Федор Ошевнев

Физик Славик

Так уж распорядилась жизнь: повзрослев, я оказался единственным из класса, сменившим родные пенаты на житье в другом конце России. Даже не каждый отпуск получается выбраться на малую родину. А когда получается, как можно больше стараюсь общаться с друзьями детства.

Ровесники осели либо в нашем районном городке — «большой деревне», либо в ближайших областных центрах. Контактируют мало: погоня за призрачной птицей материального благополучия, трудовые и бытовые проблемы, груз прожитых лет — у иных уж внуки — постепенно отдалили соклассников, сводя их случайные встречи к мини-диалогам: привет — привет, как дела? — нормально, пока — пока.

Я же стараюсь собрать наиболее близких приятелей на мальчишник, вытащить в лес, на пикник, или же свозить на рыбалку, хотя бы на время воссоединяя разобщенных временем и судьбой.

В одно такое отпускное застолье мы, пятеро мужиков в годах, когда-то соседствовавших за партами, солидно «накатили на грудь» и, сменив несколько тем, пустились в воспоминания о школе и учителях, в большинстве своем имевших прозвища — по характеру, внешности либо как производное от фамилии. Тут-то в моей памяти и всплыл преподававший у нас в выпускном классе физику Вячеслав Васильевич Лужкин.

— Вопрос: никто не в курсе, где сейчас Физик Славик проедается? — поинтересовался у собравшихся. — Поди, уж пенсионер? Или еще продолжает кому-то аттестаты портить?

— Тю, опомнился… — и Валерка Асмолов гулко-коротко гоготнул. — Он, можно сказать, давно суперпенсионер. Сверхперсональный…

— Ты что, и правда не знал? — удивился Валентин Путивлев. — М-да-а-а… Дела…

В десятом классе уроки физики поначалу у нас вел срочно мобилизованный под ружье пенсионер со стажем: что-то там у директора с учительской единицей к сентябрю не срослось. Прадедушка, как сразу нарекли мы «запасника», предпочитал по классу не шаркать, а от звонка до звонка прочно гнездился на стуле. Материал объяснял не совсем внятно — есть такая поговорка: говорит всмятку. На опросах откровенно подремывал, оценки же выводил трудно, трясущейся сухонькой ручонкой. Впрочем, «классная» нас сразу предупредила: мол, Прадедушка — явление временное, подходящую «физическую» кандидатуру усиленно ищут. И таковая, действительно, вскоре обозначилась…

Раньше других обладателем особо ценной информации стал вездесущий дылда, «без двух „сэмэ“ рост два „мэ“», Валерка Асмолов. Неунывающий двоечник и фордыбака, по прозвищу Смола, он был неутомимым прикольщиком и вечно балансировал на грани фола в своих остротах.

Вот, в тот год, первого сентября, вышли мы после занятий почти всем классом на реку — жара стояла прямо июльская. Смола нырял-нырял, да вдруг ка-ак вылетит с ревом на берег, а сам за промежность держится. Подскочил к нашей отличнице Таньке Дедовой, цап за руку и давай голосить:

— Ой, беда! Ой, беда! Быстрее в кусты, не дай погибнуть!

Мы так и обалдели — ничего не понимаем. Танька давай орать: отпусти, дурак, свихнулся! Смола же дальше голосит:

— Ой, гадюка за писюн укусила, за самую маковку! Ой, помоги, яд отсоси! Ой, помираю!

Вокруг — дикий хохот. Дедова, пунцовая, ругается, едва не матом. А Валерка чрезвычайно доволен, что опять в центре внимания оказался, и разговоров потом о сомнительной шутке будет — на всю школу.

Учителей Асмолов тоже старался своей фантазией не обделять. Опять-таки в начале учебного года вызвали литератора с урока: к телефону. Не успел Лев Толстый (на деле — Лев Викторович Анфиногенов, а пародийное прозвище приклеилось из-за откормленного живота) закрыть дверь класса, как Смола метнулся к преподавательскому столику, цапнул с него принадлежащий учителю экземпляр романа Горького «Мать» и, срочно реквизировав у Таньки Дедовой линейку-трафарет, быстренько переиначил название первого произведения социалистического реализма. Свою работу он гордо продемонстрировал присутствующим — избранный книжный том отныне именовался: «Е… твою мать!»

«Обновленный» Горький вернулся на законное место. Вскоре в класс вернулся и Лев Толстый. Урок продолжился, вот только Анфиногенов никак не мог уразуметь суть причины всеобщего оживления… Нелитературной правки он до звонка так и не обнаружил, а углядел ее уже в учительской заглянувший туда с каким-то ценным указанием директор школы Шпажник (сие вовсе не фамилия, он просто помешался на разведении цветов и дома, и на пришкольном участке, а гладиолусы у него по неясным причинам пользовались особой любовью). Филологическая разборка закономерно переместилась в наш класс. Подозрение в анонимном авторстве, конечно же, сразу пало на Смолу, который нахально отперся от трафаретного сочинения. Молчали и мы, сколь ни разорялся Шпажник…

Примеров подобных приколов можно привести еще множество, однако вернемся к «особо ценной информации», добытой Асмоловым. Тогда он ворвался в класс, прямо распираемый ею.

— Эге, ученье — свет, неученье — сумерки! — завопил он, вихляясь и пританцовывая. — А что я зна-аю! Нам наконец-то нового физика дали! Ростом почти с меня, зовут Славик, возраст — тридцатник!

— Кто сказал? — сразу насторожился Валентин Путивлев, который собирался на физмат, и проблема назначения и квалификации преподавателя физики его волновала особо.

— А с меня сейчас «классуха» стружку снимала — за прогул, так он сам в учительскую завалил-представлялся, — пояснил Смола. — На одной руке татуировка на пальцах «Слава», на другой — «1941».

— Мда-а-а… — хмыкнул Путивлев. — Бедноваты сведения-то…

Валентин был старше большинства из нас на два года: в школу пошел почти с восьми, да в пятом классе из-за сложного перелома ноги на второй год оставался. К десятому же имел фигуру атлета (таскал стокилограммовую штангу) и толстые бакенбарды, за которые его доставал Шпажник, требуя их сбрить. Валентин упирался, доказывая, что про баки в школьных законах ничего не прописано. Примечательно, что насколько Путивлев соображал в точных науках — две областные олимпиады по физике выиграл и на прошлогодней математической занял второе место, — настолько был безграмотен. А уж познания нашего бакенбардиста в инязе стремились к абсолютному нулю, и он сам простодушно признавался, что для него совершенно безразлично, немецкий на выпускных сдавать, или английский: «Один хрен, ни в том, ни в том, ни бельмеса не петрю…»

За физические данные Валентина мы меж собой называли Мужиком.

…Нового учителя нам представляли завуч-историк Раскладной (на фронте горел в танке, и в полевом медсанбате ему потом ампутировали ногу выше колена, отсюда и весьма своеобразная походка на протезе, и прозвище) и наша «классная», НДП — Нонна Дмитриевна Перова, математик. Затем они удалились. Физик же — он действительно оказался высок, с ежиком темных волос, на который наступали обозначившиеся залысины, толстоносый, крупноротый и тонкошеий, — принялся знакомиться с нами персонально, зачитывая фамилии по журналу. Открывал список Асмолов.

Валерка встал из-за первого стола у окна, куда был водворен в одиночестве, дабы постоянно находился на учительских глазах и поменьше мешал одноклассникам, и гулко выдохнул: «Я!»

— Ни х… хрена себе! — поразился Лужкин, глядя на Смолу снизу вверх, а мы заулыбались: и без того высоченный дылда заметно подрос еще! Оказалось, он сложил под столом стопкой учебники, присовокупил дневник и тетрадки, а потом взгромоздился на верхотуру.

Фокус, правда, тут же был разоблачен. Физик погрозил прикольщику пальцем и строго предупредил:

— Чтоб больше подобного… Никогда! Я глупых шуток не терплю!

Кому бы сказал — ну только не Валерке. Для него это все одно, что перед носом быка красной тряпкой помахать.

— Зато я обожаю, — хамовато заявил Смола и как бы в подтверждение осведомился: — Так, судя по наколочкам, к нам сразу из зоны? И по какой статье чалились? Случаем, не за гомосексуализм?

Не знаю, как в той ситуации нужно было ответить Лужкину, дабы не уронить еще и не завоеванного авторитета. Вот, когда годом раньше, Асмолов, на уроке истории, поинтересовался у Раскладного, действительно ли Ильич номер один в молодости переболел сифилисом, отчего у него потом и не было детей, мудрый историк выдержал небольшую паузу и затем отчеканил:

— По поводу вензаболеваний вождя сведениями не располагаю. Также весьма удивлен, Валерий, твоей некомпетентностью в вопросах полового воспитания. Да будет тебе, наконец-то, известно, что по законам природы мужчины к деторождению не способны. Кстати, какой-то эксцентричный богач-американец завещал весьма крупную сумму тому, кто это опровергнет на практике. Так не сам ли родить планируешь, дабы без лишних хлопот в миллионерах прописаться?

— Да я ж совсем не про то! — возмущенно возопил осмеянный Смола. — Вы же все с ног на голову перевернули!

— А ты в следующий раз выражайся точнее, — под общий хохот заключил историк. Хохмачу-неудачнику оставалось заткнуться в тряпочку.

…Нет, экзамена на авторитет физик не выдержал. Физиономия нового учителя на глазах порозовела, и он зло рявкнул:

— Я хамства не потерплю! Немедленно вон из класса, и чтоб без родителей не возвращался!

В настороженной тишине Валерка попихал учебники и тетради в сумку. Уже от двери оскорбленно заявил:

— А тыкать мне нечего — свиней вместе не пасли. И вообще: я тоже могу вас Славиком обозвать, однако ж этого не делаю… В силу врожденной интеллигентности…

Ах, стервец! Ведь и правда нахамил, но в итоге как обставился!

— Белочкин… — продолжил физик персонально-журнальное знакомство.

Завершив чтение наших фамилий, объявил новую тему: «Трансформация переменного тока». Материал объяснял, подглядывая в учебник и еще в какое-то пособие. Дважды сбивался. Вообще впечатление было такое, будто бы урок он ведет — впервые в жизни. Под занавес занятия Мужик не выдержал и без обиняков высказался, что физик неверно толкует про изменение ЭДС самоиндукции в обмотках трансформатора при размыкании одной из них.

Педагог недовольно окоротил «ничтоже сумняшегося»:

— Эт-то… Как тебя там? Ага, Путивлев… Так вот, запомни, Путивлев: всякий выкрик с места есть нарушение учебной дисциплины. Посему на будущее требую меня никогда не перебивать, и вообще… Когда станешь директором школы, тогда и… критикуй! Относится ко всем!

Валентин скептически буркнул под нос: «Поживем — увидим»…

Асмолов в тот день на занятиях больше не появился, а назавтра конфликт меж ним и Лужкиным гасила НДП.

— Смола, конечно, в своем амплуа, — рассуждал после того урока склонный к философствованиям Путивлев. — Но и физик тож негож: столь тупорыло себя с первой же минуты подать! За дверь выгнать — ума много не надо, а ты вот попробуй сразу расположение класса завоевать. Тогда — да: Макаренко, Сухомлинский!

— Так, может, он просто растерялся? — посомневался я. — Это НДП или Раскладной четко знают, чем наш клоун дышит и чего от него ждать.

— А Маше-растеряше вообще в педагогах делать нечего! — отрубил одноклассник. — Ну, а как специалист, он вообще… Такую пургу пронес — тьфу! — и выругался.

— Да уж… — включился в наш разговор Сережка Данченко по прозвищу Хрящик (почему так — никто давно не помнил). — Объясняет он точно «не фонтан». Вдобавок, судя по способу затыкания ртов, мозги у него запроектированы навроде диода: с односторонней безвариантной проводимостью. Или как ниппель: туда дуй, оттуда х…, и меня не критикуй…

…Сережка у нас был помешан на радиотехнике. Карманы постоянно транзисторами-резисторами набиты, как к нему ни придешь, вечно чего-нибудь паяет-изобретает. В эфир выходил класса, наверное, с пятого. А летом после девятого его милиционеры как-то засекли и домой нагрянули. Пришли в «гражданке», молодые все трое… Бабушка Хрящика сослепу не разобрала, кто да что — думала, какие приятели новые к внуку, ну и запустила гостей без предупреждения. Тот же сидит перед своей мощнейшей суперприставкой и в микрофон вещает:

— Слушайте все! В эфире модулирует радиоустановка «Юность!» Передаем небольшой музыкальный концерт…

Визитеры назвались. Данченко не поверил…

— Правда, что ль, из милиции? И документы есть?

— Разумеется. Смотри: служебные удостоверения, фото при погонах…

— Может, еще и с оружием?

