Александр Гайдышев

Счастливая карусель детства

Посвящаю моей маме

Шведские игрушки

Мне семь лет, я белобрысый крепенький ребятенок, слегка медлительный, аккуратный и послушный — по крайней мере, я часто слышу в свой адрес это от взрослых. На дворе лето конца семидесятых. Мы на даче под Ленинградом — в Зеленогорске. Мы — это, прежде всего, я, двоюродная шестилетняя сестренка из Москвы — Танечка, бабушка и дедушка. На выходные из Ленинграда к нам приезжают мои папа и мама.

Залив с пляжем, летний кинотеатр, городской парк с фонтанчиками, аттракционами и лотками с мороженым — в общем одно сплошное удовольствие. Ни тебе забот, ни хлопот. Этим летом я, наконец, освоил настоящий двухколесный велосипед, и мир стал казаться мне еще более радостным и интересным. Правда, дедушка давит на меня своим авторитетом и заставляет периодически учить какие-то басенки и стишки, что, конечно же, нравиться мне не может. Но я послушен и никогда с ним не спорю. Он произносит что-то вроде: «Каждый образованный человек должен это знать!»

Я быстро понял, что отвертеться от него не существует никаких возможностей, и, в конце концов, безропотно отдался в его жесткие руки — как-никак он все-таки в прошлом учитель литературы и известный журналист и, наверное, не ошибается насчет того, что в действительности должен знать «каждый образованный человек».

Как-то приезжаю я на велике с прогулки по парку и вижу, что возле нашей дачи за большим столом, где в хорошую погоду неизменно проходят все уличные семейные обеды и торжества, сидят дедушка и сосед — Александр Емельянович, и что-то оживленно обсуждают.

Сосед любит часто заходить к деду и засиживаться подолгу с разговорами на различные темы, и прежде всего — политические. Он какой-то там политинформатор или что-то вроде того. У него низкий голос и большой красный нос — почти как у Деда Мороза. «Это потому, что он частенько закладывает», — объяснил мне однажды дед в ходе доверительной беседы и по-заговорщицки подмигнул. Что такое «закладывать», я, конечно же, тогда не понял, но про себя сделал однозначный вывод, что наш сосед человек крайне необычный, уж больно выдающийся у него был красный и мясистый нос. Спрашивал я по поводу соседского носа и у бабушки, и она была более конкретна: «Да выпивоха он, уж больно водочку любит попивать». И после этих слов загадочный образ соседа — Деда Мороза быстро стал развеиваться.

Частенько мне приходилось присутствовать при разговорах взрослых на политические темы, и, я бы сказал, что они мне даже нравились, хотя и не все я в них понимал. Разговоры эти давали возможность моему пылкому детскому воображению четко осознать, что живем мы в справедливом человеческом обществе под названием Советский Союз, притом, что в это же самое время на нашей планете многие люди не имеют работы, денег и даже еды. И конечно я с полным основанием гордился своей великой страной.

Понял я тогда, что практически во всех безобразиях жизни за рубежом был виноват некто «Дядя Сэм» — неизменный персонаж газетных карикатур из рубрик о международных отношениях. «Дядя Сэм» этот действительно на картинках выглядел каким-то злым существом с козлиной бородой в звездно-полосатой шляпе, и держал он в руках своих хлыст или пистолет. В общем, личность малоприятная, но почему-то неизменно приковывающая мое детское внимание. Возможно, из-за своей внешней непохожести на советских граждан.

Очень я любил отыскивать в дедовых газетах различные карикатурные рисунки, пытаясь разгадать в них зашифрованный тайный смысл «безнравственных подвигов героев мира капитала», возглавляемых «Дядюшкой Сэмом». Кстати, почему-то иногда по непонятной для меня логике «Дядя Сэм» именовался «Дядюшкой Сэмом», и именно вот это ласковое слово «дядюшка» заставляло меня думать, что был он не до конца законченным злодеем и сохранял шанс исправиться.

Дедушка старался мне все доходчиво разъяснять на примере этих карикатур, но его высокий заумный слог не всегда доходил до моего понимания. Тем не менее, свои выводы я сделал: «Дядя Сэм» виноват в гонке вооружений, безработице, инфляции, спаде, голоде и прочих ужасных явлениях, присущих капитализму.

И вот дедушка прекращает свой оживленный разговор с соседом, откладывает в сторону газеты, и вместе они как-то внимательно и оценивающе на меня смотрят.

Дедушка обращается ко мне:

— Саша, очень хорошо, что ты вернулся. Дело в том, что к Александру Емельяновичу приехала дочь с внуками из Швеции, и мы решили для взаимной пользы вас познакомить. — Их двое, они близнецы, зовут их Антос и Алекс, что по-русски значит Антоша и Алеша, и им по шесть лет, — с легким смущением добавляет сосед, — ты, надеюсь, Саша, не против знакомства?

Почувствовал я легкое смущение, да и вообще с иностранными детьми мне раньше общаться не приходилось, а слова Швеция и шведы ассоциируются у меня исключительно с победами Александра Невского и Петра Первого, — видимо, из книжек, прочитанных мне мамой перед сном. Слышал я также и о шведских хоккеистах, но мы и здесь их обыгрывали.

Мне любопытно и страшно, но мое воспитание обязывает меня быть всегда вежливым со взрослыми.

— Ну что же, я не против знакомства, — тихо и с легким смущением ответил я и сел на скамейку рядом с дедушкой в ожидании дальнейшего развития событий. — Вот и отлично! — сосед встал из-за стола, откланялся нам и, пообещав вскорости возвратиться с внуками, отправился к своей даче, где в это время предположительно находились они — шведы.

Дедушка подмигнул мне и продолжил чтение на время отложенных газет. Ну а что происходило со мной, невозможно было выразить простыми словами! Не мог я места себе найти от переполнявших меня чувств и ерзал без остановки. Мне, советскому ребенку, предстоящая встреча с иностранцами казалась внезапно возникшей возможностью общения с невиданными доселе инопланетными существами, ведь были они не просто детьми, а представителями страны из капиталистического лагеря.

Но самое большое смятение происходило от полного непонимания того, каким образом нам — представителям двух разных миров и систем — предстоит общаться, и уж конечно на мне, как на представителе нашей великой страны, лежала огромная ответственность в свете грядущих международных встреч, пусть даже и не на высшем уровне. Эту ответственность я ощущал всем своим существом и старался во что бы то ни стало соблюдать внешнее спокойствие. Но внутри меня уже во всю силу набирал обороты вихрь…

Что это «они», я понял сразу и издалека. Близнецы шли за своим дедушкой и с любопытством оглядывались по сторонам. Оба голубоглазые и светловолосые, чуть ниже меня ростом, одеты в одинаковые безукоризненно белые кофты с капюшонами. Сами они чем-то довольны, по сторонам смотрят с интересом и улыбаются. Производили они впечатление образцовых детей с обложек журналов, которые обычно с интересом просматривают взрослые, когда хотят представить, как могут выглядеть в идеале их отпрыски.

— Ну вот, Саша, знакомься: Антос и Алекс! — представил мне своих внуков Александр Емельянович, — а про тебя мы им уже рассказали, так что считай, что вы старые знакомые.

Мы дружно пожали друг другу руки и заулыбались.

— К сожалению, ребята умеют разговаривать только на шведском и английском языках, по-русски знают только несколько слов, — предупредил меня дедушка близнецов, — так что, Саша, мы будем тебе признательны, если ты поможешь своим новым товарищам увеличить их словарный запас.

Вообще шведы, хотя и бормотали что-то непонятное на своих языках, производили на меня довольно приятное впечатление. Была в них какая-то беззаботная и радостная открытость и доброжелательность.

Мы перешли в мою песочницу, и я на правах хозяина и старшего по возрасту начал организовывать процесс совместной игры. Вручил ребятам грузовик с экскаватором, а себе оставил машину скорой помощи. Мы начали строить дороги и мосты, копать тоннели и рвы, в общем, работа пошла, как полагается. Шведы много улыбались, и все мы были довольны. Но заметил я, что как-то с недоумением посматривают ребята на мои машины.

А игрушки мои были довольно грубыми, прочными и не очень красивыми. Железные, окна и двери нарисованы красками и не открываются, а во время движения машинки издают скрип и скрежет, который в некоторой мере может соответствовать только автомобилю скорой помощи, спешащему на неотложный вызов под звуки сирены. «Зато недостаток конструкции и внешнего вида компенсируется надежностью и долговечностью». Сейчас, во время нашей игры, эти папины слова сами собой начали возникать у меня в голове как оправдание в ответ на недоумение на лицах у шведов.

Обидно, конечно же, но ничего не поделать, ведь принципиально других игрушек в детских магазинах Ленинграда мне видеть не приходилось. Нет, конечно же, еще были машинки и из пластмассы, но это — совсем для маленьких.

Наконец близнецы полностью потеряли интерес к моим машинкам: они аккуратно откладывают их в сторону и что-то говорят своему деду, стоящему в небольшом отдалении от нашей песочницы с сигаретой.

— Саша, ребята попросили меня принести вам для игр игрушки, которые они привезли с собой из Швеции, так что на минуту я вас покину, — дедушка близнецов подмигнул всем нам и отправился на свою дачу.

Мне было действительно очень интересно, почему Антос и Алекс, при всей их доброжелательности и внешнем спокойствии, не смогли дружно скрыть своего отсутствия интереса к моим машинам. И что у них за игрушки такие, что ребята эти, не проиграв и десяти минут, уже не могут без них обойтись? Я продолжаю невозмутимо играть в одиночестве, вожу попеременно все три автомобиля по уже построенным дорогам и мостам песочницы, ненавязчиво предлагаю своим гостям вновь присоединиться к совместным играм, но получаю вежливый отказ, мол «все в порядке, Саща, и не стоит беспокоиться».

Ну что ж, не хотите, как хотите! Наконец, дедушка близнецов приносит и ставит перед нами большую пластмассовую коробку, — играйте на здоровье. Мои гости оживляются и синхронно достают свои игрушки, протягивая их мне с улыбкой:

— Нияаа, Саащаа!

И тут, дорогие мои друзья, я сам неожиданно для себя впадаю в состояние ступора. Словно гром внезапно раздался средь ясного неба. Держу я в руках своих очень красивые и яркие автомобильчики размером примерно с мою ладонь. Держу и глаз не могу от них оторвать, будто загипнотизирован я ими. А шведы видят, что игрушки мне их очень нравятся, и широко улыбаются. Все машинки со стеклами, резиновыми колесиками и прочими мастерски сделанными детальками, как снаружи, так и внутри. Одним словом — мечта. Обладали эти игрушки очень необыкновенными формами и цветами, и, что самое главное, у них легко открывались дверцы салона и капота — совершенно как у настоящих автомобилей. Открыв дверцы эти, можно было изучать изнутри содержимое салона и подкапотное пространство. Чудеса какие-то, и подобного мне раньше видеть не приходилось.

Конечно, сейчас с трудом можно поверить, что увиденные тогда мною игрушки произвели настолько сильное впечатление, ведь в наши дни любой мальчишка имеет в своем арсенале аналогичные машинки и далеко не в единичном количестве.

Вообще нужно сказать, что до этой самой минуты мне казалось, что я неплохо разбираюсь в марках автомобилей и не раз, находясь на остановке в ожидании автобуса, в обществе кого-нибудь из взрослых и Танечки, я не без гордости перечислял ей названия автомобилей, проезжающих мимо нас по Приморскому шоссе:

— Это Волга, это Москвич, а вон Жигули с Запорожцем! Основное автомобильное меню, пожалуй, на этом и заканчивалось, так что даже ребенку семи лет было несложно разобраться с произведениями отечественных автомобильных заводов.

— Какой ты умный, Сашенька, как ты все это помнишь? — не раз говорила мне Таня, поглядывая на меня с восхищением. И восторженное отношение моей двоюродной сестренки заставляло меня гордиться своими знаниями автомобильного мира.

Иногда, правда, по шоссе проезжали необычные машины с финскими номерами, как раз наподобие игрушек Антоса и Алекса в натуральную величину. Но разобраться в названиях этих непохожих друг на друга автомобилей было не под силу даже папе, который безошибочно мог узнать только марку автомобиля с непривычным для меня названием из двух слов «Мерседес-Бенц». Машины эти, конечно же, были просто шикарными, но слово «Бенц» меня несколько смущало и настораживало, перекликаясь в воображении со словом «бац», значение которого указывало на непростую судьбу на автомобильных дорогах.

И вот в руках у меня иностранные игрушечные автомобильчики. Но кажутся они мне совсем даже не игрушечными, а самыми что ни на есть настоящими, только очень маленькими. Зачаровывают они меня и глубоко поражают. И начинаю играть я с Антосом и Алексом чисто механически, чувствуя психологическую подавленность из-за явного превосходства шведских игрушек над моими.

Мне во что бы то ни стало, невероятно хочется иметь такие же игрушки. Размышляю над ситуацией и неожиданно понимаю, что страна моя, до сих пор не продающая красивых настоящих автомобилей для взрослых, вряд ли сделает исключение ради детей. И от мысли этой становится на душе моей очень тоскливо. Утешаю же я себя тем, что в стране нашей все же нет безработных, бездомных и голодных, как у них за границей. Правда, утешение это не очень мне помогает.

Мне очень обидно, и обида моя возрастает еще сильнее от того обстоятельства, что лица и Антоса, и Алекса спокойны и не излучают абсолютно никакой радости от обладания такими несметными богатствами. Им как будто вообще все равно, видимо, у них там, в Швеции, все игрушки такие. Другое дело я. Они уедут к себе, а я уже никогда больше не смогу играть со своими машинками, как будто ничего не произошло.

Я в смятении. Сейчас или никогда!!! Повторяю я эту фразу про себя много раз, а произносится эта фраза героями фильмов, когда им предстоит решиться на что-то необычайно важное и геройское. Мне нужно обязательно убедить шведов обменяться игрушками, ведь, в конце концов, если «международный обмен» может происходить на высшем уровне, то кто сказал, что его нельзя совершать на уровне детей? В этом не может быть абсолютно ничего плохого и, кажется, я искренне начинаю верить в справедливость моих мыслей, и мне становится радостно.

Ребята тоже довольны, и ближайший час мы весело и счастливо играем, обмениваемся улыбками и короткими репликами. Много смеемся и мало говорим. Да и не нужны особо слова, все видно по лицам и жестам. Танечка сидит на крылечке и наблюдает за нами, поглаживая свою любимую плюшевую игрушку. Антос, соблюдая правила воспитанного человека, дает ей пару машинок, но Таня, повертев их в руках, не проявляет к ним почти никакого интереса и предпочитает остаться в стороне от наших игр. Словом, девчонка есть девчонка.

Через некоторое время по взглядам близнецов в сторону дачи их деда и коротким вопросам-ответам друг другу, понимаю, что они вскоре соберутся домой. И поэтому решение такого важного для меня вопроса больше откладывать нельзя, тем более, что то ли сегодня вечером, то ли завтра утром они уедут с мамой обратно в свою Швецию.

Взрослых рядом нет: дедушка пошел на обед, предупредив, что мы с Таней «следующие на очереди», а Александр Емельянович, увидев, что мы не нуждаемся в специальном надзоре с его стороны, покинул нашу интернациональную компанию сразу после приноса коробки с игрушками. Таким образом, в нашей немногочисленной команде я остался за взрослого, пусть даже разница в один год и не столь велика. Но это обстоятельство, в свою очередь, тоже придало мне дополнительное ощущение правоты моей позиции — ведь «взрослые всегда правы». Итак, сейчас или никогда! Я решаюсь и смело встаю во весь рост.

— А знаете, ребята, давайте обменяемся на память нашими игрушками. Может быть, вообще, мы больше никогда не встретимся, а так мне ваши игрушки будут напоминать о вас и вашей стране, а вам — обо мне и Советском Союзе. Это ведь так здорово иметь что-нибудь на память о своих друзьях, правда ведь? — закончил свою фразу я убежденно и был ей очень доволен. Да и верил я уже в свою правоту. И поэтому, не дав близнецам опомниться, протянул им свои три большие металлические машины. Близнецы по-прежнему категорически не хотели проявлять интереса к моим игрушкам. Взяв их, видимо из вежливости, и немного подержав, ребята практически сразу положили их на песок.

— Ниеетт, спаасиипо, Саащаа! — сказали Антос и Алекс и показали на уже полную моделек пластиковую коробку, предусмотрительно положенную мной в отдаленном и защищенном от них месте песочницы.

— Ребята, не будьте жадными! Ведь, наверное, у вас в Швеции других игрушек и не бывает, купят вам новые и еще плюс к этому — у вас останутся советские машинки, хоть и некрасивые, но зато прочные, как танки.

— Ниеетт, Саащаа! — шведы были непреклонны и кивали в сторону своей коробки.

И тут в дело пошли психология и интуиция. Если бы мальчики заплакали, расстроились или начали хотя бы эмоционально просить меня вернуть им их игрушки, то конечно бы я сразу же их отдал, ведь все-таки я не какой-нибудь разбойник с большой дороги. Но ребята были по-прежнему спокойны и невозмутимы. Мне даже показалось, что если им сейчас же вернуть их коробку с игрушками, а то даже и две коробки, то восприняли бы они это совершенно спокойно и без радости. Вот какими они были бесчувственными и избалованными чурбанами. В результате моя воля и выдержка побеждают.

— Ну пака, Саащаа! — мальчики, простояв и потоптавшись возле меня около минуты, видимо, поняли наконец серьезность моих намерений, не выдержали, дружно развернулись и пошагали по направлению к своей даче. Они не плакали, не кричали и даже не злились. Удивительно!

И вот, наконец, я чувствую себя полным победителем в нашей мирной дуэли, и меня начинает постепенно распирать от восторга и ощущения того, что если абсолютное счастье и существует, то, наверное, это оно и есть.

— Ура! Мы ломим, гнутся шведы! История повторяется вновь! Только теперь вместо Петра Первого и наших хоккеистов психологическую победу над зажравшимся шведом одержал простой советский мальчик из Ленинграда, за что в награду получил бесценный трофей в виде великолепных двенадцати машинок. И совсем даже не беда, что у одной из них имеются поломки в виде отваливающейся от кузова платформы и трещин на стеклах. Я любовно именую машинку эту «моей инвалидкой» и обещаю ей исключительный уход и заботу.

Давно мне не было так хорошо, как сейчас. Катаю я свои машинки, глажу их и хочу даже на радостях расцеловать! Как же прекрасна все-таки жизнь!

— Ну как прошла твоя первая международная встреча, надеюсь, плодотворно? — покровительственно и с улыбкой спросил меня дед, вышедший на кухонное крыльцо после законченного обеда. Он был явно в благодушном настроении, что особенно часто с ним случалось после приема пищи, и определенно хотел побеседовать со мной по поводу прошедшей встречи. Мои новые машинки он даже и не удостоил вниманием.

— Да, дедушка, встреча прошла очень плодотворно, и мне было очень интересно и полезно встретиться с ребятами из Швеции.

Не рискнул я все же откровенно похвастаться перед дедом прямыми результатами международной встречи в виде пластиковой коробки с ее содержимым. Отчасти из-за скромности и нежелания показаться дедушке хвастуном, а отчасти из-за смутного опасения на возможную его реакцию, которая могла оказаться совершенно отличной от моей.

— Ну, что же, сейчас иди обедать, тем более что Таня уже на кухне, а после я с удовольствием выслушал бы твои наблюдения и впечатления от общения с представителями западных стран, — дедушка спустился с крыльца и направился к своему обычному месту за уличным столом с неизменной кипой газет в одной руке и радиоприемником фирмы «VEF» в другой.

Схватив свой трофей, я стремительно побежал на кухню. Мне никогда не приходилось жаловаться на отсутствие аппетита, но в этот раз приглашение на обед я воспринял как совершенно ненужную потерю времени. Заветный пластмассовый ящик на всякий случай был положен под мою кровать, и я начал стремительно поглощать предлагаемые бабушкой еду и напитки со скоростью, опережающей все мои предыдущие рекорды. Ситуация стала еще более комичной от того, что внезапно возвратившийся на кухню за стаканом горячего чая дедушка увидел своего внука торопливо пьющим суп большими глотками из глубокой тарелки, притом что ложка для супа лежала рядом нетронутой. Дед был очень щепетилен в вопросах этикета и в частности в вопросах поведения за столом, и он явно не мог оставить незамеченной увиденную картину, которая так расходилась с его устоявшимися взглядами.

— Фу ты, какое бескультурье, — с выражением легкого недоумения и с раздражением произнес он, — чтобы в нашей семье, и иметь такие первобытные привычки! Интересно, где же ты мог научиться так ужасно вести себя за столом, ведь пещерные люди, кажется, уже вымерли?

Выбора у меня не оставалось, как совершенно без задней мысли сказать деду всю правду.

— Этому я научился как раз в нашей семье, у папы!

— У папы?? Но этого не может быть, — это просто невероятно. Ты, конечно же, шутишь!!!!

— Совершенно не шучу, мы действительно иногда так едим, особенно когда торопимся, и по-моему это очень весело.

— Если дела действительно соответствуют тому, что ты сказал, то это просто недопустимо!

Дед определенно получил сокрушительный моральный нокаут и явно был в состоянии прострации. В его мозгу совершенно не могло уложиться, что единственный сын — человек с высшим образованием, прошедший его школу воспитания и которому бесчисленное количество раз приходилось бывать на торжествах и мероприятиях самого разного уровня, был способен на такое поведение.

Зато к нашему с Таней удовольствию бабушка отнеслась к состоянию своего мужа с явным чувством юмора.

— Ну все же, Петр, согласись, что не все, как ты, могут находиться за столом в состоянии напыщенного церемонного индюка, обвешенного салфетками. Вот ребята и дурачатся.

Дед явно хотел осадить бабушку в свойственной ему категоричной форме, но, увидев на лицах своих оппонентов смешливое и радостное выражение, резко отмахнулся и с видом непоколебимого достоинства удалился на улицу с чашкой чая.

— Делайте, что хотите, варвары!

Мы дождались, пока дедушка отойдет на безопасное расстояние и радостно рассмеялись. Утереть нос деду — дело чрезвычайное, которое иногда удается только бабушке, и только благодаря ее своеобразному чувству юмора, против которого ее уважаемому и благовоспитанному супругу противопоставить совершенно нечего.

— Но, Саша, неужели вы с папой так действительно едите? — бабушка продолжала смеяться, и мне даже показалось, что только что полученная информация о ее сыне и внуке привела ее в состояние искреннего восторга.

Я тоже был вне себя от радости, меня переполняло чувство гордости за свою сопричастность к победе над незыблемым авторитетом нашей семьи.

— Да, бабушка, мы иногда с папой дурачимся и даже наперегонки слизываем с тарелок манную кашу, совершенно без ложек. Правда я ему почти всегда проигрываю, потому что он взрослый, а я маленький, и у него язык длиннее.

— Только, пожалуйста, не говори этого дедушке, а то он и так, похоже, расстроился. Как бы твоему папе не пришлось поплатиться за твою честность на ближайших выходных.

— Понял, не скажу.

Я уже допивал компот, когда с улицы раздался властный и громкий голос деда, напоминающий о том, кто есть главный в нашей семье, и однозначно дающий понять, что шутки окончены.

— Саша, подойди, пожалуйста, сюда, к тебе пришли.

Сердце мое дрогнуло, интуиция подсказала, что случилось явно что-то неожиданное и не очень приятное. Я выбежал на улицу и обомлел: у верандного крыльца стоял и неуверенно переминался с ноги на ногу Александр Емельянович собственной персоной, да еще и в придачу со своими внуками, которых я мысленно уже отправил в Швецию. Близнецы же были как всегда спокойны и даже заулыбались, увидев вновь меня.

— Саша, тут вот какое дело, — начал слегка виновато сосед, бегло переводя взгляд с земли то на меня, то на дедушку, — в общем, ребята уезжают домой, в Швецию, и пришли за своими игрушками.

В воздухе повисла многозначительная и продолжительная пауза. Я молчал и стоял на крыльце, ощущая, что долго это продолжаться не может, но не мог решиться ни на какие действия.

Все пропало, катастрофа! Я отчетливо понял, что проиграл и не имею ни малейшего шанса оставить мои дорогие, недавно обретенные машинки у себя. Как безжалостна судьба, которая так жестоко отбирает счастье у одного ребенка, чтобы не добавить ни капельки другим. Верил я еще недавно, что жизнь моя так прекрасна и замечательна, а теперь оказывается, что было это всего лишь моей фантазией.

— Ну что же ты медлишь? Иди и принеси ребятам их игрушки!

Ну вот, наконец, все и встало на свои места. Дедушкин голос вывел меня из оцепенения и окончательно вернул к действительности. Через несколько секунд я уже стоял на крыльце, крепко прижав к себе коробку, но так и не решаясь сразу передать ее законным владельцам.

Решение было найдено автоматически. Сняв крышку с ящика, я начал медленно доставать машинки и бросать их попеременно Антосу и его брату.

Ребята подумали, что это такая игра, и начали их ловить, подчиняясь установленным мною правилам. Почему я так поступил? Все очень просто: я прощался с каждой из двенадцати машинок по отдельности, и мне нужно было время для того, чтобы в последний раз взять их в руки, внимательно рассмотреть, погладить и, волею судьбы, навсегда расстаться с ними, передав в руки старых владельцев.

«Моя инвалидка» была последней. Антос, не сумев удержать машинку в руках, выронил ее на землю, и она распалась на части.

— Саша, если хочешь, можешь оставить эту машинку себе, — Александр Емельянович поднял и положил передо мной на перила крыльца «инвалидку», — ребятам все равно она вряд ли пригодится.

Конечно же, мне очень-очень хотелось оставить у себя хотя бы одну машинку на память, пусть даже и такую, как эта, но в тот самый момент я ощутил, как несоизмеримо большее чувство заставляет меня поступить иначе, и повинуюсь я ему всецело и безропотно.

— Благодарю вас, не нужно, у меня все есть, — ответил я, напрягая все свои душевные силы, чтобы не разрыдаться прямо сейчас на людях, — извините, но сейчас мне хотелось бы закончить обед.

— Надеюсь, недоразумение разрешилось успешно? — спросил дедушка, с легкой иронией поглядывая на русско-шведское трио.

— Да, конечно! Всего хорошего, до свидания! — Александр Емельянович кивнул на прощание нам с дедом, и в следующий момент троица уже шагала по тропинке, идущей к их даче. Антос и Алекс изредка оборачивались и махали нам руками на прощание.

Не в силах больше держать себя в руках, я вбежал в дом, упал на свою кровать, уткнулся носом в подушку и беззвучно зарыдал, стараясь по возможности себя не выдавать. Впервые за свою жизнь я испытал столь глубокое потрясение из-за ощущения своей неполноценности. Мечта, не успев по-настоящему осуществиться, рухнула в одночасье. Как оказался сложен и запутан мир, в котором ребенок мог испытать такое унижение.

— Что же ты плачешь, чудак-человек, ты поступил абсолютно правильно и выбрал единственно возможное решение, не надо расстраиваться по пустякам, — дедушка пытался меня утешить и ободрить, и, пожалуй, его слова постепенно начали возвращать меня к привычному ходу мыслей, хотя чувство жалости к себе все же не хотело быстро исчезать.

Дедушка похлопал меня по плечу и вышел, предоставив возможность мне самому разобраться в своих чувствах, и я, получив необходимую долю бесценной поддержки, был очень благодарен ему за это.

Действительно, ничего страшного не произошло, и я никого не вправе был винить в случившемся. Все вернулось на свои позиции, а значит, не стоило на этом и зацикливаться. Ведь жизнь моя еще только начинается, и очень много в ней будет еще побед и разочарований. Но постараться надо не оступиться и сохранить себя. И еще тогда я понял, что если бы там, на крыльце, я поступил иначе, то, наверное, потерял бы намного больше, чем приобрел.

Дед

(первая часть)

1

Дед являлся для нашей семьи примерно тем, чем является для планет Солнечной системы звезда по имени Солнце. Мы все ощущали гигантский, зачастую подавляющий магнетизм его личности. Он был немногословен, но произносимые им слова были наполнены предельным смыслом и силой, спорить с ним не решался никто, включая бабушку. Нередко резкость и категоричность его мнений и высказываний встречали у членов семьи несогласие и даже негодование, но повлиять на него и изменить было невозможно, и наоборот, он сам, часто того не желая, постоянно влиял и менял под себя свое окружение.

В его квартире на Крестовском острове мы собирались на воскресные и праздничные обеды, и это стало доброй семейной традицией на долгие годы.

Когда я был маленьким ребенком, то уже тогда замечал и поражался тем переменам в поведении взрослых, которые происходили с ними при общении с дедом. Выглядели они точно, как на приеме у английской королевы — стопроцентная концентрация обходительности и такта. И если мама менялась не столь значительно, поскольку данные качества у нее преобладали всегда, то папа превращался в абсолютно другого человека. Будучи в обычной нашей жизни обаятельным весельчаком и жизнелюбом, способным к моему большому удовольствию на довольно экстравагантные поступки и шутки, в присутствии деда вел он себя как прирожденный аристократ, не допускающий и мысли, что возможно иное поведение.

На праздники из Москвы приезжали на несколько дней тетя Аля и дядя Юра — дедушкины и бабушкины дочь и зять, которые всегда неукоснительно откликались на дедовы приглашения.

Маленького меня дед почти совсем не замечал и редко удостаивал своим вниманием. Тепла и ласки я не чувствовал от него совсем, и вел он себя со мной довольно сдержанно и церемонно, почти не делая скидок на возраст. Могло даже показаться, что он сторонится меня. В его присутствии я испытывал смущение, не понимал, как себя вести, и почти всегда был напряжен.

С семи-восьмилетнего возраста родители часто отправляли меня на каникулы к дедушке и бабушке на Крестовский остров, и дед, как человек, живущий по регулярному расписанию, выстраивал мое пребывание в его доме согласно своим твердым представлениям о воспитании ребенка.

К этому времени он только вышел на пенсию с поста заместителя главного редактора «Ленинградской правды» — ответственного за освещение в газете культурных событий в жизни города. Именно с ним я впервые попал в Эрмитаж и Русский музей, посетил Кировский, Малый оперный и Театр юного зрителя.

Конечно, не все мне из увиденного или услышанного нравилось. Часто я уставал во время наших походов, да и не понимал многого. Но спорить с дедом по вопросам культуры из-за «разных весовых категорий» у меня совершенно не получалось.

Сам термин «культурная программа» появился в моем детском словаре тогда, когда мама с папой, отправляя меня на каникулы к деду, обещали как раз «безупречную культурную программу». А упреки у школьника младших классов Ленинградской школы к дедовой программе были довольно значительными, и главный из них — это полное безразличие и неприятие моим многоуважаемым и культурным дедом такого замечательного жанра, как кино. Не желал я мириться с этим и принимать его взгляды и не раз, пытаясь различными способами достигнуть своей цели, начинал с ним разговор примерно следующего содержания:

— Дедушка, а давай сходим в кино на «Чингачгука-Болыного Змея» или «Легенду о динозавре»! Давай разнообразим нашу культурную программу! Это ведь очень интересно!

Дедушка, сидя за газетами на своем излюбленном кресле, на какое-то время откладывал их и внимательно, с некоторой иронией поглядывал на меня.

— Будь любезен обождать недельку, поскольку твое предложение по внесению изменений в нашу, как ты правильно выразился, культурную программу никак не может быть удовлетворено. Возможно, твой папа или твоя мама откликнутся на эту просьбу, и вы посетите кинотеатр в один из выходных дней. Так что подожди немного и не обессудь!

И дед продолжал чтение. Вот и все, коротко и ясно, и спорить здесь бесполезно, с ним так всегда. Как в те минуты я бесконечно грустил о родителях, с которыми было просто и весело, поскольку они действительно понимали мои настоящие интересы, и им самим, а в особенности, папе по-настоящему были интересны приключения Чингачгука и Синдбада-морехода, Белого Бима и неуловимых мстителей. В общем, все мои предложения о кино дед игнорировал, давая понять, что данный жанр искусства является «легковесным и не заслуживающим внимания». Он был глух и непроницаем, как стена, а мои интересы и внутренний мир вообще его не интересовали. Еще бы, кем я был для него? Наверное, чем-то вроде маленького и назойливого комарика, который способен был только издавать писк и отвлекать его от литературы и мыслей о высоком. Даже многих взрослых он часто обделяет вниманием и не принимает всерьез, что уж говорить обо мне? Я несколько раз пытался штурмовать деда насчет похода в кино при различных ситуациях, но ничего не помогало. Пытался я даже и хитрить…

Бабушка мне как-то подсказала примету, по которой можно было безошибочно определять его настроение. Впоследствии оказалось, что знали эту примету не только мы с бабушкой, и многие наши ею пользовались. Секрет же был прост и заключался в следующем: дед практически всегда сидел и читал свои газеты и книги в позе «нога на ногу», и нужно лишь было внимательно наблюдать за движением носка его висящей ноги. Если носок покачивается, значит, находится он в хорошем настроении, если неподвижен, то лучше к нему и не приставать, чтобы не вызвать раздражения! Чем быстрее качается нога, тем лучше настроение. ЕГичего сложного и хитрого. Е[уж-но только не пропустить момент и просить о том, что тебе нужно.

Признаю, что примета действительно почти всегда срабатывала, и всегда он был добр и внимателен. Но в случае с кино все намного серьезней, и он отступать не хочет. Не прошибить его никакой приметой. Казалось мне, что не может быть такого, чтобы человек не любил и совсем не смотрел кино, но дед доказывал обратное, предпочитая фильмам свои многочисленные книжечки.

Старая школа — учитель литературы. Совершенно негибкий и упертый человек, — ничего не поделать. А меня он перебарывает и заставляет быть гибким. Хочет он, чтобы я променял кино на театр и музеи, и ему наплевать на мои интересы. Жить с дедом — быть подопытным кроликом в его экспериментах.

Пытаясь вызвать у меня интерес к театру, он предлагает довольно необычные, на мой взгляд, вещи:

— Кстати, Саша, в старые времена театралы собирали программки с указанием даты и общества, в котором они посещали театр, так что настоятельно рекомендую тебе последовать данному примеру, тем более, что через много лет собранная коллекция может иметь значительную историко-культурную ценность.

Я следовал дедову совету и выводил еще нетвердым детским почерком на программке информацию о посещении театров. Долгие годы спустя мама как-то с ностальгической грустью призналась, что даже во время грандиозного ремонта ее квартиры на Гражданке, в ходе которого была заменена полностью вся мебель и сделана перепланировка, она, ставя перед собой задачу полностью освободиться от старого квартирного хлама, не смогла найти в себе силы выбросить мои программки, которые были причислены ею к семейным реликвиям наряду с моей прядкой волос первого года жизни.

