Барбара Картленд

Доллары для герцога

Глава 1

1882 год

— Я составил полный перечень долговых обязательств, как вы просили, ваша светлость.

Стряпчий выложил на стол перед герцогом кипу бумаг. Едва бросив на них беглый взгляд, герцог застыл, словно не веря собственным глазам. Первые несколько страниц он просматривал в полном молчании, а потом сказал:

— Послушайте, Фоссилвейт, как мой отец умудрился наделать такую уйму долгов? Неужели никто не пытался его образумить?

— Уверяю вас, ваша светлость, — почтительно ответил стряпчий, — и я, и мои партнеры не один раз пытались воззвать к его здравому смыслу, но он только отмахивался. А однажды даже посоветовал мне не лезть не в свое дело.

Герцог вздохнул. У него не было оснований не верить стряпчему; кроме того, он хорошо знал, каким раздражительным становился отец, если кто-то осмеливался ему возражать. Он вновь посмотрел на документы, словно надеялся, что за эти несколько минут цифры успели каким-то чудесным образом измениться.

— Хорошо, Фоссилвейт, но что же нам теперь делать?

На лице стряпчего отразилось сочувствие. Сделав выразительный жест, означающий полную безнадежность, он произнес:

— Ваша светлость, я провел немало бессонных ночей, размышляя над этим, но, откровенно признаюсь, не нашел никакого выхода.

Герцог тяжело опустился на стул:

— Ну что же, поставим вопрос прямо: что я могу продать?

Но и на этот вопрос мистеру Фоссилвейту, старшему партнеру юридической фирмы, которая на протяжении многих лет занималась делами родовых поместий Оттербернов, нечего было ответить.

Медленно, словно тяжесть ситуации физически давила ему на плечи, герцог поднялся из-за стола и, подойдя к окну, устремил невидящий взгляд на Гайд-парк, раскинувшийся на противоположной стороне Парк-Лейна.

Лондонский дом Оттербернов представлял собой массивное строение, чьи размеры и архитектура вполне соответствовали славе его владельцев.

Впрочем, мысли четвертого герцога Оттербернского в данную минуту были прикованы к его родовому замку и огромным поместьям в графстве Букингем — наследству, неожиданно свалившемуся на его голову; вернувшись из Индии, он провел там уже целый месяц.

Поскольку у него был старший брат, он и не помышлял унаследовать титул, тем более что старый герцог был еще весьма крепок для своих пятидесяти лет и собирался прожить по меньшей мере еще лет сорок.

Но эпидемия, прокатившаяся по Англии прошлой зимой, поразила герцога в том возрасте, который сам он называл «расцветом»; она унесла больше жизней, чем любая из войн, в которые то и дело ввязывалась Англия во всех частях света.

Старший брат Сэлдона Берна сломал шею, упав с лошади во время охоты; Сэлдон тогда принимал участие в бесславной кампании, направленной против вероломных племен, и поэтому получил печальное известие с большим опозданием, только вернувшись в Пешавар.

И почти сразу же вслед за этим пришла телеграмма, в которой говорилось о смерти отца и необходимости скорейшего возвращения Сэлдона в Англию.

Разумеется, ему безотлагательно был предоставлен отпуск.

Путешествуя через выжженные равнины иногда на поезде, иногда на лошади — что было медленнее, но гораздо приятнее, он пришел к заключению, что с военной карьерой придется проститься.

Будучи младшим сыном герцога, Сэлдон еще в юности понял, что должен сам прокладывать себе дорогу в жизни, ибо впереди его не ждет ничего, кроме скромного пособия, которое будет выплачивать ему отец.

Со временем он понял, что после смерти деда отец ведет весьма расточительный и неразумный образ жизни; поместья не приносили никаких доходов, зато гора долгов росла и росла.

Впрочем, Сэлдона это не касалось: он выбрал карьеру военного; судьба немало бросала его по свету, пока не забросила наконец в Индию, где он окончательно решил, что именно такая жизнь ему больше всего по душе.

Отличный солдат и прирожденный командир, он быстро получил роту и вел ее сквозь огонь сражений с неизменной находчивостью и отвагой.

Вскоре Сэлдон Берн заслужил репутацию храброго и опытного офицера, на которого командование может положиться в любой критический момент.

А таких моментов на северо-западных границах Индии хватало: за каждой скалой, за каждым валуном здесь мог притаиться враг. Впрочем, для Сэлдона и его сорвиголов наградой за риск служил сам по себе факт, что им раз за разом удается вновь обвести вокруг пальца бандитов, которых вдохновляли и вооружали русские.

Но сейчас, пересекая Красное море по направлению к Суэцкому каналу, Сэлдон понимал, что эта страница его жизни перевернута и пора открывать новую, которая будет совершенно непохожа на прежнюю.

Он совсем не был уверен, что рад своему внезапному превращению в четвертого герцога Оттербернского.

Три года назад, во время последнего отпуска, Сэлдон обсуждал положение дел со старшим братом.

Тогда он был глубоко уверен, что Лайонел приложит все усилия, чтобы не уронить достоинство рода и восполнить ущерб, нанесенный отцом фамильному состоянию.

— Старик сорит деньгами направо и налево, — говорил Лайонел.

— Откуда же он их берет? — удивлялся Сэлдон.

— Да Бог его знает! — пожимал плечами Лайонел. — Как тебе известно, старик никогда не обсуждает со мной свои дела.

— Но неужели обязательно жить на такую широкую ногу? Дюжина ливрейных лакеев в замке, еще полдюжины в Лондоне, а в конюшнях лошадей столько, что просто удивительно, как они там помещаются!

— Я знаю, — вздохнул Лайонел. — И папаша еще собирается расширять конюшню при ипподроме в Ньюмаркете. В этом году приз ему не достался, и от этого он пришел в неописуемую ярость.

— А кроме лошадей у него полно женщин, а женщины обожают украшения.

Братья рассмеялись. Их отец, несмотря на годы, был красив и знал толк в очаровательных женщинах, которые тоже не обделяли его своим вниманием.

— А видел ли ты его последнюю пассию? — спросил Лайонел. — Просто ходячая выставка бриллиантов, которыми одаривает ее отец.

— И кто же она?

— Одна из популярных певичек. Правда, ни танцевать, ни петь не умеет, зато выглядит как богиня. И дары из папаши сыплются как из рога изобилия!

Они опять рассмеялись, а потом, посерьезнев, Сэлдон сказал:

— Знаешь, а ведь вместе с наследством на тебя свалится уйма неприятностей.

Лайонел беспечно отмахнулся:

— Нет смысла беспокоиться. Папа здоров как бык. Вот увидишь, он еще нас с тобой переживет!

Теперь, вспоминая этот разговор, Сэлдон подумал, что по отношению к брату это предсказание сбылось. Лайонел, который никогда не был женат, умер; нет в живых и отца — и Сэлдон, никогда не помышлявший о титуле, унаследовал вместе с ним гору долгов, намного превзошедшую его самые худшие предположения.

Он отвернулся от окна:

— Необходимо найти какой-то выход, мистер Фоссилвейт.

— Полностью с вами согласен, ваша светлость.

— Полагаю, я лишен возможности продать этот дом?

— Он наследуется без права отчуждения, милорд. В ином случае, простите за нескромность, ваш отец уже давно бы его продал.

Герцог опять сел за стол.

— Вероятно, этот пункт завещания распространяется и на обстановку замка, в особенности на картины?

— Картины обрели статус неотчуждаемого имущества по воле первого герцога, вашего прадеда, который словно предвидел подобное развитие событий; а ваш дед внес еще кое-какие изменения, так что теперь практически невозможно вообще что-либо продать.

Мистер Фоссилвейт мгновение поколебался, а потом добавил:

— Конечно, есть еще пятьсот акров земли на северо-западе поместья; они принадлежали непосредственно супруге вашего деда, и таким образом…

Лицо герцога прояснилось.

— И сколько за них можно получить на рынке?

— Весьма немного, но должен напомнить вам, что кроме богаделен на этой земле стоят дома, в которых живут ваши пенсионеры.

Герцог вновь помрачнел.

Сэлдон хорошо понимал, что, даже если продать эту землю честным помещикам, не говоря уж о спекулянтах, дома сразу же будут сданы в аренду более платежеспособным жильцам, а прежних просто-напросто выгонят.

Он вновь посмотрел на лежащие перед ним бумаги, словно желая еще раз удостовериться, что мистер Фоссилвейт ничего не выдумал, а затем проговорил:

— Я думаю, мне следует получше ознакомиться с документами, которые вы принесли, и, кроме того, изучить опись имущества, которую, как я понимаю, составила ваша фирма после смерти отца.

— Одна копия находится в замке, ваша светлость, но другая у меня с собой, и, если хотите, я вам ее оставлю.

— Благодарю вас.

Мистер Фоссилвейт протянул герцогу бумаги и сочувственно произнес:

— Я искренне хотел бы принести вашей светлости лучшие новости, но…

— Вы сказали мне правду, — возразил герцог. — И согласитесь, что, зная, как обстоят дела в действительности, намного легче найти выход из этого столь запутанного положения.

Голос его дрогнул на последних словах: несомненно, герцогу было отвратительно положение, в котором он волею судьбы очутился.

Он прекрасно понимал, что долги, выражаемые поистине астрономической цифрой, прежде всего отразятся на репутации всей фамилии Оттербернов.

— Вашей светлости, конечно, известно, — тихо проговорил мистер Фоссилвейт, — что наша фирма сделает все от нее зависящее, чтобы помочь вам.

Герцог поднялся из-за стола и протянул стряпчему руку:

— Я в этом не сомневаюсь, и мне лишь хочется поблагодарить вас за всю проделанную вами работу, а также за ту деликатность, с которой вы ввели меня в курс этого довольно щекотливого дела.

— Благодарю вас, ваша светлость.

Пожав руку герцога, мистер Фоссилвейт направился к двери. Как только он покинул комнату, герцог обессиленно опустился на стул.

В его мозгу, словно барабанная дробь, с новой и новой силой билось:

— Проклятие, что же мне теперь делать?

В некоторой степени он был даже рад, что с этой проблемой пришлось столкнуться ему, а не Лайонелу. Тот всегда был излишне мягок и скорее всего не смог бы решиться на отчаянные меры, которые требовалось предпринять в такой ситуации.

Во-первых, необходимо закрыть замок.

Сэлдон понимал, что все многочисленное семейство Вернов, считавших замок родовым гнездом, придет в ужас от этого решения. Родственники герцога стекались в замок по малейшему поводу, называя это «собранием рода». Они съезжались сюда на венчания и на похороны, на юбилеи и на крестины, на Пасху и Рождество. Приезжали, чтобы обсудить трудности, с которыми не могли справиться самостоятельно, — и оседали в замке до тех пор, пока с помощью других родственников не находили выход. Герцог знал, что, закрыв замок, он в буквальном смысле выбьет почву у них из-под ног.

«Но что я могу поделать? — спрашивал он себя. — На содержание этой громадины уходит целое состояние».

Приехав в Англию, он сразу направился в замок и обнаружил, что самые лучшие комнаты блистают великолепной отделкой — за последние пять лет на это были потрачены огромные суммы, — в то время как кухни или, к примеру, буфетные пребывают в полнейшем запустении; помещения для прислуги напоминали трущобы. Никаких современных приспособлений в замке не было, и его отца нисколько не беспокоило, что воду для ванны приходится вручную таскать по двум лестничным пролетам и по бесконечным коридорам; он даже не помышлял о том, чтобы уменьшить неудобства, которые приходилось терпеть слугам из-за его любви к чистоте.

Золотые и серебряные приборы в столовой были бесценны, растрескавшаяся же глиняная посуда, которой пользовалась прислуга, годилась разве что только на свалку.

Оранжереи с персиковыми деревьями и орхидеями поражали воображение, но в то же время садовники бесконечно жаловались на нехватку инвентаря и на то, что крыши их домов совсем прохудились.

Герцогу страшно было даже подумать о предстоящей работе: казалось, стоит тронуть один камень, как сразу повалится все сооружение.

Скаковых лошадей, несомненно, придется продать: последние три года конюшня приносила только убытки. И хотя лошади старого герцога были действительно великолепны, деньги, вырученные за них, будут лишь каплей в море отцовских долгов.

Чувствуя, что больше не может сидеть за столом уставясь в бумаги, герцог убрал их в ящик стола и прошел из библиотеки, полной старинных книг в кожаных переплетах, в гостиную, окна которой выходили в сад.

Отец нанял одного из лучших декораторов в Лондоне, который покрыл стены гостиной парчой, а углы и фризы украсил золотыми листьями. Все это стоило уйму денег, а кроме того, старый герцог выписал из Италии известного и весьма дорогого художника, чтобы тот расписал потолок, — и теперь на входящих сверху томно глядела Венера в окружении купидонов.

Гостиная, несомненно, была подлинным произведением искусства, но ни один предмет обстановки не подлежал продаже — не говоря уже о картинах, тоже упомянутых в завещании в связи с их исключительной художественной ценностью.

Герцог окинул гостиную удрученным взглядом и направился в угол, где стоял столик с бутылками — по прихоти отца такой столик имелся в каждой комнате. Он завел в поместье этот обычай не потому, что любил выпить, а потому, что слуги, когда приносили бокалы, прерывали его задушевную беседу с какой-нибудь прекрасной дамой, в которых он не испытывал недостатка; поэтому герцог предпочитал разливать напитки собственноручно.

На столике стояла бутылка шампанского в украшенном фамильным гербом золотом ведерке со льдом, графины с бренди, виски и шерри, а еще тарелочка с pate sandwiches, крошечными бутербродами с паштетом. За всю свою жизнь Сэлдон ни разу не видел, чтобы кто-нибудь ел эти бутерброды, но отец требовал менять их на свежие утром и вечером.

Герцог налил себе немного бренди и только начал добавлять в бокал содовой, как открылась дверь и дворецкий провозгласил:

— Леди Эдит Берн, ваша светлость!

Герцог повернулся и увидел свою кузину — женщину средних лет, которая тем не менее выглядела великолепно и, кроме того, всегда необыкновенно элегантно одевалась.

— Эдит! — изумленно воскликнул он, ставя бокал на столик. — Вот так сюрприз! Я думал, ты за границей.

— Я вернулась специально, чтобы увидеться с тобой, Сэлдон. Только вчера я приплыла в Саутгемптон, и вот я здесь.

— Так ты была в Америке!

Леди Эдит кивнула и, усевшись на софу, отделанную синей парчой, принялась внимательно разглядывать кузена из-под полей дорогой шляпки, украшенной страусовыми перьями.

Слегка улыбаясь, герцог посмотрел на нее:

— И каков же вердикт? Леди Эдит рассмеялась.

— Ты не настолько скромен, Сэлдон, чтобы не знать, что ты привлекателен и красив. На самом деле ты настолько красив, что сердца англичанок будут трепетать от твоего мимолетного взгляда.

— Я в этом сомневаюсь, — сухо ответил герцог.

Леди Эдит подняла брови:

— Что это значит?

— То, что герцог с одним честным именем, без пенни в кармане и с кучей долгов, которые еще долго не дадут ему войти в столь обожаемое тобой высшее общество, не представляет собой никакой ценности.

В голосе леди Эдит неожиданно прозвучало сочувствие:

— Увы, дорогой Сэлдон, я боялась, что именно это ты и обнаружишь, возвратившись домой.

— Я знал, что дела обстоят плохо, мы с Лайонелом этого ожидали, но никак не предполагал, что все настолько катастрофично.

Леди Эдит вздохнула:

— Твой отец мне нравился. Он был одним из самых обаятельных мужчин, которых я встречала за всю свою жизнь, но слабость его заключалась в том, что он никогда себе ни в чем не отказывал и чем дороже была вещь, тем сильнее он стремился ее получить.

— Рад за него, — кисло улыбнулся герцог. — Но ведь теперь я каким-то образом должен расплачиваться с его кредиторами, на что, как я понимаю, уйдет остаток моей жизни; одновременно с этим мне необходимо найти работу, чтобы самому не умереть с голоду.

В его голосе прозвучала нескрываемая горечь, и леди Эдит воскликнула:

— Сэлдон, дорогой, мне так жаль!

— Мне тоже, и, осмелюсь сказать, все семейство будет опечалено, когда я закрою замок — но это единственный выход, и чем скорее мы на него решимся, тем лучше для всех.

— Их сердца будут разбиты, — тихо сказала леди Эдит.

— Я знал, что ты скажешь именно это; но только что отсюда вышел мистер Фоссилвейт. На сумму, которую задолжал мой отец, можно купить несколько столь необходимых нашей стране военных кораблей или до зубов вооружить по крайней мере два полка!

Говоря это, он подошел к столику и, не поднимая головы, словно боясь взглянуть в глаза леди Эдит, спросил:

— Что ты будешь пить?

— Немного шерри, пожалуйста, — ответила леди Эдит.

Наливая ей шерри, герцог подумал, что в какой-то степени даже рад, что именно кузина узнала плохие новости первой.

Она была не только самой обаятельной и привлекательной, но и самой здравомыслящей из всех его родственников.

История жизни леди Эдит была печальна. В восемнадцать лет она была помолвлена с очаровательным мужчиной, богатым и знатным; он влюбился в нее с первого взгляда, так же как и она в него. Он был на несколько лет старше ее и уже успел немало поездить по свету — иногда для собственного развлечения, а порой, поскольку владел многими языками, в качестве неофициального, но очень способного представителя правительства. Они обручились, но родители леди Эдит настояли на том, чтобы свадьба состоялась лишь по истечении традиционных шести месяцев. Вскоре после этого жениха леди Эдит попросили принять участие в весьма щекотливых переговорах между министром иностранных дел и султаном Марокко. Отказаться от этой миссии было практически невозможно, и, нежно прощаясь с невестой, он обещал как можно скорее покончить с делами и вернуться по меньшей мере за два месяца до назначенной свадьбы. Он уехал, а леди Эдит занималась тем, что покупала приданое и каждый день писала письма тому, в кого была безумно влюблена. Но в назначенный срок он не вернулся, и от него не было никаких вестей. Месяц спустя измученная тревогой леди Эдит упросила отца сходить в министерство иностранных дел. Там он с ужасом узнал, что жених его дочери приехал в Марокко и там бесследно исчез. Еще некоторое время ушло, чтобы связаться с британским консулом и получить от него ответ. Через несколько месяцев стало известно, что пропавшего видели в племени, враждебном султану. Знающие люди говорили, что его скорее всего держат где-то в качестве пленника, но никто не имел понятия о том, где именно. Так как об официальном расследовании не могло быть и речи, леди Эдит казалось, что министерство иностранных дел не делает ни малейших попыток найти ее жениха, не говоря уж о том, чтобы его освободить. Шли месяцы; уже минул год, а новостей все не было.

По настоянию ее отца министерство иностранных дел послало в Марокко своего представителя. Рассказывали, что жениха леди Эдит видели во внутренних районах страны, что ему удалось бежать, но следы его затерялись в песках, и еще дюжину других историй, ни одна из которых не была похожа на правду.

Но что бы ни говорили, факт оставался фактом: жених леди Эдит не вернулся, а министерство иностранных дел, не желая раздражать султана, не спешило проводить тщательного расследования. Время шло, а Эдит все ждала.

Даже когда родители и все остальные, потеряв надежду, начали поговаривать, что ее жених мертв, она продолжала ждать.

Только через десять лет, когда исследователи, вернувшись из неизвестных районов Марокко, сообщили о племени, которое держало в плену белого человека вплоть до самой его смерти, леди Эдит смирилась с тем, что ее жених не вернется.

После этого она стала вести независимую жизнь, но замуж так и не вышла.

Довольно неплохо обеспеченная, она увлеклась путешествиями и принялась разъезжать по свету сначала с родителями, потом — с компаньонкой, а когда стала старше, с одной служанкой.

В тридцать пять лет она опубликовала свою первую книгу «Мои путешествия на восток», а через год вторую — «Мои путешествия на запад».

Благодаря тому, что подданные королевы Виктории весьма интересовались миром, неотъемлемой и важнейшей частью которого являлась Британия, книги леди Эдит быстро стали популярны и сделали ее знаменитой. Ее независимое положение вызвало бурю недовольства у тех, кто не верил в возможность существования женщин без защиты мужчин и считал их уделом воспитание детей или, если таковых не было, выполнение какой-нибудь легкой работы.

Но леди Эдит только смеялась и купалась в лучах славы.

Глядя на нее сейчас, герцог подумал, что ее мудрость и благоразумие, основанные на богатом жизненном опыте, будут весьма полезны, когда начнутся неизбежные споры с остальными членами семьи.

Он протянул ей бокал с шерри, затем взял свой бренди с содовой и сделал небольшой глоток.

— Такова ситуация, Эдит, и у меня нет иного выхода, — произнес он.

— Наоборот, — возразила леди Эдит. — У тебя есть альтернатива. Существует еще один способ, если, конечно, ты захочешь меня выслушать.

— Конечно же. Я весь внимание.

Говоря это, он чувствовал, что предложение леди Эдит будет совершенно неосуществимо.

Прежде чем заговорить, она поставила шерри на столик перед софой.

— Дорогой Сэлдон, это же так просто! Все, что от тебя требуется, так это жениться на деньгах!

Такой совет явился для герцога полнейшей неожиданностью. Он изумленно посмотрел на нее, словно не веря своим ушам.

— Я только что прибыла из Америки, — будто отвечая на немой вопрос, сказала леди Эдит. — Нью-Йорк полон честолюбивых матрон, мечтающих выдать своих дочерей только за английских аристократов. Впрочем, французы и итальянцы тоже сгодятся, особенно если в их жилах течет королевская кровь.

— Ты, наверное, шутишь! — воскликнул герцог.

— Я серьезна как никогда. С тех пор как Дженни Джером вышла замуж за лорда Рэндольфа Черчилля в 1874 году, матримониальные устремления богатых клуш с Пятой авеню состоят в том, чтобы увидеть своих дочурок с короной на голове, причем герцогский трилистник, по их мнению, обладает наибольшей привлекательностью.

— Если даже все, что ты говоришь, — правда, то сама мысль об этом мне отвратительна до тошноты.

— Ничего иного я от тебя и не ожидала, — улыбнулась леди Эдит. — Ты так долго жил вдали от Англии, что и не подозреваешь, сколько молодых англичан уже сочли несколько миллионов долларов достойной ценой за свой титул.

— Я с трудом верю тому, о чем ты говоришь. И позволь сказать тебе, что любое предложение опуститься столь низко и впредь будет встречено решительным «нет» с моей стороны.

Леди Эдит взяла свой бокал.

— Конечно, дорогой Сэлдон, ты прав. Я восхищаюсь тобой. Но после того, что ты рассказал мне, и того, что я узнала раньше, у меня появилась пара вопросов, которые я хотела бы тебе задать.

— И что же это за вопросы? — спросил герцог тоном, ясно показывающим, что все попытки его переубедить бесполезны.

— Незадолго до отъезда из Нью-Йорка я получила письмо от твоей престарелой тети. Она пишет, что после смерти твоего отца еще не получала пособия.

Леди Эдит подождала реакции герцога, но тот молчал, и она продолжила:

— Твой отец назначил ей содержание в размере семисот пятидесяти фунтов в год, и оно является ее единственным источником средств к существованию. Конечно же, у нее еще есть дом и усадьба, которые, как я подозреваю, нуждаются в капитальном ремонте, а ведь ей уже около восьмидесяти, и я сомневаюсь, что она сможет прожить на меньшую сумму с двумя старыми слугами, верно служившими ей долгие годы.

Герцог по-прежнему сохранял молчание, и леди Эдит прибавила:

— Да, на содержании нашей семьи находятся еще несколько пожилых людей. У меня с собой список. Он начинается с имени твоей старой гувернантки. Ты ведь помнишь мисс Чемберлен? Она получает всего двести фунтов в год; кроме того, ей шестьдесят семь лет, она разбита ревматизмом и при всем желании не сможет работать.

Леди Эдит извлекла из сумочки бумаги и посмотрела на помрачневшего герцога.

— Слуги, — безжалостно продолжала она, — и другие служащие, которым была назначена пенсия, представляют собой отдельную категорию. За выплатой денег им следит адвокатская фирма, управляющая имением; правда, сообщать ей точные суммы, которые получают наши родственники, всегда считалось нескромным.

Она протянула бумаги герцогу:

— Вот этот список. В данный момент общая сумма пенсий составляет чуть более 3500 фунтов, но, честно говоря, Сэлдон, если ее не увеличить, этим людям придется просто бороться за свое существование.

— Увеличить! — воскликнул герцог. — Да где же я, по-твоему, возьму и эти 3500 фунтов в год?

Леди Эдит вздохнула:

— Я знаю, что это невозможно, но что нам делать с этими милыми стариками? Без твоей помощи они закончат свои дни в работном доме.

Герцог Оттерберн пересек комнату и подошел к окну.

— Меня охватывает бешенство при одной мысли о том, сколько денег отец спустил на актрис, на лошадей, которые ни разу не участвовали в скачках, и на армию бесполезных слуг, — в ярости произнес он.

— Да, думать об этом действительно невыносимо, — с сочувствием произнесла леди Эдит. — Но не в наших силах повернуть время вспять. Сделанного не воротишь.

— Я понимаю, но мне-то что делать?

— Ну, если ты и в самом деле не желаешь смерти людям из этого списка, то существует только один выход.

— Жениться на деньгах? Это унизительно и непристойно, это хуже, чем торговля рабами, хуже, чем покупать женщину в публичном доме!

Он говорил резко и грубо и, не дождавшись ответа кузины, повернулся и добавил:

— Прости, Эдит, мне не следовало говорить с тобой в таком тоне.

— Я разделяю твои чувства, — мягко произнесла она. — Любому честному человеку, тем более такому принципиальному и прямодушному, как ты, такой брак показался бы грязной сделкой.

Герцог хотел что-то сказать, но она его перебила:

— Впрочем, надо признать, за последнее время в английском обществе кое-что изменилось. Взгляни на любое семейство из тех, что пользуются известностью и уважением. Время от времени всем приходится находить себе богатых невест для пополнения родовой казны. Что до меня, мне лично кажется, что капля простой красной крови, влившись в такое количество голубой, способна лишь улучшить породу.

— Ну, не очень-то актуальное соображение. Впрочем, иного я от тебя и не ждал, — в раздражении бросил герцог.

— Зато практичное, как мне представляется. И поскольку я провела в Нью-Йорке довольно много времени, я думаю, что могу понять женщин из Нового Света, которые хотят, чтобы их дочери получили все лучшее, что есть в Старом Свете.

Заметив выражение лица герцога, она добавила:

— Некоторые американские девушки довольно привлекательны, образованны — к слову сказать, гораздо лучше англичанок — и, кроме того, в отличие от них обладают характером и индивидуальностью.

Не сомневаясь, что герцог отнесся к этому утверждению скептически, она опять не дала ему вставить слова:

— Другое дело — американские мужчины. Они с юности сосредоточены только на одном — добывании денег. Очень немногие из них имеют образование и хоть чем-то еще интересуются в жизни помимо денег.

— Я не желаю всего этого слышать! — воскликнул герцог.

— Нет, ты выслушаешь меня! — отрезала леди Эдит. — Я пытаюсь доказать тебе, что единственный способ спасти фамильную честь, замок и жизнь тех, кто от тебя зависит, — это жениться на очаровательной американке, которая в обмен на право носить твое имя и называться герцогиней предоставит тебе огромное состояние, которым ты сможешь распоряжаться по своему усмотрению.

— Ты говоришь как сводница из восемнадцатого столетия!

Он был настолько зол, что умышленно хотел ее обидеть, но леди Эдит только рассмеялась:

— Если ты пытаешься задеть меня, Сэлдон, тебе это вряд ли удастся. Я понимаю твои чувства, но даже такой идеалист, как ты, должен воспринимать мир таким, каков он есть, а не таким, как ему хочется.

Потом ее голос стал мягче:

— Я считаю, что чувство долга рано или поздно заставит тебя жениться, и когда ты решишься на этот шаг, то поймешь, что это не так ужасно, как кажется. Я обещаю, что жена, которую я тебе выберу, будет и привлекательна, и хорошо воспитана — эти достоинства в наше время редко встречаются у англичанок, но, как ни странно, у американок — довольно часто.

Леди Эдит помолчала с минуту и продолжала:

— В любом случае когда-нибудь ты должен жениться. Но взгляни на английских невест, только что вышедших из пансиона, ни шагу не сделавших без гувернантки и до первого выхода в свет ни разу не бывавших на людях. Зрелище весьма огорчительное.

Она говорила быстро, не давая герцогу возразить, как бы ему этого ни хотелось:

— Да они и мужчин-то не видели, кроме местного кюре, и трудно представить, что из них когда-нибудь получатся очаровательные, остроумные и искушенные жизнью светские дамы, о которых ты, надо полагать, мечтал на далеких полях сражений.

С усмешкой в голосе она добавила:

— Взяв в жены юную англичанку, ты превратишь свою жизнь в рутину. Я же предлагаю тебе нечто совершенно иное — и, кроме того, в придачу к очаровательной супруге ты получишь еще несколько миллионов долларов.

— Я не пойду на это! — решительно заявил герцог. — Будь я проклят, если женюсь на деньгах!

Леди Эдит ничего не ответила. Она смотрела на него, маленькими глотками попивая свой шерри.

— Ты слышала, что я сказал, Эдит? — спросил герцог.

— Разумеется, я не глухая, Сэлдон, — ответила ему кузина. — Только ты все равно на них женишься, ибо другого выхода у тебя нет.

Глава 2

Прикрыв дверь, Магнолия торопливо спрятала записку, которую читала, за лиф платья.

Когда вошла ее мать, она стояла у стены, храня на лице слегка настороженное выражение.

Миссис Вандевилт, больше известная в определенных кругах как Дракон с Пятой авеню, была весьма красивой женщиной.

Она держалась как императрица, а нити великолепного жемчуга на ее стройной шее и роскошные бриллиантовые серьги в ушах наводили на мысль о какой-то восточной властительнице.

Но взгляд ее был жестким, а сжатые губы, казалось, никогда не знали улыбки; она сурово посмотрела на дочь, и в комнате повисло неловкое молчание. Магнолия почувствовала, что под взглядом матери ее начинает пробирать дрожь.

— По-моему, около часа назад посыльный принес сюда цветы. От кого же они?

— Я… я не знаю.

Это была явная ложь, и настолько беспомощная, что Магнолия не осмелилась даже взглянуть в лицо матери и уставилась на туалетный столик, инкрустированный слоновой костью, на котором, потеснив дорогие статуэтки из севрского фарфора, стояла корзина, полная ландышей.

Миссис Вандевилт проследила за взглядом дочери, и губы ее сжались еще плотнее.

— Ландыши, — едко сказала она. — Как пить дать, твой почитатель думает, что ты похожа на ландыш. Было бы интересно узнать, о чем он тебе пишет.

В напряженной тишине послышался тонкий испуганный голосок Магнолии:

— Я… я не понимаю… о чем вы говорите…

— Даже не пытайся обманывать меня, Магнолия, — отрезала миссис Вандевилт. — Тебе это все равно никогда не удастся. Итак, знаю ли я того человека, который прислал этот хлам, и где записка, которую ты получила вместе с корзиной?

Магнолия не ответила; ее лицо побелело, а руки начали дрожать. Словно не замечая этого, миссис Вандевилт сделала шаг к дочери.

— С тех пор как тебе исполнилось пятнадцать, я тебя пальцем не тронула, но если сейчас же не перестанешь врать, я задам тебе такую трепку, что ты запомнишь ее на всю жизнь!

— Мама!

В этом крике прозвучал неподдельный ужас.

— Ты знаешь, что я всегда исполняю свои обещания, — сказала миссис Вандевилт. — Отдай записку!

Она протянула руку, и Магнолия, сделав еще одну безнадежную попытку сохранить твердость перед матерью, которая с детства внушала ей страх, расстегнула лиф и достала сложенный листок бумаги.

Дрожащей рукой она протянула его матери, и миссис Вандевилт взяла записку со словами:

— С тем, кто написал это, я разберусь лично, а тебе я запрещаю покидать дом без моего сопровождения. И до отъезда в Лондон — никаких танцев!

Магнолия замерла и лишь через несколько секунд сумела выдавить из себя:

— Отъезда… В Англию? Разве мы… Собираемся за границу, мама?

— Ты отправляешься в Англию, чтобы выйти замуж за герцога Оттербернского, — прозвучал ответ миссис Вандевилт.

Она хотела произнести это как можно равнодушнее, но в голосе ее безошибочно угадывалось торжество При этом на нее не произвел никакого впечатления страх, отразившийся на лице дочери.

— Н… но… мама, — наконец еле слышно произнесла Магнолия, — как я могу… выйти за герцога… Оттербернского? Ведь я… я даже никогда… его не видела?

— Это несущественно, — отрезала миссис Вандевилт. — Леди Эдит Берн уже все уладила, и ты можешь считать, что тебе повезло. Я готова заплатить любые деньги за удовольствие увидеть лицо миссис Астор, когда будет объявлено о твоей помолвке!

— Но… мама… я не могу… не могу… Это… это невозможно!.. — начала Магнолия.

Но миссис Вандевилт, высказав все, что хотела, уже повернулась и поплыла к двери. Она уже почти вышла из комнаты, когда взгляд ее вновь упал на корзину ландышей, стоящую на столе. Шагнув к нему, она сбросила хрупкие цветы на пол и безжалостно растоптала. Затем, не обращая ни малейшего внимания на дочь, величественно удалилась.

Оставшись одна, Магнолия зарыдала, закрывая лицо руками. Ей казалось, что, уничтожив ландыши, ее мать разрушила и то чувство, которое родилось в ней после вчерашнего бала и так напоминало первые весенние цветы.

Это был обычный бал, но танец с Ним все преобразил. Остальных кавалеров она знала давно, встречала их сначала на детских праздниках, потом на балах для девушек, которые еще не выезжали в свет, и, наконец, на балу в честь ее восемнадцатилетия.

Со временем все они стали казаться Магнолии на одно лицо: косноязычными развязными глупцами, делающими комплименты вроде:

— Ух ты, ну и красотка же из тебя получилась!

Как-то раз Магнолия сказала отцу:

— Звучит нелепо, папа, но мне кажется, что я неизмеримо старше мужчин, с которыми я танцую, а сидя рядом с ними за обедом, я не слышу ничего, кроме болтовни о лошадях, хотя, как правило, они на них только ставят и даже не знают, как сесть в седло.

Отец рассмеялся, но в глазах его промелькнула грусть. Он ответил:

— Дорогая, тебе совсем не обязательно сочетать в себе красоту и ум.

— Я рада, что ты находишь во мне и то и другое, — улыбнулась Магнолия.

— Но это правда. А сейчас я хочу показать тебе картину, которую только что купил. Мне кажется, ты — единственный человек в этом доме, способный оценить ее по достоинству.

Магнолия знала, что за этими словами стоит горькое разочарование, ибо миссис Вандевилт презирала увлеченность своего супруга искусством, считая это пустой тратой времени.

Кроме того, она придерживалась мнения, что огромные суммы, потраченные, по настоянию отца, на образование Магнолии, гораздо лучше было бы вложить в покупку драгоценностей.

Но мистер Вандевилт, хотя и был тихим, услужливым мужем, покорно выполняющим все прихоти жены, в вопросе образования дочери остался совершенно непреклонен.

Он лично выбирал гувернанток и учителей для Магнолии, и миссис Вандевилт, которую совершенно не интересовало то, чего нельзя пощупать руками и показать людям, предоставила ему в этом вопросе полную свободу.

Магнолия оказалась способной ученицей, она схватывала все на лету, и знания открывали перед ней ослепительные горизонты. В этом, надо сказать, ей весьма повезло, ибо во всей Америке вряд ли можно было найти другую девушку, которую держали в такой строгости, едва ли, как она часто думала, не в заточении.

Но точно так же во всей Америке нельзя было найти девушки и столь богатой, как Магнолия Вандевилт.

Брак ее родителей явился не только союзом двух очень красивых людей, но и союзом двух огромных состояний.

Эти деньги были скоплены их предками, первопроходцами, которые приехали в Новый Свет в поисках удачи и у которых хватило здравого смысла, чтобы вложить заработанные деньги в землю, на которой они жили.

Дед и отец мистера Вандевилта акр за акром скупали болотистые острова, на которых теперь рос Нью-Йорк; отец миссис Вандевилт вкладывал капитал сначала в первые золотые рудники, а позже — и в первые нефтяные месторождения.

На сегодняшний день самое большое несчастье четы Вандевилтов заключалось в том, что у них был только один ребенок, которому предстояло унаследовать огромное состояние. Что касается Магнолии, то для нее это обстоятельство было настоящей трагедией.

Как только она достаточно подросла, чтобы самостоятельно делать выводы, ей стало ясно, что она особенная.

Няня не имела права вывезти коляску, а позже — прогуляться с Магнолией в центральном парке без сопровождения двух телохранителей, неотступно следовавших за ними.

Впрочем, к этому можно было привыкнуть; а вот когда Магнолия поняла, что ни один молодой человек никогда не сумеет даже приблизиться к тому уровню, который мать сочтет достойным для дочери, она испытала ужас.

Но, будучи натурой романтической, в чем была немалая заслуга отца, Магнолия верила, что однажды она встретит принца своей мечты.

Именно отец дал ей прочитать «Ромео и Джульетту», именно он поведал ей историю Данте и Беатриче, по его совету она прочла повесть об Элоизе и Абеляре, над которой украдкой плакала; именно он, если заглядывать еще дальше в прошлое, рассказал ей сказку про Золушку…

Когда Магнолия подросла, мистер Вандевилт с восторгом обнаружил, что она разделяет его страсть к живописи.

Он начал коллекционировать картины еще в молодости, после своей первой поездки во Флоренцию, и с тех пор ни с кем, кроме Магнолии, не мог поделиться ощущениями, нахлынувшими на него при виде шедевров Боттичелли в галерее Уффици.

Он открыл им свое сердце, и они стали его первой любовью.

Эта любовь всю жизнь была для него превыше всего, а благодаря своему огромному состоянию он мог покупать картины не только у торговцев, но и у самих художников, в результате чего стал обладателем шедевров, недоступных другим коллекционерам.

На стенах огромного гранитного особняка на Пятой авеню висели полотна Сислея, Моне и Ренуара, купленные мистером Вандервилтом буквально за гроши еще в те времена, когда публика насмехалась над импрессионистами.

— Есть в тебе что-то, моя дорогая, — говаривал он, когда Магнолия подросла, — отчего ты кажешься сошедшей с картин Сислея.

Магнолия улыбалась:

— Ты просто мне льстишь, папа.

— Всего лишь констатирую факт, — возражал отец. — В тебе есть изящество, хрупкость и тот внутренний свет, которые присущи лишь его полотнам.

У матери на этот счет было несколько иное мнение:

— Ты слишком высокая, и шея у тебя чересчур длинная. И я никак не могу понять, откуда у тебя это дурацкое детское выражение лица, — сокрушалась она. — Попробуй массаж носа, может, он у тебя станет длиннее.

Потом с восклицанием, явно выражавшим досаду, добавляла:

— Бог свидетель, я мечтала, что у моей дочери будут классические черты лица, и не воображай, что картины, с которыми носится твой отец, сделают тебя хоть немного красивее.

Говоря это, она имела в виду творения Рубенса, Рембрандта и Ван Дейка, висящие в специально отведенной для них галерее.

Друзья миссис Вандевилт смотрели на эти картины с завистью, а пресса называла их «лучшей частной коллекцией Америки».

Когда выпадала возможность, Магнолия бежала в маленькую скромную студию отца, чтобы насладиться сислеевскою игрой света на деревьях, и молилась про себя, чтобы отец всегда любил ее так же нежно, как любит столь милые его сердцу полотна.

Только чем старше она становилась, тем труднее ей было находить время, чтобы поговорить с отцом.

Мать сосредоточила на ней все внимание, словно дочь была одним из тех проектов, общественных или благотворительных, о которых чуть ли не каждый день трубила пресса в связи с именем миссис Вандевилт.

Потом начались бесконечные примерки, и Магнолия как-то раз пожаловалась отцу:

— Честное слово, я предпочла бы ходить голой или, например, в тоге, как древние греки.

Отец только улыбнулся в ответ, но она знала, что он ее понимает.

— Я пыталась читать во время примерок, — продолжала Магнолия. — Но мама отняла у меня книгу, сказав, что никакой мужчина не захочет жениться на женщине, голова которой забита несуществующими людьми и событиями.

Отец вздохнул, но ничего не ответил, и тогда Магнолия спросила:

— Почему ты женился на маме?

Их разговоры всегда были очень откровенны, и Магнолия с детства привыкла задавать отцу прямые вопросы обо всем, что ее интересовало.

Мистер Вандевилт промолчал, но Магнолия понимала, что отец медлит с ответом не потому, что смущен вопросом, а из-за того, что погрузился в воспоминания, стараясь быть предельно точным и правдивым.

— Наши родители настаивали на браке, считая, что неплохо было бы объединить два огромных состояния, — наконец сказал он. — И, кроме того, твоя мать была очень красива.

Его губы скривились в подобие улыбки:

— В то время я плохо разбирался в женщинах, целиком увлеченный картинами, а она напомнила мне Мадонну с полотен мастеров раннего Возрождения.

Магнолия ничего не ответила, замолчал и отец. Оба понимали, что после девятнадцати лет, положенных на то, чтобы проложить себе дорогу в высшее общество, миссис Вандевилт ни в малейшей степени не напоминала Мадонну, а скорее Медузу Горгону, у которой вместо змей в волосах бриллианты.

Вскоре после свадьбы мистеру Вандевилту со всей очевидностью стало ясно, что его супруга обладает железной волей и исполнена решимости идти своим путем, не обращая внимания ни на какие преграды.

Она тиранила всех, кто от нее зависел, а муж, который считал зазорным вступать с ней в какие бы то ни было споры, быстро отошел куда-то на задний план ее жизни.

Он довольствовался созерцанием своих картин и беседами с несколькими близкими друзьями, которые разделяли его интересы.

В первое время после рождения дочери он был практически лишен возможности вмешиваться в ее воспитание, хотя и считал, что жена обращается с ней слишком строго.

— Мне приходится быть для Магни не только матерью, но и отцом, — заявляла миссис Вандевилт своим знакомым, — потому что мой муж не проявляет к ней ни малейшего интереса.

Это была неправда, но мистер Вандевилт уже смирился с тем, что все его попытки повлиять на воспитание ребенка бесполезны, поскольку жена яростно препятствовала любому его вмешательству.

Именно поэтому миссис Вандевилт всегда сама наказывала Магнолию, когда та капризничала, и делала это именно так, как в свое время ее отец: наказание обычно состояло в том, что Магнолию хлестали кнутом по ногам. Девочка терпела эту жестокость без стонов и криков, с необычной для ребенка гордостью, и начинала плакать, только когда оставалась одна.

Раз от раза наказание становилось все более жестоким, ибо миссис Вандевилт поклялась сломить упрямство дочери.

Этого ей не удалось, но все же она внушила Магнолии, страдавшей не столько от физической боли, сколько от ругани и унижения, вечный страх перед матерью.

Единственным утешением девочке служила возможность уйти от действительности, погружаясь в книги, так же как ее отец погружался в мир живописи.

Книги стали ее единственными друзьями, и даже бесконечные наказания за чтение по ночам не могли заставить ее отказаться от этого занятия.

Она создала себе воображаемый мир, в котором все было совершенно не похоже на жестокую действительность, царившую в доме.

В этом воображаемом мире, разумеется, неизменно присутствовал Рыцарь в сверкающих доспехах, Волшебный Принц, который защищал ее и сражался за нее и кому в конце концов она отдавала свое сердце.

Прошлым вечером на балу ей показалось, что она встретила этого принца.

Мужчина, который подошел к ней и пригласил на танец, был англичанином, племянником одной из самых богатых светских дам в Нью-Йорке; ее сестра вышла замуж за английского лорда. Как сообщалось в прессе, молодой человек прибыл в Нью-Йорк, совершая кругосветное путешествие.

Он был высок, красив и голубоглаз; он показался Магнолии героем волшебной сказки из тех, что рассказывал ей в детстве отец.

Во время танца он проговорил:

— Вы очень красивы и совсем не похожи на остальных девушек, которых я знал. Вы чем-то напоминаете ландыш.

— Благодарю вас, — улыбнулась она. — Только меня зовут Магнолия.

— Это имя вам тоже подходит, — сказал он. — Но оно весьма необычное. Почему вас так назвали?

Магнолия рассмеялась:

— По словам моего отца, когда я появилась на свет, сиделка воскликнула: «До чего забавная малышка, а кожа нежная, как магнолия!»

Англичанин, с которым она танцевала, улыбнулся:

— Уверен, что за эти годы ваша кожа осталась такой же нежной. Если б я только мог коснуться ее!

Магнолия с удивлением посмотрела на него: она не ожидала такой фамильярности. Ни один из неуклюжих американцев, с которыми она танцевала до сих пор, никогда бы не решился на подобную дерзость.

И все же, встретив взгляд его голубых глаз, она ощутила необычное волнение и смущение.

— Мне необходимо увидеть вас еще раз, — настойчиво проговорил он. — Как бы это устроить?

Магнолия покачала головой:

— Это невозможно… Только если мама пригласит вашу тетю и вас…

— Вы же понимаете, что я не это имею в виду, — возразил он. — Я хочу встретиться с вами наедине.

— Но мне не позволяют оставаться ни с кем наедине.

— Хорошо, я что-нибудь придумаю. Положитесь на меня.

Она почувствовала, как его пальцы сжали ее ладонь. Другой рукой он слегка притянул ее к себе. Но вскоре танец подошел к концу и кавалер проводил свою даму туда, где ждала ее мать.

У Магнолии не было возможности потанцевать с ним еще раз, поскольку все ее танцы уже были обещаны — но, встречаясь с ним взглядом, она понимала, что жаждет вновь увидеться с ним, и мысль о том, что это желание невыполнимо, причиняла ей душевную боль.

Теперь Магнолия с ужасом поняла, чем столь энергично занималась ее мать последние три недели.

Она почувствовала, что готовится нечто странное, когда к ним зачастила леди Эдит Берн и они с матерью запирались и о чем-то беседовали, оставляя Магнолию под присмотром отца.

— Ах, папа, как я по тебе скучала! — воскликнула она в первый день, когда они остались вдвоем.

— Я тоже скучал по тебе, моя дорогая, — ответил отец и ласково добавил: — Я хочу показать тебе кое-что. Одна из лучших работ Бодена, которую я когда-либо видел, и, кроме того, я приобрел еще одно полотно Сислея.

— Замечательно! — воскликнула Магнолия.

Они долго сидели вместе, восхищаясь игрой света на деревьях и залитым солнцем пляжем, изображать которые Боден был непревзойденный мастер.

Потом разговор перекинулся на философию, историю и, конечно же, литературу.

— Я принес тебе новый французский роман, — сказал отец Магнолии. — Только не показывай его матери.

— Конечно, не покажу. Только мама все равно не знает французского, — ответила та.

— Да, но и она, полагаю, все же слышала о Густаве Моро — об этом писателе сейчас все говорят, — заметил отец.

— Я спрячу его, как обычно, — успокоила его Магнолия. — Послушай, папа, давай поговорим о другом. Я недавно читала о буддизме, и мне кое-что непонятно. Ты не ответишь мне на несколько вопросов?

Они увлеченно беседовали до самого ухода леди Эдит, но назавтра ее визит повторился и через день — тоже.

Теперь Магнолия понимала, что еще тогда должна была бы насторожиться.

Герцог Оттерберн! Кто же он? Что он за человек?

Она отняла руки от лица и взглянула на растоптанные ландыши, лежащие на ковре.

Ее мысли о будущем сейчас были похожи на эти цветы.

Горечь и страх. Напуганная как никогда в жизни, Магнолия в эту минуту хотела лишь одного — как можно быстрее найти отца.

Сбежав по лестнице, она с облегчением застала его в кабинете занятым изучением картин, оставленных ему одним из торговцев живописью, никогда не упускавшим возможности заинтересовать столь богатого клиента.

Когда мистер Вандевилт обернулся на звук торопливых шагов, Магнолия бросилась ему на шею и, вся дрожа, спрятала лицо у него на плече.

Он погладил ее по волосам и через минуту спокойно произнес:

— Полагаю, мать уже сообщила тебе.

— Я… я не могу, папа! Я не могу… Выйти замуж за человека… которого я… никогда не видела… и вообще… не люблю.

В ее голосе звучало отчаяние, и, обняв дочь крепче, мистер Вандевилт произнес:

— Я очень боялся, что ты расстроишься, дорогая.

— Ты… ты должен… спасти меня, папа. Ты же знаешь, мама… она даже слушать не станет, если я… скажу, что… не выйду за него.

Отец поцеловал ее в лоб и сказал:

— Пойдем присядем, дорогая. Нам надо поговорить.

Его тон поразил Магнолию. Отец понимал ее лучше любого, и она, естественно, ждала, что он просто пообещает поговорить с матерью.

Вместо этого он подвел ее к софе, на которую они и сели.

— Ты должен спасти меня, папа! — настаивала Магнолия. — Я знаю, что ты никогда… не противоречишь маме, но… в отличие от нее ты понимаешь, что я… не хочу быть… герцогиней, что я… я хочу… выйти замуж за того… за того… кого полюблю.

Она вспомнила о голубоглазом англичанине и почти неслышно добавила:

— Мне кажется… вчера вечером… на балу… я встретила… человека, которого смогла бы… полюбить, если только… мне разрешат… увидеть его снова.

Мистер Вандевилт только вздохнул, но ничего не сказал, и Магнолия добавила:

— Что же мне делать, папа? Если ты… не поможешь мне, мама заставит… заставит меня пойти на то, что я считаю… ужасным и унизительным! Да и почему герцог… хочет жениться именно на мне, ведь он… никогда меня даже не видел?

Впрочем, Магнолия знала ответ на этот вопрос еще до того, как задала его.

На ленчах и обедах, где ей дозволялось присутствовать с тех пор, когда она официально вышла из детского возраста, были споры о том, чья дочь удачнее выйдет замуж.

Эти вопросы меньше всего занимали Магнолию, но она помнила ажиотаж, охвативший всех, когда Дженни Джером, семью которой все хорошо знали, вышла замуж за англичанина, лорда Рэндольфа Черчилля.

Общее изумление было еще больше, когда Консуэла Иенага из дома 262 по Пятой авеню вдруг стала герцогиней Манчестерской.

Тема эта каталась по столам, словно бильярдный шар.

И надо было быть совершенно глупой или слепой, чтобы не замечать, как матери, имеющие дочерей одного с Магнолией возраста, стараются заполучить для них знатных, а еще лучше титулованных женихов.

Одна знакомая миссис Вандевилт давала бал в честь итальянского принца, только что приехавшего в Америку.

Другая принимала у себя, как она выражалась, настоящего «туза» — английского графа.

А дамы, которые, как казалось Магнолии, зеленели от зависти к первым двум, не имели на руках никаких козырей, кроме сомнительного виконта или техасского нефтяного магната.

Тогда она не обращала на эти разговоры внимания, теперь они зловеще всплывали у нее в памяти.

Магнолия понимала, что если мать каким-нибудь чудесным образом, как фокусник из шляпы, заманит в мужья своей дочери герцога, она, несомненно, станет победителем этого состязания.

— Я… я не сделаю этого, папа! — взволнованно сказала она. — Я убегу… или лучше… ты увезешь меня! Мы сможем… так хорошо спрятаться, что мама… нас не найдет!

Говоря это, она умоляюще сложила руки, но замерла, когда отец строго произнес:

— Ты же сама понимаешь, что это невозможно, дорогая. Кроме того, в один прекрасный день тебе все равно придется выйти замуж.

— Да, конечно, — согласилась Магнолия. — Но я хочу выйти замуж за человека, которого… выберу сама, которого… полюблю, как это случалось во всех сказках, которые ты рассказывал мне в детстве.

Лицо мистера Вандевилта стало печальным:

— Мне бы хотелось, чтобы так вышло, дорогая. Но, Магнолия, ты достаточно умна, чтобы понять ситуацию. Где ты собираешься найти такого человека?

— Я думаю… мне кажется… Я повстречала его… вчера вечером.

После небольшой паузы мистер Вандевилт мягко ответил:

— Я видел, как ты танцевала с тем, о ком говоришь.

— Если ты его хоть немного знаешь, папа, расскажи мне что-нибудь о нем, пожалуйста, — встрепенулась Магнолия.

— Да, он обаятельный молодой англичанин, — начал отец. — Я перебросился с ним парой фраз позже вечером, и он напросился, чтобы его представили мне — не сомневаюсь, только затем, чтобы вновь увидеть тебя.

— Ах… папа!

Это восклицание обнажило все чувства Магнолии; не мог их скрыть и блеск ее глаз.

— Да, но должен тебе сказать, от кое-кого мне стала известна цель приезда мистера Эрика Динсдейла в Америку.

Что-то в тоне отца насторожило Магнолию, а когда он закончил фразу, свет померк у нее в глазах.

— Он здесь, дорогая, для того, чтобы найти богатую жену!

Магнолии показалось, что сердце ее упало и разбилось на тысячу осколков, а отец продолжал:

— Ты, моя дорогая, редко встречалась с молодыми людьми — что, надо сказать, я всегда считал ошибкой в твоем воспитании, — и теперь тебе нелегко отличить истину от лжи.

— И… ты думаешь, — спросила Магнолия не своим голосом, — что он… заинтересовался мной… только потому, что я… богата?

— Ни капли не сомневаюсь, — ответил отец, — что он заинтересовался тобой, потому что ты красива и затмила всех остальных девушек на балу. Но одновременно с тем он думал о том, как удачно сложилось для него, что та, кем он увлекся, еще и неплохо обеспечена.

Едва сдерживая слезы, Магнолия вскочила на ноги.

— В твоем изложении… все выглядит ужасно и подло! — взорвалась она. — И как после этого я… смогу полюбить мужчину, не зная, думает ли он… обо мне или… о моих деньгах?

На последних словах голос ее надломился. Отец взял Магнолию за руку и вновь усадил на софу.

Он обнял ее, и после недолгого сопротивления она опустила голову ему на плечо, как делала в детстве.

— А теперь послушай меня, — тихо проговорил он. — Никто в этой жизни не застрахован от неприятностей. — Мистер Вандевилт помолчал и, убедившись, что дочь внимательно его слушает, спросил: — Ты никогда не задумывалась, каково это — родиться горбатой или слепой? Или унаследовать какую-нибудь неизлечимую болезнь?

Магнолия пробормотала что-то, а он продолжал:

— Деньги могут приносить людям удобства и удовольствия. Но они могут и доставлять неприятности. Поэтому тебе придется привыкнуть жить с ними, точно так же, как слепые привыкают жить в темноте, развивая прочие чувства, чтобы компенсировать потерю зрения; или как глухие учатся читать по губам.

— Я хочу… я могу понять, что ты имеешь в виду, папа. Но в то же время, неужели… неужели во всем мире не найдется человека, который полюбит меня… просто за то, что я есть я?

Мистер Вандевилт улыбнулся:

— Несомненно, многие мужчины полюбят тебя просто так и рано или поздно ты сама в кого-нибудь влюбишься. Но в мире, в котором ты живешь, женщине, чтобы освободиться от ограничений, налагаемых на нее с момента рождения и до самой смерти, просто необходимо выйти замуж.

— Да, но при этом она лишь меняет… зависимость от родителей на зависимость от мужа, — возразила Магнолия.

Говоря это, она подумала, что ее мать свободна от каких-либо ограничений и что всех своих друзей, будь то мужчины или женщины, она выбирала сама, без всякого вмешательства со стороны мужа.

Затем у нее в голове пронеслась мысль, что леди на вечеринках, которые собирала ее мать, нередко обсуждали любовные истории, прогремевшие на весь Нью-Йорк.

И хотя они весьма тщательно выбирали слова в присутствии дочерей, Магнолии хватало сообразительности, чтобы уловить то, что скрывалось за неявно высказанными намеками.

Магнолия знала, что те, кого обсуждали, имели супругов, и считала их «любовную связь» позорной и неприличной.

Немало слухов ходило об увлечении принца Уэльского Лили Лонгтрей.

Она была актрисой, мгновенно завоевавшей популярность у всей Америки, и при этом совершенно непостижимым путем умудрялась оставаться светской дамой, которую принимали в лучших домах Нью-Йорка; впрочем, миссис Вандевилт никогда ее к себе не приглашала.

Вслух Магнолия спросила:

— Неужели, папа, ты всерьез убеждаешь меня подчиниться воле мамы и выйти замуж за… герцога, совершенно не зная его? Уехать в Англию? А как же мои чувства?

— Я считаю, что на его месте джентльмен должен был бы сам приехать в Нью-Йорк для встречи с тобой, — ответил отец. — Будь это в моей власти, Магнолия, я бы запретил матери везти тебя в Англию и настоял, чтобы обручение состоялось здесь, как и должно быть.

— И ты позволишь маме… так со мной поступить? — вскричала Магнолия. — Как… как же ты можешь, папа?

— Не думаю, что мои слова способны что-нибудь изменить, — искренне ответил мистер Вандевилт. — Как ни жаль, но мне представляется, что у тебя только один выход — принять предложение.

Магнолия подняла голову с его плеча.

— Я не понимаю… не понимаю, почему ты так говоришь. Не понимаю…

— Тогда позволь объяснить тебе, — произнес отец, беря ее за руку. — Ты и без меня знаешь, что являешься самой богатой невестой Америки. Не только мои деньги, но и состояние твоей матери рано или поздно перейдет к тебе, и, кроме того, бабушка оставила тебе огромную сумму. К тому времени, когда ты получишь приданое, его величина достигнет астрономической цифры.

— Мне это известно, — заметила Магнолия.

— А из этого вытекает, что ты — лучшая мишень для всех охотников за приданым из Америки, Англии, Европы и, кто знает, может быть, даже из Монголии.

Магнолия не могла удержать улыбки, невольно тронувшей ее губы, а ее отец продолжал:

— При таком положении вещей весьма маловероятно, что найдется честный человек, который бескорыстно предложит тебе руку и сердце.

Магнолия бросила на отца испуганный взгляд, а тот невозмутимо добавил:

— Это горькая правда, и тебе придется с ней смириться. Настоящий мужчина никогда не согласится жениться на женщине, которая богаче его. Особенно англичанин — он предпочтет за милю обойти такую женщину, лишь бы не прослыть охотником за приданым.

— Ты имеешь в виду, — тихо произнесла Магнолия, — что… ни один из тех людей, кого ты называешь «порядочными», никогда… не сделает мне… предложения?

— Скажем так: возможность этого столь ничтожна, что ее не стоит принимать во внимание, — ответил отец. — Таким образом, ты стоишь перед выбором.

— Каким же?

— Если тебе приходится продавать себя, а это неизбежно, то не разумнее разделить стремление матери получить высшую ставку?

— Герцога! — с презрением воскликнула Магнолия.

— На самом деле, — ответил отец, — я знаю, что твоя мать рассчитывала на принца, но, учитывая, что в Европе уже не осталось достойных и свободных от брачных уз кандидатов, английский герцог — не худший вариант. Все короли, которых она раскопала, к сожалению, соглашались соединить свою кровь тоже только с королевской!

В устах отца это звучало так забавно, что Магнолия невольно расхохоталась.

— Ты все обращаешь в шутку, папа, — произнесла она, посерьезнев. — А мне совсем не до смеха.

— Я понимаю, — ответил отец, — и, как только узнал, что задумала твоя мать, навел некоторые справки о герцоге Оттербернском.

— И что же ты узнал, папа?

— То, что он совершенно неожиданно унаследовал титул, поскольку его старший брат умер. Что он сделал блестящую карьеру в армии и был в состоянии содержать себя, пока не стал герцогом Оттербернским с кучей унаследованных долгов.

— С которыми он сможет расплатиться… моими деньгами, — резко сказала Магнолия.

— Не вижу другой причины, по которой английский герцог унизится до брака с простой американкой.

— Унизится? Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, — ответил отец, — что английские аристократы считают, что делают нам одолжение, разрешая подпирать их рассыпающиеся фамильные замки и модернизировать ветхие усадьбы в обмен на то, что наши дочери получат право разгуливать в их поеденных молью мантиях.

Магнолия от всей души рассмеялась, и смех ее был весьма мелодичным. Впрочем, улыбка вскоре сошла с ее губ.

— Но ведь… герцог будет… моим мужем. Я… думаю, вы можете… и так дать ему деньги… и… попросить его… оставить меня в покое.

— Это далеко не идеальное предложение, дорогая. Твоя мать спит и видит, как будет хвастаться: «Моя дочь — герцогиня!»

— Ты так говоришь, папа, словно… если я откажу этому герцогу, то мне… придется выйти замуж за другого?

— Точно! — согласился отец. — Но как бы то ни было, этот выглядит несколько лучше, чем все прочие кандидаты, которых рассматривала твоя мать начиная с того момента, как ты покинула классную комнату. Вот и все, что я могу сказать о человеке, которого ни разу не видел и который даже не удосужился пересечь Атлантический океан, чтобы познакомиться со своей невестой. Впрочем, все могло быть и хуже!

— Ах… папа!

В голосе Магнолии вновь послышался плач испуганного ребенка, внезапно ощутившего свою беззащитность.

На этот раз она не смогла удержать слез и, посмотрев на отца, отрывисто произнесла:

— Я думала… я надеялась, что ты спасешь меня. Я ждала, что ты наберешься храбрости возразить маме… Я была уверена, что ты придумаешь выход… Я не хочу выходить замуж за этого ужасного авантюриста, которого даже не волнует… белая я… черная… или мулатка… Что у меня может быть… заячья губа… или уродливая фигура… И все только лишь потому… что я богата!

— Ну, это не совсем так, — возразил отец. — Леди Эдит, несомненно, рассказала ему, что ты очень красива.

Увидев на лице дочери слезы, мистер Вандевилт прижал ее к себе и изменившимся голосом произнес:

— Не плачь, дорогая. Если тебе тяжело, подумай, каково мне. Можешь ли ты представить себе мое существование без тебя? Ты ведь знаешь, как я буду скучать по тебе?

Услышав в его голосе неподдельную муку, Магнолия расплакалась навзрыд на плече у отца, как в детстве, когда была еще совсем маленькой.

— Это… это так… так нелегко, папа!

Сообразив, что своими признаниями он только еще больше расстраивает ее, мистер Вандевилт усилием воли заставил себя заговорить бодрее:

— В наше время можно пересечь Атлантику за девять дней, и я обещаю, что, если твой муж меня пригласит, я буду приезжать к тебе дюжину раз в год. Кроме того, я думаю, у герцога найдется несколько неплохих картин.

— Если… они… у него и были… он их, наверное, давно уже продал.

— Весьма вероятно, что он не имеет права этого делать, — пояснил мистер Вандевилт. — Впрочем, есть у него картины или нет, я теперь стану частым гостем в Англии, потому что не смогу жить без тебя.

Магнолия подняла голову.

Она была очень красива, несмотря на то, что ее длинные темные ресницы слиплись от слез, ручьями стекающих по щекам.

Глядя на нее, мистер Вандевилт думал о несправедливости судьбы, обрекающей его дочь на брак с человеком, который интересуется лишь ее банковским счетом.

Но он слишком хорошо знал: все, что он говорил Магнолии, — правда.

Среди тех мужчин, кого мистер Вандевилт хотел бы видеть своим зятем, никто не согласился бы жениться на столь богатой невесте.

Остальные же обладали настолько дурной репутацией, что он не мог даже помыслить о том, чтобы подвергнуть свою дочь унижению, которое неизбежно повлечет за собой такой брак.

Некий юный итальянский принц, например, скандально прославился в Нью-Йорке своими экстравагантными выходками, сразу же после того как женился на одной богатой американской наследнице. Мистер Вандевилт надеялся только, что слухи об этом еще не достигли ушей его дочери.

Говорили, что за семь лет, прошедших после свадьбы, принц умудрился потратить более пяти миллионов долларов из наследства жены.

Он тратил их направо и налево: на азартные игры, на женщин разного сорта и цвета, на яхты, на дома, на фейерверки, на танцы, на музыкантов и на целое море выпивки.

Такой образ жизни сделал принца знаменитым в Европе и Америке, в то время как его жена, чьи деньги он расходовал с устрашающей скоростью, наоборот, превращалась в какого-то призрака: ее давно никто не узнавал в лицо и постепенно о ней забывали.

«С Магнолией этого не произойдет!» — поклялся себе мистер Вандевилт.

До него доходили и другие истории того же рода, и они приводили его в ужас.

Беда была в том, что, если супруга мистера Вандевилта хотела что-либо получить, она целиком сосредоточивалась на этом, и ничто и никто не могло остановить ее на пути к поставленной цели.

Мистер Вандевилт много путешествовал по Европе и знал, что английский джентльмен всегда ведет себя крайне почтительно по отношению к супруге. У него существует врожденное отвращение к огласке и скандалам любого рода, что вынуждает его вести себя в большинстве случаев осмотрительно.

Более того, английские аристократы всегда считали своим долгом заботиться о тех, кто от них зависит. Это не только касалось престарелых пенсионеров, обедневших родственников, богаделен и приютов для сирот; в эту же категорию попадали и их жены.

Поэтому, обдумывая будущее Магнолии с дотошностью, с которой он делал все в своей жизни, мистер Вандевилт склонялся в пользу англичан, считая свою любимую дочь слишком умной и тонкой для «золотой молодежи» Нью-Йорка; англичане представлялись ему все-таки меньшим злом.

Магнолия поднялась с софы и, пройдя через комнату, подошла к стене, где висела первая приобретенная отцом картина Сислея. Свет из окна падал на полотно, и казалось, что оно светится изнутри.

Магнолия стояла перед картиной, и внезапно ее охватило чувство, что она тянется к чему-то прекрасному, но неосязаемому, к чему-то, что невозможно передать словами.

Это ощущение полета мысли, ощущение живой силы, поднимающей ее к свету, было невероятно сильным.

Казалось, стоит сделать еще одно маленькое усилие, и она увидит, познает тайну Вселенной.

Может, это был тот огонь, о котором говорил ей отец, огонь, ярко горевший в Древней Греции, огонь, зажженный богами.

Откровение, данное античным грекам вместе со светом этого огня, придало их помыслам величие и распространило их славу по всему миру.

Это ощущение Магнолия издавна пыталась вызвать в себе — ощущение света, несущего людям мысль, превращающую в богов их самих.

Но тут же, ибо даже магия Сислея не могла уберечь ее от осознания того, что она всего лишь человек, на глазах Магнолии вновь появились слезы, и она бросилась в объятия отца.

— Ах… папа… помоги… помоги мне! Как я могу… сделать то, что считаю… злом… и после этого… продолжать жить?

Глава 3

— Леди Эдит, ваша светлость! — провозгласил лакей. Герцог отложил в сторону газету, которую читал у себя в кабинете, и поднялся с кресла.

Вошла его кузина, одетая, как всегда, по последнему слову моды. Еще до того как леди Эдит заговорила, герцог по выражению ее лица понял, что она крайне возмущена.

— Не могу поверить, что может выпасть такая полоса невезения! — воскликнула она.

Герцог протянул ей руку.

— Что же на этот раз не так? — поинтересовался он.

Леди Эдит ездила в Саутгемптон, чтобы встретить брачный кортеж мистера и миссис Вандевилт и Магнолии, ибо сам герцог твердо и категорически отказался взять на себя эту обязанность.

— Нельзя же проявлять такую невежливость, Сэлдон, — попыталась урезонить его кузина.

— У меня и без того много дел, — возразил герцог. — И нет ни малейшего желания торчать на причале в ожидании корабля, который и так уже опаздывает на несколько дней.

— Ну кто мог предположить, что буря в Атлантике способна так поломать все наши планы! — вздохнула леди Эдит.

— Вероятно, даже боги на моей стороне и стараются отложить свадьбу, — с усмешкой заметил герцог.

— Перестань, Сэлдон, — резко оборвала его леди Эдит. — Ты сам все портишь своим цинизмом! У вас с миссис Вандевилт такой ужасный характер, что я вообще уже начинаю жалеть, что взялась за это дело!

— Так же как и я! — откровенно признался герцог.

Леди Эдит рассерженно вздохнула.

Ей стоило огромных трудов доказать герцогу, что единственным выходом, позволяющим спасти замок, поместья и всех, кто от него зависит, является женитьба на Магнолии Вандевилт.

Еще сложнее было уговорить миссис Вандевилт, чтобы бракосочетание состоялось в Англии.

Миссис Вандевилт хотела сделать из свадьбы фантастическую феерию с воистину американским размахом, намереваясь поразить этим событием весь свет. И она отлично понимала, что, если они отправятся в Англию, венчание ее дочери не получит ни должного освещения в прессе, ни желаемого резонанса в обществе.

Леди Эдит пришлось проявить чудеса красноречия, чтобы убедить ее переменить решение и согласиться с намерением герцога ни в коем случае не делать из свадьбы «спектакля», на который будет приглашена вся Америка.

— Я наслышан, — говорил он своей кузине, — в какой карнавал американцы способны превратить свадьбу.

Он сделал паузу, чтобы убедиться, что кузина его слушает, и продолжил:

— Я читал о сотнях голубей, которых выпускают над головами счастливых новобрачных, о несметных толпах людей, которые давят друг друга, чтобы попасть внутрь церкви и отхватить цветок или ленточку для сувенира, и о том, что чаще всего это кончается вызовом полиции.

Герцог в гневе стукнул кулаком по столу и добавил:

— И если ты думаешь, что я собираюсь принять участие в церемонии подобного рода, даже если бы я женился на дочери самого Мидаса, то ты сильно заблуждаешься.

Герцог был непоколебим, но и миссис Вандевилт была исполнена не меньшей решимости, поэтому от леди Эдит потребовались часы терпения и все ее обаяние, чтобы убедить чету миллионеров покинуть свой любимый Нью-Йорк.

Ожидалось, что они прибудут в Саутгемптон еще неделю назад, но в Атлантике разбушевался невиданный шторм, из-за которого прибытие парохода было отложено сначала на три дня, а затем еще на четыре.

Наконец изрядно потрепанный корабль с поврежденным винтом медленно вошел в гавань; выяснилось, что во время шторма пострадали и пассажиры.

Поведав об этом герцогу, леди Эдит опустилась на стул и, расстегнув соболиную горжетку, обвивающую ее шею, добавила:

— Одним из пострадавших был мистер Вандевилт.

— Его смыло за борт? — с надеждой поинтересовался герцог.

— Нет, конечно же, нет! Все не так плохо! — воскликнула леди Эдит. — Но он сломал ногу, и пришлось договариваться, чтобы его доставили в Лондон на носилках. Из-за всех этих хлопот я и вернулась не вчера, как собиралась, а только сегодня.

— А я-то все гадал, почему ты не приехала вовремя, — заметил герцог тоном, который ясно показывал, что это беспокоило его меньше всего.

— Мистер Вандевилт сейчас в «Савое», — продолжала леди Эдит. — Миссис Вандевилт сняла там целый этаж. Мне удалось переложить заботу о нем на сэра Горация Дикона, который, как тебе известно, является одним из придворных врачей королевы. Он приставил к мистеру Вандевилту двух сиделок и пообещал, что он встанет на ноги меньше чем через месяц.

Глаза герцога загорелись.

— Не значит ли это, что свадьба будет отложена?

— Нет, не значит! — возразила леди Эдит. — Миссис Вандевилт считает, что все должно идти как намечалось.

Чтобы не огорчать герцога, она умолчала о том, что причиной тому были репортеры нескольких самых крупных нью-йоркских газет, чей приезд в Англию был оплачен миссис Вандевилт.

Они прибыли на том же корабле и, разумеется, не могли долго задерживаться с возвращением в Америку.

Герцога, который ожидал не слишком пышного и не слишком эффектного венчания, леди Эдит благоразумно держала в неведении относительно намерений его будущей тещи любыми средствами, не жалея ни сил, ни денег, сделать предстоящую свадьбу сенсацией, о которой будут трубить все газеты без исключения.

И для того, чтобы герцог не проявлял к этой теме излишнего любопытства, леди Эдит поспешно добавила:

— Миссис Вандевилт не хочет нарушать твоих планов, дорогой Сэлдон, и поэтому завтра, прибыв в Лондон, они остановятся у Фаррингтонов.

С присущим ей чувством такта леди Эдит подумала, что пребывание Вандевилтов в замке до свадьбы весьма нежелательно, и вообще, чем реже герцог будет видеть миссис Вандевилт, тем лучше.

Поэтому она договорилась с лордом Фаррингтоном, своим дальним родственником, чтобы тот принял Вандевилтов у себя, тем более что от его дома до замка было не больше часа езды.

Герцог на это лишь небрежно заметил:

— Убежден, что дом Уильяма гораздо комфортнее моего и семейство Вандевилт останется довольно его гостеприимством.

Леди Эдит продолжала:

— Я думаю, ты согласишься с тем, что при таком положении дел именно Уильям должен быть посаженным отцом. Магнолия, разумеется, очень расстроена, что ее отец не сможет выполнить эту обязанность.

— В таком случае пусть повременит со свадьбой до тех пор, пока ее отец не будет в состоянии выполнить столь важную миссию.

— Совершенно невозможно изменить все в последний момент, — отрезала леди Эдит. — Кроме того, мне кажется, что твои арендаторы и служащие с нетерпением ждут этого праздника.

Она намекала на то, что, согласно традиции, герцог должен был устроить для всех работников поместья и фермеров-арендаторов пир.

По этому поводу были заказаны бочки пива и огромное количество не менее хмельного местного сидра.

Повара в замке готовили кабаньи головы, огромные ростбифы и окорока по старинным рецептам, передаваемых из поколения в поколение.

На самом деле герцог прекрасно понимал, что если перенести свадьбу, это повлечет за собой огромное количество неприятностей.

Не менее шестисот гостей уже получили приглашения, разосланные леди Эдит при помощи секретаря, позаимствованного в конторе мистера Фоссилвейта.

В замок рекой стекались подарки, и картинная галерея была почти полностью ими заполнена. Леди Эдит беспокоилась, что некуда будет сложить дары, которые, по ее мнению, везет из Америки миссис Ванде вилт.

Герцога обилие подарков поразило несказанно.

— Но я же ни разу не видел половину этих людей или по крайней мере не видел их с детства, — говорил он, изумленно разглядывая груды коробок. — Не понимаю, зачем они тратят на меня такие деньги.

Леди Эдит только смеялась.

— Как ты наивен, Сэлдон! Ты должен понимать, что свадьба вообще большое событие в скучной сельской жизни — а тем более такая, после которой у тебя появятся деньги и ты сможешь в будущем тратить их так же широко, как твой отец.

Герцог помрачнел.

— Если ты думаешь, что я собираюсь тратить деньги жены столь же расточительно, как отец тратил свое состояние, то ты ошибаешься!

Он произнес это очень сердито, но леди Эдит вновь лишь весело рассмеялась.

— Конечно же, я не предлагаю тебе стать мотом! Но в то же время, мне кажется, твои соседи уже соскучились по пирушкам, надо сказать, иногда довольно беспутным, которые закатывал твой отец каждый раз, приезжая в замок.

— С пирушками покончено, — категорично заявил герцог. — По крайней мере до тех пор, пока не будут выплачены все долги и починены крыши на домах фермеров, пенсионеров и наемных работников.

— У твоей жены на этот счет может быть свое мнение, — заметила леди Эдит.

Она хотела всего лишь отвлечь его от мрачных мыслей и, только когда уже произнесла эту фразу, поняла, что допустила бестактность. Губы герцога сжались, на скулах заходили желваки.

Только сейчас он по-настоящему пожалел, что согласился жениться на состоятельной девушке и, что еще хуже, на американке!

Так как леди Эдит отличалась особенной проницательностью во всем, что касалось мужчин, она была намеренно немногословна, когда речь заходила о Магнолии, и никогда не расхваливала ее красоту.

«Пусть сам увидит», — думала она, надеясь на то, что ее молчание заинтригует герцога.

Но шли недели, горы писем и телеграмм с указаниями, требованиями и информацией пересылались туда и обратно через Атлантику, и леди Эдит замечала, что герцог все больше и больше уходит в себя и растущую между ними стену непонимания становится все труднее и труднее пробить.

Объявления о его помолвке в газетах еще сильнее испортили положение. Она понимала, что герцог под предлогом занятости специально избегает встреч со всеми, кто хотел его видеть.

Леди Эдит знала, что ему тяжело, но иного выхода из той ситуации, в которую их поставил его отец, она не видела.

Герцог подал ей бокал шерри. Леди Эдит отпила немного и улыбнулась:

— Не хочу жаловаться, Сэлдон, но я совершенно измотана. Тебе очень повезло, что на моем месте был не ты.

— Извини, что не могу сказать «спасибо» более любезно, — произнес герцог с той легкой грубостью, которая, по мнению кузины, делала его особенно привлекательным.

— И еще мне очень жаль, что ты не увидишь мистера Вандевилта до свадьбы. Он очень обаятельный и образованный человек; я уверена, вы с ним поладите.

Говоря это, она думала, что присутствие мистера Вандевилта хоть немного сгладило бы впечатление, которое, несомненно, произведет миссис Вандевилт на будущего зятя.

Она, как показалось леди Эдит, прибыла в Саутгемптон в наихудшем расположении духа, и то, что на протяжении всего плавания ей приходилось страдать от морской болезни, естественно, не улучшило положения.

Первым делом миссис Вандевилт потребовала подать ей экстренный поезд, который отвез бы в Лондон мистера Вандевилта, ее саму, Магнолию, а также груды багажа и целую армию слуг.

Организовать экстренный поезд в столь короткий срок было практически невозможно, поэтому ей пришлось довольствоваться целым вагоном первого класса, но, по мнению леди Эдит, и он был переполнен.

Даже она, привыкшая к причудам американских миллионеров, была поражена, увидев, какое количество багажа взяли с собой три человека в девятидневное путешествие.

Они везли с собой не только курьера, секретарей и помощников секретарей для ведения дел, но еще двух камеристок для Магнолии и миссис Вандевилт и двух лакеев для мистера Вандевилта.

Кроме того, леди Эдит заметила четырех, если не больше, охранников, неотлучно находящихся рядом с членами семьи, и еще нескольких молодых людей, которые, как она подозревала, были репортерами и фотографами.

Когда они прибыли в «Савой», оказалось, что багаж, занимающий два контейнера, состоит не только из невероятного количества подарков, но еще из предметов роскоши, которые, по мнению каждой американской миллионерши, были крайне необходимы в любом путешествии.

Вместе с бельем миссис Вандевилт и ее личной серебряной посудой через Атлантику переправлялись пледы для ног и горностаевое покрывало для кровати.

Леди Эдит сгорала от желания рассказать герцогу об этих причудах и вместе с ним посмеяться над ними, но, решив, что на него это не произведет хорошего впечатления, предпочла промолчать.

Вместо этого она сказала:

— Мне очень жаль Магнолию. Она обожает отца и сильно расстроена тем, что с ним случилось, и тем, что он не сможет присутствовать на венчании.

Герцог поджал губы, но ничего не сказал. Леди Эдит продолжала:

— Ты, конечно же, увидишь ее завтра на семейном ужине, который я организую накануне свадьбы. За столом будет всего тридцать человек или даже двадцать девять, если учесть, что мистер Вандевилт не сможет прийти.

— Фоссилвейт сообщил мне, — произнес герцог, — что получил письмо, которым его вызывают в Лондон сразу после прибытия Вандевилтов. Но, я полагаю, у них будет время поговорить с ним до того, как они переедут из Лондона к Фаррингтонам.

— Об этом можно не беспокоиться, — ответила леди Эдит. — Я встретила мистера Фоссилвейта в «Савое». Все бумаги были уже готовы, и он покорно ждал, пока мистер Вандевилт или его супруга не соизволят его принять.

— Я полагаю, — после секундной заминки произнес герцог, — что должен радоваться его деловитости, но даже сейчас, Эдит, я с трудом справляюсь с желанием отменить все это.

Леди Эдит ойкнула.

— Если ты хотя бы попробуешь такое выкинуть, я перестану с тобой разговаривать! — воскликнула она. — Приготовления к твоей свадьбе стоили мне нескольких лет жизни, и, если ты все испортишь, мне кажется, я тебя убью!

— Возможно, смерть будет лучше той пытки, на которую ты меня обрекаешь!

Герцог хотел сказать это беспечно, но в его голосе прозвучали серьезные ноты. Леди Эдит вздохнула:

— Ах, Сэлдон, зачем начинать все сначала, если только, пока я была в Саутгемптоне, ты не отыскал у себя в саду золотой жилы или гравий на аллее не превратился в алмазы. Тебе нужны миллионы Вандевилтов не меньше, чем им нужен твой герб. Это вполне справедливый обмен.

— Рад, что ты так считаешь, — сурово ответил герцог.

— Я устала от твоего нытья, — сказала леди Эдит. — Поднимусь к себе и отдохну. Увидимся за ужином. Кстати, кто из приглашенных уже прибыл?

Герцог быстро перечислил имена нескольких старших членов семьи, которые съехались из разных частей Англии и оказались в авангарде длинной череды гостей.

Им выпадет счастье первыми увидеть невесту, чьи миллионы кардинально изменят положение всего рода Оттербернов.

В то же время герцог понимал, что ни один из них ни в малейшей степени не будет признателен Магнолии за эти деньги.

Наоборот, они уже готовы раскритиковать его будущую жену, и только лишь потому, что она иностранка.

При этом, разумеется, они сделают это так тонко, что у герцога не будет повода возмутиться всерьез.

Он словно читал их мысли, но, вместо того чтобы рассердиться, ибо думал так же, как они, отчего-то лишь острее ощущал чувство вины.

«Мужчина я или мышь?» — спрашивал он себя.

Этот вопрос всплывал у него в голове снова и снова, и он опять принимался искать иной выход из создавшегося положения, чтобы не попасть в зависимость от женщины, которую он заранее ненавидел, ибо она выходила замуж не за него, а за его титул.

Во время одного из споров с леди Эдит он сказал:

— Как можно ждать от меня иного чувства, кроме презрения, к женщине, которая выходит замуж лишь потому, что я — герцог!

— Не говори глупостей, — возразила его кузина. — Тебе известно не хуже, чем мне, что от Магнолии ничего не зависело, ей было отказано даже в праве, которое имеет любая англичанка, — в праве отказаться от твоего предложения.

Ей показалось, что герцог удивился, и она раздраженно добавила:

— Можно подумать, что все эти годы ты витал в облаках, Сэлдон. Но ведь при твоей внешности у тебя наверняка было немало женщин в тех забытых Богом местах, куда тебя забрасывала судьба.

Герцог лишь улыбнулся.

Не было смысла объяснять кузине, что все женщины, которых он встречал в Симле или в любом другом месте, не значили для него ровным счетом ничего, даже на мгновение.

Это были привлекательные и опытные в любви женщины, чьи мужья трудились на пышущих жаром равнинах или уезжали по делам в другие части страны.

Поэтому его affaires de coeur[1], страстные и горячие, оставались лишь случайными эпизодами в его жизни, основанной на строгой дисциплине и полной опасностей. И, разумеется, от них герцог не мог узнать ничего нового о привычках и умонастроениях молодых девушек.

По правде говоря, он даже не мог припомнить, когда вообще разговаривал с ровесницами Магнолии.

Он с горечью сказал себе, что за деньги, полученные в результате женитьбы, ему придется заплатить годами невыносимой скуки.

— Бог знает, о чем можно разговаривать с восемнадцатилетней девушкой, — бормотал он бессонными ночами, обдумывая свое будущее.

Раньше оно всегда представлялось ему захватывающим и манящим, но сейчас ему виделись впереди лишь мрак и тоска.

Все дни он будет проводить в работе по восстановлению былого блеска поместий и замка, а слуги, фермеры и пенсионеры станут смотреть на него с той же смесью уважения и восхищения, с какой смотрели на него сипаи в Индии.

Ну что ж, если у него появятся средства, им не придется бедствовать.

Герцог был поражен вопросом, который задала ему леди Эдит незадолго до прибытия Вандевилтов в Англию:

— Миссис Вандевилт желает знать, куда ты повезешь Магнолию на медовый месяц.

— На медовый месяц? — безучастно переспросил герцог.

— У тебя будет медовый месяц, — втолковывала леди Эдит, — и люди очень удивятся, если вы не поедете за границу.

— Я не задумывался об этом, — просто ответил герцог. — По-моему, и здесь работы — непочатый край.

— Вы можете поехать на юг Франции — у твоего отца там была великолепная вилла.

— Вилла? — переспросил герцог.

— Несомненно, мистер Фоссилвейт говорил тебе, что за два года до смерти твой отец приобрел виллу в Бьюлье, неподалеку от Ниццы, и потратил целое состояние, расширяя ее и отделывая.

— Я об этом и не подозревал.

Герцог смутно припоминал, что в огромном списке расходов был пункт, касающийся Франции, но тогда он не стал детально изучать его: в других местах расходовались куда более крупные суммы.

По настоянию леди Эдит герцог послал за мистером Фоссилвейтом, и тот, к его удивлению, рассказал ему, что его отец приобрел не только виллу, но еще и яхту, которая стояла на якоре в гавани Виллафранс.

Эта яхта, полностью укомплектованная, была довольно важным пунктом расходов, который герцог каким-то образом пропустил.

Рассказывая об этом кузине, герцог добавил:

— Я собираюсь продать и виллу, и яхту.

Леди Эдит схватилась за сердце.

— Ради всего святого! — воскликнула она. — Не делай этого, по крайней мере пока не кончится медовый месяц!

— Почему же?

— Да потому, что юг Франции — именно то место для начала вашей семейной жизни, о котором мечтает миссис Вандевилт. Ей не терпится похвалиться: «Моя дочь, герцогиня, проводит медовый месяц на юге Франции, где у моего зятя есть вилла и, конечно же, яхта, которая, как только им наскучит сидеть на берегу, унесет их в романтическое путешествие к островам Греческого архипелага».

Леди Эдит так искусно скопировала американский акцент миссис Вандевилт, что герцог помимо воли рассмеялся.

Он хотел сказать, что не собирается проводить таким образом медовый месяц с женщиной, которую ни разу не видел, но уже презирает.

Но потом он подумал: а почему бы и не позволить себе хотя бы на короткий срок удовольствие покататься на яхте?

Кроме того, решил он, в море легче переносить молчание, которое, как он не сомневался, будет сопровождать его и жену за столом; это не то, что тоска, царящая в ресторанах, не говоря уж о еще более ужасном безмолвии огромной пустой столовой.

— Разумеется, — вслух сказал он. — Миссис Вандевилт и ее дочь не будут разочарованы. Узнай, пожалуйста, у мистера Фоссилвейта размеры и состояние виллы, а также водоизмещение яхты, о чем я совершенно забыл его спросить.

Как леди Эдит и ожидала, миссис Вандевилт с восторгом отнеслась к такому варианту медового месяца и написала в ответ, что уже купила множество новых нарядов для дочери; некоторые из них просто предназначены для морских прогулок, так что Магнолия сможет носить их на борту яхты.

Леди Эдит, прочитав ее письмо, порадовалась тому, что герцог не интересуется светской хроникой в американской прессе. Она была уверена, что в них обсасывается каждая пикантная подробность свадьбы Вандевилт — Оттерберн.

Леди Эдит поднялась к себе, а герцог вышел из замка и направился к озеру.

Всякий раз после того, как ему приходилось обсуждать будущее венчание, он ощущал непреодолимую потребность в глотке свежего воздуха.

День был теплый, но в воздухе уже чувствовалась столь желанная герцогу прохлада.

Ему хотелось прикоснуться к чему-нибудь холодному и шершавому, словно это могло послужить противоядием от того едва ли не физически ощущаемого удушья, которое одолевало его при мысли о всяких экзотических и экстравагантных вещах, которые можно купить за деньги.

Он с бешенством думал, что ему положительно нравятся неудобства замка, нравится водопровод, который требует усовершенствования, нравится обвалившаяся штукатурка на стенах, нравится сырость и протекающие потолки.

Он знал, что сады требуют больших затрат, и говорил себе, что чем скорее они вернутся в первозданное состояние и станут напоминать джунгли, тем лучше.

Но после этого он вспомнил, что старик Бриггс, больше сорока лет служивший его отцу, а до того — его деду, через месяц или два уходит в отставку, и было бы очень хорошо обеспечить его достойной пенсией и комфортабельным домиком, в котором он сможет спокойно прожить остаток своей жизни.

— Я становлюсь чертовски неблагодарным, — упрекал себя герцог, и одновременно его затопляло чувство унижения, приправленного чванством.

Его кузина Эдит была права, говоря, что он слишком большой идеалист в отношении женщин. Впрочем, этот идеализм ничуть не мешал ему в армии, когда женщины играли в его жизни весьма незначительную роль.

Тогда он думал, что после свадьбы будет относиться к жене с тем уважением, которое само по себе есть проявление рыцарства. При этом он верил, что каждая женщина достойна защиты, любви и твердого мужского руководства.

Это, конечно же, значило, если говорить прямо, что она должна полностью от него зависеть.

Но американка, да, кроме того, еще и очень богатая, не похожа на англичанку, которая просит у мужа «денег на булавки» и безмерно благодарна за любой подарок.

«А на Рождество и день рождения мне придется дарить ей подарки, купленные на ее же деньги, — с горечью думал он. — Я буду пить за ее здоровье вино, оплаченное ее же деньгами, а любое приобретение или развлечение будут невозможны, пока мы не откроем ее кошелек и не залезем туда».

От этих мыслей его охватывало непреодолимое желание что-нибудь сломать или разрушить.

И нет смысла убеждать себя, что после свадьбы все деньги Магнолии Вандевилт согласно закону переходили в его полную собственность.

Он всегда будет помнить, что при первой же попытке выразить несогласие с любым пустяком может услышать в ответ:

— Это мои деньги позволяют тебе жить в твоем замке, мои деньги ты платишь слугам, на мои деньги покупаешь лошадей, и мои деньги обеспечивают тебе возможность развлекаться с друзьями.

Эти мысли терзали герцога ночью и днем. Понимая, что ему необходимо хоть как-то успокоиться, Сэлдон развернулся и почти побежал к конюшням.

Он знал, что сегодня сможет уснуть лишь доведя до полного изнеможения и себя, и лошадь.

В номере «Савоя», окна которого выходили на набережную Темзы, Магнолия, сжимая в ладонях руку отца, спрашивала его:

— Как ты себя чувствуешь, папа?

— Не так уж плохо, — ответил он. — Хирург, приглашенный леди Эдит, привел мою ногу в гораздо лучший вид. Он уверен, что перелом неопасный.

— Я так рада, папа! О Боже, ну как могло случиться такое несчастье!

— Должен признаться, я всегда гордился своей морской походкой, — проговорил мистер Вандевилт. — И кто бы мог подумать, что меня собьет с ног какая-то ненароком подвернувшаяся перекладина, которая к тому же едва не разнесла половину надстройки.

Он улыбнулся и добавил:

— Может быть, это наказание за то, что я возомнил себя опытным путешественником, способным бросить вызов стихиям.

Пальцы Магнолии крепче сжали его ладонь.

— Папа, я не… я не могу венчаться… если тебя там не будет.

— Я боялся, что ты это скажешь, дорогая моя, — ответил мистер Вандевилт, — но незачем расстраивать твою мать и, кроме того, сводить на нет усилия леди Эдит: ведь в замке твоего жениха уже все готово и гости собрались.

После недолгой тишины он услышал очень тихий голос Магнолии:

— Я… я не могу… предстать… перед герцогом… без тебя.

Мистер Вандевилт накрыл свободной рукой руку дочери.

— Мы уже говорили об этом, дорогая. Обещаю тебе, все будет не так плохо, как ты думаешь, а ты обещай мне, что постараешься вести себя достойно.

— Я… я попытаюсь… папа, но это… будет нелегко.

— Я думаю, тебе надо воспринять это как вызов, как нечто то, с чем нужно сражаться и победить.

Магнолия глубоко вздохнула:

— Я так люблю тебя, папа! Если бы только мы могли провести еще годы… вместе.

Говоря это, она склонила голову и поэтому не заметила боли, промелькнувшей в глазах отца.

Если не говорить о картинах, дочь была для него единственным человеком, который что-то значил в его жизни, единственным, кого он действительно любил. Он знал, что, если они расстанутся, он потеряет часть самого себя.

Ему оставалось лишь уговаривать Магнолию выйти замуж за человека, которого выбрала для нее мать, и молиться за то, чтобы ей не пришлось страдать так же, как другим женщинам, вышедшим замуж по соглашению.

Он часто бывал во Франции и знал, что там mariage de convenance[2], основанный на выгоде для обеих сторон, встречается чаще, чем брак по любви. Более того, в ряде случаев в таком браке рождалась, может быть, и не та идеальная любовь, о которой мечтала Магнолия, но очень хорошая семья, крепкий союз, столь важный для общества, чьи социальные и религиозные законы не позволяют развода.

Правда, в данном случае вопрос о разводе сложности не представлял, ибо его легко можно было получить в Америке, но не было смысла думать об этом, так как мистер Вандевилт знал, что развод герцога с герцогиней должен быть вынесен на рассмотрение парламента, а это, несомненно, повлечет за собой скандал, которого ни при каких обстоятельствах нельзя допустить.

Желая успокоить Магнолию и в то же время придать ей мужества, которое было столь необходимо ей в этот момент, он сказал:

— Послушай меня, моя дорогая. Когда мы разговаривали на темы, касающиеся восточных религий и в особенности буддизма, мы пришли к выводу, что сколько человек теряет в жизни, столько же он в ней и получает.

Магнолия подняла голову и посмотрела на него. Увидев, что она заинтересовалась, он продолжил:

— Тот, кто желает любви, должен любить; если ты ненавидишь, то ненавидят и тебя. Это неписаный закон, единый для всех людей на земле независимо от того, какова их вера или культура.

— Я знаю, что ты хочешь сказать мне, папа, — ответила Магнолия. — Ты просишь меня полюбить безликого человека, которому нужны только мои деньги. Я даю ему то, что он хочет. Мне кажется, нет нужды предлагать ему что-то еще?

На губах мистера Вандевилта проступила слабая улыбка:

— Довольно логичный аргумент, дорогая, если бы я не знал, что ты просто пытаешься уклониться от темы. Разреши мне высказать мою мысль прямо: попытайся заставить мужа влюбиться в тебя, и тогда тебе будет гораздо легче полюбить его.

По выражению лица Магнолии он понял, что она считает такой поворот событий невозможным. Боясь давить на нее дальше, он только сказал:

— Любовь — странная вещь. Она приходит, когда ее меньше всего ждешь, и вырастает из маленького забытого зернышка во что-то огромное и непреодолимое. Помни об этом.

Он выдержал паузу и закончил:

— Любовь — это то, чего мы жаждем, то, в чем нуждаемся всю нашу жизнь; любовь, если ты обрел ее, окупит все жертвы, всю боль и мучения, перенесенные ради нее.

Мистер Вандевилт произнес это глубоким вибрирующим голосом. Магнолия не отвечала, и он понял, что она плачет.

Глава 4

Пока частный поезд мчался к Лондону, герцог думал о том, что этот день — самый неприятный и беспокойный в его жизни.

Он с самого начала не рассчитывал на то, что получит удовольствие от свадьбы, но все же не ожидал, что это событие заставит его буквально скрежетать зубами от злости.

Все началось с того, что прошлой ночью из усадьбы лорда Фаррингтона прискакал слуга с запиской, извещающей о том, что планы семьи Вандевилтов изменились.

Мистер Вандевилт решил все-таки приехать вместе с женой и дочерью на частном поезде, который должен был довезти их до ближайшей к усадьбе лорда Фаррингтона станции.

В записке также говорилось, что ужин состоится несколько позже, чем было условлено, ибо эти почетные гости, сопровождаемые лордом Фаррингтоном, не могут добраться до замка раньше девяти часов вечера.

Прочитав это, герцог пришел в ярость, понимая, он уже не успеет сообщить остальным родственникам о перемене планов. Они все соберутся в замке незадолго до восьми и будут бесцельно околачиваться там до прибытия американцев.

Леди Эдит подозревала, что изменение планов вызвано категорическим отказом Магнолии ехать на венчание без отца, но предпочла не высказывать своих догадок вслух.

Впрочем, ее отчасти успокаивало то, что, встретившись с мистером Вандервилтом, герцог, несомненно, будет им очарован, а это хотя бы немного смягчит неприятное впечатление от грозного характера миссис Вандевилт.

Но даже этому плану не суждено было осуществиться.

В дороге у мистера Вандевилта так разболелась нога, что после приезда в дом лорда Фаррингтона ему нечего было и думать о том, чтобы поехать в замок и принять участие в большом обеде в обществе незнакомых людей.

Поэтому, к ужасу леди Эдит и раздражению герцога, мистер Вандевилт и его дочь на званый обед не поехали.

— По-моему, с тем же успехом можно играть «Гамлета» без принца Датского, — не без иронии заметила по этому поводу леди Эдит в разговоре с двумя своими родственниками по линии Вернов, которые отличались неплохим чувством юмора.

К тому времени, когда миссис Вандевилт перешагнула порог замка, герцог уже дошел до точки кипения.

Что же касается миссис Вандевилт, то и она, разумеется, пребывала не в лучшем расположении духа.

Она выглядела по-своему величественно, но этот факт отнюдь не улучшил впечатления, которое миссис Вандевилт произвела на семейство Вернов, собравшихся, как подозревал герцог, лишь для того, чтобы в пух и прах раскритиковать невесту.

Миссис Вандевилт допустила серьезную ошибку, решив ошеломить присутствующих и не подумав о том, что в глазах консервативных англичан она будет выглядеть вызывающе, если не оскорбительно.

Ее платье, сшитое во Франции, несомненно, стоило целое состояние, но больше подходило для бала или театральной сцены, а кроме того, миссис Вандевилт была в буквальном смысле усыпана алмазами. Они сверкали у нее в волосах и на шее, подчеркивая глубокий вырез платья.

Запястья будущей тещи герцога отягощали браслеты, а пальцы были унизаны перстнями, от которых у собравшихся слепило глаза. Для герцога она явилась отвратительным олицетворением той жадности и безвкусицы, за которые он продал свой титул и самого себя.

Но пути назад не было. Нечеловеческим усилием герцог заставил себя быть учтивым с будущей тещей и постарался не замечать, как ее наметанный глаз изучает каждую деталь замка, оценивая, во что обойдется его ремонт.

С точки зрения других гостей, как уже потом думал герцог, ужин прошел хорошо — в значительной степени благодаря тому, что за время ожидания почетных гостей было выпито огромное количество шампанского.

Когда наконец запоздавший обед закончился и джентльмены присоединились к дамам в гостиной, родственники, жившие далеко от замка, начали откланиваться.

— С нетерпением жду того момента, когда увижу вашу жену, Сэлдон, — примерно с такими словами обращался каждый из них к герцогу.

Ему казалось, что в их голосах он улавливает нотки сочувствия, и это его бесило.

Леди Эдит полностью поняла, каким вздорным характером обладает миссис Вандевилт, лишь когда дамы удалились в гостиную, а слуги принесли джентльменам портвейн.

Вместо того чтобы мягко и вежливо беседовать со старушками — родственницами герцога, — она продолжала руководствоваться своими представлениями о том, как произвести впечатление на слушателей: кичилась богатством своего мужа, расписывала выдающееся общественное положение, занимаемое Вандевилтами в Нью-Йорке, и гигантское состояние, которое было завещано Магнолии бабушкой.

Она развеяла все сомнения по поводу того, кто заплатит за ремонт замка и поместий, а также выплатит все долги, оставленные покойным герцогом.

Расточительность последнего легла позорным пятном не только на Сэлдона, но и на всех его родственников, и тот факт, что чужой человек, кем была для них миссис Вандевилт, сует им под нос их же грязное белье, был для них просто невыносим.

Едва за миссис Вандевилт закрылась входная дверь и экипаж лорда Фаррингтона унес ее прочь, леди Эдит издала глубокий вздох облегчения.

Впрочем, по выражению лица герцога поняв обуревающие его чувства, она решила воздержаться от обсуждений и замечаний.

— Я так устала, а ведь завтра предстоит не менее утомительный день, — сказала она. — Немедленно отправляюсь спать… Спокойной ночи, Сэлдон.

— Спокойной ночи, Эдит.

Не сказав больше ни слова, герцог побрел прочь; он был мрачнее тучи и, судя по всему, пребывал в глубоком унынии.

Прежде чем отправиться спать, он час просидел в библиотеке и, даже когда лег, долго не мог заснуть.

Он уже почти задремал, когда его разбудили звуки голосов, стук молотков и грузные шаги.

Спросонья у него в голове мелькнула мысль, что воры хотят похитить свадебные дары.

Потом он решил, что ни один уважающий себя грабитель не станет поднимать такой шум, и неожиданно вспомнил, как леди Эдит говорила, что поезд, доставивший Вандевилтов из Лондона, вез подарки, которые должны были привезти в замок рано утром.

Герцог посмотрел на часы — не было еще и пяти утра. «Что ж, — подумал он, — как видно, слуги миссис Вандевилт принимаются за работу куда раньше своих английских коллег».

Когда наконец он встал, окончательно потеряв надежду заснуть среди такого шума, то, к собственному удивлению, обнаружил, что его замок оккупировала целая армия каких-то людей, а бригада рабочих возводит в саду некое титаническое сооружение, напоминающее колоссальную корону из цветов.

Герцог подумал, что желание Вандевилтов добавить еще цветов к тем, которые уже произрастали в саду, совершенно излишне, но решил, что не стоит из-за таких пустяков ссориться с будущей американской родней.

«И всё же, — со злостью подумал он, — могли хотя бы посоветоваться со мной».

Рядом с входом в комнаты, где должен был происходить прием, уже стояла беседка из цветов, а другая загромождала лужайку, где гости в случае хорошей погоды могли бы прогуляться и побеседовать, наслаждаясь теплыми солнечными лучами.

Впрочем, день еще только начинался и увиденное было лишь началом бесконечной череды огорчений, ожидавших герцога впереди.

Он слишком поздно обнаружил, что шампанское, заказанное им целыми ящиками, было предложено работникам и фермерам-арендаторам, хотя для них уже были приготовлены пиво и сидр.

Поить простых людей шампанским было герцогу не по карману; кроме того, он знал, что его работники не привыкли к этому вину и неминуемо перепьются.

Потом он был поражен распоряжением миссис Вандевилт украсить лестницу в холле гирляндами из цветов.

Едва ли не каждая комната в замке была набита белыми лилиями, за которыми не было видно ни мебели, ни картин.

Одеваясь, герцог решил последний раз в жизни облачиться в военный мундир.

От этого его настроение еще больше ухудшилось, так как он все еще медлил с официальным уходом в отставку, надеясь, что в последний момент его брак не состоится и он сможет вернуться к карьере военного.

А когда герцог увидел, сколько фотографов и репортеров суетится вокруг, заглядывая, по его словам, «в каждую дыру и щель в замке», его гнев выплеснулся наружу.

— Какого черта эти газетчики здесь делают? — потребовал он объяснений у леди Эдит, но ее ответ не принес ему облегчения.

— Я так и думала, что ты будешь раздосадован, Сэлдон.

— Раздосадован! — почти закричал герцог. — Известно ли тебе, что двоих я обнаружил у себя в спальне пару минут назад: они фотографировали постель и спросили меня, на этой ли кровати я буду спать с моей женой!

— Мне очень жаль, Сэлдон.

— И это все, что ты можешь сказать? — воскликнул герцог. — Они рассказали мне, что приехали из Нью-Йорка по приглашению миссис Вандевилт. Я сообщил им все, что думаю об их поведении, а они записали это в свои проклятые блокноты!

— Боюсь, миссис Вандевилт хочет, чтобы про вашу свадьбу написали во всех американских газетах, — смиренно заметила леди Эдит. — Но я почти уверена, что в Англии не появится ни одной подобной статьи.

Герцог смотрел на нее, онемев от ярости, а когда к нему вернулся дар речи, сказал:

— Меня тошнит от всего этого! Я настоял на том, чтобы свадьба состоялась в Англии, желая избежать этой безвкусицы, которую нахожу унизительной не только для себя, но и для всей нашей семьи.

— Полностью с тобой согласна, — ответила леди Эдит, — и могу лишь добавить, что действительно сожалею об этом. Клянусь тебе, я не знала, что миссис Вандевилт привезет с собой репортеров.

Герцог издал нечленораздельный звук и опрометью выбежал из комнаты.

Леди Эдит бросила тревожный взгляд в окно на людей, работающих на лужайке.

У нее были все основания для тревоги.

Когда жених и невеста закончили принимать поздравления от длинной вереницы гостей, берущей начало в холле и заканчивающейся в саду, наступил кульминационный момент этого столь ужасного для герцога дня.

Так как погода была прекрасная, а гостей оказалось больше, чем ожидалось, леди Эдит в последний момент отдала распоряжение перенести свадебный торт, вернее свадебные торты, из столовой в сад.

Это событие само по себе вызвало у герцога приступ раздражения, но, когда он увидел торт, привезенный миссис Вандевилт из Нью-Йорка, леди Эдит с трудом удержала его от попытки выкинуть это произведение кулинарного искусства на помойку.

Повара замка день и ночь трудились над традиционным тортом, бывшим неизменным украшением свадьбы любого из членов семьи.

Он состоял из трех ярусов, был приготовлен по старинному рецепту, а на глазури красовался фамильный герб Оттербернов — меч в поднятой руке.

Тот же символ, прекрасно исполненный из сахара, венчал верхний ярус торта.

Когда повара показали герцогу торт, он искренне поздравил их с удачей, добавив, что ему будет очень жаль есть такое произведение искусства.

— Поверьте, на вкус он ничуть не хуже, чем на вид, мастер Сэлдон, я хотел сказать, ваша светлость, — произнес старший из поваров, который прослужил в замке более сорока лет.

Герцог улыбнулся и ответил, что с нетерпением ждет того момента, когда сам сможет попробовать кусочек.

И вот, войдя в сад, чтобы, согласно обычаю, разрезать торт фамильным мечом, герцог и его невеста рядом с тортом, испеченным в замке, увидели еще один, который выглядел настолько вульгарно, что первым побуждением герцога было его уничтожить.

Но вместо этого пришлось резать оба торта, и герцога отнюдь не радовал тот факт, что американский торт вызвал среди гостей особый ажиотаж.

Ведь он состоял не из трех, а из семи ярусов, причем нижний не уступал по размеру тележному колесу.

Естественно, его оформление, состоящее из подков «на счастье», пучков вереска и несметного числа серебряных колокольчиков, было лишено всякого намека на изящество. Венчали этот торт две куклы: одна изображала герцога в бриллиантах, другая — его же, только в военной форме.

Когда торты были разрезаны и розданы гостям, специалист по тостам, конечно же тоже привезенный миссис Вандевилт, призвал всех к тишине.

С гнусавым американским акцентом он пригласил присутствующих выпить за здоровье жениха и невесты.

Все послушно подняли бокалы — и в это мгновение раздался громкий взрыв, от которого задрожали стекла. Беседка из роз, стоявшая посреди поляны, раскрылась, и высоко в небо взвилась огромная птица, взорвавшись над головами гостей тысячами алых роз.

Испуганные возгласы быстро перешли в презрительный ропот по поводу этой безвкусной выходки, несомненно рассчитанной только на представителей прессы.

От герцога не укрылось оживление на лицах фотографов, державших камеры наготове, и репортеров, раскрывших блокноты. Он подумал, что, несмотря на уверения леди Эдит, свадьба станет достоянием не только американских, но и английских газет.

Лишь привычка к самоконтролю и железная воля помогли герцогу сохранить хладнокровие и не высказать вслух того, что он думает об этой вульгарной выдумке.

Только когда новобрачные покинули замок в открытом экипаже, уносимом лошадьми, украшенными венками из роз, герцог с облегчением почувствовал, что выплыл из водоворота ужаса и унижения, который отныне не сможет забыть никогда в жизни.

Но тем не менее его испытания еще не кончились: дорога к станции проходила через деревеньку, которая считалась частью поместья, и здесь им пришлось въехать под арку, украшенную лентами, цветами и флажками.

Коляска остановилась; старейший житель деревни поздравил герцога, а маленькая девочка преподнесла Магнолии букет, с которым рассталась с большой неохотой.

У станции герцог с тревогой заметил толпу, явно ждущую их; как он и боялся, украшений различного рода и тут было более чем достаточно.

— Будем надеяться, что это последний прием, который нам придется выдержать, — резко бросил он и неожиданно понял, что впервые после отъезда из замка заговорил со своей женой.

На самом деле он даже ни разу не взглянул на нее: ни когда шел с нею к алтарю, ни когда вел ее из церкви в замок.

Церковь находилась так близко, что нелепо было бы в такой чудесный день ехать в коляске, и герцог, взяв Магнолию под руку, быстро пошел по гравиевой дорожке, покрытой ради торжественного случая красным ковром.

Он не сразу сообразил, что его невесте трудно поспевать за ним из-за нелепого длинного шлейфа, который поддерживали три маленьких пажа, облаченные в белые атласные костюмы времен Людовика XIV.

Шлейф явно был для них слишком тяжел, и детишкам помогали их матери.

Узнав в них своих дальних родственниц, герцог предположил, что затею с пажами придумала Эдит, но дурацкий шлейф был, несомненно, американского происхождения, и герцог возненавидел его так же, как и все остальное, превратившее скромное венчание, задуманное им, в нечто прямо противоположное.

Например — тоже, как он полагал, по настоянию миссис Вандевилт, — их венчал епископ, которому помогали еще четыре священника, а хоры были переполнены певчими, которых зачем-то привезли из Лондона, хотя в приходе и без того был весьма недурной хор.

И даже их ангельское пение не могло заставить герцога забыть, что, несмотря на все его старания, венчание превратилось в малопристойное зрелище.

Огромные сооружения из лилий украшали алтарь, а над каждым сиденьем большим белым бантом был прикреплен букет.

Когда экипаж подъехал к станции, герцог уже не удивился, что маленькая платформа покрыта красным ковром, рядом со входом стоят огромные вазы с лилиями, а из кустов выглядывают американские фотографы и репортеры.

Они налетели на новобрачных, словно пчелиный рой, и засыпали их вопросами. Герцог слышал, как его жена пыталась отвечать на, как ему казалось, наиболее дерзкие слегка испуганным голосом.

К счастью, их уже ждал частный поезд, доставивший Вандевилтов из Лондона; герцог с трудом протащил Магнолию сквозь толпу фотографов и влетел в вагон, приказав проводникам никого не впускать.

Двери закрылись, но камеры лезли в окна, и герцог указал своей новоиспеченной супруге на самый дальний конец вагона.

— Предлагаю, — сказал он, — устроиться там и повернуться к окнам спиной. В этом случае газетчики будут бессильны.

Магнолия, не ответив, повиновалась. Наконец, к несказанному облегчению герцога, поезд тронулся и под приветственные возгласы провожавших медленно покатил мимо машущих руками людей.

В этот момент самообладание, хранимое герцогом весь день, внезапно покинуло его, и он воскликнул:

— Никогда не думал, что мне придется принимать участие в столь омерзительном и вульгарном спектакле!

Сказав это, он встал и вышел в коридор, надеясь отыскать место, где сможет остаться один.

Его настроение не улучшилось от того, что поезд оказался больше, чем он ожидал, и в вагоне ехали еще несколько фотографов и журналистов.

Не имея никакого желания связываться с ними, герцог вернулся в купе, из которого только что вышел.

Он заметил, что Магнолия, которая смотрела в окно, при его появлении поспешно открыла журнал.

Поэтому герцог не стал садиться в кресло напротив нее и, заняв место в другом конце купе, развернул газету.

Так они ехали в полном молчании, пока стюард не предложил им еду и напитки.

К этому времени герцог уже остыл и решил, что его долг — наладить с супругой цивилизованные отношения независимо от того, что он думает о ней и о выходках ее матери.

С мистером Вандевилтом, которого привезли на коляске лорда Фаррингтона незадолго до начала венчания, ему удалось перекинуться лишь парочкой слов.

Негромкий голос без следа акцента, представительная наружность и манеры, с которыми он приветствовал будущего зятя, понравились герцогу, и он решил, что этот человек заслуживает уважения.

Он всегда считал себя знатоком человеческих душ и с первого взгляда понял, что мистер Вандевилт совсем не похож на свою супругу, но, к сожалению, у них не было времени побеседовать.

Когда стюард поставил перед Магнолией столик и выложил на него бутерброды, торт и бисквиты к чаю, которые она заказывала, герцог пересек купе и сел напротив нее.

— Мне кажется, — сказал он тоном, который, как он надеялся, был достаточно дружелюбным, — что мы с вами были единственными на этом приеме, кто ничего не ел и не пил.

Магнолия ответила не сразу, но при этом не подняла головы, и герцог никак не мог разглядеть ее лицо.

Он вспомнил, что во время венчания старался не смотреть на нее, боясь, что обнаружит в ней сходство с матерью.

Прошлой ночью, когда миссис Вандевилт покинула замок, он боялся даже представить себе, в какой кошмар превратится его семейная жизнь, если жена окажется хоть немного похожей на свою мать.

Внезапно Магнолия, словно сделав над собой усилие, подняла голову, и герцог увидел, что она очень далека от того, чего он так боялся.

Она была очень изящна, ее тонкое лицо казалось нежным и хрупким, но главным на этом лице были глаза.

Они были очень большие, и, хотя герцог не мог разобрать, серые они или голубые, он ясно видел, что в глубине их таится страх.

Зрачки были расширены — по сути, хотя герцог с трудом мог в это поверить, его невеста смотрела на него глазами, полными ужаса.

Потом черные ресницы, которые подчеркивали бледность ее щек, затрепетали, и она еле слышно произнесла:

— Мне показалось… вы, должно быть, рассердились… когда… взорвались эти розы.

На герцога огромное впечатление произвел ее голос, тоже очень сильно отличавшийся от того, что он ожидал услышать. Он был мягок, музыкален, и в ее речи полностью отсутствовал раздражающий герцога акцент.

— Да, в Англии такое не принято, — ответил он, прежде чем успел обдумать свои слова, и поймал себя на мысли, что говорит с ней резко, как с провинившимся солдатом или нерадивым слугой.

— Мне… мне очень… жаль.

Слова были едва слышны, но все же герцог разобрал их.

— Я и не виню вас в случившемся, — произнес он и подумал про себя, что это звучит как-то высокомерно.

— М-мама не говорила мне… о своих планах, но… когда это произошло, я увидела… что вы… недовольны.

Герцог считал, что это еще преуменьшение, но никакие слова все равно не могли изменить того, что сделано. Он промолчал, думая о том, как по этому поводу будут судачить его родственники и соседи, а потом, не желая вообще обсуждать свою тещу и свадьбу, которая уже позади, взял бокал с шампанским, который принес ему стюард, хотя его об этом никто не просил, и сделал большой глоток.

Магнолия выпила чай, но совсем не притронулась к еде, а герцог принялся за сандвич с огурцом, чувствуя потребность сделать что-то простое, обыкновенное, чтобы подавить раздражение, растущее в нем подобно приливу, который невозможно ни остановить, ни повернуть вспять.

Немного успокоившись, герцог проговорил:

— Вы, я полагаю, устали, но железная дорога сделала путь до Лондона очень коротким. К восьми часам мы уже будем в лондонской резиденции Оттербернов.

— Это… очень хорошо.

Магнолия вновь опустила голову так низко, что герцог не мог видеть ее лица.

Он решил, что она стесняется, и подумал, что любой женщине тяжело выходить замуж за человека, которого она впервые увидела только перед алтарем.

Но тем не менее это был ее выбор, и оставалось лишь надеяться, что со временем она станет общительнее. Если же нет, то его ждет ужасное будущее.

Герцог хотел было придумать какую-нибудь нейтральную тему для разговора, чтобы ослабить напряжение, несомненно присутствующее между ними, но решив, что под шум поезда беседовать вообще довольно затруднительно, по-прежнему хранил молчание.

Появился стюард, чтобы спросить, не желают ли пассажиры чего-нибудь еще, но герцог отказался от второго бокала шампанского и удалился в другой конец вагона, пока стюард убирал столик Магнолии.

Развернув газету, он сделал попытку погрузиться в чтение, но все его мысли были заняты лишь одним: теперь он женат, и с этим уже ничего не поделаешь, каким бы унизительным ни казалось ему это положение.

Стучали колеса, и герцогу казалось, что они смеются над его унынием, напоминая в то же время, что финансовые трудности подошли к концу и какой бы неприятной, ни была мысль о том, что у него есть жена, все остальные его неприятности уже позади.

День за окном угасал, и герцог обнаружил, что голова его все чаще склоняется на грудь: сказывался недостаток сна прошлой ночью.

Он закрыл глаза и проснулся лишь от голоса проводника над ухом:

— Мы подъезжаем к вокзалу, ваша светлость. Экипаж будет ждать вас.

Герцог с трудом вспомнил, где, собственно, он находится.

— Да, да. Спасибо.

Он бросил взгляд в противоположный конец вагона и увидел затылок жены, которая смотрела в окно.

Герцог подумал, что она, вероятно, обижена и возмущена такой невнимательностью с его стороны — ведь он заснул и не сделал даже попытки ее развлечь.

Лишь только стюард вышел, он попытался загладить свою оплошность словами:

— Вы должны извинить меня за то, что я заснул: я почти не спал прошлой ночью.

— Я… я понимаю, — ответила Магнолия. — Мне тоже… нелегко было… заснуть.

Герцог был избавлен от необходимости что-то на это говорить: поезд подошел к перрону, где стоял, встречая его, начальник станции в новом цилиндре и в мундире со сверкающими галунами.

Выслушав стандартные поздравления, новобрачные двинулись к главному входу; там их ждал экипаж, запряженный самыми лучшими лошадьми из герцогских конюшен.

Маленькая девочка, в которой герцог узнал дочь начальника станции, преподнесла Магнолии очередной букет, а сам герцог тем временем раскланивался с чиновниками, которые вместе с супругами приехали взглянуть на молодую жену.

Когда экипаж тронулся, герцог с облегчением подумал, что дома их встретят только слуги и они с женой наконец-то избавятся от назойливых проявлений благожелательности.

— Мы пообедаем, как только вы переоденетесь, — сказал он, когда здание вокзала скрылось из вида. — Насколько мне известно, ваша служанка и мой лакей уехали с багажом еще до полудня, так что в доме уже все должно быть готово к нашему приезду.

Магнолия склонила голову, но ничего не ответила, и герцог продолжал:

— Завтра мы должны встать рано утром, чтобы успеть на поезд до Дувра.

Сказав это, герцог подумал, что его слова прозвучали так, будто он предлагает супруге получше выспаться ночью — а ведь это их первая брачная ночь.

Он вновь почувствовал себя пойманным в мышеловку, как в ту минуту, когда узнал о долгах отца, и словно наяву услышал треск захлопнувшейся дверцы.

Но потом герцог сказал себе, что какие бы еще сюрпризы ни уготовило ему это пышное и отвратительное бракосочетание, его долг — вести себя как подобает джентльмену и сделать все, что от него требуется.

Герцог твердил эти слова, переодеваясь к ужину, и, видимо, именно благодаря им ощутил глубокую благодарность слуге за бокал шампанского, поднесенный ему, когда он спустился в гостиную. Часы как раз пробили девять.

Гостиная была украшена белыми лилиями, и он в душе пожелал никогда больше не видеть такого количества этих цветов, пока не обретет вечного покоя в могиле.

Потом герцогу пришло в голову, что если ему свадьба не понравилась, то для Магнолии она, вероятно, была событием радостным, и он по крайней мере должен постараться не портить ей удовольствие.

Едва он подумал о жене, как она вошла в комнату.

На Магнолии было прелестное платье, хотя герцогу показалось, что оно чересчур претенциозно, особенно для вечера вдвоем с мужем.

Он надеялся, что через несколько лет она не станет похожа на свою мать, и думал, что, если дело будет к тому клониться, ему придется делать все от него зависящее, чтобы это предотвратить.

Когда Магнолия шла через гостиную, герцог отметил, что она намного стройнее, чем он ожидал, и, кроме того, ей присуща грациозная женственность, необычная для столь юной девушки.

Она могла бы стать балериной, подумал он, пытаясь вспомнить, входят ли уроки танцев в круг образования американских девушек.

Глядя немного в сторону, герцог сказал:

— Я полагаю, вы не откажетесь от бокала шампанского. Это был трудный день для нас обоих.

— Благодарю… вас.

Голос ее дрожал, словно она стеснялась или чего-то боялась.

Герцог подал ей бокал и, когда Магнолия взяла его, с удивлением заметил, что рука у нее дрожит.

— Давайте присядем, — предложил он. — Вам пришлось простоять несколько часов, пока мы раскланивались с этим бесконечным потоком гостей.

Следуя совету герцога, Магнолия села, и он впервые обратил внимание, что волосы у нее очень светлые и даже слегка отливают серебром.

Таких волос герцог не видел еще ни у одной женщины. Кроме того, его поразила необычайная белизна ее рук.

Он хотел повнимательнее рассмотреть ее лицо, но не успел: подали ужин, и Магнолия встала, отставив бокал. Герцог вежливо предложил ей руку.

Ему показалось, что она на секунду заколебалась, прежде чем осторожно коснуться пальчиками его руки.

Теперь герцог был почти уверен в том, что он прав и Магнолия действительно боится его.

Ему это показалось странным, и мысленно он заменил слово «боялась» на «стеснялась».

Разумеется, стеснялась — а как же иначе! Любая девушка будет стесняться, впервые оставшись наедине с мужчиной, которого она никогда до этого не встречала, хотя и носит теперь его имя!

Столовая тоже была украшена белыми лилиями, но они не так бросались в глаза среди золотых канделябров и старинных кубков, которые, герцог не сомневался, его жена, как и любая американка, по достоинству оценит.

Он не забыл, как накануне за ужином миссис Вандевилт ясно дала понять, что все фамильные драгоценности Оттербернов — ничто по сравнению с тем, чем владеет она, ибо они с мужем скупали древности по всей Европе.

Леди Эдит рассказывала герцогу о коллекции картин мистера Вандевилта, а миссис Вандевилт, описывая статуэтки, мебель и гобелены, которые были у нее дома, напрямую заявила, что их история насчитывает вдвое больше лет, чем возраст любой вещи, принадлежащей Оттербернам.

Поэтому герцог и спросил у Магнолии:

— Насколько мне известно, ваш отец обожает картины, мать собирает антиквариат, а как насчет вас? Вы тоже коллекционер?

Немного замявшись, она произнесла:

— Едва ли это можно назвать коллекционированием. Я… собираю книги.

— Книги? — переспросил герцог. — Вы имеете в виду — старинные книги?

— Нет, обычные книги, для чтения. Такой ответ удивил герцога.

— И какую же тематику вы предпочитаете? Вероятно, романы?

Ему показалось, что губы Магнолии тронула слабая улыбка.

— Мне нравятся любые книги. Они — моя единственная возможность… сбежать.

— Сбежать? От чего?

— От той… жизни… которой я жила. Герцог был озадачен.

— Простите, но я не совсем понимаю…

— Разве? Мне кажется… я выразилась довольно ясно… Хотя с моей стороны… неблагодарно думать таким образом.

— Каким именно?

— Считать, что я была… пленницей.

— Я правильно вас расслышал? — Герцог был в изумлении. — Вы говорите, что были пленницей. Вы имеете в виду: в пансионе?

Магнолия покачала головой:

— Я бы не хотела вдаваться в подробности. Вы спросили меня, что я собираю, и я ответила «книги», потому что только с помощью книг я могу путешествовать и познавать мир.

— Вы хотите сказать, что никогда не путешествовали обычным способом?

— Нет. Конечно же, нет.

— Почему «конечно»?

— Потому что я… я та, кто я есть.

— Быть может, я не слишком сообразителен, но я до сих пор ничего не понимаю. Мне казалось, что вы могли получить все, чего бы ни захотели.

Он считал, что не стоит добавлять «…просто купив это». Если она не совсем глупа, то поймет и так.

— Говорить обо мне… слишком скучно, — неожиданно произнесла Магнолия. — Расскажите мне лучше об Индии. Это страна, которую я всегда мечтала увидеть.

— Тут вы немного опоздали, — ответил герцог. — Вам надо было ехать туда раньше и наслаждаться балами в военных гарнизонах, блистать красотой и быть единственной женщиной среди огромного количества мужчин.

— Мне бы никогда не позволили туда поехать. Кроме того, в Индии меня интересуют только храмы и жители этой страны. Когда мы с папой изучали буддизм, я жалела, что не могу увидеть все это своими глазами.

— Вы изучали буддизм?

— Да, и еще довольно много читала об индуизме. Но, на мой взгляд, буддизм более интересен и… полезен.

— Полезен в чем?

— В познании жизни.

Магнолия сказала это очень просто, без малейшего намека на претенциозность, а потом, вздохнув, попросила:

— Мне очень хотелось бы послушать рассказы того, кто там был.

Обычно в таких случаях герцог начинал рассказывать о Тадж-Махале, о том, как выглядит Красный Форт в Дели, о толпах паломников на берегах Ганга…

Но сейчас вместо этого он произнес:

— Я заинтригован вашим интересом к буддизму. Мне всегда представлялось, что благодаря эмоциональной холодности и трудности для восприятия буддизм скорее мужская религия, чем женская.

Ему показалось, что Магнолия улыбнулась, но с уверенностью он не мог бы этого утверждать: ее лицо было повернуто в другую сторону.

— Это, несомненно, сугубо мужская точка зрения, — сказала она. — Но женщинам, по-моему, тоже не чужды невозмутимость и постоянство — основные принципы буддизма.

Герцог был поражен.

Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь в жизни разговаривал с женщиной о религиях Востока. И, конечно же, не ожидал, что его собеседницей окажется молоденькая девушка, тем более американка!

— Я знаю, что многие буддийские ламы… — начал герцог.

Он описывал ей людей, которых встретил во время своих путешествий, людей, в которых ощущалась скрытая энергия, людей, способных приносить утешение и исцеление одним своим прикосновением.

Он говорил долго и видел, что Магнолия увлеченно ловит каждое его слово.

Но когда ужин закончился и они встали из-за стола, герцог почувствовал, что Магнолией опять овладел испуг.

Они вернулись в гостиную, и герцог, взглянув на часы над камином, удивился, что прошло уже столько времени.

— Уже довольно поздно, — сказал он вслух, — и ваша служанка, я думаю, давно ждет вас наверху. Так что вам сейчас разумнее всего удалиться к себе. Как я уже говорил, мы должны выехать завтра рано утром.

— Да… я… так и сделаю, — сказала Магнолия.

В холле она остановилась у подножия лестницы, ведущей наверх, и герцогу показалось, что она хочет что-то сказать. Но Магнолия промолчала и, положив руку на перила, начала подниматься.

Он надеялся, что она обернется, но этого не произошло, и, когда Магнолия поднялась на последнюю ступеньку, герцог вернулся в гостиную.

Минувший вечер был совершенно не похож на то, к чему он приготовился, и герцог не знал, радоваться этому или нет.

Он только чувствовал, что его неприязнь к жене стала меньше, чем несколько часов назад.

Но тут же он отрешенно напомнил себе, что вся ночь еще впереди…

Это была его брачная ночь, и он был женихом.

Он поднялся в свою спальню, где его уже ждал лакей. Раздеваясь, герцог как можно естественнее спросил:

— Все ли готово к утру, Джарвис?

Впрочем, ответ ему был известен заранее.

— Да, ваша светлость. Багаж уже выслан. Я оставил лишь вещи, которые могут понадобиться вам утром.

— Это хорошо, — отозвался герцог. — Куда нам спешить…

— Некуда, ваша светлость.

— Спокойной ночи, Джарвис.

— Спокойной ночи, ваша светлость.

Лакей вышел, а герцог, накинув поверх пижамы длинный халат, подошел к окну.

Раздвинув занавески, он долго смотрел на деревья Гайд-парка.

Тени от них выглядели мрачно и таинственно, но чистое небо над головой было усыпано звездами, и герцогу захотелось, словно он был у себя в замке, выйти на воздух, пройтись по траве, почувствовать себя свободным и независимым.

Но тут он напомнил себе, что пожертвовал свободой, чтобы спасти замок, и именно это больше всего возмущает его с того самого момента, когда он только узнал о возможности такой сделки.

Осознание этого факта вновь нахлынуло на него и переполнило негодованием его существо — как тогда, когда он увидел свадебный торт, когда услышал взрыв, обрушивший на головы ничего не подозревающих гостей ливень из роз.

«Может ли быть что-то более чуждое английскому духу на английской свадьбе, которую празднуют в английском парке!» — подумал он, обнаружив вдруг, что сжимает кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

Никто не знает, каким невероятным усилием воли он заставил себя сдержаться и не высказать миссис Вандевилт, стоящей рядом с триумфальной улыбкой, все, что он думал по поводу ее затей.

Что ж, тогда он проявил воистину джентльменское терпение и теперь обязан выполнить последнюю часть сделки. Придется нести свой крест до конца.

На мгновение у него в голове мелькнула малодушная мысль не делать того, чего от него ждут, того, что он должен сделать.

Но пути назад не было.

Это было так очевидно, словно являлось еще одним пунктом брачного договора.

Согласно этому документу, в его полное распоряжение переходила колоссальная сумма, настолько огромная, что, отремонтировав замок, выплатив долги, повысив пенсии и вообще сделав все необходимое для спасения фамильной чести, он не потратит и десятой части приданого своей жены.

Своей жены!

Герцог по-прежнему с трудом мог вспомнить, как она выглядит, хотя только что сидел напротив нее и разговаривал с ней.

В памяти вставало лишь ее лицо, словно подернутое дымкой, и точно он знал только одно — она была напугана.

Она все время как бы слегка отворачивалась от него или наклоняла голову. Герцог видел в основном ее профиль и сейчас вновь подумал, что он совсем не такой, как ему представлялось.

Маленький аккуратный носик, мягко обрисованный подбородок, слегка изогнутые губы, которые все время подрагивали.

Но почему она боялась? И чего именно?

Он всегда считал, что американские девушки самоуверенны и независимы, что у них огромное самомнение и что они совсем не похожи на неловких англичанок, которых с рождения опекают и не выпускают из классной комнаты до первого выезда в свет.

Безусловно, он все-таки ошибался, считая, что Магнолия чего-то боится. Возможно, она дрожала потому, что немного простыла. С ее миллионами ей нечего бояться, кроме краха американской экономики — а он вряд ли когда-нибудь произойдет.

Погруженный в свои мысли, герцог стоял у окна, глядя на Гайд-парк, и даже не знал, сколько прошло времени.

Наконец он шумно вздохнул и, расправив плечи, словно солдат на параде, направился к двери, за которой был небольшой коридор, ведущий к спальне Магнолии.

Набрав в грудь побольше воздуха, герцог нажал на ручку сначала мягко, затем сильнее. Дверь не открывалась.

Он подумал, что, видимо, слуги по привычке заперли ее, поскольку при жизни отца эти комнаты были предназначены для гостей.

Герцог вернулся к себе и, пройдя через другой коридор, оказался непосредственно перед спальней своей супруги.

Нажимая на ручку, он думал о том, что первым делом следует извиниться за рассеянность прислуги, но в этот момент обнаружил, что и эта дверь не открывается.

Он подергал ручку еще несколько раз, пока окончательно не убедился, что дверь действительно заперта.

Этого он не ожидал и только сейчас начал подозревать, что Магнолия, возможно, боялась именно того, что он решит исполнить супружеский долг.

Несколько мгновений герцог стоял, глядя на дверь, и спрашивал себя, что же ему теперь делать. Не найдя ответа, он вернулся в свою спальню и медленно спустился вниз.

Холл был пуст. Согласно правилу, введенному отцом Сэлдона, лакеи имели право ложиться спать сразу после того, как последний член семьи удалится наверх.

— Желает ли ваша светлость, чтобы это правило оставалось в силе? — спросил Сэлдона дворецкий, когда герцог вступил во владение домом.

— Оно представляется мне вполне приемлемым, — ответил тогда Сэлдон. — Зачем заставлять лакеев не спать? Ведь есть ночные сторожа?

— Разумеется, ваша светлость. Они делают обход каждый час.

— В таком случае поступайте так, как считаете нужным, — с улыбкой произнес тогда герцог.

В доме было очень тихо. Герцог прошел не в гостиную, а в библиотеку, которая тоже выходила в холл.

Там было темно, но света канделябров, стоящих в холле, было достаточно, чтобы зажечь свечи в библиотеке.

Сделав это, герцог направился к столику с напитками. Ему необходимо было выпить. Быть может, на него снизойдет озарение и он придумает, что сказать жене утром.

«Без сомнения, — говорил он себе, — она решила не подпускать меня ближе чем на расстояние вытянутой руки. Странный способ начинать совместную жизнь».

С бокалом в руке герцог подошел к окну и, отдернув шторы, распахнул створки. Он нуждался в глотке свежего воздуха.

Окна библиотеки выходили не на Гайд-парк, а на сад позади дома.

Сад был не очень велик, но прекрасно ухожен, и садовники утверждали, что таких великолепных цветов нет во всем Лондоне. Впрочем, в это время суток их не было видно.

Сияние звезд придавало деревьям таинственности, которая, по мнению герцога, как нельзя лучше соответствовала этому периоду его жизни.

Как он мог представить, как мог подумать, что его жена, так стремящаяся получить титул, закроет перед ним дверь — да еще не одну, а обе?

Кисло усмехаясь, он подумал, что впервые женщина, которой он заинтересовался, не пускает его к себе.

Было чему удивляться.

До нынешней ночи двери спален для него если не растворялись настежь, то по крайней мере не запирались на замок, и за ними всегда ждал кто-то теплый, желанный и страстный, ждущий его объятий, жаждущий его поцелуев.

— Ну и что же мне теперь делать? — вслух поинтересовался герцог, и в этот момент он услышал за стеной какой-то странный звук.

Входя в библиотеку, он оставил дверь открытой и сейчас, обернувшись, увидел часть холла, лестницу, а на ней чей-то силуэт.

Вглядевшись, герцог узнал свою супругу, которая медленно и осторожно спускалась по лестнице.

У герцога был очень тонкий слух, и только благодаря этому он услышал ее.

Заинтригованный, он подобрался ближе к двери, стараясь понять, что собирается делать Магнолия.

Если она спустилась, чтобы найти его, то почему ведет себя так, словно хочет остаться незамеченной?

И в это мгновение, по-прежнему стоя у порога библиотеки, герцог понял, что она вовсе не ищет его, а стоит перед входной дверью, пытаясь ее открыть.

Глава 5

Еще не совсем понимая, что будет делать в этой ситуации, герцог неслышно вошел в холл.

Магнолия изо всех сил упиралась обеими руками в тяжелый дверной засов, но была не в состоянии справиться с ним. Герцог некоторое время наблюдал за ее усилиями, а потом произнес:

— Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?

Даже выстрел из пистолета едва ли испугал бы ее сильнее. Магнолия буквально подскочила на месте от неожиданности, а потом повернулась к герцогу и уставилась на него с выражением неописуемого ужаса в широко открытых глазах.

На ней было темное платье, поверх него — длинный плащ, подбитый горностаем, а на голове — относительно простая шляпка.

Из-под шляпки выбивались ее серебристые локоны, и герцог подумал, что они кажутся ему хотя и необычными, но очень красивыми.

Видя, что Магнолия от неожиданности потеряла дар речи, герцог спросил:

— Могу ли я, как ваш супруг, узнать, куда вы собрались?

Она долго медлила с ответом, но наконец дрожащим голосом, словно слова застревали у нее в горле, прошептала:

— Н-наружу.

— Ну, это очевидно, — ответил герцог. — И, как я предполагаю, на улице вас кто-то ждет?

— Н-нет…

— То есть там никого нет?

— Нет… конечно… нет…

— Правильно ли я понял, — спросил герцог намеренно спокойным и мягким голосом, — что вы хотели выйти на улицу ночью и в одиночестве? И куда же собирались вы направиться?

Она вновь замялась, а потом, словно сомневаясь, стоит ли с ним разговаривать вообще, произнесла:

— Я., я не… знаю.

Герцог посмотрел на нее, подозревая, что она лжет.

В глазах ее, в которых отражался огонь свечей, застыл ужас; да и сама Магнолия ни разу не шелохнулась с тех пор, как герцог заговорил с ней.

Бросив случайный взгляд вниз, он увидел небольшой саквояж — Магнолия, должно быть, поставила его на пол, когда пыталась отодвинуть засов.

На вид саквояж был очень дорогим, и герцог подумал, что именно в нем она хранит драгоценности.

Как можно спокойнее, чтобы не напугать ее еще сильнее, он произнес:

— Давайте присядем, и вы объясните мне, что происходит и почему вы хотите покинуть наш дом.

Магнолия сделала рукой такой жест, словно хотела решительно отказаться, но потом, словно у нее не осталось сил ни на что, кроме повиновения, она слегка кивнула. Герцог сделал шаг вперед и поднял ее саквояж.

Не оборачиваясь, он направился в библиотеку. Магнолия шла за ним; она двигалась почти бесшумно, но герцог чувствовал, что она идет следом.

Герцог поставил саквояж на стол и повернулся. Увидев, что Магнолия в нерешительности остановилась в дверях, он спокойно и даже непринужденно произнес:

— Здесь довольно прохладно. Мне кажется, стоит разжечь огонь.

С этими словами он взял растопку с каминной полки, зажег ее от свечи на столе и, опустившись на колени, поднес к дровам.

Когда огонь разгорелся, герцог поднялся и увидел, что Магнолия по-прежнему стоит на пороге.

— Проходите и садитесь, — дружелюбно сказал он.

Она безмолвно подчинилась, а герцог тем временем зажег еще четыре свечи — по две с каждой стороны камина.

Когда Магнолия опустилась в кресло, герцог закрыл поплотнее дверь и уселся напротив своей супруги, по другую сторону камина.

В свете пламени ее лицо показалось герцогу чрезвычайно бледным. Глядя в огонь, она нервно сжимала и разжимала руки, лежавшие у нее на коленях.

Герцог знал, что тем самым Магнолия пытается скрыть от него, что они дрожат.

Воцарилось молчание. Герцог обдумывал, с чего начать разговор и как убедить Магнолию сказать правду.

Через некоторое время, убедившись, что Магнолия будет молчать, пока он сам не заговорит, герцог произнес:

— Вы только что сказали мне, что не имели ни малейшего понятия о том, куда направитесь. Если это правда, то что вы собирались делать одна в совершенно чужой вам стране?

— Я… мне казалось, что я смогу г-где-нибудь спрятаться… чтобы никто не смог… отыскать меня.

— Полагаю, под словом «никто» вы подразумевали меня?

— И… маму.

Она произнесла это так тихо, что он едва расслышал ее.

— Вы — замужняя женщина, и ваша мать не несет за вас никакой ответственности, — ответил герцог. — Вся ответственность ложится теперь на меня, и вам должно быть известно, какой сенсацией станет ваше исчезновение на следующий же день после свадьбы.

— Я… думала… вы будете рады.

Говоря это, Магнолия не отрывала взгляд от огня.

— Нет, я не был бы рад. Я был бы очень встревожен, взволнован и огорчен.

На щеках Магнолии вспыхнул слабый румянец. Герцог чувствовал, что она не верит ему, но тем не менее продолжал:

— Вы, конечно, понимаете, какой опасности подвергали себя?

Герцогу очень не хотелось подробно объяснять ей, что если у нее в саквояже действительно лежат драгоценности, то и его, и дорогой горностаевый плащ украли бы у нее раньше, чем она успела бы дойти до конца Парк-Лейна.

— Я… я хочу… уйти!

Эти слова, произнесенные чуть громче и отчетливее, сорвались с ее губ на одном дыхании.

— Но почему? — спросил герцог.

— Потому, что я… не хочу быть… вашей женой… а вы… вы ненавидите меня!

Герцог был удивлен, а Магнолия, не дождавшись ответа, взглянула на него, и он вновь прочел в ее глазах ужас.

— Я чувствовала это… в церкви, в саду и в поезде, — продолжала она. — Словно вы… говорили это вслух.

На это герцогу нечего было возразить; он просто онемел от изумления и тщетно пытался подобрать нужные слова, пока Магнолия, торопясь, договаривала:

— Отпустите меня… пожалуйста… дайте мне уйти… и найти место… где бы я смогла… спокойно жить… Вы можете… забрать мои деньги… все деньги… но если я вам не нужна… я не могу… оставаться здесь… отпустите меня!

Голос Магнолии звучал так требовательно и в то же время так жалобно, что герцог сказал:

— Вы достаточно умны и должны понять, что все не так просто. Если я чем-нибудь вас сегодня расстроил, то примите мои извинения.

— Мне показалось… что мамины затеи рассердили вас, — прошептала Магнолия. — Но ни папа, ни я… не имели ни малейшего понятия… о том, что она… задумала.

— Я рассердился лишь потому, — признался герцог, — что рассчитывал на тихую простую церемонию для нас, наших родственников и друзей. Собственно, поэтому я и настоял на том, чтобы венчание происходило в Англии.

— Я… понимаю, — произнесла Магнолия, глотая слезы, — но маме казалось… что все это… очень… скучно, потому что прессе нечего будет… написать, а она… она хотела, чтобы все знали, что я вышла замуж за… герцога.

Интонация, с которой она произнесла последнее слово, заставила герцога поинтересоваться:

— А вы что же, не хотели выходить замуж за герцога?

— Нет… конечно же, нет! — воскликнула Магнолия. — Я не хотела выходить замуж ни за кого… кроме…

Она на мгновение замялась, и герцог спросил:

— Кроме кого?

Ему показалось, что она не ответит, но через мгновение, отвернувшись, Магнолия сказала почти шепотом:

— Кроме того… кто полюбит меня… но раз… никто не может… меня полюбить… я вообще не хочу… выходить замуж.

— Я вас не понимаю, — сказал герцог.

Магнолия слабо взмахнула рукой, но пальцы у нее дрожали, и она снова с силой прижала ладони к коленям.

— Пожалуйста, объясните, что вы имеете в виду, — попросил герцог. Он говорил с ласковой настойчивостью, как будто уговаривал ребенка, и тут же подумал, что в Магнолии действительно есть что-то детское.

Она и в самом деле выглядела очень юной, сидя на краешке кресла, прямая, как стрела. Ее тонкий профиль отчетливо вырисовывался на фоне мраморной каминной полки.

— Когда я окончила школу, — прошептала Магнолия, — я поняла, что мама… собирается… выдать меня за кого-нибудь… очень знатного… а папа объяснил, что никто из… обычных людей… из тех, кто ему нравится… не захочет даже и думать… о свадьбе… потому, что я так… богата.

Это слово она произнесла с трудом и, лишь сделав над собой усилие, сумела закончить:

— Он… убедил меня, что если я не… выйду за вас, то обязательно найдется… кто-нибудь другой, кто может оказаться… и хуже.

Когда она смолкла, в воздухе повисла тишина. Только спустя минуту герцог произнес:

— Я не думал об этом, но мне кажется, я понимаю, что имел в виду ваш отец. Но…

Он хотел продолжить: «…но, наверное, есть где-нибудь на свете человек, который захочет жениться на вас не ради ваших денег» — и в этот момент подумал, что мистер Вандевилт был совершенно прав. Джентльмен, если только его не вынуждают к этому обстоятельства, ни за что не согласится взять в жены девушку, которая настолько богата.

Словно прочитав его мысли, Магнолия проговорила:

— Ну а теперь, когда вы все поняли… пожалуйста, отпустите меня. Я… найду место… где буду в безопасности… и никто не узнает, где я… и смогу жить… своей собственной жизнью.

Герцог ничего не ответил, и она продолжала:

— Мне кажется… если я найду место… где есть много книг… например, музей или библиотеку, то мне даже будет… чем занять себя.

Умоляюще глядя на него, она почти выкрикнула:

— Отпустите меня… пожалуйста… пожалуйста… позвольте мне уйти!

Герцогу никогда в жизни не приходилось сталкиваться со столь сложной задачей, но он понимал, что должен уладить дело с максимальной тактичностью.

Помолчав некоторое время, он спросил:

— А вы подумали, как будете содержать себя?

— Да… конечно, — ответила Магнолия. — Не настолько же я… глупа. Я взяла с собой небольшую сумму… конечно, не деньги, но мои драгоценности стоят довольно дорого.

— Вы собираетесь их продать?

— Да. Я понимаю, что… не получу за них полную стоимость… но этого хватит… на жизнь.

— Мне кажется, вы не понимаете, — сказал герцог, — что женщину, которая живет одна, ждет множество недоразумений и, может быть, даже оскорблений.

Магнолия с удивлением посмотрела на герцога и спросила:

— А если я… не стану заводить знакомств… и вообще… буду жить… очень уединенно?

— Дело не в этом, — объяснил герцог, — я боюсь, что вас, без спутника и приличного багажа, не примут ни в одной гостинице. И весьма маловероятно, что какой-нибудь домовладелец сдаст квартиру молодой женщине, не имеющей удостоверения личности.

Он понимал, что об этом Магнолия не подумала, а может быть, просто не знала. Минуту спустя она спросила:

— Но почему… почему люди обязательно решат… что тут что-то не так? Ведь даже в Англии… в наше время… есть эмансипированные женщины.

— Да, разумеется, — согласился герцог. — Но они выглядят совсем не так, как вы, и по крайней мере не настолько юны.

— И… что же мне теперь… делать?

Это был крик, идущий из самого сердца, и герцог ответил не сразу:

— Предположим, какое-то время вы попробуете пожить у меня.

Ужас в ее глазах стал еще сильнее, и герцог поспешил успокоить Магнолию:

— Мы можем договориться, как нам впредь общаться друг с другом.

Охваченная страхом, Магнолия не поняла, что он имеет в виду, и герцог пояснил:

— Сегодня мы, к сожалению, встретились впервые. Нам следовало познакомиться самое меньшее за неделю до свадьбы, чтобы получше узнать друг друга.

Видя, что Магнолия задумалась над его словами, герцог добавил:

— Предположим, мы поживем вместе месяц или около того и посмотрим, подходим ли мы друг другу. А до тех пор останемся просто друзьями.

— Вы… имеете в виду, — поразмыслив, произнесла Магнолия, — что мне… не придется быть… вашей женой?

Не было никаких сомнений в том, что она подразумевала под этими словами, ибо ее голос явно дрожал.

— Полагаю, — сказал герцог, — что мы с самого начала повели себя не как муж и жена, а как двое незнакомцев, которых свели обстоятельства или судьба, если вам угодно.

Ему показалось, что Магнолия вздрогнула, но она хранила молчание, и герцог продолжил:

— Мы узнаем, есть ли у нас что-то общее и существует ли хотя бы малейшая надежда, что наша дружба перерастет в более глубокое чувство.

— Вы хотите сказать… что я могу… полюбить… вас? — спросила Магнолия.

— Я надеюсь, что в будущем это произойдет.

— Мне казалось… что вы… женились на мне только… из-за моих денег… а не потому, что хотели… любви.

— А мне казалось, — парировал герцог, — что вы вышли за меня замуж только из-за моего титула!

— Этого… хотела только мама, — пояснила Магнолия. — Она, конечно же, предпочла бы принца, но не сумела найти холостого.

В ее голосе прозвучала саркастическая нотка, и герцог с легкой улыбкой ответил:

— Мне самому казалось, что это довольно скверная сделка, но поскольку я очутился в отчаянном положении, то согласился на нее.

— Вам… так сильно были нужны… мои деньги?

— Я думал, вам рассказали, что мой отец оставил после себя огромные долги, из-за которых мне пришлось бы заколотить двери замка и прекратить выплачивать деньги своим пенсионерам и членам семьи, зависящим от меня, а это означало бы для них голодную смерть.

Разговор на эту тему расстроил герцога, и тон его вновь стал резким. Магнолия выкрикнула:

— Таким образом… ненавидя меня… вы были вынуждены… жениться на мне!

— Благодаря этому я мог бы справиться с трудностями. Но я ненавидел не вас, а сам факт, что должен жениться по принуждению. Я ведь тоже хотел жениться по любви.

Глаза Магнолии расширились, и герцог понял, что она никогда раньше не задумывалась об этом.

— Вы хотели жениться… на той… кто… полюбит вас… потому что… вы такой… как есть?

— Конечно же! — воскликнул герцог. — Если вы не хотели выходить замуж за человека, которому нужны только ваши деньги, то я не хотел жениться на той, кому я интересен не как мужчина, а как какой-то там герцог.

— Но ведь… неужели не было другого способа… достать эти деньги, — через мгновение прошептала Магнолия.

— Я всего лишь солдат и не знаю другого ремесла, — ответил герцог. — И раз уж вы задали мне этот вопрос, то могу ли я, в свою очередь, спросить у вас: «А вы уверены в том, что встречали человека, полюбившего вас просто так?»

На мгновение лицо Магнолии исказилось, словно от боли, но она ответила твердо:

— Нет… никогда… никого не было.

— Таким образом, как правильно заметил ваш отец, я — меньшее из всех зол, — воскликнул герцог. — Как ни унизительна эта мысль, но такова правда!

Горькая насмешка, прозвучавшая в его голосе, заставила Магнолию взглянуть на него с опаской.

— Так… может быть… — сказала она осторожно, — для вас все-таки будет лучше… отпустить меня… чтобы я не раздражала вас… своим присутствием? И вы сможете тратить мои деньги… не испытывая ко мне ненависти?

— Даже если нам придется расстаться, — проговорил герцог, — то у меня хватит чувства собственного достоинства, чтобы не трогать ваши деньги, ибо я их не заработал.

— Довольно глупое решение.

— Глупое или нет, но я полагаю его единственно честным. Как только вы покинете меня, я стану тем же бедняком, каким был до нашей свадьбы.

— Но я хочу, чтобы вы взяли мои деньги. Не говоря уже о том, что по закону они уже ваши.

— Я руководствуюсь не законом, а собственными чувствами, — возразил герцог. — Мы — я и вы — заключили деловое соглашение. И если вы не выполните свою часть сделки, я не смогу выполнить свою.

Магнолия подалась вперед, губы ее шевельнулись, словно она хотела возразить герцогу. Но вместо этого она лишь беспомощно развела руками.

— И что же мне… делать? — спросила она. — Пожалуйста… скажите… что мне теперь делать?

— Я думаю, нам обоим нужно сделать одно и то же, — ответил герцог. — Нам надо сесть и спокойно все обсудить. Здесь уже стало теплее, так не лучше ли вам снять плащ и шляпку и разрешить мне предложить вам бокал вина?

— Нет, спасибо. Я не хочу вина.

— Тогда, может быть, лимонаду? — предложил герцог.

Он встал со своего места и прошел к столику с напитками, где среди бутылок стоял небольшой кувшинчик с домашним лимонадом.

Герцог налил Магнолии полный бокал и когда вернулся к ней, то увидел, что она уже сняла плащ, повесив его на спинку кресла, и теперь снимала шляпку.

Ее волосы были зачесаны назад и уложены в простой пучок на затылке. Не было сомнения, что она укладывала их сама уже после того, как служанка ушла.

Герцог подал ей бокал и вернулся к столику, чтобы налить себе бренди с содовой.

Подобную брачную ночь он не мог себе представить и в кошмарном сне. В такой ситуации ему было необходимо выпить чего-нибудь покрепче.

Вновь усевшись напротив Магнолии, герцог вдруг вспомнил, как ее передернуло, когда она брала у него из рук бокал: она по-прежнему боялась его.

До сих пор он никак не предполагал, что может вызвать страх у женщины, хотя мужчины порой содрогались, когда он приходил в ярость или распекал подчиненных.

Прежде чем заговорить, герцог сделал глоток бренди.

— Вам известно, Магнолия, что, если английские газеты, впрочем, как и американские, пронюхают, что вы исчезли сразу же после свадьбы, вас кинется искать вся страна! Где бы вы ни спрятались, вам не скрыться от людей, которые будут охотиться на вас, словно на лису.

Магнолия непроизвольно вскрикнула:

— Вы… пытаетесь… запугать меня!

— Я только объясняю вам реальное положение вещей, — возразил герцог. — И, надеюсь, в конце концов вы поймете, что гораздо безопаснее для вас оставаться со мной, чем оказаться одинокой в чужом мире, о котором вы ничего не знаете.

— Я останусь… если вы… поклянетесь мне… — начала Магнолия.

— Мне незачем клясться, — прервал ее герцог, — ведь я уже дал вам слово. Вам должно быть известно, что на слово английского джентльмена можно положиться — по крайней мере когда речь идет обо мне, то это так.

— И мы… будем только… говоря вашими словами… привыкать друг к другу… и вы… не прикоснетесь ко мне?

Последние слова вновь были произнесены почти неслышно, но по выражению ее лица герцог догадался о смысле сказанного.

— Обещаю, что не прикоснусь к вам без вашего на то разрешения, — успокоил ее герцог. — И мне кажется, Магнолия, мы оба должны ясно представлять себе, при каких странных и необычных обстоятельствах состоялась наша свадьба.

Он помолчал и продолжал уже увереннее:

— Для начала нам необходимо забыть, почему мы оказались вместе, и принять как факт, что пока нам невозможно расстаться; а раз так, мы должны извлечь из этого максимальную пользу.

— Значит ли это… что завтра… мне придется… отправиться с вами?

— Так было запланировано, — ответил герцог, — но, если вы хотите, мы можем остаться в Англии.

Он постарался сказать это как можно небрежнее. Магнолия возразила:

— Но… все ведь уже готово… И кроме того… мне бы очень хотелось увидеть юг Франции.

— Я бы и сам с удовольствием взглянул на него.

— А вы там ни разу не были?

— Корабль, везущий войска в Египет, заходил в один из портов всего на два дня.

— Значит, для вас это будет… так же интересно, как для меня?

— Чрезвычайно интересно, — согласился герцог. — И мне не терпится взглянуть на яхту, которую приобрел мой отец. До последнего времени я даже не подозревал о ее существовании.

— Мне этого тоже очень хочется, — просто сказала Магнолия. — Я ведь хороший моряк. Ни папа, ни я не ощущали морской болезни во время той бури в Атлантике, а мама и почти все остальные пассажиры очень страдали.

— В таком случае яхта недолго будет стоять на якоре.

Магнолия поставила бокал на столик и сказала:

— Можно я пойду спать… и вы… должно быть… тоже устали.

— Хоть я и вздремнул в поезде, — с улыбкой произнес герцог, — но, признаюсь, измотан полностью.

Он взял ее саквояж; Магнолия поднялась с кресла и, немного поколебавшись, спросила:

— Вы… вы совершенно уверены… в том, что поступаете правильно? А что если… узнав меня… лучше… вы возненавидите меня еще сильнее, чем сейчас?

— Если это случится, в чем я искренне сомневаюсь, — возразил герцог, — тогда нам придется предельно откровенно и во всех деталях обсудить наше будущее.

Он замолчал на мгновение и продолжал с улыбкой, которую многие женщины нашли бы необыкновенно привлекательной:

— Уверяю вас, я более не испытываю к вам ненависти. Но если вы не перестанете меня ненавидеть, то существуют различные варианты того, как нам поступить в таком случае.

— И какие же именно? — пытливо спросила Магнолия.

— Я владею несколькими домами в разных уголках страны; в любом из них вы великолепно устроитесь, если решите жить самостоятельно, — ответил герцог. — Кроме того, вы можете приобрести любой особняк в Лондоне или в провинции, как пожелаете.

Он говорил с нарочитой деловитостью, но думал при этом, что такая хрупкая, юная и беспомощная девушка никак не сможет жить самостоятельно.

У него возникло неожиданное чувство, что он обязан, хочет он этого или нет, защищать и оберегать Магнолию. И защищать ее не столько от остальных людей, сколько от нее самой.

— От меня… не требуется… принять решение прямо сейчас? — спросила Магнолия.

— Насколько я помню, речь шла о том, что делать, если в будущем мы возненавидим друг друга до такой степени, что не сможем оставаться вместе, — возразил герцог.

— Да… конечно, — согласилась Магнолия. — Боюсь, от усталости я совсем поглупела.

— Мне, напротив, представляется, что вы весьма здравомыслящая и умная девушка, — заметил герцог. — Когда вы обдумаете все на свежую голову, то, так же как и я, порадуетесь, что не вышли за порог этого дома одна. Здесь значительно безопаснее, чем на улице.

Магнолия взяла с кресла плащ и перекинула его через руку. После этого она взглянула на герцога, и, так как он был намного выше ее, ей пришлось закинуть голову.

Она сбивчиво проговорила:

— Мне кажется… возможно, я должна… поблагодарить вас… за… доброту и… понимание… которых я не ожидала… я думала… вы….

Глаза ее при этом казались огромными.

— Если вы решили благодарить меня, — ответил герцог, — то для начала я должен попросить у вас прощения за то, что напугал вас.

— Я… понимаю, почему вы так… рассердились… и я жалею… что большой свадебный торт… и птица, наполненная розами… не утонули… во время шторма!

Говоря это, она с тревогой смотрела на него, и герцог, еще до того как успел ответить, поймал себя на том, что улыбается — улыбается вполне естественно и непринужденно.

— Согласен, что так было бы гораздо лучше, — сказал он. — И то, и другое — оба зрелища были жутко несносными.

Магнолия внезапно рассмеялась.

— Я только сейчас вспомнила, — объяснила она, — как один из официантов, когда птица взорвалась, нырнул под скатерть.

— Вполне разделяю его чувства.

Теперь и герцог нашел в себе силы, чтобы посмеяться над суматохой, возникшей из-за сумасбродных идей миссис Вандевилт.

— Я отправляюсь спать… немедленно, — быстро проговорила Магнолия, словно боясь, что он снова рассердится.

— И я собираюсь последовать вашему примеру, — ответил герцог. — Заодно отнесу ваш саквояж с драгоценностями. Могу ли я посоветовать вам убрать его до утра в безопасное место?

— Уж не боитесь ли вы, что меня ограбят?

— Нет, конечно же, нет, но столь ценные украшения способны ввести в соблазн даже самого честного человека.

Про себя герцог подумал, что деньги в любом обличье являются соблазном — соблазном для подлого вора и соблазном для таких людей, как он сам.

Магнолия уже стояла в дверях. Герцог повернулся, чтобы задуть свечи — сначала те, что горели рядом с камином, а затем те, что стояли на столе.

Когда он вышел из библиотеки, Магнолия уже поднималась по лестнице; герцог догнал ее только у дверей спальни.

Она остановилась и нерешительно протянула руку за саквояжем.

— Я возьму его? — спросила она. — Или… вы сами… спрячете?

Этой фразой, как показалось герцогу, она хотела дать ему понять, что не станет повторять своего бегства.

— Я сделаю, как вы захотите, Магнолия. А сейчас ложитесь и постарайтесь уснуть. Завтра нам предстоит долгое путешествие — зато, я надеюсь, мы увидим много интересного, и нам будет о чем поговорить.

На ее губах заиграла улыбка, и в глазах уже не было страха, когда она спросила:

— А вы расскажете мне об Индии?

— Конечно, а поскольку, следуя пожеланиям вашей матушки, мы собираемся посетить Грецию, нам не мешало бы обновить наши познания в области мифологии.

Магнолия вскрикнула от радости.

— Мы поплывем в Грецию? Эта страна всегда меня очень интересовала!

— Мы поплывем туда, куда вы пожелаете, — ответил герцог и, подумав про себя, что эту фразу следовало закончить словами: «… потому, что за все платите вы», почувствовал раздражение. Сейчас ему совершенно не хотелось об этом вспоминать.

Видимо, та же мысль посетила и Магнолию, потому что огонек в ее глазах погас, едва загоревшись.

— Вам прекрасно известно, — сказала она, — что… принимаете решения… вы… а не я.

Сказав это, она открыла дверь и, не оборачиваясь, вошла в комнату, оставив герцога в коридоре с саквояжем в руках.

Солнце палило вовсю, и сад, окружающий виллу, поражал разнообразием красок.

Магнолия стояла перед огромным окном на террасе, восхищаясь голубизной моря, и думала, какие найти слова, чтобы передать в письме, которое она писала отцу, ощущение той красоты, в которую они окунулись сразу, как только сошли с поезда в Ницце. Ей казалось, что она попала в волшебную страну.

Для герцога это путешествие было чересчур комфортабельным; он не был к этому привычен, но понимал, что для Магнолии в этом нет ничего необычного: к таким удобствам она была приучена с детства.

Курьер, покончив все необходимые приготовления, присоединился к ним, чтобы присматривать за багажом и прислугой.

Единственное недоразумение возникло перед самым отъездом, когда герцогу сообщили, что багаж, его лакей и горничная Магнолии отправлены с курьером на вокзал.

— С ними уехали трое охранников, ваша светлость, — сообщил дворецкий, — а четвертый ждет вас, чтобы проводить к поезду, как только вы будете готовы.

— Охранники? — переспросил герцог.

— Телохранители, ваша светлость. Они прибыли вчера на специальном поезде и провели здесь всю ночь.

— Вы хотите сказать, — уточнил герцог, — что для охраны ее светлости и меня наняты телохранители?

— Как я понял, ваша светлость, это сделано по приказу миссис Вандевилт.

— В таком случае этот приказ будет отменен! — резко произнес герцог. — Я не собираюсь проводить свой медовый месяц в присутствии четырех телохранителей. Здесь Англия, а не Америка! И во Франции мы будем в такой же безопасности, как и у себя на родине!

Дворецкий смутился, и герцог поспешил добавить:

— Разумеется, Доукинс, это не ваша вина, но передайте телохранителю, который ждет меня здесь, что я не нуждаюсь в его услугах и остальных отошлю назад сразу, как только мы прибудем на вокзал Виктории.

— Будет исполнено, ваша светлость.

Герцог не стал рассказывать об этом инциденте Магнолии, но, садясь в поезд, она заметила троих мужчин, которые нерешительно переминались на перроне, бросая по сторонам мрачные взгляды. Герцог сказал им что-то, и они ушли с недовольным видом, а сам он присоединился к супруге.

Когда поезд тронулся, Магнолия спросила:

— Вы запретили… телохранителям… сопровождать нас?

— Естественно! — ответил герцог. — Может быть, в Нью-Йорке вам были нужны телохранители, но в нашей стране, как и во Франции, я сам в состоянии защитить себя и свою жену.

— Они, наверное, были очень удивлены, узнав, что вы не нуждаетесь в их услугах?

— Меня не интересуют ничьи чувства, кроме ваших и моих, — ответил герцог. — Смешно путешествовать, словно король, который все время боится, что какой-нибудь анархист бросит в него бомбу.

— Нас могут похитить и потребовать выкуп.

— Ну, это совершенно неправдоподобно, — уверенно сказал герцог.

Он думал, что Магнолия начнет спорить, но она только улыбнулась.

— Благодаря вам я… начинаю чувствовать себя так, словно… сбежала из… своей тюрьмы.

— Так вот что вы подразумевали, говоря, что только книги дают вам свободу! — воскликнул герцог.

Магнолия кивнула:

— Я никогда и нигде не оставалась без охраны. Даже когда в детстве няня возила меня в коляске, ее всегда сопровождали двое охранников, а когда мы выезжали на пикник, вооруженные телохранители были за каждым кустом.

Она вздохнула:

— А в школе девочки смеялись надо мной из-за охранника, который каждый день ждал меня в холле, чтобы проводить домой.

— Вас можно только пожалеть, — с чувством сказал герцог.

— Когда я вспоминаю об этом, мне тоже становится жалко себя, — ответила Магнолия. — Я всегда завидовала детям бедняков и считала, что им живется намного веселее, чем мне.

— Мне кажется, мы всегда считаем, что другие гораздо счастливее нас, — проговорил герцог. — Правда, до настоящего времени я был доволен каждой минутой своей жизни.

Он сообразил, как можно истолковать его слова, только когда Магнолия выдохнула:

— До… настоящего времени?

— Я не имел в виду эту минуту, — быстро поправился герцог. — Я говорил о моменте, когда мне пришлось оставить военную службу и вернуться домой ко всем бедам и сложностям, сопровождающим герцогский титул.

— В число которых… вхожу… и я?

— Мне кажется, — сказал он, и глаза его блеснули, — что вы напрашиваетесь на комплимент.

— Нет… нет, что вы! — с ужасом в голосе воскликнула Магнолия. — Я на самом деле подумала… что я… мне стало… вас очень жаль.

— И совершенно незачем думать об этом. Если будет нужно, я сам смогу себя пожалеть, — возразил герцог. — Я предлагаю нам с вами, Магнолия, наслаждаться обществом друг друга.

Он посмотрел на нее и добавил:

— Вот, например, мы едем классом de luxe, a солдат, да к тому же еще и нищий, никогда не мог себе этого позволить.

Магнолия засмеялась.

— А как путешествовали вы? — спросила она.

— На военно-транспортном судне, — ответил герцог. — Если хотите, я расскажу вам об этом.

Магнолия кивнула, и он начал описывать ей переполненный трюм, солдат, ни разу в жизни не видевших моря и страдающих от морской болезни; он говорил о том, как трудно успокоить лошадей, которые готовы взбеситься, о том, как раскаляется обшивка, когда корабль входит в воды Красного моря, как душно в трюмах и как приходится экономить каждую каплю пресной воды.

Герцог еще накануне понял, что Магнолия — превосходный слушатель, и всю дорогу она засыпала его вопросами о путешествиях, о странах, в которых он побывал, о людях, с которыми он встречался.

Он был поражен ее умением схватывать самую суть и наслаждался новой для него ролью учителя.

В то же время он видел, что Магнолия по-прежнему боится его, боится как представителя противоположного пола.

Случайно касаясь ее или подавая ей руку, чтобы помочь сойти с лестницы, он чувствовал, как она вздрагивает.

Он убеждал себя, немного кривя душой, что это пойдет ему только на пользу, излечит его от излишней самоуверенности, но на деле чувствовал себя оскорбленным.

Лишенный тщеславия, герцог тем не менее был бы глупцом, если бы не замечал, что пользуется успехом у дам и почти каждая женщина, на которую он обращает внимание, отвечает ему блеском глаз, который более выразителен, чем любые слова.

Но Магнолия, хотя слушала его рассказы с неослабевающим интересом, в страхе шарахалась от него, стоило ей вспомнить, что он — мужчина и — более того — ее муж.

В ее поведении всегда ощущалась некоторая настороженность, как будто она опасалась, что их приятные, хотя и весьма прохладные отношения будут нарушены какой-нибудь грубой выходкой с его стороны.

По вечерам, отправляясь в свое комфортабельное купе в их отдельном спальном вагоне, прицепить который к Южному экспрессу, несомненно, стоило огромных денег, герцог думал о Магнолии.

Но думал о ней не как о безликой американке, с которой заключил деловое соглашение.

Теперь, узнав ее лучше, герцог понимал, что она до нелепости впечатлительна и ранима, но, кроме того, умна и начитанна, хотя остается при этом наивной, как младенец, ничего не зная об окружающем мире, от которого ее неусыпно оберегали и ограждали как наследницу миллионов.

Герцог приходил в ужас от мысли, чем мог закончиться ее побег, окажись он успешным.

Ее бы моментально ограбили и бросили на обочине, или, что еще хуже, она попала бы в один из отвратительных борделей, откуда нет возврата.

Герцог даже не подозревал, что наследницы американских миллионеров воспитываются в такой изоляции от реального мира, что живут в каких-то заоблачных высях и выходят в свет совершенно беспомощными.

Ему страшно было подумать, что случилось бы, если бы Магнолия вышла замуж за человека, непохожего на него — какого-нибудь европейского принца, который интересовался бы только ее деньгами. Вероятно, потрясение было бы для нее так велико, что она не захотела бы жить.

Герцог уверял себя, что преувеличивает, но эта мысль не уходила, и поэтому он разговаривал с Магнолией спокойно и мягко и не делал ничего, что могло еще больше напугать ее и заставить остерегаться.

Заканчивались его размышления всегда одним и тем же вопросом, ответа на который он не знал: «Как я могу быть уверен, что не испугаю ее в будущем?»

Глава 6

Было раннее утро, солнце только-только начало рассеивать дымку на горизонте, когда герцог поднялся на палубу.

Он нисколько не удивился, увидев, что Магнолия уже там.

С того момента как они взошли на борт яхты, ее переполняла энергия, которой герцог раньше не замечал, и каждый новый день был для Магнолии незабываемым приключением, которое она ни за что не хотела пропустить.

Она чувствовала себя совершенно свободной, свободной как никогда в жизни, и герцог с большим интересом наблюдал, как она освобождается от пут, стеснявших ее с самого рождения.

Началось все с того, что, когда он заявил, что они отплывают на яхте в неизвестном направлении, горничная Магнолии наотрез отказалась их сопровождать.

— За все деньги мира, ваша светлость, я не соглашусь еще раз пережить то, что пережила пересекая Атлантику! — твердо сказала она.

Поняв, что уговорить горничную не удастся, Магнолия бросилась на поиски герцога.

У нее был такой встревоженный вид, что, прежде чем она успела произнести хоть слово, герцог спросил:

— Что так расстроило вас?

— Я не то чтобы… расстроена, — ответила Магнолия, — но… моя горничная отказывается плыть с нами на яхте.

Герцог улыбнулся:

— Итак, вам придется сделать невероятно важный выбор: либо нанять новую горничную, либо самой заботиться о себе.

Судя по изумленному выражению лица Магнолии, такая возможность не приходила ей в голову.

— Если вы окажетесь в затруднении, — продолжал герцог, — Джарвис, мой лакей, всегда придет вам на помощь, да и я не останусь в стороне.

— Вы хотите сказать, что я могу отправиться в плавание на яхте без горничной?

— Разумеется, — ответил герцог. — На яхте совершенно ни к чему излишне наряжаться, ибо там, я надеюсь, никто не собирается приглашать нас на прием. Поэтому, если вы будете выглядеть немногим хуже, чем на балу при дворе, вас осудят только рыбы и я.

Наступило недолгое молчание, и через мгновение Магнолия ответила:

— Я знаю, вы… будете надо мной смеяться… сочтете это забавным… но мне раньше никогда не позволяли… одеваться самой.

— В таком случае вы откроете для себя много нового, — заметил герцог.

Итак, важная американская горничная, недовольно ворча, осталась на берегу, а герцог был уверен, хотя и держал свое мнение при себе, что Магнолия в восторге от собственной самостоятельности.

По утрам он слышал, как она одевается у себя в каюте, а потом выходит на палубу.

Она укладывала волосы точно так же, как в ночь после свадьбы, когда хотела сбежать, и, по мнению герцога, ей очень шла такая простая прическа.

Служба в армии научила герцога подмечать малейший беспорядок в одежде, и время от времени он видел, что платье Магнолии неправильно застегнуто на спине или ленты шляпки завязаны не так, как нужно, но помалкивал.

После двух дней плавания он готов был признать, что любой беспорядок в одежде Магнолии с лихвой компенсировали ее горящее от возбуждения лицо и сияющие глаза.

Зная привычки отца, герцог не был удивлен, обнаружив на «Вервольфе» — так называлась эта моторная яхта — все хитроумные приспособления и предметы роскоши, которые только можно уместить на судне таких размеров.

Яхта была великолепно обставлена, и в каждой каюте, как и ожидал герцог, стояли удобные двуспальные кровати.

Герцог предложил Магнолии занять каюту владельца, но она предпочла другую, расположенную по соседству. Эта каюта, оформленная в розовых тонах, больше соответствовала женской натуре; едва увидев ее, Магнолия воскликнула:

— Как она похожа на розу!

И тут же она с тревогой взглянула на герцога.

Он понял, что Магнолия вспомнила о тех тысячах роз, что посыпались с неба во время свадьбы, и теперь боится, что упоминание о них вновь приведет его в ярость.

Поэтому он поспешил ответить:

— Я сказал, что вы можете выбрать каюту по вашему вкусу, а эта, напоминающая вам цветок, будет служить отличным фоном для вашей красоты.

Это был комплимент, и герцог знал, что Магнолия в эту минуту думает, как к нему отнестись. После недолгой паузы она сказала:

— В таком случае я займу эту каюту.

На «Вервольфе» был кок-китаец, весьма искусный в своем ремесле, и, пока яхта шла вдоль французского побережья, герцог не без смущения ловил себя на том, что ему начинает нравиться этот комфорт.

Капитан был рад приезду герцога, поскольку считал, что длительные стоянки и отсутствие владельца яхты действуют на матросов разлагающе.

Год назад прежний герцог устроил на борту «Вервольфа» две шумные вечеринки, и с тех пор, поскольку он больше не появлялся, капитан начал беспокоиться, что яхту хотят продать.

Герцог не стал говорить ему, что именно так он и собирался сделать и даже сейчас не совсем уверен, что яхта ему нужна и в дальнейшем.

Но восторг Магнолии и то удовольствие, которое она получала от перспективы побывать в Греции и, возможно, в Константинополе, наводили герцога на мысль, что яхта сыграет немаловажную роль в устройстве их семейного счастья.

В глубине души он уже сознавал, что стремится к счастью такого рода, и понимал, что смешно продолжать ненавидеть богатство, принесенное Магнолией, вместо того чтобы принять его если не с радостью, то по крайней мере с благодарностью.

Особенно радовало его то обстоятельство, что теперь, спустя неделю после свадьбы, он полностью убедился в том, что его жена гораздо умнее и образованнее, чем казалось на первый взгляд.

И без подсказки леди Эдит он знал, что ни одна английская девушка не сумела бы поддержать беседу на темы, которые они с Магнолией обсуждали едва ли не ежедневно.

Она не обманывала его, когда говорила, что много читает.

Правда, на борту яхты не было ни одной книги — чему герцог, надо сказать, ничуть не удивился, зная, что его отец интересовался изучением не книг, а человеческого рода, причем преимущественно его женской половины.

Поэтому незадолго до отъезда он посетил крупнейший книжный магазин в Ницце и скупил там едва ли не все книги, которые так или иначе могли показаться Магнолии интересными.

Ее восторг послужил ему наивысшей наградой.

— Неужели вы сделали это ради меня? — воскликнула она.

— Я подумал, что мы сможем приняться за чтение, когда у нас иссякнут темы для бесед, — ответил герцог.

Магнолия тихонько засмеялась:

— Другими словами, вы хотите сказать, что подсунете мне книгу, когда вам надоест отвечать на мои вопросы?

— Я об этом еще не думал, — улыбнулся он, — но, несомненно, идея недурная.

Она посмотрела на книги, которые выбрала из груды сваленных на пол каюты томов, и, слегка запинаясь, спросила:

— А вы… действительно ничего не имеете против того… что я так любопытна?

— Я с удовольствием рассказываю вам все, что мне известно, — ответил герцог. — Единственное, чего я боюсь, так это огорчить вас, не зная ответа на тот или иной вопрос или ответив неверно.

— Мне очень интересно говорить с человеком, который столько сделал… сам, — серьезно произнесла Магнолия.

Она помедлила, словно подыскивая подходящие слова, и продолжала:

— Папа объехал весь мир, но он интересовался только картинами, а не людьми, и поэтому все, что вы мне рассказываете, и все, что вы делали в своей жизни, сильно отличается от того, что я слышала раньше.

— Мне кажется, вы скоро поймете, — возразил герцог, — что важно жить своей жизнью, а не получать сведения из вторых рук, не важно из чьих — моих или отцовских.

Она воззрилась на него так, словно такой взгляд на жизнь был для нее открытием, а герцог продолжал:

— Вы становитесь самостоятельной женщиной, и все, к чему вы привыкли за ваши восемнадцать лет, осталось позади.

— Когда вы так говорите, мне становится немного страшно, — Магнолия поежилась. — Но мне здесь нравится, и я с нетерпением жду, что еще я увижу завтра, послезавтра и послепослезавтра.

— Вот это правильное отношение к жизни, — одобрил герцог. — Пожалуй, в этом она и заключается.

Магнолия обдумывала услышанное весь день, а вечером, за ужином, внезапно спросила:

— Что чувствует человек, когда попадает в опасное положение?

Герцог на минуту задумался.

— Если вы имеете в виду битву, когда вы стоите лицом к лицу с врагом, то — возбуждение, смешанное со страхом.

— Со страхом! — воскликнула Магнолия. — Мне казалось, мужчинам незнакомо это чувство.

— Любой человек боится быть раненым или убитым, — ответил герцог. — Но солдат приучается контролировать себя и в большинстве случаев умеет заглушить свой страх.

Магнолия подумала немного и произнесла:

— Значит, дисциплина служит для того, чтобы учиться самоконтролю?

— Во всяком случае, для этого тоже.

И словно поняв, о чем она думает, герцог с улыбкой добавил:

— Весьма прискорбно, когда чувства, которые дисциплина призвана обуздать, выходят из-под контроля и становятся достоянием глаз окружающих.

Ему было ясно, что сейчас они оба думают о том, что во время свадьбы он сам плохо контролировал свои; смеясь одними глазами, он заметил:

— По крайней мере я не спрятался под скатерть.

Магнолия радостно рассмеялась.

— Это было бы недостойно вас. Нет, вы стояли вытянувшись в струнку, как подобает солдату. А глаза ваши метали молнии, и сердце тоже, я полагаю.

— Вы заставляете меня краснеть, — проворчал герцог.

— Я несправедлива к вам, — быстро добавила Магнолия. — Не думаю… чтобы кто-нибудь из гостей понял… каковы были ваши истинные… чувства.

— Тем не менее я это запомню, — возразил герцог, — и в следующий раз при подобных обстоятельствах постараюсь не попадаться вам на глаза.

Магнолия опять рассмеялась и спросила:

— Вы что, предлагаете нам сыграть еще одну свадьбу?

— Боже упаси! — полусерьезно воскликнул герцог. — Но ведь ваша мамочка захочет отпраздновать годовщину нашей свадьбы, а возможно, и….

Он осекся, обнаружив, что чуть было не сказал «крестины», и подумал, что при нынешнем положении вещей у него вряд ли есть надежда услышать перезвон колоколов, по давней традиции возвещающий, что в семействе Вернов родился наследник.

И конечно, не будет ни фейерверков, ни праздника для работников и арендаторов, который неизменно устраивался в честь совершеннолетия наследника.

И внезапно он понял, что, несмотря на увлекательные беседы и дружбу, возникшую между ними за последние несколько дней, их брак все равно остался подделкой. Герцог поставил на стол бокал и, положив ладонь на руку Магнолии, изменившимся голосом произнес:

— Мне необходимо очень серьезно поговорить с вами, Магнолия.

Она сразу же, как это бывало и раньше, догадалась, о чем он думает, вскрикнула, отдернула руку и встала:

— Нет… нет… нам… нам не о чем говорить… не о чем… я хочу пойти на палубу….

Боясь, что он остановит ее, Магнолия выскочила из-за стола и, схватив со стула легкую шаль, которая так шла к ее платью, выскользнула из салона, прежде чем герцог успел встать со своего кресла.

Он слышал, как она взбегает по трапу, но не сделал попытки ее догнать. Вместо этого он крепко сжал зубы и обозвал себя нетерпеливым болваном.

Только потому, что Магнолия так беззаботно и искренне разговаривала с ним после выхода в море, он почти забыл о ее страхе.

Он слишком опрометчиво решил, что начал ей нравиться, и в результате ему предстоит начинать все сначала: снова завоевать ее доверие, снова убедить ее, что он друг, а не враг.

Он хорошо знал, как этого достичь, но все равно ситуация представлялась ему крайне тревожной.

Долго ли будет продолжаться эта игра?

Герцогу было понятно, почему Магнолия отвергла его сразу же после их скоропалительной свадьбы. Но удастся ли ему когда-нибудь добиться того, что она увидит в нем законного мужа… и даже любовника?..

Последнее слово, внезапно возникшее у него в голове, сразило его наповал.

Герцог вдруг осознал, что, если говорить начистоту, он уже давно желает Магнолию.

В самом деле, надо быть слепым и глухим, чтобы остаться равнодушным к ее красоте, к неизъяснимому очарованию ее мягкого и тихого, словно дыхание, голоса.

Этот голос отличался от голосов других женщин, которых герцог встречал на своем пути; музыка, звучащая в нем, делала любую беседу, даже самую серьезную, изысканной, или лучше сказать, чарующей.

Ему нравилось, как она двигается, нравилась та грация и гордость, с которой она несла свою маленькую головку на длинной лебединой шее.

«Она очаровательна! — думал герцог. — И, черт побери, она — моя жена!»

Он клял себя не только за то, что был нетерпелив, но и за то, что слишком легко поддался влиянию юга и солнца, а главным образом, ощущению того, что находится наедине с желанной женщиной.

«Бог знает, каким бесчувственным чурбаном я должен быть, чтобы не возжелать ее», — пытался оправдаться герцог.

В то же время он понимал, что в своих попытках завоевать сердце Магнолии проявил излишнюю торопливость, но ведь ему еще никогда не приходилось этого делать.

В прошлом победа всегда доставалась ему без особых усилий. Более того, ему казалось, что женщина должна быть счастлива оттого, что он обратил на нее внимание.

Но в отношениях с Магнолией все складывалось совершенно иначе, и он оказался настолько глуп, что вновь напугал ее, тем самым еще больше усложнив свою задачу.

Он осознал вдруг, что проводит кампанию, которая ему совершенно в новинку, и ему придется применять тактику, с которой почти незнаком.

Герцог принялся разрабатывать план операции, которая, как он догадывался, будет весьма затяжной и вовсе не гарантирует полной победы.

А вдруг вместо того, чтобы понравиться ей, он вызовет в ней такую ненависть, что, вернувшись в Англию, Магнолия сбежит от него, как уже пыталась сбежать в ночь после свадьбы?

Он подумал о позоре и неприятностях, которые за этим последуют, и о том, как пуста и холодна станет его жизнь — настолько, что он даже сейчас задумался, а нужна ли она ему будет вообще.

Герцог был не из тех, кто, будучи женат, увивается за каждой юбкой.

Он всегда считал это не только предательством, но и несправедливостью, ибо женщина лишена возможности получать запретные удовольствия, доступные мужчинам.

Он всегда испытывал отвращение, слыша слова:

— Моя жена? Она у меня в деревне, как в сейфе!

Он знал мужчин, которые все свободное время отдавали поиску развлечений, и давным-давно поклялся себе, что не станет таким, как они, когда женится, тайным любовным связям не будет места в его жизни.

Он вспомнил об этом и тут же подумал, что леди Эдит назвала бы эту позицию еще одним устаревшим идеалом.

Тем не менее менять ее герцог не собирался. Вместе с тем он был достаточно практичен, чтобы понимать — жизнь с женой, не желающей делить с ним ложе, будет бесцельной и одинокой.

Мужчине необходима женщина, и, раз уж герцог теперь не сражается на северо-западной границе, он вынужден искать себе женщину здесь, в Англии.

Более того, раз он уже женился, герцог хотел жить с семьей в замке, чтобы там звенели детские крики и детские комнаты, в которых вырос он сам, снова использовались по назначению.

И тогда через несколько лет он станет учить своего сына стрелять и ездить на лошади, а дочери будут расти такими же красивыми, как их мать.

Раньше он об этом не думал, но теперь твердо знал, что странная, хрупкая и какая-то неземная красота Магнолии, безусловно, добавит привлекательности женщинам рода Вернов.

Но это случится, только если она станет ему женой не на бумаге, а по-настоящему.

Чувства захлестывали его подобно неистовому потоку.

Черт побери, он хочет ее! Он хочет прижать ее к себе, хочет почувствовать, как она трепещет уже не от страха, а от желания. Хочет вынуть заколки из ее волос, чтобы они рассыпались по ее белым плечам.

Он хочет целовать ее мягкие невинные нетронутые губы, хочет почувствовать их своими губами.

Герцог отодвинул бокал: при таком наплыве чувств в алкоголе не было нужды.

И когда он уже собрался идти на палубу, чтобы найти Магнолию, за дверью послышались ее шаги.

Она шла к себе в каюту, и герцог понял, что сегодня он больше ее не увидит.

На протяжении всего следующего дня герцог чувствовал, что между ним и его женой вновь выросла невидимая стена, исчезнувшая было, когда они покинули Виллафранс.

Он заставлял себя весело и непринужденно болтать о разных вещах и усиленно делал вид, будто вчера за ужином ничего особенного не произошло.

К концу дня ему показалось, что в глазах Магнолии вновь засветилось доверие и страх опять покинул ее.

Но полной уверенности в этом у него не было.

Теперь, разобравшись в своих чувствах к Магнолии, герцог думал, что с каждым поворотом головы, с каждым движением рук, с каждой вспышкой солнечного света в ее волосах она кажется ему все прекраснее и прекраснее.

Чувство это росло и крепло в нем с каждым днем, а яхта тем временем достигла берегов Италии и вошла в Ионическое море.

Именно тогда, когда солнце палило так сильно, что после полудня невозможно было делать ничего, кроме как отдыхать под тентом, натянутым над палубой, герцог окончательно убедился, что безумно влюблен в собственную жену.

Такого он не ожидал. Теперь каждый день начинался для него с радостного предчувствия, что он снова увидит Магнолию.

А ночами герцог беспокойно ворочался на кровати, ибо он был тут, а Магнолия — за тонкой переборкой, в соседней каюте.

Любовь заставила его относиться к своей жене совершенно иначе, чем к любой другой женщине. Именно любовь заставляла губы болеть, а кровь пульсировать в висках от неудержимого желания поцеловать ее. Он был не в состоянии думать ни о чем, кроме нее. Он хотел только быть рядом с ней, касаться ее, слышать ее музыкальный смех и мягкий, словно дыхание, голос.

Магнолия говорила на чистейшем, почти классическом английском, и ее словарный запас, по мнению герцога, был гораздо богаче, чем у любой другой женщины.

Он обожал ее шутки и то, как она иногда поддразнивала его, тут же бросая на него настороженный взгляд, чтобы убедиться, что он правильно ее понял и не обижается.

— Я люблю ее! Черт побери, я люблю ее! — обращался он к звездам, страдая от одиночества и желая, чтобы Магнолия была с ним сейчас и тоже наслаждалась бы их красотой.

Со дня их свадьбы прошло уже три недели. Миновав Мессину, яхта полным ходом направлялась к берегам Греции.

— И какой остров мы посетим первым? — спросила Магнолия, когда они вышли из Мессины, куда заходили по настоянию капитана, чтобы произвести мелкий ремонт яхты.

Магнолии очень понравилась Сицилия, но герцог знал, что больше всего ей хочется ступить на землю древних богов и героев.

Они припомнили всю греческую мифологию и щеголяли друг перед другом цитатами из Байрона до тех пор, пока герцог не признал, что знания Магнолии в области литературы гораздо глубже, чем его собственные.

— Я полагаю, — ответил он ей, — что начать следует с Корфу.

— С Керкиры, — поправила его Магнолия.

— Уж не предлагаете ли вы, — поинтересовался он, — окончательно перейти на греческий язык? Только я в таком случае окажусь в крайне невыгодном положении.

— Вы изучали его?

— С тех пор прошло много времени.

— Тогда вам придется освежить свои знания, — решительно заявила Магнолия. — Я хочу знать, что будут говорить нам греки. Одна из моих гувернанток научила меня кое-каким фразам из современного греческого языка.

В это время к ним подошел стюард и сообщил герцогу, что с ним хочет переговорить капитан.

— В чем дело? — поинтересовался герцог, поднявшись на капитанский мостик.

— Если вы не возражаете, ваша светлость, — попросил капитан, — мне бы хотелось встать на якорь у материка, прежде чем продолжать дальнейшее плавание.

— А что случилось?

— Такелаж, купленный в Мессине, не слишком хорошо установлен. Работы всего на пару часов, и мне не хотелось бы продолжать плавание, пока на судне есть какие-то недоделки.

— Разумеется, я вполне с вами согласен, — ответил герцог.

— Я предложил бы вашей светлости бросить якорь в одной из маленьких бухт, которых много по всему побережью. Если матросы начнут работу на рассвете, то к полудню мы уже сможем продолжить путь.

— Делайте, как считаете нужным, — согласился герцог.

Когда он вернулся и рассказал обо всем Магнолии, та восторженно воскликнула:

— Значит, мы сможем высадиться на берег Албании, и это будет еще одна страна, в которой я Побывала!

— А вы их считаете?

— Ну конечно! Я должна сравняться с вами. Я насчитала пятнадцать стран, в которых вы побывали, а я была всего в четырех, ну, может, в пяти.

— Вы, несомненно, должны внести Албанию в ваш список, — ответил герцог, — хотя это и не такая уж интересная страна. Правда, здесь великолепные горы и прекраснейшие цветы, которые цветут как раз в это время года.

— Вы не должны создавать у меня предвзятого мнения! — упрекнула его Магнолия, и они оба рассмеялись.

На следующее утро яхта бросила якорь, и герцог, услышав, что Магнолия уже встала, подумал, что неплохо было бы к ней присоединиться.

Он нашел ее на палубе и, узнав, что ей не терпится сойти на берег, распорядился, чтобы завтрак был подан как можно скорее.

День только-только начинался, и воздух был прохладен и свеж, когда Магнолия спрыгнула с носа шлюпки на прибрежный песок.

— Албания! — с триумфом провозгласила она. — Теперь эта страна в моем списке!

— Ну, слава Богу! — заметил герцог. — Значит, теперь нет необходимости идти в глубь страны!

— Нет, но я хочу взобраться вон на тот холм. Герцог повернулся к гребцам, которые ждали его распоряжений.

— Возвращайтесь за нами через полтора часа, — приказал он.

— Будет сделано, ваша светлость!

Он повернулся и поспешил за женой, которая уже взбиралась по тропинке, ведущей из бухты.

Извилистая каменистая дорожка вела на береговые утесы, откуда открывался великолепный вид на холмистую равнину; на севере вздымались отвесные склоны горных вершин.

У подножия гор зеленели леса, а черные голые пики отчетливо выделялись на фоне голубого неба.

Зрелище было поистине прекрасным, а увидев бесчисленные цветы, горящие в густой траве, Магнолия даже вскрикнула от восторга.

Они пошли по тропинке, ведущей на север, и вскоре оказались в лесу.

Герцог надеялся, что Магнолии посчастливится увидеть серну или горного козла, но им попадались только зайцы и небольшие олени; впрочем, Магнолия была рада и тому, что увидела.

Внезапно она остановилась и с досадой сказала:

— Какая глупость с моей стороны! Я только сейчас подумала, что надо было взять с собой фотокамеру.

— Я тоже об этом забыл, — сказал герцог, — а на яхте их нет. Но я надеюсь, мы купим в ближайшем порту какой-нибудь аппарат попроще и сделаем на память о нашем медовом месяце восхитительные снимки.

— Мне так хотелось показать папе все места, где я побывала, — вздохнула Магнолия. — И я должна была в первую очередь об этом подумать!

— Мы купим камеру сразу же, как приплывем в Афины, — утешил ее герцог.

Магнолия с надеждой взглянула на него:

— Правда?

— Во всяком случае, попытаемся.

— Вообразите, какой замечательный вид открывается с вершин этих гор!

— Надеюсь, вы не предлагаете нам совершить туда восхождение? — быстро спросил герцог.

— Нет, но все же мне хочется забраться еще немного повыше, — сказала Магнолия.

— Хорошо, — согласился герцог. — Только я боюсь, что вы с непривычки переутомитесь.

— А я ничуть не устала! — с живостью возразила Магнолия. — Кроме того, в последние время мы гуляли только по палубе и, по-моему, засиделись.

— Верно, — хмыкнул герцог. — Но как только мы достигнем берегов Греции, я собираюсь каждый день плавать в море.

Магнолия ойкнула:

— А можно мне с вами?

— Вы умеете плавать?

— В одном из наших домов в Нью-Йорке был бассейн, поэтому вряд ли я утону, если вы на это намекаете.

Герцог был поражен, но потом подумал, что в этом нет ничего удивительного. Американки вполне способны на такие вещи, в то время как английские леди слишком скромны, чтобы появляться в купальнике даже там, где их никто не увидит.

— Пожалуйста, разрешите мне плавать с вами, когда мы будем в Греции, — умоляющим голосом опять попросила Магнолия.

— С величайшим удовольствием, — ответил герцог.

Она благодарно улыбнулась, и герцог с трудом удержался от искушения обнять ее и сказать, что позволит ей делать все, что угодно, лишь бы она всегда была так же счастлива, как сейчас.

Вместо этого он пробормотал какую-то банальность по поводу птицы, выпорхнувшей из кустов.

Потом они присели отдохнуть под деревьями, и герцог внезапно сообразил, что прошло уже больше часа, и предложил отправляться в обратный путь.

— Капитан будет о нас беспокоиться.

— Здесь так хорошо и тихо, — сказала Магнолия. — Мне кажется, я с удовольствием построила бы здесь дом. В нем мы могли бы укрыться от всего света.

— Интересная мысль, — согласился герцог. — Только, боюсь, вам это скоро наскучит.

Она задумчиво посмотрела на него и ответила:

— Не наскучит, если вы будете рассказывать мне о своих приключениях и путешествиях.

— К тому времени мы уже дойдем до приключений, о которых я предпочел бы умолчать, — ответил герцог.

— И что же это за приключения? — поинтересовалась Магнолия.

Герцог уже собирался ответить, но тут услышал какой-то шорох у себя за спиной. Он обернулся и с удивлением увидел каких-то оборванцев, которые медленно двигались к ним.

У всех были длинные волосы и не менее длинные усы, а в руках они держали длинные старинные мушкеты.

Герцог вскочил на ноги, Магнолия тоже встала и, когда оборванцы подошли ближе, инстинктивно ухватилась за руку герцога.

Он понимал, что она испугалась, увидев мечи и ножи, торчащие из-за широких кушаков незнакомцев — видимо, у нее они ассоциировались с разбойниками.

Впрочем, он знал, что албанцы — народ воинственный и постоянно воюют друг с другом, так что оружие у них — еще не признак преступных намерений.

Герцог еще не успел пошевелиться, как обнаружил, что их окружили.

Он начал прикидывать, смогут ли они с Магнолией убежать и скрыться в лесу, но в это время самый высокий и самый старший албанец, скорее всего предводитель, на ломаном английском языке спросил:

— Вы владеть большой корабль?

Он показал пальцем по направлению к яхте, и герцог кивнул:

— Да.

Из-под густых усов выползла улыбка:

— Хорошо! Вы идти с нами!

— Зачем? — возразил герцог. — Мы уже возвращаемся на свою яхту.

— Вы идти с нами! — повторил албанец.

Не было ни малейшего сомнения, что он не шутит: его люди подошли вплотную к герцогу, а один даже подтолкнул его в спину мушкетом.

Магнолия вскрикнула; одну руку она вложила в ладонь герцога, а другой ухватилась за его локоть.

— Чего они хотят? Куда они нас ведут? — спросила она.

— Не знаю, — ответил герцог. — Но боюсь, что мы, к сожалению, вынуждены им подчиниться.

Он догадывался о намерениях этих людей и почти не сомневался, что их похищают, чтобы потом потребовать выкуп.

Он очень удивился, когда Магнолия, не отпуская его руки, обратилась к похитителям на греческом:

— Что вы хотите? Куда вы нас ведете? — вполне отчетливо произнесла она.

Те на мгновение замерли, удивленные не меньше герцога, а потом главарь ответил ей что-то на смеси греческого и албанского языков, еще менее разборчивой, чем его английский.

Герцог не понял ни слова, но, когда они двинулись по тропинке, вьющейся среди деревьев, Магнолия сказала:

— Мне кажется, хотя я и не все поняла, что мы — его пленники и он не собирается отпускать нас, пока не переговорит с кем-то… Я не смогла разобрать с кем.

— Спросите его, сколько денег он хочет за нашу свободу, — отрывисто сказал герцог.

Магнолия выполнила его просьбу, но теперь албанцы даже не остановились; главарь, шедший впереди, всего лишь отрицательно покачал головой и отрывисто сказал что-то на своей непонятной смеси языков.

— Им не нужны деньги, — перевела Магнолия, когда он закончил.

— Но в таком случае чего же он хочет? Магнолия передала этот вопрос, и на этот раз ответ был немного длиннее.

— Мне кажется, хотя понять его почти невозможно, — сказала Магнолия герцогу, — что он взял нас в заложники, потому что двух его братьев — я думаю, он имеет в виду членов шайки, — должны повесить в Афинах.

— В Афинах! — воскликнул герцог. — Вы хотите сказать, что они будут держать нас в заточении, пока не обменяют на двух преступников?

— Я уверена, что именно это он и собирается сделать.

— Скажите ему… — начал было герцог, но осекся.

Он безуспешно пытался придумать, чем можно было бы запугать захватчиков, и с опозданием корил себя за то, что поступил так неразумно и, сходя на берег в чужой стране, не взял с собой никакого оружия.

Теперь он вспомнил, что много слышал об албанских разбойниках, и, хотя на страницах газет и журналов они выглядели романтично, герцог понимал, что на деле они могут оказаться свирепыми и кровожадными.

Возможно, это были паликары, которые попортили столько крови Оттону Первому, когда тот стал королем Греции. Впрочем, как бы они ни назывались, герцог понимал, что угодить к ним в плен не только весьма неприятно, но и опасно. Будь он один, он вступил бы с ними в схватку или попробовал бы их перехитрить, но с Магнолией ему оставалось только повиноваться.

Они шли около получаса, пока не вышли к полуразрушенной деревне.

Она стояла у самого подножия горы, и герцог сразу понял, что здесь случилось. Оползень уничтожил половину деревни; уцелевшие дома тоже были повреждены, и поэтому жители перебрались в другое, более безопасное место.

Ни один человек не отважился бы зимовать здесь из-за проливных дождей, наводнений и неизбежных лавин.

Обломки камней больно впивались в ноги, и герцог видел, как страдает Магнолия. Наконец разбойники остановились у высокого дома, разрушенного лишь наполовину: одно его крыло сравнительно неплохо сохранилось.

Открылась тяжелая дверь, и герцога вместе с Магнолией втолкнули внутрь, а потом втащили через еще одну дверь в помещение, представлявшее собой длинную и высокую тюремную камеру без окон.

Там главарь произнес длинную речь. Говоря, он все время смотрел на Магнолию, так как знал, что она понимает его гораздо лучше, чем герцог.

Раз или два она переспрашивала его на своем ломаном греческом, и он нетерпеливо отвечал ей, стремясь поскорее добраться до сути своего выступления. Закончив, главарь на ломаном английском пояснил специально для герцога:

— Вы остаетесь. Если братьев не отпустят, вы умирать.

Он вышел, и по звуку, с которым захлопнулась дверь, было ясно, что она сделана из железа; через несколько минут они услышали, как закрылась и первая дверь.

Воцарилась тишина.

Магнолия все еще смотрела на закрытую дверь испуганными глазами, когда герцог тихо и спокойно попросил:

— Расскажите мне, о чем он говорил.

— Мне кажется, он сказал, — хрипло ответила она, — что два человека… были увезены в Афины… для суда… их должны… повесить за… преступления… но эти люди обменяют нас на них… если власти… согласятся… если же нет… то мы… умрем… когда… умрут… преступники!

Голос ее дрожал, и она с трудом договорила последнюю фразу. В ответ герцог сказал:

— Совершенно ясно, что им потребуется немало времени, чтобы добраться до Афин и втолковать властям, что они держат нас в качестве заложников. Значит, Магнолия, за это время мы можем попытаться организовать побег.

— К-как… как нам… это удастся? — спросила Магнолия.

Она с таким отчаянием оглянулась по сторонам, что герцог понял — на этот вопрос надо ответить.

— Мне кажется, в этом здании когда-то была деревенская тюрьма, — произнес он.

Строение действительно производило такое впечатление. Стены камеры были сплошь исписаны — наверное, узниками; в некоторых местах штукатурка осыпалась, обнажив кирпичи.

Герцог взглянул на потолок, который вряд ли мог защитить их от дождя, и заметил вверху очень маленькое зарешеченное окошко, совершенно, к сожалению, недосягаемое.

В одной из стен был проход, который, как подойдя ближе обнаружил герцог, вел в помещение, служившее заключенным то ли кухней, то ли местом для умывания.

Но ни раковины, ни другого оборудования не сохранилось; остался лишь ржавый кран, торчащий из стены, и отверстие для слива в полу, заросшее мхом и плесенью.

В самой камере у стены обнаружились две тяжелых деревянных скамьи. Ни матрасов, ни одеял на них не было.

Пока герцог осматривался, Магнолия наблюдала за ним, а потом спросила:

— М-мы же не можем… оставаться здесь? Пожалуйста… найдите способ… выйти отсюда!

Если бы герцог не был так сильно встревожен, ему наверняка польстило бы, что она обратилась к нему за помощью.

Проблема заключалась в том, что у него не было ни малейшей идеи, как выполнить эту просьбу.

Он осторожно присел на скамью, опасаясь, выдержит ли она его, и обнаружил, что она сделана на совесть. Это был цельный кусок дерева, прибитый к трем брусьям, вмурованным в стену.

Герцог протянул руку Магнолии.

— Идите сюда и присядьте, пока я обдумываю наше положение, — сказал он. — Мы шли довольно долго, и, я думаю, вскоре капитан яхты забеспокоится по поводу нашего отсутствия.

— Но… разве он сможет… найти нас? — спросила Магнолия.

Герцог подумал, что вообще-то это возможно, но, если капитан и матросы попытаются освободить их, завяжется перестрелка, в которой перевес будет на стороне разбойников, потому что они лучше знакомы с местностью.

Некоторое время он сидел, погруженный в раздумье, а потом сказал:

— Вы видели, на каком месте расположен этот дом? С одной его стороны, как мне кажется, должен быть очень крутой склон, который они вряд ли будут охранять, считая, что бежать этим путем невозможно. Вот этим-то обстоятельством мы и должны воспользоваться.

— Но как? Как?

— Надо подумать, — ответил герцог. — А вы пока устраивайтесь поудобнее и отдыхайте. Ночью нам предстоит еще одна малоприятная прогулка.

Говоря это, он прекрасно понимал, что все далеко не так просто. На самом деле шансы на побег были ничтожны, особенно учитывая, что ему придется защищать Магнолию от людей, которые, несомненно, сделают все, чтобы пресечь всякую попытку бегства.

Но тут же герцог вспомнил, что на северо-западной границе он выбирался из куда более сложных ситуаций, и уж, наверное, сумеет обвести вокруг пальца каких-то албанских разбойников.

Магнолия следила за ним широко открытыми глазами и когда он сидел и думал, и когда он посматривал на окошко под потолком камеры, и когда он встал и прошел в темное помещение с низкими потолками.

Со своего места она видела, как герцог что-то рассматривает на полу, а потом простукивает стену вокруг ржавого крана.

Вскоре он вернулся, широко улыбаясь.

— Что… что вы нашли? — воскликнула она.

— Может, я ошибаюсь, — ответил он, — и подаю вам напрасные надежды, но в том помещении стена значительно тоньше. Кроме того, ее все время подмывала вода из крана, так что теперь проломить ее будет довольно легко.

Магнолия слабо вскрикнула, а герцог продолжал:

— Однако нам следует соблюдать крайнюю осторожность. Если наши тюремщики застанут меня за этим занятием, они просто-напросто свяжут нас.

Магнолия содрогнулась и протянула к герцогу руки.

— Пожалуйста… не позволяйте им… сделать это! Я так… боюсь… так боюсь… что с вами… что-нибудь случится.

— Когда они вернутся, а я не сомневаюсь, что они вернутся, мы должны выглядеть унылыми и покорными судьбе пленниками. И еще, Магнолия… Разрешите мне принести вам свои извинения.

— За что?

— За то, что был излишне самоуверен, думая, что смогу обеспечить вашу безопасность.

Она посмотрела на него так, словно он сказал какую-то шутку, а потом ответила:

— Но вы же понимаете, что их меньше всего интересую я и мои деньги. Для них важны вы, потому что именно вы — владелец «большого корабля». Я предлагала им миллионы долларов или фунтов за нашу свободу, но они заявили, что им не нужны деньги.

Она рассмеялась:

— Мама будет шокирована! Впервые в жизни наши доллары оказались совершенно бесполезны и на них нельзя купить того, что нам нужно.

Магнолия говорила так убежденно, что герцог невольно рассмеялся.

— Действительно, весьма полезный урок, — согласился он, — из которого можно сделать очевидные выводы.

— И какие же?

— Что нам придется положиться только на себя и на свои мозги, — ответил он. — А это значит, что вам и мне, Магнолия, предстоит кое-что сделать вместе.

Она засмеялась, потому что его слова прозвучали двусмысленно.

Потом их глаза встретились, и никто из них был не в силах отвести взгляда.

Глава 7

Магнолия приложила ухо к двери и прислушалась.

В маленькой комнатке герцог, лежа на спине, обеими ногами размеренно бил по стене.

Он объяснил ей свой замысел, и она понимала, что если их поймают, то второго шанса на побег им не представится, так как скорее всего их свяжут.

Она вслушивалась и молилась; молилась так усердно, что ей казалось, будто не только слух ее обострился, но и мысли значительно прояснились.

У герцога был спокойный и уверенный вид, но Магнолия понимала, что на самом деле он очень встревожен, и от одной мысли об этом страх, который она усердно скрывала, грозил вырваться наружу.

А ведь ей так хотелось выглядеть храброй, показать герцогу, что она полностью владеет собой, и поэтому вплоть до наступления темноты Магнолия вполне успешно скрывала страх.

Она понимала, что либо они совершат побег, либо останутся в тюрьме и, если преступников в Афинах повесят, их скорее всего убьют.

Неожиданно раздался громкий раскатистый звук, от которого Магнолия вздрогнула, но спустя мгновение поняла, что герцогу все же удалось разрушить часть стены и это гремят камни, скатываясь по склону.

Она затаила дыхание.

Если разбойники тоже услышали этот звук, то с минуты на минуту они ворвутся сюда.

Около двух часов назад тюремщики принесли им грубого черного хлеба, полголовы сыра и бутылку местного вина, но среди людей, которые вошли в камеру, не было главаря, и, когда Магнолия попыталась заговорить с ними, ответа не последовало.

Вместо этого они с любопытством рассматривали ее: взгляды их были настолько омерзительны, что Магнолия в ужасе прижалась к герцогу.

Разбойники бросили ей несколько, вне всякого сомнения, дерзких, а может, и грубых, слов, которые она, к счастью, не поняла, и вышли, громко хлопнув дверью.

Магнолия напряженно ждала, но разбойники не появлялись. Внезапно она почувствовала, что герцог где-то рядом.

Она пошла к нему, шаря в темноте руками, пока не коснулась его.

— А теперь выслушайте меня… — произнес он низким серьезным голосом.

Впоследствии Магнолия не могла вспоминать без содрогания, как, повинуясь указаниям герцога, она пролезла сквозь отверстие в стене и увидела прямо под ногами склон, уходящий вниз на тысячи футов.

— Не смотрите вниз, — приказал герцог. — Медленно выпрямитесь, встаньте лицом к стене тюрьмы и держитесь за нее обеими руками.

Он объяснил ей, как надо медленно, очень медленно, передвигаться по узенькому выступу, где любой неверный шаг означал неминуемую гибель.

Еще до того, как они выбрались наружу, он велел ей снять туфли, чтобы не поскользнуться на камнях.

Казалось, на то, чтобы вслед за герцогом шаг за шагом обогнуть стену тюрьмы, ушли часы, хотя на самом деле это заняло не более четырех-пяти минут.

Уступ, по которому они передвигались, постепенно становился шире, но обрыв под ним был все так же страшен.

— Не останавливайтесь! — шепотом приказал герцог. — И не смотрите вниз. Прижмитесь к стене как можно крепче. Нам осталось пройти совсем немного.

Голос его был настолько властным, что Магнолия повиновалась, хотя сердце ее неистово билось от страха, а во рту пересохло.

Когда выступ закончился, герцог приказал ей не двигаться, а сам спустился на несколько футов ниже.

Хотя он и велел Магнолии не смотреть вниз, но при свете луны она увидела, что им предстоит перебраться через расселину, образовавшуюся в результате оползня. После этого они были бы уже в сравнительной безопасности.

Она почувствовала, как герцог осторожно поднимает ее и ставит на уступ перед собой. Затем, так тихо, что она едва расслышала, он сказал:

— Я собираюсь нести вас на плече. Это немного неудобно, но зато гораздо безопаснее. Доверьтесь мне.

Она хотела ответить, но поняла, что не может заговорить, не стуча зубами от страха.

Герцог, не мешкая, поднял ее и, положив на плечо, как это делают пожарные, начал спускаться в расселину, цепляясь за выступы свободной рукой.

Только один раз за все это рискованное путешествие Магнолия решилась открыть глаза, но, увидев под собой пропасть, с трудом сдержала крик ужаса, уже готовый сорваться с ее губ.

Когда герцог начал взбираться на противоположный склон, ей казалось, что они вот-вот упадут и найдут здесь свою смерть. Но когда она снова решилась открыть глаза, они уже стояли под сенью деревьев на противоположной стороне.

Герцог бережно опустил Магнолию на землю и, не давая ей отдышаться, сказал:

— Нужно как можно быстрее выбираться отсюда! Хотя это может вызвать у вас прилив крови к голове, но мне придется нести вас таким же образом, пока мы не достигнем места, где вы сможете идти босиком, не опасаясь поранить ноги.

Она не ответила, потому что не в состоянии была найти слов, а герцог, вновь положив ее на плечо, крепко прижал к себе левой рукой и помчался вперед.

Она даже не подозревала, что он такой сильный и может так быстро бежать с грузом на плече.

Она раскачивалась из стороны в сторону, но все это были пустяки по сравнению с тем, что побег их удался и, если им повезет, они будут на яхте еще до того, как разбойники обнаружат их бегство.

Герцог бежал, иногда спотыкаясь, иногда поскальзываясь на выскакивающих из-под ног камнях, и вдруг неожиданно остановился.

— Что… случилось?

Она с трудом выговаривала слова: голова у нее кружилась, в глазах потемнело от крови, прилившей к голове. Но мысль о том, что возникла новая неожиданная опасность, пугала ее больше, чем собственное состояние.

— Как вы себя чувствуете? — с беспокойством спросил герцог. — Такой способ передвижения, должно быть, чертовски неудобен.

— Со мной… все в порядке, — задыхаясь, выговорила Магнолия, — пожалуйста… пожалуйста… не останавливайтесь… вдруг… они гонятся за нами.

Герцог инстинктивно обернулся через плечо, вглядываясь в темноту за спиной; в лунном свете была хорошо видна крыша тюрьмы, торчащая между деревьями.

Она казалась довольно далекой, но и от яхты их отделяло немалое расстояние.

— Пожалуйста… поторопимся, — молила Магнолия. — Я… я уже могу бежать.

— Местность тут пока еще слишком каменистая, — ответил герцог.

Он взял ее на руки, но теперь просто крепко прижал к груди.

Магнолия хотела возразить, сказать, что с ней все будет в порядке, но от близости герцога, от того, что щекой она ощущала тепло его тела, ею вдруг овладело непонятное и никогда еще не испытанное чувство.

Крепко держа ее на руках, герцог вновь пустился бежать, и Магнолия вдруг поняла, что теперь ей ничто не угрожает, потому что она рядом с ним. Страх исчез без следа, уступив место ощущению счастья.

Оно было таким сильным, что она инстинктивно обвила шею герцога левой рукой, чтобы ему было легче нести ее.

А он, решив, что Магнолия испугалась, весело произнес:

— Не бойтесь. Мы победили, и теперь им нас уже не догнать.

Но еще не закончив фразы, он услышал мужские голоса, кричащие что-то у него за спиной. Поняв, что слишком рано расхвастался, герцог помчался еще быстрее, а Магнолия, ощутив прилив ужаса, прижалась к нему.

Неужели они проиграют сейчас, в последний момент! Неужели их снова схватят после жуткого спуска по губительному карнизу!

В панике ей казалось, что голоса приближаются; потом послышался выстрел, за ним еще два или три.

Герцог что-то сказал, и, взглянув вперед, Магнолия увидела лучи двух фонарей. Фонари приближались, и вскоре стало видно, что их держат матросы с яхты.

Герцог подбежал к ним, и чей-то голос по-английски сказал:

— Мы беспокоились о вашей светлости. Боялись, вдруг вы заблудились где…

— Дело гораздо хуже, — ответил герцог. — Как можно быстрее доставьте нас на борт яхты. Нельзя терять ни минуты.

Один матрос поспешил вперед, освещая фонарем извилистую дорожку между утесов, а другой шел в арьергарде.

Шлюпка ждала их в песчаной бухте, и герцог, усадив в нее Магнолию, помог матросам оттолкнуть лодку от берега. Силуэт яхты на фоне ночного неба показался Магнолии самым желанным зрелищем в ее жизни, но, когда матросы взялись за весла, со скал наверху послышались крики.

Обернувшись, Магнолия вскрикнула от неподдельного ужаса: на фоне скал она различила темные тени. Это были разбойники.

— Быстрее, — приказал герцог. — Они могут открыть огонь!

Едва он это произнес, раздался выстрел. Пуля просвистела мимо, а через несколько минут шлюпка обогнула яхту и оказалась вне поля зрения разбойников.

С палубы спустили трап, и капитан помог Магнолии подняться на борт.

Она стояла в нерешительности, дрожа от страха, пока к ней не присоединился герцог. Он вновь взял ее на руки, сказав капитану:

— Капитан Бриггс, немедленно поднимайте якорь! На борту есть оружие?

— Только несколько спортивных ружей, ваша светлость.

— Пусть их принесут! — велел герцог.

Он отнес Магнолию в салон и положил на первую попавшуюся софу.

Когда он уходил, она протянула к нему руки с криком:

— Нет… нет… не оставляйте меня! Они могут…

Но эти слова были сказаны в пустоту. Герцог уже выбежал из салона, и Магнолия услышала его голос, требующий дать ему ружье.

Внезапно она осознала, что разбойники могут попасть в герцога до того, как яхта выйдет за пределы досягаемости ружей.

При свете палубных фонарей он станет легкой мишенью, а если его убьют…

От одной мысли об этом Магнолия закричала. Потом она услышала выстрелы с берега и ответный огонь с яхты.

— Его убьют… я знаю… его убьют! — еле слышно прошептала она и потеряла сознание…

* * *

Когда Магнолия пришла в себя, ей показалось, что прошло ужасно много времени: она не слышала никаких выстрелов, только размеренное бормотание мотора.

Они плыли, плыли прочь от разбойников, и ее герцог был цел и невредим, как сообщил ей Джарвис.

Именно Джарвис нашел Магнолию, лежащую без сознания, и, как она вспомнила уже потом, перенес ее в каюту, привел в чувство с помощью бренди, помог раздеться и лечь в кровать.

Она так испугалась за герцога, была так измучена пережитым, что не сопротивлялась и не возмущалась; временами ей даже казалось, что перед ней не Джарвис, а ее старая добрая няня.

Только услышав голос герцога в коридоре, она тревожно спросила:

— Его светлость… что с ним?

— Все хорошо, ваша светлость. Я только что его видел. Мне кажется, он собирается искупаться и переодеться. Как только он примет ванну, я сообщу, что ваша светлость желает его видеть.

Не дожидаясь ответа, лакей вышел из каюты.

Лежа на подушках, Магнолия думала о том, что голос герцога, доносящийся из соседней каюты, — самый успокоительный звук, который она когда-либо слышала.

Он жив, ему ничто не грозит — и значит, нечего больше бояться, можно закрыть глаза и отдыхать, отдыхать…

«Он жив!»

Эти слова едва не срывались с ее губ, она заново чувствовала, как он прижимает ее к себе, слышала, как стучит его сердце, когда он бежит, унося ее от опасности.

Она запомнила силу его рук и ощущение безопасности, овладевшее ею, когда он взял ее на руки, — несмотря на страх, Магнолии не хотелось расставаться с этим чувством.

Услышав, как герцог рассмеялся в соседней каюте, она поняла, что любит его!

Это открытие было таким волнующим и таким неожиданным, что на мгновение она оцепенела, не в силах поверить в его реальность.

Потом она вспомнила, что похожее чувство ис-пытала в Нью-Йорке, когда после танца с молодым англичанином ей вновь захотелось его увидеть. Только сейчас оно было во сто крат сильнее и наполняло ее всю, от кончиков пальцев ног до макушки.

— Я… люблю… его! — повторяла она, пытаясь доказать себе, что это правда, а не чудесный сон.

Но как это произошло? Как она могла полюбить человека, которого ненавидела и презирала?

Впрочем, ее разум услужливо говорил, что это вполне объяснимо.

Герцог был не только самым красивым из всех мужчин, которых она видела в жизни, но и самым добрым, самым нежным и самым надежным защитником.

Магнолия понимала, что ни один человек, включая отца, не смог бы уговорить ее пройти по карнизу в несколько дюймов шириной, не закричав от страха, когда любой неверный шаг означает неминуемую смерть.

Герцог заставил ее поверить ему, и, как думала сейчас Магнолия, любовь к нему не позволила ей ни на секунду в нем усомниться.

— Он… чудесный! Великолепный! — повторяла она снова и снова, чувствуя, как безумно бьется ее сердце — совершенно иначе, чем билось оно во время побега.

Дверь каюты открылась, но, с нетерпением повернув голову, Магнолия увидела, что это вовсе не герцог, а Джарвис.

— Его светлость шлет вам привет, ваша светлость, но шеф-повар с минуты на минуту должен приготовить питательнейший бульон, и его светлость спрашивает, может ли он выпить его здесь вместе с вами.

— Да… конечно! — с восторгом воскликнула Магнолия.

Джарвис исчез, и появился через минуту с подносом, на котором стояла супница с бульоном и чашки; рядом с ними, в ведерке со льдом, покоилась бутылка шампанского.

Он поставил все это на стол перед кроватью, и Магнолия решила пить бульон как можно медленнее, чтобы муж оставался с ней как можно дольше.

— Его светлость принимает ванну, — как-то на удивление по-домашнему сказал Джарвис и вышел из каюты.

Когда дверь открылась в следующий раз, в каюту вошел герцог.

Он снял испачканную во время бегства одежду, и теперь на нем был длинный халат из темно-синего шелка, а на шее — шелковый платок, который, по мнению Магнолии, не слишком ему шел; волосы герцога были еще немного влажными.

Магнолия была так рада видеть его, что совсем забыла о том, как выглядит сама.

Она даже не подозревала, что, лежа на покрытой розовым покрывалом кровати с распущенными светлыми волосами, раскиданными по плечам, и глазами, которые, казалось, занимали все лицо, могла свести с ума любого мужчину, хотя и выглядела при этом нереальной.

— Вы уже полностью пришли в себя? — обычным глубоким голосом спросил герцог, подходя к кровати.

— Да… благодарю вас.

— Джарвис сказал мне, что вы потеряли сознание.

— С моей стороны… это было, наверное, глупо… но я боялась, что вас… могут застрелить.

После недолгой паузы герцог спросил:

— Значит, вы беспокоились обо мне?

— Да… я была просто уверена, что они… захотят убить вас… потому что вы оказались умнее… и сбежали от них.

— Да, они отступили! — с удовольствием сказал герцог. — И мы точно ранили, если не убили, двоих из них.

Говоря это, он налил бульона Магнолии, а потом и себе.

Магнолия не чувствовала голода и пила бульон только потому, что этого хотел герцог. Она сделала всего несколько глотков и поставила чашку на столик возле кровати.

Герцог пил бульон, не спуская с Магнолии глаз, и она вдруг почувствовала какое-то странное смятение.

И одновременно, только потому, что он был рядом, был в безопасности, она ощущала непонятную радость, от которой вся каюта преобразилась, словно была залита солнечным светом.

Герцог допил бульон и произнес:

— Я даже вообразить не мог… даже в кошмарном сне не мог представить, что мы попадем в такую жуткую ситуацию! Но мы выбрались из нее, и, осмелюсь сказать, с честью; теперь мы должны выпить за наше здоровье.

И тут же появился Джарвис, который унес супницу с чашками, оставив только шампанское.

Герцог наполнил бокалы и протянул один Магнолии, а другой взял в правую руку и высоко поднял.

Их взгляды встретились, и он очень тихо сказал:

— За самую храбрую женщину, которую я когда-либо знал!

Магнолия почувствовала, как кровь приливает к ее щекам, но ответила:

— За самого… храброго мужчину… который… спас нас!

Глаза ее сияли, а черные ресницы подчеркивали белизну щек; она отпила шампанского, и сердце ее вспорхнуло, как птица, когда герцог присел на краешек кровати и посмотрел ей прямо в лицо.

— Я хотел сказать вам, — начал он, — что вы были великолепны. Мне кажется, в мире не найдется другой женщины, которая в столь жутких обстоятельствах не издала бы ни стона, ни крика, и даже ни одного протеста или жалобы.

Он говорил с такой непривычной для нее интонацией, что Магнолия почувствовала, что на глаза у нее набегают слезы.

Ей было необыкновенно приятно, что он так думает о ней, хотя только благодаря ему им удалось бежать и именно он нес ее на руках, потому что сама она не смогла бы бежать. Если бы он не был таким сильным, их бы легко схватили и сейчас они находились бы в совершенно ином положении.

— Нет, это вы… были великолепны! — повинуясь порыву, воскликнула она.

Герцог поставил бокал на столик.

— Трудно найти верные слова, чтобы передать вам мои чувства, — сказал он. — Я очень боюсь опять испугать вас, Магнолия.

— С сегодняшнего дня… мне кажется, — прерывисто произнесла она, — мне… никогда не будет страшно… пока вы со мной.

— Мне хотелось бы верить, что это правда, — отозвался герцог, — но я говорю не о страхе перед разбойниками, а о страхе передо мной!

Краска залила щеки Магнолии, делая ее еще прекрасней, и она вздрогнула, но на сей раз, как показалось герцогу, не от страха.

Он продолжал очень тихо:

— Если бы вы не были богатой наследницей и в данную минуту были еще не замужем, я бы умолял вас, если нужно, даже встав на колени, стать моей женой!

В его голосе звучали страсть и отчаяние заядлого игрока, который поставил все, что имеет, на одну карту и теперь возносит мольбу, чтобы выпала нужная.

Спустя несколько минут, показавшихся герцогу годами, Магнолия ответила:

— Если бы вы… не были… герцогом и у вас не было бы… ревнивой жены… я бы ответила… «Да».

Герцог перевел дыхание.

— А моя жена ревнива?

— Очень… очень ревнива! Она никогда… никуда… вас… не отпустит.

Герцог придвинулся ближе.

— Дорогая моя! Моя любимая! — он задыхался. — Неужели то, что ты говоришь, действительно правда?

Магнолия молчала, не в силах найти слов, и он изменившимся голосом воскликнул:

— Ради Бога, Магнолия, не играй со мной! Я так отчаянно люблю тебя, что в голове у меня все перепуталось. Но я не перенесу, если ты снова со страхом отвернешься от меня. Я сделаю все, что ты захочешь, но умоляю тебя, попробуй поверить мне.

Магнолия взглянула на него; их лица почти соприкоснулись.

— Я… верю тебе… — прошептала она. — И… и… я… я люблю тебя!

Герцог издал нечленораздельный звук, и руки их встретились.

— Это правда? — вопрошал он. — Ты действительно это хочешь сказать? Ах, моя дорогая, когда я бежал, прижимая тебя к груди, мне казалось, что я бегу навстречу нашему счастью.

— Мне… тоже так казалось. Я слышала стук… твоего сердца… и хотела… чтобы ты прижал меня к себе… сильнее и… еще сильнее.

— Это именно то, что я собираюсь сделать сейчас. Он обнял ее, затем медленно, очень медленно, словно все еще боясь испугать ее, отыскал губами ее губы.

Целуя ее, он почувствовал, что губы ее мягки, свежи и невинны, и от этого испытал наслаждение, равного которому он не испытывал ни разу в жизни.

Для Магнолии же этот поцелуй был именно олицетворением того, чего она так страстно желала, к чему стремилась, и, как она думала, стремилась тщетно.

Это была любовь, как не однажды ей говорили, недоступная для нее любовь, к которой ее деньги не имели никакого отношения.

В эту минуту, когда герцог целовал ее, она отдавала ему душу и сердце и знала, что он отвечает ей тем же.

Он был так близко, что Магнолия чувствовала, что перестает быть собой и становится частью его, а он становится ее частью.

Его губы стали требовательнее, и ей показалось, что он унес ее прочь к вершине одинокой горы, что мир отступил и остались лишь звезды, небо и они двое.

Ей хотелось прижаться к нему как можно сильнее, и, когда он наконец поднял голову, Магнолия голосом, звенящим от счастья, воскликнула:

— Я… люблю тебя… я люблю… тебя!

— И я тебя люблю, дорогая, — ответил герцог. — Я люблю тебя, потому что ты — самая очаровательная женщина, которую я когда-либо видел, и мне кажется, что мы были предназначены друг другу с самого начала времен.

— Как я… хотела бы в это верить, — прошептала Магнолия. — И не имеет никакого значения… кто мы… и чем владеем… ведь правда?

Герцог понимал, как важен для нее этот вопрос.

— Я бы любил тебя так же, как и сейчас, — заверил он, — если бы ты родилась в лачуге и не имела ничего, кроме этих восхитительных, очаровательных губ.

Он вновь поцеловал Магнолию — словно унес ее еще выше, с вершины горы к самим звездам, и их окутало божественное сияние.

— Я… люблю тебя, — вновь повторила она, как только смогла заговорить, — и хотела бы, чтобы ты… не был герцогом… тогда мы смогли бы жить в маленькой хижине где-нибудь в горах… я ухаживала бы за тобой… доказывала тебе… что для меня нет никого дороже тебя… такого умного… и такого храброго.

— Ты действительно считаешь меня храбрым? — спросил герцог.

Он заглянул в глубину ее глаз, в которых светилась любовь, и добавил:

— Ты — самая прекрасная женщина из всех, кого я встречал, и, кроме того, ты — самая храбрая и самая умная. И теперь тебе предстоит стать самой-самой еще на одном поприще.

— И… на каком же?

— Быть самой любимой! Мне нужна твоя любовь, Магнолия! Я не могу представить своего существования без тебя!

— Я… твоя… полностью твоя, — со страстью в голосе ответила она. — Я хочу… принадлежать тебе… быть с тобой… всегда… чтобы ты защищал меня… как тогда… когда переносил меня через эту ужасную пропасть!

— В будущем я буду защищать тебя куда лучше, чем до сих пор, — уверенно пообещал герцог.

— Возможно… все… что произошло… было к лучшему… из-за этого я поняла, что… я люблю тебя. Когда я подумала, что разбойники… могут тебя убить… я почувствовала… что, если ты умрешь… жизнь для меня… потеряет всякий смысл.

— Моя драгоценная! Моя дорогая! — воскликнул герцог. — С моей стороны было очень глупо и безответственно не подумать, что в таких диких местах непременно должны быть бандиты, которые только и ждут честных людей.

— Я… не боюсь их… когда со мною ты.

— Я никогда больше не допущу, чтобы ты чего-нибудь испугалась, — сказал герцог. — И меня в том числе.

— Я… испугаюсь… только если ты… рассердишься на меня.

— Как я могу рассердиться на такую прелестную женщину!

— Тебя… например… могут расстроить… еще тысячи роз.

Герцог расхохотался:

— Тогда я заставлю тебя заплатить за них тысячи поцелуев!

— Мне это понравится.

Магнолия обвила его руками и привлекла к себе, но вместо поцелуя в губы, которого она ожидала, он поцеловал ее в шею и почувствовал, как дрожь, рожденная новым, неизведанным ощущением, пробегает по ее телу.

Он целовал ее, пока дыхание ее не стало прерывистым, ресницы не отяжелели и она не откинулась на подушки.

Магнолия уже перестала думать о том, что она чувствует, она лишь ждала его поцелуев, волнующих, странных, превышающих все, что она рисовала себе в мечтах.

— Я люблю тебя, Магнолия! — воскликнул герцог низким охрипшим голосом. — И я хочу тебя, дорогая, я хочу, чтобы ты стала мне настоящей женой! Но я не сделаю ничего, чего ты не захочешь.

— Я… я хочу быть… ближе к тебе, — прерывисто шептала Магнолия. — Намного… намного ближе… пожалуйста… дорогой… любимый Сэлдон… сделай меня своей женой… своей настоящей женой.

Герцог разразился ликующим криком. Он погасил все свечи, кроме одной, и, скинув халат, нежно обнял Магнолию.

— Теперь уже поздно спрашивать, моя ненаглядная, — сказал он, — но я обещал, что не прикоснусь к тебе, пока ты сама этого не попросишь.

Магнолия рассмеялась счастливым смехом, и остатки робости окончательно покинули ее. Прижавшись к герцогу еще сильнее, она прошептала:

— Прикоснись ко мне… пожалуйста, прикоснись ко мне… только, Сэлдон…

— Только… что?

— Это чувство… оно так необычно… Это желание…

— Я очень хочу, чтобы ты его испытывала, — ответил герцог. — Но если я пробуждаю в тебе желание, моя прекрасная маленькая женушка, то ты доводишь меня просто до безумия.

Его голос был низким от страсти, но он достаточно владел собой и добавил:

— Я буду очень нежен. Но если тебе станет страшно, ты должна мне сразу об этом сказать.

Говоря это, он спустил с плеч Магнолии ночную рубашку и осторожно коснулся ее груди.

— Я люблю… тебя! — воскликнула Магнолия. — Я люблю тебя… и все… что ты сделаешь… будет прекрасно… будет… божественно.

— Я люблю тебя! Я тебя обожаю! Я боготворю тебя! — шептал герцог.

И сердца их слились в одно, и его поцелуи были поцелуями бойца, завоевателя, вступившего в бой с несметными полчищами и одержавшего победу над ними.

И еще он был очень нежен, нежен, но настойчив, и она подчинялась велениям его губ, его рук, его тела.

И любовь вознесла их на волнах упоения к звездному небу, и казалось, что в мире не существует более ничего, кроме мужчины и женщины, соединившихся сейчас, чтобы оставаться вместе во веки веков.

Примечания

1

Сердечные дела (фр.).

2

Брак по расчету (фр.).

Content

Барбара Картленд
Доллары для герцога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания