Андрей Вадимович Имранов

Антитезис

И если вы меня спросите: «Где здесь мораль?»

Я направлю свой взгляд в туманную даль,

Я скажу вам: «Как мне ни жаль,

Но, ей-Богу, я не знаю, где здесь мораль».

Марк Науменко. Песня простого человека.

Все герои романа являются вымышленными, любое совпадение фамилий и имён с реально существующими людьми является случайностью. Правда-правда.

Пролог

Каждый москвич (и даже гость столицы), волею судеб оказавшийся возле строения 7А на Втором Покровском переулке в два часа пополудни 18 сентября прошлого года, мог наблюдать занятное представление. Вот только место было довольно безлюдным, время — рабочим, поэтому зрителей у этого представления практически не было.

Еще лет десять назад на этом можно было бы поставить точку; и, кроме короткой записи в милицейской сводке, никаких документальных подтверждений произошедшего История бы не получила. Но времена меняются, и ролик с непритязательным названием «свихнувшегося менеджера выкидывают из офиса» несколько недель держался в топах Рунета. Ролик, снятый через окно на камеру мобильного телефона, начинался с того, что показывал узенькую улицу, открытую дверь здания со стоящим в ней полным мужчиной, и — еще одного человека, сидящего перед дверью прямо на асфальте. Картинка, как и положено для камеры сотового, была отвратительной, но звук — на удивление неплохим. Поэтому вся гамма красок диалога между героями видеозарисовки дошла до сетевой общественности в полном объеме. Общественность богатство речи героев (особенно — сидящего на земле) оценила и даже обогатила свой сленг парой-тройкой цветистых оборотов.

Далее в ролике дверь закрывалась, а сидящий на земле мужчина поднимался и отряхивался. «Все, кажись», — разочарованно произносил чей-то голос за кадром, картинка дергалась и уходила в сторону, на секунду демонстрируя интерьер типичного офиса. Потом, рывком на экран возвращался вид все той же улицы — видимо, запись продолжалась после паузы. «Чё он творит?!» — возбужденно вопил уже знакомый зрителям закадровый голос, а фигура человека за окном металась по улице, подбирая с земли камни, бутылки, прочий мусор и швыряя все это в окна здания напротив. Одно из окон разбилось, усыпав улицу сверкающими брызгами осколков. Из распахнувшейся двери выскочил давешний крупный мужчина — сейчас он попал на освещенное место и по форме однозначно идентифицировался как охранник. Тут же, под «Вот блин!» невидимого комментатора, охраннику прямо в объемный живот прилетела очередная бутылка из-под пива, а бросавший быстрым бегом скрылся за границей видимости. Камера вернулась обратно к потирающему ушибленный живот охраннику, но тут за кадром прозвучало «смотри, смотри, возвращается!» и картинка сместилась. «Трубу, кажись, нашел» — восхищенно прокомментировал голос за кадром. Охранник, похоже, банально струсил и вступать в бой против метрового куска газопроводной трубы побоялся, скрывшись за дверью. И далее в течении примерно пяти минут ровным счетом никто не мешал главному герою ролика разносить вдребезги три окна первого этажа и входную группу. Заканчивалось все вполне предсказуемо — откуда-то сбоку вдруг появлялся «луноход», мужчина бросал трубу и бросался бежать, но выскочившие из «УАЗика» стражи правопорядка оказывались быстрее. Ровно за шесть секунд мужчину скручивали и закидывали в машину. «УАЗик» стоял на месте еще секунд десять, потом на его крыше включалась мигалка, и, под звуки сирены, машина уезжала. «Ну все, п…ц котёнку» — произносил голос за кадром и на этом ролик заканчивался.

Множество очень высокооплачиваемых социопсихологов и PR-специалистов пытается вычислить законы народной любви и определить, по каким же критериям подобные ролики и посты отбираются из десятков тысяч аналогичных. Но пока их успехи очень близки к нулевым и всенародная популярность настигает своих героев неожиданно, как диарея и со столь же порой печальными последствиями. «Свихнувшегося менеджера» обсудили во всех популярных форумах; ролик, несмотря на его паршивое качество, пару раз мелькнул на экранах ТВ и даже прошел в эфире первого канала — в программе «человек и закон» маститый адвокат долго объяснял телезрителям, как следует себя вести при увольнении, что грозит герою ролика и как ему поступить, чтобы этих угроз избежать. В Сети немедленно появилось с десяток личностей, выдающих себя за героя ролика; но личность самого «менеджера» никого особо не интересовала, поэтому сообщение на одном из форумов «Это Димку Лукшина увольняли у нас в редакции. Тот еще дурак» осталось без должного внимания.

Итак, Дмитрий Лукшин. До 18 сентября никто, включая его самого, и предполагать бы не стал, что он способен на какое-то активное отстаивание своей жизненной позиции. Работая помощником корректора в мелком московском издательстве и тихонько мечтая о карьере репортера, он в глубине души отлично понимал, что мечты его лишены под собой какой-либо почвы. Редакция «Первопечатника» была о нем мнения невысокого, и все его должностные обязанности вполне себе описывались избитым выражением «мальчик на побегушках». Причиной же его увольнения стало вовсе не сумасшествие от переутомления, как предполагало сетевое большинство, и даже не какая-нибудь его оплошность. Просто главный редактор узнал о его существовании.

— Что празднуем? — спросил главред у выпускающего редактора, проходя мимо скромного фуршетного стола.

— День рождения, — ответил тот.

— Чей?

— Лукшина.

— Лукшина? — удивился главред, — а кто это?

— Помощник у Пасечника.

— У Пасечника? — главред остановился, — на хрена ему помощник? У нас что, дела так хорошо идут, что мы дармоедов кормим? Увольте-ка его быстренько.

— Пасечника?

— Неплохо бы, — главред поморщился, — но пусть пока. Работает. Помощника этого, как его…

— Лукшина? Может, завтра? Все же день рождения у человека.

Главред на секунду задумался.

— Ну и что? Выдайте ему на прощание тыщ пять из фондов. Вроде и подарок. Зайди к кадровикам, чтобы приказ подготовили. Нехрен тут штаны протирать, пусть работать идет.

У каждого человека есть своя точка кипения. Кто-то взрывается уже от косого взгляда. Кто-то способен сохранить спокойствие, когда его полчаса кряду обкладывают отборным матом, но неожиданно вцепляется собеседнику в горло, услышав нелестный отзыв о покрое своих брюк. А кто-то превращается из серой мыши в разъяренного тигра, когда его увольняют в день рождения.

Часа через три, разглядывая картины разгрома на первом этаже и прикидывая, во что ему обойдется ремонт, главред пожалел о своем решении.

— У этого Лукшина за душой что-нибудь есть? — спросил он, рассматривая вмятины на входной двери.

— Нет, — меланхолично отозвался стоявший неподалеку секретарь, — он однушку в Солнцево снимает за двадцать косых, — помедлил и добавил, — машины нет.

— Вашу мать, — сказал главред, окидывая подчиненных мрачным взглядом, — почему психов на работу берете?

Никто не ответил. Только секунд через десять тишины секретарь осторожно поинтересовался:

— Юристам звонить?

— А кто их оплачивать будет? — окончательно разъярился главред, — раз у этого психа ничего, кроме съемной хаты у черта на рогах? Ты, — ткнул пальцем в секретаря, — Позвони насчет стекол. Потом сходи в ментовку, напиши заявление, ну и все, что там полагается. Где Пасечник?

— Нет его, он на больничном…

— Ему же хуже. Ремонт — вычесть из его зарплаты. Всё! — и, пылая гневом, главред удалился в свой кабинет — к форумам знакомств и бутылке «Черной метки».

Секретарь заказал стекла, а потом, буркнув: «я в ментовку» — поехал домой, справедливо предположив, что так будет лучше всем. Вот так вышло, что Дмитрий Лукшин за устроенный им разгром отделался отбитыми боками и ночью в кутузке.

Глава 1

О своей неожиданной известности Лукшин узнал практически сразу — в интернете он теперь сидел круглыми сутками, бомбардируя своими резюме все столичные редакции и кадровые агентства. К сожалению, резюме было «не ахти», рекомендаций с последнего места работы, по понятным причинам, он представить не мог; да и вообще в качестве этого самого последнего места работы у него теперь значилось «фрилансер». Учитывая не самую лучшую обстановку в стране в целом и в журналистской среде в частности, неудивительно, что предложений работы он не получил ни одного. О своем увольнении он вспоминал с сожалением — причем не столько из-за устроенного погрома, сколько из-за расчета, которого ему теперь, разумеется, не видать. Довольно печальное обстоятельство, особенно в свете приближающегося конца месяца и очередного платежа за квартиру.

И как-то, совсем пав духом после двух дней безуспешных попыток, Лукшин зашел на развлекательный сайт — так, развеяться. И сразу же наткнулся на собственный анти-бенефис. Нельзя сказать, что это его сильно расстроило — он тщательно просмотрел ролик два раза, убедился, что лица его разглядеть невозможно, что имя «свихнувшегося» никого не интересует — и успокоился. Даже сохранил ролик у себя на диске — отойдя от первоначального шока, он начал ощущать некоторую гордость. Тем более, что немалая часть комментариев отзывалась о герое ролика с уважением. Хотя Лукшин всегда мечтал о всеобщей славе (да кто о ней не мечтает?), но в возможность таковой серьезно не верил. И теперь, когда какая-никакая, но известность вдруг настигла его — она ему понравилась. Даже возникали мысли снять инкогнито с личины Свихнувшегося Менеджера и заявить, что это он — Дима Лукшин. Останавливали его опасение, что это заявление никто не услышит и вполне прагматичная мысль, что после такого признания шансы найти приличную работу упадут еще ниже. Кому же захочется нанимать сотрудника, который при увольнении выкидывает такие финты?

До конца месяца оставалось четыре дня, когда в почтовом ящике Лукшина появился первый ответ. «Сообщаем, что ваше резюме в ООО „Форес Дарк“ рассмотрено и приглашаем Вас на собеседование 26 сентября к 14:00 по адресу Демидовский вал, 14» было написано в письме. Получил Лукшин это письмо 26го утром, до назначенного собеседования оставалось четыре часа и полчаса из этого времени Дима потратил, вспоминая что это за ООО такое и какой из видов резюме он туда отсылал. В отчаянии последних дней он отвечал на любые вакансии, хоть как-то связанные с журналистской или редакторской деятельностью. Конечно, было бы намного лучше, если бы аналогичное письмо прислал «Форбс» или, хотя бы, «Коммерсантъ», но в положении Лукшина выбирать не приходилось и он уже заранее настроился на муторную низкооплачиваемую работу типа копирайтерства. Наконец, искомое объявление нашлось. Прочитав первые его строчки, Лукшин сразу вспомнил весь текст вакансии, вспомнил также, что послал резюме в ответ просто из безысходности, и расстроился еще больше.

«ООО „Форес Дарк“ на должность специалиста по связям с общественностью и СМИ примет молодого креативного автора, имеющего опыт работы в центральных изданиях. Необходим собственный взгляд на происходящее в мире и желание внести свой вклад в происходящие преобразования.» Зарплату они предлагали ни много ни мало «от 4 тыс. евро по результатам собеседования» и Лукшин даже задумался — стоит ли ехать. «Одно из трех», — подумал он грустно, — «либо MLM, либо мошенники, либо меня выставят оттуда через две минуты после начала собеседования». Но 4000 евро будоражили воображение и Дима начал собираться. Тем более что делать все равно было нечего, а шанс, пусть даже и совсем мизерный, упускать не годилось.

Маршрутка от его съемной квартиры ходила до проспекта Вернадского, но Дима обычно сходил на две остановки раньше и шел переулками пешком к Юго-Западной. Обычно так выходило немного быстрее, а иногда и намного быстрее. Так он сделал и на этот раз. Узкий тротуар был весь, по обыкновению, уставлен машинами и Дима (опять же, по обыкновению) пошел по центру улицы. Обрызгав его холодной водой из лужи и недовольно сигналя, мимо пронесся нечастый для этих мест приземистый спортивный автомобиль — не то «Ламборгини», не то «Феррари» (Дима в них не очень-то разбирался). Резко затормозил через десять метров. Железным крылом взмыла вверх правая дверь и из машины выбралось хрупкое создание лет пятнадцати, неопределенного пола, в джинсе и остроносых сапогах со шпорами. Создание кинуло на подходящего Лукшина ничего не выражающий взгляд, шагнуло к ближайшему крыльцу и принялось давить кнопку звонка, пританцовывая от нетерпения. Что-то хрипло сказал динамик, пару раз пикнул, дверь открылась, впустила звонившего(ую?) и снова закрылась.

Лукшин прижался к идущей вдоль улицы глухой стене, пробираясь мимо стоящей машины и искоса ее разглядывая. «Бык. А не лошадь.», — подумал он, — «значит, „Ламборгини“». И в этот момент водительское окошко с тихим шелестом поехало вниз. «Не думай о секундах свысока, наступит время, сам поймешь, наверное…», — проникновенно зазвучал из темного салона саундтрек тех времен, когда никто еще и слова-то такого не знал — «саундтрек».

— Слышь, шкет, — сказал водитель, затягиваясь сигаретой и даже не глядя в окно.

— А, — Лукшин, как раз пробиравшийся мимо, замер испуганной мышью, — это вы мне?

— Ты здесь еще кого-то видишь?

— Э… Ну, может вы с кем-то в машине… я не вижу, затонировано… — Дима смешался и замолчал. Водитель махнул ладонью, словно отгоняя слова вместе с сигаретным дымом.

— Короче. Отсюда прямо выехать можно куда-нибудь?

Дима нахмурился недоуменно — зачем прямо, когда назад пол-квартала и уже вот он — Ленинский? Потом оглянулся и понял — развернуться тут было решительно негде, а пятиться водителю явно не хотелось.

— Ага, — сказал он, — можно.

Скосил взгляд на испачканную штанину, усмехнулся про себя, — первый же поворот направо, потом прямо-прямо и выедете на проспект Вернадского.

Водитель хмыкнул, молча выкинул сигарету, и затемненное стекло поднялось, вновь разделив чуждые друг другу миры, на мгновение пришедшие в случайное соприкосновение.

— Большое пожалуйста, — с иронией сказал Лукшин вслед отъехавшей машине и, уже не сдерживаясь, широко улыбнулся. Дорога направо и в самом деле выводила на Вернадку, но по убитому асфальту этого переулка даже джипы пробирались с осторожностью. Лукшин проводил взглядом круглые «стопари», пока они не скрылись за поворотом, потом развернулся и быстрым шагом зашагал к Бакинским комиссарам. До метро так было идти минут на пять дольше, но зато на этой дороге он наверняка не встретится с разъяренным водителем «Ламборгини».

Эпизод этот вернул Лукшину бодрость духа, и к метро он шел, предаваясь благодушно-философским размышлениям о справедливости и людских взаимоотношениях. Он любил поразмышлять на отвлеченные темы и в глубине души этим гордился, считая подобную склонность несомненным признаком принадлежности к культурной элите. «Что мне, собственно, известно об этом водителе?» — спрашивал он у своего отражения в витрине, и сам же отвечал, — «А ровным счетом ничего. Вполне можно допустить, что он неплохой человек. Интересный собеседник, хороший семьянин. Для кого-то, наверное, хороший друг, который всегда придет на помощь. Вот ведь кто я для него? Никто. Как бомж для меня, а то и помельче. Случись мне что у бомжа какого-нибудь спросить, я тоже, небось, любезничать с ним не стану. И сильно удивлюсь, если он на меня обидится — как такое, простите за грубость, чмо смеет обижаться? И вообще пусть спасибо скажет, что до него снизошли, как до человека. А что, не так, что ли? Я вот иду довольный, думаю, что справедливость восстановил… а водила тот мог нехило на ремонт влететь. Сколько может стоить ремонт ходовой на такой машине?» Лукшин представил, потом перевел представленное в рубли и содрогнулся. «Справедливость, да? За испачканную штанину, да? Ну, нормально. Я б на его месте меня убил.» Дима воровато оглянулся, убедился, что никто за ним не гонится, но шаг, на всякий случай, прибавил. «Да он меня все равно не запомнил — он же даже не смотрел на меня. Хамский тип, что ни говори. Нельзя себя так вести. Ни с кем, даже с бомжом. Надо запомнить на будущее. Но все-таки неправ я был, конечно. Наивно предполагать, что этот тип все поймет и станет вежливей. Скорее, своим поступком я добился как раз обратного эффекта — он еще более утвердится в мнении, что все это преисполненное зависти нищее быдло вокруг только и ждет момента, чтобы напакостить. И, кстати, он не будет так уж неправ. М-да. Справедливость, она… у каждого своя, так-то. Но все равно… как представлю его физиономию, когда он брюхом машины на выбоину налетает, так сразу настроение улучшается. Свинская все-таки штука — человек.» Лукшин хихикнул и ступил на лестницу перехода, вливаясь в непрерывающийся людской поток.

Искомый адрес Лукшин нашел быстро, и результат этих поисков уверенности в себе ему не прибавил ничуть. Дом под номером 14 по Демидовскому валу находился на большой (а по меркам центра Москвы так и вовсе громадной) территории, огороженной высоким кирпичным забором. Дима обошел всю территорию по кругу и убедился, что, во-первых, дом?14 здесь один; во-вторых, попасть к нему можно только через один-единственный вход, перед которым он сейчас и стоял, мучительно размышляя. Рядом с массивной медной табличкой «Форес Дарк» призывно поблескивала кнопка звонка, но нажать на нее Лукшину было очень и очень непросто. «Ну блин», — думал он, — «это не сетевики и не мошенники, но я им на километр не подхожу, это же очевидно. Им нужен кто-то со связями в Останкино, вхожий в Кремль, такой, которого все знают… а я? …о, еще одна.» — в бесшумно распахнувшиеся автоматические ворота стремительной тенью скользнула приземистая черная машина — уже третья за последние пять минут. И все машины, надо заметить, соответствовали. Лукшин вздохнул, собираясь развернуться и уйти, но тут из-за калитки раздался тихий писк, она распахнулась и наружу вышел человек в коротком кашемировом пальто. Человек был раздражен, даже зол и не скрывал этого. Сплюнул на асфальт, пнул ногой закрывшуюся калитку, злобно выдохнул и мрачно посмотрел на Лукшина. Дима замер — он узнал вышедшего. Это был Михаил Черкизов, весьма успешный свободный журналист; человек, которому втайне и явно завидовал не один десяток таких вот Лукшиных. Черкизов, разумеется, Диму не знал, но журналистом он был отличным и сразу догадался, что к чему.

— На собеседование? — спросил он со злой иронией, — ну-ну.

Еще раз сплюнул и пошел через дорогу к припаркованному на той стороне улицы Порше Каррера. Лукшин проводил его ошарашенным взглядом. «Это что же?» — подумал он, — «они не взяли Черкизова? Может, просто в цене не сошлись — что Черкизову какие-то четыре штуки? Хотя нет, именно не взяли, иначе он бы такой недовольный не был…». Затрясся и запиликал в кармане мобильник, Дима вздрогнул, достал его и отключил сигнал. Четырнадцать-ноль-ноль. Порше стоял недвижимо, стекла его были наглухо затонированы, но Лукшин чувствовал на себе неприязненный взгляд из машины. Дмитрий Лукшин месячной давности, наверное, вжал бы голову в плечи и ушел прочь, но сегодня он был еще и Свихнувшийся Менеджер, а это кое к чему обязывало. Поэтому он решительно повернулся к калитке и нажал кнопку. Звонка слышно не было, но из динамика прозвучал приятный женский голос:

— ООО «Форес Дарк». Представьтесь, пожалуйста, и назовите цель своего визита.

— Н-на собеседование, — выпалил Дима, — мне назначено на два… а… Лукшин, Дмитрий Лукшин.

— Проходите, — сказал голос и калитка плавно распахнулась.

Лукшин не стал заставлять себя упрашивать и быстро шагнул внутрь.

Он догадывался, что увидит внутри что-то особенное — уж наверное, те, кто имеет деньги, чтобы выкупить целый квартал посреди Москвы, не станут строить там блочные пятиэтажки с башенками. Он был готов увидеть деревянный ансамбль, навроде Кижей или суперсовременные конструкции из стекла и бетона, но действительность превзошла все его ожидания — за стеной был лес. Не культурно-выхолощенный парк, а именно лес — густой, смешанный, с непролазным подлеском, сочным шумом листвы и щебетом птиц в глубине. Никаких строений, в том числе и ожидаемого домика охраны, поблизости не наблюдалось. Дорога, плавно изгибаясь, скрывалась за деревьями, а на тротуаре, разглядывая его ленивым, но внимательным взглядом желтых глаз, лежали две громадные серые собаки. Лукшин сглотнул, оглянулся и шагнул с тротуара вбок, на дорогу — подальше от собак.

— Есть тут кто-нибудь? — спросил он довольно беспомощно.

— Гррх, — лениво рыкнула одна из собак и слегка наклонила голову.

— Мне нужен дом 14, — убедительно сказал Лукшин, отлично понимая нелепость ситуации, но обращаясь именно к собаке, — у меня собеседование.

Собака моргнула и положила голову на лапы, а сзади, заставив Лукшина подпрыгнуть, прозвучал требовательный автомобильный гудок. Дима быстро обернулся и обнаружил, что ворота опять бесшумно распахнулись и в них стоит ярко-красный спортивный автомобиль. Лукшин дернулся, поставил ногу на тротуар, потом посмотрел на собак, на дорогу, шагнул обратно и повернулся к спорткару. Водительское стекло опустилось и Дима увидел рыжеволосую девушку в яркой одежде. Она посмотрела на него наполовину недовольным, наполовину удивленным взглядом и поинтересовалась:

— Чего встал? — вполне, впрочем, доброжелательным тоном.

— Мне собеседование назначено, — сказал, выходя из ступора, Дима, — а тут собаки и никаких зданий.

— Соба-аки, — протянула девушка насмешливо, — не бойся, они не тронут. Иди по дороге.

И стекло поехало вверх. Лукшин торопливо поднялся на поребрик, пропуская машину, но прямо напротив него она затормозила. Стекло снова приспустилось, девушка пару секунд его поизучала, потом сказала все с той же насмешкой в голосе:

— Здесь еще львенок где-то бродит, он может гладиться полезть, так ты его не пугай. Ну и сам не пугайся.

— Ага, — сказал Лукшин и, сдерживая приступ паники, попытался улыбнуться. «Львенок!? Какой еще нахрен львенок?»

Машина тронулась и скрылась за поворотом, Дима же отметил напоследок, что заднего номера у машины нет. Точнее, он был, но вместо привычных букв и цифр там латиницей были написаны какие-то два слова — он не успел их прочитать. По широкой дуге обошел собак и зашагал вслед машине.

Идти пришлось недалеко — ну да, лес лесом, но все же центр Москвы. Хозяева, может и рады были бы насадить тут целую Беловежскую пущу, но территорией они располагали не настолько большой. Уже через два поворота лес расступался, открывая вид на большую стоянку и комплекс невысоких зданий в стиле «Русская усадьба». Хотя, вполне возможно, это и в самом деле был отреставрированный дворец какого-нибудь дореволюционного князя. Лукшина это сильно не интересовало, да и вообще, после леса, собак и (так, к счастью, и не попавшегося) львенка сей дворцовый комплекс уже не казался чем-то экстраординарным. Состав автомобилей на стоянке вызывал уважение, в левом углу, похоже, даже «Бугатти» стоял, но это Лукшина тоже уже не удивило — он и ожидал что-то подобное. И, напустив на себя деловой вид, он направился к одноэтажному, насквозь прозрачному из-за сплошного остекления, домику у края стоянки. Скучающий охранник в сером камуфляже с непроницаемым лицом выслушал Димино бормотание и молча кивнул в сторону одного из зданий. Лукшин благодарно улыбнулся и зашагал в указанном направлении.

Внутри здания его тут же перехватила высокая женщина в строгом деловом костюме. И хотя над ее прической, несомненно, трудились далеко не последние парикмахеры, а очки ее, пожалуй, стоили половину годовой зарплаты Лукшина (бывшей, что немаловажно, зарплаты), своим видом она напомнила Диме его школьную учительницу настолько, что он с трудом удержался от нервного смешка. Она усадила Лукшина в кресло, прошлась по холлу, вытащила из застекленного стеллажа большую папку с надписью «Резюме», принесла к себе за стол и принялась что-то выглядывать у себя в компьютере, остервенело терзая мышь. Лукшин минут пять разглядывал местный, шикарный до помпезного, интерьер и ему уже начало казаться, что о нем забыли, когда «учительница» подняла на него взгляд, нахмурилась и спросила:

— Имя?

— Дмитрий, — сказал Дима, — Лукшин.

Женщина хмыкнула и еще с полминуты искала что-то в компьютере. Потом вдохнула удовлетворенно и спросила:

— Образование?

— Высшее, — Лукшин недоуменно пожал плечами.

Щелчок клавиатуры и:

— Какой институт закончили?

— У вас же все написано в моем резюме, — стараясь не раздражаться, ответил Дима.

Строгий взгляд из-под очков.

— Какой институт закончили?

— МГУ, — криво усмехнувшись, буркнул Лукшин и расшифровал, — Мордовский государственный университет.

— По какой специальности?

Через пять минут вопросов Лукшин понял, почему его спрашивают обо всем этом — ему просто и наглядно показывали, что он — никто и звать его — никак. В его резюме все это было, разумеется, написано, но… грамотно написано, без выпячивания недостатков и с подчеркиванием достоинств, так что в целом резюме выглядело небезнадежно. А вот при такой подборке вопросов становилось ясно — делать здесь Лукшину нечего. Ну в самом деле, за каким чертом в такое место занесло человека без постоянного московского адреса, без рекомендаций, без квалификации и даже без машины? Так что после слов «Ну, все, пожалуй», Лукшин не стал дожидаться резонного вопроса «И на что вы, молодой человек, надеетесь?». Он спокойно встал, сказал «До свидания» и направился к выходу.

— Подождите! — остановил его оклик.

Дима обернулся. «Училка» удивленно смотрела на него поверх очков:

— Мы еще не закончили.

— Разве? — удивился Лукшин, — а я решил, что закончили.

Но собеседница сарказма в его голосе то ли не заметила, то ли решила не замечать.

— Вам надо пройти медосмотр, — заявила она, вставая.

— Какой еще медосмотр? — неприятно удивился Лукшин. Медосмотров он не любил и новость эта ничуть его не порадовала. Тем более, что надежды получить здесь работу у него уже не оставалось.

— Все соискатели обязаны пройти медосмотр, — нудным голосом пояснила «училка», — это наше обязательное требование.

— Зачем?

— Наша компания предоставляет полный пакет социальных услуг, поэтому поймите меня правильно, — очки воинственно блеснули, — нам нет никакого интереса брать на работу человека, который две трети рабочего времени будет проводить на больничном. Требовать с соискателей справки бессмысленно, их сейчас можно купить на любом углу. Поэтому — медосмотр. Разумеется, вы можете отказаться, но тогда и мы будем вынуждены вам отказать.

— А так будто не откажете?

— Это не я решаю, — отрезала «училка». Лукшин колебался. С одной стороны, шансов у него вроде никаких, а с другой стороны…

— А Черкизов… ну, который до меня заходил… он проходил медосмотр?

— Все, — произнесла «училка» с нажимом, — без исключения, соискатели проходят медосмотр.

— Ну ладно, — сдался Лукшин, — куда идти?

— Недалеко, — женщина поднялась из-за стола и пошла вглубь коридора, бросив на ходу, — идите за мной. Дима вздохнул и поплелся следом.

Медосмотр оставил у него двойственное впечатление. С одной стороны, походило на то, что докторам проводимый осмотр был нужен даже еще меньше, чем самому Лукшину. Пожилой усатый врач, разве что не зевая, взял у него кровь из пальца, лениво послушал стетоскопом и сдал его другому врачу — задумчивой женщине лет сорока. Она лениво порассматривала ему глазное дно, постучала молоточком по коленке, потом отправила дальше. А вот следующий врач сходу засунул Диму в МРТ. Лукшин знал, чем является эта урбанистическая кровать с массивным бубликом у изголовья — ему уже делали томографию головного мозга — после того неприятного случая с ограблением. Также Лукшин знал, что стоит томограф весьма и весьма недешево… впрочем, деньги у здешних хозяев водились в избытке, это он уже понял. Рентген не делают — и на том спасибо.

Немного удивленный Лукшин вышел из медкабинета и прошел вслед за дожидавшейся его «училкой» обратно в холл.

— Благодарю вас, — сказала она, усаживаясь обратно за компьютер, — если вы нам подойдете, мы вам позвоним.

— До свидания, — сухо сказал Дима, думая про себя: «Да-да, конечно. Позвонят они, как же.»

— До свидания, — согласилась «училка», хватая трубку запиликавшего телефона, — да, я слушаю.

Дима хмыкнул и пошел к выходу.

— Подождите!

Лукшин, недоумевая, обернулся. «Чего еще?», — зло подумал он, ситуация начала его раздражать и, немного, пугать.

— Нет, еще не ушел, — сказала «училка» в трубку, потом прикрыла ее ладонью и — Лукшину:

— Вас приглашают на собеседование. Прямо сейчас. Второй этаж, первая дверь налево.

Дима похлопал глазами, потом пошел к лестнице. «Ни хрена не понимаю», — думал он растерянно, поднимаясь по мраморным ступенькам на второй этаж, — «что-то тут нечисто, по-моему». А когда он уже взялся за ручку «первой двери налево» его вдруг молнией настигла все объясняющая мысль: «а не органы ли мои им понадобились?!» Тогда все становилось понятным — и медосмотр, и вопросы насчет рекомендаций, семейного статуса и места проживания. И понятно, почему они Черкизова завернули. И деньги у них откуда — тоже понятно. Лежащая на ручке двери рука задрожала, Лукшин быстро убрал ее, шагнул назад и попытался привести мысли в порядок.

«Да ну брось», — сказал он себе, — «придумал тоже — чтобы в центре Москвы, у всех на виду… Да ну, бред какой. Кончай дурить!» И, быстро, чтобы не передумать и не убежать прочь из этого странного дворца, без стука нажал на ручку и толкнул дверь.

За дверью обнаружилась большая просторная комната, отделанная все в том же дворцовом стиле — с картинами в тяжелых позолоченных рамах, с лепниной на потолке и гипсовыми колоннами по стенам — но практически без мебели. Только в дальнем углу стоял стол, на столе — раскрытый ноутбук, а перед ним сидел, вперившись в экран, плотный человек неопрятного вида и мерзко хихикал. По этому хихиканью становилось совершенно ясно — там, на экране, что-то такое, что культурным людям смотреть не полагается. Очень этот тип Лукшину не понравился. Сразу и категорически. Был он рыхл, мягкотел, демонстративная недельная щетина неровными пятнами покрывала щеки и подбородок, а кудлатая шевелюра совершенно не была знакома с расческой и давно просила встречи с парикмахером. Человек поднял голову, мазнул маслянистым взглядом по Лукшину и сказал:

— Входите

Дима сделал два шага внутрь комнаты, а сидевший за столом откинулся на спинку стула, хихикнул и добавил:

— Ну здравствуй, звезда всемирной паутины.

Лукшин вспыхнул. До ломоты в висках стиснул зубы, развернулся и шагнул к двери с твердым намерением во что бы то ни стало выйти из этой комнаты, этого здания и с этой территории. Но не вышел

— Стоять! — рявкнуло из-за спины и Дима непроизвольно застыл. Обернулся. Сидевший за столом рассматривал его с нехорошим выражением.

— Я вам, Дмитрий Владимирович, дюже удивляюсь, — сказал он, качая головой, — вы так рветесь нас покинуть, что мне начинает казаться, будто работа вам не очень-то и нужна.

Дима сглотнул и промолчал. Уши горели так, что ему уже чудилось свечение с обеих сторон головы, вроде габаритных огней.

— Нет, если мы вам настолько не нравимся, валяйте! Бомжуйте по вокзалам или катитесь обратно в свой Саранск. Москва — она не только слезам не верит, она ничему не верит, кроме денег. И если вы этого еще не поняли — идите! Идите-идите. Ветер в спину!

— Откуда… — Дима прокашлялся, — откуда вы узнали?

— Что я узнал откуда? — в глазах собеседника как будто мелькнуло легкое замешательство, — что у вас работы нет? Так об этом весь интернет в курсе. Что вам жить негде? Так вы сами об этом сказали — нет постоянного адреса — значит, снимаете. Денег нет — значит, живете на улице.

— Ну да, — тупо сказал Лукшин.

— Что «ну да»? Вам нужна работа или нет?

Лукшин вздохнул.

— Нужна.

— Ну вот и хорошо. А то я уже сомневаться начал. Вы не стойте в дверях, как бедный родственник — проходите, садитесь. Вот стул.

— Спасибо, — машинально сказал Дима, расстегивая куртку и присаживаясь на краешек стула, выглядящего самым натуральным антиквариатом.

— Не за что, — желчно откликнулся собеседник. Опять качнул головой, усмехнулся и продолжил более доброжелательным тоном:

— Да вы не смущайтесь так из-за собственной никчемности, — Лукшин дернулся и попытался возразить, но собеседник не дал, выставленной ладонью отметая все возражения, — тем более, что она существует только в вашем воображении. Если бы вы были в самом деле настолько бездарны, как сами предполагаете, вы бы тут не сидели, уж поверьте мне. Я если хотите знать, даже следил за вами.

— Что? — вскинулся Лукшин.

— Успокойтесь. За вашим творчеством, я имею в виду. Змей Снегов — это же вы?

— Что? Да… я… — под псевдонимом «З.Снегов» Лукшин начинал свою журналистскую деятельность в Москве. Эти полтора года работы в «Ночном экспрессе» он потом не раз вспоминал с тоской. И пусть это был просто бульварный листок, содержавшийся малознакомым Лукшину бандюком (которому кто-то напел, как это круто — иметь собственную газету). И пусть в печать шел порой такой материал, который и просто вслух-то произнести постыдишься, даже по пьяни. И пусть про существование этой газеты мало кто знал в городе (а те кто знал, брезгливо морщились и воротили нос). Зато там Лукшин был сам себе хозяин и его статьи шли в печать (подумайте только — в печать) обычно даже без редактуры. Лукшин был горд своей причастностью к «свободной журналистике», как символ своей веры носил он красную книжечку с надписью «Пресса» и с такой уверенностью предъявлял ее по каждому поводу, что даже матерые охранники тушевались и пропускали Лукшина туда, где не всяким центральным изданиям были рады. Потом-то Дима, уже после смерти бандюка-покровителя и последовавшей вскоре кончины «Экспресса» многое понял. И гонор из него повыветрило и магическая красная книжечка вдруг растеряла свою магию и перестала открывать даже самые маленькие дверцы. Лукшин научился стыдиться этого этапа своей карьеры, и начал его скрывать, но вспоминал он о нем все равно с теплотой. Хотя теперь, с вершины приобретенного опыта он и видел, что большинство его статей были откровенно плохими.

— Ну вот. Фактически, тогда я вас и заприметил. Несмотря на этот идиотский ваш псевдоним — которым, я уверен, вы гордитесь до сих пор — и полное отсутствие владения языком, была в ваших статьях такая, знаете, изюминка. Экспрессия, умение подать материал, образно и живо. Помните это вот ваше «первый реальный бал рвущего в жизнь организма»? А? Каково? Сильный образ, да.

Лукшин смутился. По поводу именно этой, относящейся к спектаклю «Война и мир», фразы, он выслушал немало колючих реплик еще тогда, во времена «Ночного эксперсса». А уж сейчас… может, он над ним просто смеется?

— Ну и позже. «Туберкулез, или чахотка — страшная болезнь. От нее умер Чехов и девять бомжей за прошедший месяц».

Лукшин смутился окончательно.

— Я еще тогда сказал — у мальчика есть шанс стать человеком. Понимаете, о чем я?

— Не совсем, — выдавил Дима.

— Не совсем? Ха! Все слышали — «Не совсем»? Ерунда какая, да? Нелепица, чушь, реникса! Как таких людей пускают в журналисты? Вот что скажет на такие фразы любой обыватель. Подобную чушь ваша братия плодить не устает, выдавая по сотне перлов ежедневно. То коровы трудятся, не покладая вымени, то пожарники горят на работе. Встречаются фразы и понелепее ваших, и посмешнее. Но вот ведь что занятно — проникли в массы и остались в памяти народной почему-то именно «Черкизон», «Копипаста» и «Мерзкоконтинентальный климат». Почему?

— А? — сказал Дима, мучительно соображая, хвалит его этот тип, или ругает.

— Два. Готов поклясться, вы даже не представляете себе, сколько сленговых выражений и просто распространенных идиом — мемов, как сейчас модно говорить — обязаны своим происхождением именно вашему змеиному перу. А если бы и представляли, то уж точно не гордились бы — ваши поздние тексты отмечает на гран лучшая стилистика и полное отсутствие той самой изюминки. Вам знакомо выражение «вылить вместе с водой ребенка»?

— Н-нет, — сказал Дима, — то-есть, да. То есть, знакомо, но…

— Неважно. Вы так старательно изживали в себе свой самобытный талант, что я уже начал думать, что вы свой шанс, извиняюсь, просрали. Но, увидев ролик, — хмыканье, — понял — есть еще порох.

— А… — Дима глупо улыбнулся, — в смысле, что я не побоялся…

— Нет! — собеседник в притворном ужасе всплеснул руками, — Ни слова больше, пока я не разочаровался окончательно и не выставил вас прочь с ушибами. При чем тут ваш психоз и нервный срыв?

Лукшин ничего не сказал, выразив наполнившее его горестное недоумение только мимикой. Но и этого хватило.

— Боже ж мой. Святой Себастьян на допросе в КГБ, только ангелочков над головой не хватает. Вспомните свою короткую, но пламенную речь, произнесенную в лицо охраннику. Не потрудились посчитать, сколько фраз из нее уже живут своей жизнью на сетевых просторах? Можете не отвечать, знаю, что не потрудились. Если вам вдруг интересно, то знайте — две. Можно было бы сказать, что три, поскольку мем «2Га» несомненно происходит от вашего «говно гамадрила», но конечный вид оно приобрело не сразу, так что на единоличное авторство здесь вы уже претендовать не сможете. Кстати, забыл представиться. Меня зовут Вирджил. Пусть вас не смущает мое имя, я русский, просто меня в честь Вирджила Мейсона — борца за права негров в США назвали. Во времена молодости моих родителей и не такое случалось. Наливайко Вирджил Сидорович.

— Очень приятно, — машинально сказал Дима, — Дмитрий Лукшин.

— Я в курсе, — Вирджил хохотнул, — оставим суету и вернемся к сути. Я думаю, ты уже понял, что организация мы серьезная и не бедная… ничего, если я к тебе на ты, — вопроса в этом вопросе было очень мало, поэтому Лукшин даже кивать не стал, да Вирджил и не ждал ответа, — но не думаю, что тебе известно что-то сверх этого. Если ты нам подойдешь — а я на это надеюсь — ты узнаешь про нас больше; пока скажу лишь, что организация наша международная, действуем мы в очень многих областях экономики, культуры и политики. Не буду тебя пугать словами «тайное общество», тем более что это совсем не так, да. Просто до последнего времени у нас не было цели заявлять о себе, как о каком-то социальном явлении.

«Мафия, что ли?» встрепенулся Дима, но страха на этот раз не было. Даже наоборот, он вдруг понял, что совсем не против поработать на мафию. Вирджил заметил беспокойство Лукшина и истолковал его правильно:

— Ты, наверное, подумал про что-то незаконное. И совершенно зря. Криминального в нашей организации ничуть не больше, чем в любой крупной корпорации. Собственно от обычной транснациональной компании нас отличает только то, что кроме общих экономических интересов, мы, члены этой компании, связаны неким моральным кодексом. Ты что-нибудь слышал о катарах?

Лукшин нахмурился.

— Что-то средневековое… а, Тамплиеры!.. Или масоны?

— Не совсем, — Вирджил поморщился, — даже совсем не. Но это к лучшему, что ты ничего не знаешь. Есть надежда, что ты будешь смотреть на ситуацию открыто, а не через кривое зеркало общепринятой истории. Поэтому будет лучше всего, если ты не будешь даже мысленно связывать нас с какими-либо известными тебе движениями. Особо предупреждаю насчет коммунизма — у тебя наверняка возникнет такой порыв, тем более что катары приложили немало усилий к достославным событиям, именуемым в нашей стране Октябрьской революцией. Увы, усилия эти пропали втуне и понятие «коммунист» сейчас искажено и дезавуировано до неузнаваемости. Храни тебя Господь от того, чтобы в представлении своем связать нас с коммунистами, или, паче того — с КПРФ. Обижусь сильно, будешь бит и выгнан.

Дима хмыкнул и криво улыбнулся.

— А представление тебе составить придется, — продолжал Вирджил, — поскольку это будет основой твоей работы. Твоей задачей будет освещать те или иные события с нашей точки зрения. И для этого тебе придется стать одним из нас. Ты знаешь, чем проститутка отличается от куртизанки?

— Что? — Лукшин мотнул головой, — Ну, куртизанки дороже. И потом, это же давно было, сейчас их уже нет.

— Это слова «куртизанки» сейчас нет, сами они никуда не делись и остаются весьма востребованным товаром. Проститутка продает за деньги свое тело, а куртизанка — любовь. Душу, можно сказать. Настоящая куртизанка действительно любит того, кто платит ей деньги. Нам нужна куртизанка, а не проститутка, да. Именно в этом вопросе мы не сошлись с предыдущим соискателем.

— Черкизов? — Удивился Дима.

— Да. Он — очень хорошая проститутка, и гонорары свои он получает не просто так. Но куртизанкой он стать не сможет, он любит только себя и не готов любить кого-то еще даже за очень большие деньги. Не буду утверждать, что это плохо, но нам не подходит. И будешь ли работать у нас ты, зависит от того, сможешь ли ты принять и полюбить нашу идею.

Дима сделал серьезное лицо, кивнул и спросил:

— А какая у вас идея?

Вирджил широко улыбнулся, и Лукшин даже удивился, до чего противной может быть у человека улыбка.

— Идея очень простая. Все люди делятся на плохих, хороших и средних. Хорошие управляют средними и убивают плохих.

Вирджил замолчал, продолжая улыбаться.

— И…? — осторожно спросил Лукшин.

— И все. Пока. Потом узнаешь больше, если захочешь и если я сочту необходимым. Сейчас я тебя спрошу. Это просто проформа, и ты и я понимаем, что деваться тебе некуда и сейчас ты согласишься на любое предложение. Но тем не менее я должен спросить, а ты должен ответить. Исходя из того, что ты услышал, хочешь ли ты получить эту работу?

— Да, — Лукшин вздохнул, — хочу.

— Вот и ладненько. Будем считать, что ты принят с испытательным сроком. Бюрократов тут не любят, лишнюю бумажную волокиту у нас разводить не принято, поэтому подписывать тебе пока ничего не надо. Испытательный срок — десять дней, в конце каждого дня будешь получать от меня лично подъемные в количестве пятисот евро, наличными, на руки. Если в какой-то момент я решу, что ты нам не подходишь — я тебе об этом говорю, ты уходишь и никогда не возвращаешься. Если я решу, что ты нам подходишь, то через десть дней я зачисляю тебя в штат с окладом пять тысяч евро ежемесячно.

— Согласен, — сказал Дима, стараясь говорить солидно и весомо, чтобы Вирджил и подумать не мог, что он готов прыгать от радостного возбуждения.

— Еще бы, — хмыкнул Вирджил, — но я вообще-то не спрашивал тебя согласен ли ты. Ты уже принят. Я говорю — ты выполняешь. Если ты с чем-то не согласен, говоришь об этом мне и мы считаем это твоим заявлением об увольнении. Итак, испытательный срок. Он начинается сегодня и у тебя сегодня будет только одно задание. Оно очень простое, но не спеши, потому что оно — очень важное. В чем состоит главное умение журналиста?

— Это задание?

— Нет, это вопрос.

Лукшин задумался.

— Ну, наверное, умение подать материал?

— Нет, — Вирджил мотнул головой, — это важное умение, но не главное.

— Ну… журналист должен быть компетентным в вопросе, о котором пишет… нужно в правильном ключе материал подавать, чтобы… так сказать, нужные вопросы затронуть…

— Невозможно быть компетентным во всех вопросах. Журналист не должен выглядеть некомпетентным, вот и всё. И вообще все не то. Подсказываю. Это всё ты уже про готовый материал говоришь.

— А! — Обрадовался Лукшин, — умение добыть материал!

— Ну наконец-то, — кисло улыбнулся Вирджил, — да, главное — добыть материал. И не просто добыть, а порой увидеть его там, где обычный человек не увидит ничего. А еще главное умение журналиста состоит в том, чтобы сочетать все умения журналиста — и видимость компетентности, и умение добыть материал, и умение подать его, и хороший язык и прочая и прочая. Вот, держи.

Вирджил перевернул лежавший на столе лист с какой-то короткой статейкой и подтолкнул его Лукшину.

В Башкирии возбуждено уголовное дело в отношении заместителя министра, начальника управления кадров МВД по республике, полковника милиции Урала Шамигулова. Как установило следствие, высокопоставленный сотрудник милиции привлекал к ремонту собственной квартиры слушателей учебного заведения. Как стало известно, уголовное дело возбуждено по части 1 статьи 285 УК РФ — злоупотребление должностными полномочиями. По данным следствия, Шамигулов заставил заниматься ремонтом в своей квартире шестерых слушателей учебного центра при МВД по республике.

по информации ИА Башинформ

— Это, — сказал Вирджил, видя, что Лукшин дочитал статью, — исходный материал. Что думаешь?

— Ну… — Дима пожал плечами, — очередной оборотень в погонах. У него небось и так денег куры не клюют, так он еще и на ремонтниках экономит. Так ему и надо.

— Думаешь, его посадят? — со странной интонацией в голосе произнес Вирджил, — хотя нет, не говори. Вот — бери ручку и пиши. Тебе следует превратить это в острую публицистическую статью.

Дима молча взял пододвинутый Вирджилом чистый лист, повертел в руках ручку и покосился на стоящий рядом ноутбук.

— А может… я это… наберу? Так быстрее получится, правда. Да и почерк у меня не очень…

— Почерк? — Вирджил откинулся на спинку стула и уставился на Лукшина так, словно у него изо рта вдруг черви полезли, — Плохой? Ты, кажется, решил, что денег у нас куры не клюют и мы сорим ими направо и налево? Послушай, я собираюсь платить тебе пять штук в месяц не для того, чтобы ты шаблонную журналажу гнал. Деньги считать мы умеем, и за эти пять штук, ты у меня выложишься на все десять, я тебе обещаю.

— Ладно, ладно, — как утопающий за брошенную веревку, схватился за ручку Лукшин, — я ж не против, я просто не понял…

— Не понял, как связаны рукописный текст и его качество?.. Вот скажи мне, что за дерьмо такое ты собирался мне выдать, если ты его без электронных костылей даже в приемлемую форму облечь не можешь? Без того, чтобы железка исправила все твои орфографические и стилистические ошибки?

— Ну, нельзя отметать прогресс. Это все-таки упрощает… — возразил упрямый Лукшин. Была у него такая черта характера — когда его мнение не совпадало с мнением начальства, он никогда не настаивал на своем. Но при этом не упускал возможность подчеркнуть, что он-то считает совсем не так. И что хоть он сейчас и сделает, как велено, но мнения своего не изменит. Кстати, начальники от этого злились порой намного больше, чем от явного несогласия. Вот и сейчас — Вирджил буквально вспыхнул от ярости, побагровел и принялся орать, сверкая белками глаз и брызгая слюной:

— Что проще!? Куда проще!? Тебе нужен свой стиль статей или пойдет из шаблона? А?! Может, раз уж компьютер тебе стиль правит, так и всю статью пусть напишет? Так же еще проще! Загляни в Интернет, на новостные ленты — сотни тысяч… миллионы статей! И все. Все! Написаны под разными псевдонимами одним и тем же автором, реальное имя которого — Нормал Дот. Шаблонные писатели с шаблонной стилистикой и словарем синонимов! У них текстовый процессор уже в мозги въелся — дай такому любой текст, он за два часа перепишет его в трехстах вариантах, не повторяясь. И ни один из вариантов не будет содержать ни одного живого! Слова, за которым видится живой! Человек, а не компьютер. Твою мать.

Вирджил выдохнул, покачал головой и продолжил спокойнее:

— Если бы ты писал предвыборную программу для правящей партии или руководство пользователя электромясорубкой, я бы первый предложил тебе компьютер. Но ты собрался творить… или ты будешь отрицать, что журналистика — это творчество?… У прогресса, как и у всякой палки, два конца. И хватит об этом — это тысячу раз сказано до меня и еще больше раз будет сказано после. Напиши рукой. При подготовке статьи, ты много раз увидишь ее напечатанной, перед тем, как она уйдет в народ. Но в рукописном тексте есть то, чего нет в печатном — эмоции. Поэтому сначала — увидь свою статью написанной. Теперь что касается почерка. Когда-то я был молод, я был студент и учился в институте. И у нас было особенным шиком сдать реферат или курсовую, распечатанную не на печатной машинке, а на АЦПУ. Слыхал такое слово? Алфавитно-цифровое печатающее устройство, вот что это. Знаешь, почему? Не потому что это было красиво (оно, кстати, и не было красиво), а потому что это было очень непросто. У нас тогда не было текстовых редакторов, черт возьми. Получить машинное время, перегнать текст в память ЭВМ, хранить его на перфокартах, потом, добыв специальную бумагу, распечатать — времени и сил на это уходило в разы больше, чем на печатную машинку, не говоря уж о рукописном варианте. И тем, что это было так сложно, этим мы высказывали уважение к предмету. Так уважь меня, напиши мне статью от руки. Не надо стараться писать печатными буквами — это похоже на голос робота — просто пиши не торопясь, а я постараюсь понять. Журналист должен быть воином в душе, иначе он просто продажное перо. И поэтому он никогда не должен забывать о каллиграфии.

Лукшин, почерк которого был невообразимо далек от того, который он считал «каллиграфическим», поморщился. Вирджил это сразу заметил:

— Чего морду кривишь, дура? Я не о чистописании школьном говорю — оставь его педантичным бюрократам и манерным девицам. Я говорю о каллиграфии в том смысле, в котором ее понимали самураи. Потому что основной принцип настоящей каллиграфии тот же, что у фехтования — не делай небрежных движений. Так вот — не делай их. Вообще. Тогда будет тебе счастье и тульский пряник в придачу. Давай, работай.

Лукшин почесал затылок ручкой и задумался. Информации, конечно, было немного, он бы с удовольствием порылся сейчас в Интернете, ну да ладно. И не такое бывало. За свою карьеру он насмотрелся случаев, когда какую-нибудь одну-единственную фразу раздували полосы на две. И ничего, чаще всего никто и не замечал, что в тексте 99 процентов «воды». Методы были Лукшину знакомы — приплести всякие факты «к месту», вспомнить недавние скандалы «по теме», понапускать туманных предположений, создав нужное впечатление. А кстати…

— А в каком ключе написать-то надо? — спросил Лукшин, внутренне гордясь тем, что сообразил спросить и немного расстраиваясь тем, что сообразил — не сразу, — кого плохим выставить, кого хорошим?

— Как это — кого выставить? — Вирджил как будто удивился, но сделал это настолько натужно, что делай он это на сцене, его бы освистали и с последней галерки, — разве можно кого-то выставить иначе, чем он сам себя выставил?

— Конечно! — В отличие от Вирджила, Лукшин удивился вполне натурально, — кого угодно можно выставить с любой стороны, что бы он там на самом деле не сделал — как заказчик скажет. Это всегда так делается! Да и вообще… разве моя работа не в этом будет заключаться?…

Последовавшее в ответ мелкое хихиканье подтвердило Лукшину его предположение, что Вирджил над ним просто издевается за то, что он, Лукшин, не вспомнил про это умение раньше, когда перечислял навыки хорошего журналиста. Но Вирджил опять его удивил:

— А вот напиши в таком ключе, в котором ты сам хочешь. Нет, не так. Напиши в таком ключе, который тебе кажется правильным.

Лукшин, если честно, не уловил разницы, но на всякий случай, задумчиво кивнул. Потом принялся думать над статьей. Машинально сунул в рот кончик ручки, но тут же, сморщившись, вытащил и недоуменно поднес к глазам — рот наполнился горечью. Вирджил фыркнул, потом весело заявил:

— А я ей только что в ухе ковырялся, — и захохотал в голос.

Дима поперхнулся и брезгливо положил ручку на стол. Вирджил захохотал еще громче, даже начал в восторге стучать ладонью по столу. А Лукшин сидел и думал, что все в мире относительно и что зарплата в пять тысяч евро может показаться ему недостаточной еще до окончания испытательного срока. Вирджил вдруг резко прекратил хохотать и посмотрел Лукшину в глаза. Тот едва успел согнать с лица брезгливую ухмылку.

— А ведь я тебе не нравлюсь, а? — серьезно и спокойно спросил Вирджил.

Лукшин отвел взгляд.

— Мне кажется… — сказал он, лихорадочно подбирая слова, — вы… очень хороший… специалист. Да. Я тут за двадцать минут узнал больше, чем за последний год, и…

— Но я тебе не нравлюсь?

— Ну… да… — если бы люди произносимые слова не слышали, а видели, то это «да» было бы очень мелкого шрифта и почти прозрачное. Дима виновато пожал плечами и поднял взгляд. Вирджил смотрел на него ожидающим взглядом напрашивающегося на дерзость гопника и Лукшин не сдержался:

— Да. Очень не нравитесь. Меня от вашего вида блевать тянет, — «ну все, точно выгонит. Да и врезать может запросто». Но Диму потихоньку наполняло уже знакомое ему злое веселье. «А ну и пусть. А и пошел он со своими масонами»:

— Я рад, что вы не подали мне руки, когда я вошел. У вас ладони наверняка потные, мягкие и липкие, как свежее тесто. Бритье ваше выглядит, скажу вам, просто отвратительно… голову можете, конечно, не расчесывать, но мыть все-таки не помешает — а то живность заведется. У вас мокрые подмышки, — Дима указал глазами, — под пиджаком на рубашке пятна… и я даже боюсь себе представить, как оттуда пахнет.

— Это ты еще носков моих не нюхал, — спокойно ответил Вирджил и, откинув голову, заржал. Шмыгнул, мотнул головой и сказал:

— Это хорошо, это нормально. Эффект достигнут, причем за потрясающе короткий срок, — посмотрел на недоумевающего Диму и пояснил, — начальник не должен нравиться подчиненному. И совсем неплохо, если он будет ему противен.

— В каком смысле? — спросил Лукшин, даже сам не поняв, что что-то сказал — в голове у него было совершенно пусто. «Сбить шаблон» — вдруг вспомнил он. В некоторых техниках подобные финты так называются — когда делаешь что-нибудь очень неожиданное, чтобы сбить человека с толку и ввести его в ступор. И хотя все эти техники Лукшина отталкивали больше, чем привлекали, он находил, что кое-что полезное в них есть.

— В самом прямом, — Вирджил посмотрел на Лукшина, а потом вдруг очень масляно улыбнулся и подмигнул, — а ты как думал, противненький?

Дима чуть со стула не свалился, а Вирджил опять засмеялся.

— Да ладно, не пугайся, — выдавил он сквозь хохот, — я натурал. Или ты, — взрыв хохота, — наоборот, обрадовался?

«Да», — мрачно подумал Лукшин, — «не знаю чего он добивается, но чую я, через пару недель ни одного шаблона у меня не останется. Если я, конечно, раньше не свихнусь.»

— Ну, повеселил, шельма, — сказал Вирджил, шмыгая и утирая рукавом выступившие слезы, — это просто праздник какой-то. Хе-хе. Начальник должен быть противен подчиненным — это обеспечивает их максимальную мотивацию. Про это мало где написано, потому что выглядит, хе-хе, неэтично. Но соображающие люди обычно своим умом доходят. А ты думал, зачем все эти планерки, летучки, ковер и вазелин? Почему как специалист добирается до кресла повыше, так сразу теряет все свое образование со средним включительно? Правда, большинство начальников получают ненависть вместо презрения — это проще, хоть и не так хорошо. Но уж лучше пусть подчиненные ненавидят и боятся начальника, чем любят. Если любят — это, брат, никуда не годится.

— Да ну? — с сомнением протянул Лукшин, — а я читал…

— Про колобка ты тоже читал. И что, веришь? Ну да, противоречит вбитой нам с детства картинке — любимый и уважаемый лидер, дружный коллектив. Нет-нет, есть варианты, когда это так. Более того, это действительно максимально эффективная схема…, но. Но не для среднестатистического человека. Если ты уверен во всех своих подчиненных, можешь стать им мудрым, любящим отцом и твоя команда покажет чудеса. Но если среди них есть хоть одна гнида, ты окажешься по уши в дерьме. Поэтому стань дерьмом сам — и окажешься, если не на первом месте, то, по крайней мере, близко к вершине. Независимо от того, каких лошадей ты набрал в упряжку.

— Но существует же элементарная этика? — еще пробовал трепыхаться Лукшин

— Этика? На нашей земле сосуществует множество социумов, каждый из которых обладает своей этикой, своими представлениями о хорошем-плохом и, соответственно, о том, что значит «добиться успеха» и что значит «быть неудачником». Некоторые из этих социумов не пересекаются. Но многие контактируют друг с другом и даже, порой, вложены одни в другие. И если человек принадлежит одновременно двум социумам, у него начинаются проблемы с этикой. Определись, в чьей команде ты играешь, и переходи в нее целиком, а не пытайся усидеть на двух стульях сразу.

— А как же общечеловеческие ценности?

— Ты что, общечеловек? — Вирджил выпучил глаза и в его устах это странное слово прозвучало с той же интонацией, с которой нормальный человек произносит слово «зоофил». Поэтому Лукшин автоматически отрицательно замотал головой.

Вирджил хмыкнул.

— Так называемые, «общечеловеческие ценности» — это среднестатистический набор всех существующих ценностей. И как и всякая сырая статистика, этот набор, во многом, нелеп и противоречив. От церкви туда попали «подставь щеку, не убий и главное — любовь», от рационально-животного социума — «око за око, убей врага и главное — положение в обществе», а от крысиной ямы правящих слоев — «голову за око, убей всех, кто не твой раб и главное — деньги». И все это бурлит и бродит в одном котле, из которого писатели, режиссеры и твои собратья журналисты, когда надо, достают что-нибудь нужное и выставляют на всеобщее обозрение с ярлыком «общечеловеческая ценность». Для них это очень удобно. Но для себя каждому человеку нужно определиться, какому социуму он принадлежит и, следовательно, какой этики ему следует придерживаться. Все просто, на самом деле. Как в казино. Есть набор игр, у каждой свои правила, своя цель, свой возможный выигрыш и свои риски. Садись и играй. Хочешь, чтобы у тебя была семья, чтобы твои жена и дети любили тебя? Тогда не пытайся стать акулой бизнеса.

— Нет! — твердо возразил Лукшин, — неправда. Есть примеры, когда порядочные люди…

— Ха, примеры. Первое: ты лично с ними знаком, чтобы утверждать такое? Ты знаешь этих замечательных людей только через призму СМИ, а уж ты-то должен понимать… ладно-ладно, — Вирджил выставил ладонь, — допустим, есть такие люди. Кстати, есть люди, которые, выпав из самолета на высоте пяти километров без парашюта, остались живы. Чуешь намек? Я о том, что все законы социума будут направлены против тебя, если ты попытаешься достигнуть вершины этого социума, играя по правилам — другого. И достичь вожделенного успеха ты сможешь только случайно.

Лукшин задумался, краем глаза отметив нешуточную заинтересованность на лице Вирджила.

— А нельзя… — Дима запнулся, но, под подбадривающим взглядом Вирджила, решился — а можно изменить законы социума?

— Ха! — Вирджил хлопнул ладонью по столу, — Ха-ха! — выждал паузу, — можно. Но нельзя.

Дима отвесил челюсть и молча моргал.

— Все, хорош, — Вирджил демонстративно уткнулся в экран ноутбука, — Хватит трепаться, давай работать.

— Да, — Дима, внутренне поморщившись, взял ручку, потом, неожиданно даже для самого себя, спросил:

— А выпить чего-нибудь можно? — И, испугавшись, что его можно неправильно понять, заторопился, — кофе там или чая… хоть воды?

— Можно, — Вирджил посмотрел на Диму с некоторым удивлением, взял лежавшую справа от компьютера телефонную трубку.

— Наташа, — сказал он в нее, — сообрази нам кофейку. Две чашки. Мне на полпальца коньяка плесни, а нашему гостю — не надо. Он у нас впечатлительный.

Вирджил сдавленно, сдерживая смех, фыркнул и положил трубку.

— Все-все, — сказал он негромко, — посмеялись и хватит. Работаем.

Лукшин попытался переключиться на задание, но получалось плохо. В голове был совершенный сумбур, думалось вообще о какой-то посторонней хрени. Почему-то вспомнился давешний хам на «Ламборгини», потом Черкизов на «Порше». Потом подумалось, что в пробках-то они стоят вместе, бок о бок с ВАЗами и старыми «Москвичами». «Общество лицемеров», — с мрачным пафосом вынужденного нигилиста размышлял Дима, невидящим взглядом уставившись в окно, — «какая разница, каким именно образом ты убьешь некоторую часть своей жизни? Миллионы человек ежедневно спускаются под землю и похохатывают про себя над теми, кто томится в пробках наверху. Скажи такому, что на машине удобнее, он будет с пеной у рта битый час доказывать обратное, приводя массу аргументов. Что в метро можно спокойно поспать или почитать книгу, что езда по переполненным улицам изматывает нервы и чревата частыми ДТП с неизбежной тратой денег и тех же нервов на ремонт, что они ценят свое время, наконец. Но стоит только человеку чуть-чуть поднять свой уровень благосостояния — порой до уровня подержанной девятки, так все убеждения меняются на диаметрально противоположные. Дорога занимает три часа вместо одного? Ерунда! Зато это — три часа в уютном салоне, без давки, запахов пота и перегара, без хождений по темным переулкам. А уж сколько апломба и презрения к обитателям метро! Хотя что такое нынче подержанная девятка? Я бы мог каждый год по две, а то и по три покупать… если б за хату не платил, конечно» Дима поморщился, вспомнив свою первую и единственную машину. «Совершеннолетняя» шестерка зеленого цвета, купленная им у семидесятилетнего деда, обладала прескверным характером, чудовищным аппетитом и постоянно ломалась. Ремонтируйся он в автосервисах, его «зеленое чудовище» за месяц разорило бы и Абрамовича, поэтому возился с ней Дима сам. Своего гаража у него не было, поэтому он обычно (если машина еще была способна передвигаться) отгонял ее к ближайшему гаражному кооперативу, где и ремонтировал, под непрекращающийся поток советов и комментариев местных завсегдатаев. Заводилась она только в хорошем настроении, на холостом ходу норовила заглохнуть, при всем при этом на сотню кушала до пятнадцати литров бензина и почти литр масла. Через год мучений Дима продал ее за копейки. Теперь, когда речь заходила о выборе между метро и машиной, сложно было найти более ярого апологета подземного транспорта. Главным аргументом Димы было «Я знаю, о чем говорю — у меня была машина». Он так часто участвовал в подобных спорах, что и сам уже свято верил в то, что в метро он ездит исключительно только из-за удобства этого вида транспорта.

Хлопнула входная дверь и Лукшин встрепенулся, но это всего лишь принесли кофе. Дима был уверен, что увидит интервьюировавшую его «училку» с первого этажа, и, увидев другое лицо, почему-то слегка расстроился.

— Спасибо, Наташа, — мягко сказал Вирджил, отбирая у нее поднос, — иди, мы сами разберемся.

Наташа, тихонько пискнув «Пожалуйста», выскользнула за дверь. Вирджил, закрыв глаза, вдохнул пар, идущий от чашек, потом поставил поднос перед собой, а одну чашку переставил ближе к Лукшину.

— Спасибо, — поблагодарил Дима, поднес чашку ко рту, осторожно отхлебнул и поставил обратно, — вкусный кофе.

Вирджил хмыкнул и пробормотал: «еще бы». Дима посмотрел на него заинтересованно, но Вирджил смотрел в монитор и продолжать не собирался. Поэтому Лукшин вернулся к статье. «Видимо, что-то меняется», — подумал он, — «помнится, как-то простого сержанта ДПС, по пьяни кого-то насмерть сбившего, МВД до последнего отстаивало, а тут целый полковник. Неужели у нас тоже когда-нибудь будет, как в Европе? Одни для всех законы, одни для всех суды… студентов, значит заставлял» Вспомнилось вдруг, как он сам, с двумя товарищами, копал картошку на даче одного из преподавателей. Курсе на третьем, вроде. Не за деньги, разумеется, а за зачет автоматом. И никто их не заставлял, наоборот, они почти сами напросились и не без оснований считали такой оборот очень удачным. И его мысли вдруг приняли другое направление. «А зачем студентов заставлять? В любой группе всегда найдется пять-шесть человек, которые с радостью поработают мышцами, вместо того, чтобы работать головой. Тем более — у ментов. А тут еще и уголовное дело завели. Скорее всего, этого полковника просто убирают таким образом. Ну да, когда это наши конторы любили сор из избы выносить? Даже если бы все СМИ в этого… Шамигулова вцепились, самое большее — его бы турнули тихонько или перевели куда-нибудь и все. Первый раз, что ли? А тут — на тебе, уголовное дело.» Лукшин перечитал статейку еще раз и даже вдохнул удивленно — столько новой информации он вдруг получил, просто чуть-чуть подумав над текстом, а не приняв его на веру. И того, что было написано, эта новая информация отличалась просто как черное и белое. «Точно, его турнуть захотели. И начали искать компромат… И это — всё, что они нашли? Все прегрешения целого полковника МВД — то, что он студентов к ремонту собственной квартиры привлекал? Да он просто святой, черт побери.» Лукшин ощутил на себе взгляд, поднял голову и точно — Вирджил смотрел на него с понимающе-насмешливым выражением. Кивнул и отвернулся обратно к своему ноутбуку. Лукшин задумался еще, потом ему стало стыдно. Нечем ему было гордиться, нечем — любой мыслящий человек додумался бы до того же самого, просто две секунды подумав над статьей. Но он-то сидел тут не как любой человек, он-то претендовал на место журналиста, причем — хорошего журналиста. «Вот я дурака свалял», — рисуя на листе какие-то загогулины, думал Дима, — «тоже, нашел оборотня в погонах. Ладно еще, не написал… а ведь мог бы, если б случайно не вспомнил.» Опять заполыхали уши и Лукшин откинулся на спинку стула и принялся, отдуваясь и шумно прихлебывая, пить кофе. Хотя был он уже совсем не горячий. «Вот Черкизов бы небось такой ерунды не сказал», — подумал он, — «Черкизов бы сразу все как есть объяснил. Да еще припомнил бы поименно все окружение этого…» — посмотрел на стол, — «замминистра… тля, он еще и замминистра был. Дураку же ясно, что таких людей просто так под суд не отдают… вот кретин я».

Лукшин поставил чашку на стол и принялся писать. Первый лист не пошел, он написал на нем вариантов десять первого предложения, потом попросил у Вирджила другой. Вирджил, хмыкнув, достал еще один лист. С этим вышло получше, и статья вроде как начала вырисовываться. Лукшин сидел, высунув язык и все больше и больше удивлялся, как, оказывается, сложно делать на бумаге все то, что он обычно делал уже не задумываясь — автоматически. Изменить слово, перестроить предложение, перетащить кусок текста. К моменту, когда статья стала ему более-менее нравиться, лист бумаги был весь исчиркан крестиками, стрелками, линиями, зачеркнутыми и обведенными словами. Дима критически его оглядел, вздохнул удовлетворенно и чуть не отдал Вирджилу в таком виде. Но спохватился, увел руку с листом в сторону, словно сразу так и собирался — не отдать, а отложить — и попросил еще лист. На этом тоже пришлось сделать несколько помарок, но следующий лист Лукшин написал уже начисто. Опять в последний момент спохватился и не отдал статью, как собирался, а внимательно перечитал ее. И правильно сделал — последний абзац был нехорош и сильно выбивался по смыслу. Лукшин покачал головой, попросил еще лист, потом отложил и этот, и, плюнув, попросил десять листов. Вирджил, веселясь, дал.

Все десять листов изводить не пришлось. Уже второй вариант показался Лукшину если и не идеальным, то приемлемым. Он собирался его и отдать, но потом не сдержался и все-таки исправил пяток слов на более подходящие. Просилась там еще одна замена, вместо выражения «никому не нужная должность». Была какая-то очень подходящая здесь идиома, она крутилась у Димы в голове, но он никак не мог ее ухватить. Уже написав начисто третий (то есть, уже девятый) вариант статьи, он вдруг вспомнил — «отставной козы барабанщик». Посмотрел на лист, вздохнул и отложил в сторону. Написал десятый вариант, изо всех сил сдерживаясь, заставил себя внимательно его перечитать и быстро (пока не придумалось еще какое-нибудь улучшение) отдал усмехающемуся Вирджилу.

— Хе, — Вирджил, не глядя, положил лист рядом с ноутбуком, — ты зачем последние два исправления сделал?

— А что? — встревожился Дима, — мне показалось, что они к месту… нет?

— Я этого не говорил. Я просто спрашиваю, зачем ты последние два раза статью переписывал. Ты решил, что новые варианты настолько хороши, что ради этого стоит переписать всю статью?

— Да. Нет., — Дима щелкнул пальцами, — не настолько. Они просто лучше. А я уже столько раз переписывал эту статью, что обидно отдавать ее неидеальной.

Вирджил негромко засмеялся, но, видимо, ответ его удовлетворил. Он поднял лист со статьей перед собой и, держа его почему-то немного наискосок, принялся его изучать.

— Анекдот старый знаешь? Политический. Про то, что «черножопый» вместе пишется? Не знаешь, наверное.

— Знаю, про МГИМО, — Так уж сложилось у Лукшина, что после «Ночного экспресса» работал он в коллективах, скажем так, немолодых («Старперов! Старперов!») и старые политические анекдоты знал даже лучше, чем современные.

— Угу. Так вот, «нестройный» здесь надо слитно писать… Это что за слово?

Дим вгляделся:

– «Безчестный».

— Ага. Я так и думал. Через «з»? Учись думать грамотно, в жизни пригодится.

— Ворд бы все исправил, — пробормотал Дима тихонько, не думая, что Вирджил расслышит, но он расслышал:

— Да, Ворд бы исправил. Он бы тебе тут еще много что исправил. И что нужно, и что не нужно. Ладно. Сойдет. Тройка с минусом. Огорчил ты меня.

Лукшин опустил голову.

— Есть такое правило. Первое задание может выполнить каждый. Оно специально таким делается. «Кто хочет стать миллионером» смотришь?

— Зачем?

— Затем, что из просмотра этой передачи можно извлечь для себя пользу. Все передачи делятся на полезные, бесполезные и вредные. Эта — из первых, и дело не только в банальном повышении эрудиции.

Дима покачал головой:

— Я не об этом. Зачем первое задание делается простым? — поднял взгляд, — иногда откровенно тупое, даже раздражает. Чтобы даже самый последний идиот не уехал с пустыми руками?

— Нет. Это очень старое правило. Чтобы втянуть в игру. Чтобы избавить испытуемого от страха неудачи, успокоить его, дать ему возможность мобилизовать силы. И это везде так. Ведущий не заинтересован в том, чтобы игрок ответил на все вопросы, как и я не заинтересован в том, чтобы ты встал на мое место или, чего доброго, стал моим начальством. Вовсе нет. Никому не хочется, чтобы кто-то другой выиграл игру. Но зато все заинтересованы в том, чтобы игра стала прибыльнее. Поэтому в первый момент игрока надо поддержать. Дать ему немного выиграть, чтобы в результате он привнес в игру намного больше. Но это только первый момент. А второй, — голос Вирджила стал жестче, — второй момент заключается в том, чтобы отсеять запредельно слабых игроков. Которые не могут внести в игру вообще ничего. Если ты настолько глуп, что не смог ответить на тупой вопрос — иди домой. Эфирное время дорого и тратить его на полных кретинов — непозволительная роскошь. И ты, надо заметить, чуть не срезался на этом самом первом вопросе.

Дима тяжело вздохнул, но промолчал. Вирджил, поджав губы, выждал паузу, потом спросил:

— А почему так получилось?

Дима снова вздохнул.

— Ну, стормозил я чего-то. Сглупил, в смысле. Надо было сначала подумать, а потом говорить и вообще…

– «И вообще» — это ты правильно заметил. Сначала подумать, а потом говорить — всегда полезно, но не всегда возможно. И нечего винить свою сообразительность. Схватываешь ты быстро, это я заметил, так что не притворяйся дурачком. Мозги у тебя хорошие, но чересчур застоявшиеся. Ну вот когда ты последний раз как следует работал мозгами? Когда последний раз освоил серьезный пласт знаний? Можешь не отвечать, я сам скажу — в конце пятого курса института, когда диплом делал. Вот за прошедшие годы они у тебя и проржавели слегка. Разве не так?

— Ну почему… обижаете, Вирджил, э… Сидорович. Я вообще только умственной работой все время занимался.

— То-то я смотрю, ты весь такой умственный. И чем же ты там мозги нагружал? Кроссворды на последнюю полосу рисовал, колонки анекдотов готовил, а то и… о, ездил на пальмовую ферму в глубоком Подмосковье задать десять ответов тамошнему агроному?

— Вовсе нет, я и сам писал статьи и даже просто прозу, меня два раза в литературных журналах печатали! И программу верстки я, между прочим, сам освоил! И, вообще, я в Литературном на высших литературных курсах отучился.

Вирджил поморщился и замотал головой:

— Я тебя умоляю, не надо об этом. Самому не смешно? Это ты называешь работой для мозга? Ты вспомни институт. Вспомни, какое количество информации ты получал ежедневно. И не просто запоминал, а осваивал ее и умел полученной информацией пользоваться. Гордишься тем, что по книжке «Адоб си-эс для чайников», с грехом пополам за месяц освоил не слишком сложный программный продукт? Раньше тебе двух дней на это много было бы. А про ВЛК ты лучше просто молчи. Что ты на этих курсах вообще сделал, кроме того, что один раз с выражением прочитал вслух наитупейшее из своих сочинений?

— Ну и что? Другим и этого не надо! — «Откуда он все знает? Как догадался?», — мелькнула у Димы мысль, мелькнула и пропала, сметенная волной возмущения, — и вообще ничего удивительного — обучаемость с возрастом снижается…

— Чушь! — Рявкнул Вирджил, — способность мозга усваивать новые знания в течение всей сознательной жизни нормального человека находится примерно на одном уровне. Пока не начнутся старческие изменения в мозгу. Другое дело, — Вирджил прищурился, — что с возрастом снижается необходимость усваивать новые знания. Человек — существо ленивое, поэтому столь популярна эта байка про снижение обучаемости с возрастом. Если тебя устраивает твое положение — верь в нее. Скажи себе: «А, уже поздно учиться, буду работать, кем умею, глядишь, и добьюсь успеха». А вот те шиш! — Вирджил сложил из пальцев внушительных размеров фигу и сунул ее под нос отпрянувшему Лукшину, — добиться успеха, это значит — подняться над своим уровнем. А подняться можно, только если научишься чему-то новому. Иди за мной.

Вирджил поднял телефонную трубку и сказал туда: «Наташа, я уехал». Потом встал, захлопнул ноутбук, сунул его куда-то под стол и пошел к двери. Лукшин, недоумевая, поспешил следом, отметив на ходу, что походка у Вирджила неожиданно стремительная для человека с его комплекцией. Они вышли из комнаты и пошли, к вящему недоумению Димы, не налево, к лестнице, а направо по этажу. В середине коридора Вирджил распахнул одну из дверей и шагнул внутрь, бросив за спину «заходи». Лукшин шмыгнул за ним и оторопел: там была небольшая комнатка — три на три метра, отделанная все в том же стиле, но — без окон и без дверей. Дима сделал еще шаг и остановился в замешательстве.

— Дверь закрой, — с нетерпением сказал Вирджил, — а то лифт не поедет.

«Лифт?!» — удивленный донельзя Лукшин обернулся и осторожно закрыл массивную дверь. Пол под ногами едва заметно вздрогнул. Дима украдкой огляделся, пытаясь найти панель с кнопками, прислушался к ощущениям — никакого гула или вибрации. Они вообще движутся?

— Э… — начал он, оборачиваясь к Вирджилу, но тут послышался мелодичный звон, похожий на бой часов, Дима замолчал и закрутил головой в поисках его источника.

— Приехали, — сказал Вирджил, — выходи.

— А, — сказал Лукшин и толкнул дверь наружу. За ней уже не было коридора с коврами и гипсовыми статуэтками — за дверью было обширное слабо освещенное пространство и пара десятков автомобилей на нем.

— Ух ты, — сказал Дима, — тут еще и гараж подземный есть…

Вирджил молча обошел его и направился к машинам. Пиликнул и моргнул фарами громадный серебристый джип неподалеку. «Ага», — догадался Лукшин, — «видимо, на этом поедем. Че за машина… а, Коммандер, ну посмотрим». Вирджил молча залез на водительское место, Лукшин же пару секунд поразмышлял, куда будет правильным сесть ему, потом плюнул и решительно направился к передней правой двери — ему просто не нравилось ездить сзади. «Водителя у него, однако, нет», — подумал он, устраиваясь в сиденье, — «пожалуй, не так уж он и крут». Главред «Первопечатника», хоть и ездил на куда более дешевом «Спортидже», но водителя имел, и это практически уравняло его с Вирджилом в глазах Лукшина. Странное дело, но после этого вывода Лукшин почувствовал себя намного увереннее. Он даже осмелился сам завязать разговор:

— Куда мы едем? — спросил он, как только машина, глухо заурчав двигателем, тронулась с места.

— Здесь недалеко, — уклончиво ответил Вирджил, направляя машину к яркому проему в торце гаража, — к одному человеку. Я собирался тебя завтра туда свозить, но так даже лучше. Знаешь пословицу «Учиться никогда не поздно»? Так вот, увидишь, что бывает, если следовать этой пословице.

— Учиться поздно? — тупо переспросил Лукшин.

— Да. То есть, что бывает в самом запущенном случае, ты и сам отлично знаешь. Вон, — Вирджил махнул рукой, — Москва. 11 миллионов человек, и большая часть из них — серая масса. Планктон. Я не хочу никого обидеть, это очень важная и нужная прослойка общества, я бы даже сказал — самая важная. Планктон без китов проживет, киты без планктона — нет. Киты, я думаю, это тоже понимают и в целом к планктону относятся благосклонно. Но что там думает, чем живет и о чем мечтает отдельно взятая частица этого самого планктона — неинтересно ровным счетом никому, кроме, пожалуй, ближайших родственников и друзей. Конечно, для наглядности, следовало бы начать твою экскурсию именно с этой самой серой массы, но это совершенно невозможно.

— Почему? — удивился Дима, — сами же говорите, большая часть… да я и не возражаю — наверное, так и есть. Остановите на улице любого и…

— И что? Пункт первый — при личном общении даже в планктоне проявляется индивидуальность. Ну, кофе пьет через трубочку или книги читает исключительно в темных очках. В среде планктона очень популярна идея, что эти индивидуальности роднят сих индивидуумов с великими людьми, которые тоже имели свои чудачества. Вот только при этом совершенно упускается тот факт, что Байрон стал велик отнюдь не тем, что держал в ящике стола гнилые яблоки. Пункт второй — никакая частица планктона не стоит того, чтобы выделять ее из общей массы. Много чести. И пункт третий — частица планктона, как это не парадоксально — планктоном не является. Чтобы составить впечатление о планктоне, как об явлении, надо ознакомиться если не со всеми его частицами, то, как минимум, с репрезентативной его выборкой. За день это сделать решительно невозможно. Так что я надеюсь, что ты имеешь представление о том, что я называю «планктоном» и быть его частицей не хочешь.

Машина выехала наружу, объехала пару зданий и вдруг очутилась на краю знакомой Диме парковки. Шлагбаум, в конце проезда от гаража, был уже поднят, машина пролетела мимо него, по диагонали пересекла парковку и — мимо домика охраны и еще одного поднятого шлагбаума — въехала в лес.

— Не хочу, — сказал Дима, — Хочу быть китом.

— И что ты для этого делаешь?

Лукшин бросил взгляд в боковое окно, на пролетающие мимо последние деревья леса.

— Еду знакомиться с интересным человеком.

Вирджил хихикнул, но ничего не сказал и разговор на этом как-то увял. Перед воротами машина слегка притормозила, но не столько из-за ворот (Лукшин уже знал, что распахиваются они очень быстро), сколько из-за выезда на улицу. Мягко накренившись, громадный джип повернул налево и снова натужно загудел двигателем. Во время поворота Дима украдкой бросил взгляд на противоположную сторону улицы — ему очень хотелось увидеть там «Порше» Черкизова. И чтобы Черкизов посмотрел сквозь незатонированные передние окна джипа (Вирджилу, кстати, минус: настоящие крутые ездят в наглухо тонированных тачках, это все знают) — посмотрел, увидел Лукшина и умылся.

Но Черкизова, разумеется, след простыл уже давно и вообще глупо было сожалеть об этом, учитывая, сколько времени Дима провел внутри комплекса. Делать больше нечего журналисту экстра-класса, кроме как торчать у ворот, ожидая как скоро и каким образом оттуда выйдет совершенно незнакомый ему соискатель. Лукшин это понимал, но все равно жалел — он не настолько часто оказывался в подобных ситуациях, чтобы не пытаться выжать из них все возможные удовольствия.

Ехали, и в само деле, недолго — минут десять. Но ехали переулками, поэтому Лукшин не совсем понял, где они оказались — пересекли трамвайную линию, вроде бы справа мелькнула набережная, потом они повернули налево и остановились на парковке.

— Приехали, — сказал Вирджил, вылезая из машины.

Дима тоже выбрался наружу, захлопнул дверцу и бросился за Вирджилом, который уже целеустремленно двигался по направлению к большому зданию на краю парковки. «ТСК Арал» — прочитал Лукшин большую вывеску над цокольным этажом. «Торговый центр?», — подумал он с некоторым удивлением, — «Это с каким интересным человеком можно в магазине познакомиться? С продавцом, что ли?». Но спрашивать не стал — скоро сам узнает.

Быстрым шагом следуя за Вирджилом, Дима поднялся на третий этаж и они пошли вглубь здания, по стеклянным коридорам мимо десятков однотипных бутиков.

— Здесь, — сказал Вирджил, заходя в распахнутые двери. «Кондиционеры и вентиляция» — прочитал недоумевающий Лукшин надпись сбоку от стеклянной двери.

— День добрый, Семён — это Вирджил. Лукшин закрутил головой, но в павильоне не было никого, кроме них и продавца и, очевидно, Семён был именно он. Продавец Вирджила явно узнал, но обрадовался не очень — даже немного поморщился, перед тем как натянуто улыбнуться и выдавить:

— Здравствуйте.

— Вот, — Вирджила неприветливый вид продавца ничуть не смутил, — представляю вам восходящую звезду четвертой власти. Дима, твой выход.

— Э-э-э, — сказал Лукшин, совершенно не представляя, что говорить и что делать, — а что — я?

— Пока — ничто, — жизнерадостно отозвался Вирджил, — но как будто собираешься стать журналистом? Так давай, работай. Вот человек — возьми у него интервью.

— Но я даже не знаю, кто он!

— Вот и узнаешь. Давай-давай — Вирджил присел на стул для посетителей и вальяжно откинулся на спинку.

— Ну, — сказал Дима, почесал кончик носа и повернулся к продавцу — меня зовут Дмитрий Лукшин, а вас Семён…

— Андронников, — со вздохом ответил продавец.

— Ну, — повторил Лукшин, — давайте… ну расскажите о себе, что ли…

Вирджил хмыкнул, а Семён опять вздохнул и сказал нехотя:

— А рассказывать-то нечего. Ничего особенного — родился в селе — в Михайловском. Вы, наверное, и не представляете себе, как там. Там ближайший город в трехстах километров, а так — деревня… Учился заочно, в Свердловском политехническом. Закончил, работал учителем физики и математики в сельской школе, потом… сюда приехал.

— Знаете что? — сказал Лукшин, который понятия не имел, о чем спрашивать дальше, — Получилось так, я ничего о вас не знаю и не очень готов к нашему разговору. Может, вы пойдете мне навстречу и сами расскажете то, ради чего я здесь?

Вирджил явственно хихикнул.

— Откуда ж мне знать, — пожал плечами Семён, покосился на Вирджила и продолжил: — про что вам рассказывать. Про GPS?

— Э-э-э, простите?

— GPS — это глобал позишенинг систем, переводится с английского как…

— Я знаю, — перебил Лукшин, — но при чем тут… точнее, почему это мне должно быть интересно?

— Вот, — кивнул Семён, — Вы — знаете. А я не знал! Не знал, представляете себе, да? Не знал! У нас нет в селе интернета, совсем нет. У нас в телевизоре всего два канала — ОРТ и местный. Да и те смотреть некогда — хозяйство надо содержать. Думаете, на одну зарплату школьного учителя реально прокормить семью?

Лукшина неожиданная агрессивность продавца смутила и он совсем растерялся.

— Не знаю… и… я все-таки не понимаю…

Семён махнул рукой:

— Я его изобрел, ЖПС этот, будь он неладен. Я его, правда, по-другому назвал — СОАК — система определения абсолютных координат. Началось с того, что лет десять назад, рассказывая своим ученикам про секундное запаздывание радиосигнала с Луны, я подумал о том, что это запаздывание однозначно связано с расстоянием и что со спутников, летающих на орбите, сигнал тоже приходит с запозданием. Совсем небольшим, конечно, но измеримым. И если знать координаты трех спутников, то можно установить собственные координаты.

Семён воодушевился, из его голоса пропала нотка усталости; он даже постройнел как-то.

— Я, через РОНО, послал письмо в ЦУП, спросил — с какой точностью известны координаты спутников на орбите. Я не думал, что они мне ответят, но они ответили. Теперь я мог рассчитать ошибку определения координат моим методом. Вышло около пяти метров — я сам удивился. Перепроверял несколько раз. Проблема была только одна — чтобы определить запаздывание, нужно знать очень точно, в какой момент был отправлен сигнал. Поначалу я предполагал передавать сигнал с земли на спутники и определять координаты по запаздыванию ответа. Это, конечно, все усложняло — не так-то просто передать сигнал на спутник. И дорого, и громоздко, но все равно — хотя бы на корабли такую установку можно было бы ставить. А однажды меня осенило — что если ввести в систему уравнений время как третье неизвестное? Три неизвестных — это координаты, а четвертое — время отправки сигнала. Теперь для решения системы требовалось получить сигнал с четырех спутников, но зато передатчик становился ненужным. Получившийся прибор можно было бы легко уместить в кармане! Спутники же запускаются и сейчас — метеорологические, военные, спутники связи. Не так много, как при СССР, но много и не нужно. Надо было только записать на каждый спутник по дополнительной программе. Я не программист, но алгоритм расписал подробно. Я взял этот его, все расчеты и приехал в Москву, в Роскосмос.

Семён опустил плечи и поник.

— Вам, наверное, смешно. Можете себе представить, что я там услышал, — сказал он с горечью.

— Нет, не смешно, — Дима покачал головой, — ничуть. Но почему вы не послали заявку на изобретение? Не пришлось бы тогда никуда ездить.

— Я думал об этом. Ну, выдали бы мне патент, а что толку? Без государственной поддержки его не запустить. А кроме того, этому открытию можно найти военное применение и я боялся, что Америка нас опередит. Они нас сейчас сильно опережают технически, и, узнай они о моем изобретении, никакой патент бы их не остановил.

— Ну и ну, — Дима кивнул понимающе, — и домой вам теперь неловко возвращаться?

— Да нет, — отмахнулся Семён, — я почти никому об этом не рассказывал. Да боже мой! Кому бы я это рассказал? Вы представляете себе круг интересов жителя села? Какое ему дело до спутников и определения собственных координат на местности? Но… извините, у меня клиент.

Семён вышел из-за стойки и направился к зашедшему в павильон мужчине, но был перехвачен вскочившим Вирджилом.

— Не отвлекайтесь, уважаемый, я его сам проконсультирую, я большой специалист в кондиционерах. А вы расскажите-ка пока про другую свою идею — про защиту от подделок, — Вирджил подмигнул Диме и пошел к рассматривающему стеллажи посетителю.

— Интересуетесь кондиционерами? Рекомендую вам обратить внимание на эту модель…

Семён вздохнул, покачал головой и вернулся за стойку.

— У меня это все же не единственное изобретение было. Я не совсем понимал, куда мне идти с остальными, поэтому просто попытался заинтересовать какого-нибудь бизнесмена. И знаете, — оживился он, — у меня получилось. Бизнесмен заинтересовался. На работу вот меня устроил, а сам сейчас моей идеей занимается. Вы знаете про способы шифрования открытым и закрытым ключом?

— Э-э-э, не совсем…

— Все просто, на самом деле. Если зашифровать что-то закрытым ключом, то любой, у кого есть открытый ключ, может этот шифр расшифровать и прочесть. Но сам зашифровать — не может! То есть, эта схема стопроцентно гарантирует, что информация была зашифрована именно хранителем закрытого ключа. Вот на этом я свою систему защиты и основал. Вы не представляете, как много в селе поддельного товара. Я не знаю, как в городах, но мы от этого реально страдаем. Вот купил пачку порошка стирального, а там какой-то слежавшийся, дурно пахнущий конгломерат. Постирал, так все белье пятнистое стало. А что делать? С продавщицами идти ругаться? Так я их с детства знаю, да и нет их вины никакой — они, что им привезут, то и продают. Вот если бы каждый как-нибудь мог узнать, что перед ним подделка, тогда б такого не было.

— Ха, — сказал Дима, — и как же это узнать? Каждому?

— Так ключи же! Вот смотрите. Создается специальный Центр. Я назвал его ЦОИТ — центр обработки информации о товарах. Этот центр выдает каждому производителю закрытый ключ, которым этот производитель помечает каждый экземпляр своего товара оригинальным кодом. Человек, вознамерившийся купить пачку «Тайда» в ларьке, рассматривает упаковку, видит этот код, и отправляет его СМСкой в этот самый Центр. В Центре же производится обработка поступающих СМС. Далее все просто: Если код не соответствует товару и/или производителю — значит, подделка. Если код соответствует товару, но на него уже пришло сто тыщ СМС, то тут тоже все ясно — подделка. Если код соответствует товару и производителю, и СМС на него пришло немного (до сотни, мало ли сколько покупателей эту пачку разглядывало) — вот тогда оригинал. Вот так. Сотовые телефоны сейчас и до сел дошли. Нормальный телефон-то нам обещали, обещали, да так и не дотянули, а вот мобилка — работает. Дорого, правда, но все равно — есть почти у всех.

Лукшин почесал затылок.

— И что? Можно же купить партию товара и сделать по образцу 100 партий левака, причём ваш… кхм… «Центр» будет исправно говорить, что это оригинал. И смысл тогда?

— Вы зря придираетесь, я вам очень утрированно излагал, для понятности. Во-первых, анализ должен производиться не тупо по количеству СМС, а по более умному алгоритму, учитывающему и информацию от производителя, куда ушли соответствующие серии товара, и ареал, с которого идут СМС, и наличие «похожих» распределений по другим кодам, и срок с начала выпуска партии, и многое другое, над чем есть работать. Во-вторых, разумеется, система не сможет утверждать, что экземпляр товара — оригинальный, всегда есть вероятность обратного; зато система во многих случаях сможет достоверно утверждать, что товар — фальшивка. А это уже является основанием для визита соответствующих органов. Тут уж либо продавцу придется на взятку раскошелиться, либо вообще товар весь конфискуют. После пары-тройки таких случаев продавец сам задумается, стоит ли дальше брать товар у этого поставщика. К тому же — этот метод можно модифицировать для увеличения достоверности — наносить код не на упаковку, а вкладывать его внутрь упаковки. Тогда уже однократного совпадения кодов будет достаточно, чтобы утверждать: товар фальшивый или упаковка была вскрыта.

— Ну, — сказал Дима, подумав, — сейчас ничего не могу сказать, я все-таки ни черта не смыслю в этих открытых и закрытых кодах, но звучит интересно. И как у этого бизнесмена? Получается?

— Он с Союзэкспертизой переговоры ведет. Уверяет, что все получится, но не скоро. Не так-то просто такую основательную идею протолкнуть.

В последних словах Семёна звучала плохо скрываемая гордость. Он улыбнулся Лукшину, потом перевел взгляд ему за плечо.

— Что?

— Все в порядке, — весело пробасил подошедший Вирджил, — он покупает оконный Веспер за полторы сотни.

Глаза Семёна округлились.

— Но Веспер не делает оконных кондиционеров!

— Как не делает. А на выставке что? Вон…

— Это же не…! — Семён улыбнулся обернувшемуся на громкий голос покупателю и продолжил тише, — это не оконный кондиционер, это центральный кондиционер. Он в вентиляцию встраивается. Для больших залов, цехов, заводов…

— Ой, Сёма, ты меня запарил, — Вирджил покровительственно положил руку на плечо продавца, — вот тебе готовый клиент, он хочет купить эту дуру и воткнуть ее в окно. Ты ему запретишь?

— Но это же бессмысленно! — горячим шепотом воскликнул Семён, — можно же в пятьдесят раз дешевле оконный кондиционер купить.

— Он не хочет дешевле. Он хочет дороже. Послушай моего совета, Сёма. Не огорчай клиента. Ему стыдно покупать вещь за гроши и он очень рад, что нашел оконный кондиционер за приличную цену. Если ты ему предложишь обычный — он уйдет. Продай ему этот. В конце концов, твоя зарплата зависит от проданного. Давай, действуй.

Вирджил хлопнул погрустневшего Семёна по плечу и потянул Лукшина за рукав к выходу.

— Все, пошли. Не будем отвлекать человека от работы.

— До свидания, — сказал Дима и, через каждый шаг оборачиваясь, пошел за Вирджилом.

Семён не ответил. Он, похоже, уже забыл про них. Лукшин глянул последний раз через стеклянную стену — на сгорбившегося, печального Семёна, шаркающей походкой идущего к покупателю — вздохнул и отвернулся.

— Спугнёт он его.

— Конечно, спугнёт, — жизнерадостно согласился Вирджил, — человек не на своём месте, это же очевидно.

— А что? — рассудительно поинтересовался Лукшин, — Вы считаете, его место — в деревенской школе?

Вирджил обернулся и окинул Лукшина неожиданно серьезным взглядом.

— Сначала ты. Полагаешь, у него есть шанс догнать свой поезд?

— Ну… его последняя идея выглядит здравой. И раз уж какой-то бизнесмен за нее уцепился… — Диму вдруг осенило, — это… вы?

Вирджил мелко хихикнул.

— Нет, не я. Это мой знакомый. Я говорил ему, что идея эта обречена на провал, но он тоже немного идеалист. Не верит.

— Из-за этих кодов-шифров? Мне тоже этот момент показался довольно скользким…

— Отнюдь. Ты никак не поймешь, с человеком какого типа ты имеешь дело. У него все просчитано, проверено и перепроверено. С кодами все в порядке. Просто идея эта предполагает заинтересованность производителей в ее внедрении. А вот они-то как раз ничуть не заинтересованы.

— Но почему? — удивился Лукшин, — если станет меньше подделок, у них возрастут прибыли. Как они могут быть в этом не заинтересованы?!

Вирджил резко остановился, так, что спешивший следом Дима чуть не впечатался ему в спину. Обернулся, окинул отпрянувшего Лукшина задумчивым взглядом.

— Ты наполняешь печалью смысл моего существования. Неужели я должен кому-то объяснять такие вещи?

— Но… но я правда не понимаю.

— Хорошо. Тогда тебе очень простая задача. Дано: есть некая фирма Икс, производящая продукт Игрек, в рекламу которого вбухана уйма бабок. При этом его аналоги не слишком сложны в производстве и, следовательно, подделка этого продукта становится очень привлекательным делом. Вопрос первый: понимают ли это хозяева компании Икс? Вопрос второй: при условии, что производство оригинального продукта Игрек находится в стране с очень дешевой рабочей силой, у какой фирмы самые благоприятные условия для подделки продукта Игрек? Опыт организации производства и налаженные контакты с местными властями? Вопрос третий: у какой фирмы наилучшие и вполне легальные пути распространения подделок продукта Игрек? Вопрос четвертый: что фирме Икс делать с неудачными партиями продукта Игрек? И вопрос пятый, самый главный: какие причины могут помешать фирме Икс организовать масштабное производство подделок собственного продукта?

— Э-э-э…

— Вот именно. Так и выходит, что большая часть подделок производится самим производителем. А меньшую часть, как правило, можно определить с первого взгляда без никаких кодов.

— Но деловая этика? Все равно, рано или поздно это станет известно и тогда…

— И становится, — Вирджил энергично кивнул, потом отвернулся и пошел дальше по лестнице, продолжая говорить, — и в газетах пишут и по телевизору показывают. Как какая-то сволочь, пригревшаяся на широкой груди компании, организовала производство и сбыт подделок. Хозяева компании люто негодуют и выступают с покаянными речами. Виновного сажают, производство закрывают, поддельный товар уничтожают. Ну и что? Виновный — сам дурак, что не смог вовремя закрыть проблему, а производство через пару месяцев тихонько откроют под другой шапкой. Вот и все. Лучше давай вернемся к нашему герою. Ты на мой вопрос не ответил.

— Есть ли у него шанс? Я думаю, все же есть — человек он явно неглупый. В конце концов, новаторские идеи тоже кое-чего стоят… А вы так не думаете?

— Нет. Ты заметил одну характерную особенность обоих его идей? Кстати, у него еще несколько есть — и все с этой изюминкой.

— То, что он чего-то не знает? Так ведь…

— Еще раз нет. Дело не только и не столько в образовании. Просто идеи у него чересчур масштабны и могут быть осуществлены только сверху. В общем-то, ничего фатального в этом нет. Наверху сидят тоже люди, и их тоже можно развести на красивый фантик. Это проделывалось раньше, проделывается сейчас и не вижу причин не происходить такому в будущем. Фатально для его идей то, что их реализация не принесет в ближайшем будущем никакой прибыли ни реализаторам, ни организаторам. В нашей стране никого не интересуют глобальные проекты альтруистского типа с окупаемостью в пятьдесят лет. Так что в России у него шансов нет.

— А в других странах? Может, ему в Америку податься?

— И еще раз — нет. Он не поедет в другую страну, потому что он — патриот в советском понимании этого слова. Вдобавок, всю жизнь прожив натуральным хозяйством, он совсем не ценит деньги и купить его будет стоить слишком дорого. Неоправданно дорого. Лучше всего было бы ему уехать к себе в деревню. Может, он там и слывет чудаком, но там у него будет возможность тихо-мирно дожить до старости. Если не в достатке, то и не в нищете. Здесь же, боюсь, ему уготовлен не лучший жребий.

Они вышли на улицу и Лукшин поежился — погода портилась. Солнце скрылось за тучами, а холодный влажный ветер явственно напоминал о том, что лето кончилось. Вирджил остановился на краю стоянки, задумчиво посмотрел на небо и спросил негромко.

— Ну и какой же ты вывод сделал из этого знакомства?

Лукшин посмотрел на демонстративно-безучастного Вирджила и поежился еще раз, но уже не от холода.

— Я еще не до конца обдумал, — сказал он, тщательно подбирая слова, — но парадокс, и правда, занимательный.

Вирджил промолчал.

— Выходит, — сглотнув, продолжил Лукшин, — что имея все предпосылки для успеха — реально полезные и дельные идеи, настойчивость в их продвижении, умение их изложить и заинтересовать собеседника… все равно можно обломиться просто потому, что родился не в то время или не в том месте.

— Обломиться? Да, можно и так сказать. Этот случай просто очень наглядный, а вообще таких вот Андронниковых — много больше чем ты думаешь. Вот, — Вирджил достал из заднего кармана джинсов потрепанный, но пухлый бумажник и вытащил из него одну купюру, — держи. Завтра в десять часов встречаемся у главного входа галереи Нуар. Знаешь, где это?

— Нет, — сказал Дима, ошарашенно крутя в руках пятисотевровую бумажку.

— Узнаешь. До встречи. Метро — там.

Вирджил ткнул мясистым пальцем себе за спину. Лукшин машинально глянул в указанную сторону, а когда обернулся обратно, Вирджил уже топал к своей машине.

— До свидания, — сказал Лукшин удаляющейся спине, посмотрел, как Вирджил залезает в машину и как громадный джип осторожно выбирается со стоянки задним ходом. Потом расправил плечи и широко улыбнулся. Заметил, что все еще держит в руке купюру, воровато оглянулся и быстро сунул ее в нагрудный карман. Напустил на себя беззаботный вид и двинулся в указанную Вирджилом сторону. Удивительное дело, но на улице как будто стало теплее.

Глава 2

Погода испортилась окончательно. Свинцовые тучи скребли город холодными злыми дождями, а порывистый ветер вырывал из рук зонты, сдувал шляпы и бросал то в лицо, то в спину пригоршни капель, словно насмехаясь над перебегающими от укрытия к укрытию прохожими. Лукшин шмыгнул, ежась, и посмотрел на часы. 10:12. Дима, на всякий случай, пришел сюда за пятнадцать минут до назначенного времени и теперь сильно об этом жалел. Начитавшись в Интернете отзывов о галерее («O, mon Dieu, как же давно я не получал подобного эстетического удовольствия») он уже составил некоторое впечатление как о самой галерее, так и о ее посетителях («При мне в галерею пришел человек в твидовом пиджаке и джинсах! Разумеется, его выставили вон»). Поэтому Лукшин не рискнул одеть поверх легкого костюма китайскую непромокаемую куртку и, до костей промокший, мерз теперь под совершенно бесполезным зонтом.

Дима чихнул, вытер нос и посмотрел наверх, на мерцающие буквы NOIR над входом. Может, он что напутал? Дима еще дома насторожился, выяснив, что вся из себя такая понтовая галерея находится за третьим транспортным кольцом на далеко не самой оживленной улице. А теперь так и вовсе терялся в предположениях — а вдруг он не заметил главного адреса и сейчас торчит возле какого-нибудь запасника этой галереи? В этом случае, конечно, все кончено и останется только утешаться вчерашней пятисоткой — не найдя Лукшина на оговоренном месте, Вирджил, разумеется и не подумает звонить ему. Лучше уж думать, что Вирджил просто задерживается. Тогда вопрос — как долго он еще будет задерживаться? Еще полчасика на улице — и что, интересно, скажет Вирджил, если Дима завтра сляжет с температурой? Лукшин чихнул еще раз, потом вздохнул, сложил зонтик, повернулся и решительно потянул на себя высокую деревянную дверь. Шагнул внутрь. От окатившего его теплого воздуха у Лукшина аж мурашки по всему телу побежали. Он вытянулся в струе тепловой завесы и даже зажмурился немного от блаженства. Но негромкое покашливание неподалеку быстро вывело его из блаженного состояния. Дима открыл глаза, напустил на себя серьезно-деловой вид, и бросил небрежный взгляд в сторону. Там, за ажурно-вычурной стойкой стоял со скучающим видом мужчина в строгом черном костюме, идеально контрастирующим с ослепительной белизной воротничков и манжет. Костюм был настолько хорош, что это заметил даже Лукшин, понятия не имеющий, чем твид отличается от коверкота. На нем самом сейчас был хоть и не индпошив от Армани, но все же и не Китай какой-нибудь. В прошлом году Лукшин купил его на распродаже в ЦУМе, выложив, несмотря на скидку, довольно приличную сумму. Но до Великолепного Черного Костюма ему было далеко. Дима почувствовал себя деревенщиной, случайно забредшим в приличное место. «Он что, вообще не шевелится, чтобы костюм не помять?» — подумал Лукшин неприязненно об обладателе черного костюма, — «или каждый день новый покупает? Надо же — ни складочки». Кожей чувствуя невыглаженные помятости на пояснице сзади и оттопыривающийся левый лацкан, Дима шагнул вперед. «Хоть лацкан надо было подшить», — подумал он раздраженно, выпячивая грудь так, чтобы чертов кусок ткани лег на положенное место.

— Кхе-кхе, — сказал оставшийся сзади обладатель черного пиджака. И если в первый раз его покашливание можно было принять за вполне естественное (что Дима и сделал), то на этот раз естественного в покашливании ничего не было. А было в нем требование, раздражение и даже некоторое недоумение.

— Простите? — Дима развернулся и только сейчас заметил вышитые над нагрудным кармашком Великолепного Черного Костюма тонкие серебряные буквы. NOIR.

«Черт, так это не посетитель», — понял Дима и разозлился. На мерзкую погоду, из-за которой штанины его брюк выглядели сейчас как две половые тряпки. На всяких мерзавцев, которым некуда девать деньги и благодаря которым существуют подобные галереи и подобные швейцары, вполне могущие сойти за президента какой-нибудь небольшой европейской страны. Но больше всего — на себя. За совершеннейшую непричастность к тем мерзавцам, которым некуда девать деньги.

— Это закрытый клуб, — сказал обладатель черного костюма, едва шевельнув губами (ни одна другая мышца его лица даже не дрогнула), — соблаговолите выйти.

— Простите, — сказал Дима, разворачиваясь к двери, — там, снаружи, написано «галерея».

В глаза Диме бросилась цепочка грязных мокрых следов от двери, ведущая, разумеется, прямо ему под ноги. Лукшин отвел взгляд в сторону и, похоже, покраснел — уши заполыхали.

— Я вообще-то не сам пришел, — сказал Дима, вовсе не имея целью переспорить швейцара, а просто чтобы хоть как-то выразить свое отношение к сложившейся ситуации, — меня сюда пригласили…

Швейцар поднял левую бровь на полмиллиметра, величественным жестом протянул руку под стойку и достал оттуда небольшой блокнот в кожаной обложке.

— Как вас зовут?

Дима, уже дошедший до двери, остановился и пожал плечами. У него не было ни малейшей надежды, что его имя может оказаться в списке приглашенных.

— Дмитрий Лукшин, — сказал он и взялся за ручку двери, ожидая неизбежного отрицательного жеста швейцара.

— Дмитрий Лукшин, — повторил тот и медленно открыл блокнот. Левая бровь снова дрогнула, — Лукшин Дмитрий, — это вы?

— А? Что? — Дима не сразу понял вопрос, а потом — безмерно удивился. Хмыкнул.

— Надо думать, я. Кто же еще?

— Зонтик в стойку поставьте, — даже не пытаясь скрыть отвращения, сказал швейцар, захлопнул блокнот и попытался вернуть на лицо скучающий вид. Получалось у него не очень. По мнению Лукшина, тот сейчас обдумывал текст заявления об увольнения по собственному желанию. Что-нибудь вроде:

От такого-то такого-то

Проживающего там-то и там-то

Заявление

Милостивый государь! Пребывая в расстройстве чувств и полнейшем недоумении по поводу недавнего инцидента…

Дима ухмыльнулся, засунул сложенный зонтик в стойку, из которой их уже торчало с десяток, и пошел к широкой лестнице, обрамленной массивными перилами с резными фигурами грифонов. Наверное, следовало бы чуть потщательнее вытереть ноги — но Лукшин подумал, что нужно быть полным идиотом, чтобы класть в публичной прихожей паркет из светлого дерева. И что он — Лукшин — вовсе не обязан совершать над собой насилие в угоду этому самому идиоту и шаркать ногами сверх обычного. Перебьется. По лестнице ступенчатым водопадом стекал яркий пушистый ковер, многократно перечеркнутый гранеными металлическими стержнями цвета бронзы (а может, и просто бронзовыми — с них станется). «Ковродержатель» — вспомнил Дима нужное слово, — «эти железки называются — ковродержатели». И он пошел вверх, мечтая о том дне, когда его имя будет известно каждому читающему человеку, а центральные издания будут биться за каждое его написанное слово. О, он не будет тогда ходить по гламурным ресторанам и клубам. Он все им припомнит — и заискивающий страх перед громилами фейс-контроля, и выворачивание карманов на входе и сегодняшнее «соблаговолите выйти». Он будет бичевать и разить эти заведения при каждом удобном случае, так чтобы каждый знал — переступить порог такого вот клуба — значит погибнуть как приличный человек… А это еще что?

Дима замедлил шаг. Лестница заканчивалась большой круглой площадкой, растекающейся крыльями полукруглых галерей по всему второму этажу. На стенах с обеих сторон висели картины, но Лукшин их не видел — его внимание приковал к себе центральный элемент экспозиции, стоящий в центре площадки. Дима автоматически дошагал до конца лестницы и подошел вплотную к экспонату.

— Вот ни х…я ж себе х…в, — пробормотал он негромко, даже не заметив, что произнес это вслух, а не подумал.

Это была скульптура, изображавшая, несомненно, дерево. Само дерево было, похоже, чугунным — черное, тяжелое, нарочито грубое. С узловатыми куцыми ветками и грубыми листьями, похожими, в первом приближении, на кленовые. Но Лукшина больше всего потрясли плоды, в изобилии висевшие на всех ветках. Большие и маленькие, толстые и тонкие, длинные и короткие — на дереве висели члены. В смысле — мужские половые органы. Разных оттенков розового, с набухшими веточками вен, колечками волос у основания — на фоне почти лишенных деталей грубых железных листьев они выглядели настолько натурально, что Дима автоматически потянулся рукой — пощупать. Но тут же опомнился и с отвращением отдернул руку. Украдкой огляделся. Людей в галерее было немного — один человек задумчиво стоял и смотрел на картину в середине левой галереи, да еще три человека стояли в конце правой и что-то негромко обсуждали. Лукшина отсутствие людей поблизости успокоило и он продолжил осмотр. Члены выглядели совсем как настоящие — Дима, сколько их не разглядывал, так и не нашел ничего, что выдало бы их искусственную природу — тончайшие складочки, рисунок на коже, отдельные волоски на мошонках — все было абсолютно натурально. «Неужели настоящие?» — подумал Дима с удивлением, — «да нет, не может быть». Потом заметил неброскую табличку под скульптурой, всмотрелся. Подумал. Пересчитал нули. И брезгливо отстранился. Определенно, члены были настоящими.

«Константин Леворго», — темнела на табличке совершенно незнакомая Диме фамилия, — «Древо познания». А еще ниже, мелким курсивом был набран текст, на основе которого Лукшин и сделал шокировавший его вывод о натуральном происхождении плодов: «Композиция приобретена галереей Noir у Дрезденского музея изящных искусств за 1200000?».

«И вот эта… в буквальном смысле — х…ня — стоит больше миллиона евро? За такие-то деньги уж точно настоящие.» Работая в «Ночном экспрессе», Дима как-то умудрился ни разу не столкнуться с авангардом современного искусства, хотя столь любимых таблоидами скандалов в этой области хватало всегда. То свиней там на сцене резали, то под стеклом сношались — «Экспресс» об этих скандалах писал неоднократно, но не пером Лукшина. Как-то так получилось. А позже к современному искусству Диму никто не подпускал — его, после «Экспресса», вообще ни к чему серьезному не подпускали. Что-то он конечно, слышал. Читал в Интернете, смотрел по телевизору. Даже что-то писал в своем блоге. Про анатомический театр Гюнтера фон Хагенса, про инсталляции Дэмиена Херста. Но при всем этом мир современного искусства существовал сам по себе и никоим образом с миром Дмитрия Лукшина не пересекался, не мешая ему считать, что этот самый авангард — искусство очень ограниченного круга авторов для очень ограниченного круга почитателей. Как-то так вышло. И первая встреча с авангардом «лицом к лицу» Лукшина оглушила. Удивила, смутила, разозлила и потрясла. Наполнила его негодованием, брезгливостью и ужасом.

— Впечатлены? — прервал его самокопания чей-то голос из-за спины и Лукшин быстро обернулся, уверенный, что там стоит Вирджил. Но это был не Вирджил. Высокий импозантный мужчина в бежевой сорочке, коричневой замшевой жилетке и безупречных брюках с прямыми и острыми, как два клинка, стрелками. Тонкая золотая цепочка тянулась к карману жилетки и в тон ей поблескивала оправа очков. Высокий лоб с залысинами, каштановые волосы с проседью и льдисто-голубые глаза, внимательно изучающие Лукшина поверх очков. Дима смутился, словно незнакомец застиг его за чем-то постыдным.

— Ну… э… в общем-то да… вызывает противоречивые чувства… но — не равнодушие, — закончил Дима мысль и сам ей удивился. Всякий знает, главная задача искусства — не оставить равнодушным. И вот тут-то неизвестный Лукшину господин Леворго с ходу выбивал десять из десяти. Дима уже и забыл, что и когда вызывало у него такую гамму чувств в последний раз — до этого дня. Чем не эффект? А каким образом автор этого эффекта добился — так ли уж важно?

Незнакомец хмыкнул. Одобрительно хмыкнул.

— Барон, — сказал он, — Барон Александр Викторович. Барон — не титул, как вы могли подумать, а фамилия.

— Э… да, — кивнул Лукшин имея в виду, что он именно так и подумал. Более того, он успел подумать, что не удивится, если все здешние посетители окажутся всякими там графьями да баронами. По его мнению, тут им было самое место.

— То есть, очень приятно, простите, — опомнился Дима после трехсекундного замешательства, — Дмитрий Лукшин.

Барон величественно кивнул.

— Вы несомненно правы насчет противоречивых чувств. Собственно, поэтому-то оно и здесь. У Леворго есть и более дорогостоящие произведения, но данное — наиболее неоднозначное. Хотя я полагаю, что это получилось случайно, поскольку в поздних его скульптурах никакой неоднозначности нет. Только эпатаж, щедро замешанный на всех существующих половых табу.

— М-да, — Дима глубокомысленно кивнул, потом не удержался и задал мучающий его вопрос:

— А они настоящие? — сопроводив легким кивком в сторону.

Барон наклонил голову и легонько улыбнулся. Загадочно и неоднозначно, как Древо Познания Константина Леворго.

— Нет. Ненастоящие. Господин Леворго неоднократно жаловался, что не может найти способа заставить отделенные от тела половые органы сохранить свои естественные цвет и форму, каковые цвет и форма совершенно необходимы автору для передачи его художественного замысла. И поэтому, увы, художнику приходится использовать в композициях искусственные материалы.

Странное дело, но новость немного успокоила Лукшина. Он даже усмотрел в этом одну из тех нечаянных неоднозначностей. «Думаешь, что перед тобой настоящий х…, а на самом деле — х…», — подумал он и усмехнулся.

— Тогда следует отдать должное мастерству господина Леворго, — сказал Дима с иронией, — не отличишь от настоящих, черт побери.

— В некотором роде они и есть настоящие, — Барон задумчиво кивнул, — это слепки с реальных органов реальных людей. Аутентичность является одной из немногих идей, сознательно вкладываемых Леворго в свои творения, поэтому он относится к ней очень ревностно — к каждому его произведению обязательно прилагается список людей, предоставивших художнику свои органы для копирования. Когда он создавал «Древо познания», он еще не был столь богат и известен, поэтому ни одного известного имени в списке этой скульптуры нет. Так, всякая шваль с улицы. В этом, кстати, проявляется один из упомянутых мной потаенных смыслов. Забавно, что копия чьего-то члена может стоить значительно больше, чем оригинал, а то и вместе с обладателем.

— Хм, — сказал Лукшин, — а что, есть и известные?

— Конечно есть, — собеседник изобразил на лице некоторое удивление, — неужели вы не слышали про «Uberwaffe»?

— Про что, простите? — смутился Дима.

— Последнее творение художника. В прошлом месяце было продано на аукционе в Миу за полтора миллиона. Случился милый такой скандальчик. Аукцион в Миу — достаточно респектабельный, а тут эдакий конфуз, — и, видя недоумение на лице Димы, Барон пояснил, — «Uberwaffe», то есть, «Супероружие» — представляет собой настоящую башню танка М1 Абрамс, из которой вместо пушки торчит копия члена госсекретаря Альфреда Гора. Эрегированного члена, заметим.

— О, — сказал Лукшин. И повторил, — о.

— Согласен, — кивнул Барон, — я думаю, мы еще вернемся однажды к творчеству господина Леворго. А сейчас мне хотелось бы, чтобы вы посмотрели на другой экспонат. Пройдемте.

И Александр Барон величественно повернулся и пошел куда-то по левой галерее. Дима пожал плечами, оглянулся («Ну и дела. Сейчас Вирджил придет, а меня нет»), но все же поспешил следом. Слишком много властности было в голосе его нового знакомого.

— Я… тут… — Лукшин собрался объяснить, что он не может никуда уйти, но тут Барон остановился.

— Вот, — сказал он и кивнул в сторону висящей на стене небольшой (буквально с тетрадку размером) картины, — но вы что-то хотели сказать?

— Э… нет, — быстро ответил Лукшин и, нахмурив брови, всмотрелся в картину. На ней, странной и аляповатой техникой, наводящей на мысли о новогодней мишуре и блестках, были изображены три птицы. Птицы были вырисованы нарочито ненатурально — покрытые чешуйчатым однотонным узором, обведенные жирными контурами, они стояли вокруг пустого мешка и таращили на зрителя вполне человеческих очертаний глаза. Короткие крылья заканчивались каждое пятью толстыми перьями, придавая им сходство с руками, каковое сходство усугублялось тем, что в левом рукокрыле каждая птица держала транспарант-указатель с надписью «ВОРОН». Указатель указывал на птицу, стоящую рядом, а между буквами «Р» и «О» пробел был чуточку больше, чем между остальными, так что надпись можно было прочитать и как «ВОР ОН».

— Ага, — сказал, напустив на себя глубокомысленный вид, Лукшин, — злободневно.

Скосил взгляд на табличку. Имя художника, разумеется, опять ему ничего не сказало. Какой-то Вадим Саитов. А называлась картина просто и бесхитростно — «Вороны».

— Да? — сказал Барон, интонацией требуя продолжения.

Дима вздохнул.

— Ну… техника интересная.

На самом деле, техника Лукшину не понравилась. Ни краски, напоминающие дешевые «фольгированные» китайские картины, ни исполнение, наводящее на мысль о низкобюджетных мультфильмах. (Кстати, именно в каком-то мультфильме Лукшин и видел такую вот манеру рисования птиц — с двумя «человеческими» глазами на одной стороне лица). Да и идея, прямо говоря, оригинальностью не блистала. Как карикатура в газетке среднего пошиба оно бы, может, и сгодилось, но не как картина в галерее, претендующей на элитарность. Лукшин поднатужился.

— Не совсем, конечно, понятно, что было в мешке и куда оно делось, — выдал он после минутного раздумья, — но, видимо, автор и не ставил целью это пояснить.

— Хм, — сказал Барон, — пусть так. Давайте тогда сделаем шаг назад. Вот, обратите внимание на картину слева. Нет, не эту. Следующую.

Дима тихонько вздохнул, переместился на пару метров влево и всмотрелся в очередной шедевр современного искусства. Здесь было еще хуже. Такую, ничего не изображающую, мешанину красок, линий и фигур Дима не любил, никогда не понимал и не пытался понимать. «Боже, какая херня», — мысленно простонал он, — «а ведь сейчас надо будет что-нибудь сказать. Может, сказать, что это похоже на Кандинского?», — Дима все-таки знал пару-тройку имен и из этой области, — «нет, не стоит. Вдруг оно совсем не похоже на Кандинского? Про технику сказать? Про технику я уже говорил… вот влип, блин».

— Лукшин! Ну какого, спрашивается, хрена, а?! Где мы встречаемся я тебе сказал?

Дима знал только одного человека, который мог бы не только оказаться в этой галерее, но и, оказавшись, орать в ней во весь голос, да еще так безобразно-жизнерадостно. Как на базаре. И всего еще час назад Лукшин бы не поверил, скажи ему кто, что он может обрадоваться появлению Вирджила. А вот поди-ка ж ты — обрадовался. Вирджил, конечно, тот еще хам, да и сволочь порядочная, но он все-таки человек, а не инопланетянин. Потому что всё время, что Лукшин провел в галерее Noir, он чувствовал себя находящимся в летающей тарелке. И уж точно — не в своей.

— Здравствуйте, Александр Викторович, — поздоровался, подходя, Вирджил, и — Диме, — я же четко обозначил — возле галереи, а не в галерее. Нет?

— Мое почтение, — отозвался Барон, впрочем, без особого почтения. Даже скорее холодно.

«Они знакомы?» — для Димы этот, вполне предсказуемый, факт почему-то оказался совершенной неожиданностью, — «Вот те раз…». Лукшин еще не успел сообразить — хорошая это для него новость или плохая, как из дальнейшего диалога стало ясно — они не просто знакомы.

— Я полагаю, — сухо сказал Барон, — время, в которое господин Лукшин должен был встретить вас возле галереи вы ему тоже «четко обозначили»?

— Да-да, кстати, — Дима, получив неожиданную поддержку, воспрял и даже попытался что-то вякнуть в свою защиту, — я полчаса под дождем мок…

Вирджил криво ухмыльнулся и почесал заросший подбородок.

— Ну хорошо. Я и в самом деле немного опоздал, прошу прощения. Машина сломалась.

— Бывает, — Барон горестно покачал головой, — о, сколь ненадежны эти современные машины…

И таким сарказмом была пропитана эта фраза, что, будь она обращена к Лукшину, он бы тут же почувствовал себя полным ничтожеством и пошел искать мыло с веревкой. Но Вирджила было не так-то просто пронять.

— В конце концов, ничего страшного не случилось. Я смотрю, вы и без меня познакомились, — произнес он нарочито будничным голосом. Дескать, давайте замнем недоразумение.

Барон вздохнул, качнул головой, но с невысказанным предложением Вирджила согласился.

— Да, познакомились. Перспективный молодой человек.

«Это он про меня, что ли?» — ошарашенно подумал Лукшин и тут же почувствовал тычок под ребра, сопровождаемый шипением Вирджила: «Не раздувайся, лопнешь».

— А воронов, — Вирджил пристально посмотрел на Барона, — вы ему показали?

— Показал, — кивнул Барон.

— И… что? — с плохо скрываемым нетерпением поинтересовался Вирджил.

— И ничего. Техника интересная.

— А… — обескураженно сказал Вирджил и почесал затылок, — ну, у нас же еще все впереди, правильно? — и уставился на Лукшина. Тот машинально закивал: «да-да, все у меня еще впереди».

— Разумеется, — сказал Барон, — а теперь, с вашего позволения, я вас оставлю. Вирджил Сидорович, вы знаете, где меня найти. Дмитрий Владимирович, я надеюсь, мы с вами еще встретимся. Всего вам наилучшего, господа.

Барон коротко кивнул, четко повернулся и пошел к лестнице. Вирджил проводил его задумчивым взглядом, затем пошевелил губами, причмокнул и, с каким-то нехорошим интересом, посмотрел на Лукшина.

— Плох тот план, который нельзя поменять, — сказал он.

— Чего? — не понял Лукшин.

— Я полагал, что мы с тобой сегодня искусством займемся, но машина у меня и в самом деле — того. Поэтому сделаем по-другому. У тебя права есть?

— Права? — Дима удивился, — да есть… еще студентом получил. Или… или вы про другие права?

Вирджил хмыкнул.

— Какие права у бедного еврея, да? Нет, меня не интересуют твои права как свободной личности, даже если ты себя таковой считаешь. Я имел в виду именно право управления автомобилем. И, разумеется, я читал твое резюме. Меня интересует — есть ли они у тебя с собой?

— Да, — быстро сказал Дима. Он всегда носил права с собой — в прозрачном кармане бумажника — в качестве аргумента в том самом споре «машина против метро». Но вроде дня три назад, наводя порядок в бумажнике, он их вынул. А вложил ли обратно? С нехорошим предчувствием Дима потянул из внутреннего кармана пиджака бумажник. Вот будет неприятно, если их там нет, когда он уже сказал, что права — есть. Но удостоверение, к счастью, было на месте.

— Хорошо, — сказал Вирджил, коротко заглянув в Димин распахнутый бумажник, — пошли.

Он повернулся и зашагал к лестнице. «Куда мы идем?», — чуть не спросил Дима, но — не спросил. Все равно Вирджил ничего толком не скажет, а куда они идут — и так скоро станет ясно. Поэтому Лукшин задал другой вопрос.

— А что я должен был увидеть на картине? Ну, той, с воронами.

— Только то, что увидел. И ничего более. Это индикатор… Потом поймешь.

— Ну… ладно. А Барон… Александр — он кто?

— Человек, я полагаю.

Вирджил остановился, с насмешкой глянул на Диму через плечо, потом отвел взгляд и пошел дальше по лестнице — к выходу.

— Учись формулировать вопросы, — бросил он на ходу.

— Я имел в виду… он как-то связан с вами…. или с вашей организацией?

— Да. Тебе незнакома наша структура, поэтому скажу понятными тебе терминами, хотя это и очень далеко от истины. Александр Викторович, скажем так, член совета директоров.

— О… — только и смог сказать Дима.

— Вот тебе и «о», — Вирджил толкнул входную дверь и ветер тут же бросил в открывшийся проем пригоршню мелких капель.

— Подождите, — Дима бросился к стойке, выхватил свой зонтик, и, на ходу открывая его, бросился к двери.

Вирджил уже, сгорбившись под дождем, семенил к стоянке. Джип его стоял почти возле самого входа, но дождь лил, как из ведра, так что приходилось Вирджилу явно несладко. «Он же говорил, что машина сломалась», — удивился на ходу Дима, воюя с дергающимся под порывами ветра зонтом, — «починил уже что ли?». Вирджил добежал до машины, моргнули фары, и грузная фигура быстро полезла внутрь машины, но — на пассажирское сиденье. Дима замедлил шаг, а подойдя к машине и вовсе остановился. Посмотрел сквозь лобовое стекло в глаза сидящему внутри Вирджилу и растерянно пожал плечами.

Вирджил пошевелил губами — видимо, сказав что-то нелицеприятное — и ткнул мясистым пальцем на водительское сиденье. Залезай, мол.

Совершенно недоумевая, Лукшин закрыл зонтик и влез на водительское место. Захлопнул дверь.

— Это уже третий раз, — сказал Вирджил, достал откуда-то носовой платок и трубно высморкался, — и все одно и то же.

— Что? — тупо спросил Дима.

— Тормозной шланг, — Вирджил покрутил в руке влажный носовой платок, потом скомкал его и засунул куда-то внутрь пиджака. Дима с трудом удержался, чтобы не скорчить брезгливую гримасу.

— Я не специалист, но когда третий раз рвется один и тот же тормозной шланг, это наводит на определенные мысли, — Вирджил поднял вверх указательный палец, — причем заметь, ремонтировался я в респектабельных сервисных центрах. Так что о подделке не может быть и речи.

— Я все-таки не понимаю, — сказал Дима.

— Я тоже не понимаю. В сервис-центре мне сказали, что при сильных ударах, там в подвеске что-то может куда-то как-то нажать и повредить этот самый тормозной шланг. Но это же джип, черт возьми! Я не говорю про совершенное бездорожье и всякие там трофи-рейды, но что же теперь — я и просто за город не могу выехать? По-моему, это никуда не годится. А ты как думаешь?

Дима всё равно никак не мог сообразить, куда клонит Вирджил, но на всякий случай, кивнул:

— Никуда не годится.

— Вот! — торжествующе воскликнул Вирджил и хлопнул ладонью по коленке, — короче, бери этот хлам и езжай в сервис. Только не надо в эти блестящие показушные авторизованные центры ехать, я тебя умоляю. Они там споют все ту же байку про сильный удар, впарят за триста баксов шланг, которому красная цена — десять рублей, а еще на мойку обязательно заставят заехать и осмотр ходовой сделать. Небесплатно, разумеется. Поэтому — нафиг. Просто найди самого лучшего мастера в самом лучшем сервисе, отдай ему машинку и пусть он сделает лучшее, что может сделать. Чтобы этот хренов тормозной шланг больше не рвался.

— Погодите-погодите, — Дима замотал головой, — это вы что же, хотите, чтобы я за рулем? Этой машины?!

— Ну да. А что тебя смущает? — Вирджил прищурился, — знаешь ли ты, что наличие прав всегда влечет за собой наличие обязанностей? В данном случае, наличие прав на управление автомобилем подразумевает обязанность уметь им управлять. Иначе возникает вопрос о действительности этих самых прав.

Вирджил заглянул Диме в лицо и мелко захихикал.

— Машину водить умеешь? — спросил он с усмешкой.

— А… — «насмехается, сволочь», — подумал Дима, впрочем, без особой злости, — умею, конечно. В Саранске я на папиной часто ездил, да и тут у меня своя была. Я три года назад продал. Пробки, бензин дорогой… сплошной стресс, короче. Сделал свой выбор в пользу более экологичного транспорта, и знаете…

— Это меня не интересует., — прервал Вирджил отлаженный Димин монолог, — достаточно того, что ты утверждаешь, будто умеешь водить машину. Вот и веди.

— Но… документы…, — попробовал трепыхнуться Дима.

— Документы — в бардачке. Страховка неограниченная, доверенность купишь в любом киоске и сам заполнишь. Всё. Меня такси ждет.

Вирджил распахнул дверь, потом встрепенулся и повернулся к Диме.

— Ах да. Деньги.

Он протянул Лукшину пластиковую карточку. MasterCard Platinum. Дима уставился на нее, как на живого скорпиона.

— А может, не надо? На свои купишь, уважишь начальника? — Вирджил сделал вид, что убирает карточку.

— Да! То есть — нет! — Дима схватил карточку и лихорадочно принялся доставать бумажник.

— Чеки сохрани, мне отдашь. Что не сойдется — у тебя же вычту. Код 5712.

— Подождите!

— Что еще? — Вирджил замер, нависнув над полураскрытой дверью и недовольно обернулся к Диме, — Ну?

— Вы ж говорили — тормозной шланг… а как же я поеду? Без тормозов?!

— Шланг порвался на переднем левом колесе. А всего их четыре. Как и колес. Там автоматика, она передний левый тормоз отключила, так что он не работает. Но остальные-то в порядке. Как-нибудь доедешь. Всё! В бардачке есть мои визитки — позвонишь, когда решишь проблему.

Хлопнула дверь. Вирджил, вжав голову в плечи, перебежал к стоящему впереди «Рено» с большим лайтбоксом на крыше, быстро открыл дверь и нырнул в тонированный салон. Такси моргнуло стоп-сигналами, включило левый поворотник и выкатилось со стоянки. Лукшин остался сидеть на водительском кресле, с вытаращенными глазами, отвисшей челюстью и совершенным вакуумом в голове.

Минут через пять Дима пошевелился. Он вынул из замка зажигания ключ, поднес его к глазам и секунд сорок на него глядел. Потом Лукшин медленно огляделся, только сейчас прочувствовав, насколько велик салон машины. Он ожидал и боялся, что его охватит паника, но ничего подобного не случилось. Даже наоборот, он почувствовал, что ситуация его возбуждает и, более того, приятно возбуждает. Он ехидно улыбнулся, воткнул ключ зажигания обратно и повернул его на один щелчок. Приборная панель наполнилась жизнью, едва слышно загудел вентилятор печки, бесшумно и быстро — раз-раз — метнулись за стеклом щетки стеклоочистителя. Лукшин бросил горделиво-снисходительный взгляд на стоянку сквозь очистившееся лобовое стекло, втайне надеясь, что его в этот момент увидит кто-то знакомый. Увидит и умоется. Но шел холодный дождь и людей на стоянке, разумеется, не было — ни знакомых, ни незнакомых — никаких.

— Ладно, — сказал Дима вслух, — ничего сложного нет. Вот если бы я раньше водил только автоматы, и мне пришлось бы поехать на машине с ручной коробкой — это была бы проблема. А так — никаких проблем. Это все знают. Давай для начала заведемся.

Он повернул ключ и скорее почувствовал, чем услышал, как заработал двигатель.

— Хорошо, — от волнения он начинал думать вслух и пару раз эта привычка выходила ему боком. Но сейчас его слышать никто не мог, — что дальше? Надо выезжать. Хорошо, что Вирджил машину так припарковал — можно передом выехать. Потому что я решительно не представляю, как на этом самосвале можно ездить задом. Так. Вроде надо нажать тормоз и передвинуть рычаг на «D». Так. Не двигается. А! Вот кнопка. Дальше что? Вроде так…

Дима мягко и медленно, как педаль сцепления, отпустил тормоз и машина, плавно набирая скорость, двинулась вперед. Дима испугался — ему показалось, что машина ускоряется слишком быстро и он рефлекторно, не успев ничего подумать, вдавил до упора педаль тормоза. И тут же треснулся лбом о рулевое колесо. Озадаченно потер ушибленное место и хмыкнул.

— Ничего себе — тормоза не работают! Прокатился бы он разок в моей шестере, узнал бы, что такое — плохие тормоза.

Осторожно и медленно, не нажимая, а скорее поглаживая педали, он выбрался со стоянки. Ехавшая по правому ряду «десятка» испуганно метнулась влево, ничем не высказав своего недовольства, хотя на выезде со стоянки уступать должен был именно Лукшин. Дима криво ухмыльнулся и чуть увереннее нажал педаль газа. Двигатель негромко заурчал и кожаное сиденье мягко обволокло Димину спину.

Освоился Дима довольно быстро. Его старая шестерка — «зеленое чудовище» — оказалась, как теперь понимал Лукшин, неплохой школой водительского мастерства. Привитые, за год уличных мучений, навыки легко и непринужденно ложились на новые условия и результат Диме нравился. Способствовало быстрому привыканию и то, что район был насквозь пролетарский, машины попадались соответствующие и не осмеливались даже фарами моргать вслед бесцеремонно-неуклюжему заморскому гиганту. На шестерке обучение проходило не в пример тяжелее — Диме тогда казалось, что его презирали даже пешеходы. Казалось, надо заметить, неспроста — многие водители его просто не замечали и вертеться на дороге приходилось, как лососю в стремнине. Сейчас все было с точностью до наоборот — дорогу уступали все, даже имеющие преимущество. Водителем Дима был довольно дисциплинированным и знаки приоритета привык соблюдать. Но на первом же круговом движении, когда Лукшин подъехал сбоку и притормозил под знаком «Уступи дорогу», оба ряда идущих по кругу машин остановились. Не просто притормозили, не зная, как поступит водитель джипа, а — остановились. Сидящий же за рулем ближайшей к Диме машины — серебристого «Рено» — водитель даже руками замахал — проезжай, мол, скорее. Лукшин хмыкнул и вдавил педаль газа.

Решив, что освоился достаточно, Дима выехал к Ленинградке и притормозил у остановки. Продефилировал к киоску, с удовольствием ловя на себе косые взгляды ждущих общественный транспорт обывателей, и купил рекламную газету. Развязной походкой прошел обратно к машине, сел за руль и уткнулся в газету, тихонько разглядывая исподлобья стоящих на остановке. Если бы взгляд мог оказывать физическое воздействие на предметы, джип бы превратился в дуршлаг за считанные минуты — столько злобы и ненависти было в направленных на него глазах. Но удивительное дело, Диме эти взгляды были скорее приятны. Он демонстративно потянулся, зевнул и посмотрел на часы. «Менталитетчики», — хмыкнул Дима про себя, — «что вот они про меня думают? Даже спрашивать не надо — на лицах все написано. Вор и бандит, дескать, честным трудом на такую машину не заработаешь. Загорись вот вдруг джип — все же только обрадуются. Да что пожар — дай любому из них кнопку и скажи, что это — от взрывателя бомбы, которая в бензобаке лежит, нажмут не раздумывая. Никому и в голову не придет выяснить, чем я занимаюсь и каким образом тут оказался. Сидит за рулем дорогой машины — либо вор, либо сын вора, либо водитель вора. Все одним миром мазаны. М-да… менталитет, однако. Ну ладно, поразвлекались, и будет. Уже двенадцать, а я еще понятия не имею, где искать этот самый лучший в мире сервис.» Дима раскрыл газету на странице «Услуги» и достал сотовый.

Увы, но по телефону определить качество предоставляемых услуг оказалось невозможным — первый посещенный им автосервис оказался просто ржавым большим гаражом, на распахнутых дверях которого было криво выведено краской «Все виды ремонта иномарок и отеч. автомобилей». Над гаражом, той же зеленой краской, был написан номер сотового. Тот самый номер, по которому медоточивый женский голос уверял Лукшина, что автосервис специализируется на ремонте дорогих иномарок и «буквально вчера» у них ремонтировался «Бентли».

Поэтому Лукшин мысленно зачеркнул все строчные объявления и переключился на модульные, отдавая предпочтение модулям покрупнее, покрасочнее и обязательно — с городским телефоном. Эти сервисы, большей частью, выглядели пореспектабельнее. Большие помещения, мастера в спецовках, масса специального оборудования. Где-то помещения были посветлее, где-то — спецовки почище, а где-то — выставленных напоказ станков и установок поболее. Но подход к проблеме был везде одинаков — мастер осматривал машину, чесал в затылке и говорил примерно одно и то же. «В яму заехали? В люк? Оставляйте машину, шланг поменяем». Цены, правда, варьировались. Что любопытно, с внешним видом и качеством обслуживания запрашиваемая цена коррелировала слабо. И если в респектабельном на вид и оставившим, в целом, приятные впечатления, «Саппорте» на Славянской, с него попросили двести долларов за всё про всё, то в куда более задрипанном «Интеле» на Ростовской хамоватый мастер затребовал двести сорок за шланг, пятьдесят за установку и восемьдесят — за прокачку тормозов и замену тормозной жидкости.

В общем, к четырем пополудни Дима уже немного разобрался, как все устроено в мире московского авторемонта и мог бы написать по данной теме довольно острую и непустословную статейку. Другое дело, что статьи ему Вирджил не заказывал, хотя Дима на всякий случай к подобной просьбе готовился. Вот придет он завтра с покаянной головой и скажет, что нет в Москве такого сервиса, а Вирджил ему в ответ — «Ну-ка напиши что-нибудь про это. Для первой полосы Авторевю». Другой бы растерялся, а у Димы уже почти все готово. Он даже начал надеяться, что именно в этом и был смысл сегодняшнего задания Вирджила. Но вполне могло быть и так, что Вирджил выслушает его с каменным лицом, а потом ткнет пальцем в дверь и скажет: «Выметайся. Хороший журналист может найти дерьмо конкретного депутата в центральном коллекторе московской канализации, а ты не можешь найти какой-то сраный самый лучший автосервис». И пойдет Лукшин либо в кассы за билетом до Саранска, либо в ближайший хозяйственный магазин за мылом и веревкой. Поэтому прекращать поиски Дима не собирался — пусть даже большинство сервисов закроется на ночь — он будет ездить по круглосуточным. И никто не посмеет сказать, что Лукшин не сделал всего возможного.

Удача улыбнулась ему в безымянном автосервисе неподалеку от «Голубого кристалла» на Юго-Западной. Причем улыбнулась дважды, хотя складывалось поначалу все не лучшим образом — мастер осмотрел машину, сообщил все то же про яму и сильный удар, а когда Дима собрался уезжать, безразличным голосом потребовал пятьсот рублей «за осмотр ходовой и диагностику». Дима, поскучнев, полез в карман, потом вспомнил, что рублей у него в кармане и сотни не наберется, значит, надо искать банкомат, снимать деньги с карточки. Представив выражение лица Вирджила, когда Дима будет отчитываться насчет этих пятисот рублей, он поскучнел еще больше. Но тут пальцы наткнулись на твердую корочку и Лукшин, еще сам не представляя, что сделает дальше, потащил ее наружу.

— Я совершенно уверен, что не просил делать ни осмотр ходовой, ни диагностику, — сказал он, разворачивая перед озадаченным лицом мастера красную книжечку с надписью «ПРЕССА», — кстати, я как раз пишу статью об автосервисах.

Лукшин заглянул в оторопелые глаза сервисмена и, воодушевленный, продолжил:

— Вы осведомлены о том, что только что попытались совершить правонарушение, предполагаемое статьей номер сто шестьдесят пять КОАП РФ? — вопрос вышел кривоватым, за «предполагаемое кодексом правонарушение» ему любой редактор бы руки вывинтил, да и номер статьи он взял с потолка, но работяге этого хватило — он моментально утратил уверенность и начал нервно крутить головой, словно подыскивая пути к бегству.

— Еще мне интересно, осведомлено ли об этом ваше начальство. Я бы хотел задать пару вопросов вашему… э-э… бригадиру, — Дима продолжал добивать мастера. Тот вжал голову в плечи, стрельнул взглядом в красную книжечку, потом полез в карман. Сунул что-то Лукшину в свободную руку и зло прошипел:

— Ты меня не видел, я тебя не знаю, — после чего развернулся и, сутулясь, быстрым шагом ушел куда-то вглубь автосервиса. Лукшин развернул ладонь и оторопел — там лежали деньги. Скомканные и замызганные, несколько купюр по сто рублей и пара пятисотенных. Видимо, плату за осмотр мастер взимал по собственной инициативе.

Лукшин ухмыльнулся, спрятал деньги в карман и повернулся к своей машине.

— Клево ты его отшил, — сказал кто-то сбоку.

Дима, холодея и предполагая какую-то зловещую подставу, быстро повернулся и увидел широко улыбающегося мужика с короткой стрижкой и характерным пивным брюшком, рельефно проступающим на дорогом кашемировом свитере.

— А?

— Клево хмыря отшил, говорю, — мужик кивнул, указывая взглядом на красную книжечку, которую Дима продолжал сжимать в руке, — ксиву не покажешь?

— А? На… — Дима протянул удостоверение.

Мужик покрутил книжечку в руках, хмыкнул, вернул Лукшину.

— Прикольно. Надо будет тоже себе такую сделать. Или у тебя настоящая?

Лукшин неопределенно кивнул. Мужик восхитился.

— Да ну? Журналист что ли?

— Ну да, — ответил Дима и испугался, не подумает ли мужик, что Лукшин над ним издевается. Но мужик то ли не заметил, то ли не обратил внимания.

— Крута, — сказал он и сплюнул на бетонный пол, — а с машиной че?

— А, шланг тормозной порвался, третий раз уже. В сервис-центре говорят — на бордюр заехал или в яму. Задолбали, блин, я не то что на бордюр — на зебру пешеходную уже заехать боюсь, — Дима раздраженно махнул рукой, и сам восхитился тому, как хорошо он вжился в роль и насколько естественной у него получилась эта тирада. «Хотя», — мелькнула у него мысль, — «будь это на самом деле моя машина, мне бы так в кайф не было сейчас».

— Хе-хе, — хохотнул мужик, — а че сюда заехал? Думаешь, кинули тебя в твоем сервис-центре на левые детали?

— Не, — Дима поморщился, — там не кидают. Но они мыслят узко, понимаешь? Шаблонно. Заменить сломавшуюся деталь — запросто, а мозгами пошевелить — никак. Я каких-нибудь народных умельцев искал, вдруг есть такие.

— А… — сказал мужик и звучно поскреб пальцами затылок, — бывают и такие. Ты на фронтовых бригад был в автосервисе?

— Нет.

— Так съезди, — удивился мужик.

— А где это? Я даже улицы такой не знаю, — сказал Дима.

— А то! Они ж рекламу нигде не дают, вот и не все про них знают — им клиентов и так хватает.

«И где логика?» — Подумал Лукшин, — «сначала удивляется, что я не знаю про этот сервис, теперь говорит, что мало кто про него знает. Темнит чего-то, что ли?»

— Вот как по Варшавке от центра едешь, не доезжая Профсоюзной налево и будет эта самая фронтовых бригад, — продолжал мужик, — поворачиваешь, но не разгоняешься, там почти сразу будет поворот налево и вывеска «Автосервис». Там еще заправка — не потеряешься.

— А сам что там не ремонтируешься? — спросил, заподозривший неладное, Лукшин.

— Да просто тут у меня кореш работает, он мне должен, — собеседник хихикнул, — по жизни. Так я всегда без очереди и забесплатно ремонтируюсь. Да и делает он на совесть — если че поломается я потом ему же предъяву и выкачу.

— Неплохо устроился, — польстил ему Дима.

— А то! — мужик широко осклабился, потом оглянулся и махнул кому-то рукой, — ладно, братан, бывай здоров. Вон он — кореш мой.

Мужик повернулся и поспешил к стоящему неподалеку «Паджеро», крича на ходу:

— Ну Тёма, ну е-мое, я тебя уже полчаса жду! Ты где бродишь?

Подошедший с другой стороны к тому же «Паджеро» невысокий мужчина в спецовке — видимо, тот самый Тёма — что-то негромко отвечал извиняющимся голосом. Лукшин хмыкнул и полез в «свой» джип.

— Да мне похрен где ты был! — гремел под сводами автосервиса голос его недавнего собеседника, — я из-за тебя полчаса потерял, ты понял меня?

Дима сморщился, захлопнул дверь и аккуратно развернулся — он отлично понимал, что старому — «шестерочному» — чувству габаритов доверять не стоит, поэтому назад сдавал с очень большим запасом.

Автосервис Дима действительно нашел быстро. И сразу же убедился в том, что клиентов сервису хватает. Встав за вишневым «Хаммером» Дима вышел из машины и поймал спешащего мимо мужчину в замызганной зеленой спецовке. Но тот только отмахнулся:

— Ждите очереди, — бросил он через плечо, даже не потрудившись остановиться, — скоро мастер подойдет.

— За мной будете, — сообщил сзади-сбоку вальяжный голос. Дима обернулся и увидел вполне соответствующего голосу господинчика — невысокого, полноватого, в кожаном пиджаке поверх сиреневой рубашки. Вишневый (в цвет «Хаммера») галстук был повязан на манер скаутского и концы его кокетливо торчали поверх лацканов.

— Понятно, — вздохнул Дима.

— Моя машинка, — господинчик кивнул на «Хаммер», — что-то двигатель на холостых плавает. А у тебя что?

— Шланг тормозной порвался.

— У-у. Тормоза — это серьезно. С этим шутить нельзя.

Дима неопределенно угукнул в ответ. Он уже понял, что перед ним один из тех людей, которые в общении неприятны абсолютно всем, кроме них самих.

— Ты правильно сделал, что сюда приехал, это я тебе авторитетно заявляю, — собеседника нежелание Димы поддерживать разговор ничуть не смутило, — я в стольких местах ремонтировался, пока тут не остановился, что сейчас я просто лучший спец… не, не. Я, как сейчас говорят, «пожалуй, лучший» знаток автосервисов в Москве, ха-ха-ха.

Дима подавил зевок и насторожился.

— Тут спецы работают, точно тебе говорю, не то, что в «Интеле», где я до того электрику делал.

— Ага, — Дима, услышав знакомое название, встрепенулся и решил продемонстрировать осведомленность, — мне «Интел» тоже не понравился и цены там негуманные…

— Цены — неадекватные абсолютно, — безапелляционным голосом заявил собеседник, — собственно этим они меня и купили. Думаю, раз такой ценник, то и работа должна быть соответствующей. Как бы не так! Сломался у меня генератор. Щетки, сказали они мне там, в «Интеле». Меняйте, сказал я. Они поменяли, но очень сокрушались, что генератор изношенный. Старый, говорят. Какой старый, машина седьмого года? Ну ладно. Заплатил сто с полтиной, выехал. Через два дня — опять зарядки не дает. Еду к ним — руками разводят. Говорили ж — генератор старый. Менять надо целиком. Чуть не купился, но все же заехал сюда — друзья подсказали. И что б ты подумал?

Дима открыл рот, собираясь поддакнуть и перевести разговор в интересующую его тему, но его ответа никто и не ждал.

— Щетка отвалилась! Та самая, которую ремонтировали. И как мне здешний мастер сказал, хорошо, что они там, в «Интеле», паять не умеют, потому что щетку они поставили неправильную и она уже вал генератора немного повредила. Заменили мне здесь эту щетку, так я уже год с этим «изношенным» генератором езжу!

— А вот… — попытался влезть в монолог Лукшин, но безрезультатно.

— А с хабами какая история! Сломался у меня хаб, левый. Бывает. Машина тяжелая, нагрузки большие. Я уже здесь тогда ремонтировался, но шутки ради заехал снова в «Интел». Меняйте, говорит, оба. Я спрашиваю — зачем оба? Раз один сломался, говорит, так и второй скоро полетит. И уже прайс тащат. А почем работа будет — спрашиваю. По пятьдесят баксов за каждый — говорит, и даже глазом не моргнул.

Возле токующего господинчика уже около минуты переминался с ноги на ногу очередной человек в спецовке.

— Нет, они думают, раз человек так одет, то он в технике ничего не понимает. Пусть думают, мне не жалко, но зачем так наглеть? Вы, молодой человек, я уверен, не знаете, что такое хаб. Они там думали, я тоже не знаю. Но я-то — знаю! Поменять хаб — это чуть-чуть сложнее, чем поменять колесо. Еще пять болтов надо выкрутить, кроме колесных, а потом обратно вкрутить. И за это — пятьдесят баксов? Я не устроил скандала. Я понимал, что ничего этим не изменить. Я стараюсь действовать эффективно — это мое кредо…

— Что у вас? — работник сервиса, наконец, сообразил, что конца монолога он не дождется никогда и решительно дернул оратора за рукав кожаного пиджака.

— Оп… что? Ах, это вы. Да. Обороты двигателя плавают на холостых. Я подозреваю, что это датчик расхода воздуха, но уверенности у меня нет, сами понимаете, в таком деле лучше довериться специалисту.

Дима, уже почти захлебнувшийся под водопадом слов, облегченно вздохнул. Впрочем, мастер терять время на болтовню не собирался. Не слушая, что там дальше вещает клиент, он выудил из кармана спецовки рацию и нажал кнопку.

— Володя!

Рация, после секундной заминки, что-то прохрипела в ответ.

— Подойди, тут человек на диагностику. Красный «Хаммер», — и переключился на Лукшина:

— У вас что?

— Тормозной шланг, — коротко отозвался Дима.

— Ага, — сервисмен оценивающе посмотрел на машину, кивнул, потом выудил из кармана записную книжку, перелистнул пару страниц и сообщил:

— По ходовой мастер занят сейчас. На среду вас записать?

— На среду? — огорчился Дима, — это ж три дня… а побыстрее никак нельзя?

— Нет. Так что, записывать?

— Как я до среды без тормозов ездить буду? — возмутился Дима, — мне срочно надо.

— Тогда езжайте в другой сервис, — мастер засунул книжку в карман и пошел дальше.

— В другом сервисе хуже сделают, — сказал Дима просто от безысходности, он не думал, что мастер обратит внимание на эту реплику. Но мастер обратил. Остановился, обернулся.

— Вам же просто шланг заменить?

— Нет, — быстро сказал Дима, — мне его так заменить, чтобы он больше не рвался.

— А-а-а, — протянул мастер с явной насмешкой, — ну тогда вам к Эдуарду. Записывайте телефон.

Дима удивленно моргнул, потом выхватил трубку и принялся под диктовку набирать цифры.

— Скажите ему, что от… а, нет, ничего не говорите, — мастер махнул рукой и ушел.

— Не стоит.

— Чего? — удивленно обернулся Дима. За спиной стоял давешний господинчик с вишневым галстуком навыпуск.

— Эдуард — отличный мастер, но ездить к нему не стоит, уж поверь мне.

— Но почему?

— Я тебя уверяю, будет дешевле новую машину купить.

— Так дорого берет?

— Да что ты! Берет он, пожалуй, меньше всех в этом городе. Просто он сумасшедший. Если у тебя прикуриватель сломан, он тебя заставит новый принести… да что прикуриватель! Если у тебя болт в колесе поцарапан, он не отстанет, пока ты его не поменяешь. Всю душу вытрясет, но не отстанет. Он больной, для него машина — фетиш, если ты понимаешь, о чем я. Он не понимает, что машина в первую очередь предназначена для езды, а не для того, чтобы ею любоваться. Я ему сразу сказал — Эдуард, сказал я, ты еще можешь многого добиться в этой жизни, поверь мне, но только…

— Спасибо, — сказал Дима, пряча телефон и отступая, — извините, я спешу.

Сервис Эдуарда находился в совершеннейшей дыре. 7 километров за МКАДом, среди каких-то полуразрушенных ангаров, гаражей, изрисованных бетонных заборов и догнивающей техники времен торжества социализма. Пожалуй, если бы не тот одиозный господинчик в кожаном пиджаке, Дима уехал бы отсюда, не попытавшись даже взглянуть на пресловутого Эдуарда. Поскольку от самого первого увиденного им сегодня автосервиса этот отличался только тем, что рекламный текст был выведен не от руки, а через трафарет. Да и ворота были не ржавые, а крашеные серебрянкой. Дима поставил машину перед воротами, рядом с полуразобранными останками какой-то неизвестной иномарки и, вздохнув, вышел наружу. Оглядел стоящие поблизости машины — сплошь зарубежный автохлам разной степени инвалидности — и, еще раз вздохнув, потянул на себя тяжелую железную калитку. Внутри оказалось достаточно просторно и неожиданно светло, стояло три подъемника, и на ближайшем из них, бесстыже сверкая внутренностями, висел БМВ «икс-шестой». Дима этой картине обрадовался, и, напустив на себя деловой вид, подошел к возившемуся под «бэхой» мастеру.

— Где бы мне Эдуарда увидеть?

Мастер стрельнул взглядом из-под очков, утер рукавом спецовки пот и продолжил свою возню. Что-то он там то ли откручивал, то ли, наоборот — прикручивал и давался ему этот процесс явно непросто. До ответа он снизошел только секунд через тридцать.

— Смотри на здоровье, — негромко сказал он, опустил руки и снова утер лоб.

— Эм, — Дима слегка сконфузился, — здравствуйте. Мне тут вас… э… один человек порекомендовал. Мне бы машину… того…

— Какая машина? — быстро спросил Эдуард.

— Джип коммандер, — также быстро ответил Дима, и добавил, — тормозной шланг.

Эдуард хмыкнул.

— Который раз меняешь?

— Третий, — сказал Дима и уже продолжил заученную речь про сильные удары и про то, что он — Дима — не то что в кочки или ямы, но даже… Потом посмотрел в скучающее лицо Эдуарда и остановился, — а что… я не первый с этим?

— И не последний, — Эдуард нагнулся, подобрал с пола небольшой изогнутый ключ и снова полез во внутренности «бэхи», — зачем низкопрофильную резину поставил?

— Я не… — начал Дима, но потом вспомнил громадные хромированные диски с тонкой полоской покрышки и спросил с некоторым вызовом:

— А что, нельзя?

— Можно, — Эдуард опустил голову и глянул на Диму, — Но тогда рулем не крути. Вообще. А вот если повернуть, то та рулевая тяга, что внутри поворота, в момент удара зажимает шланг между собой и креплением. Штатная резина удары демпфирует, с ней такое может быть только при сильном ударе, а вот низкопрофильная продавливается до диска даже на небольшой кочке. Снимай нафиг эти понты, практической пользы от них ноль, а вреда — сколько угодно.

— М-м-м, — Дима почесал затылок, — а как-то по другому решить проблему можно?

— Можно, — Эдуард вздохнул, — можно рулевые поменять. Только не на родные, а на АЭКовские аналоги. Там рейка с изгибом идет и шланг не цепляет. Езжай в Экзист ближайший, что в Немчиновке, скажешь, что от меня, возьмешь пару. Шлангов там может не быть, ну да шланг сам найдешь. Успеешь сегодня до девяти привезти — завтра к обеду заберешь. Триста баксов будет.

— Спасибо, — Дима расцвел, — я сейчас, я мигом.

Эдуард что-то пробурчал в ответ, но Дима уже выбегал на улицу и ничего не услышал. Эдуард ему понравился. «И чего меня стращали?», — недоумевал Лукшин, аккуратно пробираясь по разбитым переулкам, — «нормальный мастер, спец, сразу видно. Повезло мне, похоже». Он даже не удержался, нашел в бардачке визитку и позвонил Вирджилу, хотя и понимал, что лучше бы подождать хотя бы до тех пор, пока запчасти не найдутся. Вирджил, к Диминому огорчению, его успехами восхищаться не стал, подробности его не интересовали, он спросил лишь, когда будет готова машина. Лукшин, сам не до конца поняв причину, немножко соврал: «Завтра вечером», — сказал он и сам удивился своему ответу. «Ладно», — сказал Вирджил после недолгой паузы, — «тогда завтра вечером на ней и приедешь, до этого ты мне не нужен». И положил трубку. Лукшин покрутил в руке замолкший телефон, бесцельно понажимал на кнопки и бросил его на пассажирское сиденье. В душе остался неприятный осадок. «Мог бы хоть спасибо сказать» — подумал он недовольно. Сам Лукшин собой неимоверно гордился, и полное отсутствие интереса Вирджила его покоробило. Потом Дима вспомнил свою фразу про «завтра вечером» и настроение его снова начало подниматься. «Ай да я», — подумал он с восхищением, — «хорош, однако. Получается, у меня завтра машина есть, да еще какая! Надо бы этим воспользоваться… может, заехать в „Первопечатник“, объяснить, какого ценного кадра они потеряли? Намекнуть на его новую зарплату?» Блаженная улыбка сама нарисовалась на лице Лукшина, но он сладкие мысли о мести безжалостно разогнал. Доходили до него слухи, что главред не стал с ним судиться только из-за явной убыточности такого мероприятия. А подкати он на новом джипе, главред может и передумать. Так что, как ни прискорбно, но с «Первопечатником» придется подождать. До Пулитцеровской премии, как минимум. А вот если… Дима взял телефон и нашел нужный номер.

— Маша? Привет, это Дима Лукшин. Ты что завтра делаешь?

«Ну и пусть банально до пошлости», — думал он через пять минут, с улыбкой убирая телефон во внутренний карман, — «вот если бы я приехал весь такой в банк и попытался кредит на лимон взять, это было бы нечестно. А так — ну покажите мне хоть одного мужика, который не пытается девушкам пыль в глаза пускать. Неважно чем — глубоким знанием искусства Ренессанса, полчаса назад почерпнутым из Википедии или пачкой баксов в бумажнике, когда у самого долгов выше крыши. Чем я хуже? И вообще, не факт, что я сейчас все запчасти найду.»

Но запчасти нашлись. Было двадцать минут девятого, когда Дима свернул с МКАДа под знакомый указатель. Правда, по причине сгустившейся темноты и полного отсутствия освещения Дима два раза проехал мимо нужного поворота среди гаражей и один раз вообще чуть крупно не застрял, в последний момент затормозив перед невесть откуда взявшейся канавы прямо поперек переулка. Так что было уже без четверти девять, когда, вспотевший и разозленный, Лукшин вырулил наконец на скупо освещенную площадку перед сервисом.

«Бэха» все так же сверкала внутренностями с подъемника, Эдуарда видно не было, и вышедший на шум мастер весьма нерусского вида, путаясь в словах и отчаянно жестикулируя, объяснил, что Эдуард уже уехал, будет завтра с утра, детали надо оставить в машине, машину — во дворе, а ключи отдать ему — Радику. Дима засомневался. Позвонил Эдуарду на сотовый, но тот слова своего мастера подтвердил и, скрепя сердце, Дима сходил к джипу, достал из бардачка документы, закрыл машину, и, вернувшись, положил в протянутую грязную ладонь ключи.

— Эта кнопка — открывает, а эта…

— Зынаю, — отмахнулся Радик, ушел к дальней стене и повесил ключ на гвоздик. Дима пожал плечами и пошел на улицу. По прикидкам, до дома он доберется часа через три. Ладно еще, догадался днем еврики обменять — по крайней мере, до метро можно будет на бомбиле доехать. Не наткнуться бы только на гопарей каких-нибудь.

Хотя Эдуард обещал машину «к обеду», без десяти двенадцать Дима, полный радужных мыслей, уже заходил во двор автосервиса. «Его» машины во дворе не было и Дима немного огорчился. Он-то надеялся, что машина, уже готовая, стоит на улице. Он нехотя примирился с мыслью, что придется немного подождать и потянул на себя железную калитку. «Бэха» все так же висела на подъемнике, как будто даже еще более раскуроченная, а под ней стоял железный стол с каким-то очень сложным агрегатом на нем. Но Дима не смотрел на «бэху», он смотрел на другой подъемник и ледяная пустота потихоньку заполняла его сознание. «Не может быть», — пробормотал он, едва шевеля застывшими губами и дрожащими пальцами принялся перебирать документы на машину — была у него легкая надежда, что на подъемнике висит другой Джип Коммандер — ну невозможно разобрать машину до такой степени за какие-то 3–4 часа. Лукшин нашел ПТС и принялся тщательно сверять номер. За этим занятием его и застал Эдуард. Он подошел, встал сбоку и деловито заявил:

— Значит так. Скрип из-под днища слышал? Это крестовина кардана. Надо менять. Сальник заднего моста течет, тоже меняем. Сайлентблоки обязательно. Но это не главное — главное маятник и центральная рулевая рейка. Как ты вообще… что это?

— Деньги, — Дима протянул руку, — триста долларов и еще где-то четыреста евро рублями. Это все что у меня есть. Пожалуйста, — он всхлипнул, — пожалуйста, пожалуйста, соберите все обратно!

— Но… — в глазах Эдуарда мелькнула неуверенность, — с таким рулевым нельзя ездить! Там люфт полсантиметра! Это просто опасно!

— Это не моя машина, — сказал Дима безжизненным голосом, — если я не пригоню ее сегодня вечером, то меня… то я… я умру.

Это ж надо, каким дураком он был еще десять минут назад. Счастливым дураком. Слезы сами собой полились из его глаз, и, продолжая протягивать деньги, Дима опустился на колени — прямо в черную маслянистую лужу непонятного происхождения.

Эдуард шумно вздохнул, опустил плечи и, шаркая ногами, пошел к выходу. Дима продолжал стоять на коленях, молчал и смотрел вслед. У калитки Эдуард повернулся и, старательно не глядя в сторону Димы, буркнул остолбенело стоящим неподалеку мастерам:

— Собирайте.

— А эта… кардана? — негромко поинтересовался знакомый Диме Радик.

— Я сказал — собирайте! — рявкнул Эдуард, в сердцах пнул дверь и вышел на улицу.

— Адэ… — сказал Радик негромко, — та расбирайте, та сабирайте…

Лукшин неловко поднялся, шмыгнул, утер лицо рукавом. Деньги зашуршали в руке, Дима недоуменно посмотрел на них, потом сунул в карман.

— Побыстрее, ладно? — глядя в сторону, негромко сказал он и тоже пошел к выходу.

Эдуарда поблизости не оказалось, но Дима его и не искал. Просто помнилось ему, что рядом с железными воротами на улице есть скамейка — ноги не держали. Дима осторожно сел на ее краешек, прерывисто вздохнул и уставился невидящим взором вдаль, сложив руки на колени. Через какое-то время появился Эдуард, подошел к Диме, начал:

— Надо масло трансмиссионное… — потом смешался, махнул рукой, сел в стоявший неподалеку старенький джип и уехал. Дима проводил его безразличным взором — на него вдруг навалилась дикая усталость и вообще все стало как-то по барабану.

Очнулся резко и неприятно, мотнул головой, унимая головокружение и понял, что спал. В кармане надрывался мобильный. Дима вытащил телефон, посмотрел на экранчик — «Маша». Вздохнул, отключил звук и засунул обратно. Было стыдно. Очень хотелось зайти посмотреть, что там с машиной, но он даже не пошевелился. Очень ярко представлялась картинка, как он заходит в сервис и видит все так же висящий на подъемнике разобранный джип и мастеров под ней, расписывающих пулю на троих. Или распивающих бутылку портвейна. И, как при его появлении, они с демонстративным пренебрежением поднимаются; лениво тянутся к инструментам, переглядываясь и со значением усмехаясь. А тут и Эдуард: «Знаешь, я подумал и решил, что машину тебе не отдам. Мне кажется, ты ее угнал. Совершенно неправдоподобно, чтобы кто-то мог доверить свою машину подобному идиоту. Звони хозяину.» Ну уж нет. Он с места не сдвинется и рукой не пошевелит, пока машина не будет готова. Пусть даже придется ждать до завтра… да хоть до послезавтра. Вирджилу вот надо будет позвонить… в конце-то концов, он, Лукшин не виноват, что работники не успели доделать к сроку, который, кстати, сами же и установили. Лукшин же не эксперт и не может сам определить, на сколько часов потянет та или иная работа. Он, может, все от него зависящее сделал. Даже если бы он сутки напролет в этом сервисе торчал — он же не знает, что конкретно эти работяги делают и зачем. То есть, конечно, будь он здесь утром, он бы кардан снимать не дал, но Вирджил-то этого не знает. И не узнает. Вот с Машей, конечно, нехорошо получилось. Он и так последние три недели ей ни разу не звонил и даже по аське не отвечал. А теперь-то она точно разобиделась — наобещал с три короба и трубку не взял. Ну ладно — отбрехается как-нибудь… потом. Главное сейчас — уболтать Вирджила. Убедить его, что Лукшин — не виноват. Да и вообще — ничего страшного, подумаешь, с ремонтом задержались…

И далее о том же самом. Если бы его мысли ездили в машине, на этом кругу они накатали бы приличную колею за то время, пока Лукшин сидел на скамейке и смотрел вдаль. Несколько раз калитка хлопала, выпуская на улицу кого-нибудь из мастеров. Дима всякий раз внутренне вздрагивал и напрягался, хотя внешне даже глазными яблоками не шевелил. Но работяги выходили просто покурить. Впрочем, любой внимательный наблюдатель отметил бы некоторую нервозность курящих — сигареты они едва до середины докуривали и вообще — явно чувствовали себя на улице неуютно.

Зажужжал в кармане телефон. Дима вздохнул, прервал свой мысленный оправдательный монолог и, готовясь к худшему, вытащил трубку. Вирджил. Дима в волнении вскочил, сделал два шага к калитке, остановился. Шагнул обратно, постоял немного, глядя на экранчик, потом решился. Глубоко вздохнул, нажал зеленую кнопку и поднес трубку к уху.

— Здравствуйте, Вирджил Сидорович — сказал он, изо всех сил стараясь говорить уверенно и легко.

— Ты где? И где машина? — Вирджил на приветствие тратить время не стал.

— Видите ли Вирджил Сидорович… э-э-э, тут такое дело, — тем же голосом жизнерадостного идиота начал Дима, но тут за его спиной заскрипели ворота, — сейчас, секундочку, шумно, ничего не слышу.

Изо всех сил надеясь на чудо, и, одновременно с ужасом ожидая худшего, Дима быстро обернулся. И увидел чудо. И ощутил себя апостолом на горе Фавор, увидевшим воскресшего Иисуса. Точно так же звучала осанна, струился с небес золотой свет, освещая увитые лавровым листом бриллиантовые врата, сквозь которые медленно и величественно выдвигалась корма большого внедорожника.

— Ты оглох там что ли? — прервал идиллию недовольный голос в трубке

— А? — Дима с трудом оторвался от чудесного зрелища, — что? …а, да, Вирджил Сидорович, я сейчас как раз еду. Просто понимаете, сервис далеко очень от центра, несколько километров от МКАД и дорога тут…

— Блин! Ты поближе сервис не мог найти? Через сколько будешь?

— Поближе — не мог найти, — твердо сказал Лукшин, — а буду — как повезет. Варшавка, в пятницу вечером… ну вы ж понимаете.

— Блин, — сказал Вирджил, но уже спокойнее, — ладно, езжай. Жду, — добавил едко, — с нетерпением, — и положил трубку.

Дима глубоко вздохнул, сунул трубку в карман и пошел к открывающейся водительской двери.

— Триста пятьдесят, — не глядя на Лукшина, буркнул, вылезая наружу, Эдуард, — триста за работу и полтинник — за масло. Остатки — в канистре в багажнике.

— Спасибо, — лучась голливудской улыбкой, воодушевленно сказал Дима, — спасибо огромное.

— Не за что, — все так же глядя в сторону, Эдуард протянул разлинованный лист А4, на котором что-то было расписано в столбик с цифрами и стоял квадратный синий штамп, — счет. Отдашь хозяину.

Дима взял лист, бросил на него мимолетный взгляд.

— А это список. Чего надо поменять. Чего надо поменять срочно — я подчеркнул. Чего надо было поменять еще вчера — обвел. Тоже отдашь. Если доедешь.

— Э… — Дима перестал улыбаться, — я постараюсь. Вот… деньги.

Дима добавил к приготовленной пачке несколько пятисотенных — в сумме вышло чуть больше, но он решил не мелочиться. Эдуард его порыва не оценил — сунул, не считая, деньги в карман, повернулся и молча шагнул в открытые ворота.

— Спасибо, — крикнул ему вслед Дима, — до свидания!

Эдуард, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Извините, что так вышло, — пробормотал Дима, залезая на водительское сиденье, — я, вообще-то, нормальный. Ну, большую часть времени.

Лукшина прощальные слова Эдуарда беспокоили, поэтому ехал он осторожно и до Садового добрался только через час, хотя дорога в этом направлении была почти свободна. Вот на выезд — Москва стояла, похоже, вся.

Свернул на Демидовский вал, подъехал к знакомым воротам. Успел задуматься над вопросом: «Что делать, если ворота не откроются?», но створки уже распахивались — видимо, в машине был какой-то радиопередатчик. И Дима въехал на заросшую лесом территорию, явственно ощутив что в таком качестве въезжать на эту территорию ему нравится. Он даже поехал помедленнее, чтобы насладиться этим ощущением. Но тут сзади прозвучал короткий требовательный сигнал. Лукшин поморщился, глянул в зеркала и увидел ползущий впритирку к его бамперу красный спортивный автомобиль. «Тьфу ты», — подумал он раздраженно и прибавил газу. Лес кончился, открыв вид на стоянку; тут же, с басовитым урчанием двигателя, красный спорткар проскочил вперед, молнией пролетел стоянку и, визжа резиной, затормозил рядом с будкой охранника, поперек стояночной разметки. «Понтов-то», — неприязненно буркнул Лукшин, подруливая к намеченному месту — поближе ко входу в здание. Наверное, было бы правильнее поставить машину в гараж, но подземные парковки, с их теснотой и узкими крутыми подъемами Дима не любил категорически — с тех пор, как еще на шестерке, ободрал всю бочину об бетонный столб в многоэтажной парковке. Проезжая мимо красной машины, скосил глаза и вдруг сообразил, что именно ее он видел в самые первые минуты знакомства с ООО «Форес Дарк» — в табличке заднего номера вместо цифр и букв было написано «RED LYNX». «Красная рысь», — мысленно перевел Дима и вспомнил рыжеволосую хозяйку машины, — «ей идет, хотя… наверняка крашеная. Какая-нибудь дочка директора, наверное… или не дочка». Аккуратно поставил машину, вышел, щелкнул сигналкой. Вздохнул, окинул прощальным взглядом джип и пошел ко входу.

Громкий залихватский свист за спиной заставил его остановиться и недоуменно оглянуться. И удивленно округлить глаза. Высокая рыжеволосая девушка в обтягивающем спортивном комбинезоне черно-красной расцветки стояла рядом со своей машиной вложив в рот указательные пальцы обеих рук и, похоже, готовилась свистнуть еще раз. Но не стала. Вынула пальцы изо рта, широко улыбнулась и громко сказала:

— Привет? Уже на колесах? — и кивнула в сторону Вирджиловского джипа.

Дима неопределенно пожал плечами.

— Привет, — улыбнулся, — а львенка я так и не видел.

Девушка подошла поближе, прищурилась

— Насмотришься еще. Холодно уже, так он в вольере, скорее всего, — и кивнула куда-то вдаль.

— Наверно… — Дима замялся, не зная, как поддержать разговор, да и стоит ли его вообще поддерживать. Таких девушек — с модельной внешностью и взглядом голодной волчицы, — он, мягко говоря, побаивался. Но тут, к его облегчению, у девушки зазвонил телефон. Она вытащила трубку («Vertu, разумеется» — отметил Лукшин, — «ну еще бы») подмигнула Диме и, полуотвернувшись от него, поднесла телефон к уху. Видимо, это означало, что разговор окончен.

— До свидания, — сказал Дима и пошел к дверям. Все та же «училка» в ответ на Димино «здравствуйте» бросила на него короткий взгляд поверх очков и сообщила: «Здравствуйте. Поднимайтесь, Вирджил Сидорович вас ждет.»

Вирджил ждал. Дима даже поздороваться не успел.

— Ты задним ходом что ли ехал всю дорогу? — Вирджил стремительным шагом пересек комнату и требовательно протянул руку:

— Ключи и карточку.

— Вот, — Дима отдал требуемое.

— Где делал?

— У Эдуарда. Это мастер такой, у него сервис на юге… — начал Дима, но Вирджил его перебил:

— У Эдуарда?! Почему не у Марата или не в «Элкоме»?

— Где? — удивился Дима.

— Понятно, — протянул Вирджил, — в «Планете авто» был? На Фронтовых бригад? На Заречной?

— На фронтовых бригад был, — встрепенулся Дима, услышав знакомую улицу.

— М-да. Негусто. Как на Эдуарда вышел?

Дима рассказал. Вирджил, слушая его, мрачнел и хмурился, потом влез в Димино повествование вопросом:

— Сегодня же двадцать седьмое?

— Д-да… вроде, — Дима недоуменно поднял взгляд, — а что?

— А то, что если даже пятьсот евро ты уже пропил, то интернет у тебя дома все равно еще не кончился. Почему же ты им не воспользовался?

— Э? — Дима растерялся, мысль поискать автосервис в интернете ему даже в голову не приходила, и он только сейчас сообразил, насколько это большой прокол. Сообразил и принялся выкручиваться:

— Так у меня просто времени не было там разбираться! Ну, будь у меня дня два…

— Зачем два дня? Делов-то — посмотреть форумы, отзывы почитать?

— Вирджил Сидорович, я же ни черта не смыслю ни в машинах, ни в автосервисах. Моя шестерка, которую я три года как продал — не в счет. Вы же знаете — не ориентируясь в теме, объективное впечатление с интернета не составишь. Кто-нибудь выливает тонны помоев на фирму А, кто-то многословно хвалит фирму Б. А на самом деле первому в фирме А на дверь указали, потому что он хамил направо и налево, а второй — сам директор фирмы Б, из одного гаража состоящей. Обычное дело. Время двенадцать было, даже если б я не домой, а в интернет-кафе пошел, все равно — пока б я в разных форумах регистрировался, пока б самый посещаемый нашел, пока б разобрался — вы думаете, я не прикидывал?

Вирджил хмыкнул пренебрежительно, но выглядел задумавшимся, и воодушевленный успехом Лукшин продолжил:

— И я не скажу, что моя тактика оказалось неэффективной — я же нашел Эдуарда!

— Ну-ну. И что он тебе впарил? Счет где?

— Ничего не впарил, — с видом оскорбленной невинности сказал Дима, протягивая листок со счетом, — вот.

Вирджил просмотрел лист, снова хмыкнул, на этот раз удивленно, потом прищурился:

— Как же ничего? На хрена в мосту масло менял?

— Ну… — Дима слегка смешался, и, чтобы как-то заполнить паузу, протянул второй листок, — это вот детали, которые в машине поменять надо. Эдуард дал.

Вирджил взял список, нахмурив брови, посмотрел на него, потом скомкал и кинул в стоящую у двери урну.

— Ну-ну. Ладно. Я, вообще-то, хотел, чтобы ты составил некоторое впечатление о московских автосервисах, но ты так однобоко к этому подошел, что даже не знаю…

— А я думал, вы хотели машину починить, — невинным голосом заявил Лукшин.

— Ладно-ладно, — Вирджил поднял ладонь, — не цепляйся. Пусть так. У тебя есть что-нибудь сказать по сегодняшнему дню? Подсказка: Эдуард.

— О, — сказал Дима, — есть. Понимаете, он же вовсе не разводит на бабки, как может показаться. То есть, он конечно, до хрена всякого предлагает поменять и починить, но мотивация у него другая. Меня почти во всех сервисах развести пытались. В некоторых вообще внаглую, но Эдуард — это другое. Те хотели поменьше работать и побольше срубить, а Эдуард — он честно хотел поменять все хоть чуть-чуть изношенные детали.

По какой-то непонятной причине Лукшин чувствовал себя обязанным Эдуарду, и, нахваливая его, словно избавлялся от этого обязательства.

— Вот только он не понимает, чего людям надо. Или понимает, но не хочет делать, потому что слишком… да, слишком влюблен в свое дело.

Вирджил фыркнул.

— Влюблен? Ну ты сказанул. И чего же он не понимает? Чего людям надо?

— Проблем им не надо. Они хотят услышать, что вот — некоторое количество денег, чуть-чуть времени на поменять одну-две детальки — и у них будет новая машина. Пусть даже на самом дел полмашины на издыхании. А вот Эдуард сразу вывалит список на сто наименований. Разумеется, человек в следующий раз пойдет в тот сервис, где ему одну деталь предлагали поменять, хоть и по цене вдвое дороже, чем Эдуард все сразу. И еще радоваться будет, что не дал себя развести. Вот и стоят в жлобском «Интеле» десятки машин, а у Эдуарда только один подъемник из четырех занят. Вот и ездит он на Гранд Лузере каком-то, а в других сервисах простые работники на новых «пыжиках» на работу приезжают.

— На чем ездит Эдуард? — Вирджил удивленно поднял брови.

— Лэнд Крузер древний. Я таких вообще не видел, если бы не шильдик, и не догадался бы, что это крузак.

— Ха, неплохо. Гранд Лузер, да? Ха-ха. И какая же мораль?

— Простая, — Дима пожал плечами, — надо делать не так, как лучше, а так, как хочет клиент. Клиент всегда прав, вот.

Вирджил недовольно поморщился.

— Так, значит, думаешь. Ну, пусть. Троечка с плюсом.

— Почему троечка? — возмутился Лукшин

— По кочану, — отрезал Вирджил, — мыслишь потому что шаблонно. Нет, даже не так. Мыслишь ты неплохо, но в какой-то момент ловишь подходящий шаблон и дальнейшие свои рассуждения под этот шаблон подгоняешь, не затрудняясь какими-то размышлениями. Хотя мог бы. А плюсик — за «Гранд Лузера» и за то, что Эдуард тебя особо не развел.

Дима отвел взгляд: «Знал бы ты, почему он меня не развел».

— Ладно, — сказал Вирджил, — хватит на сегодня, я и так задержался лишнего. На, держи, — и он отсчитал из бумажника несколько купюр и вручил их Лукшину. Дима машинально пересчитал и поднял удивленный взгляд — в его руке было четыреста шестьдесят евро.

— Я тебя предупреждал, что все лишние расходы с тебя же вычту? Я просил масло менять?

— Нет, но… — еще минуту назад он вообще не особо рассчитывал на эти пятьсот евро, но сейчас эта мелочность почему-то его сильно обидела (да какая мелочность — жлобство натуральное, тем более, что полканистры масла у него в машине лежат)

— Вот и все, — отмел все возражения Вирджил, — или ты против?