Перед каждым походом в театр или музей дедушка в обязательном порядке доводил до меня информацию о том, что нам предстоит увидеть или услышать, и на что, в первую очередь, следует обратить внимание. На опере «Руслан и Людмила», сидя в партере за взрослыми зрителями, я мало что видел и, откровенно говоря, скучал, не понимая, почему все вокруг так часто аплодируют артистам на сцене, которые в отличие от цирковых артистов не показывают ничего захватывающего или смешного. То ли дело в цирке: тигры, медведи, клоуны и эквилибристы — даже если просто посмотреть во время их выступления на лица большинства зрителей и в особенности детей, то сразу видно, какую радость и восторг дарят они людям. Вот где действительно нужно хлопать в ладоши.

Но почему-то все происходит как раз наоборот: дедушка, отдавая должное моим культурным интересам, идет со мной в цирк и сидит рядом все представление почти с равнодушным и даже скучающим видом, не поддерживая общие настроения зала, а в театре он преображается и с одухотворением выражает восторг аплодисментами. Его глаза горят, он комментирует мне значимые с его точки зрения детали оперы и буквально требует, чтобы я хлопал в ладоши после исполнения арий Борисом Штоколовым в партии Руслана. Попробуй здесь не хлопать, ведь родителям потом наверняка скажут, что их сыночек полный дикаренок, неспособный разбираться в мире «прекрасного», тем более что накануне дедом мне была прочитана лекция о гениальности Штоколова, с которым он «имел честь быть лично знаком».

С моей же точки зрения, значимый момент оперы наступил тогда, когда на сцену вывели живого коня, но, к сожалению, никто из зрителей не отметил данного события аплодисментами, а дед, увидев мое оживление, снисходительно усмехнулся и попросил не ерзать на кресле из-за желания получше рассмотреть боевого друга Руслана. Так же было и с головой великана. Казалось бы, вот ведь где необычная сцена и событие! Ну, где же еще можно увидеть такую огромную отрубленную и говорящую голову на сцене? Но и здесь меня осадил он как маленького, хотя очень голова эта меня заинтересовала. И как после всего этого не полюбить цирк?

Вообще, как оказывалось, в заведениях культуры я часто приходил в восторг совсем не от того, от чего следовало. Например, на «Коньке-Горбунке» в Кировском, восседая с дедушкой в «царской ложе», я все представление с гордым видом посматривал на людей, сидящих в других местах. Было у меня полное ощущение того, что являюсь я наследником царской короны Российской империи, а они — моими слугами и подданными. Дед осаживал меня, переводя внимание на сцену, но помогало это ненадолго, и я снова продолжал взирать на театральную публику взглядом царевича.

На «Лебедином озере» я не мог не восхищаться дамой средних лет, виртуозно владеющей веером. Сидела эта дама совсем недалеко от нас в ложе бельэтажа. Была она вся в белом и на руках у нее были белоснежные перчатки. Мастерски пользовалась она своим веером, да и в придачу к этому был у нее маленький изящный бинокль на особом стерженьке. У деда тоже был театральный бинокль, но сегодня он его не взял за ненадобностью. Пришла как будто эта дама в театр из другого времени. Сознаюсь, что веер ее, к большому неудовольствию деда, прочно завладел моим детским вниманием и на равных конкурировал с происходящим на сцене. Она так разительно отличалась от других женщин из обычной жизни, что смотрел я на нее во все глаза и с открытым ртом. Да и не я один. А дед лишь фыркал и покачивал головой в недоумении, видя, что опять я не смотрю на сцену. Даму же с веером одаривал он слегка презрительным и холодным взглядом.

— Манерная особа, да и со вкусом проблемы.

А я и не удивился совсем даже этому его мнению. Все у него совсем по-другому, если что-то мне нравится и привлекает внимание, то уж точно дед начнет фыркать и морщиться. Более того, этим же вечером правило это подтвердилось при самых комичных обстоятельствах. Находясь под ярким впечатлением от дамы в белом, я не очень умело наделал из бумаги около десяти штук вееров и, интуитивно понимая невозможность получить слова одобрения от деда, с восторгом и кажущимся мне изяществом демонстрировал их в действии бабушке. Мы смеялись и дурачились. Также выпросил я у бабушки и дедов военный бинокль, который был мощнее театрального. Махал я веером то на себя, то на бабушку и смотрел на нее в бинокль. Веселились и радовались мы от всей души.

Вдруг дверь в комнату нашу отворилась, и на пороге появился «его величество» дед собственной персоной. Быстро оценив содержание наших занятий, одарил он нас с бабушкой таким недоуменным и суровым взглядом, каким, вероятно, степной орел мог бы наградить своих непутевых птенцов, внезапно заявивших ему о переходе на вегетарианское питание.

— Что за мещанство вы здесь развели? Неужели обсуждению балета Чайковского должна сопутствовать такая вульгарная форма? Дед вышел из нашей комнаты в явном неудовольствии и демонстративно прикрыл за собой дверь. Мы переглянулись с бабушкой словно дети, которым внезапно влетело от родителей за прыганье по лужам. Было нам одновременно и смешно, и стыдно.

— Бабушка, а что такое мещанство, которое мы с тобой развели? Разве это так плохо?

— Мещанство — это поведение некультурных и необразованных людей.

— Этого не может быть! Та женщина с веером в Кировском театре была просто шикарной и выглядела очень культурной и образованной.

— Дедушке, наверное, все-таки видней, а твои поделки с биноклем давай-ка припрячем до поры до времени, чтобы не выводить его из себя.

Бабушка еще, по-видимому, не отошла окончательно от дедова выговора и явно пыталась следовать его замечанию во избежание возможных осложнений.

Нельзя сказать, что у деда не было чувства юмора, но понять простые детские игры и шалости он все же не мог и явно считал их «пустой затеей и тратой времени».

Вершиной же нашего мировоззренческого конфликта стало посещение Русского музея, когда после двухчасового похода по залам музея мы стояли возле памятника Пушкину на Площади Искусств и вели светскую беседу о мире прекрасного. Закончив свою культурную и высокопарную речь четверостишьем из творчества великого поэта, дедушка поинтересовался:

— Ну а теперь позволь полюбопытствовать, что из просмотренного сегодня тобой запомнилось и понравилось тебе больше всего? Не торопись и постарайся обосновать свое мнение.

Очень хотел я заслужить его похвалу и отличиться независимым и свежим взглядом на мир прекрасного. Говорил мне дед, что важнее всего иметь собственное и оригинальное суждение, но было это сделать непросто. Расхвалил ведь он уже передо мной все серьезные и значимые вещи музея, а повторять за ним — значит не иметь собственного и оригинального мнения. С другой же стороны, указывать на «незначимые» вещи — тоже дело рискованное. Можно получить обвинение в «дурном вкусе» и мещанстве.

Я уже готовился было рассказать деду про монументальные полотна Репина, Сурикова или Айвазовского, которые и в самом деле произвели на меня сильное впечатление, но тут совершенно случайно бросил взгляд на серую дворовую кошку, вальяжно лежащую прямо под памятником Пушкину среди цветов. Кошка, не обращая ни малейшего внимания на происходящее кругом, с самым независимым видом облизывала себе лапы и зевала, как бы давая понять, что авторитетов из мира искусств она совершенно не признает. Она являлась для меня в этот момент живым олицетворением победы сил природы над холодной помпезностью рукотворных человеческих произведений. Заметив, что не только я один восторгаюсь поведением гордого и свободолюбивого животного, а даже и иностранные туристы и дети весело смеются и указывают на нее руками, я получил дополнительный ресурс к моему еще не до конца сформировавшемуся отношению. В последнюю минуту я окончательно забыл про картины и залы Русского музея и с искренним восторгом указал дедушке, ожидавшему от меня мнений об увиденном сегодня, на кошку.

— Дедушка, посмотри, какая великолепная кошка, какая она смелая и забавная!

Произнося эти слова, я смотрел на восхитившее меня животное и весело улыбался. Было мне радостно и свободно на душе. Но через какое-то время, не услышав дедовой реакции, я взглянул на него и понял, что произошло непоправимое.

Стоял он, не шелохнувшись, словно внезапно установленный на Площади Искусств второй памятник. Лишь только по его глазам, в которых читалась холодная грусть, переходящая в отчаяние, можно было понять, какое впечатление на него произвели сказанные мною слова. Я не решался прерывать его молчания и стал смиренно дожидаться своей участи.

— Неужели это все, что ты мог сказать??? Находясь в таком месте, после такого дня — и вдруг кошка! Это неслыханно, у меня нет слов!

Дед сокрушенно отмахнулся от меня рукой, развернулся и молча пошел по направлению к Невскому проспекту. Я безропотно поплелся за ним. Больше в этот день он со мной не заговаривал. Правда, иногда я ощущал на себе его тяжелый и изучающий взгляд. Похоже, он пытался определить для себя, насколько его внук безнадежен. Я же безропотно ушел в мифы древней Греции из дедовой библиотеки и провел за ними все оставшееся время. Моя детская интуиция подсказывала, что любые резкие телодвижения с моей стороны могли окончательно сделать меня безнадежным в его глазах. Я сидел на соседнем кресле в такой же позе «нога на ногу» и осторожно покачивал носком, призывая его последовать моему примеру. Дедова нога была неподвижна.

И, конечно же, эта история с кошкой стала всеобщим достоянием нашей семьи, более того, само слово «кошка» стало нарицательным и неоднократно использовалось дедом в качестве напоминания об уровне моего культурно— эстетического развития, когда его взгляды на мир искусства вступали в конфликт с моими. Справедливости ради нужно сказать, что в отличие от дедушки большинство взрослых выразило полное понимание моей реакции на кошку, жаль только, что это понимание было высказано ими мне с глазу на глаз, а не в присутствии моего грозного оппонента, с которым никто не хотел связываться и вступать в дискуссию.

Каждый день, вне зависимости от нашей культурной программы, мы с дедушкой отправлялись на прогулку в Приморский Парк Победы или ЦПКиО. Обязательной частью наших прогулок было кормление уток и лебедей, обитающих в водоемах как одного, так и другого парка. Дедушка с неизменным постоянством покупал четвертинку ржаного хлеба и на мои неоднократные призывы об увеличении птичьей хлебной нормы всегда отвечал примерно следующей фразой:

— Нечего их, проституток, баловать, все им будет мало.

Примитивные водоплавающие существа, с оглушительным кряканьем борющиеся за право первыми ухватить в клюв кусочки ржаного хлеба, не могли оставить равнодушным даже дедушку, в глазах которого читался азарт спортивного болельщика, наблюдающего за выступлениями своих фаворитов в открытом поединке с противниками.

— Ты смотри, что выделывают проститутки этакие!

Неоднократно употребляемое дедушкой в адрес уток слово никак не могло найти перевода в моем детском лексиконе и требовало разъяснений. Веселость, активность и беззаботность — вот какие качества казались мне естественными для описания его смысла. Когда же дед в очередной раз стал именовать уток известным словом, я решил прояснить ситуацию и расставить все точки над «i».

— Дедушка, а кто такие проститутки?

Неожиданно вздрогнув, дед отвлекся от уток и посмотрел на меня как-то странно и изучающе. Последовала пауза.

— Это женщины особого типа. Падшие они! И довольно об этом.

Резким жестом руки он показал, что тема эта для дальнейшего обсуждения закрыта. Но совсем он даже и не прояснил ситуацию, а окончательно ее запутал, и вопросов у меня стало теперь даже больше чем ранее. Я решил, что следует внимательно понаблюдать за падающими и падшими на землю женщинами, чтобы подметить схожесть их с шаловливыми утками. Но на улице была осень, и редко кто мог оступиться и упасть, и пришлось мне перенести свои наблюдения до наступления гололеда.

По недоступной мне логике дедушка в дальнейшем больше не употреблял в адрес уток этого непонятного слова.

Правда, желание выглядеть образцово-культурным внуком в глазах деда все же меня снова скоро подвело. Случилось это так: после продолжительного телефонного разговора с кем-то из своих многочисленных подруг бабушка возбужденно вошла в комнату, где мы с дедом читали книги, и сообщила: «Петр, ты подумай, Ирина Матвеевна так неудачно упала, что теперь полгода будет в гипсе лежать». Дед, обычно мало проявлявший интерес к новостям из жизни бабушкиного окружения, нехотя оторвался от книги и с легкой тоской поглядел на нее. И тут внук, видя дедово неудовольствие, неожиданно пришел ему на помощь.

— Ишь ты, что выкинула проститутка этакая!

Мне казалось, что я произнес эту фразу с той же интонацией и выражением, как если бы сказал ее уткам дед. Я был доволен собой, но не мог не заметить повисшего в воздухе напряжения.

— Петр, это что же такое происходит? Саша, кто научил тебя такой гадости?

Бабушка, схватившись за щеки, порозовела и с беспомощностью переводила взгляд с деда на меня.

— Сашка, шельмец, марш из комнаты, живо! После поговорим!

Дед властно выкрикнул и указал на маршрут моего движения. Я не понимал, что происходит, но чувствовал, что в чем-то виноват. Направляясь к выходу, я с радостью заметил, что носок дедовой ноги быстро покачивается. Значит, не все потеряно. Примерно через десять минут бабушка вышла от деда. Казалось, она еще не до конца отошла от смущения и странно на меня посматривала.

— Иди, он хочет с тобой говорить.

Дедова нога продолжала быстро раскачиваться, а сам он едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Ну и повеселил же ты меня, давно так весело не было. Хорошо, что бабка не поняла, откуда ноги растут! Скажу тебе так: насчет этой Ирины Матвеевны попал ты, что называется, не в бровь, а в глаз, сам того не подозревая. Недаром говорят: «Устами младенца глаголет истина». Вот только по форме ты переборщил. Не стоит так откровенно о людях говорить, особенно о знакомых. Не утки все ж, — дед засмеялся, но уже через несколько секунд в глазах его читался хорошо знакомый холод железной воли, и он продолжил уже совсем другим тоном, — и смотри, чтобы больше слов таких не употреблял. Выброси из головы и забудь, где услышал. Думаешь, не понял, на кого ты хотел сослаться. Больше повторять не буду.

2

Как-то в ходе разговоров бабушки с родителями прозвучало, что моя двоюродная сестренка из Москвы Танечка очень намучилась при посещении Эрмитажа, где она оказалась в обществе еще одного большого ценителя мира прекрасного из нашей семьи — ее отца и моего дяди. Дядя Юра работал архитектором в Москве и, попадая в Ленинград, не мог оставить без восторженного внимания его архитектуру, музеи и театры.

— Петр Ксенофонтович, Санек, как я вам завидую, что вы живете в таком потрясающем и великолепном городе.

Дядя Юра был человеком необычайно эмоциональным, искренним и прямым, и дедушка любил его, принимая его многократные дифирамбы в адрес нашего города с теплотой и явным удовольствием, тем более что высказывались они представителем столичной творческой интеллигенции, профессионально разбирающимся в предмете разговора. Но в тот раз дяде Юре за глаза досталось от бабушки.

— Вы только подумайте! Этот дурень протаскал семилетнего ребенка более четырех часов по музею и еще сокрушался, что из-за нее он не смог обойти все что хотел. Девочка была еле жива, а он и в ус не дул.

Бабушка была противоположностью дяде Юре и часто отпускала колкости в его адрес, считая, что ее красавица дочь могла в свое время рассчитывать и на более успешную партию, чем этот специфический грубиян-архитектор из Москвы. Да и разлучил он семью на два города, увез дочь в Москву.

Папа с мамой весело переглянулись. Нам всем была прекрасно известна особенность дяди Юры впадать в состояние эйфории под воздействием мира прекрасного, концентрация которого в Эрмитаже ввела его в состояние, когда время и внешние обстоятельства ушли на второй план вместе с моей двоюродной сестренкой. Танечка оказалась жертвой чрезмерной любви своего отца к искусству.

— Как бы передозировка Эрмитажем не вызвала у Таньки полного отвращения к музеям и выставкам, еще пара таких экскурсий, и Юра добьется этого результата.

Папа явно шутил, похоже, эта ситуация действительно его забавляла. Бедная Танечка представлялась мне чем-то вроде Пятачка из мультфильма про приключения Винни-Пуха, которого его большой и энергичный друг вечно таскал за собой, не считаясь с его желаниями, и втягивал в различные истории.

— К сожалению, серьезно повлиять на Юру способен только Петр Ксенофонтович, но по музейным и культурным вопросам они, похоже, заодно, а Танечку действительно очень жаль.

Мама поставила четкий диагноз и дала всем понять, что в данном вопросе следует только уповать на здравомыслие незатейливого отца Тани, который, в сущности, ее очень любил и баловал. Данная история случилась прошлым летом и пришла на память мне потому, что дедушка объявил мне о предстоящем походе в Эрмитаж. По его мнению, я уже «созрел для такого визита». Вечером на всякий случай я попросил бабушку напомнить деду историю про Танечку и Эрмитаж, но она ответила категоричным отказом, считая, что лучше дедушки в подобных вопросах все равно никто не разбирается и давать ему советы бессмысленно.

И вот мы в музее. Эрмитаж действительно покорил меня своим величием и роскошью. Я с любопытством вертел головой по разным сторонам и держал дедушку за руку, опасаясь отстать и затеряться в многочисленных людских потоках, движущихся по непредсказуемым маршрутам. Отовсюду раздавались восторженные голоса посетителей, среди которых было много иностранцев. Нигде и никогда раньше мне не приходилось видеть такого большого количества иностранных туристов, и я непроизвольно проникался ощущением гордости за наш Эрмитаж, который смог собрать и объединить всех этих людей, приехавших в наш город из разных концов страны и мира.

Дедушка чувствовал себя здесь как рыба в воде и даже несколько раз помогал различным людям, отвечая на их вопросы. В глазах этих людей читались глубокое уважение, признательность и благодарность ему за ответы, и мне это очень нравилось. Гордился я им и относил признательность этих людей отчасти и на свой счет, ведь дед-то был мой. Шел он целенаправленно по каким-то ему одному известным маршрутам и останавливался далеко не у всех экспонатов. Но остановившись, мог подолгу в них всматриваться и комментировать увиденное. Мне казалось, что в те минуты он был необычайно счастлив. Как будто какой-то неуловимый энергетический поток света переходил от картин к нему и заставлял этого холодного и рассудительного человека излучать такой силы внутренний свет, что его энергия начинала всей мощью воздействовать на ближайшее от него пространство, в котором находился и я — восьмилетний ребенок, практически ничего не понимающий в искусстве. И я действительно начинал проникаться дедушкиными настроениями, хотя не все его суждения были мне близки и понятны. Да и люди некоторые, случайно вслушиваясь в его речи, начинали по-новому смотреть на картины, и лица их одухотворенно менялись.

Я был в некотором смущении от того обстоятельства, что многие живописные произведения откровенно изображали прекрасные обнаженные женские тела без какого-либо намека на стыд и неестественность со стороны их обладательниц. Художники как бы пели гимн естественной красоте человеческой природы в женском обли-чии. И если я, получив по данному поводу некоторые пояснения от деда, все-таки не решался открыто смотреть на подобные картины и скульптуру, хотя в действительности именно этого и хотел, то дед мог продолжительное время изучать их без малейшей тени смущения.

У некоторых картин дедушка останавливался особенно подолгу.

— Это Мадонна с младенцем — шедевр гениального Леонардо Да Винчи — великого мастера эпохи Возрождения. Такие вещи, вне всякого сомнения, образуют сокровищницу мирового изобразительного искусства. Запомни навсегда имя этого художника и его картину.

Подобные разговоры шли и в других местах музея, но в память от того посещения более всего врезалась именно Мадонна с младенцем. Я стоял вплотную у картины и проникался сознанием того, что хотя это произведение существенно и уступает множеству других картин Эрмитажа по размеру и незатейливому сюжету, но именно эта вещь является подлинным мировым шедевром, и вопросы типа «почему» здесь совершенно неуместны. Оставалось только лишь принять истину, не требующую доказательств, и запомнить ее навсегда, что я благополучно и сделал.

Отголосок этого визита в Эрмитаж не заставил себя долго ждать и проявился самым неожиданным и трагикомичным образом. Вернувшись домой к семье по окончании каникул и начав снова посещать школу, я внезапно и всерьез заразился от школьных друзей тягой к собирательству марок. Короче говоря, мне пришло в голову твердое решение стать филателистом. У большинства ребят коллекции были довольно значительны, поскольку были унаследованы ими от родителей или собирались не первый год. У нас же в семье никто не увлекался марками, и мне предстояло наверстывать отставание опережающими темпами. Я не хотел и не любил быть позади всех.

На карманные деньги я скупал в газетных ларьках «Союзпечати» практически все имеющиеся в их скудном ассортименте марки без разбора, лишь бы они были новыми для моей начинающейся коллекции. Чем-то удавалось обмениваться с ребятами, и я постепенно и медленно качественно улучшал свои марки. Но практически не-меняющийся ассортимент в ларьках «Союзпечати» начинал вызывать у меня уныние из-за того, что дальнейшее развитие коллекции стало под вопросом.

Как подарок судьбы я расценил полученную от одного мальчика на переменке «засекреченную» информацию о наличии в нашем районе специализированного магазина для филателистов. Я запомнил его точный адрес, номер троллейбуса, на котором можно было доехать до Филателии прямо от школы, и твердо решил в тот же день посетить ее. Радостно мне было еще и оттого, что за последнее время удалось скопить один рубль, который лежал у меня в кармане и грел душу. В силу новых обстоятельств мог этот рубль сослужить большую пользу его хозяину.

Очень ждал я в тот день окончания уроков, и вот, наконец, долгожданный звонок прозвенел. Сел я в троллейбус, проехал нужное количество остановок и оказался возле заветного места. В состоянии сильного эмоционального возбуждения, свойственного бывалым грибникам, напавшим после долгих безуспешных поисков на грибную поляну благородных грибов, я прочитал на магазине сладостное слово «ФИЛАТЕЛИЯ» и решительно бросился к деревянной двери, ведущей в заветный мир марок.

Но внутри меня ждало разочарование. Начавшееся с первой секунды тщательное обследование стоявших по периметру большого зала прилавков привело меня к неутешительным выводам, — заполнены они были канцелярской белибердой и прочей всякой всячиной, схожей с ассортиментом ларьков «Союзпечати». В зале этом не было ни малейшего намека на марки, и все во мне опустилось.

— Скажите, пожалуйста, а что — марки здесь не продаются? Не хотел я сдаваться и решил получить объяснение из первых рук от продавщицы магазина.

— Ты невнимателен, то, что тебе нужно, находится во втором зале нашего магазина.

В самом деле, в центре первого зала был какой-то проход с низким проемом, ошибочно принятый мной за подсобное помещение для работников магазина. Я ныряю в этот проход и понимаю, что достиг своей цели. Все стены и прилавки небольшого помещения изобилуют многочисленными предметами моего обожания — марками. О таком можно было лишь мечтать: различные по тематике, размерам, формам, цветам, странам происхождения и в таком огромном количестве! Чувствую и понимаю, что счастлив, и дорога к этому счастью отныне навсегда для меня открыта. Даже воздух здесь необыкновенен и очень притягателен — особый и ни на что не похожий аромат марочного мира. Немногим отличаясь от запахов в обыкновенных канцелярских магазинах, он все же уникален и содержит какие-то свои особые и едва уловимые оттенки, связанные со свежей полиграфией, марочным клеем, альбомами и запахом гашеных марок.

Очень мне нравятся эти ароматы, и я жадно принюхиваюсь и всматриваюсь во все, что меня окружает. Пользуясь своим небольшим ростом, я располагаюсь прямо возле прилавков и напряженно и внимательно изучаю ассортимент Филателии.

Сколько же денег пришлось выбросить на откровенную ерунду из «Союзпечати» и как бы они пригодились мне сейчас, когда открылись такие потрясающие возможности. К сожалению, моего рубля категорически недостает даже на то, чтобы купить два набора вьетнамских беззубцовых марок с динозаврами, и мне предстоит сделать нелегкий выбор между хищными и травоядными ящерами.

Решив начать с хищников, я вернулся в первый зал, где была касса, и занял в нее очередь. Случайно кинув взгляд на одну из стен зала, я вздрогнул от неожиданности, словно меня ударило электрическим разрядом. Чего-чего, но этого я здесь никак не ожидал увидеть! Передо мной на стене скромного магазина в новостройках Ленинграда висел непревзойденный шедевр великого художника эпохи возрождения Леонардо Да Винчи — «Мадонна с младенцем». Картина была в натуральную величину, обрамлялась красивой золотой рамкой, и в правом нижнем углу было написано 10 руб. 50 коп.

Конечно, указанная сумма была для меня астрономически велика, поскольку более чем полутора рублями мне в своей жизни владеть никогда не приходилось, а на десятку можно было бы сделать мою марочную коллекцию чуть ли не лучшей в классе. Но с другой стороны, от дедушки я прочно усвоил истину, что картины из Эрмитажа бесценны. Бесценны в том смысле, что не имеют цены и не существует таких денег, за которые их можно купить. А в данном случае передо мной был самый что ни на есть шедевр, и я, «как каждый образованный человек», это твердо знал. И представилось мне, что напал я на золотую жилу, и только в силу того, что люди из новостроек редко бывают в Эрмитаже, не могут они догадаться, какое бесценное сокровище висит у них под боком и стоит десять пятьдесят.

На всякий случай я все же решил подстраховаться и поинтересовался у продавщицы магазина, в действительности ли картина у них на стене является мадонной Леонардо, и получил утвердительный ответ, сопровождаемый, как мне показалось, слегка удивленным и изучающим взглядом с оттенком плохо скрытого восхищения. Как же трудно принимать решение, когда появляются такие фантастические варианты и возможности! Но запрашиваемой за картину суммы у меня все равно в наличии не было, а внезапно нахлынувшая любовь к искусству вносила сомнения в возможность исполнения моих изначальных помыслов и грозила их сорвать. После некоторых колебаний я все же принял рациональное решение действовать по первоначальному плану и приобрел-таки марки с изображением плотоядных динозавров.

Ощущение времени стерлось настолько, что с удивлением я заметил, как на улице заметно потемнело. Оказалось, что в Филателии провел я почти три часа, которые уплотнились в моем сознании в одно яркое и насыщенное мгновенье детского счастья.

Дома, перекусив и быстро сделав уроки, я стал с нетерпением дожидаться возвращения родителей с работы. Мне хотелось непременно похвастаться перед ними результатами сегодняшней вылазки, и в случае удачных переговоров я рассчитывал, что в моей комнатке скоро будет висеть Мадонна с младенцем.

Сидя за ужином, я эмоционально и артистично делился с родителями своими впечатлениями.

— Вы представляете, в Филателии продается много картин из коллекций Эрмитажа и Русского музея, и там даже я обнаружил настоящий шедевр Леонардо Да Винчи.

— Да, все это здорово, чувствуется, что каникулы с дедом не прошли для тебя даром, ты даже еще не смог остыть после ваших музеев и театров, — папа засмеялся и многозначительно переглянулся с мамой, которая тоже начала улыбаться.

— Да, но я не сказал вам самого главного! Мадонна с младенцем в богатой золотой рамке там стоит всего десять с половиной рублей, а даже дедушка признает, что эта картина бесценна. Вот посмотрите, — и тут для большей убедительности я выложил на стол специально приготовленный для этого разговора буклетик по Эрмитажу, купленный мне дедушкой во время нашего похода в музей. Фотография картины с мадонной была на одном из первых мест, — так что я считаю, что нам обязательно нужно купить эту картину.

— Прочно же дед вбил в тебя свои искусствоведческие штучки, но я думаю, что даже и он не стал бы покупать такой картины, — папа по-прежнему продолжал улыбаться, но в последней его фразе прозвучали железные нотки, которые были не очень хорошим знаком.

— Послушайте, у меня осталось около пятидесяти копеек, так что для ровного счета остается заплатить только десять рублей, и мы — хозяева бесценного шедевра, а если не верите, то можете уточнить у дедушки!

Родители дружно закончили улыбаться и в задумчивости смотрели на меня.

— Сашенька, сыночек, но ведь картина в этом магазине не настоящая, это просто репродукция, копия, печать с эрмитажной картины. Неужели ты этого не понимаешь и не видишь разницы? — мама подошла и погладила меня по голове.

— Так в том-то все и дело, что разницы никакой нет и невозможно понять, где картина из Филателии, а где из Эрмитажа, — я не хотел отступать, хотя слова репродукция и копия слегка поколебали мою внутреннюю твердость. Тем не менее, моя позиция базировалась на таком крепком фундаменте, как дедов авторитет, и новые факты для спора появлялись исходя из этого обстоятельства.

— Ну, допустим, но ты же, надеюсь, понимаешь, что наша квартира не музей, и высота потолков здесь всего два сорок пять? Где ты определяешь ей место?

— Конечно, в моей комнате, посередине стены, над моим диваном! Ведь это я нашел картину, и, значит, будет справедливо, если она будет висеть именно у меня.

Мы все переместились в детскую комнату и начали критически оценивать возможность реализации моего предложения.

— Пожалуй, большую глупость и представить трудно, — папа заразительно засмеялся, мама заулыбалась, — скажи, пожалуйста, как достойный приверженец своего деда, насколько гармонично будет выглядеть твой шедевр на фоне туповатых морячков в бескозырках и с флажками?

И здесь я впервые за сегодняшний вечер ощутил невозможность исполнения моей мечты. Пожалуй, даже «Девятый вал» Айвазовского выглядел бы на моих обоях не многим более уместным, чем Мадонна с младенцем. Глуповато-смешливые мордочки многочисленных морячков, активно размахивающих флажками, выражали абсолютный триумф здоровеньких и веселеньких человечков над всем, что не вписывается в их незамысловатый и примитивный мирок, в котором, вероятно, произведениям больших художников действительно трудно найти место. Как мне нравилось их рассматривать раньше и как они меня забавляли. Теперь же я их просто возненавидел. Глупые, тупые рожи!

Неожиданно мне вспомнилась та самая кошка возле памятника Пушкину, которая в свое время так оскорбила своим независимым видом дедушку. А ведь между ней и морячками было нечто объединяющее. Они были представителями первозданного материального мира, не обремененные всякими нагромождениями культуры, знаний, морали и комплексов, их жизнь представлялась мне вполне ясной и счастливой. Плевали все они на нас с Мадонной и младенцем, и мы были лишними в их мире. Мне было обидно, грустно, но как это не удивительно — немного смешно.

— Ну вот, видимо, ты и сам понял, почему мы с папой были против твоего предложения. Но в любом случае, я очень рада, что ваше с дедушкой общение не проходит для тебя без результатов, — мама, поняв, что я нахожусь в трансе и готов отказаться от своего предложения, явно старалась вернуть мне душевное равновесие: она подошла и ласково потрепала меня по голове.

— Кстати, когда мне было чуть больше, чем тебе, я тоже не без влияния твоего деда начал собирать картины. Правда, не в натуральную величину, а в формате открыток, и если хочешь, на выходных я отыщу их, и мы с тобой их разберем по темам и художникам, — папа улыбнулся и вышел из комнаты.

В ближайшие дни я снова поехал в Филателию и как старый клиент магазина, твердо знающий, что ему нужно, без предварительных заходов сразу приобрел вторую серию вьетнамских марок с динозаврами. Я становился серьезным коллекционером в масштабе моего класса, и многие ребята с завистью и восторгом рассматривали моих динозавров, предлагая обменять их на марки, о которых несколькими днями ранее можно было только лишь мечтать. Я был непреклонен, и все предложения отвергал, поскольку, как оказалось, динозавры в Филателии скоро закончились, а новых больше не завозили.

Все же мне очень хотелось что-нибудь приобрести из коллекции Эрмитажа. Дискуссии о картинах с родителями были закрыты, и в голову мне пришла довольно оригинальная мысль обратить свое внимание на сувенирную коллекцию скифского золота из собраний музея, которой в свое время так восхищался дедушка. Жемчужиной коллекции, конечно же, был золотой олень, который, как и Мадонна, занимал почетное место в буклете иллюстраций из собраний Эрмитажа. Сам олень мне был не по карману, поскольку стоил полтора рубля, мне же с моими девяноста копейками не оставалось ничего другого, как купить уменьшенного формата сувенир с тремя золотыми скифскими украшениями. Украшения эти, как мне казалось, очень были похожи на настоящее музейное золото и на клее прикреплялись к красной пластмассовой коробочке с прозрачной крышкой.

Родители, по-моему, даже не придали значения моей покупке, посчитав ее пустой тратой денег. Но на их комплименты я не очень и рассчитывал! Знал я, кто оценит и похвалит меня!

В один из ближайших выходных дней, приехав к дедушке и бабушке на обед с родителями и моей младшей сестренкой Машенькой, я не преминул захватить с собой скифское золото в надежде услышать слова поддержки и одобрения от деда. С глазу на глаз, в сдержанной и интеллигентной манере попытался я поделиться с дедушкой историей про картину, объяснив ему, что все мои устремления и любовь к настоящему искусству были разбиты о стену родительского непонимания. И результатом этого непонимания стал отказ от первоначальных замыслов и покупка сувениров из коллекции скифского золота.

Обои с веселыми морячками сознательно не фигурировали при моем повествовании. Важно мне было общее дедово отношение к произошедшему, и не хотелось, чтобы мелкие и малозначимые детали изначально участвовали в формировании его мнения. Взял дедушка на короткое время протянутую коробочку с золотом скифов, поглядел и потряс ее в состоянии легкой задумчивости, а затем с легкой иронией отдал мне ее обратно.

— Ну и что же ты собираешься делать с этой, прости за выражение, безделушкой?

Как же мне было неприятно в эту минуту! Рассчитывал я, что он — мой единомышленник и, окажет мне свою авторитетную экспертную поддержку, а он не только не хвалит меня, но и называет «наше» с ним золото «безделушкой». Да это же почти предательство! Хоть я и сдерживаю себя, но эмоции меня уже начинают захватывать:

— Я собираюсь начать коллекционировать предметы из собраний Эрмитажа. Кстати, как ты, наверное, понял, я-то хотел как раз начать с картины, которой мы с тобой так восхищались в музее, но родители не хотят этого допускать! И поэтому, уж извини, приходится коллекционировать «безделушки», которые, по-моему, тебе тоже раньше очень нравились, — был я очень доволен произнесенной речью и видел ту легкую озадаченность деда, которая сменила неприятную для меня покровительственную иронию в тех вопросах, в которых я рассчитывал на его полную поддержку и солидарность.

— Но, милый ребенок, как это тебе не покажется неприятным, твои родители абсолютно правы, и по возникшему вопросу других мнений быть не может! Что же касается твоего восторженного отношения к собранию коллекций из Эрмитажа, то я этому рад, и это очень похвально, но ни в коей мере не означает, что нужно слепо стремиться наполнить свой дом и свою жизнь ширпотребовскими безделушками, отдающими откровенным мещанством.

Опять зазвучали эти высокопарные дедовы слоги и предложения, которыми изъясняться мог только он, и опять, в очередной раз, пусть и без категоричности, меня упрекают в мещанстве, которого я как раз пытался избежать, стараясь максимально следовать логике и вкусам этого сложного и труднопонимаемого человека. Но в том, как были сказаны эти слова, звучали интонации человека, глубоко мне сопереживающего, чувствующего полную ответственность за творящийся в моей душе хаос и пытающегося всеми доступными ему средствами дать мне необходимую долю душевной поддержки и тепла, которая так была мне необходима.

Мы молча стояли с дедушкой у окна в его комнате и с затаенной грустью смотрели на поздненоябрьскую Невку, несущую свои печальные темные и полные воды по направлению к заливу. Елагин остров под стать реке производил ощущение покинутости, унылости и покоя, разбавляемого лишь изредка доносившимся раскатистым карканьем ворон. Дедушка мягко положил свою руку мне на плечо и продолжал хранить молчание: слова были ни к чему. Мне стало спокойно и хорошо на душе, и я был благодарен ему за то, что он так быстро, искренне и мирно помог мне разобраться с моими чувствами и переживаниями.

Нужно сказать, что дедушка всегда меня удивлял тем, что практически никогда не проявлял излишней чувствительности и теплоты во взаимоотношениях со своими домочадцами, вне зависимости от их возраста, и это обстоятельство очень его отличало от других взрослых. Более того, он даже с оттенком легкого высокомерия и непонимания сознательно избегал моментов, когда мама, папа или бабушка, усадив меня на колени, обнимали, целовали и тискали — подобные сцены он иронично именовал «сюсюканьем» над теленком в стаде.

Именно поэтому так необычно и здорово было ощущать руку деда на плече, и этот его жест, конечно же, выражал отношение совсем иного порядка, чем просто отношения между ближайшими родственниками, — в нем было ощущение зарождающейся духовной близости и единения. Такие мгновения были для меня очень редки, и тем сильнее проникался я глубокой признательностью к нему за это.

Товарищ Иванов и мой первый заработок

1

Когда я был совсем маленьким и ходил в детский сад, то впервые всерьез задумался о значении в нашей жизни денег. Не то чтобы я о них раньше не знал и не думал, просто существовали они где-то рядом и не касались меня. А произошло это при трагикомичных обстоятельствах: наши молодые воспитательницы проводили опрос на тему «Где работает твоя мама?» Помню, как товарищи мои перечисляли вполне понятные профессии: учитель, продавец, доктор, инженер на заводе и т. д. Когда же наступила моя очередь говорить, то я честно признался, что мама работает в банке. Сообщение было встречено довольно весело, и ребята отчаянно загалдели.

— В банке! Ничего себе баночка! И как только твоя мама в нее залезает? Ха-ха-ха!

Очень мне стало обидно за нас с мамой, и разозлился я на обидчиков своих не на шутку. Но ответить на их дурацкие вопросы не мог, и что может делать мама в банке, тоже не понимал. Воспитатели же, вместо того, чтобы помочь мне выпутаться из затруднительного положения, принялись окончательно запутывать ситуацию на радость моим обидчикам.

— В самом деле, Саша, объясни нам, пожалуйста, в какой именно банке работает твоя мама: в стеклянной или металлической? Вынесла воспитательница под дружный смех трехлитровую банку из-под сока и вопросительно на меня посмотрела. Но хоть и улыбалась она по-доброму, расценил я это ее действие как предательство. Ведь видела же, что мне нужна ее помощь, а не насмешки. Видела и окончательно меня высмеяла и добила. А этим дурачкам только дай повод позубоскалить!

— Я же говорю вам, что мама моя работает просто в банке, а не в такой банке, как у вас. Как же вы этого не понимаете? — мне удавалось едва сдерживать слезы от сильной обиды, и чувствовал я себя зверьком, затравленным охотничьими собаками. Воспитательницы продолжали улыбаться, а ребята откровенно ржали и показывали пальцем то на меня, то на различные банки.

Очень я утомился от всего этого, вскочил внезапно, выбежал в коридор и заревел. Ведь любил маму я очень, а защитить ее не смог.

А когда вечером, наконец, она пришла за мной, чтобы забрать домой, набросился я на нее с градом вопросов. От всей души я хотел удовлетворить свое любопытство.

— Мама, скажи, пожалуйста, ты действительно работаешь в банке? Что ты там делаешь и какого она размера, из чего сделана? Кем ты там работаешь?

Заулыбалась мама весело, потрепала меня по голове и постаралась в доходчивой форме объяснить различие между Госбанком, в котором хранятся деньги, и прочими стеклянными и жестяными банками, предназначенными для консервирования и хранения разных видов продуктов.

Ощутил я гордость, когда разобрался! Ведь в банке-то у мамы, оказывается, хранятся деньги, а не какая-нибудь ерунда, и от нее зависит выдача зарплаты врачам, учителям и инженерам, чьи глупые дети недавно над нами смеялись.

Отвечала же мама за выдачу денежных кредитов разным заводам, фабрикам и магазинам, и это мне тоже очень понравилось. Представлялась она мне кем-то вроде волшебницы, которая по справедливости раздает деньги нуждающимся в них. Хоть была она у себя в банке и не самой главной, но все равно многое от нее зависело, и я очень был горд и рад этому.

В моей голове продолжали развиваться новые идеи и предположения, которые нуждались в маминых пояснениях:

— Послушай, но если у вас в банке хранится в мешках так много денег, то что тебе мешает принести домой хотя бы один из них? А если он такой тяжелый, то мы можем попросить папу, и он обязательно поднимет и принесет даже два мешка. Ты же знаешь — он у нас очень сильный и прошлым летом в одиночку даже дотащил большую лодку с дачи на залив, — я представил папу, весело несущего мешки с деньгами, и заулыбался.

И что это маме в голову раньше не пришла такая простая и замечательная идея? Был в эту минуту я очень счастлив, так как путь к богатству и игрушкам казался мне открытым раз и навсегда. А родителям может и на работу больше ходить будет не нужно. Но мама улыбалась как-то по-особенному, и в глазах ее я видел легкий и веселый укор:

— Если раздать всем людям по мешку с деньгами, то денежки очень быстро закончатся и все равно их на всех не хватит. Ну а если серьезно, то за твое предложение мы с папой очень быстро оказались бы в тюрьме и кто бы тебя тогда кормил и одевал?

И хотя мама была в хорошем настроении и явно шутила, но ее последние слова убедили меня, что развивать эту идею дальше не имеет смысла. Так надежда о богатстве и игрушках и рухнула сразу, не успев окрепнуть. Задумался я тогда, наверное, впервые о роли денег и понял, что не так уж все просто в нашей жизни без них.

Но уже через несколько минут на глазах моих и с моим участием произошла история, которая очень меня озадачила.

Дело было так: зашли мы после сада с мамой в торговый центр за продуктами. Нравилось мне заходить в этот торговый центр, потому что в обязательном порядке каждый раз покупали мне там стакан сока или мороженое. Очень я любил пить соки, а особенно томатный. Соки наливались в стаканы поворотом краников из трех или четырех больших вытянутых стеклянных колб-сосудов, закрепленных на металлической палке-оси, легко поворачивающейся продавцом. В магазине людей было в тот раз много, и мама попросила меня постоять и подождать ее в стороне у секции соков. Сама она пошла занимать очередь в кассу и покупать что-то еще.

Рядом со мной находилась девочка лет восьми, вероятно, тоже дожидающаяся своих родителей. Послушным я был ребенком и никогда с мамой не спорил и не подводил ее. Сказали стоять, и стоял, как часовой на вахте. Так я любил свой томатный сок, что готов ждать его был столько, сколько нужно, и никакие очереди меня не смущали.

Но дальше произошло неожиданное событие, которое очень меня озадачило и внесло сумятицу в мои представления о роли денег в жизни людей. К отделу подошел взрослый дядя неопределенного возраста в слегка помятой одежде и начал внимательно изучать ассортимент имеющихся в продаже напитков. Был этот человек чем-то озабочен, и озабоченность его увеличилась еще и оттого, что в отделе не было никого из сотрудников магазина. Напрягал он свой лоб и усиленно о чем-то думал или что-то вспоминал.

Не обнаружив продавцов, он оглянулся по сторонам и внимательно, по-доброму, с слегка виноватым видом обратил свое внимание на нас с девочкой.

— Простите, пожалуйста, икк, можно мне попить виноградного сока?

В человеке, адресовавшем нам вопрос, было что-то жалостливое, непутевое, но вместе с этим и нечто располагавшее к нему. В воздухе повисла пауза, и, хотя с девочкой мы были совершенно не знакомы, я мысленно возложил именно на нее, как на старшую по возрасту, право вести переговоры. Да потом и мама мне постоянно напоминала, что с незнакомыми людьми не нужно разговаривать.

— Да, — выдавила из себя наконец девочка, после чего и я в знак согласия утвердительно кивнул головой.

Мужчина, получив от нас разрешение, тут же открыл краник и наполнил доверху стакан виноградным соком.

— Спасибо большое, ваше здоровье! — стакан был поднят в нашу честь и уже через несколько мгновений стоял пустым на прилавке.

— Спасибо, икк, очень вкусно, может быть, можно повторить? Еще один?

Настроение нашего нового знакомого заметно улучшилось, и он артистично вытер рот и подбородок рукавом пиджака.

— Можно! — выпалили дружно мы с девочкой.

Чувствовал я, что происходит что-то не то, и смотрел на человека этого во все глаза. Но разве мог я как-то повлиять на него или задать вопрос, если родители никогда не разрешали мне даже подходить к незнакомым людям? Почему он спрашивает нашего согласия, разве не понимает он, что мы всего лишь маленькие дети, не имеющие отношения к продавцам? Да и про деньги он даже не заикается — очень странно.

Конечно, в душе я был горд, что человек, годящийся мне в отцы, зависит от моего разрешения, и совсем не хотел ему отказывать. Но что-то все же в этой истории явно не сходилось.

— Ну, спасибочки вам еще раз, будьте здоровы! — на этот раз он окончательно утолил свою жажду виноградным соком, поклонился с веселой доброй улыбкой и, не спеша, с выражением лица, говорившим о том, что жизнь у него сложилась успешной, вышел из магазина. Настолько он проделал все это артистично, свободно и весело, что мне тоже захотелось подойти и налить себе стакан сока. Но не осмелился я этого сделать, несмотря на все свои желания, ведь мальчиком я был послушным и родителей старался никогда не подводить.

А вот и мама подошла со своими чеками, да и продавщица, наконец, появилась в отделе. И никто из них не догадывается, что за события здесь только что произошли. Накалывает чеки продавщица на штырь железный, наливает и подает нам два стакана томатного сока. А про два стакана виноградного даже и не подозревает и денег никаких за них не получала. А нам почему тогда так нельзя, без денег?

В самом деле, ведь всего лишь минутой ранее я мог распоряжаться соками отдела по своему усмотрению и уж конечно мы с мамой могли рассчитывать выпить по стаканчику-другому без всяких условий и чеков. А теперь все по-другому — несправедливость какая-то! И в знак своего несогласия с происходящим я высыпаю и размешиваю в своем стакане двойную порцию соли, как компенсацию за утраченные возможности. Мама на меня вопросительно посмотрела, а я промолчал. Не мог же я ей всего рассказать при посторонних людях.

— Вообще-то этому дяде очень сильно повезло, что его не задержали в магазине как воришку, — мама весело смеялась над моим рассказом на улице.

— Да, но ведь он не виноват в том, что случилось, ведь он спросил разрешения у нас, и это именно мы с девочкой позволили ему выпить сок.

— Значит, вас тоже можно было задержать за соучастие в преступлении, и мне бы также досталось от милиции за то, что мы с папой так воспитали своего ребенка. Да и потом, что если твой новый знакомый попросил бы у тебя разрешения взять деньги из кассы, разрешил бы ты ему тогда? — по маминой интонации и улыбке почувствовал я, конечно, что она шутит. Понял я тогда окончательно, что мама права, и еще понял, что чудес не бывает, все стоит денег и деньги нужно зарабатывать на работе.

2

Именно в Зеленогорске в восьмилетием возрасте осознал я, насколько карманные деньги могут расширить и разнообразить нашу дачную жизнь. И хотя свои сорок-пятьдесят копеек в день на мороженое мы с Танечкой стабильно получали от дедушки с бабушкой, просить больше нам все же было неудобно. А хотелось ведь еще и купить лимонада, и в кино сходить на детский сеанс в ближайший дом отдыха.

Тем более впечатляющей была история, когда мы с сестренкой смогли заработать целый бумажный рубль самостоятельно, оказав очень важную услугу одному человеку. Дело обстояло следующим образом: на середине большой угольной дороги, идущей от Приморского шоссе к дикому пляжу Финского залива, невдалеке от нашей дачи обнаружили мы с Таней какую-то потрепанную маленькую красную книжечку, которая невзрачно лежала в грязи высохшей лужи. Эта грязноватая книжечка едва ли заслуживала нашего внимания, если бы на ней не просматривался потертый герб Советского Союза. Уважение к символике нашей страны, помноженное на детское любопытство, заставило нас превозмочь чувство брезгливости и ознакомиться с внутренним содержимым найденного предмета. На правах старшего по возрасту я начал изучать нашу находку и открыл книжечку.

Иванов Олег Иванович — было написано внутри, а с соседней странички с фотографии на нас смотрел мужчина средних лет с уже поседевшими волосами и печально сосредоточенным выражением глаз. Мы пролистали книжечку до конца и поняли, что перед нами какой-то важный документ, который нельзя выбрасывать, не посоветовавшись с дедушкой.

— Ну что же, ребята, действительно, вы не зря обратили внимание на эту «книжечку», это самый важный документ для человека — паспорт. И, вероятно, этот человек, которому принадлежит данный паспорт, очень расстроился, когда обнаружил пропажу.

Мы с Танечкой, удостоившись комплиментов от главного авторитета в нашей семье, были очень горды и вообразили себя великими следопытами, чьей задачей является помощь невнимательным и нерасторопным взрослым, которые из-за своей вечной занятости не обращают внимания на сохранность даже таких важных документов. Еще раз я внимательно посмотрел на фотографию Иванова Олега Ивановича и представил, насколько его и без того грустное выражение глаз может измениться после обнаружения пропажи.

— Дедушка, но как же вернуть паспорт его хозяину, ведь мы не знаем, как его найти?

— В действительности, из найденного документа следует, что товарищ Иванов проживает в Ленинграде на Полюстровском проспекте, но поскольку мы находимся не в городе, а в Зеленогорске, нам этой информации явно недостаточно. Тем не менее, у меня есть определенные соображения, как можно попытаться его найти, и если вы готовы составить мне компанию, то после обеда могу предложить вам отправиться на его поиски.

Примерно через час наша экспедиция под руководством деда отправилась на поиски Иванова Олега Ивановича. Оказывается, паспорт был найден неподалеку от детского санатория «Ласточка» и дома отдыха «Энергетик» и дедушка высказал предположение, что потерявший его человек вполне может иметь отношение к одному из этих двух мест. В «Ласточке» нам сразу ответили, что не знают и никогда не видели этого «субъекта», зато в «Энергетике» мы, к нашей большой радости, напали на его след.

— Так это же Олег Иванов — наш кочегар и по совместительству конюх. Неужели опять надрался? Сколько раз мы ему говорили и предупреждали — все впустую, наверное, придется скоро принимать меры.

Светловолосая женщина средних лет и очень внушительных габаритов важно восседала за столом администратора главного корпуса дома отдыха. Держала она паспорт Иванова и смотрела на него с выражением плохо скрываемой неприязни. А тон грозной администраторши, адресованный несчастному Иванову, даже мне показался слишком оскорбительным и несправедливым. Ведь этому грустному человеку и без того, вероятно, было несладко, а тут еще такое отношение и угрозы.

Да и потом, как можно осуждать человека, который надрался, если совершенно не знаешь причин, по которым произошла драка. Возможно, Иванов мог оказаться даже героем, вступившим в неравный бой с конокрадами, которые хотели похитить с вверенной ему конюшни лошадь с телегой. Правда, живых конокрадов я никогда не видел, но вполне мог их себе представить, как людей лихих и драчливых. Бабушка часто рассказывала нам с Таней истории про свое детство в деревне, где цыгане-конокрады были в порядке вещей. Картина выглядела довольно логичной: если есть лошадь, то найдется и конокрад, а если у лошади есть конюх-сторож, то он непременно вступит в драку с конокрадом из-за своей лошади. Вот он дрался, надрался и во время драки потерял паспорт, что здесь не так? Если все так и было, то он даже герой.

Администраторша, наконец, слегка успокоилась и даже выразила желание взять у нас находку, чтобы избавить от дальнейших хлопот по поиску ее хозяина.

— Знаете, все же мы бы хотели передать данный документ из рук в руки его владельцу, тем более что для моих внуков, нашедших его, это было бы вполне логичным завершением истории с хорошим концом.

— Ну, как хотите. В любом случае примите слова благодарности за активное участие в судьбе нашего недотепы, а найти вы его сможете на конюшне или в кочегарке, где же ему быть еще!

Поиски Иванова вступили в решающую фазу. Кочегарка дома отдыха оказалась закрыта на висячий замок и, следовательно, наш конюх Иванов должен был находиться где-нибудь возле конюшни. Не доходя примерно двухсот метров до цели, дедушка обратил наше внимание на невысокого седоватого человечка, одетого в помятый серый пиджачок, грязновато-голубые спортивные брюки с отвисающими коленками и заношенные кирзовые сапоги.

— Ну вот, если не ошибаюсь, перед нами искомый персонаж, который не выходит из наших голов в последние часы.

Я был разочарован. Иванов, конечно же, не мог вступить в бой не только с конокрадами, но даже и с небольшой собакой дворняжкой, которая с неуемной агрессией и лаем то атаковала его, то отступала. Иванов шел по дороге навстречу нам, слегка пошатываясь, и не обращал ни малейшего внимания на назойливую шавку. Выражение лица у него было еще более печальное и уставшее, чем даже на его фотографии. Грязная майка-тельняшка под не более чистым пиджаком, оттянутые колени на спортивных брюках — как точна в своем хлестком определении оказалась вахтерша «Энергетика». Нам навстречу шел чистокровный недотепа.

— Товарищ Иванов, если не ошибаюсь? — дедушка с улыбкой громко и подчеркнуто вежливо адресовал вопрос поравнявшемуся с нами человеку.

Отвлекшись от своих раздумий, Иванов встрепенулся, посмотрел на нас и, остановив свой взгляд на дедушке, вытянулся, протянув руки по швам.

— Так точно, он самый и есть! Только вас, извините, не припомню.

— Не трудитесь вспоминать, мы с вами действительно не знакомы, но на последние несколько часов вы прочно завладели нашими мыслями, — дедушка остановился и с легкой иронией начал наблюдать за сложной внутренней борьбой, идущей в мозгу Иванова. Тот, казалось, напрягался изо всех сил и пытался осознать причины нашего появления, но ничего у него не получалось. Дед продолжил:

— Лучше скажите, пожалуйста, не попадали ли вы за последнее время в какие-нибудь странные истории и все ли из вашего имущества находится в целости и сохранности?

— Ну, разве всего упомнишь, может, чего и было, а так, вроде все при мне, — Иванов лихо стукнул себя по пиджачным карманам и широко улыбнулся, продемонстрировав нам несколько золотых вставных зубов.

Наблюдая за Ивановым, я поймал себя на мысли, что он постепенно начинает мне нравиться. Было в нем что-то искренне-веселое, непосредственное, открытое и доброе. Кроме того, Иванов носил очки. Хоть и были очки эти замызганными и перетянутыми с одной из сторон липкой лентой, но все же это были настоящие очки. А я всегда испытывал уважение к людям, носившим очки, считая их непременной принадлежностью образованных и интеллигентных людей. Пусть и далек был внешний облик Иванова от классического образа ученого, но мало ли как бывает в жизни! Вполне могло оказаться, что он, разочаровавшись в своих научных достижениях, сознательно избрал путь человека, живущего на природе и ухаживающего за лошадьми.

Папа очень любил поэзию Владимира Маяковского, отдавая должное той энергетической мощной силе, которая шла от его стихов, и не раз поставленным низким голосом цитировал мне среди прочих следующие строки: «Профессор, снимите очки-велосипед, я вам расскажу о времени и о себе». Разумеется, когда я мысленно приписывал Иванову качества бывшего профессора, брал в расчет и это известное мне стихотворение Маяковского.

— Ну, хорошо, давайте тогда конкретизируем поставленный вопрос! Не теряли ли вы какие-нибудь документы? — дедушка своим наводящим вопросом хотел пробудить в Иванове интерес к судьбе паспорта, но конюх был абсолютно непроницаем и не выражал ни тени обеспокоенности на данный счет, сохраняя открытую и безмятежную улыбку.

— Ну, что прикажете с ним делать, — дедушка рассмеялся и развел руками, — приносишь ему потерянный паспорт, а получается, что хозяину это совершенно незачем!

— Ай, яй, яй! Батюшки, мои! Неужели, я потерял паспорт??? — Иванов постепенно начинал осознавать суть происходящего, и его игриво-беззаботное настроение стремительно менялось на наших глазах. За несколько секунд он как-то сник, изобразил гримасу страдальца на лице, и показалось даже, что испугался он не на шутку, — что же мне теперь делать, наверно мне опять влетит? Теперь меня выгонят, да? — глядел он на нас с беззащитностью и беспомощностью, каких никогда раньше не приходилось мне видеть ни у детей, ни у взрослых.

Как же жалко мне стало Иванова в эту минуту! Стоял он перед нами, опустив по швам руки, словно осознавший свою вину за плохое поведение школьник младших классов. Стоял он безропотно, смиренно и с трепетом ждал своей участи.

Знал я несколько таких вот школьников-хулиганов из числа моих одноклассников, но не видел никогда я на их лицах такого искреннего раскаяния и переживания, какое было у Иванова. И почувствовал я гордость и радость, что благодаря нашим усилиям удастся защитить его и избавить от наказания. А дедушка все продолжал улыбаться:

— Ну не стоит так уж отчаиваться, мы разыскали вас не для того, чтобы расстраивать, а затем, чтобы постараться помочь в создавшейся ситуации. Только обещайте нам впредь быть внимательным и бережно относиться к этому документу! Прошу вас! — с этими словами он протянул незадачливому конюху его паспорт.

— Агромная вам благодарность, — Иванов взял документ и, картинно сжимая его в правой руке, низко поклонился нам в ноги на старорусский манер, — теперь я ваш должник, паазвольте угостить вас пивом! Последняя фраза была сказана с такой искренней радостью и энергичным напором, что даже дедушка не смог не заулыбаться.

— А вот это совсем необязательно, товарищ Иванов, да и вам, собственно говоря, злоупотреблять этим напитком мы бы настоятельно не рекомендовали.

Иванов, переминаясь с ноги на ногу, явно ощущал себя не в своей тарелке, не понимая, что ему делать и как отблагодарить нашу компанию.

— Ну что же, если вас настолько переполняют чувства нереализованной благодарности, то было бы, наверное, справедливо отблагодарить непосредственно ваших спасителей, нашедших паспорт.

— Конечно, я с большой радостью, — Иванов энергично полез в карманы своего пиджака, а затем и брюк, покопался и извлек оттуда слегка помятую бумажку достоинством в один рубль, — от всего сердца возьмите, спасители мои, на мороженое.

Я взял протянутый рубль, и мы с Таней дружно заулыбались. С гордостью сжимал я в ладони своей первые заработанные в жизни деньги и знал, что совершили мы хороший и добрый поступок.

Тем летом Иванов сделался в нашей с Таней дачной жизни значимым персонажем. Не раз мы приходили к нему на конюшню и наблюдали за его работой, а он разрешал нам подойти к лошади, погладить ее и покормить сеном. Лошадь была большая, коричневая, с огромными печальными глазами. Даже в выражении глаз было нечто схожее с выражением глаз ее хозяина. Оба они были какими-то одинокими и смиренно-грустными и в основном молчали.

Много раз встречался Иванов нам и у продовольственного магазина на Приморском шоссе с неизменной бутылкой пива в руке.

— Товарищ Иванов, здравствуйте! — всегда громко и весело кричали мы, увидев нашего знакомого.

— Здравствуйте, мои спасители, — Иванов вежливо и по-доброму откликался на наши приветствия с неизменно рассеянной и слегка виновной улыбкой, — давайте я угощу вас мороженым, только деду про пиво не рассказывайте.

Научил нас он и самостоятельно зарабатывать на мороженое, правда, эта его услуга обернулась для нас конфузом. Но поначалу мы очень удивились и обрадовались. А случилось вот что: как-то шли мы с Ивановым по дороге неподалеку от его конюшни, и вдруг он радостно вскрикнул, нагнулся и поднял две пустые и грязные пивные бутылки. Лицо его засветилось от удовольствия, вылил он остатки мутной жидкости из бутылок на землю и заботливо обтер их рукавом пиджака.

— Вот люди неразумные, ты смотри, что делают! Деньги на дорогу выбрасывают!

Посмотрели мы с Таней на него и на грязные бутылки с таким удивлением, что он понял, что нуждаемся мы в разъяснении ситуации.

— Какие же это деньги, это ведь почти что грязный мусор!

Заулыбался он по-доброму, продемонстрировав несколько золотых зубов, и как-то лукаво и с хитрецой поглядел на нас.

— Вам-то, конечно, еще пока простительно в вопросах этих не разбираться. Все ж дети пока! А только скажу вам, что взрослые, которые выбрасывают бутылки разные, — круглые дураки. Ну, сами посудите, если за них в магазине выручить можно от десяти до двадцати копеек, то грех не использовать такой возможности.

Рассказывал он нам очень убедительно, объяснял про стоимость разных бутылок и места, где их принимали. Выходило все просто и логично.

— А у вас вообще велосипеды имеются! Крутишь себе педали и по сторонам посматриваешь! Гляди да собирай — дело нехитрое, всяко на мороженое ваше с лимонадом к вечеру наберете. Так бутылку лимонадную-то опять не выбрасывай и на возврат готовь. Вона жизнь, какая простая и хитрая одновременно!

И так он добродушно и искренне улыбался, что не могли мы не смеяться в ответ. Чувствовалось, что нравится ему очень нас учить и давать свои мудрые житейские советы. Но и мы были слушателями благодарными и его не перебивали, перенимая мудрости его с открытыми от удивления ртами.

Переняли мы с Танькой его советы и решили попробовать. Прав ведь был Иванов, все равно часами педали велосипедные крутим по Зеленогорску, а тут еще и польза от этого выйти может. И действительно пошла польза быстро, и на свое дополнительное мороженое мы скоро начали зарабатывать. Но не все брали мы бутылки — пивными все же брезговали. Считали, что они очень грязные. Самой большой же для нас радостью было отыскать лимонадные бутылки, были они все как на подбор чистенькими и светлыми.

А военной тайной про пивные находки делились мы с Ивановым и был он нам очень признателен за это. Мы действовали по принципу: «лучше меньше, но чище».

Но однажды в соседней к нашей даче рощице случайно нашли мы такие удивительные бутылки необычных форм и этикеток с заграничными надписями, что не смогли удержаться и принесли несколько самых красивых домой, чтобы разузнать о них от деда побольше. Вдруг за редкости такие можно будет потом выручить большие деньги — кто его знает? Поставили мы бутылки эти на стол наш уличный по росту и позвали деда за консультацией с веранды. А дед вместо удивления так зыркнул и фыркнул на нас с бутылками, что чуть дара речи мы не потеряли.

— Мерзость какая! Совсем вам нечего делать? Помойку иностранную в дом тащить! Это же надо, чтобы мои внуки по помойкам рылись! Выбросить немедленно!

Не хотел я сдаваться и выбрасывать такую редкость.

— Дедушка, да ты посмотри, какие необычные бутылки, может быть они очень ценные? Прочитай, что на них написано, ты же умеешь!

— С первого раза учись понимать, больше повторять не буду. И чтоб не касаться вообще никаких бутылок! Мерзость какая! Дожили! Уж не от вашего ли Иванова наущения идут? Нечего вам с ним общаться, ничему он вас научить не может! Все, разговор окончен!

Прав был дед, конечно, но Иванова тоже не хотелось бросать. Жалко мне его было очень. Возникало впечатление, что этот взрослый, не очень опрятный и недотепистый человек был очень одинок и искренне радовался, что в его жизни появился хоть кто-то, кто интересовался его судьбой. Он постоянно говорил нам какие-то несуразности, радовался, что мы его слушаем, никогда не перебиваем, и много улыбался, демонстрируя свои золотые зубы.

— С вами хоть поговорить можно спокойно, вы хоть меня понимаете и не ругаетесь. Не то што другие!

Махнул он рукой в сторону своего «Энергетика» и устало выдохнул. И вдруг неожиданно и с вниманием посмотрел он на меня, вытер правую руку о пиджак и протянул ее мне. Рука была не очень чистой, слегка дрожала и с грязными ногтями, но в глазах его была такая надежда и щемящая грусть, что не мог я не пожать ее. Он жадно обхватил мою ладонь и начал ее трясти с благодарностью. И вдруг Иванов весь затрясся, наклонился и заплакал, как маленький ребенок. Он убрал руку, снял свои очки-инвалиды и, закрыв лицо, отвернулся.

— Спасибо!

А следующей весной в один из выходных дней мы с папой впервые после зимы приехали в Зеленогорск для проверки дачи. Убедившись, что ничего существенного с домом за зиму не произошло, папа стал растапливать печь, а я отпросился у него прогуляться до залива. Все начинало оживать и медленно наливаться красками и соками после долгого сна. Проходя мимо знакомой конюшни, я увидел, что дверь в ней открыта, и уже готов был громко крикнуть нашего знакомого, которого не видел почти год, как вдруг из дверей вышел совершенно незнакомый человек в ватнике.

— Простите, пожалуйста, вы не подскажете, как найти товарища Иванова?

Человек захлопнул дверь и начал закрывать ее на амбарный замок.

— Ишь ты, товарища Иванова! А кто он тебе и зачем ты его ищешь?

— Да так, хороший знакомый, прошлым летом я к нему часто приходил на конюшню.

Человек в ватнике слегка осекся, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Пауза затягивалась, а он внимательно глядел мне в глаза и о чем-то размышлял.

— Помер твой знакомый этой зимой, допился горемычный. Вот так-то вот!

Едва сдерживая слезы, я повернулся и побежал к тому месту, где год назад мы с Таней нашли его паспорт. Я добежал, вокруг не было ни души. Пытаясь найти точное место, я понял, что дорога за зиму изменилась до неузнаваемости, и следы прошлогодней засохшей лужи исчезли навсегда. Я тихо заплакал. Я не мог и отказывался верить, что никогда теперь больше не увижу моего «недотепу». Как мне хотелось вернуться назад — в прошлое лето, мы ведь даже и попрощаться тогда в конце августа как следует с ним не смогли, буркнули что-то друг-другу, махнули руками и разбежались по сторонам. И вот теперь он уже никогда не вернется в мою жизнь, в наш Зеленогорск, на конюшню к своей лошади. И кто теперь будет помнить человека, которого и при жизни-то мало кто замечал и помнил?

Нет! Так нельзя! Я буду помнить его, это мне нужно!!!

Суровая природа Карельского перешейка пробуждалась после долгой зимней спячки и на глазах наполнялась жизнью. Птицы, чувствуя скорое приближение лета, радостно состязались в пении, деревья и кусты постепенно начали покрываться привычными для лета красками, цвели и радовали глаз подснежники. Жизнь продолжается! Как жалко, что мой товарищ Иванов не сможет больше любоваться этой красотой!

Юный политик

Если ты не интересуешься политикой, то она когда-нибудь заинтересуется тобой. Примерно так звучала поговорка, популярная у советской интеллигенции во второй половине двадцатого века. И хотя услышал я эту пословицу впервые только в студенческие годы, но интерес к политике у меня появился и прививался в семейном кругу еще с детсадовского возраста.

Совсем еще маленьким помню я первые свои ощущения. Проникаюсь я трагедией, постигшей чилийский народ, когда уничтожено было множество «благородных борцов-революционеров». Понял я, что эти борцы попытались построить у себя на родине справедливое и светлое общество наподобие нашего Советского Союза, но им этого сделать не дали и жестоко уничтожили. Я услышал необычное для моего детского уха слово «хунта», с которым обычно произносилось не менее странное — Пиночет.

Оказалось, что Пиночет этот — вооруженный до зубов генерал, который со своими головорезами-преспешниками не захотел, чтобы богатства страны были распределены по справедливости между всеми жителями Чили, и решил все забрать себе и хунте своей. Помню, как мама очень проникновенно и искренне переживала за смерть чилийских социалистов и доходчиво мне все объясняла:

— Сынок, ты подумай, какое чудовищное преступление! Убили Сальвадора Альенде — благородного и интеллигентного человека, который думал не о себе и не о богатых, а обо всех простых жителях своей страны! И эта фашистская хунта Пиночета, не считаясь с народом, расстреляла его и его товарищей без суда и следствия, а потом они захватили власть в стране.

Я смотрел на маму и чувствовал, что начинаю глубоко сопереживать судьбе чилийских социалистов, которых так жестоко убил фашист Пиночет. Слова же «фашист» было уже вполне достаточно, чтобы ненавидеть мне всей душой хунту эту. И еще я тогда ощущал гордость за свою страну, где революция победила царя и белых генералов и все устроено по справедливости.

Мама так искренне расстроилась из-за судьбы Альенде, что я, глядя на нее, даже заплакал. Она усадила меня на колени, прижала к себе и начала гладить по волосам, и из глаз ее тоже потекли слезинки. Так мы и сидели с ней, обнимаясь, плача и успокаивая друг друга.

Я понял, что за этой «гнусной политикой» стоит мировое зло во главе с Америкой. Тонка кишка у Америки и сил не хватает ей победить нас в равной борьбе, вот они и отыгрываются на маленьких странах. Что касается судьбы чилийских революционеров, то с радостью я узнал, что не все они были уничтожены Пиночетом. Близкий друг Сальвадора Альенде Луис Корвалан рано или поздно должен был выйти на свободу из суровых застенков хунты. И с нетерпением ждал я его освобождения. Когда же он вышел из тюрьмы и приехал в СССР, то я, наблюдая по телевизору за ним, был искренне разочарован его внешним видом и настроением. Невысокий, седоволосый человечек с несимпатичным индейским хитрым лицом, он вполне мог бы играть предателя-индейца в фильмах с участием Бойко Митича. Да и смотрел он на советских людей с оттенком плохо скрываемой неприязни или раздражения.

Надо же, какая несправедливость! Мы здесь за него переживали всей страной, расстраивались, а он не может даже выдавить из себя благодарной улыбки и лишь смотрит на всех и вся недовольным индюком. Нет, не так должны выглядеть настоящие революционеры, чтобы противостоять Пиночету! Побеждать нужно силой и отвагой, а не коварством и хитростью! Поймал я себя даже на мысли тогда, что стал чувствовать меньшую неприязнь к главарю хунты.

Очень переживали мы с мамой и за судьбу вьетнамского народа, подвергнувшегося агрессии со стороны вездесущей Америки. Как стыдно и подло большой стране нападать на маленькую и беззащитную только за то, что они хотят жить свободно и счастливо. Мне навсегда запомнился клич справедливого гнева советских людей, брошенный в адрес США: «Руки прочь от Вьетнама!» Представлялись мне огромные лапы злого американского великана Дяди Сэма, который сжимает горло и душит уступающего ему по всем качествам жителя Вьетнама. Я внимательно рассматривал политическую карту мира, висевшую у дедушки в квартире, сравнивал габариты стран и искренне переживал за вьетнамцев, которые выглядели в сравнении с Америкой, как крыловская Моська по отношению к слону. Ясное дело — шансов у Моськи никаких не было! Зато очень я радовался, глядя на карту, что наша страна, занимающая одну шестую часть суши, не по зубам ни одной из капстран, включая пресловутые США.

Недоумевал я и негодовал из-за Аляски, которая, со слов дедушки, раньше принадлежала нам, но потом была отдана Америке и осталась у них навсегда. Как можно было так разбазаривать землю, да еще и отдавать ее врагу? Даже я, советский маленький мальчик, понимал глупость и преступность таких действий царя.

Дедушка смог найти какие-то аргументы в защиту решения царя по Аляске, но мне они показались не очень убедительными. Ясное дело — раздавать земли проще намного, чем приращивать. Не дураки американцы, сразу и сцапали. Да и золота там впоследствии много нашли, о чем я узнал позже из книжек Джека Лондона. Видел я собственными глазами на карте, что без Аляски нашей американцы выглядели бы намного меньше, чем теперь, и, следовательно, уже не позволяли бы вести себя так нагло и разнузданно с другими странами, уступающими им по размеру. Думал я просто: кто больше — тот сильнее и живется тому легче! Это нехитрое знание базировалось на моем детсадовском опыте. Пашка, превосходящий всех мальчишек нашей группы по росту минимум на полголовы, был настоящей грозой и авторитетом коллектива, и авторитет этот прочно базировался на его габаритах, силе и кулаках.

Счастье для мира, что есть мы — Советский Союз, и эти хулиганы-американцы вынуждены боязливо оглядываться на нас. Их проделки будут сходить им с рук только до поры до времени, но я знаю, что мы не будем вечно мириться с откровенным хамством и преступлениями, и если они не образумятся, то мы встанем на защиту малых и угнетенных стран.

Но что мог сделать я, чтобы помочь Вьетнаму? Не мог я оставаться в стороне! Помню, как ходил я с мамой за руку из детского сада и периодически громко выкрикивал, поднимая сжатый кулачок: «Руки прочь от Вьетнама!» Пыталась мама с некоторым смущением меня успокоить, но я не хотел сдаваться и успокаиваться, потому что знал и чувствовал, что прав. Выкрикивал я свой клич снова и снова и смотрел на лица прохожих, пытаясь увидеть в них знак понимания и поддержки.

— Какой у вас подкованный мальчик, настоящий молодец, так держать!

Шедший навстречу нам молодой офицер приятной наружности с портфелем в руке, остановившись, заулыбался и даже погладил меня по голове.

Ничего, пусть знают в нашей армии, что советский народ не желает мириться с трудной судьбой вьетнамцев. Мне особенно было приятно получить похвалу именно от военного, который не понаслышке знает об опасностях и вызовах для нашей Родины. В автобусах я любил громко петь «Катюшу», настраивая себя и окружающих на военно-патриотическую волну. Пожилые бабушки и дедушки всегда меня хвалили, но многие из них смеялись, несмотря на серьезность песни. Возможно, их смех был вызван моей картавостью, так как к логопеду я еще в то время не ходил и не мог произносить буквы «Р» и «Л».

В первом и во втором классах я с радостью отозвался на призыв учителей об оказании гуманитарной помощи вьетнамским детям. Я старательно собирал дома тетрадочки, резинки, линейки и ручки и, не колеблясь, передавал все учителям, ответственным за организацию сборов. Представлял я себе вымышленного мною мальчика Хо, названного в честь лидера вьетнамского народа Хо Ши Мина, и мне было очень приятно, что назло американцам, похитившим у него детство и школу, я могу попытаться хоть немного восстановить справедливость. Чуть позднее я также энергично участвовал и в сборе помощи для детей Никарагуа, где вездесущие американцы, не угоменяясь, вели активную подрывную деятельность, направленную на подавление Сандинистской революции. Моему никарагуанскому мальчику дал я имя Даниэль, в честь Даниэля Ортега — лидера революции.

Все-таки с Вьетнамом своим я однажды здорово переборщил, о чем понял по сокрушенному и смущенному маминому виду. Случилось это в Молдавии, где мы отдыхали вместе с папой. В то время по Союзу активно гастролировал аттракцион «Гонки по вертикали», и приехал он в то место, где мы жили. Суть шоу была следующая: внутри циркового купола находился большой металлический сетчатый шар, состоящий из двух половинок, которые соединялись и разъединялись в зависимости от траектории движения и скорости мотоциклиста, ездящего внутри. Отважный гонщик на своем мотоцикле не боялся падений и гонял так отчаянно, что все зрители только ахали и покачивали головами от удивления.

И вот мы с мамой пришли на представление. Поскольку я был совсем еще небольшого роста, то люди пропустили нас с мамой вперед, чтобы мы могли занять места прямо у нижней половины шара. Я встал на цыпочки, положил руки на края и стал оглядываться по сторонам в ожидании начала. Зрители громко галдели и обсуждали предстоящий аттракцион.

— Сашенька, убери, пожалуйста, руки, а то поедет мотоцикл и может тебе на них наехать, — мама улыбнулась и погладила меня по голове.

Мамино слово — закон. Повиновался я ей сразу же, но в то же время обратил внимание, что стоявшие рядом с нами зрители не хотят убирать своих рук с края опоры, словно мамино предостережение даже не приходит к ним в головы.

Я вертел головой в ожидании начала, а руки машинально сами собой ложились на прежнее место. После третьего замечания мама сказала: «Если ты не уберешь, наконец, руки прочь, то я буду по ним бить». И мама легонько меня шлепнула по пальцам. Мне стало обидно! Ведь никому не делали замечаний, кроме меня, и никто не убирал своих рук! Но вдруг произнесенные ею слова совершенно отчетливо всплыли в моей памяти и конечно в связи с Вьетнамом! «Руки прочь от Вьетнама!» Не знаю, какой бес в меня тогда вселился, только я сразу же принял воинственный вид и обрушил на нашего взрослого соседа, стоявшего слева, всю свою пятилетнюю мощь:

— Руки прочь от Вьетнама! — крикнул я громко и решительно и хлопнул его по лежащим не на месте рукам. Сосед тут же в недоумении убрал руки, и это меня окрылило. Пользуясь своим маленьким ростом, я вырвался от растерявшейся мамы и проскальзывал между взрослыми, ударяя по рукам тех, кто держал их в запрещенном мамой месте. Каждый мой удар, достигая цели, сопровождался громким и грозным кличем: «Руки прочь от Вьетнама», а застигнутые врасплох жертвы, не понимая, что происходит, переводили свои вопросительные взгляды с меня на маму, желая получить от нее объяснения в происходящем.

— Саша, что ты делаешь, немедленно прекрати! — мама в смущении схватилась за порозовевшее лицо, но осознав, что не может до меня добраться, принялась извиняться перед пострадавшими соседями. Успел я хлопнуть тогда по рукам четырех человек, после чего под веселые возгласы был все-таки остановлен и возвращен обратно к маме.

Зато вся нереализованная мной доселе обида и неприязнь к американским агрессорам нашла свой выход на непослушных посетителях шоу. Ей-богу, мне почему-то взбрело в голову, что руки этих случайных людей — именно те конкретные руки, которые отвечают за американскую агрессию против вьетнамцев, и я решительно бросился на борьбу со злом.

— И что тебе взбрело в голову, причем здесь эти люди? — мама никак не могла понять, почему ее сынок решил назначить виновными за американские преступления во Вьетнаме жителей Советской Молдавии.

Да и сам я терялся в объяснениях, но один козырь у меня все же был на руках, и я его без промедления выложил:

— Ну, хорошо, пусть они ни в чем не виноваты, но ведь ты сама обещала бить по рукам, если я тебя не буду слушаться. Чем эти непослушные люди лучше меня? Мама молча улыбнулась и слегка потрепала меня за ухо.

В год олимпиады 1980 года возмущался я все теми же американцами и их союзниками, отказавшимися приехать к нам в Москву.

Не устраивает их, видите ли, то обстоятельство, что мы оказываем «дружественному афганскому народу братскую интернациональную помощь» по его же просьбе. Эти мерзавцы развязывают гонку вооружений, разворачивают свои военные базы по всему миру, вторгаются на территории государств, желающих идти по пути социализма, и подло объявляют мою страну «империей зла». Но и этого им мало. Даже мне — школьнику младших классов — хорошо известно из истории, что на время проведения олимпиад разногласия и войны прекращались и все участники сходились на спортивных соревнованиях для выявления победителей. А эти обормоты опять мутят воду и настраивают против нас другие страны.

В этом же году папа, видя мой интерес к международной политике, принес мне информационный сборник «Страны мира-1980», и я углубился в его изучение. Интересовался я всем подряд: названиями столиц, историей и государственными языками, политическим строем и действующими партиями. Но больше всего меня занимали демографические вопросы. Очень я был доволен, что помимо размера территории мы — Советский Союз — превосходим США по численности населения. Пусть это превосходство было и не столь очевидным, как в случае с площадью территории, но все равно, два-ноль в нашу пользу.

От папы я подробно узнал о составе стран-участников, входящих в блоки НАТО и Варшавского договора, и внимательно складывал миллионы жителей, входящих в противоборствующие лагеря. Здесь картина получалась уже не столь для нас радостной: население большинства стран наших восточно-европейских друзей, таких как ГДР, Венгрия, Болгария и Чехословакия, колебалось в диапазоне между восемью и пятнадцатью миллионами человек, и лишь только Румыния с Польшей выглядели более-менее солидно на их фоне. Но такие американские подпевалы, как Италия, Англия, Франция и ФРГ, с населением от пятидесяти миллионов и больше, уже в два раза превосходили наших европейских союзников. А были еще Испания и Турция и прочие малые страны, которые все вместе в буквальном смысле могли бы положить наших друзей на лопатки за счет количественного превосходства в живой силе. Их счастье, что есть, кому за них заступиться. Осознав, что перевес человеческих сил складывается явно не в нашу пользу, я по собственной инициативе начал включать в блок стран Варшавского договора такие страны, как Монголия, Куба, Вьетнам и Северная Корея. Несмотря на солидные размеры, Монголия со своим полуторамиллионным населением вызывала у меня только вздохи разочарования. Такая огромная территория, а почему там так мало монголов? Но социалистический Вьетнам, закаленный в боях с агрессором и наконец-то прогнавший его за океан, с его многомиллионным населением меня очень порадовал.

— Папа, как ты считаешь, могу ли я отнести к нашему блоку Афганистан? Ведь мы все-таки им очень помогаем, и я думаю, что в случае чего они должны воевать на нашей стороне, тем более что в справочнике указывается о том, что там живет много таджиков и узбеков, а это почти что советские граждане.

Очень мне были нужны эти обоснованные миллионы афганцев для расчетов, и я с надеждой уставился на отца. Представлялись мне афганцы ловкими и отважными джигитами на конях, похожими на Саида из «Белого солнца пустыни». Такая отважная конница нам очень бы пригодилась в боях с избалованными американцами.

— Ты, похоже, не на шутку решил устроить сухопутную схватку, без согласия на то сторон, — папа внимательно посмотрел на меня и засмеялся.

— Послушай, я не понимаю твоего веселья! Ведь если кто-нибудь из них решит на нас или наших друзей напасть, мы должны четко знать, хватит ли у нас сил дать им отпор! — задет я был ироничностью папиного тона, и поэтому решил его немного пристыдить и повысить у него сознательность, поставив разговор на серьезные рельсы.

— Понял тебя, вопрос действительно серьезный, но с афганцами дела обстоят не так однозначно, — папа в легкой задумчивости почесал за ухом, — вот где пригодился бы Китай, но с этими ребятами не знаешь чего ждать!

Коммунистический Китай, действительно, мог бы в одиночку опрокинуть всех наших врагов. Даже еще совсем маленьким я помнил, как бабушка говорила, что Китай в случае чего сможет «забросать всех нас шапками». Еще мне говорили, что отношения с ними раньше были прекрасными, и на улицах Ленинграда и Москвы то и дело раздавался стук китайских деревянных башмаков, но потом из-за чего-то мы повздорили, и поговорка «Русский с китайцем — братья на век» потеряла свою актуальность.

Вскоре я был вынужден все-таки приостановить мои демографические исследования из-за нечеткой и несознательной позиции некоторых наших союзников. О чем тут можно было говорить, если даже Польша совершила удар ниже пояса! Подрывная деятельность польской «Солидарности» вообще поставила под сомнение единство стран нашего социалистического блока, по иронии носящего имя польской столицы.

Как насмешку я расценил то обстоятельство, что самые большие темпы рождаемости наблюдались не где-нибудь, а в Монголии. О чем они только раньше думали?

Дедушка меня немного успокаивал и объяснял, что в современном мире все зависит от ядерного потенциала и вооружения, с которым у нас было все в порядке. Самолеты, танки, подводные лодки, — по этим позициям, как я понял, мы даже опережали американцев.

— Только больно уж изматывает нашу экономику эта гонка вооружений, — дедушка сокрушенно помотал головой, дав мне понять, что победа в этом соревновании любой ценой далеко небесспорна.

Но ничего не поделать, кто-то ведь должен взять на себя ответственность за торжество мира и справедливости на земле, и если эта почетная миссия принадлежит моей стране, то ничего, кроме гордости я не испытываю. Пусть, листая журнал «Америка», я сожалею, что по нашим улицам не ездят такие, как у них, автомобили, у нас нет небоскребов и красивой одежды, и живем мы далеко не в таких роскошных квартирах и домах, как они, но все равно — это наш путь и иначе мы не можем! Не для того мы в войне побеждали, чтобы потом спускать кому-нибудь мелкие пакости!

Даже «Голос Америки», который мы с папой или дедушкой иногда слушали, вызывал у меня только раздражение, хотя со многими вещами мы соглашались. Однажды я там услышал, что Советский Союз — это полунищая, развивающаяся страна, где люди чуть ли не голодают и вынуждены ютиться в крохотных клетушках. Голос ведущего сквозил высокомерием и неприязнью к нам и нашей стране. Мне это крайне не понравилось, и я больше никогда не слушал это радио.

Но не стоит думать, что будучи маленьким мальчиком я интересовался исключительно международной политикой. Мама мне всегда читала много книг о Ленине, и они были одними из самых любимых. Я рассматривал картинки и фотографии откуда на меня смотрели добрые и очень умные глаза. Совсем не геройской внешности, он вполне бы мог быть учителем, доктором или профессором, ведя спокойную и сытую жизнь. Но выбрал он сложный и опасный путь революционера, думая не только о себе, но и о всех жителях дореволюционной России, живших в тяжелых и угнетенных условиях. В Музее революции я однажды не смог удержаться и даже заплакал, после того как мама показала мне красные крестики от пуль на пальто Ленина. Эсерка Каплан стреляла в него из пистолета. Очень мне было жалко его!

Переживал я и за судьбу Александра Ульянова — брата Владимира Ильича. Старший брат — тоже революционер, был казнен царским режимом, но Ленин не испугался и продолжил дело брата. «Мы пойдем другим путем» и «из искры разгорится пламя» — я навсегда запомнил эти ленинские фразы.

Однажды из-за этой искры я чуть было серьезно не пострадал. Слава богу, что тогда все обошлось, но могла произойти настоящая трагедия. Дело было так: мне примерно шесть лет, моей двоюродной сестренке Танечке — пять, мы на даче в Зеленогорске, и родители уложили нас спать после обеда. Спать совершенно не хотелось, и принялись мы болтать на разные темы, пользуясь тем, что одни в комнате. Взрослые занимались своими делами на улице, и нам никто не мешал. Сначала мы смеялись и прыгали на пружинных кроватях, потом я схватил книгу о Ленине с прикроватной тумбочки и решил похвастаться своими знаниями о его жизни перед сестрой. Очень любил я показывать ей свою образованность и начитанность, и всегда была она моей благодарной слушательницей и последовательницей, восторгающейся многогранными знаниями. Залезла Танечка ко мне на кровать, и я принялся листать страницы, показывая ей картинки и комментируя их.

С открытым от восхищения ртом она внимательно проглатывала все, что мне приходило на ум:

— А знаешь, Танечка, как называлась газета, которую выпускал дедушка Ленин? — увидев, что сестренка безропотно внемлет каждому моему слову, я на правах политинформатора принялся за ее просвещение, — она называлась «Искра» и делать ее было очень опасно, так как царская полиция в любой момент могла разделаться с революционерами.

— Какой ты умный, Сашенька, а почему она называлась «Искра»?

— Это дедушка Ленин так ее назвал. Он сказал, что из искры разгорится пламя, а деятельность газеты перерастет в революцию. Сидели мы с Таней и разговаривали вполголоса, чтобы взрослые случайно не услышали наших разговоров и не догадались, что мы не спим. В комнате было довольно темно из-за задернутых занавесок, и мне даже начало казаться, что мы с Танькой настоящие борцы-революционеры и находимся на каком-то особом подпольном положении.

— А сейчас в нашей стране для школьников издается газета «Ленинские искры», названная так в честь «Искры», и когда я пойду в школу, я обязательно буду ее читать.

— Я тоже буду ее читать, только через два года. — Таня немножко даже расстроилась из-за сроков ожидания и завистливо на меня посмотрела.

Очень мне захотелось успокоить сестренку и совершить перед ней какой-нибудь особый героический поступок, свидетельствующий о том, что я настоящий юный ленинец. И вдруг идея, подкупающая своей оригинальностью, неожиданно быстро появилась у меня в голове.

— Давай добывать «ленинские искры», мы уже не маленькие!

— Давай, Сашенька, а как это сделать? — Таня, захваченная моим энтузиазмом, заметно оживилась.

— Я замечал, что когда из розетки быстро вынимаешь шнур лампы, то оттуда летят искры. Вот эти искры я и предлагаю добывать. Это и есть самые настоящие «ленинские искры».

— Здорово! Только лампы в нашей комнате сейчас нет, она, наверное, находится на веранде, а там дедушка.

— Ничего, мы с тобой обязаны придумать что-нибудь другое! Главное, чтобы можно было запихнуть в розетку какие-то железяч-ки!

Не смутили меня возникшие сложности и добавили даже мне находчивости. Осмотрев быстро комнату, я принял нестандартное и смелое решение.

— Давай, тащи сюда бабушкину коробочку с нитками, там она, кажется, хранит свои железные черные заколки для волос. Они должны нам подойти по размеру.

Заколок в коробке было предостаточно. Взял я первую попавшуюся и легким усилием раздвинул ее за концы, чтобы получить нужную ширину. Теперь ничего нам больше не мешало.

Ощущая торжественность момента, мы как заговорщики переглянулись, и я принялся за добывание «ленинских искр». Взял я заколку за дугу и быстро ввел и вывел ее концы в розетку. На удивление, я ничего не почувствовал, но к большой нашей радости из розетки выбежали долгожданные искры.

— Ура, мы добыли «ленинские искры»! — мы обнимались, торжествовали и прыгали на кровати. Радовались мы так сильно и искренне, как, вероятно, торжествовали в свое время люди, причастные к запуску в космос Юрия Гагарина. И хотели мы уже повторить наш успешный эксперимент, как вдруг со стороны кухни и веранды раздались громкие и взволнованные голоса взрослых.

— Гриша, на кухне что-то случилось, и погас свет, — бабушка вышла на крыльцо с какой-то кастрюлей в руках и адресовала свой вопрос папе, читавшему журнал за нашим большим уличным столом.

— Ничего не понимаю, на веранде погас свет, — дедушка с приемником на втором крыльце, казалось, окончательно добил папу.

Мы решили отложить наши опыты с ленинскими искрами в связи с непредвиденными обстоятельствами и принялись наблюдать за тем, что происходит на улице, через сетчатую занавеску. Все суетились. Особенно расстроенным выглядел папа. Было слышно, что такое у нас случилось впервые, что непонятно почему это произошло, и много говорилось о каких-то пробках и жучках, что нам показалось очень странным на фоне происходящего. Вышло так, что свет пропал не только на нашей даче, но и в соседских домах, и пострадавшие дачники дружно начали собираться у нашего дома. В конце концов, совет постановил отправить делегацию во главе с папой в дачный трест за электриком.

Смутно я начал догадываться, что мы с Танькой имеем некоторое отношение к происходящему, но поскольку помочь мы все равно ничем не могли, то решили, во избежание возможных проблем, все-таки лечь спать, ведь именно для этого нас и оставили взрослые одних в комнате.

А когда мы проснулись, то свет уже был, и все выглядели совершенно спокойными и расслабленными, занятые своими обычными дачными делами. Вечером за ужином я для очистки совести все же задал папе вопрос, который меня беспокоил:

— Папа, а свет может пропасть, если в розетку сунуть бабушкину металлическую шпильку от волос?

— Пропасть может не только свет, но и тот, кому на ум пришла эта дурацкая мысль, — папа весело на меня посмотрел и подмигнул, — так что, если такие идеи и приходили тебе в голову, то раз и навсегда выбрось их из головы, а то так долбанет, что мало не покажется.

Сидели мы на кухне за столом, и папа сопроводил свою фразу особым устрашающим жестом, от которого стало мне не по себе. Понял я, что здорово рисковал, и угрожала мне настоящая опасность, как угрожала она в свое время и революционерам. Это были мои первые и последние самостоятельно добытые ленинские искры, больше в эти игры мы не играли.

Скрип железной воли

(Дед — продолжение)

У Лескова есть повесть под названием «Железная воля». В ней описывается жизнь в России середины XIX века немца-инженера, приехавшего на чужбину в поисках лучшей доли. Инженером он был хорошим и даже талантливым, но за душой не имел ничего, кроме своей железной воли. Благодаря этой воле немец преодолевал любые трудности и лишения, быстро продвинулся и разбогател и уже через несколько лет стал крупным фабрикантом. Вроде бы ничего особенного, — в Германии много таких настойчивых и целеустремленных людей. Но в том-то все и дело, что в Германии. У нас же такие люди всегда были в диковинку, вызывая одновременно восхищение, уважение, ропот и насмешки.

Мой дедушка удивительным образом напоминал мне такого немца. Он всегда знал, чего хотел, и практически всегда добивался своей цели, благодаря железной воле. Большой гибкостью он не отличался и предпочитал менять все под себя, на удивление, преуспевая в этом. Он практически всегда говорил спокойно и властно, редко повышал голос и за всю жизнь не ударил и не применил физической силы ни к кому из семейного окружения. Это-то и пугало.

От отца мне иногда перепадали тычки и подзатыльники, но я его понимал и любил. Если в чем-то провинился, то получай. Все справедливо. Я боялся его кулаков, но знал, что он быстро отойдет и все простит. С дедом все было по-другому. Большего ужаса, чем вызвать на себя его гнев, представить было трудно. Уважали и боялись его все от мала до велика. Не дай бог перейти ему дорогу, он морально уничтожит тебя за секунды, поставит на место и забудет. А ты будешь переживать, мучиться и сходить с ума. Как это у него получалось, трудно сказать. Казалось, что какой-то гигантский энергетический поток, вселяющийся в него в определенные минуты, вихрем переходит в тебя, захватывает, парализует волю и переделывает под себя. Магнетизм и волшебство, одним словом. Он никогда не бил папу, даже когда тот был мальчишкой. Да и зачем собственно бить, если и так все домашние трепещут от твоего голоса или взгляда.

Правда, папа рассказывал со смехом мне про один случай из его детства, когда физическая сила все же применилась дедом по отношению к нему, но с моей точки зрения в этой истории все было справедливо и заслуженно. Дело было после войны, примерно году в пятидесятом. Дед в ту пору работал учителем литературы в старших классах мужской школы. Приходил он с работы всегда предсказуемо точно и два раза в неделю по строго заведенным дням приносил из «Метрополя» для домашних торт, который всегда водружался им в раскрытом виде в центре обеденного стола в гостиной. После этого действа он удалялся в свою комнату, переодевался, просматривал и разбирал почту, ученические тетради и готовился к обеду, а женщины начинали активно хлопотать и суетиться на кухне, заканчивая последние приготовления перед выносом блюд. Не дай им бог задержать обед или подать что-то не в рамках заранее оговоренного и утвержденного им меню! Никаких криков и ругани не будет, он просто фыркнет и посмотрит на них своим особым хлестким взглядом, чего окажется вполне достаточно, чтобы вызвать у «провинившихся» домочадцев дискомфорт и чувство собственной неполноценности на долгое время. В этих его жестах нет ни высокомерия, ни злости, ни обиды, он просто всегда и во всем следует заведенному порядку, и если что-то в этом порядке нарушается, то все его существо протестует и начинает исправлять ситуацию. Все кроме папы были при деле, и он в одиночестве стоял в гостиной, взирая на излюбленное лакомство, расположенное в центре стола. Он знал, что дед всегда педантично делит торт на равные части и никогда не делает ни для кого исключений и скидок на возраст. Старшая папина сестренка Аля к сладкому относилась почти равнодушно, а сам он на свою беду был страшным сладкоежкой и буквально мучился, истекая слюной в преддверии послеобеденной порции торта. Но мучился он еще и по другой причине. Несколько недель назад он начал потихоньку подворовывать кусочки торта, откусывая и слизывая языком небольшие слои кремовых и шоколадных башенок, цветков и других фигурок, расположенных сверху.

Все бы ничего, но в последние два раза за столом начали обращать внимание и удивляться прогрессирующей скромности некогда стабильно пышного фирменного кондитерского изделия. И хотя тогда все списали на трюки торговли, папа все же из чувства самосохранения догадывался, что зарываться и дергать тигра за усы — дело опасное.

Он в нерешительности стоял возле торта, мучился, взирая на него, и облизывался. Но любовь к сладкому все же оказалась сильнее и постепенно начала побеждать волю и разум. Он осторожно оглянулся вокруг, прислушался к звукам и, не обнаружив ничего подозрительного, принялся за ювелирное слизывание вкусностей с поверхности торта. В этот раз он решил не терять благоразумия и сознательно хотел подсократить свои аппетиты. Все шло хорошо и вкусно, но вдруг чья-то ладонь резко опустилась сзади на его голову и с силой вдавила ее в торт. Крем, бисквит, шоколад, смешиваясь, облепляли папины лоб, нос, губы, глаза. Он понял, кто его держит, и не на шутку испугался. Воздуха уже начинало не хватать, но все попытки выбраться из торта пресекались железной рукой, ни на секунду не ослабевавшей хватку. Он напрягал все силы, чтобы выбраться из торта, пытался кричать, но ничего не получалось. Им завладела паника. Вдруг железная рука ослабла, ладонь легла на шею и, сильно сжав пальцы, стремительно вытянула голову из злополучного торта.

— Сегодня пришлось пожертвовать сладким, чтобы вывести раз и навсегда в нашей квартире крысу, — дед брезгливо одернул руку от своего сына, картинно вытер ее о салфетку и принялся испепелять его суровым холодным взглядом. Вышедшие на шум из кухни папины мама, бабушка и сестра со смешанными чувствами взирали за происходящим.

Папа захныкал, из его глаз побежали слезы стыда и жалости к себе, и даже их слегка сладкий кремовый вкус ни на градус не мог повысить настроения и уменьшить страха. Низко склонив голову, он облизывался, хлюпал носом, вытирал ладонями остатки торта с лица, но больше всего на свете он боялся поднять голову и взглянуть в глаза своему отцу. Ему казалось, что дедовы глаза в эти минуты источают гром и молнии, и стоит только лишь в них взглянуть, как он потеряет дар речи или превратится в каменную статую, наподобие статуй тех греков, которые в свое время так смело смотрели в лицо Медузе Горгоне.

— Надеюсь, это будет тебе уроком на всю жизнь. Ты лишаешься сладкого на две недели и обеда на сегодня.

Приговор прозвучал, и никто не собирался его оспаривать. Всем было известно, что любые споры и уговоры могут только осложнить судьбу виновного.

— А теперь выброси эту гадость, умойся и отправляйся к себе. Папа безропотно взял остатки торта и направился в сторону мусорного ведра. Как хотелось ему проглотить эту «гадость» и как мучился он, выбрасывая остатки торта! В это время в Ленинграде как нигде еще были живы воспоминания горожан об ужасах голодной блокады, торты же с пирожными воспринимались как нечто пришедшее из совершенно другого сказочного и благополучного мира. Да и сам дед, находясь в блокадном офицерском госпитале с тяжелой степенью дистрофии, выжил только благодаря тому, что смог выиграть в карты у соседа по палате Сульфедин — недавно появившееся американское лекарство для лечения дистрофии. Карт он никогда не любил и в тот раз играл чуть ли не в первый раз в жизни, поставив все свои деньги против заветного лекарства. Если бы он не уцепился за этот шанс, то деньги скоро бы утратили свою силу — мертвым они ни к чему. Он сыграл только один раз, выиграл и выжил. И, несмотря на все это, он, не моргнув глазом, единолично предпочитает избавиться от покалеченного деликатеса, не рассматривая даже вариантов по его спасению. Папа выбрасывает торт, умывается и отправляется к себе в комнату, а дед, как ни в чем не бывало, вешает себе за воротничок салфетку, усаживается на свое место и с аппетитом начинает есть уху. Он как всегда спокоен, сдержан и знает, чего хочет.

Помню, как мучился и переживал отец, когда позволил себе однажды занять резко отличную от деда принципиальную позицию. Самого повода уже припомнить не могу, да это и неважно. Историй подобного плана хватало. Дед отказался общаться со своим сыном и адресовал ему письмо, после которого папа в буквальном смысле места себе не находил. В длиннющем письме дед именовал сына «Милостивым государем», обращался к нему на «вы» и вновь в категорической и резкой форме осуждал его позицию. Папа, которому уже перевалило за сорок, дрожащим от обиды голосом перечитывал матери отрывки из письма и с трудом сдерживал себя, чтобы не разрыдаться в присутствии жены и детей.

— Ира, я не представляю, что теперь делать, может быть, начать выплачивать ему деньги за мое детское содержание?

Папа был очень растерян и напоминал мне ребенка, которого несправедливо наказали взрослые в воспитательных целях. Он не раз звонил деду и даже порывался приехать к нему в квартиру на Крестовский, чтобы объясниться и расставить все точки над «г», но дед холодно и жестко обрывал все эти попытки. Никто не мог повлиять на него и разрешить конфликт. Бабушка тоже была бессильна, дед даже не отрывался от своих книг или газет, когда она в очередной раз робко просила подойти его к телефону для разговора с сыном. Спустя пару недель дед сам позвонил отцу и, словно ничего не произошло, заявил, что ожидает всю нашу семью в ближайшие выходные на обед. Папиной радости не было предела, как будто все горы мира свалились с его плеч. Забыв все обиды и разногласия, он так и сыпал дифирамбами в адрес своего отца.

— Ира, ты подумай, какая воля, выдержка, характер!

— Гибкости бы еще только Петру Ксенофонтовичу добавить! — с многозначительной улыбкой добавила мама.

Мне было очень приятно и радостно за всех нас, словно по взмаху волшебной палочки все встало на свои места. Но особенно забавляла меня позиция папы, который еще недавно волю, выдержку и характер деда называл не иначе как «самодурством», а самого обладателя железной воли соответственно «самодуром».

Нас с Танькой дед дрессировал по всем случаям жизни. Особенно доставалось нам летом на даче в Зеленогорске. Каждый день мы писали изложения и сочинения, учили басни и стихи, участвовали в спортивных соревнованиях. Как это ни смешно, но труднее всего мне давались дедовы задания по физкультуре, и мучил меня он основательно.

В школе я не мог похвастаться выдающимися спортивными результатами, но был все же в числе середнячков. А здесь рядом с Танькой я превратился в чистого неудачника. Еще бы, ведь она там у себя в Москве — балерина, ученица хореографического училища, которая прыгает, бегает и стоит у станка целыми днями. Насколько ей трудно даются стихи и изложения, настолько же просто она выполняет все его спортивные нормы и задания. По всем видам она меня опережает. Дед очень доволен Таней и постоянно ропщет на меня.

— Мужчины должны всегда опережать женщин. Непозволительно уступать им. Ты не должен уступать девочке и сдаваться.

Никакие мои аргументы не помогали. Я говорил ему, что Танька — не какая-то абстрактная девчонка, а конкретная балерина, прыгающая как кузнечик, и что весит она в силу своего профессионального призвания килограмм на пятнадцать, а то и двадцать меньше меня, и поэтому она легка как пушинка. Дед был абсолютно глух к моим доводам. Он вновь и вновь требовал, чтобы я прыгал в длину с места с линии, а затем с первой и со второй ступенек верандного крыльца. Сам он исполнял роль тренера и каждый раз делал засечки специально изготовленным тонким прутом. Я старался изо всех сил, и даже какие-то мои предыдущие достижения иногда удавалось немного улучшить, но до Таньки мне было далеко. Она сидела на верхних ступенях верандного крылечка, радовалась, что дед от нее отстал и, ковыряя в носу, грезила о своих балетных делах, равнодушно взирая на мои усилия.

— Ты не должен сдаваться, напряги волю. Борись изо всех сил. Все мои надежды рушились, когда дед изредка призывал Таню к линии. Сестренка отталкивалась своими длиннющими ногами и летела по какой-то диковинной немыслимой траектории, напоминая то ли кузнечика, то ли лягушку. Даже не стараясь, она легко перепрыгивала все мои рекорды. Я был в отчаянии. Ну неужели ему неочевидно, что мне ее никогда не догнать? Да… скорее Таня пожалеет меня и станет хуже прыгать, чем дед успокоится.

Но у сестры плохо прыгать не получалось, а дед действительно не унимался. Он даже звонил кому-то из своих бывших коллег-журналистов из спортивного отдела «Ленинградской правды» и профессионально консультировался по моему поводу. Его интересовало все: прыжковая техника, спортивная диета, психология.

На меня он действовал, как, вероятно, удав действует на кролика. Я воспринимал его как неизбежную реальность, с которой нужно смириться. Впрочем, немного утешало, что примерно в такой же ситуации были и другие члены нашей семьи, а редкие бунты нещадно и жестко подавлялись «железным тираном». У меня не было никаких шансов, и я прыгал, прыгал и прыгал…

В беге дела были ненамного лучше, но там мне все-таки удалось немного схитрить и договориться с Танькой, чтобы она бежала не изо всех сил. В противном случае она «уничтожила» бы меня своими семимильными порхающими прыжками.

Дед начал жестко контролировать мою диету и резко сократил хлебную норму. Нигде проходу от него не было. Под сокращение или исключение попали и другие виды продуктов и готовых блюд. Я начал ощущать себя жителем блокадного Ленинграда, взятого немцами в кольцо. Не зная, чем это все может закончиться, я по собственной воле практически полностью отказался от потребления хлеба, а сэкономленные кусочки откладывал «на черный день» в специально заведенную коробку.

Видимо, я сам себя загнал до такой степени, что однажды на заливе чуть не потерял сознание после купания. Даже посторонние люди обратили внимание на мою бледность и предложили свою помощь. Понятно, что в такой ситуации спортивные результаты у меня не росли. Я был в отчаянии и только лишь и мечтал, чтобы дед наконец-то потерял ко мне интерес как к прыгуну.

Я хитрил и в отместку ставил эксперименты над своим грозным оппонентом. Зная его слабости, я играл на них. На мое счастье, этот железный человек действительно имел слабости. Когда мне совсем становилось невмоготу от прыжков, я, пытаясь его отвлечь, сознательно переводил разговор на литературные темы, и тогда спорт для него быстро переставал существовать. Впрочем, все зависело от качества вопроса, и иногда он не велся на мои провокации, удостаивая меня лишь короткими отговорками и снисходительными усмешками. На мое счастье, дед был бывшим учителем литературы, а не физкультурником и в большинстве случаев легко велся на подобные уловки.

Когда же он начинал говорить о литературе или искусстве, все его существо как бы озарялось изнутри светом добра и любви, и он перевоплощался в совершенно другого человека, не имеющего ничего общего со своим холодным и рассудочным двойником. Как будто глухие двери стального непробиваемого броневика раскрывались, и оттуда выходил подлинный человек, освещающий своим мощным внутренним светом любви все ближайшее пространство. Сила любви этого сложного и непонятного человека к литературе не знала границ. Он мог продолжительное время с восторгом рассказывать о своем книжном мире и литературных героях. Весь педантизм его куда-то испарялся, и он оживал и раскрывался прямо на моих глазах. Словно бутоны розового куста, дождавшегося своего часа, связанного с приходом солнца, он открывался в истинной красоте человеческой души и невольно зачаровывал меня, вызывая восхищение. Говорил он убежденно и пламенно, глаза его сияли счастьем. Мне казалось, что он был искренне рад и благодарен мне за мои «литературные трюки», которые давали ему возможность оторваться от прозы однообразной дачной жизни курортников. Я смотрел на него и ловил себя на мысли, что несмотря ни на что я очень люблю своего деда. Именно этот человек, не имеющий ничего общего «с железным самодуром», и есть мой настоящий дедушка.

Но вдруг он неожиданно смотрит на часы, его глаза холодеют, и он отсылает меня на кухню напомнить бабушке, что через четверть часа обед. Я поражаюсь стремительной перемене. Сам он, взяв полотенце и радиоприемник «VEF», выходит на улицу и направляется к умывальнику. Ни тени от еще недавнего одухотворения в его облике уже нет, он опять залез в свой броневик и превратился в стальную машину, не знающую слабых мест.

Хотя дед и предпочитал принимать пищу с комфортом в гордом одиночестве, но часто любил приставать к нам с Танькой, делая замечания по вопросам столового этикета. Будучи любителем «яйца в мешочек», он никогда не доверял бабушке приготовления этого несложного блюда и всегда самостоятельно контролировал процесс варки, сверяя время по секундной стрелке своих часов.

Однажды он поставил над нами эксперимент: на стол легло блюдце с тремя только что сваренными яйцами, одно из которых было с трещиной.

— Дети, возьмите себе по яйцу.

Наши руки потянулись, и мы без задних мыслей взяли неповрежденные яйца. Я уже было приготовился расправиться со своей нехитрой трапезой, но через несколько секунд чуть не выронил яйцо из рук и не потерял дара речи. Дед с железными нотками в голосе выпалил:

— Ответьте, почему вы взяли именно эти яйца?

Мы, не сговариваясь, пооткрывали рты, не понимая, что происходит. Пауза затягивалась, а дед буквально пожирал и морозил нас своим немеркнущим фирменным взглядом.

— Вы могли взять треснувшие яйца, но вы этого не сделали, почему? Отвечайте!

Я почувствовал себя, как на допросе у немцев. Главное было не сболтнуть лишнего.

— Вы повели себя как последние эгоисты! Воспитанные и интеллигентные люди никогда бы так не поступили! Скверно думать только о себе и игнорировать интересы ваших соседей по столу. Почему вы молчите? Что вы на это можете сказать?

Дедов ледяной холод и сила переворачивали мое нутро. Больше отмалчиваться было нельзя. На Таньку надежды не было никакой. Она смиренно сидела с открытым ртом и готова была зареветь. Я решился.

— Мы не подумали и взяли первые попавшиеся яйца. Для убедительности я вернул свое яйцо на блюдце к злополучному треснувшему собрату. Таня последовала моему примеру и доукомплектовала трио.

— Неправда, вы подумали. Возьмите свои яйца обратно.

— Но ведь воспитанные люди не должны так поступать! Почему мы должны опять взять их? Ты же сам только сказал, что нельзя игнорировать интересы соседей.

— Возьмите обратно, ваш поступок неискренен. Не стоит быть ханжей и не надо ерничать. Вы хотели именно эти яйца.

Как хотелось плюнуть на все эти целые и треснувшие яйца вместе с дедом и его церемониями и вообще выйти из комнаты, но демарша нам не простили бы никогда.

Этот эксперимент не был исключением. Дед нас воспитывал постоянно. Как-то за ужином он предлагает мне взять с тарелки последний оставшийся на ней кусок буженины. Так бы я его не осмелился взять в присутствии деда, но раз уж он сам предлагает, то лучше не отказываться. Я беру, и тут он на меня накидывается.

— Почему ты взял буженину?

Я чуть не поперхнулся и во все глаза уставился на него. Какую ловушку он опять заготовил?

— Прости, дедушка, но ведь ты только что сам предложил мне взять мясо!

— Да, предложил! Но в действительности это был тест на твое поведение за столом, и ты с ним не справился. Подумай и скажи, в чем твоя ошибка? Что должен сказать в этой ситуации за столом по— настоящему воспитанный человек?

Я постепенно начал догадываться, к чему он ведет и что хочет услышать от меня.

— Воспитанный человек, наверное, должен отказаться и сказать: «Спасибо, я не хочу».

— В нашей ситуации уместнее сказать: «Спасибо, не буду».

— Но ведь разницы никакой нет!

— И, тем не менее, разница есть. Дело в том, что ты как раз хочешь этот кусок мяса, и значит, твой ответ неискренен. Повторяю, правильно в этой ситуации сказать: «Спасибо, не буду».

Диалог закончился; дед, допив свой чай, вышел из-за стола и удалился на веранду. Все же он ошибался. Своим замечанием он окончательно отбил у меня всякое желание доедать эту злосчастную буженину, и значит мое «не хочу» было правильным. Я сидел в одиночестве за столом и с неприязнью смотрел на мясо в тарелке. Но у меня не было вариантов. Приходилось его доедать. Дело в том, что нам с Таней он однажды раз и навсегда вбил в головы правило, согласно которому нельзя ничего оставлять на тарелках недоеденным.

Самый же большой стресс я пережил у него в квартире на Крестовском. То ли тогда он встал не с той ноги, то ли съел что-то не то, но такой холодной ярости я не ожидал увидеть даже у него. Виной всему были проклятые яблоки, которые бабушка вымыла и поставила передо мной на тарелке. Я сидел за столом в комнате деда, что-то чирикал карандашами на листе бумаги и расслабленно доедал второе яблоко. Оторвавшись от чтения и проходя мимо меня, дед внезапно остановился и к моему огромному удивлению начал пристально рассматривать не мои рисунки, а яблочный огрызок, одиноко лежащий на тарелке. Он стоял возле меня и переводил взгляд с огрызка на столе на яблоко, которое я доедал. Чувствовалось, что он чем-то был недоволен, но причин этого недовольства я не мог понять. Дед продолжал стоять и сверлить меня холодным и изучающим взглядом, в котором начала просматриваться легкая неприязнь. Я заерзал, в последний раз откусил яблоко и положил его в тарелку. Это было моей первой ошибкой. Буря, перерастающая в ураган, начинала набирать обороты.

— Ты закончил есть? — резкость и отрывистость фразы заставила меня вздрогнуть.

Я утвердительно кивнул головой и отодвинул в сторону карандаши. Начало не обещало ничего хорошего.

— Это недопустимо! Это избалованность, безответственность и почти преступление! — дед взял тарелку с яблочными огрызками и с неприязнью поднес ее к моему носу, — что это такое? Я тебя спрашиваю, что это такое? Это не огрызки, это черт знает что такое! Это яблоки, которые покусали. Не доев первого яблока, ты принимаешься кусать второе и тоже выбрасываешь его недоеденным. В лучшем случае ты обкусываешь яблоко процентов на пятьдесят пять-шестьдесят. А огрызок должен составлять не более пяти или десяти процентов от объема яблока. Это распущенность, неуважение к себе и окружающим людям.

На меня обрушился шквал стихии, и душа ушла в пятки. Я смиренно дожидался развязки и хранил молчание.

— Кто будет доедать за тобой? Это неслыханно оставлять почти половину на выброс.

И тут я совершил вторую трагическую ошибку. Дело в том, что примерно в это время в Ленинграде началась агитация за раздельный сбор мусора. Бытовой мусор выбрасывался в центральный мусоропровод, а пищевые отходы предлагалось сваливать в специальные баки, размещаемые на лестничных пролетах в городских высотках. Рядом с этими баками в обязательном порядке вешались плакаты, на которых изображались очаровательные розовые поросята, весело и с аппетитом поедающие из корыт всякую пищевую требуху. Свинки на рисунке мне очень нравились. Они виляли хвостиками и радовались своей судьбе. Надпись на плакате призывала людей быть хозяйственными и проявлять заботу о животных. Одно время я даже любил собственноручно выносить в бачок всякие очистки и хлебные корки, представляя, как будут радоваться хрюшки, поедая их.

— Не нужно волноваться, дедушка, поросята с удовольствием доедят мои яблоки, — я выпалил фразу и, довольный своим ответом, осмелился взглянуть в лицо деду. В следующее мгновение меня сразил удар молнии.

— Какая мерзость! Тебе бы следовало помолчать, а ты с наглостью морозишь эту чудовищную глупость. Это недопустимо! Если угодно, это и есть самое настоящее свинство. Я научу тебя есть яблоки. Марш за мной.

Холодный пот начал выступать на моем лбу, и я, проклиная все на свете, поплелся за дедом. Он был неумолим, тверд и решителен как никогда. Его железная воля полностью парализовала мою. Я смирился и был готов к любому наказанию или эксперименту. Мы пришли на кухню и уселись за столом. Дед мастерски начал орудовать ножом, отрезая от моих полуяблок мякоть. Через короткое время в его тарелке лежали два эталонно выточенных яблочных огрызка, составлявших по «пять-десять процентов от первоначального объема». На второй тарелке горкой расположились яблочные куски разных форм и размеров.

— Ешь!

Тарелка энергично пододвинулась ко мне. Я уже приготовился было взять рукой первый кусок, но вовремя спохватился и попросил разрешения воспользоваться вилкой. В глазах деда на секунду блеснуло выражение удовольствия, и он протянул мне вилку с ножом. Взяв ее в левую руку, а нож в правую, я, не торопясь и тщательно пережевывая, расправился с содержимым тарелки. Через секунды передо мной лежало уже целое яблоко.

— Теперь при помощи ножа покажи, как ты усвоил урок. Я начал, подражая деду, активно орудовать ножом и разрезать яблоко на куски, но скоро понял, что достигнуть его огрызочных стандартов мне никогда не удастся. Это было выше моих сил. Я боялся порезаться и решил сдаться на милость победителя. Дед это почувствовал и победоносно взирал на меня.

— Вот это огрызок, — он указал на свои, — а то, что у тебя — недоеденное яблоко. Впрочем, если ты считаешь, что тебе не по силам справиться с ножом, можешь есть яблоко целиком с косточками. Так поступают люди в деревнях, и вреда от этого еще никому не было. Впредь будешь предъявлять мне свои огрызки. И запомни, в блокаду от такого вот пустяка могла зависеть человеческая жизнь.

Я отложил в сторону нож и героически на глазах у деда начал расправляться с остатками своего яблока. Демонстративно работая челюстями, тщательно пережевывая косточки и чешуйки, я впервые победоносно взирал в его глаза. На, получай! Я разжевал и проглотил все без остатка, а тебе, интеллигенту-чистоплюю, так сделать слабо! Мои смелые мысли так и не были озвучены, но и без этого полная победа была за мной, ведь я съел свое яблоко на сто процентов, а он в лучшем случае на девяносто пять. Не дождешься, никаких огрызков теперь вообще не будет, и даже ты со своими эталонно тонюсенькими огрызочками не сможешь отныне мне делать никаких замечаний.

С этого времени у меня появилась устойчивая привычка есть яблоки и груши целиком с костями. С улыбкой приходится признаться, что этот эксперимент удался деду на сто процентов и огрызков я не оставляю за собой по сей день. И грустно и смешно.

Дедов диктат мне пришлось ощущать в прямом смысле с младенческого возраста. Оказывается, будучи грудным ребенком, я категорически не желал отрываться от материнской груди даже тогда, когда прорезались зубы. У мамы от боли текли слезы, но она предпочитала жертвовать собой ради любимого сыночка. Сейчас мне даже немного стыдно, но тогда без угрызения совести я терзал губами и зубами мамины груди поочередно, жадно вытягивая из сосков порозовевшее от крови молоко. Мама мучилась, но материнское чувство было сильнее боли, она не могла устоять перед душераздирающими криками своего первенца. И тут в дело вмешался дед. Услышав от бабушки про мамины мучения, он позвонил папе.

— Передай Ирине, чтобы безотлагательно кончала с этим делом. Даже телков у вымени столько не держат. Распущенность какая-то!

— Да мы и сами понимаем, что нужно это прекращать, только не знаем как.

— Намажьте соски горчицей, живо отучится.

Все было сделано согласно нехитрой дедовой инструкции, и уже через некоторое время младенец с неприязнью морщился и смотрел на недавно желанные материнские груди. Эксперимент удался на сто процентов. Я почти сразу же переключился на еще недавно презираемый рожок с соской. Через некоторое время мама решила проверить твердость заученного мною урока и оголила грудь, но я, фыркнув, с недовольным видом отвернулся. Дед как всегда оказался прав, и всем было смешно. А горчицу я не переношу до сих пор.

Дед продолжал меня дрессировать с диетой и прыжками, но успехи оставались по-прежнему более чем скромными. Железная воля тренера разбивалась о бездарность спортсмена, проваливавшего большинство спортивных требований своего наставника. Дед не сдавался, но развязка была уже не за горами…

В один из субботних вечеров мы сидели на кухне и пили чай. Я любил дачные чайные посиделки и особенно с родителями, которым удавалось вносить в наши будни волну хорошего настроения и свежей энергии молодости. По выходным дням мы беззаботно наслаждались жизнью и радовались, что дедовы экзекуции на законных основаниях откладываются до понедельника. Мама за чаем обменивалась какими-то новостями с дедом и отвечала на его вопросы. В этот раз ей приходилось отдуваться за двоих, поскольку папа по каким-то причинам задержался в городе. Дед благоволил маме, и она без труда и с веселостью общалась со своим непростым и церемонным родственником.

Я любовался и гордился мамой, которая в отличие от очень многих людей не теряла естественности и обаяния в его присутствии. Все шло хорошо, и он был доволен своей невесткой. И тут все началось. Расслабившись от непринужденного общения, царившего за столом, я совершенно без задней мысли решил съесть дополнительный бутерброд с колбасой и взял его. Но дед не был бы дедом…

— Немедленно положи на место. Еще чего не хватало, объедаться на ночь!

Мама вздрогнула от неожиданности и во все глаза уставилась на него. Нужно сказать, что я никогда не жаловался родителям на сложности моего дачного существования, и дедов тон застал ее врасплох.

Я заметил ее смущение и, не желая раздувать конфликт, предпочел вернуть только что взятый бутерброд обратно.

— Петр Ксенофонтович, я не понимаю вашей категоричности. Никакой беды не будет, если Саша съест бутерброд.

— Нет, нельзя позволять ему нарушать режим диеты, и так он превратился в неподвижного увальня. Это ж надо — проигрывать в прыжки младшей девчонке вот столько. Жестом рыбака, выудившего рыбу небывалых размеров, дед показал размеры моего отставания от Таньки. Далее следовал его сокрушительный монолог, повествующий о длительной истории неудачного эксперимента с прыжками. Мама ерзала на стуле и смотрела на меня взглядом, полным любви, сочувствия и жалости. На деда же она поглядывала с оттенком недоумения, ужаса и смущения. Он разошелся и жаловался, что я нарушаю режим диеты и плыву по течению, вместо того, чтобы целеустремленно преодолевать препятствия, жаловался на недоработку по технике и недостаток воли и еще на бог знает что. В довершение всего он призвал маму жестко повлиять на меня и раз и навсегда выбить несобранность и слабоволие. Для убедительности он даже хотел вывести нас с Танькой во двор и продемонстрировать мое отставание.

— Петр Ксенофонтович, да как же вы можете, разве можно сравнивать Таню и Сашу? Таня же легкая, как пушинка, она балерина, Саше ее никогда не догнать.

— Если не есть на ночь, постоянно упражняться и тренировать волю, то можно добиться многого. А если набивать брюхо и по-обломовски всего бояться, то и жить не стоит. Можно отъесться и на две Тани, если других целей нет. Дети, пошли тренироваться! Сейчас мы, Ира, тебе продемонстрируем все на практике.

Дедова муштра моментально подействовала, и мы с Танькой вскочили, как солдатики по сигналу тревоги. Мама вспыхнула и непроизвольно схватилась за щеки. Казалось, что в ней происходит серьезная внутренняя борьба, и ее взгляд стремительно менялся с мучительного и потерянного до гневного и даже ненавидящего. Дед же, как всегда, не обращая внимания ни на что, уже взял свой прут для замера прыжков и указал нам к выходу.

И тут все началось. Маму прорвало.

— Да как вы можете! Вы! Вы — учитель, педагог, интеллигентный человек и опускаетесь до того, чтобы ставить эксперименты и мучить своих внуков и маленьких детей. Это безобразие.

Мама была прекрасна, сильна и убедительна как никогда. Вера в свою правоту и материнская любовь смогли вознести ее дух на такую высоту, что даже дед опешил от неожиданности.

— Что?

— Простите, Петр Ксенофонтович, но я не допущу, чтобы вы издевались над детьми, по крайней мере, над моим сыном. И вообще, мне ваши методы очень напоминают эксперименты нацистов с пленными.

Мама подошла к нам, приобняла и демонстративно закрыла своим телом от деда. Я чувствовал всю силу ее любви и был благодарен за самоотверженность и отвагу. Обняв маму за талию, я всхлипнул, и из глаз против воли покатились слезы. Дед, как всегда невозмутимый и спокойный, вернулся за стол и принялся наблюдать за происходящим, не в силах что-либо предпринять. Бабушка с ужасом переводила взгляд с мамы на своего супруга и безропотно ожидала дальнейшего развития событий.

Впервые в моей жизни я видел, как железная воля деда встретила силу, не только не уступающую ей, но даже и превосходящую. И эта сила исходила от моей любимой мамы, и это была любовь. Бабушка отвела Таню в сторону, а мы так и продолжали стоять, обнявшись. Теперь слезы текли и по маминым щекам.

— Ну вот, приехали! Рассюсюкалась мамка с теленком! — дед произнес фразу с оттенком барственного высокомерия и даже с плохо скрываемой неприязнью.

— Сашенька, уезжаем в город! Немедленно. Я больше не намерена терпеть издевательства и эксперименты над собой и тобой. Все, хватит. Это уже просто невыносимо.

Мама стремительно вышла из кухни и начала собирать наши вещи, я побежал за ней, чтобы помочь. Бабушка призывала нас успокоиться и отказаться от намерения уехать с дачи, Танька тихо ревела, а дед с ледяным спокойствием пил на кухне вторую чашку чая, не проронив ни слова.

Несколько месяцев мама с дедом не разговаривали. Оба были убеждены в своей правоте и оба вели себя более чем достойно, не сдаваясь и не заискивая друг перед другом. Вскорости после этого события я приехал на дачу, и с этого момента, как по мановению волшебной палочки, мои мучения прекратились. Нет, сочинения, изложения, разучивания стихов и басен остались, но количественно наши задания серьезно сократились, и мы с Танькой начали вести более свободную дачную жизнь. Спортивные эксперименты, к моей радости полностью прекратились. Но как это ни покажется странным, мне стало в деде чего-то не доставать. В нем появилась какая-то излишняя сухость при общении с нами, казалось, что он утратил интерес и азарт к процессу воспитания своих внуков и просто отбывал с нами время. Как впоследствии я понял, он продолжал заниматься с нами в основном из-за Тани, чьи успехи в гуманитарных науках были скромнее, чем у меня. Я же просто отбывал с ней время за компанию и даже часто стал освобождаться от некоторых заданий, чего раньше никогда не бывало.

Конечно, в скором времени произошло примирение. Как часто бывало в подобных ситуациях, он однажды просто и естественно заговорил с мамой, и она с радостью ответила взаимностью. После этой истории дед стал относиться к маме еще с большей симпатией и уважением.

Сила воображения

С самого раннего детства я был окружен царством книг и культом книги, и, вероятнее всего, именно этому мое воображение больше всего должно быть обязано. Сначала я погрузился в мир книжных сказок, которые папа специально для меня добывал где только придется. Он, радуясь, как ребенок, приносил и разворачивал передо мной самые необычные книжки, многие из которых, к моему огромному удивлению, покупались им в заграничных поездках — в основном в ГДР и Чехословакии. Я не мог еще полностью понять, что означало слово «дефицит», но еще меньше я понимал, почему для того, чтобы купить красивые детские книжки с картинками на русском языке, нужно было ехать за тридевять земель. Я радовался за маленьких чехов и немцев, которые могли приобщаться к нашему языку через такую красоту, но в то же время недоумевал и расстраивался, что в наших магазинах таких книг никогда не продавалось, а ведь именно нам, советским детям, они были нужнее, чем иностранным ребятам, при всем уважении к последним.

Меня интересовали все сказки подряд, ведь с их помощью я погружался в историю, культуру и традиции самых разных народов мира. Я впитывал все как губка. Мои путешествия переносили меня в самые далекие концы планеты: в Индонезию, Японию, различные европейские страны (в числе которых, подумать только, была даже Албания!), Монголию, Персию, Китай, Индию, Кавказ, Крайний Север нашей страны и множество других мест. Русские народные сказки я тоже очень любил, как и сказки Пушкина, которые особенно хорошо читала мне мама перед сном. Потом были Незнайка, Чиполлино, Буратино, Мюнхгаузен и Братец Кролик — эти вещи я просто обожал и был абсолютно счастлив, когда родители купили мне виниловые пластинки с записями великолепных музыкальных спектаклей, в которых участвовали любимые герои.

Читали мне почти все взрослые: мама, папа, бабушка. Исключение составлял лишь дед, который не хотел опускаться до моих интересов, считая, что «достойная литература для мальчика начинается с мифов Древней Греции». С учетом моего пяти-шестилетнего возраста его рекомендации учителя литературы были признаны преждевременными, и родительский совет постановил перенести мое ознакомление с мифами Греции на школьный период. Папа признался, что с ним в его детстве была ровно такая же ситуация, так что ему пришлось «практически младенцем окунуться в суровые будни античности», подчиняясь воле деда.

Зато на мое младенчество серьезно посягнули басни Крылова, которые все тот же дед в свойственной ему безапелляционной манере мне наказал выучить наизусть. Родители, к моему неудовольствию, это предложение встретили на «ура» и уже к семилетнему возрасту я знал десяток разных басен. Но дед и здесь не унимался и требовал, чтобы я «объяснял и расшифровывал ему свое понимание басенной морали». Я не понимал, что он от меня хотел, и остро ощущал несправедливость. Мало того, что я намучился, разучивая все эти басенки, мало того, что он требовал от меня выразительного их прочтения, но теперь он высокомерно смотрел на меня и хотел, чтобы я распинался перед ним о какой-то морали. Папа с мамой пытались объяснить мне, чего хотел дед, и переглядывались между собой с оттенком легкого веселья, но я все равно ничего не понимал.

Для меня герои крыловских басен были просто птицами и зверями, с которыми случались различные жизненные неурядицы, иногда даже смешные. Но дед от меня требовал передать «особый зашифрованный смысл — аллюзию». Оставалось только гадать, какие новые тараканы могли заползти в голову моему деду-интеллектуалу?

Плохие предчувствия меня не подвели, и уже летом на нашей даче в Зеленогорске я в качестве крепостного актера был главным действующим лицом на дачных концертах-представлениях, устраиваемых все тем же деспотом-дедом. Насколько я смог тогда разобраться в ситуации, нам с Танечкой сильно не повезло, поскольку он только уволился с поста заместителя редактора «Ленинградской правды», ответственного за освещение в газете культурных событий нашего города, и мы просто попались ему под горячую руку. Толи ему не хватало журналистов, которых он мог бы поучать и загружать заданиями, то ли культурной среды, в которой он до недавнего времени вращался, но отдуваться за все пришлось именно нам с сестренкой. Из-за того, что я был старше Тани и опытнее, на меня приходился основной удар. На ее два-три стишка и басенки мне приходилось читать порядка десятка.

Мы изготавливали билеты-приглашения и разносили их нашим дачным соседям. Людей на концерты приходило иногда человек до тридцати, среди которых были также и дети примерно нашего возраста. Последнее обстоятельство меня раздражало и задевало: в то время, когда сверстники полноценно отдыхали и развлекались на летних каникулах, мы с сестренкой писали диктанты и изложения, учили стихи и, что самое неприятное, должны были, как обезьяны на сцене, всех развлекать. Но разве деда наше мнение могло беспокоить — конечно, нет!

Все же я выработал свои методы борьбы с его тиранией, пусть и не столь эффективные. В басне «Мартышка и очки» есть такие строчки:

Тьфу пропасть! — говорит она, — и тот дурак,

Кто слушает людских всех врак:

Все про очки лишь мне налгали,

А проку на волос нет в них.

Так вот, именно к этому «Тьфу» я специально готовился на концертах, заблаговременно накапливая слюну. Произнося эти звуки, я гордо смотрел на деда и плевал в его сторону, прикрываясь мартышкиной ролью. В этом поступке выражалось все мое скрытое отношение к диктату деда над нашими судьбами.

Да, я вынужден был подчиняться, но в душе я оставался свободным и посылал ему знак. Конечно, для деда это было не более чем комариный укус для циклопа. Но это было важно для меня. В конце представления он мог только сказать что-то вроде: «Я считаю, что ты сегодня опять немного переиграл», или «не стоит излишне уподобляться образу».

Но поскольку наши выступления пользовались большим успехом у зеленогорских дачников, и они награждали нас бурными овациями и радостными возгласами, дед в целом был доволен своим дачным театром, принимая, видимо, на свой счет часть от заслуженных нами с Танечкой аплодисментов. Все-таки он — главный режиссер.

Помню одну трагикомичную историю из нашей дачной жизни, где мы с сестренкой проявили свое воображение в полную силу. Гуляя по гравийной дороге невдалеке от нашей дачи, я обратил внимание на широкие следы от проехавшей грузовой машины. Следы, как следы — вроде ничего особенного, но что-то все-таки заставило меня остановиться и внимательно к ним присмотреться. Я понял, что меня привлекло. Весь путь, проложенный правым колесом грузовика по песчано-гравийной смеси, был усеян мертвыми муравьями.

— Танечка, какой ужас! Ты посмотри, сколько трупов. Как после фашистской бомбежки! Представились муравьи мне мирными жителями, спасающимися бегством от оккупантов. Но вражеские самолеты с танками подло уничтожили гражданское население, не дав ему шансов эвакуироваться.

Сестренка увидела мою реакцию, схватилась за щеки и начала искренне сопереживать несправедливо убиенным жертвам войны.

Я всегда удивлялся тому обстоятельству, что Танечка практически всегда и во всем настраивалась на мою волну, поддерживала меня, и ее эмоции напрямую зависели от моих чувств. Так было и на этот раз.

— Сашенька, что же нам теперь с этим делать? — Таня смотрела на меня полными надежд глазами, ожидая, что, как и всегда, ее брат сможет принять оптимальное решение.

— Это не по-людски, — многозначительно сказал я и по-деловому скрестил руки за спиной, — нужно их всех похоронить.

— Точно, какой же ты умный, Сашенька, только как мы будем это делать?

Я задумался над ее вопросом, по взрослому наморщил лоб и начал вспоминать кладбище, где мы были пару раз вместе с дедушкой на могиле его мамы.

— Нужно им выкопать могилы, а сверху поставить кресты. Так всегда хоронят мертвых. Разве ты этого не знаешь?

Танька бодро кивнула, и мы с особой торжественностью принялись за дело. Технология была следующей: в песке проделывались небольшие лунки для наших покойников, затем их тела бережно укладывались туда и засыпались. Захоронив на двоих с сестренкой порядка двух десятков павших бойцов, мы выдохнули и начали обозревать плоды наших рук. Что-то было не так. Я напрягся и осознал наши недоделки: на могилках не хватало крестов. Поняв, что мы не в состоянии изготовлять вертикальные крестики, мы с Танечкой начали бодро укладывать на холмики перекрещенные палочки.

— Ну вот, теперь по-божески, — я выдохнул, вытер пот и удовлетворенно осмотрел наши законченные творения. Довольная Таня улыбалась.

Технология была отработана, и мы начали ставить дело на поток. Но уже минут через пять мой энтузиазм иссяк, и я на правах старшего решил остановить операцию. Пройдя вдоль автомобильного следа более ста метров, я понял, что мы взяли на себя совершенно непосильную задачу, поскольку весь путь был усеян муравьиными трупиками, нуждающимися в захоронении. Их было так много, что невозможно было даже сосчитать покойников, не говоря уже о персональных похоронах. И я сдался, предоставив природе самой разбираться с последствиями муравьиной трагедии. Мы пошли на дачу.

Да, мы не смогли справиться полностью с нашим заданием, но все-таки мы — простые дети — сделали много, и ощущение сопричастности к чему-то очень важному и таинственному никак не покидало меня. Я воображал нас с Танечкой тружениками тыла, которые в тяжелый для Родины час не растерялись и взяли на себя очень серьезную миссию. А могилки муравьиные как-то удивительно быстро исчезли сами собой уже вечером следующего дня.

Великолепные отечественные сериалы — «Три мушкетера» и «Приключения Шерлока Холмса» в младшем школьном возрасте вызвали у меня бурный интерес к первоисточнику, и дедушка, откликнувшись на потребности внука, подарил мне «Библиотеку приключений» и собрание сочинений Конан-Дойля, которые я тут же начал зачитывать до дыр. Восторгам не было предела. Меня восхищали, удивляли и притягивали атмосфера и мир книжных героев, которые переносили меня то в викторианскую Англию, то в средневековую Францию. Я неохотно вылезал из своего яркого мира книг в серые ленинградские будни городских новостроек и уныло плелся в школу мимо безликих блочных домов. Но предвкушение новых встреч с полюбившимися героями наполняло меня особым ярким и радостным светом. Я приходил домой, обедал и с головой нырял в царство книг — там я обретал счастье.

Нельзя сказать, что я не был счастлив в реальной жизни, но красок, динамики и ярких событий в ней все же недоставало. Потом пришли Дрюон, Стивенсон, Вальтер Скотт, Джек Лондон, Майн Рид, Фенимор Купер и, конечно же, Жюль Верн. Мир был прекрасен и безграничен, и я был его частью.

Примерно к пятому классу, прочитав большинство романов Дюма и Мориса Дрюона, я ощущал себя обедневшим французским дворянином, живущим в своем родовом поместье в средние века. Прочно выстроив в своем мозгу иерархию дворянских титулов, я был слишком скромен, чтобы самолично присвоить себе королевский титул, но быть простым шевалье тоже не очень хотелось. Чего хорошего, если какой-нибудь граф будет глядеть на тебя с плохо скрываемым высокомерием. Выход был найден непроизвольно и в совершенно неожиданных условиях.

Начало восьмидесятых — время пустеющих прилавков и дефицита. С родителями, а иногда и самостоятельно я ходил в продовольственные магазины за продуктами и проводил много времени в очередях. Стояние в очередях — дело для советского человека довольно обычное, но эстетически совершенно чуждое моему детскому воображению. Я стоял в очереди за картошкой и грезил о средневековой Франции, а впереди меня стояли люди в длинной и расползающейся веренице из тридцати-сорока человек. Хмурые, неодухотворенные люди, одетые в мрачные и однообразные одежды, очень не вязались с миром моих фантазий. Действительность требовала корректировки, и я решился… Взяв на себя функции творца, я начал присваивать титулы людям из очереди. Тот, кто под громкий грохот транспортной ленты получал в свою авоську картошку, несомненно, должен быть королем, — этот титул не дался ему или ей просто, он был заслужен и выстрадан в очереди, и тридцать или сорок королевских вассалов могли это подтвердить и засвидетельствовать. Далее в очереди за королем располагались герцог, маркиз, граф, виконт, барон и шевалье. Мне казалось, что моя идея не имела изъянов, поскольку все в ней было справедливо. Чем длиннее очередь, тем больше королевство и тем более сладки минуты упоения королевской властью. Стояние в очереди приобретало для меня не отталкивающе-прозаический смысл получить свою грязную картошку или что-нибудь наподобие ее, а стало наполнено особым романтическим светом, который в моем сознании преодолевал серую действительность и уводил в волшебный мир фантазий. Мне хотелось поделиться своим открытием с людьми, встряхнуть их, дать им смысл и надежду, но я был мал и стеснителен и боялся нарваться на непонимание.

Когда очередь продвигалась, и я становился шевалье, то начинал с гордым видом оглядываться на стоящих позади меня людей. Еще бы, все они были моими вассалами, хотя в реальности и не подозревали об этом. Но во взгляде моем не было презрения, ведь история скоро расставит все по своим местам, и не за горами то время, когда самый последний из моих подданных гордо оденет свою корону. Но почему у большинства этих людей, включая самых титулованных дворян, по-прежнему такие печальные и угрюмые лица?

И вот моя минута славы наступает. Я становлюсь королем и с гордым видом нахожусь впереди авангарда, возглавляя свою армию, состоящую из самой разношерстной публики — от близкой свиты высокородных аристократов и дворян до самых последних простолюдинов, которым, впрочем, не стоит отчаиваться. Пройдет всего лишь какой-нибудь час-другой ожидания, и последние совершат головокружительную карьеру, превратившись в первых лиц государства. Как жаль, что они этого не понимают, и их лица по-прежнему хранят хмурое смирение и безразличие. Но они — это они, а я — это я, и мне доставляют истинное упоение те мгновения, в течение которых я получаю свою картошку, едущую по ленте под громкий грохот транспортера. Этот грохот я воспринимаю не иначе как барабанный бой-приветствие короля. Я торжественно держу свой мешок и гордо наполняю его картошкой. Я король! Мне очень хорошо и радостно.

Но моя минута славы, как и все на свете, подходит к концу, и я уже опять превратился в простого смертного, отходящего от прилавка с авоськой грязной картошки. Се-ля-ви!

Вальтер Скотт, Дюма, Конан-Дойловский «Белый отряд» и Дрюон сделали свое дело и уже в пятом-шестом классах я под воздействием прочитанного на правах сюзерена посвятил в рыцари своего непутевого соседа по парте. Необычность ритуала и торжественность нашего поведения настолько отличались от скудной обстановки и убогого поведения одноклассников, что некоторые из них даже рты открыли от удивления и с интересом начали наблюдать за происходящим. Мой сосед стоял передо мной на одном колене и с придыханием слушал необычные слова, льющиеся из моих уст. Я держал школьную линейку, символизирующую меч, у него на плече и говорил примерно следующее: «как твой сюзерен, жалую тебя, сын мой, рыцарским достоинством за деяния твои и добрую службу во славу и благо твоего господина и твоего короля. Отныне величать тебя будут не иначе, как „сэр рыцарь“, и титул этот перейдет от тебя к детям твоим и потомкам твоим».

Были еще и другие фразы, после которых я сильно хлопнул линейкой по плечу новоиспеченного рыцаря и поощрительно дал ему легкий подзатыльник, что вызвало одобрительные возгласы со стороны ротозеев-одноклассников. Уже через минуту самые отъявленные хулиганы нашего класса, растолкав всех, изъявили желание быть первыми произведенными в рыцари.

По правде сказать, эти обормоты своим поведением совершенно не заслуживали никаких титулов, но политика класса требовала более тонкого понимания, и я решился наступить на горло собственной песне. Веселило то, что, к моему удовольствию, я мог надавать тумаков самым отъявленным бандитам без каких-либо последствий. Наоборот, они даже начали злобно рычать друг на друга, желая первыми приобщиться к моим ритуальным подзатыльникам. Очередь из человек пятнадцати мальчишек нашего класса выстроилась вслед за хулиганами, и все они мечтали пройти торжественный обряд посвящения в рыцари. Ребята галдели, толкались и требовали ускорить процесс. Я объяснил им в доходчивой форме, что не соблюденный по всем правилам обряд не может иметь силы, и кто с этим не согласен, тот может навсегда оставаться простолюдином и не морочить мне и другим мозги. Слова нашли понимание, и галдеж прекратился. Очередь стала более дисциплинированной, на лицах появилось торжественно-смиренное выражение. Мой сосед по парте — новоиспеченный рыцарь, гордо стоял за моей спиной и высокомерно рассматривал толпу наших последователей.

— Сын мой, сэр рыцарь, наказываю тебе достать свой меч из ножен и повторять слова и действия за своим сюзереном. — я решил ускорить процесс посвящения и поручил новоиспеченному рыцарю ассистировать мне, на что он безропотно согласился под одобрение очереди. Еще бы, никому не хотелось оставаться простолюдинами и терпеть издевательства и презрение со стороны рыцарей. Переменка уже скоро должна была закончиться.

Слово в слово повторяя за мной все, что я говорю и делаю, он вполне справился с моим поручением, и мы успели удовлетворить большинство желающих. К моему огромному удовольствию и изумлению, уже на следующем уроке я отметил перемену, которая произошла с большинством из моих одноклассников. Даже самые хулиганистые ребята преобразились от осознания своего нового статуса. В их лицах появились одухотворение и достоинство, их души, находящиеся еще под сильным влиянием недавних торжественных минут, ярко сияли и светились, и сияние это распространялось по классу. Даже учительница почувствовала что-то необычное в поведении класса, похвалила нас за собранность и дисциплину и радостно заулыбалась.

Но все же иногда мое воображение играло со мной злые шутки, и об одной такой истории обязательно нужно рассказать. Страна моего детства, как я уже говорил, — страна дефицита. Я мечтал о фигурках рыцарей, викингов, ковбоев и индейцев, с которыми можно было бы играть, строить города и вести их на войны и штурмы крепостей. Но в магазине нельзя было достать таких солдатиков, и приходилось мне выкручиваться из создавшейся ситуации подручными средствами.

На толстой фанерной доске размером пятьдесят на пятьдесят сантиметров я основал средневековый город с центральной площадью, кафедральным собором, улицами и, конечно же, домами и дворцами, расположенными на специально выделенных для этого участках. В качестве строительных материалов использовались бумага, картон, пластилин и клей «Момент», исполнявший функции цемента. А жителями моего средневекового города стали простые однокопеечные советские монетки, которые устраивали меня своим размером и доступностью. В зависимости от года выпуска монеток они награждались дворянскими титулами. Все было справедливо: чем более старым был род, тем более высоким титулом он обладал. Исключение делалось только лишь для монет, выпущенных в год моего рождения. После некоторых сомнений я наградил своих моне-ток-сверстников королевским происхождением и выбрал из их числа короля. Свое решение я считал вполне логичным, полагая, что только при таком раскладе в жизни города могут быть покой и гармония. Титулы у меня получили все рода, но большинство из них все же оставались обычными дворянами-шевалье.

Я оборачивал своих аристократов и их свиты в специальную тонкую разноцветную фольгу, которая доставалась им в зависимости от титулов. Моим достался золотой цвет, тут уже сомнений быть не должно — все же королевский род. Жизнь в городе кипела: на специальном ристалище устраивались рыцарские турниры, а все дворяне собирались для игр в кости на золото и серебро, которое я изготавливал все из той же фольги. Я играл в кости честно, а если проигрывал, то сборщики налогов пополняли королевскую казну за счет выигравших. Так что в накладе я не оставался. Также у меня в королевстве существовала и душевая подать. Все справедливо. Устраивались гвардейские парады, процветала торговля, и проводились религиозные праздники. В целом все жители моего королевства были довольны мудрым правлением своего короля.

Но логика жизни подсказывала, что безмятежная жизнь — это только лишь надводная часть айсберга, и в головах злоумышленников все же зреют коварные замыслы. Так оно и было. Какой-нибудь барон или виконт с приспешниками периодически поднимал мятеж против королевской власти, желая свергнуть своего сюзерена и захватить трон. Реакция была незамедлительной и жесткой. Королевские войска с армией своих преданных вассалов наголову громили мятежников благодаря численному превосходству и умелым тактическим действиям. Битвы протекали на поверхности большого письменного стола, в них участвовало до трехсот человек, что составляло практически полное население королевства. Мои воины окружали немногочисленных солдат мятежной армии, громили самых отъявленных головорезов, разоружали их и захватывали в плен главаря, которого тут же под конвоем отводили в центральную городскую тюрьму для предстоящего суда. Суд, возглавляемый королем, приговаривал заключенного к смертной казни, которая проходила на центральной площади у кафедрального собора.

Физически казнить металлическую монетку было невозможно, но технология была отработана: с приговоренного прилюдно срывались дворянские одежды, я делал его бумажный образ и вешал его на виселице, сделанной из спичек, ниток и пластилина. Но однажды мне захотелось чего-то более эффектного и кровожадного. Мятеж поднял граф, и в назидание подданным нужно было продемонстрировать жесткость и неотвратимость наказания. Я вспомнил казнь Яна Гуса и суды инквизиции и решил поджечь своего висельника к удовольствию зевак, присутствующих на площади. Решено — сделано. Аристократы и народ единодушно приветствовали оглашение приговора, который сделал сам король. Почтенная публика взирала за происходящим с трибун, простолюдины и солдаты толпились на площади с трех сторон, окружая место казни. Наступила торжественная тишина. За дело принялся палач. Чиркнувшая спичка эффектно вспыхнула и быстро взялась за тело осужденного мятежника, далее пошла нитка, на которой он висел, и уже через несколько секунд вся виселица эффектно пылала. Это не входило в мои планы, но зрелище было незабываемым и очень меня заворожило. Я вместе с толпой зевак хранил молчание и наблюдал за происходящим. К моему ужасу, огонь начал перекидываться на стены собора и принялся пожирать сначала его, а потом и другие здания моего города одно за другим. Я, конечно, был в курсе, что пожары в средневековье часто случались, но был к этому совершенно не готов. Мной овладела паника, и я не знал, что делать. Казалось, что происходящее абсолютно нереально, что я смотрю какой-то фильм, а между тем нужно было мгновенно действовать.

Ситуация в любой момент угрожала выйти из-под контроля и стать необратимой. Я бросился на кухню за водой, но, вернувшись, с ужасом заметил, что горящий пластилин лавой распространяется по пространству, где еще совсем недавно стояли дворцы, дома и улицы. Клей тоже сыграл злую шутку и лишь ускорил и без того стремительное уничтожение моего города. Это была катастрофа и трагедия. Не мешкая, я обрушил на остатки некогда процветающей цивилизации трехлитровую банку воды. В следующее мгновение автоматная очередь из расплавленного пластилина с грохотом пронзила мои щиколотки, обои и мебель в комнате. На зеленом паласе в нескольких местах появились горящие очаги из пластелиново-клеевой смеси.

Мои знания о борьбе с огнем ограничивались фильмом о приключениях Холмса и Ватсона, где Ватсон самоотверженно тушил пламя в квартире на Бейкер-стрит с помощью своих ног и каких-то тряпок. Лес рубят — щепки летят. Я бросился стремительно затаптывать и забивать тряпкой горящие пластилиновые пятна на моем ковре, и уже через пару минут опасность распространения огня была остановлена. С облегчением я перевел дух и плюхнулся на диван. Стихия была побеждена, но урон был устрашающ. Палас был испорчен, настроение и обои тоже. Удивительно, но я чувствовал себя почти героем. Да, моего города не существовало, империя рухнула, но я победил. Жаль только, что моя победа и подвиг не были оценены родителями. Их сын предотвратил наступление конца света, а в качестве поощрения получил лишь только отцовский подзатыльник и нравоучения. Случившееся же я расценил как знак сверху. Никогда, даже в играх, нельзя покушаться на человеческую жизнь, и с тех пор казни и телесные наказания моим указом были отменены навсегда.

Архитектор из Москвы

1

В нашей семье дядя Юра занимал совершенно особое место. Большинство во главе с дедом его любили, я его буквально обожал. Потомственный москвич из семьи творческой интеллигенции, берущей свои корни от духовенства, он очень отличался от всех нас свободой мысли, духа и поступков. Человек открытый и порывистый, дядя Юра врывался в нашу размеренную ленинградскую устоявшуюся жизнь как свежий радостный ветер. Одежда, манера общения, реакция на происходящее, излишняя эмоциональность — все было другим. Даже наш чопорный и церемонный дед в его присутствии, казалось, становился более веселым и открытым человеком. Папа тоже всегда с нетерпением ждал приезда своего московского родственника, который по совместительству являлся его лучшим другом.

Вторая же часть семьи под предводительством бабушки признавала его смутьяном, грубияном, самодуром, неряхой, плохо воспитанным человеком и еще бог знает чем. Но так как дяде Юре оказывал покровительство не кто-нибудь, а сам дед, бабушка предпочитала особо не распространяться насчет своего зятя. Она обсуждала его «незавидные» качества «за глаза» в обществе дочери, ищущей понимание и защиту от хамского поведения мужа, своей сестры — бабушки Ани, во всем с ней соглашающейся, и иногда Таньки, вечно витающей в облаках и желающей быстрее отвязаться от назойливых взрослых.

Никогда я не встречал таких одухотворенных людей, каким был дядя Юра. Он постоянно находил в окружающем мире элементы красоты и приходил в восторг от увиденного. Переживая счастливые мгновения эстетического экстаза, он пытался поделиться своим счастьем с теми, кто был рядом. Он пел оды красоте в разных ее проявлениях и эмоционально требовал того же от своего окружения. И вот здесь происходил водораздел: многие считали его странным, праздным, сумасшедшим, лунатиком, оторванным от жизни и прочее. Ничего они в нем не понимали! Самое смешное, что его не понимала его же собственная жена — моя тетя Аля, которая вечно придиралась к своему мужу по мелочам, в основном имеющим отношение к бытовым вопросам, и прерывала полет его души и мысли. Реагировал он болезненно и ожесточенно.

— Да что ж это такое??? Что ты ко мне со своими пустяками вечно лезешь, никакого проходу нет!!!

А тебе лишь бы в облаках летать, вон пепел на брюки упал, а тебе вечно пустяки.

— Да как ты вообще можешь обращать внимание на это, посмотри, какой закат на заливе. Это же просто невероятно!!! Он порывисто вскакивал, с досадой отходил от жены, но уже через несколько секунд его глаза снова начинали излучать счастье и радость. Опершись о сосну, он складывал руки в рамку, наводил ее на впечатливший его пейзаж и жадно поглощал созданную картину.

— Нет, ну вы посмотрите, какая красота, ведь это же чудо! Этого не может быть! Сделайте руки, вот так, и наведите туда, — он подбежал к нам и начал требовать, чтобы все мы следовали его примеру.

— Юра, вечно ты со своей ерундой цепляешься к людям. Как ты не можешь понять, что им это неинтересно! Пойдемте лучше домой, дедушка не любит, когда к чаю приходят не вовремя.

— Да ну тебя, вместе с твоим чаем!!! Это же надо такую глупость сморозить! Неинтересно!!! Да это самое прекрасное в жизни. Вечно ты все портишь! — Дядя Юра в отчаянии и с негодованием вглядывался в свою супругу и порывистым жестом дал понять, что она безнадежна.

— А ты грубиян, каких нет. Да еще ругаешься при детях. Вот, Танечка, расскажи потом бабушке про выходки твоего папы!

— Да что ж такое! Когда же кончится это безобразие!

Но «безобразие» не кончалось, а фирменная фраза «да что ж такое!» то и дело звучала в окрестностях нашей Зеленогорской дачи, когда тетя Аля, бабушка или бабушка Аня пытались ограничить и привести к общему знаменателю необъятную и стихийную натуру Дяди Юры. Справедливости ради нужно сказать, что он очень быстро отходил от негативных эмоций и никогда не держал зла на своих назойливых родственников. Но стоило им только опять оборвать полет его души, вклинившись со своими «земными» упреками и замечаниями, все начиналось снова.

— Мама, ну ты же видишь сама, как он общается, ну хоть ты ему скажи! Тетя Аля постоянно пыталась повлиять на своего мужа через бабушку, которую тот очень уважал и прислушивался к ее житейской мудрости. Но стоило только ей, заняв позицию дочери, начать поучать своего зятя, как он вспыхивал, взрывался и был совершенно неуправляем.

— Да что ж это такое! Мало того что Алька мне проходу не дает, так теперь и мамаша туда же! Что вы все лезете ко мне с вашей ерундой? Прямо бабий батальон какой-то! С оглушительными криками и жестикуляцией он выскакивал из-за стола, сметал стулья и выбегал во двор, оставляя своих учителей жизни с полуоткрытыми ртами и растерянными физиономиями.

— Ну что, мама, как повлиять на такого грубияна? Ничего не помогает. Тетя Аля, казалось, даже отчасти была удовлетворена. После очередного яростного демарша ее супруга она могла рассчитывать на полную солидарность со стороны большинства женщин нашей семьи. Приходилось признавать, что бабушка с ее «житейской мудростью» была беспомощна в деле «перевоспитания» зятя.

— Да, доченька, человек он грубый и сложный, я тебя понимаю.

А сам «грубиян» с сигаретой в зубах и горящими глазами совершенно уже забыл о только что произошедшем конфликте и с восторгом упивался природными красотами вокруг нашей дачи. Даже в самом обыкновенном он как никто другой умел находить красоту и питался от нее энергией радости.

— Санек, я знаю, я чувствую, что ты меня понимаешь! Посмотри, как удивительно ложится свет на эту березу!

Я кивал головой и смотрел на березу новыми глазами. Я никогда старался не спорить с дядей, даже если не мог разделить его восторгов. Тот радостный свет, который шел от него, зачастую был для меня намного прекрасней пейзажей и красот, вызывавших у него восхищение. Подлинная красота была именно в нем, а не в его благовоспитанных и приземленных учителях. Я не мог не любовался им и его живой реакцией на окружающий нас мир. Мы хранили молчание и долго смотрели на березу. Затем он находил что-то еще и указывал на это. Мне было хорошо и радостно с ним.

Танька же, унаследовав от него «витание в облаках», к моему удивлению, далеко не всегда разделяла радостную картину мира своего отца, но у нее был свой богатый внутренний мир, и дядя Юра знал и любил ее за это.

— Пойдем, выпьем чайку, а потом на залив.

Мы вошли на кухню, где бабушка с тетей Алей за столом продолжали обсуждать «неисправимого грубияна».

— Аля, налей нам, пожалуйста, чая, мы с ребятами прогуляемся до залива. — Дядя Юра, совершенно забыв о недавней ссоре, находился в приподнятом и радостном состоянии духа.

— Мама, ты видишь, он уже все забыл, словно ничего не произошло. А ты, Юра, не кури дома и тем более при детях. Сколько раз можно повторять одно и то же.

Дядя Юра вздрогнул, изменился в лице, изобразил страдальческую гримасу и, не потушив сигарету, выбежал обратно на улицу, не проронив ни слова.

Претензии же тети Али не знали конца. Иногда мне даже казалось, что к мужу она относится не иначе как к непутевому ребенку, который без контроля с ее стороны обязательно вляпается в какие-нибудь неприятные истории. Зачем она это делала, я так и не смог понять, ведь даже мне — ребенку— было очевидно, что дядя Юра «неисправим» и совершенно не поддается ее воспитательным методам. Зато конфликты постоянно возникали между супругами, и благовоспитанная жена вновь и вновь находила формальные поводы для придирок, подливая масла в огонь.

— Юра, почему ты оставил бритву на улице? Зачем ты разбил кружку? Почему ты так много куришь? Что за грязную корягу ты приволок с залива на дачу? Говори тише, здесь не привыкли к такой манере общения!

Совершенно без злобы и задних мыслей тетя Аля с удивительной изобретательностью и настойчивостью находила новые поводы для придирок и в спокойной, сдержанной манере излагала их мужу. Реакция его была более чем предсказуемой: «Да что ж такое, когда это закончится?» Дядя Юра любил, чтобы его не трогали, а к нападкам своей жены относился, вероятно, как к жужжанию назойливой мухи, которую бог сотворил непонятно для чего. Но поскольку действие высших сил не всегда поддается человеческому разуму, ничего не оставалось другого, как смириться, отмахнуться от нее на время и выкинуть неприятности из головы.

Дед крайне благоволил к своему московскому зятю, а все нападки на него со стороны женской части семьи жестко пресекал и ставил всех на место.

— Знать ничего не хочу! Запомните, Юра, по большому счету, очень хороший человек и широкая душа!

После таких заявлений главы семьи у бабушки, тети Али и бабушки Ани не оставалось на руках ни одного козыря, и приходилось лишь смиренно выносить эскапады «родственника-грубияна». Деду импонировали в дяде Юре его увлечение искусством и культурой, умение находить и ценить во всем красоту, его природная широта натуры и искренность. За исключением дяди Юры и мамы он не мог найти в своем окружении «по-настоящему достойных и интересных собеседников» на темы литературы и искусства. Когда же мужчины — ценители мира прекрасного — сходились в своих продолжительных дачных разговорах, нередко проходящих под аккомпанемент звона коньячных бокалов, то даже бабушка против воли проникалась уважением к мужу дочери.

Но упрекала она за глаза своего зятя помимо грубости еще и по другой причине. Работая архитектором в Московском архитектурно-строительном ведомстве, реализовав в Москве и Союзе множество творческих проектов различной функциональной принадлежности, среди которых было много жилых зданий, и снискав заслуженное уважение у коллег по цеху, он категорически отказывался пользоваться служебным положением в личных целях и улучшить свои скромные жилищные условия. Жили же наши четверо москвичей на сорока двух метрах в типовой панельной многоэтажке на юго-западе столицы. Квартира эта была приобретена примерно году в шестидесятом, еще до рождения первенца — Бориса, после размена дедом с бабушкой своей четырешки на Куйбышева, где соседями их были Ольга Форш и композитор Соловьев-Седой. Дядя Юра с точки зрения бабушки был вздорным самодуром, который из-за своей негибкости, принципиальности и нежелания вступить в партию закрыл для себя все жизненные блага и перспективы карьерного роста. Когда же речь заходила о Коммунистической партии, дядя стабильно вспыхивал и разражался градом ругательств.

— Да это же бандиты чистой воды, дешевые дармоеды и приспособленцы!!! Лучше я застрелюсь, чем буду иметь дела с этой бандой. Еще чего — в партию их вступать! Не дождетесь!!! Он моментально вскакивал из-за стола, как тигр начинал метаться из стороны в сторону и нервно курил. Ситуация была необычайно комичной оттого, что часто свидетелями этих гневных речей были дед, папа и мама, которые, в свою очередь, были членами партии. Они переглядывались между собой со сложной палитрой чувств, понимая, что оратора невозможно никак переделать и заставить замолчать, и только могли с легкой укоризной покачивать головами. Всем было понятно, что это еще только цветочки, и если начать с ним спорить и доказывать обратное, то он зайдет очень далеко, и кто знает, чем это все может закончиться. Папа смеялся и пытался оборвать своего друга, но тот лишь огрызался и отмахивался от него. На разъяренного антисоветчика мог повлиять только один человек.

— Юра, не перегибай палку! Сядь и успокойся! Дед как всегда спокойно и властно за секунды укротил своего необузданного родственника, и тот как послушный школьник вернулся на свое место за уличным столом. Все улыбались незадачливому бунтарю, а он нервно пыхтел и ерзал под нашими взглядами. Но вот взгляд его заскользил вверх, и глаза начали с интересом выхватывать какие-то необычные формы облаков. Он уже не имеет ничего общего со своим экспрессивным двойником.

— Санек, погляди, да ведь это вылитая Австралия плывет прямо на нас, а вон там бригантина, вон там, видишь, справа! Это же чудеса! — он вытянул руку и с одухотворением начал поочередно указывать мне на выхваченные им из множества два облака. Папа громко рассмеялся: «Вы только посмотрите на этого соловья-антисоветчика!»

— Юра, как ты не можешь понять, что здесь не привыкли к такой манере общения! — тетя Аля перевела взгляд со своего мужа на деда в надежде, что тот, может быть, наконец, научит его правильно вести себя, в обществе.

— Да что же это такое!!! Коммуняки! И здесь добрались! Что же вы меня все пилите, проходу не даете, воспитываете постоянно? Он уже выскочил из-за стола, нервно, не вынимая из дрожащих губ сигарету, накинул куртку и стремительно пошел по тропинке, идущей в сторону залива.

— Ну что, папа, что я тебе про него говорила?

— Оставьте его в покое. Повторяю, он очень хороший человек. Жаль, что не все его могут понять!

Я был очень благодарен деду, что он действительно чувствовал, по-настоящему понимал и прощал моему дяде все его негативные черты, понимая, что нельзя его судить по меркам обычных людей.

В политике Сталина я тогда почти ничего не понимал, но знал, что при нем мы одержали победу в войне. На мои вопросы о сталинском времени взрослые особо не распространялись, намекая, что я еще слишком мал, и говорили о каких-то репрессиях и развенчанном культе личности. Но дядя Юра не стеснялся и именовал Сталина главным бандитом в стране. Его откровенность вызывала у меня массу вопросов, и он рассказал мне историю из своего детства, после чего я больше никогда не мог осуждать его за резкость и грубость высказываний.

Случилась эта история еще до войны в одном из районных центров Подмосковья, где жила их семья, состоящая из отца, матери, старшего брата и его. Отец, имевший университетское образование, работал инженером-агрономом в колхозе и числился на хорошем счету. Был у них свой дом, и жили они в достатке. Мать воспитывала детей и занималась домашними делами. Все шло хорошо и счастливо. Но однажды отец пришел с работы домой в подавленном состоянии, он отказался от обеда и наглухо закрылся в своей комнате. Домашние почувствовали неладное, но беспокоить его не решались. Он же, как зверь в клетке, метался из угла в угол и без перерыва курил. Через некоторое время он вышел из комнаты, и показалось, что постарел отец как минимум лет на десять. Из глаз его сочились скупые мужские слезы.

— Боря, что случилось? Жена и дети осознали серьезность происходящего, в едином порыве бросились к нему, желая оказать моральную поддержку, а сами уже приготовились к самому худшему. Предчувствия их не обманули. Оказалось, что лучший друг отца — колхозный инженер-техник — был арестован по обвинению во вредительстве колхозного имущества. Человек этот, как и семья его, неоднократно бывали в их доме, дети дружили, а мужчины любили часто и подолгу засиживаться за душевными разговорами. Следователь уже успел пригласить отца к себе в ведомство и в ходе «доверительной беседы» недвусмысленно рекомендовал ему проявить «сознательность» в даче показаний на «затаившегося в тылу врага народа». Борис Юрьевич не верил ничему из того, в чем обвинялся его друг, но понимал, что органы уже все решили и требуют от него лишь формальностей. Прощаясь, следователь с улыбкой сказал, что не сомневается в правильности решения товарища агронома, но все же дает ему время все взвесить и самостоятельно сделать единственно правильный вывод. Но «правильного» вывода Борис Юрьевич не мог сделать, несмотря на всю его очевидность. По его мнению, любое из решений этой «дьявольской задачки» было неправильным, и в любом случае он проигрывал. Об этом он и рассказал своей жене и детям.

— А может, Петр Николаевич все же того?… Враг народа. Чужая душа — потемки. Кто его знает?

— Что ты мелешь, ты прекрасно знаешь, что он ни в чем не виновен. Только давай не врать самим себе и тем более детям!

— А о нас ты подумал? Что будет с нами? Чистеньким захотел быть? Петру твоему уже никто не поможет, и ты это прекрасно знаешь, только наши дети тут при чем?

— Да разве ты не понимаешь, что жить я тогда не смогу, в глаза им взглянуть не осмелюсь! Лучше уж застрелиться тогда!

— Ишь ты, Христос новоявленный выискался, недаром, что из семьи священника. Только учти, что благородство твое никто не оценит, а горе оно принесет всем нам!

— Что же они со всеми нами сделали? Ведь видели, что происходит, да старались не думать! Ведь в безмолвных рабов превратили всю страну. Даже себе правду сказать боимся!

Так и сидел он на стуле в центре комнаты и курил без остановки. И впервые ему никто не делал замечаний насчет курения. Потом мать с отцом, уже не стесняясь детей, открыто ревели и кричали друг на друга, затем мирились и обнимались и снова выли и кричали. Все это разворачивалось на глазах у мальчика Юры, которому было в ту пору уже десять лет. И хотя многого он еще не понимал тогда, но уже чувствовал в сердце своем ненависть к неизвестным людям, разбившим счастливую жизнь их семьи и поселившим в ней страх и ужас. Ужас он еще испытывал и оттого, что из речей родителей понял, что его друг и одноклассник Витька скоро будет объявлен сыном врага народа, а что бывает с такими детьми, он уже знал. Но раньше казалось ему, что враги народа — сплошь злодеи и шпионы-вредители, здесь же все было совершенно не так. Всем своим детским сердцем мальчик ощущал чудовищную несправедливость и чью-то ужасную ошибку. А теперь такая ошибка может случиться и с ними. И даже увидеться с Витькой ему было строго-настрого запрещено. Но ведь Витька ни в чем не виноват, не виноват и дядя Петя! Он знал и чувствовал это всей своей детской чистой душой. Почему же нужно притворяться и молчать, когда всего лишь необходимо сказать правду и спасти друзей? Но видя ужас в родительских глазах, он догадывался, что все намного сложнее и страшнее, чем ему кажется. Но как же поступит отец?

А Борис Юрьевич у следователя принял, поистине, соломоново решение — сохранять нейтралитет и ни в коем разе не признавать в своем друге затаенного врага. Правда и защищать он его отказывался, сославшись на недостаток сведений — работали ведь они по разным направлениям. «Может, что и было, только мне об этом неизвестно, меня не подводил». А по поводу дружбы, «так со всеми вроде отношения неплохие». Да и не в интересах общего колхозного дела было ему ссориться и враждовать с инженером-техником, от которого зависело напрямую выполнение его участка работы.

Вот, казалось бы, и все, казалось, что пронесло. Но после выяснилось, что следователь копал и под него, вменяя ему низкую бдительность и несознательное поведение, и только лишь благодаря заступничеству председателя колхоза, пользующегося в области почетом и уважением, удалось отвести угрозу в сторону. Председатель, обличенный доверием партии и органов, не колеблясь, подписал все нужные бумаги на техника, который по сути уже был для его колхозного дела отрезанным ломтем. «Нечего нюни разводить, когда вопрос уже решен!» Но за агронома он твердо решил вступиться — понимал, что без хороших специалистов ему не справиться и самому можно будет скоро загреметь под какую-нибудь статью в случае срыва плана. Правда, в должности все-таки Бориса Юрьевича понизили, как не очень сознательного элемента, но после всего произошедшего даже и расстраиваться на этот счет не стоило. Все-таки семья не пострадала, да и совесть свою если и замарал, то самую малость, хоть и мучился потом всю жизнь.

— И все-таки, Борис Юрьевич, действовал ты со следователем неразумно, — председатель, перехватив колючий взгляд своего агронома, заерзал в кресле, достал из шкафа бутылку коньяка с двумя стопками и наполнил их почти доверху, — нам с тобой дальше вместе жить и дело делать, нам детишек воспитывать. А с Петром и без нас вопрос был уже решенный, вот так-то, брат! Только очень тебя прошу, ты в следующий раз не забывай, что отец у тебя священник. Я уже ничем тебе не смогу подсобить.

— Спасибо! — Борис Юрьевич встал из-за стола и, не притронувшись к стопке, вышел из председательского кабинета.

Десятилетний мальчик Юра видел душевный надлом своего отца, жалел его и, казалось, стал намного больше его понимать. Только с этого времени в отцовых глазах появился новый оттенок глубокой, немой тоски и грусти, и это была его плата за спасение семьи. По понятным причинам разговоры на «скользкие» темы в доме были под строжайшим запретом. Но вечер тот, когда отец с матерью на семейном совете в присутствии детей решали их дальнейшую судьбу, стал самым страшным днем его детства. Страх и ненависть проникли в сердце еще недавно открытого и радостного паренька. Он рыдал в подушку, ощущая несправедливость и невозможность, что-то исправить. Как же он жалел друга своего Витьку, который без вины в короткий срок превратился из советского школьника в сына врага народа. Но почему все молчат, почему прикладывают пальцы к губам и предлагают раз и навсегда забыть их имена? Разве это честно?

Я смотрел на дядю Юру, устремившего свой печальный светлый взгляд в сторону едва различимой линии горизонта. На заливе был полный штиль и отлив. Мы хранили молчание, и я боялся первым его нарушить — уж больно велико было мое потрясение от его рассказа. Вечернюю тишину разбавляли крики чаек, но они нам не мешали. Мне казалось, что все, о чем я только что услышал, не могло происходить в нашей стране на самом деле, а вместе с тем эта история была подлинной правдой, в чем я ни на секунду не сомневался. И вдруг дядя весь как-то странно задрожал, резко отвернулся от меня, и я понял, что он напрягает все свои силы, чтобы не разрыдаться. Но все-таки слезы против воли побежали по его щекам, и он был вынужден достать носовой платок.

— Какой ты все же счастливый, Сашка! — дядя положил мне руку на плечо и заботливо погладил по голове.

В тот момент я впервые поймал себя на мысли, которая меня глубоко поразила и тронула почти до слез. Несмотря на то, что мы с моим дядей Юрой не были родственниками по крови и виделись в основном только летом на даче, я почувствовал, что этот противоречивый, вспыльчивый и рассеянный человек был мне намного ближе, дороже и понятнее, чем многие из самых близких родственников. Я чувствовал, что по-настоящему люблю его. Люблю потому, что он не похож ни на кого другого, потому что он всегда искренен и не притворяется, потому что он умеет радоваться жизни и страдать. Люблю потому, что он открыл и заразил меня путешествиями в те миры и сферы, куда не купить билет ни за какие деньги и возможности. Люблю потому, что он настоящий.

2

Чуть позже дядя рассказал мне и другую историю, свидетелем которой он был. Показалась эта история мне ужасно нелепой и даже глупой. Но факты, как известно — вещь упрямая. В начале пятидесятых — еще до смерти Сталина — молодой специалист-архитектор, только закончивший институт, активно разъезжал по стране с различными заданиями своего ведомства, и на этот раз судьба занесла его в какой-то небольшой город в центральной части России. С получением комнаты в единственной гостинице города возникли сложности, и он занял место в длинной очереди к администратору. В скудном на убранство холле гостиницы на глазах у людей шла уборка. Говорливая и косолапая уборщица лет семидесяти в сером казенном халатике с самоотречением мыла пол, поливала цветы и вытирала пыль с картин. Все это она проделывала с какой-то удивительной сердобольностью. Отрешившись от посторонних, бабушка комментировала почти все свои действия и чему-то улыбалась. Казалось, и говорить о ней нечего, — больно уж много таких вот обыкновенных бабушек-уборщиц в нашей стране. И вот подходит эта прямодушная и простая женщина к бронзовому бюсту Сталина в центре холла, улыбается ему, кладет тряпочку на голову и начинает нежно обтирать пыль, приговаривая без задней мысли следующие слова: «Ах ты, мой рябанький, запылился, бедняжечка!» Но бедняжечкой, в конечном счете, оказалась именно эта косолапая бабулька, поплатившаяся за свою сердобольность и фамильярность. Ровно через пятнадцать минут в холл гостиницы вошли два строгих молодцеватых человека в черных костюмах и прямой наводкой подошли к уборщице. Показав удостоверение, они деликатно взяли старушку под руки и стремительно начали выводить на улицу, где их ожидал большой черный автомобиль.

— Ой, ты господи, халатик-то хоть дайте переодеть!

Но так она и вышла в сером халатике, забавно перекатываясь с ноги на ногу. На какое-то время в холле гостиницы наступил паралич — все замерло и хранило тишину. Никакой реакции ни у сотрудников, ни у людей в очереди на произошедшее не последовало. Полное молчание и сдержанность. Кто-то проявил сознательность и бдительность, и этот кто-то продолжал нести свою незримую вахту. Молодой специалист-архитектор хотел верить в чудеса и на протяжении недели своего последующего пребывания в гостинице пытался обнаружить сердобольную бабульку среди персонала, но чуда не произошло.

Дядя Юра очень любил свою дочь Танечку и много ее баловал. Но проявление этой любви часто носило забавный характер. Таня, унаследовав от него мечтательность и витание в облаках, грезила на свой девичий манер и часто недоумевала от отцовских назойливых восторгов и вопросов. А сам дядя Юра часто испытывал неудобство перед дочерью из-за своей оторванности от ее интересов и постоянно пытался исполнять роль заботливого отца. Комплекс «невнимательного родителя» у него начинал проявляться после возвращения из путешествий по «своим мирам на землю», когда в поле его зрения неожиданно попадала Таня. Он всегда как-то слегка вздрагивал, приходя в себя, видимо, вспоминая свои родительские обязанности, и с поразительным упорством навязывал дочери разговор по одному и тому же сценарию:

— Танечка?

— Что папа?

— Ну, как дела? Что, дочка, делаешь?

— Сижу, папа!

— Сидишь??? Ну, сиди, сиди, доченька! Молодец.

И отец с дочерью, пообщавшись таким странным образом, снова начинали мечтать каждый о своем на прежних местах. Сестренка, нужно отдать ей должное, как бы ее отец не доставал, всегда отрывалась от всех своих дел и откликалась на его вопросы и призывы. Другое дело, что отрывалась она от них с удивительно кислым выражением лица. Мы с Танькой недоумевали: почему он всегда задает одни и те же вопросы и сам не может понять, что она делает? В их незамысловатых диалогах менялась только концовка: «Ну, иди, иди, доченька! Читай, читай, доченька! Рисуй, рисуй, доченька! Ешь, ешь, доченька! Играй, играй, доченька!» Хорошо, что ему хватало понимания, чтобы не будить спящую свою «доченьку». Все наши домашние откровенно смеялись над воспитательными талантами дяди Юры, а он недоумевал и не понимал причин нашей всеобщей веселости.

Папа подкалывал своего друга и пытался облегчить участь племянницы. Когда тот окончил свой «воспитательный диалог» фразой «пей, пей, доченька», он не выдержал:

— Юра, ведь ежику понятно, что Танька сейчас пьет чай, а не танцует и не поет. Пожалей «доченьку», не издевайся над ней!

— Да что ж такое, когда же это кончится? Теперь ты вслед за сестрицей своей взялся воспитывать меня! Даже с ребенком поговорить нельзя!!! Он нервно вскакивал и хватался за сигареты.

Меня дядя Юра очень любил, но в любви этой не было обычного для взрослых снисходительного умиления и восхищения над детьми. Он никогда не воспитывал и не учил меня уму-разуму и даже часто вступал с папой в спор, пытаясь освободить меня от запретов и регламентов. Помню, как стояли мы в жаркий летний день у пивного ларька, и я с некоторой завистью смотрел на своих взрослых папу и дядю, с блаженным видом только что сделавших по первому глотку пенного и холодного пива. Они перевели дыхание и заулыбались. Им было хорошо. И вдруг я — девятилетний мальчишка — не поверил своим ушам.

— Санек, хочешь попробовать глоточек, на, бери! Холодненькое! — дядя протянул мне нетронутую кружку, и я вздрогнул от неожиданности.

— Юра, ты что, совсем из ума выжил? Спаивать ребенка, да еще прилюдно!

— Да не ори ты, воспитатель хренов. Пусть глоток хоть сделает. Я так не могу! Мы с тобой блаженствуем, а Сашка от жажды изнывает.

Последний аргумент возымел действие, и папа лишь махнул на нас с дядей рукой. И вот я впервые в жизни, как взрослый, держу в руках большую пол-литровую кружку с напитком, которым так восхищаются все мужики. Пить квас из такой кружки — дело совсем другого рода. Мой нос под дядин смех утыкается в пену, и я жадно всасываю ее в себя. Под пеной губы нащупывают холодную слегка горьковатую жидкость, я наполняю ею рот и совершаю свой первый «взрослый» глоток. Все смеются, а я выдыхаю и провожу рукой по губам, совсем как настоящий мужик. Кружку забирают, меня же так и распирает от гордости. Пиво, откровенно говоря, мне не понравилось, и было каким-то горьким. Но разве в этом дело!

Но однажды я все-таки поплатился за свою самонадеянность и получил от дяди взбучку. Дело было тем же летом в Зеленогорске. Дядя Юра, Танечка и я возвращались из книжного магазина по центральной улице на дачу. Никуда не торопясь и не срезая своего пути, мы шли и вели беседы на темы искусства и живописи. Все вокруг цвело, пахло, пело и радовалось удивительному летнему дню. Нам было настолько хорошо, что мы решили пойти по самой долгой дороге и вернуться на дачу через парк. Не доходя до Приморского шоссе, на большой белой скамеечке в окружении цветущих клумб и кустов шиповника мы увидели мужчину средних лет, одиноко сидящего в расслабленной позе и наслаждающегося жизнью и природой. Перед ним на газете и салфетках были заботливо выложены шоколадные конфеты, бутерброды с колбасой и сыром, виноград и порезанные огурцы с помидорами. Из пакета выглядывали три бутылки Жигулевского пива. Трапезу человек этот еще не начинал и, казалось, чего-то или кого-то ждал. И вот, когда мы проходили мимо него, он добродушно обратился к нам, а вернее к дяде Юре.

— Милости прошу, не угодно ли разделить компанию? Какой замечательный сегодня день, не хочется проводить его в одиночестве, — он виновато улыбнулся, слегка подмигнул и достал небольшую бутылку с водкой, — пожалуйста, не откажите, уважьте, разделите компанию! Давайте культурно посидим, поедим, выпьем по стаканчику.

— Большое спасибо, извините, но сегодня никак не получится, — дядя улыбнулся и учтиво поклонился. Мы уже было пошли дальше, но я посмотрел на нашего собеседника, в глазах у которого прочитал грусть и разочарование. Мне стало его жалко.

— А давайте я вам составлю компанию, и мы с вами культурно посидим!

Не успев дождаться ответа, я ощутил резкий толчок в шею и оглушительный подзатыльник. Голова затрещала и заболела. Я не понимал, что произошло.

— Думай, что говоришь!

Это был единственный раз, когда дядя меня наказывал или бил. Поэтому запомнил я этот случай надолго, а он его никогда не вспоминал и, по-моему, сразу выбросил из головы.

Одевался дядя Юра всегда стильно, модно и красиво, выгодно отличаясь от большинства однотипных и однообразных соотечественников. Он совершенно не был заложником вещей, но врожденное чувство вкуса и стиля мешало ему разделять скучную эстетику подавляющего большинства жителей нашей страны. Яркие кнопочные рубашки, всегда светлые брюки с шикарными ремнями и стильные необычные туфли превращали моего дядю в какого-нибудь француза или американца из зарубежных приключенческих фильмов наподобие Жана-Поля Бельмондо. Даже быстрая и расслабленная походка у них была схожей. Да и не только в одежде и походке было дело. Не было в нем какой-то зажатости, стеснительности что ли!

Дядина раскованность мне очень нравилась, но неоднократно она же и ставила меня в затруднительные положения, из которых я выбирался красным, как рак.

Как-то мы втроем с папой и дядей Юрой ехали на дачу в переполненном вагоне поезда, и вдруг он как подскочит, подбежит к стеклу, задевая какие-то рюкзаки и вещи, и громко закричит на весь вагон, обращаясь ко мне: «Санек, ты погляди, какие невероятно волшебные сосны. Это же чудо!» Мощные деревья с необычно изогнутыми ветвями действительно выглядели живописно на фоне заката, я согласился и кивнул головой.

— Нет, подойди сюда, к стеклу, сложи руки в рамку и наставь туда! Как же он не понимает, что не могу я вот так расслабленно, как он, любоваться красотами природы, не замечая толпы людей? Но знал и чувствовал я, что дядя не уймется, и начал стремительно краснеть.

— Санька, ну, быстро! Пока поезд снизил скорость! Этого нельзя пропускать!

— Дядя Юра, я и так хорошо вижу. Я почувствовал на себе изучающие и слегка насмешливые взгляды пассажиров.

— Юра, успокойся, отстань от Сашки, люди кругом! — папа, увидев мое замешательство, со всей решительностью пришел на помощь. Но даже он прекрасно понимал, что нашего москвича никакие люди образумить не в силах.

— Да ну тебя к черту с твоими людьми! Что вы можете понять? Я к тебе и не обращаюсь, материалист несчастный, ты все равно не сможешь оценить красоту момента, а Санек сможет! Я знаю! Иди, Сашка, скорее сюда!

Очнувшиеся от дремы вездесущие бабульки с авоськами, разношерстные дачники и туристы всех мастей и возрастов, грибники и рыбаки — все смотрели на нас. Уж больно экспрессивно и шумно вел себя дядя для наших людей и наших поездов. И вот я, преодолевая себя, осторожно подхожу к стеклу, делаю из рук рамку и навожу ее в сторону, указываемую дядей. Мне неловко, но отступать уже поздно. На секунды я забываю о чувстве стыда и растворяюсь в красоте вечернего пейзажа. Мне становится хорошо и свободно. Поезд проезжает, и мы возвращаемся на наши места.

— Молодец, Санек, — дядя заботливо треплет меня по плечу.

— И все-таки, Юра, ты сумасшедший.

— Зато ты у нас слишком нормальный!

Так мы и ехали до Зеленогорска, изредка пререкаясь и смеясь. И казалось мне, что одновременно правы были оба: и мой сумасшедший дядя Юра, и слишком нормальный папа.

3

Все, за что брался дядя Юра, доводилось им до совершенства. Это могли быть живопись маслом на холсте и строгание из коряг каких-нибудь причудливых фигур, составление архитектурных проектов или работа по подготовке лодки к спуску на воду. К моему огромному удивлению, с лодкой он умудрился провозиться однажды весь свой летний отдых, так и не сумев порыбачить с нее. Зато сделал ее на долгие годы вперед.

Он никогда и никуда не торопился и всегда работал в свое удовольствие — с горящими и веселыми глазами. Картины он мог писать месяцами, если не годами, с остальными вещами дела шли ненамного быстрее. Но самое интересное, что его никто не торопил и все с этим мирились. Всем было известно, что уж если он за что-то берется, то результат будет выше всех похвал. Но однажды результат все же подвел своего создателя прямо на моих глазах, правда, вины его в этом не было. И столкнулся он тогда не с кем-нибудь, а с обладателем «железной воли».

Дело было так: в середине мая дед всегда справлял свой день рождения, а в тот раз дата была почтенной и круглой — семьдесят пять лет. Был он в прекрасной форме, как всегда много читал, ходил по театрам и музеям. Стены в его квартире были увешены копиями и гравюрами любимых художников, среди которых он особо восхищался Коровиным, Ренуаром, Сезаном и Петровым-Водкиным. Были произведения и современных авторов — членов Союза художников. Дед очень любил свои картины, долго и тщательно взвешивал все «за» и «против» перед их приобретением, кропотливо и педантично подбирал для них место на стенах и, что самое примечательное, самостоятельно прибивал для них гвоздики в стену. Примечательно это было тем, что ничего другого из «мужской» работы он делать не умел, но для любимых картин всегда делал исключение и отказывался от сторонней помощи. Папа уже в младшем школьном возрасте перещеголял своего «культурного» отца практическими навыками владения всеми домашними инструментами, и с тех пор дистанция отрыва только увеличивалась. С тем большим интересом мы иногда наблюдали над дедовыми действиями по забиванию гвоздя.

Обычно он спрашивал у папы, мамы или меня мнения по поводу выбранного им места, просил временно подержать картину на стене и находил ей точное положение вплоть до миллиметра. После этого он удовлетворенно кивал головой, делал отметку на стене и отправлялся за гвоздем, молотком и стремянкой, специально приобретенной для развески картин. Дед в фартуке и с молотком в руках — зрелище незабываемое. Мы все торжественно переглядывались, кивали головами и сдерживали себя от приступа смеха. Но он был очень увлечен своим действом, и все для него уходили на второй план. Молотком стучал он долго по своим «картинным» гвоздикам и никогда не торопился, проявляя трепетное отношение к своему действию и особую осторожность. После же удачного завершения процесса дед буквально сиял от счастья и переполнявшей его гордости. Как же он был забавен в эти минуты!

Бабушку в качестве эксперта по картинам и развеске он никогда не приглашал и считал ее в подобных вопросах некомпетентной и бесполезной. Правда, она никогда не обижалась и не возражала на это!

Очень нравились деду разговоры об искусстве с дядей Юрой, который сам был художником и архитектором и всегда выражал свой свежий и смелый взгляд по поводу мира его картин. Как торжествовал он, когда их взгляды совпадали, а случалось это часто. Но в тот памятный момент произошел конфликт, а еще вернее — разразилась буря. И как это не покажется странным, причины этой бури касались страстного предмета любви их обоих — мира изобразительного искусства.

Гости — в большинстве своем родственники — уже все собрались. Мужчины вели активную светскую беседу с юбиляром, женщины помогали бабушке с последними хлопотами на кухне. Таня осталась в Москве, и приехали лишь ее родители. Моей младшей сестренке Машеньке было годика четыре, и она в основном крутилась возле мамы на кухне. Я же перемещался по всем углам квартиры, изредка подворовывал или выклянчивал на кухне какие-нибудь кусочки деликатесов, слушал разговоры взрослых и отвечал на их назойливые вопросы. Но вот приготовления подошли к концу, и все переместились в комнату, где был накрыт стол. Дядя Юра взял большую картонную коробку и подошел к деду.

— Дорогой Петр Ксенофонтович, позвольте от всего сердца вам вручить подарок, который, надеюсь, вам понравится и займет достойное место в вашей коллекции.

Дед поблагодарил своего зятя, крепко пожал его руку и начал доставать подарок. Через несколько секунд в его руках находилась картина маслом, на которой был изображен зимний пейзаж. Все ахнули и начали дружно восторгаться сюжетом картины и мастерством исполнения. Большая, мощная сосна в снегу, нескончаемые белые просторы и тусклое северное солнце, лыжня, уходящая и растворяющаяся в снежной дали, — все настраивало на философскую волну и мысли о вечном.

Мне картина очень понравилась, несмотря на то, что зиму я, в общем-то, никогда особенно не любил. Дядя Юра в эти минуты напоминал мне довольного кота, которого все наперебой стараются приласкать и подкормить сметаной. Разве что он только не урчал от удовольствия. Но главный судья и по совместительству новый владелец картины продолжал внимательно всматриваться в детали своего подарка и хранил молчание.

— Эта сосна, Петр Ксенофонтович, — олицетворение силы и несгибаемости вашего человеческого духа, и жизнь ваша пусть будет такой же долгой и прямой, как эта лыжня.

Кругом раздались аплодисменты и одобрительные реплики.

— Спасибо, Юра, удружил. Признаюсь, что приятно удивлен. Для непрофессионала — очень и очень похвально, — дед еще раз пожал руку своему зятю, отозвал в сторону бабушку, что-то ей сказал негромко и передал картину, — а теперь прошу всех к столу!

Началось непринужденное застолье. Папа и дядя Юра соревновались в красноречивости произнесения тостов, рюмки и тарелки стремительно опустошались и вновь наполнялись, всем было весело, вкусно и свободно. Когда же брал слово сам юбиляр, рассказывая о студенческом прошлом или о книгах, повлиявших на него, все, включая четырехлетнюю Машеньку, внимали каждому его слову. Мы, как загипнотизированные, с полуоткрытыми ртами слушали и смотрели на него, забыв на время обо всем. Какая поразительная сила духа и дар убеждения исходили от него! Он словно дирижер управлял всеми нами, а ведь люди собрались за столом самые разные и далеко не простаки. Чего стоил один лишь только дядя Юра с его врожденным свободолюбием и искренностью! Кто-кто, но он никогда не способен приспосабливаться и притворяться, а дедовой воле подчиняется всегда и с готовностью, словно маленький ребенок. Поразительно.

Но вот застольная трапеза продолжается дальше под дифирамбы юбиляру и звон бокалов. Между тостами разговоры ведутся в основном на темы литературы и искусства. Все довольны, и обед проходит на высоте. Вскорости дед объявляет перерыв, и мужчины, пользуясь возможностью, хватаются за пачки сигарет в своих пиджачных карманах и дружно выпархивают из-за стола в направлении лестничной площадки. На дворе середина мая, солнечный день, и они дружно принимают решение спуститься со второго этажа на улицу, где можно спокойно перекурить в окружении зелени и под пение птиц. Дядя Юра перед выходом немного задерживается в прихожей, и что-то неожиданно привлекает его внимание через открытую дверь в спальне. Совершенно невнимательный к бытовым мелочам, он вдруг замечает в узком пространстве между шкафом и стеной глубоко задвинутой какую-то картину. Ему становится интересно, и он, пользуясь отсутствием людей в комнате, заходит туда, просовывает руку за шкаф и вынимает оттуда не что-нибудь иное, а недавно с триумфом подаренный своему любимому тестю зимний пейзаж. Еще недавно картина вызывала всеобщее восхищение, а вот теперь спрятана с глаз долой в неприглядном месте. Дядю передергивает, и он даже совершенно забывает о пачке сигарет, сжатой в руке. Он жаждет только одного — прояснить ситуацию и понять, что произошло. Увидев бабушку, он возбужденно отзывает ее в сторону и требует объяснений.

— Татьяна Захаровна, я только что обнаружил свою картину глубоко за шкафом! Объясните, пожалуйста, что это означает, зачем вы ее туда поставили?

Бабушка на секунду осеклась, слегка покраснела и вполголоса пригласила зятя в спальню для разговора.

— Видишь ли, Юра, дело в том, что Петр Ксенофонтович очень тщательно и щепетильно относится к своим картинам.

— Ну, я знаю! И что???

— Успокойся, пожалуйста! Пойми, что ты даже не член Союза художников! А он коллекционирует только настоящих мастеров. Ничего не поделать.

— Да что же такое вы говорите!! Я же от всего сердца! Писал для него несколько месяцев и думал о нем. Картина получилась очень удачной, и в ней часть меня. Как вы можете???

Дядя уже почти орал, а бабушка на всякий случай начинала прикрывать дверь. Тетя Аля, уловив издалека голос своего экспрессивного мужа, успела-таки просочиться в комнату, за доли секунды оценила происходящее и кинулась его усмирять.

— Ты что, даже сегодня без скандала не можешь? Хочешь весь праздник испортить?

— А тебя вообще никто не спрашивает! Тоже мне, воспитательница нашлась!

— Мама, ты видишь, он неисправим!

— Юра, пожалуйста, успокойся! Это я во всем виновата и сказала тебе лишнее. Петр Ксенофонтович не хотел тебя обидеть и просил все сделать незаметно. Очень тебя прошу, не раздувай скандала, ведь сегодня у него праздник.

— Да при чем здесь вы, Татьяна Захаровна, я ведь люблю и уважаю его всем сердцем!!! Как же он мог так поступить???

— Юра, пожалей меня, я с тобой была честна!

Дверь открылась, и в комнату вошел папа, обеспокоенный долгим отсутствием своего друга. Застав дядю в полусумасшедшем состоянии, он схватил его за руку и начал стремительно выталкивать за пределы квартиры. Я побежал за ними. Они отошли от парадной, и дядя Юра залпом выпалил своему другу о только что произошедшем. Отец с грустью в глазах выслушал историю и положил руку на дядино плечо.

— Старик, ты и представить себе не можешь, как я тебя понимаю. Сам всю жизнь мучился с ним и попадал в такие вот ситуации. Но что поделать — отец все-таки. Сто раз порывался все бросить и плюнуть на него. Да не получается! Что тебе говорить, ты сам все понимаешь! Человек он выдающийся и нельзя его не любить и не уважать, но и самодурства, эгоизма, черствости и деспотизма у него на десятерых хватает. Так-то вот!

— Ах, Гришка, как же обидел он меня! Ведь прав ты, люблю я его всем сердцем, всей душой! Никогда такого унижения в жизни не испытывал и меньших даже обид никогда не прощал. А как теперь с ним быть, даже и не знаю.

— Знай — не знай, только он все это не со зла. И любит он тебя по-настоящему, и ты это тоже знаешь. Только нашей правды он все равно неспособен понять. Так что, старик, выхода нет! А как сейчас быть — решай сам. Только постарайся не наломать дров!

Так и стояли они в стороне, и из их глаз пробивались на щеки скупые слезинки. Они обнимались, сокрушенно качали головами и нервно курили. На все призывы о возвращении за стол папа с дядей отмахивались: «Да подождите вы, дайте договорить!» И все ждали, понимали, что разговор у них серьезный. Все кроме одного. И вот выходит бабушка.

— Вы что, совсем с ума посходили, что ли? Срочно за стол, он сам меня за вами послал. Требует уже. И чтобы там никаких разговоров! Юра, обещай мне!

— Не волнуйтесь, Татьяна Захаровна, постараюсь!

И вот мы все опять на своих местах, и перед нами свежие и новые блюда. В гастрономическом плане праздник безупречен, и у меня опять текут слюнки. Дед непринужден и собран, в нем не чувствуется ни тени сомнений или замешательства, впрочем, как и всегда. Похоже, что он даже и не в курсе случившегося. Скорее всего, он просто дал бабушке поручение спрятать подальше дядину картину и тут же забыл о ней. Зато дядя Юра не забыл! Не забыл, несмотря на все свои обещания и старания. Человеческая природа у него была такой, что он никогда не мог притворяться. После перерыва он стал очень активен и возбужден. Он шутил, смеялся, но во всем этом чувствовались какое-то напряжение и неестественность, что было для него совершенно нехарактерно. Даже дед недоуменно стал коситься на него. Но дядя Юра не был бы дядей Юрой!

— Вот все думаю, можно ли стать заслуженным мастером и великим членом их Союза художников без марания полотен Лениным, Сталиным, Брежневым и прочими великими покровителями искусства? Может вы, Петр Ксенофонтович, поможете разобраться?

Папа громко кашлянул, предложил тост за виновника торжества и начал наполнять бокалы. На мятежника, сидящего напротив, он взглянул резко, но во взгляде этом можно было прочитать печать грусти и тревоги и, как оказалось, совершенно не напрасной. Дед по-прежнему был спокоен и весел, много говорил, шутил и не удостоил своего московского родственника ответом. После папиного тоста благодушие за столом царствовало недолго, и дядя Юра почти сразу пошел на новый заход.

— А все-таки, Петр Ксенофонтович, тут без вас не разобраться! Как же вы обрели такой невероятный по чуткости вкус, чтобы сразу определять гениальность произведения? Что здесь важнее, то, что автор уже давно умер или здравствует, как заслуженный член Союза с партийным билетом в кармане?

И тут дед, отвлекшись от всего, внимательно посмотрел на него. Таким холодом и силой повеяло от этого взгляда, что мне стало не по себе. Все заерзали на своих местах, а более всего места себе не находила бабушка, ощущавшая свою прямую ответственность за происходящее. И спрятать картину не смогла, и язык перед зятем распустила. Ведь можно было без труда просчитать его реакцию, учитывая сложность характера. А она этого не сделала и решила ничего не утаивать. За откровенность свою и поплатилась.

Но вот барин не выдерживает и властно произносит:

— Юра, остынь, это уже переходит все рамки! — он жестко хлопнул ладонью по столу и силой своего взгляда и убеждения усадил строптивца на место.

Только теперь даже и его убеждения хватало уже ненадолго. И все это чувствовали. Было это тем случаем, когда коса нашла на камень. Свободолюбивая и необузданная природа дяди Юры всегда покорялась деду, потому что основывалась на глубоком уважении и любви к нему. А сейчас по некогда прочному фундаменту прошла глубокая трещина и от покорности мало что осталось.

— Значит, судьба у меня такая! Не висеть моей картине в вашей квартире, недостаточно у меня для вас «мастерства». Да и не нужно мне такое «ваше мастерство». Только запомните, я ведь вам сделал подарок от всего сердца, а вы его как хлам выбросили за шкаф. Эх вы! Формалист!..

Дядя говорил громко, с надрывом, почти даже кричал и активно жестикулировал руками. Он был настолько взвинчен, что не воспринимал уже никого и ничего: ни папы, пытавшегося его вывести из-за стола и успокоить, ни жены, делавшей ему замечания, ни бабушки, с ужасом смотрящей на него и ожидавшей уже чего угодно. Но, несмотря на все это, он смог различить львиный рев человека, который был причиной его нервного срыва. Мы все вздрогнули и не поверили своим ушам.

— Юра, а не пошел бы ты к ебени матери!!!

Фраза эта была сказана с такой силой и мощью, что за столом сразу же все замерло и долго не раздавалось ни звука. Мат же только усилил ее воздействие и вызвал шок у присутствующих, поскольку от такого человека, как дед, услышать подобного никто не ожидал. Но тот, кому адресовалась фраза, к всеобщему удивлению, моментально пришел в себя и успокоился.

— Ну, вот и отпраздновали! Счастливо оставаться! Аля, увидимся в Москве. Петр Ксенофонтович, еще раз с днем рождения и спасибо за все!!! С радостью отбываю по указанному вами направлению! Прощайте!

Как ни странно, но казалось, что дядя Юра был даже рад разыгравшимся событиям. Наконец-то удалось расставить все точки над «г». Казалось, что избавился он от тяжелейшей ноши и обрел опять долгожданную свободу и легкость, которыми так дорожил. Правда, свобода эта досталась ему в мучениях, но теперь было уже все позади. Ни у кого не получилось поправить ситуацию, и уже через несколько минут дядя шагал походкой Жана-Поля Бельмондо по направлению к трамвайной остановке. В его левой руке была картина с изображением красивой и мощной сосны на фоне зимнего снежного пейзажа.

Мы же вскорости продолжили отмечать день рождения, как ни в чем не бывало и всеми силами пытались не думать о произошедшем.

Знали и чувствовали, что ссора эта долгой быть не может. Так оно в скорости и получилось. Дед просто позвонил в Москву недельки через две-три и голосом, не терпящим возражений, обыденно произнес: «Довольно ребячиться, жду тебя в отпуск с женой на даче».

— Спасибо, Петр Ксенофонтович, непременно будем. Рад вас вновь слышать.

— Значит, договорились! Я тоже по тебе соскучился. Жду!

Закончилась эта история вполне благополучно, и больше участники конфликта ее никогда не вспоминали. Прав был папа, когда говорил, что они не смогут долго обходиться друг без друга и скоро помирятся. Настоящая любовь, уважение и мужская дружба пройдут через любые испытания. Мое же сердце было целиком на дядиной стороне. Пусть я и не был таким знатоком искусства, как дед, но сказку Андерсена «Свинопас» я хорошо помнил, и дедово поведение казалось мне сродни поведению той принцессы, что не смогла оценить настоящих розу и соловья и предпочла им мастерски сделанные безделушки. Мат же от деда слышал я тогда в первый и последний раз.

Мужики

1

Мужиком я ощутил себя довольно рано — примерно лет в шесть, и случилось это при очень забавных обстоятельствах и в забавном месте — женской бане. Еженедельно ходили мы пешком с дачи в баню на помывку, и походы эти становились для нас с Танькой самым интересным и запоминающимся событием дня. Из всех же пятерых или шестерых шествующих только я один не принадлежал к женщинам. Был я маленьким мальчиком, но, несмотря на это, мылся в женском отделении бани без стеснения уже не первый год и не ощущал своей неполноценности. Вернее, я даже не мылся, а мыли меня женские заботливые руки. Мужчинам же нашим меня не доверяли и считали, что они не смогут обеспечить должного ухода за мной, да и атмосфера для маленького ребенка в мужском банном отделении была признана на семейном женском совете «не совсем подходящей». Я и не возражал! Женская баня, так женская — какая разница! Не был я и одинокой белой вороной среди женской банной компании и давно подметил, что всегда без труда можно обнаружить одного-двух маленьких мальчиков, пришедших сюда со своими мамами или бабушками.

Наша банная команда всегда неизменно возглавлялась бабушкой, важно и чинно шествующей во главе процессии в обществе ее сестры-бабушки Ани, тети Али и нас с Танькой. Иногда к нам присоединялась и мама, но в тот памятный день ее в нашей компании не было.

Внутри бани все было, как обычно, и мы с Таней сидели в своих то ли тазах, то ли шайках, брызгались друг на друга водой из формочек, смеялись и визжали. Наши женщины разбрелись по своим делам, но мы постоянно ощущали на себе их внимание. Бабушка ушла с веником в парную, и я с ужасом проводил ее туда глазами. Мы несколько раз раньше заходили в парную из любопытства, но большего кошмара и представить себе не могли! Обжигающий кожу пар негостеприимно пугал, останавливал и заставлял нас почти сразу развернуться и выбежать. А бабушка лишь называла нас «глупенькими» и поднималась по ступеням на самый верх, где жар был намного сильнее. Но и этого ей было мало. К нашему ужасу она начинала нещадно себя хлестать березовым веником, поглядывая с озорством на нас. Этого вынести я уже не мог. Казалось нам, что она сходит с ума, и под дружный женский смех мы стремительно выбегали в помывочную, раз и навсегда зарекшись не входить в парную. И вот сидим мы с Танькой в своих тазах и смеемся, и никто не обращает на нас ни малейшего внимания, все заняты своими обычными делами. И вдруг Танька выделяет в нескольких метрах от нас какую-то некрасивую старуху, смотрит на нее с полувыпученными глазами и говорит мне вполголоса: «Сашенька, ты посмотри, какие у той бабки сиськи ужасные!» Вгляделся я и рот раскрыл. Признаюсь, что зрелище меня ошеломило! Понимал я, конечно, и знал, что у женщин груди круглее и выпуклее, чем у мужчин, ведь там у них молоко, которое я еще недавно сам жадно высасывал из материнских сосков. Но в данном случае выпуклость и округлость превратились в сплошную обвислость, будто у старухи этой вниз уходили два набитых песком чулка. От удивления мы рты пооткрывали, и казалось нам, что это какой-то фокус, который непременно должен закончиться. Но фокус не кончался, а сама фокусница неожиданно для зрителей закатила скандал невиданной силы, обрушившись на них с необъяснимой яростью. Но, как я понял, ярость адресовалась исключительно мне.

— Почему в женском отделении бани находятся мужчины? Кто привел и кто разрешил ему находиться здесь среди голых женщин? Заорала она так истошно и громко, что мне стало не по себе. Вокруг нее собралось несколько любопытных женщин, и начали они все меня разглядывать. Никогда раньше я даже и не задумывался о том, что я «мужчина». Да и сейчас я просто сидел в своем тазу и никому не мешал, сидел точно так же, как сидит рядом со мной Танька, заметившая эту скандальную бабку с песочными чулками вместо грудей. Но набрасывается она именно на меня и только за то, что я не девочка! Какая ужасная несправедливость! Я даже почувствовал себя «гадким утенком» из сказки Андерсена.

— Ну что вы кричите, что вы волнуетесь? Это всего лишь маленький мальчик, который пришел сюда помыться вместе со своей сестренкой, — тетя Аля мирно и деликатно начала объяснять глупой старухе очевидные вещи.

— Нет, хоть он и маленький, но мужчина! Не говорите глупостей, я чувствую на себе его мужской изучающий взгляд и не могу этого выносить! Почему даже среди женщин я не могу ощущать себя спокойно? Безобразие! Больше никогда не приводите его сюда! Мужикам здесь не место!

Какая несправедливость! Ладно бы хоть на меня пожаловалась какая-нибудь красивая девочка или тетя, которых здесь много! Но они всегда ведут себя миролюбиво и никак не выражают претензий по поводу моего присутствия. А эта злобная, ужасная бабка так и скрежещет остатками своих зубов! И чего она ко мне привязалась, как бульдог, а на Таньку, которая ее заметила первой, вообще не смотрит?

Дальше выходят из парной и подходят к вздорной старухе бабушка с бабой Аней, отводят ее в сторону и окончательно успокаивают. Та, оставшись в меньшинстве, продолжает лишь слегка ворчать — скорее всего, по инерции, но уже видно, что скандал исчерпан. После бани все было, как обычно, и о произошедшем никто не вспоминал. Мы с Танькой выпили по стаканчику газировки с сиропом из аппарата и расслабленные и довольные возвращались домой.

А вот в следующий раз через неделю я отправился в баню уже с папой и дядей Юрой. И хотя мне лично причин этой быстрой перемены никто не объяснил, но понял я, что всему виной была та старуха, что упрекала меня за мужской взгляд и кричала, что «мужикам в женской бане не место». Может быть, это и так, но только наши мужики, включая деда, единодушно ее поддержали и выдохнули: «Ну, наконец-то!» На том и порешили. Так я и стал мужиком.

Сам же дед в баню никогда не ходил и предпочитал ездить с дачи в город для принятия ванны в комфортных условиях своей квартиры. Но мою передачу на мужские поруки приветствовал он однозначно.

И вот я, как настоящий мужик, впервые в мужской бане. Всем своим детским существом, всеми пятью органами чувств я поражался тому, что меня окружало. Стремительный, лихой дух, кипучая энергия, шум и веселость обитателей бани были первыми моими впечатлениями. Мужики быстро сновали из стороны в сторону, смеялись, громко разговаривали, пили пиво и хвастались своими вениками, количество которых меня изумляло. Словно попал я сюда с другой планеты, населенной другим типом людей. И если в реальной жизни в толпе прохожих все дядьки казались мне какими-то до нормальности обычными, то в бане большинство из них представляло собой совершенно иной тип людей — безбашенный, свободолюбивый и радостный. Будто получили мужики в своей бане полную свободу, и резвились поэтому без контроля и надзора, как радующиеся весеннему солнцу подрощенные молодые щенки. Я же был щенком еще слишком маленьким и с восторгом, интересом и боязнью смотрел на их резвые и шумные игры. Из парилки мужики выбегали в основном так стремительно, радостно и шумно, что место это вызывало у меня страх и интерес одновременно. И у нас были веники, как у всех, и отмачивали их папа с дядей в специальном тазу с кипятком. Гордился я этим очень, мол, «и мы понимаем толк в вениках, а настанет время, проявим их и в деле». Но дела-то самого я боялся, хотя и понимал, что без этого здесь не обойтись. Боялся потому, что помнил свою полусумасшедшую бабушку, хлещущую нещадно себя березовым веником и весело улыбающуюся мне. Но был я ей и благодарен, что о парной знаю теперь не понаслышке и зайду в нее уже не желторотым птенцом. Папа сходил на разведку и призвал нас к действию. Глаза его уже светятся радостным сиянием от предвкушения, и он намекает нам с дядей, что «венички уже давно созрели». Мне нравится эта веселая и разудалая атмосфера, но я все же боюсь. Очень боюсь, но отступать не буду! Ведь я же теперь мужик, а не баба, да и не один я все-таки здесь, в случае чего помогут и подскажут что к чему. И вот мы заходим. Полумрак. Справа от меня огромная ужасающая печь с раскаленными камнями. Все шипит, скрипит, льется и шелестит. Наверху — на третьем уровне, мужики избивают себя и друг друга вениками. Хорошо, что я видел подобное занятие раньше!

— Привыкай, Сашка, к мужским забавам!

— Не страшно тебе? Молодец, настоящий мужик!

Выскочить мне захотелось из этого ада почти сразу же, потому что и жар там намного больше оказался, чем в женской бане, да и понял я, что радости мне эти мужские пока не доступны. Но показывать своим, что я не мужик, а баба, я не мог и терпел эти мучения изо всех сил. А это были еще только цветочки и ягодки были впереди. Сначала мы немного постояли внизу, и мои, поняв, что веду себя я спокойно, начали подниматься со мною наверх. Не знал я, что с каждым моим шагом мучения и мрак будут увеличиваться, а это было именно так. Жар и пар по непонятным для меня причинам обжигали все тело сильнее и сильнее, дышать становилось невыносимо тяжело, а папа, к моему ужасу, становился все веселее и задорней. Миновав второй уровень, мы поднялись на самый верх и расположились на скамье. Счастье мое, что дядя Юра притащил и поставил рядом со мной таз с прохладной водой, которую я черпал ладонью и лил себе на лицо. На секунды это помогало, потом жар подступал вновь. Отец весь сиял и начал слегка потряхивать своим веником. Вокруг нас уже находилось человек пять-шесть, активно орудующих вениками, и от них неприятно веяло обжигающим жаром. И вдруг я не поверил своим ушам. Папа встает и как-то с задором громко произносит: «Мужики, а не поддать ли нам парку?» А сумасшедшие мужики эти единодушно закивали и закрякали, не отрываясь от своих веничков: «Хорошо бы, давно пора!» И вот отец берет какую-то палку длинную с ковшом, зачерпывает кипяток и плещет его на раскаленные камни. Он что, совсем из ума выжил? Я тут напрягаю все свои силы в этом аду, спасаясь лишь прохладной водой из таза, и хочу только, чтоб жар этот чертов спал! А ему, видите ли, «парку» не хватает. Раздалось неприятное шипение, и огромной силы обжигающий жар ударил мне в лицо. Я запаниковал и начал усиленно прыскать на себя остатки воды из таза. Но никто, похоже, не разделял моих переживаний. «Эх, хорошо!» — то и дело крякали мужики и с удвоенной силой продолжали хлестать себя вениками. И вот отец стоит, весело подмигивает мне и включается в эту малопонятную и дикую игру. И стегает он себя сильно и жестко, и радости ему это приносит очень много. Дядя Юра более сдержан и спокоен и включается в процесс, постепенно набирая обороты. Никогда я не видел папу в таком состоянии. И страшен очень был он мне, и прекрасен какой-то первобытной силой своей и мощью, вызывая этим восхищение. Словно стихия дикая и необузданная вселилась в него, и отдался он этой стихии с радостью и без остатка. Предлагают они мне тоже «отведать веничка», и дядя даже полушутя пару раз слегка прошелся по моим ногам, но увидел в глазах моих выражение отчаяния, пожалел и улыбнулся. Слава богу! Вода моя в тазу закончилась, и я в панике вскочил под их дружный смех.

— Привыкай, Сашка! Ладно, для первого захода достаточно! Выходим!

С дядей за руку мы начали спускаться вниз, а навстречу нам поднимался осторожно и весело молодой человек с веником под мышкой. И уже за нашими спинами услышали мы его голос: «А не подбросить ли парку, мужики?»

«Хорошо бы! Не помешает!» — раздалось с самого верха несколько голосов. И среди голосов этих узнал я громкий и по-прежнему веселый голос отца, решившего продолжить свое радостное истязание.

— Ты на батю-то не смотри, он у тебя богатырь, а я против него дохляк. Но и ты — молодец, не подкачал, — весь в отца, — дядя Юра ласково потрепал меня по плечу, и мы вышли из парной.

Скорее даже не вышли, а радостно вынырнули на свежий воздух. И гордости моей в этот момент не было предела, ведь я не спасовал и не выбежал из парной раньше времени. А во второй заход чувствовал себя я уже более спокойно, и воды холодной в тазу было у меня больше, чем в первый раз. А рядом с нами — на соседней скамье верхнего уровня — разворачивалось действие, глубоко меня поразившее и испугавшее. Какой-то страшный черноглазый и черноволосый человек лежал, громко орал и требовал, чтобы бил напарник его по спине сильнее. А второй — молодой и тоже чернявый — так ловко и быстро орудовал двумя вениками, так нещадно и ловко хлестал лежавшего, что казалось, будто он его так зверски пытает. Я даже заметил на спине лежавшего следы в форме красных швов, но было ему все мало, и он лишь смеялся и опять требовал, чтобы стегали его еще и еще. Страшно и любопытно было смотреть на этих двоих. Да и не только мне одному.

— Не удивляйся, это цыгане. Видел я уже подобные сцены, — папа увидел мой недоуменный и напуганный взгляд, заслонил меня от них собой и сам начал похлестывать себя веником сильнее и сильнее, словно не желая отставать от темпа, заданного соседями.

Смотрел я с этого момента на мужиков с вениками, как на старших друзей своих, понимая их веселый нрав и безбашенное, свободное поведение.

Пили папа с дядей свое холодное пиво после бани с огромным удовольствием, и от них веяло счастьем и свежей радостью. Мне купили бутылку лимонада «Буратино», и я впервые в жизни пил ее без стакана из горлышка, как настоящий взрослый. Лимонад был вкусен как никогда, и выпил его я почти что залпом. Понял я после этого похода в баню, что начался новый этап в моей жизни, и вечером на даче я гордо рассказывал Таньке про свои подвиги в парной и особую мужскую удаль. Слушала меня она с полуоткрытым ртом и завидовала.

Дед же наш с присущим ему индивидуализмом и брезгливостью русскую баню не принимал и никогда в нее не ходил. А обычаи с вениками считал проявлениями варварства, противоречащими культуре и цивилизованному образу жизни. Но я даже и не удивлялся этому, и другое было бы странно. А когда мысленно пытался представить деда в парной, активно орудующего веником, то становилось мне очень смешно. Даже с видом веников он мириться не желал и считал заготовку их глупостью и напрасной тратой времени. А папа с дядей Юрой понимали в заготовке толк и уходили или уезжали далеко в лес, где у них на выбор были все сорта подходящих деревьев: дубы, осины и березы. Развешивались веники для просушки на чердаке, где дед никогда не бывал, и ждали своего момента. Но стоило ему лишь только увидеть нас, шумно собирающихся в баню, как он фыркал, морщился и недоумевал:

— Опять эти варвары с вениками в баню свою отправляются! И что вы находите в этом диком занятии?

Он искал понимания среди нас, но мог найти его лишь среди младших женщин: мамы и тети Али.

— Неужели и вы тоже можете, как сумасшедшие, стегаться этими дурацкими вениками? Это же немыслимо! Первобытное варварство какое-то. Дочь и невестка его успокаивали и с улыбкой поддерживали его позицию. Ну а на старших женщин бабушку и сестру ее бабу Аню он давно уже махнул рукой и с улыбкой считал жену свою «главной заразой» по распространению этой вредной эпидемии в семье. Ведь именно она передала эстафету с вениками сыну, который радостно и энергично ее перехватил.

2

Папа по характеру своему был добрым и сильным. Обладал он удивительной способностью со всеми ладить и находить общий язык. На одном языке мог он говорить с ученым академиком и дворником, литературоведом и постоянным обитателем пивного ларька. Общался он весело и открыто, и не было в этом общении искусственности и наигранности. За эти качества многие самые разные люди его любили и уважали. Казалось, что соединяет он в душе и характере своем все лучшее, что можно было взять от нашего культурного и интеллигентного деда, но только был папа намного гибче своего отца, и не было в нем совсем упрямства.

Но вместе с этим, жила в его душе какая-то стихийная, крепкая, глубокая сила, которая дремала. Но когда она просыпалась, то захватывала отца без остатка и превращала его в человека, способного устранять любые преграды и достигать любые цели. Сила эта в нем была какая-то даже нечеловеческая и часто меня пугала. Что-то было в нем от героев Джека Лондона: мороза и холода он не боялся, никогда ни на что не жаловался, был неприхотлив в своих аппетитах и желаниях и напрочь игнорировал лекарства вместе с докторами, считая, что и без них он прекрасно обходится.

Говорил он, шутя, что «есть живые и мертвые, а больных не бывает, и если живой ты, то находи силы в себе самом». Удивительно это все было еще и тем, что дед наш был полной противоположностью своему сыну. Он регулярно консультировался с врачами, всегда выполнял их рекомендации и принимал много лекарств.

Мог папа в порыве своей внезапной радости, смеясь, схватить меня и подолгу тискать, целовать и подбрасывать к потолку, и я не имел возможности даже ни пикнуть, ни выдохнуть. Но если был я в чем-то серьезном виновен, то вскипал папа молниеносно, глаза его выскакивали из орбит от прилива ярости, и сильно сдерживал себя он, чтобы не прибить меня. Чувствовал я это всем своим существом и боялся, что когда-нибудь не сможет он себя сдержать. И перепадало мне от него частенько, но в большей степени виноват в этом был сам я.

Вставал папа всегда очень рано и начинал сразу же активно жить и действовать, заражая своей кипучей энергией все окружающее его пространство. Работать он любил и никогда от работы не уклонялся. Был у него жизненный принцип: «Есть такое слово — Надо!» И всегда в жизни своей он его держался. Одним из любимых папиных фильмов был фильм «Коммунист», где главный герой, в блестящем исполнении Евгения Урбанского, преодолевал любые трудности и бедствия, не жалел себя и не боялся смерти. И хотя отделяло нас много времени от событий, показанных в фильме, и жили мы в мирное время, но отец мой по характеру и силе духа своему очень напоминал мне главного героя.

Жили мы с родителями счастливо и мирно, практически без шума и скандалов, и поражался я маминой мудрости, когда могла она гасить в самом зародыше папины вспышки гнева. А гасила она эти вспышки практически всегда молча и только по-доброму смеялась, когда видела, как глаза ее мужа начинают выкатываться из орбит. Смех ее быстро излечивал и охлаждал отца, и уже через секунды смеялись они вместе с искренним задором и радостью.

Любил папа и выпить. А когда выпивал, то становился необычайно добрым и веселым. Любил он весь мир, а особенно жену свою и детей. Да и сам он напоминал мне в таком состояния большого, радостного и слегка наивного ребенка. Он уже не ругался, прощал меня за все прегрешения и даже пальцем не трогал за то, за что днем мог и «припечатать» не на шутку. Но попадал он иногда и в различные истории. ЕГомню, как будит однажды меня мама ночью, и понимаю я, что она очень встревожена.

— Саша, ты папу не видел, не заходил он в твою комнату?

— Так ведь ночь давно уже, что ему делать здесь?

— Ты представляешь, пропал папа! Встал с кровати, пошел в туалет, а обратно не вернулся. Из квартиры не выходил, а внутри его нет. Везде обыскала, даже не знаю, что и думать! Чудеса!

Мама была очень расстроена, сестра Машенька терла глаза и плакала, а я окончательно пришел в себя и пытался осознать происходящее. Папы действительно нигде не было. Радовало, что балконная дверь и окна были закрыты. Закрыта была и входная дверь в квартиру, к которой с вечера никто не прикасался. Одежда и обувь его тоже находились на месте. И тем страннее было исчезновение. Мы только могли разводить руками в недоумении. И вот, обошли и заглянули мы с мамой по пятому разу во все комнаты и помещения нашей трехкомнатной квартиры и заметили, наконец, следы нашего пропавшего. В углу ванной комнаты, на полу, аккуратно стояли его тапочки, которые он неизменно носил, когда был дома. А сам обладатель тапочек, свернувшись калачиком, спал глубоким тихим детским сном в ванной за занавеской, положив ладони под голову. Спал он настолько безмятежно и сладко, что ни свет, ни наши громкие разговоры, ни попытки его растормошить не подействовали. Смотрели мы на нашего папу и смеялись от всей души. Перед нами был самый что ни на есть большой ребенок, которого следовало бы хорошенько проучить и отшлепать за его проказы. Но спал этот ребенок таким невинным младенческим сном, что не мог не вызывать умиления и улыбок. Мама плеснула ему в лицо холодной водой из-под крана, и он, наконец, начал просыпаться, облизываться и приходить в себя. Выслушал он упреки без возражения, вылез из ванной, заерзал от неудобства, опустив голову, как маленький, съежился и пошел в свою кровать.

Был папа человеком очень умным, воспитанным и культурным, унаследовав от деда все эти качества, но обладал он значительно большей живостью характера, и истории, подобные этой, делали его для меня более близким и понятным. И за это я его очень любил. Много раз приходилось мне видеть, как работает папа физически. Работал он очень быстро, не знал ни покоя, ни отдыха и только огрызался на дядю Юру, требующего в очередной раз перерыва для перекура. Глаза его горели, двигался он стремительно и мощно и брался за самые трудные участки работы. Могли они тащить на залив вдвоем нашу большую и тяжелую лодку, выкорчевывать пни и коряги из земли или разгружать грузовик с бетонными камнями для строительства нового дома — везде отец работал за троих и требовал того же от других. Дядя Юра же во всем видел разумную гармонию и часто непроизвольно закуривал и прерывался в работе, уходил от нее в свои неземные мысли и красоты окружающего мира. Папу это дядино качество всегда выводило из себя.

— Нечего прохлаждаться, работать надо!

— Да что ты, Гришка, все пыхтишь и надрываешься, так и в ящик с твоим рабочим темпом запросто сыграть можно. Давай хоть передохнем немного, ты посмотри, какая красота кругом! Не вся ж жизнь в работе, Павка Корчагин ты наш!

— Сделаем дело, а потом и пой свои песни, соловей!

— Нет, Гришка, ты все-таки неисправим. Будь твоя воля, ты бы фонари нам на одно место повесил, и работали бы мы по двадцать четыре часа в сутки, а ты бы все приговаривал: «Работать надо!» И папа лишь махал на своего друга и родственника рукой и продолжал делать свое дело дальше.

Все наши мужчины больше всего любили вместе собираться за столом у деда. Дед очень любил хорошее застолье, хорошие напитки и хорошую компанию. И после выхода на пенсию не было для него лучше компании, чем общество его сына и зятя. Папа с дядей Юрой знали и очень ценили это. По всем праздникам и дням рождениям дед собирал за своим столом почти всю свою семью, и царствовал на этих встречах дух свободы и радости.

Начиналось все достаточно церемонно и сдержанно — как бы издалека. Дед расхваливал гостям вина и коньяки и говорил высоким слогом на нейтральные темы. Хлебосольство его не знало границ, он всегда задолго готовился к приему гостей и тщательно продумывал меню блюд и напитков, которое не переставало удивлять своим разнообразием даже меня. И тем более это было удивительно, что в продовольственных магазинах Ленинграда в этот период времени советской истории было, что называется, «шаром покати».

Мужчины — все в костюмах и галстуках, женщины — в праздничных красивых платьях и украшениях. Сидели мы за дедовым столом, словно на приеме у какого-то чопорного английского аристократа — уж больно много уделялось хозяином внимания этикету и регламенту. Да и сам хозяин всегда напоминал мне барина, только не очень русского. У русских людей не было такой педантичности и несгибаемой воли, как у него. Разговоры велись за столом на темы истории, литературы и искусства, и обстановка этому очень способствовала. Половина стен в дедовой большой комнате была забита снизу доверху книгами, а вторая половина — картинами. И то и другое было главной страстью его жизни. Гости ели и пили с наслаждением, а хозяин нас потчевал и получал от этого большое удовольствие. Рассказывал дед нам и о своих любимых героях, наиболее повлиявших на него в период взросления: Рахметов и Мартин Иден, и рекомендовал мне обязательно познакомиться с книгами. После каждой выпитой рюмки мужчины становились все более раскованными и начинали вести разговоры в более свободной и радостной манере. Да и сама компания за столом постепенно начинала делиться как бы на два центра: мужчины — вокруг деда, а женщины — вокруг бабушки. Мама же, соблюдая нейтралитет, больше участвовала в разговорах с мужчинами.

И вот уже пиджаки поснимали наши мужики и спорят друг с другом активно, рьяно, но уважительно и не переходя грани. И поднимают они в очередной раз свои коньячные рюмки, и вижу я, что дед уже совсем другой человек. Его глаза сияют от счастья, и он необычайно доволен, собрав в своем узком кругу папу с дядей. А те вторят ему и светятся от радости не меньше, чем он. Бабушка с легкой тревогой смотрит на своего супруга и делает ему осторожно знаки насчет скорости потребления коньяка. Но дед лишь весело и задорно машет на нее рукой, мол, «что ты, старая, можешь понять в наших мужских делах?» И бабушка сдается и тоже машет на него рукой, но только от досады, потому что знает, что повлиять на мужа она не в силах, а больше сделать это некому.

И освободившись окончательно от женского вмешательства, мужчины наши еще более группируются вокруг деда, выпивают и едят уже в своем тесном кругу. Кажется, что лишь только этого мгновения они и ждали, и напомнили мне они тех свободных и радостных мужиков, что так счастливо, весело и беззаботно сновали внутри бани. А больше всего поражался я деду, у которого в глазах засветился какой-то удивительный мальчишеский задор, и от его прежней сдержанности и педантизма не осталось и следа. И вдруг дед радостно подмигивает своим соседям и хлопает их по плечам.

— А не спеть ли нам, други?

И не дождавшись ответа, вдруг врезается в наши размеренные застольные посиделки его удивительной силы низкий и глубокий голос, от которого я вздрагиваю от неожиданности. И голос его медленно и плавно начинает набирать обороты.

Горит свечи огарочек, гремит недальний бой…

И почти сразу же и папа, и дядя Юра подхватывают дедову волну, не сговариваясь, и вливают в нее с удвоенной энергией свои сильные и низкие голоса..

Налей дружок по чарочке по нашей фронтовой.

Налей дружок по чарочке по нашей фронтовой,

Не тратя время попусту, поговорим с тобой….

И стены дрожат от их голосов, и женщины наши смотрят на них с каким-то внутренним смятением, в котором читаются одновременно испуг и восхищение. Не пугается их только мама, и как-то по-доброму и загадочно она улыбается. Спели они первую свою песню, радостно выдохнули и наполнили рюмки коньяком. Тетя Аля хотела в паузе сделать замечание своему мужу, но не посмела, поймав на себе на мгновенье внезапно похолодевший строгий взгляд своего отца. Опустились рюмки на стол, и потекли песни рекой. Были среди них и «Во кузнице», и «Березка», и «На поле танки грохотали», и много других, менее знакомых для меня песен. И пели все эти песни они с такой силищей, радостью и какой-то особенной молодеческой лихой удалью, что не мог я не восхищаться своими мужиками. Но по-прежнему особенно я поражался деду, который внезапно открылся и из сухого чопорного аристократа превратился в самого что ни на есть первого русского, сияющего от проникновения в глубины народного духа и культуры. Пели они так мощно и радостно, словно парились нещадно изо всех сил в парной на верхнем уровне Зеленогорской бани и без всякой жалости хлестали себя вениками, не замечая ничего вокруг. Было в них что-то удивительно настоящее и подлинное, хотя и пугало меня это своей безудержной стихийной мощью. И дед в эти минуты был настоящим русским мужиком, хотя в обычной его размеренной жизни разглядеть «мужика» в нем было невозможно даже и под микроскопом. Таил этот педант и интеллигент глубины своего духа где-то очень далеко в своем сердце и доставал их только тогда, когда сердце его сияло и пело.

А вот и папа не удержался и затянул басом песню Шаляпина «Дубинушка», и по коже у меня мурашки поползли. Пел и раньше папа эту песню, и всегда она брала меня за душу:

Много песен слыхал я в родной стороне,

в них про радость, про горе мне пели.

Но из песен одна в память врезалась мне,

эта песня рабочей артели.

И дед с дядей Юрой, выждав момент, так подхватят папину песню, так вольются в нее, что бокалы и рюмки зазвенели уже в следующий миг.

Эх, дубинушка, ухнем,

Эх, зеленая, сама пойдет.

Подернем, подернем, да ухнем!

Смотрел я на них и видел, что слезы стоят в их глазах, но слезы эти были слезами не слабых, а очень сильных и цельных людей, которые вынесут любые испытания и трудности и дойдут до своей цели. Я не мог понять еще всего смысла этой песни, но веяло от нее такой силой, печалью и смирением нашего народа, что не мог я не восхищаться ею и ее исполнителями. И вот уже со второго куплета открыл я свой рот и начал вытягивать вслед за мужиками припев, и из глаз моих против воли потекли по щекам редкие и соленые слезинки. И, несмотря на эти слезинки, было мне очень хорошо и свободно на душе, и чувствовал я себя свободным и счастливым человеком, и сердце мое было переполнено любовью к этим трем сильным и очень разным людям — настоящим мужикам! Моим мужикам!

Мама

Милая, дорогая моя мамочка! Какое счастье, что я могу говорить и повторять эти слова. Мы давно живем уже не вместе, но ты живешь всегда рядом со мной, намного ближе, чем это может показаться, — в моем сердце. Идут годы. Нет уже того маленького, крепенького белобрысого мальчика, который не отходит от своей мамы ни на шаг и смотрит на мир ее глазами. Все стремительно меняется, и мальчик превращается во взрослого мужчину, мужа, отца. Внешние перемены лишь доказывают условность и относительность времени и материального мира. Но я знаю, что есть что-то несоизмеримо более важное, настоящее, вечное и цельное, и это есть любовь. Это чувство, словно языки пламени горящей свечи, освещает нас изнутри, живет в нас и наполняет жизнь смыслом. Я знаю также, что жизнь — это величайшее счастье и радость, и ты подарила мне возможность узнать это.

Я бесконечно благодарен тебе.

Когда я смотрю на тебя, я вижу и чувствую, что бег времени бессилен изменить нашу тонкую связь, наш мир. Слова здесь ни к чему. Мне достаточно видеть твою улыбку, глаза, чтобы ощутить всю силу и глубину материнской любви. Истоки этого чувства идут из наших глубин и скреплены самым ярким, счастливым и беззаботным периодом в человеческой жизни — детством.

И я снова возвращаюсь туда и опять превращаюсь в маленького, спокойного и светловолосого мальчика, одетого в футболку и шортики. И опять я гуляю по своему Зеленогорску с мамой за руку. Мне хорошо и спокойно как никогда. Мы никуда не торопимся, улыбаемся друг другу и идем на залив. Я понимаю, что мама — самый важный человек в моей жизни, и наслаждаюсь нашим общением. Сегодня мне повезло: Таня осталась на даче с бабушкой и дедушкой, а папа с дядей Юрой с утра на рыбалке. Мама целиком моя. Как я ждал этого!

Солнце медленно и нежно обволакивает земную поверхность светом и теплом своей заботливой любви, дует едва заметный ветерок, и мы идем нашей обычной лесной тропой. Птицы громко поют на все голоса, и мне кажется, что поют они именно для нас. Их пение — пение самой жизни, и звучит жизнь радостью молодости и счастьем. Пахнет смолой, древесной корой, травами и росой. Кругом разлит аромат свежести и бодрости. Мы приходим на «дикий» пляж и располагаемся у колышка, к которому привязывается на берегу наша лодка. Никого еще нет, мы совершенно одни, и лишь только крик чаек нарушает тишину. На заливе отлив и штиль. Мы раздеваемся, садимся и молча долго смотрим вдаль, туда, где сейчас находится наш папа. Водная гладь почти смеется и как зеркало отражает в себе радостную улыбку солнца. Мама нежно и заботливо гладит меня по голове, и наши глаза встречаются. Я не могу оторвать взгляда от маминого лица и купаюсь в лучах света, исходящего от нее, непроизвольно двигаюсь к ней и протягиваю руки. Она ласково принимает меня к себе, продолжает гладить и несколько раз с особой нежностью прижимается губами к моей щеке. Я счастлив, я хочу, чтобы эти минуты никогда не кончались, я хочу остаться здесь с мамой навсегда. Смотрю на нее и с удивлением замечаю, что ее глаза почему-то повлажнели, а по щекам побежали слезинки. Странно, мне так хорошо, а она плачет. Почему она расстроена? Такой замечательный день, и мы вместе. Что ее может тревожить? Ну вот, наконец, она вытирает слезинки и с любовью продолжает смотреть на меня. Улыбается. Слава богу, слез уже не видно! Но мне кажется, что я чувствую в ней какую-то тревогу, грусть, и это мне тоже не очень понятно. Я хочу обязательно ее успокоить. Поднимаюсь на ноги и нежно обхватываю ее за шею. Как же я люблю свою маму! Она откликается, расцветает и обнимает меня. На несколько секунд мы замираем в объятиях и без слов растворяемся друг в друге. Как же мне хорошо, спокойно и радостно.

— Сынок, милый, только бы в жизни у тебя все было хорошо! Ну вот, теперь уже по голосу ее чувствуется, что она опять слегка чем-то встревожена. Но чем? Ведь нам никто не мешает, и мы никуда не торопимся.

Накаркал, кажется, все-таки кто-то появился на пляже и как назло идет именно в нашу сторону. Какой-то человек в яркой рубашке. С досадой наблюдаю за ним. Что ему нужно? Он действительно идет к нам. Но зачем? Что-то есть в нем странно знакомое, но я его никогда раньше не видел. Крепкий, в необычных очках, с бритой головой и аккуратной бородкой. Одет в рубашку ярко-оранжевого цвета и белоснежные джинсы. Наверное — финн, они часто сбиваются с пути и забывают, где их автобусы. Наверняка иностранец — у нас такая необычная одежда не продается, да и держится он по-особенному. Лицо доброе и умное, наверное, из-за очков, но в фигуре чувствуется сила. Он совсем уже рядом, внимательно смотрит на нас и улыбается. Но чему? Что ему от нас нужно? Удивительно, но в этом человеке есть что-то определенно знакомое и даже близкое, но он мне точно незнаком. Чувствую, что он добрый и хороший, и нам с мамой нечего бояться. Он останавливается в метре от нас и очень внимательно смотрит в наши глаза. Молчит и изучает. Пауза затягивается, но меня это не раздражает.

— Я пришел к вам потому, что вы не хотели, чтобы сегодняшний день заканчивался. Вы были счастливы, и вам было хорошо. Поэтому я здесь. Я хотел подарить вам еще раз возможность насладиться этим днем, — он говорит очень вежливо и ласково улыбается, — это ведь так несложно. Вы живете в моей памяти и воображении, но ваша жизнь не становится от этого менее реальной. Я дал слово вернуться сюда, в этот день, и поэтому я снова здесь. Я люблю вас, и мы опять здесь и все вместе.

Я почти ничего не понимаю и во все глаза смотрю на знакомого незнакомца. Он говорит какими-то загадками и смотрит на меня почти, как папа, когда хочет проверить мою сообразительность. Да и похож он чем-то на папу. Зато мама ведет себя очень необычно. Она встала и с нежностью переводит взгляд с меня на этого загадочного человека. Я чувствую, что она очень рада видеть его. Но почему? Кто он? Нам и без него было очень хорошо. Он, похоже, знает нас, по крайней мере, ее. Она тоже его узнала.

— Я появился, чтобы ты не волновалась за него. Ты хотела, чтобы у этого мальчика все в жизни было хорошо, и я пришел тебя успокоить. У него все сложится так, как ты хотела. Вас ждут впереди серьезные испытания и потери, но вы с ними справитесь и выйдете победителями. Спасибо тебе за то, какая ты есть! Что касается меня, то у меня действительно все хорошо, я счастлив, и иначе быть не могло. У нас с моей Юлей прекрасная семья и двое мальчишек, один из которых очень мне напоминает его, — он указал на меня, но говорил при этом только с мамой. Я почувствовал удивительное доверие к этому человеку, хотя по-прежнему не понимал, что происходит. Его глаза излучали какую-то загадку, но мама, кажется, уже ее разгадала и была счастлива. Она так и не произнесла ни одного слова, но в глазах ее светилось нечто большее, чем все мысли и слова вместе взятые. И это был свет любви.

Непроизвольно мы все сближаемся, протягиваем друг другу руки и улыбаемся. Мне очень хорошо, радостно и спокойно. Я обнимаю маму, и она меня треплет по голове.

Я по-прежнему обнимаю маму и открываю глаза. Мы опять в ее квартире на Гражданке, только маленького, крепенького и белобрысого мальчика уже рядом с нами нет, он остался внутри нас, в нашей памяти и сердце.

Рецензия. В поисках детства

Открывая нам мир утраченного детства, с которым еще не потеряна связь, автор приглашает нас в увлекательное путешествие-воспоминание для того, чтобы обрести себя заново, вытащить из себя те ценности и добрые чувства, без которых нельзя по-настоящему жить. Быть подлинным — значит, не забывать о том, что в тебе жив еще ребенок. И спасибо родителям, пока они живы, что дают нам возможность чувствовать себя детьми. Когда вы прочитаете эту замечательную книгу до конца, на глазах у вас обязательно будут слезы любви и благодарности: «Мама, я люблю тебя!».

Сегодня в искусстве, кино и литературе определенно намечается тенденция к осмыслению советского прошлого в позитивном ключе. Казалось бы, прошло каких-то несколько десятилетий, в течении которых так часто мы наблюдали отплевывание от тех советских застойных лет, как вдруг все обернулось своей противоположностью. Маленькие дети, которые застали то время только краешком детства, испытывают сегодня теплые и нежные чувства к прошлому. И детство — здесь слово ключевое. Не советская идеология, не грохочущие танки по Красной площади, но тоска по детству, которая, по воле судеб, была вписана в колыбель советских атрибутивов, волнует сердце.

Сегодня, когда «порвалась связь времен» — что же ищут эти выросшие мальчики в той стране, в которую, как в воронку, навсегда ушло их детство?

Все те, кто жил в эту эпоху, без труда узнают приметы времени своего детства. Томатный сок из подвесных бутылок, увлечение филателией и разным прочим собирательством, очереди, культурные прививки (посещение музеев и оперных театров). Многое еще можно добавить, вспоминая период своего собственного мальчишества, однако, по сути, детство советского школьника будет почти одинаковым для всех ребятишек. Все мы дети той страны, которой больше нет на карте; страны, которую мы потеряли. Последующие годы реформ по-началу окрылят надеждами и перспективами, многие бросятся в эту бездну неизвестного, многие там так и канут в безвестности… И вот теперь, когда мы пересекаем середину жизненного пути, что остается в душе от прожитых лет?

Читая на ночь своим детям книжки, мы тянемся за теми, что читали нам, в свою очередь, родители и удивляемся, почему сегодня больше не пишется таких прекрасных книг, как тогда. Мы хотим передать им все самое лучшее, заразить прекрасным, окрылить радостью жизни. Детство не проходит никогда. Чтобы ни было в нем, остается только радость и свет. Страна нашего детства — это страна дефицита, как справедливо пишет автор книги, в ней действительно многого не хватало. В эпизоде со шведскими машинками, когда маленький Саша, уже почти торжествующий от счастья обладания импортными машинками, внезапно вынужден отдать их обратно законным владельцам, ощущается немаленькая боль. В этих маленьких слезках — огромная боль за страну, которая почему-то не может производить достойной продукции, насытив тем самым вкусы неизбалованного советского человека. И сколько раз в течении семидесяти лет из миллионов квартир раздавалось это риторическое: «Да что же это за страна такая, не может нормальную продукцию произвести?!». Однако в том же рассказе герой прежде пытается обменять на шведские машинки свои отечественные, которые есть у него и которые он, не без гордости, по надежности сравнивает с танками. Как мы искренне гордились успехами своей страны, небезосновательно считая ее самой лучшей в мире! Удивительно точно подмечена автором эта ранняя политизация советских детей. Каким-то причудливым образом, не понимая всей ситуации и политической обстановки в мире, мы умудрялись всерьез играть в Пиночета и Альенде, с легкостью произносить имена Че Гевары и Нельсона Манделы. Но несмотря на это подлинным мерилом вкуса, конечно, были хорошие книги и фильмы. Герои Майн Рида и Жюль Верна, Конан Дойла и Дюма создали новое неповторимое поколение детей, которым суждено стать постсоветским.

Оглядываясь назад в наше детство, мы находим интонации взрослых. Какая-нибудь неприметная фраза или даже междометие прочно врезается в память и срастается с ядром того, что можно назвать сущностью детства, так что выброси ее — не останется и детства. И как важно в детстве все! Наколько показателен в этом отношении эпизод со смертью нелепого конюха Иванова; невольно на глазах проступают слезы: и не почему, а просто так, потому что жалко и все: человек так переменчив и временен на грешной нашей земле. Когда рука автора этой замечательной книги выписывала узоры букв, плетя рассказ за рассказом, его сердце трепетало щемящей любовью к людям, ради которых он взял перо.

Данила Миронов — писатель, философ.

Content

Александр Гайдышев
Счастливая карусель детства

Шведские игрушки

Дед (первая часть)

Товарищ Иванов и мой первый заработок

Юный политик

Скрип железной воли (Дед — продолжение)

Сила воображения

Архитектор из Москвы

Мужики

Мама

Рецензия. В поисках детства