Роман Грачев

Томка и рассвет мертвецов

Изгой

25 ноября

Холодрыга.

Это единственное, что он чувствует, проснувшись.

Холод собачий. Просто до самых потаенных уголков организма.

Все дело в том, что на нем только толстовка с длинным рукавом и джинсы. А конец ноября. По здравому рассуждению, явно не хватает верхней одежды — например, демисезонной куртки, пусть не очень теплой, но с капюшоном. Ведь и зимы еще как таковой нет. Зима нынче запаздывает. Температура по утрам что-то около нуля, максимум минус два-три градуса. К обеду все тает. Поэтому он так легко и оделся, не думал, что проснется возле забора у черта на рогах.

Кстати, где он?

Он смотрит вокруг, но перед глазами все плывет, он не может сфокусироваться. Видит лишь блуждающие огни и слышит зловещее шипение. Это автомобили. Значит, где-то тут дорога, а если есть дорога, то она обязательно куда-нибудь приведет. Стало быть, он не в снежной пустыне, и есть все шансы выбраться из передряги в относительно добром здравии.

Но, черт, как же ему паршиво! В каждой клеточке тела — вопль. В голове колокола звонят обедню, во рту смрад и тлен, ног не чувствует, руки озябли. И спина… где у нас спина?

Ага, она прямо на снегу. Звездное небо равнодушно взирает с высоты.

Он пытается приподняться. Не получается. Тогда он вытягивает руку и цепляется пальцами за рабицу. Да, он валяется возле металлической изгороди. Сейчас встанет хотя бы на колени, оценит длину забора и узнает, что он огораживает.

На колени подняться удается, но содержимое желудка тут же устремляется на свободу. Снег украшает мерзкая темная жижа. Полощет долго. Ему кажется, что внутренние органы потянулись вслед за ужином, что скоро он оставит тут на снегу всё, что плохо закреплено внутри тела. Так всегда кажется, уж ему ли не знать. Столько выпил за полгода. Дни, в которые он оставался трезвым, можно пересчитать по пальцам двух рук.

Лечебное полоскание вскоре заканчивается. Еще пара последних спазмов, и организм примиряется с реальностью. Успокаивается. Он поднимается на ноги, продолжая держаться за рабицу тремя пальцами. Пальцы примерзают, их пронзает боль. Он одергивает руку, пытается немного подышать на нее. Слабенькая реабилитация, но выбора нет.

Он смотрит в одну сторону, потом в другую. Забор ограждает двор между пятиэтажными жилыми домами. Сетка тянется метров на двести. Три дома стоят параллельно друг другу. Огней в окнах немного, стало быть, время уже за полночь, большинство мирных обывателей наелись тефтелей и спят.

Он проводит рукой по лицу. Жизнь понемногу возвращается в его аморфное тело. Сколько же он принял?

Литр вискаря, не меньше. На столе было полно закуски и других, менее тяжелых, напитков. Но он накидался как последний студент, повелся на предложение приятеля «оперировать исключительно серьезными жидкостями». Чертов интеллектуал, шампанским побрезговал, на вино даже не посмотрел, а приятель с первых же минут стал наполнять его рюмку как робот на конвейере. Сам наверняка тоже ушел в небытие, но работу свою поганую сделать успел — напоил. Да воздастся ему по делам его, пусть он проснется не в теплой постели с женой, а в заднице у дьявола, где не сможет вымолить ни капли воды поутру.

Он улыбается. Несмотря на чудовищное состояние и положение, он находит силы хохмить. Это радует.

Он проверяет содержимое карманов. Делает невероятное открытие: и телефон, и бумажник на месте. На месте!!! Злая неведомая сила принесла его сюда, на самую окраину города, но при этом сохранила все необходимые для жизни аксессуары. Не остановил бродягу ни экипаж ДПС (бывали времена, когда эти сволочи из воронков обдирали его, пьяного, как липку, не оставляя даже спичек), ни хулиганье, ни случайные прохожие. Никто!

Он вынимает озябшими руками бумажник, с трудом распахивает, пересчитывает купюры. Деньги на месте. До того момента, как он присел за столик с армейскими друзьями, в его кассе насчитывалось тысячи три с мелочью, теперь же оставалось около двух. Значит, жратву и выпивку он все-таки оплатил, не сбежал. И на такси хватит.

Ха! В левом переднем кармане джинсов, где лежали ключи от дома, он обнаруживает смятую пачку сигарет. И в ней, кажется, осталось несколько штук. И даже зажигалка тут! Мимоходом он обращает внимание на часы, болтающиеся на запястье. Еще один уязвимый аксессуар. Наручные часы у него долго не живут: либо бьются, либо теряются, либо становятся чьей-нибудь добычей. Он подносит циферблат к глазам, но ничего не может рассмотреть, потому что стекло запотело. Он стучит по нему пальцем.

Ладно, ребята, чудес на сегодня хватит. Ангел-Хранитель вернулся к своим обязанностям. Респект, братишка, в долгу не останусь…

Закурить?

Ну, попробуем.

Он не без мучений высекает пламя из зажигалки, прикуривает, делает пару затяжек.

О, нет…

Голова плывет. Кружится все — забор, дома, целая планета. Он бросает сигарету в снег и тут же падает сам, успевая выставить вперед руки.

Еще десять минут небытия. Он поднимается. С курением на ближайшее время покончено. Надо выбираться отсюда.

М-да, легко сказать.

Поймать машину в таком физическом состоянии — дело почти безнадежное. И о чем он только думал!

Он не может сообразить, на какую улицу выбрался. Судя по силуэтам домов, это не центр. Далеко не центр. Скорее, промышленная окраина. В торце улицы даже видно какое-то очень высокое здание с большими часами на фронтоне — это знакомая готическая проходная большого завода. Одно из двух: либо это Ленинский район, либо Металлургический. В первом случае у него есть шансы вернуться домой целым и невредимым, во втором — пятьдесят на пятьдесят. Металлургический район — практически город-спутник, отделенный от основного жилого и делового массива многокилометровым промышленным поясом. В ночное время совершать марш-броски на такое приличное расстояние рискованно, даже если ты абсолютно трезвый, а уж в его сегодняшнем состоянии приятного совсем мало.

Он стоит на обочине, пытаясь стабилизироваться в пространстве. Избавиться от покачивания никак не удается. Сейчас только не хватает ментовского воронка. Подрулят, примут его, такого счастливого и неприкаянного, и фамилии не спросят. Но деваться некуда, не возвращаться же обратно во двор, тем более что ни в один подъезд не войдешь, чтобы согреться, везде эти чертовы домофоны.

Итак, он качается, но стоит твердо. Сбоку его подпирает небольшой снежный бруствер. Если что, падать будет комфортно.

От здания заводоуправления на большой скорости несется машина. Не останавливается. За ней почти сразу появляется вторая. Тот же результат. Точнее, она слегка притормаживает, но, очевидно, водителю не внушает доверия вид потенциального пассажира. Ничего, потерпим, и не такое терпели.

Третий автомобиль, появившийся только минут через пять после предыдущего, сбавляет скорость. Какая-то иномарка, в темноте не очень понятно. Да и не важно.

Он открывает дверцу. На него участливо смотрит молодой человек в легкой куртке. В салоне тепло и уютно. Мигает огоньками приборная доска, в магнитоле что-то играет. Так хочется сесть и уехать.

— Давай, прыгай, бедолага! Куда тебе?

— Эээ… МММ…

Увы, здесь его ожидает еще одно открытие, совсем неприятное. Конечно, все самое необходимое он проверил — и бумажник, и сигареты, и часы — и остался доволен. А вот работоспособность речевого аппарата оценить не удосужился.

Он пытается выдавить хоть один связный звук, но не может! Адрес простой, всего два слова — «университет» и «солнечная», но его словно парализовало. Он виновато опускает голову, делает вдох, выдох, берет необходимую паузу… ну, всего два слова, кретин, ты их произносил миллион раз. Ну!

Нет, ничего. Словно заклинило какой-то переключатель, соединявший рот с головным мозгом. Кажется, спроси у него сейчас об имени и фамилии, он не ответит.

С невыразимой скорбью он машет рукой водителю и закрывает дверцу. Машина уезжает.

Боже, какое позорище.

В растерянности он стоит у снежного бруствера на обочине. Время и пространство снова зависают. Он ничего не хочет. Точнее, ничего кроме одного — проснуться в своей теплой постели неделей раньше, до встречи с Ястребом.

Впереди маячат огни следующей машины. Повторять опыт или полагаться на собственные ноги? До дома пилить далеко, километров пятнадцать, и на нем по-прежнему лишь толстовка с длинным рукавом и тонкие летние джинсы. Хотя к холоду он начинает привыкать.

Он принимает решение за пару секунд до того, как автомобиль сбавляет скорость. Он машет рукой — «спасибо, не нужно, проезжай!».

Он засовывает руки в карманы. Втягивает голову в плечи. Перебирается через сугроб, нащупывает под ногами твердую поверхность тротуара…

… и неспешно бредет к далеким огням. Ему нужно домой, через ночной город, на холоде и ветру. Через пару километров он начнет трезветь, сможет закурить, и жизнь потихоньку станет обретать контуры.

В общем, вперед.

Апатия

8 июня

Я лежал на диване. Я пребывал в тоске. Мне ничего не хотелось. Сложив руки на пузе, глядел то в потолок, то в телевизор. С телевизором тоже мрак. Забыл, как эта болезнь называется, когда ты лениво переключаешь каналы, задерживаясь на каждом не более десяти секунд и не вникая в суть происходящего. Щелкал, щелкал и остановился на «Энимал плэнет». Там какие-то забавные мишки лазали по деревьям. Медлительные такие, ленивые. Как и я.

Не могу сказать, что на меня часто нападают подобные приступы хандры, и уж ни в коем случае не провожу параллели с Шерлоком Холмсом, который физически и морально страдал без интересного преступления. Дел в моем детективном агентстве «Данилов» вполне хватает — и интересных, и не очень, и глупых, и грустных. На одних только слежках за супругами и детьми я мог бы месяцами спокойно делать план, выделяя сотрудникам деньги на кофе и пончики. А ведь у нас случаются и поиски пропавших людей, и проверка контрагентов, и даже телохранителей иногда заказывают. Скучать некогда, так что не в загруженности проблема.

А в чем? В том, что суббота?

Не знаю.

Тоска периодически берет меня в свои крепкие объятия и не отпускает. День-два может держать. В такие дни я ощущаю себя чистым листом (рисуй что хочешь, хоть пейзажи, хоть порнографические картинки), или, например, пустым сосудом. Вроде благо, наполняй любой жидкостью, но я все больше склоняюсь к мысли, что сосуд этот — не девственный кувшин, а пустая банка из-под пива, валяющаяся на балконе.

В детской комнате грохотала игрушками Томка. Когда папа в тоске, она уходит к себе и может целый час перебирать свои монетки, фигурки из «Макдональдса», мягкие игрушки, выигранные в автомате ближайшего супермаркета. Она знает, что папе лучше не мешать, когда он в таком состоянии, а то обругает.

В конце концов, незаметно для себя я заснул. Потолок поплыл перед глазами, а потом — плюх, полуденная нирвана.

Проснулся я от тычка в бок. Не знаю, сколько прошло времени. Когда вот так проваливаешься в дрему, может пройти сколько угодно — и час, и пять минут. Проснувшись, обнаружил, что Томка улеглась рядом. Диван слишком узкий для двоих, но она умудрилась закрепиться.

— Дочь, погуляй, я не в духе.

— Ты в духе, пап. Ты просто ленишься.

— Знаю.

— Можно, я полежу рядом?

— Зачем?

— Будем лениться вместе.

— Не надо. Лучше займись полезным делом.

— Угу, значит, я должна заняться делом, а ты будешь лениться?

— Да.

— А почему так?

— Потому что я большой и взрослый.

— А я тоже большая.

— Нет, ты еще сопля.

— Сопля тоже имеет право голоса!

— Нет, сопля не имеет права голоса.

— А что может сопля?

— Вылетать из носа в раковину.

— Нет, я все-таки полежу рядом!

Томка не уступала. Несмотря на мои попытки скинуть ее с дивана, она вгрызлась намертво, как русский солдат в мерзлую землю на безымянной высоте. И тоже глядела в потолок, копируя мое выражение лица.

Прошло пять минут.

— Пап, а чего мы лежим?

— Мы ленимся.

— А долго мы будем лениться?

— Не знаю. У папы апатия.

— А у меня?

— У тебя не бывает апатии. У тебя есть дела.

— Какие?

— Сейчас придумаю.

— Нет, не надо. Давай я лучше буду с тобой тут лежать.

— Валяй.

Прошло еще пять минут. Томка слишком энергична, чтобы впустую тратить время с безвольным отцом.

— Какая скучная у тебя эта апатия, пап! Пойду лучше кино смотреть.

— Какое?

— «Рассвет мертвецов». Что-то давно я их не смотрела.

— Может, «Смешариков»?

— Сам смотри «Смешариков», раз у тебя апатия. А у меня апатии нет.

Она свалилась на пол, но тут же шустро вскочила на ноги и помчалась в мой кабинет. Там у меня оборудован кинотеатр с большим телевизором, и Томка неплохо управляется со всей этой техникой и дисками. Впрочем, есть надежда, что «Рассвет мертвецов» она не найдет, потому что он хранится на компьютерном носителе. Я этот фильмец из интернета скачал.

Я лежал и слушал звуки, доносившиеся из кабинета. Так, телевизор включен, плейер блю-рей тоже, усилитель и акустика запустились. Слышно невнятное сосредоточенное бормотание дочери. Она часто говорит сама с собой. Сперва меня это напрягало (особенно если вспомнить наши визиты к психологу в одном семейном центре), но, прислушавшись к речам, я успокоился: дочь всего лишь сочиняет истории и проговаривает их сама себе. Будущий писатель. Или актриса.

Так, пошла заставка фильма — «Юниверсал», тревожная, да еще и на приличной громкости. Сомнения отпали: Томка справилась с навигацией по содержимому жесткого диска и откопала «Рассвет». Вот пошли сцены в больнице. Вот главная героиня, медсестра, вернулась домой к своему парню по имени Луис. Вот уже раннее утро, и инфицированная соседская девочка Вивьен врывается в спальню и вгрызается в Луиса, как в кусок говядины. Тот, разумеется, спустя пару минут воскресает в виде монстра и нападает на собственную подружку. Маленький городок стоит на ушах. А вот и открывающие титры под Джонни Кэша и его роскошную «Man Comes Around»! Кстати, очень классные титры, стильные, вызывающие. Да и вообще фильм удачный, хоть и римейк на классику Джорджа Ромеро…

Ладно, пора заканчивать этот киноманский выпендреж. В первый раз Томка проглотила «Рассвет мертвецов», как иные дети глотают шоколадные батончики. Но это было год назад. Сейчас ей шесть с хвостиком, и она уже начинает понимать происходящее на экране. Мне ее бессонные ночи и лишние неврозы ни к чему, каким бы продвинутым папой я ни был.

Я со вздохом поднялся с дивана и направился в кабинет. Мои выводы оказались верны: Томыч не сидела перед телевизором, а пряталась за дверью, держась за косяк. Все первые сцены фильма она просмотрела из укрытия.

Взрослеет девочка.

Я выключил фильм.

— Милая, все-таки подумай насчет «Смешариков». Ну, или «Историю игрушек» возьми.

Она вздохнула, но согласилась. Впрочем, не без ремарки:

— Все равно кровь не настоящая. Я же знаю, это грим, а мертвецы — живые актеры.

— Да, родная, это кино. Все ненастоящее. Только какой же смысл в том, чтобы включать фильм и прятаться за дверью?

— Смысл в том, чтобы бояться.

Апатия не прошла. Я слонялся по квартире, перебирал какие-то старые документы. Зашел на кухню, выпил воды. Высосал полный стакан, посмотрел на него, наполнил снова и выпил до дна. Забрел в ванную комнату, засунул голову под холодный душ. С минуту стоял над ванной, смотрел на стекающую с меня воду.

Черт знает что.

Я не устаю завидовать своей шестилетней дочурке. Непотопляемый утенок. Несгибаемый человечек. Оптимистка и чертенок. Болтушка. Вертихвостка. У нее всегда хорошее настроение (а может, я просто иногда подслеповат на оба глаза?). Если она грустит, то так же искренне и с полной самоотдачей, как и радуется. Не помню полного штиля.

Как бы у нее научиться?

Из коматозного состояния меня не вытащил даже звонок матери.

— Привет, мой хороший! — ласково проворковала бывшая учительница физики Софья Андреевна Данилова. — Томка с тобой?

— Где же ей быть в субботу утром?

— Уже три часа, какое утро.

— Три?!

Я бросил взгляд на настенные часы гостиной. Действительно, десять минут четвертого. Где я проторчал весь сегодняшний день?!

— Если Томыч с тобой, может, приедете в гости? — предложила мама.

— Борщик будет?

— Будут отбивные.

— Неплохо.

Мама взяла небольшую паузу, но я был слишком измотан бездельем, чтобы уловить смысл. Впрочем, гадать особо не пришлось.

— И еще у меня к тебе дело… если ты не очень занят.

— По счастливой случайности, не занят.

— Ты, наверно, помнишь Нину Ивановну Захарьеву? Мы с ней очень тесно общались, пока я работала в школе.

Я что-то промычал в ответ, надеясь, что это прозвучало утвердительно. Хотя, честно говоря, не помню я ни Захарьеву, ни Коломейцеву, о которой мама иногда рассказывала за ужином. То ли это ее подруги, то ли бывшие коллеги, то ли соседки, черт их разберет.

— Знаешь, у нее, оказывается, племянник погиб. Он у нее один близкий родственник оставался. Всех уж перехоронила.

— Ох…

— Да, представляешь! Зимой, перед самым Новым годом, разбился на машине. А мы и не знали. И ведь сама ничего не сказала, дуреха! Хоть бы подошли, поддержали.

— Да, мам, это грустно.

Я не знал, как побыстрее закончить разговор. Дурацкая врожденная интеллигентность.

— Так вот, Антош, об этом я и хотела с тобой переговорить.

— О гибели племянника?

— Ты у меня смышленый.

— Мам… — Я все же не смог удержаться от вздоха. — Я примерно представляю, о чем пойдет речь. Сразу предупрежу, что ничего не могу и не буду обещать. Прошло полгода. Даже если есть какие-то сомнения, то наверняка уже все перетоптано и перелопачено. Я не берусь за дела с таким сроком давности. Я пробовал, но… прошлое сопротивляется.

Маму мои сомнения не убедили. Она же бывшая физичка.

— Ты все равно ничего не потеряешь, если просто послушаешь историю и поешь отбивных. С тебя не убудет. Когда вас ждать?

Я снова поглядел на часы. Никуда не хочу. Ничего не хочу.

— К шести.

Отбивные

8 июня

У меня была раньше одна теория насчет прекрасного пола. Сомнительная, конечно, но я не философ. Мне казалось, что Бог наделяет женщину каким-то одним талантом. Либо он делает из нее изумительную хозяйку, способную готовить, гладить, стирать, воспитывать детей, ругаться в ЖЭКе и забивать гвозди. Либо лепит роковую леди, чье единственное призвание — быть любимой, разбивать мужские сердца и складывать поклонников в штабеля. Либо Бог превращает даму в некое подобие мужчины с сиськами, для которой карьера и успех в делах превыше всего, в том числе поклонников и котлет. И тут не имеют значения ни внешность, ни физические кондиции. Все три категории женщин могут быть в равной степени и чертовски сексуальны, и удивительно непривлекательны. Дело в начинке и нацеленности на результат.

Увы, когда я смотрю на собственную матушку, теория моя разлетается вдребезги. Она умна и интересна как личность. Я до сих пор жалею, что мама не позволила мне учиться в той школе, где она преподавала (педагогика на марше!). Во-вторых, она в молодости была настоящей красавицей. В ее фотоальбоме есть немало снимков, где компанию Софье Даниловой составляли очень симпатичные и представительные мужчины. Не могу сказать подобного о своем отце, который по каким-то неведомым причинам оставил семью, когда мне было совсем мало лет, но мужчины в жизни моей матери определенно были, и далеко не последние лохи.

В-третьих, матушка изумительно готовила. Особенно ей удавались фаршированные перчики, голубцы, котлеты и отбивные. А еще борщ! Я от него млею. Когда суровые будни изматывают меня, не оставляя сил на готовку и даже на поход в магазин, я вместе с Томкой приезжаю к матери и тупо отъедаюсь.

Не скажу, что моя сегодняшняя субботняя апатия при виде отбивных в невероятно пахнущем соусе развеялась, но определенные подвижки в душе произошли. По крайней мере, у меня проснулся аппетит.

— Ужасно выглядишь, — заметила матушка, расставляя тарелки на столе в гостиной.

— Он сегодня весь день такой! — наябедничала Томка.

— Какой?

— У него, видите ли, апатия. Он ленится. Весь день валяется на диване. Хорошо, что ты позвонила, баб!

Матушка укоризненно покачала головой. Я лишь виновато улыбнулся, а Томычу украдкой показал кулак:

«Попросишь ты у меня еще мороженого, предательница!».

Первая тарелка ушла за милую душу. В углу бубнил телевизор, настроенный на информационный канал.

Томка чавкала, уныло ковыряясь вилкой в тарелке. Перед застольем она с азартом отстаивала свое святое детское право переключить телевизор на мультики, но на бабу Соню где сядешь, там и слезешь. Бабушка у нас — не чета мне, рыхлому папочке, из которого можно лепить разные фигурки.

На второй тарелке отбивных с картофельным пюре и овощным салатом я почувствовал некое напряжение за столом. Матушка всегда говорила о делах лишь после утоления голода. «С сытым человеком проще разговаривать».

Вот и пришло мое время.

— Так вот, насчет той женщины… Антош, ты послушаешь?

— У меня есть выбор? — Я попытался улыбнуться.

— Выбор есть всегда.

— Я тебя слушаю.

Мама взяла пульт, переключила телевизор на мультики.

— Респект и уважуха! — воскликнула Томка и сразу потеряла интерес к нашему разговору.

— Нина Ивановна Захарьева у нас преподавала историю, — начала мама, глядя в тарелку. — Женщина она хорошая, только что-то уж очень несчастливая…

Говорят, Бог не посылает нам страданий больше, чем мы можем преодолеть. Не ручаюсь за точность цитаты, но примерно так.

Согласитесь, всякий из нас периодически считает себя несчастливым. Вроде все есть — дом, хорошая работа, дети, семья, шашлыки с друзьями на даче по праздникам, и здоровье не шалит, и бодрость духа, и грация, и пластика… а потом что-то происходит, и ты чувствуешь себя незаслуженно обиженным небесами. Начинаешь жаловаться и ныть. Выпиваешь. Срываешься на окружающих. Казалось бы, остынь, оглядись вокруг, подумай.

Ты поймешь, что ничего не изменилось. Пройдет черная полоска, наступит белая. Не ты первый, не ты последний. Как говорил один классик, даже худшие дни этой жизни чертовски хороши.

Но бывают и радикальные случаи, когда спорить трудно: несчастья валятся на голову одно за другим. И не просто бытовые житейские неприятности, а именно несчастья. Будто в одной точке многообразной Вселенной — конкретно в тебе — сосредоточились все возможные аномалии.

Нина Ивановна Захарьева рано похоронила мужа. Пять лет наслаждалась обычным семейным счастьем, но потом ее любимый и единственный мужчина в пьяной драке хрестоматийно нарвался на нож. Нет, он не был забулдыгой, но Сволочь-С-Косой иногда выбрасывает фортеля. Пришел Виктор Захарьев с товарищем в ресторан мирно отметить повышение по службе, никого не трогал, наслаждался антрекотом, элитным коньяком и беседой, но из-за сущего пустяка сцепился с компанией новых русских в малиновых пиджаках (дело было в девяностых).

В зале ресторана конфликт удалось погасить усилиями службы охраны, но уже поздно вечером, затемно, на выходе из заведения случилась новая потасовка. К «пиджакам» подъехала группа поддержки. У двоих мирных интеллигентов в противостоянии с десятком быков не было никаких шансов. Товарищ отделался сотрясением мозга, а Захарьев умер в реанимации от ножевого ранения.

У Нины Ивановны на руках остался трехлетний сыночек, а доходов — зарплата учительницы, да и то не регулярная, а лишь по большим государственным праздникам. Чем только не занималась преподавательница истории, чтобы вырастить Степку. Репетиторствовала, что-то перепродавала, перешивала. Писала чужие дипломы и курсовые. Жила в тумане, о себе не думала, только бы Степка не чувствовал себя обделенным.

В общем, как-то проскочила тяжелое время. Не без потерь, но выжила, сохранив работоспособность и здоровье. Парнишка вырос красивым и умным.

А в начале нулевых его переехал грузовик. Случилось это возле самой школы. Стоял Степан на обочине, на проезжую часть не ступал, ждал прохождения автомобильного потока. Там его старенький вонючий ЗИЛ с неисправным рулевым управлением и зацепил.

Хоронили всей школой. Да что там школой — всеми ближайшими к ней кварталами. Нина Ивановна перенесла сердечный приступ, два месяца провела в больнице. Еще полгода ушло на психологическую реабилитацию. Впрочем, едва ли реабилитация закончилась и сейчас: кому довелось пережить смерть собственных детей, уже никогда не станет прежним.

Спустя два года после гибели Степана, в 2004-м, скончалась от инсульта родная сестра Захарьевой. Дарья Ивановна тоже в одиночку растила сына, но тот был уже относительно взрослый. Пашке как раз исполнилось пятнадцать. Фактически он остался единственным близким родственником. Нина Ивановна взяла его жить к себе…

… На этом месте я матушку прервал. Мне стало нехорошо.

Я вышел на балкон. Закурил. Съеденные две тарелки отбивных уже рассосались. Вернулась апатия, усиленная каким-то новым ощущением.

Мать встала рядом, положила руку на плечо.

— Ты все никак не бросишь курить, дорогой.

— Бросишь с вами, — с горечью отмахнулся я. — Тут на героин сядешь.

— Тебя задела эта история?

Я хмыкнул. Матушка прекрасно знала, что задела. Да, я бывший мент, а менты, как врачи, лишены сентиментальности: десятки изломанных жизней и судеб проходят через их руки, и если над каждой горевать, сам в психушке окажешься. Но я не просто бывший мент. Я филолог по первому образованию, и на руках у меня маленькая дочка, которая полностью зависит от меня. Поневоле станешь чувствительным.

Я шумно выдохнул, затушил сигарету в жестяной банке из-под шпротов.

— Бывает же такое.

— И не говори. Но ты до конца не дослушал.

— Но я уже все понял. Нина Ивановна потеряла и племянника, так?

Матушка кивнула.

— В конце прошлого года Павел ехал по трассе и влетел в дерево. Машина сгорела дотла. Тело обуглилось.

Ему было двадцать три года всего.

Я живо представил себе эту картину. Напрягать воображение не пришлось, потому что я подобное видел в реальности. Пару раз на нашем участке взрывали бандюганов прямо в автомобилях. Полыхающая тачка с телом внутри — зрелище не для поклонников дневных ток-шоу.

— Как его опознали?

— Точно не знаю, кажется, по каким-то личным вещам или просто пробили машину. Тебе лучше поговорить с самой Ниной Ивановной. Хотя должна предупредить, что она сейчас… как бы поточнее выразиться…

— Не совсем в себе?

— Нет, она вполне адекватна, но смерть всех близких мужчин, конечно, основательно ее подкосила.

Я машинально пошлепал по карманам брюк в поисках сигареты, но вспомнил, что оставил пачку в прихожей. Я не знал что ответить. Матушка говорила так, словно я уже дал согласие погрузиться в историю с головой. Этим она меня всегда и обезоруживала: она могла точно предсказать мой следующий ход. Физичка, одним словом.

— Чего вы ждете от меня?

— Ты ее просто послушай. Мы можем завтра приехать к ней в гости, и ты все увидишь сам.

— Что я должен увидеть?

Матушка вздохнула.

— Это трудно описать. Это нужно увидеть своими глазами и послушать рассказ из ее уст.

— Интригуешь?

— Не без этого. Просто я хочу ей помочь. Ты же знаешь, сынок, я никогда не тревожила тебя без крайней необходимости, но тут… даже я, физик и скептик, была, мягко говоря, в шоке.

Я хмыкнул. Если что-то так раззадорило мою прагматичную матушку, стало быть, дело заслуживает внимания.

Стоя на балконе, глядя вниз на пешеходов и проезжающие по переулку автомобили, я снова вспомнил Шерлока Холмса, скучавшего без интересного занятия. Вот к сыщику без предварительной записи вошел посетитель, и скуке конец.

Я вернулся в комнату. Дочь оставила картофельное пюре на тарелке, уничтожив все мясо, и теперь валялась на диване, глядя в телевизор.

— Чаю? — предложила ей мама.

— С лимоном, но без лимона, пожалуйста.

Изгой

25 ноября

Он не может отделаться от одной очень прилипчивой мысли: «Ястреб — мерзавец!». С той самой минуты, как хмель под натиском холода и физической нагрузки стал отступать (впрочем, до полного вытрезвления еще часов десять глубокого сна), к нему вернулась способность испытывать душевную боль. Вот, кстати, чем хорош алкоголь, которому он страстно отдавался последние полгода: он притупляет сенсоры, лишает тебя необходимости снова и снова бежать по привычному кругу и позволяет быть беспечным. Но едва возвращается ясность мысли, ты снова падаешь в пропасть отчаяния.

Ястреб — подонок!

Ястреб — тварь!

Ястреб… самодовольная сволочь, для которой чужие чувства и эмоции — пустой звук! Примитивный и прямой, как палка, спрятавший духовную и личностную ущербность за внешним обаянием. Ох, как он нравится женщинам, как он умеет их обольстить и окрутить, опутать кружевами слов! Говорит-то он красиво, и слушать его всегда интересно, и еще эти его ухмылочки, подпрыгивающая левая бровь и озорные глаза… но когда заканчиваются слова, улетучивается и обаяние. И горе той простушке, что угодила в капкан!

Он останавливается, поймав себя на мысли, что до сих пор, уже в течение доброго получаса, не поднимал головы. Шел на автопилоте и лишь изредка, переходя проезжую часть, краем глаза посматривал на светофоры. Перед ним только асфальт, рытвины, колдобины, первый тонкий лед. Он знает дорогу наизусть, он уже в достаточной кондиции, чтобы без сомнений и с довольно приличной скоростью топать домой.

Но нужно сделать небольшой перерыв.

Он выпрямляется, оглядывается вокруг. Проспект Ленина, центральная улица города. Пустынная, но яркая в свете ночных огней. Если пройти километр в сторону северо-запада, можно будет свернуть на пешеходную улицу, местный Арбат. Там полно ночных заведений, и в любое время года и суток можно встретить таких же беспечных, как и он сам, людей. Пожалуй, он так и сделает — свернет на Арбат, а там по Набережной, мимо дворца спорта, на Свердловский проспект, ну а дальше и до дома рукой подать. Он уже преодолел добрый десяток километров, самую тяжелую часть пути, дальше будет проще. Он чувствует себя гораздо лучше, хотя все еще пьян, безусловно.

В смятой пачке еще оставалось три сигареты. Нужно оставить до конца пути, а возле дома он заглянет в ночной ларек. Он мог бы купить сигареты и здесь, в центре, но уверенности в том, что речевой аппарат готов к переговорам с продавщицей, пока не прибавилось. Вот будет смеху, если он засунет голову в окошко и сможет выдавить только «мы-бы-вы».

Он присаживается на скамейку остановочного комплекса, закуривает. Голова уже не шумит от сигареты. Лавочка деревянная, но очень холодная. Да и черт с ней. Вот бы сейчас еще автобус подкатил! Медлительный троллейбус тоже сгодится, нам не до жиру. Но никакого транспорта нет, уже третий час ночи, только редкие автомобили проносятся мимо. Напротив остановки, на другой стороне улицы, мигает призывными огнями дорогой обувной магазин, справа от него мерцает неисправная вывеска закусочной, где готовят отличные бутерброды — большие, сытные, с огурчиками, помидорами, толстыми кусками бекона. Интересно, она круглосуточная? Кажется, нет.

Ястреб, Ястреб, Ястреб… Гнида.

Стоит ему вспомнить это имя, и в душу врывается холод почище окружающего. Он уже представляет, как ему паршиво будет завтра утром (или после обеда, учитывая предполагаемое время отбоя), когда он протрезвеет. Со стопроцентной точностью можно предсказать, что он, проснувшись, тут же побежит в ближайший пивной магазин, чтобы притупить боль и отчаяние. Затем снова сон. Замкнутый круг. Цепь с прочными стальными кольцами, которую ему никак не удается разорвать.

Докурив сигарету, он автоматически, даже не замечая этого, тут же закуривает вторую. Взгляд привлекает движение справа. Он слышит голоса, громкие, мужские. Кто-то приближается, двое или трое. Остановку закрывает от тротуара трехсторонняя стеклянная перегородка с рекламой концертов и шоколада, и если сместиться чуть вправо, можно спрятаться. Не стоит привлекать к себе внимание. Все-таки ночь, а он совсем один и крайне уязвим в своем нынешнем состоянии.

Голоса приближаются. Уже слышен стук каблуков. Голоса молодые, звонкие, радостные, беспечные даже. От таких можно ожидать чего угодно.

Он съеживается. Мысленно считает до десяти. Голоса умолкают. Группа мужчин останавливается у него за спиной, за стеклом.

Вот зараза!

Внезапно он ощущает себя очень маленьким. Тщедушным и беззащитным, как в школе. Пожизненно сидя на второй парте, он всегда втягивал голову в плечи, когда рука учителя с зажатым в ней карандашом парила над журналом. Снимаясь для общей фотографии, он занимал самое крайнее место, чтобы не бросаться в глаза. Он всегда в толпе, окруженный частоколом сверстников, более энергичных и подвижных. Он маленький, очень маленький человек и не хочет привлекать к себе излишнее внимание. И с возрастом ничего не меняется.

Секунды тянутся, словно жевательная резинка, прилипшая к брюкам. За спиной — тишина. Они остановились? Они смотрят на него? Или вообще свернули на другую улицу? Тут прямо за остановкой небольшой переулок, и ночные пешеходы вполне могли испариться. Или все-таки он снова подставился, не смог слиться с ландшафтом, подобно хамелеону?

Снова шаги. Очень близко. Они обходят остановку с двух сторон. Грудь холодеет. Ноги начинают судорожно отстукивать рваный ритм. Он один-одинешенек в центре ночного города, и никто не придет на помощь. У него с собой деньги, хорошие часы, дорогой смартфон. Ему кранты. И, как назло, ни одного ментовского воронка на магистрали. Когда они действительно нужны, их никогда нет. Они появляются лишь в тех случаях, когда им нужен ты.

Ладно, что будет, то будет.

Мужчин двое. И они действительно зашли с двух сторон. Тот, что справа, стоит на углу стеклянной перегородки. Он высок, худощав, в легкой спортивный куртке. На голове шапочка. Отвратительная черная вязаная шапочка, какие он всегда терпеть не мог. Предмет мужского гардероба, максимально обезличивающий его носителя. Под этой шапочкой не видно человека. И гопники из неполной средней школы, и кандидаты наук выглядят в них совершенно одинаково. Ну, надень ты стильную кожаную кепку, они тоже бывают теплые! Есть даже с опускающимися ушами. Нет, натянут эти шапки на глаза и смотрят на тебя тяжелым взглядом.

«Урод», — успевает подумать Изгой и отводит взгляд. Не может он смотреть в упор на незнакомого человека. Ему кажется, что если он не будет смотреть, то и его не заметят.

Но слева стоит еще один. Пониже ростом, в плотном тулупчике по пояс. В такой же шапчонке. Что-то демонстративно жует, издавая поросячье чавканье. Руки в карманах.

Стоят и смотрят оба. Чего-то ждут.

Изгой опускает голову и глядит прямо перед собой, насупившись. Коли уж они тут нарисовались нежданно-негаданно, пусть первые декларируют свои намерения.

Долго ждать не пришлось.

— Бродяга, — говорит тот, что справа. В низком и немного грубоватом голосе не слышно никакой неприязни. Скорее, любопытство. Так Данила Багров, сидящий на мосту у озера Мичиган в Чикаго, встречает появление непутевого братца.

— Определенно, — отзывается второй парень.

Это слово режет слух. И не только слово, но и интонация. Голос приятный, легкий, располагающий к общению. Столь откровенный контраст внешности и содержания удивляет Изгоя настолько, что он обращает свой взор к говорившему. Парень улыбается, продолжая чавкать жевательной резинкой.

На приветствие незнакомцев нужно как-то ответить.

— Хм, — говорит Изгой.

— Пьян как сволочь, — констатирует Правый незнакомец.

— Безусловно.

Те же добродушные интонации, то же неприкрытое любопытство.

Изгой усмехается, также стараясь подчеркнуть добродушие. Несмотря на оптимистичное начало, разговор может обернуться чем угодно — и ограблением, и избиением, и даже убийством.

Оба парня почти синхронно делают шаг вперед. Присаживаются на скамейку, зажимая Изгоя с двух сторон. Ему очень не нравится такая расстановка, но попробуй возрази. Единственное, что он может сделать, это встать и попытаться удрать, но вот дадут ли? К тому же, это будет выглядеть как слишком откровенное трусоватое бегство.

Стыдоба.

— Хм, — повторяет Изгой, продолжая смотреть в асфальт перед собой. Боковым зрением замечает, что парни таращатся на противоположную сторону проспекта Ленина — ту, что сияет призывными огнями.

Лживые огни. До утра не откроются ни магазин, ни закусочная.

— Что, брат, совсем хреново? — спрашивает Левый.

Изгой вздрагивает. Вопрос адресован непосредственно ему. Надо как-то отвечать.

— Хм, — кивает он.

— И никакого света в конце тоннеля?

Изгой пожимает плечами.

— Сомнения обнадеживают. — Левый вынимает руки из карманов, и Изгой видит в них пачку сигарет и очень дорогую зажигалку, отражающую свет фонарей. Парень неторопливо закуривает, выпускает вверх струю дыма и лишь затем продолжает: — Блаженны те, кто, будучи уверенными в тщетности усилий, все равно продолжают свой путь вперед.

— Аминь, — поддакивает Правый и тоже закуривает. Оба продолжают созерцать рекламные огни обувного магазина и закусочной.

Изгой, наконец, находит в себе смелость подать голос.

— Вы… хто?

Получается не ахти. Горло будто забито щебнем, который можно выгрести лишь экскаватором. Он прокашливается, втягивает носом воздух и повторяет попытку:

— Вы кто? И чего…

— «Чего надо», хочешь спросить? — усмехается Левый.

— Ну… типа.

Левый отвечает не сразу, все смотрит и смотрит на закусочную. Наверно, тоже голоден. Наконец, он пожимает плечами и оборачивается.

— Боишься?

— Ну… не знаю. А чего…

— Чего бояться? Ограбят, побьют, зарежут, изнасилуют.

На последнем слове сердце Изгоя застывает в груди.

— Я гляжу, — продолжает Левый, — у тебя и часики симпатичные, и бумажник в заднем кармане оттопыривается. Нашел где носить, дурашка. Телефон-то не потерял? Вот только одет ты не по сезону, брат. Не замерз?

Изгой молчит. Разговор откровенно выруливает на неприятную тему. Благодушие стремительно тает. Похоже, не повезло ему сегодня окончательно. И начался этот вечер по-дурацки, совсем не так, как он планировал, и продолжился в дурмане. И вот теперь справедливый финал. Поспешил он с благодарностями в адрес своего Ангела-Хранителя.

Изгой уже мысленно прикидывает варианты своего бегства (дать деру через проспект, а там дворами выскочить к ментовскому райотделу, или исхитриться юркнуть в переулок позади остановки), когда Правый глубокомысленно изрекает:

— И зассал наш герой самым неподобающим образом. Аминь.

На левое плечо бедолаги тут же ложится рука.

Крепкая, черт.

Комната страха

9 июня

Со временем стал замечать: Томка мухлюет. Седьмой год всего пошел, а туда же!

Утром заплывает в ванную, причем идет туда из детской комнаты чуть ли не через Камчатку, обходя все углы нашей четырехкомнатной квартиры, запирается на замок, включает воду, и минут десять я слышу только водопроводный кран. Вроде как чистит зубы. Я, конечно, потом врываюсь с инспекцией, но обнаруживаю, что зубная паста и щетка не тронуты, зато дно ванны заботливо укрыто белыми шапками моей пены для бритья, а полотенце валяется в душевой кабине. И смотрят на меня с любовью два глаза этого чертика, и светятся в них огоньки счастья…

Так было и в этот раз. Воскресенье расслабляет — в садик спешить не нужно, можно бесконечно валять дурака.

— Так, — сказал я, — все это очень замечательно, но стоимость пенки я вычту из твоего мороженого, а полотенце заставлю стирать.

Томка фыркнула, схватила полотенце и тут же засунула его в барабан стиральной машины.

— Нет, дорогая, на руках.

У нее отвисла челюсть, но слишком театрально, чтобы я поверил в действенность своей угрозы.

— Ладно, вождь краснокожих, быстро почистила зубы и пошла на кухню завтракать!

— Может, наоборот?

Я поразмыслил. Пожалуй, она права. Пусть сначала устряпается яичницей и шоколадным пудингом, а уж потом приводит себя в порядок.

Завтрак растянулся на полчаса. Я никак не мог приступить к трапезе — отвлекали звонками. Во-первых, матушка в очередной раз удостоверилась, что я не передумал навестить ее старую подругу, попутно поинтересовалась нашим здоровьем, содержимым наших утренних тарелок и настроением. Едва я ее успокоил, тут же телефон затренькал снова: мой первый заместитель в агентстве, логистик и администратор Петя Тряпицын, сказал, что заболел и не очень хочет выходить в понедельник на работу. Я мысленно выругался, потому что без Петра офис детективного агентства «Данилов» может переключаться на торговлю подгузниками или профнастилом; все висит на нем — и компьютеры, и клиенты, и агенты, и даже исправность кофемолки. Но отказать ему в отгуле по состоянию здоровья я не мог. Я не принял никакого решения, просто велел ему до вечера поправиться и все-таки попробовать завтра выйти.

Потом позвонила Олеся Лыкова, наша соседка и воспитательница Томки в детском саду. Она редко звонит в выходные, и от этого ее звонки вдвойне приятнее. Я почувствовал, что краснею. Впрочем, я рано радовался, повод у нее был банальнее некуда: она просила — «если это удобно» — предоставить ей в аренду вафельницу. Сей чудный бытовой прибор остался от моей бывшей жены, которая, как я уже неоднократно рассказывал, ушла от нас с Томкой, не взяв никаких общих вещей. С тех пор вафельница пылилась в глубине кухонных шкафов. Закончив разговор, я тут же, не прикасаясь к еде, бросился ее искать, ибо был уверен, что могу забыть о просьбе Олеси, стоит только Томке раскрыть рот.

В общем, с горем пополам позавтракали. Умылись, почистили зубы, оделись. Погода стояла очень теплая, я бы даже сказал — жаркая, а летний гардероб дочери я не обновлял с прошлого сезона. Кое-как напялил на нее прошлогодний топик и шорты, сверху нахлобучил бейсболку.

Через двадцать минут мы уже подъехали к дому моей матери.

— Ты опять сдаешь меня в аренду? — поинтересовалась дочь. Я обернулся назад. Она беззаботно глядела в окно. И откуда слов таких нахваталась?

Когда баба Соня села на переднее сиденье, доча оживилась. Ехать куда-то втроем — это здорово! Томка тут же принялась рассказывать бабушке свой сон, та ее благосклонно выслушала, время от времени кивая, как китайский божок, затем обратилась ко мне:

— Нина уже ждет нас.

— Хорошо.

— У меня к тебе просьба…

Я склонил голову.

— … сначала ничего не комментируй. Пусть говорит она. Пусть она выговорится, а потом ты сам решишь, что делать.

— Все так запущено?

— Возможно.

Остаток пути до дома Нины Ивановны Захарьевой мы провели молча. Даже Томка прикусила язычок. Задумалась о чем-то.

Я обманулся в ожиданиях. Предполагал увидеть разбитую горем и безумием согбенную старушку, но дверь нам открыла достаточно бодрая и подтянутая женщина в джинсах и цветочном фартуке, надетом поверх футболки. Предательская худоба и впалые щеки напоминали о перенесенных несчастьях, но улыбка время от времени разрезала лицо морщинами.

Что ж, все не так плохо. А я уж думал, что в ближайшие несколько часов мне придется наслаждаться беседой с живым трупом.

— Я приготовила борщ, — сказала Захарьева, приглашая нас в комнату. В голосе слышались виноватые нотки. Для борща было еще рано, тем более что мы недавно позавтракали.

— Борщ — это прекрасно, — сказал я нейтрально. — Люблю борщ.

— Я думаю, может, сначала покушать?

Мы переглянулись с матерью. Она кивнула: «Не возражай, съешь две тарелки, если потребуется».

Захарьева жила в трехкомнатной квартире. В каждую комнату можно было попасть из просторной прихожей. Двери в две из них были распахнуты настежь, третья оставалась запертой. Матушка, проследив за моим взглядом, брошенным на эту дверь, серую и обшарпанную, снова кивнула: «Да, правильно мыслишь».

Томка топталась возле меня, не зная как себя вести. Нина Ивановна пришла ей на помощь:

— Проходи, солнышко, не стесняйся. Скидывай сандалики и беги в комнату. У меня есть для тебя кое-что вкусненькое.

Захарьева вопросительно посмотрела на меня.

— Можно, можно, — разрешил я, — но не увлекайтесь, иначе она подъест все ваши сладкие запасы.

— Ну что ты, папочка! — попыталась возразить дочь.

— Ничего страшного, — сказала Захарьева, — я по привычке продолжаю покупать шоколадки и печенье, а поедать их, сами понимаете, некому.

— Это вы зря сказали, — ответил я.

С борщом все-таки не заладилось. Захарьева неожиданно для нас (и, я уверен, для себя самой) выключила конфорку на плите, где стояла гигантская кастрюля с фиолетовым варевом, и встала у столешницы, нервно теребя фартук. Она явно не знала что делать. Не ошибусь, если скажу, что о предстоящем визите частного сыщика женщина размышляла весь предыдущий вечер и всю ночь. Как человек, здоровье которого было подорвано многочисленными несчастьями, она использовала приготовление пищи всего лишь как способ занять руки.

— Нина Ивановна, давайте сразу перейдем к делу, а уж потом как-нибудь потрапезничаем. У меня только одна просьба.

Я посмотрел на Томку. Дочь стояла у входа в комнату, которая могла служить гостиной, и уныло созерцала выключенный телевизор.

— Можно ей посмотреть мультики?

Захарьева с улыбкой выполнила просьбу. Вскоре Томка уже пребывала в мире своих фантазий и не создавала никаких препятствий к нашему спокойному общению.

Как я и предполагал, хозяйка пригласила нас в запертую комнату. Из кармана фартука, как бутафорская волшебная палочка, вынырнул ключ. Нина Ивановна загородила дверь от нас, словно не хотела, чтобы мы узнали, как она открывается. После двух щелчков замка она обернулась. На лице отразилась целая гамма чувств — от вполне ожидаемого смущения за доставленные хлопоты до неприязни, свойственной религиозному фанатику по отношению к атеистам. В какую-то секунду я подумал, что сейчас Захарьева повернет ключ на два оборота назад и попросит нас убраться, дабы мы не осквернили своим присутствием ее святыню.

Но все обошлось. Нина Захарьева обреченно вздохнула и толкнула дверь.

— Проходите.

Это не был музей. Комната была — живая.

Казалось, человек, обитавший здесь, покинул помещение лишь минуту назад, чтобы сбегать за сигаретами в ларек. Скоро он вернется, бросит сумку на диван и плюхнется рядом, включит телевизор и будет смотреть новости или музыкальный канал. Потом ответит на звонок. Беззаботный, неприкаянный, суетный. Обычный. Вся жизнь впереди.

Комната была длинная и узкая. У левой стены стоял обычный раскладывающийся диван, справа — мебельная стенка с нишей для телевизора и полками для книг и дисков. Ближе к окну стоял письменный стол с настольной лампой на подвижной ножке. Лампа печально опустила голову, словно лебедь, потерявший возлюбленную. На самом краю стола балансировала бумажка с цифрами. Рядом лежал коричневый фломастер без колпачка. Я заметил, что цифры на бумажке были написаны этим самым фломастером. «А где колпачок?» — подумал я. Глупый вопрос, понимаю, но Томка постоянно разбрасывает фломастеры по всей квартире, и все они, как правило, без колпачков.

Под потолком висела старая люстра. Что-то из далеких восьмидесятых. В моей комнате в юности висела такая же, и я почти почувствовал запах времени. Пять лампочек в плафонах, похожих на цветочные бутоны — ужасная безвкусица, но, что любопытно, света давала много. Я помню, как моя матушка вырвала эту самую люстру в мебельном магазине, когда мне было лет пятнадцать. Кажется, она даже с кем-то поругалась в очереди, но люстру домой притащила, довольная как не знаю кто. Признаться, я не скажу точно, висит ли эта странная конструкция до сих пор в ее доме. Не ошибусь, если предположу, что висит.

По левую сторону от окна стоял массивный двустворчатый шкаф с приоткрытой дверцей. Из щели торчал рукав чего-то синего — то ли рубашки, то ли легкой летней куртки. Ручка на двери отсутствовала, потому, видимо, шкаф и оставляли все время приоткрытым.

Я обернулся к хозяйке квартиры. Она не смотрела на меня, изучала узоры на линолеуме. Матушка же просто пожала плечами. Разрешения пройти в комнату спрашивать не придется.

Я прошел.

На полке над 40-дюймовым телевизором в ряд стояли диски. Всего пара десятков, не больше. Я наклонил голову, прочел названия фильмов. В основном боевики категории Б, но есть несколько серьезных картин. «Кофе и сигареты» Джармуша, «Трудности перевода» Софии Копполы, «Апокалипсис сегодня» ее прославленного отца. А еще «Побег из Шоушенка», «Я — легенда» и даже «Реальная любовь». Парень был не чужд лирики.

Полкой выше стояли книги, большей частью в мягкой обложке, с потертыми переплетами. Несколько детективов и боевиков, что-то из психологии. Книги в твердой обложке представляли собой небольшое собрание не знакомого для меня фэнтези — драконы, рыцари в блестящих доспехах. В общем, довольно пестрое книжное меню, никакой системы. Набросать портрет хозяина по таким предпочтениям в кино и литературе было бы сложно.

Компакт-дисков я не обнаружил. Очевидно, Павел пользовался электронными гаджетами. Хотя и ноутбука тоже нигде не было видно.

— Компьютер был? — обернулся я к Нине Ивановне.

Та лишь кивнула. Все смотрела в пол, будто боялась поднять глаза.

— А, простите, где он сейчас?

В ответ последовал протяжный вздох. Захарьева оперлась рукой о косяк. Только бы она не начала сейчас плакать. Это мало поможет делу («если у тебя есть тут дело, дружище, в чем я сильно сомневаюсь»).

— Он забрал его за несколько дней до своей… своей гибели. Он, знаете ли, последний месяц редко появлялся дома. Жил то ли у подруги, то ли у приятелей каких-то. Иногда забегал пообедать, иногда ночевал, но уходил рано утром. А вторую половину декабря почти совсем пропал, только звонил иногда. Компьютер тогда уже был с ним.

— Чем он занимался? Зарабатывал на жизнь чем?

— Через знакомых устроился в торговую фирму. Они оптом сбывали кафель, санфаянс, еще какие-то мелочи для дома и ремонта. Поработал полгода, купил подержанную машину, стал сам отрабатывать заказы, много ездил по области.

— Вы его потеряли, когда он исчез?

— Знаете, нет. Я привыкла. Когда он учился в школе, я от него не отходила ни на шаг. Боялась лишиться и его. Но ведь он все-таки мальчишка, я не могла его держать возле себя все время. Потом он ушел в армию, отслужил год, вернулся совсем другим.

— Что в нем изменилось?

— Стал замкнутым, молчаливым. Точнее, он всегда был таким, еще в школе, особенно после смерти матери, моей сестры. Но после армии совсем ушел в себя. Часто сидел на диване перед выключенным телевизором и смотрел в одну точку. Я предпочитала не вмешиваться в его дела, не лезть в душу.

Я понимающе кивнул. Свои годы службы я тоже не назвал бы безоблачными, и многое во мне переменилось тогда. Впрочем, мне повезло, я служил в относительно приличной части, где хорошо кормили и командиры не использовали своих подчиненных в качестве боксерских груш. Не многие могут похвастаться таким фартом.

— Он ничего не рассказывал об армии? О друзьях, например?

— Обычные истории: подъемы, отбои, марш-броски, стрельбы, деды.

Я еще раз огляделся. Ничего особенного я больше не увидел. Самая обычная комната молодого человека, проживающего с мамой… хм, с теткой в данном случае. Абсолютно никаких зацепок. Да и цепляться незачем.

Я обернулся к хозяйке.

— Ну что ж, теперь давайте присядем, и вы мне расскажете, чего, собственно, от меня хотите.

Она прошла в комнату — очень медленно, словно ступая по узкой тропинке посреди болотной топи. Задержалась на мгновение у мебельной стенки, коснулась рукой книжной полки. Вздохнула и быстро села на диван. Моя матушка опустилась на стул у двери.

Я ждал первых слов достаточно долго. В тишине слышал, как тикают часы на стене. И до нас доносился звук телевизора из соседней комнаты. Томка проявила свое обычное самоуправство и сделала громче. Где-то нашла пульт, видимо. Она никогда не смотрит телевизор, если пульт не зажат у нее в руке. Все-таки я ее отшлепаю, когда выйдем на улицу.

— Не сочтите меня сумасшедшей, — издалека начала Нина Ивановна.

— И не подумаю.

— Хорошо… но многие так считают, кому я рассказывала о том, что происходит.

— Кто, например?

— Соседки. Бывшие коллеги. Вот только Сонечка ко мне прислушалась.

— Ладно, я вас тоже очень внимательно слушаю.

Захарьева бросила мимолетный взгляд в сторону шкафа.

— Паша приходит по ночам…

Она произнесла этот так, будто слова из нее силой вынимали на допросе. Я поежился.

— Простите, еще раз?

Она повернулась ко мне. В глазах — ни тени сумасшествия. Пожалуй, это был самый ясный и твердый взгляд за то время, что мы общались.

— Он является сюда. Приходит ночью. Я уверена.

Я не выдержал, отвел глаза. Стал смотреть на корешки книг. Мне требовалась пауза, чтобы выработать линию поведения. Переглядываться с мамой не стоило, чтобы меня не обвинили в чрезмерном скептицизме.

Впрочем, что ж… Те, кто меня знает давно, могут подтвердить, что я сам не чужд мистики. Иногда мне в моих расследованиях помогали и помогают настоящие экстрасенсы. Одна из них, кстати, пообщалась с Томкой и на основе этого общения сделала вывод, что в моей дочери заложены природой какие-то необычайные способности, проявления коих я временами замечаю сам. А еще я обожаю мистические триллеры, так что у меня не было оснований отмахиваться от рассказа Нины Захарьевой как от глупой байки.

— Почему вы сделали такой вывод? — осторожно спросил я. — И что вы, кстати, имеете в виду? К вам является его дух? Или он сам?

Черт, кажется, я всего-таки немного переборщил. Она посмотрела на меня исподлобья, поджав губы.

— Я не знаю. В духов я никогда не верила, а сам он являться не может, потому что уже полгода как лежит в могиле.

— Нина Ивановна, вы поймите меня правильно. Мне нужно знать, какой именно помощи вы от меня ожидаете, поэтому я могу задавать любые вопросы, временами самые неожиданные и даже те, которые могут вас разозлить или огорчить. Я прошу относиться к этому спокойно.

Она просто кивнула, стала рассматривать свои руки.

— По ночам я слышу, как скрипят половицы в этой комнате и дверца шкафа. Как видите, он не заперт, но это не потому, что нет ручки или замка. Я плотно закрывала его, и открыть потом можно только с ножом или отверткой. Но наутро он снова был приоткрыт.

Я невольно глянул на шкаф. По спине пробежали мурашки. Я попытался представить, каково слышать ночами шорохи в комнате трагически погибшего племянника, но не смог. Похоже, я недооценивал Нину Ивановну. Сам бы я ни дня не остался жить в этой квартире.

— Шкаф — это еще ничего, — продолжила она. — Иногда я слышу шаги в коридоре. Мягкие такие, как будто он без обуви и даже без домашних тапочек, хотя он всегда носил дома тапки, просто не мог опустить ноги на пол в носках или босиком. В общем, слышу, будто крадется, подходит к двери моей комнаты и стоит.

— Вы все это видели или только слышали?

— Слышала. Что вы, я не смогла бы открыть глаза! Лежу, сердце колотится, а встать и проверить не могу. Словно парализованная.

— Немудрено, — вставила моя матушка.

— Давно вы слышали эти звуки?

Она задумалась. Из рассказа матери я припомнил, что Захарьева после гибели племянника проходила реабилитацию, кажется, даже лежала в клинике. У меня сразу родилась версия, не бог весть какая гениальная: она сидела на антидепрессантах, а они могли оказать какое угодно воздействие — от постоянной сонливости до галлюцинаций.

— Началось в феврале. Потом была пауза небольшая, затем все повторилось. В последний раз я слышала звуки на прошлой неделе.

Мои брови взметнулись вверх.

— Да-да, несколько дней назад он приходил снова. Я плохо спала, совсем что-то было невмоготу. Ворочалась, принимала снотворное, но не могла уснуть. Хотела уже встать, выйти во двор прогуляться, но услышала…

Пауза. Она подбирала слова. Я и предположить не мог, что услышу в следующие несколько минут.

— Я увидела тень на полу.

Мы с матерью переглянулись.

— Тень?

— Да. На пол в прихожей падал свет от уличного фонаря. У нас тут ночью довольно светло, такая иллюминация, что порой приходится плотно закрывать окна шторами, чтобы выспаться. И вот… я видела, как по полу в этом пятне света промелькнул силуэт. И одновременно половицы заскрипели.

Снова пауза. Взгляд Нины Ивановны стал отрешенным.

— Что было дальше? — напомнил я о своем существовании.

Она покачала головой.

— Я не смогла… не смогла подать голос. Было такое ощущение, что он живой, настоящий, вот здесь, у меня дома… пришел навестить или что-то сказать. Вы знаете, бывает чувство, что в доме есть кто-то еще — не только из-за звуков и шорохов. Именно присутствие, ощущение, что ты не один.

Я мысленно все это представил…

… Он стоит там, в прихожей. В нескольких шагах от комнаты, где спит (пытается спать) несчастная одинокая женщина. Его тень мелькнула лишь на долю секунды, но Нина Ивановна ее заметила боковым зрением. Дыхание ее перехватывает. Она смотрит в потолок, ждет продолжения.

Человек (призрак?) не двигается. Стоит, словно палка, с руками по швам. Лишь мерно покачивается. Слышит ли она его дыхание? Нет. Кажется, нет. Но она не может ручаться. После этих таблеток, волнений, потрясений и бессонных ночей она ни в чем не может ручаться. Даже в том, что она сейчас не спит глубоким сном, наглотавшись транквилизаторов, и все это ей не снится.

Наконец, после нескольких томительных минут тишины и ожидания она вздрагивает от звука включившегося холодильника. Вполне обыденный домашний звук, свидетельствующий о том, что мир находится на своем прежнем месте. Нина Ивановна натягивает одеяло до подбородка, но не решается ни нырнуть под него с головой, ни закрыть глаза. Лежит и смотрит на мелькающие на потолке блики от автомобильных фар. Холодильник гудит.

Вскоре она приходит к выводу, что у нее разыгралась фантазия. Пашка был ей как родной. Видит Бог, она любила его, холила и лелеяла не меньше, чем своего собственного ребенка, и насмешница (да что там насмешница — сука законченная!) судьба отняла и этот последний островок счастья. Нет никакой в жизни справедливости! Зачем Господь посылает ей все эти испытания? Что он хочет узнать и понять? Насколько она сильна? Ну, она еще жива и в своем уме, значит, можно взвалить на ее плечи еще что-нибудь?

Она начинает плакать. Слезы стекают из уголков глаз по вискам двумя широкими ручьями. Одеяло закрывает половину лица, и она позволяет себе разразиться проклятиями в адрес Вселенной. Все равно ее никто не услышит.

Но вдруг она снова затихает. Скрип половиц в прихожей. Звон металла… ключей? Или монет в кармане? Или это галлюцинация, черт побери?!

— Паша? — робко зовет она.

Но ответом служит тишина…

— Когда я проснулась утром, — продолжила рассказ Нина Ивановна, прикрывая лицо рукой, — у меня все одеяло было мокрое. Я плакала даже во сне. Впервые в жизни я заливалась слезами, даже не осознавая этого.

Она подняла голову.

— Соня, я просто не знаю, что думать… Антон?

Я ничего не ответил. Я размышлял.

Мистическую сторону дела я не отметал ни в коем случае. Всякое бывает в этой жизни и во всех ее параллельных проявлениях. Не сбрасывал со счетов и психологическое состояние Захарьевой. Но самое интересное, разумеется, заключалось в материалистическом аспекте истории.

— Вы осмотрели квартиру утром?

— Да. Хотя в Пашкину комнату мне заходить совсем не хотелось.

— Вы что-то обнаружили? Следы на полу в прихожей, например, или…

— Нет, — резко оборвала она. Я почувствовал себя неловко. — Ни следов, ни запахов. Ничего. Только вот это.

Я проследил за ее взглядом.

«Ого!».

Нина Ивановна указывала на лист бумаги на краю стола. Тот самый, с цифрами, который я отметил с самого начала.

— Это я обнаружила тем утром. Но так к нему и не прикасалась. Я не знаю, возможно, я сошла с ума, но могу поклясться, что этих предметов на столе не было вечером.

— Вы позволите?

Она махнула рукой — дескать, делайте что хотите.

Лист был оторван от стандартного блока бумаги для заметок. Многие компании заказывают себе такие с фирменной атрибутикой, но этот лист был совершенно чистым, если не считать написанных на нем цифр. Как я и предположил в самом начале, цифры были написаны коричневым фломастером, который валялся тут же (без колпачка, зараза, терпеть этого не могу!). На столе за лампой стоял стаканчик с карандашами и ручками. Там же лежал и искомый блок бумаги для заметок, очень толстый. Судя по всему, пользовались им редко. Сейчас мало кто ведет записи, все телефонные номера или календарь событий мы тут же забрасываем в свои смартфоны. Еще я заметил крышку от пивной бутылки, скрепку для бумаг и старую сим-карту. Обычный мусор.

Я взял в руки бумажку с номером. Без сомнения, это был номер телефона, десятизначный. Написан неуверенной дрожащей рукой. Фломастер уже выдохся, и некоторые цифры были прописаны дважды. Номер оказался вполне читаемым.

9231583659

— Вы не знаете, что это? — обернулся я к хозяйке.

— Нет, я даже не подходила к столу.

— Это номер телефона. По крайней мере, никаких других ассоциаций эти цифры у меня не вызывают.

Я вслух назвал все десять цифр. Произнес комбинацию дважды, медленно. Нина Ивановна отрицательно покачала головой.

— Простите, я не помню номеров. Свой-то вспоминаю с трудом.

Я повертел в руках листок, изучил фломастер. Ничего необычного.

— Вы все же уверены, что перед той ночью ничего этого здесь на столе не видели?

— Уверена.

— Комната была заперта в ту ночь?

— Нет. Я стала запирать ее после той ночи. До тех пор дверь всегда оставалась открытой настежь. Полгода.

— Вы позволите?

Она снова ответила взмахом руки. Я прошел в прихожую. Из гостиной мне тут же улыбнулась Томка.

— Пап-чка, я устала.

— Потерпи. И не мешай мне.

Я осмотрел входную дверь. Железная, довольно прочная, но для опытного домушника преграды не представляет. Замков два: один, запираясь изнутри, не позволяет отпереть его снаружи, второй — обычный, для плоского ключа.

— Нина Ивановна, вы на какие замки ночью закрываете дверь?

— Только на нижний, ключом, — крикнула она. — Я боюсь запираться на верхний. Если со мной что-то случится, ко мне никто не сможет попасть без спасателей. Он очень старый, его еще муж ставил, не подумали тогда, что нужно сквозной брать.

«Как я и предполагал».

Я вернулся в комнату. Захарьева смотрела на меня не то чтобы с надеждой… скорее, с усталым любопытством. Но я не знал, что ей сказать. У меня для нее было три новости: плохая, очень плохая и ужасная. С какой начинать?

После недолгих размышлений я решил просто начать.

— Нина Ивановна, у меня есть три версии. И все они не очень утешительные. Во-первых, я не склонен отметать мистику. Наверно, близкие иногда возвращаются к нам — хотя бы в снах, и в этом нет ничего удивительного. Не хочу показаться грубым, но для вас это наиболее предпочтительный вариант, потому что души умерших едва ли могут нанести серьезный вред, тем более людям, которых они при жизни любили. По другой версии, все происходящее в вашей квартире после гибели племянника — всего лишь плод вашего воображения. Веселого мало, не спорю, но с этим можно как-то бороться. Я думаю, мы можем найти соответствующих специалистов, чтобы решить проблему. Но вот третья версия…

Нина Ивановна напряглась. Думаю, она догадалась, о чем пойдет речь.

— Даже если к вам являлся призрак Павла, он не смог бы оставить материальных доказательств своего визита. Он мог приоткрыть дверцу шкафа, мог скрипеть половицами и даже греметь невидимыми ключами, но… — Я поднял листок с цифрами. — Он не мог оставить вот это.

Я сделал паузу. Мне хотелось, чтобы Захарьева сама сделала правильный вывод.

Она меня не разочаровала.

— Вы считаете, кто-то проник ко мне в квартиру?

— Я в этом уверен.

Продолжили мы уже в машине, разумеется, без Захарьевой. Поехали не сразу, постояли немного во дворе. На коленях передо мной лежала картонная коробка из-под обуви. Я гладил ее по бокам, как Индиана Джонс добытый в схватке с нацистами археологический артефакт. Эту коробку мы пятнадцатью минутами ранее извлекли из-под одеял и одежды в том самом шкафу с приоткрытой дверцей.

— Паша был дотошным малым и оставил после себя богатый архив, — заметила мама. — Надеешься что-нибудь выудить отсюда?

— Не знаю. Думаю, самое интересное все же хранилось в его компьютере. Вот его бы найти. А тут…

Я приоткрыл коробку. Действительно, вся она почти доверху была набита бумажками и безделушками.

— Мало кто хранит сейчас такие записи. Скорее всего, тут одни чеки и квитанции. Кроме того, если наш ночной гость заглядывал в шкаф, то он уже утащил все самое ценное. Странно, что не упер и коробку сразу.

— Может быть, он коробку эту — принес? Посмотри под другим углом.

Я задумался. А ведь не исключено!

— Ты у меня умница, мам.

— Без вариантов. Что вообще думаешь делать?

— Пока не знаю. Ты была права, история забавная. Есть ощущение, что Паша что-то мутил незадолго до гибели, и это что-то не дает покоя оставшимся в живых. Еще и гибель, поди, окажется не случайной. Я покопаюсь. В любом случае, ничего не потеряю, кроме времени.

Я отбросил коробку на заднее сиденье, запустил двигатель.

— Пап-чка, — подала голос Томка.

— Да, милая?

— А что такое «фак»?

Мы с матерью уставились друг на друга с раскрытыми ртами. Я прочел в ее глазах осуждение.

— Где ты это слышала? — спросила баба Соня.

— У папы на жестком диске есть фильмы, где переводят не прямо в губы, там еще слышно, как по-американски говорят.

— Закадровый перевод, — пояснил я, краснея.

— Ну, значит, ты слышала и русский вариант этого слова.

— Ну да, слышала.

Я замер в ожидании продолжения.

— Там вот такие: «черт возьми», «балин», «будь ты проклят»… Кстати, надо еще узнать, что такое «проклят»… Еще там было «сам дурак» и что-то про маму. Это всё и есть «фак»?

— Только малая часть.

Она задумалась ненадолго и резюмировала:

— Все-таки правильно я пошла учить английский. Одним словом можно столько всего сказать.

Изгой

25 ноября

Последние часы перед пробуждением трудно назвать сном. Это пытка. Моральная и физическая. Мало того, что он все это время боролся с монстрами в своем беспокойном разуме, так они еще принялись терзать его и наяву. Он пытается нащупать телефон или часы, чтобы узнать время, но безуспешно. То ли уже утро, то ли все еще глубокая ночь. Во втором случае ему придется мучиться еще несколько часов, потому что он уже не заснет, будет лежать, смежая веки, переворачиваться с боку на бок, заставляя себя забыться, но ничего не выйдет.

«Господи, сделай так, чтобы меня сейчас поразила молния. Не знаю, где ты ее найдешь, но вынь, пожалуйста, из-за пазухи и грохни меня тут же, на месте. Не хочу просыпаться. Никогда».

Время от времени ему удается отключаться, но эти отрезки сна невыносимо коротки. Он заворачивается в тонкое одеяло, вытаскивая голые ноги, затем натягивает его на голову. Потом ложится на спину. Он не любит спать на спине, но это единственная поза, которая даже в похмельном бреду может гарантировать забытье.

Он замирает, замедляет дыхание. Погружается в дрему.

Спустя время вновь просыпается. Фонари светят за окном, там все еще сумерки. Он решает больше не мучиться. Поднимается на локтях, садится.

Чужая квартира. Маленькая комната. Он лежит на диване-раскладушке. Один. На полу у противоположной стены кто-то спит на надувном матрасе. Он оглядывается. Дверь в комнату закрыта, но он слышит звук работающего холодильника. Незнакомое жилище кажется уютным, здесь тепло. Может, набраться смелости и сгонять на кухню? Нестерпимо хочется пить, он не выдержит до утра, не дождется любезного разрешения хозяев поправить здоровье рассолом.

Изгой откидывает одеяло и из одежды на себе обнаруживает только трусы. Чертовски несвежие, слипшиеся от пота. Кто-то заботливо повесил его одежду на спинку стула у изголовья дивана. Он не припомнит, чтобы раздевался сам. Он вообще мало что помнит — лишь тех двоих незнакомцев, которых принял за уличных грабителей. Возможно, он в них ошибся.

Лежащий на матрасе человек шевелится, переворачивается на другой бок. Простыня натянута на голову, так что он не может узнать, кто делит с ним комнату. Ну и ладно.

Он снова опускается на диван. Несколько минут, проведенных в сидячем положении, приносят небольшое облегчение. По собственному горькому опыту Изгой знает, что из состояния «похмельного отчаяния» выводят только активные действия. Пока ты лежишь пластом и жалеешь себя, ничего хорошего не жди. Нужно встать, умыться, заварить крепкого чая, немного подвигаться, выйти на свежий воздух. Лишь тогда полегчает и, как обещал Довлатов, жизнь обретет сравнительно четкие контуры.

Но он не может позволить себе свободу действий в чужом доме. Он вообще не знает, где находится и почему.

Ладно, полежим, потерпим. Нам не впервой.

К своему удивлению, он все же заснул, и вожделенные полтора часа сна произвели благотворное действие. Он даже проснулся не сам — его разбудили.

На краю дивана сидит девушка. Брюнетка лет двадцати с небольшим, с волосами до плеч, в белой футболке и черных бриджах. Смотрит на него с любопытством. За мгновение до того, как он разомкнул веки, она погладила его по плечу.

— Кхм, — говорит Изгой.

— Привет.

Голос девушки звучит райской музыкой. Он давно не слышал ничего столь прекрасного.

— Привет. — Увы, из его горла вырывается хрип. Он прокашливается и повторяет попытку: — Доброе утро.

— Точно доброе? — улыбается девушка.

— Пока не знаю. Вы мне расскажете.

Она нежно хлопает его по ноге чуть выше колена и поднимается. Подходит к окну, распахивает шторы, впуская в комнату утренний свет. Изгой отмечает красивую точеную фигурку. Когда она оборачивается, он едва успевает отвести глаза.

— Ты хоть что-нибудь помнишь?

Врать не имело смысла. Он не помнит ни черта, как будто ночью его снова чем-то напоили.

— Понятно, — говорит девушка, отзываясь на его молчание. — Я Маша. Я тут живу. Снимаю квартиру вместе с Максом и Славой. Макс — мой двоюродный брат.

Она делает паузу, которая Изгою почему-то кажется многозначительной, поэтому он уточняет:

— А Слава?

— Что — Слава?

— Он твой парень?

Маша смеется. Смех ее разливается звенящим ручейком.

— Нет, он просто старый друг. Мы втроем учились на одном курсе в институте, пока его не отчислили. Отслужил в армии, вернулся. Теперь вот живет с нами.

— А вы учитесь?

— Нет, уже закончили. Переехали сюда из Казахстана, получили профессию, которая никому не нужна. Обратно уезжать не хочется, вот и пускаем корни.

Изгой не уточняет, на какую никчемную профессию Маша с братом потратили несколько лет молодой жизни. Ему хочется узнать подробности минувшей ночи, но спрашивать неудобно.

Впрочем, Маша и сама все прекрасно понимает.

— Макс и Славка привели тебя чуть теплого с улицы. Они гуляли в ресторане на Арбате, шли домой пешком, встретили тебя на остановке раздетого. Решили, что ты не дойдешь до дома, а у тебя в карманах полно денег и кредитных карточек, и еще телефон дорогой. Они поймали такси, но свой адрес ты назвать так и не сумел. Пришлось везти сюда.

«Боже, — думает Изгой, — какой стыд! И за что меня судьба награждает этим темноволосым ангелом после такого ужасного дня!».

Он со вздохом отворачивается к стене. Закрывает глаза.

— Не расстраивайся, — журчит Маша. — Всякое в жизни бывает. Я вот однажды тоже так надралась, что мальчишки меня из ментовки вытаскивали. Рассказывали, что я на сержанта с кулаками кидалась. Еле отпустили. А я ничего не помню, представляешь. Так что никто не застрахован. Хорошим людям тоже бывает плохо.

Она снова похлопывает его по ноге и направляется к двери.

— Ты давай отлеживайся, если тебе никуда не нужно, приходи в себя. Можешь потом принять душ, а я тебе пока куриный бульон приготовлю. Хочешь?

«Наяву ли это со мной происходит?!» — сокрушается Изгой.

— Ты, наверно, ангел, — выдавливает он.

Маша смеется.

— Не обольщайся! У меня скверный характер.

Возможно, характер у нее и не сахар (сложно делать выводы после получаса общения), однако куриный бульон знатный. Освежившийся немного под прохладной водой из крана Изгой накинулся на него с жадностью. Обычно с похмелья он не может заставить себя проглотить ни кусочка чего-либо съедобного, но бульон — это что-то! Горячий, ароматный, наваристый.

Они сидят на залитой утренним солнцем кухне. Маша пьет кофе, лениво листает какой-то женский журнал, изредка поглядывая на гостя. Приставать к ней с расспросами не хочется, но и молча хлюпать бульоном он тоже не может. В конце концов, надо и отблагодарить.

— Я не очень сильно вас стеснил? Признаюсь, со мной такое впервые случается.

— Что именно?

— Да чтобы вот так на улице подобрали и привезли к себе. Часто ли такое можно встретить в жизни? Обычно обобрать норовят.

Маша с улыбкой откладывает журнал.

— Ну, во-первых, Славка у нас психолог. Он человека видит сразу. Он сказал про тебя, что…

Она мнется, подбирая слова.

— Что?

— Что выглядишь вполне приличным парнем, но каким-то несчастным. Во-вторых, мальчишки у меня добрые, Максим с детства котят с деревьев снимал, а Славка волонтером постоянно куда-то увязывается. Так что ничего странного в этом нет.

Изгой пытается припомнить их ночную встречу. Он принял их за призраков, способных причинить зло. Да и вели себя они довольно странно, если уж начистоту.

Маша словно слышит его мысли.

— Да, они иногда дурачатся, корчат из себя идиотов, но они реально добрые.

— А где они сейчас?

— Макс на работе, а Славка поехал в магазин затариваться. В этом месяце его очередь закупать продукты и хозяйственные принадлежности. Скоро приедет.

Изгой угрюмо опускает нос в тарелку. Ему уже не хочется, чтобы кто-то разбивал их замечательную с Машей компанию. Тем более что перед парнями-спасителями он наверняка будет чувствовать себя еще более неудобно. С Машей как-то спокойнее, теплее.

— Тебе точно никуда сегодня не надо? — уточняет хозяйка.

Изгой пожимает плечами. Вопрос звучит так, будто из двух вариантов «уехать/остаться» он с чистой совестью может выбрать второй. Это неожиданно. Ну, подобрали, обогрели, накормили — и гоните в шею с чувством исполненного гражданского долга. Чего возиться? Что в нем такого интересного? Обычный молодой забулдыга, даром что с дорогим смартфоном и набором пластиковых карт. Как говорил Стивен Кинг, все блюющие в сточной канаве похожи друг на друга.

— Я пока не знаю своих планов, — со вздохом отвечает он. — Но я вас не стесню, не волнуйтесь. Мне еще нужно найти свою верхнюю одежду. Наверно, я оставил ее в гардеробе ресторана. Вот сейчас дохлебаю ваш замечательный бульон и…

— Да не тушуйся, успеешь еще. Мы гостям рады!

Маша пресекает его конвульсии с таким искренним пылом, что он уже не сомневается: сюда его привели Ангелы.

Архивариус

9 июня

Я не могу точно сказать, в какой момент человек, обратившийся ко мне за помощью, становится полноправным клиентом детективного агентства «Данилов». Оплата предъявленного счета в данном случае не имеет принципиального значения. Некоторые горемыки так и остаются для меня всего лишь пунктами в отчетах: пришел, оплатил, ушел, остался доволен проделанной работой (либо НЕ доволен, но это уже отдельная песня). Я сейчас говорю о тех, в чью историю погружаюсь сам, иногда с головой и ушами. В какой момент это происходит? На каком этапе чужие судьбы перестают быть для меня пустым звуком и становятся чем-то важным и близким?

Не знаю. Всегда по-разному.

Пребывание в квартире Захарьевой и ее рассказ, разумеется, произвели на меня впечатление, но не настолько, чтобы лишить покоя. Коробку с вероятным бумажным наследством погибшего Павла Рожкова я раскрывал почти без энтузиазма. Какие-то вполне предсказуемые квитанции, записки с номерами телефонов, фотографии и чеки из банкоматов, свидетельствовавшие о снятии наличных средств. Моя бывшая жена собирала такие целыми пачками. Однако уже через полчаса я почувствовал, что у меня затекли ноги — настолько неподвижно я сидел на диване в кабинете, зарывшись в содержимое ларца. Кроме того, выяснилось, что Томка давно и тщетно обращалась ко мне с просьбой снять со шкафа ее синтезатор.

— Чего? Какой синтезатор? Зачем?

— Чтобы поиграть! Я придумала новую песенку и хочу ее подобрать.

Она смотрела на меня Взглядом Кота В Сапогах, которому я никогда не умел сопротивляться.

Со вздохом я отложил коробку в сторону и едва не присвистнул. Обрывками прошлой жизни не знакомого мне парня был усеял почти весь диван.

— Это что? — поинтересовалась дочь.

— Это моя работа.

— Ты опять работаешь дома? Ты же обещал!

— Да будет тебе известно, любовь моя, что я работаю всегда и везде, даже когда смотрю с тобой мультики или пожираю гамбургер в «Макдональдсе».

— С ума сойти! Значит, ты меня совсем не слушаешь, когда я тебе что-то рассказываю?!

— Отнюдь.

— Чего?

— Ничего. Давай показывай, где там твой синтезатор.

Инструмент, подаренный Томке ее бабушкой, пылился на шкафу детской комнаты уже полгода, если не больше. Моя матушка когда-то справедливо заметила, что ребенку нужно развивать слух, наличие коего обнаружила однажды музыкальная преподавательница в детском саду. На свою скромную пенсию баба Соня приобрела синтезатор «Касио» с минимальным набором возможностей. Впрочем, машинка была неплохая: она умела задавать разнообразные ритмы, создавать нехитрые аранжировки и даже программировать. Если бы я хоть что-то в этом понимал, мы бы, пожалуй, занимались этим вместе, но, увы, вашего покорного слугу Бог наградил совсем другими талантами. Впрочем, и дочери «Касио» оказался не по зубам. Побренчав на эффекте «пианино» несколько дней, она потеряла к инструменту интерес. Как я уже рассказывал, новых игрушек Томке хватает лишь на непродолжительное время. Жизнь не стоит на месте, почти ежедневно подкидывая свежие соблазны.

И вот вдруг ей приспичило поиграть. Что ж, пусть попробует.

Я бросил инструмент на ее кровать, сдул пыль и включил в сеть. Прежде чем уйти, коснулся пальцами клавиш. «Касио» издал «плим-пам-пум».

— Ты не умеешь, — констатировала Томка.

— Можно подумать, у тебя лучше получается.

— Конечно!

— Окей. — Я посмотрел на наручные часы — Даю тебе тридцать минут, чтобы ты отрепетировала свою песню и показала мне.

— Полчаса мало!

— Уверен, ты управишься гораздо быстрее, но мне нужно полчаса, не меньше. И прикрой дверь!

Я покинул комнату. Вослед мне тут же понеслись звуки расстроенного рояля. Ничего похожего на музыкальный шедевр я пока не слышал.

Я заглянул на кухню, прихватил из холодильника бутылку колы и вернулся к бумагам. Обрывки и мятые клочки усеивали диван, словно опавшие листья. Как бы все это систематизировать?

Прежде всего, я отложил в одну стопку квитанции на магазинные покупки и оказанные услуги. Рядом разместил десяток чеков от банкоматов. Как я уже успел установить по этим документам, Павел имел как минимум две карточки разных банков. Трудно было сделать вывод, что это за карты — дебетовые или кредитные — но деньги имели хождение в обе стороны, Павел и вносил средства, и снимал их, причем вкладывал даже активнее. Суммы небольшие — от двух до десяти тысяч — но регулярные. Едва ли парень бедствовал. На одной из квитанций после снятия значился остаток — шестьдесят две тысячи рублей. Не так уж и мало для карманных расходов.

Еще я обнаружил в коробке семь билетов в кино. Даты разные почти на всех, кроме одной пары, причем эта парочка оказалась невостребованной — на билетах остались контрольные корешки. Кого-то Паша приглашал на пятую часть «Обители зла». Премьера фильма состоялась в середине сентября. Интересно, ему отказали в свидании или что-то не срослось?

Вообще, на первый взгляд пустяшные бумажки или другие предметы, оставшиеся от человека, могут рассказать что-то интересное, если уметь вчитываться. Вот, например, сложенный вдвое листок из фирменного блокнота «Комсомольской правды». Внутри запись: «Султан… гараж… две шаровых… Северокрымская, 19-в. Ацкий сатана…». Павел ремонтировал машину по знакомству? Явно ведь записал адрес и имя механика, чтобы не забыть. Только отчего же «сатана»? Это чья-то своеобразная рекомендация? Чертовски любопытно.

Вот еще одна сим-карта от федерального сотового оператора. Одну подобную я уже видел на письменном столе в комнате Павла. Расходный материал по нынешним временам: купить симку за сто рублей, сделать пару звонков и выбросить — проще простого. У меня самого их штук пять, и только две рабочие вставлены в телефон, а на остальных я даже номеров не помню.

Так, симку откладываем в сторону. Позже можно будет ее проверить.

Еще в коробке я обнаружил сувенирный магнит для холодильника с символикой турецкого курорта Мармарис, стеклянный кубический брелок с внутренней гравировкой в виде Спасской башни Московского Кремля… и ложку. Хм, обычную чайную ложку, каких у меня на кухне штук пятнадцать. Что она здесь делает?

Из предметов, которые совсем уж ставили в тупик либо не предоставляли ровным счетом никакой информации, в коробке обнаружились: канцелярские скрепки, европейские и азиатские монеты (одна большая и явно старинная, которая точно понравилась бы Томке, любительнице подобных раритетов), один короткий рельсовый сегмент от игрушечной железной дороги, маленькая морская раковинка белого цвета, саморезный компакт-диск с подписью «Хмыри», пустая рамка для фотографии размером девять на тринадцать и проездной на десять поездок в московском метро. Я перевернул последний экспонат и на обороте обнаружил, что карточкой воспользовались всего пять раз. И, кстати, если память мне не изменяет, такие карты ходили в столичной подземке несколько лет назад, сейчас там другие, их достаточно прикладывать к считывающему устройству, которое не оставляет на карте никаких отметок. Это что же получается, Павел успел смотаться в Москву, находясь на службе в армии? Либо карточка принадлежит не ему? Тогда опять же что она здесь делает?

Странности, странности.

«А не странен кто ж?» — подумал я и, наконец, извлек со дна коробки блокнот. Точнее, тоненькую записную книжку с закладками на буквы алфавита по правому краю. Я таких не видел сто лет. Кто сейчас пользуется записными книжками? Разве что наши бабушки, с недоверием относящиеся к техническому прогрессу. Впрочем, возможно, в этом есть логика: однажды по глупости я стер важную часть списка контактов, сохраненного не на сим-карте, а в телефоне. Восстанавливать его пришлось довольно долго, а сделай я «резервную копию» в обычной бумажной записной книжке, хлопот бы не знал (продвинутые пользователи электронных серверов могут надо мной посмеяться, ну и ладно).

Итак, книжка. Размером с пачку сигарет, в синей обложке. Изрядно потертая, стало быть, почтенного возраста. Возможно, Павел носил ее с собой еще в армии, если не в школе. В пользу армейского происхождения говорило содержимое: на первых страницах я увидел карандашные рисунки, изображавшие вооруженных автоматами человечков, надписи «ДМБ-2009» и несколько иногородних адресов. Под буквами алфавита были указаны телефоны людей, спрятанных под прозвищами: Абрам (Ставрополь), Бык (Череповец), Волчара, Галуня (оба — Ставрополь), Петридзе, Коршунов, Стасик-Комарик, Бурча Рыжий… Попалась одна девушка по имени Света с двумя мобильными номерами, но без указания города. Кстати, надо будет поспрашивать у Нины Ивановны, в какой части страны служил Павел. Во времена моей молодости призывника могли отправить к черту на рога, а вот сейчас, кажется, их рассылают по военным частям не столь отдаленным. Если верно второе, то откуда тут Ставрополь и Череповец? Может быть, моя догадка об армейском происхождении записной книжки оказалась неверна?

Опять вопросы.

Продолжить изучение списков я не успел. В кабинет влетела Томка. Только сейчас я понял, что уже давно не слышу «Звуков Музыки».

— Пап-чка! Что будет, если оторвать от пианино одну клавишу?

— Как минимум шлепок по заднице. Ты что-то сломала?

Она замялась, искренне чувствуя себя виноватой.

— Я только немножко поддела ее пальчиком, а она вылезла. Может, ее как-то обратно засунуть, а то ведь я потом не смогу поиграть. Жалко как-то.

Томка повесила голову и стала елозить носком по полу, выписывая дугу. Я очень хорошо знал эту позицию. Называлась она «Мне стыдно, но ты все равно меня любишь, гы!».

— Жалко ей, — сказал я. — А меня тебе не жалко?

Она подняла глаза.

— А что с тобой?

— Вот еще один глупый вопрос, и со мной случится недоброе.

— Ио-майо, балин! — Она поплелась в свою комнату.

Я не пошел следом, потому что знал: стоит мне втянуться в решение ее проблем, и я потеряю нить размышлений. Я вернулся к блокноту.

Так, дальше все то же — имена и фамилии, ничего мне не говорящие. Мне кажется, что со временем они мало что говорили и хозяину книжки. Так бывает: вписываем всех подряд, а потом ломаем голову, кто здесь и зачем. В моем справочнике полно контактов, происхождение которых я давно забыл, а удалить рука не поднимается — вдруг позвонит.

Я дошел до последней страницы под буквой «Я». Она не была похоже на остальные. Во всю страницу было размашисто и немного коряво написано только одно слово: «Ястреб» — и номер телефона, подчеркнутый двумя линиями. Выглядело довольно эмоционально. После «Ястреба» следовали страницы для заметок. И тут меня поджидало кое-что интересное.

«Разорвать цепь… стальные кольца крепки и тяжелы, но рвать надо».

«Каждый день приносит новую возможность. Не получилось сегодня — получится завтра. Не время ссать».

«Нет, ни черта не выходит. Снова и снова по кругу».

Оборотная сторона последней страницы, перед самой обложкой, просто вопила: «Никак!! Не получается!! Я не могу с этим всем!!!». И в самом низу снова — «Ястреб!!!»

Я закрыл книжку. Перед мысленным взором всплыло лицо молодого человека, которого я никогда не видел. Я словно чувствовал его панику, его горе, его отчаяние. Совсем худо парню.

Я снова открыл книжку. Перевернул несколько страниц назад. Остановился на букве «Я». Номер телефона показался знакомым.

9231583659

Я полез в задний карман джинсов, вынул лист бумаги, прихваченный из квартиры Захарьевой. Тот самый, что ночной гость оставил на столе в комнате Павла.

Цифры совпали.

В желудке у меня заурчало. Я почувствовал азарт. И даже Томкин зов из комнаты не мог сбить меня с этой волны.

Ну конечно, обалдуй, это нужно было сделать с самого начала! Это ведь так очевидно!

Кто-то забрался ночью в дом к безутешной тетушке, нацарапал на листе бумаги номер телефона и оставил его на самом видном месте. Твои действия, сыщик?

В носу поковырял и ушел, дундук!

Я взял мобильник. Аккуратно, стараясь не промахнуться цифрой, набрал нужную комбинацию. С возбуждением поднес трубку к уху. Замер.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Ночью мы оба долго не могли заснуть. Я смотрел в белесый потолок спальни и шлепал губами. Томка лежала рядом. Делала вид, что спит, но периодически переворачивалась с боку на бок. Я прекрасно различаю ее настоящее сонное сопение и имитацию.

— Тебе завтра в садик, голубушка. — Я бросил взгляд на светящийся электронный циферблат будильника. — Точнее, уже сегодня.

Она не спорила.

— Сколько мне еще спать, папочка?

— Шесть часов. Будешь носом клевать до обеда.

— Я знаю.

Я повернулся на правый бок. Томка смотрела на меня, подложив руки под щечку. Выражение личика мне не понравилось.

— Что-то не так, малыш?

В ответ — вздох. Протяжный, от души.

— Томыч, не надо так вздыхать. Лучше сразу скажи, что случилось. Я же не буду тебя ругать. Мы ведь договаривались ничего не скрывать, чтобы могли друг другу помочь.

— Да, я помню.

— Тогда я тебя слушаю.

Она не ответила, но придвинулась поближе ко мне, обняла за шею. Я подбородком почувствовал ее нежное дыхание. Господи, как же я люблю свою Принцессу…

— Ну, солнышко, я жду.

Она стала мне шептать прямо в ухо:

— Пап-чка, а скажи… в общем… они могут приходить ночью?

— Кто? — в тон прошептал я.

— Они… мертвецы.

Я опешил.

— Мертвецы?!

— Да. Не как в кино про «Рассвет мертвецов». Я знаю, там просто артисты намазались кетчупом и валяли дурака, а режиссер их снимал на пленку, чтобы нам было страшно. Я говорю про других мертвецов.

Теперь пришел черед вздыхать мне.

Допрыгался, папаша.

Однажды с Олесей Лыковой мы обсуждали тему детских страхов (по причинам, которые вам уже известны из моих прежних рассказов, я избегал профессиональных детских психологов в семейных центрах). Меня удивляло, что Томка с легкостью просматривала ужастики, от которых детки постарше забиваются под диван. Мне казалось, что в моей дочери заложен какой-то особо прочный стержень, позволявший игнорировать стресс. Но Олеся меня разубедила: «Это возраст. Пока ей четыре, ее внутренний фильтр пропускает все. Вот посмотришь, станет чуть постарше — начнет понимать и анализировать, и увиденное не доставит ей удовольствия».

Время пришло. Не зря ведь она теперь на «Рассвете мертвецов» прячется за косяком, хотя знает фильм наизусть.

— Прости, малыш, я не очень понимаю, каких мертвецов ты имеешь в виду?

Томка придвинулась еще ближе. Она уже касалась губами моего виска.

— Тех, которые по-настоящему умирают. Они потом приходят?

Меня осенила догадка.

— Ты слышала наш разговор с тетей Ниной, к которой мы сегодня ездили в гости?

— Нет.

— Тогда что?

Она промолчала. Но я и сам нашел ответ.

Моя дочь просто знает. Ей не нужно подслушивать. Всякий раз она неуловимым образом чувствует, что происходит вокруг меня. И вокруг нас обоих. Не знаю, радоваться этому или огорчаться.

Я начал говорить осторожно, чуть повысив голос, чтобы не создавать своим шепотом пугающего эффекта.

— Я тебе вот что скажу, доченька. Люди, которые умирают, они уходят. Точнее, умирают их тела, которые приходится закапывать в землю, потому что от них никакого толку. А души остаются. Ты помнишь, я рассказывал тебе, что такое душа?

— Да. Это то, что у нас внутри.

— Точно. То, что нельзя пощупать или увидеть. То, что делает человека таким, какой он есть. Души эти летают по небу и иногда спускаются с небес на землю, чтобы побыть со своими родными и близкими. Мы их не видим и не чувствуем, и они не причиняют никому вреда.

— Совсем никакого?

— Абсолютно.

Она помолчала. Я не видел ее лица, но чувствовал дыхание — ровное и спокойное.

— Пап, а ты тоже умрешь?

Я вздохнул. Поцеловал Томку в щечку, прижал к себе еще сильнее.

— И на эту тему мы тоже говорили. Это случится не скоро. Я умру старым-старым дедушкой, когда ты сама станешь взрослой женщиной с кучей ребятишек. И я не уйду насовсем. Я навсегда останусь с тобой. В твоем сердце. Вот тут. Понятно?

— Да, пап.

Больше она не проронила ни слова. Только ручки обхватили меня упругим кольцом.

Я держал ее в объятиях, пока она не уснула. Лежал и думал: «Дело за малым — выполнить обещание».

Изгой

25 ноября

«Потаскуха была моя бабушка, — думает он, поливая себя из шланга прохладной водой. — Согрешила с водолазом… или с кем там?».

В памяти снова и снова всплывает эта цитата из «Собачьего сердца». Он ощущает себя беспородным псом, которому повезло столкнуться на улице с профессором Преображенским. От Севильи до Гренады в темном сумраке ночей. Подобрали, обогрели, накормили и предоставили возможность принять душ. Жаль только, что не нашли свежего нижнего белья, но это было бы слишком. Он живо представляет себе, как бы смущался и краснел, подбери ему Маша что-нибудь из вещей брата. Нет уж, добрые самаритяне, давайте остановимся на этой стадии благотворительности.

Маша, собственно, и ограничилась только свежим полотенцем. Показала, где шампунь и жидкое мыло. Уходя, чуть дольше задержалась в дверях ванной комнаты, поглядывая на него, словно ждала, что он начнет разоблачаться прямо в ее присутствии. Ему показалось даже, что какие-то чертики маленькие запрыгали в ее карих глазах. Может, у них тут шведская семья? Может, и не брат ей никакой этот самый Макс?

Ладно, эту сову мы обязательно разъясним.

В душ ему стоило забраться до принятия внутрь горячего куриного бульона, а не после. Бурчащее внутри состояние живительной сытости нейтрализует ожидаемый эффект от воды. Впрочем, выбирать не приходится. Предложили — пошел. Как говорил тот же Шариков, «нам на это обращать внимания не надо».

Он не может заставить себя выключить воду. Она льется и льется сплошным потоком прямо на голову и стекает по щекам, плечам и покатому животу. Он поливался бы так целую вечность, ей-богу. Вода смывает не только грязь и пот — она смывает скорбь. И ощущение собственной наготы в чужом доме также действует на него бодряще. А вспомнив, как Маша стояла в дверях и смотрела на него, Изгой ощущает даже легкое возбуждение.

Он опускает взгляд вниз и обнаруживает, что даже суровое похмелье не мешает ему оставаться мужчиной.

Тьфу, дурень, выброси все это из головы!

Он выключает кран, вставляет хромированную ручку со шлангом в держатель. Прислушивается. Пока он мылся, кто-то пришел. Из кухни доносится низкий мужской голос. Вот жалость какая! Ему приятнее было оставаться наедине с Машей. Он давно заметил в себе странную особенность: общаться с женщинами намного проще, чем с мужчинами. Мужики казались ему примитивными и жестокими. И неинтересными.

Со вздохом он вылезает из ванны, укутывается в большое махровое полотенце. С улыбкой представляет, как вышел бы в коридор, обмотав его вокруг бедер, прошел бы в кухню и с удовольствием выпил горячего чая с лимоном и сахаром. А Маша сидела бы по другую сторону стола, подперев ручкой голову, и смотрела на него с нескрываемой нежностью.

Изгой закрывает глаза, делает короткий выдох. В то самое мгновение, когда фантазия рисует идиллическую картину, он остро ощущает свое одиночество. Он забылся, да. Это чужой мир, в котором он лишь транзитный гость. Чужое тепло, чужая женщина, чужое махровое полотенце. Твои здесь только трусы, мятая толстовка и джинсы.

Он вытирается, натягивает белье и одежду. Ощущение свежести моментально улетучивается.

«Вали домой, идиот! Приведи себя в порядок, переоденься, выспись. И подумай, как быть дальше. Да-да, ты все забыл, стоило тебя погладить за ушком».

Нет. Все-таки нет. Все планы полетели. Бабушка была потаскухой, царствие ей небесное, старушке.

Вечер. За окном темно, если не считать огней уличных фонарей и вывесок магазинов. Он сидит на своем прежнем месте в кухне. Третья рюмка виски возвращает его в мир грез и иллюзий. Возвращает веру в то, что проблемы рассосутся сами собой. Так было уже не раз, так случилось и сегодня. А ведь он, грешным делом, хотел сбежать из этого оазиса тепла и человеческого понимания.

В общем, он снова в нирване. За третьей рюмкой идет четвертая. И ведь как-то все само собой случилось, без всякого напряжения.

«Ночные ангелы» при свете дня показались ему такими же странными существами, но несомненно существами миролюбивыми. Явившийся днем из магазина Славка выглядел добродушным парнем, как и обещала Маша. Увидев вышедшего из ванной Изгоя, он только подмигнул ему как связанному общей тайной заговорщику и принялся выкладывать на стол покупки из двух больших пакетов. Действовал сноровисто и по-мужски хозяйственно: расставил банки с консервированием, пакеты с крупой и макаронами, в холодильник закинул молоко и кефир, палку копченой колбасы, здоровенный брусок сыра, затем в шкафчиках над столешницей разместил хозяйственные товары — туалетную бумагу, моющее средство, набор мыла и еще какую-то химическую мелочь. Изгой отметил, что Маша смотрит на него не то чтобы с восхищением… но не без симпатии.

— Как мы себя чувствуем? — поинтересовался Славка, закончив манипуляции.

— По сравнению с Бубликовым — неплохо.

Улыбка одним уголком рта подсказала Изгою, что шутку эту Славка слышал далеко не в первый раз.

— Проходи, не мнись на пороге.

Изгой вернулся на свое место за столом. Через минуту перед ним стояла вожделенная чашка чая, и даже с лимоном. Попивая чай, Изгой украдкой разглядывал Славку. Он не помнил, по какую руку от него сидел парень на остановке. Тогда, в ночной тьме и хмельном дурмане, их лица и силуэты сливались. Если бы Маша их сейчас не познакомила, Изгой едва бы его узнал. Ничто в Славке не выдавало психолога (к тому же, если память не изменяет, институт парень так и не закончил, загремев в армию). Славка, скорее, смахивал на инженера-электрика. Какой-нибудь технический белый воротничок на непыльной офисной работенке. Взгляд умный, голос приятный, речь правильная, грамотная. С таким бы Изгой с удовольствием просидел на кухне целую вечность. Говорил Славка почти без умолку и как будто ни о чем, но речь его убаюкивала. Через полчаса общения Изгой уже понимал, что именно в нем подкупало Машу. Такие ребята не могут не подкупать, не располагать к себе. Да, конечно, Ястреб тоже умел обворожить женщин, но его обаяние отличалось от обаяния Славки так же, как скрипичные концерты Вивальди отличаются от запилов «Секс Пистолз», и, к своему удивлению, Изгой не почувствовал уколов зависти или ревности. Ему и самому было хорошо.

— Я вот однажды тоже надрался, — рассказывал Славка, надкусывая овсяное печенье. — Вроде начал с малого, напиваться не планировал, но рюмочка за рюмочкой — и каюк, в полный осадок. Синий-синий иней, привет марсианам. Сидели на пляже летом, мирно отдыхали. Мне потом рассказывали, что я порывался доплыть до буйка и вытащить его на берег. Приставал к девушкам в бикини, с одной чуть не стянул трусы, получил по морде, обматерил спасателя. Отходил после этого неделю, чуть со стыда не сгорел. Компания-то была большая, и я еще не со всеми успел познакомиться. Ладно бы только свои кореша и подруги — они поймут и простят — но там еще одна важная шишка была из банка, у которого я хотел взять кредит. В общем, брат, ничего нового у тебя не произошло, со всяким бывает. Главное…

Тут Славка сделал паузу, откусил еще один, довольно большой, кусок овсяного печенья и запил его чаем.

Изгой с напряжением ждал вердикта. Ему хотелось, чтобы Славка развеял его тревоги и рефлексии. Он ведь и сам каждый раз переживал после пьяных провалов в памяти (особенно сегодня), и простое ободряющее слово человека, который знает, пришлось бы кстати.

— Главное, — повторил Славка, — чтобы никто не забеременел после твоих пьяных экзерсисов. А то дело рискованное, понимаешь…

Таков был один из «ночных ангелов».

Со вторым оказалось сложнее.

Макс явился уже ближе к вечеру, когда стало смеркаться и тени на снегу под окном удлинялись. Он был мрачен и задумчив. Уныло взглянул на гостя, нисколько не удивившись его присутствию, кивнул в знак приветствия. Молча переоделся, умылся в ванной, сел ужинать котлетами. Славка, Маша и Изгой к тому моменту уже выставили на стол бутылку виски. Макс разглядывал ее, затем снова кивнул, соглашаясь присоединиться к банкету. Маша выставила три рюмки.

— А сама? — поинтересовался Славка.

— Я посижу, мальчики, посмотрю на вас, послушаю.

— Окей.

— Как там дела? — спросила Маша у Макса. Изгой услышал в голосе тревогу, из чего сделал вывод, что перед ним сейчас очередная сцена какого-то длинного сериала.

— Согласие есть продукт непротивления сторон, — пробубнил Макс, разливая янтарную жидкость по рюмкам. — И вот с согласием у нас по-прежнему не фонтан.

Этим объяснением он и ограничился.

А потом началась банальная пьянка.

Спустя полчаса Изгой уже любит своих новых знакомых как старых друзей, с которыми гонял голубей по крышам и тырил яблоки в соседском саду. И не отложилось даже в самых далеких закоулках сознания, что знали они друг друга чуть меньше суток, что мама в далеком детстве предостерегала от нечаянных сближений. Она, вероятно, была права и имела веские основания для подобных советов, но Изгой всегда был мальчиком открытым и до неприличия откровенным. Помнится, однажды он возвращался с одного местечкового рок-фестиваля в Магнитогорске. Билетов на комфортабельные места в поезде не осталось, пришлось довольствоваться общим вагоном. Поезд шел ночью, на соседних местах протирали зады об обшарпанные лавки не знакомые друг с другом парень и девушка. Парень по имени Василий ехал проездом в Питер, девушка (он до сих пор смаковал ее красивое имя — Валерия) возвращалась домой в глухую областную деревеньку. Разговорились, пообщались. Потом Василий достал колоду карт. Пару часов втроем раздавали «дурака», пока не сморило. Повалились спать чуть ли не друг на дружку. За долгие ночные часы пути эти двое молодых людей показались Изгою бесконечно родными. В итоге по прибытии, уже на вокзале, пока стояли и курили на перроне, Изгой пригласил Василия к себе домой, чтобы тот выспался перед вечерним поездом. Пожалуй, ответ попутчика его огорчил:

— Ты меня всего восемь часов знаешь.

Ничего больше он к своему заявлению не присовокупил, и Изгой, наверно, до сих пор гадал, что оно означало.

Сейчас — иное. Славка, Макс и Машка (о, Мария!) ничего не требуют и не ждут. Он с ними ест, пьет, пьянеет, позволяя такому короткому и простому счастью обнять его. Ему это необходимо.

— А вот еще помню, — продолжает свои незатейливые рассказы общительный Славка, разливая виски, — как пришел с жесточайшего похмелья сдавать экзамен по психологии после первого семестра. А профессор у нас — монстр, в третий раз «счастливо» женат, детей дома семеро по лавкам, ипотека, машина в ремонте… смотрит на нас, беззаботных уродов, и желчью наливается. Нам-то что, сдать и забыть, а у него это дело принципиальное: не знаем ни хрена, в голове только танцы-шманцы-интернет, зато хотим дипломы получить и в жизни закрепиться.

В общем, явная классовая ненависть, причем с первого взгляда. Сижу перед ним, в его сторону стараюсь не дышать, а ему и так понятно, что я учебник раскрывал в сентябре в лучшем случае. Смотрит так с прищуром, понимает, что сейчас завалит меня к чертовой матери без выходного пособия. А в билете вопрос… точно не помню, ну, допустим, когнитивный диссонанс, чтобы вам понятнее было. И вот я ему, значит, пытаюсь косу заплести умными словами, говорю-говорю, но вижу, как руки у него мою зачетку подтягивают и теребить начинают. Я замер. Молчу и тупо смотрю, как он корочку насилует. А у меня тогда напряг был со временем, лишняя пересдача не вставляла. Он так хитренько смотрит и подначивает: «Ну что же вы умолкли? Продолжайте». Я, прикиньте, пары слов выдавить не могу. Гляжу на его пальцы — тонкие, холеные, с маникюром, обручальное кольцо опять же. В общем, как кролик на удава запал.

Славка опрокидывает стопку виски, зажмуривается, крякает, но не закусывает. Изгой сам смотрит на него сейчас как на того профессора. Что-то в нем есть, в этом парне… очень теплое. Макс же, напротив, с каждой новой рюмкой все больше насупливается. И почему-то молчит. У него явно что-то не склеилось сегодня — на работе ли, еще где. Ну и ладно, его угрюмость общему настрою не мешает. Маша тем временем что-то постоянно подрезает на разделочной доске возле мойки: колбаса, помидоры, лимон. Глядит на мужчин с милой домашней улыбкой.

— Ну? — подгоняет рассказчика Изгой.

— Вот те и «ну»! — отзывается Славка. — Смотрел я на него, смотрел, а потом и сказал: «Возможно, я не украшу своим портретом галерею светил психологической науки, но уверен, что можно засчитать хотя бы попытку быть стройным и логичным в тот момент, когда в голове туман, а во рту компостная яма. Как вы считаете, коллега?». Тут, конечно, надо было видеть его лицо. У нас на потоке такими речевыми оборотами никто не владел, вот ей-богу. Способных ребят было раз-два и обчелся, в большинстве своем мы высокомерное отношение профессора к себе вполне заслужили, чего греха таить. А я действительно кого угодно уболтаю даже с жесточайшего похмелья.

— У болтал? — интересуется Макс.

— А то ты не знаешь!

Изгой закидывает внутрь обжигающий виски. Впрочем, сейчас напиток уже не греет — он добивает. Еще немного, и поплывут стены, станут растворяться лица. От счастья останется лишь лоскуток.

«Когда я положу этому конец? — задается вопросом Изгой, с тоской глядя на свои пальцы с обкусанными ногтями. — Когда я выберусь?».

Из невеселых размышлений его вытаскивает Макс. Кажется, впервые за сегодняшний вечер парень обращается к нему непосредственно — глядя прямо в глаза. Взгляд у него… нет, не то чтобы недобрый, но какой-то очень пристальный. Люди, обладающие таким взглядом, не могут похвастаться миллионом друзей. Таких людей принято избегать и даже, наверно, бояться.

— А ты вообще как поживаешь? — спрашивает Макс. — Чем занимаешься?

— Да! — подхватывает Славка. — Я тут растарахтелся, а про тебя мы вообще ничего не знаем.

Изгой краснеет. Три пары глаз смотрят на него. Смотрят по-разному, но все с ожиданием.

— Да уж, — говорит он. — Я сам про себя мало что понимаю.

Несвоевременные мысли

10 июня

«Папочка, ты тоже умрешь?»

«Это случится не скоро. Я буду старым-старым дедушкой, ты уже станешь взрослой женщиной с кучей ребятишек».

Слова, произнесенные в тишине ночи, утром обретают иное звучание. В первые минуты пробуждения, когда я еще валялся в постели и заставлял себя разлепить веки, ночной разговор с Томкой больно полоснул по сердцу. Кажется, я пообещал дочери слишком много. «Детям нельзя врать ни в чем», — учит педагогическая наука… только отчего же мы, взрослые безответственные сукины дети, раз за разом лепим небылицы, боясь внести разлад в детскую психику? Мы лжем не только в мелочах, но и в самом главном! Не лгите хотя бы самим себе. Мы не будем жить вечно. Более того, нет никакой гарантии, что сможем дожить хотя бы до их совершеннолетия. Мы пьем, курим, ведем малоподвижный образ жизни, ввязываемся в гнусные истории, слишком опасно водим машину, шатаемся ночами по пустынным улочкам, служа легкой добычей маньякам и грабителям. Кто из нас бережет себя, памятуя о том, что дома ждет ребенок, для которого ты — Вселенная?

Кстати, мне с моей профессией вообще бы лучше помолчать в тряпочку. Томка уже могла убедиться в крайней физической уязвимости отца, когда мы с ней спасали от преследователей блудного сына Сергея Круглова.

Я опустил ноги на пол, поискал тапки. Томка сопела в две дырки на другой половине кровати. Проснувшись, она не вспомнит ночной разговор. И это хорошо, пусть не вспоминает. Тем более что в детском саду ее настроение быстро придет в норму. День сегодня обещал быть солнечным.

Я не ошибся. Проснувшись, Томка не проявила никаких признаков беспокойства. Потянулась, зевнула, посмотрела на меня задумчиво и тут же завернулась в простыню с головой. «Никуда не пойду», — говорил этот жест. Со мной такие штуки давно не проходят, к тому же сегодня нужно было успеть многое сделать, и тащиться в садик к десяти не входило в мои планы.

— Какой ты вредный, пап, — резюмировала Томка, шлепая босыми ногами в ванную.

Вредный или не вредный, а я у нее один такой, безусловный и непререкаемый авторитет, и нечего трепать мне нервы.

Впрочем, мне, авторитету, не мешало бы все-таки взять небольшой мастер-класс по косоплетению. Длина волос принцессы миновала отметку, за которой моих навыков домашнего стилиста явно не хватало.

— Ой, пап, больно же! — завопила дочь, когда расческа застряла где-то на уровне шеи.

— А что ты предлагаешь?

— Расчесывать лучше, чтобы не дергать меня!

— А я предлагаю подстричься немного! Смотри, какие длиннющие. Ты скоро запинаться о них будешь.

— Ну и что! Зато ни у кого таких волос нет. Олеся Петровна говорила, что это будет мой капитал!

— Вот пусть тогда твоя Олеся Петровна и хранит этот капитал в своей банковской ячейке!

— Чо?

— Капчо!

Я начинал злиться, хотя и понимал, что наша воспитательница права: таких волос, как у Томки, я не видел ни у кого и никогда, даже по телевизору, и нам действительно есть чем гордиться. Однако, черт меня дери, я никак не мог приноровиться делать ей человеческую прическу, достойную такой красоты! Я худо-бедно расчесал эту гриву и перетянул толстой резинкой у затылка. Схалявил, безусловно. Олеся наверняка сама все сделает в лучшем виде ближе к обеду, когда конский хвостик превратится в метелку Бабы Яги.

Позавтракали энергично. Томка помалкивала и опасливо поглядывала на меня, безошибочно чувствуя настроение папы. Быстро соскребла с тарелки остывшую перловку, запила молоком и убежала в гостиную одеваться. Кухня у нас была совмещена с самой большой комнатой — так я в свое время отсек туалет и ванную от места приема пищи. Заканчивая завтрак, я мог наблюдать, как Томка одевается. Девочка без моей помощи натянула шорты, носки и футболку, нацепила обувь и уселась на диван в ожидании, пока я допью свой кофе.

Кстати, об Олесе. В последнее время я все чаще и чаще думаю о ней. И думаю не как о воспитательнице и соседке, у которой можно стрельнуть полкило сахара. Всему виной, наверно, ее взгляды. Не сказать чтобы томные и изучающие, но какие-то слишком внимательные. А может, мне все это мерещится. Выдаю желаемое за действительное. Мы ведь с ней однажды даже чуть не поцеловались, но вовремя себя одернули. Казалось бы, зачем? Ведь и я одинок, и ей тоже несладко. Хотя… откуда я могу это знать? Сам себе все придумываю.

Однажды вечером, когда я забирал Томку из группы одной из последних (такая уж у меня работа — не знаешь, когда освободишься), она спросила: «Как ты?». Вот так просто, без наводящих вопросов, без видимых причин и поводов. Я даже не нашелся что ответить. У меня давно никто не спрашивал, разве что матушка, но на то она и родная кровь, чтобы интересоваться. А от посторонних людей, да еще и женского пола… Не припомню, а потому и не смогу подобрать ответ.

Как я? Не знаю. «Как-то так». Иногда ловлю себя на мысли, что хочется просто прижать к себе кого-то и прижаться самому. Зарыться носом в грудь, почувствовать гладкую упругую кожу, коснуться ее губами, ощутить запах — что-нибудь естественно-нежное, смешанное со свежим запахом мыла. Уснуть, а по пробуждении узнать, что это был не сон, что она по-прежнему рядом и никуда не спешит. Не в этом ли счастье мужское? Не в успехе, достатке и удовлетворении от того, что кому-то сумел перегрызть глотку, кого-то обогнать, обставить, опередить, а вот в этом — теплой женской шейке, груди, животике, на который можно положить руку?

Как пелось у Шуры и Левы, «да, я худший из мужчин, так долго был один, и мне нельзя за руль». Не потому ли я так часто хватаю Томку в охапку и покрываю ее поцелуями?

— Пап, мы идем? — напомнила дочь о своем существовании.

— Конечно. Извини, задумался.

— О чем?

— О своем, о взрослом.

— А, наверно, ты хочешь купить диск Стаса Михайлова, чтобы я могла слушать его в машине?

— Обойдешься.

Этим утром в садике, сдавая дочь из рук в руки, я старался не смотреть на Олесю. Суховато поздоровался, столь же суховато попрощался до вечера. Наверно, это выглядело очень некрасиво с моей стороны, но мне спокойнее. Я и так думал о ней гораздо чаще, чем мне хотелось.

Офис детективного агентства «Данилов» сегодня практически пустовал. Двоих штатных агентов, «сиамских близнецов» Картамышева и Артамонова, я отправил в отпуск на неделю. Они начали канючить о поездке в Казахстан на рыбалку еще в апреле. Отказывать им бесконечно я не мог. Трудовой кодекс, как уже упоминалось, приходится чтить, иначе мне не избежать кадровой летучки. Двое оставшихся, Саша Стадухин и Матвей Галибин (последний по профессии каскадер, но трудился у меня водителем, проявляя категорическое равнодушие ко всякой интеллектуальной работе), отправились отрабатывать заказ, принятый вечером в пятницу. Деталей этого заказа я не помнил, но достаточно было того, что за всем следит мой безотказный адъютант и управляющий Петя Тряпицын.

Собственно, только его я и застал утром в офисе и был чрезвычайно рад, что Петр не ушел на больничный.

— Ты поправился, дружище?

— Как я мог оставить тебя одного.

— А где Настя? — Я указал на пустующее рабочее место офис-менеджера.

— Маникюр, — флегматично объяснил Петр. Он сидел в кресле возле журнального столика в углу гостевого холла, пил кофе и листал свежие «Ведомости». Петя не любил читать прессу в интернете, предпочитал шелестеть бумажными страницами, для чего каждое утро обязательно останавливался возле ближайшего к месту работы киоска.

— Я отпускал ее на маникюр?

— Ты у меня спрашиваешь? Она сказала, что ты в курсе.

— Даже так. — Я вздохнул. — Что ж, видимо, она знает обо мне что-то такое, чего не знаю я сам.

Я опустился в соседнее кресло, бросил тоскливый взгляд на кофейник, стоявший на стойке администратора. По утрам в офисе я всегда выпивал вторую чашку кофе, потому что лучше Насти его никто не готовил. Но напитка в емкости оставалось всего на пару пальцев.

— Слушай, Петь…

Он чуть-чуть опустил развернутую газету, посмотрел на меня поверх страниц.

— Представь ситуацию: погибший полгода назад в автокатастрофе молодой человек по ночам возвращается домой, пугает до смерти родную тетю, оставляет открытой дверцу шкафа…

Петя помолчал немного, потом поинтересовался:

— Она принимает сильнодействующие препараты?

— Принимала когда-то. Но производит впечатление адекватной.

— Хм. — Петя снова скрылся за газетными страницами. С минуту ничего не происходило. Я искал, чем бы заменить отсутствующий кофе, в результате просто взял из блюдца на столике один из двух оставшихся пряников.

— Он еще как-то наследил? — спросил Петр из укрытия.

— Оставил записку с номером мобильного телефона. Просто положил на стол.

— Ты позвонил?

— Да. Абонент вне зоны действия сети.

— Дверной замок смотрел?

— Без повреждений. Но нужно позвать специалиста, проверить еще раз. Может, я что-то упустил.

— Не помешает. Я направлю человека, если хочешь.

Он опустил газету на колени, хлебнул кофе из своей чашки.

— У нас новое дело на миллион?

— Пока не знаю. Но точно могу сказать, что призраки тут ни при чем.

— Соглашусь.

— Хорошо. Тогда что бы ты сделал в первую очередь?

Петя сделал еще глоток, внимательно посмотрел на ободок чашки.

Тут я должен отметить, что парень этот был очень непрост. Обычно технари и логистики его типа стараются без особой надобности не покидать пределов своей компетенции. Многие полагают, что виртуозным владением компьютерной и иной техникой они с лихвой отрабатывают баснословные гонорары, а посему просьбы сделать шаг в сторону воспринимают как посягательство на свой суверенитет: «Начальник, мое дело — на кнопки нажимать, а выводы делать вам». Но Петр Тряпицын был не таков, и я до сих пор жалел, что он отказался стать моим компаньоном.

Петя не разочаровал и в этот раз.

— Для начала я сходил бы к нему на могилу. А потом посмотрел на место катастрофы. — Он посмотрел на наручные часы. — Я думаю, до двух ты успеешь в оба места.

— А что у меня в два?

— Клиенты по записи. Далеко тебе ехать?

— Преображенское.

— Тогда успеешь.

И он снова скрылся за своей чертовой газетой.

Я оглядел пустой офис. Да, лето вступило в свои права: поток клиентов пошел на спад, сотрудники разбегаются в отпуска. Может, мне тоже махнуть куда-нибудь с Томкой? Можно еще и Олесю с Ванькой с собой взять. Что думаешь, Антон Васильевич?

«Губу закатай! Руки в ноги — и на погост!».

Закатал и поехал, куда деваться.

Не скажу, что посещение кладбища — веселое занятие. Лучше бы там, конечно, не бывать и не иметь к этому никаких уважительных поводов, но едва ли кто-то из нас этого избегал. Мне доводилось хоронить товарищей, да и по долгу службы приходилось нередко стоять возле свежего холмика, уныло глядя, как родные и близкие усопшего укладывают горстями над его последним пристанищем вечную перину. Как говорит моя Томка, лучше в кинотеатр или «Макдональдс»… да нас никто не спрашивает, милая.

Но вот ведь какая штука: на кладбище как-то спокойно. Тихо, не суетно. Никто никуда не бежит, не торопится — дальше спешить просто некуда. Только купол неба над головой, стаи ворон и размеренное дыхание времени. У обитателей погоста впереди вечность, и когда ты присаживаешься на скамейку возле могилы, ты тоже это чувствуешь. Бывало, я просиживал на кладбище часами, когда жизнь припирала: садился в машину и гнал за пятнадцать километров от города в деревню, где родился и прожил половину жизни Вовка Лапин, мой однокурсник, успевший дослужиться только до капитана. Нет, не вражеская пуля сразила его, не отдал он жизнь в борьбе за мирный сон граждан, как любят писать авторы наглядной агитации в отделениях внутренних дел.

Смерть Вовки была донельзя прозаичной и даже пошлой: взял он себе пару недель отпуска, чтобы отпраздновать рождение сына, да и перебрал на радостях, а перебравши уселся за руль своего джипа. Доехал до ближайшего оврага, перевернулся. Угробил только себя, больше никого не задел, и хоть на этом ему спасибо. Хотя какое тут, к черту, «спасибо», когда жить с этой раной на сердце остались жена и новорожденный мальчишка. Хороший был парень Вовка, добрый, но бесшабашный, земля ему пухом, балбесу. Когда сидишь на лавочке возле его могилы, думаешь только о вечности и слушаешь тишину.

Так что не могу сказать, что я сильно противился поездке на кладбище, где покоился Павел Рожков, тем более что в этой поездке просматривался и определенный практический смысл. Почти деловая поездка. Час назад Нина Ивановна Захарьева по телефону описала, как найти могилу. Судя по голосу, она приободрилась. На вопрос, не произошло ли чего нового, она ответила отрицательно. В кои-то веки спала крепко и без сновидений. Наверно, на нее успокаивающе подействовал мой визит. Хорошо, коли так. Пользуясь случаем, я попросил ее принять моего эксперта, который внимательно изучит дверной замок. Если в дом кто-то проникал, то наверняка оставил следы.

Преображенское кладбище находилось в четырех километрах от города. Приютившееся буквально бок о бок с полевым лагерем военного училища, которое недавно по программе сокращения было реорганизовано и приходило в запустение, кладбище это, относительно новое, ухоженное и цивилизованное, очень быстро расширялось. Пугающую демографическую динамику можно было воочию наблюдать именно здесь: еще год назад просторная открытая территория в десяток гектаров, окруженная березовым лесом, была заполнена лишь на треть, теперь же я мог констатировать, что в скором будущем кладбищу потребуются новые площади.

Я шел по вымощенной плиткой тропинке в узком проходе между участками, сверяясь с указателями. Шел не спеша, вглядываясь в портреты на надгробных камнях. Большинство были выгравированы в черном мраморе, но кое-где попадались и недорогие бетонные плиты без фотографий, и обычные деревянные кресты. Возрастной состав погребенных наводил тоску: полным-полно молодых, женщин и мужчин до сорока-пятидесяти. Надписи от родных и близких на памятниках ни о чем не говорили, но можно было догадаться, что половина побилась на дорогах, а другая преждевременно загубила здоровье. В самом конце тропинки я остановился как вкопанный: на меня с памятника, выполненного в форме большого черного сердца, смотрело личико совсем юной девчонки, лет пятнадцати от силы. Ее звали Алина Светова. Цифры под именем подтвердили мою догадку: закончила она свой путь на земле несколько месяцев назад в возрасте четырнадцати с небольшим. Я не мог отвести от нее глаз. Прекрасное юное создание… ей бы на обложке журнала красоваться или смотреть на одноклассников со стены отличников в школе. Господи, за что ее-то?

Я с трудом отвернулся, оперся рукой о столбик чугунной ограды. Сразу подумал о Томке. Я вообще-то всегда о ней думаю, но тут…

«Совсем старый стал», — констатировал я, огибая угол участка. Невольно все же придержал шаг, обернулся еще раз к могиле не знакомой мне девочки Алины. Она будто провожала меня взглядом, но в глазах не было ни укоризны, ни немого вопроса, как могли бы написать изощренные беллетристы. Алина улыбалась. Когда-то она с легким сердцем позировала фотографу, совершенно не предполагая, как будет использован в недалеком будущем этот кадр.

«Все, хватит причитать! Займись делом!».

Когда я, наконец, дошел до конечного пункта своего вояжа, идея выпить вечером шкалик водки оформилась окончательно.

На простом сером памятнике (понятное дело, у Нины Ивановны едва хватило средств похоронить парня по-человечески) были выбиты его имя и годы жизни. В металлический овал заключена армейская фотография, причем, похоже, здесь он еще новобранец. Паша лишился пышных курчавых волос, о которых рассказывала его тетка, и неприкрытые уши торчали, как у карикатурного марсианина, но в пользу версии о салаге больше говорило выражение лица. Парнишке очень хотелось оказаться подальше от места, где его фотографировали, где-нибудь в паре тысяч километров. Я тоже был таким. Армия сильно преображает молодых людей. На гражданке мы все были разными — красавцами или не очень, спортивными, подтянутыми или рыхлыми, разного роста и веса, и на лицах читались какие-то эмоции. А вот после стрижки армейской машинкой торчащее над воротничком гимнастерки лицо выражало лишь одно желание — вцепиться зубами в мамины пирожки.

Защитники Родины…

Могилка выглядела скромно. За невысокой оградой разместились стандартная лавочка на металлических столбиках, маленький стол. По углам стояли пожухлые венки, плохо перенесшие минувшую зиму. Надписи на лентах читались не везде, но и тех, что остались, хватало, чтобы сделать вывод: друзьями и обожателями Павел при жизни похвастаться не мог. Самый трогательный стоял в дальнем левом углу — маленький, скромный, с лаконичной надписью «От тети Нины». Я представил, сколько слез она пролила, сидя на этой скамейке, и у меня опять прихватило сердце.

Могилка была ухожена. Судя по всему, Нина Ивановна навещала племянника не так давно. Местные служащие по весне, когда земля просела, привели могилу в порядок, обложили бетонными плитками, присыпали вокруг дресвой. Свежих цветов я, впрочем, не обнаружил, только искусственные. У подножья памятной плиты грустила пустая рюмка.

«Вот так, — подумал я, — в самом начале взрослой жизни уйти в небытие и оставить после себя… да ничего, собственно, не оставить. Ничего не успеть, никого не согреть и не согреться самому».

Я постоял еще немного, подышал свежим воздухом. Со стороны главных ворот в трехстах метрах от меня по кладбищенской дороге неспешно катилась колонна: большой автобус и с десяток легковушек. Я посмотрел на часы. Для погребения рановато, но, видимо, кто-то очень спешил избавиться от тела и душевных страданий. Я где-то слышал, что горе утраты слабеет после предания покойника земле. Возможно, это так, я не знаю. И знать не хочу до поры.

Я уже хотел направиться к своей машине, припаркованной под единственной здесь высокой березой на углу участка, как вдруг взгляд мой задержался на одном из венков. Надпись на ленте почти выцвела, но одно слово меня остановило, будто кто-то ухватил за рукав.

«ЯСТРЕБЫ ЛЕ… ОКО».

Остальное я прочесть не смог, на середине фразы лента замялась.

Я вновь отворил калитку. Венок стоял возле столика в правом углу. Он сильно скособочился, проволока, притягивавшая его к прутьям ограды, проржавела и растянулась. Я расправил ленту.

«ЯСТРЕБЫ ЛЕТАЮТ ВЫСОКО», — гласила надпись.

Где-то я уже встречал это слово. Или имя?

Я полез в сумку. Записная книжка, найденная в квартире Нины Ивановны, лежала в одной из ячеек для важных документов. Я развернул книжку на последних страницах. Вопящее слово «Ястреб» и несколько подчеркиваний, а на следующих страницах мантра: «Разорвать цепь… стальные кольца крепки и тяжелы, но рвать надо». «Каждый день приносит новую возможность. Не получилось сегодня — получится завтра. Не время ссать». «Нет, ни черта не выходит. Снова и снова по кругу».

Я перевел взгляд на траурную ленту. Ястреб — это сам Павел? Или Ястреб прислал ему соболезнования? Если это двое разных людей, то у них получается довольно забавная заочная переписка. Не помешало бы выяснить, что их связывает. Они друзья детства? Армейские сослуживцы? Коллеги? Собутыльники?

Миллион вариантов, замучаешься гадать. Нужно понять смысл надписи на венке и совместить его с записями в книжке. И надо бы разобраться в нюансах автокатастрофы. Да, я понимаю, что это была ледяная дорога и сложные погодные условия, и разбиться на зимней трассе может любой без всяких таинственных предысторий, да только погибшие не возвращаются домой, оставляя записки с телефонами.

Кстати…

В книжке на одной из страниц я заложил записку с номером незнакомого абонента. Я вытащил ее, расправил. Едва ли здесь на кладбище есть устойчивая связь, но попробовать стоило. Я проверил уровень сигнала. Достаточный. Набрал номер.

Результат тот же, что и прошлым вечером: «Номер абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Траурная колонна машин, между тем, проехала мимо меня и свернула на главную аллею, ведущую к административному корпусу. Мне пора было уезжать, если я намеревался успеть осмотреть место гибели Павла Рожкова и вернуться в офис к двум.

Место катастрофы также по телефону описала Нина Ивановна. Мне требовалось проехать еще пару десятков километров от города, но, к счастью, по тому же шоссе, рядом с которым находилось Преображенское кладбище. Я бы похвалил Павла за такое эргономичное распределение моего рабочего времени, но с черным юмором у меня сегодня не ладилось.

По дороге звонком отвлек Петр. Я едва не выпустил руль на опасном вираже, когда принимал вызов. Вот тебе еще одно напоминание поставить, наконец, в машине нормальный хэндс-фри!

— Антон, есть минутка?

— Если только она не станет для меня последней! Я на трассе!

— Я быстро.

— Будь добр.

В диаметрально противоположном соответствии со своими словами Петя начал неспешно шелестеть бумажками.

— Петь, пошустрей!

— Кхм, да… где-то тут у меня записка от Козлова.

— Кто такой Козлов?

— Это парень, который пошел по адресу к твоей тетке с покойником. В общем, он отзвонился, что-то долго бубнил, я понял через слово. Он технарь законченный, русским языком плохо владеет.

— Вкратце скажи, что там?

— В общем, дверь открывали вроде бы и не ключами, но и не взламывали грубо отмычкой.

— Как так?

— Внутри оказались царапины и борозды, характерные для взлома, но после полноценного взлома этот замок можно было бы выбрасывать. Значит, получилось нечто среднее.

— Погоди, если дверь взломали, почему утром она оказалась аккуратно заперта?

— Так я ж тебе и говорю, что не могу найти эту чертову бумажку! В ней все как раз и написано. Козлов сказал, что подобрали инструмент… как бы правильнее выразиться… в общем, инструмент, который заменил ключ, либо это и был родной ключ, но поврежденный. Замок стандартный, его можно открыть простым грубым способом, но тогда он точно повредится, а вот парень, который приходил по ночам, умудрился оставить его в целости и сохранности. Ну, если не считать лишних борозд.

— Тарабарщина какая-то.

— Знаю.

— Может, перемудрил твой Козлов, и дверь открыли все-таки обычными ключами, родными?

— Не исключено. Если тебе нужна серьезная экспертиза, готовь лишние деньги.

— Деньги лишними не бывают, уж тебе ли не знать. Ладно, спасибо.

Я отключился.

Дорога, по которой я ехал, в это время дня была более-менее свободна, только на встречной полосе то и дело вырастали исполинские фуры, за которыми уныло плелись колонны легковушек. Однако сейчас стоило быть повнимательнее, потому что впереди меня ожидало несколько опасных поворотов. На одном из них, кстати, Павел Рожков и закончил свой жизненный путь.

Мне не нужно было всматриваться в указатели. Спустя несколько минут я безошибочно определил этот поворот, потому что сам едва не сломал на нем шею.

Слева от меня появилось небольшое озеро. Летом на его берегах автолюбители умывали своих железных коней, поэтому столпотворение здесь наблюдалось нешуточное. Двухполосное шоссе огибало озеро под довольно резким углом. Сразу за обочиной с правой стороны насыпь уходила в двухметровый обрыв. Когда я езжу здесь на свою любимую базу отдыха, я всегда сбрасываю скорость, потому что хватило бы одного неудачного движения рулем, чтобы улететь. А зимой, да еще и в гололед, тебе почти гарантирован страшный кульбит. Я сбросил скорость и сейчас, но в то же самое мгновение на мою полосу из встречной колонны, тащившейся за фурой, вылетел шальной джип. Самый непоседливый ублюдок, которому не терпится засвидетельствовать свое почтение архангелу Гавриилу!

Нас разделяло метров сто — сто пятьдесят. Обнаружив на пути преграду, водитель джипа попытался вернуться в родную колонну, но, очевидно, его место уже заняли. Визг тормозов и шин я услышал даже сквозь закрытые окна. Все мое нутро моментально обледенело. У меня не было никаких шансов уйти от столкновения, кроме одного — вылететь с обочины в пашню. На скорости девяносто километров в час это обещало большущие проблемы.

На принятие решения Господь Бог отпустил несколько секунд. Мы оба резко сбросили скорость. Я вообще утопил педаль тормоза до упора. Видимо, джип сделал то же самое, и его повело вправо от меня, на обочину. Я увидел столб пыли, взметнувшийся из-под его колес.

В голове пронеслась мысль: «Мне хана!!!».

Остатком рассудка поняв, что влево я не втискиваюсь, я все же принял чуть правее. Совсем чуть-чуть. Джип уже пылил вовсю, скрывшись за пеленой. Я услышал, как колеса моей «хонды» скребут придорожный щебень. Еще пара секунд, и мы столкнемся лоб в лоб! Моя машина накренилась. Я едва не соскальзывал с двухметрового обрыва. И здесь произошло то, от чего я буду вздрагивать еще очень долго: в нескольких сантиметрах слева от меня пронесся черный монстр с тонированными стеклами. Он просто сделал ужасающе громкое «ууухххх!» и исчез.

Мы разошлись! Господи, каким-то чудом мы разошлись!

Не помню, как я остановил машину на узкой обочине, как заглушил двигатель и вышел наружу. Я даже не оглядывался назад, хотя проезжающие по моей полосе машины могли снести и мою распахнутую дверцу, и меня самого. Ей-богу, я не отдавал отчета в своих действиях, мне нужно было срочно выйти на свежий воздух.

Черного джипа и след простыл. Он не остановился, исчез где-то в своем потоке. Я очень надеялся, что штаны у его хозяина сзади и спереди украсило огромное мокрое пятно. Чтоб тебя, ублюдок! Я могу ошибаться, но меня чуть не убил БМВ Х6. Где-то читал, что если вы видите, как какой-нибудь баран несется прямо перед вашим носом с крайней левой полосы в крайнюю правую, то в восьмидесяти процентах случаев этот баран — на БМВ. Видимо, это особая каста людей, для которых в мире не существует больше никого, да простят меня добропорядочные владельцы автомобилей данной марки.

Я присел на обрыве, опустил голову. Отдышался, привел свой сердечный ритм в порядок. В траве чуть ниже моего уровня резвились сверчки. За спиной проносились автомобили. Над головой висело безмятежное синее небо. Жизнь продолжалась.

А я ведь мог сегодня не вернуться домой…

Подняв голову спустя несколько минут (пять? десять? не помню), я заметил недалеко по пути следования кусок белого камня. Он торчал вертикально из земли возле большущего дерева. Тот самый импровизированный памятник, который, по словам Нины Ивановны, установили на свои деньги немногочисленные знакомые Павла Рожкова. Я не доехал до него совсем чуть-чуть.

Да, братишка, теперь я знаю, как все это было.

Изгой

25 ноября

Три пары глаз сверлят его. Макс взирает и внимательно, и расслабленно одновременно. Так энтомолог изучает бабочку, которая уже имеется в его коллекции. Славка чавкает колбасой. Только Маша смотрит словно в ожидании признаний в любви. Впрочем, ее ожидания не совсем уж и беспочвенны. За прошедший день Изгой уже почти полюбил ее, и кабы не два мускулистых парня, он, пожалуй, рискнул бы напроситься еще на одну ночь. Он с удовольствием лег бы хоть на полу в уголке, как приблудная собачонка, лишь бы утром снова увидеть ее глаза и услышать журчащий голосок. Его даже не смущает то обстоятельство, что он давно нормально не мылся, носит позавчерашние трусы и вообще выглядит как рыцарь, лишенный наследства. Просто он снова пьян, если вы забыли.

— Я давеча встретил призрака…

Такова его первая фраза. Она наиболее точно отражает все, что произошло с ним сутки назад. Но если это понимает он сам, то слушателям требуется разъяснение.

— Призрака прошлого, — продолжает он, теребя край столовой клеенки. — Хотел о нем забыть навсегда, но хрен забудешь.

— Да, — молвит Макс, — иногда они возвращаются.

— Можно и так сказать. Только он не возвращался, я сам его нашел.

— Это с ним ты так надрался? — беззаботно спрашивает Славка.

— С ним. И двумя его приятелями. Точнее, они были и моими приятелями когда-то, но больше все-таки — его.

Я даже не сразу вспомнил, как их зовут.

Изгой умолкает. Ему хочется, чтобы чья-нибудь рука снова потянулась к бутылке и наполнила опустевшие стопки, но парни сидят неподвижно, а Маша далека от этих суровых материй. Впрочем, в бутылке остается не так много живительной влаги, и если у ребят не спрятано в шкафах еще пол-литра, то придется смириться со скорейшим окончанием банкета.

— А нафига ты вообще с ними пил? — вдруг спрашивает Макс. — Не хочешь — не пей, простое правило. Если каждого, кто желает раздавить с тобой полбанки, уважать, то никакого здоровья не хватит.

Изгой пожимает плечами.

— Так получилось.

— Классный ответ, чувак. Вот, например, ты и нас совсем не знаешь, а сидишь.

— Мне уйти? — холодно произносит Изгой. Макс начинает его раздражать.

Тут вмешивается Маша:

— Перестаньте, ребята. Пусть рассказывает, сами же спросили.

Макс машет рукой: «Ладно, валяй, черт с тобой». Славка тянется за ломтиком колбасы. Изгой надеется, что рука по пути захватит бутылку, но она пролетает мимо. Проклятый обжора!

Может, самому налить?

— Мы служили вместе, — говорит он. — Я дембельнулся три года назад, потерял их из виду. Как-то не хотелось вспоминать. А тут вдруг попался на глаза номер его телефона в книжке. Перебирал документы и нашел…

23 ноября

… Зачем он вообще полез в эту книжку? Не нужна была сто лет!

Чувства нахлынули? Ну да, как же, от таких чувств надо держаться подальше — от них случается вздутие живота. Выдавливать их надо из себя, как гной из раны, как у них в медсанчасти фельдшер выдавливал бесцветную жидкость из царапин. Климат региона, в котором он служил, приводил к тому, что любая безобидная царапина начинала гноиться, распухать, и если ее запустить, то Рядовой Такой-то будет уже не годен к строевой службе. Поимел царапину — получил освобождение от срочных военно-полевых работ. Приходишь в медсанчасть, показываешь палец, доктор делает надрез, выдавливает жижу, накладывает мазь Вишневского и обматывает рану бинтом. И все дела. Как было у Довлатова по другому поводу, с утра выпил — весь день свободен.

Вот так и чувства свои надо исторгать. Душа, понятное дело, бывает исцарапана гораздо сильнее, чем руки, и терапия здесь требуется более серьезная, но алгоритм тот же.

Но нет, полез в коробку, вывалил из нее блокноты, квитанции, записки. Нашел даже справку о сдаче донорской крови, по которой ему полагалось полдня отдыха вкупе с сытным обедом в офицерской столовой. Изгой усмехнулся, когда увидел эту помятую бумажку. Кстати, надо будет все же уточнить свою группу крови. На медпункте военного городка, куда он вместе с двумя десятками новобранцев пришел сдавать кровь («Дело сугубо добровольное, бойцы, — сказал комбат, — поэтому становись в колонну по трое и левое плечо вперед!»), сестра-лаборантка поставила ему третью группу, хотя Изгой прекрасно помнил, что в его гражданских медицинских документах значилась четвертая. Не стал он прояснять этот вопрос на месте, постеснялся, а потом все думал: не откинет ли копыта тот несчастный, кому вольют его кровь?

Впрочем, все эти вопросы отошли на второй план, стоило пальцам начать перелистывать армейскую записную книжку. Была у него привычка записывать номера телефонов и другую полезную информацию в маленькие записные книжки. Не полагался он на электронные гаджеты — вдруг потеряет или украдут. Кроме того, любил он водить авторучкой по бумаге. Школьные учителя видели в нем будущего писателя или журналиста, да он и сам склонялся к мысли посвятить если не всю свою жизнь, то хотя бы значительную ее часть, складыванию букв в слова, а слова — в предложения. Но что-то не срослось.

«Какие твои годы, малыш?».

На одной из страниц он обнаружил телефон Ястреба… и почувствовал, как все его тело (не сердце даже) начинает пульсировать. Покоя как не бывало.

Он вскочил с дивана, подошел к окну. Накрапывал мерзкий осенний дождь. Проклятая погода выводила его из себя. Еще не зима, но уже и не осень — слякоть, ветер, серость. Выпить, что ли?

— Ты ужинать будешь?

Он обернулся. Тетя стояла у порога комнаты в своем неизменном кухонном переднике с розовыми цветочками, переминая в руках полотенце.

— Чуть позже, — ответил он. — Я отлучусь ненадолго.

Уже через десять минут он стоял в очереди в кассу ближайшего алкомаркета. Последние год-полтора он посещал этот магазин едва ли не каждый вечер. Продавщицы уже не спрашивали, есть ли у него при себе дисконтная карта. Нету у парня никакой карты (хотя, говорят, иметь ее выгодно — можно отовариваться с хорошей скидкой), это же очевидно! Изгой с большим удовольствием вообще забыл бы сюда дорогу. Он испытывал неописуемый стыд, когда продавцы проводили приобретенные им бутылки через сканер. Он читал в их глазах упрек, почти материнский и сестринский, в зависимости от возраста продавщицы. «Хватит жрать! — как бы говорили их глаза. — Посмотри, на что ты стал похож! Лучше сходи в бассейн, купи мячик, побегай по школьному стадиону! Стыд и позор! Ффу!».

Сотни и тысячи людей проходят через этих милых девушек каждый день, и не всегда лица покупателей просятся на обложку модных журналов, и покупают эти люди здесь отнюдь не молоко и сметану. Тут запросто потеряешь веру в человечество, особенно если весь день в воздухе витает стойкий запах перегара. Но Изгой принимает хмурость сотрудников магазина на собственный счет. Это ему адресованы их укоризненные взгляды, это он пал в их глазах ниже мышиной норки, и нет ему прощения во веки веков, аминь.

В тот вечер он купил бутылку коньяка и колу. Закуску подбирать не стал, уповая на кулинарное мастерство родной тетки. Она, конечно, не одобрит его выбор программы вечера и наверняка посмотрит так же сурово… ну и ладно. Цепь никак не разрывается, это очевидно, и чем активнее попытки разомкнуть ее звенья, тем сильнее, кажется, они пристывают друг к другу.

«Я подумаю об этом завтра», — говорит он себе…

… и напивается в хлам.

Едва захмелев, хватается за телефон. «Только надравшись я понимаю, сколько людей жаждут услышать мой голос». После пяти стопок он успевает разругаться с девушкой, с которой на прошлой неделе обедал в кафе (девчонка сделала «динамо», хотя он не настаивал на интимном продолжении вечера, отбрила сразу, он даже рта раскрыть не успел; классные девчонки пошли! пожрать, выпить — пожалуйста, а потом сразу изволь заказать ей такси и не вздумай садиться рядом на заднее сиденье!). На восьмой рюмке он гавкнул на родную тетку, предложившую «перекусить, чтобы не опьянеть». А уже когда на дне бутылки оставалось жидкости пальца на два, он таки набрал номер.

На ответ не надеялся. Ястреб мог десять раз сменить оператора, ведь они не виделись уже три года. Тем велико было его удивление, когда хриплый и вкрадчивый голос отозвался в трубке:

— Старичок, ты, что ли?

Изгой опешил. Не смог издать ни звука.

— Не дыши так, — сказал Ястреб, — это меня возбуждает. Будь ты девицей с третьим размером груди, я бы не возражал.

— Добрый вечер, — неожиданно для себя выдавил Изгой.

— И тебе того же. Какими судьбами?

— Да так, понимаешь…

— A-а, я слышу, ты уже красавец.

Изгой смутился. Точнее, он бы смутился, будь он в сознании, но в подпитии он просто разозлился.

— Не твое дело!

— Понятно. — Ястреб перешел на суховатый тон. — Что ты хотел? Только быстро, я сейчас занят.

— А я вот, видишь, не занят и хочу тебе кое-что сказать…

Изгой сделал паузу. Ястреб напрягся. Он, гаденыш, прекрасно понимает, о чем сейчас пойдет речь. Что ж, это к лучшему. Они давно понимают друг друга без слов. Их связывает прочная стальная цепь, звенья которой никак не удается разорвать.

Но хотя бы сейчас, в эту минуту крайней расслабленности, Изгой хочет позволить себе лишнее. Хочет переступить черту, выйти за флажки и напомнить о том, что он когда-то был способен на поступки и вовсе не забыл об этом.

— Ты…

С первого раза не получилось. Изгой взял побольше воздуха, зажмурился.

— Что — я?

— Ты… сволочь!

Ястреб хмыкнул. Едва ли столь пламенная, но короткая тирада произвела на него впечатление, но хотя бы озадачила.

— Хочешь обсудить это? — поинтересовался он.

— Нам нечего с тобой обсуждать!

— Думаешь?

— Уверен! Знаешь, я собираюсь…

Изгой икнул. Очень некстати! Икота сильно дезавуирует серьезность заявления. Впрочем, выбора нет, раз уж начал, доводи дело до конца, иначе никогда больше не достанет смелости.

— Чего ты там собираешься, старичок? — Голос Ястреба изменился. В нем зазвенели натянутые струны.

— Собираюсь…

— Ну, смелее, дорогой. Что именно ты «собираешься»? И с чего вдруг? Мы же столько лет не общались, я уже почти все забыл, живу своей жизнью, а ты звонишь мне и угрожаешь? Что-то случилось?

— Это ты почти все забыл, — сказал Изгой, и на этих словах из глаз его брызнули слезы. Только бы не раскваситься сейчас! Если Ястреб услышит его хрюканье, его уже ничто не остановит. Он сожрет бедного мальчика с потрохами. — Это ты забыл, а я… А я живут с этим, понимаешь!!!

Ястреб тяжело дышал в трубку, но не прерывал.

— Я живу с этим каждый день! Просыпаюсь и засыпаю! Я не такой как ты! Я не умею…

Он все-таки расклеился, не выдержал. Отвел трубку в сторону, чтобы пару раз шмыгнуть носом. Когда он услышал, что Ястреб заговорил, поднес трубку обратно к уху.

–.. успокойся, старичок, — говорил бывший сослуживец. — Возьми себя в руки, допей спокойно свою бутылку и ложись спать. Завтра созвонимся.

— Зачем?

— Нужно все обсудить. Спокойно сядем, накатим и поговорим. Ты как?

— Не знаю…

— Стоп-стоп, дорогуша. — Ястреб поднажал. Интонации его голоса плавали в диапазоне от вкрадчивости и даже нежности до холодного металла, от которого вся спина покрывалась наледью. — Ты уж не виляй хвостом. Если до сих пор не можешь успокоиться, тогда изволь разобраться с этим до конца. И, заметь, это не я тебе позвонил. Так что возражения не принимаются, окей?

— Кей, кей… Ладно, поговорим завтра.

Не дожидаясь ответа, Изгой выключил телефон. Сейчас он действительно допьет свою проклятую бутылку и завалится на диван. Завтра утром тяжелой будет не только голова — в душе мертвым камнем ляжет страх и угрызения совести, но это будет только завтра.

Ворочаясь на подушке, пытаясь забыться, он все же хвалил себя за отвагу. Он правильно сделал, что позвонил. И спасибо тебе, Господи, что Ястреб остался верен своему мобильному оператору. Иначе эта тяжелая цепь, в конце концов, сомкнулась бы на шее.

Крабы в твердом панцире

10 июня

Не знаю, как я дотянул этот рабочий день до конца. Перед глазами снова и снова возникал тонированный черный джип, несущийся на меня в столбах пыли как Всадник Апокалипсиса. От встречи с Павлом Рожковым на небесах вашего покорного слугу отделяли считанные сантиметры. Любое, даже касательное, столкновение на той злополучной обочине закончилось бы моим воспарением над суетностью мира. И не пришел бы я в этот день в садик за дочкой, и сидела бы она вместе с Олесей на лавочке на участке, обращала бы к ней свое заплаканное личико и в тысячный раз задавала вопрос: «А когда папа придет?», а Олеся обрывала бы мой телефон, но все тщетно.

От этой, довольно реалистичной, картины сердце мое сжалось до размеров сушеного финика, и не мог я уже думать ни о чем.

— Что-то случилось? — встретил меня вопросом Петр. Он снова нес кому-то поднос с чашками и блюдцами, выполняя чужую работу. Офис-менеджер Настя Голубева, коей по статусу полагалось поить моих клиентов ароматным кофе, болтала по телефону, и, судя по выражению лица, разговор носил личный характер. Уволю к чертовой матери!

Я едва не сорвался на ней, но Петр вмешался — взял за локоть и отвел в сторону.

— На тебе лица нет.

Я кивнул. Я не смотрел в зеркало, возможно, лицо у меня как таковое давно отсутствовало, осталась лишь маска пережитого ужаса.

— Может, тебе отменить встречу?

Я улыбнулся через силу. Петя, Петя, и откуда ж ты такой выискался, заботливый, внимательный, дорогой мой человечище…

Как ни странно, встреча с клиентом прошла хорошо. Проблема, с которой обратился в агентство седовласый джентльмен, не требовала моей персональной заботы. Он собрался помирать, а посему хотел грамотно составить завещание, чтобы обидеть как можно больше родственников. Я проводил его к своему юристу, спецу по таким вопросам, а сам отправился в кабинет, попросив Петра в ближайший час ни с кем не соединять.

Уходя, я все-таки задержался у стойки офис-менеджера.

— Настя, ты вынуждаешь меня потребовать снять накладные ногти. Чтобы через неделю их не было!

Испуг на лице Насти не доставил мне ни малейшего удовольствия. Я даже не стал выслушивать ее оправдания — покинул холл и заперся в кабинете.

Томка и Олеся… ну, еще мама. Три человека, с которыми я хотел немедленно переговорить. С кого начать?

Я глянул на часы. Начало четвертого. В детском саду тихий час, если я ничего не путаю. Ну, может быть, он уже подходит к концу, но Олеся наверняка прикорнула где-нибудь рядом со своими сорванцами, чтобы компенсировать хронический недосып.

Или все же попробовать?

Я набрал номер, затаился в ожидании ответа.

— Да? — просипела Олеся. — Антон… Васильевич?

О боже, опять отчество! Говорить что-то очень душевное после официального обращения было чертовски трудно, поэтому я завис, как компьютер, озадаченный одновременно несколькими операциями.

— Да, Олесь… — Вот и все, на что меня хватило.

Пауза затягивалась.

— Я слушаю, — сказала она.

— Ты когда-нибудь пробовала крабов в твердом панцире?

Она выдержала пару мгновений, усмехнулась:

— В каком смысле?

— В смысле крабов. У них панцирь… твердый такой… Наверно, это вкусно, потому что я их тоже никогда не пробовал.

Мое сердцебиение заглушало голос разума, а разум, между тем, указывал на тот факт, что уставшая Олеся Лыкова не пыталась прервать разговор или перевести его в иное русло. Она терпеливо выслушивала весь мой мальчишеский бред.

— В общем, — мямлил я, — как бы точнее выразиться… С чего я начал?

— С крабов. У них панцирь.

— Да, панцирь… твердый. А вот у меня панциря нет.

— И?..

«Антон, тебе семнадцать?!» — спросил я себя.

— Можно, я тебе помогу? — предложила она. — Ты хочешь пригласить меня пообедать?

Я проглотил ком.

— Скорее, поужинать. Крабы в обед — как-то не комильфо. Хотя, повторюсь, я их никогда не пробовал и не заказывал.

Она помолчала. На заднем плане я услышал детские вопли. Сорванцы проснулись и принялись делить игрушки.

— Неожиданное предложение, — молвила Олеся. — Что-то случилось?

«О, это проклятое женское чутье!».

— Нет… Да… В общем, я хочу поговорить в спокойной обстановке.

— В романтической или спокойной? — улыбнулась Олеся.

— Одно другому ни в коем случае не мешает. Если тебя смущает… эммм… смущает формат, то я хочу пригласить вас вместе с Ванькой. Томка тоже будет со мной. И ресторан будет самым обычным, ты не думай…

— Я не думаю, Антон. — В этот момент на заднем плане что-то грохнуло, кажется, пустая кастрюля полетела на пол. — Ой, извини, они сейчас разнесут группу. Твоя, кстати, зачинщица.

— Я слышу. Задержу только на секунду.

— Да.

Я вдохнул. Выдохнул. Спросил с робкой надеждой:

— Вы пойдете?

Она вновь улыбнулась, я услышал это по голосу.

— Разве я могу отказаться от такого интригующего приглашения? Поговорить о чем-то важном, да еще и в спокойной обстановке, да еще и с детьми… и под крабов в твердом панцире. Ни за что на свете!

— Замечательно. Тогда освободи вечер, а я перезвоню чуть позже. Закажу столик.

— Мне доставать из шкафа вечернее платье?

Я не нашелся что ответить. Так и сидел с распахнутым ртом, пока она не положила трубку.

Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Потребность звонить матери отпала сама собой. В жизни мужчины в единый момент времени может существовать только одна женщина. Либо это мама, либо жена, либо возлюбленная. Или дочь. Держать на одинаковом расстоянии нескольких особ нам не под силу.

Я переместился к компьютеру. Открыл интерактивную карту города и стал шерстить по известным мне заведениям общепита. Один ресторан показался слишком роскошным, в него только потенциальных любовниц водить с прицелом на вечерний секс. Другой больше смахивал на фуд-корт в торговом центре. Перебирая варианты, я поймал себя на мысли, что совершенно разучился назначать свидания. Может, никогда и не умел. В самом деле, с кем у тебя, Антоша, была настоящая романтическая история, включающая все классические этапы: знакомство, обмен телефонами, прогулка, ужин в ресторане, цветы, шампанское, близость?

Не помню.

Сраженный этим неожиданным выводом, я опустил локти на стол, сомкнул ладони на лбу и тупо, не мигая, смотрел на монитор ноутбука. Почти сорок лет, а у тебя черт знает что, а не жизнь. Так нельзя, старик, никак нельзя.

В конце концов, в результате всех этих метаний и размышлений я все же остановился на варианте, который мог подойти всей нашей пестрой компании. Это был итальянский ресторан — паста, пицца, лазанья, какие-то салаты. Вполне демократичная кухня, за которую я мог ручаться. Спиртное закажем на месте, решил я, если вообще дойдет до спиртного.

Приняв решение, я почувствовал себя лучше.

К шести часам я подъехал к нашему дому. Томку по договоренности Олеся забрала с собой. Я поднялся к себе на шестой этаж, принял душ, переоделся в свежую розовую рубашку навыпуск и черные джинсы. С опозданием подумал, что не помешало бы переодеть и дочку — после целого дня, проведенного в детском саду среди сверстников, она наверняка походила на восставшую из ада. Впрочем, если Олеся ничего по этому поводу мне не сказала, стало быть, сойдет и так.

В шесть сорок я набрал номер ее телефона. Она сообщила, что они уже готовы и «ждут дальнейших распоряжений». Придирчиво осмотрев себя в зеркале, проверив свежесть дыхания и отсутствие волосков в носу, я, наконец, спустился к ним на второй этаж.

Олеся выглядела сногсшибательно…

Нет, не так.

Она выглядела очаровательно. Мило. Не знаю, какие слова подобрать. В ней не было той благоухающей глянцевой роскоши, какую, наверно, можно ожидать на первом официальном свидании от женщины, желавшей произвести впечатление, но это была уже не та будничная Олеся Лыкова, к которой я привык. Такой я ее точно никогда не видел, даже на праздничных утренниках в детском саду. Она была одета в яркое красное развевающееся платье чуть выше колен, перетянутое черным пояском. Минимум макияжа, чуть-чуть приоткрытая грудь, распущенные волосы до плеч.

Увидев ее на пороге квартиры, я не смог выдавить ни слова.

— Что? — улыбнулась Олеся.

Зря она это спросила, потому что и говорить комплименты ваш покорный слуга, судя по всему, тоже разучился. Я просто покачал головой, присовокупив неопределенный жест рукой.

— Папа!!! — завопила Томка, выныривая из-за спины воспитательницы. — Мы идем в ресторан кушать лапшу с кетчупом!! Ты знал об этом?

— Конечно, папа знал, — ответила Олеся. — Это он нас и пригласил.

Томка закатила глазки.

— Оля-ля, пап!

— Что?

— Да нет, ничего, — хитренько прищурилась дочь, — дома поговорим.

Я покраснел. Олеся предпочла не комментировать.

Ванька Лыков выглядел как истинный джентльмен: белая рубашка, черная бабочка, черные брючки. И на лице — очень серьезное выражение. Как я уже неоднократно упоминал, парнишка учился во втором классе и ко многим вещам относился иначе, чем моя шестилетняя козявка. Наверняка он понимал, куда они с мамой направляются, и главное — с кем. На меня он посмотрел как-то странно, будто хотел спросить, но в последний момент передумал.

В машине мы сначала молчали. Точнее, Томка на заднем сиденье терзала Ваньку расспросами относительно просмотренного не так давно нового фильма, а Ванька вяло отвечал, глядя в окно. Олеся поглядывала на меня время от времени, но подать голос не решалась. И лишь когда молчание стало выглядеть слишком неестественным, она вполголоса спросила:

— Как твои дела, Антон?

Я пожал плечами, не сводя глаз с дороги.

— Что-то действительно случилось?

Я попытался улыбнуться.

— Чтобы пригласить женщину в ресторан, должно обязательно что-то случиться?

— Ну… не знаю.

Я предпочел не развивать тему.

Нам достался столик с двумя роскошными диванами в самом углу. Это было действительно довольно демократичное заведение. Универсальное, я бы сказал: в нем уместно и назначать свидания, и устраивать банкеты на юбилей, и проводить бизнес-ланчи. Тут даже детская комната есть. Я пару раз в нем обедал, обсуждая деловые вопросы с бывшими коллегами из органов. А вот с женщиной явился впервые.

Прямо над нашими головами висел большой плазменный телевизор, транслировавший изумительной красоты альпийские пейзажи. Томка заняла место напротив него. Ваня уселся рядом. Пришлось вмешаться и рассадить их по-своему. Мне хотелось вести разговор, глядя собеседнику в глаза, а не поворачивать голову. В результате Ванька отправился на диван к матери, а я сел с Томкой, пододвинув ее к окну.

Принесли меню — целых четыре штуки. Томка сразу принялась энергично листать, останавливаясь на каждой странице не более чем на пару секунд.

— Мне, пап, пожалуйста, коктейль молочный с шоколадом, мороженое и картошку фри. Вань, ты чего будешь?

— Так, детвора, — сказала Олеся, — давайте выберем что-нибудь питательное, чтобы дома перед сном не просили добавки.

Мы выбрали салаты с лососем и греческий, спагетти болоньез, большую пиццу с ветчиной. Так и быть, я заказал дочке картофель фри и пирожное. Олеся еще выбрала куриный суп.

— Что будете пить? — поинтересовалась официантка.

— Давайте вот эту бутылку красного, — осмелился предложить я.

Брови Олеси игриво взлетели вверх: «Целую бутылку?». Я смутился, но отменять не стал.

Пока исполняли заказ, требовалось вести какой-то непринужденный светский разговор. Но я впал в ступор. Ей-богу, мне никогда не казалось, что придется лезть в карман за парой слов, но сегодня тот самый случай. Мы миллионы раз разговаривали с Олесей о самых разных вещах, но о личном говорили лишь однажды, и я не могу сказать, что опыт оказался удачным. Возможно, то был первый блин.

Олеся тоже стала проявлять признаки беспокойства. Она то смотрела в окно на прохожих, то переводила взгляд в центр зала, где собиралась вечерняя ресторанная публика. Пауза неприлично затягивалась.

К счастью, рядом присутствовали наши безотказные спасательные круги. Что бы мы без них делали!

— Пап, — сказала Томка, болтая ногами, — я все-таки подумала, что мне надо еще раз посмотреть «Рассвет мертвецов».

— Зачем? — с улыбкой спросила Олеся. — Тебе это нравится?

— He-а. Я поняла, что мне это совсем не нравится. То есть когда-то нравилось, а вот сейчас я почему-то боюсь. Это потому что я стала умная?

— Ты никогда не была дурочкой, — заметил я. — Просто ты становишься старше.

— И что?

— А то, что ты начинаешь понимать, что происходит на экране. А там происходит…

Я не успел закончить: официантка принесла откупоренную бутылку вина. Я с вожделением отодвинулся от стола, предоставив ей возможность наполнить наши бокалы. Я заметил, что в глазах Олеси тоже появился блеск.

— Так что там происходит? — напомнила Томка.

— Там злобные твари, вылезшие из могил, пожирают маленьких девочек, которые пристают к взрослым с глупыми вопросами.

— Ой, да ладно!

— Я согласен, — рассудительно откликнулся Ваня. Он, как истинный джентльмен, сидел за столом молча, сложив ручки подобно первоклашке на ответственном уроке. — Я вот не смотрю такую гадость.

— А что ты смотришь? — поинтересовался я.

Ваня обвел взглядом потолок.

— Ну, там, «Трансформеры», «Перси Джексон» еще… много разного.

— Неплохо.

Детям принесли в графине апельсиновый сок, также разлили по бокалам, и на некоторое время мы с Олесей могли не беспокоиться, что нас отвлекут.

Она подняла свой бокал и уставилась на меня. Мне нравился ее взгляд. Она не навязывалась, не требовала хвалебных тостов. Она со спокойным интересом ждала что я скажу.

— В общем, за хороший вечер, за встречу и за приятную компанию.

Олеся кивнула. Мы чокнулись. Я сначала лишь пригубил, но сразу же сделал пару больших глотков. Мальчишка, ни дать, ни взять! Почувствовав, что внутри слегка потеплело, я добавил еще один глоток.

— Спасибо, Антон, — сказала Олеся.

— За что?

— Я сто лет не была в ресторане. Сам понимаешь, при таком ритме жизни хватает только на домашние ужины и редкие выходы в свет по выходным.

— Понимаю. Да и я, честно сказать, выбрался впервые за несколько лет.

— Неужели? Мне казалось, что при твоем роде деятельности возможности обедать и ужинать в хороших заведениях не так редки.

— Ну, обедать приходится часто, но в большинстве своем это деловые встречи и посиделки с друзьями. Сегодняшний вечер…

Я запнулся. Она склонила голову в ожидании продолжения фразы. Глаза смотрели внимательно и… пожалуй, с какой-то надеждой.

— Сегодняшний вечер — особый, — закончил я вполголоса, чтобы не привлекать внимания детей. Маневр не удался: Ваня, присосавшийся к стакану с соком, навострил уши.

«Черт, — подумал я, — вот ведь идиот! После такой фразы ты должен будешь вынуть из кармана кольцо и припасть на одно колено!».

— Олесь, я хотел сказать, что… в общем, мне есть о чем поговорить с тобой. Чуть позже.

Она ответила кивком и хитрой улыбкой.

«Когда же принесут еду?!».

Следующие полчаса ушли исключительно на поглощение холодных закусок и неспешные разговоры. Олеся рассказывала о своих делах в детском саду, привела несколько веселых историй, в которых фигурировала моя дочь. Томка при этом, смущенно почесывая нос, опускала глаза в тарелку и с удвоенной силой принималась поедать картошку фри. Мы успели пропустить еще пару бокалов, и я постепенно расслаблялся.