Дима поперхнулся.

— Нет-нет, что вы. Не против. Просто…

— Тогда — до завтра. Подъезжай без четверти восемь к зданию МГУ на Моховой. Найдешь там на стоянке мою машину. Все — свободен.

И Вирджил подошел к стоящему у окна столику и, демонстративно стоя спиной к Лукшину, принялся собирать со стола бумаги и укладывать их в папку.

— До свидания, — сказал Дима, сунул купюры в карман и вышел.

На улице, недалеко от входа, стояла и курила рыжеволосая девушка. Комбинезон она уже сменила на черную кожаную куртку с меховым воротником и Дима испытал по этому поводу легкое сожаление — в комбинезоне она смотрелась эффектнее. Она обернулась на звук хлопнувшей двери, увидела Диму и приветливо улыбнулась.

— Домой?

— Ага, — кивнул Дима.

— Подкинешь девчонку? — она подмигнула.

Дима замер. Первым рефлекторным порывом было — соврать что-нибудь. Полезть в карман, сделать растерянное лицо и сказать, что ключи выронил. Зайти обратно, спрятаться в туалете и сидеть там полчаса — не будет же она его караулить? Или ужасно расстроиться и сказать, что не получается — как раз сегодня у него встреча однокурсников, скажем, в «Апреле» — ресторанчике в конце квартала, так что он туда пешком идет… Не, не однокурсников — напросится еще — деловая встреча. Или… короче, будь она девушкой его круга, он бы уж придумал чего сказать, чтобы не уронить себя в ее глазах. Но соврать этой? Дима вздохнул и признался:

— Это не моя машина. Это Вирджила, начальника моего.

Он ожидал мгновенной потери интереса и уже собрался продолжать путь, но девушка его удивила:

— Ну и слава богу, — сказала она, затушила сигарету и точным броском отправила ее в урну. Дима удивленно поднял брови. Девушка искоса стрельнула в него взглядом и продолжила:

— А то я уж подумала: «Еще один симпатичный парень с маленьким членом».

Дима поперхнулся.

— П-почему? — выдавил он и закашлялся.

— Это ж общеизвестно. Большой джип — маленький член. А самое забавное в том, что это действительно так. Исключения есть, но они, как и положено исключениям, редки.

— Ну, — Дима уже преодолел растерянность, все-таки общение с Вирджилом не прошло даром, — мне, например, большие джипы тоже нравятся, хотя…

— Хотя болт — что надо, ты хотел сказать?

Дима густо покраснел, девушка хихикнула.

— Не парься, я ж говорила, что исключения бывают. Дима задумчиво глянул на стоящий неподалеку Коммандер.

— Интересно, как у Вирджила? — поинтересовался он вслух, исключительно чтобы что-то сказать. Дима не ожидал ответа, по крайней мере, такого ответа — девушка продемонстрировала ему кулак с оттопыренным мизинцем и усмехнулась.

— Правда? — Дима поднял удивленно брови, — а откуда… неужели…

— Не, самой не приходилось. И слава богу, уж больно он мне противный. Но информация достоверная.

Дима хмыкнул. Забавное дело: эта новость сильно подняла его в собственных глазах.

— Так ты не на колесах?

— Нет, — мотнул головой Дима и грустно улыбнулся.

— Ну, давай тогда я тебя подвезу.

Дима уставился на собеседницу вытаращенными глазами и отвесил челюсть.

— Ну, если не хочешь…

— Хочу! — выпалил Дима.

— Тогда пошли, — девушка повернулась и стремительным шагом направилась к приземистой красной машине. Дима обалдело семенил следом. «Наверное, она меня с кем-то перепутала», — недоумевал он, — «или я чего-то не знаю? Что там Вирджил говорил про тамплиеров своих — может, я под какое-нибудь их предсказание древнее подхожу? И потому они со мной так носятся?».

Перед распахнутой дверью спорткара Дима слегка замешкался — сиденье находилось очень низко и он задумался, как половчее на него забраться.

— Юля, — подала голос девушка с водительского сиденья. Вот она-то на свое место влетела за полсекунды.

— Чего? — не понял Дима.

— Юля. Зовут меня так.

— А… А меня — Дима.

— Вот и славно. Теперь мы знакомы. Так что если мама говорила тебе не садиться в машины к незнакомым людям…

Дима фыркнул и, довольно неловко, упал на сиденье. Поерзал, устраиваясь поудобнее. Полулежачее положение сидения его сильно напрягало, он выглянул наружу и напрягся еще больше — асфальт находился под ним на расстоянии вытянутой руки. Он даже попытался его потрогать и еле успел отдернуть руку, когда дверь вдруг сама собой закрылась. Басовито заурчал двигатель и Лукшин даже охнул от неожиданности, ощутив как его собственный позвоночник отозвался на это урчание легкой дрожью.

— Возбуждает, да? — с хрипотцой в голосе спросила Юля.

Дима сглотнул.

— Я, когда свою камрюху разбила и в сервис ее загнала, собралась бабомобиль какой-нибудь на время взять, ну знаешь, бывают такие, косметички на колесах. Зашла в салон и увидела этого красавца. Напросилась покататься и… пришлось брать, — она вздохнула и положила ладони на руль. Чуть-чуть изменился тон двигателя, пейзаж за окном вздрогнул и скакнул за спину.

— Пристегнись, — бросила Юля, выруливая на дорогу.

— Ментов боишься что-ли? — спросил Дима и прикусил язык — прозвучало грубовато. А ну как обидится и высадит? Но Юля не обиделась. Хмыкнула и спросила:

— Знаешь, сколько лобовое на этой тачке стоит?

— Боюсь представить. А что?

— А то, что если ты не пристегнешься, то вышибешь его лбом на первом же светофоре.

— Упс, — сказал Дима, нащупал справа ремень, протянул его наискосок и задумался, потому что наткнулся слева на еще один ремень.

— Он пятиточечный, — не поворачивая головы, сообщила Юля, — продевай руки с обеих сторон. Замок — у тебя под яйцами.

Дима поджал губы, но вслух ничего говорить не стал. Пристегнулся, посмотрел по сторонам, вздрогнул, скосил взгляд вбок и принялся разглядывать прикрепленный к стеклу крупный листок с российским триколором и просвечивающим с той стороны зеркальным текстом «Русь-информ» — смотреть просто в окно было просто страшно.

— Что за «Русь-Информ»? — спросил он, просто, чтобы не молчать.

— Ну ты спросил, — удивилась Юля, — вообще-то, я там работаю. А ты тогда где работаешь?

— Форес Дарк… ООО, — недоуменно ответил Дима, — где же еще?

— А… один хрен, вид сбоку… Куда тебя везти-то? — Юля, вырулила на встречку и повернула на светофоре под желтый сигнал. За окном мелькнуло колесо троллейбуса, бок выруливающего джипа, побелевшие глаза водителя во встречной машине; мелькнули — и остались сзади.

— Так где живешь, спрашиваю? — не дождавшись ответа, повторила Юля.

— А? — Дима встрепенулся, вышел из ступора и сказал, где. И тут же понял, что имела в виду Юля, когда говорила про вышибание лбом стекла — под визг шин Диму тряхнуло так, что даже дыхание перехватило, если бы не ремни — летел бы он сейчас над дорогой.

— Твою мать, — выдохнул Дима, потирая шею (как будто что-то хрустнуло в ней) и пытаясь определить причину остановки, — что случилось?

— Ты охренел что ли? — ласково спросила Юля, — ты соображаешь, сколько мы туда ехать будем? Не, я в эту дыру не поеду.

— Поэтому я на метро езжу, — сдерживая злость, сказал Дима (можно подумать он просил его куда-то везти), — блин, я думал, мы врезались во что-то!

— Ну извини, на метро я тебя не повезу, — сказала Юля и задумалась.

— Да ничего, — Дима пожал плечами и принялся выпутываться из ремней безопасности, чувствуя одновременно и сожаление и облегчение. Жаль конечно, а какому мужику не было бы жаль? Он уже себе такого нафантазировал… а с другой стороны — не понимал он эту Юлю. Не понимал и боялся.

— Слушай, а тебя дома ждет кто?

— Меня? — Дима замер, держась за ручку двери, — Кто?

— Не знаю, поэтому и спрашиваю. Мама, которая тебя потеряет, если ты до одиннадцати не вернешься? Жена, пяток детей мал мала меньше? Любимый пекинес, который от огорчения сдохнет, если ты на ночь не придешь? Рыбки в аквариуме, которых кормить надо?

— Я один живу, — сказал Дима машинально, весь поглощенный обдумыванием Юлиного вопроса. Точнее, слов «если ты на ночь не придешь». К чему это она?

— Никто меня не ждет.

— Вот и отлично. Поехали тогда ко мне.

— Как это? — Дима вжался в сиденье, — зачем?

Юля зло усмехнулась:

— Боишься?

— Да, — сказал Лукшин.

— Трус, зато честный, — прокомментировала Юля, — ты можешь себе представить, что такой девушке, как мне, может быть просто одиноко? Что, бл…ь, у меня в телефоне триста мужиков и половина из них прибежит, истекая слюнями, раньше чем я номер закончу набирать? И что в гробу я их всех видела. Смотрю, идет парнишка. Молодой, наивный. Неиспорченный. Глаза удивленные, лицо одухотворенное. И так мне его закадрить захотелось… что тут плохого, спрашивается? Вот и все. Так что вылезай, дуй в свое метро — станция во-он там где-то. Желаю удачи.

Дима не пошевелился.

— Что, уже не боишься?

— Нет. То есть — да. То есть — боюсь. Но не уйду. Мне ж потом только и останется, что в монастырь уйти, — и Лукшин принялся пристегиваться обратно.

Юля хмыкнула, но ничего не сказала.

— Только мне завтра рано на работу. Полвосьмого мне надо быть на Библиотеке.

— Я тоже рано встаю, — отозвалась Юля, — так что я тебя еще подбросить успею.

Лаврируя между машин, выбралась к середине дороги и лихо развернулась через двойную сплошную.

— Ментов не боишься? — почти повторил свой недавний вопрос Дима, но сейчас в нем звучало куда больше уважения.

— Пусть догонят сначала, — двигатель натужно завыл и Лукшина мягко, но мощно вдавило в сиденье. Дима посмотрел в окно, покачал головой.

— Я понял, — сказал он, — как Лукас придумал картинку за окном при сверхсветовом прыжке. Его наверное, тоже в Феррари прокатили.

— Это не Феррари, это Мазерати. Кто такой Лукас?

— Ну, Джордж Лукас. Который «Звездные войны» снял. Все шесть частей — его.

— Ни одной не смотрела, — равнодушно сказала Юля, закладывая глубокий поворот. В считанных сантиметрах за окном мелькнули отчаянно моргающие фары.

— Блин, — Дима выдохнул, — ты всегда так ездишь?

— И до сих пор не убилась, — кивнула Юля, — на самом деле, на быстрой машине ездить проще. Когда едешь на обычной, то все вокруг тоже едут, и хрен угадаешь кто куда повернет и в какой момент. А так — они все стоят, а я их объезжаю. Да не напрягайся ты, уже почти приехали.

Юля завернула в переулок, пролетела пару кварталов и притормозила перед въездом во двор, перегороженным высокими коваными воротами. Требовательно погудела. Ворота открылись; легонько переваливаясь на брусчатке двора, машина плавно закатилась под сень мощных дубов и остановилась вплотную к теряющейся в листве кирпичной стене.

— Приехали, — сказала Юля, нажимая какую-то кнопку слева. Обе двери плавно распахнулись. Дима, морщась, неловко выбрался из своего сиденья, выпрямился, потянулся — ехали они всего минут десять, но Лукшин так напрягался всю дорогу, что чувствовал себя весь день просидевшим в сиденье какого-нибудь междугороднего «Икаруса». Огляделся.

Дворик оказался значительно больше, чем показалось на первый взгляд, росло тут с десяток дубов, заставших, пожалуй, еще нашествие французов; среди деревьев там-сям виднелись стоящие автомобили, проглядывались красные кирпичные стены и большие панорамные окна.

— Милое местечко, — сказал Дима

— Мне тоже нравится, — согласилась Юля, и пошла к ближайшему застекленному крыльцу, оказавшемуся входом в подъезд. Дверей на лестничной площадке было всего две. Юля вытащила из кармана маленькую связку ключей и открыла левую дверь.

— Заходи, — сказала она и крикнула внутрь квартиры:

— Петрович, я дома!

Дима, уже занесший ногу над порогом, вздрогнул и замер с поднятой ногой.

— Петрович — это кто? — спросил он шепотом.

Юля недоуменно на него глянула, потом расхохоталась.

— А вон он, — сказала сквозь смех, — познакомься.

Дима, похолодев, заглянул в дверной проем, но никого не увидел. И только через секунду заметил недвижимо сидящего на шкафчике большого черного кота, изучающего его очень неприязненным взглядом.

— Блин, — сказал Дима, проходя внутрь, — я уж испугался.

— Ты вообще трусишка, я уже поняла, — весело отозвалась Юля, закрывая дверь и снимая обувь. Кот, мурлыкнув, спрыгнул со шкафчика, подбежал к Юле и принялся, тихо мурча, тереться об ее ноги. Дима животных любил и котяра ему понравился. Он присел и попытался погладить Петровича, но тот не дался — отстранился, презрительно глянул на Диму и гордо удалился, нервно дергая хвостом.

— Прям как человек, — сказала Юля с непонятной интонацией, проводив кота взглядом, — такая же с-скотина. Когда я его с помойки подобрала, за колбасный огрызок на задних лапах ходить готов был, а теперь ухом лишний раз не поведет — воображает. Раздевайся, вешалка в шкафу.

Она распахнула стенной шкаф, повесила внутрь куртку, оставшись в коротком трикотажном платье, и легкой походкой ушла куда-то вглубь квартиры. Через несколько секунд послышались негромкие позвякивания.

— Чего пить будешь? Коньяк, водку, ром? Я себе мартини налью.

— Кофе, — отозвался Дима, вешая свою куртку и осматриваясь. Светло. Просторно. Дорого. Впрочем, глядя на машину, он ожидал большего.

— Кофе не держу, для сердца вредно.

Дима пожал плечами.

— Тогда тоже мартини.

— Хорошо, — и Юля вышла из-за угла, держа в одной руке два бокала, в другой — тарелку со всякой нарезкой и зажатую подмышкой литровую початую бутылку. Прошла к окну, поставила все на невысокий стеклянный столик и села в стоящее поблизости глубокое кресло футуристических очертаний. Ткнула в другое такое же.

— Садись, разливай. Не буду ж я сама себе наливать, когда мужчина поблизости есть.

— Ага, — Дима открыл бутылку, разлил мартини по конусовидным бокалам, — еще ж маслину класть вроде полагается?

— Не люблю с маслиной, — Юля поморщилась, — вкус портит. Ну, за знакомство?

Чокнулись, выпили. Юля принялась расспрашивать Диму о всякой ерунде. Где он родился, учился, кем работал. Дима вначале отвечал неохотно и односложно, но потихоньку разговорился, особенно, когда речь зашла о «Ночном экспрессе». Юля слушала внимательно, вопросы задавала вполне «в тему», иногда грустно улыбалась. Бутылку прикончили где-то за час, в основном — Лукшин, но он сам этого и не заметил. С сожалением посмотрел на пустую бутылку, поставил ее под стол и встал.

— Ты куда? — удивилась Юля, — сейчас еще принесу.

— Я это… — Дима потупился, — где тут у тебя…

— Туалет? — Юля хихикнула, — пойдем.

Туалет Диму впечатлил. Отделанный под старину, он блестел полированной бронзой и латунью. Масса стилизованной под ту же старину, но вполне современной техники вписывалась в этот антиквариат вполне гармонично. Дима даже не сразу понял, как работает смеситель — вычурный агрегат имел замаскированный под зеркальце ЖК-индикатор и две фарфоровые ручки, но регулировали они вовсе не холодную и горячую воду, а (как все же разобрался Лукшин) температуру и напор. Причем и то и другое тут же отображалось на экране. «До чего дошел прогресс» — с иронией сказал своему отражению Лукшин, ополоснул лицо, тщательно вытерся и пошел обратно.

Проходя мимо Юлиного кресла, посмотрел на то, как она, подперев голову руками, задумчиво смотрит в окно и, повинуясь мгновенному порыву, присел рядом.

— Может, я об этом сейчас пожалею, но хотя бы попробовать я должен, — сказал он, запустил руку ей в волосы, притянул к себе и впился в губы поцелуем. Он догадывался, что, скорее всего, именно этого она и ждет, но все же опасался подвоха. Кто их знает, этих богатых. Сейчас влепит пощечину, скажет «так я и знала, еще один козел» и выставит вон. Ну и пусть!

Но опасался он зря — Юля тут схватила его за плечи, уронила к себе в кресло и ответила на поцелуй — страстно и жадно. Потом оттолкнула Диму от себя, сглотнула и сказала хрипло:

— Ну наконец-то. Я уж думала, не осмелишься. Встань с меня.

Дима встал. Чувствовал он себя при этом почему-то очень неловко. Но Юля не дала ему времени на самокопания — схватила за руку и потащила в сторону — в смежную комнату, где Дима увидел лестницу. Квартира оказалась двухэтажной и Лукшин понял, что ожидал чего-то в этом роде. Не будь в ней чего эдакого, он был бы разочарован. Хотя два этажа — это по нынешним временам уже и не круто почти. Вот будь тут оранжерея или бассейн — другое дело.

Они поднялись по лестнице и оказались (ну разумеется) в спальне. Дима даже ухмыльнулся легонько. Посреди комнаты, на невысоком подиуме стояла широченная незастеленная кровать с кованой спинкой. Судя по двум дверям на дальней стене спальной, были на этом этаже еще какие-то комнаты, но Диму это уже особо не интересовало. Юля подвела его к кровати, развернула к ней спиной и запустила руки Диме под водолазку. Провела пальцами по груди, улыбнулась многообещающе и сильно толкнула его обеими руками. Дима рухнул на кровать.

— Однако, — сказал он, — быстро ты.

— Если тебя ждать, — промурлыкала она, — так я состариться успею. Заползай выше, вот так.

Залезла сверху, заявила, — «Руки подними», — и принялась снимать с Димы водолазку. Водолазка была Диме маловата, шла туго и Юля замешкалась с рукавами. «Давай я сам?», — предложил Дима, и, не обращая внимания на Юлино «Лежи-лежи», попытался стащить рукав. Но не смог, с удивлением поняв, что обе его руки неожиданно жестко зафиксированы где-то за головой. Лицо его было закрыто снимаемой водолазкой, поэтому разглядеть, что случилось с руками, он не мог. Дима дернулся, пытаясь освободиться, и убедился, что пристегнут он надежно.

— Что такое? — стараясь не паниковать, спросил он, — Юля?!

Невидимая Юля хихикнула и сказала:

— Не дергайся, трусишка. Ничего страшного с тобой не случится, — и укусила Диму за сосок.

— Ой, — Дима дернулся и закрутил головой, — нет! Пусти, я видеть тебя хочу.

— Да пожалуйста, — Юля натянула водолазку Диме за голову, — так лучше?

Лукшин первым делом посмотрел на руки и убедился, что обе они пристегнуты к спинке кровати наручниками. Меховыми.

— Блин, — сказал Дима, — мне так не нравится!

— М-м? — Юля облизнула губы, расстегнула молнию, идущую вдоль всего платья и Дима обнаружил, что белья Юля не носит. Чулки на ней были, а трусов — не было. Не говоря уже о лифчике. Она скинула платье, бросила его на пол, медленно и грациозно прошла вдоль кровати, пристально глядя на Диму.

— А так — нравится?

Дима сглотнул и заерзал.

— Что такое? — Юля остановилась, расставив ноги, и наклонила голову.

— Неудобно… это, — Дима смутился.

Юля опустила глаза и понимающе хмыкнула.

— А! Джинсы тесные? Сейчас-сейчас, — она нагнулась, расстегнула ремень, ширинку и одним движением сдернула джинсы с Диминых бедер вместе с трусами, — даешь свободу!

Взглянула Диме в глаза, торжествующе улыбнулась.

— А говорил — не нравится. Кажется, кто-то с тобой не согласен. Кстати, да — большой джип тебе ни к чему. Хотя… видала я и побольше.

Покружилась возле кровати, глянула через плечо.

— Ничего фигурка, да?

— Ну, — начал слегка уязвленный Дима, собираясь сказать: «Видал я и получше — пару-тройку кэгэ тебе не мешало бы сбросить», но явственно представил на кровати свой растерзанный труп и вовремя прикусил язык, — да, вполне себе. Может, отвяжешь, обещаю, не сбегу…

— Не-а, — Юля прищурилась, — я тебя так мало знаю. Вдруг ты не только трусишка, но еще и врунишка?

Дима вздохнул и решил последовать банальному совету «расслабиться и получать удовольствие».

— Ладно уж, — сказал он мрачно, — но больше я на такое не попадусь.

— Ой-ей, — Юля всплеснула руками, — такой весь недовольный, черт знает что подумать можно. Может, тебе заплатить тысяч пять, чтобы ты веселее выглядел, а? Баксов, разумеется, не рублей.

— Чего?! — Дима вытаращил глаза и задергался, — сдурела?! Иди на фиг! Выпусти меня сейчас же!

Юля рассмеялась красивым серебристым смехом.

— Ишь, гордый какой. Тише-тише, я пошутила.

Быстро наклонилась и коротко поцеловала в самый кончик члена. Диму словно током пронзило, он выдохнул и замер.

— Если б согласился, я б тебя выгнала, — тихонько сообщила Юля, — терпеть не могу альфонсов.

— Ага, — сказала Дима, обретая дар речи, — только вот это… у меня в заднем кармане джинсов…

Юля нахмурилась, сняла с Димы наполовину спущенные джинсы и полезла в карман. Вытащила пачку «Контекса», насмешливо подняла бровь.

— Какой предусмотрительный мальчик. Не беспокойся, я тоже за безопасный секс. Хотя, скажу тебе по секрету, это совсем не те ощущения. Даже с самыми лучшими резинками.

Она засунула пачку обратно в карман джинсов и вытащила откуда-то из-под кровати другую — золотистую, с одной только надписью некрупными буквами. Дима всмотрелся, но прочитать не успел — Юля надорвала упаковку, вытащила полупрозрачный резиновый кружок и, осторожно надела его себе на палец. Улыбнувшись, засунула палец с презервативом себе в рот, вынула палец, нагнулась и одним движением головы надела презерватив на всю длину. Дима выгнулся дугой — ему минет всего пару раз в жизни делали, а такой — глубокий — он только в соответствующих фильмах видел. Юля подняла голову.

— Не дергайся, — сказала она, залезла на кровать и встала над Димой на четвереньки. Наклонилась и шепнула в ухо:

— Кончишь раньше меня — фингал под глаз поставлю.

Дима отодвинул, насколько мог, голову и удивленно посмотрел на Юлю.

— Я не шучу, — она ухмыльнулась, — объясняй потом своему Вирджилу, что, как и когда. Ну а теперь держись.

Предупреждала она нее зря — такого секса Дима даже в порно не видел. Юля двигалась в настолько бешеном темпе, что Лукшин всерьез задумался о сохранности своего мужского достоинства. «Какой кончить?» — думал он в легком испуге, поднимая повыше колени, чтобы хоть как-то защитить свое хозяйство, — «не опасть бы раньше времени, вот конфуз-то будет». Удовольствие и боль сплетались в нем в тугой комок, рождая какое-то новое ощущение, от которого мутнело в голове. Юля кричала, хрипела, больно кусалась и царапалась; будь у Димы свободны руки, он бы давно уже что-нибудь сделал, чтобы прекратить это безумие, а так — мог только дергаться и вопить. Как долго это продолжалось — Дима не понял. В любом случае — намного дольше, чем ему хотелось. Просто в какой-то момент он вдруг ощутил, что Юля лежит на нем, обняв его, вцепившись ногтями в спину, тяжело дышит и не шевелится.

Лукшин облегченно вздохнул, выпрямил ноги и расслабился. Голова была тяжелая и мутная, как с похмелья, по телу местами пробегала дрожь, некоторые мышцы периодически сводило судорогой.

— О-ох, — сказал Дима, — что ж я маленьким не сдох?

Юля, не поднимая головы, хихикнула.

— Тебе что, не понравилось?

— Учитывая, что ты пошла на это добровольно, ты бы могла поменьше кусаться и царапаться. По-моему, я тебе всю постель кровью залил.

Юля быстро подняла голову, и настолько шальные и яркие были у нее глаза, что Дима забыл про разбитое свое состояние и откровенно ей залюбовался.

— Ой, ладно, — сказала она, — все мужики гордятся такими ранами. Хотя…

Она потерлась щекой о Димину грудь.

— Спасибо. Мне было хорошо. Сказать по правде, мне давно так хорошо не было. Сам-то кончил?

— Не знаю, — честно ответил Дима, испытывая смешанные чувства — с одной стороны, Юлина благодарность была ему приятна, с другой стороны — он не мог не понимать, что его заслуги были минимальны и благодарностей, пожалуй, не стоили.

— Не знаешь? — Юля удивилась, — а сейчас посмотрим.

Слезла с него, быстро отстегнула наручники, потом уселась рядом с Димой по-турецки, и подняв двумя пальцами опавший член, принялась его изучать, смешно хмуря брови и шевеля губами. Дима, растирая запястья, улыбнулся. Юля перевела на него очень серьезный взгляд.

— Что-то мне подсказывает…, — начала она, но не сдержалась и прыснула.

— Так-так… девушки у тебя нет, что ли?

— Почему? — Дима удивленно поднял брови.

— Спермы много. Или ты всегда такой… обильный? — Юля аккуратно стащила презерватив и продемонстрировала его Лукшину. Диме никогда в голову не приходило разглядывать использованные презервативы, поэтому ничего необычного он не заметил. Видимо у Юли в этом деле опыта было побольше.

— Нету девушки, — грустно согласился Дима, — девушки не любят неудачников.

— Неудачников никто не любит, — согласилась Юля, — особенно они сами. Бросила, что ли?

— Ну не то чтобы бросила, — Лукшин пожал плечами, — само собой получилось… разошлись, как в море корабли.

— Бросила, значит. Хм. Знаешь, где она зависает? Хочешь, пущу тебя за руль, сама рядом сяду и мы ме-е-едленно проедем мимо? А? Или… она работает? Давай домой ее с работы подвезем?

Дима представил и широко улыбнулся. Потом погрустнел и отрицательно помотал головой.

— Классно было бы, но — нет.

— Почему? Подыграю по высшему классу — всю ночь в подушку реветь будет, гарантирую. Или… ты ее любишь?

— Да не… — Дима досадливо сморщился и замотал головой

— Не любишь, но хочешь, чтобы вернулась, да?

Юля легко спрыгнула с кровати, покачивая бедрами, отошла от кровати и, полуобернувшись, бросила на Диму многообещающий взгляд из-под ресниц.

— А я тебе чем не подхожу?

Чувствовал Лукшин себя выжатым, как половая тряпка, но кое-что шевельнулось в нем под этим обжигающим взглядом.

— Всем подходишь, — сказал он, сглотнув слюну, — наоборот. Я ж понимаю. Что я тебе — так, игрушка на пару раз. Поигралась и бросила. Сама ж говорила, что у тебя триста мужиков.

— Дурак ты все-таки, — печально констатировала Юля и вдруг резко присела, — ой!

— Что случилось? — Дима встревожено приподнялся.

— Бл…ь! — раздраженно сказала, вставая, Юля, — чулок порвала. Вот ведь гадство, а!

— А что такого-то? — удивился Дима, — подумаешь, чулки. Или они у тебя золотые?

— Ты не понимаешь! При чем тут золотые-незолотые? За что ж это я зацепилась…

С недобрым прищуром оглядела Диму, задержав взгляд на его чреслах, потом ухмыльнулась и мотнула головой. Балансируя на одной ноге, сняла чулки, скомкала их в руке и запустила под кровать.

— Ну и хрен с ними. Эх, все-таки ничто так не улучшает настроение, как хороший секс.

Подняла сцепленные руки над головой и сильно (Дима даже расслышал легкое похрустывание) потянулась. Развела руки, сделала пару махов, покрутила бедрами — как спортсмен на разминке. Дима, разумеется, смотрел во все глаза, с некоторым удивлением чувствуя нарастающее возбуждение. Юля это тоже заметила: вдруг прервала свою физзарядку, и, нацелив указательный палец, торжествующе воскликнула:

— О!

— Не-не-не! — Дима быстро закрылся руками, — попозже, ладно? Я еще от того раза не отошел.

— Да ты не пугайся так, — мягко сказала Юля, — я первый голод утолила, нежнее буду. Хотя… насчет попозже ты прав… что-то я проголодалась. Ты как насчет перекусить?

Она перевела взгляд куда-то в сторону, потом хихикнула и тихонько сказала:

— Смотри!

Дима проследил ее взгляд и увидел стоящего на распахнутом пороге спальни черного кота. Петрович стоял с очень мрачным видом и хлестал себя хвостом по бокам. Поняв, что замечен, коротко мявкнул, развернулся и исчез.

— Ревнует, — со смешком сказала Юля, — беги в прихожую, спасай свою обувь.

— Чего? — не понял Дима.

— Он тебе в ботинки ссать побежал.

— Блин! — Дима вскочил, подобрал скомканные джинсы, понял, что быстро надеть трусы не успеет и выскочил из спальной так — в чем мать родила.

Вернувшись, Дима оглядел спальню, Юлю не увидел и сначала решил, что он зашла в какую-то из дверей, но потом услышал шуршание за кроватью и обошел ее. Юля, скорчившись, сидела за кроватью и возилась с чем-то внутри открытой тумбочки; с чем именно, он не разглядел — мешала Юлина спина.

— Еле успел, — радостно сказал, подходя, Дима.

Юля вздрогнула, неловко, зацепившись за тумбочку, вскочила и быстро повернулась.

— Фу, напугал, — она шутливо стукнула Диму кулачком в грудь, — так тихо подошел…

— Я не специально, — Дима мазнул взглядом по открытой тумбочке — в ней толпились всякие пузырьки, лежала знакомая уже золотистая пачка, из-под которой вроде как торчал кончик презерватива. Дальше Дима ничего разглядеть не успел, потому что Юля ногой закрыла дверцу и сказала:

— Пошли кушать, а то сейчас тебя съем! Р-р-р!

— Не надо! — Дима в притворном испуге отстранился, — и так уже всего понадкусала.

— Тогда пошли.

Она подошла к спрятанному в стене шкафу, отодвинула дверь и вытащила легкий шелковый халатик черного цвета, расшитый красными драконами. Критически осмотрела его, хмыкнула и надела. Дима с легким сожалением вздохнул, присел на краешек кровати и принялся расплетать комок из джинсов, трусов и носков.

— Не возись, — Юля подошла и кинула на кровать что-то цветастое — на, надень.

Дима подобрал сверток, развернул и обнаружил еще один халат.

— Это чей? — спросил он с легким недовольством, вставая и продевая руки в рукава.

— Уже ревнуешь? Мой.

— Вовсе не ревную, просто неприятно, если… — запротестовал Дима, но Юля уже выходила из спальни и ему ничего не оставалось, кроме как поспешить за ней.

На кухне Юля распахнула дверцу громадного двустворчатого холодильника и принялась вдумчиво изучать разноцветные упаковки.

— Ты к полуфабрикатам как относишься?

— Нормально, — пожал плечами Дима, — тем более сейчас такие есть, от домашней не отличишь.

— Ну, тут ты неправ, — Юля вытащила яркую упаковку с нерусскими надписями, — домашнюю еду, если она хорошая, ни с чем не спутаешь.

Захлопнула дверцу, подошла к плите.

— Ты не подумай, я вообще-то, умею готовить. Просто некогда. Работа, работа…

— Ты работаешь что ли? — вырвалось У Димы, причем — довольно-таки обидным недоверчиво-пренебрежительным тоном. Он сам это заметил и попытался исправить ошибку:

— Я имел в виду — зачем тебе это? Работа, в смысле? Ведь ты же… — смешался и замолчал.

— Думаешь, я все это пи…ой заработала? — Юля окинула пространство взглядом.

— Нет! — Лукшин яростно замотал головой, — я думал, ты дочка какого-нибудь директора этой… «Форес Дарк». Я вовсе не думал, что… Ты не подумай…

— Да я не обижаюсь, — Юля поставила коробку на плиту, присела у шкафчика и достала из него сверкающую полированной сталью кастрюлю, — не на что обижаться, потому как пи…ой — в том числе. Но блата здесь у меня никакого нету. Ни папы, ни… папика. И не будет.

— А… — сказал Дима и спросил, старательно изображая заинтересованность, — а чем ты занимаешься? Ну, на работе, в смысле.

Юля фыркнула.

— Тем же, что и большинство дурочек в офисах — шарюсь по форумам знакомств, сижу в социальных сетях, веду сетевые дневники…

— Не, я имел в виду — кем работаешь?

— Я же сказала. Тем и работаю. Знаешь, сколько у меня френдов? Тридцать пять тысяч с лишним, если все просуммировать. И у половины из них я имена помню, реальные имена — какой ник кто на самом деле.

— Ого, — сказал Дима.

— А половину половины — в лицо знаю. Могу на улице узнать и разговор поддержать.

— Ни хрена себе! А зачем это тебе?

— Мне? Ни за чем. А вот Верке зачем-то надо, — Юля обернулась и пояснила, — начальница это моя. Будешь себя плохо вести, познакомлю. Фантастическая стервозина. Способна одним взглядом довести мужчину до импотенции, а женщину — до менструации.

— Интересно, — Дима действительно заинтересовался, — то есть, это работа у тебя такая?

— Ну а я о чем тебе талдычу?! — Юля вывалила содержимое коробки в кастрюлю, кинула пустую упаковку в раковину и присела за столик, напротив от Димы, — я вообще-то, не дура. Догадываюсь, что и зачем. В наш странный век люди больше доверяют мнению совершенно незнакомого человека с той стороны компьютерного провода, чем мнению высокооплачиваемого специалиста. Неудивительно, что уже сегодня в топах проплаченных блоггеров больше, чем независимых. Наверняка со временем все изменится и народ кому попало верить перестанет, но пока — пока мне работы хватает.

— Круто, — сказал Дима с неподдельным уважением в голосе, — а я-то думал…

— Тебе идет, — прокомментировала Юля, коротко глянула из под ресниц и пояснила, — думать.

Дима смутился и сменил тему:

— А как ты нашла эту работу? Тоже по объявлению?

— Нет, — Юля вздохнула, — клиент один помог. Я ж феей работала еще каких-то три года назад.

— Кем? — Дима вытаращил глаза.

— Ну феечкой, инди, — Юля посмотрела на Диму, поджала губы и спросила, — ты из какой деревни, мальчик? Индивидуалкой я была. Проституткой.

— А-а, — понимающе сказал Дима.

— Два, — зло ответила Юля, — я, вообще-то, не родилась инди, я сюда поступать приехала… и нечего понимающе кивать! Поступила, между прочим. Два курса на психолога отучилась, мечтала великим психотерапевтом стать. Пока меня один козел старый не завалил на экзамене. У меня тогда мама заболела и мне денег на взятку не хватило. Я уж учила-учила, а толку? Завалить всегда можно. А этот козел мне и намекает, что готов без взятки пятерку поставить, если… сам понимаешь. Ну я его и отхлестала по щекам перед всей аудиторией.

— Ого!

— Ну да. Вот так вот. Ладно хоть, природа не обидела, на улицу идти не пришлось. Да и в теме я уже была по самые уши… б…я, сейчас обижусь!

— Я что? Я вообще молчу!

— Ага, молчит он. У тебя все на лице во-от такенными буквами написано. Видно же, что сидишь и каких-нибудь «Горячих студенток?14» вспоминаешь. Курсовую я писала про индивидуалок… знаешь прикол, что когда западный мужик идет к психотерапевту, наш — идет к проститутке? Вот эту тему я и разрабатывала — на форумах соответствующих тусовалась — изображала из себя начинающую, просила советом помочь, с самыми отзывчивыми потом по аське общалась. Думала, если попрет, то и диплом по той же теме сделать. Тема на самом деле благодатная оказалась, там потенциала — не то, что на диплом, на диссертацию, и не одну… а оно… вон как оказалось. Ухмылка судьбы, да и только.

Тихонько запикала какая-то техника. Юля поднялась, подошла к плите и откинула с кастрюли крышку. Взяла большую вилку, потыкала внутрь кастрюли.

— Вроде готово. Щас… — звякнули тарелки, — Ну вот, поработала я так с годик. Клиенты постоянные появились, деньги кой-какие. Я себе первую машину купила. Но тему свою не забывала. Другие феи все ж больше на технику уповают, на анал, на глубокий минет, ролевые игры всякие. Дескать, разговоры разговорами, но клиент не за этим приходит. А я — наоборот — психологией брала. Слушала внимательно, интерес проявляла. В инете подолгу сидела, вопросы всякие изучала, чтобы в теме быть с постоянными клиентами. Им нравилось. Потом и появился этот… я его еле пустила, чем-то он мне не понравился… но пустила. Хотя, может, и зря…

Юля поставила перед Димой большую тарелку, на которой лежали, исходя паром, два больших куска рыбы.

— Сёмга, — торжественно объявила она, кладя рядом с тарелкой вилку и странной формы нож, — по крайней мере, так написано. К рыбе белое вино положено, у меня есть, но мне чего-то не хочется. А вот водочки я бы тяпнула. Ты как?

— Если холодная, — кивнул Дима, и щегольнул информированностью, — в принципе, водка — тоже вино. Столовое, номер 21. И пусть кто попробует сказать, что оно не белое.

— А также номер 20 и номер 40, — сказала Юля, доставая из холодильника бутылку «Абсолюта». Глянула на вытянувшееся Димино лицо и улыбнулась.

— Один из моих клиентов в российском филиале «Немирова» работал. Так что я в этом вопросе подкованная.

Дима кивнул.

— Понятно. И что дальше?

— …?

— Ну, этот, который тебе не понравился?

— А… ну да. Так вот, не понравился он мне. Знаешь, что нужно индивидуалке в первую очередь? Не-е, не красота и не умение трахаться. Чутье нужно, вот что. Уличным, конечно, хуже живется, чем феям. Но и безопаснее — их сутики защищают. А инди, случись что, рассчитывать не на кого. Ты даже не представляешь, сколько на свете всяких извращенцев. Если просто нищееб, это еще ладно. Сбежал, не расплатившись — ну обидно, да и хрен с ним. А вот когда… они же тоже знают, что у фей защиты никакой нету, понимаешь? Представляешь, ко мне Самосюк приходил, только я его не пустила — не понравился он мне чем-то.

— А?

— Не слышал, что ли? Маньяк, девушек насиловал и резал. В основном проституток, правда, поэтому особо не прославился. Его по телевизору показывали, когда его уже менты взяли — я увидела случайно и узнала. Месяца полтора потом вообще запершись сидела и никому не открывала — боялась.

— Ничего себе. Служба-то, выходит, опасна и трудна?

— А ты не смейся. Ладно, допустим, маньяки — это редкость, а вот просто садистов всяких — пруд пруди. Свяжут, изобьют, наиздеваются всласть — приятно, думаешь? В ментовку же ходить — себе дороже. Во-первых, поржут только — ха-ха, проститутку изнасиловали — анекдот! А во-вторых, менты, они на халяву падкие — узнают твой адрес, потом задолбаешься их задарма обслуживать. Ладно, мне в такие ситуации попадать не приходилось, но это только вопрос времени. Вспомнить того же Самосюка — и что я его не пустила? Симпатичный мужик, стильно одетый, в очёчках — интеллигент! Не нищееб, с машиной — на «Вольво» приехал. Чутье — оно ж не купленное, может и отказать однажды…

Юля разлила водку по рюмкам.

— Но это я отвлеклась. Так вот, этого я тоже пускать не хотела. Он мне сказал, кто ему меня посоветовал, перезвонил при мне за дверью. Тот мне отзвонился тут же — клиент мой постоянный — уверил, что все в порядке, ну я и открыла. Этот меня порасспрашивал о том-о сем, заплатил по таксе, но трахать не стал и свалил, визитку оставив. Приезжай, говорит, работу получишь. Ну, я и приехала.

— Я рад, — искренне сказал Дима, поднимая рюмку, — нет, правда. Грустно, когда человек, который достоин большего, занимается всякой… фигней. Вот я недавно с одним познакомился — гениальный мужик, в сущности, только родился не в то время и не в том месте. Знаешь, поначалу я как-то к тебе относился… ну, не то, чтобы завидовал, но как-то… недобро относился, в общем. Думал, такая-сякая, ездит на крутой тачке, на правила ей насрать, небось на папашу своего или там — любовника, рассчитывает. А теперь я просто рад за тебя. Может, все-таки есть в мире справедливость. Давай — за тебя.

— Ты еще всего не знаешь, — сказала Юля и грустно усмехнулась, — а может, тебе знать всего и не надо. Давай. За меня и за тебя.

«За нас», — хотел сказать Дима, но побоялся, и молча тронул своей рюмкой Юлину.

Выпили. Закусили. Семга Диме понравилась, о чем он тут же и сказал.

— Ой да ладно, — отмахнулась Юля, — а то не знаешь, как я ее готовила.

Но было видно, что похвала ей приятна. Выпили еще по рюмке, поговорили о всякой ерунде — о студенческих годах, о том, кому что нравилось. Посокрушались о Москве, которая никогда уже не станет той, что была. Посмеялись над своими же сожалениями — тоже, нашлись коренные москвичи. Потом Юля вдруг посмотрела в сторону и нахмурилась.

— Черт!

— Что? — Дима закрутил головой.

— Время. Уже полвторого, блин! Быстро доедай, трахаться и спать!

— Кх-х, — Дима поперхнулся, прокашлялся, ответил улыбкой на слегка встревоженный Юлин взгляд и принялся дочищать тарелку.

Насчет «быть понежнее» Юля не обманывала — этот раз Лукшину понравился куда больше. Да что «больше»? Когда Юля, уже доведя его до самых вершин наслаждения, вдруг слезла с него, сдернула презерватив и принялась ласкать его короткими поцелуями и касаниями языка, у него реально круги перед глазами поплыли. И, кончив, он лежал минут десять в каком-то блаженном полусне, тяжело дыша и глупо улыбаясь. И сам не заметил, как заснул.

Проснулся он посреди ночи от каких-то звуков. Вспомнил, где находится, понял, что еще ночь, и, блаженно улыбнувшись, собрался спать дальше, но расслышал тихий Юлин голос.

— Да, все нормально прошло, — сказала она кому-то. Дима насторожился.

— Что? — опять Юля, — нет, не думаю.

«А, по телефону говорит», — сообразил Лукшин. Успокоился, но фраза Юли:

— Спит, разумеется, — опять заставила его навострить уши.

— Что? Что за эякулят?

Негромкий неразборчивый голос в телефоне.

— Ну так бы и сказал, что сперма. Собрала, разумеется. Как и договаривались.

Дима насторожился. «Это она про меня?! Что за нафиг? Зачем кому-то моя сперма?». Короткий смешок.

— Я его так оттрахала, что он до обеда проспит, если не разбудить.

Скрипнула кровать. Лукшин плотно закрыл глаза и расслабил мышцы. Юля присела (судя по звукам) у изголовья, медленно погладила его рукой по лицу. Дима медленно и ровно дышал, притворяясь спящим. От руки Юли пряно пахло какой-то косметикой.

Проснулся он от немилосердных тычков в бок и воплей:

— Подъем! Утро пришло!

Открыл глаза, закрыл обратно, перевернулся набок, застонал.

— Что, голова болит? — участливо спросила Юля. Дима, не открывая глаз, кивнул.

— А вот пить меньше надо, — от притворной участливости не осталось и следа, — на!

Дима приоткрыл один глаз и обнаружил стакан, наполненный какой-то жидкостью.

— Что это?

— Алька-зельтцер. Выпей, легче станет. И пошли завтракать немедленно, через пятнадцать минут уже выходить пора.

Лукшин горько вздохнул, но все же заставил себя сесть и взял стакан.

— Одевайся и вниз, — сказала Юля и вылетела из спальной.

Спустившись, Дима добрел нетвердым шагом до кухни и поставил пустой стакан на стол. Юля возилась у плиты и, хотя мощная вытяжка высасывала из воздуха почти все запахи готовки, оставшихся хватило, чтобы Лукшин почувствовал некоторое неудобство в желудке.

— Будешь яичницу? — спросила, не оборачиваясь, Юля.

Дима сглотнул и отрицательно качнул головой.

— Нет.

— Я так и думала. На, хоть чаю выпей, — повернулась, поставила перед ним кружку, — черный, с лимоном.

— Спасибо, — Дима благодарно улыбнулся и поднес кружку ко рту.

Подул, отхлебнул, вздохнул сокрушенно.

— Чего вздыхаешь?

— Я думал, утром еще разок…

Юля хмыкнула, поставила на стол тарелку с глазуньей и вторую кружку.

— Некогда.

— Да я понимаю, — Дима снова вздохнул. Юля глянула на него искоса, потом потянулась через стол и взлохматила ему волосы.

— Не расстраивайся. Я тобой еще не наигралась, — и подмигнула.

— Это хорошо, — Дима улыбнулся, и, чтобы не выглядеть совсем уж по-щенячьи обрадованным, принялся, обжигаясь и шумно отдуваясь, пить горячий чай.

Про странное ночное происшествие он вспомнил уже только на выходе. Вздрогнул, задумался. Помотал головой, отгоняя дурные мысли «подумаешь, приснилась ерунда какая-то», но наткнулся на пристальный Юлин взгляд и понял — не приснилось. Нахмурился.

— Юля, — сказал четко и раздельно, — у меня к тебе серьезный вопрос.

Юля сжала губы, потом коротко поднесла к ним указательный палец и стрельнула взглядом куда-то вбок и вверх. Дима посмотрел туда, но, разумеется, ничего не увидел.

Ты хочешь сказать… — начал он, но увидел испуг в Юлиных глазах и вовремя поправился, не спросил, как собирался «здесь есть камеры?», — …хочешь сказать, что не готова к серьезному разговору?

— Умница, — Юля зло усмехнулась, — абсолютно не готова. И вообще, имей на будущее, что меня тошнит от любых серьезных разговоров, — последние два слова она произнесла кривляясь и с насмешливой интонацией.

— Понял, — сказал Дима, — тогда пошли.

— Пошли.

В дороге Лукшин не проронил ни слова, Юля тоже молчала, только временами бросала короткие взгляды искоса. Полдороги до университета от Воздвиженки, где Юля оставила машину, они тоже прошли молча, потом Дима не выдержал.

— У тебя дома есть камеры! — сказал он не столько вопросительным, сколько обличающим тоном. Юля пожала плечами.

— Не знаю, на самом деле, — посмотрела Диме в лицо, отвернулась, — дома я сама убираюсь, всегда стараюсь во все щели заглянуть, но пока ничего не нашла. Это с одной стороны. А с другой стороны… были случаи, которые, кроме как камерой, ничем и не объяснишь. А в мистику всякую я не верю, так-то.

— Какие случаи? — похолодел Дима.

— Неважно. Веришь, нет, но ты мне действительно понравился. Может, это просто из-за наивности твоей? Вот деньгами обзаведешься, власть почуешь и станешь обычной сволочью. Не знаю, может я и ошибку сейчас сделаю, но я тебе кое-что скажу.

Диме тоже хотелось сказать, и даже не кое-что, а очень многое, но он заставил себя молчать.

— Моя работа сидением в интернете не исчерпывается, если ты не понял. Иногда Верка мне поручает с кем-нибудь из френдов более тесное знакомство завязать, — Юля сплюнула в сторону, — так кого я только не трахала! Министров, депутатов, даже одного кандидата в президенты.

— Понятно, — кивнул Дима, — компромат собирают…

Юля фыркнула.

— Я тоже поначалу так думала. Но только поначалу. Кому нужен компромат на малоизвестного математика? А на чудаковатого художника? Знаешь такое выражение: «двойное дно»?

Дима пренебрежительно пожал плечами.

— Я же все-таки, какой-никакой, а журналист. Знаю, конечно.

— Так тут еще хуже. Понимаешь, такое ощущение, что все, что происходит вокруг — только ширма для чего-то другого, скрытого. А самое хреновое, друг мой, что это что-то другое — вовсе еще и не дно. Помнишь, я тебе вчера про чутье говорила? Если у тебя есть еще хоть какая-то возможность свалить — исчезни. Сбеги, спрячься — добром тут не кончится, точно тебе говорю.

— А что же сама не сбежишь?

Юля грустно рассмеялась.

— А у меня нет возможности. Я уже по самую шею в дерьме. Знаешь, что было ночью на самом деле?

— Что? — Дима подобрался.

— Чтоб я знала! — зло воскликнула Юля, шедший впереди мужчина в плаще обернулся, глянул недоуменно и прибавил шаг.

— Просто вчера мне Верка очередное поручение дала, — продолжила Юля тише, — тебя! Фотку твою показала, сказала, где тебя ждать. Сказала, оттрахать до потери пульса, а потом сделать вид, будто я твою сперму куда-то сливаю. Так, чтобы ты заметил, но внимания не обратил. А потом мы с ней мой ночной разговор по телефону отрепетировали. Мне не впервой, поэтому я со второго раза все запомнила — делать ей нечего, кроме как в три ночи звонить кому-то, так что я сама весь разговор изображала.

— Я слышал мужской голос в трубке, — возразил Дима.

— Разумеется, слышал — так задумано. Только запись это. Ты вообще спал, как убитый, я замучалась тебя будить, чтобы ты мою игру актерскую оценил. А потом я тебя обратно усыпила.

— А… — Дима аж споткнулся, — как то есть — усыпила?

— Не знаю, химия какая-то. Брызгаю на руку, провожу перед лицом — и все, человек через секунду отрубается. Только голова у него утром болит, — Юля хихикнула.

— То есть, — Дима помедлил, пытаясь упорядочить разбегающиеся мысли, — то есть, ты ничего такого не собирала?

— Неа.

Лукшин подумал и пожаловался:

— Я и так ничего не понимал, а уж теперь…

— Та же фигня. Я же тебе говорила про второе дно, которое, на самом деле, еще и не дно. Вот то-то же!

Некоторое расстояние прошли молча, потом Юля остановилась.

— Все, пришли. Вон, Вирджила твоего гроб стоит.

Дима вздрогнул на ходу и инстинктивно сделал шаг назад. Юля хмыкнула.

— Боишься? Не бойся, он тебя еще не заметил. Может, не пойдешь?

Дима вздохнул и помотал головой.

— Пойду. Я тебя еще увижу?

— Почему нет? — Юля пожала плечами, — все же в одной фирме работаем.

— Ну, мне, наверное, лучше с тобой не общаться? Ты же не должна была мне все это рассказывать, если они узнают…

— Наоборот. Будет странно, если ты меня избегать будешь… Нет, не так. Просто веди себя так, как если бы этого разговора не было. Хочешь — бегай за мной по пятам, хочешь — демонстративно не обращай внимания. Если после всего этого тебе меня видеть не хочется — я тебя пойму. Только про то, что я тебе рассказала…

— Да я понимаю, — быстро сказал Дима, — никому не скажу. И… ты мне все равно нравишься.

Юля тепло улыбнулась.

— Спасибо.

Дима помялся.

— А часто тебе приходится… ну это… по работе — с кем-нибудь спать.

— Ой, ты только ревновать меня не вздумай, — она нахмурилась, потом оттаяла и снова улыбнулась, — нечасто. И вообще, я имею право отказаться, но мне за такие задания премиальные платят… немаленькие, между прочим.

— Я… — начал Дима, но понял, что собирается сказать глупость и замолчал.

— Ты еще просто себя не нашел, — вдруг сказала Юля.

— Что?

— Знаешь, у фей есть набор ярлыков. Шаблонов. Или, как говорят психологи, психотипов. Их немного, всего-то пять-шесть, этих ярлыков. И все, абсолютно все клиенты — в эти шаблоны попадают. Это поначалу кажется, что все клиенты разные. А потом — становится скучно. Пять минут поговоришь и знаешь, какую он позу предпочитает, чего мечтает попробовать, но сам не признается, на что никогда не пойдет. И даже больше — что он скажет, что сделает… скучно. А здесь… я все пыталась понять, что же связывает тех людей, которых мне Верка поручает. И поняла — их ничто не связывает. И в этом они похожи.

Лукшин ошарашено помотал головой.

— Не понимаешь? Ни один из них не влезает ни в какой шаблон. И ты — тоже. И в этом — твоя ценность для фирмы и в этом же — опасность для тебя самого. Быть обычным — безопаснее.

Дима хлопнул глазами и несмело улыбнулся.

— По правде говоря, мне кажется, что я…

— Это тебе только кажется, — Юля прищурилась и наклонила голову, — все, дуй к своему Вирджилу, если не хочешь опоздать. Да и мне тоже пора. Пока.

Она развернулась, и быстрым шагом пошла к оставленной за углом машине. Дима стоял и смотрел ей вслед все время, пока она шла по улице, но Юля так и не обернулась.

Глава 3

— Когда я говорю «без четверти восемь», это означает ровно семь сорок пять!

Вирджил был раздражен и весьма недоволен. Он размашистыми шагами шел по университетскому коридору и Дима едва поспевал за ним, временами переходя на бег.

— Разве я прошу чего-то трудновыполнимого? Тысячу раз нет! И можешь не рассказывать мне о совершенно непреодолимых причинах своего опоздания, на самом деле причина всего одна — ты недостаточно себя замотивировал.

Дима, кстати, и не собирался оправдываться — он тупо шел следом за Вирджилом и повторял мысленно одну и ту же фразу: «Зато у тебя член маленький». Самое смешное, что: помогало.

— Что ж, если тебе не хватает самодисциплины, я тебе помогу — Вирджил свернул на лестницу, — отныне, первое же твое опоздание — неважно на сколько: на секунду или на час — становится последним. В нашей фирме последним, я достаточно ясно выразился?

Вирджил вышел в коридор второго этажа, остановился у первой же двери и обернулся к Диме.

— Да, — кивнул Лукшин, — достаточно ясно, — «Зато у тебя член маленький».

Вирджил смерил его недоверчивым взглядом, отвернулся и буркнул:

— Посмотрим.

Сморщившись, яростно поковырялся мизинцем в ухе, потом вытер палец об штаны и потянул на себя дверь.

— Заходи, — втолкнул Диму в аудиторию и, зайдя следом, аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Доброе утро, Геннадий.

— Здравствуйте, — с легким недовольством в голосе согласился стоящий на кафедре высокий рыжеволосый мужчина в цветастом свитере. Дима неразборчиво пробормотал что-то похожее на приветствие и украдкой осмотрелся. Обычная аудитория — ничего особенного. Сидело в ней человек тридцать и одного взгляда искоса хватило Диме, чтобы определить в них студентов. Не первокуры, конечно, курс так четвертый-пятый, но именно студенты, а значит, мысль о каком-то спецсеминаре можно было оставить. Обычная лекция.

— Вот, — сказал Вирджил, слегка подталкивая Диму в спину, — вам новый студент, зовут Дмитрием. Дима Лукшин. Дима, это Геннадий Сомов, психолог.

Геннадий кивнул и сказал, обращаясь к Вирджилу:

— До свидания.

Вирджил фыркнул.

— Всего наилучшего, — сказал он, подмигнул оторопевшему Лукшину и выскользнул за дверь. Лектор перевел тяжелый взгляд с захлопнувшейся двери на «нового студента».

— Э-м-м, — сказал Дима.

Геннадий в задумчивости покивал головой, потом вкрадчиво поинтересовался:

— Уважаемый Дима, у вас часы есть? Или телефон?

— Есть… — Лукшин удивился, но виду не подал, достав и продемонстрировав сотовый. Среди студентов послышались негромкие смешки, мгновенно, впрочем, стихшие — стоило рыжему Геннадию бросить короткий взгляд в аудиторию.

— Так выкиньте его к черту или научитесь им пользоваться!

Лукшин смутился.

— Я…

— Меня не интересуют никакие ваши мысли на этот счет. Если студент опаздывает на мою лекцию, я ставлю ему неявку…

— Ну так поставьте мне неявку, — Лукшин пожал плечами и шагнул к столам.

— Ты что, ох…л?! — совершенно неожиданно вдруг заорал Геннадий. Дима остолбенел и растерянно обернулся, чтобы увидеть багровую от ярости физиономию лектора, — ты препираться со мной будешь! Тоже мне, хрен с горы выискался! Думаешь, я перед тобой на цыпочках бегать должен? Может, тебе еще и тестикулы пощекотать?

У Димы зашумело в ушах.

— Какое в-вы имеете право… — довольно беспомощным голосом начал он, но Геннадий не дал ему договорить:

— А не нравится — пошел во-он отсюдова! — проорал он, брызгая слюной.

Дима аж попятился. Потом молча повернулся к двери.

— Садитесь на свое место, — вдруг совершенно спокойным голосом сказал Геннадий и на Диму этот спокойный голос подействовал, пожалуй, еще более оглушающе, чем первый вопль. Он даже сказать ничего не пытался — только ртом хлопал, как рыба на берегу.

— Что я сейчас только что сделал? — спросил Геннадий тем же спокойным и даже немного доброжелательным голосом. Дима обрел дар речи:

— Наорали на меня! — возмущенно выпалил он, внезапно дрогнувшим голосом.

— Спасибо, кэп, — кивнул Геннадий (из аудитории послышались смешки), — меня больше интересовало, не что я сделал, а почему? Твое мнение.

— Потому что вам так захотелось, — мрачно сказал приходящий в себя Лукшин, — потому что вы — хам и вам нравится орать на людей.

— Фи, — Геннадий скривился, — садитесь, — махнул рукой в сторону.

— Вопрос аудитории. Тот же самый… Стехун, слушаю вас.

— Вы подтверждали свою альфа, — в середине аудитории вскочил щуплый паренек.

— Пусть так, — Геннадий благосклонно кивнул, — и почему же я подтверждал свой статус?

— Потому что, по законам собачьей стаи, вы были обязаны это сделать.

— И что же, я должен подтверждать свой статус всякий раз, как подвернется повод?

— Да.

Лектор поморщился.

— Не совсем так, ну да ладно. Садитесь. Михайлов, почему я обязан это делать? Может, я не хочу?

Со второго поднялся грузный студент в круглых очках а-ля «Гарри Поттер». Дима, про которого все как будто забыли, помявшись немного у двери, все же не стал выходить, а отошел в сторону и тихонько примостился на первом ряду с самого краю.

— В таком случае, вы рискуете утратить лидерскую позицию, потому что кто-то из претендентов может воспользоваться ситуацией и попытаться утвердить свое превосходство.

— Не совсем понял. Вот, допустим, я не стал проявлять недовольство, — Геннадий кивнул Лукшину, — и вообще никак не прокомментировал ситуацию. Каким образом вы воспользуетесь моей промашкой?

— Ну, — Михайлов поправил очки, — зависит от моей цели. Если бы я просто стремился поднять свой статус, я бы мог взять на себя ответственность по поддержанию вашего статуса в данной ситуации и сам накричать на опоздавшего. Так бы я воспользовался вашим авторитетом для поднятия собственного уровня. Либо, если бы я желал лидерства в стае, я бы мог поставить перед всеми вопрос — почему от нас вы требуете абсолютной пунктуальности, а совершенно постороннему человеку даже не высказываете недовольства, хотя его опоздание отвлекает вас ничуть не меньше опоздания кого-либо из нас. Получается, что ваши действия противоречат вашим заявлениям и вы оказываетесь в заведомо проигрышной позиции.

— Если только я не устроил эту ситуацию намеренно, для выявления претендентов. Хорошо, садитесь. Итак, будем считать, что кое что в ваших мозгах с прошлой лекции отложилось. Помнится, еще в прошлый раз меня кто-то спрашивал, почему именно «собачья стая», а не «волчья». Приводили мне в пример фразы вроде «С волками жить — по волчьи выть», «Человек человеку — волк» и прочие перлы народного творчества. Я давал список литературы. Кто-нибудь что-нибудь читал и готов ответить на этот вопрос? Новикова?

С первого ряда поднялась худенькая девушка с мальчишеской стрижкой.

— Я думаю, — начала она, но лектор ее перебил:

— Что вы прочли?

— Моуэта, Даррелла…

— Хорошо, продолжайте.

— Мне кажется, термин «волчья стая» в данном случае неприменим, потому что у волков есть личные привязанности, что невозможно в условиях собачьей стаи.

— Хм… что-нибудь еще? Нет?… садитесь. Личные привязанности — это частный момент. Свод законов реальной волчьей стаи частично опирается на традиции, чего практически не бывает у собак. Соответственно, отличие не в том, что у собак не может быть личных привязанностей, отличие в том, что волки могут себе таковые привязанности позволить, поскольку отношения в стае учитывают возможность их возникновения. Для собак же личная привязанность — зачастую непозволительная слабость.

Геннадий заложил руки за спину и прошелся по кафедре.

— В качестве иллюстрации приведу пример из жизни. Году, если не ошибаюсь, в девяносто третьем в одном из московских УВД случился небольшой скандал. У начальника ГУВД, полковника Мамонтова, был сын и сын этот совершенно отбился от рук. Институт бросил, нигде не работал, гулял, хулиганил и, в конце концов, сел на иглу. Должен заметить, весьма типичное развитие типичной ситуации. Закончилась история тем, что этот сынок и двое его дружков-наркоманов ограбили и убили ларечника, после чего их тут же взяли тепленьких. Папаша попытался отмазать сына, но не смог. Убийц посадили, а полковника тихо сплавили на пенсию.

Геннадий оперся руками на стол.

— Типичнейшая, повторюсь, история. Интересной для нас она становится позже, когда на волне борьбы с «оборотнями в погонах» под раздачу попал новый начальник ГУВД — полковник Самсонов, сменивший уволенного Мамонтова. Попал, между прочим, не зря — рыльце в пушку у нового начальника было по самые уши. И среди прочих эпизодов выплыл и этот — оказалось, то достопамятное ограбление ларечника было сделано по наводке именно Самсонова. Один из троих наркоманов был его сексотом. Зная его неустойчивую психику, Самсонов был уверен, что одним избиением все не ограничится. Также он мог рассчитывать и на то, что Мамонтов попытается покрыть убийцу — сынок-наркоман не раз до этого попадал в неблагоприятные ситуации, но, благодаря отцу, выходил сухим из воды. Расчет Самсонова оказался верен, цели своей он достиг, наглядно проиллюстрировав неуместность личных привязанностей в социальных группах, построенных по модели «собачья стая»… слушаю вас!

— У меня вопрос, — Дима услышал сзади женский голос, повернул голову и увидел встающую черноволосую девушку, — этот пример… он же не опровергает личную привязанность вообще. Не у всех же начальников сыновья-наркоманы. Будь у этого Мамонтова нормальный сын, он мог бы оставаться на своем месте, несмотря на то, что он любит сына.

— Ценное замечание. У вас все?

— Да.

— Садитесь… Вышеописанный случай просто очень характерен и вопрос вы задаете вполне обоснованный. Действительно, утверждать в общем, что личные привязанности недопустимы в собачьей стае — будет ошибкой. Они допустимы, но с одной поправкой — если член стаи желает сохранить свою позицию в иерархии, его дружба с кем-либо не должна его ослаблять. Развернув этот тезис, получим, что личные привязанности допустимы в стае только между особями, находящимися на одном уровне иерархии. И должны прекращаться немедленно вместе с изменением уровня. Я ответил на ваш вопрос?

— Да.

— Хорошо. Можно рассмотреть в этой связи негласный запрет на неравные браки в нашем с вами обществе. Вспомним, что наиболее сильно этот запрет проявлялся в средние века, когда модель «собачьей стаи» в человеческих отношениях превалировала над всеми остальными. Еще вопросы есть?

Аудитория молчала. Геннадий обвел студентов задумчивым взглядом, потом кивнул.

— В таком случае, вопрос есть у меня. Итак, шестнадцатый век, я — король и собрался жениться на прекрасной свинарке. Кто мне запретит это сделать? Приходько?

— Нет-нет, что вы, женитесь на здоровье, — подала голос та самая девушка, что недавно задавала вопрос. Студенты засмеялись. Лектор улыбнулся.

— Ценю ваш юмор, но я не это имел в виду.

— Я думаю, церковь может воспрепятствовать, — после недолгого размышления ответила девушка, — в средние века роль полиции нравов часто исполняла именно она.

— Церковь? Кто конкретно? Папа римский?

— Ну… Да.

— Очень хорошо. Допустим, я не какой-нибудь заштатный король, я действительно могущественная фигура. Я подстрою преждевременную кончину папы и посажу в Ватикане угодного мне кардинала, который высочайше одобрит мой брак. Что тогда?

Кто еще может мне помешать?

— Наверняка многие дворяне будут недовольны, — сказал кто-то за Диминой спиной.

— И что? — Геннадий вскинулся, — бунт?

— Ну… это вполне может оказаться поводом для бунта.

— Я — король! Мне не нужно доказывать легитимность своих действий, я могу, не дожидаясь бунта, просто и без объяснения причин пустить недовольных на плаху. Приходько, вы что-то хотите сказать?

— Да… я думаю, ваш кардинал недолго продержится на месте папы — вы не только себя ослабили своей привязанностью, но и его. Ему нужно либо отказаться от вас, либо он потеряет свою лидерскую позицию. Это во-первых.

— Так-так, интересно. А во-вторых?

— А во-вторых, я думаю, давление на вас будет производиться одновременно — и от дворян и от других королей и от церкви. Вам не устоять.

— Одновременно? Они что, сговорятся? И кто же будет движущей силой этого сговора? Кого мне нужно на кол посадить, чтобы я мог спокойно жениться на милой свинарке? Лукшин!

Дима вздрогнул, недоуменно оглянулся.

— Я, что ли?

— Да, вы. Итак, кто же контролирует меня, абсолютного вожака собачьей стаи?

Дима задумался. Хмыкнул.

— Конкретно — никто. И одновременно — все. Так что вам придется посадить на кол всю вашу стаю.

— Нет, подождите, — Геннадий выставил перед собой ладонь, — на прошлой лекции мы определили инертность как одну из базовых особенностей членов собачьей стаи. Чтобы заставить пошевелиться любую собаку, ее надо именно что заставить. Замотивировать и — достаточно жёстко. Так кто же обладает подобной силой, чтобы замотивировать всю мою стаю?

— Не знаю, — Лукшин пожал плечами, — система?

— Браво, — Геннадий улыбнулся и картинно хлопнул в ладоши, — именно что система. Запишите новую тему. «Социальные организации как саморегулирующиеся системы.»

Студенты завозились, зашуршали конспектами.

— Особенность саморегулирующихся систем в том, что они, как следует из названия, способны поддерживать свое функционирование без каких-либо управляющих воздействий со стороны. Различают устойчивые и неустойчивые саморегулирующиеся системы. Устойчивая система отличается тем, что сохраняет свою структуру и функциональность при возмущающих воздействиях, в то время как неустойчивая — разрушается или трансформируется в другую. Кроме того, как правило, устойчивые системы менее требовательны к качеству собственных составных элементов. Возвратимся к рассмотренной нами «собачьей стае»… На прошлом занятии я упомянул, что эффективность собачьей стаи — одна из самых низких и значительно уступает суммарной эффективности ее членов. Тогда у вас возник вопрос: почему же эта модель остается жизнеспособной и востребованной до сих пор. Я пообещал ответить вам позже. Так вот — система, построенная на рассмотренных ранее принципах «собачьей стаи», является наиболее устойчивой из всех известных на сегодняшний день. Да, КПД такой системы удручающе низок, но зато в нее можно набирать совершеннейшее отребье и она способна действовать в очень широком диапазоне ситуаций.

Геннадий сел за стол, взглянул на часы.

— По плану у меня все на этот час, но до перерыва еще пятнадцать минут, поэтому сейчас мы послушаем доклад на тему «Шут и его социальная роль». Сазонов, вы подготовились?

— Да, — с задних рядов поднялся студент и, держа в руках прозрачный файл с исписанными от руки листами бумаги, прошел к кафедре. Поднялся, повернулся к аудитории, вынул листы и положил их на стол. Кашлянул.

— При упоминании слова «шут» мы обычно представляем Европу средних веков и размалеванного клоуна в шапочке с бубенцами. Роль шута, на первый взгляд, представляется довольно простой — смешить, разгонять скуку и вообще — всячески развлекать своих господ. Но, при более пристальном взгляде, фигура шута становится более значительной. Во многих сказаниях и историях шут является довольно зловещим персонажем, по могущественности стоящим чуть ли не сразу после короля. Для лучшего понимания этого парадокса обратимся к исследованиям профессора Вордсворта, наблюдавшего за поведением обезьян.

— Хорошо, — сказал Геннадий, сказал негромко, но Сазонов сразу прервался и обернулся.

— Что?

— Очень хорошо, — благосклонно кивнул Геннадий, — продолжайте.

— Ну так вот, обезьяны, — Сазонов переложил листок, — как выяснилось, у некоторых высокоорганизованных приматов в стае имеются шуты, в иерархии стаи занимающие довольно высокое положение. Занимаются они тем же, что и человеческие шуты — смешат вожака стаи. Но главная их роль — своевременно выявлять претендентов на место вожака и способствовать их подавлению.

— Каким же образом? — заинтересованно спросил Сомов.

— Высмеиванием. У обезьян это происходит предельно просто — шут кидается в возможных соперников вожака собственными э-э… экскрементами, что вызывает смех всех обезьян, кроме собственно той, в которую кинули. Осмеянному претенденту остается только либо засмеяться вместе со всеми, подтвердив свою подчиненную позицию, либо попытаться отомстить обидчику. Но второй вариант, как правило, обречен на провал — за шута вступается не только вожак, но и вообще вся стая, сплоченная недавним смехом. Избитый претендент опускается на социальное дно, либо вообще изгоняется из стаи. Если теперь снова посмотреть на человеческое общество, то становится ясна важность этой роли как в средние века, так, собственно, и сегодня.

— Сегодня? — удивленно спросил Сомов, — так-так, об этом подробнее. Сегодня не то, что шутов, королей-то — раз-два и обчелся.

— Д-да, конечно… но социальная роль шута продолжает оставаться востребованной, хотя и не такой значимой, как раньше. Собственно, практически на любом неофициальном сборище можно заметить людей, избравших для себя эту социальную роль. Методы действия те же — выбрать кого-нибудь и, поставив его в неудобное положение, осмеять перед всеми. Шутки могут быть вполне безобидными или, наоборот, довольно жестокими; но цель одна — привлечь внимание вожака. Потому что начальство, как правило, таких людей ценит и приближает.

— Немножко примитивно, не находите? Что же, хотите сказать, такой шут в любой компании ищет вожака, чтобы примазаться к нему?

— Наверное… — студент замялся, — вообще-то необязательно, но не так-то просто сменить однажды взятую роль и человек продолжает действовать по привычной схеме в любой ситуации, даже если в какой-то компании он и не собирается ни к кому э-э… «примазываться».

— Ну ладно. А почему же сегодня эта роль не так значима?

— Потому что она наиболее востребована в группах с жесткой иерархией и авторитарным управлением. Сегодня такая модель не настолько популярна, как, хотя бы в прошлом веке.

— Понятно. Это все?

— Не совсем… я хотел подробнее на современности остановиться, на масс-медиа и…

— А по социальной роли у вас еще есть что добавить?

— Нет… вроде.

— Ясно. Четверка с минусом. Вы совершенно упустили из виду роль шута как элемента обратной связи в авторитарных институтах власти. Шуту позволялась критика принципала, совершенно недопустимая для остальных. И это слегка компенсировало снижение эффективности управленческих решений, совершенно неизбежное в структурах с жесткой иерархией. Почитайте, хотя бы, «Графиню де Монсоро», что ли.

Сомов встал и повернулся к аудитории.

— Перерыв. Увидимся через пять минут.

Спустился с кафедры и быстро вышел за дверь. Аудитория зашумела, зашевелилась. Дима искоса понаблюдал за студентами, но никто не обращал на него внимания. Лукшин пожал плечами и достал телефон.

Он успел сложить два пасьянса, когда кто-то негромко окликнул его по имени. Дима поднял голову и увидел заглядывающего в дверь улыбающегося широколицего мужика с короткой стрижкой.

— Привет, — сказал он радостно.

— Привет, — согласился Дима, неуверенно улыбаясь. Лицо мужика было ему очень знакомо, но, хоть убей, он не мог припомнить, при каких обстоятельствах они встречались.

— Выходь, — мужик мотнул головой и отступил в коридор.

Дима посмотрел по сторонам, почесал затылок. Сам не понимая, зачем и для кого, сказал вслух: «Я на секунду», выбрался из-за стола и вышел в коридор.

— Здоров, чертяка! — давешний мужик никуда не делся, стоял сразу за дверью, и, стоило Лукшину выйти, накинулся на него с объятиями, — сто лет тебя не видел! Как дела? Чем живешь-дышишь?

— Э…, — сказал Дима, изо всех сил напрягая память, — нормально все, в общем. Сижу вот, лекцию слушаю…

— Да ну? — мужик так удивился, словно ему и в голову не приходило, чем могут заниматься люди в аудитории университета, — на второе высшее, что ли, идешь? А мне как Настена сказала, что тебя видела, так я и не поверил. Ан нет, гляжу — ты.

Упомянутое имя тут же потащило в голове у Димы цепочку ассоциаций и он по-новому посмотрел на улыбающееся лицо своего собеседника. И тоже расплылся в улыбке.

— Андрюха! Блин, я ж тебя не узнал! Смотрю, лицо знакомое, а кто такой — никак не вспомню. Богатым будешь, не иначе.

— Давно пора, — серьезно кивнул Андрей.

— А Коробова тоже здесь, что ли?

— Да практически вся наша команда здесь, только тебя да Гарика нет. Ну, Гарик теперь большой человек, ему не до нас, а вот про тебя…

— Погоди-погоди, — Дима нахмурился, — вся команда? А что вы тут делаете-то? Учитесь?

— Вот еще! — Андрей фыркнул, — мы свое отучились уже, хватит. Офис тут у нас.

— У вас?

— Именно что у нас, — гордо сказал Андрей и подмигнул, — продолжаем славные традиции «Ночного экспресса».

Дима слегка смутился, как привык делать, когда кто-то произносил вслух это словосочетание.

— Как это — продолжаете? — спросил он, глядя в сторону, — Лося… Лосева же убили?

— И что с того? — оскорбился Андрей, — Мы и сами с усами. У нас уже тираж сто тысяч, между прочим! А со следующего месяца в глянце выходить будем! Да что я тебе говорю, пошли, сам посмотришь.

Андрей обхватил Диму за плечи и потащил в сторону. Лукшин вырвался.

— Подожди… не сейчас. У меня лекция.

— Ты че — больной!? Какая лекция? Да хоть экзамен, твою мать! Сто лет не виделись! Тебе что дороже — какая-то лекция сраная или друзья?

— Не так просто, — Дима замотал головой и выставил вперед ладони, — пойми, мне надо обязательно прослушать именно эту лекцию. Я вообще тут не учусь, я только ради этой лекции пришел. И если я сейчас уйду…

Андрей скептически оглядел Диму с ног до головы и спросил неожиданно спокойным голосом:

— Че за лекция-то? Знаменитость какая-то читает, что ли? — махнул рукой и добавил, — а и все равно пошли, с сервака потом свою лекцию посмотришь.

— С какого сервака? — не понял Дима.

— Дык камеры же, — Андрей подтащил Диму к аудитории, приоткрыл дверь, — видишь? Вон, в углу над окном? Видишь?

Дима кивнул — под дальним углом аудитории действительно висела и светила красным светодиодом небольшая камера.

— Ну вот. Все лекции на видео пишутся и на сервер институтский выкладываются. У кого доступ есть, может смотреть. У меня есть, так что брось ерундой страдать и пошли.

Дима улыбнулся:

— Точно есть? А то…

— Я тебя что обманываю, что ли!? — возмутился Андрей, — больно надо! Я тебе даже всю пару целиком на болванку нарежу — смотри на здоровье.

— Не, всю не надо, — быстро сказал Дима, — только вторую половину, и… погоди…

Достал телефон, набрал номер.

— Э-э-э, Вирджил Сидорович, это Дима. Извините.

— Чего надо? — недовольным голосом спросила трубка.

— Тут перерыв и народ интересуется… в общем, мне после лекции что делать — дальше с группой идти, вас ждать, или…

— Нет. Езжай в офис. Сам, — и в трубке зазвучали короткие гудки.

— Большое до свидания, — с иронией сказал Дима, засунул сотовый обратно в карман и повернулся к Андрею, — пошли. Хоть посмотрю на вашу берлогу.

Идти пришлось недалеко — в торце этого же корпуса, этажом ниже, Андрей подвел Диму к обшарпанной железной двери, закрывающей вход в полуподвал и гордо ткнул рукой в белую пластиковую табличку. «Редакция газеты „Бульварная звезда“» — значилось на ней. Дима фыркнул.

— Название, между прочим, на умных людей рассчитано, — со значением сказал Андрей, открывая дверь и включая свет в тамбуре, — все умные люди знают: чем претенциознее название газеты, тем больше в ней лжи. Вспомни, хотя бы, советскую «Правду».

— Тогда вам следовало назваться «Неправда», — усмехнулся Дима.

– «Бульварная звезда» благозвучнее, — возразил Андрей, переступая порог второй двери, — а смысл тот же.

Дима шагнул следом и огляделся. На небольшой площади стояло несколько хаотично расставленных столов, в основном, заваленных громадными пачками газет. На нескольких столах, под горами распечаток, исчирканных бумаг и тех же газет с трудом проглядывались очертания компьютеров. Из ближайшего бумажного кратера показалась взлохмаченная голова со сдвинутыми на затылок очками.

— Да это же Димон! — обладатель лохматой шевелюры перемахнул через стол, вызвав небольшое извержение бумажного вулкана и сграбастал Лукшина за плечи, — мать-моржиха, Димон, чтоб тебя! Чуваки, смотрите, кто пришел!

— Я же говорила, Лукшин, а вы «не может быть-не может быть», — прерываемый щелчками «мыши», донесся спокойный женский голос из-за другой горы бумаг, — привет, Дим. Извини, не могу выйти — я «контрол» держу — колонки сверстываю.

— Ну вот, все в сборе, как в добрые старые времена, — из-за дальнего стола с особо высокой горой газет на нем не спеша выбрался худощавый брюнет в полукомбинезоне на голое тело и не спеша начал пробираться сквозь завалы ко входу.

— Ну вы даете! — Дима слегка отошел от первоначального шока, — у вас тут всегда так?

— Минимум три дня в неделю, — брюнет улыбнулся, вытер правую руку об комбез и протянул Диме для рукопожатия, — с утра тираж привезли. Пока его еще по точкам раскидают…

— Ну вы даете, — повторил Дима и широко улыбнулся, — как же вы дошли до жизни такой?

— Это все Серый, — сказал Андрей, — со своим сайтом.

— Можно подумать, я один, — брюнет слегка смутился, — без Тохи б тоже ничего не вышло. Вебдизайнер из меня — никакой.

— Погоди, — Дима нахмурился, — это ты не про свою идею случайно? Когда ты хотел еще к сайту «Экспресса» такую шнягу прикрутить, чтобы всякий желающий мог новости на главную страницу выкладывать?

— Ну, — Сергей пожал плечами, — там в процессе многое поменялось, но… да.

— Ну и ну! — Дима восхищенно покачал головой, — никогда бы не подумал, что из этой идеи че-нибудь получится. Но вообще, теперь понимаю, почему «Бульварная звезда».

— Это ты зря, — мотнул кудлатой головой Антон, — на сайте да, всякое попадается, но в печать недостоверная информация не идет. С этим у нас строго.

— И как же вы достоверную от недостоверной отличаете? — недоверчиво поинтересовался Дима.

— По репутации, — веско сказал Антон, — каждый автор на сайте репутацию имеет. Чем выше она, тем больший он гонорар за статьи получает.

Лукшин присвистнул.

— Вы и гонорары за статьи платите?

— А как же! Материальная заинтересованность — лучший гарант достоверности. Репутацию трудно заработать, но легко потерять — один раз уличит кто-нибудь автора во лжи и конец репутации. А с ней — и гонорарам. Заходи на наш сайт — «правда есть» — сам все увидишь.

— Не, вы молодцы, — Дима обвел комнату восхищенным взглядом, — и вы сами все это провернули? Молодцы!

— Ну, — Сергей почесал затылок, — без спонсора не обошлось, конечно. Но это совсем не тот случай. Не-не. Серьезные люди сайтом заинтересовались. Помогли с типографией, с распространителями связали. Не просто так — поняли, что идея стоящая, вот и помогли.

— Все равно молодцы. А я и не при делах оказался. Ну и ну, — Дима покачал головой.

— А я тебе, между прочим, звонила, — подала голос Настя, — ты тогда в «Орфее» вроде работал. Два раза тебя звала встретиться, если помнишь. А потом у тебя телефон перестал отвечать.

— А…да, — Дима смутился. К этому времени добрые люди уже объяснили ему, каким дерьмом был его любимый «Ночной экспресс» и как глубоко он заблуждался, считая себя журналистом.

— Ну, я как-то занят был, — сказал Лукшин, глядя себе под ноги, — да и не думал я, что у вас все так серьезно. А потом я телефон потерял и СИМку сменил, ну и…

— Ну и ладно, — Андрей хлопнул его по плечу, — главное, ты здесь и это не может быть случайностью. Короче. Не знаю, чем ты сейчас занимаешься, да и знать не хочу. Один хрен — бросай и дуй к нам.

— Вы серьезно? — Дима потерянно улыбнулся.

— Еще как, — кивнул Андрей, — правда денег у нас пока немного, зато работы полно. А уж перспективы какие — закачаешься. Я ж тебе говорил, что со следующего месяца мы на глянец идем? А это совсем другой уровень!

Настя громко хмыкнула.

— Ну, не на следующий, так через месяц, — громко сказал Андрей, — дело-то уже решенное.

— А самое главное, — сказал Антон, — начальников нету. У нас полная демократия.

— Анархия, — заявила Настя.

— Демократия, — возразил Андрей, — и не спорь. Так что?

Диме стало очень неловко. «Может и правда, послать Вирджила к черту?», — подумал он, — «вместе со всеми его масонами и прочими непонятками. Тут люди хорошие. Да и перспективы, похоже, имеются». Но даже думая так, он понимал, что обманывает сам себя. Неинтересно ему этим заниматься, вдруг понял Лукшин. Рыться среди гор информационного мусора, выискивая жемчужные зерна. Шарахаться по сомнительным местам и общаться с крайне сомнительными личностями. Сидеть всю ночь перед компом, запихивая «горячие» новости в утренний выпуск, а потом, ближе к обеду — хвататься за голову, глядя на жуткие опечатки в заголовке первой полосы уже разошедшейся по точкам газеты. Это всё уже было. Еще неделю назад Лукшин был бы счастлив вернуться в прошлое, но теперь — теперь ему это казалось пройденным этапом.

— Я очень польщен, правда, — сказал Дима, осторожно подбирая слова, но проницательная Настя сразу всё поняла, даже не видя Диминого лица.

— Но — что? — спросила она, на секунду выглянув со своего места и бросив на Диму пристальный взгляд.

— Ну — Дима развел руки, — может, я еще к вам приду. Буквально через недельку.

— Поня-а-атно, — протянул Андрей, — ряды бедных, но честных журналистов покинуло еще одно продажное перо. Много хоть платят-то?

— А че сразу «продажное»? — деланно оскорбился Дима, — работа тоже, между прочим, достойная.

– «Тоже» — как много в этом слове. Денег платят много, но работа — «тоже» достойная. И кому же ты продался, счастливчик?

Дима криво улыбнулся.

— Я до этого про них и не слышал. Какое-то «Форес Дарк».

Улыбка сползла с лица Антона и он переглянулся с Андреем.

— Вот попали… — тихонько сказал сбоку Сергей.

— Тихо ты! — шикнул на него Андрей и широко улыбнулся Диме.

— Так значит, ты на катаров работаешь?

Очень Диме эта улыбка не понравилась. Как и интонации последнего вопроса. Хлопнула дверь. Дима огляделся и понял, что Сергея в комнате уже нет.

— Ребят, вы чего? — спросил он недоуменно, — а че такого?

— Может, его еще не завербовали?

Настя встала из-за стола и, серьезно и строго, разглядывала Диму.

— Давно к ним устроился?

Дима замотал головой, отстраняясь.

— Да я еще и не работаю! Испытательный срок у меня! Третий день всего.

И кожей ощутил, как спало напряжение в комнате. Настя хмыкнула и снова исчезла за компом, Андрей покачал головой и прислонился к стене.

— Уф, — сказал Антон, — напугал. Понимаешь, они нами вроде как недовольны… мы им немножко на хвост наступили.

— Ого, — сказал Дима, — кажется, понимаю.

— Ну вот, ты ж у них был? Тогда понимаешь, что мы им — на один плевок вполсилы. Захотят — в миг прихлопнут, мы и трепыхнуться не успеем.

Дима криво ухмыльнулся.

— Че-нибудь про них нехорошее напечатали?

— Типа того.

Снова хлопнула дверь. Все встревожено обернулись, но это вернулся Сергей.

— Вроде чисто, — сказал он, пожав плечами.

— Товарищ там недавно, — сказал Андрей, — его еще не просветили.

— А, — успокоился Сергей, — но все равно лучше бы…

— А что такое-то? — возмутился Лукшин, — объясните мне уже!

— Ну, как бы тебе объяснить, — Антон смахнул на пол пачку газет и примостился с краю стола, — ты ж про НЛП слышал?

Дима криво улыбнулся.

— Ну какое НЛП, вы че, мужики? Двадцать первый век на дворе, а вы все эту туфту мусолите. Да это уже лет десять неактуально. Еще про секты вспомните.

— И вспомним, — серьезно сказал Антон, — в свое время. А вообще, не веришь нам, можешь сам убедиться. Ты ж в их главный офис вхож?

— Э! — сказал Андрей, — ты что же, хочешь его отправить…

— А что? — Антон пожал плечами, — хуже уже не будет. Нам теперь туда все равно вход заказан.

Повернулся к Диме.

— Один человек там для нас кое-какой материал приготовил. Убойнейший. Только забрать осталось. Он в главном здании на третьем этаже сидит, в серверной. Володей его зовут. Зайдешь к нему, моим именем назовешься, он тебе флешку даст…

— Не-не-не-не, — Дима отстранился, — во что это вы меня впутываете?

— Да успокойся ты. Во-первых, ничего они тебе сделать не смогут. Ты ж им никаких контрактов пока не подписывал? А во-вторых, я же не прошу эту флешку сразу нам нести. Сам посмотри. Если там просто конфиденциальная информация, можешь все стереть, а флешку выкинуть. А вот если там действительно то, что я думаю… то — сам решай, что с ней делать. Хочешь — забудь, как страшный сон, хочешь — принеси нам.

Дима вздохнул.

— А что там должно быть, на этой флешке?

— Все равно не поверишь. Да я и сам не уверен. Надо посмотреть сначала.

Лукшин пристально посмотрел на Антона, тот ответил твердым, уверенным взглядом.

— Не скажешь?

— Не скажу. Сам увидишь.

— Ну… — Лукшин почувствовал, что обстановка перестала быть дружеской, — так пойду я, наверное?

— Давай, — Андрей улыбнулся и протянул руку, — не пропадай. Куда заходить — теперь знаешь.

Лукшин вышел на Моховую и огляделся. Мимо него, беззаботно и весело, тек поток студентов; Дима стоял в нем, сам себе напоминая хмурый утес посреди бурной речки. Странное ощущение охватило его — ему показалось, что он выпал из этого мира, стал призраком, невидимой неощутимой тенью — настолько сильно настроение окружающих его людей отличалось от его собственного. Он хорошо помнил свои студенческие годы и всегда чувствовал себя своим в любой молодежной компании, но сейчас, оглядевшись вокруг, он вдруг понял, что не понимает идущих мимо людей и чувствует себя среди них чужим. «Вот те раз», — подумал он удивленно, — «неужели старею?». Словно в ответ на этот невысказанный вопрос, кто-то, со словами «Молодой человек!» несильно дернул его за рукав. Дима повернулся и увидел плохо одетого сухощавого старика — в глаза бросились выцветшая вязаная кофта и лыжная шапочка.

— Молодой человек, — повторил старик, — не поможете на хлеб?

Лукшин резким движением выдернул свой рукав из старческой руки и собрался, как делал всегда в подобной ситуации, молча уйти, но что-то в облике старика отличало его от обычного попрошайки и, неожиданно для себя, Лукшин снизошел до ответа:

— Принципиально не подаю, — сказал он, отворачиваясь. Вопреки его ожиданиям, старик вовсе не отстал, а, наоборот, заинтересовался.

— Могу я полюбопытствовать, почему? — спросил он, и Дима как-то замешкался, сразу не ушел, а потом уже было неловко.

— Потому что мне не нравится попрошайничество как явление, — сказал он со вздохом, полуобернувшись к старику, — и я, будучи не в силах положить ему конец, стараюсь все же не способствовать его распространению.

— Ого, — удивился старик, — нечасто сегодня встретишь умение столь витиевато излагать собственное мнение. Тогда спрошу — почему же вам не нравится это явление?

— Потому что это ненормально, когда кто-то получает деньги «просто так». Попрошайничество есть нарушение закона справедливости.

— Вот как? Осмелюсь поинтересоваться — вы политик или журналист?

Диму странный старик начал раздражать, кроме того, ветер выдул уже все тепло из-под его китайской куртки.

— Какая разница, кто я, — сказал он сердито, отворачиваясь от надоедливого старика — прошу прощения, но, во-первых — я тороплюсь, а во вторых — я замерз.

— Подождите, — старик тронул Диму за плечо.

— Что еще?

— Вы же к метро направляетесь? Не будете возражать, если я составлю вам компанию? Мне бы хотелось продолжить наш разговор.

Дима со злостью повернулся и заглянул в лицо собеседнику, намереваясь сказать «нет» в самой, что ни на есть, резкой и категорической форме. Но встретился со спокойным взглядом светло-серых глаз и как-то разом растерял всю свою злость.

— Или вам моя компания неприятна? — мягко поинтересовался старик.

Дима посмотрел вокруг — на огибающий их безучастный людской поток — и покачал головой.

— Нет. Я не против. Можете продолжать.

— Тогда пойдемте. Мне тоже холодно. И пусть мой холод — скорее свойство меня самого, нежели температуры воздуха вокруг, в такую погоду он чувствуется особенно сильно.

И старик, неожиданным для его лет бодрым шагом, пошел в сторону метро. Дима пожал плечами и пошел следом.

— Давайте вернемся к теме нашего разговора. А именно — к попрошайкам и нищим.

— Я их не выношу, — сказал Дима.

— Ага! — радостно воскликнул старик, — я так и знал. Вы все-таки лукавили, говоря о своем отношении к попрошайничеству, как к явлению. Не-е-т, милейший, корни вашего неприятия отнюдь не в попрании сим явлением законов бытия, корни — в вашем отношении к участвующим в нем людям. Вы не любите нищих!

— Вот здрасте, — удивился Дима, — а за что их любить? И вообще — кто их любит?

— Простите, я некорректно выразился, — старик досадливо махнул рукой, — вы не приемлете нищих. Вы не испытываете к ним сочувствия, так?

— Ну, — это было определенно так, но Диме почему-то было неприятно в этом признаваться, — да, пожалуй. Мне кажется, они не заслуживают сочувствия.

— Как вы жестоки к самому себе! — покачал головой старик.

Дима опешил так, что просто замер на месте. Старик спокойно шел дальше и, опомнившись, Дима припустил за ним бегом.

— Объясните! — потребовал он, догнав шустрого старикана.

— Проще простого. Человек эгоцентричен по природе своей. Подсознательно он всегда уверен, что во вселенной существует только один настоящий человек — он сам. А все остальные — лишь порождение его воображения. Поэтому отношение человека к другому человеку — это отношение его к себе самому, но находящемуся в иной ситуации. Ты не принимаешь нищих, потому что этой судьбы для себя ты боишься больше, чем любой другой. Если бы попрошайничества не существовало вообще, тогда б оно тебе не угрожало, ведь так?

Они спустились в переход, но Дима даже не заметил этого.

— А боишься ты нищеты, потому что вполне допускаешь такой вариант развития событий, когда это ты будешь сидеть на холодном полу перехода, — старик кивнул в сторону сгорбившейся в темном углу фигуры, — в вонючей грязной одежде. И это перед тобой будет лежать картонная коробка с ответом на последний оставшийся вопрос бытия — хватит вечером на бутылку или нет.

Дима зажмурился, пару раз резко вдохнул сквозь сжатые зубы.

— Кто бы говорил, — зло сказал он.

— Почему? — удивился старик. Искренне удивился. Выставил вперед руку, одетую в штопаную трикотажную перчатку

— Во-первых — он загнул большой палец, — уж кому говорить, как не мне? А? А во-вторых — старик загнул все пальцы, кроме среднего, — я-то нищеты не боюсь. Хе-хе-хе.

— Ну и что же мне нужно сделать, чтобы перестать бояться нищеты? — желчным тоном поинтересовался Дима.

— То же, что и с любым страхом, — старик хмыкнул, — боишься чего-то — сделай шаг навстречу своему страху. Увидишь нищего — подай ему. Столько, сколько и сам был бы рад получить.

Дима вытаращил глаза, потом расхохотался.

— Браво! — сказал он, хлопая в ладоши, — брависсимо! Честное слово, я просто восхищен вами. До последней секунды я и помыслить не мог… право же, будь все нищие такими, я бы к ним совсем по-другому относился.

Старик нахмурился и попытался что-то сказать, но Дима не дал.

— Сколько я сам был бы рад получить — это все же жирновато будет, но полтинник ты заработал честно, — веселясь, сказал Дима и полез за бумажником.

— Дурак! — рявкнул старик так, что шедшие вокруг люди замедлили шаг и заозирались. Дима замер с бумажником в руке и кривой улыбкой на лице.

— Дурак, — тише повторил старик, — не нужны мне твои деньги! У меня, слава богу, пенсия какая-никакая есть, да и квартира имеется. Ни черта ты не понял. Как только я перестал быть пугалом в твоих глазах, ты сразу полез за деньгами. А смысл? Иди — посмотри в глаза своему страху! Вон — ему дай, — старик махнул рукой в угол перехода.

— Нет, — сказал Дима, пряча бумажник, — он их все равно пропьет. То, что хозяин не отберет.

— Ты бы пропил? Тогда конечно, пропьет.

— Можно подумать, это от меня зависит, — буркнул Дима, — и вовсе я себя на его месте не представляю.

— Тогда какое тебе дело? Пусть пропьет. Что ты его по себе-то равняешь, раз себя на его месте не видишь? Это тебе — молодому и здоровому — пьянствовать зазорно. А ему больше ничего и не осталось. Так подари ему маленький воздушный шарик надежды. Конечно, один маленький шарик не сможет поднять весь его груз несбывшихся надежд, ну так это и целому дирижаблю не под силу. А так — пусть ненадолго, но человек будет счастлив и безмятежен.

— Все равно это неправильно. Если он совсем безнадежен, пусть пойдет и сдохнет. Нормальным людям денег не хватает, а он… Нечего тут… землю коптить.

Дима засунул руки в карманы и зашагал к турникетам.

— Ну да, тебе-то, с сегодняшней твоей колокольни, кажется, что сдохнуть — лучше, чем пойти побираться. Но ты на это лучше не рассчитывай.

Старик догнал его и пошел рядом.

— Блин, — сказал Дима, — ну понял я, понял вашу мысль. Надоело уже.

— Нет, еще не понял. Вот ты же веришь… даже не веришь, а знаешь, что обязательно достигнешь успеха, так? Что будешь жить в особняке с видом на море, летать на собственном самолете, есть на обед омаров золотыми вилками из серебряных тарелок?

— Ну, — Дима хмыкнул, — это уж чересчур. Можно без омаров.

— Это значит, что твой груз несбывшегося еще не придавил к земле воздушный шар твоих надежд. Следи за ними, тщательно следи. Потому что успеха можно достигнуть в любом возрасте и в любой ситуации. Ты не сможешь упустить свой звездный миг, если не разучишься летать.

— Лучше бы пораньше, — проворчал Дима, — много ли радости стать богачом лет так под восемьдесят?

— Поверьте мне — много.

Дима хмыкнул, отметив, что старик снова вернулся к обращению на «вы», но ничего не сказал. Встал на эскалатор, прислонился к ползущей ленте перил.

— Я в вагоне собирался лекцию записанную послушать, — сказал он, — а то Вирджил мне махом подкинет пару гирек в мой груз несбывшегося.

— Да на здоровье, — сказал старик, — все равно вы едете в центр, а я — домой — на Проспект Вернадского, так что вскоре я вас от своего общества избавлю… Вирджил… был у меня один студент с таким именем.

Дима непроизвольно шевельнул бровью «Студент? Так он преподаватель бывший?» — но вслух ничего говорить не стал.

— Дитя фестиваля, — старик усмехнулся, — мать его в честь отца назвала — Вирджилом. А фамилию свою дала — Наливайко. Так над ним только ленивый не смеялся.

— Хо, — сказал Дима, — а мне он говорил, что его в честь какого-то деятеля назвали… да и отчество у него русское.

— Одно другого не исключает, — кивнул старик, — привет ему передавайте. От его научного руководителя.

И он вдруг задорно улыбнулся, враз помолодев лет на тридцать. Над полупустой платформой протяжно пропел гудок.

— О! — встрепенулся старик, — А вот и мой поезд. Что ж, благодарю за беседу. До свиданья — и пружинистой, совсем не стариковской походкой, он устремился к правому краю платформы, к уже мелькающим сине-белым вагонам.

— До свидания! — крикнул вслед Дима. Старик, не оборачиваясь, помахал рукой и нырнул в распахнутые двери.

— Ну и дела, — сказал Лукшин, провожая взглядом отходящий электропоезд, — ну и ну.

Вытащил из нагрудного кармана вконец спутавшиеся наушники («Вот черт, надо было еще в прошлый раз распутать») и, хмурясь, пошел навстречу дующему из темноты тоннеля теплому ветру.

Запись получилась плохая. Преподаватель рисовал на доске какие-то диаграммы, но Диме об их виде оставалось только догадываться — мало того, что запись велась из самого дальнего от доски, угла, так он еще смотрел ее через экранчик телефона. На нем даже сам Сомов с трудом определялся, не говоря уже о его рисунках. Но ладно — видео, Дима на него не очень-то и рассчитывал. Так и звук — тоже оказался преотвратнейшим. Голос Сомова звучал глухо и неразборчиво, как из бочки, а вот негромкие переговоры обитателей последних парт различались даже лучше, чем слова лектора.

«Вот ведь дурак», — сокрушался Лукшин, — «вот сглупил! Знал же, что ничего хорошего с этой записью не выйдет и надо просто посидеть на лекции. Потом бы к ребятам заглянул. Ну как можно быть таким беспечным?»

«Бу-бу-бу-бу: отсюда мы видим, что саморегулирующиеся системы, бу-бу-бу, отрицательной обратной связью либо резервированием бу-бу участков» — бубнил Сомов на фоне жаркого шепота неизвестных студентов: «А мое имхо, Паш, что человек несправедливый и преступный несчастен при всех обстоятельствах, но особенно несчастен, если он так и не получает наказания за свои преступления», — утверждал один. «Лол, Серый, ты иногда неиллюзорно доставляешь», — возражал второй, — «и что ж все преступники не идут толпами сдаваться, раз это сделает их более счастливыми? И вообще, если рассуждать по твоему, так все вокруг — несчастны». «А разве нет?». «Ну тебя!».

И так — практически всю лекцию. К «Тульской» этих доморощенных философов Дима ненавидел лютой ненавистью. «Вот спросит меня Вирджил: в чем отличие между синергетическим и дуалистическим подходом, и что я ему скажу?» — выговаривал себе Дима, в десятый раз прокручивая особо неразборчивый участок, — «в Интернет бы заглянуть, да времени нет. Жаль, не на машине — можно было бы возле какого-нибудь вайфая на часик зависнуть, а потом на пробки всё свалить. С метро так не выйдет, тем более он меня только утром про опоздания предупредил… м-да, придется выкручиваться… ладно, не впервой. Что там дальше-то…».

«Всего важнее человеколюбие…», — в двадцатый раз прозвучала в наушниках фраза одного из студентов. Что любопытно, с каждым разом человеколюбие Лукшина все уменьшалось и уменьшалось. Дима скривился, как от зубной боли и попытался, игнорируя постороннюю болтовню, расслышать слова лектора. Тщетно. «Кстати, о птичках — где мне на этот раз инструменты для проявления этого самого человеколюбия брать», — спросил один из студентов, и голос его звучал в чуть другой тональности, чем раньше, — «и оплату моих трудов в том числе?». «Там же, где и раньше — на вокзале», — после секундной паузы ответил другой голос, маскируя серьезность ответа под напускным безразличием, — «ячейка 12 в восьмой секции, код — день рождения Владимира Ильича». «Какого еще Владимира Ильича?» — возмутился первый, — «скажи нормально, без дурацких загадок!». «Историю учить надо», — хихикнул второй, — «не скажу». Тут голос Сомова вдруг зазвучал громче, разборчивей и с какой-то другой интонацией. «Эй, на Камчатке!» — сказал он, — «если вам хочется общаться, общайтесь в коридоре». На пару секунд в наушниках стало тихо (шорох, потрескивания и поскрипывания — не в счет), потом лектор продолжил «резюмируя, приходим к парадоксальному выводу: в данном случае максимальная эффективность и устойчивость системы достигается в условиях крайне враждебного окружения, поэтому…». Но Лукшин не слушал, осмысливая последние фразы студентов.

«Станция „Комсомольская“», — донесся до его ушей приглушенный наушниками женский голос, — «уважаемые пассажиры, не оставляйте без присмотра…», — и, сам не поняв, почему он это делает, Дима вышел из вагона. «В мое время», — пробормотал он тихонько, — «день рождения Ленина помнили все».

Не факт, конечно, что под «вокзалом» имелся в виду один из трех, но автоматические ячейки с кодовыми замками Лукшин помнил только в одном месте. «Зачем я это делаю?», — недоумевал он, выискивая на стенах указатели к камерам хранения, — «вмешиваюсь во что-то, чего сам не понимаю… проблемы наверняка у кого-то будут, кстати, возможно, что как раз у меня… нахрен мне сдалась эта ячейка?». И тут же сам себе возражал, — «С чего у меня-то? Вот как раз меня точно никто не заподозрит. И вообще, эти два придурка меня достали… нечего на лекциях болтать. Я вообще могу и не забирать ничего из камеры — посмотрю и закрою снова. Только код сменю. Где же эти камеры… а, вот». Задумчиво глядя перед собой, Дим прошелся вдоль шкафов, время от времени бросая косые взгляды на прикрепленные к стене таблички. Деловито завернул к секции с цифрой «8», как будто сразу шел именно туда, нашел взглядом ячейку?12 и принялся крутить колесики с цифрами. «2204». Ячейка негромко пиликнула, щелкнул замок и железная дверца слегка приотворилась. Дима, непроизвольно задержав дыхание, открыл ячейку и заглянул внутрь. Черный полиэтиленовый пакет. Дима потянулся к нему и тут из-за спины громко позвучало насмешливое:

— История движется по кругу.

Дима вздрогнул, отдернул руку и быстро повернулся. За спиной стоял пожилой мужчина в длинном сером плаще и кожаной кепке.

— Ч-че? — спросил Дима.

— Всё повторяется, говорю, — мужчина ткнул рукой в сторону ячейки, — в дни моей молодости такие автоматические камеры во всех вокзалах всего Союза стояли. Потом они отовсюду куда-то резко исчезли. А теперь — снова начали появляться. Всё повторяется.

— А-а, — Дима криво улыбнулся и выдохнул.

— Вы ячейку освобождаете? — мужчина кивнул в сторону приоткрытой дверцы, — я бы, с вашего разрешения… а то остальные все заняты, сами видите.

— А… Конечно-конечно, — Дима быстро достал пакет, удивился его неудобной тяжести («железом набитый что-ли»), но виду не подал. Развернул пакет, взял его за ручки и отодвинулся.

— Пожалуйста.

— Спасибо, — мужчина поднял с пола необъятный баул и принялся утрамбовывать его в ячейку. Дима подивился оптимизму мужика — на его взгляд, в ячейку не влезла бы и половина баула — и спокойным шагом пошел к метро. Было ему не по себе, все чудились косые взгляды прохожих на пакет, и толкали его по дороге вдвое больше обычного. Лукшин даже вспомнил читанные в детстве шпионские романы и сделал пару совершенно ненужных пересадок, неожиданно выскакивая из вагона в уже закрывающиеся двери. Легче не стало. Стоящий напротив смуглый парень с дредами разглядывал его явно с каким-то значением, а вон ту троицу крепких мужиков в конце вагона он уже определенно сегодня не раз видел в разных местах.

В конце концов Дима плюнул, обозвал себя параноиком и полез за телефоном. Приключения приключениями, но надо уже дослушать эту чертову лекцию. Интересно, конечно, что там такое в пакете, но не будешь же его ворошить на виду всего вагона? Вдруг там что-нибудь эдакое… тяжелое… золотые слитки, например? Чем не «инструмент человеколюбия»? Все так же бубнил в наушниках Сомов, изредка перебрасывались репликами обворованные Димой студенты-философы. Но Лукшин почти не слушал. Нимало не смущенный абсурдностью своей версии, он усиленно размышлял, как превратить в деньги несколько килограмм чистого золота. По всем прикидкам выходило очень непросто и весьма небезопасно, Дима даже расстроился.

Заглянуть в пакет он решился только перед самым офисом. Зашел в «Апрель», сел за угловой столик и заказал бизнес-ланч. Меланхоличный официант уточнил подробности (яичницу болтушку, суп — с лапшой) и убрел куда-то, бросив лаконично «минут десять». Дима огляделся, положил пакет на стул рядом с собой и засунул внутрь руку. Вытащил наружу еще один пакет — точную копию первого и аккуратно развернул его, ощущая внутри какие-то явно металлические предметы округлых очертаний. Предметы глухо позвякивали. Недоумевая, Дима раскрыл второй пакет, заглянул в него и оторопел. Опомнился, воровато огляделся и заглянул еще раз. В пакете, масляно поблескивая металлическими гранями, лежали шесть рубчатых предметов округлой формы, знакомых ему только по художественным фильмам, да по смутным воспоминаниям о начальной военной подготовке — еще в средней школе. Гранаты. «Блин», — подумал, холодея, Дима, — «вот попал». Что-то в облике этих гранат было не то, и присмотревшись, Лукшин понял — они были без ручек. Впрочем, он тут же вспомнил, что ручки эти являются взрывателями и могут вывинчиваться. Дима осторожно отодвинул в сторону одну из гранат и обнаружил уголок еще одного полиэтиленового пакета, на этот раз — обычного прозрачного. Не вытаскивая, пощупал его и определил в нем несколько продолговатых предметов — видимо, те самые взрыватели. Вынул руку и аккуратно свернул пакет. Подумал мрачно: «Ни хрена себе инструменты человеколюбия».

Определенно, надо от них избавляться. Слава небесам, что никакому ППСнику подземному не пришло в голову поинтересоваться содержимым пакета. Дима поежился. Загребли б, как террориста, так бы и сгинул. Мелькнула мысль сдать «студентов» в ФСБ или куда там полагается, мелькнула — и пропала. Гранаты — вот они, Дима — вот он. А студентов еще найти надо по одной только хреновой записи. Даже если найдут — докажи-ка, что Дима из той ячейки именно гранаты достал. А самое главное — тот, кому эта посылка была предназначена, получит шанс узнать, кто ему малину испортил. А вот этого Диме хотелось меньше всего. Нет, выкинуть — и дело с концом. Лучше всего было бы — в реку, но до набережной далеко, а Вирджил уже, небось, весь в нетерпении. Просто в урну — ну как найдет кто и подорвется? А если еще люди поблизости окажутся? Начнут потом искать террориста, кто-нибудь вспомнит Диму… оно ему надо? Не, лучше куда-нибудь припрятать, а потом донести до реки и скинуть с моста. Да.

Официант, с трудом сдерживая зевоту, принес поднос с нехитрым Диминым обедом и, двигаясь с грацией замерзшей улитки, принялся выкладывать на стол приборы. Дима терпеливо дождался, пока официант выставит на стол все содержимое подноса, кивком поблагодарил его и принялся за еду. Дождался, пока тот скроется из виду и, свернув пакет с гранатами, сунул его на дно первого пакета. В глубине, рука наткнулась на что-то еще и, недоумевая, Дима извлек наружу нечто, оказавшееся пузатым бумажным конвертом. Лукшин моментально вспомнил фразу про «оплату» и воспрял духом. Моментально представив себе плотную пачку стодолларовых банкнот (а лучше — стоевровых, а еще лучше — пятисотевровых), он сунул руку в конверт и вытащил наружу… действительно пачку банкнот — в банковской упаковке. Такую мощную кипу тысячерублевок (своих тысячерублевок!) ему в руках еще держать не приходилось и на мгновение Дима ощутил себя богачом. Но только на мгновение. Через секунду он уже понял, что в руках у него — вовсе не целое состояние, а всего-то сто тысяч рублей. Неплохо, конечно, но, положа руку на сердце — что такое сто тысяч рублей по московским меркам? Так, слёзки. Дима разочарованно заглянул в конверт, порылся рукой в пакете — пусто.

«М-да», — подумал он, — «я, конечно, не специалист, но раньше я думал, что человеколюбие, на которое может потребоваться шесть гранат, оплачивается повыше. Или это только аванс?».

Но жизнь определенно налаживалась. Еще вчера это странное, местами непонятное, местами страшноватое ООО «Форес Дарк» было последним его шансом, спасательным кругом, давшим ему надежду удержаться на поверхности и не опасть на социальное дно. Но сегодня у него появились варианты. «А не послать ли мне этого Вирджила?» — подумал Дима, срывая банковскую упаковку и засовывая купюры во внутренний карман, — «на первое время денег хватит, а там — вон ребята меня звали. Дело у них вроде небезнадежное, а главное — понятное. Может, и в самом деле? Просто сейчас не пойти к Вирджилу, а вернуться домой. Не будет же он за мной бегать?». Лукшин задумчиво доел суп, закусил остывшей яичницей и принялся за кофе. Кофе напоминал настоящий только цветом, поэтому допивать его Дима не стал. Вынул из кармана одну из новообретенных тысячных купюр, взял в руку пакет и подошел к барной стойке. У кассы никого не было, Диме пришлось пару раз громко позвать «кого-нибудь», прежде чем из глубин ресторанчика вылез все тот же сонный официант.

— А если б я не заплатив, ушел? — недовольно спросил Дима, толкая по стойке купюру.

Официант зевнул, сгреб тысячу, отсчитал сдачу и, лениво сказав:

— Не ушел же, — зашагал обратно.

— Спасибо, — с сарказмом сказал Дима в удаляющуюся спину и пошел к выходу. У двери зацепился взглядом за табличку с надписью WC и остановился. Оно конечно, один из самых распространенных тайников, но… почему бы и нет? Зашел внутрь, заперся. Расчет его оказался верным — ресторанчиком «Апрель» был совсем нереспектабельным и сантехника тут стояла соответствующая — обычный фаянсовый унитаз российского производства. Устройство их Дима знал неплохо — на его съемной хате стоял постоянно текущий и требующий еженедельной регулировки брат-близнец этого унитаза. Поэтому он быстро отвинтил кнопку, снял фаянсовую крышку и сунул пакет в холодную воду, стараясь, чтобы он не зацепил механизм клапана. Портятся ли гранаты, лежа в воде или нет — Дима не помнил. Вот патроны — точно портятся, а гранаты? Впрочем, применять по назначению он их все равно не собирался, поэтому не стал об этом беспокоиться.

Положил обратно крышку, навинтил кнопку, спустил воду. Подождал, пока бачок наполнится и спустил еще раз. Вроде порядок. Авось до вечера никто не найдет. …А если найдет? Дима представил, как он вечером поднимает крышку бачка и туалет тут же наполняется вооруженными людьми в масках. Вздрогнул, прогнал видение и огляделся. Подумав, осторожно достал из мусорного ведра выкинутую кем-то зубочистку и засунул ее под крышку бачка сзади. Теперь, если кто-нибудь полезет в бачок, зубочистка упадет. И если вечером Дима ее не обнаружит, значит, тайник засвечен. «Да», — Лукшин усмехнулся, — «похоже, из меня неплохой шпион бы получился». Вымыл руки, вытер бумажным полотенцем, и, насвистывая, вышел на улицу.

Не по-осеннему ярко светило солнце и даже немножко грело. Дима расстегнул куртку вышел к Демидовскому валу и задумался — идти к Вирджилу, или нет? Он размышлял над этим вопросом минут пять, хотя если честно, решение он принял еще в ресторане — если не идти к Вирджилу, то зачем было прятать пакет в бачок? И причин тому было две — во-первых, уровень. Проработав три дня на испытательном сроке, практически ничего еще не зная о своем новом месте работы, он уже чувствовал себя в офисе «Бульварной звезды» как студент среди школьников. И это впечатляло. Каких же высот он может достичь, работая в «Форес Дарк», если за эти только три дня он уже на голову поднялся над старым своим уровнем?

А во-вторых, в какой-то момент размышлений мелькнула перед его внутренним взором лукавая улыбка Юли, ее взгляд поверх обнаженного плеча (и не только плеча), и видение сие оказалось решающим. «Не», — сказал себе Дима, отследив этот нюанс, — «давай-ка ты это лучше оставь. Идти туда только ради нее — даже не безрассудно, а просто глупо. Поэтому я туда, конечно, пойду, но — не ради нее, а ради перспектив. В конце концов, надо думать головой, а не, кхм, головкой».

По всему по этому так вышло, что уже через десять минут Лукшин осторожно постучался в «первую дверь налево на втором этаже».

— Где тебя черти носят?! — сказал Вирджил вместо приветствия.

— Я обедал, — твердо сказал Дима, решивший отстаивать свое право на нормальное питание до последнего. Еще вчера он бы ничего подобного делать не стал, но сегодня у него было сто тысяч в кармане и предложение Андрея. Против ожидания, Вирджил возмущаться не стал, только хмыкнул неопределенно. Шумно поскреб в затылке, потом спросил с непонятной интонацией:

— Ну что, человек человеку — волк?

Дима растерялся и чуть было не начал задавать совершенно неуместные вопросы. Неуместные, потому что Вирджил явно интересовался его впечатлениями о лекции. Ну да, Вирджил-то думает, что Дима только что из Университета, он и не подозревает, сколько всяких событий случилось с Лукшиным за прошедшие два часа.

— Скорее собака, — осторожно сказал Дима.

Вирджил одобрительно хмыкнул и Дима решил брать быка за рога.

— Интересная лекция, — сказал он, — но я не совсем понимаю, почему я должен был прослушать именно ее?

— Во-первых, для того, чтобы ты сам мог для себя решить — в какой стае ты хочешь жить?

— Я не хочу жить в стае, — буркнул Дима.

— Вот как? Ты собираешься жить один?

— Нет. Я хочу жить в коллективе людей. Людей, объединенных общей целью, а не стремлением к личному благополучию.

Вирджил криво ухмыльнулся.

— Ну, суть ты вроде ухватил. Но мне интересно, ты тоже, как и недавний лектор, думаешь, что защита такого человеческого коллектива от проникающих в него волков, собак и прочих нелюдей должна быть возложена на специальную группу людей?

Ничего такого Дима не слышал, Видимо, это было в той части лекции, которую он пропустил. Но, разумеется, он и вида не подал. Тем более, что в вопросе Вирджила он заметил жирный такой намек на правильный ответ. То, что ответ этот совпал с личным его, Лукшина, мнением, было уже просто удачным совпадением.

— Нет. Я думаю, что защита коллектива от нелюдей должна быть возложена на каждого члена коллектива. По-моему, это справедливо. Любишь есть мясо — будь готов резать коров и свиней. А если тебе жалко бедных зверушек — иди в вегетарианцы. Так и здесь. Хочешь жить в обществе людей — будь готов это общество защищать.

Дима взглянул на Вирджила и понял, что попал с ответом в точку — тот выглядел довольным донельзя.

— Не ново, но неплохо, — промурлыкал он, — что же. В таком случае, готов ли ты защищать свое общество людей?

— Да, — Дима пожал плечами, — правда, я пока еще его не вижу.

— А тебе не казалось, что оно — вторично по сути своей? Что сначала должны появиться люди, готовые его защищать, а уже потом и общество появится? Как общность этих людей?

Дима задумался.

— Возможно, — сказал он неуверенно, — не думал об этом. Но похоже на правду.

Вирджил прыснул так, словно Лукшин сказал что-то очень смешное.

— Похоже на правду? Хе-хе. Ну спасибо. Ладно, допустим, защищать свое общество ты готов. А от кого, от чего и как ты собираешься его защищать?

Дима опять задумался и на этот раз думал дольше. Минут пять, наверное. Потом признался:

— Не знаю, если честно. Я б сказал, что от плохих людей, но, — Лукшин улыбнулся, — я понятия не имею, как отличить их от хороших. Иной гад, когда чего-то от тебя хочет, выглядит таким прям милым человеком. А бывает и наоборот — хороший человек, только голодный и уставший, таким уродом моральным иногда предстает…

— Ну что б ты без меня делал? — самодовольно улыбнулся Вирджил, — а вот я — знаю!

— Э? — сказал Дима после секунды молчания.

— Потом расскажу, — усмехнулся Вирджил, — а пока могу намекнуть. Есть некоторые ситуации, которые довольно однозначно отделяют агнцев от козлищ. Эдакие лакмусовые бумажки. Одна из самых характерных — мусор.

— Чего? — не понял Дима.

— Ну вот выехал человек на природу. Сделал шашлыки, попил пива, а потом весь мусор — раз — и в кусты. Всё. Это — тот самый, от которого общество надо защищать.

— Ну, — сказал Дима и слегка смутился. Но Вирджил заметил:

— Что? Сам грешен?

— Да, — Дима потупился, — но я был уставший, злой… и мне за тот случай стыдно.

— Вот, — Вирджил упер Диме в грудь указательный палец, — еще один немаловажный момент. То, что тебе стыдно. Обычно тому, кто мусорит на природе не просто не стыдно, он начнет еще тебя уверять, что, во-первых, все так делают, во-вторых, мусор все равно сгниет за месяц, а в-третьих, есть лесники и им зарплату платят. Но это я опять отвлекся. Такая уж я личность… отвлекающаяся, — Вирджил фыркнул, — Вернемся к тебе. Ты, кажется, выразил готовность защищать общество от паразитов. Тогда ты должен знать, еще несколько вещей. Первое — решение принимаешь ты. Именно ты решаешь, человек перед тобой или нечеловек и что с ним делать. Второе — именно ты несешь ответственность за это решение и за возможные его ошибочные последствия. И третье — ты должен быть готов к тому, что кто-то другой будет принимать аналогичное решение, но уже касательно тебя.

Дима криво ухмыльнулся.

— То есть, я должен судить? А как же «не судите и не судимы будете»? У вас с вашими верующими трений нет на этой почве?

Вирджил опустил плечи и устало вздохнул.

— Только ты меня было порадовал и вот — опять. Ну сколько можно! Я же уже предупреждал тебя насчет твоей привычки подгонять свои мысли под шаблон? В какой-то момент у тебя мозги просто выключаются и ты даже не представляешь, каких усилий мне стоит тут же не попытаться вправить их тебе хорошим апперкотом!

Дима растерянно сглотнул.

— Ну где в моих словах ты услышал противоречие этой избитой библейской истине? А? И где в этой чертовой истине ты услышал запрет на то, чтобы судить? Я не спрашиваю, где его услышали миллионы других людей. Я спрашиваю — тебя!

— Но ведь…

— Что? Что?! Это не запрет, это — предупреждение. «Не суди — не судим будешь». Что значит — если судишь, то будь готов к тому, что и тебя будут судить. Это — плата. За то, чтобы быть человеком, а не овцой. Всё, хватит! На, забирай.

Вирджил резко вытянул ящик стола, что-то взял из него и грохнул на стол перед ошарашенным Димой… пистолет. Нельзя сказать, что это вернуло ему душевное равновесие. Скорее наоборот.

— Ч-что это?

— У тебя с зрением все нормально? — участливо поинтересовался Вирджил.

— Я в смысле — зачем?

— Это — ответ на твой последний вопрос — как защищать. Рискую быть банальным, но все же добро должно быть с кулаками. А поскольку силой тебя боженька обидел, других вариантов я не вижу.

— То есть, это — мне?

Вирджил поджал губы и ничего не сказал.

— Ну и ну, — Дима прокашлялся, — сегодня прямо какой-то день ор… — и осекся.

— Чего?

— Не ожидал такого, я хотел сказать…, — поправился Дима и быстро добавил, чтобы отвлечь Вирджила от своей оговорки, — и что же мне с ним делать?

— Ну я же тебе сказал, — устало ответил, — насчет лакмусовой бумажки.

— И что же? — Дима нашел в себе силы для иронии, — иду я значит, вижу как кто-то мусор в траву кидает, сразу выхватываю ствол и шлеп ему в лоб? Так?

Вирджил поморщился.

— Не ерничай. Никто же тебе не мешает подойти к человеку, указать на его ошибку. Попросить его подобрать мусор. А вот если он начнет упорствовать в своем заблуждении, грубить начнет, в драку лезть, тогда… действуй на свое усмотрение. И помни про то, что «судим будешь».

Дима помолчал, потом пристально посмотрел Вирджилу в глаза. Спросил, веско и спокойно:

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

Дима выдохнул сквозь зубы.

— Ну хорошо. Допустим так. Потом приезжают люди в сером, вяжут меня. Что я им скажу? Что защищал общество от паразитов? Ну, заменят мне тюрьму на дурку. Или… так и должно быть — «судим буду»? А судьи кто?

Вирджил улыбнулся.

— Отличный вопрос. Действительно — «а судьи кто?». И вот тебе на него ответ.

И он выложил на стол рядом с пистолетом красную книжечку с тисненым на обложке двуглавым орлом. Указал на нее взглядом — возьми, дескать. Дима взял, развернул. С цветной фотографии на него смотрел он сам — в кителе с лейтенантскими погонами. Дима поднял бровь, но спрашивать ничего не стал — фотошоп не вчера изобрели. И вообще, его куда больше заинтересовал текст. А из текста следовало, что обладатель сего удостоверения является сотрудником УФСБ и имеет право на ношение табельного оружия номер такой-то.

— Зачетная ксива, — сказал Дима, поднимая взгляд, — только не говорите, что настоящая.

Вирджил поморщился.

— Почти настоящая. Если кто-нибудь решит проверить подлинность этого удостоверения, по любым каналам он получит подтверждение, что такой человек действительно числится там, где он должен числиться и плюс к тому еще имеет кучу всяких страшных допусков, сразу отбивающих желание дальше интересоваться этим человеком. В этом не сомневайся. Но если ты начнешь махать этой, как ты выразился, «ксивой» направо и налево и использовать ее в личных целях, то у наших друзей из ФСБ могут возникнуть к нам претензии. Я бы этого не хотел и поверь, ты тоже этого не хочешь. Так вот, возвращаясь к описанной тобой ситуации. Приехавшим стражам правопорядка ты показываешь это удостоверение и они уезжают. Потом ты звонишь мне на сотовый — по этому поводу — в любое время дня и ночи. Но только по этому! Дожидаешься наших людей и едешь домой спать. Судить тебя будут те, кто не боится быть судимым. Не боится ответственности.

— А я никогда ее и не боялся.

— Неправда. Ты не боишься ответственности в том смысле, в котором это слово используется в собачьей стае. В стае быть ответственным за что-то — это означает — подставить свою жопу, когда что-то пойдет не так. И ничего больше. Поэтому боящийся ответственности человек обычно первым делом находит что-нибудь или кого-нибудь, кого можно будет представить виноватым в случае чего. И перестает бояться. И говорит гордо: «я не боюсь ответственности». На самом деле быть ответственным — это не значит делать всё, чтобы прикрыть свой зад в случае провала дела. Это значит — делать всё, чтобы добиться успеха дела. И вот это-то тебя пугает. Даже не спорь.

— Хорошо, не буду спорить, — хрипло сказал Дима, пододвигая пистолет к себе, — хорошо, я возьму. Но я не обещаю, что в ближайшем времени…

— И не надо! — Вирджил выставил руку, — я не желаю, чтобы ты с сегодняшнего дня начал шарахаться по лесопаркам, отстреливая там всякий сброд. Совершенно незачем искать эти ситуации. Палач и защитник — совсем не одно и то же. Но если однажды ситуация сама найдет тебя, и ты примешь решение стрелять… и примешь его правильно… то это очень поможет тебе в дальнейшем вживании в нашу компанию. Это, скажем так, один из решающих тестов, не пройдя который, ты не сможешь достичь некоторых уровней в нашей структуре. Никто не обязывает тебя обязательно пройти этот тест. Но тогда твое продвижение будет ограничено. Сразу предупрежу: будет большой ошибкой подстроить подобную ситуацию только для того, чтобы снять это ограничение.

— Понятно, — Дима криво ухмыльнулся, потом решил не сдерживаться и озвучил пришедшую в голову мысль:

— В мафии это называется — повязать кровью.

Вирджил посмотрел на него таким взглядом, что у Димы холод пополз между лопаток.

— Если ты и в самом деле думаешь так, то лучше даже не прикасайся к пистолету.

Дима отвел взгляд и молча забрал со стола пистолет.

— В кармане носить будешь? — безразличным голосом поинтересовался Вирджил.

Дима посмотрел вопросительно и, видимо в качестве ответа, Вирджил снова открыл ящик и выложил оттуда на стол какое-то хитросплетение кожаных ремней.

— Кобура, — буркнул он, — скрытого ношения. Разберешься.

Дима молча сунул пистолет в карман пиджака и туда же отправил кобуру. Удостоверение он положил в нагрудный карман — в компанию к девяноста девяти тысячам рублей.

— Лучше прямо сейчас нацепи, — недовольно процедил Вирджил, — сейчас ты со мной поедешь и… короче, карман — не лучшее место для пистолета.

— Куда поедем? — неприятно удивился Дима. Он полагал, что впечатлений для одного дня достаточно. Но Вирджил, очевидно, так не считал.

— К еще одному интересному человеку, — сказал он с ехидной улыбкой, — Собирайся, у тебя пять минут.

Глава 4

Ехали долго. Очередной «интересный человек» жил за городом, в коттеджном поселке. Коттедж у него был такой… ни о чем. Не в смысле плохой, а в смысле — сказать о нем нечего. Ничего особенного — типичный коттедж типичного коттеджного поселка. Два этажа, кирпичные стены, зеленая металлочерепица. Из стандарта выбивался только участок — большой и поросший мощными соснами, вздымающими кроны на добрые тридцать метров.

— Ты с ним поосторожнее, — сказал Вирджил, остановив машину у красных металлических ворот, — он волк, и волк матёрый. И — запомни — он умнее, чем кажется.

— Что мне у него узнать надо? — Дима хмыкнул, — тоже интервью взять?

— Нет. Просто слушай и наблюдай. Это тебе иллюстрация к сегодняшней лекции. На, держи.

Дима отвел взгляд от ворот за окном машины и обнаружил, что Вирджил протягивает ему купюру в пятьсот евро.

— А?

— Маршрутка ходит раз в полчаса, остановка в начале улицы, — сообщил Вирджил, — до дому сам доберешься, не маленький… о, вот и хозяин.

И Вирджил полез наружу. Дима глянул в окно и увидел стоящего в открытой калитке невысокого кряжистого мужчину в спортивном костюме. Бритый затылок, опущенные уголки губ и оловянный взгляд глаз довершали картину. Дима вздохнул — встретиться с подобным типом в темном переулке он был бы совсем не рад.

Дима вздохнул еще раз и вышел из машины.

— Какой редкий гость ко мне заглянул, — скупо улыбнувшись, сказал хозяин дома, глядя на Вирджила, — все толстеешь, а?

— Зато ты не меняешься. Здравствуй, дорогой.

Мужчины обнялись. Дима неловко топтался рядом.

— Ты обидишься, — сказал Вирджил, — но я опять не смогу зайти. Время, время.

— Я же не девочка — обижаться, — возразил бритоголовый, — но ты неправ, Вирджил, — и он перевел взгляд на Диму. Лукшин замер, почувствовав себя кроликом, на которого обратил внимание хоть и сытый, но все же — удав.

— Это и есть твой мальчик?

— Он самый, — согласился Вирджил, — ты уж сильно его не мучай, он мне еще пригодится.

— Бог мой! — возмутился бритоголовый, — ты его поди, опять напугал до жидкого стула? Да я добрейшей души человек! Я вообще не выношу, когда люди мучаются.

Вирджил улыбнулся.

— Это точно… ну что ж, Дима, позволь мне представить тебе твоего тезку — Дмитрий Корвач. Дима, — Вирджил повернулся к Корвачу, — это Лукшин, ну, ты знаешь. Всё, оставляю вас друг другу. Не подеритесь.

Вирджил хихикнул и полез обратно в машину.

— Ладно, — сказал Корвач, проводив взглядом отъехавший джип, и поворачиваясь — пошли в дом, чай стынет.

Дима скосил глаза и разглядел на пальцах Корвача несколько татуировок-перстней.

Лукшин быстро отвел взгляд, но Корвач-таки заметил. Поднял руку, пошевелил пальцами.

— Не разбираешься?

— Нет, — Дима помотал головой.

— Ну так я тебя просвещу. Эта — значит, рецидивист, эта — срок за убийство, эта- отрицаловка. Вопросы? …нет вопросов. Все, хорош муди морозить, идем.

Корвач повернулся и, не оборачиваясь, пошел к дому. Дима молча пошел следом. В прихожей хозяин распахнул стоящий у двери шкаф и кивнул Диме.

— Снимай одежу.

Дима пожал плечами, снял куртку и повесил ее в шкаф. Обернулся. Корвач смотрел на него с усмешкой.

— Что-то не так? — спросил Дима.

— Пиджак приподними, — сказал Корвач.

Дима постоял секунду, ругая про себя Вирджила всеми известными словами, потом подчинился. Корвач хмыкнул, присел.

— Вот этот ремешок, — подергал, — за ремень цеплять надо. Сними пиджак.

Дима молча снял. Корвач критически его осмотрел и помотал головой.

— У-у-у, откуда вы такие берётесь? Вот это, — он оттянул один из ремешков, — спереди проходит, а вот этот — сзади накрест. И за ремень… ща, — он быстро проделал какие-то манипуляции за Диминой спиной, — готово. Ну-ка пройдись.

Дима сделал пару шагов вперед, повернулся, пошевелил плечами. Пистолет действительно лежал намного удобнее, плотно прилегая к телу и уже не было ощущения, что он вот-вот выпадет.

— Тут ушить бы надо, — деловито сказал Корвач, дергая за ремень на груди, — чтобы рукоять не выпирала. Не самая удачная конструкция… но и не самая плохая. Все, идем уже. Чай должен быть горячим, иначе это не чай, а оскорбление.

Дима, после всего увиденного, ожидал, что его будут поить тем самым знаменитым чифирем, но в чашке у него был обычный чай. В меру крепкий, в меру горячий. Да и у хозяина, насколько смог оценить Дима чай был вполне нормальным — цвета коньяка. Пили молча, Корвач закусывал чай печенькой, Дима брать печенье не стал — хозяин не предлагал, да и ему самому не больно-то хотелось. Корвач допил чай и со стуком поставил чашку в строну. Посмотрел искоса на Диму.

— Вот смотри, ты — молодой, здоровый. Неглупый, что важно. Но бедный. Хочешь, через две недели у тебя будет лимон?

Конечно, Дима хотел, чтобы у него был лимон. Еще лучше — десять лимонов, и не через две недели, а через две минуты. Но надо было совершенно не иметь мозгов, чтобы не учуять подвох в этом вопросе.

— Не хочу.

— Это точно, не хочешь. Поэтому и бедный, что богатым быть не хочешь.

— Я, в принципе, не против стать богатым, — осторожно сказал Дима, — вот только…

— Вот только делать для этого ничего не хочешь. Ну-ну, не дергайся, знаешь же, что правда. На самом деле, мало кто действительно хочет стать богатым. А знаешь почему?

— И почему же? — с нескрываемым скепсисом спросил Лукшин.

Корвач криво усмехнулся. Подмигнул Диме.

— Богатых все ненавидят. Каждые девяносто девять человек во всем мире ненавидят первого; первого, который ездит на дорогой тачке, живет в доме у моря, имеет дорогих телок и плевать хотел на всех тех, кто его ненавидит. Те девяносто девять понимают, что этому — первому — насрать на них, и это бесит их еще больше. Вот такой вот придет, какой-нибудь тридцать шестой или там семьдесят пятый — придет с работы, пристроит пузо перед телевизором, и давай пыриться в экран на этих — первых — и ненавидит, ненавидит. И счастье ему, если в новостях расскажут, как какая-нибудь певица покончила с собой, прыгнув из окна своего пентхауса. Или как бандюки коммерса пришили. Крупно покажут лужу крови, мелькнет в кадре скорченное тело, покажут с разных ракурсов дырки в лобовом стекле «Мерса». Такого «Мерса», о котором этот пузатый и мечтать боится. И почешет он свое пузо, погреет свое самолюбие в текущих из экрана лучах мерзости, подумает самодовольно «ну че, помогли тебе твои мильены?» и пойдет лениво трахать свою толстую жену. Если она ему даст, конечно, что вообще-то сильно под вопросом. Ну как после такого богатым становиться? Страшно! Он же понимает, что девяносто девять — больше, чем один. Он же знает, он сам такой — только страх и лень сдерживают этих девяносто девятерых, не дают им собраться и перегрызть первому горло. И думает он себе — «если я вдруг начну дергаться, отброшу лень, преодолею страх и вылезу, наконец, из этого болота… а я смогу, я же — ого-го — на самом деле… то… а ну как все остальные тоже преодолеют свои страх и лень, чтобы отобрать у меня все нажитое?».

Корвач заглянул Диме в глаза — страшным злым взглядом затравленного волка и рявкнул:

— Бои-и-ится он! До усрачки боится! Так боится, что даже себе не признается!

Дима вздрогнул и отстранился.

— А ты думал? — Корвач усмехнулся, покачал головой, — наука такая есть, генетика называется, она всё объясняет. Вот вытащили крестьяне помещика в семнадцатом году из постели — грязными вонючими руками, по белым простыням, вытащили, протащили по коридору — мимо распятой на полу воющей жены, мимо убитых детишек — и подвесили на воротах его же имения. И что ты думаешь? Сто лет прошло — все забыто? Как бы не так — научно! Доказано! Что все, кто видел — своим детям этот опыт передадут — не становитесь, детки, богатыми, а то вона что с вами сделают. А те — своим детям. Не на словах, что слова — просто воздуха колебания — генами передадут. Потому-то мало у нас в России — богатых. Генетически это в нас не заложено. Всех богатых в революцию — кого к ногтю, кого в эмиграцию. А те, что остались, такого натерпелись, что и тысячу лет спустя — там пра-пра-пра-и-еще-хрен-знает-сколько-пра-внук раскулаченного купца побоится у трудового, мать его, народа пять копеек одолжить. Гены, брат, такая штука, что против не попрешь, так-то. Вот и вышло, что бедные люди с деньгами в России еще встречаются, хотя их тоже немного, а богатых — совсем нет, можно сказать.

— Не понял, — сказал Дима, хлопнув глазами.

— А че тут непонятного? Богатый человек — он не только деньгами богат, он духом богат. И второе-то поважнее будет. Ведь бедный человек — он себя всегда бедным чувствует, сколько б у него денег не было. Оттого и жадный и вороватый без меры. Тормозни любую тачку, что больше сотни штук бакинских стоит, вытащи хозяина, ствол ему под дых сунь и спроси «знаешь, за что я тебя щас шлепну?!» — он тебе такого понарасскажет — отпустишь его с миром и сам застрелишься, потому как не отмыться иначе от этого дерьма. Бедность — сосуд бездонный — сколько в него денег не влей — не заполнится. Только горлышко расширится. Деньгами бедность лечить — это как спиртовыми настойками — алкоголика, так-то.

Корвач задумался на мгновение, кивнул.

— А еще страшно им, бедным. Они же — бедные, они понимают, что бабло это всё — не ихнее! И что вот-вот придет хозяин, розгами их отдерет и выгонит взашей в одних портках. Потому сидят они как на иголках, и деньги все — по оффшорам да по брюликам в швейцарских банках, а имущество все — на жену да на маман немощную записано. А сам он — гол как сокол — ест не досыта, спит без просыпа… тоись недосыпает. И чуть шорох — фьють — нет его. Сидит где-нибудь под пальмой — уже и имя сменил, и пластическую операцию сделал — сидит и дальше боится — а ну как найдут? А кого боится-то? Да самого себя — того, прежнего, который, покупая в ларьке пачку «Примы», люто ненавидел тех, у кого хватает бабок на «Данхилл».

Дима скептически усмехнулся:

— Какую-то вы очень однобокую и мрачную картину построили. Ну, не знаю, какие-нибудь представители люмпен-пролетариата, может, так и рассуждают. Уверяю вас, большинство людей мыслит по-другому. Ну зачем успешному, пусть не преуспевающему, но вполне небедному, скажем, менеджеру среднего звена — ненавидеть олигархов? Из зависти?

Дима был на сто, даже на сто пятьдесят процентов уверен, что злой, циничный и недалекий Корвач скажет: «да, из зависти» — и подготовил в ответ сокрушительный набор аргументов. Но Корвач криво ухмыльнулся и помотал головой:

— Не-а. Не из зависти. Вот как раз алкаш, тот самый «люмпен-пролетариат» ненавидит богатых из зависти. Он понимает, что у него элементарно мозгов не хватает подняться на этот уровень и ему остается только завидовать. А твой «менеджер среднего звена» не от зависти ненавидит, не-ет. Он ненавидит их так, как своего коллегу, которому одному дали премию за оригинальную идею, хотя обсуждали они эту идею всем отделом. Как оступившийся на крутом повороте бегун ненавидит всех тех, кто пробежал быстрее его, потому что на этом повороте не ошибся. Как любой ненавидит тех, кто был ему ровней, но — не остался на одной ступеньке с ним, а поднялся выше. Скажи, ты любишь читать биографии всяких великих людей?

— Нет, — Дима пожал плечами, — я вообще не понимаю, что в этом интересного. Ах, великий Дали ел устриц! Пойду-ка я тоже устриц поем! Ерунда какая…

— Значит, ты меня понимаешь, — Корвач прищурился, — никакой «менеджер среднего звена» не любит читать биографии. Потому что вот он изучит биографию какого-нибудь олигарха — «У него тройка по геометрии была, так у меня — четверка! О, он в кружок ходил, так я тоже ходил и даже в два! Так я его круче даже. Йопт, да он в седьмой школе учился! Так мой кореш там же учился…» И что же видит наш менеджер? А видит он, что олигарх этот — не бог с вершин Олимпа, не супермен с другой планеты, а обычный человек. И начинался олигархический путь не с миллиардного наследства двоюродного дяди, а с нуля, может даже — с более круглого, чем у того, кто сейчас книжку про жизнь замечательного человека читает. «Ё!», — думает наш менеджер, — «так я же мог бы быть на его месте». И он прав! Потому что нет у этого олигарха каких-то там суперспособностей, чего-то такого, из-за чего он смог выбраться на вершину, а другим — и пытаться не стоит.

— Ну, не скажите, — Дима нахмурился, — вот, например, деловая хватка…

— Но ведь обидно же! — перебил его Корвач, — обидно, что они — одинаковые в сути, но один — в дерьме, а другой — в серебре. Вот и начинает наш менеджер придумывать всякие поводы, которые не дали ему стать олигархом. «Деловой хватки», — говорит, — «у меня нет. А так бы я у-у-у!». Брехня! А что ты такого сделал, чтобы у тебя она появилась — хватка эта? А ты вообще проверял есть ли она у тебя? Или еще говорят «Ой, там честным людям не выжить, а я врать не умею». Да ты что!? А как же ты себе самому так профессионально пи…еть научился?

Дима почувствовал, что у него начинают гореть уши.

— Я не менеджер, — сказал он, — у меня другой путь. И вообще! Я не стою на месте!

— Да! — рявкнул Корвач, — а самый козырный способ совесть успокоить и при этом не делать ничего, что боязно — это начать кружиться вокруг одного места. «Ой-ой-ой, я на месте не стою, я ж как белка в колесе. Уж так тружусь, так тружусь — денно-нощно. Вот еще чуть-чуть — и стану олигархом. А если не стану — я не виноват, я старался».

— Понял я все, — сказал Дима и скривился, — слышал уже. Типа, я неудачник, потому что мне нравится быть неудачником и страшно быть успешным. И теперь я должен начать верить в себя, перестать боятся и все у меня получится. А если не получится — значит, плохо верил.

— Ни фуя ты не понял. Ты можешь сколько угодно объяснять человеку, как клево в раю — пока ему на этом свете неплохо, он на тот торопиться не будет. Человека надо замотивировать. Сделай ему так, чтоб жить тошно стало — влезет в петлю и удавится и неважно ему — есть вообще тот свет или нет. Знаешь, сколько людей с моей подачи в девяностые бизнесменами стали? Успешными, фигли — ща на одного посмотришь — глава холдинга, на другого — директор банка. Важные, за день не обгадишь. Или вот Щадринский — слыхал про такого?

Дима кивнул.

— Кто бы он был, если б не я? Небось так бы и протирал штаны в своем профкоме на одну зарплату да копеечные леваки.

— И как же вы из них бизнесменов делали?

Корвач осклабился:

— А как два пальца обоссать. Звонишь ему, горемычному в дверь, он приоткроет на цепочке, ты в нее — на! Плечом. Это сейчас все двери железные, а тогда цепочка из косяка с пол-пинка со всеми шурупами выбивалась. И тут же с ходу, пока он опомниться не успел — н-на ему! В пузо ногой. Потом сядешь сверху, ребятки его за руки-за ноги держат, а ты ему кончиком ножа по лицу легонечко так царапкаешь. Смотришь — дозрел клиент — рот рукой закроешь, чтоб не вопил сильно, голову слегка повернешь и хрясь! Ножом ухо к полу прибиваешь. Он орет в руку, извивается, а ты наклонишься ему к целому уху и шепчешь так: «Через две недели отдашь нам пятьдесят штук бакинских. Не отдашь — сам знаешь, что будет». И — ходу. Так че ты думаешь?

— Я б в милицию пошел, — буркнул Дима.

— В милицию бы он пошел, наивный албанский юноша. Ходили некоторые. Некоторые-которые. Которые не понимали, что менты — те же бандиты, только хуже, потому как беспредела не стыдятся. Я про девяностые, ты не забыл? Сейчас-то все поцивилизованнее стало… не так весело. Сейчас чтобы человека так замотивировать — кучу времени и бабла угрохать надо. А тогда — десять минут несложной работы творили чудеса. И вот уже вчерашний пятый помощник четвертого бухгалтера какого-нибудь заборостроительного треста начинает по пьяни блядям столько отстегивать, сколько он раньше за год не зарабатывал.

Дима недоверчиво хмыкнул.

— Ага, как же, — сказал он, — за две недели? Нет, я не спорю, когда такая мотивация — наверное, начинаешь шевелиться. Но с нуля за две недели такую сумму сделать? Не. Не может быть.

— И быстрее делали. Тот же Щадринский вон. Расшевелил народ, которому зарплату почти год не платили и подбил их на митинг. Я там сам был, стоял, ушами хлопал — прикинь, двадцать тыщ человек народу на площади, ну, йопт, градообразующее предприятие — и у каждого второго плакат «Даешь приватизацию»!

— А, — сказал, начавший что-то понимать, Дима.

— Балда! Думаешь, из этих работяг хоть один понимал, что это за приватизация такая? А через день после образования ОАО двадцать процентов акций уже у «Арселор Миттал» оказались каким-то загадочным образом. Какие две недели — девять дней! Как щас помню, седьмого сентября я этого деятеля еще головой в унитаз макал, так на хате его холостяцкой такой срач стоял, что иные бичи чище живут. А шестнадцатого звонит мне шеф и говорит — «Щадринского не тронь, мы с ним все уладили». А как я его трону — я с тех пор его только в телевизоре и видел. Вот так вот. А ты говоришь — «не может быть».

— Ну, не у всякого же такие возможности есть. Те же обычные работяги…

— Обычных работяг мы и не трясли. А если и трясли, то по меньшим поводам. Соображать же надо, с кого сколько выбивать. Это, брат, своего рода искусство. Если с человека слишком много запросить, толку не будет — он просто пойдет и под трамвай ляжет — тоже мне, мотивация.

Корвач коротко глянул на Диму, шевельнул бровями.

— Не… ну, бывали, конечно, недочеты. Бывало, продаст человек квартиру, с нами расплатится, да запьет и обомжуется. Или, бывало, не заплатит ни в срок, ни в последний срок, ни в самый последний. Тогда, конечно, приходилось… в назидание другим… а то кто же нас потом бояться будет, да еще сильнее, чем себя? Но процент неудач маленький был. Хочешь — верь, хочешь — не верь, но четверо из пяти после знакомства со мной начинали жить намного лучше, чем раньше. Хотя…, насчет «лучше» я, наверно, поспешил — они попервоначалу, как деньги появлялись, все по одной дорожке рвались, как запрограммированные — рестораны, бляди, травка, герыч, а дальше уж кому как повезет… ну я не об этом. Я к чему веду-то. Главное — надо чтобы мотивация у человека была.

— Есть у меня мотивация, — сказал Дима, — если я это задание не выполню, меня на работу не возьмут.

— А я говорю, нет у тебя мотивации. Ты мне головой не мотай. Я лучше знаю, я это дело хорошо определять научился. Человека надо уметь просечь, чтобы понять, что его сильнее замотивирует. Боль поначалу хорошо работает, но только поначалу — тут главное не переборщить. «За битого двух небитых дают» — помнишь? Ну а дальше — полный простор для творчества. Один может за себя не бояться, а за жену и дочку любимую — на урановые рудники готов добровольцем пойти. Другому и на родных насрать, и смерти он не страшится, а пригрозишь ему коляской инвалидной на всю оставшуюся — как подменили человечка. И все это надо вовремя просчитать и задействовать. Так что про мотивацию можешь мне не рассказывать.

— Ну ладно, — «хрен с тобой, золотая рыбка», — пусть нет у меня мотивации. И почему же ее нет? И что мне делать, чтобы она появилась.

— Понимаешь, дело такое… ты как бы и не виноват особо, что у тебя мотивации нет над собой расти. Дело такое, у человека нет большой потребности стать великим. То есть, она есть, но небольшая. А вот потребность спокойно жить — большая. Чтобы налоговая маски-шоу не устраивала, чтобы фотографы в сортире не прятались. Чтобы никому и в голову прийти не могло твою рожу киллеру показать. Вот только общество у нас так устроено, что либо ты сидишь в дерьме и не высовываешься, либо забудь о спокойной жизни. Чем выше ты поднимешься, тем больше к тебе внимания, причем, сука, недоброго внимания. И когда происходит столкновение потребностей, побеждает та, которая сильнее. «Нахрен мне эти деньги», — думает человек, — «штука они, конечно, неплохая, но счастье-то — не в них». Вот только пока человек сам это не поймет, втолковывать ему — бесполезно. Это как секс — обязательно надо самому попробовать.

— Ну, — Дима хмыкнул, — я верю, что не в деньгах счастье, но — вы правы. Хотелось бы убедиться.

Корвач засмеялся и мурашки колоннами зашагали по Диминой спине, печатая шаг в такт этому смеху.

— Вот что я тебе скажу. Самая большая ошибка господа нашего в том, что он дал людям возможность общаться друг с другом. Если б люди не имели возможности врать, им пришлось бы этого не делать. Если бы ты не мог сказать «я собираюсь сделать великую вещь», тебе пришлось бы действительно сделать великую вещь, а не попусту болтать об этом. Ты хочешь иметь кучу денег, и все то, что они дают? Клевые тачки, телки, хаты, хавчик и бухло по десять штук бакинских за бутылку? Открою тебе страшный, — шепотом, — страшный, потому что его все боятся, — и снова в полный голос, — секрет. Нет! Ничего! Проще!

Дима криво ухмыльнулся:

— Если б так, тогда бы все…

— Да ни х…я! За всю свою жизнь ты сделал один-единственный шаг — приехал из своего Мухосранска в Москву. Но бля! Если бы я был твоим, сука, биографом, я бы волосы себе сначала до плеч отрастил, а потом их всех бы выдрал! Потому что, кроме этого факта, о тебе сказать — не-че-го!

Дима молча вытер со лба пот. Хотелось возразить, но — не получалось.

Я как-то раз в кинотеатр сходил, — мирным и даже немного веселым голосом вдруг сказал Корвач, — давно уже. Вообще, я в кино не хожу. Но тогда друг позвал. Однокашник мой. Он мне в школе списывать давал, а я его за это, скажем так, крышевал. Он до сих пор мне благодарен, хотя — было бы за что. За то, что он сам так и не научился себя отстаивать? Хе. Короче, позвал он меня в кино. Фильм американский, «Одноклассники» называется. Я на стене кинотеатра афишу увидел, перед, хе-хе, сеансом. И знаешь че? Два часа. Куча актеров. Играют, стараются. Там, за кадром, небось, операторы потеют, режиссер с помощниками надрываются, звукооператоры, костюмеры всякие. Тысячи народу, мать их. А зачем? Понимаешь, все, что будет в этом фильме, все! До самого мелкого эпизода, даже, сука, до конкретных фраз героев, короче — все! Все я себе представил в тот момент, когда увидел афишу. Я до самого конца надеялся, что сейчас жирный придурок признается, что это он задушил любимую собачку первой красавицы класса, и, повзрослев — под тем юношеским впечатлением — передушил еще тридцать две тетки предпенсионного возраста. Пусть тупо, но это был бы шаг в сторону из колеи. Но нет — ничего такого не произошло. И для описания фильма достаточно двух слов: Голливуд, одноклассники. Ты понимаешь, о чем я?

— О том, что я плыву по течению?

— Как и все люди, — устало согласился Корвач, — плывущих против течения — единицы. И с каждым годом — все меньше и меньше. Все эти олигархи, которым ты завидуешь и на чье место метишь… думаешь, они плывут не по течению? Как бы не так! Еще и подгребают слегка, чтобы в самую струю попасть.

Корвач помолчал пару секунд, плеснул себе чаю из стоявшего на столе заварочного чайника, залпом выпил, поморщился.

Так вот… про секрет. Да, ты можешь достигнуть высот, если будешь шевелиться. Да, ты будешь шевелится, имея мотивацию. Это сейчас модная тема — как себя замотивировать. Некислые бабки в этой теме крутятся — всякие мутные кренделя семинары устраивают, учат людей себя мотивировать. Но секрета они тоже не знают. Или боятся узнать. На самом деле — не надо себя ломать, чтобы добраться до вершин. Не надо, скрипя зубами, уламывать себя сходить на еще одно собеседование или обзвонить еще десяток потенциальных клиентов. Просто нужно один раз принять правильное решение, шагнуть в нужную струю, а потом — просто плыви по течению, как привык. И будут тебе деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин.

Дима недоверчиво улыбнулся.

— То есть, нужно только найти это самое решение. И как же его найти — тоже знаете?

— Знаю, — кивнул Корвач, — вот сейчас, прямо сейчас, скажи мне слово в слово: «Дядя Дима, я хочу иметь много денег», — и всё. Через месяц у тебя на счету будет минимум лимон баксов.

— Не-не-не, — Дима отодвинулся и замахал руками, — я лучше сам как-нибудь…

Корвач прижал руки к груди.

— Я с тебя ни рубля в итоге не возьму. Я просто из любви к искусству тебя в миллионера превращу. Ну, соглашайся! Сколько лет ты тут уже барахтаешься, не зная, где ты будешь ночевать через полгода — под лавкой на вокзале или на ссаном матрасе в съемной хате? А я тебе обещаю — через месяц ты будешь ночевать в пятизвездочном люксе, но спать не будешь — телки не дадут. А главное — тебе не придется принимать никаких решений. Просто греби по течению, и все.

Дима молчал и потел, из всех сил борясь с самим собой.

— Я знаю чего ты боишься, — Корвач подмигнул Диме, — во-первых, ты боишься того, что этот месяц — а может, и дальше — тебе придется крутиться, как пропеллеру Карлсона. Как бы ты не стонал, что тебе хреново жить, живешь ты вполсилы. На работе не надрываешься, дома балду гоняешь… тебе нравится так жить. И боишься ты, что придется тебе пахать, как вол, с утра до ночи. Тут я тебя огорчу. Придется. Но, Дима, ты же русский человек! Ну какой русский откажется выпить бутылку водки, даже зная, что завтра будет херово? Похмелье — это судьба, а судьбы русский человек не боится.

— А чего же во-вторых?

— А во-вторых ты боишься стать тем — одним из пяти. Боишься, что у тебя силенок не хватит, что ты сломаешься, запьешь и сдохнешь. Но это ты зря. Мы с тобой уже долго базлаем, я тебя почти до конца раскусил и расклад твой себе представляю. Твой шанс — девять десятых, а то и поболее — фартовее некуда, короче. Ты мне верь, я ж тоже с девяносто третьего кой-чему да научился.

Дима сглотнул.

— И где ж кровью расписываться?

Корвач негромко засмеялся.

— Между своими — без формальностей. Да ты не ссы, браток. Думаешь, барыги — особенные люди? Думаешь, они чего-то знают, чего ты не знаешь? Да, однажды каждый из них сделал шаг в сторону из колеи. И сел в другую колею. Пусть покомфортнее, помягче и попрестижней — но в колею. Дави себе на газ и всех делов. И кстати, шаг в сторону большинство из них сделали не сами по себе — пришлось. Кого я заставил, кого другие обстоятельства.

— Вас послушаешь, — Дима радостно ухватился за возможность сменить тему, — так выходит, что без вас в России бизнесменов совсем бы не было.

— Соображаешь, — усмехнулся Корвач, — не было бы. Бизнеса без нас не было бы, так же как и наоборот — нас — без бизнесменов. Мы ж как инь и ян — половинки одного целого.

— Уж простите, но я так не думаю. Может, насчет первого пинка вы и правы, но развитию бизнеса рэкет мешал, это всем известно.

— Ну ты дури-и-илка, — протянул Корвач, — какое развитие, ты о чем? Ты девяностые помнишь вообще? Не было тогда никакого развития, нахрен никому не нужно было развиваться — деньги и так просто на земле валялись. Твоя ошибка в том, что бизнес ты в динамике рассматриваешь, а бандитов — статично. На самом деле это была единая система и развивалась она — системно. Как только сферы более менее поделили, ниши позанимали, так и рэкет потихоньку на нет сошел. Думаешь, бандиты от доброты душевной перестали барыг трясти? Нет, просто система вышла на новый этап развития. Поезд ушел, а рэкетиры, челноки, кооперативы и черный рынок остались на перроне прошлого. Теперь у нас холдинги и налоговая полиция. Глобализация, мать ее. Ну так что ты надумал?

Дима вздрогнул. Вздохнул.

— У меня, — сказал он, — один только вопрос. А почему же вы сами живете так… ну, не бедно, конечно, но и не супер, прямо скажу. Раз вы все это знаете, то вполне могли бы в каком-нибудь пентхаузе на Елисейских полях…

— А оно мне нужно? Пентхауз твой сраный? Ты почему меня не слушаешь? Я же тебе намекнул, что нет у меня потребности быть великим, зато есть потребность спокойно дожить свой век. Бабла у меня — столько, сколько надо, и это — благо. Когда бабла больше, чем надо, это зачастую даже хуже, чем когда меньше. Уж я-то знаю. Как-то раз пронесло меня с тухлой шаурмы, зашел я в сортир, так веришь, нет, никакой бумаги под рукой не оказалось, кроме купюр стобаксовых. Че поделаешь — подтерся. Плохо они для этого дела годятся, так что я штуки полторы в очко спустил. Ларек с шаурмой мы на следующий день с братками разбомбили, так я в какой-то момент глянул в сторону, а сортир тот уже на боку лежит, все дерьмо из-под него вынуто и тонким слоем вокруг распределено. Я браткам рассказал, мы долго ржали, как кто-то на полторы штуки бакинских поднялся. Такая вот новая русская притча про недостачу бабла и его избыток. Чуешь подтекст? Но ты на меня не смотри. Мне лишние деньги в тягость, так это я один, почитай, такой. Из корешей моих, кто жив остался — все уже по этим твоим Ривьерам разъехались. Кто через бизнес, кто через политику.

— Ну, — сказал Дима, — а власть вас, выходит, тоже не прельщает? Раз в политику не пошли.

— Власть? Не-е-е. Я ни собой никому помыкать не дозволю, так и сам никем помыкать не собираюсь. Одиночка я по натуре. Хотя… были у меня думки, как все правильно у нас в России устроить. Но чтобы их реализовать, надо в президенты вылезти… ты не лыбься, оно мне нахрен не надо и сам я в политику никогда не попрусь и президентом, ясен пень, не стану. Так что это просто… фантазия. Так вот, если б я президентом стал, я бы в первую очередь перевыборы устроил. Всех и всюду — губернаторов, мэров, депутатов — всю эту шушеру, короче.

Дима скептически хмыкнул. Корвач стрельнул в него острым взглядом, усмехнулся.

— А ты не хмыкай. Ты слушай. Так вот, устроил бы я выборы, а потом всех, кто первый тур выиграл — на лесоповал. А на освободившиеся места сам бы назначил, кого надо. Так уж у нас в России повелось, что с девяностых годов власть и криминал — две стороны одной монеты и связаны друг с другом крепче, чем сознание алкоголика — с бутылкой. И незамазанных политиков в природе просто не существует.

— Кто бы говорил, — тихонько буркнул Дима, к концу фразы успев пожалеть, что начал ее говорить. Но Корвач не рассердился.

— Так то ж я! Я — бандит. Я никогда никому не говорил, что бабло нужно мне на обустройство больниц и школ. И тебе не скажу. Ни хера. Бабло мне нужно на хавку вкусную, на блядей, на хату да тачилу приличные. Так почему же в глазах всего честного народа я — гад и сволочь, а какой-нибудь мэр Голопупинска — отец родной и радетель для своих Голопупинцев? А у него-то и хаты — не одна, а штук пять, да все по заграницам. И машин на целый кремлевский гараж. Вот я и говорю — всех собрать, — Корвач взмахнул рукой и сжал ее в кулак, — ножовку ржавую в руки и — в Сибирь. Лес валить.

— Ну… не все ж поголовно плохие. Есть же и честные вроде депутаты…

— Хех. «Вроде». Ладно, согласен. За справедливость я всегда горой. Так и быть — «Вроде честным» депутатам — не ножовку, а бензопилу. И — в Сибирь.

Дима вздохнул.

— И это вся ваша предвыборная программа?

Корвач фыркнул.

— Иронизируешь? Ну-ну. Нет, не вся. У меня и потом все продумано. Вот сейчас оно как — пока ты человек серенький, маленький — никому ты не нужен — живи себе спокойно. А как фигурой стал… ну, я уже говорил. А я б наоборот все устроил. Вот пока ты — никто, и звать тебя — никак, то все тебя шпыняют, тыкают почем зря. Законы такие издать. Что вот идет ППС по улице, навстречу — человек. Те ему: «Документы! Кто такой, чем занимаешься, куда спешишь? Ах, сука, бухгалтер? Футбол смотреть торопишься? А мы тебя, сейчас, гниду, в обезьянник на пятнадцать суток!» И тут же телевидение приезжает. И сюжет по новостям показывают — в результате рейда выявлено двенадцать ничем не примечательных личностей, что на одного человека превышает норму. И рожу бухгалтера крупным планом — вот эта уродина, эта серая мышь, которая портит нам показатели. И тут же репортерша смазливая — я уже выяснила, что этот представитель планктона предпочитает миссионерскую позицию, гетеросексуален, но не против попробовать гомосексуальные отношения. Смотрите фотографии на нашем сайте. Потом пара ментов обхаживает его мешочками с песком, а в перерывах третий мент грустно смотрит на него и спрашивает: «ну хоть что-то же должно быть, что ты умеешь лучше других… ну, вот ты стихи в юности писал? Что, нет? Вообще?! Йопт! Коля, Вася, продолжайте, сил моих нет». Потом к нему приходит начальник и говорит доверительно: «Знач так. Ща мы тебя выпустим, но ты сразу же собираешь вещички и валишь на хер из моего района. Соседей я уже предупредил, поэтому вали лучше сразу и из города. Нет, права человека, всё такое, я понимаю. Так что ты, конечно, можешь остаться, но тогда жди гостей уже к вечеру. Есть у меня один актер знакомый… с во-от такенным елдаком. Будем из тебя порнозвезду делать, чтобы ты мне показатели не портил»

Дима, уже в середине речи начавший улыбаться, засмеялся.

— Чего смеешься, дура? В ментовке никогда не бывал, вот и смеешься.

Дима перестал улыбаться.

— Был я в ментовке, — сказал он.

— Тогда понимать должен. Мент, он завсегда ментом останется, как их не переименовывай и не реформируй. Так надо просто их человеколюбие в правильную сторону направить — чтобы на пользу шло. Хотя бы так вот. Ну. А если человек, положим, чего-то достиг — механизм там изобрел полезный, песню написал и спел, картину нарисовал — так внимания к нему поменьше становится. Ну такого — нарочитого, чтобы там косточки перемыть да грязью облить. И чтобы мент, документы посмотрев, брал под козырек и говорил: «Это ваши стишки на стене дома?4? Знаете, неплохо. Очень за душу берет, особенно второе четверостишие. Так что не буду мешать, до свидания и творческих успехов.» И если человек известным стал в масштабе города — то всё — никаких показов по ТВ, статей в прессе и травли по интернету. Только если сам попросит. Кто попытается тиснуть про него статейку без его письменного разрешения — под вышку всю редакцию. А уж если человек на всю Россию прославился — тогда — совсем всё. Из базы налоговиков его вычеркивают; таможенники, гайцы, ППС на улицах — просто не замечают, во всех магазинах — без очереди, в любом транспорте — бесплатно, ну и всё такое. Вот это, я понимаю, мотивация. Вот если бы такое замутить, тогда б мы не только Америку перегнали, мы бы все вместе взятые страны как стоячих бы обошли.

— Ну… — Дима задумался. Хмыкнул, — вы это все, конечно, довольно грубо изложили, но, если задуматься, в Америке как раз что-то в этом роде. «Страна равных возможностей», «американская мечта», «если ты умный, то почему не богатый» и тому подобные изречения — это же все оттуда.

— А ты думаешь почему Америка, как советский балет — впереди планеты всей? Вот именно поэтому. Только это все раньше у них было — в середине прошлого века. В какой-то момент они чего-то недосмотрели и всё покатилось к черту. Теперь там даже хуже чем здесь — у нас серым мышкам живется легче, чем всем остальным, но правят страной все же не мышки, а крысы. Хитрые, матёрые крысы — мышки их грызли-грызли, но недогрызли. Потому-то крысы мышек и не любят. И насрать им на нужды и стремления мышей, чего б они там с трибун не вещали. А в Америке — там плохо — там мыши всем и рулят. Уж больно там у них хороший механизм управления запустили — сам по себе работает сколько лет, скрипит, но не ломается. Правда те, кто этот механизм строил, думали, что им будут пользоваться умные, образованные и богатые люди. А пользуются им мышки со студнем вместо мозгов. Вот и приходится серьезным взрослым людям защищаться в суде от обвинений придурка, который свой член в мясорубку засунул, потому что в инструкции не написано, что в мясорубку нельзя член засовывать.

— Вообще-то, — рассудительно сказал Дима, — придурок, сунувший… э-э… член в мясорубку, на серую мышку не тянет. На придурка — да, а на…

— Ты че-та попутал. Я разве так говорил? Проблема-то не в придурке. Они, убогие, при любом режиме были, есть и будут. Проблема в том, что именно серые мышки сделали возможным то, что высокий, сука, суд всерьез рассматривает такие дела, вместо того, чтобы сразу же вызвать к придурку санитаров. Понимаешь? У мышек голова маленькая, мозги туда не помещаются, поэтому сами думать они не могут, а могут только инструкциями пользоваться. И когда по телику передают ролик о чуваке, который сушил канарейку в микроволновке, мыши начинают волноваться. Они бегут к инструкциям, видят, что в них нигде не написано жирными буквами на полях «Не сушите канареек в микроволновках!» и приходят в ужас. Потому что они сами не сушили своих домашних животных в микроволновках только потому, что это им в голову не приходило. Они это понимают, и они бегут к механизму управления, и тыкают носиками в кнопки, как их учили делать, когда что-то не так. И судья стучит молотком «Виновен!». Но это я отвлекся. У нас, слава КПСС, до такого еще не дошло. Но может однажды дойти, потому что глобализация и американизация и еще всякая «изяйция». И надо бы все это провернуть до того, как мышки к власти придут, а то поздно будет. И, о! Чуть не забыл.

Корвач усмехнулся.

— Еще реклама. Крутить день напролет какую-нибудь мозговую жвачку. «Йогурт „Охренин“ проникает во все кости и укрепляет их сверху до низу.» И чекистов в штатском во все магазины. Как увидят, что кто-то «Охренин» покупает, подходят тихонько и спрашивают, а чего это, мил человек, вы берете и зачем? Если скажет: «Да вот, унитазы он хорошо чистит», — тогда — гуляй, Вася. Даже поощрить как-нибудь можно за нестандартное мышление. А если начнет пургу про укрепление костей нести — тогда хвать его под ручки — и в армию рядовым на всю жизнь. В армии такие нужны — которые верят всему, что слышат. И проблем с призывом не будет и армия сразу боеспособная станет. Прикинь, если вместо школоты всех этих теток, которые иной раз до мордобоя спорят, чем Тайд лучше Ариеля — в форму одеть? Им же даже автоматы давать не надо — они одним только видом так противника деморализуют, что те сами все в плен сдадутся.

— Забавно, — Дима встал, — знаете, я подумал и…

— Да знаю, — Корвач махнул рукой, — если б ты решился, ты бы сразу сказал. Был у тебя такой порыв в первые секунды. А потом ты зассал и начал придумывать причины, чтобы отказаться.

— Вообще-то я и на самом деле…

— Мне неинтересно, что ты там придумал. Живи, как знаешь, я свои услуги никому не навязываю и второй раз предлагать не буду.

Дима почувствовал себя как-то неловко, вроде что-то надо было сказать, но и сказать было нечего. Да и вообще, похоже разговор себя исчерпал. Интересно, на что рассчитывал Вирджил? Что Дима согласится?

— Ну ладно, — Лукшин встал, поправил сползшую кобуру, — спасибо за чай и за беседу.

— А пожалуйста, — Корвач тоже встал, — не жалеешь, что отказался?

— Нет, — соврал Дима, и сразу же понял что Корвача он не обманул. Смутился, и чтобы хоть как-то отыграться, спросил:

— А можно у вас совета попросить… бесплатного?

— Совета? — Корвач хмыкнул, — можно.

— Если я нашел нечто, скажем так, представляющее определенную ценность, но при этом такое, что нельзя просто по объявлению продать, как бы вы мне советовали это нечто в деньги превратить?

Корвач нахмурился:

— А конкретнее? Че ты «нашел» — рыжье, наркоту, оружие?

Дима вздрогнул. Корвач усмехнулся.

— Не пытайся сам ничего толкнуть. Сейчас черного рынка фактически нету, это в девяностые на Рижском ствол чуть не с витрины купить можно было. Сегодня — спалишься однозначно. На бабки кинут — раз, ментам сдадут — два. Рыжье, если не слишком заметное, можешь ювелирам толкнуть попытаться — в мастерские, но это вряд ли. В смысле — не рыжье ты нашел. С наркотой — просто не связывайся. Оружие, если это стволы, можешь мне принести.

— А если гранаты? — стараясь говорить так, чтобы его вопрос звучал просто праздным предположением, спросил Дима. Спросил и тут же пожалел — ну кто его за язык тянул? Вдруг этот Корвач как-то связан с теми студентами?

— Тоже можешь принести, — Корвач пожал плечами, — но на них ты не заработаешь. За «феньку» я тебе больше штуки рублей не дам, так что проще выкинуть.

— Ясно, — разочарованно сказал Дима. Разочарованно больше от того, что удивить Корвача ему явно не удалось — продавать гранаты он все равно не собирался, — до свидания тогда.

— Будь здоров, — согласился Корвач, распахивая выходную дверь, — провожать не буду, калитку за собой захлопнешь. Вирджилу привет.

Из одного заМКАДья добираться до другого заМКАДья — удовольствие небольшое, зато продолжительное. Причем, в общем-то неважно, на машине или пешком. Когда Дима, наконец, слез с маршрутки на своей остановке, было уже около десяти. Улица, как всегда после заката, была накрыта интимным полумраком, не столько нарушаемым, сколько подчеркиваемым редкими фонарями. Дима, слегка сгорбившись и засунув руки в карманы, быстрым шагом шел по знакомой дороге, когда в происходящем обозначились вдруг какие-то неожиданные перемены. Из отбрасываемой углом здания густой тени на дорогу перед Димой выдвинулся темный силуэт и поинтересовался хриплым голосом:

— Слышь, чувак, дай закурить.

— Не курю, — автоматически ответил Дима и попытался обойти неожиданную преграду, но стоявший перед ним человек тоже сместился, не давая пройти, а сзади раздался другой голос:

— Ты че такой резвый? Не торопись, видишь, люди с тобой поговорить хотят.

Холодея, Дима обернулся и увидел еще две приближающиеся фигуры. «Блин», — подумал он затравленно, — «вот попал. Как знали, что я при деньгах. Ну что за гадство!».

— Слышь, мужики, — произнес Дима жалким голосом, — у меня нет ничего, правда.

— Да ну? — удивился первый из подошедших — мордатый парень в кожаной куртке. Головного убора у него не было, волос на голове тоже. Дима мрачно подумал «ну да, чего ему бояться — отмороженный» и сам удивился свой способности юморить в такой ситуации.

— Точно, — Дима сглотнул, — ваще на мели, мужики. Может, отпустите, а?

Мордатый хмыкнул. Судя по всему, именно он был главарем этой небольшой шайки.

— Может и отпустим. Телефон доставай, позвонить надо.

— У меня на нем денег нет, — быстро сказал Дима и подумал, — «это вариант. Отдам, может, отстанут?»

— А мы в экстренную службу звонить будем, для этого денег не надо. Доставай скорее, тут человеку на улице плохо стало.

— Кому? — машинально спросил Дима, снимая перчатку, — щас…

— Кому? — Гопники переглянулись и громко заржали, — а догадайся.

— Э… — и тут Димина рука наткнулась под одеждой на кожаный ремешок и он сразу вспомнил, что это означает. Ну блин. Сейчас он им покажет…

— Щас, щас, вот мой телефон, — бормотал Дима, возясь с тугой застежкой кобуры, — вот!

Красиво выхватить пистолет не получилось, он зацепился за одежду и Дима его едва не уронил. Но не уронил — перехватил поудобнее и нацелил прямо в удивленную харю главаря.

— Руки вверх, — выпалил машинально.

— Че? — против ожидания, гопники не только не бросились бежать при виде пистолета, но даже повеселели как-то.

— Ну ты кекс, — протянул главарь с широкой улыбкой, — ща мы тебе твою игрушку…

— Почему игрушку? — взвизгнул, пятясь к стене, Дима, — я щас выстрелю!

— Потому что у такого лоха реального ствола быть не может, — сказал, придвигаясь, главарь, — так вот, если это пневма, то мы тебе твою игрушку просто в жопу засунем. А если травма, то сначала засунем, а потом выстрелим.

— А если газовый? — подал голос кто-то из гопников.

Главарь замер с растерянным выражением лица, потом повернул голову:

— Не придумал че-та. А чо?

Дима все это время изо всех сил давил на спусковой крючок, стараясь, чтобы его усилия не были замечены. То ли заело, то ли на самом деле игрушка… Предохранитель! Со злости на себя Дима чуть себя по лбу не ударил. Скосил взгляд на пистолет, сдвинул большим пальцем рычажок и снова нажал на спуск, удивившись, насколько он тугой. Но выстрела и на этот раз не последовало — что-то металлически щелкнуло в пистолете — и все.

— Чуть не обосрался, — спокойно и с насмешкой сказал главарь, хватая Диму за грудки и притягивая к себе, — ну всё, лошара, ты допрыгался.

Затвор! Дима извернулся и начал свободной левой рукой дергать пистолет за верхнюю часть. Затвор поддался и, оцарапав кожу на костяшке указательного пальца правой руки, проскочил назад. Почти сразу же возле самого Диминого уха оглушительно грохнул выстрел, сверкнул язык пламени, что-то свистнуло и, почувствовав, что хват ослаб, Лукшин дернулся назад, прижался к стене и выставил пистолет перед собой, пытаясь держать на мушке всех троих гопников сразу.

— Опа, — сказал мордатый, — настоящий.

— Ха, — то ли хихикнул, то ли всхлипнул Дима.

— Не дергайся, — не проявляя и тени испуга, сообщил главарь, — мы уже уходим. Айда, пацаны.

Повернулся и зашагал в темноту. Двое подельников молча последовали за ним. Возле угла главарь остановился и обернулся к Диме.

— Ты лучше сейчас сам из него застрелись, — мрачно посоветовал он, — мы же тебя все равно найдем.

И канул в темноту. Дима выждал пару секунд, сделал шаг назад, еще один, отодвинулся за угол, потом повернулся и бросился бежать по тропинке, оскальзываясь и махая руками, чтобы сохранить равновесие. Пистолет он все так же держал в руке.

Добежал до своего подъезда, вертя головой из стороны в сторону, достал ключи и, попытки с пятой, попал магнитной таблеткой в нужную точку. Домофон запиликал. Дима приоткрыл дверь, ужом скользнул в подъезд, прижался спиной к стене и перевел дыхание. Ушел!

— Ай да я, — сказал Дима хрипло. Сглотнул, отдышался, прислушался к звукам за дверью. Похоже, действительно ушел. Лукшин улыбнулся, посмотрел на пистолет в своей руке и попытался засунуть его обратно в кобуру. Пистолет цеплялся за одежду, Диме пришлось расстегнуть и куртку, и пиджак — только после этого ему удалось (и то не без труда) засунуть оружие на свое место.

— Надо будет с одеждой что-нибудь сделать, — пробормотал он, застегиваясь, — и вообще — потренироваться. Ладно эти тормознутые такие оказались…

Отлепился от стены и неровной походкой пошагал к лифту. Колени подрагивали.

В квартире Дима скинул прямо на пол куртку с пиджаком и прошел к холодильнику — после такого стресса организм требовал чего-нибудь успокоительного. Вытащил одну из купленных вчера бутылок пива, открыл об угол стола и, в три долгих глотка, выпил. Вздохнул, закрыл глаза и прислушался к внутренним ощущениям. Улыбнулся, достал еще одну бутылку. Уже не спеша, открывашкой, открыл ее и пошел в комнату. Проходя по коридору мимо лежащей на полу одежды, зацепился взглядом за зеркало и остановился. Развернул плечи, выпрямился. Состроил очень мужественную физиономию, потом хмыкнул.

— Ну хорош, — сказал с сарказмом, — ну герой. Сбежал от гопников. Да перестрелять их всех надо было! Мир бы чище стал.

Вспомнил, как безуспешно давил на спусковой крючок, целясь в ненавистное лицо и возразил сам себе:

— И перестрелял бы, просто… так вышло. В следующий раз точно — ни одного не оставлю. В конце концов, я должен защищать свой мир от отморозков. Кто, если не я?

Еще раз хмыкнул и пошел к компьютеру. Включил, полез в интернет, почитал новости. Но успокоиться не получалось. Адреналин и пиво бурлили в крови, подогреваемые холодной тяжестью на левом боку, и требовали действий. «Может, выйти?», — подумал Лукшин отстраненно, — «поискать этих уродов. Уж лучше я их, чем они меня». Потом мысли его потекли в другом направлении, Дима достал телефон и набрал Машин номер. Поднес к уху. Несколько секунд в трубке звучали длинные гудки, потом что-то щелкнуло и гудки стали короткими.

— Не понял, — сказал Дима и набрал номер еще раз.

То же самое. После третьей неудачной попытки он нахмурился и отложил телефон. «То ли занята», — подумал он, «то ли что».

Набрал в аське: «Привет!». В статусной строке появилась надпись «Пользователь mariya пишет вам сообщение», повисела полминуты, затем сменилась на «Пользователь mariya удалил себя из вашего контакт-листа».

— Вот блин, — с досадой сказал Дима, — Обиделась, что ли? Ну и пожалуйста, между прочим. Между прочим, я сейчас при деньгах. И вполне могу… кстати, да! А чего такого? Кто мне запретит?

Взял лежащую на столе бесплатную газету, открыл на последней странице.

На этот раз трубку сняли сразу.

— Здравствуйте, — сказал приятный женский голос, — желаете отдохнуть?

— Э… да, — сказал Дима.

— Кого желаете?

— Ну, чтобы посимпатичнее, — Дима почему-то чувствовал себя очень неловко, — и не старую.

— На время? На ночь?

— Ну… давайте на час для начала.

— На два часа выйдет дешевле, — мягко сообщила собеседница, — час — две тысячи, два — три.

«Три-четыре-пять-шесть», — с ехидной усмешкой подумал Дима и отказался:

— Давайте на час.

— Хорошо. Сколько вас?

— Я один.

— Хорошо. Предлагаю вам Вику. Двадцать четыре года, брюнетка, рост сто шестьдесят восемь, вес пятьдесят пять. Русская. Традиционный секс, минет. Без анала. Презерватив обязателен. Устраивает?

Дима сглотнул.

— Устраивает.

— Вы уже пользовались нашими услугами?

— Вашими? Нет, — «и вообще еще ничьими не пользовался».

— Тогда диктуйте адрес. К вам зайдет наш человек, осмотрит квартиру, потом зайдет девушка.

— Солнцево, — начал Дима, — Улица Главмосстроя…

Задумался на мгновение, потом, повинуясь внезапному порыву, заявил:

— Знаете что, не буду я ничего заказывать. До свидания, — и быстро положил трубку.

— И вовсе я не струсил — сказал он своему отражению на черном экране «заснувшего» монитора, — просто неправильно так.

Пошевелил мышкой, открыл «Гугл», ввел «Юля» и задумался. Пожал плечами и ткнул кнопку «мне повезет». Не повезло — открылся сайт с заголовком «Значение имени Юля». Дима прочитал первый абзац, — «С необузданной фантазией, обидчивая и ранимая девочка», — усмехнулся («да уж, необузданней некуда»), потянулся закрыть окно, но зацепился взглядом за строчку «совместимость с парнем». Прокрутил чуть ниже и обнаружил свое имя в списке тех, кто не очень подходит для брака с Юлей. «Блин, бред-то какой», — рассердился Дима, закрывая окно, — «ну как можно такое прогнозировать только на основании имени? Ведь кто-то может поверить в эту ерунду, откажет человеку ни за что ни про что. Может, всю жизнь себе поломает…».