— Пожалуйста… Штатное, пистолет Макарова…

— Да он без патронов…

— Удостоверься — видишь, магазин полный?

— Да они холостые…

Старшему группы надоело препираться, он магазин в пистолетную рукоятку вогнал и командует:

— А ну, становись к стенке!

…Сережкиных родителей оштрафовали. Самого Хрящика отец поучил сурово, с применением «универсального воспитательного средства». Эфиролюбитель же, с учетом горького опыта, оборудовал в своей комнате тайник: замаскированный ковриком кусок половой доски вынимается, а под ним ниша, куда можно быстренько все радиохулиганские приспособления упрятать. Таким макаром он, во второй приход милиционеров, стражей порядка с носом оставил.

— А я что? Я — ничего, сижу вот, приемник слушаю…

Поступать Данченко собирался на факультет радиоаппаратостроения…

— Прадедушка и то понятливее толковал, — продолжил обмен мнениями маленький, но крепенький Сева Белочкин, или Бельчонок. Иногда его еще величали Пол-Асмол. Был он главным спецом в школе по биологии и зоологии, поступать планировал, естественно, на биофак и мечтал стать… директором зоопарка, собираясь добиться его создания в нашем городе. Пока же превратил в мини-зоопарк родительский дом. Цепной двортерьер и привередливый пекинес, зловредный когтистый сиамец (который любого гостя норовил грызнуть или оцарапать — «для знакомства») и апатичная болотная черепаха, обжористая ежиха и волнистый попугай (его, впрочем, подлый котяра, подгадав момент, когда птицу выпустят из клетки — полетать по комнате, растрясти жирок, изловчился-таки и сцапал-загрыз). Полюбоваться же на выращенное Бельчонком в кадке лимонное дерево с крупными заморскими плодами, с визитом приходил сам Шпажник.

— Я, например, так ни черта и не понял, — продолжил Сева, — почему это повышающий трансформатор силу тока уменьшает, а не увеличивает — по идее, если от названия плясать, должно бы второе. И что вообще внутри происходит, если одну обмотку работающего «транса» разомкнуть.

— Ну, это же очевидно, — моментально отозвался Путивлев, который весь учебник физики за десятый еще в восьмом проштудировал, плюс еще массу другой «физической» литературы, и даже вузовской. — Смотри: принцип работы любого трансформатора основан на явлении электромагнитной индукции. Идем дальше: подключая первичную обмотку к переменной сети, на выходе автоматически получим…

— Вот кому б, по совместительству с учебой, у нас уроки физики вести, — уважительно высказался Данченко. — Эйнштейн, Резерфорд и марьяжная пара Склодовских-Кюри в триедином исполнении! А нам подсунули… Лужкин-Болтушкин, а проще — Физик Славик…

С легкой руки Хрящика прозвище прикипело — мгновенно и намертво.

Дальше — больше. Последующие занятия лишь усугубили нашу уверенность в редкостной некомпетентности нового препода в своем предмете. В теории-то он еще кое-что смыслил, а вот когда дело доходило до задач, все сверялся с так называемым решебником (весьма полезная вещь, только что же это за учитель со «шпорами»?). Был случай, когда Путивлев у доски взялся за задачу каким-то нестандартным способом, так физик прямо вознегодовал: эдак, мол, нельзя! Валентин спрашивает, почему именно, а Лужкин риторически:

— Потому что я так говорю.

— Алогично звучит, — не соглашается наш доморощенный академик.

— Сейчас будет в высшей степени логично, — напыщенно пообещал Славик и для убедительности вкатил дискуссионеру «пару».

Валентин зло сузил глаза и глубоко вздохнул, собираясь что-то сказать. Но — передумал и молча покинул класс, невзирая на вопли «логика».

Одноклассник прямым ходом направился в кабинет Шпажника. Через несколько минут туда, прямо с урока, как сорняк с грядки, выдернули физика. Однако на директорской разборке ему лишь слегка попеняли за «непредоставление возможности обучающимся активизации самостоятельного мышления», а основных собак спустили на Путивлева, открыто заявившего, что Лужкин, как профессионал, — ноль круглый и квадратный. «Учительский авторитет ронять?!» «Устои школы подрывать?!» Ну и так далее, в тональности: «В твои лета не должно сметь свое суждение иметь!» Мужик потом дико возмущался, что за б…ство в родной школе творится: насилком дурака слушать заставляют!

— Да я б на его занятия вообще б не ходил! Куда лучше было бы!

А потом Асмолов выкинул очередной фортель: на перемене, перед уроком физики, в кафедру, стоящую меж классной доской и преподавательским столом, запрятал раскрытый на нужной теме учебник. Когда же занятие началось — небывалый случай! — сам вызвался отвечать. У Лужкина чуть челюсть не отвалилась, но Валерку послушать он все же решился.

Двоечник резво промаршировал к доске и начал бойко считывать текст заданной темы с книжных страниц. Шпарил слово в слово, что и подкузьмило: преподаватель услышал сдавленные смешки, почувствовал неладное за спиной. Повернулся к отвечающему, тяжелым взглядом в него уперся… Смола сделал вид, будто запамятовал какой-то тезис и закатил глаза к потолку, мыча и повторяя: «Ну, это самое… Сейчас, сейчас…»

Физик развернулся лицом к классу — Валерка вновь затараторил: ни дать ни взять, прямо автор учебника. Тут Славик и рванулся за кафедру. Углядел книгу, торжествующе схватил ее — Асмолов вцепился в том с другой стороны. С минуту перед нашими восторженными взорами шла отчаянная борьба, и все же в итоге молодость победила и спрятала отвоеванное пособие за спину.

— Отдай! Отдай! — суетился и подпрыгивал преподаватель перед разоблаченным, размахивая руками.

— Не отдам! — ухмылялся победитель рукопашной схватки на все свои великолепные зубы.

— Ах, так? Ну, так! «Кол» тебе! Слышишь? «Единица»! — и физик помчался к журналу. — А теперь — вон из класса! Вон! Вон!! Вон!!!

— Я-то уйду, — моментально посерьезнел Валерка. — Только это ничего не меняет. В смысле, что ты сам (Асмолов тогда впервые при всех назвал горе-препода на «ты») в физике профан: в кармане диплом, а в голове — лом. И попробуй только к вечеру «кол» на «четверку» не исправить — пасть порву, моргалы выколю!

Лужкин застыл возле учительского стола, сжав кулаки и с побагровевшей на глазах физиономией. Ненарушаемая тишина гнетуще повисла над классом. Нам уж вовсе не было смешно: одноклассник явно перегнул палку. Такого могли и не простить: выпрут из школы, за милую душу. А из-за чего? Сам с поличным влетел, так какой смысл был грозиться?..

…Действительно, на педсовете Валерке пришлось туго. Родители его, вдвоем, тоже присутствовали, многочисленные претензии выслушивали. Правда, мать Асмолова — женщина дородная и почти такого же роста, как и сын, прозванная на улице Гренадером — тоже не молчала, громогласно утверждая, что по-правильному Лужкина бы надо вместе с нами за парту усадить. Ну, да то был больше разговор «в пользу бедных». Хотя, надо заметить, Физик Славик — дошли до нас слухи — к тому времени уже приобрел среди коллег далеко не лучшую репутацию. Особенно его не жаловал Раскладной, который как-то присутствовал у него на занятиях в нашем классе и «предъяв» потом Лужкину, по профпригодности, немало накидал.

Словом, Асмолова отстояли. А сам Валерка в нашем тесном кругу потом клятвенно забожился: мол, первое, что он сделает после получения аттестата зрелости и школьной характеристики — это хорошенько запрячет их, а вторым номером при всех плюнет физику в морду.

— Напрасно хлеборезку раскрываешь, — пытался урезонить приятеля Путивлев. — Не забывай: прокололся-то ты с учебником по собственной дури и наивняку… Так не целовать же тебя за это пониже спины, или ты как хотел?

— А-а-а… Да пошел бы он, знаешь куда? — и Валерка уточнил, куда именно, активно привлекая в речь ненормативную лексику.

— Будь моя воля — я б его «в ту степь» давно отправил, — резюмировал Данченко.

Незаметно подошло время осенних каникул. Путивлев уехал в Москву — у него в столице жили родственники, — разведывать обстановку на физмате МГУ. Бельчонок, вместе с родителями, тоже укатил в гости. Только поближе: в село Стражное, километрах в двадцати от нашего райцентра, к тетке.

Вернулись оба одноклассника девятого ноября, а вечером наша не разлей компания уже собралась дома у Путивлева. И — Бельчонок первым делом поспешил поделиться с нами весьма познавательной историей.

— Слушайте, ребята, что в Стражном-то приключилось… Восьмого, перед обедом, пошли мы с двоюродным братом — он весной дембельнулся — за хлебом, и ведь поначалу я и сам не поверил… — начал он.

— Ты прямо как неверующий Крамаров из «Неуловимых мстителей», — гоготнул Смола. — «А глянул в стороны — вдоль дороги мертвые с косами стоять… И тишина…»

— Положим, не вдоль дороги, а вовсе у магазина. И не мертвый, а полумертвый — с перепою… — огрызнулся Сева. И вообще: помолчи! Кто-кто! Да Славик стоит! Опухший, грязный, штаны и ботинки заблеваны… Тусуется с какими-то аналогичными небритыми личностями, меня, ясное дело, не узнал. А братан мой и говорит: — «Да этого лоботряса вся деревня как облупленного знает. За углом от нас раньше жил, мать его, старуха, и сейчас там обретается. Один он у нее, родила уж лет под сорок — какие-то проблемы были, по знахаркам ездила… Отец же его на войне погиб, сына так и не увидев. Он только школу закончил — мать на пенсию вышла, и потому его, как „кормильца“, в армию не забрили».

Сева чуть помедлил и продолжал:

— А тетка дорассказала, что в пединститут мать его только с третьего захода определила — через рабфак. До того же Славик баклуши бил и с участковым ругался — мол, он к экзаменам в вуз «готовится» и потому не работает, а потом стабильно вступительные заваливал. На очном же всего до середины второго курса дотянул, дальше за неуспеваемость отчислили. Через год восстановился на заочном и еще лет восемь в «вечных студентах» ходил.

— Так он что, целую десятилетку хреном груши околачивал? — изумился Асмолов. И осклабился: — Совсем как я…

— Нет, — ответил Сева. — Не угадал. После того как его с очного наладили, пришлось-таки к общественно-полезному труду приобщаться. Только к тому времени Славик за воротник закладывал давно и основательно, и для начала, трактористом, по пьяному делу, трактор в реке утопил. Из МТС его, понятно, сразу взашей вытолкали. В бригаде плотников был — тоже до изумления нажрался, с крыши сверзился и руку сломал. Одно время скотником на ферме подвизался — так там какая-то темная история с якобы украденной лошадью приключилась. Ну и дальше все в том же духе… А в нынешнем году, на наше несчастье, он таки институт «добил» и — прошу любить и жаловать! Тетка сказала, люди вообще поражались, как это ему удалось в райцентре учительствовать пристроиться — в родной-то сельской школе, говорят, даже на порог не пустили…

— М-да-а-а… Дела… — задумчиво произнес Валентин. — Ладно, по крайней мере, теперь кое-что прояснилось. Допустим, откуда у нашего физика такой уникальный уровень знаний.

— Ребята, да вы что? — возмутился Данченко. — Не соображаете? У нас же выпускной класс! Придумали, кого поставить!

— Тебя не спросили, — ухмыльнулся Смола. — Нет, мне-то, конечно, на оценки по барабану: впереди светлый путь двухгодичного армейского будущего. Но за вас и за державу — обидно.

— Слушайте… — оформилась тогда у меня крамольная мысль. — Ну, а если нам всем классом письмо Шпажнику накатать? Мол, так и так, физик — дурак, а нам всем «вышку» получать надо, вот и замены просим…

— Навряд прорежет, — вздохнул Валентин, видимо памятуя свой недавний личный конфликт с преподом. — Учителя всегда за учителя горой стоять будут.

— Боком выйдет, — мрачно прогнозировал и Хрящик.

А Бельчонок скорчил гримасу и не без основания предположил:

— Девчонки некоторые не подпишутся. Дедова — первая. Да и из ребят…

— Ладно. Попытка — не пытка, — подвел итог дискуссии Путивлев. — Пока суд да дело, предлагаю по сто граммов сливовой наливочки. За дельное предложение и для ясности мысли. А уж потом можно и за «подметное письмо» сесть. Есть?

И полез в погреб за спиртным, которое мать Валентина готовила из фруктов, в изобилии произраставших в собственном саду, — преотменно и в достаточных объемах.

…Впрочем, практическую подачу составленного тем вечером письма пришлось временно отложить: в связи с недельным невыходом физика на работу. Бельчонок догадался заказать с братом переговоры, и тот подтвердил: да, загостившийся Славик шатается по деревне, не просыхая.

Запойный препод нарисовался в школе аж в следующий понедельник. И начал у нас урок с поучительной речи: мол, поскольку он несколько дней проболел, нам теперь предстоит с удвоенной энергией наверстывать упущенное за это время.

— Ты только на него погляди: точно хроник! — прошептал мне Сева.

Что ж, я и сам прекрасно видел нездоровую бледность учительской физиономии, еще и порезанной в двух местах — видимо, при бритье. Впечатление складывалось, будто бы кожу на ней долго мяли, а расправить потом не удосужились: и так, значит, сойдет… Пробор был зачесан неровно, «ступенькой», а огромный узел галстука съехал набок.

— Ах, как мы все сочувствуем! — отреагировал тут Смола на менторский монолог. — Кстати, недуг-то как точно назывался? Случаем, не белая горячка?

— Асмолов! — осипше рявкнул физик и сжал руки в кулаки. — Да как ты… Такое! Забыл, что тебя только из милости?..

— Вячеслав Васильевич, а вы-то сами не забыли, где мы на ноябрьские с вами встречались? — тут же грудью бросился на защиту Валерки сидевший рядом со мной Бельчонок.

— Как? Где? Ничего не понял… — действительно не понял Лужкин.

— А возле магазина продуктового в Стражном, — пояснил Сева. — Вид у вас тогда, конечно, был… Ммм… Неординарный… Кстати, тетя моя вас, оказывается, хорошо знает. Красухина. Припоминаете?.. В общем, про недуги, — закончил Сева. — Не к лицу врать-то бы…

Физик тупо молчал, безвольно разжав кулаки, и его вытянувшаяся физиономия потихоньку принимала уж и вовсе алебастровый оттенок.

Так и не найдя, что в данной ситуации ответить, Славик потоптался безмолвно возле своего стола и медленно пошел к доске — записывать название новой темы. Руки у Лужкина дрожали, мел выпадал из непослушных пальцев, крошился, пачкал пиджак… В итоге на доске появились неразборчивые каракули, которые их автор быстренько изничтожил влажной ватной подушечкой и вызвал к доске Таньку Дедову. Каллиграфическим почерком отличница вывела на грифельной поверхности учебные вопросы, сняв похмельную проблему. Но — только одну.

В тот день Славик себя прямо превзошел. Нестыковки в объяснениях сыпались из его уст, как рубли и трешки в винно-водочный отдел накануне праздника. А сидящий на первой парте Валерка после урока клялся, что хотя препод, похоже, вылил на себя перед уроком минимум полпузырька «Шипра», сивушного перегара заглушить все-таки не смог.

— М-да-а-а… Жалкое зрелище. Хотя и вполне жизненное: с кем не бывает… — вдруг пожалел физика Валентин. — «Ея же и монаси приемлют…»

— Но не в таких дозах, — возразил Данченко.

— А вспомни-ка, как мы все летом, на Севкино шестнадцатилетие…

Вспомнить, действительно, было что. Хотя бы, как именинник, напившийся в тот день впервые в жизни, сидя на лавочке в городском саду, орал всем проходившим мимо девушкам: «Ком цу мир!» Или про самого Данченко, решившего, после малого облегчения, «обратным путем» очистить и желудок. Сережка засунул в рот два пальца, я же, из благих побуждений, попытался тогда помочь другу и чуть ли не затолкал ему в горло весь кулак. А Смолу мы, к концу вечера, вообще на одной из аллей сада потеряли…

Своим чередом шло неподвластное человеку время. На какой-то период в наших отношениях с горе-учителем установилось неустойчивое равновесие. Он больше «не прогуливал», никого с уроков не гнал. Мы — скептически слушали его сумбурные выкладки материала, а потом чуть ли не всем классом консультировались у Путивлева (кроме одаренного техническим мышлением одноклассника, в нашем периферийном райцентре других толковых «разъяснителей» почти и не имелось). Паритет нарушил все тот же Асмолов. Дело было так…

К нам в класс, на уроке физики, вдруг заглянул Шпажник и поманил препода за дверь. Дождавшись, пока Лужкин прорысит в коридор, Смола тут же выломился со своего места и стянул с учительского стола школьный учебник, решебник и еще какой-то справочник. Затем поочередно перебросил книги через весь класс, по диагонали, на «галерку», где соседствовали Путивлев и Данченко.

— Ловите! И спрячьте!

За неимением времени ребята засунули литературу за секции батареи парового отопления под окном, позади них самих. На свою беду и к нашей неимоверной радости, физик вернулся в класс… вместе со Шпажником, который — внезапно или нет? — пожелал присутствовать на занятии. Без «подсобного материала» Лужкин его, разумеется, провалил полностью и окончательно, увязнув в противоречивых объяснениях, и к концу урока от волнений взмок. Директор, восседавший за последним столом в среднем ряду, мрачно катал по столешнице «Паркер» с золотым пером — память от заграничного турне по странам Средиземноморья. После звонка же быстро вышел из класса, на ходу бросив опущенному «светочу знаний»:

— Немедленно в мой кабинет!

На перерыве мы оживленно обсуждали произошедшее, хвалили Смолу за изобретательность и быстроту действий и надеялись, что по итогам открытого урока Шпажник примет выгодное для нас решение избавиться от Славика. И за всем этим как-то не додумались извлечь похищенное из-за батареи и перепрятать. На следующей перемене такая мысль уже оформилась, но осуществить ее мы, увы, не успели. А с началом очередного занятия, алгебры, вместе с НДП в класс примчался взбешенный Славик и толкнул гневно-обличительную речь: его, видите ли, обокрали!

Напрасно разорялся: решебника не возвращали. Однако ушлый пинкертон его сам обнаружил. Да и еще так быстро — как выпивку, нюхом учуял. Еще попытался было на Мужика с Хрящиком наехать, однако тут его НДП из класса быстренько наладила. Только самой пришлось чуть не десять минут выслушивать наши претензии к «сельскому учителю».

— Ну а я-то что могу сделать? — в итоге открестилась она. — Терпите уж…

Однако мы терпеть дальше не собирались. И так-таки подбили класс поставить подписи под жалобой Шпажнику.

Как и ожидалось, Танька Дедова подписываться отказалась — наотрез. И еще четверо из тридцати учеников. А относили коллективное сочинение — по общему решению нашей пентагруппы — Путивлев, Данченко и я. Только отдать его пришлось Раскладному, поскольку Шпажник в тот день срочно выехал в облоно.

Завуч бумагу при нас прочитал. Вздохнул, головой покачал. И посоветовал документ назад забрать, а он, мол, о нем дальше умолчит. Но мы уже закусили удила. Раскладной еще раз вздохнул и пообещал:

— Ладно, разберемся…

«Разбор полетов» состоялся назавтра. На втором уроке в наш класс нагрянули Шпажник, Раскладной, еще два завуча и НДП.

— Вы что мне тут, ультиматумы чинить вздумали? — гневно потрясал директор «подметным письмом». — Свои условия диктовать? Да вы кто такие? Молоко еще на губах не обсохло! Чего захотели: педагог им, видите ли, не по нраву! Всякое семя знай свое время! А может, завтра и меня с должности снимете? По жильцу — квартира, по горшку — крышка! Все! Нет у меня для вас другой учительской единицы! Извольте довольствоваться наличествующей! И чтоб в мыслях больше!.. Ишь взбрело: ум за разум зашло!

После сего эмоционального монолога Шпажник грозно удалился, не дав своей свите, равно и нам, даже рта раскрыть…

— Предупреждал же: боком выйдет, — сокрушался на перемене Данченко. — Оно и того… вышло…

— Ничего, — рассудил Путивлев. — Совсем уж без последствий наше бумаготворчество тоже явно не останется. А капля, известно, камень долбит.

— Смотри, как бы вперед Славик сам тебя не задолбил, — предупредил Асмолов. — Думаешь, он не поинтересовался, кто письмо носил? Эх, вот не послушали — надо было б мне…

— Как раз тебя он после этого точно бы вместе с дерьмом сожрал, — кисло усмехнувшись, возразил я.

— Хрена с два, — не согласился Валерка. — Подавился бы.

— Ладно, первый тайм мы уже отыграли… — подытожил Бельчонок. — Что день грядущий нам готовит?

Оказалось, ничего обнадеживающего. Вскоре мы ощутимо почувствовали на себе прессинг Славика, который стал активно цепляться по поводу и без повода к нашей компании. Даже на работу к родителям всех «письмоносцев» ходил, хотя тут-то уж у него мало что выгорело.

Путивлев-старший, например, занимавший должность замдиректора Горводоканала, выслушав претензии Славика к Путивлеву-младшему, резонно задал визитеру вопрос: какого, мол, кляпа он пытается переложить собственные проблемы на чужие плечи — ведь хозяин кабинета не заставляет учителей самостоятельно течь водопроводных труб в школе устранять?

Мой отец, сам преподаватель общественных наук в техникуме, Лужкина даже не дослушал. Перебил, заявив, что педагога, пришедшего жаловаться на ученика его отцу, за педагога не считает и больше общаться не желает. Нет, со мной-то батя позднее как раз пообщался обстоятельно и в ситуацию вник. Только «отмазывать» меня в школу тоже не пошел: были у него на сей счет твердые принципы.

А хуже всех Славику пришлось у матери Данченко, уже двадцать лет работавшей печатницей в типографии, наравне с мужчинами. Она терпеливо дала незваному гостю выговориться, а потом ровным голосом поинтересовалась:

— Так что же вы хотите от меня?

— Как, разве непонятно? — загорячился Славик. — Они же на меня поклеп… Всем классом… Кто им давал право? Учительский труд особый! И не им его, как на безмене, взвешивать!

— Кому ж еще, как не ученикам? — удивилась мать Сережки. — Как раз им право такое сама жизнь дает. И вообще: не бывает так, чтоб все — не в ногу, а один — да. К слову: у вас преподавательский стаж-то большой?

Лужкин смешался и поспешно ретировался…

Позднее он сделал неумелую попытку расположить к себе нашу компанию. Смолу, например, назначил кем-то вроде нештатного ассистента при демонстрации всяких опытов, а после урока он приборы в лаборантскую относил. Путивлеву, в виде эксперимента, раз доверил вместо себя занятие провести, и Валентин в грязь лицом не ударил! Данченко Славик подарил оригинальную радиосхему сверхмощного усилителя. А к Бельчонку дважды подступался его лимонное дерево посмотреть, и Сева вынужден был вести физика домой, где Лужкин первым делом был нещадно ободран почуявшим заклятого врага боевым котом.

Меж собой мы, конечно, потешались над жалкими психологическими ходами поздновато спохватившегося о завоевании нашего расположения препода, да и память ведь — штука упрямая… Не сработали — да и не могли сработать — глупенькие приемчики… Мужик же по этому поводу однажды выразился так:

— М-да-а-а… Не хотел бы я когда-либо в жизни вдруг оказаться в его шкуре. Из усов уж не выкроишь бороды…

— Зато оценки он нам понакроил душевно! — зло бросил тогда Сережка.

Данченко был прав: осознав свои бесплодные попытки втереться к нам в доверие, Лужкин вывел Путивлеву за полугодие явно заниженную «четверку», а вся наша остальная компания вынужденно довольствовалась «удочками». Ну, Смола, положим, на большее и действительно не знал. Но другие!

Мать Севы, который за девять лет не имел и единой тройки, отправилась в школу. Ходила туда же выяснять отношения и моя мать, а отец Валентина в телефонном режиме разругался со Шпажником, пообещав натравить на него и Славика комиссию из облоно. Бесполезно: Лужкин так и продолжал вести у нас занятия и нести на них околесицу.

«Почему оно так получается? — терялись в недоумении мы. — Неужели все учителя настолько глупы и тупы, что не видят, не понимают очевидного?»

И — не находили ответа… До поры, до времени…

Но вот, уже в середине марта, Путивлев, в очередную субботу, сыграл вечерний «общий сбор» у себя.

— Тема весьма интересная обозначилась, — не вдаваясь в подробности, пояснил он.

…Когда мы, рассевшись на диване и стульях, остограммились наливочкой — на сей раз, вишневой, — Валентин вытащил из серванта тетрадку.

— Заезжал к нам на пару дней отцов двоюродный брат, — начал он издалека. — Вообще-то он в Новосибирске живет, а работает там в Академгородке, психологом. На какой-то симпозиум в Москву летал, вот и завернул по случаю — лет шесть у нас не был. А суть такая, что он как спец много чего про нашу ситуацию с Физиком Славиком прояснил. То есть, в плане теоретическом — на практике эта свинотина из нас еще много крови повыпьет. Но вот почему все оно так, а не иначе сложилось… Я вот тут, для понятливости, даже кое-что записал… — и раскрыл тетрадку.

Рассказанное и прочитанное тем вечером сводилось к следующему.

Российское общество изначально выросло на антагонизме меж властью и отдельными гражданами. А проявляться он начинает, как только ребенок впервые попадает в коллектив, где уже осознает себя отдельной личностью. В реалии это — детский сад, со свойственным ему принципом действия системы местной автократии: тетя воспитательница всегда и во всем права.

Яркий пример на эту тему: в бытность свою много шума наделал телесюжет о ЧП в одном из столичных садиков. Там воспитательница — уже с немалым опытом работы — так ударила пятилетнюю малышку, что, не поспеши родители девочки вовремя в клинику, в дальнейшем у ребенка были бы весьма серьезные проблемы с шейными позвонками.

Не без оснований родители обратились с претензиями сразу в районо и, параллельно, в милицию. Началось двустороннее разбирательство. На первом этапе его сама воспитательница, ее коллеги, завдетсадом и чиновники из районо громко и дружно возмущались: «Девочка нагло лжет!» Но когда сотрудники милиции провели опрос других детей этой группы, выяснилось: «идеальная тетя» кулаками работает направо и налево, давно и постоянно. И тогда коллектив детсада разом «сменил пластинку», всемерно умаляя суть ЧП: — Ну, имел место такой единичный факт, но в целом он нашему здоровому воспитательному учреждению совсем не свойственен, да и она вовсе не хотела ударить так сильно, случайно все вышло, это ее дети довели, вы знаете, какие они бывают, а нервы не железные, и вообще — женщина уже перед родителями извинилась, девочка уже вполне здорова, так что давайте считать конфликт исчерпанным!

И — удивление, возмущение, ярый протест, когда по вскрытым фактам было возбуждено уголовное дело. Немедленное требование: передать рукоприкладчицу на поруки коллективу. А до того, чем в будущем может обернуться для пострадавшей нанесенная ей травма, никому просто не было дела.

— Так, и что дальше? — спросил тогда выслушавший эту историю, вместе со всеми, Асмолов.

— Сейчас поймешь, — пообещал Путивлев.

И пояснил: мол, этот случай очень точно иллюстрирует жесткость нашей системы воспитания, которая вовсе не заинтересована в установлении истины, но рьяно заботится о своей «закрытости», ради самосохранения. Такая система обречена защищать «честь мундира» путем защиты — любыми средствами — всех входящих в нее членов. Дети, в данном случае, из нее просто выпадают: составу дошкольной группы зав. детсадом, воспитательницы, нянечки, повара и т. д., просто противопоставлены. Хотя, как ни парадоксально, именно дети — через налоги, собираемые с родителей и оплату за место в садике, через дотации и иное прочее — обеспечивают «взрослым детсадовцам» рабочие места и зарплату.

На этом месте Смола опять перебил Мужика: дескать, и дальше непонятка. Но тут Валентин, наконец, завершил длинный въезд в тему и добрался до главного:

— Чуваки, да вы что, в натуре, не врубаетесь? Детсадовская история как две капли воды похожа на нашу, с физиком! Только та — завершена, а наша — в развитии. Ведь Шпажнику, Раскладному, учителям и самому этому пьянице-недоучке, по большому счету, наплевать, поступим ли мы в институты, какую нишу дальше в жизни займем, чего достигнем — это ж ведь не их проблемы, а наши!

— И как же их решить? — озвучил общий вопрос Данченко.

— Если в общем — никак, — огорошил нас Путивлев. — На уровне самой Системы. Никогда ни детсадовскую группу, ни класс, ни студентов, ни взвод солдат, в схожей ситуации, официально не признают правыми. А вот в частном конкретном случае выход есть. Если ляп воспитательницы, учителя, профессора, генерала приобретет слишком широкую известность, станет достоянием гласности, тогда неизбежно последует «показательный процесс».

— То есть? — уточнил за всех Бельчонок.

— Да элементарно же, — усмехнулся «лектор». — Система с громом и молниями вышвырнет из своих рядов публично дискредитировавшего ее, и он получит хар-рошего пинка под зад и «волчий билет», исключающий возможность возвращения к прежним координатам. Нет, суть самой Системы от того нисколько не изменится. Она…

— Стоп… — прервал себя Валентин. — Давайте-ка я лучше дословно зачту, как дядька сказал… Ага, вот: «Она будет продолжать демонстрировать неуязвимость своего существования „за чужой счет“ и производить общественно опасный суррогат: так называемое „коллективное бессознательное“ — стереотип поведения, мотивы которого меньше всего продиктованы мыслью, в лучшем случае — инстинктом. Человека, уже испытавшего на себе воздействие этого „продукта“ системы воспитания, узнать нетрудно: спросите у него, почему он поступает именно так, а не иначе, — ответит стандартной фразой, мол, потому, что так делают все»…

Тут Путивлев оторвался от тетради и закончил своими словами:

— Короче, смысл поведения вовсе не важен, главное — не выбиться из общей колеи!

— Короче, Склифосовский! — поторопил Асмолов. — И ближе к телу. Что предлагаешь?

— А помочь школе вынести сор из избы, — заявил Валентин. — Скомпрометировать Славика. Да по большому счету. Чтоб Шпажнику только и оставалось его из школы убрать, с «волчим билетом» в зубах. Просекли? Мы-то, как говорится, уже в пролете, а вот всем, кто после нас учиться будет, доброе дело сотворим.

Решили на выпускном вечере напоить горе-препода — если потребуется, силком и до бесчувствия, затем притащить к школьной мусорке, раздеть — до трусов или догола, так точно и не определились, — измазать всякой вонючестью и зашвырнуть «тело» в центр отходов. Затем же, на всякий случай, сделав контрольный фотоснимок, постараться привлечь к компрометируемому наибольшее число зрителей.

И уж если Шпажник даже и после этого не поспешит распрощаться с бывшим скотником — ну, тогда с чистой совестью разошлем мусорное фотосвидетельство в редакции газет, районо, облоно и первому секретарю райкома. Должно выгореть! Должно!!

К сожалению, со своим юношеским максимализмом и желанием восстановить кажущуюся справедливость, мы даже и не задумывались, что собираемся в одночасье окончательно перечеркнуть будущее человеку и так уже балансирующему на грани падения. Кто скажет, имели ли вообще на это право?

Однако человек предполагает, а Господь располагает.

На выпускном вечере, к которому мы подготовились во всеоружии — определили место предстоящего «вливания», куда твердо намеревались затащить Славика, затарились спиртным, а Бельчонок бегал с фотоаппаратом «Зенит-В» и фотовспышкой «Чайка» на батарейках, прогнозируемая жертва просто не появилась.

— Почуял, козел, что жареным пахнет! — плевался обозленный больше всех Асмолов. — Луженая глотка, скотина-скотник, в ж… бы ему трансформатор и на электрический стул!

— М-да-а-а… Косяк ужаснейший, — сокрушался Путивлев.

— Ему, оказывается, ребята из «Б» морду бить собирались, — доложил, разведывавший обстановку «на соседних фронтах», Данченко. — Вот что значит в своем соку вариться, общей схемой не владеть!

Мы с Севой тоже были дико разочарованы, хотя Славик и вывел-таки нам во втором полугодии по «четверке» и экзамен мы сдали на «хорошо». Впрочем, Валентина «пятерки» Лужкин лишил — даже третья подряд победа на областной олимпиаде не помогла. Сережке же вкатил «три балла» — мыслю, не простил ему и «олимпийцу» спрятанных когда-то за батареей учебников.

Ладно… Было, да прошло. Не весь же выпускной из-за нерешенной компрпроблемы горевать. Хотя и жаль мечты неосуществленной. Уж так мы ее пестовали да лелеяли…

А через день Путивлев улетел в Москву: в МГУ поступать. Там тогда экзамены начинались в июле, а не в августе, как в большинстве других вузов.

Скажу сразу: в престижное высшее учебное заведение Мужик не попал — одного балла до проходного недобрал, хотя и списал удачно сочинение, за которое больше всего волновался. Впрочем, в областной университет его с этими оценками без повторных экзаменов взяли. Белочкин на свой биофак тоже поступил. А вот Данченко пролетел, как фанера над Парижем: устную математику завалил, вопросы самые «нелюбимые» попались. Так что проработали они, вместе с Асмоловым, на нашем мехзаводе слесарями до мая следующего года, а потом пошли священный долг и почетную обязанность Родине отдавать.

Ну а вашему покорному слуге — что ж, больше повезло: в технологический конкурс выдержал. Правда, в другом областном центре, а не где мои бывшие одноклассники гранит науки дальше грызли. По жизни-то и Мужик с Бельчонком, даром что в одном городе учились, а встречались редко: здание физмата на одном краю, а биофак — в противоположном. Общаги — соответственно… Се ля ви…

Сережка после армии не вуз, но техникум по своему намеченному профилю окончил и на радиорелейке нашей железнодорожной станции подвизался.

Валерка — тот уж годам к двадцати пяти за ум взялся, в местный СХТ заочно поступил, однако трудиться так и продолжал на мехзаводе.

Валентин к тому времени уже вычислительным центром на этом заводе заведовал, а потом его жизнь в партаппаратчики районного масштаба завела.

Из Севы директора зоопарка, конечно, не вышло. В итоге, после защиты вузовского диплома, оказался он… в нашей школе, и до сих пор там биологию-зоологию-анатомию преподает. Говорит, предлагали ему уже и здесь место завуча, и директором в селе — отказался, мол, не мое это дело, администрирование. Между прочим, кота сиамского он дома до сих пор держит. И что интересно, на сегодня это — правнук того самого боевого царапучего зверюги, который во время оно с физиком воевал…

Ну а я… Что ж, меня вообще судьба вывезла: с инженерным образованием — в журналисты. Хотя это уже совсем иная история. Тогда же, в ту нашу последнюю встречу, разговор на интересующую меня тему завершился так…

— Знаете, когда я в школе работать начал, мы с Раскладным однажды долго про Славика говорили, — поведал Сева. — Оказывается, его и без нашей помощи планировали по окончании учебного года из школы убирать. Что и исполнили. Правда, с переменным успехом: он потом в одном ПТУ год отработал, в другое перешел — там даже два продержался, все ж таки опыт кое-какой по методике и знаниям набирал… Но в итоге все равно избавлялись — ну совсем он с учениками общего языка находить не умел, да и запои раза два-три на год стабильно… Так что лет через пять его педкарьера окончательно закатилась… Кстати, Раскладной тогда достаточно откровенно сказал — уже как коллега коллеге, — что иной реакции на наше «подметное письмо» и быть не могло. Помните, он нам по-хорошему жалобу забрать советовал? Да директор просто обязан был учителя до конца защищать, какой бы тот ни был.

— Вот только в деревню свою Славик возвращаться никак не хотел, — продолжил Валентин. — Я на завод после университета пришел — глядь, а он тоже в кадрах оформляется: в цех, мастером. Около двух лет протянул — сняли. После очередного запоя. Переквалифицировался в грузчики. С жильем у него туго было — то у одной разведенки в примаках подъедался, то у другой… Потом сел — в пивной, по пьяной лавочке, кому-то голову кружкой проломил, и лет восемь о нем ни слуху, ни духу…

— Мне уж за тридцать было… — принял эстафету Данченко. — Смотрю раз — на вокзале — Славик поддатый стоит. Хотел я мимо пройти, нет, он меня тоже признал, остановил. Ну, поговорили. Оказалось, он, после освобождения, к нам сцепщиком вагонов устроился. Какого, спрашивается, с его алкашеским характером на опасную работу лезть? Ну, через год ему, на смене, поддатому, ногу выше щиколотки колесом вагонным и оттяпало. Ладно еще, что одну…

И Сережка безнадежно махнул рукой.

— Последние годы он сторожем на очистных сооружениях работал, — забасил Валерка. — А в свободное время — даром, что на протезе, с палочкой, — по улицам бутылки собирал. Комнатенку какую-то он здесь к тому времени прикупил: мать умерла, дом в селе унаследовал и хватило ума не весь пропить.

Только вышел я, лет пять назад, по зиме, на утреннюю смену. Иду по улице — глядь, в снегу под забором кто-то лежит. Замерз? Или, не приведи, лихие люди порешили? Перевернул на спину — мать честная: Славик! И уже холодный, а сивухой… Упился где-то и до места не дошел… Так-то…

Мы помолчали.

— М-да-а-а… Ну, что, давайте того… Помянем покойного, что ли? — предложил вдруг Валентин. — Какой-никакой, а учитель был наш. В конце концов, он уже дома, а мы здесь все пока в гостях…

И мы помянули Физика Славика. По-хорошему. Без злобы. По-христиански.

2003 г.

Content

Федор Ошевнев
Физик Славик