В какой-то момент Олеся, бросив короткий, но очень многозначительный взгляд на меня, предложила ребятишкам пойти в детскую комнату.

— Я еще не доела! — возмутилась Томка.

— Оставишь напоследок, — сказала Олеся. — Скоро принесут пирожное, вот и закусишь сразу. Ты же вечно голодная. Вань, составь Тамаре компанию. Там в комнате показывают мультики, я видела.

Иван лишь кивнул, допил свой сок и поднялся из-за стола. Томка нехотя потянулась следом. Я провожал их затравленным взглядом.

Мы остались одни. Олеся приподняла свой бокал, в котором оставалось вина чуть меньше половины.

— Антон, я хочу выпить за тебя.

Это был неожиданный поворот.

— Я давно хотела тебе сказать, что ты замечательный отец. Знаешь, я давно работаю в детском саду и вижу самых разных родителей. Я ведь выпустила две группы, Томкина уже третья по счету. Таких отцов я почти не встречала. Ты молодец.

Я не знал, что сказать. Просто поднял свой бокал и допил остатки вина.

Что ж, замечательный ход. Олеся сама взяла нужную ноту, понимая, что я все никак не могу собраться. И она значительно облегчила мне задачу.

— Спасибо на добром слове, — начал я, потирая край бокала. — Но сегодня со мной кое-что произошло. Это подтолкнуло меня к тому, чтобы…

Махнув рукой, я рассказал ей все от начала и до конца. Не стал вдаваться в детали расследования, сказал лишь, что отправился за город по делам. Олеся слушала очень внимательно. Я чувствовал, что ей это интересно и важно. Давно я не встречал такого благодарного слушателя.

Закончив рассказ о своем дорожном приключении, я сказал:

— Сегодня я, пожалуй, очень сильно испугался за Томку.

— Только сегодня? Не так давно на вас нападали.

— Да, это были сильные впечатления, но здесь другое. Не знаю, как объяснить. Я подумал, что могу однажды не вернуться домой, а она будет сидеть и ждать. И никто не рискнет ей сказать, что папа уже никогда не придет. От этих мыслей меня… мне совсем худо.

Я умолк. Что-то стало сдавливать мое горло.

Олеся нагнулась ближе и положила свои ладони поверх моих.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать.

— Правда?

— Да. Я ведь у Ваньки тоже одна. На папу надежд мало.

Повисла пауза, в течение которой, клянусь, я успел перебрать все возможные варианты развития событий. Сколько веревочке ни виться, вариант у нас только один. Но я почему-то страшно тормозил.

Олеся меня опередила. Она подалась совсем чуть-чуть вперед и поцеловала в губы. Робко, трогательно и очень нежно. Это продолжалось всего секунду…

… но это было волшебно.

Мы не отпрянули друг от друга, как в прошлый раз в доме Олеси при нашествии детей. Нам здесь, в полутемном углу ресторана, никто не мешал. Мы задержались на несколько мгновений, затем медленно вернулись на свои места. Руки, впрочем, Олеся не убрала.

Слова любви готовы были сорваться с моих губ, но я вымолвил лишь это:

— Не оставляй нас.

Домой мы отправились на такси (машину я после вина, разумеется, оставил на ресторанной парковке). На город опускались сумерки. Дети сидели сзади вместе с Олесей и страстно шушукались. Я не мог с переднего сиденья определить тему разговора, но затылком чувствовал напряжение Олеси. Если ребятишки засекли поцелуй, то нас ожидали допросы. Меня-то уж точно, стоит только добраться до дома и остаться с дочкой наедине.

Я вздохнул. Олеся, сидевшая за моей спиной, очевидно, услышала вздох. Мгновение спустя она легонько коснулась моего бедра. Я опустил взгляд. Олеся протянула свою ладошку сбоку от сиденья. Я коснулся ее пальцев.

— Все хорошо? — шепнула она, придвинувшись ближе к спинке моего кресла.

— Да, конечно.

— Вот и хорошо.

Она крепко сжала мою клешню.

— Оля-ля, — игриво протянула Томка, — приехали!

Фраза имела двойной смысл: мы действительно подъехали к дому.

Пока я рассчитывался с водителем, Олеся высаживала детей. Я покинул машину последним. Когда такси уехало, мы остались на площадке перед подъездом. Томка стояла рядом с Ванькой и в упор разглядывала меня. Я отвернулся.

— Ну что ж, еще раз большое спасибо за чудесный вечер, — сказала Олеся. — Наверно, уже поздно.

— Детское время, — брякнул я невпопад, глянув на часы.

— Я поднимаюсь раньше семи. Ванька-то выспится, а вот мне…

Я кивнул, очень надеясь, что она не увидела в моих глазах огорчения. Но она увидела и поспешила ответить взглядом: «Все хорошо, всему свое время».

Мы вошли в подъезд вместе. На площадке первого этажа, дожидаясь лифта, я чмокнул Олесю в щечку.

— До завтра, — сказала она с улыбкой.

— Пока.

В лифте Томка продолжала сверлить меня взглядом. Я читал рекламные объявления на стене.

— Па-ап! — сказала она требовательно.

— Чего?

— Признайся честно!

— В чем?

— Олеся Петровна хочет стать моей мамой?

— С чего ты взяла?

— Да так… мысли всякие есть.

— Это хорошо, что у тебя есть мысли, да еще и всякие.

Открылась дверь кабины. Томка выходить не спешила.

— Я не понял, что за демонстрация?

— Пока не скажешь, не выйду.

— Ну-ка, давай вали, злой следователь!

Я вытолкал ее на площадку, где царил полумрак — опять перегорела лампочка. Из-за скудного освещения мне пришлось застрять на входе, я никак не мог попасть ключом в замочную скважину. А Томка получила возможность продолжить допрос:

— Па-ап!

— Обсуждение закончено!

— Нет, ты не прав!

Дверь открылась. Я включил в прихожей свет.

— Ты не прав! — повторила дочь. — Ты должен меня послушать! Я уже взрослая совсем, и ты не имеешь права обижать ребенка!

В иной ситуации я бы расхохотался и отвесил ей нежный подзатыльник. Но только не сегодня.

И на кой черт мы взяли с собой детей?! Нужно было отвезти ее к бабушке и спокойно заниматься личной жизнью.

— Хочешь по-взрослому? — спросил я, присев на мягкий пуфик в прихожей. — Хорошо, я тебя слушаю.

Томка шмыгнула носом, поглядела на себя в зеркало. Повернулась и так, и эдак.

— Я же красотка, правда, пап?

— Ты не увиливай! Давай, колись, что ты хочешь сказать!

Она хихикнула. Шустро скинула сандалии и упорхнула в мой кабинет. Через минуту я уже услышал звук телевизора.

— Вот и поговорили, — пробормотал я.

Я понял, что меня ждет бессонная ночь.

Изгой

23 ноября

Ястреб не дал забыть о себе. Он такой — не позволит соскочить с крючка, раз уж ты на него добровольно подцепился.

Едва разомкнув глаза, Изгой понял, что свалял дурака, позвонив накануне вечером по найденному в блокноте телефону. Похмельное утро навалилось всей массой. Вдобавок к отвратительному физическому состоянию в голову ударила мысль: «ВЛЯПАЛСЯ!».

Дурак, дурак, дурак.

Он лежал на спине и беззвучно плакал, не открывая глаз.

Мобильный телефон заиграл на тумбочке заунывную мелодию. Он протянул руку, нащупал аппарат и поднес к лицу. Не нужно было открывать глаза, чтобы понять, кто звонит.

Говорили умные люди: если выпил, отключи телефон и не подходи к компьютеру, иначе следующим утром (возможно, и последующие несколько дней) будешь сгорать от стыда.

— Алло?

— Хе-ге! — откликнулся Ястреб. — Живой?

— Чуть-чуть.

— Понятно. — Бывший приятель и не думал скрывать удовольствия. — Дело поправимое. Короче, ты в состоянии сейчас запоминать?

— Попробую.

— Я договорился с нашими ребятами. Вечером встречаемся в грузинском ресторане у стадиона. Знаешь такой?

— Проходил как-то мимо.

— Отлично! Сегодня ты не пройдешь мимо, а войдешь внутрь. У нас заказан столик на семь. Большая просьба не опаздывать.

— А если я…

— А никаких «если» быть не может, ты же понимаешь. Это ты мне позвонил, а не я тебе. Никто за язык не тянул, так что отнекиваться поздно. Если не придешь, я сам тебя найду. В любом случае пообщаться нам придется.

Изгой промолчал. Он был раздавлен.

— В семь, — отчеканил Ястреб и отключился.

Изгой долго валялся в постели. Даже не смотрел на часы. В квартире стояла тишина, тетя Нина ушла. Это к лучшему. Он не хотел выслушивать нотации. Правда, отчитывала она его редко, но куда хуже были ее немые взгляды, полные тоски и укора: любимый племянник не оправдывал надежд, стал последним ее разочарованием.

Прости, тетушка, «не шмогла я, не шмогла».

Он все же поднялся и принял холодный душ. Приведя себя в относительный порядок, спешно покинул квартиру. Если получится, то сегодня с теткой он уже не пересечется. Хватит с нее переживаний.

Выйдя из дома, он первым делом направил стопы в ближайший винно-водочный магазин. У крыльца остановился. Не хотелось ему вновь светиться пьяной физиономией перед милыми девушками. Нужно время от времени вносить коррективы в алкогольный тур. К счастью, рядом располагался еще большой супермаркет с тремя кассами, где можно было раствориться в толпе, да и на остановке общественного транспорта стоял круглосуточный ларек, сотрудникам которого уж точно приходилось днем и ночью общаться с самыми низами общества. Одним больше, одним меньше — какая разница.

Он выбрал ларек. Выстоял неожиданно большую очередь, купил банку пива и пачку сигарет. Вышел на свежий воздух, тут же открыл банку и сделал длинный глоток. Ноги сами понесли по тротуару к следующему перекрестку. Он любил гулять здесь, тротуар был широкий, скрытый от дороги ветвистыми деревьями. «Аллея размышлений о делах скорбных», как он мысленно ее называл. Уж сколько километров намотал по этим аллеям, сколько мыслей было передумано, перемусолено, сколько неприятных воспоминаний вновь пережито. Он огибал родной квартал, минуя еще два перекрестка, и возвращался к исходной точке, где покупал новую банку взамен опустевшей, и все начиналось сначала. Однажды он сделал три круга, причем перед вторым вместо пива купил шкалик недорого коньяка. К концу вечернего променада Изгой накачался так, что уселся на крыльце подъезда, прислонившись спиной к металлическому столбу козырька, и едва не уснул.

Сейчас особо не разгуляешься — в лицо дышала зима. Но он гулять и не собирался, ему нужно было привести себя в порядок, а после вчерашней попойки это можно сделать лишь одним тривиальным способом.

К полудню Изгой понял, что сможет выйти к врагу с открытым забралом. Он позвонил на работу, сообщил, что заболел и в ближайшие несколько дней его заказы могут взять другие ребята. Выслушав тираду о неслыханной наглости, Изгой ответил, что он свободный человек и имеет право заболеть, отравиться и даже сдохнуть. Он ничем не рисковал и ничего не боялся: перспектива потерять работу и стабильный заработок меркла на фоне того ужаса, что он тщетно пытался преодолеть последние несколько лет.

Он приехал к грузинскому ресторану у стадиона к семи, как и было назначено. Даже на пятнадцать минут раньше. Силился прочесть название заведения, но так и не смог. Буквы в вычурном кавказском орнаменте расплывались. «Ты пьян, дружище!» — мысленно восхитился он и толкнул дверь.

Его встретил полумрак небольшого помещения. С правой стороны располагался небольшой гардероб, а слева на стене Изгой увидел огромное, в полтора человеческих роста, зеркало. Путь к большому залу перерезала невысокая улыбчивая девушка в белой блузке и черной юбке.

— Здравствуйте, желаете поужинать?

Изгой напряг мышцы лица, пытаясь придать ему осмысленность. Не хватало еще, чтобы его остановил на входе банальный фейс-контроль. Но девушка и не нуждалась в подтверждении серьезности намерений. Она просто улыбалась и ждала ответа. Охранников поблизости Изгой не заметил.

— Да, у меня встреча.

— Позвольте вашу одежду.

Он неуклюже скинул куртку, протянул девушке. Она исчезла с ней в закутке гардероба. Получив в руки номерок, Изгой огляделся. Рядом с гардеробом он увидел дверь туалета. В голову пришла свежая мысль.

В туалете он, не запираясь на защелку, посмотрел на себя в зеркало. Пошлепал губами. Скривил ухмылку.

Что ж, могло быть и лучше, но сойдет и так. Он явился не на свидание с прекрасной дамой и упражняться в изящном словоблудии ему не придется. Все будет намного прозаичнее. Старые друзья видели его в гораздо худшем состоянии.

Он включил воду, зачерпнул в ладони, умылся. Бумажные полотенца в держателе заканчивались, но он умудрился оторвать кусочек.

Шмыгнул носом. Вновь оценил свое отражение, буркнул «нормально» и толкнул дверь.

В зале слева от входа располагалась стойка бара. Прямо посередине была небольшая площадка для танцев с двумя колонками по углам, а столики для гостей занимали правую часть помещения. Посетителей в этот день и час было почему-то немного: две парочки скромно ужинавших парней и девушек, компания подвыпивших мужчин, что-то шумно обсуждавших за богатым снедью столом, а в самом углу, в тени…

Да, вон там они его и ожидали — Призраки Прошлого. Целых трое.

Они заметили его сразу, едва он пересек порог зала. Ястреб поднял руку, подзывая его к себе. Двое других в этот самый момент чокнулись рюмками и залпом их осушили.

«Будь умницей, — сказал себе Изгой, — держи себя в руках».

Ноги понесли к столику.

Ястреб не раздобрел. В армии он не мог похвастаться балетной фигурой, отчего в первые месяцы службы терпел насмешки офицеров и дедов, но сейчас стал очень подтянутым, хоть и на сытных гражданских харчах. Дорогой темный костюм оттенял уставшее и сосредоточенное лицо. Подбородок украшала стильная щетина. На лоб свисал локон ухоженных волос. Пальцы сверкали перстнями. Словом, от Ястреба веяло солидностью и пафосом. Гламурный поддонок с обложки журнала. Разговаривая вчера с бывшим сослуживцем по телефону, Изгой и представить не мог такого преображения.

— Привет, — сказал Ястреб, не предпринимая ни малейших попыток оторвать зад от мягкого кожаного дивана. Он просто небрежно указал рукой на стул по другую сторону стола. Сам он сидел у стены, а «верные вассалы» расположились по обе руки. — Присоединяйся к нашему застолью. Ребята, плесните ему для рывка, наш друг замерз.

Присев за стол, Изгой определил, что парни дожидались его никак не меньше часа. Тарелки с холодными мясными закусками и салатами были опустошены наполовину, бутылки с виски и шампанским примерно так же, а приятели Ястреба — Рыжий и Стасик — изрядно порозовели.

Рыжий и Стасик… С ними жизнь обошлась менее ласково. Едва ли они принадлежали к тем же кругам, в коих вращался хозяин банкета. Рыжий выглядел потерянным и взлохмаченным и все время озирался, словно не понимал, как очутился здесь, в чуждой для него обстановке, а Стасик казался задумчивым. Изгой сделал вывод, что парней пришлось тащить в ресторан с помощью судебных приставов.

Что ж, это вносит некий баланс.

Стасик вопросительно взглянул на нового гостя: «Водка? Виски? Шампанское?». Изгой молча кивнул на виски. Когда его рюмка наполнилась до самых краев, Ястреб поднял свою, также полную.

— За встречу, дорогой мой. И закуси как следует.

Изгой выпил и закусил. Виски не обожгло и не согрело — скорее, добавило тяжести. Но так даже лучше.

Над столом висела напряженная тишина. Ястреб положил на тарелку еще немного ломтиков заплесневелого сыра, пару кусков холодного мяса, отправил один из них в рот и принялся неспешно жевать. Изгой ждал вопросов, решив, что не стоит делать чужую работу. Он самостоятельно налил себе еще виски на пару пальцев и выпил.

— Пойду-ка я отолью, — сказал Рыжий. Ни на кого не глядя, он протиснулся в узкий зазор между столиком и диваном, прихватил со стола пачку сигарет и исчез.

— Да, кстати, — отозвался Стасик, — дело хорошее.

Он приподнялся было с дивана, но Ястреб одним коротким движением руки опустил его обратно. Выглядело это как манипуляция с игровой приставкой Xbox. Несмотря на видимый лоск и самоуверенность, Ястребу все же требовалась моральная поддержка. Он по-прежнему не мог сражаться в одиночку.

Напыщенный и трусливый сукин сын.

Стасик смущенно потер нос и не придумал ничего лучше, как снова опрокинуть стопку виски. Сделав свое нехитрое дело, он откинулся на спинку дивана и принялся изучать безвкусные кавказские фрески на стенах. Хороша поддержка, нечего сказать.

Изгой улыбнулся.

— Что тебя так забавляет? — поинтересовался Ястреб.

— Ничего. Просто кое-что вспомнил.

— Что именно? Поделись, вместе поулыбаемся. У нас же сегодня вечер воспоминаний, не так ли?

— Вряд ли тебя это воспоминание потешит.

— А ты попробуй.

— Я вспомнил тебя в первые дни службы. Как ты резко изменился, когда мы прибыли из учебки в нашу роту.

Ястреб прищурился.

— На призывном пункте ты полностью соответствовал своей фамилии. Крут был как не знаю что. А потом затянули ремнем, обрили наголо — и все, нет больше нашего Ястреба. Воробышек остался. Не помнишь?

Изгой был доволен произведенным эффектом. Ястреб покраснел, это было видно даже в полумраке. И его ответ был предсказуем на все сто процентов.

— А ты выглядел как-то иначе, дружище?

— Нет, конечно. Но я и не претендовал на мировое господство.

— Ну да, маленький забитый чувачок оторвался от маминой титьки, а фактически никогда и не отрывался…

Ястреб остановился, поняв, какую гнусность только что сморозил, но было слишком поздно. Слова вылетели.

Пытаясь сгладить неловкость, он потянулся к бутылке виски. Его выдали дрожащие руки.

Интересно, подумал, Изгой, от чего они дрожали? От проснувшейся совести? Или от ярости?

— От маминой титьки, говоришь? — процедил он. — Я от нее оторвался в пятнадцатилетием возрасте, и тебе об этом известно. Как мразью ты был, так мразью и остался. Хотя нет, ты изменился, конечно. Ты теперь респектабельная мразь, в крутом пиджаке и штиблетах!

Оба нахохлились. Рука Ястреба так и повисла на горлышке бутылки, а Изгой выставил руки на стол, будто собираясь оттолкнуться и взлететь, чтобы наброситься на соперника сверху.

Стасик предпринял вторую попытку покинуть зону боевых действий. В этот раз ему никто не мешал.

— Вы тут поговорите, — бросил он, — а я покурю на свежем воздухе.

— Трусливые крысы, — выдавил Ястреб, не поднимая головы.

Антагонисты остались в одиночестве. Сверлили друг друга глазами. Изгой чувствовал необычайный прилив сил — не физических, но душевных. Ему редко удавалось противостоять натиску бывшего сослуживца, но сегодня что-то произошло. Он вдруг понял, что отступать некуда. Позади — жизнь, полная страхов, отчаяния и самобичевания. Так недолго и до петли. Поэтому только вперед, к другой жизни!

— О чем ты хотел со мной поговорить? — процедил Ястреб. — Угрожать собираешься?

Изгой смотрел ему прямо в глаза и не думал отворачиваться.

— Чем же я могу угрожать тебе? Кулаками? Ты всегда знал, что я в этом смысле не боец.

— А в каких смыслах ты боец? Ты вообще никто. Что ты можешь?

— Много чего. Не обязательно ведь размахивать руками.

Ястреб напрягся. Уже не было нужды хорохориться. Зрителей нет, здесь только они вдвоем, и они прекрасно понимают друг друга без слов.

— Огласите весь список, пожалуйста, — сказал он, поднимая бутылку и наклоняя ее горлышком к бокалу.

Глядя, как выливается жидкость, Изгой улыбался одними уголками губ.

— Мы избежали тюрьмы, но та тюрьма, в которую я сам себя загнал, гораздо хуже. Она бессрочная и из нее точно никуда не сбежишь.

— Не надо громких слов.

— Это не громкие слова. Я не могу спать.

— А я сплю замечательно.

— Не сомневаюсь. Но этому скоро придет конец.

Ястреб выпил виски и с шумом поставил бокал на стол. Он едва не разбил его.

— Хватит ходить вокруг да около. Что ты собираешься предпринять?

Изгой перегнулся через стол. Произнес медленно, проговаривая каждый слог, словно учитель русского языка на диктанте.

— Я. Собираюсь. Рассказать.

Несколько мгновений их лица разделяли всего сантиметры. Изгой почувствовал его дыхание — прерывистое и нервное. И еще от Ястреба несло какой-то гламурной парфюмерной гадостью, которую не заглушали даже запахи алкоголя и закуски.

— В газету пойдешь? На радио? Телевидение? У тебя нет никаких шансов. Ты не в Европе, здесь к таким разоблачениям относятся в лучшем случае равнодушно, в худшем — заводят статью за клевету и экстремизм. Ты же сам сядешь.

— Вместе с тобой, ублюдок.

— Что?!

— Ты — ублюдок. И я положу конец твоей карьере. За все надо платить.

Еще несколько гипнотических секунд минуло. Нужно было немедленно закрепить успех. Изгой больше не боялся. Душевные страдания, бессонные ночи и кошмары наяву, преследовавшие последние годы, отступали. Он уже близок к тому, чтобы разорвать, наконец, эту проклятую цепь. У него получится, у него все получится…

— Ты помнишь его лицо? — спросил он.

Ресницы Ястреба дрогнули, но не более того.

— Вижу, что помнишь. Меня оно не покидало ни на день. Стояло перед глазами все время — и днем, и ночью. Я больше не могу с этим жить… и тебе не позволю ходить гоголем.

— Решение окончательное?

— Да.

— И обжалованию не подлежит?

— Нет. Хочешь избавиться от угрозы — можешь сделать это прямо сейчас, но если ты этого не сделаешь, завтра я… не важно. Но ты меня не остановишь!

На последнем слове он сорвался. Грохнул кулаком по столу. Это было лишнее. Ястреб как-то неожиданно успокоился (а может, это лишь видимость), откинулся на спинку дивана, неспешно закурил, чиркнув дорогой зажигалкой. Пламя осветило бледное лицо. Он не сказал больше ни слова до самого прихода приятелей. Рыжий и Стасик вернулись вдвоем — розовощекие, съежившиеся. Курили на улице, видимо, и курили долго, понимая, что их отсутствия за столом никто не замечает. Рыжий не стал протискиваться на свое место, присел на стул рядом с Изгоем, а Стасик опустился на край дивана. Ястреб оказался в одиночестве.

Компанейский разговор, разумеется, не клеился.

— Еще бутылку заказать? — неуверенно предложил Стасик.

— Я скоро пойду, — ответил Изгой. — Если вы будете пить дальше, можешь заказать.

Ястреб неожиданно хлопнул в ладоши.

— Гулять! Стас, тащи еще одну вискаря! Зальем печаль-тоску!

Изгой никогда не умел останавливаться. В подавляющем большинстве случаев открытая бутылка алкоголя означала забег на длинную дистанцию и полную амнезию на финише.

«Ты алкоголик, — говорила тетка. — В твоем возрасте это очень опасно. Надо остановиться, пока не поздно».

Нет, именно останавливаться он не умел, и если рядом кто-то хлопнул в ладоши и предложил откупорить новую, так тому и быть.

Через полчаса он уже забыл о цели визита в грузинский ресторан и даже подробности разговора с Ястребом. Он просто пил и закусывал. Закусывал и снова пил. Сидел на стуле, кивал головой подобно китайскому болванчику, пытаясь удержать нить рассказа Стасика о его недавней попытке жениться. Потом танцевал… или пытался танцевать: музыка грохотала, свет цветных прожекторов слепил глаза, а он раскидывал в стороны руки и ноги, кружился вокруг незнакомой дамы в длинном зеленом платье, недвусмысленно склоняя ее к продолжению ужина в приватной обстановке. Кажется, дама была не одна, и кавалер столь же недвусмысленно отправил его в нокдаун…

Он смутно помнил зеркало в туалете ресторана, свое размытое отражение, красное лицо и слипшиеся от воды волосы. Помнил крыльцо, зябкий ветер, попытки прикурить от старой зажигалки. Десятки образов и картинок, упрямо не желавших выстраиваться в логический ряд.

А потом все оборвалось. Словно отрубило. Наверно, так и приходит смерть: сейчас ты есть, а в следующую секунду тебя просто нет. Бесконечная ночь без сновидений. Видит Бог, он был бы не против.

Но он проснулся. На краю города, в толстовке и джинсах. И единственное, что он ощущал — это собачий холод.

— Что же вы с Ястребом натворили? — осторожно интересуется Маша. Она не сводит глаз с рассказчика. Макс и Славка тоже слушают внимательно, но с Машей им не сравниться. Она — женщина.

— Мы убили человека, — отвечает Изгой. — Убили слабого и беззащитного.

Он ищет глазами бутылку, но не находит. И никто не предлагает сбегать за новой.

Голос

11 июня

«Долой самобичевания и самокопания! Пора начинать сытую и свободную буржуазную жизнь частного сыщика!»

Не проходило и недели, чтобы я не просыпался каким-нибудь душным утром с этой мантрой на устах. События, приводившие к самоубеждениям, разнились, но 11 июня я впервые за многие годы пытался отогнать морок влюбленности. Да-да, старый пес Антон Данилов влюбился… и сразу наложил в штаны, едва объект вожделения намекнул на взаимность.

Ты мечтал о теплой и мягкой титьке? Получи, распишись!

Томка с утра была хмурой. Наверно, не выспалась. Всю ночь мутузила меня ногами, стукнула локтем в висок и коленом в пах, пару раз грохнулась с кровати на пол. В три часа ночи я отнес ее, полусонную, в детскую комнату, бросил на диванчик, обложил пол декоративными подушками и убрался в спальню, прикрыв за собой дверь. Почувствовав территориальную свободу, я сразу вырубился и проспал без сновидений до самого утра.

В садике, к счастью, я с Олесей не сталкивался. Мы с дочкой приковыляли уже к десяти, когда группа гуляла на участке. На территории дежурила нянечка.

— Она у заведующей, что-то обсуждают.

Томка хмыкнула:

— Тебе повезло, пап.

Я сделал вид, что не услышал.

— До вечера! Будь умничкой.

Дочь зевнула и потопала к подружкам. Я поспешил удрать с участка, пока меня не засекли. Из-за своей трусости я даже не позаботился о чистоте дочернего носа. Правду говорят про нас, папаш: мы безответственны.

В офисе я сразу проследовал к своему кабинету. Настя лишь успела поздороваться, с трудом натянув дежурную улыбку (наезд из-за накладных ногтей все еще грыз ее нежное женское сердце), и едва заикнулась о кофе. Я отрицательно покачал головой.

В приемной Петя находился на обычном месте, за компьютером, полуразвалившись в кресле и сосредоточенно глядя в монитор. Что-то увлеченно читал. Не иначе как свежую политическую аналитику.

— Петь, мне нужны твои контакты в областном военкомате.

Он флегматично вскинул брови.

— Ты ведешь призрака? Или это по другому делу?

— По призраку.

— Что конкретно нас интересует?

Я присел на гостевой диван, погладил кожу. Зады многочисленных посетителей, дожидавшихся аудиенции, привели обтяжку моей мебели в плачевное состояние. Надо будет, пока лето, устроить небольшой косметический ремонт. Все равно работы нет ни фига.

— Мне нужен осенний призыв четырехлетней давности. Ищем Павла Рожкова. Он был отправлен на Дальний Восток, в воинскую часть под Уссурийском. Номер тетка не помнит, документы не найдет, но ты сможешь выяснить, я думаю. Узнай, с кем из земляков он был направлен. Фамилии, если можно, адреса и другие сведения. Это реально сделать?

Петя выпрямился в кресле, взял в руки свой мобильный телефон.

— Пока ничего не могу обещать. Мой контакт в военкомате в свое время очень энергично двигался по карьерной лестнице. Вполне возможно, что его давно перевели на более хлебную должность.

— Брось, в военкоматы отправляют как в ссылку, оттуда уже не поднимаются.

— Как знать. Мой знакомый тот еще жук. Продаст, купит и еще раз продаст. Ладно, попробую, держи пальцы.

Он полистал список контактов в телефоне. Я приподнялся, чтобы отправиться в кабинет, но Петя остановил меня жестом.

— Подожди, сейчас узнаю.

Он долго молчал, ожидая ответа абонента, затем расплылся в улыбке, какой я у него никогда не видел. Петя излучал неподдельное подобострастие. Еще мгновение, и он вытянется по струнке или, того хуже, упадет на пол в стремлении облобызать невидимые лакированные штиблеты.

— Пал Сергеич! Как здорово, что вы не поменяли номер телефона!.. Да-да, это я, Тряпицын… да, приятно, что узнали… Как поживаете?

Петя улыбался, как имбецил, и хлопал ресницами. Мне стало противно, и я отвернулся. Петя показал мне язык.

— Очень рад за вас, Пал Сергеич! Это очень хорошая новость. Черт побери, знал бы я раньше… Ага, да… У меня, собственно, вот к вам какой вопрос был… Ну, что ж поделать, все мы пользуемся друг другом по мере возможностей, такова жизнь… Да, так вот, собственно…

Петя махнул мне рукой, разрешая отправляться по своим делам. Судя по всему, информационная цепочка увеличивалась на несколько звеньев.

Усевшись за свой рабочий стол в кабинете, я одной рукой включил ноутбук, а другой полез в карман за бумажником. Я не оставлял надежд прозвонить таинственного ночного посетителя Нины Ивановны Захарьевой. Расправил изрядно уже помятую бумажку на столе и набрал номер…

… и застыл. Трубка ответила длинными гудками.

«Ну, давай же, сучонок, отвечай! Не зря ты оставил эту бумаженцию на столе! Не зря гремел цепями по ночам. Будь же последователен, паршивец, ответь на звонок!».

Увы, минутное ожидание ни к чему не привело. Длинные гудки оборвались механическим сообщением, что абонент не отвечает.

Тогда я снял с базы трубку обычной проводной связи. Набрал тот же номер. На четвертом длинном гудке уже собирался отключиться, как вдруг в трубке что-то щелкнуло. Я аж подпрыгнул.

В трубке кто-то дышал. Зловеще и насуплено. Я не могу подобрать другого слова — именно насуплено. Так дышит моя Томка, когда я устраиваю ей по телефону заслуженную выволочку.

— Алло, — осторожно сказал я.

В ответ — то же молчаливое дыхание. Не хочешь говорить, дружище? Так какого черта не прикроешь трубку рукой?!

— Алло, тут есть кто-нибудь?

В трубке зашуршало. Я услышал на заднем плане приглушенные разговоры. Один женский голос и один мужской. Напряженный разговор, нервный. Что-то бурно обсуждают. А мой невидимый собеседник упрямо молчал.

Кретин!

Я не собирался ждать вечно. Раз уж ты снял трубку, то ты уже принял для себя решение, а если все еще колеблешься, я помогу тебе его принять.

— Послушай, любезный, — сказал я, — если ты имеешь какое-то отношение к Павлу Рожкову, будь добр, подай голос, а если нет, какого черта я…

— По легче.

Я подавился своей гневной тирадой. Он меня одернул, или мне показалось?

— Ага, значит, мы умеем разговаривать. Итак…

Он вновь не дал мне продолжить, осведомился деловито и даже немного развязно:

— С кем я говорю?

— С тем, кто обнаружил на столе бумажку с номером этого телефона.

— На столе… бумажку… хм… И что вы хотите?

Я промолчал. Он загнал меня в угол. Смирившись с мыслью, что призрак оставил в доме Захарьевой неработающий контакт, я не приготовился к иному варианту.

В дверях кабинета появился Петя, вопросительно посмотрел на меня. Я рукой указал ему на телефонную трубку и присовокупил страшное выражение лица человека, страдающего запором. Разумеется, Петька ни черта не понял.

— Теперь вы будете молчать? — спросил мой собеседник. — Если не назовете себя, через пять секунд я отключаюсь.

У меня не оставалось выбора.

— Вас беспокоит Антон Данилов. Глава детективного агентства моего имени. Фамилия Захарьева вам что-нибудь говорит?

— Кто вас нанял?

— Странный разговор у нас получается, не правда ли?

— Кто вас нанял?

Он нажимал. Я не мог по голосу определить его возраст, человеку могло быть сколько угодно лет. Не семьдесят, но диапазон был достаточно широкий.

— Меня никто не нанимал. Мы познакомились совершенно случайно.

— Что вам нужно?

— Ничего особенного, — ответил я, — просто люблю чертовщинку.

— Хм, — сказал он. — Второй телефон тоже ваш?

— Да.

— Ладно, понятно.

Он отключился. А я так и остался сидеть с раскрытым ртом и гудящей трубкой в руке.

— Что это было? — спросил Петя.

— Позже расскажу. Что с военкоматом?

— Мой крот стал генералом и убрался в Питер, но дал координаты преемника. Тот к вечеру обещал прислать список. Еще будут пожелания?

— Да. Скажи Насте, что я ее прощу, если она приготовит мне свой фирменный кофе. И коньячку пусть плеснет граммов тридцать… нет, пятьдесят.

Опускаю ненужную и малоинтересную информацию о рутине, в которой мне пришлось увязнуть в этот солнечный июньский день. Зря я грешил на летнее безрыбье. К полудню мне притащили несколько договоров и счетов, в которых я ковырялся как свинья в апельсинах, ровным счетом ничего не понимая. То ли я забыл этих партнеров и расходы, то ли мысли мои вращались в других галактиках. В конце концов, я сбросил все Петру с просьбой рассортировать по значимости. Потом нарисовались две клиентки: одна с просьбой установить наблюдение за няней, проявлявшей признаки жестокости по отношению к детям, а другая с мольбами проследить за мужем. Первую я отправил опять же к Петру, а вторую (между прочим, супругу богатенького Буратино, в магазине которого я не так давно покупал автозапчасти для своей «хонды») обработал сам. Люблю ревнивых жен богатых Буратин.

Словом, это был полноценный рабочий день, который я провожу в офисе в отсутствии экстренных дел. Но вот ближе к пяти в кабинет вошел Петр с листом бумаги.

— Список команды Рожкова.

— Куда их направили?

— Как ты и говорил, Дальний Восток, стрелковая часть, двадцать километров от Уссурийска. В Сибири частей много, их надо кем-то забивать, поддерживать жизнедеятельность, иначе все к чертям замерзнет.

Я принял листок, пробежал по диагонали. Двадцать с лишним человек. Павел Рожков находился внизу списка.

— Хренова туча народу, — сказал я. — На сколько мы попали?

— Коньяком из своего бара не отделаешься. Сумму я позже скажу.

Я вздохнул. Все можно сделать в этой стране, абсолютно все, но только за деньги и с черного хода. Это они специально так все устроили, чтобы холопы не расслаблялись и пополняли банковские счета государевых людей.

Я посмотрел на часы. Скоро нужно было срываться и ехать за Томкой. Видимо, снова придется взять работу на дом.

И все же нельзя считать сегодняшний день пропащим: наш призрак из плоти и крови вышел на связь. Дело за малым — установить его личность и узнать, какого черта он слоняется по ночам.

Сердце начинало стучать сильнее по мере приближения к воротам детского садика. Сквозь частокол яблонь я уже видел пеструю маечку дочери и ее подружки, оседлавших качели. Видел и Олесю, сидевшую на раскладном стульчике на краю участка. Я остановился, забросил в рот жевательную резинку. Целоваться мы не станем, конечно, но почему-то мне показалось важным иметь свежее дыхание. А еще я пригладил волосы, посмотрел на собственную тень на асфальте и остался недоволен. Пора подстричься, выгляжу как дикобраз.

— Папа!!!

Томка по обыкновению кинулась ко мне, спрыгнула с качелей, забыв о том, что на другом конце перекладины сидит противовес. В результате ее подружка шлепнулась на землю.

— Тома, нельзя же так! — вскинулась Олеся. — Расшибете друг друга!

Тамара, смутившись, приостановилась. Помогла подруге подняться, убедилась в отсутствии повреждений, затем рванула ко мне. Но и тут не обошлось без экстрима — она влетела мне головой в живот.

— Тома!!!!

— Чего вы с утра до вечера — Тома, Тома, Тома! Уйду я от вас!!!

Мы обнялись, я потрепал ее по голове. Нужно было сказать пару слов Олесе, но я словно язык проглотил. Олеся же смотрела как обычно, будто и не было вчера ничего — ни сомкнутых ладоней, ни поцелуя, ни просьб «не оставлять». Кажется, это случилось в какой-то прошлой жизни, от которой мы оба в ужасе шарахнулись.

«Тебе мерещится, — уговаривал меня внутренний голос. — Вокруг дети, родители… Неужели ты ждешь, что она бросится к тебе так же, как и дочь? Подожди немного».

— Все нормально? — спросила Олеся.

— Да, конечно. Как ты?

Она пожала плечиками. Выглядела уставшей. Не найдя, что сказать еще, я развернулся. Бросил через плечо:

— Ну ладно, тогда до завтра.

— До завтра, Антон…

Она задержалась на мне взглядом. Я отвернулся.

Во дворе Томка начала канючить. Захотела погулять, тем более что к этому часу на спортивной площадке, заасфальтированной и огороженной сетчатой изгородью, уже собрались ее знакомые мальчишки. Ей очень хотелось поиграть в футбол.

— Пап, ты посиди тут на лавочке, поработай. И пива попей.

— Прям пива?

— Ага. Вон, сходи в магазин. Я знаю, ты хочешь.

«И то верно», — подумал я и отпустил ее руку.

Магазин располагался на первом этаже соседнего дома. Я купил литровую бутылку, добавил пару пакетов чипсов. Уселся на скамейке недалеко от спортивной площадки. Я сам часто мысленно ругался на взрослых остолопов, употреблявших спиртное во дворе в присутствии огромного количества детей и их сердобольных бабушек-матушек, поэтому чувствовал себя неуютно. Однако после первых пяти-шести глотков во мне проснулся старый друг по имени Забей.

Убедившись, что Томка поглощена игрой с мальчишками, я вынул из кармана лист с добытым Петькой списком призывников. Начал внимательно изучать, выискивая знакомые имена и фамилии. Под каждым из имен стоял адрес и домашний телефон. Какими бы полномочиями ни обладал наш информатор в военкомате, он не стал сливать нам личные дела целиком, выбрал лишь основные сведения. Я водил пальцем по списку. Мне казалось, что я обязательно обнаружу совпадения с именами, фигурировавшими в записной книжке Павла.

Мои ожидания оправдались.

Первым на глаза попался Станислав Комарин (в блокноте, скорее всего, Стасик-Комарик). Через несколько пустых и ничего не говорящих имен мелькнул Роман Петров. С некоторой долей вероятности можно было утверждать, что это тот самый Петридзе. Почему нет? Парни часто награждают друг друга прозвищами, производными от имен и фамилий.

Так, еще несколько: Самохвалов, Бурчинский, Коршунов, Коростин, Пятков…

Стоп!

Коршунов?

Я отхлебнул из бутылки. Томка орала на весь двор, отчитывая десятилетнего пацана за неточный пас. Мальчишка стоял как вкопанный и покорно выслушивал проклятия. Ох, в штабеля будет складывать парней моя дорогая доченька, в очень высокие штабеля.

Но вернемся к делу. Мог ли Виталий Коршунов быть тем самым Ястребом, которому адресованы самые эмоциональные строки в блокноте Павла?

Мог. Вполне.

И что из того?

Не знаю. На траурном венке стоит его прозвище, и меня это смущает. Нужно кое-что проверить.

Я позвонил Петру.

— Петь, ты еще в офисе?

— А где ж еще! У меня нет собственного детективного агентства, чтобы уходить и приходить на работу когда вздумается.

— Не ту иди, я предлагал тебе войти в долю.

— Как будто это уменьшит объем работы. Что у тебя?

— Нужно пробить одного чувачка. У тебя список призывников далеко?

— В электронной почте остался.

— Возьми Виталия Коршунова. Кто, что, откуда. Все, что сможешь.

Петя вздохнул.

— Ты издеваешься, Антон. Ты знаешь, сколько в городе Виталиев Коршуновых?

— Дорогой, потерпи, скоро отпуск. Я верю в тебя!

— Ты меня и в отпуске будешь доставать.

— А то!

— Учти, я отключу телефон и не возьму с собой ни одного гаджета. И ищи меня где-нибудь в Гоа…

— Я из-под земли тебя достану!

— А я по ночам к тебе являться буду.

Он отключился. Я снова потянулся к бутылке, сделал несколько глотков… и замер. По двору с двумя полными авоськами неспешно шагала Олеся. Нас разделяло всего несколько шагов.

— Отдыхаешь? — улыбнулась она.

Я готов был провалиться сквозь землю. Дурацкая мизансцена: потенциальный кавалер сидит, хлещет пиво из горла и не пытается помочь донести пакеты хотя бы до подъезда.

— Да, есть немного.

— Хорошо.

Она прошла мимо. Я смотрел ей вслед. Все-таки она очень аппетитна. Эта спинка, этот изгиб бедер в обтягивающих джинсах… ммм…

Зазвонил телефон.

— Петя, двух минут не прошло!

— И этого времени оказалось достаточно, чтобы вбить фамилию твоего чувачка в поисковой строке гугла. Ты бы и сам мог это сделать.

— Что ты нашел?

— Виталий Коршунов, арт-директор клуба «Каньон». Бывал в нем хоть раз? Не верю, что не бывал. Там весело.

Я фыркнул.

— Точно он? Может, совпадение?

— Все возможно. Но на сайте заведения в разделе «О нас» фигурирует именно Виталий Коршунов, а в его краткой биографии там же на сайте отмечается служба в армии в указанные годы. Место службы, правда, не известно, но это было бы слишком. Ты удовлетворен?

— Как невеста в брачную ночь.

— Не всем невестам так везет, да и ты рано радуешься. Сайт клуба открывается из кэша. Последнее обновление датировано апрелем. Я не тусовщик, но давно не припомню никаких громких акций в «Каньоне». Либо он закрылся на какой-нибудь ремонт, либо не сезон. А может, информация о руководстве неактуальна. Я поищу другие ресурсы на всякий случай.

— Валяй. Буду должен.

Я зажал телефон в кулаке. Ясности в нашей мистической истории не прибавилось, но поворот получился эффектным. Виталий Коршунов по прозвищу Ястреб (не факт, но допустим), удостоившийся особого упоминания в записной книжке погибшего Павла Рожкова, был довольно известной в городе личностью. Пусть в узких кругах светской тусовки, в среде глянцевых журналистов и ведущих вечерних телепрограмм, но все же известной. Без сомнения, карьера его заслуживала внимания и восхищения, потому что мне случалось бывать в «Каньоне», и я мог лишь подписаться под словами Петра: там было весело, сыто и пьяно. А еще это была одна из самых крутых в городе концертных площадок, на которой выступали многие столичные гастролеры.

Что же их связывает — холеного Коршунова и Рожкова, простого парня без амбиций, торговца кафелем и санфаянсом? И связывает ли что-нибудь? Может, я вообще не там ищу?

Мне срочно нужно было дергать домой, к интернету.

— Тома, закругляйся!

Звать дважды не пришлось: Томка уже ковыляла ко мне, вытирая слезы.

— Что случилось?

— Ничего! Дураки они все! Играть не умеют, все время мячик мимо меня летит!

«Они просто не хотят играть с девчонкой», — подумал я, но озвучивать эту мысль не стал.

Изгой

25 ноября

— Убили человека? — переспрашивает Маша. Глаза ее похожи на кошачьи. — Как?!

— Так… Можно ведь убивать не только руками, оружием, палкой. Есть миллион способов.

— Подробности будут? — интересуется Славка. На него сообщение Изгоя тоже произвело впечатление. Безучастным выглядит только Макс. Точнее, почти безучастным. Он разглядывает недогрызенный ломтик огурца, лежащий в блюдце. Взгляд сощуренных глаз — хищный.

— Можно и подробности, — отвечает Изгой. — Но сначала горлышко бы промочить, а?

— Еще!

— Ребята, вы не волнуйтесь, я угощаю. В конце концов, вы меня сегодня приютили. Я могу сходить в магазин, закупиться, как полагается. Мне бы только чью-нибудь куртку натянуть, а то свою я, похоже, оставил в ресторане.

— Не надо.

Славка встает из-за стола, открывает шкафчик буфета. Вскоре на столе водружается еще одна бутылка, правда, початая, но ее содержимого вполне достаточно, чтобы «промочить горло» и продолжить рассказ — самую тяжелую часть рассказа.

— Это тебя оросит, пилигрим?

Изгой кивает. Маша в свою очередь тоже отходит к холодильнику, достает остатки колбасы, сыра. Вскоре стол вновь накрыт. Вторая обеденная смена в пионерском лагере.

Изгой смотрит на наполненную рюмку. Он знает, что не имеет никакого смысла напиваться дальше. Одна — хорошо, две — замечательно, три — прекрасно, но когда счет идет на десятки, организм уже не реагирует и жизнь легче не становится. Тем более что сейчас на него вновь нахлынули воспоминания, от которых обычно хочется вздернуться на ближайшей лампочке…

Кафель. Рука, обмотанная вафельным полотенцем. Перекошенное лицо Кузнечика. В глазах — искреннее недоумение: «Почему я здесь и почему все это со мной происходит?!».

Ответов нет.

Так предначертано, старина.

Кузнечик

Ноябрь 2009

Кафель. Рука, обмотанная вафельным полотенцем. Льющаяся из крана вода. Заунывное «вжик-вжик» — кто-то из «слонов» надраивает штаны, сидя на полу. Один из самых черных дней в жизни.

Худой и невысокий Кузнечик сгибается пополам, ловя ртом воздух, словно окунь на понтоне.

— Дыши, — говорит Ястреб. — Дыши, только попробуй тут загнуться у меня!

Кузнечик старается изо всех сил. Удар в солнечное сплетение был очень сильным — казалось, жизнь закончилась, будто кто-то выдернул из розеток все провода сразу. Еще несколько мгновений, и парень рухнет на пол. В какой-то момент и сам Ястреб осознает, что переборщил, поэтому в его обычно развязный и агрессивный тон подмешиваются нотки испуга.

— Дыши, сынуля, э!

Кузнечик опускается на одно колено. Несколько рывков, и из горла вырывается хрип. Он справился.

— Вот, уже лучше! — со вздохом облегчения констатирует Ястреб. — А теперь я не слышу ответа!

— Спа… — выдавливает Кузнечик, но тут же срывается в кашель.

— Не слышу!!!!

— Спаси… пасибо, как дома…

— Что «как дома»?!

— Как дома побывал…

— А теперь всю фразу целиком! До трех считаю! Раз…

Кузнечик всхлипывает, но из последних душевных сил (физическими его и так бог обидел), выдает:

— Спасибо, как дома побывал.

Ястреб опускает свободную от полотенца руку на его плечо, крепко сжимает. Он хочет, чтобы парнишка поднялся на обе ноги.

— Как самочувствие, боец?

Кузнечик молчит. Он не знает ответа на этот вопрос, потому что вопрос выбивается из сценария. Этому их не учили.

— Не слышу!

Кузнечик бросает полный скорби взгляд на Павла. Он ищет в нем доброго полицейского. Напрасен труд.

Паша отворачивается к зеркалу. Наткнувшись на свое отражение — малопривлекательное отражение человека, который позволяет своему сослуживцу и земляку издеваться над тщедушным интеллигентом — предпочитает перевести взгляд на «слона», сидящего на карачках возле мойки с одежной щеткой в руках. В этой чертовой комнате одни зеркала, как в каком-нибудь доме культуры, балетного станка не хватает.

— Самочувствие, боец!!!

— Нормально…

— Не нормально, а хорошо! Повторить упражнение?

— Не…

— Что?!

— Не надо.

— То-то.

Кажется, экзекуция подходит к концу. На Кузнечике лица нет, но он понимает, что на сегодня всё, можно вернуться в расположение и лечь в кровать. Этот день, мать его, закончился, завтра будет другой… такой же дрянной, но этот — закончен. Сколько таких дней придется ему перетерпеть и переждать? Девяносто — сто? Надо собраться, взять себя в руки.

Все это читается в его глазах. Легкий бриз облегчения.

Это не ускользает от внимания Ястреба.

— Мы чему-то радуемся, боец?

Кузнечик поспешно мотает головой.

— Тогда вали отсюда… и позови кого-нибудь из своих.

Кузнечик останавливается у двери, оборачивается с испугом.

— Кого?!

— Любого. Кого не жалко. Кажется, у вас еще парочка некрещеных осталась, нет? Давай, давай, шевели сухожилиями!

Когда Кузнечик уходит, Ястреб разматывает полотенце, осматривает костяшки пальцев.

— Чертовы доходяги, руки об них переломаешь. — Он протягивает полотенце Павлу. — Развлекись на следующем.

Павел отрицательно качает головой.

— Чего ты?

Павел отходит к одному из умывальников, ополаскивает лицо, снова смотрит на свое отражение, уже с короткого расстояния. Какие-то маленькие подлые глазки глядят с другой стороны зеркала. Павел никогда не думал, что ему придется отводить глаза от себя самого.

Стыд? Трусость?

Рядом появляется еще одно лицо. В той паре глаз нет ни тени сомнения.

— Рефлексируешь, старина? Забыл, как тебя здесь отметелили полгода назад?

— Помню.

— А чего тогда?

Павел предпочитает не отвечать. У него нет ответа. Точнее, все ответы дерьмовые. Проявлять великодушие и благородство здесь не принято. Не по-пацански. Здесь совершенно другая среда, чуждая для него, едва не сожравшая на первых месяцах службы, но он как-то приспособился, слился с местностью. Старался быть как все, чтобы сберечь себя и вернуться домой прежним. Худо-бедно выбрался, преодолел, наступив на горло своим песням. Получал под-дых и сапогом в зад, бегал, крутился, маскировался под одеялом, когда пьяные деды бузили ночью в казарме… теперь все позади, теперь уже собственная стометровка до дембеля стартовала. Он заслужил свое право не вмешиваться и не участвовать, он просто хочет дотащить эту чертову солдатскую лямку до финиша и вернуться домой. Вернуться к себе самому.

Ястребу всего этого не объяснишь.

— Слушай, земеля, — тот кладет руку ему на плечо. — Ты не прав. Думаешь, я не вижу, как ты им потакаешь? Злой полицейский, добрый полицейский… Ты мне дисциплину в роте разлагаешь, добряк. Они о тебя скоро ноги вытирать начнут. Нам это надо?

Павел не может бесконечно отмалчиваться.

— Нужно, чтобы они обязательно боялись?

Ястреб замирает с раскрытым ртом. Поворачивает Павла к себе. Но прежде чем сказать хоть слово, скашивает взгляд в сторону «слоника», надраивавшего свои штаны. Тот уже начинает прислушиваться к разговору, утомительное «вжик-вжик» щетки замедляет темп.

— Серый, погуляй.

— Я не могу все бросить, — подает голос «слон».

— Я в тебя сейчас что-нибудь брошу, душара.

— Я не душара!

Боец нехотя поднимается на ноги и удаляется в расположение.

— Кузнечика там поторопи! — бросает ему вслед Ястреб. — Борзые все стали, давно не летали по казарме.

Парни остаются в умывалке одни. Им никто не мешает. Ястреб приближается к Павлу, их лица разделяют сантиметры.

— Паша, Паша… Не мешай мне, если не хочешь вспомнить молодость.

Павел краснеет, отводит взгляд. Смотрит на лямку ястребовской майки-алкоголички. Он никогда не выдерживал прямые взгляды, и даже сейчас, стоя перед земляком одного с ним призыва, одного роста и телосложения, чувствует уязвимость и даже никчемность.

— Они должны бояться. Как мы боялись. Круговорот воды в природе.

— И последние станут первыми…

— Чего ты там бормочешь?

— Ничего. Я спать.

— Все спать хотят.

— Так иди.

Ястреб ослабляет хватку. Он знает, что ни черта с этим чистоплюем не сделаешь. И как его угораздило попасть в одну команду с ним! Ей-богу, не будь он земляком, уложил бы сейчас лицом в кафель.

В умывалку входит очередной дух. Испуганный, затравленный, хоть и крепкий с виду. Когда-то на гражданке они все были борзыми, энергичными, смелыми, но здесь, в казарме, в первые месяцы службы похожи на турнепс. Сносят побои и унижения, потому что знают: пройдет полгода, они займут место своих мучителей и оттянутся по полной программе. Эту нехитрую истину в свое время Ястреб усвоил очень хорошо и теперь ни в чем себе не отказывал.

Круговорот воды в природе…

— Вызывали, товарищ младший сержант?

— Фамилия, боец!

— Куприн.

— Какая роскошная фамилия, Куприн, давно хотел тебе об этом сказать. Сюда ходи!

Ястреб снова наматывает полотенце на кулак.

Павел, не оборачиваясь, покидает умывальную комнату. Вслед ему летит глухой звук удара, всхлип и зычный голос младшего сержанта:

— Не слышу ответа, боец!

Павел бредет по казарме к своей кровати. В расположении тихо и темно. Дневальный на тумбочке в освещенном коридоре у входа что-то пишет в тетрадке. Дежурный по роте, сержант Бурчинский, он же Рыжий, тоже из их призыва, сидит на подоконнике, зевает. Павел сворачивает в свой ряд. Шагая по проходу, чувствует, как напрягаются молодые, лежащие под одеялами. Молятся, чтобы сегодня их миновала чаша сия.

Кровать Кузнечика расположена в самом конце, у окна, напротив кровати Павла. Сережа Кузнецов лежит с открытыми глазами. Смотрит на Пашу. Одеяло натянуто до подбородка. Ему страшно. Ему плохо. Ему хочется домой, к прежней жизни, в которой он, возможно, никогда не чувствовал себя комфортно (общество ломает белых ворон уже в начальной школе), но там его хотя бы не били в грудь кулаком, завернутым в вафельное полотенце.

Павел со вздохом отворачивается и ложится в кровать. Сна как не бывало, хотя день был долгим и тяжелым.

Ястреб больше не выпускал Кузнечика из цепких объятий. Он приметил его сразу, едва новобранцы после принятия присяги влились в дружный коллектив мотострелковой роты. Так Эдди Дюфрейн в «Побеге из Шоушенка» попал в поле зрения тюремных «сестер» и смог отбиться только ценой тяжелых увечий.

На утренних пробежках Кузнечик плелся самым последним, на подъем выползал медленнее остальных, портянки или носки не мог втиснуть в тесные берцы, постоянно натирал мозоли и норовил спрятаться в медсанчасти. Однажды уронил на землю снятый с предохранителя автомат. Словом, тормозил фантастически. Павел узнавал в нем себя — в начале службы тоже многое не давалось — но именно по этой причине у него не возникало желания глумиться над парнем.

Иначе вел себя Ястреб. Виталий Коршунов оказался злопамятным.

Вскоре после «крещения» в умывалке он вечером послал Кузнечика за булочками в чайную, но тот явился с пустыми руками, потому что буфетчица закрылась раньше времени и ушла домой. В тот вечер он его бить не стал, но когда ситуация повторилась и на следующий день, Ястреб отвел парнишку в сторону от курилки позади казармы и нанес несколько ударов открытой ладонью в лицо. Раз-два-три, не оставляя синяков, но очень сильно.

Вечерами по казарме Кузнечик ходил втянув голову в плечи. Ребята из его призыва ничем не могли помочь и, кажется, даже не изъявляли желания. Кузнечик выбивался и из их собственной среды. Он не был шустрым, покладистым, опаздывал в строй, не успевал доедать в столовой. От таких старались отстраняться даже земляки. Парень умудрился накосячить и в первый свой наряд по роте, в который заступил под командованием Ястреба. Намереваясь приступить к влажной уборке, Кузнечик запнулся о ведро с водой и залил пенным раствором всю «взлетную полосу» — длинный проход в расположении, предназначенный для построения личного состава. Обошлось без побоев, но той же ночью Сережка уснул в свою двухчасовую смену на тумбочке и пропустил появление в казарме дежурного по части майора Степанова. Майор тихо прошел по коридору, остановился напротив спящего бойца, сделав знак Ястребу помалкивать, и зычно заорал:

— Рота, тревога!!!!

Кузнечик вздрогнул и тут же с грохотом свалился на пол. Пристегнутый к ремню штык-нож больно ударил его в пах.

— Как лошадь дрыхнет, стоя!!! — ржал толстый майор. — Товарищ младший сержант, проведите воспитательную работу и доложите!

И Ястреб, разумеется, провел воспитательную беседу тут же, не отходя от кассы. Заменив Кузнечика на посту другим сонным дневальным, которого поднял с постели, он отвел парнишку в умывальную комнату и оттянулся от души. Бил в лицо, стараясь не оставлять синяков, в грудь, в пах, в живот… остановился лишь когда Кузнечик припал на одно колено и уронил на бледно-желтый пол несколько алых капель.

Да, в ту ночь Ястреб сдержался, но хищник, вкусивший кровь, уже не может остановиться. Поэтому случившееся в начале декабря было предопределено. Павел Рожков ожидал, что закончится чем-нибудь подобным, но вмешаться не мог… или не хотел, черт его знает. Он не чувствовал в себе достаточной воли, чтобы предотвратить неизбежное. Он попытался однажды вмешаться, когда Кузнечик отхватил очередную оплеуху за не вовремя принесенную сигарету. Они сидели тогда в беседке-курилке позади казармы, Ястреб пребывал в прекрасном расположении духа, поэтому решил немного развлечься — послал Сергея Кузнецова за куревом в соседнюю мотострелковую роту к своему приятелю. Приятель, разумеется, отправил парня обратно с просьбой «послать старика Коршунова в задницу». Таким образом, Кузнечик вернулся в курилку не только с пустыми руками, но и с приветом.

Ястреб лягнул его ногой в зад.

— Ну зачем? — вмешался Павел. — Это же подстава. Кеша ему ни хрена не даст, ты же знал.

— Ты у нас такой сердобольный? — осведомился Коршунов. — Метнись вместо него.

Павел побагровел.

— Не перебор?

— А почему нет?

Глаза Ястреба не смеялись. Кажется, именно в этот самый момент Павел понял, что ни наличие общей малой Родины, ни одинаковый срок службы и воинский статус не спасут его, если он снова попытается внести коррективы в педагогический метод младшего сержанта Коршунова.

Декабрь 2009

Даже трезвый Ястреб представлял для духов немалую опасность, а пьяным он превращался в чудовище. Правда, выпивал редко. Так совпадало, что в те дни, когда дедам удавалось раздобыть в соседнем гражданском поселке самогон, в части дежурил матерый волк — заместитель командира по воспитательной работе подполковник Панарин. Это был зверь: он не спал всю ночь, шарахался по части, заглядывал в казармы и сверял число лежащих под одеялами бойцов со списком личного состава. В таких случаях Ястреб ставил на «палево» — дозор возле окон — молодых и тихонько посасывал горилку в каптерке, никому не мешая.

Но в тот вечер, в декабре, улыбнулась удача. Литровый жбан первача — и никакого шухера!

После отбоя молодые бойцы нырнули под одеяла и старались не отсвечивать. Кузнечику не повезло изначально, он заступил в наряд с двумя своими сослуживцами. Дежурным по роте назначили Стасика-Комарика, человека безобидного и бесхребетного.

К полуночи, когда Сережка Кузнецов встал на тумбочку, деды в комнате отдыха уже накачались по самое не балуйся. Павел выпил всего три рюмки и сидел в расположении на табуретке возле колонны, смотрел телевизор. Это была суббота, подъем утром ожидался на час позже. Со своего места Паша видел и Кузнечика на боевом посту, и дверь отдыхалки.

Ястреб выплыл в расположение в двенадцать-ноль-пять в майке и трусах. Вышел на середину коридора, остановился перед тумбочкой дневального и долго смотрел на молодого.

— Смирррнаааа, байец!!!!! — проорал Ястреб.

Кузнечик вытянулся как струнка. Но этого оказалось недостаточно.

— Я сказал, смиррррнааа!!!!!

Парнишка старался изо всех сил. Глаза хлопали без остановки, губы дрожали. Он пытался предугадать направление удара и судорожно елозил по телу руками, соответственно, и стойка «смирно» не удавалась.

— Ссышь, брателло?! Правильно делаешь!

Широкий замах. Кузнечик все же не успел сгруппироваться. Да и не положено ему было по уставу закрываться, если в тебя летит кулак бухого в стельку деда.

Удар оказался такой чудовищной силы, что даже Павел подпрыгнул на своей табуретке. Кузнечик хватанул ртом воздух и рухнул на своего обидчика как подкошенный. Ястреб удержался на ногах, оттолкнул от себя жертву, схватил рукой за горло и прижал к стене.

— Я принесу вам благую весть, духи!!! — орал полоумный Коршунов. — Я здесь, чтобы открыть вам истину!!!

Он оставил Кузнечика на посту (тот медленно осел на пол, не подавая признаков жизни), вошел шаткой походкой в расположение и включил свет.

— Ррррота, подъем!!!!!!!!!!

В ответ понеслись крики старослужащих, не участвовавших в пьянке:

— Ястреб, ты задолбал!

— Иди на хрен, Коршун, дай выспаться!

— На том свете отоспитесь, сукины дети!!! Подымай молодых, всех до единого!..

Это была чудовищная ночь. Духи летали по казарме, сшибая углы и разбивая в кровь руки и ноги. Тут и там раздавались стоны. Четверо пьяных дедов во главе с Ястребом поставили на уши почти всю роту. Кто-то умудрялся спать, кто-то не принимал участия в избиении, некоторые из земляков Павла ушли от греха подальше в качалку, к гантелям и штангам. Павел же сидел в полнейшей прострации возле своей колонны и смотрел в телевизор, ничего не видя и не слыша. На каждый удар и вскрик он вздрагивал, но ни помешать, ни абстрагироваться не мог.

Он уже собирался пойти лечь в кровать, но когда поднялся, его усадила обратно жесткая рука.

— Сидишь? — проблеял Ястреб. Глаза горели огнем, возбуждение достигло наивысшей точки. — А где твоя солидарность с прогрессивной частью человечества?! А?!

Павел краснел и молчал.

— Сучонок ты чистоплюйский.

И Ястреб отвесил ему смачную пощечину. Павел слетел с табуретки…

Нет, он не бросился в драку. Не полез отстаивать свою поруганную дедовскую честь. Он просто уселся на полу возле колонны, потирая щеку. Сердце билось как полоумное.

Ястреб все-таки сделал это — поднял руку на земляка. Переступил черту. Теперь их отношения изменились, они никогда не станут прежними, и даже если Ястреб завтра, протрезвев, попытается сгладить острые углы, процесс необратим. До дембеля Пашке придется несладко.

Все дело в том, что с тумбочки дневального на него глядели полные безнадеги глаза Кузнечика. И было в его взгляде кое-что еще.

Злорадство.

Точно, злорадство!

Ничего не соображая, Павел поднялся на ноги и направился в комнату отдыха, где остались следы дедовского пиршества — тарелки с овощной закуской из магазина, пара огурцов и кусок копченой колбасы. Все было обильно посыпано хлебными крошками. В бутылке еще оставалось немного самогона. Павел схватил ее, запрокинул голову и вылил в себя остатки. Вышел из комнаты, остановился возле тумбочки. Кузнечик все так же сидел на корточках, схватившись за живот. Если бы он в этот момент смотрел в другую сторону, глядишь, ничего бы и не случилось. Но он, дурашка, смотрел на Пашу снизу вверх, как смотрит собака на хозяина, допустившего промашку. И еще эта примесь злорадства…

Не раздумывая, Павел двинул ему кулаком в голову. Кузнечик завалился на бок.

— Не надо так борзо смотреть! Чертов дух!!!

И, не оглядываясь, отправился спать.

А воскресенье выдалось жестким. Старики страдали похмельем. Замполит, явившийся в роту перед самым подъемом, почуял запах пиршества уже с порога. Проветривание и тщательная уборка не помогли.

После завтрака в роту явился комбат и два командира взвода. Дежурный по роте и смена дневальных были вызваны в канцелярию на допрос. Ястреб, бледный и осунувшийся, сидел на своей кровати в углу казармы и провожал делегацию взглядом прищуренных глаз. Смотрел на них и Павел. Последним в колонне арестантов шагал Кузнечик. Он припадал на одну ногу и держался за живот. Паша сделал вывод, что у парня что-то болит.

И тут ему стало вдруг страшно. Не за себя и свою шкуру — за пьянку их максимум отправят на губу на пару дней или лишат лычек — а за тщедушного паренька. Павел смотрел, как Сергей исчезает за углом коридора, и уже начинал молиться. Память тут же подсказала ему, что Кузнечика сегодня не было на завтраке… он вообще его утром нигде не видел.

Они его повредили?

Ястреб сидел как на иголках, перекидывался мрачными взглядами со своими товарищами по пьянке. Возможности переговорить не было — в расположении остался командир первого взвода прапорщик Гаев. Он хоть и был пофигистом, но при желании мог навалять. Дело пахло керосином, поэтому перед ним старослужащие предпочитали не светиться.

Допрос у комбата в канцелярии продолжался около получаса. Павел успел за это время покурить на крыльце казармы, зачем-то зашел в библиотеку (на самом деле хотел уйти подальше от расположения), полистал свежие газеты, вернулся. Застав бесцельно блуждающих по казарме сослуживцев, напрягся еще больше. Ястреб все так же валялся на своей кровати, глядя в окно. Гаев не делал ему замечаний. Ястреб был одним из его любимчиков — отличник боевой и политической подготовки, прекрасно показывал себя на стрельбах и не давал спуску молодым…

Когда в коридоре раздались звуки шагов комбата (их ни с какими другими не спутаешь, так шагает настоящий командир, способный спустить шкуру), оцепенение как ветром сдуло.

— Рота, становись!

Комбат появился в проеме коридора. Бойцы подобрались. Повторять команду не пришлось. В течение нескольких секунд все, кто находился в казарме, оправились и выстроились на взлетке. Из-за спины комбата вышел Стасик-Комарик. Поправляя на поясе штык-нож, он вышел на середину расположения.

— Рота, становись! — неуверенно продублировал он команду.

— Комарин, собрать всех до единого! Послать за теми, кто на улице. Бегом, марш!

У Павла внутри все оборвалось. Он понял, что кто-то из бойцов раскололся на допросе. Осталось выяснить кто. Впрочем, это было уже не важно.

— Пипец духам, — пробормотал стоявший рядом Ястреб. — Настучали, суки.

Павел даже не повернулся. Настучали, значит, настучали, так тому и быть. Лишь бы с этим хилым чертом Кузнецовым все было в порядке.

Комбат прошагал на середину. Из коридора канцелярии вышли все остальные — двое свободных от смены дневальных, в том числе Кузнечик, замполит и командир второго взвода. Павел всматривался в лицо Кузнечика и пытался угадать, что произошло. Увы, лицо парнишки оставалось непроницаемым. С минувшей ночи (впрочем, даже раньше, уже несколько дней, если точнее) лицо его вообще ничего не выражало. Он ушел в себя.

Наконец, вся рота была в сборе.

— Равняйсь! — скомандовал Стасик. — Смирно! Равнение на…

Он приложил руку к козырьку фуражки, развернулся на каблуках.

— Отставить!

В расположении повисла тишина. Комбат молчал. Старший лейтенант Березин, не намного опережавший в возрасте своих подчиненных, заложив руки за спину, покачивался на каблуках и всматривался в лица. Желваки ходили ходуном. Комбата боялись. Ни у кого не вызывало сомнений, что он сделает блестящую карьеру в армии — у парня были все задатки боевого генерала. Удивительно, что он торчал здесь, в отдаленном дальневосточном гарнизоне, но, судя по всему, отчаянно пытался отсюда вырваться.

Он заговорил.

— Коршунов, Петров, Бурчинский…

Павел замер в ожидании своей фамилии. Если комбат вызовет и его, дело плохо.

— … Рожков! Выйти из строя!

В абсолютной тишине четверо старослужащих выступили вперед, развернулись, замерли лицом к роте. Выглядели они как приговоренные к казни. Все, кроме Ястреба. Он улыбался, и это была улыбка хищника:

«Ваша взяла, гражданин начальник, отпишите мне два десятка ударов плетьми, а потом я сверну стукачу шею».

Старший лейтенант вышел в центр прохода и, по-прежнему держа руки за спиной, принялся чеканить шаги и слова:

— Есть в нашей доблестной мотострелковой роте, призванной охранять покой мирных граждан и сохранность военного имущества, небольшая горстка отщепенцев. Несмотря на все наши педагогические усилия, направленные на патриотическое воспитание подрастающего поколения, кто-то кое-где у нас порой честно служить не хочет…

Старший лейтенант был в своем репертуаре, сыпал лозунгами, но никто в здравом уме не рискнул бы ответить на этот сарказм. Очень многое скрывалось за гуляющими желваками, и гауптвахта — далеко не самое жестокое наказание. Попахивало марш-броском на десять километров в полном снаряжении. В прошлый раз, когда комбат наложил на роту подобное взыскание, Рожков едва дошел до финиша.

— Вглядитесь в эти лица, — продолжил Березин. — Перед вами настоящий цвет нации. Гиганты мысли, гордость России, ее форпост. Когда недремлющий враг в лице ястребов НАТО и израильской военщины сомкнет кольцо вокруг нашей беспартийной Родины, именно они, эти славные ребята, отличники боевой и политической подготовки, выйдут на защиту мирного сна своих матерей и отцов, братьев и сестер. Кто-нибудь из вас сомневается в этом?

Рота молчала. Никто не решался даже шмыгнуть носом, не говоря уж о том, чтобы ответить на четко поставленный вопрос. Но с комбатом такие штуки не проходили.

— Я спрашиваю вас!!! — рявкнул он во всю мощь своих офицерских легких. — Кто-нибудь сомневается в моих словах?!

— Не-ет, — прогудела рота.

— Отставить, доходяги! Ответить по уставу!

Бойцы, как один, взяли в грудь побольше воздуха и огласили казарму чеканным воплем:

— Нкак нет, тарщ-старш-нант!!!

Березин прищурился, в уголке рта залегла ухмылка.

— Меня радует ваша солидарность. Значит, мы с вами понимаем друг друга. — Комбат остановился так, чтобы видеть обе шеренги, расставил ноги циркулем. Павел подумал, что в эти минуты он был очень похож на гестаповца в бараке концлагеря.

— Так вот, бойцы. Я предлагаю брать пример с нашего передового отряда рейнджеров! Каждого из вас… — Старший лейтенант двинулся вдоль первой шеренги, которую составляли, в основном, новобранцы, отслужившие не больше двух месяцев. — … Каждого из вас они прикроют в бою своим телом! Пусть по ночам в казарме они делают из вас отбивные, унижают, возят лицом по писсуарам и ни в грош не ставят ваше человеческое достоинство, зато на передовой они обязательно бросятся вместо вас в пекло.

Березин резко развернулся на каблуках. Теперь он стоял напротив Ястреба и просто пожирал его глазами. Павел, стоявший по правую руку от Коршунова, не выдержал психологической атаки, опустил голову.

— Вот видите, младший сержант, вашему товарищу стыдно. А вам, судя по всему, глубоко насрать.

Ястреб покраснел, поджал губы, но, надо отдать ему должное, держался стойко. Кажется, он даже не моргал.

— Я не слышу ответа, младший сержант Коршунов.

— Вы не задали вопрос, товарищ старший лейтенант. Иначе я бы ответил.

По шеренгам бойцов прошел легкий ропот. Березин прищурился еще сильнее. Его просто перекосило. Даже Павел, высматривавший трещины в деревянном полу, отвлекся от своего занятия. Увиденное его не обрадовало.

Березин сделал шаг назад.

— Значит, вам задать вопрос, рядовой?

— Младший сержант…

— Нет, уже рядовой Коршунов. Задать вопрос?

Ястреб хмыкнул. Отступать было некуда.

— Давайте.

— Готовы ли вы возглавить роту на внеочередном воскресном марш-броске на десять километров?

По шеренгам побежал ропот.

— Рота, смирно! — скомандовал прапорщик Гаев, до сих пор молча наблюдавший со стороны.

— Готов, — ответил Ястреб.

— Прекрасно! Итак, рота, слушай вводную: войска НАТО высадились на овощной базе в пяти километрах от части с намерением лишить нас стратегических запасов свеклы и моркови! Боевая задача: дислоцироваться в районе нахождения противника, ликвидировать его и вернуться в часть. Дежурный по роте, командуйте!

Командир отправился в канцелярию. Прапорщик Гаев проводил его взглядом, в котором читалось одновременно и восхищение, и ненависть. Его можно было понять: вести роту в бой с израильской военщиной предстояло, в том числе, и ему самому. В воскресенье!

— Кузнечик настучал, — шепотом констатировал Ястреб. — Вернемся живыми — ему и… ец!

Павел оставил приговор без замечаний. Им действительно нужно вернуться живыми. Десять километров в полной боевой выкладке в выходной день — это не в карауле дрыхнуть.

Это было очень тяжелое воскресенье. Один из тех дней, в которые вспоминаешь, что ты не в пионерском лагере, где перед твоими родителями за тебя отвечает вожатый и воспитатель, а в регулярной армии, и автоматы у вас настоящие, и боезаряд в рожках предназначен для поражения реальной живой силы, и что если случится настоящая война, все будет совсем не смешно. Уже на третьем километре дистанции Павел мечтал лишь об одном — дожить до возвращения в казарму. Ночные и утренние страхи растворились в желании прекратить физические страдания. Правду говорят люди: хотите забыть о проблемах — купите обувь на три размера меньше.

Они бежали и бежали. Вздрагивали от команд «вспышка справа», падали в грязь и снег, царапали морды о лед, изображали стрельбу по воображаемому противнику. Затем снова поднимались и, натянув на головы противогазы, неслись по пересеченной местности. Кто-то неизбежно отставал — в основном, молодые, — и тогда их подбирали и несли сослуживцы. Сам комбат бежал впереди, и усталость была ему неведома. Иногда он возвращался в хвост колонны, подбирал упавшего бойца и пинками гнал его вперед. Все десять километров он пристально следил за Ястребом, не давая ему расслабиться ни на минуту. Когда казалось, что сил уже ни у кого нет, командир объявлял привал, но на отдых отпускал не больше пяти минут. Павел прирастал задницей к холодной земле, тело отказывалось подниматься. В голове нещадно гудело, грудь словно была заложена мокрой ватой, сквозь которую с усилием пробивался воздух. Никто не разговаривал, все угрюмо переглядывались.

Это была самая изощренная пытка за весь срок их службы.

Вернулись в часть лишь к обеду, но никто и не думал о жратве. Молодые блевали у крыльца казармы, старослужащие попадали в свои кровати, не обращая внимания на зычные окрики прапорщика Гаева. Березин же, констатировав удовлетворенно: «Враг разбит, морковка спасена», — покинул расположение. Отправился догуливать свой законный выходной.

Ястреб сидел у колонны перед телевизором, вспотевший, взлохмаченный, и не сводил глаз с Кузнечика, который не принимал участия в марш-броске, поскольку оставался в наряде по казарме. Парнишка стоял на тумбочке, теребил штык-нож, смотрел в пол.

Он уже понял, что его ожидало…

… Изгой умолкает. Он устал. Хочется в теплую постель, под одеяло, и чтобы Маша лежала рядом и гладила по волосам. Кажется, он полжизни готов отдать за одно ее теплое прикосновение.

— Чем все закончилось? — спрашивает Славка.

— Тем, с чего я начал, — отвечает Изгой. — Сдав наряд вечером, Кузнечик сбежал. Его искали всю ночь. Собирались уже докладывать вышестоящему командованию, если не найдут к утру. Для роты и для части это был серьезный залет.

— Нашли? — спрашивает Маша. На нее рассказ произвел впечатление. Глаза повлажнели.

— Нашли. Недалеко от периметра. Точнее, на нем… У нас в части был один важный сектор, с техникой и оборудованием, обнесенный колючей проволокой под напряжением в тысячу вольт. Его охраняли наряды на вышках. Это в двух километрах от части.

— Зачем забредать так далеко? — бурчит Макс. Он по-прежнему единственный из слушателей, чьи истинные чувства и эмоции не прочитываются.

— Не знаю. Наверно, он просто искал нору, в которую можно забиться, или хотел выйти к железной дороге, она проходит как раз недалеко от сектора. Но в темноте налетел на колючку. А может, сознательно бросился. Наряд не среагировал: на эту проволоку постоянно налетали зайцы и прочая мелочь. Выключили сигнализацию и завалились спать. Утром парни обходили периметр и нашли то, что осталось от Кузнечика.

— А остались от него только гимнастерка и сапоги, — констатирует Макс.

— Так точно.

— А вчера ты проснулся после пьянки с Ястребом на окраине города, раздетый и чуть живой. Почему он позволил тебе уйти?

Изгой пожимает плечами. Он ничегошеньки не помнит, это факт. Вполне возможно, что парни накачали его вискарем до потери сознания и отвезли на окраину в надежде, что он замерзнет или свернет шею в каком-нибудь овраге. Но то ли не рассчитали дозу, то ли запаздывающая зима подвела, но Павел очнулся, пришел в себя и добрался до людей.

— Одно мне известно точно, — говорит он. — Кузнечик не стучал комбату на обидчиков. Это был Стас Комарин. Я узнал об этом уже под самый дембель. Дело о гибели Сергея спустили на тормозах, хотя части досталось: военная прокуратура, инспекции, допросы, комитет солдатских матерей, журналисты, газеты, телекомпании. Но таких случаев в армии — десятки, и концов никогда не найдешь. Армия своих не сдает. А Комарика я позже поймал на другом стуке, но сдавать его Ястребу не стал.

— Добрый ты, — говорит Славка.

— Нет. Просто трус.

— Не без этого, — констатирует Макс. В его голосе больше нет ни тени высокомерия. Лишь сосредоточенность. — Что собираешься делать?

— Что и собирался.

— Хочешь попить крови?

— Возможно. Он должен заплатить… как плачу я.

— А что у тебя на него есть, кроме эмоций?

Изгой смотрит в потолок.

— Так, есть кое-что.

Макс с улыбкой кивает. Чем-то он напоминает Павлу старшего лейтенанта Березина. Такой же холодный и жесткий.

Несчастный

12 июня

Меня пугают ночные звонки.

Впрочем, я не оригинален. Мало кто из вас вскакивает от радости, когда лежащий на тумбочке кусок пластика пронзают судороги вибрации, а дисплей окрашивается во все цвета радуги. Никто не звонит ночью, чтобы донести благую весть, и избави вас Бог от ночных звонков.

Меня в ту ночь не избавил.

— Алло?

— Мы говорили сегодня, — просипел неизвестный мужчина.

Я посмотрел на дисплей. Тот самый номер. То ли Ястреб, то ли еще какая дикая птица.

— И что дальше? Вы на часы смотрите, дружище?

Он оставил мой полусонный гнев без внимания.

— Если мы встретимся, вы сможете гарантировать… ммм, секретность?

Я опустил ноги на пол, нащупал тапочки. Никогда не умел разговаривать и сидеть при этом неподвижно на одном месте. Мне почему-то обязательно нужно ходить и что-то трогать руками.

— Ничего не могу гарантировать.

— Тогда зачем вы звонили?

— Чисто из любопытства. Пожилая женщина оплакивает своего племянника, и мне показалось, что ей стоит помочь. Какого черта вы являетесь по ночам к ней в дом? И, кстати, кто вы?

Несколько тяжелых вдохов-выдохов. И резюме:

— Я перезвоню.

Я бросил телефон на одеяло.

— Чертов идиот! Такой сон спугнул!

Из коридора в спальню вплыла Томка.

— Па-ап…

— Что случилось, моя хорошая? Почему не спишь?

— Я проснулась.

— Это я уже понял. Тебя телефон разбудил?

Она обняла меня, уткнувшись личиком в грудь.

— Сон приснился. А потом телефон разбудил.

— Что приснилось?

— Так, ерунда всякая. Меня хотел утащить мертвец.

«Боже ты мой», — подумал я.

Я посидел с ней, поглаживая по спине, а потом мы улеглись спать. Я лег на спину, Томка положила голову на плечо и вскоре засопела. Как же я завидую ребятишкам. Они умеют бороться со своими страхами — для этого им достаточно лишь нащупать рядом руку родного взрослого, и все печали отойдут, растают как мороженое на солнце. Я так не умею.

Так, давай ближе к нашим баранам, Антон Васильевич.

Что нам вообще нужно от этого дела? Чего ты хочешь? Помочь несчастной женщине? Оказать любезность матери, попросившей за подругу? Вроде никого не убили, не похитили, не ограбили, криминалом не пахнет.

Тогда чего?

Ясности хочется. Во мне взыграло обычное человеческое любопытство, помноженное на профессиональную любознательность. Не люблю я оставлять такие роскошные загадки. Так алкоголик в завязке не может спокойно пройти мимо чужого бокала, в котором еще осталось немного. Подмывает подойти и проорать в ухо: «Какого черта не допиваешь?!»

Утром в офисе Петя огорошил меня тем, что не смог идентифицировать обладателя телефонного номера, с которого мне звонил мой ночной собеседник.

— Никакого Коршунова на нем нет, — развел руками мой заместитель. — И Рожкова тоже. И никого из армейского списка вообще. Номер зарегистрирован на некоего Дмитрия Константиновича Кочубеева в тьмутараканском году, у мелкого среднеуральского оператора, который несколько лет назад вошел в состав федерального холдинга связи. Ты знаешь Дмитрия Константиновича Кочубеева?

— Нет.

— Тогда ничем не могу помочь.

— Ты хочешь сказать, что меня поднял с теплой постели Кочубеев со Среднего Урала?

— Я хочу сказать, что где-то в природе существует человек с такой фамилией, а уж какое отношение он имеет к твоему призраку, решать тебе.

— Решать мне, решать мне. Никакого с вас толку!

Впрочем, с другой задачей Петя справился на «отлично». К полудню он нашел мне самого Виталия Коршунова. Точнее, всучил ниточку, с которой я мог при желании намотать порядочный клубок.

— Вот, смотри, — сказал он, выкладывая на мой рабочий стол несколько документов. — Знатный типчик твой Ястреб. Оказывается, клуб «Каньон» уже несколько месяцев не работает в полную силу, потому что его терзают проверками и наездами. Банкротство, долги, кредиторы. Кто-то положил на него глаз.

— Рейдерский захват?

— Не исключено. В ноябре прошлого года туда нагрянул ОМОН. Кто-то навел, что в «Каньоне» имеют свободное хождение легкие наркотики, а в подсобке сдаются номера с девчонками.

— Информация подтвердилась?

— Лишь отчасти. Репутация у «Каньона», конечно, не кристальной чистоты, но все далеко не так страшно.

Я разглядывал бумаги, большинство из которых представляли собой распечатанные из интернета пресс-релизы и материалы информагентств.

— Слушай, объясни мне, чайнику, как вчерашний дембель в двадцать с копейками лет смог поднять такое заведение? Откуда стартовый капитал?

— Не в том направлении мыслишь. Коршунову сейчас двадцать шесть. В армию он ушел после института. Точнее, вылетел с четвертого курса, когда завалил несколько экзаменов и чуть не подрался с деканом. Тут же, не отходя от кассы, был поставлен под ружье — обиженный на него декан сделал все возможное, чтобы справедливость восторжествовала и парень не смог отделаться белым билетом по энурезу.

— Правильный мужик. Так их, студентов.

— Ага. В армии, по слухам, птенчик тоже знатно оттянулся и чудом избежал тюрьмы… что-то с дедовщиной, но сейчас редко направляют в колонию. Максимум отмутузят на уровне командования части и запрут на неделю в каменный мешок на «губе». Так что отделался легким испугом.

— Детали есть?

— Нужны?

— Как знать. Возможно, единственное, что объединяет Коршунова и Рожкова, это служба в армии. Попробуй покопать в этом направлении, список сослуживцев у тебя есть.

Петя вздохнул. Оставив бумаги на столе, он демонстративно переместился в угол кабинета, развалился на кожаном диванчике и включил телевизор.

— Что означает этот перфоманс? — спросил я.

— Пытаюсь побыть в шкуре хозяина.

— И как тебе?

— Отпадно. Сидишь, кочумаешь, спускаешь приказ пригласить на чай британскую королеву. Может, мне действительно стоит рассмотреть твое предложение о партнерстве?

Я метнул в него стопкой бумаги для заметок.

— Поднимай свой тощий зад и работай! Вся информация мне нужна сегодня до конца дня.

Петя выключил телек, нехотя поднялся и, показав мне средний палец, удалился в приемную.

Люблю его, паршивца.

Ожидая сведений от Петра и занимаясь рутинной работой, я время от времени поглядывал на телефон с определенным желанием позвонить «товарищу Кочубееву», но каждый раз останавливал себя. Парень сам выйдет на связь. Тем более что он и пообещал это сделать. В противном случае, зачем ему нужно было вообще проявляться столь экстравагантным способом.

Но Кочубей не звонил. Три часа, четыре, пять, шестой пошел, у меня заканчивался рабочий день, а он и не думал напоминать о себе. Тогда я плюнул на светские предрассудки и набрал его номер сам.

Увы, мне ответила механическая девушка: номер отключен.

— Со мной играют в кошки-мышки, — сказал я Петру, когда он явился с результатами поисков.

— Сам напросился.

— Не отрицаю. Думаешь, мне бросить это дело?

— Тебе же нравится чертовщина, нет?

— Да. Я спать не могу из-за этой истории. Кстати, уже практически буквально, если принимать во внимание его ночной звонок.

— Ну что ж, — многообещающе начал Петя, — тогда вот тебе информация к размышлению.

Он хлопнул на стол еще несколько листов бумаги с текстом и фотографиями. Никогда не любил его привычку печатать документы.

— Почему ты просто не перешлешь мне электронный вариант по почте?

— Бумажная промышленность у нас работает прекрасно.

— За промышленность я спокоен, чего не могу сказать о своем банковском счете. Садись и комментируй.

Петя послушно уселся по другую сторону стола, подпер голову рукой и забубнил:

— Цинковый ящик прибыл на родину в Череповец в декабре две тысячи девятого. Аккурат под новый год. Парня звали Сергей Кузнецов… вот, смотри, его фотографии, копия письма убитой горем матери в местную череповецкую газету, а вот и статья в самой газете. Номер воинской части совпадает, даты вписываются в период службы Рожкова и Коршунова. К счастью, дело было громкое, иначе я ничего бы не нашел. Вот копия запроса в прокуратуру и их ответы… даже не смотри на меня так, у меня уже голова кругом идет от сидения перед монитором.

— Я подниму тебе зарплату.

— Не бросайся такими словами, у меня хорошая память. В общем, Кузнецов налетел на колючую проволоку под высоким напряжением. Прямых доказательств суицида не выявлено, но, судя по рассказам очевидцев, парнишке в первые два месяца службы пришлось несладко. Более того, за день до трагедии в их мотострелковой роте случился колоссальный залет, виновником которого стал, пусть и косвенно, именно Сергей Кузнецов. Старики такого не прощают… хм, тебе это, как служившему в армии, известно лучше меня.

— Откуда столько деталей?

— Говорю же, дело было громкое, а я стою своих денег.

Петя сунул руку в нагрудный карман рубашки.

— Вот тебе еще и телефон моего источника. Он из нашего списка. Не очень разговорчив, но зато труслив. Чуть поднажмешь — всё расскажет.

Я взял бумажку с номером телефона и именем: «Станислав Комарин».

— И лучше тебе поторопиться, потому что после моего звонка он может сорваться с места или уйти в глубокий запой. Я свободен?

— Да, спасибо.

Петя удалился, громко напевая одноименную песню Валерия Кипелова: «Я свободе-е-ен!».

Я же взял телефон, чтобы позвонить Комарину, но набрать номер не успел: аппарат зазвонил сам.

— Антон, это Нина Ивановна…

У меня внутри все оборвалось. Сказать, что женщина была взволнована, значит ничего не сказать. Она, наверно, находилась на грани обморока.

— Что случилось?!

— Вы можете приехать? Прямо сейчас?

Мой призрак пошел в атаку. Если до сих пор он крался по квартире, как вор, боясь разбудить хозяйку (которую все же неизменно будил), подбрасывал лишние вещи, то теперь, воспользовавшись отсутствием Нины Ивановны, пронесся по дому ураганом. Я стоял на пороге и оглядывал помещение с раскрытым ртом.

— Что это было?

Захарьева стояла у стены, держалась за сердце. «Господи, — подумал я, — за что ты так мутузишь эту бедную женщину? За какие грехи?».

— Я вышла в аптеку за лекарствами. Здесь рядом, один квартал всего. По дороге остановилась, поговорила со знакомой, а когда вернулась — вот… замок сломан, дверь распахнута. И ведь никого из соседей нет на месте!

Она беспомощно обвела рукой вокруг.

— Полицию вызывали?

Она покачала головой.

— Вы позволите пройти?

Я сразу двинулся в комнату Павла. Чутье подсказало, что в гостиной налетчики особо не шуровали, и, проходя мимо, я убедился в правильности выводов — ее почти не тронули, если не считать сброшенных на пол предметов одежды хозяйки. Иное зрелище ожидало меня в бывшей комнате Павла Рожкова. Я был здесь всего пару дней назад и теперь не узнал жилища. Шкаф с открывающейся дверцей был сдвинут ровно настолько, чтобы можно было пробраться к задней стенке. Содержимое шкафа — штаны, рубашки, теплые свитера, какие-то бумаги — вывалились на пол. Диван разложен. Книги и диски усеивали всю площадь комнаты. Телевизор и прочая мелкая бытовая техника, впрочем, оставались на своих местах, стало быть, непрошеные гости заявились не с целью обогащения. Слишком явный намек.

— Вы уже смотрели, что пропало? — обернулся я к Нине Ивановне.

— Нет. Я боюсь, Антон. Просто даже войти сюда боюсь.

— Понимаю.

Я прервал осмотр, подошел к ней, взял за плечи.

— Как вы себя чувствуете?

— Как, как… Никак. Я не знаю, как дальше жить и чего ждать.

Она беззвучно заплакала. Я направился на кухню, нашел чистую кружку, наполнил ее водой из фильтра-кувшина. Но к моему возвращению Захарьева уже совладала с эмоциями.

Молодец, бывшая учительница.

Я стоял рядом, держа этот дурацкий стакан с водой. Нужно было сказать какие-то слова поддержки, но ничего подходящего в голове не находилось. Очень трудно, знаете ли, приободрить человека, лишившегося всех своих близких и продолжающего получать удар за ударом. Выступить адвокатом злодейки-судьбы я не смогу. Детские слезы высыхают быстро, а вот со старческими дела совсем плохи.

— Нина Ивановна, вам сейчас нужно сделать две вещи: во-первых, необходимо заявить в полицию. Я буду через своих знакомых держать дело на контроле. Во-вторых, пока они едут, внимательно и осторожно пройти по квартире и посмотреть, чего не хватает. — У меня мелькнула светлая мысль. — А может быть, появилось что-то, чего раньше не было. Этого тоже нельзя исключать в свете последних событий.

— Вы узнали что-то новое? — спросила она, с надеждой глядя мне в глаза. Я не нашелся, что ответить. Ничего существенного я пока не узнал, если не считать того, что ее квартиру по ночам посещал не призрак, а человек из плоти и крови. Но это она поняла и без меня.

— Я пытаюсь, Нина Ивановна. Мои люди работают. Есть мнение, что это… происшествие, или как его еще назвать… связано с армейской службой Павла. Это только версия. Мне еще нужно кое-что уточнить, а ваша задача сейчас — вспомнить всё, что было после Пашкиного дембеля. Как он жил, с кем встречался, общался, в каком пребывал настроении. Да, мы кое-что уже успели обсудить, но нам придется погрузиться в эту тему еще раз, и более основательно. Вы готовы?

— Я попробую, но, право слово, ничего существенного сказать не могу. Он стал очень замкнут после армии и не рассказывал ничего необычного.

— Ладно, посмотрим. А теперь звоните в полицию.

Нина Ивановна удалилась в кухню, и вскоре оттуда послышались сигналы клавиатуры телефона. Я же прошел в комнату, еще раз внимательно огляделся.

Однозначно ничего ценного налетчики не унесли, это видно невооруженным глазом. Стало быть, причина появления здесь чужаков лежала в иной плоскости. Они что-то искали.

Я хмыкнул. Нечто похожее случилось и со мной всего месяц назад: молодчики, искавшие Чудесный Медальон, перевернули мою квартиру, но не взяли ничего из дорогостоящей аппаратуры и драгоценностей. Слишком грубо и явно.

Что же вам нужно, паршивцы?

Наверно, я слишком самоуверен, но чутье подсказывало мне, что я знаю, где искать ответ. Достаточно протянуть логическую цепочку от ночных визитов «призрака» к сегодняшнему налету.

Я присел на край дивана, вытащил потертую записную книжицу Павла Рожкова. Полистал немного.

Телефоны, имена, эмоциональные личные заметки дневникового характера. Проклинаемый Ястреб…

— Скоро приедут, — сказала Нина Ивановна. — Вы дождетесь их приезда?

Я посмотрел на часы. Объяснять случайным ментам необходимость своего присутствия мне не хотелось, тем более что у меня нет ни одной официальной и уважительной причины держать это дело на контроле.

— Нет, к сожалению, мне нужно идти, чтобы кое-что выяснить. А вы пока пройдите по квартире, посмотрите еще раз внимательно, что пропало или, напротив, появилось.

Нина Ивановна обреченно кивнула. На осмотр у нее ушло не более пяти минут. Как я и предполагал, ничего не пропало и не появилось.

— Что же все это значит? — спросила она. — Кто-то хочет меня напугать?

— Вряд ли. Пугаться вам не стоит. Я найду ответ в ближайшее время.

— Что мне сказать полиции?

— Обрисуйте ситуацию, как обрисовали ее мне. Никаких лишних деталей не добавляйте, расскажите только о взломе двери и обыске в квартире. Остальное я беру на себя.

Мне великих трудов стоило распрощаться с Ниной Ивановной. Она не хотела отпускать, будто от меня одного зависел ее покой. Впрочем, так оно и было. Наряд полиции, который прибудет на осмотр квартиры, ожидает очередной глухарь — зацепиться не за что. Все упиралось в дело о Призраке, а я ни с кем делиться не собирался.

Сейчас мне крайне необходимо было встретиться с информатором, которого в клюве притащил Петя. А до встречи с ним успеть забрать Томку из садика.

Почему все самое интересное у меня остается на конец рабочего дня?!

Томка отнюдь не запрыгала в восторге от известия, что папа снова «взял работу на дом». В ее представлении летний вечер с родителем должен проходить по иному сценарию: пап-чка покупает гигантский рожок мороженого, отвозит ребенка в парк культуры и отдыха, до зеленых соплей катает на каруселях, на обратном пути покупает шоколадное яйцо и два чупа-чупса, а дома еще и позволяет смотреть мультики до полуночи.

В общем, когда я сообщил, что из садика мы направляемся на встречу с одним очень важным человеком, Томка скривилась и попросила оставить ее потусоваться с Олесей Петровной.

— Оставляй, — душевно предложила та.

— Нет, спасибо. Хватит с тебя и рабочего дня, проведенного с этими чертенятами.

(На самом деле я, безусловно, с удовольствием скинул бы дочку на вечер, но тогда мне пришлось бы забирать ее от Олеси, а я все никак не мог решиться встретиться с симпатичной мне женщиной в неформальной обстановке).

Словом, в семь вечера мы с дочерью сидели за столиком летнего кафе на местном Арбате и во все глаза изучали нашего собеседника. Пятью минутами ранее Томка подтянулась к моему уху и шепотом поинтересовалась:

— Это и есть твой «о-очень, блин, важный человек»?

— Не юродствуй.

— Чо?

— Капчо.

Она сочувственно покачала головой.

Да, доченька, я и сам бы никогда не поверил, что этот невразумительный парень дослужился до звания сержанта, если бы не знал наверняка. К дембелю, правда, все его достижения предсказуемо обнулились — командир роты старший лейтенант Березин выполнил обещание и наказал зарвавшихся дедов. Пусть командование части не стало выносить сор из избы и замяло дело, но комбат на своем уровне ответственности сделал все, к чему понуждала офицерская совесть.

На мое предложение выпить в летнем кафе чашку чая, озвученное по телефону, Станислав Комарин ответил, что лучше бы ему ороситься кружечкой пивка. Это значительно упрощало дело: если твой информатор вечером требует опохмела, его можно сворачивать в жгуты.

Комарика заметно потряхивало. Это был необыкновенно худой, с впавшими глазами и нездоровым цветом лица молодой человек ростом метр-шестьдесят максимум. Он все время озирался, будто опасался слежки, с трудом фокусировал внимание на теме разговора. В какой-то момент я предположил: уж не наркоман ли? Но когда официант летнего кафе принес парню кружку светлого (мне — чай с лимоном) и он ее отпил на треть, я успокоился.

— Давно в штопоре? — поинтересовался я.

— Пятый день.

— Что ж так жестоко?

Он виновато покосился на мою доченьку, затем опустил глаза в кружку и долго молчал, потирая пальцем ободок сосуда.

— Ваш человек по телефону уже вытащил из меня все. Что вы еще хотите?

— Все да не все. Ты общался с Павлом Рожковым после службы?

Снова долгая пауза. Комарин избегал смотреть мне в лицо.

— Послушай, страдалец, — сказал я, — тебе объяснили, что я не мент и не представляю здесь никакие другие официальные правоохранительные органы. Я хочу разобраться, что произошло с Павлом. Можешь считать, что меня попросили об этом его родственники.

Тут он все-таки посмотрел на меня. Взгляд пылал неожиданным гневом.

— Родственники, родственники… нет у него никого, кроме тетки, и она, поди, думает, что Пашка не сам разбил башку на своей «девятке»? Да что за хрень?!

— Так, потише, с нами дети.

— Это ваши проблемы, начальник.

Томка хмыкнула и демонстративно отвернулась, присосавшись к своему стакану апельсинового сока.

— Что ты знаешь об автокатастрофе? И почему ты ее вспомнил?

Комарин, словно боясь, что у него отберут кружку, обхватил ее обеими руками.

— Если вы не мент, можете идти лесом, я вам ничего не скажу больше того, что уже сказал по телефону вашему настырному помощнику. — Он жадно присосался к пиву.

Хм, и этого засранца я отпаиваю светленьким?! Нет, парнишка, ты мне эту чертову кружку отработаешь.

Я навис над столом, заслонив собою солнечный свет.

— Да, Станислав, я не мент, поэтому располагаю гораздо более внушительным арсеналом средств воздействия на тебя, и не все из них вегетарианские. Хочешь до греха меня довести?

Комарин съежился. Кружку он по-прежнему не выпускал из рук, но в глазах я увидел подтверждение выводов Петра: парнишка трусоват, явно чего-то боится, поэтому из него можно вытрясти абсолютно все.

— Что вы хотите? — часто моргая, спросил Стасик.

— Правду и ничего кроме правды! — не поворачиваясь к нам, вставила Томка.

— Повторяю вопрос: пересекались ли вы с Павлом Рожковым после службы в армии? Когда? Где? И что связывает его с Виталием Коршуновым?

Услышав эту фамилию, Стасик стал совсем плох. Я выдохнул и уселся обратно в свое кресло. Томка протянула мне руку ладонью вверх. Я хлопнул по ней своей пятерней.

Откровенно говоря, я ведь блефовал. У меня не было ни малейшей уверенности в том, что отношения между Ястребом и Павлом Рожковым имеют хоть какое-то значение. Это лишь голая теория, основанная на нескольких эмоциональных записях в блокноте и визитах Призрака в дом Захарьевой. Могло ведь статься, что я вообще занимаюсь полнейшей ерундой, впустую трачу время свое и своих ценнейших сотрудников.

Но, похоже, мой блеф сработал, а?

— Тебе есть что поведать, мой юный падаван? — Я сменил устрашающий тон на дружелюбный. — Готов профинансировать твой следующий поединок с печенью, если ты сейчас как на духу расскажешь, что там у вас случилось.

— У нас?

— Конечно. Ты бы не трясся, как заяц, если бы не участвовал.

Я натянул на лицо самое благодушное выражение, на какое только был способен. С минуту примерно Стасик размышлял, не поднимая глаз. Потом махнул рукой.

— Доченька, — обратился я к Томке, — прогуляйся немного. Вон, смотри, тетенька торгует игрушками. Видишь, на углу лоток стоит.

— Ага. Тогда денег дай, что ли.

Я протянул сторублевую купюру.

— Ни в чем себе не отказывай, дорогуша. И постарайся, чтобы я видел тебя.

Когда она удалилась, Стасик заговорил. Все так же — не поднимая глаз, будто рассказывал не мне, а своему отражению на поверхности стакана.

— Пацаны замочили духа. Не сами, конечно, но так получилось. Они его прессовали, а потом он сломался, прыгнул на колючку. Обуглился до костей. Жуткая картина была.

— Об этом я в общих чертах наслышан. Нужны детали.

— Детали, — усмехнулся Стасик. За время нашего разговора он, казалось, стал еще тоньше. — Хотел бы я забыть эти детали. Не скажу ничего плохого про Пашку, он над парнем не измывался, но и Ястребу не мешал.

— А что в этом странного? Круговая порука, обычное дело. Никто из ребят одного призыва не станет впрягаться за духов. В лучшем случае, сделает вид, что его это не касается, и пройдет мимо.

— Знакомо, да? — Тут он посмотрел на меня с хитрецой.

— Ближе к делу, падаван.

— Ладно, пусть с порукой и так, но Пашка страдал. Его просто ломало, когда приходилось по службе кого-то из молодых припахать. А не припахать нельзя — уважать перестанут. Мне кажется, у него с Ястребом на этой почве конфликт возник. В тот вечер… точнее, в ту ночь случилась дикая пьянка, Ястреб нажрался в хлам и прошел по казарме ураганом. Я дежурил по роте, Кузнечик был у меня в подчинении. Что точно произошло, я не знаю, но Ястреб с перепоя уже наехал на Пашку, на своего… это было неправильно…

Стасик допил пиво до конца. Даже подобрал оставшиеся на дне пенные хлопья. Поставив кружку на стол, стал с интересом поглядывать на официанта.

— Закончишь, и я сделаю заказ. Что было потом?

— Потом… лажа была потом. Утром в воскресенье нагрянул комбат, всех построил, вызвал наряд в канцелярию… короче…

Стасик покраснел. Слова отказывались из него выходить. Так вода в моей стиральной машине выплескивалась толчками, когда забился слив. Я, черт возьми, чуть не вызвал мастера, хотя нужно было всего-то выбить из контейнера застрявшие монетки и прочий мелкий мусор.

— Кузнечик…

— Что — Кузнечик?

— Он попал изначально.

— В каком смысле?

— Он…

Стасик барахтался. Я не мог ждать вечно, мне нужны были четкие и короткие формулировки, поэтому я пришел ему на помощь:

— Он настучал комбату?

Комарин стал не просто красным. Кажется, он закипел.

— Ага, — понял я, — он не стучал, но ему никто не поверил. Парень был обречен. Так следует понимать твою пробуксовку?

— Да. Закажите мне водки.

— Целый графин плюс холодная закуска, если ответишь еще на один вопрос. Ястреб и Павел поддерживали отношения после дембеля?

Стасик кивнул…

… и в течение следующих пятнадцати минут рассказал мне о ноябрьской встрече в грузинском ресторане, произошедшей за несколько недель до гибели Павла на трассе. С того самого вечера, когда Ястреб с приятелями отвезли пьяного и ничего не соображающего Пашку на окраину и бросили в сугроб, никто его больше не видел. Рожков как сквозь землю провалился. Спокойная жизнь Виталия Коршунова закончилась.

Нет, Ястреб не воспринимал угрозы всерьез. Ну, кто такой Рожков? Субъект без приличной работы, перспектив, не обладающий связями и вдобавок не вылезающий из бутылки. Что он мог ему сделать? Пашка всегда был слабаком, чертовым рефлексирующим интеллигентом, не способным добиваться своего. И никогда Ястреб его не боялся.

Но неизвестность пугает больше, чем самая страшная правда. Если ты не знаешь, какими картами располагает противник, никогда не будешь полностью спокоен.

— Чем-то он его все-таки взял, — подытожил Комарин.

— Чем?

— Без понятия.

— Уверен?

Стасик выдержал мой взгляд, даже не мигнул.

Я сдержал обещание: заказал несчастному трехсотграммовый графин «Столичной», большую тарелку сельди с картошкой, луком и овощами. Приступить к трапезе в моем присутствии парень не решился, и я не стал задерживаться. Прижал скучающую Томку к себе и напоследок обернулся, бросил вопрос:

— А где сейчас Коршунов?

Станислав равнодушно пожал плечами.

— С декабря его не видел.

Мы брели с Томкой домой пешком. Я попросил нашего водителя Матвея перегнать мою машину домой. Мне не хотелось сейчас садиться за руль. Мы так приятно гуляли с дочкой, никуда не торопясь и ни о чем не беспокоясь. Такие минуты нужно использовать, потому что рано или поздно дочери исполнится, например, семнадцать-восемнадцать и вечера она будет проводить со своим молодым человеком, а тебе, старому пердуну, останется лишь сидеть и ждать ее возвращения, поглядывая на часы.

— Странный дядька, — сказала Томка, набирая в руки пригоршню гравия, чтобы бросить в воду. Мы как раз остановились на центральной бетонной набережной со ступенями, уходящими к реке. Место довольно неприглядное и грязноватое, даром что в центре города. Все гулявшие здесь когда-либо веселые компании обязательно оставляли после себя пустую тару.

— Ты о ком?

— Ну, о том, с которым ты в кафе разговаривал.

— Что в нем странного?

— Он какой-то несчастный.

Сказавши это, Тамарка замахнулась и пульнула в воду камнями. Увы, улетели они недалеко.

— Балин, погода нелетная сегодня, — буркнула дочь и, прежде чем я успел ее остановить, вытерла руки о белые шортики.

— А как ты определяешь, счастливый человек или нет?

Она посмотрела на меня снизу вверх своими искренними глазками.

— А ты сам не можешь определить разве?

«Хороший вопрос», — подумал я. Как определишь только по внешнему виду степень счастья или несчастья? Никак.

Но дети об этом не знают.

— Понимаешь, дочура, — начал я свой привычный педагогический монолог, — когда люди становятся взрослыми, они очень часто что-то из себя начинают изображать. Вот, например, взять вас, шестилетних ребятишек: вы такие, какие есть на самом деле, а если и притворяетесь, то только в шутку, понарошку, и это сразу видно. А по взрослым этого не скажешь.

Томка шагала рядом, взяв меня за руку, и внимательно слушала. Это был один из тех моментов, когда я мог вложить в ее головушку что-то очень ценное и быть уверенным, что это в ее головушке задержится.

— А зачем взрослые притворяются?

— Вопрос на миллион долларов, милая.

— Окей, давай мне половину.

— Обязательно. Как только найдем ответ и заработаем этот самый миллион. Взрослые с возрастом, к сожалению, теряют свою детскость. Родители нам объясняют, что мы должны делать и чего делать не должны, что одно правильно, а другое неправильно. Мир вокруг нас — точнее, не столько мир, сколько люди, которые его населяют — заставляет нас быть не такими, какими нам больше всего хотелось бы.

— Кошмар какой-то.

— Ты не представляешь какой. В детстве все мы чистые и светлые, а потом что-то с нами происходит. Мы учимся врать, притворяться, скрывать свои настоящие чувства. Это очень глупо, потому что так мы теряем себя…

Увлекшись, я уже говорил сам с собой, не выбирая формулировок, и думал об этих несчастных парнях, успевших в свои двадцать с небольшим лет натворить бед, за которые придется либо очень долго расплачиваться, либо чем-то самым дорогим жертвовать. Например, жизнью. Мог ли я их осуждать? У самого рыльце в пуху. Можно подумать, не поступался совестью, не отворачивался в тот момент, когда нужно было смотреть в лицо, помалкивал, когда от меня ждали слов. Любой из нас может этим «похвастаться». Многое хочется забыть и никогда не вспоминать.

Вот только перед детьми неудобно.

— Пап-чка, ты тоже врешь и притворяешься?

Мне показалось, или я услышал обычную хитрецу в ее голосе, когда она задает каверзные вопросы?

Нет, она спрашивала серьезно.

— Томыч, мы уже беседовали с тобой на эту тему. Да, твой папа не исключение. Приходилось и притворяться, и обманывать, и строить из себя кого-то, кем я не являюсь. Это плохо… ну, может, не настолько плохо, чтобы лишить человека на неделю мороженого или мультиков, но повторять за папой не нужно. Оставайся такой же открытой девчонкой, какой я знаю тебя сейчас.

— Если ты не будешь мне мешать.

— Я постараюсь тебе не мешать. Я же у тебя самый клевый папа в мире, нет?

— Так точно, майор! И поэтому ты возьмешь меня на ручки прямо сейчас!

И она, не дожидаясь согласия и даже готовности, запрыгнула на меня, обхватив руками шею. Я едва успел ее поймать. Чуть не рухнул вместе с дочкой на асфальт.

— Томыч, ты становишься тяжелее, и настанет день, когда я не смогу тебя удержать!

— Неправда. Ты меня всегда поймаешь.

Ночью я не мог уснуть. Томка уже вовсю сопела на диване в кабинете, не дождавшись финала третьей «Истории игрушек». Я выключил у телевизора звук, сидел и смотрел, как отправляющийся в колледж Энди дарит своих любимцев незнакомой маленькой девочке. На этой сцене у меня всегда слезы на глаза наворачиваются.

Мои мысли не отпускали две вещи: взлом квартиры Захарьевой и слова Комарина о том, что Пашка чем-то мог напугать своего старого друга-недруга. Что именно искали взломщики? Кто это был? Где сейчас Коршунов?

Я снова вытащил блокнот Павла. В тысячный раз пролистал его от корки до корки. Ничего интересного не нашел. Нет на этих маленьких замусоленных листочках никаких шифров, планов и подсказок. Я отбросил блокнот в сторону и поднялся с дивана. Томка ухватила меня за ногу.

— Никуда не пойду, пап, я тута… да…

— Спи, спи тута. — Я чмокнул ее в щечку. Выключив телевизор и плейер, я ушел на балкон курить. Окна детской комнаты с единственным в квартире балконом выходили на северо-запад. Эта часть неба даже сейчас, близко к полуночи, была окрашена в голубой цвет. На пике лета солнце никогда не скрывается полностью — оно, словно проказливый ребенок, прячущийся за забором яблоневого сада, переползает втихаря на северо-восток, чтобы начать новый день как ни в чем не бывало. Мне всегда было трудно засыпать ночами в июне. Самое рабочее время, много мыслей, кофе и сигарет.

Я держал на коленях коробку из-под обуви, которую нашел в шкафу Павла Рожкова. Старые чеки из магазинов и банкоматов, скрепки, магниты для холодильников из турецкого курорта, поцарапанный саморезный компакт-диск с надписью «Хмыри», один сегмент детской железной дороги, какие-то раритетные монетки. Совершенно бессвязный набор предметов, ни один из которых не стоил того, чтобы взламывать дверь и переворачивать чужую квартиру.

«Ты не под тем углом смотришь», — сказал мне сегодня в офисе Петр.

Может, оно и так, Петрушка. Научи, как лучше посмотреть, где твои волшебные мозги?

Я взял в руки компакт-диск из коробки. Обычный саморез с белой лицевой накаткой, изрядно потрепанный.

Судя по площади прожигания, записано там музыки на полчаса, не больше, или какие-нибудь файлы для компьютера. Я уже сто лет не имел дело с саморезами — неудобные они, очень уязвимые и не идут ни в какое сравнение с флешками.

Я сунул палец в отверстие в центре диска и немного покрутил его. Я принял самое логичное в данной ситуации решение: вставить болванку в компьютер и узнать, что за «Хмыри» на нем записаны.

Ну, так, ради очистки совести. Я же ничего не потеряю, верно?

… Двадцать минут спустя я полез в свой домашний мини-бар за остатками армянского коньяка. Мне было очень дурно.

Нет, ребята, вы понимаете, что такое «дурно»? Можете вспомнить, когда и от чего вам плохело настолько, чтобы захотелось молниеносно надраться, а потом крепко обнять родного ребенка, уснувшего на диване во время просмотра мультика?

Я много мерзостей видал за свою жизнь и ментовскую карьеру, но природа человеческая и мотивы поступков большей частью были объяснимы и предсказуемы. Однако в эту ночь я понял, что какие-то вещи остаются за гранью моего понимания и останутся там навсегда, проживи я хоть сто лет.

Я нашел ответ на беспокоивший меня вопрос. Я узнал, ЧЕМ ИМЕННО Павел Рожков мог угрожать Виталию Коршунову. И это, друзья мои, была настоящая бомба, обезвреживание которой стоило не только взлома чужой квартиры, но и физического устранения бомбиста.

На диске, помимо музыкальных и текстовых файлов, не представляющих большого культурологического интереса, хранилось и короткое видео, сделанное, очевидно, с помощью мобильного телефона, не очень дорогого и продвинутого — разрешение оставляло желать лучшего. Впрочем, этого разрешения оказалось достаточно, чтобы разглядеть и идентифицировать участников любительского армейского порно.

На видео пьяный младший сержант насиловал рядового. Оба — со спущенными штанами. Насиловал жестоко и цинично, во всех возможных в данном случае конфигурациях. Жертва не предпринимала попыток сопротивляться, тем более что ее плотно держали еще двое участников издевательства. Продолжалась эта вакханалия четыре с половиной минуты, а закончилось все предсказуемой разрядкой, которую я даже не возьмусь описывать. Несколько крепких ударов в грудь и живот — и съемка прекратилась.

Перспектива попадания этого видео в интернет вряд ли могла обрадовать известного в городе клубного промоутера Виталия Коршунова, и если Павел Рожков пригрозил ему именно этим, то бедный парень фактически подписал себе приговор.

Теперь осталось выяснить детали. И помочь мне мог только один человек. Надеюсь, он не укатил в отпуск.

Прежде чем улечься спать рядом с Тамаркой, я еще раз для верности набрал номер телефона нашего «товарища Кочубея». Тут ничего не изменилось, аппарат абонента был выключен или находился в созвездии Козлотура.

Петя, Петя, найди мне этого Кочубеева. Очень он мне нужен!

Дрожь в коленках

13 июня

Такой потерянной поутру я Томку давно не видел. У меня сердце ухнуло, когда я вернулся из кухни в спальню, чтобы разбудить ее к завтраку.

Она сидела на краю кровати, опустив голову и сложив руки на коленках. В пижаму я ее накануне вечером переодеть не успел, поэтому сейчас в одних трусишках она выглядела какой-то маленькой, худенькой и очень-очень несчастной, как пес, оставленный хозяином у дверей супермаркета и потерявший надежду его дождаться.

— Томыч, солнышко, ты проснулась?

Она подняла головку. В глазах блестели слезы.

— Господи, милая, что…

Я присел перед ней на колени, взял за руки.

— Что-то случилось? Сон опять дурной приснился? Или плохо чувствуешь себя?

Вопросы сыпались из меня один за другим. Я перепугался за свою пичужку, особенно после пережитого ночью собственного стресса. Какое-то мутное и гадкое утро сегодня начиналось. За окном еще сгущались серые тучи, дело шло к грозе.

— Пап, — отозвалась Томка, — мне уже второй раз приснился один и тот же дурацкий сон.

— Сегодня?

— Да, прямо вот сейчас… я от него проснулась.

— И что за сон, милая? Совсем такой страшный? Тебя опять хотел утащить мертвец?

— Я не знаю. Нет, наверно, не хотел. Он ехал на велосипеде и врезался в дерево, как и вчера, и велосипед загорелся. Я знаю, что велосипеды не загораются, но этот загорелся, потому что он был какой-то дорогой, очень крутой, там, наверно, был еще и бензин. И когда у дерева начался пожар, из этого пожара выходил этот мертвец, страшный такой, горящий…. Помнишь, как «Призрачный гонщик»?

«Вот они, застрявшие в памяти яркие кинематографические образы», — подумал я.

— Помню, солнышко. Что было дальше?

— Он в прошлый раз ничего не сказал, а сегодня подошел ко мне близко-близко, я увидела его череп в костре… и что-то шепнул. Я ничего не разобрала, но мне стало так страшно, что я проснулась. У него такой голос был кошмарный, как из трубы, когда вода выключается.

Я прижал Томку, она спрятала личико у меня на плече. Так мы и сидели у кровати пару минут. Я знал, что она быстро успокоится, но эти ее странные видения меня поразили.

Впрочем, не в первый уже раз, правда? Мне пора сводить дочь к экстрасенсу или к любому другому шаману, вот хоть к той же Елене Мякуш. Ведь именно ей первой пришла в голову мысль, что у «Томки в голове — звездочка».

Интересно, что означают ее видения? И что же прошептал моей драгоценной девочке этот Призрачный Г онщик?

Как я и ожидал, к завтраку Томка успокоилась. По крайней мере, беззаботно болтала ногами.

Я больше ни о чем не мог думать, вот что меня бесило! Я зациклился на этой дурацкой истории, а ведь она так и не стала частью производственного плана детективного агентства «Данилов». Мы не устаивали утром в офисе летучек, не втыкали иголки на карте города, и фотографии фигурантов дела «Призрака Захарьевой» не украшали нашу доску в совещательной комнате. И хоть я занимался этим в свое рабочее время (и я мог себе это позволить, поскольку в самый разгар лета наши обороты традиционно падали), обо всех деталях был осведомлен только мой верный оруженосец Петя Тряпицын, поклон ему в самый пупок. Он же и принес мне благую весть в этот пасмурный день.

— Николаев в городе, — доложил он, едва я пересек порог офиса. — Более того, он даже у себя на работе. Редкая удача, не так ли?

— Да уж. Ты соединишь меня с ним? После того, как Настя… — Тут я немного повысил голос, чтобы меня услышала моя прекрасная и ленивая секретарша, покрывавшая лаком укороченные по моей просьбе ногти, — … принесет мне чашечку очаровательного свежего эспрессо!

Девушка встрепенулась. Лак был тут же убран под стойку. Размахивая кистями с растопыренными пальцами, Настя побежала в кухонный закуток готовить кофе.

Чертовски приятно иногда чувствовать себя сатрапом.

Мой старый друг Сергей Николаев служил в областной ГИБДД. Более того, занимал очень удобную для меня должность начальника отдела организационно-аналитической работы. Простому обывателю это вряд ли что-то говорит, но если переводить с профессионального на человеческий, то Серега сидел на всей информационной автомобильной базе области (а при желании мог протянуть свои холеные щупальца и за пределы региона). К стыду своему, я точно уже и не помню, при каких обстоятельствах мы стали друзьями. Возможно, это моя совесть настаивает на забвении, потому что, если честно, моим другом он стал исключительно благодаря своей полезной должности. И пусть Серега об этом никогда не узнает.

— Сколько лет, сколько зим, — поприветствовал меня Николаев без особого энтузиазма, из чего я сделал вывод, что продираться к его расположению будет чуть сложнее. — Какими судьбами?

— Не так уж давно мы с тобой и пересекались, — возразил я, делая знак вошедшей в кабинет Насте, чтобы она поставила поднос с кофе на стол и удалилась. — Не далее как в мае, не помнишь?

— Помню, конечно, и в тот раз мы выручали твою драгоценную дочурку, дай бог ей здоровья и счастья. Но вот времени посидеть со мной в кабаке по случаю счастливой развязки ты так и не нашел, дружище.

Меня полоснуло лезвие стыда. Ведь он прав: я выдернул его тогда посреди выходного дня (я вообще тогда чертову уйму народа собрал для решения своей личной проблемы), а отблагодарить не удосужился.

Я использую друзей. Использую! И как они терпят меня, такую сволочь?

— Серега, — буркнул я, стараясь придать своему голосу побольше смирения, — мы обязательно сделаем это. Выбирай ресторан и время.

— Что-то мне подсказывает, Антоша, что ресторан намечается уже по совокупности моих заслуг. У тебя снова дело ко мне?

— И в кого ты такой умный, гаишник?

— В папу.

Все пошло как нельзя лучше: Николаев расслабился, и разговор пошел в ироничном ключе.

— Если честно, Серега, то в чем-то ты прав. Ужин в ресторане будет по совокупности всех твоих достижений, включая помощь с Томкой. У меня к тебе очень важное дело, и снова оно касается…

— Твоих близких родственников?

— Не совсем близких, но это дело не проходит по моим бухгалтерским отчетам.

— Хорошо хоть ты не напрягаешь меня по своим служебным надобностям. Давай, что там у тебя?

И я изложил ему суть своей просьбы — прояснить обстоятельства гибели Павла Рожкова, 1989 года рождения, на двадцать пятом километре северо-западной трассы в декабре прошлого года. Я просил Николаева поднять документы и отчеты с места катастрофы: что удалось выяснить, в чем причины трагедии. Словом, все, что могло фигурировать в официальных бумагах. Записывая под мою диктовку, Серега только вздыхал. Когда я закончил, он пробормотал:

— У меня ощущение, что я помню эту катастрофу.

— Да ладно! Сколько их происходит в году!

— Да, на трассах бьется много народу, но кое-что запоминается.

У меня аж заколотилось внутри.

— Там произошло что-то необычное?

— Погоди, не гони, дай время. Мне кажется, кто-то из моих знакомых ребят выезжал тогда на место. Я тебя наберу.

— Серега, я буду крайне…

Он не стал выслушивать мое жалкое благодарственное блеяние, сразу отключился. Все-таки его огорчало потребительское отношение с моей стороны.

Я не знал, чем занять себя в оставшееся до его звонка время. Я сходил с ума. Моя бывшая жена и мать Томки, Маринка Гамова, сказала бы, что я одержим. Так случалось время от времени, не спорю, но разве моя одержимость не стала залогом успешного развития бизнеса?

В кабинет заглянул Петр.

— Его высочество скучает?

— Издеваешься? Я на стену сейчас полезу!

— Тогда есть кое-что интересное. Я по твоей просьбе объявил товарища Коршунова в розыск. Отправил Стадухина, у него все равно сейчас работы нет, так пусть хоть перед отпуском порезвится.

— Дельная мысль.

— Ага. Так вот, мы поискали по всем возможным направлениям — место проживания, место обитания и так далее. Стадухин лично все объехал и опросил людей…

Петя сделал театральную паузу.

— Короче, Станиславский!!!

— Склифосовский… не важно. Коршунов пропал. По известному нам адресу он не проживает, в любимые спортклубы не ходит, в ресторанах не показывался. По слухам, в декабре закрыл несколько счетов в банках и покинул пределы нашей с тобой необъятной родины. Добраться до топ-менеджмента клуба «Каньон» нам не удалось, но полагаю, что им владеют сейчас другие люди. Если хочешь что-нибудь посущественнее слухов, объявляй его в настоящий розыск. Мне набрать твоего Лестрейда?

«Лестрейдом» у нас именовался подполковник Володя Стрельников, работавший в городском главке — еще один мой крот в силовых структурах, отличавшийся от Николаева лишь тем, что никогда не оказывал помощь безвозмездно и при этом отнюдь не ограничивался обедом в ресторане.

— Коршунов — личность, безусловно, не рядовая, — продолжал Петя. — И лицом торговал, и интервью давал, но он все же не звезда, об исчезновении которой будут трубить в новостях. По крайней мере, информации о его нынешнем месте пребывания у меня нет.

— И у Стадухина тоже?

— Да. Тебе действительно нужно либо подключать Стрельникова и другие серьезные службы, либо бросить эту затею.

Я вздохнул. Пошлепал губами. Покрутился на стуле. Оба главных фигуранта моей мистической истории покинули сцену в декабре, хоть и по-разному. Исчезновение Коршунова косвенно подтверждали и слова Стаса Комарина, который не видел его с той самой попойки в грузинском ресторане. Может, попытаться выйти на второго собутыльника Ястреба, пившего с ними в тот вечер? Как там его?

Не успел я задать Петру вопрос, как зазвонил телефон.

— Я вспомнил твоего камикадзе, — сообщил Николаев. — Он гнал как сумасшедший на очень скользкой дороге, будто шел на верную смерть.

— Самоубийца, что ли?

— Была такая версия. Парни, которые работали на месте, предположили, что парень мог покончить собой таким эффектным способом.

— Он был пьян?

— Старик, он обуглился к приезду бригады настолько, что пришлось собирать фрагменты ложечкой от мороженого. Обгорела вообще вся машина, остались только рамы салона и платформа. Насколько я помню, даже над установлением его личности особо не парились. Пробили по уцелевшим номерам, сообщили родственникам, сляпали опознание — и все дела.

— Кто-нибудь видел момент столкновения?

— Первый очевидец сообщил уже о полыхавшей «девятке», так что свидетелей самого столкновения не нашли.

Зеваки, которые экипаж вызвали, даже не пытались тушить, потому что вспыхнула тачка, судя по всему, моментально. Картину восстанавливали уже по следам. Скорость была что-то около ста тридцати — для декабрьского гололеда и на таком повороте это атас. На асфальте не осталось никаких свидетельств того, что парень пытался удержать машину, затормозить или хотя бы вписаться в поворот. Он шел ровно прямо, как будто даже держал руль. Буквально взлетел с дороги, и прямой наводкой — в дерево!

— А что странного ты нашел в этой аварии?

— Как тебе сказать… Ее очевидность. Ребята рассказывали, слишком она какая-то… картинная, что ли, киногеничная. Как будто в кустах стояли камеры и снимали для какого-нибудь боевика. Если бы не труп, вполне можно было бы представить, что это было кино.

— Ты пришлешь мне бумажки?

— Не наглей.

— Я же прошу только копии.

— Тогда мне уже можно выбирать ресторан? — хмыкнул напоследок Николаев, но я не успел ответить по существу, потому что в ухе у меня раздался сигнал параллельного звонка. Я взглянул на дисплей телефона…

… и тут же поспешил свернуть разговор со старым другом из ГИБДД.

— Сережка, прости меня, Христа ради, я переключусь на очень важный звонок!!!

— Что у тебя может быть важнее меня сейчас?!

— Долго объяснять! Все, целую, дорогой!

Получилось довольно грубо, и, боюсь, Сережка опять на меня обиделся. Не удивлюсь, если он выберет очень дорогой ресторан.

— Алло! — прокричал я в трубку новому абоненту.

— Вы все еще хотите знать, что происходит? — вкрадчивым голосом поинтересовался Кочубеев.

— Даже кушать не могу!

Он хмыкнул.

— Тогда сегодня в восемь на старом песчаном карьере у Преображенского кладбища. Знаете такой?

— А ближе никак? Боевиков насмотрелся?

— Будем спорить?

— Нет!!! Все годится, в восемь на карьере!

— Хорошо. Захватите видео.

— Какое еще…?

Но он уже бросил трубку, а в ближайшие полминуты, пока я пытался вновь набрать его, вообще отрубил аппарат.

Разумеется, я понял, что он имел в виду видео-компромат, обнаруженный мной в посмертной коробке Рожкова. Отсюда я мог сделать только один вывод: теплый прием на песчаном карьере меня не ждет.

Я нажал кнопку внутренней связи.

— Петь, ты тут?

— Ясень пень.

— Вызови Стадухина. Отмени все его дела и прикрепи ко мне на весь вечер. С транспортом.

— По двойной ставке?

— Возможно.

Я подкатил на своем стуле к сейфу, стоящему в углу, набрал шифр, крутанул ручку и потянул на себя дверцу. В темном углу нижней полки покоился мой старый добрый друг Макаров. По статусу мне не положено иметь огнестрельное оружие, но, друзья мои, положа руку на сердце, скажите, что у нас в стране работает как должно? За всю свою частную карьеру мне ни разу не приходилось использовать пистолет по назначению — я даже в воздух не стрелял, лишь маячил им перед носом с обязательным предохранителем — но я никогда с ним не расстанусь, даже не просите. Надеюсь, мне и не придется его применять, но с ним как-то спокойнее. Бывших оперов не бывает.

Когда я вынимал кобуру с оружием из сейфа, в кабинет без стука вошел Петр. Он тут же присвистнул:

— Все так серьезно?

Я с грохотом положил пушку на стол.

— Черт его знает. Мне только что назначили стрелку на заброшенном карьере.

Брови Петра поползли вверх.

— Может, к Стадухину добавить еще кого-нибудь? Двоих из ларца, одинаковых с лица, не?

— Пока не надо. Скажи Сашке, чтобы подъехал к моему дому часам к семи. И объясни ему… чтобы был готов.

Петя постоял еще немного на пороге, посмотрел, как я вынимаю пистолет из кобуры и проверяю боезапас.

— Завещание написал?

Я эффектным жестом вогнал магазин в рукоятку, поставил на предохранитель, приложил ствол к лицу и прохрипел, как один из любимых дочкиных трансформеров:

— Чувствуешь дрожь в коленках?!

— Скорее, сырость между ног. Я звоню Стрельникову. Боюсь, ты в своей любви к ходячим мертвецам обезглавишь наше успешное предприятие.

И он вышел. Даже не стал выслушивать мои успокоительные речи.

Возможно, он прав. Детективное агентство «Данилов» никогда сознательно не связывалось с делами, для завершения которых требовалось расчехлять настоящее огнестрельное оружие. Мы убежденные пацифисты.

Но жизнь не всегда интересуется нашим мнением, не правда ли?

Генерал песчаного карьера

13 июня

Да, родная, я опять взял работу на дом. Вот такая у меня работа! Я мог бы трудиться на заводе, вкручивать болтики, выпиливать лобзиком дощечки или сидеть на кассе продуктового магазина, как ты любишь. Я знаю, любая женщина (а ты ведь у меня пусть еще очень маленькая, но женщина) мечтает, чтобы ее мужчина был всегда рядом или хотя бы мчался по первому зову, как английский дворецкий на звон колокольчика.

Но так не бывает, малыш. Потому мы и мужчины. Нас вечно нет рядом, когда мы нужны, потому что мы заняты тем, чтобы нашим женщинам было хорошо. И я, доченька, к твоему великому сожалению, не кассир супермаркета, не жестянщик, не автослесарь, не плотник и не любой другой вменяемый парень с нормированным рабочим днем и стабильным окладом. Придется тебе с этим мириться, а я обещаю со своей стороны беречь себя…

Думаете, все эти слова возымели свое действие? Нисколько. Томка даже не стала меня слушать и прервала уже на втором пламенном предложении.

— Пап, вот всегда так!

— Неправда. Не всегда. Вчера мы с тобой, например, гуляли по городу. Могу я сегодняшний вечер посвятить своей работе?

— Ты только работу свою любишь!

Она сложила ручки на груди, надула губы и пересела на бревне спиной к отцу. Это означало, что она разговаривать более не желает.

— Вот так, значит…

Конечно, Томка менялась. Всем нам хочется, чтобы ребятишки остановились в своем развитии. То есть не совсем чтобы остановились, но, грубо говоря, пусть им всегда будет шесть и это «сюсю» никогда не прекращается. Но они все равно взрослеют и начинают предъявлять справедливые претензии.

— Антон, иди спокойно работай, — сказала Олеся. — Мы найдем себе занятия.

— Олесь, мне неудобно. Один очень странный тип назначил мне встречу, от которой я не могу отказаться.

— Я помню, кем ты работаешь.

Она взяла меня за локоть, отвела в сторонку. Мы остановились в паре шагов от выхода с участка, за зеленой изгородью.

— Антон… — Олеся посмотрела на меня очень нежно. Я не знал, куда девать глаза.

— Да?

— Пожалуйста, береги себя.

— Да ладно, что ты. — Я смутился.

— Ничего не «ладно». Я все помню.

Тут я вообще покраснел и готов был провалиться сквозь землю. Действительно, совсем недавно и Олеся, и ее сын невольно стали полноценными участниками моих «производственных неприятностей», и этого мне не искупить до конца дней.

— Олесь, тут другой случай, поэтому я и оставляю Томку на тебя. Просто ее бабушка опять в отъезде. Бывшую заслуженную учительницу вечно куда-то таскают, сама понимаешь.

— Понимаю.

Она быстро огляделась вокруг и приблизилась ко мне на очень короткое расстояние. Положила обе своих руки на мои плечи.

— Антон, пожалуйста, будь осторожен. Ты нам нужен.

— Нам?

— И мне… мне тоже… очень нужен. — Она улыбнулась. — Мы же так и не закончили разговор, правда?

— Да, точно.

— Я с Томкой сегодня посижу, ты возвращайся, как закончишь свои дела, и мы поговорим, хорошо? Если, конечно, ты будешь в настроении говорить об этом.

Я ответил виноватой улыбкой. Олеся отошла от меня, напоследок просто проведя руками по моим плечам. Это был очень теплый и нежный жест. Это было очень здорово.

— Когда тебя ждать?

— Не знаю. Встреча в восемь. Как пойдет.

Я отвел глаза. Она лишь кивнула.

Настоящая боевая подруга, как я и говорил.

Уже без четверти семь мой любимый агент Саша Стадухин, именуемый в конторе Принцем за фотографическое сходство с лысеющим английским Принцем Уильямом, ждал меня у подъезда на своей личной «камри». Точнее, не на ней самой. Во дворе моего П-образного десятиэтажного дома, насчитывающего пятьсот квартир, в час пик не так-то просто было припарковаться, но Саша воспользовался своим «вторым счастьем» — наглостью, и загнал машину чуть ли не на детскую площадку, на зеленую лужайку рядом с качелями. Сам он уже сидел с местными алкоголиками за столиком для домино. Алкоголики потребляли пиво и выглядели счастливыми.

— Саш, тебе лень сделать двадцать лишних шагов? Вон же есть свободные места для парковки.

— У мусорных баков? Спасибо, босс.

Мы отошли к другому столику, который, к счастью, оставался пока свободен. Уселись по разные стороны. Я вытащил пачку сигарет, неспешно закурил.

— Зачем ты взял свою тачку? Мог взять нашу служебную «Спектру».

— Ты хочешь сказать, что…

— Я ничего не хочу сказать, но мы едем на встречу с человеком, который может преподнести сюрприз.

— Вооружен?

— Возможно. Я его не знаю. Но он может оказаться кем угодно. Слушай внимательно…

Я выложил Саше в двух десятках предложений все, что варилось в моей утомленной голове в последние пять суток («Пять суток?! Как же спрессована моя жизнь! Казалось, прошел месяц»!). Закончив рассказ, я поймал себя на мысли, что призвание писателя и профессия филолога еще не окончательно похоронены под грудой криминальной шелухи.

Саша осваивал информацию недолго. Шмыгнул носом и резюмировал:

— Получается, что мы сегодня берем либо самого Призрака, либо того, на кого он нас наводит. Так?

— Верно. В любом случае, песчаный карьер возле Преображенского кладбища, где похоронен Павел Рожков, выбран не случайно. Это наша вишенка на торте.

Саша со вздохом покачал головой, посмотрел на свою новенькую кредитную «камри».

— Я вооружен, — сказал я. — Твоя задача — держаться на расстоянии, быть готовым ко всему.

— У меня оружия нет. Стрельникова известили?

— Нет. Грош нам цена, если всякий раз мы будем обращаться к ментам.

— Никто не виноват, что ты всякий раз влезаешь в дела, в которых без них не обойтись. Рацию хоть взял?

Я кивнул. Саша окинул взглядом наш двор. Караван-сарай наполнялся голосами, шумом, гиганьем. Жизнь бурлила, как в гейзере.

— Песчаный карьер у Преображенского кладбища, — произнес Саша. — Мне уже домой хочется.

Песчаные карьеры находились чуть дальше кладбища, которое я недавно посетил. Нужно было всего лишь проехать по той же дороге еще метров четыреста, свернув в березовый лес. Когда-то в этом месте велась открытая разработка, грузовики сновали туда-сюда, утрамбовывая дорогу, экскаваторы копошились в земле день и ночь. Но когда железные машины выгребли все до донышка, карьеры затопили водой. Теперь летом здесь можно было купаться, и я сам однажды приезжал с веселой компанией, облюбовав место для пикника на полянке у пятиметрового обрыва. Плескаться в воде я не очень люблю — даже в лютый зной меня довольно трудно затащить в водоем — а вот поваляться на травке, поесть мяса и поболтать всегда готов.

Я ехал впереди. Саша на своей личной «тойоте», следуя моим распоряжениям, держался метрах в ста от меня. Звонивший не ставил никаких условий относительно состава делегации, поэтому я не видел ничего предосудительного в сопровождении. Вот если бы «Кочубей» велел явиться одному, я бы что-нибудь придумал, но он ничего такого не велел. Мы проехали Преображенское кладбище по асфальтовой дороге, всего в двадцати метрах от участка, где покоился Павел Рожков, и на углу свернули на грунтовую дорогу. Поднялась пыль. Я зацепил бампером дорожный бруствер, от души выматерился. В зеркало заднего вида убедился, что Саша преодолел дистанцию с гораздо меньшими потерями. Он, возможно, не такой крутой ас-водитель, как наш штатный каскадер Матвей, но вполне мог бы взять у меня в агентстве еще полставки и развозить персонал.

Пропетляв по лесным тропкам, мы, наконец, выехали на открытую площадку вокруг самого большого из трех карьеров. Вопреки ожиданиям, сегодня здесь было пусто. То есть — ни души.

На соседнем сиденье зашипела рация.

— Ты это видишь? — спрашивал Стадухин.

— Вижу. Еще рано для такой пустоты. Обычно здесь обязательно кто-нибудь тусуется.

— Я знаю. Стало быть…

— Стало быть, они произвели зачистку территории. Ты это хочешь сказать?

— Не говори ерунды. Просто совпадение. Я тебя нагоняю. Отбой.

Я прекрасно понимал, что никакой зачистки тут быть не могло. Заброшенные песчаные карьеры — общественная территория, сюда можно приехать на автомобиле в любое время дня, и сегодняшняя пустота не означала ровным счетом ничего. Действительно, просто совпадение. Но уж очень не по себе мне стало, старому оперу, бывавшему в переделках.

Придерживая руль одной рукой, сбросив скорость чуть не до нуля, я отстегнул ремень безопасности, вынул из-за пазухи кобуру, кое-как вытряхнул из нее на сиденье пистолет, но снимать его с предохранителя не стал — слишком опасно на здешних ухабах.

Объехав самый большой и глубокий карьер, я, наконец, остановился на том самом поросшем зеленью обрыве, где когда-то отдыхал с друзьями. Остановился на приличном удалении от края. Заглушил двигатель и тут же схватился за оружие. Огляделся вокруг. Дорога, по которой я заехал, петляла в кустарнике. Автомобиль Стадухина как раз ушел из поля зрения. По моим подсчетам, ему на преодоление оставшегося расстояния требовалось не больше минуты.

Я вышел из машины, снова огляделся. Стая ворон с шумом пронеслась над головой. Солнце, скатившееся к западной части горизонта, слепило глаза. Тихий и спокойный вечер. Гулять бы сейчас с красивой девушкой, держать ее за осиную талию и шептать на ухо скабрезности.

В кустах с западной стороны послышалось шуршание. Я прикрыл глаза рукой…

… но было поздно.

— Ствол на землю! — послышался требовательный голос. — Руки на капот! Быстро!

Пистолет, зажатый в той руке, которой я прикрывал глаза, так и оставался на предохранителе.

— Ты глухой? — поинтересовался человек. — Бросаем пушку на землю. На счет «три» я стреляю. Раз…

В пяти метрах стоял парень с нацеленным на меня оружием. Из-за проклятого слепящего света я мог лишь предположить, что это обрез охотничьего ружья. Штука громкая и мощная, но всего на два заряда… если я, конечно, не ошибаюсь. Сейчас подъедет Стадухин и снимет проблему. Вот и шорох его шин уже совсем близко…

Но появление Саши не решило проблему. Едва капот его «тойоты» показался из кустов, со стороны солнца вышел еще один молодой ковбой с берданкой. Саша едва успел затормозить. Ковбой преградил дорогу автомобилю и нацелил точно такой же ствол на лобовое стекло. Стадухин попался.

Мы оба попались.

— Два… — продолжил счет парень.

— Перестань молоть чушь, — сказал я. — Пушку я тебе не отдам, это наградной пистолет. Но я могу убрать его, а ты уберешь подальше свою пукалку, и мы спокойно поболтаем. Идет?

— После разговора сможешь забрать его обратно, не волнуйся. Но я должен быть уверен, что ты не станешь палить.

— Мне бы тоже хотелось получить аналогичные гарантии.

— Два с половиной!

Я услышал щелчок.

— Черт с тобой! Опускаю на землю, угомонись!

Я был взбешен. Меня разоружили, и все это видел мой подчиненный, для которого я должен служить «примером несгибаемости и мужества». Клянусь, когда все это закончится, я надеру мальчишке задницу.

В том, что передо мной именно мальчишка, я убедился уже в следующее мгновение. Я выполнил обещание, аккуратно положил пистолет на землю, отодвинул ногой на полметра от себя и стал отходить по дуге, чтобы мой собеседник не стоял передо мной в ореоле солнечного света, как явившийся с благой вестью апостол. Он сам также двигался по противоположной траектории. Наконец, я смог его внимательно рассмотреть…

… и еще один важный вопрос следствия отпал.

Передо мной стоял человек, которого я видел на любительском армейском порно. Один из тех, кто крепко держал несчастного Кузнечика, пока Коршунов творил сексуальный беспредел. Не очень крепкий парень и давно не пытавшийся начать здоровый образ жизни. Таких часто можно увидеть во дворах за столиками с пивом. Совершенно невыразительный тип.

— Видео принес? — спросил он. Сейчас, при хорошем освещении, было видно и то, что он далеко не так уверен в себе. Мне показалось, что он готов в любой момент бросить пушку и дать деру. Я оглянулся через плечо. Стадухин оставался заблокированным в своем автомобиле, и державший его на прицеле ковбой также не отличался крутизной. Он не мог стоять на месте, переминался с ноги на ногу и нетерпеливо оборачивался к месту основных событий.

Чертовы сопляки-наркоманы!

— Это ты вломился в квартиру Захарьевой?

— Пашкиной тетки?

— Не отвечай вопросом на вопрос, не тяни резину. Ты искал диск?

— Если ты сам все знаешь, зачем спрашиваешь!

— Просто уточняю. Для полноты картины, так сказать.

— Так он с тобой?

— Диск со мной, но откуда ты знаешь, что это единственная копия и видео не гуляет в сети?

На мгновение он дрогнул. Безусловно, эти вопросы посещали его, и ответы не внушали оптимизма.

— Пашка не мог… Он держал до последнего… Я знаю…

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Присел на горячий капот своей машины. Ко мне вернулась моя былая выдержка.

— Ответишь на несколько вопросов, и я отдам тебе запись. Идет?

Парень все еще держал обрез нацеленным в мою сторону, но руки уже готовы были опуститься.

— Рыжий! — крикнул его напарник. — Не затягивай! Давай уже быстрее, пока народ не появился.

Рыжий колебался. Мячик лежал на моей половине поля, поэтому я парнишку не торопил, с затаенной улыбкой наблюдал за его страданиями.

— Ладно, спрашивай.

Он опустил ствол, хотя и дал понять, что готов поднять его в любой момент, если что-то пойдет не так.

— Кто делал запись?

— Кто-то из наших стариков… не знаю, телефон халявный, на нем было много порнухи, поэтому аппарат ходил по рукам. Он и сейчас со мной, с тем самым номером…

— С каким «тем самым»?

— С которого я звонил. И номер, и телефон остались после дембеля у меня. Я так и не знаю, чей он, просто оплачиваю и иногда использую. Вообще, никто не знал, что нас…

Тут он смутился. Мышцы на лице дрогнули. Парень, очевидно, вспомнил, какую роль исполнял на этом шедевральном видео.

— Никто не знал, что вас снимают, верно? — помог я. — В противном случае, вы бы сразу это пресекли. Есть идеи, кто это сделал?

— Кроме Комарина некому. Тот еще сучонок, падла, стукач…

Рыжий сплюнул на землю. Я кивнул. Картина вырисовывается вполне гармоничная. Остались последние два стеклышка этой мрачной готической мозаики.

— А теперь самое важное. Что случилось с Павлом? И куда подевался Коршунов?

Тут мой Генерал Песчаного Карьера сник. До сего момента он твердо держал обрез обеими руками, а теперь просто опустил его одной рукой стволом вниз. Он обернулся себе за спину — туда, где за холмом вороны кружили над Преображенским кладбищем.

— Я знал, что этим все закончится, — пробормотал Рыжий. — Я его предупреждал, что лучше оставить все как есть, но он не послушал. Он вообще никогда никого не слушал, идиот…

— Стоп, стоп. Что ты несешь?

Напарник Рыжего, державший под прицелом Стадухина, занервничал:

— Эй, завязывай! Или я сваливаю!

— Да вали уже, кретин! — крикнул Рыжий. — Забирай свою пушку и вали!

Несколько секунд ковбой колебался. Желая помочь ему с принятием решения, Саша Стадухин поддал немножко газу: «тойота», рявкнув, дернулась на полметра вперед.

— А, черт бы тебя, чтобы я еще с тобой связался!!!! — прокричал помощник Рыжего. Плюнув на капот дорогой японской машины, он припустил сквозь заросли.

— Поехали, — сказал Рыжий внезапно осипшим голосом.

— Куда?

— К Ястребу.

Здесь я уже был, и за время, прошедшее с моего первого визита, здесь практически ничего не изменилось. Только ветер немного подкорректировал положение венков.

Мы стояли у ограды могилы Павла Рожкова. Рыжий мялся в сторонке, не решаясь даже смотреть в сторону памятника, на котором тускло улыбался Пашка, а я покачивал ногой открытую калитку. Саша Стадухин дежурил на углу участка в двадцати метрах от нас.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я, хотя ответ напрашивался сам собой.

— Ястреб — здесь. Два метра вниз… три звонка, прием по личным вопросам по средам с часу до двух…

Он старался не смотреть мне в глаза.

— Информация точная?

Он кивнул.

— Откуда?

— От Пашки.

«Час от часу не легче», — подумал я, хотя, признаться, не сильно удивился.

— Из того, что я сейчас услышал, могу сделать вывод, что сам Пашка как бы жив?

Рыжий снова молча кивнул.

— И что означает весь этот маскарад?

— Нет никакого маскарада. — Рыжий полез в задний карман джинсов. Что-то булькнуло. Я терпеливо наблюдал, как он делает глоток из маленькой серебристой фляжки. Он все расскажет, торопить не было особой надобности. Передо мной стоял всего лишь еще один молодой и бестолковый сукин сын. Вероятно, не совсем потерянный для общества, но едва ли способный занять в нем более-менее приличное место.

— Я не хочу сказать, что меня все это радует, — произнес Рыжий, глядя на фотографию своего бывшего сослуживца. — И я не считаю, что это было круто… это дерьмово, но мы были пьяные и злые. Нас прессовали в первые месяцы службы, мы потом прессовали в ответ. Око за око, зуб за зуб. А Ястреб умел завести. Короче, когда телефон с этой записью попал ко мне, я запаниковал. Я не знал, есть ли у кого-нибудь копия, но не спрашивать же напрямую. Так и промаялся до дембеля.

— Пашка участвовал в изнасиловании?

Рыжий только махнул рукой.

— Господь с вами, нет, конечно. Но мне и в голову не могло прийти, что копия окажется у него. Мне об этом уже Комарик рассказал, когда мы встречались в ресторане в прошлом году.

— Расскажи об этой встрече.

Он сделал еще один глоток из фляжки. Судя по бульканию, он прикладывался к ней далеко не в первый раз и напитка там осталось на треть.

— Нас нашел Ястреб. Я уже и забыл о нем… пытался забыть весь этот кошмар, а тут он звонит и говорит: есть тема, надо перетереть. Назначил встречу, я приехал, увидел там Комарика. Сели, выпили. Пока ждали Пашку, узнали, что все это касается той поганой истории в армии, когда мы всей казармой, получается, замочили этого бедного парня из Череповца. Ястреб сказал, что Паша хочет всех нас повязать. — Тут Рыжий ухмыльнулся. — Мне-то бояться нечего, как и Комарику. Точнее, нам с ним терять нечего, у нас самая обычная жизнь, ни жен, ни детей, ни миллионов в банке — долги и больная печень, что с нас взять. А вот Коршунов — тот поднялся. Понятия не имею, как он это сделал, но в армии, сучара, умудрялся в увольнительной даже дочку командира части после дискотеки домой провожать. А там такая дочка была, веришь ли, ноги от десен, я уж про грудь не говорю. Ястреба даже патрули после этого не трогали, уважали. Везде без мыла пролезет, красавчик, умел подход найти! На гражданке по дембелю нашел каких-то старых институтских друзей, что-то с ними порешал, вошел в какую-то долю, поднял деньги, берлогу эту ночную открыл. Все красиво.

— Ты им восхищаешься?

— Кем?

— Ястребом?

Рыжий смутился.

— Больно надо. Гнилой был человек.

— Что дальше?

— В ресторан пришел Пашка, начали перетирать. Я еще посмеялся, типа, чем он может угрожать! В газету напишет, ха-ха! Но пока мы со Стасом курили на крыльце, не мешая им разговаривать, он мне и рассказал, что у Рожкова есть копия файла с телефона… какие ж мы придурки тогда были!

— Без лирики, ближе к делу.

— Короче, Ястреб нам сказал, что мы должны Павла как-то нейтрализовать.

— В каком смысле? Убить?

Рыжий даже вздрогнул.

— Нет! Я бы на это не пошел. Хватит с меня Кузнецова. Он предложил напоить Пашку как следует. Что это, типа, в наших же интересах, иначе никому сладко не будет. Ну, мы и напоили. Погрузили в машину, отвезли в Ленинский район, бросили…

— То есть это не покушение на убийство, по-твоему?

Рыжий умолк, нахмурился. Все он прекрасно понимал, этот великовозрастный дебил, гордившийся больной печенью. Внезапно я почувствовал еще более сильное отвращение ко всей этой гоп-компании, о существовании которой пять дней назад не догадывался. И даже к «живому мертвецу» Павлу Рожкову сочувствия не прибавилось. Скорее, наоборот.

— Пашка оказался крепким, — пробормотал Рыжий. — Нашел нас в декабре. Точнее, от его имени с нами разговаривали какие-то совсем отвязные ребята, Макс и Слава. Понятия не имею, откуда они взялись, но шутить с ними у меня желание пропало сразу же, после первого разговора.

— Вы встречались лично?

— Только один раз. На большее я не подписывался. Потом мы только созванивались, да и то я последние звонки уже просто сбрасывал.

— Что за парни? Чего они хотели?

— Два чувака, которые представились друзьями Павла и этими… его душеприказчиками вроде. Типа, теперь они представляют его интересы. Они просили посодействовать встрече с Коршуновым. Как будто я был душеприказчиком Ястреба!

— Ты устроил встречу?

Рыжий вздохнул, покачал в руке опустевшую фляжку, перевернул ее, подставив раззявленный рот. Я отвернулся. Никогда не мог терпеть затрапезных бухариков, пьющих так, как ловят редкие капли воды страждущие в пустыне.

— Устроил, — ответил он.

— Чем все закончилось?

Рыжий указал рукой на могилу. Очень красноречивый и логичный ответ.

— Что произошло, ты знаешь?

— Нет. На это вам ответит только сам Пашка.

— А где он, ты тоже не в курсе?

— Нет.

— Ой ли?

Рыжий не отвел глаза, посмотрел на меня в упор. Он не врал.

— Мы разговаривали с ним только один раз по телефону. Он позвонил мне на номер, который знал только наш призыв. Тот самый, на который мне позвонили вы. Сказал, чтобы я исчез и не высовывался. Еще он сказал, что на всякий случай подстрахуется, если мы с Комариком не поймем по-хорошему. — Рыжий усмехнулся. — Вот и подстраховался, если я правильно вас понял.

«Да, Паша подстраховался, — подумал я. — Вернулся в дом к тетке и спрятал у нее все самые ценные материалы. Рисковал, конечно, довести оплакивавшую его родную тетю до инфаркта, но, скорее всего, выбора у парня не было: во дворе дома при дневном свете ожившего мертвеца могли узнать».

— Казаки-разбойники, — вздохнул я. — Зачем ты к Захарьевой-то вломился?

— После разговора с вами запаниковал, сорвался. Выпил и пошел. Глупая была идея, но тяжело все время сидеть на иголках. — Он засунул пустую фляжку в задний карман. — Если у вас больше нет вопросов, я пойду.

— Валяй. Если ты мне понадобишься…

Он покачал головой.

— Я утоплю телефон вместе с сим-картой. Вот прямо сейчас выйду отсюда и утоплю в карьере к чертовой матери. Мне давно надо было это сделать. Не хочу больше ничего, оставьте меня в покое. И стрелять я в вас не собирался, стволы пустые, даже ржавые, у деда одолжили, алкаша местного, тут недалеко живет. — Он махнул рукой куда-то в сторону. — Ладно, бывайте.

— Пукалку свою в канаве не забудь!

Не оглядываясь, Рыжий направился к выходу с участка. Стадухин сразу подобрался, вопросительно уставившись на меня, но я знаком велел ему не задерживать парня.

Я все-таки вошел за ограду, сел на лавочку и призадумался. С одной стороны, я нашел ответы на свои вопросы. Каким способом Павел Рожков и его загадочные «душеприказчики» Макс и Слава убили Коршунова и похоронили его под чужим именем — это уже техническая сторона дела, хотя и прелюбопытнейшая, не скрою. Я побывал на этом опасном повороте и сам едва не сломал шею. Можно попробовать инициировать открытие уголовного дела об исчезновении бывшего хозяина клуба «Каньон» Виталия Коршунова. Возможно, удастся уговорить провести эксгумацию тела и повторную экспертизу автокатастрофы. Пустишь в ход все свое обаяние и уговоришь Стрельникова поручить дело толковым ребятам, жадным до звездочек. Но что делать с Захарьевой? Она ждет ответа, надеется. Сказать ей правду? Рассказать, что ее последний родственник, родной племянник Паша, не только не погиб, но и подсунул вместо себя своего врага? Пытаясь убежать от призраков прошлого, вляпался в еще более гнусную историю?

Я не представлял, как мне это сделать.

Надо будет переговорить сначала с матушкой. Она у меня женщина умная, учительница все-таки. Подскажет.

На памятник упала длинная тень.

— Едем? — спросил Стадухин.

Притащился я в город уже затемно. Сел за столик для домино во дворе родного дома и стал смотреть на светящиеся окна. На втором этаже в квартире Олеси Лыковой свет горел только в кухне. Пару раз за оранжевой занавеской мелькнула тень. Олеся, очевидно, уложила ребятишек спать, а сама дожидалась меня. Заварила чайку и села читать книжку.

Отсиживаться в засаде бесконечно я не мог. Пора бы честь знать и не злоупотреблять ее терпением. Завтра ей вставать рано.

Я не стал звонить в дверь, набрал номер ее телефона и тихо сообщил о своем прибытии на лестничную площадку. Она открыла… такая домашняя, теплая, в халатике. Улыбается…

— Томка и Ванька спят в детской, — прошептала Олеся. — Наигрались.

— Хорошо.

— Ужинать будешь?

— Нет, спасибо. Чаю разве что.

— Проходи, я как раз заварила свежего, с ягодами.

Я скинул туфли в прихожей, задержался у зеркала. На меня смотрело морщинистое и изможденное лицо почти сорокалетнего парня, потерявшего веру в человечество и отчаянно пытавшегося ее вернуть с помощью одинокой, красивой и доброй женщины. Не исключено, что парень наделял эту женщину качествами, которыми она не обладает. «Если снова ошибешься, — подумал я, глядя в зеркало, — то верить тебе останется только Тамаре».

В кухне я уселся в самый угол мягкого диванчика, под светильником. Задом почувствовал, что это место только что нагрела хозяйка.

— Пахнет обалденно, — улыбнулся я, глядя на чашку с чаем.

— Ты его еще попробуй.

Она метнулась было к буфету, чтобы еще что-то достать, но я поймал ее. Ухватил за поясок халата и притянул к себе. Поскольку я сидел, а она стояла, получилось так, что я уткнулся лицом в ее живот, обняв рукой за ягодицы.

Олеся не возражала. Стояла и гладила меня по волосам.

Изгой

Конец мая

«Потаскуха была моя бабушка. Спуталась с водолазом, не иначе».

Он лежит на пляже, накрыв голову газетой. Десять минут назад он пытался читать эту галиматью — что-то о политике, звездах, экономике и несколько рецептов экзотических завтраков, которые можно приготовить из обычных продуктов, купленных в супермаркете шаговой доступности — но плюнул, развернул газету пошире и накрылся. Солнце пока не жгло, позволяло вздремнуть без особого вреда для кожных покровов.

Впрочем, и сон не идет. Не потому, что валяться на песке неудобно, а вообще. Как-то не спится ему. Давно не спится. Вроде и проблемы решены, и свобода, и деньги эти чертовы, а нет покоя. Гложет тот факт, что для решения проблем пришлось принести в жертву счастье и благополучие единственного близкого человека — тети Нины. Тут он совершил паскудство.

Но, скажите, разве у него был выбор? Нет, ребята, выбора не было: либо Коршунов избавится от него как от угрозы, либо он сам избавится от Коршунова. Или — или, третьего варианта ему никто не предоставит. И, безусловно, Макс был прав: нельзя не воспользоваться подарком, ведь Ястреб ко всему прочему не бедствовал. Располагая таким роскошным компроматом на представителя светской тусовки, разве можно было слить его в сеть задарма!

И он сломался. Месяцы и годы депрессии, угрызений совести, горьких воспоминаний, беспробудного пьянства — все это хотелось немедленно прекратить любой ценой. Теперь у него новая жизнь, новое имя, деньги, покой…

Покой?

Он хватает газету и рывком отшвыривает ее в сторону. Приподнимается на локтях, смотрит на гладь озера.

Там в воде плещется Маша. Славка пытается ее утопить, она визжит, отбрыкивается, но ей нравится эта игра. Изгой неоднократно намекал Славке, что Маша теперь с ним и не стоит поддерживать прежние порядки, но Славка его проигнорировал. Они жили вчетвером, Маша носила гордое звание «дочери полка» — не совсем чтобы общая подруга, однако явно симпатизировавшая новому члену команды.

Он и не предполагал, насколько смешны его потуги застолбить девчонку, и он, конечно же, не знал, что Маша продолжает спать с остальными друзьями, когда ей этого захочется (в отсутствии родственных связей с Максом, которого она поначалу представила как двоюродного брата, Изгой убедился давно). Таковы правила в их большой и странной семье. Когда он об этом узнает, будет поздно, а пока он сидит на песке пустынного пляжа безымянного озера в восьмидесяти километрах от города и люто ревнует свою девушку к другу.

«Я принес вам жирный кусок мяса, — думает он, наливаясь злобой, — без меня вы так бы и пробавлялись мелкими кражами и мошенничеством, джентльмены удачи хреновы! Имейте хоть каплю уважения!».

Маша в этот самый момент хватает Славку за шею, он подхватывает ее за попу и бросает в воду спиной вперед.

— Все страдаешь? — раздается голос. Изгой едва не подпрыгивает. Макс присаживается рядом на песок. На нем шорты и безрукавка, в руках — шлепанцы. Он тоже собирается искупаться. — Брось, не заморачивайся.

— Ты же знаешь, что она мне нравится, — бурчит Изгой.

— Знаю. И что? Она всем нравится. И прости, дружище, ты примкнул к нам, когда мы уже три года были вместе. Понимаешь цимес? Чем меньше ты будешь думать об этом, тем лучше для всех нас.

— А мой взнос в общую кассу как-то выделяет меня?

Макс со вздохом откидывает тапочки в сторону. Похоже, купаться он пойдет чуть позже.

— Послушай. — Он кладет руку на плечо. В его голосе нет никаких дружеских интонаций. Как, впрочем, никогда и не было. Макс всегда нравился Изгою значительно меньше, чем Славка, хотя и был наикрутейшим в своей области профессионалом. — Мы, безусловно, очень рады, что встретили тебя тогда ночью на остановке, и крайне благодарны за жирную птицу, что ты нам подал к столу. Но осмелюсь тебе напомнить, что из этих ста штук зеленых двадцать ушли на то, чтобы решить проблему с самим Ястребом. Если бы мы ее не решили, вся наша компания отправилась бы в Магадан. А ты знаешь, насколько это была непростая задача?

— Ты справился.

— Конечно.

Изгой хмурится. Он понимает, к чему идет разговор. Макс взял на себя всё: и подготовку автомобиля, и долгие переговоры с Коршуновым, который отказался выплачивать второй «транш» и вообще продолжать общение, и исполнение этого сложного маневра. До последнего момента оставались сомнения, что все пройдет без сучка, без задоринки. Изгой хотел даже отменить операцию и предлагал всем просто взять предложенную сотню и отвалить, но Макс настоял, что нужно подчистить следы. Забил последнюю стрелку, напоил Ястреба какой-то мерзостью, усадил на водительское сиденье и разогнал тачку до смертельной скорости. И ведь каким-то чудом все получилось! Изгой до сих пор не мог добиться от Макса подробностей. «Профессиональные секреты», — отшучивался тот.

— А еще нужно было организовать и пышные похороны рабу божьему Павлу, и новые документы, и новую биографию. Минус еще десять штук зелени. — Макс разводит руки. — А мы привыкли к комфорту, да и ты, я вижу, не дурак пожрать. Отсюда вопрос: какие у тебя претензии?

Изгой ничего не отвечает, складывает руки на коленях и отворачивается. Маша в этот момент как раз собирается повторить прыжок со Славкиных рук.

— Расслабься, — говорит Макс, и теперь слышится нотка добродушия. — Нас ждут великие дела и свершения, и будет лучше, если мы станем дружить и любить друг друга как одна команда. Ревность нам только помеха.

Он хлопает Изгоя по плечу, встает, скидывает одежду и бежит к воде. Вскоре они уже плещутся все трое — Маша, Славка и Макс. Одна большая дружная семья Вольных Джентльменов Удачи. Они покидают очередной город, прихватив сто тысяч долларов наличными и нового адепта. А до этого промышляли в другом крупном мегаполисе, перепродавая «чайникам» поддельный антиквариат. И турне продолжается. Теперь их четверо, впереди новые планы и идеи. Если Изгой хочет влиться в их успешный коллектив, забыть о сомнениях, муках совести, закрыть дверь в прошлое, то ему придется еще немного потрудиться.

Он падает на спину, накрывается газетой. Если получится заснуть, то, возможно, он вновь увидит этот сон, уже в третий раз…

В прошлый свой визит неделю назад «призрачный гонщик» с горящей головой, врезавшийся в дерево на мотоцикле, прохрипел ему в ухо одно важное слово: «Вернись». Если монстр явится снова и скажет то же самое, то Павел, так и быть, предпримет попытку. Он еще не знает, как это сделать — ведь его уже давно похоронили — но он что-нибудь придумает.

Для начала можно будет бросить хотя бы ниточку, тонкий волосок. Даст Бог, кто-нибудь заметит и потянет.

Март 2014

Content

Роман Грачев
Томка и рассвет мертвецов

Изгой

Апатия

Отбивные

Изгой

Комната страха

Изгой

Архивариус

Изгой

Несвоевременные мысли

Изгой

Крабы в твердом панцире

Изгой

Голос

Изгой

Кузнечик

Несчастный

Дрожь в коленках

Генерал песчаного карьера

Изгой