Допил бутылку, сходил за новой. Повесил в шкаф лежащую на полу одежду. Покрасовался перед зеркалом, потом снял кобуру и осторожно повесил ее на крючок у двери. Пошел в комнату, выгреб из карманов наличность. Пересчитал, порадовался, — «А жизнь то налаживается». Разделся до трусов (в квартире было жарко по причине недавно включенного отопления), и, в таком виде — бухнулся на кресло перед компьютером. Снова открыл Гугл. «А может, и не поломает. Может и наоборот. Если б мое имя было в списке тех, кто подходит для брака, небось, не стал бы возмущаться? Можно подумать, я на ней жениться собираюсь, ха-ха три раза».

Найти человека в Москве, зная только имя? Даже без фамилии? Нереально. Дима это понимал, но все же рылся в интернете битый час. Все-таки шансы у него были — он знал, что у Юли есть аккаунты в социальных сетях, и, пожалуй, она там популярна (тридцать пять тысяч френдов — это немало), он примерно знал, где она живет и знал, на чем ездит. Но — тщетно. Он просмотрел пару тысяч фотографий, несколько сотен блогов и страниц разных Юль, узнал много нового о марке «Мазерати», но так и не нашел ту, которую искал. В конце концов, он плюнул на это дело, и запустил игру — «хоть так развеюсь».

От выпитого пива клонило в сон и Дима уже начал клевать носом, но тут, с громким «О-оу» выскочило сообщение: «Привет». Дима протер глаза, посмотрел на неизвестный ник отправителя и напечатал: «Привет. Ты кто?». «Юля», — ответил собеседник. Дима недоверчиво посмотрел на экран и спросил «Какая Юля» — «Ну вот, дня не прошло, уже забыл. Эх, долюшка моя женская…» Дима заулыбался. «Ой, привет», — напечатал он, — «я же не знал, что это ты. Мало ли какая Юля мне пишет. А я тебя искал только что по всему инету… здорово, что ты мне сама написала. А откуда ты мою аську знаешь?». — «Я много чего знаю. Ты посылку получил?». Дима удивился «Какую посылку? Нет, не получал.» — «Точно? Посмотри на столе». Дима глянул на стол и обомлел — слева от клавиатуры стояла большая картонная коробка с надписью «DHL». Как он мог ее не заметить? Откуда она вообще тут появилась?! «ЧТО ЭТО?», — большими буквами написал он, — «Откуда?!!». — «Открой». Дима поскреб затылок, потом пожал плечами и, пробормотав — «надеюсь, не бомба?», — открыл. Посмотрел недоуменно внутри вытащил наружу футуристического вида устройство. Выглядело оно как нечто среднее между горнолыжными очками и прибором ночного видения. Только ни у того ни у другого не бывает проводов c USB-разъемами для подключения к компьютеру. Дима покрутил устройство в руках в поисках каких-либо надписей, объясняющих его назначение и происхождение, но не нашел. «Что это?» — повторил он свой вопрос. «Подключи и надень», — ответила Юля, — «это очки виртуальной реальности. Подарок от фирмы».

— Ого! — удивился Дима, — спасибо, конечно, вот только…

«А зачем?» — «Ты же хочешь меня увидеть?» — «Я вживую хочу…» — «Вживую-потом» и подмигивающий смайлик.

— Ну ладно, — сказал Дима, — потестим ваши прогрессивные технологии.

Воткнул свисающий провод в компьютер, надел очки, подтянул широкую резинку. Вначале было просто темно, потом перед глазами зарябил серый фон, быстро сменившийся простенькой картинкой какого-то пейзажа. Дима моргнул и осмотрелся. Техника была на уровне — очки отслеживали изменение своего положения и картинка перед глазами менялась в соответствии с тем, куда Дима поворачивал голову. Он читал раньше про такое — но еще ни разу не видел. Картинка, правда, подкачала — трава под ногами выглядела крайне неубедительно, холмы вокруг имели строго геометрические формы, а высящееся поблизости здание напоминало о компьютерных играх двадцатилетней давности.

— Халтура какая-то, — сказал недовольно Дима, — могли б к такой технике и модельки поприличнее состряпать. Покрутил головой, покивал — очки работали на совесть, меняя изображение мгновенно и без рывков; полностью ощутить эффект присутствия мешал только непроработанный пейзаж. В какой-то момент в поле зрения Димы попало его собственное тело и Дима аж сморщился под очками. Мало того, что его модель тоже не отличалась деталировкой, и он выглядел как человекоподобный робот с аэрографией. Так еще и эта самая аэрография изображала голое тело в одних лишь трусах в красную полоску. Дима присмотрелся и с удивлением отметил, что трусы, похоже, те же самые, которые на самом деле были надеты на нем. Если натянуть их на коробку для обуви, они, пожалуй, выглядели бы именно так. Видимо, очки каким-то образом еще сканировали пользователя и снимали текстуры для модели. «Черт», — сообразил Дима, — «надо одеться». Потянулся к очкам, чтобы снять их и с удивлением понял, что видит свою руку. Дима покрутил ладонью перед лицом — грубо слепленная из кубиков рука шевелилась в такт движениям его руки. «Вот это да!» — подумал Дима восхищенно, сжал-разжал пальцы, похлопал в ладоши, — «просто фантастика!». Очевидно, очки отслеживали не только свое положение в пространстве, но и движения рук пользователя и даже ног! — Дима посмотрел на свои босые ступни, пошевелил пальцами.

— Ну что ж вы над картинкой не поработали? — с тоской спросил Лукшин, — весь эффект насмарку!

— Некогда было, — ответил ему знакомый женский голос и Дима от неожиданности чуть не свалился. Повернулся и обомлел.

— Ну ты даешь, — сказал он и фыркнул. Юля была в модели не человека, а, по всей видимости, женщины-змеи. «Ламия», — всплыло в голове у Димы. Правда, качество модели было аналогичное — сужающийся вытянутой пирамидой хвост с рисунком чешуи, слепленный из параллелепипедов торс с текстурой обнаженного женского тела и фотография Юлиной головы, налепленная на изображающий голову куб.

— Клевые сиськи, — усмехнулся Дима, ткнув в два правильных кубика.

— На себя посмотри, — сказала Юля и улыбнулась.

— И текстуры-то динамические, — сказал Дима, глядя на ее улыбку, — про очки вообще молчу — техника на грани фантастики! Возможностей — океан. Но так все испортить реализацией, — он повел вокруг квадратной рукой.

— Задачи не стояло, — Юля обошла… нет, обползла стоящего Диму и с шуршанием направилась к высящемуся поблизости зданию.

— Идем, — бросила она через плечо.

— Погоди, — сказал Дима, — как я пойду-то? Я же на стуле сижу.

Ламия обернулась:

— Просто иди. Ходить разучился?

Дима сделал шаг, второй. Остановился, присел, пощупал землю. Земля оказалась плоской и холодной.

— Ничего не понимаю! — сказал он, — как это может быть? Я же в своей комнате перед столом сижу!

— Потом объясню, — Юля не остановилась, — поторопись, у меня мало времени.

Дима хмыкнул и, прислушиваясь к своим ощущениям, поспешил за ламией.

— А куда мы идем? И вообще, что это за место подразумевается?

— Чичен-Ица, — коротко отозвалась Юля.

— Чичен-Ица? Это в Америке что ли?

— Да, — Юля остановилась перед длинной лестницей, ведущей прямо на крышу пирамидоподобного здания, — нам туда, на самый верх. Скоро полдень.

Дима поискал на равномерно-голубом небе солнце, не нашел, помотал головой и поспешил за Юлей, которая уже поднималась по лестнице, споро переползая со ступеньки на ступеньку.

— Это типа игра такая что ли?

— Типа игра, — согласилась Юля.

— Понятно, — сказал Дима, хотя ни хрена ему не было понятно, — а ты тогда тут кто такая? Я-то, судя по всему, я сам, а ты? Тело это… татуировки на спине у тебя в реале нету. Да и хвоста тоже.

Юля шутку не поддержала, даже не улыбнулась.

— Я — давно умершая жрица давно забытой богини, — сказала она спокойно, — и хотя тело мое мертво уже тысячи лет, дух мой, получивший когда-то малую толику божественной силы, еще жив. Меня нет там, где ты есть, но там, где я есть, ты тоже есть.

— Э? — напряженно спросил Дима, — ты серьезно?

Юля повернула к нему квадратную голову и весело улыбнулась.

— А ты как думаешь?

— Уф, — выдохнул Дима, — просто все так необычно, я даже испугался немного. А что это за богиня была? Добрая?

— Богиня справедливости.

Они поднялись на последнюю ступеньку и оказались на небольшой — десять на десять — площадке, посреди которой возвышался параллелепипед, видимо долженствующий изображать большой камень с нарисованными на нем странными письменами и фигурами.

— Богиня смерти и рождения, — сказала Юля, подползая к камню, — войны и мира. Кары для нечестивых и награды для праведных. Богиня неотвратимости. Когда-то сотни людей ежедневно приходили к подножью этой пирамиды, вверяя свои жизни суду Судьбы.

— Ну, выходит, ты добрая богиня. То есть, не ты, а…

— Добрая? — Юля быстро повернулась к Диме, — добрая?

— Ну, справедливость, это же хорошее дело… разве нет?

— Справедливость у каждого своя, — сказала Юля, немало этим Диму озадачив — где-то он эту фразу недавно слышал и теперь пытался припомнить, где, — Свет может не быть Добром, как и Тьма может не быть Злом.

— Не понял, — сказал Дима, осторожно пятясь назад, к лестнице.

— Представь, что от летаргического сна восстал доблестнейший из рыцарей круглого стола. Сир Гелеот, более известный как Галахад. Не подобного ему ли ты себе представляешь, когда слышишь словосочетание «Воин Света»? Выбрался из холмов Друим Брега, отряхнулся, поправил меч, поцеловал ленту с цветами своей Прекрасной Дамы и пошел в сторону ближайшего города. Что он там увидит?

И главное, — ламия развернулась и, как-то умудряясь грациозно двигаться даже в таком теле, подползла вплотную к Диме, — главное: что он будет делать?

— Что тебе надо? — Дима уже подошел к самому краю платформы и раздумывал, что же делать — убежать или просто сорвать очки.

— Твое сердце, твою кровь, твою жизнь.

С этими словами она схватила Диму поперек тела, легко подняла его, одним рывком переместилась к прямоугольному камню и припечатала Диму к нему, пребольно приложив его затылком. Одной рукой она прижала его горло к холодному камню, другой полезла за спину и вытащила оттуда плоский длинный прямоугольник. Дима дернулся, понял, что не может пошевелить ногами, скосил глаза и увидел лежащий на ногах хвост женщины-змеи.

— Хватит! — сказал Дима, отгоняя подступающую панику, — мне больно! Черт! Мне не может быть больно, это же виртуальная реальность!

— Значит, — мягко сказала ламия, — это виртуальная боль. Нечего бояться.

— Нет! — заорал не на шутку испуганный Дима, — с меня хватит!

И сорвал очки.

И тут же зажмурился от яркого солнечного света, бьющего в глаза с раскаленного безоблачного неба.

— Что за…

Он приоткрыл глаза и увидел прямо перед собой прекрасное, но определенно нечеловеческое лицо с вертикальными зрачками глаз и острыми клыками, выглядывающими из-под полных чувственных губ. Увидел свои ноги, прижатые к камню мощным чешуйчатым хвостом, увидел занесенный над собой большой хищно изогнутый нож матово-черного цвета. Губы шевельнулись.

— Полдень — сказал незнакомый женский голос и острие ножа рванулось к Диминой груди.

— А-а-а! — заорал он, чувствуя, как острие ножа вспарывает кожу и проламывает кости. Холодный издевательский смех ответил ему, из последних сил он дернулся и… впечатался лбом в клавиатуру. Поднял голову, скривился от адской боли в затылке.

— Блин… приснилось, что ли?

Демонический хохот, однако же, не утихал. Дима приоткрыл один глаз и увидел на экране труп своего игрового героя и прыгающего на нем гориллоподобного монстра.

— М-мать, — сказал Дима, тыкая пальцем в кнопку выключения. Экран потух, замолкли вентиляторы, хохот тоже стих, — уф-ф, ну и бред. Приснится же такое… а, черт!

На краю стола лежала упавшая бутылка, из которой на пол вытекла уже приличная лужа. Выругавшись, Дима поставил ее на стол; морщась и держась за затылок, побрел к кровати.

— Спать, спать, — Дима упал на кровать, охнул — остро кольнуло сердце, — и выключил свет.

— Ой, хреново-то как, — пробормотал он, неловко ерзая и вытягивая из-под себя одеяло, — надо бросать пить… не, ну бред-то какой… но очки клёвые были…

Глава 5

Помня слова Вирджила про «последнее опоздание», Дима решил перестраховаться и вышел из дома почти на час раньше, чем требовалось. Если б он ездил на одном только метро, можно было бы не напрягаться. Но, когда речь заходит о маршрутках и о дорогах из заМКАДья в утренний час пик… здесь может случиться все, что угодно. Вообще, насколько Дима был наслышан, отмазка «в пробке стоял» прокатывала даже для самых строгих работодателей, если, конечно, не пользоваться ей слишком часто. Но еще суток не прошло, как Вирджил предупредил его и Дима чувствовал — опоздай он сегодня хоть на пять минут, это будет выглядеть форменным издевательством, пусть хоть даже по трижды уважительной причине.

Но ничего неожиданного не случилось — маршрутка пришла вовремя, влезть в нее удалось; пробка, разумеется, была, но двигалась довольно быстро. Так что к офису он пришел раньше даже больше, чем на час. Он опасался, что Вирджил еще не пришел, что Диму без него даже на территорию не пустят и придется ему битый час шарахаться по утренним улицам. Частично его предположения оправдались — Вирджила действительно еще не было. Но калитка распахнулась сразу, как Дима произнес свое имя в микрофон, а сидящая в холле бессменная «училка», сообщив, что «Вирджила еще нет», посмотрела на поскучневшее Димино лицо и добавила:

— Вы можете подождать в его кабинете.

Дима воспрял, благодарно кивнул и пошагал по лестнице. Кабинет действительно оказался открыт, Дима зашел, повесил куртку на вешалку, прошел к окну и принялся бездумно разглядывать припаркованные во дворе автомобили. Сфотографировать эту часть стоянки из окна — и вполне можно было бы выдать фото за кадр с какого-нибудь женевского автосалона. Дима вздохнул, поправил кобуру под пиджаком и принялся размышлять о вчерашнем дне и об отклоненном предложении Корвача. Сегодня ему уже казалось, что он совершил большую ошибку. Ну, повкалывал бы месяц, как проклятый. Зато, глядишь, к Новому Году стояла бы на этой стоянке и его машина. Если, конечно, Корвач не соврал. «Да наверняка если не соврал, так приврал», — сказал себе Дима уверенно, — «нашел, кому верить, он же просто уголовник. Тоже мне, психолог-консультант доморощенный. Ну, пригрозил бы он, что убьет меня, если я через месяц миллион баксов ему не принесу, и что? Откуда б я этот лимон взял? Не, правильно я сделал, что отказался». Но убедить себя удалось не до конца, вид стоянки стал Диму раздражать и он отвернулся от окна. Обшарил взглядом просторный кабинет, не увидел ничего интересного и задумался. Достал телефон — четверть девятого. Еще сорок пять минут (если Вирджил сам не опоздает) — и абсолютно нечем заняться. В холле хоть журналы какие-то лежали… Дима посмотрел на ящики стола и на стоящие вдоль стены шкафы. Наверняка в них можно было найти что-нибудь интересное, но Дима даже шага не сделал — даже если в кабинете и нет камер, все равно — вот появится Вирджил в самый неподходящий момент и что? Вряд ли там, в шкафах, найдется что-нибудь настолько интересное, что может оправдать возможную потерю работы с зарплатой в пять тысяч евро.

Но мысль о камере напомнила ему о других событиях вчерашнего дня и Дима, подумав немного, вышел из кабинета. Осторожно поднялся на третий этаж, пошел по безлюдному коридору, разглядывая таблички на дверях. Серверная оказалась в самом торце коридора. Дима некоторое время, колеблясь, постоял возле двери, потом нерешительно постучал. «Наверняка нет еще никого», — подумал он, — «да и вообще…». Но тут дверь распахнулась и на Диму хмуро глянул высокий худой парень.

— Вам кого?

— Мне бы… Володю, — помявшись, ответил Дима.

— Я Володя. По какому вопросу? Если насчет сети во втором корпусе, то я работаю над этим.

— Нет, — сказал Дима, — я — Антон…, — «Черт, как же у него фамилия… какая-то значительная такая… а, да», — Смыслов.

Лукшин напрягся. Сейчас спросит этот Володя: «и что?», а Дима и понятия не имел, что говорить дальше. Но Володя не спросил. Поморщился, бросил:

— Ща, подождите, — и закрыл дверь.

Ждать почти не пришлось, полминуты не прошло, как дверь снова открылась и Володя протянул Диме маленький серебристый предмет — флешку.

— Вы должны были месяц назад придти, — недовольно сказал Володя, глядя, как Дима прячет флешку во внутренний карман пиджака, — вдруг её б кто-нибудь у меня нашел?

Дима неопределенно пожал плечами и сказал:

— Спасибо.

— Не за что, — хмыкнул Володя и закрыл дверь.

Дима спустился на пролет, достал флешку и повертел ее в руке. Обычная флешка, у Димы у самого лежала дома почти такая же, отличающаяся только меньшим объемом. «Вечером посмотрю», — решил он, засовывая флешку в карман и отодвигая свое любопытство на задний план.

Вирджил появился буквально через минуту после того, как Дима зашел в кабинет и присел на антикварное кресло. Дима по этому поводу порадовался. Увидел бы Вирджил, что Дима шляется по офису, стал бы вопросы задавать. Пришлось бы врать, что в туалет. А врать ему Дима побаивался.

— Ну и как тебе вчерашний интересный человек? — поинтересовался Вирджил, вешая в шкаф пальто.

— Интересен, — усмехнулся Дима, — а можно вопрос?

— Разумеется, — всплеснул руками Вирджил.

— Вы же знали, какое предложение он мне собирается сделать, не так ли? А что было бы, если бы я согласился?

— Это два вопроса.

— Ну… да!

Вирджил хмыкнул.

— Не только знал, но и сам попросил. А что до второго вопроса… ты знаешь, что было бы, если бы у бабушки был …?

— Знаю, — хмуро сказал Дима, — она была бы дедушкой. И все-таки: вы предполагали что я соглашусь? Или что не соглашусь? И как бы Корвач из меня миллионера делал?

— Только не говори мне, что он тебе не объяснил, как он миллионеров делает, — недобро усмехнулся Вирджил, — я ничего не предполагал, я хотел, чтобы ты оказался в ситуации выбора. Выбора, который может все изменить… сколько раз ты собирался начать новую жизнь с понедельника?

Дима открыл рот, чтобы ответить: «О чем вы?», но передумал и сказал:

— Много, — и вздохнул.

— И что, получалось?

— Ну… вы же знаете.

— Знаю. А почему так, не думал?

— Мотивации серьезной не было, если верить вчерашнему психологу-рецидивисту.

Вирджил хихикнул.

— Верно. Но не только. Есть такое мудрое высказывание, еще древнекитайское, если не ошибаюсь: «Прошлого уже нет, будущего — еще нет. Реально только настоящее». Говоря проще, если ты хочешь что-то изменить, делай это в настоящем. Прямо сейчас, а не после дождичка в четверг.

Дима снова вздохнул.

— У меня еще один вопрос. Глобальный.

Дождался ответного кивка Вирджила и, волнуясь, продолжил:

— Еще до вчерашнего дня это… ну, то, что я тут делаю еще как-то было нормально… ну, то есть, подходило под то, что бывает с человеком, поступающим на новую работу. С натяжкой, но подходило. А сейчас… я смысла не понимаю, вот в чем проблема. Зачем мне эти лекции, эти встречи с интересными людьми? То есть, зачем мне — это еще можно придумать, но зачем — вам? Пистолет — это уже слишком. Так не бывает. Чтобы человеку на пятый день испытательного срока… зачем журналисту пистолет?

Дима встал и в волнении прошелся по комнате:

— А удостоверение? Если его в деньги перевести, это же не одна тысяча долларов получится, если его вообще купить реально. Да я с ним и с пистолетом за один вечер таких дел мог натворить, вы б потом год разгребали. Нет, ладно, будь я какой-нибудь известный журналист или писатель, вы бы могли рассчитывать, что вложенные усилия окупятся, когда я вас рекламировать стану. Но я же — никто! Нет… даже не так…

Дима остановился, покрутил перед собой пальцами правой руки, словно ловя в воздухе нужные слова.

— Если бы на пятом дне испытательного срока вы бы мне поручили издательством руководить… или сделали главредом газеты с миллионным тиражом, я бы растерялся. Я бы решил, что либо вы меня с кем-то перепутали, либо слишком сильно на меня рассчитываете. Но я бы вас понимал! А вы мне выдаете пистолет и удостоверение сотрудника ФСБ. А бандит с замашками психотерапевта предлагает, с помощью паяльника и утюга, за месяц сделать из меня миллионера. И этого — я не по-ни-ма-ю!

Вирджил хмыкнул, отодвинул от стола кресло и, со вздохом, опустился в него. Указал взглядом на стул, с которого недавно вскочил Дима.

— Сядь, не мельтеши.

Дима молча сел.

— Ты, наверное, забыл, о чем мы с тобой разговаривали в самый первый день. Нам нужен журналист. Но он должен быть не просто человеком, преданным нам душой и телом, он должен быть одним из нас. В недалеком будущем мы планируем запустить некоторые процессы в обществе, которые должны будут привести к значительным социальным и экономическим изменениям. Это не будет революция…, — Вирджил поморщился, — нет-нет. На этот раз мы собираемся избегать возможных потрясений всеми силами. И в то же время, это будет революция. Революция в умах, в сознании людей. И, как и при всякой революции, нам нужны будут ее певцы. Журналисты и писатели, поэты и актеры, музыканты и телеведущие. Это — тот мост по которому новые идеи будут проникать в головы людей. Один томик стихов Маяковского сделал для Октябрьской революции больше, чем все собрания сочинений Маркса-Энгельса-Ленина вместе взятые. Потому что цитируя именно Маяковского, а не Маркса, обычный рабочий шел в атаку против отлично вымуштрованных бойцов белой армии. Потому что делу революции простые, ясные и запоминающиеся Окна Роста помогли намного больше, чем труды теоретиков коммунизма. Я не принижаю значимости теории, она крайне важна. Но кто-то должен доносить ее до народа. Не голую теорию — её дух, её суть, её самость. Идею. И для этого человек должен быть в ней — в идее. Бесполезно предлагать большие деньги состоявшемуся писателю, предлагая ему работать на нас. Пусть даже он будет работать честно и от души — у него получится отличная, читаемая книга, может даже — шедевр. Но идеи революции она нести не будет. Обратясь к событиям начала прошлого века — сравни книги Гайдара и Горького с книгами Бунина и Алексея Толстого. Даже приняв революцию, не смогут ее воспевать люди, состоявшиеся в другой идее. Наоборот — при всем их старании, упадничеством и декадентством будет нести от их произведений. С одной стороны — Маяковский и Демьян Бедный, с другой стороны — Есенин и Блок. Даже «Двенадцать» Блока, при всей ее кажущейся приверженности новому социальному строю, скорее вредила ему, чем помогала. Потому что — точно передавая настрой автора, она заставляла задуматься — а что вообще происходит? То ли происходит? И туда ли они идут, двенадцать апостолов нового строя?

Вирджил замолчал. Диме же последнее услышанное предложение напомнило некоторые вопросы, которые он собирался задать еще три дня назад.

— Кстати, об апостолах. Я вот почитал в Интернете про катаров, — Дима заметил тень неудовольствия, промелькнувшую по лицу Вирджила и заторопился, пока его не перебили, — так там везде написано, что это — христианское учение. А я пока чего-то и близко не…

— Поэтому я и говорил, чтобы ты ничего не читал, — вздохнул Вирджил, — но, раз уж ты это сделал, отметил ли ты какие-нибудь различия между католической церковью и учением альбигойцев?

— Да, — Дима кивнул, — у катаров все как-то честнее устроено было. Без мракобесия, без инквизиции. Больше для людей, чем для церкви. Я, правда, читал немного, так что может это просто… впечатление такое?

— Нет, впечатление верное. Катары, они же — кафары, они же — новациане — очень древняя религия. Даже не столько религия, сколько мировоззрение. Сегодня под катарами подразумевается исключительно Альбигойская церковь — в сущности, католицизм, построенный на принципах катаров. Но это не так. Само движение совершенных христианством не являлось и не является. Видишь ли, тогда церковь была главной силой на планете. Соответственно, именно за реформацию церкви и взялись тогдашние катары. Сегодня главная движущая сила отнюдь не в церкви, поэтому смысла цепляться за нее немного. Сегодня мы собираемся изменить государственно-экономический аппарат.

— То есть, — спросил Дима, — революция?

— Думаешь, не надо?

— Не знаю, — пожал Дима плечами, — как бы хуже не стало. И что — опять в России? Или на горе всем буржуям — мировой пожар раздуете?

— Опять в России. Для начала.

— И за что ей такое счастье? Только не надо про бунтарскую русскую душу или про великое предназначение Великой Руси.

— Нет, — Вирджил усмехнулся, — ничего личного. Просто грех не воспользоваться результатами той, предыдущей революции. Идеи капитализма пока не сильно прижились в умах россиян. И можно попробовать подсадить на старые корни новый росток; привить, как прививают яблони. Но еще лет десять-двадцать — и будет поздно.

— Ладно. Пусть так. А почему вы решили, что я могу стать ее певцом?

Вирджил пожал плечами:

— Это не я так решил. Фактически, я даже не знаю, кто это решил. Но почему — примерно представляю Ты подходишь под критерии. Во-первых, ты еще не состоявшийся «певец». Во-вторых, в тебе есть — в совершенно зачаточном виде — то, что мы называем «крылатый язык» — способность производить вирусы сознания. И в-третьих, очевидно, кто-то (мне незнакомый) уверен, что у тебя есть шанс принять нашу идею.

— А-а, — сказал Дима негромко, — а если не приму? Все, революция останется без «певца»?

Вирджил ухмыльнулся и сказал с нарочито грузинским акцентом:

— Низамэнимых людэй нэ биваэт.

И, далее — нормальным голосом:

— Насколько я знаю, таких, как ты, сейчас в работе около двадцати человек. И это вроде как только первая партия.

— Вот как… — сказал Дима и задумался.

— Да, в тебя действительно вкладываются большие средства. Пусть на фоне ежегодного оборота нашей компании эти средства практически незаметны, для тебя они достаточно велики. Ты и в самом деле столько не стоишь. Но недостаточно ценен ты в рамках ныне действующей экономико-социальной модели. Для нас — ты достаточно ценен. И мы рассчитываем вернуть вложенные средства с дивидендами.

— А почему — так? Как я должен прочувствовать вашу «идею», если я не читаю книги по теме, а общаюсь с какими-то левыми людьми?

— Мог бы и сам догадаться. Впрочем, я сам виноват, со своим «принять идею». Видишь ли, принимать идею должны те, кто будет читать твои статьи. Или книги, не знаю. Но для этого ты должен быть не просто «принявшим идею», ты должен быть носителем этой идеи. Она должна сама зародиться в тебе, быть лично твоей, а не навязанной кем-то. К этому мы и стремимся. Точнее, стремлюсь я, а ты — теряешься в догадках.

— Уже лучше. А почему именно эти люди?

— В них наиболее ярко проявляются те человеческие черты, отношение к которым ныне господствующего строя коренным образом отличается от нашего к ним отношения.

— Не понял, — хлопнув глазами, сказал Дима.

— Потом поймешь, пока просто запомни. Логично предположить, что всякий строй выдвигает на свои вершины тех людей, к человеческим качествам которых благоволит. Спорить будешь?

Дима подумал, помотал головой.

— Нет. Звучит логично.

— Хорошо. Вчера ты отказался от предложения помочь тебе подняться на вершину. Сказал, что лучше сам. Наверное, ты знаешь, какие качества нужны для достижения успеха?

— Я не уверен, что знаю.

— И тем не менее?

— Их много, я думаю. И важны их сочетания. Можно быть умным и настойчивым, но трусливым. Или смелым, но глупым. И так, и так — не получится.

— Ладно, — Вирджил нахмурился, — тогда скажи, какие качества важнее всего? Имея которые, ты не сможешь не достичь успеха?

Дима думал на эту тему неоднократно, поэтому ответил быстро:

— Опыт и деньги. И не спрашивайте меня, как я их должен получить, если я еще неуспешен.

— Какая совершенная в своей нелепости мысль! То есть, ты полагаешь, что залогом успеха является успех?

— Ну… да. Эти два его составляющих.

— Вот задачка…, — Вирджил задумался, — о, есть! Опыт и деньги, говоришь? Собирайся, едем.

Схватил со стола трубку.

— Наташенька, у меня в десять встреча… перенеси ее, пожалуйста, на вечер… да, в пять годится. Спасибо

Положил трубку и пошел одеваться. Дима, вздохнув, потянулся за своей курткой.

Уже знакомой дорогой спустились в подземный гараж, сели в машину, выехали на улицу.

— И к кому мы сейчас едем? — сумрачно поинтересовался Лукшин. Он ожидал, что Вирджил либо отмолчится, либо скажет что-нибудь незначащее, типа «к очередному интересному человеку», но Вирджил ответил:

— К Василию Попкову. Слышал это имя?

— Не уверен, — Дима задумался, — упс! Это… «Росэнерго», что ли?

— Да, он самый. Что ты там только что говорил про гарантию успеха? Опыт и деньги, ты говорил? Человек, который, без блата и протекций, проделал путь от IT-специалиста до совета директоров… как думаешь, у него достаточно опыта?

Дима кивнул.

— Думаю, да.

— А можешь себе представить, сколько он денег зарабатывал?

— Много?

— Не то слово, — Вирджил хохотнул, — вспомни-ка, репортер ты наш, сколько с него шантажисты трясли за те фотки?

Лукшин напряг память.

— Э… пять миллионов, кажись?

— Да, пять миллионов долларов. Причем, он их заплатить собирался, и заплатил бы, если б у шантажистов от жадности крыша не съехала.

— Ну, нормально, — сказал Дима, — а что с ним стало-то? Как он из Росэнерго ушел, про него писать перестали. Я думал, он за границу свалил.

— Ну, из Росэнерго он не сам ушел, конечно. Ушли его. Первое время он ничего не делал — водными лыжами увлекся, по курортам мотался, роман писать начал и все такое. Потом банк в Москве открыл — «Антара-Банк», но не пошло у него дело. Тут я его, в принципе, не виню. Все-таки совсем другие масштабы, совсем другая специфика. Мне кажется, из Шумахера бы тоже не слишком пилот самолета получился. Так что с банком он прогорел и прогорел сильно — вогнал кучу денег в «серые фишки», где-то там поторопился, документов не успел собрать, на него контролеры наехали, клиенты начали вклады забирать, ну и покатилось.

Джип выехал к Варшавке и свернул налево — от центра. Дима удивленно поднял брови, — «не в центре… за городом живет, что ли?», — но промолчал. Вирджил продолжал:

— Где-то с годик он опять бездельничал, но потом деньги начали кончаться. Точнее, деньги у него кончились намного раньше, он в долг жил. Поначалу-то ему деньги охотно давали и много. Вот потом уже — не очень. А дома содержать надо? Надо. Жену кормить-одевать-по раутам выгуливать надо? А как же. Короче, устроился наш магнат на работу. Коммерческим директором в «СДС». Немаленькая фирма, нефтью занимается, филиалы по всей стране и в ближнем зарубежье парочка. До «Росэнерго» ей, конечно, далеко, но и не шарашкина контора какая-нибудь. На руки ему там тридцать тысяч в месяц положили… уж не рублей, понятно… как тебе зарплата?

— Впечатляет, — сказал Дима. Вирджил хмыкнул.

— За те три месяца, что Попков там проработал, на рабочем месте он появился ровно пять раз, из них три раза он приходил за деньгами.

— Во дает! — Дима удивленно посмотрел на Вирджила, — вообще оборзел, да? Да мне б такую зарплату…

— Так это ты. А Попков неоднократно говорил в узком кругу, что за такие деньги он согласен только приходить на работу за зарплатой. Что, собственно, и делал. Ему неоднократно намекали, что добром это не кончится, но — увы. Остался глух. Результат закономерный — ему указали на дверь.

Дима хмыкнул.

— Он еще в «Северсталь» устраивался, уже на десять тысяч, но там и месяца не проработал — зарплаты ему сразу мало показалось, он попытался собственного работодателя загринмейлить и был выгнан взашей. Пробовал вернуться в «СДС», уверял, что все понял и готов вкалывать, как лось, за прежние тридцать тысяч, но ему не поверили.

— Я б тоже не поверил, — сказал Дима, — а потом?

Обломившись с большой зарплатой, он опять попытался создать бизнес сам — некоторые деньги у него еще оставались. Набрал в лизинг техники, арендовал склады и запустил лоу-костовую транспортную компанию. Идею и структуру он продумал хорошо, так что дела у компании сразу пошли в гору. Вот только от руководства он полностью устранился. Поставил управлять наемников и только тем и занимался, что стриг с компании бабки, да так, что несколько раз чуть сам ее и не задушил. Закончилось все вполне закономерно — директорам надоело убирать дерьмо за жадным владельцем, они обанкротили компанию, быстренько перегнали активы в свою, свежесозданную, фирму и свалили, оставив Попкова у разбитого корыта с кучей долгов. Все дома ему пришлось продать, жена от него ушла, и остались у него только две квартиры — одна здесь, другая — в Питере, некоторое количество ценных бумаг — в основном, неликвиды, да пара гектаров земли под Тулой. Дальше интересно?

— Ага!

Диме и в самом деле было интересно — неожиданно он поймал себя на мысли, что историю восхождения Василия Попкова к вершинам он слушал бы с куда меньшим удовольствием, чем историю его падения.

— Потом все стало для нашего героя еще печальнее, — Вирджил повернул голову к Диме и подмигнул ему, — знаешь анекдот про черную полосу в жизни — и еще более черную? Так и у Попкова. Крупные компании его, после истории с «Северсталью», и на порог не пускали, а средние… Попков, он ведь не дурак, далеко не дурак. У него всегда все было просчитано на десять шагов вперед, он и думать не думал, что уже находится в тупиковой ситуации. Он полагал, что у него есть надежный тыл в виде всех средних и малых предприятий России, в любое из которых его, с его-то опытом, примут с распростертыми объятиями на любых условиях. Вот только он не подумал, что психология представителей среднего класса отличается от хорошо знакомой ему психологии «хозяев жизни». Понимаешь?

— Ага, — Дима широко улыбнулся, кивнул, — его не взяли!

— Именно! Первой его попыткой была сеть ресторанов здоровой пищи «Гринбург». Хотя сеть — это громко сказано — две точки в Москве, по окраинам, и две — в Подмосковье. Годовой оборот меньше его бывшей месячной зарплаты. Уровень — чуть выше плинтуса. Но выбрал Попков эти рестораны не случайно — он хорошо оценил и потенциал идеи, и низкую конкуренцию в этом сегменте. Так что решение было грамотным, и, встань он у руля в полную силу, мог бы и в самом деле за год поднять этот бизнес на всероссийский уровень — как он обещал владельцу «Гринбурга» на собеседовании. Ха! Хотелось бы мне посмотреть на лицо Попкова, когда он получил явный и недвусмысленный отказ.

Дима заулыбался — представлять это растерянное лицо совершенно незнакомого ему Василия Попкова было почему-то очень приятно. «Ох и свинская же штука — человек», — подумал он и тихонько засмеялся.

— Он сделал еще несколько попыток, но результат был тот же — осторожные, пуганые жизнью представители среднего класса однозначно предпочитали синицу в руке. Ну и тон разговора он во всех случаях выбирал однозначно неверный — не стоит постоянно намекать человеку, от которого что-то хочешь, что он перед тобой — ноль без палочки. Ему надо было направиться в какую-нибудь тонущую компанию, хозяину которой уже было бы нечего терять, но понял он это уже слишком поздно. Кредит, обеспеченный собственной квартирой, он к этому времени проел; плюс ему еще один геморрой добавился — он человека сбил. Не насмерть, но — по пьяни, так что доблестные наши гайцы пол-печени ему выклевали, а вторую половину он сам добил — запил.

Вирджил свернул с Варшавского шоссе, по ощущениям Димы, не доехав до МКАД с полкилометра.

— Видимо, спьяну он и решился на то, на что решаться надо было намного раньше, либо вообще об этом не думать — попытался продать кой-какую конфиденциальную информацию. Нетрудно догадаться, что в «Росэнерго» он много чего узнал такого, на что всегда найдется покупатель. Но продавать такую информацию — дело опасное, в чем Попкову тут же пришлось убедиться. И загремел он в больницу с множественными переломами и ушибами.

Покачиваясь на «лежачих полицейских», джип проехал пару кварталов, завернул во дворы и остановился. Дима огляделся — вокруг теснились друг к другу серые глыбы советских многоэтажек. Вирджил заглушил машину и полуобернулся к Диме.

— По выходу из больницы, нашего героя поджидал еще один сюрприз — в дверях его квартиры стояли другие замки. И вообще, была она уже не только не его, но даже — не его кредитора. Вот такая история. Как, ты все еще думаешь, что опыта и денег достаточно для процветания?

Дима пожал плечами.

— Видимо, недостаточно. Мне надо подумать, я пока еще не понял, что нужно добавить к опыту и деньгам, чего не было у Попкова. Кстати, что с ним дальше-то случилось? Я так понял, он еще не помер, раз мы к нему приехали?

Вирджил почесал пятерней.

— Из больницы он вышел три месяца назад. Это было дно. Тогда у Попкова оставалось только два варианта — либо сдохнуть, либо попытаться как-то выбраться обратно. Он выбрал второй. Ему удалось отстоять землю под Тулой, хотя банк настаивал на аресте всего имущества. Он обменял ее на квартиру в этом районе, бросил пить. Допускаю, что он бы и сам выкарабкался, хотя это еще вилкой в рюмке с водкой написано… А потом… потом я предложил ему работу.

Дима удивленно посмотрел на Вирджила. Тот поймал Димин взгляд и довольно ухмыльнулся.

— Я давно следил за ним. Плохо, когда человек с таким опытом и потенциалом заканчивает свои дни на привокзальной помойке. Впрочем, выбери он этот путь, никто бы ему мешать не стал, но он решил… впрочем, пусть он сам тебе рассказывает. Пошли.

Дима кивнул, вышел из машины и направился вслед за Вирджилом к ближайшей многоэтажке. Вирджил подошел к подъездной двери и начал нажимать кнопки домофона, но тут дверь внезапно распахнулась, выпустив наружу давно небритого мужчину в темном пальто и засаленной «пидорке». Вирджил, хмыкнув, поймал дверь и обернулся к Диме. Лукшин, кивнув, шагнул в сторону, пропуская вышедшего из двери, вот только тот, подойдя вплотную к Диме, вдруг остановился. Глянул на него пустым бессмысленным взглядом и сказал тихонько:

— Но, в кого бы он не превращался, он всегда делал себя больше остальных. Поэтому Гайавата нашел его, — хихикнул, отвернулся и, сутулясь, пошел куда-то в сторону неожиданно быстрым шагом. Вирджил проводил его нахмуренным взглядом.

— Чего он тебе говорил? — спросил он недовольно, когда Лукшин зашел внутрь подъезда.

— Чушь какую-то нес, — пожал плечами Дима, — пьяный, наверное.

И, только сказав это вслух, осознал смутно беспокоившую его странность — от прохожего не пахло. По крайней мере, не пахло так, как пахнет от пьяных.

— Или под кайфом, — пробормотал он, хмыкнул и поспешил за Вирджилом к лифту.

— Почему средний класс называется средним? — спросил Вирджил, заходя в лифт и нажимая кнопку.

— По уровню доходов. Низший, высший и средний.

— И что? Берем шкалу доходов в месяц — от нуля до ста тысяч долларов и делим на три части, так что ли? А то, что людей с доходом около нуля в очень много раз больше, чем людей с доходом сто тысяч, не имеет значения?

— Ну, — Дима пожал плечами, — так принято. Наверное, было бы логичнее, если б большинство населения было в среднем классе, а не в низшем, но… я не думаю, что это возможно.

Открылись двери лифта.

— И как это характеризует существующую систему? — спросил Вирджил, выходя — Как равновесную или как неравновесную?

— Ну… неравновесную, — Дима не понял, о чем спрашивает Вирджил, но слово «система» сразу навело его на мысль о прогулянной им лекции и он быстро ляпнул в ответ то, что показалось ему более логичным.

— Да. Настоящий средний класс, о важности которого столько треплются по всем СМИ, невозможен в условиях неравновесной системы. Поэтому…

Вирджил замолчал и остановился. Дима выглянул из-за его плеча. Шли они явно к двери в торце лестничной площадки, потому что она там была единственной. И она была приоткрыта.

— Не понял, — пробормотал Вирджил, полез за пазуху и вытащил пистолет. Был он меньше, чем Димин и поэтому совершенно потерялся в мясистой руке, ствол только чуть-чуть выглядывал из кулака и поэтому казалось, что у Вирджила в руках детская игрушка. Дима неслышно охнул и отступил на шаг.

— Василий, — негромко позвал Вирджил, — мы пришли.

Никто не ответил, и он осторожно толкнул дверь левой рукой, держа правую на уровне пояса. Дверь начала открываться, но ударилась обо что-то и отскочила обратно. Вирджил, нахмурившись, подошел к двери вплотную и медленно просунул голову в проем. Дима, полный недобрых предчувствий, не дыша, следил за ним. Но ничего страшного не случилось, Вирджил двигаясь все так же медленно, отодвинулся от двери, спрятал пистолет и посмотрел на Диму. Взгляд у него был очень задумчивый.

— Тот мужик на улице… что он тебе сказал?.

Дима заволновался.

— Я его плохо расслышал… а что случилось? Он — что…

— Сам посмотри, — Вирджил отодвинулся.

— Нет! — Дима замотал головой, — зачем мне это?

Посмотрел на скептическую ухмылку Вирджила, и, раздираемый противоположными чувствами, прошел к двери. Заглянул в проем. Обшарпанные обои на стенах, облезшая краска на полу. Приоткрытая дверь в санузел, сквозь которую видно покосившийся советский унитаз. Все это Дима увидел чуть позже, в первые мгновения он не мог оторвать взгляд от лежащего навзничь тела. Худой мужчина в теплом свитере и серых брюках лежал, вытянувшись, в прихожей и по его неловкой позе сразу становилось понятно — он мертв. Лежал он, запрокинув голову и устремив куда-то вдаль искаженное предсмертной мукой дряблое лицо. Дима с каким-то нездоровым любопытством разглядывал посиневшие босые ноги, скрюченные пальцы, темную лужу под затылком. Где-то хлопнула дверь и этот звук вывел Диму из ступора, он сглотнул, отвел взгляд и отошел от двери.

— Телефон, — сказал он, — надо позвонить… вызвать…

— Надо, — согласился Вирджил, он уже держал в руке сотовый, — но сначала вспомни, что тебе сказал тот мужик.

Дима задумался.

— Что кто-то нашел его. Сейчас… я помню, это из индийской… индейской мифологии… вот! Гайавата. Он сказал, что Гайавата нашел его.

Вирджил поскреб затылок, поднес к уху телефон.

— Семенов! — сказал он в трубку, — бери людей, езжай к Попкову. Куда, знаешь?… Да… Убит. Выстрелом в голову. Пистолет рядом лежит, вроде ТТ… Нет, ты что… И не собираюсь… Конечно. Давай, в темпе.

Дима удивился — он не заметил ни пистолета, ни того, что Попков убит пулей. Хотя он и не приглядывался, конечно. Он вообще обалдевший был — ему не каждый день на такие картины смотреть приходится. Вирджил, между тем, убрал телефон, подошел к двери и аккуратно прикрыл ее. Сумрачно глянул на Диму и рукой, одетой в замшевую перчатку, пару раз провел по ручке двери. «Ого», — подумал Дима, — «отпечатки стирает, похоже». Но спрашивать ничего не стал, разумеется.

— Пошли отсюда, — Вирджил ткнул кнопку и двери лифта со скрежетом открылись, — стуканет еще какая-нибудь бабка, приедут, повяжут. В принципе, ничего страшного, но время потеряем.

Дима молча вошел в лифт.

— Если кто спрашивать будет — где был, что видел — ничего не говори и сразу звони мне.

— А могут? Спрашивать? — «Ну, дела».

— Не должны. Но вдруг?

— Ясно, — Дима вздохнул, — кто его, как думаете?

Вирджил пожал плечами.

— С одной стороны, за свою жизнь он много кому дорогу перешел. С другой стороны — какой смысл убивать его сейчас? Три месяца назад это было бы много проще и безопасней. Единственный ответ — убийцы не столько хотели смерти Попкова, сколько опасались его возвращения к вершинам. И это наводит на размышления.

Молча вышли из подъезда. Вирджил брелком сигнализации открыл машину, кивнул Диме на пассажирское сиденье.

— Куда поедем? — спросил Дима, забираясь внутрь джипа.

— Обратно, — коротко бросил Вирджил.

Поехали. Вирджил, против обыкновения, молчал. Диме же наоборот, сидеть молча было тяжко — недавнее зрелище чересчур его взбудоражило и ему теперь хотелось выговориться — да просто поговорить, неважно о чем. И, поерзав пару кварталов, он решил начать разговор сам.

— Я понял, чего не хватало Попкову. Ему всего хватало. Наоборот — кое-что было лишнее: гордыня. И я начинаю понимать ваши слова насчет людей, в которых проявляются определенные человеческие черты. Смертные грехи на новый лад, да? И тогда вчерашняя встреча, видимо, является иллюстрацией к заповеди «не убий»?

Вирджил скривился, как от зубной боли.

— Я тебя умоляю, оставь свои обобщения, слушать тошно. Ни фига ты не понимаешь — это раз. А два — что, гордыня у Попкова появилась только когда его из «Росэнерго» выперли? Или она до этого ему не мешала? И вообще — помолчи, а. Не видишь, я думаю.

— Да легко, — пробормотал обиженный Дима, откидываясь на спинку сиденья. «Ну и пожалуйста», — подумал он, — «слушать ему тошно. Можно подумать, мне его слушать не тошно, особенно когда морали читать начинает. Поучает-поучает… Поучайте лучше ваших паучат».

Так, в гордом молчании, проехали весь обратный путь до офиса. Вирджил загнал машину в подземный гараж, вылез, подождал, пока Дима спрыгнет на пол и захлопнет дверцу; поставил на сигнализацию. В другой раз Дима бы наверняка спросил, — «А что мне сейчас делать?», но на этот раз не стал — сказано молчать, он будет молчать. Поэтому он молча зашел за Вирджилом в лифт, молча последовал за ним по коридору и вошел в кабинет.

— Посиди здесь, — буркнул Вирджил, снимая пальто и вешая его в шкаф, — сейчас приду.

И вышел. Его «сейчас» растянулось, однако же, на весьма продолжительный срок. Час, не меньше. «Надо было с явой телефон брать», — переживал Дима, по двадцатому разу проходя особо сложную гоночную трассу, — «надоели эти гонки, сил нет. Накачал бы всяких игр… а так… сколько можно?». Телефон свой Дима взял полтора года назад с первой зарплаты в «Первопечатнике», соблазнившись низкой ценой и массой всяких функций. То, что игр в нем было всего две, он недостатком не счел вообще — да зачем они нужны эти игры? Он даже не знал, сколько их было в его предыдущем телефоне. По злой иронии судьбы, уже на другой день он начал догадываться, зачем могут быть нужны игры — когда один из редакторов послал его на почту, отправить письмо автору в какую-то глухую провинцию. Отправлять письмо нужно было непременно заказным письмом, а заказные письма на почте принимались в то самое окошечко, куда следовало платить всякие коммунальные платежи. Если бы он знал заранее, сколько раз ему еще придется выстаивать эту очередь упертых теток бальзаковского возраста, готовых до второго пришествия грызться с усталой кассиршей из-за любой ерунды. Если бы он знал заранее, что каждый уровень обоих игр он скоро изучит до последнего пиксела!

— Тогда б я, конечно, другой телефон взял, — раздраженно пробормотал Дима, выключая осточертевшую игрушку и глядя на время. «Час уже почти!»

Хлопнула входная дверь и в кабинет вихрем… нет — скорее, селевым потоком — влетел Вирджил. Пронесся к столу, вытащил один из ящиков, и, наклонившись над ним, принялся перебирать лежащие в нем бумаги.

— Ты еще здесь? — спросил он негромко, не поднимая головы, и Дима не сразу понял, что вопрос обращен к нему.

— Вы же сами сказали, что «сейчас придете» — обиженно сказал Дима, — уже час почти…

Вирджил поднял голову.

— Сей час — означает — в этом часе. Какие проблемы? Но неважно. Можешь идти. Завтра к одиннадцати у общественной приемной нашей любимой правящей партии. Кстати, убийцу Попкова взяли.

— Быстро, — сказал Дима растерянным голосом. «Стоп-стоп, какой еще общественной приемной?»

— А он и не прятался, — Вирджил поднял голову и посмотрел Диме в глаза холодным пристальным взглядом, — алкоголик, в соседнем подъезде жил. Во всем признался. Да хоть бы и не признавался — на пистолете его отпечатки.

Дима мотнул головой. Что-то не так… общественная приемная… нет.

— Они не того взяли, — твердо сказал он, — от того — не пахло.

— А он больше не пьет. Уже неделю. Ему бог запретил.

— Кто?

— Бог, — сказал Вирджил, всем видом выражая недоумение Диминым вопросом. Словно нет ровным счетом ничего странного в том бог может повелеть алкоголику перестать пить и тот — послушается.

— Ясно. А Попкова убить ему тоже бог велел?

— В точку! — Вирджил улыбнулся и ткнул в Диму указательным пальцем, — а еще бог подсказал ему, где можно найти пистолет — в почтовом ящике.

— Понятно, — сказал Дима, хотя на самом деле ничего ему не было понятно.

— А мне вот — непонятно, — Вирджил вздохнул, — ладно, с алкашом этим все более-менее ясно, сейчас с ним специалисты работают, может, получится образ этого «бога» вытащить. Существуют, знаешь ли, методики психопрограммирования. И почему алкаш — тоже понятно: эти методики как-то применимы только к людям с поврежденной психикой. Вот только более ненадежного и дорогостоящего киллера представить себе сложно. Даже если допустить, что кому-то удалось найти дешевый и надежный способ, то почему Попков? Не понимаю.

Вирджил замолчал, уставившись отсутствующим взглядом в точку где-то под потолком (Дима даже глянул туда украдкой, чтобы убедиться что в этой точке ничего нет), потом встряхнулся, шмыгнул и посмотрел на Диму.

— Ну чего тебе еще? Я же сказал: свободен.

— А деньги?

— Ну ты хам, — восхитился Вирджил, — за что тебе деньги-то?

Ответ у Димы уже был.

— Когда мы обговаривали условия моего испытательного срока, вы говорили о пятистах евро каждый вечер. Заметьте, не за каждое выполненное задание, а просто — в конце каждого дня. И потом — это же не моя вина, что я сегодня ничего не сделал. Я был в вашем распоряжении, до сих пор остаюсь в нем и готов честно заработать свои пятьсот евро. Кстати, я уже недополучил подъемные за один день — помните, когда я вашу машину ремонтировал? Насчет того случая я не настаиваю, хотя…

— Вот ты как заговорил, — Вирджил посмотрел на него с недобрым прищуром, — а хотя хрен с тобой, — махнул рукой, достал из-за пазухи пачку купюр, отслюнявил бумажку и припечатал к столу, — на, держи и проваливай.

Дима подошел к столу, подобрал банкноту и сжал ее в кулаке.

— Спасибо. Так что, завтра в одиннадцать в общественной приемной…

— Да, да! Уйдешь ты уже наконец?

— До свидания, — Дима сдержал улыбку и выскользнул за дверь. В душе пели фанфары и настроение его взлетело в заоблачные высоты. «Ну я хорош», — восхищался собой Лукшин, — «молодец, отстоял себя. А то ишь — чуть мою пятихатку не зажал. А что — для него тоже, небось, деньги. Эх, жаль, что я насчет той сразу сдался. Наверняка он за нее уже отчитался, что мне отдал, а сам — зажилил.» Перескакивая через ступеньки, слетел на первый этаж, искренне улыбнулся в ответ на взгляд «училки» за стойкой (та фыркнула и уткнулась обратно в какой-то журнал) и выскочил на улицу.

Осмотрел стоянку, не признаваясь себе, что надеется увидеть красный спорткар. Тогда можно было бы ее и в ресторан пригласить. Да хоть в «Пушкинъ»… хотя ей, наверно, все эти «Пушкины» и «Турандоты» уже осточертели. Тогда… может предложить ей прогулку в карете по ночной Москве? (Писал однажды Дима в очередной выпуск «Ночного экспресса» проплаченную статью о какой-то фирме на Краснопресненской. Очень его тогда эта идея — романтической конной прогулки — вдохновила, вот только кататься ему было то не с кем, то не на что). Или…

Но красного «Мазерати» на стоянке не было, и все радужные видения лопнули, как мыльный пузырь. «По-моему», — сказал себе Дима рассудительно, — «ты дурью страдаешь. Рестораны, покатушки — это когда ты только обхаживаешь какую-нибудь цацу, пусть даже с обоим понятной целью. А тут — цель вроде как уже достигнута, так что лучше бы тебе что-нибудь другое придумать». И он решительно зашагал через стоянку, по пути запихав купюру в бумажник. Вид содержимого бумажника приятно грел душу.

Собак у ворот оказалось три. Они играли — рыча и негромко тявкая, две серые кувыркались на асфальте тротуара с третьей — крупной псиной серо-желтого цвета. Несмотря на то, что собаки ни разу не проявили к Диме агрессивности, он порадовался, что они бесятся на противоположном тротуаре и вплотную к ним проходить не придется. Он прошел мимо собак, демонстративно не обращая на них внимания и только открыв калитку, бросил взгляд на их веселую возню. И придержал калитку — третья собака была не собакой.

— Холодно же, — сказал Дима, — замерзнешь.

Собаки прекратили возню и отошли в стороны, а львенок перекатился со спины на живот, поднялся на непропорционально большие лапы и недобро глянул на Диму.

— Упс, — Лукшин поежился, — ниче-ниче, не обращайте внимания.

Вышел на улицу, плотно закрыв за собой калитку, и, посвистывая, пошел вдоль двухметрового забора. «Покушать бы надо», — подумал он, — «кстати, тут же…» Вид ресторана «Апрель» подействовал на него, как литр холодной воды на голову. Он моментально подобрался и даже быстро оглянулся по сторонам, почти уверенный, что увидит за каким-нибудь кустом прячущегося человека в камуфляже. Но никого и ничего подозрительного заметно не было, ехали машины, спешили по свои делам люди и Дима решился. «Если что, ксиву покажу», — подумал он и, перебежав улицу, толкнул стеклянную дверь ресторана. Заходя внутрь, скосил глаза на дверь туалета — ничего подозрительного. Зашел, повесил куртку и сделал заказ. С полминуты задумчиво поизучал меню в стоящей на столе пластиковой подставке, потом, словно спохватившись, встал и пошел в сторону двери. Зашел в туалет, не глядя в сторону унитаза, открыл кран, сполоснул руки и, вытирая их бумажным полотенцем, словно бы случайно, бросил взгляд в сторону. И похолодел. Поверх бачка на стену туалета был скотчем приклеен листок А4 с надписью «Слив не работает. При необходимости, воспользуйтесь, пожалуйста, ведром или сообщите официанту». Пластиковое ведро стояло рядом. Несмотря на мороз, продравший кожу, Дима не смог не усмехнуться при виде этой надписи. Хмыкнул, выкинул полотенце и вышел из туалета. В ресторане сидело четыре человека, ни один из них не был похож на оперативника, но Дима не обольщался. «Если я сейчас уйду», — подумал он, — «это будет выглядеть подозрительно. Придется кушать».

С трудом скрывая нетерпение, Дима дождался своего заказа и принялся быстро его уплетать, почти не чувствуя вкуса. Трое из четырех сидевших расплатились и ушли, зашла опрятно одетая старушка и молодая пара. Только один — мужчина в коричневом плаще — продолжал упрямо сидеть за чашкой чая. «Вот он», — уверенно подумал Дима, но в этот момент мужчина в плаще поднял голову, осмотрел зал (Дима сделал вид, что увлеченно рассматривает содержимое тарелки) и, негромким «счет, пожалуйста», подозвал официанта. Дождался счета, сунул в кожаную корочку пятисотрублевую купюру, и, подобрав со стула портфель, ушел. Дима проводил его недоуменным взглядом. «Это как же», — удивился он, — «всем по фиг, что в бачке гранаты лежат? Видимо, они все же на улице дежурят. Вот выйду я с пакетом, тут они и набегут.» И, слегка успокоившись, Дима допил чай и кивнул официанту.

— Счет? — спросил тот с конца зала.

Дима кивнул еще раз. Рассчитался, дождался сдачи, оставил положенные чаевые и пошел к двери, на ходу одевая куртку. Перед выходом задержался и, повинуясь непонятному порыву, шагнул в туалет. Закрыл щеколду. «Ну», — сказал себе, — «за бачок-то заглянуть преступлением не является?». Подошел к унитазу «А если они камеру поставили?». Заколебался, но любопытство победило. «Если что, удостоверение покажу», — решил он и заглянул за бачок. Зубочистка была на месте. «Вот те раз… а может…?». Дима нажал на кнопку слива, но ее явно что-то удерживало. Что-то довольно мягкое, вроде полиэтилена. Дима хмыкнул и принялся отвинчивать кнопку. Пакет был на месте, только (как Дима и предполагал) немного сполз и край его попал внутрь механизма слива. «Либо сейчас, либо когда я выходить буду», — подумал Лукшин и вытянул пакет из бачка.

Ничего не случилось.

Дима подождал немного, держа пакет над бачком и сливая из него воду, потом открыл и заглянул внутрь. Гранаты лежали внутри, выглядели так же, как вчера утром и Дима расслабился. «Хотя, может на муляжи заменили», подумал он, вытирая каждую гранату бумажными полотенцами и засовывая их обратно в пакет, — «я-то точно не отличу».

Первое время после выхода он еще ожидал что вот-вот сейчас идущие вокруг люди вдруг набросятся на него, вытаскивая пистолеты и с криками, — «стоять, руки за голову!» — повалят на землю. Но — обошлось. Спускаясь в метро, Дима успокоился совершенно. «Сюда бы уж точно не пустили. Значит — не нашли.»

Почему он так и не бросил пакет в реку, как собирался, он и сам не понял. Сначала все собирался выйти на Воробьевых горах, а потом как-то задумался и опомнился уже на Юго-Западной. Можно было, конечно, сесть на обратный поезд, но на перроне лениво паслось необычно много ППС-ников и Дима позволил людской толпе увлечь себя на поверхность. «Докопаются еще», — подумал он, — «вдруг их удостоверение не убедит, полезут в пакет и… ну его нафиг». Выйдя наружу, спускаться обратно уже точно было ни к чему. И Дима побрел к остановке «своей» маршрутки.

Дома высыпал на стол все еще влажные рубчатые шарики, вынул пакет с взрывателями. Спросил задумчиво, обращаясь к гранатам.

— Ну и что же мне с вами делать?

Гранаты, ясное дело, промолчали. Дима вздохнул и принялся разворачивать пакет поменьше. И чем сильнее он его разворачивал, тем больше недоумевал. Достал один из «взрывателей» и принялся недоуменно крутить его в руке. С одной стороны непонятного предмета был короткий стерженек с резьбой у основания, похоже, действительно подходящий к отверстию в гранате. А вот с другой стороны не было ни ручки, ни положенного кольца. Зато был небольшой поворотный циферблат с маленькой красной собачкой сбоку. Циферблат был размечен цифрами от «1» до «20», большая стрелка указывала на «20». Все еще недоумевая, Дима нажал на собачку. Негромкое тиканье, которое начал издавать предмет, напугало его так, что он чуть не выкинул непонятную штуковину в окно прямо через двойные стекла. Но опомнился, посмотрел на циферблат и аккуратно вернул собачку на прежнее место. Тиканье стихло.

— Ага, — сказал, начавший понимать, Дима. Присмотрелся. Стрелка все так же указывала на «20», только чуть-чуть сдвинулась в сторону уменьшения. И еще — под циферблатом Дима увидел не замеченную ранее надпись: «min.».

— Ага, — повторил он. Все-таки взрыватели, только с таймером. Неплохо. Можно подложить куда-нибудь, а потом не бежать сломя голову, а спокойно ушагать подальше — типа, ты тут ни при чем. На секунду в Диме проснулась законопослушность и потребовала немедленно сдать общественно опасных студентов, которые явно готовили что-то нехорошее, может даже — теракт. Но Дима только отмахнулся — ага, щаз. Те студенты небось давно пропажу обнаружили и ко всему приготовились. Вот если только Вирджилу отдать… Но подумав, Дима отказался и от этой мысли — Вирджилу явно общаться с представителями власти было тоже не с руки, — взять вон хоть утреннюю историю. Ну, гранаты заберет — и все. Уж лучше пусть лежат. Так-то вещь небесполезная, попадись они Диме раньше, он бы уж им нашел применение — в «Спортидж» главреда подкинул бы, например. А нефиг людей в день рождения увольнять.

Дима поморщился от застарелой боли воспоминаний, сложил взрыватели с гранатами обратно в пакет и закинул его в самую глубину антресолей. И перестал о них думать — пусть лежат, надо будет — вспомнит. Разделся, выгреб карманы. Бумажник, паспорт, удостоверение (не удержался, заглянул в него и полюбовался собственной фотографией), а это что? Опа. На ладони лежала серебристая флешка. Дима недовольно скривился: надо отвезти, раз уж забрал. И че он ее сразу не завез, пока в центре был? Теперь опять через всю Москву тащиться. Хотя… можно и завтра. Да и посмотреть бы надо, что там. Дима положил флешку на стол и полез дальше по карманам. А где же телефон? Дима еще раз обхлопал карманы, залез в шкаф, посмотрел в куртке. Даже в кобуру заглянул. Тщетно. «Ну вот, потерял», — сначала Дима не очень расстроился этому обстоятельству: давно пора было поменять, но как-то повода не было. Но потом вспомнил и похолодел, — «Вирджил! А если он завтра не придет к этой… общественной приемной? Лучше, конечно, чтобы пришел. И чтобы ему не пришло в голову сегодня мне позвонить. Иначе — пора искать другую работу.» На всякий случай Дима попробовал получить телефон Вирджила другим способом — поискал в старой базе сотовых (как и ожидал — не нашел), позвонил в приемную «Форес Дарк» и попытался выяснить телефон у секретарши. Но та на его уговоры не поддавалась, на все Димины попытки отвечая: «мы по телефону такую информацию не предоставляем».

В конце концов Дима плюнул, отсчитал из пачки тысячерублевок десять купюр, поколебался, подумал, — «Вот выгонит он тебя завтра, будешь жалеть что не купил самый дешевый за две тысячи», но все же добавил еще десять. Обозвал сам себя «понтовщиком», быстро оделся и уже собирался выскочить на улицу, как взгляд его упал на флешку. Отчего-то легонько кольнуло сердце и Дима, поморщившись, взял ее и сунул в карман. «Не буду смотреть», — подумал он, — «знать ничего не хочу, пусть сами разбираются и меня не впутывают».

Решил сначала заехать к Антону и отдать флешку. Да и просто хотелось проведать знакомых, посмотреть, как у них дела, а то и склонить к походу в какой-нибудь бар — раз уж у него выдался свободный день, что бы не провести его в удовольствие? Да и деньги имелись. Настроение снова поднялось и Дима легкой походкой пошел к остановке.

В университете его ждал сюрприз. Он, конечно, был здесь всего один раз, но на память никогда не жаловался, да там и запоминать было нечего — коридор вправо, пролет вниз. На всякий случай он прошелся по всему первому этажу, спускаясь к каждому полуподвалу. Попадалось много чего, одно «ООО „Фу и фа“» чего стоило, но искомой вывески он так нигде и не нашел. В полной растерянности подошел к вахтерше и спросил:

— Тут у вас редакция газеты «Бульварная звезда» была.

Вахтерша коротко глянула на него поверх очков:

— Съехали оне. И то ладно. А то мусору от них на весь этаж — а кто убираться будет? Нечего!

— А куда? — неприятно удивился Дима.

— Не сказали.

Дима поджал губы, задумался, потом негромко сказал проникновенным голосом:

— Понимаете, один из них у меня денег занимал, а я телефон потерял. Теперь найти его не могу. И отсюда они съехали.

Вахтерша промолчала, но в ее глазах Диме почудился огонек интереса и он продолжил:

— Как бы узнать, куда они съехали? А то до зарплаты еще долго…

Вахтерша пожевала губами:

— Много заняли-то?

— Пять тысяч. Может, кому и немного… но мне, — Дима развел руками.

Вахтерша вздохнула и сказала вполне участливым тоном:

— Сказать-то оне мне ничего не сказали, но тут у меня, — вытащила из-под пухлую тетрадь, — телефоны записаны, куда звонить, когда сигнализация сработает. Вота, смотри.

Дима посмотрел и увидел зачеркнутую надпись «Бульварная звезда» и городской телефон рядом с ним.

— Спасибо огромное, — сказал он, — вот только… телефон-то я потерял… можно мне от вас позвонить?

— Ишь, чего удумал? — возмутилась вахтерша, но подумав немного, слезла со стула, — ладно, чего уж. Заходь.

— Спасибо, я быстро, — Дима прошмыгнул в вахтерскую будку и схватил трубку допотопного телефона с дисковым номеронабирателем.

— Через девятку, — недовольно сказала вахтерша, — телефон он потерял, ишь ты!

Дима, набирая номер, кивнул и согласно улыбнулся. Чем-то номер показался ему знакомым, но только услышав в трубке ленивое «Алло», понял — городской Антона. Он что, дома сидит?

— Это я, Дима Лукшин, — сказал он.

— Кто? — голос перестал быть ленивым, наоборот, стал собранным и настороженным, — ты чего звонишь?

— Так… у меня это… слушай, я тут с вахты звоню, давай я к тебе домой поеду, если ты дома. Ты там же живешь?

Тишина в трубке длилась так долго, что Дима уже испугался, что случился обрыв на линии. Но потом послышался вздох и Антон сказал мрачно:

— Ну, приезжай уж, — и повесил трубку.

Дима еще раз поблагодарил вахтершу, вышел из университета и направился к метро. Обдумал недавний разговор. «Че-то он нерадостный какой-то. Может, их мои работодатели уже прищучили? И накрылась их звезда… сама собою». Дима ухмыльнулся и спустился в переход. Ехать надо было до девятьсот пятого года, потом еще остановка на троллейбусе и Дима затосковал. «Плакал мой выходной», — подумал он грустно, — «хоть Машке позвонить, что ли? Может, уже перестала дуться?». Полез в карман, вспомнил про телефон и совсем расстроился, — «Ну вот, еще и ее телефон. Собирался же вчера СМСками прощения просить, а теперь… эх, чего уж там. Ладно хоть Юлиного номера там не было, а то бы совсем обидно было»

Антон выглядел под стать своему голосу — взлохмаченная шевелюра, серое, осунувшееся лицо. Он быстро затащил Диму в квартиру, выглянул наружу, осмотрелся и закрыл дверь.

— Ну, давай, что там у тебя, — хмуро сказал он.

— Вот, — Дима вынул флешку, — я зашел, как ты сказал — к Володе, сказал, что я — ты, он мне и дал.

Антон что-то пробурчал, взлохматил пятерней шевелюру и взял флешку вроде даже как-то с неохотой.

— Сам смотрел?

Дима отрицательно помотал головой.

— А че так?

— Ну, как-то…

— Понятно, — Антон помялся, — ладно, спасибо, что принес. С меня причитается… как-нибудь.

Дима удивился. «Это что же, он меня выгоняет, что ли?»

— Как у вас дела-то?

— Нормально, — пожал плечами Антон, — дела.

— А то я смотрю, вы оттуда съехали…

— Ну да. В другое место, там удобнее. Сейчас там Андреич какие-то вопросы улаживает, ну а мы отдыхаем.

Антон явно не хотел поддерживать разговор и Дима, недоумевая, предложил:

— Ну ладно, пойду что ли я?

Антон явно обрадовался:

— Ну, давай. Заходи как-нибудь, посидим, пивка попьем, — глянул в глазок, потом распахнул дверь и встал рядом.

— Ну, пока, — Дима неуверенно вышел в подъезд.

— Ага, счастливо, — хлопок закрывающейся двери и лязганье замков.

«Не вовремя я что-ли?» — пренеприятный осадок остался у Димы после этой короткой беседы. Антон явно тяготился его обществом, причем даже скрывать это не пытался. А ведь это с ним Дима два года проработал вместе, выпил в его компании не один декалитр горячительных напитков и когда-то считал его хорошим другом. «Или все ж прав я был, насчет того, что им моя фирма по шапке настучала? Тогда понятно, чего он крысится… но все равно как-то… мог бы объяснить, я б понял. Ладно, пойду шопингом стресс снимать.» И полный раздраженного недоумения, Дима вышел из дома. Прошел к улице. Огляделся, прикидывая где тут ближайший более-менее приличный магазин и вдруг понял, что места ему знакомы. У Антона ему приходилось бывать и раньше, но казалось ему, что на этой улице он был совсем недавно. Так они же с Юлей тут ехали! Ну точно! Вон тот поворот, где она чуть автобус насквозь не протаранила. Тут еще пару кварталов, вроде, а потом во дворы… а вдруг она дома? «Ну, мне все равно делать нечего», — подумал Дима как бы равнодушно, — «что б не заглянуть? Правда, что-то мне сегодня не везет, так что не факт, ну да тут недалеко.» И он пошел вдоль улицы. Пару раз по дороге попадались салоны сотовой связи, но сейчас Диме было не до них. Да и вообще — если Юля дома, то деньги могут пригодиться на что-нибудь другое.

Искомый двор он нашел быстро, почти с первой попытки. Сначала только прошел было прямо, но потом сразу перестал узнавать окрестности и вспомнил, что они на предыдущем повороте свернули налево. Вернулся, прошел квартал и уперся в высокие кованые ворота. Слева от них была и калитка с домофоном.

Дима глянул в просвет сбоку от ворот и разглядел яркое красное пятно среди деревьев. Дома! Дима сразу повеселел и принялся размышлять, как же с ней связаться. Домофон был странным, с рядом дополнительных кнопок слева от основной клавиатуры. Похоже, тут не только квартиру, но и дом надо было набрать. А он, вот беда, и номера квартиры-то не запомнил. Дима заозирался, высматривая какую-нибудь кнопку для вызова консьержа, но тут его внимание привлек знакомый женский голос.

— Ты так просто и уйдешь? — спросил этот голос и Дима, затрепетав, прильнул к просвету.

— Я еще вернусь, — спокойно ответил мужской голос. Его обладателя Дима видел — импозантный седеющий мужчина стоял метрах в пяти от ворот рядом с углом дома и лицо его было обращено к кому-то за углом.

— Ты всегда так говоришь, — кокетливо сказал женский голос и Дима опять вздрогнул. Это определенно был Юлин голос, но Дима не хотел в это верить. «Блин», — попытался он себя урезонить, — «она же тебе сама все рассказала! И почему это она не должна с кем-нибудь…» Но тут мужчина обернулся и Дима его узнал — это был тот самый Барон из галереи Нуар. Александр Барон, которого Вирджил назвал членом совета директоров. Дима враз ощутил всю свою никчемность по сравнению с человеком такого уровня и чуть не застонал от охватившего его ощущения безнадежности. «А говорила, что нет у нее папика», — с тоской подумал он, — «а это ж кто тогда?». Еще оставался шанс, что разговаривает с ним вовсе не Юля, а какая-нибудь женщина с похожим голосом, но шанс этот тут же рассыпался. Барон сделал шаг в сторону и в этот момент Юля вышла из-за угла, в два легких шага подлетела к Барону и обхватила его за плечи.

— Ну Юленька, — сказал тот укоряющим тоном.

— Все-все, — Юля засмеялась, легонько куснула Барона за ухо и упорхнула в сторону своего подъезда. Барон задумчиво потеребил ухо, провожая ее взглядом, потом повернулся и продолжил свой путь, а Дима так и остался стоять за воротами, совершенно опустошенный. Он даже еле успел сообразить, что означает приближающееся рычание за воротами, отскочить в сторону и принять праздный вид.

Ворота распахнулись, выпустив наружу автомобиль. Дима успел заметить классический профиль Барона, потом машина, с непривычной для таких узких улиц скоростью, скрылась за поворотом. «Тоже… гонщик», — подумал Дима недовольно. Машина Барона его, впрочем, удивила. Во-первых, это был пикап, а во-вторых, «Форд». Как бы, двойная непрезентабельность. Не на такой машине должен ездить человек уровня Барона. Правда, выглядел этот внедорожник довольно необычно, да и двигателем рычал уж очень агрессивно, но все равно — это был «Форд» и это был пикап. А уж до утробного рычания «Мазерати» ему было — как мяуканью котенка до голоса льва. «Шифруется, наверно», — подумал Дима, — «хотя… какое мое дело», вздохнул и пошел прочь из двора. Конечно, Юля была дома, и уж сейчас-то — наверняка одна, но встречаться с ней Диме расхотелось. «Ежу ясно, он не просто клиент», — подумал он грустно, — «просто клиентов так не провожают. Что я ей — так, поразвлекаться. На этом… Бароне, небось так не попрыгаешь, вот она меня и… того. М-да. Неприглядная картинка получается. И главное — никаких шансов. Ну кто я против него?». Дима поник и побрел в направлении ближайшей станции метро. Настроения покупать мобильник уже не было.

Глава 6

— Ты пойми, — убедительно говорил Диме Барон, — мы же не в либеральной Европе. Это у них гей может быть хоть министром, хоть генералом. У нас же человек с нетрадиционной сексуальной ориентацией может добиться успеха только ка попсовик или футбольный судья.

Они шли по подвалу галереи «Нуар» и почему-то этот факт Диму ничуть не удивлял. По стенам тут так же висели картины — сплошь репродукции известных картин Рембрандта, Пикассо, Микеланджело, Матисса и прочих гениев кисти и краски.

— В нашей стране деловому человеку быть геем стоит слишком дорого. Сложно мириться с негативным отношением партнеров, отлично зная, в какую сумму оно мне обходится. Вот и приходится — либо идти поперек своей природы, либо маскироваться. Ты меня понимаешь?

— Конечно понимаю, — Дима был сама толерантность, — непросто вам приходится.

— Не то слово! Вот и приходится мне изображать из себя записного донжуана, целоваться с женщинами на виду у всех, таскать в карманах стринги и бикини, рисовать себе пятна помадой и прочая и прочая. Ты не представляешь, как мне это опостылело! Вот если бы тебе пришлось в целях маскировки целоваться с мужчинами?

Дима содрогнулся.

— Ужас, — «так значит и с Юлей он не того…», — ликовал Дима, — «так это же просто здорово», — я могу для вас что-нибудь сделать?

— Конечно, — Барон величаво кивнул, — понимаешь, для моего имиджа намного лучше, если я буду крутить амуры с замужними женщинами. Ты ведь уже познакомился с нашей сотрудницей — Сиюковой Юлией? Так вот, у меня с ней есть определенная договоренность, но — она не замужем. Вот если бы ты…

— Да? — подбодрил его Дима, широко улыбаясь.

Барон замялся, видно было, что он чувствует себя неловко. Дима отвел взгляд и вдруг наткнулся взором на ту самую картину, к которой Барон подводил его в день знакомства — вороны.

— О! — сказал он, остановившись, — а я только сейчас заметил, куда они смотрят! Ого! А небо-то…

— Лучше поздно, чем никогда, — Барон улыбнулся, — молодец!

— Кстати, зачем здесь эти копии? — Дима повел рукой вдоль бесконечного коридора.

— Не зачем, а отчего, — Барон достал из кармашка часы, откинул крышку циферблата, кивнул, — От разрушения. Это не копии, это оригиналы.

— Оригиналы?! — поразился Дима, — но…

Мелко задрожала земля под ногами, с потолка посыпалась каменная крошка.

— Час икс, — сказал Барон, убирая часы, — Вирджил же говорил тебе про революцию? Началось.

— Что началось?

— Революция духа. Сейчас там, — Барон ткнул рукой вверх, — рвутся атомные бомбы. Весь ядерный арсенал земной цивилизации. Не думаю, что выживет кто-то из оставшихся на поверхности.

— Что?!?

— Ты забыл строки бессмертной песни? Пункт первый — разрушаем старый мир до основания.

— Но… но Вирджил говорил, что никаких войн не будет…

— Не будет, — Барон кивнул, — воевать будет некому. Оставшиеся в живых будут слишком заняты выживанием, чтобы драться друг с другом.

Вдруг в подвале погас свет. Через секунду тишину пронзил прерывистый звук сирены и где-то за углом замигала красная лампочка. Дима повернулся к замершему в сполохах красного света Барону.

— Что это?

— Утечка, — он достал из кармана телефон и поднес к уху. «Сотовый?», — удивился Дима, — «как он может работать?»

— Где твой пистолет? — вдруг громко спросил появившийся, непонятно откуда, Вирджил, — боец, твое оружие должно быть всегда с тобой!

Барон счистил с лица полужидкую маску и оказался Валерием Изотовым — главредом «Первопечатника».

— Думаешь, я про тебя забыл? — спросил он оторопевшего Диму, — даже не надейся.

Сирена продолжала надрываться, причем между ее пронзительными сигналами звучало нарастающее дребезжание. Потом сирена затихла, а дребезжание — осталось. Дима застонал и, не открывая глаз, принялся шарить руками по постели. Сотовый, однако же, не находился. Дима разлепил глаза, огляделся в поисках светящихся кнопок телефона и только потом сообразил, что в спальне царит тишина. Еще через пару секунд он вспомнил, что телефон потерял вчера и, соответственно, если будильник на нем и звонит, то Дима его слышать никак не может.

— Твою мать, — сказал Лукшин, садясь на кровати, — ну и хрень мне снится в последнее время. Кстати…

Дима напрягся, пытаясь припомнить подробности сна. Что-то в нем казалось сейчас очень важным. Но что?

— Может, он и в самом деле гей? …да ну, не то… а, вот! Картина!

Как назло, крутилась в голове всякая муть про взаимосвязь снов и подсознания, про таблицу Менделеева, приснившуюся ее автору, про симфонии какого-то там композитора. А вот подробности сна не вспоминались. «Надо будет еще раз на этих воронов взглянуть», — решил Дима, бросив бесплодные попытки, — «что-то там я в небе усмотрел вроде… Кстати, сколько время? Не пора ли уже мне… хотя нет, темень-то какая…». Но все же встал и побрел к компьютеру — часов у него не было и с пропажей телефона экран компьютера стал единственным местом в доме, где можно было узнать текущее время.

«06:33» — значилось в углу экрана и Дима нехотя принялся одеваться. Лечь обратно — без будильника запросто можно проспать. В принципе, он скачал вчера и установил на компьютер первую попавшуюся бесплатную программу «Будильник». Но вдруг не сработает? Выходить было еще слишком рано и Дима, зевая, уселся перед компьютером. Пару минут погипнотизировал экран, запустил браузер, подумал, закрыл. В интернет не хотелось. Выделил мышкой иконку GTA, покачал головой, нажал Esc. Играть тоже не хотелось. Нужно было какое-нибудь ненапряжное занятие на час-полтора, Дима задумчиво осмотрел поверхность стола и вдруг заметил флешку. «О!» — обрадовался он и потянулся к ней. Его коллега по еще «Первопечатнику» периодически подкидывал Лукшину подборку электронных книг, и на этой флешке как раз была очередная порция — Дима совершенно забыл о ней в перипетиях последних дней.

«Вот и славно», — решил Дима, подключая флешку — «почитаю какую-нибудь фантастику, развеюсь». Но тут его ждал сюрприз — никаких книг на флешке не было, а было там несколько файлов с длинными цифровыми названиями и с неизвестными Диминой системе расширениями — «mb».

— Это еще что? — удивился Дима, тыкая мышкой на первый файл. Открылось окошко с заголовком «Выберите программу для открытия этого файла». Дима, пожав плечами, выбрал «Блокнот». Посмотрел на усыпавшую экран неразбериху символов, опять пожал плечами и закрыл программу.

— Ничего не понимаю, — сказал он вслух, потом, озаренный, схватил флешку и пристально на нее посмотрел. Так и есть — «4Gb» темнела надпись на серебристом корпусе. Димина флешка была объемом в два гигабайта. Лукшин поморщился и принялся вспоминать, не было ли ничего компрометирующего на его флешке, которую он, очевидно, отнес Антону. «Как же это я умудрился перепутать», -сокрушался он, заходя в Интернет, — «теперь придется опять к нему ехать». Недавний визит к Смыслову оставил у Димы тягостное впечатление и снова видеть его недовольную физиономию у Лукшина желания не было.

Интернет выдал две версии насчет файлов с расширением «mb» — «Файл проекта Maya» и «Файл MapBasic». Оба этих названия ровным счетом ничего не сказали Диме и он раздраженно сунул флешку в карман брюк. «Заеду вечером, поменяю». Но теперь в нем возник интерес. Андрей утверждал, что на флешке должно быть нечто совершенно убойное. А там — десяток каких-то специализированных файлов. А может быть, это картинки или фильмы, у которых изменено расширение, чтобы всякие любопытствующие не смогли быстро посмотреть? (Дима и сам несколько раз пользовался этим нехитрым фокусом, скрывая так файлы вполне определенного содержания). Он снова подключил флешку и принялся экспериментировать.

Через час безуспешных попыток ему пришлось признать свое поражение. Дима пробовал открыть неведомые файлы всеми популярными программами, пытался их переименовывать, подозревая в них то архивы, то звуковые файлы, то фильмы разного формата — тщетно. Видимо, файлы были зашифрованы. Или и в самом деле были файлами какой-нибудь Maya.

Наскоро позавтракав, Дима оделся, вышел из квартиры и пошел к остановке. Пистолет он, после некоторого размышления, оставил дома. Все ж такое место — наверняка там металлоискатели на входе. Конечно, у него есть удостоверение; конечно, с ним будет Вирджил, но — зачем лишний раз нарываться?

Без пяти одиннадцать он был на Переяславском переулке. Подойдя к блестящим табличкам с выпуклым изображением медведя, Дима закрутил головой, надеясь увидеть Вирджила и — о чудо — увидел. Его начальник быстрым шагом переходил дорогу со стороны проспекта Мира, придерживая левой рукой воротник плаща — чтобы не задувал ветер.

— Здравствуйте, — сказал, подходя, Дима.

Вирджил кивнул в ответ и махнул свободной рукой в сторону арки — заходи, дескать, там поговорим. Дима кивнул, взбежал по короткой лестнице и с натугой потянул на себя массивную ручку деревянной двери. Шмыгнул внутрь, придержал дверь, дожидаясь, пока Вирджил зайдет следом. Огляделся — небольшой коридорчик, с несколькими выходящими в него дверьми. Растерянно обернулся к Вирджилу.

— Вон, — тот ткнул пальцем куда-то вбок и вверх и Дима, посмотрев в указанном направлении, заметил над одной из дверей небольшой плакат с надписью «общественная приемная».

— Ага, — сказал он, делая шаг к этой двери, но Вирджил его остановил.

— Стой.

Дима обернулся.

— Ты вообще как думаешь, ты очень рассеянный человек?

— Э…, — Дима слегка растерялся, — вроде бы нет… а почему вы спрашиваете?

— Ничего не терял в последнее время?

— Что? Нет! То есть — да. То есть, вы имеете в виду…, — но Вирджил уже протягивал ему (ну, конечно) его сотовый. Дима благодарно улыбнулся и схватил телефон.

— Ой, спасибо. А где вы его нашли?

— Там, где ты его оставил, — желчно ответил Вирджил, — на моем столе.

Дима нахмурился, — «ну, дела. Как это я его на стол умудрился положить? Когда игрался, что ли?».

— Спасибо большое, — сказал он еще раз, пряча телефон в карман. «Мог бы и не отдавать. Все равно новый куплю». Кивнул в сторону плаката, — так что, нам — туда?

— Тебе — да, — Вирджил хмыкнул и достал из кармана красную книжечку с надписью «пресса», — у тебя такая есть?

— Нет, — сказал Дима, стараясь не краснеть. Ни в «Орфее», ни в каком из последующих мест работы его никто и не думал снабжать заветной корочкой. А оставшуюся с «Ночного экспресса» он, хоть и носил всегда с собой, но люто стыдился кому-либо показывать.

— Да ладно, — Вирджил недоверчиво ухмыльнулся, но развивать тему не стал и протянул ему удостоверение, — на, держи. Если возникнет надобность, можешь помахать.

Дима, уже смутно догадываясь, что он там увидит, взял корочку, распахнул и улыбнулся.

— Спасибо. А что это за газета такая «Новости Москворечья»?

— Какая тебе разница? — Вирджил осклабился.

— Ну… никакой, — согласился Дима, — а что мне делать? Вы, я так понимаю, со мной не пойдете?

— Да, я с тобой не пойду. А тебе надо просто послушать, что говорят люди, которые пришли с челобитной к царю-батюшке. Вечером расскажешь. Работают тут — не бей лежачего — пять часов в день с перерывом на обед, так что не устанешь. Задача ясна?

— Да, — неуверенно кивнул Дима.

— Тогда приступай. До вечера, — Вирджил развернулся и вышел. Дима постоял немного, задумчиво крутя в руках красную книжечку, потом из двери слева вышел крепкий бритоголовый мужчина, отличающийся от типичного гопника только одеждой — на нем был строгий серый костюм. Мужчина взялся за ручку другой двери, распахнул ее (за дверью обнаружилась идущая вверх лестница), потом смерил Диму взглядом и поинтересовался:

— Какие-то проблемы?

— Нет-нет, — сказал Дима, пряча книжечку, — я в приемную.

— Так заходите, — мужчина кивнул в сторону плаката, — но там очередь.

— Да-да, — сказал Дима и, провожаемый пристальным взглядом, зашел в дверь налево — под плакат.

Очередь была небольшая — человек восемь — но организованная. Не успел Дима зайти, как тут же был замечен стоящим у двери сухощавым мужчиной нерусского вида.

— За мной будете, — сказал он с легким акцентом.

— Хорошо, — согласился Дима

— Тоже на чиновников жалуетесь?

Дима неопределенно кивнул.

— Эх, — мужчина вздохнул, — бесполезно. Я сюда уже как на работу хожу. В прошлый раз у меня не взяли, сказали, чтобы я по-русски написал. А я по-русски написал. С ошибками, да, я до восемнадцати лет ни слова по-русски не знал. Вот, — мужчина помахал толстой папкой, — пришлось денег заплатить, чтобы без ошибок было.

Диме было ничуть не интересно, о каком горе повествуют документы в этой папке, но у него было задание. Поэтому, подавив тяжелый вздох, он спросил, стараясь, чтобы в голосе звучала хоть какая-то заинтересованность:

— А что там у вас?

Мужчина радостно вскинулся и с готовностью распахнул папку.

— Вот! Вот! — воскликнул он, потрясая раскрытой папкой перед Диминым лицом, словно тот должен был за долю секунды успеть ознакомиться со всем ее содержимым, — я детский спортивный клуб делал, да. Совсем бесплатно, приходи и занимайся. Площадь арендовал, документы подписал, все по закону. А он говорит: «Это мой подвал!»

— Кто?

— Чиновник! Садков фамилия. «Съезжай», — говорит. Я говорю, — «нет не съеду, я тут бесплатный спортзал для детишек делаю, все документы готовы». А он мне, — «документов у тебя скоро не будет, так что вали отсюда». Я ругаюсь, говорю: «ты что, Аллаха не боишься? Я Путину жалобу напишу, он сказал, что нужно поддерживать детские спортклубы». Смеется. «Аллах высоко», — говорит, — «Путин далеко. А я здесь. Съезжай, а то хуже будет» и ушел. Конечно я не съехал, а потом пришел ОМОН и все мои вещи из подвала выкинул. Там магазин у меня был — тоже все на улицу выкинул. Продавца прогнали. Украли все, конечно, сами и украли наверно. Там на пятьдесят тысяч товару было и оборудования на сто тысяч попорчено. У меня все посчитано!

Мужчина снова потряс папкой.

— Что ж вы ему денег не дали? — вступила в разговор сидевшая неподалеку женщина средних лет. Впрочем, нет. Не женщина — тетка. Совершенно типичная, с расплывающейся фигурой, в одеждах неопределенного цвета и покроя. «Боже мой», — с ужасом подумал Дима, искоса разглядывая навеки застывшую брезгливую гримасу на ее лице, — «да тут же для них заповедник натуральный».

— Какие деньги! — акцент мужчины от возмущения усилился, — какие деньги? Чтобы бесплатный клуб открыть?

— Ага, — сказала тетка, не поворачивая головы, — бесплатный. Сами же сказали — магазин.

— Так он и раньше был, — горячился мужчина, — а подвал пустой стоял. Я оттуда мусор выгреб, все вычистил… Все триста квадратных метров.

— Ничего себе, — тетка возмущенно колыхнула телесами, — триста квадратов! Вот живут люди! У нас на троих двадцать семь метров, а в администрации говорят, что этого достаточно! Вот где произвол!

Тетка сердито глянула на Диму и продолжила, обращаясь уже только к нему:

— У меня отец — ветеран. Сколько денег выкинули на празднование победы — на каждом углу щиты громадные повесили. Обещали по квартире каждому ветерану. Как же — открой рот шире! Дождешься от них. Мы ждали-ждали, потом я пошла в администрацию. А там мне и говорят — вы в улучшении не нуждаетесь! У вас, говорят, больше девяти метров на человека. Девять метров. Молодой человек, вы представляете?

Дима сделал удивленные глаза.

— Вот! Это значит есть куда кровать поставить и тумбочку, то в жилье не нуждаешься. Я хотела дочь сестры вписать на квартиру — не дали. Махинации, говорят. А девять метров на человека — не махинации? У главы администрации квартира двухэтажная! Думаете, вру?

Дима вообще ничего не думал, но на всякий случай помотал головой.

— Да-да, двухэтажная. А почему? Потому что они имеют право на улучшение жилищных условий, когда меньше пятнадцати метров на человека. А ветераны — только когда меньше девяти. Такие у нас справедливые законы! И это еще что! Я перемерила нашу квартиру — всю с линейкой обползала. Так вот — нет там двадцати семи метров, и двадцать шести нету — двадцать пять всего. А в администрации говорят — по техпаспорту у вас двадцать семь с половиной и ничего не знаем. Я ж не на бумаге в техпаспорте живу! А еще, говорят, они не уверены, что я там постоянно проживаю. Он, говорят, не родной вам отец, а у вашего мужа, говорят, своя квартира есть. Да какое их дело! Я, может, уже десять лет отдельно от мужа живу! Я так им и сказала — не суйте свой нос! Обязаны дать квартиру ветерану — так дайте! Я этого так не оставлю! Я добьюсь своего!

— И ведь добьется, — тихонько сказал сидящий рядом с Димой пожилой мужчина, — такие всегда добиваются.

— Ага, — так же тихо сказал Дима.

— Я — нет, — мужчина вздохнул, — я бы сюда и не ходил, знакомый посоветовал. У него производство свое — обработка камня. Я у него гравером подрабатываю, когда заказы есть. Хороший человек, сам всегда клиентам гравировку сделать предлагает и себе за это ни копейки не берет. А когда заказов долго нет, и так помогает… на одну пенсию же не проживешь.

Мужчина шевельнул плечом и только сейчас Дима заметил, что правый рукав пальто его собеседника пуст.

— Под пресс попал, — пояснил тот, поймав Димин взгляд, — производственная травма. Так обвинили, что сам правила безопасности не соблюдал — рукой заготовку держал. А что поделаешь — саппорт давно сломан, станок ремонтировать у них денег нет, а план гонят. Ну, деталь и соскочила.

Усмехнулся:

— Так меня там ребята Терминатором прозвали.

— Ясно, — Дима кивнул, — а в суд обращались?

Мужчина поморщился.

— Да это дело прошлое, я вообще не по этому поводу. Я по вопросу насчет отношения к инвалидам, вроде меня… я б сюда не пошел, да знакомый вот… Я же говорю, у него производство — станки всякие. Электричества потребляют — дай боже, так ему местные чиновники трехкратный тариф на электроэнергию влепили, представляете? Это же страшные деньги, он тогда чуть не прогорел. С горя написал письмо Путину. Не думал, что поможет, просто от безысходности уже. А уж как удивился, когда помогло — и тариф сразу льготный сделали и разговаривать очень вежливо начали, а до этого чуть не матом посылали. Вот он мне и сказал, сходи, говорит, вдруг помогут. Вы не представляете, как сложно жить инвалиду. Само по себе сложно, нет бы помочь человеку, облегчить его жизнь — так ведь наоборот. Вот например я каждый год должен на медосмотр ходить — инвалидность подтверждать, а то пенсию урежут. Ну ладно я — ноги же на месте, слава богу — сходил, показал, что рука за год не выросла, дальше живу. А что безногим делать? А лежачим? Ужас просто, ужас. А ситуация с работой? Вы знаете, что инвалиду нереально устроиться на работу? На госслужбу просто не берут — ссылаются кто на что, кто на закон какой-то, кто на указ. В бизнес — тем более не берут. Ну вот обучили меня в службе занятости на логиста, и что? Как узнают, что я инвалид и что стаж нулевой — «извините, вы нам не подходите». Моей пенсии едва хватает, чтобы за квартиру платить. Что же мне теперь, с голоду сдохнуть?!

Он говорил все громче и громче и к концу речи уже почти кричал. Диме почему-то стало очень неловко, словно это он был ответственен за тяжкое положение инвалидов в России.

— Да просто они никого за людей не считают, — подала голос женщина, сидевшая у противоположной стены, — кроме себя. У меня киоск с газетами ОМОН разгромил, хотя все документы в порядке. Просто у них какое-то распоряжение. Куда не пойду, никому дела нет…

— Это нормально, — включился в разговор ее сосед — крупный мужчина с характерным орлиным носом и густыми черными бровями, — мне вот запретили столики рядом с кафе выставлять. Просто одному большому чиновнику не понравилось, что на улице столики стоят. Столики везде стоят, но он живет неподалеку, вице-мэр наш. Вот и распорядился — убрать столики, чтобы глаз ему не мозолили. Уже лето давно кончилось, а я все хожу справедливости ищу…

Не успел он замолчать, как начали говорить сразу двое — опрятно одетый мужчина средних лет и пожилая женщина в вылинявшей куртке.

— Везде произвол, везде, — горячился мужчина, — меня вот под сокращение пустили. Но директор намекнул — дело в том, что я в интернете Медведеву жалобу отправил на Департамент образования, который заставляет школы линукс ставить, и не то, чтобы обучение провести, даже инструкций никаких…

— А я все пытаюсь участок узаконить, — увещевала не слушавшего ее соседа женщина, — полтора года по инстанциям мотаюсь. То у них компьютер ошибку дал, то в кадастровой палате вдруг документы исчезают. И на каждом углу объявления висят — узаконение за неделю, за три дня. Только плати. Издеваются над нами!

— Супермаркет в нашем доме открылся — возмущалась еще одна женщина, — шум, грязь, сплошные нарушения, документы у них не в порядке, а администрация их покрывает. Заплатили, ясное дело!

Все начали говорить одновременно, создав в коридоре монотонный гам, из которого Дима изредка вычленял отдельные фразы:

— Роуминг… пятьсот тысяч за четыре часа… антимонопольный даже не чешется… а ректора таможенной академии то посадили, слышали?… откаты, сплошные откаты… мы оборудование для больницы покупали, так просто не дают честно купить, только через откат…

— А у меня детей хотят отобрать, — негромкий надтреснутый голос каким-то странным образом перекрыл этот шум, — потому что я не могу обеспечить им условий.

Остальные разговоры как-то заглохли, что-то было в голосе такое, что заставило всех замолчать и повернуться к говорившей. Та — немолодая женщина с осунувшимся лицом, как будто даже не заметила — все так же смотрела в точку перед собой.

— Живем в комнате на мои пять тысяч в месяц. Требуют сдать детей в детский дом, там по пятнадцать тысяч на ребенка выделяет государство, они говорят. Дали бы мне хотя бы три из этих пятнадцати, а остальное — черт с ними, пусть забирают, я бы… а то двести рублей в месяц платят, как малоимущей. Справки на все собрать, отвезти — в два раза дороже выходит. Они думают, мать для ребенка пятнадцать тысяч рублей стоит!?

Женщина закрыла лицо руками и зарыдала.

«Вот блин», — Дима пробормотал в воздух что-то неопределенное и выскочил за дверь. Вышел на улицу, встал под аркой, выдохнул. Ощущение было очень тягостным. «Всегда и везде есть люди, которые оказываются на обочине жизни», — попытался успокоить себя Дима, — «это нехорошо, но это нормально. Невозможно добиться счастья для всех». Но бледное лицо женщины продолжало стоять перед глазами.

Негромко прошелестела открывающаяся дверь. Дима повернулся, увидел выходящую девушку и сразу вспомнил ее — она стояла там же, в коридоре, но в общем разговоре не участвовала. Девушка вытащила из кармана плаща пачку сигарет, вытряхнула тонкий белый цилиндрик.

— Будете? — спросила Диму.

— Нет. Я не курю.

— И правильно, — согласилась девушка, прикуривая от зажигалки и глубоко затягиваясь, — Жалею, что пришла. Вы не жалеете?

— Э… — сказал Дима, пожимая плечами, — ну мне деваться особо некуда.

— Как и всем им, — девушка махнула рукой, — это только я — так, от делать нечего. Я журналистка.

«Как, вы тоже?», — чуть не брякнул Дима, но сдержался. Кивнул понимающе и спросил другое:

— Статью пишете?

— Да нет, — девушка ухмыльнулась, — не знаю. Может, и напишу. Только все равно не напечатают. Просто попался мне на глаза манифест партии «Единая Россия» за ноль-второй год, так там такие забавные вещи написаны. Вы знаете, что мы все уже три года как должны иметь собственное благоустроенное жилье? Так написано. Ну и много других интересных вещей.

— А… да, видел, — Диме этот текст кто-то присылал еще полгода назад, — действительно забавный текст. Ну, может они хоть с последней датой угадали?

— Вы про лидерство в мировой экономике к две тысячи семнадцатому? — девушка рассмеялась, — на это только и остается уповать. Я сначала сюда позвонила, так и спросила — почему обещания не соответствуют действительности? Мне сказали, что на риторические вопросы не отвечают. Предложили письменно написать, тогда письменный ответ выдадут. Правда, предупредили, что на вопрос «Когда станет жить хорошо?» только господь бог ответить сможет.

— Угу, — Дима вздохнул. Девушка отправила окурок в урну и повернулась обратно к дверям.

— Ну что, идёте?

— Нет, — сказал Дима, засовывая руки в карманы, — я, пожалуй, прогуляюсь.

Заходить обратно в это, пропитанной тоской и безнадегой помещение, ему не хотелось, и он бездумно гулял по прилежащим улицам целый час. «В принципе», — убеждал он себя, периодически проходя мимо двустворчатых дверей общественной приемной, — «общее впечатление я уже составил. Может, за день там и появится кто-то, выбивающийся из общего ряда, а может — и нет. А если и появится, то Вирджилу-то откуда об этом знать?». Но ближе к обеду он все же пересилил отвращение. К его облегчению, никого из тех, кто был в приемной с утра, там уже не было. Но да и только — люди были другими, а проблемы — теми же. И все так же витал над людьми дух зловещих безымянных «чиновников». Которые не дают обещанную квартиру, не ремонтируют аварийный дом, не берут ребенка в садик. Дима с трудом дотерпел до обеда и, пожалуй, был единственным обрадовавшимся, когда из двери кабинета выглянул полный мужчина в синем костюме и объявил: «У нас обед, приходите, пожалуйста, через час».

Дима съел бизнес-ланч в расположенном неподалеку кафе-баре «Антракт», выпил, для успокоения нервов, пятьдесят грамм коньяку, и, вздохнув, пошел обратно к общественной приемной.

До конца рабочего дня приемной — до 16:00 — Дима так и не дотерпел. Где-то в полчетвертого щуплый мужичок с лицом алкоголика стал громко плакаться на свою жизнь и просить всех, кто впереди, пропустить его без очереди. Человека три его нехотя пропустили, но потом коса нашла на камень — на очередную тетку, разжалобить которую не смогли бы и три тысячи хромых котят. Вдвоем они устроили безобразную перепалку, на шум которой прибежала охрана. Все посетители приемной с плохо скрываемым злорадством ждали, когда возмутителей выставят вон, но охранники ограничились предупреждением и вернулись к своим делам. Шуметь мужичок с теткой перестали, но собачиться — нет. Послушав их шипящие реплики пару минут, Дима не выдержал и вышел на улицу. Его примеру тут же последовали еще три человека.

— Ну и гадюшник, — прокомментировал, натягивая перчатки, высокий парень — студент, который приходил просить за арестованного директора академии, в которой учился.

Никто ему не ответил, но все вышедшие из общественной приемной ВПП «Единая Россия» ощутили, как их на мгновение объединило молчаливое согласие.

У офиса «Форес Дарк» Дима был через полчаса. Привычно прошел уже привычным маршрутом, поднялся на второй этаж, подошел к двери и собрался ее открыть, но услышал доносящиеся из комнаты голоса и замер. Один голос, несомненно, принадлежал Вирджилу, а второй… второй голос Дима тоже знал и сейчас мучительно пытался сообразить — кто же это такой знакомый может быть здесь и разговаривать с Вирджилом. Но тут прозвучало имя, моментально все объяснившее.

— Александр Викторович, — сказал Вирджил, — я понимаю ваши доводы и принимаю их. Я весь ваш и вы это знаете. Но я, в отличие от вас, родился и вырос в этой стране. И хочу вас уверить, не все так просто, как вы представляете.

Ответ Барона звучал с некоторым раздражением:

— Давайте прекратим этот никчемный разговор. План мероприятий утвержден, ни вы, ни я не можем никоим образом на него повлиять.

Вирджил ничего не сказал, но, видимо, что-то сделал, потому что Барон запнулся на мгновение, потом продолжил более миролюбивым голосом:

— И то, что я родился не в России, ничего не меняет. Я — русский. И я не вижу своей судьбы отдельно от судьбы России. Именно Россия выходила меня, отогрела и вернула уверенность в своих силах. И, простите за откровенность, у меня к этой стране — самые нежные чувства. Как у Мастера — к Маргарите.

— Хорошо, если как у Мастера, — Вирджил тяжело вздохнул, — а не как у доктора Фауста.

Дима слушал, затаив дыхание, но в этот момент по лестнице послышались поднимающиеся шаги и — куда деваться — пришлось постучаться. Разговор моментально стих и Дима, дождавшись «да, войдите» Вирджила, толкнул дверь.

— Здравствуйте, — сказал он, заходя, и, словно только что заметив Барона, выпалил:

— Ой. Тоже здравствуйте, Александр Викторович.

Вирджил фыркнул, а Барон поджал губы и сухо ответил:

— Вам того же, — повернул голову к Вирджилу, — а вам — до свидания.

И четким, почти строевым шагом вышел за дверь. Вирджил проводил его взглядом исподлобья, поморщился в ответ на звук хлопнувшей двери и посмотрел на Диму.

— Садись, рассказывай.

Дима свой монолог уже обдумал по дороге, поэтому тушеваться не стал.

— Тягостное впечатление, — сказал он, отодвигая от стола стул и садясь на него, — я, конечно, понимаю, что это очень специфическая выборка, но — все равно… Если хоть на минуту представить, что я увидел достоверный срез проблем всех россиян, то девяносто процентов их корней — в алчности, тупости и бесчеловечности чиновников. Я понимаю, что это не так, что народ в приемную идет специфический и по специфическим проблемам… как вы правильно выразились — «с челобитными к царю»… именно к царю, а к кому еще идти с жалобой на царевых холопов?.. Но все же я другого ожидал.

— Чего? — быстро спросил Вирджил.

— Ну, во-первых, там все просят за себя, понимаете? За весь день там один человек был, который пришел не за себя просить, но она — журналистка. Возмущалась несоответствием манифеста «Единой России» и окружающей действительности. Еще тетка одна для отца-ветерана квартиру выбивать пришла, но, по-моему, ключевое слово здесь «квартира», а не «отец». Вообще, там все уверены, что их несправедливо обделили, но к одним почему-то испытываешь сочувствие, а к другим — нет. И как-то… понимаете, они так хорошо подходят к друг другу — эти обиженные и их обидчики-чиновники — как две стороны медали. И те, и другие думают только о себе, понимаете? Не все, конечно, но большинство. И очень это взаимосвязано — ведь если бы никто не предлагал чиновникам взяток, так они бы их и не требовали. Другое дело, что с взяткой все получается проще, быстрее и, в конечном счете, дешевле, чем без нее, но одних ли чиновников в этом вина?

Вирджил хмыкнул, но ничего не сказал.

— Вот к вечеру студент один пришел. Интересную историю рассказал. Есть в Люберцах какой-то филиал какой-то академии коммунального хозяйства. Или что-то в этом роде. Филиал платный и, как я понимаю, насквозь коррумпированный. Помимо официальной платы брали деньги за зачеты, экзамены. Впрочем, тот студент говорил, что честно учиться разрешали: кто не хотел платить, а честно сдавать — пожалуйста. Диплом, правда, бесплатно не давали, хоть ты честно его делай, хоть нечестно. Семьдесят тысяч рублей он стоил, и деньги принимал лично директор. Понятно, что почти никто в этом институте не учился, все только деньги отстёгивали. И тут какие-то студентки, которым стало жалко семьдесят тысяч на диплом, написали заявление в прокуратуру и попали как раз в рамки кампании по борьбе с коррупцией в вузах. И директора тут же на четыре года посадили. Ну, в принципе, ничего удивительного. Вот только догадайтесь, что тот студент просить пришел?

— Вернуть директора? — с ничего не выражающим лицом спросил Вирджил.

— Да, — Дима не ожидал такой проницательности и поэтому слегка растерялся, — теперь там никто — ни студенты, ни преподаватели — никто не знает, как сдавать дипломы. Студент этот несколько тысяч подписей принес — практически всех, кто там учится и преподает. И отдельно заявления от тех двух студенток. Возмущался очень, справедливости требовал, представляете?

Вирджил криво улыбнулся, собрался что-то сказать, но тут зазвонил телефон на столе. Вирджил нахмурился, взял трубку, послушал, положил обратно, оглядел стол и вздохнул.

— Господин Барон, — сказал он довольно желчно, — изволили забыть мобильник на моем столе. Мистика, какая-то с этим столом, не находишь? Короче, бери его и отнеси их благородию — он на улице в машине. Пикап фордовский.

Вирджил подтолкнул к Диме лежащий на столе телефон. Лукшин вздохнул, взял сотовый и вышел в коридор. Телефон, надо заметить, тоже не очень-то соответствовал статусу владельца. Всего лишь Nokia. Один из самых дорогих, правда — в титановом корпусе, но — Nokia. «Имидж — ничто?», — Дима иронично хмыкнул, крутя в руке телефон, потом его молнией пронзила мысль — в нем наверняка есть Юлин номер. Он остановился на середине лестничного пролета и сдвинул металлическую крышку. Залез в телефонную книгу, прокрутил немного и огорченно вздохнул — имен в ней не было — только фамилии и инициалы. Юлиной фамилии Дима не знал, а перебирать все фамилии и копировать подходящие «Ю» займет слишком много времени. Хотя… Дима ткнул в кнопку «Опции» и прошелся по меню. Ага, вот… выбрал «Скопировать книгу» и, с удовлетворенным возгласом ткнул в пункт «по Bluetooth». Выбрал в списке свой телефон, нажал «отправить» и, победно улыбнувшись, пошел дальше. Перед выходом глянул на экранчик, убедился, что передача завершена и задвинул крышку. Вот так. Вряд ли там будет очень много людей на букву «Ю» — можно будет просто тупо всех обзвонить.

Барон стоял возле своего «Форда» и задумчиво разглядывал фасад основного здания. Увидев выходящего Диму, встрепенулся и сделал пару шагов ему навстречу, протягивая руку.

— Спасибо, — сказал он, принимая телефон из Диминых рук.

— Пожалуйста, — Дима пожал плечами и скосил взгляд на пикап.

— SVT Raptor, — сказал Барон, — единственный в мире серийный гоночный пикап.

Дима промычал что-то неопределенное.

— Вещам дорогим я предпочитаю функциональные, — Барон снисходительно улыбнулся, кивнул Диме и сел в машину. Лукшин проводил отъехавший джип взглядом и вернулся в кабинет. Вирджил встретил его изучающим взглядом. Хмыкнул и сказал:

— Продолжая наш разговор. Как думаешь, вопрос какого из увиденных тобой просителей был самым серьезным?

Такого вопроса Дима не предвидел, поэтому задумался. Но ненадолго.

— Наверное, женщина, у которой детей отнимают. Все-таки это уж чересчур…

— Думаешь? — со странной интонацией спросил Вирджил, — а почему не журналистка?

Лукшин потрясенно вытаращился на Вирджила:

— Да вы что! Она даже сама к своему вопросу серьезно не относилась. Да и то — что в нем серьезного? Только людей от работы отвлекать…

— Вот как? Правящая партия наобещала народу много всего, из чего не сделала ровным счетом ничего. Даже наоборот. И что же тут несерьезного?

— Вы шутите, наверное, — Дима вздохнул, — да, конечно, «Единую Россию» этот манифест не украшает. Но он же предвыборный был!

— И что?

— Так они все такие! — Дима аж руками всплеснул, — у всех партий! «Проголосуйте за нас, и через десять лет в России будет рай на земле». Мыслящие люди это понимают, и оценивают по программам, по ее лидерам, а не по обещаниям. Да кто за них голосовать пойдет, если они прямо напишут, что поднимут тарифы на ЖКХ и урежут пенсии? Да никто! Даже те, кто поумнее — может и оценят честность, но на всякий случай все равно проголосуют за тех, кто обещает тарифы снижать, а пенсии — повышать.

— Во-от, — Вирджил поднял мясистый палец, — то, что предвыборные документы объективно должны быть лживы — это тебе не кажется серьезным?

Дима пожал плечами:

— А что делать? Это же не только у нас, во всем мире так. Ничего не поделаешь, очень большая часть населения не хочет вникать ни в программу партии, ни в предлагаемые ей законопроекты. Эта часть просто проголосует за ту партию, которая убедительнее остальных пообещает все мыслимые и немыслимые блага. И, если партия действительно хочет пройти в Думу, ей необходимо этот момент учитывать. И — врать. Не потому что в партии одни лжецы, а потому что другого пути — нет. Если бы никто не верил тупо предвыборным обещаниям, так и врать смысла бы не было.

Вирджил почесал в затылке.

— Так может, дело в механизме выборов? В несовершенстве законов? Если издать закон, который будет прописывать контролировать соблюдение предвыборных обещаний? Может, вообще основная проблема России — несовершенное законодательство?

Дима задумался, вздохнул.

— Не знаю. Я всегда полагал, что основная проблема России — алчность и коррумпированность чиновников… Я и сейчас так полагаю, но теперь мне кажется, что коррупция не порок существующей системы, а ее порождение, если вы понимаете, о чем я. Стакан воды, вылитый на землю, находит кратчайшую дорогу к самой низкой точке. И здесь, по пересеченной местности нашей ментальности, кратчайшая дорога протекает через взятки и полезные знакомства. Совершенно нелепо требовать от воды, чтобы она текла по вершинам хребтов, а не по долинам. Совершенно нелепо издавать законы против коррупции при том, что и редактировать их, и продвигать в жизнь, и контролировать их соблюдение — будут те самые коррумпированные чиновники, против которых законы направлены. Это безнадежно.

— Короче, нужна революция.

— Нет! Да, законы плохи, потому что они сделаны чиновниками для самих себя в первую очередь. Да, половину высокопоставленных госслужащих давно пора отправить за решетку. Но дело же не в них, не в законах и не в социальном строе. Дело в ментальности. И с какой стати после революции все станет по-другому? Проблема в людях — пятьдесят на пятьдесят. На одного ветерана, действительно нуждающегося в квартире — одна жадная тетка, прописавшая в квартире своего двоюродного деда косой десяток родственников. Каким законом отсеять первых от вторых? По личным ощущениям? Но это же ложный путь — для того, чтобы система была эффективной, она должна быть саморегулирующейся, то есть, свободной от человеческого фактора. Социализм споткнулся именно на этом.

— А если допустить, что существует механизм, позволяющий отделить зерна от плевел? Честных ветеранов от нечестных теток?

— Механизм? — Дима удивленно уставился на Вирджила, — какой механизм?

— Машина Бланка, — Вирджил широко ухмыльнулся, — сначала давай определимся, кого от кого следует отсеивать. Не буду тебе пока забивать мозги теорией. Она тебя не минует, и не надейся, но это будет позже. А пока воспользуемся средневековой терминологией. Поделим все человечество на три группы, условно назовем их «чистыми», «порчеными» и «гнилыми». Ну-ка, как бы ты поделил всех людей на эти группы?

Дима пожал плечами.

— Как-то это… наивно… ну ладно. Чистые — это, видимо, всякие альтруисты. Мать Тереза там… блин, ни одного имени больше в голову не приходит. Гнилые — это, видимо, всякие тираны вроде Гитлера и Сталина. А порченые — все остальные. Так?

— Не совсем. Близко, но не так. Прелесть данной классификации в том, что она почти объективна. Определить, к какому классу принадлежит человек, можно вне его отношений с остальным человечеством. Просто по его отношению к самому себе. Поясню. «Чистый» человек живет в полном соответствии со своим сводом законов. «Порченый» — нет. Он, с тем или иным успехом и усердием старается жить в соответствии с ним, но у него не получается. И это — основное различие. «Гнилые», что самое забавное, также живут в соответствии со своими законами, и в этом они очень похожи на «чистых». Отличие только в том, что законы «гнилых» — эгоцентричны и асоциальны, а законы «чистых» — наоборот. Основная идея предлагаемого мироустройства заключается в том, что управлять должны только «чистые», а работать — только «порченые». Пусть тебя не смущает смысл этих терминов, для общества «порченые» ничем не хуже «чистых». Иерархия строится вовсе не на ценности индивидуума, просто «чистые» будут неэффективны как работники. Типичный «чистый» будет вкалывать на благо общества до потери сознания, в то время как не лишенный эгоизма «порченый» постарается что-нибудь изобрести, чтобы снизить нагрузку на себя без потери эффективности.

— Хм. А «гнилые»?

— А «гнилых» надо уничтожать. Пользу обществу они принести не в состоянии.

— Допустим, все так. И что это за кодекс строителя коммунизма, которому должны соответствовать эти ваши «чистые»?

— Твой сарказм неуместен. Нет никакого общего кодекса. Я же сказал, классификация опирается на отношение человека к самому себе. «Чистый» знает, что он — чист. «Порченый» знает, что в нем есть червоточинка.

Дима нахмурился.

— И все? Так мало ли какой у человека внутренний кодекс? Взять вон Сталина — по вашей классификации он запросто «чистым» выйдет. А что — о своем комфорте он не беспокоился, коммунизм строил. Фигня какая-то, вот что я думаю. Что мешает «чистому» быть одновременно тираном и альтруистом, мечтающим железной рукой загнать человечество к счастью?

— Он сам себе и мешает. Непротиворечивая система ценностей может быть либо черной либо белой. Либо стопроцентный альтруист, либо не менее стопроцентный эгоист. Полутона — прерогатива «порченых». Как и душевные метания, и внутриличностные конфликты. Невозможно быть наполовину альтруистом, наполовину эгоистом — и жить в мире с самим собой.

— Ну ладно, — Дима устало махнул рукой, спор начал ему надоедать, — Сути проблемы это не меняет. Вот я — «чистый». Давайте, делайте меня президентом.

— Не-е, — Вирджил ухмыльнулся, — ты «порченый».

— И почему же?

— А то ты сам не знаешь? Хочешь сказать, что живешь в согласии со своей системой ценностей.

— Ну да.

— А как в нее вписываются три гигабайта фотографий голеньких мальчиков от восьми до четырнадцати лет?

— Что? — Дима вздрогнул и шагнул назад. В ушах зашумело. «Как? Откуда?» — К…какие еще фотографии!?

— Всякие. И не лень тебе их каждый раз переименовывать? От кого прячешь-то? От себя?

— Я…Я… вы что? Вы у меня в компьютере рылись?! Да какое вы право…

— Ты спросил, я ответил, — Вирджил со вздохом воздел очи, — да ты не дергайся. Что такого, дело-то неподсудное. Это, в сущности, даже порнографией не считается. И не надо меня ни в чем убеждать. Я и так отлично знаю, что разглядывая эти нежные попки, ты ни разу не позволил себе представить, как втыкаешь в них свой член.

Дима сдавленно пискнул и побагровел.

— Я знаю, что ты просто ностальгируешь по собственной, давно утраченной невинной юности, — безжалостно продолжал Вирджил, — ты себя ассоциируешь с этими голыми детишками и вовсе ничего такого, да-да. Те фотографии, где эротизма больше положенного, тебе в крайней степени отвратительны, это я тоже знаю… кстати, один из признаков латентного гомосексуализма.

Дима был раздавлен, жалок и в крайней степени себе отвратителен.

— Это… это возмутительно, — жалобно сказал он, — вы не имеете права копаться в моем компьютере.

Вирджил плотоядно усмехнулся:

— А с чего ты взял, что кто-то копался в твоем компьютере? Твое отношение к этим фотографиям я что, тоже из компьютера достал? Все намного хуже. Помнишь аппарат, который ты принял за томограф? Это и есть Машина Бланка — тот механизм, что отделяет зерна от плевел. Нужен нам твой компьютер! Мы в голове твоей покопались.

Дима сглотнул и сел на стул.

— Невозможно, — прошептал он.

— Ты совершенно прав. Без такого механизма изложенная выше идея мироустройства бессмысленна. Зато с ним… открывающиеся возможности просто безграничны.

— Невозможно… — повторил Дима.

— Но — только в рамках нашей идеи, — продолжал Вирджил, — в руках нынешних «демократов» такая машина способна натворить массу бед.

— Это что же, — тихо спросил Дима, — ваша идея предполагает, что кто-то будет постоянно копаться у меня в голове?

— А что тебя смущает? Наша идея предполагает также, что тебе тоже придется копаться в чьих-то головах. Право судить подразумевает также и обязанность судить, а ты как думал?

— Но это же — никакой личной жизни!?

— А зачем человеку совершенного общества что-то скрывать? Если он преступник, то пусть отвечает перед законом. Если же не преступник — чего бояться?

Дима чувствовал себя раздетым догола и выставленным на всеобщее обозрение.

— А как же права человека? Право на личную жизнь?

— А кто сказал, что права человека — истина в последней инстанции? Неприкосновенность так называемой «частной» жизни — это закон, который обыватели придумали для самих себя. Тебя же возмущает закон, в соответствии с которым госслужащие при получении квартир стоят впереди ветеранов? Возмущает, потому что это — явная несправедливость, возвёденная в ранг закона. С правом на неприкосновенность частной жизни — то же самое. Не счесть, сколько преступлений прикрыто этим правом, но лицемерного героя нашего времени это не смущает. А вот что сосед сможет узнать про привычку нашего героя ковырять пальцем в жопе — это его пугает больше, чем ядерная война. Хотя ни один закон не запрещает ковырять пальцем в жопе. Улавливаешь аналогию?

— Нет! — зло каркнул Лукшин.

Вирджил, улыбаясь, покачал мясистым пальцем:

— Ну не упрямься, все ты понимаешь. Всем «порченым» присуще желание выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Поэтому они и придумали эту ерунду про неприкосновенность частной жизни. Только поэтому. Ну какой вред будет человеку, если все узнают про его привычку ковыряться в жопе?

— Очень реальный, — сказал Дима, — например, узнает про это его директор и уволит. Чем не вред?

— Ну, во-первых (если уж мы говорим про правовое государство), такая привычка вроде не входит в список поводов для увольнения? А во-вторых, директор сам любит мастурбировать на портрет Петра Первого. И об этом все осведомлены ничуть не хуже, чем о привычках его подчиненных. Что тогда?

— Дискомфорт. Мне неприятно, что о моих… постыдных привычках кто-то узнает. И потом, ладно директор. А то, что друзья перестанут со мной здороваться, что девушка бросит — это не вред?!

Дима сорвался на крик и замолчал.

— Я думаю, ты и сам догадываешься, что описанная тобой реакция окружающих — типична для «порченых». Ни «чистые», ни «гнилые» так реагировать не будут. А в чем же корень подобной реакции, не задумывался? Так я тебе скажу — желание обелить себя, разумеется. Дистанцироваться от опозорившегося, чтобы все-все поняли — уж у нас-то никаких постыдных привычек нет и быть не может. В носу мы не ковыряемся, уверены, что метеоризм — термин из астрономии и вообще — писаем духами и испражняемся бабочками. Каждый из этих пуритан знает, что в глубине души он ничем не лучше того, кто сплоховал и выставил изнанки своей души на всеобщее осмеяние. И — любопытный казус — это осознание только подстегивает его остракизм. Догадываешься почему? Потому что, по большому счету, наплевать ему на этого оплошавшего и на его привычки. Он себя таким образом казнит, свои постыдные привычки критикует. А теперь скажи мне, что такое постыдная привычка?

Дима промолчал.

— Молчишь? Ну так я скажу. С вредной привычкой все понятно — вот курильщик. Его привычка наносит реальный вред и ему и окружающим. И преследование такой привычки, вплоть до законодательного, уместно и оправдано. А теперь возьмем привычку, которая считается постыдной. Скажем, мастурбацию. Вреда это никому не приносит, наоборот, в некоторых условиях она способствует здоровью, как психическому, так и физическому. Но тем не менее человек скорее признается, что он курит, чем что он, простите, дрочит. Почему? Потому что столь лелеемые человечеством постыдные привычки — это типичный случай табу. Зачастую бессмысленного запрета, обусловленного традицией и свойственного слаборазвитым обществам. Это атавизм, пережиток первобытнообщинного строя, детская болезнь, за которую человечество цепляется в нелепом протесте пубертатного периода. Нет и не может быть постыдных привычек. Есть привычки вредные, есть бесполезные, есть полезные. Вредные должны быть наказуемы, полезные поощряемы, остальные… какое мне до остальных дело? Хватить уже ерзать, как уж на сковородке, насрать мне на твою коллекцию обнаженки и никоим образом она моего отношения к тебе не меняет. А то, что она меняет твое отношение к самому себе, так я тут ни при чем — с этим к психотерапевту, пожалуйста. Тоже, кстати, изобретение «порченых». Очень забавная профессия убеждать людей в том, что они не такие плохие, как им самим кажется.

— Все равно у вас ничего не выйдет. Как вы людей погоните на это чтение мозгов, когда все узнают, чем это чревато? Под дулами автоматов каждого каждую неделю? Народ будет против. Вот тогда узнаете, что такое революция.

Вирджил широко улыбнулся.

— Ну ты себя с народом не путай, — сказал он ласково, — против будет не народ, а некоторая его составляющая. Не спорю, в нынешней системе — наиболее значимая. Поэтому без некоторых перестановок не обойтись. Но с чего ты взял, что просветку мы будем делать принудительно? Нет, исключительно добровольно. Хочешь дальше работать и получать зарплату — пожалуйте на процедуру. А нет — так до свидания. Попал под подозрение о совершении преступления — выбирай. Можешь отказаться от просветки и ответить по всей строгости закона, как виновный. Никакой принудиловки, ты что! Мы и своих работников никогда не принуждаем, и даже тебя — разве мы принудили лечь в этот МРТ? Ты можешь сказать, что мы тебя обманули — и будешь прав, впрочем, тогда это было необходимо — но мы тебя не принуждали, ты сам сделал выбор. Теперь, когда ты все знаешь, ты можешь в любой момент отказаться от очередной просветки и идти на все четыре стороны. Но совсем без просветки обойтись пока не получится. Путем естественной эволюции человечество от постыдных привычек не избавить. Это все равно, что надеяться на естественное излечение аппендицита. Хирургическое вмешательство необходимо.

— Между прочим, — сказал Дима, — неудачное сравнение. Я понимаю, что вы хотели сказать, но ваша ошибка очень символична. Дело в том, что по последним исследованиям, аппендицит очень важен при формировании иммунитета и его удаление скорее вредит, чем…

Вирджил расхохотался. Громко и весело. Отдышался, утер слезы.

— Ты думаешь, моя ошибка символична? Твоя — еще символичнее. Аппендицит — это не орган, это болезнь, возникающая при воспалении аппендикса. И боюсь, даже британские ученые не смогут доказать, что аппендицит может быть кому-то чем-то полезен. Действительно, не стоит вмешиваться в здоровый организм. Но человечеству-то уже гнойный перитонит светит. Ты, я полагаю, не задумывался, но отношение общества к постыдным привычкам, повлекшее появление термина «частная жизнь» — это момент более важный, чем отношение к частной собственности или, там, к эксплуатации человека человеком. Только задумайся, что человечество потеряет вместе с этой самой частной жизнью? А что приобретет? Взвесь все плюсы и минусы! Это же сразу и на корню устранит преступность почти полностью. Ну да, останется месть, останутся убийства в состоянии аффекта. Но львиная доля преступлений — ограбления, всякие аферы, умышленные убийства, мошенничество — исчезнут. Какой смысл в воровстве, если всем все известно? И наказание — неотвратимо? Теперь, когда ты знаешь, что это — не фантастика, тебя устраивает такая цена за то, чтобы твои секретики оставались в тени? Никто не будет знать о том, что ты любуешься голыми мальчиками, но маньяк будет так же свободно резать людей в темных переулках, а алчный чиновник купит себе еще пару вилл на Лазурном берегу. Ты согласен на это? Отвечай!

— Можно подумать, это от меня зависит…

— Ах-ах, — Вирджил покачал головой, — какая удобная позиция. Ты и на выборы поэтому ни разу не ходил — ты же умный человек и понимаешь, что от одного твоего голоса ровным счетом ничего не зависит. Все равно все подделают так, как надо. Вот только пока ты будешь так думать, ничего зависеть и не начнет. Думаешь, однажды, кто-то могущественный и добрый всё-всё исправит и сообщит лично тебе по телевизору: «Димочка, иди голосовать, теперь всё по-честному?». А вот хрен тебе! Если хочешь, чтобы твой голос на что-то влиял, докажи, что ты его имеешь. Или: ты не хочешь? Или тебе сложившаяся ситуация удобнее? Ну и пусть вокруг бесправие и произвол, зато твоей ответственности в этом нет; можно взахлеб ругать на кухне зажравшихся депутатов и поносить на чем свет стоит «антинародное правительство»?

— Нет.

Вирджил молча поднял брови.

— Нет, я хочу, чтобы мой голос на что-то влиял… наверное. Я просто не готов и слегка… взволнован. Мне надо подумать.

— Ха, «слегка взволнован». Сказал бы уж как есть — до самых печенок ошарашен. Хотя… нормальная реакция. Видишь ли, еще одна причина, по которой выбрана Россия — здесь уничтожение частной жизни не вызовет такого общественного резонанса, как, скажем, в Америке, или в Европе.

— Да уж, представляю, — Дима хмыкнул.

— Большевики попытались устранить понятие «постыдной привычки» с помощью общежития. Коммуны и правила их обустройства на заре Советской власти не без оснований считались одними из столпов нового общества. Увы, коммунисты просчитались. Во многих случаях общежитие снижало эффективность работников. Невозможность уединения плохо сказывалась на работоспособности управленцев, специалистов умственного труда, людей творческих профессий. Поняв это, коммунисты начали вводить послабления, предоставлять отдельные жилища некоторым категориям работников, чем не преминули воспользоваться лелеющие свой затхлый хлам «порченые». Увы, у коммунистов не было Машины Бланки и все добрые начинания быстро сошли на нет, принеся больше вреда, чем пользы. А жаль. Сейчас мало кто помнит, но сексуальная революция в двадцатом веке началась не в Америке шестидесятых, а в молодом Советском союзе. Те достижения, до которых, скрипя и оступаясь, Америка добирается до сих пор, для советского секспросвета были пройденным этапом уже в двадцатых годах.

— Да ну, — недоверчиво хмыкнул Дима, — все знают: «в Советском союзе секса нет».

Вирджил досадливо отмахнулся:

— Это уже потом случилось. Когда тяжелый груз выпал из рук «отцов революции» и покатился назад под гору, разрушая все, что было создано. Не веришь — сходи в Ленинку. Почитай, что писала Коллонтай, найди очень популярную брошюрку двадцать пятого года под названием «Сексуальные рефлексы», ну и так далее.

Дима задумался.

— Тогда вам не здесь, а в каком-нибудь Зимбабве надо было революцию устраивать. Где все ходят голые и живут той самой идеальной коммуной.

Вирджил искоса посмотрел на Диму.

— Это ты уже просто упрямишься, я даже возражать тебе не буду, ты и сам понимаешь глупость своего заявления. Но есть еще одна немаловажная причина выбора именно этой страны. Процент «чистых» в России выше, чем в любой другой стране мира.

— Ха-ха-ха, — Дима засмеялся, — а вот в эту ерунду я уж точно никогда не поверю! Это у нас-то? Где невозможно найти честного чиновника и не берущего взяток ГИБДДшника? Где ж они все прячутся, ваши «чистые»? В сибирской тайге?

— Зря ерничаешь. Видишь ли, «чистый» никогда не пойдет во властные структуры — это противно его природе. Управленцем его можно сделать только насильно. А не будучи управленцами, «чистые», как это не странно, больше вредят обществу, поскольку склонны «подставить вторую щеку» вместо того, чтобы «око за око». Вот и выходит, что все те, кто должен управлять, пашут на полях и на заводах, а те, кто должен сидеть в тюрьме — сидят в администрации.

Дима пренебрежительно улыбнулся:

— Ага, слышал уже. Диктатура пролетариата, мир хижинам, война дворцам…

Вирджил поморщился.

— Это осадок. Те самые вирусы сознания, выжившие в мясорубке, полностью перевернувшей первоначальную идею. Нет конечно, любой рабочий ничем не лучше любого бизнесмена. И «ставить кухарку управлять государством» — просто глупо. (Кстати, тоже — выдернутая из контекста и перевранная фраза — про кухарку.) Просто особенность психологии «чистых» такова, что в обычных условиях они оседают среди крестьян и рабочих. Там, где они приносят максимум добавленной стоимости. Ты знаешь, что с этой точки зрения труд слесаря важнее, чем труд топ-менеджера международного холдинга? Топ-менеджер приносит максимум прибыли своему холдингу, поэтому его работа высоко оплачивается. Но его вклад в валовый доход страны зачастую отрицателен, в отличие от труда слесарей. Я вовсе не хочу сказать, что слесарь важнее топ-менеджера, что всех директоров надо обеспечить спецовками и поставить к верстакам. Просто в нынешней системе каждый старается быть на том месте, где он максимально эффективен для себя самого. Забавно, но тут в «чистых» проявляется подобие эгоизма — они предпочитают трудиться не в конторе, а в кабине трактора или перед станком, потому что это им приятнее — создавать своими руками нечто, нужное для людей. А в предлагаемой нами системе каждый должен занимать то место, где он будет максимально эффективен для системы. Не для себя, а для общества. Этот принцип моментально выметает из верхов всю гниль.

— Что-то я не замечаю тут станка, — ехидно сказал Дима.

— А кто тебе сказал, что я — «чистый»? — не менее ехидно ответил Вирджил, — стыдиться этого факта так же глупо, как и гордиться.

«А у тебя-то интересно, какие скелеты в шкафу?» — с любопытством подумал Дима, — «небось такие, что ууу… А ведь прикольно, кстати — как он признался, что тоже не идеал, мне как-то легче стало. Может и правы эти масоны?»

— А как эта машина показывает… ну, то, что в мозгу? Как со скрытой камеры? Или вид из глаз?

Вирджил засмеялся.

— Не беспокойся, подробностей не видно. Видишь ли, мозг — это не видеокамера. Он запоминает образы, а не картинку, поэтому расшифровка записи — дело довольно сложное. Когда ты смотришь в экран и видишь там голого мальчика на фоне заката, в твоем мозгу сохраняется не этот кадр, а впечатление, которое он создает. И, когда я смотрю твой файл, я и вижу это впечатление: образ заходящего солнца, образ обнаженного подростка, трогательный изгиб позвоночника, острые ключицы и связанные с этим ностальгию и сожаление по ушедшему детству. Хочешь сам посмотреть?

— Нет! — выпалил Дима даже быстрее, чем успел осмыслить вопрос.

— Да не обязательно этот момент. Что-нибудь вполне безобидное. Например, как выглядит твое знаменитое увольнение через призму твоей памяти?

Дима подумал, содрогнулся.

— Все равно — нет. Чей-нибудь другой файл… ваш, например?

Вирджил хихикнул.

— Мой? Извини, в другой раз. Но — поздравляю, еще один тест пройден. Один из важнейших, кстати — то, что ты отказался смотреть свой файл. Испытательный срок у тебя еще не закончился, но теперь у меня есть основания предполагать, что с остальными тестами ты тоже справишься. Можешь считать, что ты почти принят. На, держи.

Вирджил хлопнул на стол очередную купюру в пятьсот евро. Дима, с кривой ухмылкой на лице, подобрал ее и сунул в бумажник.

— Кстати, — сказал Вирджил, — должен извиниться, что намеренно так грубо вытащил самый лелеемый твой секрет. Я мог опровергнуть утверждение о твоей мнимой «чистоте» тысячей других примеров, да хотя бы твоим отношением к презренному металлу. Просто этот повод был самый наглядный.

— Да чего уж там, — сказал Дима, засовывая бумажник в карман, — кстати, теперь, наверное, вы меня так просто не отпустите? После того, как вы мне все это рассказали?

— Да боже мой, — Вирджил замахал руками, — за кого ты нас принимаешь? Хочешь, чтобы никто не прикасался грязными руками к твоим тайночкам? Или просто струсил? Да на здоровье. Говоришь «я увольняюсь», сдаешь оружие с удостоверением и уходишь. Нужен кому ты больно! А что до того, что я тебе рассказал… и кому ты это поведаешь? Что один из основных экспортеров редкоземельных металлов нашел способ читать человеческие воспоминания и по этому поводу собирается устроить новую революцию во имя идей коммунизма? Ты извини, но такую чушь, боюсь, не напечатал бы и твой блаженной памяти «Ночной экспресс». Так что, ты уходишь?

— Нет, — Дима вздохнул, — я просто спросил.

— Вот и ладно, — Вирджил встал и хлопнул ладонью по столу, — тогда пора тебе уже приступать к работе. К почти работе, коль уж ты почти принят. Завтра будет очередная запись публицистической программы «К барьеру!». Знаешь такую?

— Э… да, припоминаю. Смотрел пару выпусков.

— Завтра ты будешь ее ведущим.

— Что?!

— Да не пугайся. Все, что от тебя требуется — с выражением читать заранее подготовленные реплики. Откуда читать, тебе покажут. Приезжай к девяти ноль-ноль к съемочным павильонам на Калибровской. Встретишь меня на стоянке перед заводом.

— А где это?

— Завязывай тупить. Найдешь.

— Э… — сказал Дима, поднимаясь со стула, — в смысле, я пойду?

Вирджил хохотнул.

— Ага. До завтра. И помни, что я говорил про опоздания.

— До свидания, — Дима вышел из кабинета, плотно прикрыл дверь, прислонился спиной к стене и, закрыв глаза, сполз на пол. «Вот я попал», — подумал он с запоздалым ужасом, — «вот влип. Это что же, выходит он все знает? И про автосервис и про Юлю… и про гранаты. Вот блин… хотя стоп! Медосмотр я проходил перед собеседованием, так что ничего он не знает… пока. Вот незадача. Ладно, гранаты я ему отнесу, пусть сам разбирается… с автосервисом… ну ладно, стыдно, конечно, но не смертельно. Что сделает — уволит максимум, если выяснится, что тест я на самом деле провалил. Вот с Юлей серьезнее — если Барон узнает. Знаю я все эти принципы — все чинно-красиво только пока тебя лично не касается. Кто его знает — начнет ревновать… хотя… глупость какая… нужен ты кому больно ревновать тебя… а вот Антон… Черт, Антон!». Дима встревожился и вскочил. «Так вот что они имели в виду и чего боялись! Они откуда-то знали про… а, блин, флешка!» Дима прерывисто вздохнул и поспешил вниз по лестнице. «Похоже, придется-таки увольняться. Хорошо б сначала узнать, что там. А то обидно будет… но эти-то, блин! Тоже мне, друзья, могли бы и рассказать… а я бы поверил? М-да.».

Лукшин не на шутку опасался, что ему, по той или иной причине, не дадут выйти с территории — но опасался зря. «Училка» спокойно кивнула ему вслед и попрощалась, на стоянке и лесной дороге ему вообще никто не встретился. Ну, кроме собак.

Дима вышел на улицу, закрыл за собой калитку и перевел дух. Нашарил в кармане флешку, поежился и быстрым шагом направился к метро. Тот Володя явно боялся, что эту флешку у него могли найти … похоже, там действительно что-то важное. Хорошо, если Антон знает, как посмотреть эти файлы…

Лукшин дошел до нужного дома, поднялся на четвертый этаж, подошел к знакомой двери и уже собрался нажать кнопку звонка, как вдруг заметил что-то необычное. Прямоугольная бумажка с каким-то текстом была наклеена прямо на стык двери и косяка Антоновой квартиры. Дима нагнулся. «УВД по САО г. Москвы», печать и сегодняшняя дата. Лукшин присмотрелся и заметил еще кое-что — косяк был истерзан глубокими вмятинами — похоже, дверь пытались взломать. Да что же это происходит?! Дима сглотнул и беспомощно огляделся, словно ожидая найти ответ на этот вопрос. И дождался — со скрипом распахнулась дверь на противоположной стороне площадки. Дима вздрогнул и быстро обернулся, но это была всего лишь соседка. Полная пожила женщина смерила его подозрительным взглядом и спросила:

— Вы к кому?

— К Антону, — растерянно сказал Дима, тыкая пальцем в дверь, — а что?

— А вы сами кто будете?

— Знакомый его… мы работали вместе. Я вчера только к нему заходил. А что случилось-то, не знаете?

— Убили его, — заявила тетка, лучась удовлетворением от представившейся возможности продемонстрировать информированность, — воры и убили.

— К..какие воры? — Дима попятился.

— Обыкновенные, квартирные. Залезли к нему, ограбить, значит, а тут он и пришел. Его сначала пытать начали, чтобы он сказал, где деньги хранит, а он вырвался — и бежать. Ну, тут его и убили.

— Вы что, видели?

— Нет, — тетка с нескрываемым разочарованием вздохнула, — в ванной я была, как назло. Мылась. Милиция сказала. Сказала еще, чтобы если что будет происходить, им звонить. Я и про вас сейчас позвоню. Как вас звать-то?

— Андрей, — сказал Дима, разворачиваясь к лестнице.

— А то вы сами к ним зайдите, — крикнула ему вслед тетка, — в милицию-то.

— Обязательно, — пробормотал Дима, быстрым шагом выходя на улицу, — вот прямо сейчас и побегу.

Втянул плечи и быстрым шагом пошел к метро. «Ограбили, значит. Деньги искали… н-да. А деньги ли искали? Может, вовсе не их, а некую флешку?» Поежился, машинально оглянулся и пошел дальше. «Что делать-то? Позвонить Вирджилу и сказать, что увольняюсь? Или просто сознаться про флешку? Я ж ее все равно не смотрел… Ну да, поможет это мне. Антона сто пудов они убили, что им стоит и меня тоже за компанию? Не-е, надо увольняться и поскорее. Вот засунут они меня завтра в этот свой томограф и — всё. Митькой звали.»

Вышел к Покровке, повернул в сторону центра и вспомнил, как недавно шел этой же дорогой. Вспомнил про Юлю. «А ведь она меня тоже предупреждала. М-да. Камеры в доме, ха-ха три раза. Надо бы ей объяснить, что к чему, может ей еще не поздно сойти с поезда. О, кстати, у меня же ее номер должен быть». За всеми этими треволнениями Дима совершенно забыл про утащенный у Барона список контактов. Кстати, он этому небось тоже не порадуется — еще один повод опасаться очередной «томографии». Лукшин достал телефон, открыл последнее сообщение.

«Объединить полученные контакты с телефонной книгой?», — спросил телефон.

«Ok», — выбрал Дима, постоял немного, дожидаясь надписи «100 %» и открыл список контактов. Первыми в списке шли какие-то непонятные телефоны без имен и фамилий — обозначенные числами от «1» до «10».

— Не понял, — пробормотал Дима, прокручивая список. Появились первые фамилии, но тут телефон вдруг пискнул и выключился. «Что за черт?» — Дима потряс сотовый, нажал на кнопку включения — бесполезно. «Батарейка села, что ли? Так вроде позавчера только заряжал…». Дима попробовал вынуть батарейку, понажимал кнопки — тщетно. Телефон ни на какие манипуляции не реагировал, оставаясь темным и безмолвным. Дима раздраженно закинул его в карман и поехал домой.

Дома первым делом поставил телефон на зарядку, но тут его ждал очередной неприятный сюрприз — дело было не в зарядке. Телефон пролежал подключенным к сети добрый час, но так и не изъявил желания включиться. Видимо, все-таки сломался. «Нашел время», — разозлился Дима и чуть было в ярости не выкинул телефон в окно. Но вовремя остановился. «Отнесу завтра в сервис», — решил он, — «пусть хотя бы контакты достанут. Заодно и новый телефон возьму, этот уже явно свое отслужил».

Глава 7

Спалось Лукшину плохо. За ночь он просыпался раз двадцать, наверное. Обреченно смотрел на мерцающий экран компьютера, опасаясь, что через полчаса придется вставать и принимать решение. Потом видел, что до утра еще несколько часов, облегченно вздыхал и задремывал, чтобы через полчаса снова проснуться. Крепко заснул только под утро.

На будильнике телефона у него стоял звук обычного дребезжащего звонка, он уже полтора года просыпался только под него и к этому звуку привык. Но сейчас у него на компьютере стоял «Будильник для РС» и Дима не успел (да и не захотел) разобраться с настройками. Поэтому, когда в шесть часов грубый мужской голос заорал «Боевая тревога! Рота подъем!» и комната наполнилась топотом множества ног, Дима просто грохнулся с кровати. Перекатился вбок и уже начал под нее заползать, когда шум разбуженной казармы сменился негромким мелодичным звуком и мягкий женский голос произнес: «Милый, вставай, завтрак проспишь».

— Вашу мать, — сказал Дима, выползая из-под кровати, — приколисты хреновы. Нет нормальный звук поставить.

Но, несмотря на экстремальную побудку (а может, благодаря ей), состояние было бодрым и решительным. Видимо, правы были предки, откладывая все важные дела на утро — еще вчера вечером он гнал от себя мысли о возможном будущем, а сейчас ситуация предстала как-то очень ясно и логично.

Да, наверняка Вирджил не врал — сейчас действительно можно без потерь выбраться из этой непонятной и зловещей ситуации. (Кстати, не факт, что это будет возможным после). Да, он уйдет не просто без потерь, но даже и с приобретением. С неплохим приобретением — пусть пистолет придется сдать, зато у него останутся две с лишним тысячи евро и около сотни тысяч рублей — неплохой задел на будущее. Да, смотря передачи вроде «Поля чудес» или «Кто хочет стать миллионером», он считал, что большинство игроков могли бы получить больше, если бы умели вовремя остановиться. Синица в руках лучше журавля в небе.

Но…

Нет, насчет синицы и журавля его мнение осталось неизменным. Но что делать, когда в руках — синица, а в небе — звездолет, который может стать твоим личным? Такой шанс каждый день не дается. Уйти сейчас, а потом всю свою оставшуюся — жалкую и суетливую — жизнь казнить себя на дыбе упущенных возможностей?

Это с одной стороны. А с другой — Антон и Юля. Два совершенно разных, в сущности, малознакомых Диме человека. И пусть неприятный осадок от разговора с Антоном не прошел даже после известия о его гибели, а вопрос отношений Барона и Юли так и не перестал его тяготить. Все равно, он не мог просто взять и отмахнуться от них — от смерти Антона и от судьбы Юли. Хотя пока и не знал, что будет с этим делать. С Юлей понятно — надо с ней встретиться и все рассказать. Пусть сама решает, с кем ей быть… во всех смыслах. А вот с Антоном. Во-первых, то, что его убили из-за флешки — это только его, Димы, подозрения. Во-вторых, даже если это — так, не факт, что его убили именно Димины работодатели. И в третьих, даже если его застрелил лично Вирджил — Дима-то не знает, за что. За кем была правда? Не факт, что за «Бульварной звездой» с ее сомнительным содержимым и неизвестным покровителем. Вполне возможно, что какие-то акулы масс-медиа просто использовали ребят втемную. Надо сначала разобраться.

А что насчет просветки мозгов — даже если Вирджил и врал насчет того, что они никого не принуждают, скорее всего, до конца испытательного срока его трогать не будут. А потом… потом либо придется все рассказать Вирджилу, либо проверить, правду ли он говорил.

Дима нашел в шкафу коробку от телефона, кинул в нее мобильник, задумчиво посмотрел на лежащую полкой выше кобуру. С пистолетом — в съемочный павильон? Пожалуй, в приемной Единой России у него было бы больше шансов отвертеться от обвинений в терроризме. «В конце концов», — подумал Дима, одеваясь, — «разве это не было одной из самых светлых твоих мечт — вести какую-нибудь острую и умную программу на телевидении? Вот и радуйся» Но тут его мысли приняли другой оборот. «Кстати… вполне возможно, что они эту мечту у меня просто считали…». Почему-то это, вполне логичное, предположение ему очень не понравилось. Казалось бы, какая разница, каким именно способом сбудется твоя мечта — главное, чтобы сбылась, а вот поди ж ты… Оказывается, мечта, которую кто-то подсмотрел, становится намного менее привлекательной. «Как будто ты ныкал в холодильнике кусок торта, предвкушая, как съешь его за чашкой чая перед уходом домой с работы. Открываешь вечером холодильник, а твой кусок кем-то надкушен», — годы мелкой офисной грызни не прошли для Димы даром, — «Суки… справедливость справедливостью, но вот так вторгаться в чужой мир — нельзя. Мечта — это святое, пусть даже это банальная до пошлости „мечта идиота“. А вот интересно, то, что моя работа — практически полный набор аналогичных мечт — это случайно так получилось или как? Оружие выдают с возможностью „мочить козлов“, в телевизоре вот светят, про деньги и не говорю — их они тут не просто не считают, а как будто даже не умеют считать. Интересно, где же подстава? И бывает ли в принципе такая подстава, которая все эти плюсы на минус сведет?»

Из метро Дима вышел на полчаса раньше назначенного времени. Съемочные павильоны находились в бывшей промзоне минутах в пятнадцати ходьбы от метро, так что запас времени у него был. Дима закрутил головой в поисках нужного переулка и вдруг увидел большую вывеску «Sony». Присмотрелся к табличке у дверей и скорее угадал, чем прочитал надпись «Авторизованный сервисный центр». «На ловца и зверь бежит», — подумал Дима, переходя дорогу.

— Гарантийный срок вышел, — строго сказала ему девушка за стойкой, — ремонт будет платным.

Дима пожал плечами. А то он не знает.

— Да, конечно. Сколько?

— Техники посмотрят, скажут. Оставьте ваш телефон.

— Э-э-э, — сказал Дима, оглядываясь. Продиктовал свой номер, задумался. Можно, конечно, купить первый попавшийся телефон с витрины, но даже и это может занять некоторое время. А еще первый попавшийся покупать не хотелось, хотелось повыбирать.

— Понимаете, я сейчас занят буду, ответить не смогу. Давайте, если я часа через два, как освобожусь, зайду к вам, вы к этому времени будете знать, что сломалось.

— Зависит от характера поломки, — равнодушно сказала девушка, что-то помечая на своем бланке приемки, — я скажу техникам, чтобы постарались ваш телефон в первую очередь посмотреть. Заходите.

— Спасибо, — Дима уже выбегал на улицу — запас времени неостановимо таял. Обидно сойти с поезда жизни, и застрять на каком-нибудь затхлом полустанке, но еще обиднее — просто опоздать на него.

Большие электронные часы над проходной показывали 8:57, когда Дима разглядел на заполненной стоянке серебристый «Джип Коммандер». «Хорошо, что у него тачка такая приметная», — порадовался Дима, пробираясь мимо плотно стоящих машин, — «а то бы…». Попытался разглядеть Вирджила в машине через затонированное стекло, но ничего не увидел и просто постучал в окно согнутым пальцем.

Никакого эффекта.

Нахмурившись, Дима поднял руку для повторного стука, и замер, глядя в свое отражение. «У Вирджила же не было тонировки!». Стараясь не паниковать, — «Может, на днях затонировался?», — Дима вытянулся, заглянул в салон через лобовое стекло и зло выругался. Лобовуха, против всех правил, тоже была затонирована, но не так глухо и салон Дима разглядел. Это была другая машина. Дима отошел к проезду, попытался окинуть взглядом стоянку. «Черт, залезть бы куда… о!». Лаврируя между машин побежал к проходной, поднялся на пару ступенек, огляделся. «Да блин! Вон же она!» В другом углу стоянки стоял еще один «Коммандер» и сквозь его прозрачные стекла Дима даже разглядел знакомый грузный силуэт.

Вирджил мрачно глянул на подбежавшего запыхавшегося Диму, потом — на проходную, потом — снова на Диму. Покачал головой и вылез из машины. Дима осторожно скосил глаза в сторону проходной и с трудом сдержал улыбку. Часы показывали 9:00.

Вирджил закрыл машину, шумно выдохнул, поморщился.

— Специально подгадал? — кивнул в сторону часов.

Дима напряг губы, чтобы не разулыбаться.

— Просто к словам моим прицепился или догадывался, что нам надо в девять уже внутри быть?

— Ну… — сказал Дима и состроил неопределенное выражение на физиономии, — вообще-то, догадывался, — «Ай да я, оказывается»

— Ладно, — Вирджил снова вздохнул, — молодец, добился своего. Мне впредь урок. Пошли.

И он энергичным шагом направился к проходной. Дима поспешил следом, в который раз удивляясь неожиданной прыти своего куратора.

Вахтер на проходной то ли знал Вирджила в лицо, то ли был просто для проформы — ни требовать пропуска, ни документов, ни даже спрашивать «к кому?» он не стал. Вирджил быстрым шагом прошел пару коридоров и остановился у очередной двери.

— Нам сюда, — он распахнул ее и посторонился, пропуская Диму.

Лукшин шагнул внутрь и закрутил головой, осматриваясь. После яркого коридорного освещения полумрак студии показался ему поначалу непроглядной темнотой, из которой лучи софитов выхватывали только небольшой участок в центре. Там, разделенные длинным прямоугольным столом, сидели на креслах два человека. Высился за столом большой угловатый стенд с надписью «К барьеру!», светились светодиодами большие камеры на треногах, нацеленные на освещенный пятачок, да стояло в торце стола пустое кресло.

— Где вы шляетесь? — быстрым злым шепотом спросил кто-то сбоку, Дима проморгался и понял, что темнота уже не такая чернильная, что вокруг освещенного пятачка рядами стоят стулья, создавая небольшой зрительный зал, впрочем, почти пустой — был занят только первый ряд, и то — не полностью. А появившийся сбоку человек уже бесцеремонно тащил Диму за рукав к столу, продолжая шипеть.

— Заставка прошла, рекламный блок вот-вот кончится! Прямой эфир, соображать надо!

«Прямой эфир?!» Дима затравленно оглянулся на идущего следом Вирджила, но тот негромко сообщил:

— А что это меняет? От тебя никто не ждет импровизации, совсем наоборот. Там экранчик…

— Я сам все объясню, — перебил его голос все тот же злой шепот, — спасибо, Вирджил Сидорович. Когда-нибудь был в студии?

Дима не сразу понял, что вопрос адресован к нему, поэтому ответил с задержкой.

— Нет…

— Ну не уроды? — злой шепот стал еще злее, — когда в запись пристраивают мальчика-мажора, в первый раз камеру видящего, это ещё куда ни шло, но чтобы в прямой эфир?! А ну как ляпнешь чего?

— Я не мажор, — Дима прищурился. Переход от полумрака студии к ярким лучам софитов оказался неожиданно неприятным. Их свет бил прямо в глаза, и был настолько ярок, что Дима даже забеспокоился — если он будет всю передачу изображать из себя китайца, идущего навстречу урагану, это может плохо сказаться на его карьере телеведущего.

— Садись в кресло. Экран видишь? Над левой камерой?

Дима нащупал спинку кресла, сел, присмотрелся. Камера отсюда выглядела неясным силуэтом, но над ней отчетливо светились яркие зеленые буквы: «Дамы и господа, рад приветствовать вас на двадцать шестой передаче цикла к барьеру».

— Вижу. Когда читать?

— Когда красная лампочка загорится, жди. Текст вверх поедет. Следи за темпом. Вперед не забегай, не отставай, но и как робот по слогам не цеди. Говори естественно, как в обычном разговоре. Как истукан, не сиди. Жестикулируй, нагибайся к говорящему, но все в меру. Ты — не мим, ты — ведущий. Ошибешься — не паникуй. Улыбнись, исправься. Все понятно?

— Вроде… — Дима сглотнул и облизал пересохшие губы. Возникшая, словно из ниоткуда девушка наклонилась перед Лукшиным и закрепила ему на груди микрофон. Дима глянул на себя, поморщился.

— Может, пиджак какой дадите, а то я что-то…

— Нет-нет, — девушка мотнула головой, — ни к чему. Неформальный стиль, свитер поверх сорочки — самое то. Разве что… голову поднимите, — быстрым движением она расстегнула ему верхнюю пуговичку, расправила воротник, прогладила плечи и руки.

— Виктор Семенович, сколько еще?

— Полторы минуты.

— Ага. Тогда так, — она взяла Диму за подбородок и повернула его голову к себе, — Закройте глаза.

Дима послушно зажмурился, ощутил прикосновение чего-то мягкого к нижним векам и щекам.

— Откройте.

Девушка отстранилась, наклонила голову и изучающим взглядом осмотрела Диму.

— Может, так?

— Да определенно, — согласился с ней Виктор Семенович, его голос оставался таким же шипящим, но злости в нем было намного меньше, — спасибо, Леночка, просто отлично. Все, все, время. Выходи из кадра! Миша, камеру!

Девушка быстро отошла в сторону и почти сразу же зажглась красная лампочка над камерой. Дима вздохнул, выпрямился и сделал одухотворенное лицо. По спине стекали струйки пота. Текст на экране медленно пополз вверх.

— Дамы и господа, рад приветствовать вас на двадцать шестой передаче цикла «К барьеру», — сказал Дима и легонько кивнул в камеру, — вести сегодня передачу буду я…

И в самый последний момент — удержался, не повторил прочитанное в экранчике «имя, фамилия».

…Я — Дмитрий Лукшин, — «Кошмар, кошмар! А если бы сказал? Вот позор был бы — век не отмыться», — мертвея от запоздалого ужаса, Дима онемевшими губами читал медленно ползущий по экрану текст:

— Тема сегодняшней передачи — ревизионизм в религии. Должна ли церковь придерживаться канона многовековой давности или настала пора пересмотреть его с учетом современных реалий. Представляю вам сегодняшних оппонентов.

Дима скосил взгляд, украдкой рассматривая, сидящих за одном с ним столом, людей. Последние события так его ошарашили и произошли в таком быстром темпе, что он не то что рассмотреть своих будущих собеседников не успел, но даже взглядом окинуть. Слева сидел бородатый мужчина в длинной, похоже — церковной — одежде, справа — тоже мужчина, но в обычном костюме. Дима вернул взгляд к камере.

— С левой стороны стола, — «Черт! Левая! Левая! Это в телевизоре — левая, а от меня? Правая? Вроде да. Точно, правая.» Дима немного повернул голову вправо, — патриарх эк… — Дима запнулся и вчитался в текст, — простите, экклессиалогической православной церкви — Михаил Самойлов.

Лукшин осторожно кивнул сидящему справа от него человеку и тут же пожалел об этом «Патриарх! Я же только что сказал — патриарх! Наверное, это который слева, вон какая… ряса. Наверное, все же слева от меня… блин!» Дима посмотрел на мужчину в рясе и уже собрался ему что-нибудь сказать «от себя», но тут, к его громадному облегчению, мужчина в костюме приподнялся с кресла, коротко поклонился в камеру и сел обратно.

— С правой стороны, — вздохнув, продолжил Дима, — епископ на покое русской православной церкви Иосиф.

Мужчина в рясе кивнул в камеру, густым голосом произнес:

— Здравствуйте, братия и сестры, — повернулся к Лукшину, — мне было сказано, что собеседником моим будет представитель иной конфессии, но никто не предупредил меня, что им будет сектант.

Дима моргнул. Бросил взгляд на экран, но он был пуст — видимо, такой поворот авторами программы не предусматривался.

— Сектант? — наклонил голову Самойлов, — Пусть даже так, но почему это столь вас возмущает? Владыка, не забывайте, христианство первые два века было всего лишь иудаистской сектой.

— Ложь, — спокойно возразил Иосиф, — в сорок девятом году от рождества Христова, апостольский собор, под председательством самого Петра, принял решение: крещеным — иудейские законы не соблюдать.

— Это всего лишь легенда, не подтвержденная документально — Самойлов мягко улыбнулся, — символ веры, определивший, что есть христианство, был принят на первом вселенском соборе в четвертом веке. Тогда же было насчитано более полутора сотен ересей — христианских сект, чьи догматы немного отличались от утвержденных Никейским собором. До этого момента христианство, как единая религия, фактически не существовало.

— Блаженны невидевшие и уверовавшие, — сказал Иосиф, — но вы требуете доказательств.

Дима растерянно крутил головой, не зная что делать.

— Я не требую! — Самойлов привстал со стула, — я всего лишь хочу…

Но тут на экране вдруг пополз текст, Лукшин прочитал первые строчки, облегченно вздохнул и поднял ладонь перед собой. То ли разыгранная сценка была заранее спланирована, то ли авторы программы сориентировались и решили вмешаться.

— Стоп, стоп! — сказал Дима, — без сомнения, история зарождения христианства — очень важный и интересный вопрос, к которому, мы, возможно, еще вернемся. Но этот вопрос выходит за рамки сегодняшней передачи, поэтому, прошу вас вернуться к объявленной теме. Как известно, христианство, за историю своего существования, не раз претерпевало попытки реформации. Некоторые из них оказывались удачными и приводили к расколам некогда единой религии, породив, на сегодняшний день, не один десяток направлений, как в рамках трех основных течений, так и вне оных. Можно по разному относиться к внесениям изменений в догматы церкви, но отмахиваться от них и отрицать их влияние на облик христианства, пожалуй, не станет ни один разумный человек. Может ли быть от них польза? Для христианства, для человечества? Вот первый вопрос, который я бы хотел задать моим собеседникам. Михаил?

— Несомненно.

Самойлов откинулся на спинку стула и уперся ладонями в край стола.

— Более того, изменения — необходимы. Я предвижу ваше несогласие, Владыка, но если мы хотим, чтобы люди шли к Богу, чтобы вера в Спасителя помогала людям находить путь к Свету, тогда без реформ — не обойтись.

— Реформы, — Иосиф откашлялся, — реформам рознь. Мы, служители православной церкви, исповедуем истинную веру, дошедшую нам от господа нашего Иисуса Христа и двенадцати апостолов его. Дух Православия — это дух соборности, в котором сохраняется Священное Предание. Если вам столь нужны реформы, может, не стоит плодить ереси и апокрифы, а стоит лишь обратиться к Римско-католической либо протестантской церквям? Однако ж, — Иосиф повернулся к камере, — меньше всего хочу я создать впечатление, что православная вера закоснела в своей неизменности, ибо сказано: «всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей новое и старое». Посему, прежде чем выразить свое отношение к реформам, хотел бы я знать, в чем они заключаются.

Иосиф замолчал, выжидательно и (как показалось Диме) с некоторой хитринкой, глядя на Михаила.

— Рад слышать, Владыка, — улыбнулся Самойлов, — что ж, не буду скрывать, тем более, что скрывать нечего. Мы полагаем, что настала пора пересмотреть состав Библии.

Иосиф поперхнулся, вздрогнул, но ничего не сказал. Михаил сглотнул и продолжил:

— Тем более, что нечто подобное происходило в истории даже православной церкви. Разве не церковные соборы решают, какие тексты считать богодухновенными, а какие — апокрифами? Так же и состав библии был дан нам не Сыном Господним, а первыми вселенскими соборами. Это церковь, опираясь на свои тогдашние представления о мире и людях, решила, какие из текстов считать вдохновенными свыше, а какие — нет. У нас нет Евангелия от Христа, все наши священные тексты писаны всего лишь людьми, которые, не по умыслу, но по незнанию, могли извратить слово божие.

— Вот как? А разве ты, брат мой, не всего лишь человек? Разве не люди всего лишь те, кому ты сейчас доверишь толковать Слово?

— А я… а мы и не собираемся что-либо добавлять к библии. Ее следует сократить. Потому что сегодняшние достижения науки входят в конфликт с текстами Писания, что отвращает от веры многих мыслящих и образованных людей. Это большинство текстов Ветхого завета, некоторые послания апостолов. Взять, к примеру, Ноев ковчег. Я знаком с допущением, что ковчег принял на борт не всех животных, а только тех, кто не мог самостоятельно спастись от наводнения. И они вроде как помещаются. Сто лет назад эти расчеты подтверждали веру. Но сегодня любой мало-мальски образованный человек знает, что популяция в несколько пар обречена на вымирание через несколько поколений по генетическим причинам. Конечно, можно истолковать книгу Бытия в свете современных достижений науки. Принять, что Господь наш особым образом изменил избранные пары, позаботившись о сохранении генофонда. Но в Писании об этом не сказано, и как раз таковое толкование и будет его искажением!

— И что же, — негромко и спокойно спросил Иосиф, — вы предлагаете просто выкинуть книгу Бытия из Писания?

— Почему же — выкинуть? Отнести к апокрифам. Толковать как древнюю легенду, и тогда она будет вести людей к истинной вере, а не отвергать от нее. Ибо мифы и легенды не есть просто ложь, а суть отражение жизни людей того времени. Еще триста лет назад конфликт между отдельными книгами Писания и наукой не был столь велик и многие ученые тех лет были людьми верующими и в вере своей крепкими. Сегодня же ученый должен либо отказаться от знания в пользу веры, либо от веры в пользу знания. И это отвращает от Бога многих мудрых людей.

Иосиф вздохнул.

— Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же. Никто не вправе менять хоть слово в Писании, ибо оно — единое целое. В Евангелиях от Матфея и от Луки Иисус говорит нам о Ное и о его временах. Ужель отнести к апокрифам и евангелия? Что же тогда останется в писании? Одумайся, патриархом себя зовущий. Подумай о душе своей, ибо грех есть то, что ты задумал.

— Сказано: потерявший душу свою ради Меня сбережет ее. Не ради себя, а ради веры задумал я. Не о своем спасении должна заботиться церковь. И если реформы приведут к Богу множество из сомневавшихся, не будет ли в том блага?

— Под чей алтарь придут они? Сказано: человек, усомнившийся в слове Божьем, продаст его дьяволу вместе с собой.

— Сказано также, что только на двух заповедях утверждается весь закон и пророки. Они суть главное, а не богословские споры о том, исходит ли святой дух только от Отца или же и от Сына тоже. Почему церковь взяла на себя единственное право решать, что есть слово Божье, а что нет?!

Михаил уже почти кричал, наклонившись к столу.

— Потому, — веско сказал Иосиф, — что не люди, но Сын человеческий создал церковь. Он дал право связывать на земле то, что будет связано и на небесах, и разрешать на земле то, что будет разрешено и на небесах. И не в людской власти уничтожить то, что не людьми создано. И уж точно — не во власти лжепророков в овечьих одеждах, которые внутри суть волки хищные.

— Это, видимо, я — лжепророк. Ладно же. Сказано также: по плодам их узнаете их. Беспошлинные сигареты стоит ли отнести к таким плодам? Или вот, не далее как вчера снял с двери храма, — Самойлов достал из-за пазухи свернутый лист и предъявил его в камеру. Подержал пару секунд, сложил пополам, затем спохватился и протянул Диме со словами, — вот, посмотрите тоже. Я намеренно не говорю с двери какого храма я это снял, потому как случай сей далеко не единичен. Увы, я бы сказал даже, что он типичен. Видимо, РПЦ такую практику если и не поощряет, то, как минимум ей не мешает. Как тут не вспомнить об изгнанных Христом из церкви торговцах?

Дима скосил взгляд на листок. Крупным шрифтом на листе А4 было отпечатано: «Братия и сестры! Убедительная просьба покупать свечи только в храме! Свечи, купленные вне храма, не являются жертвой, угодной богу».

— Мы живем в вещном мире, и содержание храма божьего тоже денег стоит, — Иосиф помолчал, — действительно, настоятели порой перегибают палку — не в их власти судить, какая жертва угодна богу, а какая — нет. Но как храму зарабатывать на жизнь, чтобы были в нем вода и электричество, если не торговлей?

— На пожертвования прихожан, — отрубил Самойлов, — на десятину. Тут и стимул для настоятеля со священниками — мало пожертвований, значит, плохо дело свое делают.

Иосиф задумчиво покачал головой, потом обернулся к Диме.

— Скажите, Дмитрий. Вот вы считаете себя духовным человеком?

Дима с надеждой посмотрел на экран, но он был пуст. Лукшин выждал секунды полторы, вздохнул и твердо сказал:

— Да, считаю.

— Отлично, — Иосиф кивнул, — когда вы в последний раз были в православном храме?

Дима посмотрел на пустой экран и пожал плечами:

— Никогда.

— Так вы не христианин? — удивился Иосиф. Глянул с прищуром, — вы иудей?

Дима слегка разозлился.

— Нет. И вообще, я не считаю духовность синонимом религиозности.

Иосиф отстранился.

— Так вы атеист, — протянул он, — верите, стало быть, что все сущее образовалось случайно. Ну, коли так…

— Нет, — перебил Лукшин. Посмотрел на по-прежнему пустующий экран, поморщился, — нет. Если это вас так волнует, то я — креационист. Я верю, что наш мир был кем-то создан. Но, видя множество версий относительно процесса создания и личности самого создателя, я не вижу никаких причин считать истинной какую-то одну из них. Если уж на то пошло, я вообще не вижу причин как-то почитать этого неведомого создателя.

Иосиф поднял брови.

— Отца и мать своих ты тоже причин почитать не видишь? — спросил он холодно.

— Если бы я знал своего отца только по книгам да по рассказам, при том, что он жив и здоров — тогда — да! Потому как отцовство — не заканчивается с рождением ребенка.

— Отлично! — зло сказал Иосиф, вставая и снимая микрофон, — отлично! Ересь на ереси!

— Э… — Дима отодвинулся, бросая панические взгляды на пустой экран, — «че это он задумал? Драться полезет? Вот блин!»

— Вы очень подходите друг другу, — Иосиф обвел взглядом сидящих за столом, — а я слышал достаточно и мне нечего здесь больше делать. Глубока ересь ваша, нет вам спасения.

Развернулся и тяжелым шагом пошел к выходу из студии.

— Э! — Дима вскочил в ужасе, — гос… святой отец! Подождите!

Но тот даже шага не замедлил. Дошел до выхода, хлопнул дверью и был таков. Дима остался стоять, растерянный и опустошенный. В студии послышалась возня и негромкие голоса. На освещенном участке появилась все та же девушка, наклонилась к Самойлову, сняла с него микрофон.

— Леночка, подожди! — донесся голос из студии, — сейчас, снимем еще пару кадров. Э… Дмитрий, сядьте.

Дима упал в кресло и вытер лоб. Украдкой посмотрел на экранчик — но он был не только пуст, красный светодиод, загорающийся при записи, не горел, да и камера смотрела куда-то в сторону — видимо, оператор как снимал выходящего из студии Иосифа, так потом камеру и оставил. Дима прищурился и присмотрелся — похоже, и оператора-то на месте не было. Со стороны «зрительного зала» доносились отголоски какого-то спора.

— Ох, наделал я делов, — пробормотал Лукшин сокрушенно. «Я же ведущий, я должен был их беседу направлять, а не сам в нее вступать, да еще с такой позицией. Ой, дела. Но и эти хороши! Какого хрена! Я в жизни этого не делал, могли бы что-нибудь подсказать, что делать! А вдруг кто знакомый смотрел? Ох…»

— Не переживайте.

Дима вздрогнул и поднял голову. Самойлов смотрел на него спокойно и сочувствующе.

— А?

— Вы были искренни, а владыка был предвзят. Не расстраивайтесь. Бог есть любовь, помните? Шанс спастись есть у всякого, даже самого закоренелого негодяя и отступника, а вы-то таким не являетесь.

— Да я не поэтому, — Дима махнул рукой, — Как-то… нехорошо получилось.

— Все в руце божией… Дмитрий, что же вы так обижены на отца своего? Вы полагаете, он вас бросил?

Дима оторопел.

— С чего вы взяли? Не бросал он меня, да и не обижен я на него ничуть. У него своя жизнь, у меня — своя… мы созваниваемся… иногда.

Самойлов улыбнулся.

— Я не про того отца. Он не помог вам, когда вы были в нужде и вы решили не верить в него? Назло ему?

Дима поморщился.

— Да с чего вы взяли? Я не назло, я просто не верю. Ни в Христа, ни в Аллаха, ни в Будду. А если кому-то из них действительно есть дело до их «детей» — могли бы как-то… помочь, что ли. В мире порой такое творится…

— А говорите, не обижены, — Самойлов улыбнулся, — Вы полагаете, он бросил человечество на произвол судьбы? А как бы вы отнеслись к тому отцу, который трясется над чадом своих до его седин, контролирует каждый его шаг и не позволяет делать ничего, что могло бы пойти ему во вред?

— Ну, — Дима пожал плечами, — совсем-то уж забывать тоже не годится. Я вот с отцом своим несколько лет не виделся, но я знаю — если я чего попрошу, он всегда поможет. Другое дело, что я сам просить не стану…

Самойлов негромко рассмеялся.

— Вы полагаете, Он — не помогает тем, кто нуждается в нем? Вы когда-нибудь просили его о помощи?

— Нет, пожалуй. Я же неверующий и привык полагаться на свои силы. Разве что… Дима усмехнулся, — было однажды. Давно. Меня с друзьями физрук в школьном туалете за курением поймал. И я молился, чтобы случилось чудо и надпись из дневника исчезла. Я, пожалуй, больше никогда так искренне не ждал чуда и не верил в него.

Самойлов широко улыбнулся, — но Господь остался глух к мольбам и с тех пор вы в него не верите. Но Дмитрий, вы же уже взрослый человек теперь. Думаете, было бы правильнее, если бы надпись исчезла и вы бы не получили наказания за свой проступок?

— Ну… — Дима пожал плечами.

— Мудрый отец не станет направлять каждый шаг своего чада. И не помешает ему оступиться, упасть и набить шишку. Поверь мне, сердце Отца нашего полно боли за наши ошибки, но мы сами должны, оступаясь и вновь поднимаясь, найти свой путь, и Он, в мудрости своей, это понимает. Свободная воля — величайший дар, который только может предложить отец своему сыну. И она дана нам не для того, чтобы мы губили свои души, но без таковой возможности — не будет и свободной воли.

— Ну, — Дима вздохнул, — я не силен в богословии и не стану с вами спорить. Скажу лишь, что будь религия на всю планету одна, еще можно было б о чем-то говорить. А так — где гарантия, что я правильно угадаю?

— Не надо гадать!

— Простите что перебиваю, — голос Виктора Семеновича ворвался в их разговор, — но здесь студия, у нас все время расписано. Вы можете продолжить свой спор за переделами студии. Михаил Федорович, благодарю вас и более не задерживаю. Дмитрий, внимание на камеру, сейчас пойдут реплики.

— Секундочку! — Самойлов поднялся, посмотрел на Диму, — вы зря считаете, что ваша душа столь ценна, что Он сам должен бегать за вами. Ценна она в первую очередь для вас и я бы рекомендовал вам не откладывать ее спасение.

Самойлов повернулся к камере.

— Благодарю вас и да пребудет с вами Господь.

Дима кислым взглядом проводил выходящего Самойлова, потом посмотрел на камеру и удивился. «Вы полагаете?» — светилась на экранчике надпись.

— В смысле? Что я полагаю? — спросил он громко.

— Чего непонятного? — Виктора Семеновича не было видно за светом софитов, но голос его звучал недовольно, — видишь текст, повторяешь! Камера!

Загорелся красный светодиод, текст в экране пополз вверх.

— Вы полагаете? — спросил, недоумевая, Дима.

— Стоп! Дмитрий, что за хрень? Ты как будто только что узнал, что Деда Мороза не существует. Ты разговор ведешь. Вот и спрашивай нормально: «Вы полагаете?». В камеру не таращься, голову немного вправо поверни, как будто к собеседнику обращаешься. Давай, камера!

Снова загорелся светодиод.

Дима, продолжая недоумевать, повернул голову к невидимому собеседнику:

— Вы полагаете?

На этот раз, видимо, это прозвучало получше. Камеру никто не остановил, текст уполз за край экрана, вместо него выполз другой.

— Вы считаете, что церковь не имеет права осуждать секты и прочие учения, подобные вашим?

— Ваше Священное Писание как-то отличается от общепринятого?

— Вы полагаете, нет ничего плохого в том, чтобы изменить текст Библии — текст слова божьего?

Дима недоумевал все больше и больше — «Все же, эфир кончился… наверное… так зачем это им? Это… из-за меня, из-за того, что я наговорил? Как-то хотят исправить мою оплошность, что ли? Но как?»

— Многие монастыри и церкви являются памятниками культуры, общенародным достоянием и фактически функционируют, как музеи. Как вы полагаете, на какие средства должны производится их обслуживание и реставрация?

— Простите, что перебиваю…

— Достаточно, спасибо!

— Благодарю вас.

— Что ж. Итак, с вами был Дмитрий Лукшин, передача «К барьеру». Увидимся через неделю. Благодарю за внимание.

— Все, стоп! — светодиод погас, — Дмитрий, спасибо.

В студии зажегся свет, софиты погасли. Дима проморгался, украдкой оглядел зал. Никто не обращал на него внимания, сидевшие на первом ряду люди не спеша поднимались, негромко переговариваясь друг с другом. Вирджил стоял в стороне и что-то обсуждал с высоким мужчиной в сером свитере — Дима не был уверен, видя его со спины, но, похоже, это был тот самый Виктор Семенович — очевидно, местный начальник. Неслышно подошла все та же девушка — «Леночка» — и молча сняла с Димы микрофон.

— Это все? — неуверенно спросил Лукшин.

— Да, конечно. Можете идти. Спасибо.

— Не за что, — Дима проводил ее взглядом, вздохнул и встал. Поежился: рубашка была мокрая вся сверху до низу и похоже, свитер тоже слегка промок. Аккуратно обошел съемочную технику и неуверенно остановился шагах в трех от разговаривающих. Вирджил бросил на него взгляд, усмехнулся.

— А вот у него и спросите, — сказал он собеседнику, указывая ладонью на Диму.

Виктор Семенович обернулся.

— Э… — сказал Дима, — я все испортил, да?

— Отчего же, — Виктор хмыкнул, — все пучком. Конец смазанный вышел, это да, но ничего, твою речь мы вырежем, а что наш поп так некрасиво ушел, так это очень даже хорошо.

— В смысле: вырежете? — Дима хлопнул глазами, — говорили же — прямой эфир…

— Ты что — поверил? — Виктор вытаращил глаза, потом расхохотался, — с ума сошел? Да кто тебя такого в прямой эфир выпустит? Да случись такое, через час все руководство канала за яйца подвесят. Ты что?

Дима почувствовал, что краснеет. В самом деле, мог бы и догадаться. Хотя, когда ему было догадываться? Все так навалилось, что времени обдумать просто не было.

— Ну… вы же сами сказали, — пробормотал он, пряча взгляд.

— Это Вирджил, — Виктор ткнул пальцем, — надоумил. Я сам не настолько дурной, такое придумать — прямой эфир, ха! А ты поверил, надо же.

Дима сжал зубы. Вирджил! Ну разумеется!

— И зачем… вы это придумали? — спросил он, исподлобья глядя на Вирджила. Но его такой мелочью было не пронять. Смущаться или выглядеть виноватым он даже не пытался.

— Чтобы почву у тебя из под ног выбить, зачем же еще? Посмотреть, как ты себя вести будешь.

— И… как я себя вел? — осторожно спросил Дима.

— Достойно, — сказал Вирджил, — с учетом того, что ты первый раз перед камерой — твердая тройка.

— Я бы даже сказал — с плюсом, — вмешался Виктор, — парочка моментов вышла очень удачно, пусть даже это и получилось случайно. Одно «эк, простите, экклесиалогической» чего стоит. Пожалуй, мы этот синхрон лейтмотивом пустим. Короче, задачу ты нам облегчил и за это спасибо.

— Какую задачу?

— Закопать этого сектанта, разумеется. Вместе с его сектой. А ты как думал?

— Самойлова? Но… Я думал, это просто передача.

— Просто передача? — голос Виктора стал снисходительным, — телеэфир — слишком дорогая штука, чтобы тратить его на «просто передачи».

Вирджил хмыкнул, но ничего не сказал.

А сектант — тоже хорош, — продолжал Виктор, — совсем не чует, откуда ветер дует. Придумал — на РПЦ наезжать. Это ж Боже упаси! Лучше б уж на ЕдРо гнал — это еще немножко можно и даже вроде как модно. Только осторожно, разумеется. А церковь трогать — ни-ни, это святое.

Дима нахмурился.

— Но… Самойлов вроде не совсем сектант. Да и ничего такого он не говорил, чтобы…

— Не говорил, так скажет. Это же запись, — Виктор усмехнулся, — да с записью можно такого накрутить, что он сам признается, будто готовит приход Антихриста. Только это грубо слишком будет, мы все же профессионалы. Мы тоньше работаем. Вот к примеру, он говорит: «Несомненно!». А мы перед этим пустим твой вопрос «Вы считаете, что церковь не имеет права осуждать секты?». И что выходит?

