Юрий Никулин

Семь долгих лет

Многие люди пережили трагедию, но не о каждом писал ее Софокл.

Станислав Ежи Лец

Почти семь лет я не снимал с себя гимнастерку, сапоги и солдатскую шинель. И об этих годах собираюсь рассказать. О моей действительной службе в армии, о двух войнах, которые пришлось пережить. В армии я прошел суровую жизненную школу, узнал немало людей, научился сходиться с ними, что впоследствии помогло в работе, в жизни. Ну а военная «карьера» моя за семь долгих лет — от рядового до старшего сержанта.

Смешное и трагическое — две сестры, сопровождающие нас по жизни. Вспоминая все веселое и все грустное, что было в эти трудные годы, — второго больше, но первое дольше сохраняется в памяти, — я и постараюсь рассказать о минувших событиях так, как тогда их воспринимал…

В армию меня призвали в 1939 году, когда еще не исполнилось восемнадцати лет.

Неужели не возьмут?

И вот приходит мне повестка:

Явиться в райвоенкомат.

Не плачь, не плачь, моя невеста,

Мне в руки дали автомат.

Из солдатской песни

«Неужели не возьмут?» — думал я после первого посещения военкомата, когда меня вызвали на медкомиссию и сразу же направили в туберкулезный диспансер. Я страшно переживал, боясь, что у меня что-нибудь обнаружат и не призовут. Наконец после нескольких медосмотров выяснилось, что я практически здоров. На последней комиссии в военкомате председатель, посмотрев на меня, сказал:

— Вы очень высокого роста, в бронетанковые части не годитесь. Мы думаем направить вас в артиллерию. Как, согласны?

— Ну что же, — сказал я, — артиллерия тоже неплохо.

Гордый, придя домой, я радостно сообщил:

— Призвали в артиллерию!

После «Женитьбы Фигаро»

18 ноября 1939 года в 23.00, как гласила повестка из военкомата, мне предписывалось быть на призывном пункте, который находился на Рязанской улице в клубе автомобилистов. День спланировали так: утром — парикмахерская (стрижка «под ноль»), днем в гости собрались съездить (попрощаться с родственниками отца), вечером — театр («Женитьба Фигаро» во МХАТе) и, наконец, домой, на прощальный традиционный чай.

Вечером все провожающие собрались у нас дома. Мама подала к чаю мой самый любимый фруктовый торт. Отец, как всегда, рассказывал смешные истории, анекдоты, как будто нам и не предстояла разлука. Мама собирала в дорогу рюкзак, в который положила пирожки, яйца, котлеты, сахар, пакет соли, конфеты, смену белья, зубной порошок, ручку-самописку, бумагу, конверты, две толстые общие тетради, сборник песен и мои любимые книги — «Бродяги Севера» Джеймса Кервуда и «Цемент» Федора Гладкова.

Бывалые люди говорили: «Одеваться в армию надо похуже — там все заменят». Но я надел то, в чем ходил всегда, потому что ни получше, ни похуже у меня ничего не было: брюки расклешенные, куртку на «молнии», шарф в полоску, пальто серое в елочку и кепку.

— Я не пойду тебя провожать, — сказала мама. — Боюсь расстроиться.

Попрощавшись с нею, я вышел из дому вместе с родными и близкими. Многих моих друзей тоже призвали в армию. (Почти перед самым окончанием школы вышел указ, по которому призывали в армию всех, кто закончил в 1939 году среднюю школу. Наш набор называли особым.)

Мама с собачкой Малькой на руках глядела нам вслед из окна, из которого она всегда звала меня со двора домой. Несколько раз я оглядывался и видел, как она грустно улыбалась. Около клуба собралось много провожающих, больше, чем нас, уходящих в армию. У дверей стоял часовой с винтовкой. Я хотел войти, но он предупредил: «Обратно не выпускаем».

И я впервые понял: в армии будет строго. Прощай, детство, прощай, гражданка!

Последние поцелуи с отцом и друзьями. Я вошел в помещение призывного пункта, отметился у дежурного и, положив в угол рюкзак, сел на скамейку. Родители дали мне с собой 120 рублей. Такой суммы у меня никогда раньше не было.

Сидел в уголке и ждал, что будет дальше. Все время приходили новые люди. Даже в час ночи прибывали призывники. Таких, как я, явившихся по повестке в точно указанное время, оказалось мало. Под общий гул, сморенный усталостью, задремал. Около трех ночи нас вывели на улицу.

— Юра! — услышал я знакомый голос и оглянулся.

На другой стороне улицы стоял отец. Он, оказывается, ждал меня. Я не успел ничего сказать, потому что сзади закричали:

— Давай, давай залезай в машину скорей!

Мы сели в открытые грузовики, и я успел на прощание лишь помахать отцу рукой. Машины тронулись, и нас повезли по ночным пустынным улицам. Последний раз мелькнули Разгуляй, Земляной Вал…

Привезли нас на какую-то железнодорожную станцию недалеко от Красной Пресни, где мы провели почти сутки.

Все мы приглядывались друг к другу. Мне понравился один парень, веселый, симпатичный, с ладной фигурой, отлично пел песни, без устали рассказывал смешные истории. Другой все хвалился, какая у него была цыганочка мировая, как она его любила и как провожала на призывной пункт. Третий, с лица которого все время не сходила улыбка — этим он и привлек внимание, — вспоминал маму, угощал всех шоколадными конфетами. Каждый из нас рассказывал друг другу о себе.

На станции нас повели в баню. Когда я разделся, все начали хохотать.

— Ну и фигурка у тебя: глиста в обмороке… Что, тебя дома не кормили?

Я, наверное, выглядел действительно смешным: тощий, длинный и сутулый.

Всю нашу одежду потребовали сдать для санобработки. Потом выяснилось, что кожаные вещи могли не сдавать, но я этого не знал. Ремень мой после обработки покорежился, съежившиеся ботинки с трудом налезали на ноги. Одежда издавала резкий, неприятный запах. Ночью нас погрузили в товарный вагон — теплушки с двухъярусными нарами.

Лязгнули буфера, качнулся фонарь «летучая мышь», и мы поехали.

Ехали долго. Миновали Бологое. Куда нас везут? Одни говорили — в Воркуту, другие — в Мурманск, третьи уверяли, что в Ленинград. Время тянулось медленно. Дорога казалась бесконечной.

Ночью я проснулся и обнаружил, что из кармана исчез бумажник. Деньги давали ощущение обеспеченности, какой-то уверенности, а тут сразу — ни копейки. С ужасом подумал: неужели украли? Обшарил нары — бумажника не нашел. Спустился на пол и почувствовал что-то твердое под ногой. Бумажник. Видимо, когда я накрывался пальто, он выпал из кармана. Пересчитал деньги — целы. На всякий случай карман заколол английской булавкой.

Мы не узнаем друг друга

Ночью нас привезли в Ленинград. Когда нам сообщили, что будем служить под Ленинградом, все дружно закричали «ура». Тут же, охлаждая наш пыл, нам объяснили:

— На границе с Финляндией напряженная обстановка, город на военном положении.

Сначала шли по Невскому. Кругом тишина, лишь изредка проезжали машины с тусклыми синими фарами. Мы еще не знали, что город готовится к войне. И все нам казалось романтичным: затемненный город, мы идем по его прямым, красивым улицам. Но романтика быстро кончилась: от лямок тяжеленного рюкзака заболели плечи, и часть пути я буквально волок его за собой.

Пришли на станцию Ланская, где прошли санобработку. Потом всем выдали шинели, гимнастерки, шлемы-буденовки, брюки галифе, кирзовые сапоги. Мы переоделись и с трудом узнавали друг друга. Подходит ко мне круглолицый парень и спрашивает:

— Ну, как дела?

А я молчу.

— Ты что, не узнаешь?! — И снял шлем. Я смотрю, да это же мой сосед по теплушке. Как одежда меняет человека!

Как только нас разместили, я открыл свой рюкзак и ахнул, увидев сплошное месиво из пирожков, яиц, соли, сахара, конфет, зубного порошка. Вышел с рюкзаком из казармы и тайком все содержимое зарыл в снег. Три дня вместо месяца, как полагалось, мы находились на карантине, жили в одноэтажных казармах, в каждой по шестьдесят человек.

Как привыкают к армии

Сначала меня убивало слово «подъем». Семь утра. На улице еще темно. Пришла зима. Мы спим. И на всю казарму раздается громкое: «Па-а-дъем!».

Вставать не хочется, а надо. Никак я не мог научиться быстро одеваться. Поэтому становился в строй чуть ли не последним. Старшина во время подъема всегда кричал:

— Ну, пошевеливайтесь вы, обломчики!

Долго мы ломали голову, что за «обломчики». Потом выяснилось, что старшина сравнивал нас с Обломовым из романа Гончарова.

Все, что произошло в первый день после подъема, глубоко потрясло меня. Дома в прохладную погоду меня никогда не выпускали из дома без пальто, умывался всегда только теплой водой, а здесь вдруг вывели на морозный воздух в нижней рубашке, с полотенцем, обвязанным вокруг живота, и заставляют бежать полкилометра по замерзшей, звенящей под сапогами глинистой дороге. После зарядки прямо на улице умывались ледяной водой. Я мылся и с ужасом думал, что вот уже начинается воспаление легких.

В один из первых дней службы выстроил всех нас старшина и спрашивает:

— Ну, кто хочет посмотреть «Лебединое озеро»?

Я молчу. Не хочу смотреть «Лебединое озеро», ибо накануне видел «Чапаева». А с «Чапаевым» вышло так. Старшина спросил:

— Желающие посмотреть «Чапаева» есть?

«Еще спрашивает», — подумал я и сделал два шага вперед. За мной вышло еще несколько человек.

— Ну, пошли за мной, любители кино, — скомандовал старшина.

Привели нас на кухню, и мы до ночи чистили картошку. Это и называлось смотреть «Чапаева». В фильме, как известно, есть сцена с картошкой.

Утром мой приятель Коля Борисов поинтересовался: как, мол, «Чапаев»?

— Отлично, — ответил я. — Нам еще показали два киножурнала, поэтому поздно и вернулись.

На «Лебединое озеро» из строя вышли четверо. Среди них и Коля Борисов. Они мыли полы.

Через несколько дней всех распределили по разным подразделениям. Я попал во второй дивизион 115-го зенитного артиллерийского полка, где меня определили на шестую батарею. Она располагалась около города Сестрорецка. Рядом Финский залив, недалеко река, лес.

Время от времени на батарее объявлялись учебные тревоги. Били железякой по рельсу, и тогда из всех землянок, одеваясь на ходу, бежали бойцы и занимали свои места. В центре огневой позиции стоял командир батареи с секундомером и проверял готовность к открытию огня.

На батарее около ста человек. Старослужащие встретили нас, новичков, довольно скептически и порой подшучивали, разыгрывали. Старослужащие старше нас на три-четыре года, но мы считали их людьми другого поколения.

Солдатскую науку каждый из нас усваивал довольно быстро. Одно из правил этой науки — умей смеяться не только над другим, но и над собой — я усвоил в первые же дни. Если окружающие, не дай бог, поймут, что ты обижаешься, «заводишься», когда над тобой шутят, то тебя засмеют вконец.

Служил с нами боец, здоровенный детина. Поначалу из-за огромного роста и силы его назначили заряжающим. Но после того как он на первом же занятии попытался зарядить пушку с дула, его моментально с заряжающего стали. Все, конечно, над ним долго смеялись. А он страшно обиделся и переживал. И над ним начали еще больше смеяться и разыгрывать: то портянки ему узлом завяжут, то вместо мыла камешек подложат… Любил этот боец играть на мандолине. Сядет где-нибудь в углу и тренькает одну и ту же мелодию — «Светит месяц». Надоел всем безумно. Однажды сел он, как обычно, в свой уголок, взял мандолину, провел по струнам… А вместо струн оказались нитки. В землянке все засмеялись, а он со злости взял да шарахнул мандолину о печку.

Ко мне поначалу некоторые относились с иронией. Больше всего доставалось во время строевой подготовки. Когда я маршировал отдельно, все со смеху покатывались. На моей нескладной фигуре шинель висела нелепо, сапоги смешно болтались на тонких ногах. Про себя я злился, но в то же время смеялся вместе со всеми. Что меня и спасало от дальнейших насмешек.

На батарее не было водопровода, за водой ездили на машине. Когда подъезжали к колодцу на окраине Сестрорецка, старослужащие уходили к знакомым женщинам, а нас, новичков, заставляли таскать воду. Им хорошо в теплом доме, а нам на холоде тяжко. И мы старослужащим завидовали, но на них не обижались. Старослужащий есть старослужащий, а новичок должен его уважать.

Получали мы и «зарплату» — денежное довольствие.

Как только появлялись деньги, сразу покупали булочки, повидло, сахар, печенье. Больше всего скучали именно по сладостям и белому хлебу.

После того как на батарее под Сестрорецком в торжественной обстановке приняли присягу, мы стали полноправными бойцами. Не верилось, что теперь нам доверят оружие. А ведь, казалось бы, недавно завидовали мне ребята нашего двора, когда я, десятилетний мальчишка, вышел к ним с настоящим ружьем. Во дворе мы часто играли в войну, пользовались пистолетами, выпиленными из дерева, пугачами, игрушечными саблями. Моя тетка в то время работала в детском саду. Помню, пришла она к нам и, увидев кочергу, которой мама помешивала головешки в печке, сказала:

— Хорошая у вас кочерга. А мы в детском саду мучаемся, у нас вместо кочерги ружье.

— Как ружье? — не поверив, спросил я.

— Да так, настоящее ружье, дуло есть, приклад.

— Вот бы мне его! — сказал я мечтательно.

— А чем же мы печку мешать будем? — спросила тетка.

После того вечера теткино ружье не давало мне покоя — я все время думал о нем. Проводя каникулы в Смоленске у бабушки, я уговорил ее сходить на рынок и купить кочергу. Вернувшись в Москву, торжественно вручил кочергу тетке и получил от нее ружье — малокалиберную винтовку выпуска 1890 года, с чуть оплывшим от огня дулом и настоящим прикладом. Стрелять из нее, конечно, было нельзя: нет ни пружин, ни затвора, но разве это имело какое-нибудь значение? Во дворе все ребята играли по очереди с винтовкой, а я даже с ней спал.

Теперь, после принятия воинской присяги, мне выдали настоящую винтовку. А когда шел на пост, получал и боевые патроны. Я держал винтовку в руках и вспоминал свое детство. И где-то казалось, что я продолжаю играть, как играл когда-то с ребятами во дворе. Военным я себя не очень-то воспринимал, хотя к гражданским и начал относиться чуть иронично.

Так проходили первые дни моей службы в армии. А ведь всего-то десять дней назад я в Москве смотрел в театре «Женитьбу Фигаро».

В жизни раз бывает восемнадцать лет

Учебные тревоги и раньше проводились довольно часто. А тут тревога какая-то особенная, нервная. Собрали нас в помещении столовой, и политрук батареи сообщил, что Финляндия нарушила нашу границу и среди пограничников есть убитые и раненые. Потом выступил красноармеец Черноморцев — он всегда выступал на собраниях — и сказал, что молодежи у нас много, а комсомольцев мало.

Я тут же написал заявление: «Хочу идти в бой комсомольцем».

Через два часа заполыхало небо, загремела канонада: это началась артподготовка. В сторону границы полетели наши бомбардировщики и истребители.

На третий день войны после продвижения наших войск в глубь финской территории от нашей батареи выставили наблюдательный пункт в Куоккала (теперь станция Репино), на который послали семь человек старослужащих. Они, приезжая на батарею за продуктами, рассказывали, что финны покинули дома после первых же выстрелов. Старослужащие привезли с собой кипы книг на русском языке: собрания сочинений Дюма, Луи Буссенара, Майн Рида, Луи Жаколио и Генриха Сенкевича.

Командование нас предупреждало, что никакие продукты, найденные в финских домах, есть нельзя, они, мол, все отравлены. Поэтому все замерли, когда с наблюдательного пункта нам прислали бочонок с медом, взятый в одном из финских домов. Все стояли и смотрели на него со страхом. Обстановку разрядил длинный белобрысый разведчик Валя Метлов. Он зачерпнул мед столовой ложкой, отправил его в рот, а затем, облизнув ложку, авторитетно заявил:

— Не отравлено.

Через полчаса бочонок опустел. Никто не отравился. Я скучал по дому. Часто писал. Писал о том, как осваивал солдатскую науку, которой обучал нас старшина. Оказывается, из-за портянок, которые надо наматывать в несколько слоев, обувь полагается брать на размер больше. И хотя многое из премудростей солдатской науки я освоил, все-таки однажды сильно обморозил ноги.

Нам поручили протянуть линию связи от батареи до наблюдательного пункта. На мою долю выпал участок в два километра. И вот иду один на лыжах по льду Финского залива, за спиной тяжелые катушки с телефонным кабелем. Не прошло и получаса, как почувствовал страшную усталость. Поставил катушки на лед, посидел немного и пошел дальше. А идти становилось все трудней. Лыжи прилипают к снегу. Я уж катушки на лыжи положил, а сам двигался по колено в снегу, толкая палками свое сооружение. Вымотался вконец. Снова присел отдохнуть, да так и заснул. Мороз больше тридцати градусов, а я спал как ни в чем не бывало. Хорошо, мимо проезжали на аэросанях пограничники. Когда они меня разбудили и я встал, ноги показались мне деревянными, чужими. Привезли меня на батарею.

— Да у тебя, Никулин, обморожение, — сказал после осмотра санинструктор.

Отлежался в землянке. Опухоль постепенно прошла. Исчезла краснота, но после этого ноги стали быстро замерзать даже при небольшом морозе.

Как только началась война, нам ежедневно выдавали по сто граммов водки в день. Попробовал я как-то выпить, стало противно. К водке полагалось пятьдесят граммов сала, которое я любил, и поэтому порцию водки охотно менял на сало. Лишь 18 декабря 1939 года выпил положенные мне фронтовые сто граммов: в этот день мне исполнилось восемнадцать лет. Прошел ровно месяц со дня призыва в армию.

Мысленно я был дома

В отдельном маленьком помещении на батарее, напоминающем каземат, круглые сутки сидели дежурные телефонисты.

У телефона часто приходилось дежурить и мне. Наши позывные — «Винница». В трубке то и дело слышалось: ««Армавир», «Богучар», «Винница», как слышите?»

Я докладывал:

— «Винница» слышит хорошо.

Иногда раздавалось: ««Армавир», «Винница», «Богучар» — тревога!»

И дежурный телефонист объявлял на своей батарее тревогу.

В ту зиму стояли страшные морозы. И хотя на дежурство я приходил в тулупе, под которым были телогрейка и шинель, на голове шерстяной подшлемник, буденовка, на ногах валенки, холод, казалось, проникал до костей. В телефонке еле-еле горела, скорее мерцала, маленькая лампочка, бетонные стены покрыты сверкающим инеем. Печку топить не разрешали. Это могло нас демаскировать. Иногда возьмешь газету и подожжешь. На секунду становилось теплее, а потом холод казался еще сильнее.

Я знал в армии многих людей, которые редко вспоминали родной дом. А я скучал, грустил. Сидишь ночью на дежурстве и невольно думаешь о Москве. Иногда закрываю глаза и мысленно иду пешком по Комсомольской площади.

Отчетливее всего при этом видишь стадион, поворачиваешь направо, проходишь мимо редакции одной из московских газет, минуешь строящийся дом, останавливаешься у мясного магазина, проходишь мимо парикмахерской, в которой мы всегда с отцом подстригались у одного и того же мастера. (Во время стрижки парикмахер рассказывал забавные истории, а также сообщал новости из жизни своего сына, которого я никогда не видел, но отлично знал по рассказам.)

От таких воспоминаний становилось легче, как будто действительно побывал дома.

О жизни родных я знал все до подробностей. Писем получал больше всех на батарее. Многие мне завидовали. Писали мне отец с матерью, тетки, друзья и даже соседи.

Сижу в телефонке и продолжаю «путешествие» домой. Вот прохожу мимо гастронома. Меня встречает отец. Мы с ним, как и раньше, идем в магазин и покупаем вкусное к чаю: сто пятьдесят граммов печенья, сто граммов «подушечек», сто граммов халвы. Потом прохожу мимо аптеки и сворачиваю в Токмаков переулок. Останавливаюсь около нашего дома.

Воспоминания прерывает телефонный зуммер:

— «Винница», доложите обстановку.

— Разведчик, разведчик! — кричу я в переговорную трубу, которая соединяла меня с постом разведчика наверху.

Никакого ответа.

— Разведчик! — кричу я что есть силы. Наконец в трубке слышится хруст снега под валенками.

— Ну, чего орешь, чего орешь? — доносится голос разведчика.

— Доложите обстановку.

— В воздухе все спокойно.

— В воздухе все спокойно, — повторяю я его слова в телефон и смотрю на будильник, лежащий боком — иначе он не ходил, — мне остается дежурить еще два часа.

Наша батарея продолжала стоять под Сестрорецком, охраняя воздушные подступы к Ленинграду, а почти рядом с нами шли тяжелые бои по прорыву обороны противника — линии Маннергейма.

В конце февраля — начале марта 1940 года наши войска прорвали долговременную финскую оборону, и 12 марта военные действия с Финляндией закончились…

Наши будни

Нашу часть оставили под Сестрорецком. Жизнь на батарее проходила довольно весело. Некоторые мои сослуживцы взяли из дома музыкальные инструменты: кто мандолину, кто гармошку, была и гитара. Часто заводили патефон и слушали заигранные до хрипа пластинки — Лидии Руслановой, Изабеллы Юрьевой, Вадима Козина… Когда все собирались у патефона, то дело доходило чуть ли не до драки: одни — в основном ребята из села — требовали в сотый раз Русланову, а нам, горожанам, больше нравился Козин. А на соседней батарее где-то достали целых пять пластинок Леонида Утесова. Мы соседям завидовали.

Позже появились пластинки Клавдии Шульженко. Все с наслаждением слушали ее песню «Мама». Мне казалось, что эта песня про мою маму.

Так и проходили наши солдатские будни: учения, политинформации, боевая подготовка.

Командир огневого взвода лейтенант Ларин забавно говорил вместо «огневики» «угневики». Вызовет он, бывало, помкомвзвода и говорит:

— Собери-ка угневиков, я им прочту профилактику.

Когда все собирались, он начинал свою «профилактику»:

— Что же получается, товарищи? На седьмой батарее — прогресс, а на нашей — агресс.

По натуре Ларин человек добрый, отзывчивый. Начав службу давно, он только к сорока годам стал лейтенантом, и мы считали его пожилым. До всего он доходил, как говорится, собственным горбом. Бывало, стоишь на посту ночью, а сквозь ставни домика комсостава пробивается свет — это учится Ларин.

Порой, жарко натопив печь, лежа на нарах, мы любили рассказывать анекдоты и солдатские истории.

Однажды со старослужащим Гусаровым мы поспорили на десять пачек папирос «Звездочка» (я не курил, но тем не менее условие спора принял), кто больше из нас знает анекдотов.

После отбоя легли на нары и начали рассказывать. Он начинает, я заканчиваю. Мол, знаю анекдот, слышал его. Он новый начинает — я опять говорю конец анекдота. Тогда Гусаров предложил:

— Давай ты начинай.

Выдаю первый анекдот. Он молчит. Не знает его. Рассказываю второй, третий, пятый… Все хохочут. А он не знает их. Выдаю анекдоты один за другим. Полчаса подряд. Час. Два.

Смотрю, уже никто не смеется. Устали смеяться. Многие засыпают. В половине четвертого утра Гусаров сказал:

— Ладно, кончай травить, я проиграл.

— Подожди, — говорю, — есть еще анекдоты про пьяных, детские, иностранные.

— Нет, — отвечает Гусаров. — Не могу больше, спать хочу.

Так я выиграл спор. Но никто не знал, что в армию я взял с собой записную книжку, в которой было записано полторы тысячи анекдотов. Перед поединком, естественно, я их просмотрел.

Два раза в месяц на батарею привозили кино. Каждый фильм — событие. В то время картин выпускалось мало, и почти все я смотрел по пять-шесть раз.

Кумирами для нас, бойцов, были актеры Петр Алейников, Михаил Жаров, Игорь Ильинский, Николай Крючков. Все мы любили Зою Федорову, Марину Ладынину, Любовь Орлову, Людмилу Целиковскую. Успехом пользовались картины «Трактористы», «Если завтра война», «На границе»…

Многие ребята занимались на заочных курсах немецким языком. Приглашали и меня на занятия, но я отказывался, потому что немецкий язык продолжал ненавидеть.

Здравствуйте, Климент Ефремович!

Как-то к нам в полк приехал Климент Ефремович Ворошилов. Он был в кубанке, короткой куртке, отороченной мехом, сбоку — маленький браунинг в кобуре. Побывал он и на нашей батарее. Учебная тревога прошла хорошо. Потом Ворошилов вместе с сопровождающими зашел в столовую. Повар, увидев легендарного маршала, от неожиданности потерял дар речи.

— Что, обед готов? — спросил Климент Ефремович.

— Нет, — чуть слышно пролепетал повар. — Будет через час.

— Ах, хитрец, — сказал, улыбаясь, маршал, — боишься, что обедать у вас останемся? Не останемся, не бойся.

Он вышел из столовой и приказал выстроить батарею. Климент Ефремович за отличную боевую подготовку объявил всем благодарность и, сев в черную «эмку», уехал.

Приезд Ворошилова на нашу батарею стал огромным событием. Мы в деталях, подробно обсуждали все, что произошло. У нас-то все прошло хорошо, а вот в соседнем полку, рассказывали, вышел казус. На одну из батарей Ворошилов нагрянул неожиданно. Дневальный, растерявшись, пропустил начальство, не вызвав дежурного по батарее и не доложив ему о приезде маршала.

— Где комбат? — сразу спросил Ворошилов.

— А вон, в домике, — ответил дневальный. Ворошилов прошел к домику, открыл дверь и видит: сидит за столом спиной к двери командир батареи в одних трусах и что-то пишет в тетрадке. Ворошилов кашлянул. Комбат обернулся и, тут же подскочив, воскликнул:

— Климент Ефремович? Это вы?!

— Это я, — сказал Ворошилов. — А как ваше имя-отчество?

— Да Павлом Алексеевичем зовут.

— Очень приятно, Павел Алексеевич, — ответил Ворошилов и тут же предложил: — Ну, пойдемте на позицию.

— Хорошо, только я оденусь.

— Зачем одеваться! Жарко, — сказал Ворошилов и, взяв комбата под руку, повел его на позицию.

Так и шел комбат на глазах у всех — в трусах — и по приказу Ворошилова объявил тревогу.

Когда все собрались, Ворошилов дал задание: там-то, на такой-то высоте самолет противника. Открыть огонь.

От неожиданности и неподготовленности все пошло скверно: орудия смотрели во все стороны, но только не на цель.

