Евгений Касьяненко

Чужой в раю

Поверь — когда в нас подлых мыслей нет,

Нам ничего не следует бояться.

Зло ближнему — вот где источник бед,

Оно и сбросит в пропасть, может статься.

Данте Алигьери. Божественная комедия

Часть первая

Глава первая. Встреча

В полупустом автобусе седой мужчина в старомодном пиджаке с тремя рядами воинских планок на груди играл на аккордеоне. Не пьяный — ну, разве что самую малость, и не попрошайка — от протягиваемых ему рублей безмолвно отказывался, покачивая головой. Не иначе, мужчина возвращался с какого-нибудь школьного мероприятия, где, как водится, ветеранам налили «фронтовые» сто грамм в столовой после их выступления на сцене. Играл он хорошо, не фальшивя — «Прощание славянки», «На сопках Маньчжурии», «День Победы». Ни с того, ни с сего, я почувствовал, что у меня затрясся подбородок и повлажнели глаза. Черт побери, с годами стал совсем уж сентиментальным.

— Воевал? — спросил аккордеонист, бросив на меня косой взгляд и не прекращая играть.

— Мимолетно.

— То есть как?

— Журналист. В прошлом.

— Ага, — неопределенно сказал мужчина. Он был моих лет, то есть тоже старый.

От спонтанных слез мне стало неловко. Я решил выйти из автобуса на три остановки раньше своей и пройтись пешком. Весна, май, славный месяц для нас, русских. Но теперь мой нечаянный катарсис вывернулся наизнанку. Я шел по улице и улыбался, ловя на себе недоуменные взгляды встречных прохожих. Наверное, со стороны это выглядело глупо. В нашей стране не принято улыбаться без веских на то причин. И с чего это вдруг пожилой седой человек идет один по тротуару с улыбкой дебила на лице? Наследство, что ли, получил? Или пьяный?

От этих взглядов мне становилось еще веселее. Нет, граждане-товарищи, никакое наследство меня не ожидает, я не пьяный и даже не клинический идиот. Просто весна, сограждане, теплый ласковый май, и у меня отличное настроение. А разве это не повод улыбаться, когда тебе почтенных шестьдесят пять лет? Еще лет пять-семь я на белом свете поживу и это прекрасно, просто великолепно, если разобраться.

На долгую, немощную и нудную, хоть и сытую старость я не рассчитывал, да она и не к чему, если хорошо подумать. Свою задачу на Земле я более-менее выполнил, вырастил детей, написал книги, а что нужно еще? К счастью — именно к счастью — у меня плохая наследственность. Дед умер от инфаркта в пятьдесят девять лет, отец-фронтовик не дотянул до семидесяти. У меня тоже уже был инфаркт семь лет назад, — звоночек, как принято говорить, — но я выкарабкался, и прекрасно себя чувствую. Вот иду и скалюсь во весь рот от хорошего настроения, как полный кретин. Но стать выжившим из ума глубоким стариком, еле передвигающим ноги? Нет, уж извольте. Лучше уж так — брык! — и на тот свет от второго инфаркта.

Деревья уже зазеленели. Мир был прекрасен. И тут…

— Извините, не найдется ли сигареты?

Вздрогнув, я обернулся. Передо мной стоял человек с недельной щетиной на лице, одетый во что-то невообразимо ветхое, возможно, с чужого плеча. Боже мой, да ведь это Володя! Меня он, похоже, не узнал.

— Привет, Володя!

Прищурившись, он посмотрел на меня и медленно произнес, не выказав никаких эмоций:

— Привет.

Я судорожно полез в карман за пачкой сигарет. Он взял одну и флегматично поблагодарил. Растерявшись от неожиданной встречи, я почувствовал: мне нужно немедленно что-то предпринять. Дать ему денег? Но ведь наверняка он их не возьмет: всегда был гордый, хотя теперь заурядный бомж. Я огляделся по сторонам. На углу была пивнушка, пользующаяся дурной репутацией. Обычная забегаловка-гадюшник.

— Может быть, накатим по стаканчику? — спросил я Володю. И быстро добавил: — Я при деньгах.

Его взгляд по-прежнему ничего не выражал. Он сумрачно сказал:

— Ну, пошли…

…Больше сорока лет назад мы с ним проучились вместе один год на первом курсе университета. А потом случилось нелепое происшествие, которое для меня закончилось лишь испугом, а для него — исключением из вуза и крушением всей жизни. Мы тогда стояли в коридоре нашего филологического факультета и курили. Курить в здании было запрещено, но кто же тогда обращал внимание на подобные мелочи? Тем более, курили мы, стоя возле урны. Комиссию профкома университета мы не заметили. Вернее, о том, что это комиссия, мы узнали уже после того, как они нас сфотографировали и потребовали студенческие билеты.

Мы оглядели группу, которая к нам подошла. У троих были на пиджаках комсомольские значки — верный признак их принадлежности к активу комитета ВЛКСМ университета, ведь остальные студенты в те годы значки уже не носили. Четвертый человек в группе был старше, лет тридцати с виду, и походил на аспиранта. Он-то и затребовал у нас студенческие билеты. Стало ясно, что мы влипли в неприятную историю. То, что нас сфотографировали курящими в здании, наверняка означало, что через пару дней нашу фотографию поместят на какой-нибудь доске позора. Неприятно, хотя пережить можно…

Но если бы мы знали, чем это грозит… Володя ни с того, ни с чего взбеленился:

— Ты кто такой? — нагло спросил он старшего в группе, хотя тот и не походил на студента.

— Не тыкайте мне, — возмутился мужчина в отличном пошитом костюме. — Я профессор геометрии механико-математического факультета.

Мы с Володей засмеялись. Действительно, это казалось очень смешным. Во-первых, у нас на филологическом факультете все профессора были не моложе пятидесяти лет, а этот выглядел аспирантом. Во-вторых, «профессор геометрии». Но разве есть в наш век профессора геометрии? Геометрия — это что-то очень простое, школьное. Что можно придумать в геометрии после Эвклида и Лобачевского? Так нам казалось…

И тут Володя сказал хамскую фразу, которая его окончательно сгубила:

— Какой ты профессор? Ты — водовоз.

Причем здесь «водовоз»? Но заткнуть рот Володьке я не успел. Последствия для него оказались самыми трагическими. Увы, этот молодой человек действительно был профессором и мало того — редкостной скотиной по жизни. Через неделю он добился, чтобы Володю исключили из университета. За оскорбление преподавательского состава. А для меня тогда все обошлось выговором за курение в неположенном месте. Даже не повесили фотографию на доску позора. Я ведь не сравнивал профессора с водовозом.

Володя же мгновенно сломался после исключения из вуза. К тому времени, когда я сам этот вуз окончил, он уже полностью деградировал как личность. Не знаю почему, но он не делал попыток в нем восстановиться — работал грузчиком, сторожем все остальную жизнь. Или вообще не работал. Но когда я изредка встречал его в городе, то всегда чувствовал неловкость. Ведь мы в тот роковой день были вместе…

…В забегаловке я взял нам по стакану водки и бутерброды. Володя залпом выпил весь стакан, а я, сославшись на инфаркт, храбро отхлебнул лишь половину.

Нужно было продолжать. По всему выходило, что теперь я обязан споить своего старинного приятеля-бомжа, что говорится, до синих соплей.

— Еще? — спросил я Володю.

Он пожал плечами. Я пошел к стойке бара за вторым стаканом для него и новыми бутербродами. Ведь Володя явно ничего не ел с утра. Но по дороге у меня вдруг закружилась голова, и я …упал на грязный пол забегаловки, с ужасом понимая, что водка в этом заведении оказалась паленая. Больше я уже ничего не помнил…

…Мне показалось, что я пролетел в какой-то непроглядно черной пустоте целую вечность, прежде чем мрак вокруг меня стал рассеиваться. Но сразу определить, куда я попал, не удалось. Мутная пелена застилала глаза. Потребовалось большое усилие, чтобы сфокусировать взгляд. Пустота вокруг меня стала приобретать приятный голубовато-зеленый оттенок, но по-прежнему не на чем было остановить взгляд. Просто пустота. Было странное ощущение, что я лежу под открытым небом, хотя эта пустота надо мной ничуть не походила на привычную тусклую серость отравленного бензином городского неба.

Где я и что со мной произошло? Надо полагать, у меня случился второй инфаркт, на этот раз обширный, приведший к мгновенной потере сознания. И это вокруг меня — не что иное, как помещение какой-то сверхдорогой частной лечебницы, рядом с которой я по случайности оказался во время инфаркта. Забавно: на какой день они меня вежливо попросят отсюда и переведут в обычную неотложку? А ведь надо же — как великолепно выглядит потолок в этой больнице! Полная иллюзия бесконечности пространства. И воздух-то какой здесь приятный!

Мне стало стыдно. Ведь от меня, наверное, разит спиртным. Надо же угораздило — второй инфаркт случился в дешевой забегаловке. Что обо мне подумают врачи? И каково будет жене объяснять им, что муж уже практически не пьет после первого инфаркта?

Я глубоко вздохнул и — о, ужас! — понял, что не слышу собственного дыхания. Боже мой, неужели всё так трагично?! Выходит, что я подключен к аппарату искусственной вентиляции легких и уже так основательно напичкан обезболивающими средствами, что совершенно не чувствую себя. Сделав еще усилие, я ощупал себя. Удивительно, но никакие шланги на мне не были закреплены.

— С прибытием! — сказал скрипучий голос слева.

Повернув голову влево, я увидел возле себя мужчину неопределенного возраста с высоким лбом, запавшими глазами и окладистой бородой. На голове у него был какой-то неширокий светящийся обруч и, когда он наклонился ко мне, мое лицо залил яркий свет.

Хмыкнув на всякий случай, я недовольно сказал:

— Ну, знаете ли, это издевательство — поздравлять человека с тем, что он перенес инфаркт и попал в больницу.

— Инфаркт? Больница? Милейший, вы ничего не поняли. Только не волнуйтесь. ВЫ …УМЕРЛИ. В земном, конечно, смысле.

Глава вторая. Небеса

Я рассмеялся:

— А вы, значится, святой Петр? И где же ваши ключи от рая? Или туда меня не пустят?

Мужчина, который вовсе не выглядел глубоким стариком, прищурившись, посмотрел на меня:

— Судя по всему, вы интеллигентный человек. Сразу определили, что я похож на святого Петра. То есть, на известный рубенсовский портрет этого святого. Вообще-то, наши розыски здесь этого Петра не дали никаких результатов. Да и Нерон отрицает, что такой человек жил в Риме.

Теперь я уже расхохотался:

— Нерон? Ну да, конечно. Я же в царстве мертвых. Слушайте, перестаньте меня разыгрывать. Где я нахожусь? Близкие, наверное, уже волнуются.

Мужчина словно не слышал меня. Посмотрев вверх, он тоскливо сказал:

— Нужно мне, наверное, лишится бороды. Я, конечно, не против того, чтобы меня каждую неделю ставили на дежурство — встречать вновь прибывшие субстанции. Всё-таки я — психолог, и попадаются очень интересные экземпляры, но с каждым приходится говорить о святом Петре. Это не продуктивно.

— А что это за глупый нимб у вас над головой? Прикол такой, что ли?

— Нимб? — искренне удивился человек. — Ах, да, забыл, извините. Это просто подсветка для чтения. Разве на земле вы не встречали такие? Я читал до вашего прибытия книгу.

Он провел рукой по голове и нимб исчез. Не снялся с головы и не упал на землю, а просто исчез.

Теперь уже я разозлился и стал орать, по-прежнему не чувствуя боли в груди:

— Эй, вы, как вас на самом деле звать, «святой Петр», перестаньте нести бред! Это что же — психотерапия, по-вашему? Где я и что со мной? Какая-то психлечебница? Но я совершенно нормальный человек и не верю в религиозные бредни про загробный мир. Вы бы трезво подумали: на Земле со времен неандертальцев жило много миллиардов людей. Может быть, сто-двести миллиардов. Если бы все они перенеслись на небеса, здесь бы была давка, как в московском метро в час пик.

Человек серьезно посмотрел на меня:

— Меня зовут Петр Иванович. Как видите, я тоже Петр, хоть и не святой. Здесь, «наверху», как у нас принято говорить, находится порядка 50 миллионов человек, вернее, информационно-энергетических субстанций бывших людей. Цифра неточная, потому что перепись проводилась уже десяток лет назад. И многие сомневаются, нужно ли её вообще проводить. Это довольно сложно в наших условиях.

— Пятьдесят миллионов избранных праведников? — хрипло рассмеялся я.

— Вы же вроде не религиозны? Какие праведники? Только личности. Сами подумайте: какой резон сохранять информационно-энергетическую субстанцию, ну, допустим, неграмотного рыбака с Мадагаскара, который ничего не видел в своей жизни, кроме своей крохотной деревушки, тропического леса и своей лодки, на которой он и утонул в Индийском океане? Хотя, конечно, и среди рыбаков встречаются личности. — Он хмыкнул. — Кстати, мой знаменитый тезка, апостол Петр, тоже был простым рыбаком. Но факт есть факт: здесь в раю лишь около 50 миллионов бывших людей. По нашим подсчетам, сюда попадает примерно один человек из тысячи, может даже один из полутора тысяч. В последнее столетие значительно чаще, чем было раньше. Здесь элита человечества.

— Выходит, и я попал в элиту? Вот уж никогда не помышлял о подобном! Элита — это те, кто умеет приспосабливаться к интересам толпы, чтобы её оседлать. А я — нонконформист, и всегда стремился жить на особицу. Мизантроп, в сущности.

— Видимо, существуют и другие критерии отбора. Более важные, чем конформизм, — не согласился мой собеседник.

— И кто же осуществляет отбор? — хмыкнул я.

Петр Иванович развел руками:

— Это никому не известно. Может быть, существо, которое принято именовать Богом, может быть, какая-то Сверхцивилизация. Такая же неопределенность, как и на Земле. Поскольку вы не религиозны, вам проще поверить во второе. Здесь, «наверху» что-то вроде «Матрицы». Смотрели фильм?

— Смотрел. Только как вы докажите, что вы сейчас меня не мистифицируете?

— Очень просто. Дайте свою руку.

Я протянул ему руку. Он пожал её.

— Что-нибудь чувствуете? Тепло моей руки?

— Нет. Но что с того, если не чувствую? Просто вы и ваша банда накололи меня лекарствами. Анестезия. Блокада.

— А вот это как вы объясните? Только не бойтесь, это без последствий.

Он уткнул свой указательный палец в мою ладонь и вдруг …проткнул её насквозь. Пошевелил фалангой, вылезшей с тыльной стороны ладони, как в фильме ужасов, потом резко выдернул палец. Я удивленно смотрел, как круглая дыра в моей ладони медленно зарастает, пока совсем не исчезла. Боли не было.

— Теперь верите, что вы — просто субстанция?

Очнувшись от потрясения, я сказал:

— Чепуха. Гипноз. Вы меня загипнотизировали.

— Я мог бы посоветовать вам повторить опыт, и самому проткнуть мою ладонь, но вряд ли у вас это сегодня получится. Для этого нужно научиться концентрировать свое воображение и волю, а это обычно удается лишь через месяц-другой пребывания здесь.

Тут я рассмеялся:

— У меня-то получится. Я — писатель и на отсутствие воображения не жалуюсь.

— Пробуйте, — смеясь, сказал Петр Иванович. — Но предупреждаю…

И я …проткнул его ладонь. С некоторым усилием, но проткнул.

В этот момент мне стало невообразимо страшно. Похоже, это не сон и не гипноз. Он не врет. Я действительном на том свете .

Еще больше, чем его пугающий опыт, меня убедила метаморфоза, случившаяся с моим зрением. Внезапно я понял, что вижу теперь значительно лучше, чем несколько часов назад. На рыжей бороде Петра Ивановича я мог без очков разглядеть каждый волосок по отдельности, и точно также четко видел разноцветье радужной оболочки его глаз. Мир как бы посвежел, наполнился красками, словно я снова вернулся в молодость.

Машинально я провел себя по лбу — так обычно поступает человек, чтобы убрать холодную испарину, когда переживает что-то ужасное. И тут же вспомнил, что с осязанием у меня проблемы. Но рука должна была скользить по влажному лбу. А она не скользила, из чего я сделал вывод, что лоб сухой. Черт побери, да какой же пот может быть у «информационно-энергетической субстанции»?!

Мужчина перехватил мой жест и ухмыльнулся.

Я торопливо сказал:

— Уже понял. У вас ведь тут наверняка нет нужды в приеме пищи и отправлении естественных надобностей? Поэтому нет и пота.

— Вы ловите всё на лету, — похвалил меня Петр Иванович. — Знаете, у меня есть к вам несколько странное предложение. Вы мне чем-то импонируете, господин-товарищ «мизантроп». Сейчас четырнадцать минут третьего по полудню местного времени. (Петр Иванович, говоря это, не посмотрел на часы. Их у него и не было. Видимо, время суток здесь узнают каким-то иным способом). Моя смена по приему новеньких закончилась. И вот что — давайте побездельничаем сегодня вместе. Вы расскажите мне про последние земные новости, а я вас ознакомлю с принципами жизни на небесах.

— Станете, так сказать, моим Вергилием в райских кущах? Прекрасно.

— Ну, типа того. Только не замыслите чего-нибудь странного. «Голубых» в раю нет. Как нет лесбиянок, сумасшедших, явных неврастеников, патологических убийц и много другого, привычного на Земле. Здесь только человеческая норма, если нормой можно считать большой удельный вес талантов и гениев…

— Нерон — тоже норма? — перебил я его.

Петр Иванович бросил на меня резкий взгляд.

— Не пытайтесь поймать меня на противоречиях. Во-первых, мы не знаем, что считалось нормой два тысячелетия назад, во-вторых, это они делают выбор, а не мы, и, в-третьих, я действительно не знаю, к примеру, ни одного случая педерастии среди нынешних обитателей рая.

У моего нового знакомого был легкий характер. Он тут же засмеялся и продолжил:

— Я напросился к вам в друзья по другой причине… — Петр Иванович пристально посмотрел на меня и смущенно признался: — Дело в том, что на днях я лишился своего лучшего друга. Он самоликвидировался. Надоело, знаете ли, коптить Вселенную. В общей сложности он прожил на Земле и здесь 862 года, с раннего средневековья. Всё приелось.

— Значит, и эту «жизнь» можно прекратить?

— В принципе, да, хоть и очень трудно. Первое, чему учится человек везде и всегда — убивать самого себя. Здесь это происходит в других формах, чем на Земле, во много крат сложнее, но тоже в принципе возможно. Научились за столетия существования рая. Называется — «окончательная самоликвидация».

— Крошечный ядерный взрыв?

— Несколько иначе.

— А можно ли убить себе подобного?

— Пока о таких случаях неизвестно. Но, наверное, и это со временем придумают, как сделать.

Мы помолчали.

— Вам-то самому будет поменьше лет, чем вашему покойному другу? — спросил я психолога. Теперь я уже понимал, что внешность «субстанций» на небесах крайне обманчива.

— Намного. Чуть больше ста лет. Умер на Земле в семидесятые годы двадцатого века. И в раю покончить с собой пока не собираюсь. В ближайший век.

— Слушайте, но вы выглядите лет на пятьдесят. Как я понял, здесь можно без труда менять свой облик. Почему же вы не превратили себя в эдакого Аполлона с горой мышц и внешностью двадцатилетнего красавца?

Мой новый собеседник рассмеялся:

— Еще увидите здесь миллион Аполлонов. Всё объясню. Только сначала давайте расположимся в каком-нибудь более приятном месте и будем пировать, как римские патриции.

— Пировать?

— Поймете. Что вы предпочитаете: горы и альпийские луга, лесную чащу или берег моря? Как я понял, у вас довольно устойчивая психика и превращения вас не пугают.

— Не пугают. Берег моря. Только ответьте мне сначала на один вопрос: вы сами-то — русский, Петр Иванович? — Я снова с подозрением посмотрел на него.

— Нет, болгарин. «Ивановичем» я себя назвал, чтобы вам было привычнее. На самом деле — Петр Иванов Иванов. У болгар по-другому создаются отчества, как вы, наверное, знаете.

— А язык? Вы говорите по-русски без акцента.

— В той жизни я тоже умел говорить по-русски, но плохо. А здесь это не имеет значения. Все понимают друг друга. Как бы вам объяснить попроще… То, что вы слышите — это язык вашего и моего сознания. «Над-язык». Вы так же легко будете разговаривать и с бразильцем, даже если никогда раньше не слышали португальский. Мы только стремимся, чтобы вновь прибывших встречал человек со схожим менталитетом. У нас ведь с вами схожий менталитет, не так ли? Оба — славяне и жили при социализме.

— А здесь какой …строй?

— Райский, — захохотал Петр Иванович. — Но можете называть его коммунистическим, хотя это очевидная глупость.

— Почему?

— Эх, Николай Викторович… — он укоризненно посмотрел на меня. — А еще писатель. — (Я уже не удивился тому, что он знает мое имя). — Про общественный строй можно говорить в обществе, где есть какие-то материальные отношения между людьми. А здесь их нет.

— Вообще нет?

— Вообще. Итак, берег моря?

— Да, тропического моря.

— Отлично.

…Сине-зеленый туман вокруг нас рассеялся, и мы оказались на берегу моря. Белый песок, бирюзовое море, сливающееся с небом, и большой разноцветный шатер на берегу среди пальм.

Я ахнул от восхищения.

— Как это произошло? Как мы переместились?

— Боюсь, что мы никуда не перемещались, — сказал Петр Иванович. — Поймите, здесь все иначе. Нужно время, чтобы освоиться.

— А море настоящее?

— Ну, как бы настоящее. Можете поплавать, только не забывайте, что вы плывете.

— А если забуду, то утону?

— Нет, просто пойдете по дну, а я не знаю, какой здесь рельеф дна. Можете где-нибудь застрять среди подводных скал и испугаться. Умереть — не умрете, но ощущения будут схожими.

Вздохнув, я еще раз оглянулся вокруг себя и со скепсисом посмотрел на нового знакомого:

— Не хотите ли вы сказать, Петр Иванович, что все это вокруг создано вашим воображением, которое передалось и мне?

— Частично и моим, и вашим. Мы проверяли — то, что видят перед собой разные люди, несколько разнится. Но это частности. Ни моего, ни вашего воображения не хватит, чтобы представить этот мир, пусть и воображаемый, во всех деталях. Тем более, не хватит знаний о предмете. Вы, к примеру, знаете, как устроена эта сосновая шишка? — Он поднял её с песка. — Или вот эта раковина? В лучшем случае вы вспомните, если хорошо учили химию в школе, что это какое-то соединение кальция. Но какое именно — наверняка не знаете. То есть, на молекулярном уровне не знаете. И я не знаю. Видимо, при наших перемещениях в этом «пространстве» происходит подключение какого-то внешнего источника информации с почти абсолютным знанием о вселенной.

Петр Иванович забросил шишку в море, и она поплыла по волнам, как ей и полагалось.

— Впрочем, если вас интересуют философские вопросы райского бытия, вам лучше поговорить с кем-то из философов. Могу познакомить вас с Лениным, я случайно с ним знаком.

— С Лениным?!!

— Да успокойтесь вы! — снова стал хохотать Иванов, взглянув на меня. — С Владимиром Ильичом Ульяновым. Разве вас должно удивлять, что и он здесь?

От этой новости я минуту приходил в себя, потом робко спросил:

— И как он здесь …поживает?

— Как все. Разве что популярным личностям здесь надоедают больше, чем нам, менее известным. Поэтому они, как правило, ведут себя уединенно. У него есть достаточно интересная теория о том, где мы и что с нами. А если же его не заинтересует общение с вами, можете просто скачать эту теория с его сайта.

— С компьютера? На небесах есть компьютеры?

— И интернет. Пора вам начать объяснять основы здешней жизни. Итак, здесь есть все, что создано к этому моменту на Земле. К примеру, сто лет назад в раю был только телеграф и радио, так же, как и на Земле, а теперь есть и интернет. Только с той разницей, что материальная основа жизни и предметов здесь совершенно иная. Если её вообще можно назвать материальной. Хотя, скорее всего, это тоже какая-то форма материи, но неизвестная ученым на Земле. Вы — марксист?

— Хотел бы надеяться, что да.

— Здесь есть все, что имеется в настоящий момент на Земле. Только по отношению к ней мы выступаем невольными потребителями. Физические опыты здесь производить чрезвычайно сложно и опасно — есть риск взорвать к чертям собачим все эти небеса и нас вместе с ними. Но воссоздать всё уже имеющееся на Земле — можно мгновенно, из ничего. По крайней мере, для нас, субстанций, это выглядит именно так. Хотите мороженое? — В руках у него появились два батончика эскимо. — Полагаю, что им не испортим себе аппетит перед едой, это фруктовое и не очень сладкое.

— Мы бесплодны? — спросил я своего Вергилия, откусывая кусок эскимо малинового цвета, которое ломило зубы холодом.

Петр Иванович кивнул головой:

— В биологическом смысле, да. Во всяком случаи дети здесь не рождаются. И нет большинства из того нематериального, что есть у человека на Земле.

— Чего же?

— Много чего. Например, нет работы как средства существования.

— Но вы же только что были на работе, встречали субстанции с Земли?

— Это только мое хобби. В раю трудно себя занять чем-то полезным для общества.

— Вы сказали, что здесь есть интернет. Значит, можно и связаться с Землей?

— Нельзя. Можно открыть любой земной сайт, можно связаться с любым местным сайтом, но вот обратной связи с Землей нет.

— Почему?

Петр Иванович развел руками:

— Очевидно, так было задумано. Не спрашивайте — кем. Здесь много странного для землянина. Мы даже не знаем, в какой точке пространства находится наш «рай». Параллельный мир, наверное.

— А мы сами — что-то вроде привидений?

— Похоже. Поплаваем или будем пировать?

— Пировать.

— Тогда пошли в шатер.

Глава третья. Пир двух субстанций

Я уже не удивлялся, когда в шатре обнаружился все, что принято ассоциировать с попойками почтенных патрициев Древнего Рима. Несколько низких лежанок с подлокотниками, такой же низенький, но громадный по габаритам стол, весь заставленный многочисленными яствами (назвать это просто едой было бы кощунством). В центре стола бил фонтан, изображающий собой писающего мальчика. И в диссонанс к ним в углу шатра стоял …компьютерный стол, правда, тоже изящной работы, на котором небрежно валялись большой ноутбук и беспроводная мышь.

— Извините, Петр Иванович, за глупый вопрос новичка, но как все это мы станем есть и пить, если мы …нематериальны?

— Объясняю. Еда и питье, совершенно очевидно, тоже не материальны. Как и то эскимо, которым мы только полакомились. Видимый, осязательный и вкусовой фантом, создающийся нашим воображением. Но если вы хоть раз в жизни попробовали, допустим, виноград — он отщипнул виноградинку от большой грозди — то у вас в голове остались воспоминания о вкусе винограда. Что и будет воспроизведено, когда вы отправите ее в рот.

Он подкинул виноградинку и ловко поймал ее ртом.

— Черт побери, изабелла, — поморщился мой Вергилий — Я родился в селе, где каждый дом был оплетен этот изабеллой. И воображение мне подсунуло, по умолчанию, как говорят компьютерщики, именно изабеллу. Нужно было запрограммировать себя, что я хочу «Лидию».

Он отщипнул еще виноградинку:

— Ну вот, другое дело. «Лидия».

— А предположим, Петр Иванович, что я никогда в жизни не ел виноград. Тогда что?

— Тогда рай сформирует фантом за вас, только и всего.

— Ну, хорошо, с этим понятно. А как я могу, пардон, набраться градусов от этой выпивки? — я показал на большой кувшин. — Ведь это, как-никак, биологический процесс, когда кровь насыщается алкоголем.

— Э, товарищ писатель, разве вы не знаете, что патриции пили сухое вино, разбавленное водой? Не крепче современного пива.

— Но я…

— Ладно, я пошутил, — добродушно рассмеялся Иванов. — «Нажраться» можно так же, как и наесться — достаточно захотеть почувствовать себя пьяным. Но у нас здесь в раю и свое преимущество — «протрезветь» можно буквально за секунду.

— А допустим, я хочу выпить водки?

— Она уже на столе.

— Где?

— Где-то здесь. Господь или Сверхцивилизация, которые создали этот рай, все продумали. Ничто не материализуется прямо у вас в руках, если этого не требуется. Иначе бы это раздражало. Предмет появляется как бы незаметно. Наверное, ваша «Столичная» стоит вот за той аппетитной на вид бараньей тушей.

И действительно, водка стояла там. Внешне — вполне реальная бутылка «Столичной» с новомодной завинчивающейся пробкой. Я разлил ее по донышкам кубков, стоящих перед нами.

— Ну, за встречу?

— За встречу и за дружбу, — откликнулся Петр Иванович. — И давайте перейдем на ты. Согласны?

— Согласен.

— Только я превращу свою водку в ракию, болгарскую фруктовую водку. Так мне привычнее.

Подмигнув мне, он жестами фокусника сделал нарочитые пассы над своим кубком, принюхался и удовлетворенно крякнул:

— Ну, будем!

— Будем вечно жить?

— Вечно.

Мы чокнулись.

* * *

Выпил я много, хоть и «заказал» сам себе среднюю стадию опьянения. В голове привычно зашумело, но вот настроение, напротив, стало падать. Я впервые стал задумываться о случившемся. Господи, Я — МЕРТВЫЙ. Где-то там, на Земле мое голое тело лежит на столе или полу, и какая-нибудь соседская бабка, давно привыкшая к подобной работе, обмывает его перед тем, как МЕНЯ оденут в лучший костюм и положат в гроб. А послезавтра отвезут на кладбище в стареньком автобусе-катафалке еще советских времен. И все будут плакать — кто искренне, а кто тайком размазывая по лицу обслюнявленный палец. Друган-писатель толкнет проникновенную речь над гробом и все с ним согласятся, терпеливо ожидая, когда закончится эта неприятная церемония и их пригласят на поминки. Еще через час они напьются и начнут рассказывать скабрезные анекдоты, убеждая друг друга, что покойный любил соленые шутки. А жена в черной косынке будет уже думать не обо мне, а о том, хватит ли водки и закуски на всю эту ораву.

Тут я вспомнил: а ведь в раю есть интернет. Хоть и односторонний, но должна ведь хоть одна сволочь написать обо мне некролог? Я пошел к столику с ноутбуком.

— Не торопись, Коля, — угадал мои мысли Петр, — некролог о тебе еще не написан. А возможно, он и не появится вовсе.

— С чего ты решил? — обиделся я.

— Если честно, то я не читал ни одной твоей книги. Может быть, Господь или Сверхцивилизация поместила тебя здесь по каким-то другим признакам?

— Это по каким же? — рассвирепел я.

— Не кипятись. Ну, по еще нераскрытым твоим талантам. Например, станешь здесь великим физиком или философом. Откуда мне знать? У тебя ведь впереди вечность.

Мне стало смешно. И, действительно, с чего я решил, что меня забрали «наверх» — лишь одного из каждой тысячи землян — из-за моих литературных «шедевров»? Средней паршивости повестушки.

— Давай еще выпьем, Петя.

— Давай. Только я хочу показать тебе еще один фокус.

— Валяй.

— Еще раз поздороваемся, — он протянул мне руку.

Я удивленно протянул свою ладонь.

— Ничего не чувствуешь?

— Ничего. Рука как рука. Горя…, — споткнулся я на полуслове — ГОРЯЧАЯ! Так ты меня обманул? Мы из плоти и крови?! Так?

Петр покачал головой:

— Нет, мы — информационно-энергетические субстанции, как я тебе объяснил сразу. Ты ведь проткнул мою ладонь насквозь?

— Проткнул. Значит, это был все-таки гипноз?!

— Ничего подобного. Увы. Просто я живу в раю полвека и умею в определенных границах управлять и своим энергетическим полем, и твоим. В первый раз я его ослабил, чтобы ты сразу убедился, что мертвый, а сейчас восстановил. В том числе, и твои дактильные ощущения.

— Чем же мы отличаемся от людей в подобном случае?

— Если одним словом, Коля, то ВСЕМ. Ты это вскоре поймешь.

Глава четвертая. Райские кущи

Отягощенные спиртным, мы вышли подышать на берег моря. Петр, в очередной раз улыбнувшись, сказал:

— Мне кажется, Коля, что море без островов выглядит как-то тоскливо. Давай создадим здесь несколько романтичных островов.

— Давай!

Острова тут же появились. Один, громадный, со средневековым замком на горе — в двух сотнях метров от берега, еще три — у линии горизонта. На башнях замка, как в детском фильме, развевались разноцветные флаги, но не было сомнений, что он реален, по крайней мере, выглядит таковым в моих глазах.

Петр, уже не вызывая у меня удивления, оттолкнулся от песка и легко взмыл вверх на полсотни метров, видимо, чтобы критично осмотреть созданный им пейзаж. А затем чуть-чуть передвинул острова на этой волшебной картине и плавно опустился на берег.

— Я ведь еще и художник-любитель, — виновато объяснил он свой поступок. И неожиданно добавил: — Тебе не кажется, что в нашей кампании не хватает женщин?

— Зачем нам женщины? — удивился я. — Мне еще о многом нужно у тебя выспросить. Нормально сидим и пьем.

— Для секса, — просто объяснил Петя. — Чтобы у тебя успокоились нервы после перемещения на небо.

— Ты собрался пригласить сюда гулящих баб?! — поразился я. — А откуда здесь проститутки? Они тоже, что ли, входят в 50 миллионов избранных интеллектуалов? Бывший академик Российской академии наук и по совместительству — шлюха в раю? Или это мифические гурии, как в исламе?

— Никакие они не шлюхи. Забудь свои земные представления о женщинах. Любое общество живет по тем законам, которые ему навязывает окружающий мир. Здесь мир иной, совсем иной.

— Ну и что с того?

— А то, что женщина, неспособная отныне рожать, потерявшая свою функцию — главную на Земле, здесь формирует совсем иное общество. Здесь, к примеру, очень мало особей, которые поддерживают семейные отношения, они отягощают. Разве что какие-нибудь отъявленные чудаки, либо крайне редко встречающиеся семейные пары, которые таковыми были и на Земле.

— Свободный секс? Теория «стакана чистой воды» в действии?

— В каком-то смысле.

— Знаешь, Петя, извини, но после всего услышанного и увиденного мне нужно часок побыть одному. Погуляю по берегу, подумаю.

— Прекрасно тебя понимаю. Если заблудишься, вообрази себя стоящим возле меня в шатре. С первого раза у тебя это может и не получится. Не паникуй и повтори попытку. Понятно? А я пока искупаюсь и позагораю. Решено?

Я пошел вдоль береговой черты. Потом снял античные сандалии, невесть как оказавшиеся на моих ногах, и зашел в воду. Вода была холодной, но не обжигала ног холодом. Именно такой, какую я любил в молодости. Неожиданно для себя я рассмеялся. Да, и вода будет приятной, и это невысокое солнце, скрытое за легкими облаками на горизонте, и все, все, все. Все, чего я пожелаю. Сейчас я дойду до этого небольшого мыска, а за ним увижу небольшую лодку, нет, пусть лучше это будет маленький одноместный прогулочный катамаран, сяду на него и поплыву.

…Ярко-красный катамаран уже ждал меня, уткнувшись в песок в расщелине между скал. Я спихнул его в воду и удобно устроился на пластиковом сидении. «Наверное, — подумал я, — если его заставить самостоятельно крутить лопасти, то он и поплывет сам». Как бы в подтверждение моих слов, гребные лопасти слегка дернулись. А сам катамаран, почти незаметно для меня, слегка поменял свой облик. Теперь на его носу вырос небольшой горб, где по логике вещей должен был скрываться маленький электромотор. «А аккумулятор, наверное, у меня под сидением», — догадался я.

В поплавке катамарана был небольшой люк — «бардачок». Уже не сомневаясь в результате, я сунул в него руку и вытащил бутылку кока-колы. Холодной кока-колы, словно в «бардачке» незаметно приютился и микрохолодильник. После этого я вообразил у себя на голове большое сомбреро, которое не замедлило появиться, создав приятную тень, откинулся на сидение и стал кайфовать, лениво покачиваясь на волнах.

Итак, я в раю, где возможно все. Как говорится — «любой каприз за ваши деньги». Только и денег здесь нет. Зачем они кому-то сдались, кроме любителей нумизматики? Но как же жить в месте, где все мечты сбываются, где сама «жизнь» — вещь странная, ибо она бесконечна? От сознания, что мне предстоит, скорее всего, в этом раю пробыть тысячелетия, узнать, что случится с Землей и землянами в далеком будущем, когда они полетят к далеким планетам, — захватывало дух. Однако где-то в душе копался странный червячок — а способен ли человек жить беззаботно и бесконфликтно столетиями? Неужели здесь действительно царит вечный мир?

Хотя то, что случилось со мной, было, если признаться, приятно ожидаемым для каждого человека. Ну, не хочет землянин верить, что всей-то его жизни отведено 75–90 лет, а многим и того меньше. Слишком все скоротечно в бренном мире под луной. Только и успеваешь, чтобы всего испробовать и все испытать, да и то это удается немногим. Извечная борьба за существование — за хлеб насущный, за крышу над головой, за достойную работу, за любовь, наконец. И зачем кто-то или матушка-природа вложили в человечество разум? Ведь как, наверное, хорошо жить на свете даже обычной кошке — съела воробья и лениво лежит в траве, греется на солнышке. Правда, воробью плохо в желудке кошки.

Но возникает вопрос — кто же тогда создал этот рай, куда я теперь попал, и для каких целей? Действительно, очень проблематично представить, что и он создан как бы автоматически самой природой, как дальнейшее развитие эволюции.

Тогда кто и зачем? Для чего существует этот райский отстойник элиты человечества, как сказал мне Петр? Цель-то какая?

О том, как мог бы быть создан этот «рай», как создана эта «матрица», в которой аккумулирован разум 50 миллионов людей, в общих чертах я представлял, пусть даже базируясь на фантастической литературе и фильмах Голливуда. Вполне вероятно, что «мы» — это какой-то непостижимо сложный компьютер, вобравший в себя чудовищное количество копий нейронов этих 50 миллионов людских особей и способный продолжать моделировать их загробную «жизнь» уже на какой-то иной основе.

Но возникало несколько щекотливых вопросов. Если гипотетическая Сверхцивилизация, шефствующая над нами, настолько могущественна, что способна продолжить жизнь части человечества в ином качестве, то не проще ли для нее было просто создать некий «ремонтный цех» для поизносившихся полезных особей, чтобы сделать вечной их первую, биологическую жизнь? Или дело в том, что миллиарды земных посредственностей, которые тоже станут претендовать на вечность, ей не нужны?

И второй, главный вопрос — а ЗАЧЕМ мы, пусть даже сборище избранных вундеркиндов рода человеческого, нужны этой Сверхцивилизации? Что в нас, землянах, есть такого, чего нет у них?

Просто гуманизм неизвестных гуманоидов? Если они гуманоиды… Но это как-то плохо сочеталось с тем, что на небеса попадает лишь один из тысячи. Скорее, тогда Земля напоминает лесопитомник, где выращивают тысячи елочек, чтобы отобрать потом самые пушистые, а остальные сжечь или выбросить на свалку.

Было, разумеется, и другое, чисто божественное объяснение этого рая. Я, наверное, и был бы рад сочинить его для себя, но …увы. Мой дед был тем самым большевиком, который, по словам поэта, шил себе штаны из поповских риз. Такое же неверие в небесные силы он передал отцу, а тот мне. Ни одна сила в мире не могла бы заставить меня поверить в Создателя…

…Солнышко совсем разморило меня. Я спрыгнул с катамарана, поплавал в морской воде минут пять, вновь взобрался на поплавок и приказал (мысленно) суденышку плыть к берегу. Оно послушно зашлепало шлицами колес.

До нынешнего дня я никогда не был в тропическом лесу. Отдыхал раньше в Сочи, Абхазии, Крыму, но вот побывать на каких-нибудь Гавайях или Бермудах мне были не по карману. Поэтому, отойдя на двадцать метров от берега, я стал охотно рассматривать, что мне подсовывает таинственный супермозг в качестве тропических джунглей. И вскоре я понял, что эти джунгли я уже где-то видел. Хотя физически видеть не мог. Однако это был явно тропический лес, а не скромные сочинские субтропики. Немного напрягся и вспомнил: видел такое в фильме «Апокалипсис» Мэла Гибсона. Точно! Там был такой же лес. И звуки те же. Я еще не успел толком вспомнить фильм, когда позади себя услышал раскатистый рык. Боже мой! Ягуар, как в фильме! Похоже, что юкатанские джунгли Гибсона в моем раю воспроизводились полностью. Громадный желтый зверь обрушился на меня с ветки. И промахнулся. Но он НИКАК НЕ МОГ промахнуться с такого расстояния. В этом было что-то противоестественное. Ведь меня он уже должен был грызть!

И тут я очнулся. И нервно рассмеялся. Как же я могу здесь, в раю погибнуть от клыков какой-то безмозглой твари? Кибернетической сомнамбулы неведомых создателей нашего «рая»? Вспомнил еще один фильм — на этот раз советский — и как можно убедительнее сказал ягуару голосом старого охотника-гольда Дерсу Узала: «Уходи, амба, уходи».

Зверь, зарычав еще раз, попятился в джунгли.

Я облегченно вздохнул и впервые в раю испытал потребность …помочиться.

Интересно, а сердце у меня теперь здоровое? Ведь можно и умереть от таких сюрпризов. Наверное, здоровое, если я буду жить вечно. Точнее, его, сердца, вообще не бывает у электронного призрака. Одна видимость.

Когда я учился на филологическом факультете, Данте мне показался на редкость занудным. Убивало бесчисленное перечисление имен людей и мифологических героев, особенно, когда экзамены уже на носу. Но сейчас он был к месту. «Земной свой путь пройдя до середины, я оказался в сумрачном лесу». Положим, свой-то земной путь я прошел едва ли не на девяносто процентов, но разве в этом дело?

Еще раз вздохнув, я вообразил себя в шатре на берегу и почти без усилий оказался в нем, рядом с Петром.

— А наши дамы уже прибыли, — сообщил Петр.

— Где же они?

— Летают, — как о самом обыденном действе, сказал мой Вергилий. — Красивое зрелище. Возьми бинокль.

— Подожди. А где же их вещи?

— Тут никто не носит с собой никаких вещей.

Глава пятая. Превращения

…Над шатром кружились в бешеном танце пять обнаженных женщин, взявшись за руки. Их танец весьма походил на ожившую картину Матисса. Но никакой условности декаданса в этом танце и в самих женщинах не было. Пышные, плотные формы тел, откровенно эротичные движения. Феерическое кружение в небесах этих полногрудых красавиц с крутыми бедрами заставляло вспомнить рассказы о шабаше ведьм из средневековых книг. Но тут же я пришел в полный ужас, поняв, что глаза мне изменили, когда я увидел их танец в пространстве идеально синего неба. Эти женщины, если это, конечно, живые существа, танцевали вовсе не в десятке метров надо мной, как показалось в первый момент, а значительно выше, в поднебесье, и каждая из них — …гигант чудовищной высоты.

— Титаны, да? — заворожено прошептал я. — Что это такое? Или это такая голография на небесах?

— Бабы как бабы, — пожал плечами Петр. — Просто решили нас малость повеселить. Надеюсь, ты понял, что масштабировать себя тут можно также легко, как и все остальное. В городе масштабироваться запрещено, вот и развлекаются на природе. Пойдем и тоже трансформируемся к их возвращению.

— Тоже сделаем из себя титанов?

— Зачем? — рассмеялся Петр. — Или охота полетать с ними? Налетаются и вернут себя в прежнее состояние. А мы сейчас просто преобразимся. Полагаю, мы сейчас выглядим не самым эротичным образом. На какого античного персонажа ты бы хотел походить?

— Петя, зачем ты все это затеял? И почему их пятеро, если нас двое?

— Они сами напросились, когда узнали, что со мной новичок. Видишь ли, здесь ведь многое очень быстро приедается. А когда появляется новичок, который узнает, что на небесах у него есть возможность испытать близость хоть с сотней тысяч особей противоположного пола и, к тому же, что его небесная потенция бесконечна, новичка обычно охватывает блаженство. Как праведного мусульманина среди гурий. Вот за этим изначальным блаженством новичка многие из женщин и охотятся. Так что ты для них — что шоколадная конфета для землян.

— Ну и бардак у вас в раю!

— Почему бардак? Венерических болезней здесь нет, и не может быть, забеременевших и брошенных женщин тоже. Полная свобода.

— Все равно бардак. И что же здесь — каждому с каждой можно?

— Почему же с каждой? С той, которая сама захочет тебя, и ты ее захочешь. Тут же никого не заставишь насильно заняться сексом. Потенциальная жертва просто исчезнет из твоих рук. Есть она — и уже нет. Так в кого ты собрался преобразоваться?

Я подумал и застенчиво сказал:

— Ну, допустим, в Перикла, отца эллинской демократии.

— Неплохо для начала. Хотя и не лучший вариант. А знаешь, почему его всегда ваяли со шлемом на голове?

— Нет.

— У него была голова тыквой, если верить Плутарху. Скрывал ее под шлемом. Но это мы поправим.

За несколько секунд выровняв мне пропорции головы, Петр критически осмотрел сделанную работу, отступив на шаг, как и подобает художнику. Потом я почувствовал, как мои анемичные писательские мышцы вздулись, словно накаченные, а осанка выпрямилась.

В шатре тут же появилось большое напольное зеркало, и в нем я увидел могучего тридцатилетнего атлета с кучерявой рыжей бородкой. Себя самого. Только зеркало мне безудержно льстило — таким суперменом я отродясь не был.

— Ну, теперь ты полный красавец, Коля. Хотя, если честно, то бабам и в раю, и на Земле от нас нужна только страсть.

— И что, в таком виде можно пребывать долго?

— Вечность, если тебе этот твой новый облик нравится.

— Черт побери, а есть ли у вас здесь нормальная любовь?

— Есть, — подтвердил Петя. И ехидно добавил: — Иногда она длится даже две-три недели.

Себя он превратил в юного «Давида» Микельанджело. Только чуть-чуть удлинил себе ноги. И ведь, правда — они мне всегда казались коротковаты в оригинале у гениального скульптура. Может быть, Микельанджело неправильно выбрал кусок мрамора, приступая к работе, или же человечество подросло за последние столетия.

Неожиданно в шатре потемнело, словно солнце зашло за тучи, а потом стала гулко содрогаться земля.

— Ну, вот и наши девчата прилетели, — прокомментировал мой новый друг.

Приподнял полог шатра, я с ужасом увидел чье-то гигантское колено на высоте своих глаз. Рыжий пушок на голени этой дамы больше походил на ворс ковра. Я легко мог разглядеть каждую пору на ее фантастическом теле. А большой палец ее ступни был размером с детскую головку.

— Петя, ты полагаешь, что это зрелище эротично? Эти дамы вызывают ужас. Гулливерши в стране лилипутов.

Он захохотал:

— Еще убедишься.

Гигантские женщины, разгоряченные танцем, побежали в море купаться. До ближайшего от нас острова они доплыли меньше, чем за десять-пятнадцать секунд. А потом вдруг исчезли.

— Ну, слава Богу, передумали с нами общаться, — обрадовался я, рассматривая чудовищные следы, оставленные ими на мокром песке.

— Не обольщайся, ты невнимателен, — отреагировал Петя. — Они просто трансформировались в стандартный размер и сейчас плывут к нам. Вон там, видишь? Через пять минут будут.

— Как с ними нужно себя вести?

— Чем естественнее, тем лучше. Это просто женщины, такие же, как на Земле. И вдобавок — умницы. С ними очень приятно поболтать.

— Никогда не был ловеласом.

— Здесь станешь. В раю не так много развлечений. Вернее, их много, чудовищно много, но все они легкодоступны, а потому быстрее надоедают. Кроме… кроме, секса.

Первое отступление автора

Я решил написать эту книгу уже после четырех месяцев своего пребывания в раю. Тогда впервые забрезжила надежда, что райским «субстанциям», вполне возможно, удастся каким-то образом дать о себе весточку на Землю. Причина написания книги проста — тщеславие, земное писательское тщеславие. Хотя здесь, в раю, для тщеславия просто нет почвы. Все возможно, и если ты изобретешь какую-нибудь новую и очевидно глупую вещь, над тобой просто добродушно посмеются. Нет конкуренции и нет понятия: «Я — первый».

Но можно представить, какой фурор вызовет эта книга, если мне удастся, пока еще непонятным образом, разместить ее на своем земном сайте. Дать людям надежду, что их земная жизнь не конечна. Что, по крайней мере, какая-то малая часть из них может претендовать на вечность.

Однако в данный момент я хотел сказать о другом. Земному читателю, если он когда-нибудь у меня будет, нужно понять, что отношения между полами в раю ни в чем не схожи с земными. Во-первых, здесь нет ни одного урода или человека, выглядящего немощным. Сделать из самого себя писаного красавца — задача двух минут. Во-вторых, люди никак не зависят друг от друга материально. Привязанности здесь только эмоциональные, да и те выглядят значительно слабее, чем на земле. Скорее, это просто связь по интересам. Соответственно и сексом здесь занимаются именно тогда, когда возникает в этом потребность, абсолютно игнорируя все земные условности. Это не распущенность, как бы выглядело подобное поведение на Земле. Просто земной секс обременен десятками возможных последствий и ему мешают отношения собственности, а здесь нет ни первого, ни второго.

Если кто-то читал неадаптированный роман Свифта о приключениях Гулливера, то помнит, как в четвертой части этой книги — о гуигнгмах и йеху — на героя напала самка йеху, обуреваемая похотью. Может быть, это нелепое сравнение, в раю на меня самки «субстанций» прямо не нападали, но сексуальные отношения здесь упрощены до предела. Никогда до того не являясь на Земле, что называется кобелем, я уже через неделю пребывания в раю воспринимал, как естественное, ежедневное совокупление с несколькими новыми женщинами. Иногда, когда я был увлечен каким-то занятием, это была одна женщина или таковой вообще не было, а в иной день их счет доходил до десятка. Хотя и о тринадцатом подвиге Геракла не помышлял. Все проходило совершенно естественным путем. Обе стороны получали эмоциональную подзарядку и чаще всего тут же покидали друг друга. Ведь главная особенность рода человеческого заключается в том, что каждая особь уникальна и интересна для окружающих. И особенно ее элита, собранная в раю.

Глава шестая. Свальный грех

…Пять обнаженных женщин вышло из морских вод, и я был поражен их неземной красотой. Каждая представляла собой идеал, и было невозможно отдать предпочтение одной перед другой. Хотя все они были разные. Блондинки, брюнетки, шатенки. При теле и не очень. Двое совсем юные с виду, две — выглядели на двадцать с небольшим, а одна на тридцать. И совсем не похожие на тех гигантов, что недавно кружились в хороводе в небесах.

Пожалуй, я не стану рассказывать подробно про пьяный кутеж и свальный грех, который мы устроили в мой первый день на морском берегу. С точки зрения обычной земной морали это, наверное, выглядело омерзительно. Как бордель шпаны на воровской малине.

Расскажу только о том, что не выходит за рамки приличия в понимании большинства землян. Сначала у нас было обычное застолье. Я сам расспрашивал Петра и женщин о жизни в раю, а мне отвечали. Как выяснилось, большинство райского населения живет в небольших городках по несколько тысяч человек. Эти городки ничем не напоминают земные.

В них нет магазинов, так как все необходимое возникает буквально из воздуха, нет мастерских, прачечных и прочей инфраструктуры. Зато много всего, что связано с познанием, развлечениями и просто с общением людей-«субстанций». От грандиозных библиотек и музеев до маленьких кофеен.

Мой вопрос: зачем же размещать в маленьком городе громадный музей — вызвал дружный смех. Если в раю нет, как такового, реального перемещения в пространстве, то и наличие музея в городке — фактически тоже фикция. Человек входит в «свой музей», а реально перемещается в какую-то другую точку виртуального райского пространства, в единый для всей райской «планеты» музей. Причем, и внутри музея он также живет, как виртуальная личность, иначе бы ему пришлось вышагивать километры, допустим, из музея геологии в палеонтологический музей, а это непродуктивно.

Другой мой вопрос оказался крайне нетактичным. Я спросил, как устроены школы в раю и вместо ответа увидел напряженные лица. Боже мой, я совсем забыл, что в раю нет детей и, видимо, эта проблема кровавой занозой сидит в сердце каждого райского жителя. Только сейчас до меня дошло, как же это страшно — десятилетиями и столетиями не слышать детского смеха.

Сам того не желая, я этим вопросом спровоцировал, что наша мирная беседа сразу перетекла в оргию и разврат. Все хотели забыться. И уже через двадцать минут очаровательная блондинка, неотличимо похожая на Мэрилин Монро, потащила меня в тропический лес за шатром. К тому моменту и с меня самого уже снимать было нечего. Даже перикловский шлем валялся где-то под столом.

Повторюсь, когда мой возраст приблизился к шестидесяти, о женщинах я стал вспоминать все реже и реже. Но когда среди тропических фикусов и папоротников тебя вдруг страстно обнимает небесной красоты молодая женщина, к тому же, полностью голая, трудно не потерять голову.

Делаю пятичасовой скачок во времени и сразу расскажу, чем закончился этот мой первый день в раю.

Я уже познакомился с четырьмя девушками из пяти. Близко. Очень близко. И после очередного кубка вина (мы уже перестали корчить из себя патрициев и не разбавляли его водой) стал, разумеется, с вожделением поглядывать на пятую гостью. Девушкой ее было трудно назвать. Это была зрелая красавица в расцвете женской красоты. Блондинка, но не яркая, с пепельным оттенком волос. Полногрудая, как те их гигантские копии, что летали в небесах. С широкими бедрами. Было бы, наверное, очень приятно на ней и заснуть в этот фантастический день. Но весь вечер она не проявляла ко мне внимания. Так, перекинулись парой слов. И почему-то после всего многочасового райского борделя я вдруг вернулся в свое обычное земное состояние и оробел, не решаясь проявить инициативу. «Ну, да и бог с ней, — решил я. — Не хочет, так не хочет. Может быть, еще когда-нибудь встретимся».

И вдруг эта сладкая гетера объявила:

— Так, девочки, и ты, Петя, вам пора закругляться. До свидания. А мы останемся с Колей здесь ночевать.

Петр ехидно улыбнулся:

— Можно подумать, что Николай даст тебе хоть три минуты на сон. Отключайте сон сразу. Коля, должен тебе объяснить, как новичку: в раю можно обходиться без сна хоть целый месяц.

— Разберемся уже без вас, — сказала она достаточно жестко.

* * *

Шатер сразу опустел. Мы остались с этой женщиной одни. И я сразу почувствовал какую-то страшную неловкость. Это надо же! Только один день пробыл в раю — и черт знает что сотворил. Пожилой тип, а перепробовал почти всех наличных женщин и теперь покушаюсь на оставшуюся почтенную даму. Интересно: если ей удобно в облике тридцатилетней, то сколько же лет ей в реальности?

— Двести тридцать один год, — сказала моя визави.

Я застонал от ужаса. Нет, вовсе не от того, что женщине (ее звали несколько изысканно — Изольда) шла третья сотня лет — я уже привык к мысли, что реальный возраст «субстанций» в раю не имеет ровным счетом никакого значения.

НО ОНА УСЛЫШАЛА МОИ МЫСЛИ! Вся моя низменная похоть — никакой не секрет для нее!

— И все в раю наделены этой способностью? — опешив, спросил я.

— Подключаться к чужому сознанию? — спокойно уточнила Изольда.

— Да.

— Многие из тех, кто здесь долго живет. Но ты не волнуйся. Твой Вергилий, пока был здесь, заблокировал эту способность у нас всех, чтобы не поставить тебя в неловкое положение. И вообще в раю это считается крайне неприличным — лезть в чужую голову без спроса.

— А как же …ты?

— У нас с Петром была договоренность — я хочу, чтобы ты в этот день испытал настоящую любовь. Ну, хотя бы чувственную любовь.

— Любовь? Тогда чем же я сегодня занимался полдня? Такой многочисленной «любви» у меня никогда в жизни не было. Хотя я — вовсе не Дон Жуан в прошедшей жизни, если хочешь знать. И к тому же — тут я осмелел — ты очень притягательна для меня и без всяких фокусов, если об этом речь.

— Не сомневаюсь, что притягательна. Так когда-то посчитал и великий князь Константин. Возможно, читал о нем, это тот, что отказался от российского престола в канун восстания декабристов.

— Ты была его любовницей?

Изольда грустно улыбнулась:

— Этого негодяя? Нет, Коля, у меня была семья и ребенок. И на свою беду я приглянулась цесаревичу. А этот подонок просто увез меня со своими собутыльниками в замок и изнасиловал. Потом отдал друзьям, чтобы те тоже повеселились с красоткой.

— Я что-то слышал про эту историю. Это было в Польше, ты полька и потом покончила с собой. Так?

— Полька, но это была другая, схожая история. Таких историй с его участием было много. А я тогда была истовой католичкой и не решилась наложить на себя руки. Выжила.

Мне стало плохо. Я ведь уже собрался провести ночь с Изольдой, а тут такое…

С горечью я сказал:

— Но я — русский, Изольда…

Она пожала плечами:

— Ну и что? Я, по-твоему, должна потом два века ненавидеть всех русских? А если бы меня изнасиловал какой-нибудь шляхтич из поляков? В то время нас, простолюдинов, господа за людей не считали.

— Но тогда…

Она мигом перехватила мою мысль:

— Ты хочешь спросить, почему я здесь? Не знаю, и никто не знает, почему он оказался в раю. Господь отбирает избранных по своему разумению. Тут много бывших знаменитостей, но и масса простых людей, таких, как я. В той жизни я была обыкновенной трактирщицей. Может быть, Он решил меня отблагодарить за земные страдания. — Изольда перекрестилась.

Не стерпев, я порывисто обнял ее. Она лукаво хмыкнула:

— Давно пора, «Перикл». Давай полетим на остров.

— Я еще не научился летать.

— Научишься. Просто представляй себя летящим и крепко держи меня за руку, иначе мне тебя придется вылавливать из воды.

И мы полетели. Было немного жутковато, но в тоже время и весело. Как мой давнишний прыжок с парашютом в молодости. Я полагал, что мы летим к замку и уже воображал, какие королевские покои нас там ждут.

Но Изольда вдруг свернула к небольшой расщелине в горе, мы оказались в просторном гроте и тут же приземлились на громадное ложе, усыпанное лепестками роз. Откуда-то сверху пробивалось солнце, и в гроте было довольно светло. У меня появилась уверенность, что наше «солнце» всегда будет висеть в этой точке небосклона, пока мы его сами не выключим.

Я приказал себе мгновенно протрезветь и это случилось. Но тончайший аромат мистических роз кружил голову и без мистического алкоголя.

— А теперь ложись на спину и вспоминай самую желанную женщину в твоей жизни, — сказала Изольда. — И вот что: пока будешь мечтать — не смотри на меня.

Как ни странно, почти сразу я понял, какой сюрприз мне приготовлен. Очередное превращение. Но кого же, в подобном случае, я должен вспомнить? Жена и любовницы для этого не подходили. Если бы я выбрал, к примеру, жену, повторилась бы знаменитая сцена в «Солярисе» Станислава Лема с ожившим призраком. Хотя реальная жена где-то на Земле оплакивала, надеюсь, мою кончину, но здесь был бы воссоздан лишь ее призрак, пусть даже в облике тридцатилетней женщины, когда я с ней только познакомился. Призрак, который бы не содержал ни йоты информации, которая не была бы мне изначально известна. То есть, например, если я не знал одноклассников и однокурсников своей жены, так как познакомился после института, то и никакой информации от нее о них я получить здесь не мог. Как белое пятно. Иную, земную информацию даже о самом знакомом тебе человеке воссоздать нельзя. Это вроде как те фиктивные застежки на платье у девушки-призрака в «Солярисе», которые пытается расстегнуть главный герой и не знает как.

Так кого же выбрать? Изольда сказала: самую желанную. Ну, конечно же, это должна быть женщина, которой ты в реальности никогда не обладал. И тут я сразу вспомнил.

Глава седьмая. Маша

…Это было давным-давно. Мне было двадцать пять, я тогда еще не вступил в союз писателей, но умудрился по блату достать путевку в дом творчества в Гаграх, причем в пик сезона, в сентябре. И уже через пару дней понял, что совершил ошибку. Там отдыхали в это время мэтры советской литературы. Почти всех из них я знал в лицо, так как видел на экране телевизора. Меня же не знал никто. И единственной моей участью было, естественно, бегать в магазин за бутылками для их веселой кампании. Лишь на третий день я решился сказать, что денег у меня уже нет. Мэтры очень удивились: «Что ж ты сразу не сказал? Тут у многих их куры не клюют. Будем тебе давать деньги».

Моя функция мальчика на побегушках была продолжена. Впрочем, это было не сложно. Весь Юг страны был тогда завален отборными винами и коньяком, а магазины на каждом шагу. Меня они тоже включили в свою кампанию, и каждый день я добирался в полночь до кровати в своем номере с превеликим трудом. Правда, после первого опроса: «Фамилия? Прозаик? Книги?» — интерес к моей персоне полностью исчез. Пустое место, и только. Даже ни одного анекдота, которой бы эти мэтры не знали, мне не удалось рассказать за две недели.

В столовой дома творчества меня посадили за один столик с известным писателем, назовем его Н., и его женой. Писатель, некогда глыба советской литературы, но порядком растерявший свою популярность в новое время, и внешне производил впечатление глыбы, по крайней мере, своим необъятным животом. По вечерам в этот живот без всякого сопротивления вливались две бутылки коньяка, и не было заметно, что это как-то сказывается на самочувствии его владельца. Он заметно мучился на непривычном для него столовском стуле, но вскоре раздобыл для себя у администрации персональное кресло.

Супруга писателя была вдвое его моложе, лет тридцати пяти с виду. В первый день я заметил только, что у нее очень одухотворенное, тонкое лицо и подумал: «Что же ее может связывать с этой тушей? Деньги и грядущее наследство, очевидно».

Четвертым за наш стол посадили вертлявого молодого типа, немногим старше меня. Такова была политика администрации дома творчества — подсаживать к мэтрам молодые одаренности. С первой же секунды этот тип стал неумеренно льстить классику, чем немало того озадачил. Судя по всему мой молодой коллега, тоже прозаик, приехал в дом творчества с одной целью — обзавестись необходимыми знакомствами. Но делал это столь прозрачно и примитивно, что вызвал у нас троих отторжение. Тут же стал уговаривать мэтра пристроить его повесть в журнал, которым тот руководил. Мэтр лениво открещивался, говоря, что он уже давно «свадебный генерал» в журнале и решение о публикации принимает редколлегия. И от чтения «твори» нахального типа тоже отказался, говоря, что сейчас очень занят работой над новой книгой. (Это было ложью, как вскоре выяснилось. Мэтр либо спал большую часть суток у себя в номере, либо пил с друзьями).

Меня же мэтр, напротив, сразу ввел в кампанию своих именитых друзей, видимо, наметанным глазом четко определив на роль посыльного. И строго-настрого приказал, чтобы вертлявого типа я к ним не приводил.

Почти весь первый день я с почтением следовал за их компанией по променаду вдоль гагринской набережной, слушая московские писательские сплетни.

А на второй день…

Когда я вышел после завтрака на пляж и опустился в свободный шезлонг, то даже не сразу понял, что женщина, сидящая рядом, это моя компаньонка по столу, жена писателя. В шезлонге сидела богиня. Никогда не думал, что, лишь сняв просторное легкое пончо, которое было на ней в столовой, женщина способна магически преобразиться. Ее тело в небольшом бикини было идеально. Не прошло и минуты, как я почувствовал к ней бешеную страсть. Глупее этого, конечно, было трудно что-то представить. Во-первых, она была лет на десять старше меня. Во-вторых, она выглядела даже поплотнее, чем Венера Милосская, совсем неподходяще для молодого прозаика. В-третьих, было немыслимо представить, что я могу ее даже гипотетически заинтересовать. Но было в ней такое — сама страсть, хотя женщина скромно читала книгу, держа ее на коленях. И я поплыл, чувствуя, как во мне растет неистовое вожделение. Она меня спросила о чем-то обыденном, кажется о температуре воды, я механически ответил, но даже побоялся смотреть, как она заходит в воду, не говоря уже о том, чтобы поплыть с ней рядом.

Все последующие дни я вел себя как полный идиот. Когда за столом она просила передать ей солонку, та падала у меня из рук. Я краснел, и мне казалось, что этот боров, ее муж-классик, чувствует мою преступную страсть к его сексапильной жене.

Наверное, вскоре после отъезда из дома творчества я бы благополучно забыл про обуревавшую меня страсть, но случился один разговор с другом нашего писателя, тоже живым классиком.

Вытаскивая из кармана помятые десятки, чтобы в очередной раз послать меня в магазин, этот классик, чьи книги я любил, как бы между прочим, сказал:

— Не пойму я вас, молодежь. Вот ты — что ты с нами вечерами пропадаешь? Наших писательских сплетен ты еще за жизнь наслышишься. Я в твои годы по бабам бегал. Чем, скажем, тебе наша Маша не приглянулась? Еще та кобыла.

— Какая Маша?

— Ты с ней за одним столом сидишь.

У меня екнуло сердце, но я как смог сдержался:

— Она меня старше на десять лет.

— Вот чудак! Да когда же это кому мешало? Значит, и доступнее. Пригласи ее прогуляться в горы и там, в самшитовом леске, смело ставь в интересное положение. Не откажет, помяни слово. — Мэтр нагнулся к моему уху: — А наш Н. тебе только спасибо скажет. Он уже лет как десять — полный импотент. Достоверно. И баба эта его погуливает.

Мэтры на то и мэтры, что умеют убеждать. Я пулей слетал в магазин, выполняя заказ кампании, и уже через пятнадцать минут шлепнулся в соседний с НЕЙ шезлонг.

— Мария…э-э, извините как вас по отчеству?

Она рассмеялась:

— Ну, не такая я и старая. Зовите, Коля, меня просто Машей.

— Маша, вот я подумал. Вы тут днями скучаете с книгой в руках на пляже. Может быть, составите кампанию, и прогуляемся в горы? Мне эти толстопузики и их коньяк уже порядком надоели.

Маша засмеялась:

— Странно, что тебя эта идея посетила лишь через две недели. Я в их обществе дохну от скуки. Один и тот же разговор — кто из них более великий.

— Так сходим в поход?

— Сходим, только завтра утром. — Она посмотрела на солнце. — Уже, наверное, четвертый час. Пока доберемся до ущелья, пока пройдем километра три вверх по реке…

В ее словах, безусловно, содержался прямой намек. Карабкаться по валунам три километра нужно было только с одной целью — чтобы потом никто не помешал. Я подумал, что все может оказаться до изумления простым. Идея насчет самшитового леска принадлежит самой Маше, и мне ее лишь аккуратно передали. Чужая жена сама меня захотела.

Маша предложила окунуться вместе с ней. И в полусотне метров от берега, вдруг так лихо поднырнула под меня, скользнув своей пышной грудью по моей груди, что уже не оставалось никаких сомнений насчет ее завтрашних намерений. Пару секунд я держал ее в своих руках, но так и не решился поцеловать в приоткрытые губы, опасаясь, что нас кто-то заметит с берега.

На берегу я робко предложил ей зайти ко мне в номер, чтобы угостить растворимым кофе, который тогда еще был редкостью. Она капризно искривила губы и сказала, что по вечерам кофе не пьет. Мне нужно было, наверное, придумать еще что-то, любую чушь, чтобы затащить ее в номер, но мне казалось, что она играется со мной, как кошка с мышкой, накачивая мою страсть к ней. И я отступился, идиот… До утра…

А утром меня ждал кошмар. Когда я пришел на завтрак, за столом сидел только вертлявый компаньон. Стул и кресло напротив нас были пусты.

— Наша пара еще не подошла?

Вертлявый рассмеялся:

— Поздно ты проснулся, не застал тут забавную сцену. Чуть до драки не дошло.

— А что такое?

— Нашего мэтра срочно вызвали в Москву. Кто-то из его именитых друзей преставился, или, по классификации мастера Безенчука из «Двенадцати стульев», дал дуба. А наша мадам наотрез отказалась уезжать. Не иначе, как хахаля здесь нашла. Так наш мэтр с трудом ее в такси запихнул, толкая своим пузом. Вот была потеха.

— Они не вернутся? — спросил я без всякой надежды.

— Нет. Мэтр трогательно попрощался с вашими собутыльниками.

В словах вертлявого коллеги были злость и ревность к нашей кампании. Но что мне до того? Боже мой, боже мой! Мне в тот миг показалось, что я конченый человек.

…Потом она мне снилась долгие годы. Не часто, но снилась. И я ничего не мог с собой сделать. Хотя, повторюсь, это была несусветная глупость. Влюбился не в женщину, которую почти не знал, а в ее роскошные, в глазах двадцатипятилетнего, бабские телеса. Вполне возможно, если бы мы с ней тогда добрались до самшитового леска, то во второй такой поход с ней я бы и отказался идти. Пресытился.

* * *

— Ну и задал ты мне задачку.

Я очнулся, услышав голос из прошлого. ЕЕ голос. Повернул голову — это была ОНА, такая, какой я ее запомнил. Только полностью голая. Правда, и тогда, на гагринском пляже, бикини тоже скрывало немногое.

— Как тебе это удалось, Изольда?

— Зови меня Машей. Это несложно.

— Зачем тебе это, Изольда-Маша?

— Хотела избавить тебя от застарелого комплекса. Ну, а самой заполучить твою страсть. Почему ты на меня не набрасываешься, урча, как дикий кот?

— Еще успею. А я ведь тебя видел еще раз, Маша, по телевизору, когда хоронили твоего мэтра.

Изольда-Маша кивнула головой:

— Ему было 85, когда он умер, а мне сорок девять.

— Откуда тебе это знать?

— В раю есть энциклопедии. Успела их полистать, пока ты мечтал. Видела ее портреты. Она и в правду была хороша. Только, уж извини, я немного поработала над собой-«Машей». То, что вызвало твою страсть в двадцать пять лет, едва ли повторилось бы, когда тебе реальных шестьдесят. Сделала из себя идеал. Убавила возраст до двадцати восьми, убрала живот, сузила бедра ну и — она наклонилась к моему уху и прошептала, смеясь — сделала себя девственницей.

— Ты неотличимо похожа на ту Машу.

— Это тебе кажется. Возрастное. Ну…и? — Она потянула меня к себе. — Или мне нужно посадить в гроте самшитовую рощу для твоей смелости?

* * *

Петр был прав: «солнце» в расщелине грота мы потушили лишь на третьи сутки, полностью исчерпав себя не физически, — видимо, в раю это невозможно, — а эмоционально.

…Когда я проснулся, рядом со мной никого не было. Лепестки роз на ложе благоухали также, как и трое суток назад, и не выглядели увядшими. Мне снова стало страшно. А вдруг этот чудесный сон сейчас закончится, и я очнусь на Земле, немощный и старый?

Я вскочил и побежал к выходу из грота. Вниз, к морю вела тропинка. Издалека я увидел, что в волнах прибоя катается на доске женщина. И только у берега стало ясно, что это не Маша, а Изольда, вернувшая свой прежний облик. Она бросила доску и вышла на берег.

— Разочарован?

— Почему же? — смутился я. — Я ведь тебе сразу сказал еще в шатре, что ты мне нравишься. А комплекс уже прошел.

Изольда звонко расхохоталась:

— Ну да, с Машей ты переспал, а с Изольдой еще нет. Писатель-развратник.

Покраснев, я сказал первое, что пришло в голову:

— Знаешь, Изольда, если бы здесь были браки, я бы предложил тебе руку и сердце.

— Вот уж скажешь! Поменять тысячи райских мужчин на одного? Глупость. Да к тому же вы, милый Перикл, женаты. На Земле у вас есть жена.

— Мы туда никогда не вернемся.

— Как знать? Пути Господни неисповедимы. Не забывай, что я католичка. Ну что, переместимся в город? Я обещала Петру, что доставлю тебя к нему.

— А как тут перемещаются?

— Очень просто. Нужно знать адреса известных тебе людей. — Она приложила руку к моему лбу. — Теперь у тебя в голове есть адреса уже знакомых тебе субстанций. Когда захочешь их увидеть, в голове возникнет адрес нужного человека. Скажешь «да» и переместишься, если он ответит согласием. Но могут и отказать, если человек занят чем-то деликатным. — Тут она снова расхохоталась. — Совсем забыла. Ты же еще не был со мной-Изольдой. Тоже неплоха, согласись. Уже лет десять ношу эту личину. Давай снова сходим в грот, чтобы ты мне не надоедал позже.

Она увлекла меня за собой по тропе.

Глава восьмая. Город

Город завораживал своей пестротой и многообразием, но очень мало походил на земной. В первый миг он мне показался выстроенным на редкость бестолково, но потом я понял, что в его организации есть своя логика. Он существовал для особей, способных легко перемещаться в трехмерном пространстве — как зримо, так и путем мгновенной телепортации. То и дело в толпе, снующей вокруг меня, образовывались пустоты — какой-то человек просто исчезал, в других же местах появлялись новые люди.

Некоторые дома в этом городе просто висели в воздухе, удаленные от земли на несколько десятков метров. Внешне они, пожалуй, напоминали пресловутые НЛО, если бы не балконы и беседки, пристроенные к ним. Естественно, никаких лестниц и лифтов, ведущих вниз, у них не было. Зачем они, если субстанция может просто плавно парить в воздухе, как птица. Было много особняков-дворцов классической архитектуры, слишком величественных для городишки, где жило всего-то не более десятка тысяч человек. В контраст с ними, в небольших скверах, среди деревьев и цветов стояли сооружения, весьма походившие на большие разукрашенные воинские палатки. Сначала меня удивила эта райская «убогость», ведь тут, как я уже понимал, каждый мог «построить» хоть персональный небоскреб для себя любимого. Но вскоре дошло — а зачем в раю толстые стены, если здесь всегда царит один и тот приятный климат? Единственная функция этих домов — изолироваться от посторонних глаз, причем и звукоизоляция, наверняка как-то тоже осуществляется программно.

Машин в городе не было, зато были движущиеся тротуары и множество кафе. В одном из них мы выпили с Изольдой по чашечке кофе, которое само собой появилось на столе. Потом я задал волновавший меня вопрос:

— Все-таки, Изольда, как тебе удалось перевоплощение в Машу?

— А я ее и не создавала, создал ее ты. Я лишь приняла личину этой Маши. Боюсь, что Петр рассказал тебе не все про наши темные дела в раю. Постеснялся тебя напугать. Машу бы с легкостью мог создать и ты сам, в мое отсутствие. С той только разницей, что это бы было, что-то вроде резиновой куклы, продающейся в земных секс-шопах. Говорящей, неотличимо похожей на субстанцию, но лишенной своей сущности, своей воли. Волей и своим «я» в раю обладают только субстанции.

— Я бы сам ее …материализовал?

— Запросто, попробуй на досуге. Только согласись, что иметь дело с говорящей куклой-фантомом малоинтересно. Своего рода мастурбация. Это одна из причин, почему в раю противоположный пол так легкодоступен. Ну, отказалась бы я, допустим, спать с тобой. Переспал бы с моим фантомом, самим же тобой и созданным. А это даже обидно, согласись.

После этого Изольда сказала мне: «Чао, Петра теперь найдешь сам» — и тут же исчезла. Некоторое время я смотрел на ее пустой стул, а потом пошел прогуляться по городу.

Я не сразу понял, что самое интересное для меня в этом райском городе — не его причудливая архитектура, а сами люди. Толпа удивляла полной мешаниной в одежде. Трудно было проследить нечто похожее на моду, общий стиль. Видимо, стать модно одетым в раю практически невозможно — слишком легко все достается и тиражируется. Понравилось тебе что-то в одежде на случайном встречном прохожем — тут же вообразил этот костюм на себе и пошел дальше, как бы переодевшись на ходу. Ведь что иного есть в глупой земной моде, кроме вульгарного стремления выделиться? А здесь, если некоторые люди и стремились как-то проявить свою индивидуальность, выглядело это довольно смешно. Например, я увидел на одном мужчине ярко светящийся костюм, словно по улице шла новогодняя елка. Другая женщина продефилировала в платье, сделанным из мелких живых цветов и пахнула на меня их ароматом, проходя мимо. Наверное, если бы на Земле кто-то сделал себе подобный костюм, он бы завял через пару часов, но райской щеголихе ничто не мешало обновлять его, хоть каждые пять минут. Было также много людей, разодетых, словно на средневековый бал-маскарад, но очевидно, они просто носили привычный для них костюм той эпохи, в которой они жили на Земле.

Кстати, забыл упомянуть про один очень важный момент. Еще в гроте Изольда мне рассказала, что самым старым жителям рая около двух тысяч лет и, скорее всего, именно тогда он был и создан. Бытовала легенда, что первым жителем здесь был сам Иисус Христос. Но никто его в раю не видел. Возможно, он все же был мифической личностью, а не реально существовавшим человеком. Другие же считали, что его настоящий облик ни капельки не похож на канонический лик. Поэтому опознать его невозможно, а сам он к этому не стремится, предпочитая оставаться в раю инкогнито.

Пробыв в городе несколько часов, я заметил, что большинство его жителей просто фланируют по улицам, явно не имея определенной цели. Пару раз меня без всяких церемоний на улице поцеловали незнакомые девушки, словно близкого друга, потом окликнул какой-то бородатый мужчина, предложив зайти в кафе и сыграть с ним в шахматы. Судя по всему, такой стиль общения с незнакомцами был совершенно естественным для рая. Здесь легко знакомились и без церемоний прощались. Ну, что ж, на то и рай, чтобы главным «занятием» здесь являлся…отдых. В городе было много больших и малых площадок, которые на Земле бы назвали спортивными. Но то, что происходило на них, трудно было назвать спортом или даже физкультурой. Такое же ленивое времяпровождение с мячом или ракеткой в руках. Этому я тоже нашел объяснение. Ведь спорт — это почти всегда конкуренция, пусть даже в шутку, а какая спортивная конкуренция может быть в раю, где каждый способен вылепить из себя в доли секунды Геракла или олимпийского чемпиона.

В прогулке по городу и у меня тоже не было цели — я просто хотел приноровиться к местной жизни. Проехав на самодвижущемся тротуаре километра два, сошел с него на большой площади, где стояли три здания — мэрия, собор и библиотека. Назначение храма было понятно по его внешнему виду, а вот с чего я взял, что два других дворца — это мэрия и библиотека — объяснить себе не мог, но почему-то твердо был в этом уверен. Решил начать с библиотеки и пошел к ней через площадь.

И тут ЭТО случилось…

… Я не понял, что произошло, только вдруг оказался лежащим на земле. Сильно удивившись, я сел и посмотрел вокруг. Вокруг меня с земли поднимались люди, чертыхаясь, но незлобно. Я тоже встал, по земной привычке стряхивая с себя несуществующую в раю пыль. (Забыл сказать, что оказавшись в городе, обнаружил на себе вполне цивильный костюм).

Оглянулся вокруг и увидел на скамейке недалеко от себя человека в потертых джинсах, который заливался смехом, глядя на суету на площади. Подошел и сел рядом с ним. Возле человека, который показался мне на кого-то смутно похожим, лежала книга с надписью на обложке «Эрих Фромм».

— Может быть, объясните мне, что здесь произошло и отчего вам так смешно? Я — новичок в раю.

Человек, прищурившись, посмотрел на меня:

— Давно на небесах?

— Четвертый день.

— Понятно. То есть, уже наелись здесь всякой вкуснятины, нанюхались цветочков, начали дружить с красотками, а тут такая досада… — Человек снова стал раскатисто смеяться.

— Да объясните вы мне, что случилось?

— Откуда вы?

— Из России.

— Я тоже. — Он протянул руку, но не представился — Пробки перегорели у наших могущественных создателей, вот что случилось. Пока переключались на резервное питание, мы тут и валялись.

— Что же здесь смешного? И часто тут такое бывает?

— Последний раз — три года назад. А вообще-то при моей жизни здесь такое случалось четырнадцать раз. В последние десятилетия чаще. Видимо, базы данных у них уже переполнены. Представляете, с какой махиной им приходится управляться. Пятьдесят миллионов «субстанций». Триллионы триллионов бит информации. Одуреть можно.

— Что же тут смешного? А вдруг это все рухнет?

— Сомневаюсь. У таких систем много степеней защиты. Возможно даже, что мы уже не те, кто был на этой площади пять минут назад. Включили нашу резервную копию.

— Вы не верите в Создателя?

— А вы? — вновь прищурился человек, который вновь показался смутно знакомым.

— Я — марксист.

— Ну и я — марксист, да что толку. Развелось сегодня марксистов, как котят нерезаных. А спросишь такого — кроме «Капитала», ничего не читал. Даже Гегеля. Какой же Маркс без Гегеля, молодой человек?

Махнув рукой, он каким-то странным образом умудрился засунуть увесистый том Фромма в маленький задний карман джинсов и пошел в сторону библиотеки. Мне было немножко стыдно. Гегеля я ведь тоже не читал. Черт голову сломит в его «Феноменологии духа».

Тут меня окликнули. Это был Петр.

— Привет! Ну что, уже познакомился с Лениным?

— Это был Ленин?!!

— Разве не похож? Ну да, нет лысины, усов и бороды, — усмехнулся Петя. — А что ж ты ему прикажешь — 150 лет с бородой ходить и лысым? Что-то ты невнимателен, писатель. То же самое лицо.

Я хлопнул себя по лбу:

— Ну, конечно. А я еще думал: откуда его лицо кажется знакомым? Известное его фото в парике, кепке и без бороды. Когда он скрывался от охранки. Вот досада. Кто мне теперь поверит, что я Ленина видел…

— А это принципиально? — озадачил меня Петр. — Если этот город тебе приглянулся, будешь видеть Ленина через день в кофейнях. За чашкой кофе или со стаканчиком вина. Володя признался мне, что обожает хорошее сухое вино еще со времен Италии.

— Что-то ты, Петр, фамильярно говоришь о величайшем гении.

Иванов пожал плечами.

— Создателем мира Ленин был на Земле. А здесь ведет достаточно простой образ жизни. Даже отказался стать членом нашего муниципалитета. Уверял, что чиновничья работа ему опостылела на Земле. Да и с иронией относится к нашей возне здесь. Говорит, что это детские игры в песочнице.

— И… все?

— Ну, почему же? Написал несколько больших работ. Переписывается с Марксом и Эйнштейном по интернету. Играет в свои любимые городки.

— Как я тебя понял, он недоволен жизнью здесь?

— Однозначно. На его взгляд, что это не жизнь, а имитация жизни. Райский концлагерь.

— А ты как думаешь?

— Вполне может быть, что так оно и есть, — задумчиво сказал Петр. — Ладно, не грузи себя проблемами в первые же дни. Отложим этот разговор на потом. Пойдем лучше сейчас в муниципалитет и выберем тебе жилье. Или место для жилья, если хочешь построить свой дом самостоятельно.

…Когда мы выбирали участок в муниципалитете, я впервые задумался над тем, чем же мне заняться в раю. И обнаружил, что у меня вполне «райская» профессия — писательская. Другим «субстанциям» — инженерам, рабочим, которые имели дело на Земле с материальным производством, повезло куда меньше. Но сочинять повести мне ничего не мешает и здесь. Хотя бы исторические повести, так как здешнюю жизнь я не знал. Зато теперь мог запросто потолковать с многими «живыми» историческими личностями. Открывались перспективы, от которых просто захватывало дух.

Поэтому место для дома я выбрал на дальней окраине города, возле тихой речки. И решил, что построю сосновый сруб. Я давно мечтал о таком строении на Земле, чтобы все было как у классиков — камин, медвежья шкура на полу и много-много книг. Петр мой «проект» одобрил и за несколько минут создал двухэтажное строение с большой верандой наверху. С нее открывалась великолепная перспектива на соседние леса и город вдалеке. Я уже понимал, что ходить несколько километров до города мне вряд ли когда-то придется — буду телепортироваться. Петр тут же исчез, а я наконец-то решил, что пора осуществить свою задумку — посмотреть, что написали на Земле в связи с моей кончиной.

В моем новом доме был кабинет, где стоял громадный письменный стол, а на нем не менее громадный монитор. Я включил компьютер. На экране сразу зажглись две иконки. На одной было написано «Земля», на другой «Небеса». «Земля» загружалась довольно долго, около пяти минут. Из этого я сделал вывод, что, видимо, наши «небеса», хоть и имеют какую-то непонятную основу, но, скорее всего, тоже в чем-то материальны. Ведь на связь, оказывается, требуется время, в то время как создать в раю, к примеру, слона можно за мгновение. (Фу ты, черт! Большой африканский слон уже гулял по аллейке перед моим домом и нахально ел цветы с клумбы. Я немедленно отправил его в небытие. Нужно тут быть как-то поосторожнее с фантазиями).

Наконец, на экране появилась знакомая заставка Google. Я набрал в поисковике свою собственную фамилию. Как всегда, он выдал тысячи сайтов, где засветилась либо моя личность, либо мои однофамильцы. Но нужной информации о моей кончине не было. Я не сразу понял, что искать ее на собственном сайте бессмысленно. Вел его я сам и только сам знал пароли сайта, а жена была полным чайником в этом деле. Теперь мой сайт навечно стал нетленным памятником мне самому, по крайней мере, до тех пор, пока провайдеры не начнут чистить свои серверы от разного мусора, накопившегося за столетия.

Стал тыкать сайты, выбранные поисковиком, наугад. Порой речь в них действительно шла обо мне, но информация была давнишней. Бешено промелькнула мысль: может быть, я все же не умер и это какой-то чудный сон, который уже длится несколько суток? (Или кажется, что несколько суток?)

Но, увы, тут же мои надежды рухнули. На следующем сайте я прочел:

«По слухам покойный автор успел дописать повесть несколько мистического содержания, и не исключено, что вскоре мы ее прочтем».

Перечитал всю страницу. Нет, речь шла точно обо мне. Перечислялись все мои куцые заслуги перед страной.

НО НИКАКОЙ ЗАКОНЧЕННОЙ ПОВЕСТИ Я ПОТОМКАМ НЕ ОСТАВЛЯЛ!!!

Все, что хранилось в моем земном компьютере из неопубликованного — несколько обрывков начатых и брошенных повестей. Притом, что никакой мистики в них не было! Я был, что называется, писателем-реалистом.

Однако это был один из немногих случаев, когда во мне проснулось вера в сверхъестественное. Какое странное предположение! Может быть, это ОН, Бог, в которого я не верю, хочет, чтобы я написал такую повесть? А что может быть более мистическое, чем описание жизни в раю?

Я почувствовал, что теряю канву своих рассуждений. Определенно я запутался с причинами и следствием. Если ОН хочет, чтобы я написал такую повесть, то почему ОН обращается ко мне с Земли, зная, что она для меня недоступна? И как ОН собирается сделать, чтобы эту повесть прочли на Земле?

Нет, это чепуха! «Галимотня», как говорил один неграмотный нештатный корреспондент, когда я работал в газете. Но в этой «галимотне» что-то было, какой-то тайный знак. В конце концов, у меня впереди вечность. И что мне стоит отщипнуть от этой вечности крохотный кусочек, чтобы описать свои первые впечатления о рае?

Но прошло еще несколько месяцев, прежде чем я начал писать эту повесть…

Глава девятая. Райский сачок

— Хочешь сигарету? — спросила она.

Я отрицательно покачал головой, но все же взял сигарету из ее пачки. Чтобы просто ее понюхать. Странное дело: единственная дурная привычка, от которой я не мог избавиться на Земле — курение. Курил даже после инфаркта. А здесь — кури — не хочу, это никак не скажется на моем виртуальном здоровье, но вот: не тянет. От чего это происходит? Наверное, я пресыщен. За две недели пребывания в раю я привык, что меня окружает только лучшее. Лучший воздух, от которого сама по себе кружится голова, лучшие ароматы цветов в моем саду, лучшие вещи, созданные к этому моменту на Земле, наконец, самые красивые женщины. На фоне этого запах даже лучшего в мире табака — редкостная гадость. К тому же, в раю очень легко отказаться от любой привязанности. Просто приказал себе — и рука никогда не потянется автоматически к сигарете, как это случалось во время моих писательских бдений в прошлой жизни. Наверное, я теперь во многом похож на программируемого робота.

— А вот тут мы повесим барометр, — сказала Лия.

— Зачем? Зачем в раю барометр, если здесь всегда прекрасная погода?

Лия смутилась, но лишь на секунду:

— Очень красивая вещь, — призналась она. — Большой медный барометр. Украсит стену. И вообще, приятно драить медь, если дома нечем заняться. Или ты против?

— Вешай, что тебе нравится, — сразу сдался я. После полутораметровой модели парусника, который она подвесила под потолок, протестовать против барометра было глупо. В конце концов, что мне мешает завтра отправить на виртуальную свалку все это виртуальное барахло? Девочка слишком юная, чтобы понимать — вещи имеют ценность, когда провели с тобой всю жизнь, а их приобретение связано с какой-то житейской историей.

Я с ней познакомился в библиотеке и уже через полчаса знал всю ее короткую биографию. Полгода назад Лия погибла в автокатастрофе под Москвой. Но до этого окончила физтех с красным дипломом и по этой же причине, по ее предположению, попала в рай. Кроме того, она сказала, что это ее природное лицо, а не «райское», что она побеждала на институтском конкурсе красоты, а здесь, в раю, только лишь увеличила на размер грудь. «Я бы ее и на Земле увеличила, — сказала она тоном, заставляющим поверить в ее искренность, — но не было денег на операцию».

По наивности я ожидал, что в библиотеку Лия пришла, чтобы продолжить изучение физики твердого тела — специальности, полученной на Земле. Но она весело рассмеялась (мы были на открытой террасе читалки) и заявила, что в раю эта профессия неперспективна.

— Я сама выдумала себе профессию, — с некоторым апломбом сказала она.

— И какую же?

— Так и называется — «выдумывальщица».

— Ну-ка, ну-ка…

— Тут люди часто меняют свои дома, иногда каждый месяц. А оформить их внутри фантазии не хватает.

— Это профессия называется «дизайнер интерьеров», — возразил я.

— Нет, интерьер — это только часть оформления. Нужно еще много всяких простеньких вещей, которые вешают на стены, потолки, ставят на столы, просто засовывают в разные потаенные места, чтобы потом случайно обнаружить их и рассмеяться. Чтобы дом стал домом. А дизайнер думает о цветовой гамме, пространстве и прочих глупостях — тьфу, скучно!

Узнав, что я полмесяца назад построил себе дом, Лия вцепилась в меня мертвой хваткой, заявив, что прекрасно попрактикуется у меня.

Я уже примерно знал, что она сотворит, когда мы доберемся до моей спальни. Это и случилось. Вместо изящной, но достаточно широкой кровати, подобранной для меня Петром, Лия установила гигантский «гроб» в форме пурпурного сердца с балдахином. Причем, верха у балдахина не было, так как теперь у спальной комнаты появился зеркальные потолок и стены.

Бедный, мертвый ребенок…. Я даже примерно догадывался, откуда в голове у Лии возник этот пурпурный «гроб». Из компьютерной игры «Sims», в которую игралась моя внучка. Там тоже игрок создает виртуальную реальность с подобием живых человечков, бегающих на экране. А теперь это — виртуальная реальность в квадрате. И нет сомнения, что сейчас Лия приступит и к созданию нашей виртуальной «семьи».

— Лия, я ведь тебе сказал, что мне реально 65 лет. А тебе только двадцать три.

Она повела плечами:

— Какое это имеет значение в раю?

— У меня дети на Земле старше тебя.

— Чепуха, ты выглядишь на тридцать.

Лия решила действовать. Одежда на ней мгновенно исчезла.

— Нет, Лия, не смогу. Не успел привыкнуть к раю, давят земные комплексы. И еще — зря ты увеличила себе грудь. Ты и без большой груди хороша своей свежестью. Ложись и спи, если тебе здесь нравится.

Я пошел к двери, чувствуя на себе растерянный взгляд девушки. Сел в кабинете и включил компьютер. Эх, как бы было замечательно, если бы это был мой земной компьютер. Сейчас бы покопался на его винчестере, нашел бы старый файл с какой-нибудь неоконченной работой и продолжил над ней трудиться. И тут я вспомнил. С год назад у меня стало выбивать систему на компьютере, и я из предосторожности сделал сохранение нужных файлов на моем же сайте. Но ведь на это самодельное «облако» можно зайти и отсюда, из моих райских кущ. Бог с ним, что положить туда уже ничего не получится, но ведь скопировать файлы для моего «рая» можно? Они были без пароля, который передать на Землю невозможно, и помещались на моем же сайте, только в поисковую строку нужно было прибавить в конце слово.

Все получилось, и через несколько минут я уже мог лицезреть огрызок моего начатого год назад детектива. Скопировал его на райский ноутбук, перечитал и стал сочинять в голове продолжение. Почти всегда я сочинял свои книги подобным образом: сначала выстраивал в голове несколько страниц, а потом уже записывал их на компьютере. Откинулся в кресло, закрыл глаза и стал продвигать сюжет вперед. Сначала общую канву, потом описания, а затем и диалоги.

Сочинив, таким образом, в голове целую главу детектива, я пошел в спальню, оттуда не раздавалось ни малейшего шороха, чтобы проверить: не исчезла ли Лия из моего дома? Увы, она мирно спала на своем чудовищном пурпурном лежбище. Вернувшись в кабинет, я приготовился записать сочиненный текст в компьютере, занес руки над клавиатурой …и застыл, пораженный: компьютер уже сам перенес придуманную главу на свой диск. Сначала меня это рассмешило — что же белиберду додумал за меня этот волшебный ноутбук сам? Ведь, как и любой человек, я размышлял над главой хаотично, перескакивая с одного абзаца на другой.

Но текст на компьютере был составлен очень гладко. Это был МОЙ текст, моя манера письма, мои интонации, мой лексический запас. И тут мне стало жутковато. Действительно: что же мог необычного для меня придумать компьютер, если и он, и я, и лежащая в соседней комнате Лия, и даже наш город за окном на горизонте — это одно-единственное целое в этой невидимой виртуальной машине, называемой раем.

Господи, да куда же я попал? Смеха ради, я мысленно приказал компьютеру дописать за меня этот чертов детектив, объяснив ему задумку про главного героя и тайну убийства в конце. Ноутбук вроде как задумался на несколько секунд, а потом по экрану побежали строки связного текста. Моего текста. Значит, этих секунд хватило, чтобы «рай» вытащил из меня весь мой интеллект, препарировал его по каким-то своим законам и создал моего же литературного «негра», который фантастически быстро сочинил эту повесть!

Я скис. Все мои надежды обрести в «раю» хорошую профессию рухнули. Ну, какой же идиот будет тратить месяц-другой напряженного труда на работу, которую можно провести за две минуты?

Нет у меня в раю профессии, так же как нет ее ни у кого другого. Одна видимость. Это место для неисправимых бездельников.

Приуныв, я пошел в спальню и примостился сбоку девушки на чудовищном пурпурном лежбище. Лия сразу закинула на меня свою руку, однако, видимо, рефлекторно, потому что продолжала безмятежно спать. Через полчаса я, однако, решил, что буду выглядеть полным дураком в собственных глазах, если не спущу в эту очаровательную виртуальную субстанцию свою виртуальную сперму…

Глава девятая. Эта гадкая «сладкая» жизнь

Итак, самым трудным в раю оказалось найти себе хоть какое-то полезное дело. На пятую неделю я впал в депрессию. Все, чем бы только ни пытался я заняться в раю, оказывалось на поверку как бы вывернутым наизнанку. Даже самое простое времяпровождение, столь привычное землянам, — рыбалка. Я создал возле своего дома беседку-купальню на берегу реки и задумал половить с нее рыбу. Ведь если возле моего дома протекает река, пусть даже виртуальная, созданная моим воображением, почему бы в ней не водиться виртуальной рыбе?

В купальне я открыл бутылку французского вина, налил его в бокал, поставил на столик рядом с собой, удобнее устроился в плетенном из лозы кресле и закинул удочку. И, действительно, стоило мне подумать об успешном улове, как поплавок повело в сторону, и он тут же утонул. Подсек — и вытащил довольно приличного карася. Забросил снова и теперь у меня на крючке оказался подлещик с ладонь величиной. Лишь только после пятого или шестого заброса удочки до меня дошло: рыба клюет уже в тот самый момент, когда я представляю ее подплывающей к крючку!

От обиды я едва не заплакал. Рыбалка в раю оказалась таким же идиотским занятием, как и многое другое. Хорошо, что я не успел придумать чего-то невероятного — допустим, как мой крючок заглатывает крокодил, а то бы на крючке появился и он. Кстати, многие ли задумываются: почему на Земле сегодня существует миллиардное племя рыбаков-любителей? Ведь их, как и меня, чаще всего совершенно не интересует добыча. Добыча, как средство пропитания — значительно проще и дешевле купить рыбу в соседнем магазине, чем ездить на рыбалку порой за десятки километров, изнывать от жары или, напротив, дрожать от холода. Даже кошки у многих дома нет, чтобы скормить ей десяток жалких карасей — плоды двухдневного труда. Но рыбалка или охота дает многим то, чего все меньше становится в современном мире — непредсказуемости конечного результата, упоения в погоне за фортуной. Рыбаку нужен азарт — и только! Именно ради него и ходит большинство горожан на рыбалку. Но азарт появляется лишь тогда, когда не знаешь — то ли у тебя сегодня не будет ни одной поклевки, то ли ты вернешься с полным рюкзаком рыбы. А вот его-то в раю и не может быть. Все предопределенно твоим собственным желанием. Даже если бы я попытался обмануть райскую правила игры, скажем, предложил своим невидимым покровителям определять мою рыбацкую удачу случайным образом — то густо, то пусто — это было бы насквозь фальшивым занятием, игрой в лотерею, условия которой придумал ты сам. Итак, в раю нет неопределенности выбора — основы основ человеческого существования. Нет неопределенности, а значит, нет и страха перед неудачным решением. А страха нет потому, что райская жизнь вечна и ничто не может этому помешать. Все чаще я вспоминал ягуара, прыгнувшего на меня с ветки в первый день моей райской жизни. Который должен был меня сожрать, но почему-то не сожрал. Что-то тут не так в этом раю. В главном не так.

Я по своей природе немного философ, человек, привыкший везде и всюду докапываться до природы вещей. Одним словом, homo sapiens, человек разумный, в отличии, увы, от миллиардов однопланетян, которые не вполне заслуженно носят это гордое имя. После первого месяца пребывания в раю меня стали постоянно мучить нелепые противоречия места, в которое я попал после своей смерти. С одной стороны, не вызывало сомнений, что неведомые Создатели нашего рая поистине всемогущи. Чтобы создать рай, им потребовалось доскональное знание физических законов, до понимания которых земляне доберутся лишь через многие тысячи лет, если вообще когда-нибудь доберутся. Безусловно, они предельно четко понимают, как функционирует человеческий разум, если способны создать здесь 50 миллионов его точных виртуальных копий. (Мне, кстати, не приходилось замечать за этот месяц в своем поведении чего-то необычного, не свойственного мне на Земле. Сознание стало, пожалуй, даже более ясным, но это говорило лишь о том, что земная биологическая машина моего одряхлевшего «Я» давала сбои чаще, чем нынешняя виртуальная).

Но вот в чем был очевидный парадокс: неведомые создатели рая, обеспечив фактически идеальные существования райских субстанций, были или полными профанами в философии, или, что значительно печальнее для нас, бесконечно далекими от человека по организации своей собственной психики. Стоило мне минуту поразмышлять над этим, как я сделал леденящее душу открытие: очевидно, что наш рай создала какая-то Сверхцивилизация машин, а не живых существ.

Несомненно. Только лишенный эмоций машинный интеллект, просканировав триллионы страниц письменной человеческой истории, мог поверить в такую детскую чушь: мол-де реальным идеалом человечества является мир, где все мечты сбываются и где ничего не нужно созидать.

Ведь надо признать: наш рай — это почти полная копия христианского или мусульманского рая. Да, да, именно так. Ну, разве что ангелы с крылышками не летают, зато летают сами субстанции. Но из этого следует, что вовсе не всемудрый Господь создал это место, а некая, умеющая все, таинственная сила воплотила самую большую мечту измученного жизнью земного раба — попасть на небеса, где царит покой, довольство и вечное безделье. Сказку о рае придумали РАБЫ, в этом нет сомнения. И воссоздала его МАШИНА, в которой нет на йоту человеческой философии.

Я почувствовал, что уже хожу по краю пропасти, но для осознания своего открытия мне не хватает мудрости великих.

В прежние времена человек стал бы часами копаться в книгах, теперь я просто включил поисковик гугла на ноутбуке. Подумал и набрал: «А.П.Чехов о смысле жизни». Посыпались цитаты классика.

«Истинного блага нет и не может быть, так как наличность его обусловлена человеческим совершенством, а последнее есть логическая нелепость».

Самое то. А создатели нашего рая этого не понимали. Совершенная жизнь — это совершенная глупость.

«Ты хочешь спросить, что такое жизнь? Лучше спроси, что такое морковка. Морковка — это морковка, и больше ничего о ней неизвестно».

Господи, словно мои мысли услышал. Может быть, и Антон Павлович в раю?

«Смысл жизни только в одном — в борьбе».

Вот те на! А я всегда был уверен, что это слова принадлежат Марксу. Впрочем, Чехов мог читать Маркса.

«Дела управляются их целями; то дело называется великим, у которого великие цели».

Какие цели у нашего рая? Их попросту нет.

«Надо поставить свою жизнь в такие условия, чтобы труд был необходим. Без труда не может быть чистой и радостной жизни.»

Снова стопроцентное попадание.

«Если человек не курит и не пьёт, поневоле задумаешься, а ни сволочь ли он».

Не совсем по теме, но смешно.

«Жизнь, по сути, очень простая штука и человеку нужно приложить много усилий, чтобы ее испортить».

А здесь ее испортить или улучшить нельзя — поскольку нет борьбы.

* * *

С досады я решил тут же навестить своего поводыря в раю Петра. Он обедал, точнее, вкушал виртуальную пищу, потому что обед, как таковой, как физиологическое насыщение организма белками и углеводами, в раю абсолютно не нужен. Пережевывая аппетитный на вид бифштекс, Иванов удивленно выслушал мои возмущенные вопли и проклятия в адрес рая.

— Честное слово, Коля, я не ожидал от тебя такой реакции. Это мой промах, как психолога. Но и ты хорош. Я был уверен, что, по крайней мере, первые полгода ты станешь пребывать в полном восторге от возможностей, которые предоставляет рай. Ты же писатель?

— О каких возможностях ты говоришь, если тут все доступно и все предопределено? — возмутился я.

Он кивнул головой:

— Да, все здесь так. Но что тебе, писателю, мешает, допустим, просто созерцать красоту мира?

— Мой земной мир остался на Земле.

Петр не согласился:

— Я на твоих глазах создал райские острова. Что тебе мешает таким же образом ознакомиться со всей покинутой тобой планетой Земля?

— Разве можно перенестись на Землю?!! — поразился я. — Но тогда…

— Виртуально, друг мой, виртуально, хотя в раю это неотличимо от реальности. Если виртуально, то можно. Сканирование Земли, видимо, началось около двух тысячелетий назад.

— Сканирование?

— А как, по-твоему, воссозданы в раю мы, как мы обрели способность творить здесь земные пейзажи, жилища, еду и прочее? Если допустить какое-то материалистическое объяснение этого рая, то его создатели должны были научиться создавать виртуальные копии нас и окружающей действительности на Земле, а оригиналы или то, что от них осталось, прах, по-прежнему пребывает там, в покинутом нами мире. И делают они эти копии Земли и ее обитателей уже две тысячи лет. Столько же лет, сколько по возрасту старейшинам нашего рая.

— С Христа?

— Вполне вероятно, хотя скорее это случайное совпадение во времени.

— Ты хочешь сказать, что я могу своими глазами увидеть не только ожившую копию нынешней Земли, но и каким был, скажем, Парфенон, в начале первого тысячелетия нашей эры? Вернуться в прошлое? Но это противоречит фундаментальным законам физики.

Иванов покачал головой:

— Разве я тебе сказал о реальном прошлом? Допустим, некий гений сделал две тысячи лет назад фотосъемку Парфенона и ты теперь ее увидел. Допустимо такое предположение?

— Да.

— А чем принципиально от этого отличается виртуальная реальность, которую создают наши небесные покровители, и в которой ты сегодня живешь? Только тем, что это неизмеримо лучшая по качеству «фотография», в которой есть трехмерное осязаемое пространство и в которой можно якобы жить. По большому счету, для Земли эта идея не нова. Именно так воспринимали наше существование субъективные идеалисты. Якобы мы все существуем лишь в нашем воображении. Игры богов, так сказать.

— Петр, но почему ты мне раньше об этом не рассказал? Что можно вернуться на Землю, хотя бы виртуально? Это меняет все мои представления о рае.

— Честно? Это не принято рассказывать новичкам. Очень многие тут же после этого воссоздают виртуально свой родной город на Земле, бродят по нему неприкаянно неделями и впадают в глубочайшую депрессию. Буквально сходят с ума. Пожалел твою психику.

Он поменял тему:

— Тебя интересует Парфенон во времена рождения Христа? Хочешь в нем побывать? Да запросто, туда сейчас и отправимся. Только не забывай, что к тому времени, к началу новой эры, Парфенон уже существовал пятьсот лет и уже тогда порядком обветшал. Правда, не настолько, каким его застали мы, спустя два тысячелетия, в развалинах, после бомбежки венецианским флотом в семнадцатом столетии. Имей также в виду, что Греция во времена Христа уже стала захудалой провинцией Рима, а еще раньше афинян покорила Спарта.

— Ты говоришь так, словно видел тот Парфенон своими глазами.

— Видел, и ты увидишь.

Он взял меня за руку…и в тот же миг мы перенеслись на Акрополь. Точнее сказать, мы стояли под колоннами Пропилеев — парадного входа в Акрополь. Сломя голову я побежал наверх, к Парфенону. Самое величественное здание в истории человечества стояло еще почти во всей своей первозданной целостности — нарядный, раскрашенный мрамор, десятки фигур на фризе. Однако, было странное ощущение, что развалины, которые я видел на Акрополе во время прошлогодней туристической поездки в Грецию, были настоящими, а вот те, что стояло передо мной — какими-то голливудскими декорациями. Хотя никаких оснований не верить Петру у меня не было. Да, это подлинный Парфенон, каким он был две тысячи лет назад. Рядом с ним высилась 17-метровая статуя Афины Промахос — не столь и грандиозная, как мне представлялась по книгам. В двадцатом веке было много статуй выше ее.

Потом я вытаращил глаза и чуть не упал в обморок — из Парфенона вышла группа людей. С великим трудом до меня дошло, что это не греки эллинского периода, а такие же, как и я, жители рая, решившие путешествовать по историческим местам. Райские туристы, случайное совпадение времени и места путешествия. Но окончательно я успокоился, когда они со мной поздоровались на понятном языке. С древними эллинами я бы, естественно, общаться не мог.

— Ну что, убедился? — спросил незаметно подошедший Петр. — Будем возвращаться домой?

— Я еще похожу по Акрополю и Афинам.

— Как хочешь. Я возвращаюсь.

— Обожди. Выходит, что также легко можно попасть в империю инков до испанских конкистадоров или в Египет Птоломеев?

— Разумеется. Я же тебе объяснял. Только нужно четко понимать, где ты хочешь быть и в какую эпоху. Проще всего поступать так: открываешь какой-то земной сайт, изучаешь видео, фотографии исторических зданий, мысленно задаешь время и перемещаешься.

— Но это …невероятно! Я могу в принципе согласиться, что некая Сверхцивилизация настолько могущественна, что способна создать виртуальные копии меня и еще 50 миллионов человек. Могу представить, что она способна сосканировать всю планету с ее триллионами триллионов живых существ, начиная от бактерий и заканчивая людьми. Но делать это ежесекундно, постоянно на протяжении двух тысячелетий — означает немыслимое количество информации, столько, сколько не хранит вся Вселенная.

Иванов кивнул головой:

— Правильная постановка вопроса. Давай присядем на эту древнегреческую лавку, и я тебе кое-что объясню. Прежде всего, тебе нужно забыть, что ты — человек. Ты — виртуальная матрица человека, которая достоверно выполняет лишь одну функцию: мыслительную. Например, в живом человеке живут миллиарды бактерий, которые весят в совокупности несколько килограммов и помогают тебе существовать, как биологическому существу. Однако весьма сомнительно, что они есть в нас здесь.

— Почему?

Петр вздохнул:

— Тут же, Коля, живет в качестве субстанций элита человечества. В том числе, и тысячи выдающихся биологов. Все было прекрасно, пока они рассматривали в свои райские оптические микроскопы райских лягушек. Вроде все как на Земле: клетка, ядро, протоплазма. Но потом на Земле придумали электронный микроскоп, естественно, появился он и здесь — и все, финиш.

— Пустота? — с ужасом догадался я.

— Полная пустота. На молекулярном уровне нас как бы не существует. Фикция биологической жизни, искусно созданная. Правда, может быть и другое объяснение: копия электронного микроскопа, воссозданная здесь, не работает в условиях этого мира. И заметь: из этого прямо следует, что мыслящая субстанция устроена на много порядков проще, чем биологический аналог. Может быть, все твое сознание — крошечный кусочек памяти Супермозга.

— Но постоянное сканирование Земли…?

— Кто тебе сказал, что оно постоянно? Любое сканирование дискретно. Здесь, в раю уже все просчитали. Долго рассказывать, как получали результат, скажу только о выводах. Сканируют Землю, наверное, примерно раз в неделю, и длится этот процесс всего несколько минут.

— Невероятно!

— Вполне вероятно. Знаешь, как устроены глаза у многих насекомых? Они видят только движущиеся предметы, а остальные для них как бы не существуют. Так, очевидно, устроено и сканирование Земли этой Сверхцивилизацией. Фиксируются лишь изменения. Кроме того, совершенно понятно, что им нет нужды знать, как устроена каждая из миллиардов берез, растущих на Земле, или каждый из миллиардов воробьев. Достаточно изучить одну березу и одного воробья. Так что эта задача, хоть и выглядит невероятной для землян, вполне достижимая для цивилизации, которая, наверное, опережает нас в развитии на миллионы лет.

Помолчав, он продолжил:

— Ты, наверное, решил виртуально вернуться в свое собственное прошлое, в свой город, каким он был полвека назад?

— Почему ты так решил?

— Многие так поступают.

— И что?

— Испытаешь нечто схожее с сумасшествием.

— Рискну.

— Я тебя предупредил, — вздохнул Петр.

Глава десятая. Экскурсия в прошлое

Петр оказался прав — путешествие в собственное прошлое не принесло мне ничего, кроме осознания собственной никчемности и ничтожности. Но в тот день я был, к несчастью, настроен совсем по-другому…

…Я всегда знал тот день и час, когда моя жизнь пошла под откос. Увы, это произошло очень рано, еще за несколько дней до начала занятий в последнем классе средней школы. Я тогда шел по центральной улице своего города и вдруг увидел ее, идущую навстречу. Было около пяти часов вечера. Клонящееся к горизонту нежаркое августовское солнце освещало сзади ее белокурую головку, создавая нимб из распушенных легким ветерком прядей. Странно, в тот миг мне показалось, что я ее увидел впервые, хотя мы вместе уже два года проучились в одном классе. И, однако же, еще три месяца назад, до летних каникул, я ее абсолютно не замечал среди одноклассниц, а тут — как перемкнуло. Древние были очень точны в описании Амура, этого мелкого гаденыша с крылышками, разбрасывающего свои стрелы. Я был сражен ими мгновенно и наповал.

В первый раз в жизни я влюбился. И влюбился абсолютно безнадежно и безответно, что было ясно мне самому с первого дня, как я попал в этот зловещий любовный капкан. Мы были с ней абсолютно разные люди по своему психологическому типу. Она — хохотушка, любившая шумные кампании, песни под гитару, эстраду и прочие радости жизни. Я же был, по крайней мере, школьником, замкнутым в себе интровертом, ничего не признающий в жизни, кроме книг, занятий радиолюбительством и летней рыбалки.

И еще, может быть, главное. Меня всегда, и в юности особенно, смешила и раздражала людская мода со всеми ее атрибутами — модными тряпками, модными причиндалами, которые потом, в новейшую эпоху стали называться дайджестами. Меня выводило из себя всеобщее увлечение западной музыкой. Я считал, и не без основания, тогдашних носителей моды — стиляг — обиженными на голову людьми. Ее же мода завораживала.

Но, влюбившись, я тут же стал домогаться свидания с ней после первого же урока в новом учебном году. И делал это исключительно бестолково, как может поступать только человек, совершенно потерявший голову от любви. Без всякой договоренности шел к ней домой, выпив для смелости стакан крепленого вина по дороге. Попав в ее квартиру, начинал плести сущий вздор. Делал ей какие-то нелепые подарки, говорил на темы, которые ее абсолютно не интересовали, дрался с соперниками, которые являлись таковыми только в моем воображении.

Когда я потом вспоминал этот безумный год, то всегда поражался своей фантастической глупости. Самым странным было то, что рядом со мной все это время находился человек, который мог без труда охмурить любую женщину в нашем миллионном городе и научить этому меня — мой отец. Он был крайне популярной личностью. Журналист, пишущий на темы культуры. Лектор, способный прочесть пятичасовую лекцию о западном кино в любой аудитории, да так, что слушали затаив дыхание. И… пижон по жизни, всегда одевавшийся исключительно модно.

Отец мог бы дать мне детальную и предельно циничную инструкцию о том, как нужно поступить, чтобы уже через месяц не я бегал за одноклассницей, а она за мной. Но… Уж кому бы я в тот год в последнюю очередь признался о своей школьной любви, так это своему отцу. Я тогда считал его крайне легкомысленным в таких делах человеком, потому что сам был полным кретином.

Весной, за месяц до выпускных экзаменов, я был на грани психического расстройства от своей несчастной любви. Точнее, оно уже наступило.

Как-то в майский вечер я вновь пришел без разрешения к ней домой, но на этот раз меня просто не пустили на порог. Я вернулся к себе и сразу лег спать. Но заснуть не мог. Лежал с открытыми глазами до трех часов ночи. Потом встал, тихо оделся, чтобы не разбудить родителей и вышел из дома. Идти было некуда, и я бессмысленно пошел прочь из города. Километров пять прошел по пустым, спящим улицам, потом повернул к мосту через великую русскую реку. Долго стоял на середине моста, испытывая желание спрыгнуть с него в пятидесятиметровую темную мглу, разбиться и утонуть, но не решился и пошел дальше по шоссе. Через километр свернул на обочину, в лесозону. Вновь появилось стремление уйти из жизни. Но тут меня уже одолевали сомнения — удастся ли повеситься на брючном ремне, слишком он короток, чтобы закрепить его на дереве. Я побрел назад, сделав по дороге еще один идиотский поступок — выдрал из земли громадный куст полевой ромашки и понес его с собой, даже не обломив корни и не отряхнув глину.

Когда я шел по городу, забрезжил рассвет. Потом это и случилось. В темной подворотне одного из дворов я заметил Её, стоящую в полутьме. Умом я понимал, что стоять здесь, в пяти кварталах от своего дома, в начале пятого утра она никак не может. Но все же подошел удостовериться. Призрак распался.

(…Забегая вперед скажу, что мистики в этом призраке было даже больше, чем мне тогда показалось. Именно в этой подворотне жил мой друг детства. Через двадцать лет он нелепо погиб, упав с лестницы в своем саду. И вот на его похоронах (гроб стоял именно в этой подворотне) я вдруг увидел Её, стоящую у гроба. Оказывается, друг моего детства приходился ей родственником, о чем я узнал только на его похоронах.)

Потом я отнес дурацкий куст ромашки к порогу ее квартиры, вернулся домой и заснул мертвым сном. Я был пропащим человеком. После окончания школы оставаться жить в одном городе с ней я не мог. И уехал работать на великую стройку за многие тысячи километров от дома.

Но это вовсе не конец печальной истории моей первой любви.

…Прошло почти четверть века и неожиданно мы с ней…сошлись, как называют подобное происшествие в народе. Я был разведен, у нее погиб муж-алкаш, оставив ее без средств к существованию и с двумя детьми на руках. Она, еще изумительно привлекательная, отдалась мне через неделю (иное было просто глупо в нашем возрасте), но замуж выходить не захотела. Было что-то изначально подлое в наших отношениях. Ей нравился секс со мной, но и только. Хотя я уже принадлежал к миру столь любимой ею богемы, мы так и остались во многом полярными людьми. Она — потребителем культуры, я — одним из ее создателей, пусть и ничтожно мелким. Самое смешное, мы были антагонистами даже в политике. Она приверженца Ельцина, а я — левый. Измучавшись друг от друга и бесконечно ссорясь, мы расстались через полтора года. И не скрою, когда через несколько лет я заглянул к ней на работу (которую сам и нашел в те годы для нее), то с некоторым злорадством увидел у нее над головой в кабинете портрет…Ленина. Разобралась все-таки кое в чем с годами, решил я.

* * *

Город, мой город, был такой же, как тогда, в шестидесятые… Непривычное для глаз в двадцать первом веке полное отсутствие рекламных щитов, множество автоматов газ-воды, которые впоследствии запретили по гигиеническим причинам. Множество халуп, но много и новых домов. В те годы страна еще строилась и крепла…

Я уже почти бежал к тому месту, к той подворотне, где она мне тогда пригрезилась. Она, семнадцатилетняя, действительно, стояла там. Только на этот раз это был вполне осязаемый фантом, сконструированный раем, в отличие от давнего, дрожащего нечетким маревом в предрассветном тумане, призрака-галлюцинации моей юности. Я подошел, взял ее за руку, теплую, совершенно человеческую руку.

— Пойдем гулять за город, — сказал я и увлек ее за собой. Она подчинилась (потому что должна была подчиниться, потому что такова была моя воля в этом виртуальном мире). Но ей было страшно со мной идти, она плакала, ибо она знала, что ее ждет за городом (опять же потому, что я хотел, чтобы девушка-призрак знала об этом).

Мы шли по пустым улицам моего города, который был так же естественно пуст в этот предрассветный час, как и сорок лет назад на Земле. Лишь на полдороге я задал ей единственный вопрос — чтобы просто подстраховаться: имею ли я дело с призраком или вдруг это райская субстанция Натальи, неведомо как попавшая в мою виртуальную райскую жизнь.

— Где ты училась до того, как перевелась в нашу школу?

Она удивленно посмотрела на меня и вновь заплакала:

— Я не помню.

Ответ был правильный: она не могла знать больше о себе, чем знал о ней я. А этот вопрос я никогда ей не задавал в реальной жизни.

На мосту я несколько раз ее поцеловал — в губы, в плачущие глаза.

Потом мы пошли по песку пляжа, к высоким лежакам под навесом. Я приказал ей раздеться догола…

…Через час я встал с нее и пошел в город. Я знал, что сейчас она исчезнет. И, действительно, когда я обернулся через полсотни шагов, ее фантома на пляже уже не было.

У меня не было никакого раскаяния за содеянное. Только полное опустошение. Разве я на самом деле насиловал свою одноклассницу? Нет, это только ее фантом, созданный моим же воображением. Модернизированная раем резиновая кукла. И разве не ее тело принадлежало мне в реальной жизни еще 20 лет назад, когда она была сорокалетней? Так кого же я насиловал? В конце концов, если бы я в 17 лет научился бренчать на гитаре и охмурять девушек, а не мечтать о вечном, эта дурочка и тогда могла бы мне принадлежать, а не ее фантом.

…Отрезвление пришло только через несколько дней. Я поклялся себе, что никогда больше не буду возвращаться в свой город, никогда не буду играть с прошлым…

Глава одиннадцатая. Ульянов

Через три месяца пребывания в городе я все решился к нему подойти. Его любимую кофейню я уже знал.

— Разрешите присесть?

Он пожал плечами и придвинул к себе кружку пива, сделав глоток:

— Почему бы и нет? Располагайтесь. Как видите, я бездельничаю. Впрочем, говорю это не в оправдание себе. Здесь мало кто работает. Или даже просто делает вид, что работает. Кто вы по профессии?

— Писатель и журналист.

Он знакомо прищурился:

— Писатель и марксист, как помнится? Мне кажется, что в России сейчас это сочетание — большая редкость. Совсем двинулась с катушек наша интеллигенция.

— Так было лет десять назад. А сейчас некоторые даже штудируют ваши труды.

— Мои труды? — собеседник рассмеялся. — А вы уверены, что перед вами — Ленин?

Мне стало плохо. Я совершенно растерялся:

— Извините, но мне сказали. Еще раз извините, если ошибся…

— Да вы не нервничайте. — Человек рассмеялся: — Я и точно Ульянов Владимир Ильич. И другого Ульянова в нашем «раю» нет. Только вот вопрос: насколько я — «Ленин». «Вождь мирового пролетариата» и т. д. Лично я сам в этом не вполне уверен.

— Почему? — задал я дурацкий вопрос.

— А вы-то сами уверены, что вы — это…?

Я поспешил представиться:

— Семенов Николай Викторович.

— Вы-то сами уверены, что вы — Семенов?

— Да вроде бы…

— Вот именно: «вроде бы», товарищ Семенов. И я… Тут некоторые товарищи говорят, что я закончил жизнь безмозглым «овощем». Но, как видите, сижу тут, пью с вами. И голова вроде на месте.

Он снова отхлебнул пиво из кружки и вернулся к теме разговора:

— Так говорите, припек капитализм?

— В России — пародия на капитализм. Некоторые считают, что это больше походит на феодализм.

— Неправильная дефиниция. Ничего схожего. Расспросите у тех, кто при феодализме жил. У нас их тут миллионы.

— А вы-то сами как считаете? Какой строй в России?

Ленин снова пожал плечами:

— Я не был на Земле 90 лет. Вам виднее. Плутократия, наверное.

— Вы сказали это так, словно надеетесь вновь на Земле побывать.

— А вы нет?

— Каким образом?

— Нужно искать пути.

— Ну и что с того, если они найдутся? Много ли субстанций захочет отказаться от блаженства райской жизни?

— Важно, что такие будут. Непременно. Жизнь сама по себе не является ценностью. Слышали анекдот про навозных червей и навозную кучу? «Мама, мы так и будем всю жизнь жить в этом говне?» «Сынок, но это же наша родина». — Владимир Ильич густо захохотал. — Почему вы не пьете свое пиво?

— По инерции. Люблю, но на Земле перенес инфаркт и привык, что пиво для меня вредно. Хотя сейчас это глупость. — Я тоже отхлебнул пивка (чешского, как заказывал) и вернулся к теме разговора. — Однако согласитесь: жизнь в раю трудно назвать говневой…

— Чепуха. Ценность — это осмысленная жизнь.

— А в райской жизни смысла нет?

— Ни малейшего. Мне кажется, что те, кто создал этот рай, какие-то нравственные уроды, или бесконечно далеки от нас по внутренней организации своего разума.

— Рай создан разумными существами?

— А кем же еще, господин марксист?

В том, как он произнес слово «марксист», было столько сарказма, что я и сам улыбнулся.

— О вас, Владимир Ильич, в России сейчас говорят разное… Странно слышать от вас самого про нравственных уродов.

— Ну да, черт с рогами, — он пристроил к своей нынешней пышной шевелюре рожки из двух указательных пальцев. — Буржуазный треп.

— Но вы были жестоки, согласитесь…

— Я всегда был целесообразен, нравится это кому-то или нет. И это не я развязывал гражданскую войну в России. Развязали ее те, кто не захотел жить по-новому. И они оказались в меньшинстве.

— А итог?

— Еще не вечер. Вряд ли на Земле сегодня найдется хоть один разумный человек, который станет сомневаться в том, что общество без эксплуатации человека человеком рано или поздно будет создано. Это главное. Коммунизм или Царство Божие — называйте, как хотите. Главное, что эта мысль укрепилась в головах людей.

— Товарищ Ленин, а в раю живет Сталин?

Владимир Ильич развел руками:

— Нет. Искали и не нашли. Впрочем, может оказаться, что наш рай — не единственное место, созданное нашими небесными покровителями.

— Есть и ад?

Ленин захохотал:

— Нет, ад, на мой взгляд — средневековая глупость. Какой бы ни была «Сверхцивилизация», создавшая этот рай, опуститься до посмертного мучения «субстанций» она не может. Ад лишен всякого разумного смысла. Это просто церковное пугало. Кстати, вы не задумывались, почему в нашем так называемом раю нет детей?

— Не думал об этом. Не успел, Владимир Ильич.

— А ведь если эти создатели сумели изготовить 50 миллионов виртуальных копий некогда реальных людей, чего, казалось бы, им проще наладить процесс воспроизводства «субстанций» на месте, чтобы виртуальные бабы здесь рождали виртуальных младенцев. Ведь есть же в библейском раю всякие там карапузики с крылышками — ангелочки, херувимчики. А вот детей нет.

— Так почему же их нет, товарищ Ленин?

Он удовлетворенно потер руки:

— Потому, милейший, что появление здесь детей превратило бы этот рай в сущий ад. Детей нужно воспитывать и следить за ними. А какова бы была жизнь здесь, если бы несмышленыши по своему произволу создавали здесь, скажем, стада львов и тигров, гуляющих по улицам, загромождали небеса своими детскими виртуальными зданиями и так далее. Детей здесь никогда не будет.

Я решил снизить накал его страстей:

— Вопрос не по теме, Владимир Ильич. Приходилось читать, что вы любите итальянское сухое красное вино кьянти, а почему сейчас пьете пиво?

Вождь на меня лукаво посмотрел.

— Вино любил и люблю. Как и пиво. Но кьянти располагает к сибаритству, думать мешает. Вот как-нибудь прогуляемся с вами, товарищ, по небесным Альпам и будем там пить кьянти.

Он допил кружку, встал из-за стола и пожал мне руку.

— Что-то в вас определенно наличествует, товарищ писатель. Интересно, что? Кстати, вы быстро печатаете на компьютере?

— Очень быстро, Владимир Ильич, вслепую.

— Наверное, я сморозил глупость, если предлагаю вам секретарский труд. В раю ведь проще создать робот-фантом. Но, возможно, вы можете мне понадобиться.

— Конспиративная работа? — встрепенулся я.

Ленин в очередной раз расхохотался:

— А неплохо вас выдрессировали мои партийные преемники на Земле! Какая тут, к черту, конспиративная работа на небесах, если каждая наша мысль может быть известна нашим создателям? А вот вывести на чистую воду этих создателей было бы неплохо, как вы считаете?

Не дожидаясь ответа, он махнул мне рукой и исчез.

Я продолжал оцепенело сидеть за столиком кафе. Все произошедшее за последние полчаса плохо укладывалось в голове. Боже мой, я беседовал с Лениным! С «живым» Лениным! И Ленин предложил мне ему помочь. ПОМОЧЬ ЛЕНИНУ!???

Может быть, потому я и «десантирован» на небеса, чтобы оказать помощь вождю мирового пролетариата? Снова меня одолевала мистика…

Часть вторая Цивилизация номер два

Глава двенадцатая. В поисках создателей

В раю иногда время летит очень быстро, когда находишь себе развлечение по вкусу и можешь целиком ему отдаться. Так было, когда я изучал планету, которую, видимо, навсегда покинул, но чудовищно реалистичный снимок которой был сохранен столь же чудовищно громадной памятью создателей рая.

Фактически за первый год пребывания в раю я так досконально изучил два последних тысячелетия истории Земли, как никогда бы не смог это сделать в своей прежней биологической форме существования на самой планете, даже если бы нечаянно стал мультимиллионером и мог свободно перемещаться по ней в персональном реактивном самолете.

Ну, какой же миллиардер способен в течение только одного дня увидеть еще блистающие белоснежным известняком пирамиды Гизы в начале новой эры, лицезреть печальный итог разграбления Рима варварами четыре века спустя, побывать на пепелище, оставшемся на месте сожжения Яна Гуса, и устроить бивуак в гареме какого-нибудь турецкого султана (увы, пустом)?

И такой бы день я счел самым заурядным. Со временем я научился выискивать в древних сканах планеты действительно роковые моменты. Однажды я провел несколько дней среди юкатанских пирамид. Тайна письменности майя меня влекла с детства и была надежда, что в сканах наших создателей можно найти нечто более важное, чем то, что осталось после испанского владычества. Но… Когда я в очередной раз поднялся на большую пирамиду Кукулькана, кровь застыла в жилах: на громадном камне для жертвоприношений, в храме, венчавшем пирамиду, лежал человек с разверзнутой грудью. Мне даже показалось, что его тело еще сотрясала предсмертная судорога. Буквально через доли секунды человек исчез, потом снова появился на короткое мгновение, и снова исчез. Так повторялось еще раз пять, причем, мгновения его появления становились все более короткими, почти неуловимыми для глаза. Когда я, наконец, решился подойти к жертвенному камню, на нем не было никаких следов только разыгравшейся здесь трагедии. Бурые пятна на камне даже мало походили на запекшуюся кровь.

Вечером, переместившись в город, я рассказал об увиденном днем Петру. Рассказ его очень заинтересовал.

— Тебе здорово повезло, — сказал он. — Видимо, ты стал свидетелем автоматической чистки системой сканируемого изображения. Как ты знаешь, сканеры системы работают очень избирательно. Мыслящие существа сканеры не интересуют, так как отбор субстанций для рая осуществляется иным путем. Мертвая плоть сканеру так же неинтересна. Но, видимо, в данном случае произошел какой-то сбой. Человек на жертвенном столе с вырванным сердцем в момент сканирования показывал какие-то признаки сознания, и автомат не смог его сразу идентифицировать как труп. Так эта запись и была транслирована в твое сознание. Производственный брак, так сказать. — Петр рассмеялся. — В какой год ты попал в Юкатане?

— В 1500-й.

— Наверное, этот фокус можно повторить, если помнишь точную дату и время. А, может быть, ошибка уже убрана из памяти системы навсегда.

Меня подмывало желание рассказать об этом необычном происшествии Ленину, но я боялся, что он сочтет его незначительным. Владимир Ильич никак не заявлял о себе после неожиданного предложения о сотрудничестве, хотя прошло больше года…

Как и положено уважающему себя городу, у нашего, носящего громкое название Новая Атлантида, тоже был свой сайт в райском интернете. Никто его специально не вел, и поэтому сайт заполнялся лишь время от времени, случайными материалами. Чаще всего это были указы мэрии об очередной перестановке домов в центре города. За местоположение особняков на центральной улице шла постоянная тихая грызня между домовладельцами, и мэрия решила эту задачу с поистине райским размахом — по определенному графику одни дома переставлялись ближе к центру, а другие отодвигались к окраине. Правда, никто не знал, какой был прок в этих передвижках, если любая субстанция могла телепортироваться на любые расстояния, но демократия осуществлялась неукоснительно. Кроме того, мэрия публиковала графики проведения дождей в городе — они делались просто для освежения воздуха и развлечения горожан. Также на сайте было множество предложений совместно провести ночь знакомства и, разумеется, публиковались вирши местных стихоплетов. Переселяться в центр я не собирался, графоманы меня тоже не интересовали, поэтому местный сайт открывал редко. Но в этот день я, видимо, случайно нажал кнопку.

И прочел: «Публичную лекцию „О смысле бытия в раю“ сегодня прочтет В. Ульянов. Второй этаж мэрии, вход свободный. Начало в 17 часов».

Вот те на! А Иванов меня убеждал, что Ленин сторонится общения. Без четверти пять я уже сидел в актовом зале мэрии. Большой зал был заполнен едва ли на треть. Я неплохо знал статьи и работы Ленина и сейчас вполне закономерно ждал, что последуют какие-то философские выкладки о смысле бытия. Но их не было. Ленин начал с доказательств того, что наш рай создан разумными существами, а вовсе не мистическим Богом.

— Некоторые говорят, — сказал он, — что наш рай создавал Бог. Но если в это поверить, тогда он сотворил кучу нелепостей. Попытаюсь это объяснить присутствующим. В большинстве религий содержится фундаментальное противоречие между целью Бога по созданию им человека и представлением о загробной жизни. С одной стороны религия утверждает, что Бог создал человека по своему образу и подобию, как своего со-творца, вместе с ним созидающим и развивающим мир. И это вполне разумное объяснение целей человечества. Да, для этого мы и созданы. Богом или Природой — это уже второй вопрос.

Но священные книги, как многие из нас догадываются, сочиняли люди, а не боги. И что же они выдумали в качестве своей мечты о рае? Если учесть время появления основных религий, то усталые рабы могли придумать только одно: рай — это место, где нет никакой нужды о поддержании своего существования, место вечного блаженства и безделья.

Однако попробуем это сравнить с целью человечества по божьему замыслу. Выходит, что достаточно поработать на благо человечества короткую земную жизнь, а потом вечное блаженство и безделье? Не слишком ли глупо и расточительно для Создателя?

— Переходите к сути, — выкрикнул кто-то из зала.

Ленин одобрительно кивнул головой:

— Хорошо, о сути. Так вот, я утверждаю, что мы здесь существуем благодаря некоей могущественной цивилизации. Настолько могущественной, что она, возможно без особого труда, создала наш кибернетический рай, населив его 50 миллионами субстанций и приняв за основу основные земные религиозные представления о загробной жизни, как об обществе, где все доступно и все возможно. Но очевидно и другое. Эта цивилизация настолько далека от нас по организации своего разума, что она была не способна понять: рай — лишь религиозная сказка усталых рабов и человеку он не нужен.

— Чем вам не угодил наш рай? — снова кто-то сказал из зала. — Вы — вечный смутьян, Ульянов.

— Пока что я только строю гипотезу. Будьте добры, выслушайте до конца или покиньте зал, если вам не интересно.

Ряд кресел действительно опустел.

* * *

…После лекции я подошел к Ленину поздороваться и неожиданно получил от него предложение сходить попить пива или вина в кафе.

— Куда вы запропастились, товарищ писатель?

С некоторой обидой я сказал, что связаться с человеком в раю проще пареной репы.

— Ну, особой нужды-то и не было, — признался Ленин. — К тому же мое предложение использовать вас в качестве стенографиста, наверное, на редкость глупое и унизительное для вас, как для творческой личности.

— Ничуть. Другое дело, что это сонное болото с малиновым сиропом вряд ли способен расшевелить и сам Ленин.

— Вы сказали обо мне, как о боге Саваофе. Но вы ошибаетесь насчет оценки моей персоны в раю, и это мне активно не нравится. Кое-что на Земле я действительно успел сделать, но, видимо, для этого было на редкость удачное стечение обстоятельств. Как говорится, нужный человек в нужном месте. Здесь же больше меня способен сделать «чистый» философ, а я им никогда не был.

— Значит, вы сами не верите в результативность своей сегодняшней лекции?

— Ну, почему же. Капля камень точит.

— Чего вы добиваетесь? В двух словах.

— В двух словах так: если наши копии перенесли в свой «рай» некие разумные существа, то они же должны и осуществлять контроль за «райской» жизнью. Не так ли? Ну, как хозяин аквариума, который следит за чистотой и температурой воды в нем.

— Так.

— Ну, а если какие-то обитатели аквариума начинают вести себя странно: пытаются из него выпрыгнуть, мечутся — это должно привлечь его внимание?

— Безусловно.

— Значит весь вопрос в том, как велико должно быть брожение умов в «аквариуме», чтобы это стало заметно «хозяину». Во скольких умах должно поселиться недовольство райской жизнью? Хватит тысячи «субстанций» или нужен миллион, чтобы недовольство обществом всеобщего безделья вынудило наших создателей вступить в диалог с нами?

— Мне кажется, вы пытаетесь начать диалог с машиной…

— С машиной? Создатели рая — машина? Вы глубоко ошибаетесь. С точки зрения машины — человечество и вообще вся биологическая жизнь — просто плесень. Машина никогда не стала бы создавать наш «рай». А если наши создатели в чем-то и схожи с бездушной машиной, значит, и они тоже, в свою очередь, являются вторичным продуктом — некоей древнейшей биологической жизни, которая их породила. Во всяком случае их интерес к биологической жизни на Земле не может быть случайностью, так как даже по космическим масштабам их энергетические затраты на сканирование Земли и поддержание функционирования нашего рая грандиозны.

— Как вы представляете себе диалог с Создателями?

— Очень трудный вопрос, хотя какие-то черты его представить можно. Безусловно, они нас понимают. Их выбор «субстанций» для переселения в рай далеко не случаен. И, наверное, они способны с нами общаться, на доступном для землян языке.

— Почему же они этого не делают?

— Потому что понимают: для мыслящего существа унизительна мысль, что их воссоздал кто-то другой извне.

— И все же: если завтра они заговорят с нами — с кем они вступят в диалог? С Владимиром Ильичом Ульяновым, которого принято считать одним из величайших мыслителей человечества…

— …снова безудержная лесть, — поморщился Ленин, — вас пора проработать на партсобрании.

— …с Ульяновым или, к примеру, со мной, простым смертным?

— Вот на этот вопрос, я как раз и могу дать ответ. Полагаю, что мы имеем дело с множественным сознанием. Сознанием, в котором отдельная его частица является как бы частью целого. Она может объединяться для решения каких-то общих задач, либо действовать самостоятельно.

— Почему вы так решили?

— Если мы уверены, что ведется регулярное сканирование Земли, нужно одномоментно принимать триллионы решений. Никакому «Богу» эта задача не под силу. А вот если наши создатели являются соцветием из триллионов таких «Богов», то тогда задача решаема.

Я рассказал Владимиру Ильичу об увиденном на пирамиде Кукулькана.

— Вот-вот, прекрасная иллюстрация. Разумеется, непосредственно ведут сканирование автоматы, а не разумные существа в нашем понимании. Но его контролирует какой-то интеллект, который является частью целого. Отдельный интеллект или его часть, который решает конкретную задачу. Он может ошибаться, что мы и видим на вашем примере. Но в целом система работает безукоризненно на протяжении двух тысячелетий. И «пробки» у нее перегорают крайне редко и безболезненно для «субстанций», чему мы тоже были свидетелями.

— Какой же практический вывод для нас?

— Я полагаю, что мы имеем дело с сознанием, организованном на молекулярном уровне из триллионов отдельных индивидов. Поэтому своих создателей мы воочию никогда не увидим. Они везде и всюду в той части Вселенной, которая ими заселена. В том числе, и в нашем «раю».

— Значит, с нами они никогда не заговорят?

— Заговорят, — твердо сказал Ленин, — причем одновременно со всеми, кто хочет их услышать. Я абсолютно уверен, что любая развитая цивилизация позитивна, гуманна в нашем понимании. Если они осознают свою ошибку в отношении «субстанций», они ее исправят.

Второе отступление автора.

Только у восточных славян сегодня существуют странные словечки «интеллигент» и «интеллигенция». Только у этих народов значительная часть населения (сегодня практически половина) называет себя «умными», признавая, таким образом, остальных глупыми. Хотя при советской власти число образованных людей возросло в сотни и тысячи раз (например, число инженеров с десятков тысяч в царской России до десятков миллионов в СССР), ничто не изменилось в оценках. И зубной техник, умеющий правильно поставить в ваш рот коронку, и лаборант в заводском ОТК, проверяющий на прочность резиновое изделие номер два, — по российским меркам «интеллигенты». Сравните это словечко с западным словом «интеллектуал». Никто не назовет там интеллектуалом рядового инженера или врача. Вот «выдумает порох» этот человек, внесет свой вклад в развитие прогресса и тогда станет интеллектуалом. Не в своих глазах, а в глазах других.

Эта российская дурь не столь безобидна, как кажется со стороны. Не будь ее, не будь уверенности у десятков миллионов, что диплом вуза или техникума дает его обладателя право судить о самых сложных вопросах мироздания, наверное, Россия сумела бы избежать своих удручающих провалов последних десятилетий. Но все в России «умные»…

«Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр».

Это Чехов. Антон Павлович говорит о «сволочном духе, который живет в мелком измошенничавшемся душевно русском интеллигенте». Этот интеллигент «брюзжит и охотно отрицает все, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать… Вялая душа, вялые мышцы, отсутствие движений, неустойчивость в мыслях — и все это в силу того, что жизнь не имеет смысла…»

А вот Ленин (из письма М. Горькому): «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и её пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно. „Интеллектуальным силам“, желающим нести науку народу (а не прислуживать капиталу), мы платим жалование выше среднего. Это факт. Мы их бережём. Это факт. Десятки тысяч офицеров у нас служат Красной Армии и побеждают вопреки сотням изменников. Это факт».

Вторя Ленину, вот что советует президенту России любимый большинством режиссер Станислав Говорухин: «Я бы ему посоветовал вообще не опираться на либеральную интеллигенцию. Вообще. Поскольку она по сути своей предательская. Та часть интеллигенции, которую Ленин обозвал не мозгом нации, а говном нации. Посоветовал бы не опираться на этих всяких либеральных писателей, лауреатов „Букера“, авторов этих книг, которые читать невозможно. У нас есть настоящая интеллигенция, на которую и надо опираться».

Перед моим «убытием» в рай на острове в Средиземном море случилось событие, чем-то схожее с Октябрьской революцией в России, но большинство его даже не заметило. Местное правительство, капиталистическое по всем меркам, национализировало значительную часть банковских капиталов частных лиц. То есть, проще говоря, наплевало на «священный принцип частной собственности». Веком раньше это закончилось бы интервенцией на остров. Теперь же полу-капиталистическая Европа местную власть в этом …поддержала. И хотя «развитого социализма» на планете нет уже третье десятилетие, капитализм трещит по швам и никто ему помочь не в силах. Причем происходит это так, словно капиталисты старательно изучили работу Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма», написанную век назад.

«Ни один азиатский завоеватель, ни Тамерлан, ни Чингисхан, не пользовались такой славой, как он. Непримиримый мститель, вырастающий из покоя холодного сострадания, здравомыслия, понимания реальной действительности. Его оружие — логика, его расположение души — оппортунизм. Его симпатии холодны и широки, как Ледовитый океан; его ненависть туга, как петля палача. Его предназначение — спасти мир; его метод — взорвать этот мир. Абсолютная принципиальность, в то же время готовность изменить принципам… Он ниспровергал всё. Он ниспровергал Бога, царя, страну, мораль, суд, долги, ренту, интересы, законы и обычаи столетий, он ниспровергал целую историческую структуру, такую как человеческое общество. В конце концов он ниспроверг себя… Интеллект Ленина был повержен в тот момент, когда исчерпалась его разрушительная сила и начали проявляться независимые, самоизлечивающие функции его поисков. Он один мог вывести Россию из трясины… Русские люди остались барахтаться в болоте. Их величайшим несчастьем было его рождение, но их следующим несчастьем была его смерть».

Это написал Уинстон Черчилль в 1929 году — злейший враг коммунизма, но очень умный человек. Великий Альберт Эйнштейн назвал Ленина «хранителем и обновителем совести человечества». Чего же после этого стоят слова некоторых наших «интеллигентов», четверть века выливающих грязь на Ленина?

Глава тринадцатая. Первый контакт

На второй год своего пребывания в раю я почувствовал, что стал именно тем, кем, собственно говоря, и стремился быть всю жизнь — законченным мизантропом. Почти все время я проводил у себя в доме, постоянно совершенствуя свое жилище и делая совершенно ненужными вылазки в город. В доме появились бассейн, сауна и даже небольшая спортплощадка, где я играл в сквош — разновидность тенниса, чаще всего с самим собой или же со своим же фантомом. Иногда, ради разнообразия, я заменял его женским фантомом. Побывать же в городе меня заставляла только сексуальная нужда. Наскоро познакомившись с очередной субстанцией женского пола, я перемещался с ней в свой дом и оставлял ее на ночь.

Еще я завел у себя дома Тигру — фантом самки уссурийского тигра. Это было абсолютно спокойное и послушное райское животное. Большую часть времени Тигра проводила на ковре в моем кабинете. Когда я уставал сидеть в кресле, то тоже перемещался на ковер, головой на ее теплое пузо и лазил по интернету на планшете или просто мечтал. Иногда мы с Тигрой плавали по нашей речке. Точнее, плыла она, а я держался за ее хвост.

Конечно, все это сочеталось с экскурсиями, порой длительными, в прошлое Земли. Теперь меня влекли природные красоты. Я побывал на красивейших пляжах планеты, лицезрел самые величественные водопады, путешествовал по Амазонке, Миссисипи, Лене, Гангу и Янцзы, охотился на бизонов в девственных американских прериях. Иногда с новой женщиной-субстанцией, но чаще в одиночку.

О своих первоначальных планах — взять интервью у самых известных в прошлом землян — я уже не помышлял. Это требовало определенного труда, пусть даже рядом с компьютером, который обладает моим же интеллектом, а я обленился до жути. С определенным удовлетворением я замечал, что подобный образ жизни ведет и абсолютное большинство райских жителей. В своей земной жизни мы не замечаем, что большинство наших поступков вызваны какой-либо нуждой — либо материального характера, либо — чисто условно — духовного. А в раю никто из нас не чувствовал в чем-то малейшей нужды, кроме необходимости общения с другим полом, но и тут было все упрощено до минимума.

Даже Ленин за 90 лет пребывания в раю не написал и пятой части того, что создал на Земле. Как-то я высказал ему свое недоумение этим, и получил жесткий ответ: «А толку-то в том, если бы я стал в раю заправским писателем? Двадцатый век вообще провальный для философии. Никаких принципиально новых идей не появилось. Пережевывание мыслей, которым сотни лет. Очевидно, это потому, что еще не подошло время для новых открытий в других сферах науки».

И все же порой во мне пробуждалось что-то похожее на совесть. Неужели создатели подарили мне вечность только ради того, чтобы я бездумно ее прожигал?

Преодолевая лень, я сел за компьютер и написал статью о наших разговорах с Лениным. О том, кто нас создал и возможен ли наш контакт с нашими создателями. Статью предполагалась опубликовать на местных райских сайтах. Поколебавшись, я отослал ее по электронной почте на рецензию Ленину. Статья вернулась тем же вечером, существенно переработанная. К удивлению, я обнаружил, что Владимир Ильич вычеркнул из нее все, что касалось его самого. Так как под статьей стояла моя фамилия, получалось, что вроде бы все эти мысли принадлежат только мне самому. Я разволновался и тут же запросил Ленина о встрече в известном нам кафе. Она состоялась. За столом сидел еще один, смутно знакомый мне человек.

— Фридрих Энгельс, — представился он и протянул мне руку. Это выглядело так, если бы незнакомец сказал: «Я — Иисус Христос».

Вконец потеряв голову от общения с двумя классиками марксизма, я со страха обнаглел:

— Чего вы боитесь, Владимир Ильич? Почему вы убрали из статьи все упоминания о себе?

— Я — боюсь? — удивился Ленин. — Чего же можно бояться в нашем раю, где не бывает убийств и лишь известно о нескольких случаях самоубийств? Чего здесь можно бояться?

— Тогда почему? Почему вы приписали свои мысли мне? Вы, мягко говоря, очень известный человек и ваш авторитет…

— Вот именно, авторитет, — вступил в разговор Энгельс. — Ильич все рассчитал правильно. С идеей о необходимости найти контакт с создателями не следует выступать какой-то известной личности. За ним или, скажем, за вашим покорным слугой, тянется вековой хвост «авторитета», который может только навредить. Вы ведь согласны, что не всем нравится марксизм, а тем более, то его практическое применение, которое пытался осуществить Ленин?

— Это так…. — растерянно согласился я.

— Тогда же зачем тащить в рай все наши земные проблемы и авторитеты? Не лучше ли, если автором идеи выступит мало кому известный беллетрист? На мой взгляд, название «семеновщина» для новой идеи звучит значительно лучше, чем потрепанный в боях «ленинизм».

— А вы меня читали? — окрысился я.

— Пролистал, — ухмыльнулся Энгельс. — Весьма легкие вещи и без политики, что очень хорошо. Ну, решайтесь. А мы с Владимиром Ильичом приложим усилия, чтобы популяризовать ваши идеи.

«МОИ ИДЕИ!!!»

— Сколько в раю сайтов? — спросил Ленин Энгельса.

— Наверное, столько же, сколько и городов: двадцать две тысячи. По крайней мере, столько официальных сайтов, а остальные для нас не интересны.

— За месяц управимся, — кивнул головой Ленин. — Подключим друзей.

Так я стал «отцом райской демократии». В свое оправдание должен сказать, что я не честолюбив и всегда в дальнейшем тяготился незаслуженно свалившейся на меня славой.

* * *

Сейчас уже трудно вспомнить тот день и час, когда события вдруг стали разворачиваться с бешеной скоростью. И самым идиотским образом в центре их оказался я сам.

После того, как моя статья была опубликована на тысячах райских сайтов, вокруг нее разгорелась бурная дискуссия. Оказалось, что у нее, этой «моей» идеи контакта с Создателями, есть тысячи сторонников, но, увы, во много раз больше противников. Меня обвинили в попытке взорвать благополучие нашего рая и всячески советовали Создателям, если таковые есть, пресечь виртуальную жизнь этого смутьяна. К счастью, наш рай настолько был погружен в свое сонное благополучие, что физических попыток устранения меня практически не было, либо райская система этому каким-то образом противилась. Но моя тихая жизнь закончилась. Рядом с моим домом вдруг появилась некая конструкция — по виду смотровая площадка, на которой постоянно находились (исчезали и появлялись) люди. Похоже, я стал местной достопримечательностью. Мои земные повести тоже появились на райских сайтах. После короткой дискуссии было признано, что автор их не обязан быть гением литературы, ведь никто не оценивает картины, например, Гитлера как художника. (Что и говорить, подобное сравнение было обидно до слез).

Моя жизнь теперь стала напоминать ад. В городе я практически не показывался, так как за мной ходила толпа зевак. Правда, и почитательниц стало значительно больше, но они предпочитали материализовываться прямо в моем доме, и вели себя очень осторожно, чтобы никто их не увидел снаружи.

Я горько жаловался (по компьютеру) Иванову и Ленину на свою жизнь. Ленин посмеивался и отвечал: «Терпи, казак, атаманом будешь. Скоро это закончится».

Но откуда ему знать — когда?

И, однако, он не ошибся. Как всегда, не ошибся.

Когда я в очередной раз включил компьютер, то едва не сошел с ума от неожиданности. На мониторе рядом с двумя привычными кнопками «Земля» и «Небеса» появилась третья: «Контакт».

ЭТО ОНИ!

Преодолевая дрожь в руках, я нажал на нее и задал первый вопрос:

Кто вы?

Союз цивилизаций.

Откуда вы?

Ошибка в постановке вопроса. Точный ответ не будет вами понят. В упрощении — мы везде и всюду в известной вам части Ойкумены.

Есть ли Бог?

Неопределенность. Наши знания также не безграничны, как и ваши, только значительно шире.

Опишите внешний вид представителя вашей цивилизации.

Ошибка в постановке вопроса. Вы не можете нас увидеть. Наша цивилизация изначально зарождалась как взаимодействие энергетических полей и масс на атомарном уровне. На понятном вам языке — случайная флуктуация, приведшая к появлению зачатков коллективного разума. Созданное нами виртуальное сообщество, которое вы назвали «раем», содержит и частицу нас самих.

То есть, вас можно воспринимать и как единое существо?

И да, и нет. Мы можем обособить какую-то часть целого для решения определенной задачи. Например, поиска иных цивилизаций в удаленных галактиках.

* * *

…Только тут я опомнился и срочно связался с Лениным.

«Владимир Ильич, ОНИ заговорили! ОНИ вступили в контакт!»

«Я вижу. У меня на дисплее тоже самое».

«Вы прибудете ко мне?»

«Зачем? Пусть каждый ведет свою дискуссию. Потом обменяемся мнениями. Конец связи».

* * *

Я продолжил задавать вопросы.

Чем для вас интересна Земля?

Биологические цивилизации — не редкость во вселенной. Но эти системы крайне хрупки и редко развиваются до разума, который осознает сам себя. Такие системы почти всегда погибают от внешних или внутренних причин. Мы решили скорректировать процесс.

То есть, вы участвовали в создании человека?

Нет. Мы лишь немного изменили вектор развития человека на определенном этапе.

Когда?

В земном измерении — сорок тысяч лет назад.

Какие это были изменения?

Ослабили агрессивное начало биологических существ. Установили защиту Земли от крупных метеоритов.

Это Луна?

Да.

С какой целью вами создан «рай»?

Резервная копия вашего биологического вида. Научный эксперимент.

Способны ли вы осуществить обратную трансформацию: превратить энергетические субстанции в «раю» в биологическое существо?

Да. Но это не имеет для вас никакого практического значения. Такая биологическая жизнь, какая она есть на Земле, детерминирована определенной продолжительностью жизни сложных молекул. Мы не в силах повлиять на физические законы вселенной. Если даже предположить, что мы бы открыто вмешались в жизнь на Земле, максимум, что мы могли сделать, это увеличить биологическую продолжительность жизни землян вдвое или втрое. Но это бы нарушило чистоту эксперимента. Как и возвращение хотя бы одной-единственной особи из «рая» на Землю.

Почему?

Это бы грозило основам существования вашей цивилизации. С появлением людей с «того света» будут уничтожены все ее культурно-исторические ценности. Произойдут сотни миллионов самоубийств с тщетной надеждой попасть в «рай», исчезнет представление об истории. И в тоже время земляне еще не достигли такого уровня развития своих умственных способностей, которые бы позволили включить их в Союз галактических цивилизаций. Их бы ждала незавидная роль обитателей зверинца, как бы хорошо к ним не относились.

Разве ваш «рай» не является таким же зверинцем?

Нет. Мы создали все условия для вашего независимого развития. Никак не влияем на развитие вашей мысли. В Союзе цивилизаций запрещены эксперименты над разумными существами, наносящие им вред.

Но мы лишены доступа в материальный мир. Мы виртуальны, мы кибернетические копии людей.

Это неизбежные ограничения. Мы бы не смогли создать «рай» на иных принципах. Или биологическая жизнь, или виртуальная. В ваших вопросах чувствуются возражения. Нам непонятна их суть. Мы создали «рай» во многом основываясь на религиозных представлениях самих землян об идеальной загробной жизни. В чем заключаются ваши претензии?

Отсутствует физический эксперимент — основа земной науки и развития.

В Союзе цивилизаций эксперименты и освоение жизненного пространства проводятся на атомарном уровне. Мы не в состоянии передать наши методы вам. Для этого ваша физическая природа должна быть устроена также, как устроена наша.

То есть, решение отсутствует в принципе?

Решение есть, но оно вас не устроит.

Какое же?

Мы можем помочь вам создать новую цивилизацию. Во Вселенной множество планет с условиями, близкими к земным, но лишенными разумной жизни. Мы можем переместить желающих на одну из таких планет и даже несколько улучшить там среду обитания, создать условия для вашего выживания. Но это означает возвращение вас к биологической жизни с ее краткосрочностью. Кроме того, популяция должна быть достаточно большой, чтобы выжить. Мы не станем обрекать на смерть одиночек. Это противоречит нашей этике. Вряд ли такие условия вас устроят. Здесь вас ждут тысячелетия счастливой жизни.

Какова должна быть минимальная численность особей, чтобы создать новую цивилизацию?

Из того, что мы знаем о биологической жизни, достаточно нескольких тысяч особей, чтобы обеспечить их выживание как вида. Но тогда неизбежен их регресс, в том числе и биологический, на первом этапе. Понадобятся многие столетия, чтобы достичь хотя бы уровня развития Земли. Для уверенного старта нужно сотни тысяч особей. Поэтому мы и сказали, что подобное решение вас не устроит. Немыслимо представить, что в созданном нами виртуальном сообществе найдутся сотни тысяч фанатиков идеи, готовых отказаться от вечной жизни в виртуальном пространстве. Мы проводили тщательный отбор личностей, которых забирали в «рай».

А если желающих окажется достаточно?

Согласно межгалактической конвенции — это ваше неотъемлемое право. Операция по обратной трансформации субстанций в биологические существа для создания новой цивилизации будет нами осуществлена, если найдется не менее ста тысяч желающих покинуть виртуальный мир. Мы не станем противодействовать или подталкивать вас к принятию подобного решения. Но предупреждаем, что вас в новом мире ждут неисчислимые трудности. Особенно для тех, кто прожил в «раю» столетия.

Второе. Изложите ваши требования к выбору среды обитания новой цивилизации. Возможно, нам удастся найти планету с более благоприятными условиями, чем на Земле. Кроме того, в наших силах при обратной трансформации сделать из вас более выносливых биологических существ, чем на Земле. Например, гигантов.

Известны ли вам биологические цивилизации более высокого уровня, чем на Земле?

Нет.

В подобном случае разумно выбрать планету наиболее схожую с Землей, а субстанции трансформировать в людей без биологических изменений.

Спорное суждение, но в принципе мы согласны. Для принятия вами решения отводится три месяца. Адрес точки сбора «Новая цивилизация». Ответ «Да». Отсчет времени пошел. Повторяем: операция будет осуществлена, если согласие дадут не менее ста тысяч субстанций. Это гуманитарное требование.

Глава четырнадцатая. Подготовка

Пожалуй, из 50 миллионов субстанций, населяющих рай, я был едва ли не единственным, который не задумывался над тем, а стоит ли ему покидать столь удобное место и переселяться на новую планету, где человека в его биологической форме существования ждут неисчислимые трудности, опасности и, в конечном счете, столь же неизбежная смерть. Для меня этот вопрос решался просто: наберется в раю сто тысяч добровольцев — и я отправлюсь на новую планету вместе с ними. Иначе, оставшись в раю, я потерял бы лицо и превратился в объект насмешек: заварил всю эту кашу с переселением из рая, а сам полез в кусты. Мне оставалось только ждать и ждать, долгих три месяца.

Впрочем, диалог с Создателями продолжался, и мы узнали много нового о планете, куда нас собираются переселить, и той жизни, которая нас впереди ждет. Планета, которую подыскали для нас Создатели, и которая очень походила на Землю времен динозавров, была чрезвычайно далека от Земли — в тысячах световых лет, в другой Галактике. Надежды на то, что в обозримом будущем нам удастся связаться с Землей — не было ни малейшей. Судя по всему, это тоже входило в замыслы Создателей, упорно стремившихся ни в чем не нарушить естественно-исторический порядок развития земной цивилизации.

Там была жизнь — и растительная, и животная. И поскольку приспособить ее к землянам на низшем биологическом уровне было чрезвычайно трудно даже для наших всемогущих Богов, было объявлено, что в случае переселения на планету изменимся мы сами — будет изменен наш генетический код, который станет родным для новой планеты. Правда, было объявлено, что это никак не отразится на высшей нервной деятельности будущих переселенцев на планету, на нашем земном интеллекте.

Также мы узнали, что никакой элементарной борьбы за существование, в земном понимании этого слова, нас не ждет — вместе с поселенцами на планету отправят несколько миллионов тонн консервированной биомассы, что-то вроде земной хлореллы, которая на первое время избавит их от забот о хлебе насущном. И тут же было сказано, что еда — это простейшая из задач, которую предстоит решить колонизаторам планеты. «Но вы — люди, вы справитесь, — ответила на один из моих вопросов машина, и мне показалось что-то человеческое в этом ответе. — Мы стремимся, чтобы вы начали новую жизнь примерно с уровня нынешней земной цивилизации».

Разумеется, в поход на далекую планету нас будет сопровождать громадное количество земной техники. Это тоже была одна из причуд наших Создателей — охотно помогая будущим колонизаторам освоить планету, они ни разу не обмолвились, что существуют более эффективные способы ее освоения, чем земные, иные технологии. Видимо, что-то их останавливало перед тем, чтобы поделится с нами своими знаниями о мироздании. И я почему-то был уверен, что это не страх (что мы рядом с ними? подопытные кролики), а забота о нас. Они знали о прогрессе нечто такое, что было недоступно нам, и хотели, чтобы мы до всех мирских проблем дошли сами, на собственном опыте.

А в том, что такие, немыслимые для нас, технологии существовали, не было ни малейших сомнений. На вопрос одного из моих друзей, какое время займет переброска поселенцев на новую планету, был получен ошеломляющий ответ: «Ноль времени». Из него прямо следовало, что мы, «субстанции», в виде триллионов бит информации, будем мгновенно переброшены через тысячи световых лет на неведомую планету, а уже там «реализованы» в виде биологических существ. Но, увы, на вопрос, останутся ли эти «звездные ворота» на новой планете, вновь последовал лаконичный ответ: «Нет». Иными словами, никто нам не обещал возвращение в рай даже в случае, если наша жизнь там станет невыносимой. И еще один ответ, который вызвал разнотолки. Кто-то спросил — были ли переселенцы из рая до нас, и неожиданно ему дали странный ответ: «Да. Без комментариев». Может быть, библейский миф об Адаме и Еве имеет под собой какую-то почву?

Пикантная особенность нашего грядущего переселения заключалась в следующем. Поскольку всех переселенцев впереди снова ждала биологическая жизнь, (Создатели туманно ответили на вопрос о ее продолжительности: в районе 150–200 лет), то отбывать на планету следовало, сделав себя молодым здесь. Был обозначен нижний предел молодости: 18 лет. «Иначе вы физически не справитесь с трудностями» — пояснили Создатели. По всему выходило, что покорять мироздание, если это случится, отправится не менее ста тысяч юношей и девушек (но с тысячелетним интеллектом у некоторых). И пройдет ни одна сотня лет, пока поколения на новой планете выровняются, как на Земле.

Я стал замечать, что в городе теперь встречается значительно больше молодых лиц. «Неужели столько желающих покинуть рай?» — подумал я, но тут же решил, что это просто новая мода, мода на молодые лица. «Повеселились, и будя, тысячи в этом болоте не наберется для переезда из рая» — почему-то злился я.

Но за три дня до обозначенного часа «Х» компьютер ожил сам, просигналив сигнал вызова. Я ошеломленно прочитал три строки на мониторе:

«Мы приносим свои извинения. Освоение новой планеты откладывается на один месяц. В настоящее время список желающих переселиться состоит из 4.398.527 человек. Мы в настоящий момент технически не готовы к такому массовому переселению».

…Пока я читал это объявление, последние две цифры несколько раз поменялись. Число будущих переселенцев продолжало расти. Неожиданно со мной случилась истерика, как тогда, в последний день жизни на Земле. Я расплакался, словно снова услышал «Прощание славянки» в исполнении одинокого гармониста. Только теперь меня одолевала несказанная гордость за планету, на которой я имел честь родиться.

Четыре миллиона четыреста тысяч человеческих «субстанций», готовых поменять рай и вечную жизнь на неизведанное. Почти каждый десятый. Наши Создатели явно растеряны. Да, ради этого стоит жить и умирать.

…Ночью мне приснился причудливый сон. Я шел по равнине, видимо, уже находясь на новой планете, среди гигантских папоротников, почти в рост человека. На небе горело солнце, чуть больше земного по диаметру. А посмотрев по сторонам, можно было увидеть бледные диски …трех лун. В отдалении от меня паслись какие-то гигантские животные, чем-то схожие с диплодоками. Мне даже показалось, что они заметили меня и стали возбужденно кивать длинными шеями. «Неужели домашние?» — подумал я.

И в тот же момент я проснулся. Сон как сон. Я ведь уже внутренне жил новой планетой, и не было ничего странного, что она мне приснилась, разумеется, очень похожая на доисторическую Землю, какой ее описывают в романах. Ну, разве что три луны…

Странность была в другом. Это был первый сон, который мне приснился за полтора года. В раю они никому не снятся. Вообще. Видимо, наши Создатели изначально решили, что у виртуальных субстанций сны — это, так сказать, лишняя «опция», «масло масляное», и отключили сновидения. А теперь вот включили.

…Может быть, я уже становлюсь понемногу человеком?…

Content

Евгений Касьяненко
Чужой в раю

Часть первая

Глава первая. Встреча

Глава вторая. Небеса

Глава третья. Пир двух субстанций

Глава четвертая. Райские кущи

Глава пятая. Превращения

Глава шестая. Свальный грех

Глава седьмая. Маша

Глава восьмая. Город

Глава девятая. Райский сачок

Глава девятая. Эта гадкая «сладкая» жизнь

Глава десятая. Экскурсия в прошлое

Глава одиннадцатая. Ульянов

Часть вторая Цивилизация номер два

Глава двенадцатая. В поисках создателей

Глава тринадцатая. Первый контакт

Глава четырнадцатая. Подготовка