— Но… но… — Дима потрясенно хлопал глазами, — это же… нечестно!

— Боже мой, — Виктор воздел очи горе, — наивная душа. Вирджил, ты откуда его откопал? Мальчик, оглянись, это дерьмо вокруг тебя — это жизнь. Ты думаешь, на телевидении по-другому? Ты телевизор-то хоть смотришь, нет?

— Нет, — сказал Дима, — у меня его и нету. Я вообще, через интернет…

— Счастливый, — Виктор подмигнул Вирджилу, — я бы и сам так же делал, если б мог, а то даже меня временами подташнивает. Профессионалов мало, лезет в эфир всякая шваль, и что грустно — пипл хавает. Вон, про Шевчука передача недавняя — ну слепому же видно, как грубо все склеено, фразы почти нигде не подчистили, слышно, что из контекста выдернуто — а нет, крутят только так. Не востребован профессионализм, вот что огорчает.

— Так это… часто так делается? Эти перестановки фраз? И вы так просто об этом говорите?

— Да всегда, — Виктор махнул рукой, — делается. И что бы мне об этом не говорить? Тоже, нашел страшную тайну. Об этом все знают. Ну, кто хочет знать.

— И те кто… кому фразы переставляют? Я бы в суд подал…

— Да на здоровье! — Виктор всплеснул руками, — будет еще один сюжет в копилку. Что ты там скажешь, на суде? «Я этого не говорил»? Еще как говорил — вот запись. Не так говорил? А докажи. Кто тебе оригинал записи даст? И потом, мало-мальски опытный журналист никогда не скажет в камеру такого, за что его можно привлечь к суду. Зачем говорить «Такой-то такой-то — педофил», когда можно сказать мрачным голосом: «в последнее время его часто видят в компании несовершеннолетних» — и тут же пустить эпизод с бабулькой у подъезда, которая умиляется в камеру: «А он детей любит. У него все время в квартире ребятишки, он добрый такой». Потом — дать статистику судебных решений по педофилам, особо подчеркнуть количество оправдательных приговоров, посокрушаться по поводу несовершенства российского законодательства, оставляющего кучу лазеек для педофилов — и всё, дело сделано.

— Это — подло, — твердо сказал Дима, — так нельзя делать.

— Да что ты говоришь? — Виктор разозлился, — ты, между прочим, сам только что в этом участвовал. Еще скажи, что через неделю не придешь на следующую запись.

— А… — Дима посмотрел на Вирджила, но тот молчал, с нарочито отстраненным взглядом глядя куда-то в сторону, — не приду!

— Ну и на здоровье! Думаешь, жалеть буду? Да ты себе хоть представляешь, сколько тут желающих на это место? И что они готовы сделать, чтобы их заметили?

— Представляю, — мрачно сказал Дима, — и еще. Я против, чтобы вы этот сюжет… ну, со мной — выпускали. Я не знал, что вы мои слова так использовать собираетесь. И не хочу в этом участвовать.

— А повторное использование студии ты мне оплатишь? А?

— Но…

— Я думаю, мы договоримся, — мягко вмешался Вирджил, — в конце концов, он же бумаг никаких не подписывал.

Виктор выдохнул и немного поник, словно из него выпустили воздух.

— Чистеньким хочешь остаться, да? Думаешь, мне — не противно? Думаешь, я об этом мечтал, когда сюда рвался? А что делать? Ну, оставлю я сейчас эту передачу, как есть — чего я этим добьюсь? Не я же эфир утверждаю. Меня выставят на улицу, а передачу смонтирует кто-то другой. И смысл?

— Чистая совесть?

— Ха. Ха-ха. Ты знаешь хоть один магазин, в котором совесть вместо денег принимают? У меня жена и двое детей, между прочим. Что я им скажу? Что для меня моя чистая совесть важнее их будущего? Тебе легко меня осуждать — ты молодой, ни семьи, ни детей, ни положения. Не за что тебя цеплять, понимаешь? А мне что делать? И главное — зачем? Что, эфир чище станет, если я уйду? Да ничуть! Найдется тысяча желающих на мое место — смеяться только будут над моей глупостью.

— Если все так будут думать, то, конечно…

— Замолчи, я тебя умоляю, — Виктор сморщился и закрылся от Димы выставленной ладонью, — Вирджил, забирай своего проповедника и сам проваливай. У меня через пятнадцать минут очередная съемка, а я тут с вами…

— Конечно, — Вирджил кивнул и положил руку Диме на плечо, — пойдем. Спасибо, Виктор. Не сердись.

— А! — Виктор махнул рукой и отвернулся.

— Пошли, — Вирджил подтолкнул Диму к выходу и сам пошел туда же.

Дима пару секунд стоял, задумчиво глядя на возню в студии, потом вздрогнул и бросился за Вирджилом. Догнал его уже в коридоре, пошел рядом. Перевел дыхание и спросил:

— А вы сами как думаете? Так можно делать?

Вирджил хмыкнул.

— Неделю назад, — сказал он, не глядя на Диму, — кто-то утверждал, что работа журналиста — освещать любое событие с той стороны, с которой пожелает заказчик. Не помнишь, кто это был?

— Ну… Э… — Дима смутился.

— А сейчас ты не хочешь, чтобы смонтированная запись с тобой шла в эфир. Неужели тебе не хочется, чтобы твои знакомые увидели тебя в роли ведущего? Они же не будут знать, что всё смонтировано. Будет выглядеть так, будто ты злобного сектанта на чистую воду вывел. Честь тебе и хвала. А?

— Хочется, — признался Дима, — очень хочется. Но… Самойлов… он же знает, что всё было не так. И подумает, что я…

— Ага, — Вирджил мельком глянул на Лукшина, — вот как? Что ты сам думаешь, неважно? А что он подумает — важно? Тебе какая разница? Боишься, что он тебя у подъезда с топором подкараулит?

— Нет, — Дима поморщился, — не боюсь. То, что я сам думаю — тоже важно. На самом деле, даже важнее. Но себя можно как-то убедить… а тут как подумаю, что он про меня подумает… черт, как-то… ну вы поняли.

— В газету заметки в нужном ключе писать тебя вроде совесть не глодала?

— На бумаге проще, — Дима усмехнулся, — Здесь все-таки живой человек. И вроде — неплохой человек. Видно же, что он — не со злым умыслом. Он правда верит, что хорошее дело делает.

Вирджил остановился у проходной.

— А на бумаге, значит, человек не живой? А? Чего молчишь?

— Задумался, — Дима встряхнулся, — и на бумаге — живой. Я понял, Вирджил Сидорович. Я просто не видел этого, да и не хотел видеть — так проще. Я… буду стараться. Видеть живого человека.

— Хм, понял он, — пробурчал Вирджил. Тяжело вздохнул, — если бы все так просто было. Ладно, остановимся пока на этом. Я еще тут задержусь, а ты езжай в офис, подождешь меня там. Хотя нет… езжай лучше в «Нуар». Я там буду где-то через час, там и встретимся.

Вирджил повернулся и ушел по коридору влево. Дима проводил его взглядом, потом пожал плечами и вышел на улицу. «А вот интересно», — подумал он, не спеша пробираясь через стоянку — «если б это не Вирджил меня сюда привел? Если б я сюда на работу устроился? Хрень, конечно, ведущих для таких программ с улиц не набирают. Но если б каким-то чудом… если б я не чувствовал, что это — очередной тест на честность, а точно знал, это — мой шанс пробиться наверх? Возможно, единственный. Стал бы я тогда за правду воевать? М-да, скорее всего, что нет. Позлился бы, посокрушался бы, но — промолчал. Как ни грустно. С житейской точки зрения этот Виктор прав. Работа-то такая, от которой не отказываются. Мечта, не работа… Всё же не зря китайцы пожелание „пусть сбудется твоя самая сокровенная мечта“ считали проклятием». Тут Димины размышления прервал чей-то оклик:

— Дмитрий, Дмитрий Лукшин! Извините…

Дима обернулся и увидел спешащего за ним долговязого мужчину в нелепо-сиреневом пальто и серой кепке. Мужчина улыбался, так широко и искренне, что Дима тоже неуверенно улыбнулся в ответ.

— Э… — сказал он, — привет…

— Здравствуйте, — мужчина кивнул, — вы на меня, наверное, не обратили внимания, я сидел в студии… ну сейчас, на передаче.

— А! — сказал Дима, — да, знаете, там свет так в глаза бьет, что кроме стола ничего не видно… ну, неважно, — «Может, это продюсер какой? Предложит мне сейчас другую передачу? А что?», — слушаю вас.

— Я занимаюсь вопросами групповой экстрасенсорики («Чем-чем?» — нахмурился Дима) и знаете, ваш ответ… насчет создателя и веры в него… как бы это сказать… звучит в одной тональности с моими собственными измышлениями.

— Понятно, — сказал ничего не понимающий Дима.

— Вот, — мужчина вытащил из-за пазухи небольшую брошюрку и, заметно смущаясь, протянул Диме, — я еще и писатель… немного и вот… в сем труде изложил некоторые свои мысли… там и визитка моя есть, если что…

Лукшин взял брошюрку, глянул мельком, с трудом удержав брезгливую гримасу — бумага — плохая, печать (а скорее даже ризография) — еще хуже, обрезка кривая, на пол-обложки — отвратительного качества фотография, в которой только очень наблюдательный человек смог бы опознать Диминого собеседника. Ну и название очень органично ложилось в ту же кучу: «Коллективное бессознательное и трансформация реальности».

— Э-э-э, — сказал Дима, — спасибо.

— Не за что. Вы ознакомьтесь, ознакомьтесь.

— Обязательно, — кивнул Дима, — но попозже, у меня скоро встреча…

Он надеялся, что странный тип этим удовлетворится и оставит его в покое, но «тип» его словно и не слушал:

— Вы знаете, я очень рад, что попал на эту запись. Во-первых, один из ваших, — мужчина покрутил в воздухе пятерней, словно ловя какое-то насекомое, — ваших… собеседников! Второй. Который, не поп — он очень интересные вещи сказал. Насчет того, что вера сегодня слабее, чем в прежние времена, потому что… канон веры уже совершенно… не коррелирует с современными представлениями об устройстве мироздания. Если вы понимаете, о чем я. И это справедливо не только для христианства, нет-нет, даже не возражайте!

— Я, как бы… — Дима начал понимать, что — попал.

— Все современные религии насчитывают хотя бы тысячу лет истории и неудивительно, что каноны этих религий — устарели. Сегодня даже самый набожный человек относится к своим священным книгам как к набору притч… даже… легенд. А не как к исторически достоверным хроникам. Потому что совершенно невозможно быть в своем уме и верить во все эти… писания, когда вот он — телевизор и там — ничего подобного! И это — намного хуже, чем может показаться!

— Почему же? — Дима уже подыскивал пути к бегству, но последнее заявление его немного удивило.

— Потому что то, во что верит множество людей — становится реальным! Не делайте такого лица! То есть… делайте конечно, вы вправе не верить, но… у меня есть доказательства! И я вам их предъявлю! Чуть позже… пока следите за ходом моей мысли. Вы помните Библию?

— Нет.

— А… ну ладно. Просто уже там есть подтверждения моей идее — самое страшное противоречие учению Христа находится в самих евангелиях и на них никто не обращает внимания. Вот я вам зачитаю… евангелие от Матфея, тринадцать-пятьдесят четыре, — мужчина откашлялся и напевным баритоном произнес:

— И, придя в отечество Свое, учил их так, что они изумлялись и говорили: откуда у Него такая премудрость и силы? Не плотников ли Он сын? не Его ли Мать называется Мария, и братья Его Иаков и Иосий, и Симон, и Иуда? И сестры Его не все ли между нами? Откуда же у Него всё это? И соблазнялись о Нем. Иисус же сказал им: не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем. И не совершил там многих чудес по неверию их.

Мазнул по Лукшину совершенно безумным взглядом вытаращенных глаз.

— Не совершил чудес по неверию их! Вы поняли?! Не совершил, потому что там — в него не верили! Какое дело Господу всемогущему, верят ли в него? Он же всемогущ независимо от веры в него, разве нет? Или же… нет?! Понимаете?

— Не совсем…

— Все просто. Бог питается верой в него. Чем больше людей в него верят, верят истово и самоотверженно, тем он реальнее. Тем реальнее канон его. Так что нельзя сказать, что какая-то религия — ложна. Нет, вовсе нет. Если все люди Земли поверят в Библию, или в Коран или в Тору — неважно, главное — что все люди — то эта религия — станет истиной. И станет все так, как написано в каноне. Но сейчас — тенденция обратна. Каноны устаревают и все меньше людей искренне верят в них. Боги слабеют. И это плохо.

— Почему же? — возразил Дима. Мужик, конечно, был сдвинутым совершенно, но тема Диму вдруг заинтересовала, — зачем человечеству боги?

— Затем же, зачем государственность и корпорации. Потому что религия — это — колхоз. Вера среднего человека слаба, да и тратит он ее нерационально и неэффективно. Он верит, что может продвинуться по службе, верит, что вырастит хорошего сына и тут же верит, что его коллегу шеф ценит меньше, чем его самого, а ребенок соседа — растет лоботрясом. Все суммируется и в итоге — выходит пшик. Мусор, от которого плохо всем. А если всю веру организованно направить в одно русло, да еще и назначить хозяином этого ресурса существо неподкупное и беспристрастное — то результат… о-о-о, хотел бы я посмотреть на этот результат! А сейчас что?

— Что? — Дима полез в карман за сотовым, чтобы разыграть сценку со срочным звонком, но вспомнил, что оставил телефон в сервисе.

— Сейчас весь этот ресурс просто выливается в грязь! Вы почитайте, почитайте книжку, что я вам дал. Помните, было время, когда стали модными фильмы про олимпийских богов и древнюю Грецию? Я подбил статистику — именно на это время приходится всплеск явлений всяких сатиров невинным девушкам и прочих чудес, явно относящихся к древнегреческим. А период веры в НЛО? И тысячи документальных свидетельств, сошедших на нет, как только прошла истерия? А этот миф про конец света по предсказаниям майя? А?

— Ладно, — Дима решил, что пора заканчивать, — зачем вы мне все это говорите?

— Сейчас объясню. Видите ли, поняв все это, я решил создать… не то, чтобы религию, вовсе нет… скорее сообщество людей, которые смогут вкладывать свою силу в общее дело. Благо сейчас технические возможности позволяют это сделать. Я создал — социальную сеть в интернете! Пока там немного участников — чуть больше тысячи. Но она уже работает! У меня есть доказательство!

— Какое же?

— Я установил себе веб камеру и настроил с нее трансляцию на главный сайт. То есть не я сам, конечно, а программист, но неважно. Перед этой веб-камерой я установил маятник — стальной шарик на тонкой нити. И разослал всем объявление — поверить, что этот маятник сейчас отклонится влево. И через день он отклонился!

— Да ну? — не поверил Дима.

— Слушайте дальше. Отклонился он, потому что я его тянул в сторону леской. Камера плохонькая, на ней леску не видно. Но тянул я его не просто так, а через цифровые весы. Очень точные, марки сименс. И что вы думаете? Уже через день усилие на весах снизилось на две тысячных грамма! А к концу недели — на пять тысячных! И продолжает падать! Представляете?

— Обалдеть, — грустно сказал Дима, — поздравляю. Так всё же — что вам от меня надо?

— Вы не поняли? — мужчина огорчился, — так ведь чем больше людей участвуют в этом, тем больше их сила. А вы — на телевидении. Миллионы людей смотрят вашу передачу. Вам стоит только упомянуть как-нибудь мой проект, и… что?

Дима смеялся. «Вот блин», — думал он, — «один-единственный раз… не успел даже в эфир выйти, а уже… представляю, каково всяким Познерам да Малаховым… ужас просто».

— Извините, уважаемый, — Дима посмотрел на брошюру, — Андрей. Вы совершенно зря расходуете на меня свое красноречие. Это была не запись передачи, а… ну, кастинг. И я его не прошел, понимаете? Я не ведущий, и пока им не буду.

На Андрея было грустно смотреть. Он выглядел как ребенок, у которого забрали по ошибке подаренную ему игрушку его мечты.

— Вы уверены? — с надеждой спросил он, — может… еще нет?

— Уверен, — Дима печально кивнул, — этот выпуск в эфир не пойдет. И больше я его вести не буду. И никакую другую передачу — тоже.

— Жаль, — Андрей вздохнул и скосил взгляд на брошюру которую Дима все еще держал в руке. Похоже, он думал, следует требовать ее обратно или нет.

— Но вы все же почитайте, — сказал он грустно. Повторил:

— Жаль.

И, кивнув на прощание, повернулся и пошел куда-то в сторону, сгорбившись и втянув голову в плечи. Лукшин покачал головой, вздохнул и закинул брошюру в стоящую неподалеку урну. «А Корвач-то», — подумал он, — «кое в чем был прав. Иногда легче быть никем».

Про сервис Дима как-то позабыл по дороге и вспомнил в самый последний момент — он уже в метро зашел, карточку из кармана достал и к турникету подносил, когда в мозгу вдруг мелькнуло — «телефон». Дима чертыхнулся, спрятал карту и вышел из метро.

Девушка в сервисе была та же, но Диму забыть успела напрочь — хмурясь, разглядывала его секунд двадцать, прежде чем лицо ее прояснилось и с восклицанием, — «а, это вы», — она вытащила из-под прилавка бумажный пакет. Достала оттуда телефон, небольшой листок, положила его перед собой, нахмурилась.

— А… знаете, мы не можем вам помочь.

— Почему? — удивился Дима.

— Это не настоящий Сони-Эриксон. Подделка.

Дима чуть не упал.

— Вы что? Какая подделка?! Я его в салоне на Бутырской купил!

— Тут так написано, — девушка пожала плечами.

Дима возмутился.

— Ну, знаете! Кто это написал? Да не может такого быть! Я его, между прочим, по гарантии ремонтировал, когда он зависать начал — и никаких проблем. А вы…

Девушка подняла трубку телефона, ткнула пару кнопок.

— Миша, зайди пожалуйста. По поводу Эрика, — и подняла взгляд, — сейчас техник выйдет.

Техник появился меньше чем через минуту. Вышел из двери с надписью «Посторонним вход воспрещен», огляделся, наткнулся на ожидающий Димин взгляд, кивнул.

— Ваш Сони-Эриксон?

— Да, — агрессивно сказал Дима.

— Мне самому не до конца понятно, — сказал техник примирительным тоном, — Тань, достань, пожалуйста с витрины триста тридцатый.

— Сам достань, — хмыкнула девушка и протянула технику внушительную связку ключей. Миша пробормотал что-то, судя по тону, нелицеприятное, и пошел к витринам.

— Вот, — сказал он, попытки с пятой открыв стеклянную дверцу, — та же модель, что и у вас. Взгляните.

Он ловко поддел крышку, снял ее и отложил в сторону, снял аккумулятор.

— Смотрите.

Диме приходилось несколько раз заглядывать внутрь телефона — когда в одно время он начал виснуть, сбросить его можно было, только вынув аккумулятор, поэтому картинка была ему знакома.

— И что? — спросил он, пожав плечами.

— А теперь ваш телефон.

Миша снял крышку, и, не вынимая аккумулятора положил второй телефон рядом. Отличия были, что называется, налицо. Даже аккумулятор был почти в полтора раза меньше.

— Видите? Фирменного лейбла нет, аккум другой, причем я даже не пойму, от какой модели, я таких вообще не видел. Камера немного сдвинута, динамик, вот… видите? Тоже другой. Это другой телефон.

— Может, модификация? — неуверенно спросил Дима. Неуверенно, потому что внутренности его телефона показались ему самому менее знакомыми, чем внутренности телефона с витрины.

— Нет, — Миша помотал головой, — у этого телефона нет модификаций. Это подделка.

— Но смысл? — возмутился Дима, — он стоит две тысячи! На хрена его подделывать? Я его, между прочим, по гарантии ремонтировал…

Миша демонстративно пожал плечами:

— А я понимаю? Я сам удивился! Я его даже разобрал немного, хотя сразу ясно было, что не то тело. Так вот — в нем GPS-модуль есть! Понимаете? В этой линейке жэпээса отродясь не было. Да и вообще — этот модуль сам шестьдесят баксов стоит, так что в таком бюджетном телефоне… говорите, по гарантии ремонтировали? Сходите туда, где ремонтировали. Вряд ли сознаются, конечно, но вдруг. Мало ли — какая-нибудь партия Китая бракованная… взяли за бесценок, запихнули… но я вам ничем помочь не могу. Я не знаю, что это за аппарат.

— Да мне, в общем-то, он сам и не нужен, — грустно сказал Дима, — мне б контакты достать…

Но техник только мелко помотал головой и развел руками. Повернулся к продавщице, положил перед ней связку ключей, и, не попрощавшись, ушел в ту же дверь, откуда пришел.

— Миша! — возмутилась девушка, — а на место положить?

Но ей никто не ответил, и, что-то недовольно ворча, она выбралась из-за прилавка и направилась к стеллажам. Дима молча сгреб свой телефон.

— А может, это вы его подменили? — негромко спросил он. Но девушка даже оборачиваться не стала, только фыркнула.

— Извините, — пробормотал Дима и вышел на улицу.

История с телефоном не столько его расстроила, сколько повергла в недоумение. Если бы в сервисе запросили за ремонт в два раза больше, чем стоит сам телефон, это было бы возмутительно. Но — было бы понятно. А так… Это походило на какой-нибудь фильм, который, будучи в целом неглупым, и, имея вполне осмысленный сюжет, содержал маленький, но совершенно нелепый эпизод. И в целом, это портило впечатление от фильма даже больше, нежели если бы он весь был глупым и нелепым.

Сначала — полусумасшедший мужчина у павильонов, потом — странная история с телефоном, в итоге, задержали Диму, пожалуй, на целый час. Во всяком случае, когда он добрался до галереи, машина Вирджила уже стояла наискосок от тротуара прямо под вывеской «NOIR». «Забавно», — подумал Дима, с усилием открывая массивную дверь, — «сколько прошло? Всего ничего. А как я тогда комплексовал по поводу костюма! А сегодня — я в свитере и мне насрать». Зашел, не глядя на швейцара, бросил:

— Дмитрий Лукшин.

И направился к лестнице. Швейцар не издал ни звука.

Дима поднялся к галерее, осмотрелся. Вирджила не было видно и Дима уже забеспокоился, но его вдруг отвлекла другая мысль, — «вороны! Что-то мне там приснилось про эту картину… что-то про небо. Надо посмотреть». И Лукшин прошел налево по крылу, приглядываясь к картинам в поисках искомой. К его разочарованию, поиски оказались тщетными. Дима внимательно просмотрел все картины еще раз, а потом, на всякий случай, осмотрел и правое крыло — картины не было. Дима остановился в конце правого крыла, обескуражено огляделся и тут до его ушей донесся знакомый голос с лестницы. Вирджил!

Лукшин обрадовано поспешил в центр галереи — и в самом деле — Вирджил поднимался по лестнице, что-то горячо обсуждая с Бароном.

— Здравствуйте! — Выпалил Дима. Вирджил с Бароном подняли на него недоумевающие взгляды.

— Здравствуйте, — повторил Дима уже потише, — господин Барон, а вороны куда подевались?

Барон поднял брови и слегка наклонил голову, а Вирджил — Вирджил, первую секунду выглядел оторопевшим, зато потом натурально согнулся, схватившись руками за живот, и заржал, как сумасшедшая лошадь. Барон поморщился, бросил недовольный взгляд на Лукшина, и укоризненный — на Вирджила. Но тот, толстокожий, и ухом не вел — хлопал себя ладонью по бедру, повизгивал и повторял: «Господин Барон! Вороны! Ха-ха-ха! Умыл, умыл!». Барон, в конце концов, не выдержал.

— Господин Наливайко, — процедил он голосом, от звука которого любой человек застыл бы ледяной статуей. Любой, но не Вирджил — он даже смущенным не выглядел. Шмыгнул, утер губы согнутым пальцем и сказал негромко, пряча улыбку:

— Простите. Прикажете принести ваш красный камзол?

Барон смерил его взглядом, зло дернул щекой и пошел вниз по лестнице. На середине пролета остановился, посмотрел на Диму и сказал холодно:

— Я бы предпочел, чтобы в следующий раз вы называли меня по имени-отчеству.

— Д-да, — Дима машинально кивнул. Барон снова дернул щекой, спустился вниз и, не сказав более ни слова, вышел на улицу. Дима перевел дух и посмотрел на подходящего Вирджила.

— Я что-то не то сказал? — спросил он.

— Нет-нет, — Вирджил хрюкнул, — ничего такого… А кстати, он ведь прихрамывает…

— Кто? — удивился Дима.

Вирджил хихикнул.

— Неважно. Не беспокойся.

— Я всего-то хотел узнать, куда делась та картина — с воронами. И только лишь.

— Да я понял, — мягко сказал Вирджил, — уверяю тебя, Александр Викторович это тоже понял. Так что — забудь. Просто некоторые внутренние разногласия. Подробности тебе знать незачем.

Дима хотел спросить, куда же все таки делась картина и как ему теперь на нее посмотреть, но потом вспомнил недавно подслушанный разговор и спросил не то, что собирался:

— Вы полагаете эта ваша… революция — может пойти не так, как планировалась?

— С чего ты решил? — быстро спросил Вирджил. Ни тени недавней улыбки не осталось на его лице, выглядел он теперь предельно собранным и — очень опасным. Дима сглотнул и осторожно сказал:

— Я нечаянно ваш разговор подслушал. Вчера.

Вирджил хмыкнул и отвел взгляд.

— Я не полагаю, что она может пойти не так, как планировалась. Я знаю, что она пойдет не так, как планировалась. И не я один это знаю — как-то планировать такие масштабные мероприятия — практически бессмысленно. Вопрос скорее в том, насколько не по плану все пойдет. Но вопрос праздный, и здесь Александр Викторович прав. Праздный для меня и даже — для него. Не говоря уже о тебе, — Вирджил вонзил в Диму холодный взгляд, — поэтому тебе же будет лучше, если ты…

— Буду молчать, — кивнул Дима.

— Именно, — согласился Вирджил, — именно так. Хочу тебя предостеречь от излишнего любопытства. Сейчас я тебе кое-что покажу. Но сначала проясни-ка ты мне другой вопрос. Когда я сюда приехал — а было это пятнадцать минут тому — я, не найдя тебя в галерее, позвонил на твой сотовый. Как думаешь, с каким результатом?

— Э… — сказал Дима, — у меня телефон сломался. Вчера вечером. А новый я не успел купить.

— А пока ты его не купишь, у меня не будет никакой возможности выяснить, где ты находишься, — грустно констатировал Вирджил.

— Я сегодня же куплю! Вот вы меня отпустите и…

— Да-да, — Вирджил кивнул и вытащил из кармана небольшой черный параллелепипед, — на, держи пока мой старый. Вставь СИМку и немедленно включи. Зарядку найдешь. Если купишь себе новый — этот мне верни.

— Это же… — Дима покрутил телефон в руке, — Айфон!

— И что? — Вирджил поднял одну бровь, — не подходит?

— Нет-нет, наоборот, очень подходит, — Дима достал свой телефон и принялся выковыривать из него СИМ-карту, — когда мне его вам вернуть?

— Я же сказал — когда себе другой купишь. И пожалуйста. Впредь. Всегда. Будь. На связи. Я очень не люблю, когда у кого-то, кому я звоню, отключен телефон. Считай, что я тебя предупредил.

— Ага… сейчас… все!

Дима включил телефон, экран слегка посветлел, и, сопровождаемый негромкой музыкой, на нем появился логотип Apple.

— Вот, — Дима продемонстрировал телефон Вирджилу.

— Хорошо, — сказал тот, — тогда идем за мной.

Они спустились на первый этаж, через высокие ажурные двери прошли в большой, богато обставленный зал. Большая часть зала была свободна от мебели, но у дальней стены, вдоль окон, стоял длинный обеденный стол, а у правой и левой стены — по нескольку столиков. Два из них были заняты. Дима еще не успел оглядеться, как к ним незаметно подскочил невысокий мужчина в забавной одежде. Склонил голову.

— Чего желаете?

— Ничего, — отрубил Вирджил, — мы по делу, — и дернул за рукав слегка оторопевшего Диму. «Ливрея», — подумал Лукшин, встряхиваясь и спеша за Вирджилом, — «эта одежда называется — ливрея. Ну, ваще. Какой-то особняк князей Волконских прям…». Через дверь в боковой стене они зашли в другую комнату — с монументальными кожаными диванами и точеными журнальными столиками из стекла и черного дерева. Прошли ее наискосок и остановились у следующей двери — глухой, без стекла и даже без дверной ручки, зато с небольшой золоченой табличкой. По-русски и по-английски на ней было написано «Вход только для обслуживающего персонала. Authorized personnel only». Вирджил достал откуда-то из кармана небольшую круглую блямбу и приложил ее просто к косяку. Дверь негромко пиликнула и медленно приоткрылась. Вирджил толкнул ее и пропустил Диму вперед.

— Заходи.

Дима прошел и огляделся. За дверью обнаружился небольшой тамбур без малейших признаков барокко. Серые стены, серые двери, мягкий свет люминесцентных ламп, отражающихся в полированном кафеле пола.

— Ух ты! — сказал Лукшин, глядя, как Вирджил подходит ко второй двери и нагибается к торчащим из стены окулярам, — это я только в кино видел!

Вирджил хмыкнул, и открыл дверь. Дима, не дожидаясь приглашения, шагнул в проем и оказался в обычном офисном коридоре. Коридор тянулся метров на двадцать, в него выходило несколько дверей; отделка была той же, что и в тамбуре. Дима даже слегка разочаровался — во всех фильмах, стоит перешагнуть порог двери со сканером сетчатки — так там сразу беготня, движуха, носятся толпы ужасно занятых людей, все как один при оружии, висят очень сложные схемы чего-нибудь чрезвычайно секретного, ну и прочее в том же духе. А тут — даже огнетушитель на стене был самым что ни на есть обычным.

— Че встал? — Вирджил подтолкнул Диму в плечо, — заходи.

Лукшин повернулся и увидел, что Вирджил уже открыл одну из выходящих в коридор дверей и ожидающе стоит возле нее. Дима зашел внутрь, огляделся. Обычный кабинет — два стола, два компьютера, несколько шкафов. Вот только окон нет.

— Садись, — Вирджил подкатил к одному из компьютеров второе кресло, сам уселся перед экраном и положил ладонь на мышку. Экран засветился и потребовал ввести пароль. Вирджил вздохнул, глядя в потолок почесал пятерней в затылок, быстро набрал пароль и полез куда-то в закрома системы. Дима с интересом следил за его действиями. Видно было, что Вирджил в общении с компьютером не новичок, Дима едва успевал следить за его действиями. Похоже, он зашел по сети на какой-то сервер, мелькнули какие-то каталоги, потом был еще громадный список каталогов и за те полсекунды, что Вирджил выбирал нужный, Лукшин успел сообразить — названиями каталогов служили даты и Вирджил выбрал как раз сегодняшний. В каталоге обнаружился обширный список файлов с цифровыми названиями. Значок возле каждого файла свидетельствовал о том, что файл является видеозаписью. Дима нахмурился, какая-то мысль мелькнула у него в голове, но тут Вирджил выбрал один из файлов и открыл его.

Видеозапись начиналась с того, что камера смотрела в потолок. Потом в кадре появлялось мужское лицо. Очень странное лицо. У лица были большие выразительные глаза под аккуратной прической, здоровенный мясистый нос и тонкие ярко-красные губы. Все эти черты были словно наклеены на четкий розовый овал. Рядом с лицом висела надпись — «Доктор Борис Семеш». Дима нахмурился и понял, что лицо ему знакомо — это был тот самый врач, что снимал с него томограмму. Вот только картинка выглядела вовсе не как его фотография, а скорее как злобный шарж.

— А… — сказал, начиная понимать, Дима, — а говорили, не как вид из глаз.

Вирджил ничего не ответил, только хмыкнул. Прокрутил видеозапись где-то до половины. Снова хмыкнул и откинулся на спинку стула. Теперь видеозапись изображала какой-то темный коридор и стоящего в нем человека. Лицо человека опять было похоже на карикатуру — еще более злобную, чем в случае с доктором, одет человек был во что-то неопределенно-серое. Стена сзади тоже была серого цвета, на ней Дима с удивлением увидел несколько надписей, — «желтый металлический сайдинг», — в паре мест, — «вмятина», — в одном месте, — «грязное пятно». Рядом с человеком висела надпись «Миша майор милиции Федосов».

— Эта чья запись? — спросил Дима негромко, но тут, заставив его вздрогнуть, из динамиков зазвучал знакомый голос:

— Миша, ты меня прости, но это звучит, как полный бред.

Федосов нарисовано улыбнулся и ответил:

— Помнишь, как говорил Шерлок Холмс? Если…

— Помню-помню, — перебил его Барон. Изображение майора вдруг рывком придвинулось. По низу экрана пробежали какие-то надписи, из динамиков прозвучал сдавленный всхлип.

— Прости, Миша, — сказал голос Барона, потом исказившееся лицо Федосова сползло вниз. «Камера» отодвинулась. Майор лежал на черном полу с надписью «асфальт» и на его сером плаще расплывалось красное пятно.

— Это что же? — потрясенно сказал Дима, — он… убил?

Вирджил ничего не ответил, но Дима и не ждал ответа, продолжая расширившимися глазами следить за происходящим на экране. Там мелькали ступеньки лестницы — человек поднимался наверх, к свету. «Переход», — сообразил Дима, — «а это, видимо остановка…о!». К остановке подъехал троллейбус — почти как из компьютерной игрушки. Была на нем реклама «Колдрекса», покрытая нарочитым налетом грязи, у него был номер «10» и за плоским стеклом сидел нарисованный усатый водитель. Рядом с яркой надписью «колдрекс» значилось — «мелкий текст». А за троллейбусом текла река машин. Неопределенно-бесформенные, некоторые из них вдруг периодически обретали цвет и превращались в машину знакомой марки, некоторые так и оставались серыми. Из открывшихся дверей вышло неопределенное количество неопределенных людей, по экрану опять пробежали надписи, после чего камера прыгнула внутрь троллейбуса.

— А почему все такое странное? — спросил Дима, не отрывая взгляда от экрана. Там в это время Барон залезал в телефонную книжку знакомого Диме телефона. Вот «Нокия» выглядела почти как фотография — детально и четко — вплоть до потертостей на клавиатуре и царапин на экране.

— Мозг — очень сложная штука, — отозвался Вирджил, — он не запоминает картинку попиксельно, как фотоаппарат. Он раскладывает все на объекты и сохраняет картинку как набор ссылок на эти объекты. Многое зависит еще от того, внимателен в этот момент человек или рассеян, смотрит на какой-то отдельный объект или просто перед собой, ну и так далее. Поэтому предметы, на которые человек обратил внимание, запомнятся более-менее подробно, а некоторые…

Барон в это время звонил абоненту по имени «3». Увидев это, Дима слегка вздрогнул и скосил взгляд на Вирджила — не заметил ли он Димину реакцию. Но Вирджил молча смотрел в экран.

— День добрый, — сказал голос Барона, — проблема с газетой решена.

— Понятно, — отозвался другой голос, — и каким же образом она решена?

— Виктор, — сказал Барон, — если тебе так хочется, завтра сам посмотришь.

— Да и так догадываюсь, — голос Виктора выражал сильное недовольство, — я, тебе что приказал? Не убивать!

— Другого варианта не было, — сказал Барон желчно, — и — мы еще не победили. Поэтому приказывать тебе пока рановато.

— Мне это не нравится, — после некоторого молчания сказал голос, потом зазвучали короткие гудки.

Дима несмело потянулся к мышке.

— Можно? — спросил он.

— Пожалуйста, — Вирджил убрал свою руку. Дима остановил видеозапись и чуть-чуть отмотал назад.

— Что это за надписи?

— Которые?

— Все.

— Я же говорил, мозг хранит все ссылками и образами. Зачастую — словами. Эти надписи — просто обозначения объектов за окном. Оператор сейчас занят разговором и почти не обращает внимания на происходящее вокруг, поэтому четких образов нет. Эти надписи — ссылки на тех, кого оператор в этот момент не видит, но отслеживает. «Вроде контролер, мужик с черной сумкой» Вот эта надпись — «Андрей чистый третий» — это ссылка оператора на того, чей голос мы слышим из телефона.

— Оператор? — перебил Дима.

— Жаргон, — пояснил Вирджил, — имеется в виду, конечно же, тот, чью запись мы смотрим.

— Что значит «чистый третий».

— Ссылка. Понимаешь, то, что ты видишь — не копия той записи, что хранится в мозгу, а результат ее расшифровки. «Андрей чистый третий» — означает, скорее всего, третьего координатора Андрея Бесчестных. Поверхностное сканирование не отслеживает глубокие ссылки, но это, при желании можно сделать специально, тогда ссылка будет развернута и мы увидим всю информацию, которую оператор помнит по этой ссылке. У нас это называется «Досье».

— А это?

— Это мысли оператора. То, что здесь по низу проскакивает — ощущения, фоновые мысли, ассоциации.

— Понятно, — Дима вздохнул и посмотрел на Вирджила. Наверное, будь эта запись больше похожа на видео, а не на помесь дешевого мультфильма с дешевой компьютерной игрой, она произвела бы большее впечатление. А так — Дима никак не мог отделаться от впечатления, что его разыгрывают.

— Он убил майора милиции? Зачем?

— Майор пронюхал про Машину. Можешь сам послушать — там, чуть раньше.

— И ему за это ничего не будет?

Вирджил молча пожал плечами. Дима вздохнул:

— Ну, нормально. А мне вы это зачем показали? А вдруг Барон узнает, что я это смотрел?

Вирджил хмыкнул.

— И что? Ничего тайного, помнишь? Эти файлы тут для того и лежат, чтобы их каждый мог смотреть.

Лукшин поежился.

— А я разве…

— Ну, — Вирджил поморщился, — не совсем, конечно. Ты еще вроде как не допущен, но ничего страшного в этом нет. Довольно скоро просмотр записей будет одной из твоих обязанностей. А конкретно эту запись я тебе показал, чтобы ты сделал себе некоторые выводы.

Дима задумался. А вот интересно…

— Кстати, — сказал он, стараясь говорить равнодушно, — а ведь Барон — не похож на «чистого».

— Ага, — кивнул Вирджил.

— Но он же начальник? Или нет? Ничего не понимаю, — Дима обхватил голову, — или он просто киллер?

— Мы еще не победили, — мягко сказал Вирджил, — и если поставить «чистых» у руля сейчас, то победить мы в принципе не сможем. Потому что «чистые» — альтруисты и человеколюбы, а противостоят нам «гнилые», для которых единственная человеческая жизнь, представляющая ценность — их собственная. Управление сейчас осуществляет совет координаторов — десятеро «чистых». Но есть еще несколько человек, чья задача — привести этот совет в кремль, поставить у руля и запустить механизм управления. Любыми средствами.

— Он врет, — убежденно сказал Дима, — так он и пойдет картошку сажать, когда вы победите. Да ни за что!

Лукшин не пояснял, кого он имеет в виду, но Вирджил догадался.

— Если и врет — то самому себе — тоже. Мысли в записи также сохраняются. И все люди его уровня обязаны проходить ежедневную просветку. Если кто-нибудь из них использует свою власть в личных целях, то… — Вирджил демонстративно провел пальцем по шее… — В принципе, Барон мог привлечь для акции какого-нибудь исполнителя рангом пониже, но во-первых, чем длиннее цепочка, тем выше риск, а во-вторых — чего такого-то?.

Дима резко выдохнул и удивленно покачал головой.

— Дичь какая-то. Средневековье. Чтобы человек высокого положения сам…

— А что тебя удивляет? Думаешь, никто из тех, кто сидел и сидит в высоких кабинетах, никогда не убивал людей? Не поднимал трубку и не говорил, что, к примеру, Иванов Иван Иваныч, очень ему мешает и надо с этим что-то делать? Или, по-твоему, это не убийство?

Дима пожал плечами.

— Ну так… цивилизованнее, что ли…

Вирджил невесело засмеялся.

— Цивилизованнее? Ну, скажешь… Хотя, в чем-то ты прав. Для западной модели цивилизации, утверждающей, что купить можно все — данное явление довольно характерно. Действительно, зачем самому марать руки, когда смерть ненужного человека можно просто купить, и — чаще всего — остаться безнаказанным. Но тебе не кажется, что это характеризуют цивилизацию не с лучшей стороны?

— Мне вообще не кажется цивилизованным — убивать людей.

— Согласен. Убивать — нехорошо. Но уж если ты принял решение кого-то убить, то сделай это своими руками. Как минимум, это честнее.

— Да у вас просто рай для маньяков какой-то. Принял решение — прирезал — гуляй дальше. Ему же вон, — Дима кивнул, — ничего не будет.

— Не факт.

— То есть? — Дима насторожился. Очень ему хотелось услышать, что Барон перегнул палку и его сейчас за это… ну, хотя бы посадят.

— Все файлы — в общем доступе. Принципы нашего мироустройства известны всем. Если ты однажды решишь, что чьи-то действия вредят нашему делу, ты вправе принять меры. Как и любой другой член нашего общества.

— Какие… меры? — спросил осторожно Дима.

— Любые, какие сочтешь необходимыми. Вплоть до того, что достать пистолет, пойти и грохнуть… вредителя.

Вирджил посмотрел на экран. «А ведь он его не любит», — подумал Лукшин, — «очень не любит. И совсем не против, что бы кто-нибудь его… грохнул». Вирджил перехватил задумчивый Димин взгляд и подмигнул ему.

— Если те, кто будет смотреть твою запись, согласятся с необходимостью твоих действий, тебе даже слова никто не скажет.

— А если не согласятся?

— Тогда они тоже вправе принять меры.

— Дикий Запад…

Вирджил улыбнулся и кивнул:

— Хорошая аналогия. Минимум государственности, максимум свободы, но и максимум личной ответственности.

— А как быть со… стрелками?

— С кем?

— Ну вот, скажем, понял я, что для пользы дела надо убить… — Дима поколебался, но вслух произносить не стал, а только кивнул в сторону экрана, — так он, небось не захочет! И вообще — он наверняка лучше оружием владеет. Начнет отстреливаться, и… Да и не только меня — вообще любого.

— Ну, у нас все-таки не совсем Дикий Запад. Даже совсем не. В Америке времен ковбоев контрольный механизм практически отсутствовал, предоставляя жителям практически неограниченную свободу. У нас же контрольный механизм присутствует, но он настолько совершенен, что не нуждается в предварительном ограничении свободы личности. Тем не менее, контроль близок к абсолютному, да ты и сам это видишь. Насчет «взять пистолет» это я, конечно же, утрировал. Очень сложно представить ситуацию, в которой подобное решение будет оправдано. У нас как-то не принято убивать друг друга. Обычно есть более эффективные способы. Снизить допуск на уровень принятия решений, сменить область деятельности…

— Угу. А если он не согласится с этим… снижением допуска? Вон, Барону его начальник прямо приказывал не убивать, так ему начхать. Он и на допуск ваш положит с пробором… да еще и того, кто ему допуск снизил — тоже. Положит. Что вы с ним сделаете, если он возьмет и заартачится?

Вирджил, сморщившись, почесал затылок, потом, с заметной неохотой, ответил:

— Все считыватели, — бросил взгляд на Диму, — ну… эти, томографы — снабжены иньектором с ядом. Люди из верхнего круга принятия решений проходят просветку ежедневно и, в принципе, любой из людей этого же круга знает, как привести иньектор в действие.

— Хренасе… — Дима отвесил челюсть.

Вирджил поморщился:

— Ну че ты вытаращился? Никто еще ни разу его не использовал. Этот яд там не как средство уничтожения провинившихся, а как средство сдерживания. И в общем-то, излишнее. Годится только чтобы производить впечатление на неподготовленных людей — вроде тебя. Пойми, у нас нет и быть не может самодуров, себялюбивых тиранов и кровожадных маньяков. Они отсеиваются еще на ранних подступах, потому что скрыть что либо — невозможно.

Дима задумался.

— А если однажды Барон откажется проходить просветку? Или это тоже невозможно?

Вирджил хмыкнул.

— Отчего же. Всякое может случиться. В будущем это будет приводить к поражению в правах, вплоть до статуса не-гражданина, но сейчас… Сейчас мы еще не можем допустить, чтобы некоторая информация дошла до некоторых людей. Это может очень осложнить наши планы. Поэтому, для людей верхнего круга отказ пройти просветку сегодня равносилен самоубийству. Барон — не единственный человек, способный держать оружие, более того — в верхнем круге любой способен воспользоваться оружием по назначению. Помнишь наш разговор, когда я вручил тебе пистолет?

— А если он сбежит? Спрячется?

— Куда?

Вирджил усмехнулся.

— Спрятаться — это вряд ли. От самого себя не спрячешься и за день все концы не обрубишь. Альтернативный вариант — попросить убежища в обмен на информацию, но это тоже ненадежно. Видишь ли, наши нынешние враги аморальны и их всегда можно купить. А честные и неподкупные люди — нам не враги. Два года назад был случай. Схема еще была не отлажена, верхний круг только собирался и в него проникло несколько людей, которым там было не место. И один из них решил всех «сдать». Собрал кучу материалов и направился в ФСБ, благо чекистов он и разрабатывал. Отлично понимая, что нечестный ФСБшник в первую очередь попытается продать его нам — а мы его выкупим за любые деньги — он выбрал честного ФСБшника. Причем — немаленького, аж целого генерала. Представляешь, бывают и честные генералы, оказывается.

Вирджил замолчал. Дима кашлянул.

— И что?

— Через день этот генерал на своем личном «Рено» приехал в наш центральный офис, продемонстрировал лежащего в багажнике связанного предателя и сообщил, что хочет работать с нами. Ты его еще увидишь — один из самых преданных нашему делу людей.

— Ладно… — Дима почесал нос, — еще вот… вчера вы мне говорили, что «чистые» будут управлять, а «порченые» — работать. Ладно, хрен с ним. В принципе, я не против, чтобы мной управляли кристально честные люди… черт побери, да я только рад буду! Но тут выясняется, что управляют не только они. Тот же Барон… да и вы… тоже. И мне вы пистолет дали и объясняете, что я запросто могу… то есть не запросто, но все равно могу… это что же получается? Кто же правит на самом деле?

— Закономерный вопрос. Наличие «порченых» в верхнем круге — вопрос времени. В будущем, их там не останется. Но со всеми уровнями управления так сделать не получится. «Чистых» очень мало. В России их — менее одной десятой процента и это еще очень высокий показатель. Сделать так, чтобы в каждой конторе из трех работников начальником сидел «чистый» — невозможно. Их на управление страной еле хватит. Но это не проблема. Главное, чтобы столпы общества, основные принципы мироустройства — охранялись «чистыми». У нас есть Машина. А в условиях полной информационной открытости любой начинает вести себя как «чистый». Чувствуешь прелесть идеи?

— Не совсем…

— Разумеется, мотивация «чистого» и находящегося под контролем «порченого» различна. «Чистый» искренне стремится улучшить жизнь, а «порченый» стремится к тому, чтобы просветка показала — он тоже трудится на всеобщее благо, по мере своих возможностей, разумеется. Мотивация различна, но внешний результат — почти одинаков. Да, это справедливо только для разумных людей, способных предвидеть последствия своих действий и отвечать за них. Поэтому, когда я говорю «все», я имею в виду людей, подтвердивших свою разумность и получивших статус полноценного гражданина. Разумеется, всегда присутствовал и будет присутствовать некоторый процент людей, неадекватно оценивающих или вообще не оценивающих возможные результаты своих действий. Никто не собирается селить их в резервации или как-то еще ущемлять, но прав у них будет меньше. Фактически, они не смогут принимать участие в принятии сколь-нибудь важных решений.

— Ага… экзамен на зрелость?

— Вроде того. Не сдав этот экзамен, не сможешь занимать сколь-нибудь важные посты, не будешь иметь доступа к оружию, не сможешь выбрать некоторые профессии, сопряженные с риском для окружающих, ну и так далее.

— А я?

— Что — ты?

— Вы мне уже пистолет дали, и вообще. А я никакого экзамена еще… или… Или я его сейчас и сдаю?!

Вирджил усмехнулся.

— И да и нет. Многое еще не отлажено. В том числе и этот — экзамен. Разумеется, он будет отличаться от того, что сейчас принято представлять при слове «экзамен». Наверняка, он будет отличаться от того, через что проходишь ты. В любом случае, он будет идти дольше. Возможно, месяцы. Возможно — еще дольше. Тебя же я тяну в интенсивном темпе и кое-что ты получаешь раньше, чем положено. Но делается это исключительно для ускорения процесса. И, как мне кажется, небезуспешно. Можешь мне поверить, осталось немного. Я почти уверен, что скоро ты вольешься в наш коллектив равноправным его членом.

— А… А все работники… ну, ваших фирм в курсе всего происходящего? И ваших планов?

Вирджил аж руками замахал:

— Да ты что? Ты представляешь, сколько у нас народу работает? Даже если предположить, что все они поголовно готовы принять нашу идею… я тебя уже сколько окучиваю? И не только я. Я даже не знаю, сколько людей и сколько времени конкретно тобой занимались — психологи, аналитики… Ты б хоть подумал, прежде чем спрашивать — это ж просто невозможно!

— А просветку все проходят?

— Ах, вон что тебя волнует, — Вирджил поморщился, — да, все. Но нечасто — в основном раз в полгода, а то и реже. Да и записи большинства даже не расшифровываются — только сохраняются и всё. Периодически просматриваются записи только тех работников, которые могут случайно узнать что-нибудь лишнее, — развел руками, — понимаю, выглядит не слишком красиво, но это вынужденная мера. И уж точно — временная.

— А здесь, — Дима кивнул на компьютер, — лежат записи всех сотрудников?

— Не здесь. Сервер — в главном офисе. Но вообще — да. В базе хранятся все записи всех сотрудников. Большая часть — в архиве, сразу не посмотришь, но запросить можно любую запись.

— И вы… смотрите?

Вирджил криво ухмыльнулся:

— Я не увлекаюсь вуайеризмом, а если бы и увлекался, то не стал бы этому увлечению потакать по вполне понятным причинам. Если у меня есть причина посмотреть какую-нибудь запись, разумеется, я ее смотрю. И праздный интерес таковой причиной не является. Да и нет в этих записях ничего интересного — когда привыкнешь — сам поймешь. Поэтому обычно я смотрю только те, что обязан смотреть.

— А какие вы обязаны смотреть?

— Те, которые мне пришлют на просмотр. Предполагается, что запись каждого человека моего уровня должна быть просмотрена минимум тремя другими людьми моего же уровня. Эти трое выбираются случайно и им рассылается моя запись. А мне — присылается чья-то другая. Довольно муторное занятие, на самом деле — изучать запись. Информации много, она зачастую бессвязна, плюс просмотреть в реальном времени даже одну запись целиком, сам понимаешь, невозможно.

— Почему? — удивился Дима. Вирджил окинул его ироничным взглядом. Дима задумался на секунду, потом сообразил и смутился.

— Ну да… глупость ляпнул. А обычных сотрудников записи кто смотрит? Тоже случайно присылают?

— Нет. Их слишком много, у нас где-то в Подмосковье большой отдел сидит и только этим занимается. Если там что-то всплывет необычное — тогда уже нас привлекают.

Дима уже хотел спросить, какая структура у этой базы записей и как узнать, где чья, но вовремя спохватился и затолкал мысль поглубже. Он еще не решил, что уйдет. И тогда незачем им знать, что ему очень хочется посмотреть записи одного сотрудника. Точнее, сотрудницы. Т-с-с.

— Кстати, — сказал Дима, — я придумал, как может действовать предатель. Надо, правда, свои мозги хорошо контролировать, но, по-моему, — ничего невозможного. Просто предательство надо кусочками обдумывать и шифр для себя придумать. Вот я сейчас думаю «надо узнать на какой полке в шкафу лежит конфетка». А на самом деле я подумал — «надо узнать, на каком этаже в офисе стоит сервер». А то, что конфетка — это сервер, я решил, скажем, минут десять назад. Или пятнадцать. И всё! Никакой проверяющий не сможет собрать по кусочкам эти секундные мысли из записи продолжительностью в целые сутки. Да так любую гадость можно втихаря обдумывать. Ерунда ваша просветка, короче.

— Ну не скажи. Во-первых — обдумывать — да, а сделать втихаря уже ничего не сможешь. А во-вторых — ты запись видел только конвертированную в видео. Если возникает надобность, запись можно на самой Машине рассмотреть. А там — полный доступ к памяти. Все структурировано и взаимосвязано. И цепочка твоих гадких мыслей будет там как на ладони. Так что предательство у нас — невозможно.

Вирджил довольно улыбнулся.

— Ну да лучше один раз увидеть. Скорее всего, послезавтра. Свожу тебя к Машине. Посмотришь на нее, увидишь, как работает.

— Да я видел, — пожал плечами Дима, — я тогда не знал, что это она, но…

— Ты про томограф что ли? Это не Машина, это просто считыватель. Их у нас много,-

Вирджил искоса глянул на Лукшина, — а Машина Бланка — единственная в своем роде. Кстати, это может стать проблемой — пока-то она с нагрузкой справляется, но, когда мы победим в масштабах страны, одной Машины станет мало. А нам пока так и не удалось ее повторить.

— Так она одна, — протянул Дима. Чувствовал он, что это очень важная информация, но пока не понимал — почему, — а что в ней такого… неповторимого?

— Расскажу — кивнул Вирджил, приподнимаясь со стула — точнее, покажу. Сразу поймешь. А на сегодня — все.

— А можно… — Дима потянулся к мышке, сам не до конца понимая, зачем это ему — я хотел еще взглянуть…

Вирджил поколебался, потом сел обратно.

— Ну… взгляни. Чего хотел-то?

Дима прокрутил запись туда, где, по его предположению должна была быть ночь. Но там был интерьер какой-то квартиры. Довольно бедный интерьер. Судя по освещению, он почти попал — если и не ночь, то поздний вечер. Дима хмыкнул и прокрутил еще чуть-чуть. Но тут уже был вид из широкого панорамного окна на реку. Потом вид сменился. «Это, видимо, его квартирка», — подумал Дима, — «а ничего так».

— Хотел на сон посмотреть, — пояснил он, снова сдвигая запись назад.

— А, — отозвался Вирджил, — так спросил бы меня. Сны вырезаются. Достоверной информации в них ноль, а запутать могут еще как. Кому они могут быть интересны, кроме психиатра?

Дима пожал плечами:

— Просто интересно стало… ну ладно, — и уже собирался отвернуться от экрана, как вдруг увидел там лежащее на лестнице тело. Лестница, похоже, принадлежала подъезду обычного многоквартирного дома. Тело, одетое в футболку и темно-синие штаны, лежало навзничь на середине пролета и на спине его расплывались два красных пятна. Дима замер. Над телом наклонился незнакомый ему мужчина. «Григорий, какого хрена ты делаешь?» — злой голос Барона. «Он убегал», — ответил незнакомый мужчина — очевидно, Григорий — и перевернул тело. Лукшин не вскрикнул и не вздрогнул только потому, что в глубине души уже догадался, кого он увидит. «Что-то я не помню у него таких мешков под глазами», — подумал Дима отстраненно. Относиться к картинке записи серьезно так и не получалось — мультик и есть мультик. «И подбородок у него не такой острый… хотя…».

«Ну куда бы он убежал?» — в поле зрения появилась рука Барона с пистолетом, нацеленным прямо в Григория. Дима ожидал, что сейчас прозвучит выстрел и этот Григорий грохнется на лестницу рядом с Антоном, но Барон то ли передумал, то ли сразу не собирался стрелять — поглощенный картинкой Дима не обратил внимания на пробегавшие по экрану мысли. «Побежал бы к ментам, достали б его оттуда, куда бы делся. А теперь что?» «Извините, Виктор Александрович, моя вина». Барон вздохнул, — «Ладно. Как так вышло-то? Он же связан был». «Сказал, что файлы в кармане пальто, предложил показать, я и отвязал. Он в прихожей полез в одежду, я отвлекся. А он вешалку на меня уронил — и тикать. Не ожидал я от него такой прыти. Простите.» «Плохо. Очень плохо. Все, уходим» «А флешка?» «Пусть менты ищут. Найдут, я заберу»

— Мда, — сказал Вирджил, выключая видео и вставая, — как видишь, их сиятельство времени не теряет.

— Ага, — Дима сглотнул и поднял взгляд на Вирджила. Перевел дух, — ваще маньяк какой-то, я же говорил.

Вирджил поморщился, но возражать не стал. Выключил компьютер, вышел из-за стола.

— Пошли.

Дима молча встал и пошел за Вирджилом. Выйдя из кабинета, Дима повернул налево, к двери, ведущей в тамбур и — к галерее, но Вирджил его остановил.

— Стой. Не туда.

И пошел в другую сторону. Дима удивился и немного напрягся. «Куда это мы? Может, я таки что-то лишнее увидел?» Но спрашивать ничего не стал. «Лишнее я определенно увидел, но понял ли это Вирджил? И что он сделает, если понял?»

Навстречу, негромко разговаривая, прошли двое мужчин, один из них поздоровался с Вирджилом, тот молча кивнул в ответ. Дойдя до конца коридора, Вирджил повернул влево и шагов через десять остановился перед массивной металлической дверью. Нажал кнопку и толкнул дверь. Дима напрягся, но тут же с удивлением увидел за дверью улицу.

— Э… — сказал он, — это… куда?

— Это туда, — сказал Вирджил, протягивая Диме свернутую купюру, — завтра выходной, в понедельник где-нибудь в половине девятого позвони мне, определимся.

— А… — Дима взял купюру и шагнул наружу, — в смысле, до свидания?

— До свидания, — согласился Вирджил и закрыл дверь.

Дима поежился, хотя на улице было довольно тепло. Покачал головой и медленно побрел по улице, сжимая в руке пятисотевровую бумажку. Думать ни о чем не хотелось. «Ладно», — решил, в конце концов, Дима, — «завтра подумаю. А пока — не буду. Может, напиться?» Задумчиво посмотрел на купюру, которую все еще держал в руке и сунул ее в карман брюк. «Ну, нормально», — усмехнулся про себя, — «как он в первый раз мне пятьсот евро всучил, так я прыгать от счастья готов был. А сегодня — так, пофиг. Подумаешь — пятьсот евро. Не год ведь прошел, не месяц даже! Но ведь правда пофиг… то есть, я рад, конечно. Не дай мне Вирджил сегодня пятисотку, я б с него наверняка потребовал. Но — скорее потому что договор был, а не потому что деньги нужны. Неужто правда — что деньги не главное? …Да ну, у меня еще ни машины, ни хаты. Вот когда будет свой автопарк и вилла на Канарах, тогда можно будет сказать, что я всё понял… а пока — не-е. Я еще не накушался». Дима хмыкнул, вытащил смятую купюру из кармана брюк, аккуратно ее расправил и переложил в пиджак. И только в этот момент обратил внимание на музыку. Она звучала уже давно, но тихо, а сейчас вдруг стала громче и — как будто ближе. Дима нахмурился, потом вытащил новообретенный айфон. На нем в, верхней части экрана, светился и помаргивал незнакомый Диме номер. А может, и знакомый — книга-то осталась на том телефоне. Лукшин хмыкнул и нажал большую зеленую кнопку внизу экрана.

— Димон? — спросил смутно знакомый голос

— Да…

— Это Андрей, слушай внимательно…

— Какой Андрей? — перебил непонимающий Дима.

— Завацкий… ну! «Бульварная звезда»!

— А! — Дима заулыбался, но потом вспомнил все события последних дней и улыбаться перестал, — слушай… я должен тебе сказать… насчет Антона…

— Я все знаю насчет Антона, — холодно сказал Андрей, — не будем об этом. Слушай сюда. Короче, прямо сейчас, бери все деньги что есть, документы — и вали на хрен! Понял? Вали из города, а лучше и из страны. Немедленно, ты понял?

— Э, — опешил Дима, — а че так сразу-то? Я ничего… у меня все в порядке, вообще-то…

Андрей раздраженно выдохнул в трубку.

— Ниче у тебя не в порядке. Я работаю в той же конторе, куда ты сейчас устраиваешься, понял? Работал, точнее. Это они нашу газету спонсировали. Это про них мы должны были цикл статей написать, но Тоха с Серым раскопали что-то, чего не должны были раскапывать. И с той лекции я тебя выдернул не потому, что тебя в коридоре увидел, а потому что мой шеф велел тебя вытащить. Понял теперь? Ты в жопе, Димон. Сваливай — прямо сейчас. Только не самолетом — электричками, автобусами, попутками — чтобы отследить сложно было, понял?

— Хрена себе… — пробормотал Дима, — спасибо, конечно… слушай, может пересечемся, а то…

— Нет. И так долго болтаем. На этот номер не звони, я телефон щас выкину и свой тоже выкинь. Поглядывай на почтовый ящик, я, когда где-нибудь осяду, напишу. Все, удачи, — и телефон замолчал.

— Блин! — сказал Дима, — погоди!

Путаясь в незнакомом меню, кое как нашел список принятых звонков, выбрал последний, ткнул «Позвонить»

— …абонент отключен или отсутствует в зоне…

— Блин! — Дима раздраженно ткнул «Отбой». Сунул телефон в карман и решительно направился к метро. Да, надо валить. Хрен с ними с перспективами, уж больно плохо начало все это пахнуть. Андрей прав, лучше — и из страны. Проще всего было бы в Казахстан, там родственники по маминой линии жили, Дима даже пару раз там бывал в детстве, но именно поэтому Казахстан отпадал — могут найти. Видимо, в Украину. Россию там недолюбливают и есть шанс, что зараза новой революции туда не перекинется. Решено — завтра же. Сначала — электричкой до Тулы, а потом — автобусом или попутками — в Украину. Надо только одно дело закончить.

Зайдя домой, Лукшин, не разуваясь, прошел к компьютеру, включил, дождался загрузки и запустил аську. Нашел нужный контакт.

«Привет», — написал он, — «ты вроде электроникой занимался?».

«Привет», — после недолгой паузы отозвался человек с ником AlexDragon, — «было дело, а что?»

«Сотовый починить сможешь?».

На этот раз пауза была подольше.

«Смотря какой и смотря что с ним.»

Дима начал набирать ответ, но тут пришло еще одно сообщение.

«Понимаешь, это вообще-то не мой профиль. В ремонт сдавать не пробовал?»

Дима стер, то что начинал набирать и быстро ответил:

«В ремонт не берут. Я заплачу. 500 евро пойдет?»

«Скока-скока? Тебе что, vertu отремонтировать надо?»

«Да, не обычный вполне. Даже не отремонтировать, а телефонную книгу достать, сам телефон нафиг не нужен. Очень важно. Прямо таки очень-очень. И срочно»

«Срочно, говоришь?»

Пауза

«Вези своё тело, посмотрю. Сегодня всяко уже поздно, завтра с утра пойдет?»

«Пойдет конечно. Спасибо большое!»

«Пока не за что. До завтра»

«Ага»

Глава 8

Проснулся Дима от холода. Спал он всегда с открытой форточкой, обычно это неудобств ему не доставляло, но эта ночь, похоже была слишком холодной. Лукшин встал, ежась от холода, накинул халат и пошел в туалет. Вернулся в комнату, протер глаза и выглянул в окно.

— Совсем охренели, — недовольно сказал он, непонятно к кому обращаясь, — снег в октябре? А не рано?

На улице было белым-бело. Ну, не совсем бело — снежный покров, разумеется, был тонким и по нему, перекрещиваясь и переплетаясь, уже тянулись свежие грязные тропинки. Скорее всего, он растает уже к полудню, но…

— Блин, — грустно пробурчал Дима, — опять зима. Ну сколько можно? Где у меня, интересно, теплая куртка?

Прошел в кухню, выудил из глубин холодильника два яйца, на скорую руку приготовил глазунью. Съел, запил растворимым кофе. Не торопясь оделся, нацепил кобуру, рассовал по карманам ключи, документы, оба телефона. Направился к выходу, остановился и задумался. Если все пройдет, как запланировано… то зачем сюда возвращаться? Незачем. И Дима решительно направился к шкафу и вытащил большую спортивную сумку, с которой когда-то ездил в командировки.

Из одежды взял минимум — один свитер, одни запасные джинсы, пару смен белья и носков. Деньги частично запихал в свитер, частично — завернул в джинсы. Задумчиво посмотрел на пакет с гранатами, достал одну, потом передумал и положил ее обратно в пакет. Пистолет — ладно, можно удостоверением отмахаться, а с гранатами, случись что, будет сложнее. Выдернул из компьютера жесткий диск, видеокарту, процессор и память. С сожалением посмотрел на монитор, потом ему пришла в голову хорошая мысль, он улыбнулся, отцепил все провода и аккуратно запихал монитор в сумку, обложив его мягкими вещами. Молния, конечно, не застегнулась, но — ничего страшного, нести можно. Что еще? Зашел в санузел, кинул в сумку зубную щетку и початый рулон туалетной бумаги.

Пошел к выходу, обулся, постоял, оглядывая такую привычную — почти родную — обстановку. Лукшин никогда не считал себя сентиментальным, но что-то в груди защемило.

— Ну, — сказал он вслух, — не будем затягивать прощание. Мне здесь было неплохо, так что спасибо. Всем пока.

Вышел и закрыл дверь на все три замка.

На улице было ожидаемо холодно, дул неприятный влажный ветер, под ногами хлюпала грязная каша. Дима поморщился, втянул голову в плечи и быстрым шагом пошел по привычной дороге к остановке.

Маршрут его проходил наискосок по двору, затем — по узкому тротуару вдоль высотки и тут привычное его движение было самым грубым образом нарушено. Сначала за спиной послышались торопливые шаги двух-трех человек, но Дима и не подумал повернуть голову — мало ли кто там ходит. Потом шагов стало больше, кто-то кого-то окликнул, прозвучали звуки какой-то возни, Дима замедлил шаг и в этот момент мимо него, оттолкнув его к стене, молнией промчались два одетых в черное человека. Из-за спины уже вовсю неслись звуки драки — сдавленные вскрики, хэкание, смачные удары.

Дима испуганно обернулся и почти сразу понял что, в принципе, уже все закончилось и бояться нечего. Шестеро мужчин в черных шапочках с прорезями для глаз и в черных же бушлатах с надписями «РУБОП» на всю спину споро крутили руки троим субъектам гоповатого вида. Двое из них уже лежали на земле и на их руках поблескивали холодным светом стальные браслеты наручников. Третьего один из РУБОПовцев прижимал к стене, выворачивая ему руку. На секунду Дима встретился с ним взглядом и вздрогнул — он узнал его — это был тот самый бритоголовый гопник. Гопник, похоже его тоже узнал — дернулся, что-то злобно прошипел, тут же схлопотал дубинкой в живот и, согнувшись, упал на колени. РУБОПовец повернул голову к Диме:

— Проходите, молодой человек, — сказал он очень спокойно, но настойчиво, — всё в порядке.

— Ага, — Дима кивнул и быстро пошел дальше, время от времени оглядываясь. Откуда-то из дворов задом вырулил УАЗик-буханка, РУБОПовцы потащили задержанных к нему, потом угол дома скрыл от Диминого взгляда дальнейшее развитие событий. Лукшин поправил сумку и припустил бегом — если гопник догадается сообщить, что этот нечаянный прохожий имеет привычку таскать с собой пистолет… то его путешествие может закончиться, даже не начавшись.

До Лехиного дома он добрался часа за полтора — машин на Вернадского было нетипично много для воскресенья и маршрутка ехала медленно. Прошел дворами от Ломоносовского проспекта к издалека заметной высотке, нашел нужный подъезд, набрал код на домофоне. Домофон пиликнул, пошипел и спросил недовольно:

— Кто?

— Дима… Лукшин.

— А…, — негромкое пиликание и щелчок замка.

Дима поднялся на седьмой этаж, поискал кнопку звонка, и, не найдя, толкнул дверь квартиры. Она приоткрылась, и из-за двери тут же послышался громкий лай и, не менее громкий, голос:

— Заходи-заходи.

Но Дима заходить не стал, а наоборот, придержал открывающуюся дверь.

— А меня твой зверь не съест? — спросил он в щель.

Из-за двери донесся веселый смех и кто-то потянул ее на себя. Дима отпустил ручку и шагнул в открывшийся проем, опасливо высматривая собаку. Лай приближался, и, через мгновение из-за угла… выкатился робот. Громко лающий и сверкающий синими светодиодами глаз. Дима поднял взгляд на смеющегося хозяина квартиры и протянул руку:

— Привет.

— Проходи, — сказал Леха, отвечая на рукопожатие. Робот подкатился к Диминым ногам, шумно их обнюхал и куда-то укатился.

— Ребятенку купил, — пояснил Леха, — программу правда подредактировать пришлось, а то на все углы натыкался. Чаю?

— Да нет, — Дима повесил в шкаф куртку и достал из кармана злополучный сотовый, — извини, но мне бы побыстрее. Кстати, я тебе монитор в подарок принес. Мне он не нужен, а продавать некогда…

Леха хмыкнул неодобрительно, но ничего не сказал — молча взял мобильник и пошел в комнату. Дима пожал плечами, достал монитор из сумки и пошел следом.

— Ну-ну, — сказал он, оглядывая обстановку, — в фильмах комнаты компьютерных гениев именно так и выглядят.

Леха фыркнул

— Это временно, — взял со стола пачку сигарет, вытащил одну, — не против, если закурю? Просто я переезжать собираюсь, вот и устроил инвентаризацию — что выкинуть, что продать, что с собой взять.

— Ну… я вроде тоже, — сказал Дима, пристраивая монитор рядом с полуразобранным системным блоком, — вот заодно и продашь. А чё? Тоже деньги.

— Спасибо, — без особой благодарности отозвался Леха, садясь за стол и включая настольную лампу, — таак, посмотрим, что тут у нас… ты тут на душой не стой, сядь вон за тот комп, он тоже в Инете. Анекдоты там почитай, я не знаю…

Дима и сел в кресло перед журнальным столиком. На столике, перед стареньким ЭЛТ-монитором лежала видавшая виды клавиатура. Системника не было видно. Дима заглянул под стол, там их стояло аж три.

— Какой комп-то включать? — спросил Лукшин.

Леха недоуменно оглянулся.

— Никакой. Он включен, спит просто. Нажми любую клавишу. Телефон заряжен?

— Что?

— Телефон твой заряжен?

— Наверно, — Дима пожал плечами, — когда сдох — заряжен был. Потом я его еще заряжал, но не знаю…

— Ага… Слушай, ты уверен, что это — Сони-Эрикссон?

— Покупал его, — удивился Дима, — а чего это ты спрашиваешь?

— Да странно как то… ладно, так попробуем…

Дима пожал плечами и осторожно ткнул пальцем в клавиатуру. Экран щелкнул и через несколько секунд на нем проявилась картинка — браузер с открытой страничкой новостной ленты. «Медиахолдинг „Русь“ приобрел „Соседей“ за 1,5 миллиона долларов». Дима заинтересовался, поискал взглядом мышку, не нашел и прокрутил текст клавишами курсора.

Медиахолдинг «Русь» приобрел 51 процент акций ООО «Инфорком», являющегося единственным владельцем социальной сети «Соседи», насчитывающей, по официальным данным, более 8 000 000 пользователей. «Соседи» занимают 5-е место в российском рейтинге популярности социальных сетей. Теперь из пятерки самых популярных «социалок» в России медиахолдингу «Русь» не принадлежит только Facebook. По словам Михаила Куца, технического директора медиахолдинга, дизайн «Соседей» претерпит некоторые изменения, которые приведут его в соответствие общепринятым стандартам. Он станет более близок дизайну остальных продуктов холдинга, но функционал «Соседей» в целом останется неизменным. Теперь аудитория медиахолдинга «Русь» включает 92,7 % всех российских пользователей социальных сетей.

— Интересно, — сказал Дима, — прикинь, оказывается какой-то медиахолдинг «Русь»…

— Ага, — отозвался Леха, не поднимая головы, — глобализация, панимашь… телевизор всё больше и больше уступает интернету. Те, кто это вовремя понял, и будут стричь купоны все следующее столетие.

— Если еще что-нибудь новое не появится, — Дима прокрутил окно обратно и теперь пытался перейти по другой ссылке. Без мышки это оказалось довольно непростой задачей.

— Вот это да! — вдруг сказал Леха, откидываясь на стуле.

— А? — вскинулся Дима, — ты про что?

— Про телефон твой, конечно, — Леха открыл ящик стола и принялся выгребать оттуда какие-то кабели, — щас… эмулятор… ща подключим…

Дима хмыкнул и уткнулся обратно в экран. Новости политики… экономика… недвижимость… Лазать по интернету с помощью одной только клавиатуры было муторно и неудобно. Леха увлеченно возился на столе, периодически что-то высматривая на экране своего компьютера и издавая удивленные восклицания вроде «О!», «Охренеть!», «Ебицкая сила» и тому подобные. Дима сначала дергался на каждый такой возглас, потом перестал.

— Ты где взял это чудо? — спросил вдруг Леха.

Дима отвлекся от юмористического сайта и посмотрел на Леху.

— В магазине купил.

— Иди сюда. Смотри.

Дима встал, подошел к столу. На столе, разобранный на несколько, соединенных тонкими проводками частей, лежал его мобильник. Экранчик светился и изображал знакомую Диме заставку.

— О! Ты его починил? Здорово!

Леха неопределенно хмыкнул.

— Глянь сюда, где СИМка должна быть.

Дима глянул и увидел пустое гнездо СИМ-карты, в котором торчал воткнутый пинцет. Посмотрел на экран, где светилась надпись «Мегафон». Нахмурился.

— Не понял. Ты как это сделал?

— Это не я. Это твой телефон, который, кстати, телефоном называть язык не поворачивается. Во-первых, проц. Четырехсотый Атмеговский камень в аппараты такого класса просто не ставится. Я подцепился к нему напрямую и даже не сильно удивился, обнаружив там Андроид.

— Что?

— Ну… операционную систему для смартфонов.

— Я знаю, что такое Андроид. Вот только у меня — не смартфон.

— Я вижу. Ну, я попробовал запустить — повисло. Поискал и нашел демона, который просматривает телефонную и записные книжки в поисках определенных сигнатур, и, если находит, вешает систему.

— Ничего не понял, — признался Дима. Леха вздохнул.

— Короче, в системе есть специальная программа. При запуске телефона и просто периодически она ищет в твоей телефонной книжке некоторые телефоны и, если их находит, выключает телефон.

— О! Вирус, что ли? Не думал, что в таком…

— Нет, не вирус. Все сложнее. Намного сложнее. Поставлю-ка, я думаю, СИМку. Ну просто, чтобы в меню войти хотя бы. Есть у меня тут пара дохлых СИМок. Вставляю, включаю. Демона этого я блокировал, так что телефон запускается. Вот только СИМка у меня МТС-овская — раз, давно мертвая — два. А телефон пишет — Мегафон и готов радостно звонить. Я удивляюсь, вытаскиваю СИМку, замыкаю контакт, чтобы он думал, что СИМка на месте, смотрю — Мегафон. Звони-не хочу, кому вообще нужны эти СИМки!? Забавно. Ладно, стал я дальше ковыряться, и что я вижу? Точнее, что я не вижу? А не вижу я GSM-модуля, вот чудо, да? Зато нахожу микруху Ваймакса. Лезу в систему и понимаю, что этот зверь, — Леха с отвращением ткнул в распотрошенный телефон, — поднимает айпи четвертый, коннектится к какому-то серверу, поднимает войс-овер-айпи и уже по нему притворяется обычным телефоном.

— Э… — сказал Дима.

— Погоди, это еще не все! Еще тута есть GPS модуль. Раз в минуту эта гадина считывает с него свои координаты и отправляет на тот же сервер. А еще она непрерывно пишет звук с микрофона, топчет его CELPом и раз в десять минут скидывает куда? Правильно, на сервер. Короче, это не телефон, а адская шпионская хрень. Вот я тебя и спрашиваю, где ты его взял?

— Говорю же, в магазине купил! В «Евросети», на Бутырской, кажись. Две тысячи стоил… и я ни хрена не понимаю… я вроде ничего такого, хотя…

Дима похолодел. «А вдруг это ФСБ? А что, запросто. Эти, наивные, думают, что у них все под контролем, а их уже давно пасут. А я, стало быть… вот блин!»

— Он же сейчас туда…. Выключи!

Дима потянулся к распотрошенному телефону, но получил по рукам.

— Не дергайся, все путем. Жэпээсу евонному я антенну оторвал, а без нее он спутников не увидит и координат своих не узнает. Микрофон я тоже отключил. Можно, конечно, по соте определить, в каком районе он находится, но очень неточно, так что не дергайся. Так что? Кому ты на хвост наступил?

Дима вздохнул.

— Не знаю точно. Может, ФСБ, а может, и ЦРУ какое-нибудь.

— Шутишь? — Леха внимательно посмотрел на Диму, — м-да. Ну ни хрена себе. Слушай, мне проблем не надо. Если что, я знать тебя не знаю.

— Да я понимаю. А ты можешь узнать, что за сервер, куда он… шлет?

— Айпи адрес из пула некоей фирмы, зарегистрированной в Стокгольме. С одной стороны, это ничего не значит — может, это всего лишь адрес непрозрачного прокси, а реальный сервер в соседней квартире стоит. С другой стороны… ты знаешь, что такое ботнет?

— Нет, — Дима мотнул головой.

— Это сеть зараженных особым вирусом компьютеров. В отличие от обычных вирусов они особо не вредят системе, но дают некоему «хозяину» над системой полную власть. И этот хозяин может отдать команду, например, отправить какой-нибудь спам на какой-нибудь адрес; атаковать какой-нибудь компьютер, ну и так далее. Чем больше зараженных компьютеров, тем больше эффективность ботнета.

— Прям скайнет какой-то, — усмехнулся Дима, — а это ты к чему?

— К тому, что меня недавно нанимала… некая фирма. Их сайт был атакован ботнетом. Очень мощным ботнетом, кстати — порядка миллионов компьютеров. Так вот, управление этим ботнетом осуществлялось с адреса, входящего в пул адресов SE direkt — той самой стокгольмской фирмы, что и в твоем случае. Это еще ничего не означает, но настораживает. В любом случае — вряд ли ты купил именно этот телефон. Скорее всего, его тебе подменили. Лично я знать ничего не хочу, но ты себе подумай, кто и когда это мог сделать.

— Черт его знает, — сказал Дима задумчиво, — с одной стороны, я за ним особо не следил. А с другой стороны — особо нигде и не оставлял, он всегда со мной… а вот! Его же… хотя нет… Это бессмысленно. Вот уж кому-кому, а им это точно нафиг не надо.

Дима усмехнулся, мотнул головой.

— Ладно, потом подумаю. Ты телефоны достал?

— Конечно. Есть куда скинуть? Флешка?

— Нет… а, хотя, — Дима поколебался, но все же полез в карман сумки и достал флешку. Ту самую. Леха молча взял ее, воткнул в компьютер.

— Ща, все скину. Все, что в памяти было — телефоны, СМСки, два видео каких-то… ого, здоровые… могут не полезть. Нужны?

Дима нахмурился.

— Не знаю, — сказал он неуверенно, — запусти-ка.

«Итак, тема — саморегулирующиеся системы и… Сазонов, вы что-то хотите?»

— А! — вспомнил Дима, — это мне лекцию в МГУ записывали. Сотри, нафиг уже не надо, да и все равно хреново получилось — там студенты какие-то всю лекцию трепались под самой камерой — лектора ни черта не слышно.

— Под камерой? — удивился Леха, — ты что, там микрофон на кафедре закреплен во всех аудиториях, я точно знаю, сам участвовал в установке этой бодяги. Какой смысл с камеры звук писать? Они, насколько я помню, вообще без микрофонов…

Леха прокрутил файл, запустил.

«А я вообще не думаю, что человек может стать счастливым» — горячим шепотом утверждал кто-то из студентов на фоне негромкого бормотания лектора. Дима поморщился.

— Странно, — сказал Леха, немного послушав, — видимо, переделали, раньше так не было. Ну и дураки. Так что, стираю?

— Ага. Кстати… — сказал Дима, — у меня компа-то нет сейчас, а телефоны мне срочно надо. Может, ты их сможешь сразу на новую мобилу загнать?

— Может и смогу, — пожал плечами Леха, — смотря какой телефон.

Дима вытащил Айфон.

— Ого. Модничаешь? — Леха взял его в руки, покрутил, понимающе усмехнулся, — а-а, Китай.

— В смысле? — удивился Дима.

— Ты что, не в курсе? Купил, как настоящий, что ли? Ха-ха.

— Не, это вообще не мой. Мне его на время дали. А что — подделка?

— Определенно. Разъем наушников на оригинале другой, вот этот разъем — тоже, вот тут яблоко должно быть нарисовано… ну и вообще — по мелочам. Хотя собрано неплохо. Аккуратно. Так-то я против китайских реплик ничего не имею, они по функциональности… — Леха замолчал, пристально разглядывая телефон.

— Что? — заволновался Дима, — что-то не так?

— Возможно, — напряженным голосом ответил Леха, — слушай, ты не против, если я его вскрою?

И, не дожидаясь Диминого ответа, снял крышку и принялся что-то откручивать маленькой отверткой.

— Вообще-то он не мой, — неуверенно сказал Дима, — ты его обратно-то соберешь?

— Не боись, — отозвался Леха, аккуратно разделяя корпус айфона пополам. Вынул какую-то схему, положил на стол, присвистнул.

— Во что же это ты вляпался, а?

— В смысле?

— Смотри сам, — Леха отодвинулся.

Дима, не понимая, нагнулся над столом, осмотрел разобранный айфон, потом перевел взгляд на внутренности своего телефона и начал что-то понимать. Точнее — начал понимать еще меньше, чем раньше.

— Как это? — потрясенно пробормотал он, — он тоже? Но его-то точно Вирджил сам мне вручил. Или он сам не знает…

— Сука! — вдруг рявкнул Леха, рывком пододвинулся к столу и выдернул из айфона какой-то проводок, — вот же мать твою, а! Какого черта ты на мою голову…

— Что случилось?

— Что-что! Он же у тебя включенный лежал в кармане! А значит, — Леха засуетился возле компьютера, — ты во что меня втягиваешь, мать твою? Ща, если не закодировано… но блин, Дима!

Леха выглядел не на шутку испуганным.

— Я же не знал, — начал оправдываться Дима, — я же думал — просто телефон сломался… э, ты че его включаешь? Он же…

— Помолчи! — мрачно сказал Леха, — так, вот этот файл… ща.

Послышалось негромкое потрескивание. Леха прибавил звук, потрескивание и шуршание стали громче.

«…вой зверь не съест?» — вдруг громогласно прозвучало из динамиков, Дима попятился, споткнулся об какой-то разобранный компьютер и чуть не упал. Леха, морщась, уменьшил громкость. Из динамиков звучал лай, потом Димин голос сказал: «Привет».

— Ну ладно, — Леха ткнул куда-то в клавиатуру. Динамики замолчали.

— Повезло, — продолжил он более спокойным тоном, — он не успел последнюю запись отправить. Этот пореже отправляет, раз в час, видимо. Батарейку, наверное, экономит — экран-то большой. Так… запись мы потрем… Ладно. Будем считать, твои друзья еще не знают, что ты уже в курсе их проделок. Больше мобилок у тебя нет случайно?

Дима отрицательно помотал головой. Леха вздохнул, повернулся к столу и принялся возиться над айфоном. Что-то с чем-то соединил, сложил половинки вместе, завинтил микроскопические винтики — Дима внимательно наблюдал из-за спины.

— Ну так что, заливать сюда телефоны? — спросил Леха, не отрываясь от процесса.

— Что? А… — Дима задумался, — а он не зависнет?

— Соображаешь, — похвалил Леха, — зависнет. Я могу отключить этого демона, но не факт, что это останется незамеченным.

— Тогда нет, конечно. Кстати, а из-за какого номера он зависал? Можешь посмотреть?

— Уже посмотрел. В черном списке этого демона пара десятков телефонных номеров и еще всякие разные… сигнатуры. Десять номеров из его списка есть в твоей телефонной книге…

— Чьи? — быстро спросил Дима.

Леха повернул голову и с интересом посмотрел ему в лицо.

— Не знаю. Они лежат в книге не под именами, а под номерами — от единицы до десяти.

— А… — разочарованно протянул Дима, — это не мои, я их у… одного человека слил, — и задумался.

— Ну вот, как новенький, — Леха со вздохом протянул айфон Диме, — включишь, когда на улицу выйдешь. Книгу я на флешку скинул, в принципе…

— Слушай, — проникновенным голосом сказал Дима, — а ты их распечатать не можешь?

— Распечатать, — Леха воткнул уже выдернутую флешку обратно в компьютер, — отчего же нет? Могу.

Открыл окошко со списком файлов, прокрутил его.

— Кстати, — сказал Дима, — ты случайно не знаешь, что это за файлы?

— А ты сам не знаешь? Твоя же флешка?

— Ну… да, но файлы не мои. Там может быть кое-что важное, а я их открыть не могу.

Леха пристально посмотрел на Диму, потом поднял руку и выключил какой-то приборчик, стоявший на компьютере.

— На всякий случай, — сказал он, — а то мало ли… так это маевские три-дэ модели. Судя по расширению…

— Чего?

— Ну система такая есть, 3D моделирования. Я, в принципе, 3D MAX предпочитаю, но майя у меня тоже стояла вроде. Щас… если это они, конечно.

— А что такое — система 3D моделирования?

— Ты же фильмы смотришь? Фантастику всякую?

— Ну?

— Думаешь, как они всяких монстров космических снимают?

— А, — сказал Дима, — понял.

— Ну вот. Действительно, майя, — Леха ткнул рукой в экран, где в окне совершенно незнакомой Диме программы громоздилась невообразимая мешанина линий, фигур, различных менюшек и кнопок.

— Так-так, — сказал Леха, совершая какие-то манипуляции. Линии и фигуры при этом дергались и перемещались, — забавно. Анимация, и довольно подробная… только… бессмысленная какая-то. А ну-ка, другой файл посмотрим…

— Как ты в этом разбираешься? — Дима хмурился и изо всех сил всматривался в окна программы, пытаясь увидеть хоть какой-то смысл.

— Да я особо не разбираюсь, — отозвался Леха, — не мой профиль. А посмотрим-ка свойства… ого, Виртасофт!

— Чего?

— Виртасофт. Фирма такая, 3D моделированием занималась. Лет пять назад ей прочили лавры российского Пиксара, но они потом че-та затихли. А тут в свойствах — автор: Виртасофт. Ничего не слышно было, я уж думал — обанкротились… знаешь, на что это похоже?

— На что?

Леха откинулся на спинку стула, ухмыльнулся.

— Ходит такой слух… довольно глупый слух, но уж больно живучий. Короче, ты же про онлайн-игры знаешь?

— Конечно. Я сам почти год в линейке сидел. Особо не увлекался — некогда было, но некоторые, говорят, сутками сидят. Затягивает — почти как наркотик.

— Так вот. Ходит слух, что существует онлайн-игра, в которую играют сильные мира сего, — Леха ухмыльнулся, — ну всякие политики, банкиры, олигархи. Что там можно выиграть реально охеренные бабки — целый НПЗ, например. Ну и проиграть тоже можно, конечно… и не только бабки. Типа, что некоторые непонятные действия политиков — это их проигранные желания.

Дима недоверчиво хмыкнул.

— Ага, — кивнул Леха, — бред конечно, но ведь дыма-то без огня не бывает? Ну и там все такое, короче. Что попасть в игру можно только по рекомендации, что секретность там похлеще, чем в ЦРУ, что пишут эту игру китайские программисты, прикованные в подвалах к компьютерам, ну и прочая муть. Утверждается, что это не стратегия и не шутер, а такая ролевая игра с элементами квеста. Так вот, если бы это было правдой, оно могло бы примерно так выглядеть.

Леха кивнул на монитор.

— Я там ничего не понимаю, — пожаловался Дима.

— А… так я сейчас отрендерю кадр, чтобы тебе понятно было… ща погоди, как это тут делается… о!

Леха выбрал какой-то пункт меню и на экране появилось новое окошко. Сначала темное, оно начало потихоньку заполняться каким-то изображением. Когда изображение вывелось на треть, Дима заметил в нем что-то знакомое. А когда вывелось наполовину — уже точно знал, что это.

— Нет, — сказал он медленно, — это не игра. Это… я могу тебе рассказать, но не уверен, что ты хочешь это знать…

Леха перестал улыбаться и бросил быстрый взгляд на Диму.

— Тогда не хочу, — сказал он, — Знаешь, это в молодости прикольно. Всякие тайны, заговоры. А мне… У меня жена, ребенок, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Дима.

— Вот и ладно, — быстро согласился Леха. Зажужжал принтер, выплюнув пару листов. Леха потянулся к принтеру, взял листы, проглядел.

— Телефоны твои, — сказал он, протягивая листы.

— Спасибо, — сказал Дима, сворачивая их и засовывая в карман. Достал бумажник, вынул купюру. Подумал, вынул еще одну.

— Не-не, — Леха поморщился, замотал головой, — убери. Монитор же ты оставляешь? Мне хватит.

— Ну, как знаешь, — Дима сложил купюры обратно, — ну так что… пойду, что ли?

Леха пожал плечами, но по нему было видно, что такое развитие событий кажется ему наиболее благоприятным.

— Можем чаю попить… флешку не забудь. Телефон твой старый тебе собрать?

— Зачем? Я его все равно выкину. Можешь себе оставить.

Леха с сомнением посмотрел на разобранный телефон, хмыкнул.

— Ладно… поковыряюсь еще. Интересно все-таки. Детальки отпаяю — пригодятся.

— Ну… я пошел тогда. Проводишь?

Леха кивнул. Дима вышел в прихожую подобрал сумку, повернул замок. С громким лаем из кухни выехал робо-пес.

— Пока, — сказал ему Дима, посмотрел на Леху, — и тебе пока.

— Ты это, — Леха смущенно смотрел куда-то в сторону, — не обижайся, что я так… если б я один был, еще куда ни шло. Я же за своих в ответе…

— Не, ты что? — возмутился Дима, — я понимаю. Наоборот, спасибо тебе огромное, что помог.

— Не за что. Ну, удачи тебе.

— Спасибо, — сказал Дима и вышел в подъезд. Спустился вниз, отошел от дома на пару кварталов и уже только тогда включил телефон. Достал из кармана листы с распечатками и принялся вчитываться в мелкий текст. «О, вот подходящий» Начал набирать номер, потом остановился и хлопнул себя по лбу. «Что я делаю! Они же весь разговор услышат. Не, надо по-другому». Выключил айфон — незачем им знать, что он сейчас другой телефон купит. Пусть думают… ну, неважно, пусть че хотят, то и думают.

Дима вышел к метро и огляделся. Увидел группу киосков и уверенным шагом направился к ним.

— Какой у вас самый дешевый телефон? — спросил он в окошке у скучающего продавца с богатым пирсингом в обоих ушах и колечком в правой ноздре.

— Вам новый… — продавец зевнул, — или подержанный?

— Лучше новый, — сказал Дима, — какую-нибудь Нокию — простенькую, но надежную.

— Ява, FM-радио… — вопросительным тоном начал перечислять продавец, но Дима его остановил:

— Не-не. Самый дешевый.

— Ну возьмите тогда вот…Нокия тысяча восемьсот. Полторы тысячи.

— Э… не понял?

— Нокия тысяча восемьсот, — продавец улыбнулся, — а стоит тысячу пятьсот. Но если это вас смущает, могу уступить за тысячу восемьсот.

— Нет, спасибо… давайте за полторы, — Дима полез в бумажник.

Отошел от киосков, вынул телефон из коробки, коробку закинул в сумку. Вытащил из айфона СИМ-карту, вставил в новый телефон, включил. Телефон пискнул, засветился и предложил ввести дату и время. Дима его просьбу проигнорировал и полез в карман за распечатками.

Женский голос ответил уже по второму из подходящих номеров.

— Юля? — спросил Дима осторожно.

— Да… кто это? Дима, ты что ли?

— Я, — Лукшин разулыбался.

— Как хорошо, что ты позвонил! А я как раз про тебя думала.

— Правда?

— Правда-правда. Ты далеко? Может, заедешь? Я дома и до завтра никуда не собираюсь.

— С удовольствием, — сказал Дима, улыбаясь так ослепительно, что прохожие начали щуриться, — какой у тебя код на домофоне?

— Два-ноль два. Давай. Жду.

С трудом удерживая расползающиеся в счастливой улыбке губы, Дима подошел к киоску с газетами и попросил шариковую ручку.

— Вот эту, по двенадцать рублей.

И столько было в его голосе щенячьей радости, что продавщица, прежде чем достать ручку, некоторое время хмуро поизучала Диму сквозь пыльное стекло киоска, видимо, подозревая какой-то розыгрыш. Лукшин и сам не ожидал, что Юлин голос настолько поднимет ему настроение.

Ехать было недалеко и минут через тридцать он уже быстрым шагом подходил к знакомому двору. Набрал на домофоне код, домофон пару раз протяжно прогудел, потом Юлин голос весело сказал: — «Заходи» и щелкнул замок калитки.

Дима пересек дворик, зашел в подъезд и поднялся на лестничную площадку. За открытой дверью квартиры, слегка наклонив голову и улыбаясь улыбкой Моны Лизы, стояла Юля. Дима засиял и отвесил челюсть — Юля была в коротких джинсовых шортах и обтягивающем желтом топике, на котором отчетливо выделялись бугорки сосков. Дима окинул ее восхищенным взглядом, заметил тонкий браслет на ноге и вдруг понял — она вовсе так не ходит дома, это она его ждала.

— Ваще, — сказал он, показывая большой палец, — я потрясен.

Юля хихикнула, подлетела к нему, затащила в квартиру, и, коротким движением захлопнув дверь, впилась в его губы жадным поцелуем.

— Уф, — сказал Дима переводя дух через, наверное, пару минут, — как стакан коньяка на голодный желудок. У меня аж голова закружилась.

Юля тихонько засмеялась и принялась расстегивать Димину куртку.

— Подожди, — Дима посерьезнел и полез в карман. Достал одну из распечаток, развернул ее тыльной стороной к Юле.

— Давай сходим куда-нибудь? А? Я угощаю!

«Забудь телефон дома», — было написано на бумажке, — «есть разговор. Я кое-что узнал.» Юля прочитала надпись, внимательно и серьезно посмотрела на Диму, потом усмехнулась.

— Ха! Ишь ты! Выгулять решил девцонку? Я ж избалованная, смотри, разорю.

— Ну и разоряй, — серьезно сказал Дима, — на тебя — не жалко.

Юля задумчиво посмотрела на Диму, покачала головой, развернулась, и, бросив через плечо, — «Ща, погоди секунду — переоденусь», — скрылась в комнате. Дима вздохнул и привалился к стене. Он уже давно знал, что означает эта фраза и приготовился к минимум получасовому ожиданию Но Юля его опять удивила. Меньше чем через минуту она вышла из комнаты в платье с черно-красными узорами, чулках-сеточке и пушистым черным платком на шее. Или шарфом. Или хрен знает чем — Дима не настолько разбирался в предметах женского гардероба. От такого скорого преображения Дима удивился настолько, что еле успел подхватить снятое Юлей с вешалки полупальто.

— Быстро ты, — выдохнул он, помогая Юле одеть верхнюю одежду.

— Ага, — Юля кивнула, бросила на него взгляд искоса, потом улыбнулась, — я хитрая. У меня в шкафу всегда несколько готовых комплектов висит, на случай, если надо быстро одеться. Дешевый фокус, скажу я тебе, но некоторых мужиков так пробивает, что они только за это жениться готовы, — и она серебристо рассмеялась. Дима тоже посмеялся, хотя упоминание «некоторых мужиков» неприятно резануло. Юля влезла в сапоги на высоком каблуке, застегнула молнию, выпрямилась, шагнула назад и слегка изогнулась.

— Как я тебе?

— Отпад, — честно признался Дима.

Юля улыбнулась.

— Ну пошли тогда. Тут хорошая кафешка итальянская есть на углу. У них такая лазанья вкусная, — глянула искоса, — это я намекаю.

— Ага, — Дима кивнул.

— Не боись, не понтовая. Вполне демократичная… для центра, разумеется.

— Да неважно, — Дима вышел на площадку, подождал пока Юля закроет дверь и пошел вниз, к выходу.

По дороге Юля ничем не заикнулась насчет обещанного Димой разговора — наоборот, была беспечна и весела. Может, даже чересчур. Весело смеясь, рассказывала всякие случаи с работы, походу выдавая такие нелицеприятные характеристики некоторым весьма известным личностям, что Дима даже оглядывался нервно — вдруг кто из прохожих услышит. Смеялся вместе с ней, поддакивал, соглашался, а сам — дико страдал от нереальности происходящего. Нет, не от нереальности — вот же оно все, куда реальнее — а скорее, от скоротечности. Как клерк, весь год сутки напролет корпящий в пыльной конторе, грустит в последний день недельного отдыха в турецком оллинклюзиве. От того, что происходящее сейчас — не навсегда, от того, что это закончится — и очень скоро. Обыденность ситуации (ну что такого — идет парень со своей девушкой) только усугубляла. «Ну что за я человек», — думал Дима, машинально улыбаясь и кивая, — «ну почему нельзя так жить — каждый день? Идти по улице с любимой девушкой, с такой, что встречные мужики оборачиваются вслед (да, да, ты, длинный, нефиг грудь выпячивать — она тебя даже не видит), идти в ресторан и не думать о том, какой будет счет и насколько глубокую дыру он проделает в моем бюджете. Не раз в месяц по расписанию, и не когда премию дадут, а в любой день — просто так.»

— Вот, — сказала Юля, перебивая его самокопания, — «Рисорджименто».

Дима посмотрел на вывеску, сказал:

— Ага, и в самом деле, — потянул на себя ручку двери и отстранился, пропуская Юлю.

Кафе Диме понравилось. Небольшое, уютное, стилизованное в кантри-стиле с, видимо, итальянским акцентом. Похоже, было оно переделано из пары квартир первого этажа, потому что зала как такового тут не было, а было множество закутков, где стояли круглые деревянные столики. Несмотря на выходной, народу было мало.

— Вечером народу больше бывает, — сказал Юля, садясь на выдвинутый Димой стул, — иногда сесть некуда, а после восьми столики они не заказывают.

— Ай-яй-яй, — сказал Дима, садясь напротив.

Неслышной тенью подлетел официант. Юля, грустно вздохнув, заказала салат с тунцом и двойной «секс на пляже». Причем «секс на пляже» она произнесла таким голосом, что Дима даже покраснел и тут же порадовался полумраку зала. И посочувствовал бедолаге официанту. Сам он заказал медальоны из свинины, лазанью (получив в награду благодарную улыбку Юли) и пиво.

— Ну так и зачем ты меня сюда вытащил? — спросила Юля, когда официант, принеся напитки, сказал: «салат будет через пять-семь минут, горячее — через полчаса» и растворился в полумраке зала.

— Э… ща, — сказал Дима. Вытащил айфон. Леха, наверное, предупредил бы его, но — береженого бог бережет — и Дима на всякий случай вытащил из него аккумулятор. Потом достал свежеприобретенную «Нокию», выключил ее, а потом — вытащил аккумулятор и из нее. Сгреб все детали и запихал их в карман. Юля наблюдала за его манипуляциями с понимающей улыбкой.

— Паранойя — это не диагноз, а образ жизни, — сказала она, — что, тоже проняло? Зря дергаешься, телефоны ни при чем.

— Почему ты так думаешь? — удивился Дима. Удивился не столько заявлению, сколько уверенности, с которой Юля это сказала.

— Я проверяла, — она отодвинула носом трубочку и хлебнула коктейль прямо из фужера, — как я начала чувствовать, что меня пасут, так телефон в первую очередь проверила. У меня благодарных знакомых много… из органов в том числе. Нет у меня никакой прослушки в телефоне, так что я могла б свой дома и не забывать. По идее я обязана его все время включенным рядом с собой держать — не дай бог Верка позвонит — потом год мозг грызть будет.

— Я на всякий случай, — сказал Дима, — у меня-то точно есть, и именно в телефоне. Я тоже проверял.

Юля поставила фужер на стол и вопросительно посмотрела на Диму. Дима помотал головой:

— Сначала скажи. Ты медосмотр часто проходишь?

Юля пожала плечами, отвела взгляд.

— Раз в месяц.

— Часто, — напряженно прокомментировал Дима.

— Так, — Юля побарабанила пальцами по столу, — работа такая, должен понимать, не маленький. Раньше, когда я феей была, я вообще сама раз в неделю проходила, причем — за свой счет, конечно же. А как же? Здоровье — это самое главное.

— А когда последний раз проходила?

— Ты это к чему? — Юля нахмурилась, поизучала Диму вопросительным взглядом, но ответа не дождалась и пожала плечами:

— Да вот как раз поза… нет, третьего дня… а что?!

— Ну, значит, месяц у нас еще есть.

— Месяц?

— Ага. Нет у тебя дома никаких камер… то, есть, может и есть, но дело не в них. Они научились считывать воспоминания, — Юля закрыла ладошкой рот и вытаращила глаза, — и просматривают их. Все, что делал, что говорил, и даже — что думал. Томогораф, который на медосмотре — вовсе не томограф…

Юля не выдержала и расхохоталась.

— Как параноик со стажем, хочу тебе сказать, — она положила свою ладонь поверх Диминой, — вот это — уже диагноз. Даже я до такой шикарной мысли не додумалась.

Дима сердито стряхнул ее ладонь.

— Не веришь. Ну да, я бы тоже не поверил. Вот только Вирджил мне сам об этом сказал. И рассказал… про меня… такое, что… короче, никто не знал.

— Камеры, подслушка, — Юля пожала плечами, — поверь опыту старой проститутки — все без исключения фантастические рассказы имеют под собой самое что ни на есть прозаическое объяснение.

— Вовсе ты не старая, — возразил Лукшин. Юля хихикнула. Дима смутился.

— Я не то хотел сказать… в смысле… а, проехали. Ты же сама говорила, что у тебя нет камер, и мистика какая-то?

— Я говорила, что не нашла. И что в мистику не верю, — мягко сказала Юля, — знаешь, какие камеры бывают — с булавочную головку?

— Никакие камеры мысли не записывают!

— Хороший психолог… — Юля пожала плечами.

— Блин, Юля! Я их видел! Записи эти. Мне Вирджил показывал. Эти записи воспоминаний… расшифрованные, — какая-то важная мысль молнией мелькнула у Димы в голове, он даже замолчал пытаясь ее поймать и осмыслить, но не успел. Встряхнулся, продолжил, — Они почти как видео, но не видео. Там все такое… местами упрощенное, местами искаженное, но все-превсе. Все записывается — что увидел, что услышал. И все мысли и впечатления — тоже.

— Видел?

— Своими глазами. Эта машина… которая мысли читает — она… основа их идеологии. Они переворот готовят, Юля. И хотят, чтобы эта машина определяла, какие люди — хорошие, а какие — плохие. И чтобы вообще все люди через эту машину проходили, со временем. Чтобы все знали про всех абсолютно всё. И тогда, раз скрыть ничего невозможно, то и преступлений никаких не будет.

Юля молчала, глядя на Диму округлившимися глазами и было в ее взгляде что-такое, что он понял: на этот раз — поверила.

— В принципе, — пожал Дима плечами, — в самой идее что-то есть, это да. Возможно, в этом направлении и надо двигаться, вот только насчет реализации я опасаюсь. Уж больно по-русски это… чтобы, раз — и все в шоколаде. Так же не бывает.

— А зачем он тебе это сказал? — спокойно спросила Юля, — я вот два года работаю, и мне никто и не намекнул даже. Ты же — неделю не проработал, а уже…

Дима вздохнул.

— А им нужно, чтобы я в теме был. Они из меня «певца революции» готовят. Это не я придумал, это Вирджил так сказал, слово в слово. С чего-то решили, что из меня может Маяковский получиться, — Дима саркастически улыбнулся.

— Может-может, ты не сомневайся, — подбодрила его Юля и тут же, без паузы, громко заявила, — но ты понимаешь, что это просто феерический пи…ец!

В полупустом зале ее восклицание прозвучало особенно громко, сидевшие за столиком у окна две внушительные матроны прервали свой негромкий разговор и неодобрительно посмотрели в сторону их столика.

— Тихо-тихо, — сказал Дима, — а то нас без никаких устройств за километр…

— Ты понимаешь, — Юля ничем не показала, что услышала его предостережение, но говорить стала потише, — ты понимаешь, что будет, если они действительно придут к власти? А ведь они могут… но что им, мало, что ли? Мало того, что за семьдесят лет сделали тут страну безвольных нытиков, теперь хотят сделать страну психопатов?

— Почему психопатов? Идея-то в принципе, неплохая, если вдуматься.

Юля хмыкнула, скосила глаза и кивнула официанту, принесшему салат. Подождала, пока он отдалится.

— Почему? А потому. Знаешь, в кого вырастают мальчики, которым дрочить запрещают? Ловят их на этом, по пальцам бьют, руки на ночь к кровати привязывают… я б тебе порассказала… и представляешь — целая страна таких… бррр.

— Да никто ж не запрещает, — попробовал возразить Дима, — вовсе нет. Просто если то, что ты делаешь — не опасно для общества, так ничего в этом стыдного и нет. А если опасно — так пусть все знают. Нечего.

— Я смотрю, — усмехнулась Юля, — они тебя уже хорошо обработали.

— Я… нет, — Дима смутился, — просто… почему нет? Что такого страшного-то случится, если все всё узнают?

— Что страшного, в том, чтобы выпустить наружу все дерьмо? Да мы утонем на хер все! Захлебнемся. Ты хоть представляешь себе, сколько дерьма таится в каждом среднестатистическом человеке?

— Представляю, — Дима сокрушенно вздохнул, — я же и сам — среднестатистический человек.

Юля весело рассмеялась.

— Боже, какой же ты наивный, — тепло улыбаясь, сказала она, — да у тебя на лице написаны высшее образование, благополучное детство и интеллигентные родители. Ты думаешь, то, что ты бережно хранишь в самом темном уголке своей души — это — дерьмо? Да это розовый сад по сравнению с настоящим дерьмом, поверь мне.

— Ну ты же не знаешь… — насупился Дима и осекся под хищным Юлиным взглядом.

— Эх, — сказала она с сожалением, — так взяла бы и отымела тебя. Прямо тут на столе. Но потом другое кафе искать, а это и расположено хорошо и кухня недурная… придется держать себя в руках. А может как-нибудь… тихонько? А?

— Ой, — сказал Дима.

— Не пугайся, — Юля прищурилась и сунула Диме под нос вилку с насаженными кусочками чего-то растительного, — попробуй, вкусный салат. Не дергайся, я шучу. Почти. У нас же серьезный разговор, какие тут сиськи-письки? Не положено. Ни-ни.

— Ты все смеешься, — жалобно сказал Дима, — я вот решил уехать. Из Москвы и вообще. Сбежать. У меня испытательный срок заканчивается и скоро… скоро я уже уехать не смогу. Поехали со мной, а?

Юля грустно улыбнулась, задумчиво поковыряла салат.

— Ты мне нравишься, Дима. Я бы сбежала с тобой. Если бы могла. Если бы могла, я бы уже давно сбежала. Помнишь, я тебе про чутье рассказывала? Думаешь, легко жить и делать вид, что все нормально, когда в мозгах круглосуточно воет сирена? Но вот беда, — Юля отложила вилку, подняла взгляд, — не могу я уехать, Дима. Я тут — до конца.

— Но почему? — горестно спросил Лукшин, — почему? Хоть объясни мне, может вместе найдем какой-нибудь способ. Почему не можешь?

Юля отвела взгляд, без аппетита проглотила несколько кусочков салата.

— Знаешь один из простых законов житейского счастья? Никогда не задавай вопросов, на которые не хочешь услышать честный ответ.

— Мне не нужно такое счастье, — зло сказал Дима, — это из-за Барона, да?

Юля поперхнулась.

— При чем тут он?

— Я вас видел, — признался Дима, — я… когда ж это было… в четверг вроде. Ты его провожала… просто клиентов так не провожают.

— Дурак ты все-таки, — сообщила Юля, но развивать тему не стала, а принялась быстро доедать салат.

— Он у них один из главных, — сказал Дима, — если не самый главный. Он все контролирует… знаешь, сколько он уже людей убил? Своими руками, причем.

— Он может, — спокойно отозвалась Юля. Дима поник — не такой реакции он ожидал.

— Но если ты остаешься… — сказал он, — то через месяц, когда ты на медосмотр пойдешь…

— Не пойду я ни на какой медосмотр, — Юля тряхнула головой, — если бы я раньше знала. Гадость какая, как представлю, что всё, о чем я… аж блевать хочется. Стопудово эту вашу идею придумали мужики, причем такие, как ты — чистенькие и благополучные. Ни одна баба в здравом уме до такого не додумается. И кстати — всех женщин в этот томограф силком или обманом придется тащить, добровольно ни одна не пойдет, зуб даю.

— Почему?

— Потому что! Ты у проктолога был хоть раз?

— Нет, — Дима смутился, — а причем тут это?

— Притом… не понимаешь ты ни фига, и не поймешь.

Дима усмехнулся.

— Мама мне так часто отвечала в детстве. Когда я спрашивал «почему», она говорила «потому, что кончается на у».

Юля вздохнула. Сверкнула глазами.

— Ты вообще представляешь, каково это, когда в тебе кто-то копается? Ну о каком понимании может идти речь, а? Как ты можешь утверждать, что кого-то понимаешь, что понимаешь, что ему нужно, а что — не нужно, если живешь совершенно в другой жизни? В другой вселенной? Вечно эти восторженные идеалисты напридумывают всякого, а людям потом разгребать. Историю какой революции не возьми — всегда всё затевают образованные интеллигентики из благополучных семей. И чего им не хватает — деньги есть, шею гнуть не надо, живи себе, радуйся жизни, е…и прислугу да катайся по заграницам — нет, надо сделать всех счастливыми… ты б сначала хоть чуть-чуть узнал, что такое — счастье… Они же инопланетяне! Что им знать, про счастье и несчастье? Слышал анекдот про Санта-Клауса в африканской деревне? Прилетает такой, на оленях. Толстый, щекастый. Оглядывает пухнущих от голода детишек и говорит хитро: «а подарки получат только те из вас, кто хорошо ку-у-ушал в этом году». Да пошли они в жопу со своими подарками, Санта-Клаусы гребаные!

— Ты похожа на Жанну Д`Арк, — сказал Дима, откровенно любуясь.

— Можно подумать, ты с ней знаком, — пробурчала Юля и, похоже, слегка смутилась. «Вот те раз», — подумал Дима, — «ты и смущаться умеешь, что ли?»

— Не знаком, но представлял именно такой. Такой…

— Пламенной? — подсказала Юля и хитро ухмыльнулась.

— Да! — обрадовался Дима, потом понял, что попался, и в досаде стукнул кулаком по столу, — да нет, блин! Не в том смысле. Подколола, да?

— Тебя подкалывать даже неинтересно. Слишком легко ведешься… ты что-нибудь знаешь, когда они начать планируют? И как?

— Не особо, — Дима пожал плечами, — что я там — невелика сошка. Больно им нужно меня в свои планы посвящать. Но, похоже, скоро. Пару раз слышал случайно — что планы и сроки утверждены и уже всё спланировано. Примерно так. Так что, наверное, неделя-две. Может, месяц. Мне так кажется.

— Хреново, — сказала Юля, — времени мало, а ничего толком неизвестно. Ты когда удирать надумал?

— Прямо сейчас.

— Вот как? Ты концы уже обрубил? Может, останешься еще ненадолго, попробуешь узнать — кто, как, где? У меня есть знакомые и там тоже, — она ткнула пальцем вверх, — только если я просто приду и это все выложу, мне, боюсь, не поверят. Подробности нужны. Явки, пароли, адреса…

Дима поежился.

— Понимаешь, мне кажется… я специально не спрашивал, но похоже на то, что я буду в той группе, которую ежедневно просвечивают. И Штирлица из меня просто не получится. Можно же не говорить этим твоим… знакомым… всякие подробности. Просто — предупредить, что переворот готовится. А они уж начнут рыть — что-нибудь накопают. Кстати, — оживился Дима, — мне кажется, что ФСБ их уже пасет. Понимаешь, им нет никакого смысла мне телефон с подслушкой подсовывать. Ну ни малейшего. А второй телефон, который мне Вирджил дал на время — он вообще не мой, самого Вирджила, скорее всего. Так он тоже с прослушкой! Так что, может, и не будет ничего. Арестуют их всех и посадят. И будут по телику трубить, как предотвратили революцию.

— Угу, — задумчиво сказала Юля, кусая губы.

— Даже если и не так, то быстро такие вещи не делаются. Не может быть такого, что проснулся утром, а там — уже все по-новому. Вон, даже Вирджил сомневается, что все по плану пойдет, а уж на самом-то деле. Да и вообще, простых людей еще неизвестно когда коснется — машина-то у них одна.

— Что? — встрепенулась Юля, — одна машина? Почему?

Дима пожал плечами.

— Не знаю. Вирджил сказал мне, что они пытаются ее повторить, но пока не получилось…

— Дима, — серьезно сказала Юля, — её надо уничтожить.

Лукшин, как раз отхлебывавший пиво из высокого стакана, фыркнул, поперхнулся и закашлялся.

— Ты шутишь? Ты точно шутишь. Да если она у них действительно одна, то представляешь, как ее охраняют?

— Где она находится?

— Понятия не имею, — Дима пожал плечами, поколебался, но продолжил, — мне Вирджил вообще-то говорил, что завтра мы съездим на нее посмотреть, но…

— Так съезди.

Подошел официант и поставил на стол две благоухающие пряными ароматами тарелки. Дима кивком поблагодарил его и пододвинул тарелку с лазаньей Юле.

— Нет-нет, — она отодвинула тарелку, — это всё твое. Я только немного у тебя попробую… м-м-м, как вкусно…

Дима отхлебнул пива и принялся за медальоны.

— Так что, — жуя кусок лазаньи, спросила Юля, — ты их всех уже на…й послал ровным строем? Вслух и письменно?

— Нет, я еще вообще ничего им не сказал.

— Так узнай тогда. Мне больше ничего не надо, кроме как где эта хреновина находится. Узнаешь, потом — вали огородами. А?

— Ну, — Дима засомневался, — наверное, можно… а ты потом что с этим сделаешь?

— Придумаю что-нибудь, — многообещающим тоном сказала Юля, отковыривая еще кусок лазаньи, — ну не козлы, а?

Замолчала и задумалась, продолжая потихоньку ковырять стоящую перед Димой лазанью. Дима сначала хотел было подтолкнуть к ней тарелку, но потом передумал и занялся своим блюдом. «Значит, я еще не уезжаю. Ну ладно. Надо все обдумать — все шпионы попадаются на мелочах… ничего он не забыл? Допустим, они знают, что я заходил в какой-то дом, что-то там делал целый час, а что — никакой информации. Подозрительно? Еще бы. Хотя стоп, это же не они. А ФСБ. Или ЦРУ».

Дима вздохнул — «Еще одно неизвестное в и без того сложном уравнении. А Вирджил, по идее, ничего не знает — зачем ему? Он в любой момент может сунуть меня в томограф и узнать всё то, в чем я самому себе признаться боюсь. И он знает, что я это знаю… тоже любопытный момент, кстати»

— Может, ты хоть попробуешь? — жалобно спросила Юля, — вкусная лазанья, правда.

Дима недоуменно посмотрел на тарелку, на которой сиротливо лежал малюсенький, обгрызенный со всех сторон, кусочек, и торопливо принялся допивать пиво, пряча за стаканом улыбку.

— Я знаю, ты там смеешься, — обвиняюще сказала Юля, — смейся-смейся, я тебе это припомню.

— Нет-нет, ты что, — сказал Дима дергающимся голосом, взял вилкой кусочек, прожевал, проглотил.

— Ну как?

— Вкусно! Ваще, — убедительно сказал Дима, хотя толком ничего не распробовал.

— Я ж говорила. Жаль, не была никогда в Италии, не знаю — там вкуснее, или тут.

— Не была? — удивился Дима.

— Я нигде не была, даже в Египте… официант!

Пробегавший мимо официант сменил курс и подлетел к столику.

— Счет, — сказала Юля.

Официант кивнул и исчез.

— Уже всё? — огорчился Дима, — может еще что-нибудь… десерт, чай?

— Дома чай попьешь, — сказала Юля и подмигнула, — у меня. Это же будет подозрительно, если ты меня выгулял, а напоследок не жахнул. А, Штирлиц, как же так?

Дима почувствовал, что краснеет.

— Я, вообще, собирался предложить… — сказал он, — но не знал, как ты отнесешься. Тема-то серьезная… мало ли

— Действительно, — согласилась Юля, — такую тему подняли, серьезную, угу… опасную даже, а тут — на тебе. Но я нашла выход: мы будем трахаться серьезно и торжественно. С осознанием. Никаких шуточек. Не-не.

Дима засмеялся:

— Да ну тебя.

Достал бумажник, с кивком взял принесенный счет, заглянул в него, вынул две тысячные купюры. Встал, снял с вешалки Юлино пальто.

— Ты не многовато чаевых ему оставил? — тихонько поинтересовалась Юля.

— Эх, — сказал Дима, надевая свою куртку, — когда-то я еще в следующий раз пойду с девушкой в ресторан? Может, и вовсе никогда. Что ж не шикануть напоследок?

— Позер, — прокомментировала Юля и потянула его к двери.

Погода опять испортилась — шел снег вперемешку с дождем, холодный ветер бросал эту неприятную смесь то в лицо, то за шиворот. Дорогу до Юлиного дома они почти пробежали, только перед самыми воротами Юля остановилась и спросила:

— Что-нибудь еще сказать хочешь? Дома я на такие темы не разговариваю.

Дима хотел ответить, что теперь-то смысла в этом нет, но не стал.

— Да нет, пожалуй… всё главное я тебе сказал.

— Тогда бежим.

В квартире отобрала у Димы мокрое полупальто, повесила на ручку двери. Залезла холодными пальцами ему под свитер — Дима ойкнул и поежился.

— Замерзла, — сказала она и звонко чихнула, — ты тоже весь мокрый — снимай джинсы. Бежим греться!

— Куда? — поинтересовался буксируемый Дима.

— В ванную! Петрович, кыш — промокнешь!

Затащила Диму в комнату, ничуть не уступавшую площадью той, в которой Дима жил последние полтора года, крутанула какой-то вентиль рядом с громадной угловой ванной. Из потолка, точнее, из большого диска на потолке, поначалу принятого Димой за вентиляционную отдушину, полились потоки воды. Комната начала наполняться паром.

— Ой-ёй-ёй, — стуча зубами, Юля быстро разделась догола, раскидывая одежду как попало; залезла в ванну, встала под струи и, закрыв глаза, блаженно вытянулась.

— Ммммм, кайф какой, — открыла глаза, — лезь сюда. Одежду на пол кидай — пол теплый, высушит.

— Ага, — Дима с готовностью закивал головой, — щас я, быстро. Разделся, аккуратно сложив джинсы на полу в уголок. Рядом положил свитер и, поверх него, остальную одежду. Посмотрел на стоящую в потоках воды обнаженную Юлю, радостно улыбнулся и шагнул в ванну.

— Ого, — сказала Юля, не открывая глаз, когда Дима случайно (ну, почти случайно) наткнулся на нее самой выступающей частью своего тела, — не торопись, я еще не согрелась.

— Да я… да, — Дима подошел к ней вплотную, потом, повинуясь непонятному порыву, крепко обнял ее. Он ожидал, что она сейчас вырвется и еще как-нибудь язвительно прокомментирует, но Юля молча прильнула к нему и прижалась щекой к плечу. Дима улыбнулся и поднял голову навстречу теплым каплям.

— Всю жизнь бы так стоял, — сказал он тихонько минут через пять.

— Не то, чтобы я сильно против, — с нарочитым сожалением сказала Юля, — но, что трахаться не будем, нет?

Дима засмеялся.

— Так замерзла, так замерзла, — пожаловалась Юля, опускаясь на колени, — что выходить не хочется. Тебе когда-нибудь глубокий минет делали?

— Да, — многозначительно сказал Дима. Юля отклонилась в сторону, чтобы капли не летели в лицо и вопросительно посмотрела на Диму.

— Ты и делала, — признался он, — в прошлый раз.

Юля хмыкнула.

— Это разве минет? Так, два движения. Сейчас поймешь, как должно быть. Знаешь, сколько я с бананом тренировалась? До того, как феей стать, даже до того, как член первый раз вживую увидела.

— Зачем? — удивился Дима.

— Дура была, — безапелляционно заявила Юля, взяла головку в рот и медленным движением придвинула голову вплотную к Диминому паху; лизнула яички. Отстранилась, сглотнула.

— Но в жизни пригодилось, как видишь.

— Ых, — сказал Дима, прислоняясь спиной к стене и прерывисто выдыхая, — наверное, я в раю. Ч-чем заслужил — неп-понят… но.

Юля ничего не ответила — рот был занят.

Закончилось все достаточно быстро — намного быстрее, чем хотелось бы Диме.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала Юля, вставая и потягиваясь, — и согрелась, и десерт. Сейчас можно и чаю.

Дима почему-то чувствовал себя неловко.

— Я думал, мы еще, это… того… Что-то ты меня быстро…

Юля усмехнулась, подмигнула: — А как раз чтобы тебя на подольше хватило. По второму-то разу. Ты не боись, я своего не упущу.

Она вылезла из ванной, наскоро вытерлась, потом накрутила полотенце на голову и показала Диме на висящее неподалеку второе:

— Это — твое, — и, нарочито виляя бедрами, вышла из ванной.

— Эх, — сказал Дима, — шарман, однако.

Обтерся полотенцем высушил волосы, одел еще не высохшие, но — хотя бы теплые — джинсы, посмотрел в зеркало, пригладил пятерней волосы и пошел искать Юлю. И нашел — на кухне. Юля сидела за столом, одетая в белый пушистый халат, осторожно отхлебывая густой чай из исходящей паром стеклянной чашки.

— Я тебе налила, — Юля подула на чай, — садись. Извини, к чаю — только сушеные мандаринки.

Дима сел за стол, взял одну дольку, попробовал.

— Кислые!

— Угу.

— Хм, — Дима оглядел почти пустой стол, — фигуру бережешь?

Юля стрельнула в него сердитым взглядом, фыркнула, но ничего не сказала.

— Не, такую фигуру можно и поберечь, — сказал Дима примирительным тоном.

Юля снова фыркнула. Поставила чашку.

— Что б ты понимал, опять же. Ты вот сладкое любишь?

Дима пожал плечами:

— Ну, не то чтобы очень. Могу и обойтись.

— А я вот — люблю, между прочим. Щас бы профитрольку с заварным кремом, или вот пончик… свеженький, еще теплый… с сахарной пудрой… м-м-м… душу бы продала. Но нельзя. Есть у меня склонность к полноте — семейная. Папаша у меня на центнер тянет, да и маман недалеко от него отстала. А мне, с моей работой, полнеть, сам понимаешь, никак нельзя. Ну и не только в работе дело…

— Ну да, — сказал Дима, просто чтобы что-нибудь сказать. Юля бросила на него косой взгляд.

— Думаешь, чего это я, да? Я к тому, что знал бы ты, как я иногда ненавижу тех, кто спокойно трескает пирожные у меня на глазах! Прямо хочется иногда подойти и сказать, ты, корова тупая, посмотри какая ты толстая, хватит жрать! Ужас, да?

— Ну… — Дима слегка растерялся, — даже не знаю…

— Чего — не знаешь? Ужас, конечно. Какое мое дело — ну не следит человек за фигурой, может это его вообще не колышет, что мне — жалко, что ли? Так ведь нет — так, знаешь, скручивает от злости иногда… прям врезала бы. Я думаю — знаешь что? С сексом — то же самое.

— В смысле? — насторожился Дима.

— Ну вот смотри — практически во всем цивилизованном мире тема секса — запретная. Картинки и фильмы на эту тему — под запретом, ну, в той или иной степени. Удовольствие, получаемое от секса, считается каким-то неприличным; до восемнадцати, а где и — до двадцати одного — об этом и знать ничего не положено. Вон, в интим-магазины — до 18 лет вход воспрещен. Да после 18 там ничего интересного-то уже и не остается. И порнуху по первому каналу не крутят. Почему?

Дима пожал плечами.

— Чтобы дети не видели. А то насмотрятся, потом станут… извращенцами какими-нибудь. А так — где ты запрет нашла? Есть же каналы спутниковые… покупай приемник, и смотри сколько хочешь.

Юля внимательно посмотрела на Диму с презрительным прищуром.

— А самому подумать? Как люди друг друга мучают и убивают, это детям можно смотреть, да? А как друг другу удовольствие доставляют — нельзя?

— Нет. Как убивают — тоже нельзя.

— Это ты так думаешь. А общество так не думает. Вон — включи телевизор. Что ни новости — так всякие теракты и расчлененные трупы. Как кино — так убийства и унижения. Развороченные мозги крупным планом можно показывать, а минет — нельзя. Как в человека нож втыкают, можно показывать, а как х…й — нельзя. Почему?

Дима задумался.

— Ну, может, ты и права. Что удовольствие под большим запретом, чем страдания. Наверное это наследие еще совсем недавней, по историческим меркам, всеобщей религиозности. Во многих религиях же все телесные удовольствия — грех.

Юля мурлыкнула, улыбнулась и отхлебнула чай.

— А религия почему плотские удовольствия запрещает? Ну, с обжорством, например, все ясно — вредная привычка и нечего ее поощрять. Кстати, обществом чревоугодие особо не порицается. Ты можешь спокойно получать удовольствие от еды хоть один, хоть на людях, хоть с любимой, хоть с друзьями — без проблем. А с сексом — не так.

— Сдаюсь, — сказал Дима, — так почему же?

Юля победно улыбнулась.

— Да все просто! Я всё про то же понимание. Просто нужно самому прочувствовать что-то похожее и всё становится ясно. Дело в том, что люди не любят тех, кто получает удовольствие, которое они сами — по той или иной причине — получить не могут. Вот как я со сладким. А теперь — про секс. Пока молодой — все в порядке. Трахаешься, радуешься жизни, радуешься за своих друзей, когда у них все в порядке с этим делом. Сочувствуешь, когда не в порядке… а потом… ты чай-то пей. Остынет.

— Ага, — отхлебывая из чашки, — а что потом?

— А потом, — торжественно и мрачно сказала Юля, — наступает старость! И вот смотрит такой папаша на своего молодого сыночка. Как он то одну телочку выгуливает, то другую. То сразу двоих. И он же не может признаться, сказать, чувак, у меня уже пять лет как не стоит, так не травил бы душу, а? Не-ет. У людей так не принято — в своей ущербности признаваться. И он начинает его прессовать: это неприлично, это непристойно. Но совсем-то запретить — никак. Инстинкты, то-се, да и вымрем просто! Вот и начинают родители детишек ограничивать, чтобы они их не травили недоступными удовольствиями. Что можно только тихо, только под одеялом и под покровом ночи, и только — с одной и чтоб пострашнее была (как они говорят — красота не главное, главное, чтобы хозяйственная). А дети — они же родителям верят! Даже когда подрастут — меньше, но все равно — верят. Все равно что-то там откладывается в памяти. А лет через тридцать-сорок вспоминает он родительские слова и думает себе: «Бли-ин, папаша-то — прав был. А я дурак, не понимал. Сейчас-то понимаю — мерзость это». И давай своих детишек с двойным усердием прессовать. Вот так — пару тысяч поколений — и получите: «Он сказал — вагина! Хе-хе-хе-хе!». А всего-то — элементарная зависть, немного подкрепленная физиологией.

— Ну… — сказал Дима, — так а что ты тогда так взъелась на ту идею — что все всё знают? Вот смотри, если дети будут знать, что думают родители на самом деле, так и…

— Наивный ты. Ты думаешь, если не оставить людям возможности делать что-то плохое, так они этого делать и не будут?

— Ну… да!

— Я ж говорю — наивный. Да ничего подобного. Они исхитрятся, извернутся, обойдут все запреты и в результате это плохое станет еще хуже. Человека нельзя насильно сделать хорошим. Человек может стать лучше только в одном случае — если он сам решит так сделать. Вот чиновник минобразовский из сегодняшнего выпуска новостей. Думает себе про молодежь — ишь, веселятся, гуляют, что бы придумать такое, чтобы им жизнь мёдом не казалась? Но вслух он так не говорит, вслух он говорит что-то вроде: беспокоит меня распущенность, даже, не побоюсь этого слова, распутность нынешней молодежи, и потому предлагаю ввести комендантский час с одиннадцати вечера для лиц моложе шестнадцати лет. А слушатели его — такие же старые пердуны — встают и аплодируют. И опаньки. Ну сделай ты так, что его мысли будут всем видны, думаешь, он сразу перестанет завидовать молодым? Да ни фига! Просто он чувства свои глубже загонит. Раньше не говорил, теперь будет не думать. Будет истово верить, что действительно радеет за воспитанность и благочинность подростков, а в настоящих своих чувствах даже себе признаваться побоится — узнают же! И знаешь, что самое печальное?

— Что?

— Да то, что во втором случае гнобить подростков он будет куда сильнее и изощреннее. Чем глубже человек в себе что-то пытается спрятать, тем более уродливо оно потом вылезает. Это психология, чувак! Никуда от этого не денешься. А то, что твой Вирджил со товарищи придумали, это знаешь, на что похоже? Как будто они вдруг поняли: бли-ин, люди-то — срут. И заявили: срать — неэстетично, неэкологично и вообще — воняет. Давайте наденем на всех герметичные неснимаемые трусы! Ура, товарищи! Вперед, в чистое и пахнущее ромашками будущее! Бля… кретины.

— Я думаю, — рассудительно сказал Дима, — что, наверное, они и с психологами советовались. Я же просто всей теории не знаю, мне этих тонкостей пока не объясняли…

— Да нет, скорее всего, никаких тонкостей. Эти пламенные революционеры, мать их, всегда уверены, что лучше всех знают, как оно всё должно быть. Понимаешь, они считают, что все вокруг — либо такие же, как они сами, либо такие, как они себе представляют. Ты же вот тоже считаешь, что понимаешь женщин. Хотя ни разу у проктолога не был. Да пошел ты на х…й!

— И что, — сказал Дима, пытаясь не обижаться, — если я схожу… к проктологу, я стану понимать женщин?

Юля усмехнулась.

— Не-а. Станешь чуть больше понимать. Чуть-чуть. На одну тысячную. И — если умный, то осознаешь, что ни хрена ты не понимаешь, и осознаешь, насколько глубоко твое непонимание. А если дурак — то влезешь на трибуну и начнешь орать, что сейчас-то ты понимаешь женщин даже больше, чем они сами себя. И пусть они теперь по этому поводу на тебя молятся, а ты поведешь их курсом ко всеобщему их благоденствию. Вот все эти вожди революций мне такого мужика, сходившего к проктологу, и напоминают. Как он выбегает, держась за ягодицы, и думает: ох, бля, вот же им непросто приходится — так я ж теперь их понимаю — так я ж теперь их всех спасу! Немедленно! Всех гинекологов — на виселицу, а всем мужикам — отстричь х…и! (Кроме самых революционных, разумеется) Тут, конечно, все нормальные мужики начинают его бить, но он не сдаётся — он же за правое дело борется! Ура освобождаемым женщинам! И, в конце концов, он побеждает. Потому что все затраханные жизнью, бытом и мужьями женщины — а их немало, на самом деле — за него. Все мужья этих женщин если и не за него, то, как минимум, не против. Из оставшихся половина начинает сомневаться: а может, и на самом деле — отстричь, и дело с концом — что такого-то — зато, говорят, женщинам счастье будет. Оставшихся просто забивают. И все — кранты. Теперь осеменять женщин могут только специально отобранные и утвержденные революционным советом самцы, а всем остальным х…и отрезают еще в начальной школе. И всё из-за одного придурка, сходившего к проктологу.

Юля хмыкнула, допила чай.

— Нет уж. В жопу! По мне так вороватый царек намного лучше восторженного революционера. Первый меня — в худшем случае ограбит, а второй — в любом случае изнасилует. Не так, так эдак. Да так, что я потом ему еще и должна останусь.

— Это, — недовольно сказал Дима, — ты какой-то дурацкий пример придумала.

— А по-моему, — Юля сняла с головы полотенце и, помотав головой, разметала влажные волосы по плечам, — очень жизненный. Разве не по такому сценарию в семнадцатом году все заварилось? И вообще, пора завязывать с теорией. Кто хитростью и обманом скормил мне здоровенную лазанью?

— Чего? — возмутился Дима.

— Скормил-скормил, не спорь. И теперь, как порядочный человек, просто обязан помочь мне сжечь эти калории. Допивай уже свой чай и пошли в кроватку. До девяти, — она посмотрела на часы, — мы должны успеть минимум два раза.

Дима изобразил на лице притворный ужас.

— А что после девяти?

— А после девяти, я, как и положено отпетой стерве, выставлю тебя на улицу, — она улыбнулась, — у меня планы на вечер. Хотя шучу, конечно — можешь здесь остаться и даже заночевать. Но — один.

— Ты же говорила, что ты свободна сегодня?

— Я же девушка. Имею право передумать.

— Мне почему-то кажется, — Дима нахмурился, — ты собираешься какую-то глупость сделать.

Против ожидания, Юля не стала возражать. Задумалась, вздохнула. Сказала почти жалобно:

— Ну я же девушка? Значит, имею право совершать глупости.

— Что ты хоть задумала-то?

— Не скажу, — Юля улыбнулась, встала и, заложив руки за спину, хитро поглядела на Диму. Полы халата разошлись, обнажив полоску кожи. Дима быстро допил чай.

— Хи-хи, — Юля развернулась и умчалась куда-то вглубь квартиры.

— Кхм, — Дима встал, пошел следом, но зацепился взглядом за собственное отражение в зеркальном шкафчике. Пригладил волосы, попытался придать лицу более серьезное выражение — не получилось.

— Вы похожи на кота перед случкой, — сказал он укоризненно.

Отражение нахально улыбнулось.

Глава 9

Противно запиликал будильник.

Дима разлепил глаза, поморщился, нащупал телефон. На хаотичное нажатие кнопок телефон никак не отреагировал, продолжая надрываться пронзительным писком. Дима всмотрелся в экран.

— А! — ткнул нужную кнопку, выключив звук. Но телефон не убрал — на экране светился текст «1 SMS сообщение». Дима ткнул «Ok».

Как-то сумбурно вчера получилось. Я про твой вопрос. Прости, я соврала. Я испугалась. Что все окажется ошибкой. Вся моя жизнь, все мои планы. Сейчас ничего уже не изменить, поэтому пусть лучше все остается, как есть. Но ты мне небезразличен. Прости, я и сейчас больше не скажу, хотя следовало бы. Ну вот, написала, легче стало. Береги себя, ладно?

Дима перечитал текст два раза, улыбнулся. Вздохнул облегченно. Посмотрел на время — 02:30. Он уже спал в это время. Жаль. Можно было бы позвонить, и… хотя, можно и сейчас. Дима ткнул зеленую кнопочку и поднес телефон к уху. Пошел звук вызова, тут же сменившийся безэмоциональным женским голосом: «телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Дима нахмурился, нажал «отбой». Спит, наверное, вот и выключила.

Дима не спеша умылся, оделся, задумчиво поизучал внутренности холодильника, словно за прошедшие сутки там могла самозародиться какая-то еда. Попил пустой чай без молока, посмотрел время на телефоне и нехотя полез в телефонную книгу.

Звонить Вирджилу не хотелось. Хотелось послать его к чертовой матери и забыть обо всем. Кроме Юли, разумеется.

— Ну что за жизнь? — спросил он вслух, обращаясь к серому небу за окном, — вместо того, чтобы… эх.

Махнул рукой и нажал кнопку вызова.

— Ты дома? — спросил Вирджил без приветствия.

— Да.

— Выходи к Боровскому шоссе, я тебя подберу.

— Когда?

— Сейчас, — и Вирджил положил трубку.

Дима показал трубке оттопыренный средний палец и пошел одеваться. Покосился на стоящую у выхода сумку. Подмывало взять ее собой, чтобы потом не таскаться за нею. Но Вирджил — не дурак и вид дорожной сумки может вызвать у него подозрения. Поэтому Дима вздохнул, оставил сумку лежать на полу и вышел в подъезд.

Вышел на улицу, поежился от холода и неспешным шагом пошел по направлению к Боровскому шоссе. В цокольном этаже десятиэтажки, на месте бывших хозтоваров недавно открылся «М-Видео» и свежеотмытые витрины сияли экранами телевизоров. Проходя, Дима скосил взгляд. Часть телевизоров показывала рекламный ролик «М-Видео», часть — какой-то клип, на части экранов шел выпуск новостей. Дима зевнул и отвел взгляд, но мельком замеченный кадр заставил его снова посмотреть на витрину. Посмотреть, замереть и прильнуть к холодному стеклу. На заинтересовавшем его экране пара ДПС-ников хмуро возились рядом с останками развороченного автомобиля. Ничего слышно, разумеется, не было, но по низу экрана бежала строчка: «…в сознание во время транспортировки в больницу. Водитель второго автомобиля с места ДТП скрылся и в настоящее время разыскивается.»

— Ближе покажите! — В отчаянии выкрикнул Дима, хлопнув ладонями по стеклу. Телевизоры его выкрик, разумеется, проигнорировали. Сюжет сменился, теперь там показывали мужика, хмуро сидящего в каком-то кабинете, а субтитры гласили: «Пойманы с поличным мошенники, продававшие фальшивое…». Дима заметил краем глаза какое-то движение, повернул голову и увидел за стеклом витрины мужчину в униформе охранника. Тот недобро посмотрел на Диму и вопросительно кивнул. Дима пожал плечами и быстро пошел в сторону. «Мало ли спортивных машин в Москве?», — думал он, отмахиваясь от накатывающего ощущения беды, — «ну, похожа. Так они все похожи. А что красная — ну и что? Почти все спортивные машины — красные. Че дергаться-то?». Но успокоиться не получалось. Дима вздохнул, остановился и достал мобильный. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Дима заволновался. «А вчера она говорила, что телефон у нее все время включен должен быть. И ехать куда-то собиралась… ночью». Позвонил еще раз — тщетно. Надо в интернет зайти, вот только монитор он вчера отнес Лехе, а без монитора… в конце улицы вроде интернет-кафе было… Вирджил… Вирджил может уехать… а и черт с ним, разве это сейчас важно?

«Еще как важно», — спокойно сказал внутренний голос и Дима замер. Потом зло всхлипнул и бегом припустил в сторону дома. Залетел в квартиру, не разуваясь и пятная пол грязными отпечатками, прошел к шкафу, вытащил черный пакет и вывалил его содержимое на пол. Быстро вкрутил все взрыватели и распихал гранаты по карманам. Пиджак сразу потяжелел, но Дима покрутился возле зеркала и не нашел, к чему придраться — все-таки у зимней одежды есть свои преимущества. Посмотрел на свое злое лицо в зеркале, мрачно усмехнулся и сказал негромко:

— Еще посмотрим.

И выбежал на улицу.

Машина Вирджила уже стояла рядом с перекрестком, причем — на этой стороне. То ли Вирджил уже успел развернуться, то ли сам ехал откуда-то из Подмосковья. Дима открыл дверь и молча залез в пассажирское сиденье. Вирджил смерил его недовольным взглядом, хмыкнул, но ничего не сказал. Включил поворотник, плавно выехал на шоссе.

— Вот, — сказал Дима, вынув из кармана айфон и протягивая его Вирджилу, — я купил себе другой.

При этом он искоса, но очень внимательно следил за лицом Вирджила. Но тот спокойно взял телефон и молча положил его в отделение для перчаток. То ли ему было пофиг, что Дима избавился от подслушивающего устройства, то ли он и в самом деле не знал. Видимо, все-таки второе. «Может, сказать?», — подумал Дима с усмешкой, — «вот бы он офигел…». Лукшин отлично понимал, что делать этого не стоит, но так хотелось посмотреть на реакцию.

Вирджил повернул на МКАДе направо. Доехал до пересечения с Киевским шоссе и снова повернул направо.

— Куда мы едем? — спросил Дима.

— Тут недалеко, — неопределенно отозвался Вирджил и замолчал. Дима подождал продолжения, не дождался, хмыкнул и откинулся на спинку сиденья.

Впрочем, ехали и в самом деле недолго. Через пару километров Вирджил заехал вправо, по развязке пересек Киевское и съехал на обычную двхуполосную дорогу. Справа сначала тянулись какие-то склады, потихоньку сменившиеся коттеджами средней паршивости вперемешку со старыми малоэтажными домами. Проехали поселок, впереди появился какой-то лес, но перед первыми деревьями Вирджил свернул с дороги, проехал вдоль глухого двухметрового забора и остановился перед высокими воротами. Требовательно погудел.

Ворота медленно открылись. Вирджил заехал внутрь, притормозил и продемонстрировал неспешно подошедшему охраннику какую-то корочку — то ли удостоверение, то ли пропуск. Охранник внимательно изучил предъявленное, бросил хмурый взгляд на Лукшина, осмотрел через стекла заднее сиденье и багажник. Потом махнул рукой — проезжайте.

Вирджил медленно проехал мимо длинного двухэтажного здания с облезлой краской стен и мутными окнами, свернул за него и остановился перед еще более невзрачно выглядящим одноэтажным зданием. Вышел, поманил пальцем недоумевающего Диму. Лукшин привык, что всё, связанное с новым местом его работы, выглядит как картинка из глянцевого журнала об архитектуре и дизайне. А тут — какая-то провинциальная советская столовка, ни дать ни взять. Но — делать нечего, Дима вышел из машины и пошел вслед за Вирджилом ко входу.

Внутри ситуация чуточку улучшилась. Дизайном там и не пахло, даже промышленным, но, по крайней мере, все было чисто, аккуратно, свежеокрашено и не так запущено, как снаружи. Стойка, за которой сидела симпатичная девушка в темно-синей униформе охранника, была, хоть и из дешевого ДСП, но без сколов и царапин. Вирджила тут, похоже, знали. Девушка, увидев его, вскочила и заулыбалась.:

— Здравствуйте, Вирджил Сидорович.

— Добрый день, — Вирджил благосклонно кивнул, — сделайте мне и молодому человеку пропуск в центральный-бета.

— С удовольствием, — охранница повозилась с чем-то за стойкой, потом протянула Вирджилу две запаянные в целлофан карточки.

— Спасибо, — кивнул Вирджил и протянул один пропуск Диме со словами:

— Сунь в карман куда-нибудь.

Лукшин быстро оглядел карточку. Она была салатного цвета, в углу на ней была маленькая надпись «IDC» и номер — 79105. Оборотная сторона карточки вообще была чистой. Дима пожал плечами и сунул карточку в карман и поспешил за идущим вглубь здания Вирджилом. Чем дальше, тем больше казалось, что он совершил ошибку. Ну наверняка возле этой машины хотя бы примитивная рамка металлоискателя стоит. Даже если не так, то уж вешалка — точно есть. Вон же — никто из ходит в верхней одежде. А если снять куртку, то одного взгляда на Димин пиджак хватит, чтобы даже у самого беспечного человека вызвать кучу вопросов. Все-таки сглупил он, точно. Может, в туалет попроситься?

Вирджил, тем временем, дошел до лифта и нажал кнопку вызова. Двери распахнулись, Вирджил зашел внутрь, мгновение поколебавшись, за ним шагнул и Дима. «Здание же одноэтажное», — подумал он и догадка пришла к нему одновременно с тем, как он увидел панель лифта и как Вирджил нажал кнопку «-3». «Ну конечно! Подвал…». Ехали долго — с минуту. То ли лифт шел медленно, то ли подвал был глубок.

На выходе из лифта обнаружился небольшой тамбур с тремя выходящими в него дверями. Практически сразу, как они вышли, от одной из дверей прозвучал негромкий мелодичный звук и горевший у косяка красный светодиод сменил свой цвет на зеленый. Вирджил открыл дверь, и бросив за плечо, — «Заходи», шагнул внутрь. «Пропуска, видимо, магнитные», — подумал Дима, осторожно проходя в проем. Ничего не завизжало и не замигало, но Дима чувствовал себя уже совсем на иголках и понял, что дальше тянуть не стоит. Тем более, что в комнате, в которую они зашли, кроме нескольких шкафов и столов с компьютерами наличествовали две вешалки.

— Э-э, — сказал Дима, — Вирджил Сидорович…

— Не раздевайся, — сказал Вирджил, берясь за ручку двери в противоположном конце комнаты, — в боксе холодно.

И исчез за дверью. Дима, поневоле заинтересовавшись, пересек комнату, потянул на себя туго подпружиненную дверь, шагнул в полумрак следующей комнаты и замер. Два стола с компьютерами, работающий на полную мощность кондиционер и внушительного вида систему рубильников на стене он заметил позже. Всю противоположную стену маленькой комнаты занимал подсвеченный изнутри аквариум и Дима стоял, не в силах оторвать взгляд от его содержимого. Там, за толстенным стеклом, плавал, удерживаемый тысячами, а может, и сотнями тысяч тончайших проводков, человеческий мозг. Проводники расходились от мозга во все стороны и были настолько тонки, что на большей части длины были не видны и угадывались только по тонким бликам, вспыхивающим в толще воды при малейшем движении Диминого взгляда. Но возле самого мозга концентрация проводников становилась настолько высокой, что мозг выглядел окутанным золотистым сиянием.

— Ого, — потрясенно сказал Дима, — это и есть — Машина?

— Да, — Вирджил был явно доволен произведенным эффектом, — Машина Бланка. Видишь ли, процессы, происходящие в человеческом мозгу, до сих пор остаются тайной за семью печатями. Разобраться в них, в принципах хранения информации, в логике, в алфавите… не то, чтобы невозможно, но никто пока даже не знает, с какого бока к этому подобраться. Мы же пошли другим путем — говоря популярно и очень упрощенно, мы считываем запись с одного мозга, совершенно не понимая ее состав и структуру, записываем ее в другой, а уже этот, другой, — Вирджил ткнул пальцем в стекло, — ее расшифровывает и выдает нам в виде вполне понятных образов.

— Так он что — живой?! — с ужасом спросил Дима.

— Нет, ты что, — Вирджил хохотнул, — что ты подумал — что там разумный человек плавает? Нет, конечно. Используется только механизм. Если все до безобразия упростить, то выглядит это так — на сотню нейронов поступает электрический импульс, с пары сотен других нейронов импульс считывается. Вот и всё. Алгоритм преобразования непонятен совершенно, матричная модель преобразования — по имеющимся примерам — описывается многомерной матрицей мерностью в несколько сотен и порядком около полумиллиона. Пока не существует компьютеров, в которые можно было бы хотя бы просто загрузить эту матрицу, не то, что как-то ее анализировать.

— Ого, — повторил Дима, не отрывая взгляда от аквариума и подмечая некоторые детали: по задним и боковым стенкам струилась мелкая сетка трубочек — видимо, для регулировки температуры, снизу к мозгу тянулось несколько гофрированных шлангов и проводов с разноцветной изоляцией, — а почему он — один?

— Алоиз Скочинский, — со вздохом сказал Вирджил, — автор Машины, был странным человеком. Скрытным, немного сумасшедшим. Он предложил концепцию машины еще в семьдесят шестом, но был попросту осмеян своими коллегами и решил воплотить идею в жизнь самостоятельно. Всю жизнь проработав гистопатологом в институте морфологии, он не испытывал недостатка в, скажем так, человеческом материале и все работы производил в одиночку. Был он патологически осторожен, — Вирджил вздохнул, — фактически просто болен. И никто о его увлечении не знал до тех пор, пока у Скочинского не появился рабочий экземпляр. Даже самому больному человеку приятно признание и он показал Машину кому-то из своих бывших оппонентов. Ну и, тайное начало становиться явным. К счастью, мы успели первыми и Машина досталась нам.

— А почему вы тогда не сделали их… а, я понял. Его убили, да?

— Нет, — Вирджил поморщился, — он прожил еще два года и, разумеется, все эти два года мы не оставляли попыток повторить Машину, как не оставляем и сейчас. Но Скочинский… не то, чтобы сломался… просто целью его жизни было — сделать эту Машину. И, когда он ее сделал — жизнь для него утратила смысл. Ему не было интересно повторять Машину, и, хотя его поставили во главе немалого отдела, фактически — небольшого института, он от руководства самоустранился и помощь его была минимальна. Я помню его — очень неприятный в общении, самолюбивый, упертый… язвительный… проще говоря — мерзкий старикашка. Неудивительно, что общаться с ним никто не любил, в последние годы он был просто невыносим.

Вирджил пожал плечами:

— Но у нас есть его записи, есть рабочая модель, мы со всем этим работаем, и… я думаю, успех не за горами. Жаль, конечно, что мы не узнали о Скочинском раньше. По слухам, он когда-то был вполне вменяемым и общительным человеком. Если бы он получил признание раньше, то вполне мог бы стать ученым мирового уровня и сделать множество других открытий. Одно только сочетание этого физраствора и электромагнитного поля, поддерживающее функционирование мозга, уже сделало бы его всемирно известным, а он, сделав это открытие, так и оставался безвестным кандидатом наук — он даже докторскую не писал. Ну, а теперь давай я тебе покажу то, зачем мы сюда пришли.

— Я думал, — Дима кивнул в сторону аквариума, — мы пришли за этим.

— За этим тоже, но это не главное. Видишь ли, при работе с записью воспоминаний, как с базой данных, пересылаются огромные объемы информации. Поэтому мы здесь. Вообще, нами запланирована прокладка терабитового канала в центральный офис, но дело это небыстрое. Но даже такой, самый быстрый на сегодняшний день канал, не обеспечит такого быстродействия, какое можно получить непосредственно на терминале главного компьютера Машины, — Вирджил сел за один из компьютеров, пошевелил мышкой. Экран засветился и на нем появилась уже знакомая Диме картинка чьей-то записи, изображавшая комнату с сидящими на рядах кресел людьми — то ли небольшой зрительный зал, то ли аудиторию. Некоторые из людей были обрисованы весьма схематично, некоторые — более подробно.

— Вот, — сказал Вирджил, щелкая мышью на изображении одного из людей, — мозг — удивительная база данных. В нем все плотно взаимосвязано, и, зацепившись за один конец ниточки, можно легко размотать весь клубок.

На экране вывалилось большое многоуровневое меню, Вирджил ткнул в какой-то пункт, в результате появилось заполненное текстом окно.

— Фактически, досье, — удовлетворенно сказал Вирджил, — мы эту информацию так и называем. Здесь — вся информация, которую оператор помнит о выбранном объекте, отсортированная по важности ее для оператора. И, зацепившись за любой пункт, можно посмотреть подробности. Скажем, обстоятельства знакомства, — картинка сменилась. Теперь на экране был вид зимней улицы какого-то города, и по центру его стоял и улыбался какой-то человек.

— Можно проиграть, — Вирджил пошевелил мышкой, — отдаленные воспоминания не так хорошо проигрываются, многие детали могут исказиться или даже совсем забыться, но…

— А, — Дима сглотнул, — эта картинка, ну, то, что на экране — она где формируется? В компьютере?

— В том-то и дело, что нет! Скочинскому удалось сделать так, что подключенный к машине мозг сам преобразовывает визуальные образы в понятное для обычного компьютера изображение. Это, кстати, одна из проблем, с решением которой у нас пока подвижек практически нет. Все-таки Скочинский был гением.

— Ага, — согласился Дима, лихорадочно размышляя. Картинка формируется в этом мозгу — в аквариуме? А зачем же тогда… Негромкая мелодия прервала его размышления и заставила вздрогнуть и напрячься. Но это был всего лишь телефон, — Вирджил выудил его из кармана, поднес к уху. Мужской голос сказал что-то неразборчивое и Вирджил вскочил, чуть не опрокинув стул, на котором сидел.

— Да ты что!? Когда!?

Голос буркнул что-то неразборчивое.

— Подожди, оставайся там! Я сейчас, — отнес телефон от уха, посмотрел на Диму.

— Посиди тут пока, — бросил взгляд на аквариум, на светящийся экран, — можешь пока посмотреть, поиграться. Я вернусь минут через десять, — и выскочил за дверь.

Дима пару секунд постоял у стола, потом сел на стул и уставился в экран. «Ну вот», — подумал он, — «как все просто». Вот она — чёртова Машина, без которой у них ничего не получится. А в карманах у него — шесть гранат. Поставить на десять минут и что — просто выйти на улицу? А почему нет? Пропуск-то у него свой. А потом начнётся заваруха, можно будет тихонько — через забор и в лес.

Дима осторожно оглядел потолок и стены в поисках камеры наблюдения. Ничего не увидел, и это его успокоило, хотя он и понимал — что зря. «Знаешь, какие камеры бывают — с булавочную головку», — сказал у него в голове Юлин голос. Но Дима от голоса отмахнулся и присмотрелся к аквариуму, точнее — к его краю. Очень толстое стекло. Сантиметров пять. Наверняка еще и бронированное — не факт, что даже гранаты… а там что? Под аквариумом в стене темнела ниша, ранее Димой незамеченная. Он зашел за стол, нагнулся. Там, в нише, что-то помаргивало светодиодами, тянулись какие-то трубки, провода. Что-то тихонько булькало и гудело, а еще, в верхней стенке этой ниши было маленькое стеклянное окошко, через которое было немного видно внутренность аквариума. И стекло в этом окошке было явно не такое толстое. Если сложить все гранаты в эту нишу… ну как все удобно складывается, прямо фантастика. Дима расстегнул куртку.

«Любая фантастика имеет под собой самое, что ни на есть, прозаическое объяснение», — сказала Юля. Дима услышал это настолько явственно, что даже вздрогнул и обернулся. Разумеется, никого в комнате не было. «Ну вот», — сказал он себе, — «первые признаки… шиза косит наши ряды, товарищи». Но задумался. Что там еще говорила Юля… а вот. Про двойное дно, которое больше, чем двойное. А ну-ка… Дима достал телефон, присел у стены, и, пользуясь сотовым, как фонариком, осветил стенки ниши. Хмыкнул, выпрямился. Тяжело вздохнул и сел в кресло. Всего-то.

Дима не раз слышал выражение «ключевая мысль», но только теперь понял до конца, что это такое. Всего-то надо взглянуть на ситуацию с другой стороны и всё непонятное мигом становится настолько понятным и недвусмысленным, что впору схватиться за голову и начать выдергивать себе волосы. Взять хотя бы эту чёртову лекцию в МГУ — ведь и Андрей ему признался, и Леха сказал, что звук пишется на кафедре. А он не понял. И зачем им прослушка — тоже не понял. И… холдинг «Русь»! Ну конечно! Как всё просто!

Да, класть гранаты смысла нет. Они, скорее всего, вообще ненастоящие. Но они зря думают… жаль, что тут подвал и телефон, скорее всего, не ловит. Всё можно было бы сделать и без гранат… кстати, Вирджил же разговаривал по сотовому! Дима быстро посмотрел на экран и удовлетворенно улыбнулся. «Видимо соту тут поставили». Достал Лехины распечатки. Выбрал на телефоне «Новое сообщение». Хорошо, если эта Нокия рассылки умеет делать. Если понадобится одну СМС десять раз набирать, он может просто не успеть. Где тут эти телефоны…

Дверь открылась минут через пять после того, как Дима убрал телефон и просто сидел, бездумно глядя в экран. Лукшин обернулся, посмотрел на Вирджила.

— Пошли, — деловито сказал тот. Дима кивнул и неловко выбрался из-за стола. Лифт почему-то был не на этом этаже, и, при нажатии кнопки, двери не открылись, только негромко загудели механизмы. Вирджил достал из кармана плотный черный пакет, развернул его.

— Гранаты сюда складывай, — сказал он спокойно.

Дима, хотя уже все понял, всё равно дернулся. Потом понял, так даже лучше и изобразил на лице нешуточный испуг — Вирджил-то не должен знать, что он обо всем догадался… А интересно, знает ли сам Вирджил?

— Откуда… откуда вы знаете? — изображая панику, выдохнул Дима. «Не переиграть бы… актер-то из меня — так себе».

Вирджил усмехнулся:

— Не дергайся, все в порядке. Это был тест и ты его сдал. Еще чище ты б его сдал, если б оставил их дома, но так — в некотором смысле даже лучше.

— Ага, — сказал Дима, — значит, тест. Полез в карман, нащупал рубчатую поверхность первой гранаты, — так они, получается, ненастоящие?

— Нет, — Вирджил невозмутимо распахнул пакет, и посмотрел, как Дима складывает в него ребристые шарики, — вполне настоящие. Вдруг бы ты проверить захотел? Кстати, психологи утверждали, что ты, скорее всего, попытаешься проверить.

Приехал лифт. Вирджил втолкнул в него Диму, шагнул следом. Дима обернулся, снисходительно посмотрел на Вирджила.

— А что я их, скорее всего, просто выкину, они не утверждали?

— Нет. Ты же не выкинул. И поверь мне, это не случайно.

— Тогда что? А! Машина ненастоящая?

— Правильно. Это один из нерабочих экземпляров. Настоящая тоже в этом здании, но там с охраной, — Вирджил ухмыльнулся, — всё по другому. Да и эта — защищена на самом деле намного лучше, чем кажется. Если бы ты взорвал там гранаты, пришлось бы только оргтехнику менять.

«И стенки штукатурить», — ехидно заметил Дима про себя, — «хреново, кстати, отштукатурили-то». А вслух спросил:

— Мне вообще непонятно — зачем такой риск? Вы ж могли и проще мою лояльность проверить — сунуть меня в эту Машину и все — я весь как на ладони. А ну как бы я вас вместе с собой взорвал в этой комнате?

— Психологи утверждали, что ты на это не пойдешь. Хотя, — Вирджил подмигнул Диме, — признаюсь, страшновато было. А что до риска… понимаешь, если бы ты знал, что лояльность твою мы будем проверять Машиной, это бы в корне повлияло на твои действия. И твоя лояльность могла оказаться ложной. Поэтому ты должен был верить, что просветка тебе пока не грозит и действовать только в соответствии своим убеждениям.

«А Юля-то права была», — подумал Дима, — «а я-то… дурак».

Открылась дверь лифта, Дима вышел наружу и только тут понял, что вышел не на том этаже. Глянул на стену — там, рядом с дверью, значилось «-1». Дима посмотрел на стоящих у лифта двоих мужчин, пробормотал, — «Извините», — и попытался шагнуть обратно в лифт, но Вирджил не дал.

— Мы — сюда, — сказал он, подталкивая его в спину, — Дима, представляю тебе твое новое начальство. Это — Оканапетян, Юрий Арменович, твой непосредственный начальник. Теперь ты будешь подчиняться ему. А это, — Вирджил указал ладонью на худощавого высокого мужчину, — твой куратор. Шестой координатор Вадим Андреев, прошу любить и жаловать.

— Драсте, — Дима кивнул.

— На этом, — Вирджил улыбнулся, — моя работа с тобой заканчивается, с чем я вас всех и поздравляю.

Вадим Андреев прокашлялся, пристально посмотрел Диме в глаза и спросил:

— Ты уверен?

— Абсолютно, — даже с некоторым весельем ответил Дима.

— Ясно, — Вадим отстранил Вирджила в сторону, шагнул к лифту и нажал кнопку вызова. Двери распахнулись.

— Извините, — сказал он, обращаясь, видимо к Вирджилу, после чего двери закрылись и лифт уехал. Вирджил выглядел слегка растерянным.

— Я не… — начал он, но тут с дальнего конца зала вдруг послышался нарастающий шум. Все трое обернулись туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как дверь в конце зала распахивается и оттуда выбегают люди в черных масках, темно-серой форме и с автоматами в руках.

— Руки! Руки над головой держать! Не шевелиться!

Дима замер, осторожно скосил взгляд на Вирджила с Оканапетяном, те выглядели ничуть не менее ошарашенными, чем сам Лукшин. Оканапетян уже вжимался спиной в стену, выставив перед собой пустые руки, а Вирджил медленно поставил глухо звякнувший пакет на пол и тоже осторожно поднял руки на уровень груди.

— В чем дело? — спросил он почти спокойно, — кто у вас главный… черт побери!

Дима проследил взгляд Вирджила и вздрогнул: из распахнутых дверей, за которыми виднелся лестничный пролет, вышел Барон.

— Александр Викторович! — возмущенно сказал Вирджил, опуская руки, — это еще зачем? Все в порядке, гранаты у меня!

— Гранаты — что, — мрачно сказал Барон, подходя ближе и неотрывно смотря на Диму, — так пшик. Что ты им разослал?

Вирджил недоуменно закрутил головой, смотря то на Барона, то на Диму. Лукшин усмехнулся.

— Правду, господин Барон, всего лишь правду. Нет никакой Машины Бланки и никогда не было.

— Что?! — Вирджил выпучил глаза так, что казалось, они сейчас из орбит вывалятся, — что ты…

— А ведь он тоже не знает! — радостно сказал Дима и рассмеялся. Кивнул на Оканапетяна, — этот — знает, а Вирджил — нет!

— Я не… — начал Оканапетян, но Барон его перебил коротким и злым: «Молчи!». Вздохнул, покачал головой.

— Дима, это чушь полнейшая. Но мне интересно, с чего эта ерунда пришла тебе в голову?

— Понимаете, мне сразу показалось странным, что картинка этих ваших записей такая вся искажённая, как модерновый мультик, а звук — идеальный. По идее, он тоже должен искажаться, как думаете? Это вам на будущее мысль — надо доработать. Или хотя бы объяснение придумать какое-нибудь наукоподобное. На самом-то деле звук пишется с подслушивающего устройства — телефона, который должен быть всегда включен и всегда должен быть с собой… А вот видео — рисуют художники «Виртасофта».

Барон не вздрогнул и не воскликнул чего-нибудь вроде «Черт побери!» — выдержка у него оказалась просто железная. Но что-то в его глазах изменилось.

— Утечки, конечно, неизбежны. Но вы на этот случай придумали слух про онлайн-игру, в которую играют сильные мира сего. И это сразу все объясняет — и секретность и наверняка заоблачную зарплату. И почти легально развязывает вам руки в отношении тех, кто пытается что-то раскопать. Как те ребята, из «Бульварной звезды», которые узнали больше, чем им полагалось. Главного, они правда, не поняли, но слишком близко подошли к пониманию.

— Мне сразу не нравилась эта идея, — пробормотал Барон.

— Так это что… правда? — негромко, но с легким ужасом в голосе спросил Вирджил. Барон поморщился.

— Нет, конечно. Ты-то мог бы и не спрашивать. Ты же курируешь группу Ланового. И отлично знаешь, что Машина не только существует, но и повторима.

— Да, — согласился Вирджил, — еще лет пятьдесят-сто и нам, может быть, удастся решить проблему символьного представления для актуальной записи. Как раз я-то лучше многих понимаю. Как велика пропасть между тем, чего мы добились и тем… что есть.

— Я тебе потом объясню, — махнул рукой Барон, — Дима, флешка, выходит, у тебя?

— Да, — Дима кивнул.

— И на основании этого ты решил… ну это просто глупо!

— Нет, — грустно сказал Дима, — куча мелочей, которые не укладываются в ваши объяснения. Зато укладываются в мои. Зачем владельцам такого устройства прослушивать телефоны своих сотрудников? Вирджил, вы в курсе, что айфон, который вы мне дали — пишет все разговоры вокруг и постоянно сообщает свои координаты?

Внимательно слушавший Вирджил ничего не ответил, только прищурился. Дима ухмыльнулся.

— А зачем владельцам такой машины скупать социальные сети? Может потому, что массу информации о человеке и даже, в некотором роде, его психологический портрет — можно получить просто зайдя на его страничку? А если уж у вас есть доступ к его компьютеру — через специальный вирус — так человек вообще становится как на ладони, никакой Машины Бланки не надо. Ха-Ха! Машина Бланка! Да взять даже хотя бы это название. Я сначала думал, что она так названа по имени автора, так нет же. Я правда удивился. А потом понял. «Пустая машина», надо же. Небось, посмеивались про себя, когда решили так её назвать, да? Ну ничего, остроумно.

— Ты только одного не продумал, — процедил Барон, — зачем тогда вообще нужна эта сказка? Если ее не существует, какой смысл ее придумывать? А? — он развел руки и вопросительным взглядом обвел зал. Стоявший рядом с Бароном мужчина без автомата, но с властной осанкой — видимо, командир отряда — даже машинально пожал плечами в ответ на этот вопрос.

— А это, — Дима улыбнулся, — один из самых гениальных моментов. Затем, что Машина Бланка на самом деле-то — и не нужна. Хватит веры в нее. Это как атомная бомба — она предназначена не для войны, а для её сдерживания. Вы хотели создать себе идеальный аппарат. Соратников, которые никогда не предадут, никогда не задумают переворот, всегда будут выкладываться на всю катушку, а если почувствуют, что сдают — сами придут и признаются. И попросятся в отставку. Конечно, полностью на это рассчитывать нельзя, поэтому прослушка, камеры, психологи — но это только для подстраховки. Главное — вера в Машину. И ведь могло получиться — я почти не вижу изъянов в этой идее. Всякие властолюбцы сами перестанут рваться к власти — зачем им это, если все их скрытые замыслы будут всем известны? Про явных коррупционеров я уж и не вспоминаю. Конечно, никакого «Виртасофта» не хватит, чтобы рисовать записи на население хотя бы даже одного города, но это вам и не надо. Рыба гниет с головы и если у вас будет возможность контролировать эту голову — то черт с ним, населением всей остальной страны. Так что для вас легенда про единственную и неповторимую, созданную злым гением, машину — самая удобная. Наверное, вас немного — человек пять-семь. Максимум десять. Больше опасно — растет риск предательства. Кстати, вам стоит друг друга бояться — любого из вас будут убирать моментально, как только в нем пропадет надобность. Остальные — либо вроде вот Вирджила — истово верят, либо вроде сотрудников «Виртасофта» — используются втёмную.

— Совет координаторов получит всю полноту власти, как только мы победим, — зло сказал Барон.

— Ай, ладно, — Дима махнул рукой, — чё врёте-то? По привычке, что ли? Да найдется куча причин остаться «серым кардиналом». Кто-то же должен контролировать работу этих «Виртасофтов» и «Русь-информов», кто-то, знающий истинное положение дел. Кто-то должен прослушивать телефонные разговоры и кто-то должен убирать тех, кто случайно узнает лишнее. Совет координаторов этого не будет делать.

Барон помолчал, пристально разглядывая Диму со странной смесью интереса и презрения.

— Даже если на секунду допустить, что этот бред, который ты несешь и в который, видимо, веришь — правда, так чем она тебя не устраивает? Ты предпочитаешь, чтобы к власти рвались властолюбцы? Или пусть там остаются коррупционеры? Или, может, ты сам хотел влиться в их стройные ряды?

— Нет, — устало сказал Дима, — у меня была такая мысль. Дескать, какая разница, если результат — тот же? Может, хоть в этом случае цель оправдывает средства? Но нет. И тому две причины. Первая — вы. Ну, не вы конкретно, а те из вашей крысиной стаи, кто останется стоять серой тенью за спиной номинальных правителей страны. Это же такая власть, какая даже Сталину не снилась — даже против него устраивались заговоры и готовились покушения. Кто сказал, что «абсолютная власть развращает абсолютно»? Не помню. Да и не важно — вы уже сегодня спокойно убиваете людей — не мерзавцев, не этих ваших «гнилых», а нормальных, хороших людей — убиваете и даже не стыдитесь этого и не пытаетесь скрыть. Что будет, когда вы победите — будете так же спокойно во имя идеи отправлять на смерть миллионы? Это во-первых. А во-вторых, од… один… — Дима сглотнул и перевел дыхание, — один умный человек сказал мне, что человека нельзя насильно сделать лучше. Понимаете? Знаете, когда человек стыдится своего пристрастия к спиртному — то он еще излечим. А когда он говорит: «Я алкоголик! Поэтому мне можно! Мне даже нужно!» — он уже безнадежен. Человек должен верить, что он лучше, чем он есть на самом деле. И именно постыдные, а не вредные привычки — это тот механизм, который мотивирует людей становиться лучше. Не под давлением кампании о вреде пьянства и курения, а самому — по собственному желанию. Если в человеке нет того, чего он стыдится, то у него и нет мотива к самосовершенствованию. Вот так.

— Будь добр не утверждать столь категорично, — сказал Барон, — это исключительно твое мнение. Если на то пошло — мнение человека прошлого.

— Ах, человека прошлого, значит? Хотите посмотреть на освобожденных от постыдных привычек людей вашего светлого будущего? Выйдите к вокзалу, загляните под скамейку! Вот он, человек будущего! Ничего не стыдится! Зато уж он-то точно не станет устраивать революций, правда ведь?

— Ну и муть ты развел Дима, — Барон вздохнул, — причем на пустом месте ведь. Ты ничего еще толком не знаешь, а уже такую теорию развернул, — усмехнулся, покачал головой, — ты только впредь не лезь сразу на трибуны, предупреждай, когда что-то такое выдумаешь.

Напряжение в зале как-то снизилось, Вирджил даже улыбнулся немного и сразу стал выглядеть куда более уверенно. Дима наоборот, засомневался: «Я что-то упустил? Но что?»

— Чистым-то моим ты что разослал? Не мог же ты всю эту пламенную речь в пару СМС вместить?

«А!», — Дима улыбнулся, вновь обретая уверенность, — «Вот оно!»

— Нет, конечно. Я просто подговорил их посмотреть собственные записи…

— Что? — вот теперь, на мгновение, Барон выглядел обескураженным. Даже — растерянным, и Дима испытал по этому поводу миг злорадного удовлетворения.

— Ну, видите ли, если Машины Бланки не существует, то смотреть свои записи должно быть строго запрещено. Уж не знаю, какое вы обоснование придумали этому запрету, но наверное, что-то вполне правдоподобное — вы ж не дураки, я понимаю. Ведь если кто-нибудь посмотрит свою собственную запись, то наверняка увидит и те мысли, которых у него совершенно не было, и не увидит тех мыслей, которые он вполне четко в это время обдумывал. Не увидит те объекты, которые он хорошо осмотрел и запомнил, не увидит тех чувств, которые испытал, глядя на какую-то, одному ему понятную деталь — короче, увидит все недочеты психологов и художников, которые составляли эту запись. Увидит — и поймет, что это — подделка. И все остальные записи — тоже. Вот и всё.

Барон молчал, что-то напряженно обдумывая.

— Я думаю, это на паролях основано — ну, что у каждого свой пароль для входа и ему его файл просто не показывается. По идее, надо только, чтобы никто случайно не посмотрел свою запись — специально ее смотреть у обработанных вам людей и мысли не должно возникнуть, не так ли? Ну, я просто и предложил — поменяться паролями и посмотреть свои записи. И убедиться. Если я неправ, а правы — вы, то бояться вам нечего.

Дима победно улыбнулся.

— Жаль, — сухо сказал Барон, — очень жаль. Но ты просто не оставил мне другого выхода. Идем. Вирджил, Юра, оставайтесь здесь, ждите меня, — кивнул в сторону, — проводите его со мной.

Двое автоматчиков направились к Диме.

— Стоять! — рявкнул Лукшин, выхватывая пистолет и направляя его в лицо Барону, — прикажите им опустить оружие.

Автоматчики замерли, Барон недобро усмехнулся.

— Мы выйдем вместе, — сказал Дима, медленно двигаясь к Барону, — пусть никто нам не мешает. Вы отвезете меня туда, куда я скажу.

— И все-таки ты глуп, — сказал Барон, повернулся и отправился к двери, — Григорий, работайте.

— Стой! — Заорал Дима, — стой, сейчас выстрелю!

Но Барон даже не обернулся. Автоматчики зашевелились, поднимая стволы автоматов.

— Сука! — Дима сжал зубы и нажал на спусковой крючок.

— Бах! — сухо грохнул выстрел, но Барон даже не вздрогнул, как шел, так и продолжал идти.

— Бах! Бах! Бах! — бесполезно.

«Холостые?» — успел подумать Дима, — «ну конечно, как же я не подумал… это же тоже… условия… теста…»

Вирджил догнал Барона возле выхода.

— Виктор Александрович, — окликнул он его.

— Что, Вирджил? — даже ласково спросил Барон.

— Покажите мне мою запись.

Барон укоризненно посмотрел на Вирджила.

— Да, я все знаю. И про то, что если я случайно увижу в записи себя, смотрящего предыдущую запись, то немедленно свихнусь от резонанса воспоминаний. Да, я знаю и про момент тестирования. Но первое опасно только при втором просмотре записи, а что до теста — так я думаю, этот пункт можно пересмотреть.

— Тебе нужны доказательства?

— Да!

— А раньше ты мне верил. Видишь ли, это не просто тест. Это вопрос доверия. Либо ты мне доверяешь и тогда мы идем дальше — плечом к плечу, либо — не веришь. И тогда — нам не по пути.

— Но… — Вирджил замялся, — я не… если я увижу свою запись, я буду верить! И ничто уже эту веру…

— Ты уже так говорил однажды, — мягко улыбнулся Барон, — и как видишь, твоя вера опять поколеблена. Так не пойдет. Решай — ты с нами или ты против нас.

— Я с вами, вы это знаете. Но я должен увидеть свою запись. Без этого — я дальше не пойду.

— Ясно, — Барон вздохнул, посмотрел Вирджилу за спину, — а, Григорий, вы здесь… это хорошо.

Грохнул выстрел. Барон снова вздохнул и вышел на улицу. Григорий вынул из кармашка на плече маленькую рацию.

— Двенадцатый — заставе.

— Ответил

— Поправка. Террорист успел убить двоих заложников. Только что обнаружен второй убитый.

— Понял двенадцатый.

— До связи.

Дима застонал, открыл глаза и тут же зажмурился от яркого солнечного света. Попытался осмотреться через прищуренные ресницы. Вокруг — зеленое, сверху — голубое. «Оп-па. Не понял». Вдруг его накрыла тень — над ним склонился женский силуэт.

— Юля? — Дима удивленно и обрадовано открыл глаза и увидел красивое нечеловеческое лицо, вертикальные зрачки желтых глаз и кончики клыков, торчащие из-под полных губ.

— Меня зовут Сиукоатль, — сказала женщина глубоким бархатным голосом, — хотя это неважно, и ты можешь звать меня, как захочешь. Ты за этим пришел?

Дима присмотрелся и увидел в ее, зеленой и когтистой, руке — человеческое сердце. Скосил взгляд на свою грудь и с удивлением обнаружил, что, во-первых, она обнажена, а во-вторых, на ней наличествует глубокая рваная рана, зашитая несколькими грубыми стежками.

— А… что за…?

— Пошли, — зашуршали чешуйки, силуэт сдвинулся и с неба снова било в глаза раскаленное солнце, — времени — мало, дел — много.

Эпилог

— Проклятье. Но что мне было делать? Что? Я должен был! Или нет? Неважно. Сколько нужно намешать черной краски, чтобы получить белый цвет? Григорий, мать твою! Что мне делать? Что делать тому, кто вечно хочет блага, но делать умеет только зло?

Неважно.

Не говори ничего, я знаю, что ничего нового ты мне не скажешь. За это и ценю.

— Неужто из всех, кто наследует царство божие, остались лишь нищие духом!?

— Забавно коли так. Хотел бы я посмотреть на это… впрочем, нет, не хотел бы. Печальное будет зрелище и я рад, что его не увижу. А вот ты, пожалуй… м-да.

Стоит ли сажать саженцы и удобрять их, зная, что плоды достанутся не тебе, не тем, кого ты любишь и даже не тем, кого ты ненавидишь?

А тем, кого презираешь.

Смешно.

Григорий, ты победил. Ты не участвовал в этой драке, эта драка еще не закончилась, более того, она даже не началась, но ты — уже победил. Ты и подобные тебе. Ваша сила в том, что вы единственные умеете побеждать своим бездействием. Всем остальным для победы надо что-то делать, а вам — нет.

Чистые-нечистые — какая, на хрен, разница! Враг мой, я ни разу не видел тебя в лицо, но мне жаль тебя — мы оба проиграли. В гордыне своей мы считали себя полюсами противостояния: черное и белое и весь мир — поле нашей битвы. Враг мой. Мы ошиблись. Линия, которая делит мир пополам, проходит не там. Брат мой. Мы с тобой — последние, кто способен биться ради идеи не на жизнь, а на смерть. Тем, кто идет за нами, это не нужно. Они этого даже не поймут. Зачем драться, когда можно прийти к компромиссу?

Может в этом — смысл эволюции? В способности к компромиссам даже в самых бескомпромиссных ситуациях? В приспособляемости и изворотливости?

Черные дерутся с белыми, а плоды едят серые…

Как всегда.

Григорий! Григорий, возьми пистолет. Вот, на, держи. Да держи же! Стреляй! Я тебе приказываю!

Ну!

Гриша, я тебя ненавижу!

Григорий, ты пи…рас. Твоя мать была шлюхой и ее имели все, кто не брезговал. Твоим отцом был самец гориллы из Московского зоопарка, которого твоя мама по пьяни приняла за Ричарда Паркера! Она спустила тебя в унитаз и тебя выходил сантехник из местного ЖЭКа! Гриша, клянусь своей жизнью, завтра с утра первым делом я прикажу содрать с тебя живого кожу и подвесить на ближайшем столбе.

Гриша, сволочь, ты стрелять будешь уже?

— Нет, Александр Викторович.

— Сука… Тогда помоги снять ботинки. Какой идиот решил, что теперь в моде длинная шнуровка? Какой вообще идиот выдумывает эту моду!? Ааа, хрен с ней, с борьбой добра и зла, просто грохну всех, кто придумывает моду и все жители земли уже будут мне благодарны.

Блять…

Где тут, вашу мать,

кровать?

* * *

— Опять напился?

— Еще с обеда, — вздох, — ох, не бережет себя.

Звук затрещины.

— Дурнем родился, дурнем помрешь. А ты на что ему?

— А что я? Рюмку у него, что ли, отбирать? Знаешь, какой он, когда трезвый? Прирежет и забудет тут же. Нет уж. Давай, за него, что ли?

Дзинь.

— Эх, Гриша, Гриша. Все зло — от водки. Дед твой вот так и спился. И бабка за ним тож. А второй твой дед не пил, так его сенокосилкой насмерть убило.

— Так че, за здоровье?

— Это правильно. Здоровье, Гриш, это самое дорогое. Береги его, а все остальное — приложится.

Дзинь.

Content

Андрей Вадимович Имранов
Антитезис

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог