Цуркин Григорий Владимирович

Милый птенчик

Григорий Цуркин

Милый птенчик

Научно-фантастический рассказ

Рисунки Ю. Случевского

Стоило моему другу Паше Шульгину, маленькому, подвижному студентику, плотно пообедать, закурить, как сразу же его осеняло беспокойное, мечтательное вдохновение. Лежа где-нибудь на траве в своем вечном коричневом спортивном костюме, он начинал фантазировать с полным отрывом от земной поверхности. И для большей убедительности почти всегда ссылался на последние достижения современной науки. Он и сам, вероятно, давно переселился бы на облака, если бы вслед за ним не протягивалась мощная длань Славы Белугина и моментально не стягивала фантазера вниз, советуя держаться великолепной земной растительности.

И хотя по своим характерам друзья были глубоко различны, это не мешало им дополнять друг друга в полном соответствии с законом единства противоположностей.

Недаром в институте их называли непримиримыми друзьями или неразлучными соперниками.

Часто по вечерам, сойдясь вместе перед отходом ко сну, мы располагались где-нибудь на скамье. И тут Паша, осмотрев небо и заметив восходящую Луну, сразу изрекал очередную гипотезу.

— А что, если Земля со своей Луной всего-навсего обыкновенный атом водорода? Причем Земля — ядро, а Луна — электрон. И находится этот атом где-нибудь в булыжнике другого непостижимо огромного мира, размеры которого мы себе и представить не в состоянии. Ну, так же, как, например, муравей не может представить себе размеров кита. И живут в этом огромном мире какие-нибудь необыкновенные великаны. Возьмет вдруг один из них этот булыжник и бросит его куда-нибудь в нехорошее место. А мы на своем ядре будем копошиться, сдавать зачеты, спорить…

— Ну что ты будешь делать? — моргал белесыми ресницами Слава. — Что же, по-твоему, институт бросать надо, зачетов не сдавать? И госэкзамены тоже?

— Да ведь это я так… В порядке движения мысли.

— И чего только не лезет в твою очкастую башку! Как в мусорный ящик. Ведь твоими фантазиями и курицу не накормишь.

— Неправда! — горячился Паша. — Без фантазии и науки быть не может.

Подобные дуэли часто завершались употреблением обидных эпитетов, и так как Слава кончал факультет механизации, то заслуживал наименования шкворня, а зоолог Паша довольствовался званием мокрой курицы.

Споры эти могли бы продолжаться до бесконечности, если бы вскоре после госэкзаменов мы со Славой не втиснули Пашу вместе с огромным рюкзаком в вагон скорого поезда. Перед самым отходом Слава пожал ему руку и напутствовал в последний раз:

— Заповедник «Лукоморье» — учреждение определенно серьезное. Держись солидней. Не вздумай спороть что-нибудь из области лунных электронов. Моментально вылетишь оттуда вместе со своим верблюжьим рюкзаком со скоростью электрона.

— Не волнуйся! Вечер по поводу присвоения мне ученой степени доктора без тебя не обойдется, — добродушно парировал Паша, сверкая очками, — я приращу тебе ноги страуса, и ты будешь…

Дальнейшее заглушил густой гудок электровоза, и Паша уехал. Вскоре и Слава завершил свою дистанцию где-то в совхозе около Кустаная, и оба они долго держали меня в неведении относительно своих успехов. Я стал подумывать о том, что наконец-то нашлась черта, общая для обоих характеров, но однажды обнаружил в почтовом ящике небольшой голубой конверт.

Письмо было недлинное, шутливое и какое-то сумбурное.

«Друже Портос!

Не сердись. Чтобы молчать, причин было немало. Живу в прикаспийских прериях, вдали от шумной цивилизации. И какая прелесть эта жизнь! Скакать на коне, махать топором, сгибаться над книгой, рассекать воду веслами и, сраженным усталостью броситься в постель и спать, видя странные сны, где мечта всегда достигает цели.

Прости лирику! Вышли мне очки — 5 диоптрий. Мои слопал страус, а без очков я, как Слава без ног. Кстати, что с ним? Так он вообще парень неплохой, но грубовато сколочен.

Очки шли по адресу: г. Птичьи острова, заповедник „Лукоморье“, Шульгину П. Пиши. Буду отвечать. Жду очки».

И за месяц я получил еще три письма, в которых было немало любопытных сведений, освещающих деятельность моего друга.

«…Сообщаю, что работаю в области вегетативной гибридизации. Если твои агрономические мозги еще не потеряли способности воспринимать живую жизнь, попробую объяснить современное состояние этой отрасли. Есть много способов радикального изменения привычного строения птицы. Переливать белок яйца, скажем, из гусиного в куриное яйцо. Получим крупные экземпляры гусекурицы и гусепетуха. Также изменяет особи пересаживание яйцеклетки или зародыша половых желез и хирургическое сращивание организмов.

…Хочу познакомить тебя заочно с шефом моим, доктором Золотухиным.

Во-первых, он Сергей Васильевич. Коренастый, маленький, голова круглая, бритая, и знаний в ней хватит на добрый десяток таких молодцов, как мы с тобой. Забыл. Снизу к голове подвешена пышная белая борода, от которой всегда пахнет „Красной Москвой“.

Если наши изыскания придут к счастливому завершению, то мир животных будет значительно обезображен…

…Вчера шеф, ходя по комнате и держа руки в карманах, долго молчал, а потом глубокомысленно изрек:

— Старостью, между прочим, заболевают люди из-за глупой боязни не делать выходок, несвойственных возрасту. Так вот. Как же сломать зоологические барьеры и лепить из живых существ, точно из пластилина, все, что необходимо человеку в данном случае? Если бы удалось это, я непременно прилетел бы в Москву на крылатой лошади…

…Целой группой сейчас мы работаем именно над проблемой подобного скрещивания. Пока это только бессонные ночи и малоудачные эксперименты.

…Вчера из вольера вырвался страус, и мы целые сутки гонялись за ним на лошадях. Еле заарканили. Ты умеешь набрасывать лассо? И, конечно, тебе неизвестно, что такое струтиомимус? О-о! Страшная вещь!..»

Если бы в конце письма он добавил, что у турецкого бея под самым носом шишка, тогда все стало бы на свое место. Можно было бы не ждать дальнейших писем.

И я действительно до самой весны писем больше не получал.

* * *

И, наконец, почти через год появилось письмо.

«Агроному из министерства!

Если вы со Славой надумаете поздравить меня с благополучной защитой кандидатской, вы не очень ошибетесь.

Тема: „К вопросу о страусовых гибридах в условиях прикаспийских степей“. Видал? А ты сидишь в столице и напрасно переводишь бумагу. Недавно наш Сергей Васильевич обронил мысль, над которой следует поразмыслить. „Животный мир, в том виде, в котором мы его застали, есть результат определенно направленной эволюции, и стоит расширить поле произвольных вегетативных скрещиваний, и мы получим живые образцы необычных, весьма причудливых существ“. Дошло? Это тебе не восковая спелость исходящей за № 001. И вообще у нас в заповеднике столько новостей! Жаль, что не все ты сможешь оценить как следует. Кстати, когда у тебя будет отпуск? Отвечай сразу.

Кандидат сельскохозяйственных наук Шульгин П.».

Может быть, он и прав? Проклятые бумаги высасывают столько мыслей, которые погибают, попадая грызунам на завтрак. И страшно то, что вся жизнь может пройти в пространстве между шкафом для хранения бумаг и мусорной корзиной. А Паша скоро будет доктором. От него всего можно ожидать. Напористый, дьявол!

Написал ему, что отпуск получу с 1 августа. Проведем его вместе. Это было бы весьма кстати.

* * *

Увы! Я ничего не смог поделать со своим строгим начальником. Он нагрузил на меня такое количество бумаг, что отпуск мой постепенно переполз на декабрь. И скрепя сердце я шмыгал на лыжах в подмосковном доме отдыха и дал себе слово в будущем году обязательно навестить моего друга. Заявление об отпуске подал уже в апреле с учетом коэффициента сползания. А от Павла ни слуху ни духу. Только в мае он разразился небольшим посланием.

«Портфель из телячьей кожи!

Спрашивал я тебя как-то о струтиомимусе. Знаешь ли ты, мол, что это такое? Объясняю: в меловом периоде мезозойской эры существовал такой предок современного страуса. Не смущайся, от него нас отделяют каких-нибудь тридцать пять миллионов лет. Это странный длинноногий бегун с сильным хвостом. Он уже беззуб и имеет ороговелый клюв. Короткие остатки передних ног, которыми он еще умел хватать пищу. Эта крошка достигала шестиметрового роста. Питались струтиомимусы черт знает чем: травой, яйцами птиц и мелкими животными.

Путем сложной гибридизации мы получили нечто похожее. Птенец растет не по дням, а по часам. И всю нашу птицу он, мерзавец, перетоптал своими ножищами. Вспоминаю „Остров эпиорниса“ Г. Уэллса. Но наш милый птенчик даст уэллсовскому выродку сто очков вперед. Если ты, наконец, соизволишь прибыть в наши края, будет на что посмотреть. Проклятый птенец страшно не любит желтого цвета. Прошел я как-то а желтых трусах около вольера, так он готов был от ярости проволочную сетку сокрушить.

Приезжай. Жду».

Хороши шуточки! Струтиомимус! Всю литературу перерыл, но, к сожалению, о нем почти ничего не сказано. Но взрослой эта птица, вероятно, производила дикое впечатление. И бегала чуть ли не со скоростью курьерского поезда. Но летать не могла. Приручить ее будет не так легко, но зато какие перспективы! Павлу определенно повезло. Эх, почему я не зоолог?

А мой отпуск, как я и предполагал, переполз уже два раза, но август будет моим, чего бы это мне ни стоило.

В июле я заготовил категорическое заявление своему начальнику Глебу Борисовичу, старому, лысому холостяку, великолепному работнику и неисправимому педанту. Он пришел, как всегда, минута в минуту, снял пенсне и стал протирать его. В эту минуту я и подсунул ему свою реляцию. Он водрузил пенсне, молча прочел и отодвинул заявление жестом, которым отгоняют муху. Я снова подвинул заявление ему под нос. Он вскинул голову, посмотрел строго, но я приложил руку к сердцу, а жест сей означает: хоть зарежьте — не отстану. Он вздохнул, вынул ручку и размашисто начертал: «С 20 июля считать в отпуске».

С этого дня ночи мои стали бессонными, а неделя тянулась так медленно, словно ее кто-то держал клещами с той стороны. Багаж свой я уложил в большой портфель, билет на самолет купил заблаговременно и вечером двадцатого был уже в Гурьеве. С помощью гостеприимного завхоза базы в шесть часов утра двадцать первого был посажен на попутную машину, и мы тронулись в путь. Мы — потому что в кузове полуторки ехал еще молодой казах Кизилбаев в серой войлочной шляпе. Он возвращался из отпуска на работу в заповедник. Дорога проходила в трех километрах от усадьбы заповедника, и шофер обещал сбросить нас в самом удобном месте. Мой спутник рассматривал своими узкими глазами рощи, поля, озера и гудел, точно комар, монотонную песенку. Мы дружно чихали от пыли, и, так как он плохо говорил по-русски, а я совершенно не владел казахским, беседа наша ограничивалась подмаргиваниями, улыбками и жестами, понятными всем народам.

К пяти часам вечера мы снова ощутили под собой твердую почву, угостили шофера папироской, закурили и пожелали ему счастливого пути. Кизилбаев, как старожил, отверг длинный путь по дороге, и мы тронулись напрямик, по клеверному полю, к роще с длинным белым зданием усадьбы. Пахло близким морем, было тихо и безлюдно. Вероятно, служащие после работы отдыхают.

— Море далеко? — спросил я спутника.

— Тири-пят километр, — ответил он.

Я не стал уточнять расстояния, и мы спокойно вошли в распахнутые ворота с табличками на столбах «Заповедник „Лукоморье“» и «Посторонним вход воспрещен». Во дворе был большой круглый цветник, а далее — высокий сетчатый забор. И кругом на траве валялось какое-то тряпье. Мы тихо подошли к входу здания и обнаружили, что дверь сорвана с петель и валяется тут же, а ближние окна выбиты. И в здании тоже никого.

— Ой-бой! — покачал головой Кизилбаев и, сложив руки рупором, прокричал в степь высоким, протяжным криком: — Алексей Иваныч! Э-эй, Алексей Иваныч!

Произошло что-то непонятное. Послышался страшный топот, и, когда Кизилбаев оглянулся, я заметил, как лицо его побледнело. С криком бросился он в здание и в дверь направо. Я механически выскочил в окно наружу и опомнился лишь на крыше, куда вскочил по пожарной лестнице. Я стоял около массивной трубы и крепко держался за нее. В здании что-то топталось, храпело и шипело. Слышались резкие взвизги Кизилбаева и его крики. Наконец все затихло, и над крышей взвилась голова птицы величиной с футбольный мяч, сидящая на непомерно голой и длинной шее. Она стремительно рванулась ко мне, зашипела, и я мигом скрылся за трубой. Точно в кошмаре, смотрели на меня близкие круглые зеленые глаза с кроваво-красным ободком, а широкий клюв с зазубринами ритмически раскрывался и щелкал около моей физиономии. Скоро птица отвлеклась, подняла голову и пошла по двору, грозно посматривая на меня одним глазом. Мощные ноги у нее оказались трехпалыми, передние конечности были короткими. Она подошла к вольеру, нырнула в один из разрывов сетки и занялась своим делом — позже я рассмотрел, что она давит улья пчельника и лакомится медом. На пчел, облепивших ее, она не реагировала.

Тихо спустился я по железу крыши и, опустив голову, позвал: «Кизилбаев!» Птица повернулась и угрожающе хрюкнула. Я снова укрылся за трубой и только тут обнаружил, что портфель мой со мной и плотно прижат рукой к левому боку. Положив его на трубу, я вынул бинокль и стал осматривать окрестности: двор оказался разгромленным основательно. Сетка вольера была прорвана, а за ней валялись раздавленные кролики. Ближе на земле я увидел три палатки, лежавшие в страшно истерзанном виде, тут же валялся разбитый чемодан с бельем, разбросанным по двору. У здания были видны раздавленный стул, чей-то портфель, две кепки, соломенная шляпа, туфля и другие мелочи гардероба. За сеткой виднелись луга, небольшие рощицы, а далее, за широкой стеной камыша, ощущалось море. Справа, метрах в четырехстах, тянулась линия трехфазного тока, толстые провода которой низко провисали над землей, а за ней дальше — тоже камыши. За ним просвечивали небольшие озера. Что же произошло с людьми заповедника? Где они? И что привело в такую ярость эту дикую птицу? Неужели кого-нибудь она догнала и растоптала?

Я вытащил из портфеля бутерброд и с удовольствием поужинал; все-таки мое положение уж не такое ужасное. Еще раз тихо спустился по другому скату крыши и негромко позвал Кизилбаева. После шороха жидкий голосок моего спутника выговорил торопливо:

— Псе паратка. Сапог портил мал-мал.

В следующую минуту я отскочил к трубе, чтобы не получить в затылок удара клюва моего врага. Его голова вознеслась надо мною, словно молот, и медленно опустилась. Скоро он опять успокоился и, войдя в ворота, стал щипать цветы, изредка сурово посматривая на меня.

Что делать? Рассеянно я читал большие транспаранты, укрепленные вверху на сетке вольера, и, как ни пыжился, ничего не мог придумать такого, чтобы оказать помощь себе и людям. Придется сидеть на самом гребешке крыши.

С моря тянуло прохладой, и в сумерках я увидел, как из камышей справа выскочила фигура в белом, помахала руками и снова скрылась. Значит, люди разбежались и укрылись в камышах? Позже, когда стемнело и небо развесило свои великолепные люстры, где-то совсем недалеко грохнул выстрел. Струтиомимус сидел в цветнике и изредка шевелился. Если бы удалось ночью спуститься к Кизилбаеву и вызвать по телефону из города хорошую пожарную команду! Но три мои попытки слезть кончались одним и тем же: непримиримый враг мой храпел, шевелился и делал попытки встать. Что же? Утро вечера, говорят, мудренее. Я залез в трубу и заснул. Спал тревожно; во сне несколько раз злая птица извлекала меня из трубы, словно мышь из мышеловки, терзала и, наконец, растаптывала.

Очень рано я услышал птичьи голоса и, не вылезая из трубы, в тоске осмотрел горизонт: вдалеке по дороге прошли четыре машины. Я вскочил на трубу, махал полотенцем, но они проехали, не заметив меня.

Что же делать? Если тихо раздеться, быстро слезть, пробраться незамеченным вдоль изгороди и бежать направо, к камышам?

Я выскочил на поляну и так бешено замолотил ступнями, что трава на три метра вокруг вся прилегла от ветра. Лишь на одно мгновение я повернул голову и увидел, что бдительный враг мой мчится за мной, тяжело топая и низко пригнув шею. Этот топот отдавался в моих ушах, словно стук могильных лопат, и это значительно прибавило мне скорости.

И в тот момент, когда ноги мои уже зашлепали по болоту, около камышей, позади послышался страшный резкий треск. Я на бегу оглянулся и успел запечатлеть, как огромная птица метрах в десяти от меня рухнула наземь, хлестнув по земле длинной шеей, словно гигантским бичом. Провод еще качался, и я сразу понял все: встреча с цивилизацией оказалась для ископаемого роковой.

Я устало вошел в камыши и, увязая в тине, стал искать людей, чтобы сообщить им радостную весть. Но только в третьем озерце я увидел, что на болотной кочке сидел и трясся от холода высокий худой человек. Он поправлял очки, сползающие у него с носа, и определенно был готов при появлении опасности сразу нырнуть в воду. Нервное напряжение разрядилось припадком смеха, и, когда я опомнился, около меня появились два полуголых человека, дрожащих подобно первому. В одном из них я узнал значительно окрепшего Павла. Мы обнялись, и он представил меня коренастому и головастому здоровяку, который выжимал и чистил от грязи свою роскошную бороду. Мокрая рубаха и брюки его были также не в лучшем виде. Это и был Сергей Васильевич Золотухин. Они видели мою скачку с самого начала и сразу стали шутить, отмечая, что если бы не крайние обстоятельства, то, несомненно, был бы зарегистрирован мировой рекорд бега на пятьсот метров.

Мы вышли из камышей на поляну. Даже мертвая, лежащая у наших ног и пахнущая паленой шерстью птица казалась монументально неправдоподобной.

Мы двинулись к усадьбе.

— Почему же никто не вызвал срочной помощи из города? — спросил я спутников уже у самого здания.

— Эк, хитрец, — ответил Павел насмешливо, — эта длинноногая зверюга в первый же час своего безумия пооборвала все телефонные провода. А шоферы из гаража тоже, вон они, за нами бредут…

-

Журнал «Техника-молодежи», № 12 за 1959 г.

Рисунки Ю. Случевского

Content

Цуркин Григорий Владимирович Милый птенчик

Григорий Цуркин Милый птенчик