такого уровня, как Петр Грищенко, который к тому же и сам не хотел покидать подплав. И если им так дорожило командование флота, как специалистом по организации и планированию подводной войны, то как объяснить тот факт, что буквально в сентябре того же года капитан 2-го ранга Грищенко был вообще переведен служить в разведотдел штаба флота, в котором и пробыл до самого конца войны. И это при том, что ни единого нарекания на него со стороны начальства не отмечают ни ветераны, служившие в то время бок о бок с командиром «Фрунзевца», ни скупые строки официальных документов. В том числе и личного дела Грищенко. Наоборот, все отзывы и все служебные характеристики самые прекрасные. Кому же и зачем надо было убирать в самый разгар боевых действий с действующего корабля самого талантливого из командиров-подводников, лишив тем самым наш флот еще не одной победы…

Командира убрали с подводной лодки перед самым присвоением ей звания гвардейской. Бескозырки с георгиевскими лентами матросы «Фрунзевца» наденут в марте 1943 года, буквально спустя две недели после ухода своего командира. На мостике гвардейского минзага Грищенко сменил воспитанный им капитан-лейтенант В. Коновалов. В дальнейшем он трижды выведет «Фрунзевец» в боевые походы, потопит десять и повредит один транспорт. Станет Героем Советского Союза.

Спустя много лет окажется известен окончательный итог уничтоженных неприятельских кораблей и судов в бытность командования Л-3 Грищенко. Он более впечатляет, даже если сравнивать его с безумными тоннажами атлантических побед немецких подводников, ведь условия, в которых сражался и побеждал Грищенко, не идут ни в какое сравнение с самым настоящим избиением беззащитных транспортов в первые годы войны командованием лодок Дёница: 18 уничтоженных неприятельских вымпелов, более 65 тысяч тонн, отправленных на морское дно, — этого рекорда не удалось больше повторить ни одному из отечественных подводных асов Великой Отечественной…

Но награждать Грищенко за этот подвиг почему-то не торопились. Более того, сразу же после войны его начали активно вытеснять с действующего флота. Кто? Да те, кто всю войну просидел на береговых должностях, а с наступлением мирных дней стал делать служебную карьеру, расталкивая локтями боевых, но неспособных к интригам офицеров. Увы, наш флот здесь не исключение. Так было, к сожалению, везде и всегда. К чести Грищенко, он не опустил руки. Отстраненный от действующего флота, он начинает серьезно заниматься наукой, анализируя тактику действий подводных лодок во Второй мировой войне и вырабатывая рекомендации для подводников нового поколения, защищает диссертацию. Затем были годы преподавания в военно-морских училищах. Шло время, и новые руководители отечественного флота старались не особенно часто вспоминать прославленного подводника.

Правда, периодически флотскую общественность будоражили документы некоторых непосредственных начальников Грищенко:

«… 1. Достоин выдвижения на должность начальника военно-морского училища.

2. Достоин присвоения звания контр-адмирала.

3. В целях справедливости… считаю необходимым возбудить ходатайство перед ГК ВМФ о представлении товарища Грищенко к званию Героя Советского Союза… Заместитель начальника ЛВИМУ имени адмирала СО. Макарова, капитан 1-го ранга Недоедаев…»

Но все робкие попытки восстановить справедливость не приводили абсолютно ни к чему. Кому и когда перешел дорогу Грищенко, не ясно до сих пор. Среди ветеранов подводного флота до сегодняшнего дня ходят слухи о том, что якобы на одном из вечеров отдыха только что вернувшийся из боевого похода Грищенко увел первую красавицу Кронштадта из-под самого носа у одного из балтийских адмиралов, и тот, взбешенный, самолично порвал уже подписанное представление к званию Героя Советского Союза на командира Л-3…

Ходят слухи о том, что, может быть, свою роль здесь сыграла строка в автобиографии командира подводной лодки о проживании сестры первой жены Грищенко в Нью-Йорке, куда та уехала еще в далеких 1920-х годах. Говорят, что возможна и самая прозаическая причина — пресловутая разнарядка. Вначале Грищенко просто не повезло попасть в число представленных на награду героев, а затем его уже попросту вычеркивали по инерции. Сам же бывший командир подводного минзага в силу своей скромности никогда о себе вопроса не поднимал и о причинах столь длительной нелюбви начальства к себе распространяться тоже не любил. Дотошные активисты-ветераны подсчитали, что командира Л-3 представляли к званию Героя Советского Союза более десяти раз… Рекорд, достойный Книги Гиннесса!

В отличие от Александра Маринеско, которого обвиняли во всех смертных грехах, Грищенко официально никогда никто не обвинял. Наоборот! Все до одного его бывшие начальники отзываются о нем в самых восторженных тонах. Адмирал флота Советского Союза И. Исаков: «Причинами боевых успехов Л-3 были мужество командира, отвага и спаянность экипажа». Бывший командующий Балтийским флотом адмирал В. Трибуц: «…По искусству кораблевождения и использования оружия, по тактике — словом, по всем боевым показателям поход Л-3 (имеется в виду знаменитый четвертый поход Грищенко) не имел себе равных…» Более тридцати лет после войны один из ее выдающихся героев кочевал по коммунальным квартирам и только за несколько лет до своей смерти наконец-то получил от столичных властей квартиру. Флот же и здесь почему-то оставался в стороне.

Умирал Грищенко на руках своего самого преданного и верного друга — жены. В последний путь из флотских начальников тоже проводить никто не явился. Были лишь старики ветераны да офицеры-подводники, для кого бывший ас морских глубин был кумиром. Тайну своего удивительного везения на войне и не менее удивительного невезения в мирное время он унес с собой. И кто знает, может быть, все-таки настанет время, когда правда о триумфе и драме лучшего из подводных асов нашего отечества станет наконец известной, а свершенное им будет по достоинству оценено потомками.

Конец Тоньки-пулеметчицы

Она надеялась, что ей дадут три года условно — за давностью лет. Но оказалось, что у такого рода преступлений нет срока давности…

Тридцать три года после Победы эту женщину звали Антониной Макаровной Гинзбург. Она была фронтовичкой, ветераном труда, уважаемой и почитаемой в своем городке. Ее семья имела все положенные по статусу льготы: внеочередную квартиру, значки и медали к круглым датам и заказы к праздникам. Муж у нее тоже был участником войны, с орденами и медалями. Две взрослые дочери гордились своей мамой, которая регулярно приходила к ним в школу выступать на торжественных линейках. Еще бы, такая героическая судьба: всю войну прошагать простой медсестрой от Москвы до Кенигсберга. И что самое главное на войне — это не бояться смотреть смерти в лицо. И кто, как не Антонина Макаровна, знал об этом лучше всего…

Арест и приговор были как гром среди ясного неба. Ее арестовали летом 1978-го в белорусском городке Лепель. Совершенно обычная женщина в плаще песочного цвета с авоськой в руках шла по улице, когда рядом остановилась машина, из нее выскочили неприметные мужчины в штатском и со словами: «Вам необходимо срочно проехать с нами!» — обступили ее, не давая возможности убежать.

— Вы догадываетесь, зачем вас сюда привезли? — спросил следователь брянского КГБ, когда ее привели на первый допрос.

— Ошибка какая-то, — усмехнулась женщина в ответ.

— Вы не Антонина Макаровна Гинзбург. Вы — Антонина Макарова, больше известная как Тонька-москвичка или Тонька-пулеметчица. Вы — карательница, работали на немцев, производили массовые расстрелы. О ваших зверствах в деревне Локоть, что под Брянском, до сих пор ходят легенды. Мы искали вас больше тридцати лет — теперь пришла пора отвечать за то, что совершили. Сроков давности ваши преступления не имеют.

— Значит, не зря последний год на сердце стало тревожно, будто чувствовала, что появитесь, — сказала женщина. — Как давно это было. Будто и не со мной вовсе. Практически вся жизнь уже прошла. Ну, записывайте…

Прежде чем поведать жуткую историю этой женщины, сделаем небольшое историческое отступление.

В начале прошлого столетия Локоть на Брянщине был не простым поселком, а личным имением великого князя Михаила Романова. И славился роскошной липовой аллеей и дивным яблоневым садом, разбитым в виде двуглавого орла. А еще более конезаводом, расцветавшим и при советской власти. Правда, к осени 1941 года от породистых рысаков и сортовых яблонь мало что осталось, потому пустующую конюшню при немцах полицаи и превратили в тюрьму.

Созданная в подвале конезавода темница в качестве карательного органа входила в состав так называемой Локотской республики. Сегодня в литературе можно найти обнародованные историками самые разные противоречивые факты об этой коллаборационистской структуре изменников, сформированной в поселке в ноябре 1941 года, — после того как Локоть вместе с соседними населенными пунктами Брянской области был оккупирован вермахтом. Инициаторами подобного самоуправления со статусом, который Гиммлер определил как «экспериментальный», стали бывшие советские граждане: 46-летний Константин Воскобойник и 42-летний Бронислав Каминский. Первый в 1941-м преподавал физику в здешнем техникуме, второй работал инженером на местном спирт-заводе. Оба — с высшим образованием, бывшие участники Гражданской войны, воевавшие в Красной армии, впоследствии в начале 1930-х репрессированные и отсидевшие свои сроки по политическим статьям в северных лагерях. В частности, Бронислав Каминский был арестован в 1930 году по делу так называемой Трудовой крестьянской партии, главным фигурантом которой являлся известный экономист, теоретик «крестьянского социализма» Александр Васильевич Чаянов.

После заключения Каминский и Воскобойник, надев форму лояльных совслужащих, ежедневно с надеждой смотрели на Запад. И как только появились танки Гудериана, немало этих вполне правоверных «совслужащих» пошли в бургомистры, старосты, полицаи. Несколько таких нашлось и в Локте. Была здесь и особенность. Именно в Локте возникли на местном небосклоне идейные «звезды» — антисоветчики: с «программами» и экономическими «платформами». Причем добровольцев на всяческие должности, в том числе и палаческие, оказалось так много, что пришлось запрашивать Берлин.

Одержимые идеей служения «великому фюреру и рейху», Воскобойник и Каминский добились аудиенции у генерала Гудериана и уже 25 ноября 1941 года обнародовали Манифест российского освободительного движения — первый, по мнению исследователей, программный документ предательства, главным тезисом которого был такой: «Полное физическое уничтожение коммунистов и жидов».

Правда, Воскобойнику недолго пришлось претворять свои идеи в жизнь: на рассвете 8 января 1942 года партизаны-чекисты под руководством командира А. Сабурова во время конного рейда по немецким тылам ворвались в поселок Локоть. И, окружив фельдкомендатуру, полицию и общежитие гидромелиоративного техникума, где разместились делегаты собранной Воскобойником «первой учредительной конференции Русской национал-социалистской партии», уничтожили предателя. А вот выпускнику Петербургского университета, сыну немки и поляка Брониславу Каминскому повезло: удостоенный аудиенции у самого Гиммлера, он был назначен обер-бургомистром Локотского округа самоуправления с численностью населения примерно 600 тысяч человек и, даже несмотря на свое не вполне «арийское происхождение», получил звание бригадефюрера СС, а потом Железный крест 1-го класса.

За период существования Локотской республики с октября 1941 по осень 1943 года мерзавцы, щеголявшие орлами и свастикой на кокардах, распустили колхозы и вернули частную собственность на землю. В Локте шла поистине фантастическая жизнь: был театр, выпускалась газета «Голос народа». И каждый вечер шли расстрелы. После гибели соратника Каминский даже попытался переименовать Локоть в Воскобойник, но в Берлине новый топонимический титул не одобрили.

Русская освободительная народная армия (РОНА) — также детище Воскобойника и Каминского. По данным российских исследователей, весной 1943 года РОНА состояла из 5 полков, насчитывая, согласно разным источникам, от 10 до 12 тысяч человек, 24 танка Т-34, 36 артиллерийских орудий, 8 авто- и бронемашин, мотоциклы. Хорошо вооруженная бригада РОНА вела постоянные карательные атаки против местных партизан. С наступлением Красной армии в августе 1943 части РОНА вместе с присоединившимися к ним беженцами (некоторые ученые называют цифру 30 тысяч человек) покинули Брянщину и переместились в белорусский Лепель на Витебщине, где Каминский получил назначение бургомистром города.

Следующим пунктом дислокации предателей, отступающих под натиском советских дивизий, стало Дятлово на Гродненщине. Конец созданной в Локте РОНА был бесславным: в августе — сентябре 1944 года бригаду Каминского бросили на подавление начавшегося в Варшаве восстания. Но подчиненные полуполяка по крови, нациста по убеждению так увлеклись мародерством и грабежами среди польского населения, невзирая на ограничительные инструкции Гиммлера, что гестапо по личному указанию того же Гиммлера даже было вынуждено провести в конце сентября 1944 года операцию по ликвидации Каминского, списав впоследствии эту акцию на «польских партизан».

…Вот в эту-то Локотскую республику, где хватало патронов и хлеба, пушек и масла, и прибрела в конце 1941 года сделавшая свой окончательный выбор Тоня Макарова.

На фронт ее призвали из Москвы, куда Антонина приехала незадолго до войны из глухой деревушки Малая Волковка, что под Смоленском, учиться и работать. Прошла курсы пулеметчиков, потом санитарные курсы — и на оборону столицы. Тут она попадает в Вяземский котел, где на глазах у нее гибнут сотни тысяч людей, и у окруженной смертью девушки раз и навсегда ломается психика.

Потом будут голодные метания по Брянским лесам со случайными попутчиками, становившимися ее сожителями, так же как она, выбиравшимися из окружения. Так она попадает в руки полицаев села Локоть.

По ее словам на допросе в 1978-м, ее принял лично Каминский. Разговор был коротким, почти как в «Тарасе Бульбе».

— Веришь? Перекрестись. Хорошо. Как относишься к коммунистам?

— Ненавижу, — твердо ответила верующая комсомолка.

— Стрелять можешь?

— Могу.

— Рука не дрогнет?

— Нет.

— Иди во взвод.

Через день она присягнула фюреру и получила оружие — пулемет. И первый раз нажала на гашетку.

Тонька-пулеметчица, как ее называли тогда, работала на оккупированной немецкими войсками советской территории с 1941 по 1943 год, приводя в исполнение массовые смертные приговоры фашистов партизанским семьям.

Передергивая затвор пулемета, она не думала о тех, кого расстреливает — детей, женщин, стариков, — это было для нее просто работой. «Какая чушь, что потом мучают угрызения совести. Что те, кого убиваешь, приходят по ночам в кошмарах. Мне до сих пор не приснился ни один», — говорила она своим следователям на допросах.

«Макарова-Гинзбург рассказывала, что первый раз ее вывели на расстрел партизан совершенно пьяной, она не понимала, что делала, — вспоминает следователь по ее делу Леонид Савоськин. — Но заплатили хорошо — 30 марок и предложили сотрудничество на постоянной основе. Ведь никому из русских полицаев не хотелось мараться, они предпочли, чтобы казни партизан и членов их семей совершала женщина. Бездомной и одинокой Антонине дали койку в комнате на местном конезаводе, где можно было ночевать и хранить пулемет. Утром она добровольно вышла на работу».

Из допроса Антонины Макаровой-Гинзбург, июнь 1978 года:

«Я не знала тех, кого расстреливаю. Они меня не знали. Поэтому стыдно мне перед ними не было. Бывало, выстрелишь, подойдешь ближе, а кое-кто еще дергается. Тогда снова стреляла в голову, чтобы человек не мучился. Иногда у нескольких заключенных на груди был подвешен кусок фанеры с надписью «партизан». Некоторые перед смертью что-то пели. После казней я чистила пулемет в караульном помещении или во дворе. Патронов было в достатке…»

Бывшая квартирная хозяйка Тони из Красного Колодца, одна из тех, что когда-то тоже выгнала ее из своего дома, пришла в деревню Локоть за солью. Ее задержали полицаи и повели в местную тюрьму, приписав связь с партизанами.

— Не партизанка я. Спросите хоть вашу Тоньку-пулеметчицу, — испугалась женщина.

Тоня посмотрела на нее внимательно и хмыкнула:

— Пойдем, я дам тебе соль.

В крошечной комнате, где жила Антонина, царил порядок. Стоял пулемет, блестевший от машинного масла. Рядом на стуле аккуратной стопочкой была сложена одежда: нарядные платьица, юбки, белые блузки с рикошетом дырок в спине. И корыто для стирки на полу.

— Если мне вещи у приговоренных нравятся, так я снимаю потом с мертвых, чего добру пропадать, — объяснила Тоня. — Один раз учительницу расстреливала, так мне ее кофточка понравилась, розовая, шелковая, но уж больно вся в крови заляпана, побоялась, что не отстираю, — пришлось ее в могиле оставить. Жалко… Так сколько тебе надо соли?

— Ничего мне от тебя не нужно, — попятилась к двери женщина. — Побойся Бога, Тоня, он ведь есть, он все видит — столько крови на тебе, не отстираешься!

— Ну раз ты смелая, что же ты помощи-то у меня просила, когда тебя в тюрьму вели?! — закричала Антонина вслед. — Вот и погибала бы по-геройски! Значит, когда шкуру надо спасти, то и Тонькина дружба годится?

По вечерам Антонина наряжалась и отправлялась в немецкий клуб на танцы. Другие девушки, подрабатывавшие у немцев проститутками, с ней не дружили. Тоня задирала нос, бахвалясь тем, что она москвичка. С соседкой по комнате, машинисткой деревенского старосты, она тоже не откровенничала, а та ее боялась за какой-то порченый взгляд и еще за рано прорезавшуюся складку на лбу, как будто Тоня слишком много думает.

На танцах Тоня напивалась допьяна и меняла партнеров как перчатки, смеялась, чокалась, стреляла сигаретки у офицеров. И не думала о тех очередных двадцати семи, которых ей предстояло казнить утром. Страшно убивать только первого, второго, потом, когда счет идет на сотни, это становится просто тяжелой работой.

Из допроса Антонины Макаровой-Гинзбург, июнь 1978 года:

«Все приговоренные к смерти были для меня одинаковые. Менялось только их количество. Обычно мне приказывали расстрелять группу из 27 человек — столько партизан вмещала в себя камера. Я расстреливала примерно в 500 метрах от тюрьмы у какой-то ямы. Арестованных ставили цепочкой лицом к яме. На место расстрела кто-то из мужчин выкатывал мой пулемет. По команде начальства я становилась на колени и стреляла по людям до тех пор, пока замертво не падали все…»

Перед рассветом, когда после пыток затихали стоны приговоренных к казням партизан, Тоня вылезала тихонечко из своей постели и часами бродила по бывшей конюшне, переделанной наскоро в тюрьму, всматриваясь в лица тех, кого ей предстояло убить.

Из допроса Антонины Макаровой-Гинзбург, июнь 1978 года:

«Мне казалось, что война спишет все. Я просто выполняла свою работу, за которую мне платили. Приходилось расстреливать не только партизан, но и членов их семей, женщин, подростков. Об этом я старалась не вспоминать. Хотя обстоятельства одной казни помню — перед расстрелом парень, приговоренный к смерти, крикнул мне: «Больше не увидимся, прощай, сестра!..»

Ей потрясающе везло. Летом 1943-го, когда начались бои за освобождение Брянщины, у Тони и нескольких местных проституток обнаружилась венерическая болезнь. Немцы приказали им лечиться, отправив в госпиталь в свой далекий тыл. Когда в село Локоть вошли советские войска и на виселицы отправлялись предатели Родины и бывшие полицаи, от злодеяний Тоньки-пулеметчицы остались одни только страшные легенды.

Из вещей материальных — наспех присыпанные кости в братских могилах на безымянном поле, где, по самым скромным подсчетам, покоились останки полутора тысяч человек. Удалось восстановить паспортные данные лишь около двухсот человек, расстрелянных Тоней. Смерть этих людей и легла в основу заочного обвинения Антонины Макаровны Макаровой, 1921 года рождения, предположительно жительницы Москвы. Больше о ней не знали ничего…

В конце войны Макарова достала фальшивое удостоверение медсестры и устроилась на работу в госпиталь, вышла замуж за фронтовика B. C. Гинзбурга, сменила фамилию.

Длительное время органы КГБ не могли найти ее ввиду того, что она была урожденная Парфенова, но была по ошибке записана как Макарова.

«Разыскное дело Антонины Макаровой наши сотрудники вели тридцать с лишним лет, передавая его друг другу по наследству, — рассказывал майор КГБ Петр Николаевич Головачев, занимавшийся в 1970-х годах розыском Антонины Макаровой. — Периодически оно попадало в архив, потом, когда мы ловили и допрашивали очередного предателя Родины, оно опять всплывало на поверхность. Не могла же Тонька исчезнуть без следа?! Это сейчас можно обвинять органы в некомпетентности и безграмотности. Но работа шла ювелирная. За послевоенные годы сотрудники КГБ тайно и аккуратно проверили всех женщин Советского Союза, носивших это имя, отчество и фамилию и подходивших по возрасту, — таких Тонек Макаровых нашлось в СССР около 250 человек. Но — бесполезно. Настоящая Тонька-пулеметчица как в воду канула…»

«Вы Тоньку слишком не ругайте, — говорил Головачев. — Знаете, мне ее даже жаль. Это все война, проклятая, виновата, она ее сломала… У нее не было выбора — она могла остаться человеком и сама тогда оказалась бы в числе расстрелянных. Но предпочла жить, став палачом. А ведь ей было в 1941 году всего 20 лет».

Но просто взять и забыть о ней было нельзя. «Слишком страшные были ее преступления, — говорит Головачев. — Это просто в голове не укладывалось, сколько жизней она унесла. Нескольким людям удалось спастись, они проходили главными свидетелями по делу. И вот, когда мы их допрашивали, они говорили о том, что Тонька до сих пор приходит к ним во снах. Молодая, с пулеметом, смотрит пристально — и не отводит глаза. Они были убеждены, что девушка-палач жива, и просили обязательно ее найти, чтобы прекратить эти ночные кошмары. Мы понимали, что она могла давно выйти замуж и поменять паспорт, поэтому досконально изучили жизненный путь всех ее возможных родственников по фамилии Макаровы…»

Однако никто из следователей не догадывался, что начинать искать Антонину нужно было не с Макаровых, а с Парфеновых. Да, именно случайная ошибка деревенской учительницы Тони в первом классе, записавшей ее отчество как фамилию, и позволила «пулеметчице» ускользать от возмездия столько лет. Ее настоящие родные, разумеется, никогда не попадали в круг интересов следствия по этому делу.

Но в 1976 году один из московских чиновников по фамилии Парфенов собирался за границу. Заполняя анкету на загранпаспорт, он честно перечислил списком имена и фамилии своих родных братьев и сестер, семья была большая, целых пять человек детей. Все они были Парфеновы, и только одна почему-то Антонина Макаровна Макарова, с 1945 года по мужу Гинзбург, живущая ныне в Белоруссии. Мужчину вызвали в ОВИР для дополнительных объяснений. На судьбоносной встрече присутствовали, естественно, и люди из КГБ.

«Мы ужасно боялись поставить под удар репутацию уважаемой всеми женщины, фронтовички, прекрасной матери и жены, — вспоминает Головачев. — Поэтому в белорусский Лепель наши сотрудники ездили тайно, целый год наблюдали за Антониной Гинзбург, привозили туда по одному выживших свидетелей, бывшего карателя, одного из ее любовников, для опознания. Только когда все до единого сказали одно и то же — это она, Тонька-пулеметчица, мы узнали ее по приметной складке на лбу, — сомнения отпали».

Муж Антонины, Виктор Гинзбург, ветеран войны и труда, после ее неожиданного ареста обещал пожаловаться в ООН. «Мы не признались ему, в чем обвиняют ту, с которой он прожил счастливо целую жизнь. Боялись, что мужик этого просто не переживет», — говорили следователи.

Виктор Гинзбург закидывал жалобами различные организации, уверяя, что очень любит свою жену, и, даже если она совершила какое-нибудь преступление — например, денежную растрату, — он все ей простит. А еще он рассказывал про то, как раненым мальчишкой в апреле 1945-го лежал в госпитале под Кенигсбергом, и вдруг в палату вошла она, новенькая медсестричка Тонечка. Невинная, чистая, как будто и не на войне, и он влюбился в нее с первого взгляда, а через несколько дней они расписались.

Антонина взяла фамилию супруга и после демобилизации поехала вместе с ним в забытый Богом и людьми белорусский Лепель, а не в Москву, откуда ее и призвали когда-то на фронт. Когда мужу сказали правду, он поседел за одну ночь. И больше жалоб никаких не писал.

«Арестованная супругу из СИЗО не передала ни строчки. И двум дочерям, которых родила после войны, кстати, тоже ничего не написала и свидания с ними не попросила, — рассказывает следователь Леонид Савоськин. — Когда с нашей обвиняемой удалось найти контакт, она начала обо всем рассказывать. О том, как спаслась, бежав из немецкого госпиталя и попав в наше окружение, выправила себе чужие ветеранские документы, по которым начала жить. Она ничего не скрывала, но это и было самым страшным. Создавалось ощущение, что она искренне недопонимает: за что ее посадили, что ТАКОГО ужасного она совершила? У нее как будто в голове блок какой-то с войны стоял, чтобы самой с ума, наверное, не сойти. Она все помнила, каждый свой расстрел, но ни о чем не сожалела. Мне она показалась очень жестокой женщиной. Я не знаю, какой она была в молодости. И что заставило ее совершать эти преступления. Желание выжить? Минутное помрачение? Ужасы войны? В любом случае это ее не оправдывает. Она погубила не только чужих людей, но и свою собственную семью. Она просто уничтожила их своим разоблачением. Психическая экспертиза показала, что Антонина Макаровна Макарова вменяема».

Следователи очень боялись каких-то эксцессов со стороны обвиняемой: прежде бывали случаи, когда бывшие полицаи, здоровые мужики, вспомнив былые преступления, кончали с собой прямо в камере. Постаревшая Тоня приступами раскаяния не страдала. «Невозможно постоянно бояться, — говорила она. — Первые десять лет я ждала стука в дверь, а потом успокоилась. Нет таких грехов, чтобы всю жизнь человека мучили».

Во время следственного эксперимента ее отвезли в Локоть, на то самое поле, где она вела расстрелы. Деревенские жители плевали ей вслед, как ожившему призраку, а Антонина лишь недоуменно косилась на них, скрупулезно объясняя, как, где, кого и чем убивала…

«Опозорили меня на старости лет, — жаловалась она по вечерам, сидя в камере, своим тюремщицам. — Теперь после приговора придется из Лепеля уезжать, иначе каждый дурак станет в меня пальцем тыкать. Я думаю, что мне года три условно дадут. За что больше-то? Потом надо как-то заново жизнь устраивать. А сколько у вас в СИЗО зарплата, девчонки? Может, мне к вам устроиться — работа-то знакомая…»

Антонину Макарову-Гинзбург расстреляли в шесть часов утра 11 августа 1979 года, почти сразу после вынесения смертного приговора. Решение суда стало абсолютной неожиданностью даже для людей, которые вели расследование, не говоря уж о самой подсудимой. Все прошения 55-летней Антонины Макаровой-Гинзбург о помиловании в Москве были отклонены.

В Советском Союзе это было последнее крупное дело об изменниках Родины в годы Великой Отечественной войны, и единственное, в котором фигурировала женщина-каратель. Никогда позже женщин в СССР по приговору суда не казнили.

Уголовное дело брянской карательницы Антонины Макаровой-Гинзбург до сих пор покоится в недрах спецхрана ФСБ. Доступ к нему строго запрещен, и это в общем-то понятно, потому что гордиться здесь нечем: ни в какой другой стране мира не родилась еще женщина, лично убившая полторы тысячи человек.

Янтарная комната[7]

В 1716 году прусский король Фридрих-Вильгельм I обратился к Петру I с предложением заключить союз против шведов, рассчитывая с его помощью отвоевать Померанию. Чтобы переговоры шли успешнее, он подарил русскому царю Янтарную комнату, созданную мастерами из Кенигсберга по заказу прусского короля Фридриха I. Вскоре союз Пруссии и России против Швеции был заключен, а Петр в письме из Амстердама сообщил своей супруге, что в Берлине он получил в подарок Янтарную комнату…

Янтарная комната дополнила петровскую коллекцию произведений искусства и была открыта для обозрения. В 1755 году императрица Елизавета Петровна приказала перевезти Янтарную комнату в Царское Село — здесь отстраивалась летняя резиденция русских монархов. Зал, где было решено разместить прусский подарок, был гораздо больше прежнего, и перед создателем дворца Бартоломео Франческо Растрелли встала очень непростая задача. Но в итоге воплощением гения великого архитектора стал праздничный зал изысканной красоты, почти вшестеро превосходивший по своим размерам прежнее помещение Янтарной комнаты. Растрелли удалось так расположить барочные детали и столь удачно дополнить их элементами в стиле рококо, что пребывание в этом помещении Екатерининского дворца воспринималось современниками и их потомками как величайшее наслаждение. Вечером дневной свет, заливавший всю комнату через широкий фронт окон, сменялся огнями сотен свечей, тысячекратно отраженных зеркалами. Именно сочетание света и янтаря придавало праздничному залу в Екатерининском дворце особую прелесть. На свету начинали играть мозаичные стены, игра света продолжалась в янтарных рельефах, открывая их глубину и пластичность, их живую, одухотворенную красоту…

Ранним утром 22 июня 1941 года фашистская Германия напала на СССР. Эта война сопровождалась ограблением народа и страны в таких масштабах, которые до сих пор невозможно было себе представить. В районе действий группы армий «Север» имел хождение перечень, подготовленный экспертом-искусствоведом Нильсом фон Хольстом. Он включал 55 объектов — музеев, архивов, церквей, библиотек — с точным указанием их местонахождения.

В многочисленных дворцах, окружающих Ленинград, находилось такое количество ценностей, которое потребовало бы для эвакуации астрономического числа вагонов и поездов. Сотрудники музеев в Пушкине работали день и ночь. Двадцать тысяч экспонатов в кратчайшие сроки были упакованы и вывезены в Ленинград. Демонтировать и эвакуировать Янтарную комнату сотрудники музея — а это были женщины — не смогли.

С первых же дней оккупации в Пушкин наведывались представители «органов культуры»: осматривали дворец, регистрировали ценности, но вывезти их не могли: нужно было специальное разрешение командующего 18-й германской армией. Из-за упорных боев получить такое разрешение никак не удавалось. Лишь в октябре 1941 года, как гласит один трофейный документ, «из Екатерининского замка в безопасное место осенью 1941 года была вывезена Янтарная комната… Тогда же, помимо того, было вывезено 18 грузовиков наиболее ценной мебели и других произведений искусства, и прежде всего картин… в Кенигсберг для их лучшей сохранности».

Вывозом Янтарной комнаты руководил ротмистр резерва граф Эрнс Отто Сольмс-Лаубах, искусствовед по специальности, после войны — директор музея художественных промыслов во Франкфурте-на-Майне. По его словам, отдельные детали Янтарной комнаты были тщательно упакованы в ящики и через Псков отправлены в Ригу, они должны были там оставаться нераспечатанными до конца войны. Но в конце концов эти ящики попали из Риги в Кенигсберг, где по приказу гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха их вскрыли.

Директор государственных собраний произведений искусства в Кенигсберге Альфред Роде сообщил начальству, что принял на хранение Янтарную комнату. Можно представить, каким подарком судьбы казались ему, крупнейшему специалисту по янтарю, эти удивительные панели. Для размещения Янтарной комнаты в Кенигсбергском замке Роде выбрал помещение № 37. Оно было меньше зала в Екатерининском дворце, однако Роде получил уже неполный комплект оформления Янтарной комнаты: не хватало подсвечников, паркета и некоторых других деталей. Роде решил не реставрировать поврежденные места и по возможности подогнать имеющиеся в распоряжении детали к местным условиям. Поэтому, несмотря на титанические усилия директора музея, плод его труда в Кенигсберге уже не был воплощением великого гения Растрелли. Напротив, обнищавшая, искалеченная Янтарная комната стала вопиющим свидетелем обвинения против грабительской войны. Но, так или иначе, в конце марта 1942 года монтаж завершили и Янтарную комнату открыли для осмотра. А через год поползли слухи, что янтарное сокровище уничтожил огонь…

В замке действительно был пожар, однако Янтарная комната не погибла. Инспектор Кенигсбергского замка, который вел подробный рабочий журнал, записал по поводу Янтарной комнаты, что ее демонтировали после пожара в феврале 1944 года, а затем разместили в подвалах замка, где она пережила все воздушные налеты. Он лично видел Янтарную комнату, когда инспектировал разрушенный бомбардировкой замок.

Вторым свидетелем был профессор Герхард Штраус, искусствовед. Он имел связь с антифашистским подпольем Кенигсберга и по заданию товарищей поступил на государственную службу в ведомство по охране памятников в провинциях. Профессор Штраус работал в Кенигсберге и его окрестностях. Его кабинет находился в замке. В ночь с 29 на 30 августа профессор Г. Штраус возвратился из очередной командировки. Он сообщил: «В замке я встретил своего коллегу, доктора Роде. Я узнал от него, что Янтарная комната в подвале… Сейчас ее вынесли во двор, и доктор Роде раздумывал, куда бы ее перепрятать. Остановились на подвальных помещениях в северной части замка».

Сохранилось и свидетельство самого Альфреда Роде. В письме от 2 сентября он писал: «…прошу сообщить господину директору д-ру Галлю, что Янтарная комната, за исключением шести цокольных элементов, цела и невредима».

Итак, летом 1944-го Янтарная комната не пострадала. В августе ее упаковали в ящики — возможно, для предстоящей эвакуации? А если Янтарную комнату спрятали в Кенигсберге или поблизости от города, то как это могло произойти?

В 40 километрах к востоку от Кенигсберга находился замок Вильденхоф, родовое имение графа фон Шверина. Сохранилось письмо доктора Роде к хозяину замка. «Уважаемый г-н граф! В ближайшее воскресенье я рассчитываю приехать в Вильденхоф, чтобы осмотреть помещения, предназначенные для размещения наших картин…» Интересно, что фронт в это время приблизился уже вплотную к Вильденхофу, и решение доктора Роде привезти сюда художественные коллекции, по мнению некоторых исследователей, говорит о его стремлении сохранить их для законных владельцев.

Во второй половине января 1945 года замок сгорел. Есть сведения, что его подожгли эсэсовцы, которые предварительно перепрятали часть сокровищ: закопали в окрестностях или утопили в ближайших озерах. Если верить показаниям господина Адольфа Рихтера из ФРГ, Альфред Роде лично рассказывал ему о том, что в замке Вильденхоф погибли замечательные картины и… Янтарная комната.

В августе 1960 года в замке провели раскопки. Было найдено множество пострадавших от времени и огня предметов: фарфор, слоновая кость, старинные медали, металлические оклады икон… Но никаких следов Янтарной комнаты. А ведь металлические крепления янтарных панелей не могли сгореть!

Подходящим местом для эвакуации Янтарной комнаты был и древний замок Шлобиттен, принадлежавший князю Дона-Шлобиттен. Летом 1944 года доктор Роде обратился к князю с письмом, в котором просил позволения разместить часть коллекции в замке, однако получил отказ. Между тем в гигантских подземельях замка были спрятаны сокровища, награбленные эсэсовцами и группой армий «Север». Любопытно, что их размещением в замке руководил уже известный нам искусствовед граф Сольмс. Чуть позже войска 2-го Белорусского фронта окружили здесь немецкие части. Замок был взорван. До сих пор тут ведутся поисковые работы и в затопленных водой многоэтажных подземельях обнаруживаются новые и новые помещения…

В 8 километрах западнее Кенигсберга находилось поместье Гросс-Фридрихсберг. Здесь располагался опорный пункт гарнизона Кенигсбергской крепости. Бывший военнослужащий этого гарнизона сообщил, что видел, как во второй половине февраля 1945 года офицеры вскрывали в поместье какие-то ящики, в которых им были замечены детали Янтарной комнаты. Этот очевидец находился в поместье десять дней, и за это время оттуда было вывезено много разнообразных грузов. Возможно, тогда же была перевезена и Янтарная комната. И еще одно место в окрестностях бывшего Кенигсберга привлекло наше внимание. В километре от Янтарного берега стоял старинный замок Лохштедт. С сентября 1944 года сюда свозили библиотеки, архивы Кенигсберга и некоторые произведения искусства, среди которых были и работы из янтаря, поэтому профессор Г. Штраус не исключал возможности, что Янтарную комнату могли вывезти именно сюда. Но, к сожалению, в 1945 году замок был уничтожен дотла: нацисты защищались здесь особенно упорно…

А что, если Янтарную комнату вообще не вывозили из города?

Вольфганг Роде, сын директора Кенигсбергского музея, в 1955 году сообщал, что отец говорил ему в конце войны, будто не боится прихода русских, ибо совесть его чиста, и он укажет им, где искать похищенные у них ценности — киевские и минские. Но поскольку отец не упомянул о Янтарной комнате, Вольфганг Роде предположил, что доктор Роде, вероятно, спрятал Янтарную комнату в потайных подвалах Кенигсбергского замка, так как очень не хотел с ней расставаться.

Заведующий гостиничными номерами в замке Альфред Файерабенд уверял, что в марте 1945 года он был свидетелем того, как гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох лично установил, что Янтарная комната все еще в замке.

Третий свидетель — сам Эрих Кох. Долгие годы после войны, находясь в заключении в Польше, он не желал давать показаний о судьбе Янтарной комнаты. Лишь в 1965 году вдруг «вспомнил», что в апреле 1945 года Янтарную комнату спрятали в бункере на окраине города.

О существовании какого-то бункера вне замка знала и фрау Крюгер, управляющая. Она полагала, что именно сюда после воздушных налетов перенесли ящики с Янтарной комнатой. По ее словам, бункер находился в Ботаническом саду. Профессор Барсов, который вместе с Альфредом Роде вел поиски Янтарной комнаты с апреля по декабрь 1945 года, рассказывал о заваленном обломками бункере № 3, где, по словам Роде, были спрятаны какие-то ценности (не картины). В 1950 году профессор попытался разыскать этот бункер в центре города, но безуспешно. Янтарную комнату искали и под руинами замка, и во внутригородских подземельях, но все безрезультатно.

А в феврале 1967 года польская печать сообщила, что Кох указал точный адрес, по которому следует искать пропажу: «…в Калининграде, в бункере под старой польской римско-католической церковью в районе Понарт». По словам Коха, над бункером были взорваны бомбы, чтобы уничтожить его внешние приметы. Однако в районе Понарт находилась лишь церковь евангелическая, не пострадавшая ни от бомб, ни от других взрывов, а старая римско-католическая церковь находилась в другом районе.

Янтарное чудо как в воду кануло! А что, если правы были те, кто утверждал, что Янтарную комнату нужно искать на дне Балтийского моря? Есть очевидцы, наблюдавшие, как в Кенигсбергской гавани были затоплены какие-то большие ящики. После войны моряки Балтийского флота тщательно обыскали дно и нашли запчасти для всевозможного оборудования, ящики с документами, одеждой — все, кроме произведений искусства.

А если Янтарную комнату погрузили на корабль? Ведь рассказывают же о таинственном грузе, прибывшем под усиленной охраной в Данциг в конце января 1945 года. Большие деревянные ящики, скрепленные металлическими скобами, были до странности легкими. Их погрузили на корабль «Вильгельм Густлов». Один свидетель утверждал, будто старший боцман судна Эрих Биттнер сказал ему, что в этих ящиках — вещи из дворца русских царей. И еще: эти ящики якобы в море должны были перегрузить на другой корабль. По рассказу другого очевидца, загадочный груз прибыл не в январе, а гораздо позднее. И погрузили его на судно без названия — оно было закрашено.

С этими таинственными историями перекликается и рассказ бывшего матроса, опубликованный в еженедельнике «Вохенпост» (ГДР). В начале 1945 года этот человек готовил к выходу в море небольшое парусное грузовое судно. Оно было вооружено и полностью оборудовано для дальнего рейса. Матросу стало известно, что судно пойдет под чужим флагом, что оно должно пересечь Атлантику, но перед тем у острова Борнхольм оно примет груз с «Вильгельма Густлова» — «какие-то старинные вещи».

Разрабатывая эту версию, мы вновь столкнулись с деятельностью соучастника многих преступлений Эриха Коха. В первые годы при допросах он начисто «забывал» все, что связано с Янтарной комнатой. Несколько лет спустя он вдруг «вспомнил», что она спрятана на окраине Кенигсберга. Потом оказалось — в центре города. Прошли еще годы, и Кох заявил, что Янтарная комната была отправлена из Кенигсберга в Данциг и погружена на корабль «Вильгельм Густлов». Причем он затруднялся вспомнить, по его личному приказу происходила отправка или он просто был об этом осведомлен.

…30 января в 21 час «Вильгельм Густлов» в сопровождении конвоя боевых кораблей покинул гавань. В ту же ночь корабль поразили три торпеды, и он затонул. Летом 1973 года польские спортсмены-аквалангисты приступили к обследованию затонувшего корабля. Им помогали польские военные моряки и сотрудники Института судостроения. При первом осмотре ныряльщикам показалось, что на корпусе корабля в некоторых местах видны следы подводной резки. Исследования продолжались два года, и вот наконец окончательное заключение экспертизы: никаких признаков того, что затонувший корабль был ограблен, не установлено, также как и не обнаружено на нем никаких следов Янтарной комнаты.

В западногерманских архивах удалось разыскать полную документацию по последнему рейсу «Вильгельма Густлова». Янтарной комнаты на борту этого судна не было. Да и зачем, в самом деле, Коху нужно было тащить ценный груз в Данциг, если рядом была Кенигсбергская гавань и порт Пиллау, а в его личном распоряжении — два прекрасных корабля?

Но если Янтарная комната не сгорела, не спрятана в тайниках Восточной Пруссии, не покоится на дне Балтики, то почему не предположить, что ее вывезли на Запад?

Существует аргументация против этой версии, и довольно весомая. Один из главных аргументов: директор музея А. Роде, отвечавший за ее сохранность, из Кенигсберга не уехал. Многие из тех, кто хорошо знал Альфреда Роде, утверждали, что он ни за что бы не расстался с Янтарной комнатой, не выпустил бы ее «из-под крыла» в такое опасное время, и потому ее нужно искать в Кенигсберге. Есть еще один важный и загадочный факт. В мае 1945 года в Кенигсберг приехали советские искусствоведы. Под руководством профессора Барсова они разыскивали похищенные произведения искусства. Доктор Роде прилагал все силы, помогая советским коллегам, но о Янтарной комнате он не упомянул ни разу. А однажды ночью в своем кабинете Роде сжигал какие-то бумаги — и это в военное время, когда по подозрению в диверсии его могли тут же поставить к стенке! Какая необходимость вынудила его на столь отчаянный шаг?

По нашему убеждению, доктор Роде подготовил Янтарную комнату к отправке, однако лично в ее вывозе не участвовал. Поэтому ему не было известно, куда отправлена Янтарная комната. Ничего определенного не знали и его сотрудники. И если бы доктор Роде согласился дать какие-то показания советским представителям, не сообщая ничего о месте, куда была отправлена Янтарная комната, это выглядело бы подозрительно.

Уверенность некоторых исследователей в том, что на Запад Янтарную комнату вывезти не могли, объясняется недостаточным знанием обстановки: эти люди уверены, что в результате советского наступления путь из Кенигсберга на Запад был полностью перекрыт. Между тем реальная возможность выбраться из Кенигсберга существовала:

1) до 22 января — по железной дороге или автотранспортом;

2) до 31 января — морем, железной дорогой, автотранспортом через Пиллау;

3) с 26 февраля по 6–7 апреля — тем же путем, через Пиллау.

Есть прямой пример того, что этой возможностью не преминули воспользоваться: коллекция произведений искусства, награбленная Кохом на Украине, была вывезена из Кенигсберга уже после январского советского наступления. В своих мемуарах Кох, кстати, пишет, что из Кенигсберга вместе с «его частной коллекцией» вывезли… Янтарную комнату! Но куда все это направлялось, автор, к несчастью, снова запамятовал… Так что можно почти не сомневаться, что Янтарная комната была вывезена на Запад. Кстати, 1 мая 1979 года советская «Литературная газета» сообщила, что один человек из ФРГ располагает твердыми доказательствами в пользу этой версии.

После августовских воздушных налетов на Кенигсберг гауляйтер Кох приказал подыскать надежное укрытие для «своих» сокровищ в центре Германии. С этим поручением директор музея Роде ездил в Саксонию. В бумагах сопровождавшего его человека мы нашли запись от 8 декабря 1944 года о том, что Роде по возвращении в Кенигсберг немедленно займется подготовкой для отправки «Янтарной комнаты и других уникальных произведений искусства». Однако новые срочные поручения гауляйтера отвлекли Роде, и он начал упаковку только в начале января. Несколько сотрудников музея, используя одеяла, матрасы и подушки, бережно уложили янтарные панели в ящики — их было 25–30. 12 января 1945 года директор Роде уведомил городское управление по культуре, что Янтарная комната упаковывается. 15 января в замок приехал Г. Штраус и узнал, что Янтарная комната упакована, но директор не знает, куда ее отправлять. Удивительно! Ведь в Саксонии Роде нашел два подходящих места. Возможно, Кох или партканцелярия не одобрили его выбора? Так или иначе, Роде сказал своему коллеге Штраусу, что ожидает указаний со дня на день.

Сын директора Вольфганг в последний раз был у отца 14 января, и тот сказал ему, что Янтарная комната в безопасности или «будет в безопасности»: по прошествии многих лет Вольфганг уже не мог поручиться за точность воспоминаний. Дочь Альфреда Роде Лотти помнила, что Янтарная комната, упакованная в ящики, должна была двинуться на Запад. Она писала: «…в середине января ящики привезли на главный вокзал, но увезти их было уже невозможно, так как железнодорожное сообщение прервалось. Вернулись ли ящики в подвалы замка, я не знаю».

Советской комиссии по розыску похищенных ценностей было известно, что «коллекцию Коха» вывезли на грузовиках в ставку Гитлера. Еще в начале 1944 года ставку намечалось перенести в Тюрингию, а в начале ноября там полным ходом шли подготовительные работы. По документам «коллекция Коха» благополучно прибыла в Тюрингию 9 февраля 1945 года. Значит, если Кох присоединил Янтарную комнату к «своим» ценностям, то она покинула Кенигсберг между 18 и 30 января…

Сведения об эвакуации Янтарной комнаты могли находиться в архивах учреждения, которому подчинялся Кенигсбергский музей, — Управления замков и парков. Мы старательно искали архивы этого управления, но никак не могли найти, пока наконец не выяснили следующее. Управление замков и парков во главе с директором Галлем оставалось в Берлине, когда город заняли советские войска. Перед директором была поставлена задача навести порядок в своем хозяйстве и доложить, какие произведения искусства сохранились. Однако 20 февраля 1946 года директор Галль бежал на Запад, прихватив с собой все архивные материалы управления. Он умер в 1958 году, спрятав или уничтожив документы, которые могли пролить свет на судьбу многих замечательных произведений.

Еще один адрес, где след Янтарной комнаты можно найти с вероятностью сто процентов: архив партийной канцелярии. К огромному сожалению, мы до сих пор располагаем лишь малой частью документов, связанных с деятельностью канцелярии Бормана. Весь архив продолжает числиться исчезнувшим, несмотря на веские доказательства того, что он уцелел. Продолжают оставаться закрытыми и крупные архивы нацистов, которые хранятся в Александрии под Вашингтоном, Лондоне и Кобленце. Было бы, разумеется, нелепо сидеть сложа руки в ожидании, пока нам разрешат проникнуть в государственные тайны. Оставалось одно: идти открытыми путями…

Еще летом 1944 года часть сокровищ вывезли из Кенигсберга в Центральную Германию. В октябре того же года Кох обратился к гауляйтеру Саксонии Мартину Мучману с письмом, где просил разрешения разместить наиболее ценные произведения искусства из Восточной Пруссии в Саксонии. Мучман дал согласие, и 4 декабря в Дрезден приехал Альфред Роде. Прежде всего он отправился в замок Вексельбург. Роде нашел, что его можно переоборудовать под хранилище, и 11 декабря местному начальству была отправлена бумага с требованием «обеспечить конфискацию помещений в Вексельбурге в пользу государственных коллекций из Кенигсберга».

Этот документ представлял для нас большой интерес. Помните рассказ профессора Барсова о том, как доктор Роде ночью сжигал у себя в кабинете какие-то бумаги? В остатках уничтоженной переписки было обнаружено его сообщение о том, что Янтарная комната упаковывается и подготавливается к отправке в Саксонию — дальше шла приписка: «В Вексельбург».

Приехав в 1950 году с этими сведениями из Калининграда, профессор Штраус организовал поиск в Вексельбурге. Как выяснилось, в замке действительно принимали транспорты из Восточной Пруссии. Однако в конце войны и даже после войны отсюда что-то вывозили на Запад! Тщательные поиски не обнаружили тайников, где могла быть спрятана Янтарная комната. Много лет спустя местный церковный служка Готфрид Фусси рассказывал следующее: «В декабре сорок четвертого приезжал доктор Роде из Кенигсберга. Он искал, куда бы спрятать кенигсбергские ценные вещи. Осмотрев замок и церковь, он остался доволен. Замок и церковь подлежали конфискации для размещения этих ценностей. Впрочем, ящики из Восточной Пруссии поступали к нам и раньше. Но длинных ящиков не было. Из других мест к нам ничего не привозили, уж, во всяком случае, никакого янтаря. А когда пришли американцы, они просматривали ящики, но никакого янтаря не нашли. Да и других особо ценных вещей тоже». По всей вероятности, Янтарная комната, вопреки намерению А. Роде, так и не попала в Вексельбург…

Тогда, в декабре 1944 года, Альфред Роде осмотрел не только Вексельбург, но и Крибштайн. Этот укрепленный замок XIII–XIV веков возвышается над долиной, как бы вырастая из скал, и имеет грозный и неприступный вид. У дрезденских музеев в замке были свои хранилища, размещенные в надвратной постройке — единственном участке древних стен, где имелось отопление. Но еще в сентябре ценности дрезденских музеев по приказу неизвестного (от кого исходил приказ, мы установить не смогли) перенесли из отапливаемого помещения в другие. То есть к приезду Роде лучшие помещения были свободны! В одном из найденных нами документов говорится: «В замке Крибштайн для государственных коллекций из Кенигсберга можно предоставить четыре помещения в надвратной постройке, которые недавно освободили от дрезденских госсобраний… Господин доктор Роде 8 декабря выехал обратно в Кенигсберг, чтобы распорядиться об отправке коллекций».

Итак, если 8 декабря Роде выехал в Кенигсберг, чтобы «распорядиться об отправке», то коллекции должны были отправить из Кенигсберга до начала январского наступления советских войск. И действительно, 19 декабря управляющий замка Крибштайн получил извещение о том, что из Кенигсберга к нему направляются два вагона, разгрузку которых он должен обеспечить. Оба вагона в сопровождении спецкоманды СС благополучно прибыли на место. Их разгрузили, содержимое на лошадях перевезли в замок и разместили «согласно приказу».

В начале апреля 1945 года замок Крибштайн был без боя занят советскими войсками. Содержимое хранилищ осмотрели сотрудники советской комиссии по охране памятников и отметили, что там хранилась коллекция скульптуры из Дрездена и ряд привезенных из Восточной Пруссии и похищенных в СССР ценных произведений искусства. В начале 1946 года в хранилище приехали специалисты из Дрезденской государственной галереи, отметили, что вещи в хорошей сохранности, и перевезли их в Дрезден. Но ни те ни другие не обнаружили ни самой Янтарной комнаты, ни каких-либо ее следов.

В путешествии А. Роде по дрезденским окрестностям нас смутило довольно странное обстоятельство: длительность его командировки. Роде провел в Саксонии четыре дня, хотя на осмотр обоих замков не требуется более суток. Даже если какое-то время понадобилось на обсуждения, уговоры и увязки, тем не менее поездка чересчур затянулась. Не побывал ли Роде и в других замках по соседству? Например, в замке Хартенштайн. Из Калининграда нам сообщили, что по этому адресу действительно была отправлена часть вещей. К несчастью, в 1945 году при бомбардировке замок сгорел. В 1950 году расчистили его руины, и появилась возможность пробраться в подземелья. Однако надежда найти какие-то следы Янтарной комнаты оказалась тщетной…

С годами у нас накопилось множество свидетельских показаний о загадочных находках и происшествиях в Тюрингии — на юге бывшей ГДР. Мы проверили и эти версии. Очень любопытным показался рассказ о том, как в 1948–1949 годах ученики краткосрочных профессиональных курсов, располагавшихся в одном из тюрингских замков, играли… янтарными камешками! Рассказчик учился в замке Рейнхардсбрунн близ города Готы. Обследуя старинный замок, ребята нашли на чердаке какие-то янтарные плиты. Рядом валялись отдельные кусочки янтаря. Одна сторона камней была отшлифована, а на противоположной виднелись остатки гипса или клея. Ничего не ведая о ценности янтаря вообще и тем более не подозревая об обстоятельствах его появления в замке, мальчишки швыряли гладкие камешки в пруд, соревнуясь, чей камень лучше прыгает по воде…

Мы добились разрешения осушить систему прудов вокруг замка. Выяснилось, что в начале 1950-х годов в воду попали какие-то химикалии и пруды пришлось чистить: их осушили, вычерпали грунт… А куда увезли грунт? Этого, к сожалению, выяснить не удалось.

Мы нашли документальные подтверждения этим рассказам: сюда действительно прибывали ценности из Восточной Пруссии. 126 ящиков разместили в замке Рейнхардсбрунн. Но ни о содержимом этих ящиков, ни об их дальнейшей судьбе никаких сведений, ни единого упоминания…

Разыскивая следы Янтарной комнаты в тюрингских архивах, мы нашли очень важный документ: оказывается, замок Рейнхардсбрунн с 1 февраля 1945 года был арендован рейхсканцелярией для нужд сооружавшейся в Тюрингии главной ставки фюрера. Строительство подземных убежищ для высших военных чинов рейха началось здесь еще в начале 1944 года. Разбираясь во всех перебросках и перемещениях в последние месяцы войны, мы неожиданно обнаружили в Тюрингии и след Эриха Коха, гауляйтера Восточной Пруссии. В Веймарском архиве был найден документ, в котором говорилось: «Гауляйтер Кох, Кенигсберг, отправил коллекцию произведений искусства в Тюрингию». А вот еще одна архивная находка — «Перечень музейных предметов, представленных в земельный музей гауляйтером Кохом, Кенигсберг, 9 февраля 1945 года». С первого же взгляда ясно — собрание чрезвычайной важности! Оно включало картины, гобелены, изделия из серебра и другие ценнейшие предметы. Перечислялись картины Рубенса и множество произведений XVI–XIX веков. Многие сотни предметов включало собрание серебра. Здесь были и столовые приборы, и целые сервизы, множество подсвечников, отдельные предметы и даже серебряный дом. Нас заинтересовали подсвечники: среди них попадались изделия в три и пять свечей с янтарными украшениями.

Мы обратились ко всем фотографиям Янтарной комнаты, какие только удалось разыскать. На каждом из венецианских зеркал было по одному подсвечнику на три свечи, над двадцатью янтарными панелями по верхнему фризу шло еще тринадцать подсвечников на три, пять и семь свечей. Общее их количество в Янтарной комнате почти точно совпадало с тем, что было обозначено в перечне как «детали подсвечников» (собственно подсвечники без крепежных частей). Но куда же в таком случае делись крепления? На этот вопрос мы смогли ответить после того, как встретились с Анатолием Михайловичем Кучумовым, замечательным знатоком всего комплекса проблем, связанных с Янтарной комнатой. Анатолий Михайлович — давний участник ее розысков — обратил наше внимание на фотографии Янтарной комнаты в Кенигсберге. Крепления для подсвечников (без янтаря) находились на зеркалах, когда смонтированную директором Роде Янтарную комнату выставили для обозрения в музее Кенигсбергского замка!

Между тем отбывавший в Польше пожизненное заключение Кох — после того как ему предъявили новые факты — «вспомнил», что Янтарную комнату вывезли вместе с его «частной коллекцией». Но куда? «Вспомнить» это Кох решительно не мог. Однако мы теперь уже и не нуждались в его воспоминаниях: в Веймар!

Груз был обозначен лишь как «музейные предметы из Кенигсберга», без описания содержимого, и веймарские музейные работники не имели понятия о том, что они приняли на хранение. Директор Веймарского земельного музея Вальтер Шайдиг поручил позаботиться о них двум служителям, супругам Гитчер. В здании не было подвальных помещений, и поэтому ящики, чемоданы и прочее «из Кенигсберга» поставили в проходе между двумя залами на нижнем этаже. Сколь легкомысленно было так оставлять ценности, показала уже следующая ночь, когда начались воздушные налеты. А 31 марта 1945 года бомба угодила в здание музея. К счастью, помещения нижнего этажа не пострадали.

Как же могло случиться, что к ценнейшей коллекции проявили такое равнодушие, в то время как менее значительные экспонаты музея были эвакуированы? Мы видим только одно объяснение: груз из Кенигсберга предполагалось переправить дальше, чтобы укрыть в более надежном месте. Ящики с Янтарной комнатой и другие ценности, прибывшие в замок Рейнхардсбрунн, вероятно, должны были отправиться в подземелья главной ставки Гитлера. Но поскольку Гитлер туда не явился, то ценности застряли на перевалочных пунктах.

В ходе розыска обнаружился еще один очевидец — бывший оберлейтенант абвера Кайлювайт. Вот что он рассказал.

В начале января 1945 года для переброски грузов из Восточной Пруссии на Запад была сформирована транспортная колонна из восьми грузовиков и одной цистерны. За несколько дней до начала январского наступления советских войск на машины погрузили ящики с Янтарной комнатой и другими предметами. Под личным руководством Кайлювайта транспорт покинул Кенигсбергский замок. Выезжая, один из грузовиков зацепился бортом за ворота Альбрехтстор, при этом один ящик с деталями Янтарной комнаты развалился. Колонна отправилась в Западную Пруссию, где машины погрузили на железнодорожные платформы. По сведениям Кайлювайта, местом назначения транспорта был район Рудных гор — Шнееберг. Однако по неизвестным причинам транспорт переадресовали в Тюрингию. В Ильменау грузовики сняли с поезда. Дальше они двинулись в сопровождении конвоя в лес между Ильменау и Шлейзингеном. Здесь Кайлювайт оставался с колонной до тех пор, пока его не отозвали в начале февраля в Берлин.

Сначала этот рассказ показался нам не очень убедительным. Но одна деталь рассказа вызывала безусловное доверие — повреждение ящика с Янтарной комнатой при выезде из замка. Профессор Штраус, производя раскопки в Кенигсбергском замке, именно в воротах Альбрехтстор обнаружил раздавленные кусочки янтаря. О странной находке профессор сообщил лишь членам советской поисковой комиссии, а по возвращении в ГДР — только своему министру. Пресса про находку в воротах ни разу не упоминала. Даже сам профессор со временем забыл этот эпизод, а вспомнил только в 1980 году, перечитывая собственный отчет о розысках в замке. Откуда же Кайлювайт мог знать этот факт? Значит, он действительно был его очевидцем!

16 ноября 1984 года западногерманский еженедельник «Цайт» опубликовал свидетельство искусствоведа из Западного Берлина Маргарете Кюн, бывшей сотрудницы Управления замками и садами. «Янтарную комнату вывезли на юго-запад, в Центральную Германию. Она в Тюрингии». Хотя эта информация стала достоянием общественности уже после того, как пресса ГДР и ФРГ рассказала о вывозе Янтарной комнаты в Тюрингию, тем не менее фрау Кюн — важный свидетель. Ведь почти с полной уверенностью можно предполагать, что к вывозу Янтарной комнаты приложило руку Управление замками и садами. Очевидно, его тогдашний директор Галль знал о переправке Янтарной комнаты в Тюрингию (а возможно, и сам в этом участвовал). Но о том, что Янтарную комнату увезли из замка Рейнхардсбрунн, ни Маргарете Кюн, ни даже директор Галль могли и не знать.

Нам удалось найти двух очевидцев из обслуги замка, которые помнили нечто конкретное. Жена бывшего привратника рассказала, что в проходе, под «залом предков», недели две-три стояли ящики с янтарными изделиями. Их привезли откуда-то с Востока. Сказать определеннее, когда их привезли и увезли, она затруднялась. Но точно помнила, что и после мая 1945 года на полу в замке все еще валялось много янтарных осколков — во всех щелях между плитами.

Вторым очевидцем была горничная. Она утверждала, что ящики с янтарем увезли буквально за несколько дней до появления американцев, а пролежали эти ящики в замке около двух месяцев. При погрузке в машину один ящик разбился. Янтарные плиты еще некоторое время валялись неприбранные. Кто поднял их на чердак (где через несколько лет их нашли ученики курсов), она не знала, но предположила, что это могли сделать солдаты или какие-то люди в штатском, которые жили в замке некоторое время. Она твердо помнила: все «гости» покинули замок 5 апреля 1945 года вместе с отступавшими войсками.

Возможно, полковник Стреве, комендант главной ставки Гитлера, приказал погрузить Янтарную комнату на машину из колонны «Ф» и захватил с собой в Берлин? Или отправил через Чехословакию в Альпы? Не исключено, что ящики из замка забрали и те, кто доставлял их сюда. В пользу этой версии говорят несколько косвенных доказательств.

24 марта гауляйтер Кох имел беседу с Борманом. 25 и 26 марта Борман разговаривал с гауляйтером Тюрингии Заукелем. Примерно через неделю ящики из замка были вывезены. А еще через неделю вывезли из Веймара «коллекцию Коха». Этой операцией руководил некий Альберт Попп, партийный фюрер саксонского авиакорпуса. Один знакомый директора Веймарского музея случайно видел, как загружали привезенные в музей ценности. Мы разговаривали с ним через тридцать пять лет после окончания войны, однако этот 80-летний человек помнил, что начальником транспорта был летчик, а фамилия его была Попп!

Мы попытались разыскать Альберта Поппа и по одному из предполагаемых адресов натолкнулись на большую неожиданность: здесь после войны жил крупный чин СС, родом из Кенигсберга, связанный с исчезновением Янтарной комнаты! Это был обер-штурмбаннфюрер СС Георг Рингель. Вот вкратце его история.

В 1959 году, когда журнал «Фрайе вельт» рассказал об исчезновении Янтарной комнаты, в редакцию пришло много писем. Прислал письмо и один молодой человек, который сообщил, что кое-что знает о судьбе Янтарной комнаты от своего отца, умершего в 1947 году, который замешан в нацистских преступлениях. Его звали Георг Рингель. Рингеля-младшего звали Рудольф. Мы перепроверили его рассказ, и выяснилось, что — за исключением незначительных неточностей — Рудольф помнил все очень обстоятельно.

Еще в 1944 году, когда семья Рингель жила в Кенигсберге, Рудольф вместе с отцом побывал в музее, где видел Янтарную комнату. А незадолго до смерти отец намекнул сыну, что кенигсбергские ценности вместе с Янтарной комнатой спрятаны в надежном месте и что он лично принимал в этом непосредственное участие. Через некоторое время после смерти Георга Рингеля семья собралась переезжать на другую квартиру. Рудольфу поручили разобрать вещи в подвале. В куче подмокшего угля он обнаружил кожаный офицерский планшет с бумагами. Бумаги отсырели и покрылись плесенью, многие листки склеились. На двух машинописных страницах, которые Рудольфу удалось прочесть, речь шла о Янтарной комнате. На одной страничке говорилось, что Георгу Рингелю поручалось эвакуировать Янтарную комнату в место, зашифрованное как BSCH, и предписывалось, как следует замаскировать объект. Другой листок содержал сообщение о выполнении задания. В планшете был еще план части города Кенигсберга. На нем были сделаны пометы, отмечавшие путь от замка к зданию на улице Штайндамм, где тогда размещалось гестапо. Кроме того, среди бумаг Рудольф нашел расписку в том, что от оберштурмбаннфюрера СС Георга Рингеля и какого-то младшего офицера авиации принято 42 ящика, несколько коробок и мешков.

Рудольф не придал значения находке. Он думал, что все ценности уже давно найдены. А кроме того, он испугался, что могут всплыть кое-какие факты о преступной деятельности его отца. Короче, мальчик сжег в печке планшет и бумаги. Летом 1959 года Рудольф Рингель приезжал в Калининград. Он искренне старался помочь разыскать бункер, но, к сожалению, безуспешно…

Теперь мы с уверенностью можем сказать: вывозом Янтарной комнаты из Кенигсберга руководил Георг Рингель. В июле 1949 года, когда Рудольф Рингель нашел в подвале отцовские документы, ему было тринадцать с половиной лет. Естественно, что через десять лет он не мог со стопроцентной точностью вспомнить все прочитанные тогда тексты. Воспоминания его довольно отрывочные, а всевозможные реконструкции на основе этих воспоминаний вряд ли серьезно помогут делу. Существует, однако, текст, полемика вокруг которого не утихает: это радиограмма, где Георг Рингель рапортует о том, что приказ выполнен.

Известны три варианта этой радиограммы. Во-первых, реконструкция по воспоминаниям Рудольфа Рингеля. Во-вторых, текст перехвата радиограммы, обнаруженный в английских архивах. И в-третьих, расшифровка той же радиограммы, перехваченной советскими радистами. Имеющиеся тексты несколько отличаются друг от друга, что можно объяснить небольшими расхождениями при переводе. Мы не видим оснований, подобно некоторым исследователям, считать эту радиограмму фальшивкой. Вот ее содержание:

«Акция Янтарная комната закончена. Размещение в «BSCH». (По другим версиям, «BSCW» или «III в».) Подходы взорваны. Жертвы из-за действий врага».

Попытки разгадать тайну букв, обозначающих местонахождение Янтарной комнаты, ни к чему не привели…

Уверенность некоторых исследователей в том, что радиограмма была отправлена из Кенигсберга, мы считаем ошибочной. Радиограмма была отправлена, когда Георг Рингель уже прибыл (5 февраля) в Криммичау (Саксония). Эта телеграмма могла быть отправлена не из Кенигсберга, но в Кенигсберг, а возможно, и в Берлин. Многие считают последнюю фразу радиограммы бесспорным доказательством того, что Янтарная комната спрятана на окраине Кенигсберга. Мы же считаем, что фраза эта может означать, что уничтожены люди, принимавшие участие в «захоронении» сокровища, — как опасные свидетели (это могли быть заключенные из любого концлагеря поблизости).

У нас есть документы, подтверждающие, что 9 февраля 1945 года Георг Рингель и Альберт Попп перепоручили «частную коллекцию Коха» директору музея в Веймаре Шайдигу. Это подтверждают и показания очевидцев. Также достоверно известно, что «коллекция Коха» была вывезена из Веймара 9 и 10 апреля. Но куда эти ценности повезли?

Из документов следует, что «коллекцию Коха» предполагалось вывезти в три этапа, причем на каждый этап отводился один день, точнее, одна ночь. По ряду весомых причин мы отвергли южное, северное и северо-восточное направления вывоза. Зато в переброске груза на восток нам видятся определенные резоны: здесь проходит автобан Эйзенах — Веймар-Гера — Дрезден. По этой магистрали вполне можно было бы добраться за 12–14 часов до какого-то безопасного места и успеть вернуться в Веймар. Учитывая, что средняя скорость грузовика (включая загрузку, разгрузку, обратный путь, задержки у постов и застав) вряд ли превышала 30 километров в час, мы считаем, что удаленность места, куда эвакуировали «коллекцию Коха» (от Веймара), равнялась максимум 150–180 километрам. Таким образом, получается, что Янтарная комната спрятана где-то в районе, ограниченном Эльбой в ее течении от Шандау и до Ризы, не далее и не ближе линии Гера — Бад-Эльстер. Если бы пункт назначения был ближе, то за одну ночь можно было бы сделать две ездки, и тогда после 10 апреля в Веймарском музее не осталось бы никаких музейных ценностей из Кенигсберга.

У Рингеля и Поппа был один-единственный грузовик. Треть «коллекции Коха» они вывезли 9 апреля. Вторую треть они успели отвезти на следующий день, 10 апреля, за несколько часов до того, как в город ворвались американские танки. А последняя треть так и осталась в Веймаре. Именно этот остаток описывал в первые дни мая 1945 года доктор Шайдиг, и именно этот список нашелся впоследствии в Веймарском архиве. Сами же ценности возвращены в СССР. Но основная часть — две трети «коллекции Коха» — не найдена до сих пор.

Мы считаем, что ящики с Янтарной комнатой были вывезены из Рейнхардсбрунна при участии оберштурмбаннфюрера СС Георга Рингеля и штандартенфюрера СС Альберта Поппа в тот же пункт или как минимум в том же направлении, что и две трети «частной коллекции Коха». Куда?

Нас заинтересовал такой факт: один из сотрудников «штаба Розенберга» занимался оборудованием хранилищ, еще в апреле 1944 года ему показали некие пещеры на западе Рудных гор, однако он никак не мог получить разрешение на их использование, пока наконец в ноябре ему не сообщили откуда-то «сверху», что «штабу Розенберга» в использовании данного хранилища отказано. Стало быть, это таинственное хранилище «на западе Рудных гор» существовало и предназначалось для других целей? В документах, которые нам удалось разыскать, нет никаких указаний на то, где оно находилось. Поговаривают: где-то поблизости от железной дороги у Карловых Вар. Но до сих пор там ничего обнаружить не удалось…

Рингель и Попп отвечали за успех этой важной операции. Своего рода «хранителем Грааля» был, на наш взгляд, Георг Рингель: это подтверждают некоторые факты того времени. Альберт Попп, узнав о подписании безоговорочной капитуляции, со всей оставшейся техникой и людьми отправился в Цвиккау, чтобы сдаться в плен американцам. Он умер в 1978 году. Жив ли кто-то еще из посвященных? Смогут ли эти люди освободить свою совесть от страшного бремени?!

Призраки Янтарной комнаты (Необходимое дополнение)

Помимо ученого из ГДР П. Энке поисками Янтарной комнаты занималось огромное количество исследователей. Она даже в первые два столетия своего существования не была столь знаменита, как в наши дни. И восьмым чудом света сокровище царскосельского Екатерининского дворца назвали только после ее исчезновения. Уже почти семьдесят лет идут поиски, уже петербургскими реставраторами создана новая Янтарная комната, а шедевр архитектора Шлютера так и не могут найти. Словно неведомая сила скрывает это чудо от глаз человеческих…

Вернемся же к отдельным эпизодам ее истории.

Немного истории

За необыкновенную красоту янтарь назвали солнечным камнем. Древние считали его лучами небесного светила, застывшими в холодной морской воде. На самом деле янтарь — затвердевшая тысячи лет назад смола деревьев.

Прусский король Фридрих I был большим ценителем янтарных изделий. Однако всевозможные шкатулки, статуэтки, шахматы, мундштуки, трости не то чтобы наскучили ему, он просто к ним привык и захотел чего-то более грандиозного. На пожелание монарха откликнулся Андреас Шлютер. Он предложил создать комнату с янтарными стенами. Королю мысль понравилась, и Шлютер вместе с мастером Готфридом Туссо принялся за работу. Подобная идея воплощалась в жизнь впервые в истории человечества. В течение нескольких лет многие умельцы трудились над произведением искусства, ранее не виданным. В 1709 году Янтарная комната была представлена королю.

Фридрих был в восторге. Правда, недолго. По ночам, а иногда и днем, в кабинете стало происходить что-то немыслимое: на закрытых окнах колыхались занавески, сами собой гасли и вспыхивали свечи, пустое помещение наполнялось таинственным шепотом. В конце концов янтарные панели рухнули со всех четырех стен. Король испугался. Он приказал немедленно арестовать Туссо, обвинив его в государственной измене. Мастер больше не увидел солнечного света — умер в заточении. Шлютера выслали из страны. Он нашел пристанище в России, где и скончался в 1714 году от тифа. Янтарную комнату разобрали, сложили в ящики и отнесли в подвал королевского замка.

Вновь панели извлекли на свет божий при сыне Фридриха I — Фридрихе-Вильгельме. Кабинет быстренько собрали перед визитом «короля Петера».

Государь всея Руси был поражен красотой увиденного, что не ускользнуло от зоркого глаза Вильгельма. Скупой король неожиданно дарит диковинку Петру I. Однако последний вскоре разочаровался в подарке «брата Вильгельма». Приехав в Петербург, Петр внимательно рассмотрел Янтарную комнату. Она оказалась недоделанной и не производила такого впечатления, как в прусском замке. Государь охладел к сокровищу.

Янтарную комнату довели до ума уже при дочери Петра — императрице Елизавете Петровне. Собрали панели в Зимнем дворце. Но, видимо, в нем также стали происходить некие странности, так как государыня вдруг вызвала в Петербург тринадцать монахов из Сестрорецкого монастыря. Трое суток иноки провели в посте и молитве. На четвертую ночь они вошли в Янтарную комнату. Двенадцать чернецов окружили одного, стоявшего в центре на коленях и читавшего молитву об изгнании беса. После того как минутная стрелка совершала полный оборот, монахи менялись. Следующий становился в центр круга — и так двенадцать раз… Больше ничего сверхъестественного в пределах Янтарной комнаты не происходило.

Начало легенды

Нападение фашистской Германии 22 июня 1941 года застало врасплох практически все советские государственные структуры. Музейщики не стали исключением. Инвентаризация в хранилищах была далеко не закончена, не существовало конкретного плана эвакуации ценностей. Тем не менее уже в начале июля первые ящики с произведениями искусства отправились из города Пушкина (бывшее Царское Село) в Ленинград. Всего вывезли 20 тысяч экспонатов. Пытались эвакуировать и Янтарную комнату, однако при демонтаже «солнечные камешки» стали сыпаться с деревянных стенок. С болью в сердце решили оставить комнату в Екатерининском дворце.

Стены заклеили тонкой бумагой, марлей, ватином и забили досками.

18 сентября 1941 года немецкие войска вошли в Пушкин. Первыми по залам почти не пострадавшего при штурме дворца расползлись рядовые солдаты передовых частей. Они быстро обнаружили сокровище и стали ножами отковыривать камень от стенок. Но вскоре прибыла специальная команда, которая сразу взяла Янтарную комнату под охрану. Дело в том, что в штабах армий группы «Север» имелся список ценностей, предназначенных для немедленного вывоза в Германию. Были перечислены 55 объектов с точным указанием их местоположения. Янтарная комната значилась в перечне как «удивительное произведение искусства, созданное немецкими мастерами». Адольф Гитлер непременно хотел видеть этот шедевр в своем родном городе — австрийском Линце. Там фюрер намеревался создать грандиозный музей немецких произведений искусства…

Но непостижимым образом Янтарная комната оказалась не в Линце и даже не в Берлине, а в Кенигсберге. Как гауляйтеру Восточной Пруссии Эриху Коху удалось провернуть столь дерзкую операцию и не пострадать за нее — загадка. Но факт остается фактом: за 36 часов семь человек из строительного батальона демонтировали Янтарную комнату, и 14 октября 1941 года она была отправлена в Кенигсберг.

Увидев создание Шлютера и Туссо, директор Кенигсбергского музея, доктор искусствоведения Альфред Роде пришел в ужас. Солдаты не церемонились, упаковывая панели в ящики. Однако Роде очень быстро удалось привести восьмое чудо света в более или менее нормальный вид. Уже 13 ноября 1941 года комната демонстрировалась в одном из помещений королевского замка высшим чинам рейха. Затем реставрацию продолжили.

Но в феврале 1944 года в замке произошел пожар. Янтарная комната слегка пострадала. Альфред Роде немедленно упаковал ее в ящики и от греха подальше отправил в один из многочисленных подвалов Кенигсбергского замка. С тех пор «солнечный камень» не видел никто.

Сначала Роде говорил, что комната сгорела во время массированных бомбежек американо-британской авиации в августе 1944 года. Потом утверждал, что пожар уничтожил комнату во время штурма города советскими войсками. И в том и в другом случае он лукавил. Во-первых, подвалы королевского замка расположены глубоко под землей и имеют толстые стены: никакой огонь не мог проникнуть сквозь них. Во-вторых, пламя не в силах уничтожить полностью детали крепежа панелей. В-третьих, имеются документы, написанные рукой самого Роде. Например, 2 сентября 1944 года после бомбардировок союзников директор музея докладывал: «Янтарная комната, за исключением цокольных панелей, цела и невредима». А после взятия Кенигсберга в показаниях советскому коменданту Альфред Роде говорил следующее: «В последнее время имущество Янтарной комнаты было упаковано в ящики и размещено в северном крыле Кенигсбергского замка, где сохранялось до 5 апреля 1945 года». О дальнейшей судьбе сокровища германский искусствовед умолчал.

Но ясно главное: комната уцелела. Была ли она вывезена из Кенигсберга или оставлена в городе — неизвестно. Существует огромное количество версий по поводу ее местонахождения.

Морская

Как ни странно, в конце войны соотношение сил на Балтийском море было не в пользу Советского Союза. Рейх воспользовался данным преимуществом. Порты Пиллау и Данциг работали со сверхполной нагрузкой. Свободное пространство на кораблях заполнялось тюками, коробками, железными и деревянными ящиками, в которых находилось все: от столового серебра до уникальных произведений искусства и секретных архивов.

С наступлением мира специальными отрядами проводились судоподъемные работы по всему Балтийскому побережью. За счет «выловленных» судов советский флот увеличился чуть ли не вдвое. Но что интригует — в отчетах совершенно отсутствуют сведения о характере грузов, поднятых вместе с кораблями. Также следует отметить, что суда, затонувшие на значительном расстоянии от берега, практически не обследовались. А в 1956 году судоподъемные работы вообще прекратили… Таким образом, мы не знаем, что было обнаружено на кораблях, вытащенных на берег, и что до сих пор лежит на дне моря.

При разработке морской версии мысли искателей Янтарной комнаты прежде всего были направлены к гиганту германского флота — транспорту «Вильгельм Густлов», который 30 января 1945 года торпедирован экипажем подводной лодки С-13 под командованием Александра Маринеско. Судно затонуло в 20 милях от берега. На современных навигационных картах Гданьского морского пароходства оно значится как «навигационное препятствие № 73».

«Вильгельм Густлов» имел девять палуб, огромное количество кают, два театра, танцплощадку, бассейн, гимнастический зал, зимний сад — достаточно площадей, чтобы разместить награбленное. Но, судя по всему, Янтарной комнате места на судне не нашлось. В немецких архивах обнаружена вся документация по последнему рейсу «Вильгельма Густлова» — поименные списки, перечень грузов. Янтарная комната нигде не указана. Да и согласно свидетельству Альфреда Роде, последний раз ее видели 5 апреля 1945 года, то есть уже после гибели «Густлова». С другой стороны, этому утверждению не стоит доверять: вполне возможно, что Роде направил поисковиков по ложному следу.

Сторонники версии вывоза комнаты на «Вильгельме Густлове» ссылаются на показания гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха. Действительно, он упомянул во время допроса название транспорта. Но здесь надо вспомнить любопытный факт, обнаруженный в архивах. 30 января 1945 года у одного из пирсов кенигсбергского порта стояло еще одно судно под названием «Вильгельм Густлов». Ледокол отбуксировал этот пароход в Пиллау, откуда он ушел на Запад, и затем след его затерялся. Может, именно его имел в виду хитрый Эрих Кох? Может, именно это судно приняло на борт драгоценный груз, который в гитлеровской Германии оценивали в миллион марок? Увы, ни положительного, ни отрицательного ответа на поставленные вопросы нет.

Есть предположения, что Янтарную комнату переправили за океан или в укромный уголок Европы на подводной лодке. Однако погрузить и разместить восемнадцать крупных ящиков в столь ограниченном пространстве практически невозможно!

Подземная

В свое время в Калининграде (бывшем Кенигсберге) на месте немецкого универмага «Кепа» построили швейную фабрику. Однажды груженый самосвал с трудом разворачивался во дворе предприятия. Вдруг машина стала оседать задним колесом, которое в конце концов повисло над огромной ямой, образовавшейся в результате оседания грунта. Было ясно, что здесь, под землей, находится значительных размеров пустота. По российской беспечности данному обстоятельству не придали значения. Яму заделали и забыли о ней.

Таких подземелий в Калининграде великое множество. С рыцарских времен на глубине 10–15 метров в изобилии сохранились всевозможные переходы, залы… Подобные «подвалы» имеются во всех районах города. К тому же семьсот лет спустя потомки ливонских рыцарей понастроили примерно такое же количество бункеров. До сих пор не найдены схемы ни Старого города, ни подземных коммуникаций, созданных в период войны. А Янтарная комната может находиться в любом из калининградских подземелий. Но проникнуть под город почти невозможно. На этих самых пустотах возведены современные здания, в том числе и на месте разрушенного королевского замка. Правда, местный историк Сергей Трифонов полагает, что все подземелья Старого города соединены между собой. Поэтому надо спуститься в одном доступном месте и пройти по всему лабиринту — мероприятие опасное и дорогое. К тому же нужно иметь план, на котором обозначена подземная дорога. А его нет!

В Европе различных средневековых подземелий, штолен, туннелей тоже хватает. К тому же во время войны специальные немецкие строительные бригады оборудовали бункеры, предназначенные для хранения произведений искусства. За этим следил сам Мартин Борман.

По сравнению с Германией Чехию и Словакию довольно редко называют возможным убежищем Янтарной комнаты, хотя там достаточно мест, чтобы скрыть любое количество сокровищ. Возможно, тайник находится в одной из старых штолен. В частности, под «подозрением» находится старая штольня, идущая от городка Горни-Плане к Лисьей горе. Есть предположение, что вход в горную выработку находится за органом местной церкви.

Официальные власти социалистической Чехословакии всегда в самой категорической форме отвергали утверждения о нахождении сокрытых ценностей на территории страны. Однажды чешские поисковики заявили об имеющемся у них документе, в котором указано точное месторасположение Янтарной комнаты. Власти отказались обнародовать эти материалы. Вероятно, кто-то был не заинтересован в раскрытии тайны.

Может, кое-что объяснит следующий интересный эпизод. В 1939 году лидеров Чешской коммунистической партии Владислава Копршиву и Густава Климента фашисты отправили в концлагерь Дахау. Через год лагерь посетили главный эсэсовец Гиммлер и вождь голландских фашистов Миссаэрт. Они долго беседовали о чем-то с вышеназванными узниками… После войны Копршива возглавил Земский национальный комитет Праги, а затем стал руководителем Министерства безопасности. Климент получил должность главы Министерства тяжелой промышленности.

Дахау называли лагерем смерти, тем не менее видным коммунистам Копршиве и Клименту удалось в нем выжить. В том же лагере сидели чехи Гоуска и Герольд, которые вместе с другими заключенными сопровождали какие-то ящики из Берлина в Шумаву. Всех участников данной акции расстреляли, кроме Гоуска и Герольда! А после 1945 года они всплыли в качестве руководителей органов госбезопасности районного уровня.

Заморская

Более тридцати лет немецкий исследователь Георг Штайн искал Янтарную комнату: изучал архивы, разрабатывал версии, встречался с людьми, которые хоть как-то могли приблизить его к разгадке тайны. 20 августа 1987 года Штайна нашли мертвым в баварском лесу. В полиции констатировали случай самоубийства и быстренько прикрыли дело. Однако факты говорят о другом: на теле обнаружены многочисленные раны, рядом с трупом лежали ножницы, скальпель, ножи — вероятно, Штайна пытали. Удивителен и способ самоубийства: чистокровный немец сделал себе японское харакири…

После гибели исследователя в его вещах обнаружили записку: «Я нашел новый след, я подошел к тайне почти вплотную». А незадолго до смерти он сказал знакомому священнику из Нижней Баварии: «Искать в Европе больше не имеет смысла, все давно в Америке». Путей в Америку для Янтарной комнаты имелось немало. Ящики с панелями могли быть вывезены в глубь Германии и спрятаны в соляной шахте Грасслебен, которая находится неподалеку от Хельмштета. Американцы очень интересовались этим объектом. Инспектор Крюгер сообщал в Главное управление надзора за безопасностью горных работ: «Никакая другая шахта так не интересовала американцев, как грасслебенская. Надземные сооружения были окружены танками, вход в шахту был запрещен даже руководству предприятия». Так что янки спокойно обследовали содержимое шахты, куда, спасая от бомбежек, свозились художественные ценности из берлинских музеев. Из рассекреченных документов стало известно, что из 6800 грасслебенских ящиков более половины было вскрыто и опустошено. Вероятно, в этом импровизированном хранилище находились также архивные документы, указывающие путь к другим тайникам, в одном из которых могла находиться Янтарная комната.

Еще побывали вездесущие американцы в Тюрингии, в рудниках Меркеса, где также располагались фонды музеев Берлина. Солдаты США переправили ценности в здание Германского имперского банка. И хотя охрана была усилена, по дороге загадочным образом бесследно исчезли три машины, груженные ящиками. На последних значилось: «Кенигсбергская гидротехническая служба», рядом находилась метка в виде красной точки. По ряду данных, именно так обозначили ящики с янтарными панелями.

Между Арнштадтом и Ордруфом фашисты оборудовали тайник. В марте 1945 года туда свозилось огромное количество награбленных на Востоке произведений искусства. После оккупации Германии генерал Эйзенхауэр инспектировал данную территорию: посетил лагерь военнопленных и хранилище с музейными ценностями. Через несколько недель американцы передали этот район советской военной администрации, оставив подземелья совершенно пустыми! Имеются соответствующие кадры кинохроники…

Все эти и другие факты навели еще одного исследователя, Пауля Энке, на мысль о том, что Янтарная комната давно найдена. Если не сразу после войны, то в последующие годы. Затем ее просто продали за океан.

Следует отметить, что Пауль Энке тоже умер внезапно. Поговаривали об отравлении.

Не раз в печати метались молнии против Советского государства: дескать, оно устранилось от поиска Янтарной комнаты. Это не так. Поиск украденного произведения искусства начался еще в 1945 году в Кенигсберге. Затем была создана государственная комиссия, которая из-за отсутствия результатов официально прекратила свое существование в 1984 году. Однако компетентные органы продолжали заниматься поиском. Особенно оживилась работа в 1990-х годах, когда вновь в прессе замелькали сообщения о подземельях с сокровищами. Тогдашний министр обороны Шапошников поручил заниматься Янтарной комнатой первому заместителю начальника ГРУ генерал-полковнику Юрию Гусеву. С ним неоднократно встречался журналист Сергей Турченко. Разведчик всегда уходил от вопроса о местонахождении Янтарной комнаты, но во время последней встречи вдруг признался: «Допустим, я знаю, где находится Янтарная комната и другие ценности. Но силы, скрывающие эту тайну, таковы, что, расскажи я вам о ней, через неделю ни вас, ни меня в живых не будет». Через несколько дней Гусев погиб в автомобильной катастрофе…

И еще одно, на этот раз оптимистичное предположение о судьбе Янтарной комнаты. Помните, как в начале 1990-х неожиданно «обнаружились» безнадежно, казалось бы, потерянные в конце войны сокровища Генриха Шлимана, вывезенные им из Греции в конце XIX века? И обнаружились не где-нибудь, а в запасниках Пушкинского музея! Лежали там тихонько и ждали своего часа, когда очень понадобились для налаживания отношений с новой Германией.

Может быть, и Янтарная комната тоже поджидает такого же момента, чтобы выбраться на поверхность где-нибудь в тамбовской или тобольской глубинке?

1

Эта глава создана по воспоминаниям Александра Бернштейна, ветерана воздухоплавания, участника Великой Отечественной войны, главного инженера полка аэростатов заграждения, о воздушных боях над Ленинградом. И еще о том, что своих самолетов, сбитых при столкновении с тросовым заграждением, оказалось больше, чем фашистских, чего вообще не должно было быть. Не так давно материалы, о которых идет речь, были секретными…

2

По материалам военных историков С. Соловьева и Л. Вяткина.

3

Кабельтов равен 185 метрам.

4

По материалам www.smi.ru/05/03/04/3355445.html

5

Факт гибели эсминцев до недавних пор не публиковался в открытой печати.

6

См.: Вайнер Б. А. Северный флот в Великой Отечественной войне. М.: Воениздат МО СССР, 1964. С. 303–306.

7

По материалам немецкого историка Пауля Энке.

Content

Николай Непомнящий
Неизвестная Великая Отечественная

Над блокадным Ленинградом

На подступах к Ленинграду

Фронтовые будни

Операция «Айсштосс» сорвана!

Против диверсантов

Морской отряд аэростатов заграждения

Аэростаты на Дороге жизни. Защита Колпина

Лейтенант Кузнецов в воздухе!

У войны не женское лицо

Снова бои после блокады

Трагедия у мыса Сарыч

Особый режим плавания

Последнее плавание

Катастрофа

Отсутствие состава преступления

Гибель «Сванетии»

По законам войны

Последний парад

Страх лишил людей разума…

Последний рейс «Армении»

Их топили первыми

Трагедия на суше

Трагедия на море

Сокровища рейха на затонувшей субмарине?

Ржевская мясорубка

В прорыв идут штрафные батальоны…

Бросок в бессмертие

Немецкие базы в советском тылу

«Черный день» Черноморского флота

Это был последний бой

Загадочное происшествие на Карском море. Гибель транспорта «Марина Раскова»

Враг Гитлера номер один

Вместо послесловия. Сталин собирался воевать за океаном?

Преданный забвению. Триумф и драма подводника Грищенко

Конец Тоньки-пулеметчицы

Янтарная комната

1