Ворошилов, ни слова не говоря, сел в машину и уехал. Позже в Ленинграде, подводя итоги своей инспекторской поездки по округу, на совещании, где собрали всех командиров батарей, Ворошилов, заканчивая выступление, сказал:

— Был я и на батарее у Павла Алексеевича. (В зале — недоумение. Всех называл по званию и фамилии, а тут вдруг имя и отчество.) Павел Алексеевич, вы здесь? Встаньте, пожалуйста.

Встал Павел Алексеевич, весь красный. И Климент Ефремович рассказал о своей встрече с ним.

После этого Павел Алексеевич батареей не командовал.

«Проявите находчивость»

На второй год моей службы, после лечения в госпитале — болел плевритом, — меня с батареи на время перевели санитаром в санчасть, в военный городок.

Санитаров, писарей, солдат из хозвзвода между собой бойцы называли придурками. Считалось, что они придуриваются, а потому и освобождены от строевой службы. У них не полагалось ни нарядов, ни подъемов. Писаря — те вообще блаженствовали: ходили в хромовых сапогах, запросто говорили с начальством.

Санитаром быть мне нравилось. В мои обязанности входило заготавливать дрова, топить шесть печек, мыть полы, отдавать в стирку белье, разносить обед, выдавать больным лекарства, а при необходимости даже ставить клизму. Конечно, проходить службу в санчасти намного легче, чем на батарее. Да и старший военфельдшер Вакуров — мой непосредственный начальник — мне нравился. С черными усиками, чем-то напоминающий лермонтовских героев, он вызывал симпатию. Суровый с виду, Вакуров на самом деле обладал мягким характером, понимал и ценил юмор.

В военном городке кино показывали раз в неделю. Иногда устраивались и концерты самодеятельности. При штабе полка сложилась неплохая концертная бригада. Самодеятельные артисты выступали в подразделениях. Мне запомнился ефрейтор-грузин, который великолепно танцевал и пел грузинские песенки. Особенно нравилась песенка о попугае. Начиналась она словами:

А в одной-то клетке

Попугай сидит,

А в другой-то клетке

Его мать плачит…

Она его любит,

Она его мать,

Она его хочет

Крепко обнимать.

Все песни были из репертуара знаменитого в то время эстрадного певца Ладо Кавсадзе.

До армии я с отцом несколько раз бывал на его концертах. Он свободно держался на сцене и с юмором пел песенки. Публика его хорошо принимала. Слушая нашего ефрейтора, я вспоминал свою гражданскую жизнь. Много лет спустя, в начале пятидесятых годов, выступая в Тбилиси, я встретился с Ладо Кавсадзе, который работал директором цирка.

Когда я ему рассказал, что давным-давно с отцом бывал на его концертах, а в армии его песни исполняли в самодеятельности, то Ладо Кавсадзе, которого в цирке все называли папа Ладо, растрогался и прослезился.

К концу первого года службы у меня тоже возникало желание принять участие в самодеятельных концертах. Я все время прикидывал, чем бы заняться. Но, кроме роли конферансье, ничего не придумывалось.

В санчасти со мной служил молчаливый санитар без двух пальцев на правой руке, что, однако, не мешало ему отлично писать картины «под Врубеля», со странными демонами, мифическими фигурами, летучими мышами и феями. Потом к нам прислали еще одного бойца. Новичок оказался глуховатым. Поэтому его и перевели в санчасть. Глуховатого мы невзлюбили. Он вечно приходил к нашему начальнику и жаловался на нас: они там, мол, пол не протерли, анекдоты больным непристойные рассказывали (глухой-глухой, а анекдоты слышал и сам смеялся). Старший военфельдшер Бакуров не очень-то реагировал на жалобы глуховатого, но для вида нас вызывал и отчитывал. Любимым выражением Бакурова было «проявите находчивость». Как-то я сказал ему, что нам не завезли дров и нечем топить печки.

— Достаньте, проявите находчивость, — сказал мой начальник.

Наступила ночь. Вместе со своим приятелем-санитаром я отправился «проявлять находчивость». Осторожно подошли к дому комсостава и начали пилить скамейку. Тут же в окне квартиры начальника штаба открылась форточка, высунулась рука с наганом, и бабахнул выстрел. Мы побежали, в панике бросив пилу.

На другой день дежурный по штабу ходил и всех спрашивал: «Кто потерял пилу?» Он и к нам в санчасть зашел.

— Это не ваша пила?

— Да нет, — говорим, — наша на месте. И показываем ему вторую пилу, которая, по счастью, оказалась у нас: в общем, «проявили находчивость».

«Ваш нарком нашему должен»

Когда дядя Ганя Холмогоров собирался поехать в Ленинград в командировку, мама с папой ему сказали:

— Вот если бы там Юрочку навестить…

Легко сказать — навестить. К нам никого постороннего не пускали. Но дядя Ганя — человек пробивной, приехал и разыскал меня в военном городке. Появился он в пальто нараспашку, чтобы все видели его нагрудный знак лауреата Сталинской премии. А тогда только-только начали присуждать эту премию. И дядю Ганю наградили вместе с другими инженерами фабрики «Красная роза» за разработку производства капроновой нити.

Вошел дядя Ганя в нашу санчасть и увидел такую картину: стою я навытяжку перед старшим военфельдшером Бакуровым, на столе развернута вата, вытащенная из ящика, где хранились лекарства, а в ней трепыхается выводок только что родившихся мышат.

— Развел мышатник, — возмущается Бакуров. — Вот врежу тебе пять суток ареста!..

Я пытаюсь что-то сказать, но, увидев вошедшего дядю Ганю, застываю в изумлении.

Конечно, дядя Ганя обворожил моего начальника. Они поговорили между собой минуты три, после чего подходит ко мне Бакуров и говорит:

— Ну вот что, из-за уважения к твоему дяде-лауреату отпускаю в увольнение. Поедешь сегодня, и чтобы завтра к отбою быть в части.

Каждая поездка в Ленинград становилась для меня праздником. Помню, прислали мне из дома пять рублей, я их не тратил, пока не дали увольнительную на двенадцать часов. На эти деньги можно было сходить в кино, купить бутылку крем-соды, мороженое, а дорога в Ленинград и обратно бесплатная. Когда ревизоры входили в поезд и начинали спрашивать у нас билеты, мы отвечали им:

— А ваш нарком нашему должен.

Не знаю, кто первый придумал такой ответ, но срабатывал он безотказно.

В Ленинград мы приехали в три часа дня. Перед отъездом я хотел пообедать в части, но дядя Ганя сказал:

— Зачем? Пообедаем в ресторане…

И вот мы в Ленинграде, идем в ресторан «Универсаль», что на Невском проспекте, недалеко от Московского вокзала.

Входим в ресторан — швейцар, мраморная лестница, зеркала. Я первый раз в жизни шел в ресторан.

Мы сели за столик. Дядя Ганя спрашивает:

— Ты выпьешь?

— Да нет, — отвечаю. — Я вообще непьющий.

— Ну я возьму себе водки, а ты, может быть, вина выпьешь? — предложил дядя Ганя.

— Ну давайте вина, — согласился я, решив, что в ресторане без спиртного нельзя.

— Сколько тебе?

— Бутылку, наверное.

— Э, нет, с бутылки ты окосеешь. Возьму тебе граммов триста.

Появился официант. Дядя Ганя меня спрашивает:

— Солянку есть будешь?

Молча соглашаюсь.

Заказал дядя Ганя себе водки, мне триста граммов кагора, потом попросил принести какие-то блюда с непонятными для меня названиями. Мы сидим и ждем, говорим об армейской службе, о доме.

Приносят закуску, водку, вино и четвертушку нарезанного черного хлеба.

— Хлеба-то почему так мало? — спрашиваю я тихо-тихо, чтобы никто не услышал. В части мы привыкли, что к обеду нам всегда подавали гору хлеба, которую мы съедали.

Дядя Ганя, усмехнувшись, попросил принести еще хлеба.

Выпил я вина, съел закуску — сардины, копченую колбасу, красивый салат, заливную рыбу. Принесли в горшочках солянку. Официант разлил ее по тарелкам и поставил на стол. Я попробовал и чуть не обалдел — как это вкусно!

— Ты что хлеб-то не ешь? — спросил, посмеиваясь, дядя Ганя.

— Не знаю, — говорю, — что-то не идет.

На второе подали свиную отбивную, которая просто таяла во рту.

От вина, обильного обеда я осоловел. Сижу за столом и чувствую: живот у меня раздулся, и перед глазами все плывет. Тепло, уютно. Заиграл оркестр. «Хорошо бы, — думаю, — никогда отсюда не уходить».

После ресторана дядя Ганя повел меня к своим дальним родственникам. Там я переночевал. Утром мы пошли с ним в кино. Смотрели в кинотеатре «Титан» на Невском проспекте фильм «Частная жизнь Петра Виноградова». А после кино поехали к друзьям дяди Гани, где меня угощали бульоном с домашними пирожками, вкусным жареным мясом, сладким вином.

На Финляндский вокзал дядя Ганя повез меня на такси. Когда мы вышли из машины, он сказал:

— Подожди минуточку, я сейчас. — И ушел. Вернулся он с билетом на поезд до станции Горская, где стояла наша часть. Я расстроился.

— Ты чего это?

Я объяснил ему, как мы бесплатно ездим. Дядя Ганя рассмеялся, достал из бумажника красную тридцатку и протянул мне:

— Бери, пригодится.

В поезде я с нетерпением ожидал прихода контролеров и все представлял себе, как, словно бы между прочим, небрежно покажу им билет. Вот, думал, удивятся! Но, как всегда бывает в таких случаях, билеты не проверяли. Вернувшись в часть, я показал билет своим товарищам, и надо мной все дружно посмеялись, хотя я и объяснил, что билет купил мой дядя. А глухой санитар сказал:

— Лучше бы он пива тебе купил на эти деньги.

После отъезда дяди Гани мой начальник Бакуров, если я что-нибудь делал не так, непременно выговаривал:

— Ты это, того, не позорь имя дяди, а то я ему напишу.

«Ставь трубку»

Почти год я провел в санчасти. Здоровье поправилось, и меня признали годным к строевой службе.

Прощай, старший лейтенант Бакуров. Прощайте, больные. Прощайте, мои сослуживцы-санитары. Собрав вещи, я на попутной машине поехал на свою родную батарею. Ребята встретили радостно. Они только что вернулись с зимних стрельбищ на Ладожском озере. Я попал на батарею в то время, когда там усиленно занимались отработкой хрононорм. Разведчикам давалось три секунды, чтобы поймать цель в командирскую трубу. Две секунды отводилось огневикам для установки трубки на снаряде. На головке зенитного снаряда есть вращающийся ободок с цифрами, регулирующими установку взрывателя трубки. Дает командир команду: трубка 40 или, например, 80, и боец орудийного расчета, «трубочный», поворотом специального ключа быстро ставит ободок на нужное деление. От этого зависит, когда взорвется снаряд у цели.

Замешкался трубочный — цель уйдет, снаряд разорвется впустую. А один снаряд, как любил говорить лейтенант Ларин, — это одна пара хромовых сапог.

Лучшим трубочным у нас на батарее, да и, наверное, в дивизионе, считался Иван Клопов, застенчивый парень из деревни. В жизни он спокойный, медлительный. Но когда стоял возле орудия, то становился совершенно другим: устанавливал трубку феноменально быстро. Им гордилась вся батарея.

Любил Ларин во время занятий подойти к орудию, где стоял Клопов, и неожиданно скомандовать:

— Клопов, трубка сорок!

— Есть! — кричал через мгновение Клопов, каким-то чудом успевший накинуть ключ на ободок снаряда и установить «трубку сорок».

Ларин проверял и, усмехаясь, говорил:

— Да, этот в бою не упозорит.

К нам прислали нового помощника командира полка, где он до этого служил, неизвестно. Он сразу начал проверять батареи. Приехал и на нашу. Важный, в щегольской шинели нараспашку, окруженный свитой (наш командир полка полковник Привалов всегда держался скромнее), майор тут же объявил учебную тревогу и сам по секундомеру засекал время.

— Как выполняют хрононорму трубочные? — деловито спросил майор у Ларина.

— Проверьте, — предложил тот и повел его к орудию, где стоял Клопов.

Майор подошел с секундомером к Клопову, стоящему со снарядом, зажатым между ног, и с ключом в руке.

— Так, — сказал он, многозначительно посмотрев на Клопова, и, щелкнув секундомером, скомандовал: — Ставь трубку!

Клопов дернул было ключом и замер в недоумении.

— Медленно, медленно, так не пойдет, — осуждающе сказал новый помощник командира полка.

Ларин стоял растерянный: не мог же он при всех сказать майору, что, прежде чем ставить трубку, надо дать команду, какую именно трубку ставить.

Неловкую, внезапно возникшую паузу прервал сам Клопов:

— Прошу прощения, товарищ майор, рука сорвалась. Теперь можно проверять.

— Ставь трубку! — крикнул майор.

— Есть! — гаркнул тут же Клопов.

— Молодец! — сказал проверяющий, глядя на секундомер, и снова: — Ставь трубку!

— Есть!

— Ставь трубку!

— Есть!

И так раз десять подряд. И каждый раз Клопов поворачивал наобум ключом ободок снаряда и кричал: «Есть!».

Пораженный скоростью трубочного, майор, пряча секундомер, приказал:

— Объявить ему благодарность!

Артиллерийскую науку майор, видимо, знал понаслышке. И то ли поэтому, а может быть, по другой причине, но через три дня его из нашего полка отозвали. А мы Клопову долго еще после этого кричали при встрече:

— Ставь трубку!

Вспоминаю и другой случай. Стояла страшная жара.

Ходили по военному городку все разморенные. В это время с инспекцией приехал из округа полковник. Проверяющий ходил по городку и всех разносил в пух и прах. Рядом с ним — начальник штаба.

А тут — ЧП. Неизвестно откуда появился пьяный писарь (потом выяснилось, что он только что вернулся со свадьбы сестры). Стоит писарь посреди городка и разглагольствует.

Что делать? Друзья «проявили находчивость»: взяли писаря за руки, за ноги и со словами: «Лежи тихо, а то погибнешь» — спрятали его под грузовик, стоявший на площадке.

Подходит полковник к грузовику и видит: ноги чьи-то из-под машины торчат.

— Как фамилия бойца? — спрашивает полковник у начальника штаба. Тот назвал первую попавшуюся.

— Молодец. Единственный человек делом занят. Объявить ему благодарность, — сказал полковник и уехал из городка.

Рассказывали, что на другой день обнаглевший писарь потребовал объявления благодарности перед строем. Начальник штаба дал ему трое суток ареста.

Родственники мне не верят

Замкомандира полка по политчасти был у нас замечательный человек, батальонный комиссар Спиридонов. Он часто приезжал к нам на батарею. Говорил всегда спокойно, с какой-то особой мерой такта, доверия, уважения. Мы его любили. В начале апреля 1941 года он, приехав к нам и собрав всех вместе, сказал:

— Товарищи! В мире сложилась тревожная обстановка. Вполне возможно, что в этом году нам придется воевать. Я говорю это не для разглашения, но думается, что войны нам не избежать. Наш враг номер один — Германия.

Все мы с удивлением и недоверием слушали Спиридонова. Как же так? Только что с Германией мы подписали договор о ненападении, и вдруг разговор о близкой войне.

Из маминого письма я узнал, что в Ленинграде, на Советском проспекте, живут наши дальние родственники — мамина двоюродная сестра с семьей. Мама попросила их навестить. В один из дней, получив увольнительную, поехал к родственникам. Когда заявился к ним в военной форме, они удивились. Тетка, бабушка и троюродный брат Борис — все обрадовались мне. Я провел у них чудесный вечер. Борис специально для меня играл целый час на пианино.

— Что тебе сыграть еще раз? — спросил он.

— «Вальс-фантазию» Глинки, — попросил я.

Мы сидели в старой ленинградской квартире в уютной комнате и слушали «Вальс-фантазию». Я ощущал себя в другом мире.

Потом Борис показывал мне фотографии, открытки, вырезки из газет и журналов, связанные с жизнью и творчеством Галины Улановой. Борис собирал все, что только мог достать об этой артистке.

И после этого, получая увольнения, я часто заезжал к родственникам. Обычно, бывая у них, скромно сидел в уголке и больше слушал, чем говорил. Но как-то речь зашла о международном положении, и кто-то из гостей, когда возник вопрос, будет ли война, неожиданно обратился ко мне:

— Интересно, что думает на этот счет военный?

— Война будет, — сказал я спокойно, — ожидается в этом году.

— Интересно, с кем же?

— С Германией, — ответил я.

Мой ответ вызвал у всех ироническую улыбку, а Борис сказал:

— Войны не может быть. Надо газеты читать. У нас же договор с Германией.

Динамовцы в чемодане

В конце апреля 1941 года я, как и многие мои друзья, призванные вместе со мной в армию, начал готовиться к демобилизации. Один из батарейных умельцев сделал мне за пятнадцать рублей чемоданчик из фанеры. Я выкрасил его снаружи черной краской, а внутреннюю сторону крышки украсил групповой фотографией футболистов московской команды «Динамо». Динамовцев я боготворил. Еще учась в седьмом классе, я ходил на футбол вместе со школьным приятелем, который у знакомого фотографа достал служебный пропуск на стадион «Динамо». И когда мимо нас проходили динамовцы (а мы стояли в тоннеле, по которому проходят игроки на поле), я незаметно, с замирающим сердцем, дотрагивался до каждого игрока. В этом же чемоданчике лежали и книги. Среди них Ярослав Гашек «Похождения бравого солдата Швейка» (одна из моих самых любимых), ее мне прислали родители ко дню рождения. «Цемент» же Гладкова я кому-то дал почитать, и мне его так и не вернули, как и «Бродяги Севера» Кервуда.

Как я писал родителям, служба проходила хорошо. С мая вместе с ребятами находился на наблюдательном пункте нашей батареи, на станции Олелло. Это недалеко от нынешней станции Репино.

Прекрасные места — кругом зелень, тишина. Мы жили в двухэтажном доме, на крыше которого устроили застекленную вышку, где находился наблюдательный пункт. От пункта до батареи километров восемь. На НП мы жили впятером: Борисов, Борунов, Гусев, Крапивин и я. Продукты сразу дней на десять нам привозили на машине. Обслуживали себя сами. Начальство далеко от нас, а поэтому жилось весело.

Нижний этаж занимала семья полковника, помощника командира полка. Из Ленинграда к нему часто приезжал сын — долговязый парень в очках, студент-первокурсник. С ним мы подружились. Он часто меня приглашал в дом, и я с жадностью слушал пластинки с записями Шульженко, Утесова, Козина.

Мой приятель Борунов ухаживал за домработницей, которая жила при семье полковника. В этом же доме была еще одна домработница, тоже у полкового начальства, молоденькая девушка. И я про себя подумывал: «А не начать ли мне за ней ухаживать?» Мне нравилась эта милая девушка из деревенских, сообразительная, любознательная. Мы переглядывались с ней, улыбались при встрече друг другу. Она знала мое имя, а я ее нет.

В воскресенье у меня предполагалась увольнительная. И я хотел этот день провести с ней, тем более что ее хозяева уезжали на весь день в Ленинград.

Воскресенье, 22 июня

В ночь на 22 июня на наблюдательном пункте нарушилась связь с командованием дивизиона. По инструкции мы были обязаны немедленно выйти на линию связи искать место повреждения. Два человека тут же пошли к Белоострову и до двух ночи занимались проверкой. Они вернулись около пяти утра и сказали, что наша линия в порядке. Следовательно, авария случилась за рекой на другом участке.

Наступило утро. Мы спокойно позавтракали. По случаю воскресенья, взяв трехлитровый бидон, пошли с Боруновым на станцию покупать для всех пиво. Подходим к станции, а нас останавливает пожилой мужчина и спрашивает:

— Товарищи военные, правду говорят, что война началась?

— От вас первого слышим, — спокойно отвечаем мы. — Никакой войны нет. Видите — за пивом идем. Какая уж тут война! — сказали мы и улыбнулись.

Прошли еще немного. Нас снова остановили:

— Что, верно, война началась?

— Да откуда вы взяли? — забеспокоились мы.

Что такое? Все говорят о войне, а мы спокойно идем за пивом. На станции увидели людей с растерянными лицами, стоявших около столба с громкоговорителем. Они слушали выступление Молотова.

Как только до нас дошло, что началась война, мы побежали на наблюдательный пункт.

Любопытная подробность. Ночью связь была прервана.

А когда она снова заработала, то шли обычные разговоры: ««Ахтырка», «Ахтырка». Не видите ли вражеские самолеты?» («Ахтырка» — наши позывные.) Так продолжалось почти три часа. Мы про себя подумали: «Неужели с утра в воскресный день началось очередное учение?» Нас без конца спрашивали: ««Ахтырка»! Доложите обстановку…» Прибегаем совершенно мокрыми на наблюдательный пункт и видим сидящего на крыльце дома сержанта Крапивина. Он спокойно курил. Заметив нас, спросил:

— Ну, где пиво?

— Какое пиво?! Война началась! — ошарашили мы его.

— Как? — переспросил Крапивин и кинулся к телефону.

Да, в нашем доме никто о войне ничего не знал: ни военные, ни гражданские. Эту весть принесли мы.

По телефону нам приказали: ««Ахтырка»! Усилить наблюдение!»

Этого могли и не говорить. Мы и так все сидели с биноклями на вышке и вели наблюдение, ожидая дальнейших событий.

Первая военная ночь

Именно в эту ночь с 22 на 23 июня 1941 года гитлеровские самолеты минировали Финский залив. На рассвете мы увидели «Юнкерсов-88», идущих на бреющем полете со стороны Финляндии.

Наблюдатель Борунов доложил по телефону:

— «Бобруйск»! Тревога! Два звена Ю-88 на бреющем полете идут с Териок на Сестрорецк.

В трубке слышны доклады всех батарей, команды тревоги.

— «Армавир» готов!

— «Винница» готова!

— «Богучар» готов!

С вышки нашего наблюдательного пункта видны гладь залива, Кронштадт, форты и выступающая в море коса, на которой стоит наша шестая батарея. «Юнкерсы» идут прямо на батарею. Вспышка. Еще не слышно залпа пушек, но мы понимаем: наша батарея первой в полку открыла огонь.

Так 115-й зенитно-артиллерийский полк вступил в войну. С первым боевым залпом мы поняли, что война действительно началась.

Один из вражеских самолетов сбила батарея нашего полка, которой командовал лейтенант Пимченков. Об этом мы узнали только к вечеру.

Как потом нам рассказывали, ребята после первого боевого крещения, выходя из нервного шока, долго смеялись и вспоминали, как командовал, сидя на корточках, Ларин, как пушка Лыткарева вначале повернулась не туда, как Кузовков залез под артиллерийский прибор. За годы войны я не раз видел, как люди, вылезая из щелей, стряхивая с себя комья земли и осознавая, что все обошлось благополучно — нет убитых и техника цела, — начинали громко смеяться. А многие изображали в лицах, кто и как вел себя во время боя.

За первый сбитый вражеский самолет командир батареи Пимченков получил орден.

В первый же день войны я с грустью подумал о своем чемоданчике, в котором лежали записная книжка с анекдотами, книги, фотография динамовцев, письма из дома и от нее — от той самой девочки, которую я полюбил в школе. Я понимал: о демобилизации и думать нечего.

Двое суток мы не спали. Потом с наступлением тишины все мгновенно заснули.

Держитесь до последнего патрона!

С тревогой следили мы за сводками Совинформбюро. Враг приближался к Ленинграду. Мы несли службу на своем наблюдательном пункте. Однажды на рассвете мы увидели, как по шоссе шли отступающие части нашей пехоты. Оказывается, сдали Выборг.

Все деревья вдоль шоссе увешаны противогазами. Солдаты оставили при себе только противогазные сумки, приспособив их для табака и продуктов. Вереницы измотанных, запыленных людей молча шли по направлению к Ленинграду. Мы все ждали команду сняться с НП. Когда противник был уже совсем близко, нам приказали:

— Ждите распоряжений, а пока держитесь до последнего патрона!

А у нас на пятерых три допотопные бельгийские винтовки и к ним сорок патронов.

До последнего патрона нам держаться не пришлось. Ночью за нами прислали старшину Уличука, которого все мы ласково называли Улич. Мы обрадовались, увидев его двухметровую фигуру. Он приехал за нами в тот момент, когда трассирующие пули проносились над головами и кругом рвались мины.

Возвращались на батарею на полуторке. Кругом все горело. С болью мы смотрели на пылающие дома.

У Сестрорецка уже стояли ополченцы из рабочих-ленинградцев.

Уличук привез нас на батарею, и мы обрадовались, увидев своих.

Через несколько дней мне присвоили звание сержанта и назначили командиром отделения разведки.

С первого же дня войны на батарее завели журнал боевых действий. В тот день, когда мы возвратились, в нем появилась такая запись:

«Личный состав НП вернулся на точку. Батарея вела огонь по наземным целям противника в районе Белоострова. Расход — 208 снарядов. При поддержке артиллерии Кронштадта и фортов противник остановлен по линии старой границы в 9 километрах от огневой позиции батареи.

И.о. командира батареи лейтенант Ларин».

Вдоль реки в Сестрорецке гражданское население, в основном женщины, старики и подростки, рыло противотанковые рвы. По всей линии фронта, по всему перешейку возводились долговременные огневые точки. Чувствовалось — предстоит длительная оборона.

Подтяните ремешки

По сведениям, переданным из дивизиона, в районе Сестрорецка сброшены диверсанты — парашютисты противника. Личный состав батареи произвел проческу леса в районе батареи. Поиски не дали результата. На батарее установлены дополнительно два поста по охране огневой позиции. Командир батареи лейтенант Ларин.

13 ноября 1941 года.

Из журнала боевых действий

В первые дни войны на нашу территорию забрасывались немцы, переодетые в форму работников милиции, советских военных, железнодорожников. Многих из них ловили. Рассказывали, произошел и такой случай. Немец, переодетый в советскую военную форму, шел по Сестрорецку. На него неожиданно из-за угла вышел советский генерал. Немец растерялся и, вместо того чтобы отдать приветствие под козырек, выкинул руку вперед, как это делали фашисты. Его тут же схватили.

Немцы сбрасывали листовки с призывом сдаваться. Они писали, что все ленинградцы обречены на голодную смерть и единственный выход — это сдаваться в плен. Для этого, как сообщалось в листовках, нужно при встрече с немцами поднять руки вверх и сказать пароль: «Штык в землю. Сталин капут». Фашисты утверждали, что в одно прекрасное утро они войдут в Ленинград без единого выстрела, потому что у защитников не будет сил поднять винтовки. В этих же листовках описывалась «замечательная» жизнь советских солдат в плену. Мне запомнилась большая фотолистовка с портретом молодого человека. Подпись под фотографией гласила: «Вы знаете, кто это? Это сын Сталина, Яков Джугашвили. Он перешел на сторону немцев». Я, как и мои товарищи, ни одному слову фашистов не верил.

Насколько помню, первое время Ленинград почти не бомбили. Кольцо блокады замыкалось постепенно. Но мне казалось, что голод наступил внезапно. Хотя на самом деле все было иначе. После войны, читая книгу с подробным описанием блокады Ленинграда, я был потрясен, как мало мы знали о том, что происходило в действительности.

Конечно, армия по сравнению с теми, кто находился в самом городе, снабжалась лучше. Впервые мы узнали о начинающемся голоде, когда к нам пришла женщина и, вызвав кого-то из бойцов (видимо, она раньше его знала), спросила, нет ли у нас остатков еды. Женщине дали полбуханки хлеба. Она долго благодарила и потом заплакала. В тот момент нам это показалось странным.

После Октябрьских праздников наш паек резко сократили, предупредив, что хлеб будем получать порциями. Мы не поверили, но с каждым днем хлеба выдавали все меньше и меньше. Потом сказали: «Второго на обед не будет».

— Ничего, ничего, скоро все войдет в норму, — успокаивал нас старшина. — А пока подтяните ремешки.

Но скоро наступил голод. У нас на батарее полагалось каждому по триста граммов хлеба в сутки. Часто вместо ста пятидесяти граммов хлеба выдавали один сухарь весом в семьдесят пять граммов. Другую половину пайка составлял хлеб — сто пятьдесят граммов, тяжелый, сырой и липкий, как мыло. Полагалось на каждого и по ложке муки. Она шла в общий котел и там взбалтывалась — получали белесую воду без соли (соли тоже не было). С утра у каптерки выстраивалась очередь. Старшина взвешивал порцию и выдавал. Подбирали даже крошки.

Многие, получая хлеб, думали: съесть все сразу или разделить? Некоторые делили по кусочкам. Я съедал все сразу.

Наступили холода. Утром, днем, вечером, ночью — даже во сне — все думали и говорили о еде. Причем никогда не говорили: хорошо бы съесть бифштекс или курицу. Нет, больше всего мечтали: «Вот бы хорошо съесть мягкий батон за рубль сорок и полкило конфет «подушечек»…

Начав курить в первый день войны, я через месяц бросил. Бросил не потому, что обладал сильной волей, а просто мне не нравилось курить. Наверное, это меня спасло от дополнительных мучений из-за отсутствия курева. Нам не выдавали табака, и заядлые курильщики очень мучились. Во время блокады самым дорогим в Ленинграде были хлеб и табак.

Помню, 23 февраля 1942 года, в День Красной Армии, нам доставили табак. Да какой — «Золотое руно»! Для курящих лучший подарок. Выдали по десять граммов. Решил покурить и я. Нас пять человек разведчиков и шестой командир, и мы договорились, что свернем одну самокрутку и раскурим ее на всех. Закурил первый, сделал две затяжки и передал мне, а я затянулся, и у меня все поплыло перед глазами. Я потерял сознание и упал. Так сильно подействовал табак. Меня трясли, оттирали снегом, прежде чем пришел я в себя и сказал слабым голосом: «Вот это табачок!»

От постоянного голода острее ощущался холод. Надевали все, что только могли достать: теплое белье, по две пары портянок, тулупы, валенки. Но все равно трясло от холода.

Санинструктор постоянно всех предупреждал:

— Не пейте много воды.

Но некоторые считали, если выпьют много воды, то чувство голода притупится, и, несмотря на предупреждения, пили много и в конце концов опухали и совсем слабели.

Мы стояли в обороне. Старались меньше двигаться. Так прошли зимние месяцы. К весне у многих началась цинга и куриная слепота.

Как только наступали сумерки, многие слепли и только смутно, с трудом различали границу между землей и небом. Правда, несколько человек на батарее не заболели куриной слепотой и стали нашими поводырями. Вечером мы выстраивались, и они вели нас в столовую на ужин, а потом поводыри отводили нас обратно в землянки.

Кто-то предложил сделать отвар из сосновых игл. К сожалению, это не помогло. Лишь когда на батарею выдали бутыль рыбьего жира и каждый принял вечером по ложке этого лекарства и получил такую же порцию утром, зрение тут же начало возвращаться. Как мало требовалось для того, чтобы его восстановить!

В то время я особенно подружился с бойцом нашей батареи Николаем Гусевым. Мы делили с ним пополам каждую корочку хлеба, укрывались одной шинелью.

Из сержантов — в рядовые

Батарея дважды вела огонь по группе самолетов противника «Хейнкель-111».

Сбит один самолет противника, который упал в Финский залив. Расход снарядов — 38 штук.

9 марта 1942 года.

Из журнала боевых действий.

Все время продолжались массированные налеты фашистской авиации на Ленинград. Мы по многу ночей не спали, отражая налеты. В одну из таких ночей наша батарея (одна из трех батарей дивизиона) заступила на дежурство и должна была быть в полной боевой готовности, с тем чтобы по первой же команде открыть огонь. Наш комбат Ларин, жалея нас, сказал:

— Слушай, Никулин, — он обратился ко мне как к командиру отделения разведки, — пусть люди поспят хотя бы часа три, а ты подежурь на позиции. Объявят тревогу — сразу всех буди. Ну, в общем, сориентируешься.

Так мы и сделали.

И надо же, именно в тот момент, когда все заснули, батарею приехали проверять из штаба армии. Приходят проверяющие на батарею и видят: все спят, кроме меня. Скандал возник страшный. И тут Ларин тихо-тихо мне:

— Выручай, Никулин. Скажи, что в двенадцать ночи я велел меня будить, а ты этого не сделал, поэтому все и спят. Я тебя потом выручу, прикрою.

Я так и сказал. Наши ребята-разведчики возмутились:

— Да тебя под трибунал отдадут, ты что, сержант, с ума сошел?

Потом приехал следователь из особого отдела и выяснил, как все происходило. Я упорно стоял на своем.

После этого меня вызвали к командиру дивизиона. Он сказал:

— Зачем комбата покрываете?! Вы что, с ума сошли, знаете, чем это вам грозит?

Я продолжал упорно стоять на своем, мол, не комбата покрываю, а я сам во всем виноват. Тогда меня вызвали к начальнику штаба полка. Поехал я к нему.

Начальник штаба полка в упор спросил меня:

— Что, командира выручаешь?

И я честно во всем признался. Рассказал обо всем.

Потому что любил начальника штаба и доверял ему. И ни меня, ни Ларина он не выдал, но за потерю бдительности и слабую дисциплину меня приказом разжаловали из сержанта в рядовые. Так я снова стал простым бойцом. А потом через два месяца мне снова присвоили звание сержанта.

Ленинград в блокаде

С утра до наступления темноты каждый день батарея ведет огонь по вражеской авиации. Сегодня прямым попаданием снаряда сбито два Ю-88 и подбит один Ю-87. Часть вражеских летчиков погибла, три взяты в плен.

14 апреля 1942 года.

Из журнала боевых действий

Я видел Ленинград во время блокады. Трамваи застыли. Дома покрыты снегом с наледью. Стены все в потеках. В городе не работали канализация и водопровод. Всюду огромные сугробы. Между ними маленькие тропинки. По ним медленно, инстинктивно экономя движения, ходят люди. Все согнуты, сгорблены, многие от голода шатаются. Некоторые с трудом тащат санки с водой, дровами. Порой на санках везли трупы, завернутые в простыни.

Часто трупы лежали прямо на улицах, и это никого не удивляло. Бредет человек по улице, вдруг останавливается и… падает — умер.

От холода и голода все казались маленькими, высохшими. Конечно, в Ленинграде было страшнее, чем у нас на передовой. Город бомбили и обстреливали. Нельзя забыть трамвай с людьми, разбитый прямым попаданием немецкого снаряда.

А как горели после бомбежки продовольственные склады имени Бадаева — там хранились сахар, шоколад, кофе… Все вокруг после пожара стало черным. Потом многие приходили на место пожара, вырубали лед, растапливали его и пили. Говорили, что это многих спасло, потому что во льду остались питательные вещества.

В Ленинград мы добрались пешком. За продуктами для батареи ходили с санками. Все продукты на сто двадцать человек (получали сразу на три дня) умещались на небольших санках. Пятеро вооруженных солдат охраняли продукты в пути.

Я знаю, что в январе 1942 года в отдельные дни умирало от голода по пять-шесть тысяч ленинградцев.

Наш политрук как-то пошел навестить живших в Ленинграде отца и мать. Он вернулся на батарею весь черный. Потом рассказывал, что, с трудом дойдя до своего дома, зашел в нетопленую комнату и увидел мать и отца, лежавших на кровати. Оба они умерли от голода.

От дистрофии умирали дети, женщины, старики. К смерти привыкли. Город наводнили крысы.

Весной 1942 года, попав в Ленинград с заданием командования, я решил зайти к маминым родственникам.

Долго добирался пешком. Дошел до дома и на втором этаже на лестничной клетке увидел труп, на третьем тоже труп, но его кто-то прикрыл мешковиной. Поднявшись к родным, долго стучал в дверь. Наконец тоненьким голосом бабушка Леля спросила:

— Кто это?

Когда дверь открылась, я с трудом ее узнал — так она изменилась. Высохшая, с огромными печальными глазами, озябшими руками, она с трудом признала меня. У меня в сумке осталось немножко сухого гороха и граммов пятьдесят табака. Все это я отдал бабушке Леле.

— Ой, горох, — сказала она чуть слышно. — Я его долго буду есть.

Бабушка Леля рассказала, что троюродного брата Бориса, того, который смеялся надо мной, доказывая, что войны не может быть, убили под Ленинградом, что дядя мой умер от голода, а тетка успела эвакуироваться. Спустя месяц бабушка умерла.

Сложно и трудно было. Тем не менее к Новому году на дивизионном командном пункте мы дали концерт самодеятельности.

Не очень веселый концерт, но все-таки концерт!

Я конферировал, ребята читали стихи, пели под гитару, а пожилой дивизионный писарь развеселил всех, исполнив старую шансонетку «Вот я мастер часовой».

Наше выступление потом с удовольствием смотрели на соседних батареях. Хотя к приезжающим с концертами самодеятельности в то время относились довольно настороженно, боясь, что придется кормить артистов.

Помню, как один организатор передвижной бригады самодеятельности подошел к нам и попросил:

— Ребята, у вас же есть винтовки, подстрелите мне ворону.

Мы ему объяснили, что всех ворон давно перебили.

— Жаль, — сказал он. — Я бы из нее такой суп сварил, что пальчики оближешь.

Бочка с табаком

В результате неожиданно сильной оттепели вода залила погребки с боеприпасами. Спасая боеприпасы, самоотверженно работали по горло в ледяной воде младший сержант Лыткин и трубочный, ефрейтор Клопов. Они спасли от порчи 60 ящиков со снарядами.

10 марта 1943 года.

Из журнала боевых действий.

Однажды около станции Тарховка я увидел мужчину с небритым опухшим лицом. Он тонким голосом монотонно, с небольшими интервалами тянул одно и то же слово:

— Ку-ри-и-и-ть! Ку-ри-и-ить!..

Комсоставу тогда выдавали тоненькие папироски, так называемые «дистрофики», в которых табак замешивался пополам с листьями.

Какой-то капитан, сжалившись над несчастным, подошел к нему и дал такую папироску. Тот дрожащими руками взял ее, прикурил, затянулся… и как-то странно покачнулся, упал и умер.

Все остро ощущали отсутствие табака. Курильщики просто сходили с ума, и все мучительно думали, где достать хотя бы на одну самокрутку. Жалели о том, как нерасчетливо курили в мирное время. И я вспомнил, как до войны наши ребята курили около столовой, сидя на двух скамеечках. Перед нами стояла врытая в землю бочка с водой, в которую все кидали окурки — толстые «бычки» недокуренных самокруток. Кто-то из разведчиков предложил:

— А что, если старую бочку отрыть, отогреть, вода из нее вся уйдет, а табак, подсушив, можно будет использовать.

Идея всем понравилась. Мы пришли на то место, где раньше курили, сразу нашли бочку, доверху наполненную льдом, сквозь который виднелись вмерзшие окурки.

Два дня мы вырубали бочку из замерзшей земли. Слабыми были. Вся батарея приходила и интересовалась, как идут дела. Многие заранее просили:

— Ребята, потом дадите на затяжечку?

— Ну конечно, — отвечали мы. — Какой может быть разговор!

Наконец бочку отрыли, вытащили, разожгли около нее костер и стали вытапливать воду.

Вода вытекала через маленькие дырочки. Табак оседал на дно.

Затем тщательно отделяли его от мусора. Потом положили табак на лист железа и стали сушить около печки.

Поднимался пар. Все, как загипнотизированные, смотрели, как выпаривается вода.

Наконец, когда все просохло, мы просеяли табак и сделали первую самокрутку. Первый человек торжественно сделал затяжку… Все приготовились увидеть у него на лице улыбку блаженства. А он скривился, сплюнул и спокойно передал самокрутку другому…

Оказывается, никотин-то весь ушел в воду. Наш табак стал хуже травы. Просто дымил — и все, а вкуса никакого. С таким же успехом мы могли курить сено или сухие листья.

Тем не менее когда к нам пришли прибористы, жившие недалеко от нашей землянки, то мы все делали вид, будто курим наслаждаясь, и этим немного их помучили. А когда они узнали, в чем дело, то все смеялись. Смеяться смеялись, но разочарование все-таки испытали огромное.

Весной 1943 года

Огневая позиция подверглась артиллерийскому обстрелу. На боевом посту погиб у орудия сержант Иванов, тяжело ранило младшего сержанта Елизарова и ефрейтора Райкова.

3 апреля 1943 года.

Из журнала боевых действий

Весной 1943 года я заболел воспалением легких и был отправлен в ленинградский госпиталь. Через две недели выписался и пошел на Фонтанку, 90, где находился пересыльный пункт. Я просился в свою часть, но, сколько ни убеждал, ни уговаривал, получил назначение в 71-й отдельный дивизион, который стоял за Колпином, в районе Красного Бора. В новую часть я так и не прибыл, потому что меня задержали в тыловых частях, примерно в десяти-пятнадцати километрах от дивизиона. И тут произошло неожиданное. Вышел я подышать свежим воздухом и услышал, как летит снаряд… А больше ничего не слышал и не помнил — очнулся, контуженный, в санчасти, откуда меня снова отправили в госпиталь, уже в другой.

После лечения контузии меня направили в Колпино, в 72-й отдельный зенитный дивизион. Появился я среди разведчиков первой батареи при усах (мне казалось, что они придают моему лицу мужественный вид), в лохматой шапке, в комсоставских брюках, в ботинках с обмотками — такую одежду получил в госпитале при выписке.

Меня сразу назначили командиром отделения разведки. В подчинении находились четыре разведчика, с которыми у меня быстро наладились хорошие отношения. Я им пел песни, рассказывал по ночам разные истории. Тогда же начал учиться играть на гитаре. Старшина батареи обучил меня аккомпанировать на старенькой семиструнной гитаре «Гоп со смыком». На гитаре, хотя и выучил всего пять аккордов, я играл с радостью. Под эти аккорды можно исполнять любые песни, и я пел. Много и часто. Пел песни из знаменитой тетради, которая прошла со мной всю войну и стала потрепанной и засаленной. В нее записывал песни, услышанные по радио, в кино, на концертах самодеятельности.

Самым большим успехом я пользовался у Путинцева — вестового нашего командира батареи. Путинцеву было за пятьдесят. Он занимался хозяйством: носил обед, прибирал в землянках комсостава, топил печки, починял, если что сломается.

Странный был этот «дед» — так мы его прозвали. Нам, двадцатилетним, он казался стариком. Я спел ему как-то песню, которая начиналась словами: «Ты ходишь пьяная, полураздетая, по темным улицам Махачкала…»

Путинцев в этом месте радостно вскрикнул, засмеялся, а потом сказал:

— Ну надо же, сержант Никулин придумает: Махачкала… такого и города-то нет.

Комбатом у нас был старший лейтенант Василий Хинин — хороший, справедливый командир. Мы с ним часто говорили о книгах, фильмах. Летом 1943 года я стал старшим сержантом, помощником командира взвода.

Две встречи

На батарее в торжественного обстановке были вручены медали за оборону Ленинграда. Медали получили 45 человек.

12 августа 1943 года.

Из журнала боевых действий

В годы войны происходили удивительные встречи. Две из них мне особенно запомнились.

Первая связана со старшим сержантом Николаем Беловым. Он сам из Пушкина, и когда мы стояли в обороне около этого городка, то Николай в бинокль видел свой дом. Пушкин заняли немцы, а там остались его отец и мать. Когда мы вошли в город, то никого из жителей не видели. Отступая, немцы Пушкин почти сожгли. Лишь на третий день после нашего вступления в Пушкин (за освобождение этого города нашему дивизиону присвоили название — Пушкинский) из деревень и землянок в город стали возвращаться местные жители. Некоторые из них внимательно вглядывались в каждое лицо, надеясь найти среди бойцов своих родных, близких. А одна женщина стояла у дороги и у всех проходящих военных спрашивала:

— У вас нет в части Коли Белова, сына моего?

Проходили по этой дороге и мы. Она и у нас спросила.

Мы с радостью ей сказали:

— Есть у нас Коля Белов. Он из Пушкина.

Так мать встретила сына. Отца Николая фашисты казнили в первый же день вступления в город. Мать успела уйти в одну из деревень, где жила в землянке.

Коле Белову дали один день для свидания с матерью.

В обороне под Пулковом я встретил в звании капитана знаменитого Усова. До войны Усов был судьей Всесоюзной категории по футболу. Небольшого роста, толстенький, с виду даже несколько комичный, он среди болельщиков футбола считался самым справедливым судьей.

Про Усова мне рассказали интересную историю.

Блокадной зимой пошли шесть человек в разведку. Среди них и Усов. Разведчики взяли «языка». Тот стал орать. К нему подоспела помощь. Все, что произошло дальше, Усов не помнил. Только осталось в памяти, как его стукнули по голове чем-то тяжелым…

Очнулся Усов и ничего не может понять: видит перед собой плакат с изображением футболиста с мячом и на плакате надпись не по-русски.

Огляделся он вокруг и понял, что находится в немецкой землянке. Кругом тихо. Голова у него перевязана. Тут входит обер-лейтенант и спрашивает:

— Ну как вы себя чувствуете? Ты меня помнишь?

— Нет, — отвечает Усов. Тогда обер-лейтенант на ломаном русском языке начал рассказывать, что с Усовым он встречался в Германии. Усов приезжал на международный матч и судил игру. Немец тоже был футбольным судьей.

Усов вспомнил, что действительно они встречались в начале тридцатых годов, вместе проводили вечера, обменялись адресами, обещали друг другу писать.

И вот Усов попал к нему в плен.

Обер-лейтенант спрашивает:

— Есть хочешь?

Усов, понятное дело, хотел. Сели они за стол, а там шнапс, консервы. Усов жадно ел, а про себя соображал, как бы сбежать. А обер-лейтенант ему предлагает:

— Живи здесь. Тебе ничего не будет. Ты никакой не пленный. Ты мой приятель, гость. Мы с тобой встретились, и я пригласил тебя к себе. Пожалуйста, живи здесь. Я тебя помню. Ты мне еще тогда понравился. Я здесь хозяин! Моя рота в обороне стоит, и вообще я похлопочу, чтобы тебя отправили в Дрезден. Будешь жить у моих родных. Устроят тебя на работу. А когда закончится война, поедешь домой.

Усов его внимательно слушал, но ответа не давал. А немец подливает ему шнапс, угощение подкладывает и продолжает:

— Только у меня к тебе просьба одна будет, маленькая… У меня жена, дети, сам понимаешь. Ты должен мне помочь. Иначе трудно хлопотать за тебя. Давай утром выйдем на передний край, и ты только покажешь, где у вас штаб, где склады с боеприпасами, где батареи. Ну, сам знаешь, что мне нужно.

Утром обер-лейтенант вывел Усова на наблюдательный пункт. Там стереотруба стоит, рядом немцы покуривают. Недалеко, метрах в ста примерно, проходит нейтральная полоса.

Усов постоял, подумал и сказал:

— Ну, давай карту!

Немец подал карту. Усов будто бы рассматривает ее, а сам краем глаза видит, что немец прикуривает и отвернулся от него: зажигалка гасла на ветру, и обер-лейтенант ее всем телом накрывал, чтобы огонь не погас. Тогда Усов вскочил на бруствер и давай что есть силы бежать.

Потом он рассказывал: «Если бы засечь время, наверняка рекорд по бегу поставил. Бегу я по нейтралке и слышу, как мой немец кричит: «Дурачок, дурачок, вернись назад». Немцы опомнились и из всех траншей начали палить. А он им приказывает: «Не стрелять! Не стрелять!», но все-таки ранило меня в плечо, когда я уже прыгал в наши траншеи».

Прошло время. Усов поправился. Наши перешли в наступление. В одном из прорывов и он принимал участие. И довелось ему увидеть ту самую немецкую землянку, в которой его уговаривали остаться.

Дверь землянки оказалась сорванной, на пороге лежал мертвый немец, а со стены на Усова смотрел с афиши улыбающийся футболист с мячом в руках.

Прорыв блокады

Войска фронта перешли в наступление. В 9.20 батарея открыла огонь по огневым точкам противника. Расход снарядов — 400 штук. Особо отличился орудийный расчет старшего сержанта Андреева, заряжающий — Аполинский.

14 января 1944 года.

Из журнала боевых действий

В 1944 году началось наше наступление на Ленинградском фронте. С огромной радостью мы слушали Левитана, читающего по радио приказы Верховного Главнокомандующего.

Навсегда вошло в мою жизнь 14 января 1944 года — великое наступление, в результате которого наши войска сняли блокаду и отбросили фашистов от Ленинграда. Была продолжительная артиллерийская подготовка. Двадцать градусов мороза, но снег весь сплавился и покрылся черной копотью. Многие деревья стояли с расщепленными стволами. Когда артподготовка закончилась, пехота пошла в наступление.

Наша батарея снялась, и мы двинулись из Пулкова. Мы ехали, а кругом зияли воронки, всюду лежали убитые гитлеровцы. К вечеру на дороге образовалась «пробка».

Ночь. Темно. Поток из бесчисленного количества людей и военной техники остановился. Невозможно было сделать дальше ни шагу. На наше счастье, стояла плохая погода, и немцы не смогли применить авиацию. Если бы они начали нас бомбить, то, конечно, нам не поздоровилось бы. Наш командир Хинин сразу понял опасность такой «пробки»: если утром будет летная погода, а «пробка» не рассосется, то нам придется прикрывать дорогу; и он дал команду всей батарее отойти в сторону от шоссе.

Наши тягачи отъехали метров на четыреста от дороги. Батарея стала окапываться. Мы, группа разведчиков, остановились около блиндажа, у входа в который лежал убитый рыжий фашист. Около него валялись фотографии и письма. Мы рассматривали фотографии, читали аккуратные подписи к ним: с датами, когда и что происходило.

Вот свадьба убитого. Вот он стрижется. Его провожают на фронт. Он на Восточном фронте стоит у танка. И вот лежит здесь, перед нами, мертвый. Мы к нему не испытывали ни ненависти, ни злости.

До этого мы не спали несколько ночей — страшно устали, промокли. А из-за оттепели все раскисло. Кругом грязь. Сыро. Противно. Зашли в пустой немецкий блиндаж, зажгли коптилку и достали сухой паек: колбасу, сухари, сахар.

Стали есть. И тут увидели, как по выступающей балке спокойно идет мышь. Кто-то на нее крикнул. Мышь не обратила на это никакого внимания, прошла по балке и прыгнула к нам на стол. Маленькая мышка. Она поднялась на задние лапки и, как делают собаки, начала просить еду. Я протянул ей кусочек американской колбасы. Она взяла ее передними лапками и начала есть. Мы все смотрели как завороженные.

Видимо, просить еду, не бояться людей приучили мышь жившие в блиндаже немцы.

Петухов замахнулся автоматом на незваную гостью. Я схватил его за руку и сказал:

— Вася, не надо.

— Мышь-то немецкая, — возмутился Петухов.

— Да нет, — сказал я. — Это наша мышь, ленинградская. Что, ее из Германии привезли? Посмотри на ее лицо…

Все рассмеялись. Мышка осталась жить.

(Когда после войны я рассказал об этом отцу, он растрогался, считая, что я совершил просто героический поступок.)

Утром небо слегка прояснилось, и над нами два раза пролетела вражеская «рама» — специальный самолет-разведчик. Через два часа по нашей позиции немцы открыли сильный огонь из дальнобойных орудий.

Разрывов я не слышал, потому что крепко спал.

— Выносите Никулина! — закричал командир взвода управления.

Меня с трудом выволокли из блиндажа (мне потом говорили, что я рычал, отбрыкивался, заявляя, что хочу спать и пусть себе стреляют) и привели в чувство. Только мы отбежали немного от блиндажа, как увидели, что он взлетел на воздух: в него угодил снаряд. Так мне еще раз повезло.

Фриц Бауэр

Батарея заняла позицию в районе деревни Сузи. Ночью противник произвел обстрел шоссе из дальнобойных орудий. Поврежден один трактор ЧТЗ.

16 января 1944 года.

Из журнала боевых действий

Когда мы рассматривали фотографии, документы убитого рыжего немца и выяснили, что его зовут Фриц Краузе, я вспомнил о Фрице Бауэре.

В нашем пятом «А» классе я дружил с Эриком Янкопом. Потом познакомились и подружились наши родители. Его мать, Клавдия Семеновна, заведовала небольшим детским садом и вместе с моей мамой вела общественную работу в нашей школе.

Однажды, когда я с родителями пошел к ним в гости, она, разливая чай, как бы невзначай сказала моей маме:

— Вы знаете, Лидия Ивановна, сейчас в Москву часто приезжают иностранные делегации. Бывают и дети из-за границы. Вот в детском садике при Наркомпросе выступали американские пионеры. А в наш сад, конечно, никогда никого не пришлют. И знаете, что я надумала, хорошо бы ваш Юрочка пришел бы к нашим ребятишкам как иностранец. Ну, например, будто он немецкий пионер. Ведь как все нам будут завидовать!

Муж Клавдии Семеновны, худой, угрюмый латыш, взорвался:

— Да ты думаешь, что говоришь? Это же обман. И потом никто в это не поверит.

— Ну и пусть обман, пусть, — затараторила Клавдия Семеновна, — зато сколько радости детям: к ним приехал иностранец! А потом Юрочка похож на немца. Он такой белобрысенький…

Моя мама, прихлебывая чай, сказала:

— Не выдумывайте ерунду. Нечего Юре морочить голову вашим детям.

Тогда Клавдия Семеновна начала обрабатывать моего отца. А он, принимая все это с юмором, подмигнув мне, спросил:

— Ну как, Юра, сыграешь немца?

— А как же я буду говорить? — растерялся я.

— А ты не говори, — засмеялся отец. — Ты вроде глухонемой иностранец. Объясняться можно и жестами.

— Никакой Юра не глухонемой! — Клавдия Семеновна радостно встрепенулась, почувствовав поддержку, и продолжала: — Пусть Юра говорит по-русски, но немного с акцентом, как Карл Вальтерович. — И она кивнула в сторону мужа.

Мама замяла разговор, переведя его на другую тему. Однако Клавдия Семеновна, видимо, в душе затаила эту идею. Через день она сообщила по телефону, что все «согласовала со своими» и «все очень обрадовались», но только нужно идти мне не одному, а с какой-нибудь девочкой.

На следующий день снова звонок и опять уговоры.

Отец не возражал, чтобы я пошел.

— Ну пускай мальчик сходит, — говорил он матери. — Что он, немца не сыграет? Чай им дадут с чем-нибудь вкусненьким.

(«Будет для них шикарный чай с подарками», — обещала Клавдия Семеновна.)

В конце концов мама махнула рукой, делайте, мол, что хотите.

Решили, что в детский сад пойду вместе с Таней Холмогоровой. Таня отнеслась к предложению спокойно, спросив только, в каком платье полагается идти.

Одежду для нас подбирали старательно. Для Тани это не составило проблемы. А вот мне собирали костюм по разным знакомым. Штаны и гольфы попросили у родителей одного мальчика во дворе. У кого-то разыскали туфли с пряжками (я все переживал, что они девчачьи). Клетчатую рубашку-ковбойку взяли у Эрика. Пионерские галстуки нам сделали синими. На голову я надел берет.

Решили говорить по-русски, но с акцентом, а из немецких слов только: «гутен таг», «данке», «рот фронт»…

За день до посещения спохватились: а что немецкие пионеры будут делать, что говорить? Выручила фантазия отца. Выдвинув из-под кровати чемодан, где у него хранился реквизит для кружка самодеятельности, который он вел, отец извлек оттуда старый черный цилиндр, смятый в гармошку (видимо, на него кто-то сел). Потом с полчаса репетировал со мной шепотом — что и как мне говорить. Мама все время приговаривала:

— Только не выдумывай, Володя, ерунды.

Настал день нашего выступления. «Немецких пионеров» повезли на такси к детскому саду. Когда я увидел в окнах лица детей, которые с любопытством нас разглядывали, меня забила нервная дрожь.

Цилиндр, завернутый в немецкую газету (ее выписывала домработница наших соседей — обрусевшая немка), я судорожно прижимал к груди.

Вошли в зал.

— Дети! У нас в гостях немецкие пионеры! — крикнула неестественно высоким голосом Клавдия Семеновна.

Дети радостно захлопали в ладоши. Когда наступила тишина, она, указывая на меня, громко объявила:

— Фриц Бауэр!

Я, глотнув воздуха, сказал:

— Гутен таг…

Опять все захлопали.

Таню представили как Грету Миллер. Потом нас посадили на почетные места, и дети исполняли хором песни и танцевали «Лезгинку».

Наконец пришла очередь нашего выступления.

Я встал и произнес отрепетированную с отцом речь:

— Дети! Ми есть немецкий пионер… Ми биль первый май — демонстрация. Полиций нас разгоняль… Один буржуй на лошадь ехаль на меня. Я схватиль камен и збиль с него шляп. Вот он!.. — На последнем слове я развернул газету и показал всем мятый цилиндр. Успех превзошел все ожидания. Дети захлопали в ладоши и с криками подбежали ко мне. Все хотели потрогать подлинный цилиндр с буржуя.

Клавдия Семеновна, не зная об этом моем трюке, ахнула, вся засияла от удовольствия и захлопала громче всех.

На этом официальная встреча с «иностранцами» закончилась. На прощание я успел крикнуть под аплодисменты детей: «Рот фронт», и нас с Таней повели в отдельную комнату поить чаем.

К чаю подали шоколадные конфеты, пирожные, апельсины и красную икру.

Когда толстая женщина в белом халате наливала мне вторую чашку чаю, я смущенно сказал:

— Данке.

— Можешь мне отвечать по-русски, — шепнула она. — Я все знаю.

Когда нас повезли домой, Таня сказала единственную за все время фразу:

— Как-то стыдно мне было…

Я ничего ей не ответил, но на душе остался неприятный осадок, будто я что-то украл и об этом узнали. Через два дня Клавдия Семеновна передала нам приглашение еще из одного детского сада, которым заведовала ее приятельница.

На этот раз мама твердо сказала — нет, да и я не очень хотел ехать.

Спустя месяц, возвращаясь с друзьями из школы, я встретил женщину с мальчиком, который вдруг начал дергать женщину за рукав и, показывая на меня пальцем, кричал на всю улицу:

— Мама, смотри, мама! Немецкий пионер! Немецкий пионер!

Я, покраснев, отвернулся. Когда они прошли, ребята меня спросили:

— Чего это он на тебя?

— Наверное, псих, — ответил я.

На войне как на войне

Получен приказ занять позицию в районе Тепляково. Переезд в 120 километров продолжался двое суток. В лесу по пути были оставлены два орудия, которые вели огонь прямой наводкой по группе штурмовиков, выпустив 23 снаряда. За недостатком горючего была занята позиция в районе деревни Средний Путь.

23 января 1944 года.

Из журнала боевых действий

Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно. Все дело в том, как этот страх проявляется. С одними случались истерики — они плакали, кричали, убегали. Другие переносили внешне все спокойно.

Начинается обстрел. Ты слышишь орудийный выстрел, потом приближается звук летящего снаряда. Сразу возникают неприятные ощущения. В те секунды, пока снаряд летит, приближаясь, ты про себя говоришь: «Ну вот, это все, это мой снаряд». Со временем это чувство притупляется. Уж слишком часты повторения.

Но первого убитого при мне человека невозможно забыть. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. Вдруг рядом с нашим орудием разорвался снаряд, и заряжающему осколком срезало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар идет из котелка, а верхняя часть головы срезана, как бритвой, начисто.

Смерть на войне, казалось бы, не должна потрясать. Но каждый раз это потрясало. Я видел поля, на которых лежали рядами убитые люди: как шли они в атаку, так и скосил их всех пулемет. Я видел тела, разорванные снарядами и бомбами, но самое обидное — нелепая смерть, когда убивает шальная пуля, случайно попавший осколок.

Во время одного из привалов мы сидели у костра и мирно беседовали. Мой приятель, тоже москвич, показывал всем письма, а в них рисунки его сына.

— Вот парень у меня хорошо рисует, — сказал он, радуясь, — в третьем классе учится. Жена пишет, что скучает.

В это время проходил мимо командир взвода. Он вытащил из своего пистолета обойму и, кинув его моему земляку, попросил:

— Почисти, пожалуйста.

Солдат, зная, что пистолет без обоймы, приставил дуло к виску, хитро подмигнув нам, со словами: «Эх, жить надоело» — нажал на спусковой крючок. Видимо, решил пошутить. И тут раздался выстрел. Парень замертво упал на землю. Лежит, а в виске у него красная дырочка, в зубах дымящаяся цигарка.

Ужасная смерть! Нелепая. Глупая.

Конечно, это несчастный случай. В канале ствола пистолета случайно остался патрон.

Каждый раз, когда на моих глазах гибли товарищи, я всегда говорил себе: «Ведь это же мог быть и я».

Служил у нас чудесный парень, Герник. Как-то ночью над нашей позицией пролетел самолет и сбросил небольшую бомбу примерно в сорока-пятидесяти метрах от того места, где спал Герник. Бомба взорвалась, и крошечный осколок пробил ему голову, угодив прямо в висок. Так во сне Герник и умер. Утром будим его, а он не встает. Тогда и заметили маленькую дырочку. Положи он голову на несколько сантиметров правее — остался бы жив.

А смерть командира орудия Володи Андреева… Какой был великолепный парень! Песни пел замечательные. Стихи хорошие писал и как нелепо погиб. Двое суток мы не спали. Днем отбивались от эскадрилий «юнкерсов», которые бомбили наши войска, а ночью меняли позиции. Во время одного переезда Володя сел на пушку и заснул и во сне упал с пушки. Никто этого не заметил, пушка переехала Володю. Он успел перед смертью только произнести: «Маме скажите…»

Вспоминая потери близких друзей, я понимаю — мне везло. Не раз казалось, что смерть неминуема, но все кончалось благополучно. Какие-то случайности сохраняли жизнь. Видимо, я и в самом деле родился в сорочке, как любила повторять мама.

Как-то сижу в наспех вырытой ячейке, кругом рвутся снаряды, а недалеко от меня в своей щели — Володя Бороздинов. Он высовывается и кричит:

— Сержант, иди ко мне. У меня курево есть. (К тому времени я снова начал курить.)

Только перебежал к нему, а тут снаряд прямым попаданием — в мою ячейку. Какое счастье, что Бороздинов позвал меня!

Незабываемое впечатление осталось у меня от встреч с «катюшами». Мы рыли запасную позицию для батареи, и вдруг метрах в трехстах от нас остановились странные машины.

— Смотрите, пожарные приехали, — сказал кто-то шутя.

Машины расчехлили, мы видим, на них какие-то лестницы-рельсы. Вокруг копошатся люди. К нам подходит лейтенант и говорит:

— Ребята, ушли бы отсюда, стрелять будем.

— Да стреляйте, ради бога, — ответили мы.

— Ну, как хотите, только не пугайтесь.

Мы посмеялись и продолжали копать.

Смотрим, от машин все люди отбежали далеко, только один водитель остался в кабине. И вдруг поднялся такой грохот, огонь и дым, что мы не знали, куда деться. И действительно, перепугались. Лишь потом опомнились и сообразили, что это стреляли машины. Глядим в сторону противника, а там прямо из земли вздымаются огромные огневые грибы-шапки и в разные стороны разлетаются языки пламени. Вот это оружие! Мы ликовали, восторгаясь им. Машины быстро развернулись и уехали.

Так на войне мы познакомились с реактивными минометами, или, как их все называли, «катюшами». Меня умиляло слово «катюша». Вообще многие названия непосвященному человеку покажутся странными. Шестиствольные немецкие минометы бойцы прозвали «ишаками», а появившиеся у нас крупные реактивные снаряды, похожие на головастиков, окрестили «андрюшами».

В трудные годы в короткие часы и минуты отдыха мне часто помогало чувство юмора.

Вспоминаю такой эпизод. Всю ночь мы шли в соседнюю часть, где должны были рыть траншеи.

Темно, дождь, изредка вспыхивают осветительные ракеты. Пришли мы на место измученные, голодные. Худой майор подошел к нашей группе и спросил:

— Инструмент взяли? (Он имел в виду лопаты и кирки.)

— Взяли! — бодро ответил я за всех и вытащил из-за голенища сапога деревянную ложку. Все захохотали, майор тоже. Настроение у нас поднялось.

Под Гдовом, под Псковом

Батарея вела огонь по двум «Фокке-Вульф-190», обстреливающим позицию.

Осколком легко ранен сержант Киселев. Один самолет сбит. Отлично стрелял пулемет старшего сержанта Караева и третий орудийный расчет сержанта Степанова. Расход — 12 снарядов.

5 марта 1944 года.

Из журнала боевых действий

Зимой 1944 года под Гдовом произошла удивительная встреча у нашего шофера Старовойтова.

Молодой парень — он работал на грузовике — вез продукты на батарею и нервничал, потому что опаздывал и знал, что все мы очень голодны. Но никак он не мог обогнать двух лошадей, обычных повозочных лошадей, которые подвозили патроны пехоте. Возчиками при лошадях, как правило, бывали пожилые люди.

Плетется Старовойтов за двумя повозками и проклинает повозочных на чем свет стоит. Он сигналит им и кричит, а они отругиваются не оборачиваясь. Это его и заело. Спрыгнул он со своей машины, подбежал к одному из них и как даст ему в ухо. Тот поднимается и говорит:

— Ты что это?

И хотел сдачи ему дать, но тут застыли они друг перед другом — молодой шофер и старый ездовой, потому что встретились на военной дороге отец и сын. Не знали ничего друг о друге более двух лет.

Сначала ушел на войну молодой парень, а потом пошел воевать и его отец.

И вот встреча.

Пошли они к комиссару нашему и командиру полка, где отец служил, и попросили, чтобы отец и сын продолжали службу в одной части. Им пошли навстречу. Так они до конца войны, до победы прошли вместе.

Когда я об этом узнал, то подумал: вот бы мне так встретиться с отцом, которого призвали в армию в 1942 году. Я не знал тогда, что мой отец уже демобилизовался по болезни.

Наше наступление продолжалось.

Ночью 14 июля 1944 года под Псковом мы заняли очередную позицию, с тем чтобы с утра поддержать разведку боем соседней дивизии. Лил дождь. Командир отделения сержант связи Ефим Лейбович со своим отделением протянул связь от батареи до наблюдательного пункта на передовой. Мы же во главе с нашим командиром взвода подготовили данные для ведения огня.

Казалось, все идет хорошо. Но только я залез в землянку немного поспать, как меня вызвал комбат Шубников. Оказывается, связь с наблюдательным пунктом прервалась, и Шубников приказал немедленно устранить повреждение.

С трудом расталкиваю заснувших связистов Рудакова и Шлямина. Поскольку Лейбовича вызвали на командный пункт дивизиона, возглавлять группу пришлось мне.

Глухая темень. Ноги разъезжаются по глине. Через каждые сто метров прозваниваем линию. А тут начался обстрел, и пришлось почти ползти. Наконец обнаружили повреждение. Долго искали в темноте отброшенный взрывом второй конец провода. Шлямин быстро срастил концы, можно возвращаться. Недалеко от батареи приказал Рудакову прозвонить линию. Тут выяснилось, что связь нарушена снова.

Шли назад опять под обстрелом… Так повторялось трижды. Когда, совершенно обессиленные, возвращались на батарею, услышали зловещий свист снаряда. Ничком упали на землю. Разрыв, другой, третий… Несколько минут не могли поднять головы. Наконец утихло. Поднялся и вижу, как неподалеку из траншеи выбирается Шлямин. Рудакова нигде нет. Громко стали звать — напрасно. В тусклых рассветных сумерках заметили неподвижное тело возле небольшого камня. Подбежали к товарищу, перевернули к себе лицом.

— Саша! Саша! Что с тобой?

Рудаков открыл глаза, сонно и растерянно заморгал:

— Ничего, товарищ сержант… Заснул я под «музыку»…

До чего же люди уставали и как они привыкли к постоянной близости смертельной опасности!

Ку-ку

Батарея четыре раза вела огонь по группам бомбардировщиков «Юнкерс-87».

Выпущено 103 снаряда. Сбито четыре самолета противника.

29 июня 1944 года.

Из журнала боевых действий

Наш повар Круглов (он из вологодских, говорил вместо «ч» — «ц» и все произносил на «о») удивительно любил врать.

Он часами мог рассказывать байки о никому не известном Ваське Бочкове, произнося его фамилию Бацьков. Этот Васька Бочков будто бы жил вместе с Кругловым в одной деревне и свободно одной рукой перебрасывал двухпудовую гирю через двухэтажный дом, выходил один на один бороться с парнями со всей деревни, всегда вылавливал самую большую рыбу.

Конечно, никто не верил Круглову, но все с удовольствием слушали и над его рассказами смеялись.

На батарее скопилось много немецких касок, гимнастерок, брюк. Когда мы расположились на короткий отдых в одном лесочке, я решил надеть немецкую каску, шинель, очки, взял немецкий автомат и пошел через чащу в ельничек, где Круглов варил кашу на завтрак. Смотрю, он черпаком мешает что-то в котле. Я раздвинул кусты метрах в десяти от него и, высунув лицо в очках, произнес: «Ку-ку». Круглов посмотрел на меня и не поверил своим глазам. Я опять: «Ку-ку, ку-ку…» Круглов замер на месте и начал медленно вертеть черпаком кашу, тупо уставившись на меня.

Ничего не говоря, я поманил его пальцем. Круглов опустил черпак в котел и, небрежно запев: «Тра-ля, тра-ля-ля», тихонько сделал несколько шагов от котла в сторону, а потом как сиганет в кусты! И исчез.

Это случилось утром. Весь день Круглов не возвращался — кашу доваривали сами, да и обед тоже.

Вечером приходит наш повар, и все его спрашивают, где он был, что случилось. Он темнил, отвечал, что, мол, ходил за продуктами, искал барана.

Сколько и кто бы его ни пытал, он никому не сознался, что на самом деле драпанул от страха.

Тогда я не выдержал, подошел к нему и спрашиваю:

— Уж не попал ли ты к немцам, Круглов?

Он так пристально на меня посмотрел, как бы испытывал, но ничего не ответил.

Когда я эту историю рассказал своим разведчикам, они просто упали от хохота. Только старшина выслушал меня и глубокомысленно добавил:

— Ну повезло тебе, Никулин. Будь он не трус, взял бы свою берданку да как дал бы тебе меж глаз… И привет Никулину! Ку-ку…

«Мертвая коробочка»

Получен приказ занять новую позицию в районе северо-восточнее города Изборска. Наш маршрут 15 километров. На марше батарея прикрывалась пулеметной установкой. На колонну в пути произвели налет шесть «Фокке-Вульф-190». При отражении налета малой установкой старшего сержанта Караева был сбит один «Фокке-Вульф-190». Расход — 3 тысячи патронов. Отделение тяги в полевых условиях произвело ремонт тракторов.

3 августа 1944 года.

Из журнала боевых действий

Летом 1944 года мы остановились в городе Изборске. Под этим городом мы с группой разведчиков чуть не погибли. А получилось так. Ефим Лейбович, я и еще трое наших разведчиков ехали на полуторке. В машине — катушки с кабелем для связи и остальное наше боевое имущество. Немцы, как нам сказали, отсюда драпанули, и мы спокойно ехали по дороге. Правда, мы видели, что по обочинам лежат люди и усиленно машут нам руками. Мы на них не обратили особого внимания. Въехали в одну деревню, остановились в центре и тут поняли: в деревне-то стоят немцы.

Винтовки наши лежат под катушками. Чтобы их достать, нужно разгружать всю машину. Конечно, такое могли себе позволить только беспечные солдаты, какими мы и оказались. И мы видим, что немцы с автоматами бегут к нашей машине. Мы мигом спрыгнули с кузова и бегом в рожь.

Что нас спасло? Наверное, немцы тоже что-то не поняли: не могли же они допустить, что среди русских нашлось несколько идиотов, которые заехали к ним в деревню без оружия. Может быть, издали они приняли нас за своих, потому что один немец долго стоял на краю поля и все время кричал в нашу сторону:

— Ганс, Ганс!..

Лежим мы во ржи, а я, стараясь подавить дыхание, невольно рассматривая каких-то ползающих букашек, думаю: «Ах, как глупо я сейчас погибну…»

Но немцы вскоре ушли. Мы выждали некоторое время, вышли из ржаного поля, сели в машину, предварительно достав винтовки, и поехали обратно.

Почему наша машина не привлекла немцев, почему они не оставили засады — понять не могу. Наверное оттого, что у них тогда была паника. Они все время отступали.

Нашли мы свою батарею, и комбат Шубников, увидев нас живыми, обрадовался.

— Я думал, вы все погибли, — сказал он. — Вас послали в деревню по ошибке, перепутали…

Так мне еще раз повезло.

А ведь неподалеку от нас во ржи лежали убитые наши ребята, пехотинцы. Мы потом, когда вернулись вместе с батареей, захоронили их. И только у двоих или троих нашли зашитые в брюки медальоны.

Николай Гусев называл их «мертвой коробочкой». Медальон был из пластмассы и завинчивался, чтобы внутрь не проникла вода. Такую коробочку выдали и мне. В ней лежал свернутый в трубочку кусок пергамента с надписью: «Никулин Ю. В. Год рождения 1921. Место жительства: Москва, Токмаков переулок, д. 15, кв. 1, группа крови 2-я».

Коробочки выдавали каждому. И часто только по ним и определяли личность убитого. Неприятно это чувствовать, что всегда у тебя медальон «мертвая коробочка». Вспомнишь, и сразу как-то тоскливо становится.

«У киргиза было шесть верблюдов»

Личный состав батареи мылся в бане.

26 ноября 1944 года.

Из журнала боевых действий

Уже ближе к концу войны первый раз в жизни в Прибалтике я увидел море и вспомнил, как в детстве мои соседки, девочки Холмогоровы, каждое лето выезжали с родителями в Крым. Осенью возвращались загорелыми. Привозили с собой мешочки с ракушками и маленькие тросточки, на которых было выжжено «Крым — Ялта». Я им завидовал. Всю жизнь я мечтал увидеть море. И вот оно наконец передо мной. Но не такое, как я его представлял. Волны грязно-бурые, а на них качается кверху брюхом рыба, которую оглушили взрывы бомб и мин.

В боях за освобождение Риги мы понесли большие потери в людях и технике. В Риге пробыли недолго. А затем нас отвели в городок Валмиеру для переформирования и отдыха.

Из Валмиеры я послал родителям два бруска соленого масла, кусок сала, банку засахаренного меду — все это купил у местных жителей. Отправляя посылку, не очень-то верил, что она дойдет до Москвы — столица казалась далеким-далеким городом. Но родители все получили и прислали восторженное письмо.

К этому времени у меня скопилось много писем. Среди них и письма от нее — моей первой любви. Переписка началась сразу после финской войны.

Мама, встретив мою бывшую одноклассницу, дала ей номер моей полевой почты, и девочка мне написала небольшое письмо. Ничего особенного в нем не было — вопросы о моей службе, рассказы о знакомых ребятах. О себе она писала, что поступила учиться в институт иностранных языков. Письмо я несколько раз перечитывал и выучил наизусть. Сразу ответил ей большим посланием. Обдумывал каждую фразу, изощрялся в остроумии, на полях сделал несколько рисунков из моей армейской жизни. Так началась наша переписка, которая продолжалась до последнего дня службы.

После моих долгих просьб она прислала мне свою фотографию. Я прикрепил ее на внутреннюю сторону крышки чемодана, рядом с фотографией динамовцев. Иногда я писал бывшей однокласснице в землянке, поставив ее портрет перед коптилкой. Смотрел на него и писал. Я многозначительно подчеркивал, что скучаю без нее, что ее письма для меня всегда удивительная радость. А примерно за полгода до демобилизации в последней строчке дрожащей рукой выводил: «Целую крепко». Помню, как старшина, увидев фотографию на крышке чемодана, спросил:

— Твоя?

— Моя, — ответил я смущенно.

— Невеста, что ли? Я кивнул головой.

— Ничего, шустренькая, — сказал он, вздохнув, и тут же начал вспоминать родных, которые остались в Ленинграде.

В Валмиере вызвал меня замполит командира дивизиона капитан Коновалов и сказал:

— Никулин, ты у нас самый веселый, много анекдотов знаешь, давай-ка организуй самодеятельность.

Я охотно взялся за это дело. Обойдя все батареи дивизиона, выявил более или менее способных ребят. К первому концерту мы готовились тщательно. Самому мне пришлось выступать в нескольких ролях.

Во-первых, быть организатором концерта.

Во-вторых, вести его как конферансье.

В-третьих, быть занятым в клоунаде.

В-четвертых, петь в хоре.

В-пятых, стать автором вступительного монолога и нескольких реприз между номерами.

Я выходил перед публикой и говорил:

— Как хорошо, что передо мной сидят артиллеристы. Поэтому я хочу, чтобы наш концерт стал своеобразной артподготовкой, чтобы во время концерта не смолкали канонада аплодисментов и взрывы смеха. Чтобы остроты конферансье, как тяжелые орудия, били зрителей по голове, а публика, получив заряд веселья, с веселыми минами на лицах разошлась по домам.

Возникло много сложностей с клоунадой. Я понимал, главное — найти отличного партнера. Мой выбор пал на моего друга сержанта Ефима Лейбовича. Все знали его как человека спокойного, уравновешенного, рассудительного, эрудированного — до войны он работал в газете. Ефим старше меня на два года. Он любил экспромты, шутки. Я решил, что из него выйдет отличный Белый и вместе мы составим довольно забавный дуэт.

В одной из разбитых парикмахерских мы нашли рыжую косу. Из нее сварганили парик. Углем и губной помадой (помаду дали телефонистки) я наложил на лицо небольшой грим. Из папье-маше сделал нос. На тельняшку, которую одолжил у одного из наших бойцов, служившего ранее в морской пехоте, надел вывернутую мехом наружу зимнюю безрукавку, раздобыл шаровары и взял у старшины самого большого размера, 46-го, ботинки, а Ефим — Белый клоун — надел цилиндр, фрак. Под фраком — гимнастерка, брюки галифе и ботинки с обмотками.

В клоунаде, в репризах я использовал материалы, присланные из дома. Отец писал фельетоны о Гитлере, откликался на многие политические события, этот репертуар он всегда посылал мне.

В те дни немало говорилось об открытии ученых по расщеплению атомного ядра. На эту тему мы придумали репризу.

Я появлялся на сцене в своем диком костюме с громадным молотком в руках. Остановившись, поднимал что-то невидимое с пола и, положив на стул это «что-то», бил по нему молотком. Стул разлетался на куски. Вбегал партнер и спрашивал:

— Что ты здесь делаешь? Я отвечал совершенно серьезно:

— Расщепляю атом. Зал раскалывался от смеха (до сих пор не могу понять: почему так смеялись?).

Делали мы и такую репризу. Ефим спрашивал меня:

— Почему наша страна самая богатая и самая сладкая? Я отвечал:

— Не знаю.

— Наша страна самая богатая, — говорил он, — потому, что у нас есть только один поэт Демьян Бедный. А наша страна самая сладкая потому, что в ней только один Максим Горький…

Тогда я спрашивал Ефима:

— А почему наша страна самая умная?

— Не знаю, — отвечал он.

И я с торжеством говорил:

— Наша страна самая умная потому, что в ней есть только один дурак… И это… ты!

Пользовалась успехом и такая острота. Я с невинным видом задавал партнеру «простую задачу».

— У киргиза было шесть верблюдов. Два убежали. Сколько осталось?

— А чего тут думать, — отвечал Ефим, — четыре.

— Нет, пять, — заявлял я.

— Почему пять?

— Один вернулся.

Солдаты, изголодавшись по зрелищам, по юмору, по всему тому, что когда-то украшало мирную жизнь, смеялись от души.

Выступления наши проходили хорошо. Больше всего мне нравилось конферировать и исполнять песенки. Это вообще голубая мечта моего детства — петь в джазе.

По решению командования мы выступали в городском театре. Сначала — для военных, а потом для гражданского населения.

В концерте, который мы давали в театре, принимал участие и начальник связи дивизиона старший лейтенант Михаил Факторович. Подружились мы с ним еще во время наступления в Эстонии. Зашли в какой-то заброшенный особняк. В доме все было перевернуто, а в углу стояло запыленное пианино. Факторович прямо засиял от радости. Он сел за инструмент и начал играть. Для меня это все выглядело неожиданным — довольно сухой человек по натуре, мой начальник, которому за все время службы я сказал слов пять, вдруг начал играть. От его игры все кругом словно засветилось. И его собственное лицо изменилось. Настроение у нас поднялось.

Маленькая глава о большой победе

Наступила весна 1945 года. Нас погрузили на платформы и направили в Курляндию. Уже освободили от фашистов Польшу и часть Чехословакии. Шли бои на подступах к Берлину. Но большая группировка немецких войск, прижатая к морю, оставалась в Прибалтике.

Третьего мая мы заняли огневую позицию в районе населенного пункта с романтическим названием Джуксте. Восьмого мая нам сообщили, что утром начнется общее наступление наших войск по всему фронту.

Казалось бы, ночь перед боем должна быть тревожной, но мы спали как убитые, потому что весь день строили, копали.

В нашей землянке лежали вповалку семь человек. Утром мы почувствовали какие-то удары и толчки. Открыли глаза и видим: по нашим телам, пригнувшись, бегает разведчик Володя Бороздинов с криком «А-ааа, а-аа!». Мы смотрели на него и думали — уж не свихнулся ли он?

Оказывается, Бороздинов кричал «ура!». Он первым узнал от дежурного телефониста о том, что подписан акт о капитуляции фашистских войск. Так пришла победа.

У всех проснувшихся был одновременно радостный и растерянный вид. Никто не знал, как и чем выразить счастье.

В воздух стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок. Пускали ракеты. Все небо искрилось от трассирующих пуль.

Хотелось выпить. Но ни водки, ни спирта никто нигде достать не смог.

Недалеко от нас стоял полуразвалившийся сарай. Поджечь его! Многим это решение пришло одновременно… Мы подожгли сарай и прыгали вокруг него как сумасшедшие. Прыгали, возбужденные от радости…

В журнале боевых действий появилась запись:

«Объявлено окончание военных действий. День Победы!

Войска противника капитулировали.

Вечером по случаю окончания военных действий произведен салют из четырех орудий — восемь залпов. Расход — 32 снаряда. 9 мая 1945 года».

Победа! Кончилась война, а мы живы! Это великое счастье — наша победа! Война позади, а мы живы! Живы!!!

На другой день мы увидели, как по шоссе шагали сдавшиеся в плен немцы. Те немцы, наступление на которых готовилось. Впереди шли офицеры, за ними человек пятнадцать играли немецкий марш на губных гармошках. Огромной выглядела эта колонна. Кто-то сказал, что за полдня немцев прошло более тридцати тысяч. Вид у всех жалкий. Мы разглядывали их с любопытством.

Вскоре наш дивизион окончательно приступил к мирной жизни. И 11 июня 1945 года в нашем боевом журнале появилась запись. Последняя запись в журнале боевых действий первой батареи 72-го отдельного Пушкинского дивизиона:

«Закончено полное оборудование лагеря в районе станции Ливберзе. Приступили к регулярным занятиям по расписанию.

Получено указание о прекращении ведения боевого журнала.

Командир батареи капитан Шубников».

И наступило мирное время. Всем нам казалось очень странным наше состояние. Мы отвыкли от тишины. Больше всего я ожидал писем из дома. Интересно, думал я, а как победу встретили отец и мать?

Вскоре от отца пришло большое письмо со всеми подробностями. Отец писал, как они слушали правительственное сообщение о победе, как проходило гулянье на улицах, как обнимались незнакомые люди, как все целовали военных…

Всю ночь отец с матерью гуляли, хотели пройти на Красную площадь, но там собралось столько народу, что они не сумели протиснуться. С каким волнением я читал это письмо — так хотелось домой. Домой!

Привыкаю к мирной жизни

Когда ты подпрыгиваешь от радости, смотри, чтобы кто-нибудь не выбил у тебя из-под ног землю.

Станислав Ежи Лец

Е-1-26-04

Война закончилась, но демобилизацию проводили в несколько этапов. Когда стало известно, что мой возраст демобилизуют только через год, я огорчился. Тянуло домой. Я переживал, что нужно год ждать отправки.

Наладилась переписка с родными. Из писем я узнал, что отец вернулся в Москву, мать работала диспетчером на станции «Скорой помощи».

Отоспавшись, отмывшись, я постепенно привыкал к мирной жизни. Через две недели после окончания войны вызвал меня капитан Коновалов и сказал:

— Вот теперь, Никулин, наступило время раскрывать свои таланты. Давай налаживай самодеятельность и тренируй наших футболистов.

Тренером пробыл я недолго: сборная дивизиона проиграла соседней части со счетом 11:0, и меня от этой работы освободили. Я стал отвечать только за художественную самодеятельность.

В Восточной Пруссии, в одном небольшом городке, наш дивизион разместился в здании бывшего немецкого танкового училища, на чердаке которого мы оборудовали клуб: сбили сцену, поставили скамейки. Здесь показывали кино, нашими силами устраивались концерты.

В дивизион пришло пополнение из молодых ребят. И мы, дожидавшиеся демобилизации, стали самыми старшими в части.

Наконец подошел долгожданный срок. Восемнадцатого мая 1946 года (восемнадцатое — мое любимое число) меня, старшего сержанта, демобилизовали. В Москву решил ехать, ничего не сообщая родным. «Неожиданное появление, — думал я, — произведет больший эффект».

Дорога заняла четыре дня.

В переполненном товарном вагоне, лежа на нарах, подложив под голову вещмешок, я размышлял, как жить дальше. В год демобилизации мне исполнялось двадцать пять лет. Вполне взрослый человек. Не будь войны, я к этому времени приобрел бы какую-нибудь гражданскую профессию и, возможно, женившись, начал самостоятельную жизнь.

За открытой дверью теплушки проплывали разрушенные города и сожженные деревни. Узнав, что мы подъезжаем к Смоленску, я оживился. Здесь наш состав простоял два часа. С тоской я смотрел на этот некогда красивый, зеленый, уютный город, а теперь полуразрушенный, обгоревший и мрачный. Казалось, что уцелела только древняя крепость на горе. (Когда я маленьким гостил у бабушки в Смоленске, эта древняя крепость на горе Веселухе манила меня. Стены крепости настолько широкие, что по их верху могла проехать тройка лошадей. Около одной из башен мне показали ровную площадку, где якобы обедал Наполеон. Я ползал по траве, надеясь найти остатки наполеоновского обеда. Почему-то все искал рыбью кость.)

За годы войны пришлось повидать много разрушенных селений, которые значились только на карте. На их месте, словно обелиски, торчали одни почерневшие печки.

Мы возвращались домой в таких же теплушках, в которых нас, призывников, везли в 1939 году из Москвы в Ленинград. Тогда все вокруг говорили о доме, близких, любимых, а сейчас вспоминали войну: кто где воевал, получил ранение, как выходил из окружения, как переносил бомбежку. В дороге пели под трофейный аккордеон фронтовые песни.

Я ехал и думал о войне как о самой ужасной трагедии на земле, о бессмысленном истреблении людьми друг друга. До войны я прочел книгу Ремарка «На Западном фронте без перемен». Книга мне понравилась, но она меня не поразила. В освобожденной Риге, в подвале одного из домов, разбитого снарядом, мы с Ефимом Лейбовичем наткнулись на груду книг. И среди них мы нашли роман Ремарка «Обратный путь», который позже издавался под названием «Возвращение». Роман о судьбе солдат времен Первой мировой войны, вернувшихся домой. Эту книгу мы с Ефимом прочли запоем. Она нас потрясла своей убедительностью и откровенностью. Читал я роман и все на себя примеривал — герои-то его мои ровесники. Ведь я, как и ремарковские солдаты, также прошел войну и возвращался домой. Но я не думал, что меня ждет безысходность, опустошенность, как героев Ремарка, хотя и понимал, что перестраиваться будет трудно. В армии меня кормили, одевали, будили, за меня все время думали, мною руководили. Единственной моей заботой было не терять присутствия духа, стараться точнее выполнить приказ и по возможности уберечься от осколков, от шальной пули. В армии я понял цену жизни и куска хлеба.

И хотя возвращался домой несколько растерянным и в сомнениях, главное, что ощущал, — радость. Радовался тому, что остался жив, что ждут меня дома родные, любимая девушка и друзья. «Все образуется, — думал я. — Если пережил эту страшную войну, то все остальное как-нибудь преодолею».

Отец с матерью, друзья мне по-прежнему представлялись такими же, какими я оставил их, когда уходил в армию. Ну наверное, постарели немного, похудели, но ведь те же. Перед самой демобилизацией — в первый раз за годы войны — мама прислала мне свою фотографию. На карточке она была худой, поседевшей. Ее снимали для Доски почета на работе, поэтому к черной кофте мама прикрепила медаль «За победу над Германией». На батарее я всем показывал фотографию мамы.

Через четыре дня я стоял на площади у Рижского вокзала. Москва встретила солнечным днем. Я шагал по столице со своим черным фанерным чемоданчиком, в котором лежали толстая потрепанная тетрадь с песнями, книги, записная книжка с анекдотами, письма от родных и любимой. Еще на вокзале я подошел к телефону-автомату и, опустив дрожащей рукой монетку, услышав гудок, набрал домашний номер телефона, который помнил все эти годы: Е-1-26-04. (В то время вместо первой цифры набирали букву, считалось, что так легче запомнить номер.)

— Слушаю, — раздалось в трубке. К телефону подошла мама, я сразу узнал ее голос.

— Мама, это я!

— Володя, это Юра, Володя… — услышал я, как мама радостно звала отца к телефону.

Отец с места в карьер, как будто я и не уезжал на семь лет из дому, сказал:

— Слушаю! Как жалко, что поезд поздно пришел. Сегодня твои на «Динамо» играют со «Спартаком».

Я почувствовал в голосе отца нотки сожаления. Он собрался идти на матч и огорчался, что придется оставаться дома. Тогда я сказал, чтобы он ехал на стадион, а сам обещал приехать на второй тайм.

Он с восторгом согласился:

— Прекрасно! Я еду на стадион. Билет возьму и тебе. После первого тайма встречаемся на контроле у Южной трибуны.

Пока я трясся в трамвае, шел по Разгуляю к Токмакову переулку, сердце так бешено колотилось, что подумал: наверное, вот так люди умирают от радости.

И папиросу докурили…

У ворот дома меня уже ждала мама. Мама! За годы войны она сильно изменилась. На осунувшемся лице выделялись ее огромные глаза, волосы совсем побелели.

Когда я вошел в комнату, радостно запрыгала собака Малька. Она меня не забыла. Вскоре появился мой школьный друг Шура Скалыга. Он недавно вернулся из Венгрии, где служил в танковых частях. На его груди красовался орден Славы третьей степени. Вместе с Шурой, наскоро поев, мы помчались на «Динамо».

Успели как раз к перерыву. Отец стоял у контроля. Я еще издали заметил его сутулую фигуру в знакомой мне серой кепке.

— Папа! — заорал я.

Отец поднял руку, и мы кинулись друг к другу. Пока мы целовались, Шурка кричал контролерам:

— Глядите! Глядите! Они всю войну не виделись! Он вернулся! Это отец и сын!!

Под эти крики мы вдвоем с Шуркой прошли мимо ошеломленных контролеров на один билет.

Не помню, как сыграли в тот день «Спартак» и «Динамо», но матч стал для меня праздником.

Я в Москве. Дома. И, как в доброе довоенное время, сижу с отцом и Шуркой Скалыгой на Южной трибуне стадиона «Динамо», смотрю на зеленое поле, по которому бегают игроки, слышу крики и свист болельщиков и думаю: «Вот это и есть, наверное, настоящее счастье».

Отец почти не изменился. У него по-прежнему молодое, без морщин, лицо и ни одного седого волоса. Правда, он стал носить очки и начал курить.

Когда после матча мы пришли домой, отец торжественно достал из ящика письменного стола коробку «Казбека», где лежала недокуренная папироса, на мундштуке которой он сделал надпись: «9 мая 1945 года». Именно в тот день отец не докурил папироску, решив, что докурит ее, когда я вернусь из армии.

Он затягивался папироской, хваля ее особый вкус.

Пока мама готовила на кухне ужин, я вышел во двор в гимнастерке, с тремя медалями, полученными за войну: «За отвагу», «За оборону Ленинграда» и «За победу над Германией». Все вокруг выглядело необычным и странным, хотя на самом деле вроде бы ничего и не изменилось с тех пор, как я ушел в армию.

Просто я на все смотрел другими глазами. В армии я стал взрослым.

За ужином отец, мать, Шурка Скалыга, дядя Ганя вспоминали войну. Отец демонстрировал последние трюки, выученные собакой Малькой.

— Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога! — говорил он монотонным голосом, и Малька забиралась под подушку и замирала.

А как только отец объявлял: «Отбой воздушной тревоги!» — Малька выскакивала из-под подушки и начинала с радостным лаем носиться по комнате.

Мы сидели в шестнадцатиметровой комнате с двумя окнами, выходящими на кирпичную стену. Эту комнату родителям дали после письма батальонного комиссара 115-го полка Спиридонова, который, узнав в разговоре со мной, что мы тесно живем, послал ходатайства в райисполком и райвоенкомат, чтобы родителям сержанта Никулина улучшили жилищные условия. И когда в нашей квартире освободилась комната соседей, в нее разрешили перейти моим родителям. В сравнении со старой девятиметровой комнатушкой эта казалась нам огромной.

В первые недели после демобилизации я встречал своих однополчан. Первым увидел Яшу Богданова. (Того самого веселого парня, который пел песни, когда мы, призывники, ехали из Москвы в Ленинград.) Он работал администратором в саду имени Баумана. Встретился и с Мишей Вальковым. У него дома мы провели вместе чудесный вечер.

Дома, во дворе, воспоминания детства вернули меня на какое-то время в довоенные годы. На третий день после приезда я с подростками соседнего двора играл даже в футбол. Старушка, у которой мы разбили мячом стекло, горестно говорила:

— Ну я понимаю, эти школьники — шалопаи, но Юрий-то, воин усатый, куда он лезет?..

Совсем другими глазами я стал смотреть на людей, с которыми встречался. Да, война наложила свой отпечаток на все. На внешность, на психологию людей.

Жизнь в 1946 году была тяжелой. Карточная система. Долго я не мог разобраться в продовольственных карточках, что и по каким талонам можно получать. Каждый работающий прикреплялся к определенному магазину-распределителю, где имел право «отовариваться». Помню, отец спросил меня:

— Земля вертится?

— Вертится, — ответил я.

— А почему люди не падают?.. — И сам ответил: — Потому что прикреплены к магазинам.

С грустью я узнавал о друзьях и знакомых, не вернувшихся с войны. Из нашего бывшего десятого класса «А» погибло четверо, с нашего двора — двенадцать человек.

Из писем родителей я знал о гибели на фронте многих моих товарищей по школе и по двору. Но, встречаясь с родителями погибших, еще сильнее ощущал горечь и печаль утраты. И все время чувствовал себя виноватым перед родителями погибших. Виноватым в том, что остался жив. Мне казалось, что мое появление делает их горе еще более острым.

Первый месяц жизни в Москве ушел на хождение по гостям. Каждый день я встречался с родными, знакомыми. Везде расспросы и угощения.

Композитор Кирилл Молчанов как-то рассказывал мне, что, работая директором Большого театра, он каждый раз Девятого мая выходил на площадь перед театром и смотрел на встречу ветеранов войны. С каждым годом этих людей с сединами становилось все меньше и меньше. Уже фильмы о войне снимают режиссеры средних лет, которые войны как следует не знают. Но растет число молодых, приходящих на эти встречи у Большого театра.

После войны я часто получал письма с фотографиями от моих однополчан. И с трудом в пожилых лицах узнавал молодых ребят теперь уже далеких военных лет.

Мой отец, вспоминая о своем детстве, рассказывал, как однажды ему, совсем маленькому, на улице показали глубокого старика. Этого старика под руки вели в церковь. Он с трудом передвигал ноги. Как говорили, старик — единственный оставшийся в живых участник войны с Наполеоном.

Так когда-нибудь будут говорить и о моих ровесниках, отстоявших победу в годы войны.

«Крах любви»

В первый же день моего приезда домой я встретился с моей любимой. После футбола я позвонил ей, и мы договорились о встрече возле Елоховского собора. Шел на свидание с волнением. Стесняла военная форма, к тому же хромовые сапоги нещадно жали. Эти первые в жизни настоящие хромовые сапоги подарили мне на прощание разведчики, которые тайно сделали заказ нашему дивизионному сапожнику, но ошиблись размером. И я с трудом натянул сапоги на тонкий отцовский носок.

— О Юрка, ты совсем стал взрослый, — сказала она радостно, увидев меня.

А я стоял, переминаясь с ноги на ногу, не знал, что сказать, и от волнения расправлял усы, которые, как мне казалось, придавали моему лицу бравый вид. В тот вечер в парадном я ее в первый раз поцеловал. А потом долго не давал уйти. Она, вырывая свою руку из моей, говорила шепотом:

— Не надо, может выйти папа.

Мы почти ежедневно встречались. Ходили в театр, кино. Она несколько раз приходила к нам в Токмаков переулок. Моим родителям она нравилась.

Как-то зашел к нам в комнату дядя Ганя и сказал:

— Ну что, вроде бы у тебя с твоей дело на мази, женишься?

Я ответил, что собираюсь сделать предложение, но меня смущает проблема жилья. Ведь и она жила в одной комнате с родителями. Тогда дядя Ганя предложил:

— А ты въезжай в нашу маленькую комнатку. (Он имел в виду ту самую комнату, в которой я жил с родителями до войны.) Она нам все равно ни к чему, а у вас какая-никакая будет своя, отдельная.

Я с благодарностью расцеловал его.

И через два дня на той же лестничной клетке, где впервые ее поцеловал, сделал ей предложение. Мог бы сделать и у нее дома, куда не раз заходил, но постеснялся. В семье была сложная обстановка. Отец и мать находились в разводе, но жили в одной комнате, перегороженной пианино и ширмой. Они не разговаривали между собой. (В их доме я себя глупо чувствовал: то заходил в отцовский закуток попить чаю, то возвращался допивать на половину, где жили мать с дочкой.)

— Ты папе очень нравишься, — говорила она мне. В тот вечер, когда я попросил ее руки, она сказала:

— Приходи завтра, я тебе все скажу.

На следующий день, когда мы встретились на бульваре, она, глядя в землю, сообщила, что меня любит, но по-дружески, а через неделю выходит замуж. Он летчик, и дружит она с ним еще с войны, просто раньше не говорила. Поцеловала меня в лоб и добавила:

— Но мы останемся друзьями…

Вот так и закончилась моя первая любовь. Переживал я, конечно, очень. Ночью долго бродил один по Москве. Мама с папой утешали, а дядя Ганя сказал:

— Да плюнь ты на нее! Еще лучше встретишь. Сейчас, после войны, мужики нарасхват. И учти, в случае чего комната у тебя есть.

«Для кино вы не годитесь»

Я возвращался из армии с уверенностью, что для меня открыты двери всех театральных институтов и студий.

Я же прошел войну!

Я же имел успех в самодеятельности!!

Я же просто осчастливлю всех своим поступлением!!!

И я твердо решил поступать на актерский факультет Всесоюзного государственного института кинематографии. Снявшись в фотоателье на Разгуляе в трех эффектных позах (эти снимки я отнес вместе с документами в приемную комиссию ВГИКа), начал тщательно готовиться к экзаменам. Выбрал басню «Кот и повар» Крылова. А из стихов отец посоветовал взять «Гусара» Пушкина. Я сказал, что, по моим сведениям, «Гусара» многие читают на экзаменах.

— А ты знаешь, — ответил отец, — давай мы сделаем так. Ты будешь читать стихотворение не с начала, а с середины. Оно большое. И никто из экзаменаторов его не дослушивает до конца. Обычно уже на середине говорят: «Спасибо. Достаточно». И представляешь, все выходят и начинают: «Скребницей чистил он коня…». Фраза всем осточертеет. И то, что ты начнешь читать стихотворение с середины, прозвучит для комиссии музыкой.

Я выучил также отрывок из «Дворянского гнезда», когда Лемм играет у себя в комнате на рояле и Лаврецкий слышит эти звуки музыки. (Теперь-то я понимаю, что отрывок мы выбрали не совсем удачный для меня.)

Во ВГИКе на актерском факультете образовался огромный конкурс. Половина поступающих, как и я, ходила в гимнастерках. Несколько человек мне запомнились. Врезался в память голубоглазый моряк Тимченко. На экзамены он принес большие глянцевые фотографии. На одной он снялся с гранатой в руке, на другой — с винтовкой, на третьей — в тельняшке. В жизни он выглядел каким-то плакатным: открытый, крепко сбитый, белозубый блондин. Я не сомневался, что Тимченко примут. На мой взгляд, он просто просился на экран на роли героев-моряков.

Первый, отборочный, тур прошел спокойно, а во время второго, после того как я прочел стихи и прозу, меня подозвали к столу, за которым сидела комиссия (ее возглавлял режиссер Сергей Юткевич — он же набирал курс). И мне сказали:

— Знаете, товарищ Никулин, в вас что-то есть, но для кино вы не годитесь. Не тот у вас профиль, который нам нужен. Скажем вам прямо: вас вряд ли будут снимать в кино. Это мнение всей комиссии. Если вы действительно любите искусство, то советуем вам пойти в театральный институт. Там еще принимают заявления…

Вышел из института совершенно убитым. Сначала подумал, что меня не приняли потому, что я плохо выполнил этюд «на память физических действий», когда меня попросили изобразить с воображаемыми предметами следующую сценку: написать письмо, запечатать его в конверт, наклеить марку, а затем опустить его в почтовый ящик.

Дома после долгого разглядывания себя в зеркале я поверил словам членов комиссии, что действительно для кино я не гожусь. И белозубого, голубоглазого блондина Тимченко тоже не приняли. Узнав об этом, он последними словами ругал комиссию. Особенно негодовал на одного из экзаменаторов, который дал ему такое задание:

— Актер должен быть внимательным и наблюдательным. Вы согласны с этим? Вот представьте себе, что вы глухонемой. Как вы попросите у меня молоток?

Тимченко честно включился в роль глухонемого: что-то мычал, тыкал себе пальцем в грудь, а затем рукой, сжатой в кулак, делал движение, будто забивал гвоздь.

— Прекрасно! — ободрил его экзаменатор. — А теперь представьте, что вы слепой, и попросите у меня ножницы.

Для большей достоверности Тимченко закрыл глаза, двумя пальцами начал воспроизводить движение ножниц и услышал:

— Артист должен быть внимательным. Зачем вы двигаете пальцами и молчите? Вы же слепой, вы можете говорить. Вам проще сказать: «Дайте, пожалуйста, мне ножницы».

Но Тимченко не унывал и, вспомнив свои подвиги в морской пехоте, решил взять ВГИК штурмом. Поэтому он предложил мне и еще нескольким из непоступивших пойти домой к известному артисту Василию Васильевичу Ванину, который в то время вел во ВГИКе курс.

Мы с трудом разыскали адрес Ванина и пришли к нему на улицу Горького. В восемь утра позвонили в квартиру. Нам никто не ответил.

— Ничего, — сказал Тимченко, — подождем, погуляем.

Погуляли. Пришли через час. Снова звоним. Открылась дверь, и на пороге перед нами стоит сам Ванин.

— Здравствуйте, — обратился к нему Тимченко. — Вот мы к вам пришли, помогите нам.

— Проходите, ребята, — сказал Ванин. — Извините, что я в халате, но вы не стесняйтесь.

Прошли мы в комнату, сели на краешки стульев. Ванин спросил, что мы хотим.

Тимченко рассказал, что нас, группу ребят-фронтовиков, не приняли во ВГИК, на актерский факультет. Несколько человек стоят внизу и тоже волнуются. Они просто постеснялись зайти. А вообще мы просим помочь.

Внимательно выслушал нас Ванин, расспросил, где мы воевали, откуда приехали, и сказал:

— Понимаете, ребята, если бы я набирал, то, конечно, бы вас принял. Но курс-то не мой. Вот буду снова набирать курс, пожалуйста, приходите. Я вижу, вы ребята способные! Простите, что не могу угостить вас ничем, я еще и чайник не поставил…

Вышли мы от Ванина в полной уверенности, что если бы действительно он набирал курс, то мы стали бы студентами. Он, как нам представлялось, взял бы телефонную трубку, позвонил в институт и сказал:

— Запишите там Тимченко, Никулина и других. Я их принимаю.

Теперь-то мне понятно, что Ванин был просто добрый, хороший человек и не хотел нас огорчать.

После встречи с Ваниным нам стало легче. И мы решили с Тимченко продолжать сдавать экзамены в другой институт. (Много лет спустя, на открытии кинофестиваля, я встретил этого бывшего матроса, обвешанного фотоаппаратами. Он стал фотокорреспондентом.)

Хотя родители меня и успокаивали, я долго переживал. «Ведь я способный, — думал я, — имел успех в армии». «Ну, Никулин, ты мировой!» — говорили мне часто однополчане после концертов. А на экзаменах не допустили и на третий тур.

Для кино я не годился.

И для театра не годился

Больше всех меня успокаивала мама.

— Не расстраивайся, — говорила она, — не поступишь в этом году, на будущий попробуешь.

Я старался не падать духом. И быстро подал заявления в Государственный институт театрального искусства имени А. В. Луначарского и в Училище имени Щепкина при Малом театре.

Сначала экзаменовался в Щепкинском училище. Оно находилось рядом с дирекцией Мосэстрады, около которой всегда толпились артисты, одетые в элегантные плащи, непременно с клетчатыми шарфами, в броских цветных шляпах — зеленых, песочных, коричневых.

«Вот стану артистом, обязательно куплю себе такой же плащ, шарф и шляпу», — мечтал я.

Первый тур для меня прошел благополучно. Настал день второго тура. Он проходил в большой комнате, где устроили зрительный зал. Первый ряд занимала комиссия. В центре сидела прославленная артистка Малого театра Вера Николаевна Пашенная.

Когда я читал «Гусара» Пушкина, то, не дойдя и до половины куска, услышал:

— Спасибо, достаточно.

«Ну, — думаю, — либо провалился окончательно, либо я им так понравился, что они на прослушивание просто не хотят терять времени».

Вышел в коридор и жду окончания экзамена. Тут ко мне подходит студент-старшекурсник училища и покровительственно говорит:

— Ну как же вы могли… читать с таким наигрышем? Это же абсолютно противопоказано актеру. Тем более что вы поступаете в Малый театр. Мой совет вам — избавляйтесь от наигрыша.

Мнение студента совпало с мнением приемной комиссии.

Здесь же, в студии Малого театра, я услышал историю, связанную с одним поступлением. Держала экзамен девушка, которой дали задание сыграть воровку. Председатель комиссии положил на стол свои часы и попросил девушку якобы их украсть.

— Да как вы смеете давать такие этюды?! — возмутилась девушка. — Я комсомолка, а вы меня заставляете воровать. Я буду жаловаться…

Она долго кричала, стучала кулаками по столу, а потом, расплакавшись, выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Члены комиссии растерялись. Сидели в недоумении. Кто-то из них сказал:

— А может быть, и верно, зря обидели девушку?..

Председатель комиссии смотрит, а часов-то его и нет.

Он испугался. Но тут открылась дверь, и вошла девушка с часами в руках. Положив их на стол, она спокойно сказала:

— Вы предложили мне сыграть воровку. Я выполнила ваше задание.

Все долго смеялись, а девушку приняли.

Сдавал я экзамен и в ГИТИС, где экзаменационную комиссию возглавлял артист С. Гушанский.

Когда я впервые увидел его в коридоре института, то вспомнил свое детство. Именно Гушанский в свое время исполнял почти все центральные роли в спектаклях Театра рабочих ребят (в том самом, где мы стащили декорацию — стог сена). Когда мне приходилось его встречать в нашем переулке, то я долго провожал взглядом любимого артиста, исполнителя главных ролей в спектаклях «Улица радости», «Нахлебник», «Пакет» и других.

И вот он идет по коридору института. Я не выдержал, подошел к нему:

— Здравствуйте! Я вас знаю. Ведь это вы работали в тридцатых годах в Театре рабочих ребят?

— Да, — улыбнулся Гушанский и спросил меня, что я здесь делаю.

— Поступаю в институт.

— А-а-а… Ну что ж, посмотрим, послушаем. Желаю удачи.

Во время моего исполнения прозы и басни все сидели тихо, внимательно слушали. А при чтении «Гусара» в комиссии возник смех, и я почувствовал, что мое чтение нравится.

В коридоре меня обступили студенты-старшекурсники, которые присутствовали на экзамене, и начали наперебой ободрять:

— Гушанский смеялся. Тебя примут. Ты всем понравился.

Во время хождений по узким, темным коридорам института, встречаясь со многими державшими экзамены, я узнал новые легенды о счастливых поступлениях в институт.

Рассказывали, как один способный парень провалился. На следующий день к ректору института и в приемную комиссию пришла пожилая женщина — тетка этого парня — и долго всех уговаривала принять ее племянника, который спит и видит себя артистом. Эта женщина всем так надоела, что ее чуть ли не силой хотели выпроводить из института. Когда члены комиссии, уже устав доказывать, что ее племянник бездарный, начали кричать, злиться, женщина сорвала с себя платок, очки, и все увидели, что это не женщина, а тот самый юноша. Вся комиссия ахнула. Парня приняли. Я слушал и думал про себя: «Вот мне бы так». Но у меня все получалось иначе.

Дойдя до третьего тура, я надеялся, что наконец-таки повезет. Когда меня пригласили в зал, где проходил последний, решающий экзамен, то первым я увидел Михаила Михайловича Тарханова, знаменитого артиста МХАТа, художественного руководителя ГИТИСа. Он сидел за столом, почему-то скрючившись, и смотрел в пол. Я читаю стихи, смотрю на Тарханова, а он уставился в пол. Это страшно отвлекало. (Потом мне сказали, что, оказывается, у Тарханова начался сильный приступ печени и он, только что приняв лекарство, ожидал, когда стихнет боль.)

Результаты экзамена объявляли на следующий день. Пришел я в институт и, волнуясь, начал читать списки принятых. Себя в них не нашел. Еще раз медленно прочел списки. И снова моей фамилии там не оказалось. Конечно, расстроился. Решил дождаться Гушанского и, рассчитывая на его помощь, обо всем с ним переговорить.

— Понимаете, как сложилось, — объяснял мне Гушанский. — Сначала все у вас шло хорошо, но на последнем туре решили, что вы не впишетесь в группу, которую набирают руководители курса. Из всех зачисленных хотят составить как бы актерскую труппу, из которой потом может получиться новый театр. И вот в этой труппе для вас не нашлось амплуа, поэтому вас и не приняли.

Ходил я по узким зигзагообразным коридорам института как в воду опущенный. Было обидно, идти домой не хотелось. В это время ко мне подошел симпатичный, с черными умными глазами молодой человек.

— Здравствуйте, — сказал он просто и представился: — Меня зовут Толя. Фамилия — Эфрос. Я знаю, что вас не приняли. Но вы не расстраивайтесь. Мы хотим вас попробовать в нашу студию.

— В какую студию?

— В Ногинске есть театр. Им руководит режиссер Константин Воинов. Талантливый, интересный человек. Я сам заканчиваю режиссерский факультет здесь, в ГИТИСе. И помогаю Воинову. Мы сейчас организуем студию в Москве. В дальнейшем из нашей студии должен родиться театр. Предлагаю попробоваться. Вот вам мой телефон.

И Анатолий Эфрос дал мне записку с номером телефона. Не придавая никакого значения записке, я автоматически положил ее в карман, решив про себя, что ни в какую студию пробоваться не буду. Ведь у меня в запасе оставалась студия Камерного театра и вспомогательный состав театра МГСПС, как раньше называли Театр Моссовета. Кто-то из знакомых отца дал мне записку к артисту Оленину, который работал в этом театре.

Пришел я к нему в грим-уборную. Он как раз готовился к спектаклю.

— Что я вам могу сказать, — начал Оленин, прочитав записку. — У нас через двадцать дней действительно начнется набор во вспомогательный состав. Попробуйте. Но скажу откровенно: шансов у вас мало. Плохо то, что вы никогда раньше не работали в театре. Но вдруг вам повезет. Будем надеяться.

К сожалению, не повезло. После первого же прослушивания во вспомогательный состав театра меня не зачислили.

До начала экзаменов в студию Камерного театра оставался месяц. И тут я вспомнил о записке Анатолия Эфроса.

«А что, — думаю, — может быть, пойти в студию? Все-таки реальное предложение…»

Позвонил Эфросу. Он тепло со мной поговорил и обещал познакомить с Воиновым.

(Мог ли я тогда предполагать, что через десять лет получу приглашение сниматься в одном из первых фильмов Воинова, «Молодо-зелено», где буду играть одну из первых своих киноролей?!)

В студии Воинова я читал прозу, стихи, басню, пел, играл на гитаре и даже танцевал. Экзамен продолжался более часа. И меня приняли. Вместе со мной просматривался у Воинова и Шура Скалыга, который в то время работал в Театре теней при Мосэстраде. Шуру зачислили кандидатом.

Воинов собрал вокруг себя немало талантливых молодых людей. Многие потом стали профессиональными артистами и режиссерами.

Время от времени студия давала спектакли, разъезжая по области. Главное, на чем держалась студия, — дисциплина. За первое опоздание давали выговор, за второе — исключали из студии.

Занимаясь у Воинова, я продолжал готовиться в театральную студию при Камерном театре. Последняя надежда получить специальное театральное образование.

Во все вузы и студии Москвы, куда только мог успеть, я держал все лето экзамены. Только в училище МХАТа не рискнул подать заявление, хотя и помнил рассказ Сергея Образцова, когда он делился на вечере в ЦДРИ своими взглядами на искусство, жизнь. Он, например, говоря об актерском везении, вспомнил о том, как поступал в студию МХАТа.

Председатель приемной комиссии В. И. Немирович-Данченко иронически спросил его во время экзамена:

— Молодой человек, а сколько вам годов? Растерявшийся Образцов выпалил:

— Двадцать один лет.

— Приняли меня, — рассказывал Сергей Владимирович, — как остроумного, находчивого, потому что вся комиссия засмеялась. А я ведь и не помышлял об этом. Актерское везение. У каждого артиста есть свой коэффициент актерского счастья.

Мама продолжала работать на «Скорой помощи». Отец писал репризы, фельетоны, частушки. Я получал иждивенческую карточку. Студия Воинова не только не считалась местом работы или учебы, но даже справки о том, что я занят делом, не имела права выдать, не говоря уже об обеспечении меня продовольственной карточкой.

Как жить дальше? Может быть, поступить в педагогический институт? Поскольку среди моих родных были педагоги, я серьезно подумывал об этом. А может быть, пойти работать? Но куда? Ведь никакой гражданской специальности у меня нет. С таким настроением я отправился в райотдел милиции, куда меня вызвали повесткой.

— Что же вы, товарищ Никулин, — укоризненно выговаривал мне пожилой капитан, — демобилизовались в мае, сейчас сентябрь, а вы до сих пор нигде не работаете? Получаете иждивенческую карточку. Чем вы занимаетесь?

— Да вот поступал учиться, не вышло. Не принимают меня нигде. Сейчас снова пробую.

— Как так не принимают?

— Вот так и не принимают, — ответил я с огорчением.

— А чего думать. Идите к нам учиться. У вас среднее образование, вы член партии, фронтовик. Нам такие люди нужны, — предложил капитан, которому я, видимо, понравился. — У нас хорошо. Будете получать карточку, выдадут вам форму. Если нужно — у вас же одна комнатка на троих, — жильем поможем. У нас, в милиции, много интересной работы. Подумайте, а?

Вышел на улицу, и у меня промелькнула мысль: «А что, если, верно, пойти в милицию?..»

Хроника войны при жизни автора

19 августа 1939 года

12 дней до начала Второй мировой войны, 678 дней до начала Великой Отечественной войны

Подписано Германо-советское торговое соглашение (иначе торгово-кредитное соглашение) между Советским Союзом и нацистской Германией, предложенное немецкой стороной как первый шаг по улучшению советско-германских отношений. Заключение соглашения стало предварительным условием советской стороны в ходе переговоров, проходивших летом 1939 года и приведших впоследствии к подписанию договора о ненападении между СССР и Германией.

23 августа 1939 года

8 дней до начала Второй мировой войны, 674 дня до начала Великой Отечественной войны

В условиях нарастания международной напряженности на протяжении 1939 г. Советский Союз пытался добиться заключения соглашения об обеспечении совместного отпора агрессии Германии с Англией, Францией и другими странами Европы. Уклончивая позиция лидеров западных демократических держав, стремившихся столкнуть СССР и Германию ради получения собственной выгоды, заставила советское руководство искать другие пути для оттягивания войны.

Подписан Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом (также известен как «пакт Молотова — Риббентропа») главами ведомств по иностранным делам Германии и Советского Союза. Со стороны СССР договор был подписан председателем Совета народных комиссаров СССР, наркомом по иностранным делам В. М. Молотовым, со стороны Германии — министром иностранных дел И. фон Риббентропом.

Стороны соглашения обязывались воздерживаться от нападения друг на друга и в случае, если одна из них станет объектом военных действий третьей стороны, не поддерживать ни в какой форме сторону третьей державы. Участники соглашения также отказывались от участия в группировке держав, «прямо или косвенно направленной против другой стороны». Предусматривался взаимный обмен информацией о вопросах, затрагивающих интересы сторон.

1 сентября 1939 года

1-й день Второй мировой войны, 663 дня до начала Великой Отечественной войны

• В Советском Союзе была введена всеобщая воинская повинность. При этом призывной возраст был снижен с 21 до 19 лет, а для некоторых категорий — до 18 лет. В кратчайшие сроки численный состав армии достиг 5 миллионов человек, что составило около 3 % населения. Таким образом Сталин начал в скрытой форме мобилизацию, представляющую собой необратимый процесс, неизбежно ведущий к войне.

• Германские вооруженные силы вторглись на территорию Польши. Маршал Э. Рыдз-Смиглы назначен Верховным Главнокомандующим.

Стратегический замысел и задачи войск в операции «Вайс» были изложены в директиве по стратегическому сосредоточению и развертыванию сухопутных войск от 15 июня 1939 г.: «Целью операции является уничтожение польских вооруженных сил. Политическое руководство требует начать войну внезапными, мощными ударами и добиться скорых успехов».

3 сентября 1939 года

3-й день Второй мировой войны, 661 день до начала Великой Отечественной войны

В 9 часов Англия, а в 12.20 и Франция объявили Германии войну. То же самое делают Австралия, Индия и Новая Зеландия. Началась «странная война». На Европейском континенте никаких имеющих стратегическое значение операций не велось. Стороны осознавали опасность вступления в сухопутную войну с ее огромными человеческими жертвами. Наступление немецких войск развивалось по плану. Польские уланы были слабой военной силой по сравнению с согласованно действующими танковыми соединениями и люфтваффе (воздушные силы Германии).

28 сентября 1939 года

28-й день Второй мировой войны, 636 дней до начала Великой Отечественной войны

В Москве был подписан договор между нацистской Германией и Советским Союзом, заключенный после вторжения в Польшу армий Германии и СССР, министром иностранных дел Германии Риббентропом и народным комиссаром по иностранным делам СССР Молотовым. В переговорах также принимали участие от СССР товарищ Сталин и советский полпред в Германии Шкварцев, а со стороны Германии — германский посол в СССР г-н Шуленбург.

Секретные дополнительные протоколы Договора корректировали «сферы интересов» Германии и СССР, оговоренные 23 августа того же года в Пакте Молотова — Риббентропа, а также координировали недопущение «польской агитации» на территории захваченной Польши.

В ходе вторжения в Польшу немцы заняли Люблинское воеводство и восточную часть Варшавского воеводства, территории которых в соответствии с Пактом находились в сфере интересов Советского Союза. Для того, чтобы компенсировать СССР эти потери, был составлен еще один секретный протокол к договору, в соответствии с которым Литва, за исключением небольшой территории Сувалкийского района, переходила в сферу влияния нашей страны. Этот обмен позволил Советскому Союзу занять Литву 15 июня 1940 года и основать Литовскую ССР.

Текст договора и карта с линией границы между СССР и Германией были опубликованы в советской печати, дополнительные протоколы опубликованы не были.

18 ноября 1939 года

79-й день Второй мировой войны, 585 дней до начала Великой Отечественной войны

• Генерал Бласковиц докладывает Гитлеру о зверствах полиции и зондеркоманд СС в Польше.

• Отныне с 1 ноября евреи области Кракова должны носить отличительную звезду Давида.

• Магнитные мины, расставленные немецкими подводными лодками вдоль английского побережья, стали причиной гибели судов общим водоизмещением 60 000 тонн. Так, на одной из мин подорвался голландский пассажирский корабль при следовании через Канал, в результате чего погибло 84 человека.

• Была сформирована 100-я бомбардировочная группа, на основе которой 28 ноября 1941 года была образована 100-я бомбардировочная эскадра.

26 ноября 1939 года

87-й день Второй мировой войны, 577 дней до начала Великой Отечественной войны

Советское правительство вручило Финляндии ноту протеста против якобы совершенного с финской стороны обстрела советской пограничной заставы около Майнила. Но финское правительство сообщило, что в данном месте не имелось орудий, пригодных для такого обстрела. Кроме того, по данным финской звукометрической разведки стрельба велась с советской территории из района Сертолова и Черной речки, где недалеко от Ленинграда располагались крупные контингенты Красной Армии. Тем не менее, финны предложили созвать компетентную комиссию для расследования пограничного инцидента, который был назван Майнильским и ставший формальным поводом для начала советско-финской войны 1939–1940 гг.

Ответственность за начало военных действий была возложена полностью на Финляндию. Война завершилась подписанием Московского мирного договора, таким образом в составе СССР оказалось 11 % территории Финляндии со вторым по величине городом Выборгом, большая часть которой до 1920 года Финляндии не принадлежала. Из-за чего 430 тысяч финских жителей потеряли свои дома и переселились вглубь Финляндии.

18 декабря 1939 года

101-й день Второй мировой войны, 555 дней до начала Великой Отечественной войны

• При авианалете сбиты 12 английских бомбардировщиков.

• Польское правительство в изгнании в «Анжерской декларации» объявило Германию главным врагом Польши и подтвердило состояние войны с СССР, несмотря на то, что война de jure не объявлялась. В декларации говорилось о создании польской армии в составе войск антигитлеровской коалиции, а также о руководстве правительством всеми силами польского Сопротивления на территориях, занятых германскими и советскими войсками.

• Произошла одна из первых массовых казней на польских землях генерал-губернаторства во время Второй мировой войны, в которой вопреки нормам международного права использовался принцип коллективной ответственности.

В отместку за нападение 16 декабря на отделение немецкой полиции, проведенное членами конспиративного общества Белого Орла (входящего в Союз Стрелецких организаций), Ярославом Кжишковским и Фредериком Пятковским, было арестовано карательным отрядом СС 23 жителя Бохни. Также к ним были добавлены 29 лиц, находившихся под стражей районного суда, жители города и прилегающих к нему районов, которые ранее были арестованы за мелкие правонарушения против оккупационных немецких властей или заключенных без каких-либо уважительных причин. На близлежащий холм Узборня были доставлены 52 человека с поднятыми руками, где были расстреляны из карабинов. Трупы, в том числе тела Кжишковского и Пятковского, похоронены на месте казни в двух ямах, вырытых евреями, после чего которые тоже были расстреляны. Карательной акцией непосредственно руководил майор Альбрехт, сопровождаемый в качестве наблюдателя губернатором Кракова Отто Вахтер.

После войны союзными войсками был найден у одного из арестованных немцев альбом с 24 фотографиями арестов и расстрелов в Бохне, озаглавленный «Наказание в Бохне 18 декабря 1939», который сегодня хранится в архиве Главной комиссии по расследованию нацистских преступлений в Польше.

12 марта 1940 года

186-й день Второй мировой войны, 470 дней до начала Великой Отечественной войны

Заключен Московский мирный договор между СССР и Финляндией, завершив собой советско-финскую войну 1939–1940 гг. Договор изменил советско-финскую границу, установленную Тартуским мирным договором (1920).

По условиям Договора:

• К СССР отошел Карельский перешеек с городами Выборг и Сортавала, ряд островов в Финском заливе, часть финской территории с городом Куолаярви, часть полуостровов Рыбачий и Средний. В результате Ладожское озеро полностью оказалось в границах СССР.

• СССР получил в аренду часть полуострова Ханко (Гангут) сроком на 30 лет для создания на нем военно-морской базы.

По мнению ряда историков, эта наступательная операция СССР против Финляндии относится ко Второй мировой войне. В советской и российской историографии эта война рассматривается как отдельный двусторонний локальный конфликт, не являющийся частью Второй мировой войны, так же как и необъявленная война на реке Халхин-Гол на территории Монголии. Объявление войны привело к тому, что в декабре 1939 года СССР как военный агрессор был исключен из Лиги Наций.

5 апреля 1940 года

210-й день Второй мировой войны, 446 день до начала Великой Отечественной войны

Заключение пакта о ненападении между Югославией и Советским Союзом. Уже 6 апреля Германия начала наступление на Югославию, а также Грецию.

• Состоялся первый полет опытного истребителя И-200. В серию был запущен под индексом МиГ-1 (позднее МиГ-3).

21 июня 1941 года

287-й день Второй мировой войны, 1 день до начала Великой Отечественной войны

В 21.30 нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов пригласил к себе посла Германии Вернера фон дер Шуленбурга и вручил ему, по выражению Уинстона Черчилля, свою «последнюю глупость»: ноту по поводу нарушений германскими самолетами советских границ. Потом Молотов перешел к главной части, ради чего он, видимо, и вызвал Шуленбурга: «Имеется ряд признаков, что германское правительство недовольно советским правительством. Даже ходят слухи, что нависает угроза войны между Германией и Советским Союзом… Советское правительство оказалось не в состоянии понять причины недовольства правительства Германии…». Шуленбург мог только сказать, что он не располагает соответствующей информацией и передаст сообщение Молотова в Берлин. Уже после возвращения в посольство, поздно вечером Шуленбург получил телеграмму из Берлина: «По получении этой телеграммы весь шифрованный материал… подлежит уничтожению. Радиостанцию привести в негодность. Прошу Вас немедленно информировать господина Молотова о том, что у Вас есть для него срочное сообщение и что Вы поэтому хотели бы немедленно посетить его».

22 июня 1941 года

1-й день Великой Отечественной войны

Началось вторжение Германии на территорию Советского Союза. В 4.00 министр иностранных дел Риббентроп вручил советскому послу в Берлине Деканозову ноту об объявлении войны.

Ранним утром после артиллерийской и авиационной подготовки немецкие войска перешли границу СССР. Уже после этого, в 5.30 утра посол Германии в СССР В. Шуленбург явился к народному комиссару иностранных дел СССР В. М. Молотову и сделал заявление, содержание которого сводилось к тому, что советское правительство проводило подрывную политику в Германии, а также на территории оккупированных ею стран, вело внешнюю политику, направленную против Германии, и «сосредоточило на германской границе все свои войска в полной боевой готовности».

К 22 июня 1941 года у границ СССР было сосредоточено и развернуто 3 группы армий Германии (всего 181 дивизия, в том числе 19 танковых и 14 моторизованных, и 18 бригад). Поддержку с воздуха осуществляли 3 воздушных флота.

Сводка главного командования Красной армии:

С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Во второй половине дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только в Гродненском и Кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец (первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы).

13 ноября 1941 года

145-й день Великой Отечественной войны

Произошло потопление английского авианосца «Арк Ройял» в Средиземном море немецкой подводной лодкой.

• В Ленинграде произведено четвертое снижение продовольственных норм по карточкам: по рабочей карточке стали получать 300 г хлеба в день, по карточкам остальных категорий — 150 г.

• Конгресс США проголосовал за принятие поправки к закону о нейтралитете, позволившую вооружать американские торговые суда, которые могут оказаться в районе боевых действий

От Советского информбюро:

Пленные немецкие солдаты в своих показаниях сообщают о падении дисциплины в германской армии. Пленный Карл Ауфентхоф рассказывает: «Нашу 4 танковую дивизию очень сильно потрепали. Потери танков и живой силы в частях составляют 60 и более процентов. Несколько месяцев нам обещали отдых, но мы так и не дождались его. Это вызвало всеобщее недовольство солдат. В нашем полку два солдата отказались выполнить приказ лейтенанта». Пленный солдат велоэскадрона 176-го разведывательного отряда А. Ганевальд говорит: «В частях есть случаи скрытого саботажа. Недавно нас послали в разведку. Один за другим солдаты стали останавливаться. Унтер-офицер спросил: «Почему вы остановились?». Последовал ответ: «Шины испортились». Начали ремонтировать. Провозились очень долго и дотянули до вечера, а потом возвратились. Задание не было выполнено».

9 марта 1942 года

261-й день Великой Отечественной войны

В течение ночи на 9 марта на ряде участков фронта советские войска вели наступательные бои против немецко-фашистских войск.

• Части, действующие на отдельных участках Ленинградского фронта, за три дня боев уничтожили до 2500 вражеских солдат и офицеров. Артиллерия и разведывательные группы разрушили 6 немецких ДЗОТов, свыше 20 блиндажей и землянок.

• За 9 марта под Москвой сбито 4 немецких самолета. У немецкого солдата Германа Нивенера найдено неотправленное письмо к брату. Герман сообщает: «Наша рота полностью уничтожена. Из 27 унтер-офицеров 25 убито, а двое ранено».

• Голландские войска в Индонезии капитулировали перед японцами.

• 40-летие встретил немецкий коммунист, советский разведчик, радист «Красной капеллы» Иоганн Венцель (1902–1969).

От Советского информбюро:

Немецкое командование не может подавить растущее с каждым днем партизанское движение. Тогда взбесившиеся гитлеровские бандиты решили уничтожить всех мирных советских граждан «вне зависимости от возраста и пола». Ведь совершенно очевидно, что любое объяснение советского гражданина о причинах его пребывания в том или ином месте может быть объявлено немецкими кровопийцами «неудовлетворительным» и повлечь за собой расстрел. Таким образом, еще раз документально доказано, что гитлеровцы, вопреки всем правилам и обычаям ведения войны, воюют против беззащитных мирных жителей, в том числе женщин и детей. Нет необходимости доказывать, что подобные чудовищные зверства являются признаком не силы, а слабости гитлеровцев.

10 марта 1942 года

262-й день Великой Отечественной войны

• Немецкие военно-морские силы в течение дня обстреливали Ленинград, части Невского сектора, ледовые дороги в Финском заливе и на Ладоге. Ответный огонь вели 1-я береговая и 5-я ж.-д. батареи. А из-за плохих метеорологических условий авиация не летала.

• В течение дня советские войска продолжали вести наступательные бои против немецко-фашистских войск. В результате ударов частей советской армии противник был выбит из нескольких населенных пунктов и понес большие потери в технике и живой силе.

• Сдавшийся в плен солдат 369-го хорватского полка 100-й немецкой дивизии Николи Янжек рассказал: «В июле Павелич по приказу Гитлера направил в распоряжение германского командования 6000 хорватских солдат. Одна тысяча из них вскоре вернулась из Германии, где производился окончательный отбор. Их признали политически неблагонадежными. На советско-германский фронт выехало 5000 солдат и офицеров, но на место прибыло лишь 4 тысячи. 800 солдат во время пути убежали. 200 человек были приговорены военно-полевым судом к каторжным работам и отправлены в Германию. В первых же боях русская кавалерия почти целиком уничтожила 1 батальон хорватского полка. Из тысячи солдат и офицеров уцелело не более одной десятой части. Из полка дезертировало еще 500 человек. Большинство солдат ненавидит Гитлера и хочет поражения фашистской Германии».

От Советского информбюро:

Гитлеровские мерзавцы творят неслыханные зверства и издевательства над пленными красноармейцами. Освободив деревню Отвидино, Ленинградской области, от немецких захватчиков, наши бойцы обнаружили в сарае и двух банях трупы 23 красноармейцев, растерзанных гитлеровцами. Один красноармеец раздет догола и повешен в сарае. Все его тело исполосовано ножами. Двух красноармейцев гитлеровцы пытали раскаленными железными прутьями. Все части тела сильно обожжены. Остальные красноармейцы были облиты горючей жидкостью, и тела их полуобгорели.

14 апреля 1942 года

297-й день Великой Отечественной войны

Государственный Комитет Обороны принял специальное постановление, предусматривавшее восстановление и быстрое развитие производства металлургического оборудования на заводах тяжелого машиностроения и танковой промышленности.

• Западный фронт под командованием Г. К. Жукова, а именно 43-я и 49-я армии задачу по деблокаде 33-й армии, под командованием М. Г. Ефремова, не выполнили, и уже 14 апреля прекратили наступательные действия, тем самым они предоставили немецким солдатам возможность сосредоточиться на окончательном уничтожении группировки 33-й армии, которая была плотно блокирована в районе деревни Новая Михайловка.

• В Варангер-фьорде советская подводная лодка М-173 потопила танкер противника, а подводная лодка М-172 — транспорт.

• В Великобритании введен двойной налог на зрелищные и увеселительные заведения.

• В немецком плену погиб русский минералог, специалист по метеоритам Леонид Алексеевич Кулик (1883–1942), один из организаторов отечественных метеоритных исследований. В 1920–1930-х годах он совершил множество экспедиций к месту падения в 1908 году знаменитого Тунгусского метеорита и собрал по относительно «свежим следам» основные сведения по этой до сих пор остающейся загадочной природной катастрофе. В начале Великой Отечественной войны Кулик добровольцем ушел в ополчение, был ранен и попал в плен.

От Советского информбюро:

Гальдер Франц. Обстановка в основном без изменений. На юге, даже в Крыму, спокойно. На центральном участке фронта после вчерашних успешных оборонительных действий в полосе 40-го моторизованного корпуса также спокойно. На севере небольшие успехи в районе Старой Руссы. У Погостья противник успеха не имел. Снег быстро тает.

12 августа 1943 года

782-й день Великой Отечественной войны

На Западном фронте 10-я армия под командованием В. С. Попова — в ходе Смоленской наступательной операции — медленно продвигаясь вперед, к 12 августа создала угрозу окружения вражеской группировки в районе Спас-Деменска. Вследствие чего немецкое командование было вынуждено отвести свои войска из Спас-Деменского выступа в юго-западном направлении, в то время как 49-я армия под командованием И. Т. Гришина начала преследование отступающего противника. После падения Хотынца важный узел дорог Карачев оставался последним оплотом немецких войск на подступах к Брянску, так как Карачев расположен в низине и окружен холмами, которые в сочетании с близлежащими населенными пунктами составляли естественную основу оборонительного рубежа. С утра 11-я гвардейская армия Брянского фронта под руководством И. Х. Баграмяна после короткой артиллерийской подготовки начала штурм карачевских оборонительных позиций, положив начало Орловской наступательной операции.

• Войска правого крыла Центрального фронта овладели городом Дмитровск-Орловский, после чего продолжили преследование противника на запад.

• Белгородско-Харьковская наступательная операция также началась утром 12 августа. 1-я танковая армия Воронежского фронта под командованием М. Е. Катукова совместно с 22-м гвардейским стрелковым корпусом 6-й гвардейской армии под командованием И М. Чистякова, с целью разгрома прорвавшихся неприятельских войск и восстановления связи со своими частями в районе Высокополье, нанесли удар из района Мурафа на Высокополье.

Танковые части в результате ночного боя к утру выбили немецких солдат из 10-й и 11-й Сотни и повели наступление на Червоный Прапор и Шаровку. 200-я танковая и 6-я мотострелковая бригады 6-го танкового корпуса 1-й танковой армии незаметно просочились в немецкий тыл и вновь перерезали железную дорогу Харьков — Полтава. К концу дня советские танкисты овладели Шаровкой и прорвались к своим частям, дравшимся в районе Высокополье. Основные силы армии были разбросаны на широком фронте, и мощного лобового удара на Александровку не получилось. Армии пришлось перейти к обороне в 20–30 километрах южнее Богодухова, на рубеже Марефа — Александрова. 31-й танковый корпус под командованием Черниенко прикрывал левый фланг 1-й танковой армии.

Противник силами 3-го танкового корпуса при мощной артиллерийской и авиационной поддержке стремился выбить советские войска с наспех оборудованных позиций. Все три корпуса 1-й танковой армии развернулись на переднем крае и, организовав подвижные засады на высотах, опушках рощиц, окраинах населенных пунктов, вели тяжелые изнурительные бои.

• Начались бои на внешнем оборонительном обводе Харькова, охваченного войсками Степного фронта с севера и востока. После мощной артиллерийской и авиационной подготовки советские войска атаковали неприятельские позиции.

53-я армия под командованием И. М. Манагарова к исходу дня захватила опорные пункты Шептушин, Замирцы и северную часть Дергачей, подойдя к ручью, разделявшему этот населенный пункт пополам. 69-я армия под руководством В. Д. Крюченкина, отбив несколько ожесточенных контратак пехоты и танков, вышла на южную окраину Циркунов. Под командованием Н А. Гагена 57-я армия завершила прорыв второго оборонительного рубежа противника ликвидацией узла сопротивления Каменная Яруга и к исходу дня подошла к промежуточному оборонительному рубежу, проходившему по западному берегу реки Роганка.

От Советского информбюро:

Краснодарский судебный процесс по делу о зверствах немецко-фашистских захватчиков и их пособников вскрыл чудовищные злодеяния гитлеровских мерзавцев. Было установлено, что фашистские палачи истребили около семи тысяч невинных советских людей путем отравления газами окиси углерода в специально оборудованных автомашинах-«душегубках». Как выяснилось в последнее время, автомашину-«душегубку» нельзя считать только изобретением гестаповцев, подвизавшихся в Краснодаре. Такие автомашины, оказывается, находятся во всех других отделениях гестапо на оккупированной территории. Автомашины-«душе-губки» имеются, например, в гор. Смоленске. По показаниям очевидцев — пленных немецких солдат, в «душегубках» гестаповцы и их пособники умертвили сотни жителей города Смоленска. На днях получено сообщение о том, что и в городе Могилеве фашистские палачи широко применяют изобретенные ими «душегубки». Только в июне месяце гитлеровские людоеды убили с помощью механизированных «душегубок» свыше 400 советских граждан. За «один рейс фашистские изверги отравили 60 женщин и детей, содержавшихся в Могилевской тюрьме.

Военный трибунал Северо-Кавказского фронта покарал кучку изменников и предателей родины, продавшихся фашистским людоедам. Главные организаторы массового удушения и убийств мирных граждан генерал-полковник Руоф, начальник гестапо — полковник Кристман и другие гитлеровские мерзавцы успели удрать. Дело о них выделено особо. Они не убегут далеко. Придет время, и немецкие палачи, орудовавшие в Краснодаре, будут посажены на скамью подсудимых вместе с палачами, орудовавшими в Смоленске, Могилеве и других временно захваченных немцами советских городах и селах.

14 января 1944 года

937-й день Великой Отечественной войны

Началась Ленинградско-Новгородская стратегическая наступательная операция, продолжавшаяся до 1 марта 1944 года, — проводилась войсками Ленинградского, Волховского и частью сил 2-го Прибалтийского фронтов. В рамках данной операции проведены: Красносельско-Ропшинская, Новгородско-Лужская, Кингисеппско-Гдовская и Старорусско-Новоржевская фронтовые наступательные операции.

• В ночь на 14 января в ходе Красносельско-Ропшинской операции авиация дальнего действия произвела 109 вылетов, нанеся удары по вражеским оборонительным позициям перед фронтом 2-й ударной и 42-й армий Ленинградского фронта. Днем из-за неблагоприятной погоды фронтовая авиация совершать полеты не могла.

Атаке предшествовала 65-минутная артиллерийская подготовка. С переходом в наступление 2-й ударной армии И. И. Федюнинского с Ораниенбаумского плацдарма сразу же завязались ожесточенные бои. Противник пытался отстоять каждый опорный пункт. В тяжелых боях соединения армии в течение первого дня операции продвинулись на главном направлении до 4 километров, овладели первой позицией главной полосы обороны врага и на отдельных участках вклинились во вторую позицию.

В полосе 42-й армии И. И. Масленникова проводилось разрушение артиллерией наиболее прочных оборонительных сооружений противника.

• Одновременно с начавшимся под Ленинградом наступлением началась и Новгородско-Лужская операция: развернулись действия войск 59-й армии И. Т. Коровникова Волховского фронта. В результате артиллерийской подготовки на главном направлении севернее Новгорода, продолжавшейся почти два часа, оборона немецкой армии не была подавлена, несмотря на большие потери. Плохая погода мешала артиллеристам наблюдать за целями, поэтому артиллерия не смогла принять участие в подготовке и поддержке наступления. 14-я воздушная армия начала активные боевые действия только на второй день. Противник смог восстановить нарушенное управление, так как части 6-го и 14-го стрелковых корпусов вышли на рубеж атаки неодновременно: некоторые подразделения вступили в бой не сразу после окончания артиллерийской подготовки, а спустя 15–20 минут. Часть танков при движении с исходных позиций к переднему краю застряла в болотах и не смогла участвовать в атаке. Все это привело к тому, что бои приняли затяжной характер. К исходу первого дня атакующие войска вклинились в оборону противника всего лишь на 600–1000 метров.

• На направлении вспомогательного удара 59-й армии, южнее Новгорода, действия развивались успешнее — используя темноту и начавшуюся метель, южная группа войск Т. А. Свиклина, заместителя командующего 59-й армией, в составе 58-й отдельной стрелковой бригады и 225-й стрелковой дивизии, усиленными двумя аэросанными батальонами, в ночь на 14 января скрытно преодолела по льду озеро Ильмень. Внезапной атакой она уничтожила на западном берегу опорные пункты врага, захватила плацдарм и к исходу дня расширила его до 5 километров по фронту и 4 километров в глубину. Чтобы закрепить и развить этот успех, командующий 59-й армией И. Т. Коровников ввел в бой из второго эшелона армии 372-ю стрелковую дивизию, полк 225-й стрелковой дивизии и батальон бронеавтомобилей. Одновременно севернее Новгорода были введены в бой стрелковая дивизия второго эшелона 6-го стрелкового корпуса, две танковые бригады и один самоходно-артиллерийский полк.

• 65-я и 61-я армии Белорусского фронта, наступавшие на мозырскую группировку противника, в ходе Калинковичско-Мозырской операции прорвали оборону 2-й немецкой армии и при поддержке партизан овладели областным центром Белорусской ССР — городом Мозырем — и крупным железнодорожным узлом Калинковичи. В ходе последующего наступления войска 2-й немецкой армии были отброшены к реке Птичи и в район Петрикова. При этом 61-я армия, стремясь поддерживать связь с правофланговыми соединениями успешно наступавшей 13-й армии 1-го Украинского фронта, начала растягивать свой левый фланг вдоль южного берега Припяти в направлении Столина. Это заставило и противника растянуть правый фланг своей 2-й армии вдоль северного берега Припяти, чтобы прикрыть южное крыло группы армий «Центр».

• Была завершена Житомирско-Бердичевская операция. Немецкая армия вновь начала наступление более крупными силами. На шепетовском направлении 60-я армия отбивала атаки около 40 танков и двух пехотных дивизий. 1-ю гвардейскую армию противник атаковал 70 танками с пехотой из района юго-западнее Янушполь. Против 38-й и 1-й танковой армий на фронте Липовец-Жорнище наступали четыре пехотные дивизии и 280 танков. 40-я армия севернее Умани в районе Дзенгеловка отражала удар двух пехотных дивизий и 75 танков. Две пехотные дивизии с 50 танками атаковали 27-ю армию.

Всего 14 января в атаках противника принимало участие до десяти пехотных дивизий и свыше 500 танков.

В этих условиях П. Ф. Ватутин дал войскам директиву прекратить с 15 января наступление и принять меры к отражению вражеских контрударов. Продолжать продвижение передовыми отрядами было приказано лишь 13-й армии Н. П. Пухова.

Войска 1-го Украинского фронта отодвинули на 80–200 км линию фронта в полосе шириной 700 км, почти полностью освободили Киевскую и Житомирскую области, а также ряд районов Винницкой и Ровенской областей, разгромили восемь танковых дивизий из состава 1-й и 4-й немецких танковых армий.

• Советским войскам не удалось соединить левое крыло с 52-й армией 2-го Украинского фронта, но они еще больше нависли с севера над группой армий «Юг», а 27-я и 40-я армии глубоко охватили вражескую группировку, продолжавшую удерживать правый берег Днепра у Канева. Это обстоятельство создало предпосылки для проведения в дальнейшем Корсунь-Шевченковской операции.

• Проведена Кировоградская операция: начавшееся 14–15 января наступление 2-го Украинского фронта к северу от Кировограда против Корсунь-Шевченковской группировки врага, несмотря на некоторый успех, из-за сильных контратак фашистских танковых и пехотных частей не получило развития. Командующему 2-м Украинским фронтом И. С. Коневу вновь было указано на исключительно важное значение решительного наступления. Вскоре 16 января в директиве было подчеркнуто, что в войсках фронта наблюдается недостаточная организованность, а у командующего нет должной настойчивости и требовательности.

От Советского информбюро:

Партизанский отряд имени Гастелло напал на немцев, строивших укрепления в Барановичской области. Партизаны истребили 40 вражеских солдат и взорвали две автомашины. Группа подрывников этого же отряда пустила под откос железнодорожный эшелон с войсками противника. В результате крушения убито и ранено много гитлеровцев. Партизаны отряда имени Хмельницкого, действующего в Белостокской области, подожгли имение немецкого помещика. Огнем уничтожены склады с зерном.

16 января 1944 года

939-й день Великой Отечественной войны

• Ленинградско-Новгородская операция 1944 г. продолжается: стрелковые соединения первого эшелона 2-й ударной армии на третий день операции завершили прорыв главной полосы вражеской обороны, продвинулись в глубину на 8–10 километров и расширили прорыв до 23 километров. В течение двух дней войска 42-й армии с боями преодолели 7–8 километров и вклинились во вторую полосу вражеской обороны.

• В течение 15 и 16 января севернее Новгорода происходили ожесточенные бои, в ходе которых 59-я армия И. Т. Коровникова, медленно продвигаясь вперед, овладела сильным узлом сопротивления противника — населенным пунктом Подберезье. Действуя в трудных условиях лесисто-болотистой местности и слабого ледяного покрова, пехотинцы и танкисты перехватили дорогу Чудово — Новгород и продолжали наступление на юг.

• Южнее Новгорода войска группы генерала Свиклина перерезали железную дорогу Новгород — Шимск. Противник стал подтягивать в район Новгорода резервы, перебрасывать сюда подразделения с неатакованных участков.

• На любанском направлении соединения 54-й армии Волховского фронта перешли в наступление, сковав противника, лишили его возможности перебрасывать дивизии из-под поселков Мги и Чудова в районы Новгорода и Ленинграда

• Войска 1-го Украинского фронта перешли к обороне — отражали атаки крупных танковых группировок. Противник наступал на трех направлениях: в полосе 38-й армии на Липовец и Ильинцы, стремясь отбросить наши части на восток от Винницы, в полосе 40-й армии из района Христиновки на Монастырщину, Цыбулив с целью оттеснить советские войска за рубеж реки Горный Тикич, а также из района населенного пункта Виноград для ликвидации угрозы в Звенигородке. Неприятелю удалось продвинуться на некоторых направлениях на несколько километров.

• В районе Звенигородки немцы заняли несколько населенных пунктов, но вскоре были контратакованы и отброшены.

После этого немецкое командование сосредоточило севернее Христиновки 6, 16 и 17-ю танковые, 34, 75 и 82-ю пехотные, а также 213-ю охранную дивизии, намереваясь оттеснить советские дивизии к северу. Эта группировка, встретив решительное сопротивление, продвигалась крайне медленно, многие населенные пункты переходили из рук в руки по нескольку раз. Натолкнувшись на стойкую оборону, противник в течение следующей недели не предпринимал активных действий. Накапливая силы для новых ударов, он продолжал подтягивать резервы и сосредоточивал их главным образом в полосах 38-й и 40-й армий, в то время как советские войска в эти дни закреплялись на достигнутых рубежах.

• Завершилась Кировоградская наступательная операция, продолжавшаяся с 5 по 16 января 1944 года. Войска 2-го Украинского фронта продвинулись на запад до 40–50 км, разгромили при поддержке партизан кировоградскую группировку противника. Стремясь выйти в район Христиновки на соединение с войсками 1-го Украинского фронта, командующий 2-м Украинским фронтом И. С. Конев в ходе Кировоградской операции перегруппировал в полосу 53-й армии 5-ю гвардейскую танковую армию, которая, однако, не смогла развить успех, так как была ослаблена в предыдущих боях. Ввиду усилившегося сопротивления противника наступление войск фронта приостановилось на рубеже восточное Смелы — западнее Кировограда.

От Советского информбюро:

За последнее время участились случаи групповой сдачи в плен немецких солдат. На одном участке 1-го Украинского фронта сложила оружие группа солдат 168-й немецкой пехотной дивизии. Перебежчик унтер-офицер Эмиль П. заявил: «Собрав своих людей, я им сказал: «Для Германии все уже потеряно, и нет никакого смысла приносить новые жертвы. Хотите ли вы сохранить свою жизнь, согласны ли вы перебежать к русским?’’ Все, как один, выразили согласие, и мы сдались в плен».

Другой унтер-офицер той же дивизии Карл Г., сдавшийся в плен вместе со своим отделением, рассказал: «В ожесточенном бою наш полк был разгромлен. Остатки его, преследуемые русскими танками, разбежались. Я и солдаты моего отделения спрятались в овраге. Утром мы увидели русских кавалеристов. Я приказал солдатам выйти из оврага, сложить на дороге оружие и поднять руки. Они охотно выполнили мое приказание. Очутившись в плену, солдаты поблагодарили меня за то, что я спас их от неминуемой гибели».

23 января 1944 года

946-й день Великой Отечественной войны

Калинковичско-Мозырская операция, которая началась 8 января 1944 года. На первоначальном этапе бои приняли упорный характер и в первые дни операции советские войска с трудом продавливали немецкую оборону. Ввод в бой танкового корпуса не дал желаемого результата. Однако после прорыва передовой оборонительной полосы Рокоссовский ввел в бой южнее Мозыря сразу два кавалерийских корпуса — 2-й и 7-й гвардейские кавалерийские корпуса. Белорусские партизаны лесными дорогами провели их из района Ельска в тыл мозырской и калинковичской группировкам противника. Кавалеристы парализовали немецкие тылы, перерезали дорогу Мозырь — Петриков, лишили снабжения обороняющиеся немецкие части. Немецкое командование было вынуждено начать отвод своих войск.

Наступление продолжалось, войска Белорусского фронта совместно с белорусскими партизанами освободили город Лельчицы.

С выходом советских войск на реки Ипа, Припять и Птичь советское наступление было остановлено, а в результате Калинковичско-Мозырской операции советские войска продвинулись по лесной и болотистой местности в целом на 30–40 километров, на отдельных направлениях прорыв составлял до 60 километров. Была охвачена с юга бобруйская группировка противника, что позднее облегчило ее разгром в ходе Белорусской стратегической операции.

По словам немецкого генерала К. Типпельскирха, в середине января 1944 года 2-я немецкая армия была под угрозой полного окружения и лишь ценой огромных усилий немецкому командованию удалось вывести ее из-под удара. Немецкие части понесли большой урон (например, по советским оценкам только в боях за Мозырь их потери убитыми составили до 1500 человек). Потери советских войск составили 12 350 человек безвозвратными и 43 808 человек санитарными.

Действия войск Белорусского фронта выгодно отличались от действий соседних Западного и 2-го Прибалтийского фронтов, которые в эту зиму с большими потерями незначительно продвинулись вперед у Витебска. Большую роль в успехе наступления сыграла тесная связь командования фронта с партизанскими отрядами и их грамотное использование. Двадцать одна воинская часть получила почетные звания Калинковичских, еще 18 — Мозырских.

• Отдельная Приморская армия. В ночь на 23 января кораблями Азовской военной флотилии в ходе частной наступательной операции на Керченском плацдарме высажен морской десант в Керченском порту для содействия войскам Отдельной Приморской армии. Задачей являлось высадиться в Керченском порту, нанести удар через порт и железнодорожную станцию навстречу войскам армии, которые должны были перейти в атаку на встречном направлении. Результатом должно было стать занятие выгодных исходных рубежей в готовившейся советским командованием наступательной операции по освобождению Крыма, а при благоприятных условиях — полное освобождение Керчи. Советским войскам противостояли части 17-й немецкой армии под командованием генерала инженерных войск Эрвина Йенеке.

В первый эшелон десанта были выделены части морской пехоты Азовской флотилии и Черноморского флота в составе 369-го и 393-го отдельных батальонов морской пехоты, всего 1407 человек, во второй эшелон — стрелковый полк. В наступление со стороны фронта выделялась 339-я стрелковая дивизия. Высадку десанта производила Азовская военная флотилия.

В 19.40 22 января 1944 года первый отряд десанта завершил погрузку и вышел из бухты Опасная Керченского полуострова на 16 тендерах и 4 бронекатерах. Для отвлечения внимания от места высадки противника береговая артиллерия вела интенсивный обстрел участка побережья у мыса Ак-Бурун, имитируя артподготовку в ложном пункте высадки. Там же отряд из 3 торпедных катеров имитировал высадку десанта. После 23.00 часов началась высадка бойцов в Керчи в районе Широкого мола. Примерно в 4.00 утра 23 января был высажен второй отряд десанта.

Воспользовавшись фактором внезапности, десантники заняли часть территории порта, ворвались в город, отбили несколько господствующих зданий и территорию консервного завода. Поскольку высадка производилась в полосе вражеской обороны, десанту сразу пришлось вступить в бой с превосходящими силами врага. Наступление 339-й стрелковой дивизии с фронта успеха не имело. Неудачным оказался и план действий десанта — каждый батальон должен быть выполнять самостоятельную задачу на значительном по меркам боя в городе расстоянии (до 1 километра) друг от друга, что привело к потере их взаимодействия. Из-за утраты десантом контроля над побережьем командир флотилии отказался от высадки второго эшелона десанта.

В результате 393-й батальон, нанося удар вдоль побережья, вышел с тыла к полосе обороны противника и соединился с наступавшими с фронта войсками. На этом направлении положение войск было улучшено, линия фронта перенесена на 2–4 километра западнее. 369-й батальон оказался в сложной ситуации, поскольку на участке его действия атаки 339-й дивизии с фронта были отбиты. После упорного боя противник оттеснил батальон из района консервного завода. По приказу командования значительно поредевший батальон отошел к побережью и прорвался на соединение с главными силами на том же участке, что и 393-й батальон. 24 января наступательная операция была прекращена.

План операции был выполнен только частично, достигнуть намеченных рубежей не удалось, но определенного улучшения занимаемых позиций все-таки удалось добиться. В ходе операции противник уничтожил артиллерийским огнем 2 тендера. Авиация флота совершила днем 23 января более сотни вылетов на прикрытие десантников, по данным летчиков, сбито 10 самолетов противника, наши потери — 5 самолетов. Потери в личном составе десанта не опубликованы, но, по воспоминаниям участников, были значительными. Потери противника тоже были велики, об этом можно судить хотя бы по тому факту, что при прорыве к своим войскам десантные батальоны вывели свыше 170 пленных.

Две подряд в целом неудачные десантные операции (на мыс Тархан и в Керченский порт) вызвали беспокойство в Ставке Верховного Главнокомандования. 27 января командующему Отдельной Приморской армии Петрову была направлена жесткая директива Сталина о неправильных действиях армии, а 6 февраля 1944 года в штаб армии внезапно для всех прибыл ее новый командующий генерал армии А. И. Еременко. Петров был понижен в звании до генерал-полковника (один из двух случаев понижения в звании генерала армии за всю войну) и после нескольких месяцев пребывания в резерве направлен на фронт с понижением в должности. Вслед за ним был снят с должности командующий Черноморским флотом Л. А. Владимирский (Азовская флотилия находилась в его оперативном подчинении).

• Постановлением ГКО № 5020 сс, от 23 января 1944 г., на вооружение РККА был принят Т-34-85.

• Управление блокадным Ленинградом имело свои особенности, отражавшие статус города-фронта. Шквал проблем — коммунальных, экономических, гуманитарных, которые обрушились на город вместе с военной осадой, захлестнули его, и решить их обычными методами было невозможно. Поэтому в этот период в Смольном одновременно работали как военные, так и гражданские органы власти. В Смольном отчитываются об исполнении бюджета блокадного города.

От Советского информбюро:

Пленный обер-ефрейтор 5 роты 11 полка 14-й немецкой дивизии Герман Вальд рассказал: «Недавно я ездил в Германию и был очевидцем бомбардировки Берлина. Когда поезд прибыл к Силезскому вокзалу, была объявлена воздушная тревога. Мы все бросились в убежище и просидели там три часа. Ночью я вместе с другими солдатами пошел к Ангальтскому вокзалу, чтобы пересесть на другой поезд. Трамвай и подземная железная дорога не работали. Вокруг бушевало море огня. На Ангальтском вокзале выяснилось, что поезда не ходят, так как железнодорожные мосты разрушены и берлинский железнодорожный узел совершенно дезорганизован. Жители Берлина бегут из города. Многие предприятия не работают. Если налеты будут продолжаться, жизнь в Берлине окончательно замрет».

5 марта 1944 года

988-й день Великой Отечественной войны

Начало Проскуровско-Черновицкой операции.

• По замыслу советского командования, 1-я гвардейская и 60-я общевойсковая армии, 3-я гвардейская танковая и 4-я танковая армии должны были нанести главный удар в стык 1-й и 4-й танковых армий противника в общем направлении на Чортков, левофланговые армии фронта — вспомогательные удары: 18-я армия — на Хмельник, 38-я армия — во фланг уманской группировки противника. 13-я армия должна была обеспечивать наступление ударной группировки фронта с севера.

Войска ударной группировки 1-го Украинского фронта в первые два дня наступления преодолели вражескую оборону на 180-километровом фронте и продвинулись вперед от 25 до 50 км. Значительная группа вражеских войск была окружена и разгромлена в районе Мокеевцы (12 км южнее Шепетовки). Под Теофиполем (20 км юго-восточнее Ямполя) наши части окружили и уничтожили пехотный полк немцев.

5 марта 18-я армия перешла в наступление в направлении на Хмельник.

• Уманско-Ботошанская операция. Началась Уманско-Ботошанская наступательная операция войск 2-го Украинского фронта, продолжавшаяся до 17 апреля 1944 года.

Замыслом операции предусматривалось разгромить 8-ю немецкую армию, рассечь войска группы армий «Юг» и отрезать пути отхода ее 1-й танковой армии на юг, содействовать 1-му Украинскому фронту в ее разгроме. Главный удар наносился с рубежа Виноград, Звенигородка, Шпола в направлении на Умань — силами 27-й, 52-й, 4-й гвардейской общевойсковых, 2-й, 5-й гвардейской и 6-й танковой армий. В общей сложности насчитывалось 415 танков и 147 САУ.

7-я и 5-я гвардейские армии наносили вспомогательный удар из района Кировограда на Новоукраинку. Сроки подготовки были довольно сжатые — около месяца. Особенностью операции было ее проведение в условиях сильной весенней распутицы и плохих погодных условий, при этом было необходимо форсировать с ходу крупные реки.

4 марта на участке прорыва была проведена разведка боем с целью уточнения переднего края обороны противника. Чтобы замаскировать участки предстоящего прорыва, разведка боем проводилась по всей полосе фронта 5 марта в 6.54 началось артиллерийское наступление на направлении главного удара. Утренний туман был настолько плотным, что местность просматривалась не дальше 100 метров. Не видны были даже свои войска, а уж тем более расположение противника. В этих условиях действия авиации были исключены. Артиллерийская подготовка длилась 56 мин. В 7.50 в атаку пошли пехота и танки.

Войска главной ударной группировки фронта в составе 40-й, 27-й, 52-й, 4-й гвардейской и 53-й армий, 2-й и 5-й гвардейской танковых армий перешли в наступление из района Звенигородки в общем направлении на Умань. В первый же день оборона врага была прорвана на протяжении 30–35 км.

Для наращивания силы удара И. С. Конев в первый же день ввел в сражение в полосе 27-й армии главные силы 2-й танковой армии, состоящей из 3-го и 16-го танковых корпусов, а в полосе 4-й гвардейской армии главные силы 5-й гвардейской танковой армии, в состав которой входили 18-й, 20-й и 29-й танковые корпуса. Затем началось выдвижение и 6-й танковой армии — 5-й гвардейский танковый и 5-й механизированный корпуса.

Вспомогательный удар силами 5-й и 7-й гвардейских армий планировался в общем направлении на Новоукраинку.

От Советского информбюро:

Перешедший на сторону Красной Армии унтер-офицер 215-й немецкой пехотной дивизии Фридрих В. рассказал: «Я служил в охранном батальоне, расположенном в Западной Германии. В декабре 1941 года батальон был спешно переброшен в район Ленинграда. Нам объявили, что в ближайшие дни немецкие войска возьмут Ленинград и мы будем нести в этом городе охранную службу. Зимой 1941–1942 гг. наш батальон находился без дела, а потом был расформирован. Я попал в 215-ю пехотную дивизию. Почти полтора года мы строили укрепления. Офицеры сравнивали эти укрепления с линией Зигфрида. Прорыв такой обороны русскими ошеломил нас. Несмотря на приказ командира дивизии удерживать позиции до последнего человека, поднялась всеобщая паника. Многие солдаты разбежались. Я добровольно сдался в плен русским и здесь встретил многих солдат из своей роты».

Жители местечка Плисков, Винницкой области, составили акт о зверствах немецко-фашистских мерзавцев. В акте говорится: «Немецкие оккупанты установили в нашем районе кровавый режим. Гитлеровцы арестовывали ни в чем неповинных людей, мучили их, а затем убивали. Жестоким пыткам подверглась перед расстрелом учительница Мария Ващенко. Немцы замучили и расстреляли Анну Гончарук, семью В. Андрейчука и многих других. Всего за время оккупации немецкие изверги убили и замучили свыше 1500 советских граждан. Главными виновниками этих кровавых злодеяний мы считаем начальника полиции немца Шустера, вахмистра Кинкеля, гестаповцев Германа и Кушнера, офицера по сельскому хозяйству Беккера и его помощника Яшке».

29 июня 1944 года

1104-й день Великой Отечественной войны

• Продолжается Выборгско-Петрозаводская операция. Войска Карельского фронта в течение 29 июня наступают в Поросозерском и Сортавальском направлениях, продвинувшись вперед на 15–18 километров. Войска Ленинградского фронта на Карельском перешейке вели наступательные бои севернее города Выборг и продвинулись вперед на 1–2 километра.

В советской и российской историографии данная операция подразделяется на Выборгскую (10–20 июня) и Свирско-Петрозаводскую (21 июня — 9 августа) операции. Выделяются также Тулоксинская операция — высадка силами Ладожской военной флотилии десанта на восточное побережье Ладожского озера в районе реки Тулокса (22–28 июня), и Бьеркская десантная операция — захват кораблями и морской пехотой Балтийского флота островов Бьеркского архипелага (20–23 июня).

• Началась Полоцкая наступательная операция войск 1-го Прибалтийского фронта, продолжавшаяся до 4 июля 1944 года.

29 июня 4-я ударная армия вела наступление в направлении Полоцк, но встретив упорное сопротивление противника на оборонительной полосе под наименованием «Тигр», продвижение не имела. 6-я гвардейская армия продвинулась в направлении Полоцк на 10–25 километров. Части 1-го танкового корпуса, выйдя на оперативный простор, стремительным ударом овладели городом Ушачи. 43-я армия наступала из района Лепель в западном направлении.

• Началась Минская наступательная операция войск 3-го, 2-го и 1-го Белорусских фронтов при содействии войск 1-го Прибалтийского фронта, продолжавшаяся до 4 июля 1944 года.

Конно-механизированная группа 3-го Белорусского фронта вышла к реке Березина севернее города Борисов и форсировала реку. 5-я гвардейская танковая армия передовыми частями подошла к реке Березина. 5-я армия вышла к реке Березина и захватила плацдарм на ее западном берегу. 11-я гвардейская армия вышла на рубеж Холопеничи — Крупки. 31-я армия, наступая южнее железной дороги Орша — Борисов, вышла к рекам Бобр и Можа.

Войска 2-го Белорусского фронта продолжали наступление на Минском направлении и, продвинувшись вперед на 15–25 километров. 49-я армия главными силами форсировала реку Друть.

• Завершилась Бобруйская операция. 3-я армия 1-го Белорусского фронта частями 46-го стрелкового корпуса форсировала реку Березина в районе деревни Свислочь. 40-й стрелковый корпус армии во взаимодействии с 65-й армией вел бой по уничтожению окруженного противника северо-западнее Бобруйска. 48-я армия форсировала реку Березина и во взаимодействии с частями 65-й армии овладела городом Бобруйск. Противник окруженными частями оказывал ожесточенное сопротивление и пытался пробиться из города Бобруйск на северо-запад и запад. 5-тысячной группе удалось прорваться в направлении на Осиповичи.

65-я армия, во взаимодействии с кораблями Днепровской военной флотилии и частями 3-й и 48-й армий, полностью очистила от противника город Бобруйск и продолжала вести бои по уничтожению остатков окруженного противника в районе Сычково. Конно-механизированная группа завязала бои на юго-восточной окраине города Слуцк. 29 июня 61-я армия перешла в наступление, форсировала реку Припять и при поддержке кораблей Днепровской флотилии, высадившей Петриковский десант, овладела городом Петриков.

• Войска 1-го Белорусского фронта закончили ликвидацию окруженной в районе Бобруйска группировки противника и освободили город Бобруйск.

От Советского информбюро:

Авиация Северного флота нанесла удар по порту Киркенес (Северная Норвегия). В результате прямых попаданий бомб потоплено три транспорта общим водоизмещением в 20 тысяч тонн. Кроме того, три транспорта получили серьезные повреждения. На территории порта возникли большие пожары и произошли сильные взрывы. Другие группы наших самолетов атаковали суда противника, следовавшие в порт Петсамо. Два транспорта загорелись. Вскоре один из них взорвался и затонул. В воздушных боях сбито 11 немецких самолетов.

Несколько партизанских отрядов, действующих в Пинской области, за месяц пустили под откос 32 вражеских эшелона. Разбито 26 паровозов и более 150 вагонов и платформ. В боях против немецко-фашистских захватчиков советские патриоты истребили 640 и ранили более 200 немецких солдат и офицеров.

Войска 1-го Белорусского фронта стремительной атакой с трех сторон ворвались в Бобруйск и в результате ожесточенных уличных боев очистили город от немецко-фашистских захватчиков. Немецкие войска, окруженные в районе Бобруйска, предприняли яростные, но безуспешные попытки вырваться из «котла». Под ударами советских частей противник откатывался назад, устилая поле боя тысячами убитых солдат и офицеров. Сегодня наши войска полностью ликвидировали окруженную вражескую группировку. Взято в плен 18 000 немецких солдат и офицеров. Захвачены большие трофеи.

14 июля 1944 года

1119-й день Великой Отечественной войны

В ходе Режицко-Двинской операции войска 2-го Прибалтийского фронта овладели городом Опочка.

• Войска 1-го Прибалтийского фронта, преодолевая огневое сопротивление и контратаки противника на правом крыле, продолжали наступление в направлениях Двинск, Укмерге и продвинулись за день на 6–25 километров.

• 11-я гвардейская армия и 31-я армия 3-го Белорусского фронта в ходе Вильнюсской операции, развивая наступление в направлениях Каунас, Алитус, Гродно, форсировали реку Неман и овладели плацдармом на ее левом берегу. 3-й гвардейский кавалерийский корпус завязал бой за северную окраину города Гродно. 5-я гвардейская танковая армия и 5-я армия вели бои по уничтожению прорвавшихся танков и пехоты противника в районе Евье и в лесах восточнее этого пункта.

• Продолжается Белостокская операция: 50-я армия 2-го Белорусского фронта форсировала на отдельных участках реку Неман и продолжала вести наступательные бои, отбивая контратаки противника. 3-я армия форсировала реку Россь и овладела городом Волковыск.

• Войска 1-го Белорусского фронта продолжали наступление в направлениях Пружаны, Кобрин и форсировали реки Ясельда и Припять. 61-я армия, во взаимодействии с кораблями Днепровской речной военной флотилии, овладела городом Пинск.

• Началась Львовско-Сандомирская операция, с утра 14 июля в сражение были введены главные силы 3-й гвардейской армии и 13-й армии 1-го Украинского фронта с целью прорыва второй полосы обороны. Противник бросил в бой 16-ю и 17-ю танковые дивизии, которые неоднократно переходили в контратаки. Попытка советских войск с ходу прорвать вторую полосу не дала результатов.

В 16 часов после мощной артиллерийской и авиационной подготовки перешли в наступление ударные группировки 60-й армии П. А. Курочкина и 38-й армии К. С. Москаленко. Советские войска прорвали первую полосу обороны противника и продвинулись на глубину от 3 до 8 километров.

От Советского информбюро:

Группа львовских партизанских отрядов на днях вела ожесточенный бой с немецкой карательной экспедицией. Советские патриоты подпустили гитлеровцев на близкое расстояние и открыли по ним огонь из всех видов оружия. Вражеская атака была отбита. Немцы предприняли одну за другой еще три атаки, но успеха не добились. Противник потерял в этом бою убитыми и ранеными более 300 солдат и офицеров.

Севернее города Идрица наши войска продолжали наступление. Части Н-ского соединения в результате ожесточенных боев вышли к шоссе Остров — Опочка. На подступах к городу Опочка немцы создали долговременные бетонные укрепления. Они в течение года строили этот рубеж обороны, а в последнее время усилили его зарытыми в землю танками. Советские бойцы с хода прорвали оборону противника и с севера ворвались в город Опочка. Другие наши части нанесли удар с востока и заняли железнодорожную станцию Опочка. Наши части вышли также на южные окраины города Опочка, где завязали уличные бои. В другом районе наши войска окружили немецкий полк и в ожесточенном лесном бою разгромили его. Среди убитых обнаружен труп командира 368-го немецкого полка подполковника Мюллера. Противник несет тяжелые потери. По неполным данным, уничтожено 2500 немецких солдат и офицеров и взято 820 пленных. Захвачено 24 орудия, более 180 пулеметов, 17 тысяч снарядов, 600 тысяч винтовочных патронов и другие трофеи.

3 августа 1944 года

1139-й день Великой Отечественной войны

• Близится к завершению Выборгско-Петрозаводская операция. Войска Карельского фронта в течение 3 августа отражали контратаки противника в районах северо-западнее и западнее Куолисма.

• Войска Ленинградского фронта частью сил вели наступательные бои в районах западнее и юго-западнее города Нарва, продвинувшись на отдельных участках на 0,5–1 километр.

• Войска 3-го Прибалтийского фронта с утра 3 августа предприняли наступление в направлении Петсери, Стамериэна и на отдельных участках незначительно продвинулись вперед.

• Продолжается Мадонская операция. Войска 2-го Прибалтийского фронта, преодолевая труднопроходимую лесисто-болотистую местность Лубанской низменности, продолжали наступление в общем направлении на Мадона и продвинулись за день на 2–10 километров.

• В результате контрудара противника 43-я армия 1-го Прибалтийского фронта оставила город Биржай. Между 43-й и 51-й армиями образовался широкий разрыв и была окружена 357-я стрелковая дивизия генерала А. Г. Кудрявцева. Днем 3 августа дивизия вышла к шоссе, идущему от Тамашиунай на Биржай, и попыталась прорваться. Противник успел создать здесь прочную оборону и все попытки дивизии пробиться в течение двух дней, 4 и 5 августа, оказались безуспешными.

• 2-я гвардейская армия на левом фланге силами 13-го гвардейского стрелкового корпуса продолжала наступление в направлении Расейняй.

• В ходе Каунасской операции войска 3-го Белорусского фронта на правом крыле успешно развивали наступление в направлениях Таураге, Шакяй и продвинулись вперед на 15–20 километров. В центре и на левом крыле войска фронта вели наступательные бои в направлениях Шталлупенен, Сувалки и продвинулись за день на 2–10 километров.

• 50-я армия 2-го Белорусского фронта отражала контратаки противника в районе занятых плацдармов на западном берегу Августовского канала. В результате непрерывных контратак противника наши части отошли на восточный берег Августовского канала в районе восточнее Нетта. Войска армии удержали плацдармы в районе северо-восточнее Нетта и восточнее Пекутово.

3-я армия частью сил форсировала реку Нарев и перешла в наступление. В результате упорных боев наступавшие части на западном берегу реки Нарев выбили противника из его опорных пунктов Вулька (20 километров юго-западнее Белосток), Бокины.

• Противник на правом крыле 1-го Белорусского фронта, отойдя на заранее подготовленный рубеж, организованным огнем и частными контратаками оказывал ожесточенное сопротивление наступавшим войскам. Одновременно, продолжая усиливать Варшавскую группировку, частями танковой дивизии СС «Мертвая голова», танковой дивизии СС «Викинг», 19-й танковой дивизии и танковой дивизии «Герман Геринг» перешел в контрнаступление против частей 2-й танковой армии, стремясь отбросить их в юго-восточном направлении. В результате контратак противника части армии оставили Воломин, Надажин, Оссув. На левом крыле противник оказывал упорное сопротивление наступавшим частям фронта и контратаками пытался отбросить переправившиеся наши части на восточный берег реки Висла.

• Продолжается Львовско-Сандомирская операция: 3-я гвардейская танковая армия 1-го Украинского фронта форсировала Вислу южнее Баранува и, расширяя захваченный плацдарм, 3 августа продвинулась на 20–25 км. Противник предпринял ряд контратак с фронта и с флангов. 2 и 3 августа немцы силами 10-й пехотной дивизии при поддержке 40–50 танков из района Мелеца нанесли удар в общем направлении на Баранув по восточному берегу Вислы, стремясь выйти на тылы переправившихся на западный берег войск 1-й и 3-й гвардейских танковых и 13-й армий. После неоднократных контратак немцам удалось выйти на южные подступы к Барануву и овладеть рядом населенных пунктов, в том числе Падев, Войкув. В результате упорных боев наступление противника было приостановлено на рубеже севернее Войкув, Чайковка.

От Советского информбюро:

Наши войска захватили приказ генерал-полковника Шернера, недавно назначенного командующим Северной группой немецких армий. В приказе говорится: «В серьезный час поручил мне фюрер командование Северной группой армий и приказал использовать для обороны Прибалтики все имеющиеся ресурсы». Новый командующий угрожает своим солдатам суровыми репрессиями и заявляет, что он «в самый короткий срок доберется до каждого бездельника, до каждого уклоняющегося от боя». В заключение немецкий генерал заклинает солдат и офицеров: «Каждый метр земли, каждый участок должен обороняться с пламенным фанатизмом. Мы должны врасти в землю, ни один командный пункт, ни один пост управления не должен быть сдан противнику. Вы, солдаты Северной группы армий, держите в своих руках судьбу и решение войны».

Приказ немецкого генерала Шернера со всей очевидностью вскрывает неблагополучие в Северной группе немецких армий, отрезанных в Прибалтике нашими войсками. Немецкие солдаты, видя свою обреченность, уклоняются от боя и дезертируют. Ни грозные приказы, ни истерические заклинания не помогут новому командующему Северной группой немецких армий генералу Шернеру. Он приказывает своим войскам врасти в землю. Многие сотни тысяч гитлеровцев на советско-германском фронте не только вросли, но уже и сгнили в земле. Такая же участь ждет солдат и офицеров Северной группы немецких армий. Прибалтика станет могилой для немцев.

26 ноября 1944 года

1254-й день Великой Отечественной войны

В течение ноября 38-я армия и Чехословацкий армейский корпус 1-го Украинского фронта вели бои местного значения. В связи с продвижением войск 2-го Украинского фронта в Венгрии и выходом армий 4-го Украинского фронта в Закарпатье в ночь на 26 ноября немецкое командование начало отводить оборонявшиеся перед 38-й армией войска.

• В ходе Будапештской операции 26 ноября завершилось наступление войск 2-го Украинского фронта с целью фронтальными ударами овладеть Будапештом. На направлении главного удара войска фронта вышли на подступы к Будапешту с востока, а на правом крыле — в район восточнее Мишкольца и вплотную приблизились к горам Бюкк и Матра, но главная задача, поставленная Ставкой, оказалась невыполненной.

• С 29 октября началась Апатин-Капошварская операция. Войска 2-го Украинского фронта (командующий Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский) перешли в наступление на Будапешт. Началась Будапештская наступательная операция. Советским войскам удалось прорваться к внешнему оборонительному обводу Будапешта, но сам город немецко-венгерским войскам группы армий «Юг» (командующий генерал-полковник Ганс Фриснер) удалось удержать. На подступы к Будапешту были переброшены значительные подкрепления с обеих сторон, сражение достигло небывалого накала и ожесточенности. Обе стороны меняли направление ударов, предпринимали контратаки и крупные контрнаступления, но очень скоро стало ясно, что имеющимися силами Будапештский оборонительный район не взять.

В связи с этим Ставкой Верховного Главнокомандования войскам 3-го Украинского фронта, закреплявшимся после завершения Белградской операции в северо-восточных районах Югославии, было приказано передать свои позиции войскам Народно-освободительной армии Югославии, передислоцироваться в южную Венгрию, занять полосу обороны по Дунаю от его слияния с Дравой до города Байя. Фронт должен был форсировать Дунай и развивать наступление по его правому берегу, имея задачей прорваться в промежуток между северной оконечностью острова Балатон и Будапештом, охватывая Будапешт с юго-запада, а также частью сил обойти озеро Балатон с юга. Срок начала операции был назначен на 7 ноября.

В данном районе занимала оборону 2-я венгерская армия (командующий генерал-полковник Йени Майор), входившая в состав группы армий «Юг». В ходе операции этот район был передан в полосу обороны группы армий «F» (командующий генерал-фельдмаршал Максимилиан фон Вейхс).

3-й Украинский фронт к началу операции располагал только одной 57-й общевойсковой армией (редчайший случай в Великой Отечественной войне), сильно ослабленным 18-м танковым корпусом и 17-й воздушной армией (командующий генерал-полковник авиации В. А. Судец), из которой также был выведен ряд частей. Поскольку для выполнения поставленных задач этих сил явно не хватало, фронту была передана 4-я гвардейская армия (командующий генерал-лейтенант И. В. Галанин) из резерва Ставки, но она находилась в южной Румынии и могла сосредоточиться в полосе фронта только к середине ноября. Общая численность войск фронта с учетом обеих армий составляла 205 370 человек.

После расширения батинского и апатинского плацдармов и их слияния в сражение были введены 6-й гвардейский стрелковый корпус 57-й армии 3-го Украинского фронта, одна механизированная бригада и 21-й гвардейский стрелковый корпус 4-й гвардейской армии И. В. Галанина. 4-я гвардейская армия вышла в первый эшелон фронта правее 57-й армии. К исходу 26 ноября плацдарм был расширен до 50 километров по фронту и 14–17 километров в глубину.

От Советского информбюро:

В Югославии наши войска захватили в плен группу солдат 44-й немецкой пехотной дивизии. Пленный обер-ефрейтор 5-й роты 131-го полка Алоиз Сенеги рассказал:

«Наша дивизия до последнего времени находилась в Италии, где участвовала в боях. Недавно солдатам объявили, что части дивизии отводятся на отдых в Австрию. Вскоре выяснилось, что командование обмануло нас. Вместо обещанного отдыха в Австрии дивизию перебросили в Югославию и ввели в бой против советских войск. 14 ноября нашему полку прямо с хода приказали атаковать русские позиции. Атака провалилась. Особенно тяжелые потери понесли первый и второй батальоны. Накануне боя в ротах насчитывалось по 80 солдат. Теперь осталось в пятой роте 12 человек, в восьмой роте — 10, а в шестой — всего лишь 5 человек».

Пленные солдаты 31-й пехотной дивизии СС Карл Тифентелер и Йозеф Каус сообщили: «Наша дивизия формировалась в сентябре этого года и была укомплектована немцами, проживавшими в Югославии. В первые годы войны много немцев, проживавших в Югославии, добровольно вступало в войска СС. А теперь охотников идти в немецкую армию не стало. Когда дивизию отправляли на фронт, началось дезертирство. Например, из одной роты бежало 27 солдат, переодевшихся в штатское платье. Когда это обнаружилось, командование выделило несколько подразделений мотоциклистов с автоматами. Мотоциклисты окружили колонны и конвоировали их. Однако дезертирство не прекращается. Многие солдаты стараются любыми способами бежать с передовых позиций».

9 мая 1945 года

1418-й последний день Великой Отечественной войны

9 мая десант морской пехоты Краснознаменного Балтийского флота высадился на принадлежащем Дании острове Борнхольм и пленил размещенный там немецкий гарнизон.

Пражская операция (1945). В ночь на 9 мая танковые армии 1-го Украинского фронта совершили стремительный 80-километровый марш. В 2 часа 30 минут утра первыми в Прагу ворвались с северо-запада танки 10-го гвардейского Уральского добровольческого корпуса Е. Е. Белова 4-й гвардейской танковой армии. Вслед за ними с севера в Прагу вступили танкисты 9-го мехкорпуса И. П. Сухова 3-й гвардейской танковой армии. Через несколько часов на пражских окраинах появились передовые части 13-й и 3-й гвардейской общевойсковых армий. Войска 5-й гвардейской армии своими главными силами ликвидировали группировку врага северо-восточнее Праги, и ее передовой отряд тоже вышел на северную окраину Праги. К десяти утра Прага была полностью занята и очищена от противника войсками 1-го Украинского фронта.

Войска 4-го Украинского фронта к исходу дня 9 мая вышли на рубеж Миттельвальде — Литомишль — Летовице. В 18 часов 9 мая в Прагу вступила подвижная группа фронта, которая за сутки прошла 200 километров. К 19 часам в район Хотеборж (100 километров юго-восточнее Праги) выдвинулась подвижная группа 38-й армии, которая прошла за день 135 километров.

В 13 часов 6-я гвардейская танковая армия 2-го Украинского фронта встретилась с частями 4-й гвардейской танковой армии в 35 километрах юго-восточнее Праги. 9 мая в наступление перешли 53-я армия И. М. Манагарова и 1-я гвардейская конно-механизированная группа И. А. Плиева.

9 мая вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении 9 мая Праздником Победы.

9 мая завершилась Великая Отечественная война, проходившая с 22 июня 1941 года по 9 мая 1945 года. Советские войска разгромили вооруженные силы Германии и ее союзников и освободили Восточную Европу. Продолжительность войны — 1418 суток. Безвозвратные потери — 11 273 100 человек, санитарные потери — 18 319 700, всего — 29 592 800, среднесуточные — 20 870.

От Советского информбюро:

Войска 1-го Украинского фронта сегодня овладели городом Дрезден. Два дня тому назад наши разведывательные отряды атаковали немцев северо-западнее Дрездена и выбили их из укрепленных позиций. Затем в бой вступили основные советские силы. Развивая стремительное наступление между реками Эльба и Мульде, наши подвижные соединения и пехота перерезали автостраду Дрезден — Хемниц. Одновременно наши войска начали штурм города Дрездена — мощного опорного пункта обороны немцев. Советские танкисты, наступающие с запада, во встречном бою разгромили группу танков противника и ворвались на западную окраину Дрездена. Другие наши части овладели северной частью города, с хода переправились через реку Эльбу и завязали бои в центре Дрездена. После двухдневных боев наши войска сломили сопротивление противника и овладели Дрезденом — главным городом Саксонии. В боях за Дрезден гитлеровцы понесли тяжелые потери. Только на западных окраинах города уничтожено до двух тысяч немецких солдат и офицеров, подбито 27 танков и бронетранспортеров противника.

Дрезден — крупный промышленный центр Германии. В нем имеются авиастроительные, оружейные, машиностроительные, химические и другие заводы. В Дрездене насчитывалось более 600 тысяч жителей.

Южнее Дрездена наши войска перешли чехословацкую границу, вступили на территорию Чехословакии и освободили от немецких захватчиков города Мост, Духцов и Теплице-Шанов. Город Теплице-Шанов расположен в 70 километрах от столицы Чехословакии Праги.

Content

Юрий Никулин
Семь долгих лет

Неужели не возьмут?

После «Женитьбы Фигаро»

Мы не узнаем друг друга

Как привыкают к армии

В жизни раз бывает восемнадцать лет

Мысленно я был дома

Наши будни

Здравствуйте, Климент Ефремович!

«Проявите находчивость»

«Ваш нарком нашему должен»

«Ставь трубку»

Родственники мне не верят

Динамовцы в чемодане

Воскресенье, 22 июня

Первая военная ночь

Держитесь до последнего патрона!

Подтяните ремешки

Из сержантов — в рядовые

Ленинград в блокаде

Бочка с табаком

Весной 1943 года

Две встречи

Прорыв блокады

Фриц Бауэр

На войне как на войне

Под Гдовом, под Псковом

Ку-ку

«Мертвая коробочка»

«У киргиза было шесть верблюдов»

Маленькая глава о большой победе

Привыкаю к мирной жизни

И папиросу докурили…

«Крах любви»

«Для кино вы не годитесь»

И для театра не годился

Хроника войны при жизни автора

19 августа 1939 года

23 августа 1939 года

1 сентября 1939 года

3 сентября 1939 года

28 сентября 1939 года

18 ноября 1939 года

26 ноября 1939 года

18 декабря 1939 года

12 марта 1940 года

5 апреля 1940 года

21 июня 1941 года

22 июня 1941 года

Сводка главного командования Красной армии:

13 ноября 1941 года

От Советского информбюро:

9 марта 1942 года

От Советского информбюро:

10 марта 1942 года

От Советского информбюро:

14 апреля 1942 года

От Советского информбюро:

12 августа 1943 года

От Советского информбюро:

14 января 1944 года

От Советского информбюро:

16 января 1944 года

От Советского информбюро:

23 января 1944 года

От Советского информбюро:

5 марта 1944 года

От Советского информбюро:

29 июня 1944 года

От Советского информбюро:

14 июля 1944 года

От Советского информбюро:

3 августа 1944 года

От Советского информбюро:

26 ноября 1944 года

От Советского информбюро:

9 мая 1945 года

От Советского информбюро: