Де Море Эль

Нити Жизни

Посвящается всем тем, кого мы — потеряли, и всем тем, кого мы еще — не встретили.

1 Бескрылая птица, запертая в клетке

Интересно, когда жизнь ускользает как вода сквозь пальцы, вы будете ждать следующее утро?

Меня всегда мучили вопросы: кто я в этом мире? Для чего я живу? Ради кого я умру?

Что я хочу от жизни — свободы, богатства, а может славы?

Вопросов всегда больше, чем ответов, особенно, когда ты прижат к стенке.

Мои дни похожи друг на друга. То же место, те же события, те же лица. Мое личное изолированное королевство, ждущее своего спасения.

Моя жизнь была правильной, но в черно-белых тонах — без лишних эмоций, без любви. Но даже среди этого хаоса я обрела то, что искала, то, что ценней всего.

Именно поэтому, не хотите ли вы послушать мою историю?

10. 01. 2011 г.

Сообщение на сайте.

7:20

«Сегодня я вновь проснулась с чувством удушья. Мне показалось, вот он — конец. Все-таки пришел и за мной. Душа разрывалась от боли, а тело, словно налилось свинцом, не хотело подчиняться. Все играло против меня в очередной раз. Мысли спутались, потеряв логическую связь. Внутри прибывал хаос.

Наверно, именно в такие моменты и должна вспоминаться вся твоя прежняя жизнь, проносясь перед глазами, подобно кадрам, сменяющим друг друга в фильмах, делясь на два действия: до и после. Вот только всё самое интересное происходит в первой половине, потому, как правило, второй уже не бывает. А если и случается, то без хэппи-энда. Реальность жестока по своей природе. Выигрывают одни из немногих. Увы, но я никогда не попадала в их число. Мне просто не везло. И в очередной раз джек-пот выпадает кому-то другому. А я продолжаю дожидаться своей очереди…».

Я никогда не вела дневник. Нет, у меня, конечно, было несколько жалких попыток. Один раз я даже все-таки начала вести его, но после пары месяцев дело дальше так и не пошло. Я просто не знала о чем писать. Да и было ли вообще с самого начала то, о чем следует марать бумагу.

Моя жизнь в целом представляла собой некий план, составленный много лет назад еще до моего рождения. Школа, всевозможные факультативы: занятия по плаванью, музыке, бальные и спортивные танцы, балет, немного гимнастики, а по выходным редкие встречи с вроде как друзьями, и часы, проведенные в интернете, книги, домашние задания и опять все сначала. А потом наступило время последних экзаменов и долгожданного выпускного, за ним не менее волнующее поступление в колледж. Моя жизнь неслась стремительно вперед без перерывов и остановок. Я любила то время, мне нравилось так жить. Именно так люди чувствуют себя живыми — добиваясь чего-то, стремясь к чему-то, радуясь и грустя о чем-то. Так бы наверно и продолжалась вертеться моя жизненная колесница судьбы, если б однажды по пути в неё не запихнули пару палок, заставив замедлить свой привычный ход. Тогда я так и не смогла понять, чей это был план, и кому так было угодно. Но моя жизнь отныне перестала принадлежать мне. Это стало началом конца.

Сегодня я проснулась позже обычного, ночью меня мучили головные боли, и я долго не могла уснуть. Казалось, это было неизбежно.

— Чего я пытаюсь достичь? — тихо, почти шепча, спрашиваю у самой себя.

Наверно, так бывает. Вдруг открываешь глаза и понимаешь, что больше не знаешь, чего хочешь. И то, что любишь больше всего на свете, рвет твое сердце на части. Мне несказанно горько. Тошно и душно. Что-то внутри сжигает меня огненным пламенем. Его языки все сильнее и сильнее обволакивают меня. А слезы продолжают накатывать и я уже рыдаю, взахлеб. Ничего не могу с собой поделать, не могу взять себя в руки и успокоиться.

И вот в дверном проеме появляются стражники — дежурные врачи с медсестрами-практикантками. Сегодня воскресенье — их смена. Я окружена. Столько голосов, что в ушах звенеть начинает. Пытаюсь сдержать нескончаемый поток слез, но вместо этого лишь задыхаюсь. Меня обнимают, укладывают в постель, утешают, уговаривают, но добрые голоса только раздражают и заставляют чувствовать себя еще несчастней. Кричу изо всех сил, чтоб меня оставили в покое, так, что в горле саднит. Но в ответ никакой реакции, они продолжают упорствовать. Я на грани. Пытаюсь вырваться и бежать, бежать как можно дальше от этого места, которое не раз уже успела проклясть. Мне абсолютно все равно, что будет потом, и где буду я. Главное — это не здесь. Я больше не могу.

Вырываюсь, вскакиваю с постели и движусь прямиком к выходу. Босиком, в пижаме, с растрепанными волосами — неважно.

Меня останавливают, на руках относят обратно. Возвращение беглянки успешно завершено. Я похожа на загнанную лошадь. Но я не сдаюсь, пытаюсь повторить попытку. И снова неудача. Секундное покалывание в руке, схожее с укусом комара, и желание что-либо предпринимать исчезает само по себе. Правда, я еще продолжаю судорожно всхлипывать, попутно глотая слезы, но постепенно утихаю, веки тяжелеют, былая картина теряет четкость, и я медленно погружаюсь в сон.

Просыпаюсь я уже поздно вечером. В палате — никого, ни малейшего намека, ни следа на сегодняшнее представление и то не осталось. Все как надо, все как должно быть. Вылизано до блеска. Ни единой пылинки, ни крохотного пятнышка — чисто.

— Безупречно! — говорю, а самой хочется исчезнуть. Очередной день в «дурдоме» подошел к своему логическому завершению. Кладу голову на подушку, ровно расправив волосы на ее поверхности. Закрываю глаза. Заснуть быстренько не выходит. Верчусь, ворочаюсь, катаюсь по простыне, словно запутавшись в рыбных сетях, и безмерно злюсь. В итоге не выдержала — открыла глаза, покосилась на окружающее пространство.

Вокруг было темно и только внизу между дверью и полом, в узкую расщелину, слабо пробивался блеклый свет от ночных ламп в коридорном пролете между чередой палат. Не было слышно никакого звука или шороха. Здесь прибывала госпожа — «мертвая» тишина, казалось, я не слышала собственного дыхания. Я нервно бросила взгляд на часы. На больших настенных часах, что служили досадным украшением одной из здешних стенок, короткая циферблатная стрелка указывала почти ровно на два часа, а длинная подбиралась к десяти.

— Почти два часа ночи, — смотрю на потолок, а потом перевожу взгляд обратно на часы. Податься было некуда. Несомненно, мои чувства в ту ночь выходили за пределы обычного одиночества. Это было очень странное ощущение, для которого я никак не могла найти подходящего слова среди своего столь богатого словарного запаса, но оно по-прежнему продолжало мучить и отравлять меня.

Неожиданно для себя я поняла, что снова плачу. Нет, не было ни всхлипов, ни стонов, просто набегавшие слёзы поочередно выкатывались из моих глаз и скатывались вниз по щекам. Их было много. Казалось, они участвовали в эстафете. Каждая хотела стать первой и прийти к финишу раньше остальных. Они перегоняли друг друга: то замедлялись на какое-то мгновение, то снова ускорялись. Это была их любимая игра. Дав им сполна наиграться, я прекратила истерику. Казалось, что прошла вечность. Время остановилось и, как обычно, в самый неподходящий момент.

Я выдохнула. Мне стало малость получше — отпустило. Я утерла мокрое, заплаканное лицо тыльными сторонами рук. А потом, с необъяснимо взявшейся откуда-то уверенностью, заверила себя, что это в последний раз.

Красиво вру — так четко, без запинки, сама себе удивляюсь! А ведь могу и, правда, поверить. Но нельзя, тогда будет еще больней разочаровываться.

Закрываю глаза, гоню прочь все ненужные мысли и отправляюсь в мир снов.

Следующим утром ко мне в больницу пришла моя мать. Только что закончился утренний обход, и больница радушно распростерла стеклянные двери для своих посетителей. Начался отсчет часов, отведенных родственникам для посещения местных обитателей. Это было столь короткое время, когда это здание оживало, как в переносном, так и в прямом значении.

Больница — не самое подходящее местечко для работы. Меня всегда поражало, как у здешних работников только хватает терпения общаться с подобным контингентом. Учтиво отвечать на глупые вопросы, поддерживать разговоры ни о чем и всегда улыбаться. У меня бы челюсть свело, это уж точно. Но были и другие — иные, которые попросту просиживали рабочее время. Они не любили свою работу и старались как можно меньше мысленно на ней присутствовать. И им это с легкостью удавалась. Больше всего меня поражала очередная дежурная фраза и стандартная улыбочка, в которой не было и намека на искренность. Неужели, стоящие напротив люди, выглядели такими глупцами, неспособными отличить «настоящее» от «поддельного»? Вероятно, они прибывали в восторге от сидения на диване, в ожидании, словно пара незваных гостей. А может, я стала слишком строгой и критичной в последнее время, хотя раньше я тоже замечала подобное за собой, но не особо акцентировалась на этом. По крайней мере, мне это не мешало. Скорее, это был некий способ выражения моей усталости от почти постоянного пребывания на одном и том же месте. Когда не остается ничего, чем хочешь заниматься. Единственный выход не сойти с ума — это делать хоть что-то.

Так, зачастую для меня, это было обозревание множественного количества людей, толпящихся возле стойки регистрации в просторном зале ожидания. Довольно забавно пытаться угадать: зачем они здесь? Но у каждого из них имелась своя цель. Вот тот, наверное, пришел на прием, а этот — навестить кого-то… Эта семья с прелестной маленькой девочкой, у которой кукла в руках, скорее всего к пожилому поколению — дедушке или бабушке, этот к маме, а тот к жене. А вот та суетившаяся, не находившая себе места, пара, определенно к сыну или дочери. Я знаю точно, так выглядели мои родители — растерянными. В первый раз всегда трудно.

Пациентов отличить не сложно, они все поголовно в одинаковых больничных халатах и в шлепках на ногах, и на их лицах застыла гримаса отсутствия выражения. Наверно, это сложно представить. В начале меня это даже пугало, пока однажды в зеркале я не увидела то же самое и на своем лице. Тогда всё обрело смысл, и я стала одной из них — своей.

Должно быть, я умудрилась ощутить её присутствие на много раньше, чем дверь в мою палату открылась.

— Ну и как дела? — спокойно спросила она.

Это была моя мать, женщина, выглядевшая на десять лет моложе своего настоящего возраста и знавшая себе цену.

— Здравствуй, мама, — сказала я. — Право, зачем ехать так далеко! Могла бы позвонить, как обычно.

Да, названивать каждый день по несколько раз она умеет хорошо, как показывает практика. Иногда меня это просто выводит из себя, настолько, что я готова кинуть телефон об стену и наблюдать, как его части разлетаются в разные стороны, так что и не собрать. Подобно тому, как параллельно рушился мой идеально выстроенный мир — пазл за пазлом.

Она смерила меня острым взглядом. Но быстро смягчила его, как будто, вспомнив причину для этого.

— Хорошо себя чувствуешь? — продолжает она.

В ее голосе сразу ощущается столько тревоги, что меня одновременно охватывает раздражение и смятение.

— Хорошо? Как ты понимаешь слово «хорошо»? — спрашиваю, не отводя взгляда.

Обида и боль мгновенно проступает на ее фарфоровом лице, она слегка кусает губу, затем, сделав пару шагов и оказавшись рядом со мной, говорит:

— Я скучала…

От неподдельной искренности ее тона и столь жалостливого взгляда мне стало не по себе. Но я уже поняла, зачем она пришла — разговор обещал быть затяжным. Не дождавшись, язвлю:

— Ну, что, на меня уже донесли?

— Полина…Что случилось? — говорит она, придвигает стул и садится рядом.

Внутри что-то оборвалось — жмурюсь, пытаюсь выдавить хоть какие-то слова, но все оказывается бессмысленно. Комок застрял в горле — не могу.

Она начинает нервным полушепотом, не касаясь самой сути:

— Погода, правда, замечательная?

— Не замечала как-то, — отвечаю.

Я чувствую тяжелое напряжение, повисшее в воздухе.

— Без тебя в нашей квартире стало так пусто, — печально говорит она, встает и направляется к окну. — Я приоткрою? Ты как, не против? — спрашивает она, слегка улыбнувшись.

— Нет.

Свежий поток воздуха вперемешку с неразличимыми звуками взрывает уравновешенное пространство, наполняя его живой, движимой энергией человечества. Мне становится тревожно и неуютно. Жутко было осознавать, что все это окружающее море бурлящих звуков исходит от одного маленького мира за пределами окна этого помещения. На миг мне показалось, что я готова была выпрыгнуть и лететь, лететь за той манящей, вызывающей свободой. Однако, раздавшийся голос мамы, вернул меня обратно в реальность, где я продолжала сидеть на кровати, у меня начинала болеть голова, и я покорно ждала, когда же, наконец, она доберется до того, с чем пришла.

— Знаешь, твоя сестра это просто нечто. Какая-то химическая реакция с непредсказуемым процессом окисления! — возмущенно произносит она. — Ее никогда не застанешь дома, кроме моментов, когда она спит. Вечно где-то пропадает: то у нее занятия в клубе, то дополнительные уроки, то еще какая-то бурная деятельность.

— М-да. Ну, ты и загнула. Она — подросток, ей это положено, — разъяснила я.

— Ох, уж эти тинэйджеры, — сделала вывод она.

И не заметно для себя, мы просто одновременно рассмеялись. Знаете, это был момент, когда мать и дочь понимают друг друга без слов. Такие моменты были самыми ценными и столь же редкими, для нас двоих уж точно. Мы всегда спорили, зачастую по всяким пустякам, мы просто не находили общий язык. И тому служило не банальное расхождение во вкусах, вы не подумайте, для нас это было как-то мелко. Оно, несомненно, присутствовало, но не занимало в данном случае ведущей позиции. Скорее у нас были разные жизненные понятия и «королевская» необузданная гордость, которая умело нас себе подчиняла в некоторых обстоятельствах. А мы ей не особо и препятствовали, поэтому общение у нас сводилось в большинстве случаев к ярому спору. Причем, даже остановившись на чем-то в итоге, мы все равно, каждая оставалась при своем мнении. Так вот и проходило наше совместное существование в одном квартирном пространстве. И я в тайне мечтала, что когда стану независимой, то сразу же непременно съеду. Наверно, можно считать, что мечты исполняются. Вот только страстно чего-то желая, и прося этого, надо не забывать уточнять все подробно, до мелочей и заранее.

— Как папа? — прервала я затянувшуюся паузу.

— С ним все отлично.

Она отошла от оконной рамы, через стекло которой так внимательно за чем-то наблюдала и уперлась в спинку моей кровати. Ее взгляд неустанно был обращен ко мне. Я чувствовала, она готова была говорить:

— Вчера… мне звонили, — наконец-то сказала она, — я знаю о том, что произошло.

— Ум… Так это то, о чем ты хотела со мной поговорить? И только?

— Поверь, я все понимаю, но нельзя же так себя изводить.

— Ну и что ты имеешь в виду? — спросила я. — По-моему, абсолютно ничего такого не было.

— Действительно, — изрекла она и странно взглянула на меня. — Это просто ненормально. Я серьезно. Ты хоть отдаешь себе отчет в своих действиях? Ты должна была сначала задуматься о последствиях, — воскликнула она.

Я закипала, понимая, что она хочет как лучше. Но «лучше» не всегда оправдывало её целевую политику. Ничего подобного мы уже не обсуждали довольно давно. И я знала — не останови я ее сейчас, сегодняшняя баталия могла продлиться еще на несколько часов. А растягивать такое мне не доставляло никакого удовольствия.

— Ладно, — вздохнула я, — извини, если разочаровала. Уж такая я у тебя дочь — не образец для подражания. Теперь я постараюсь быть более разумной. Мир? — Я честно пыталась быть милой. Но в ответ она покачала головой.

— Знаешь, в подобной ситуации я просто не знаю как себя вести и тем более не имею понятия, что говорить. Может, мне не следовало вообще приходить? Но я никак не могла заснуть. Всю ночь думала о тебе. А на утро, проснувшись, сломя голову, поспешила сюда. Думала, вот приеду и отругаю тебя как следует, но вошла, увидела тебя и все слова, фразы, которые я выстраивала у себя в подсознании целую ночь — мигом растворились, как будто их и не было. Господи, так много времени прошло, а я по-прежнему слаба.

Я не успела даже возразить, как ее глаза наполнились слезами и в ту же секунду обрушались одним потоком по её нежным и слегка румяным щекам. Смущённая своей неожиданной открытостью, она отвернулась от меня, хотя осталась на прежнем месте. Со спины она выглядела столь беззащитно, печально и её грациозные плечи выразительно поникли. Она напоминала мне кошку, которая пыталась спрятаться от дождя, свернувшись в клубок под навесом, у порога подъезда. В тот день, когда мы на машине в последний раз выезжали из нашего двора. А дождь продолжал барабанить по стеклам и крыше… Он плакал за меня? Не знаю. Но я прошептала ему: «я тоже буду скучать». Услышал ли он меня, но вскоре дождь прекратился.

Мое сердце сжималось и пропускало удары. В груди становилось невыносимо тяжело. Что-то сковывало меня изнутри и мне стало по-настоящему трудно дышать. Вдох. Выдох. Я не ощущала, что дышу…

Я хотела броситься к ней, успокоить, обнять ее так крепко, как только смогу, чтоб она поняла, что есть сейчас — это главное, а что будет потом, то будет потом. Ведь не важно, что ожидает нас завтра, у нас всегда будет оставаться сегодня. Но я колебалась. Тяжело быть взрослым, но еще сложней быть ребенком, пытавшимся вести себя по-взрослому. Меня раздирали противоречия, и мне оставалось лишь одно — наблюдать со стороны.

— Мама…, - тихо протянула я, не выдержав, — не надо. Не стоит.

Она вздрогнула и на минуту замерла, а когда обернулась, её лицо украшала сияющая улыбка. Со своими эмоциями она умела справляться в одиночку и куда искуснее меня.

— Прости. Я только расстраиваю тебя, — обеспокоено проронила она.

— Ничуть. Все в порядке.

— Главное помни, ты — мое всё!

— Я знаю, — отвечаю и обнимаю её.

Затем наступило время молчания, и безмолвного понимания. Мы так и просидели, а потом вновь болтали на разные темы, порой даже непонятные по своей природе, как-то пришедшие в наши измученные головы. Я наслаждалась нашим общением, мне не хватало его, мне не хватало — её. Ощущать её рядом, было счастьем для меня. И в ту же минуту мне было несказанно горько осознавать, что когда-нибудь всё это исчезнет, для меня не останется ничего. И самое страшное, что я так и не успею сказать ей, как сильно я ее люблю.

Вещи, что кажутся такими простыми, внезапно становятся недосягаемы. Жаль, что никто не видит всей подноготной, а у человека не прозрачное сердце. Тогда бы всё было проще. Не нужно было бы говорить никаких слов, которые порой бывает так сложно подобрать, чтобы выразить свои чувства. Поэтому по своей глупости, мы молчим до последнего нашего вздоха.

Мы вместе шли по длинному коридору. И я испытывала острый приступ дежа-вю, совершенно уверенная — все это однажды происходило. Я окидывала помещение острым, всепроникающим взглядом, где-то отдаленно было еле слышно чьё-то бормотание, слабо работающий звук телевизора и голоса медсестер, что-то бурно обсуждающих.

И я думала, что испытывают люди, находившиеся тут первые дни? Я привыкла, но сначала мне тоже потребовалось много времени, чтобы приспособиться к здешней, не меняющейся обстановке и постоянству окружающего пейзажа. Казалось, что время в этом хранилище не движется по кругу, она застыло где-то на спирали своего оборота.

Просыпаться в подобной «тюрьме» каждый день и понимать, что это станет возможно последним, что ты увидишь, перед тем как навечно закроются твои глаза. Каково это? Даже я боюсь признаться себе.

— Что принести тебе в следующий раз? — раздался знакомый голос.

— Что угодно, только, чур, не апельсины!

Она не удержалась от сухого смешка:

— А я думала, что это традиция?

— Ну… может это и традиция, но давай не будем ей следовать!?

— Хорошо, милая.

Наконец, наша прогулка по местным достопримечательностям окончилась, и мы достигли цели — лифта. Я нажала на круглую, светящуюся кнопку и через пару секунд серые металлические двери лифта разверзлись перед нами, и я буквально втолкнула маму в массивную кабину.

— Следи за здоровьем, — сказала она.

— А ты не перенапрягайся на работе. Передавай привет папе и Алине.

— Несомненно.

Лицо моей мамы украсила белоснежная улыбка, которая сочеталась с кроваво красным оттенком ее губной помады. Прямые скулы с румянами, нанесенными в нужной пропорции, изящный подбородок и большие, лучащиеся глаза, вьющиеся волосы цвета шоколада. Ее особенностью была женственность и деликатность, а присущая скромность только дополняла образ, усиливая эффект. Но это не значит, что она была бесхарактерная. Вовсе нет. Ей была присуща особая, кроткая, стоическая манера принимать все невзгоды и удары судьбы.

Я разбиралась в этом, я видела это собственными глазами. Она тяжело приняла новость о моем состоянии, но стойко держалась, не давая проскочить и блику эмоций. У меня же тот момент стоит перед глазами до сих пор. Преследует в кошмарах, не оставляя ни днем ни ночью, иногда я просыпаюсь по ночам в холодном поту и ужас охватывает меня. Я продолжаю неосознанно повторять одни и те же слова: «сколько, сколько, сколько еще?». Но ответа нет. В этом радио-эфире всегда царит тишина.

— Мы скоро навестим тебя все вместе. Алина очень хочет тебя повидать.

Я словно очнулась от морфемного сна и вошла в реальность. Стоя напротив своей матери, завороженная её красотой, я совсем потерялась, и лишь её мягкий голос сумел вывести меня из этого застойного состояния.

— Буду с нетерпением ждать! — воскликнула я.

Двери кабины с грохотом захлопнулись. А я продолжала стоять и следить за светящимися цифрами — указателем этажей, пока лифт не доехал до первого этажа. Только тогда я облегченно вздохнула. Прямо от лифта я последовала обратно в палату.

Была уже середина дня. Госпиталь полностью проснулся и вовсю функционировал. Люди сидели в очереди на процедуры, кто-то, получив нужную тару, шел в туалет для её заполнения и последующей сдачи в медицинскую лабораторию. Миловидные старички, медленно перебирались с одного конца вестибюля в другой, издавая довольно шуршащий звук шлепанцами. Обычный день обычного медицинского центра.

Я поселилась в нем три месяца и двадцать один день назад. Тогда у меня случился первый приступ. Шли последние недели зимы. На улице еще не было достаточно тепло. Погода сохраняла минусовую температуру, и снег даже не приступал к таянию. Находившись на улице, люди прикрывали нос руками, одетыми в теплые перчатки или шерстяные варежки, и от этого выдыхающий пар струился столбом вверх. На ум приходило лишь одно: «вот же чайники»! Ха-ха-ха. Всегда смеюсь, вспоминая. Наверно глупо тогда я выглядела, проделывая тоже самое. Однако, перед прихотью антициклона мы, увы, все беззащитны. В каком бы уголке планеты не жили — в Москве, где родились мои родители, в Польше, откуда была моя бабушка или же в Нью-Йорке, как я сейчас.

Мы переехали в этот сумасшедший, не спящий город примерно два с половиной года назад. Все было спонтанно и довольно неожиданно. Но на то была веская причина. Я заболела. Серьезно.

Это была зима 2008 года, невероятная и запомнившаяся надолго. Выйдя из здания аэропорта, мы поняли, что оказались совершенно неподготовленными. Нью-Йорк же продемонстрировал нам все вариации своей зимней погоды: сначала дождь, потом минусовые градусные условия и ветрище, а на закуску приправил морозом и солнцем, и, наконец, — самым настоящим снегопадом. Но снегопад был очень красивым. Подняв глаза к небу и распростерев руки, готовая обнять весь мир, я любовалась этими падающими, кружащимися, белоснежными хлопьями. Для меня это стало настоящим подарком, город по-своему приветствовал меня, одарив зимним днем — ожившей сказкой. А потом реальность вторглась в границы ни с чем несравнимого впечатления, произведенным колдовским заснежьем. Началась спешная загрузка в знакомое по множеству фильмов — желтое такси.

Попытка запихать громоздкий багаж, который, следовательно, не хотел умещаться. Но моя семья наряду с таксистом не отступали, старательно вталкивали чемоданы в багажник и мелкие сумки в салон машины. Наблюдать за этим было довольно забавно. Особенно за сестричкой, запихивающей свое имущество и повторяющей без остановки — «Help me!». И, конечно же, за папой с разговорником в руках, пытающегося объяснить, что вещи и он не разделимы и без них никто никуда не поедет. Если б он только знал, что с его английским это звучало так, словно он тоже хочет ехать в багажнике. Хотя, наверно, он все же догадался, что произнес несуразицу, этого было просто нельзя не заметить после двусмысленного взгляда водителя такси. А я считала, что ньюйорксов не удивишь уже ничем, оказывается, что русские на это вполне способны.

В конце концов, все завершилось благополучно, и мама как всегда все уладила. Мы взяли две машины. В одной поехали мы с мамой, а в другой отец с сестрой. Поездка обещала быть долгой. Пункт назначения — Бруклин.

— Дорога до Бруклина занимает минимум сорок пять минут, в лучшем случае, а так час, а то и больше, — утверждал таксист.

Он был индусом. Его звали — Дауд, но нас он заверил, что его надо называть — Дэвидом. Объяснив тем, что Дауд — индийская форма имени Дэвид.

— Понимаете ли, это — «Big apple!», — сказал он. И тут же повторил — Big apple!

Что это он имел в виду, из нас троих ведомо было лишь ему. Я не сдержалась, усмехнулась и в туже секунду мама цыкнула на меня, а он рассмеялся. Можно считать языковой барьер был успешно преодолен.

Пока машина размеренно двигалась вперед, неустанно показывая сорок километров в час, проводник через каменные джунгли рассказывал нам о своей жизни. О том, как прибыл в США со своей женой, а позже перевез всю оставшуюся семью. И не думайте, что «семья» ограничивалась тремя или пятью человеками, она была куда обширней и насчитывала аж тридцать шесть человек. Всех возрастов и полов.

Я внимательно слушала и пыталась уловить, кто кому кем приходится и как их имена, но после сына от второго брата старшего сына его прадеда по линии отца, которого завали — Карим, я сбилась. Такой проверки на прочность моему мозгу не устраивали никогда и конечно он всё позорно провалил. Мне было стыдно. Честно. Но взглянув на маму, я поняла, мне не пристало жаловаться. Она была готова взорваться, и я её понимала. После столь длинного утомляющего перелета хотелось тишины, а тут тебе решили поведать историю всего рода, да еще в мелких деталях и подробностях. Её устремленный взгляд так и сканировал отраженное в зеркале лицо, неустанно вещавшего Дэвида. И у меня в голове закралась мысль — сейчас что-то будет. Но, как видно, судьбе было угодно иное. Так как особых пробок на дороге не было, мы въехали в самый центр улья уже спустя тридцать минут. И я открыла для себя другое, более интересное занятие, чем слушать не переключающуюся радиочастоту — «Дэвид-Fm», и старалась проникнуться бешеным ритмом окружающего пейзажа, разглядывая вид за стеклом машины.

Первый вид Манхеттена мне не забыть никогда. Всего было так много и все так по-американски. Тысячи иностранцев, миллионы желтых такси и указатели направления на каждом шагу, заблудиться казалось невозможным.

Потом, по прошествии времени, когда я уже жила в Нью-Йорке и неплохо знала, что и где находится, мне было сложно воспринимать всё, как что-то невероятное, но первые впечатления волшебства, ощущения, что ты находишься в кинофильме, не покидали меня ни на минуту.

Иногда я даже не знала, кто кем управляет — люди городом, или город людьми. Каменный гигант. Нью-Йорк — огромен, и здесь каждый может найти то, что ему нужно. Интересно, могла ли я?

Мое знакомство с «начинкой» города началось с его самого известного и излюбленного места — Старбакс. Я стала его постоянной посетительницей еще в Москве. Да, я была еще тем ценителем напитков с разным названием, основой для которых служили неповторимые кофейные зерна. Однако меня поражало количество расположения заведений на квадратный километр, у нас они в основном занимали площадь в крупных торговых центрах. Это было весьма уютное и отличное место отдыха после бурного шопинга. А здесь каждое было переполнено народом. Это было непривычно, но не мешало. Я быстро привыкла к царившей атмосфере, но не к тому, что теперь я была лишь наблюдателем. Мой постоянный «спутник», теперь стал врагом номер один.

Обнаруженное заболевание перечеркнуло всю мою жизнь, не оставив мне ни единого сантиметра. Это была действительно самая блистательная выходка судьбы. Болезнь поразила меня в самое сердце с рождения, и все это время лишь умело пряталась. Удел, рок, жребий? И кто наверху сыграл со мной злую шутку? Какая теперь разница. Время все равно возьмет своё.

Следующим этапом стал — бейсбол.

— Просто преступление находиться в Америке и не раз не сходить на игру, — сказал отец. И когда он успел стать поклонником подобной игры, кроме футбола, хоккея, рыбной ловли и просмотра исторических документалок — ни на чем не попадался.

И вот, уподобившись коренным аборигенам, мы стартовали в направлении стадиона. Занятно вышло. Где точно находится стадион — не знали, только общее направление. Но в метро поняли, что с дорогой точно не ошибемся — то тут, то там стали появляться люди, с ног до головы одетые в экипировку Янкиз — профессионального бейсбольного клуба, базирующегося в одном из пяти районов Нью-Йорка. Надо было просто не отставать от общего потока. Но, даже слившись воедино с толпой, на их фоне мы выглядели потерянными.

Стадион был огромен и заполнен доверху. Свои места мы успешно заняли, предварительно запутавшись с выходами. Но эта заминка не испортила положительного настроя. Мы как раз успели к бодренькому представлению команд. После начался матч. Очень азартная и динамичная игра, сказала бы я. Команды толпятся преимущественно в одном углу поля и пытаются бить, только ничего у них не выходит, все же спортсмены c опытом.

Так что, все эти три с половиной часа на поле, ровным счетом ничего не происходило за исключением двух-трех моментов, когда по мячу попали и тут все айда бежать.

А вот среди болельщиков напротив, всю игру — движение. То тут, то там слышно, выкрикивание нараспев: «Let's go Yankees!» и фамилии отдельных игроков, на которых вся надежда, перемежаемые возгласами огромных тёть с коробками снеков: «Peanuts! Peanuts for anybody?!» — фраза, раздающаяся со всех сторон. Желающие получить орехи, по рукам передают деньги и тем же путем получают покупку и сдачу. Поразительно отлаженный механизм!

За время, проведенное здесь, я уяснила одну важную вещь — всё должно начинаться с пива, колы и еды. Да, тут строгие правила. Непременно надо что-то хомячить, чем и занимались в принципе мои близкие. Сестра, например, грызла попкорн и разглядывала симпатичных парней двумя рядами ниже нас, папа потягивал баночное пиво вприкуску с очередным фастфудом и смотрел на плазменный экран, а я сидела и думала, когда же это все прекратится.

Честно признаться, я не такая уж и фанатка бейсбола, поэтому особенно за действиями на поле не следила, а если поразмыслить, то к слову, никто не следил. Меня больше радовало развлечение в перерывах — нужно как можно громче орать и прыгать, тогда тебя покажут на большом экране, и будет тебе счастье. Что и проделывала моя сестра-обезьянка. Да, еще очень круто поймать мячик, который вылетел с поля. Тогда тебя точно покажут на экране и под бурные аплодисменты менее удачливых болельщиков.

В общем, у меня сложилось такое ощущение, что бейсбол — аномальный вид спорта, заставляющий по неопределенным причинам местных обитателей посещать места его проведения. Для меня эти часы были одним сплошным ожиданием завершения отведенного времени. И по окончанию я поторопила всех на выход. Больше я туда не ходила. Для меня это стало закрытой зоной. Не потому что никто не звал с собой, а потому что не могла. Я стала игроком, увы, другой команды. Запертая в неизвестности, я продолжила ожидание исполнения приговора.

В конечном счете, не так много отделяет жизнь от смерти. Лишь одно — время.

И если вам кажется, что все идет как надо, тогда ждите скорых сюрпризов.

2 Звуки разбивающихся надежд

«Где мир так пуст и одинок.

В моменты горестей и печалей.

Увы, мой друг потери неизбежны…»

Незнакомка.

Помимо наших желаний существует некий процент случайностей, совершенно независящих от нас, но определяющих нашу судьбу и меняющих нам жизнь в корне.

В чьих руках эти случайности? Непонятно. Но, уж точно не в наших. Согласны?

Когда родители узнают, что у ребёнка порок сердца — это трагедия для всей семьи.

Вот так случайно в сердце выявляют шумы. Конечно, шум не обязательный признак порока сердца, однако, он заставляет подробнее обследовать сердце. Настает время для сдачи кучи анализов и прочего. И вот ты уже сидишь в кабинете в ожидании прогноза. И нервно ждешь хороших новостей, но появляется врач в белом одеянии с кучей бумажек в руках и все твои надежды разбиваются об одну единственную фразу — «Мне жаль». А потом он садится и начинается долгий монотонный разговор, но ты не слышишь ни слова, ты словно заперта в вакууме собственных эмоций и они переполняют тебя, ты тонешь, но не достигаешь дна. Это пытка продолжается еще долго, даже после того, как ты уже бредешь куда-то без направления, ничего не замечая и не чувствуя. Мысль — «вот тебе долго и счастливо!» не покидает разум ни на миллисекунду. А пространство вокруг успешно расплывается, теряя былую четкость, и ты осознаешь, что твои глаза уже застелили слезы и градом сыплются на раскаленный асфальт, сливаясь с гулом улиц. И ты задаешь довольно абсурдный вопрос: почему я?

Раньше я считала, что если все идет идеально — это не жизнь, а какая-то пресная, мыльная опера, словно и не живешь. А жизнь — она не такая, это не спектакль, где все роли уже давно распределены. Но я глубоко заблуждалась. Жизнь — это шоу. Но я и вообразить не могла, что в этой постановке мне достанется честь выступать в роли шута. Я плакала.

Я никогда не верила в Бога. Я была атеистом до мозга костей. Мне надо было сначала доказать и тогда я бы сказала: «Да. Верю». Но сегодня в мою душу закралось сомнение. Мне было страшно, и паника захватила меня.

Как ни странно, но ничто не мешает мне постучаться в его двери: ни прошлое, ни настоящее, ни чувство собственного достоинства, примером которого всегда было отрицание его существования. Но куда мне до него, он где-то там — недостижим, а я-то всего лишь здесь. Не скажу, что он приобрел чего-то за счёт меня, но, надеюсь, я была сильной рукой в команде, делающей для него хоть что-то. По крайне мере я надеюсь на это.

— Почему ты обо мне забыл? — скажу, обратив взор в пустоту. — Ведь когда-то я была нужна тебе, — повторю. — Однажды. Но не сейчас?! Ответь, молю…

«Как же так? Разве я такое ужасное существо, что не имею право быть счастливой?» — череда вопросов, заполонивших мое подсознание, мучили меня.

Я сидела на полу в своей комнате и рассматривала старые фотографии. На них было столько знакомых лиц и все улыбались. Какое-то неопознанное, теплое чувство разлилось по телу, начиная от сердца и заканчивая кончиками пальцев. Мне было хорошо и уютно. На миг время словно замедлилось. Я услышала стук собственного сердца — удар за ударом. Я медленно потянулась к запястью руки и, сжав его, ощутила сильную пульсацию — пульс выбивал чечетку. Кровь закипала во мне. Что-то словно ударило меня по голове, и в туже минуту я… потеряла сознание.

Когда я пришла в себя, надо мной уже кружили санитары скорой помощи, в дверях стоял папа и нервно переводил взгляд от меня к тихо рыдавшей матери в углу комнаты и обратно. В его голубых глазах застыл ужас, а в напряженном лице просматривались легкие очертания морщин. Его лоб был в складочку. Это выражение лица, эта серьезность были новы для меня. Таким я его еще не видела ни разу. А потом в комнату вошла Алина — моя младшая сестра. Подобно тени, она проскользнула к матери и села подле неё. Обняв её за плечи, что-то шепча, старалась ее успокоить, но ничего не помогало. Слезы душили ее.

И мне было нестерпимо больно, от того, что я причинила им столько беспокойства за один сегодняшний день. Я стала причиной их несчастья, заставив страдать в том, в чем они были не виноваты. Моя душа обливалась кровью. Не в силах это выдержать, я закрыла глаза и провалилась.

Вокруг было темно и холодно. Мир, который я столь долго искала, оказался всего на всего черным закоулком моей истерзанной души.

Как известно, все тайное рано или поздно становится явным. Так почему мы молчим, когда душа кричит? Не находим силы, чтобы сказать то, что чувствуем. Зато подбираем тысячу других ненужных слов и лживо ими бросаемся. А потом корим себя без конца внутри — за семью печатями. Но, оказавшись единожды сами с собой на исповеди, мы всё равно признаемся. И я кричала во весь голос: «Я ненавижу вас!».

Тем вечером, мой рот не изверг ни единого слова, но мои мысли рассказали всё. То, в чем я так боялась признаться, оказалось правдой. Я обвиняла своих родителей во всём.

Когда мне поставили диагноз, мне было почти шестнадцать лет, тогда я еще училась в школе. Тот приговор, слова, сказанные врачом, застряли в моей голове и, не переставая, вертелись: «Сердце вашей дочери работает не стабильно, от недостатка насыщения кислородом она может умереть в любую секунду».

— Ей придется расстаться с обычной жизнью, вы же понимаете? — вещал доктор. — Старайтесь огородить её от нагрузок и стрессов… мне жаль, — закончил он.

Пауза, тишина, что захватила мой разум, что это было: страх или отчаянье? Порок сердца, о котором никто ничего не знал и даже не подозревал до сегодняшнего момента.

В тот день моя мама проплакала всю ночь, отец молчал, но в ту ночь одной пачки сигарет не хватило даже на три часа, хотя он не курил никогда. С тех пор моя жизнь действительно изменилась. Я потеряла над ней контроль.

Сначала я перестала посещать уроки физкультуры, представив справку о том, что у меня якобы острое обострение астмы. Хотя этому я была только рада. Я никогда не любила физические упражнения. Только одно упоминание об этом уроке уже вызывало у меня рвотные позывы. Потом распрощалась с гимнастикой и танцами, затем с занятиями по плаванью и всем остальным.

Мы постарались тщательно все скрыть, пока оформляли необходимые документы. Я могла стерпеть всё, но только не жалость в отношении себя. Я не хотела видеть в смотрящих на меня глазах печаль, я не хотела всего этого. Никто не знал, что происходило со мной, просто с каждым днем умирала очередная часть меня, но я не позволила окружающим узнать правды. Я приняла не простое решение. Друзья не понимали меня, обижались и злились. Мы становились чужими и отдалялись. Больше не ощущалась та связь, что соединяла нас всегда. Было слишком много не договоренного. Так, круг моих друзей неумолимо сужался. Но, что я могла поделать? Ничего. А через полтора года мы покинули эту страну. Забрав с собой маленькую часть той — прошлой жизни. Жизни, где мы были все же счастливы, чтобы там не было.

Я словно исчезла из этого мира, хотя я еще дышала, ощущала и испытывала эмоции, мое сердце уже не говорило со мной как раньше, казалось, оно сломалось…

Иногда делая шаг вперед, мы лишь возвращаемся назад. И если в тот момент кажется, что вы падаете в пропасть, не медлите, а повернитесь и бегите как можно дальше.

Можно долго игнорировать и прятаться от собственных чувств, но однажды, они настигнут вас, и каково будет столкнуться с ними лицом к лицу?

Я отвечу вам — это предательски больно и не выносимо.

Преодолев привычный маршрут, я вошла в палату. Она вся была залита солнечным светом. Лучи светила царствовали повсюду, касаясь каждого предмета. Застыв на пару мгновений, я проследовала к открытому окну и выглянула. Там внизу по аллеи в направлении автобусной остановки шла моя матушка. Я провожала ее взглядом до тех пор, пока силуэт её окончательно не скрылся за воротами. «Почему она не обернулась», — подумала я. Закрыла окно и пошла в постель. А через минуту в дверь постучали.

— Входите, — сказала я.

Дверь отворилась, и в палату вошли двое. Одного из них я хорошо знала — это был мой лечащий врач. Пожилой мужчина, которому давно уже перевалило за пятьдесят. Его виски украшала благородная седина, а вот остальная часть волос сохранила свой насыщенный черный цвет. Он был японцем.

— Коничива, Такаги-сама, — заявляю во весь голос, что по-японски означает — здравствуйте.

Его лицо гордо растягивается в улыбке, и он отвечает:

— Коничива, Полина-тян. — Я вижу, ты продолжаешь практиковать со мной японский язык!?

— Вы разве против? — лукаво спрашиваю я.

— Я? Такому старику, как я, только в радость, — говорит он и подходит ко мне. — Я уже сто лет не был у себя на родине. А внуков сказать слово на родном языке не заставишь. Знаешь, что паршивцы этакие говорят: «Деда, но зачем он нам? Мы же здесь живем!». И попробуй, заставь, ничего и знать не хотят.

Выслушав, я молчу. Но вот меня уже охватывает смех, взрывной волной вырываясь, сотрясает вдруг образовавшуюся паузу:

— Ха-ха-ха… Вы хотите об этом поговорить? — спрашиваю с полной серьезностью. А сама еле сдерживаю обуявший меня поток смешинок.

— Ум… Я подумаю, — отвечает он и подмигивает мне.

Улыбка освещает мое лицо, я чувствую, как искрюсь.

— Подумайте. Хорошенько подумайте! — говорю, продолжая подтрунивать над ним. Эта словесная игра мне действительно по вкусу.

— Ну-ну. Успокойся-ка, — прерывает он меня. — По-правде говоря, я пришел сюда с корыстными намерениями. Видишь ли, тот молодой человек? — указывает он в конец комнаты и в мгновение ока, стоявший там человек оказался прямо передо мной. Кто он и зачем здесь, я понятия не имею, но тут же получаю все ответы.

— Познакомься, это — Итан Миллер. Он психоаналитик. С этого дня его назначили твоим ведущим консультантом, можешь обращаться к нему с любыми вопросами.

Вот так новости. Я застываю в полной прострации, обхватываю колени руками и прижимаю их к себе, погрузившись в раздумья, молча — наблюдаю. Абстрактные картинки проплывают перед глазами, игра воображения взяла свой приз, устроив в моей голове полнейший беспорядок. Что и требовалось доказать. Все безнадежно. Бессмысленно. Отчужденно.

— Надеюсь, вы станете хорошими друзьями, — договаривает он, встает, и слегка похлопав представленного незнакомца по плечу, направляется к выходу. Затем оборачивается.

— Ну, ты уж не обижай его, — подмигивает мне и выходит.

Меня тошнит. У меня такое чувство, словно надо мной кто-то издевается. Приступ смеха повторной волной накатывает и застигает меня врасплох, и вот я хохочу еще громче:

— Ха-ха… Так меня теперь еще и в категорию психов зачислили!? Вот так новость! — выкрикиваю, что есть мочи. Голова идет кругом. Меня переполняют эмоции. Хочется всего и сразу. Дай мне волю, и я бы разорвала всех и каждого в отдельности на мелкие кусочки.

Но, наверное, в действительности для него это ничего не значило. Заострив свой взгляд на мне, не моргая, он лишь продолжал смотреть. И то, что я проделывала, волновало лишь мою мать с обостренным чувством ответственности. Но даже если и так, как она могла столь небрежно принимать такие решения в отношении меня. Хотя бы спросила, что я об этом думаю. Неужели я лишена даже права голоса? Я не овощ, я еще пока человек. И я тоже умею испытывать боль и обиду. Любопытно, осознавала ли это она, когда подписывала бумаги?

Проходит совсем немного времени, а чувство загнанного зверька не покидает меня. Медленно набираю воздух в легкие и резко выдыхаю — не помогает. Дуратская йоговская методика ничего не меняет. А этот крендель в халате сидит и как удав наблюдает за своей жертвой — мной. Тут я не выдерживаю и решаюсь нарушить затянувшееся «молчание ягнят».

— Значит так, мы больше не поднимаем эту тему, — решительно заявляю, понизив свой голос. И кого я пытаюсь напугать?! — Понимаете, у меня антипатия: к сплетням, лицемерию, тараканам и… врачам, — гордо перечисляю, загибая пальцы. — А к вам особенно. Вы мне не симпатичны, более, вы мне просто противны. Это врожденное, как аллергия, — договорив, вытягиваю ротик в самой самодовольной и ехидной улыбки, которую только можно себе вообразить. Годы тренировок не прошли зря.

Я слезла со своего ложа и направилась в сторону двери. Достигнув её, сильным толчком руки толкнула и она открылась.

— Выметайтесь, — совершенно спокойно парировала я.

В свою очередь, он неторопливо направился в указанную мною сторону, поравнявшись со мной, остановился, словно выжидал нужный момент и внезапно резко повернулся. Я аж подскочила на месте от таких непредсказуемых действий. Наши взгляды встретились, слившись в одну линию. Меня сковало. Я не могла пошевелиться. Я чувствовала себе загипнотизированной. Он действовал на меня, как удав на кролика. И теперь я могла лишь одно — послушно смотреть на него. Я ощущала, как мои зрачки расширяются, а я все больше вжимаюсь в дверь, пытаясь пройти сквозь неё, но у меня не выходит. Пытаюсь найти объяснение своей реакции, но не нахожу нужных слов. Я теряюсь в себе. Я начинаю искать то, что в принципе уже больше нельзя было найти.

— Не будь ребенком, — говорит он.

— Что?! — я метнула в него яростный взгляд.

— В твоей истории не виноват, в общем и целом, ни ты, ни кто-то еще. Ты не можешь просто так, взять и изолировать себя от мира. Это тебя не спасет, — договаривает он и выходит в коридор.

— Ошибаешься! — сообщаю я.

Это заставляет его приостановиться и слегка повернуть голову в мою сторону, ответить:

— Если тебе никто не нужен, это еще не значит, что нет тех, кому нужна — ты.

Я, молча, не сказав и слова, закрыла дверь своей палаты и, оставшись наедине сама с собой, прошептала:

— Весьма поэтично…

В душе у меня ощущается что-то гниющее и достаточно разлагающееся. Так хорошо читать морали, следуя заученным сценариям. Но нет, я, пожалуй, пас. В конечном счете, он тоже сдастся.

Легко сочувствовать человеку и уверять в том, что понимаешь его чувства, но в действительности ни черта не осознавать. Потому что невозможно в полной мере прочувствовать боль или радость людей, не пережив и не испытав того же. В конце концов, мы все лишь марионетки. Куда интересней, кто же наши кукловоды? И почему со временем мы приобретаем статус ненужности? Неужели так быстро становимся нерентабельными, стареем, изнашиваемся, а может, теряем навыки в бесконечной игре под названием — жизнь. Так какой же срок отведен каждому из нас? И возможен ли торг, за право лишний год подышать?

Тем же вечером я решила, что нарисую кладбище. Такое, где бы моя опочивальня была видна с первого взгляда. Вооружившись карандашом и листком бумаги, я принялась за дело. В мыслях моих сразу же возникла картинка — холм, на котором растут деревья, а между ними возвышается мраморная глыба — памятник, а на нем портрет, на котором я улыбаюсь, смотря прямо в объектив камеры. На надгробной плите стоит черный сосуд — урна с прахом. А где-то вдалеке виднеется море, но его запах ощущается даже здесь. Легкий морской бриз колышет верхушки раскидистых кленов, да, пусть это будут непременно клены. Они красивы, особенно осенью, а когда ветер ненароком рассвирепеет и сорвет с них листочки, они обнимут меня, и я не буду больше никогда одинока. Укрытая паутиной времени, я буду мирно покоиться в колыбели вечности…

3 Поиск

Вокруг никогда не бывает спокойно. Все и всё находится в движении. Даже в собственном лабиринте внутреннего самопоиска. Что мы ищем? Выход из «подземелья», куда однажды сами себя заточили, обрекая на мучения и бесконечный водоворот забот бытия, а может бескрайнюю долину, куда приходят люди в конце своего путешествия или же ответы на вопросы, которые попросту не могут существовать?

Мы настолько сильно привязали себя к ничто и продолжаем мчаться на встречу этому, даже не зная, а есть ли там хоть что-то похожее? Желаем сбросить с души оковы, которые так обременяют, чтобы в конце признать, что жизнь — это не только радость и наслаждение, но и страх, и боль и презрение к самому себе.

Наверное, бывает по-другому… Но мне, как героине своей жизни было суждено испытать всё, но, увы, в не равных пропорциях. Мои весы жизни никогда не любили равновесие.

Утро наступило как не странно скоро. Проснулась я без четверти восемь, когда свет в комнате был уже нереально ярким. Кажется, вчера я забыла опустить жалюзи.

Чуть позже, как обычно, пришла медсестра и поставила мне капельницу, а уходя, одарила улыбкой. «Как банально», — подумала я. А сожаление так и отражалось на ее лице. По-моему, медицинскому персоналу нужно непременно обладать актерскими навыками или хотя бы научиться поувереннее врать, а то не убедительно смотрятся. Наверно со стороны для них все больные выглядят уныло, а я, так вообще, похожа на человека, утратившего что-то необыкновенно для него дорогое. Занятно, а жизнь считается?

Вот сижу я тут, прислонившись к подушке, и наблюдаю, как белая жидкость струится по тонким, прозрачным трубочкам и через иголку входит в меня. Ну и зачем, спрашивается, мне эти «витаминчики»? Всё равно, никакого эффекта. Настроение мне это точно не улучшает, только синяки на руках прибавляет. Если присмотреться, я похожа на труп: холодные руки, бледное тело и нулевое желание продолжать дышать. Как же я устала. А как было бы хорошо открыть глаза и осознать, что дома. Где-то внизу слышатся приятно знакомые голоса, все та же суета и нелепая спешка в предвкушении каких-то сборов. И всё происходившее до этого было лишь сном. Но как ни крути, ничего нельзя изменить.

Я с трудом сдерживаю слезы. Окидываю взглядом палату. Белые стены. Белый потолок. Всё неестественно, всё!

Долго не раздумывая, тянусь к рядом стоящей тумбочке и с ее поверхности стаскиваю ноутбук. Открываю. В середине электронного рабочего стола красуется ярлык на сайт под названием — «Я хочу умереть». Кликою по нему два раза и вот я на месте. Здесь я своя среди чужих.

Наткнулась я на это сообщество совершенно случайно. Хотя можно ли считать за случайность то, если тебя обуяло желание умереть, и ты лезешь в сеть в поисках чего-то. Ключевой вопрос лишь в том, в поисках действительно чего?

Эх, знала бы об этом моя матушка и расправа для меня была бы неизбежна. Это уж точно. Она бы не сидела, как я сейчас, с лицом, напоминающим неподвижную маску, и не испытывающая никаких эмоций. Был бы грандиозный скандал. А мне бы светил отпуск в самом фешенебельном заведении — психушке, и радовалась бы я там разноцветным таблеточкам в прозрачном стаканчике. Вот это перспектива, я понимаю.

По-правде говоря, я не искала способов лишить себя жизни, скорее я искала причины, чтобы не сделать этого. Тогда мне было действительно плохо. Для этого было много аспектов. Но переломным стало электронное письмо моей по-настоящему близкой подруги. Ее послание содержало всего пару фраз, но даже их было много для меня одной.

«Мы больше не друзья, и я не желаю иметь с тобой ничего общего! Это конец — тема исчерпана. Спасибо, что сообщила о переезде…».

Мне не понадобилось время, чтобы понять — она серьезна, как никогда. Мое сердце разбилось, разлетевшись на мелкие осколки. Я потеряла дар речи.

Есть выражение, которое гласит: «Вычёркивать людей из своей жизни надо чёрным маркером, а не простым карандашом, надеясь, что в любой момент сможешь найти ластик». Я усвоила этот урок вполне и выполнила на твердые пять балов.

В глубине души я всегда знала, что однажды до этого дойдет. Но не ожидала, что события примут такой оборот. Я была совершенно потрясена, напугана и растерянна. В конечном итоге, решать было Кристине, не мне. А что, по сути, я могла вообще? Только испортить все еще больше и обидеть её сильнее?

Мы дружили с ней с детства и жили по соседству. Подумать только, она пришла в этот мир, опередив меня всего-то на каких-то три месяца. А насколько дольше проживет?

— О, господи, ну как я могла ей сказать, что умираю? — слезно промямлила я.

В детстве мы играли в куклы и мечтали, что однажды также будем вместе катать коляски с малышами, а когда наши дети вырастут, то обязательно поженятся. И мы будем одной большой семьей. А если у нас обоих будут мальчики или девочки, то они будут такими же дружными, как и их мамы.

Как же наивны мы были, позволив себе грезить о вещах, которые могут воплощаться лишь в мечтах и никогда не станут действительностью.

Мой голос дрожал, руки не слушались, и меня бил озноб. Однако, снова и снова, я пыталась звонить, но Крис — так я ласково называла её, категорически отказывалась подходить к телефону, а автоответчик, наверно, уже отплёвывался мною. Будь он живым человеком, а не механическим прибором связи, у него бы точно развилась аллергия на такую особу, как я. А потом… меня послали в зону недоступности. У меня возникло желание — пойти и закопать себя.

С того дня она со мной не разговаривала. И единственной моей отрадой остались письма, которыми я атаковала её электронный почтовый ящик, надеявшись, что она, хотя бы читает их между строк, а не отправляет сразу же в мусорную корзину. Я извинялась, выдумывала разные объяснения и очень надеялась на ответ. Но его не было.

Три месяца молчания, раздумья и неутихающей, ноющей боли в области груди сделали свое черное дело. Я не выдержала, собралась и выложила всю правду об истинном положении вещей.

Ответ пришел почти сразу, буквально через пару часов. Я даже испугалась, но не звука оповещения доставки, а самого письма, а точнее его содержания. Мне было не по себе, но переборов страх, я все же удостоила его чести открыть.

«Это ведь шутка, да?».

«Нет».

Наступило молчание, я нервно проверила почту несколько раз, но она была пуста. Спустя десять минут раздался звонок. Вызов был из Москвы.

— Привет, — тихо послышался из трубки голос, который заставил меня прослезиться. — Как поживаешь?

— Жутко скучаю, — отвечаю, а сама еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

Следующим действием развернувшейся драмы стал допрос. Вопросы сыпались один за другим. Я честно отвечала на все. Но они были лишь фоном и только один важным:

— Почему ты не поделилась со мной?

Слова её прозвучали вовсе не вопросительно, скорее — обвинительно. Но… что, по её мнению, еще оставалось мне делать?

— Прости. Я сожалею и пожалуйста, если сможешь… — Не успев договорить, посреди моего монолога, она оборвала меня:

— Нет. Это ты меня прости. Я была слишком зациклена на себе. Я такая дура. Без тебя мне было так одиноко, словно я потеряла саму себя. Обещай, что больше не дашь такому повториться?

— Обещаю! — заверила я.

Воцарилась тишина. Неожиданно я поняла — Кристина плачет.

— Друзья? — переспросила она.

— Друзья — ответила я.

А потом пошло, поехало. Словно мы и не ссорились. Никакого раздражения или неловкости.

— Что ты хочешь на завтрак, милая моя? — весело пропела она в телефонную трубку.

— То есть на ужин?

— А?

— Ты забыла про часовые пояса!

— Ой, точно.

— Знаешь, меня всегда поражали твои знания в области географии, — подкалываю её я.

— Умолкни! — восклицает она. — Не всем быть такими зубрилками, как ты.

— Ха-ха, — мы обе заливаемся звонким смехом.

— Так что ты хочешь на ужин? — копируя мой голос, воспроизводит она.

— Много мороженного! — завопила я.

— Фисташкового с шариком ванильного, шоколадным соусом, украшенного свежей клубникой и мятой?!

— Да, да, да! — мурлычу я. Кто, как не она, знает обо всех моих предпочтениях.

— Уже делаю заказ. Жди!

Мы снова хохочем. Я чувствую себя живой. Счастливой. И знаю, она испытывает схожие чувства. Но наряду с этим, я отчетливо понимала, что последнее время было искажено болью и страданием у нас обоих. Не было и тени сомнения, что сколь отчаянно мы тянулись к прежней жизни, уже означало — в душе она ничуть не хуже меня осознавала, что это больше невозможно. И так, как было раньше, уже продолжаться не сможет.

В очередной раз, очутившись в виртуальном мире, я открываю для себя, что я не одна несчастна. Я даже не подозревала, что стольким людям плохо. У каждого из них своя причина для нежелания жить. Человеческие проблемы разнообразны, как и сами люди в целом. Кто-то ищет поддержки, кто-то жалеет себя, а кто-то, как я, ведет дневник, рассказывая свою историю, сама до конца не осознавая, зачем мне это надо. Но пальцы послушно набирают предложения, а следом они уже висят в пространстве блога:

«Я не имею права любить, и никто не имеет права любить меня. Я сама так решила. Я не хочу, чтоб потом люди страдали. Каково это — жить в предвкушении смерти? Она, как тень, следует за мной, и я уже сама не понимаю себя. Я давно смирилась, что скоро умру. Каждый день, как подарок небес. Где же ты, моя хранительница, я хочу сказать тебе: «Ну, натешилась? Усыпи уже свою совесть и иди спокойно спать. Мне ни к чему твоя справедливость! Твоя жалость убивает меня»».

— Привет! — раздался голос, нарушивший мою идиллию. — Отлично выглядишь!

— Только не это, — взвываю я и хлопаю крышкой ноутбука.

— М-да… Вижу, ты мне рада!

— Надеюсь, это был вопрос? — улыбаюсь своей самой ехидной улыбкой, откладывая ноутбук в сторону.

— Да, не любишь ты меня совсем?! — говорит он и усаживается за стол.

Я киваю.

— Ясно, — произносит он, театрально склоняя голову.

— А за что мне тебя любить? — говорю и тут же понимаю, что совершенно неосознанно перешла с ним на «ты». Чувствую крайнюю неловкость, но не показываю ни малейшего намека.

— А за шоколадку? — Он улыбается, как ребенок. Странно наблюдать подобное. Я думала, что люди утрачивают этот навык с взрослением, но он доказывает обратное.

— Взятка?

— Ага, — говорит он и несколько раз кивает.

«И вот это — действительно лучшее, до чего его мозг смог додуматься?!» — задалась я мысленно вопросом.

— Так посмотрим, что я могу сделать для тебя, — говорит он и листает карту. Предположительно, это история моей болезни. Да уж, когда доходит до дела, все доктора одинаковы. И чего он там пытается найти? Для психиатра это должно быть, как для меня китайская грамота.

— Хочешь о чем-то со мной поговорить? — с чувством говорит он, заканчивая возню с карточкой, и разворачивается ко мне.

Я не отвечаю, полностью его игнорируя.

— Как ты понимаешь, я здесь, чтобы ты не скучала, — он садится на край моей постели и снова улыбается.

Я тут же отодвигаюсь. Не в силах проигнорировать этакую наглость, смериваю его взглядом и грубо спрашиваю:

— Может, вы сразу ко мне под одеяло заберётесь? Не теряйтесь! Милости просим, — откидываю часть одеяла.

В ответ он снимает ботинки и тут же удобно устраивается на моем спальном месте. Мои глаза округляются, я прихожу в бешенство. От такого количества взмахов ресницами, я уже должна была взлететь.

— А тут довольно удобно, ты так не считаешь? — ухмыляясь, говорит он, повернувшись лицом ко мне.

Я краснею. Предательское лицо. «Да кто он вообще такой? Моему возмущению нет предела. Хам! А как же врачебная этика? Что за отношение? Да что он себе позволяет?!» — вопросы штурмуют мой мозговой аппарат.

— Вы что, совсем свихнулись? Убирайтесь в-о-о-н, сейчас же! — чуть ли не верещу на всю палату, а нервы уже играют свинг у меня в голове.

— Ну вот, сама же предложила, а теперь выгоняешь, — отпирается он. — Ты со всеми такая приветливая?

Мое терпение лопается, как мыльный пузырь. Бах и нет его. Я хватаю первое попавшееся под руку — подушку, с криком, подобным боевому кличу индейцев, устремляюсь к его голове:

— Я вас придушу сейчас, если вы немедленно не свалите отсюда!

Сложившаяся ситуация принимает странный оборот. Мой замысел с треском проваливается. Он сумел увернуться, а я в объятиях подушки падаю на кровать. Но это было далеко не самое страшное, куда неприятней было то хихиканье за моей спиной, которое издавало нечто в белом халате.

— Мы с тобой просто прекрасная пара, знаешь?

— Не смешно.

— Между прочим, пациенты меня ценят… — произносит он со смешком.

— Крайне завышенное самомнение. Помогает при самооценке? — шиплю я.

— А ты гораздо забавнее, чем я думал, — говорит он и удаляется в сторону выхода. — Кстати, для справки, ты — проиграла! И довольно милая пижамка…

— А, — издаю я неестественный для себя возглас. — Извращенец! Старпёр несчастный! — ору я, нервно тащу на себя одеяло и понимаю, что поступаю, как маленький ребенок. Выдержав паузу, выдаю тяжкий драматичный вздох, ворчу: — Вы исчезните уже, наконец, или нет?

— Никогда! — на полном серьезе заявляет он мне. Совершенно очевидно — сдаваться не собирается. Его невинная самоуверенность действует мне на нервы. У него, что, совсем ни стыда, ни совести?!

Рывком сажусь на кровати, принимая позу Будды, частичкой сознания улавливаю отчаянный импульс назревающей выходки. Меня передергивает, и вот я поневоле уже смеюсь до колик. Наверно, видок у меня был еще тот — нелепо безумный. Ну, мне как-никак, присвоен разряд морально неустойчивого человека, с диагнозом — расстройство психики. Надо соответствовать время от времени «квалификации».

Ответная реакция была незамедлительной. Мы хохотали, как самые закадычные друзья детства. Сейчас мне хорошо, уютно и легко. Хотя, я сама до конца не понимаю почему. Людские чувства очень переменчивы, мы настолько подвластны нашему настроению, что в один момент можем испытывать до восьми разнообразных ощущений. Наверно, мне стоило бы, хоть малость рассердиться или обидеться, начать говорить всякую чушь, покуда бы дверь за ним не захлопнулась, но этим бы я только подтвердила мое и без того идиотское поведение. Поэтому, чуть переждав, я произношу столь жалкие для меня слова, но для сложившегося фактора, кажущиеся довольно неплохой мыслью:

— Прости, пожалуйста, — выдыхаю. От искренности собственных слов меня кидает в дрожь, и если честно, это пугает меня до полусмерти.

— Послушай, — начинает он, — я вовсе не собираюсь с тобой враждовать. Давай, для начала, попробуем хотя бы стать приятелями. Я не напрашиваюсь в твои друзья. Просто попробуем наладить нормальные взаимоотношения.

Его голос быстро меняет интонацию, я изумляюсь его серьезности. Невероятно! Ни каких длинных, темпераментных и врачебных речей. Все так просто и логично. Всматриваясь в конец комнаты, наталкиваюсь на непосредственно обращенный ко мне столь пронзительный взгляд, и вот странность — это ни капельки не удивляет. Я не знаю, что именно я увидела в этих глазах, но я им поверила.

Бессмыслица какая-то! Странные видения всплывают в моей голове, воображение рисует картины нереальности. Кто я и откуда пришла? Я не имею понятия…

Ненавижу я, когда меня читают, как открытую книгу. Но я также понимаю, что он, как заядлый стратег, всегда пытается найти брешь там, где стена тоньше, а я — уязвимей.

— Согласна, но только попробуем, — говорю так, чтоб это звучало, как можно беспечнее и равнодушнее. Признаюсь, я не могла не съязвить — это в своем роде было моей визитной карточкой.

Для него, должно быть, наш разговор можно считать прогрессом. Но для меня это было лишь проявлением мимолетной слабости, которая уже читалась на моем лице после его ухода.

— Нет уж, — я опускаю глаза, печально смотря в пустоту. — К нему я не обращусь никогда. И думаю — если б и обратилась, какая с того польза? Только окажусь в еще большей зависимости, вот и все. Но все же интересно, что для него это — простое милосердие, человеческая привязанность, врачебные обязательства?! Чтобы не было, я-то все равно другая! Он утверждает, что мы похожи?! Ха! Глупец. Моя мать назвала бы меня колючкой, чёрствой, лишённой эмоций куклой. Но, иногда боль становится нестерпимой, невыносимой. Вот и сейчас — я подобна растению, которое пересаживают из одного горшка в другой. Вроде бы легче, но в тоже время и тяжело — каждая мелочь мучает, как изощренная пытка.

На душе неожиданно становится плохо, такое чувство, словно, все тревоги и страхи, которые я пыталась забить в себе, фонтаном вырвались наружу.

И то, что казалось установленным перемирием, на самом деле было идеально выстроенной и замаскированной магистралью, по которой мы на всех порах мчались к подлинной трагедии. Но никто из нас об этом еще не догадывался. Судьба только готовилась преподнести сюрприз.

4 Мертвый сон в пустыне

Одиночество. Все люди, так или иначе — одиноки. И пустота в сердце может быть, даже когда тебя держат за руку и говорят «люблю». И порой, сотни, даже тысячи слов не способны заполнить пустоту души, сердца и мыслей.

Пустота. Вновь и вновь. Вот оно, то самое одиночество.

А что оно для вас?

Для меня одиночество — это когда ты говоришь с человеком и замечаешь, что он не слышит тебя.

— Мама?! — удивленно воскликнула я. Когда следующим утром в дверном проеме нарисовалась вся моя семья под её предводительством. Я точно знала, что она пришла полюбоваться на устроенные ею пакости.

— Ну и как дела? — спросила она, переступая порог и так настойчиво вторгаясь в клетку, куда сама меня и заточила.

— Великолепно. Пришла полюбоваться на дела свои «черные»? — укорила я её. — А это… — указываю на остальных членов семьи, — свидетели? Чтоб я ничего не смогла сделать?! Ловко придумано.

Мне сейчас только семейной конференции и не хватало.

Её губы слегка вытянулись, на лице проскользнула легкая тень раздражения. Я знала, что это выводило её из себя, но ничего не могла с собой поделать. Это была моя маленькая, но месть. Я всегда была еще тем чертёнком.

— Я рада, что ты в настроении, сестренка! — раздался голос Алины и тихий смешок от папы. Да, у нас существовал негласный заговор против мамы.

— Ну как малые дети, ей богу, — возразила моя матушка, стараясь приструнить нас.

Я встаю с постели, пока папа учтиво помогает ей снять пиджак и повесить на спинку стула. Как попало набрасываю покрывало и, устремившись к окну — поднимаю жалюзи. Яркий солнечный свет заливает комнату и жжёт мне глаза, щурюсь, стараясь поскорее привыкнуть.

Закончив, я отхожу и тут же обнимаю устремившуюся в мои объятия сестру, а затем папу и маму.

Первая официальная часть приветствия — окончена. Вновь пришедшие занимают удобные места. Дамы и господа, представление начинается…

— Мы тут принесли кое-что, — говорит моя мать, ставя несколько пакетов на стол. «Ну, точно, будут пытать» — думаю я. — Вот это тебе, — она протягивает мне букет цветов.

— Прелесть! — восклицаю и тяну ручонки к заветному подарку. — Спасибо огромное.

Нежный и сладкий аромат сразу же заполняет помещение. Моя мама в своей манере спешно начинает искать подходящий сосуд. Обнаружив желаемое, удаляется в ванную комнату, из которой тут же исходит звук вырывающейся из крана воды. И вот она уже возвращается, добившись своей цели, и демонстрируя непревзойденную улыбку, словно одержав победу на олимпийских играх или получив «Оскар».

— А теперь, — продолжаю я, — давайте-ка сбежим отсюда, поедем в итальянский ресторанчик, закажем все виды пиццы и будем лопать, пока все не съедим. А после пойдем в тот магазинчик с мороженым, что внизу по улице и будем гулять всю ночь напролет!

— Ну и дикая же идея у тебя, но мне нравится! — воскликнула моя сестра.

Лица моих родителей исказились. Они не оценили шутку. Хотя я была серьезна, как никогда. Сидим и молчим. Чувствую себя чужой на этом празднике жизни.

Непростительная тишина повисла в воздухе, угнетая сложившуюся здесь и без того, далекую от совершенства атмосферу. Цепляюсь за возможность очистить её, пока тучки не сгустились, и не хлынул затяжной дождь. Спрашиваю:

— Может, послушаем музыку?

Лезу в тумбочку за мр3-плеером и замечаю, что глаза мамы приобретают довольно округлую форму, её личико так и отражает недопонимание. «Да, что с ней не так?!» — задаюсь вопросом я. Бесит.

Прекращаю все действия, возвращаясь в исходное положение и тупо на неё пялюсь.

Заполучив инициативу в свои руки, она начинает:

— Может, хочешь о чем-нибудь поговорить или узнать? Я могу многое рассказать…

Моя мать — прирожденный психиатр. Только она может отбить любое желание что-либо делать. И как ей это только удается. Каждый раз удивляюсь.

— Что хочешь, то и расскажи, — отчужденно произношу и тут же понимаю, что лучше бы я прикусила себе язык. И что мне только в голову стукнуло?!

Немножко подумав, папа решает вступить в диалог. Он вспомнил историю — очередную байку из своего прошлого, которую мы слышали уже не один десяток раз.

Всё опять сначала. И почему в этом мире всё повторяется? Это что, своего рода некий второй шанс? Но тогда, где инструкция к правильному пользованию? Не предусмотрена? Кто-то там, наверху, допустил оплошность. Надеюсь, он получит свое взыскание! Теперь немножечко понятно, почему все несовершенно.

Устала, но совесть не позволяет в этом признаться. Пустая болтовня так утомляет. Наверно я просто невозможный человек. Впервые так сильно хочу напиться. Даже странно слышать от себя подобное заявление. Мысленно потешаясь над собой, я отправляюсь в прошлое, путешествую по слайдам памяти, снова возвращаюсь к самой себе — вспоминаю.

Мое первое знакомство со спиртным состоялось где-то в лет пятнадцать, может чуть раньше. Подруга стащила из запасов родителей две бутылки шампанского, которые мы опустошили буквально за несколько часов. На десерт была клубника со сливками и целая тонна шоколада. Как я провела оставшуюся ночь и что было потом, я совершенно не помню. Зато утро я встретила в самом экзотичном месте — туалете, около унитаза, а точнее над ним. Зрелище было не для слабонервных. Меня рвало. Интервал составлял от 8 до 20 минут. Было совсем не весело. Я проклинала все вокруг: начиная с себя любимой и заканчивая чем-то не угодившим мне ковриком, лежавшим возле двери в ванной комнате. Это было выше моего даже сегодняшнего понимания, так что, объяснить этого я не могу до сих пор. Но зато свои острые ощущения мы получили в полном объеме со всеми вытекающими из этого последствиями. После такого ночного рандеву я была похожа на выжатый лимон, а моя юная черепная коробочка болела так, как будто в моей голове давали концерт, где исполняли национальный гимн и все певцы отбивали чечетку под звуки оркестровых барабанов. Оттянулись мы на славу. Больше я не пила никогда. Но сейчас я готова повторно рискнуть. Мне это просто необходимо.

Закончив очередную «городскую легенду», отец выглядел счастливым — самовыраженным.

Смотрю на часы, уже наступило время обеда. Мы собираемся в кафетерий. Идем по длинному коридору, как по жизненному пути. Столько дверей, за каждой разная судьба и ты должна угадать, к кому же сегодня постучится госпожа смерть.

Спускаемся на лифте, заходим в огромное помещение, если приглядеться, оно не такое и страшное, вполне так уютное — достаточное количество столиков, хорошее освещение, милый обслуживающий персонал. Ну чем не дом отдыха.

— Добро пожаловать, в местный ресторан с ограниченным набором блюд, — весело заявляю я.

Встаю в очередь, беру рис и какой-то низкокалорийный салат, своим предлагаю сок. Можно считать, вылазка удалась. Вскоре мы возвращаемся обратно.

Я продолжаю говорить — и сама понимаю, что зря трачу время. Наше общение напоминает одностороннюю партию в теннис: я бью об стенку мячик и он, ударяясь по инерции о бетонное строение, возвращается ко мне. Туда — сюда, туда — сюда. В данном случае — «да» или «нет». А иногда говорят что-то типа: «Правда?», или: «Да, понимаем», или: «А это действительно так?». Просто бессмысленно.

Вынести не могу людей с врожденным комплексом вины, постоянно заботящихся о чувствах других, и страхом задеть их ранимость — и так все время, без конца… Сколько же можно? Изводящее ощущение доброты, вид нелепого страдания на лицах и всякие истории со счастливыми концовками на устах. И так было всегда, я могу заранее определить, что они мне сейчас скажут. Я чувствую, что они любят меня и желают только добра. Однако, они, как большинство родителей думают, что знают — как сделать детей счастливыми и из благих побуждений совершают ошибки.

— Ты не слушаешь?! — замечает мать.

— Прости. Мы говорили о погоде, так? — Я расплылась в широкой улыбке. На какой-то миг мне показалось, я в кабинете стоматолога.

Она покачала головой. Посмотрела мне прямо в глаза и, понизив голос, сказала:

— Нет же! Неужели так трудно отнестись к этому серьезно?! Мы ведь обсуждаем не поездку на отдых, а говорим о твоем здоровье!

«И когда только мы успели докатиться до подобной темы?» — думаю.

— Тебе что, абсолютно все равно?

Закончив фразу, её губы уже были нервно сжаты в тонкую черту. Я смотрела на неё в упор и понятия не имела, что ей ответить.

В голове лежал совершенно чистый, белый лист и я, как обычно, не могла найти ручку, чтоб хоть что-то на нем начеркать. Время бесповоротно уходило, а я продолжала молчать. Никак не могла взять в толк, что она хочет от меня? Лист в голове к тому моменту был уже помят и изрядно изорван.

В одно мгновение все рухнуло… Я просто не могу держать это в голове. Поэтому я говорю то, что хочу сказать:

— Мам, скажи, сколько мне осталось жить?

Сначала на ее лице возникает выражение полнейшего изумления, быстро сменяющегося тяжелым, болезненным, умоляющим о чем-то взглядом. Ответа не последовало. Сейчас по идеи случится одно из двух — либо она сорвется на мне, либо зарыдает.

Чувства, заставляющие меня страдать и те, что заставляют улыбаться, все они сливаются воедино и заполняют мое сердце. Мысли черными нитями опутывают моё подсознание. Жалкие обрывки памяти восстают, как мумии и душат меня своими когтями. И я иду… куда, откуда и зачем? Просто бесцельно бреду. Весь город тонет в лучах солнца. То, от чего я так пытаюсь скрыться, настигает меня в один момент. Нельзя убежать от самой себя.

Не знаю почему, но мне хочется плакать. Поджимаю губы, а сама уже чуть ли не сглатываю слезинки. Помню, что нельзя давать волю своим эмоциям. Стараюсь пересилить нахлынувшее чувство, но понимаю — это необратимо. Человеческое тело, словно контейнер для эмоций. Он наполняется и наполняется, но достигнув предела, все летит в неизбежность.

Я закрываю глаза, хочу исчезнуть. В голове появляются необъяснимые видения. Призраки прошлого, вперемешку с демонами в масках, созданными воображением, танцуют у меня в голове. Умопомрачительный карнавал в самом разгаре. Я — главный гость.

Меня тошнит. Одновременно сдавливает в горле. Пытаюсь расслабиться, прийти в себя, но снова теряюсь — не могу терпеть и ждать. Удар за ударом. Моё сердце колотится в бешеном ритме, спешит вырваться из груди. Оставить меня опустошенной и холодной. Я замираю, не различая окружающее пространство — рыдаю. Захлебываюсь в огромных, быстро сбегающих по щекам ручьях, и пытаюсь что-то вымолвить, но никак не могу понять что! Постепенно, сквозь всхлипы, я различаю отдельные слова.

— Убирайся демон! Убирайся! — кричу я.

Не помня себя, что-то хватаю и запускаю через всю комнату. Да, швыряться вещами ни с того ни с сего — мое любимое занятие. Удар приходится точно о дверь. Осколки разлетаются по всей палате, разрезая пространство, с треском падают на пол. Брызги воды, подобно лепнине, украшают соседние стенки. Ощущается запах влаги. Догадаться не трудно — утренним цветам пришел конец. Можно считать, вечеринка имеет колоссальный успех.

Меня силком затаскивают в постель, буквально толкают в нее. Где-то отдаленно я слышу крики:

— Скорее! Помогите! Врача. Врача.

Моя матушка в ударе — уже подняла панику.

Я сопротивляюсь. Истерю. Защищаюсь. Но чьи-то сильные руки удерживают меня.

— Остановись. Перестань, пожалуйста, — кто-то меня уговаривает.

Замечаю — меня трясет. Контролировать себя я неспособна. У меня сердце разрывается на куски. Смотрю в пустоту, пытаясь увидеть этого монстра. Сквозь мглу и полумрак в тёмном пятне вырисовывается знакомый силуэт. Это — отец. Его лицо красное, распухшее, со лба струится пот. Он смотрит на меня бешенными, полными слез глазами.

Осторожно тянусь к нему, кончиками пальцев притрагиваясь к его воспаленным векам.

— Ухожу… — шепчу.

Вдруг рядом возникает еще одно темное пятно, и поспешно нависает надо мной. Разглядеть кто — уже не получается — сил не осталось. Где-то на клеточном уровне я чувствую, что мне приоткрывают веки, осматривают зрачки. Я не реагирую.

— Все будет хорошо, — говорит пятно и сжимает моё запястье. — Пульс нитевидный — «оно» делает вывод.

Я хочу сказать ему: «Оставьте, зря время теряете. Мне все равно», — но не могу издать ни единого звука. Я так слаба. Жизненные силы покидают меня. Я отдаляюсь от этого мира.

Вокруг нас собираются люди. Очередные зрители. Я слышу их голоса.

— Готовьте реанимацию! Срочно носилки сюда! У нее сердечный приступ, — констатирует пятно.

Вокруг столько шума и возни. Но мне уже совершенно все равно, что со мной происходит. Я давно сдалась.

В конце концов, меня кладут на носилки, и мы с грохотом трогаемся. Мчимся по коридору, меня овевает свежий ветер. Там наверно, где-то — открытое окно. Меня настигают совершенно необычные ощущения. Такие, в которых нет ничего, кроме умиротворения, облегчения и покоя.

Забываю о чем-то важном и устремляюсь куда-то. Больше меня ничего не держит. Я отключаюсь.

— Остановка сердца. Дефибрилляция. Всем отойти. Разряд.

Где-то за невидимой завесой слышатся обрывки слов, но это уже меня не касается — я, лишь сторонний наблюдатель.

— Биоэлектрическая активность отсутствует. Еще раз. Разряд.

Кто-то ещё борется за мою жизнь? Почему меня не хотят отпустить? И почему это меня волнует? Стоп. Кто я? И как сюда попала? Я не могу вспомнить.

Парю в воздухе, в залитом светом пространстве. Вокруг меня простирается бескрайняя заснеженная долина и в ней я совсем одна.

— Странно. Зачем я здесь? — задаю вопрос. Он эхом отражается и возвращается ко мне. Повторяю тоже ещё раз.

Внезапно чувствую — за мной наблюдают. Поворачиваюсь. Вижу — передо мной тень, которая быстро приобретает человеческие черты. Приглядевшись, понимаю — это девушка. На ней черный плащ времен викторианской Англии с огромным круглым капюшоном, который умело, скрывает ее лицо. Но даже так, я примечаю ее белые, аккуратно струящиеся волосы, мраморную, почти прозрачную кожу и немного пухлые, но не менее изящные губы насыщенного вишневого цвета. В руках у нее мастерски изогнутая, сверкающая коса. Несомненно. Она — госпожа смерть.

Мгновенье. И мы стоим на Земле совсем рядом друг от друга, мои босые ноги касаются снежного покрывала. Но я не испытываю абсолютно ничего. Никаких ощущений. Даже вес собственного тела, который согласно физическим законам, должна была бы.

Незнакомка подходит ближе. От неё веет неестественным холодом. Дрожь, которую я вдруг испытываю, подтверждение тому. Но меня это вовсе не пугает, скорее даже наоборот, меня влечет в эти холодные объятия. Странно было ощущать себя так уютно и легко рядом с женщиной, которую вижу впервые в жизни.

— Так уютно и легко?! — неосознанно произношу.

В ответ она протянула ко мне руку. В небе собиралась стая воронов. Я безмолвно стала наблюдать за этой сценой. Казалось, они готовились окружить меня и на своих крыльях унести куда-то далеко, далеко. Насмотревшись, перевожу взгляд на молчаливую собеседницу. Странно, но ни секунды не сомневаясь, я непроизвольно вытягиваю руку, касаясь кончиками пальцев бездны. Что-то во мне обрывается и исчезает.

На какое-то время чувство реальности оставляет меня, я перестаю понимать, кто я такая — расплываюсь, утрачиваю форму. Я полностью опустошена. И с этой мыслью сознательно погружаюсь во тьму…

Но тут меня словно обжигает. Моему недопониманию нет предела. Взявшиеся откуда-то огненные кольца окутывают меня, защищая и вырывая у загребущих лап смерти. Проводница в забвение отстраняется и отступает.

Я чувствую, как моё тело наполняет тепло — жизненная энергия.

Странница откидывает капюшон, и я вижу ее безликое лицо — не выражающее ничего. Ни малейшего признака того, что мы называем выражением. В ее изумрудных глазах застыло небытие, без начала и конца.

И тут мне подумалось, как жаль, что я всегда считала, якобы смерть — это дряхлый скелет, облаченный в балахон, таскающий за собой косу для устрашения.

Она улыбнулась. Или мне так показалось. По крайне мере, взгляд ее был устремлен прямо на меня. Она смотрела, не отрываясь, а затем поднесла указательный палец к губам. И я все поняла. Это встреча станет нашим секретом. Сегодня у нас было лишь знакомство. А теперь настало время прощаться.

Взмахнув косой, она с легкостью рассекает воздушное поприще. Призрачный мир начинает таять, а вместе с ним и я растворяюсь в пелене незнакомого света, который, поглощая меня, тащит куда-то за собой. В голове начинают крутиться чьи-то образы. Я перебираю в памяти недавние моменты, всё то, что было перед глазами. Нахлынувшие видения доводят меня до одурения. Все выглядит ненастоящим — пустым и однообразным. Я что-то бормочу. Губы послушно вспоминают движения. Но все мои слова бессильно скатываются за грань реального, словно дождевые капли, дребезжащие по стеклу.

Искривляется реальность и время. Как будто поднимаясь с глубины морской, я снова начинаю дышать. Я возвращаюсь.

— Разряд! Отлично! — глухо слышится знакомый голос.

Это сон… Это должно быть сон. Просто сон.

— Пульс есть — она с нами, — все ближе и ближе.

— Лидокаин — 1,5 мг/кг, затем капельно в течение 5 мин до общей дозы 3 мг/кг, — совсем отчетливо.

— Всем спасибо. Хорошая работа, коллеги.

— Молодец, девочка! — голос обращается ко мне, и я точно знаю, кому он принадлежит.

Мир состоит из энергии, жизнь из череды воспоминаний, нарисованная художником картина складывается из отдельных штрихов, которые он вносит по своему виденью. Поэтому-то в этом мире у всего есть свой кодовый замок. Если научиться распознавать зашифрованные послания, можно многое узнать. Например, о сути вещей, о круговороте жизни или хотя бы о самом себе.

Однако, даже стремясь, желая и пытаясь достичь чего-то, мы часто ничего не получаем. Ибо, если высший разум желает иного, будет так, как решает он. Но у нас еще остаются случайности, которые приводят нас к определенным «дверям» нашей жизни, и тут всё зависит от нас, а точнее от желания выбора, который определит дальнейшие варианты развития событий. И может, наши желания всё равно не имеют значения, хотя иногда всё дело в них. И даже чужая вера в тебя может вернуть обратно к жизни.

Я лежу под кислородной маской. Несколько часов я не могла прийти в себя. Из меня будто высосали все содержимое, оставив одну только оболочку, и та успела ссохнуться. Наверно, из меня бы получилась миленькая икебана. Тело гудит, как пустая бочка. Тяжело дышать и острая боль терзает мою грудь. Как будто кто-то проник в меня, пока я спала и была беспомощна, и теперь жадно поглощает всю меня без остатка. Отчаянно стараясь выдавить меня из собственного сосуда — моего хилого, болезненного тельца. Но что-то внутри меня подсказывает, что пусть это и неравное сражение, но без боя я уж точно не сдамся. Вероятно, что-то во мне изменилось. Должно было измениться.

Подсознательно ощущаю чье-то присутствие. Чуть приоткрываю глаза — посмотреть, кто же это. Знакомая фигура медленно, почти на цыпочках подходит к кушетке. Краешком глаза я замечаю, как он склоняется надо мной и серьезно рассматривает. Его дыхание касается моей кожи. Приятное тепло разливается по телу. Оно просачивается в меня откуда-то, опутывает изнутри и согревает. Я расслабляюсь, закрываю глаза, напрягаю все свои чувства и пытаюсь ощутить происходящее всем своим естеством. Сама не понимая, то ли я сплю, то ли дремлю, какой-то бодрствующей частичкой сознания улавливаю, как его взгляд ползет по моему лицу и плавно упирается куда-то влево. Да, я сейчас — зрелище еще то. Перед ним я открыта, словно настольная книга. Меня это начинает раздражать. И в подтверждение этому, раздается противный писк аппарата, показывающего моё сердцебиение. Я вздрагиваю.

«Вот тебе и детектор лжи!» — отразилось в моей голове.

Что делать — не знаю. Теперь, думаю — он понял, я не сплю. Но я по-прежнему продолжаю притворяться спящей.

А он не собирается уходить. Кончиками пальцев он касается моих волос, убирая прилипшие пряди к моему лбу. Странное чувство — головокружения захватывает меня, и я тону в этом нескончаемом, парализующем потоке ощущений. Его губы касаются моей макушки. Электрический разряд пробегает по моим венам, и сердце ускоряет свой ритм.

Я слышу звуки. Он начинает говорить — говорит, говорит, но так тихо, что я никак не могу разобрать слова. Я словно заперта в звуконепроницаемой комнате, и не в состоянии избавиться от этого заточения.

Вот сейчас, не задумываясь, я бы отдала все лишь за то, чтоб хотя бы на миг он обнял меня, коснулся своими губами моих губ.

Меня пугают собственные мысли. Мне казалось, я всегда буду непоколебимой, но что-то случилось… начала мечтать о вещах, которые мне никогда не будут принадлежать, и решила искать свое счастье в том, чем никогда не смогу обладать.

Как хорошо, что он понятия не имел, что творилось в моей голове. Так же, как я не могла догадаться, о чем в этот момент думает он. Мы находились на разных полюсах, и было бы неправильно переступать разделяющую нас границу. Я это понимала, но в тоже время мне этого отчаянно хотелось.

Наверно, со мной действительно что-то не то. Терпеть больше было невозможно, я робко высвобождаю из-под простыни свою еще дрожащую руку. На секунду он замирает, а потом, взяв мою руку, вкладывает её в свою.

У него большая, теплая, немного влажная ладонь. Улыбка украшает его лицо. Я чувствую, что в этой вселенной я не одна. И сейчас у моей планеты появился спутник. Больше я не потеряюсь в этой бескрайней галактической системе. Мне спокойно и уютно. Я засыпаю.

Отправляясь в страну грез, я надеялась, что со временем эти непонятно откуда возникшие чувства поблекнут, но ничего подобного не случилось. В моей памяти все чаще и чаще всплывал тот день. Все отчетливее и ярче вырисовывалась незатейливая картина будущего, создаваемая воображением.

Моя жизнь катилась вперед, неотвратимо приближаясь к своему порогу, за которым меня ждал коридор с множеством дверей, и я никак не могла решиться, чтобы какую-то одну из них открыть.

В ту ночь я так и не призналась ему, что видела смерть, а лицо у нее было — моё.

Время тянулось долго. Это был не мой выбор. Передо мной лежала вечность, соединяющая ночь и рассвет. Я проспала почти сутки. Поэтому, открыв глаза, сегодня утром я чувствовала себя довольно бодро. И даже солнце, коварно подкрадывающееся ко мне из окна, так и норовящее ослепить меня, не заставило хмуриться. Голова немного болела, но в груди, там, где сердце — все было спокойно. Эти часы тикали, как положено. Чётко. В такт времени. Вот только я немного потеряла ориентир. Попробовала заставить себя не думать, но ничего не вышло. То, что вчера произошло, само собой всплыло в памяти.

«Завтра» все-таки наступило, — подумала я.

Попыталась приподняться и, оглядевшись, обнаружила, что рядом никого нет. Знакомый интерьер вызвал острый приступ клаустрофобии. Равномерно пикающий возле кровати механический прибор гордо высвечивал на экране монитора мое сердцебиение. «Семьдесят пять ударов в минуту. Норма», — заметила я. На медицинском кронштейне висел пакетик с лекарством, от него по трубкам, воткнутым в мою руку, струилась прозрачная жидкость. Во мне загорелось любопытство, и я старалась разглядеть название препарата, но буквы были слишком мелкие. В моем полулежащем положении это было довольно таки затруднительно. Но, если я чего-то пожелаю, моему упорству не будет предела. Я ворочаюсь, направляя все движения на то, чтобы принять вертикальное положение и воцариться, наконец, на кровати, приняв удобную позу. Но моему замыслу мешают все эти присоски и трубки, прицепленные к моему телу. Недолго думая, одним рывком высвобождаюсь из этих цепей. Оковы спадают. Я одерживаю победу. Но не успеваю сполна насладиться своим успехом, тут же в палату залетает медсестра, поражая меня своим напуганным видом.

«Я что, так ужасно выгляжу?!» — крутится мысль у меня в голове. И я начинаю спешно ощупывать свое лицо. Глаза. Нос. Рот. Волосы. Вроде все на месте. Те же пропорции. Не удерживаюсь и издаю сухой смешок.

Сложившаяся картина, так сказать, с нотками авангарда вышла. Итог — девушка в белой, накрахмаленной форме медсестрички стоит в полуобморочном состоянии и издает странные звуки. Зрелище и впрямь стоящее!

Лично я из всего монолога услышала лишь шипение и отдельную букву — «А…». Дальше — гораздо веселее. Ее мозг все же начинает функционировать и она, собравшись с духом, говорит:

— Я сейчас, подождите немножко. Главное — не двигайтесь.

— «Ок.», — говорю. Складываю большой палец с указательным, тем самым демонстрируя ей общепринятый знак того, что все будет непременно хорошо. А сама тихо, без злого умысла потешаюсь над ее действиями — смеюсь.

Через десять мимолетных секунд на горизонте появился он. Я сразу уловила запах его парфюма. Хоть и слабый. Но у меня на это просто невероятное чутье. Как говорится, не заметить было просто нельзя.

Подходит. Молча, смотрит на меня с все той же легкой, спокойной улыбкой, на которую казалось, не могло повлиять ничего. Говорит:

— С возвращением!

Мои брови «взлетают» вверх. Закрадывается чувство подойти и пнуть. Так хочется наорать на него и без остановки кричать: «Лгун! Обманщик! Подлец!». Но что-то внутри удерживает меня. Перемешивает сформировавшиеся слова, уже выстроенные в подсознании — на буквы, хватает и запихивает их в бутылку, тут же вышвыривает в морскую пучину. Океан быстротечно уносит все мои мысли на своих волнах. Я ничего не успеваю сделать.

Одна ли истина, или у каждого своя — правда? И какая из них тогда правдивей? Что делать, если правда оборачивается ложью?

— Лгун! — выпаливаю на одном дыхании.

— Не спорю, — тихо проговорил он. — Мы это еще обсудим.

И начинает проводить осмотр. Я послушно передвигаю зрачки за указательным пальцем, который подозрительно перемещается из стороны в сторону. Вверх и вниз. Терплю луч, исходящий из крохотного фонарика в его руке и бьющий мне прямо в глаза. Отвечаю на череду тупых вопросов:

— Сколько пальцев ты видишь?

— Два.

— А так?

— Пять.

— А сейчас сколько?

— Два…, - чуть медлю, — в кубе, — произношу с выражением «дауна» на лице. Чувствую себя одноклеточной бактерией и только.

— Сколько получится, если из 468 вычесть 268?

— 200 — небрежно отвечаю. Надеюсь, ему весело, потому, что мне — нет. Внутри себя я просто рычу ему в лицо.

— А если из 4260 отнять 8500?

Я задумываюсь. В голове вырисовывается столбик с цифрами, и я быстро вычисляю верный ответ, говорю:

— Минус 4300.

— Так, а теперь…

— Стоп. С меня хватит! — я резко повышаю голос и перебиваю его на полуслове. Все, больше я не вынесу. — Ты что, проверяешь мои вычислительные навыки? Я похожа на калькулятор? — У меня бешенство к горлу подступило.

— На что ты злишься? — спрашивает он.

Вот она, та сама укоренившаяся врачебная логика. Все они полагают, что для всего на свете нужна причина.

— Вот… вот из-за этого! Дальше-то что? Может, возьмемся за биологию. Рассказать вам про пестики и тычинки? — чуть ли не кусаюсь я.

В довершение глухой смешок и тоже продолжение, начатое со слов:

— Вижу ты прежняя. Это радует. Твое имя?

Услышав это, просто давлюсь смехом. Моему возмущению нет предела. Но, решив все же следовать его правилам, отвечаю:

— Полина.

— Сколько лет?

— Уже можно!

— Что можно? — переспрашивает он.

— Как что? Приставать к тебе, — с серьезным видом, без капли стыда, заявляю я. Да, наглости мне не занимать.

В его глазах появляется огонек. Голос слегка меняет тоновую настройку. Но мимика лица по-прежнему остается неподвижной. Про себя думаю: «непрошибаемый».

— Как зовут твоих родителей? Их группа крови? Какой сейчас месяц? Сколько этажей в этой больнице? Номер твоей палаты? — он заваливает меня кучей несвязных между собой вопросов. И это еще меньшая часть из того, что мой мозг успевает запомнить. После мы переходим к проверке координации. Вся пытка продолжается приблизительно минут десять. Естественно, на всё я дала правильный ответ и проделала тоже. Иначе и быть не может.

— Отлично, — говорит он. — Все рецепторы в норме. Прости, конечно, но это обязательная процедура, после… — вдруг он замолкает, словно школьник, ляпнувший что-то, не подумав, и страшившийся ожидаемых за это последствий.

— Все в порядке, — говорю я. — Зато теперь я уверенна, что мои мозги еще на месте и как показывает тестирование — вполне себе работающие.

Мы молчим. Я медленно подбираю нужные слова.

— Знаешь, а я видела тебя там. В операционной. Так что же это было, абстрактная иллюзия? Реальность или обычная ложь? Кто же вы, мистер Итан? — Сама не знаю, как эти слова пришли мне на язык.

Не отводя взгляда, он смотрит на меня. Что-то странное происходит. Меня затягивает куда-то в глубину его темно-синих глаз, во что-то неизвестное и потаенное. Моё смущение настораживает меня, но бороться с ним я не могу. Не выдержав напора, я сдаю позиции и спешно спасаюсь бегством — отвожу взгляд.

— Это не ложь, в том понимании, в котором я её нахожу, — вдруг говорит он. — Я действительно психоаналитик и хирург. Мне это очень помогает в общении с пациентами. В эту больницу я перевелся две недели назад и стал работать в паре с доктором Такаги. — пояснил он. — Тогда я и увидел тебя, в тот день, когда ты… — он остановился, и уголки его губ дрогнули. — Когда ты хотела сбежать из больницы, — продолжил. А потом оказался тем, кто вел беседу с твоей матушкой. Она очень волновалась и настаивала, чтоб ты была под наблюдением опытного специалиста — психотерапевта.

— И тут вы решили, а почему бы не поработать на два «фронта!?» — съязвила я.

Но он и бровью не повел, продолжил:

— Главный врач отделения решил, что это будет полезно для тебя. А так как все в курсе моих специальностей и у меня есть неплохая практика за плечами, решили, что я подхожу, как нельзя лучше. А на следующий день нас официально представили друг другу. Я не жалею, — улыбнулся он.

— Ум… так это спланированный заговор, — я демонстративно закатила глаза. — А главный подстрекатель — моя мать. Блеск! Вот это действительно — подстава, так подстава.

На мое обвинение он хмыкнул.

— Не строй из себя жертву, — заявил он. — Здесь у тебя нет врагов, — щелкнул пальцами.

У меня глаза на лоб полезли. Опять жизнеутверждающие фразочки? Как же бесит!

— Вы, в самом деле, эгоистичный, вздорный, самовлюбленный и просто невыносимый тип, — выпаливаю. — И где ваша — врачебная хвалёная этика? Говорить пациенту только правду и ничего кроме правды? Это что, новый психологический подход к лечению — врать заранее!? Тогда я требую предоставить сертификат соответствия и разрешение на его применение!

— У всех свои подходы. И в разных ситуациях требуются определенные методы.

Я уже собиралась сказать что-нибудь, но он меня опередил, сказав с улыбкой:

— Попробуем начать сначала?

«Так не честно» — отпечатывается в моей голове. Я киваю. Но, это — притворство. Я знаю, что слова бывают фальшивыми, любовь — неискренней, мир далеко не идеальным, а мраморность шоколада — только видимость. И каждому из нас решать — верить ли в поразительную гладкость мраморной поверхности, в любовь без изъянов и в сладкие грёзы или разнести одним ударом всю фальшь в крошки и ощутить горький, но настоящий вкус окружающей реальности.

5 Проклятые апартаменты

Разлепив глаза, я проснулась, как всегда в этой белой и неживой комнате — четыре стенки, что так давят мне на нервы, в этой коробке, что наглухо закрыта. Мне стало интересно, и почему все белое: стены, потолок, окно, спинки кровати, даже постельное белье, тумбочки и на полу белая, натертая до блеска плитка? Тошнотворность, да и только. Ощущаю себя черным пятном на белом фоне.

Сегодня понедельник и я совсем одна, родителей не будет до четверга, а друзей после переезда не осталось и вообще, а кто остался, даже не знают, что со мной произошло, я так и не смогла признаться, сказать им правду, да и зачем, от этого никому не стало бы легче. Это бы ничего не изменило, а причинило лишь очередную боль, которую я в полном объеме уже успела доставить своей лучшей подруге. И поэтому, я не хочу быть эгоисткой, хотя бы в этом. Так тяжело. Осталось ли во мне хоть что-то хорошее?

Вытаскиваю из-под матраса ноутбук. Открываю. Кликаю.

Вот оно — долгожданное появление «звезды». Ну, где моя красная ковровая дорожка? Интересно, а не похоронили ли еще меня? С момента последней записи, сделанной мною, прошло дней десять или одиннадцать. Точно не знаю. Я немного сбилась со счёта. Наверно, пора прилепить над головой календарь и если, открыв глаза, я все еще буду торчать здесь, обводить нужное число и подписывать сбоку — я жива, еще жива, надо же — жива.

Мой никнейм — «Незнакомка», и то лишь потому, что «Обреченная» и «Безнадёга» — уже кем-то удачно заняты. Да, даже здесь меня успели опередить. И как только я могла не заметить, когда на меня ставили клеймо — «невезучая». Я бы с удовольствием повыдергивала им их ручонки.

Вглядываюсь в знакомое оформление сайта, оно — черное, как раз подходящее, точно похоронное. Сползаю в конец страницы, прокручивая бегунок. Устанавливаю курсор. Формирую слова. Печатаю:

«Что будет с человеком, если вся его жизнь, весь ее смысл и стремление рухнут в один момент, разве может что-то компенсировать такую потерю? И есть ли она, новая-то жизнь, и нужна ли она ему?».

Подошла к окну, где-то вдалеке ездят машины, их гул четко доносится до меня. «Вот оно нескончаемое, непрекращающееся ни на минуту — «онлайн» движение города», — подумалось мне. Чего они пытаются достичь? Вдруг мне захотелось кричать: «Глупцы, на что вы тратите свое время!? Растрачивая впустую бесценную жизнь. Гонитесь за призраками лучшей жизни, продиктованными рекламными таблоидами?». Но этот приступ всемирной справедливости быстро отступает. Наверно, я просто не выспалась.

Посмотрела на небо, как странно, самолет? Прислонила ладошку к окну и сжала руку — самолет исчез.

— Вот такое маленькое волшебство, — шепнула я. Мой ПК издал гулкий звук, клацнуло сообщение на сайте. Мне ответили. Кто-то под никнеймом — «Чужак».

— Это не обсуждается, — приструниваю я себя. Так, ладно, где мои аристократические манеры. Устроившись поудобней, читаю.

«Живи так, словно, это твой последний день. Живи мгновением. Живи им и только им. Не думай и не жалей. Просто делай. Все равно на все не хватит времени. Увы, но бессмертие нам ни грозит».

«Куда он гнёт со своей проповедью?» — подумала я. Поерзав на кровати — переменяю позу, и полузакрыв глаза, небрежно откидываю голову, упираясь взглядом в потолок. «Отвечать или не отвечать?» — сами по себе на нем вырисовались слова. Я выжидающе смотрю, может следом проявится и ответ!?

Раздражающий, клацающий звук напоминает о себе еще раз, оглушает меня. Я склоняюсь. Приглядываюсь.

— Что, продолжение!? — выключаю звук. Значок, обозначающий динамики, теперь зачеркнут крестиком красного цвета. Больше не будет беспокоить. Так ему и надо.

«P.s. Ты, конечно, можешь попытаться найти себе второго — Роберта Паттинсона, но не думаю, что это будет удачная партия».

Веселый смайлик украшает конец предложения. Наверно, он смеется надо мной? Но мне плевать. Хотя… если это так, надеюсь, он подавится, у него пойдет пена изо рта, и он будет похож на бешеного пса.

Ненавижу людей, строящих из себя умников. Играют в знатоков, тех, что как будто всегда знают — как, когда и что делать. Самовлюбленные придурки, считающие, что всё у них под контролем. Не удивлюсь, если каждый из их племени произносит это заклинание не один раз, глазея на себя в зеркало. Но, куда хуже, когда они пытаются и тебя «обратить» в свою веру, со своим постоянным нравоучением. Мне и так не сладко. А тут еще один из таких же аборигенов, да вдобавок смотрящий «Сумерки», решил мне помочь почувствовать себя еще ничтожнее, чем я есть. Да, писательская лихорадка Стефании Майер однажды, точно, поработит мир. Только бы никому не пришло в голову экранизировать все серии её книг. Одну уже успели. Но, мне то, что волноваться, я этого все равно не увижу. Зато у фанатов будет повод растратить свои деньги, как им будет казаться в пользу. И все будут довольны и счастливы. Никто и не заметит, что жизнь проиграет очередную партию смерти. Это будет коронный шаг конем.

Я стараюсь быть менее эмоциональной. Пишу:

«Мне не нужно бессмертие. Достаточно одной жизни. Но, у меня нет даже её. И если для продления её срока можно что-то сделать, то мне по барабану, тогда пусть хоть самый страшный вурдалак вонзит в меня свои зубы — не собираюсь сопротивляться».

Тишина.

Я не спеша начинаю отсчитывать: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один… ноль, — заканчиваю. Ответа нет. «Все, хватит» — ловлю себя на мысли.

Порываюсь выйти из сети, как новая запись волшебным образом отображается в виртуальном пространстве.

«У тебя какие-то проблемы?».

Ненормальный смех содрогает моё тело. Перед глазами скачут зайчики. И я лечу куда-то по наклонной. Падаю.

«Проблема? У меня только одна проблема, что я появилась на этот свет с разрушающимся механизмом замедленного действия внутри. С ржавыми деталями, которые покорно молчали и вдруг решили все же поскрипеть, дабы приблизить неминуемую поломку».

«Ты… чем-то больна?».

«Нет» — хочу соврать я. Слезы колют глаза. Пронзая насквозь мое сердце, боль медленно растворяется во мне. Кровь, циркулирующая в теле, сворачивается. Все вокруг искажается.

«Да».

Что-то обрывается. С каждым словом я погружалась в беспроглядную темноту. С каждой секундой я падаю в эту бездну. Раз за разом… снова и снова…

«Это серьезно? Можно чем-то помочь?».

Медленными шагами я иду к краю, разрываясь на множество тысяч кусков, пока тьма не поглощает меня окончательно.

«Единственное, чем здесь можно помочь — это вылечить меня, но это вряд ли возможно».

Люди умеют сожалеть, сердце болеть, душа кричать, а воспоминания возвращаться, но только тьма остается с нами уже навсегда. Моя мама часто повторяла мне: «Прежде чем болтать, выбирай свои мысли, как одежду в шкафу!». Но, суть в том, что я никогда ее не слушала. Поэтому я смело подчиняюсь потоку мыслей в моей голове. И кричу, кричу, кричу:

— Я хочу, чтоб кому-то также было больно, как и мне. Чтоб у него были шрамы и раны, которые не затягиваются, не зарастают, и все время кровоточат. Чтоб его обжигали воспоминания об утраченном и невозвратном. Чтоб воспоминания возвращались, как бы отчаянно он не пытался их забыть. Чтоб, как не оплаченные счета, они заваливали его сознание. Чтоб он сожалел о каждой прожитой секунде. И постоянно играл со смертью в догонялки.

Тут я прихожу в себя. Пытаюсь оправдаться. И думаю, насколько же я выросла, как эгоистка? Наверно, во мне умерло последнее человеческое. Можно ли жить, когда внутри нет сердца? Если душа давно почернела и всё, что было хорошего, выгорело дотла пламенным и таким все пожирающим огнем. Кто бы мог подумать, что жизнь окажется столь жестокой.

Я опять несу какую-то ерунду. Выдумываю себе мир и погружаюсь в него. Представляю себе человека, сидящего напротив, и задаю ему вопросы:

— Вы когда-нибудь чувствовали себя лишним, в ту или иную минуту? Ведь бывало, не правда ли?

А меня чувство «пятого колеса» не покидало никогда. Иногда казалось, что это просто какая-то неотделимая часть меня. Сколько себя помню, так было всегда. Быть может, я просто не была такой, какой меня хотели видеть другие!? Я умела выделяться из всей серой массы, что зовутся людьми. Я задыхалась в этом мире, мне не хватало обычной свободы. Порой хотелось исчезнуть, сыграть в прятки и остаться не обнаруженной. Но разве это возможно, когда ты давно перестала быть ребенком?

Во взрослом мире всё не так, там не играют в такие игры, там играют в жесткие игры, и карают далеко не отниманием шоколадки. Я всегда хотела чего-то большего от этой жизни. Я задыхалась в этом мире. Я теряла контроль, сама не замечая, что падаю в пропасть. Я хотела стать сильней, отчаянно пыталась победить в этой схватке сама с собой. Но, увы, всё не так просто.

Вдох. Выдох. Я разучилась дышать, такое ощущение, что изнутри что-то поедает меня, днем за днем, высасывая все жизненные силы, что остались у меня. Так трудно, так тяжело. Мне страшно.

Я прерываю свое душеизлевание. Человек-мираж неподвижно наблюдает за мной. Его молчание настораживает. Кажется, он пытается подобрать слова и не найдя их, просто теряет интерес — я не утверждаюсь ответом. Качаю головой. Собеседник с улыбкой блёкнет, расплывается и растворяется. Я не успеваю сказать ему: «До скорой встречи. Увидимся». В следующий раз обязательно извинюсь за свое поведение.

— Вот и вся история, — говорю я. — Вопросы остались без ответа. Закрываю глаза и медленно выдыхаю. Открываю. Пододвигаю ноутбук ближе к коленям, впиваюсь в него руками и затаскиваю на себя, смотрю.

— Ничего, — сухо изрекаю. Кто-то однажды сказал: «Если нечего ожидать, — значит, не о чем и жалеть. Когда нечего терять — стало быть, и боятся нечего». Но, я просто не могу это принять. Мозаика в моей голове опять не собирается. Всё, что занимает мой разум — это то, какого хрена меня все игнорируют?!

Солнце, подобно прожектору, заливает комнату всепроникающим светом. Я чувствую тепло его лучей на своей спине. Для него, — я чистый холст и он рисует символы, — это точно заклинание. Новой волной прилив сил заполняет меня. И вроде бы все в порядке. Я отпускаю мысли в ссылку, перенося все их в пиксели, стучу по клавишам:

«Я думаю, что моя жизнь напрасна.

Я потеряла все в одночасье.

Так было нужно?

Судьбе? Миру? Мне?

Кому же, черт возьми?».

Я практически уверена, он не поверил ни одному моему слову. Но была ли я до конца откровенна? Не знаю. Мой детектор лжи хранил обет молчания.

Я иду в туалет. Включаю воду и, набрав полные ладони хлорной жидкости, окунаю свое лицо два раза в это болото. Замираю и смотрю в зеркало, отражение строит мне гримасы, делая из меня шута.

— Иди к черту! — огрызаюсь и ухожу.

В палате все по-прежнему. Но, что-то ускользнуло от меня. Может у меня паранойя!? — Да нет, — отвечаю я, подойдя ближе к постели. Сообщение на экране прыгает, мигает и чуть ли не хлопает в ладоши, чтоб его скорее заметили. Я удовлетворяю его желание — читаю по слогам.

«Дай-ка я у-га-да-ю. Это все прикол? Ты смеешься надо мной!?».

Слова проникают в меня, и я пропускаю их через себя. Осознаю ли я их? Я не уверена.

Я чувствую себя тропическим растением, которое по ошибке посадили в кадку.

Мой мир — сжимается, деформируется, утрачивает форму.

Я хочу не думать об этом, но не могу. Слова распаливают мой язык, рвутся быть услышанными. Все отговорки исчерпывают себя. Я не могу сопротивляться. Я лишь вспоминаю, как это будет по-английски.

«Fuck you!».

«Кретин».

«Да, мои «предки» также считают».

«Я идиот».

«Заметно».

«Прости».

Он повторяется. Мне его даже немного жаль. Но, это не имеет значения. Всё ложные чувства. Мы чужие между собой люди.

«Что ты здесь забыл?».

«А ты?».

«Я первая спросила».

Он не отвечает. Но его выдает статус. Я смотрю — и вижу: огонек возле «аватарки», как светофор на перекрестке, горит зеленым светом. Я ведь знаю, что он здесь. Так к чему эта игра!? Я вновь пишу пустые слова:

«Не бойся, я никому не скажу».

«Я просто устал».

«Я тоже».

«Жизнь — дерьмо».

«Точно».

Раздался легонький стук. Неожиданно дверь открылась. И в тот момент, когда я обернулась, в палату вошла медсестра. Завидев меня сидящей, скрестив ноги на постели, она заговорила:

— О, я вижу вы ранняя пташка!? Доброе утро.

— Угу. Доброе.

Я наблюдаю, как она устанавливает полный воды графин, опуская его на салфетку, покрывающую крышку тумбы.

— Как вы себя чувствуете? — продолжает она.

— Дышу, сердце бьется, боли не испытываю, желание покончить с собой не возникает, — пренебрежительно перечисляю я.

Поднимаю глаза, чтобы посмотреть на ее выражение. Встречаюсь с ней взглядом. Она мило, так по-душевному и заботливо — улыбается. Однако её глаза непрерывно косятся, словно их притягивает магнитом к портативной игрушке, открытой передо мной.

— Чем занимаешься? — кивком она указывает на это современное чудо техники.

— Я сижу в Интернете, — поясняю я, указывая на свой ноутбук. — Извините, но вы не могли бы оставить меня одну?

Она иронически кивнула и, выходя, помахала мне рукой со словами о том, что зайдет позже.

— У вас плановый осмотр и процедуры, — заметила она.

«Не могла промолчать что ли!?» — подумала я, драматически распластываясь на матрасе.

— Счастье привалило, — простонала я, уже обдумывая план побега.

Собравшись с мыслями, переключаю свое внимание на то, от чего меня оторвали.

Новая надпись украшает электронную переписку:

«Куда ты пропала?».

Прочитав, печатаю первое, что приходит мне в голову:

«Я ушла вслед за белым кроликом… и провалилась в его нору». — Потом стираю и меняю на что-то более разумное:

«Я была где-то далеко. Думала о том, да о сём».

Ответ приходит сразу.

«И о чем же?».

Меня охватывает тревога — это сигнал, чувствую, что вновь без спросу вторгаются в чужую жизнь — мою жизнь. Но я делаю вид, что не замечаю этого, честно отвечаю:

«Время пойдет быстро, а я не оставлю после себя ничего».

«А что бы ты хотела?».

«Хм… Славы?».

«Хорошее желание. Ты могла бы писать. Серьезно, начни книгу? Гонорар, чур, делим на двоих. Тебе — слава, мне — деньги».

«Ну, и наглец же ты. И о чем же я должна писать? О мире без войны, безо лжи, без болезней, без смертей?».

«О себе».

«Хочешь, чтоб моя жизнь стала достоянием для миллионов посторонних людей. Поверь, это никому не будет интересно».

«Это будет бестселлер».

«Ага. И закончу я свои дни в «Белом доме»».

«В «Белом доме?»».

«Ага, в ближайшем психиатрическом отделении, так я его обзываю. В «дурке», если говорить проще. Спасибо, но мне как-то не льстит такая участь».

«Ты забавная».

«Я БОЛЬНА».

Сама не понимаю, как это у меня вырвалось. Уже себя презираю, и это точит меня, как моль. Точно, права была та врачиха, речь которой я невольно как-то засвидетельствовала. Она утверждала, что очень многие больные втайне желают зла здоровым. Мол, это некий внутренний призыв к справедливости по отношению к ним. Так оно всё и есть. Ведь еще тогда я подумала, что было бы неплохо, если б она разбила себе нос, ну или на крайний случай, хоть кто-то угостил бы ее касторкой.

«Ты когда-нибудь забываешь об этом?».

«Не знаю».

Тени настоящего проходят сквозь стены, подкрадываясь ко мне. От каждого их случайного прикосновения мурашками покрывается кожа. И я заточаю себя в шторме эмоциональных испытаний. Опять припадки!? Только не сейчас! Я мотаю головой, жадно хватаю воздух, вцепляюсь в подлокотники кровати, словно беру высоченный барьер — успокаиваюсь. Низко склонив голову, уткнувшись подбородком в грудь, не отрывая взгляда от ног, я твержу:

— Терпеть этого не могу!

«Извини». — Пишу я и захлопываю крышку ноутбука.

Меня тошнит. Я подрываюсь и со всех ног бегу. Вот уже раковину украшают остатки явно не переварившегося вчерашнего ужина. Запах и вид просто ужасный. Таращусь на это и понимаю, что еще секунду и меня снова вырвет, поэтому, как можно быстрее выкручиваю кран и смываю неопознанные куски пищи, висящие по краям. Затем, полощу рот и вытираю оставшиеся брызги с лица полотенцем. Привкус чего-то металлического и сильно хлорированного ощущается во рту. И я понимаю, что без пасты и зубной щетки тут не обойтись.

Закончив, выключаю свет и еле тащусь назад к больничной койке. Вдруг, остановившись, довольно долго стою неподвижно. Палата по-прежнему разукрашена солнечными лучами, самыми теплыми цветами акварельной палитры. Но это идеальное пространство, с каждой вещью строго на своем месте, не вызывает ничего, кроме неуюта и тревоги. Смотреть на это почти что причиняет боль… Такое чувство, что меня по ошибке переложили не в ту коробку и со старыми вещами забыли на пыльном чердаке брошенного дома. Я убеждаю себя, что все это чепуха. Ну, что же это такое? Я мысленно довожу себя до невроза, вспоминая о том, что бывает и похуже. Но не со мной и не сейчас, — уверяю я себя.

Откапываю пульт в тумбочке среди прочего барахла, плюхаюсь на кровать и включаю телевизор. Молниеносно жму на кнопки, переключая каналы, и рассеяно глазею на ящик, укрепленный в углу возле окна. Слайдами идут: передачи о животных, глупые фильмы, ненужная реклама, тупые шоу, анонсы новостей, бредовые мультфильмы, от которых может свихнуться даже взрослый.

Меня накрывает волной дурноты. И все без разбора сливается воедино.

Я наслаждаюсь минутой. Представляя, как стою на краю скалистого подножья у самого моря. Пузатые тучи вразвалочку ползут по ясно синему небу. Легкий летний бриз играет с моими волосами, развивает белое шифоновое платье, позвякивает цепочкой с нацепленными ракушками на моем запястье. Я закрываю глаза и, распростерев руки, ступаю. Резкий поток воздуха бьет мне в лицо, и я лечу, устремившись к темной глади воды. В этот необъятный мир глубины, что так манит меня. Но, вдруг, за спиной вырастают огромные крылья, и я, взмахнув ими у самой воды, еле касаясь её, взлетаю. Превосходное чувство чего-то космического охватывает меня. Я оживаю.

6 Побег

Стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда его не ожидали. В узком проеме показалась беззаботная мордашка и робко спросила:

— Можно?

«А вот и мой ангел-спаситель» — пронеслось в голове. Я не смогла скрыть радости и улыбнулась. Гнетущая атмосфера сама собой растаяла в воздухе.

— Почему ты не в школе? — заметила я, указав на часы, играя роль мамочки.

— Ты мне не рада? — возмутилась она. — Да, я пришла к тебе прямиком оттуда! Занятия закончились раньше, — отпиралась она.

— Раньше? И это в десять-то часов утра!?

— Ну да. — Она расплылась в улыбке.

— Нахалка!

— Вся в тебя, се-стрен-ка! — исковеркала она.

Я смотрю, как она снимает сумку и небрежно кидает её на пол, тут же рядом скрещивая ноги, опускается сама.

— Ты мне что-нибудь принесла? — спрашиваю я.

— Да, себя! — без капли сожаления отвечает она. — И… задание по географии, ты же в этом спец! Посмотришь? Пожалуйста, — проскулила жалобно она. — Меня эта старая грымза уже достала этими проектами. Вечно к чему-то придирается. На костре ее надо сжечь. Жаль, что времена инквизиции уже прошли. А то бы она со своими рыжими волосами хорошо бы подошла на роль ведьмы.

— Ха-ха-ха… Ой, ты меня до коликов доведешь.

— Ну, так как?

— Хорошо, я гляну. Положи куда-нибудь. Отказываться было бесполезно, если она решительно настраивалась добиться своего.

Не проходит и секунды, как я обозреваю горку тетрадок, выложенных на столе. Вот, это скоромность, я понимаю! У этого ребенка большое будущее.

— Ну, раз пришла, то грех упускать такую возможность, — начинаю я, с энтузиазмом потирая ладони. — Услуга за услугу! Пойдем, перекусим?

Сестра смотрит на меня с колоссальным подозрением и спрашивает:

— Тебе принести что-то из кафетерия?

— Не угадала! — мотаю я указательным пальцем.

После этого ее недоверие лишь усиливается. Она сверлит меня взглядом и осторожно спрашивает:

— Ты ведь не собираешься…

— Именно! — восклицаю я.

Спрыгиваю с кровати и прямиком к шкафу, но в нём естественно не обнаружилось подходящих вещей. Но где уж тут рассчитывать на выбор, сойдут и заурядные джинсы, и мятая клетчатая рубашка, и потрепанные кроссовки, каким-то чудом завалявшиеся здесь. В самом деле, не идти же мне в спортивном костюме? Хватит и того, что это и так мой повседневный стиль наряду с пижамой.

— Слушай… — продолжила я, попутно освобождаясь от привычного скафандра и меняя его на джинсы. Но, застегнув последнюю пуговицу, удивленно провозгласила: — да, неужели!? Влезла!

Я развернулась к сестре всем телом.

— Миленько, — пролепетала она. А в глазах у нее мелкой дробью отражалась неуверенность и замешательство, а потом заодно и всепоглощающее изумление настигло. Я не могла этого не замечать.

— Ну, как, сестренка? Потерпишь выкрутасы своей безумной старшей сестры еще немножко? — сказала я, обрядившись в рубашку, и невинно улыбнулась самой открытой и обаятельной улыбкой, что видела в кинофильмах.

— Пожалуй, я потерплю, — её ответная улыбка расширилась до безобразия.

В этот момент я расправилась со шнурками на кедах, завязав их. Словами не описать, как бил из меня фонтан жизнерадостного потока внутренней энергии. Такой живой, такой знакомой, такой забытой и все же ощутимой.

— Ну, я готова! Теперь надо выбираться из этого места, — я обвела глазами ненавистную палату. — Идем! — кивнула я, вышагивая в сторону двери. — У меня еще миллион жутких предложений!

— Это обнадеживает, — пробормотала сестра, шествуя за мной. — Чувствую, папиной кредитке придется похудеть на пару сотен долларов, — заметила она. — Первый пункт назначения — магазины!?

Я, молча, проглотила ворох смешинок, подползающих к горлу. Столько идей носится у меня в голове! Они, как стадо слонов: розовые, голубые, белые… Не знаю, с чего и начать. Я в каком-то неудержимом, сладком, воодушевленном восторге!

Решительно водрузив идею смыться отсюда поскорее, я расправила плечи, вдохнула-выдохнула и, открыв дверь, повела нас из этого чертога. Пройдя по коридору с вереницей палат, мы быстро преодолели крыло, отведенное для тяжелобольных. В холле, на разветвлении архитектурных туннелей-лабиринтов, за стойкой, сонно зевала дежурная. «Наверно, смена выдалась не из легких, — подумалось мне. — Еще ночью я слышала тревожные звуки кареты скорой помощи». Но, момент был, не подходящий для поиска истины. Меня заботило иное. Поэтому, по-тихому обогнув этот пост, чтобы не быть обнаруженными, двинулись дальше в конец больничного крыла. Добравшись до лифта и вызвав его, забираемся в его утробу.

Лифт добирается до первого этажа. И с грохотом открывается — наша остановка. Мы выбираемся. Шагаем.

У выхода нас поджидают ничего неподозревающие охранники. Ведь план моей миссии только у меня в голове, поэтому мы смело проходим мимо них. Нас не тормозят, не принуждают к досмотру. Замечательно, что пищащие терминалы, рассчитанные для обнаружения металлических предметов, не могут улавливать мысли людей.

Пару минут спустя я уже гордо вытаптывала пыль с асфальта. Напрочь забыв, что похоронила себя в склепе, без надежды покинуть его. Там, глубоко внутри осталось то, что так не хочет отступать, пока я не знаю, за что оно сражается, чего оно желает, но я хочу его поддержать. Я не нашла ответ, ради чего бороться за жизнь, но почему-то мне так хочется еще немножко, совсем чуть-чуть…

Бруклин рос не в высоту, а в ширину — сегодня он напоминает среднестатистический городок, с множеством районов, в каждом из которых кипит своя, особенная жизнь.

Светофоры тут, как блюстители порядка. Вот они на перекрестке — стоят, мигают и грозят. Горит красный свет — стой, горит зеленый — переходи. Улицы наполнены зеваками, с кофейными стаканчиками в клешнях; ходячими «смокингами» от разных домов моды, с персональной гарнитурой на ушах, вооруженные по последнему слову техники — айподами; роботами с кодовыми кейсами из крокодильей кожи, с зелеными фантиками в зрачках и отсчетом биржевых акций в головах. Толкотня и суета всюду. Время, тикая — летит. Бесконечная игра в догонялки в разгаре дня. Люди всех рас и социальных статусов двигаются в шахматном порядке, сокращая расстояния натоптанными тропами. Мчатся на конях железных авто-узники, слева и направо плетутся по дорогам переполненные автобусы, и от каждого случайного прикосновения кажется, что судьбоносный день оттягивается.

В небе самолеты чертят полосы. Даже там без свободы, без сожаления крестовыми рейсами заштриховано все воздушное пространство.

Все мы в западне и нет путей для отступления.

Вливаемся в толпу, как в бегущую строку. И затаив дыхание, в ожидании подходящего момента, вырываем себя из этого неуправляемого эшелона — тормозя на остановке. Дождавшись подходящего транспорта, запихиваемся в автобус. Ему присвоен номер — «В36». Отправляемся. Мест нет. Стоим, болтаемся, качаемся, продолжая движенье по Шипсхед-Бей Авеню. Затем выходим и удачно застаем старшего брата нашего предшественника, на котором красуется номер — «В44». Он куда радушнее своего мелкого родственника и предоставляет нам два пассажирских места, на которых мы и располагались всю продолжительность пути его следования. Миновав самое сердце Бруклина, мы проехали прямо по его середине, располосовав надвое.

Особых пробок, несмотря на многолюдность, нет, да и проблем с автобусными пересадками у нас не возникло. Мы не потерялись, как это происходило изначально, после переезда. Поэтому выбравшись из этой духовой камеры с запахом пота, мы оказались на Ностранд-Авеню. Затем проехав одну остановку в метро, вышли. Примерно через четыреста фунтов пешего хода, мы ступили на главную торговую улицу Бруклина — Фултон-стрит. Ее пешеходная часть — Фултон-молл — рай для любителей покупок. Отлаженная машина для зарабатывания денег, состоящая из невероятного количества универмагов, магазинов и мелких лавочек.

Вот она растянулась вдоль — линией каменных барханов, дремлющих на полуденном солнце. Оглядевшись, забираемся в первый попавшийся магазин, чем-то приглянувшийся мне. Наверно витринами, яркими вывесками и количеством народа.

— Туристы… — фыркает сестра, едва заслышав незнакомую речь.

Меня пробивает взрывной волной.

— Что? — глаза её приобретают форму яблок.

— Боже! — расхохоталась я. — А ты, кто, тогда? Коренной абориген?

— Ой, молчи уже! — шумит она. — Лучше пойдем и подберем тебе «шкурку» поновей.

— «Let's go!» — припеваю я по-английски.

Пока клиенты продолжали осаждать залы с вожделенными шмотками, в поисках скидок и выгодных предложений, обслуживающий персонал подвергался все более и более жестоким атакам. Я же, как заправский шопоголик, иду напролом, острым взглядом приметив понравившиеся вещицы, выкопав подходящий размерчик, хватаю и накидываю их на руку, как на кронштейн. Мне никогда не требовалось много времени на выбор. В чем, в чем, а в одежде я разбиралась прекрасно. У меня был на неё великолепный «нюх» от рождения, и я им могла запросто гордиться. Чувство стиля у меня было, сродни дыханию, такое же естественное.

Обхожу зал, направляюсь в ряд примерочных. Захожу в одну из них, свободную. Она просторная, внутри есть удобная кожаная тумба, и болтается красная занавеска на кольцах, напоминающая шторку для душа. Сваливаю эту горку шмотья на затоптанный коврик, задергиваю душевой занавес, раздеваюсь.

— Я напротив, — слышу голос. — Меряю.

— «Ok», — отзываюсь.

Через десять минут усердного натаскивания на себя набранного барахла, ворчанья, чертыханья сквозь зубы, и злости, что во что-то просто не влезть, даже облив себя маслом. Я все же привела себя в порядок. И вот. Встала к зеркалу. Покрутилась, всмотрелась в свое лицо и разочаровалась.

В этот момент полотнище за моей спиной со скрежетом пролетело по железной балке и грузно повисло на одной стороне.

В проходе засияло лукавое лицо в модельной позе. Крутясь во все стороны, оно позировало и что-то чирикало.

Платье без рукавов из тонкого шелка чуть выше колен, с воротником-стойкой в традиционной китайской манере, подчеркивало её осиновую талию, небесный цвет ткани дополнял её серо-голубые глаза, серебристые босоножки и сумочка к ним удачно завершали образ.

Не удивительно, что она популярна в школе. Мне такой статус и не снился, я всегда была изгоем. И вращалась лишь в определенном кругу, столь же отверженных подобий. Она же превосходна. Я даже завидую и далеко не по-доброму. У нее красивая, мраморная, прозрачная кожа — без единого изъяна. Мамины длинные волосы — яркие, блестящие, отливающие на солнце золотистым оттенком. Она — превосходная работа моих родителей, в отличие от меня. В детстве, когда я была маленькой, я тоже была достойной копией моей мамы. Все просто очаровывались мной, видя на прогулке с мамочкой. На комплименты не скупился никто из прохожих. Тогда я была маленькой мисс внимание. Тогда все было иначе, я была другой. Однако время, вместе с моим организмом и ДНК, в очередной раз посмеялись надо мной. Мои локоны, от самых корней, которыми все так восхищались — распрямились. Мои волосы напросто переродились, утратив свой лоск и неземной цвет, который сейчас можно достигнуть, перемешав, если только, не одну краску из тюбиков. Та густота, поразившая не одного парикмахера, отказавшегося стричь мне волосы, куда-то испарилась. Из сказочной принцессы я превратилась в «замарашку». Серые, безжизненные волосы, почти достигшие уже черного цвета, свисали как пакли, обрамляя мое круглое лицо с широким подбородком. Жирная кожа и подростковые прыщи, разместившиеся на моем носу к моим одиннадцати годам, плавно перекочевали с приходом первых месячных — на скулы, лоб, подбородок, шею. Затем, обдумав новый план маневров, они решили, что мало изуродовали меня, пошли расселяться на лопатки, предплечье, заняли всю спину и даже мою задницу не обделили. Моя мама смотрела на меня, как на нечто инопланетное. У нее с рождения была кожа богини. И я ее понимала. Меня воротило от самой себя. Хоть мне и не говорили в глаза, но я уверена, хоть раз, но они думали о том же. Я пыталась считаться с этим, но меня захлестывала обида.

Тогда моя мать решила найти причину. Меня таскали, чуть ли не по всем существующим врачам. Я пережила кучу анализов, пустых бесед, ненавистных заборов крови из вены, но все было тщетно, все было в норме. «Помилуйте, какие гормоны, если я даже с парнем ни разу не целовалась! Смешно» — говорила я. А немного погодя, судьба огорошила меня вторым подарком. И я потеряла себя — морально, телесно, плазменно, душевно… всецело.

— Эй… Ты чего зависла! — одернула она, когда поняла, что я не слушаю её. Продефилировав мимо — туда и сюда, покачивая бедрами, уставилась прямо на меня: — Мне идет?

— Совсем нет, — фыркнула я, ожидая реакции.

Она явно огорчилась, и я посмеялась над её скисшей мордашкой.

— Да, ты просто прелесть! — полезла я обниматься.

— Ну, зачем эти нежности!? — возразила она, освобождаясь из моих объятий. — Обязательно надо вешаться на меня? Смотри, над нами уже хихикают, — вырвалась она. — Ты меня с ума сведешь! — выдохнула сестра, скрываясь за портьерой примерочной.

— Я запомню это! — прикрикнула я, проделывая тоже самое.

— Вы будете расплачиваться кредиткой или наличными? — спросила кассирша, упаковывая наши покупки.

— Кредиткой, — отозвалась я, тут же протягивая её.

Проведя пластиковой картой через электронный терминал, ее вернули мне.

— Пожалуйста, распишитесь, — сунули под нос ящичек для росписи.

Я поставила закорючку, сгребла пакеты в охапку и, рассортировав, отдала часть сестре.

— Держи, это твоё, — сообщила я.

— Ага, — подтвердила она, принимая их.

Мы поспешно вывалились из бутика, но, далеко не уйдя, забрели ещё в один. Я не обратила внимания на его название, но зато обнаружила пару элегантных черных босоножек на высоком каблучке.

«То, что надо!» — подумала я. Примерев — пришла в восторг. Красивые, устойчивые, по моей ножке и как раз идеальны к выбранному мною наряду. Делаю танцевальный пируэт, дабы утвердиться, что мы с ними уже едины, и ловлю взгляд случайного незнакомца, тоже оценившего мой выбор.

— Он пялится на твои ноги! — сделал заключение голос сзади.

Я обернулась. В этот момент сестра плюхнулась на диван, предназначенный для удобства примерки обуви.

— Спорим, что на прошлой неделе, он купил такие своему бойфренду, а сейчас понял, что тебе они подходят гораздо лучше, — она перекинула одну ногу на другую. — Вот его и грызет чувство зависти.

Моя сестра обожала вешать ярлыки. Она просто раздавала их, как бесплатные пробники. И в этом мы были похожи.

— А… Вот она какова реальность, — ответила я. Мы расхохотались. Незнакомец так и остался не в курсе нашей маленькой потехи над ним.

Я сняла роковые босоножки и пошла на терминал, оплачивать находку.

Минус сто сорок шесть долларов — сообщил мне чек, когда попал в мои руки. Я не смогла придумать подходящие слова, чтобы хоть как-то оправдаться перед своей вдруг проснувшейся совестью. Поэтому решила не думать вообще. Разорвала бумажную выписку и выкинула в ближайший мусорный бак, попавшийся мне на глаза.

«Вот, было бы здорово, если б так можно было избавляться от всех возникающих проблем!» — подумала я. И тут же — хорошо, что в свое время мы отключили услугу — «мобильный банк», убедив папу, что эта не нужная опция с дополнительной платой. Так что, пока наши проделки оставались в секрете.

— Теперь в парикмахерскую! — воодушевленно объявила я, приметив неподалеку салон красоты.

Это было небольшое одноэтажное здание с широкими стеклами под самый потолок, через которые с улицы просвечивался весь зал. На вывеске мерцала надпись — «Beauty Shop — dream come true». «Что можно перевести, как салон красоты — сбывающиеся мечты», — процитировала я. Когда я решила наконец-то зайти, о нас вежливо оповестил звон колокольчика, прицепленный над дверью. И я сама не заметила, как оказалась в кресле мастера, готовая на радикальные изменения.

— Вы уверенны, что хотите их отстричь? — спросила женщина, одетая в фартук, похожий на тот, что носят официанты.

Я посмотрела на свою бесформенную копну волос, свисающих спереди по моей груди и спадающих почти до самых бедер.

— Да! — твердо отрезала я.

— Отлично, тогда приступим, — алый рот Джины вытянулся в улыбку. Так её звали, если верить бейджику, нацепленному на ее блузке. Перебросив мои волосы за спинку стула, она взяла ножницы, и я услышала характерные звуки. Мои пряди одна за другой осыпались на пол.

Я закрыла глаза и вообразила, как вместе с этими огрызками уходят мои недуги. Глаза защипало, но я сглотнула растревоженную боль, лишь тихонько всхлипнув. Но, когда такой клочок невольно скатился мне на коленки, меня как передернуло. Я, поджав губы и стиснув руки, впилась в себя ногтями, только так смогла сдержаться, не устроив «водное шоу». Одиночная слеза проскользила по моей щеке и я отпустила её, как отпускала многих и как еще многих отпущу…

— Ну вот, — послышался все тот же голос. — Теперь давайте подберем подходящий вам цвет, — с этими словами, передо мною лег раскрытый альбом с образцами. — Вы ведь хотели покраситься? — улыбка просияла на том же лице.

Я кивнула. И всмотрелась в кусочки смотанных волос, пригвожденных к картону. Каждый из них отливал разным оттенком. Я никогда не использовала краску, поэтому пребывала в растерянности. Но, я отчаянно желала вернуть цвет волос моего детства и хоть на шаг приблизиться к той, кем была.

Заметив мою неуверенность, Джина наклонилась и указала на два оттенка из палитры.

— Вот, если их смешать, — деловито сказала она, — то получится натуральный цвет, и будет шикарно смотреться. Оттенок от коричневого с нотками золотистого до темно-рыжего. Ум… — замялась она. — Точно! Вы видели фильм: «Herbie: Fully Loaded»? Там еще в главной роли — Линдсей Лохан. Волосы будут такие же, как у нее. К тому же, та девушка, что пришла с вами, имеет точно такой цвет.

— Это моя сестра, — сказала я. И посмеялась, когда обнаружила её за обсуждением очередной серии «Доктора Хауса» с педикюршей. В сердце что-то кольнуло.

Я согласилась. Кисточка заплясала по моим волосам, выписывая кренделя от корней до кончиков. Стрелки на часах двигались вперед. Работал кондиционер. Музыка выбивалась из колонок музыкального центра, взгроможденного на полке. Кто-то фонограммой старался и подпевал. Шелестели страницы журналов. Пахло кофе. Солнце оседало за горизонт, медленно клонясь в сон.

И тут… меня попросили пройти к умывальнику. Окунув мою голову в раковину и тщательно полив волосы из шланга, которые стали похожи на мочалку, в чем я не сомневаюсь — их вытерли полотенцем, и я вернулась обратно. Зашумел фен, застучали вновь ножницы, перед глазами замотались щипцы для завивки. Затем я почувствовала, что дело дошло и до моего лица с ноготками. Я расслабилась и с головой погрузилась в эту атмосферу.

«Волшебство началось!», — подумала я.

После четырех с половиной часов маникюра, педикюра, стрижки, покраски и укладки волос с депиляцией на закуску я, наконец, всмотрелась в свое отражение… и ахнула, чуть не рухнув на пол.

После нескольких секунд общего молчания, затаившаяся тишина была нарушена.

— Ты сногсшибательна! — разинув рот, констатировала сестра.

Со всех сторон раздались хлопки и восторженные возгласы. Я ощутила себя звездой какого-то модного ток-шоу. Это того стояло. Я была не узнаваема. Лучше не выглядят даже после пластических операций.

— Вас просто никто не узнает, — сказала Джина, прослезившись.

— Да, да! — вторили ей другие.

Смотря на свое отражение, я не могла поверить, что это действительно я. Приблизившись к зеркалу и робко дотронувшись до своего лица, я покачала головой из стороны в сторону и провела рукой по волосам, поиграв с одной из элегантно уложенных кудряшек. Пригляделась к «египетским» стрелочкам и ресницам невообразимой длины. Потом отступила на шаг, и, посмотрев на всех тех людей, что сотворили это чудо, не смогла сдержать улыбки.

— Спасибо, — просияла я, еле сдерживая слезы. Слёзы — радости.

— Жги детка! Это твой вечер! — проголосила чернокожая массажистка, двигая боками в такт ритмичному музону. Душа моя взметнулась до небес, окрылив попутно и меня. И чхать я хотела на всё, сегодня я оторвусь по полной! — пообещала я себе.

Вздохнула, жадно втянув воздух в ноздри — дала указания сестре вызвать такси, а сама расплатилась за иллюзионное творение.

Через десять минут на улице дважды просигналила машина. Я попрощалась с Джиной, а также поблагодарила за труд и других девушек, колдовавших над моим превращением. Затем вышла и села в машину, с угасающей надеждой, что еще непременно сюда вернусь.

— Куда едем, мисс? — спросил парень за рулем, вывернув свою голову к нам.

— Домой, — я выдохнула, убрала руку от дверцы и откинулась на сиденье.

Таксист непонимающе вскинул бровь, упершись в меня глазами.

— 264 Проспект-Хайтс, — уточнила моя попутчица, толкая меня локтем: — он не умеет читать мысли!

Я покосилась в его сторону и буркнула:

— Бруклин.

Персона на переднем сиденье двусмысленно хмыкнула. Повернулась и завела мотор.

— Будет сделано! — дав газу, машина направилась, следуя маршруту навигатора на юго-запад по Хойт-стрит в сторону Ливингстон. И дальше по указателям. Я не следила, просто всю дорогу до «Хайтса» пялилась в окно.

Примечательный район, состоящий из уютных трех и четырех этажных кирпичных домиков, рассеченный оживленными улицами с барами и продуктовыми магазинами, появился значительно раньше, чем я ожидала.

Припарковавшись у обочины, таксист изрек:

— Приехали!

И тут меня, как окатило. У нас только и есть, что кредитка, да и та не своя. Я спешно пошарила по карманам, но не нашла ни одного признака налички. «Черт», — мысленно выругалась я. И вопросительно посмотрела на сестру. Наверно, на моем лице все уже было расписано, поэтому она сразу ответила:

— Спокойно! — И улыбнувшись таксисту, протянула помятую двадцатку, только что доставшую из кармана. — Достаточно? — поинтересовалась она.

— Вполне! — недобритая физиономия довольно растянулась.

Я облегченно вздохнула, когда дверцы машины хлопнули с двух сторон, а мы оказались на тротуаре, спросила:

— Откуда у тебя деньги?

— Да, так… завалялись. — Она пожала плечами.

— Я ведь не бездельничаю, как некоторые, — тут она осеклась. — Прости, я не имела…

— Забудь! — сухо отсекла я.

Вечерний воздух был мягок и прохладен, ласковый ветерок приятно холодил кожу, забавлялся с флюгером, прицепленным на крыше соседнего дома. Сиреневые гортензии украшали землю возле приоткрытой калитки, которую можно было и так перешагнуть. Я огляделась. Ничего не изменилось. Везде умиротворенность. Вот там вдоль по улице изволит почивать велосипед, устало прислонившись к заборчику. В чьем-то палисаднике, вместо цветочков посажен «Мерседес». Мусор, запрятанный по мешочкам, покоится прямо на каменных тротуарных плитах, как ни в чем не бывало. Вокруг самое настоящее сонное царство. Только по заасфальтированной тропе, вдоль каменных изваяний, иногда прокрадывались авто.

— Ты идешь? — сказала фигура, вставляя ключ в замок.

— Конечно же, иду. — Я поднялась по ступенькам.

Ключ провернулся, издав щелчок, и мы ввалились внутрь.

— Добро пожаловать! — выкрикнула сестра. — Да будет свет! — треснула по выключателю.

Китайский фонарик над моей макушкой послушался — зажегся. Искусственный струящийся свет озарил прихожую. Внутри меня поселилось гнетущее чувство, пустив корни. Накатили мутные обрывки воспоминаний.

«Нет ничего хуже, чем возвращаться туда, где ничего не изменилось, чтобы понять, как изменился ты сам» — подумала я.

Следующие минуты пролетели незаметно. Сняв обувь и натянув тапки, я словно по льду, неуклюже погребла вперед. Целый букет чувств, разметавшись по моему телу, захватил врасплох. Все так знакомо и в тоже время чуждо.

«Ненавижу свою комнату», — проворчала я мысленно, потянув за ручку. Скрипучая особа отварилась, и я переместилась в свои владения. Здесь всё по старому — законсервировано и дожидается меня. Все вещи, так или иначе, связаны с какими-то воспоминаниями. Еще совершенно невыносимая привычка мамы развешивать по стенкам в разных рамочках фотографии, что удваивает эффект. — Я с семьей, я с друзьями, я в лагере, я на море, — бессчетно перечисляю. — О, а на этой мне три года, надо же, она еще и подписывает их! Боже, да я в одних трусах!

— Это твоя лучшая фотка! — донеслось до меня. — Не будь бякой! Знаю тебя, замышляешь заныкать подальше? — Алина словно из воздуха выросла рядом со мной.

Я изогнула брови.

— Хорошая мысль… — протянула голосом, сняв улику со стенки.

— Соседи расстроятся, — подметила она, устраиваясь на подоконнике.

— Ты издеваешься?

— Ничуть. Ты, — сказала она, тыкая в меня пальцем — главное достояние в программке экскурсии по нашему «замку».

— Час от часу не легче, — взмолилась я. Прошлась глазками по стене, не обидев потолок с люстрой и уперлась в противоположенный угол. Там, над письменным столом, возвышались грамоты моих юношеских достижений. В области познаний географии, истории, обществознания и прочих гуманитарных наук.

Я завалилась на кровать. Внутри закипало желание всё ободрать.

Завибрировал мобильный. Сестра ответила.

— Привет! — искаженный голос затмил дремлющее пространство.

— А вот и принц, — выдала я, переваливаясь на бок.

— Ш-ш, — пригрозили она. И робко ответила: — Привет! — Да, это было бы круто! Но я с сестрой и не думаю, что смогу.

Из трубки послышалось:

— Твоя сестра? Та самая? Из Франции!? Да?

— А… угу. — Последовал кивок.

Я обалдела.

— Что, что? — протараторила. — Я не ослышалась?

Но Алина, естественно, отвечать и не подумала. Она продолжила возбужденно говорить:

— А кто еще будет? У… Да, я знакома с ними. Ну, клёво. Тогда, мы будем. Заедешь? Ага. До встречи. Что? Да, я тоже… да! Тогда, я отключаюсь.

Посмотрев на эту эмоциональную свалку, наверно, я выглядела безумной. С видом зомби, я поднялась с кровати, выставила руки по бокам и, прищурившись, глянула на это самодовольное создание, сказала:

— Ну и?

— Тут намечается колоссальная вечеринка, мы приглашены, — просияла она. — А ты будешь vip-гостем, — подчеркнула. — Так что наводи марафет!

— Роскошно! — неудовлетворенно процедила я. — Франция?

— Да, но… просто так сложилось. А, что я должна была сказать? — защищалась она.

Я совершенно не представляю себе, как на это реагировать. Весь её вид говорил, словно она и не сделала ровным счетом ничего дурного. Нечто из ряда: «А разве немножко безобидного вранья — это плохо?». Мне вдруг показалось, что меня стерли как личность, растоптали. Я нервно переступила с ноги на ногу и, рухнув на ковер, сказала:

— Что я — умерла!

Страх светотенью лег на её лицо. Я прикусила губу. Мысленно обругав себя — кинула в яму с крапивой, поцеловалась с медузой и утопила в ближайшей луже. Я все успела. Поделом мне.

— Прости меня, — она кинулась ко мне. — Я не знала, что сказать, ты и сама не хотела, чтоб кто-то знал, вот я. Мне так хотелось, чтоб все знали, что у меня есть сестра, ведь я так скучаю по всем тем глупостям, что мы проделывали. Я сказала, что ты по обмену скоро приедешь. — Она поедала слова вместе со слезами.

Мне стало совсем не по себе. В груди все сжалось, а руки задрожали. Я допустила ужасный промах. Разучившись жить, я устала искать вокруг что-то хорошее: в людях, в вещах, в фильмах, в старых фотографиях, таких забытых воспоминаниях. Все это стало мне не подвластно. Ведь куда легче быть безразличной ко всему, что видишь, чувствуешь, осязаешь — всё то, чего так не хватало раньше, стало обыденно и не нужно совсем. Я словно заперла себя в маленькой картонной коробочке, где все стороны одинаковые вокруг, создав своеобразную изоляцию от всего. Я перестала ждать и надеяться, посчитав, что все уже было потерянно в момент моего рождения. Но, внутри все же что-то оставалось, что-то крошечное, но упертое, то, что не давало мне сгнить окончательно.

Я погладила сестру по голове и притянула к себе. — Перестань. Я все понимаю, — прошептала я. — Все-таки в наших жилах течет кровь французской аристократии. «Спасибо прадедушке» — подумала я, нелепо, улыбаясь. — А учиться в Париже, так вообще предел мечтаний!

Она отпрянула и, шмыгнув носом, заявила:

— За нами заедут через два часа, так что надо поспешить. Мы и так потеряли уйму времени.

Смена темы застигла меня врасплох. Я попыталась выкинуть из головы всё. Мысли мои пребывали в рассыпном состоянии, но сохранив спокойный, ровный тон, я произнесла:

— Вечеринка со школьниками!? Мороженное, пирожное, газировка?

— Хм… нос воротишь? Собирайся! Тебя ожидает приятный сюрприз. Тут тусуются по-взрослому. Будут парни из колледжа, — она подмигнула мне, выпрыгивая из комнаты. — А меня ждет самый классный парень на свете! — Её певческий голосок развеялся, как блестки от хлопушки.

Ворвавшийся порыв ветра сквозняком прошуршал по квартире и понесся дальше покорять широты мира. Фиалки в горшочках заулыбались, помахав ему вслед.

7 Тайны, которые видны лишь тебе

Солнце расплавленным сыром растеклось по черепицам домов. Ночная жизнь только пробуждалась от анабиоза, вступая в первую фазу.

Я повернулась перед зеркалом, скептически разглядывая себя.

На мне было убийственно короткое черное платье с закрытой спиной, по которой до талии тянулась молния. То самое, что я подобрала в магазинчике. Полукруглый вырез спереди украшал воротник с пайетками, деликатно обнажая шейную выемку. Все мои кожные недостатки были деликатно прикрыты, отчетливо подчеркивая достоинства, то есть, обтягивая их в нужных частях тела. Странные мысли забили мою голову, шушукаясь и перешептываясь, они посмеивались надо мной. Но меня это не взволновало. Сегодня я повеселюсь от души, чтобы забыться, исцелиться и ощутить хоть на миг жизнь.

Я вышла из комнаты, пересекла коридор, и нагло вторгшись в чужие владения, оказалась в передаче — «Невероятно, но факт». Все было вперемешку и друг на друге. Комната кишела разбросанными вещами в разных направлениях. Это походило на взорвавшийся склад Дома моды или разгар торговли на барахолке. Уборка этому месту и не светила.

— Авангардный подход, — оценила я.

Сестра взвизгнула. Бросила расчесывать волосы и повернулась:

— Рехнулась? Напугала же!

Я скривилась:

— И как ты тут что-то находишь?

— Где?

— Тут! — Я раскинула руки в стороны.

— Обычно. — Она пожала плечами и снова принялась за свою гриву.

— Гм-м…

Она подняла волосы и заколола их заколкой. Внизу раздалось скрежетание колес, за которыми последовало несколько громких гудков. Хлопнула дверца. Сестра метнулась к окну. Сделала знак рукою, повернулась и заулыбалась. Внизу запиликал звонок.

— Пора на выход. — Она провела кисточкой по губам. Блеск растекся, искря сверкающими гранулами.

— Конечно, — сказала я, а сама подумала: вот и дождалась Джульетта своего Ромео.

Поправив застежку на своих обновках и, пристукнув каблучками, я стала спускаться на нижний этаж, догоняя сестру.

Голубки уже ворковали, не заметив, как я подкралась.

— Оо…. — Это моя старшая сестра. Я тебе о ней рассказывала. — Меня представили.

Парень, стоявший рядом с сестрой, широко улыбнулся и протянул мне руку:

— Майкл.

— Полина, — сказала я, ответив легким рукопожатием.

— Смотри, не закапай слюной пол нашей гостиной, — вставила Алина.

Новый знакомый усмехнулся и обнял её за талию. Этот маневр, дал мне возможность достаточно рассмотреть его. Я обнаружила, что помню его черты, еще с того момента, когда Алина показывала их совместный снимок. Он был выше её, но не меня, даже, несмотря на мои жалкие метр шестьдесят пять, с помощью каблуков я почти была с ним вровень. Шатен. Стандартная мужская прическа. Джинсы, кроссовки, спортивная куртка. Скажите мне, что он вдобавок капитан футбольной команды, и я выдам сестре карточку — «идеальный американский парень».

— А… — открыла я рот и выдала: — ты играешь в футбол?

Двое пар глаз мгновенно уставились на меня.

— Да, — ответил Майк.

— Он капитан команды, — вмешалась сестра.

«Бинго! Джек-пот!» — Я еле сдержала смешок, добавила: — Я почему-то так и решила.

— Ну, здесь нечем гордиться, многие играют. Дополнительные баллы к оценкам, стипендия, билет в хороший колледж.

Выслушав, приписала еще один плюсик к его персоне. «Значит это не просто гора мышц, а разумно мыслящее существо», — подумала. Кажется, у человечества еще есть шанс.

Майкл открыл для нас дверь и мы, цокая, прошагали вниз по ступенькам. Я, конечно, не ожидала увидеть лимузин, но и гоночную модель «Ламборджине Галлардо», как-то тоже. Хорошо быть в выпускном классе и богатеньким «Буратино» при этом.

— Клевая тачка! — сказала я, пригнув голову и, забираясь в салон. — Хотя и не совсем удобная.

Майкл засмеялся и покачал головой:

— Скажи об этом моему брату, когда встретишься с ним. — Он сел за руль и пристегнулся.

Я была немного в шоке от того, что мы втроем разместились в двухместной машине, не расплющив себя.

— Это его машина. — Он повернул ключ зажигания и вдавил педаль, выруливая с имитированной парковки. — Я только одолжил, она ему все равно пока не нужна.

— Понятно, — во мне бушевало любопытство. Но я подумала, что это будет не совсем корректно вот так в лоб начать расспрашивать. Поэтому немного свела тему: — напомни, к кому мы в гости собираемся? — Э-э-э… Тебе понравится. Там много клевых ребят. Кстати, у тебя забавный акцент, как у Алины, но чуть заметнее, сразу видно, что ты живешь не в Штатах, — заметил он.

Я неуклюже засмеялась: как-то не думала об этом, — и ответила:

— Да ничего особенного.

— Сегодня прилетела, да!? Как погода?

— Уф… летная, — сумничала я, а самой хотелось провалиться. Попыталась изобразить нечто похожее на улыбку, но вышла гримаса. Притворство не было для меня проблемой, но неизвестно, чем это в итоге может кончиться. Поэтому в уме я уже продумывала, как свести этот разговор в тупик.

— Так, кто же виновник нашей вылазки? — быстро спросила я, ретировавшись.

Наверно Майкл понял, что я не особо хочу касаться моей биографии, поэтому не стал упорствовать.

— Вечеринку устраивает Джастин, друг моего брата. Его предки укатили по делам в Майями. Вопросы мировой важности… — иронизировал он. — Так что, дом в нашем полном распоряжении.

— Джастин… — Я театрально сверкнула глазами, как будто его имя мне о чем-то говорило.

— Да, но я бы не советовал им увлекаться, — сказал Майк, заметив мой наигранный интерес. — Он, конечно, крутой пацан, но козел еще тот, если ты понимаешь, о чем я.

— А как же твой брат? Они вроде как дружат…

Образовалась пауза. Он понял мой прозрачный намек, но продолжил:

— Дружат, но на вещи смотрят по-разному.

Свернув на длинную подъездную дорожку, Майкл сбавил ход, и мы припарковались перед въездом в гараж. Когда выбрались из кабриолета, он запихнул руки в карманы, приглашая тем самым галантно сопроводить нас. Так мы и поступили. Мне вдруг привиделось, что сейчас появится красная дорожка и папарацци вылезут из-за кустов, фотовспышки будут сверкать то там, то тут. И кто-нибудь обязательно полезет брать интервью.

Дом, как я и предполагала, оказался местным дворцом. А вот вид ландшафта расходился с архитектурой. Тусовка шла полным ходом. И дом был явно переполнен, раз народ торчал даже перед ним. Проходя по аллее к парадному входу, я успела оценить многое или скорее многих.

Кто-то обменивался бактериями, приклеившись к друг другу прямо на лужайке, — целовался. Странные личности курили в сторонке и, жестикулируя, — разглагольствовали. Поодаль от них околачивались парни с кричащими логотипами музыкальных групп на майках, а парни в бейсболках и бесформенных штанах выделывали разные трюки со скейтами.

В самом же помещении все кричало об одном: мне здесь не место! Но мы вошли: я и сестра впереди, Майкл за нами. Я решила улизнуть и осмотреться, пока мои компаньоны зацепились с кем-то «языками». Кругом царила дымовая завеса из смога, пахло алкоголем, гремела музыка, и полуобнаженные тела со стаканчиками разноцветной жидкости плавали по этому аквариуму с довольными минами. Пиво, текила, ром — все смешалось воедино. Пустые бутылки валялись повсюду. Попкорн отдыхал на диванах вместе с теми субъектами, которые его тактично поедали. Никто не за что не отвечал. Топот, гам, лошадиное ржание текли тут в такт басам, разрывающим окружающее пространство. Плейлист с песнями менялся чаще, чем я дышала.

Пройдя во внутренний двор, взору открылся бассейн, где другая партия полуголых тел замачивала себя в хлорированной воде, а возле бортиков блондинистые вешалки в купальниках облизывались с парнями, по-идиотски, хихикая. Я закрыла глаза, тряхнула головой, тем самым высыпав опилки комментарий по поводу всего увиденного. Развернулась на сто восемьдесят градусов и зашагала к потерявшимся попутчикам, вовремя показавшимся в поле моего зрения.

— Я тут осматривалась, — произнесла я, как будто, извиняясь за своё отсутствие.

— И как? Неплохо, да?

Я автоматически подняла глаза.

— Хай, Мак, — сказал незнакомый тип, окинув взглядом нашу компанию.

Я сразу догадалась, кого он так именовал. И тот дежурно кивнул. Затем незнакомец не обделил вниманием и наш женский пол:

— Привет… Привет, — сказал он каждой из нас, на мгновение задержавшись взглядом на мне. — Так, так, а почему я до сих пор не знаком с этой особой? — Он подмигнул мне, натянув улыбку до ушей.

Я сжала губы в ниточку. Сразу же поставив его в статус повесы, который увивается за каждой юбкой. Подумала, что нужно выдавить из себя хоть какой-то приветственный жест, но от одной только мысли у меня свело челюсть.

— Кстати, мое имя Джастин, — представился он, явно лишь для меня.

«О, а вот и хозяин банкета!» — подумала я и по-мужски протянула первая руку, уж не зная можно так или нет:

— Я Полина, — представилась я. Надо же было как-то сыграть эту часть сценария. — Немного слышала о тебе.

Он охотно пожал мое запястье и продолжил:

— Надеюсь, это что-то было хорошее… не всегда стоит верить домыслам других.

Я заметила, как его взор переполз на Майкла и в нем содержался своеобразный вызов. Эти двое явно недолюбливали друг друга, но не афишировали этого. Такова жизнь. Как говорится: «держи друзей близко, а врагов еще ближе». Мы все вертимся в определенных кругах, где приходится общаться с теми, кто далеко не вызывает у нас дружеских чувств, а также делать то, чего мы не желаем: жить чужой жизнью, притворяться, уступать, засовывая свои «хочу» куда подальше, и плясать под чужую дудку. У нас у всех есть обязанности и права на бумажках, — и всё это не больше, чем иерархия жизни, где побеждает сильнейший из нас.

— Конечно, — равнодушно подтвердила я. — Однако, именно наши поступки рождают всё те же домыслы в умах других. Так, что думаю, даже в банальных сплетнях есть своя доля истины. Главное — это как их воспринимать: за ложь или правду.

— Ладно, ладно, — смирился задира.

Компаньон, стоявший между нами, склонился и тихо прошептал:

— Знаешь, я, кажется, уже влюбляюсь в твою сестру.

Хоть это и была ирония, но даже она заставила меня покраснеть. Но у кого-то это вызвало совсем другую реакцию.

— Она тебе не по зубам! — заявила Алина и наигранно пнула его туфлей.

— Да уж, я знаю, чего мне стоило право считать тебя моей девушкой.

— Вот и не забывай! — огрызнулась она и следом же улыбнулась.

— Вы сестрички, просто нечто! — сказал Майкл, выпрямившись и драматично вздохнув.

Мы переглянулись и в унисон хихикнули.

Из музыкального аппарата раздалась столь знакомая песня, и пока я копалась в памяти, желая наткнуться на инициалы её исполнителя, сестра оглушено пискнула.

— Иди сюда, — сказал её парень, взял за руку и повел сквозь дебри дрыгающих тел в центр маленькой танцплощадки с деревянным полом.

Я улыбнулась, наблюдая, как пара растворилась в толпе, предоставив меня на попечение самой себе. Ну, или не совсем себе.

— Хочу чего-нибудь выпить, а ты? — крикнул Джастин поверх музыки.

Я одобрительно кивнула, сказав:

— Хорошая идея! Я — за!

Мы прошли прямо по коридору в комнату с распахнутыми дверьми, где располагался источник попойки — оборудованный бар с самообслуживанием.

Все, кто восседал здесь, сосредоточились и начали неприметно прожигать нас любопытными взглядами сквозь никотиновый парящий туман.

«Как же иначе, это же местный король, а я похоже, его новое увлечение». — Я мысленно высказалась. И решила, что не стоит отвлекаться на посторонних даже на секунду.

Промерив зал походкой, достойной модели, я заняла пустой стул и демонстративно скрестила ноги.

Взгляд моего псевдо-кавалера скользнул по мне. Я сделала вид, что не заметила этого. Однако его неприкрытая шаловливая улыбка, с которой он время от времени пялился на меня, порядком напрягала.

Обойдя меня и заняв место рядом, он облокотился на стойку, уставившись на меня:

— Что пьем сегодня, красавица?

От фразы, произнесенной томным голосом, причем вырванной из какого-то фильма, по моим жилкам потекла двойная порция кровушки. Я смекнула, что либо у него резко ухудшилось зрение, либо порция косметической штукатурки, удачная упаковка и уложенные волосы в купе обладают волшебной силой магнетизма. Точно, это магия и никак иначе.

Он выжидающе продолжал наблюдать за мной, а я продолжала тупо молчать, упиваясь собственным глубокомыслием.

— Текила? — Слова Джастина достучались до меня.

— Сойдет, — сказала я, глядя перед собой.

И посмотрела на своего собеседника лишь тогда, когда на гладкой, лакированной поверхности передо мной возник ряд небольших приметно вытянутых, узких рюмок, похожих на водочные стопки. Всего я насчитала двенадцать. По шесть на каждого. Чуть наклонив голову, я задумчиво провела пальцем по краю одной из стопок с абсолютно бесцветной жидкостью, а потом пододвинула её к себе.

В этот момент Джастин поставил солонку и блюдечко с четвертинками лайма. Насыпал в углубление возле большого пальца немного соли и вооружился стопкой.

— За что пьем? — изрек он.

— За утерянную вечность, — выговорила я, скопировав его действия. И опрокинула стопку.

— Сильно, — отозвался он.

Спасательный радиосигнал вдарил в моей голове и жгучий, запоминающийся вкус обжег мне горло, смешиваясь с цитрусовым соком, который я жадно выжимала из дольки зеленого фрукта.

— Ой… — Я зажмурилась и сжала губы. — А в фильмах, куда все более красочно, — сказала, приоткрыв один глаз и посмотрев на Джастина, который проглотил свою порцию и глазом не моргнул.

— Ты никогда не пробовала крепких напитков?

Я пожала плечами, прикидываясь дурочкой. Острый, едкий вкус еще ощущался на языке.

— Нет, серьезно? Ни разу? — тараторил он, забавляясь надо мной.

— Пфф… — издала я, выдохнув. — Просто не подворачивалось подходящего случая. Знаешь, я вроде из тех послушных девочек, которые не курят, не пьют, слушаются родителей, — соврала я. Потому что единственное, что я соблюдала из этого списка, был лишь пункт о курении и то потому, что мне противила сама идея вдыхать в себя какую-то дрянь.

— Ты просто очаровательна, — проговорил он, придвинув слишком близко своё лицо, оставив между нами каких-то несчастных десять или пятнадцать сантиметров. Это произошло так быстро, что я даже не успела возмутиться. Но столь повышенное внимание, признаться честно, мне даже льстило. Хоть я и представляла ту вымирающую часть вида девушек, которым заигрывание парней было не в радость, а скорее в тягость. Но, время меняет людей по-своему и вся фишка в том, что этот процесс не обошел стороной и мою персону.

Я сделала выпад вперед и, склонившись, прошептала ему в самое ухо:

— Спорим, ты говоришь это всем девушкам, которых хочешь затащить в постель!?

— Черт! Я убью Майкла! — сказал он и начал демонстративно рыскать глазами определенную жертву. И это ничего, что мы были в разных комнатах. Его это ни капли не беспокоило.

Я облокотилась на спинку тумбы и, наблюдая за его суетой, невольно закатилась смехом.

— Ты это надо мной?

— Что? — Я намеренно уходила от ответа.

— Вот… вот это! — повторял он, указывая на мои плохо контролируемые, вырывающиеся смешки.

— Вовсе нет, — я приняла серьезный вид, но вышло как-то не очень. — Будь спокоен, — улыбнулась. — Я просто наблюдала за твоими нелепыми порывами, как тут сдержаться-то и не отвести душу, — и снова издала смешок.

Джастин смиренно вздохнул и решил пропустить это мимо ушей, он просто сменил тему:

— Ты надолго в городе?

— В смысле?

— Ну, у тебя каникулы или это побег?

Его вопрос застал меня врасплох. Я потеряла бдительность. Непринужденная фраза полоснула, словно ножом по сердцу. Лицо моё сделалось потерянным. Глаза округлились. Контролировать приступы опустошенности, когда меня накрывало — я не умела.

Джастина аж перекосило от столь резкой перемены настроения, он, как будто, впал в ступор. Поерзал на сиденье, будто, ему было неудобно, и спросил:

— Что-нибудь не так?

Последовала долгая пауза. Я запнулась, слова не шли с языка. Привычка барабанить почему-нибудь ногтями начала демонстрировать себя в действии. Но логика победила панику:

— Нет, все в порядке, Джастин. Я не знаю. Просто все так… запутанно, — сказала я, с рыбьим выражением в лице. — Не могу объяснить, да и не хочу. Извини.

Секунду-другую он выглядит совершенно ошеломленным, потом принимает серьезный вид и говорит:

— Понимаю.

— Сердишься?

— На что тут сердиться? На самого себя, если только. Потому что, с каждой минутой ты начинаешь интересовать меня всё больше и больше. Девушка — загадка.

— Это не специально, — тихо сказала я. — Да и рассказывать особо нечего. Интересного мало.

— Не верю, — ответил он, расплываясь в озорной улыбке.

«Ну вот, и кто теперь с кем заигрывает, выходит!? Самоуверенный тип. Размечтался».

Не скупясь, я вытянула лапки и запаслась двумя рюмками опьяняющей жидкости. И сделав пару мелких, прерывистых вдохов, поочередно плеснула их в себя. Мне нужна была подходящая «база», как знать, куда заведет этот разговор. — Будь я проклят! — Проголосил он, глядя на меня во все глаза. — Но я еще не встречал столь самоотверженную девушку! — Восхищенно выдал он и в один миг уровнял счет в выпивке.

— Всё зависит от фантазии и храбрости дегустатора, — заверила я. — Лизнула, выпила, куснула — вот и весь ритуал. Ничего сложного. Лишь практика и сноровка.

— А ты любишь рисковать!

Я схватилась за другую, еще полную мензурку текилы и отхлебнула. Оглядела потихоньку хмелеющую публику и после прикончила стопку — осушив до дна. Отодвинула пустую тару в сторону и, уперев подбородок в ладонь, заявила:

— Вся моя жизнь, как лихорадочные отголоски ностальгических воспоминаний, всё еще живущих в моей памяти. Иногда не знаешь, куда от них деваться! Разве не так?

Я размякла и смотрела на Джаса затуманенным взглядом. «Что поделаешь, и меня заносит, и ничто низменное и земное мне не чуждо», — оправдывала я себя. Хотя это и был очередной самообман. Во мне говорил алкоголь, который уже мной управлял.

Я смутно помню, о чем шел разговор, и в каком направлении мы дальше трепались. Но, вроде бы, ни о чем важном, только о мелком и приземленном. Поэтому, мой «жесткий диск» не стал сохранять подробности об этом — принял, обработал и стер.

И тут меня осенило, что я совершенно потеряла счет выпитым рюмкам. Это было нетрудно, потому что Джастин подливал нам еще и еще. Последнее, что я смогла восстановить в памяти — это то, что к девятой рюмке мое горло уже онемело, а голос к концу разговора звучал беззаботно и почти потерянно для меня самой. Перед глазами все выглядело так, как будто я смотрела в искаженные зеркала. Вытянуто, сжато, растянуто и черт знает, как деформировано. И то ли, это люди лазали передо мной, толи гуманоиды — было не разобрать. Как и, находилась ли я на Земле или бороздила необъятную космическую вселенную, тоже.

— Ох… — Я уставилась в одну точку, но она расползлась, раздвоившись на множество круглых бисеринок. — С меня пока хватит, — заплетаясь и ломая буквы, кое-как выговорила я. А потом зажала рот обеими ладонями, чтобы не икнуть. Но не вышло. Я икнула.

— Это вы столько вылакали? — раздался голос сзади.

— Ага, — крякнул Джастин.

Я хотела повернуться и выпучиться на того подвалившего к нам лишнего, но решила, что лучше этого не делать. Мой желудок, кажется, встал на путь самообороны и только что выдвинул мне протест. Я ощутила смачный приступ тошноты. Не удивительно, ведь за целый день я удостоила его лишь охренительным количеством пятидесяти градусного пойла, и даже не удосужилась покормить.

— Ты что, опять ввязался в какой-то спор или это новый способ окучивания девах? — продолжал голос.

— Да нет…

— Тогда нафига ты спаиваешь её? — чужой голос глухо обволакивал мои перепонки — то пропадая, то снова звуча.

— Да никто её не спаивает. И вообще, тебе какое дело?

— Ты прав, ни какого. Просто, когда тебя в очередной раз обвинят в сексуальном домогательстве, не звони мне посреди ночи и не вой в трубку, чтоб я тебя вытащил.

— Да это случайность! Подумаешь, с кем не бывает. Истеричка. Да и было всего один раз… кто ж знал, что она окажется такой сукой.

— Кто она? — громыхнул голос и пропал.

— Сестра подружки твоего братца.

— Джас, только не с ней, не приставай к ней. Мне не нужны проблемы с братом. У них с его девушкой всё серьезно. А если она её сестра, то я советую тебе найти другую для ночных развлечений. Благо их здесь куча.

— А что, если я хочу именно эту?

— Джас, я серьезно!

— Я тоже.

— В общем, я предупредил. Пойду, найду брата и приведу её сестру.

— Обещаю не начинать «пиршество» без тебя.

— Иди ты!

— Взаимно.

— Ох, — выдохнула я, потирая глаза. — Похоже, я на секунду отключилась.

— Скорее, на час, — сказала Алина и посмотрела из-под насупленных бровей.

От этих слов у меня вытянулось лицо. Я соскребла себя с барной стойки и оперлась на локти, стала моргать глазами, пока не смогла видеть более отчетливо. Потом посмотрела на часы — время шло к полуночи.

— Гадство! — издала я.

— Очень мило, — ответила она с сарказмом. — Тебе нельзя столько пить! Тебе вообще нельзя пить! — голос её повысился на октаву.

— Не занудствуй! — протрещала я.

— Я беспокоюсь за тебя.

— Очень ценю это, но не стоит. Я не маленькая.

Зажигательные раскаты — поп, джаз, рок, хип-хоп музыки с новой силой сотрясали пространство. Это был своего рода звуковой коктейль Молотова, только производимый музыкальными инструментами. А через мгновенье из автомата полилась медленная мелодия. Слушая, я вбирала в себя каждый звук, каждый децибел, каждую ноту, впитывала каждую строчку из песенного диалога.

— Девушка, потанцуем? — раздался голос за спиной.

«Какой еще танец?» — пронеслось у меня в голове. Напились тут и пристают ко всем подряд. Но ответила гораздо любезнее:

— Простите, не танцую, — и тут же обернулась. Возле меня стоял Джастин и ухмылялся.

— Тогда самое время начинать, — он протянул мне руку.

Я взглянула на него, мечтательно прикрывая глаза и, встала, приняв предложение.

— С удовольствием, — отчеканила я.

Сестра тут же одернула, схватив меня за запястье.

— Да в чем дело-то? — потрясенно вопрошаю я, выкручивая руку — освобождаясь от её захвата.

— Я думаю, не стоит. Давай поедем домой, — не унимается она. Тут же откуда-то вырастает и Майкл, а может он уже и был, просто мой прицел дальнозоркости немного сбился, я могла и не заметить.

— Я думаю, Алина права. Нам стоит закругляться, — подлил он масла в огонь. — Я отвезу вас, — перевел взгляд на сестру, та кивнула ему.

— Чего? Не хочу! — чуть ли не визжу я.

— Полин. — Она произносит это с тяжелым вздохом. — Прошу, уйдем.

Гнев и возмущение бурлит во мне и, накопившись, — извергается. Мое терпение лопается, как мыльный пузырь.

— Отстань! — говорю.

— Да что с тобой такое?

— Ничего! Иногда до тебя так долго доходит — прямо фантастика. Мне хорошо. Просто оставь меня в покое!

— Хватит вести себя, как ребенок, — советует мне Майкл.

— Ты пьяна! — вторит ему сестра.

Я посмеялась, не веря своим ушам: А он-то куда лезет!? Не чересчур ли много он на себя берет? Я старше этих двоих, а они мной решили поруководить! Не слыхано!

Джастин крепко прижал меня к себе, наверно потому, что я плохо держалась на ногах.

— Что же, так все и норовят о тебе позаботиться? Я уже ревную, — проговорил он.

— Это — мания! — ответила я и тут же перешла на русский язык, обращаясь к сестре: — Знаешь, как это называется — ни себе, ни другим! С каких пор ты стала моим сторожевым псом? По-моему ты заигралась в правильную девочку — я не твой пост, и не надо меня стеречь.

— Всё, достаточно! — Оборвал меня Майкл, ему явно не понравилось быть не в курсе того, что я говорю. — Джастин, мы забираем её. Разве не видишь? Она не контролирует себя, — слова Майкла резали мне слух.

Я вспыхнула от злости, из глаз буквально посыпались искры, колкие слова застряли в горле.

— Вы можете помолчать!? — взъелась я, необратимым образом взбесившись. — Мне всё это осточертело! Делайте, что хотите! Но, я иду танцевать, и только попробуйте меня остановить. Майкл сделал шаг в направлении меня, но сестра остановила его, придержав за рукав. Обменявшись с ним взглядом, она пристально начала смотреть на меня, а затем холодно и равнодушно произнесла:

— Да делай ты, что хочешь. Только вот потом не пожалей.

— Отлично, — сквозь зубы сказала я, не обращая внимания на грусть в её лице. И зашагала осуществлять задуманное. Мы разошлись.

Поле сражения было оставлено, обе стороны бежали прочь. Я добилась своего. Однако, вместе с успокоением на меня накатила досада, которую я спешно процедила, слив в урну — черный ящик моей души, куда отправляла все свои грехи.

Протиснувшись сквозь толпу к эпицентру танцпола, мы присоединились к другим, кто еще мог демонстрировать какие-то телодвижения, а не смирно спать где-то в углу. Я и не заметила, как мои руки оказались на плечах у Джастина, а его — сцеплены за моей спиной. Про себя я сразу же отметила, что танцевал он неплохо, принимая во внимание тот факт, что был не совсем трезв. Да и я, по-моему, выпила лишнего, раз в голове заметно ощущалась тяжесть от алкоголя и движения не всегда попадали в ритм, тогда, как он вел легко и уверенно. Я и не поняла, как так получилось, что я положила голову ему на плечо, а он стал покрывать мою шею снизу доверху поцелуями. Я возмущенно выкатила глаза, было открыла рот, но остановилась. Наверно алкоголь снял всякие тормоза, и я пустилась «во все тяжкие». Но, что же я испытывала? Ничего из того, что пропагандируют нам романы. Ни дрожи в коленях, ни потных ладоней, ни прерывистого дыхания, ни сердца, выскакивающего из груди. Ничего. Внутри меня не проскрежетало ни одной, пусть даже самой скрупулезной и примитивной эмоции. И причина этому была не так и глубоко зарыта, как могло показаться — просто он был не моей половинкой. И как бы я не старалась отрицать, от настоящего никуда не спрячешься, а в нем мы были слишком разными.

Он являл собой образец надменного богатого сынка, с вздорным характером и дурными манерами, которые не все успел проявить. Но, наряду с этим, его ждала долгая, полная развлечений и приключений жизнь. И дополнительным комплектом удобств — в виде бонусов к беспечной жизни. А что меня? Несбыточные мечты и пустые, неоправданные надежды, целый список разочарований и море слез. А что потом? Пустота без ответов. И всё? Это все, черт возьми?!

Наши пути уже расходились. Тем более, я никогда не ощущала себя девушкой из двадцать первого века, скорее мне бы лучше подошло родиться и прожить в восемнадцатом или в начале девятнадцатого века. С юношества я увлекалась и зачитывалась романами, ставшими уже классикой. Произведения таких писателей, как — Д. Остин, А. Дюма, Ч. Диккенса, Д. Байрона, А. Пушкина — это лишь малая часть моих любимых писателей. Я росла и взрослела, перечитывая их работы, покорившие мир. Потому что, в этих книгах я находила какую-то отдушину — лаз в другой мир, в другую эпоху, столь расхожую с картиной за окном. Меня восхищали люди того времени, их поведение и присущие им ценности. Я прекрасно понимала, что не всё стоит принимать за «чистую монету». Но вероятно подсознательно продолжала искать тот отпечаток качеств, что был присущ мужчинам тех лет. Ведь они были совершенно не похожи на современных парней, не говоря уже о процессе ухаживания за дамой. А что предлагали сегодняшние «джентльмены»: киносеанс, кафэшку, «дохлую» розу, алкоголь и в довершение — постель. Я слишком себя уважала, чтобы согласиться на подобное. Всё это вызывало у меня дикое отвращение. Но время по-разному меняет людей. И в любой другой вечер я продемонстрировала бы свое коронное — «отвали», но наверно, это был не тот вечер и не та — я.

Покрутившись по танцполу, под пару, тройку мелодичных песен и, дождавшись зажигательных ритмов, мы подергались и под них. Но на последнем куплете, когда слова уже закончились, а в довершение звучала аккомпанировка — толи от изрядной усталости, толи от выпитого за вечер, у меня начала кружиться голова и сдавливать виски. «Только обморока мне и не хватало для полного счастья», — сказала я сама себе. Поэтому, не медля, я ухватилась за руку Джастина, боясь упасть на глазах окружающих и вызвать переполох. Он сощурился, точно что-то хотел сказать, но тут же замолчал. Видимо, мой внешний вид говорил сам за себя, и комментарии были излишни.

— Я думаю, нам надо взять тайм-аут, — сообщил он.

— Можно и так сказать, — простонала я. — Но, в любом случае, мне лучше присесть и как можно скорее.

Жертвой наших посиделок стал пустующий диван на террасе, укрытый разросшимся плющом, нагло ползущим по фасаду дома с восточной стороны. Там тоже было не так уж тихо, но все же спокойнее. К тому же, дышалось намного легче, я сразу это заметила. Воздух был свежий, насколько можно судить о нем в мегаполисах. Не было жарко или холодно. Идеальная ночь.

— Укромное местечко, — сказала я, стягивая босоножки и закидывая ножки на диван.

— Точно, — ответил он, придвинулся ко мне и переложил мои ноги себе на колени.

Я промолчала, наблюдая за тем, как Джастин стал неторопливо вырисовывать изгибистые линии по моим лодыжкам и делать хаотичные завитки на коленках. Кожа тут же отреагировала, покрывшись мурашками. Бросив на него настороженный взгляд и, поняв, что он в упор смотрит на меня, я сглотнула и отвела глаза. Руки невольно прижались к груди. И по привычке я стала смотреть на звезды, но ночной небесный свод ответил мне темнотой, где только обгрызанная луна нелепо болталась посреди.

От бассейна исходило мерцающее сияние мигающих лампочек, развешанных на всех деревьях, находящихся поблизости.

Звуки, стуки, шорохи, разговоры, шаги, движения — всё соединялось и переплеталось между собой, уплывало куда-то далеко-далеко, словно их сносило океанской волной в потаенное глубоководное царство. Оставались только мы вдвоем. Но в этом дуэте я была всего лишь — иллюзией, зыбкой, неправдоподобной, ненастоящей и тонкой, как весенний лед. А он тем, кто подвернулся, чтобы забыть: что здесь, что там, что вообще где-нибудь — я везде временно. И у меня есть только сейчас — те минуты, секунды, мгновения, которыми я дышу.

Было около двух часов, когда Джастин глубоко затянулся и выпустил изо рта облачко сизого дыма. Оно зависло в воздухе и, спустя время, растворилось.

— Это ничего? — спросил он, заметив, что я поморщилась.

— Ничего, — эхом откликнулась я, а потом добавила: — не особо одобряю, но думаю, это не то, что убьет меня.

— Это хорошо, — он затянулся и выдохнул в сторону.

Я ответила кивком, натянув непредвзятую улыбку.

Как вдруг, мимо пулей пронесся какой-то парень с криками: «Ура! Я все-таки его сделал!». Следом за ним просвистели и другие голосившие что-то особи с баночным пивом в руках — это то, минимальное, что я успела углядеть.

— Вот это да… — сказала я, закатывая глаза. — А тут умеют развлекаться!

Джастин хмыкнул и вынул изо рта сигарету:

— Не обращай внимания. Эти ребята ни одной вечеринки не пропускают. Но они никогда не отличались сдержанностью.

— Думаю им весело, — предположила я и случайно закашлялась.

— Как ты? — осведомился он, намекая на моё состояние.

— Полный порядок, — сказала я, хотя меня еще подташнивало. — Остаточный эффект. Мне просто надо было выбраться из этой газовой камеры с грохочущей музыкой, — я махнула на громилу позади.

— Слушай, — вдруг сказал он, — может, нам стоит найти местечко потише?

Почувствовав на себе пристальный взгляд, я застыла. Но его монотонный голос продолжал звучать в моей голове. «И как прикажете реагировать на такую прямолинейность?» — мелькнуло у меня в мозгу. Я прекрасно знаю, к чему он клонит и чего ожидает. Пора было менять тему разговора. Но, что же я продолжала медлить!?

И тут меня озарило — я с ним пересплю. И он, словно уловив этот вызов, стал приподниматься:

— Ну, так как? Я за ключами от машины?

— И, в какое-такое место мы поедем? — Я бросила на Джастина удивленный взгляд.

— Ну, есть одно — квартира в центре города, с другом на двоих арендуем.

— А… так это — то логово, куда одинокие волки заманивают доверчивых овечек?

— Ты это серьезно???

Я пожала плечами:

— Простая констатация факта. Делаю вывод о том, что наблюдаю.

Он ухмыльнулся и расхохотался.

— Это я-то волк? — продолжил он с иронией. Медленно придвинулся ко мне и склонился так, что в туже минуту я почувствовала его дыхание у себя на щеке. — А ты значит, та самая овечка!?

Я замешкалась. Не зная, что действенней: пнуть его или дать в пах коленом. Было что-то такое, что вызвало у меня чувство отвращения даже не настолько к нему, сколько к себе.

— Нет, полагаю, что я не отношусь к этому «стаду», — заметила я.

Меня раздваивало надвое. Перемены в моем настроении просто так и заявляли о себе: вена у виска пульсировала, подозрительный взгляд изучал расширенные зрачки, смотрящих на меня глаз, а губы, точно не были настроены на то, что хотел предложить им Джастин. Наверно, именно это натолкнуло его на мысль отодвинуться от меня и принять предыдущую позу.

— Гм. Интересно, — изрек он. — Давай сделаем так. Ты соглашаешься и принимаешь мое предложение, а я обещаю самый красивый вид на город и никаких приставаний со своей стороны, — он поднял руку и выставил ладонь точно так, как происходит в судах, когда дают клятву, которую заранее никто не собирается соблюдать. — А если тебе что-то не понравится, ты вольна уйти в любое время. Во всяком случае, ты ничего не теряешь и ничем не рискуешь, — закончил он. — М-м-м… — я замялась, обдумывая, — что ж, звучит заманчиво, давай попробуем.

На лице Джастина появилось победное выражение.

— Ты прелесть, — сказал он, глядя на меня с улыбкой, поднялся и вошел в дом, а я осталась сидеть, не трогаясь с места.

«Легче было сказать, чем будет сделать», — подумала я о сказанных мною словах ранее. Ведь это не жертва, если смысл заключается именно в переменах? Даже если — это отказ от собственных убеждений. Сейчас я могу сосредоточиться только на себе и своем стремлении к свободе, только так я могу немного заглушить мысли о смерти. И если это действительно то, тогда всё остальное — пустая трата времени. Чувства, эмоции, признания, отношения, любовь, — все это лишь вступление на пути разрушения и неминуемой боли в заключение. Вся жизнь — это не больше, чем цирковая арена, где у каждого определенное количество времени для выступления. У кого-то больше, у кого-то меньше, а кому-то оно не дано вообще. И все мы — растрачиваем его, не задумываясь, как будто, в запасе у нас еще девять жизней.

Я решила сползти с насиженного местечка и тоже войти в дом. Иногда мне становилось не по себе. Почему — непонятно. И тогда, я совсем не хотела оставаться одна. Поэтому я начала искать знакомые лица, но не наткнулась ни на одно. Вокруг меня всё приобретало черно-белые тона, люди как фигурки из папье-маше выглядели странно — безлико и отчужденно. Они парадировали меня.

Неважно, как сильно ты хочешь убежать от себя, и сколько их было, таких попыток у меня. Все бесполезно. Всю жизнь меня тянуло сделаться другим человеком. Стать иной, ухватиться за эту новую жизнь и избавиться от себя прежней, от всего, что во мне было. Но, каждый раз я возвращаюсь и предстаю сама перед собой. Это моя личная петля времени, в которой я застряла и постепенно теряю желание жить дальше. Потому что, дальше — это неизбежность, тот самый конец, за которым ничего нет.

Моя душа всегда скрывалась, то, что люди видели во мне, было лишь хорошо спланированной иллюзией. Я легко умела создавать ореол святости, но всегда опасалась, что еще немного и выдуманный нимб пригреет меня, свалившись на голову.

«Она молодец, старательная, умная» — я слышала это слишком много раз. Слова, что вызывали у моей мамы чувство гордости, ложились на меня грузом ответственности — это была тяжкая, невыносимая ноша. Я всегда была примером на людях, но снимая маску, я становилась хуже дьявола.

Была ли я когда-нибудь той, кем меня считали? Думаю, что нет. Что именно ожидают родители от своих детей? Преданности, отзывчивости, благодарности, любви? Но, что делать, если добродетель — это не по моей части.

Всю мою жизнь за меня все и всё решали: в какой детский садик ходить, какие вещи носить, какие дополнительные занятия посещать, с кем дружить, а кого обходить стороной. Может в этом мои родные видели своеобразную меру моей безопасности. Но то, от чего меня ограждали и то, во что меня пихали — стирало меня, как личность. И в какой-то момент я превратилась просто в машину, выполняющую поставленные задачи. Без вопросов, без эмоций, без сопротивления. Легко и просто. Но кому я упростила жизнь: себе или им? Не знаю. Это был не мой выбор, и я не в состоянии дать ответ. Я лишь продолжала так жить. Но в один день все кончилось, пропало.

И я вступила на путь разрушения. Со мной, примерно, происходило тоже самое — только теперь я умирала, как морально, так и физически. Мою голову стали посещать по-настоящему страшные мысли, и я ничего не могла поделать, не могла бороться и постоянно отражать их нападение. В конце концов, я ослабела и сдалась. Наверно, потому что, не так далеко они были от истины. Я слишком часто стала думать: что было бы, если б я родилась не первой, а второй?

Что, если б, это моя сестра была больна, а не я? Что, если б, я вообще родилась в другой семье, в другое время и на другой планете? Тогда бы всё могло быть по-другому!? И это уже не я сражалась за каждый стук своего сердца, за каждый вздох, за каждый начинающийся день, чтобы дожить его до конца и захватить следующий, а совсем кто-то другой…

Я чертила всякую белиберду на шершавой поверхности салфетки, возя по ней трубочкой от коктейля. Одни кольца в другие, из одного круга в другой, соединяла и снова разъединяла их, создавая невидимую гирлянду.

За спиной инстинктивно ощущалось чье-то присутствие. Я повернулась и первое, что я увидела, был связка ключей, вертящаяся на указательном пальце Джастина.

— Вот ты где, — проговорил он, — а я подумал, ты уже сбежала и туфельку не оставила.

Я неосознанно глянула на свою обувку, а потом сказала:

— Да нет, я бы так не поступила.

— Надеюсь. Дело в том, что большинство людей попытались бы проникнуть в этот дом, а не сбегать отсюда.

— Мне просто захотелось пить. — Я подняла стакан из-под только что выпитого мной коктейля и демонстративно покачала им. Хотя, это было всего лишь молоко, смешанное с соком, но получилось вкусно. «Все получше, чем море спиртного в моем желудке», — подсознательно подметила я. — Так что, я немного похозяйничала в твоем холодильнике.

Джастин недоверчиво выгнул бровь:

— А разве, там было что-то съедобное?

— Кто ищет, тот всегда найдет, — не задумываясь, выдала я.

Джастин удивленно вытянулся в лице и сказал:

— Где же ты была всю мою жизнь?

— Эй, — сказала я, — прекращай свой флирт, помнишь, ты мне обещал!?

— Да я и не начинал, красавица.

Я покачала головой, невольно улыбаясь, сама не знаю чему. — Ты не исправим.

— Идем?! — Джастин протянул мне руку.

— Конечно, — подтвердила я, оперлась об его руку и поднялась. В голове помаячила мысль, что было бы неплохо найти и предупредить сестру. Но вспомнив наш последний разговор, я подумала, что это не лучшая идея.

Джастин обнял меня и не убирал руку с моей талии, пока мы не дошли до его припаркованного железного скакуна в дальней части двора. Открыв машину, он сел за руль, а затем открыл мне дверцу.

Я нырнула в машину и сразу же стала нащупывать ремень безопасности, чтобы пристегнуться.

— Ты точно, правильная девчонка, — выдал он, цокнув языком, и завел двигатель. Мы тронулись.

— Просто, стараюсь соблюдать правила, по возможности, — сказала я и принялась изучать машину: кожаные сиденья, удобная обивка, лаконичная приборная панель, в приоткрытом бардачке валялась какая-то мелочь, помятая пачка сигарет и целая гармошка из презервативов.

«Ну, это уже слишком очевидно» — подумала я. Если девушки таскают в своих сумочках такие предметы: как блеск для губ, пудреницу, тушь для ресниц, тени — в общем, весь арсенал косметички, нужный для боевой раскраски, дабы всегда быть во всеоружии. То у парней, по-видимому, это правило распространялось на другие, более необходимые с их точки зрения вещи.

Через зеркало заднего вида было видно, что на заднем сиденье разбросаны наушники, мп3-плеер, несколько журналов. Обложки, которых было не разглядеть, но надеюсь — это не «Плейбой».

Заметив мой блуждающий взгляд по внутренностям машины и, сейчас добравшийся до магнитолы новейшей модели, Джастин спросил:

— Вижу, тебе приглянулась моя магнитола?

— Ага! Будешь себя плохо вести, изыму.

Он издал смешок и большим пальцем вдавил кнопку на панели магнитолы. Радио-эфир какой-то ночной программы и бойкий голос ведущего вмешался в наш разговор.

Тут мы, как раз, остановились на повороте под светофором, который переключился с зеленого на красный, а потом снова загорелся зеленый. Джастин, посмотрев по сторонам, включил поворотник, и мы свернули на право, выехав на главное шоссе.

GPS-навигатор послушно пикал, отмечая и показывая стрелочками наш маршрут. Диджей с радио пробубнил, желая приятного пути тем, кто еще в дороге и через пару секунд салон наполнился музыкой, что-то в стиле кантри.

Я с удивлением посмотрела на рядом сидящего.

— Что? Я понятия не имею, почему это крутят здесь, обычно днем тут другая музыка. — Напряженный взгляд, которым меня окинули, прежде, чем вновь переключились на дорогу, развеселил. Я прижала губы и старалась не глазеть на кое-кого, но ничего не получалось.

В это время его рука потянулась к кнопке «выкл».

— Эй! Оставь, — запротестовала я и стала щелкать пальцами в такт, отбивая ритм. А потом и вовсе двигать плечами и головой.

— Серьезно??? — Нет, ты разыгрываешь меня?

— Ну же, давай! По-моему, неплохо, — подначивала я. — Представь, что мы в Канзасе, на празднике в честь сбора урожая. Все в ковбойских сапожках и шляпах.

Джастин озабоченно покачал головой и снова повернул. Дороги были почти пусты, по улицам прохаживались редкие парочки, праздные гуляки и люди, ведущие ночной образ жизни. Нет, не вампиры, а всего лишь служащие питейных заведений и посетители клубов.

— Красавица, я уже говори, что ты — это «нечто»!?

— Дважды за сегодняшний вечер, — саркастически выпалила я.

— А еще у тебя премиленький акцент, — сказал он, сбавляя скорость и перестраиваясь в другой ряд.

— Что-то я такое уже слышала… Неужели это так стрекочет ухо?

— Что делает?

— Ну, режет ухо, выделяется, бросается в глаза?

— Я понял, понял! Достаточно лингвистики. Скажем так — это заметно, но не раздражает или что-то в этом духе. Ты, как бы, используешь иногда слова, которые американцы не произносят. Наверно, тебя можно принять за англичанку, по манере речи, но между этим есть что-то еще… неопределенное.

— Вау! — сказала я, — да тебе впору что-то декламировать на собраниях.

Джас качнул головой и глубоко вздохнул:

— Рядом с тобой со мной, действительно, что-то не то происходит.

Я закатила глаза:

— Нет уж, меня сюда не примазывай. Это из-за наличия спиртного в твоей крови. Как ты вообще можешь вести машину? Нас либо арестуют, либо мы въедем в дорожный знак, либо загремим куда-нибудь в кювет.

На что мне ответили лишь очередной ухмылкой.

Я опустила стекло и закрыла лицо ладошкой, раздвинула два пальца — средний и безымянный и в образовавшуюся щелочку левым глазом уставилась на своего водителя, после чего выдала:

— Если мы попадем в аварию, и я погибну, то буду преследовать тебя все твои оставшиеся жизни, во всех перерождениях, если они существуют.

— Ха. Не волнуйся, я этого не допущу, — сказал он и, заглушив мотор — припарковался.

— Приехали? — вопрошающе провозгласила я.

— Да, — ответил он, вытащил ключи из замка зажигания, а затем отключил магнитолу.

Я подняла стекло, отстегнула ремень и вышла.

— Была в этом районе когда-нибудь? — спросил он, хлопнув дверцей и заблокировав их все. Машина послушно просигналила и задвижки на дверях опустились.

Я осмотрелась и отрицательно покачала головой.

— Тогда добро пожаловать на Ист-Ривер с лучшим панорамным видом на Нью-Йорк.

Я просто открыла рот от удивления, восхищения и потери дезориентации. Я конечно никогда не была в столь фешенебельном районе, но не слышать о нем было невозможно. Ведь это исторический район Бруклина на набережной Ист-Ривер — самая настоящая мечта любого обитателя обычного среднестатистического домика на задворках города.

— Я знал, что тебе понравится, — невозмутимо отозвался Джастин.

— Шутишь?

— Пойдем, ты будешь приятно удивлена. — Он взял меня за руку и потянул сквозь массивные двойные стеклянные двери. На входе нас поприветствовал консьерж в такой же форме, которая заведена в отелях у обслуживающего персонала. Джастин попутно ему кивнул, подкинул ключи и, выкрикнув его имя, попросил убрать машину в подземную парковку. Я и не заметила, как мы влетели в лифт, и он взметнул нас вверх. На металлической панели пылала кнопка двадцать восемь — всего панель носила тридцать цифр. Лифт остановился и, издав одинарный бзынькающий звук, выпустил нас из стальной капсулы.

На этаже мы попали в длинный коридор, вдоль которого располагались совершенно одинаковые двери, только с разной номерной маркировкой, на некоторых также были таблички с фамилией владельцев данной собственности. Пройдя примерно половину коридора, Джастин остановился у одной и щелкнул замком.

— Проходи.

Я закусила губу и польщенная приглашением, вошла. Когда дверь за нами закрылась, мы оказались в полной темноте.

— Ударь в ладоши, — сказал внезапно Джастин.

— Зачем? — выразила я, пытаясь нащупать признаки цивилизации.

— Сделай, как я говорю и увидишь.

Я неохотно хлопнула в ладоши, принимая это за какую-нибудь дуратскую шутку. И тут же мерцающие неоновые лампочки, вмонтированные в потолок, дружно загорелись приглушенно голубым светом и озарили коридор.

Я посмотрела на Джастина, он улыбнулся и пошел вперед:

— Правда, удобно?

«Ну, если он сейчас скажет, что у него припрятана скатерть самобранка, волшебный ковер и плащ невидимка, я тут поселюсь и пусть, потом попробует выселить» — мысленно потешилась я, следуя за ним.

Джастин исчез в спальне, располагавшейся чуть дальше по коридору, справа, оттуда я и услышала его:

— Можешь осмотреться. Чувствуй себя, как дома.

— Ловлю на слове, — отозвалась я и принялась рассматривать резиденцию.

Собственно, все апартаменты выглядели, словно картинка из модного журнала, те, в которых печатают шикарные интерьеры, оформленные известными дизайнерами. Внутреннее убранство было выполнено в элегантном стиле с преобладанием светлых благородных тонов. Отделка самого высокого качества — дубовый паркет и наверняка с подогревом, имитированный камин, итальянская кухонная мебель, которую, несомненно, делали на заказ, гранитные столешницы в обеденной зоне и мебель, подходящая под обстановку.

— Вот это да! — не сдержала я восхищения. Когда подошла к окнам от пола до потолка и, открыв дверцу, вышла на приватную террасу, с которой открывался вид на весь город на несколько миль вокруг. Казалось, что я на вершине мира. Так близко к небу и так далеко от земли.

— А теперь попробуй сказать мне, что тебе не нравится? — Руки Джастина переплелись на моей талии, создав замок из объятий. Мое плечо касалось его, а наши тела были совсем близко друг от друга.

— Это потрясающе!

— Соглашусь. Но ты не видела, как тут утром — благодаря окнам вся квартира залита светом.

Я улыбнулась, убирая прядь волос за ухо:

— У тебя собственная смотровая площадка, с самым потрясающим видом на Манхэттен и Бруклинский мост. За такое сокровище не жалко любые деньги. Смотри, — я обвела рукой пейзаж, словно касаясь крыши всех домов и заглядывая в каждый уголок, в каждую квартиру. — Здесь представлены несколько стилей архитектуры — от живописных каменных домов викторианской эпохи и бывших имений до современных кондоминиумов. Мир меняется, воспоминания стираются, но эти здания несут в себе память о тех временах, о тех людях, кто закладывал их первый кирпичик, кто жил в них или просто проходил мимо. И все мы — часть истории под названием жизнь.

На минуту я замолчала, перевела дыхание, а потом продолжила:

— Пусть даже в нашем мире квартиры — это лишь источник конфликтов, но даже в этом мире, если тебя окружают многие другие, ты не так уж и одинок. Верхний этаж. Нижний этаж. Смежные ярусы, стена к стене. Поэтому, когда я вижу или представляю себе что-то хорошее, я уверяю себя, что в жизни у меня все хорошо. Ой, что это я разговорилась. Сама не знаю, как так вышло, как-то получилось само собой, — оправдывалась я, поняв, что сморозила слишком много лишнего.

— Давай позавтракаем?

— Сейчас?

Он покачал головой и тихо прошептал:

— Утром.

Я и опомниться не успела, как Джастин уже меня целовал. Точно также я и рта открыть не успела, когда мы оказались на кровати. Мгновенно, стремительно, решительно — наша одежда летела в разные стороны и опадала на предметы не увернувшейся мебели. Он был настойчив и того же требовал от меня, но я не была готова. Неужели он не понял, что я неискушенна в любви, а может виной всему алкоголь и табак. Он целовал меня жадно и страстно, я ощущала его руки на своем теле, сильные и мускулистые. У меня колотилось сердце, алкоголь глухо звучал в голове, сливаясь с еле различимыми звуками автострады, просачивающимися через приоткрытую дверь мансарды.

И тут у меня закрутило желудок, внутри все бурлило, и я почувствовала себя не в своей тарелке. Мне стало ужасно не по себе. Как-то неуютно. Что-то явно было не так. Все мои мозговые клетки протестовали, кровь закипала в венах, и чувство удушья обволакивало мне горло. Я нервно сглотнула и толчком отпихнула Джастина от себя:

— Э… извини, но я не могу, — сбивчиво сказала я. Меня всю трясло. — Не здесь, не так и не с тобой, — слова сыпались из меня, как осколки битого стекла.

В спальне повисло неловкое молчание, я села на кровати, застегивая молнию на платье и поправляя растрепанные волосы. Чувствовала я себя по-дурацки — дернул же меня черт прийти сюда. И увлеченная своими мыслями, я не успела среагировать, как Джастин схватил меня и, я оказалась под ним. Его рука буквально впилась в мою кожу и поползла вверх, задирая мне подол, тем самым оголяя ноги. Я мельком посмотрела в его глаза, не знаю даже зачем, что я хотела в них увидеть? Но ничего такого я там не заметила, лишь пустое отражение себя. И тут мне стало невыносимо больно и обидно. Эмоции захлестнули меня и, тут же прошиб страх.

— Да брось, Полин, я же тебе нравлюсь! Чего стесняться-то, а? — сказал он низким голосом, словно чужим и его рука скользнула к ширинке.

«Он пьян! Он просто пьян», — уговаривала я себя, не переставая оставлять попытки высвободиться: колотила его в грудь, извивалась, брыкалась, царапалась, сотрясала воздух молящими словами и протестами. Пока его локоть не вдавил меня в матрас, практически перекрыв кислород.

— Лежи спокойно и прекрати дергаться, — прохрипел он. — Портишь весь кайф. Обещаю, тебе понравится, а если успокоишься, будет приятно обоим. Ну а если нет, притворимся, что ничего не случилось.

До меня постепенно доходил смысл его слов — колких, как шипы, режущих, как лезвие ножа, отравляющих, как яд.

— Прекрати! — потребовала я, сдерживая дрожь в голосе.

— Тсс! — Уголки его губ поползли вверх.

Волна страха окатила меня, и я чуть не захлебнулась в ней. Но даже сейчас меня мучила единственная мысль, которая преследовала всегда: жизнь несправедлива. Только я почувствовала вкус свободы, как немедленно была за это наказана. Но я не заслужила такой расплаты, в таком унизительном виде.

— Тихо! — снова повторил он, зажимая мне рот и двигаясь еще ближе, мешая мне подняться. — Расслабься, детка! — Его колени уперлись в мои, раздвинув мне ноги, а его свободная рука скользнула под платье, стягивая с меня нижнее белье.

«Боже, какая же я дура!» — пронеслось в голове. Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось. Все это были лишь пустые слова, дежурные фразы, наигранные комплименты. А то, что двигало им на самом деле, было только животное желание обладания, та самая похоть, что таилась внутри, дожидаясь своего выхода.

Наступила зловещая тишина и чьи-то руки дернули меня в неё. Мои легкие разрывались на части от издаваемого мною крика:

— Нет!

Голова шла кругом. Я слышала его пыхтение, ощущала его учащенное дыхание, и оно, словно, прожигало меня насквозь, капли испарины с его лба капали на мою грудь, мне не хватало воздуха, адреналин переполнял кровь, кажется, давая мне сил.

— Отвали! — вновь прокричала я, почувствовав, что это последний шанс. И если не сейчас, то потом будет поздно. Я сгруппировалась и попыталась оттолкнуть, отпихнуть его, вложила последние угасающие силы в руки и сделала толчок… и вырвалась, скатившись с кровати.

— У тебя совсем нелады с головой, — заорала я дрожащим, но громким голосом. И бросилась в проход, к двери.

Но не сделала и пятерку шагов, как меня поймали. Я не успела увернуться, как он снова схватил, развернул и оттащил меня назад. Через мгновение он уже был на мне, навалился, готовый сделать свое черное дело. Мои веки отяжелели, и я сделала глубокий вдох — легкие протестовали. Я начала задыхаться. Я не верила, что этот кошмар происходит наяву и со мной. Он приподнялся, спустил штаны и задрал мне ногу, а я в последний раз отчаянно попыталась вырваться, но он был слишком тяжелый. Но я не сдалась и не собиралась. Собрав всю волю в кулак, я уперлась локтями и изо всех сил попыталась встать, но не смогла даже пошевелиться. Думать нужно было быстро и трезво. И я думала. Мои мозги всегда отлично врубались в экстренных ситуациях. Говорят, у людей есть шестое чувство, так вот у меня оно отсутствовало, зато были шестеренки, которые генерировали и начинали работать в момент, когда я была на пределе. И они всегда выручали меня и сейчас были просто обязаны спасти.

Наверно, в этот момент эта нечисть, нависшая надо мной, подумала, что победила меня, и ослабила натиск. Этого вполне хватило. Я больно укусила его, впившись зубами в руку. Лягнула коленом. Он скорчился, но не от боли, а скорей от наглости, которую проявила его жертва, и оттолкнул меня. Я слетела в мгновение ока с влажного ложа от борьбы. Быстро подтянула белье, платье. И повернулась улицезреть своего обидчика. Его глаза с то сужающимися, то с расширяющимися зрачками буквально сверлили и терзали меня. И тут же, он подхватился и схватил меня за запястье, но скорей теперь, это я позволила ему. Внутри меня проснулось что-то разъяренное, жаждущее разрушения и отмщения.

Я была немногословной. Вспомнила, как отец обучал нас с сестрой самообороне, а я была смышленой ученицей. Думаю, папина челюсть до сих пор помнит, как я её выбила на последней тренировке. Это было давно, до болезни. Я была тогда другим человеком. Всё было по-другому. Но я помнила каждое движение, каждый захват и удар.

В ту же секунду я вывернула руку в сторону большого пальца, тем самым освободившись от его цепкой лапы, затем схватила его за предплечье и дернула на себя. Сманеврировала и произвела захват за шею, нагнула его и в это мгновенье нанесла удар коленом в область солнечного сплетения. Отступила. Джастин скрючился и зашелся кашлем. И до того, как он успел прийти в себя, а лишь смог выпрямиться — я крутанулась вокруг своей оси и, занеся ногу, вдарила со всего размаха. От удара Джастин отлетел не меньше чем на метр, поскользнулся на ковре, задел и снес светильник, с грохотом шандарахнулся на пол. Я подошла к нему, сжимая кулаки и держа боевую позу, произнесла:

— Не стоит недооценивать девушек! А таким засранцам, как ты и подавно. Рано или поздно вам все равно кто-то надерет задницу. В твоем случае — это я. В голове пронеслось предшествующее событие того, что он хотел сотворить со мной. Я занесла ногу для еще одного удара, уже в живот, но сглотнув эту боль, осознала, что это ниже моего достоинства и чересчур для такой твари, как он. Отошла.

— Ах, ты… сука! — издал он и сплюнул. Я решила, что ослышалась. — Получишь еще свое! — старался сказать он угрожающе, но вышло, как детский лепет. Мне захотелось врезать ему по челюсти, чтоб он, как минимум, трое суток не мог сделать лишнего движения. Самообладание — не мой конек и я с трудом сдерживалась, чтобы не исполнить все это.

— Молись, что бы я ни заявила на тебя в полицию. — Я сгребла босоножки, зажав их под мышкой и, глянув на это отродье, валяющееся в позе эмбриона, пошла прочь босиком, фирменным движением захлопнув за собой дверь. Оказавшись в зеркальной кабине лифта, я натянула босоножки, застегнула ремешки и вгляделась в зеркало.

«С ума сойти можно!» — подумала я и тут же прокомментировала: — ну и жалкое же ты зрелище, подруга! Видок был еще тот. Тушь растеклась, под глазами застыли черные разводы от теней и смазанных стрелок, смоченных слезами, помада размазалась вокруг рта, а волосы спутались в клубок.

Не теряя времени, я растерла остатки помады ладонью, пальцами развезла тени или точнее то, что от них осталось. Пятерней расчесала и пригладила волосы, сдвинув их на лицо.

«Макияж для похода на шабаш готов» — подметила я. Через холл дома я не прошла, а пролетела и, выскочив из подъезда, с разбега на кого-то наткнулась. Не рассмотрев лица, пробурчала:

— Смотреть надо, куда идете!

И пошла без направления по улице. Всё, что меня волновало, так это убраться, как можно скорее и дальше. Я прибавила шаг и наконец, смогла отойти от злополучного места на довольно приличное расстояние. Уйдя от Джастина, я почувствовала облегчение. Но только поначалу. Такси, конечно, было не поймать. А как добраться до дома, я точно и не знала, да и определить бы при всем желании не смогла. Осмотревшись, я заметила, что приличный район растаял, и я оказалась в каких-то трущобах. Грани пространства и времени стерлись. Сколько и в каком направлении я протопала — неизвестно.

Я почувствовала напряжение во всем теле, у меня защемило в груди — до боли знакомое чувство. Я припала к светофорному столбу и, хватая ртом воздух, смотрела под ноги, как будто там валялись решения всех моих проблем. Желудок скрутило, я изогнулась, но меня так и не вырвало. Я хрипло дышала, слушая, как бьется сердце, едва различимо — замедленно и как-то по чужому.

«Держись! Только не сейчас! Ты не посмеешь!» — приказывала я ему. Что-то во мне надломилось. В голове все кругом шло, в ушах шумело, горло драло. Я прижала обе руки к животу, пытаясь стабилизировать дыхание, но не вышло. Казалось, все весит в воздухе, без почвы… Я вспотела, внутри все щемило, на глаза навернулись слезы. Чувствовала я себя кошмарно, словно всё, что произошло сегодня, навалилось на меня неподъемным грузом и решило прикончить. Вот и финишная черта моей юности. Эмоциональная опустошенность переполнила меня, и мне очень хотелось освободиться от этого одиночного заключения.

По дороге промчалась машина. Она затормозила у пешеходного перехода, и водитель мельком взглянул на меня, прежде чем поехать дальше.

«Наверно принял меня за наркоманку, которая в силу непредвиденных обстоятельств, осталась без очередной дозы», — подумала я. Сходство, должно быть, поразительное, — вроде как, усмехнулась я и подавилась. Хриплые стоны вырвались из груди и разнеслись по пустынной улице, растворились в полуночной тиши.

Я подняла глаза и посмотрела в ночное небо, следя за движением облаков. В свете фонарей кружилась и вытанцовывала неугомонная мошкара.

— Всё. Довольно, — сказала я, осмысливая: не хочу больше думать ни о том, что происходит сейчас, ни о том, что уже произошло.

Я отшатнулась, придерживаясь за металлический шест, торчащий из асфальта около трассы и еле передвигая ватные ноги, сделала два шага. Это оказалось не так трудно, как я себе представляла. Я зажмурилась и стала дышать — осторожно, беззвучно, так, как будто опасаясь, что малейший сдвиг, колебание, может разорвать легкие изнутри. И через пелену забвения, я улавливала как воздух, проходя через ноздри — попадает в гортань, проскальзывает в трахею и бронхи, оседает, обволакивает их, забирается в альвеолы, размешивается и вновь вздымается по звеньям дыхательного тракта, а затем испаряется. Дыхательная система функционировала на автомате, как единое целое. Наступало затишье. Я постепенно приходила в себя, освобождаясь от облепившего тело, невода недомогания. Наконец все прекратилось. Стихло.

— Прохладное начало утречка, да? — зазвенел некий голос. Мне почудилось, что он прозвучал прямо над моей макушкой.

Я всхлипнула и через плечо бросила отрешенный взгляд на парня, который материализовался ниоткуда. Как он подошел, я не заметила. Он смотрел на экран айпода, только что вытащенного из кармана кожаной куртки, а затем вздохнул:

— Хреновая выдалась ночка.

— Вроде того, — пробормотала я.

Моя бесцеремонная реакция не осталась незамеченной и вызвала удивление: он пристально посмотрел на меня и сдвинул брови. Тут я поняла, что это был не вопрос, а риторическое изречение.

— Извините, — спешно произнесла я, смущенная собственной бестактностью. Но зачем? Ведь я никогда не вступала в диалоги с людьми на улице. Я вообще не любила, когда со мной заговаривали незнакомые личности, я просто не слушала их и, делая вид, что не замечаю, проходила мимо. Единственный повод, когда я проговаривалась — если спрашивали дорогу или время. В остальных случаях я старалась держаться нелюдимой и не вникать ни во что.

Это не то, что называется «боязнь толпы». Нет. При желании я могла ответить, может даже пококетничать, если такое имело место, но все дело в том, что его не возникало — того самого желания. Наверно, я одиночка до мозга костей или маскировалась под неё. Мне не нравилось то, когда кто-то цеплялся, нарушая мое мысленное уединение, да еще и пытаясь со мной познакомиться. Это так банально и не искренне. Причем каждый раз начиналось одинаково. Все эти фразочки по типу: «Можно с вами познакомиться?» Ты ему: «Нет», а он тебе: «Почему?». Меня поражало, неужели в нашем мире слово — «нет» утратило все свои отрицательные свойства, а также смысловой подтекст, не предусматривающий дальнейшие расспросы!? Боже, ведь это так очевидно и бесспорно. На кой продолжать настырничать и докучать? До меня не доходило никогда. Вероятно, я слишком критичная натура, но их попытки общаться я воспринимала поистине агрессивно.

Всех людей я разделяла по колонкам, каждого субъекта зачисляя — либо в положительную, либо в отрицательную, третьего было не дано. Своего рода я создавала — «людской архив», записывая их поведение и поступки в мозговые диски, я могла вычислить чего и от кого можно будет ожидать. Это, как игра в шахматы. Просчитаешь ход противника и выигрыш у тебя в кармане. Но даже этот математический метод не гарантировал точность и давал просчет, в этом я тоже не раз убеждалась. Ни моя интуиция, ни мои логические каноны жизни так и не обеспечивали мне стопроцентной защиты. Наверно, правда то, что у каждого на роду написано своё и от этого никуда не денешься, что суждено то и произойдет. Нагонит и поглотит. Вот тогда и будем мы барахтаться, пока не найдем способа выплыть из этой трясины, ну а если не найдем, засосет нас и всё, что от нас останется — это пузырьки, то пресловутое бульканье, выжимаемое грудной клеткой в знак протеста.

Уголки губ неизвестного поползли вверх. Непонятное чувство, какая-то неловкость, заставили меня неосознанно отступить в сторону. И тут на меня нахлынуло, перед глазами всплыло омерзительное лицо Джастина, его руки, блуждающие по моему телу, стеклянные, не выражающие ничего глаза, и весь этот ужас снова налетел на меня. Я собралась с духом и постаралась придать лицу дружелюбное выражение. Ну, куда уж там! Как же, забудешь такое. Мне было не стереть с лица настороженного выражения. Теперь я не могла довериться ни одному объекту. Даже себя я ставила под сомнение.

Я вгляделась в него пристально. Он, конечно, не походил на маньяка со стажем, но я тут же заподозрила неладное. Ведь я торчу в незнакомом районе, одна, в наряде, который сам за себя говорит, если не кричит. Мало ли, кто тут бродит и с какими намерениями. Мое чувство самосохранения сиреной раздалось у меня в ушах. Я нервно сглотнула. Мелькнула шальная мысль: хотела приключений, мало тебе было? Вот ты их и получишь двойной порцией, если не уберешься отсюда, как можно скорее.

Я уже была настроена улепетывать, унося ноги подальше, когда инкогнито закашлялся. Гулкие, сухие, терзающие звуки вырывались из его гортани и капли крови упали на тротуар. Когда приступ прошел, он выпрямился.

— Не очень, да? — пробормотал он чуть слышно. — Последствия недавнего гриппа.

— Ничего. Я понимаю, — голос мой прозвучал на октаву выше обычного. В нем проскользнули нотки размытой тревоги после недавних событий, а за ней увязалось откуда-то взявшееся сочувствие.

— Ты с вечеринки Джастина? Да, ведь? — Незнакомец уставился на меня с непроницаемым выражением лица.

От знакомого имени по мне прокатилась волна дрожи и волнения, что вызывало сильную тревогу. Не успела я сообразить, что к чему, как мощный электрический заряд, словно в меня попала молния, прошел сквозь меня — от макушки до пяток и вошел в землю. Напоминая обо всех неудачах в моей короткой жизни. Я совсем растерялась. Меня парализовало. Бешеные удары сердца оглушали. Я была напугана. Похотливый взгляд долговязого воздыхателя вновь явился передо мной, его руки, тянущиеся ко мне, та квартира, моя агония, сопротивление, побег — все повторялось, вертясь в голове. Я рухнула на колени и, обхватив руками затылок — зажала уши, но произносимые им слова отчетливо громыхали в моем подсознании. Я заметила — меня трясет, как в лихорадке. Я хотела скрыться, сжаться и забиться куда-нибудь, чтоб никто не видел и не трогал меня.

— Эй, ты в порядке? — рука незнакомца потянулась ко мне, но я отмахнулась от неё и, как шальная, тут же вскочила.

— Не дотрагивайся до меня, — выкрикнула я. — Даже не приближайся! Что тебя надо, кто ты вообще такой? — сокрушалась я.

Он с минуту изучал моё лицо, с неодобрительным видом, а потом добавил:

— Поверь, мне уж точно ничего не надо. Тем более от тебя. Одна сплошная головная боль и неприятности — это не моя сфера интереса.

— Что? Да, как вы… да… ты… — Я выпучила глаза.

— Вот-вот. Всегда такая ершистая, да?

Когда раздалось жужжание, я сверлила его взглядом и чуть ли не рычала от раздражения. Он перевел взгляд на экран телефона и поднес к уху:

— Да. Нашел. Где? А как ты думаешь!? Вот именно. Сейчас? Нормально. Да, со мной. Что? Давай потом. Да, привезу, — он посмотрел на меня. — Всё, отключаюсь.

Поток вопросов засыпал моё сознание. Я, молча, наблюдала и переваривала только что услышанное. Кого и куда он собрался доставлять? Неужели? Ответ нашелся сам. Быть того не может!? Только не говорите мне, что Джастин решил не отпускать меня просто так и привести в исполнение свои угрозы в отношении меня — вызвал подмогу. И я попалась, угодив прямо в западню. Во мне все окаменело. Я оробела. Лицо перекосило. Кулаки впились и без того в помятую ткань. В горле запершило. Я сглотнула твердый, колючий, распирающий комок, образовавшийся в горле. И интуитивно стала искать поддержку, но вокруг по-прежнему не было никого. Ну и где все патрульные машины полицейских, когда они так нужны. Что, лопают пончики, заправляясь кофе? Вот и не верь стереотипам.

— Идем, я тебя отвезу, — сказал он, засовывая в карман телефон, а потом добавил: — Моя машина там, — за углом.

Образовалась пауза. Я припала к столбу, брови приподнялись, глаза округлились от неожиданности и не сводили с него подозрительного взгляда. «Кто ты, черт возьми, такой?» — вертелось в моей голове. Неожиданный спазм сжал желудок. Я только и успела отвернуться к ближайшей кирпичной стенке, как поток переработанного горючего под названием — «текила», украсил подножие здания. Меня все-таки стошнило. Хотя чего можно было ожидать после всех встрясок, которые я устроила моему хилому тельцу.

— Ну, хорошо, что хоть не в моей машине, — напомнил о себе равнодушный голос. — Эй, ты там закончила?!

— Черт! — выдохнула я. — Ну никакого чувства корректности! — Развернулась, чуток оклемавшись, и воззрилась на него: — Ты еще здесь? У тебя нет других дел? Слушай, если попытаешься хоть на шаг ко мне подойти, я за себя не ручаюсь, — хриплым голосом пригрозила я. — А Джастину можешь так и передать, что он полный мудак и в гробу я видела таких, как он! Кусок дерьма!

— Пожалуй, — сказал он.

Честно говоря, я растерялась и не знала, что ответить. Мне почему-то вспомнились сказанные когда-то отцом слова о том, что первое впечатление о человеке чаще всего обманчиво. И в запале мы делаем неверные суждения, о которых потом сожалеем. Может и правда, этот человек не был тем, за кого я его приняла. Что я о нем знала? Ничего. Но с другой стороны, мое мнение было трудно изменить, как говорится, первое впечатление бывает обманчивым, но остается надолго.

— У каждого свои ошибки и все мы заслуживаем второй шанс, — добавил он. — А поройстоит принимать людей просто такими, какие они есть и не лезть на рожон.

И что на это сказать?! Впрочем, слова уже не имели значения.

Зазвонил телефон, а потом резко умолк. Он — ответил. Из трубки послышался возглас, показавшийся крайне знакомым, хоть и искаженный:

— Ну и где вы? Ты что разучился водить?

— Там же. Я не укротитель, — сухо изрек парень. — Буйнопомешанные — не мой профиль. Передай телефон своей подружке, — дополнил он и протянул мне мобильник: — Тебя!

Я приняла его с долей неуверенности и приложила к уху:

— Алло!

— Полина! — испуганно раздался визг. — Что случилось? — На том конце прозвучал голос сестры.

Что-то я не очень поняла. Но она справилась с задачей — отвлекла от неприятных дум.

— Все хорошо, — наконец произнесла я. — Немного заблудилась, — я слабо улыбнулась.

— Пожалуйста, приезжай скорей! Я места себе не находила, не найдя тебя на вечеринке. А когда кто-то сказал, что видел, как ты уходила с Джастином, я так перепугалась! Ведь о нем ходят такие слухи, и ты… твоё состояние. Я растерялась, — хлюпала она.

— Со мной все в порядке, — отрезала я, вкладывая в голос уверенность.

— Честно? — По голосу я поняла, что она успокоилась: одной проблемой меньше.

— Да! — как можно спокойней ответила я, для закрепления эффекта.

— Но, скажи, кто этот парень? — сощурилась я и присмотрелась к некоему человечишке, у которого я не вызывала восторга, а похоже лишь негатив.

— А… симпатичный, да?

«Нашла время, — подумала я, — у меня тут душа в пятки уже ушла, а она сводничает». Но сказала кратко:

— Нет.

— Это же Нейл, — довольно объявила сестра. — Ну и кто он такой? — Лицо вспыхнуло от негодования. — Он меня до чертиков напугал! — провозгласила я.

«Интересно, а ему что-нибудь слышно?» — подумала я. И на всякий случай посильнее прижала телефон к уху.

Повисла тишина, и только чередующиеся потрескивания на линии сообщали, что мы еще находимся в контакте друг с другом.

— Ау? — позвала я.

— Разве он не представился?

— Браво! Ну и кто это существо, не обученное манерам?

— Э… ну, в общем-то, брат Майкла.

«Черт!» — воскликнула не впервые я в уме. — Скоро буду, — я нажала на отбой. Постаралась придать лицу спокойное выражение, повернулась.

Нейл — темноволосый, волосы взъерошенные, смуглый от природы или загорелый, не худой и не перекаченный — с довольно таки хорошей фигурой, ростом около двух метров, если сравнить, я ему примерно дохожу где-то до груди — чванно загорал с невозмутимым видом. «Ну и тип» — проскользнуло в голове. Предполагается, что братья должны быть похожи, но тут на сходство и малейшего намека не было. Полная противоположность — внешне и характерно. Неудивительно, что его дружок именно Джастин, кретинизм — это вирус, заразный и притягивающий своих носителей друг к другу.

— Может, все же вернешь то, что взяла и уберешь свои глазки с меня?!

Я злобно стиснула зубы, моргнула и, зажав в ладони айпод, направилась к нему. Поравнялась, вытянула руку и демонстративно разжала пальцы — «сенсорный» плюхнулся ему в руку.

— Полегчало? — съехидничал он.

— Намного.

— Тогда, пошли, — кинул он через плечо, отдаляясь.

Он подвел меня к старой знакомой — «Ламборджине». Уселся за руль, скинул десяток компакт-дисков с переднего сидения и, опустив стекло, выглянул:

— Ты садишься?

— Может, откроешь мне дверь? — заартачилась я.

— Я понял, ты дойдешь пешком, — он повернул ключ зажигания.

— Стой! — крикнула я и бесцеремонно уселась в салон. — Не сомневаюсь, — проворчала.

Мы дали задний ход и вывернулись на трассу — порулили по шоссе. На первом же повороте попали под грозящийся светофор, а когда он усмирился и дал добро — поменяв цвет, мы двинулись дальше.

Я откинулась на спинку сиденья, глядя, как проносятся мимо дома, банки, страховые компании. Как стелятся кварталы и витрины павильонов, утопающие в предрассветной оранжево-синей прослойке, напоминая праздничный пудинг. Как солнце поднимается из-за горизонта, отсылая ночь. Как преломляются его лучи разноцветными бликами — желтыми, янтарными, лиловыми, — пляшут по сонному городу. И пухлые, тучные облака уступают место — легким, невесомым, перистым.

Ехали мы, как глухонемые, молча. Атмосфера раскаленной сковородки медленно поджаривала нас, просто подрумянивала: то один бочок, то другой. К этому было психологически трудно привыкнуть, у меня возникло чувство, что надо, хотя бы, попытаться завязать разговор. И тут я вспомнила переадресованный вопрос Майкла к кузену.

— Почему именно «Ламборджине»? — предприняла я попытку. Неуклюжую и неудачную. Меня тут же наградили почетно презрительным взглядом. Я сделала заключение, что этот типаж ненавидел всех без исключения, кто находился в радиусе пяти метров от него. Но больше всего задевало то, что он напоминал мне меня же.

— Это не мой выбор. Отца.

— Ему нравится эта марка?

Тишина и беззвучие, пока мы не проехали еще один квартал, только потом слова все-таки нашлись и он произнес:

— Пафос и показушничество — вот его удел.

— А твой отец?

— Узник на Уолл-стрит.

— Ого. Многие туда стремятся. По-моему, ты можешь им гордиться.

Я украдкой взглянула на Нейла, но он не удостоил меня даже недовольным взглядом из своего фирменного репертуара. Мы снова молчали.

Я попробовала зайти с другой стороны:

— По мне, так Уолл-стрит прекрасна. На ней пахнет не только большими деньгами, но и пирожками, которыми торгуют мексиканцы.

Каменная рожа. Да, на контакт он не шел. Поэтому понять, что творится в его душе, было невозможно. Бог знает, что скрывалось за этой непробиваемой баррикадой. У всех у нас свои скелеты в шкафах. Кому, как не мне, знать об этом.

Рядом промчалась «Тойота» с поцарапанным бампером и подбитой фарой. После чего скрылась из вида, увозя своих пассажиров в таинственную неизвестность. Я уставилась в зеркало заднего вида и не отрывала от него глаз, пока двигатель машины не стих.

Едва мы остановились у фасада моего терема, как дверь с грохотом отварилась, ударяясь об стенку, и по ступенькам сбежала сестра.

«Мой персональный конвой» — подумала я и вылезла. Меня сразу обняли. Вот чего-чего, а телячьих нежностей я не ожидала. Но старалась быть терпеливой.

— Объясни-ка, что произошло? — потребовала она, отпустив меня.

В этот момент в дверях появился Майкл. — Ничего, — попыталась отвязаться я. Он спустился к нам.

— Боже, да у тебя порез! — в голосе сестры послышались пронзительные нотки.

Я и не заметила, что около локтя была сбита кожица и красовалась неглубокая рваная ранка, наверно зацепилась за что-то, когда пикировала с кровати. Тоже мне, подумаешь, пустяки.

— Я просто… просто… — залепетала я, соображая отговорку.

— А что с платьем?

«Черт» — выругалась я, заметив, что оно все мятое и надорванное в некоторых местах по шву. Пробормотать что-то уклончивое уже не выйдет, но суметь заставить себя признаться, невозможно — это как ударить в грязь лицом. Мне не подходило подобное самоуничижение.

— Боже, — взмолилась сестра. — Этого не может быть! Скажи, что это не правда?!

Две пары глаз уставились на меня, а другая точила во мне дырку где-то между лопатками.

— Все нормально, — стандартно ответила я. — Я упала. Ясно. Ну же, скажи им? — произнесла я, намекая на персону позади.

Майкл пристально посмотрел на брата, но тот и бровью не повел.

Я застыла на месте, мысленно пытаясь придумать, как можно правдоподобней это объяснить, чтоб не осталось сомнений, придумала, но ответить не успела.

— Это я виноват. — Нейл высунул голову из окна машины.

Несколько секунд все смотрели на него с недоумением, включая и меня, но потом я поняла, в чем дело — он поможет, поддержит. Но будет защищать вовсе не меня, а своего друга.

— Зажал дверцей машины, а она дернулась, ну и грохнулась.

— Случайно, — добавила я с невинным видом, кивнув. А сама подумала: глупее отговорки я не слышала, но сейчас и эта сгодится, чем ничего.

— Вот видишь, — сказал Майкл, обойдя и похлопав меня по плечу. — Всё просто.

Но серо-голубые глаза не верили и продолжали сверлить пытливым взглядом, настраиваясь на продолжение тирады. А я-то уже понадеялась провести эту встречу с минимальными потерями для себя. Она начала что-то говорить, но, к великому огорчению сестры, её перебили.

— Ну, я поехал, — вклинился надменный голос в разговор.

— Эй! — рука Майкла соскользнула с моего плеча. — Имей совесть, меня-то подбрось. — Ну и достался же мне братец, да? — сказал он, подмигнув мне и быстро чмокнув сестру в щечку, обогнул тачку.

Заревел мотор. Механически активированный откидной верх — поднялся, превратив машину в кабриолет. Куда Майкл и запрыгнул.

— Спокойной ночи! — выкрикнул он, послав нам воздушный поцелуй.

«Это уж точно» — подумала я. Плотно сжала губы, развернулась и, не сказав ни слова на прощание, удалилась в дом.

Тогда я еще не знала всех тонкостей, почему у Нейла в этот день были травмированы костяшки на обеих руках, зачем он поехал за мной и как нашел.

Тогда я еще ничего не знала о нём и о его жизни, которая уже плотно переплеталась с моей.

8 Те, кто не в курсе, а кто знают — молчат

Я решила не идти в душ и забралась в постель в одежде, даже не сняв. Спала, как убитая, от переизбытка непонятных и неожиданных эмоций, чувств, танцев, встреч и наличия алкоголя в крови вперемешку с глупыми мыслями и пугающими желаниями.

'Да' — подвела я черту во всех своих вчерашних похождениях или уже сегодняшних?! — И с трудом разлепила один глаз.

В доме было тихо. Окно было открыто, но не было холодно. Жалюзи собраны. На безоблачном небе висел яркий солнечный диск. Солнце щекотало лучами белую поверхность потолка, исследуя каждый сантиметр, пробираясь все дальше в глубь. А ветер, скрываясь в кронах деревьев, мирно наблюдал за ними оттуда.

Я сбросила с себя одеяло, соскребла свои размазанные косточки по кровати и, как лунатик, прошагала в ванную. Встала и с ужасом посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной.

Чудодейственность макияжа исчезла, не оставив и следа. Темные круги под глазами, покрасневшие глаза, волосы дыбом и врожденная бледность лица, говорили об одном — я точно приведение.

— Кто ты? — произнесла я, уставившись на отражение.

Оно хмыкнуло, скривилось и ответило:

— 'Ты!'

Я выкрутила кран на всю мощь, сунула руку под струю воды, подбирая нужную температуру — убавляя горячую и прибавляя холодную. Урегулировав, избавилась от вещей — скинув их с себя, и залезла под душ. Встала под его сильные, властные струи. Парная вода ручьями потекла по моему обнаженному телу. Кровь прилила к кончикам пальцев. В голове, кажется, немного просветлело. Я расслабилась и вся погрузилась в эту терапию.

Спустя полчаса я выключила душ и завернулась в полотенце. За окном уже чирикали птицы. Пока я переодевалась в пижаму, внизу, скорее всего на кухне, что-то громыхнуло. Я подошла к комоду, выдвинула верхний ящик и вытащила фен. Распутала шнур и впихнула штекер в розетку. Включила. Освободилась от махрового чурбана на голове и принялась сушить мокрые сосульки. Шум наполнил комнату, заглушив все остальные посторонние звуки.

Закончив, расчесала волосы, хотя щетка еще с трудом продиралась сквозь остатки спутанных кудрей. Но я расправилась с ними и собрала гриву в неряшливый кособокий хвостик, после заколола челку, чтобы она не падала на лицо.

В этот момент снизу опять раздался чмокающий звук. Мой нос уловил слабый запах свежей выпечки. Животик радостно забурчал. И держа нос по ветру, я стала спускаться. Прошла через фойе и, завернув под боковую лестницу, ведущую еще на один ярус вниз, оказалась около кухни.

— Тук-тук, — выдала я, раздвигая и втискиваясь через дверные створки.

Стоя ко мне спиной, сестра мыла под краном тарелку.

— А вот и ты, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Давненько не виделись, — на желтых резиновых перчатках виднелась мыльная пенка.

— Я тут вздремнула часок? — сказала я, опускаясь на табурет.

— Ты проспала пять часов. Скорее похоже на кому. — Она извлекла из мойки стакан и, ополоснув, положила в сушилку. — Лучшей перспективы даже представить себе не могу.

— Не говори так, — ответила она и вытерла губкой опустошенную раковину. Я продолжала наблюдать, как она выключила кран, избавилась от защитных рукавиц, повесив их на ручку духовки.

— По поводу вчерашнего, — начала я, дождавшись, пока она дойдет до конца стола.

— Судя по всему, тебе уже лучше. — Она старалась говорить, как ни в чем не бывало, но я улавливала скрытую обиду.

— Да, — зевнула я.

— Я боялась, что с тобой что-нибудь случится.

— То, что хуже смерти? — я судорожно рассмеялась. — Зря волновалась.

Она с минуту смотрела на меня, потом спросила:

— Хочешь чего-нибудь перекусить?

— Не откажусь, а чем угощаешь?

— Молоко и черничные маффины. Еще есть вафли, только что приготовленные. — Она кивнула в сторону приспособления для выпечки, где в пластиковых формочках лежали, поджаренные до хрустящей корочки, вафельки-сердечки.

— Я буду всё, — объявила я.

— Хороший выбор! — провозгласила Алина.

На улице кто-то промчался на быстром шумном мотоцикле. Мне показалось, что я даже уловила выхлопные газы.

— А чего это ты не в школе? — сказала я, вдруг, вспомнив о времени.

— Блин, — протянула сестра и вздохнула. — Ты, как мама, ну, честное слово! Содержание доверия на нуле. У меня «окно». Занятия после обеда — вторая смена. Правда.

Я поверила, но приняла отрицательный вид — сощурив глаза до щелочки.

— Тс-с-с… — цокнула она язычком. — Не веришь, да? Хочешь, могу принести распечатку расписания, убедишься сама.

— Вот уж не надо, — я рассмеялась. — Верю.

Сестра подошла к холодильнику и вытащила молоко:

— Держи!

— Спасибо. — Я налила себе стакан и дотянулась до маффина, рядом на блюдце Алина поставила те самые вафли.

Я облизнулась и принялась хрустеть, с наслаждением уплетая вкусняшки.

— Вижу, тебе понравилось? — заметила сестра, поглядев, как я поглощаю кекс и отламываю кусочек от вафельки.

— Угу, — облегченно промычала я и улыбнулась.

Позавтракав, мы поднялись в мою комнату. Почему? Просто так вышло. Алина разлеглась на коврике, подложив под голову руку и, включив телевизор, сказала:

— Не хочу на учебу! Это такая скука.

— А как же Майкл? — Я облокотилась на край стола.

— Ну… мы видимся в основном в обеденный перерыв, да и сталкиваемся в коридоре. — Она перевернулась на спину и стала писать что-то в воздухе.

В это время на экране по кабельному показывали рекламу зубной пасты.

— А тебе бы сразу хотелось за него замуж, медовый месяц и целый детский сад с детишками, да?!

Сестра покрылась красными пятнами.

— Не говори ерунды! — простонала она. — Просто, это естественно, хотеть находиться рядом с тем, кто тебе нравится или уже по уши влюбленная. — Она смущенно прикрыла ладошками лицо и засучила ножками, как карапуз.

— Не знаю, — холодно ответила я, и это было правдой. Я никогда особо не стремилась к завязыванию отношений с кем-то. Скажем так, этот период выпал из моей жизни, как ненужная карта из колоды карт. Время, когда у девочек и мальчиков начинают возникать первые, не совсем дружеские, но — теплые, трепетные чувства, я проводила за учебниками. Если в краткости, то выполняла программу по своему культурному образованию, составленную моей амбициозной мамочкой. И всегда пыталась понять, почему родители перекладывают на хрупкие плечи своих детей то, чего не смогли достичь сами. Все свои нереализованные мечты и собственные желания. Они, как олимпийские бегуны, вручают нам эту эстафету и всю дорогу продолжают гнать вперед — без отдыха и остановок. В этом они видят наше счастье? Делая за нас выбор? Определяя нам судьбу? Неужели так трудно, хотя бы один раз задать простой вопрос: «А что ты хочешь?» Один раз дать нам шанс выбрать самим, а не пренебрегать, ссылаясь на то, что они знают, что для нас более подходящее. Но так неправильно. Ведь мечты, как отпечатки пальцев — не бывает двух одинаковых, у каждого свои — сокровенные и желаемые. И важно найти ту самую искорку, поддержать её и вывести на нужный уровень. Почему многие не понимают таких простых вещей?

Я, конечно, не считала себя чем-то обделенной или слишком обремененной. Всегда все положенное выполняла, но без интереса, без того запала, который приносит ощущение счастья, но оно было в маминой улыбке, глазах, в хваленых словах знакомых, в грамотах и поздравлениях. Поэтому я просто не могла взбунтоваться и все бросить. У меня не было на это права. Я боялась принести разочарование любящим меня людям, так что, продолжала все держать в себе. Наверно, поэтому, мои дни были пусты и бездонны, хоть я и уверяла себя, что это не так. Все только ширма, за которой спрятано столько всего. Всякий раз мне не хватало той крохотной девочки, что жила внутри меня и мечтала о столь многом, порой нереальном, фантастичном, но столь удивительном. А потом все рухнуло, полетев в тартарары и как странно, я стала скучать даже по той расписанной, занятой и суетливой жизни, которую никогда не жаловала и от которой теперь оставались лишь ломкие напоминания.

— А тебе бы разве не хотелось того же? — сестра приподнялась и поймала мой замутненный взгляд, быстро вернув меня в настоящее. В её глазах плясало озорство.

У меня челюсть отвалилась. Хлебом не корми её, а дай поковыряться в твоей башке. Вот она, плохая наследственность — гены нашей матушки. Выуди все, что можешь и используй это в своих корыстных целях. Цены бы им вдвоем в разведке не было.

— Ну… нет, — выдала я. — Мне и одного недуга хватает, еще одну мороку хочешь свалить на меня? — вышучивала я. — Хотя, это довольно забавно, когда наблюдаешь за влюбленными парочками. Одного взгляда уже на тебя достаточно, чтобы сделать вывод. Пациент, ваш диагноз ясен — мозг ушел в бессрочный отпуск и забыл прислать замену, — я щелкнула её по носу. — Это печально и нечему тут радоваться!

— Вот, ты так всегда! Это все твоя защитная реакция! Я-то знаю, — кивала она, как китайский болванчик. — Все девушки мечтают об этом.

— Возможно. Но не я, уж очевидно. — Меня её речь не убедила.

Никогда толком не понимала, что это значит — «любить». И где пограничная полоса между — «нравится» и «люблю»? Все чувства похожи, все отображают наши эмоции в определенные моменты, но как определить, какие из них подлинные, а какие лживые?

Любить — как много заложено в этом слове и как мало осознаваемого. Если, это значит, постоянно думать о человеке, нигде и ни с кем не находиться, а лишь рядом с ним, то разве, — это не обычная привязанность, привычка или чувство долга за тех, кого мы приручили? Отдаем ли мы себе отчет в том, что нами движет? Или любовь превращает нас в слепых котят? Опиум для наших глаз и ушей, но у противоядия горький вкус, тогда задумываемся ли мы, употребляя этот яд?

Мой отец, стремившийся взять от жизни многое, после девяти лет брака изменил моей матери. Просто исчез, не оставив ни письма, ни записки, ни хотя бы клочка — ничего. В один из вечеров не вернулся домой. Мне тогда и восьми лет не стукнуло, а что говорить о сестре — ей было пять. Одна, с двумя детьми на руках, в полной неизвестности. Что испытывала моя мать, я могла только догадываться. Мне было не постичь её чувств, мук и переживаний.

Это тоже любовь или какая-то её неотъемлемая часть? И почему эта старая боль до сих пор живет во мне и при каждой возможности начинает кровоточить и жечь мне душу? Нахлынет и ощущается, как горечь во рту от перца, случайно попавшего вместе с ложкой супа. А вам доводилось испытывать похожее? Спросите себя и вы получите ответ. Подобные воспоминания всегда колкие и их невозможно стереть, они пробираются в глубину твоей души, закрадываются в самые дальние уголки памяти и прорастают, как семечки. И от них не избавиться, не скосить, не вырубить — они как нашествие саранчи на поля, пожирают нас из года в год, — медленно, исподтишка.

Мама старалась скрывать свои страдания, понимая, что не должна перекладывать на наши плечи груз своего несчастья. «Командировка!» — вот так, одним словом, с выдавленной улыбкой, мать объяснила это моей младшей сестренке, предполагалось, что и мне, но я уже знала, что это ложь. Мне не забыть бессонных ночей, заплаканных глаз, бесконечных звонков в больницы, морги, обивания порогов милиции с заявлениями на розыск и череда поездок на опознание.

— Человек пропал, а вы ничего не хотите делать! — кричала моя мать в телефон в очередной раз, разговаривая с дежурным на посту.

— Трое суток, мадам, трое суток, — отвечал механический голос, словно зачитывая стишок.

Они прошли: на работе он так и не появился, ни у друзей, ни у знакомых. Заявление приняли. Прошло две недели, а новостей так и не было. Мама продолжала ходить, как опущенная в воду, впав в меланхолию, со всем забросив нас, тогда к нам и приехала бабушка, взяв всю хозяйственную работу на себя. Но все равно, холодом и запустением веяло отовсюду, казалось, у нас затушили жизненную свечу. Мама позабыла о себе и буквально жила возле телефона, судорожно вздрагивая каждый раз, когда от него раздавался малейший треск. Хуже всего было, когда ошибались номером, ведь после — она ревела каждый раз. Мне так хотелось сделать хоть что-то, но что? Перегрызть шнур, утопить его в ванной, сбросить с балкона?! И вот, в очередной такой звонок, голос в трубке попросил приехать на опознание — мол, где-то в депо электричек было найдено, похожее под описание, тело. У мамы случился срыв. В ту ночь я нашла её на кухне толи плачущей, толи смеющейся, но как-то не естественно — отрывисто, наигранно. Словно, это была не она, а кто-то в её облике потешался над ней. Она сидела на кафельном полу в окружении пустых бутылок, вытряхнутых фотоальбомов, а на полке буфета, выделенной под телевизор — крутились записи с их свадьбы. Звук разъедал пространство, как кислота. Сделав глоток чего-то пузыристого, она заметила меня:

— Иди спать, детка, — сказала она, кажется, улыбнувшись, — мама в порядке! Но это было не так, в туже минуту её вырвало. Я вскрикнула, испугавшись, и тут же, пулей полетела будить бабушку. Мне приказали сидеть в комнате и не выходить, а также не пускать сестру, но этого и не требовалось — она продолжала крепко спать. А я слушать крики, которые стихли лишь под утро. Позже мне тоже никто ничего не объяснил, просто собрались и уехали.

— Двое кроликов остаются дома, — ласково сказала бабушка и захлопнула дверь.

Я посадила сестру завтракать. А сама ушла в ванную, задвинула задвижку, включила воду и разрыдалась. В школу в тот день мы не пошли.

В обед они вернулись, мамино лицо ничто не выражало, я испугалась, но бабушка покачала головой и, поцеловав меня в лоб, погладила по голове и повела маму в спальню. Вечером мы ужинали все вместе, ну, почти все…

Прошло три месяца, кажется, мы привыкли к жизни без отца, только Алина стала чаще спрашивать про папу: «мол, скучаю я, где он, ну где же… где?». «В командировке», — повторяла мама, украдкой смахивая выступающие слезы. И снова запиралась в спальне. А потом от нас уехала бабушка, сказав: «берегите маму». Я не поняла почему, но это помогло — мама пришла в себя. Смех и улыбки снова стали гулять в нашем мирке. И вот однажды утром раздался столь долгожданный звонок. Мама подошла и посмотрела на телефон, словно решала — отвечать или нет, а он продолжал звонить, наполняя пространство раздражающими, угнетающими и неизбежными звуками. И вот она ответила — на том конце прозвучал голос отца. Я подошла ближе и прижалась к маме. Она всё поняла, что я знаю, что не был он ни в какой выдуманной командировке, но и где был, тоже.

— Ты жив? — спросила она.

— Жив, — глухо отозвался голос.

Повисла тишина, мама сглатывала слёзы.

— Домой вернешься? — наконец спросила она.

— Вернусь, — ответил он. Мне послышалось, что я услышала всхлипы.

— Тогда, на вечер твои любимые сырники с изюмом, да? — голос мамы прозвучал, словно она освободилась от мрака.

— Буду благодарен, — ответил отец.

— Тогда… до вечера? — с дрожью в голосе изрекла мать.

— Да.

Трубка опустилась на аппарат, руки быстро вытерли слезы, меня одарили улыбкой со словами:

— Папа будет вечером, обрадуешь сестренку?

— Да, — сказала я и ушла. Я поняла, что она захочет побыть одна.

Рассказав о приезде папы сестре, тут же попала в водоворот чумовых детских эмоций. Все и сразу.

— Папа! Папа! Папа приедет! — кричала она, прыгала, крутилась, вертелась и цеплялась за меня, вовлекая в свою чехарду. Радость переполняла её. — Как думаешь, а он привезет нам что-нибудь? — не унималась она. — Он всегда нам что-то дарил, как на Новый год — целый мешок конфет, а ту фарфоровую куклу на твой день рождения, а мой кукольный домик… помнишь, помнишь?! — шумела она. К тому моменту у меня уже болела голова, я далеко не разделяла её радости.

Что-то во мне оборвалось и исчезло. Беззвучно, неожиданно и навсегда. Может быть, любовь к собственному отцу?

Вечером того же дня, брякнувший дверной звонок не обрадовал меня, а напугал — на пороге стоял отец. Вроде, всё такой же, каким я его запомнила в день исчезновения и в тоже время, какой-то другой. Я ощущала в нем что-то такое, что отталкивало меня. И когда мама сказала: «обнимите папу», то сестра влетела в его объятия, как самолет с взлетной полосы, я же и шагу сделать не смогла. Мои ноги, словно вросли корнями в паркет, намертво пригвоздив меня к нему. Я стояла с выражением куклы и хлопала глазами. На лице мамы промелькнуло что-то тревожное.

— Ну же, солнышко?! — позвала она меня, но я не отреагировала. Она неосознанно потянулась ко мне, но не успела — это сделал отец. Присел на корточки и, уставившись в мои глаза, спросил:

— Ты не рада меня видеть?

Я молчала, обдумывая, изменит ли мой ответ что-то или нет. Решила, что нет, высказалась:

— Я не знаю… — сразу добавив: — нет. Прямолинейность — мой конек, если бить, то сразу между глаз, прямиком в цель.

— Понимаю, — отозвался отец и сглотнул, как будто в горле застряло что-то большое и затрудняющее говорить.

В этот момент, сестра, как единорог, врезалась в меня лбом.

— Фу, ты бука! — скривилась она, охарактеризовав меня и показав язык, прижалась к папиной ноге. Он взял её на ручки, и мы прошли за стол. За трапезой на кухне все молчали, кроме, конечно, неугомонного мелкого создания с косичками, которое то и дело размахивало ложкой то вправо, то влево, уплетая творожные оладьи, когда я только возилась в них. Есть мне не хотелось. После еды мама мыла посуду, сестра требушила свертки с подарками от папочки, а он смотрел на светильник над столом, а я на него. Естественно, опять была тишина. Картина такая, что бери мольберт и маслом пиши. Постановка — раздор в семье.

Позже нас уложили по кроватям, конечно же, соблюдая протокол — чмокнули в лобики, пожелали спокойной ночи, выключили свет и оставили. Сестра, свернувшись калачиком под пуховым одеялом, начала выдыхать посвистывающие звуки, практически по прошествии нескольких минут. Но, следовать ее примеру, я точно не собиралась. Вместо этого, я свесила ноги с кровати, сунула их в тапочки и на цыпочках направилась к двери. Приоткрыла и выбралась из нашей царственной усыпальницы. Проскользила по узкому коридорчику до родительских покоев, откуда слышался шепот, быстро переходящий в гомон на повышенных тонах, который утихал и снова начинался. Догадаться было не сложно — они ругались.

Слово — «измена» прозвучало чаще, чем я слышала его в классе от некоторых своих одноклассниц, которые произносили его до слова — «развод». После чего, их родители расстались. «Это что, как в плохом фильме?» — думала я, сидя под дверью, поджав колени и обхватив их руками. Неужели у папы не осталось тех особенных чувств, что соединяли его с мамой долгое время? Я совершенно ничего не понимала, наверно была слишком мала, чтобы уловить, в чем крылась причина. Однако, достаточно взрослая, чтобы не простить подобное, но мама смогла и приняла обратно. Последние слова, что я разобрала из их монолога, принадлежали маме:

— Надо попытаться — ради детей, ради нас самих.

А в неплотно закрытую дверь я увидела, как папа крепко обнял маму, она не отстранилась, но в ответ так и не обняла его. Так они и продолжали стоять вдвоем посреди комнаты, в полном молчании — мама с опущенными руками, как плети и папа, сжавший ее в своих объятиях так, словно боялся, что если ослабит их, то потеряет её уже навсегда. Может, так и было бы, но он не отпустил и они остались вместе. Стояли, как изваяние, прижавшись друг другу в потемках, и только лунный свет мягко струился по занавескам в их спальне.

Я поднялась и тихо вернулась к себе. Сестра лежала на боку и пускала слюнки. Ветки деревьев царапались и стучались в окно, но их никто не собирался приглашать. Отражались на потолке тени ползущих по чернильному небу густых и пухлых осенних туч. Наступал октябрь, таща за собой грузом еще один годик для меня. Я залезла в кровать, но уснуть не вышло, в голову лезли разные мысли. Слова, сказанные родителями — посеяли в душе сомнения, от которых мне не удавалось отмахнуться. «Что будет, если они все-таки расстанутся? Нас поделят, тогда, кто заберет меня, а кому достанется сестра? Но ведь мы не игрушки в магазине, как можно сделать такой выбор», — мелькало в моем сознании. Все это просачивалось в меня откуда-то, опутывало изнутри, лишая сна. Но, размышляя обо всем этом, сама не заметила, как глазки сомкнулись, и я ушла в мир дремоты.

Утром, открыв глаза, я увидела, как родители, держась за руки, стояли напротив кроватки Алины и умилялись. Она же, как обычно, с пятнами от слюнок на пижамном костюмчике, с разбросанными волосами по подушке, с поджатым под себя одеялом и в охапке с игрушкой, мирно посапывала. Мне сразу навеяло мысль: «Вот она, идеальная семья — вместе, рука об руку, до самого конца». Казалось, что всё, что я вчера узнала, было лишь видением, миражом в пустыне, который растаял, как сумеречная дымка.

Но, это был еще не конец. Ведь совершенные нами ошибки плетутся за нами, как тени по пятам, напоминают о себе и порой это не только наша совесть — то чувство вины, осознание собственной ошибки, горе от того, что причинил боль любимому человеку, но и что-то другое… Так произошло и с нами. Судьба испытывала наше семейное гнездышко на прочность, изрядно решив его потрепать.

Это были звонки и молчание в трубку, если подходили мама или я. И чей-то женский голос, когда поднимал папа. Я знала, это она — та самая. Его лицо, его слова о том, чтоб его оставили в покое, его руки, закрывающие передо мной дверь и его усталый голос: «доча, прости, но пожалуйста, подожди в комнате — папе надо поговорить». — И все это до сих пор обитает где-то в моей памяти.

И снова, как масло по противню — таил и растекался хрупкий мостик примирения. Мама пыталась держать себя в руках, но где уж тут, когда тебе периодически, пару раз на дню, напоминают о том, что твой муж ходил «налево». Начались скандалы, недомолвки и презренные взгляды метались, как молнии по нашей обители. Квартира превратилась в поле боя для непримиримых соперников, которых собрали под одной крышей. Спали они отдельно — мама в комнате, а папа в гостиной на диване. Как тяжко, должно быть им было. Но дать ответ на вопрос, когда всё это прекратится, никто не мог. От всей этой кипящей и разлагающей, как кислота атмосферы, меня мутило. Не хотелось никого видеть, и, не зная, что придумать, чтобы вернуть нашу в жизнь в прежнее русло, я все часы напролет мысленно изводила себя.

И вот вечером, точно по заказу, когда родителей не оказалось дома, я сняла телефон и, услышав проклятое молчание, не выдержала, высказала всё, что наболело — за себя, за маму, за папу.

— Шлюха! — задыхаясь от собственного откровения, раздражения и нетерпения, отвесила я. И продолжила, уже срываясь на крик: — Перестань сюда названивать! Здесь никто не захочет плясать под твою дудку. Ты никому не нужна — исчезни, сгинь, но отцепись от моего отца. Он любит свою семью, а ты лишь ошибка, черное пятно, которое он никак не выведет. Достала! Убирайся из нашей жизни! — прокричала я, что было сил, так что в горле засаднило. Я не ожидала, что во мне столько всего накопилось и от осознания только что сделанного, меня пробрало судорогой до самых костей.

— Я…я не буду больше звонить, — произнес голос из трубки. — Простите. Я хотела ответить, но не смогла — связь оборвалась. Стояла и молча, слушала прерывные, короткие, бессодержательные гудки. По стене в коридоре замелькали тени, и позади меня появилась Алиночка.

— Поля! — пищащим голосом прощебетала она, сжимая в руках куклу. — Почему ты кричишь?

— Все хорошо! Теперь у нас всё будет хорошо, — сказала я и улыбнулась самой яркой улыбкой и только я знала, чего мне это стоило.

Наш сказочный мир дал первую трещину, испытал себя на прочность и выстоял. Звонки больше не повторялись.

Для всех эти черновые страницы из нашей жизни, как старые рукописи, легли на полочку, забылись, пожелтели и медленно покрылись шершавыми пылинками.

Но никто из нас в то время и не подозревал, что это была лишь первая ударная волна. Цунами приближалось…

— Ты удивляешь меня! — сестра закатила глаза, вцепилась в пульт и стала расправляться со списком программ, нашла музыкальный канал и в комнату полилась песня Бритни Спирс — «Цирк». — Как так? Неужели, даже никогда не представляла свою свадьбу: белое пышное платье, фату, лимузин, и себя, медленно вышагивающую к алтарю. Вокруг собрались родные и близкие люди, церемония в самом разгаре и все восхищенные взгляды устремлены на тебя. А после церемонии тебя и твоего избранника забрасывают рисом и лепестками цветов с лучшими пожеланиями, а вы забираетесь в машину и уезжаете в свадебное путешествие. Я, так почти каждый день. Как сейчас помню, еще играя в барби, воссоздавая свадебную процессию, себя с ней олицетворяла. Ой, ну и денечки были.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь. Хватит витать в облаках и спустись с небес на землю. Романтизм — это уже пережиток, в жизни все далеко по-другому, нежели в сериалах. Пора бы это уже уяснить, и чем раньше, тем лучше.

— Ты всегда умеешь испортить момент. — Она обиженно закусила нижнюю губу.

Я непроизвольно хмыкнула, хотя вовсе не собиралась смеяться над её чувствами.

— Я понимаю, почему ты это говоришь, — сказала она и замолчала, и в её тоне ясно прозвучал намек. «Да?! Ну и почему же?» — вспыхнуло в моей голове. — Давай, скажи же это! Но она не сказала, избежав контакта лоб в лоб.

При иных обстоятельствах, возможно, я бы продолжила спор. Но в этот раз я решила этого не делать. Смысл? Ей просто не хватает понимания того, что я уже никогда не стану одной из тех, кто может себе позволить мечтать и загадывать на будущее. Пожав плечами и отойдя от столика, я двинулась по траектории в коридор.

— Кстати, звонили из больницы, твой рыцарь в белом халате, — болтала она, увязавшись за мной.

— М-м-м… и что ты ответила?

— Сказала, что ты взяла меня в заложники и постоянно удерживала под дулом пистолета.

— Теперь меня посадят? — спросила я с присущим мне драматизмом.

— Нет, тебе дали время подумать и прийти с повинной. По-моему, он душка.

— Круто.

— Так, что подумай, правонарушительница, у тебя есть шанс — отделаться условно.

— Пойду, подотрусь им, — кинула я через плечо, двигаясь в туалет.

— И это говорит та, у кого предки аристократы, — всплеснула она руками.

— Ага, были когда-то, — сказала я, садясь на унитаз, пинком захлопывая дверь, таким образом, отгораживаясь от нее. Тактичного способа не было. Затем, дернув слив, подошла к раковине и включила кран — полилась вода, я стала чистить зубы. На ум пришла мысль о том, что смежный санузел — это упущение прогрессивного строительства. Нет, вы только представьте: кому-то в душ, а кому-то на горшок и что делать? Никакого тебе уединения.

— Мне нужен твой ноут, воспользуюсь? — сказала я, выйдя из уборной кабинки.

Она скорчила недовольную гримасу:

— В верхнем ящике письменного стола.

— Спасибо — пропела я, кликнув по вай-фай.

— Ты руки мыла?

Я дотянулась до кресла и, ухватив подушку, запустила ее в сестру.

— Ай! — подушка попала в плечо. — Ну, сейчас ты получишь!

— Промахнулась, — возгласила я. Перьевой снаряд, предназначавшийся для меня, пролетел со свистом и впечатался в шкаф, а следом и второй упал чуть подальше от своего соплеменника. — Я же говорю — мазила!

— Ну, ладно, — отдышалась сестра. Вскарабкалась на постель с ногами и вот самая увлекательная игра в «войнушку» уже идет полным ходом. Ведутся активные военные действия: в меня и обратно летят игрушки, одеяло, вещи и все те же подушки. Пух, перья, визг, хохотание, гонялки друг за другом по всем комнатам.

— Ой, всё, сдаюсь! — изнеможенная я грохнулась на кровать, закрываясь и маша руками.

— То-то же, — с королевским смехом заявляет сестра, плюхаясь рядом.

Мы переглянулись. Я умолкла, набрала в грудь воздуха и залилась смехом.

— Ты чего?

— Нет. Ничего, — задыхаюсь я от смеха. — Но, дом у нас кувырком.

— Э? — сестра приподнялась и оглядела местность. — Блин, — простонала она. — Мне мама и так приказала убрать свою комнату до их возвращения от бабушки, а из-за тебя я теперь до конца года не разберусь. Меня придушат.

Из-за меня? — я села на кровати и подняла подушку. — Ты ничего не путаешь?

— Нет! — сказала она, нащупывая что-нибудь для обороны.

Но второго раунда не было. Зажужжал телефон, и сестра скрылась в моей комнате, закрыв дверь.

Я посмотрела на часы, было уже без двадцати двенадцать.

— Ни дать, ни взять, — подшутила я сама над собой и, плюхнувшись за ноутбук, тут же забралась в паутину сети. Напечатала и отправила:

«Как правильно прожить с единственной попытки?».

В этой пустоте бескрайнего сетевого пространства. Я даже не заметила, что была не одна.

«Это словно, как поймать вспышку света — нереально!».

От неожиданности дернувшись и застыв, я прижалась к спинке стула. Придя в себя, помотала головой, пытаясь избавиться от оцепенения, только что охватившего меня.

«Чужак?».

«Да».

«Не ожидала».

«Вчера?».

«Что?».

«Ты пропала».

«Знаю».

«Ты в порядке?».

«Ты в порядке?» — сколько раз я уже слышала эту фразу. Столько, что и не счесть. Представьте, что вам, вместо доброго утра или просто, когда встречают, изо дня в день будут говорить: «Вы в порядке?». Вы не почувствуете себя кассетой, той самой намотанной пленкой, которую неудачно зажевал магнитофон?! А вот у меня это вызывает чувство неполноценности, как будто, в меня тычут пальцем, шушукаются за спиной и делают вид, что заботятся о моем состоянии. Но, о какой заботе может идти речь, если делают только хуже. Неужели не понятно, что я просто хочу забыться. Напрочь и обо всем: о бесконечных капельницах, исколотых руках, болезни, больнице, врачах и их пустых утешающих словах, лекарств, безвкусной столовой еде, о реальности вокруг меня, о жизни, которой у меня больше нет и о той жизни, которая могла бы быть… Все вокруг показалось мелочным, неважным, серым и обыденным. Не знаю, как долго я просидела неподвижно за столом. Но экран компьютера давно погас, и тишина в квартире обволакивала меня чем-то липким и вязким. В глазах все ползло и мигало — это предательские слёзы опять взялись за своё — катают меня на каруселях. В ушах гудит, сдавливает и корёжит. Что-то не видимое глазу, тяжелой бетонной стеной начало давить на меня. Появилось странное ощущение тяжести в животе, и это чувство было таким острым, что в меня, словно кол вонзили, тут же перехватило дыхание и снова затошнило.

«Да что же это такое? — ловлю себя на мысли, — что за утренний токсикоз? Я же не беременная!».

И вот уже окунаю голову в унитаз. Один, два. Прощай вкусный завтрак, и да здравствует пустой желудок. Кое-как поднимаюсь, спускаю за собой и полощу рот.

— Ну и видок же у тебя, — смотрю в зеркало. Такое ощущение, что меня выкрутили, выжали и выкинули, словно тряпку.

— Бог мой, — раздается голос Алины, — я перезвоню, — говорит она и кидает телефон в корзину с грязным бельем.

— Давай помогу. — Подлетает ко мне, обнимает за талию, подлезает под руку и словно калеку тащит меня по проходу в комнату.

— Сама справлюсь, — возражаю я.

— Пустяки, — не обращает она внимания на мои неуместные замечания.

У меня ноги ватные, словно отнялись. Дышу и понимаю, что у меня одышка. Крыша едет. И почему эмоциональная активность, реакция организма на еду, лекарства и прочие превратности судьбы, осложняют и портят мне существование? Открываю глаза, голова сестры у меня на груди — ухом слушает биение сердца. Как-то, это смущает.

— Эй, — шепчу я ей. — Я вообще-то еще живая.

— Ты отключилась, — говорит она, не спуская с меня бегающих глаз.

— Не бойся, после такой-то ночки — это всего лишь утреннее недомогание. Спад. Скачок. Слабость.

По глазам вижу — не верит. Кажется, я теряю даже умение врать. Все — пора на пенсию, кости в ящик и пепел в урну.

— Комнату мою переоборудуешь под гардероб еще не скоро и даже не мечтай, — я пытаюсь как-то сгладить накалившуюся обстановку. Но, увы.

— Я вызову такси, тебе надо в больницу, — серьезный тон раздражает.

— Нет, не надо, — говорю я, приподнимаясь. — И не спорь со мной, я старше и это моя привилегия.

Ее взгляд смягчается, в уголках губ закрадывается намек на улыбку и она говорит:

— Да уж, я этого никогда не прощу родителям.

— Я улыбаюсь, слова сами выходят из меня, как по нотам струятся:

— Попроси родителей, пусть подарят нам еще младшую, вот и будешь ей командовать. Тогда будет честно, да?

— Не хочу! Мне нужна лишь ты, — говорит она и обнимает. — Ты ведь будешь всегда? — шепчет она у меня на плече. Я глажу её по спине.

— Глупая. Ну что ты, все хорошо. Все хорошо, — повторяю я, убеждая её и себя. Не помогает, не верю.

— Обещаешь? — искренние, доверяющие глаза младенца смотрят на меня и ждут. А что ответить, оригинальных мыслей нет, снова врать, а что делать? Иначе — боль, а это неприятно, сама знаю. Обнадежить, но, как и зачем? Опять боль. Сказать правду? Еще больней и трудней. Вот так и живет весь мир — во лжи, а где она, правда-то, тогда? В библии, в книгах по истории, в документальных хрониках? Нет, там её тоже нет. Да и если разобрать, что есть «правда», а что «ложь»? Если ложь, сказанная во благо, становится правдой, то искаженная правда во благо превращается в ложь? По-моему, тут все нейтрально, нет четкости. Мы сами определяем для себя, что и когда принимать за правду, а что за ложь. А если мы сами выбираем, значит, когда ошибаемся, нам некого винить, кроме, как самих себя.

— Постараюсь, — сказала я, надеясь, что это прозвучало, как можно правдоподобнее, нежели лживо. Что поделать, раз у меня не хватает духу сказать, и отсутствуют силы признаться, даже себе. Не хочу подвести, ведь обещала же выздороветь, еще очень давно. Но, увы, наши желания зачастую расходятся с нашими возможностями. И это убеждение застряло в моей голове, и давит мне на мозги. А что делать, у всех свои «критические дни». Абстрагироваться не выходит, я пыталась.

Сестра улыбнулась — вышло криво, но душевно.

Из ванной послышалась мелодия — это протестовал телефон, ему явно не нравилось его брошенное состояние среди бельевого хранилища.

— Я на секунду, — сказала она. — Скажу, что остаюсь и вернусь.

— Что? Нет! Ты идешь в школу и, это — не обсуждается. Или решила в выпускной класс не переходить, у тебя вроде, как экзамены скоро.

— Да, но…

— Никаких «но».

— Хорошо, — сдалась сестра. — Но это не конец разговора.

Я кивнула, и она скрылась за косяком двери.

Не теряя момента, я поднялась, тут же по голове что-то вдарило, хрустнуло и лопнуло, как мыльный пузырь. Голова болела, можно было даже не пытаться отрицать. Я отодвинула стул и взгромоздилась на нём — одну ногу под себя, другую перед собой. Ткнула на первую попавшуюся кнопку и экран монитора, порябев, выдал мне приемлемую картинку облика сайта. Как я и подумала, там уже красовался односторонний монолог. Глаза так и прыгали по строкам его содержания:

«Эй?».

«Ты ушла?».

«Да в чём проблема?».

«Да, действительно, а в чем проблема?» — спросила я у себя. Я его не знаю, он меня тоже. Между нами могут быть сотни, тысячи, миллионы миль. Как ни крути, мы люди разные во всех отношениях. Я отправляю:

«Ты сидишь где-нибудь на травке в Калифорнии, уплетаешь свой паек, запиваешь колой и строчишь тут сообщения не понятно за какой надобностью, а что делаю я — зависаю над унитазом, прощаясь с поглощенной пищей, слушаю свою головную боль, как музыкальный плейлист и размышляю, как же в моей жизни все зашибенно. Ну как, еще интересно?».

«Ты ничего обо мне не знаешь, но судишь».

«Ты тоже».

«Ты не позволяешь».

Я прикусила губу. Но написала:

«Что ты имеешь в виду?».

«Закрылась, спряталась и убегаешь. Так ты всегда действуешь?».

Ком опять встал в горле. Бесшумный водный поток слов, волей-неволей обрисовал мне же мой портрет, бил наотмашь. И это же самое унизительное, сказал, как отрезал, а отголоски продолжают стучать маленькими молоточками в твоей голове. А ты продолжаешь сидеть и ждать, а потом бац! — и всё иссекается.

«Может, хватит на эту тему? С меня достаточно. Ты не священник, я не твоя подопечная. Исповеди не будет».

«Я и не прошу, просто давай разговаривать. Чего ты боишься?».

«У меня правило: не тратить время на пустую болтовню. Сама не знаю, зачем тогда ответила тебе. Помешалась наверно. В общем, это больше, чем нужно».

— Чем занята? — окликнула сестра, войдя, застав меня за писаниной.

Я не обернулась, а лишь глянула на нее через плечо.

— Да так… — Я закрыла вкладку страницы.

— У… — она подошла ко мне и оперлась о стол.

Я сразу же залезла в журнал событий и удалила ссылку на сайт.

— Подозрительно, — воззвала она, склонившись ко мне. — Уничтожаешь улики? — Она перевела взгляд с экрана на меня.

— Да, от вас ничего не скроешь, мистер Холмс. Знаете, чрезмерное любопытство — это недостаток.

— Ничего подобного. Энциклопедический словарь трактует определение этому слову, как бессознательную устремленность к познанию.

— Ба… ты, никак, начиталась «Википедии»!?

Сестра фыркнула — это дарило иллюзию защиты. Тонкие бровки нахмурились. Мне стало смешно.

— Ну, уже кое-что, — я кивала, набухлив губы, как делают модели на фотосессиях для глянцевых журналов. — Молодец, сестренка. Расширяй кругозор.

— Может, хватит уже подкалывать?

Я улыбнулась.

— А ты с кем-то флиртуешь по сети, так?! Колись! — Она уставилась в упор на меня.

Это уже слишком. Меня только что сравнили с орешком, что ли?

— Что еще за «колись», а? — недовольно спросила я. — Всего лишь обычный треп малознакомых людей и нечего тут размусоливать, — я захлопнула крышку ноутбука. — Не забивай себе голову подобным.

— Ну-ну, — протягивает голосом сестра. — Кстати, через полчаса мне надо выходить, если хочу успеть к началу лекций. Что планируешь делать?

Вариант развития событий два: выбрать то, на чем хочется сосредоточиться, и усилием воли стремиться к этому, или свыкнуться с мыслью, что придется удовольствоваться тем, что есть. Забавно, но в голове сразу всплывают картинки: прыжок с парашюта, полет на воздушном шаре, путешествие в космос, спуск по реке в каноэ, прыжок с тарзанки; поездка в Диснейленд, Американские горки, карточное застолье в Вегасе, побережье Испании, пирамиды в Египте, отель на Бора-бора, покои Лувра, Эйфелева башня, каналы Венеции, закаты Тосканы; красный диплом, собственный офис, магазины, квартира, водительские права, машина, сибирская лайка, воскресные посиделки около камина с родителями в их горном домике, где чистый воздух, лес и водопад за окном. Безмятежность и спокойствие. И, кажется, до всего этого лишь один шаг, но я не могу его сделать, что-то мешает, что-то цепью прикалывает меня и утаскивает за собой, не отпускает. Куча неиспользованных возможностей снится в кошмарных снах, и настигает в дневных видениях. Следом же, думаю — заезженная история! Если вдуматься, то черты дешевого драматизма есть в каждом человеке, а во мне, так даже с избытком, как эгоизма, злости, ненависти.

— Чем-нибудь себя займу, — отвечаю я. — Посижу в креслице, почитаю, повяжу, потом посмотрю телевизор и завалюсь баиньки. Как тебе такая программка распорядка сегодняшнего денька?

У сестры лицо каменное, плавно обтекающее жалостным настроем. Противно, даже думать не хочу, какие мысли роятся в ее голове. Это выводит меня из себя.

— Ты же знаешь, — говорит она, понурив глаза.

Я резко замолкаю, осознав скрытый смысл её слов. Мне не сразу удается обрести голос. Но, как ни странно — это не задело меня, лишь гниль почувствовалась внутри. Наверно, клетки сердца уже отмерли и стали разлагаться, как трупы без морозильника.

— Знаю, — шепнула, я, глубоко вздохнув, вернула стул на место — под стол.

Тут же в мыслях сложились слова:

«Жизнь, как сотни дублей на кассете — и все, увы, не те. Пускают люди жизнь на самотек. Рутина жизни побеждает. Не подчиняясь самим себе, бредем мы по пустыни жизни в поисках истоков. Но миражом плывут видения, сбивая нас с пути. Фальшивы, лживы их содержания, но всё равно мы принимаем их…».

9 Неизбежное и постоянное

Через парадную дверь с резными стеклами. Вниз по лестнице, не по всем ступенькам, налево и вперед по улочке, через два поворота и «зебру», по главной улице, виляя между парой старичков с клюшками, девочкой, на поводке с золотистым лабрадором и толстой теткой, с безвкусной сумищей под мышкой, трещащей по телефону. Я преодолела полосу препятствий и целой, и невредимой, заняла место в очереди, вытянувшейся посередине улицы, которая начиналась от столба с табличкой расписания движения. Чему можно не удивляться — это автобусная остановка, без лавочки и навеса над ней. «Все, как обычно, для удобства», — сказала я про себя. И саркастично улыбнулась рядом стоявшей сестре.

— Ну и для чего ты так ускорила шаг? Мы не шли, а неслись.

— Ходьба — это зарядка, полезно для пятой точки и мышц ног.

— Я ног не чувствую, — проскулила она.

Прибыл автобус и народ стал плотненько в него запихиваться. Пополняя монетами специальный автомат, который установлен прямо при входе рядом с водителем. Первая партия людей трамбовала уже упакованную внутри салона, последующая — тех, кто только что туда зашел, ну а мы, как довесок, потеснили всех остальных. Набились под завязку, как в бочку, двери закрылись, и мы поплелись на резиновых шинах по асфальтовой эстакаде.

Оказывается, что Вселенной около тринадцати миллиардов лет. Я этого не знала. Но журнал в руках впереди стоящего, страницы которого мне хорошо виднелись, меня просветил: «Диаметр видимой части вселенной около двадцати восьми миллиардов парсеков — это примерно девяносто три миллиарда световых лет. Световой год — единица длины, равная десяти триллионам километров».

Все эти числа просто не укладываются в моей голове. «Десять триллионов километров или девяносто три миллиарда световых лет» — это же немыслимо долго! Столько не живут даже бактерии, но живут планеты, звезды, галактики. И если сравнить, то, как коротка и скоропостижна человеческая жизнь, по сути. Она, как нитка на катушке, тянется, разматывается, путается и как-то случайно обрывается. Иногда это зависит от нас, иногда от кого-то другого, но чаще, потому, что пришло время. Но что такое время в масштабах вселенского простора? И что время для нас? Парадоксально, но теоретически мы можем рассчитать всю свою жизнь и даже предположительное её завершение. Но то, что кажется столь логичным на бумаге с чернилами, совсем не так уж и действительно в материи повседневной реальности.

Человек, читающий журнал, был не в восторге, что я буквально заслонила ему весь обзор, изучая шрифт — откашлялся, чтобы привлечь мое внимание. Я не отреагировала, тогда он перелистнул страницу.

— Ну, вы и сноб, — скривилась я. Сестра тронула меня за рукав.

— Что, простите? — Он поправил очки, съехавшие с его горбатой переносицы. Над верхней губой проступал пот. Лицо было овальным и имело второй подбородок.

— Прощаю, — просипела я и отвернулась.

Тут же «родная кровинушка» бросила на меня убийственный взгляд.

— Что ты творишь? — раздула она щеки, испуская явное недовольство, через носовые проходы. — Провоцируешь неприятности?

— Должна же быть у человека в жизни хоть какая-то радость! — Я включила улыбку-гримасу. И стала флегматично блуждать взглядом по контингенту, обосновавшемуся вокруг нас. Потомки — Гомо Сапиенса, на вид, как шпроты в банке — есть подлиней, есть покороче, кто-то потолще, кто-то худой, как прутик, с начинкой и без. Вот один из них с умным видом знатока переговаривался по телефону, доказывая кому-то на том конце свое главенство, за ним две девицы болтают между собой, демонстрируя яркий маникюр, мальчуган лет шести рядом с мамой прислонился к стеклу. Я выкрутила голову в другую сторону и наткнулась на того, кто потреблял очередную дозу кофе. Далее стоял среднестатистический клерк с сумкой через плечо и, читая газету, жамкал жвачку. Какая-то дамочка в сером пиджаке и юбке ниже колен строчила что-то в блокноте, около нее сидел мужчина в самом расцвете сил и копошился в ноутбуке, изрядно полоща глазами оттопыренное место за случайно расстегнувшейся пуговицей на её блузке. Я мысленно пожелала ему обрести косоглазие. Напротив, повиснув на поручне, парень с огромными наушниками слушал музыку и нервно подергивал головой в такт. Рэп доносился даже до нас. Надеюсь, он не оглохнет.

Все жили своей собственной жизнью, и во мне вдруг все перевернулось, зависть изнутри пнула меня, как ребенок в утробе, но никто даже не заметил.

Всё соединялось с мелькающими за открытыми люками — проспектами и улочками, площадями и парком со скамейками, урнами, магазинами и барами, кофейнями и бассейном, а люди ходили туда и сюда — пары за ручку, мадамы на шпильках, деловые люди очень занятыми.

Я завидую их свободе. Пусть сейчас они все прикованы к своим обязанностям, но вечером, когда рабочая часть жизни будет официально пройдена, все эти людишки вернутся в свою уютную, тепленькую, до обычности, привычную жилплощадь, а я в казенные, постылые хоромы. И не на свой любимый диванчик с пледом, а на пружинистую кровать, где буду думать о насущном. Потому что, когда я в мыслях наедине с собой, я ни на секунду не могу забыть о своих проблемах. Это, как личный геморрой — всегда при тебе. И знаешь, и отделаться не можешь.

Ведь вся моя жизнь представляла собой неравную борьбу со смертью за право жизни. И даже сейчас я подсознательно думаю о том, что случится, когда у меня не хватит сил тянуть эту ношу, и смерть перетащит мой конец каната в свою сторону, я полечу с ней в пустоту? А кто-то там, наверху, просто станет наблюдать, как одна из его «дочерей» будет угасать, в очередной раз, расплачиваясь за своих прародителей. Вот так и становятся капитально циниками. Но это уже мелочи жизни.

Однако я отвлеклась. Мотнула головой, отгоняя наваждение, а автобус уже свернул на улицу, в конце которой располагался спуск в метро.

— Пойду-ка я, пожалуй, — процедила я, про себя додумав: на все четыре стороны, без всяких угрызений.

— Что? — Вид у Алины был огорошенный. Она так и замерла с открытым ртом, выпучив глаза.

— Я выхожу! — сказала я и стала, маневрируя, перетекать к выходу, сквозь живой заслон.

— Че-го? — казалось, она просто не слышала меня.

— Выхожу! — повторила я уже громче.

— Что ты опять удумала?

Я спрыгнула с подножки автобусного трапа на остановке, сестра за мной.

— Что, черт возьми, ты творишь? — выкрикнула она по-русски моей спине. Конспекты из её рук свалились на тротуар. Никто даже не посмотрел на нас.

Я развернулась:

— Я не вернусь, не хочу, устала, — слова исторгались из меня, как вино из бутылки, которую откупорили. Они просто потекли рекой. Меня пробило на откровенность. — Ну же, пойми меня правильно?! — заканчиваю по-английски, словно, это что-то изменит, внесет новый смысл.

Лицо Алины стало потерянным — осунулось, на миг мне показалось, что даже посинело, как будто, она надолго задержала дыхание под водой, и мимолетом забыла вдохнуть или решила этого попросту не делать.

Но мои глаза были непроницаемы, мозг работал на полную катушку, я не намерена была останавливаться, надо было выговориться.

— Прости меня, но я просто не могу вот так претворяться и жить, изображая, что ничего не случилось, мне это не под силу, — я говорила на родном языке, но он казался мне чужеземным. — Рано или поздно, но это случится, и мы не можем этого отрицать. Тогда, какой смысл во всем этом: в таблетках, капельницах, обследованиях? Зачем делать из меня тепличное растение, держа под присмотром врачей? Набивать пестицидами и прятать от всего. Отрицать неизбежность, конечно можно, но это не спасет меня. Я знаю, что меня ждет.

Сестра судорожно качала головой, словно не веря, что всё это я говорю ей и сейчас. Она не принимала моих слов. Она выталкивала их из своих ушных раковин, выбивала из мозговых впадин и, сжимая челюсть, покусывала нижнюю губу.

Я причиняла боль, такое отношение с моей стороны было ей очень непривычно, но наверно, настал именно тот момент, когда ангел, вступая на другой путь, теряет свои крылья. И я была сейчас той самой — падшей.

Тишина. Многозначительная тишина — такая ощутимая и липкая, как смола, кленовым сиропом лилась с неба. В ней вязли машины, люди, животные и даже птицы застывали в ней, как песчинки пыли в струях солнца. Мир замер, все исчезло, и только мы остались на арене жизни — как перед страшным судом.

— Ты себя, вообще, слышишь? — выплевывает она.

Я прекрасно себя слышала. И сама себе внушала чувство отвращения, даже больше, чем когда-либо. Размазня!

— Знаешь, что, — подняв глаза, выдала она: — я уже начинаю думать, что тебе это нравится! Пережевываешь своё состояние, как ириску, ты, что это, специально делаешь? Возвела себя в статус — писаной торбы и носишься, носишься… Знаешь, как это выводит! Ты хоть раз задумывалась, а каково остальным? Папе, маме, мне? Нет же, ты не думала, потому, что если б думала, то поняла, как всем хреново! Ты что, великая мученица? Еще не свихнулась постоянно чудить и делать то, что взбредет в голову. Решила, на тебя всем наплевать, что ли? Да ты для нас — центр мира. Родители не спят по ночам и уже полгода живут на успокоительных. Ну, тебе же невдомек, ты же у нас всем обделенная. Хочешь правду? Я тоже не каменная, у меня есть чувства и эмоции. И все мне это уже поперек горла! Я устала, пресмыкаясь, прыгать на задних лапках, и всё держать в себе, как это делают родители. — Она говорила на английском языке, поэтому люди уже оглядывались в нашу сторону, но мне было плевать. — Я тебя люблю, но я не могу смириться, во что ты превращаешься. — Она сглотнула и тяжело выдохнув, продолжила: — Может ты права и мне никогда не понять твоих чувств. Однако, мне не меньше больно от того, что ты вытворяешь, говоришь и думаешь. Я понимаю все перепады твоего настроения, но стараясь помочь, я почему-то оказываюсь в дураках. Почему все, кто пытается быть полезными, сблизиться и поддержать тебя, сразу зачисляются в статус врагов?!

У меня звуков на ответ не нашлось, бескрайняя пустыня простиралась внутри, в которой меня бросили одну. Я даже не подозревала, что сестра когда-нибудь заведет этот разговор или сразу исключила такую возможность. Глупое, наивное самовнушение. Бесспорно. Поэтому в недоумении, уставившись на неё, я продолжала стоять на месте, пока один из прохожих не задел меня плечом.

— Извиняюсь, — пробурчал пижон, но это был камень в мой огород. Походивший скорее на «свали с дороги», чем «извиняюсь, что налетел на вас».

Когда я раззявила рот, чтобы выложить всё, что я думаю по этому поводу, он уже растворился в толпе, как мыльный порошок в воде. Я спешно подавила желание продемонстрировать свои знания по ненормативной лексике английского языка. И тут прозвучал отстраненный голос сестры, в нем вибрировали нотки усталости и чего-то еще, чего я не смогла расшифровать:

— Знаешь, а я уже несколько месяцев, как созрела для этого разговора, но не хватало храбрости. А сейчас могу откровенно сказать тебе — хочешь, можешь ненавидеть весь мир, это твой выбор, но от этого только тебе хуже и будет. Я все сказала, — и с этим безжизненным тоном, она принялась соскребать с асфальта тетрадки и пособия.

Во рту внезапно пересохло. Я съежилась. Это был своеобразный шок и потрясение. Все усилия воли пришлось пустить на то, чтобы дышать и не отключиться. Подобное оглашение приговора должно было вызывать у меня более осмысленные эмоции, но вызвало лишь одну — тупую растерянность. На меня только что вывернули ведро с помоями или я получила бесплатный урок — «вся правда о вас!»? Да, жгучий характер и острый язык — эта наша коронная черта. Обижаться можно только на саму себя, как говорится, напросилась — пожимай теперь плоды своего деяния. Отчитали, как нашкодившего школьника. Без капли снисхождения. Еще немножко и я точно, начну обдумывать своё поведение. Младшая поучает старшую. И куда катится этот мир?

Подняв свои пожитки, сестра пошла на меня и на тебе — прошла мимо.

Я оцепенела, только и скрипнула челюстями, пытаясь выжить из себя хоть что-то, когда она всё же замедлила шаг и, развернувшись, подошла ко мне.

— На, — пихнула мне телефон. И тут же сунула мне в руку бумажку в сто долларов. — Хотела свободы? Можешь смело делать, что хочешь. Станет плохо — набирай «911». Но учти, тебя еще связывает обещание помочь мне с географией, так что, если надумаешь умереть, сильно пожалеешь. А я иду на занятия. Удачного дня! — Она отвернулась и, махнув мне рукой, держа спину, промаршировала в сторону подземки.

Такого поворота я и вообразить не могла. Вот так, думаешь, знаешь человека, а на деле-то выходит совсем наоборот, что ничего не знаешь. А ведь, что не говори, она права и от этого еще скверней. Возникает чувство вины за постоянную трату времени впустую, а это гадко. Будто мне тринадцать, сейчас вернется мама с работы, а я не могу оторваться от экрана телевизора с «Чародейками», чтобы закончить уроки и сделать уборку.

Хочется заткнуть ушки берушами от громких мыслей в котелке, что грызут меня, накрыться сверху подушкой и приступить к засыпанию — просто напросто отрубиться, выключиться, как не исправный прибор и забыть, что когда-либо существовал. Если бы можно было вот так взять и стереть себя из жизни, а потом переписать заново свою личность. Потому что, что такое личность — безликая, одна из многих, фигура и как много требуется лет, чтобы она превратилась в индивид. Некоторым и жизни не хватает. Но мы отчаянно стремимся к этому — обтачать, создав идеальную огранку для себя. Загоняемся, словно мы подарок, который вот-вот надо преподнести, и нам срочно нужна подходящая, оригинальная, модная упаковка, ведь так мы будем выглядеть дороже, выгоднее на другом-то фоне. Может, так оно и должно быть, в конце концов, во всем изначально лежит три позиции — это случай, конкуренция и наше желание первенства. И жизнь — не такая простая штука, обычный подход не подойдет, да и не должно быть все так просто.

Последнее время я была слишком эмоциональна, чтобы объективно что-то судить. Может, всего лишь иметь шанс на большее и лучшее — не это ли счастье?

Если подумать, то не так уж это и сложно: упал — поднялся, потерял — соберись и ищи, сломал — почини, больно — терпи, хочешь — делай всё, чтобы это заполучить и неважно, сколько сил потребуется растратить, а преодолел — выдохни и наслаждайся. Ведь главное, чтобы у проблемы было решение — возможность справиться или исправить.

Но с другой стороны, своими убеждениями мы только программируем себя, заставляем верить в хорошее. А где? Где оно — это прекрасное и совершенное?

Вся жизнь — это сплошная дилемма. Перед нами всегда возникает развилка — три дороги, три разных пути. Вот только выбрав какую-то одну, мы уже не узнаем, что бы произошло, выбрав мы две другие. И почему в нашей жизни нет кнопки — «перемотка»? Вот мне функция — «возврата» просто необходима. Тогда бы в моей жизни было меньше бед, ошибок, разочарований, да и другим в отношении меня было легче.

«Вот такая моя слезливая история, где в меня верят сильнее, чем я сама в себя» — подумала я. Пора менять тактику.

— Эй, — окликнула я сестру, поравнявшись и пятясь назад, как рак. — Значит, ты меня бросаешь? — сказала я, обдумывая: проигнорирует или нет.

— Ты сама себя бросила, и походу, даже этого не заметила, — сразу огрызнулась она. — Что ты имеешь в виду? — ответила я, хлопая ресницами. По моему лицу расплылась дьявольская улыбка, когда она перевела взгляд на меня.

— Ох, Полин, — выдохнула она, присмотревшись ко мне. — Ты просто не выносима. — Она улыбнулась и поддела меня плечом. — Ты переворачиваешь всё с ног на голову, и это кажется тебе в порядке вещей?!

— Мир? — я оттопырила мизинец.

Алина искривила брови, и они сошлись на переносице, она всё еще раздумывала, а потом со смехом произнесла:

— Мир! — и ухватилась за мой палец.

Я обняла её за плечи, и мы сделали несколько шагов в одну ногу.

— Можно, я всё же оставлю те деньги, что ты мне дала? — пропела я.

— Нет! — тут же отсалютовала она. — Это моя заначка на черный день, которой я с тобой щедро поделилась.

— Моя добрая фея-крестная, ну пожалуйста!

— Это чистой воды вымогательство, — заметила она.

— Ну и что, считай это пожертвование нуждающимся.

— Это ты про себя, что ли?

— Ага.

— Ты просто…

— Знаю! — я расплывалась в лукавой улыбке.

Она ответила тем, что обвила меня руками и сказала:

— Что теперь?

Я сжала зубы:

— Без понятия.

— Хочешь, ты можешь посидеть в кафе не далеко от школы. Я и Майкл потом планировали собраться где-нибудь, так что будем рады твоей компании. — Она тонко улыбнулась, почти призрачно.

— Третий лишний…

— Я же стукну тебя, если не перестанешь нести чепуху!

Я задрала подбородок повыше, проворачивая ее последнее предложение в уме. — Маловероятно, — в заключении парировала я.

— Думаю, ты права. Я тебя просто задушу!

Я расхохоталась на столь мнимые угрозы.

День был уже в разгаре. Стояла ясная погода и бескрайнее голубое небо простиралось над головой, под прямыми лучами солнца грели бока — здания, деревья, статуи, а мы тенью вползали в метро.

Вступив на платформу, я внезапно почувствовала что-то леденящее, легкая дрожь сыпью выступила на коже, мне показалось, что чья-то рука прошла сквозь меня и сдавила моё сердце в своем кулаке. Люди с разными выражениями лиц, фигурами, очертаниями, характерами и внешностью сновали вокруг нас вровень движению поездов. Я посмотрела на телефон, который до сих пор находился у меня. На часах было — 13:28.

— Черт, я могу опоздать, — звучный голос сестры молнией сверкнул передо мной. — Этот профессор Хэйл — дьявол и предмет у него под стать — математический анализ, — продолжала она вещать. Я не переживу десятый класс! Его лекции, практика, для меня, как двухчасовая экскурсия по кругам ада. И я её наматываю уже не один месяц. Знаешь, сижу и думаю, как бы прикинуться бревнышком, чтоб он не вызывал меня к доске. Это же такой позор! Он просто любитель публичных унижений! И я — его любимая жертва. Так и слышу… а это на примере покажет нам мисс Айрина, еще и имя мое коверкает, — передразнивала она, показывая мне манеру препода. — Расстрелять его! — выдохнула она. — Я уверена, что такой злодей живет один, а вместо девушки у него книги, кот или попугай, и замороженная еда из морозилки.

Я тихо засмеялась, стараясь не обращать внимания на мой внутренний дискомфорт.

Сейчас нет ничего проще, чем сесть, закрыть глаза и помечтать. Пять секунд и где-то позади — город с его вечными проблемами и хлопотами, соседи с ремонтом, шум, гам, суета, толкучки и очереди — ничего нет. На миллионы миль — джунгли — зеленые, густые, непроходимые. Воздух такой чистый, что, кажется, у него даже есть вкус. Где-то журчит ручей — это бьющий ключ из земли делится своей энергией и силой. Молочные реки простираются по небу и высоко под солнцем парят свободные птицы. Все едино. Все живет в гармонии. Нет никого лишнего.

Но отпустив воображение, можно лишь грустно улыбаться. Ничто тут не отличается красотой и изящностью, скорее наоборот, попадая в подземку в первый раз, получаешь солидную дозу шока от грязи, запаха, царящего там, крыс, постоянно снующих по железнодорожным путям, а в безлюдное время даже и по платформе, я не видела, но считаю это оправданным слухом.

Проводя пальцами по железным перилам, краю обшарпанной обивки сидения, могла бы и по разрисованному граффити стеклу, но до него дотянулась только глазами.

Бесконечное хождение между вагонами во время движения поезда, выкладывание ног на соседнее сиденье беспринципными парнями и обливание соседей кофе, соком, содовой при встрясках. Поцелуи взасос, крепкие объятия и другие проявления очень дружеских чувств — вообще норма. Куда не погляди кто-нибудь обязательно стоит, приклеившись, друг к другу и лижется. Тошно. Я попросту презираю таких людей, никакой эстетики поведения. Почему то, что в девятнадцатом веке боялись показать, даже оставшись наедине, теперь запросто демонстрируют на каждом углу?! Неужели так трудно обойтись улыбкой и поцелуем в щеку? Они бы хоть раз подумали, а каково тем, кто стоит рядом? Мне вот, например, неприятно.

— Ты прожжешь в них дыру, — шепчет Алинка. — Не стоит завидовать, — её рот искривляется в полупрозрачной улыбке, тающей, как первый снег.

Я закатываю глаза и, уперев локоть в колено, вкладываю в него челюсть, выдыхаю, изучая пол. На нем втоптанные жвачки, отпечатки от грязных бутсов, наклеенная реклама, царапины. «Ну и как привыкнуть ко всему этому?» — думаю. Разве только загородиться равнодушием и вытащить засохшее терпение. Впрочем, мне не привыкать. Ведь я умею это лучше любого другого.

После четырех остановок в направлении по линии: Астория-Дитмарс-Блед, пешей прогулке до площади Юнион и очередного покачивания в вагоне с бесчисленным количеством остановок в направлении Парка Пелхэм-Бэй, мы добрались до конечного пункта назначения. Hunter College High School — это место, куда была переведена моя сестра после нашего переезда. Почему именно туда? Вы не поверите. Мамина одноклассница, с которой они еще в СССР сидели за одной партой в школе, оказалась там лектором и фигурой не последнего звена. А так как все эти годы они поддерживали связь, она сразу предложила помочь, дабы облегчить сложившуюся ситуацию. Поэтому особых трудностей с поступлением не возникло, да и прекрасное владение английским и отличные оценки по предметам моей сестренки, сыграли только на руку. Она всегда успевала во всем, ей мало что давалось с трудом, ну, не считая географию, какой она попросту не интересовалась и алгеброй, которую мы взаимно ненавидели вдвоем, но разница все же присутствовала — я её просто напросто не понимала, а её она утомляла. «Цифры и никакого полета фантазии» — утверждала она и недовольно фыркала. Хотя при надобности всё могла решить, чтобы там не утверждала, а я могла просидеть не один час за примером, так и не решив его. Да, что не говори, а папина любовь к точным наукам, увы, нам не досталась.

Я была гуманитарием до мозга костей и склонна к творческим начинаниям, а сестра попросту летала в облаках. Но даже в этом мы больше походили на мать, нежели на отца. Недаром в нас текла кровь далеких предков французской аристократии, принадлежавшая корнями к знатному роду — властительная, но утонченная натура была у нас в крови. Мы всегда оставались на плаву и выходили с гордо поднятой головой из самых сложных ситуаций — подчиняя себе, добиваясь своего, заставляя себя или находя компромисс. Всё проходило и забывалось. Может потому, что мы были друг у друга и старались держаться вместе, поддерживая в трудные времена, но я не всегда это ценила. Своего рода я была той самой паршивой овцой, не вписывающейся никуда. Слишком уж противоречива была моя семья, и каждый нёс что-то в себе. А мне так хотелось иметь волшебный ластик, каким можно было бы затереть за собой, создав идеальную биографию. Ведь я столько раз врала, что сама уже забыла, а где же настоящая я? Но в нашем мире даже время оставляет следы или скорее люди, живущие в нём, и это — те изъяны, раны и памятники о причиненной боли, которые «мы» оставляли своими собственными руками.

Сколько войн, сколько разрушений и жизней мы отбирали у себе подобных, усеивая костями землю? Но за что мы сражались? За землю, которая и так принадлежит нам. Неужели дележка её на более большие куски — это главная цель жизни человечества? Куда девается разумное мышление и почему раз в столетие люди забывают о предыдущих потерях, и начинают упорно двигаться к новым. Если кому-то так не хватает смертей, то почему бы ему не зайти на портал новостей и не посмотреть статистику смертности? В одном только моем госпитале в сутки умирает от двух до пяти человек, а сколько от аварий, несчастных случаев, катастроф, взрывов и терактов таких людей умирает по всей стране, а на всей планете? Столько, что и подумать страшно.

И вот с этими мыслями я смахнула с глаза слезинку, не понимая, как только подобное закралось в мою черепушку.

— Что такое? — тут же спросила сестра.

— Просто глаза слезятся, может, что-то попало: ресница или соринка.

— Серьезно, дай я посмотрю? — сестра наклоняет мою голову к себе. — Странно, я ничего не вижу.

— Всякое бывает, — я пожимаю плечами и натягиваю смайлик на свои губы.

— Ну, так мы договорились? — спрашивает она.

— О чем?

— Подождешь меня в кофейне?

И прежде, чем я успеваю сказать, что мне, конечно, будет очень приятно нюхать запах кофе и облизываться, глядя на попивающих его, как телефон в кармане моей длинной юбки начал вибрировать.

Я вытащила и передала его сестре:

— Думаю, это тебя.

Она приняла его и мельком взглянув, перевернула, выставив напоказ мне дисплей. Там красовалась физиономия Майкла с ней в обнимку. Это была фотка, напоминающая те, что делают в кабинке быстрого фото.

Она ответила:

— Да, привет. Что? Нет! Перед парой не могу, опаздываю, после. Ага, как договорились, — с этими словами она быстро отошла от меня и что-то еще сказала. После чего отключилась и вернула телефон мне.

— Зачем? — уставившись, спросила я.

— Чтоб не скучала, — она сделала прощальный жест рукой: — мне в душный класс, а тебе вниз по улице и по переходу налево. Да, и позвони мистеру Итану, его сотовый есть в истории звонков.

— Ага, сейчас, спешу и падаю, — на одном дыхании протараторила я.

— Увидимся, и веди себя хорошо! — подмигнула она, плавно смешиваясь с потоком школьников.

— Ага.

«У каждого тут текла своя жизнь, но лишь у меня — не по собственному выбору» — подумала я. И почему я всегда зависела от обстоятельств? Школа, тусовки, пустая болтовня, пижамные ночевки, поездки по обмену, запланированные встречи — это всё относительно, не так ли? Но, тогда почему, я всё равно этого желаю. Хоть и говорила себе, что это невозможно, сама от многого отказалась, решив, что так будет больней, а в итоге стало лишь невыносимее.

После приезда в Нью-Йорк, как-то вечером папа зашел ко мне в комнату и спросил:

— Ты не хотела бы продолжить обучение в колледже?

«Это что, такая шутка?» — У меня живот ухнул в пятки.

— Нет, спасибо, — ответила я, стараясь не сорваться.

В голове сцена — зал, стулья, заполненные людьми. Микрофон. К нему подходит человек в костюме — это директор и сообщает: «Мальчики и девочки, я с прискорбием сообщаю вам, что одна из наших студенток ушла из жизни». Тут прозвучит моё имя и фамилия, но это ни к чему и так все знают, что речь идет обо мне. Он начнет рассказывать, какая я хорошая и ответственная была, но это все будет ложью. Потому что, я точно уже не была бы паинькой и той послушной, что когда-то. А скорее стала большой занозой для его задницы. После пламенной речи в мой адрес, объявят минуту молчания, а следом те, кто знал, начнут хором давиться слезами, и те, кто ничего не знал, наигранно плакать без остановки, как будто на них наложили миссию великой скорби. И кто-нибудь обязательно подумает, что-то наподобие: «надеюсь, это продлится подольше, как раз уроки закончатся. Вот будет клево!».

— Почему? — спросил отец и, сложа руки на груди — уперся в меня взглядом. Такую позу он принимал, намекая, что готов выслушать. Наивный!

— Не хочу и всё! — В моем голосе звучит раздражение. И он замечает это, но ему все нипочем.

— По-моему, было бы здорово, — спокойно произносит он. — Новый город, новое место учебы, новые друзья. Разве не заманчиво? — продолжает он распинаться.

— А я вот не считаю, что это — хорошая идея. — Я сдвигаю брови и смериваю его взглядом — пытливым, презренным, обвиняющим.

В комнате становится хмуро и промозгло. Даже отопление не спасает. Папа ежится, но не от холода, а от моих ершистых слов.

«Пусть — думаю, — тогда перестанет лезть ко мне с глупыми предложениями».

Я, молча, отворачиваюсь и жду, когда он свалит. Но вот незадача, он все еще здесь. Меня зло берет.

Я слышу шаги, и вот клетчатые тапки уже стоят возле меня и прежде, чем я поднимаю глаза на их хозяина, его рука гладит меня по волосам, словно я ребенок, который нуждается в ласке и обожании.

Мне не по себе, я чувствую в своём теле что-то такое, что отторгает всё это и, не испытывая его терпение, я отодвигаюсь.

— Перестань, — говорю, — я не белье, чтобы гладить меня. Да и ты, по-моему, не утюг! И если ты не заметил, то сообщаю — я давно уже не маленький ребеночек!

Похоже, он меня не слушает и, опустив руки на мои плечи, сжимает их. Я чувствую — он дрожит.

— Ты была и будешь для меня моей маленькой дочуркой.

Меня коробит, как будто температура под сорок и у меня жар. Достала вся их забота и опека — хоть в петлю лезь! Мой гипоактивный мозг истерит, но прикусив язык межу зубами, я удерживаю едкие слова в себе.

— Просто знай, что если захочешь поговорить, я здесь, рядом. И так будет всегда, всегда, — повторяет он, делая упор, словно дает какой-то обет.

Я смотрю на него таким взглядом, словно спрашиваю «правда?», но говорю:

— Спасибо, пап, я знаю.

Он похлопывает меня по плечу и, одарив улыбкой отца, той, с которой одаривают родители своих деточек, испытывая гордость за них, выходит. За закрытой дверью я слышу приглушенный голос мамы, который спрашивает: — Ну, что она сказала?

Я не слышу ответ, потому что папа скорей всего качает головой.

— Ну и хорошо, — успокоившись, говорит мать. — Ей ни к чему лишние волнения, надо подождать и всё наладится.

Я позволяю себе расплакаться и с каждой слезинкой ненавижу себя еще больше. Я улавливаю, как родители идут по лестнице и как кулак отца врезается в деревянный наличник, как ахает мама. Я, словно обретя рентгеновское зрение — вижу, как в нем образуется вмятина, как сыпется побелка с потолка и как сильный, неустанно работающий мышечный насос, размером немного больше человеческого кулака постепенно ослабевает, теряя функциональность. И это напомнило мне картинку из интернета, когда я изучала очередную статью с кричащим заголовком — «Пороки сердца». Там было изображено красное сердце, собранное из пазлов, но только в нем не хватало пары заполненных мест, вместо них были пустые белые пробелы…

Пристанище кофеманов представляло собой по планировке студию. Один этаж, большущие стекла, доска с мелком снаружи, где выписывали особенности сегодняшнего меню, несколько столиков, расположенных по бокам от входа и горшочки с пальмами, а сверху всего этого зеленый навес. Я зашла, ответственный сторож оповестил о моем присутствии, едва я переступила порог. Ох, уж мне, эти колокольчики, — мысленно я выговорилась.

Осматриваюсь, а народ тут просто кишит. Школьники и студенты — трепятся, пялятся в ноуты, листают журналы, перекусывают и так далее. Я вспоминаю, что недалеко тут, кажется, вдобавок, есть университет, а то и два. Иду к вытянутой витрине, до меня доносятся обрывки из разговоров и закрадываются ощущения, что я частично замешана в делах каждого из них. Обложки комиксов, фотографии Бруклина, Манхеттена, Нью-Йорка — украшают кирпичные стены, киносъемочные прожекторы в качестве светильников над всем этим, а по плазменным экранам, те, что прикреплены на колоннах, поддерживающих потолок, — крутятся лучшие пейзажи мира.

Кто-то идет мне на встречу и тащит с собой кофе, налитый в бумажный стаканчик. Запах свежесваренного напитка ударяет мне в нос. Это действует на меня, как на кошку, которой поднесли блюдце с валерьянкой. И я уступаю этому пагубному всепоглощающему желанию.

Тут меня замечают и парень с фартуком до колен, подходит ко мне:

— Добро пожаловать.

Я слегка улыбаюсь.

— Вы одна или с друзьями?

— Ко мне позже присоединятся.

— Хорошо — говорит официант. — Вы желаете, столик в зале или пройдете во внутренний двор на открытую площадку?

— Второй вариант.

Парень берет меню и идет вперед, я синхронно следую за ним. Пол превращается в каменную плитку квадратиками, солнце мягко перебирается по моим волосам, воздух сладок и бодр. Я сажусь на плетеный стул за указанный столик. Передо мной открытое меню.

— Я подойду позже, приятного отдыха, — говорит он.

Я встречаюсь с ним взглядом и слегка наклоняю голову — киваю.

Сижу и изучаю перечень предлагаемых мучных изделий, а также ассортимент кофе. В меню воплощены все традиции американских кофеен и их выпечки: чизкейки, различные салаты, пончики, тирамису, круассаны, сорбеты, милкшейки, бейглы с различными начинками.

Я ловлю себя на мысли, что хочу двойное мокаччино и тирамису. У меня буквально слюнки текут от одного представления, что я это поглощаю.

Через несколько минут, заметив мой блуждающий взгляд, ко мне подходит официант, спрашивает:

— Вы определились?

— Да, — говорю я и называю сначала кофе, потом десерт.

Он черкает это ручкой в мини блокнот, закрывает его и тянется, чтобы забрать меню. Но я мотаю головой, и он обрывает свои действия. Выпрямляется.

— Спасибо за ваш заказ.

Не зная, что на это брякнуть — мило улыбаюсь. Он отходит.

Я поднимаю глаза, через прозрачную синеву вглядываюсь в глубины неба, вперед, сквозь все семь слоев стратосферы — тропосфера, стратосфера, мезосфера, термосфера, экзосфера, ионосфера, магнитосфера. Дальше в космос, через девятую планету нашей солнечной системы — в темноту, в неизвестность, в другие миры и галактики. Если бы я только могла, но я не могу… Я заперта — здесь, в этом теле. Возможно, если б у меня был такой же охранный механизм, как у планеты Земля, который предотвращает проникновения вредных излучений, отражает радиоволны и уничтожает метеориты, проникающие в атмосферу из космоса, поддерживает необходимые условия для существования всех видов организмов — я была бы надежно защищена. Но наверно, как обычно, я много прошу. Не заслужили люди подобной мантии, окутывающей нашу планету.

Чашка на блюдце брякает о поверхность стекла, рядом же возвышается тирамису на плоской черной тарелочке.

— Приятного аппетита, — галантно произносит официант и удаляется.

Я беру ложку, наклоняю язычок сахарницы в чашку и сыплю на глаз. Затем мешаю. Пробую. Сладко кофейный вкус обволакивает язык, стремясь в мой пищевод.

Я закрываю глаза — дремлю в тени, окруженная беззаботными пальмами в огромных кадках, я не слежу за временем, а ведь оно непрерывно двигается, в каком-то искаженном смысле.

Лезу в карман и вытаскиваю сотовый. Брелок от него клацает, зацепившись за плетенку, удерживающую стеклянную крышку столика. В глянцевом экране я отражаюсь расплывчатой тенью, чернильном пятном, лужицей на асфальте.

«Замечательно» — думаю и отправляю кусок тирамису себе в рот. Жую. Параллельно снимаю блокировку с телефона, перехожу в журнал вызовов и, возя пальцем по сенсорной панели, натыкаюсь на номер без инициалов.

«Так, а вот и ты!» — говорю про себя. И подумав с минуту, делаю вызов. Гудки, а потом ответ.

— Доктор Итан Миллер, я вас слушаю.

Я молчу, испытывая его терпение.

— Я вас слушаю, — повторяет он. — Говорите. Вас не слышно.

Я отключаюсь.

Тут же проходит обратный вызов, я отключаю звук, но телефон продолжает ползти по крышке — вибрируя.

— Ну и дурак, — тихо произношу я.

Через девять звонков и восьми сбросов, я все же сдалась, ответила:

— Вы не устали? — заявляю я.

— Кто вы?

Вот те и приехали. Хорошо же врачи помнят своих пациентов.

— Ваше наказание, — ехидничаю я. Не знаю, почему, но не прет меня с ним на вежливость.

— Полина?

— Угадали, — говорю, а сама прокручиваю папину любимую присказку: «Возьми с полки пирожок, там их два, возьми тот, что на верхней полке, сдуй пыль и положи обратно».

— Ты знаешь, что ты нарушила правила госпиталя?

После этой фразы я стала думать, как бы тактично его послать. Не придумала и пока решила язвить в привычной для меня манере:

— А что, вам уже понизили зарплату или направили в кадры за трудовой?!

— Послушай, ты должна вернуться, как можно скорее.

— Ничего я не должна! Вам — уж точно.

— Подумай о себе, как твое состояние? — В его голосе есть тревога. — Покалывание в груди, затрудненность дыхания, отечность конечностей? — перечисляет он. Неужели ему не все равно?

— Нет.

— Хорошо, ты не одна? Помни, что никакого эмоционального напряжения и физических нагрузок не должно быть.

«Да, я знаю все это. И меня достало, что все мне об этом напоминают», — кричу я у себя в голове.

— Да, — подтверждаю я, скрипя зубами.

— Я надеюсь, ты понимаешь всю серьезность положения и будешь благоразумной и вернешься к вечерней смене? Иначе, мне придется сообщить руководству и связаться с твоими родителями.

«А вот и подвох. Бесит».

— Значит, шантаж?!

— Рациональные меры.

— Я взрослый человек. И имею право распоряжаться собой!

— Ты не совершеннолетняя.

Его слова цыкают в моей голове и доводят до невроза. Прежде, чем он произносит что-то еще, я почти выкрикиваю:

— Что?! Мне восемнадцать лет и я гражданка Российского государства, а не одного из отсталых штатов Америки, где взрослым человека воспринимают только после достижения двадцати, а то и двадцати одного года. Вы что-то попутали!

Я слышу, как он выдыхает.

— Послушай, госпиталь — это не клетка, и ты не подопытное животное, но почему тогда ведешь себя именно так?

Отношения врача и пациента — сотрудничество, поддержка, понимание, уважение, сочувствие, благодарность. Но сегодня у меня нет желания соблюдать надуманный этикет.

— Это не ваша забота! Хотя знаете, если со мной что-то случится, я надеюсь, вас замучают угрызения совести. Вас лишат лицензии, и закончите вы свои дни в доме престарелых, среди «уток» и манной каши.

Выговорившись, я сняла заднюю панель телефона, выдрала аккумулятор и выкинула мобильный — в горшок с землей. Но вспомнив, что он все же не мой, вытащила и в разобранных частях водрузила сбоку стола. «Наверное, на телефоне бактерий и грязи больше, чем на унитазе» — подумала я. Унитаз мы иногда чистим, а трубку-то нет. Трогаем ее грязными руками, кладем на общественные скамейки, забрасываем на дно сумки, держим в тепле, которое действует, как парник для заразы, а еще мы даем иногда кому-то написать сообщение или совершить звонок, а вдруг этот кто-то сходил в туалет и не помыл руки? Ужас. Потом к лицу, к уху, а кто-то ведь даже грызет свой телефон. Опасность везде. Но мне-то все равно. И зачем я вообще об этом задумываюсь?

Мой кофе успел остыть, а тирамису растаять.

Меня мутит, в голове что-то трещит и бумкает. Я роняю свою голову себе на руки. Тормошу волосы, пальцы проскальзывают сквозь плотные, но мягко стянутые пряди.

— Ну вот, вон там, видите. Я же говорила!

У меня галлюцинации, потому что я слышу голос сестры.

— А, теперь понятно, почему номер недоступен.

Я поднимаю голову и офигеваю. Сестра, ее парень и персону, которую я никогда в жизни больше не хотела увидеть — его брат, стоят передо мной.

— Хай! — говорит Майкл и плюхается на стул, сестра обходит столик и садится рядом со мной. Дядя степа с ростом в два метра усаживается напротив меня. Отрезвляющая картинка. Ощущение, что меня сейчас вывернет, и это было бы фантастично, потому что в моем желудке нет ничего, кроме глотка мокаччино и одного калорийного кусочка пирожного. Я гримасничаю.

— Ты вытащил меня, чтобы я любовался на эту алкоголичку с похмельем? — сказал Нейл, откинувшись на спинку стула и вытянув руку на стол. Именно тогда я заметила, что костяшки его пальцев на правой руке замотаны в несколько слоев бинта, через которые просвечиваются полоски от йода.

Майкл толкает брата локтем в ребро, моя сестра пожирает его взглядом гадюки, того и гляди запрыскает ядовитой слюной.

Меня посетила запоздалая мысль — какого хрена он вообще здесь делает? Ну, что ж, раз хочет попасть под раздачу, я как раз на нужной волне — уже ругаюсь сквозь зубы.

— Рот закрой, — прошипела я, оскаливаясь.

Его выразительные глаза, в которых намного больше можно увидеть, чем он показывает, опять выражают свое призрение мне, как почтение.

Кажется мы из тех людей, которые уже заочно ненавидят друг друга, а встретившись, создают что-то по типу мертвой зоны вокруг себя. И я не завидую тому, кто попадает в нашу воронку.

Мы смотрим друг на друга — игра в переглядки, кто кого, начата.

Я слышу, как сестра подает знак официанту и просит принести ей каппучино и чизкейк, как Майкл заказывает два «американо», как девушка за соседним столиком рассказывает о поездке на пляж, как самолет пересекает небо, оставляя серебряный след. А я, не отрываясь от карих глаз, думаю, что секунды тянутся, как дни. Но, иногда в жизни нет выбора, и все происходит за мгновенье. — Ба… — знакомый голос оглушает меня немыслимым хлопком. — Кого я вижу?! Вот так встреча.

У меня поплыли звездочки, в голове стрельнула резкая боль, попав точно в цель.

«На помощь!!!» — проорала я панически, подавившись воздухом. Мое сердце ухнуло в груди, а потом помчалось, сломя голову, в ритме марафона на короткую дистанцию. Этот баритон я бы узнала из сотни голосов, он, несомненно, принадлежал лишь одному человеку. Я подняла глаза и встретилась лицом к лицу с Джастином. Мне сквозь землю захотелось провалиться.

— И тебе, — недовольно отвечает Майкл, Нейл молчит. Однако его замаскированный взгляд заставил меня предполагать, что у него тоже имелись какие-то претензии к нему.

Пока часы тикают, образовывается пауза, я начинаю нервничать. Для меня было слишком много напряжения. Я не могла дышать, мои мысли разбегались.

— Привет, красавица! — Он фокусирует взгляд на мне и удостаивает широкой, нахальной улыбкой.

Его слова прозвучали, как тарабарщина. Я проглотила образовавшийся ком в горле. Я словно слышала то, что он еще не озвучил. Я тяжело дышу. Ужас. Стыд. Позор. Всё это — захватило меня.

— Здравствуй! — наконец выдавила я, бледнея с каждым мгновением. Но что это? Не вглядываясь, было хорошо видно, что у Джастина — помята физиономия. Замазанный фингал под глазом, разбитая губа. — Напряжение в моих плечах ослабло. «Это я так его?» — проскочило в мыслях. Да, быть не может. Не уж-то его еще кто-то отделал? — Мои глаза оценивали его рожу, и он понял это.

Взял и направился в мою сторону, я испугалась, но не сдвинулась. Вокруг столько людей. Он не посмеет и пальцем тронуть меня. Вчерашнее не повторится больше никогда. Никогда не позволю кому-то лапать себя против воли.

— Прошлой ночью мы не закончили, так? — он сказал это намеренно тихо, что даже сестра, находившаяся ближе всех ко мне, вряд ли расслышала хоть что-то.

Его слова ранили. У меня перехватило дыхание, и я сфокусировалась на том, чтобы спокойно сделать выдох и не казаться взволнованной. — Да пошел ты, — выплюнула я. На что он кинул мне усмешку и, упершись одной рукой в спинку моего стула, а другой об край столика, наклонился еще ближе, прошептал:

— Так что, обязательно доведем это до конца, — его пальцы потянулись к моим волосам.

— Не прикасайся ко мне, — выпалила я, напрягая связки. Но заметив недоуменный взгляд со стороны, смягчила тональность и с улыбкой заявила: — Если сейчас ты не отвалишь от меня, и я услышу что-то еще в свой адрес, то я прямиком отсюда поеду в полицейский участок и накатаю на твою задницу заявление о попытке изнасилования. И это уверенно подпортит твою репутацию.

— Детка, не играй со мной.

— Играть с тобой будут в тюремной камере, во всех позах. — Я сделала жест рукой, якобы поправляя мешавшие пряди, тем самым продемонстрировав вчерашний порез. — Правда, мило? Но куда милее будет экспертам ползать у тебя по кровати, собирая мои волосы, которые там остались. Изымать кассеты с камер слежения и допрашивать тебя.

Я отстранилась, утонув в мягкой сидушке стула, и со злорадством заявила: — Рада была тебя видеть!

Его глаза сузились, он переменился в лице, довольная мина сползла, как краска с полотна. Я едва прочитала ругательство, которое он прошепелявил одними губами.

«Кусок дерьма и есть дерьмо!» — я мысленно высказалась.

— Ну, не буду мешать. — Он выпрямился и отошел.

— Кто это? — писклявым голоском спросило блондинистое тельце, пытаясь утолить собственное любопытство.

— Ага, нам интересно, — вторил её клон, занимая столик позади нас.

— Это же та самая! — сказал парень из их компании. — С твоей вечеринки.

— О, да, — довольно высказал Джастин.

В это время подошел человек из обслуживающего персонала, а вешалки в коротких платьях на платформах удалились в дамскую комнату.

— И вы с ней?

— Я переспал с ней. И не раз, поверь. — Он говорит это нарочно громко, так, чтоб не только я слышала.

После этого, я чувствую кучу глаз, сверливших взглядом огромные дыры на моем затылке. У меня горит лицо, дыхание сбилось, заставляя внутренности сжиматься от недостатка кислорода. Я пылаю, жую губу, подтягиваю пальцы руки к себе, ногти издают шкрябующий звук об стекло.

— И как это было?

— Ну… — Он играет на моих нервах. — Сказать по правде…

Я несусь по кругу на каруселях. Земля вертится, все мелькает и дребезжит. Я наслаждаюсь качкой. Моя гордость рвет и распирает меня.

Я вскакиваю и под взглядом отходящего официанта, заинтересованных посетителей, — предстаю перед этим сказочником. Я мысленно собираюсь, ожидая и не сводя с него глаз. Злоба и ненависть окутывают меня, пробираясь сквозь ауру.

— Может, хватит распускать слухи о том, что я с тобой спала? — Я держалась стойко, выдирая из себя слова.

К разгорающемуся трагодрамотичному представлению возвратились крашеные особи женского пола. Следом приехал и их поднос с заказом.

— Детка, чего ты стесняешься, ведь все, правда. Нам же было хорошо. — Его взгляд прополз по моим формам и уперся куда-то за меня. Улыбка оголила крупные зубы.

Я тыкаю пальцем ему в грудь.

— Ты придурок. Оставь меня в покое, — произношу я невнятно, кажется, начался отлив адреналина из крови, меня немного трясло, а зубы стучали от нервов. Мне было до жути омерзительно.

— Ну вот, а вчера твой голос не звучал так разнообразно. Только — ах, ох, и да, Джастин. — С его рожи не сходила потешная улыбка, а гоготание его друзей растаптывало меня, как маленького жучка.

Звук отчетливой пощечины раздался сразу же, как моя сжатая в железную линию рука полоснула по его самодовольной роже. Я дышала через раз, грудь тяжело вздымалась и опадала. Поэтому мне потребовалось собрать куда больше сил, прежде чем сделать глубокий вздох и сказать:

— Ну что, секс со мной был таким же классным, как эта пощечина?! Надеюсь, что моя пятерня оставит столь неизгладимый след на этой щеке, как и твоё воображение о проведенной ночи со мной.

Я развернулась, чтобы отойти, но легче мне не было, на самом деле хотелось схватить его и выбить душу.

— Ну, уж нет, постой! — это прозвучало, как приказ, его рука впилась в моё запястье. «Дэжавю» — это было моей первой мыслью, ударившей по моему самолюбию.

Я скосила на него глаза, словно метнула молнию. Игнорировать тестостерон, зловеще светящийся у меня в глазах, как минимум, недальновидно. Моя ярость выходила за пределы контроля. Но между этим, ужас прошлой ночи обдавал меня ветром живых воспоминаний и ощущений. От одной мысли того, что вчера почти произошло, у меня закружилась голова. Но я и виду не подала. Я предпочитала думать целенаправленно и, переведя взгляд от своей руки на его, решила, что если ему не хватит мозгов сейчас же отпустить меня, его руку я ему сломаю, не знаю как, но я постараюсь.

Он наверно прочитал это в моих глазах, потому что освободил меня от своих лап. Я тут же сдернула салфетку с их столика и отерла то место, где его пальцы касались моей плоти. Затем, свернув вовнутрь и скомкав, швырнула демонстративно перед ним.

Он поднял бровь и его рот съехал в искривляющее положение.

— Ты думаешь, что слишком хороша для меня, но ты просто шлюха!

Меня передернуло от его вульгарных слов. Он сказал это так спокойно, что мой разум оцепенел, утратив способность думать.

В это мгновение кулак Нейла пролетел в сантиметре от моего уха, со свистом, как в замедленной съемке и со спецэффектами. Не успела я понять, что происходит, как из носа Джастина хлынула кровь. Яркая, алая, словно закат, она окрасила его светлую рубашку. — Твою мать! — тут же выругался он, оправившись от удара. — Что за бля*…?! — его голос звучал, как звериный рык. — Да что с тобой, черт побери?! Так вчера ты врезал мне из-за этой шалавы?!

У меня челюсть отвалилась к ступням. Язык свернулся в трубочку и упал в пищеварительный тракт. Но кто обращал на меня внимание, когда тут разворачивались бесплатные кулачные бои. Чую — рейтинг этого заведения подскачет по популярности до верхних позиций. Все смотрят на нас. Я чувствую их взгляды своей спиной. Не удивлюсь, если уже сейчас кто-то из присутствующих строчит на своей странице в фейсбуке в подробностях, что тут творится, а кто-то отправляет рассылку по всем телефонным номерам своей адресной книге, мне показалось, я даже звук затвора камеры слышала. Или это был визг одной из блондинок, на топ которой попали брызги крови Джастина.

— Ну что, тебе-то она хоть дала?

Следующее что я увидела, после лестных слов Джастина обо мне, это как рука брата Майкла была задрана для еще очередной встречи с его фэйсом.

Но он поднял руку в останавливающем жесте, как будто это могло помочь ему, если б тот решил повторить свой атакующий жест. Подоспевший Майкл схватил брата, поместив себя между ними.

— Нейл! Остановись!

— Не лезь в это, — пыжась, хрипит Джастин, закатывая рукава.

В эту минуту загромыхали стулья, вокруг нас собралась толпа зевак, решивших поглазеть, и через них пробирались приближающиеся официанты с менеджером по залу.

— Что здесь происходит? — оглядывая нас, заявил худощавый мужчина с неровно подстриженными темными волосами и в очках. — Я не потерплю драку в подобном месте. Немедленно уходите или я звоню в полицию.

— Как скажете, сэр, — ровный голос Нейла звучал, как ни в чем не бывало.

В этой потасовке, я совсем забыла о сестре, поэтому стала ошарашено оглядываться по сторонам. Но, как и все, она стояла позади нас, и её лицо не выражало ничего, кроме полного шока и опустошения, когда другие с интересом и восторгом наблюдали за происходящим. Поймав мой взгляд на себе, она подошла.

— Это правда? — её взгляд терялся в моих зрачках.

— Нет, всё ложь! — отрезала я.

— Но… — её глаза наполнялись слезами, а нижняя губа дрожала.

— Ты веришь мне?

— Да. — Она протянула руки и, обвив их за спиной, прижалась ко мне. Я чувствовала, как взволнованно бьется её сердце в груди, как по венам струится кровь. Я улыбнулась сестре, смахнув слезинки:

— Думаю, нам пора.

Она кивнула и сгребла до сих пор разломанный телефон в сумку.

— Это еще не конец, — вдруг рявкнул Джастин.

— Нет, но нашей дружбе точно!

— Молодые люди, я вижу, вы не услышали моей просьбы! Вызывай ребят! — крикнул дежурный администратору.

— Брось, из-за какой-то девки, вертящей хвостом перед каждым, ты набиваешь мне морду, а теперь рвешь нашу дружбу?

Я повернулась, медленно склонила голову набок и посмотрела на Джастина со всей злобой, на какую только была способна, думая, что я хочу больше: дать ему в пах, облить его яйца горячим кофе или съездить еще раз по его харе?

— Мы со школьной скамьи вместе. Наши отцы коллеги и с одного братства.

— Именно из-за нашей дружбы я и набил тебе морду, а не сдал копам. Я не знаю твоего отца. Но знаю своего. И я не он.

— Ты просто маменькин сынок.

— Хочешь проверить, — и с этими словами Нейл, вырвавшись из хватки брата, ринулся выбивать наглость из тела Джастина. На этот раз уже взвизгнула я, когда два резких удара были нанесены в плечо Джастина, а третий летел в голову Нейла, но он увернулся и Джастин влетел в народ, спешно разбегавшийся от такого «букета невесты». Ловить не собирался никто, но он устоял на своих «палках» и на этот раз никуда не загремел, и ничего не снес, а жаль. Наверно, на моем лице сиял триумф, за то, что он схлопотал по полной программе. Потому что, когда Джастин перевел на меня свои нахмуренные глаза, на его лице отразилась злоба в чистом виде. И как разъяренный бык, недолго думая, направил свой гнев на меня.

— Боже! — сказала я, когда его руки почти защелкнулись на моем горле. Внутри у меня все сжалось. Рядом прокричала Алина.

Как вдруг, одной рукой Нейл вцепился в футболку Джастина. В его глазах я вижу ледяное спокойствие, и он оттаскивает его от меня. Но воспользовавшись моментом, Джастин нанес удар в челюсть моему защитнику. Затем занёс локоть в воздухе для очередного удара, но тут же опустил. Ловким и выверенным движением, просчитав ход соперника, Нейл дал ему в ухо. Джастин осел. Бой был окончен, враг повержен.

«Он что, терминатор?!» — я в шоке.

Нейл уставился на менеджера, прочитав на табличке его имя.

— Мистер Брэйзон, — обращается он, — сколько мы должны вам по счету?

Тот аж посинел, а официант подсуетился — протянул ему счет. Мне показалось, он, и автограф у него попросит.

Покопавшись в кармане, он вытащил бумажник, а из него купюры и вложил их в книжечку, передав официанту:

— Сдачу не надо, спасибо.

Я оглядела дворик, народ постепенно возвращался к своим делам. Кто-то уходил, а кто-то, наоборот, только прибыл и пытался влиться в то, что же тут было, удивленными глазками изучая нас. А посмотреть было на что… Джастин поднялся с помощью парня, который был изначально с ним, а их подружки, что-то тявкающие в мою сторону, утирали его нос влажными салфетками. Ответственный человек по залу продолжал сотрясать воздух ненужными словами. Всё равно, его никто не слушал, но он настойчиво вещал. Даже молодой персонал втихую уже подхихикивал над его затянувшимся монологом о поведении, нравах и воспитании.

Я оглянулась через плечо перед тем, как выскочила на улицу, подумав, что глаза Джастина вонзятся мне в спину, как стрела, но сам он и не глянул на меня, только его дружок в паре метров от них, заглатывающий воду, одарил самодовольной ухмылкой.

Все было позади, но в голове не укладывалось многое. Вопросы штурмуют меня, в такие моменты у меня их целый вагон. И я ничего не могу с собой поделать. У меня нет ответов, почему этот невыносимый тип вступился за меня и как оказывается, уже второй раз. Когда мы успели стать союзниками? Они же друзья, давно знают друг друга, а сейчас это произошло из-за меня или я просто повод?

И тут прозвучал голос сестры:

— И почему полиция не приехала?

«Она это серьезно!?» — я расхохоталась истерическим смехом. Это было неизбежно после того, как все началось. Майкл и Нейл уставились на меня, оставив свою перепалку по поводу случившегося. Я сложила ладони клином и сжала крылья носа, большие пальцы уперла в подбородок — выдохнула.

— Всё, я закончила, — объявила я по-русски и снова закатилась смехом. Сестра тут же повторила.

— Я вижу, вам весело, может, переведете, я забыл свой словарик в библиотеке, — говорит Майкл, сканируя нас.

Мы игнорируем его.

«Я надеюсь, что когда-нибудь найду ответы на все!» — мысленно говорю себе, распрямляю плечи и встаю. А сейчас я просто приму всё как есть.

— Спасибо, — говорю я, обращаясь к Нейлу, — что бы там ни было. — Чтобы там ни было, пожалуйста. — Его глаза впиваются в мои, реальность намекает, но на что, я не пойму. Но почему-то, у меня закрадывается чувство, что этому парню еще не раз предстоит удивить меня.

Мы стоим там, просто пялясь друг на друга, какая-то невидимая сила не позволяет мне отвести взгляд.

— Что-то еще? — Подняв бровь, выдает он, уголок его рта, кажется, дрогнул, задев моё самолюбие.

Я закатила глаза.

— Нет.

— Ребята, а вы друг друга стоите, — кидает Майкл, расплываясь в загадочной улыбке. — Кажется, я это уже говорил, — чешет репу.

— Что? — сплелись наши с Нейлом голоса в один.

— Вот об этом я и говорю, — хихикнул он.

— Да, ничего подобного, — запротестовала я.

— Из вас выйдет отменная парочка. — Сказал он, а сестра поддержала его.

Я сердито посмотрела на них и помотала головой. Нейл отвесил брату легкий подзатыльник.

— Ну вот, уже и сказать ничего нельзя, сразу делаешь из меня боксерскую грушу, — надулся Майкл, якобы обижаясь, и положил голову на плечо моей сестре.

— Нытик, — окрестил Нейл братца.

— А ты просто заноза в заднице.

— Ха-ха, — вмиг вывалилось из меня. Глаза Нейла сощурились на мне, но я по-прежнему продолжала источать улыбку, и он, поддавшись моему заразительному примеру и на моё удивление, тоже развеселился.

А этот парень, оказывается, способен на выражения эмоций. Я моргаю, отгоняя свои заблудшие мысли. Что-то теплое и светлое касается моего сердца, но ему это не нравится, и оно пинает меня. Может, я перехожу черту, и срабатывает защитная сигнализация или у меня большие неприятности?

Мы прошли пару кварталов, когда я со вздохом уселась на бордюр и за минуту до того, как в городе официально наступил вечер. После выплеска адреналина из моего тела, навалилась невероятная тяжесть, и чем дальше уходило время, тем более зловещим делалось моё предчувствие. Я замечаю, как урезается сердцебиение и мне не хватает воздуха. Я дышу, но не чувствую, что кислород доходит до легких, как будто, на его пути образовалась пробка и пока он ищет объезд, я медленно задыхаюсь.

Сестра садится рядом и берет меня за руку, а я, почти рухнув на неё, шепчу:

— Сделай так, чтобы они ушли.

Она смотрит на меня и понимает. У меня глаза застилает и всё меркнет, но я держусь.

— Майкл, — почти вскрикивает она, но тут же берет под контроль голос, продолжает: — нам надо уйти, поймайте нам такси.

Майкл в недоумках оглядывает Алину.

— Пожалуйста, у Полины разыгралась мигрень.

«Мигрень», — повторяю мысленно я, как было бы хорошо, если только это была бы мигрень. Нет сил, чтоб удержать взгляд, веки опускаются.

Он изучает меня, а я, открыв глаза, улыбаюсь ему, вложив в эту улыбку, как можно больше оптимизма.

Майкл ловит машину, но, как обычно, когда надо, такси пролетает мимо — занято.

— Где твоя тачка? — спрашивает он брата.

— На стоянке, сам же знаешь, — отвечает тот.

— Черт. — Они смотрят на меня и взгляд их не такой спокойный.

Я изо всех сил изображаю напускное равнодушие, но выходит плохо. Я дышу открытым ртом, как будто, кто-то выпустил из меня воздух и я пытаюсь втянуть теперь весь окружающий. Зрачки сужаются, я фокусируюсь, но теряю четкость цели, словно смотрю через запотевшее стекло.

Наконец, им удалось поймать такси. Майкл машет нам рукой, сестра помогает мне подняться.

Казалось, всего-то пару шагов, но для меня они, как целые мили. Меня разрывает нереально жгучая агония. Грудная клетка пылает, как будто, в неё закачали лаву из вулкана. Я едва держусь на ногах и часто, хрипло дышу.

Несколько прохожих посмотрели в нашу сторону. У меня колени подкосились, закружилась голова, потемнело в глазах, и мир рассыпался на атомы…

Очнувшись, я поняла, что, держу голову на мужских коленях, обтянутых в льняные брюки. Что-то тяжелое давило мне на затылок. Я попыталась выпрямиться, но чей-то голос тут же прогремел:

— Полежите так с минутку, пожалуйста.

Через некоторое время ко мне вернулось нормальное зрение, шум в ушах стих, и я смогла рассмотреть, что надо мной завис человек в форме и фуражке.

— Осторожней, — повторил он.

Поскольку у меня всё еще кружилась голова, я выдвинула слабым голосом гипотезу:

— Я, должно быть, потеряла сознание?

— Да, мисс. Я офицер. Скажите, вы страдаете какими-то заболеваниями, сопровождающимися обмороками или принимали что-то противозаконное? — говорит он, а я чувствую себя подозреваемой.

— Нет, сэр, — отвечаю я, и начинаю придумывать, только это и остается: — у меня пониженное давление и малокровие. Я часто падаю в обмороки.

— Да… с ней такое бывает, — деловито утверждает сестра, но, я-то знаю, как нелегко ей это дается. Полисмен удостаивает меня еще более затяжного и пристального взгляда. Напряженная пауза.

Я сглатываю.

— Мисс, вы уверены, что с вами всё в порядке и помощь вам не требуется?

Я так привыкла к этому вопросу и тому, как его говорили, поэтому просто бесчувственно кивнула.

— Вы уверены? — повторяет он, осматривая глазами моих спутников.

— Благодарю, всё в полном порядке! — уверяю я.

— Это ваши друзья?

— Да, — сухо отвечаю я. — Мы гуляли, когда я почувствовала слабость, мы поймали такси, чтобы с сестрой отправиться домой, — я сжала руку Алины. — Мне уже лучше, офицер. — И с этими словами я стала вставать, сначала выровняла тело до сидячего положения, Нейл помогал, придерживая меня за плечи, а потом встала на ноги.

— Вот, видите, — я улыбнулась офицеру самой ослепительно-обворожительной улыбкой из своего арсенала. И мало кто знал, что в этот момент моё сердце, действительно, рвалось на кусочки — в прямом смысле этого слова.

— Хорошо, мисс, я попрошу вас, как можно скорее отправиться домой и не находиться на солнце.

Я кивнула, офицер ответил мне в том же духе и направился к напарнику, в припаркованной неподалеку машине с мигалками и приметной боевой раскраской.

— Ну и напугали вы меня, — подал голос, стоявший рядом таксист, открывая мне дверь. — Не каждый день видишь подобное.

Мне хотелось сказать, что больше не буду, но вместо этого я, молча, забралась в салон и запрокинула голову на сиденье. Держаться не было сил, казалось, что моя шея переломится под налившейся свинцом головой.

Выбившаяся прядь волос, вывалившись из моего растрепанного хвостика, свисала по щеке. И Нейл провел по ней пальцами, заложив её мне за ухо, я вздрогнула. Он на секунду замешкался, а потом сразу убрал руку.

Сестра села на переднее сиденье, Майкл пролез в окно:

— Может, нам поехать с вами?

— Нет необходимости, — выдавила я, как испустив дух.

Он глянул на меня, а потом, чмокнув сестру в щеку, сказал:

— Позвони мне, как доберетесь.

Она кивнула. Дверь со стороны водителя затворилась, издали звук пневматические тормоза, сдерживающие колеса. Машина медленно отчалила от поребрика.

— Куда направляемся? — водитель глянул на меня сквозь зеркало, но не обнаружил, я уже сползла на сиденье и старалась не думать, что происходит. Но разум полнился мыслями и не давал утешительных прогнозов.

— В больницу Кони Аленда и как можно скорей, — объявила сестра, дотянувшись до моей руки и переплетя наши пальцы вместе.

Я видела, как водитель обернулся и, заметив моё полумертвое состояние, — газанул, набирая скорость.

Я пытаюсь отогнать дурные мысли, думать о хороших вещах: кошачьи подушечки, щенячьи носики, пористые шоколадки, взбитые сливки, клубника с мюслями, ягодный морс, газировка. Но спасает ненадолго, как сорняки, страшные мысли пробиваются в мозговую коробку через тонкий слой пестицидов.

Хорошо, когда ты здоров, ты можешь строить свою жизнь так, как пожелаешь. Можешь работать, покупать красивые вещи, есть вкусную еду, путешествовать по миру или завести семью… Плохо, когда ты болен, ты можешь только жить постоянно в ожидании и с ноющей болью. Со временем, ты перестаешь чувствовать её и просто блокируешь. Но все это лирика, пустые рассуждения и никчемные заверения. Боль будет сильней, она будет душить тебя без перерывов на обед, и ты медленно начнешь сходить с ума от загнутого состояния. Вот тогда и начнешь подсознательно подсчитывать, сколько еще протянешь. И обнаружишь двойной смысл: ведь можно умереть, прежде чем состариться, то есть — остаться красивой навек. Тоже не плохо.

И если моя собственная жизнь должна остановиться, то, так тому и быть. Я не могу вечно бегать за призраками. Но, я лишь надеюсь, что это будет не сейчас и не сегодня. Хоть и устала находиться между небом и землей, словно ни там, ни здесь. Я, как в замедленном падении, когда тихий загробный мир уже прислал карету за мной.

Я слышу пикающие клавиши и бегущие ноготки в такт им, я замечаю телефон около уха и отчаянный голос — это сестра говорит кому-то обо мне. Я знаю, что в итоге останутся только те, кто действительно хочет быть рядом, но я не хочу такой правды.

Я сжимаю её руку, как будто, жду от неё чего-то, может того, что она поделится со мной силами и временем. И думаю, достанет ли мне мужества еще хоть раз позволить себе вздохнуть, услышать удар сердца, пусть и колючий, но мой.

Так много слов, что их концентрация уже позволяет облекать их не в форму фраз, а в форму целых предметов, миров, вещей…

Мне так хочется избавиться от той войны, которая во мне, чтобы всё там, наконец, затихло, о том цирке, на что похожа моя жизнь. Как хочется не верить во всё это, а всё так очевидно, так больно и реалистично, что мысли о смерти сами собой приходят, как самое логичное в этом случае.

А сердце бьется, я приказываю ему не оставлять меня, я обращаюсь к творцу, хотя не верю в него, я не прошу, я заключаю с ним сделки. Потому что, раз в нашем мире бесплатно или без выгоды никто и мизинцем не пошевелит, то почему, он должен быть щедрым, тем более, если он сотворил этот грешный мир, не думаю, что для меня он сделает исключение, сжалившись. Я обещаю ему, что если он позволит прожить мне еще год — я стану самой послушной, если два — я пожертвую все свои накопленные деньги на борьбу с раком, если три — я всю свою сознательную жизнь стану заниматься благотворительностью.

Я хочу домой, в Россию, в Москву, где очень сладко пахнет липами. Дома — большие деревья шумят. Там недалеко есть парк, в нем растут березы, ели и сосны, живут белочки в деревянных домиках и кружат птички возле кормушек с зерном, озеро в камышах спит, там усадьба Шереметьевых стоит, там детство мое прошло, там счастливой я была.

Слезы намыливают глаза и впитываются в обивку сиденья. Воспоминания, ностальгией взявшиеся за своё, снова поедают меня, нагоняя тоску. Мне хочется, чтобы об этом никто не знал. Даже я сама. Поэтому я гоню, гоню их, как могу. Хочется всего и сразу — солнца, тепла, запаха цветов, приключений, эмоций, чувств, свободы.

Мы заворачиваем, мимо шлагбаума и охранной будки, подземной парковки, карет скорой помощи, дяденек и тетенек в белых плащах, прямо к парадному входу. Останавливаемся.

Я лежу, не двигаясь, боюсь пошевелиться и что-то сломать в себе. И вот лежу и чувствую своё биополе. Оно может быть таким, каким я захочу: огромным или очень маленьким, но сейчас оно попросту отсутствует.

Распахивается дверь, сестра и водитель буквально выковыривают меня и волокут на себе, обхватив с двух сторон.

Серый пыльный асфальт перевоплощается в блестящий пол, который плывет перед глазами, а стены надвигаются. Работает кондиционер, люди в приемной ждут результатов обследования, по телефону беспокоят справочную, на ресепшене медсестры стучат по клавиатуре, смотря в монитор.

Все это похоже на какой-то кадр из фильма. Тебя раненую притаскивают в какую-то больницу. Естественно для остроты момента, там пусто. Тебя кладут на первый попавшийся диван, бросают и осматривают помещения. Одна дверь за другой. А ты чувствуешь, как перехватывает дыхание, как все вокруг становится, будто бы, бесконечным. Пока твои попутчики ищут для тебя помощь, ты уже знаешь, что никто тебя не спасет. Потому, что твой личный маньяк уже здесь, вот подходит сзади и наносит удар. И ты шепчешь: «Вот я и достигла конца своего путешествия. Нашла то, что искала. Смерть».

Я рисую в голове каляку-маляку и молюсь о другом сценарии. Этой боли, этой сердечной муке, кажется, не будет конца. Сердце колотится, его удары глухо отдаются у меня в голове. Ноющая боль ползёт по всему телу и приживается на новых местах, в тех закоулках, откуда её не достать.

Спазм, подобный тому, что я испытывала раньше, выдворил воздух из моих легких. Пол вдруг растворился под ногами, в глазах потемнело и всё, что было вокруг, сузилось до точки яркого света.

Мир опять взорвался от очередной ядерной ракеты. Неоновая вспышка украсила горизонт, потеснив заметно солнце и я — оказалась в эпицентре.

Думаю — значит, всегда есть что-то, что служит последним толчком.

Я лежу в холе на полу, язык не ворочается, и я молчу.

И тогда последнее, что увидела я, было его лицо. Последнее, что ощутила — его мятное дыхание на своей щеке. Последнее, что услышала — его голос, который сказал: «не сдаваться так просто!».

И всё… всё.

10 Господи, если ты есть…

Выходные прошли, как будто их и не было. Утро началось с сюрприза. С первыми лучами солнца я застонала и очнулась. Я пришла в себя. Голова раскалывалась. В горле была такая сухость, что я была готова осушить весь Мадагаскарский водопад. Я тряхнула головой, прогоняя остатки сонливости.

Белые стены на моей стороне выглядели пустыми и жалкими. Внезапно внутри всё перевернулось и до меня медленно, но основательно дошло, я — в реанимации.

Мне захотелось вырваться отсюда, заорать, в бешенстве поломать всё и убежать, куда глаза глядят.

Но не могу, кроме, как пальцем и пошевелиться, догадаться не сложно, я — на транквилизаторах. Через прокол в левой руке для обезболивания в меня вливается морфий. Но не чаще, чем раз в четыре минуты. Ни-ни.

«Значит, ватные руки и ноги — это не от передозировки», — говорю я мысленно себе. И «тухлым» взглядом оцениваю, как из меня изо всех мест торчат трубки и иголки, а вокруг парами наставлены датчики и проводами тянутся ко мне.

Один, два — дышу, три, четыре — слушаю сердце, пять, шесть — ищу признаки жизни вокруг, семь, восемь — не нахожу.

В окно через щели в жалюзи пробивается тонкий, еле видимый лучик и нагло располагается на моем одеяле. Прогнать жалко и смотреть невыносимо. Все раздражает. Особенно чужая свобода. Сейчас он здесь, а через полчаса уже там. Надоело наблюдать, как все проходит мимо и исчезает из моей жизни.

Хочу знать, сколько времени, но нет возможности. Или…

Тру указательным пальцем по простыне, пытаясь отцепить с себя напальчник, показывающий пульс. Еще немножко. Ну. Да, есть контакт! Скинула. Прибор зашелся сплошной линией. Кажется, датировав мою смерть. Остается ждать гостей.

Дежурная медсестра посещает меня быстрей, чем я об этом думаю. Показав себя, она даже не прощается — бесшумно выскальзывает из палаты.

Знаю я, куда понеслась — за ним. Ну, что же. Жду.

Иногда, когда я прибываю в полном одиночестве, я задумываюсь о том, что больше всего на свете мне хотелось бы не ощущать эмоций. От них одни проблемы. А если бы следующим скачком в развитии человека являлась бы атрофия любых эмоциональных состояний? Никакого стыда, гнева, любви, разочарования и боли. Люди бы не тратили свою жизнь в муках и попытках вернуть что-либо, что им, на самом деле и не нужно. Они бы более рационально использовали своё время, брали то, что им необходимо и не заботились бы об этом, потому что нравственная составляющая привита с рождения. Идеальное утопическое общество, а не сборище нытиков, которые не в состоянии справиться со своими соплями. Наверно, мне пора принимать вещи такими, какие они есть, потому что все остальное уже испробовано.

Я прошла все стадии болезни:

Отрицание. Я пыталась противостоять. Мой мозг отказывался верить. Каждая клеточка моего тела говорила: «Нет, я не верю». Это был период настоящего ада. Попытки заглушать внутреннюю, душевную, физическую боль. Самая неприятная и болезненная стадия. Я сходила с ума от одной только мысли. И не было сил бороться с тем, что я видела и с тем, что чувствовала.

Смирение. Когда меня потихоньку стало отпускать. И пугающие соображения, прорывающиеся сквозь каменную стену здравого смысла и инстинкта самосохранения, стали меньше будоражить меня. Тогда я училась глушить гомон мыслей в моём мозгу. Каждый день, слушая мантры родных о том, что все будет хорошо, я вроде поддавалась их настрою.

Принятие. Мне прямым текстом сказали: «Это неизбежно». Пронеслась целая плеяда чувств. От этого потока у меня брызнули горячие крупные слёзы. Они были именно тем, что я не хотела никому показывать. Но, тем не менее, все равно ревела. А потом наступило полнейшее опустошение. Как будто, я была чашей, которую долго-долго наполняли, а теперь вылили всё содержимое.

И как окончательный итог — заключение в моей больничной карте: порок сердца и целый список противопоказаний.

Доктор Итан Миллер появляется, как черт из табакерки. Он подходит к моей койке, не улыбается, смотрит тяжело, под его глазами темные круги. Проверяет прибор. Натягивает мне на палец обратно то, от чего я с таким усердием избавлялась.

— Можно сесть? — спрашивает он.

Я равнодушно скашиваю глаза, словно мне всё равно, и в тоже время, отчаянно пытаюсь поймать его взгляд. Он ставит стул между нами:

— Ты хорошо провела время?

— Просто восхитительно. — Я вздохнула.

— Очаровательно, — произнес он, окинув меня взглядом.

Я упираюсь в него зрачками. «Ну и что это за словесная прелюдия?» — думаю. Неужели так плохо?

Он ерзает на стуле:

— У тебя был очередной приступ. Поэтому сейчас ты здесь. Состояние было критическим. Мы сделали операцию. Операция прошла хорошо. Твое состояние стабильно. Однако до завтра ты пробудешь тут, если и дальше все будет гладко, тебя переведут в палату.

У него на коленях история моей болезни и он, открыв её, делает какие-то пометки, затем продолжает:

— Твои родители сейчас в приемном покое, как и сестра. Я пытался уговорить их поехать домой, но они решительно отказались. Сюда им нельзя, но думаю, что завтра они обязательно смогут проведать тебя. — Он встает и чуть склонившись, спрашивает: — Ты хочешь им что-нибудь передать? — Он выжидающе смотрит на меня. Я ловлю его взгляд и сразу же в голове пролетает тысяча мыслей, но они не дают мне ровным счетом ничего. Я потеряна. Это, то состояние, когда в вашем мозгу что-то сильно переклинивает, и мы начинаем считать, что всё, что с нами происходит — это лишь сон. Всё что происходит, ещё не произошло. Это просто плод нашего больного воображения.

— Почему они здесь? — произношу я, удивляясь собственному голосу и его не твердости.

— Ты же понимаешь, что они твои поручители, те, кто несёт за тебя ответственность. Тебе срочно требовалась операция, без их согласия больница на это пойти не смогла бы. Таковы правила. Поэтому мы вынуждены были незамедлительно сообщить им об изменении твоего состояния.

Я молчу, пережевывая это в каком-то полушарии мозга. Сердце отбивает последовательный ритм, морфий в крови дает ощущение расслабленности и дремоты, веки, как будто слипаются.

— Я всех напугала, да? — шепчу я, проваливаясь в пустоты своего сознания.

— Не думай об этом, — говорит он. — Отдыхай и поправляйся — сейчас только это твоя задача. Об остальном поговорим позже. Тебе вкалывают снотворное, поэтому постоянно будет хотеться спать — это нормально. Не сопротивляйся.

Он кивает на прощание. Я окрикиваю.

— Они знают?

— Знают? — Он бросил на меня взгляд.

— О том, что я покидала госпиталь.

— Да.

— Скажи им, чтоб уходили. Мне не нужны часовые, — говорю я, а сама размышляю: или он считает, что как раз то, что мне нужно — это массовая истерика в исполнении родственников под дверями?!

— Не скажу, — отвечает он. — Но я передам им, как сильно ты их любишь и скучаешь. — Он подмигнул и вышел.

Мне ничего не осталось, кроме, как пару раз моргнуть и уснуть. Странно, но разлепив глаза, я узнала потолок. Такое возможно? Похоже на то, что это тот самый, на который я пялилась ни одну ночь подряд. Кажется, некоторые обещания все же исполняются. Солнце, графин, ноут, часы — я в своей палате. И я выбралась из этой спячки.

Я откидываю одеяло и приподнимаюсь, моя грудь под ночнушкой плотно стянута бинтами. Я отпускаю оттянутый ворот рубашки, и моя рука дрожит, как оторванная лапка жучка. «Это панацея или парадокс?» — думаю про себя. И тут же выколупываю остатки своего разумного мнения и вталкиваю его в себя, как таблицу умножения. А внутри дождливо и промозгло. Но это ведь не панацея, в конце концов, а просто теория, которая не осуществлена ещё ни на один процент. Я обещаю себе, что не буду делать поспешных выводов и резких движений. Я подожду. Вдруг, это пройдет? Вдруг, всё это ненастоящее? Я оставалась с этими мыслями, пока в палате не появилась медсестра. Вроде новенькая, чуть постарше меня. Думаю, лет на шесть. Поздоровавшись, она измерила мне давление, взяла кровь из вены. Две пробирки. Я поняла, что не только я еще не завтракала. И если вампиры действительно существуют, то можно смело утверждать, что они работают в медицинской сфере и никак иначе.

— А какая вкусней: четвертая положительная или первая отрицательная? — спрашиваю я её.

Она издает смешок и, прикрывая рот рукой, говорит:

— Какая вы чудная. Пробирки отправляются в переносную подставку с синими инициалами и номером палаты.

Я поджимаю губы и провожу языком по внутренней стороне зубов, сглатываю слюну.

— Голова не болит, нет жжения в груди? — неожиданно говорит она.

Я мотаю головой, инстинктивно прижимая руку к сердцу. — Хорошо. — Она берет с подноса прозрачную коробочку и отдает мне. — Это надо принять, — объявляет. Затем наливает из графина полстакана воды и тоже протягивает мне. — На голодный желудок? — я ошарашено вытаращиваюсь на неё.

— Да, вам назначено принимать это пять раз в день, а также капельницы и уколы. Придется потерпеть, — говорит она и улыбается. Мне же хочется обглодать ей лицо и вырвать волосы. Я огорченно вздыхаю: «Вот тебе и на! Два шага вперёд и один шаг назад и я снова на колёсах. Рекурсия».

— Да уж, вам легко говорить. Хотите поменяться? — я смотрю ей в глаза и вижу, как подергиваются её веки. Она утыкается в пол. — Что, нечего ответить? Тогда и не говорите о том, чего не знаете. — Пожалуйста, примите это, — произносит она и почти выбегает. Я смеюсь ей в след.

Засовываю в рот две красные капсулы, и обильно запивая водой — заглатываю.

— Парадоксы… это очень плохо, — выдыхаю. Я надеялась, что время, проведенное вдали от этого места, приглушит боль, но слезы на глазах говорили обратное. Поэтому я беру ноутбук и заношу эмоции в виде символов в нематериальную материю:

«Конечно, можно продержаться сутки, другие, месяц, притворяясь, что камень внутри ничего не весит. Можно улыбаться всем в лицо, а потом сходить с ума, смотря в окно. Можно ходить на высоченных каблуках, а ноги, чтоб подкашивались от бессилия. Можно унижать и унижаться, быть не собой, чтоб при этом внутри всё сжималось. Можно смотреть пустыми глазами, а на самом деле внутри кричать. Можно говорить, что ненавидишь, а при этом любить до безумия. Можно делать вид, что презираешь, но при этом молиться за этого человека. Можно отрицать, но писать сообщения каждую ночь. Можно говорить, что тебе все равно, но при этом обновлять страницу и проверять почту, чуть ли не каждую минуту. Можно. Всё можно. Только к чему это? Я ведь по-прежнему остаюсь здесь.

Я задохнусь, покроюсь плесенью и сгнию в этом хранилище болезней. Это здание не сможет защитить меня от смерти. И я не смогла бы спрятаться ни в нем и ни где-то еще, даже если б очень этого захотела. Поэтому, я принимаю. Я отпускаю тебя, моя болезнь».

Проходит час и ко мне заваливается делегация — вся моя семейка. Они заходят с серьезными лицами.

— Ты так меня перепугала! — признается мама и величественно встает в ногах, как статуя свободы. Но её голос не выражает ее слов. Скорее наоборот, он содержит столько укоров, сколько канцелярская коробка — кнопок.

— Я тоже рада тебя видеть, ма! — отвечаю я.

Папа подходит и садится на корточки рядом со мной, берет мою руку в свои ладони, сжимает её:

— Слава богу.

Алина улыбается из-за широкой спины отца. Но вид у неё несчастный.

Я приподнимаюсь, папа помогает мне и поправляет подушки за моей спиной, чтобы мне было удобней.

— Спасибо, — говорю я.

— Ты не отдаешь себе отчет! — вступает моя мать.

— Дорогая, — произносит папа. Но она не замечает его попытки удержать её.

— Как ты только могла?! — продолжает она, не отступая от своего хода мыслей. — Сколько можно безумствовать? Это надо же, додуматься сбежать из госпиталя и еще сестру на это подбить. Это так поступают взрослые, ответственные люди? — Её брови изогнулись в дугу, глаза сверкнули, и этот устрашающий вид был направлен на меня. — Чего ты добиваешься? Чего? Нравиться издеваться над людьми, которые о тебе заботятся или это у тебя игры такие, разрушить всё вокруг себя, а потом и себя довести?

Я поднимаю бровь от ее мелодраматичного монолога. Её механический холодный и резкий голос вихрем поднимает со дна моей души такое, что даже не знаю, как передать это чувство… Я не могу ей сказать, что я устала и мне всё невмоготу и больше не под силу. Но этого и не требуется, у неё на всё своё непоколебимое мнение.

— Если так хочется отказаться от жизни и игнорировать то, что прямо у тебя перед глазами, так тому и быть. Пожалуйста. Ты же не думаешь о жизнях других людей, зачем мы тебе. Ты же уже на всех поставила крест? Как только до тебя не доходит, что если захотеть и поверить в свои силы, можно многое изменить и добиться. Хотя бы, ради себя нужно бороться. Нельзя вот так просто опускать руки!

— Прекрати! — вспыхнула я. Этот информационный вакуум односторонней критики моей персоны начинал выводить меня из себя.

— Я перестану, когда ты осознаешь всё то, что я пытаюсь до тебя донести, — отвечает мать, в её голосе слышится раздражение.

— А я не хочу слушать! Я не желаю! — Я отворачиваюсь к окну. Ощущение, что ещё доля секунды, и я потеряю контроль. Внутри пустота и разочарование, по ущербу и потерям равные крушению поезда.

— Нет, на этот раз тебе придется! — моя мать восстает передо мной. Вслед несутся высокопарные слова о понимании долга и обязательств, моя мать умеет нагонять тоску.

— Иногда мне противно, от того, что твоя кровь течёт во мне, — говорю я, вложив весь гнев.

— Что ж, сочувствую. Но ты моя дочь и останешься ей навсегда. Я не откажусь от тебя, чтобы ты не говорила. И если ты не хочешь бороться за свою жизнь, значит, это буду делать я. Я ненавижу её. За громкие слова, у которых нет будущего, за её холодность, когда хочу тепла. Моя психика настолько расшатана, что мне с трудом удаётся держать вспышку гнева, взрывающуюся, как залп салюта. Любое мелочное слово способно превратить меня в лавину, уничтожающую всё на своём пути.

— Почему из всех в мире это должно было произойти именно со мной? — спрашиваю я.

— У меня нет ответа, — заявляет она. — Но если бы я знала, я бы сделала всё возможное, чтобы этого не допустить.

Я назло смеюсь ей в лицо. Смирилась, но не отпускает.

— Так просто, а что делать мне? Чем, черт возьми, я это заслужила? — ору я. — Тем, что всю жизнь подчинялась твоей воли и жила по твоей указке? — Слёзы режут глаза, но я не даю ни одной капле упасть. — Тем, что всё время проводила за учебниками и, занимаясь всей той дребеденью, которую ты находила для меня? Оно мне надо было? Я ничего этого не хотела. Черт бы тебя побрал, я хотела обычную жизнь, как у любой девчонки. Я хотела гулять, общаться с друзьями, желала влюбиться и наслаждаться подростковой жизнью. Но ты всё это отняла у меня. И сейчас ты снова продолжаешь отнимать у меня последнее, что мне остается — делать то, что я желаю!

Когда у меня происходит очередной приступ «бешенства», моя мама невозмутимо обожает вталкивать мне народную мудрость:

— Есть люди, которым приходится гораздо хуже, — говорит она. И эти её слова встают у меня, как кость поперек горла. Я хочу её стукнуть. Папа остается спокойным.

В палату подозрительно быстро заскакивает старшая медсестра — в руках у нее лоток со шприцем.

— Убирайтесь отсюда прочь! — У меня глаза полны слёз. За спиной медсестры появляется какой-то врач. Я его не знаю. Но уже желаю ему провалиться.

— Возьми себя в руки, — шепчет мне мать. — Что ты устраиваешь?

— Скажи им, чтобы они ушли! — я лихорадочно отмахиваюсь от рук отца, который пытается обнять меня. — Пусть уйдут! — кричу я.

— Все в порядке, — говорит отец, мы справимся. Врачи не верят и стоят в нерешительности.

— Вон! — возглашаю я.

— Я вызову лечащего врача, — вдруг произносит медсестра и бесшумно удаляется за дверь, за ней растворяется и прохожий докторишка.

— Господи, да что же ты делаешь? — моя мать смотрит на меня, как на чужую. — Здесь нет виновных, кому ты хочешь причинить боль?

Я закрываю глаза и откидываюсь на подушку.

— Я хочу домой, — тут же заявляю. Но меня никто не слышит. Никто.

— На свете много людей, которые узнают, что они неизлечимо больны, и наконец-то начинают жить по-настоящему.

— По-моему, ты попросту закрываешь глаза, не принимая во внимание истинное положение вещей, когда городишь такое, — отчеканиваю я. — Какое настоящее, о чем ты? Покажи мне хотя бы одного счастливого человека, который знает, что скоро окажется на смертном одре?! Это её задело. Я знала, ей гнусно. Краем глаза я видела, как переменилось её лицо, всего на секунду, но всё же. А потом она начала оправдываться:

— Смерть — неизбежна. Никто не знает, когда она настигнет нас. Но, если жить, постоянно думая о ней, тогда можно вообще не начинать.

— Всё! — отпарировала я. — Хватит об этом! — почти закричала. Это было последней каплей. — Мне надоела эта длительная дискуссия. Когда, всё равно, все остаются при своих мнениях!

Мать не стала ходить вокруг да около:

— Почему ты коверкаешь то, что для тебя делают? Я пытаюсь помочь тебе, — продолжает она. И приводит мотивы, которыми руководствуется. Но её слова — для меня не доводы. Они отскакивают, как мячики от ракеток пинг-понга. Я не принимаю их во внимание. Я не желаю слушать пустые уверения. Всё чепуха. — Неужели не можешь поступать правильно? — выдыхает она.

Я ошарашена. И скептически оглядев её, говорю:

— Ты полагаешь, что поступать правильно для тебя — то же самое, что поступать правильно для меня?

Моя мать глянула на свои руки, понимая, что должна тщательно подобрать слова. У нее перехватило дыхание:

— Что ты имеешь в виду? Я подняла голову, только что опустившую. Наши взгляды на мгновение встретились, потом я мотнула головой, буркнув:

— Ничего.

Мы молчали. Я могла бы объясниться, но как бы тщательно я ни продумывала аргументы — меня никто не будет слушать.

Образовалась неприятная пауза. Мне показалось, что даже, как-то потемнело. Может, солнечное затмение? Я бы хотела. В России, когда приходило время луне перекрыть солнце, у нас была всегда ночь или раннее утро, когда солнца и в помине не видать. Обидно. И только утром я могла смотреть репортажи, как люди в мире, вооружившись темными очками, наблюдают эту причуду вселенной. Но не я. Потому что в этом мире почти никто не получает того, чего он желает и заслуживает.

— Полин, — вздыхает мама, — если ты будешь продолжать в том же духе, то попадешь в беду. Ты этого добиваешься? Я не могу держать тебя под замком. Но я не хочу, чтоб ты делала глупости и вредила себе, даже пусть это и не осознанно.

Я смотрю в сторону.

— Думаешь, о такой участи для тебя мечтают твои родители? — не сдавалась она.

— Держать под замком и контролировать каждый мой шаг — вот вся ваша мечта, не выпускать меня из своих клешней.

Она сцепила пальцы, снова их разняла и, подавив выступающие слезы, заставила себя заговорить:

— Мы тебе безразличны. И это еще хуже. Биение сердца болью отозвалось в моей груди.

— Мам, что ты хочешь, — устало спрашиваю я. — Что бы я покаялась?

— Я хочу, чтобы ты верила, что бы в тебе прибывали силы и надежда. Да, ты не совсем здорова, но не настолько, чтобы потерять тягу к жизни. Так, зачем же программировать себя на плохое? У меня желание надкусить отравленное яблоко и уснуть на сто лет. Пока мой принц не придет и не пробудет меня поцелуем. И когда я открою глаза, вокруг будет совсем другой мир, люди, время и мне непременно помогут. Облучат каким-нибудь лучом или дадут таблеточку, порошок и я стану здорова. Я посмотрела на отца, который за это время не проронил ни слова. Он сидел на краю моей постели и попросту молчал, соблюдая нейтралитет. Сестра притихла в углу около стола, своё обеспокоенное состояние она скрывала за маской невозмутимости. Я еще раз обвела всех присутствующих взглядом и в мой мозг закралась мысль, что все здесь играют свои роли, как на постановке в театре. Закончится это или нет? Постоянное чувство ничтожности когда-нибудь доведет меня до ручки.

Это созерцательное существование медленно убивает. Наблюдать со стороны и ни в чем не участвовать — это так унизительно несправедливо. И мне еще говорят, что надо бороться, но как? Раньше во мне еще теплился оптимизм, но потом исчез. Не знаю, куда он делся, просто покинул и всё. Наверно, ушел вслед за надеждой и верой — они сделали это первыми. Поэтому, что бы мне ни говорили, интереса к собственному будущему у меня нет. Неожиданный голос матери обескуражил меня.

— Если б я только могла, я отдала бы все, чтоб поменяться с тобой местами, — сказала она, и слезы заблестели на её скулах.

Я почувствовала себя последней сволочью. Все-таки довела мать.

— Ты обманываешь себя, мам, — произнесла я, как можно мягче. — Ты не в силах ничего изменить. И это никому не дано.

Я посмотрела в её глаза, в них было столько сожаления, что камень в моей душе вырос до размера скалы.

Это очень ценно — понимать, что счастье не нужно искать. Его нужно осознавать и ценить. Но, почему я лишена этого умения. Наверно, я просто не умею любить, в моем банке чувств отсутствует эта разновидность вложения.

Мать первая поднимает на меня взгляд. Её глаза опухли и слёзы стекают по щекам.

Я закрываю рот рукой, но я не могу подавить всхлип. Думаю, почему мы боимся, что люди не примут нас такими, какие мы есть, почему мы притворяемся одними, а в душе совсем другие? Не в силах сдерживаться, слёзы наворачиваются на глаза, и через их завесу, я вижу, как мама открывает мне свои объятия.

Я тянусь к ней, и она сжимает меня в объятиях. Она всегда обнимает так нежно и в тоже время крепко, будто, не хочет от себя отпускать.

В этот эпический момент вошел Итан Миллер, притворив за собой дверь. — Рад видеть, мистер и миссис Мельниковы. — Он произносит это со всей официальностью, но русская фамилия из его уст звучит нелепо. Я вытираю слезы, мама кивает, отец пожимает руку. Наша перепалка окончена.

Я смотрю на него, но он не замечает — обменивается любезностями с родителями. Мне хочется знать, кто он — союзник или враг?

— До меня дошел слух, что ты опять буянишь? — говорит он, демонстрируя губной смайлик.

— А вы верите всему, что вам говорят? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Туше.

Я мысленно злорадствую, глядя на его смущенный вид.

— Во всяком случае, насколько я могу судить, всё уже в порядке?!

— Конечно, доктор.

После он начинает рассказывать моим родным о последствиях операции, и то, что в целом ожидает меня впереди. Это было совсем не весело, и я не желала слушать очередные прогнозы касаемо моего будущего. Потому, что в этом нет смысла. Это, как проверять прогноз погоды с вечера на утро — радоваться обещанному солнечному деньку, а в итоге встать и узреть плотную завесу туч.

Ночь стала для меня настоящей пыткой. Комнату оккупировала абсолютная тишина. Мне показалось, я уже умерла, но в тишине слышались всхлипы — это опять я ревела ни с того ни с сего. Было такое чувство, что темная и безлунная ночь назло спрятала весь дневной свет, надежды и мечты. А ведь кто-то только ночью и может жить. Катается по городу, слушает тишину или прогуливается по пляжу, наслаждаясь морским прибоем, любуется огнями, пустынными улицами и черной, всепоглощающей атмосферой в стороне от фонарей.

С того дня все дни тянулись томительно долго, уходя все дальше в прошлое. У меня начались проблемы со сном, я всё время просыпалась посреди ночи, потому, что мой мозг никак не мог перестать анализировать и отделаться от воспоминаний, постоянно преследовавших меня. Всё это вертелось в моей голове, не давая мне покоя. Я могла не спать по пять ночей подряд. Просто лежала и смотрела на ползущие блики, отражающиеся на потолке от фар машин за окном, считала выдуманных овечек, разглядывала ноги, руки, бинтовой корсет и заходилась рёвом от одной мысли, что же ждет меня под ним. Могла просидеть всю ночь, пытаясь понять, как же мне быть? Я постоянно прибывала в какой-то настроенческой прозе. Зависела от малейших колебаний в свой адрес — то, не сдержавшись, говорила о чувствах чересчур прямым текстом, то снова уходила в детали и намеки, то врала и закатывала истерики. По киношным меркам за все свои разносторонние дебюты я уже должна, как минимум, быть номинирована на «Оскар».

Спустя четырнадцать дней и ночей, с меня сняли бинтовой бандаж, и вера моя рассыпалась на кусочки. Я знала, что у меня будет шрам, мы говорили об этом. И мне казалось, что морально я готова к этому, но я ошиблась. Шрам был настолько уродлив и проходил посередине моей груди. Об этом было больно думать, не то, что смотреть. Я сдерживалась изо всех сил, но из груди вырвался нечеловеческий возглас, почти крик и я зашлась слезами. Плакала так, что распух нос, и глаза превратились в щелочки. А неприятные ощущения на месте разреза после операции только усугубляли положение, не давая забыться. Тем вечером я написала в своем дневнике: «Красива? Нет. Пуста? Почти наверняка. Сегодняшний день выпит до дна. И я опять потерялась где-то…».

Шли рабочие дни, а я лежала в палате с мыслью, может, завтра я всё-таки не проснусь. Я не могла сидеть, не могла стоять, мне было сложно на чем-либо сосредоточиться. Я стала неуравновешенна. Неожиданное радостное состояние, так же быстро сменялось депрессивным раздражением. У меня ослабела память, появилась рассеянность. Я часто пропускала слова мимо ушей и не обращала внимания на окружающее, погружаясь в свои мысли, а иногда, проснувшись утром, я не могла вспомнить, что вчера я смотрела по телевизору или о чем разговаривала с кем-то в коридоре. В моей карте записали — снижение концентрации внимания.

«Переживать по этому поводу не нужно ни пациенту, ни его близким, — сказали светила медицины, — обычно, эти симптомы проходят в течение месяца после операции. Это временно, не о чем волноваться».

Так прошел месяц. Все дни были похожи один на другой. Все по расписанию — приём таблеток, процедуры, анализы. Мне регулярно измеряли сахар и холестерин, пичкали лекарствами для нормализации артериального давления, препаратами и биодобавками. Я подчинялась, но есть мне не хотелось и, в конце концов, у меня развилась анемия.

— Ты не ешь. Совсем. Ты же понимаешь, что надо? — сказал твердо мой личный надзиратель.

Я понимала, но не могла. Когда нет желания, потребность отпадает сама собой.

— Если ты не будешь потреблять пищу, нам придется вводить её внутривенно, как пациентам, находящимся в коме.

Проколом больше, проколом меньше — никакой разницы.

— Я знаю, через что тебе приходится проходить: сказываются недосыпание, постоянное эмоциональное напряжение и всё остальное, но пойми — это не повод отказываться от пищи.

Он наверно даже не подозревает, что я не только не хочу питаться. Я не хочу никого видеть. Я не хочу ни с кем разговаривать. Чем меньше людей в моей жизни, тем лучше.

— Знаешь, когда нам кажется, что мы чего-то не можем, что у нас больше нет сил, на самом деле мы в такие моменты истощены процентов на десять, не более. Люди любят себя жалеть, а это одна из главных преград на пути к их целям. Никто и ничего не принесет нам на блюдечке с голубой каемочкой, нас могут лишь подтолкнуть к желаемому, но дойти до конца — это лишь наша забота.

— Прошу вас, уйдите, — шепчу я. — Оставьте меня одну.

Он смотрит на меня, и я хочу, чтоб у него не нашлось слов, чтоб ему было погано от понимания, что он беспомощен и бесполезен, как врач, психолог и человек. Но всезнающее око продолжает вещать:

— Если ты не возьмешься за ум, ты не сможешь поправиться. Твой пассивный настрой только усугубит твоё состояние и ничего хорошего не принесет. «Легко говорить, находясь по разные стороны баррикады» — думаю я.

Он тяжело выдыхает:

— Прошел уже месяц, ты можешь больше двигаться, делать упражнения — это для твоей же пользы, но ты только постоянно лежишь пластом.

Я уверенна, он бы приплел много еще чего, но зашла медсестра и сообщила, что его срочно вызывает главный кардиохирургического отделения. И ему пришлось уйти. На этой ноте закончился его монолог.

На выходных ко мне пришли родные и, конечно же, мама с порога начала поучать меня.

— Ты что, решила покончить жизнь самоубийством? Я не подала ни единого признака жизни. Родители переглянулись.

— Милая, поговори с нами, пожалуйста? — сказала она, садясь рядом. — В последнее время ты постоянно молчишь, если ты не сделаешь шаг на встречу, никто не сможет помочь тебе преодолеть то, что тебя гложет. Я посмотрела исподлобья на маму и натянула пододеяльник на голову, создавая себе изоляцию. — Это не выход, — сказала она, переполненная решительности. — Я не понимаю, чем вызван твой враждебный настрой? Смотри, мы принесли тебе вкусностей, — и она стала рушить мое тряпичное укрытие.

Я и рта не открыла, но когда она пыталась засунуть в меня кусок нарезанного яблока, я сердито оттолкнула её руку. Однако, она повторила попытку, настаивая на своём.

— Если так будет продолжаться, — огрызнулась я, — я покончу с собой.

Она не смогла ничего на это мне ответить. Может, подумала, что я притворяюсь или решила не провоцировать, но думаю, сейчас я была на это вполне способна. Кажется, я дошла до черты, которую не следует переступать, но, не смотря на предупреждение, я сделала это. Недуг, какой бы он не был, отличает тебя от других людей, он не всегда заметен, если не знаешь подробностей, можно замаскироваться и продолжать жить дальше, держа всё в себе, но это изматывает, изнашивает изнутри. Притупляется чувство реальности и кажется, что всё интересное проходит где-то рядом с тобой, не затрагивая тебя даже немножко. И ты мысленно начинаешь думать о встрясках, о том, что даст почувствовать себя еще хоть на что-то способной, ощутить, что ты еще часть своей жизни, а не пустая оболочка с эхом собственной души. Поэтому, я так хотела, чтоб мама правильно истолковывала мои поступки, что я не просто комок неприятностей, а человек, который не знает, что ему делать. Может это и бросание из крайности в крайность, но своего рода, это моё спасение от самой себя. Потому что, с того момента, когда медицина отобрала у меня последнюю надежду, я жду смерти, а она меня.

Ночами я не могу спать, а уснув — утром не хочу просыпаться в эту безысходность. Осточертело. Всем завидую. Жить хочу и не хочу. Вижу себя за пределами того, откуда можно выбраться и чувствую что уже совсем скоро, совсем скоро… И даже не с кем поговорить начистоту, потому что, такие вещи начистоту не говорят, тем более близким стало бы только хуже от таких разговоров. Поэтому, я не могу всего им объяснить, есть вещи, о которых лучше забыть, похоронив в себе.

— Посмотри, что они со мной сделали, — сказала я, показывая рубец. Припухлость уменьшилась, краснота спала, процесс заживления шел по плану, болей сильных не было и меня лишили обезболивающего. Но, даже не видя его, я чувствовала изъян своего тела. По сути, он прямо говорил мне: «посмотри же, какое ты чудовище!». И это разъедает меня, словно я барахтаюсь в бассейне, полном пираний.

Я ожидала, что сейчас она начнет использовать ободряющие слова, но вместо этого она стиснула меня в объятиях. Я постаралась выпутаться из её обвивающих рук, с мыслью о том, что это — не очередная её стратегия. И переживать такое, куда не выносимее, чем слушать бредни о чрезвычайной важности миссии — веры и надежды в моём несчастном существовании. Более в этот день мы не затрагивали эту тему. Мы вообще ни о чем не разговаривали. Я обороняла нерушимую стену молчания и лежала, подобно трупу, почти не шевелясь. А родители не посягали на моё внимание, точнее не наседали со своими теориями, просто находились рядом. Однако, ближе к вечеру, когда едва знакомый врач зашел осведомиться о моем состоянии — гармония была нарушена. Это был один из старейшин госпиталя с практикой в несколько десятилетий. Он без чувства стыда отозвал моих родителей в сторонку и спросил на счет того, не изменила ли я свое мнение и не закончила голодовку?

— Я не знаю, что делать, — ответила мать. — Она все еще сопротивляется.

— Ничего, это пройдет, — легким тоном успокоил врач. — Ей нужно время. Она сама этого еще не понимает, поэтому, пока мы за ней присмотрим, — сказал он и подмигнул мне. Но я не собиралась оставлять последнее слово за ним, заявила:

— Время? Может, вы его одолжите?

Но, это ничуть не удивило его, скорее оживило. Плотный мужчина, которого я видела много раз на этаже, вечно занятым и нарасхват между пациентами и их родственниками, сейчас видимо решил удостоить меня своего общества. Он улыбнулся и занял позицию около спинки кровати, там, где мог без труда смотреть мне в глаза. По должности он был кем-то вроде зама отделения. Давно уже не лечащий врач, которых приставляют к больным, а скорее, что-то по типу консультанта или советчика, тем, кто берется за сложные операции с вероятностью смертельного исхода пациента на операционном столе, то есть за то, от чего другие спешат умыть руки.

— Знаешь, а это рациональная идея.

Я вылупила глаза. Он привлек моё внимание.

— Было бы здорово, если б у человечества существовал некий генетический банк и за наши поступки, образ жизни, нам начисляли — время, что-то наподобие бонусов. Сделал что-то полезное, совершил благой поступок и на счет упали — минуты, часы, месяцы, а там глядишь, и лишние годы добавились к жизни. Как думаешь, мир от этого выиграл бы или проиграл?

— Выиграл.

— А я бы сказал, что проиграл. Потому что, люди стали бы обычными двигателями, даже совершая добрые поступки, преследовали одну цель — выгоду, и не думали о человеке, для которого они это совершали. А если так, то значит, это будут больше не люди, а машины, простые часы, считающие время. Ведь важно не гнаться за временем, а уметь им распоряжаться.

Я слушала с энтузиазмом, но не подавала вида, а потом высказалась:

— Вы смешны и только.

— Да, а еще я толстый, лысеющий старикан, на котором внуки каждые выходные проводят опыты, — он усмехнулся и вновь подмигнул мне. — Все мы не совершенны. Через некоторое время моя палата опустела, часы приема заканчивались, медсестры заглядывали в палаты и извиняющимся голоском просили посетителей не задерживаться. Врачи сменяли друг друга. Одни уходили, сдавая пост, другие заступали на дежурство. Госпиталь функционировал двадцать четыре часа в сутки. И когда свет переключали на ночную подсветку, стихали разговоры, выключался работающий звук телевизора, прекращалось шарканье тапочками и брожение в коридорах, а отделение скорой помощи, операционные, процедурные, продолжали нести свой караул.

В понедельник меня посетила сестра. Она трещала, как трещотка без остановки о том, как прошли экзамены, сколько баллов и по каким предметам она набрала, о том, как прошел выпускной бал, на который её пригласил Майкл, и что он теперь студент колледжа. Приволокла целый альбом с фотографиями, тот самый с заячьими ушками, что еще заполняли наши родители с детства. В нем собрана вся краткая история нашей жизни — первые шаги, поездка на пони, выезд на природу, первый класс, первая поездка за границу — это был Египет, мои фото после девятого класса, и вот я с аттестатом в руках, а вот первое сентября и я с цветами у колледжа, а дальше… ничего. Не знаю, и зачем она их хранит, теперь мне кажется, что это не я.

Последующие полдня мне показывали и рассказывали о каждом незабываемом кадре.

Такие счастливые, такие не обремененные лица, было ощущение, что в тот вечер каждый из них думал, что вот это и есть важный момент жизни, а дальше только лучшее. Я смотрела на снимки и, по сути, должна была быть рада, что сестра посвящает меня в свою жизнь. Но, на тот момент, даже птица на проводе казалась мне более величественной, словно симфония Бетховена, и значимой, нежели, чем то, что было у меня перед самым носом.

Раньше я любила фотографироваться, но сейчас все снимки для меня, как эхо чего-то потерянного, призрачного, далекого. Это — то, к чему я не могу прикоснуться, куда не могу вернуться и то, где не могу остаться. И такое чувство, что запечатлев себя на бумаге, мы создаем себе памятник уже при жизни. Стоит только задуматься, мы же практически привыкли хранить всю необходимую нам информацию в электронном виде. Фотографии есть у всех, но если раньше они хранились только в домашних альбомах и пару раз в год их стаскивали с полок, чтобы показать родственникам, то сегодня они пестрят повсюду. Их периодически заносят на страницы социальных сетей и интернет-блогов, они становятся достоянием миллионов посторонних людей. Но для чего всё это, кому и что мы хотим доказать? Я не понимаю.

Больше двух месяцев я пролежала в больнице. Через полтора месяца шов полностью зажил, и из меня вынули хирургические нитки. Тогда же, группа кардиологов провела функционально-нагрузочный тест, по результатам которого, как сказали моим родителям, можно будет судить о приемлемой скорости увеличения моей двигательной и психологической активности. Я была стойким оловянным солдатиком. Мне даже показалось, что я иду на поправку — память восстановилась, депрессия отступила, одышка больше не мучила. Я нарезала круги по больнице. По ступенькам не ползала, а бегала. Постепенно начала ходить в зал восстановления — это, то место, где люди учатся заново ходить после паралича, переломов и других несчастных случаев, чтобы восстановить дееспособную форму. Проще говоря, учатся жить заново. Я стала поднимать и двигать более тяжелые вещи, мне даже сказали, что если так пойдет дальше, через пару месяцев я смогу плавать, играть в теннис и выполнять не тяжелую физическую работу.

«Неужели, это действительно так? Неужели я смогу вернуться к нормальной жизни? Неужели у меня есть шанс и это не обман?» — в те дни только эти вопросы занимали мой разум. Не знаю, что так повлияло на меня: ободряющие слова врачей или видимые перемены организма. Поверила ли я в это? Я не ответила даже себе. Но во мне, словно прорвавшись через толщину плотного бетона, пробился ключ неведомой доселе энергии. В такие моменты начинаешь думать, что все будет хорошо и вся боль проходит. И точно знаешь, что тебе нужно делать. Откуда во мне брались эти силы, мне самой было не ясно. Но так, наверное, и надо.

Может ли слабый человек преодолеть себя и обстоятельства? Меняет ли это его?

Кто может сказать? Но сейчас я знаю только одно: если что-то вдруг еще, то мне уже будет недостаточно этой энергии. Ведь это лишь тонкий волосок, который держит весь мой усталый мир.

Поэтому, пожалуйста, Господи, прошу тебя…

11 Что-то, чего и близко нет

Наступил октябрь. Я даже не заметила, как густая листва опала с деревьев. До конца не верилось, что прошло уже четыре месяца после операции. Мне провели повторный тест.

Врачи обрадовались результатам — они были хорошие. Но оказалось, болезнь абсолютно непредсказуема.

Своё девятнадцатилетие, которое я отмечаю в конце октября, я уже встречала c самыми оригинальными подарками: мигренью, тошнотой и щемящей болью в груди. За какие-то двадцать восемь дней всё повернулось вспять. Снова обследования, анализы и давящая неизвестность. Врач сказал, что нет повода для беспокойства, и такое бывает. Но если всё же анализы окажутся плохими, то, скорей всего, придется делать еще одну операцию.

Новости были плохие.

Вместе с моими родителями я зашла в помещение, где проводят конференции. Бледная и поникшая, я предстала перед этим суровым коллегиальным судом.

«Ну вот», — подумала я, — сейчас начнется светская беседа на предмет перспектив моей болезни. Так, где моя вилка? Пора готовиться снимать лапшу с доверчивых ушей моей родни. Как ни странно, но мои родители выглядят преисполненными надежд, как говорится, настроенными оптимистически.

Я качаю головой, в мыслях — ну и наградила же матушка-природа меня родителями-дураками!

Сажусь на кушетку и складываю руки на груди.

«О чем еще они там могут фантазировать?» — думаю. Хотя, раньше я тоже мечтала. Но в один день всё кончилось, пропало. Поэтому, сейчас я смотрела в корень, словно в глаза правде. И видела там лишь то, от чего моё разочарование достигало зенита.

— Вот и настал момент истины, — прошептала я, когда последний из сборища врачей задвинул за своей пятой точкой стул. Довольно долго все прибывают в молчании и озабоченно перебирают бумаги, шуршат рентгеновскими снимками и прочей макулатурой, якобы погрузившись в раздумья. Только я-то вижу — всё это игра на публику. Они только делают вид, а потом произнесут парочку из шаблонных фразочек, не больше. Выразят, как им жаль и на этом всё закончится.

Я продолжаю упираться в них взглядом. Но никто на меня. Нахохлившиеся индюки стесняются на меня смотреть. И правильно. Половину врачей знать не знаю и не хочу. Они только тянут время — моё время! Я замечаю, как мой лечащий врач — теперь Итан Миллер, после того как Такаги буквально передал меня в его распоряжение, смотрит на меня, как будто что-то говорит, но я знаю, что на этой встрече он последний, кому дадут право голоса.

Тут моё терпение лопается, я говорю:

— Ну, и кто из вас уже осмелится сказать мне, как же все «хреново»?

Один из врачей замирает, другой нервно сглатывает, я вижу, как дергается его кадык, третий отхлебывает воду из стакана, четвертый платком вытирает пот со лба. Мне смешно от одних их нелепых лиц.

Наконец, одна морщинистая физиономия, откашлявшись, прочищает горло, как будто, ему вступительную речь зачитывать. Ну-ну. Давайте. Обожаю слушать признания.

Он начинает говорить так серьезно, успокаивающе, тщательно подбирая слова, прямо музыка и только:

— Вы же понимаете, мы не можем предвидеть все послеоперационные осложнения, которые могут возникнуть.

Жалкий лепет оправдательных слов. Не хочу ничего слышать.

Тут вступает другой голос и это заставляет меня сфокусироваться на человеке, которому он принадлежит. Это «светило» медицины решило взять слово:

— Все серьезнее, чем мы думали, — сказал он без утаек. Из-за многочисленных приступов и хирургического вмешательства сердце уже очень слабое. И если до какого-то времени его еще можно было поддерживать, то теперь всё — лимит исчерпан. Учитывая количество образовавшихся на сердце рубцов, она прошла долгий путь.

— Но как же? — вопрошает моя мать.

— Ведь люди живут с таким диагнозом без крайних мер!? — подхватывает отец.

— Да, есть люди с пороками сердца и многие из них живут полноценной жизнью. Однако, установление такого диагноза — это почти всегда является показанием к хирургическому лечению, но даже оно не дает стопроцентной гарантии на счастливую жизнь. Мы делали всё от нас зависящее, но у организма свой маршрут функционирования.

Я смотрю на отца, лицо у него угрюмое, сухое, безжизненное. Он тоже догадался? Мать рыдает, мне больно на неё смотреть. Ну и за что им эта пытка?!

Однако он продолжает, даже не подозревая, что рвет их сердца каждым словом:

— Тревожных сигналов хватает. Но насколько я могу судить, ситуация не безнадежна. Однако и благоприятных прогнозов я вам дать не в праве. Ей требуется трансплантация сердца — это факт. Сейчас это обговаривается с руководством больницы и в ближайшие дни вас включат в лист ожидания. Но с этого момента мало, что зависит от кого-либо из нас, кроме неё и её организма. Главное — это стабильное и гармоничное взаимодействие системы без всяких внешних раздражителей. И в первую очередь — это полный эмоциональный самоконтроль.

Конец его монолога я дослушивала сквозь завесу — мутной, темной, вязкой жидкости. Потому что я знаю, что донора того же типа крайне затруднительно найти, что важно максимальное соответствие факторов иммунных систем у донора и реципиента. И поэтому, прокрутив всё это в голове, я сделала то единственное, что могла сделать, то, в чём нуждалась с тех самых пор, как началась вся эта свистопляска: закинула голову и расхохоталась, как последняя истеричка.

Так просто, оказывается, со всеми этими: тенями, мыслями и прогрызающими чувствами, когда знаешь основу. Но вот, на душе тоска несусветная, ибо, перспективы — это я вижу ясно — передо мной открылись не самые радужные. Поэтому-то сейчас меня посещают те же мысли, что и вчера, и год, и три назад. Все вещи — бессмысленны. Действия, направленные на них — бессмысленны. И все они имеют одно — бессмысленное завершение.

Все мы изначально знаем ответы на терзающие нас вопросы, но все мы от них старательно отгораживаемся. Правда не нужна ни одному из нас. Потому что, правда — это короткое одеяло, одеяло, под которым всегда мёрзнут ноги. Его можно натянуть, завернуть, но его всегда не хватает. Можно ворочаться, брыкаться, но укрыться им нельзя. И с рождения до самой смерти оно закрывает только наше лицо, искаженное плачем, воплем и визгом.

Не знаю, но после стольких разочарований, кому-кому, но не мне испытывать боль, но почему тогда? Я словно потеряла часть себя. Дважды. Тревога нарастала. Отчаяние заполняло меня.

— Хочу воды, — говорю я. Встаю и выхожу, намеренно, не закрыв дверь. Подглядывая в тонкую щель, я вижу сгорбившиеся спины моих родителей. Какое-то время они сидят, молча, не глядя друг на друга.

— Я надеялась, что все обернется иначе, — неожиданно проронила мать, сопротивляясь телесной дрожи.

Папа устало потер глаза. — Если она умрет… — начал он и умолк, не в силах продолжать. Он стиснул руку матери, словно пытался позаимствовать у неё силы, но их не было уже ни у кого.

Краем уха я различаю, как распинается тот индюк, что начал весь этот разговор. Его успокаивающие и утешающие слова — сплошная заурядность! И тут до меня доходит — это же главврач. И как я не узнала его лицо? Лицо — самого главного обманщика, который обещал, что у меня все будет хорошо.

«Ненавижу! Ненавижу их всех!» — мысли в моей голове переполняют меня, словно беззвучный крик, раздавшийся в глухом ущелье скал. И я хочу доказать всему миру — ободряющие пророчества не претворяются в реальность!

Вся жизнь — это натянутые отношения, как струны гитары: стандартные улыбки, «ядовитые» поцелуи, фальшивые обещания, «напутствующие» советы и все те чувства, которым мы не верим, но все же продолжаем искать их, упиваясь ложными заменителями.

Я охапкой хватаю воздух, подобно хворосту, кидаю в легкие и сжигаю разом. Выдыхаю, сглатываю и раздраженно пинаю дверь, которая тут же ударяется о стенку.

Вот, бывает же такое, что всё проходит, эмоции усмиряются, страсти утихают, включается скептицизм и начинаешь трезво оценивать и принимать вещи такими, какие они есть!? Но, черт возьми, почему тогда я на это не способна?

Немая сцена. Все застыли, как будто их глиной обмазали и в печке обожгли. И лишь мой врач ехидно усмехнулся.

— Да, я в своем репертуаре и меняться не собираюсь! — заявляю я.

— Дорогая, ты не должна… — говорит мама и тут же теряет силы закончить фразу.

— Быть здесь, — заканчивает за неё отец.

Я качаю головой:

— Нет, я как раз там, где мне и нужно быть. Мам, пап — довольно, все мы знаем о том, что меня ждет. И ничто это не изменит, даже они — я тыкаю пальцем в эту группу с клятвой Гиппократа. — Ты же видишь, они заранее отмазываются от меня.

— Полина, — ахает мать.

— Ради бога, — выдыхает отец.

Я закатываю глаза.

— Давайте хоть раз обойдемся без него. Нет его! Нет!

Мама закрывает лицо руками, но всхлипы всё равно выдают её.

— Пожалуйста, — отец умоляюще смотрит на меня.

Я отвожу взгляд и таращусь на врачей.

— Ну, что, процесс лечения закончен? Все враньё? Сказали бы сразу, что я обречена. И мне не избавиться от этого. Я никогда не излечусь. И умру.

— Может, это потому, что у нас противоположные цели? — выдает Итан Миллер, явно недовольный тем, как я себя веду.

Я пробормотала себе под нос и ответила взглядом, в котором был вопрос: это именно то, что вы хотели сказать?

— Сядь и успокойся, — не унимается он. — Ты не в той категории пациентов, чтобы уже хоронить себя заживо.

Мне хочется разрыдаться у всех на глазах и раскрыть, как же мне плохо, страшно и насколько сильно это гнетёт меня. Ведь, я не в том возрасте, чтобы верить в сказки. Но я так мала в битве против смерти. И пусть слова могут многое, в них вековая мудрость, но только жизнь одна, и не повторится уже никогда. И я знаю об этом не понаслышке.

Дальше, только хуже. Секунды превращаются в минуты, минуты в часы. Время, словно, издеваясь — растягивается и замедляется. Часовая стрелка медленно ползет по циферблату. За окном барабанит дождь.

Мне объявляют, что сейчас самый важный период — это период длительной декомпенсации, когда нарастают симптомы, происходят рецидивы и вырисовывается полная картина состояния. Поэтому, сейчас очень важно следить, чтобы не было никакой чрезмерной нагрузки на сердце, утомлений, так как, малейший стресс может привести к смерти. Следовательно, ближайшие месяцы я точно проведу в больнице, под пристальным надзором.

Я заставляю себя согласиться с их доводами и, смерившись, отправляюсь в палату.

За окном серое нечто затянуло город. Дождь облизывает черепицы домов, крыши машин, зонты, людей, асфальт, бордюры, скамейки. Стучится в моё окно, как будто, хочет забраться и затопить то «сухое», что еще успело спастись. Это западня. Я знаю.

Я скучаю по солнечным дням, по своей подруге, по ярким краскам, по запаху цветов, по траве и муравьям.

И как я умудрилась опять влезть в такое!?

Моё внутреннее выражает — внешнее. И я печатаю в сеть:

«Вначале жизнь дает нам всё. Потом всё отнимает. Молодость, любовь, счастье, друзей, родных, жизнь…».

Я глазею на историю сообщений, и мне так хочется, чтобы случилось хоть что-нибудь, какое-то событие, действие. Может, чтобы всю землю залило раскаленной лавой, наступило глобальное потепление или очередной ледниковый период. Или он ответил.

Я крепко заворачиваюсь в плед, поджав ноги — проваливаюсь в одолевающие меня мысли. Я думаю о том, каким мир будет после меня и какими они будут без меня? Моя мама, папа, бабушка, сестра, самая близкая подруга, ставшая частью моей искалеченной жизни.

Смотрю в небо, не замечая, как город поглощается в ночную тьму. Где-то среди облачной дали рассыпаны звезды. Их тонкий свет мягко и нежно струится через мрак, они холодны и неприступны. В этом их очарование. Сколько людей, царств, империй и цивилизаций они пережили и переживут? Они не переживают, не страдают, не боятся ошибиться, им не нужно совершать выбор и бороться за своё существование, ведь у них впереди вечность. А что впереди у нас? У людей? Может, мы настолько ничтожны, что нам и не стоит задумываться о смысле жизни и смерти, о том, ради чего мы все пришли на эту планету и куда уйдем потом? К чему нам подобные эмоциональные нагрузки, в которых нет ни смысла, ни силы? Ведь мы, лишь крохотные песчинки во Вселенной. И с нашим приходом и исчезновением ничто не изменится. Потому, что мы — те самые части круговорота на Земле, как азот или кислород, часть пищевой цепи. И, увы, но навек или вечер — никто не вечен.

12 Ближе всех

Неприятно очень ранним утром лежать и парить себе мозг, не в состоянии уснуть. Но, когда это продолжается уже шестой день, то сводит с ума. Я постоянно думаю о том, когда же меня отпустит. Вроде бы, с одной стороны я приспособилась, а с другой, словно учусь плыть против течения. А люди вокруг, будто специально пытаются вывести меня из себя, когда я в состоянии, подобном талому льду — чуть наступишь и пойдёт трещина, которая превратится в огромный разлом. Но они не тихонько наступают, они изо всей силы топчутся, стараясь проломить меня. Конечно. Ведь, это так легко и весело. Просто они забыли, что подо льдом — адски холодная вода. И если они провалятся, то уже никогда не выберутся из неё.

18. 11. 2009 г.

Запись в блоге.

08:30

«Я не знаю, как описать то, на что сейчас похож мой мир. Пустыня? Черная дыра? Бескрайний космос?

Во мне хаос, во мне мертвая материя жизни, я пригвождена к пустоте.

Моя жизнь — это игра, в которую играют все, за исключением меня. Я уже не хочу ни гулять, ни видеть свет, мне, лишь бы, поблизости ноутбук с интернетом, открытое окно и тишина. Как будто, так и надо, как будто, так и было всегда.

Я окончательно сломлена и разбита. Я, кажется, уверовала, что все мои жалкие попытки жить — это не больше, чем самообман. Иллюзия. Мираж. И то, чего я ожидала, и близко нет.

Иногда, я всё же переосмысливаю и пытаюсь вернуть равновесие, на несколько мгновений снова стать сильной, стать собой.

И тут же снова накатывает память. Память о том, что сейчас все иначе, и о том, что было, и о том, где меня больше не будет.

Равновесие? Нет, показалось.

Пока у меня только хватает сил, чтобы помнить. Чтобы нести эту тяжесть. Но это только пока. Скоро и «это» закончится».

Я слышу, как открывается дверь, как придвигается стул и как его рука тянется к покрывалу над моей головой:

— Ты в порядке?

— Нет.

— Давай, поговорим?

— Нет.

— Эй!

— Отстаньте!

Он стал стаскивать моё одеяло. Я тут же отмахнулась от него рукой и пробормотала с полным недовольством:

— Уйдите! Не видите, я тут помирать собралась, а вы мне мешаете!

— Что за глупости! Никто тебе умирать здесь не даст. Вставай — увидишь, легче станет.

— Нет, оставьте меня в покое!

— Я ведь и заставить могу. — Он повысил тон.

Терпение моё лопнуло:

— Оставь меня в покое! И тут же вдогонку выругалась по-русски: — старый козел!

В это же мгновение моё укрытие было разрушено — он все-таки стащил с меня одеяло.

Я подскочила и уставилась на него, еле сдерживая желание спустить его с последнего этажа без парашюта.

— Знаешь, тебе совсем не идет это пугающее выражение лица, — подметил он.

Я прищурила глаза и чуть ли не оскалилась.

— Эй, эй, спокойно, я совсем не собирался объявлять тебе войну.

— Что вам нужно от меня?

Он рассмеялся.

— Зачем уделять так много внимания человеку, которому до вас нет никакого дела? — парировала я.

— Ты придаешь всему чрезмерное значение.

— Может быть и так. Но, вот, что действительно наталкивает меня на мысли, это то, что все люди вокруг меня стараются поучаствовать в моей жизни, когда, даже я не хочу в ней находиться. Вы представить себе не можете, насколько это утомительно и как раздражает!

— Возможно, а возможно и нет, — ответил он. Мне показалось или он тяжело вздохнул?

— Собирайся, я хочу показать тебе одно место.

— Что?

— Считай это премиальной увольнительной в качестве взятки за хорошее поведение. И прежде, чем ты что-то скажешь, заверяю — это не свидание.

Не дожидаясь очередной бредовой фразы из его уст, с полным самообладанием, достойным королевы, я гордо вскинула подбородок и, глядя снизу вверх в его глаза — ледяным тоном заявила:

— И не мечтайте!

Стягивая с себя пижаму, я слышала отголоски его смеха в коридоре. И не знаю, почему, но в тот момент я поймала себя с улыбкой на лице и мыслью о том, что если б могла, не оглядываясь назад, вернуться к старому миру — было бы не так уж и плохо.

Через минут двадцать я услышала шаги за дверью. И удивилась стуку.

— Можно?

— Нет, — проскрипела я жутким голосом.

— Вот уж, действительно… страшно, — выговорил он и проскользнул в палату.

«Я же сказала — НЕТ!».

— Готова?

— Да, — ответила я, поняв, что это бесполезно.

Он открыл дверь, и я нырнула в коридор.

— Это что, похищение?

— Нет, это побег, но тебе ведь не привыкать? — улыбка не сходила с его лица, слегка покрытого вчерашней щетиной.

— Оказывается, что вы не такой и правильный.

Никто не обратил на нас внимания и спустя время, я уже сидела в его машине, которая выруливала со стоянки.

— Это здорово, — сказала я, освобождаясь от кроссовок и закидывая ноги на приборный щиток.

— Что? — переспросил он, не отводя глаз от дороги.

— Это! Чувство, словно реальность, стирается.

Он кивнул, но его взгляд выражал осторожность:

— Лучше тебе пристегнуться и спустить ноги обратно.

Я хмыкнула.

— Что, мои ножки для вас не достаточно красивые?

Он засмеялся и откашлялся:

— Прямо не знаю, как это и воспринимать.

Мне хотелось огрызнуться, но я и слова из себя выдавить не смогла. Что же за ерунду я несу, собственно говоря? — И с этими мыслями я быстро убрала ноги и без лишних вопросов позволила ему командовать «парадом».

В этот момент мы выезжали на оживлённую утренним затором трассу.

Готова поспорить, что моё, столь безоговорочное, послушание вызвало в нем волну противоречивого любопытства, которую он так неумело замаскировывал наигранным отчуждением.

Но вот, меньше всего я ожидала того, что произошло дальше.

— Э-э-э… ты ведь не серьёзно?

— Вполне.

— Церковь?

— Пошли, я хочу представить тебя кое-кому.

— Не уж-то, самому Господу Богу?

— Нет, но одному очень хорошему человеку. — Он протянул мне руку с заговорщицкой улыбкой.

— Нет, — я отрицательно покачала головой. — Даже не думайте, ноги моей там не будет,

— я отвернулась и облокотилась о капот машины.

— Не глупи! Никто тебя ни к чему принуждать не собирается. Это очень красивое место. Я уверен, ты оценишь.

Я покосилась на него с недоверием. И проговорила по слогам:

— Я с мес-та не стро-нусь!

— Ладно, уговаривать не собираюсь, но у меня здесь не законченные дела, так что, просто подожди меня в машине. Я постараюсь побыстрей.

— Валяйте, доктор, — я запрыгнула на капот машины и скрестила ноги в позе «Будды». — А я пока позагораю, — запрокинула голову вверх, к безоблачному утреннему небу. И тут же сощурилась от яркого света.

Через пятнадцать минут спустя.

— М-да… — только и успела выдохнуть я, глядя, как рассеивался пар из моего рта в холодном воздухе улицы. — Однако, не жарко, — я потерла порядком замерзшие руки, чтобы к ним прилила кровь, а заодно и, замерзший нос, в тщетной попытке его согреть. — Блин… он это точно, нарочно! Если я тут еще немного посижу, моя пятая точка намертво примерзнет к этой железяке.

Недолго размышляя, я отодрала себя от промерзшего трона, и быстро взобравшись по ступенькам, открыла деревянную дверь собора, а затем пробралась внутрь.

Первое, что бросилось в глаза, это то, как сквозь цветные витражи струился золотистый свет, придавая этому месту умиротворенный вид.

— Черт, а он прав — поистине, величественное место, — я не ожидала, что мой голос так сильно отрезонирует от стен и прозвучит, словно, это было сказано в рупор.

«Ну, замечательно», — подумала я и тут же осмотрелась по сторонам. Ряды скамеек для молений были пусты, и я с облегчением вздохнула, но как оказалось, — это была преждевременная уверенность.

— Ты в курсе, что его не принято упоминать в доме господнем?

— Черт, — выругалась я снова машинально и, обернувшись, увидела… священника?

— А вот это, преподобный, то непостижимое существо, с которым я хотел вас познакомить.

— Вот же… — я прикусила губу. Догадалась, о чем пойдет речь, но притворилась, что не понимаю.

— Рад познакомиться со столь очаровательным созданием, хоть и острым на язык, — произнес тот, кому похоже, меня и хотели показать, как диковинную зверушку.

Я вздернула брови.

— Ха, — вот видите, что я вам говорил. — У неё еще масса талантов.

Я выпятила нижнюю губу, как маленький ребенок и запихала руки в карманы куртки.

— Вижу, ноябрьская погода не радует своим гостеприимством. Ты замерзла, пойдем, я угощу тебя вкусным чаем с брусничным вареньем, — объявил мягким голосом добродушный священнослужитель. Однако, если б не его одежда, я бы никогда не подумала, что он им может оказаться. Скорее, он походил на обычного, среднестатистического учителя.

— Я, пожалуй, лучше… в общем-то не думаю, что это то место, где я могу находиться, — я с трудом удержалась от недовольной гримасы.

— Да, святой отец, она боится, что в пепел превратится за своё поведение.

— С-сссщ… — я издала шипящий, протяжный звук, который вызвал у всех только неоднократный смех.

«Наверно, роль шута никогда еще не шла мне так, как сегодня, — подумала я. И как я только позволила себе здесь оказаться? Какая-то нелепость».

— Энфер, я тогда займусь, как обещал, лестницей, а вам в заложницы оставляю эту маленькую особу, — сказал мой похититель.

— Будь послушной, — проходя рядом со мной, он потрепал меня по волосам и я ощутила себя домашней живностью. Мне даже на миг показалось, что у меня вырос хвост, которым нужно теперь будет вилять. — Чтоб тебя, — сердито буркнула я. — Надеюсь, ты там непременно что-нибудь сломаешь.

— Кх… — кашлянув, преподобный привлёк моё внимание. — Ну, что, пойдем?

— У-у-ф, — выдохнула я, выхода не было, и я последовала за ним. Размышляя о том, что некоторые любят поболтать, некоторые — нет. Мне хотелось узнать, к какому типу относится преподобный Энфер.

Чай оказался как раз, кстати, и был вкусным.

Священнослужитель внимательно рассматривал моё лицо, пока я наслаждалась горячим напитком. Обычно, это вызвало бы у меня раздражение, но ничего подобного на редкость не происходило, я вяло реагировала. Было в нём что-то такое, что сразу дает почувствовать к себе расположение.

Потом меня вдруг осенило:

— Вы ведь знаете, зачем Итан меня сюда привел? Явно, не для чаепития?

— Ты прозорлива, но для всего своё время.

— Время? — я сделала большие глаза и ухмыльнулась, — как же это не разумно. Всё в мире движется и придерживается какого-то времени, которое даже нельзя увидеть. Право, смешно. Вы так не думаете?

— Порой не всё объяснимо, но имеет силу.

— Это уж точно… — сказала я, упёршись в пол и подумав о своей болезни. Затем отхлебнула из чашки и, конечно же — обожгла язык. — Черт, — запретная реплика в очередной раз просвистела сквозь мои зубы. Я тут же перевела глаза на преподобного. Вид у него был сосредоточенный, но, заметив моё любопытство, как-то снисходительно улыбнулся. Я открыла рот: — у-ф-ф… извините.

— Не стоит, девочка, — вежливо ответил священник. — На то и дан человеческому роду язык, чтобы разные слова звучали по миру. Важно лишь одно — использовать их по назначению.

Я изогнула бровь.

— Порой человеческое слово может лечить и одухотворять, — сказанная им фраза прозвучала с глубоким подтекстом, как и положено людям духовной сферы.

Я подумала — и как же может лечить и одухотворять слово? Слово — это не больше, чем пустой звук. Поэтому изо всех сил постаралась показать, что его слова не произвели на меня никакого должного впечатления:

— Наверно, я сразу должна сказать, что не верю в высшие силы. Потому что, даже если и есть там что-то, — я тыкнула пальцем в потолок, — то им всем наплевать на то, что творится в этом убогом мире. Посудите сами, даже теория рая и ада — абсурдна на фоне современной жизни. Если судить по сегодняшнему образу жизни, думаю, что в аду уже давно не осталось места. Да и сама история, рассказанная в библии, как-то не сходится с теми фактами существования динозавров и других аспектов. А всё почему? Потому что, когда всё это выдумывали, люди понятия не имели о том, как древна жизнь нашей планеты.

— Дитя, вера не требует доказательств, но я понимаю твои сомнения. Я сам могу указать на многие ошибки в священном распространении, но зачем в этом винить религию, когда религия трактовалась людьми, а люди не всегда могут узреть чёткий путь и не всегда их выбор приходится на правильный постулат.

На миг повисло молчание, но тут же он продолжил:

— Все мы не приспособлены к жизни в мире, охваченном огнем. Но это не значит, что нужно утрачивать веру, особенно, в собственную жизнь. Ведь, та боль, сквозь которую мы проходим, делает нас сильней.

Дослушав, я не нашла ничего эффективней, как ответить смехом:

— Ха-ха. Вот так критерий по выработке иммунитета-стойкости. Святой отец, скажите, что и, правда, находятся дураки, верующие в подобную чушь?!

— Не знаю, но на свете много миллиардов людей, все они разные, но верят, что есть что-то более высшее и сильнее их, что оберегает и защищает их, мы дали этому — пол, облик, и имя — Бог, другие сделали то же самое. Мы стали верить и создавать места, куда бы эта сила могла приходить — храмы, церкви, мечети, каждые народы по своему усмотрению. Мы, как родители, верующие в своих детей, стали верить в силу высшего создания. А теперь, представь, если внутренняя вера даже одного человека может сотворить чудо, тогда на что способна вера стольких людей в единое? Так что, эта сила — не только в одном Боге, эта сила в каждом из нас, она растет и идет бок о бок с нами на протяжении всей нашей жизни.

Мне стало неудобно. И вообще, я слушала больше, чем хотела. Пора было заканчивать. У меня не было ни сил, ни желания выслушивать что-то еще. Да, и быть многословной — это не то, в чем я, когда-либо, хотела преуспеть. Я посмотрела на часы.

— Мне обязательно это слушать? — Я не собиралась быть бестактной, но так уж получилось, может, отчасти потому, что я всегда была излишне… прямолинейна. Я не хотела, чтобы он еще о чем-нибудь говорил. Всё это не дало бы мне ровным счетом ничего, кроме очередного путешествия инкогнито по просторам своих воспоминаний.

— Хочешь уйти? — спросил Энфер.

— Я кивнула.

— Понятно…

— Из жизни… — проронила я еле слышно. Тут же, злясь про себя и на себя — ну и с чего я разоткровенничалась?!

Внимательно посмотрев мне в лицо, он явно не удивился моему проблеску к разговору по душам. Интересно, как много секретов ему было доверено в его жизни?

— Знаешь, мы часто говорим одно, но подразумеваем совсем другое. Я думаю, что смерть — это совсем не то, чего ты желаешь, а то, чего ты хочешь избежать.

«Твою ж…» — копошение в моем внутреннем мире всегда выводило меня к позиции стремительной обороны. Сложив руки в замок на коленях, я откашлялась и вызывающе произнесла:

— Не думаю, что хотела бы это сейчас обсуждать.

— Пусть так. Но, послушай, даже если ты не признаешься в этом себе, знай, что это и есть та энергия, которая сокрыта глубоко в тебе — противостояние, в этом все дело, — оно твой стержень, твоя ось. Поэтому, право отрекаться от того, что не тобой тебе дано, — это далеко не выход.

Тут открылась дверь, и показался Итан Миллер.

— Я закончил. Надеюсь, за время моего отсутствия, она не сморозила какую-нибудь глупость?

— Только тебя дожидалась, — я начала откровенно паясничать.

— А, ну, тогда можешь начинать, я весь во внимании.

— Всенепременно, — сыронизировала я, встав: — Я готова.

— К чему?

Не скрывая злости и раздражения, я откровенно заявила:

— Закончить этот визит без возможных повторов.

Довольная собой, я делаю реверанс и вышагиваю за пределы помещения, пока надежда на скорейший побег из этого места позорно не сдохла на этапе формирования.

К моменту, когда Итан и преподобный нагнали меня, я успела миновать лестницу и расположиться в зале молений.

— Ты передумала? — Отозвался Итан.

Я на это ничего отвечать не собиралась, просто уставилась на него прожигающим взглядом, имитируя желание испепелить.

— Думаю, вам и, правда, пора, — сказал Энфер.

Ну, слава богу, хоть кто-то способен на рациональность праведных поступков в этом храме.

— Спасибо, что уделили нам время, — произнес Итан.

Священник учтиво кивнул в ответ, они по-дружески обнялись и Итан направился к выходу. Я подскочила, дабы скорее смыться с места событий, но голос Энфера меня затормозил. Остановилась-таки. Естественно, спринтер впереди даже не заметил этого.

«Черт. Черт. Черт!» — Но вслух я, конечно, произношу совсем иное:

— Да? — разворачиваюсь. — Вы звали?

— У меня одна просьба — ничего не решайте сейчас, хорошо?

«Ну, знаете ли», — знала бы, что услышу, даже шаг не замедлила.

— Если смотреть на ситуацию под правильным углом, то можно уловить и благо. Вот сейчас, у меня снесло крышу окончательно, и уничтожить гнев в зародыше уже не было возможности.

— Как это? — срываюсь я, — верить в лучшее, видя реальные перспективы? — Вы что, издеваетесь? — Я чувствовала, что впадаю в истерику.

Вопреки всему, ответом — ласковый взгляд, теплая улыбка:

— Представляю, как тебе одиноко.

Это и впрямь обезоруживающие слова. Я молчу.

— Просто помни, что когда сокровищ слишком много, они теряют свою ценность. А жизнь — самое ценное, что есть у человека.

На этой ноте монолога мы распрощались. Выходя, я подумала — почему ощущение, что люди не так просты, как может показаться на первый взгляд, у меня возникает в самый последний момент?!

Забираясь в четырёхколесную карету с коробкой передач, я полностью игнорировала кучера, который с игривой улыбкой дожидался меня. Надеюсь, что он уже приготовился подавиться заготовленными доводами. Я решительно настроилась закатить скандал.

— Ну что, научилась уму-разуму? — выдал он с насмешливой ухмылкой.

Мои глаза заметно увеличились в размере, я с ненавистью разглядывала откровенно веселившееся лицо.

— Мерзкий интриган, — наконец издала я, желание осадить его было таким сильным, что правила приличия и тон на — «вы», я послала далеко.

Мгновенно торжествующая ухмылка отразилась на его губах.

— Значит, диверсия?

— На что это ты намекаешь? — произнес он шутливо.

— Я не намекаю, а открыто говорю! — Я вспыхнула, чувства захлестнули, как пламя, но через несколько секунд, уже совладав и оголив улыбкой белые зубы, удостаиваю его коварным взглядом. План мести уже созрел!

Итан заинтересованно приподнял бровь, но сказать ничего не успел — я запихала в уши наушники и сделала звук, как можно громче, затем лениво, приоткрыв один глаз, сказала:

— Трогай, шеф! И не удержалась от шпильки: — Любые поступки влекут за собой последствия!

Он пытливо на меня посмотрел:

— И как мне это понимать?

— Вы мне должны, — тут же отчеканила я. — Мы были там, где хотели вы, а теперь вы будете там, где хочу я.

— Исчерпывающие объяснения, — с долей досады сказал он, явно просчитав, как сейчас насмешливо я мысленно хихикаю. — Что ж, может, хоть просветишь, что будет гвоздём программы?

— Оке-а-а-н… — игриво протянула я голосом. И с удовольствием проследила, как он невольно улыбнулся в ответ.

Я очнулась от сырого и соленого привкуса во рту. Стыдно как… Вот так, взять и уснуть. И как? Тесно привалившись к плечу того, кто раздражает меня при каждой удобной возможности. Но моему удивлению не было предела, когда отстранившись с этой «подушки», я узрела погруженного дремотой врача-авантюриста.

Странная волна волнения окатила меня, и я почувствовала, как щёки становятся пунцовыми. Страшно было позволить себе мысль о том, как же эта ситуация выглядит со стороны. Ибо, думаю, сейчас я больше сойду за провинциальную и наивную девушку из века, так восемнадцатого, вопреки принятым условиям поведения в обществе, — оказавшуюся наедине с мужчиной, а не как за современную, бесшабашную особу.

Когда же мой анализатор, который фиксировал всё происходящее и давал ему оценку, — закончил, и вывел из подсознательного ступора, я обнаружила, что спящий спутник пробудился и тоже наблюдает за моим любопытством, превышающим все разумные пределы. Именно эта отрезвляющая картина и заставила меня отвести пристальный взгляд от этих черных, как смоль, ресниц, от этого прямого носа, лица, короткого горячего дыхания и… губ.

«Не смотри на него, не смотри, ну не надо…» — кричала я. Но сама же невольно подняла взгляд и встретилась с его затуманенными глазами, смотревшими из-под полуопущенных век.

— Я, кажется, заснул? — сказал он, расправляя плечи.

— Да, и вы жутко храпите, — позлорадствовала я. — Я окончательно разочаровалась…

— А ты… посмотри в зеркало!

— Ну, вы… — неаристократично цокнув, я хотела было что-то сказать, но весь запал в мгновенье потух. И выбираясь из салона, я лишь хлопнула дверцей.

— У тебя непревзойденное пристрастие к порче чужого имущества, — возгласил он, выбравшись вслед за мной.

— Смотрите, — восторженно вскрикнула я, подняв к глазам ладонь, чтобы заслониться от яркого полуденного солнца. — Ну, разве не прекрасно? Деревянная эспланада — излюбленное место прогулок местных жителей протяженностью впять километров, деловито растелилась вдоль песчаного пляжа до самого Кони-Айленда.

— Я и забыл, как это?!

— Что? — сказала я, театрально попятившись.

— Чувствовать свободу!

— Что? — повторила я, якобы не расслышав, и делая глаза в пол-лица.

— Чувствовать свободу! — Крикнул он и резво помчался по деревянной эстакаде к морю.

«И это, вот так должен вести себя — взрослый, состоявшийся и здравомыслящий человек?! — Застав себя на этой мысли, я послала её ко всем чертям и расхохоталась. — Всё, больше не делать поспешных выводов… никаких!».

Отдуваясь после поспешной и безумной пробежки, Итан оттер ледяной лоб от выступившей влаги и медленно развернулся на шум прибоя, раскинув руки.

— Это… это — сказка! — шепнула я, нагнав его. Жестокий ветер унёс мои слова в океан, растрепав волосы.

«И почему мы так слепы, что не ценим то, что вокруг нас, а ведь оно — вот, совсем рядом», — подумала я, откидывая со щеки непослушные локоны.

Через минуту спустившись с деревянной эспланады, я подошла ближе к берегу и… плюхнулась на песок, поджала ноги и, обняв колени, — уставилась вдаль, где ругавшийся с морем ветер вздымал недовольные волны. «Могу ли я остаться здесь?», — спросила я у себя. Как же хочется оставить позади всё, не ходить по кругу, не складывать одно к одному, а рассыпаться на миллионы песчинок и стать чем-то большим среди большего.

Ведь, какое это огромное счастье, — просто находиться перед морем и дышать. Не важно, что ты делаешь: болтаешь сам с собой, бросаешь камни в воду, куришь, валяешься на песке или купаешься. Я и море. А что еще надо? Сидеть и ждать, созерцают ли ангелы мою судьбу? Верить? Если у Бога нет сочувствия, как у оголенных проводов. Бороться? Не принадлежа себе, не владея собой полностью, а лишь половиной, в угоду не понятно кому.

И вся реальность в том, что уже ведь давно я говорю с человеком одним, а со мной говорит другой. Я заглядывала в себя, как в колодец — нагибалась по пояс вовнутрь и кричала: эй, Полина?! А из колодца доносился только гулкий отзвук моего же голоса.

Удивляюсь, что меня тут еще держит? Ни здравый смысл, ни семья, ни ответственность перед…

— Вновь задумалась о чем-то грустном?

Я полуобернулась на источник голоса, рядом на корточки присел Миллер. Сейчас его лицо немного напряглось, взгляд задержался на какой-то невидимой точке в пространстве. Секунда и вот я уже в самом центре синих глаз.

Я уныло хмыкнула и, вымученно улыбнувшись, поинтересовалась:

— Если в ближайшее время мне не сделают хоть что-нибудь, будет совсем плохо?

— Знаешь, у нас есть одна общая черта, — сказал он. — Это прирожденное чувство считать себя жертвами.

На миг я застыла, соединяя слова в голове. Эмоции будто вымерли. На меня наползал какой-то густой смрад и холод.

— Ты никогда не пробовала просто всем наслаждаться, не ожидая потерь? Поверь, это хороший старт. Ведь, будущее может принимать различные формы.

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — Я тяжело вздохнула, вбирая ледяной воздух в грудь: — Нельзя лишиться того, чего уже лишили.

— Вот скажи, тебе еще не надоело придавать всем словам извращенный смысл? Снимай уже шкуру бездельника, живущего своим «хочу» — тебе это не подходит. Ты ведь совсем не такая.

На меня словно вылили ведро ледяной воды.

— Что? — подпрыгнула я, распахнув глаза, как кукла. — «Бездельник, живущий своим «хочу»?» — немедля процитировала. — Эгоист! И как только ты дошел до такого?! Да, что ты понимаешь? Что ты, вообще, знаешь обо мне? — источая море презрения, переходила я на крик: — Тебя бы в мою шкуру, тогда бы ты не был так красноречив!

— Да… с таким проявлением нездорового восприятия, для тебя это, действительно, — невыполнимая задача, но попытаться стоило.

«Он что, смеется надо мной?» — Я сжала руки в кулаки и выровняла дыхание, стараясь успокоиться. Тщетно. Мой голос уже сочился чистым ядом:

— Ненавижу! Презираю!

На меня устремлен безжалостный взгляд, голос продолжает пытку:

— Неужели мои слова тебя так задели? Или правда о себе уже не котируется в твоем сознании?

В моей голове промелькнула гамма эмоций. На несколько секунд лишив дара речи, но затем, рот сам гневно открылся:

— Ты просто дьявол! Будь ты проклят! Я желаю тебе таких мучений, чтоб душа облилась лавой крови. Чтоб сожгла тебя изнутри, как сейчас прожигает меня. И всё из-за тебя!

После этого, я ринулась к воде, желая утопить себя и покончить с этим унижением, — «зверя в цирке». Но оказалась в кольце его рук и, подняв голову, встретилась с решительным взглядом злодея:

— Нет уж, дослушай! — он сжал мои плечи, я хотела отпихнуться от него, но объятия оказались слишком крепкими.

— Я же прошу о малости, просто молчите! Чего вы добиваетесь? Неужели у вас нет ни малейшей жалости? — взмолилась я, чувствуя, что не могу сопротивляться разливающейся, оплеванной желчи по телу.

— К чему, к твоей дурости? Не ты ли говорила, что уже взрослая, но почему, тогда ведешь себя, как «сопливая» девчонка? Стремишься причинить боль окружающим, демонстрируя маски черствости, безразличности и ненависти. Думаешь, так проще, когда тебя ненавидят? Но любовь, которую к тебе испытывают близкие, неискоренима даже смертью, которую ты так настойчиво пытаешься приблизить. Неужели, не понимаешь, что загнала сама себя в капсулу, где ответ ясен, но ты его не видишь. Играешь со своей жизнью, словно, это игра в кости, а ты лишь одна из сторон кубика. Ты считаешь себя проклятой, но кто тогда я? — с этими словами он отцепил руки от моих плеч. Мне бы бежать. Но я осталась. И тут:

— Всю жизнь я теряю дорогих мне людей… в мои шестнадцать ушли родители — автомобильная катастрофа, я был в машине, но отделался лишь шоком и парой сломленных рёбер, а они… мгновенно.

Я смотрела в его искаженное лицо и его напряжение, словно по проводам — передавалось мне. Я влезала в это что-то по самое не хочу.

— Три года назад умерла моя сестра. И я ничем не смог ей помочь. У нее была последняя стадия рака желудка, а я, как беспомощный щенок… скулил под дверью… и ничего не мог изменить.

Что-то острое и колючее возникло в горле, мысль настигла сразу: а я до этого думала, что моя жизнь перевернулась вверх ногами.

— Желал тысячу раз умереть во всех вообразимых муках, но только, чтобы они жили, но нет, — на секунду он замялся. — Бог решил отобрать у меня всё, но только не мою жизнь. С того дня я проклял всё и вся. Мне больше ничего не нужно было, особенно жизнь. Не знаю, что бы я сделал, если б не встретил преподобного Энфера. Его слова о том, что если мне жизнь не нужна, то это не значит, что не найдется тех, кому она пригодится. И знаешь, что? Я рассмеялся ему в лицо, послав куда подальше. Я напивался каждый вечер перед дверьми церкви и проклинал каждого, кто попадался на глаза, а он только называл меня глупым мальчишкой. И я не заметил, как общение с ним, хотя, в основном, это были перепалки и чистая ругань с моей стороны, перешло в споры, затем в разговоры, а неприязнь и боль отодвинулись куда-то на задний план. Постепенно я стал возвращаться обратно к жизни. Сначала восстановился в академии. Как вспомню, сколько мне пришлось догонять… Но мысль о том, кем бы меня точно не хотели видеть родители, придавала мне сил, и среди пустоты я отыскал что-то большее. Я отыскал себя.

Меня топило нарастающее чувство вины. Горло стянуло. Слова неразборчивым градом выкатились изо рта:

— Простите, я… я не знала…

— Все в порядке, — ответил он.

И тут мой запас прочности, словно резко истончился. К глазам подступили слёзы и покатились крупными шариками на песочную подстилку.

— Я не хотела…

— Знаю, — сказал он. И прижал к себе. Я ревела.

Где-то за горизонтом небо закрылось свинцовыми тучами. Вдалеке одним за другим прогремели раскаты последнего осеннего грома.

Мы стояли рядом друг с другом, медленно коченея на ноябрьском ветру. В воздухе веяло приближающейся зимой.

Успокоившись, я выдохнула облачко теплого пара, пряча руки глубоко в карманы. Лицо покалывало от потока недавних «соплей», а ему захотелось еще кое-что прояснить, задав мне насмешливо-иронический вопрос:

— Мир?

— Перемирие, — с настороженностью буркнула я. — Временное, — привела я немаловажный довод.

Мы переглянулись, оценив «юмор» ситуации.

Он понимающе рассмеялся.

Я мило улыбалась в ответ, а внутри замерзла.

Ведь это всё ложь!

Его мозг работал на будущее, как всегда. Оптимист. Но, поборол ли он своих внутренних демонов или только запер на время? Очевидно одно — всё хорошо, пока хорошо. Но, то самое «хорошо» — это лишь краткие мгновения, подобные вспышкам на солнце и не более. Поэтому, его ожиданиям во имя меня, не вознестись настолько высоко. Слишком уж коротка траектория моего полёта.

Еще немного и все кончится… навсегда.

Я чувствую.

Скоро.

13 Отчаявшимся нужны отчаявшиеся

'Как избежать то, что неизбежно свершится?'

Незнакомка.

Три дня, 4 часа, 23 минуты и… 44 секунды — именно столько прошло, после того, как я узнала новые подробности личной драмы доктора И. М.

«Вот так», — подумала я, уронила голову на сложенные на столе руки, и простонала: — Невинный вопрос и все потаённые каверзы наружу.

И что в итоге? Всё это время я стараюсь избегать с ним прямых контактов. Прячусь в столовой, в комнатах отдыха, процедурных и даже в туалете.

Его дежурство — я сразу же растворяюсь в больничном здании, словно оборачиваюсь в мантию-невидимку. Стоит только подумать о нём, в голове сразу всплывает тот день. Хоть лоботомию делай, благо, в соседнем здании, как раз, всё для этого имеется. Пойти, что ли, предложить себя в качестве лабораторной крысы? Студентам практикантам на радость. Или шмякнуть себя об стеночку, и здравствуй — амнезия.

— М-да… идиотизм прогрессирует, — выдохнула я, поедая усталым взглядом циферблатную стрелку.

И, недолго размышляя, чем себя умнее занять, хватаюсь за ноутбук. В голове уже зрелое намерение написать очередной пост.

Мне не описать форму того, во что вытянулось моё лицо, когда в заметках численности посещения блога, я увидела цифру достигающую — 886 человек! Кто все эти наблюдатели? Не те ли, кто разводит тут плач о своей жалкой судьбе, тогда как их неудобства столь незначительно малы по сравнению с моими. Жалкие людишки, желающие, чтоб всё пришло к ним в руки само, без всяких затрат на это. Я готова с любым из них хоть сейчас поменяться. И как только у них — живых, здоровых и невредимых язык поворачивается на что-то ещё роптать?!

Кликаю по первому попавшемуся субъекту и вот перед глазами профиль. Изучаю.

Ник — Дейзи.

Возраст — 16.

Пост: «Как унизительно, когда у всех моих одноклассниц уже есть бойфренды, а я же одна. Ни один парень в школе, будто, не замечает меня. А я ведь не уродина. Это не справедливо! Чувствую себя какой-то оборванкой».

Я дочитывать не хочу подобную чепуху. Перехожу к следующему.

Ник — Питэр.

Возраст — 29.

Пост: «Моя жизнь отвратительна. Я живу с мамой, работаю программистом, зарабатываю много, но для кого, когда не могу познакомиться с девушкой. В моем возрасте я до сих пор… девственник. Всю мою жизнь контролирует мать, сует свой нос всюду. Послал бы, да нельзя, все-таки моя мать, вот так и существую… хоть в петлю лезь».

Ник — Маргарет.

Возраст — 38.

Пост: «Кажется, я не умею злиться на мужчин. Ни на кого вообще. Ну, что — дура. Но ведь люблю его, от этого и страдаю. Но и теперь, в эту минуту, я прощаю тебе. Прощаю тебе твое безразличие».

Следующий.

«Как хорошо, что тут меня никто не читает. Всем наплевать на твоё мнение и что творится у тебя в голове. А там — убийство, суицид, безумное злодеяние. Плохо. Не хочу выходить из дома, правильно, умирать, так лучше дома».

Следующий.

«Мне никогда не было так больно. Я хотела быть с тобой. Я дарила тебе всё, что могла: писала во имя тебя стихи, картины, музыку. Но своим безразличием ты раздавливаешь меня. Твоя душа не может почувствовать моей вырывающейся наружу любви. Она, как будто слепа».

Следующий. Следующий. Следующий.

И так много раз, пока не надоело. Остановилась. Оценила. Мораль такова — всё банально, предвзято и однообразно замешано на одном тесте. Всё вытекает из одного и вливается в другое. Тянется, как вязкая смола в круговом цикличном движении.

Их мысли не просто узкие, они — ущербны. Я понимаю, что личный бардак чужой головы не постижим. И проще, быть свидетелем со стороны. Но, наверно, ответ в том, что способность придавать много значения тому, что не стоит переживаний, тому, чему не стоит уделять столько дум и времени, придумывать трагедию там, где её нет — наша генетическая составляющая. И нам без этого, ну просто, никак. Всё-таки, каждый имеет право на самообгладывание.

Вдруг, замечаю, в личных сообщениях сверкает новое письмо. Неужели? Указателем тянусь к конверту. Разворачиваю.

«Привет…».

Читаю и не верю глазам. Сообщение подписано: «Чужак».

«Привет».

«Не надеялся».

«На что?»

«На ответ».

«В тот раз… я переборщила».

«А в этот?».

Я ответила смайлом. И написала:

«В такие дни стреляются или напиваются. Я же наступаю другим на горло».

Комментарии не заставили ждать:

«Самокритично».

«Ну, когда-то надо начинать…», — отшутилась я. Какая-то смесь сантиментов и горечи поднялась внутри.

«Ему не понять, — подумала я, — он не я».

«Ты изменилась, что-то… нет, кто-то повлиял?».

В переписку втерлась пауза. Я, молча, смотрела в экран и размышляла об ответе. Затем, пододвинув клавиатуру, застучала:

«Нет, с чего бы?! Проверь свой генератор предположений, у него явный сбой».

«Диагнозы раздавать — это полдела», — опубликовал он.

«И почему мы все не можем быть просто настоящими!?».

Я перевела внимание на свои пальцы, выбивающие быструю беззвучную дробь. «Значит, пытаешься вызвать на откровенность!?» — поймала себя на мысли. Ну что ж, как говорится, получите и распишитесь:

«Ловкач!».

В виде ответа пришел улыбающийся смайлик.

«Скажи откровенно. Тебе больше всех надо?».

«Ну, смотря, что и от кого».

«От меня, например?».

«Даже не знаю…».

«Вот и я».

«А это имеет значение?».

«Прямое».

«И какое?».

«Я предупреждала, что не люблю, когда люди влезают в мою жизнь. И присутствие там посторонних совершенно излишне. Ни к чему хорошему это не приводит, я-то уж, знаю».

«А, что если я — исключение из твоих выдуманных правил».

Я медлю, ощущая некоторую душевную неловкость, но отвечаю:

«Ты не понимаешь».

«А ты попробуй, объясни».

«Почему ты хочешь знать так много?».

«Потому, что чем больше я времени провожу с тобой, тем ближе мне хочется быть».

«Не шути так, я не оценю».

«Я не хотел обидеть тебя».

Я была краткой:

«Мне так не кажется».

Если поразмыслить, это слишком, чтобы быть даже каплей из реальной параллели. Виртуальность тем и хороша, что в ней можно стать кем угодно и насколько угодно. Говорить, что хочешь, не волнуясь за то, во что всё выльется. Ведь кто будет судить то, чего, по сути, и не существует?! Так к чему нам доза разочарований из волшебной вселенной, когда её вполне хватает среди напряженного бытия? Мне лично незачем. Поэтому надежнее воспринимать всё через призму своих сомнений. Обжигалась. Довольно.

Ответа не последовало. Проговаривая вслух, я стала печатать:

«Что притих?».

«Боюсь, нарушу нейтралитет, и ты снова сбежишь».

«Тогда, не говори ерунды».

«Тогда, не воспринимай это так».

«Ультиматум?».

«Выход».

«Послушай, я не знаю, что ты там надумал. Но, не трать время зря. Мне не нужен дешевый флирт».

«Согласен. И мне».

Ну, — решила я, улыбнувшись — это что-то да значит. Что — пока не знаю. Но сдается, что это будет интересно. Я отправила:

«У меня предложение».

«Интригующе…».

«Заключим пакт — никаких личных контактов, всё общение только в сети. Говорим правду и не слова лжи. Готов походить со мной по краю?».

«Тогда у меня вопрос, что будет, соври я?».

Я, не колеблясь, написала правду:

«Я утащу тебя за собой в ад!».

Мы обменялись смайлами.

Я закрыла крышку ноутбука и откинулась на спинку стула. Снова, оставшись одна, в своей ровной безысходности.

В окно щедро лилось ничем не сдерживаемое полуденное солнце.

Я успокоено взглянула вверх.

— И зачем я продолжаю все это мусолить? — тихо сказала, продолжив про себя, — вот закрыть глаза, приказать себе не дышать, остановить сердце. Ну и кто узнает, какими были последние мысли? Никто не узнает. Так, зачем всё это? Не для того ли, что я всё еще надеюсь, что когда-нибудь найдётся кто-то, понимающий всю суть.

Я покинула палату, решив совершить вечерний моцион по больничным владениям.

Сразу наткнулась на бригаду санитаров, тащащих тележку с трупом. И тут же, чисто машинально отшатнулась от них, как от чумы.

Стоявший поодаль за инвалидным креслом старичок чуть усмехнулся, глядя, как двое амбалов в зеленых скафандрах поспешно удаляются, прокряхтел:

— Я буду следующим.

Меня почти тошнило, поднеся руку к носу, обречённо ожидая неминуемой рвоты, я побежала. Мне казалось, останься я там чуть дольше, и кончина, оплетавшая смертельной паутиной здешние места, сожмется и захватит меня. Но, обошлось.

Уже, спускаясь по лестнице на первый этаж, я остановилась и, оглянувшись, подумала: как было бы хорошо, если б люди не умирали или умирали реже.

Но разве можем мы остановить отсчет и запустить в обратном порядке? Конечно, нет. Ведь, всё самое важное, далеко, не в нашей компетенции.

В холе у самого пункта регистрации пришлось напрячься, чтобы не свалиться с ног. Меня чуть не сбил мальчуган, кажется игравший в воображаемый хоккей.

«Вот эта энергия, мне б так», — заметила я и тут же посмеялась над собой. Нащупав потерянный во время маневров тапок, и подтянув на ногу, я… уперлась в таращуюся на меня фигуру. Осеклась и с содроганием застыла на месте от того, кто стоял передо мной.

Вот уж, правда, жизнь — это крученый мяч, брошенный шальной рукой. И кто знает, куда его закрутит в очередной раз…

— Это же не… — изрек мой голосовой аппарат, всё больше впадая в панику — округлялись глаза.

Когда же фигура получила какой-то документ из рук администратора регистратуры, намылилась в двери, где лестница вела в сторону другого корпуса.

— Что за? — шепнула я, выходя из оцепенения. — Ну, уж нет, так не бывает! — Дальше я уже не рассуждала, а мчалась вдогонку.

— Эй, — кричала я вслед, взлетая по лестнице.

Тишина.

Я настойчиво продолжала, ускоряя шаги.

— Алё, гараж! Эй! Да, черт тебя возьми! Я к тебе обращаюсь. Подожди!

Ответа не следовало. И это злило. Догнала я его уже только на площадке третьего этажа. Достижение.

Мы вошли в переходной коридор. Он остановился и выжидательно посмотрел на меня, как будто, вглядываясь в меня, старался что-то понять.

Перепутать было не возможно, передо мной находился — Нейл.

Врать и оправдываться не буду — настоятельно решила я. Слишком унизительно и то, и другое. Но он не оставил мне выбора.

— Что тебе надо? — спросил хладнокровно.

— Ты что, оглох на два уха сразу?! — тараторила я, переводя дух. — Мог бы и притормозить!

— Я пришел один и ухожу один. Не вижу причин останавливаться по пустякам, — он говорил, а рот его усмехался, хотя и как-то сдержано.

Замечательно, я — пустяк!? — эхом отразилось в моем рассудке. У этого парня просто талант к комплиментам.

— Почему ты здесь? — выдавила я, подавив огрызающие губы слова.

— Каникулы, — произнёс он, и мне показалось, я уловила некую жалобность, несмотря на видимую усмешку. — Как погляжу, у тебя тоже?

Я опустила глаза. Говорить не хотелось, но всё-таки неловко выдавила, глядя в сторону:

— Угу.

— Видимо, просторы Европы уже не так привлекательны?

Я подняла глаза и была погребена под холодным взглядом, который смотрел на меня, прагматично оценивая. Что на это скажешь? Пришлось проглотить. Я всеми силами воззвала к разуму, но он, подлец, не отозвался. В голове была неизмеримая пустошь, а в душе скрёб червь.

— Или это новый способ релаксации? — паузы, которые он вставлял в диалог, усиливали эффект от сказанного. Он словно втаптывал меня в грязь каждым своим словом. И от этого презрения появилось желание стать невидимкой. Как он смеет, находясь по разные стороны жизни, еще и упрекать меня в чем-то?!

— Не тебе меня осуждать, — сорвались с языка слова. И тут мои глаза зацепились за амбулаторную карту, которую он сжимал в руке всё это время. Точнее за строчку с его инициалами. Меня, как переключили в другой режим, я забыла все прочее и с недоумением спросила:

— Ты пациент?

— Тебя не касается! — рявкнул он, пряча бумажные свитки за спину.

Я хмыкнула, почувствовав, что задела за живое, залезая во что-то тайное. Я настроилась по-боевому: желание расспросить заняло все мысли, но пытать было некого, кандидат в допрашиваемые, сверкая обувкой, быстро смывался по коридору в другую часть больницы.

— Ну ладно, иди с миром — буркнула я, — однозначно — это не конец.

Вытащив из кармана пижамы резинку, я подняла руки, собирая волосы в пучок. Это так, на всякий случай, чтоб никто с приведением не попутал. А то перемещается тут что-то среднее между человеком и призраком, попробуй, пойми да разбери.

Возвращаться к себе я не могла решиться. Вдруг, смерть еще там караулит. Поэтому, дав задний ход к лестничному проёму, я побрела к верхним этажам с надеждой, что глупец-охранник, как обычно, забыл запереть дверь, ведущую на крышу.

— Так оно и есть, — сказала я, толкая железную дверь под пружиной.

Прохладный воздух поймал нос в капкан. На такой высоте он был куда чище и приятней. Да и шум города оставался где-то там внизу.

Ступив на гравий, я, шаркая, потопала по каменистому настилу.

Крыша по своим размерам была широкой, два выводящих сюда выхода по технике безопасности соединяли оба корпуса в единое звено. Но разделение даже здесь присутствовало.

Пациентам моего крыла вход сюда был категорически воспрещен, конечно, куда сердечникам такое восхождение на «Эверест». Хватит с нас и брожения по коридорам.

Зато, крыло наших соседей было даже обустроено. Кадки с растениями: пальмы, кактусы и даже пара шезлонгов, и маленький навес от солнца. Почти курорт. И, действительно, тут было не плохо. Я не единожды сюда поднималась, правда, только вечерами, чтобы не встретить никого из персонала, которые обычно обедали здесь в перерывах.

Совершив вираж за лестничный выступ другого корпуса, я остановилась, совершенно обалдевшая: кто-нибудь скажите, у меня что, глюки?!

— Ну, всё — вечер встреч, — выдохнула я, взбудоражив выбившуюся челку. Этот узкий мир уже начинал выводить. Не понимаю, как такое возможно.

Всё же, оказывается, он высокий, — поймала я себя на отчужденной мысли, наблюдая исподтишка, как шпионка, — даже сейчас, когда ссутулившись, перегнулся через перекладину ограждения. Глаза закрыты, кисть одной руки свешена с металлического подлокотника, пальцы держат сигарету. Задумался, что ли, о чём-то…

Немного растерянная: то ли подойти, то ли улизнуть, пока не обнаружили, — я затопталась на месте.

Решили за меня. Гравень под подошвой заскрипел и привлек ненужное внимание. Попалась.

— Что ты здесь забыла? — изрекло обернувшееся лицо.

— Кислород впитываю, — ответила я и в два шага сузила пространство между нами.

— Здесь, — скосил он глаза на меня, — лишь, никатин. И выпустив дым, стряхнул пепел.

— И негатив, — сказала я, присаживаясь на корточки. — А кто виноват? — я, запрокидываю голову, заглядывая в его глаза.

— Вот и я о том… — он нервно затянулся и, выдыхая, продолжил: — в курсе?

Телепатом быть не надо, чтоб понять, о чем он.

Я кивнула, добавляя:

— Вы знали этого человека?

— Оперировал. Прошло без помех. А черед сорок минут — коллапс и остановка. Реанимировали — сердце не пошло, — затушив окурок, он достал новую сигарету, зажег и глубоко вдохнул едкий дым. — Умер.

— Хотя, что теперь болтать. Вот и лежит вместо живого мальчика в палате, покойник — в морге. И сухой короткий доклад на моем столе: «На вскрытии не обнаружено причин операционного вмешательства, приведших к смерти…».

В груди у меня что-то оборвалось. Впервые я видела этого человека таким разбитым.

Его глаза замутнили — тяжесть, боль и скорбь. Мне захотелось стать незаметной, преобразиться в туман и окутать его, чтоб как-то даровать сил. Ведь я знаю, каково испытывать внутренние муки и терзания. Но всё, что я смогла сделать — это потерянно прошептать:

— Мне жаль.

Он кивнул со вздохом. И опустился рядом со мной.

Я поняла, что сейчас ему, как никогда, надо выговориться. Переизбыток информации тоже чреват. И он это понял.

— Идя на операцию, всегда стремишься оттолкнуть от себя всё неприятное. Почему-то, кажется, что всё кончится хорошо? И так каждый раз, от начала и до конца. Думаешь, эти люди и так сполна получили свою долю несчастья. Так что, нет у тебя права давать им еще больше. Собран, настроен, действуешь четко, уверенно, спланировано и всё равно… — в этот момент его кулак ударил по коленке, — все хирурги беспомощные младенцы, коль теряют своих пациентов.

Он нервно мотнул головой.

— Вот так и стоят в памяти все те, кого не спас, словно в очереди на приём. И знаешь, зачем стоят? За ответами. А что им сказать, как оправдать то, что не дал шанса на жизнь. Вот так и живешь — хороня других, и за каждый промах роешь в мыслях могилу и для себя.

Он сглотнул, но голос всё равно слегка дрожал, даже, если он пытался скрыть это:

— Все никак не могу понять, как другие врачи после всех операций с кровью и смертями на руках, приходят домой к женам, детям и ведут себя, как будто, ничего не происходило. Ведь знаю, что это лишь видимость, самоконтроль, а в душе всё так же потрёпано и изношено от самотерзаний. Но, тогда, насколько я жалок в сравнении с ними? — с этой фразой он закинул голову и расхохотался — глухо, иронично, почти машинально. Это, сработал защитный человеческий фактор, не иначе.

Не докуренная сигарета уже одиночно и безвольно затухала в бессильно лежавшей на камнях руке.

Лицо без выражения смотрело на крошечный кусочек голубого неба — в серых облаках и тучах…

Глядя на эту картину, меня поедали мысли. Ведь, получается, что не так уж и много отделяет нас всех друг от друга. Хотя бы, потому, что все мы нуждаемся в понимании, уюте и уверенности. Мы можем отворачиваться, отнекиваться и сколько угодно протестовать, заверяя себя, что нам это абсолютно не нужно. Но даже, среди всего этого, однажды мы сдадимся, примем и признаем. Главное, только чтоб в этот момент рядом оказался нужный экземпляр, способный понять тебя так, как не способен даже ты сам.

И с этими мыслями, без особых внешних эффектов, у меня в душе, вместо привычной ненависти, разливалось какое-то странное и неопознанное ранее тепло, пробуждая во мне что-то новое и неконтролируемое.

Закралась шальная гипотеза — а есть ли у меня шанс стать кем-то похожим, не для кого-то, вроде него, а именно для него? Вот для этого человека рядом со мной — из крови и плоти, с эмоциями и желаниями. Человека, который, если и сомневается, но я знаю, что будет стоять до конца, борясь со своими страхами и предрассудками, пусть даже до седой старости. Но ведь это нормально. Гораздо хуже быть роботом, не способным к чувствам и не обремененным совестью. Тогда, как, именно совесть делает нас человечными. Она — наша благодетель, и она же — наша кара. Наш судья и наш приговор. Но без неё — мы были бы не мы. Благородные намерения, чувства ответственности, самопожертвования — это её проделки, именно то последнее, что держит нас от пикета с края пропасти.

— Ты не прав, — начала я аккуратно, используя всю миловидность голоса, обращая его внимание к себе.

Глаза вроде и устремились на меня, но выражение их было настолько непроницаемо, словно он меня и не видит. Или видит, но сквозь меня.

«Может я переусердствовала и поспешила вносить свой вклад?» — задумалась я про себя. И сейчас мне бы молчать в тряпочку. Но когда я это делала? Верно — никогда. Поэтому, недолго занимаясь поисками оптимального варианта, я пошла напролом.

— Чем старше становимся, тем больше страсть к рассуждениям, думам, передумам. Смотри, вот так зазнаешься и превратишься в занудного старикашку! — пригрозила я, упирая при этом зачем-то свой указательный палец в его пятак.

Мордашка вышла забавная. Я не удержалась, схватилась за живот и стала хихикать. Смех — лучшее лекарство от депресняка, а смех без причины — признак дурачины, а значит в кубе — это полный каламбур, объевшихся беленой людей. Вот, как загнула-то — в рифму! Со мной такое бывает: как закрутится какая-то околесица на языке, всё — пиши, пропало!

Разумной быть не получилось. Далее, мои глупые аргументы покатились колобком по накатанной тропе в моей бедовой голове.

В итоге, затея сработала, и он, оценив мои усилия, позволил себе всё-таки немного повеселеть. У меня от сердца отлегло.

Пару минут спустя он суматошно поднялся и протянул мне руку, я не стала отказываться. Честно, даже была рада. С непривычки ноги порядком свело и это ощутимо доставляло неудобство.

Вот только, встретивший леденящим порывом, ветер не казался более столь безобидным. Я сжала ладонями локти и меня зябко передёрнуло.

— Замёрзла? — поинтересовался он.

— Немного.

— Вот, держи, — сказал он, накинув на мои плечи свой больничный халат.

Первое, что подумалось: галантно, но, вряд ли, согреет.

Я сунула руки в карманы и, нащупав пачку сигарет — поморщилась. Немедля вытащила, замахнулась и швырнула её в каменное пространство. На прощание лишь фыркнув.

— Зачем?

— Спасаю вас от рака легких, — авторитетно сказала я, возвращаясь к официальному стилю на «Вы». — Курить вредно, разве не знаете?!

— Такая заботливая, да? — смеясь, поддел он меня.

— Временами… — открыла я рот. — Знаете, вы должны жить долго, — тут я наигранно затормозила, завладевая его взглядом, продолжила: — Муки совести укрепляют дух. Так что, совершенствуйтесь! И не позволяйте дурным мыслям творить каверзы у себя в сознании. А то чокнитесь преждевременно и припишут вам пару диагнозов маниакального расстройства. — Я придвинулась к нему впритык, задев плечом. — Или вы нацелились сменить лигу? Хотя… вот бы я тогда повеселилась, — не удержалась я от взгляда с прыгающими чертенятами.

— Намек усвоен, — он улыбнулся.

Что-то переменилось. Я заметила, как его глаза теплели, как будто, питались теплом, непонятно откуда взявшимся и струившимся вокруг нас. Это заставило меня обнаружить интересную вещь: неужели в этом мире есть что-то большее и оно пришло сейчас сюда. Доказать то, что притупилось в наших умах — никогда не поздно. Или я уж переборщила с вдыханием свежего воздуха и поэтому мне чудится совсем не то, что на самом деле происходит?

Но, кажется, я получила ответ.

Над головой что-то громыхнуло…

Зарядил дождь.

Горячие губы неожиданно прикоснулись к моим губам и с такой же скоростью отстранились. Вспыхнув от этого странного… поцелуя, я сжалась. И залилась краской. Одна из моих бровей поползла вверх, с выразительным сомнением я смотрела на него и, судя по окаменевшему выражению, зависшему передо мной, я сделала вывод — это он совершил не намеренно. Наверное, и сам не ожидал, что так получится… Черт! Да как такое, вообще, получилось?!

Мы замерли. Он тихо, но прерывисто дышал, а что сказать про меня? Когда от случившегося я не слышала даже собственного сердца, какое там дыхание, дождь и прочие окружающие условия.

Казалось, что время со свистом порхает мимо. Я обмерла, обдумывая ситуацию: эх, говорят же мне умные люди «не лезь», но разве слушаюсь. И что теперь? Что?! Ау? Кто-нибудь? Голос рассудка, где ты, когда так нужен? Нету?! Ну и плевать, без него как-нибудь.

Я заторопилась, взяла себя в руки и с пылающим лицом, заявила:

— И не смейте больше строить больного и умирающего зверька… ни куплюсь!

Сорвавшись с места, я помчалась, как будто, за мной стая собак гналась и так, пока не оказалась у себя в палате, за закрытой дверью.

Отдышалась. Успокоилась. И некоторое время постояла, прислонившись к стене, бездумно вспоминая произошедшее.

— Ну, и что это было? — сказала я позже, рухнув в больничную койку. — А что бы по этому поводу сказал «дядюшка» З. Фрейд?!

Лёжа на спине, придала лицу скептическое выражение. И покачав головой, мысленно объявила: «Да уж, причины некоторых вещей лучше не понимать. Безопасней для психики!».

На полувздохе я задержала дыхание и, поворачиваясь на бок — закрыла глаза. Основательно заверяя себя, что сны обязательно будут, сладкие или нет — другой вопрос.

Однако, после трехчасовой возни и односторонней борьбы с одеялом на кровати, надежда сползла за отметку ноль. Не выдержав, я швырнула шерстяной мешок с кроватного ринга. А следом и подушку. Пусть им тоже будет не сладко.

— Сон сегодня не состоится, — объявила я, принимая сидячее положение.

В хмельной голове: мысли не покидали. И я неотвратимо отдавалась в их власть. Внутри звучали громко-реальные голоса, дополняя непрерывные образы кинотеатра памяти. Все это сплеталось и искало пристанище в моем разуме, душе и сердце.

В конце концов, я поняла, что сейчас взорвусь от переполняющего меня возмущения. Зачем Итан это сделал?! Зачем?!

Но, до сути мне было не добраться. Загадка не по зубам! Посидела-посидела, покумекала, и ничего умного не сгенерировала. Лишь, морально уничтожала себя. То напряжение, которое мёрзлым комом застыло во мне — усердствовало, разлагая, как личность.

Я была слишком недовольна собой. Всё впустую. Моя чувствительность и острая реакция на происходящее снова толкали меня в какую-то вакуумную дыру. И уморив себя неотвязчивыми думами вразброд, загнав тем самым в безвыходный мысленный тупик, я всё же отключилась.

Проснулась сразу, точно закрыла глаза — и тут же открыла. Оглядевшись, поняла, что кто-то забредал в мою палату — одеяло и подушка лежали сложенными друг на друге в ногах. Вот так, а я и не просекла вторжение! Ну и кого сюда занесло, интересно, в рань-то такую?

Потянулась, хрустнула суставами и поплелась сомнамбулой по горячим следам — прямо в кабинет.

Шагнула из-за угла — ну конечно, а вот и он. Нахал этакий!

Внутри что-то начало подниматься такое, такое… и угасло.

Я осторожно затаилась — прилипнув к стене. Искоса подглядывая, я видела, как он сидел за столом с компьютером и нумеровал записи одну за другой. Затем почудилось — заметил, но нет. Лишь сменил позу и, опустив голову, протянул руки к клавиатуре, что-то отпечатать. Я вздохнула. И вернулась к себе.

Думала, что кардинально отпустило. Фиг — мысли взбунтовались. Попыталась устранить эту проблему и потерпела крах. Ожидала чего угодно, но только не… Слёзы хлынули независимо от меня. Я плакала от странно возникшей несправедливости, которую ничем не могла перебить и выгнать из головы. Вот только в такие моменты и осознаешь, что в этом мире не знаешь ничего… даже саму себя.

Ну, разве это не иронично? Начинать предпочитать миражи реальности под запутанными видениями мозга? Это не из-за него или кого-то другого. Это я — дура, строящая замки на песке. Поэтому, сегодня я не стану отказывать себе в удовольствии, изныть и обхаять свою жизнь, хотя бы в таком ключе.

Выполнив задуманное, я подумала, что это кощунство — раз завела дневник, надо пополнять последними сводками. Как-никак заделалась в публичные, так сказать — деятели, надо держать марку.

Пересела, впилась в ноутбук. Неумелые движения рук по клавишам слились в одно целое сочетание разных звуков и мелодий:

«Иду, опустив глаза,

Странно всё и не живо.

В душе треск грома,

Оставил рану.

Иду, шатаясь и шепча:

«Отпусти же, ты меня!»

Мне всё труднее,

Собирать минуты…

Иду, трудно и не смело

Надежду не храня,

Хотела б только знать —

К чему всё это?».

Минут через пять, ругая себя для полного осознания, я четко дала себе понять: всё происходящее в завершение будет всего лишь — воспоминаниями мертвеца.

Нельзя искать себе идеалы. Подражать. Изменять себя. Надо четко знать, что есть ты, и что есть твоё, что есть, выработанная годами, твоя правда, которой не поступиться и не задвинуть в дальний угол.

Следовательно, для таких вариантов развития, как: мог бы, должна была, стоило, не стоило — нет места.

Больше никаких — назад и вперед, вверх и вниз, как на американских горках, а только под откос, к беспроигрышному финалу.

Единственное, о чём я пожалела: о желании, призраком выскочившем откуда-то из моего подсознания, о том, что было бы неплохо заполучить еще один шанс быть веселой и неистовой, быть свободной и живой, быть любимой и любить.

14 Закономерности

Я пошла в ванную, почистила зубы, вымыла голову над раковиной, выпила несколько бесполезных таблеток, оставленных медсестрой — и всё это проделала, как под гипнозом.

И вдруг я слышу резкий крик: А-а-а! Всхлипы — оторванные, чужеродные, но такие глубокие, что переворачивают душу. Медлю. Сколько раз слышала, но не могу привыкнуть.

Я открываю дверь. В коридоре чуткие медсестры уговаривают разнервничавшихся пациентов вернуться в палаты. Но все уже всё просекли, так что можно не делать вид, что всё в порядке. Все мы — товарищи по несчастью! Не удержалась, и чтоб, хоть как-то,

составить представление, без лишних домыслов, спрашиваю:

— Что-то случилось? Про себя добавив: «еще?».

— Ничего, — подключается одна из сотрудниц, тащащая мимо поднос медикаментов. — Рядовой день. Нечего тут ловить, идите к себе.

«Вот, стерва», — скривилась я. И носит же земля…

«Ничего» — оказалась мать скончавшегося вчера восьмилетнего мальчика по имени Кевен.

«Тот самый», — подумала я.

В руках со свидетельством о смерти, судорожно глотая воздух и сжимаясь от явной внутренней агонии, преследованная истязаниями и сокрушенная этим шквалом, она немощно уткнулась в мужское плечо. Муж, брат, друг — не важно. Кем бы он ни приходился — сейчас не сильнее её. У них нет выхода. Они — одни в своем горе, мы — декорации, для них весь мир отошел на задний план. Да и вернется ли? С возрастом эта способность теряется.

И что делать в таких случаях? Как не похоронить себя заживо, заточив в адский круговорот раздумий: что пошло не так и что, если не…? Откуда черпать сил, чтобы продолжать жить, зная, что потерял самое дорогое, что имел? И как не винить в этом себя и других?

Примириться с утратой не то, что трудно — это невозможно соизмерить ни процентами, как в бухгалтерии, ни вычислить математической пропорцией, приняв за основу икс, ни другими условностями. Для этого попросту не существует ни меры, ни рамок, ни временной грани.

Ну и как, скажите, семье вынести такое повисшее на них бремя? И сколько — часов, дней, месяцев, лет будет длиться героическая борьба с впитавшейся, и заполнившей каждый угол подсознания, болью?

Ведь для них он останется их частью, первым, любимым и живущим в сердце вечно.

В довершении ко всему, на этаж приехал лифт и притащил гостей. Сумбур какой-то: две практикантки, весьма чем-то развеселенные и не понимающие происходящего — ввалились посередине сцены. Глядят, как в цирке. Тут уж можно не скрывать — всё частно! У одних — одно, у других — другое. Это, как в клубе, для кого-то места есть всегда, для кого-то не будет никогда, как бы, примитивно не звучало. Только, вот, для смерти мы-то все одинаковый куш в копилку. Так, что я уж не сильно беспокоюсь. Все там будем.

Но сейчас мне непостижимо хочется кричать обо всем, что накопилось внутри! Одариваю убийственно презрительным взглядом. Придираюсь?! Нет, бесят. Повсюду смерть. А им — хихоньки, да хахоньки! Дубины!

Еле сдерживаюсь, глядя на пару перед собой. И думаю — ободрить. Но ничего не изменить. В теперешнем состоянии всё бесполезно. Да и я забыла слова, помню только смысл. Им только держаться. Без надежды, но держаться.

В этот момент у аппаратной стойки появляется Итан Миллер. Непроницаемое лицо, но знаю — маска. Безукоризненный такт, вежливость, ровный тон.

Пауза. Взгляд.

Мать бросается с кулаками: «Какой же вы доктор! И почему мой сын? Мы вам верили… Почему?!».

Мужчина рядом с ней, схватил, зажал в кольцо жилистых рук, она дергается, скулит и хочет выбраться. Глаза орлиные — жаждет крови. Неприятная история. Никуда не денешься. Ему положено держать ответ. Он — не плохой, это мир злой. Он не виноват. Но тут не детский сад, не скажешь: «ой, я не виноват!». И тебе поверят, а если и нет, то простят. Тут не виновный или виновный — будет то же самое. Мог бы бросить. Но, а другие, такие же, как я? Остается — работать. Теперь я смыслю, насколько эгоистичны были мои выводы и всё из-за того, что я часто попадаю впросак в определении людей. Особенно, в отношении его.

Мне трудно на это смотреть. Слышать разные обидные слова, оскорбления и проклятия, сыплющиеся в его адрес. Мне больно за них, за него. Я в отчаянии, бессильна, на дне.

Пячусь, лихорадочно сдавливая руками голову, движусь по инерции. Как ноет сердце. Что-то еще лезет в голову мелкое, пакостное: в палату, в палату — стонет оно без остановки. Страх? Что будет дальше — знать не хочу. Насмотрелась. Не могу.

Там я снова ухожу в себя — ждать конца. Здесь нет середины — черное или белое. Опустошенность. Никого не хочется видеть и ни с кем разговаривать.

Внутри ощущается отчетливая жажда выпить соляной кислоты. Самый верный способ избавиться от всей этой горячки.

Опаздываю. И все эти раздумья порождают во мне ещё более дурные и параноидальные мысли. Они эволюционируют, поднимаясь на множество отметок выше дозволенного. Въедаются в оба полушария мозга. Им нужен полный контроль над интеллектом. Я всячески стараюсь блокировать их: сравниваю между собой, представляю, чем заменить, как выманить, изловить и стереть. Настоятельно пытаюсь найти лучший вариант. Но тщетно. Чем больше стараюсь, тем сильнее они лезут в голову. Привязались. Видимо, надолго. Рабство и только. У меня снова начинает колотиться сердце. Я проклинаю всё вокруг — это место, пожирающее абсолютно любые стремления, как будто, созданное для того, чтобы люди заживо гнили; этот вид не меняющегося пейзажа; этот потолок, стол, кровать.

Мне хочется уйти от действительности. И наряду с этим, биться о стены кулаками. Я злюсь и не могу вылезти из этого состояния всепоглощающей меланхолии и уныния. Это вечное состояние раздавленного яблока, бесформенной массы, нечто, не способного ни на что, существа. Нет, я не сильная. Я впечатлительная. Всегда буря эмоций, всегда буря чувств, всегда отсутствие спокойствия… Мысли, которые будут жить вечно… Мысли, которые разъедят изнутри. Но, пора принять и не интерпретировать. Тщетно всё, вот и весь разговор. Всё возвращается на свои места. Всегда.

Потому что, чем, оказывается, владеет человек? Прошлым, да коротенькой остановкой, называемой — сегодня. Будущее? Ерунда.

Картина двух людей, потерявших свой мир и не видящих начало нового — врезалась в глаза заставкой. Не убрать, не подвинуть.

Забиваюсь под окно, напротив двери. Ссутуливаюсь, скрючиваюсь, подбираю ноги ближе к животу.

Думаю — они пришли проститься сюда. В морге его нет, там лишь труп. Без намеков — кости и кожа в целлофановой упаковке.

А тут — образ, память, его последние дни. И не придумано же. Стены сохраняют тонкие миражи и, кажется, что всё еще живо. Само собой, всё это лишь в подсознании — мнимые вспышки, блики, иллюзии. Ну и пусть хрупко и ломко, но это та нитка, тянущаяся из мира загробного в мир настоящего. И нельзя её так просто отрезать и выбросить на помойку.

Основной вопрос: смогут ли родители когда-нибудь поступиться этим и отпустить?

Меня нечеловечески пугает, насколько очевиден ответ. Нет! Нет и нет! Их душевный мир, их сердцевина, их разум, будут бороться за последние оставшиеся кусочки, отвоевывать ещё и ещё, и сберегать до самого конца собственного жизненного цикла. Неукоснительно что-то отсеется, что-то изменится, но важное — сохранится. Улыбки, смех, прикосновения — всё это будет рядом, всё это будет с ними.

И вот скажите, есть ли мера у любви? И возможно её оценить? Нет, господа, любовь — безгранична. Её не взвесить, как товар в магазине, не выставить звёзд, как гостинице и уж точно, не присудить призовое место. Любовь можно лишь прочувствовать, прожить и быть благодарным за такой подарок.

Всё-таки, значительно прояснилось для меня многое за последнее время. Но ещё столько закоулков в душе, всяких заковырок и загибов. Никак не научусь управлять собой. Да и поздно. Вот и нет покоя. Наоборот, все острее. Сплошные переломные виражи.

И вот, я всерьез задумываюсь об ответственности. Это-то и вынуждает идти мысли в нескольких планах. И ныне мои — написать письмо в будущее. Не, ну, а вдруг, к тому моменту, я уже буду где-то не тут?! Нужно быть во всеоружии, раз нет точных сроков.

Умом рассчитываю план действий. Ответственно подхожу к затее.

Беру фломастер, альбомные листы и пишу заглавными буквами — царапаю, чиркаю и обвожу по несколько раз, чтоб линии стали толстыми.

«План для папы».

Я нумерую список:

1. Выучи уже английский язык.

2. Продолжай упорно работать.

3. Не заводи новых друзей среди дешевых бутылок спиртного. Они не лучшая компания.

4. Не приставай к Алине по поводу ее парней. Ей по статусу положено. Красотка же! Пойми, когда она встретит того самого, ты станешь первым, кому она его представит. И, если в его глазах будет отражаться она, не раздумывай — смело отдавай её в его руки. И, кажется, я даже догадываюсь, чьи это будут руки. Но, тебе не скажу! Пусть будет сюрприз.

5. Когда у них родятся дети, балуй их в два раза больше — за себя и за меня.

6. Расскажи им, что у них есть тётя, она — их ангел-хранитель, и очень сильно их любит. Но, у меня нет времени их навещать. Покажи им мою фотографию. Пусть пишут мне письма, отправляя на е-мэйл — Рай. Отдел — желания. сom.

7. Напомни, что я очень занята и у меня много работы, пусть не ждут ответов, но взамен я обещаю выполнять их желания. Так что, пусть ведут себя хорошо.

P.s: Заботься обо всех и живи долго. Спасибо за то, что ты есть!

С любовью, твоя обожаемая дочь.

Закончив, откладываю лист и беру другой. В заглавии пишу:

«Для тебя, сеструха!».

1. Долго не горюй обо мне.

2. Живи ради себя и тех, кто рядом.

3. Закончи школу.

4. Поступи в колледж. Смело иди за мечтой, не оглядываясь назад. Не уступай никому и не сдавайся. Иначе получишь пинка от меня! Я не шучу!

5. Раздели свою жизнь лишь с тем, кого сочтешь достойным.

6. Люби и будь любимой!

7. Только вот не называй своих детей моим именем. Потому что, если перерождение существует, я не переживу, чтоб каждый день на ночь ты целовала мои пяточки, ручки и говорила: ути-пути.

P.s: Черт, я буду скучать!

Смахнув предательские слёзы, я взялась за самое трудное письмо.

«Маме» — коротко обозначила я.

В голове было столько всего родного: колкого и острого, нежного и заботливого, счастливого и грустного. Но как собрать всё разбросанное и сказать нужное? Я не была уверенна, что справлюсь. Казалось, выстроив фразу и настроившись перенести на бумагу, я моментально путалась в словах, не разбирала их значение. Ну, не ирония ли? Потерять способность целомудренно сказать всего-то три слова: «Не хватает тебя». И приписать — Всегда.

Но время ответит по-своему: скупо и черство.

Я написала:

«Чтобы рассказать о своих чувствах, у меня есть только слова. Но слова часто предают чувства. Если бы я только могла… но я не могу».

Сгребая страницы, я взяла пустой лист и, смастерив из него что-то, походящее на конверт — вложила послания. Поверх вывела: «Для всех: простите, что испортила вам жизнь!».

За дверью донеслись шаги.

Я даже не дернулась прятать улики.

— Ты здесь? — послышалось извне.

«Нет меня здесь».

— Я вхожу. Я предупредил.

На моей физиономии яснее слов было отпечатано: «А не пошли бы вы… все!».

Увидев меня разбитую и поникшую, на полу, он замялся.

— Ну вот… Опять ты за своё?!

«От старых привычек не так просто избавиться», — посетила мысль. Неохотно шмыгнув носом, я вымолвила:

— Я - медитирую. Самопознание и прочая хрень.

Он подошел ко мне. Взгляд в упор, буквально. Но мне уже море по колено.

— Подниматься намерена?

— «Ну, уж нет», — подумала я. На свет Божий я выползать не торопилась.

— Мне и тут не плохо, — тускло отозвалась я.

Нет же, он слишком дотошный, его это не удовлетворило.

— Думаешь, это правильно?

— Самое то, — вздохнула я.

Он захотел что-то возразить, но остановился. Я подняла глаза. Тяжелые.

Последующие его слова прозвучали так категорично:

— Я не сдамся и тебе не позволю!

Я едва успела осмыслить, что он сказал, прежде, чем тот смотался за дверь.

«Вот и поговорили…» — подумала я. Ну и что за плоская фраза?! Тоже мне, несломленный ангел в доспехах. Вечно, сотворит что-то, после чего ты знать не знаешь, что с этим делать, и сваливает.

Однако, вести мозговые дебаты по этому поводу долго не пришлось. Ближе к вечерней смене у меня жутко разболелась голова. Просто мигрень какая-то! Тщетные попытки унять эту разбушевавшуюся стихию привели меня к одному решению — пойти выпрашивать анальгетик.

И я пошла. Прямо через длинный коридор. Хотелось, конечно, получить желаемое еще в холе, но за стойкой дежурных почему-то никого не оказалось. «Наваждение какое-то, как нужно, так никого — скрипя зубами, я шлепала в заданном направлении, — как ни надо, так все и сразу».

Оказавшись около нужного кабинета, постучала. Никто не ответил.

Я взяла на себя смелость и ввалилась без приглашения. Ну, а что? Другим можно, а мне — нет?

Знакомая фигура, уставившись в монитор, что-то изучала и параллельно писала в журнал.

— Вы… э-э? — попыталась я привлечь его внимание, но без толку. Тогда я устремилась к нему и заняла пустующий стул напротив стола.

— Хорошо сидим? — Я решила общаться с ним отстранённо. Так легче. Не хочу больше никаких нелепостей.

Он, наконец, оторвал голову от писанины.

— Ты давно? А впрочем…

Я сглотнула: — «по ходу переработал». Но ответила:

— С минуту… как.

Он вздохнул, и устало потер виски, откидываясь на спинку кресла.

— Пытался занять себя чем-нибудь, — он посмотрел на часы, — и кажется, забылся.

— Да, в этом вы мастерик-затейник, — мстительно ответила я, вспоминая его недавнюю выходку. — В плане, «забываться»… — и одарила подозрительной улыбкой.

И чего меня разбирало?! Наверно, мое самолюбие хотело узреть его реакцию. Или это я хотела чего-то неоднозначного?

Странно, но намек он уловил довольно резво. Как будто, только его и ждал. Похоже, у него тоже «садомазохистские» комплексы.

— Я не должен был… — начал он, — этот поцелуй…

Я невольно огляделась, надеясь, что никто нас не слышит. Затем сложила руки, сохраняя полную невозмутимость, и принялась ожидать развертки глобальной темы.

Но он умолк. Я ждала, что он скажет что-нибудь еще, но он молчал. После небольшой паузы, в течение которой моё любопытство разгорелось донельзя, он продолжил:

— Это полностью моя оплошность и… нечестно по отношению к тебе.

Тут я не выдержала, с тоской размыслила о том, как я угодила в этот переплет. Ну, и кто сказал, что, правда — спасительна? Кастрировать его! Вот и оказывай бескорыстную помощь после такого. Теперь слушай, что ты — это ошибка. А впрочем, разве я на что-то претендовала?

— Не стоит, — урезонила я его. Голова меня просто убивала, лишней гильотины мне не требовалось. Я отодвинулась от стола: — Я понимаю, что это недоразумение. Позвольте заметить: всё из-за ограниченности пространства, в таких ситуациях людям свойственно поступать не целесообразно. Ну, вы это лучше меня знаете, — говорила я, решив больше никогда не использовать фамильярный стиль общения с ним. — Что там далее? А! Под неблагоприятными факторами обостряются чувства, которые и приводят к разным неугодным последствиям. — Я едва не расхохоталась, когда это договаривала, цитируя всё с врачебной замашкой. Вот, я тоже могу умничать. Пусть, знает наших — ни лыком одним шиты!

Я пошла к двери, и всё вокруг меня плыло и качалось. Но оставаться тут давило на меня еще больше, чем наковальня у меня в голове.

На секунду задержавшись, я всё же добавила:

— В жизни случаются ошибки, неудачи, однако, мы просто продолжаем жить. Верно? — голос к тому моменту у меня был несколько надтреснутый.

Ответа я так и не дождалась. И это было к лучшему. Чем ждать, пока он синхронизирует информацию и, придя к выводу бредовых аналогий, начнет их загрузку в меня. Нет, уж дудки!

Я вышла, но мне показалось, что я услышала что-то… обратное?

Но, заверила себя, что, дескать, ничегошеньки и близко не было. И всё это классический случай моей «не от мира сего» безрассудности, пытающейся найти скрытый ракурс, причем, всегда и во всем. Так что, пора прекращать тупить и идти у неё на поводу.

Чехов сказал: «Истинное счастье в одиночестве».

И он был прав — ни о ком не думать, никого не ждать, никого не представлять рядом с собой и не воспринимать всерьез. Потому, только так и надо, а всё остальные образы действий — это обман, который просто-напросто тщетно терзает нам душу, а там-то, в результате, не остается ни ран, ни опыта — одна изжога.

В интернетовской группе от меня в тот день появилась надпись:

«Я иду по раскаленным углям —

Без направления, без веры.

Утратив всё на пути отречения,

Знаю, всё закончится гибелью.

Потому что, мы просто мотыльки,

Сгорающие под гнетом времени.

И это, больше чем то, что я могу принять…».

15 Святая ночь

Традиционные зимние праздники в Нью-Йорке — неадекватный марафон, который завладевает всеми. В своём роде открытый вирус, которым все почему-то воодушевленно заболевают. Находиться в этом городе в этот срок — полнейшее безумие, не для слабонервных. Нужно иметь определенную закалку. Не знаю, кому как, а для меня — это не больше, чем сумасшедший дом.

Рождественский дух? Тьфу!

Все эти звуки, запахи, огни, ёлки, витрины, бродящие по улицам полчища клонов Санта Клауса, армии эльфов и фей в костюмах. Многие соседи вдруг мнят себя оперными певцами и демонстрируют это другим, воя во дворах. А что делают горожане с домами? Гирляндами здесь украшено всё: балконы и окна, козырьки подъездов и контуры зданий, безвкусные игрушки разных сказочных и мультипликационных персонажей на газонах и подъездных дорожках. Буржуи! Нет бы, поберечь электричество и собственный бюджет.

А чрезмерно счастливые рожи с радостным предвкушением чего-то необычного, что почему-то возможно только в декабре, могут довести кого угодно до дурки.

Из каждого угла доносится музыка: рождественские гимны, классические новогодние мелодии, джаз и песни Фрэнка Синатры.

И в каждый очередной раз, слыша и видя это, я хочу сказать этому безмозглому миру: Всё! Стоп!

Это случилось два месяца назад. С начала всей этой катавасии, а именно, после Дня благодарения, примерно в числах двадцатых ноября, меня отпустили на «каникулы». Оставаться в больнице больше причин не было. Точнее, они были, но с ними уже ничего не сделать. И так, с саквояжем в руках, комплектом таблеток за пазухой и бессрочным ожиданием в списке на квоту операции по пересадке сердца, я вернулась домой. С того момента и до сегодняшнего дня из дому я практически не выходила. Слишком уж был тяжек груз моих мыслей, чтоб с ним передвигаться. Поэтому, я лежала в своей комнате и медленно тлела за задвинутыми шторами, которые каждое утро приходила нахально раздергивать моя мамочка, как впрочем, и в этот раз.

— Доброе утро, доча, — сказанула она, выполнив ритуал, — пора просыпаться.

Луч солнца пробил стекло моего окна и заскочил недипломатично прямо в глаза. Я нахмурилась. От бессонницы, мучавшей меня череду ночей, глаза распухли и болели. Так еще и нападают ни за что, ни про что.

— Мам, — кричу я в духе обидчивого подростка и натягиваю на себя одеяло.

— Что? — вопрошает она, — вылезай из своего убежища! — её рука уже щекочет мои бока. И я думаю о том, как она может вот так вести себя, как будто, у нас обычная жизнь?

— Ну, блин! — я раздраженно отмахиваюсь: одновременно борюсь с пляшущими по моему телу конечностями и сползающим от этого вертежа одеялом.

Она — неугомонная. Не отступает от натиска, и вдобавок хихикает.

И почему всех так и подмывает «бульдозером» въезжать в мою жизнь? Нарушать моё уединение и загребать часть ломтя себе — не понимаю.

— Всё! всё! — повторяю я разгневанным голосом. Сажусь и смотрю в её глаза пристально-пристально, и на душе у меня — мрак.

— Ну, что ты… — Её голос меняет тональность. Это — жалость.

— Ни-че-го! — Я уронила голову в ладони. И кто-то пошел другим путем.

— Уже почти час дня, сегодня рождество, — лепечет мама, — не хочешь принарядиться и спуститься к нам? — Бодрость её голоса просто изумляет.

— Нет, — отвечаю я.

— А между тем, намечается что-то грандиозное! Твоя сестра сказала, что приведет гостей. Не знаешь, кто это может быть? Не уж-то её молодой человек, недаром папа разнервничался.

— Мне всё равно!

— А как же на счет того, чтобы проникнуться праздничным настроением?

Я вздыхаю:

— У меня просто вечный праздник.

Её выдавленная кое-как улыбка разбирает меня сказать: «Не притворяйся — маска прилипнет!». Но я не произношу этого вслух.

— Хорошо, милая, я пойду, а ты приходи. Мы тебя ждем, — сказав это, она чмокнула меня в щеку и после слегка потерла пальцами, видимо, оттирая отпечаток губной помады, нацепленную, как всегда, в виде правильного оттенка.

Повалявшись еще немного, я оторвала свою попу от кровати и заглянула в ванную. Там увидела себя в зеркале и ужаснулась — ну и чучело! И посмеялась: и ведь кто-то же целовал?!

Включила кран с горячей водой, и, дождавшись, когда зеркало запотело, написала — «ДУРА».

Разбавила воду и умылась, расчесала волосы и заплела в косу. Вытащила из косметички сестры пудру и нанесла на лицо, затем подводку для глаз, которой нарисовала себе маленькие стрелочки, слегка растушевав их в завершение.

«Ну вот, — подумала я: теперь можно в люди». Но, съехавшая с плеча лямка майки оголила мне неприятный вид — исполосованную грудь чудовищно отвратным шрамом.

И вглядываясь в зеркальное отражение, я вопросила:

— Ну, а тебя чем замазать, не подскажешь?

Шрам отмалчивался. Ясно дело, ему и так не плохо.

Переодеваться я не стала, осталась в привычной для себя пижаме.

Двигаясь еле-еле, как вареная, я сплавлялась по лестничным буграм. Войдя в гостиную и, проходя мимо телевизора, я обнаружила отца.

Приняв любимую позу: руки на подлокотнике кресла, ноги вытянуты на подставку, сам завернутый в халат, он наслаждался спокойным ленивым утром, смотря исторический канал. Но на самом деле это была лишь одна из записей, которые выходили в эфире российского телевидения каждую неделю в рамках документальной программы. И которые по просьбе папы, сестра скачивала после выпуска с интернета и загружала на диск, чтобы потом он мог изучить их в свободное время. Он этими документальными хрониками просто-

таки упивался.

Я оперлась о мягкую обивку спинки кресла и пропела в его лысеющее темечко:

— Привет.

— Привет, — поднял он голову, даже не вздрогнув. — Ты как раз вовремя. Тут о стоящих вещах рассказывают, даже я такое не знал.

— Правда? — Я наигранно подняла брови.

— Очень интересно! — Радовался он, что телевизор в полном его распоряжении. — Посмотришь со мной? Узнаешь что-то новое для себя. — Он махнул пультом, добавляя громкость.

Папа обожал всё связанное с историей. Это было его самое большое увлечение. Конечно, помимо многочасового, а иногда, и трехдневного загула летом на озеро в отдаленное Подмосковье, чтобы порыбачить. Хотя неизвестно, что его больше увлекало: рыбная ловля или выпитые бутылки водки с друзьями под уху. Куда ж без этого-то? Русскому человеку — никуда. И в этом он — не исключение.

— Нет, спасибо, — вернувшись к вопросу, ответила я. — Потом как-нибудь.

Не хотелось быть невежливой, но меня это совсем не волновало, как и никого из нашей семьи. Достаточно только вспомнить, как он восклицал, когда мы отказывались от очередной передачи о Третьем рейхе, И.В. Сталине или Великой Отечественной войне.

«Это ж мировая история! — Не забывал он о поучениях. — Ничего-то вы не понимаете, вам бы только шмотки, косметика, да всё в таком духе».

Ну что сделать, папочка — о вкусах не спорят. Он терпеть не мог шоу и слезливые мыльные оперы, что позволяла себе мама, разнообразные музыкальные каналы, под которые частенько вытанцовывала сестрица, а мы все — историческую белиберду, которую благодаря ему, слышали не один раз. Он же мог смотреть её нескончаемо.

И тут, в мысли закрались не детские размышления: сколько я еще пробуду рядом и, что оставлю после? Вот, папе например, образ вечно скверно настроенного человека, который, живя в обществе, так и не смог стать его частью? А может, это моё — быть лишней деталью? Я не умею демонстрировать чувства, я не могу перестать прятать голову в песок. Мне проще быть колючей, как ёж. Я плохая дочь и я отлично это знаю.

Я скидываю шлепки и в носках забираюсь на диван, закрываю глаза, прижимаюсь щекой к папиному плечу.

— Ты чего? — говорит он, слегка удивленный.

— Передумала, — улыбнулась я. И тут же свернулась калачиком.

— Как, вы еще не готовы? — в гостиной появилась мама.

— К чему? — мы одновременно разинули рты.

Мама побелела и преувеличенно всплеснула руками:

— Сговорились? Скоро гости прибудут, а вы в таком разобранном виде. Что о нас подумают!

Папа сделал вид, что не понимает, о чем это она и произнес:

— Я никого не звал и не жду. И подмигнул мне: — а ты?

— Ум… — протянула я, как бы раздумывая, а затем отрицательно покачала головой.

— С ума меня свести хотите, да?

Папа тотчас принял оскорбленный вид и пробурчал с истинным патриотизмом:

— Я же ясно дал понять, что отмечать Новый год я буду, как и раньше — 31 декабря, а Рождество — седьмого. И никак иначе! А сегодня какое число? 24 декабря!

Мама испустила печальный стон, точно нами был допущен какой-то промах. Коварный прием. И скатав губы в единую линию, выдала:

— Тумба с ушами! Ты хоть можешь по-человечески одеться и отлепиться уже от этого, — мама махнула посудным полотенцем на телевизор, — хоть в день праздника. Весь окружающий мир готовится к торжеству, а тебе только войнушку смотреть. Деревянных солдатиков не подарить, а?

— Уймись, женщина, — сказал папа с неподдельной улыбкой. И перевел взгляд на меня: — я вроде не на командире батальона женился? Или?

Мама покачала головой, и мельком бросив взор на потолок, сказала:

— И чем я «ЭТО» счастье только заслужила?!

Мы с папой посмотрели друг на друга и засмеялись, будто в нас прорвало запасы из радости.

— У тебя полчаса, иначе вход пойдет тяжелая артиллерия, — пригрозила мама, а ты — взялась она за меня, — марш за мной на кухню.

— Вот так, — объявила я, — болеть некогда. — Мэм, — обратилась я к матери, поднявшись, — рядовая Полина Мельникова по вашему приказанию прибыла для поступления в ваше распоряжение, — я отдала ей честь.

Она смерила нас двоих презрительным взглядом:

— Клоуны!

Я не удержалась и, топая за её величеством в царство кухонной утвари, насаждала смехом бока. Естественно — тихо, в кулак.

— Вам бы всё выставлять в смешном виде, — возглашала она. — Я не против шуток, но нужно думать, когда это уместно, а когда просто невежественно глупо.

«Да, с моей мамой — шаг влево, шаг вправо, и всё! Расстрел!», — с этой мыслишкой я драматично плюхнулась на стул.

— Так, ладно. — Она пододвинула ко мне стакан с водой. Вытащила с подвесных полок две банки и одну пластинку из картонной упаковки, положила передо мной. — Выпей.

У меня глаза засверкали. Я демонстративно облизнулась, глядя на это пиршество:

— А что, в моем рационе теперь только сублимированные химические субстанции?

— Хватит паясничать, — вызывающе сказала она, — я о твоем здоровье забочусь. У тебя предписание. И раз положено, то будь любезна — выполняй.

Слушая её речь, я упёрла подбородок в ладонь и начала строить гримасы, беззвучно повторяя слова. Знала, что играю с огнем, но мне нравилось заводить её в разумных пределах, конечно.

Заметив мои невинные проделки, мама остановилась:

— В тебе хоть худо-бедно, но капля здравого смысла есть?

— Кто знает?! — я раздула щеки. — Во всяком случае — вскрытие покажет.

После этих слов она уставилась на меня сердитым взглядом.

— Ой, да ладно тебе, — сказала я, заводя руки за спину, соединяя. — Ну, подумаешь, что такого-то?! По-моему, всё логично. И мам, не гипнотизируй так меня — это дело не окупится. — Я заулыбалась.

— О-о-о… ну раз так, то ничего, найдем другое применение твоим талантам, — произнесла она, озарив меня узкой улыбочкой.

Для «другого» времени не осталось.

Зазвенел звонок и за дверью послышались болтовня, и хихиканье, побудив мамулю аж встрепенуться.

— Я дома, я вернулась! — закричала Алина, моя младшая сестра. — И я не одна, — Она влетела в дом, ведя за собой двух особей мужского пола.

«Ну, а как же иначе…» — я сползла вниз по стулу, оглядев возникших в кухне персонажей.

Раздался радостный голос Майкла:

— Привет, Полин!

— Салют! — я помахала ему рукой. И зацепилась глазами за человеческий обелиск за его спиной.

— Привет, — безразлично поздоровался столб, который, похоже, едва сносил моё присутствие.

В ответ я одарила его ненавидящим взглядом и отвернулась. Никто кроме нас эту неприязнь не улавливал.

— Имбирное печенье, пряные кексы, шоколад, вишневый и абрикосовый джем, засахаренные фрукты, — начала весело перечислять сестра, выгружая из бумажных пакетов разнообразные сласти. — Горячий сидр и глинтвейн, — добавил Майкл, звякнув стеклянным набором.

— А где же пряничный домик? — не удержалась я от сарказма.

В этот момент пунктуально зашел папа, с явным стремлением показать — кто в доме хозяин. Мама закатила глаза. Он все еще был в халате.

Нахохлившись, отец обратился к собравшимся персонажам, без всяких — по-русски:

— Это те, с кем я должен встречать праздники?

— Пап, — хмуро одернула Алина.

— Exactly, — сказала я, направив в его сторону пальцы-пистолеты. Давая осознать, что моё слово и жест выражают, что он попал в точку!

— Да, даже мысль об этом меня уже приводит в ужас, — изрек папа. Видок у него такой, что понять не сложно: либо они уберутся сами или он им поможет.

— Да, мам! — подхватила я, констатируя: а еще говорят Рождество — это семейный праздник, а у нас тут посторонние.

— Утихни, — прошипела сестра.

— И не собираюсь! — заявила я.

— Может, вы все успокоитесь?! — предложила мать, говоря на родном языке, и вернулась к английскому: — Алина, представь нам своих друзей! Мы все, — она подчеркнула это слово, — хотели бы познакомиться с нашими гостями.

— Конечно, — она немного отступила, чтобы их было лучше видно.

— Это — Майкл. Мы друзья, учимся в одной школе.

Тут я чуть смехом не прыснула. «Друзья?» Ага, держите карман шире! Бойфренд, Бойфренд!

— А это… — Она хотела представить Нейла, но не успела.

— Самый главный олень! — подстегнула я, заметив на его красном джемпере вышитую эмблему оленя. Экстраординарно!

— Что ты сказала? — спросил у меня папа, поняв по моему голосу, что я отморозила что-то веселенькое.

— Она сказала, что он олень, — перевела мою фразу мама. — У твоей дочки нет абсолютно никакого уважения ни к своей семье, ни к чужим людям.

На что папа ответил:

— А, что? По-моему, вполне, похож… на оленя-переростка.

Я покатилась со смеху.

— Если вы немедля это не прекратите, я передушу вас, как курей — одного за другим! — говорила мама, еле сдерживаясь от злости и вкладывая в голос мягкость, чтобы у «лишних ушей» не сложилось впечатление, что у нас тут назревает семейная стычка.

Сложно было поверить, что эта атмосфера кануна Рождества.

— А… — выдала Алина, — мы совсем забыли!

— Точно! — сказал Майкл.

— Я принесу, — отозвался его старший брат.

— Что, кого принесет? Вы о чем? — стала переспрашивать наша мама.

— Сюрприз! — пропела сестрица, улыбаясь.

Подозрительный шорох около парадной двери заставил нас переместиться ближе к источнику шума. Первым в коридор выскочил папа, затем все присутствующие.

— Мы слышали, что тут ёлки не хватает? — голос Майкла, уже принявшегося подсоблять своему гениальному братцу, заставил наши глаза выкатиться от увиденного.

— Что вы, не стоило, — засуетилась мать, удивляясь зеленому пушистику в иголочках. — Мы как-то закрутились и решили оставить на последний день, — отговорилась она. На самом деле, мы не собирались ставить ёлку в этом году. Настроение было не совсем праздничное, как бы, многие из нас не старались это опровергать.

— Готова поспорить на миллион, что следующим в эту дверь постучится Дед мороз, — выцедила я, разбавляя этот коктейль умилений.

Втащив разлапистую особу в холл, Нейл сказал:

— Мадам, куда её ставить?

— Ох, — выдохнула мать, как будто, на нее возложили решение самого важного для мира вопроса. Но, сообразив, что это не так, ответила: — Вот туда, к окну.

— Ну, разве не чудо? Какой божественный запах, словно в еловом бору. — Радовалась она, как ребенок, любуясь, а потом сказала:

— Но, вряд ли у нас найдутся украшения…

— Не беспокойся, — заверила её сестра, — мы позаботились и об этом.

— Ну, какие же вы молодцы, — она просто сияла, исторгая этот свет всюду.

Отступив на пару шагов, я включила музыкальный центр, откуда полилась рождественская песня — «Jingle Bells». Сомнений, что именно её крутят целый день во всех радио эфирах, у меня не было. Нет, была возможность попасть и на сотню других гимнов, но это не важно, раз я попала именно на этот.

— Вот, теперь полный набор! — объявила я.

— Милая, — ласково улыбнулась мама, обернувшись.

На её фоне Алина стала пританцовывать, увлекая за собой и Майкла, а следом, глупым телодвижениям уступила и мама, даже папа смягчился от такого реалити-шоу. Наверно, всё же, решил впустить в нашу стаю чужаков.

«Кажись, жизнь налаживается, почему же мне так неуютно?» — подумала я, стоя в стороне. И сразу сама себе ответила — потому, что между мной и ими — такая пропасть, что ни одного моста не хватит, чтобы соединить.

— Давай с нами! — вдруг крикнула сестра.

— Хо-хо-хо! — пропыхтела я и направилась на второй этаж.

— Таблетки, — голос матери в русском диалекте догнал на подступе к ступеням, и вместо подъема, пришлось ковылять на этаж ниже.

Задурить никого не вышло, она пришла проверять и не одна.

— Что ж всю свиту не взяла? — поинтересовалась я, глядя на вновь прибывших.

— Они здесь не ради тебя.

— А, ну тогда хорошо, а то я-то уж начала напрягаться от столь внезапной популярности к своей персоне.

— Принимай, — сказала она, используя последний раз в этот день русский язык.

— Не жизнь, а малина — изрекла я.

— Что это? — спрашивает Майкл, оценив мой недовольный вид. Конечно, он еще не в курсе.

— Витамины, — говорю я и выдавливаю две красные капсулы в ладошку. Беру стакан и, закинув их в горло, запиваю. Затем откручиваю крышку с другой банки и вытягиваю белую таблетку. Пораженное лицо Майкла меня забавляет. Я выжидательно смотрела на него и не ошиблась.

— А это? — вновь интересуется он.

— Пищевые биодобавки. То, — я тыкаю на другую пластинку с мелкими горошками — нейролептики, а вот это, — я задумываюсь, чтоб еще такое отколоть, — просто противозачаточные.

На своё выступление я получила набор недоуменных взглядов и обескуражено поднятых бровей. Майкл даже поперхнулся, а мама застыла с ложкой в салате, прямо посреди перемешивания ингредиентов. Алина же посмотрела на меня и покрутила пальцем у виска, показывая, что я окончательно двинулась.

— Что есть, то есть, — я пошевелила плечами. И с полным спокойствием, довольная собой, я сгребла все таблетки в одну кучу, засыпала в рот, и жадно глотнув воды, отправила в плавание по пищеводу.

Мама открыла рот, чтобы отчитать меня, но я ей помешала:

— Что-то я неважно себя чувствую, пойду ненадолго прилягу.

Однако, уходя, в свой след я все же услышала от неё:

— Невозможная девчонка! И что за бес в неё вселился?!

Мой котелок подумал, что может, надо больше стараться выглядеть «нормально»? Но нет — решила я, что и так сойдет.

Свесившись с кровати вниз головой, я прибывала в своей комнате, когда на её пороге возник Нейл. И как возник! По-хозяйски оперся спиной на косяк и сложил руки на груди.

— Ты потерялся?! — я воззрилась на него. — Тубзик — прямо по коридору и налево, — возмущенно огрызнулась я, напомнив себе, что надо научиться запирать дверь.

— Не думаю, что когда твоя мама говорила, что я могу осмотреться, она имела в виду заведение для удобств.

— А-а-а… так это её идея. Поди, начни с родительской комнаты. Это тебе туда же! — я жестом указала в сторону коридора.

— Это ты?

Мои брови поползли вверх, я чуть не подавилась собственным возмущением. Он явно понятия не имеет о неприкосновенности личной жизни.

— Куда это ты уставился?!

А уставился он на ту самую фотку, где я мелкая и голая. Я понимаю, что для детей это позволительно и у каждого найдется такое почетное фото в альбоме. Но оно, уж точно, не приклеено к обоям и на него не пялятся всякие тут, разные. Мне было так стыдно, словно это я сейчас раздетая, а он осматривает моё тело и далеко не с медицинской точки зрения.

— Да… — изрек он, — я поспешил с выводами. — Эта малышка такая миленькая, она не может быть тобой, определенно!

— Педофил! — выпалила я на русском, разгневанная от его наглости. Торчит тут, как у себя и еще чёт тявкает!

— Что бы это не означало, я явно не оно, — спокойно ответил он.

— Да… неужели?! — я поднялась с кровати и подошла к нему вплотную, — я вот вижу все задатки!

— Ну, спасибо, Полина.

Я состроила соболезнующую мину.

— На здоровье, Нейл.

В полной тишине мы стояли лицом к лицу. Я смотрела на него снизу вверх уничтожающим взглядом, а он сверху вниз — изучающе разглядывая. И как будто, хотел что-то сказать, но не решался. У меня по спине побежали мурашки.

— Что? — ёжусь я.

К этому вопросу он остался пассивным. Его глаза не отрывались от моих, и я не выдержала натиска. Пытаясь избавиться от ощущения какой-то невесомости, словно меня вытягивали из собственного тела, я отошла к окну.

На соседней стороне улицы группа из четырех ребятишек лепила снеговика. Вот, маленькая девочка лет семи держит морковку, а вон та девочка с рыжими волосами, в шапке с огромным помпоном, катает одну из частей будущего снеговика. Двое мальчиков ничуть им не помогают, а лишь закидывают снежками. Отчего девчонки, забросив не долепленного снеговика, и вооружившись веточками, как кочергами, гоняются за этими вредителями. Засмотревшись, я невольно улыбнулась и забыла обо всем прочем. Особенно, о чужаке, который вторгся без разрешения в моё личное пространство и оставляет тут свои следы.

— Ты совсем не такая, какой казалась в ту ночь, — голос из пустоты напомнил о своем присутствии.

— О чем ты? — растерянно озираясь, переспросила я.

— О Джастине и тебе.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы перестали трястись руки. Боясь представить, что он еще собирается сказать, я чувствовала себя, как на иголках. Досадно было снова ощущать себя остатками еды в мусорном ведре. Участвовать в этом я не желала. Но отрешиться от всплывших невольно воспоминаний тоже не смогла, и они ударной волной сокрушили меня. К горлу подступила дурнота, а в голове начала пульсировать боль, с прежней силой, морально раздавливая. И дабы не взорваться от внутренней революции, я устремила взгляд в окно и стала считать до десяти. На цифре — пять, я развернулась, чтобы высказать ему всё, разумеется:

— Ты слабоумный? — я преисполняюсь отвращением.

— Что тебя так рассердило? — спокойный тон его голоса разжигал во мне гнев, который мутил рассудок. Это были уже не старые и не новые раны, это была одна большая язва, которая после долгого гниения вскрылась, но процесс гангрены уже всё покрыл со злым умыслом. Единственный способ избавления — отрубить этот хвост начисто, чтобы больше не мучил.

— Тебе отлично известно! — сердито ответила я. — Если вы с ним привыкли к девушкам - шлюшкам, которые вот так, с любым готовы, — тараторю я. — Я… н-н-не, — запнулась я, заставляя голос снова окрепнуть. — Вовсе не такая! Я другая! — Я покраснела. — Совсем. И никогда бы не позволила ему такой мерзости. Чтобы он там не говорил, но ничего между нами не было! Я не собиралась заниматься с ним сексом!

— Серьезно? И когда же ты планировала ему об этом сообщить? До того момента, когда напилась в хлам и согласилась поехать посреди ночи с ним на квартиру, или все ж после?

Я воззрилась на него. Комната завертелась перед глазами, и я вдруг разглядела что-то, чего не ожидала: было видно, что он сам не согласен со своими словами, тем не менее, он их произнес. Причина? Искать её было некогда, его нападок замкнул во мне всё. Мне хотелось лишь одного — сделать ему, как можно больнее. Пока не знала, как морально, но как физически — уж точно. Я устремилась к нему и, поднеся руку к лицу, со всего размаха полоснула по щеке. Его передернуло. Кровь прилила к лицу, демонстративно выделив мою пятерню красным оттиском на его коже.

— Ради этих слов тащиться за тридевять земель не стоило, — вкрадчиво проговорила я. — Хотел унизить меня, то мог сделать это еще тогда или в больнице, но не в доме моей семьи.

Я сделала паузу, чтобы перевести дух. И подумала, что раздавать оплеухи у меня вошло в привычку. Но, разве в этом моя заслуга, что на пути у меня вечно оказываются придурки, требующие жестких мер?! Хотя, если рассуждать здраво, то абсолютно невиновных людей не бывает, так или иначе, но все мы в чем-то да замешаны, к чему-то да причастны. И я, похоже, к тому, что умею закладывать основу для проблем в будущем, просто, так и притягивая к себе неприятности, как магнит.

— Да, конечно, я это знаю, — промямлил он. — Нет, я в том смысле, что…

— Ну да, конечно, — язвительно заметила я, подбирая более точную метафору, дабы охарактеризовать его еще непристойней. — Урод!

— Черт, — выругался он, — да у тебя паранойя! — Я совсем не собирался кого-то оправдывать или винить, а ты, не разобравшись и не дослушав меня, просто отвесила пощечину. Я без тебя прекрасно знаю, что Джастин — тот еще бабник! Умеет запудрить мозги девушке. И связи на одну ночь для него — это в порядке вещей. Но, он такой, какой есть. И тебя никто не просил впрягаться в эту кабалу, разве тебе не говорили свернуть с этой дорожки?! Ты же упрямо настояла на своем. В итоге, получила то, что ему всем своим видом и продемонстрировала.

Его слова сковали меня, и моё тело опять недвижимо, словно выведена из строя вся моя система обеспечения. Да и ругаться — сил нет. Да и на что? Правду никто не любит, а в отношении себя, так уж, точно.

Эх, жаль, что время нельзя поделить на отрезки: нужное и лишнее. Расформировать по папкам, сохранить, а весь хлам удалить. Жаль, что нет машины времени. Я бы вернулась в прошлое и строго сказала себе: «Остановись!». И свела все неприятности на нет, а так — это сводится к нулю.

Жаль, что у людей лишь одно сердце и одна жизнь. Очень жаль.

Неожиданно пространство разряжается от ужасного кашля. Свистящие и жужжащие хрипы вырываются из его бронхов. Нейл, пытаясь унять буханье, обуявшее его горло, начинает перхать, и красные, тягучие, с чем-то вперемешку болотистые капли крови, тут же пачкают мой ковер.

Не поймите меня превратно, но вот здесь я по-настоящему пугаюсь. И тяжело сглотнув, одариваю его озабоченным взглядом.

Он не подает виду, как будто, это в порядке вещей, и держать глаза навыкате мне нет повода.

— Ладно, твоя взяла, — говорит он, дохая в промежутке, как паровоз, — все-таки придется заглянуть.

— Что за… — вскрякиваю я, и тут же останавливаюсь: он поворачивается быстрее, чем я успеваю что-то добавить. Секунда, — и уже юркнул в уборную.

Повинуясь внезапному импульсу, я отыскала ноут, включила, и пока он загружался, мельком поглядывала, чтоб кое-кто не вышел из сартира и не засёк меня. Двумя щелчками вызвала страницу интернета «google» и вбила в поисковик — «кровохарканье», нажала пальцем клавишу «Enter». На мониторе высветились ссылки на десятки сайтов, могло быть и больше, но размера страницы не хватало.

«Ну-с, что тут у нас?!» — выбрала я наобум и перешла. Как по заказу, наткнулась на столбик из медицинских терминов с названиями болезней, их причинами и примечаниями. Мне очень не понравилась его верхняя строчка, содержащая следующий список потенциальных «виновников»: Туберкулёз, Пневмония, Абсцесс лёгкого, Мицетома, Рак. Дальше я уже ничего не читала. Было трудно концентрироваться на словах, всё расползалось. Я свернула страницы, рабочий стол удостоил меня фотографией, над которой явно кто-то из домашних подсуетился. На ней была запечатлена рука со скрещенными пальцами, демонстрирующая знак «О'кей», а сверху надпись: «Все непременно будет хорошо!». В этот момент лицо моё посерело, и я с содроганием посмотрела в коридор. Узник до сих пор оставался там. Может, он помер? Ну и что с того, чего мне-то переживать? Но, даже эти уговорные мысли не возымели никакого действия, и усидеть на месте я не смогла, пошла бомбардировать туалетную цель, а точнее, принадлежащую к этой цели — дверь, а если еще точнее — то того, кто пропадал за ней.

Постучалась, когда он открыл, буквально втолкнула его обратно, прямо на стиральный агрегат. Дверь хлопнула за нами. Хотела столько сказать, но как не пыталась, не получалось. Слова, как зайцы, попрятались во рту среди зубов. Какая-то мокрота застыла в глазах, я прикусила нижнюю губу, дрожа от переполняющих меня эмоций и, готовая уже ретироваться из этой зоны дискомфорта.

Но его рука, мягко коснувшаяся моего локтя, приостановила.

— Ты чего? Ты это так из-за ковра?

— Я не знала… — произношу я хриплым шепотом, — об этом.

Ну вот. Высказалась. В этот момент слезинка скатывается из-под век, которые я сжимаю, чтобы не устроить водное пати.

Карие глаза с серыми вкраплениями удивленно изучают.

— Эй, ты чего там сама себе напридумывала?

— Но… твоё кровохарканье? — говорю я, давая ясно понять, что прочитала всю корреспонденцию, имеющую отношение к делу.

— Р-р-р-м-м, — уклончиво рычит он, — вижу, даром время ты не теряла, перерыла интернет и выбрала наиболее паршивое? И чем это только я заслужил-то?

На этот раз негодую я, чувствуя себя простушкой, внезапно возомнившей себя доктором наук.

— Тогда, это? — спрашиваю я, подбоченившись.

— Лишь остатки острого Бронхита. Можешь не кепишиться! — его довольная ухмылка просто-таки вынуждает ощущать себя законченной идиоткой. Он, наверняка, пришел в восторг от моей публичной самоказни перед ним.

Я уже упоминала, что мне надо отрезать язык? Нет? Так вот — надо и срочно!

— Но тогда, в госпитале? Я видела… — Я продолжаю цепляться за соломинку, с какой целью, самой не ясно.

Он качает головой и, приподняв одну бровь, выдает:

— Копание в грязном белье доставляет тебе удовольствие?

Его слова заставляют меня слегка ощетиниться.

— Кто бы говорил, — высокомерно отвечаю я, — просто у меня на этот счет иное мнение, как и у тебя на многое. Не так ли?

— Ну, этого можно ожидать, — сказал он и склонился ближе, — когда вокруг тебя столько противоречивого. Например, еду я в ту самою больничку, из которой удачно смылся, а тут звонок от брата с вопросом: «Куда мог Джас утащить тебя?». И я же, с какого-то хрена, в тот же миг, становлюсь ответственным за то, чтоб притащить тебя обратно. Думаю, что вот только, постельной сцены под конец мне и не хватает. Прусь через половину города за какой-то туристкой, возжелавшей острых ощущений. И в довершение, она же вылетает, как ошпаренная, мне на встречу в неадекватном состоянии. Решил — опоздал. И пора готовиться к очередному заседанию суда. Только, вот кого оправдывать на этот раз, уже не уверен. Поднимаюсь и не знаю, что думать. Там разгром, а несчастный и злой Джастин матерится на всю округу, упоминая твоё имя. Ладно, может «несчастный» и неподходящее слово. Но суть в том, что после, я за каким-то, наваливаю ему вдобавок от себя за девчонку, которая уже через полчаса будет считать меня самым конченым человеком в истории. Но это что, ведь мы разбежимся и больше не пересечемся. Как же… я сталкиваюсь с ней опять, а потом нос к носу там, где и подумать немыслимо. Так еще и рождество отмечаю в её обществе. Ну и, что ты на это скажешь?

Я слишком ошарашена, чтобы хоть что-то соображать, тем более говорить. Я уже была в курсе, что он вступился за меня, но если причина не ясна даже ему, куда уж мне со своими теориями. И ведь правда, то, что я записала его в неотесанного самовлюбленного нарцисса, некоего хозяина жизни, заставляющего всех остальных ощущать себя вторым сортом. Но на самом-то деле, я в очередной раз познакомилась только с одним содержанием из всей книжки под названием человек, оставив главы кому-то другому. Вот и всё.

Я молчу. Нейл терпеливо ждет, пока я приведу в порядок свои мысли. Я поднимаю лицо навстречу его глазам и наконец, произношу:

— Я так больше не считаю.

Вот так открытие, я и не знала, что у него в арсенале есть и такая заразительная улыбка, от которой я наливаюсь румянцем.

— Значит, с фундаментальными разногласиями покончено?

— Считай, что да.

— Отлично, меньше мыслить обо мне станешь. — Говоря, он выглядит очень довольным.

— К чему ты клонишь? — даю я задний ход. — Можешь думать, что хочешь обо мне, но я о тебе вообще не думала. Если честно, то причина того, что я вообще тут — это мой ковер. Ковер! — я неосознанно повышаю голос, выглядев еще глупее.

Нейл хохочет.

— А, так в нем всё дело???

— Да, а как же? До твоей шкуры, после твоих наговоров — дела нет.

— Да, а где тогда моя компенсация за отвешенную оплеуху?

— Там же, где и мои, по всей видимости, — я развожу руками и растягиваю губы, хлопаю ресницами. — Хочешь, сходи, поищи.

— Сарказм — низшая форма остроумия.

— Зато, исключительно острая, — цежу я.

Минутное молчание. Создается впечатление, будто мы подошли к логическому концу. Но не тут-то было.

— Что такое? — из-за двери раздался пронзительный голос, а следом треск, было ощущение, что медведь лез через кусты — это папа ломал заклинивший замок. Тут дверь раскрылась, и он ввалился в ванную.

— Что тут происходит? — Он вперил в Нейла ястребиный взгляд.

И я могу сказать, что сейчас он гораздо солиднее выглядит, потому, что уже не в затертом до дыр клетчатом халате. На нем вполне опрятно отглаженная рубашка, поверх вязаная безрукавка и нейтральные черные джинсы под пояс. Папа может быть элегантным, если над ним поработает мама, а она уж это умеет! И устрашающим, если какой-то объект находится ближе десяти метров около его дочерей.

— Упс, — вырывается у меня.

— Без комментариев, — Нейл в шаге от меня, коротко посмеивается.

— Обхохочешься, — добавляю я, собираю пальцы в кулак и грожу им из-за спины. — Хватит фыркать смехом — это просто не уместно и не прилично! — шиплю я, вспоминая мамины уроки этикета.

Естественно, ни одного слова из нашего содержательного разговора папа не понимает. И от этого, враждебность просто разливается в воздухе. Ну, ничего, будем решать проблемы по мере поступления.

— Пап, дашь нам минутку, — я махаю пальцем, указывая на нас двоих.

У папы брови ползут на лоб от моей вульгарности, но он выполняет просьбу. Я прикрываю за ним дверь. И с полной серьезностью на лице поворачиваюсь к Нейлу и… захожусь в истеричном хохоте:

— Ты попал! Попал! Попал!

Он расплывается в широченной улыбке:

— Только не говори, что теперь я должен на тебе жениться?

Мы заливаемся гоготанием, как стая гусей.

— Нет, — говорю я, — хуже! Советую сменить имя, эмигрировать в другую страну и не высовываться!

— Да? Тогда, как тебе имя Паоло? — говорит он, наверно решив заделаться в итальянца.

— Паоло Максимильяно?!

— В жизни хуже не слышала сочетания.

— Блин… ты права, — драматично выдыхает он, — мне конец.

Разделавшись со смехом, я говорю:

— Значит, мы…

— Женимся?! — повторяем мы хором.

Я смотрю на него и думаю, что случилось с человеком, известным, прежде как Нейл? Где этот неприятный, гордый, невыносимый и раздражающий меня тип? И откуда этот — простой, веселый, легкий в общении человек.

Наигранный кашель папы за дверью, дает мне понять, что он на нервах и не в восторге от нашего беспечного веселья. Я снова толкаю Нейла, на этот раз — за дверь.

— Ваша дочь, просто сокровище, — произносит он, подмигивая мне и протягивая руку отцу.

— О да… — я задыхаюсь от восторга, с которым он это произнес. — Шутник.

Папа в смятении, но руку пожимает.

— Я очень рад знакомству с вашим семейством и хотел бы побеседовать с вами позже. Думаю, что вы очень интересный человек.

Зашибись. Он чё, серьезно?! Опомнившись, я беру на себя роль закадрового диктора и спешно начинаю переводить фразы Нейла на родной для нас язык — русский. Затем ответные слова — на английский.

— Что ж, польщен, — говорит отец, — постараюсь оправдать ваши ожидания.

Все это время я стою, прислонившись к деревянной основе, которая болтается на петлях — меня не видно, но отчетливо слышно. Я ужасно фальшивлю, понимая, что речь у них идет обо мне, но потом сворачивает на отстраненные темы. И вот, спустя пару обменных фраз, я слышу, как Нейл спускается вниз. Моя роль переводчика окончена. Я выхожу, а папа нетерпеливо поджидает меня.

— Всё в порядке? — спрашивает он.

— Да!

Лицо у меня пунцовое, я слишком много за сегодня смеялась. Перевыполнила, так сказать, план с лихвой! Вот и выгляжу, как томат!

— Да-а-а… — протягиваю я, как на приеме у стоматолога и, приподнявшись на цыпочки, чмокаю отца в щеку. — Всё типично!

— «Типично» — это запираться с посторонним парнем в ванне?

Ну, вот на счет «постороннего», я бы поспорила. Ну ладно, так уж и быть, не буду посвящать папу в подробности нашего давнего знакомства.

— Мы не запирались! — возражаю я. — Она случайно захлопнулась.

— Случайно? Поверь, я был в его возрасте и знаю, о чем молодые люди думают.

Этот глупый разговор веселит меня.

— А-а-а… пап, заверяю тебя — на мою честь никто не посягал! Вопросы есть? Вопросов нет! Превосходно!

Исчезаю из поля зрения отца, прежде чем он успевает устроить мне допрос.

Я падаю на постель, слабея от облегчения, что всё обернулось именно так, а никак-то еще. И кажется, кое с кем, всё же, можно иметь дело. Может, можно рассчитывать, что праздничная удача повернется в этот раз и к нам передом, а не задом.

Шкряб-шкряб.

Что я только что сказала? Забудьте!

— Что ж, прости за вторжение, — хмыкнула возникшая Алина и продолжила сценическим приторно-сладким голоском, — но правда, что ты ворковала наедине с Нейлом в нашей крошечной ванной?!

Я закатываю глаза:

— Нет, в этом доме невозможно уединиться! Кругом любопытные уши и глаза!

Но моё недовольство просто игнорируют.

— И о чем? — она плюхается на край кровати, глаза блестят, как у кошки, налакавшейся валерьянки. От неё веет оливковым маслом и какими-то пряностями.

Немного помолчав, я говорю:

— Как насчет секрета?

— Д-да… — настораживается она.

Я придвигаюсь ближе и цежу сквозь зубы:

— Мы говорили о том, как хотим избавиться от младших надоед! — и тут же пытаюсь спихнуть её со своего лежбища.

Она щурит глаза:

— Ну и ладно, не рассказывай! — хмурится она, — а папа вас, всё равно, застукал!

Фантастика! Думаю — всё, к вечеру нас обручат, к Новому году поженят, а потом отправят в медовый месяц и начнут подбирать имена нашему потомству. Можно не удивляться, они могут!

— Слушай, — говорю я, — а у тебя нет других дел?

— Ой, точно! Знаешь, мы там такой кулинарный шедевр задумали, мама нашла в интернете рецепт. Это салат под название «Блюз». В нем столько ингредиентов: разнообразные овощи, грибы, мясо курицы, инжир с пряной заправкой. А еще — специальный секретный соус, который автор поведал только сегодня у себя в блоге, в честь скорого наступления праздника. Поговаривают, что это какой-то известный шеф-повар, а ты как думаешь?

Иногда Алина проявляет совершенно неуместный и чрезмерный энтузиазм к мелочным вещам. Таким, как выбор заколки, пояса или к первоисточнику, придумавшему салат по средству смешивания всей огородной растительности, чьё творение, повторив раз, больше и не вспомнит ни о поварешке, ни о его блюде.

— По-моему, это не важно, — не заинтересовано бурчу я.

— Еще как! — её уверенности нет предела. — Вот посмотрим, что ты скажешь, когда за ужином будешь уплетать эту вкуснотищу.

«Ничего», — думаю я, а с языка срывается:

— С чего взяла, что я намерена быть на этих посиделках?

— Придешь, придешь! Мама это просто так не оставит.

О, ну да, если за это возьмется вселенский двигатель, то остаться на месте — не выйдет.

— Всё-то у вас схвачено! Ну, давай, топай уже отсюда, — тормошу я её, — не сачкуй! Иди, замешивай великий соус великого гения!

И когда мы почти расстались, она делает мне замечание:

— Только вот, пижаму сними!

— Что, совсем? — ехидничаю я.

Она цокает языком в духе нашей мамы, но говорит в привычной мне манере:

— А не замерзнешь?!

— Да, существенная загвоздка, а если отопление на всю?

Она качает головой.

Я вытягиваю губы в трубочку и соединяю взгляд на кончике своего носа, затем перевожу на сестру.

— Э… я что-нибудь придумаю. Например, выкрашу тело баллончиком краски, обмажусь глиной или покрою себя клеем и обваляю в вате, ну как, вполне празднично?

— Давай, — заявляет она, — так и сделай. В этом что-то есть! Я позвоню в один из бутиков, поведаю о твоей концепции и думаю, тебя в аренду возьмут — выставят в качестве оформления для витрины. Впишешься идеально!

Вот же, я просто на стенку лезу, когда она вот так высказывается! А ведь быстро схватывает!

— Вот тебе! — я хватаю полотенце, поглаженное и оставленное на моей подушке, явно не для того, чтоб я закидывала его в сестру, но что уж теперь, когда дело сделано.

— А я всё расскажу! — выставляет она язык и швыряет махровый кусок обратно.

— Ябеда! — кричу я ей вслед. И когда она уже, должно быть, кляузничает на кухне о моем поведении, я нажимаю указателем мышки в середину черного экрана, и пока тот, нехотя, выходит из ждущего режима, я разворачиваю жвачку и запихиваю её в рот. Затем, захожу на сайт — мой знакомый по переписке в сети и я печатаю ему личной эсэмэской пару слов.

«На что нужны родные?!».

Через полминуты приходит ответ:

«Чтобы ты не чувствовал себя слишком комфортно?!».

Я выбираю смайлик и отправляю.

Тишина, затем я наблюдаю это:

   (здесь рожицы-улыбки, просто сайт не отображает)

Ухмыляюсь этой довольной триаде. И набираю.

«Где ты?».

«С тобой».

Я оглядываюсь по сторонам, вдруг он, как воображаемый друг и правда здесь, а я и не заметила. Но, кроме меня тут никого. Я настукиваю:

«СВИСТУН!».

«Нет, просто для тебя я еще на пути в твоё сердце».

Я смеюсь и пишу:

«Торопись или опоздаешь».

«А впустишь?».

«Нет».

«Вот, я уже жалею о договоре правды».

Прочитав, отсылаю:

«Расскажи мне о своей жизни».

«Серьезный разговор?».

«Типа того…».

«Ok».

Пауза. После которой приходят сообщения, одно за другим.

«Моя семья: отец медведь, мама медведица, дед, бабушка, многочисленные медвежьи тетушки и дядюшки, кузины и кузены… я, мой брат. У брата есть подружка!».

Я сгибаюсь от хохота, пробегая глазами текст.

«Она тоже из сородичей косолапых?».

«Ну… не факт».

Я отправляю ему собранную знаками рожицу.

«^_^».

И добавляю:

«Ты часто видишься с семьей?».

«Иногда».

Я еще много чего выспрашиваю у него, пока не замечаю, что время уже почти докатилось до десяти вечера. И как я смогла вынести общество одного человека — я начинаю подсчитывать: четыре часа?! Невероятно! Проболтала с человеком, которого знаю всего ничего! Да и знаю ли?! Как можно судить о ком-то по его словам? Но с другой стороны, от этого и легко, что всё так поверхностно. С ним нет нужды притворяться или изображать из себя что-то такое… нет смысла прятать эмоции, слова, а можно делиться всем, выкладывать всё то, о чем я никогда не поведаю другим. Ведь он и я никогда не встретимся.

Тишину прорвал голос с первого этажа:

— Милая, спускайся, время садиться за стол. — Эта была мама. — Мы все ждем тебя!

— Не пойду… — возносящимся к потолку голосом тихо тяну я, но тут же ощущаю какую-то предательскую пустоту в желудке. Поэтому решаю всё же пойти, очень быстро проглотить еду и свалить.

— Минутку! — кричу я в ответ.

— Хорошо — доносится до меня.

Я обращаюсь к клавиатуре, и пальцы начинают бегать по кнопкам:

«Мне пора».

:(.

«Бай!».

«СТОЙ!».

???.

«Баш на баш».

«Чего?».

«В следующий раз роль «Опры» играю я!».

«Ха-ха-ха».

«:))))))))))))».

«Ну, я пошла…».

«Подожди».

«Что?».

«Merry Christmas!».

Я отвечаю:

«Mеrry Christmas, too!».

И отсоединяюсь. Какое-то время слежу за гаснущим монитором, а затем встаю и осознаю, что я, блин, по-прежнему в своей байковой пижамке, разрисованной протыканными сердечками.

— Ну, и что? — спрашиваю я, оглядывая себя, — всем им не нравится?

Включаю свет и подхожу к шкафу, открываю и обнаруживаю поверх прочих вещей, прикрепленное на вешалке, красное платье.

«И когда только мама успела?!», — думаю.

Снимаю с балки и пока подхожу к кровати, разглядываю это швейное изделие. Оно темно-красного цвета. Кладу его на одеяло, делаю шаги к двери, клацаю замком. Тут же стягиваю с себя спальное одеяние и направляюсь к комоду, вытягиваю бюстгальтер, одеваю, закрепив крючки и, вернувшись к исходному пункту, — обряжаюсь в платье. Застегиваю верхние пуговицы и приглаживаю растрепавшиеся из пучка волосы.

Нажимаю выключатель, закрываю за собой дверь и иду по узкому перешейку, далее через фойе в гостиную и, оказавшись там, я поднимаю голову. Замираю.

Быть не может! Зимняя сказка в доме.

Ёлка вся в атласных бантах, игрушках, «хрустальные» гирлянды с ветвей стекают разноцветными огоньками, словно струи дождя. На окнах развешаны снежинки. Стол полон яств. Повсюду на паркете серпантин, по-видимому, вместо снега.

Продолжаю оглядываться. В углу, оседлав стулья, компанейским тоном ведут беседу мой папа и Нейл. Майкл — вертится неподалеку. Прислушиваюсь. Кажется, разговор у них начался с взаимной дискуссии о Второй мировой войне?! Точно, так оно и есть. У меня челюсть к ступням упала. В голове — чистое поле и ветер свистит. Мыслей ёк. Не возникло, значит, не возникло. Ладно, думаю, в подробности вдаваться не будем. Все равно, для моего мозгового сервера этот факт информации не обрабатываемый.

— Фью-ю-ю-ю… — свистит Майкл с угла комнаты, заметив меня, и поднимает большие пальцы обеих рук.

Не пойму, чему он веселится? Это какое-то досадное непонимание! У меня закрадывается подозрение, что я только что, была оценена, как лот на аукционе. Но злиться не могу. Кхм… приятно!

Появляется мама, за ней Алина — девочки при параде!

— Наконец-то, — выдает отец, держа паузу, — такое стоило ждать!

Мама улыбается, сестра хихикает, а я думаю — не съемки ли это какого-то шоу, и как я не уловила слова «мотор»?!

И честно говоря, если бы, не мой урчащий от голода живот, я бы не села за стол.

— Как тебе ель? — лепечет сестра, усаживаясь напротив меня и наряду с этим, тыча в игольчатую кумушку. — Это мы с Майклом оформляли!

— Да, они хорошо поработали — вторит им мать.

Но мне дела нет до всей этой декорационной деятельности, потому что, я еще не разобралась, чёй-то Нейла усадили рядом со мной?

Я смотрю на папу и также хочу узнать, кто его подменил? Сидит, перебрасывается словечками с Нейлом, и это наблюдение дает мне еще два вопроса: кто начал учить папу английскому и, черт возьми, когда они все успели так породниться?

— Это что? — вдруг спрашивает папа, обращая взор на стол.

— Это почетный салат «Блюз», — вступает Алина, — мы его с мамой готовили!

Есть люди, которые гордятся своими чемпионскими достижениями на олимпиадах и соревнованиях, есть деловые люди, которые успешно продвигаются по карьерной лестнице, благодаря своему упорству и хватке, а есть те, кто гордятся копиями салатов…

— Да, а вот вы, — мама с ухмылкой указывает на меня и папу, — лентяи!

Я по-прежнему нема. Только брови от всего этого, уже давненько, где-то под волосами заныкались.

Три часа спустя, встреча все еще продолжалась: увлеченная болтовня, смех, жующие рты. У меня же складывается ощущение, что я прокручиваюсь через терку электрического привода, и при каждом последующем обороте её неоднократно заедает, и меня еще больше корежит.

Весь вечер я наблюдаю за нашей семьей. Алина без умолка болтает о её одноклассниках, о приготовлении сегодняшних блюд, с которыми она возилась полдня, но ей было интересно. Мама раскраснелась и громко смеется, участвуя во всех обсуждаемых темах. Даже папа расслабился. Он успел уже сыгрануть в «Дартс» с Нейлом и Майклом, рассказать пару анекдотов и устроить домашний армрестлинг. Как не посмотри, но все благополучно нашли общий язык друг с другом и наслаждаются обществом.

И только я воспринимаю всё через какое-то стекло, вроде я здесь, и в ту же секунду — меня нет. Я не могу ощутить себя с ними в одном мгновении, я, как какой-то сторонний наблюдатель — слежу, слежу, а поучаствовать не могу. И кто назначил мне статус смотреть на мир с его событиями со стороны?!

Еще не успев, как следует обдумать эту мысль, я начинаю спешно подбирать варианты, как бы всех натолкнуть на идею сворачивать это застолье.

Провожу рукой по лицу и у меня полное восприятие себя, как выжатого лимона.

А тут еще…

— С Рождеством! — воскликнула мама, поздравляя всех, но почему-то обнимает именно меня.

— С Рождеством, — подхватывает сестра со своим парнем. Они слегка обнимаются, но притяжение между ними видно не вооруженным взглядом. И о да! Папа метает в Майкла предупреждающий взгляд, от чего тот невольно начинает ерзать на стуле.

В этот момент ко мне подходит Нейл.

— С Рождеством! — говорит он, наклоняясь над моим ухом.

— И тебя! — отвечаю я, неосознанно подтягиваясь на цыпочках. Ведь я без каблуков и сейчас ниже еще на десять сантиметров. В своем роде, карлик — против его роста.

— Знаешь, у тебя замечательная семья, чувствуешь себя уютно и своим, — улыбается он.

На заднем фоне звучит звон… бокалов? Нет, они чокаются чашками с горячим шоколадом.

Я наклоняю голову чуть набок, и смотрю на свою семью — глазами, словами и чувствами Нейла. И ведь он прав!

Течение времени говорит о многом, и много запутывает. Мне хочется говорить о стольком, но все это настолько лично, что я сама боюсь себе признаваться в том, о чем думаю. Это тоже самое, как невозможно сказать о реальности несуществующего. Потому что, я этому миру не принадлежу. Уже не принадлежу. Я перестала быть одной из них. Это мой временный дом, мне здесь не место. Окна и комнаты, через которые я прохожу — это лишь остановка по дороге туда, куда я держу путь.

— Это тебе, — вдруг говорит он и протягивает мне маленькую бархатистую коробочку.

Я так обалдела, что едва не села на пол посреди зала.

— О! — я нервно сглотнула, запершило в горле. — Что это? — Я озадаченно покосилась на него, пытаясь собраться с мыслями. — А я ничего не приготовила.

— Эта не важно.

Я начинаю произносить любые, приходящие в голову, оправдания для отказа. Но так как, он все их отверг, я в итоге приняла подарок. Вот только в уголке сознания не переставал звучать тоненький голосок: «Что ты делаешь?».

— Я могу посмотреть?

— Разумеется.

У меня перехватывает дыхание. Я открываю упаковку и вижу — цепочку с подвешенным кулоном в виде четырехлистного клевера.

— На удачу, — говорит он. — С ним у тебя обязательно случится что-то особенное.

— Ну да… — протягиваю я, но он не слышит, потому что, произносит для всех:

— Пусть в этом доме будет еще много-много таких же счастливых дней!

Мама буквально тает от этих слов, но не забывает перевести их для папы.

Одно-единственное мгновение — я почти потеряла контроль над собой. Я крепко зажмурилась, стараясь отогнать незваные мысли — горькие, тоскливые. У меня душа обливалась кровью, я тонула и захлебывалась, но ничего не могла с этим поделать.

Позже пришло время собираться.

— Может, вы останетесь? — спросила мама, явно намериваясь оставить гостей на ночь.

— Если только в подвале, — бякнула я, описав прерогативу.

— Нет, что вы, мэм. Спасибо за прекрасный рождественский ужин, за время, что позволили провести вместе с вами, все было замечательно.

— Мы тоже очень рады.

Алину еле разлепили с Майклом, заставив прибрать со стола. А папа, пожав парням руки, сказал, что рад знакомству — по-английски! Я чуть ли не прыгала на месте!

После официального прощания я держусь за ручку входной двери, чтобы закрыть её, а тут Нейл оборачивается и произносит:

— Можно, я все же спрошу, что ты делала в кардиохирургическом отделении?

Я поднимаю глаза, и сердце падает, собственный пульс отдается громом в моих ушах.

— У меня порок сердца в неоперабельной стадии.

Вот так. Я даже не соврала.

И медленно закрывая дверь, вглядываясь в сужающуюся щель, добавляю:

— Счастливого пути.

Щелчок.

16 Как дела, одиночество?

«Интересно, я давно проснулась? Уже утро?» — думала я, лежа, укрывшись в постели.

Я попыталась осмотреться в поисках подсказок, которые помогли бы мне ответить хоть на один из вопросов, и улыбнулась, наткнувшись на лежавший рядом новейший «BlackBerry», дисплей которого высвечивал: 8:30.

Я обнаружила это нечто, как все ушли, а я поднялась к себе. Коробочка, завернутая в бумагу, с запиской от мамы и папы, гордо дожидалась меня на кровати. Развернула и на ладони оказалось это чудо. Вот так.

Половину ночи я провела, прозондировав ультрасовременное беспроводное ручное устройство, — тыкая на всё подряд. Никогда не любила читать инструкцию, вообще не понимаю, для кого её пишут. Никто ведь не читает.

Я была более, чем довольна. Ввод информации с помощью сенсорного экрана, обновленная версия операционной системы, поддержка 3G, встроенный Wi-Fi и даже функция GPS-навигации. Мир на пути прогресса и я вместе с ним!

Поэтому сегодня, вцепившись в свою ценность, я грациозно поднялась и, зевнув, потянулась, как кошка с мыслью: чем бы мне заняться в ближайшие несколько часов?

Утренний свет пробивался из-под края занавесок, которые до сих пор оставались завешанными, что подозрительно. Мама отступила от своих правил? Не порядок!

Я пересекла расстояние от своей колыбели до окна и, схватившись за ткань, — дернула одним движением.

Утро было серым, но солнце ослепляло, и я прищурилась, глядя на это свечение.

Затем поднатужившись, подняла створки окна. Казалось, это самое спокойное утро из всех, что я встречала в этом городе. Всё вокруг еще спит, снег сдвинут в стороны ночными службами мусоровозов, как на горнолыжном курорте, но крупные хлопья, кружась, опускаются на дорогу и ко мне на карниз, в воздухе от дыхания идет пар. Я глотаю подмороженный острый воздух. Тишина.

И я, молча, молю — небо, если ты меня сейчас видишь и слышишь, пожалуйста, дай мне шанс! Дай просыпаться с улыбкой и ни о чем не жалеть ни секунды. Дай мне радость, улыбки, смех, новых людей. Дай, пожалуйста, людям, которые мне близки и были близки, терпения, сил, счастья. Дай нам всем просто жизнь!

Не раздумывая, я наставила камеру своего аппарата. Звук затвора и — фото небосклона у меня на карте памяти. Следом, просто наслаждаясь от без кнопочного ввода, я лезу в браузер, вбиваю адрес знакомого мне сайта, перехожу по страницам и, найдя, — ставлю в закладки. Отлично!

Добавляю только что сделанное фото и следом вывешиваю:

«Доброе утро, Нью-Йорк!»

Спустя мгновение, я уже ступила в коридор — никого. Пусто. Все, как вымерли. Ну, или почти.

Направляясь в кулинарную обитель, я невольно подслушала монолог щебечущей Алины, с кем и так ясно.

Интересно, а никого не смущает, куда деньги уплывают с баланса её телефона?

На кухне я налила в чашку кипяток, посмотрела на него, а точнее на то, как растворимый кофе смешивается с водой, пошевелила ложкой.

— А! — Я поежилась, поняв, что делаю что-то не то. Совсем запамятовала.

Отставив кружку, я вытащила из хлебницы пару булок, распилила надвое, залезла в холодильник и, порывшись в его содержимом, вытащила: помидор, зелень, сыр, и прочее для начинки. Нашинковала. Перевернула один ломоть и взгромоздила этот оксюморон поверх, сверху накрыла вторым куском. Вот так, сэндвичи готовы! — похвалила я себя и зажевала.

Затем, достав с полки шкафа минеральную воду, и собрав возле себя пачки с медикаментами, — на минуту задумалась о том, куда бы все это вышвырнуть. Но, как бы я этого не хотела, их приняла.

Полчаса меня никто не беспокоил. Всего каких-то полчаса…

— О, — издает моя сестра, появившись на кухне. — Добренькое!

Я делаю ответный жест. Мол: ну и тебе того же.

Она лезет в холодильник, я встаю и вынимаю из сушилки стакан.

— Спасибо. — Она наливает в него апельсиновый сок и отхлебывает. — Что бы этакое позавтракать?

Я беру одну из баночек с лекарствами и запускаю её по поверхности стола. Она скользит, а на другом конце её ловит сестра. Кривится.

— А можно, я буду что-то другое?!

Я отрицательно качаю головой.

Она смотрит на меня таким умоляющим взглядом, что мне делается смешно, и я даю разрешение. Она улыбается.

— О чем с Майклом болтала? — Спрашиваю я.

— Подслушивала!

— Была нужда…

— Ты представляешь, Майкл и Нейл должны навестить бабушку с дедушкой, а это в стольких милях отсюда, в другом городке. Их не будет до конца недели.

— Супер, — говорю я.

Она заговорила вызывающим тоном:

— Тебе может и да, а мне нет. Мы хотели сходить на каток, а теперь получится только в новом году. Все планы рушатся.

— Не будь такой собственницей. Всего-то пропустите несколько дней. Ничего страшного не случится.

— Мм-м-м… случится! Я буду скучать.

— Он тебе так нравится?

Она медлит, а потом… кивает?! Кивает!

— Это плохо?! — вдруг говорит она, скажем так, замечая мой взгляд полнейшего отупения.

— Хм… нет, что ты. Скорее, это просто я далека от всего этого. Не обращай внимания! В этих делах — я тебе не советчик и не судья. Если бы она только знала, как я хочу быть туристом, обладающим бесконечной свободой, уметь наслаждаться своей истинной сущностью и быть открытой для любви. Но, я не могу. Потому что, если я всерьез предамся тому, о чем думаю, чего хочу — я окончательно разрушу себя, паду. Но, она — другая. Она должна жить со счастьем в руках: за себя и за меня. И может, кто-то сказал бы, что у них с Майклом это просто юношеская влюбленность, но я-то вижу, что это большее, нечто настоящее, искреннее, идущее из глубины души. Я не сомневаюсь в его и её выборе. Поэтому я и говорю:

— Знаешь, если мои глаза мне не врут, и я вижу то, что я вижу, когда вы вместе, то поверь, твои чувства ответны.

— У… — её губа дрожит, и вмиг она уже лихорадочно виснет у меня на шее, — я тебя обожаю, ты самая лучшая сестра в стране! Нет, в мире! Да, во всей Вселенной!

— Просто, любо дорого смотреть, — говорит мама, возле заспанного папы. Они переглядываются и мама, словно прочитав его мысли, кивает.

Я смотрю и пытаюсь просчитать заговорщическое начало в их головах.

— Мы тоже хотим, — объявляют они и окружают с двух сторон.

— Ну, уж нет, спасибо, — говорю я и, спрыгнув со стула, быстро пячусь к стене. Сестра со мной.

— Вы чего? — Они с изумленными лицами застывают от нас в паре шагов.

— А вы чего? — говорю я, мне как-то неохота стать котлетой для гамбургера.

— Точно, — поддакивает сестра.

— Ну… — начинает папа, и опускается на стул, некогда принадлежавший мне. — Я так не играю, — заканчивает он голосом мультяшного персонажа по имени Карлесон.

— Ну ладно, хватит ребячиться! — говорит мама, включая чайник. — Давайте поедим морепродуктов? — Она вытаскивает из морозилки пакет с замороженными креветками. Затем берет кастрюлю, наливает в неё воду и возвращается к столу.

— Кто заварил кофе? — спрашивает, заметив мою чашку.

— Я! — признаюсь и поднимаю руку.

— Что это значит? — мама моментально меняется в лице.

Вот сколько еще я буду наступать на одни и те же грабли? Она не понимает шуток по такому поводу. Малейшее отступление и всё — у нее в голове звучит сигнал тревоги предостерегающим эхом. А дай ей больше пищи для размышления, так в минуту сочинит апокалипсический сценарий.

— Ничего, просто захотела насладиться запахом кофе, мне что, уже и это запрещено? Не понимаю, зачем делать из мухи слона?

Молчат.

— Ой, смотрите, птичка! — не сработало. Никто не повелся. Обидно. Ну, что за каменные лица? Боже. Иногда, жизнь — действительно хуже, чем просто невыносима. — Забудьте! — продолжаю я, не желая снова ступать по ветхой канатной дороге, и тут же урезонивая себя за овладевающее мною раздражение. — Кто-то обещал морепродукты?! — каким-то чудом я произношу это очень спокойно, показывая, что явно обрадована этой новостью. Сама же думаю лишь о том, как скорее замять эту тему.

— Ах, да, — вывалилось с маминого языка, словно, это было что-то жутко срочное.

Поэтому спохватившись, она поставила кастрюлю на электроплитку.

Вроде, мы сдвинулись с мертвой точки.

Тут я выплеснула содержимое чашки в раковину, чтоб более никого не смущало и не вызывало всякие домыслы.

Тридцать минут спустя.

Папа смотрит, куда угодно, только не на нас, а мама теперь увлеченно перемешивает ложкой содержимое отполированной кастрюли, и параллельно, строгая что-то на закуску. Сестра, умяв пару хлебцев с ореховым маслом, — убежала на улицу встретиться с какими-то подружками по учебе. Я решила, что мне тут делать тоже больше нечего, надо пойти размяться. Погода, как говорится — шепчет.

— Мам, пап, я пойду, погуляю, — сказала я, — и это не вопрос.

Мама вздыхает и переглядывается с папой. Они исподтишка глазами делают друг другу знаки.

Слово берет отец:

— По-моему, неплохая идея, чего дома сидеть, пусть прогуляется.

— Вообще, не следует и… — начинает она, но под папиным нежным взглядом быстро сдается. — Хорошо, но телефон с собой, и я буду звонить каждые полчаса.

— Ой, мам, звони — говорю я, вытаптывая скорее отсюда, сама думаю: кто отвечать-то будет? Не я.

Отдаленно слышу её недовольный гул и не пропускаю ни единого слова:

— Говорила же, убрать из дома кофе! Неужели, так сложно! Я не могу за всем уследить.

Да, от наваждений не так просто избавиться. И моя мама самый подходящий в этом пример. Если на чем-то зацикливается, то всё, не выбить из головы. И нет никакого смысла переубеждать её в этом. Она, всё равно, никогда не поймет. Её правило жизни высечено в камне и гласит — все и всё должно быть под контролем. И вот, на протяжении уже многих лет, она живет по этому основному квесту, как по заповедям из библии.

Оказавшись на улице, я поворачиваю налево и направляюсь вдоль движения медленными шагами. На перекрестке заворачиваю за угол на Вандербилт-авеню, минуя три пролета до пересечения со Стерлинг-плейс — перехожу дорогу. Так, идя всё время прямо, я попадаю на площадь Гранд-Арми.

Гранд-Арми-плаза — центральная площадь Бруклина, представляющая собой кольцо и оформляющая северный вход в Проспект-парк. В обычные дни здесь шумно, так как, это главная транспортная развязка района, от которой радиально идут восемь улиц в разные стороны Бруклина. Так что, думаю, представить не сложно, что это за нервный узел. Трафик тут таков, что пробраться во внутреннюю часть непросто, тем более что, в центр площади ведёт единственный переход. Но зато, тут есть, на что посмотреть. Отсюда-то и не прекращаемые бурлящие транспортные потоки, заезжие туристы, желающие осмотреть огромное овальное пространство: площадь насыщена памятниками истории. Ну и, конечно же, гости и посетители, вытаптывающие тропу к подступам Бруклинской публичной библиотеке, которых сюда приводит главная бруклинская улица Флэтбуш-авеню. Так что, можно смело сказать, от недостатка внимания это место не страдает.

Но сейчас здесь достаточно пустынно: я да парочка семей с детишками, желающими прокатиться на санках.

Стряхнув со скамейки слой снега, я ляпнулась в пуховике на деревянные доски.

Я разглядывала всё, что меня окружает, и качала головой. «Убираться здесь, явно не торопятся?» — думаю я, оглядывая такую картину: множество коробок от фейерверков, разорванные конфетти, рваные куски бумаги. Мусорки с горкой наполнены банками колы, шампанским, фантиками от конфет. Это вчера народ с размахом отпраздновал, устроив огромную свалку. Да, люди во всех городах одинаковые, все говорят о чистоте, о среде, но посмотрите, что делают, когда дело доходит до самих себя. Хотя не знаю, что насчет Японии с их сортировкой мусора, и последующей блочной формировкой под сушу. У них, вроде, целый мусорный остров есть? По-моему, я что-то такое читала…

Определиться — это факт или нет, мне не дал оживший телефон.

— Алло?! — прокаркал оттуда знакомый голос.

Я молчу. Продолжаю жонглировать её терпением. Выигрываю сразу!

— Алло?! Алло! Меня слышно? — психует мать.

— Да, — наконец, я подаю голос.

— Почему не отвечала?

Ага, так я тебе и выложила.

— Какие-то помехи были, ты не заметила?

— Да уж, — откликается мама, не сомневаясь не на ёк, — операторы тут никакушные!

— Угу, — подтверждаю я. И пялюсь, как какой-то мужик в спортивном костюме пытается отобрать у собаки фрисби. Вот, ему тоже нечем заняться, как и моей мамочке.

— Ты сейчас где? Далеко ушла? — выспрашивает она.

— Не беспокойся, — быстро говорю я, — если машина задавит, тебе первой сообщат.

— Что ты такое говоришь! Да, как ты… — её недовольные вопли, наверно, услыхал даже этот борец за игровую тарелочку, раз покосился на меня. Я поспешила хмыкнуть ему в ответ, пока он не вернулся к своей процессии.

Встала, отряхнулась и медленно пошла по парковой дорожке: нога за ногу, в такт недовольным высказываниям на том конце телефонного номера, сходящим на меня, словно лавина.

— Э-э… мам, ну честное слово, может, обойдемся без этого? Научись воспринимать всё не так близко, это ж я! Забыла?

Выслушав меня, заявляет мне голосом судьи — металлическим, выдержанным, напоминающим дрель:

— Последний раз спрашиваю, где ты?

— Точно, точно, точно??? В последний, самый последний из последних? — дразню я её.

— Нет. Так, где ты? — она не поддается на провокацию.

Я останавливаюсь, на меня смотрит многофигурный фонтан Бэйли, названный в честь филантропа, давшего на него деньги. А что, все правильно — кто платит, тот и музыку заказывает.

— Я на площади, — отрезаю я.

— Гранд-Арми? — уточняет она, наверно, уже собираясь бежать сюда.

— Угадала, еще вопросы будут?

— Надо будет, так будут. И не надо ёрничать, тебе телефон для чего купили, чтоб…

— Контролировать меня! — заканчиваю я за неё, — всё знаю, больше ни слова! — и я отключилась.

«Ну, вот и уживайся с такими людьми бок о бок», — думала я, разъяренно заталкивая аппарат в карман, под молнию. Но закрались мысли и, обдумав свои действия, я вернула его себе в ладонь и составила почти вслепую сообщение на сайте:

«Я, как птица, запертая в клетке, доведенная до безумия собственным желанием обрести свободу. Я, как пианист, бьющийся в агонии, не найдя нужной симфонии. Я, как маленькая девочка, которая, не послушавшись бабушку, отцепила подол её платья и потерялась. Я, как человек, на глазах которого погиб человек, вытолкнувший из-под машины ту, которой предназначалась смерть. Я, как уголек, тлеющий в забытом камине. Я, как свеча, у которой остался лишь крошечный фитилек. Я, как мотылек, который по глупости своей влетел в огонёк. Я, как человек, который, пробежав стометровку, внезапно остановился возле финиша, так и не решившись изменить в своей жизни хоть что-то».

После я вышла с «Гранд-Арми», постояла на светофоре и, сделав крюк по Андерхилл-авеню — пришла домой.

— Вернулась? — спросила мать.

— Да, — буркнула я, сняла обувь и направилась к себе.

Оставшийся день прошел в виде конечных титров: все в курсе, что я есть, но никто мной не интересовался. И я была довольна. Кажется…

На следующее утро я просыпаюсь разбитой. Конечно, я слегка преувеличиваю. Но, чувствую я себя каким-то суповым набором, как будто, меня разрубили и разобрали на части. И вот, я лежу на разделочной доске в ожидании, когда же меня отправят в кипящий котел.

Поскреблись в дверь. В ноздри ударил запах маминых духов. Якобы, если верить флакону, представляют — фруктово-мускусную композицию. Вам даже не вообразить, насколько на самом-то деле, это отвратительно! Запах: деревьев, земли, чего-то животного, и на редкость испорченного в единой составляющей.

Я отбрасываю одеяло, усаживаясь на кровати, зажимаю нос и нащупываю блекберри.

В этот момент она разъединяет мой ночной занавес.

Я смотрю на сенсорный экран и вслух констатирую:

— Двадцать шестое декабря, десять часов, пятьдесят три минуты утра — ты на посту!

— Настал новый день, хватит дрыхнуть! — Она начала аккуратно складывать моё одеяло. От чего, исходящие от неё феромоны, просто взорвали моё обоняние.

Я уткнула в нос подушку, используя её в качестве противогаза. И подумала, что сейчас у меня глаза слезиться начнут.

— Идем, идем, — повторила она. — Что это еще за фокусы?

Я покачала головой, все ещё не до конца веря в её присутствие. Интересно, ей не приходила мысль, что эти «фокусы» из-за нее?! Похоже, что нет.

Неохотно отложив спальную принадлежность и выйдя из тени на свет, я выдавила:

— Чем такие каждодневные испытания, лучше обратно в хоспис.

— Так-так, посмотрите, какие мы нежные. — Она, явно, думала об усилиях, которые прилагает ради меня, а я мало, что не ценю, так еще и третировать смею. Ох, мама, как же легко тебя просчитать. Ну, так уж и быть, подыграю.

— Спасибо, я очень признательна — с улыбкой говорю, про себя думая: за то, что еще немного, и я задохнусь от устроенной тобою газовой камеры в моих покоях.

Спокойно постукивая пальцами по спинке постели, мама не сводит с меня глаз,

и наверно, как детектор лжи, в стремлении раскусить: искренне я или нет. Естественно, заключением — не делится.

— Умывайся и приходи завтракать. Сегодня накрываю только на троих. Папу срочно вызвали в сервис, так что, до вечера он, скорее всего, пробудет на работе. Какая-то поломка у важных клиентов. Он чинил им машину в прошлый раз, вот теперь, никого другого подпускать не хотят.

Я пожала плечами, пропуская маму вперед.

— Вот, когда он напортачит, они будут подпускать всех, исключив его.

У мамы вырвался тихий смешок.

— Тебя тоже разбудили?! — сказала вышедшая в коридор Алина, зевая на ходу.

— Спроси у нее! — я махнула головой в сторону маминого затылка.

— Хватит вам уже жаловаться, кряхтите, как старые бабки! — отозвалась мама.

Её слова натолкнули меня на кое-что веселенькое. Я уперла руку в бок, и действительно, закряхтела старческим голосом:

— Ревматизм замучил, а тут столько ступенек и всё ради чего? Таблеток?! Кх-кх…

Сестра быстро уловила мою затею и присоединилась:

— И не говори, мигрень, давление скачет, никакого покоя…

Мама замерла на верхних ступенях, оценивая наше актерское мастерство.

— Ну что, поковыляли на утренние процедуры, а потом завтракать? — спрашиваю я, смотря на сестру.

— Ага, сейчас, только ставную челюсть захвачу из стаканчика.

— Я совершила самую большую ошибку в своей жизни — объявила мама, спускаясь на первый этаж.

— Какую? — Мы перегнулись через перила, свесив обе головы вниз.

— Не сдала вас в цирк!

Мы хихикнули и побежали наперегонки, отвоевывать первенство на посещение умывальника.

— Мам, а скажи, за что ты папу полюбила? — спросила я, когда она придвинула к нам дымящиеся кружки.

Сразу видно, заданный впрямую вопрос застал её врасплох.

— Да, ты никогда не рассказывала, — сестра, навострив ушки и включив воображение, сложила руки на столе и расположилась слушать.

— Чёй-то вы? — не сдержала улыбки мама.

— Нам интересно, — ответила сестрица.

— Так за что? — не отступила и я.

— М-м-м… — засмущалась мама, — за упрямство.

Я вскинула бровь.

— То есть?

— Сдалась его любви.

— Это как?

Она не ответила, похоже, погрузилась в собственные воспоминания.

— Мам, ну дай подсказку, а то это какой-то ребус. Ты говоришь загадками, — я старалась, чтоб голос у меня звучал расстроено.

— Ну… — она посмотрела на меня зелеными глазами, в которых плясали веселые огоньки. — Он завоевал меня.

Я удивилась.

— Вот, с этого места поподробнее.

— У нас не было ничего общего, мы вообще учились на разных факультетах. Но, потом… — она задержалась на мгновение, — знаете, пусть шансы не велики, но как знать. В романах говорится, что настоящей любви нужен лишь случай. И у нас он был, причем такой глупый.

— Серьезно? — подала голос Алина, всё больше втягиваясь в мамино повествование.

Я бухнула в чай молоко и, размешав, отпила.

— Да, — она посмеялась над чем-то, пришедшим в её мысли, и продолжила. — Мы тогда с подругой задержались на парах, а точнее, нас оставили контрольную работу по алгебре переписывать.

В этот момент Алина поморщилась.

— Вот, вот — именно, так мы и выглядели, — подметила мама вид своего младшего создания. — Так вот, сидим, грызем карандаши, смотрим в пустые тетради и абсолютно ничего не понимаем. И тут, — она выдержала паузу, полностью завладевая нашим вниманием, — за нами голоса. И фраза: «Девушка, а девушка, да снимите вы беретку, что у вас там — бигуди намотаны или покраска неудачная? — И хохот, главное».

Мы сощурились, всматриваясь в её лицо. Она закусила губу и улыбнулась:

— Это он про меня. Я в беретке была. В аудитории холодно было, да и я намеривалась поскорее удрать оттуда. Так вот, сидит, потешается. Мне это дико не понравилось, я разворачиваюсь и упираюсь в парня тремя рядами выше нас и… высказываю всё, что я думаю о его манерах. Мне аж полегчало.

Мы расхохотались, а я подумала: теперь понятно, в кого мы такие уродились!

Мама продолжила:

— А следующим днем, этот же молодой человек караулит меня под дверями аудитории на последнем уроке. Вот так всё и началось. Стал провожать домой, приглашать в кино, в рестораны, мы гуляли по ночной Москве, катались на катере по реке, ездили отдыхать на Кавказ и Ленинград. И только потом я узнала, что все те слова обо мне — это говорил его друг, который поспешно сложился под парту, когда я обернулась, а он остался. Вот так и бывает.

— А что было потом? — заворожено интересуется сестра.

— Мы поженились, а через год у меня появилась — ты, — мама дотронулась рукой до моего подбородка, а потом — ты, — она нежно посмотрела на Алину. — И счастью нашему не было предела. А папа ваш, даже в пеленках вас откопать не мог: ни одну и ни другую. Всё повторял, когда встречал нас из роддома: «Простыни. Простыни. А где ребенок-то?». Я смеялась, глядя на его беспомощность. Но тогда мне казалось, что я самая счастливая женщина во всем мире, потому, что со мной были вы.

После этого времени, которое мы провели вместе, она вытянула руки и мы, не задумываясь, обняли её.

В глазах у меня блестели слёзы, в душе я была благодарна ей за подаренную жизнь, за возможность быть рядом с ней и за любовь к нам.

Мое пустое сердце, которое я всё время старательно превращала в сухарь, сейчас наполнилось сожалениями. Я знаю, что виновата перед ней. И это не оправдание перед самой собой за то, что столько раз доводила её до слез, поворачивалась спиной, когда больше всего на свете нуждалась в ней, отвергала её, когда она тянулась ко мне. И я не хочу думать, что всё, что останется от меня, это воспоминания о том, как я всегда её оставляла. Потому, что это огромная разница, по сравнению с тем, как должно всё быть.

Ведь, эта женщина с самого нашего рождения отдает нам свою жизнь, вкладывая в нас всё то, что может отдать. Чтобы мы могли пройти через всё это сумасшествие, под названием — жизнь. А мы настолько неразумные, что не ценим это и принимаем, как должное, да еще и вечно укоряем за то, что она просто хочет быть рядом, чувствовать нас и жить вместе с нами в едином ритме. Мы, почему-то, ложно понимаем желания своих близких, считая, что родителям положено знать, далеко не обо всём, что творится в наших головах. Мы просто идиоты. Выстраиваем блочные стены, наглухо закрываясь от тех, кому действительно можем рассказать абсолютно все. И пусть, иногда, они говорят запутанными фразами, от которых у нас мурашки по коже, но наравне с этим, они говорят мудро, в их словах — внутренняя энергия и сияние, в их словах — их ошибки и успехи, в их словах — все они.

Так почему, мы — их кровь, плоть, частички душ, так спешим отделаться от них? Готовы разделить «крышу» с кем угодно, но только подальше от них. Переезжаем в другие города, выбираем другие страны, убегаем от них, как от чумы. Мы жаждем независимости, но правильно ли мы определяем эту самую «независимость»?! Теперь я сомневаюсь в этом.

Наверху зазвенел телефон и вытащил меня из моих мыслей. Он приглашал сестру ответить. И выбравшись из объятий, сверкая лучезарной улыбкой, она побежала за зовом посредника своей судьбы.

На кухне мы остались одни.

Мама замолчала, отправившись в путешествие в свои воспоминания, и перестала шевелиться, будто её жизни поддерживающие аккумуляторы разрядились. Я дотронулась до её руки, и она посмотрела на меня.

Мне столько хотелось сказать и о стольком поговорить. Но, почему-то, я выбрала именно следующее:

— Мам, скажи, ты до сих пор любишь папу?

— Любовь помогает нам обрести смысл жизни, но она же способна перекрыть и кислород. — Её голос дрожал. Конечно, вслух причину этому мы не произнесли. Но обе об этом знали. Однако, я хотела знать правду: может ли любовь возродиться после падения?

Мама коснулась обручального кольца на своем пальце и, сжав одну руку в другой, прижала к груди. На её лице была умиротворенная улыбка. Она сказала мне:

— Время откладывает свой отпечаток на каждого, и испытывает каждого, справиться со временем очень тяжело. С каждым днем добавлялось что-то новое, и с этим ничего нельзя поделать. Мы меняемся и меняем людей вокруг себя, но… — Тут она оборвала себя.

Я кивнула. Знакомое чувство.

Через секунду она продолжила:

— Да, я люблю. Не могу не любить, хотя бы за то, что из-за нашей любви родились вы, за то, что мы все вместе. Я люблю. И любовь моя сильна.

Я посмотрела пристально в мамины глаза и поняла, что не хочу быть неуправляемым поездом и нестись мимо всего, ради того, чтобы в конце пути сойти с рельсов. Не хочу говорить всё то, чего по существу не имею в виду. Не хочу пытаться скрываться, бороться и делать вид, что на самом деле ничего не чувствую. Не хочу упускать то, что проходит быстро и его нельзя вернуть, потому что других таких моментов не будет. Я не хочу больше претворяться.

Три слова. Три слова. Три слова.

Мне кажется, я нашла ответ на свои молитвы.

И здесь, и сейчас, я говорю:

— Мама, я люблю тебя!

Иногда, настают моменты, когда мы видим и нас видят по-новому. Это время, за которое мы вырастаем над собой, понимаем, что беспокоимся совсем не о тех вещах. Ведь, только любовь имеет значение, а всё остальное такое незначительное.

За это время я успела возненавидеть этот дом, эти фотографии на стенках, все эти напоминания на обоях. Я никогда не испытывала огромного желания вновь встречаться со своим детством и юностью. Но сейчас они, как ни странно, дарят мне чувство комфорта. Я улыбаюсь, впервые в жизни ощутив счастье от возвращения домой, где меня всегда ждут и будут ждать, не смотря ни на что.

Я знаю, что хочу попасть в будущее. Но попасть туда — значит оставить что-то позади. И я оставляю ту жизнь, которую воспринимала, как бесконечную борьбу.

Я готова найти — жизнь.

Научиться не просто существовать и не просто жить, а нечто другое.

Поздно ночью, в своей комнате, я перечитываю свои первые записи, которые вела на сайте, и понимаю, что я очень сильно деградировала за это время. Исчерпала себя, загнав в угол.

Но, сейчас я верю, что «голубой горизонт» где-то впереди… ждет меня. И я иду на другую сторону.

Я не сомневаюсь в тех, кого выбрала.

Их почувствовала моя душа, закованная прежде в цепи, а потом вырвавшаяся из них…

И, так или иначе, прямо сейчас, я пишу это для каждого:

«Мы все живем вместе, но каждый умирает в одиночку.

Не тратьте время зря, стараясь приумножить ненужное. Близкие — вот ядро, за которое нужно держаться из последних сил, потому, что всё прочее, лишь косвенное приложение к нашим жизням.

Ни работа, ни купленная недвижимость, ни драгоценности, машины и счета в банке не будут помнить о нас. Они не всплакнут, вспомнив вашу улыбку. Не улыбнутся, услышав похожий смех. Не скажут, как вас им не хватает, не поблагодарят судьбу за то, что позволила узнать вас и быть рядом.

Так что же важно? Вы все еще не знаете? Обернитесь!».

Понедельник двадцать восьмого, как и двадцать седьмого начался по расписанию — занавески, таблетки, завтрак, разговоры на кухне.

Что же изменилось? Я, наконец, усвоившая урок.

Я проснулась с ощущением, что моя жизнь стоит того, чтобы жить. Уже не помню, когда я последний раз это чувствовала. Должно быть, это благодаря всей любви, которую я впустила в себя. Что ж, даже таким сердцам, как моё, просто везет, просто иногда везет.

Поэтому, сегодня мы предавались воспоминаниям о старом времени, смеясь и разговаривая часами, как мы это делали в самом начале пути.

И кто-то младше меня притащил фотоаппарат, наставив на меня объектив.

— Что? Когда это я звездой успела стать?!

— Ты улыбаешься, — говорит сестра, щелкая затвором. — Ты просто сверкаешь!

— Да, — как рождественская ель, добавляет папа, отправляя ломоть омлета в довольный рот.

Мама подвигает к нему тарелку:

— Ешь, молча, — и подмигивает мне.

— Ну, вас! — наигранно шиплю я, смеясь вдогонку. — Теперь будете фотографировать меня каждое утро, начиная с сегодняшнего дня, что ли?!

— Да, — объявляют они в голос.

— Ну и ладно, — говорю я и посылаю воздушный поцелуй прямо в камеру.

Я знаю, что не смогу вернуть всё то, что хотела бы пережить ёще много раз. Не смогу исправить совершенные ошибки, упущенные возможности, некоторые начинания, которые окончились не так, как хотелось. Уже не распознаю знаки, которых не замечала ранее, не сотру из сердец боль, которую я напрасно причинила. Не излечу раны, которые я хотела бы излечить.

Прошлое не может быть переписано, иначе, это означало бы, что также можно возвратить падающие капли дождя обратно на небо. Возможно ли это? Нет. Мы все живем той жизнью, которая нам дана: какие-то страницы перевернуты, какие-то мосты сожжены, но все наши ошибки и успехи равноценно учат нас видеть правильные стороны.

И я вижу, что не хочу провести свою жизнь в муках, ожидая, как однажды проснусь и пойму, что позволила всем своим годам пройти впустую. Поэтому, я буду ловить эти сокровенные моменты в своё сознание и жить, как не жила никогда. Относиться спокойно, как к хорошему, так и к плохому. Мне не нужны запасные варианты, ведь, колесо жизни по-прежнему вращается и я всё еще на ходу вместе с ним.

Весь день мы провели вместе в семейном кругу: играли в карты, в лото, смотрели старые фильмы. Но после того, как я выиграла пятнадцать раз подряд в партию «переводного дурака», папа поднял руки и сообщил о том, что он продолжать это крохоборство не собирается — мы играли на деньги. Я не жульничала, но, если совсем немножко.

Тогда сестра предложила — твистер.

— Что это и с чем его едят? — сказал папа, недоверчиво посмотрев на нас. Вид у нас был на сто процентов — лисий.

— Это подвижная напольная игра, — сказала я, пока сестра понеслась на поиски поливинилхлоридного коврика.

— Я не знаю правил, — отказывался он.

— Правила просты, — выкрикнула сестра, объявившись в гостиной, — тот, кто окажется самым гибким и выберется из игровой ситуации, тот и победит.

— Что-то, это подозрительно звучит, да, жена?

— Не попробуешь, не узнаешь, — ответила мама, ей тоже хотелось понаблюдать, как папа будет ползать на четвереньках.

Сообща, мы его уговорили. Как говорится, что неприступно силой, можно победить хитростью. И наш фанат истории совсем забыл о «Троянском коне».

Итак, расстелив на полу игровую подстилку и вооружившись специальной рулеткой — приступили к игре.

— Значит, — сестра взяла слово, — на коврике нарисованы четыре ряда по шесть крупных одноцветных кругов — красный, жёлтый, синий и зелёный. Рулетка, — она показала на предмет, прикрепленный к квадратной доске у меня в руках, — служит генератором случайности. На ней разбиты сектора для каждой конечности с указанием цвета. На каком секторе остановится стрелка, туда игрок переставляет указанную часть тела.

Папа аж посинел, выслушав, что от него требуется и изрёк:

— Вы к чему меня припахали?! Так и знал, что связываться с вами нельзя!

Мама смеялась.

На этой ноте соперники приняли начальную позицию. Мама и папа встали на противоположных друг от друга краях игрового поля, и каждый из них поместил одну ногу на синий круг, а другую на жёлтый. Алина, как третий участник, расположилась в центре обеими ногами на красных кругах.

Я же выступала в роли судьи — вращала рулетку и зачитывала её указания игрокам. Веселилась я от души, не меньше, чем участники на поле с переплетенными руками и ногами.

— Нет, — воскликнула я, когда папа попытался смухлевать. — Участники не имеют права занимать круг, уже занятый другим участником.

Мама сочувственно посмотрела на папу, буквально раскоряченного на цветовых пятнах.

— Но, ты сама сказала на красный.

— Да, но не на занятый кружок, а на свободный.

— Да где он? — кряхтел папа, — нет таких больше.

— Нет, есть, — сказала я, — вон за маминой ногой, через руку твоей дочери.

— Что? — взвыл папа, выпучив глаза. — Ты, должно быть, шутишь? Я похож на гимнаста, чтоб сложиться в узел и дотянуться туда?!

— Тогда, сдавайся! — науськивает его моя сестра.

— Гусары не сдаются! — восклицает папа и тянется к заветному кружку. Я напоминаю ему:

— Конечности нельзя отрывать от кругов. Отрыв происходит только при очередном движении по приказу рулетки, озвученного мной, — боже, я, кажется, наслаждаюсь, произнося это, — чтобы пропустить тело соперника при его перестроении. И после того, как соперник под тобой перестроится, нужно вернуть конечность на место. А ты что делаешь?

— Ай, ну что вы за люди, никакого сострадания к старшим по возрасту.

— Значит, сдаешься? — Вторим мы с сестрой в один тон.

— Нет! Эх, где наши не пропадали. — Он упорно вкрадывается между двумя телами, выделывая замысловатые движения, почти даже дотянулся и теперь пытается сбалансировать вес и зафиксировать в одной точке.

— И еще одно. — Я просто не смогла сдержаться, чтобы не запечатлеть эти старания, наставила фотик, вытянув его на расстояние руки и подобрав ракурс, чтобы я и самая необычная задняя постановка влезла в кадр, сказала: — «Чиз», щелкнув затвором.

В этот момент все и случилось: пизанская башня пала! Я обернулась и зашлась смехом. Папа, растолкав всех по обе стороны от себя, лежал брюшком на пятнистом коврике. Его локоть, колено, ступня левой ноги и подбородок почивали на поверхности пола. Вот это фееричный проигрыш, я понимаю! С размахом!

— Ну, — подала жалостный писк Алина, — что ты натворил? Вот скажи, и кого теперь объявлять победителем, когда твоими стараниями выбыли все!

— Ничего не знаю, — ответил папа, ворочаясь и поднимая себя с бумажного ринга. — Чтоб я еще…. Хоть раз согласился на ваши придумки. — Он поднялся и отдышался. — Да никогда такому не бывать!

Я подсуетилась, и, забравшись ногами на диванные подушки, провозгласила:

— Итак, поприветствуем! Самый выдающийся, изящно маневрирующий и непобедимый по грациозности падений, твистерянин сегодняшнего вечера!

Мама и Алина тут же громко захлопали, и я быстренько последовала их примеру.

Смеялись мы потом еще долго.

Когда всё же мы угомонились и разошлись по своим комнатам, мне долго не спалось. Вот так всегда! Я давно открыла для себя эту закономерность: хорошо или плохо тебе, а унять сумасбродные всплески энергии в любых случаях тяжело. Мозг так и прокручивает сегодняшние увеселения. И поэтому, чтобы как-то отвлечься и перестать хихикать уже, я решила сесть за стол и залезть через ноутбук в сеть.

Под моей недавней записью отобразились письма со многими подписями.

Надо же! Я и не предполагала, что могу так заинтересовывать людей. Я прокручиваю веб-страничный бегунок и дивлюсь стольким посетителем, и количеству оставленных для меня комментариев. Стараюсь одним разом охватить и прочитать запись каждого, но глаза разбегаются. В жизни не читала ничего подобного: советы, вопросы, дружеские фразы в поддержку. Люди оставляют свои почтовые ящики, телефоны и просят, чтобы я ответила им. Пишут о том, как моя история, мои слова, повлияли на их жизнь.

Боже! Я чувствую, что впадаю в сентиментальность. Мне же надо им, хоть кому-нибудь, что-то да ответить, но я слишком растрогана.

И тут внутри меня прорезается какая-то пустота, я внезапно понимаю, что чего-то недостает, а точнее — кого-то.

Я лезу в личный профайл пользователя под ником «Чужак», смотрю историю использования аккаунта. Так оно и есть! Он ни разу не заходил на сайт с момента нашего последнего обмена сообщениями.

И вот я сижу тут и ощущаю какую-то горечь, это странное состояние, похожее на то, когда у ребенка, вдруг, отбирают его самую любимую игрушку или соску. И вроде, тебе как все равно, но внутри какой-то осадок от того, что к чему-то, к чему ты уже успел привыкнуть, вдруг не оказывается рядом с тобой. И это вынуждает тебя подсознательно возвращаться к этому. Странно.

Пальцы оживают помимо моей воли. И я отправляю ему следующее:

«Если ты не в канаве, без связи и денег, а просто пьяный дома на диване, то даю тебе срок до завтрашнего утра, на поиски самого себя!».

Через пару минут я выключила комп и легла в кровать, где мгновенно уснула.

Напряженно и долго — угрюмо выскребая остатки праздничного пудинга с краев стаканчика, я думаю о том, что так меня еще никто не кидал. Потому, что утром, едва хлопнув глазами после сна, я влезла через блекберри на сайт — ящик был пуст.

И в обед, когда мы ели суп-пюре по очередному рецепту с просторов интернета — ящик был пуст.

И за ужином, и после, когда мы играли в «Балду» — ящик был пуст.

И вне зависимости от того, сколько раз я обновляла страницу — ящик был пуст.

Пуст, пуст, пуст!

Он так и не объявился. И под конец дня я уже барахталась в волнах унижения. Моё разбушевавшееся самолюбие терзало меня сомнениями. И в отношении кого? Человека-невидимки?! Превосходно!

Тридцатое декабря. Десять часов вечера. Мой большой палец завис над клавишей «отправить», но я не делаю этого.

На экране сформулированная надпись:

«Ты умер?».

И в очередной раз я спрашиваю себя: «Ну, и что ты думаешь об этом?!».

— Удачи ему. Вот и всё, — я ткнула в экран. Затем перешла на главную страницу и набила фразу:

«Не так много, чтоб привыкнуть, не так мало, чтоб горевать…».

Далее, пальцы заскользили по сенсорному экрану, и я отправила архив наших сообщений в корзину. Но воспользоваться функцией «очистки», так и не решилась. Было в этом что-то жалкое. Но, зато с полной готовностью я нажала кнопку «Off».

В эту ночь я не спала.

Тридцать первое декабря ознаменовалось безумными закидонами: воплями и плясками Алины. Причем, всё это не понятно, за какой надобностью происходило у меня в комнате, вдобавок ещё и на моем спальном месте, где мне сообщалось бурным словесным потоком новость о том, что ее возлюбленный через пару часов будет в Нью-Йорке. Она что-то еще вещала о заправке и спущенной шине, но я не слушала, этот радио-эфир «голоса Америки» гудел в моей голове неуловимой частотой.

Измученная бессонной ночью, я не могла думать ни о чем, кроме отчетливой головной боли, сопровождавшей меня с самого начала дня.

Я с трудом заставила себя подняться и внедрить во весь оживший мир, суетившийся в преддвериях наступления нового — две тысячи десятого года.

Выползая за стены своей комнаты, я сразу учуяла запах жарившегося гуся. И сморщилась, потому, что мой желудок скрутился и отправил по пищеводу часть вчерашних запасов к моему горлу. В теле ощущалась слабость и дрожь в груди — это трепыхалось сердце. Я чувствовала его биение в ушах, в голове, во всех частях тела. И может это излишне пессимистично, но душа и тело чувствуют одно и то же — всё не так и безоблачно.

«Прошло только три дня, чёрт возьми, а я уже начинаю отступать от стольких своих же обещаний», — подумала я, хватаясь за перила и пытаясь выровнять дыхание, а заодно проглотить слезы жалости к себе. Я стараюсь уверить себя, что это просто минутная сложность, а потом я привыкну, и всё само собой наладится. Я не буду больше к этому возвращаться. Я забуду это. Я стану сильнее. Все пройдет. Но факт остается фактом — боль в груди со мной.

Сдавливаю лицо ладонями и макаю его под холодную струю. По локтям стекают ручьи и бегут на кафельную плитку. Затем набираю воду в слепленные руки и пью, не боясь бактерий и прочей инфекции.

Беру с полки умывальника расческу, но пальцы, ослушиваясь, её роняют.

— Блин! — выкаркиваю я. Приседаю на край ванны, упираю руки в борт и откидываюсь назад, гадая, не вернуться ли мне в постель, и не попробовать ли начать этот день сначала. Впрочем, вряд ли это поможет.

Через секунду я скольжу, как игла по винилу, прислоняюсь спиной к одной из сторон чугунной ванны и тянусь за упавшим предметом.

— Хм, а это что? — по умолчанию я запускаю руку под стиральную машинку, где заметила какую-то инородность. Подцепив её, вытаскиваю. И о чудо, в моей ладони — айпод. Секунду спустя, я невольно ахаю… осенило. Наверно это его. Случайно вылетел из кармана и завалился, когда я его толкнула.

Я потерла экран, очищая от осевшей на нем пыли:

— И долго же ты тут валялся?! Однако, обнародовать свою находку я как-то не торопилась, отнесла к себе в комнату, заныкала в самый дальний ящик стола и завалила другим хламом. Пусть поваляется пока там — решила я, а то чего доброго, — я еще раз окинула жадным взглядом аппарат — не удержусь, да запущу свои ручонки в его начинку.

Но, как, оказалось, волноваться мне стоило в первую очередь не об этом, а о том, чтоб держать язык за зубами.

— Слушай, — обратилась я к сестре, которая степенно выкрашивала перед зеркалом себе глаз, — а брат Майкла случаем ничего… э-эм-м… не говорил?!

— О ком?! — Её лаза тут же вспыхнули преждевременным блеском, она меня дразнила. Но, меня не проведешь, ей до таких подколов еще расти и расти.

— Меня интересует не о ком, а о чем-нибудь, ну, так как?

Одна пара глаз настороженно следит за мной через отражение.

— Да, нет — наконец-то отвечает рот, на чьи губы наносят слой телесного блеска. — Ну, если тебя все же интересует что-то конкретное, я могу попросить для тебя его номер, и ты сама все узнаешь, — послав зеркалу чмок губами, она подмигнула мне. — Или, — обернулась ко мне, — спросишь у него сама, ведь мама позвала их на празднование.

Час от часу не легче! Не дом, а проходной двор какой-то! Слов нет!

— Интересно, а больше она никого не пригласила: соседей там, бомжей, сплетниц-бабушек с соседней улочки, нет?! — И не успеваю я выйти из этой гримёрки, как меня перехватывает голос сестры:

— Чем ты не довольна? Мне казалось, ты даже рада в эти дни…

— Ну да, так оно и было.

— Тогда, в чем дело?

— Это, действительно неважно, — бормочу я, добавляя вполголоса проклятья. — Не обращай внимания, это как синдром «ПМС» — придет и уйдет, главное не превращать это в эпопею.

— Оо…

Я ненадолго закрываю глаза и напоминаю себе, что обещала не сбиваться с отобранного пути, но, наверно, преломить себя физически гораздо сложнее, нежели мысленно. Хотя, если эмоции, интеллект и тело взаимосвязано сплетены, и работают, так сказать, по договоренности, то, скорее всего, я попросту не могу выбрать нужный рычажок, чтобы переключаться в актуальный по ситуации режим.

— Как дела, милая? — обращается мама, увидев меня в кухне.

— Я в процессе познавания, — говорю я, стаскивая со стола морковку.

На обеденном столе плюнуть некуда. Мама выполняет пункт «изобразить из себя радушную хозяйку». Когда только она начала специализироваться на бытовых радостях. Экстрималка!

— Я тут затеяла, — она невольно фыркнула с увеселительной ноткой. — Всякое…

— Вижу, — отвечаю я с иронической интонацией, куснув оранжевый корнеплод.

— Мало ты веришь в мои способности?

— Гм-м… — Я опускаю взгляд. Не скажешь же в лицо: «Извини, но готовка — это не твое поприще». Так что, надо импровизировать. Но чем подбодрить её, так воодушевленно настроенную на свои труды, без преувеличения, готовящую еду основательно раз восьмой в своей жизни. Если, только организовать группу поддержки и попрыгать в сторонке с помпонами. А что, не плохо? Привлечем сестру, чтоб навыки не пропадали зря.

Но, надо возвращаться к сути вопроса, и я одергиваю себя, заставив извергнуть ответную реплику:

— Нет, почему же, придерживаться широких взглядов и обладать различными навыками почетно, — я забираюсь на стул, подгибая под себя ступню, принадлежавшую левой ноге. — Поэтому, шеф-повар, пожалуйста — творите, место для кулинарных опытов обширно.

В это мгновение я подозреваю, что мама, как никогда прежде, всеми фибрами души уверена в себе и в своих силах. Вон как принялась фаршировать помидоры острой компоновкой!

И словно, поняв мои мысли, она дает утвердительный кивок.

Меня просто распирает от благородства собственной миссии. Может, я скоро начну ходить по воде, творить чудеса, и выкидывать прочии мистические фокусы. Во, клёво!

— О, кролик! — в раздвижных дверях вырисовался папа.

Мой взгляд с невероятной скоростью врезается в его лицо. Я телепортирую ему мысль — на некоторое время самоустраниться.

В самом деле, я не могу понять людей, которые просто-таки обожают называть других: белочками, зайчиками, крошечками, кошечками, лягушечками и т. д. Что за уменьшительно-ласкательная батва, ассоциирующаяся со звероподобными существами? К чему это я? Ах да… Меня это бесит. Нет, конечно, это не проблема, если человек хочет создать вокруг себя зоопарк или в другом случае, когда ему трудно запомнить имена всех своих подружек и друзей, но это уже отдельный подпункт.

— Кролик, — продолжает папа, пытаясь погладить меня по голове.

— Пап, — я отмахиваюсь от него, — что за привычка, вы же знаете, я терпеть не могу всего этого. Я человек. У меня есть имя. Будьте любезны пользоваться им!

Папа хмурится, сдвигая прямые густые брови:

— Я обижен!

Я прыскаю, с надеждой, что моё хихиканье не перерастет в настоящий взрыв хохота.

— По-моему, это очень мило, — вставила свое «я» моя матушка. — Полюбишь и поймешь, как приятно слышать нежные слова в свой адрес.

— Вот, мама дело говорит, — откликается отец и, взяв маму за руку, начинает поглаживать большим пальцем её запястье. — Мала еще, ничего не понимаешь.

Я мысленно морщусь, подавляя желание демонстративно изобразить рвотный позыв. Особенно, после того, как они начали любезничать друг с другом, я инстинктивно решила, что не хочу терять время на эти «охи и ахи» и прочие любезности по поводу взаимного обожания, просто, под шумок ретировалась из этой сцены любовного сонета.

Поднимаясь на второй этаж, я разделила лестничную кавалькаду с сестрой.

— Что новенького? — её развесёлый голосок просто выбивал меня из моего мрачного настроя.

— Кажется, наши родители сейчас займутся сексом прямо на кухне, — ответила я хладнокровным тоном.

Она утратила дар речи, словно впала в слабоумие, её глаза широко распахнулись, а лицо стало похоже на переваренную свеклу. Интересно, а что будет дальше?

— Они, что? — её губы дернулись.

Я уже была готова разойтись смехом, но видимо, моё тело решило тоже позлорадствовать — спазм в груди пронзил меня, словно наконечник от стрелы. Даже дыхание сбилось. Да, что это за жизнь такая?! И постепенно, у меня в мозгу начинает складываться, что кому-кому, но мне уж, точно, сейчас не до смеха.

— Полин… — окликает сестра. Может из меня и правда что-нибудь торчит или я думаю вслух, раз она заметила.

Я молчу. Нормализую работу легких, стараясь, как можно скорее прекратить этот треклятый сбой.

— Что с тобой? — она не оставляет свои порывы, подпитываемые волнением.

Я снова молчу. Но, кажется, я справилась.

— Купилась? — я меняю голос на тупой голосок из телешоу, которым обычно говорят фразы: «А вы не ожидали?! Но это так!».

— Ты, — сестра тут же устраивает мне выволочку. — Как только можешь, давай без этого, я правда испугалась.

— О'кей, — отвечаю я, скрещивая пальцы за спиной. — Не буду.

Она обнимает меня и, перепрыгнув пару ступенек, замирает. Я сразу невольно хихикаю, и она смотрит на меня. Тут киваю и она спускается дальше, а сама я надеюсь, что мои родители все же заняты другим «искусством», а то мне еще и за травмированную психику сестры нести ответственность придется. Со всеми вытекающими.

Я восседаю на своей ложе с пришибленным видом и глазами, оставленными на ящике письменного стола. Да, думаю я именно об этом, что уж скрывать. И то, что я еще не штурмую эту заслону из смолы и опилок — это чисто формальное сопротивление со своей совестью.

Я с честностью добропорядочного скаута могу заверить, что всячески пыталась отвлечь себя от этого грабительского поступка: ходила по комнате, читала сводки «Нью-Йорк таймс», написала письмо своей подруге, покопалась в «одноклассниках», узнав, чем живут мои бывшие однокашники, почитала статьи о сезонном тренде в мире моды, и даже посмотрела одну из нашумевших новинок кинематографа — «Аватар».

Но телефон здорово давил, притягивал, и, в конце концов, побежденная совесть настойчивостью любопытства — капитулировала.

— Ладно, — заверила я себя, касаясь экрана, — я немножко.

Там же нет ничего такого… правда, же?! Это не личный дневник её английского величества или приспособление, содержащее коды запуска ракетных установок, что за тайны может хранить телефон обычного парня? Любовную переписку? Ха. Я сразу отрешилась от этой мысли, потому, что не думаю, что он на такое способен.

— Так… — я влезла в телефонную книгу. Но записи из набора имен и цифр — мне не показались интересными, и я пошла дальше — в папку фотографий.

Они меня тоже не поразили: фотки студенческой жизни и то большинство, где хозяин телефона работает с другой стороны камеры, а там, где и есть, какой-то смурной, вечно погруженный в раздумья. Просто скучная заурядная личность, сказала бы я, но после того, как он побывал у нас на праздновании рождества, думаю, он показывает свои истинные чувства лишь тем, кто действительно завоевывает доверие.

Приложения — бездарные игры стандартным набором от компании «apple».

На карте памяти — пара последних комедий и триллеров, загруженные книги, учебные файлы.

После я решаю заглянуть в архивы сообщений и к моему огромному разочарованию там оказалась лишь куча ненужной рассылки от компании связи, блоки рекламы, уведомления по кредиткам от банка и совсем немного личной переписки, в основном, с друзьями и по учебным проектам.

И это всё??? Боже. Я-то надеялась на мировую тайну, а тут… пусто.

— Фи, — издала я. — Чем он вообще живет?

Кручу и верчу мобильник, как будто, в поиске секретного лаза и нечаянно задеваю ярлык интернета.

Разворачивается окно, занимая весь главный экран.

Меня внезапно прошибает непознанная очевидность.

Две или три секунды…

Удар.

Айпод на полу.

Изображение на дисплее скакнуло и стало размытым.

Кровь в жилах застыла, стою и пораженно смотрю на рябящий экран.

Время летит быстро.

Я не успеваю отследить все свои чувства.

Я в каком-то падении, смятении, раздражении, ярости, опустошении и крахе.

«Что за дерьмо!» — я совершенно сбитая с толку, дрожащими руками поднимаю смартфон.

Мне кажется, что это всё — какая-то большая ошибка!

Внутренний голос начинает брюзжать, и я нервно бормочу:

— Это всего-навсего мое соображение, воображение и фантазия.

Но, иллюзия тает на глазах, разочарование ощущается все острее.

Решительный момент приближается.

Я складываю воедино кусочки головоломки, воссоздавая цельную картину.

Всё встаёт на свои места и приобретает законченный смысл.

— IP-адреса совпали, — выдыхаю я, а у самой одна мысль стучит: Как?! Как?! Как?!

Я сглатываю. Реальность вокруг меня зыблется. Фатальная ошибка.

Звонок. Стук входной двери. Пронзительный вопль. Чьи-то голоса.

Окружающая материя разрывается у меня на глазах. Всё переливается, преломляется в красном, зеленом, ультрафиолетовом спектре энергий. Грани сталкиваются и образовывают разноцветные блики, кружащиеся в моём подсознанье. Я перестаю улавливать окружающую действительность и просто брежу наяву. Кажется, что комнату наполняют бушующие волны, сменяющиеся пламенем, а вот через пол прорастают лианы, сплетаются с моим телом и поднимают в воздух, где я обретаю листву и цветки, образуя совершенно новою жизненную форму.

После такого я решила — с головой у меня не все в порядке.

Хотя, это еще тот вопрос, как вести себя и что видеть человеку, две жизненные параллельности которого вдруг сходятся. И одна начинает вытеснять другую и, в конце концов, сам носитель сотрет себя в порошок, в пыль, разделит на осколки элементарных частиц по подобию теории «Большого взрыва».

Я хватаю свой блекберри, на него забрасываю айпод и волочу ноги на галдеж, который уже, как минут двадцать раздается внизу.

Напряженная, как пружина, я появляюсь в гостиной, но это никому не бросается в глаза. На развернутом к несущей стене диване сидят: моя мать, отец, сестра, которая заняла один из подлокотников, рядом с ней стоит Майкл и, глядя куда-то вдаль, подпирает окно Нейл. Все они что-то увлеченно обсуждают, заглушая звуки остального мира за пределами этой комнаты. Я же бестактно влезаю посреди разговора, не выдав ни слова.

— У нас гости, — объявляет мать, расплываясь фирменной улыбкой.

На ней бордовое приталенное платье, граненные черные бусы, играющие бликами на свету, черные туфли на каблуке и волосы убраны в сеточку, как у балерин. Моя мать всегда выглядит даже на домашних торжествах, как первая леди на пышных приемах.

И глядя на неё, я осознаю, что сегодня даже макияж не наносила. Хотя, наверно можно сказать, что я уже не такое и страшилище. Потому, что постоянная добавка таблеток к моему рациону творила какие-то волшебные побочные сдвиги в гормональном плане: высыпаний на коже стало заметно меньше, и я как-то даже сбросила вес. Так, что пусть возможности медикаментозного лечения качественно и не выполняют своё предназначение, зато они преображают моё тело и кожный покров. Все-таки мир не лавка чудес, где за доллар можно получить упакованное «чудо». Так, что я довольствуюсь и тем, что есть.

Потеряв связь со своими мыслями, я подняла глаза на Нейла — выглядел он совсем по-другому. По его фигуре и лицу я стараюсь сопоставить его реального с ним же виртуальным.

Майкл, держа руку на плечах сестры, делает изо рта губной смайлик и добавляет:

— Тебе, определенно, нравятся пижамы!

Мама застонала в отчаянии:

— Мы… рекомендовали ей одеться, как следует, но вы ведь знаете её.

Я не обращала внимания на их щебет по поводу моего стиля, потому, что мой слух и глаза были направлены совсем к другому.

Нейл посмотрел на меня с нежностью:

— Привет.

— Привет. — Во рту у меня внезапно пересохло. Телефон прожигал ладонь.

— Все хорошо? — Он говорил так, как будто, ему дали список вопросов, в пределах которых он должен вести беседу.

— Пожалуй, да, — ответила я и добавила через секунду: — Хотя не знаю.

Четыре пар глаз наблюдали за нами. Мне становилось душно от такого всеобщего внимания.

— Как поездка? — интересуюсь я.

— Нас были рады видеть, — отозвался Майкл, переадресовав себе этот вопрос, словно побоялся, что его брат может сказать что-то не то, или это покажется собравшимся слишком скучным. — Я рассказал им о двух прекрасных сестрах, они очень хотели бы с вами познакомиться.

— Правда? — переспросила его моя мать, явно строя уже какие-то планы.

— Ага. Алина может поехать со мной после экзаменов на летнюю практику. У нашего деда своё адвокатское бюро, так что, буду работать на семью всё лето.

В этот момент Нейл не одобрительно покачал головой.

— Полин, а ты как? Думаю, сможешь присоединиться?

— Да, да, — ответила за меня мать, — она будет рада.

Честно, я не совсем уловила момент, когда мы переместились к столу. И момент, когда Нейл отставил для меня стул и также помог задвинуть его за мной. И даже тот промежуток, когда мы все подняли бокалы, и папа произнес тост, и мы заочно встретили Новый год, потому, что заехавшие к нам братья, должны были сегодня присутствовать на семейном приеме.

Я окончательно запуталась, деструктивные эмоции полностью заколдовали моё сознание. Я не могу перестать пялиться на Нейла и твердить: «Это один и тот же человек!». Странно видеть его и разговаривать с ним. Я не хочу. Я хочу оставить всё, как есть. Мы могли говорить друг другу всё, что угодно. Но сейчас, разве можем? Однако, по законам жанра, вещь-то мне отдать надо.

Я протягиваю руку над столом:

— Кажется, это твоё?!

У него озадаченный взгляд. Я напряглась в ожидании того, что сейчас будет произнесено.

— Где ты его нашла? — изрек он, — я уже думал, что потерял. И добавил: — хорошо, что ты его нашла.

— Там что-то важное? — в голосе у меня очутилось что-то предательское.

Его взгляд сразу пронзил меня, и это трудно было выдержать.

Я поспешила оправдаться, прежде, чем мне предъявят обвинения. Хотя, все причины на это в наличии. Но он же об них не знает. Поэтому, надеваем шубку белой овечки и прикидываемся валенком дальше. Эгоистично. Но.

— Я не лазила, — указала я на смартфонную панель, — в нём.

— Ясно. — Он долго смотрит в экран и потом говорит: — мне казалось, что я кое-кого потерял вместе с телефоном.

«Неужели он обо мне?!» — Я удивлена, презираю себя за дешевые сантименты, но я невольно, правда, рада. Ведь, в этом нет ничего плохого?

Я накланяюсь вперед над тарелкой с фаршированным блюдом и шепчу в полголоса:

— Этот кто-то, особенный?

Он берет мобильный со стола и опускает на колени под стол. Пару секунд молчит.

— Я бы сказал… — он прерывается, что-то проигрывая в памяти, и говорит: — такое живое и не фальшивое. Если тонет, то достает дно, если парит, то выше облаков, часто говорит всё, что вздумается, даже, если это её предположения. Но она та, кто не забывается.

Я даже не пытаюсь, не могу сдержать улыбку. Он обо мне думает. Или я вижу только то, что хочу видеть? Так легко заблудиться внутри себя.

Я набрала воздух в грудь:

— Она тебе нравится?

— Все сложно…

Это точно я, а если нет, то женской логике грош цена.

— Понятно, — выдыхаю я, смотря на сложенные руки домиком.

— Она…

— Да?!

— Больна… и кажется, я ей не нужен. Ты ведь, понимаешь?

Я вдруг вспомнила, как встретилась с ним впервые. Так, существует ли случайность или всё взаимосвязано? Или, есть лишь цепочка причинно-следственных связей, которую мы не видим, потому, что и не пытаемся это сделать. А значит, не имеем возможности понять принцип её действия, и только потому, что мы явным образом не различаем, какие именно действия к чему приводят, то, когда происходит что-то, что выходит за рамки понимания ситуации, мы объявляем это случайным стечением обстоятельств. Но, разве это что-то меняет, если это нас связывает. И может, не так и плохо — никогда не догадываться, где окажемся в следующее мгновенье и, что ждет за поворотом.

После моей паузы он спросил:

— И что ты думаешь? — я впервые услышала насмешку в его голосе над самим собой.

— Может, до того, как ты нашел её, жизнь её зашла в тупик…

— Я знаю, что не могу помочь. Поэтому, единственное, что счел правильным — это быть рядом, но… — Его глаза были очень грустными.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, Нейл. — Я отодвинула стул, сказав себе: «Открыться — это нормально!». Я должна, но не могу.

Присутствующие, о которых мы напрочь забыли, оглядели нас непонимающими глазами.

— Вам уже пора? — спросила мама.

— Думаю, что да, мэм. — Нейл встал, кивнув мне.

Мама стала суетиться, приговаривая:

— Ну что ж, тогда хотя бы, возьмите с собой яблочный пирог — он на кухне, я сейчас запакую его для вас.

Майкл что-то говорит Алине, и её звонкий смех звучит, как бубенчики.

А я думаю — иногда видеть то, чему можно порадоваться — сложнее, чем то, что создает проблемы.

Неожиданно мой телефон начинает вибрировать, я инстинктивно хватаю его, пряча в карман и забирая тарелку, якобы, помогая убрать со стола — спасаюсь бегством. Приходят звуковые оповещения. Сообщения начинают звякать, раз, другой, третий. Падают, одно за другим. От «чужака». Нет. От Нейла.

«Привет!».

За ним:

«Прости. Искал мобильный».

Затем:

«Ты здесь?».

Тишина. Я жду, когда лишь одно слово размоет границы, созданное моим молчанием. Но, я в разной степени сознания, и от того не знаю, должна ли сказать? Нужно взглянуть на всё иначе. Но способна ли?

Я здесь, но в одиночестве, наблюдаю за догорающей свечой, и этот тлеющий запал испепеляет сильней, чем целый пожар. Я очень долго смотрю в темный экран, а потом, придя к определенной подлости, даю себе клятву больше никогда не появляться в группе. И отправляю телефон в сон.

И тут же прижимаю его к груди, задавая себе вопрос: «правильно ли я поступила?!».

Мама проплывает мимо и у нее в руках обвернутая в фольгу форма.

— Это для семьи мальчиков, — говорит она, — идём?!

«И-д-ё-м» — отчеканивается в мозгу с адской задержкой. Я делаю шаги, как будто, преодолеваю гору. Это самая трудная задача, которую я когда-либо ставила себе. Каждый шаг, словно кровоточащая рана.

Мы вышли в прихожую, дошли до порога и все вместе вышли.

Объятия, улыбки, кивки, прощальные слова.

Я все жду, когда они сядут в свою тачку и скроются отсюда за тысячу миль, но этого не происходит. Сколько бы раз я не закрывала и открывала глаза — они еще здесь.

Через какое-то время, родители удаляются в дом, наверно для того, чтоб дать Майклу поцеловать мою сестру.

И только теперь, когда все катится к окончанию, предательское вероломство берет вверх над всем остальным. Бунтующие мысли набатом звучат в голове. Сглатываю. И думаю о нем. Привязываться и привязывать людей, ко многому обязывает. Однако, я не хочу сомневаться в тех, кого выбирает моё сердце. Отступать от того, что дарует время. Он должен знать, что его общение со мной было важным для меня и что теперь мы больше не опознанные маяки в информационной паутине.

Не медля больше ни мига, я выхватываю телефон, возвращая батарею к жизни. Экран светится, он готов к работе, и я посылаю сообщение.

«Хочешь меня увидеть?».

Я не свожу с него взгляда, он опускает голову и через миг:

«А как же правило?!».

Я утыкаюсь в дисплей, печатая:

«Отменяется!».

И вновь поднимаю глаза, дабы узреть его реакцию. Он улыбается.

Блекберри бикает, новая реплика:

«Где и когда?».

На секунду пальцы немеют. Одна попытка. Замешательство. Я должна ответить.

«Прямо сейчас. Но не ожидай многого».

Я окончательно спятила! Ну и наплевать!

«Что?».

Я смотрю в его спину и отправляю:

«ОБЕРНИСЬ».

Я посмотрела на Нейла, а он на меня.

Наш мир перевернулся, чтобы не быть прежним.

Мы теперь оба знали, где найти друг друга, и только время могло решить, будет ли кто-то из нас искать.

17 Точка падения

Весна пробивается через небо, похожее на шапку взбитых сливок. Оно уже не белое, а в светлых тонах: розовых, голубых. Эта перемена погоды, которую я встречаю, напоминает мне мою жизнь, и в ней — крохотные проблески утраченной надежды.

Здорово наблюдать за людьми, переходящими пешеходные переходы. Каждый встречный разный: вот красивая девушка, возможно торопящаяся на свидание, вот две женщины, видимо, идущие на работу в офис, вот деловой мужчина, а вот молодой паренек, бегущий куда-то.

Всё суетится, всё движется, всё кипит, гремит, дышит азартом и энергией. Всё настолько динамично, что дух захватывает и хочется повторять это снова и снова. Движение города совпадает с ритмом музыки в наушниках. Приятно, пусть даже, только наблюдать и представлять, что двигаешься вместе с ними. Но зато, принимаешь, вроде бы, незначительное участие в своем участке окружающей деятельности. И ты уже не просто клякса в жизни, а большущее такое пятно, которое просто не выведешь.

— При-в-е-т! — гаркнул голос с боку от меня.

Вынимаю наушник, с трудом хлопаю ресницами, чтобы прояснить зрение. Я ослепла — солнце бьёт в глаза.

— Чего приперся? — небрежно бросаю, наконец, разглядев.

Нейл зевнул, да так, что я подумала, меня сейчас затянет в это отверстие, как в пылесосную воронку.

— Может потому, что кто-то прислал мне это, — он ткнул дисплей мне под нос, как улику. На нём — панорама больничной крыши.

— Так это же было пятнадцать минут назад!

— Ну, извини, телепорт еще не изобрели.

— Как и запасные сердца в комплект к порокам.

Он посмотрел на меня, зная всё, совершенно всё обо мне, но, что касалось его, как-то осталось наглухо запертым под замок. На расстоянии мы были свободней в своих мыслях и словах, нежели рядом, где держались, каждый в пределах своего поля. Видимо, говорить откровенности намного сложнее, если говорить их надо в глаза.

Он прочистил горло:

— О чем ты размышляла?

Я пожала плечами. И утопила взгляд в сторону.

— Может, расскажешь, — мягко попросил он.

— О том, что среди живых намного приятнее, чем среди мертвых.

Интересно, знал ли он, что я ни о чем другом не могу думать, как об этом?!

Вдалеке ходят люди, все они разные, со своей историей, а я снова стою здесь и история моя коротка, как сама жизнь.

— М-м-м… в некотором роде, да, — выговорил он, пожалуй, недостаточно быстро. И уселся рядом ко мне на гравий. Помолчал-посидел и, шмыгнув носом, сказал: — Холодно.

— А мне хорошо! — я откинулась на спину, — сопливые могут быть свободны. На улице апрель!

— У меня бронхи, — напомнил он, так, как будто уже гордился этим. Да, вдобавок еще и раскашлялся. — Вот, видишь, это всё из-за погоды и мне говорят, что я так развлекаться буду на протяжении двух лет при каждом смене климата. Вот засада-то!

— Ага. Заливай. Симулянт! Торчишь тут…

— Это что? — оборвал он меня, заметив альбом.

— Да так… ничего, — я поспешила его убрать подальше. Но он оказался ловчее.

— Отдай! — вытаращилась я на него.

— Не-а, — твердо сказал он и вместе с собой поднял блокнот рукой вверх.

— Думаешь, это весело?! Ты похож на корабельную мачту.

Проигнорировав, стал перелистывать папку с листами.

— Отдай! — я повторила попытку, ворчливо возражая и подпрыгнув, почти уцепилась. — Нейл!

— Не тяни, порвешь, — пригрозил он пальцем.

Я набычилась и встала в позу — руки в боки:

— И что дальше?

Стало тихо. Он с задумчивым видом рассматривал мои работы.

— Ты хорошо рисуешь.

— Если речь идет о мрачных перспективах, то отлично.

Опять тишина. Такое молчание было хорошо знакомо.

— Ты в последнее время… — наконец заговорил он и вздрогнул. Что же такого было в моих глазах? Острая боль и полная пустота? Вероятно, и то и другое. Чувство, которое в этот момент испытываю я, мучительно.

Последние несколько месяцев сердечные боли не прекращаются. Сейчас говорю с ним, а сама ощущаю, как колет. Я вроде, как уже привыкла. Но каждый вздох показывает мне, что эта тяжесть, от которой мне не избавиться. Что-то внутри меня отсчитывает моё время. И оно ускользает. Врачи говорят, что меня сейчас может убить даже то, что я вовремя не выпью назначенную таблетку. Я же не желаю верить этому и держусь за последний осколок чуда. Потому что…

— Кто он? — вдруг спросил тот же голос.

С шершавой бумаги на меня смотрело лицо, чьи губы оставили на моих печать. Я неосознанно потянулась и провела ребром ладони по контуру наброска, а затем замерла. Нейл в изумлении глядел на мои действия. И почему я постоянно делаю что-то не то? Стараясь уклониться от ответа, я небрежно бросила:

— Просто человек.

— «Просто человек», — он с сомнением повторил.

— Да, именно.

«Сама-то себе веришь?» — с сарказмом проскрипел кто-то в моей голове, так долго молчавший.

— Я где-то его видел…

— Возможно, это кто-то из больницы. Я уже не помню, — соврала я, отчетливо зная, кто это. Машинально отметив про себя: почему человек, знающий, что это — глупо, все же делает это? И зачем мне, вообще, понадобилось его рисовать? Я не понимаю себя.

— Нарисуешь меня? — Нейл протянул мне альбом.

— Поминальный портрет?

Он скривился, явно не довольствуясь таким аспектом предложения.

— Ладно, ладно, — сказала я, в знак согласия развернула блокнот и, выбрав чистый лист, принялась рисовать.

Он внимательно наблюдает.

Мои движения: круг, две точки, дуга, штришок. Затем вырываю бумагу и сую ему:

— Я закончила.

Его бровь, как-то по-королевски, приподнялась от взгляда на мою карикатуру, а потом этот взгляд достиг меня.

— Я что, так выгляжу?

— Приблизительно. Я приукрасила.

Он рассмеялся. Я тоже. Всё вмиг вылетело из головы.

Спускаясь по лестнице, я шла, ощущая себя заключенной, закованной в кандалы и тянущей за ногами гири. Сердце бухало, одышка не давала спокойно вздымать и опускать грудь. Преодолела я, лишь, цокольный этаж. Пришлось свернуть с лестницы и, пройдя до лифта, спуститься на нем. Вот ирония-то, но похоже я скоро и ходить сама не смогу. Нужно ли мне волноваться на этот счет или не стоит? Ведь я могу и не дотянуть до такой роскоши, как передвигаться в инвалидном кресле.

Я вышла из своих мыслей, когда оказалась перед табличкой: «Кардиохирург. Доктор медицинских наук: Итан Миллер». И в миллионный раз, как делала до этого, постучала в дверь.

Голос из-за двери донес:

— Войдите.

Я вздохнула и толкнула дверь. На той стороне, сказала:

— Здравствуйте, мистер Итан.

Его обычное бесстрастное выражение дало трещину. Он удивленно прищурился. В аудитории повисла почти осязаемая тишина. Я вглядывалась в его лицо, в каждую его деталь. До тех пор, пока не угодила в капкан его глаз. Они так искрились, что у меня перехватило дыхание. В этот момент я вспомнила, как наши губы слились в поцелуи. И моё сердце, бьющееся на один удар быстрей, уже стучало совсем по другой причине, не связанной с диагнозом.

— Привет, — наконец ответил он, — проходи, у нас сегодня назначено?

— Эхо-кардиография. — Я опустилась на кушетку.

Он оглядел меня, но ничего не сказал. Вместо этого, уставился на экран, сверяясь с записями ежедневника. Набрал номер моей палаты в компьютерную программу, и на мониторе высветилось имя — Полина. М. Эхо-кардиография, 10:00.

— Что, не верите?

— Хм, скорее убеждаюсь, — он привалился к спинке стула.

— В чем? В том, что мне стало хуже, так это и так ясно. Если б не моё состояние, ноги б моей здесь не было.

Он повесил на шею фонендоскоп и сел на кушетку рядом со мной.

— Давай, послушаем.

— Ещё чего? — я вцепилась в свою футболку, покраснев.

Он проследил за моим порывом и сжал челюсти так, словно я его оскорбила.

— Что-то не так?!

— А?! Нет, ничего, — промешкалась я, но футболку стащила.

Я не понимала этого раньше. Я планировала к этому не возвращаться, считая, что я к этому не склонна. Но, находясь снова с ним, я как очнулась от забвения и была уже безнадежно зависима от него. И как так получилось, что, несмотря на все контраргументы, представленные моим разумом, я перестала лицезреть в нем бесполое существо в балахоне со значком врача, и смотрю на него, исключительно, как на мужчину.

И поэтому, пока холодный медицинский предмет, управляемый его пальцами, касается моего тела, я пытаюсь представить, каково это быть той, кто чувствует эти руки на своем теле, постегает их тепло и прибывает в их объятиях. Я становлюсь странной…

Каково это, видеть себя в глазах другого и знать, что ты не отражение, а ты — его всё? Хотела бы я это познать до того, как приближусь к смерти.

Я всегда находилась в уверенности, что любви не бывает, как таковой, это всё ограниченность выбора, отсюда все эти рабочие романы и стремительно заканчивающиеся интрижки. Но. Что же это тогда? Если, даже после того, как я попробовала на вкус страх, свою долю боли, пустые слёзы бесполезного одиночества, и старалась избавиться от своего наваждения, я не смогла. Сердце само выбрало своего любимого. И я понимаю, что дальше будет лишь сложнее.

Прослушав меня, его поколебавшийся вид сказал сам за себя. Вопросы были не уместны.

«Вот и ещё один шаг к пропасти» — отчеканило моё подсознание.

После, как приклеенная, я пошла за ним.

Кабинет для проведения эхокардиографической манипуляции, ничем особо не отличим от своих братьев-близнецов из ряда больничных коморок. Стены, потолок, специальный стол, на котором я сейчас буду лежать, и конечно, главный диагност этого помещения, ради которого меня сюда и притащили — ультразвуковой аппарат.

— Полин, познакомься — это Дебра Уорд. Она…

— Спасибо, но я умею читать, — прервала я, оглядев прицепленный пластиковый элемент униформы и процитировав дальнейшее его содержание: — врач ультразвуковой и функциональной диагностики.

— Зови меня просто, Дебра. — Женщина, подходящая под ровесницу моей мамы, по-деловому протянула мне руку. В это время я успела заметить, что у неё короткие волосы, глубоко посаженные глаза, длинноватый нос и прямоугольное лицо.

— Тогда, просто Поля, — я без колебаний ответила на её жест.

Её губы украсила легкая улыбка:

— Приятно познакомиться.

— Взаимно!

— Когда я смогу её забрать? — в наше представление вклинился мужской тон. Я ощутила себя какой-то игрушкой из отдела товаров.

— Как мы закончим, и я расшифрую показатели УЗИ. Минут тридцать-сорок и она будет в твоем полном распоряжении, — уголки её рта преобразились в трогательную линию. — Не заскучаешь?!

— Хорошо, — он обратил зрение на своё правое запястье, где был закреплен ручной механизм, но не на подтрунивающее словечко коллеги. — Буду к запланированному времени, — ровным голосом подвел черту.

У самой двери он остановился и оглянулся, помахав мне рукой, затем покинул палату, с глухим стуком захлопнув дверь.

«И что за мальчишеские выходки?» — подумала я, наигранно прокатившись взглядом по комнате.

— Ну что, приступим? — сказала Дебра, когда мы остались одни.

Я качнула головой, соглашаясь.

— Ты уже проходила подобную процедуру? — Поинтересовалась она, указывая на стол.

— Да, и неоднократно.

— Помнишь, что самое главное?

— Не психовать и не кусать врачей, — отшутилась я.

— Верно, — она не удержалась от смешка, подавив его, продолжила: — положительный психологический настрой важен по жизни.

— Другими словами, если я настроюсь не умирать, я не умру? — с горькой усмешкой добавила я.

В воздухе разлилось напряжение. Разговор пошел совсем не так, как предполагалось.

Испытывая сочувствие, она сжала мои руки.

— Я не знаю, деточка, но давай, думать положительно, — она постучала по столу, сменив тему: — снимай верх и устраивайся. После, отошла к прибору для настройки его параметров.

Я попыталась улыбнуться, чтобы не выдать всю глубину наполняющего меня отчаяния. Сбросила майку, сняла лиф и забралась на специальный стол.

— Расслабиться и успокоиться, — произнесла Дебра.

Осмотр осуществлялся в положении лежа на спине. Меня обмазали, используя специальный гель, для более качественной передачи импульса от ультразвукового датчика к тканям и обратно.

— Вот и все, — объявила она, когда процесс был завершен. Можешь вытираться —

полотенце за ширмой, и одеваться.

Оттерев с себя скользкую желеобразную субстанцию, я вышла из отгороженного пяточка.

— Что это?

Дебра, находившись около аппарата, обернулась и перехватила мой взгляд:

— Ультразвуковой прибор.

Я покачала головой.

— Нет, это? — я потыкала поочередно на набор предметов, из которого состояла машина.

— А… — она закусила губу, словно наказывая себя за то, что сразу не разобрала суть моего вопроса. — Это его три основных блока: излучатель и приемник ультразвука, блок интерпретации сигнала и, конечно же, средства ввода-вывода информации, по которому я и могу понять работу твоего сердечка и его структуру.

— Проще говоря, вы видите работу сердца в режиме реального времени, — с деланным видом и, чеканя слова, закончила я её речь.

— О, а ты быстро схватываешь, — веселенький румянец выступил на её скулах и она увлеклась: — Да, данный метод позволят мне установить состояние мягких тканей, определить толщину стенок сердца, состояние клапанного аппарата, объём полостей сердца и проследить скорость и особенности движения крови в предсердиях и желудочках сердца.

— Занятно… — протянула я в образовавшуюся паузу, когда она вернулась к своим прямым обязанностям, и принялась распечатывать результат. Из печатного устройства, связанного с механическим агрегатом, стала вылезать бумажная портянка, заметно напоминавшая рулон туалетной бумаги, с одной лишь разницей на ней — диаграммы и прочие показания зигзагами, расчерченные вдоль непрерывной полосы.

Я подошла ближе.

— И среди этого можно что-то разобрать?

Она усмехнулась:

— Да и довольно просто. Смотри, с помощью ультразвуковых волн высокой частоты, которые мы не слышим человеческим ухом, колебания излучаются и затем принимаются датчиком, тем самым, что я прикладывала к твоему телу. Двигаясь в тканях организма, акустические волны видоизменяются в зависимости от состояния внутренних органов. После возврата изменившихся звуковых волн к датчику, они преобразуются в электрические сигналы и обрабатываются ультразвуковым прибором — эхокардиографом, — в подтверждение она указала на него. — Результат обработки выводится на экране в виде картинки — двухмерного изображения сердечных структур, по которому я уже могу сделать заключение. Плюс графические распечатанные данные.

— Ясно, — отозвалась я, удовлетворившись ответом.

И тут она, вдруг, опомнилась:

— Садись, пожалуйста. Мне нужно заполнить бумаги.

Я покорно опустилась на стул.

Дебра открыла мою историю болезни. Она толстая, за столько месяцев. Целый том. В ней столько страшных слов. Но, Дебра — специалист, она ритмично делает пометки, без эмоций. Лицо сухое, как формула. Затем, открыв один из стеклянных шкафов позади себя, извлекла папку и, вернувшись на рабочее место, продолжила заполнять графы на вытащенных образцах.

— Что вы делаете? — поинтересовалась я, переходя к изучению прочих предметов на её столе.

— Заполняю протокол, — отозвалась она, не отрывая головы, но я продолжала сканировать её и она решила пояснять: — указываю показатели УЗИ сердца и произвожу их расшифровку на основе предыдущих результатов обследования и ЭКГ, для оценки твоего состояния в динамике.

— И? Каков же результат?

Молчание. Инстинкт уже подсказал мне эту очевидную истину. В повисшей тишине было слышно, как тяжело она втянула в себя воздух.

— Думаю, будет лучше, если ты обговоришь со своим врачом.

— Нет! — встрепенулась я. — Расскажите мне сейчас!

— И все же, я считаю…

— Господи! — вырвалось у меня, эмоции одолели. — Меня уже ничем не удивишь. Я не дура, и даже, если вы не скажите, пылающая боль в моей груди говорит отчетливее, чем все снимки и слова.

Она отложила ручку и подняла на меня лик. Я насторожилась, страшась услышать самое последнее из худшего. Хотя, куда уж хуже? И так — на самом пике.

— Поля, — не слишком ободряюще заговорила она, всё ещё сомневаясь, но поборов себя, призналась: — на лицо выявление серьезных патологических изменений.

К глазам подступили слёзы, я чувствовала, что передо мной разверзлась бездонная пропасть, а я, стоя на самом её краю — теряю баланс и падаю в эту бездну без шанса на спасение. В горле так и возникает это тошнотворное ощущение свободного падения.

— И… как… ск-к-коро о-т-к-ажет сердце? — Кажется, я жую собственные слова, расчленяя на несвязные звуки.

Дебра отодвигается от горизонтальной плоскости на опорах и, подойдя ко мне, приседает на корточки.

Я сглатываю комок в горле, в готовности принять эту правду с достоинством.

— Что я могу тебе ответить?! — говорит она, — я всего лишь смертный человек, как ты или любой другой на земле, — с этими словами она беспомощно смолкла.

— Не каждый получает возможность спастись, да? — со слезами на глазах, я шепчу сломленным голосом.

Молчание в ответ. Опять рана — большая, новая, свежая.

После этого, в кабинете стояла такая глубокая тишина, что было бы слышно, как падает булавка.

Не знаю как, но я распахнула дверь и перешагнула через порог.

— До встречи, Поля, — негромко крикнула Дебра.

Я кивнула с мукой. Зная, что этого уже не произойдет — двинулась по коридору.

Идти, только идти, одну ногу перед другой, подбородок вверх, не плакать, не спотыкаться — шагать! И пусть всё — вкривь и вкось. Идти!

Сердце билось всё сильнее, чуть не выпрыгивая из груди. Преодолев ярдов тридцать, я уронила медицинское заключение, взятое с собой по моей же просьбе, на пол. И прижавшись к холодной стене коридора, постучала об неё лбом.

— Чёрт, чёрт, чёрт — простонала я. Всё тело горело огнем.

Прошло время, прежде, чем я почуяла рядом движение и ощутила на себе пристальный взгляд, только тогда я оторвала лоб от каменного перекрытия. И вздрогнула. Глаза, переполненные сочувствием, бестактно смотрели в упор. Он подоспел очень вовремя.

— Я сдаюсь… — проскулила я и уткнулась ему в грудь. — Сдаюсь.

Он покаянно покачал головой:

— Не знаю, о чём ты думаешь, но я рядом.

Его сильная рука сомкнула мои хрупкие плечи в теплое объятие и к боли всё-таки примешалась радость, сменившаяся еще большей агонией.

Странное это положение, находиться рядом с кем-то, кто тебе очень нравится, но твёрдо знать, что ничего из этого «нравится» не выйдет. Он навсегда останется не подвластным мне мужчиной.

Я отогнала от себя эти мысли и, упершись руками ему в рубашку — оттолкнула себя от него.

— Простите.

— Всё в порядке.

На протяжении обратного пути мы больше не разговаривали. В лифте он нажал кнопку нашего этажа — единственное, что неизменимо остается у нас общим, и мы, заняв разные углы, стали спускаться.

Несмотря на кавардак в голове, я еще способна сознавать, и не дать этому чувству развиться до необъятных масштабов.

Мы просто обычные врач и пациентка.

Слишком поздно для всего.

— Послушайте-ка… — Я подняла палец, ткнув им в карту записей. — Каждый должен быть писателем своей судьбы, а не читателем чужой!

— Это так, но сегодня мы должны поговорить о твоей.

Родители, сидящие по обе стороны от меня, выглядели больными и несчастными. У меня засосало под ложечкой, внутри всё сжалось, и катыш, подступивший к горлу, начал разрастаться, как снежный ком. И тут я почувствовала, как папа накрыл ладонью мою руку, и съежилась, ненавидя его и ненавидя себя. Прежде всего, за то, что мне не хотелось, чтоб это снова повторялось — их боль, его никчемность, моя причина всему этому. Ненавижу думать, что всё закончится здесь и так. Но, как убрать эти мысли, продолжающие крутиться в голове, для начала? Никак. От них я отбиваться не умею.

Уперев руки в колени и положив в ладошки подбородок, я выдохнула: — Сегодня кажется явно не мой день…

Мама нагнулась, прижалась лицом к окату плеча и так сострадательно посмотрела на меня, что это воткнуло нож в моё сердце по самую рукоятку. На её лице было ощутимое беспросветное отчаяние, которое она безнадёжно пыталась смягчить.

Минуты не пролетело, как я передумала тысячи обоснований, чтобы увести их отсюда и уши их не слышали горькую правду, а доктор И. успел втиснуться в краткую паузу:

— Мистер и мисс Мельниковы, я считаю, нам стоит для начала переговорить непосредственно наедине.

— Что? — оторопела я, не готовая к такому повороту сюжета, и процедила онемевшими губами: — не смей!

Досада была во всех его чертах, но он был непоколебим, как скала.

— Все это будет непросто — и для вас, и для нее, — голос его был серьезным. Он сделал паузу, адресовав мне: — Пожалуйста.

В такие моменты я ненавидела его всем естеством и практичное состояние, обычно присущее мне, начинало возвращаться, преображая меня на глазах.

— Как внимательно с твоей стороны, — прошипела я с сарказмом. Меня заносило, я позабылась и назвала его опять, да еще и при всех на «ты», и даже ухом не повела, понеслась дальше: — Черт-с два! — выпалила я, подкрепляясь раздражением, поднимавшимся во мне, как столб дыма. — Неужели, так сложно сказать при мне, что моё сердце отказывается от меня? — Я подскочила, под конец капитально озлобившись.

Он тоже поднялся, не отрывая рук от крышки стола. Открыл рот, будто хотел немедленно возразить мне, и снова закрыл. Сел. Посмотрел на меня очень пристально и сказал потухшим голосом:

— Будь любезна, успокойся, я понимаю тебя, но все же…

— Боже! Как же меня все достало! — взвыла я, прижимая кулаки к вискам. — Я нахожусь под непрерывным медицинским наблюдением, повязанная по рукам и ногам, и так, почитай половину жизни, — сдавлено сказала я, стиснув челюсти и опустив глаза, прошептала в пол: — У меня больше не осталось сил на игры в прятки.

Папа понял всё без перевода — сердцем. Подошел, обнял, мягко выговорил моё имя и усадил на диван. Я посмотрела на него — глаза пусты, лоб перекроен напряжением, возле рта полукруглые складки горечи, в волосах кое-где промелькивает седина. Меня всколыхнуло, вслушиваясь в саму себя, я подумала: когда же он успел так постареть?

Боль — плотно оседает на людях, как радиационный пояс, она месяцами, день за днем разъедает их слой за слоем. Время — неразрывным кольцом обвивает нас с приходом в этот мир и неустанно трудится год за годом, стесывая до необратимого состояния. Несомненно, они — лучшие партнеры по пособничеству смерти. И в моём случае, я — их «коммивояжер».

Ощущение отсутствия. Отчаянье. Пустота, звенящая и гулкая…

Рыдать хочется… и кричать в голос.

Настенные часы постукивают эхом над головой.

Боль в висках, не утихавшая с тех пор, как я позволила напомнить ей о себе в этой кутерьме — не давала устояться событиям. С каждым разом, запуская их в моей голове с новыми препонами, для пущей остроты: то добавляя тошноту, то нервные спазмы.

И когда Итан Миллер поступился своим упрямством и перешел на разговор, напрямую касающейся меня, я, как будто, вообще отрешилась от происходящего, явно ослепши на всё — смотрела, словно в невидимое для меня пространство.

Слова, не достигая меня, огромными каплями падали на пол и, разбившись миллионными брызгами, рассыпались вокруг нас неощутимыми горошинами. Я, словно,

пребывала под толщиной и мощью водопада. Сидела, не шевелясь, глядя вперёд, а темно-синие глаза смотрели на меня отовсюду.

И из всего этого шелестом до меня доносилось:

— Сопоставив результаты последнего осмотра с динамикой последних обследований, на лицо — выявления резкого ухудшения состояния.

Я слышу, как охает мать. Я чувствую, как отцовская рука сдавливает мою ладонь. Она у него влажная и холодная. Мурашки собираются под кожей на месте прикосновения. Что-то мелькает и развеивается, я ощущаю всё стороной…

Я не здесь. Я падаю в прореху за временную полосу этого момента. Голос продолжает звенеть, как неугомонный гам.

— Прослеживается недостаточность аортального клапана, утолщено левое предсердие и желудочек. С такой синоптикой начнется процесс — регургитация, при котором будет происходить обратный заброс крови из аорты в желудочек.

Он нагоняет, наступает на пятки, вцепляется мертвой хваткой.

— И сейчас, важно продержать сердце в рабочей функциональности, до получения донорского органа. Но при констатации, что сердце не операбельно, это составляет огромный риск. Прибегнув к резервному методу, останется вероятность, что во время операции ткани могут не выдержать и расползтись, как хлипкий шов. Операционная летальность: 70–85 %.

Пальцы сжимаются и разжимаются. Слова выталкивают и возвращают меня на землю. По-моему, они чересчур для такой маленькой комнатки.

Я вижу: Итан — сосредоточен, внешне спокоен. На лице — железная маска. До сих пор ни одна мышца не дрогнула. Однако — стоп. Его глаза — это зеркало души, в котором, без сомнения, всё клокочет.

Взволнованная мама переглядывается с папой и, держа платок у разреза глаз, смахивает выступающую мокроту, стараясь вкрадчиво объяснить ему то, о чем говорил доктор. Но, я не думаю, что это требуется, для этого есть чувства и как многим из нас, сейчас они ему подсказывают верно. Поэтому, после маминой речи на ломаном английском языке, он произносит:

— Шанс есть?

В это время я вздохнула для храбрости, а мама, трясущаяся рядом, наоборот, затаила дыхание.

Он кивнул:

— Мы будем бороться до конца.

За локоть с боку меня взяли крепко и надёжно. Это был папа. Я привалилась к его плечу, обняла за руку. Таяла я, как мороженое. По-моему, у меня поднималась температура. Жар ощущался в каждой конечности, но шум поднимать я не собиралась. На фоне переживаний мой организм и не такое может выкинуть. Мне б сейчас только, чтоб, вся эта смута постепенно и медленно унялась и улеглась в голове, пока я не спятила окончательно.

— Что вы предлагаете? — голос мамы приобрел, присущую ему, деловую тональность. Эмоции отступили, оставив лишь голую рациональность.

— Замену аортального клапана.

— Но, риск?

— Да, и в значительной степени он будет зависеть от функции левого желудочка, от его функциональных способностей во время операции. Тем не менее, такое протезирование позволит нам уменьшить выраженность симптомов, улучшит функциональный класс сердца и его выживаемость, снизит количество осложнений: приступов, одышки, обмороков.

Мама напряжена до предела, но не знает, как сформулировать все свои чувства. Она лезет в сумочку, шебуршит там, переворачивая содержимое, как будто, кто-то спрятал туда нужное решение. Вся нижняя часть лица у неё ходуном ходит, она еле сдерживает наплыв прорывающихся слезных крошек.

— Это даст нам время, а это самый главный аргумент, мэм.

И всё. Тут плотину прорвало. Она — сломалась.

— За что это нашей девочке? За что? — шепчет её поникший голос, слёзы заливают прекрасное лицо.

Итан, как супермен, пулей перелетает от стола до кулера у стенки и, набрав в стакан воды, подает моей матери.

— Спасибо, — проговорил мой отец. Итан понимающе кивнул.

Глоток. Секунда. И также быстро инерция трезвого мышления берет вверх. Воля у неё бойцовская. Откуда только черпает силы? Её стойкость восхищает меня. Я знаю, как больно бьет жизнь, как она может взносить вверх и кидать вниз, что порой очень трудно подняться, однако, мою мать невзгоды научили противостоять и бороться. Они закалили её характер и выдержку, тогда, как я, до сих пор не могу этим похвастаться.

Я не могу больше. Мне надо отсюда отлучиться. Сейчас же! Не видеть и не слышать ничего! Все мои старые воспоминания наваливаются на меня, как рухнувшее здание, и погребают меня под обломками. Я хороню себя — заживо.

— Мне… — почти вскрикиваю я, отрываясь от родительского плеча.

Мама чуть стакан не роняет:

— Что такое? Что-то болит?

— Нет, — отрезаю я, утихомирив голосовые связки. — Мне немного душно, я выйду ненадолго.

— Мне пойти с тобой? — интересуется она, когда я выклепываю к выходу. Сама не знаю, как не спотыкаюсь: пол шатается, мебель пляшет, стены кривятся и кренятся…

Натянув искусственную улыбку, вытягиваю:

— Нет, спасибо. Я одна справлюсь.

Берясь за ручку с другой стороны двери, я замерла, прислушиваясь: они перешли к обсуждению деталей. И тут выяснялась ужасающая вещь.

Врачебный голос ведал о том, что под ножом мне должны будут иссечь стенозированный клапан и заменить его протезом. Далее, он грамотно подошел к вопросу об использовании в современной медицине трех разновидностей протеза: гомотрансплантат, гетеротрансплантат и искусственный клапан.

Вот тут-то, мне совсем скверно стало. Но я приказала себе: плакать не стану! Но, мысль о том, что меня хотят напичкать механическими штуковинами и превратить в робота — пугала, ужасала и выворачивала меня наизнанку. Но, рано или поздно, надо выйти из черного угла и встретить рассвет. И поэтому, я здесь, чтобы посмотреть страхам в глаза. И сказать им: «не возьмете так просто!».

Отцепив руку от защелкивающейся головки, я прилепила своё, порядком ослабевшее тельце, к стене. И стала вслушиваться в каждое слово. Говорил он четко:

— Гомотрансплантанты выполняют свои функции и не требуют антикоагуляционной терапии. Гетеротрансплантаты, также, не требуют проведения антикоагуляционной терапии, но, через определенный промежуток времени происходит их распад, что ставит задачу — повторной операции по замене клапана, с повышенным риском для пациента.

Мама спохватилась, хрипло повторив:

— Антикоагуляционная терапия?

— Да. Это требование по приему пациентом антикоагулянтов в течение всей его жизни, дабы, не возникло тромбоэмболических осложнений.

— И что в нашем случае?

— Гомотрансплантанты. Это избавит её организм от лишней нагрузки медикаментами.

Более я не слушала. Наверно, я слишком слабая для этой жизни. Руки опустились сами. Всё как-то не вовремя. Слишком много деталей и подробностей. Мозг плохо соображает, какое-то потемнение. Сейчас мои извилины напоминают плавленый сыр, растекающийся по макаронам в тарелке.

Что-то дёрнуло. В голове перемкнуло. И вдруг — нахлынуло…

Остальное сделала бездумно: засмотрелась в глухую даль, проползла тенью по коридору, далее, по наитию ноги понесли в лифт, на последний этаж, а оттуда, по лестнице на крышу.

И вот, уже стою на краю здания и с сумасшедшим восторгом смотрю на, вздыбившееся надо мной, бескрайнее синее небо, залитое послеобеденным солнцем. Оно — величественно, великолепно и неприступно. Как тайна — одна, против всех!

У меня же — сплошной мазохизм. Мертвая точка. Тупик. И я не вижу выхода. Никчемность.

Мобильник немедленно очутился в моих руках. Тусклый экран покорно дожидался оживления. Побаюкав его, включила и написала Нейлу:

«Ты сказал, что случится что - то особенное? Ну-ну. Рассказывай!».

Набрала следующее сообщение, а затем отправила:

«Что может случиться, ЧТО? В твоей жизни это возможно, а в моей…»

Минуту спустя телефон приглушенно затарахтел.

— Что на тебя нашло?!

— Хороший вопрос… — голос у меня истерический. — Есть много причин, по которым я прихожу в бешенство, как я могу выбрать что-то одно?

— И это объяснение?

— Я никогда никому ничего не объясняю! — сорвалась я, оторвала трубку от щеки и кинула под ноги. Горло сдавило, лицо разъехалось в плаксивую гримасу. И я дала слезам волю…

Взглянула в небосвод, словно пыталась пронять его и негромко прошептала:

— Укроешь ли ты меня в своих просторах?

Подняв блекберри. Непослушными пальцами отстукала послание:

«Смерть — это конец всему. И, в то же время, начало чего-то большего. Я буду верить в многоуровневое существование».

Я небрежно перебралась через заграждение: прогнулась в спине и, уперев руки в металл — сиганула через поручни. Порыв ветра ударил в лицо так, что все волосы обессилено сдуло за спину. Ноги скользнули по бетонной плитке, на углу которой, высокопоставленно восседал нахохлившийся голубь.

— Да, — ухмыльнулась я, — не представляю лучшего способа распрощаться с этим городом, чем полюбоваться на него, падая с высоты птичьего полета.

Пернатый представитель не оценил: взмахнул крыльями и полетел, пропадая в столбе света.

Опустив руки вдоль тела, я нагнулась и посмотрела вниз на братский базар. Отсюда и город другим выглядит. В другом ракурсе.

Мысль — надеюсь, это будет быстро.

Вернулась в положение постового солдатика. Зажмурила глаза. И…

— Дура!

Я не успела обернуться на вопль, как в момент полетела через перила, на гравий. По телу проскочила резкая боль, впившаяся в меня тысячью иголками и начала жечь и саднить.

«Наверно, я содрала себе кожу», — предположила я.

На негодование времени мне не дали. Чьи-то руки свирепо вцепились в меня мертвой хваткой и дернули вверх. Я аж качнулась вперёд, всматриваясь в того, кто обращается со мной, как с мешком картошки. Само собой, это был Нейл.

Лицо чумное. Взгляд метнулся к моим глазам. Дышит через раз и ртом. На майке испарина. Видно, что бежал не один пролет по лестнице. Будучи практичной, я перво-наперво стала вывертываться из его рук. Точнее — попыталась. Удержал, глаза полыхнули яростью, пронзив насквозь.

— Мозгами двинулась?

Эта фраза мгновенно заставила меня собраться: я открыла рот, но слов в защиту не нашлось. Да и что сделаешь в сиюминутной ситуации?

Продолжая таранить меня кровожадным взглядом, он вынул мобильник и рявкнул:

— Предсмертная записка?

Я чопорно провозгласила, не внимая корректности высказывания:

— Признаю: у меня расстройство, но не навязчивая идея суицида. Это обдуманный поступок.

От этих слов его порядком перекосило. Глаза расширились. Он посмотрел так, точно я безнадежный псих.

— Я не мог представить, что ты и своими руками… Кретинка!

Ну, вот же — устыдил! Однако, меня порядком стали утомлять его притязания ко мне.

Я сжала кулаки и стала выпихиваться: упираясь и колотя по его телу.

— Я хочу выяснить, в чем дело?! — он встряхнул меня, а затем мельком глянул вниз, словно удостоверяясь, что я могу стоять на ногах. И затаил дыхание.

— Неважно! — завопила я. — Отвали! — не прекращая вырываться из плена, с криками: — Да отпусти же меня! Отпусти!

Не пошевелился. Стоит неподвижно, как статуя.

— Ты собиралась сделать такое? И думаешь, это неважно???

— Моя жизнь, я ей и распоряжаюсь! — я пнула его по щиколотке, сделала выпад к боку, откуда дернулась и почти ударила локтем в ребра, когда он рефлекторно метнувшись, отвел мою руку в сторону. Я замахнулась сразу же второй, чтоб вдарить прямо промеж глаз, но опять потерпела неудачу — в раз скрутил. Вот и стою с раскинутыми руками, как пугало посреди поля.

И тут меня, как запалом подпалили, и я заорала на него:

— Ты видишь лишь часть, оторванный пласт поверхности. Я же вижу основу. Тебе не понять! Никому не понять! Никогда!

Руки расслабил. Расцепил. Выпустил меня.

Я перестала бунтовать, сжалась, плечи осунулись, ноги подломились. Разум приходил в норму, я начала осознавать безвозвратность своих действий и собственную безалаберность. Теперь в крови блуждал страх и паника, зацепляя струны моей души.

Его лицо потеплело, озабоченный голос, смягчившись, шепнул:

— Слышишь?!

Я подняла пасмурные глаза. Они у меня — тусклые, словно затянутые льдом. И всё, что я вижу — тьму.

— Я хочу, чтоб ты жила! — говорит он и берет меня за руку. Моя ладошка тонет в его ладони. Я чувствую, как жар его тела просачивается в меня и накрывает этим теплом, как волной в океане. Я смотрю в его глаза, их серьезность пугает меня.

Отворачиваюсь, растворяя взгляд в панораме города. Я ошеломлена. У меня пересохло в горле. Что-то жжет в груди.

Вдруг, он бесцеремонно приникает ко мне и, прислонив мою голову к себе, начинает гладить, точно ребенка.

— Не думай, — шепчет он, — просто живи.

Я чувствую, как колотится его мотор в груди. Я чувствую его решительность. Я чувствую, как бьет ключ его жизненной энергии, как он разливается по его телу и заполняет каждый его угол. И я питаюсь им. Краду и изымаю всеми клеточками тела без остатка.

Не знаю, сколько прошло времени. Но вокруг ничего не менялось, словно, всё застыло и замерло. И лишь приглушенное эхо дребезжащего у подножия города, напоминало, что мир вращается в своей цепи.

— Скажи, а как ты узнал, что я здесь?

— Почувствовал, — он отпрянул от меня, чтобы я полностью попадала в его поле зрения.

— Медиум? — строптиво спросила я, ко мне возвращался скептицизм.

— Человек, наученный горьким опытом.

— Спасибо… — вздохнула я, задержавшись на секунду: — вовремя остановил.

— Пожалуйста, — сказал он, затолкав руки в карманы. И вполне добродушно проворчал: — Надумаешь что-то подобное, будь любезна, предупреди пораньше.

— Ладно, попробую.

На мои слова он улыбнулся, но актерское преображение вышло не естественным, каким-то перегруженным. Может, он и хотел показаться бесстрашным спасателем, но внутри его потряхивало, явно, не хило, как впрочем, и саму меня.

Назад мы возвращались в полном молчании. Он смотрел мне в лицо, я — строго в сторону.

«И что я только делаю?» — раздумывала я, перебирая насущность событий в дебрях памяти. Ведь, словно и не я, а кто-то вел и подталкивал меня к опрометчивому шагу. Всё это, может, и бред чистейшей воды, но всё же я себя так чувствую, а скорее, просто не хочу признавать свой наиглупейший поступок из всех поступков. Потому, как единственная мысль, которая пришла мне в голову, чтобы изменить сложившуюся ситуацию — это выбросить себя, как мусор за борт жизни. По-моему, я заигралась в обиженную девочку, имея столько всего за пазухой, я упорно стараюсь сжечь за собой все мосты.

И к чему меня это приводит? А к тому, что я здорово проштрафилась во всех своих начинаниях, ибо не так сложна жизнь, как её усложняем мы.

Зачем ты уходишь от счастья, безумная?! Продолжай свою жизнь вопреки всему!

Ведь, всё то, что ты так ищешь — это те люди, которые входят в твою судьбу, протягивают тебе руки, отдают и принимают в тебе все твои стороны.

Оттаянная жаром мыслей, я переступила разделяющий барьер и, заняв позицию напротив Нейла, подняла голову:

— Спасибо…

Озадачившись, он повел головой:

— За что еще?

Помедлив, я прошептала:

— За тебя…

18 Еще раз, еще один шанс

Я буду говорить откровенно, злобно и чересчур пессимистически — достало это место. Серьезно! Эти люди… каждый день меня морально и физически насилуют. Я становлюсь безумной. Каждый час превратился в ожидание. Но я не знаю, чего жду, и скорее всего, это не есть хорошее. Ведь только мелочи вокруг и никакого величия. На улице остатки грязного снега, солнце за тучами, не видно неба, сплошная серость. Всё это заставляет уйти в свой мир, в котором нет даже снов. Там пустота, и давящие мысли об операции.

Обычно, я не даю страху поглощать меня и быстро нахожу причины и поводы, чтобы не бояться. Но не сейчас. Почему-то, вот уже несколько дней внутри меня живет отдельная часть, которая ужасно боится.

Боится потерять, порвать ниточку, которую только что нашла, в которую днем за днем вплетаются всё новые и новые нитки, чтобы все стало крепче.

Я страшусь потерять общение, боюсь потерять доверие и понимание — именно то, в чем я так сильно нуждаюсь. Я боюсь потерять способность жить…

Последующие несколько недель шла подготовка к операции. Проводили лабораторные исследования: рентгенологические и ультразвуковые; брали анализы; постоянно делали кардиограмму и всё в таком вот аспекте.

В перерывах я занималась одним и тем же: ела, пялилась в телевизор, лежала под капельницей, ходила в туалет, переписывалась в сети, спала, утром просыпалась и всё начинала сначала.

Тошнота.

Затем, на очередном консилиуме врачей, на основании всех анализов и исследований, определили стратегию проведения моей операции.

Мама тогда только и повторяла: «в России такие операции люди жду годами, а у нас всё в течение месяца. Хвала всевышнему!».

Однако я, как-то, не сильно стремилась запомнить в каком порядке меня должны разрезать. Честно говоря, мне это уже будет малоинтересно, потому что в это чудесное время я буду спокойно спать и не факт, что очнусь.

Операцию назначили через две недели — на седьмое мая.

Тогда же, в присутствие родителей, я подписала договор о согласии на необходимое хирургическое вмешательство и возможные последствия. Я не горела желанием, но выхода-то нет — либо под нож, либо в ящик. Такой вот расклад.

И, тут-то, за меня взялись основательно. Группа медицинского персонала, которая обязалась быть мне сиделками в послеоперационный период, приступила к разъяснению и обучению правильного поведения в этот отрезок времени. Я ощутила себя снова в школе, сидящей на самых скучных уроках. И главное, ведь, что не сбежишь.

Меня инструктировали: как следует кашлять, учили приемам глубокого дыхания, показывали, как применять прижатую к груди подушку, помогающую правильно дышать и унимать грудные приступы, обучали упражнениям, которые надо выполнять уже в послеоперационной палате, а также правильному дыханию с помощью не только мышц грудной клетки, но и диафрагмы. Но, это еще была малая часть из того, что мне приходилось терпеть. Помимо всего, я теперь существовала по новому графику приема диетической пищи и лекарств, которые увеличились, чуть ли, не в три раза. Так, что мой бедный желудочек вынужден был выполнять функцию внутриутробного склада для медикаментов.

Мне же хотелось столько запретного: шампанского, сливок, клубники, мандаринов, кофе гляссе, поджаренного зефира и молока с топленым печеньем, перчика чили, меда. Да и вообще делать — что хочу, когда хочу и в тех местах, где пожелаю.

Так, в один из дней, когда меня в очередной раз запрягли обниматься с тренировочной подушкой, я не выдержала. Решила: пусть все катится к чертям! Вскочила. Откинула эту обузу от себя подальше. И скинув с ног тапки, на носочках стала вращаться по периметру зала, повторяя танцевальные движения «Сальсы», которые подсмотрела из роликов на «Ютьюбе». Вот смеху-то было! Потому что, покрутившись тут, я пришла к выводу: а площади-то маловато, чтобы, как следует зажечь, да и зрителей негусто. Не раздумывая, сразу переместилась в коридор и вдобавок, стала напевать, да прищелкивать пальцами в такт телодвижениям.

Вот здесь-то и началась масштабная эпидемия, переросшая в настоящий флэшмоб.

Танцевали — все! Народ подтянулся поглазеть у кого очередной заскок, но втянулся по полной программе. Таким вирусом мне было приятно себя ощущать! Подключились пациенты из соседних палат: девочка двумя годами младше меня, с ишемической болезнью сердца, поставила на повторное проигрывание рингтон — «Shakira — Whenever, Wherever». Таким образом, мне больше не требовалось использовать голосовые связки. И я полностью погрузилась в свои па: двигала бедрами, махала руками и крутилась по проходу. В этот момент присоединился пацан с дефектом в перегородке, пару подростков с пролапсом митрального клапана, медсестры из дежурки, мои мучители и даже задиристый дедушка после инфаркта миокарда, в сторонке размахивал в такт музыке костылем.

В общем, картина такая: кто может, отчеканивает вместе со мной, кто не может, около стенки хлопает в ладошки. Отлынивающих нет!

Я счастлива так, как будто, только что в подарок получила весь мир. Но в нем кое-кого не хватает… Действительно, и нужно-то совсем немного — человек. Именно тот, который запал в душу. И я иду за ним.

Уплывая в танце, сквозь лица, смазанные стеной, я вихревым столбом пронеслась до кабинета — доктора И.

Раскинула руки и, кружась вокруг собственной оси, навострила лыжи к нему.

Но, не тут-то было. Когда из берлоги с табличкой «главный» — вылез медведь.

— Что здесь происходит?! — крякнул он, оглядев меня, а потом и остальных нарушителей спокойствия.

Медперсонал — притих. Но остальным-то терять нечего, кроме, как больничной койки, а мне и подавно.

Я прислонила палец к губам и шикнула на него. Подбородок у него упал в шейную выемку, там и остался.

Я отвернулась. И сунулась в нужную дверь, а когда мыс стопы зацепил край двери — толкнула. Дрейфующей походкой вплыла в кабинет с вытянутой рукой в жесте-вызове, слегка поманивая пальцем. Мол: вставай, вставай!

Он так и сделал: пошел на встречу.

Я улыбнулась ему: интересно, помнит ли он еще тот день?

Закинула руку на его плечо и летящими шагами обвила партнера, вытанцевав вокруг.

— Эй, дитя, успокойся! — подал он голос.

Я надула губы, сложила их в букву «о» и выдула:

— О-ш-и-б-а-е-т-е-с-ь!

Следом, толкнув его бедром, объявила:

— Я давно взрослая.

Он улыбнулся уголками губ и, испытующе прищурившись, заглянул мне в глаза.

— М-м. Вечности не хватит, чтобы ты повзрослела.

Хотела высказаться, но он взял меня за руку и сжал, переплетя мои пальцы со своими — раскрутил. Я зашлась смехом.

Из коридора нарисовался главный блюститель порядка. Ни кто иной, как — главврач.

— Это чистая провокация! — импровизированно оправдался доктор И.

На что каменное лицо, хмыкнув, ответило:

— Чтоб через пять минут все по кроватям были!

Итан Миллер кивнул, после его ухода покосился на меня:

— Зачинщица?

Я покачала головой.

— И что же ты вытворяешь, неугомонное создание?!

— Живу! — отозвалась я.

С каждой минутой во мне крепло чувство собственности. И я подумала — с какой скоростью я должна жить, чтобы создать немного новых воспоминаний? По крайней мере, чтобы почувствовать, что в этой жизни я хоть что-то успела сделать, чтобы дотянуться до счастья и разделить его с дорогими сердцу людьми. Мне казалось, я всегда буду непоколебимой, но что-то случилось. Начала мечтать о вещах, которые мне никогда не будут принадлежать, и нашла своё счастье в том, чем никогда не смогу обладать.

Но когда, кажется, что ты в тупике, невозможно дышать, и нет выхода, в конце пути всегда есть просвет. Мы просто не замечаем очевидности.

Любить — значит, жить в аду и сгорать каждый день, как пламенная свеча, охваченная огнем маленькой спички.

Пусть, даже это, так называемая — безответная любовь.

* * *

Сестра лежала поперек больничной койки, сучила ногами и вырисовывала пальцем ромбики на пододеяльнике. Я же, приковав себя к книге, с интересом пожирала глазами бестселлер прославленной ирландки Сесилии Ахерн — «P.S. Я люблю тебя», когда услышала:

— Он тебе нравится?

Я подняла на неё взгляд:

— Кто?

— Нейл!

Я перевернула страницу:

— С чего бы?

Она перспективно скосила глаза на тумбочку, где красовался букет.

Повода скрытничать не было, я сразу ответила:

— Обычный знак внимания… больному.

Она насупилась, выдав:

— Жестоко… я-то подумала, что вы… После того, как оказалось, что он и ты… — Она глубоко задумалась.

— Мы, что?! Пациенты одной больницы? Не смеши меня, ладно?

Она ненадолго умолкла, пока подползала по-черепашьи ближе ко мне, сидящей с подтянутыми к груди коленями. И приткнувшись к ним подбородком, невинно проговорила:

— Значит, не нравится?! Совсем? Даже, ни капельки?

В этот момент, я провела подушечкой пальца по краю страницы, словно отмечая, что добралась до двадцать второй главы.

— Ну, может… — сказала я уклончиво, подумав: как друг.

— Тогда, как на счет того, чтобы с ним встречаться?

— Встречаться?! — я прекратила чтение и рассмеялась. — Если бы! У меня нет уже времени, чтобы играть по правилам, ведь так? Переспать — возможно.

— Серьезно? — её сапфировые глаза изменились до темного синего оттенка. — Хочешь, я пойду, обсужу это с ним?

«Вот это да!» — подумала я, вложила закладку и сомкнула книгу. Она явно получает огромное удовольствие от нашего разговора, а я ей подыгрываю.

— Хочешь, я позвоню директору твоей школы и скажу: «у Алины М., ученицы десятого класса, роман с учителем по театральному мастерству?!».

Она хмыкнула:

— Нет такого! — И тут же взялась за мою личность: — А хочешь, я скажу твоему доктору, что ты прячешь таблетки под подушку, а потом спускаешь в унитаз?!

— Хорошая мысль! — Я прямо воодушевилась, ей богу. В голову столько всего завалилось: — Хочешь, я не буду умирать? Останусь старой девой, перееду к тебе и буду терроризировать твоего супруга. В очередной раз, талдыча о том, что он забыл: закрутить крышку от зубной пасты, заплатить вовремя по кредитке, о вашей годовщине свадьбы, о твоем повышении на работе, о запланированном отпуске. За то, что не помог с выбором гномиков для лужайки и не заплатил садовнику, чтоб тот подкорректировал ваш газончик, за то, что пропускает родительские собрания, опаздывает на матчи вашего сына и пропускает балетные тренировки вашей дочери, за то, что не заметил, как выросли ваши дети. И за то, что запретил дочери целоваться и назначил ей комендантский час, а сам прыгал, как заяц, когда сын первый раз поцеловал девушку и пришел к нему на откровенный разговор. Ну, как?

— Хочу, — говорит она, — пусть так всё будет! — И обнимает так крепко, что мне кажется, что кости издали странный хрустящий треск.

— Ясен пень, — вздохнула я, вновь погружаясь в чтение.

Секунды конфисковали минуты, которые поедали часы, а те в свою очередь забирали дни. Всё текло своим чередом. Оживало, плодилось, развивалось и умирало.

За два дня до моего официального расчленения, ко всему прочему, назначали — премедикацию. Для того, чтобы снять психологическое напряжение, оказать седативный эффект организму, а также, уменьшить бронхиальные секреции и усилить анестетические и анальгетические свойства наркотических веществ, которыми меня напичкают в день операции.

Достигалось всё это применением комплекса фармакологических препаратов: транквилизаторы, нейролептики, атропин, метацин и антигистаминные препараты.

Чувствовала я себя не то, что упокоёно, я парила, как наркоманка наяву. Потом спала, как беспробудный алкоголик, а потом блевала на очке от того, что мой организм решил, что такая добавка его не устраивает. Как будто, я от неё в восторге. Вот так и кочевала изо дня в день до часа операции.

Вторник, 7 мая.

Началось всё с утра.

По часам: 7:40.

— Милая, мы с тобой! — объявила мать.

Я закатила глаза.

— Это наша общая битва! — добавил отец.

«Сохраняй спокойствие… — приказала я себе. — Никакого нервного напряжения».

Сестра улыбнулась:

— Все хорошо, ты — справишься!

— Выглядишь лучше всех! — Майкл подмигнул из-за её плеча.

Нейл появился в дверях с шикарным букетом орхидей.

Все теперь знают правду, чтоб их! И побросав свои дела, толпятся около меня. Моральная поддержка? Чушь. Это — морока и груз. Может, прямо сейчас сказать всем «прощайте», прикрыть глазенки и сдохнуть. Сюрприз.

— Снова цветы? — я облизала пересохшие губы. Изверги врачи запретили пить.

— Да, — ответил он тихо.

— Спасибо, — буркнула я, стараясь сдержать смех.

«Столько веников, как на похоронах. Готовятся уже заранее?» — думаю я.

— Как ты?

— Хуже некуда, — я принялась щёлкать переключателем. На экране замелькали фигуры.

Можно зажать голову руками и стонать: боже мой, боже мой.

Где то в подсознании всё время мысли об операции. На душе не по себе — ненужные образы внедрились и туда. И страх. Я гоню их. Еще будет время…

Через полтора часа.

— Здравствуйте, — войдя, поприветствовала с улыбкой медсестра. — Здравствуйте! — собравшиеся в палате люди продублировали невпопад одно и то же слово.

Я же, заметив в руках медицинского надзирателя поднос с двумя лотками и набором шприцев, пакетиков, скляночек, промычала:

— Ну, и кто не запер дверь? Вызовите охрану.

— Не думаю, что это сработает, — ответила она и, подобравшись ко мне, шепнула: — Начальник отдела охраны — мой парень!

— Сочувствую — призналась я. Её это позабавило.

— Нам выйти? — поинтересовалась мама.

— Мужской половине следует, чтобы не стеснять пациентку. Остальным в этом нет необходимости, если вы не боитесь уколов, — ответила она, поворачиваясь к кроватной тумбе. — Ох, — выдохнула. — Цветы придется убрать, — предупредила она, смотря на родителей. — Не положено. Никаких посторонних предметов после операции.

— А, сейчас унесу, — мама торопливо вскочила и приступила судорожно хвататься за растения, как будто, узнала, что их запах заражен.

Это вызвало у меня приступ хохота.

Мама и медсестра переглянулись.

— Я думаю, это подождет, — ровным тоном отчеканила медработница, одарив благосклонной улыбкой за освободившееся место, куда и поставила набор медикаментов.

— Душ приняли, зубы почистили? — обратилась ко мне.

Я поморщилась, как при зубной боли:

— У меня что, запах изо рта?

— Нет, но я обязана уточнить, выполнили вы указание по предписанию?

— Да — буркнула я.

Она снова улыбнулась:

— Хорошо.

Я шмыгнула носом, обратив внимание, что она натянула перчатки и открыла упаковку со шприцом.

— Что вы в меня вколите?

— Инъекции: атропин сульфата, димедрола, диазепама.

— Звучит ободряюще…

— Будьте любезны, — она тонко намекнула на папу и двух братьев. Те понимающе кивнули и удалились.

— Начнем, — её голос прозвучал деликатно и мягко. Она помогла занять мне нужное положение на боку с согнутыми бедрами и коленями.

— Мари, а почему я раньше вас не видела? — поинтересовалась я, прочитав имя на её карточке.

— В больнице много отделений, вот нас и перебрасывают — то туда, то сюда.

— Ясно.

— Не переживай. Я своё дело знаю. Больно не будет, — пообещала она, а я подумала: сколько еще у этой девушки в запасе форм улыбчивости?!

Действовала она и правда профессионально. Собрала шприц и положила в стерильный лоток, далее сверилась с листом назначения, вооружилась стерильным пинцетом и, обработав спиртовым шариком горловину — вскрыла ампулу. Набрала оттуда бесцветную прозрачную жидкость в шприц, выпустила воздух и отложила.

Взглянула на меня и засекла, что я отмечаю её движения. Но, опять же, лишь тоненько растянув губки, продолжила работу: сменила перчатки, обработала ватным тампоном со спиртовым раствором, а затем, сбросила его в лоток для отработанного материала.

— Хорошенькое начало дня, — прошипела я, когда Мари повернулась ко мне с иглой.

— Расслабь мышцы, — приказала она, обрабатывая центробежно мою ягодицу.

На что я сразу брякнула:

— Слушаюсь и повинуюсь.

Секунда. Легкий прокол. И пункция сделана.

— Вот и всё, — доложил её голос, — как самочувствие?

Немного помолчав, я проворчала:

— Неописуемо.

В этот момент, мама облегченно вздохнула, наверняка подумав: раз я способна на гаденький сарказм, значит все в порядке.

Я драматично распласталась на матрасе, задрав голову к потолку.

Мари собрала все использованные принадлежности и, задержавшись, проинформировала:

— Выключите все мобильные устройства и уберите их. У вас есть около двадцати минут, потом за ней придут и отвезут в операционную.

Женщины понимающе обменялись взглядами. И едва за Марией захлопнулась дверь, выгнанные изгнанники заняли прежние места.

Скосив на них оба глаза, я не удержалась от ехидной шпильки:

— Вам обязательно торчать надо мной, подобно изваянию?

— Да! — заверили меня голоса, пока мама расправлялась с моей техникой — обесточивая её.

И тут я задумалась — не слишком ли я тороплюсь с пропащими выводами? Накрутила, навела себя на дурные мысли и теперь катаюсь в них, словно в масле. Но. Я столько раз была свидетелем того, как мои чувства обманывали меня, уверяя, что всё выйдет так, а всё всегда выходило иначе. Интересно, а как на этот раз?

— По правде говоря, — со вздохом произнесла я, в груди отозвалась боль. — Даже, если у меня не было возможности выбирать, откуда начинать свой путь, я хочу выбрать, где его закончить.

Тишина со свистом рассекла воздух в палате. Все вскинули на меня ошеломленные взгляды и затаили дыхание.

Несколько секунд спустя, набравшись сил, я озвучила:

— Я не хочу лежать и гнить в Земле, не смотря на религию. Я не потерплю, чтоб какие-то мерзкие черви ползали по мне и объедали мою плоть. Даже, если исходить из того, что я буду трупом, и ничего не буду чувствовать, от одной мысли уже сейчас тошно становится. Нет, вы только представьте, что я — завтрак, обед и ужин для червей, бактерий и прочей паро-клеточной гадости. Фу. Мерзость. Нет, уж! Я не хочу. Нет. Я настоятельно требую, чтобы вы меня кремировали. Вы же не хотите, чтоб после смерти я осталась, и в виде призрака пугала бы вас всю оставшуюся жизнь!?

— Полина! — мать пробивает меня насквозь своим исстрадавшимся взглядом.

Вот, опять слёзы. А что я такого сказала? Выразила последнюю волю.

— Я же… — начала я, но меня оборвали.

— Не смей даже! Поняла?! Я запрещаю! — громогласно приказала она.

Больше никто так и не проронил ни слова.

В палату постучали и вошли: санитары и операционная сестра.

— Пора. Вы готовы? — сказала та.

— Нет, — ответила я. — Перенесем?

Она, не оценив моего расположения духа, сразу поторопила всех за дверь.

— Можете дать одну минуту? — донесся голос Нейла.

Операционная сестра с резонным недоумением, изучив его с ног до головы и подумав о чем-то своём, поинтересовалась:

— Обсудить позже нельзя?

— Мне надо сейчас.

Скривив половинку рта, она выдала:

— Но — только одну.

И с пугающей оперативностью оставила нас наедине.

Нейл, как-то странно посмотрел на меня, а потом, сглотнув слюну — наклонился. Его взгляд столкнулся с моим.

Я изогнула бровь:

— Не советую делать то, о чем потом пожалеешь.

— Я не…

— О'кей. По-другому: не делай то, о чем пожалею я, а бумерангом — ты.

— Почему?

— Ну, давай разъясню: я та, у которой нет свободы, и да, — я жажду глотка воли. Но, это — совсем не то и я совсем не та.

Он бессильно сжал кулаки:

— Я бы умер за тебя.

— Не глупи, — я дернула его за штанину. — Никто не должен умирать за кого-то другого. Я это поняла. У каждого из нас свой срок.

Он едва кивнул. Его губы склонились к моей щеке прежде, чем я успела вычислить, что за нами отварилась дверь.

Кое-кто заинтересовано уставился на Нейла, а он, оторвавшись от меня — оглянулся. Теперь они уставились друг на друга.

— Человек с портрета, — сказал Нейл.

Оппонент, стоящий перед ним, естественно не разгадал, что имел в виду незнакомый парень. Но, вот Нейл-то догадался, кто прибывает у меня в голове. И приблизив своё лицо к моему лицу, торжественно заявил:

— У тебя и, правда, хреновый вкус!

— Пожалуй, что так, — согласилась я, наслаждаясь каждым поворотом этой сценки.

— Ну, я благословляю тебя.

Я залилась веселым хихиканьем.

Нейл двинул из палаты. Потом, остановившись напротив моего врача, кинул в него острую реплику:

— Чтобы не случилось, не позволяй ей умереть!

Тот же, проводив его бестрепетным взглядом, подступил ко мне.

— Доктор, — обратилась я, — человечество сходит с ума!

В следующую секунду меня повезли в операционную.

Вслед за скрывающейся каталкой в проходе операционной, мама, перекрестившись, проговорила:

— Господи, спаси, сохрани, да помоги нам!

Операционная.

Свет в глаза. Чужие голоса. Шоу экипировок и масок. Вокруг команда лекарей и ассистентов, облепивших меня, как стая хищных птиц-падальщиков.

Но он тоже здесь. И я смотрю на него — втихаря разглядывая и улыбаясь от лёгкой радости, что он рядом.

Мне вводят ряд препаратов, проделывая последние приготовления.

И пока я еще в сознании, я решаю немного поговорить.

— Знаете, — обращаюсь к маске со знакомыми глазами. — Это плохая идея позволять моим родственникам топтаться под дверями.

— Сюда им нельзя, — отвечает «маска», как будто, я глупенькая и сама не понимаю этого.

— Вы не поняли, — повторяю я, — их даже в больницу пускать было не надо! Так что,

если со мной что-то случится, вы — труп.

— Этого никто не допустит, — в разговор влез «светило» медицины. Я тут же укорила его достопочтенность:

— А подслушивать нехорошо!

Он по-доброму ухмыльнулся:

— Больше двух говорят вслух!

«Ну что ж, замечательно!» — подумала я и ляпнула:

— Может, вы все выйдите?!

По комнате послышались дружные глухие смешки.

— Вот приведем тебя в порядок и вместе отсюда выйдем, — он твердо возразил.

На что я, скаля ему зубы, трелью пропела:

— Удача приходит и сидит на моем плече, разговаривает со мной. Я ей верю, хотя, чаще она попросту со мной играется.

Он вовсе не удивился. И молча, отступил на шаг, уступая место анестезиологу.

Руки в перчатках рутинно выровняли мне локтевой сгиб, подложив под него специальный валик. На руку выше места пункции наложили венозный жгут.

— Сожми и разожми пальцы кисти, — отдал указ прокуренный бас.

Я не успела испугаться, как мне стандартно пунктировали периферическую вену, и начался мониторинг работы моего сердца и дыхания.

Следом подогнали и подключили наркозный аппарат.

С полным изнеможением я оглядела то, что позволял узреть лежачий взгляд. Призадумалась, а затем, словно со стороны, я услышала, как произношу:

— Знаете, а всё это место — Титаник, а люди в нем — пассажиры. Вопрос лишь в одном, кого найдут в списках выживших?

Сразу же почувствовала на себе мощные, гипнотические и расчетливые взгляды без эмоционально настроенных медиков. Они уже переключились в стадию роботов, точно знающих, что будут делать и в какой последовательности.

Голос у меня дрогнул, я приостановилась, чтобы оправиться. Опустила веки и ухватилась за шелковую ниточку, ведущую к самообладанию, закончила:

— Как думаете, я там окажусь?

Ответ дал Итан Миллер, оттянув маску и широко улыбнувшись:

— Ты будешь в первой строке этого списка!

Я скорчила ему рожицу, показывая, что у него на этот счет преумножен энтузиазм.

После этого, анестезиолог поднёс к моему лицу пластиковую маску и попросил спокойно дышать через неё. Это был ингаляционный наркоз. И я знала, что выключусь примерно через одну-две минуты. Однако, наряду с этим, упорно продолжала генерировать великие идеи, как обмануть действие препарата и под шумок уползти отсюда. Но, иммунитет не вырабатывался, и я плавно впадала в состояние опьянения. Всё отчетливее ощущая, как изменяется — сознание, пульс, дыхание, состояние фокусировки зрачков, тонус и чувствительность мышц, общие рефлексы.

И теряя ориентацию в окружающей обстановке, находясь в дремотном состоянии, я уловила телепатически.

— Оставайтесь со мной, Полина, — настойчиво повторил Итан. — Ставь на жизнь.

«Конечно», — прошептала я, поглотив слова в себя.

Потом всё вокруг озарила яркая белая вспышка и наступила кромешная тьма.

Я провалилась под общим наркозом в глубокий сон, без сновидений…

19 Такие люди, как мы — в вечной борьбе с самими собой

Со сбитым с резкости взглядом, вяло шевелящимися конечностями и подсоединенной дыхательной трубкой, я пробудилась и попыталась идентифицировать местонахождение своего тела. Невероятно. Но, оказалось, оно в палате интенсивной терапии, а не в морге или гробу, как я ожидала.

Чувствовала я себя жутко неприятно и дискомфортно, першило и точило в горле, мучила жажда.

Над моей головой сразу возникло лицо, состоящее: из двух точек, дуг, одного ромба и какого-то странно кривого прямоугольника. Приглядевшись, поняла, что этот набор черт принадлежит операционной сестре, которая все время караулила меня, наблюдая за давлением, пульсом и температурой тела.

Мне показалось или её рот задвигался? Нет, не показалось. Голос прозвучал для меня глухо, но порядком воспринимаемо:

— Ты очнулась после операции. Сейчас ты дышишь через аппарат, поскольку после наркоза была слишком слаба, чтобы дышать самостоятельно. С ним ты не можешь разговаривать. На вопросы отвечай кивками. Один кивок — это да, два кивка — это нет. Понятно?

Вопрос — за кого она меня держит?! Мне вроде, как операцию не на мозгах делали, чтоб сомневаться в моих умственных способностях и смотреть так, словно я умственно отсталая.

— Ты слышишь меня? — повторила она, заметив нулевую реакцию.

Я легонько кивнула.

— Ощущения сухости во рту, першит в гортани? — она замолчала, оставляя время для кивка.

Я её этим удостоила.

— Это временное ощущение, пройдет после извлечения аппарата. Относись к этому спокойно, старайся ровно дышать.

Я сузила глаза, думая — сама-то пробовала?! Она сделала вид, что её это не впечатлило, и продолжила допрос.

— Небольшая пульсация боли в области груди и разных частях тела?

Мах головой. И — очередная галка в дневник наблюдения.

— Характерное ощущение, не волнуйся. Тебе дают обезболивающее средство, при необходимости дозу увеличат.

Она отложила бумаги и склонилась надо мной. Я прикинула, что может мне, стоит уже начать паниковать, как красной шапочке при сером волке?

— Сейчас я отсоединю устройство, — сообщила она, — старайся глубоко дышать, но с медленным вдыханием воздуха.

Я моргнула. Почувствовала, как выдрали трубку и нацепили канюлю на корпус носа. Самостоятельно задышала. И вот загвоздка — не помню, что случилось после.

Усталость. Слабость. Тяжесть век.

Хлоп. Хлоп.

Шум в ушах и голове.

Спутанность сознания.

Пелена перед глазами. Расплывчатые очертания предметов.

— Где я? — хрипит мой голос, но я говорю.

— Всё в порядке. Успокойся. Видишь меня? — говорит мягко женский голос.

— Мари?!

— Да, я.

— Что со мной? — боль в гортани.

— Всё хорошо.

— Я ничего не помню, что случилось?

— Упало давление, но не беспокойся, сейчас всё нормализовалось.

— Я ватная и сонная, — шепча, я жалуюсь.

— Это последствия общей анестезии, пройдет в течение суток. Я рядом, как и врач — буду дежурить круглосуточно, так что, скучать не позволю!

— Ободряюще… — протянула я и меня начало рвать.

Мария экстренно, но аккуратно повернула мне голову на бок, ко рту подставила лоток. Мне было неудобно, и она, сообразив, тут же заменила его на полотенце. Я пыталась остановиться, но тщетно.

— Не сдерживайся, — сказала она, поглаживая мою спину, — я всё уберу.

Когда желудок прекратил извержение, она помогла удалить из полости рта остатки рвотной массы и протерла мои губы влажным тампоном.

Мне было отвратительно и внутри всё клокотало от беспомощности.

Через три часа, при затекших конечностях и постоянных обжимок с тарой, куда я отхаркивала мокроту, я попросила помочь мне поменять положение.

— Так удобно? — поинтересовалась сиделка, поднимая головной конец функциональной кровати.

— Вполне, спасибо.

— Хорошо. — Она закрепила механизм.

Тут я обнаружила, что могу уверенно двигать руками и ногами. И подумала — приятно быть способной хоть на какие-то действия, без посторонних вмешательств.

— Мари, а у тебя есть зеркало? — спросила я, любуясь отекшими и слегка посиневшими пальцами. Это часть жидкости из кровеносных сосудов перешла в ткани, а, следовательно — отеки под глазами должны быть еще хуже.

Она отрицательно покачала головой:

— С собой нет, но я могу принести позже.

— Я очень страшная, да?

— Ты видела нашу операционную сестру?

Я утвердительно кивнула. Ч-ч-ерт! — уже привычка.

— Тогда, о чем речь?!

Я засмеялась, но издала лишь хриплый стон, больше похожий на скрип ржавых петель. И тут же, умолкла — стало больно.

— Осторожно, — заметила моя собеседница, — пока рановато.

Я откашлялась, в голосе прозвучал досадный фатализм:

— Поздновато-то не будет?

— Знаешь, милочка, я такие разговоры не терплю! — Вид у неё стал серьезным, но глаза по-прежнему горели детским азартом. — Будешь так говорить, отшлепаю по попе!

Я хило улыбнулась и уставилась в пустоту. И как-то, незаметно сомкнула глаза, словно меня куда-то призвали. Провалилась.

— Я уснула? — спросила я, приподнявшись от подушки.

Сидевшая на стуле — Мари, тоже поднялась, чуть заметно зевнув:

— Ага.

— В этом-то шуме?! — сказала я, намекая на пикающие аппараты.

— Снотворное.

— И чем меня еще накачивают? — я выгнула бровь.

— Всем необходимым. — Она улыбнулась.

В помещении потрескивали лампы освещения. За окном была темень.

Я помрачнела:

— Сколько времени?

Она ответила сразу:

— Почти десять, хочешь немного попить?

— Да, то есть, я хотела бы для начала узнать, мои родители здесь?

— Силами медперсонала, — она подмигнула мне, — их отправили по домам.

Я выдохнула:

— Славу богу! Можно мне воды?!

Она куда-то упорхнула и, вернувшись, протянула мне бутылочку с дозатором.

— Вот, спасибо, — сказала я, сделав пару маленьких глотков.

— Хочешь, я могу почитать тебе? — поинтересовалась она, принимая из моих рук сосуд.

Я с сомнением покачала головой: грудь горела, обжигая изнутри, на мне, словно рвались — то плоть, то кости.

— Помоги, пожалуйста, мне лечь, — прошептала я.

Приведя кровать в горизонтальное положение, Мари задержалась надо мной, потому что, я уцепилась за полу её спецформы.

— Кажется… — я начала тяжело дышать, — моя история окончится именно здесь и именно так.

Из какого-то подземелья вмиг донесся укорительный протест: — Придумай что-нибудь другое!

В конце чего, послышались шаги, и я стала ждать, когда их обладатель ко мне подойдет. Но…

Мир стремительно потемнел.

Моё повторное пробуждение началось рано утром следующего дня. Я проснулась, потому, что у меня страшно затекла шея, и стало гудеть в ушах. Но мертвые ведь не ощущают ничего? Тогда?! Я подозрительно открыла один глаз, затем принужденно, для четкости — другой. И уже с обоими широко распахнутыми очами, я обнаружила себя в стационарном отделении.

— Привет, — сказал доктор И. — Как спалось? — улыбнулся.

Я подняла брови:

— Я что, не умерла?!

— Это при стабильности-то состояния? — хмыкнул он.

— Так, я — жива?!

— Жива, насколько жив я.

Я цокнула языком, вздернула голову и проскрежетала:

— У моего сердца «черный юмор»…

— Сильный дух искал себе трудности, чтоб убедиться в том, что он силен, — деловито изрек И.М.

— Вот, только, давайте без ваших проповедей. Переключитесь в режим врача.

Он повиновался:

— Всего лишь подъем температуры, обусловленный раной и реакцией организма. Сейчас держится на 38.2, но постепенно снизится.

— «Всего лишь…» — процитировала я, помассировав виски.

— Поболтаем?! — он уселся на край палатной кровати. — Жалобы?

Я сощурила глаза:

— Одна — сползите отсюда.

— Отклонено! — сказал он и сделал вид, что поудобнее устраивается.

— Да, вы просто хам.

— Учусь у мастеров.

— И наглец, к тому же.

Он сел ко мне вполоборота и улыбчиво дернул уголком рта, но я покачала головой.

— Кожа и видимые слизистые обычной окраски, — он стал вслух заполнять журнал состояния: переводя глаза от меня к аппаратам. — Дыхание везикулярное, хрипов нет; тоны сердца ритмичные — семьдесят три удара в минуту; Язык? — он наставил на меня автоматическую ручку.

Я высунула и показала.

— Так… язык влажный, чистый, — зафиксировал он.

И тут я решила его подколоть:

— А вкусовые качества тоже снимать будете?

У него глаза по-мальчишески вспыхнули.

— Так будете или нет?! — я поспешила хулиганским тоном повторить, пока он не отошел от этого эффекта.

— Нет, — ровно ответил он, к моему разочарованию. — Это лишняя информация.

— Ну, как хотите, что дальше?

— На сегодня всё, — его рука ласково потрепала мою макушку, — отдыхай.

Я застонала от возмущения:

— Знаете ли… Вы просто…

Он открыл дверь и обернулся ко мне:

— Назначение: режим палатный!

Я нахмурилась. И подумала — чем бы запульнуть ему вслед.

Таким образом, утро закончилось хуже некуда.

— У тебя усталый вид, — шептала мама, сидя неподалеку от больничной койки, и убаюкивала меня своим голоском.

— Да? А я не заметила, я то и делаю, что сплю.

— Врачи говорят, что послеоперационный период протекает благоприятно.

«И как она может судить по прошествии всего-то трех дней!» — я мысленно поражалась.

— Да? Раньше некоторые утверждали, что Земля плоская и покоится на трех китах, а те на черепахе… — враждебно отсалютовала я. — Вот и верь людям.

— Хочешь дольку киви? — с полной невинностью мать ушла от выпада.

— Нет, спасибо, как-то не лезет в меня еда.

— Это естественно, что вначале аппетит понижен, но постепенно нормализуется. Тебе сейчас необходимы: фрукты, овощи, злаки. Кусочек?

— Мам, — возмутилась я, набирая воздух. — Пойми, я не могу! Меня и так, прошлые ночи и дни, только тошнит, грудь болит, голова трещит. И единственное, что я сейчас желаю — это впасть в стазис, а не напихаться едой, чтоб через два часа снова развлекаться рвотными позывами. Уж, извини, но есть, я не буду и точка!

Раздался тяжелый вздох и последовало:

— Так нельзя, немного, но поесть необходимо.

«Я что, на инопланетном языке разговариваю?!», — подумала.

Она отставляет тарелку и открывает коробочку с пудингом, зачерпывает кремовую массу и подносит ко мне ложечку:

— Открой ротик?

Ну, что сделаешь, когда такая забота?!

— Давай, не отвяжешься же! — буркнула я и протолкнула в себя шоколадную груду.

— Вот умница, — похвалила она меня, как грудничка, слопавшего детскую смесь и, не отрыгнув её. По-другому и не опишешь.

Я уже начала покорно настраиваться к пыткам едой, но ровно до тех пор, как:

— Ну, здравствуйте, — приветливо зазвенел голос, и лицо с улыбкой ввалилось в дверь.

— Мари! — чуть ли не вскрикнула я, посылая глазами сигнально-спасительные огни.

И тут же прикинула — интересно, с её смешком на мою реакцию, можно рассчитывать на помощь?

— Как вы тут?

— Мы нормально, — отозвалась я, и наигранно отчаянно застонала: — а вот я — не совсем.

— Потерпи, — сказала она, нагрянув над моей рукой, и в мгновение ока вколола мне что-то в вену.

— Ай… — мой вопль разнесся по палате. — Что такое больно колючее? Десерт? Добавка к ужину?

— Прости, это не от укола. Это лекарство, скоро пройдет.

— Ага, все вы так говорите, — надулась я, сжав локоть и потирая руку выше локтя. Сама же ничего уже не ощущала.

Она виновато улыбнулась.

Я, притворно выказывая возмущение, уставилась на неё, стараясь в полной мере продемонстрировать — «обиженных и оскорбленных».

— Что? Настолько больно?

— Да…

Серьезно озабоченным видом она начала размышлять:

— Странно, но уже должно было…

Я коварно растянула рот.

— Прикалываешься?

— Ага.

Действительно, хотелось мне просто подурачиться и забыть обо всём, окунуться в нирвану беззаботности. Потому, что иногда, это необходимо, как воздух, когда постоянно что-то давит и скребет в душе. А смех — всегда срабатывает, пока мы живы.

Вечером меня опять тошнило, и остатки пищи были с кровавыми пометками.

Шли недели, а вместе с ними и я, зачастую отставая днями. Моё время превратилось в крутящийся шар, повторяющий одни и те же движения.

Медперсонал постоянно мелькал перед глазами: следил за пульсом и давлением, брал анализы крови, делал перевязки, ЭКГ. Я сбилась со счета, сколько новых лиц я повидала за этот временной отрезок. Под контролем я упорно проделывала ингаляции и дыхательные упражнения для грудной клетки, которые назначали выполнять каждые два часа. Набор препаратов стал меньше и теперь мне их не кололи, а я их глотала: по три раза в день, горстями.

И в какой-то момент я поняла, что мне не выбраться из этой кабалы.

Мышечные спазмы и зуд в области ран терзали двадцать четыре часа в сутки. И не дай бог, я не сдержу чих, тогда всё, только выть, как волчара на луну. Просыпалась по ночам в поту, несмотря на то, что температура была нормальной, я хваталась за грудь, боясь, что грудина расползется, хоть меня и заверяли, что сшита я надежно. Но боли усилились и мне снова стали вкалывать обезболивающие. И всё же, мышечный ком в моей груди продолжал работать, а значит, я опять придавалась лишним опасениям.

И вот, на четвертой неделе реабилитационного периода, в отличие от многих других пробуждений, на сей раз дурного предчувствия у меня не возникло.

И в пятницу, на закате недели, дренажи были удалены, а еще через восемь дней — сняли швы. Раны зажили первичным натяжением.

«Чудо или замаскированные замыслы недуга?» — размышляла я в кабинете Итана Миллера.

— Несомненно, она продолжает лечение в кардиохирургическом отделении, — говорил он, отвечая на вопросы моих родителей.

— Ты о чем-то хочешь спросить? — воззвал его голос, заметив мою рассеянность и безмолвное движение губами.

— Да так, вот прикидываю, чем всё окончится-то? — сокрушенно заявляю я. Как в слёзной драме или тупой комедии, я склоняюсь к драме, а у вас какой вариант?

Он проигнорировал. Я так и знала.

— У вас еще есть вопросы? — обратился к моим родным.

Я уставилась в окно, решив пока не донимать его, и дать вдоволь профессионально побубнить.

— Что насчет нагрузок? — спросила мама.

— Естественно, физическая активность умеренная, избегать чрезмерных нагрузок.

И вот тут в мозгу щелкнуло, и я подчеркнуто медленно прокурлыкала:

— А как насчет с-е-к-с-а?

Цепкий пристальный взгляд:

— Если сможешь пройти триста метров со средней скоростью на беговой дорожке во время нагрузочного теста или подняться на один этаж без одышки, боли в груди, или слабости, то, пожалуйста. Половой акт возможен.

Я растянулась в улыбке до ушей. Значит, условие? Ну, ладно. Ха-ха. И хохот мой наполнил всё пространство. Не будем упоминать лица родителей, но, что в этом такого? Я же взрослая девочка… всякие мысли в голове роятся, особенно, в присутствие того, к кому у меня чувства, а шокировать людей — я вообще обожаю.

— Полина?! — вопрошает мать, явно не то, подумав… или то. Три ха-ха!

Прикидываться дурочкой у меня всегда выходило, я говорю:

— Просто интересно. Нет, ну, а что такого-то? Ведь, это атрибут человеческой жизни, в конце концов-то, вам ли не знать?

Моя мама стала пунцовой от смущения, как нашкодивший подросток.

И я порадовалась, что из-за моей ограниченной жизни, так сказать, мораль о сексе мне не читали, как другим детишкам «+ 16». Но, сейчас вполне могут, не знаю, но веселит меня это здорово.

Папа откашлялся, принимая невозмутимый вид. До меня дошло, что он понимал разговор с самого начала. Да, его английский стал за это время поразительно многообещающим. Но наигранное выражение, нечто в духе: «мол — это так, но я не знаю, о чем ты сейчас говоришь, и не признаюсь» — заставляют меня ехидно подхихикивать.

— Может, у тебя и кандидат на это имеется? — вдруг обрела мама голос. — Ну, что скажешь?

Я подавилась очередным шарообразным комком смеха. «Блин, ну, как сказать, — подумала я, скосив глаза на представителя фанатов белых хламид. — Может и так…».

— Не знаю, возможно, ли это, — фыркнула я, отбиваясь, — хотя… — Я играла в переглядки: то наставляя глаза на некую персону, то загадочно вращая ими по комнате в поисках чего-то незримого.

— Ушам своим не верю. Что ты несешь?! Что о тебе подумают, — перешла мама на русский язык, помотав головушкой. Она не была зла, просто не понимала, зачем я играю с такими вещами.

— Ладно, — закончил конференцию папа, хлопнув себя по коленям, — пора и честь знать.

Далее, он пожал руку врачу, мама кивнула, и они покинули помещение. Я же, задержавшись, сложив руки за спину и привалившись к двери — ладошками защелкнула её, а затем чинно произнесла:

— Ну, вы-то поняли, что я вполне серьезна?!

Ответа дожидаться не стала и в приподнятом настроении, гордо вскинув голову, ровной походкой выпорхнула за дверь. Кинула его с этой репликой одного. Пусть поразмышляет. Моя маленькая месть, какая никакая, а всё же — реванш за прошлый раз.

Наступало лето, принося с собой свет, тепло и целый водоворот событий.

Ночь с четверга на пятницу. Я в койке. Окно настежь. Духота в воздухе и в сумерках клубится лунный свет. Еще час — я двинусь по фазе.

Раннее утро субботы. Я в шезлонге. Нога на ногу, спиной к тени, лицом к солнцу — загораю.

Мысли ворочаются в моей голове и не дают по-настоящему забыться дремотой. Я вселяю в себя оптимизм: лето — это духота и пот; пляжи — это окурки в песке и инфекции в воде; парки — это клещи, собаки, пустые бутылки, затушенные костры от барбекю и бомжи по скамейкам; гулять вечером — цеплять маньяков и кретинов, мнящих себя в роли донжуанов и казанов; танцевать — стоптать все ноги и приползти домой с мозолями, упасть штабелем в кровать; колесо обозрения — идеальное место для преступления; прогулка на катере — качка, нос в пакете и желудок на изнанку, в довершение, можно утопиться; езда на велосипеде — слетевшая цепь, яма с крапивой, полет на асфальт, разбитые коленки; дача — шмели летают, стрекозы жужжат, а ночью гигантские мотыльки и надоедливые комары.

— Привет, — сказал Нейл, разглядывая меня с высоты своего роста.

Я удостоила его мимолетным взглядом:

— Скройся!

— Вижу, что меня тут ждали! — ухмыльнулся он.

Я сдвинула солнечные очки на кончик носа, и широко растянув рот в язвительной дуге, послала ему следующее:

— Добро пожаловать в клуб неудачников! Взнос за членство — болезнь средней тяжести, деятельность клуба — донимать всех без исключения, правило — никаких правил!

Он запрокинул горло и расхохотался, но за громким смехом последовал сухой кашель.

— Вот скажи, как можно умудриться заработать ремиссию в теплое время года?

— А… — протянул он, уставившись на лежак, стоявший в метре от меня. — Я просто решил, что тебе будет скучновато, — самоуверенно заявил он и подтащил деревянную опору ко мне. — А я джентльмен, — сказал и наставил на меня лукавые гляделки.

— И поэтому, ты жил в «холодильнике», вместе с арктическими пингвинами? — Я откровенно над ним потешалась.

Обе его щеки расцвели улыбкой. Он довольный бухнулся в шезлонг, заложив руки за голову.

Я не могла не поинтересоваться:

— Кто дает тебе пилюли счастья? Я тоже хочу!

— Спроси у своего доктора… — Отколол он, что вопросы у меня кончились сами собой. Слова набили оскомину. Он играл с огнем.

— Он не мой… — буркнула я, упрятав глаза за темные стекла.

Повисло молчание.

— Слушай… — начал он.

— Заткнись!

— Но, это что-то важное.

— Заткнись!!! — громко сказала я, давая намек, что посылаю далеко и надолго.

Он застонал от возмущения:

— Ты просто младенец, обижающийся на мелочи!

У меня дух захватило. У него природный дар доводить меня до точки кипения за секунды. Я села и начала говорить:

— А вот, что думаю я: вместо того, чтоб заниматься своими делами, торчишь тут за какими-то надобностями и злишь меня. Иди, — гаркнула я, — соблюдай свой постельный режим! Он зашевелился. Я стала надеяться, что победила в этом раунде. Но, не тут-то было. Он лишь перевалился на бок, чтоб лучше лицезреть моё опаленное яростью лицо.

— Знаешь, я никогда не любил азартные игры, потому, что они затягивают. Но в то, с чем играешь ты, я буду «играть» без правил и до победы.

Его слова я оставила без ответа. Сделала вид, что не знаю, о чем он. Но я знала. В этом-то и дело. Зачем нам это?

Жизнь — странная штука. Она обделяет нас, унижает, ставит на колени, отбирает последнее, но, даже заперев нас в водовороте отчаяния, посылает тех, кто протягивает нам руки помощи. И пусть у этих людей свои мотивы, методы и способы, но те, кому мы, действительно, не безразличны — всем этим вытаскивают нас, побуждая сбросить свою «старую кожу», и толкают к новой жизни. Итак, мы делаем свои первые широкие шаги на пути к «Раю», не смотря на маленькие ножки.

— Почему ты решил со мной познакомиться? — спросила я вдруг, после промежутка, за который я успела погрузиться в себя, а Нейл наковырять камушков и пометать их до борта здания.

— Насколько помнится — это ты предложила, а я согласился.

Я резко дернула головой:

— Нет, раньше.

Он задумчиво произнес:

— В сети?

— Да, — спокойно ответила я.

— Тебе многие писали, считай, что не прошел мимо.

— А по-честному?

— По-честному, — в его голосе прозвучала некая угрюмость, — тебе знать не надобно, — сказал он и запрокинул голову к лившемуся на нас свету.

Я последовала его примеру и откинула спину на лежак:

— Ты действительно — идиот!

— Почему это еще? — встрепенулся он, как ретивый конь.

— Вот, поэтому-то и идиот, раз понять не можешь! — язвительно выпалила я.

— Что-то я не…

— И поэтому тоже! — быстро перебила я, оборвав его.

Пара глаз с полным заторможенным видом была обращена на меня.

«Да! Мой организм послал неплановых «засланных казачков» в виде месячных и я зла, как стая волков, а тут еще и он, со своим покрывалом тайного противостояния» — отразил мой мозг, но рот, решив, что это уж слишком интимно — деликатно промолчал.

— Просто было время, когда мне было паршиво, — пробурчал Нейл, похоже, что тупо заполняя пробел в диалоге.

Я приняла самый обиженный вид, из тех, что были в запасе у мимики моего лица, так как, сносить завихрения его головы терпения не осталось. И высказалась:

— Раз говоришь, то говори прямо или не начинай вообще.

— Я и не начинал…

— Тогда и не продолжай! — я отвернулась, возводя бессловесный щит.

Разговор теперь было не склеить, с какой стороны не заходи. Мы напоминали два разных предмета, но для единой цели. Он — сухие дрова, а я — раскаленную топку. Вопрос в том, когда запустится процесс?

Я в курсе, что сама так часто себя веду. Но когда подобное отношение проявляют ко мне, меня доводит это до одурения, тем более, в этой ситуации мы не равноправны. Он втерся в мою семью, обаял мою маму, его брата кто-то занес уже в женихи моей сестре, папа, наверняка, в лучшие друзья после их баталий на исторические темы, а я открыла душу, хоть и неосознанно, а он, значит, отвечает «стеной». Вот, такое дерьмо!

— Эй-й-й… — глухо протянул он, похоже перебираясь на мой лежак. Вот же змей, исподтишка подползает!

— Ну, ни в какие ворота, — прошипела я. И тут же, не оборачиваясь, но скосив глаз, подцепляю деревяшку лежака и, напрягая мышцы — отталкиваю. Ну ладно, пытаюсь…

— Что ты делаешь? — изумляется его голос.

— Это ты что делаешь?! — весьма раздраженно отвечаю, нарушая забастовку своего молчания. И разворачиваюсь.

Его глаза изучают в моих открытую угрозу. И он спрашивает:

— Готовишься к войне?

— Занимаю самооборонные позиции, — грозно резюмирую я.

— Похоже, мы начали не с того…

— Нет, это мы закончили не тем, а точнее ты! — отпарировала я ему, словно плюнула. Что-то со мной сегодня не то и гормоны пляшут.

И тут он буквально ввел меня в стопорное состояние, сказав:

— Ты стала тем, кто побудил меня измениться…

Я только рот открыла, так сразу и закрыла. Похоже, наступал мой черед молчать. На его лице промелькнуло растерянное выражение, а потом:

— Мой отец властный человек. Они с дедом на пару умело управляют чужими жизнями. Вертят людьми по своему усмотрению, как ключами на связке. Я понимаю, что в мире бизнеса эта деловая хватка необходима. Но, такое отношение к собственной семье… Они слишком заигрались, считая, что могут выбирать за кого-то, что делать. Я не хочу идти по их стопам. Жить по их законам. — Он напрягся, словно собирая волю в кулак. Откровенность — явно не его конёк, как, впрочем, и не мой.

Я молчу и жду, а что мне еще остается.

— Я не такой, как Майкл, — наконец заговаривает он. — Ему проще, так как, адвокатство — его призвание. Его выбор совпадает с выбором деда, поэтому, тот в нем души не чает. Но, я к иному стремлюсь, нежели то, что они пророчат мне, — тут он притих, — наверно, всё дело в том, что я не родной в этой семье.

Тут, мне конкретно стало не по себе, я сменила выражение лица на более спокойное, миролюбивое. Он же, не отрывая глаз от моей перевоплотившейся физиономии, тогда, как я — от сосредоточенности выражения его лица, степенно продолжал:

— Моя мама и отец Майкла поженились, когда та уже была беременная мной. И хотя, он зовет меня сыном, а я его отцом, но с каждым годом наши противоречия лишь растут. Он не хочет понять меня, а я не могу его. Чтобы я не делал, это всегда в его глазах не так, неправильно, нехорошо. Однако, я слишком люблю свою свободу, чтобы идти у него на поводу. Я пошел против него. Подал документы не на факультет — бизнес образования, а на журналистику. Но наш отец слишком честолюбив. Ошибок не прощает. На корню всё и зарубил. И вот пришел ответ из университета, а в конверте — пожелание попробовать в следующий раз. Позже я узнал, чьи руки примешаны к этому делу, когда невольно подслушал разговор отца с матерью. Он так и сказал: «Журналист? Не, ну чего удумал? Ему все двери открыты, а он вместо мозгов добровольно ногами решил работать. Гончих собак я в своем доме не потерплю! Не сам это поймет, так я вколочу». Мать промолчала, потому, что слишком долго подчинялась его правилам. Ведь, все мы что-то да отдаем на семейный алтарь… Она — свою свободу и право голоса. Да, он бы и не понял, скажи она ему хоть что-то.

С каждым сказанным им словом, я по инерции скисала. В голове возникли подозрения и довели до мысли — любопытство меня погубит! Вот же, язва самонадеянная! А чего, в принципе, я ожидала? Правду мне подавай, так вот она — на блюдце без каемочки — чужая, но в чем-то знакомая и горькая. Вечная проблема — противостояние интересов и взглядов поколений, знакомая не понаслышке и каждому из нас.

А между тем, кое-кто подходил к сути моего вопроса:

— Что я делал на том сайте? Нервы сдали. Началось всё после того вечера. Стеной лил дождь, а я сел за руль и с открытым верхом гонял от одной заправки до другой, а когда пришел в себя, то был в больничке где-то в пригороде. С ужасной простудой и температурой под сорок. Когда же стало лучше, меня переправили в город, так я случайно оказался в той же больнице, что и ты. Появился отец, хотел перевести в семейную клинику, но я отказался. Сказал, что он и так уже сделал всё, что мог. Разругались мы тогда по полной программе. Он высказал все и даже больше, ну и я не сдержался, послал его к праотцам, со всеми его условиями. Грубо говоря, я отказался от него, а он от меня. Вот так, я и обосновался в больнице, состояние было хреновое, чуть ли не до пневмонии. Но дома, как, оказалось, было еще хуже. Отец рвал и метал, давая понять, что в таком сыне он не нуждается, не его кровь и от меня одни проблемы. Мать слабая, вот и окунулась в отчаяние, депрессанты не помогли. Что произошло дальше, догадаться не сложно…

Он этого так и не произнес, но я все поняла. Попытка суицида.

Я пересела к нему. Мне почему-то, непременно, надо было быть сейчас, как можно ближе к нему. Может, потому, что порицаемая совесть возымела власть надо мной, заставляя задуматься о том, каково же было ему в тот момент, когда я, полная решимости хотела, спикировать на его глазах с крыши, и вот так закончить жизнь. Для любого человека это был бы шок, а для него… страшно думать. Кажется, больше ненавидеть себя, как я сейчас, уже невозможно.

Тем временем, Нейл, тяжело сглотнул и кажется, уловив моё самоистязание, глухо и с какой-то не привычной тональностью, произнес:

— Ты… ты ведь понимаешь?

Последовал тихий ответ:

— Да…

После чего он только говорил, а я слушала, не перебивая.

— Мой мир встал на дыбы. Я словно, канул во тьму. Ведь, это получается не её грех, а мой. Я почувствовал себя отродьем, самым, что ни на есть. Лежал обессиленный в койке и думал, когда уже меня придет и прикончит кто-нибудь из родни. Мой мир в тот период был настолько сужен, что единственным окном оказалась — сеть. Набрал фразу — «я не хочу жить», а тут в первой строке сайт под таким же названием. Зашел. Листал бессчетно новости и темы, пробегал глазами по «постам», как у людей в жизнях все «зашибенно». Жалуются на все: от сломанного утюга до мужа алкоголика, от перелома пальца до комы, от девственности до переизбытка секса. И тут, моё внимание привлекла твоя запись, заглянул к тебе в блог и стал читать, и так до поздней ночи. Я не мог поверить, что среди всякой ерунды — такие чувства, эмоции, жизнь. Ты говорила четко и безо лжи, открыто выражала бурные, неприкрытые чувства. И о таком, о чем не будут врать или выдумывать, чтоб поднять свой рейтинг. Я так не умел никогда. Меня, словно потянуло через паутину виртуального пространства к той реальной, которой принадлежали эти слова. Но, ты была недоступна. Появлялась и пропадала. Я начал чувствовать себя одержимым. Ты ни кому не отвечала на комментарии, ты просто изливала душу и вновь исчезала. Но, ты ответила мне. Я был ошарашен. Я стал тебе писать, ты отвечать. Но, потом на меня что-то нашло, я стал думать, что ты просто развлекаешься, внушая людям то, чего нет, а ведь они ведутся и я с ними. Так и получилось, что тогда отправил обвиняющие фразы о том, что ты лжешь. Что я думал? Сначала, когда ты замолчала, что я оказался прав. Потом, что может я ошибся. А потом, я испугался, что из-за моих необоснованных обвинений может случиться что-то страшное. Я бы себе не простил. Но ты, истолковав мои слова, написала, что я — кретин. Я тогда так хохотал сам над собой, главное, что искренне.

Я мысленно улыбнулась, вспомнив этот момент, и мне захотелось сказать что-то насмешливое, но я сдержалась.

— Так мы и стали общаться, — продолжил Нейл. — И с тобой я стал воспринимать свой мир куда шире, научился смотреть не только изнутри, но также и со стороны. В семье у меня стало налаживаться, я стал контролировать внутренних демонов, а остальные не спускали на меня собак. В засуху нашей жизни мы, все-таки, пришли к водопою перемирия. Не скажу, что мы разом избавились от своих чрезмерных предсуждений, привычек поведения, тщеславной гордости, и превратились в ходячие образцы семейной идиллии. Нет. Но самые «активные» стали придерживать их при себе, считаясь с мнением других. Я не думаю, что отец не винит меня за мать, но он гораздо сильнее корит в этом себя. Может, поэтому и стал куда мягче, и теперь постепенно снимает навешанные им кандалы с других. Не знаю, но с последнего времени мне кажется, мы с ним научились прислушиваться друг к другу и внимать чужие желания, основываясь не на своей закоренелой логике устоев, а на чувствах в первую очередь стоящего перед нами человека.

Я посмотрела на свои руки, потому, что ладони Нейла легли поверх моих, а он, перехватив мой взгляд, добавил, спустя несколько минут:

— И этим я благодарен тебе. Ты можешь считать меня глупцом, но, именно знакомство с тобой привело меня к тому, кого ты сейчас видишь перед собой.

Мои зрачки расширились. Я не была готова понять и переварить все услышанное. Но Нейл лишь спокойно ответил:

— Это произошло не за день и не за два, но мои мысли постоянно стали возвращаться к одной тебе. Я пытался представить, какая ты в жизни, твой мир. Мне было интересно, как ты выглядишь, твоя фигура, волосы, глаза, улыбка. В тщетности попыток я собирал невидимые пазлы, стараясь разглядеть в них твоё лицо. Эти загадки не давали мне покоя, и я не мог понять, почему меня так влечет к тебе. Естественное свойство, что мужчина способен любить лишь глазами, а не чувствами. Я далеко не мальчик, и мне знакомо желание тела при виде красивой девушки. Но, в тот момент, я жаждал вовсе не этого, хотя… и этого тоже, не могу отрицать, но мои намерения были гораздо шире, мне хотелось не просто чего-то себе доказать, я хотел быть рядом и защищать тебя. Это было ново, как будто, кто-то другой, спящий во мне, вдруг пробудился и став моей частью, открыл во мне что-то большее.

Вот сейчас, честно признаю — у меня не мозги, а дешевый заменитель в голове. Его слова замораживают, а мое неведение изумляет.

— Что было дальше? — сказал он, обращаясь сам к себе. — Я бредил тобой, старался уловить «тебя», вглядываясь в черты каждой встречавшейся девушки, поймать хоть блик твоего открытого характера… Но, никого похожего на тебя я не встречал до того дня, как я познакомился с ней. Девушка, которая возникла ниоткуда и ворвалась в мою жизнь, как ураган, сметая всё на своем пути. И я не успел опомниться, как наши жизни связались сами собой. Я узнал её семью и её другую сторону, и она так напоминала мне ту, что вошла в моё сердце задолго до неё. Но, в какой-то момент моё подсознание стало соединять душу одной с обликом другой. Я сходил с ума, понимая, что это неправильно. Ведь, девушка передо мной и девушка из сети — совсем разные люди, пусть даже, у них так много общего.

Я растерянно моргнула и сглотнула его слова вместе с застоявшейся слюной в гортани.

— В те редкие минуты просветления от этой одержимой идеи, я хотел увидеть незнакомку по переписке, но она отпихивала меня и все мои попытки донести свои чувства. Считала, что я лишь играю. И это было вполне естественно, вспомнить хотя бы меня и моё отношение. А потом, мне стало совсем гадко, прежде всего от себя и того чувства обладания, возникшего во мне. И ведь я дал ему волю. Мне снилась «ты» — одна, не разделенная на две личности, мой мозг соединил две души, собрав в единый человеческий сосуд. И я принял его, отринув совесть и мораль, очнулся посреди ночи от фантазии, воссоздавшейся в воспаленном мозгу и с эрекцией в штанах. И, как бы, это пошло не звучало, я желал тебя так сильно, как никакую другую девушку. Я хотел, чтоб эта иллюзия была правдой, чтоб моя агония прекратилась. Но я понимал, что такого не произойдет. Поэтому, я сам себя рвал на части, метался от души к телу, от разума к сердцу. Я не мог понять: разве возможно любить двоих одинаково? Желать просыпаться и находить их рядом с собой, стать частью их жизни… жить их жизнью, а они твоей, быть единственным для них. Но их две, а я один. Из этого ничего не выйдет. Потому, что изначально все это — превратно и неестественно.

— Что думаешь, я сделал? — он слепо посмотрел на меня. — Вывод — я рехнулся! Потому, что на самом-то деле, мои чувства разбивались о суровую реальность. В которой, ни одной из них — я - не был нужен. А когда не смог найти телефон решил — вот и ответ. Конец. Разве я мог тогда представить себе, что за событие привнесет новый год в моё сумасшествие. Это было что-то из рода чудес, без утрирования. То твоё сообщение было самым лучшим подарком за всю мою двадцати трехлетнюю бессмысленную жизнь. Я стоял столбом, не веря в происходящее, и был счастлив до последней клеточки своего мозга.

Бесшумное и беззвучное затишье. Нет, это — не гармония, это — самопоедание. Он остановился. Обмен взглядами. Медлит. Ждет ответа? Я абсолютно ничего не понимаю. Но моими аналитическими способностями и трезвостью рассудка подозреваю лишь то, что мне близки его чувства, но, со всем с иной стороны и к другому человеку. Мы добровольно стали заложниками своей любви, без надежды избавления души от заточения. И сейчас он ожидает перемен, которые войдут в его жизнь с моим ответом, но я не могу гарантировать те, о которых он мечтает. Потому, как «нравишься» и «любишь» — это разные вещи, одно из другого не проявится, чтобы кто не придумывал себе. И, если он мне нравится, то люблю-то я другого. Это невозможно объяснить, это специфическая загадка нашего сердца. Головой я могу найти сотни оправданий и доводов, но когда сердце говорит кому-то — «да», вся эта аналитическая ерунда падает с грохотом, как книги с полки. И в твоей голове, душе, сердце будет только — он и ты, неразделимым целым. И не имеет значения, осознается это или нет.

Я хотела бы, не спеша, наслаждаться временем, думая о будущем и строя грандиозные планы вместе с дорогим человеком. Может быть о свадьбе, о совместной жизни; родить детей и дожить до старости, чтобы увидеть, что я что-то привнесла в эту жизнь. Однако, по многим причинам у меня просто нет права на подобное. У меня в жизни слишком много препятствий для счастья… и первая из них — это я. Тогда, как я могу обеспечить его кому-то другому? Мне просто не избавиться от своих противоречий. Потому, что я пропитана ими насквозь за свою жизнь.

Я с горечью выдыхаю:

— Я инвалид, но лишь физический. Устоит ли твоя мораль?

Осмысленный взгляд:

— Я люблю тебя…

У меня сердце сжалось, но я позволила себе благосклонно улыбнуться, дабы смягчить предполагаемый удар и тихо прошептала:

— Ты ошибаешься…

Его брови сдвигаются, глаза сужаются:

— И в чем же я ошибаюсь? В собственных чувствах?

— Нет, в их проявлении ко мне, — отвечаю я, — потому, что быть рядом со мной, это, как ввязываться в суицидальные авантюры.

— Тогда ты — это истинная находка, а я заинтересован в приобретении редкостей.

— Где ты набрался таких словечек? — Я не могу спрятать пробивающуюся усмешку. — Тебе в пору не в журналисты, а в рекламщики идти.

— Я подумаю, если и ты подумаешь, — отозвался он.

Я расслабилась и прижалась к Нейлу, а он растерялся и не осмелился меня поцеловать, хотя момент был подходящий.

Объятая солнцем, я неслышимо прошептала:

— Мы не подходим не для любви, ни друг другу. Как удивительно и столь логично.

Этот парень и я… мы стоим перед одной и той же чертой.

На границе любви с безответным откликом в сердце своего избранника.

Кто первый влюбится, тот проиграл, не так ли?

20 Всё, чего я когда-либо хотела

Я знала, что будет больно, но не думала, что моё сердце вновь окажется разбитым.

«Люблю» — я хотела сказать ему об этом, но боялась услышать его ответ. И поэтому, промолчала. Вместо этого, я решила быть с другим.

26.07. 2010 г.

Палата 313

Вторник, поздно ночью.

2:10

Вышла. Предусмотрительно поглазела по сторонам. Пусто — никого нет. Я в коридоре. Иду, босые ноги ощущают прохладный пол. В воздухе пахнет лекарством, раздается мелкое покалывание, вовсю работают включенные после отбоя — бактерицидные кварцевые лампы. Я быстро пересекла холл, а так как, дежурной медсестры нет на месте, это упростило задачу. Следую в конец коридора, боясь быть обнаруженной, иду на расстоянии близко от стенки. Сливаясь со своей тенью, мечтаю скорей оказаться возле лестницы и перейти в другое крыло. Как будто, покинув это и перейдя в чуждое мне, я перерожусь, оставив прежнею себя, тут. Достигла её, спустилась по ступенькам вниз, и пересекла этот мост, не оборачиваясь назад.

Открыла плотные увесистые двери и, завернув за угол, попала в коридор-двойник.

— Где же эта треклятая палата? — прошептала я, вглядываясь в таблички, приколоченные на каждой двери. Как вдруг, раздался звук и меня передернуло. Где-то на этаже спустили воду в туалете, и слив в бочке этого трона незамедлительно решил об этом оповестить.

«Так и сердечный приступ можно получить», — подумала я. Ну, что ж, у каждого свои ночные рандеву… Вздохнув, я продолжила дальше свои происки в духе «Шерлока Холмса». И как ожидалось, наткнулась на свою цель.

678А — отразилось в моих глазах.

— Я пришла, — выдохнула. «Ну, же — подталкиваю себя задней мыслью. Чего ты ждешь? Где твоя решительность? Дерни эту чертову ручку и войди! — чуть ли не кричу я сама на себя». Это было плохой идеей, потому, как я разбудила свое второе «я» и оно гласом поспешило наставлять на путь истинный заблудшую меня.

«Какого черта ты вообще делаешь?» — спрашивает оно меня.

«Действительно, что?!» — отвечаю я. Делаю шаг назад, пятясь от двери. Но, заблокировав все «голоса» — возвращаюсь.

— Будь, что будет, — произношу. Впиваюсь в ручку мертвой хваткой и плавно свожу её вниз, замок еле слышно клацает, дверь поддалась и открылась. Я зажмурилась, словно боясь того, что ждет меня, но внутрь вошла.

В палате было свежо. В воздухе летал аромат лета. Окно было настежь открыто и ветер, путешествуя по простору, развевал невесомую, прозрачную, как паутинку ткань. Словно камыши, растущие в низинах озера, она слегка покачивалась, подчиняясь ветровым ласкам.

Я решилась. Отлепила себя от двери, предварительно закрыв её. Пересекла на цыпочках дистанцию, казавшуюся длинною во много, много миль. И застыла над ложем спящего «принца». Мысли окрутили вокруг: это моя жизнь и рамки справедливости устанавливаю здесь я. И гори всё синим пламенем! Даже, если это односторонняя любовь, но между нами протянулись какие-то нити доверия и симпатии, то почему я не могу позволить отдаться этому. И может, хоть так, стать для кого-то прощальным подарком… Никакой боли, сожалений и извинений — я подвела итог моральным терзаниям. Жизнь предлагает три процента того, что с нами происходит по случайности, а девяносто семь оставляет нам, и уже мы выбираем, как к этому относиться. И это мой выбор. И не сделай я это сейчас, не сделаю уже никогда.

— Кто ты? — осведомляется полусонный голос.

— Никто, — доносится до него.

Я приподнимаю одеяло и подлезаю под него. Тепло.

— Зачем ты пришла?

— К тебе.

— Что ты хочешь?

— Тебя, — сказала я. Любви — отразилось в голове. Почувствовать, что живу — прокричало сердце.

Он повернулся и приподнялся на локте:

— Это сон?

— Нет, — выдохнула я.

— Тебе лучше уйти.

— Да, но я не уйду.

У него загорелись глаза, и я заблудилась в их глубине.

— Низко говорить такое мне. Я поверю, а ты исчезнешь.

— Я останусь…

Но, в момент, когда наши руки соприкоснулись, моё сердце дрогнуло. И это уже не были «тормоза» моральных принципов, это была сама я. Глупо думать, что можешь изменить свои чувства и направить их в другое русло. Обуздать, покорить и притупить их. Они — могут, но ты — нет. От этого всего и беды на наши головушки. Мы просто не умеем вовремя себя останавливать, равно так же, как и воспринимать себя — в целом формате, а не кусковом варианте, как связывать ум и сердце.

Ведь, глубокая и неоспоримая истина всегда лежит на поверхности. И сейчас она в том, что выверни я своё сердце наизнанку, кроме Итана. М. я там никого больше не найду, в таком статусе. Любить мы можем многих, но влюбленными быть лишь в одного.

Мой голос дрожит и запинается:

— Я убеждала себя, что смогу. Но я, я… не могу так поступить с собой и тобой. Можешь ненавидеть, я и сама себя ненавижу. Но не могу, прости…

— И не надо… — говорит он, склоняясь ко мне, и обнимает так заботливо и нежно, как маленькую потерявшуюся девочку, а я и есть такая. Я не должна была плакать. Но слезы покатились из глаз против воли и стали стекать по распаленным щекам на его футболку. И я не могу совладать со своим жалким состоянием — реву.

Он укладывает меня на подушку и его голос шепчет заклинание:

— Просто успокойся.

Я знаю, что он ощущает боль, какую ощущаю и я. И в обоих — я тому причина. Я задыхаюсь, перекошенный рот сводит скулы, а я продолжаю всхлипывать и давиться мокрыми каплями.

— Глупышка… — убаюкивает он меня. — Ты ведь знала и я знал.

— Знала, но… пришла.

— Тише… — он целует меня в висок, — я тоже виноват…

— Прости… — шепчу я, коря себя.

— Все в порядке, — отвечает он.

Я лежу в его объятиях. Его дыхание на моей шее.

— Нейл, — я разворачиваю к нему лицо.

— Да?

— Я, правда, безмерно благодарна тебе за всё.

Его глаза так близко. Слишком близко.

— Что в нём такого?

Так или иначе, все к этому шло…

— Я не знаю.

— Ты его любишь?

— Да.

— А он?

— Я не знаю.

— Бессмыслица какая-то.

— Может и так. Но, ты можешь переписать свои чувства? Нет? Вот и я не могу.

— Это навязчивая любовь. Призрачная. А мы здесь реальные…

— И практичные?

— Мне нравится время, которое мы проводим вместе. Я эгоист? Но, я не хочу делить тебя с кем-то еще.

— Прости…

— Впервые чувствую, что уступаю кому-то… абсолютно. И главное, ничего не могу с этим поделать.

— Ты не уступаешь. Ты — это ты, а он — это он. Вы оба дороги мне.

— Но по-разному?

— Да.

— Это больнее, чем то, если б ты мне сказала, что я не нужен. И где я ошибся? Может, придумаешь более вразумительную речь?! Так, чтоб я поверил, пожалуйста.

Это самый сложный разговор в моей жизни. Я не признавалась в этом никогда, но глядя на влюбленные пары, еще со школы, я в тайне всегда мечтала, что однажды кто-то полюбит и меня. Я так сильно желала услышать эти слова: «Я люблю тебя!». Или хотя бы: «Ты мне нравишься». В то время, даже я сама до конца не осознавала, зачем мне это, потому, что это было лишь синдромом — «копирования».

Мир вокруг — жесток. Мир — один большой манипулятор. С рождения общество навязывает нам идеалы, таблоиды расписывают яркие стороны жизни, фильмы — образ жизни. Вот, в голове и складывается однотипное мышление на счет окружающего нас. Из-за этого мы даже любим странным способом. Любим, так жалко…

Я завидовала тем девчонкам, которые получали цветы и открытки-валентинки на День всех влюбленных, что посылали мальчики. В тот момент, когда разносчики — выбранная пара из старших учеников, заходили в наш класс и объявляли имена тех, для кого есть подарки, я чувствовала себя чужой, потому, что моё имя ни разу не называли. Но я не переставала надеяться, что однажды… Но, время шло и со всеми входящими событиями в мою жизнь, я поняла, что этого не произойдет. Ни цветов, ни подарков, ни слов, ни чувств. Всё останется не постижимым и не доступным для меня. И вот, я их получила. Но. Я совсем забыла, что наряду с общими синдромами «копирования», с годами у нас вырабатываются личные.

Разбиралась ли я, вообще, когда-нибудь в своих чувствах? Или всё, что я чувствую — это лишь то, что я сама себе надумала, воспитала и взрастила. Могу ли я так ошибиться? Чтобы сейчас совершить ту же ошибку, что однажды и папа? И ненароком уничтожить нечто важное. Я, правда, хотела бы убедиться, что то, что я ищу, на самом деле существует. И пусть любви доказательства не нужны, но всё дело в том, что они нужны людям. Мы не умеем принимать на веру, мы привыкли судить по фактам. И, как бы, далеко мы не уходили от этих мыслей, мы к ним возвращаемся. Наверно, поэтому уплывать от счастья — это в крови у каждых людей, а не только в моём роду.

Он прав, не имеет значения, сколько милых слов я использую, чтобы оправдаться, я сделаю то, что делала всегда — причиню только боль. И почему, если кого-то любишь, то обязательно делаешь больно другому, разве нельзя любить, не причиняя боли? Я не могу смириться с этим. Но, как объяснить, что я не хочу терять их обоих. Они — важная часть меня. Я не могу игнорировать кого-то из них. Я не могу разделить себя на части и оставить каждому по равной половине. И, если честно, уже за то, что я позволила всему этому развернуться в наших жизнях и продолжаю это удерживать, я буду жить с чувством вины до конца своих дней. Ибо, я не заслужила ни одного человека в своей жизни, потому, что у меня всегда были смещенные понятия о ценностях жизни, как и у большинства людей.

Мне часто снится один и тот же сон. Он повторяется снова и снова. Длинная дорога. И я иду, держась за чью-то руку. Хотя нет, не так. Оборачиваясь сейчас, я задаюсь вопросом: держалась ли я вообще за кого-то? Или, это кто-то всегда держал меня…

Я не могу найти слов. Слов, которые помогут мне сохранить этого человека «неповрежденным». Таких слов больше не существует.

— Я пойду, — произнесла я, опуская ноги с кровати. — Сколько ж можно глаза друг другу мозолить.

— Подожди, — секунда и я прижата к нему так плотно. — Еще чуть-чуть…

— А…

— Знаешь, я не человек высокой морали. И ты понятия не имеешь, как я сейчас хочу тебя. Но, за свои слова я отвечаю. Поэтому. Я буду ждать.

Какими же глазами он смотрит на меня. Кто-нибудь, остановите меня, пока я не причинила ему еще большей боли. Я наверняка это сделаю. Лучше б мы вовсе не встречались. В моей жизни уже ничего красиво не закончится. Как же больно… Я была тронута, когда он мне признался, но мы бы никогда не стали половинками одного целого. Потому, что моё сердце само отдало себя другому, без спроса у меня. Но, вот только оно забыло, что у нас нет времени ни на какое развитие отношений, ни с кем-либо. И, на самом деле, мои желания больше не несут никакого смысла… Но я по привычке не могу от них отказаться. Я продолжаю цепляться за них. И это то, что тревожит мою душу. Я должна отпустить. Отпустить их всех сейчас, пока этот узел не затянулся слишком сильно. Но, я слишком долго тянула с этим. И теперь я не могу. И, поэтому я скажу ему то, что совсем не собиралась. Я дам надежду, но не ему, а себе. Потому, что одной быть так тоскливо.

— Давай останемся друзьями, — произношу я, зная, что разрываю его душу окончательно. Но, у меня не хватает сил покончить с этим, равно так же, как и начать что-то иное. — Ведь любовь — это не то, что требует усилий…

Я чувствую его всем своим телом, его дыхание, его горячую кожу, руку на моей талии, то, как тяжело он сглатывает. Но, в это мгновение он так далеко, что я сомневалась, здесь ли он вообще. И меня начинает бить озноб. А он молчит. Я потеряла его? Он потерял меня? Так же, как мы однажды нашли друг друга в нереальности, а теперь утрачиваем в реальности? И в эту минуту до меня доносится:

— Ты первая девушка, которая меня отвергла и я первый в том, кто почувствовал от этого разочарование. Но всё, что мне нужно, чтобы ты — была счастлива. И если тебе этого достаточно, я согласен на это тоже.

Я хотела повернуть голову и посмотреть на него, чтобы попытаться увидеть, правда ли то, что он сказал. Но, он не дал. Едва я пошевелилась, он сжал так крепко, что я не смогла различить, где начинаюсь — я, а где — он. Мы слились воедино.

— Просто не покидай мой мир, ладно? — прошептал он с такой нежностью, что у меня сердце зашлось.

Что это? Слёзы. Но плачу не я — это душа, которую я так часто предавала. Я, действительно, отвратительная женщина. Когда я научилась использовать людей, ставя свой эгоизм превыше чувств других? Но, что сделано, то сделано и обратного пути нет.

— Да. — Я слабо улыбнулась и подумала: однажды ты станешь прекрасным мужчиной и мужем для кого-то… особенного. И стоящего тебя. Я желаю тебе счастья. Не страдай.

Вдали скользил тонкий луч света, разрезая темную массу ночи.

И, как бы ни было плохо, солнце поднимется вновь.

Утро обязательно наступит. Оно — наступает всегда!

Я это знаю.

Хочу что-то еще сказать, но слова сами собой тонут, я, точно опоенная зельем, незаметно погружаюсь в теплые объятия сна на руках у Нейла.

Эгоист здесь один — это я. Все мы живем в этом мире не для того, чтоб соответствовать чьим-то ожиданиям. Такие уж мы — люди. И как нам стать теми, кто никогда не заставит других грустить, теми, кто не ранит других?

Пару часов спустя…

Я проснулась в теплых и уютных объятиях. Так спокойно. И смущает. Его рука под моей головой, его дыхание на моей шее, он так близко. Нереально. Быть вот так рядом с кем-то. Комфортно. Я не вижу его лица. Спит ли он? Я хочу узнать. Но боюсь повернуться и все разрушить. Потому, что сейчас мы в одной лодке и я хочу плыть дальше по течению… И сберечь эти моменты в его и своих воспоминаниях.

— Утренний обход. Тебе нужно уходить, — голос, что прозвучал так неожиданно,

заставил меня подскочить.

— Что? — вскрикнула я, осознав, что повторно заснула.

— Ты хоть представляешь, как мы все это объясним, если тебя тут застанут? — Нейл стоял напротив меня и если б я всё еще не находилась в его палате, я бы подумала, что мне просто приснилось, что я спала с ним в одной кровати. Сможем ли дальше просто общаться?

— Я никуда не уйду. Если хочешь — иди сам.

— Но это моя палата.

— Мне все равно. — Я плюхнулась на подушку, за дверью раздался голос медсестры. И меня пробило смехом. Он сорвался с места и прижал меня к кровати, схватил одеяло и накинул на меня. Я исчезла под этим плащом-невидимкой.

Послышался стук в дверь и голос медсестры:

— Вы проснулись. Я войду?

— Подождите немного. Я. Э… не… совсем одет, — нервно отозвался он. Мне показалась, что у него сорвался голос.

Я выбралась из-под одеяла и высунула свою мордочку на обозрение.

— Тихо, — пригрозил он, подлетел снова и повторил прежние действия. Дверь открылась. Я зажала рот рукой, еле сдерживая смех.

— У вас все в порядке? — поинтересовался голос из медперсонала.

— Да.

Моя пятка торчит из-под краешка одеяла…

— Тогда, будьте любезны идти на ингаляции и после зайдите в процедурную на осмотр, — говорит медсестра, — и да, передайте вашей «соседке», кем бы она ни была — это одноместная койка…

Я захожусь смехом.

— О, черт, — издает Нейл, когда дверь закрывается.

— Всё, репутацию героя-любовника мы тебе обеспечили, — говорю я равнодушным голосом, вылезаю из постели и улыбаюсь.

— Сумасшедшая.

Я пожала плечами и пофланировала к выходу.

— И ты вот так меня оставишь?

Я обернулась и одарила его лукавым взглядом.

— Ты большой мальчик, справишься.

Он встряхнул волосами, закинув на затылок длинную челку, спадающую на глаза.

— Увидимся позже.

Я сделала жест ладонью:

— Увидимся.

Я шла по коридору и размышляла о том, что когда-то я задавалась вопросами: есть ли цена и смысл у человеческой жизни? Тогда, я так и не ответила себе. Но теперь ответ есть. Цена жизни? Смысл жизни? Каждый определяет их для себя сам. И мои заключены в тех, с кем я делю свою жизнь и создаю общие воспоминания, все те моменты, которые становятся драгоценными частями моего сердца и, сияя, складывают узор моего времени. И от всего этого я не откажусь, даже предложи мне кто-нибудь, хоть все богатства мира. Почему? Потому, что я уже обладаю теми сокровищами, что выше всякой цены…

— Эй, вы чего? — я зажмурилась, потому, что приложилась в чью-то спину лбом.

— Полина?!

Я разлепила глаз, а за ним распахнула и второй.

— Доктор И.

— Я искал тебя.

— Ну, вот она я, — сказала я, потирая место впечатывания. — Что на этот раз от меня требуется?

Он оглядел меня и отдельно мои босые ноги, а потом спросил:

— Где ты была?

Я подняла бровь.

— В палате.

Он прищурился.

— Тебя там не было.

Мои зеленые глаза загорелись, а губы приобрели самую притягательную форму:

— Да нет же, я была, просто не в своей палате и постели. Это же не запрещено?!

Его глаза, почему они такие чужие… Ему ведь, всё равно, так? Глупая. Какая я глупая. Но эти чувства просто появились и стали частью меня. Разве я могу обрубить их? Нет. Поэтому-то наши тела и сражаются с разумом. Мы в вечной борьбе сами с собой.

— Где твоя обувь? — с укором напомнил он.

— Оставила принцу, — не задумываясь, парировала я. — Захотелось узнать, как это быть золушкой…

Он едва заметно вздохнул:

— Знаешь, рассекать по больничной зоне босиком — запрещено.

Я обошла его и кинула через плечо, подмигнув:

— Ну, что поделать, я не очень-то послушный пациент.

Он на это ничего не ответил. Просто, меня с легкостью, настолько бесцеремонно, оторвали от пола и подняли в воздух, не обращая никакого внимания на мой ошеломленный взгляд. И в это мгновение из моей груди вырвался нервный смех:

— Да что это с вами? Что вы творите?

— Разве не видно, — он взирал на меня немигающим взглядом, — вживаюсь в роль принца!

Я броско рассмеялась ему в лицо, затем выдала:

— Опустите меня. Вас не так поймут!

— Единственную, кого тут не правильно поймут, так это тебя — бродящую босиком. — Вы ставите под сомнение свою профессиональную этику, таская меня по коридорам, — заметила я с сарказмом, пока меня несли на ручках.

— Нет, — отозвался он, я её, как раз, спасаю. Иначе подумают, какой из меня психолог, если моя пациентка ходит без обуви и считает это абсолютно нормальным?!

— А что подумают о враче, тащащем свою подопечную на руках?

— Что я, как истинный герой, спасаю кое-кого, потерявшего свои башмачки, — обаятельно улыбаясь, проговорил он.

На что я хмыкнула и протараторила:

— Разработайте теорию происходящего в убедительном варианте.

— Меня всё устраивает.

— Не могу поверить, что это говорите мне вы.

Лицо его расцвело. Щеки мои горели. Я прислонила руку к виску, чтобы создать хоть какую-то заслонку от его взгляда.

— Прячешься? — спросил он, опять читая меня, как книгу.

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Я передернула носиком и закусила губу. Руку спустила, уперев кулак в подбородок и задумавшись, прошептала: — Не к добру все это.

— Что именно? — поинтересовался он, когда до моей палаты осталось пару дверей по стенке. И любопытных глаз больше не встречалось.

Я посмотрела на него через полуопущенные веки. И в это мгновение меня охватила какая-то истома. Я неловко проговариваю:

— Вы — в роли принца.

Тут же меня спустили на землю.

— Приехали, — проговорил он, — ваша остановка, принцесса.

Не знаю, что меня на это подвигло, но я протянула ему запястье. И тут же застыла,

пораженная собственным поступком. Моё поведение всегда было непредсказуемым.

Он отреагировал мгновенно:

— Что это?

Я тоже не растерялась, отвесив:

— Я жду.

Он недоуменно нахмурил брови:

— Чего?

— Поцелуя…

Он откашлялся:

— А не много ли, ваше величество, ожидает?

— Моё величество, — я произнесла это со всей официальностью, высоко вздернув подбородок, — пользуется своим превосходством, так, соизволите ли вы соблюсти этикет?

Он насмешливо приподнял бровь, а потом наклонился и прижался губами к моей ладони. Это произошло так быстро, что я не успела даже содрогнуться от этого действия, а было ли оно вообще?

Я проморгалась и обнаружила, что он держится с таким видом, как будто, ничего не произошло, а то, о чем думаю я — моё воображение.

— Что-то не так? — спросил он с каким-то злорадством.

— Кажется, мне нужен холодный душ и срочно сеанс психотерапии…

Он иронично рассмеялся, а потом:

— Прими лекарства и топай на упражнения. И ради всего, не броди босиком.

Я уперла руку в стену и, облокотившись об нее, с вызовом изрекла:

— Что я слышу, нотки ревности?

Он покачал головой, расправив плечи:

— Ты не исправима. В общем, я предупредил.

— А я не подчиняюсь, — отрезала я.

— Если еще застукаю, то напишу в карте, что у тебя навязчивая идея, и тебя привяжут к кровати! — уверенно заявил он, выдвинув контраргумент, пользуясь своим служебным положением.

— Пф… — выдохнула я, — ну ладно, так и быть, я выкину белый флаг.

— Вы так великодушны…

— А-то, — отозвалась я и крикнула ему вдогонку: — мои тапки ночевали на своем месте.

Он не обернулся, но:

— Тебе стоит брать с них пример!

Я залилась смехом. И внезапно задумалась. Смотря ему вслед, улыбка на губах сменилась дерзкой: И все же, когда это произошло? Когда я впустила его в сердце, в которое для всех остальных путь был закрыт? Я нашла ответ. И теперь я могу ответить на вопрос Нейла. Почему, именно Итан, а не он? Он — первая моя настоящая любовь. Тот, кто освободил во мне то, что было глубоко запрятано внутри. Тот, кто когда-либо принимал меня такой, какая я есть. До встречи с ним я никогда не встречала никого похожего. Он тот, с кем я пережила много всего, впервые вместе: веселье, счастье, грусть. Все эти эмоции, все те чувства, что я испытываю, и с которыми ничто не сравнится. И я хочу еще, чтобы это продолжалось. Именно это, то сильное, что дает мне понять, что я не ошиблась. Поэтому, я сделаю всё, чтобы добиться его, даже если на это уйдут последние дни моей жизни. Оно того стоит.

Однако, за всем этим я так же осознала еще одну важную вещь, на которую долго закрывала глаза. Правда в том, что в таком качестве войти в мою жизнь мог и Нейл, просто он опоздал, даже находясь и поддерживая меня всё это время, и после всего, что было. Он — был вторым. Моё сердце к тому моменту уже решило окончательно, и он ничего не мог бы предотвратить. Самое главное в любви — не упустить момент. И если б мы с ним встретились раньше, то моя любовь была бы к нему.

Вот такие вот человеческие чувства — непредсказуемые и несправедливые.

Влюбиться — значит покалечить своё или чужое сердце. Но, я все равно буду верить в любовь. Потому что, даже нанося удар, она же потом и спасает нас. Мы можем назвать это самым зависимым наркотиком жизни, но разве мы можем прожить без этого? Нет. Каждому из нас необходим подобный допинг. И я не сожалею.

За окном мрак. Захожу бесшумно. Он полусидит в своем плохо освещенном рабочем кабинете — перегорела пара лампочек. Ноги вытянуты, руки расслаблены на столе, голова устроена на них — спит.

Неловко как-то… но, опускаюсь рядом: пальцы в край стола, подбородок на них. Изучаю контуры его лица и улыбаюсь глупо слащавой улыбкой. И думаю: когда ты спишь, мне холодно от мысли, как безмятежен дремлющий мир в своем замедленном падении. Ты нереально близко и я вдыхаю тебя, как эфир, с мечтой о полном погружении. И, непреодолимая, невысказанная нежность нарастает и расширяется во мне, и хочется, как-то выразить её. Наверное, распасться на миг на атомы тепла или прохлады, и заполнить этим всё вокруг спящего тебя.

Завибрировал пейджер. Он проснулся.

— Ты…

— Да. Ваше личное приведение, не рады? — невозмутимо огласила я, подумав: Интересно, сколько часов он провел без сна? Я слышала, как об этом говорили медсестры, что сегодня было более трех сложных операций. Вид у него и, правда, утомленный.

— Который час? — рассеяно брякнул он, осекся, насторожился: — что-то случилось?

«Н-да, — ответила я, — катастрофа вселенского масштаба. Я влюбилась. В вас».

— Нет — произнесла я, усаживаясь на противоположно стоящий стул.

Он сдвинул брови, сжал веки, размял руки и стал массировать шею:

— Иногда, мне кажется — я тут живу.

— Значит, мы с вами соседи?

— Пожалуй, можно и так сказать…

Спроси саму себя: закрой глаза, сосчитай до трех и теперь скажи, думаешь ли ты о нем, как это всегда было?

Я открываю глаза. Мой внутренний голос говорит: «Да!».

Если бы только у меня было мужество, чтобы отдать ему всю себя. Но, правда в том, что я ему не нужна. Как это больно — нуждаться в ком-то так сильно.

— Я могу чем-нибудь тебе помочь? — спросил он, наверно, увидев моё изменившееся лицо.

Я тяжело вздохнула:

— Скажите, вы всех пытаетесь спасти?

— С чего ты вдруг…

— Просто «да» или «нет», ответьте?

— Пытаюсь — да, спасаю — нет.

— Тогда… попытайтесь спасти меня, — я поднимаю на него умоляющие глаза, полные слёз.

— Ну что ты… — он садится рядом, прямо около моих коленей.

— Я просто не хочу… — шепчу я.

— Что?

— Никуда уходить. — Я посмотрела наверх и ткнула пальцем в потолок — ни туда. Затем уткнулась вниз — ни туда. И в его глаза — я хочу остаться здесь!

— Почему ты так жестока к себе? — заметил он, помолчав немного.

— Может, потому, что то, что меня гложет — это не плохие воспоминания, которые я могла бы вычеркнуть и заставить себя поверить в то, что этого никогда не было. Это — избитая действительность, где с людьми чаще случается плохое, нежели хорошее. Но…

Он пристально смотрел на меня и не дал договорить:

— Будущее еще не обнаружило себя. Ты жива, а подталкиваешь себя к пропасти.

Зачем?

— Иногда, мне хочется спрятаться, закрывшись внутри себя. Вы ведь знаете, каково это — чувствовать себя, словно, в темноте и, держа это в себе, мечтать о другой жизни?

— Знаю, поэтому и в курсе, что зациклившись на чем-то, мы перестаем замечать, как смысл всего важного от нас ускользает. Проблемы — если они есть, значит, мы живы: я, ты и все люди планеты. В эту секунду, каждый из нас на своем этапе, в своей судьбе, выкладывает свою дорогу.

Так тепло на душе. Я могу взобраться выше, без боязни упасть. Молчание, я готова сделать признание. Потому что, если не попробовать, ведь никогда и не узнаешь…

Десять минут спустя. И разговор перешел на менее серьезные темы. На — молчаливые.

«Всё решится. Сейчас или никогда», — подумала я.

— Знаете, а я встретила парня, он похож на вас, — сказала я, привлекая его внимание. Он уже опять сидел за столом, работая над целым ворохом документов. И на каких он только батарейках?

Он не оторвал головы:

— Понятно…

И после паузы, я уточнила:

— Но, он — не вы.

Скептически быстрый взгляд.

— Вам не интересно — кто он? — возмутилась я.

Он пожал плечами:

— Ну и кто?

— Вы его видели в день моей операции. Он тогда вам еще что-то сказал. Скажите, что за слова?

— Правильнее, что он под ними подразумевал.

— И что же?

— То, что если я тебя потеряю, то он точно заставит меня пожалеть.

Я затихла.

Итан. М. продолжил:

— По крайней мере, теперь я уверен, что ты в надежных руках.

Головная боль узким обручем стиснула голову. Мысли взорвались: незачем было воображать себе, что всё могло бы быть иначе. На что я, вообще, надеялась, шагая в неизвестность? Просто случайность… он не разделяет то, что к нему испытываю я. Для него я всего лишь такая же, как и другие пациенты. Никакой взаимности. Только односторонние чувства. Я — пустое место. Вот она — та самая боль, не поймешь, пока не испытаешь.

— Знаете что, доктор И.? — спрашиваю я.

Он поднимает на меня глаза:

— Что?

— Идите вы… в то самое место! — говорю я и направляюсь к двери.

За спиной торопливые шаги. Остановился. Руку на дверь. Склонился. Учащённое дыхание в мой затылок. Мне кажется, я, словно, слышу глухой стук пульса, бьющегося в его венах. Опасная близость. Сглатываю и медленно, словно, и не я поворачиваюсь, а меня — разворачивают. Скользящий поворот и я перед ним.

Дальше произошло нечто.

— Ты всегда бьешь без промаха, да?

— Да, стараюсь оставлять последнее слово за собой, — заявила я, слабо понимая, о чем он.

— Я задыхаюсь в себе и своих эмоциях рядом с тобой. И пока я вижу и слышу тебя, я влюбляюсь еще сильнее.

Одна моя часть замерла, как кролик перед удавом, а другая провалилась сквозь дверь. И через всё это я пылала, словно за раз в меня влили обновленную кровь и сейчас она командует в моих венах: обжигая и изменяя их структуру. Что-то невероятное, новое и такое настоящее.

Он смотрел в мои глаза и говорил:

— Тот поцелуй не был ошибкой. Но, если я поцелую тебя хоть раз, то… Непременно поцелую еще раз…

Я давно уяснила — у моего сердца серьезный недостаток, оно действует вопреки всему. Когда я прошу его быть разумнее, оно не слушает мой циничный разум. И так всегда.

Не отводя глаз от его лица, я подтянулась на носочках, обхватила пальцами его лицо и, притянув к себе, прошептала в самые губы:

— Есть только один способ выяснить это…

И поцеловала сама, впервые.

«Мой первый, мой настоящий поцелуй», — пронеслось где-то на задворках сознания.

Такой неумелый, такой страстный, такой обжигающе приятный, со вкусом кофе. Губы в губы. Он пил моё дыхание, я — пила его… Мы смешались. Прижимались не только телом, но и душой друг к другу. И лучше этой минуты не было никогда.

Сильные руки, нежная кожа и открытое сердце.

Он помог справиться с болью, отгородил от мрака, увидел меня настоящую и ответной любовью вернул меня к жизни.

Очнулись. Я прикусила губу, он по-прежнему смотрит в мои глаза и хрипло произносит:

— Это сумасшествие…

Я, набирая воздух в легкие, отвечаю:

— Полнейшее…

— Но…

— Да?

— Ты пленила меня, — только и сказал он. Три слова, которые значат так много для меня. Никаких иных слов и не требуется. Я больше не одинока в своей любви.

Я улыбнулась во весь рот, как кот, который добрался до сметаны. И выпалила:

— Давайте пойдем так далеко, как это возможно.

— Это ты к чему клонишь? — он притворно поперхнулся.

«Боже! Да я не клоню, я — уже склоняю!».

— Будем целоваться, держаться за руки и вести себя, как безрассудные подростки.

Он по-доброму усмехнулся и убрал прядь волос, упавшую мне на глаза.

— Я слишком стар для всего возможного.

— С чего вы взяли?

— А кто называл меня стариком? И кто обращается даже сейчас на «вы»?

Не теряя времени, я ответила на всё разом:

— Не помню такого. Привычка. Но, для справки, сколько тебе?

— Двадцать семь.

Я передернула плечами:

— Мне уже двадцать.

— Пока еще девятнадцать, — поправил он.

— Вот именно — пока. И возраст тут не показатель.

Он помедлил несколько секунд:

— И когда ты стала во всем такой уверенной?

— Единственное, в чем я уверенна, так это в том, что понятия не имею, что будет завтра. И честно — не желаю абсолютно ничегошеньки знать! «Моя бесконечность начинается с этого мгновения…», — подумала я и умолчала.

В его глазах было такое, от чего мне казалось, что звездный свет блестит повсюду, а я вешу в какой-то невесомости. И в воздухе определенно что-то есть. Не это ли называют —

электричеством любви?

— Ну, так как, на счет сеанса групповой психотерапии? — начала я и, выдержав эффектную паузу, бодро закончила: — Я беру абонемент!

Ответ был самым подходящим. Он с улыбкой прижимается к моим губам. Сначала нежно, едва касаясь, но постепенно захватывая всю меня. И целует, целует, целует. И мне кажется, что теперь у поцелуев медовый вкус. И мы уже не здесь, а переносимся в такие места, о каких я и мечтать не смела. Столько миров, чувств, эмоций, событий сталкиваются, соединяются в единый — наш мир. Здесь и сейчас. Мы заглядываем глубже в карманы Вселенной…

Раньше я никогда не испытывала чего-то подобного. Руки, касающиеся моего тела, нежные поцелуи и мое отражение в его пронзающих глазах, смотрящих только на одну меня. Внутри становится так тепло и спокойно. Кажется, я не боюсь больше ничего, а наоборот, могу противостоять всему миру.

Бабочки в моей голове… иллюзия, мечта, что стала реальностью, сон, что длится вечность — начался…

И с каждой минутой я всё сильней и сильней погружаюсь в него. Тонущая в этом сладком аромате, что сводит меня с ума, я хочу остаться с ним навсегда.

И пусть это моё эгоистическое желание. Но, пожалуйста.

Время, еще чуть-чуть, сделай для нас исключение из правил.

21 Место для меня

Бруклин, Нью-Йорк.

Госпиталь Кони-Айленд.

7 месяцев спустя.

Я утратила силу, необходимую мне, чтобы жить. Я не победила тьму, и мрак просочился в моё треснутое сердце. Я сказала себе, что наберусь сил, но не смогла даже открыть глаза. Тогда я прислушалась в надежде уловить дыхание, но фантомным сигналом почувствовала лишь чьи-то горькие слёзы на своей коже.

«Я еще жива?».

Ответом мне — тишина.

В это зыбкое мгновенье.

Я уже мертва.

Это память… лишь память… память…

Грустное… веселое время…

Вереница разных решений. Обдуманных и импульсивных, самостоятельных и навязанных, серьёзных и не очень, но все они — моя драгоценная жизнь.

Воспоминания… откуда они приходят… образы…

Их так много…

И в них — я жива…

Я открыла глаза. Когда скользила куда-то, нет, я точно падала… Серьезно? На то, чтоб сообразить, наконец-то, что происходит, у меня ушло не меньше шести секунд. И я вспомнила. Мы проговорили до поздней ночи, а потом так и уснули в объятиях друг друга, привалившись спинами к двери. Поэтому, когда дверь открыли с той стороны, мы вывалились в коридор, рухнув к ногам «светила» медицины.

Голос сверху с шутливым выражением лица застал нас врасплох:

— Отдыхаем?

И в следующее мгновение через нас буквально перешагнули со словами:

— Я тут помешаюсь немного.

Я подскочила и стала изучать обстановку своими заспанными изумрудными глазами.

Он, казалось, забавлялся происходящим. Тишина. И чуть позже тот же задорный голос:

— Это так-то ты проводишь свои выходные, Итан? — подтрунивает он. — Или это сверхурочные смены?

Итан утвердительно кивает головой и смотрит на меня. Я сглатываю, пытаясь рассуждать спокойно.

— Ну, а вы, юная леди, чем объясните своё поведение? — круглое лицо оторвалось от шкафа, в котором что-то старательно пыталось отрыть, уставило два глаза на меня.

Я неподвластно себе расплываюсь в улыбке до ушей:

— Беру пример с тапок!

Итан сгибается пополам и его смех наполняет кабинет.

— Вижу, коллега, у вас напряженный график работы и скучать некогда, куда там нам… — он хлопнул его дружески по плечу, придержав гору папок в руках коленом. — Пойду спасу еще парочку жизней, а вы развлекайтесь, детишки. — Он подмигнул мне. И насвистывая припев какой-то старой мелодии, гусячьей походкой пошел по коридору.

— Он это серьезно?

Итан качнул головой:

— Вполне.

Я посмотрела в окно. На стеклах плясали солнечные зайчики.

— По-моему, день будет замечательным и солнечным.

Итан склонился к моему уху и с непривычки я даже вздрогнула:

— А у меня как раз выходной…

Я выгнула свою бровь в дугу:

— Это намек?

— Предложение.

Лицо мое просияло:

— А вы оказывается опасный тип…

— Вы?

— Ты, ты, ты… — пропела я, чувствуя себя необыкновенно счастливой. Захлопнула дверь кабинета и поцеловала его.

Это был конец июля, а у меня в душе царила весна…

Шел август. Это был вечер. Солнце уже садилось за углы высотных зданий вдали. В тот миг он закружил меня в воздухе и тихо прошептал:

— Я боюсь, что ты ошиблась на мой счет?

— Ты — риск, на который я всегда отважусь.

— Я, должно быть, сплю в глубоком коматозном сне.

— Нет, мы бредем вместе и наяву.

— Мы должны сказать твоим родителям.

— Не, так не пойдет.

— Это будет правильным.

— Мы никому ничего не должны.

Мы были рядом друг с другом, а все остальное для меня не имело значения.

Но, правда была другой. Догадывалась ли я в тот момент, что смерть притаилась в уголке? Увы.

Я «живу» в сети с Кристиной. У неё каникулы, мы переписываемся по сменам: ночь — лунатик я, а ночь — она. Всё из-за часовых поясов, но я не жалуюсь.

Я: У меня есть потрясающая новость.

Она: Какая?

Я: Я влюбилась по уши!

Она: Наконец-то! Йе-еху-у! Кто, кто, кто он?

Я: Мужчина моей мечты.

Она: Вы «ЭТО» уже сделали???

Я: Иди ты!!!

Суббота

Место преступления — 6 этаж. 15:30 Мы угнали: одно ведро на колесах, пару резиновых перчаток, две половых тряпки и две швабры уборщика. На этаже разлили воду, подрастерли и катались по коридору.

Нейлу влетело — он попался. Пришлось драить не один этаж. Но, так как равнодушие должно топиться, как лёд на солнце, я по-товарищески морально поддерживала. Ха-ха.

Воскресное утро.

6:25

Первые лучи солнца заполнили палату мягким светом.

Я улыбаюсь.

Сегодня мне приснилось, что я летала. Это было чудесно.

Сентябрь.

Один из будничных дней.

Мари принесла домашних гренок. Мы хрустели и перемывали кости всему кардиологическому отделению. Не повезло особо — главврачу. Он половину дня икал. И как так?! Наверно, мы перестарались…

15 сентября, среда.

Регистратура.

12:30.

На моих глазах Нейла официально изгоняют из рядов больных. Он недоволен. Но здоров. Теперь целыми днями закидывает меня сообщениями и звонками, а в часы посещения торчит в моей палате. Кое-кто из медперсонала предложил ему поработать на полставки. Он согласился. Я отвесила ему подзатыльник.

24.10 — 30.10. 2010 г.

Листва шуршит под ногами. Мы гуляем. Вот уже седьмой день, который я провожу с семьей. Когда я столько раз гуляла по Нью-Йорку, была в забегаловках, и жевала хот-дог на ходу, смеялась от души и без всяких сожалений…

Можно ли это считать за счастье?

Да! Да! И еще раз — да!

Я в окружении тех, кого люблю, мне двадцать и я живу. Живу!

5 ноября.

Вечер пятницы.

19:00.

У меня поднялась температура, тело ломило, голова болела. Врачи со скорой сказали, что это просто простуда. Мне тоже так казалось…

13.11.2010 г.

Кое-кто сказал мне: «В тебя трудно не влюбиться. Именно потому, что я такая, какая есть».

17.11.2010 г.

Я не желаю большего, чем то, что у меня есть сейчас.

Я желаю — пусть это длится и длится…

Всегда…

26.11.2010 г.

Я ощутила это явственно, что-то близкое к отчаянию. В сердце кольнули иглы тревоги.

Не это ли было то самое — шестое чувство?

28.11.2010 г.

Эта действительность действенно беспощадна. Когда доходишь до определенного пункта в своей жизни.

02. 12.2010 г.

Я простонала от неожиданно нахлынувшей боли, у меня перехватило дыхание и ослабели колени, и я упала на асфальт, корчась от боли, которая чувствовалась всё сильнее: грудь раздиралась на части, сердце бешено билось в груди, словно прося, чтоб его выпустили, а голова закружилась с новой силой, выдирая меня из этого мира…

02.12. 2010 г.

Больница.

17:33

Глядя с больничной койки, размытые лица близких становились узнаваемые.

03.12.2010 г.

Я уставилась на темный экран ноутбука и испугалась отражения. В темно зеленых глазах — боль, тревога, отчаянье.

На сайте я вывесила запись:

«Ну почему все должно рушиться в самом конце.

Страшно умереть и заново не родиться».

04.12.2010 г.

«Я хочу быть чем-то более значимым во вселенной и за её пределами».

05.12.2010 г.

Я стала сильнее, но мой организм начинает умирать. Эта боль, которая постепенно обладает всем моим телом — ноет, ноет, ноет во мне.

И что мне делать этими страшными ночами в этой глухой бездонности?

За мной смерть ведет слежку.

Я пытаюсь заглушить свой страх. Но он растекается по всему телу.

Если приложить руку к моему сердцу, нельзя почувствовать стук. Можно почуять, как будто, что-то перекатывается внутри, медленно, с треском…

Да. Моё сердце уже не стучит. Оно тихо влачит своё существование.

Хватит бояться. Хватит!

10.10.2010 г.

Комната наполнилась звуками: в желудке неприятно заурчало. Завибрировал телефон. Ноут издал пищащий, настойчиво-жалостный звук, потребовав зарядки. Где-то внизу кто-то кого-то окликнул. Птица ударилась о стекло, упав замертво. Таксист снес пожарный кран, вода залила «Хаустон-стрит».

14.10.2010 г.

Смерть играет на моих нервах.

— На кого я похожа? Нет. Не надо отвечать. Я и так знаю. На законсервированный труп.

20.12.2010 г.

Мама взяла мою руку и ободряюще сжала её.

— Я не отпускаю… — прошептала она и поцеловала меня в щеку, без сомнения оставив на ней пятно помады. — Не отпускаю!

— Мама, — говорю я ей, — ты никогда не потеряешь меня, отпустить меня не значит попрощаться.

24.12.2010 г.

В больнице пахнет омелой, смеются медсестры, дети шуршат обертками от сладостей.

Страна празднует Рождество.

И я молю о чуде… для каждого в этом мире.

25.12.2010 г.

Санта Клаус дарит мне ящик Пандоры…

И я открываю его.

28.12.2010 г.

«Всё покрыто снегом: город, я и моя душа».

31.12.2010 г.

Новый год.

Где-то бьют куранты.

И в моем сердце они слышны, даже на другом конце света.

Я должна… должна кое-что еще написать.

Это мой последний пост в группе.

Сайт отображает:

«Хотите «рецепт на счастье»?

Это для всех, кого раскритиковали, оставили и позабыли.

Выберетесь живыми!».

08.01.2011 г.

Хоть бы не свихнулась, хоть бы выжила, хоть бы дожила. Не могу. Не знаю.

Ожидание. Злость. Неужели, я не продержусь неделю? Только неделя!!! Немного!!! Каждая секунда ударяет молотом по голове.

09.01.2011 г.

Итан целует мои губы, и я шепчу ему:

— Прости, но, кажется, я не смогу сделать тебя счастливым…

Он плачет. И не верит. Он борется за нас. И поэтому, я держусь.

12.01.2011 г.

Сегодня я слышала его голос или мне показалось.

Нейл, он говорил со мной:

— Ты не позволяла мне любить себя. Если б только позволила, если б только разрешила… я любил бы тебя, как никто другой. До последнего удара сердца, до последнего вздоха, до последней капли крови. Нет, я уже люблю настолько сильно. Живи. Пожалуйста, только живи. Ты мне нужна. Ему. Ты всем нам нужна.

— Прости, — отвечала я, хрипя собственными легкими, — за всё.

13.01.2011 г.

Я просыпаюсь с восходом солнца…

Я спасаюсь от бесконечной темноты, называя их имена…

Я скрещиваю пальцы с надеждой, что все сбудется…

Сколько всего в голове. Кадры, как в фильме. Это мои шаги во времени. Но, почему всё так быстро? Мелькает, дребезжит, кружится и взрывается. Бал недоразумений. И я лечу сквозь него на сверхзвуковом реактивном самолете. Но, это моя жизнь и я встречаю её с улыбкой на губах.

Мои первые шаги; отцовские руки, подкидывающие меня; мамин смех; бабушкино варенье; сладкая вата; косички Алины; топот её ножек; шум прибоя; глаза любимого; велосипедные прогулки; джинсы клеш; клавиши пианино; первые «пятерки»; ракетки; розетки; зеленая трава; ландыши; роса, роза…

Поездки, встречи, расставания, друзья, враги… старые деньки. Я не сожалею ни о чём в своей жизни. Ибо, каждая минута моей жизни ценна для меня, как глоток воздуха и даже больше.

Теперь я знаю, что самые важные моменты в жизни, обычно, кажутся незначительными, поэтому-то осознавать их позже так сладостно.

И до скончания времен я не забуду их никогда. Всё это принадлежит мне — навсегда.

И тут время останавливается, всё замирает и… всё рассеивается…

Словно целый мир ускользает сквозь пальцы.

Это происходит. Это касается меня. Это забирает меня.

Я ничего не в силах поделать.

Часы, минуты, секунды… растворяются во вневременном пространстве.

Картины… звуки… запахи… голоса… прикосновения…

Кто же я? Кто?

Я слышу странные голоса. Они зовут меня куда-то далеко. Они кажутся такими знакомыми, но кому они принадлежат, я не могу вспомнить.

Но, почему тогда я чувствую, что где-то что-то подобное было…

Я бегу… коридор… двери… одна, вторая, третья… их так много.

В одну, в другую…

Вспышки, свет… видения.

Я перемещаюсь в подсознании.

Так близко и я тянусь к самой себе.

Всё началось в тот день. Реальность предала меня без колебаний. Я упала. Крик. Голоса. Меня доставили в больницу. У меня нарушился сердечный ритм, вызвав аритмию. Даже забавно, Итан просидел у постели несколько часов, выясняя, какое лекарство мне лучше подходит для восстановления сердечного ритма. Он повторял: «ты будешь в порядке!». Но, вот беда, за одним нарушением последовало другое — отек легких. И этот месяц я провалялась на аппарате искусственной вентиляции легких, а потом, ко всему прочему, развился инфекционный эндокардит, который разрушил в пух и прах мой сердечный клапан. Я продержалась три операции подряд, но на четвертой… Я так и не дождалась донорского сердца, которое везли для меня…

О, Боже! Это было сегодня. Нет. Это происходит прямо здесь. Сейчас.

22.01.2011 г.

Операционная.

14:10

Я заставляю своё сердце биться,

Но у меня ничего не получается.

Что-то ускользнуло из меня,

И его не вернуть.

Я тону, медленно растворяясь…

Но мысли продолжают скакать, как бешеные кони. Они мчатся по равнине моего подсознания.

Еще мгновение. Еще одно.

Жизнь покидает.

И мне приходится уходить.

Я почувствовала это так отчетливо.

В груди, как будто, что-то оборвалось и вывалилось.

И эта секунда растянулась в вечность…

Мой разум полон лиц иностранцев: знакомых, незнакомых.

Потом всё опять проясняется.

Меня больше не существует.

И в этом бесконечном лабиринте мной потерян выход.

Я пылаю в огне.

Стою на месте и жду…

Закрываю глаза и молюсь,

Вернись ко мне еще раз…

Я превращаюсь в пепел,

И ветер, развеивая, уносит мои слёзы.

Так холодно и одиноко.

В этой пустоте вы протянете руку мне?

Ведь, я иду к Вам навстречу…

Минутами позже.

Ритмично работает аппарат искусственного дыхания. Я лежу — без сознания, дыхания, пульса и сердцебиения, с отсутствием зрачковой реакции на свет, почти холодная и чужая.

Нужно только выключить все аппараты. И разойтись.

Но, никто до сих пор так и ни сказал слово: остановите.

Они вошли друг за другом в операционную.

И вот стоят рядом, смотрят на меня, безжизненно полулежащую, и трясутся от страха перед таким зрелищем.

Затем движение и мама кидается к телу, берет меня за руку и молит восстать. Она — не признает смерть. Она зовет меня. Зовет.

Папа падает на колени, обхватив голову руками. Он — стонет.

Они — плачут. Все.

Не знаю, где я. Всё смешано.

Меня нет в этой материи, но через трещину я просачиваюсь в виде энергии…

Отголоски. Тонкие нитки, что ведут меня к ним — сплетают нас воедино.

Мне чудится, что я стою напротив, что это я, как будто, «под их кожей», у всех сразу и у каждого отдельно, чувствую эмоции каждого, и всех вместе одновременно, что я живу этой жизнью, этими страданиями и всей той радостью, что выпала на нашу долю.

Их боль — моя боль, их счастье — моё счастье, их жизнь — моя жизнь…

Мир по-прежнему вращается.

В нем всё идет чередом — это бесконечный цикл.

Осень, зима весна, лето.

Земля вокруг солнца: день за днем, год за годом, столетие за столетием.

Задумано свыше — жизнь на смену смерти.

И мы рождаемся в тот момент, когда кто-то делает свой последний вздох.

Небо беззвучно пересекает самолет, за ним тащится шлейф длиною в километры. Он развевается и растягивается. На чистой голубой поверхности ни облачка. Мягкий свет приглушенно заливает небосвод.

Не плачьте, не сожалейте, а возвращайтесь к нам. Мы здесь и ждем вас.

Эпилог

Тринадцать лет спустя

Бруклин, Нью-Йорк, США

Кладбище Грин-Вуд.

22 января, 2024 года.

В это живописное место покоя и вечного сна, которое больше похоже на парк для прогулок. Вот уже не один год подряд приходят одни и те же люди, связанные временем и историями. Это одна семья. Одни — были рождены в ней, другие — в неё вошли. Но все они — едины в своих чувствах к тому, кого однажды, встретив, вынуждены были отпустить.

И сейчас, в этот морозный день, когда солнце заливает дорожки кладбища, снег плотным саваном укрывает склепы. На холме, откуда видна Статуя свободы и залив, они стоят все вместе перед надгробием, на котором сбоку статуэтка бронзовой женщины, приоткрывающая дверь в иное… На двери круглый портрет — девушка, посылающая поцелуй смотрящим на неё. Под ним выгравирована надпись, слова гласят:

«Глубоко в её душе,

Дремлет материя жизни.

Она возьмет своё,

На пути к Вселенной.

Пройдя сквозь тысячи жизней.

Она найдет то, что принадлежит ей».

— Двадцать лет — это очень короткий срок, — говорит молодая женщина с серо-голубыми глазами, в которых застыли крохотные слезинки.

Мужчина, на безымянном пальце которого одето обручальное кольцо, обнимает её.

— Качество жизни ценнее, чем её количество, — отвечает он ей.

Она подносит ладонь к уголкам глаз и смахивает капли, чистые, как кристаллы.

— Я никогда её не забуду. Никогда!

— Никто из нас… — говорит высокий мужчина, стоящий позади. Миниатюрная девушка, держащая его под руку, повторяет:

— Никто из нас.

Пара оборачивается.

— Брат, Кристина! — одновременно произносит семейная чета и спешит обнять их, — какой чудесный сюрприз!

— Вижу, вы не меняетесь, — ухмыляясь, произносит кареглазый знакомый, — всё такие же подростки.

Девушка тут же хмурит носик, хмыкает и целует в щеки его попутчицу.

— Эй, старичок, — одергивает его младший брат, — завидуешь? Завидуй молча. — Они раскрывают друг другу крепкие объятия.

— Дядя Нейл, — раздается мальчишеский голос, чей обладатель сидит на плечах у дедушки. Двое пилотов, изображая самолет, идущий на посадку — резво сбегают с пригорка.

— О… — выдыхает девочка, складывая руки перед собой, — сейчас начнется…

Нейл приседает рядом с семилетней племянницей и дотрагивается до её носика. — Что за недовольство, юная леди?

Девочка впивается в него глазами и, прищурившись, выдает:

— Дядя Нейл, если вы еще раз так сделаете, я отгрызу вам палец.

— София, что ты говоришь такое? — одергивает её бабушка, по внешнему виду похожая скорей на мать, нежели представительницу предыдущего поколения. — Негодная девчонка, вот подожди, я за тебя возьмусь! — наигранно страшит бабушка.

Девочка строит ей гримасу.

Все присутствующие переглядываются и предаются смеху.

В этот момент, на спину Нейла запрыгивает мальчик с криками:

— Дядя Нейл! Дядя Нейл! Покружи. Самолетик. Ну же…

— Так, первый пилот управление второму сдал. Удачных летных часов, — говорит глава семейства и подмигивает.

Нейл перехватывает пацаненка на руки:

— Ну что, пассажир Константин, к полетам готов?

Беззубый рот радостно открывается:

— Дя!

В тот же момент Нейл начинает крутить мальчугана в воздухе, выполняя пилотажные трюки. Трехлетний малыш довольно визжит:

— Еще! Еще! Еще!

— Совсем разбаловали детей, — замечает бабушка. Её муж прижимает её к себе:

— Не бурчи.

Девушка в черном пальто, с ласковой улыбкой наблюдает за своим возлюбленным. С годами она становилась более сентиментальной. «Вот уже три года, как они вместе, — думала она, — и соединила их её лучшая подруга». Она стала её ангелом. После окончания колледжа и двухгодовой стажировки в дизайнерской компании, она, наконец-то, добилась признания и финансовой независимости. И вот, приземлившись в Нью-Йорке, она мечтала лишь об одном — встретиться с ней. Взяв такси, поехала прямиком к ней. Возле ворот встретилась с её сестрой. И придя к назначенному месту, обе девушки переглянулись. Им было о чем вспомнить: порадоваться и поплакать. Алина ушла первая, рабочие дела не ждали. Через час, когда Кристина уже собиралась уходить, она почувствовала, что кто-то подошел сзади. Она обернулась — это был он. Тот, кто теперь стал ей мужем.

— Ну, а вы когда порадуете нас племянниками? — пропела Алина на ухо жене своего деверя.

Девушка смущенно покраснела, но загадочно улыбнулась и инстинктивно приложила руку к животу.

Но та всё поняла, у нее даже дыхание перехватило от столь благословенной новости. Она открыла рот. Но девушка приставила палец к губам.

Алина хлопнула глазами:

— Он не знает?

Кристина покачала головой:

— Уже пять недель. Я подозревала, но не была уверена. Вчера была у врача. Всё подтвердилось. С нашим образом жизни, когда с показами я мечусь между Россией, Италией и Нью-Йорком, а он со своими репортажами мотается по всему свету. Это просто чудо, я так счастлива. Я собираюсь сказать ему сегодня. Как думаешь, он обрадуется?

Алина снова обняла и горячо поцеловала подругу:

— Хотела бы я посмотреть, как он будет прыгать от радости. У Майкла буквально крышу снесло, когда я сообщила. Он мне даже по лестнице запрещал спускаться. — Девушка хихикнула, вспомнив много забавных моментов.

— О чем вы тут шепчетесь? — влез Майкл в разговор, как будто, знал, что речь ведут о нем.

— Подслушивать нехорошо, — урезонила его жена.

— Для выявления правды все методы подходящие, — оправдался он.

— Вот же, — она сдавила губы. — Одним словом — адвокат.

Они посмотрели друг на друга.

— Я люблю тебя.

— И я, — сказал Майкл и примкнул к губам своей суженой.

София, наблюдавшая в сторонке эту сцену, подошла и поучительно заявила:

— И не стыдно вам, здесь, вообще-то, дети!

Все члены семьи уже собрались вокруг неё и на раз зажали в свои объятия. Что поделать, она была любимица.

— Ну, что вы творите! — Девочка выпуталась и отбежала, спряталась за ближайшим стволом дерева.

Спустя время, семейный клан вышагивал по расчищенной дорожке по направлению выхода, когда мужчина опустился на одно колено и положил у основания надгробия бутон нераскрывшейся чайной розы. Поднимаясь, он тихо прошептал:

— Дождись меня, придет время, и мы обязательно встретимся.

— Это доктор Миллер? — обратилась к дочери мать, заметив знакомую фигуру.

— Да, мама. Он бывает у неё каждую неделю.

— Откуда ты знаешь?

— По розам, они всегда свежие. И я часто с ним сталкивалась.

— Столько лет прошло. Он её до сих пор помнит.

Дочь резко остановилась:

— Мам, неужели ты до сих пор не поняла?

— Что?

И тут она поняла, что пора раскрыть тайну, которую сестра доверила ей в том письме, что некогда написала для каждого из них.

— Он любил её и как видишь — любит. И она любила его.

— Ох, — выдохнула мать. — Неужели, это правда?

Дочь в подтверждение кивнула. И тогда женщина посмотрела в сторону мужчины, лик которого время абсолютно не затронуло. Он был таким же, как в первую их встречу. Знала ли она тогда, что он окажется тем, кто займет определенное место в сердце её дочери?

Мать прослезилась. И слёзы эти были наполнены радостью и безмятежностью.

Поднялся ветер, Итан потер слегка обветренные руки.

— Вам холодно, мистер? — спросил голос за спиной.

Он обернулся и увидел девочку, подкравшуюся незаметно. Она в задумчивости наклонила голову и разглядывала его большими глазами. Теми самыми глазами цветом — леса, мха и изумрудов.

— Немного.

— Тогда, — говорит девочка и стягивает с руки варежку, — я поделюсь с вами ею, и вам будет теплей.

Он оглядывает вязаное изделие, но девочка, не дожидаясь, натягивает варежку ему на кисть, но она налезает лишь до середины ладони.

— Мала… — делает заключение зеленоглазое создание.

Он смотрит на неё и нежно улыбается. Его рот украшают мелкие морщинки.

— Идемте?! — говорит она, протягивая ему оголенную руку.

Он был тронут доверием. И они пошли. Нагнав её родных и приветствуя их, он указал на державшую маленькую лапку в своей, спросил:

— Вы не против?

Две матери одобрительно покачали головой, старшая сказала:

— Рады вас снова видеть. Не хотите ли заехать к нам на чашку чая?

Он перевел взгляд на малышку, чью руку держал. Та подняла на него сверкающие глаза и улыбнулась. Он ответил тем же. И согласился.

И сейчас у них новый жизненный этап, у каждого из них свой… и у меня.

Я знаю.

Почему?

Я иду рядом с ними, держу за руку человека, которого люблю, и пусть даже сама «я» об этом еще ничего не знаю. Но, сердце-то не обманешь.

Моя душа была рождена для них, и никто этого у меня не отнимет. Никогда.

Мы навечно принадлежим друг другу.

Моя семья, мои друзья, моя любовь, моя жизнь.

Я с вами.

Я вернулась.

И раз за разом я буду начинать заново.

Ведь теперь я знаю, что жизнь не кончается.

Всё можно начать заново.

Всё, что потеряно, можно снова обрести.

Потому, что это — жизнь.

Жизнь сквозь все пределы…

От автора с благодарностью:

Наше время на земле ограничено. Но, даже за этот короткий срок мы встречаемся с разными людьми, их истории вплетаются в наши, а наши — в их. И все мы — словно империя единого мира.

Каждый человек, проживая свою жизнь, выполняет своё предназначение. Кто-то открывает планеты, кто-то изобретает новые платформы для смартфонов, кто-то открывает лекарства от неизлечимых болезней, кто-то дарит людям шедевры в мире искусства, кто-то дарит миру — рождая и воспитывая этих великих людей. И все мы приносим в эту жизнь какую-ту важную частичку. Кто-то более значимую, кто-то менее. Так мы оставляем свой след.

Она никогда не была «рядовым» человеком. Ну, знаете, из тех, кто повторяет миллиарды чужих судеб. Она была такая в единственном экземпляре. Она не осознавала этого, но была способна создавать свой собственный свет. И, входя в комнату, «освещала её, как луч солнца». И такой она была и будет всегда. Она жива в каждом, кто был рядом с ней.

В этом мире есть множество людей, которые хотят жить, но не могут. Одни — «физически», а другие — «морально». Мне часто приходилось видеть таких людей. Даже я была одной из них. Для меня жизнь не представляла чего-то особенного. Я никогда её не ценила. Я лишь предъявляла ей претензии за то, чем она меня обделила. И мы с ней в этом были похожи. Но она изменилась, а за ней все, кто её узнал. История её жизни научила нас самому важному.

Каждый из нас должен — сначала прочувствовать, понять, как с этим обращаться, узнать, насколько это важно для нас, воспользоваться, потерять, и вновь обрести…

Нет ничего предопределенного и бесперспективного. Мы сами лепим свою судьбу. Из «черной» и «белой» глины. Но, именно, эта смесь и позволяет создавать неповторимые формы в изгибах нашей жизни. И это нормально, чувствовать страх перед грядущим и искать поддержки в близких людях. Не надо ни о чем сожалеть. Потому что, важно то, что мы живы. Здесь и сейчас. Мы все плетем свою паутину жизни в этом огромном мире. Вот так. И мы можем идти вперед. Радоваться, грустить, встречаться с одними и прощаться с другими, обещать и забывать, проживать дни в слезах и, смеясь, входить в новые, уходить и возвращаться, отчаянно любить, стремиться, ошибаться и исправлять.

Приложите все усилия, расправьте крылья и смелее — идите!

Будьте счастливы! Будьте дальновидны! Любите, будьте любимы и цените любимых!

И никогда не забывайте — кем вы были, кто вы есть и кем станете…

Content

Де Море Эль
Нити Жизни

1 Бескрылая птица, запертая в клетке

2 Звуки разбивающихся надежд

3 Поиск

4 Мертвый сон в пустыне

5 Проклятые апартаменты

6 Побег

7 Тайны, которые видны лишь тебе

8 Те, кто не в курсе, а кто знают — молчат

9 Неизбежное и постоянное

10 Господи, если ты есть…

11 Что-то, чего и близко нет

12 Ближе всех

13 Отчаявшимся нужны отчаявшиеся

14 Закономерности

15 Святая ночь

16 Как дела, одиночество?

17 Точка падения

18 Еще раз, еще один шанс

19 Такие люди, как мы — в вечной борьбе с самими собой

20 Всё, чего я когда-либо хотела

21 Место для меня

Эпилог

От автора с благодарностью: