Элизабет Хейнс

Ласковый голос смерти

Моим лучшим подругам

Анджеле Уайли, Карен Эслетт и Линдси Браун

с любовью

Elizabeth Haynes

HUMAN REMAINS

Copyright © 2013 by Elizabeth Haynes

All rights reserved

© К. Плешков, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Аннабель

Вернувшись домой, я ощутила в прохладном воздухе еле заметный запах, доносящийся от мусорных баков, и поневоле поморщилась.

Я открыла заднюю дверь и погремела коробкой сухого корма, надеясь, что Люси бросится ко мне со всех лап. Ночь была ясной, и кошка вполне могла объявиться уже после того, как я удалюсь в ванную, а потом завыла бы, заскреблась, требуя, чтобы ее впустили. Как я ни пыталась научить Люси пользоваться кошачьей заслонкой — уговорами, подкупом, даже силой, — кошка не обращала на приспособление никакого внимания, входя и выходя лишь тогда, когда я была дома и могла ей открыть сама. Я даже убирала лоток, но кошка лишь мочилась на линолеум в кухне, а потом драла его когтями, пытаясь скрыть следы преступления. И в конце концов я сдалась.

Несколько минут я стояла в дверях.

— Люси? — звала я. — Люси!

Без толку. Проклятая кошка может всю ночь болтаться на улице, зная, что через пару часов найдет хозяйку на том же месте, мокрую и замерзшую, кутающуюся в банное полотенце и гремящую кошачьим кормом, а сама сядет на лужайке и с упреком на меня вытаращится: мол, ну что ты так долго?

Приготовив себе чашку мятного чая и тост с сыром, я села за кухонный стол. Я поглядывала на открытую дверь, на случай если кошка войдет в дом и можно будет закрыть дверь, отрезав Люси путь к отступлению. Доев, я смахнула крошки в мусорное ведро и принюхалась. Чем-то пахло, и запах был явно не из приятных. Последний раз я ощущала подобный запах, когда кошка притащила в дом лягушку, о чем я не догадывалась, пока не обнаружила под буфетом в столовой, у самой стены, наполовину высохший трупик; чтобы его вытащить, пришлось опуститься на четвереньки, вооружившись кухонным полотенцем и резиновыми перчатками.

Вернувшись к двери, я подумала: может, на этот раз Люси прикончила голубя и милостиво бросила его у мусорных баков, полагая, что сама хозяйка не сумеет от него избавиться? Я взяла из ящика стола фонарик и осторожно шагнула с крыльца в темноту, прислушиваясь к шуму дороги за деревьями. Остановившись между моим домом и соседним, я по очереди открыла оба контейнера — черный и зеленый для пищевых отходов. От обоих воняло, но не тем. Я посветила фонариком на землю. Ни голубя, ни крысы — никакой дохлятины.

Соседний дом уже довольно давно пустовал, но я вдруг поняла, что изнутри исходит тускло-золотистый свет, словно в дальней комнате горит одинокая лампочка.

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз выходила сюда. В воскресенье? Но тогда ярко светило солнце, и лампочку я бы просто не заметила. Может, агент по недвижимости или застройщик забыл выключить свет?

Когда я въехала, по соседству жила супружеская пара. Я напрягла память — как же звали ту женщину? Да, Шелли — она сама так представилась жарким летним днем. Я возвращалась домой, а она работала в саду и остановила меня на пару слов, хотя я не испытывала никакого желания с ней общаться. Я очень устала, и больше всего мне хотелось войти в дом, сбросить туфли с ноющих ног и напиться холодной воды. Из разговора я запомнила лишь ее имя, а также, что ее «партнера» — слово, всегда казавшееся мне странным, в отличие от «бойфренда», «мужа» или «жениха», — звали Грэхем. Его я так ни разу и не встретила. Думаю, той же осенью он уехал, и, хотя его партнерша несколько раз попадалась мне на глаза вплоть до зимы, полагаю, вскоре после Пасхи уехала и она — с тех пор я ее не видела, а сад, за которым она прежде ухаживала, зарос сорняками.

Медленной волной накатил страх, а следом со стороны пустого дома послышался некий звук. Что-то явно было не так. Пока я вглядывалась в темноту, кошка протиснулась через калитку, подошла и обвилась вокруг моих ног. Она вся перемазалась какой-то липкой вонючей дрянью, следы которой оставались на моей юбке. Я прикрыла нос и рот ладонью, спасаясь от запаха.

Я подумала, что стоило бы вернуться в кухню и позвонить в полицию. Теперь понимаю, именно так и следовало поступить. Но я сама работала в полицейском управлении и знала, что поздним вечером в пятницу все патрули наверняка заняты — либо очищают центральные улицы Брайарстоуна от крови и рвоты, либо распределяют народ по камерам. Я работала в полиции уже много лет, и мне ни разу не приходилось звонить туда самой — я даже не знала, что сказать. Что по соседству дурно пахнет? Скорее всего, мне просто предложили бы обратиться утром в понедельник в городской совет.

Низкая железная калитка заднего двора болталась на петлях, а за ней простирался некогда ухоженный участок, превратившийся в нетронутые заросли. Трава и сорняки местами доходили до пояса и клонились под собственной тяжестью, заваливаясь друг на друга, словно воины в затянувшейся битве. Я прошла по траве к кирпичной дорожке, которая вела к задней двери. Подоконник кухонного окна скрывался под густым слоем дохлых мух. Я посветила фонариком в пустую комнату. Несколько мух все еще ползали по стеклу, а некоторые кружили по комнате. Дверь в столовую была распахнута, и оттуда сочился тусклый золотистый свет.

Я взглянула на заднюю дверь. Нижняя панель отсутствовала, зато виднелись темные пятна и клочья шерсти, словно туда-сюда прошло множество котов и кошек всевозможных расцветок и пород. Я попробовала открыть дверь, но без особой надежды, затем постучала, и стекло задребезжало в раме. Я слегка толкнула его, потом чуть сильнее, и, прежде чем поняла, что произошло, стекло провалилось внутрь и разбилось вдребезги о плиточный кухонный пол.

— Вот черт! — воскликнула я.

Теперь точно хлопот не оберешься.

Следовало повернуться и уйти, запереться дома и больше об этом не думать. В конце концов, разве это мои проблемы? Но я уже практически вломилась в дом и подумала, что, наверное, все-таки стоит закончить начатое и проверить, нет ли кого внутри.

Просунув руку в пустую раму, я пошарила за дверью. Ключ оказался в замке. Я попыталась его повернуть, но замок, который давно не отпирали, не поддавался; промелькнула мысль, что снизу и сверху могут быть засовы. Наконец ключ поддался, и дверь довольно легко открылась. В нос внезапно ударила страшная вонь, но тут же рассеялась, будто улетучившись в ночи.

— Эй! — позвала я, не ожидая ответа и не зная, что бы я, черт побери, сделала, если бы вдруг его услышала. — Есть кто-нибудь?

В этом доме было теплее, чем в моем, — или мне просто показалось, ведь я вошла из холодного сада. Хруст битого стекла под ногами эхом отдавался в пустой кухне, и я опять прижала ладонь ко рту и носу, пытаясь заглушить усилившийся запах. Луч фонарика осветил шкафы, полки и плиту — грязные и покрытые липким слоем пыли.

Возможно, просто испортились продукты, подумала я. Возможно, прежние жильцы в спешке покинули дом, бросив еду. Но дверь холодильника, явно отключенного от сети, была распахнута настежь, и в его темном нутре виднелась лишь черная плесень.

Я слегка толкнула дверь кухни — за ней оказалось достаточно светло, чтобы выключить фонарик. Стол и стулья в столовой стояли на своих местах, на столе лежали скатерть и две подкладки под тарелки. На буфете горела небольшая лампа современного дизайна, но, как и все прочее, покрытая тонкой пленкой пыли.

Слышался какой-то звук — негромкие голоса с едва заметным металлическим оттенком, похожие на радио. Радио работает, значит кто-то все-таки здесь есть? Вдруг показалось, что за мной наблюдает некто притаившийся вне моего поля зрения.

Убедив себя в том, что паранойя неуместна, я прошла в коридор. Дом выглядел вполне обжитым — ковер на полу, фотографии на стенах. Единственным источником света была лампа в столовой.

— Эй?

Голос мой здесь казался тише, ковер заглушал шаги. Запах уже не бил в нос — или я просто приспособилась, стараясь дышать ртом?

Радио слышалось громче — беседа между мужчиной и женщиной, женщина о чем-то спорила, а мужчина ее успокаивал. На фоне их разговора возник другой звук — или мне показалось?

Я подпрыгнула, когда что-то коснулось ноги, и испуганно вскрикнула. Но это всего лишь кошка потерлась о мои лодыжки и метнулась через дверь столовой в следующую комнату.

— Люси!

Мне нисколько не хотелось ползать, выманивая ее из-под чужого дивана, и я толкнула дверь в гостиную, которая располагалась в передней части дома. Там было темно — свет из столовой столь далеко не проникал. Сквозь щель между задернутыми занавесками едва сочился свет с улицы. Я вновь включила фонарик, и тотчас же в его луче мелькнуло что-то белое — Люси каталась по ковру посреди комнаты. На фоне моего отчаянного сердцебиения слышалось ее громкое мурлыканье.

Мебели в комнате было немного — диван, перед ним низкий кофейный столик с вазой без воды, в которой засох и побурел букет гвоздик.

Луч фонаря прошелся над креслом. Хоть я и чувствовала, что здесь кто-то есть, все равно задохнулась от ужаса, увидев жуткую бесформенную человеческую фигуру. Почерневшая кожа на лице натянулась и местами полопалась, веки в пустых глазницах глубоко ввалились, живот раздулся, словно воздушный шар, растянув одежду — юбку, ибо это была женщина. К черепу липли длинные прямые волосы, местами все еще светлые, несмотря на покрывавшее их подобие жира. Хуже всего, что живот вздымался, будто она дышала, хотя вряд ли это было возможно. Присмотревшись, я поняла, что это шевелится масса личинок… В ужасном оцепенении, я не могла отвести взгляда, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание. Одна ее рука покоилась на подлокотнике, а вторая, от локтя до кисти, лежала на полу рядом с креслом, — казалось, женщина уронила ее, будто пульт от телевизора.

А потом я снова услышала мурлыканье — проклятое животное! — и увидела, как Люси катается по ковру рядом с темной лужей, словно гнилостная вонь от жидкости, сочащейся из трупа, казалась ей ароматом кошачьей мяты.

Колин

Я ел кукурузные хлопья и читал вслух анекдоты с задней обложки «Бино» за 1982 год, когда мой отец схватился за грудь и рухнул замертво на кухонный пол.

Теперь это может показаться чуть ли не смешным, но, полагаю, именно в то мгновение изменилась моя жизнь. Отцу нравилось, когда я читал ему анекдоты. По воскресеньям он ремонтировал машины, а я помогал, постепенно узнавая расположение и предназначение каждой детали. Он много смеялся, и мы вместе потешались над матерью — худой, серьезной и печальной.

После его смерти я не мог заставить себя читать «Бино». Да и желания смеяться как-то больше не возникало.

Утро понедельника выдалось мрачным. Другие в моем возрасте обычно страдают от похмелья, или путешествуют все выходные в трейлере, или трахают подружек — кто своих, кто чужих. Я все выходные писал эссе, засиживался допоздна с виски и порнухой, и в итоге оказалось, что не могу сосредоточиться на финансовой смете.

Проблема в том, что я не уверен, нужна ли мне вообще подружка. Мне нравится моя жизнь как есть — спокойная и упорядоченная. И мой дом тоже мне нравится, как он есть. Не скажу, что отличаюсь болезненной аккуратностью, — ни один психолог не усомнился бы в моем здравом рассудке, — но вряд ли мне понравилось бы, появись вдруг в доме чужие вещи: одежда в шкафу, книги на полке, еда в холодильнике. Нет, не хочется мне такого. У меня в доме нет лишнего места. Да и в голове, полагаю, тоже.

И все-таки от секса я бы не отказался.

Гарт опять забыл помыться в выходные. Он сидит в дальнем конце офиса, но до меня то и дело доносится его запах. Как ни пытаюсь сосредоточиться на чем-то более приятном, раз за разом невольно принюхиваюсь, не в силах понять, как такая вонь может исходить от нормального взрослого человека с приличной работой. Он выковыривает из зубов еду, с шумом втягивает воздух, и, несмотря на тошноту, я украдкой наблюдаю, как он орудует во рту пальцем, пытаясь понять, что же такое он приставучее ел. Руки его измазаны чернилами, словно у школьника, и, хотя я ненавижу его всей душой, хотя каждая секунда его существования становится пыткой для моих органов чувств, в нем есть нечто до жути притягательное. Только и думаешь, как столь отвратительное создание может существовать в современном мире?

Вплывает опоздавшая Марта. Я замечаю, что у нее новые туфли, — насколько я помню, третьи за месяц.

— Привет, Колин. Как провел выходные?

Естественно, на самом деле ей вовсе не интересно. До меня не сразу дошло, что вопрос чисто риторический, ритуал, которым знаменуется утро понедельника. Сперва я долго рассказывал, чем занимался, тщательно опуская детали, которыми, даже по моему мнению, не стоило делиться с коллегой. Несколько минут спустя взгляд ее становился отсутствующим. Потом она перестала интересоваться и лишь недавно — видимо, случайно услышав, как меня спросил о том же кто-то другой и получил краткий ответ, — возобновила понедельничный ритуал.

— Отлично, спасибо. А ты?

Выходные определенно выдались богатыми на события, особенно вечер пятницы, но, само собой, я не собирался посвящать ее в подробности. Иногда я слышал, как она рассказывает о своих выходных другим — она запускала воздушного змея, пекла булочки, гуляла, ходила на праздник, смотрела футбол, гостила у двоюродной сестры или благоустраивала сад, — но мне она всегда отвечала одно и то же: «Спасибо, хорошо».

Приходит электронное письмо от Вона — он спрашивает, не хочу ли я сходить в обеденный перерыв в «Красного льва». Меня так и подмывает поинтересоваться, а не хочет ли он пойти прямо сейчас, — сомневаюсь, что в ближайшие три часа произойдет что-либо существенное. Неужели меня так радует перспектива провести полчаса в темном заплесневелом пабе, соседствующем с газовым заводом, в обществе Вона Брэдстока? Грустно.

Я добираюсь до «Красного льва» за двадцать минут до назначенного срока, еще до полудня, а Вон уже сидит за нашим столиком в углу, где меня ждет пинта «Джона Смита». Раньше он был подрядчиком компьютерного отдела городского совета, и отчего-то между нами возникла дружба, которая продолжилась, даже когда он ушел на другие проекты. В конце концов он отказался от подрядов, предпочтя более стабильную работу, и теперь трудится в софтверной компании в центре города, совсем рядом с «Красным львом».

— Привет, Колин, — невыразительно бросает он.

— Привет, Вон, — отвечаю.

Наверняка ему снова хочется поговорить о своей подружке. Или о филателии.

Я заряжаюсь двумя хорошими глотками горького пива, думая, не слишком ли рано для порции виски. Вон тем временем спрашивает себе под нос, нет ли у его подружки романа на стороне. Мне хочется заметить, что подобное маловероятно, так как она наверняка не первой молодости. Но он убежден, что она ему в чем-то врет. Он сидит, склонив голову над кружкой и размышляя, не взять ли ее с собой на трейлере в Уэстон-сьюпер-Мэр[1].

Мать взяла меня с собой в Уэстон-сьюпер-Мэр на выходные летом того года, когда умер отец. Мы остановились в маленькой гостинице в трех улицах от моря — достаточно близко, чтобы слышать крики чаек, но слишком далеко, чтобы слышать шум моря. Мне не исполнилось и тринадцати, но я уже был умен не по годам — читал Элиота и Кафку, смотрел документальные фильмы по Би-би-си, засиживался допоздна и вставал рано, чтобы увидеть программы Открытого университета еще в те времена, когда его преподаватели носили бороды и брюки клеш. Мать хотела, чтобы я строил песочные замки и, смеясь, бросался в воду, — но вряд ли я хоть раз рассмеялся за все время, что провел там. Я сидел в тени и читал, пока она не отобрала книги, после чего я по-прежнему сидел в тени, пытаясь не смотреть на девочек на пляже.

— Вряд ли Уэстон-сьюпер-Мэр — удачная идея, — говорю я.

В конце концов мне становится жаль старину Вона, и я рассказываю ему о кортико-лимбических реакциях и невербальных сигналах.

— Что это еще за лимбическая реакция, черт побери? — спрашивает он и, прежде чем я успеваю ответить, добавляет: — Ладно, не рассказывай. Это тот чертов курс, что ты изучал?

Бедняга Вон считает себя интеллектуалом, поскольку покупает «Гардиан» и пьет по выходным кофе бленди «Ява».

— Он помогает определить, что кто-то тебе лжет, — объясняю я. — Следишь за языком тела, визуальными сигналами, подсознательными реакциями и все такое прочее. Можешь смеяться, но курс и впрямь захватывающий.

Он тупо смотрит на меня.

— Ладно, — говорю, — проведем небольшой эксперимент. Я задам тебе три вопроса, а ты преднамеренно солжешь в одном из ответов. Посмотрим, смогу ли я понять, когда ты лжешь. Если окажусь прав, купишь мне еще пинту. Если ошибусь — покупаю тебе выпивку весь следующий месяц. Согласен?

— Ладно, давай.

Мне кажется, Вон слегка повеселел — улыбается, но с ним не всегда стоит доверять своему чутью. Кто знает, может, он готов покончить с собой? Мне доводилось ошибаться. Элеанор тоже улыбалась мне в ту ночь — и чем все закончилось?

— Что ж, — говорю, — посмотрим. Представь свою спальню юношеских времен. Опиши ее так, будто стоишь в дверях и заглядываешь внутрь. Что ты видишь?

— Ну, ради бога. Полагаю, это комната в общежитии в школе Святого Стефана, где я жил вместе с Роджером Хотчкисом. Две кровати у стен — моя аккуратно заправлена, Хотчкис свою, естественно, не заправлял. По шкафу в изножье каждой кровати, ближе к двери… Дальше, прямо передо мной, — окно, выходящее на крышу кухни. Под окном большой стол. Над кроватями книжные полки. Вешать плакаты нам не разрешали.

Какое-то время он молчит, задумчиво теребя подбородок, глядя куда-то вверх и влево. Похоже, это слишком просто.

— Все?

— Ничего больше не могу вспомнить.

— Ладно, тогда следующий вопрос. Как звучит мелодия твоего мобильника?

— Боюсь, это стандартный звонок. Никогда не задумывался о чем-то другом.

На этот раз он отвечает чуть быстрее, но я все равно замечаю по его реакции, что он говорит правду. На самом деле я и так знаю, что это правда: слышал раньше в пабе, как звонил его телефон. Может, я подсознательно пытаюсь жульничать? В любом случае следующий вопрос — тот самый.

— Хорошо, последний вопрос. Расскажи, как возвращался вчера вечером домой. Ты сразу пошел домой? Во сколько добрался?

Он лишь мгновение колеблется, бросив взгляд вверх и вправо, но этого достаточно. Даже голос его слегка срывается — слишком уж легко все получилось.

— Нет, сразу домой я не пошел. Я зашел в супермаркет «Ко-оп» и купил на ужин сосисок и картошки. Пришел домой… где-то в четверть седьмого.

Я откидываюсь на спинку стула и допиваю пиво. Прижав пальцы к вискам и закрыв глаза, я глубоко и шумно втягиваю воздух через нос, словно в моем мозгу происходят некие тайные процессы.

— Последний ответ не вполне правдив, — наконец говорю я. — Хотя, полагаю, ложь не так уж плохо спрятана. Ты действительно пришел домой в четверть седьмого, так что, вероятно, в самом деле куда-то заходил. Ты действительно зашел в «Ко-оп», но покупал вовсе не сосиски с картошкой. Я прав?

Он качает головой, и на миг возникает мысль, не ошибся ли я, или не пытается ли он меня надуть.

— Бутылку красного зинфанделя и карамельный йогурт, — тихо отвечает он.

— Еще пинту «Джона Смита»! — кричу я бармену.

Вернувшись домой, не сплю допоздна, в очередной раз накачиваюсь виски и смотрю бессмысленную порнуху, что в итоге завершается тупым дрочиловом. Да, с виски я и впрямь перебрал. А ведь началось все с полезного для ума чтения — на сей раз то была книга по судебной медицине, всегда крайне меня занимавшей. Потом я переключился на нечто развивающее, но, вероятно, не в том смысле, как предполагали авторы, а то, к чему я перешел под конец, вряд ли могло принести пользу кому бы то ни было, кроме какого-нибудь убогого производителя порнухи из Восточной Европы. Само собой, я ничего за нее не платил и не собираюсь.

Я вполне доволен собой. Вона настолько впечатлила демонстрация моих способностей, что он потребовал рассказать, как я это делаю. Я поведал о невербальных сигналах — как улавливать признаки беспокойства, наблюдая за взглядом собеседника, и как из мелких намеков сложить неоспоримую общую картину. Я отметил, что, когда он размышлял над последним вопросом, взгляд его метнулся вверх и вправо — явный признак создания визуального образа, — а потом он перевел взгляд влево, что означало наличие в словах некоторых воспоминаний. Из этого я сделал вывод, что он собирается обернуть свою ложь обрывками правды. К тому же перед последним вопросом я заметил, как беспокойно напряглись его плечи, как он поерзал на стуле, слегка отодвигаясь от меня, и стало ясно, что на первые два вопроса он ответил правду, но в ответе на третий будет содержаться ложь. Когда он рассказывал о своих покупках — сосисках и что там еще?.. картошке?.. ну да, сосиски с картофельным пюре, самое то, — он быстро облизнул губы и провел по ним пальцами. Вполне естественный жест, который в иных обстоятельствах ничего бы не значил — просто почесал под носом или смахнул крошку, — но сейчас лишь подтвердил ложь.

Я рассказал обо всем этом Вону, намекнув, на что следует обратить внимание, когда у них с Одри в следующий раз зайдет разговор на неделикатные темы. И теперь я изо всех сил пытаюсь не думать об Одри, поскольку каждый раз воображаю ее голой, потом вижу голого Вона, а следом — как они радостно трахаются в миссионерской позе. Несмотря на все усилия, я не в силах избавиться от предстающей перед моим мысленным взором картины до того момента, когда Вон внезапно напрягается и кричит, — подобного крика я никогда не слышал от него ни в офисе, ни в пабе.

Чувствуя себя потным и грязным, выбираюсь из постели без четверти три ночи, чтобы еще раз принять душ.

Марта как-то раз спросила о родителях. То ли я в тот момент жаждал общения, то ли счел, что отказ может показаться грубым, но, так или иначе, рассказал ей, как умер мой отец, когда мне было одиннадцать.

— Бедный мальчик.

Я едва не обиделся за такие слова, но потом сообразил, что она имеет в виду меня маленького.

— Наверное, страшная травма — лишиться отца в столь трудном возрасте.

Я не понял, что она подразумевала под трудным возрастом, да и под травмой, на самом деле, тоже.

— Жизнь продолжается, — пожал я плечами.

— Да, но все же как жаль.

— Живые существа лишь разновидность мертвых, причем крайне редкая.

— Похоже на цитату, Колин. Кто это сказал?

— Я сам. Хотя, если честно, это парафраз Ницше. Я подумал, ты бы предпочла услышать фразу по-английски, а не в оригинале, по-немецки.

Марта считает меня странным, как и все они. Когда я только начал работать в совете, мои коллеги были весьма словоохотливы, но теперь сторонятся меня и избегают разговоров без крайней необходимости, лишь изредка осторожно на меня поглядывая. Марта, похоже, считает, будто я самим своим существованием бросаю ей вызов.

Похороны отца назначили на субботу, чтобы смогли прийти его коллеги по работе. Возник немалый спор, стоит ли мне присутствовать. Помню, за несколько дней до похорон я подслушал разговор между матерью и ее подругой.

— Ты же знаешь его, — говорила мать. — Он слишком впечатлителен.

— Но он уже почти взрослый, Делия. Возможно, это поможет ему понять, что в жизни бывает всякое.

В конце концов мать сдалась — хотя, возможно, в том числе и из-за того, что меня не с кем было оставить. И я до сих пор рад, что получил шанс присутствовать при столь драматическом событии.

Подходящего костюма для меня не нашлось, и я надел школьную форму, даже блейзер и кепи. День стоял жаркий, в небе сияло безжалостное солнце, и все собравшиеся, естественно, были в черном. Мать даже надела черное пальто с норковым воротником, которое отец купил ей в Нью-Йорке. По дороге в церковь все обливались потом, дальше с некоторым облегчением прослушали поминальную службу, а затем вновь изнемогали от жары на улице, ожидая погребения. Я жарился и потел, страдая от скуки; рубашка под блейзером промокла насквозь. Стоя рядом с матерью, я вспоминал эпизод из прочитанной недавно книги — о том, как тело короля Генриха Восьмого настолько раздулось от гнилостных газов, пока его перевозили из Уайтхолла в Виндзор, что гроб ночью раскололся, а на следующее утро рядом с ним обнаружили собак, пожиравших останки короля. И это было зимой! Как же выглядит мой отец в летний зной? Мне подумалось, что его тело, пролежавшее в холодильнике почти три недели, пока проводилось вскрытие и следствие, теперь медленно оттаивает в гробу, словно шоколадное мороженое. Мне захотелось дотронуться до дерева — проверить, холодное ли оно. Пока викарий монотонно читал молитву, я шагнул к гробу, стоявшему на подложке из пластиковой зеленой травы вроде той, которой покрывают столы в зеленной лавке. Похоже, мое неожиданное движение испугало мать; она наклонилась вперед, попыталась схватить меня за плечо и, споткнувшись на неровной земле, сбила меня с ног. Мы оба упали в нескольких дюймах от открытой могилы. То ли от потрясения, то ли от невыносимой жары, которую лишь усугубляло пальто, а может, из-за выпитого незадолго до похорон джина ее стошнило на глазах у тех, кто бросился к ней, чтобы поднять на ноги. Я невольно рассмеялся, глядя, как их обдает рвотой. Некоторых людей тоже начало тошнить. Никогда не забуду лицо викария…

На последовавших поминках все только об этом и говорили. Обсуждались все мыслимые варианты — у матери случился обморок, и я пытался ее подхватить; ей внезапно стало плохо, и она упала на меня; мы оба настолько были вне себя от горя, что пытались броситься в могилу. Мать, бледная и плачущая, укрепила силы новой порцией джина и, обмахиваясь программой церемонии, не спускала с меня глаз. Больше о случившемся никогда не вспоминали.

«Брайарстоун кроникл»

Март

Полиция сообщает: мертвая женщина пролежала в доме около года

Вчера в одном из домов по Лорел-кресент, Брайарстоун, было обнаружено тело женщины. Представитель полиции сообщил, что найденное в спальне в задней части отдельно стоящего дома тело сильно разложилось.

Дом в числе нескольких других на Лорел-кресент предназначался под снос, и полицию вызвали строительные рабочие, заметившие, что в здании до сих пор кто-то есть.

Найденные по данному адресу письма указывают на то, что умершая могла пролежать в доме вплоть до года. Имя покойной не сообщается. Полиция и коронерская служба пытаются разыскать родственников или тех, кто мог ее знать.

Джудит

Меня зовут Джудит Мэй Бингэм, я умерла в возрасте девяноста одного года.

До самого конца я многого боялась — хотя, конечно, теперь это выглядит крайне глупо, ведь на самом деле в конце уже ничто не имеет значения. Я боялась соседей, мальчишек-подростков, которые приходили и уходили, когда им вздумается, и стучали в дверь или сидели возле дома на тротуаре и даже на моем заборе, пока не сломали его. Они постоянно гоняли по улице на мотоциклах, курили и пили пиво из жестянок, орали и швырялись друг в друга мусором.

Я боялась, что кончатся деньги и я не смогу купить еды или платить за отопление.

Я боялась выходить на улицу.

Я боялась женщины из службы соцобеспечения, которая однажды пришла узнать, как у меня дела. Она сказала, что слышала, будто мне нужна помощь. Я ответила, что в помощи не нуждаюсь, но она все говорила и говорила, пока я не попросила ее уйти. Собственно, я послала ее к такой-то матери. Подобного она не ожидала и попыталась меня отчитать: мол, у нее такое же право на нормальные условия труда, как и у любого другого, и моя грубость совершенно неуместна. Я ответила, что ей вовсе незачем разговаривать со мной в моем собственном доме будто со слабоумной и что я сначала вежливо попросила ее уйти, но она, похоже, не расслышала.

В то время я еще была смелой, и, когда заперла за ней дверь, меня разобрал смех. Я давно не ругалась и теперь словно вернулась в молодость.

Сорок лет назад я держала паб возле доков. Место, надо сказать, было довольно дикое. Случалось, за вечер почти никто не приходил, а иной раз, когда приставал к берегу корабль или два, заведение заполнялось под завязку и многие толпились на улице. Девицы легкого поведения у нас, конечно, тоже бывали. Мой муж Стэн, пока был жив, пытался отправить их восвояси, но по мне, так их деньги ничем не отличались от любых других, и кто чем зарабатывает на кусок хлеба, меня совершенно не интересовало.

У нас постоянно устраивали драки. Для сходивших на берег они составляли часть плана — напиться, снять девушку, подраться, протрезветь и к приливу вернуться на корабль. Если повезет, разборки происходили на улице; а если нет, могли пострадать пара стульев и десяток стаканов. Однажды пырнули ножом молодого парня. То был настоящий кошмар, впрочем парень остался жив, отделавшись несколькими швами.

В ту пору я ничего не боялась. Я жила день за днем, зная, что может случиться всякое и дурные дни пройдут, так же как и хорошие. Время не остановишь.

Я уже говорила, что постоянно вставляла в речь крепкие словечки, но с тех пор, как ушла на пенсию, не представлялось повода их употребить — пока не явилась мисс Прим со своими брошюрами и не попыталась учить меня жизни.

Однако несколько часов спустя после ее визита мне стало страшно. Я испугалась, что она вернется с каким-нибудь официальным документом, где говорится, что я должна покинуть свое жилище и переехать в дом престарелых. Я бы скорее умерла, чем отправилась туда. Я подумала, что стоило бы завершить свои дела, сделать все возможное, чтобы меня не забрали силой, — но для этого требовалась смелость, а у меня ее не осталось.

Я перестала выбираться из дому, только выходила дважды в неделю за покупками в супермаркет в конце улицы и к врачу за рецептами. Появились мысли покончить с собой, но мне казалось недостойным так просто сдаться, к тому же я боялась сделать что-нибудь не так, отчего в итоге вышло бы только хуже. Всю свою жизнь я сама делала выбор, теперь впервые за меня стали выбирать другие, против чего я восставала всей душой. В конце концов, я была взрослой женщиной и шарики за ролики у меня еще не зашли, мне не хотелось терять возможность самовольно уйти из ставшей столь утомительной и пустой жизни. Но ведь сейчас-то еще не все кончено, по крайней мере пока я не заболею или не впаду в депрессию. Если бы только рядом был кто-то, кто мог бы помочь насладиться жизнью по-новому… Хорошо молодым — они ничего еще толком не знают.

Мне нужен был тот, кому я могла бы довериться, зная, что, если со мной что-то случится, меня не бросят полумертвой… И что в последний момент я не передумаю.

Аннабель

Нет ничего противнее понедельника, начавшегося с темноты и с замерзших мокрых ног.

К тому времени как я добралась до работы, подол юбки и замшевые туфли промокли насквозь. В такие дни в перехватывающих парковках нет ничего веселого. Приезжаешь спозаранку, когда стоянка еще даже не освещена как следует, ждешь автобуса в машине с запотевшими стеклами, потом покачиваешься на сиденье в полусне всю дорогу до города. Я до сих пор не выяснила, какая остановка ближе к полицейскому управлению, и решила на этот раз выйти у военного мемориала, но забыла о перекрытой из-за ямы Юнити-стрит. Обойти ее было никак невозможно, если, конечно, не переходить улицу, но и это оказалось непростым делом. В конце концов я все же дождалась разрыва в потоке машин и перебежала на другую сторону к огромной луже, в которую тут же въехал очередной фургон, обрызгав меня с ног до головы.

Похоже, хорошего бегуна из меня никогда не получится.

Я вошла через заднюю калитку, которая с тяжелым лязгом захлопнулась у меня за спиной. Дождь почти сразу же поутих — обычное дело. Пришлось пять раз провести карточкой по считывателю — задняя калитка, ворота парковки, задняя дверь, вход в отдел информации и, наконец, дверь в офис общественной безопасности. Я повесила мокрые пальто и шарф, пощупала радиатор — холодный, конечно, все-таки сегодня понедельник — и налила в чайник воды из двухлитровой бутылки. Ее приходится таскать туда-сюда с кухни, до которой почти полмили.

Холодильник, надо сказать, ограбили. В пятницу оставалась по крайней мере пинта молока, но пластиковую бутылку кто-то опорожнил и аккуратно поставил на полку как ни в чем не бывало. Недоеденный сэндвич с тунцом, однако, остался на месте. Запах внезапно вызвал мрачные воспоминания о доме, где я побывала вечером в пятницу, и обо всем происшедшем после.

Задержав дыхание, я достала бутерброд, вынесла его в коридор к комнате патрульных и бросила в мусорную корзину. Наверняка это они сперли молоко, так пусть получат и сэндвич.

Я заварила чай и включила компьютер, который начал неторопливо загружаться. Слышались объявления из громкоговорителей в коридоре; через несколько часов я перестану обращать на них внимание, сосредоточившись на других делах, но пока что они настойчиво лезли в уши.

«Детектив-констебль Холлис, если вы в участке, свяжитесь с КПЗ. Детектив Холлис слушает, связаться с КПЗ, спасибо…

Пенни Батлер, Пенни Батлер, пожалуйста, позвоните по номеру 9151. Пенни Батлер слушает, 9151, спасибо…

Водитель синего „фольксвагена-гольф“, припаркованного на задней стоянке, пожалуйста, немедленно уберите машину».

Я отказалась от поездок на машине через месяц после того, как начала работать в Брайарстоуне. Отделу информации выделили всего три места, к тому же днем мне машина была не нужна в отличие от других сотрудников. Недельный абонемент на парковку с пересадкой на автобус стоил двенадцать фунтов, но, по крайней мере, мне не приходилось каждые пять минут переставлять машину из-за того, что я мешаю кому-то проехать.

Я всегда приезжала не меньше чем за час до остальных, чтобы подготовиться к работе и быстро сделать все необходимое. Следовало собраться с духом перед новой неделей.

Никто не мог сказать, в каком порядке появятся мои коллеги, — все зависит от дорожной обстановки, от того, как они провели выходные, от погоды и, если говорить о полицейских в форме, от того, кого и куда срочно вызвали. Но в одном можно было не сомневаться: Кейт всегда явится последней и поздоровается со всеми, кроме меня.

— Доброе утро, Триггер. Чайник включен? Доброе утро, Кэрол, — как выходные? Доброе утро, Джо, Сара. Куда вы подевались в пятницу? Я вас потеряла после паба! Вы поехали в «Джакс»? Ну и как там?

В конце концов через добрых двадцать минут после того, как снимет пальто и повесит его на дверь, она включит компьютер и начнет жаловаться на медлительность проклятой системы. А еще минут через двадцать ее позовет Джо, Эми, Сара или кто-нибудь из соседнего офиса, и они все отправятся наверх в кафетерий завтракать.

Сегодня это оказалась Кэрол.

— Идешь? — спросила она.

Кейт уже стояла с сумочкой в руке:

— Однозначно. Умираю от голода.

— Доброе утро, Аннабель, — мило улыбнулась мне Кэрол. — Тебе что-нибудь принести?

Конечно, они никогда не спрашивали, не хочу ли я пойти с ними, поскольку боялись, что я скажу «да» и придется как-то поддерживать пустую беседу.

— Нет, спасибо.

Они направились к двери, и в офисе вновь наступила благословенная тишина. Если бы кто-то удосужился спросить, как я провела выходные, я бы все рассказала о том, как нашла в соседнем доме труп. Я представила себе их сосредоточенные лица над тарелками с сэндвичами с беконом, тостами и сырными лепешками. Хоть раз они слушали бы меня не перебивая, и хоть раз мои новости заняли бы первое место в офисном рейтинге.

Но они не поинтересовались, и я промолчала.

Я забыла попросить Кейт взять мне пинту молока, а сама она никак бы не додумалась, так что, посидев минут десять в блаженном покое, я встала, нашла в сумочке кошелек и поднялась на лифте на верхний этаж.

Коллеги собрались вокруг столика возле кассы, склонившись друг к другу. Пока я искала в холодильнике обезжиренное молоко и проверяла срок годности, до моих ушей долетали обрывки беседы.

— Ну, я же тебе говорила?

— Он просто ушел, Кейт, еще даже не забрал свои шмотки…

Значит, Кэрол все-таки вышвырнула из квартиры беднягу Рика. Я стояла позади двоих патрульных в полном снаряжении — в бронежилетах и с пищащими рациями. За прилавком Линн щедро плеснула уксуса из громадной пластиковой бутыли на сковородку с яичницей. На поверхности уже плавала отвратительная коричневатая пена, смешанная с яичным белком. Я отвела взгляд.

— И что, теперь ты разговариваешь со стенами? — спрашивала Сара у Кэрол.

— Не смейся. Когда не слышишь каждую секунду, как орет телевизор на спортивном канале, кажется, будто в доме жутко тихо.

— В следующий раз заведешь кошку…

— А что, и правда, — подхватила Кейт. — Возьми ту же Аннабель — не будь у нее кошки, она совсем бы спятила.

— Ну зачем ты так, — упрекнула ее Эми. — И вовсе она не сумасшедшая.

— А по-моему, все к тому идет.

Я уставилась на них — неужели и впрямь никто не замечает, что я стою рядом? Или они хотят меня оскорбить?

— Больше ничего не надо, Аннабель? — спросила Линн, разбивая яйца на сковороду и поливая их коричневой жидкостью, чтобы ускорить процесс приготовления.

Я повернулась к кассе, открывая кошелек.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как горят щеки.

— О черт, — послышалось за спиной.

Все замолчали. Протянув монету в один фунт, я взяла молоко и поспешно вышла, не глядя на столик и не глядя на Линн, хотя та крикнула мне вслед:

— Погоди, возьми сдачу!

Сводка от шефа пришла по электронной почте в половине десятого, как только в офис вернулась Кейт. За двадцать минут, прошедшие после сцены в кафетерии, я немного поплакала, умыла лицо в туалете и решила обо всем забыть. В конце концов, я и так знала, что все обо мне говорят. Впрочем, сплетничали обо всех, так что я не особо выделялась.

Кейт поставила позади меня чайник и откашлялась:

— Хочешь чая?

— Да, пожалуй.

Она явно надеялась, что я откажусь, но возможность отнять у нее немного времени доставила мне извращенное удовольствие. Чашка со стуком опустилась на мой стол. В чае оказалось слишком много молока, но хотелось пить, так что мне было все равно. Все-таки Кейт постаралась.

— Спасибо, Кейт. Превосходный чай, как раз на мой вкус.

В сводке обычно содержалось пунктов пять-шесть, на которые следовало обратить внимание, — случившиеся накануне преступления и серьезные происшествия: вооруженные ограбления, внезапные и подозрительные смерти, самоубийства. Особенно меня интересовали изнасилования и убийства — не пересек ли опасную черту кто-то из правонарушителей, которых мне полагалось контролировать? Я и так могла найти в системе все ночные преступления, но сводка экономила время, поскольку всегда включала самые серьезные случаи.

И — вот оно.

Подозрительная смерть

Примерно в 20.32 в пятницу патруль посетил один из домов по Ньюмаркет-стрит в Брайарстоуне. Соседка почувствовала сильный запах из дома и, войдя в жилище, обнаружила в гостиной разложившиеся останки. Предполагается, что умершая — 43-летняя женщина, жившая по данному адресу. Родственникам сообщили. На месте побывали представители отдела тяжких преступлений и, несмотря на продолжающееся следствие, пришли к мнению, что подозрительные обстоятельства смерти отсутствуют.

И все. Не знаю, чего я ждала — грома фанфар? — но передо мной было лишь безликое описание случившегося, составленное так, чтобы дать информацию одним и скрыть ее от других.

Бо́льшую часть субботы в соседнем дворе толпился народ. Перед моим домом припарковался микроавтобус экспертов, и, хоть я поговорила с первым появившимся патрулем, пришлось ждать весь день, чтобы меня надлежащим образом допросили.

Тошнота и шок от увиденного сменились раздражением — чего они так долго тянут? Я уже жалела, что не позвонила им сразу, а вломилась в дом, словно какая-нибудь Джессика Флетчер[2].

Обнаружив труп, я вернулась домой и захлопнула за собой дверь. Потом снова открыла, чтобы вышвырнуть кошку, и захлопнула дверь за ней. Подсунув ладонь под ее брюхо, я ощутила вместо мягкой шерсти что-то мокрое, холодное, склизкое.

Запах этой дряни пропитал мои руки, мои колготки, мою юбку. Черно-зелено-коричневая слизь походила на смесь красок на палитре, от нее несло тленом. Сбросив одежду прямо в кухне, я сунула ее в стиральную машину. Поставив температуру на шестьдесят градусов, я уже собиралась повернуть ручку включения, когда вдруг поняла, что, возможно, делать этого не стоит. Вдруг это улика, след?

Вот только чего?

Я вымыла душистым антибактериальным мылом и вытерла руки, но от них все еще воняло. Намочив бумажное полотенце, я выдавила на него немного голубого мыла и потерла ноги на случай, если эта дрянь добралась сквозь колготки до кожи.

Все это время я едва сдерживала тошноту, ощущая запах где-то в глубине глотки и то и дело кашляя.

Почувствовав наконец себя достаточно чистой, я позвонила в полицию.

— Полиция Кента, чем могу помочь?

— Я только что обнаружила в соседнем доме труп. Сильно разложившийся.

— Понятно, — ответил женский голос; я услышала, как она стучит по клавиатуре, вводя код 240В — «подозрительный труп». — Могу я узнать ваше имя?

— Аннабель Хейер.

Я отвечала на вопросы — адрес, номер телефона, подробности о том, что я видела (включенный свет), слышала (ничего), обоняла (вонь разложения) и обнаружила (тело в кресле), — пока не начало казаться, будто все это мне померещилось.

— Сегодня вечером мы очень заняты, — сказала женщина, — но к вам приедет первый освободившийся патруль.

Поднявшись наверх, я приняла душ, вымыла волосы и переоделась в чистое, но запах по-прежнему ощущался — намного слабее, но все же. Я выглянула в окно, но патруль так и не появился.

Заорала кошка, требуя, чтобы ее впустили, и, закрыв дверь кухни, я устроила Люси импровизированную ванну тут же в мойке. Мне уже доводилось купать кошек, и испытания, которые пришлось пережить, мало чем отличались от прежних. Люси в кровь разодрала мне руки, пока я терла ей спину и живот лучшим своим натуральным шампунем без добавок. Бо́льшую его часть мне удалось смыть. Я представила себе, как кошка вылизывает торчащую во все стороны шерсть, и этого хватило, чтобы к горлу вновь подкатил комок: запах все еще чувствовался, несмотря на то что Люси вымыли и вытерли вафельным полотенцем. Едва высвободившись, она стала в панике носиться по кухне, натыкаясь на мебель. Опасаясь за сохранность посуды, я открыла заднюю дверь, и кошка стрелой вылетела на улицу.

Потом приехал патруль. Сходив в соседний дом, они сообщили, что там действительно труп, они постараются справиться собственными силами, а я могу идти спать.

В холодном свете субботнего утра все выглядело совсем иначе. Кошка сидела на заднем крыльце, и вид у нее был крайне недовольный. Когда я открыла дверь, она вошла и сразу же повернулась ко мне спиной, усевшись в углу кухни и сдвинувшись с места, лишь когда я наполнила ее миску сухим кормом. Шерсть на спине и животе стояла торчком, но хотя бы исчез запах.

Я не была знакома с детективом из отдела тяжких преступлений, допрашивавшим меня, и, хотя, прежде чем войти, он показал удостоверение, тотчас же забыла его имя. Он сказал, что последний год работал в полицейском управлении Брайарстоуна, и тогда я вспомнила, что видела его в кафетерии.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он наконец, проходя в гостиную. — Такое всякого выбьет из колеи.

День перевалил за вторую половину, но я с утра ничего не ела. Стоило подумать о еде, и вспоминалось жуткое распухшее тело, цвет его кожи и лужа под креслом.

— Полагаю, да, — кивнула я. — Впрочем, пожалуй, я чего-то такого ожидала, учитывая запах.

— Да, там дела совсем плохи.

— Хотите чая? Кофе?

— Кофе — с удовольствием, спасибо. Две ложки сахара. Вы не против, если я воспользуюсь вашим туалетом?

Я показала, куда идти, а затем прошла в кухню, наполнила чайник и стала ждать, пока тот не закипит. На подоконнике стояла маленькая статуэтка ангела, которую я купила в магазине «Нью эйдж» в Бате. В лучах солнца казалось, будто он в ореоле благодати.

Я принесла кофе в гостиную. Детектив сидел с блокнотом на коленях и что-то писал, склонив голову.

— Спасибо. Вы ведь работаете в отделе информации?

— Да, — ответила я. — Я аналитик по вопросам общественной безопасности. И еще аналитик филиала.

— Вы на двух ставках?

— Вроде того. Нас было всего четверо, я занималась только общественной безопасностью, но двоих из команды в прошлом году перевели, и остались только я и второй аналитик. Теперь нам приходится делить работу для филиала.

Похоже, его это не особо интересовало, но я по-прежнему надеялась, что кто-нибудь наконец обратит внимание на несправедливость: нам ведь приходится выполнять двойную работу за те же деньги. Я хотела добавить, что Кейт занимается только анализом для Северного филиала, а мне, кроме того, приходится брать на себя общественную безопасность. Но, как всегда, я лишь прикусила язык и промолчала.

— Итак, — сказал он, — вы вошли через заднюю дверь?

— Да. Там горел свет. Мне это показалось несколько странным, я думала, что там никто ни живет.

— Горел свет? Где именно?

— В столовой. Лампа на столе.

Он начал писать. Я напряженно ждала, пока он не закончит.

— Давайте вернемся немного назад. Вы говорили по телефону, что разбили окно?

— Нет. В любом случае не специально. Я просто толкнула дверь, а стекло плохо держалось, оно провалилось в кухню и разбилось о пол. Стекло в нижней части уже было разбито.

— Но дверь была открыта?

— Нет. Ключ был внутри. Я ее отперла.

Он снова что-то записал.

— И вы говорите, что там горел свет…

— Да. В столовой.

— Когда вы уходили, он все еще горел?

— Да.

— Вы его не выключали?

Я ошеломленно уставилась на него. Конечно я не выключала свет — зачем? Чтобы спотыкаться, ища выход в темноте? Но тогда я плохо соображала. Может, я все-таки его выключила.

— Вряд ли, — с сомнением ответила я.

Он издал звук, похожий на «гм».

— Вы собираетесь арестовать меня за незаконное проникновение в жилище? — рассмеялась я, но смех показался вымученным даже мне самой.

— Пока нет, — улыбнулся он. — У меня и без того дел хватает.

Допрос, казалось, продолжался вечность, хотя на самом деле занял меньше часа. Детектив заставил меня прочитать написанный неразборчивым почерком протокол и расписаться в блокноте, мол, я согласна со всем изложенным, а потом сказал, что отпечатает текст и предоставит мне нормальный вариант на работе в понедельник. Потом он вернулся в соседний дом, оставив меня в покое.

Вскоре в дверь постучали. На пороге стоял незнакомый мужчина в куртке и джинсах не по фигуре, на лоб его падали густые седые волосы.

— Здравствуйте. Извините за беспокойство, — сказал он.

Само собой, мне следовало тут же закрыть дверь, но по глупости — и из вежливости — я этого не сделала.

— Я репортер «Брайарстоун кроникл». Я пришел из-за вашей соседки — это ведь вы звонили в полицию?

Я прикусила губу.

— Понятия не имею, кто звонил в полицию. Извините.

— Мне сказали, что звонила соседка. С другой стороны дома нет, так что я решил, это наверняка вы.

— Мне ничего не известно, — сказала я. — Прошу прощения, но я занята.

— Понял. Извините, что отнял время.

Не дав ему шанса сказать что-либо еще, я захлопнула дверь. Через несколько часов снова постучали. На этот раз в глазок я увидела другого незнакомого мужчину в штатском — моложавого, небрежно одетого, с темными нестрижеными волосами и в очках. В нескольких шагах позади него стояла женщина с болтавшимся на запястье громадным фотоаппаратом. Открывать я не стала.

Я уже трижды приняла душ и перестирала всю одежду, но до сих пор ощущала в ноздрях тот запах — хотя, возможно, просто разыгралось воображение. Кошка свернулась клубком на диване, в негодовании повернувшись спиной ко мне и к комнате. Вероятно, пройдет еще немало времени, прежде чем она сочтет нужным вновь взглянуть мне в глаза.

Было почти десять, а я еще не сделала ничего полезного. Я никак не могла решиться приступить к тактической оценке и потому открыла протоколы переговоров и поискала свое имя и адрес. Строго говоря, это было против правил, но, если бы кто-то спросил, я, вероятно, смогла бы аргументировать свой поступок законной служебной необходимостью.

ЗВОНИВШАЯ УТВЕРЖДАЕТ ЧТО В СОСЕДНЕМ ДОМЕ ТРУП

ТАМ НИКТО НЕ ЖИВЕТ

ЗВОНИВШАЯ УТВЕРЖДАЕТ ЧТО ПРИШЛА КОШКА ОТ КОТОРОЙ ДУРНО ПАХЛО С ИЗМАЗАННОЙ ШЕРСТЬЮ

ПОПРАВКА: ЭТО КОШКА ИНФОРМАТОРА НЕ КОШКА СОСЕДЕЙ

ПАТРУЛИ: АТ55 НЕДОСТУПЕН AZ31 НЕДОСТУПЕН AL22 ЗАНЯТ

ИНФОРМАТОРУ СООБЩЕНО: ПАТРУЛИ БУДУТ НАПРАВЛЕНЫ КАК ТОЛЬКО ПОЯВИТСЯ СВОБОДНЫЙ

ИНФОРМАТОР ГОВОРИТ ЧТО БУДЕТ ЖДАТЬ ПАТРУЛЕЙ

В РЕЕСТРЕ ИЗБИРАТЕЛЕЙ ПО ДАННОМУ АДРЕСУ ЧИСЛИТСЯ ШЕЛЛИ ЛУИЗА БЕРТОН

ПРОШУ СООБЩИТЬ ЕСЛИ ПОЯВЯТСЯ НОВЫЕ СВЕДЕНИЯ

20.32 AL22 ПРИБЫЛ ПО АДРЕСУ

НА СТУК В ДВЕРЬ НЕ ОТВЕЧАЮТ

ВОЗМОЖНО ТЯЖКОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ — ВЫЗВАН ДЕТЕКТИВ-ИНСПЕКТОР ПРЕСТОН

ИЗВЕСТИТЬ ВЛАДЕЛЬЦА КЛЮЧЕЙ — ПО ДАННОМУ АДРЕСУ ВЛАДЕЛЕЦ КЛЮЧЕЙ НЕ ЧИСЛИТСЯ

СООБЩИТЬ В ОТДЕЛ ИНФОРМАЦИИ ДОБАВИТЬ В СПИСОК

И так несколько страниц. Судя по протоколу, вызывали самые разнообразные команды. Тщательно записывались попытки разыскать родственников Шелли Бертон — в конце концов удалось найти пожилую тетку в Норфолке. О партнере умершей, Грэхеме — если я правильно помню его имя, — нигде не упоминалось.

— Видела сводку от шефа? Еще один.

— Один что? — спросила Кейт, глядя на меня из-за монитора.

— Еще один разложившийся труп. Всего сорок три года.

Кейт раздраженно фыркнула — как и всегда при упоминании подобных происшествий, поскольку формально преступлениями они не являлись. Трупы, найденные в покое собственных домов в отсутствие каких-либо явно подозрительных обстоятельств, нас нисколько не заботили. Если бы последнее тело обнаружил кто-то другой, вероятно, я тоже не придала бы этому значения. Но меня донимало вот что — вопрос детектива из отдела тяжких преступлений насчет включенного света. Очевидно, когда полицейские вошли в дом, свет был выключен. Впрочем, беспокоило меня не это, — в конце концов, я могла сама машинально выключить свет, или его выключил первый патруль, а может, лампочка наконец перегорела. Однако мне показалось, будто в доме кто-то был. Я чувствовала чье-то присутствие, но тогда решила, что это из-за женщины в кресле, а все звуки приписала кошке. Что, если все это время там действительно кто-то был?

— Просто страшно подумать, — сказала я. — Вот так лежишь и лежишь, и никто даже не замечает, что ты умер.

— Угу, — пробормотала Кейт, даже толком не слушая.

— Интересно, сколько таких было в этом году?

Ответа не последовало, впрочем я его особо и не ожидала. Кейт делала вид, будто с головой ушла в составление двухнедельного отчета, который мы должны были представить руководству в среду, а на самом деле обновляла свой статус в «Фейсбуке» с телефона.

Черт побери, но я-то ничем не занята! Я задала поиск всех вызовов и происшествий, связанных с найденными трупами, с начала года, добавив ключевые слова «разложившийся» и «разложение». Вряд ли их окажется много, подумала я.

Но ошиблась.

— Двадцать четыре!

— Двадцать четыре чего?

— Трупа. Двадцать четыре с января. В Брайарстоуне.

Кейт вздохнула, отложила телефон и, высунув голову из-за монитора, пристально посмотрела на меня:

— Какие трупы? Ты о чем?

— Все трупы, найденные в домах в разложившемся состоянии.

— Зачем это тебе? Нам к обеду нужно закончить отчет.

— А знаешь, — я сделала паузу для воображаемой барабанной дроби, — сколько их было за весь прошлый год?

— Двадцать? Десять? — пожала плечами она.

— Четыре.

Кейт наконец с интересом уставилась на меня и, подойдя к столу, заглянула мне через плечо. Цифры были на экране — одинаковые критерии поиска для двух временны́х диапазонов свидетельствовали об удивительно большом количестве в текущем году и странно низком за весь предыдущий.

— Как насчет прошлых лет? — спросила она.

— Пожалуй, именно это я сейчас и проверю.

— Честно говоря, не вижу особого смысла, — заметила она. — Вряд ли кто-то заинтересуется. Их еле заставишь хоть что-то делать, когда преступление налицо, а уж когда состава нет…

— Главное, как подать, — ответила я, почесывая нос. — Общественная безопасность. Страх перед преступностью. Социальная сплоченность. Соседские отношения и все такое.

Увы, Кейт была права. Работа штатских в полиции зачастую становилась битвой мировоззрений в попытке объяснить начальству, что мы тоже можем внести достойный вклад в расследование, планирование ресурсов, развитие стратегических направлений, и не меньший, чем офицеры с богатым опытом погонь и арестов. Теснее всего я столкнулась с преступником, когда узнала, что жила в благословенном неведении в двух улицах от местного сексуального маньяка. Порой я встречала кого-то из правонарушителей в участке, пока те ждали оформления. Я вовсе не собиралась утихомиривать человека с ножом или сообщать кому-либо о смерти любимого. Я не собиралась убеждать женщину бросить избивающего ее партнера или указывать родителям на жестокое обращение с ребенком. Вместо этого я смотрела на цифры, ныряла в ежедневные потоки данных, находя закономерности и проникая в их суть. Но даже если я выуживала что-то интересное, попытка убедить руководство последовать моим рекомендациям порой превращалась в настоящий бой. Как я сказала Кейт, всегда стоит искать обтекаемые формулировки с намеком на дополнительную выгоду от попутного выполнения задач Министерства внутренних дел.

Я взглянула на список. Двадцать четыре человека, все найдены мертвыми, в одиночестве, какое-то время спустя после смерти. К несчастью, поскольку такие покойники не считались жертвами преступлений, параметры вроде возраста и пола оставались недоступны, но после просмотра нескольких отчетов стало ясно, что далеко не все они были стариками.

Проделав аналогичный поиск по 2005 год включительно, я вывела данные в таблицу. Результаты оказались весьма интересными — всего три разложившихся тела за весь 2005-й. За семь лет между 2005 и 2011 годом нашли двадцать два тела — больше всего в 2010-м, одиннадцать, но тогда была очень холодная зима. А в 2012-м — двадцать четыре тела за первые девять месяцев.

В обед я вышла на улицу и направилась вверх по склону холма к центру, с трудом переводя дыхание. Кейт и Кэрол шли в ту же сторону, оживленно беседуя. Меня они не видели или делали вид, будто меня нет. Так или иначе, они шагали вдвое быстрее и через пару минут уже забрались на вершину, где скрылись за углом.

Возвращаясь в полицейское управление, я взглянула на ряды домов вдоль Грейт-Барр-стрит с грязными ступенями и посеревшими занавесками. За матовым стеклом одной из дверей виднелась груда почты, на подоконнике у другой валялись кверху лапками дохлые мухи. Сколько там еще мертвецов, которые ждут, что их обнаружат?

Я ехала под дождем с перехватывающей парковки в супермаркет, включив радио и мысленно составляя список приятных дел после пережитого в выходные шока. Может, заказать еду навынос? Отмокнуть в ванне? Почитать книгу или посмотреть фильм?

Я уже много лет жила одна, и мне это нравилось. Кроме того, у меня была кошка. И меня хранили ангелы.

Моя мама ослабла здоровьем. В прошлом году она упала и, хотя отделалась ушибами, стала бояться выходить на улицу и потому снабжала меня списками покупок, аптечными рецептами и поручениями привезти кое-какие вещи. По дороге домой с работы я два-три раза в неделю заезжала к ней, чтобы приготовить обед и постирать. На самом деле мама вполне могла готовить и стирать сама, но, когда в декабре она болела воспалением легких, я стряпала, а потом так и не сумела побороть привычку.

Ее старый викторианский дом стоял на границе с центром города. Перед ним был припаркован старый «ниссан-микра», проржавевший насквозь, но мама упорно выплачивала налоги и страховку на случай, если ей вдруг захочется куда-нибудь поехать. Я остановила машину прямо за ним и какое-то время сидела, наслаждаясь одиночеством и тишиной.

Я открыла дверь своим ключом, висевшим на отдельном кольце в напоминание о его временном предназначении.

— Мама, это я!

Из задней комнаты слышался звук телевизора — какая-то мыльная опера, как обычно в это время.

— Привет, дорогая, — ответила она, не поднимая взгляда. — Не могла бы ты немного подкрутить термостат? Что-то холодает.

Протянув руку над ее головой, я повернула ручку до шипящего хлопка включившейся на кухне газовой колонки.

— Привезла тебе суп в упаковке, — сказала я. — Брокколи и стильтон.

Она скорчила гримасу:

— Ладно, дорогая. Съедим как-нибудь.

Это был мой любимый суп. Открыв коробку, я поставила ее в микроволновку, хотя мама всегда ворчала, если я не разогревала его в кастрюле. В раковине лежала маленькая сковородка, покрытая засохшей коркой — похоже, остатками омлета, который она готовила на завтрак. Дожидаясь, пока не приготовится суп, я пустила в сковородку горячую воду и выдавила немного жидкости для мытья посуды. Выключив микроволновку еще до ябеды-звонка, я вылила суп в миску, поставила ее на поднос рядом с тарелкой, где лежал ломоть цельнозернового хлеба с маслом, и отнесла все маме.

— А белых булочек нет? — горестно спросила она.

— В «Ко-опе» не оказалось, — сочинила я. — В любом случае цельнозерновой хлеб полезнее. Тебе нужно больше клетчатки, мама, особенно при твоей любви к омлету.

Она снова повернулась к телевизору.

Я помыла посуду, оттерла сковородку, пожалев, что мама хотя бы не поставила ее отмокать, прибралась в кухне и вернулась в гостиную. Мама съела весь суп, несмотря на заявления, что он ей не нравится.

— Пока ты здесь, — сказала она, — не поищешь мою банковскую книжку?

Подобное «пока ты здесь» случалось неизменно, как только я надевала пальто, собираясь уходить.

— Которую?

— Сберегательную.

Пройдя в другую комнату, я открыла верхний ящик буфета, где мама хранила свой просроченный паспорт, водительское удостоверение, гарантийные талоны и инструкции ко всем электрическим устройствам, купленным за последние тридцать лет, — все те документы, которые вряд ли когда-нибудь снова понадобятся и под которыми погребены нужные: банковские книжки, значок инвалида, семейные фотографии.

— Мама, она же перед глазами.

Я взглянула на банковскую книжку, лежавшую прямо наверху, где ее никогда прежде не было, и заметила, что все бумаги аккуратно разложены, будто кто-то основательно в них прибрался. Наверняка она сама навела некоторый порядок среди прежнего хаоса, а потом обо всем позабыла.

Мама стареет и становится забывчивой, подумала я, отдавая ей книжку. До сих пор ум ее оставался острым, несмотря на хрупкое здоровье. Как долго она еще сможет жить одна в доме, даже если я буду ее навещать?

«Брайарстоун кроникл»

Апрель

Тело пропавшей Рашель найдено в доме в Бэйсбери

Вызванная вечером во вторник в один из домов в поселке Бэйсбери полиция обнаружила разложившиеся останки Рашель Хадсон, 21 год, жившей в Хэмпшире и пропавшей в прошлом декабре.

По словам соседей, молодая женщина поселилась в доме в начале года, но все полагали, что она снова выехала, поскольку больше ее не видели. «Мы однажды зашли поздороваться, но она не пригласила нас войти, — сказала Пола Ньюмен, 33 года. — Похоже, она была чем-то очень занята. Стучаться больше не стали, а поскольку с тех пор девушка не появлялась, мы решили, что она уехала. Не могу поверить, что все это время она была там».

Родственники мисс Хадсон сообщили, что Рашель покинула родной дом в Фархэме после ссоры. Какое-то время она страдала депрессией. Неизвестно, почему она решила перебраться в Бэйсбери, так же как неизвестна причина ее смерти. Тело обнаружили лишь после того, как в полицию позвонил владелец дома на Бэлхэм-драйв, которому перестала поступать ежемесячная квартплата.

Слова представителя полиции: «Полицию вызвали по адресу в Бэйсбери, где было обнаружено сильно разложившееся тело молодой женщины. Смерть предположительно наступила по естественным причинам».

Рашель

В газетах писали, будто никто не знает, почему я ушла и куда, будто мне это совершенно не свойственно, будто у меня были друзья и любимый дом, будто меня наверняка кто-то похитил, ведь сама я никогда бы не сбежала. Мама говорила, что я хорошо учусь в колледже и меня ждет неплохая карьера, что впереди у меня целая жизнь. Она говорила, что я прекрасная девочка и что вся семья меня любит.

Все это неправда.

Я видела по телевизору: со слезами на глазах она просила меня дать о себе знать. А потом обращалась к тем, кто якобы меня похитил: «Кто-нибудь, где-нибудь наверняка знает, где моя Рашель, где моя девочка…» — просила связаться с полицией, успокоить несчастную мать, которая сходит с ума в неизвестности.

«Моя девочка». Я наяву слышала, как она это сказала. Я сидела на диване в своей новой квартире, потрясенно разглядывая собственную мать на экране телевизора. На мне было три свитера — я экономила на отоплении. Я постоянно мерзла, даже летом.

Я поняла, что какое-то время нельзя выходить из дому. Однажды я видела соседей и надеялась, что они меня не узнают. Я покрасила волосы в черный цвет и неровно их подстригла — не слишком красиво, но все лучше, чем никак. По крайней мере, густота скрасила дефекты стрижки. Жирно подведя глаза, я стала похожа на настоящее эмо. Сомневаюсь, что меня бы узнала родная мать, впрочем она и до того не особо обращала на меня внимание.

Через два месяца у меня закончились лекарства, но пойти к врачу я не могла, так что училась обходиться без них — и вполне успешно. В любом случае меня уже тошнило от лекарств. Черная туча, по крайней мере, не дает забыть, кто ты и где ты. В общем-то, она никуда и не девалась, просто таблетки как будто скрывали ее из виду. Лучше уж наверняка знать, что она тут, рядом. Пусть от нее только хуже, зато она настоящая.

Увидев мать в новостях, я несколько дней не выходила из дому, а значит, и не покупала еду — пришлось жить впроголодь. На момент, когда мне наконец пришлось выйти, я скинула, наверное, фунта четыре. А может, и все семь. Давно я так не теряла в весе. Фунт тут, полфунта там — временами, а если день выдавался особенно неудачным, я даже прибавляла в весе, но обычно столь же быстро его сбрасывала. Я думала, когда вернусь домой — если вообще вернусь, — стану стройной и красивой, и, может быть, меня начнут слушать и лучше ко мне относиться.

Мне нравилась эта квартира. Конечно, она маленькая, но в ней была мебель, и мне позволили жить в ней полгода. Я заплатила бабушкиными деньгами. Никто об этом не знал. Перед смертью она дала мне семь тысяч фунтов и сказала, чтобы я положила их в банк и ничего никому не говорила. Она завещала мне и другие деньги, но знала, что их все равно у меня отберут.

Только бабушка любила меня, несмотря ни на что, только она понимала, что я стремлюсь к совершенству. Она никогда не говорила, что я слишком истощена и что мне нужно прибавить несколько фунтов, ни разу не говорила, что я уродина, но и не говорила, что я красавица. Для нее я была просто Рашель, все та же маленькая девочка, когда-то игравшая на ее заднем дворе, а потом наряжавшаяся в вечерние платья и туфли на высоких каблуках.

Каждый раз, вспоминая о бабушке и о том, как гостила в ее доме, я улыбаюсь. Других поводов улыбаться у меня не бывает.

Я хотела бегать — рано по утрам, пока все еще спят. В школе я любила бегать, любила ощущения, которые дарил мне бег, и с физкультурницей у меня отношения были куда лучше, чем с другими безмозглыми учителями, которые только и твердили о курсовых, о сроках и профессиональных знаниях. Мисс Джексон было на все это наплевать. Она любила меня за то, что я никогда не притворялась больной, всегда помогала ей убрать снаряжение. Раньше школа получала финансирование на спортивные нужды и отправляла учеников на соревнования с другими школами, но потом оно прекратилось. Впрочем, это мало кого волновало, кроме меня. В конце концов дела мои стали столь плохи, что пришлось оставить школу, хотя мне все рано нравилось бегать — кто знает, может, мне пошли бы на пользу регулярные занятия на тренажерах, будь они у нас, как в других школах.

Но с бегом ничего не вышло. Несмотря на все усилия, ноги не работали как надо. Казалось, будто мое тело уже умерло и только ждет, когда его примеру последует разум. А может, все дело в черной туче. Может, черная туча — это смерть, а я просто этого не поняла. Многие из нас до сих пор ходят по земле, но, по сути, мы уже мертвы — из-за черной тучи внутри нас, вне нас и вокруг нас.

Туча окутала меня, и из нее не вырваться, не убежать. Как будто в лабиринте, где, какой бы ты путь ни выбрал, — тупик. За исключением одного-единственного — пути к выходу. Мне просто нужно его найти.

Колин

Еще один отупляющий день на работе, впрочем сегодня хотя бы вторник, а значит, вечером у меня занятия в спортзале, что, в свою очередь, означает, что сегодня ночью я смогу заснуть. Сейчас я готов побить достижения прошлой недели, должным образом зафиксированные в моей фитнес-программе.

Меня начинает всерьез беспокоить, что я слишком много мастурбирую — на этой неделе по несколько часов за ночь. Думаю, все из-за скуки и избытка порнухи — обычная навязчивая идея.

Я нахожу своего рода успокоение в рутинных делах. Вечер понедельника посвящен учебным занятиям. Вторник — спортзалу. Среда — стирке и уборке. Четверг — колледжу. Пятница — еде навынос и фильмам. Суббота и воскресенье — что ж, в выходные я, так сказать, позволяю себе некоторую гибкость. И конечно, встречи с друзьями. Мне нравится поддерживать с ними контакт.

Однако основное внимание я всегда уделяю учебе. Хотя последний курс был весьма интересным, мне он не показался особо сложным. Все тесты я сдал вовремя, некоторые даже досрочно и без каких-либо усилий получил высшую оценку.

Закончив курс в прошлом году, я начал искать варианты учебы без отрыва от работы, но лишь немногие меня привлекли. Я даже подумывал снова заняться биологией, поскольку она больше всего мне нравилась. Но потом мне на глаза попалась тема «НЛП и методы поведенческого анализа для бизнеса и социального взаимодействия». Бизнес меня интересовал мало — я не думал о дальнейшей карьере в совете, — но меня заинтриговала идея, что, пройдя этот курс, я смогу проникать в мысли и намерения людей. Результат показался мне весьма заманчивым и притом не требующим особых усилий, как и подавляющее большинство курсов, которые я изучал в колледже. Больше же всего меня занимали дополнительные области исследования: передача мыслей, гипнотизм (в отличие от гипнотерапии, не имеющей с этим ничего общего), нейролингвистическое программирование — названное так явно по ошибке — и промывание мозгов. Проходя очередной курс, я редко обхожусь без дополнительных материалов, особенно если тема интересная, а эта открывала передо мной целый мир новых возможностей. Хотя для меня не вполне обычно изучать тему больше одного года, она настолько меня увлекла, что я перешел на следующий курс. К моему удивлению, некоторые сокурсники поступили точно так же, хотя, на мой взгляд, никогда не отличались особым умом.

Вот только я понятия не имею, почему этот самый поведенческий анализ заставляет меня дрочить каждую ночь.

Помню, когда курс только начался, я лежал в темноте, размышляя, подобно бесчисленным одиноким мужчинам, как, черт побери, затащить в постель женщину.

В конце концов, я же вовсе не чудовище. Во мне шесть с лишним футов роста, я хорошо сложен, не страдаю ожирением, опрятно одеваюсь, тщательно моюсь — что еще нужно уважающей себя даме? Похоже, единственное, чего мне не хватает, — способности понять, что они, собственно, хотят от меня услышать. Чего на самом деле хотят женщины? Вряд ли вы сможете ответить на этот вопрос — я лично даже гадать не стану, — и, подозреваю, ваш ответ будет отличаться от ответа любого другого мужчины.

У меня промелькнула мысль найти проститутку, но, честно говоря, я не хочу платить за то, что бесчисленным пустоголовым идиотам по всей стране удается получить бесплатно, не говоря уже о риске подцепить какую-нибудь заразу. Но, несмотря на внутреннее отрицание, шлюха остается в числе моих любимых фантазий. Я представляю, как медленно еду в темноте по Лондон-роуд среди оранжевых кругов света и разглядываю силуэты женщин, прислонившихся к стенам или прогуливающихся по тротуару на невероятно высоких каблуках, призывно покачивая бедрами. Я притормаживаю возле одной — не могу хорошенько ее разглядеть, собственно, не вижу ее вообще, но почему-то я выбираю именно ее. Она выходит на свет и наклоняется к открытому окну машины.

Иногда ей уже за сорок, у нее черные вьющиеся волосы — наверняка парик. Улыбнувшись, она садится в машину, и мы едем в убогую квартиру, которая, по ее мнению, со вкусом украшена розовым нейлоном и полиэстером, а на ковре тот же самый психоделический узор, что и в гостиной моих родителей в семидесятые. Я ложусь на кровать, от которой несет сыростью и сексом, и смотрю, как она раздевается, сбрасывая нейлоновые кружева на потертый цветастый диван. Тело у нее старое и потасканное, кожа висит на костях, под париком растрепанные седые волосы. Я пытаюсь ее трахать, но даже не чувствую краев ее громадной дыры, так что в конце концов она вынимает зубы и яростно отсасывает у меня голыми деснами, пока я наконец не дохожу до оргазма. Фантазия, естественно, не заканчивается, пока я не плачу ей тошнотворно большую сумму и не выхожу на улицу, чувствуя вонь ее пота и грязь ее тела на лице, руках, коже и одежде.

Впрочем, порой мне удается повернуть дело по-другому, и тогда к окну моей машины склоняется девушка непревзойденной красоты, настоящий ангел, чьи светлые волосы волнами падают на обширную грудь; она садится в машину, и мы едем в отель, прямо в люкс на самой крыше, где она раздевает меня напротив громадных окон, за которыми виднеются очертания города на фоне неба. Тело ее чувственно и нежно, кожа словно источает сияние, когда она ложится на ослепительно-белые простыни. Но когда я пытаюсь ее трахать, у меня ничего не получается. Я просто не могу — не могу заставить себя взглянуть на нее, и у меня даже толком не встает.

Что со мной такое — я не в состоянии даже представить собственное счастье?

И потому я вновь возвращаюсь в своем воображении к грязной казенной квартире, в которой старая шлюха теперь то ли мертва, то ли просто спит, и, пока она неподвижно лежит подо мной — торчащие кости и обвисшая кожа, — я позволяю себе кончить, после чего встаю и долго моюсь в душе, думая, что же я за мужчина.

Прошлой ночью, когда я вернулся в постель, досуха вытершись и благоухая гелем для душа, я подумал о Дженис. В последнее время я часто думал о ней, вновь и вновь переживая тот день, когда нам на работе сказали, что нашли ее труп.

Интересно, дала бы она мне хоть раз?

Когда в семь вечера я прихожу в спортзал, я все еще думаю о Дженис. Полчаса на велотренажере, полчаса на качалке, полчаса на беговой дорожке. Сегодня мне особенно тяжело, но бо́льшую часть тренировки мысли мои заняты ею.

Я помню, когда Дженис заговорила со мной в первый раз. Вероятно, она работала в совете уже многие годы, став такой же неотъемлемой частью обстановки, как копировальный аппарат или стопка телефонных справочников десятилетней давности, но я ни разу не слышал, чтобы она с кем-либо разговаривала.

В тот день она принесла почту из приемной и, вместо того чтобы просто оставить ее в лотке у двери, положила на мой стол конверт, откашлялась и сказала:

— Это вам.

Я удивленно поднял взгляд.

Тогда ей было около тридцати, как мне сейчас, но она выглядела почти на пятьдесят — каштановые волосы с сединой на висках завязаны в тощий конский хвост, бледные ввалившиеся глаза на морщинистом лице. Ей бы очень помог макияж — а подобное я мало кому готов сказать. Я вполне мог представить ее участницей шоу с преображениями, в которых из неряшливой старой девы делают уверенную в себе зрелую женщину.

Будто прочитав мои мысли, она улыбнулась, и лицо ее тут же изменилось, оно даже показалось мне почти красивым — словно старуха превратилась в ангела.

После я неоднократно с ней заговаривал. Мы часто одновременно заходили на кухню, чтобы заварить чай. Она не отличалась словоохотливостью, всегда держалась вежливо и формально, но мне — сам до сих пор не верю — нравилось ее общество. Когда она однажды заболела, я по ней чуть ли не скучал. Но потом она исчезла надолго, и мы не вспоминали о ее существовании до того дня, когда тот невежественный придурок из отдела персонала собрал нас в комнате для совещаний и сообщил, что Дженис нашли мертвой в собственном доме. Я решил, что у нее случился сердечный приступ, и ожидал информации о том, когда смогут нанять кого-то другого, но дальше кадровик рассказал, что женщина пролежала в собственном доме, разлагаясь, почти четыре месяца.

И это было перед самым обедом.

В последующие несколько дней все только и говорили о печальной судьбе Дженис, я уже готов был вскочить и заорать, что сыт по горло и сам за себя не отвечаю, если еще хоть раз услышу ее имя. Однако больше меня встревожило, что в разговоре внезапно упомянули меня.

— Прошу прощения?

Конечно, это была Марта.

— Я сказала, Колин, если ты не слышал, что вы с ней дружили.

— С кем, с Дженис? Вовсе нет.

— Ты разговаривал с ней больше всех нас.

— Да, разговаривал — но это вовсе не значит, что мы дружили.

— И все-таки тебе не кажется чудовищным, что она все это время была мертва и никто из нас не пытался выяснить, что с ней?

— Да, это чудовищно, — ответил я сквозь зубы и вернулся к работе, надеясь, что они поняли намек.

К счастью, коллеги переключились на другую тему.

И все же я не мог не думать о Дженис. Почему она заговорила со мной в тот день, после столь долгого молчания? Неужели я показался ей привлекательным? Я вспоминал ее улыбку, то, как преобразилось ее лицо. Я пытался представить Дженис в моей спальне; представить, как снимаю с нее шерстяную кофту и жуткую бесформенную блузку, которую она, похоже, носила постоянно, а под ней оказывается обширных размеров бюстгальтер. Но под одеждой, там, где ожидал увидеть нечто реальное и вещественное, с волосами, складками и родинками, выпуклостями и запахом пота, я обнаруживал лишь тело моего ангела, гибкое, золотое и светящееся, безупречное, безмятежное и недостижимое. И от моей страсти не остается и следа, как обычно бывает, когда оказываешься лицом к лицу с самим совершенством.

Спортзал пустеет, и я направляюсь в раздевалку. Быстрый душ, чтобы смыть пот, а затем тридцать кругов в бассейне в легком ритме, чтобы остыть. При всем при этом я поглядываю на часы. В прошлый раз у меня ушло девятнадцать минут. Возможно, удастся сократить время до пятнадцати, что меня устроит куда больше, но придется поднапрячься.

Когда только перебрался в этот спортзал из другого, в городе, я не был уверен насчет своих тренировок. На старом месте занималась группа молодых женщин, которые, казалось, следовали за мной по пятам, хихикая и перешептываясь за спиной. И там всегда было полно народу — еще одна причина уйти. Нет ничего хуже, чем наблюдать за чьей-то потной задницей, подпрыгивающей в седле велотренажера, дожидаясь своей очереди.

Этот спортзал дороже, но, на мой взгляд, он того стоит. Он намного больше, а значит, лучше оснащен, и абонемент по карману далеко не каждому клиенту. Днем приходят женщины, которым больше нечем заняться, матери с детьми после школы. Но вечером спортзал заполняют профессионалы-одиночки, которые, сделав свое дело, отправляются домой, или в паб, или куда-нибудь еще, куда идут люди, одновременно и похожие, и столь непохожие на меня.

На этой неделе будет год, как нам сказали о смерти Дженис. Возможно, именно поэтому в последнее время я так часто о ней вспоминаю. Погода и желтеющие листья напоминают о разложении и гниющем трупе, постепенно превращающемся в жидкость, — трупе, который никто не замечает. Жаль, что я не уделял ей больше внимания. В Дженис было столько красоты, а я ее бездарно упустил.

Но с другой стороны, это всего лишь новый повод для беспокойства вроде той мерзкой бабы из дома престарелых. Она опять позвонила сегодня вечером, когда я собирался в спортзал, и, ожидая услышать Вона, я ответил, даже не взглянув на экран телефона.

— Мистер Фридленд?

Я тут же понял, что это она. Она произносит мою фамилию с ударением на второй слог, в отличие от всех прочих. Фрид Ленд. Не поправляю я ее лишь потому, что, возможно, она точно так же обращается к моей матери. Подумав об этом и, естественно, о том, что мать не может выразить своего возмущения, я слегка развеселился.

— Да, слушаю, — ответил я, притворившись, будто ничего не заметил.

— Мистер Фрид Ленд, это заведующая из «Лиственниц».

— Да, — повторил я.

— С вашей матерью все в порядке, беспокоиться не о чем.

— Хорошо, — сказал я.

— Однако она страшно по вас скучает.

«Сомневаюсь», — подумал я.

— В самом деле? Вы уверены, что она вообще понимает, где она?

— Иногда да. У нее бывают просветления. И в такие моменты ей, похоже, остро недостает вас. Вы так долго ее не навещали, мистер Фрид Ленд.

— Я был очень занят, — ответил я. — Работы невпроворот.

— А по выходным?

— Послушайте, я постараюсь подъехать в воскресенье. А теперь прошу меня простить, дела.

— Конечно-конечно. До встречи.

Чертова баба, испортила своей болтовней интересный вечер. В любом случае какой мне смысл ехать навещать мать? Шансы, что в те полчаса, что я там пробуду, у нее наступит «просветление», ничтожны. А если даже и так, не могу представить, о чем мы будем говорить после столь долгой разлуки. И все-таки подумаю насчет воскресенья, лишь бы эта баба перестала донимать своими звонками.

Теперь она звонит реже. В прошлом году, когда инсульт превратил мать в беспомощное существо, дом престарелых был только рад ее принять. Я быстро нашел лазейку в законе о медицинском обеспечении, и ее содержание полностью оплачивалось. Похоже, представителей учреждения это не особо обрадовало, хотя я так и не понял почему — ведь они получали те же деньги, к тому же из более надежного неиссякаемого источника. Я подозревал, что они старались поддерживать со мной контакт, чтобы вытянуть больше денег на дополнительные услуги, которых финансирование не покрывало. Что толку от персонального телевизора, если есть такой же в комнате отдыха, который мать вполне может смотреть, появись у нее желание? Зачем ей туфли, если она никогда и шагу не сделает за дверь?

Однажды я попытался все это объяснить, но тон заведующей стал чересчур резким. После этого разговора — в завершение которого она сказала что-то насчет того, что мне следует хоть иногда навещать мать, причем с весьма неуместным сарказмом, — я перестал брать трубку, если на дисплее телефона высвечивался номер дома престарелых. Ей даже не приходило в голову оставить сообщение.

Я действительно готов навестить мать. Собственно, я вовсе не против съездить за город в солнечный выходной, купить по пути шоколада, а потом съесть его в комнате матери, поскольку сама она его съесть не может, — но я сатанею, если какая-то высохшая старуха указывает мне, когда именно следует мне это сделать.

Точно так же я терпеть не могу, когда кто-то указывает, что мне делать.

Так или иначе, у меня на эти выходные свои планы, и, вероятно, я буду основательно занят. Слишком многим моим исследовательским проектам предстоит дать плоды — восхитительные трансформации, которые никак нельзя пропустить.

«Брайарстоун кроникл»

Август

Смерть пианиста — «трагическая потеря»

Тело бывшего концертного пианиста Ноэля Гардинера было найдено в прошлое воскресенье в доме в Кэтсвуде, где он жил со своим партнером, вокалистом Ларри Скоттом. По словам источников в полиции, предполагается, что тело мистера Гардинера пролежало в доме «некоторое время».

О смерти мистера Скотта от сердечного приступа в возрасте 59 лет сообщалось в «Кроникл» в мае. Друзья пары вчера сказали, что после тяжелой утраты мистер Гардинер был крайне подавлен.

«Мы пытались его подбодрить, — говорит один из друзей, пожелавший остаться неизвестным. — Но он страшно тосковал по Ларри. Они всегда были вместе».

Ноэль Гардинер был талантливым музыкантом, выступавшим с оркестрами по всему миру. После объявления о его смерти пришли многочисленные соболезнования, и возле дома на Лентон-лейн появилось несколько букетов.

Некролог: с. 46.

Ноэль

Впервые его увидев, я понял — это он. Понял именно так, как все мне предрекали, хотя никогда не верил в настоящую любовь и смеялся над теми, кто верил.

Он пел тенором в хоре, а меня в последнюю минуту поставили на замену какой-то старухи, отказавшейся играть. Должен сказать, в тот вечер я вложил в исполнение всю свою душу. Я лишь изредка осмеливался на него взглянуть и впитывал его, словно вино, растекавшееся по моим жилам, подобно первому в жизни глотку алкоголя. Мне не хватило смелости заговорить с ним после концерта, но, к счастью, он заметил, что я на него смотрю, и подошел спросить, где лучшее место в городе, чтобы пропустить стаканчик на ночь.

Я повел его в «Черного быка», зная, что никого из знакомых там не будет, — я не хотел ни с кем его делить. Я хотел оставить его себе. Если его и удивил паб — честно говоря, довольно мрачный, — то он не подал виду. Он купил бутылку дешевого вина на двоих, а когда мы ее допили, нам разрешили взять еще одну, хотя заведение почти закрывалось. Мы разговаривали и сплетничали, склонившись друг к другу, словно были знакомы всю жизнь, а не один короткий вечер. Когда он провожал меня домой, я вдруг испугался, что неправильно оценил ситуацию, что это лишь очередная мимолетная встреча, которая закончится физической близостью, и ничем больше, — а может, и этого не будет. Он был старше меня, симпатичный, умный, и я не думал, что мне могло так повезти.

Но я ошибся. Я стал самым счастливым парнем в мире.

С тех пор мы не расставались. Каждый день, на любом выступлении мы либо работали вместе, либо кто-то из нас отменял все прочие представления, чтобы быть среди публики. Мы просто не могли вынести разлуки большей чем в несколько часов. Его голос завораживал меня, его пение придавало мне сил. Он часами слушал мою игру и, даже когда я считал, что занимался достаточно, заставлял меня продолжать, сидя в кресле позади, прикрыв глаза и полностью погрузившись в музыку.

Вряд ли кто-то по-настоящему понимал, насколько глубоки наши отношения. У нас обоих водились друзья и, конечно, родственники — у него более любящие и отзывчивые, чем у меня, — но то, что было между нами, походило на монолитный камень в сравнении с переменчивыми песчинками всех прочих связей, которые то появлялись, то исчезали из нашей жизни.

Я нашел его на полу. Он лежал там уже давно, хотя я лишь выскочил из дому купить чего-нибудь вкусного на ужин.

Вызвав «скорую» и дожидаясь ее приезда, я постарался сделать все, что мог, — колотил по груди, пытался вдохнуть жизнь через его холодные губы. Но я уже понимал, что все тщетно, — он умер. Свет в его глазах угас.

С тех пор как он меня покинул, прошло три месяца, но я их не помнил. Время теперь не имело никакого смысла, никакого значения. Я не мог играть, даже не пытался. Я не мог слушать музыку, не мог смотреть на небо, не мог гулять на свежем воздухе — ибо без него все потеряло смысл. Оставалось только ждать.

Аннабель

В среду я пошла на оперативное совещание вместе с Кейт, хотя была ее очередь. Обычно ей как-то удавалось отделаться, но на сей раз она проявила удивительный энтузиазм. Она настраивала презентацию на компьютере, стоя ко мне спиной и всем видом демонстрируя, что считает меня круглой дурой и готова насладиться предстоящим шоу.

Детектив-инспектор Эндрю Фрост, которому оставалось два года до пенсии, один из любимых моих коллег, вошел последним.

— Доброе утро, Аннабель. Доброе утро, Кейт. Сегодня у нас два аналитика по цене одного?

— Доброе утро, сэр, — сказала я, с облегчением поняв, что ведет совещание Фрости.

Другие детективы имели склонность задавать множество вопросов, даже совершенно бессмысленных. Казалось, будто они постоянно пытаются нас на чем-то поймать, стараясь выглядеть умнее за наш счет.

Все расселись вокруг стола — полицейские в форме по одну сторону, штатские по другую. Детектив-инспектор во главе стола, детектив-констебль Эллен Трейнор, детектив-констебль Аманда Шпиц и детектив-констебль Брайан Джонс, известный также как Шегги. Я как-то раз спросила Триггера, как Джонс получил это прозвище, если у него нет ни бородки, ни пса по кличке Скуби, и оказалось, что у него есть привычка постоянно попадать впросак, а как-то раз он ответил на некое обвинение фразой: «Это не я». Прозвище пристало еще десять лет назад, и от констебля я многого не ожидала. По нашу сторону стола сидели Джо из отдела информации, который должен был вести протокол, женщина из социальной службы, чье имя я постоянно забываю, на этот раз с пожилым мужчиной в шерстяной кофте, Кэрол и мы.

Кейт выступила первой, а затем началась бесконечная дискуссия обо всех текущих делах и о том, как с ними справляются, сколько еще осталось финансов и насколько эффективно управление рисками.

Я старалась не волноваться, но вдруг забеспокоилась о том, что собиралась сказать.

— Итак, есть предложения по части снабжения? Нет? Что ж, ладно. Есть еще вопросы?

Я вскинула руку, опередив тех, кто собирался спросить об увеличении платы за переработку.

— Да, сэр.

— Аннабель?

— Я исследовала необъяснимые смерти, после которых трупы какое-то время оставались ненайденными. Похоже, число подобных случаев в этом году необычно велико. Я составила график…

Кейт послушно переключилась с оперативной презентации на составленный мною график, на котором виднелся громадный пик.

— Следует отметить, что пик показывает текущее состояние на девять месяцев с начала года, в то время как данные по всем другим годам полные. Если средний уровень в этом году сохранится, можно ожидать, что число жертв превысит тридцать. Как видите, раньше их не бывало больше одиннадцати.

Я тревожно обвела взглядом стол. Все сидели с каменными лицами, глядя на мой график. Наконец заговорила Мэнди Шпиц:

— Прошу прощения, Аннабель, мне не вполне ясно — это убийства?

— Нет, — ответила я. — Это люди, которые умерли в собственных домах и которых долго не находили.

Мне показалось, будто кто-то фыркнул — вероятно, Кэрол. Другой что-то прошептал. Я почувствовала, как жар приливает к щекам.

Фрости откашлялся:

— Есть какие-нибудь соображения, почему их так много? Их что-либо связывает?

— Что ж, — сказала я, кивая Кейт, — следующий слайд отражает ряд интересных моментов…

То были лишь основные пункты — чтобы привлечь внимание.

— В этом году наблюдается необычно большой разброс возрастов. Младшей был всего двадцать один год — Рашель Хадсон, наверняка вы все ее помните, — а старшей за девяносто. Но есть и за тридцать, сорок, пятьдесят и шестьдесят. В прошлые годы в подобных обстоятельствах нашли лишь двух человек моложе шестидесяти. Один, вероятно, умер от передозировки наркотиков, а второй предположительно покончил с собой. Но в этом году ни у кого, за исключением одного, не наблюдалось видимых причин смерти.

— Хотите сказать, тела настолько разложились, что причину смерти определить невозможно? — спросил мужчина в шерстяной кофте глубоким и звучным голосом, словно исходившим из обширной пещеры.

— Да, отчасти, — ответила я, почувствовав интерес к моей теме, — но большинство тел было найдено в самой обыденной обстановке — лежащими на кровати или сидящими в кресле. В прошлые годы разложившиеся трупы находили, к примеру, под самодельной петлей или под водой в ванне. В некоторых отчетах о происшествиях не упоминается о местоположении тела, но даже при всем при этом вряд ли среди них найдется много таких, о которых можно сказать нечто большее, чем то, что они умерли.

— Сэр, я работала с полицией Хэмпшира по делу Рашель Хадсон, — сказала Эллен Трейнор, обращаясь к Фрости. — Кое-что тогда действительно казалось странным. Как будто она решила полностью отгородиться от общества и, похоже, предпочла умереть.

— Предпочла умереть? — переспросил Фрост; все молчали.

— Да. Во всем доме не было ни крошки еды. Умершая лежала на кровати в своей квартире, тело ее сильно разложилось. Коронер не смог определить причину смерти, но предположил, что она умерла от голода.

— Не самый приятный способ покончить с собой, — заметила Мэнди.

— В самом деле. — Эндрю Фрост замолчал, разглядывая слайд.

Мне снова стало не по себе.

— Не уверен, что здесь собралась подходящая публика, — наконец сказал он. — Если бы имелись хоть какие-то основания подозревать преступление…

— Лишь необычный возраст жертв, — ответила я. — И то, что никто их не разыскивал. Порой такое бывает с пожилыми, которые так боятся доживать дни в доме престарелых, что избегают всяческого контакта с окружающим миром, но не с молодежью.

— Это только в нашем городе? — спросила Эллен. — А в других частях страны?

Черт, я совсем забыла про соседний слайд!

— Это тоже интересно. Данные представлены на следующем слайде…

Кейт поняла намек и нажала кнопку.

— График достаточно прост. Как видите, везде вокруг по сравнению с прошлыми годами ничего не изменилось. Какова бы ни была причина этого всплеска, он наблюдается лишь в Брайарстоуне.

Все уставились на картинку. Женщина из социальной службы даже раскрыла рот. Фрости провел рукой по коротко подстриженным седым волосам.

— Я передам это в оперативный отдел, — наконец сказал он. — Посмотрим, вдруг у них появятся какие-то мысли. Аннабель, можете послать мне ваши слайды по электронной почте?

— Да, сэр, — ответила я.

— Если хотите, отправлю прямо сейчас, пока у меня все открыто, — услужливо подсказала Кейт.

— Идешь? — спросил Триггер у Кейт, стоя на пороге в пальто.

Было половина четвертого. Триггер имел личное место на автостоянке, чему был обязан трещине в бедре (что, как ни странно, не мешало долгим прогулкам, которым он посвящал бо́льшую часть выходных и праздников), и Кейт обычно просила подвезти ее до перехватывающей парковки.

— У меня еще есть дела, Триг, — ответила она. — Спасибо. Увидимся завтра.

Я удивленно взглянула на Кейт. Частенько после оперативной презентации она настолько выматывалась, что уходила намного раньше обычного.

— Фрости еще не прислал тебе письмо? — спросила она, когда Триггер ушел.

В управлении наступила тишина, даже громкоговоритель в коридоре молчал уже около часа.

— Прислал, — ответила я.

Письмо пришло с час назад, но я была слишком расстроена и разочарована, чтобы об этом рассказывать.

— И?..

— Они даже смотреть не стали. Мол, им хватает и текущих преступлений.

— Я же тебе говорила.

Толку от ее ответа было мало, но, по крайней мере, она проявила хоть какой-то несвойственный ей интерес.

— Оперативники только и думают, как улучшить показатели в угоду министерству, — возмутилась я. — Борьба с преступностью, раскрываемость и все такое. Если они не могут распутать какое-то дело, то притворяются, будто ничего вообще не случилось, никакого преступления не было. И им совершенно наплевать, что они работают с живыми людьми. Все сводится к статистике и поиску легких путей. Порой это меня с ума сводит.

Полчаса спустя мы вместе поднимались по склону холма к автобусной остановке. Кейт раньше со мной не ходила, даже когда мы направлялись в одну и ту же сторону и в одно и то же время. В четыре часа я выключила компьютер и пошла вымыть чашку. Когда я вернулась, Кейт уже стояла в пальто, и в итоге мы отправились на остановку вместе, будто всегда так и делали.

— Тут ведь еще проблема в том, — сказала я, слегка запыхавшись на подъеме, — что у нас даже жары особой не было, или необычно холодной зимы, или еще чего-нибудь в этом роде.

— Или наводнений, — добавила Кейт, чьи длинные ноги успевали без каких-либо усилий сделать один шаг там, где мне требовалось два.

— И, как я говорила на презентации, далеко не все они были стариками. Той, что нашли в пятницу, было сорок три. А женщину из Хэмпшира помнишь? Которую нашли в Бэйсбери? Всего двадцать один год. А другой — тридцать девять.

— Тебе-то самой сколько? — спросила Кейт.

— Тридцать восемь.

Она усмехнулась — усмешкой женщины, которой еще не было и тридцати и которой казалось, что до сорока еще очень и очень далеко.

— Не могу представить ничего ужаснее, чем умереть в собственном доме и остаться там гнить, — тихо сказала я, проходя мимо автоматических дверей аптеки и наслаждаясь коротким порывом теплого воздуха.

— Ты же все равно будешь мертвая и ничего не узнаешь, — пожала плечами Кейт.

Я прикусила язык.

«Представь, что это вовсе не конец, — хотелось сказать мне. — Представь, что ты смотришь на собственное разлагающееся тело и понимаешь, что вокруг нет никого, кто хотя бы поинтересовался, отчего тебя давно не видать».

— Тебе не кажется, — снова заговорила я, с тоской вдыхая аромат, исходящий из пирожковой на углу, — что окружающие должны были хоть что-то заметить? Особенно в случаях с теми, кто помоложе. У них наверняка были семьи, коллеги, друзья. Даже если они не работали, они должны были регистрироваться на бирже труда или что-то вроде того. Не так-то легко просто взять и исчезнуть.

— Пожалуй. Думаю, если я пропаду на пару дней из «Фейсбука», про меня начнут расспрашивать.

Мы присели на ограждение, дожидаясь автобуса, вернее, Кейт присела и закурила, а я прислонилась к стене с подветренной стороны.

— Хотя, может, и нет, если уйти постепенно, — сказала она несколько минут спустя.

— Уйти откуда? — спросила я.

— Из «Фейсбука». Я про что — если намереваешься оставить общество, ты постепенно перестаешь писать в «Фейсбук», и какое-то время спустя никто даже не заметит, что тебя больше нет. А если заметят… может, оставят сообщение, пошлют письмо, но если ты не станешь отвечать… Собственно, бо́льшая часть этих так называемых друзей вовсе не настоящие, в смысле не близкие. А настоящим можно сказать, что уезжаешь за границу, или у тебя сломался компьютер, или еще что-нибудь. Сколько месяцев пройдет, прежде чем кто-то всерьез заинтересуется, где ты?

— Меня нет в «Фейсбуке», — сказала я, но она меня не слушала.

— И все-таки не вижу смысла придавать этому значение. Двадцать четыре трупа или пятьдесят четыре — в любом случае речь о естественной смерти. Люди каждый день умирают сотнями. Насколько я понимаю, никто из этих разложившихся людей не стал жертвой убийства?

— В одном случае коронеру не удалось определить причину смерти, — покачала головой я, — но в большинстве других считается, что смерть наступила по естественным причинам.

— И ничего их между собой не связывает?

— Ничего, кроме того, что тела всех найденных сильно разложились и что все они жили в Брайарстоуне…

— Что ж, увы, — мы лишь криминальные аналитики и не занимаемся социальными проблемами. Скорее всего, именно так тебе и скажут. И что еще хуже… — Она спрыгнула с ограждения и погасила окурок об урну. — Если они решат, что ты чересчур увлеклась, тебе найдут какую-нибудь другую работу.

— Здо́рово, ничего не скажешь, — усмехнулась я.

Словно чтобы разнообразить нашу беседу, из-за поворота появился мой автобус — точно минута в минуту. Кейт, чья машина была припаркована на другой автостоянке, со стороны Бэйсбери, предстояло подождать чуть дольше.

У моего дома не оказалось ни одного свободного парковочного места. Пришлось оставить автомобиль на главной улице, где жили все местные гопники и наркоманы, и возвращаться пешком, трижды проверив, заперта ли машина и не осталось ли внутри чего интересного или ценного. Вряд ли десятилетний «пежо» кого-то соблазнит, но, к несчастью, из-за базовой конфигурации угнать его было очень легко. Впрочем, если даже его и украдут, мир не перевернется, просто станет чертовски неудобно.

Люси встретила меня в начале улицы, спрыгнув с невысокой изгороди, и до самой двери путалась под ногами, будто ее три недели не кормили. С трудом отыскав в темноте замочную скважину — надо все-таки сменить лампочку, — я открыла дверь и тут же услышала телефонный звонок.

— Алло? — Это была моя мать. — Да, мама, только что вошла. Можно тебе перезвонить?

— Вообще-то, я весь день ждала — думала, на работе ты слишком занята, — но если сейчас ты говорить не можешь…

— Извини, мам, я просто устала.

— Я ненадолго. У тебя есть ручка?

Сев в пальто на диван и положив на колени блокнот, я составила для нее список покупок на завтра. Кошка вертелась у ног, цепляя когтями юбку и колготки; я раз за разом пыталась ее отогнать, пока наконец не сдалась — сунула трубку под ухо и пошла в кухню за кормом.

Приготовив себе омлет к чаю, я посмотрела по телевизору передачу про Африку, а потом пошла принять ванну. Сидя в горячей пенной воде, я вслушивалась в царившую в доме тишину, эхом отражающуюся от стен.

Я попыталась представить, что случилось с Шелли Бертон за месяцы, прошедшие с тех пор, как я видела ее в последний раз. Возможно, уход партнера стал таким ударом, что сначала она перестала интересоваться садом, а потом и жизнью. Возможно, он завел на стороне роман, и это ее раздавило.

За дверями соседнего дома могло происходить что угодно, но я этого не замечала. Я давно не встречала Шелли и, может быть, потому предположила, что она уехала, а дом продали или сдали внаем, — но оказалось, что все это время она жила там.

Внезапно к глазам подступили слезы. Я оплакивала собственное одиночество и всех тех, кто умер в своих домах и постепенно разлагался на кости и слизь, пока не превратился в черное пятно на матрасе или кресле. И на похоронах не было никого, кроме женщины из совета, которая безуспешно искала хоть кого-то, кто их любил.

Если я умру прямо здесь и сейчас, хватится ли меня кто-нибудь? Уж на работе точно заметят. Наверняка мама позвонит в полицию, если не сможет со мной связаться. Кто-нибудь попытается меня проведать — что, если я не отвечу на стук в дверь? Сколько пройдет времени, прежде чем замок взломают? Дни? Недели? И в каком состоянии тогда буду я сама?

За дверью ванной послышалось царапанье. Кошка. Моя поддержка и опора.

Колин

Сегодня на работе я увидел, что Марта разговаривает с Кэтрин, нашей временной сотрудницей. Первые пару недель я почти ее не замечал, а потом она улыбнулась мне в лифте, и я вдруг стал обращать на нее внимание каждый раз, когда она появлялась в комнате.

Похоже, она датчанка, хотя никакого акцента не заметно. Когда ее нет, все о ней только и говорят, так же как наверняка говорят обо мне, стоит лишь выйти. Терпеть не могу мелочность и зловредность коллег, их манеру притворяться друзьями, буквально терзать добычу в клочья в ее отсутствие.

Они и меня пытались вовлечь в разговоры, спрашивая моего мнения, но потом поняли, что я не испытываю никакого желания играть в их детские игры. Я здесь для того, чтобы работать, а не общаться.

Собственно, я здесь потому, что меня это устраивает. Каждый месяц я получаю определенную сумму, не прилагая особых умственных усилий. Как правило, я выполняю свои обязанности к половине одиннадцатого утра, а потом сижу за компьютером, занимаясь по учебе или что-нибудь исследуя. Искать лишнюю работу нет никакого смысла, от меня станут лишь больше требовать. Я просто делаю то, что положено, причем делаю хорошо и даже чуть лучше других, и меня никто не трогает.

Мастурбировать я пока что прекратил — мне самому порой становится противно. Разве что по выходным, да и то если захочется. Как всегда, я полностью себя контролирую.

Вон Брэдсток спросил, не хочу ли я поужинать в субботу вместе с ним и очаровательной Одри.

Сперва я решил, что это помешает моему вечернему дрочилову и порнухе, но потом передумал. Интересно было бы познакомиться с Одри, ведь в последние месяцы я слышал столько интимных подробностей о ее жизни, физических данных и личных качествах… Кстати, в Уэстон-сьюпер-Мэр Вон решил не ехать, и я рассудил, что он поступил вполне разумно. Если уж собрался куда-то с женщиной своей мечты, то наверняка можно найти что-нибудь поэкзотичнее, чем Уэстон-сьюпер-Мэр.

— Примерно в полседьмого устроит? — спросил он.

Как обычно, подумал я.

— Нельзя чуть попозже? Мне в это время нужно кое-куда позвонить.

Последовала короткая пауза.

— Понимаю. А ты не мог бы позвонить пораньше? Просто Одри не любит есть слишком поздно, у нее там что-то с диетой.

— Могу быть в семь, — отрезал я. — Если не устраивает, боюсь, придется отказаться.

В конце концов он согласился на семь часов, а потом спросил, нет ли у меня каких-то особых требований к еде, на что я рассмеялся.

— Я серьезно. Не хотелось бы прикончить тебя каким-нибудь аллергеном.

— Мне не слишком нравятся баклажаны, — наконец ответил я.

— Учтем, — сказал Вон. — Готовить будет Одри.

— Она хорошо готовит? — спросил я, думая, что он наверняка уже рассказывал о кулинарных способностях Одри, как и обо всем остальном.

— О да, — с энтузиазмом кивнул Вон.

Однако, учитывая вкусы Вона к женщинам, пиву и музыке, мне это мало что говорило. Придется дождаться субботы и выяснить самому.

По дороге домой я заглянул к своей подруге Мэгги. Вид у бедняжки был не слишком радостный, но я все же немного посидел и поболтал с ней. У нее прекрасный дом с не менее прекрасной обстановкой — наверху не меньше шести спален, хотя я понятия не имею, зачем ей столько, если она уже несколько лет живет одна. Вряд ли я сильно ее побеспокоил, хотя она и выглядела очень уставшей. Сказав, что зайду проведать ее в выходные, я ушел.

Дома я прибрался в кухне и ванной, загрузил белье в стиральную машину и погладил рабочие рубашки, одновременно смотря новости.

Придется тщательно спланировать выходные — слишком многое нужно в них втиснуть. Ужин у Вона, сколь бы он ни был занимательным, сейчас стоял на последнем месте.

«Брайарстоун кроникл»

Сентябрь

Житель Брайарстоуна найден мертвым в квартире

Вчера в Брайарстоуне работники городского совета обнаружили сильно разложившееся тело мужчины в одной из квартир многоквартирного дома.

Сообщается, что чиновники жилищной службы явились в квартиру на Норт-лейн после того, как без ответа остались несколько официальных писем и телефонных звонков. По словам представителя совета, тело было найдено в кресле посреди гостиной при включенном телевизоре.

Предполагается, что умерший — Робин Даунли, безработный. Соседи некоторое время его не видели. Женщина, пожелавшая остаться неизвестной, сказала: «Я постоянно звонила в совет насчет запаха — наверное, раз тридцать, но они так и не появились».

Робин

От меня ушла жена — так начался конец моей жизни.

Помню, воскресным днем я был дома с детьми и мыл посуду, когда раздался звонок в дверь. Пришла Элен, лучшая подруга моей жены, со слезами на глазах. Я пригласил ее войти и неловко предложил чая; она сидела в гостиной и беззастенчиво рыдала во весь голос. К счастью, дети были наверху; они изрядно шумели и ничего не замечали.

— Где Беверли? — спросила Элен, когда к ней наконец вернулся дар речи.

Я предположил, что ей просто хотелось выплакаться на плече подруги, а не на моем.

— Точно не знаю, — ответил я. — Куда-то вышла.

Мы были не из тех супружеских пар, что не разлучаются ни на минуту. У каждого была своя жизнь, свое хобби, свои друзья — и потому те часы, что мы были вместе, становились более волнующими, более драгоценными. Или, по крайней мере, так мне казалось.

В дверь снова позвонили, и я помню, что мне вдруг стало страшно, будто мир вдруг перевернулся, а я этого так и не понял; будто что-то изменилось окончательно и бесповоротно, но я не знал об этом до последнего. На пороге стояла Беверли вместе с Майком, мужем Элен.

Они держались за руки.

Я отошел, пропуская их, и они направились прямо в гостиную, где сидела Элен, вероятно уже догадавшаяся о бомбе, готовой обрушиться на наши жизни. С удивительным спокойствием и полным отсутствием каких-либо эмоций они сообщили, что у них роман уже пять месяцев и они больше не могут всем лгать. Беверли сказала, что не любит меня, что любит Майка и хочет получить от нас согласие на развод, чтобы они могли пожениться.

Тогда я отнесся к случившемуся достаточно спокойно. Думаю, будь мы с Бев наедине, я мог бы на нее накричать, чем-нибудь швырнуть — уж голос повысил бы точно. Но мы были вчетвером, и у нас над головой играли дети, чьи забавы сопровождались непрерывным грохотом и топотом.

Естественно, Беверли и Майк получили что хотели. Помешать этому я никак не мог, к тому же после истерики Элен, похоже, свыклась с мыслью о случившемся и возражать не стала. Как я мог устроить скандал, если она повела себя столь благоразумно?

Однако в последующие дни и недели я вдруг обнаружил, что постепенно скатываюсь вниз по спирали. Я переехал в съемную квартиру, оставив Бев с детьми в доме до его продажи. Но время для того, чтобы продавать дом на четыре спальни, было не слишком подходящее, и он оставался на рынке месяц за месяцем, в течение которых мне приходилось выплачивать ипотеку, арендную плату за квартиру и деньги Бев на содержание детей.

Сидя в своей убогой квартирке и пытаясь понять, что же я сделал не так, почему оказался наказан, хотя вовсе не я завел роман на стороне и не я требовал развода, я начал пить по вечерам, а потом и по утрам.

В ноябре я потерял работу — в тот самый день, когда явился туда в похмелье и даже пьяным, поскольку пришлось выпить с утра бутылку крепкого сидра.

Бев мне немного помогла, она действительно хорошая и добрая женщина — отчего я в первую очередь на ней и женился. Думаю, она чувствовала себя виноватой в том, чем все в итоге закончилось. Она сказала, что я могу не платить алименты, пока не решу свои дела, и, как оказалось, ипотечный кредит закрыт, поскольку Майк и Элен продали свой дом и Майк переехал к Бев и детям, став новым домовладельцем.

Я получал небольшое социальное пособие, которое уходило на оплату квартиры. Оставшееся я пытался тратить на еду, счета и подарки детям на Рождество и дни рождения. Но чаще я просто шел в магазин на углу и покупал пару бутылок, просто чтобы согреться.

Этим все и закончилось — два года спустя с того воскресного дня, когда я, пребывая в блаженном неведении, мыл посуду, пока дети играли наверху, а моя жена была неизвестно где и занималась неизвестно чем.

Никогда не поймешь, что такое на самом деле одиночество, пока не ощутишь его на собственной шкуре, — как болезнь, оно подступает постепенно. И конечно, алкоголь нисколько не помогает — пьешь, чтобы забыть, какое дерьмо твоя жизнь, а когда перестаешь пить, все кажется стократ хуже. И ты снова пьешь, чтобы стереть всю эту дрянь из памяти.

Я постоянно думал, с кем бы поговорить, кто бы мог по-настоящему меня выслушать… Не с врачом, который всегда спешил побыстрее отделаться, ведь от меня несло перегаром и кое-чем похуже, и не с людьми в центре социальной помощи, которые слышали подобные истории каждый день, к тому же порой куда страшнее моей.

Никого, конечно, не нашлось. А если бы и нашелся, если бы случайный прохожий подошел ко мне и спросил: «Как дела?» — что бы я ему ответил? С чего бы начал?

Иногда я играл на улице в небольшую игру, пытаясь понять, смогу ли привлечь чей-то взгляд, заставить человека на меня смотреть, пусть всего секунду. И знаете что? Никто не смотрит в глаза. И я понял, что прошли годы с тех пор, как кто-то смотрел мне в глаза, и последней, вероятно, была Бев. Что же это значило? И значило ли что-либо вообще? Если люди больше на тебя не смотрят — значит ли это, что тебя больше не существует? Значит ли это, что ты больше не человек? Значит ли это, что ты уже мертв?

Аннабель

Я понимала, что в ангелов верить странно.

На работе я об этом не говорила, поскольку мои слова, естественно, восприняли бы как шутку. Коллеги ежедневно сталкивались с ужасными преступлениями, и смех по любому поводу помогал им сохранить здравый рассудок. Они потешались друг над другом и соответствующим образом к этому относились, часто выводя из себя нас, аналитиков. Кейт, со своей непробиваемой натурой, на усмешки не обращала внимания: даже если сказать ей, что она уродливое ничтожество, она лишь улыбнется и ответит что-нибудь вроде: «Кто бы сомневался, красавица».

Я знала, что чересчур ранима, и старалась всеми силами этому противостоять, невозмутимо реагируя на шутки о моем весе или замкнутости. Похоже, окружающие чувствовали черту, которую не следует переступать.

Потому я ничего им не говорила про ангелов — что они, настоящие, непорочные, прекрасные, постоянно находятся среди нас. Я чувствовала их, когда мне было грустно, — радужное сияние, прикосновение пера, дыхание легкого ветерка на коже. Я разговаривала с ними и прислушивалась к их ответам, пыталась вести себя так, чтобы порадовать их.

Но в тот момент мне было вовсе не радостно. Я все время думала о Шелли Бертон и других несчастных, что умерли в одиночестве в своих домах, ожидая встречи с ангелами и вместе с тем оставаясь на земле, где им предстояло лежать и гнить без всякой любви, заботы и уважения. При мысли о них мне становилось больно и стыдно. Действительно ли они знали, что их ждет, или жизнь поступила с ними слишком плохо и желание умереть пересилило кошмарную посмертную неизвестность?

Сегодня на совещании с отделом информации присутствовали трое из оперативной группы, и они недурно посмеялись над моим внезапным увлечением разлагающимися трупами. Ха-ха-ха, как весело, у старой толстухи Аннабель фетиш на гнилое мясо, кто бы мог подумать… Кейт тоже смеялась. Что ж, если честно, смеялась и я, впрочем что мне еще было делать — расплакаться? Они вовсе не хотели меня обидеть — хотя любого постороннего кое-какие их разговоры привели бы в ужас, — просто так они относились к явлениям, с которыми приходилось иметь дело каждый день. Я тем временем держала руку в кармане, нащупывая хрустального ангела. Я постоянно носила его с собой, веря и надеясь, что он дарует мне утешение, что я смогу надлежащим образом сделать свою работу и убедить кого-нибудь взглянуть на результаты — тревожное число никем не любимых и никому не нужных людей.

Надеясь, что смогу положить этому конец.

Но, похоже, это никого не интересовало. В конце концов я ответила на письмо Фрости и переслала копию главному детективу-инспектору из отдела тяжких преступлений, Биллу и даже в отдел по работе с прессой (в конце концов, почему бы и нет?). Я отметила, что наблюдается весьма тревожная тенденция и, даже если она не связана с преступностью, это симптом неблагополучия общества, которое нам полагается исправлять. Главный детектив-инспектор удалил письмо, не открывая. В отделе по работе с прессой его открыли, а затем удалили. Билл даже не стал открывать.

Билл — старший аналитик. Из-за последних сокращений ему приходится работать как у нас, так и в Восточном филиале, который он всегда возглавлял. Несмотря на уверения, будто он «всегда на телефоне, если потребуется», за те полгода, что он у нас работает, мы видели его всего пару раз. Якобы это знак нашей самодостаточности, того, что мы можем и дальше заниматься своими делами. В действительности ему просто нравилась такая легкая жизнь, и у него не было никакого желания кататься за двадцать миль в полицейское управление какого-то городка, где даже припарковаться негде.

До четверга мне не представилось возможности заняться теми трупами. Хватало другой работы — нужно было составить досье на очередного насильника, которого собирались выпустить после длительного заключения. Речь шла, как всегда, об управлении рисками. Я изучила историю его преступлений, места, где он жил, его коллег и родственников, его нынешнюю ситуацию, пытаясь найти некую закономерность и определить, какова вероятность того, что он будет опасен и в дальнейшем причинит невообразимую боль молодым и невинным.

Кейт отсутствовала, так что мне приходилось еще тяжелее — нужно было отслеживать как ее список текущих задач, так и мой собственный.

Я так глубоко погрузилась в работу, что даже не заметила, как кто-то подошел сзади, — рука легла мне на плечо, и я едва не подпрыгнула.

— Прошу прощения, — рассмеялся Энди Фрост, словно мальчишка. — Я вовсе не хотел вас напугать.

— Все в порядке, сэр.

— Оставьте это «сэр», Аннабель. Я вам уже говорил.

— Знаю. Просто привычка.

— Я получил ваше письмо, — сказал он, присаживаясь на край стола Кейт. — Не могли бы вы чуть внимательнее взглянуть на список тел? Так сказать, провести сравнительный анализ?

— Конечно. Хотя достаточно подробным он вряд ли получится. Не забывайте, они упоминаются лишь в протоколах о происшествиях, а не в криминальных сводках. О некоторых вообще только несколько слов.

— Гм, — задумчиво протянул он. — Я упомянул об этом в оперативном отделе. Отдел тяжких преступлений не особо заинтересовался, чем я не слишком удивлен. У них и без того дел полно. Но Алан Робсон проявил чуть больший энтузиазм, так что я пообещал ему дать подробности.

— Алан Робсон? Глава отдела по борьбе с преступностью?

— Да, — кивнул Энди. — Его перевели из оперативного отдела в прошлом месяце.

— Похоже, готовит портфолио на повышение.

— Даже если так, это лучше, чем ничего. Какая-то информация у вас наверняка есть, к тому же, как вы сами говорили, это касается проблем общества, что, видимо, и привлекло его внимание. А если нам потребуется содействие социальной службы или ассоциации помощи престарелым — уверяю вас, он будет просто неоценим.

— В таком случае постараюсь сделать что смогу, — улыбнулась я.

По дороге домой я заехала в супермаркет, а потом завезла маме продукты, которые она просила купить накануне. Сегодня днем она опять звонила, чтобы добавить в список еще кое-что. Мама не пожелала ждать до выходных, хотя я обычно делала покупки в субботу утром.

В ее доме, как всегда, на всю громкость работал телевизор, и, если бы не невнятное бормотание в ответ на мое приветствие, я бы решила, что она вообще меня не заметила. Положив продукты в холодильник, я поставила размораживаться в микроволновку картофельную запеканку с мясом и включила духовку на прогрев. Под гудение микроволновки я вымыла и вытерла оставшуюся со вчерашнего ужина тарелку и утреннюю чашку из-под хлопьев, после чего поставила их в буфет.

От запаха мяса и подливки у меня заурчало в животе. Когда звякнула микроволновка, я поставила пластиковую тарелку на противень и сунула его в духовку, включив таймер.

— Будет готово минут через двадцать, — сказала я. — Хочешь, сделаю овощей?

— Гороха, — ответила мама, не поднимая взгляда. — И картошки.

— Картошка там уже есть, — возразила я. — Это же картофельная запеканка.

Она не ответила. Вздохнув, я поставила кипятиться воду, достала из контейнера в холодильнике большую картофелину и принялась ее чистить, думая, отчего мне хочется плакать.

Когда я сварила картошку и горох, запеканка уже покрылась хрустящей золотистой корочкой, сквозь которую пузырилась подливка. Выложив запеканку на тарелку, я поставила ее на поднос рядом с ножом, вилкой и бумажным полотенцем вместо салфетки — все мамины салфетки лежали где-то в коробке, обмотанной скотчем, который давно уже не клеился и свободно болтался.

Она молча начала есть, дуя на дымящуюся вилку, а затем бросила на меня взгляд, после которого я снова встала и пошла на кухню принести ей выпить. Когда я поставила на поднос стакан воды, она с отвращением на меня посмотрела:

— Что это?

Сегодня у меня не было сил с ней сражаться. В большинстве случаев мне удавалось остаться победительницей, но на этот раз я сразу же сдалась и вернулась в кухню. В холодильнике стояла неоткупоренная бутылка белого вина. Вытащив пробку, я принесла бутылку матери вместе с бокалом. Наливать всего один бокал не было никакого смысла — раз уж бутылка открыта, мама все равно ее допьет. А если она напьется и упадет, то будет виновата сама.

Наконец-то все. Попрощавшись, я надела пальто и вышла в ночь.

По крайней мере, кошка рада была меня видеть, она мяукала и прыгала у моих ног, словно пытаясь хоть чем-то мне помочь. Увидев внезапно появившуюся перед ней миску, Люси громко замурлыкала, а после еды разоралась у двери. Я открыла, и кошка убежала в темноту по своим кошачьим делам. В доме наступила тишина, я снова осталась одна.

Колин

Перед вечерним семинаром мне следовало почитать о критических субмодальностях, но я незаметно увлекся прошлогодними учебниками по биологии. Вспомнилось, как я узнал все о разложении — столь прекрасном и совершенном процессе, который создала природа, но лишил всей прелести человек; процессе, в котором так много переменных и предсказуемых величин; целой системе, управляемой природой и неподвластной людям.

Я зашел в Сеть поискать информацию об активном гниении — моей любимой стадии разложения. Формально активное гниение начинается после вздутия, когда природа окончательно заявляет о своих правах, — в этот период мягкие ткани быстро распадаются, особенно если во время фазы вздутия лопается слишком сильно растянувшаяся кожа. Наряду с деятельностью падальщиков разложение ускоряют внутренние естественные процессы, в том числе крайне восхищавший меня автолиз — разрушение клеток тела их собственными ферментами. Одной из первых разлагается поджелудочная железа, содержащая большое количество пищеварительных ферментов. В конце фазы активного гниения почти ничего не остается, даже кожи. Молекулы, из которых когда-то состояло живое, дышащее, чувствующее существо, превращаются в атомы, питающие почву и поддерживающие новую жизнь. Потрясающий круговорот.

В конце концов мне пришлось оставить компьютер. По пути в колледж я ненадолго заглянул в один дом в Кэтсвуде, но это мало что мне дало.

Здание колледжа Уилсона было серым в потоках дождя — каменное строение, которое другим казалось омерзительным, а у меня вызывало интерес. Оно выглядело сплошным и монолитным, но чем ближе к нему подходишь, тем больше вблизи замечаешь поросших лишайником трещин и отметин стихии.

На семинар пришли пятеро — Даррен, Лиза, Элисон, Роджер и я. Найджел, преподаватель, как всегда, опаздывал, и мы болтались возле запертой аудитории с кофе из автомата в мрачной тишине. Интересно, подумал я, они тоже пытаются придумать, что бы сказать поумнее? Такая уж проблема с этим курсом — не знаешь даже, о чем с ними и заговорить, чтобы не попасть впросак.

Ко мне подошел Роджер и, откашлявшись, поинтересовался, применял ли я уже на практике какую-либо из методик.

— Нет, ни разу.

Я улыбнулся и несмело ему подмигнул: в силу изучаемого предмета он вполне может понять, что я лгу. Хотя, весьма вероятно, он не заметил лжи и неверно истолковал мое подмигивание — все же наши способы общения не слишком надежны.

После семинара я задержался в аудитории, пытаясь выведать, какие еще курсы схожей тематики имеет смысл пройти и что за преимущества дадут мне эти лекции при получении степени, на этот раз по психологии — почему бы, собственно, и нет? Но на самом деле я просто тянул время, чтобы не пришлось возвращаться на парковку вместе с компанией неудачников.

Сквозь стеклянную дверь вестибюля я заметил Лизу и Роджера, которые застыли у главного входа, о чем-то беседуя. Она стояла вполоборота к нему, отставив носок туфли. Он наклонился к ней, смеясь и — да, в том не было никакого сомнения — облизывая губы. Она тоже рассмеялась и откинула голову, открыв ему шею.

Повернувшись к ним спиной, я стал разглядывать доску у входа — объявления о съеме квартир, разнообразные листовки общественных и спортивных организаций, предложения для студентов, включая психологическую помощь. Последние я изучил чуть подробнее. Под показавшимся мне совершенно неуместным объявлением группы поддержки молодых кормящих матерей приткнулась маленькая бумажка:

«Мы — группа студентов, потерявших близких. Наша цель — найти взаимную поддержку в тяжелой ситуации. Вторник, 18.30–21.00, аудитория 13. Приглашаем всех желающих».

Я несколько мгновений таращился на объявление, не желая оборачиваться, чтобы Лиза и Роджер меня не заметили и не стали интересоваться, что у меня на уме. Рядом висела другая листовка, на этот раз насчет пищевых расстройств. А чуть дальше, более официального вида, — от Общества анонимных алкоголиков.

Странно, как порой причудлива судьба. Я стоял у доски объявлений и читал про алкоголиков и потерявших близких, как вдруг рядом оказалась девушка, перебиравшая те же пустые слова. Я взглянул на нее и ощутил едва заметное волнение. На ней была джинсовая куртка, потрепанные манжеты которой она то и дело натягивала на руки, и шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи.

Снова на нее посмотрев, я попытался улыбнуться, но она тут же отвела взгляд. От нее веяло отчаянием. Я не знал, что тому причиной, но сомневаться не приходилось.

Я коснулся ее руки, и она слегка вздрогнула.

— Послушайте, — сказал я, — думаю, вам следует обратить внимание вот на что.

Я ткнул в случайное объявление, насчет психологической помощи студентам. Она тут же наклонилась ближе к доске — и ко мне, — внимательно читая текст на обрывке бумаги.

— Мне кажется…

— Вам кажется, что больше подойдет вот это? — Я показал на другое объявление.

— Да, — с улыбкой ответила она. — То самое. Думаю, да. Спасибо.

— Порой так легко сделать чью-то жизнь лучше, — сказал я.

Она судорожно всхлипнула, и по щеке ее скатилась слеза. Я снова коснулся ее руки.

— А вы не думаете, что стоило бы пойти со мной в паб? Это ведь проще простого? — спросил я.

— Да, конечно, — ответила она, к моему удивлению даже не поколебавшись.

Роджер и Лиза, к счастью, уже ушли. Я повел девушку на парковку, размышляя, стоит ли ее вот так сразу сажать к себе в машину. На углу светился какой-то паб, и вряд ли в нем было слишком многолюдно. Нас вполне могли заметить, но это меня устраивало. Я не мог рисковать, сажая ее в машину. На двух незнакомцев в местном пабе, вероятно, обратят внимание, но, с другой стороны, вряд ли там есть камеры наблюдения.

В общем баре я усадил ее возле нерабочего камина.

— Где бы вы хотели сесть? Неплохое место, вам не кажется? — спросил я; она без колебаний подчинилась. — Вам не кажется, что вам хотелось бы кока-колы?

— Да, — ответила она.

Я бросил взгляд на пожилого типа, перед которым стояли полпинты темного эля, единственного посетителя бара. С противоположной стороны слышался стук бильярдных шаров и смех молодежи. Более чем подходящее место.

За стойкой появилась барменша — молодая крашеная блондинка с длинной косой через плечо.

— Слушаю вас?

— Кока-колу и пинту «Джона Смита», пожалуйста, — сказал я, протягивая ей банкноту.

Пока она наливала пиво, я оглянулся на мою новую спутницу: сидела там, где я ее оставил, нервно теребя рукава куртки, словно в очереди к зубному врачу или перед собеседованием. Я много лет размышлял, как завоевать женщину, а в действительности все оказалось до смешного просто. Нужно лишь говорить ей, что делать.

Я принес напитки за столик и сел напротив нее.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Джон, — ответил я, выбрав имя наугад — каждый раз новое в подтверждение того факта, что для каждой из них я становился другим человеком.

— Джон, — повторила она, словно наслаждаясь вкусом слова.

— А вас?

— Лея.

— Вас зовут Лея, — повторил я. — Хорошо.

Она взяла стакан и отпила колы, не задавая вопросов и даже не удивляясь странному строению моих фраз. Именно в этот момент я понял — она моя, моя целиком, и я могу делать с ней, что захочу. Нам с Леей много о чем предстояло поговорить. Мне хотелось услышать ее историю, хотелось, чтобы она рассказала о своих несчастьях, страхах и утраченных надеждах. И теперь я знаю, как ей помочь.

Аннабель

— Как в том чертовом Бридженде, — сказал Триггер, бросая на свой захламленный стол экземпляр «Брайарстоун кроникл».

— В Бридженде? — переспросила я. — Ты про самоубийства подростков?

— Угу, что-то вроде того. И прежде чем ты что-нибудь скажешь — я знаю, что все они умерли по естественным причинам.

Я промолчала. На самом деле естественными были далеко не все смерти — в отчете, который предоставили нам коронеры, значилось, что двое умерли вследствие алкоголизма, а один от передозировки барбитуратов. Еще семеро, похоже, от голода. Подобную смерть тоже можно было назвать естественной, но если бы они хотя бы иногда ели, то, скорее всего, были бы живы.

— А теперь чертовы газетчики, похоже, об этом пронюхали. Попомни мои слова, хлопот не оберешься. Я вчера говорил с Дэйвом Моррисом — знаешь Дэйва? Дежурный инспектор в диспетчерской, раньше работал в дорожной полиции.

Я кивнула, лишь бы не выслушивать детальный доклад о карьере Дэйва Морриса.

— Он говорит, что им поступает куча звонков от соседей, спасибо прессе. Каждые пять минут: «Мы давно не видели старушку из соседнего дома» или «Какой-то странный запах, будто кто-то умер». На всякий случай они посылают патрули, но это уже начинает их раздражать.

Я улыбнулась в надежде, что он не ждет от меня извинений. Можно подумать, я во всем виновата лишь потому, что обратила на проблему внимание.

На этот раз день выдался солнечный. Я закончила сравнительный анализ и переслала копии Энди Фросту, Биллу, Триггеру и всем прочим заинтересованным лицам, — может, хоть кто-то за них возьмется. На самом деле в отчете было не так уж много данных сверх того, что я уже откопала; графики выглядели впечатляюще, но мои рекомендации и требования к информации оказались вдвое длиннее основной части отчета.

Газету я уже читала. Триггер и Кейт полагали, что репортеров снабдила информацией я, но у тех имелись свои связи в коронерской службе; хватило мимолетного упоминания о количестве разложившихся тел, чтобы разжечь интерес прессы.

Когда Триггер ушел на инструктаж, я взяла газету со стола и перелистывала страницы, пока не нашла колонку про трупы. Я не сразу отыскала имя, зарытое где-то в самом конце. Сэм Эверетт. Сделав пометку в ежедневнике, я вернула газету на стол Триггера на то самое место, где он ее оставил, и вновь занялась анализом краж для завтрашнего совещания. Я пыталась не смотреть на имя, но оно снова и снова притягивало взгляд, словно ангелы уже связали меня с ним.

После работы я прогулялась по склону холма до перехватывающей парковки, разглядывая витрины. Сегодня не требовалось делать покупки для мамы, и я вышла поздно, но домой не торопилась — кошка может и до ужина подождать. Мне хотелось побыть среди людей, даже если эти люди куда-то спешили. Еще несколько часов, и город снова заполонит народ — все пойдут встречаться с друзьями, ужинать, выпивать в ночной клуб. Впрочем, до тех пор болтаться по улице я не собиралась, да и какая мне с того радость? Подвыпившие прохожие будут шуметь, смеяться друг над другом и надо мной — единственной во всем городе, кто гуляет сама по себе, будто вернувшись в школьные годы.

Подойдя к остановке, я, словно в насмешку, увидела в ста ярдах впереди задние огни автобуса. До следующего оставалось двадцать минут, и я пошла дальше через пешеходный район. Возле здания совета была еще одна остановка, срезавшая объезд через центр города, и, если не мешкать, я могла дойти до нее, имея в запасе еще пять минут. Район опустел, все магазины закрылись, ветер гнал по улице газеты и мусор.

В совете давным-давно работал мой отец — где-то в бухгалтерии, хотя мама не вдавалась в подробности. Пятнадцать лет назад там появилась вакансия, на которую мне хотелось претендовать, — в то время я трудилась администратором в адвокатской конторе, и работа казалась мне крайне утомительной, тем более коллеги проявили себя весьма вредными женщинами. Однако мама меня отговорила.

— Ты возненавидишь эту службу, — сказала она. — Твой отец никогда не был счастлив. Сплошная бюрократия. К тому же у тебя плохо с цифрами, ты постоянно путаешься.

Зарплата там была немногим выше, чем я получала, но куда лучше были перспективы — устроился в совет, считай, обеспечен работой на всю жизнь, — но, возможно, именно потому мама и не хотела, чтобы я туда шла. Думаю, она боялась меня отпускать даже пятнадцать лет назад.

Однажды я увидела объявление о наборе в полицию. Я даже не стала рассказывать маме, что подала заявление, пока не получила письмо с предложением должности. Она пришла в ярость.

— Придется носить форму, — воскликнула она, — а ведь тебе это не нравится! Это еще если найдут твой размер.

— Работа для штатских, мама, им нужно носить форму, только если они сидят в диспетчерской или в приемной.

— Ты же сама знаешь, что говорят про полицейских.

— Что?

— Что они все распутники. Что они обманывают своих несчастных жен. Ты там и пяти минут не пробудешь, как они все за тобой увяжутся.

Если бы! Сейчас подобная мысль не вызывала у меня ничего, кроме смеха, хотя, приступая к работе, я и впрямь слегка побаивалась. Потребовалось некоторое время, чтобы набраться уверенности в себе, — казалось, будто все вокруг умнее меня, — но я сосредоточилась на деталях, а вскоре появились новые сотрудники, и уже я показывала им, что делать.

Припарковав машину в трех улицах от дома, я быстро зашагала в темноте. Болели ноги, хотя я весь день просидела на стуле.

Мой дом, как и соседний, погруженный во тьму, ничем не выделялся. Сад зарос сорняками. Нужно будет в выходные прополоть. Ноги сами понесли меня к соседнему дому. Я заглянула в окно входной двери, но свет не горел. Дверь в коридор, похоже, была закрыта — вероятно, как всегда.

Я ничего не видела и не ощущала никакого запаха.

Кошка вертелась вокруг, наверняка удивляясь, что это я такое делаю на заросшей сорняками грядке перед соседним домом. Казалось, будто она говорит: «Ты же там не живешь, тупая корова. Забыла, где живешь?»

Оставив дом в покое, я нашарила в кармане ключ. В моем коридоре было пусто и тихо. Я снова забыла поставить таймер центрального отопления, и внутри царил холод. Кошка постоянно путалась под ногами по дороге в кухню, хотя я ворчала и говорила ей, что, если свалюсь со сломанной лодыжкой, ничего хорошего для нее не будет.

Включив свет, я нашла коробку с кормом в шкафу под раковиной и высыпала порцию в чашку. Люси пронзительно мяукнула, и голос ее сорвался на верхней ноте.

Накормила кошку, можно приготовить что-нибудь и себе. Следовало поискать в холодильнике — или, скорее, в морозилке — еду поприличнее типа овощей и прочей здоровой пищи. Но аппетита не было. Забавно — наконец-то из-за всей этой истории с трупами я похудею, чему не способствовала ни одна диета.

В доме царила тишина, столь же пронзительная, как и холод.

Я включила радио в надежде избавиться от мрачной пелены, словно падавшей мне на плечи, и услышать хоть что-нибудь радостное. Только что закончилась некая неопознанная песня.

— …для тех, кто недавно к нам присоединился, мы говорим о кампании, которую проводит «Брайарстоун кроникл», и это хорошая новость для всех нас — правда, Салли? Вы знаете своих соседей?

— Да, конечно! Мы здесь уже несколько лет и очень подружились со всеми. Но в прежнем доме все было иначе — все пять лет я и понятия не имела, кто живет по соседству. И пожалуй, мне должно быть стыдно…

— Гм… Да, к тому же нет никаких причин не знакомиться с соседями — просто нужно вести себя дружелюбно и стремиться к общению с людьми. Дружить вовсе не обязательно, если это вам не по душе, — но ведь не угадаешь, когда вы можете друг другу понадобиться…

— К тому же население стареет. Полагаю, через несколько лет появится куда больше одиноких стариков, и крайне важно знать, что можешь положиться на соседей…

— Мы примем еще несколько звонков на данную тему, так что звоните нам! Вы дружите со своими соседями? Возможно, вы беспокоитесь, что останетесь в старости одни? Или вы беспокоитесь о своих соседях, но не хотите вмешиваться? Звоните на наш обычный номер, и мы поговорим с кем-то из вас…

Похоже, они упустили самое важное. Какая разница, есть ли у тебя соседи, если ты решил не обращать на них внимания?

— …а сейчас на линии Алан из Брайарстоуна — вы ведь не знаете ваших соседей?

— Угу, Роб, вроде того. Рядом живет одна пожилая пара, но они со мной даже не разговаривают. В смысле, я с ними как-то раз поздоровался, а они просто кивнули в ответ, и…

— Но, может быть, они ждали, что вы еще что-нибудь скажете, Алан? Вам известно, что старики порой становятся опасливыми и не знают, кому доверять?

— Угу, но все же как-то общаются друг с другом? В смысле, когда я был мальчишкой, народ все время торчал на улице, все о чем-то беседовали и все такое.

— Не забывайте, что люди тогда дольше жили на одном месте, а в наши дни они куда мобильнее, постоянно меняют работу или их вынуждают обстоятельства…

Я открыла заднюю дверь, чтобы выпустить кошку, и осторожно потянула носом воздух. Легкий ветерок шевелил ветви деревьев позади дома, за которыми виднелась главная дорога, а дальше кладбище. Никакого запаха не чувствовалось, и на мгновение показалось, что мне лишь почудилось, будто я нашла в соседнем доме Шелли Бертон. Вонь улетучилась, останки убрали — наверняка какие-нибудь работники совета, пока я была на службе. Она исчезла, не оставив после себя ни следа, — как будто вовсе не жила на этом свете.

«Брайарстоун кроникл»

Октябрь

Местная жительница «была мертва много месяцев»

Сотрудники полиции, вызванные в прошлую пятницу в дом на Ньюмаркет-стрит в Брайарстоуне, обнаружили в гостиной собственного дома сорокатрехлетнюю Шелли Бертон мертвой. Мисс Бертон жила одна, и ее никто не видел несколько месяцев.

См. комментарий, с. 12.

Комментарий редакции

Сорокатрехлетняя Шелли Бертон, бывшая актриса и модель, на данный момент последняя в ошеломляющем списке жителей Брайарстоуна и окрестных поселков, которые умерли в своих домах и оставались не найденными в течение долгого времени.

Печальный факт — увы, слишком многие в нашем обществе не знают своих соседей или ждут, что кто-нибудь другой поинтересуется, где они и что с ними, возьмет ответственность на себя. На самом же деле никого другого может просто не оказаться.

Смерть в одиночестве — позор нашего общества

В последние месяцы нас потрясло все увеличивающееся количество человеческих останков, найденных в Брайарстоуне и окрестностях. Стало ясно, что общественный дух, которым когда-то гордилась Британия, угас, — мы больше не заботимся о наших соседях, превращаясь в нацию тех, чей лозунг «моя хата с краю». Кого вы знаете из встречных? С этим вопросом мы вышли на улицы Брайарстоуна.

Стэн Гудолл, 64 года: «Когда-то мы знали каждого встречного, заботились друг о друге, всегда знали, если кому-то требовалась помощь».

Молодая женщина, пожелавшая остаться неизвестной: «Я вообще не знаю своих соседей. Они живут сами по себе, и это вполне меня устраивает».

Этель Джонс, 78 лет; вид у нее хрупкий, но непреклонный: «Да, я боюсь умереть одна. Я знала Джудит Бингэм, которую нашли в марте, и, помнится, никто не заметил, что она больше не появляется. Не могу представить, что она пролежала там все это время».

С ней согласен мистер Алан Уилсон, 47 лет: «Это позор. Говорите, в нас все еще жив общественный дух? Да вы шутите».

«Брайарстоун кроникл» начинает новую кампанию, чтобы высветить трагедию этих никем не любимых людей. Пришла пора поинтересоваться одинокими соседями. Регулярно общайтесь с людьми. Образуйте сети взаимопомощи. Следите за событиями в вашем районе, проходящими при поддержке «Кроникл», и вы ближе познакомитесь со своими соседями!

Шелли

Иногда это происходит очень медленно, так что сперва даже ничего не замечаешь. Для меня же все случилось в одно мгновение, в одну секунду, рассекшую жизнь, словно косой, — на «до» и «после».

Пятого мая 2011 года. Было около трех часов — прекрасный день, к тому же, несмотря на многонедельную жару, легкий ветерок навевал прохладу. Я ехала на машине в супермаркет, думая, продержится ли хорошая погода до свадьбы моей подруги, намеченной на следующие выходные. К тому же был праздник, что в данном случае существенно, ибо, будь это обычный понедельник, я бы сидела на работе и ничего бы не случилось.

Я ехала по участку с круговым движением, ожидая поворота к супермаркету, и уже собиралась свернуть, когда справа внезапно появился автомобиль; я затормозила. Помню, еще успела подумать что-то вроде: «Хорошо, что тормоза исправны», когда сзади в меня врезался фургон, вытолкнув машину наперерез еще одному водителю.

Мне повезло — травмы оказались неопасными. Я отделалась синяками и ссадинами, особенно на правой ноге, которую зажало при ударе. Двое других водителей не пострадали. Драма разворачивалась поэтапно: сперва мы ждали приезда экстренных служб, а вокруг толпились люди и успокаивали меня через разбитое окно, потом прибывшие пожарные долго вырезали меня из машины. Дальше больница, приезд Грэхема, полицейские с допросом…

Меня отпустили на следующее утро, выписав обезболивающее и велев обратиться к лечащему врачу за освобождением от работы. Помню, я тогда подумала, что мне повезло. В тот же вечер мы с Грэхемом выпили по бокалу вина — как он сказал, в медицинских целях; и я улыбалась, несмотря на шок от пережитого, улыбалась вместе с ним, когда он сказал, что я, наверное, сделана из резины или вроде того.

Потребовалось время, чтобы понять — мы смеялись слишком рано. Что-то все-таки случилось в моем теле в момент аварии, и оно полностью меня сломило.

Боль с тех пор не прекращалась. Иногда она утихала, словно проходя через глаз бури, и я могла жить обычной жизнью — ходить по магазинам, заниматься стиркой, — но потом возвращалась, и бывали дни, когда я вскрикивала при каждом движении.

Говорили, что у меня поврежден позвоночник, поскольку порой боль сосредотачивалась в области шеи, и что могут потребоваться месяцы, чтобы ее излечить. Страховая компания в конце концов оплатила физиотерапию, что никак не помогло. К тому же боль перемещалась — с шеи на плечи, потом на поясницу, иногда даже на ноги, — словно некий демон, овладевший мной и подвергавший меня мукам, которым не было видно конца.

Я проходила медицинские обследования и альтернативную терапию, получала рекомендации. Я посещала клинику при больнице, хотя это ничем особо не помогало — лекарства лишь заглушали боль, а испытания, которым меня подвергала езда на машине, сводили все на нет. Врач все выписывал мне освобождения от работы, пока я в конце концов не решила, что проще будет уволиться. К тому времени я подписала договор с претензионной компанией в надежде выбить хоть какую-то компенсацию от кого-либо из водителей, разрушивших мою жизнь. Меня предупредили, что это может занять годы, и я лишь подумала — а собственно, чем мне помогут деньги? Даже они не излечат боль. Но Грэхем настаивал, к тому же, если уж я дала делу ход, не было причин все прекращать.

Эти водители обратили мою жизнь в прах. Все, что казалось прежде обычным, в одно мгновение лопнуло, словно мыльный пузырь. Я осталась без работы. Я не могла выйти в сад, который так любила. Тяжело было сидеть в машине, даже пассажиром, и я редко покидала дом. В свое время мы с Грэхемом говорили о детях, но как я могла даже думать о создании семьи?

Иногда мне казалось, что, если бы я сразу переломала позвоночник и осталась калекой, все было бы очевидно и потому намного проще. Я же выглядела совершенно нормально. Никто не чувствует боль, которую испытывает кто-то другой. Замечают лишь бездеятельность и принимают ее за лень. Мои друзья и родные, сперва часто меня навещавшие, постепенно перестали заходить. Все они думали, будто мне стоит просто чуть больше стараться, что не будет толку, если все время валяться в постели или на диване, что нужно лишь попытаться — и станет лучше, а лежа пластом, я делаю себе только хуже. Боль тем временем накатывала волнами, от которых я становилась злой и раздражительной. Я огрызалась на тех немногих, кто еще оставался рядом со мной, и в конце концов они тоже перестали появляться.

Хуже всего, однако, было с Грэхемом. Я была с ним счастлива, но никогда не знаешь, как поступит человек перед лицом внезапно возникших проблем, пока не столкнешься с ними сам. Мы не были женаты, так что он никогда не обещал мне «быть верным в болезни и здравии» и все такое. Я полагала, что все ясно и так, и в обратной ситуации сделала бы все возможное, чтобы о нем позаботиться. Но…

Самое ужасное, что с ним приключилось в жизни, — перелом лодыжки во время игры в регби; она полностью зажила после физиотерапии. Он считал, что со мной произошло нечто похожее или даже, что, по логике вещей, мне должно быть не так больно, как тогда было ему, ведь я ничего не сломала. Ему надоело отпрашиваться с работы, чтобы возить меня на процедуры, не имевшие пользы. Как и все прочие, он не мог вынести перемен в моем настроении, а когда боль становилась особенно мучительной, он просто уходил из дому, забрав бумажник, ключи от машины и мобильный телефон, — в паб, или к сестре, или просто куда-нибудь, где мог бы забыть о своей больной и вечно всем недовольной партнерше.

В такие моменты я лишь облегченно вздыхала, поскольку это означало, что я могу кричать, стонать, ругать на чем свет стоит проклятую боль и проклятую спину.

И конечно, дело было не только в физических усилиях, которые Грэхему приходилось прилагать, чтобы перетаскивать меня с места на место, помогать одеваться, приносить каждый вечер еду или ходить по магазинам. Мы больше не были близки. Даже в те дни, когда боль притуплялась, мы могли самое большее обнять друг друга и поцеловать. Естественно, ему требовалось большее, но он не хотел ни о чем просить или настаивать, боясь, что сделает мне лишь хуже. И даже когда я хорошо себя чувствовала и могла бы попытаться, он боялся начать то, что я, возможно, не сумела бы закончить.

Он продержался пять месяцев после аварии. Не знаю, постепенно ли в нем это накапливалось, или поводом стали конкретные мои слова или поступки, но однажды утром я проснулась, а его рядом не оказалось. На столе внизу он оставил записку.

В выходные пришла его сестра, и мы вместе собрали вещи — какие смогли.

Я много думала о самоубийстве еще до того, как ушел Грэхем. Порой мне ничего так не хотелось, как умереть, ведь смерть избавила бы от боли, но, пока Грэхем был со мной, сделать этого я не могла. Что, если он меня найдет? И возненавидит за то, что я сдалась, несмотря на силы, которые он на меня потратил?

С его уходом у меня не осталось причин жить дальше, не осталось никого, кого заботило бы, жива я или мертва, — но я боялась сделать что-то не так и причинить себе еще большую боль. И, несмотря на немалое количество прописанных мне лекарств, было сложно накопить достаточно таблеток, чтобы разом решить задачу. Но я часто об этом думала и мечтала о смерти, как прежде мечтала о том, что уходит боль, а еще раньше — о садах, детях и выходных на природе. Смерть стала моим неуловимым любовником, которого я ценила, о котором тосковала и которого ревностно оберегала, пусть он и оставался недостижимым.

Жизнь моя превратилась в пустоту, в руины прошлого счастья. Осталась лишь бездонная пропасть боли и тоски.

Кто знал, что все так просто? Мне лишь нужен был кто-то, с кем можно было бы поговорить, кто понял бы, насколько я близка к крайней точке, и сказал, что в мыслях о смерти нет ничего плохого. Каждый имеет право решать, когда с него хватит. Зачем мучиться долгие годы в этом аду, когда есть столь прекрасный выход?

Колин

Я появился в доме Вона ровно в половине восьмого вечера, держа обернутую в бумагу бутылку белого вина, которую купил в супермаркете за полцены — деньги, показавшиеся мне вполне приемлемыми, — хотя Вон, скорее всего, подумает, что я потратил больше.

— Колин! — Он открыл дверь и тепло пожал мне руку, что показалось мне весьма странным.

Вона Брэдстока я знаю почти четыре года, но не помню, когда мы в последний раз прикасались друг к другу — если такое вообще случалось.

Он отошел в сторону, пропуская меня. В коридоре я снял пальто и протянул ему бутылку. Дом у него удивительно большой, отделан по последней моде — ламинированными полами и выкрашенными в нейтральный цвет стенами. Как назвать этот цвет? Грибной? Серо-коричневый? В любом случае он смотрится чудовищно, словно вода, в которую сто раз окунули акварельную кисть. А в углу стоит жуткая ваза, похожая на подставку для зонтиков, из нее торчат какие-то ветки. Никогда не мог понять, зачем следовать столь дурацким поветриям.

— Заходи, — весело сказал Вон. — Познакомься с Одри.

Не меньше меня удивило, что на нем джинсы и сорочка явно от какого-то дизайнера. Когда мы встречались в обеденный перерыв, он выглядел намного моложе в помятой старой рубашке и галстуке, с вечно расстегнутой верхней пуговицей. Я всегда полагал, что он моложе меня по крайней мере на десять лет, но теперь уже не был в этом уверен.

За открытой дверью гостиной виднелся высокий потолок, выкрашенный еще в один из тех кошмарных новомодных цветов, которые совершенно устареют через несколько лет. Как он называется? Пшеничный? Кукурузный? Глостерский сыр?

Я так увлекся элементами отделки и ничем не примечательными картинами, что даже не заметил вышедшую из кухни женщину. Но тут Вон, тихо кашлянув, произнес полным обожания голосом:

— Колин, это Одри.

Оторвавшись от абстрактных шоколадно-кофейных завитков, я машинально протянул ей руку. Улыбнувшись, она пожала ее, а затем приподнялась на цыпочках и поцеловала меня в обе щеки, чем полностью застигла врасплох. Возможно, я даже вздрогнул и попятился — слишком уж не привык к подобному общению. Мне вдруг стало стыдно — все-таки это девушка Вона, а не кого попало. Лицо мое вспыхнуло, и я почувствовал, что боюсь на нее взглянуть: вдруг она заметила мое замешательство?

Впрочем, значения это особого не имело, поскольку она снова скрылась в кухне, сказав лишь несколько слов, которые я едва расслышал. «Очень приятно… спасибо, что пришли… уже почти готово… сейчас разложу по тарелкам…» — что-то в этом роде.

— Садись, Колин, — наконец пригласил Вон.

В гостиной стояли кожаные диваны из тех, что всегда можно найти на распродажах, — вероятно, владельцы меняют их, заново обставляя дом. Я устроился на ближайшем, впервые заметив, что играет музыка — что-то из современного фортепьяно. Алексис Френч? Или, может быть, Эйнауди?

— Что с тобой, приятель? — спросил Вон. — Ты какой-то… напряженный.

— Угу, — впервые за все время сумел произнести я. — Есть такое. Застрял, понимаешь, в пробке.

Похоже, моя внезапная немногословность нисколько его не обеспокоила, и он начал болтать о всякой ерунде — о состоянии экономики, о своей новой машине, об идее пристроить к дому еще одно помещение. Все это время я думал об Одри, пытаясь понять, что, черт побери, она сделала с Воном.

Мне всегда казалось, что она старше его, а теперь я не мог понять почему. У нее гладкие темные волосы, голубые глаза, ни единой морщинки на лице. У нее миниатюрная фигурка, и даже в джинсах она выглядит изящно, даже шикарно. Я никогда не размышлял о значении слова «шикарно», но к Одри оно подходит как нельзя лучше.

Пока Вон говорил, я встал и прошел в кухню, даже не задумываясь, что, собственно, делаю и не покажется ли грубым, что я оставляю хозяина дома одного, в то время как тот пытается завязать со мной беседу.

Мне хотелось увидеть Одри.

Я стоял в дверях с бокалом вина, прислонившись к дверному косяку и надеясь, что моя поза выглядит естественной, открытой и дружелюбной. Сперва она меня не заметила, помешивая что-то на плите. Я молча наблюдал за ней.

— О. — Она наконец меня увидела. — Уже скоро.

Я не знал, что сказать, — вечная проблема! — но и молчать не хотелось.

— Вы с Воном давно знакомы? — спросил я.

Она удивленно взглянула на меня, словно я поинтересовался ее возрастом или весом. Что, черт возьми, такого в простом вопросе?

— Он вам не говорил? Мы встретились в прошлом году, на сайте знакомств в Интернете.

— В самом деле? — искренне изумился я. — На каком?

— На «Сводниках», — ответила она.

Ну конечно, наверняка один из новых сайтов, ориентированных на тех, кого я даже в расчет не беру. Предпочитаю сайты, где в число критериев входят образование, карьерные стремления и уровень зарплаты, а не размер члена. Хотя, возможно, я и ошибаюсь. Может, стоит как-нибудь вернуться к сайтам знакомств, — в конце концов, прошло немало времени с тех пор, как я окунулся в этот метафорический водоем. Но потребности теперь у меня несколько иные, к тому же в наши дни женщины уже не регистрируются на сайтах знакомств просто так. Они рассказывают об этом своим подругам, сообщают друзьям и родным, куда идут, с кем собираются встретиться, когда их ждать домой. Они не регистрируются на сайтах знакомств, если у них нет надежд на будущее.

— Ах вот как, — сказал я, желая задать десяток вопросов и размышляя, какой из них будет наименее обидным.

Она протянула мне тарелку с ломтиками дыни, накрытыми ветчиной:

— Не согласились бы вы отнести?

Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Мог ли я представить, что она будет держать тарелку еще секунду после того, как я ее возьму? Что ее взгляд чуть дольше задержится на мне? Что в глазах ее я увижу нескрываемое любопытство… А может быть, даже вызов?

Я улыбнулся ей, чувствуя, как постепенно проходит неловкость, — еще не вполне расслабившись, но уже представляя возможности, которые сулил предстоящий вечер.

«Одри, Одри, — подумал я. — Ах ты, шалунья! Прямо-таки мешочек с сюрпризами».

Вон посадил ее за стол напротив меня, вероятно, чтобы иметь возможность дотронуться своей потной лапой до ее колена, но у нее явно было другое на уме. Когда мы приступили к главному блюду, я почувствовал, как ее нога слегка касается моей. Сперва она отдернула ее и с извиняющейся улыбкой подняла взгляд, словно пнула меня со всей силы, а не просто перепутала мою ногу с ножкой стола. В ответ я посмотрел ей в глаза, не двигая ногу с места. Несколько мгновений спустя она вновь мягко коснулась моей лодыжки, слушая, как Вон разглагольствует о ценах на акции, и подавая ему еще ложку соуса. И, стоит отдать ей должное, еда оказалась вполне сносной.

После ужина Одри попросила Вона отнести тарелки на кухню, а сама повела меня в гостиную со второй бутылкой вина. Я сел на кожаный диван Вона, и Одри наполнила мой бокал. Когда она наклонилась, я во всей красе увидел ее декольте, хотя и попытался притвориться, будто в том нет ничего особенного. Глядя на округлые груди, туго обтянутые тканью блузки, я ощутил аромат ее духов — а может быть, даже мыла или геля для душа, которыми она пользовалась, готовясь к моему приходу. Интересно, возникала ли у нее мысль, что я могу зарыться лицом в ее грудь, думала ли, что я захочу заняться с ней сексом?

— Приятное, да? — спросила она, сев на диван рядом со мной, хотя напротив стоял другой.

Она устроилась поудобнее, словно кошка, вытянув в мою сторону изящные босые ноги с бледно-розовыми ногтями. И как я мог думать, что ей почти пятьдесят? Тридцать, не больше.

— Что? — спросил я.

— Вино.

— Да, — сказал я, хотя на вкус оно напоминало уксус.

Все-таки надо было принести что-нибудь поприличнее, что-нибудь такое, что мы могли бы как следует обсудить. Было ясно — эта женщина знает, чего хочет.

В кухне гремел посудой Вон, создавая ободряющий фон для нашей беседы.

— Чем вы занимаетесь? — спросила она. — Вон никогда не рассказывал.

— Аналитикой в городском совете.

— Просто дух захватывает! — рассмеялась она.

Я облегченно вздохнул, почувствовав ложь в ее словах. Ей была свойственна ирония. В такую женщину можно влюбиться, подумал я. Даже трахать ее было незачем — мне уже хотелось на ней жениться.

— Кто-нибудь будет кофе? — крикнул Вон из кухни.

— Да, пожалуйста, — ответила Одри.

Она откинула голову на подушки, открыв шею и еще большую часть своего восхитительного декольте. Мне хотелось провести языком ей за ухом, а потом ниже, между грудями, сдвигая навязчивую ткань.

— А вы? — спросил я. — Чем вы занимаетесь?

— Работаю в социальной службе, — ответила она.

Все навыки в ведении бесед вдруг куда-то делись, — скорее всего, виной тому было охватившее меня возбуждение: кровь отлила от мозга, устремившись к более жизненно важным частям организма. Да и вообще, какой смысл во всем этом разговоре? Уж точно надо поскорее его закончить и отделаться от Вона, чтобы потрахаться. Причем ей этого хотелось не меньше, чем мне.

Едва возникла подобная мысль, я понял, что нужно что-то делать.

Я кашлянул и встал. Она удивленно посмотрела на меня.

— Гм… э… можно воспользоваться вашим туалетом?

Она облегченно улыбнулась:

— Конечно. На второй этаж по лестнице. Боюсь, тот, что внизу, временно не работает.

Я неуклюже поднялся наверх. Взглянув налево, я увидел спальню Вона, чего, честно говоря, предпочел бы не видеть, — бледно-серые стены, дальняя оклеена яркими однотонными обоями. Как там это называется — «особенная стена»? Голова бы разболелась, доведись мне тут спать.

А вот и туалет. Естественно, мне вовсе не было туда нужно. Я просто ждал ее.

Я прикрыл дверь, глядя на аккуратную бежевую плитку и гадая, как давно Вон ее положил — недавно, судя по едва заметному запаху шпаклевки, — и на блестящие хромированные краны, наверняка стоившие небольшое состояние.

«Одри, Одри», — подумал я, словно мог заставить девушку подняться по лестнице, используя ее имя как заклинания.

Я взглянул на аккуратно расставленные на подоконнике туалетные принадлежности, все без исключения мужские: шампунь, гель для душа, бритва и какая-то чудовищная фирменная пена для бритья, окислившаяся у основания. Никаких дорогих профессиональных шампуней, никаких духов, никакой косметики.

Снова открыв дверь, я пересек коридор и вошел в спальню Вона. И опять-таки она оказалась полностью мужской. В углу даже стоял тренажер, вид которого вызвал у меня смех. Я представил, как Вон занимается на нем до седьмого пота, накачивая мускулы на животе. Хотя вряд ли он вообще им пользовался.

Значит, прелестная Одри еще сюда не переехала. Впрочем, и бывала она в этом доме нечасто, иначе здесь уже появились бы какие-то ее вещи, а я не видел ни одной. А вдруг, подумал я, в каком-нибудь ящике у Вона лежат ее трусики, может быть, какие-нибудь особенные… Которые она надевает только для него, только когда собирается с ним потрахаться?

— Все в порядке?

Одри стояла за моей спиной. Я не слышал, как она поднялась по лестнице.

— Все отлично, — улыбнулся я, поворачиваясь к ней.

— Что вы делаете? — прямо спросила она.

— Хотел узнать, переехали ли вы сюда, — ответил я, выбрав правду.

Если бы сюда поднялся Вон, я бы сделал какое-нибудь замечание насчет обоев. Но пришла Одри, и валять дурака не было никакого смысла. Она пришла, потому что я ее позвал, дал понять, чего от нее хочу. И вот она здесь, рядом со мной, совсем близко, даже ближе, чем требуется.

— Могли бы просто спросить. В любом случае — нет, — тихо сказала она.

Грудь ее тяжело вздымалась от одышки.

— Почему же? — поинтересовался я, делая маленький шаг в ее сторону.

Она отступила назад. Ах, значит, еще слишком рано? Я поторопился? Надо бы вести себя поосторожнее, помягче, чтобы ее не напугать. Она стоила любых усилий, стоила того, чтобы ее добиваться.

— У меня есть жилье, — сказала она со странным выражением на лице.

Это был явно не ответ. Зачем она регистрировалась на сайте знакомств, если не хотела серьезных отношений? Ведь все женщины хотят партнера с домом, куда можно переехать, замужества, детей? Если только она не искала чего-то другого. Если только она не искала просто секса.

Я снова посмотрел ей в глаза и не отвел взгляд.

Она не двинулась с места.

Ага, сопротивляется! Мне это понравилось. Мне нравилось иметь дело с достойным противником. Я ободряюще ей улыбнулся.

— Одри, куда принести кофе?

— Иду! — крикнула она, не сводя с меня глаз.

Голос ее звучал ровно, словно у робота, выражение лица невозможно было прочитать. Привлек ли я ее? Хотелось ли ей, чтобы я ее поцеловал? А если я ее поцелую — что она станет делать?

— Вы…

— Что? — прошептал я, облизывая губы. — Что — я?

— Вы чертовски странный человек, Колин, — ответила она, повернулась и спустилась по лестнице, ни разу не оглянувшись.

Ах ты, Вон! Сейчас я с радостью бы его убил. Я бы схватил его за горло и придушил. Если бы нас не прервали, она наверняка была бы моей. Она хотела меня.

Я пошел следом, ощущая в воздухе ее запах. Она была так близко. Как же мне хотелось, чтобы она уступила! Но, возможно, в следующий раз согласится. Только бы застать ее одну, найти повод с ней встретиться…

Она вернулась на кухню к Вону. Они о чем-то перешептывались, и я напряг слух, думая, что она может сказать что-то полезное — будто она ни с того ни с сего повела себя не так, как следовало бы, будто на нее вдруг что-то нашло, — но ничего такого не услышал. Просто приглушенный разговор двоих, пытающихся не ссориться, когда их могут подслушать другие.

Откинувшись на спинку кожаного дивана, я выпил еще вина. Через десять минут я извинился, вызвал такси и уехал. Вечер оказался не столь занимательным, как я надеялся, к тому же возникла очередная дилемма: сперва мне хотелось женщину, потом я понял, что женщина мне вообще не нужна, а потом стало ясно, что я снова ее хочу, но на этот раз не любую, а только одну. Только Одри.

Час спустя в одиночестве собственного дома, разрядив наконец сладостное напряжение, уже казавшееся невыносимым, я начал думать, как мне ее завоевать. Смогу ли я сделать так, чтобы она перевела взгляд с Вона на меня? И что нужно сделать, чтобы она меня захотела?

Ночью я просыпаюсь. Естественно, мне снилась Одри. Она была здесь, в моей комнате, и Вон тоже, судя по всему, для того, чтобы раздеть ее для меня. Я лежал навзничь на кровати, прикрыв лишь лодыжки. Вон привел ее ко мне, словно ценную добычу, словно приносимую в жертву девственницу, и в ответ на мой разрешающий кивок начал постепенно снимать с нее одежду. Она стояла неподвижно, и лицо ее не выражало ничего, кроме бесконечной скуки, — вряд ли это можно назвать как-то иначе. Она смотрела прямо на меня, но глаза ее словно не видели. Она здесь потому, что у нее нет иного выхода, а не по собственной воле. Мне не нравилось, когда кого-то к чему-то принуждали силой, но само ее присутствие неудержимо меня возбуждало.

— Одри, — проговорил я во сне, но даже тогда она не взглянула в мою сторону.

Вид у нее был угрюмый и усталый, словно у капризного ребенка, которого оторвали от игры и заставили заниматься работой по дому.

Вон стянул с нее колготки — колготки, не чулки, конечно же не чулки; как я мог представить нечто столь притягательное на ее прекрасных стройных ногах? — и по очереди поднял каждую ее ногу, словно подковывающий лошадь кузнец, снял нейлон со ступни и отложил колготки в сторону, словно сброшенную кожу.

Она осталась в бюстгальтере и трусиках, никак друг к другу не подходивших, — бюстгальтер серый, с дырой в кружевах, а трусики большие и черные. Одетая, в кухне у Вона она казалась, возможно, не умопомрачительно красивой, но, вне всякого сомнения, сексуальной. В любом случае она была достаточно привлекательна, чтобы возбудить во мне страсть. Но сейчас, во сне, все потускнело. Ее каштановые волосы уже не падали сверкающими волнами на плечи — они приобрели коричневатый оттенок и висели тощими космами. Лицо ее посерело, глаза стали грязно-голубыми. От былой привлекательности не осталось и следа.

Вон не мог остановиться, хотя мне этого и хотелось.

«Хватит, Вон, — думал я, — прекрати, наконец. Я не хочу видеть остального».

Но он продолжал, словно автомат, следовавший некой программе, которую нельзя было завершить досрочно.

В полусне, все быстрее двигая рукой под одеялом, я с глухим стоном наблюдаю, как Вон снимает серый нейлон и черный хлопок со своей ко всему безразличной подружки. Голая она выглядит еще хуже. С обвисшей кожей, торчащими меж ног пучками седых волос; даже колени ее распухли и покрылись родинками. Но несмотря на все это, несмотря на то, что она находится сейчас где угодно, только не голая в моей спальне, я задыхаюсь от оргазма и, чувствуя, как замирает сердце, лечу в пропасть. Я будто гляжу в бездну и вижу, как она смотрит прямо на меня.

После вечера в обществе Одри и Вона я проснулся поздно. Я лежал, глядя на проникающие сквозь щель в занавесках лучи солнца, вспоминал прошлые вечера с быстро иссякавшей бутылкой виски и размышляя, не пора ли обратиться за советом по поводу моих проблем. Что же касается мастурбации — благодаря тому сну, или кошмару, когда я дрочил над затянувшимся и все более жалким стриптизом Одри, я уверен, что смогу воздерживаться самое меньшее неделю. Не слишком-то приятно посреди ночи менять простыни и принимать душ из-за того, что перепачкался, словно подросток. И это понимает даже мое подсознание.

В конце концов я встал и приготовил себе завтрак, потом умылся и оделся. Утро было ясное, так что я решил прогуляться, думая, чем заполнить остаток выходных.

На дороге лежит на боку барсук с расплющенной колесом машины головой. Труп относительно свежий, стадия вздутия лишь начинается. Все четыре лапы задраны и выпрямлены под воздействием гнилостных газов, распирающих его живот, кровь вокруг головы еще красная. Какое-то время я стою и разглядываю мертвого зверя. Здесь нет тротуара, лишь широкая травяная обочина, за которой тянется живая изгородь, а за ней простираются поля.

Возникает мысль вернуться домой, взять какой-нибудь мешок и забрать труп, чтобы понаблюдать за процессом, но, конечно, вмешиваться в него не стоит. Разложение должно происходить здесь, на том самом месте, где умерло животное, иначе это уже не будет чистый процесс. Я с неохотой оставляю труп — может, вернусь завтра после работы, если будет время и если люди из совета его не найдут и не швырнут в кузов фургона для погибших животных.

После обеда я немного занимаюсь, изучая контрольные вопросы, встроенные команды и двойные связи. Параллельно я думаю о барсуке и о Лее. Они такие разные, и у каждого своя судьба.

Она в конце концов рассказала, что с ней случилось. Я быстро ее разговорил, а потом лишь соответственно реагировал, вытягивая историю, словно разматывая нить. Она работала в супермаркете менеджером-стажером, и тамошний босс многие недели с ней флиртовал. Он был старше ее, и постепенно она поддалась его обаянию, признав, что он ей нравится. Наконец однажды вечером после работы она согласилась встретиться с ним в баре, а оттуда они вернулись в магазин. Естественно, мне хотелось знать подробности, но, настаивая на них, я лишь отвлек бы ее от главной цели нашего разговора — помочь ей выбрать правильный путь. Так или иначе, у них начался роман, состоявший, похоже, главным образом из секса после работы в магазине или в его машине, припаркованной где-нибудь в уединенном месте. А потом обо всем узнала его жена, и последовала унизительная сцена, опозорившая Лею перед всем коллективом и несколькими покупателями. Вряд ли я поверил бы в подобное при первой встрече — такая тихая, застенчивая девочка! — но она искренне не понимала, что он женат. После, естественно, он избегал ее любой ценой, сторонился и исключил ее из всех программ стажировки. Она подала на перевод, но головной офис отказал. Несмотря ни на что, несмотря на отвратительное поведение этого человека, Лея до сих пор его любила, хотя не осталось никакой надежды. Это и привело ее ко мне.

Вот оно — «никакой надежды». То, что я должен был услышать.

— Изменить все к лучшему несложно, — сказал я. — Выход совсем близко, и путь к нему очень прост.

— Я боюсь боли, — ответила она.

— Разве может быть больнее, чем сейчас?

— Нет. Но я могу… ошибиться. Я могу сделать что-то не так, и тогда станет только хуже…

— Нет неправильных решений. Вы можете решиться и сразу почувствуете себя лучше. Но принять решение вы должны сами. Оно полностью в ваших руках. Сделать это в вашей власти, и у вас есть для этого силы.

— Наверное, — кивнула она.

— Покой есть всегда, — мягко сказал я. — Мир, покой и конец любой боли. По вашему желанию все пройдет безболезненно и спокойно, точно так, как захотите сами. Выбирать вам.

С технической точки зрения все действительно очень просто. Методики, которые я изучал, — языковые шаблоны, введение в транс и состояние повышенной расслабленности только за счет разговора — представляли собой самую легкую часть. Достаточно лишь внимательно слушать собеседника, не просто его слова, но, что важнее, язык тела, глаз, жестов и едва заметных изменений голоса. Это вовсе не ядерная физика (непростительное клише!), но и не лженаука. Все удивительно просто, когда представляешь что да как.

Хотите знать, как я это делаю? Могу представить ваш жгучий интерес, ваше любопытство, которое другие могли бы назвать болезненным, — я вижу это по тому, как блестят ваши глаза. Что ж, спрашивайте. Давайте. Я знаю, вам не терпится…

В любом случае я не могу и не стану раскрывать все детали. Думаете, мне просто пришло это в голову однажды ночью? Думаете, техникой может овладеть каждый? Это долгий и медленный процесс, для которого требуется не только изучить методики, но и приложить немалые усилия, подгоняя его под индивидуальность каждого человека. Все начинается с простой беседы, но это лишь первая из многих подобных встреч, многих подобных бесед. Самое сложное — понять, готовы ли твои собеседники, и выделить тех, кто достаточно близок к тому, чтобы все сработало.

Не уверен, достигла ли подобной стадии Лея, и потому подумываю на несколько недель с ней расстаться, а потом попытаться связаться снова. Она может пойти как одним, так и другим путем. Если выберет верный путь — я ей помогу.

Порой я встречаю тех, кто еще не готов, и предоставляю им возможность жить прежней жизнью. Если понадоблюсь им позже — я снова их найду.

Так или иначе, это вовсе не значит, что мне больше не нужно никого искать.

Аннабель

В понедельник утром я пришла на работу совершенно опустошенной. На душе кошки скребли, и грозившее пролиться дождем темно-серое небо все лишь усугубляло.

Кейт взяла выходной, то есть компанию мне составлял один лишь Триггер. Не было никакого желания с ним общаться, учитывая его изменчивое настроение: минуту назад он был весел, а теперь уже мрачен. Коробка из-под купленного в пятницу молока, как обычно, стояла пустая в холодильнике, хотя я брала ее лишь один раз. Мне очень хотелось чая, и я едва не расплакалась из-за такой мелочи, как украденное молоко. Вероятно, к нему приложились сотрудники ночной смены, начинавшие работать задолго до открытия магазинов, им нужно было как-то продержаться до рассвета. Но это не извиняло лень или недомыслие, помешавшие им принести молоко с собой. Холодильник в кухне, предназначавшийся для начальства, запирался на замок, и не без причин.

Приготовив вместо чая с молоком чашку зеленого чая, я вошла в систему и открыла почту. Двадцать четыре сообщения с прошлого вечера. Откуда они все?

Я пролистала список, отмечая интересные письма. Мой взгляд привлекло одно имя — Сэм Эверетт. Я пропустила его, проматывая информационные отчеты и просьбы выйти из неиспользуемых систем в связи с предстоящей перезагрузкой серверов. Попалось письмо с предложением участвовать в ежемесячной лотерее, письмо про сержанта из оперативного отдела, который собирался бежать марафон в Тибете и искал спонсоров, и запрос дополнительных копий выходившей раз в два месяца сводки насильственных преступлений от двух человек, только что пришедших работать в отдел стратегического планирования.

Все, больше я оттягивать не могла. Сэм Эверетт, отдел новостей «Брайарстоун кроникл». Заголовок письма: «Недавние смерти».

Уважаемая Аннабель,

надеюсь, вы не против, что я связываюсь с вами напрямую. Во время нашей недавней встречи детектив-инспектор Эндрю Фрост сказал, что вы могли бы предоставить дополнительные данные относительно резкого увеличения численности — до сих пор не знаю, как точно их назвать, — необнаруженных умерших. Разложившихся трупов? Впрочем, вы ведь понимаете, о чем я? Конечно, мне следовало бы обратиться в отдел по работе с прессой, но пока все мои звонки и письма остаются без ответа. Прошу вас, свяжитесь со мной. Возможно, мы могли бы встретиться и кое-что обсудить.

С уважением,

Сэм Эверетт,

старший репортер отдела новостей «Брайарстоун кроникл»

Ниже стояли номера телефонов — городского и мобильного. Закрыв письмо, я вернулась к остальным сообщениям, методично их просмотрела, а потом отложила даже их и занялась биографией очередного насильника.

Колин

На работе кто-то оставил на кухонном столе свежий номер «Брайарстоун кроникл». Газета вся усыпана крошками, на первой полосе масляное пятно; в обычных обстоятельствах я бы просто взял ее двумя пальцами и бросил в мусорную корзину, а потом протер стол дезинфицирующим средством и вымыл руки.

Но сегодня мое внимание привлекла врезка на первой полосе. Я читаю ее, склонившись над столом, — речь идет о начавшейся в пятницу трогательной кампании «Возлюби ближнего своего». Похоже, каждого призывают постучать в дверь соседа и проверить, жив ли он еще.

Если бы не двое сидящих за столами прямо за дверью, я бы расхохотался во весь голос. Какой в этом толк? В лучшем случае все, чего они добьются, — найдут тех, кого еще не обнаружили. Не знаю, сколько их. Я не всегда читаю газеты, а многие случаи даже не попадают в новости.

Внезапно в голову приходит мысль — чудесная, светлая, сладостная и вместе с тем опасная. Я могу позвонить газетчикам и сказать, где найти остальных, избавив от лишних хлопот с их кампанией. В конце концов, добропорядочным жителям Брайарстоуна есть чем заняться и без того, чтобы выяснять, как дела у их соседей. И разве не будет добрым поступком с моей стороны сообщить им — не беспокоя полицию, и без того заваленную делами о кражах, изнасилованиях и прочих жутких преступлениях, — где искать других мертвецов?

Я весь дрожу от возбуждения и, к своему удивлению, испытываю внезапную и неодолимую эрекцию.

Сажусь на кухонный стол — чего обычно не делаю, ведь никогда не угадаешь, кто сидел на нем до тебя, — чтобы скрыть предательскую выпуклость в штанах. Смогу ли я? И стоит ли? А собственно, почему бы и нет? Можно сделать так, что обо мне вообще никто не узнает. И тогда все станет намного интереснее, намного более захватывающе. За прошедший год я получил немало удовольствия, но последние случаи уже не так занимали меня. Мне до сих пор кажется, что я поступаю правильно, меня охватывает возбуждение каждый раз, когда я ухожу прочь, оставляя их наедине с собой, но оно уже далеко не то, что в первые несколько раз. Мне нужно — как там пишут в таблоидах? — поднять ставку.

Подумаешь, пресса узнает, что все это делается специально. Каким образом или зачем — им все равно не понять. Скорее всего, они даже не поверят, что подобное возможно, — в конце концов, все эти люди умерли по естественным причинам. Ни о какой нечестной игре не может быть и речи.

Стоит лишь кое-кому позвонить — или нет, даже лучше отправить письмо по почте, обычной или электронной, — и все! Представляю себе, что они напечатают в следующем выпуске! Просто круто! Может, даже привлечет внимание всей страны!

Эрекция усиливается, не желая ослабевать. Решение принято. Больше нет никаких «если» — только «когда» и «как». Я уже вижу совершенно новый подход к делу, ощущаю прилив вдохновения.

Я беру со стола газету, больше не обращая внимания на крошки или масляное пятно, и складываю ее пополам. Небрежно держа ее перед собой, я выхожу из кухни и спешу мимо столов в вестибюль, где ныряю в приткнувшийся за углом возле лифтов туалет для инвалидов. Заперев дверь, я расстегиваю штаны и расстилаю на грязном полу газету — разворот с фотографиями тех самых людей, какими их я никогда не видел, фотографиями улыбающихся лиц разного возраста, счастливых лиц, задолго до того, как я их встретил, до того, как я избавил их от боли, показав им выход. Глядя на них, я изо всех сил работаю кулаком, пока наконец не кончаю прямо на газету, на их лица.

Аннабель

Днем во вторник на перехватывающей парковке было тихо. До сих пор я видела ее лишь в семь утра, когда она еще пуста, несмотря на забитые автобусы. Теперь же мне пришлось ехать в дальний конец, чтобы найти свободное место. Увы, придется идти пешком до остановки, потом обратно до дальнего края парковки, а затем, вне всякого сомнения, ставить машину в трех или четырех улицах от дома.

Утром я не пошла на работу, проснувшись со страшной головной болью и тошнотой. Я ожидала, что мне не полегчает до вечера, но к одиннадцати часам боль поутихла, а дома все равно делать было особо нечего.

В автобусе зазвонил мобильный. Подобное случалось столь редко, что я каждый раз вздрагивала. Я начала шарить в поисках телефона, вибрировавшего и игравшего с металлическим призвуком мелодию Моцарта, копаясь в груде ненужного хлама, который постоянно таскала с собой. Звонок все нарастал, притягивая неодобрительные взгляды сидевших рядом.

Наконец, когда я уже решила, что на том конце сдадутся и звонок уйдет на голосовую почту, я нащупала дрожащий телефон.

— Алло!

Последовала пауза, и я снова подумала, что там положили трубку.

— Алло, это Аннабель?

— Да, — ответила я.

Может, это всего лишь рекламный звонок, от которого надо как-то отделаться?

— Я еду в автобусе и не очень хорошо вас слышу.

— Это Сэм Эверетт, — раздалось в трубке. — Журналист из «Брайарстоун кроникл».

— Ах да, я получила ваше письмо. Откуда у вас мой номер мобильного?

— Мне его дала одна женщина в вашей конторе. Прошу прощения, но она сказала, что вряд ли вы будете против.

Ну конечно же, Кейт решила, что я не буду против, — как обычно. Я слегка разозлилась, но сейчас это не имело никакого значения.

— Да, полагаю, это неважно.

Отчего-то я считала, будто Сэм Эверетт — женщина, сама не знаю почему. Я просто подозревала, что журналист, интересующийся подобной историей, должен быть женщиной, сочувственной и доброй. Может быть, мужчина Сэм Эверетт относится к этому совсем иначе — вдруг его привлекают трупы, разложение, насилие?

— Вам удобно говорить?

— Не совсем. Я в автобусе, еду на работу.

— Ага. Может, встретимся позже? В котором часу вы заканчиваете?

— Боюсь, я и так опаздываю, — ответила я.

— Это ненадолго. Послушайте, я в центре города. Могу перехватить вас на остановке и угостить кофе. Что скажете?

— Ну…

Если честно, на работе даже не знали, что я приду. Я никому не звонила, рассудив, что ни Кейт, ни Билл на звонок не ответят, а даже если и так, то вряд ли их это особо взволнует.

— Был бы вам крайне признателен, — сказал Сэм. — Думаю, мы действительно можем помочь друг другу. Никто это всерьез не воспринимает, а люди тем временем умирают.

— Да, — ответила я.

К чему он клонит? Мне стало не по себе.

— Так вы встретитесь со мной? На каком автобусе вы едете?

Я назвала номер, и он воспринял это как знак согласия.

— Выходите за остановку до торгового центра, я буду вас ждать. Увидимся через несколько минут.

Он отключился. Убрав телефон обратно в сумочку, я посмотрела в окно на дома вдоль дороги. Большие дома, просторные лужайки перед входом. Автобус притормозил рядом с домом, который выглядел нежилым: занавесок на окнах нет, газон зарос, сквозь трещины в камнях пробились сорняки. Есть ли кто-нибудь внутри? Кто-то, кто ждет, что его найдут?

Несколько минут спустя автобус свернул на Хай-стрит. В четырехстах ярдах впереди виднелся вход в торговый центр, первая из двух моих возможных остановок — здесь или у военного мемориала. От торгового центра я обычно шла через аркаду, пустую и холодную по утрам, но в это время дня там полно было покупателей. Толпились они и в автобусе, собираясь выходить. Вот почему он попросил встретиться на следующей остановке — там я была бы одна. Ему не пришлось бы гадать, кто я, и не было бы риска, что я незаметно уйду.

Встав, я прошла в переднюю часть автобуса, держась за стойку и покачиваясь, пока автобус подпрыгивал на рытвинах. Через ветровое стекло на остановке виднелась одинокая фигура, а когда автобус подъехал ближе, я поняла, что это Сэм Эверетт.

Он был моложе, чем я ожидала, и определенно моложе меня, не старше двадцати пяти. Аккуратные очки, длинные темные волосы, спадающие на воротник, черные джинсы и длинное черное пальто поверх футболки с эмблемой какой-то музыкальной группы. Мне показалось, будто я его уже видела, но не могла вспомнить, где именно. Сойдя с автобуса, я различила на футболке слово «Палп» и слегка оттаяла, поскольку в университете это была моя любимая группа. Я улыбнулась.

— Аннабель? — спросил он, протягивая руку. — Я Сэм.

— Очень приятно.

— Зайдем?

Мы направились в кафе под названием «Ланчбокс». Когда-то здесь была дешевая закусочная, где питались в перерыв таксисты и кондукторы автобусов, но затем ее заново обставили и переоборудовали, и теперь здесь подавали панини и салат наряду с традиционными английскими завтраками и сэндвичами.

Я нашла столик в дальней части зала и, пока Сэм делал заказ у стойки, наблюдала за ним. На мгновение мне почудилось, будто вид у него слегка растерянный. Не знаю почему, но я считала, что журналист должен выглядеть не так. Внезапно я поняла, почему он показался мне знакомым, — это был тот самый репортер, который постучал в дверь в день, когда я нашла Шелли Бертон. Тот, который пришел с фотографом.

— Спасибо, — сказала я, доставая кошелек. — Сколько с меня?

— Не беспокойтесь, — отмахнулся Сэм.

Так или иначе, скорее всего, ему оплачивали все расходы, и я без дальнейших споров убрала деньги в сумочку. В кафе было тепло после уличной прохлады, и я почувствовала, как краснеют щеки. Похоже, не слишком удачная идея, подумала я, идти сюда с этим мужчиной.

— Итак, — сказал он, когда на столик перед нами поставили два кофе, — вы занимаетесь разложившимися трупами?

— Вряд ли можно сказать, что я ими занимаюсь. Я пыталась выяснить, сколько их, и найти какую-то закономерность. Знаете, вам, наверное, стоило бы пообщаться с нашим отделом по работе с прессой, а не со мной.

— Я пробовал — мне известны правила. Но они вообще ничего не знают. Или просто не хотят говорить.

— В самом деле?

— Возможно, вы не видите, но ваша организация весьма закрыта для прессы. Они сообщают лишь то, что, по их мнению, мы хотели бы услышать, а этого крайне мало.

— О! — удивилась я.

— Я учился в школе с Райаном Фростом, сыном Эндрю Фроста. Я постоянно общаюсь с Райаном — мы до сих пор иногда отдыхаем вместе в выходные. В прошлую субботу я был у него дома, и там был его отец — прошу прощения, мне и впрямь трудно представить его тем Эндрю Фростом, — которого я расспросил насчет трупов. Собственно, я уже какое-то время занимаюсь этой темой. Я посылал запрос относительно их количества, разговаривал с коронерами.

Я посмотрела на него: щеки раскраснелись, он взволнованно наклонился ко мне через стол.

— И сколько вы нашли? — спросила я. — Я не видела сегодняшнюю газету.

— Девятнадцать, — ответил он.

— Я насчитала двадцать четыре, включая ту женщину на прошлой неделе.

— Плохо, — сказал он. — Вам не кажется? Между всеми этими людьми должна быть какая-то связь.

— Именно ее я и пытаюсь найти, но пока тщетно.

— Они все такие разные — разного возраста, разного положения, с семьей и без семьи. Не могу вычленить между ними никакого сходства.

— Может, стоит искать причины медицинского характера? Скажем, все они лечились у одного и того же доктора, или все лежали в больнице, или… не знаю… пользовались услугами социальной службы, или еще что-нибудь.

— Вы слышали про хикикомори?

— Нет, а что это? — спросила я.

— Японский феномен. Целая часть общества — чаще всего подростки, обычно юноши, — уходит в добровольную изоляцию. Они запираются в своих комнатах и не высовываются оттуда годами.

— Почему?

— Теорий множество, но правды никто не знает. Считается, что это может быть обратная реакция на жесткую образовательную систему в Японии. Эти ребята обычно из состоятельных семей с устоявшимся образом жизни — у них нет никаких явных причин бунтовать. Такое впечатление, будто они не хотят больше жить. Но их стало так много, что явление получило свое название. Есть разные оценки их численности, но, вероятно, их где-то около трех миллионов — из ста двадцати семи миллионов населения.

— Но они же не остаются в своих комнатах, пока не умрут?

— Обычно семья их кормит, или они сами выходят посреди ночи в конбини — разновидность ночного магазина. Но меня интригует сделанный ими выбор.

Он отхлебнул остывающий кофе. Свою чашку я уже осушила за пару глотков.

— Выбор уйти из жизни?

— Да. Выбор уйти из жизни — по той или иной причине. Возможно, из-за апатии или в знак мятежа. Кто знает — вдруг мы имеем дело с чем-то похожим?

— Мятежа? Против чего?

— Не знаю. Вероятно, это лишь побочный эффект экономического спада — депрессия, отчаяние. Или в нашем обществе есть нечто такое, с чем они не желают иметь дела. Так что, может, вы и правы — следует обратить внимание на медицину, социальные службы и тому подобное.

— У меня нет доступа, — сказала я. — Я уже пыталась.

— А в материалах дел ничего нет?

— Нет никаких дел, в том-то и проблема. Это не убийства, даже по большей части не смерть при подозрительных обстоятельствах. Это просто люди, которые умерли. Как только их забирает похоронная служба, полицию они больше не интересуют. Мы сообщаем родственникам, если удается их найти, — и все. Никаких записей не остается — в том просто нет смысла. Насчет тех, у кого были родственники, у меня нет почти никакой информации — интерес представляют лишь те, кто до сих пор не опознан.

Он нахмурился и еще сильнее наклонился вперед, внимательно слушая.

— Вы знаете, что это я нашла Шелли Бертон?

— В самом деле? Не знал.

— Я живу в соседнем доме, почувствовала странный запах. Я думала, дом пуст, но она все это время была там.

— Наверняка кошмарное зрелище, — заметил он.

— Просто ужасное. Она…

Я вдруг поняла, что чересчур разговорилась, поддавшись чужому интересу. Ведь передо мной сидел не кто-то, а журналист. Он мог даже записывать нашу беседу! Об этом я не подумала… Идиотка. Это могло стоить мне работы. Неужели я способна на такую глупость?

— Что? — спросил он. — В чем дело?

— О чем вы?

— Не знаю… Вы что-то вдруг забеспокоились.

В наблюдательности ему нельзя было отказать. Вероятно, это профессиональное — способность замечать нервозность собеседника, умение задавать существенные и несущественные вопросы, способность запоминать длинные фрагменты разговора, а затем слегка их изменять, чтобы казалось, будто собеседник действительно сказал то, что ты хотел от него услышать, даже если он этого не говорил.

— Мне нужно идти, — сказала я, вставая.

— Аннабель, подождите.

— Нет, в самом деле, спасибо вам за кофе, но мне надо идти…

— Мы сможем еще увидеться?

Я остановилась, наполовину надев пальто, и уставилась на него — слишком уж странно прозвучала его фраза.

— Зачем?

Он поднялся, преграждая мне путь к выходу.

— Я знаю, что для вас это важно, — сказал он. — Я не хочу никоим образом вредить вашей работе и не хочу доставлять вам неудобств. Что бы ни происходило, оно будет происходить и дальше. Мы должны попытаться убедить их, что нужно принять какие-то меры, а сделать это можно единственным образом — выяснив, что происходит на самом деле. Вы мне поможете?

Я прикусила губу. Он стоял слишком близко, и мне это не нравилось. Я чувствовала себя припертой к стене — во всех смыслах.

— Не знаю, что тут можно сделать, — ответила я. — Я уже все перепробовала.

— Самое сложное я возьму на себя. Мне нужны лишь данные — те, с которыми вы имеете дело каждый день. Я могу надавить на начальство, напечатав больше обо всех этих людях, и могу добыть эту информацию из других источников. Мне просто хотелось бы получить лучшее представление о том, кто они такие.

— А как же закон о защите персональных данных? — запинаясь, сказала я.

— После смерти закон теряет силу, — ответил он.

Похоже, он заметил мою неловкость, поскольку отошел в сторону, пропуская меня.

— Позволите, я провожу вас?

Я что-то пробормотала в ответ, и он вышел следом за мной на залитую ярким светом дорогу. На тротуаре толпились покупатели, и, хотя он шел рядом, нас то и дело разделяли.

— Послушайте, — сказал он наконец, когда мы свернули на широкую пешеходную улицу, ведшую вниз по склону холма к реке. — Мне действительно хотелось бы поддерживать с вами контакт. Вы — единственная из тех, с кем я говорил, кто воспринял случившееся всерьез. Я пытался подключить и своего редактора. Она согласилась начать кампанию, которая побудила бы всех поинтересоваться жизнью своих соседей, но мне до сих пор кажется, что речь идет о чем-то более зловещем, чем простое отсутствие общественного духа.

— Зловещем?

— Ну, вы поняли. В том смысле, что их убивают.

Остановившись как вкопанная, я повернулась к нему.

— Вряд ли их убивают, — сказала я.

— Вы и впрямь так не думаете?

— Нет никаких оснований предполагать, что их убили. В дома никто не вламывался… — Не считая соседнего, подумала я, вспомнив провалившееся внутрь кухни дверное стекло. — Никаких травм, никакого насилия. Они просто умерли.

— Возможно, они отравились медленнодействующим ядом, — сказал он, — или газом из бойлеров, или еще чем-нибудь.

— Слишком натянуто, — заметила я. — К тому же нет улик. Почему вы решили, будто их убивают?

Щеки его покраснели, он понизил голос, так что пришлось придвинуться ближе, чтобы его услышать.

— Может, и не убивают. Но кто-то явно в этом замешан. Не могли же они просто так взять и решить умереть?

— Почему бы и нет? Почти как ваши японские подростки.

Мы пошли дальше. У подножия холма мне оставалось лишь перейти дорогу к полицейскому управлению. Не хотелось, чтобы кто-то видел, как я разговариваю с журналистом, и я придумывала повод расстаться с ним раньше.

Сэм шел сгорбившись, сунув руки в карманы. Вид у него был задумчивый, словно он пытался найти какой-то решающий аргумент, который положил бы конец разнице во мнениях. Я остановилась на углу.

— Мне в ту сторону, — сказала я не терпящим возражений тоном. — Приятно было познакомиться.

— И мне, — ответил он.

Что такое? Неужели он так легко готов сдаться?

— До свидания, Аннабель. — Он крепко пожал мне руку; ладонь его была теплой.

— До свидания. Удачи вам.

— И вам.

Я посмотрела вслед Сэму, а потом повернулась и нажала кнопку светофора, дожидаясь зеленого сигнала.

В офисе не оказалось никого, кроме Кейт.

— Я думала, ты заболела, — сказала она. — Почему пришла?

— У меня раскалывалась голова, — ответила я, снимая пальто и вешая его на стойку у двери, — но сейчас все прошло.

Я села, включила монитор, ввела номер пользователя, пароль и дождалась, когда пройдут все необходимые проверки и можно будет приступить к работе. Как обычно, процесс занял целую вечность.

— Пойду поговорю кое с кем, — сказала я Кейт, которая смотрела в окно в состоянии глубокой задумчивости.

— Угу, — ответила та.

Фрости сидел у себя — дверь в кабинет была полуоткрыта. Я постучала.

— Вы сильно заняты? — спросила я.

Он поднял взгляд от монитора:

— Не настолько, чтобы вас не принять. Входите, садитесь.

Я опустилась на стул напротив его стола.

— Только что встретила вашего друга, — сказала я.

— Вот как?

— Сэма Эверетта.

Фрост рассмеялся:

— Я знаю Сэма еще с младенчества.

— Вам известно, что он интересуется теми трупами и пытается уговорить своего редактора раздуть из этого историю.

— И что вы ему сказали?

— Ничего, — быстро ответила я. — А что, собственно, я могла сказать? Ему следовало обратиться в отдел по работе с прессой, а не ко мне.

— Боюсь, там все как всегда: у отдела по работе с прессой свои планы, и, увы, наши трупы в них не входят.

Наши трупы? Неужели он наконец заинтересовался, причем серьезно?

— Вы знаете, что самый последний нашла я?

— Нет, не знал, — подался он вперед.

— Это была моя соседка. Потому я и начала разбираться, что к чему.

— О господи, Аннабель. Какой кошмар. Вы хорошо себя чувствуете?

Он говорил серьезно.

— Да, вполне, — ответила я. — Вот только запах вряд ли скоро забудется.

— Верно, — кивнул он. — Первый труп в своей жизни я увидел, когда мне было восемнадцать, я служил стажером в патруле. Я пытался подготовиться заранее, но на самом деле это невозможно. Я пошел в тот дом, соседи сказали, что не видели пожилую леди уже три недели. Я почувствовал запах, еще не дойдя до двери, а когда вошел… В общем, ничего хорошего там не было. Она лежала в постели, а когда тело наконец сдвинули с места, ее скальп, прилипший к спинке кровати, слез с черепа. Меня стошнило на заднем дворе.

— Меня не стошнило. Хотя, может, было бы лучше, если бы стошнило. Мне просто пришлось несколько раз принять душ. И выкупать кошку, которая извалялась в этой дряни.

— Брр.

— Послушайте, вам не кажется, что дело принимает серьезный оборот? Это уже двадцать четвертый труп, и наверняка скоро появится следующий. Вряд ли вы сомневаетесь в том, что многих мы еще просто не нашли?

— Да? — спросил он. — А с чего вы взяли, что будут еще трупы?

Я прикусила губу, не в силах скрыть разочарование, — еще мгновением раньше я полагала, что он на моей стороне в отличие от остальных, которые ничего не понимали. Но я надеялась, что хотя бы он что-то понял. Он знал, что от этой проблемы все равно никуда не деться.

— Вы же сами знаете, что будут, — сказала я.

Он посмотрел мне прямо в глаза:

— Если будет возможность, попытаюсь еще раз поговорить с кем-нибудь наверху. Хорошо?

Под «кем-нибудь наверху» он подразумевал руководство — начальника управления или одного из главных инспекторов. Впрочем, все они видели мою презентацию на оперативном совещании и у них имелись данные. Если это их не убедило, то не могло убедить уже ничто.

— Предоставьте это мне, — сказал он, давая понять, что разговор окончен.

— Хорошо, — ответила я. — Спасибо.

Я встала, собираясь уходить. Фрости уже смотрел на экран компьютера, и я задалась вопросом, помнит ли он вообще о тех пяти минутах, что занял мой визит?

Я ехала домой на автобусе, закрыв глаза и прислонившись головой к холодному стеклу. На работе я задержалась дольше обычного, пытаясь наверстать утренние часы. Тактическая оценка отставала от графика, но не совсем по моей вине — из-за сбоя системы в центральном управлении база данных оказалась временно недоступна.

День был долгим и утомительным, и снова начала болеть голова. Что еще хуже, когда я садилась в автобус, шаря в сумочке в поисках куда-то безнадежно засунутого билета, зазвонил мобильный. Я подумала было, это снова Сэм Эверетт, и уже приготовилась дать ему понять, что общаться не собираюсь, но это, естественно, оказалась мама. Она продиктовала список покупок, который я записала на ладони черной ручкой, надеясь, что чернила удастся отмыть. Сахар, молоко, замороженный горошек, картошка, лимонад, жирные сливки, чай в пакетиках.

— У тебя голос как из консервной банки. Почему?

— Я в автобусе, мама, только что вышла с работы.

— Почему так поздно?

— Утром у меня болела голова, я плохо себя чувствовала и пришла на работу попозже.

— Пришла попозже? Не хватило пары таблеток обезболивающего и немного выдержки? Тебе недостает стойкости. И ты неправильно питаешься. Слишком много сахара и жиров — вот в чем проблема.

— Да, мама, — сказала я, зная, что лучше согласиться. — Давай я привезу все это завтра? Тебе ведь не срочно?

— Еще хотелось бы бутылочку белого вина — такого, как ты привозила на прошлой неделе. Мне очень понравилось.

— Куплю завтра по пути с работы, хорошо? Выберу тебе что-нибудь в холодильнике в «Ко-опе».

— Тебе стоило бы быть чуть ответственнее. На кого ты будешь похожа, когда через пару недель часы переведут назад? Вообще станешь ни на что не годна?

Я могла бы сказать ей, что встаю затемно еще с сентября, но что толку? Она все равно не стала бы слушать.

— Сегодня тебе продукты не нужны?

— Нужны. Не могу дойти до кухни, колено что-то барахлит. Я не обедала и вообще ничего не ела и не пила со вчерашнего вечера. Ты же знаешь, когда я принимаю таблетки, мне нужно есть, иначе я сама не своя.

Пить алкоголь вместе с таблетками ей тоже не полагалось, но, похоже, на данное правило она не обращала внимания. Я сказала, что приеду через час или около того, и она наконец положила трубку.

Головная боль усиливалась, чему лишь способствовала усталость. Я нашарила в кармане пальто ангела, нащупала прекрасные крылья. Ведь не просто так все это происходит? Наверняка где-то у кого-то есть план, и в конечном счете все имеет некий смысл.

Автобус подъехал к парковке, и я тяжело поднялась на ноги. Спина отчаянно ныла. Когда наконец доберусь домой, нужно будет принять ванну, добавив каплю эвкалиптового масла или еще чего-нибудь, что помогло бы унять боль.

В полумраке виднелся одинокий серебристый силуэт моей машины. В тумане ярко светились оранжевые фонари — люди боялись идти к своим автомобилям в темноте.

Другая женщина на моем месте чувствовала бы себя беззащитной, подумала я. Но страха не было — только усталость.

В машине было холодно и сыро, и она не желала заводиться. После двух или трех поворотов ключа двигатель наконец ожил, и я поехала в супермаркет за покупками для мамы.

Колин

Вечер понедельника я пытался посвятить учебе, но меня постоянно что-то отвлекало. Выбросив на работе в мусорную корзину испачканный экземпляр «Брайарстоун кроникл», я купил по дороге домой свежий и теперь даже при виде лежащей на столе сложенной пополам газеты с верхней половиной фотографии Рашель чувствовал, как твердеет между ногами. Несмотря на обет воздержания, после выпитого в начале вечера виски мне трудно удержаться от того, чтобы провести бо́льшую часть ночи за мастурбацией. Виной всему статья в газете и тлеющая искорка внезапно возникшей идеи, которая никак не разгорается, с какой стороны ни подойдешь.

Сегодня вечером я заехал после работы в супермаркет купить хлеба, молока, оливок и сухой колбасы. Пока мои продукты двигались по ленте, я поднял взгляд и случайно увидел женщину у соседней кассы, явно страдающую избыточным весом, с завязанными в небрежный конский хвост волосами. На висках ее виднелась седина, но, как и Дженис, она, скорее всего, выглядела старше своих лет. На пальце не было кольца, а ее покупки явно предназначались не для ожидавшей дома семьи. Как и у многих ей подобных, у нее был обреченный вид крайне вымотанной женщины, которую выжали к концу дня, словно грязную тряпку, и бросили сушиться на кухне.

Она сумела улыбнуться кассирше, и лицо ее, как и у Дженис, на мгновение осветилось. Она, как и Лея, еще не готова для меня, кем бы она ни была. Но, возможно, это лишь вопрос времени. Надеюсь, я снова ее увижу. Похоже, ей может потребоваться моя помощь.

При внезапном появлении новой перспективы, пусть даже еще весьма смутной, у меня возникла удивительная мысль. Я пытался придумать, как связаться с газетой и при этом остаться полностью анонимным. Конечно, я мог послать им старомодное письмо, которое невозможно отследить, но тогда лишился бы удовольствия наблюдать за их реакцией. Единственный вариант — явиться к ним лично или позвонить по телефону.

И тут я понял, как это сделать. Как говорил Ницше: «Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасностей и игры». Я играл с ними, когда хотел, но мне этого уже не хватало. Похоже, теперь мне понадобились опасности…

На тот момент трое из моих подопечных находились на разных стадиях готовности, ожидая момента агонии и начала трансформации. Первая, дальше всех прошедшая по этому пути, по случайности также жила ближе всех к супермаркету. Я припарковал машину позади дома и срезал путь через переулок. Вокруг никого не было, на улицах ни души. Я заметил лишь худую кошку, метнувшуюся среди мусорных баков, — и больше никакого движения.

Я позвонил по телефону, но ответа не последовало. Неужели уже слишком поздно? Но раз уж я был здесь, я все равно направился к дому. Задняя дверь была открыта, и я вошел без стука.

Она спала, лежа на кровати. Слышалось хриплое сухое дыхание. Я позвал ее по имени, потом еще раз, громче.

— Можете открыть глаза?

Сперва она никак не реагировала. Ровное дыхание сбилось, затем ритм его изменился — несколько глубоких вздохов с паузами. Процесс зашел слишком далеко.

И что теперь делать? Может, я смогу справиться сам? В конце концов, значение имело лишь место, а я мог бы ради развлечения изобразить женский голос. И все же я ощутил разочарование. С тех пор как у меня возникла та самая мысль, возбуждение росло, а теперь, когда я оказался здесь, меня уже чуть ли не била дрожь от предвкушения того, что должно было произойти.

Но тут, к моему удивлению, она пошевелилась и медленно подняла голову.

— Можете сесть? — спросил я, поддерживая ее под руку.

Тело ее было горячим, кожа сухой, словно бумага.

В конце концов мне удалось привести ее в себя, хотя надолго этого и не требовалось. Глаза ее влажно блестели в отличие от пересохших губ и свисающих на лицо сухих прядей волос.

— Возьмите, — сказал я, протягивая ей лист бумаги. — Можете прочитать?

Она в замешательстве взглянула на бумагу, и взгляд ее затуманился.

— Не понимаю.

Этого следовало ожидать — она уже ничего не соображала.

— Вы что-нибудь пили сегодня?

Она озадаченно уставилась на меня:

— Не понимаю.

О господи, подумал я. Такова была обратная сторона процесса — когда забираешь у них все оставшееся желание жить, все силы, всю энергию. После требовалось лишь особым образом их обучить, перейдя от одной модели поведения, состоявшей из невнятных намеков, метафор и нежных слов, к другой, основанной на непосредственном внушении.

Я прошел в кухню и открыл кран. Металлический звук ударяющейся о дно раковины воды эхом отдался в пустом доме — хотя его обитательница была здесь. Она еще не ушла, но ее присутствие ощущалось все меньше. Я наполнил найденную чашку до половины — если перестараться, женщине может стать плохо, что поставит под удар весь процесс, — и отнес ей:

— Выпейте.

Я подал чашку, придерживая ее рукой. Она послушно сделала несколько глотков, проливая воду из уголка рта на платье, а потом отвернулась. Пожалуй, хватит, подумал я. Похоже, она близка к переходу. Мягко забрав чашку, я поставил ее на пол вне поля зрения женщины.

— А теперь, — я коснулся ее руки, — посмотрите на бумагу. Можете прочитать?

— «Я должна сообщить нечто важное…» — начала она.

— Хорошо, — кивнул я. — Пока хватит. Я позвоню по одному номеру, а потом, когда кто-нибудь ответит, я хочу, чтобы вы прочли вслух то, что написано на бумаге. Вам понятно?

Сперва она не ответила. Я снова дотронулся до ее руки, и она, вздрогнув, неуверенно сказала:

— Да.

— Хорошо, — кивнул я. — Давайте.

Я набрал номер и поднес телефон к ее лицу. Сперва я хотел включить громкую связь, чтобы насладиться реакцией, но в доме было так тихо, что я мог услышать гудки на другом конце, а значит, и весь разговор.

— Служба новостей слушает.

Я коснулся ее руки, но вряд ли это уже требовалось.

— Алло, — ровным голосом проговорила она. — Могу я попросить Сэма Эверетта?

— Слушаю. Чем могу помочь?

— Я должна сообщить нечто важное. Есть и другие трупы, — произнесла она, словно объявляя прибытие поезда на седьмую платформу. — Один находится по адресу…

— Подождите, — сказал на другом конце линии Сэм Эверетт. — Секунду, я запишу.

Она подождала несколько мгновений, а затем столь же невозмутимо сообщила:

— Есть и другие трупы. Один находится по адресу: дом тридцать шесть, Хоторн-кресент, Карнхерст. Есть и еще…

На другом конце ничего не было слышно, и я наклонился ближе. Сэм что-то писал, царапая ручкой по бумаге. Я показал на следующую строчку сценария, и она послушно прочитала:

— Мне повторить?

Голос ее звучал столь же ровно, несмотря на вопросительную интонацию.

— Где остальные? И кто говорит? Как вас зовут?

— Мне повторить?

— Нет-нет, я просто хотел бы знать, с кем говорю. Как вас зовут?

Я нажал кнопку на телефоне, прерывая связь. Сэм Эверетт станет последним, не считая меня, с кем она говорила, но об этом она не имела никакого понятия. Впрочем, даже если бы я ей все объяснил, ее бы это взволновало не больше, чем сейчас.

— Прекрасно, — сказал я, возвращая телефон на подставку. — Вы сделали все как надо.

Она посмотрела на меня. В иное время и в иных обстоятельствах она, возможно, даже улыбнулась бы, но сейчас ее полностью вымотали усилия, которые пришлось приложить, чтобы выполнить мои инструкции, и она снова опустилась на кровать.

— Я устала. Голова болит.

— Знаю, — ответил я. — Можете заснуть, если хотите.

— Да, — пробормотала она.

Она была прекрасна на грани смерти, слившись с ней, погружаясь в нее. Она не чувствовала ни боли, ни гнева, ни страха. Она приближалась к своему концу так, как следовало бы каждому, мирно и благожелательно принимая свою судьбу. Выпитая ею вода, похоже, нисколько не замедлила процесс, как я сперва подумал, — он действительно зашел уже слишком далеко.

— Вот и все, — сказал я, касаясь ее руки. — Вы готовы. Вы знаете, что делать.

— Спать, — ответила она.

— Верно, — кивнул я. — Засыпайте. Пора.

Прежде чем уйти, я протер поверхности, до которых мог дотронуться, хотя все это время не снимал латексных перчаток. Она их не заметила, даже не взглянула на них из любопытства. Не знаю, зачем я вообще их надевал, поскольку формально она сама впустила меня и не возражала против моего присутствия, даже в такое время.

Остановившись у задней двери, я взглянул на дом. Следующим в него войдет тот, кто обнаружит эту женщину. Они наверняка отследят звонок, а затем явятся сюда. Если хватит ума, они найдут ее труп еще свежим. У меня промелькнула мысль, что ее могут найти слишком быстро, еще до того, как она умрет. Да, риск такой был, но, вероятнее всего, сперва они отправятся по адресу, который она им дала, а ей осталось жить всего несколько часов. Что бы ни случилось, ее останки обнаружат еще до того, как ей представится шанс трансформироваться, подобно остальным. Что ж, ей не повезло, и даже в чем-то ее жаль, учитывая, сколь хорошую службу она мне сегодня сослужила. И сам я лишусь возможности наблюдать и документировать ее трансформацию. Но в любом случае сделать это все равно было нужно, и на сей раз польза для меня будет состоять в ином.

Возбуждение от пережитого не оставляет меня и позже, в спортзале, и я слишком рассеян, чтобы прилагать сколь-нибудь серьезные усилия. Как обычно, я провожу по полчаса на каждом тренажере, но на тридцать кругов в бассейне уходит почти двадцать три минуты. В спортзале мне удается выбросить все мысли из головы, вслушиваясь в грохочущую музыку из громкоговорителей и глядя на гипнотизирующие ритмичные движения женской задницы на беговой дорожке передо мной, но в бассейне не могу думать ни о чем, кроме Сэма Эверетта и того, как он поступит с новой информацией. Меня так и подмывает проехать мимо потрепанного двухэтажного домишки в дальнем конце Хоторн-кресент, но вместо этого я вылезаю из бассейна и отправляюсь домой.

Еще не распаковав покупки, я чувствую, как меня вновь охватывает волнение. Дрожащими руками я достаю из полиэтиленового пакета газету. Никогда прежде я не ощущал подобного возбуждения. Мысль, что я вновь оставил кого-то трансформироваться, полностью затмевает другая — что я посвятил кого-то в тайну, пусть даже и не во всю и не сам.

Мне хочется кричать об этом на весь мир, но тогда тайна больше не будет повергать меня в трепет — а сам я, вероятно, окажусь за решеткой. За то, что я сделал, меня посадят в тюрьму на всю жизнь. Или нет? Ведь я ничем не навредил тем людям, только помог бежать от беспросветной жизни, которая была у них до сих пор. В любом случае я принес им очищение, милосердное избавление. Рано или поздно они все равно покончили бы с собой, а мой метод намного чище, не столь болезненный и, возможно, не столь грязный. Я никому не причинил вреда. Я лишь кристаллизовал их мысли, подтолкнул их к действиям, которых иначе пришлось бы ждать слишком долго, и все это время они терзались бы, медлили и, возможно, забрали бы с собой еще несколько человек. К тому же я избавил их от боли, так что в момент принятия решения они не чувствовали страданий и тревоги. Идеальный вариант.

Забрав газету с собой наверх, я снимаю брюки и аккуратно вешаю их на ту же вешалку, откуда снял утром. Трусы летят в корзину для грязного белья. Дрожа от предвкушения, я раскрываю газету на том самом развороте, над которым дрочил вчера в обед в туалете для инвалидов, и разглаживаю ее на кровати.

Включив телевизор, я нажимаю кнопку на пульте DVD-плеера, который оживает с жужжанием и щелчком. Порнуха, что я смотрел в прошлые выходные, — какая-то американская дрянь с парочкой жирных уродов, набрасывающихся друг на друга, словно изголодавшиеся собаки. Несколько секунд спустя я ее выключаю — все равно никакого толку, только отвлекает. Зато газета — совсем другое дело. Я смотрю на улыбающиеся лица на свадебных фотографиях, снимки других людей, тех, кто когда-то был жив, а теперь аккуратно вырезан из жизни и отложен в сторонку, и мой пенис отвердевает настолько, что я чувствую боль тех испытаний, которым подверг его вчера, прошлым вечером и вечером накануне, — но какая же это сладость, какое облегчение — снова взять его в руки!

На этот раз несколько мгновений спустя после разрядки я благоразумно пользуюсь бумажными салфетками, оставляя газету чистой и невредимой на следующий день.

Аннабель

Я лежала в постели, но не спала, когда зазвонил телефон.

Вслушиваясь в нарушающие тишину звонки, я думала, кто бы это мог так поздно звонить и стоит ли вставать ради того, чтобы это выяснить. Телефон только один, внизу: мне звонят редко, и не имеет смысла обзаводиться еще одним, в спальне.

После шестой трели я выбралась из кровати, сунула ноги в тапочки, накинула халат и спустилась вниз. Мне показалось, что звонки готовы были прекратиться в тот самый момент, когда я взялась за трубку.

— Алло?

— Это Аннабель? Аннабель Хейер? — Голос был мужской, пожилой и слегка неуверенный.

— Слушаю.

— Это Лен, сосед. Я насчет вашей мамы.

Сосед? У меня не было никакого соседа по имени Лен. Только потом я поняла, что это тот старикашка, что жил рядом с матерью. Как-то раз он приютил ее, когда у нее лопнули трубы. Он жил вместе с женой — как там ее звали? Кэрол?

— Насчет мамы? Что случилось? Я видела ее всего несколько часов назад…

— Она слегка… упала. Приехала «скорая», сейчас ее забирают в больницу Святой Марии. Я с трудом отыскал ваш номер — если честно, следовало где-нибудь его записать.

— Как она? Все хорошо?

— Думаю, да, дорогая. Вам лучше поехать в больницу.

— Хорошо. Спасибо.

— Дом я запру — она дала мне ключ. Можете ни о чем не беспокоиться.

Положив трубку, я несколько мгновений сидела в ошеломленном молчании, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. Я даже не знала толком, почему плачу.

— Хватит, — сказала я вслух. — Прекрати немедленно.

Утерев лицо рукавом халата, я пошла наверх одеваться.

У главного входа в больницу группа людей на инвалидных колясках и в халатах в компании товарищей поздоровее откровенно нарушала запрет на курение. Внутри все киоски были закрыты, стойка пустовала.

Несколько секунд я стояла в полной растерянности. Где кого искать, если не работает главная приемная? Потом я поняла, что наиболее оживленное движение наблюдается в коридоре слева. Табличка на стене перечисляла находящиеся в той стороне отделения, включая экстренную помощь. Конечно, именно туда и должны были привезти маму на «скорой».

Несмотря на прилив адреналина, я плохо соображала. Я не привыкла бодрствовать в такое время, а если несколько ночей не спала нормально, у меня начинала кружиться голова и появлялись странные ощущения.

Возле стойки отделения экстренной помощи собралось несколько человек. Я встала туда, где, как мне показалось, находился конец очереди. Женщина о чем-то громко и бессвязно спорила с медсестрой. Спор не имел никакого смысла, постоянно возвращался к одному и тому же, и я поняла, что женщина пьяна: одной рукой она хваталась за стойку, пытаясь удержать равновесие. В конце концов появились двое охранников и отвели ее в сторонку, после чего очередь передвинулась вперед.

Я в отчаянии огляделась, надеясь увидеть на стуле в приемной маму, но ее нигде не было. В коридоре толпились ожидающие — что же тут творится вечером в пятницу или субботу? Наверняка настоящий ад.

— Чем могу помочь? — позвала меня подошедшая к стойке вторая медсестра.

— Сюда привезли мою мать, Айрис Хейер. Упала у себя дома.

Медсестра застучала по клавиатуре:

— Хейер? Как пишется?

Я произнесла фамилию по буквам. В очках медсестры отражался экран, по которому она водила мышкой.

— А ваше имя?

— Аннабель Хейер.

— Вы ее дочь?

Я же сказала, раздраженно подумала я.

— Да.

— Верно, есть такая. Присядьте, к вам сейчас кто-нибудь подойдет.

Найдя, где сесть, я вспомнила все те вопросы, что мне следовало задать: «Как она себя чувствует? Могу я с ней увидеться? Сколько придется ждать?» Но я уже отошла от стойки, а взглянув в ту сторону, поняла, что очередь успела увеличиться вдвое.

Я села рядом с автоматом, торгующим шоколадными батончиками, при виде которых у меня заурчало в животе, хотя в это время я обычно крепко сплю. Я подумала было взять кофе и чего-нибудь поесть, но побоялась, что стоит только это сделать, как кто-нибудь выйдет из дверей и окликнет меня.

Я проверила мобильный телефон, словно кто-то еще мог позвонить посреди ночи. Напротив в инвалидной коляске сидела девушка с распухшей ступней, бледная кожа на которой натянулась настолько, что казалась блестящей. Стулья рядом со мной занимали двое юношей в окровавленных рубашках. Один прижимал к макушке маленькое полотенце вроде тех, которыми вытирают пролитое пиво в пабах. Оба оживленно разговаривали и смеялись, обсуждая что-то насчет футбола. У меня не возникало никакого желания их слушать, но деваться было некуда.

Я заинтересовалась, каким образом девушка повредила ногу, и уже собиралась спросить, когда появился санитар и укатил ее. Встав, я подошла к столу, заваленному помятыми журналами. Я выбрала три самых бульварных и снова села, жалея, что не взяла с собой книгу, чтобы скоротать время. У входа болталась группа молодых парней, голоса которых слышались все громче. К ним, словно стервятники, подбирались охранники, разделавшиеся с очередным назойливым посетителем.

Сквозь крики молодежи прорезался пронзительный вопль малыша, корчившегося и извивавшегося на коленях у матери. Лицо его покраснело, светлые волосы прилипли к вспотевшему лбу, глаза были широко раскрыты. Женщина безуспешно пыталась утихомирить ребенка, засовывая ему в рот соску, но та тут же вылетала прочь. Последовала милосердная пауза, и показалось, будто я оглохла, но младенец лишь набирал в грудь воздуха для очередного вопля.

Я уставилась в журнал, стараясь сосредоточиться на лицах знаменитостей, из которых знала лишь одну, и листала его, пока не наткнулась на восьмистраничный разворот с фотографиями — похоже, обо всей подноготной Элтона Джона. Сдавшись, я отбросила журнал. Чем дольше приходится ждать, подумала я, тем менее вероятно, что с мамой что-то серьезное. Если бы все было совсем плохо, ко мне сразу бы вышли — разве нет?

И конечно, в то же мгновение из-за занавески появилась медсестра:

— Аннабель Хейер?

Я быстро встала и почувствовала, как кружится голова, но постаралась не подавать виду.

— Да.

— Здравствуйте, — сказала она и сразу направилась назад, рассчитывая, что я последую за ней. — Вы долго ждали?

— Нет, — ответила я. — Не думаю. Как моя мама? С ней все в порядке?

Она открыла дверь и отошла в сторону, пропуская меня. Я думала, что увижу маленькую комнатку, но оказалось, что это часть отделения экстренной помощи.

— Сядьте, — сказала медсестра. — Доктор сейчас придет.

Прежде чем я успела хоть что-нибудь спросить, она исчезла, закрыв за собой дверь.

Я огляделась, сдерживая слезы. Мне хотелось кому-нибудь позвонить, но кому? Единственной двоюродной сестре, в Шотландию? Чем она поможет с другого конца страны? Можно было связаться с Кейт. Но я не настолько хорошо ее знала, чтобы звонить в критической ситуации, — в итоге она бы лишь еще больше меня возненавидела. У меня никого не было. Я была предоставлена самой себе.

Где-то за занавеской обрабатывали орущего малыша — того самого или какого-то другого: для меня все детские голоса звучали одинаково. Сквозь вопли слышался успокаивающий голос:

— Вот так! Хороший мальчик, смелый. Скоро закончим. Уже почти все. Мамочка, не могли бы вы взять его за руку? Вот так. Держите крепче… Есть! Вот и все.

Послышались быстрые шаги по линолеуму, и из-за угла вышел мужчина в голубой рубашке с закатанными рукавами, со стетоскопом на шее и прикрепленной к нагрудному карману карточкой с именем. Он выглядел очень молодым и очень усталым, но сумел улыбнуться. Я поднялась, едва не выронив соскользнувшую с коленей сумочку.

— Мисс Хейер? Простите, что заставил вас ждать. Я Джонатан Лэмб, один из лечащих врачей вашей матери. Не могли бы вы пройти со мной?

— Как она? — спросила я, пытаясь не отставать.

Он повел меня по коридору мимо занавешенных отсеков, каждый из которых был занят. У самого дальнего он замер и подождал меня. Я остановилась в нескольких шагах, тяжело дыша, хотя мы прошли не более ста ярдов.

— Насколько я понимаю, она упала у себя дома?

— Мне позвонил ее сосед. Не знаю, что случилось.

— Сюда, пожалуйста. — Он откинул занавеску и пропустил меня вперед.

Мама лежала на каталке, в окружении приборов и трубок.

— Мама! — вырвалось у меня.

За спиной пискнул пейджер Джонатана Лэмба.

— Я… я через минуту вернусь, и мы продолжим разговор. Присядьте.

Я приподняла тяжелую горячую мамину руку, прикрытую простыней. На маме был больничный халат. Нужно будет принести ночную рубашку, подумала я, — халат был явно мал.

— Мама?

Я сжала ее пальцы, но ответа не последовало.

Казалось, я целую вечность стояла, держа ее за руку. От сгорбленной позы заболела спина, и, лишь когда боль стала невыносимой, я отпустила мамину руку и села на стул рядом с каталкой. Я попыталась придвинуть каталку ближе, но та оказалась слишком тяжелой. Найдя в сумочке платок, я вытерла глаза и высморкалась, не в силах поверить в случившееся. Казалось, будто этого не может быть.

На стене, у меня над головой, висели часы, и я, повернувшись, глядела, как проходят минуты. Был почти час ночи. Я решила, что в половине второго пойду и найду кого-нибудь.

В двадцать минут второго я встала и потянулась. Занавеска тут же вздрогнула — вернулся Джонатан Лэмб, на этот раз с медсестрой, которая тепло и сочувственно мне улыбнулась.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Прошу прощения, что задержался, — извинился доктор. — Присядьте.

Я подчинилась, и он снова скрылся, вернувшись мгновение спустя с двумя складными пластиковыми стульями. Он разложил их, шумно скрипя по линолеуму, и сел. Медсестра тоже села. Все это странным образом напоминало некое интервью.

Взглянув на бумаги в картонной папке, он заговорил. Я услышала первые слова: «Боюсь, у меня для вас плохие новости…» — и больше уже ничего не слышала. Инсульт — хотя он назвал его как-то иначе, кажется, нарушение мозгового кровообращения. Казалось, будто это какая-то ошибка, словно кто-то из нас может этому помешать. Сидеть здесь мне пришлось потому, что они ждали результатов анализа.

— Она болела воспалением легких?

— Что? Ах да, уже довольно давно. Лечилась антибиотиками.

— Это довольно распространенный случай. Мне очень жаль.

Вероятно, я не расслышала, говорил ли он, что будет с ней дальше.

— Ей станет лучше? Вы ведь об этом начали?

— Нет, боюсь, лучше ей не станет. Единственное, что мы можем, — обеспечить ей надлежащий уход.

Я уставилась на него, потом на медсестру.

— Аннабель, я могу кому-нибудь позвонить? Кому-нибудь, кто бы побыл с вами?

— Нет, — ответила я.

Доктор явно боролся с неловкостью. Интересно, подумала я, как часто ему приходится сообщать дурные известия родственникам?

— Но… но она ведь дышит? Не понимаю.

Я посмотрела на каталку, на лежащую на ней мать. Она не шевелилась, но на лице у нее была кислородная маска, значит она все еще дышит и определенно жива.

— Дышит, но, боюсь, анализ показывает, что шансов на выздоровление нет. Это лишь вопрос времени. Мне очень жаль.

Послышался тихий голос медсестры:

— Мы собираемся перевести ее наверх, в инсультное отделение. Надеюсь, не придется долго ждать. Там ей будет намного удобнее.

Доктор ушел. Я с несчастным видом смотрела на медсестру, не зная, что ответить. Вероятно, она давно привыкла к поднятым среди ночи людям, которых постигло горе.

— Если хотите с ней поговорить, она, вероятно, вас услышит, — мягко сказала медсестра.

Снова встав, я придвинула к каталке пластиковый стул, который освободил Джонатан Лэмб, и взяла маму за руку — теплую, с распухшими от артрита суставами.

— Мама, — сказала я, — прости. Прости, что меня не было с тобой.

Казалось, глупо говорить с кем-то, кто явно находится без сознания. И даже если она меня понимает — что сказать? Что я могла сказать? Медсестра протянула мне платок, и я высморкалась.

Я закрыла глаза, вслушиваясь в ритмичный писк приборов и пытаясь забыть обо всем. Нужно позвонить на работу.

Я уловила какой-то звук и открыла глаза, решив, что мама пришла в себя и что-то сказала, но она лежала без движения. Медсестра ушла. Звук раздался снова, и я поняла, что он доносится с соседней койки, которую отделяла от нас лишь занавеска.

Ранним утром маму перевезли в инсультное отделение, что оказалось весьма сложной процедурой с участием санитара, медсестры, врача, который постоянно приходил и уходил, и в конце концов койку вместе со всеми приборами и прочим пронесли по множеству коридоров в лифт. Мне с трудом удавалось держаться рядом с санитаром, который, похоже, двигался через неимоверное количество дверей со скоростью света.

После передачи пациентки у стойки регистрации другая медсестра провела меня в тихую комнату — «всего на минуточку, пока мы не устроим как следует вашу маму». Она спросила, ела ли я что-нибудь или пила и не хочу ли чашку чая. Сперва я отказалась, но потом передумала. Внизу, в отделении экстренной помощи, было тепло, но здесь меня вдруг начала бить дрожь. Медсестра ушла. Я снова закрыла глаза, откинувшись на спинку кресла, показавшегося мне самым мягким из всех, на которых я сидела этой ночью. Можно даже поспать, подумала я.

Дверь снова открылась, и вошла медсестра с чашкой в руке.

— Не хотите пойти со мной? — спросила она. — Мы ее уже устроили.

Маму переодели в новый халат, намного свободнее на груди и плечах. Несмотря на то что она лежала неподвижно, в точности в той же позе, что и в отделении экстренной помощи, чувствовалось, что ей действительно удобнее. К руке ее тянулась капельница, но кислородную маску убрали. Казалось, она мирно спит, хотя дыхание ее было громким, похожим на храп.

— Ну вот, — сказала медсестра. — Я понимаю, что вы очень расстроены. Могу поставить вам раскладушку, попробуете немного поспать.

— Нет, спасибо, — ответила я, не желая доставлять ей лишних хлопот.

В палате стояло мягкое кресло, такое же, как и в той комнате, где я ждала. Поспать можно было и на нем.

— Я жду кого-нибудь из отделения паллиативной терапии, — сказала она. — Скоро придет врач и объяснит, что дальше.

— Спасибо, — ответила я.

— Если у вас есть какие-то вопросы… Неужели вообще никаких?

Мне следовало задать сотню, но в голову ничего не приходило. Медсестра поставила чай на шкафчик, отделявший уютное кресло от маминой койки.

— С вами все в порядке? — поинтересовалась она. — Знаю, глупо спрашивать. Извините.

— Гм? — Я подняла взгляд.

— В том нет вашей вины, — сказала она, касаясь моей руки. — Подобное случается, и порой с этим тяжело смириться.

Она была так добра ко мне. Чувствуя, как к глазам подступают слезы, я провела рукой по волосам. Голова зудела, волосы казались сухими и жидкими.

— Спасибо, — повторила я.

Медсестра ушла, и я осталась с мамой.

Похоже, я все-таки заснула в кресле, поскольку, очнувшись, обнаружила, что кто-то накрыл меня одеялом. Когда я снова открыла глаза, на улице было уже почти утро и сквозь щель в задернутых шторах сочился свет.

Мама даже не пошевелилась. Потянувшись, я откинула одеяло и с трудом поднялась из кресла. На мгновение закружилась голова, я на негнущихся ногах проковыляла к окну и, отодвинув штору, выглянула на улицу. На стоянке внизу зияли свободные места. День был пасмурным, в небе висели серые тучи. Деревья на дальней стороне парковки покачивались — вероятно, от ветра.

Я вернулась в кресло.

В семь утра я спустилась вниз и вышла, миновав регистратуру, на свежий воздух. В месте для курения все так же толпились люди — интересно, те же самые? Заряда батареи в телефоне хватило ровно настолько, чтобы отправить сообщение Биллу и еще одно Кейт. Затем я снова поднялась в палату к маме. Ничего не изменилось.

Около девяти я пошла прогуляться по больнице. В коридорах уже царило оживление, по ним целеустремленно двигались люди. Санитары везли больных на каталках, родственники толкали инвалидные коляски, матери катили коляски с детьми. Забрела в кафе возле главного входа, но от запаха еды меня замутило, и я купила в киоске бутылку воды и пакетик леденцов. Пока хватит.

Я прошла по всему коридору, мимо амбулатории, мимо рентгеновского кабинета, до самого отделения онкологии и двустворчатых дверей в конце, а затем отправилась назад. В конце концов я сдалась и вернулась наверх в инсультное отделение.

В половине одиннадцатого наконец пришла женщина из паллиативной терапии — тоже медсестра, но в модных брюках, зеленом джемпере и толстом ожерелье. Похоже, уже стало ясно, что мама умирает. Изменился и звук ее дыхания — храп стал громче, а затем постепенно утих, сменившись размеренными короткими вздохами.

— Ее успокаивает капельница с морфием, — объяснила медсестра. — Сейчас она просто очень крепко спит.

— Долго она так пробудет? — спросила я.

— Трудно сказать. Может, день или два, может, меньше. Но недолго. Вам нужно кому-нибудь позвонить?

Я совсем забыла о двоюродной сестре, но какой смысл сообщать ей сейчас? Мы с ней не разговаривали много лет.

— Нет, — сказала я.

В конце концов она ушла. Прошло еще полтора часа. Формально наступило время обеда, так что я открыла пакетик с леденцами и положила один в рот. Я собиралась съесть четвертую конфету, когда в дверь коротко и резко постучали и вошли две медсестры в фартуках и перчатках.

— Мы переоденем вашу маму, — сказала одна из них, — чтобы ей было удобнее.

— Мне выйти?

— Пожалуй, так будет лучше. Мы недолго.

Я вернулась в помещение, куда меня привели посреди ночи. Телевизор в углу показывал какое-то ток-шоу, которого я раньше не видела. Сев, я безразлично уставилась в экран, думая о работе и о кошке.

Полчаса спустя я вернулась в мамину палату. Сестры ушли. Я снова пошла на пост — на этот раз целых три медсестры пили там чай.

— Простите, что побеспокоила, — сказала я.

— Ничего страшного, — ответила сидевшая ближе всего ко мне — та самая, что занималась мамой.

— Я подумала, может, мне съездить домой? Нужно покормить кошку…

— Конечно! — кивнула медсестра. — Заодно сможете принять душ и поесть. Если что, я вам позвоню.

Проходя мимо курильщиков, я низко опустила голову в надежде скрыть свое горе. Впрочем, я могла не беспокоиться — в их кругу царила атмосфера всеобщего веселья, несмотря на явное наличие среди них серьезно больных.

Я настолько сосредоточилась на тротуаре, что не замечала впереди человека, пока не налетела на него. Он повернулся и подхватил меня за локоть, не дав упасть в карман для машин «скорой» у главного входа.

— Прошу прощения. Я…

— Аннабель?

Удивленно подняв взгляд, я в замешательстве уставилась на него.

— Я Сэм, — напомнил он. — Мы с вами вчера встречались.

Вчера? Казалось, с тех пор прошли годы.

— Ах да, — сказала я. — Конечно. Извините. У меня был… Слишком долгий день.

— Все в порядке? — спросил он, кивая в сторону больничного входа.

— Моя мама… Упала у себя дома.

— Сочувствую. Как она?

«Она умирает», — подумала я, но слова застряли в горле.

— Без сознания, — наконец сказала я. — Еду домой.

Я повернула было в сторону парковки, не обращая внимания на острую боль в лодыжке. Все нормально, убеждала я себя, ничего страшного, нужно просто размять ногу. Потом вспомнила о хороших манерах.

— А вы? — спросила я. — Что вы тут делаете?

— Последние дни выдались по-настоящему безумные. А сейчас я просто жду такси, хотя, думаю, быстрее дойду пешком.

— Я подвезу, — вырвалось у меня. — Куда вам?

— В город, — ответил он. — На Китс-роуд.

— Не знаю, где это. Придется вам меня направлять, — сказала я, идя к парковке.

— Спасибо, — ответил он. — Воистину рад, что вы на меня наткнулись.

Я изо всех сил старалась идти ровно.

— Что с вами? Вы хромаете.

— Все в порядке, — сквозь зубы проговорила я. — Просто слегка подвернула лодыжку.

— Давайте помогу. — Он протянул мне руку.

— В самом деле ничего страшного.

Пожав плечами, он снова сунул руки в карманы пиджака. Впереди уже виднелась стоянка, вокруг которой медленно кружили автомобили, дожидаясь, когда кто-нибудь освободит место и туда можно будет нырнуть, прежде чем это сделает кто-то другой.

Нашарив ключи, я открыла дверцу и с облегчением опустилась на водительское место. Внутри было прохладно. Протянув руку, я отперла противоположную дверцу. До сих пор в пассажирском кресле не сидел никто, кроме моей матери.

Я завела двигатель и включила обогреватель на полную мощность, чтобы отпотело лобовое стекло.

— Эндрю Фрост говорил вам, что случилось со мной вчера? — спросил Сэм.

— Нет, — ответила я, — а что случилось?

— Звонок застал меня на работе, когда я уже собирался уходить. Звонила женщина, но голос ее показался мне странным… Каким-то далеким, не знаю. Так или иначе, она сказала, что есть еще один труп, и назвала адрес.

— И что вы сделали?

— Я проверил, что там.

— И?..

— Потом позвонил в вашу контору.

— Вы кого-то нашли?

— Да. В общем… Я нашел тот дом, заглянул в окно, а потом сообщил в полицию. Последние три часа я провел в больнице, пытаясь получить хоть какую-то информацию от работников морга, но человек, с которым я обычно общаюсь, оказался в отпуске, так что у них не хватает персонала, и никто, естественно, не желает говорить с репортером… В итоге я так ничего и не узнал.

— Что вы увидели, когда заглянули в окно?

— Немногое. Я увидел что-то вроде ноги, торчавшей из-за кресла. Собственно, я понял, что это нога, лишь потому, что на ней была домашняя туфля. Цвет был странный… в смысле, у ноги. А туфля была… темно-красная… с узором в виде белых снежинок…

— Что ж, — заметила я, — из вас получился бы прекрасный свидетель. Уверена, вас обязательно спросят, как выглядела туфля.

Сэм коротко рассмеялся:

— На ногу я старался не смотреть.

Похоже, у меня слегка приподнялись уголки рта, совсем чуть-чуть, поскольку Сэм сказал:

— Вам следует чаще улыбаться.

Подобие улыбки тут же исчезло с моего лица — и о чем я только думала? И что, собственно, он имел в виду? Казалось, будто он пытается со мной заигрывать, и при мысли об этом мне становилось не по себе.

Похоже, он заметил мою реакцию и замолчал. Лобовое стекло уже более-менее прогрелось, я включила фары и задним ходом выехала с парковки.

— Спасибо, что предложили подвезти, — наконец сказал он. — Моя машина на техосмотре. Мне должны были дать служебную, но не дали, а поскольку я все равно целый день в офисе, я решил, что это не так уж и важно. Сюда я приехал на такси.

Я его почти не слушала. Мы стояли на светофоре, ожидая поворота на ведущее в город шоссе.

— Что с вами?

— Гм? Ничего.

— У вас рассеянный вид.

— Я просто устала. Я всю ночь провела в больнице.

— Похоже, дело серьезное.

— Да, похоже. Сейчас еду домой покормить кошку и переодеться, а потом возвращаюсь назад.

— Мне очень жаль, Аннабель. Вам вовсе незачем было подвозить меня, я мог бы подождать такси…

— Все в порядке, не волнуйтесь. Порой приятно хоть с кем-то поговорить.

— Очень важно иметь хорошие связи, — сказал он. — Знаете, на своей работе я обзавелся многими добрыми приятелями. Главное, так построить отношения с людьми, чтобы они тебе доверяли. Люди не очень-то склонны доверять журналистам; даже если ты с ними мил и любезен, они думают, что ты просто хочешь вытянуть все интимные подробности их жизни, чтобы потом напечатать в газете. Не знаю уж, чем они считают «Кроникл»…

В центре города царило обычное для обеденного времени оживление. В небе висели серые осенние тучи. Светофор на односторонней улице, казалось, не переключался целую вечность.

— Но я работаю вовсе не так — мне, конечно, приятно, когда люди многое мне рассказывают, но им не понять, что информация обычно нужна весьма специфическая и из того, что они говорят, я в лучшем случае использую лишь несколько слов. Это только работа, ничем не хуже любой другой…

Поток машин вновь двинулся с места, и я выехала через центр города на другую его сторону, направляясь к району, где все улицы носили имена поэтов. Мысли мои были заняты совершенно другим.

— Впрочем, всегда легче, когда у тебя есть связи — люди, которые тебе доверяют и знают, что ты не выставишь их идиотами в газетной заметке. Мне просто нравится говорить с людьми, заводить новые знакомства… Наверное, вы заметили…

Мы ехали по главной дороге мимо улиц, названных в честь тех, кого я изучала в школе лет сто назад. Лонгфелло-драйв. Уордсворт-авеню. Китс-роуд…

— Следующая, — сказал он.

Я свернула налево. Мы ехали по широкой улице, вдоль которой стояли двухквартирные особняки с большими эркерами и ухоженными садами в окружении низких кирпичных стен. Начался дождь.

— Езжайте за этой голубой машиной, — сказал он. — Здесь.

Я остановилась. Дом был самый обычный, больше моего, с крыльцом. На мгновение мне показалось, что журналисты зарабатывают намного больше, чем я полагала, но потом сообразила, что, скорее всего, он до сих пор живет с родителями, как и многие молодые люди в наши дни, не имеющие возможности обеспечить себя жильем.

— Послушайте, — сказал он, — не хотите зайти выпить кофе? Похоже, вам бы это сейчас не помешало. Может, приготовить вам обед?

— Спасибо, мне действительно нужно домой.

Казалось, он не собирается ни отстегивать ремень, ни выходить из машины. На секунду меня охватил страх — не приглашает ли он меня на нечто большее, нежели кофе? В подобной ситуации я никогда еще не оказывалась, всегда исходя из того, что никто не считает меня сексуально привлекательной, а потому любой, проявивший ко мне интерес, скорее всего, опасен.

Он повернулся ко мне. Я слегка отодвинулась к дверце.

— Можно я вам позвоню? — спросил он. — Просто узнать, как у вас дела?

— Не знаю, — ответила я. — У меня почти села батарея.

— Ладно.

Он поглядел на меня так, будто хотел спросить, слышала ли я когда-нибудь о волшебных предметах, именуемых зарядными устройствами. Наконец он отстегнул ремень и открыл дверцу:

— Тогда до встречи. И спасибо, что подвезли.

— Пока.

Едва он захлопнул дверцу, я отъехала от тротуара.

Припарковаться возле дома, естественно, было негде. Я шла назад с Говард-стрит, опустив голову и думая о маме, — больше я ни о чем думать не могла. Все, о чем говорил Сэм, даже не отложилось у меня в памяти.

На углу я увидела свою кошку, хвост которой ходил из стороны в сторону — то ли радостно, то ли раздраженно. Пока я шла к ней, она так и стояла — как будто достигла границы известной ей вселенной и перейти дорогу было выше ее сил, — любовно елозя всем телом по засаленному металлическому фонарному столбу, помеченному сотнями собак.

— Привет, кис-кис, — тихо сказала я.

Она мяукнула в ответ, потерлась о мою лодыжку и, то и дело катаясь по земле, побежала впереди показывать дорогу домой. Когда мы вошли в дверь, она радостно метнулась в сторону кухни.

Но, как оказалось, Люси добыла пропитание сама, оставив мне самые вкусные потроха, хвост и лапки мыши.

Проснувшись, я не сразу сообразила, где я и что со мной. Я лежала на кровати полностью одетая, кошка спала у меня на коленях. Было десять минут четвертого, и уже начинало смеркаться. Быстро сев, я проверила мобильный телефон, который оставила заряжаться возле кровати. Пропущенных звонков не было.

Набрала номер больницы, и, когда наконец удалось дозвониться до кого-то из инсультного отделения, мне не сообщили ничего, кроме «никаких изменений». Я сказала, что приеду, как только смогу, и медсестра — или кто со мной говорил — посоветовала не спешить.

Я снова попросила их позвонить мне, если что-нибудь случится, и, несмотря на заверения, что мой мобильный у них есть, продиктовала номер. Она медленно повторила, давая понять, что записывает.

Какое-то время я сидела, не зная, что делать дальше. Отопление отключилось, и в доме стало прохладно и слегка сыро. Казалось, будто дом не хочет моего присутствия, выталкивая меня за дверь призрачной рукой, чтобы восстановить порядок там, где его не было.

Внизу мяукала у кухонной двери кошка, царапая ковер когтями. Зевая, я спустилась по лестнице, и едва открыла, как Люси метнулась вперед с громким писком, будто ее не кормили несколько недель. Я выдавила в пустую миску пакетик дорогой кошачьей еды и включила чайник. Люси с достоинством принялась за угощение, слизывая соус и выбирая кусочки один за другим.

Дожидаясь, когда закипит вода, я позвонила на работу по прямому номеру Кейт, чтобы избежать общения с коммутатором.

— Отдел информации, Кейт у телефона.

То был официальный, одобренный отделом по работе с прессой ответ на телефонный звонок, но все о нем постоянно забывали. Часто я рассеянно отвечала просто «Алло?», надеясь, что на другом конце не окажется кто-то из чересчур высокого начальства.

— Это я, Аннабель, — сказала я, на случай если она забыла, кто я такая.

— С тобой все в порядке? Как мама?

— Все еще без сознания.

— Хочешь, я поговорю с Биллом?

— Нет, нужно дальше заниматься делами. Мне сказали, что позвонят, если… Ну, ты понимаешь. Если будут какие-то изменения.

— Фрости тебя искал.

— Вот как?

— Он не говорил зачем. Сказал только, чтобы ты к нему зашла, как только появишься. Хочешь, передам ему, что тебя какое-то время не будет?

— Нет, я приеду через… В общем, скоро. Я тебе позвоню.

Мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я ленюсь, и тем более не хотелось давать поводов пожаловаться начальству. Тогда часть моих обязанностей могли отдать ей.

— Знаешь, вокруг твоих гниющих трупов явно что-то творится. Целый день ходит куча народу и только и делает, что спрашивает тебя.

— В самом деле?

— Мне никто ничего не говорит.

Внезапно я вспомнила рассказ репортера, Сэма, о телефонном звонке и уже собиралась открыть все Кейт, но вовремя сообразила, что мне не полагалось беседовать с репортером, а тем более подвозить его домой. Что он там говорил? Ему звонила какая-то женщина…

— Нашли еще труп?

— Ну… Есть один, в утренней сводке от шефа. Передать Фрости, чтобы он тебе позвонил?

— Конечно, — уступила я. — Я зарядила свой мобильный.

— Я ему скажу.

— Спасибо, Кейт. Пока.

Я несколько мгновений сидела, глядя на холодную гостиную и не в силах на чем-либо сосредоточиться. Мама умирает, думала я. Она долго не протянет. Наверняка есть что-то, что я должна ей сказать, что-то, что мне следует сделать.

Фрости не звонил, и спустя полчаса тревожного ожидания я не выдержала и поехала на работу. Поскольку был уже вечер, я рискнула припарковаться возле участка, — к счастью, свободных мест нашлось полно. Вместе с разрешением на парковку я оставила на приборной панели самодельную ламинированную карточку с личным номером и номером мобильного телефона на случай, если кто-то захочет, чтобы я подвинулась.

В офисе Кейт все еще тяжко трудилась, стуча по клавиатуре.

— Фрости с тобой связался? — спросила она, не поднимая взгляда.

— Нет. А почему ты все еще на работе?

— А ты как думаешь? — раздраженно бросила она. — Оперативные отчеты сами не пишутся.

— Извини.

Я едва не добавила: «У меня мама умирает» — лишь потому, что знала: Кейт все равно не скажет того, что мне так хотелось бы услышать.

— Я многое пропустила?

— Ты пропустила, как Триггер готовил чай, — сказала она.

Это была дежурная шутка — Триггер готовил чай лишь тогда, когда кого-то из нас не было в офисе, иными словами, никогда.

— Как твоя мама? — спросил Триггер, не обращая внимания на колкость Кейт.

— Все так же, — ответила я. — Спасибо, что спросил. Я сейчас поеду обратно в больницу, просто решила зайти поговорить с Фрости.

Кейт промолчала. Я подумала было включить компьютер, но поняла, что мне не хватит сил.

Дверь кабинета детектива-инспектора была открыта, но его там не оказалось. Я зашла в соседнюю дверь, главный офис отдела информации. Там находилась одна лишь Эллен Трейнор.

— Не знаешь, где Фрости? — спросила я.

— Вероятно, в оперативном зале, — ответила она. — Он целый день то заходит туда, то выходит.

В оперативном зале? Что вообще стряслось? Я поднялась на лифте, хотя всего-то нужно было одолеть один лестничный пролет, — несмотря на сон, я совсем не отдохнула, и у меня болели ноги. Я уже собиралась постучать в дверь оперативного зала, но она была открыта — какой-то мужчина в костюме придерживал ее ногой, одновременно крича что-то одному из сидевших за столами и разговаривая по прижатому к уху телефону.

Я протиснулась мимо него, уже заметив Фрости слева от двери. Увидев меня, он облегченно вздохнул.

— Что происходит, сэр?

На этот раз он даже не обратил внимания на мое обращения «сэр», лишь поманил меня к себе:

— Рад, что вы пришли, Аннабель. Взгляните.

Я остановилась за его спиной и посмотрела на экран компьютера:

— Что это?

— Показания, которые дал наш общий друг. Репортер.

— Показания?

Он удивленно взглянул на меня, после чего, видимо, понял, что нужно мысленно перелистать назад несколько страниц и ввести меня в курс дела.

— Вчера во второй половине дня Сэму Эверетту позвонила женщина, заявила, что есть еще один труп, который мы пока не нашли, и сообщила адрес. Он записал его и отправился проверить, что там, — как это водится у журналистов, хотя куда лучше было бы сперва поставить в известность нас. Прибыв по указанному адресу, он понял, что в доме действительно есть труп. Потом он вызвал полицию.

— Значит, ему звонила соседка?

— Нет, и это самое интересное. Мы проследили, откуда был сделан звонок: из Брайарстоуна, по другую сторону от Карнхерста, где было найдено тело. Телефон не отвечал. Мы взломали дверь. Там жила женщина по имени Эйлин Форбс.

— И?..

— Мертва. Менее суток.

— Убита?

Он пожал плечами:

— Нужно подождать результатов экспертизы, но внешне все удивительно похоже на остальные трупы. В доме нет еды, нет следов какой-либо деятельности, только одинокая женщина. Почта аккуратно сложена на обеденном столе, но не вскрыта. Мы уже получили данные от телефонной компании: за несколько недель она сделала единственный исходящий звонок, в газету. Все входящие остались без ответа, как будто она не желала ни с кем общаться. И пока что мы не можем найти никакой связи между ней и телом, найденным в Карнхерсте.

— Значит, женщина, которая звонила, умерла от голода?

— Похоже на то.

— А та, в Карнхерсте?

— То же самое.

— Так откуда же эта Эйлин узнала, что там труп?

— Вот именно! — просиял он.

Я обвела взглядом зал, людей, обсуждавших по телефону, как расставить мебель. Шесть столов уже стояли в углу, отделенные перегородкой со стеклянным верхом.

— Значит, — проговорила я, думая, то ли я слишком устала, то ли полная дура, — все это…

— Организована оперативная группа. Случившееся — по крайней мере, пока — квалифицируется как убийство.

— В самом деле? — ошеломленно переспросила я.

— Начальство хочет, чтобы аналитиком были вы.

— Я?

— Кто же еще, Аннабель? Вы знаете об этом больше, чем любой другой.

— Я никогда раньше не работала в оперативной группе.

— Что ж, теперь у вас есть шанс.

Я съежилась на стуле, представив обрушившуюся на меня ответственность.

— Эй, — сказал Фрости. — Все в порядке. Все будет хорошо.

— Дело не в этом. У меня неприятности, — неожиданно дрогнувшим голосом проговорила я. — Моя мама… Моя мать в больнице.

— Кейт уже сказала. Мне действительно очень жаль. Может, вам лучше быть с ней?

— На самом деле я мало чем могу помочь. Она без сознания. Мне сказали, что позвонят, если что-нибудь случится.

— Энди?

В комнату вошел мужчина, которого я знала лишь смутно, — одетый по последней моде, темноволосый.

— Сэр?

— А вы, видимо, Аннабель. Рад познакомиться.

— Аннабель, это главный детектив-инспектор Пол Москроп из отдела тяжких преступлений.

Он крепко пожал мне руку.

— Здравствуйте, — откликнулась я.

— Как мне сказали, вы отслеживали все происшествия?

— Совершенно верно.

«Значит, вот кто удалил мое письмо», — подумала я.

— Я хотел бы увидеть все, что у вас есть, — так дело пойдет быстрее. Мы можем встретиться минут через двадцать?

— Думаю, да.

— Чудесно, спасибо. Отличная работа. Энди, можно вас на секунду?

Главный детектив-инспектор провел Фрости в кабинет в углу и закрыл дверь. Я спустилась вниз. Триггер ушел на совещание, забрав Кейт. В офисе было тихо, не считая гудения компьютеров. Я закрыла за собой дверь.

Войдя в систему, я просмотрела все свои документы и файлы, пока не добралась до помеченного как «Операция „Одиночка“». Все, над чем работала полиция, имело кодовое название, и этот документ тоже наверняка теперь его получит, но пока что я сама присвоила ему имя.

В папке находилась подборка, которую я подготовила для прошлого совещания, — слайды и таблицы с данными обо всех найденных на тот момент трупах, включая имена, адреса и прочую информацию, которая могла хоть как-то связать их друг с другом: родство, приблизительная дата смерти, дата обнаружения, возможная причина смерти. И теперь, похоже, к этому списку прибавились еще два тела.

Распечатав все документы и базовый вариант таблицы, я собрала их вместе и уже собиралась направиться к двери, когда зазвонил телефон.

Я посмотрела на аппарат, словно пытаясь понять, насколько важен звонок, а когда ответила, тут же пожалела, поскольку это оказался он. Журналист.

— Аннабель? Это Сэм Эверетт.

— Здравствуйте.

— Как ваша мама?

— Нормально, спасибо. Все так же.

— Если честно, не думал, что вы на работе.

— Я зашла на минуту. Скоро еду назад в больницу.

Он мгновение колебался, словно ожидая продолжения. Но что еще я могла сказать? Я не собиралась вдаваться в подробности о состоянии моей матери перед относительно малознакомым человеком.

— Я хотел узнать, нет ли у вас каких-либо новостей насчет расследования?

— Какого расследования?

Он вздохнул, и в голосе его прозвучал неприкрытый сарказм:

— Того самого, со множеством трупов. Мне ведь позвонила странная женщина и сообщила, где вас ждет следующий мертвец, помните?

— Зачем вы так, — содрогнулась я.

— Извините. Послушайте, вчера я сделал свое дело — позвонил полицейским, как только понял, что их время не будет потрачено впустую. Может, и вы мне что-нибудь расскажете?

— О чем? Я не знаю, что вам нужно, — сказала я.

— Что с женщиной, которая мне звонила? Вы ее нашли?

— Да, — ответила я.

— И?..

— Что — и? Она мертва.

— Мертва?

— Судя по всему, на сегодняшний день она была мертва менее суток. Такая же, как остальные, только не разложилась.

На другом конце линии наступила тишина. Пожалуй, не стоило этого говорить, подумала я; теперь у меня, вероятно, будут неприятности — а расследование началось всего несколько часов назад.

— Можете сказать, кто она? — спросил он.

— Пока не знаю, — ответила я. — На самом деле я ничего не знаю — я всего полчаса как в офисе. И мне не положено с вами об этом говорить. Пару моих знакомых уволили за разглашение подробностей расследования.

— Аннабель, я вовсе не собираюсь ставить вас под удар. Я наверняка выясню ее имя у кого-то из знакомых. Просто вы первая, кто по-настоящему понял, что я пытаюсь сделать. Я вовсе не принуждаю вас к разглашению чего-либо — мне просто кажется, что мы могли бы помочь друг другу. Больше мне все равно не с кем это обсудить. Может, встретимся позже?

— Мне нужно вернуться в больницу, — сказала я.

— Да, конечно, — ответил Сэм. — Извините.

Я вдруг поняла: он вовсе не заслужил такого отношения лишь из-за того, что мне показалось, будто он пытается на меня давить.

— Все в порядке, — потупилась я. — Послушайте, если узнаю что-нибудь, на мой взгляд, полезное, позвоню вам. Хорошо?

— Да! — с прежним энтузиазмом воскликнул он. — Было бы просто здорово. Спасибо вам, Аннабель. Я действительно ценю вашу помощь.

Положив трубку, я собрала все свои бумаги и отправилась в оперативный зал.

Без четверти семь позвонили из больницы. Голова моя была под завязку забита мыслями, предположениями, рекомендациями и идеями, как распутать клубок из людей и их жизней, и, когда женщина на том конце произнесла слово «больница», я поняла, что не думала о маме с тех пор, как звонил Сэм Эверетт.

— Здравствуйте, — сказала я, ожидая, что сообщат список вещей, нужных матери: ночная рубашка, белье, носки?..

— Аннабель Хейер?

— Да, слушаю.

— Мисс Хейер, к сожалению, у меня плохие новости. Ваша мать скончалась около десяти минут назад. Мне очень жаль.

— О господи.

Я опустилась на стул, потрясенно раскрыв рот. Мне следовало быть в больнице, а не здесь.

— Спасибо, — наконец сказала я, словно она предложила мне скидку на стеклопакеты. — Что мне дальше делать?

— Вы должны приехать, как только сможете, — ответила женщина.

Кто она — медсестра? Разве она не сказала? Я даже не помнила, как начался разговор: она мне звонила или я ей?

— Возможно, стоит взять кого-нибудь с собой, чтобы он побыл рядом.

Я едва не рассмеялась. Кого я могла взять с собой? У меня никого не было. Вообще.

— Скоро приеду, — сказала я. — Еще раз спасибо.

— Хорошо, — ответила она. — До свидания.

Положив трубку, я огляделась. Я сидела в оперативном зале за свободным столом; вокруг слышались голоса, телефонные разговоры. В дверях стоял какой-то мужчина и, смеясь, говорил с кем-то невидимым. Никто не имел ни малейшего понятия о случившемся. Никто ничего не знал.

Я поднялась, но тут же снова села, почувствовав, что меня не держат ноги.

— Что с вами? — спросил из-за соседнего стола детектив-констебль.

Кажется, его звали Гэри — или нет?

— У меня мама умерла, — ответила я.

Видимо, сперва он принял мои слова за шутку или решил, будто ослышался, и улыбнулся, но тут же понял по моему лицу, что я вовсе не щучу, и тихо сказал:

— Господи. Мои соболезнования. Это ваш отец звонил?

— Нет, из больницы.

Я снова попыталась встать, и на этот раз ноги удержали меня. Пробормотав что-то про свое пальто, я коротко извинилась перед собеседниками в дверях, которые продолжали обмениваться шутками — не слишком уместными во время расследования убийства, а уж тем более в момент осознания, что семьи у тебя больше нет.

В больнице мне выдали пакет с мамиными вещами, которых оказалось немного, — я так и не успела ей ничего принести.

Женщина в униформе — медсестра, а может быть, социальный работник или еще кто-то — провела меня в комнату для прощаний. Все, кого я встречала, говорили со мной мягко и приглушенно, — видимо, их специально так учили, чтобы не спровоцировать истерику. Но, несмотря на обрушившиеся на меня события, я ощущала некое отстраненное спокойствие. Предстояло сделать немало дел, прежде чем жизнь моя войдет в прежнее русло.

Перво-наперво — увидеть маму.

Взять у кого-то формуляр — мне уже назначили встречу.

Отдать формуляр в регистрационное бюро, чтобы получить свидетельство о смерти.

Встретиться с маминым адвокатом и получить временную доверенность на ее имущество.

Убедиться, что в ее доме все в порядке.

Связаться с похоронным бюро.

Организовать похороны.

Собрать мамины вещи.

Выставить дом на продажу.

Между этими шагами вклинивались сотни других, но рядом с телом матери я могла пережить случившееся, лишь сосредоточившись на основных пунктах.

Если бы я могла с ней поговорить… Но что бы я сказала?

Я так устала, что соображала с трудом. Мысли мои путались, я пыталась ощутить хоть призрачный след маминого присутствия — так же как в минуты нужды пыталась ощутить присутствие ангелов. Мне хотелось услышать ее голос, почувствовать на плече ее руку, уловить ее дыхание или произнесенные шепотом слова любви. Я закрыла глаза, пытаясь представить маму рядом, — хотя она и так была рядом.

«Мама, — подумала я, — помоги мне. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, чего от меня ждут».

Но я ничего не чувствовала — вообще ничего. Она действительно ушла навсегда.

Я снова открыла глаза. Играла какая-то классическая, но непохожая на духовную музыка — вероятно, из двадцатки хитов поминальных мелодий «Радио-классика». Мысль об этом вызвала невольную улыбку, и я едва не рассмеялась, что было сейчас совершенно неуместно. Внезапно я поняла: прожив на свете почти сорок лет, я ни разу не видела мертвое тело, а теперь за несколько дней увидела целых два.

Я встала и в последний раз взглянула на маму, подумав, что нужно дотронуться до нее, поцеловать на прощание, сделать хоть что-то… но не могла. Оставив ее лежать под белой простыней, которая доходила до подбородка, я повернулась, вышла и плотно закрыла за собой дверь.

Я забрала у медсестры формуляр, который следовало как можно скорее отдать в регистрационное бюро.

— Могу поехать прямо сейчас, — сказала я ей.

— Сейчас там закрыто, — мягко ответила медсестра. — Думаю, придется отложить до завтра.

Первой пришла мысль о работе — но, вероятно, там понимали, что мне потребуется несколько отгулов. Следовало позвонить Биллу, выяснить, нужно ли от меня что-нибудь, — вряд ли для меня не нашлось бы занятия. Наконец началось расследование, на котором я так настаивала, — сколько у меня теперь свободного времени?

Несколько минут спустя я уже шла по коридору к главному входу и мысленно составляла список безотлагательных дел, отмечая некоторые пункты и прибавляя новые задачи.

— Аннабель!

Взглянув на заполненную народом регистратуру, я, к своему смятению, снова увидела его — Сэма Эверетта. Я не остановилась в надежде, что он тут по какому-то другому делу, а вовсе не преследует меня.

— Эй! Аннабель!

Он коснулся моего рукава, и я поняла, что больше не могу его игнорировать.

— Сэм? Еще раз здравствуйте.

Он пристально посмотрел на меня:

— С вами все в порядке?

Мое поведение, видимо, выглядело странно.

— У меня умерла мама. Я приехала забрать ее вещи.

— Мои соболезнования, — ответил он, будто чего-то подобного и ожидал. — Пойдемте выпьем чего-нибудь?

— Нет, спасибо. У меня полно дел.

— Всего лишь кофе. Прямо здесь, — сказал он, показывая на кафе, полное народу. — Прошу вас.

Проще было уступить. Я последовала за ним, все еще сжимая в руке пакет с мамиными вещами, и тупо стояла у Сэма за спиной, пока он невыносимо медленно двигал поднос к автомату с напитками, а затем к кассе.

— Кофе? — спросил он, наконец добравшись до кассы. — Капучино подойдет?

Все остальные кнопки на автомате были залеплены клейкой лентой с кривой надписью: «Не работает».

— Конечно.

Пока он платил, я села за столик, к которому почти сразу же подошла женщина, чтобы убрать подносы с грязной посудой и остатками еды.

— У нас самообслуживание, — сказала она, показывая на табличку. — Как будто читать не умеют, честное слово.

Я посмотрела на нее, и она замолчала, будто на лице у меня было написано: «Скорблю об утрате, обращаться осторожно».

Я даже улыбнулась, и она ушла, забрав заставленные подносы.

Сэм сел напротив и подвинул мне чашку с бежевого цвета пеной, положил рядом горсть пакетиков с сахаром и шоколадный батончик.

— Я пью без сахара, — сказала я.

— Вы вообще ели? Когда вы последний раз что-нибудь пили? Думаю, ложка сахара вам не помешает.

— Вы что, теперь мой личный диетолог?

— Да, — ответил он. — Кладите сахар, и я, возможно, оставлю вас в покое.

Я невольно улыбнулась, но подчинилась. Откусив от батончика, я поняла, что проголодалась. Желудок урчал и требовал пищи. Я прихлебнула кофе, опасаясь обжечься, но жидкость оказалась чуть теплой.

— Похоже, у них автомат сломался, — сказала я.

Кофе отдавал порошковым молоком.

— Угу.

— Не хотите спросить, как идет расследование?

— Было бы весьма интересно узнать, но я здесь не за этим.

— Вот как? А зачем же?

Он слегка наклонился вперед:

— Я снова звонил в ваш офис. Потом связался с детективом Фростом. Он сказал, что вас неожиданно постигла страшная утрата и вас какое-то время не будет.

— Значит, вы приехали сюда…

— Чтобы найти вас.

— Зачем?

— Узнать, все ли с вами в порядке. У вас кто-нибудь есть? Братья-сестры? Другие родственники?

— Вряд ли это вас хоть как-то касается, но — нет. Впрочем, как я уже говорила, со мной все хорошо, и вам незачем обо мне беспокоиться. Я могу сама обо всем позаботиться, как всегда и поступала. У меня огромный список дел…

Я отхлебнула кофе, думая, что чем скорее его допью, тем скорее смогу отсюда убраться и поехать домой. У меня вдруг закружилась голова, к горлу подступила легкая тошнота: я поняла, что не хочу больше здесь находиться. Мне захотелось выйти на свежий воздух, а затем вернуться домой, запереть дверь и больше ее не открывать.

— Послушайте, — сказал он, — у меня у самого в прошлом году умерла мама, так что я знаю, каково это. Мне просто подумалось, что я мог бы как-то вас поддержать.

— Отчего?

— Что?

— Отчего она умерла? Болела?

— Рак.

Я кивнула, хотя моя ситуация была совсем иной. У моей матери случился инсульт. Да, она не выходила из дому в силу почтенного возраста и хрупкого здоровья, но, если не считать воспаления легких, ничем серьезно не болела. Еще вчера она ворчала на премьер-министра, пока я готовила ей ужин и раскладывала покупки.

Я попыталась вспомнить ее последние обращенные ко мне слова. Сказала ли она «до свидания»? Когда в последний раз я говорила ей что-то приятное? Спрашивала, как она себя чувствует, счастлива ли? Когда в последний раз я говорила, что люблю ее?

— Мне сейчас хочется плакать, но отчего-то никак не получается, — сказала я.

— Незачем, — ответил он. — К тому же вам потребуется немало времени, чтобы все это переработать.

— В смысле? — огрызнулась я. — Я не завод и не фабрика, я живой человек. Я ничего не собираюсь «перерабатывать». И я не собираюсь ни с чем мириться, приходить в себя или тому подобное. Я просто намерена жить дальше, поскольку у меня нет иного выбора, впрочем, как всегда.

Он вздохнул и уже собирался что-то сказать, но промолчал, допивая кофе.

— Простите, — пробормотала я несколько минут спустя.

— Никаких проблем, — пожал он плечами. — Я просто пытаюсь помочь.

— Значит, в вашей газете после вчерашнего звонка слегка встали на уши?

— Можно и так сказать.

— То есть кампании «Возлюби ближнего своего» пришел конец?

— Вряд ли от нее был хоть какой-то толк, — рассмеялся он. — Она стала больше походить на кампанию «Шпионь за ближним» или «Оплакивай ближнего».

— Что ж, надо полагать, это более чем по-британски.

Последовала короткая пауза.

— Их компьютеры собираются проверять?

Я посмотрела на Сэма — он явно перешел черту.

— Да бросьте, — сказал он. — Всего лишь ничего не значащий вопрос. Я просто подумал — вдруг они посещают социальные сети для самоубийц или что-нибудь вроде того? Может, между ними есть какая-то связь?

— Сомневаюсь, что у всех были компьютеры. Не забывайте, некоторые весьма пожилые люди.

— Их вы тоже учитываете?

— Я — да. А обращать ли на мои слова внимание, решает старший следователь.

Он уставился в пустую чашку. Моя была еще наполовину полна, но допивать напоминавший грязную воду кофе мне совершенно не хотелось.

— Сомневаюсь, что они покончили с собой, — сказала я. — По крайней мере, не так, как это обычно делают самоубийцы. Больше похоже, что они… просто сдались.

— Неужели такое возможно?

— Видимо, да.

— Но ведь тело станет сопротивляться подобному решению? Разве голод и жажда не одержат верх? Нужно обладать железной волей, чтобы просто сидеть и умирать голодной смертью.

— Не знаю, — сказала я. — После того телефонного звонка есть все основания полагать, что за этим кто-то или что-то стоит, — мне кажется, со всеми этими людьми что-то сделали, каким-то образом подавили их человеческие инстинкты.

— А вот это уже очень интересно, — подался он вперед.

— В самом деле?

— Как этого добиться? Что способно подавить основные инстинкты человека?

— Понятия не имею.

— И все-таки страшно, — заметил он.

Я кивнула, не вполне понимая, к чему он клонит.

— Страшно, что кто-то на такое способен, — закончил он мысль. — И его жертвами можем стать все мы.

— Вряд ли, — покачала головой я.

— Почему?

— Ну… Хоть между ними и нет очевидной связи, это вовсе не значит, что у них нет ничего общего. Прежде всего — все они жили одни. И никто не работал по тем или иным причинам.

— Все равно это достаточно существенный срез общества, — заметил Сэм.

— Хотите пойти и предупредить всех безработных одиночек?

— Почему бы и нет?

— Потому что у них начнется паника.

Мы оба представили охваченную истерикой толпу одиноких людей и невольно улыбнулись.

— Остальные данные не менее интересны, — сказал он, умело возвращаясь к прежней теме.

— Потому что столь разнообразны?

— Именно. А вдруг кто-то получает от всего этого некое удовольствие? Не знаю, просто очень уж странно. Какая, собственно, может быть в том выгода? Они оставили завещания или что-то в этом роде?

— К подобным сведениям у меня доступа нет, — сказала я. — Возможно, расследование достаточно скоро доберется и до этого.

— Не могу представить, что все окажется так просто.

— Нет. Думаю… — Я замолчала.

— Что?

С минуту я смотрела в сторону, потом уставилась на стол.

— Пожалуй, мне нужно идти. У меня еще слишком много дел.

— Вы не это хотели сказать, — заметил он.

Щеки мои покраснели, и я встала, пытаясь скрыть неловкость:

— Спасибо за кофе.

— Полная дрянь. В следующий раз угощу вас чем-нибудь поприличнее.

Я не собиралась соглашаться еще на одну встречу, какой бы повод он ни придумал.

— Пройдусь с вами до парковки, — безапелляционно заявил он.

Я почти бежала, надеясь оставить его позади. Но мой быстрый шаг мало отличался от нормального шага любого другого человека, и Сэм легко меня нагнал.

— Моя машина там, — наконец, запыхавшись, сказала я. — Увидимся как-нибудь.

— Аннабель, — окликнул он, — знайте, что я хочу вам помочь. Я помню, каково мне было, когда умерла мама. Слишком многое нужно сделать, и порой забываешь, что к чему. Если смогу хоть чем-то помочь — пожалуйста, только скажите.

— Вы очень любезны.

— У вас есть мой номер?

— Да, — ответила я, но долю секунды помедлила, и он выхватил из кармана визитку и протянул мне:

— Позвоните, ладно?

Сэм зашагал назад через парковку, что было не слишком умно с его стороны, — кто-то посигналил, и он в последнюю секунду отскочил с пути внедорожника, охотившегося за свободным местом.

Несмотря на постигшее меня в последние несколько часов горе, при виде его немыслимого маневра я слегка развеселилась, но, едва он ушел, почувствовала себя еще более одинокой, чем прежде. Вокруг меня сновали люди, проезжали автомобили, но я была совершенно одна, окончательно и бесповоротно. Мне вдруг стало страшно, а потом нахлынула безудержная тоска.

«У меня никого больше нет, — подумала я. — Больше нет цели, никого, о ком я могла бы заботиться и кого могла бы защитить. Ничего не осталось».

Колин

После вчерашнего оргазма мне плохо спалось.

Проснувшись на рассвете и чувствуя неодолимое возбуждение, я налил горячую ванну. Я думал, стал ли причиной моего увлечения темой смерти и трансформации сэр Томас Стернз Элиот[3], или мой интерес уходил корнями во времена смерти отца. А может, и еще глубже.

Сидя в ванне с закрытыми глазами и пытаясь расслабиться, я процитировал первые две строфы «Запашка бессмертия», растягивая слова и пробуя их на вкус. И сейчас, несколько часов спустя, я все еще думаю о них.

Секс и смерть неразрывно связаны. Безжизненные тела, объятия и проникновение. Секс, желание, разложение. И столь эротичные слова, столь гладкие на языке: «вожделея к мертвецам»… «безгубый хохот челюстей»… «сумятица совокупления»… Столь совершенные, столь очевидные, столь прекрасные. Я думаю о Дженис, которая также вдохновила меня ступить на этот путь… Думаю о ней, похороненной (хотя ее кремировали, я воображаю, будто ее погребли в земле), еще более прекрасной в процессе распада, чем когда она жила и дышала.

Аннабель

По пути домой я заехала в мамин дом, по привычке едва не завернув в супермаркет. Какое-то время я сидела в машине, не решаясь выйти. Дом уже выглядел опустевшим. Интересно, подумала я, кто выключил свет, когда уехала «скорая»?

Что ж, сидеть на месте не было никакого толку, предстояло столько дел! Сад казался запущенным — когда только успел зарасти? Сквозь щели в цементной дорожке пробились сорняки, трава на лужайке перед входом торчала уродливыми пучками. Нужно будет до зимы взять газонокосилку и подстричь траву, особенно если я собираюсь продавать дом.

Я мысленно добавила новый пункт к быстро растущему списку.

В доме было тепло, чего я не ожидала, — конечно же, отопление включилось в положенное время, как обычно. Нужно будет его выключить — хотя, если вдруг похолодает, могут замерзнуть трубы. Я тут же вспомнила про холодильник — надо его освободить и разморозить. Собственно, хорошо бы вообще отключить все электроприборы, чтоб впустую не тратить деньги. Может, просто выключить общий рубильник? И газ тоже — но тогда не будет работать отопление и могут замерзнуть трубы.

Почувствовав, что мысли мои пошли по кругу, я усилием воли отбросила их, включила свет, положила сумку в коридоре и повесила пальто на вешалку, как делала каждый раз на пороге этого дома.

Мама переехала сюда пятнадцать лет назад, когда ее сестра, моя тетя, перебралась в Шотландию. Они жили вместе с тех пор, как я пошла учиться в университет, но после отъезда тети Бет маме захотелось жить поближе ко мне. Тогда она еще была вполне деятельной женщиной, играла в бинго с подругами и трижды в неделю ходила в супермаркет, а по выходным отправлялась в автобусную поездку с местным клубом. Вряд ли я по-настоящему сознавала, что она стареет, но теперь понимаю, что первые признаки появились уже давно. Она поругалась с кем-то в клубе и перестала его посещать. Пять лет назад умерла тетя Бет, и после кончины единственной сестры мамина жизнь покатилась под уклон. Она начала волноваться из-за денег, хотя получала хорошую пенсию и никогда прежде по этому поводу не тревожилась. Вскоре она прекратила играть в бинго, и у нее осталась только я — не считая соседей, которые время от время заглядывали, но она постоянно на них жаловалась.

— Они меня все время беспокоят, — шептала мама, словно ее могли подслушать сквозь стену. — Все ходят и ходят. Будто не понимают, что это как-то неудобно.

— Почему? — спрашивала я. — Чем они тебе мешают?

Я вовсе не собиралась говорить шепотом — соседских разговоров мы никогда не слышали, так что вряд ли они могли слышать наши.

Как выяснилось, Лен едва не спас маме жизнь — по крайней мере, дал мне шанс с ней попрощаться, даже если она меня и не слышала. Я собиралась зайти к ней следующим вечером, но к тому времени ее уже не было бы в живых. Будь она к нему чуть доброжелательнее, он мог даже обнаружить ее раньше, и, возможно, она бы выжила.

Я вошла в гостиную и включила свет, почти ожидая увидеть маму. Пустое кресло настолько меня поразило, что я невольно попятилась. Каждый раз, когда я к ней приходила — три или четыре раза в неделю, — она сидела там. При мне она вставала лишь иногда, чтобы сходить в туалет или сделать что-нибудь в кухне, непременно опираясь на костыли и на мою руку. Бо́льшую же часть времени она просто сидела и ждала, когда я ей что-нибудь принесу.

Теперь кресло опустело. За долгие годы в сиденье образовалась вмятина, покрытие выцвело и залоснилось. Подлокотники посерели от постоянного прикосновения ее рук. Но мамы больше не было.

У меня вдруг участилось дыхание, нахлынула беспричинная паника. С чего бы? В доме царила полнейшая тишина. Бывала ли я вообще когда-нибудь в этой комнате при молчащем телевизоре? Даже воздух без мамы казался другим.

Глубоко вздохнув, я взяла себя в руки. Нужно было заняться делом.

Повернувшись к креслу спиной, я прошла в кухню. Там было темно — окно выходило в пустой двор и на неосвещенные окна соседнего дома. Я включила лампу.

В кухне царил подозрительный порядок. Мама не любила мыть посуду, и, когда я привозила ей ужин, я обычно начинала с мытья накопившейся за предыдущие дни посуды. Но раковина была пуста, серое полотенце висело на смесителе, из которого размеренно капала вода. Я открыла холодильник. Он был почти пуст — пара банок варенья, бутылка салатного соуса, коробка яиц, масло на блюдце, нераспечатанная пачка сыра, непочатая бутылка белого вина. Я даже не помнила, покупала ли все это. Где овощи, которые я туда положила… Когда? В воскресенье? Она не могла все их съесть. А молоко? Я купила вчера двухпинтовую бутылку.

— Аннабель, это вы?

Я едва не подпрыгнула, услышав за спиной голос. Рядом стоял Лен. Я понятия не имела, как он ухитрился войти так, что я его не услышала, учитывая тишину в доме.

— Здравствуйте, Лен, — сказала я. — Вы меня напугали.

— Простите, дорогая. Как вы?

— Мама сегодня умерла, — ответила я, подумав, что совершенно не умею сообщать людям дурные известия.

— Да, я знаю, — сказал он. — Мои соболезнования. Бедняжка.

— Откуда вы знаете?

— Я звонил сегодня в боленницу, хотел узнать, как у нее дела.

Я едва подавила неуместный смешок. Он действительно сказал «боленница».

— Как вы? — снова спросил он. — Мы с женой очень за вас тревожились, когда услышали, что она умерла.

— Со мной все хорошо. Просто нужно очень многое сделать.

— Знаю, последний долг и все такое. Если мы можем чем-то помочь…

— Спасибо.

Я неловко держалась одной рукой за холодильник и думала, что, собственно, нужно Лену. Зачем он сюда пришел, если уже ясно, что мама не вернется?

— Это вы забрали продукты из холодильника?

Похоже, слова мои прозвучали чуть резче, чем следовало, поскольку он слегка покраснел и неуверенно переступил с ноги на ногу:

— Ну… Да, мы боялись, что еда испортится. Я не думал, что вы так быстро придете: горе и все такое…

— Что ж, — сказала я, — весьма любезно с вашей стороны. Но я вполне могу справиться сама.

— Тяжелые времена, — проговорил он, успокаиваясь. — Очень тяжелые. Знаете, мы с женой старались за ней присматривать, но она так постарела… Да и вообще, это лишь вопрос времени. Со всеми нами рано или поздно это случится.

— Ну… — пробормотала я.

— Конечно, когда рядом родные люди, как было с вашей мамой, все совсем по-другому. Оба наших мальчика давно выросли, у них свои семьи. У них мало времени, к тому же они знают, что у нас все хорошо и мы сами можем о себе позаботиться, так что мы не так уж часто их видим — в основном на Рождество, и еще они приезжали на семидесятилетие моей жены в прошлом году, но, собственно, и все. Порой начинаешь задумываться насчет всей той писанины в газетах про людей, о которых никто не заботился и которых нашли мертвыми, — не случится ли то же самое со мной?

— Я знаю, — сказала я.

— Ладно, не могу я тут весь день болтать, а то жена начнет беспокоиться. Пойду, пожалуй. Продукты вам отдать?

Последние слова он бросил уже через плечо, словно невинный вопрос на прощание, но тут же повернулся и уставился на меня глазами-бусинками. Значит, он ничего не выбросил? По сути, он явился сюда и похитил всю мамину свежую еду из холодильника. Удивительно, что яйца и масло остались на месте.

— Нет, конечно, — ответила я.

— Ну и хорошо, тогда я пошел. Если что-то понадобится, просто позвоните. Если нужно, буду проверять ее почту и прочее. Ну ладно, всего доброго.

Хлопнула дверь. Когда он входил, хлопка не было. Вероятно, он тихо закрыл ее за собой и прокрался по коридору, осторожно ступая по дощатым половицам. Мне не хотелось, чтобы он проверял ее почту. Мне не хотелось, чтобы у него вообще был ключ. Нужно попросить, чтобы он его отдал.

Я вновь взглянула на погруженную в тишину кухню, где вещи стояли на своих местах, ожидая, когда я ими воспользуюсь. Повинуясь внезапно возникшей мысли, я открыла буфет, где хранились сухие продукты — чай в пакетиках, хлопья… На самом верху стояла коллекционная жестяная коробка из-под чая с фотографией свадьбы его королевского высочества принца Чарльза и леди Дианы Спенсер в 1981 году. В нее мама откладывала из пенсии деньги на хозяйство и прочие мелкие расходы. По моему заявлению с ее банковского счета регулярно перечислялись деньги на оплату всех счетов, и раз в несколько месяцев я проверяла, все ли надлежащим образом оплачено. Покупая для нее еду, я брала деньги из жестянки и клала на их место чек из магазина, округляя сумму в ту или иную сторону и не заботясь о мелочи, поскольку рано или поздно все и так сходилось. В прошлое воскресенье там лежало восемьдесят фунтов бумажками по двадцать. Тогда я взяла двадцатку и положила на ее место десятку из своего кошелька, поскольку покупки обошлись мне в двенадцать фунтов девяносто восемь пенсов. Однако вчера я настолько устала, просидев допоздна на работе, что забыла положить в коробку чек, до сих пор лежавший на дне моей сумочки.

В коробке было всего двадцать фунтов — одной бумажкой. С тех пор как я заглядывала туда несколько дней назад, пятьдесят фунтов исчезли. Несколько мгновений я смотрела на единственную банкноту, думая, не ошиблась ли. Или, может, мама успела их потратить?

Я подошла к письменному столу в гостиной, в нижнем ящике которого хранилось самое важное — ее паспорт, банковские книжки, свидетельство о рождении. Я быстро порылась в документах, но даже с первого взгляда было ясно, что все на месте. Я облегченно вздохнула — все-таки показалось? Возможно, денег было меньше или я перепутала с другим днем? А может, приходил мойщик окон или она отдала какие-то деньги на благотворительность?

Но — пятьдесят фунтов?

Я осмотрела дом, сама не зная, чего ищу. В спальне царила та особая тишина, которая появляется в комнатах, где никого не было уже несколько дней. В шкафу висела старая, давно не ношенная одежда: вечерняя блузка с блестками и серебристым бисером, длинная черная юбка. Они были на маме в мой день рождения, когда мне исполнился двадцать один год. Почему она их до сих пор хранила? Все равно она не смогла бы снова в них выйти. Рядом висел знакомый блейзер, который мама иногда надевала на работу, пока не ушла на пенсию. Внизу стояли давно не видевшие улицы туфли.

Кладовая была завалена коробками, которые мама так и не распаковала с тех пор, как переехала сюда много лет назад. «Как-нибудь потом», — говорила она, словно ждала, когда придет конец новым встречам и фривольностям и она сможет как следует обустроиться. Похоже, к коробкам вообще не притрагивались.

Что ж, тянуть больше было нельзя — как бы я ни ненавидела любые скандалы.

Лен удивленно взглянул на меня, открыв дверь:

— Все в порядке?

Он что-то жевал — не сэндвич ли, приготовленный из маминого хлеба?

— Еще раз здравствуйте. Просто вспомнила, что нужно забрать у вас ключ. В конце концов, вам незачем беспокоиться о доме, раз мамы больше нет.

— Вы не хотите, чтобы я проверял почту? Вам ведь придется постоянно сюда приезжать!

— Ничего страшного, мне не так уж далеко.

— А вдруг случится что-то срочное?

— Если случится что-то срочное, — твердо сказала я, думая, что́ такого срочного может случиться, раз мама умерла, — вы можете мне позвонить.

— Понятно, — обреченно проговорил он. — Ладно. Подождите немного.

Он скрылся в коридоре, оставив меня на пороге. Порыв теплого воздуха донес до меня запах стряпни — не слишком приятный. Коридор заново отремонтировали, оклеив особо ужасными рельефными обоями… как там они называются? Ана-чего-то-там…

— Держите.

Он вышел из коридора и отстегнул ключ от кольца, на котором висело несколько других. Интересно, подумала я, это обычное его кольцо с ключами или он собирает ключи от чужих домов?

Я протянула руку, и он резко сунул ключ мне в ладонь, так что даже стало больно.

— Еще одно, Лен, — сказала я, слегка боясь собственного вопроса, но зная, что его нужно задать. — Не знаете, мойщик окон на этой неделе приходил? Или еще кто-нибудь, кому мама могла бы дать деньги?

— Нет, Тед обычно появляется в первую неделю каждого месяца. А что такое?

Что ж, он сам спросил, подумала я.

— У мамы в жестянке лежало немного денег, и бо́льшая их часть пропала. Когда я приезжала к ней в последний раз, они там были. Есть какие-нибудь мысли?

Я старалась говорить как можно небрежнее, но сразу заметила подозрительный огонек в его взгляде, хоть Лен и пытался изображать из себя доброго соседа.

— Мы кое-что для нее покупали в понедельник, — ответил он. — Сказали, что едем в город, и она попросила купить ей кое-какие мелочи. Она дала мне денег, а я отдал ей чек. Вы его не нашли?

— Что за мелочи?

— Гм… дайте подумать. Она просила купить стейк в мясной лавке, батарейки для телефона… Три листа почтовых марок. Кажется, что-то еще… Не помню.

Я посмотрела на ключ в своей руке и подумала, стоит ли на самом деле спорить. В конце концов, это всего лишь пятьдесят фунтов.

— Спасибо, Лен. Я знаю, она по-настоящему ценила вашу помощь.

— Все в порядке, — ответил он. — Если что, мы всегда рады помочь. В любое время, дорогая. Вы точно не хотите, чтобы мы присмотрели за домом?

— Нет, спасибо, — отрезала я. — Почту я все равно попрошу пересылать на мой адрес.

Я не знала в точности, возможно ли это после смерти адресата, но не хотелось, чтобы у старика появился повод вернуться в мамин дом.

— Точно? Мы всегда могли бы…

— Нет, Лен. Если честно, вы и так немало сделали. Спасибо.

Повернувшись, я направилась по дорожке к машине. Было темно и холодно. Хотелось добраться домой, закрыть дверь и остаться одной там, где меня никто не мог видеть.

Колин

Работа сегодня казалась невероятно тупой и лишь отвлекала меня. Полагаю, я выше всего этого, я создан для чего-то куда более захватывающего, чем финансовые расчеты для городского совета.

Я всегда считал терпеливость одним из своих сильнейших качеств. В год после смерти отца я обнаружил, что мне тяжело учиться в школе. Учеба представлялась мне занятием столь бессмысленным, что у меня регулярно возникали проблемы, хотя я никогда ничего не нарушал и никому не мешал. Если какой-то предмет меня не интересовал, я просто сидел в классе и терпеливо смотрел прямо перед собой, независимо от того, чем занимались остальные.

— Фридленд, — говорил учитель, — ну хотя бы попытайся.

— Не хочу, — отвечал я, если вообще отвечал.

— Нужно говорить «не хочу, сэр».

Я смотрел на учителя, и, возможно, он видел в моем взгляде презрение, хотя на самом деле в нем не было ничего, кроме безразличия.

— Ладно, с меня хватит. Пойдешь к директору.

Подобное случалось почти ежедневно. Меня били палкой — в то время это не только разрешалось, но и являлось британской школьной традицией. Я даже не чувствовал боли — она для меня ничего не значила. Не чувствовал я и унижения — наказания вообще никак на меня не действовали. Директор знал, что я не дурак, и сперва даже сочувствовал мальчику, потерявшему отца в столь юном возрасте, но терпения его хватило ненадолго.

Проявлять выдержку — вот что считалось самым главным. Ставить интересы других выше своих собственных. Играть в их игру.

А я не играл.

В конце концов директор уже почти меня ждал — если я не появлялся в его кабинете до обеда, он интересовался, где я. Вызвали мою мать, предложили ей перевести меня в другую школу, где, возможно, мне было бы лучше. Мать смотрела перед собой отсутствующим взглядом, одурманенная транквилизаторами, которыми ее пытались лечить в том месяце, а я стоял позади нее, угрюмо сунув руки в карманы, хотя накануне меня в очередной раз побили за столь безразличное поведение.

— Ей все равно, — пояснил я.

— Фридленд, — сказал директор, — ты находишься здесь лишь по просьбе твоей матери. Так что лучше молчи.

— Мне не все равно, — ответила она, хотя тон ее голоса говорил об обратном. — Я просто не знаю, что с ним делать.

Мое обучение оплачивалось из средств отца. Мать получала пенсию и выплаты по страховке, но не привыкла иметь дело с деньгами. Она никогда не работала, ей никогда не приходилось платить по счетам, и она никогда не обсуждала проблемы серьезнее, чем что приготовить на обед и куда поехать на выходные.

Директор вскоре отпустил нас обоих, поняв, что столкнулся с очередной кирпичной стеной, окружавшей все те, что я построил в последние несколько недель.

В конце концов я облегчил ему задачу. Через два дня после его встречи с матерью какой-то шестиклассник, случайно столкнувшись со мной в коридоре, отпустил непристойный комментарий по поводу моего отца и моего поведения. Вечером я подстерег его, завел в пустой класс и избил до крови и потери сознания.

Устроить меня в другую школу матери оказалось не под силу. К тому же, как однажды было сказано, идти работать она не собиралась, и ей нужно было сберечь то, что осталось от страховых выплат за отца, на текущие расходы.

И потому меня отдали в ближайшее государственное учреждение, где я и провел оставшиеся школьные годы.

В обеденный перерыв позвонил Вон и пригласил меня в «Красного льва». Это был первый его звонок после того ужина, хотя я послал эсэмэс с благодарностью за прекрасный вечер. Возможно, он воспринял ее как издевку.

Мы сели, взяв по пинте пива. Угрожающе нависший над стойкой телевизор показывал спортивные новости — бесконечную мешанину цветов и человека в костюме, беззвучно излагавшего некие наверняка важные сведения о совершенно безразличных мне спортивных командах.

— Как дела у Одри? — наконец спросил я.

— Полагаю, все в порядке, — ответил он.

Я отпил пива, морщась и думая, что сейчас не помешал бы сэндвич с сыром и соленым огурцом. Я с надеждой посмотрел на стойку, но барменши, бочкообразной женщины в красных колготках и высоких черных сапогах, совершенно неуместных на такой коротышке, нигде не было видно.

— Хороший был ужин, — сказал я. — И приятно было побывать у тебя дома.

Люди часто говорят пустые слова — комплименты, замечания о домашней обстановке, сколь бы чудовищной она ни показалась. И я мало чем от них отличался.

— Собственно, — сказал Вон, — с ней не совсем все в порядке. Она стала какой-то странной.

— В каком смысле? — спросил я.

— Она какая-то… Рассеянная. После того вечера.

— О, — изрек я, не сумев придумать более подходящего ответа.

— Я пару раз ей звонил. Один раз она взяла трубку, но голос был совершенно отсутствующий. Я поехал к ней домой, но ее там не оказалось.

— Может, просто вышла, — услужливо подсказал я. — Или занималась чем-то.

— Не могу представить чем, — фыркнул Вон.

— До сих пор думаешь, что у нее роман?

Он удивленно поднял взгляд от кружки:

— С чего ты взял?

— Ты же сам меня об этом спрашивал несколько дней назад. Говорил, что хочешь повезти ее в трейлере в Уэстон-сьюпер-Мэр. Помнишь?

— А… Да. Кажется, да.

— Правда, Вон, — заметил я, — у тебя что-то с памятью.

— Я стал слегка рассеян, — сказал он, а затем, к моему удивлению, опустил голову на руки, и плечи его задрожали.

Я с любопытством уставился на него — уж где-где, но в «Красном льве» я его таким еще не видел.

— Вон, — спросил я, — что, черт возьми, случилось?

Всхлипнув, он достал из кармана брюк платок, с силой потер глаза и громко высморкался. При виде этой картины я содрогнулся, но, похоже, он все-таки взял себя в руки.

— Мне действительно очень нравится Одри, — наконец сказал он.

— Знаю, — ответил я, хотя происходящее в голове у Вона для меня оставалось такой же тайной, как и мысли любого другого человека. — Она симпатичная.

— Похоже, мы отдаляемся друг от друга. Все об этом говорит.

— Может, вам стоит перейти на новый уровень? — спросил я, позаимствовав фразу из одного случайно увиденного омерзительного ток-шоу. — Может, предложить ей выйти за тебя замуж или что-нибудь вроде того?

— В самом деле? Ты думаешь?

— Почему бы и нет?

Я всегда считал, что отношения у Вона просто-таки идиллические — с женщиной, которая живет в другом месте и лишь иногда приходит поболтать и, что намного важнее, заняться сексом. А потом убирает за собой и возвращается домой. Но, похоже, подобное удовлетворяет не каждого — по крайней мере, не Вона, который наверняка нуждается в большей эмоциональной привязанности женщины, чем я. Собственно, я в такой привязанности вообще не нуждаюсь.

Я надеялся, что Вон не станет выдвигать контраргументы, поскольку, чтобы им противостоять, мне не хватало опыта, — но я мог не беспокоиться. Он весь просиял, улыбаясь до ушей, словно Чеширский кот.

— Так я и сделаю, — заявил он. — Предложу ей руку и сердце. Конечно! Какой же я идиот!

— Не понял, — сказал я.

Идиотизм обычно не ускользает от моего взгляда, но в случае Вона я всегда предпочитаю считать, что тот просто пребывает в замешательстве.

— Она уже намекала, — горячо проговорил он. — Ее сестра в прошлом году вышла замуж, и с тех пор Одри шутит, будто сама слишком стара для брака, но наверняка именно этого она всегда и хотела!

Он с неподобающей поспешностью допил пиво — учитывая, что платил за него я, — и встал, наматывая на шею шарф.

— Куда ты?

— За кольцом, старина!

Лишь Вон не выглядел напыщенным болваном, употребляя слово «старина».

— У меня есть еще полчаса до конца перерыва, чтобы найти ювелирный магазин!

В гэвистонскую государственную среднюю школу на Гроув-роуд я пошел в тринадцать лет, за семь месяцев до своего четырнадцатого дня рождения. К тому времени я уже оправился от вызванного потерей отца шока, и мое состояние точнее всего можно было описать как «замкнутое». У меня не было никакого желания с кем-либо знакомиться, с кем-либо разговаривать или чем-либо заниматься, так что я вполне вписывался в новое окружение.

На третий день меня зажали в углу раздевалки двое мальчишек из другого класса.

— Новенький! — прошипел один из них.

Он был бледный, по-дурацки остриженный по моде тех времен, с выбритыми висками, торчащими на макушке мышиного цвета волосами и смешным конским хвостиком на затылке. Его приятель был не столько мускулист, сколько дороден, но все равно превосходил меня ростом как минимум на фут — прошло еще два года, прежде чем я вымахал до нынешних шести футов с небольшим.

— Да, — подтвердил я, предпочитая не говорить лишнего, но все равно выдав чужой для них акцент.

— Откуда ты? — бросил второй.

Я даже не понял, что это вопрос, и потому не счел нужным отвечать. Я собрался уйти, но они преградили мне путь.

— Ты чего, псих? — спросил тот, что пониже. — С башкой не в порядке?

Толстяк фыркнул и придвинулся ближе — достаточно близко, чтобы я ощутил вонь его подмышек.

Вряд ли они чем-то могли мне угрожать, и я уж точно их не боялся. Но они не давали проходу, а мне не хотелось больше торчать в этой смрадной, исписанной граффити дыре.

Пожалуй, главное мое преимущество над другими — внезапность. Я действую быстро, не колеблясь и не упускаю ни единого шанса.

Я пнул толстяка в пах. Он согнулся пополам и свалился на пол, пронзительно вопя, словно девчонка. Тот, что пониже, уставился на меня широко раскрытыми глазами. Он был примерно того же роста, что и я, и, видимо, никогда прежде ни с кем не дрался, не рассчитывая на помощь дружка.

Он попятился, пропуская меня. Я хотел было пройти, действительно хотел, но толстяк с воплями катался по полу, и впервые за многие месяцы я ощутил приятное чувство. Мне было хорошо. И весело.

К тому же все оказалось слишком легко. Схватив парня за плечо, я развернул его кругом и ударил о стену. Он что-то неразборчиво бормотал вроде: «Извини, мы не хотели, ты прав, отпусти», а потом голос его сорвался до такого же вопля, что и у его приятеля, будто шок и страх лишили обоих мужского достоинства.

Я не смог противостоять искушению. Прижав своего обидчика всем весом к стене и уткнув кулак меж его лопаток, я дважды намотал дурацкий хвостик на руку и почти без всяких усилий — хотя, возможно, мои намерения прибавили мне сил — оторвал его. Теперь оба корчились от боли, и вопил уже тот, что пониже, а второй лишь судорожно всхлипывал. Несколько мгновений я смотрел на них, удивляясь, как много шума они производят, и думая, насколько по заслугам они получили, а потом взглянул на волосы в своей руке. Вместе с ними оторвался клочок светлой кожи, волосинки все еще надежно связывала резинка.

Пострадавший держался обеими руками за затылок, словно арестованный, таращась на меня выпученными глазами. На лбу его пролегли складки, из глаз текли слезы, щеки побагровели. Я как ни в чем не бывало смотрел на кровь, сочащуюся из-под сплетенных пальцев с побелевшими от натуги костяшками.

— Спокойной ночи, девочки, — сказал я, стряхнув волосы с руки на пол, и ушел, оставив их стонать и всхлипывать.

Меня на неделю отстранили от занятий, но не исключили. Двое мальчишек были известными хулиганами, хотя, конечно, я об этом и понятия не имел. Когда меня вызвали к директору, гомосексуалисту средних лет, который поощрял либерализм в преподавании и надеялся найти последователей среди учителей, тот меня чуть ли не поблагодарил. И он вовсе не сердился.

— Так не делается, — сказал он. — Нельзя бить соучеников, это неправильно. Согласен?

— Наверное, да, — кивнул я.

— Что они тебе сделали?

Я задумался. Если честно, они не сделали мне ничего особенного.

— Встали на дороге.

— Они что-нибудь говорили?

— Не помню.

— Ты их испугался?

— Я никого не боюсь.

— Это хорошо, Колин. Так и надо.

— Вы не будете бить меня палкой?

— Нет, — ответил он. — Предпочитаю иные методы. Полагаю, ты сожалеешь о содеянном?

Я не ответил. Ответ бы ему не понравился, а лгать я не был готов. Я ни о чем не сожалел, и мне не было стыдно. Стычка, скорее, доставила мне удовольствие, внесла разнообразие в скуку обыденных дней.

— Что ж, ты в любом случае понимаешь, что мне придется отстранить тебя от занятий.

— Разумно, — сказал я.

— На неделю? — скорее спросил, чем заявил он. — Если я дам тебе неделю, ты обещаешь хорошо себя вести?

— Ладно, — кивнул я.

— Я напишу письмо твоей матери. Я уже говорил с ней по телефону и просил прийти, но… Впрочем, не важно. Иди забери свой портфель и пальто, а потом возвращайся сюда за письмом.

Я повернулся, собираясь уходить.

— Колин?

— Да?

— Больше так не делай.

Больше я так не делал, по крайней мере в школе, поскольку директор мне, как ни странно, чем-то понравился. Он вовсе не был слабаком, каким казался, — просто порядочным человеком, пытавшимся поступать по совести в крайне сложных обстоятельствах, и мне тоже хотелось ему понравиться. К тому же моя мать уже начала приходить в себя, пережив «крайне тяжкие времена», как она их впоследствии называла. И если директор, похоже, был не способен злиться по-настоящему, то о матери сказать этого было нельзя.

После смерти отца она несколько лет провела в полуофициальном трауре — такой уж она была женщиной. В конце концов она поняла, что люди перестали обращать внимание на ее капризы, и решила, что пришло время набраться смелости и жить дальше. Однако ей никогда не хватало терпения, а теперь, когда мы остались вдвоем, стало еще хуже. Ее подруги и родственники, даже ее сестра, не желали иметь с ней ничего общего, и потому я остался единственным, на кого она все еще могла выплеснуть свое раздражение и гнев. Она перестала пить антидепрессанты и принялась целеустремленно лечиться алкоголем.

Нашу ненависть друг к другу невозможно даже выразить словами. Она часто давала волю рукам, пока наконец не поняла, что я вырос и способен дать отпор, и с тех пор ограничивалась словесными оскорблениями, ранившими не меньше.

— Ты знаешь, что ты убил своего отца? — сказала она однажды вечером. — Я всегда это знала. Ты постоянно ему перечил и никогда не делал то, что тебе говорили, и он не смог этого вынести.

Мы сидели вдвоем в гостиной, молча ужиная. Подобное случалось все чаще — вежливость без всякого предупреждения сменялась враждебностью. За ужином мать пила вино, а до этого джин, а еще раньше шерри, но даже при всем при этом не выглядела пьяной. Работал телевизор, а поскольку мы не сумели прийти к согласию насчет того, что смотреть, напряжение в комнате росло. В конце концов она обвинила меня в смерти отца — точно так же, как и я обвинял ее.

— Ты убил его, маленький гаденыш. Он был так счастлив со мной, пока не появился ты.

В поисках подходящего оружия я остановился на Кафке:

— «Умереть значило бы не что иное, как погрузить ничто в ничто».

— Опять Кафка? — взвилась она. — Какая чушь.

— Кафка был нигилистом, — пояснил я. — И если исходить из его взглядов, не важно, кто из нас виновен в смерти отца, да и виновен ли.

— Жалею, что ты вообще родился, — холодно заявила она.

— Я тоже.

Порой наши разговоры бывали еще забавнее — настолько легко я подыскивал ответ. Чем больше она меня ненавидела, тем больше меня это веселило. И тем не менее мы жили в одном доме даже после того, как я закончил школу. Иногда она готовила обед, если не валилась с ног от пьянства. Я отвечал за уборку и мытье посуды. За продуктами она ходила сама, чтобы заодно купить себе выпивку. У нас сложились странные отношения, устраивавшие нас обоих.

Обычно мысли о матери возникали по средам, и порой я задумывался, почему так, — пока не понял, что работа по хозяйству напоминает о нашей совместной жизни после смерти отца.

Полчаса назад снова звонила та женщина из дома престарелых. Похоже, матери понадобился новый домашний халат, и она захотела меня видеть. Я знаю, что последнее — ложь. Почему они так настаивают, чтобы я ее навестил? Мне нечего ей сказать, и, даже если каким-то чудом мать окажется в здравом уме, шансы, что она скажет мне что-то существенное, весьма малы.

Когда-нибудь я наору по телефону на эту заведующую, или кто она там. Я разозлюсь и заявлю в гневе, что она ни черта не понимает. «Эта женщина надо мной надругалась! — крикну я. — Она разрушила мое детство, из-за чего я так и не смог завязать нормальных взрослых отношений. Я не хочу ее видеть. Пусть себе тихо гниет и воняет в своем кресле…»

Интересно, как скоро после этого она опять позвонит?

Хоть я и отвлекаюсь на раздумья о следующем номере газеты и о вкусных подробностях, которые могут там содержаться, меня мучает одна мысль. В данный момент осталось только два потенциальных мертвеца, а я уже почти привык, что их трое. «Три» — вполне управляемое, прекрасное, изящное и сбалансированное число. Когда кто-то в конце концов уходит, я всегда нахожу замену. Я прекрасно научился замечать, когда кто-то близок к своему концу. Увы, в последнее время я был несколько рассеян, и пришлось слегка поторопить смерть последней жертвы.

Так куда же теперь? Снова в университет? Весьма плодородное место — там я встретил троих. Кто бы мог подумать, что вестибюль университетского здания привлекает стольких людей, впавших в депрессию? Или приемная врача — там я тоже нашел нескольких. Но это опасное место, еще немного, и закономерность могут заметить. Неплохой вариант — супермаркет; там их так много, что вряд ли можно проследить какую-то связь. Все дело в подходящем времени дня — между половиной седьмого и девятью вечера. Именно тогда они появляются.

Их не так уж трудно распознать. Отбросим замученных родителей, сбежавших за покупками, пока супруг укладывает детей спать, — в тележке у них пеленки, детское питание, пилюли от колик. Или офисных служащих в костюмах и галстуках, возможно одиноких, но с хорошей работой, — они покупают качественное мясо, экзотические овощи, соус для жарки и тому подобные продукты.

Мне же нужны те, кто выглядит так, будто спал в одежде, и те, кто выходит на улицу вечером, потому что терпеть не может людских толп. Они не приближаются к магазинам днем, считая, что младенческие вопли могут порвать им перепонки и от этого им самим захочется плакать. Они идут за продуктами вечером, когда тихо и темно и никто не станет на них таращиться, никто их не заметит, никто не бросит даже взгляда. Они бродят по супермаркету, словно невидимки, ибо таковыми себя и ощущают. В их тележках в основном замороженная еда, ведь они делают покупки лишь раз в месяц, если не реже. Они непременно держат список, поскольку не хотят возвращаться, если что-то забудут. Они стараются ни с кем не встречаться взглядом и ни с кем не разговаривают.

Мысль о супермаркете возвращает меня к женщине, которую я видел на этой неделе. Она казалась почти готовой. Нужно будет туда вернуться, — может, удастся ее найти. Хотя она покупала кошачий корм, а с этим могут быть проблемы. У кошек есть привычка привлекать к себе внимание, если их вовремя не накормят. Собаки, конечно, еще хуже — они в случае чего лают. Но кошки… С ними связан определенный риск, а риска я стараюсь избежать любой ценой.

В конце концов, полно тех, у кого нет кошек. Так что продолжим поиски.

Мне нужно некое общественное место, куда ходят те, у кого тоскливо на душе…

Аннабель

Я понятия не имела, как организовать похороны, но, когда утром пришла в регистрационное бюро за маминым свидетельством о смерти, мне дали листок с рекомендуемым перечнем дел и еще один, со списком местных похоронных контор. Дома, сидя за столом с блокнотом и ручкой, я слушала сообщения автоответчиков о том, что офис сейчас не работает и не хочу ли я, чтобы они мне перезвонили. В третьей по счету фирме наконец ответил живой человек.

— У меня умерла мать, — сказала я вместо приветствия.

Голос женщины на том конце звучал профессионально и спокойно. Выразив глубокое соболезнование, она сказала, что лучше всего будет, если они приедут ко мне, чтобы обсудить предлагаемые варианты.

Окинув взглядом беспорядок в гостиной, я спросила:

— Может, лучше я к вам? Заодно подышу свежим воздухом.

Внезапность случившегося разрушила мою рутину. Я плохо спала, почти не ела, и так продолжалось уже несколько дней. Вчера я рано легла и, не в силах заснуть, через два часа встала и до четырех утра смотрела телевизор. Потом снова легла, а когда проснулась, было без десяти одиннадцать. Словно в тумане, я покормила кошку, не проявившую особого интереса к еде, и приготовила себе тост, который так и не съела. В конце концов я решила на чем-то сосредоточиться, для начала занявшись мамиными похоронами.

Ближе к вечеру я подъехала к небольшому торговому центру на окраине города — бетонной дорожке с магазинами по обе стороны и с «Ко-опом» в конце, в который я обычно заезжала по пути с работы купить продукты для мамы. Рядом, к моему удивлению, хотя она наверняка находилась там долгие годы, располагалась похоронная контора.

Поскольку приехала чуть раньше, я с минуту постояла снаружи, разглядывая надгробные памятники в витрине. Большинство представляли собой скульптуру Девы Марии, приветственно протягивавшей руки, или приложившего ладонь к сердцу Иисуса, или печального ангела. С краю притулился простой памятник из красного гранита с единственной надписью яркими золотыми буквами: «Светлая память», хотя я почти ожидала увидеть «Любимому(ой) (подставить имя)».

Я вошла внутрь.

— Мисс Хейер?

За столом сидела женщина в скромной белой блузке и темно-серой юбке, с аккуратно уложенными в пучок волосами, в которых виднелась единственная заколка с бриллиантом. Она сочувственно взглянула на меня голубыми глазами, слегка наклонив голову.

Я не собираюсь перед вами рыдать, хотелось сказать мне. Можете не волноваться. Я хорошо держусь.

— Да, — ответила я, протягивая руку. — А вы, видимо, Джеки?

Она провела меня в соседний офис, обставленный как гостиная: удобные диваны с высокими спинками, кофейный столик с несколькими альбомами в кожаных переплетах и коробкой бумажных носовых платков. На стене — большая репродукция в раме с изображением окутанного туманом леса. В углу кадка с солидных размеров монстерой. Окно выходило на парковку с задней стороны здания, на которой суетились люди с покупками.

Джеки рассказала о вариантах похорон. По ее словам, они могли устроить все сами, от гроба до автомобилей, позаботиться об умершей и организовать поминальную службу, предоставив мне выбор церкви и крематория. Или, может, я предпочитаю вошедшую недавно в моду так называемую человеческую панихиду и естественные похороны в специально отведенном лесу? И все это можно сделать за небольшую плату, если потребуется, в рассрочку без процентов.

Мне хотелось побыстрее поставить подпись и положить этому конец. Джеки взглянула на часы у меня над головой и сказала, что, вероятно, мне стоит пока подумать и, если я приму решение, мы встретимся завтра. Она дала брошюру с образцами гробов и пород дерева, брошюру о похоронах в лесу и пачку других бумаг.

Когда я снова вышла на торговую улочку, было прохладно и почти темно. Большинство магазинов закрывались. Я немного постояла в растерянности, пытаясь сообразить, что случилось с дневным светом.

— С вами все в порядке?

Удивленно оглядевшись, я обнаружила рядом мужчину — высокого, в коричневой куртке и шарфе. Хотя голова его была обрита наголо, он явно выглядел старше своих лет. На лице не было улыбки, и все же, казалось, он меня откуда-то знает.

— Да, — сказала я. — Все хорошо.

— Ну и славно.

Он поколебался. Встречались ли мы? Я попыталась вспомнить, как его зовут. Иен? Нет, не то… Дэйв? Саймон? Проблема заключалась в том, что я порой неожиданно встречала людей, которых знала по работе, не как коллег, просто видела раньше их лица в том или ином деле, хотя никогда с ними не разговаривала, да и не могла.

Он положил ладонь мне на плечо.

— Мне просто показалось, будто вы заблудились, — мягко проговорил он.

Рука лежала на моем плече, теплая и твердая. Мне вдруг захотелось к нему прислониться, показалось, будто я первая завела разговор. Я понимала, что подобное прикосновение странно и неуместно, несмотря на разделявшие мою и его кожу наслоения одежды, но мне вдруг стало уютно и легко. Я ощутила легкую внутреннюю борьбу — какая-то часть рассудка восставала против грубого вторжения в мое личное пространство, в то время как другая нуждалась в утешении.

— Нет, — вырвалось вдруг, словно раньше нечто удерживало меня от ответа. — Я не заблудилась. Вовсе нет. Я просто…

— Как вас зовут? — спросил он.

— Аннабель, — ответила я. — А вас?

Рука его соскользнула с моего плеча, и я вдруг ощутила пробежавший по телу холодок. Люди вокруг спешили домой, неся пакеты с покупками и кутаясь от пронизывающего ветра. Похоже, я начала приходить в себя. Слышался шум, чьи-то разговоры, из парикмахерской по соседству со смехом вышли две пожилые женщины, набрасывая на новые прически прозрачные капюшоны от дождя.

— Эд, — сказал он. — Меня зовут Эд.

У него были темно-зеленые глаза. Я не могла вспомнить, когда в последний раз смотрела кому-либо в глаза и обращала внимание на их цвет. Если спросить, какого цвета глаза у моей матери, Кейт, Сэма Эверетта, — я не сумела бы точно ответить. Но его глаза были зелеными.

— Не похоже, — сказала я.

— В смысле?

Тон его голоса изменился, проявились подозрительность и настороженность. Мне это не понравилось — как будто меня подвергли некоему испытанию и я его не прошла.

— Не похоже, что вас действительно так зовут.

Он рассмеялся, показав зубы:

— Уверяю вас, меня именно так и зовут.

— Эд, — сказала я.

— Совершенно верно, — кивнул он. — Вам стоит запомнить.

— Да, — ответила я. — Что ж, завтра я сюда все равно вернусь.

— Да. Увидимся завтра на этом месте.

— Хорошо, — кивнула я.

Кажется, он сказал что-то еще, но я не запомнила.

Спустя несколько минут или, может быть, час — а может, и целый день — я вновь оказалась в своей машине на парковке и включила двигатель. Работал обогреватель, и в салоне было тепло. Я посмотрела сквозь лобовое стекло в темноту, на почти пустую стоянку. Вокруг не было ни души. Я взглянула на часы — они показывали шесть. Во сколько я вышла из похоронной конторы? Казалось, миновало всего несколько секунд, хотя я прошла пешком до парковки, села в машину, завела двигатель, а потом еще чего-то ждала. Время словно ускользнуло сквозь пальцы.

— Странно, ничего не скажешь, — проговорила я вслух.

Казалось, будто я медленно просыпаюсь — как бывает, когда лежишь в постели посреди ночи и вдруг понимаешь, что не спишь, но лежишь на собственной руке, которая онемела и как будто принадлежит кому-то другому, и приходится ждать, когда она вновь станет твоей. Именно так я чувствовала себя. Но мне было хорошо, тепло и уютно.

И я поняла, что это значит. Я только что встретила ангела.

Колин

Днем позвонил Вон и сообщил, что Одри у своей матери.

К счастью, я удержался от вопроса, с чего он решил, будто мне это сколь-нибудь интересно. Я уже закончил с работой и собирался уходить, когда позвонил он. До колледжа мне нужно было успеть в «Ко-оп», и теперь я стоял в пальто, разговаривая по телефону и чувствуя растущее раздражение.

— Ее не оказалось дома, — с мальчишеским энтузиазмом тараторил Вон. — Она вовсе меня не игнорировала, просто уехала к матери. Она сказала, что говорила мне об этом, но я, похоже, ее не слушал.

— Или просто забыл, — услужливо добавил я, думая, что у него, вполне возможно, действительно начинается нечто вроде раннего склероза.

— Так или иначе, я решил тебе позвонить, чтобы ты знал, — сказал он. — Ты же наверняка беспокоишься.

Я сделал вид, что не заметил легкого сарказма.

— Нашел кольцо?

— Да, — ответил он. — Теперь размышляю, когда лучше сделать ей предложение. Как думаешь?

Нашел кого спрашивать. Как будто я имею хоть малейшее понятие о таких делах.

— Можешь куда-нибудь с ней поехать, — сказал я. — На выходные или еще как-нибудь.

— В Уэстон-сьюпер-Мэр? — спросил он.

— Нет, не в Уэстон-сьюпер-Мэр. Куда-нибудь поромантичнее. В Париж или Брюгге. А может быть, даже в Рим.

— Рим? — переспросил он, будто я предложил ему отправиться в Сибирь. — Пожалуй, эту экзотику я приберегу для медового месяца.

— Вон, — сказал я, — мне в самом деле надо идти.

— Извини, старина. Я тебя задерживаю?

— Увы, да.

Он положил трубку, и я поехал домой мимо супермаркета, чтобы купить разных мелочей. А потом случилось одно из тех сладостных стечений обстоятельств, из-за которых я порой думаю — не направляет ли меня некая высшая сила? Я вышел из «Ко-опа», намереваясь немного подождать неподалеку, — вдруг попадется кто-то новый, кто-то многообещающий среди недавно понесших утрату? И тут появилась она — женщина, которую я видел в очереди к кассе во вторник вечером. И хотя всего два дня назад она не казалась готовой, сегодня выглядела именно так. Наблюдая за ней, я почувствовал, как по моему телу пробежала та особенная дрожь, которая более чем убедила меня: да, она следующая.

У нее была сумка, нечто вроде холщового мешка грязно-коричневого цвета, на шнурке через плечо. Сумка выглядела тяжелой. Сперва я не мог сообразить, чем так привлекла меня эта сумка, а потом понял — точно такая же была у Хелен, ее школьная сумка, испещренная заметками, подписями и рисунками фломастером, с круглым значком кампании за ядерное разоружение и еще одним, побольше, с надписью «Свободу Манделе», под которой какой-то шутник подписал: «С каждой покупкой».

В последний год в гэвистонской средней школе я обзавелся своего рода подружкой. Она пришла к нам в шестом классе, так как в ее прежней школе старших классов не было. Сперва я вообще не обращал внимания на уверенную в себе девушку, которая без проблем обзаводилась друзьями. Она легко вливалась в любую компанию, каждые выходные развлекалась, а всю оставшуюся неделю это обсуждала.

Мне неплохо жилось и без подобных сложностей.

Однажды в пятницу я шел из школы домой. Уже стемнело, — видимо, дело было зимой. Хелен шагала в полусотне ярдов впереди, но меня она совершенно не интересовала. Кажется, сперва она шла вместе с подружкой, а потом они распрощались и та свернула на другую улицу. Хелен продолжила путь, и я слегка притормозил, не желая сокращать расстояние между нами.

На вершине холма она пересекла дорогу и скрылась в переулке, уходившем за развлекательный центр и снова выныривавшем на Ньюарк-стрит. Переулок освещался единственным фонарем посредине.

Она двигалась все медленнее, что начало меня раздражать. Я почти остановился, чтобы не нагнать ее, злясь не только из-за ее тихоходности, но и из-за того, что она отвлекала меня от важных мыслей — о сложностях поддержания резонансной частоты в условиях максимального электрического тока.

Мы прошли примерно четверть переулка, когда я понял, что кто-то идет впереди нее — кто-то, кто тоже замедляет шаг. Несколько мгновений спустя Хелен остановилась, уже собираясь шагнуть в круг света от уличного фонаря, — собственно, он уже частично освещал ее, создавая оранжевый ореол вокруг головы. Она оглянулась, увидела меня и посмотрела в другую сторону.

Вероятно, я показался ей менее опасным, чем человек впереди, поскольку она повернулась и направилась ко мне, ускоряя шаг. Я что-то раздраженно пробурчал — мне не хотелось жаться к обочине в узком переулке, чтобы ее пропустить, и еще меньше мне хотелось улыбаться, кивать или делать то, что положено в таких ситуациях.

И все-таки внутри что-то дрогнуло — иначе описать не могу. Вряд ли дело даже было в странном выражении ее лица. Просто я впервые по-настоящему взглянул на нее и понял, что она смотрит на меня, а губы шепчут единственное слово: «Помоги».

Хелен подошла, и за ее спиной появилась еще одна шестиклассница — из тех, с кем я предпочитал не иметь никаких дел. Я даже не знаю, как ее звали. Она целеустремленно шагала к нам, а Хелен держалась позади, словно чего-то от меня ожидая, — что я встану между ними? Сыграю роль некоего буфера и мы разойдемся по домам?

Ситуация вырисовывалась весьма странная, и она мне не нравилась. Нет, я не боялся — мне просто было не по себе, причем куда больше оттого, что за спиной пряталась Хелен, а не из-за двигавшейся в нашу сторону девушки.

В руке она держала нож. Помню, я подумал — зачем она его вытащила? Как будто тогда все носили ножи, только выставлять их напоказ считалось моветоном.

— Что прячешься за этим придурком Колином? — крикнула девушка. — Думаешь, он тебе поможет?

Я остановился, широко расставив ноги и чувствуя странное возбуждение при мысли о предстоящей драке. Я всеми силами пытался ее избежать, но у меня появилось полное право дать отпор. В конце концов, мне угрожали. Даже если нож предназначался Хелен, сейчас он был направлен на меня.

— У нее нож, осторожнее! — послышался позади голос Хелен.

— Спасибо, вижу, — ответил я.

Хватило одного удара, чтобы сбить ее с ног. Я даже не предполагал, что все окажется так просто, — видимо, она даже не думала, что я ее ударю. Бить девушек было не принято, даже если они шли на тебя с ножом, и, скорее всего, она тем более не ожидала подобного от меня.

Хелен за моей спиной удивленно пискнула.

Старшеклассница обмякла бесформенной кучей у кирпичной стены, ограждавшей чей-то сад. Где-то неподалеку лаяла собака. Девушка не шевелилась. Я оглянулся на Хелен. Грудь ее вздымалась и опускалась от быстрого дыхания, рот приоткрылся от ужаса. К моему удивлению, в свете уличного фонаря я заметил на ее щеках слезы. Я даже едва не спросил: «Почему ты плачешь?»

Но она лишь перевела взгляд с девушки на меня, а потом пошла прочь, в сторону дома, все быстрее и быстрее, пока не понеслась бегом.

Я посмотрел на белые ноги лежащей на земле. Девушка судорожно вздрагивала и стонала, словно пытаясь набрать в грудь воздуха. Нож валялся на грязном асфальте там, где она его выронила.

У меня было множество вариантов, и любой мог в тот момент изменить мою жизнь. Но тогда я был к этому не готов. Я часто вспоминаю тот вечер: темные сумерки поздней осени, прохладный, но еще не морозный воздух, отдающееся в переулке эхо бегущих ног Хелен, девушка, лежащая головой к стене, ее разбросанные ноги и уткнувшееся в осколки стекла, мусор и собачье дерьмо лицо.

И я ее пнул. Не знаю, куда угодил, но пнул я ее только один раз, чтобы убедиться, что она еще жива. Я ничего не сказал, просто ушел следом за Хелен прогулочным шагом, даже не оглянувшись.

Вернувшись домой, я сразу поднялся наверх в ванную. Мать готовила ужин. Не уверен даже, что она слышала, как я вошел; так или иначе, я заперся в ванной. На рукаве моей школьной рубашки была кровь, а костяшки пальцев покраснели и распухли, хотя и не болели. Я понятия не имел, откуда взялась кровь. Сунув рукав под кран, я тер его щеткой для ногтей, пока тот не отчистился, затем повесил рубашку на радиатор. Я чувствовал сексуальное возбуждение, но лишь отвлеченно, пока не разделся и не встал под душ. Что стало тому причиной? Насилие? То, что я ударил девушку? А потом я представил ее, лежащую в грязи и дерьме на асфальте, почти без движения, с раскинутыми ногами, — и топот убегающей Хелен, ее похожие на ореол волосы, ее губы, прошептавшие то единственное слово… «Помоги». Вероятнее всего, я так толком и не понял, что произошло. Но это уже не имело значения, когда я кончал под душем, думая обо всем случившемся, и мне так и не пришло в голову, что большинство людей сочли бы подобное не вполне нормальным.

После случая в переулке Хелен начала вести себя странно. В школе она не сводила с меня взгляда. Она говорила мне «Привет!», будучи в компании подруг, и те толкали ее под ребра и смеялись. В обеденный перерыв она садилась рядом со мной и начинала рассказывать, что смотрела по телевизору накануне. Я изо всех сил уклонялся от ее заигрываний, но, хоть они и были непрошеными, неприятными они мне не казались. Каждый раз при виде ее у меня внутри что-то вздрагивало, как и тогда в переулке, когда она подошла ко мне, беззвучно шепча единственное слово.

Девушка, которую я ударил, вероятно, полностью выздоровела. Я ничего больше о ней не слышал и никогда больше ее не видел.

Хелен ни разу не упоминала о том происшествии, отчего ее симпатия казалась еще более странной. Подруги, похоже, считали ее сумасшедшей из-за того, что она со мной общалась. Но так продолжалось до самого лета — весь последний семестр, когда все мы готовились к экзаменам, изнывая от жары и сенной лихорадки.

Последний экзамен у Хелен был в четверг, а у меня на следующий день. Сразу после экзамена она отправилась с подружками в паб и, когда я вышел из библиотеки, где целый день корпел над учебниками, уже направлялась домой. Я подхватил ее под руку, заметив, что она неуверенно держится на ногах, улыбается и что-то напевает себе под нос.

— Колин! — воскликнула Хелен. — Все кончилось. Здорово, правда?

— Для меня еще нет. Завтра экзамен по физике.

— Пф-ф-ф… физика!

Она взмахнула сумкой, и мы пошли в сторону переулка. После того происшествия в начале зимы мы ходили там вдвоем почти каждый день, но ни разу не заговаривали на эту тему. Однако сегодня мне показалось, будто она слегка поколебалась перед поворотом в переулок, хотя над головой ярко светило солнце.

До Хелен я никогда не чувствовал себя уверенно в обществе девушек, и потребовались многие месяцы улыбок и разговоров, чтобы между нами установились доверительные отношения. Но в последние жаркие летние недели, полные напряженной учебы, я вдруг начал задумываться — неужели я ей нравлюсь? Однажды возникнув, мысль эта больше меня не покидала, и я стал воспринимать все ее слова, мелкие замечания и улыбки как попытки со мной заигрывать.

Я совершенно не разбирался в сложных отношениях между полами — в позах девушек, их движениях и жестах. Я знал лишь одно: понять, нравишься ли ты кому-то, можно по его поведению в твоем присутствии.

Для Хелен это был последний школьный день. Экзамены закончились, и теперь она могла провести остаток лета, загорая и бегая по магазинам, путешествуя с родителями и развлекаясь по вечерам с подружками. Сегодня мы в последний раз вместе идем домой, и сегодня мой последний шанс решить, что делать дальше.

— Позвони мне, — сказала она. — Можем встретиться, если захочешь.

— Или ты мне позвони, — ответил я, уже зная, что делать этого она не станет.

— Напиши свой номер на моей сумке, — сказала она, нашарив в холщовом мешке черный маркер и зубами стянув крышку.

Мне ничего не оставалось, кроме как послушаться. С внутренней стороны клапана еще оставался чистый клочок, и она подложила под него ладонь, пока я выводил цифры, а за ними печатными буквами свое имя. Чернила расползались по ткани, и я подумал, сумеет ли она что-либо прочитать. Голова ее была совсем рядом с моей, солнце сияло в волосах. Я вернул маркер, и мы пошли дальше.

— Хелен, — сказал я, когда мы дошли до конца переулка.

— Гм?

Она остановилась и, полусонно прикрыв глаза рукой от яркого солнца, взглянула на меня.

Так и не придумав, что сказать, я ее поцеловал — мягко прижал к стене и поцеловал. До сих пор не знаю, чего я ожидал, но оказался не готов к ее реакции и, видимо, издал удивленное восклицание. Она встревоженно отодвинулась:

— Колин, все хорошо?

И я снова ее поцеловал, хотя все еще чувствовал неловкость. Я был намного выше, и мне пришлось неуклюже изогнуть шею.

Помню, когда все закончилось, я шел домой и чувствовал отнюдь не радость, а разочарование. Неужели это все? Горячее скользкое прикосновение чужого языка к твоему? Вкус мятной жевательной резинки и пива… Я едва не содрогнулся.

На последнем экзамене я не сумел получить высшую оценку, что закрыло мне дорогу в Оксфорд и Кембридж. Хелен я больше не видел. Естественно, она так мне и не позвонила, что, возможно, и к лучшему.

Разговаривая сегодня вечером с женщиной у входа в похоронную контору, я бросил взгляд на ее сумку и подумал — а вдруг найду под клапаном свое имя и телефонный номер, написанные печатными буквами расплывавшимся по холщовой ткани маркером?

Так или иначе, Вон вновь общается с Одри, и в их маленьком мирке все хорошо. Не знаю, решился ли он сделать ей предложение. Ради забавы пытаюсь представить, в какой обстановке он это сделает: опустившись на одно колено? В кино? Ныряя с аквалангом? Сидя вместе с ней перед телевизором на одинаковых складных стульчиках с разогретой в микроволновке едой на коленях?

Впрочем, я к ним чересчур жесток. Тот ужин оказался вполне съедобным, и я действительно рад за них обоих, несмотря на отважные попытки Одри со мной заигрывать. Наверняка не я один считаю ее кокеткой.

Мне не терпится увидеть завтрашний выпуск «Брайарстоун кроникл». Я куплю газету по пути на работу, а потом, надеюсь, будет время сесть в машину и почитать. Подозреваю, там найдется немало занимательного. А потом, конечно, нужно будет заняться новой подопечной. Газета не должна отвлекать меня настолько, чтобы я упустил шанс понаблюдать за новой трансформацией.

На мгновение возникает мысль: что, если я скажу Одри нечто… не вполне обычное и она решит пойти тем же путем, что и остальные? Естественно, я вовсе не собираюсь этого делать. Но порой кажется, будто мне чуть-чуть недостает опыта. Возможно, я не вполне осознаю, сколь исключительны мои способности. А может быть, я настолько к ним привык, что грань между тем, что приемлемо, а что нет, начинает размываться.

В любом случае я рад, что Одри жива и здорова. И кто знает — независимо от того, сделает ей Вон предложение или нет, — вероятно, мне представится шанс повторить попытку. Может, стоит в ответ пригласить их на ужин к себе домой. Интересно, какое впечатление произведет на них большая старая вилла эпохи короля Эдуарда? Полагаю, они удивятся, что я могу себе позволить такой дом. И естественно, никакой ипотеки — вся зарплата в полном моем распоряжении. А когда моя мать решит наконец занять свое место в мире вечного проклятия, в документах на собственность появится и мое имя.

«Брайарстоун кроникл»

Октябрь

После звонка в газету найдены два трупа; полиция ищет убийцу

Полиция Брайарстоуна подтвердила, что начинает расследование дела об убийстве, заведенного после обнаружения вечером во вторник и рано утром в среду в городе и его окрестностях еще двух тел. Дана Вилишчевина, 30 лет, родом из Сербии, проживавшая на Хоторн-кресент, Карнхерст, была найдена после того, как в редакцию «Кроникл» позвонила женщина и заявила, что знает, где еще есть трупы. Звонившая не назвала своего имени. По словам источника в полиции, обнаружена вторая жертва — Эйлин Форбс, 45 лет, проживающая на Оук-три-лейн, Брайарстоун. Мисс Форбс умерла всего за несколько часов до того, как ее обнаружили, но наш источник подтверждает, что ее смерть имеет непосредственное отношение к расследованию.

Мисс Вилишчевина работала в начальной школе при церкви Святой Маргариты помощницей преподавателя. Директор школы Бетан Дэвис сообщила вчера, что мисс Вилишчевина находилась в длительном отпуске по болезни.

«Мы ни о чем понятия не имели, — сказала она. — Я регулярно поддерживала с ней контакт, и казалось, она выздоравливает. Мы надеялись, что она скоро вернется на работу. Дети сегодня очень расстроены».

Перед учениками класса, где преподавала мисс Вилишчевина, выступили представители службы психологической помощи.

После обнаружения двух тел на этой неделе общее количество трупов, найденных в Брайарстоуне с начала года, возросло до двадцати шести. «Брайарстоун кроникл» запустила кампанию «Возлюби ближнего своего» с целью внушить гражданам важность заботы об одиноких и уязвимых членах нашего общества. Однако после телефонного звонка с предупреждением становится ясно, что возросшее число разложившихся трупов в Брайарстоуне не случайность и не следствие невнимательного отношения к ближним со стороны большинства граждан. В настоящее время полиция разыскивает человека, который, возможно, имел контакты со всеми умершими, в надежде выяснить, каким образом они встретили свою смерть.

Просим всех, у кого есть какая-либо информация, связанная со смертью Даны Вилишчевиной, позвонить в отдел происшествий управления полиции Брайарстоуна.

Не забывайте, еще не поздно проверить, как дела у ваших соседей!

По словам детектива-инспектора Энди Фроста, «долг каждого из нас — заботиться об одиноких. Среди нас живет множество социально уязвимых людей, и в свете последних новостей нам следует проявить сострадание, не бросая их на произвол судьбы».

Дана

Я прожила в этой стране немало лет, но никогда не считала ее своим домом. Я сбежала сюда от ужасов гражданской войны — мы слышали множество историй о солдатах, нападающих на города и селения на севере, и о том, что они там творили. Я собрала все накопленные деньги и купила билеты для своих пожилых родителей и себя. Сперва на пароме мы отправились на Сицилию, на берег которой высадились накануне Нового года. На острове царил хаос — люди пытались уехать дальше на север, в материковую Европу. Они платили водителям грузовиков, чтобы те взяли их с собой, или прятались в транспортных контейнерах, когда удавалось до них добраться.

Поступить так же мои родители не могли — мать тогда уже болела, она кашляла кровью и была очень слаба. Отец страдал сильным артритом и ходил с трудом. Мне казалось опасным хранить при себе оставшиеся деньги, так что я купила всем нам билеты на самолет, и на третий день нового года мы приземлились в Лондоне.

Аэропорт тут же закрылся из-за непогоды. Нас отвезли в лагерь для беженцев куда-то за город. Мать забрали в больницу, и на следующий день она умерла от пневмонии — ей не успели дать лекарства, которые могли ее спасти.

Отец пытался существовать без нее, но не смог. Он умер через месяц, от «инфаркта миокарда», как было написано в свидетельстве о смерти, но на самом деле он не видел смысла жить дальше. Он исчерпал и волю и силы. Я осталась одна.

Вот так я оказалась в этой стране. Дома я преподавала в начальной школе и считалась полезным членом общества. Здесь я стала никем. Я обслуживала столики в лондонских кафе и помогала на кухне, какое-то время работала в отеле — где угодно, лишь бы заплатить за комнату, которую делила еще с тремя девушками из Восточной Европы, тоже бежавшими от гражданских войн и этнических чисток. У каждой была своя истории о том, что они видели и через что прошли, чтобы оттуда вырваться. И каждая перенесла куда больше страданий, чем я.

Я экономила на всем и наконец скопила достаточно денег, чтобы пойти на курсы, дававшие мне право работать помощницей учителя в Великобритании. Я искала работу по всей стране, пока не нашла ее в начальной школе в Брайарстоуне.

Раньше я никогда не слышала о Брайарстоуне, хотя он расположен ближе к Лондону, чем многие другие места, где я пыталась найти работу. В маленькой и дружелюбной школе учителя были добры ко мне — но все они оставались мне чужими. Они не знали меня, и я не видела никакого смысла рассказывать о том, что случилось со мной в последние несколько лет.

Не знаю, с чего начались проблемы. Я достаточно долго проработала в школе, видела, как дети вырастают из малышей подготовительного класса в подростков, а следом вырастают их младшие братья и сестры.

Возможно, я просто слишком устала, слишком долго боролась, чтобы вернуться к обычной жизни. В конце концов я поняла, что дошла до предела: я утомилась настолько, что тяжело было открывать глаза по утрам. Думаю, если бы я встретила кого-нибудь, друга или любовника, с кем могла быть рядом, если бы у меня появился повод для радости, может, я смогла бы жить дальше. У меня просто ничего не осталось. Ни сил, ни отваги, ни энергии. А в подобных случаях выход только один — тихо лежать и ждать.

Эйлин

никто меня ни к чему не принуждал никто не принуждал никто просто сказали что однажды ко мне придут и пришли и сказали что говорить когда говорить что делать когда делать

никто не принуждал мне не было больно

это был мой выбор я сделала его сама это моя судьба между нами словно пропасть словно пустота в моем сердце голоса в моей душе голоса в бездне моего отчаяния

ты можешь забрать мою боль забрать мое горе ты можешь их забрать навсегда чтобы их не стало

сделай так чтобы меня не стало

мир покой пустота

мой выбор мое решение мое грехопадение мои кости моя душа мой путь который я выбрала я сделала как хотела и ты ничего не можешь у меня забрать ничего

Аннабель

Я проснулась с мыслью, что хорошо сегодня поспала. Кошка звала меня, устроившись у подножия лестницы, и я сразу же поднялась. Сидя на краю постели, я посмотрела на тусклые лучи солнца, освещавшие ветви дерева в саду на заднем дворе. Я хорошо отдохнула и впервые за последние дни прекрасно себя чувствовала, готовая противостоять любым трудностям и сделать все, что от меня требовалось.

Было почти восемь. Быстро одевшись, я спустилась вниз, чтобы покормить Люси, которая радостно побежала впереди меня в кухню, изогнув хвост вопросительным знаком.

К девяти я уже приехала на парковку торгового центра. На этот раз день выдался намного приятнее. В ярко-голубом небе над головой плыли свежевымытые белые облака, и все вокруг блестело от прошедшего ночью дождя. Маленький ангел, висевший на зеркале заднего вида, искрился и плясал.

Однако я не чувствовала никакой радости, вообще ничего, кроме инстинктивной потребности продолжать начатое, выполнять задачи одну за другой, пока всё каким-то образом не завершится. Я вдруг ощутила себя крайне усталой и полностью вымотанной.

Когда я запирала машину, зазвонил мобильник. Энди Фрост. Выразив соболезнования, он слегка поколебался.

— Я просто… Просто хотел сказать — вы можете не ходить на работу столько, сколько понадобится. И оставайтесь на связи, чтобы я не волновался. Если мы можем чем-то помочь…

Я пыталась слушать, но меня не оставляла мысль, что впереди куча важных дел, и телефонный звонок только мешает.

— Пожалуй, мне все же следует вернуться на работу, — сказала я в надежде, что начальник замолчит.

— Нет-нет, возьмите отпуск, по крайней мере недели на две. Ни о чем не беспокойтесь, прошу вас.

— Ладно, — согласилась я.

— Все в порядке, Аннабель, — не унимался он. — Мы вполне справляемся. Вернетесь, когда сможете, — но не раньше.

Я прикусила губу. Похоже, меня уже заменили — привлекли кого-то из аналитиков, может быть, даже Кейт. Но это же мое дело! Они бы понятия не имели, с чего начать, если бы не моя таблица. Что ж, пусть. Будем считать, проблемой меньше.

— Конечно, — ответила я.

— Так что ни о чем не беспокойтесь. Мы справимся, не волнуйтесь.

— Я вам не нужна, — сказала я, констатируя факт.

— Аннабель, все будет хорошо. Хотелось бы думать, что мы разделаемся с этим за одну ночь, но, боюсь, когда вы вернетесь, работы будет невпроворот. Так что — договорились?

Я дала отбой, и тут случилось нечто странное. Внезапно я ощутила удивительное спокойствие — от обиды и разочарования не осталось и следа. Казалось бы, звонок должен был меня расстроить, но я едва помнила, о чем шла речь. Я слишком устала, чтобы придавать этому малейшее значение, даже процесс мышления требовал неимоверных усилий.

Нужно было кое-что сделать. Направляясь в сторону торгового центра и похоронного бюро, я увидела ярко сияющую на фоне серых бетонных зданий радугу, которая показалась мне неким знаком. Добрым предзнаменованием.

Колин

Утром я позвонил на работу и сказал, что приду после обеда, а затем, как и планировал, отправился в торговый центр встретиться с новенькой. С ней оказалось куда проще, чем я предполагал, — она сильно изменилась с тех пор, как я видел ее во вторник вечером в супермаркете, и выглядела вполне созревшей. Впрочем, с теми, кто понес тяжкую утрату, такое бывает часто. Пока было время, я зашел в «Ко-оп», где купил свежую газету и пакет молока.

Она ждала меня у входа в похоронную контору. Кажется, она говорила, что ей назначена встреча, но, даже если так, она совершенно о ней забыла. Меня это слегка раздосадовало — я рассчитывал почитать новости, но газету можно было отложить и на потом. Женщина рассказала, где живет, и я поехал следом за ней, оставив покупки на заднем сиденье машины. Мы немного поговорили у нее на кухне. Снаружи мяукала и царапалась кошка, и мне на мгновение показалось, что хозяйка откроет дверь и впустит адскую тварь. Я сказал, что на самом деле нет ничего, кроме тишины и покоя, и ничто не должно ее заботить. Похоже, это сработало — на кошку она больше не обращала внимания, и, видимо, та в конце концов сдалась, поскольку, когда мы поднялись наверх, шум прекратился.

Через час с небольшим я оставил ее и вернулся с покупками домой. Нам предстоит еще несколько подобных бесед, прежде чем она будет полностью готова, но с ними пока можно подождать.

Дрожа от возбуждения, я открываю газету.

Информации в ней меньше, чем я предполагал. Да, они нашли Дану и Эйлин — в чем я нисколько не сомневался. Да, они пришли к вполне логичному выводу, что покойников связывает нечто большее, чем депрессия и безразличие соседей. Но что они собираются делать? Похоже, почти ничего.

Но станет ли «Брайарстоун кроникл» держать своих читателей в курсе расследования? Вряд ли. Не совершил ли я непростительную глупость, посвятив их в свои дела?

К моменту, когда добираюсь до работы, нервы настолько напряжены, что я с трудом сдерживаюсь. Я молча сажусь за стол и включаю компьютер, надеясь, что бухгалтерские программы и таблицы постепенно помогут мне успокоиться.

На другом конце офиса шумно сопит Гарт. Когда мы в прошлом декабре переехали сюда с первого этажа, мой стол оказался прямо напротив стола Гарта. От него постоянно воняло, и он все время издавал какие-то звуки, вообще сидеть тихо не мог. Если он не дышал, то фыркал, или напевал себе под нос, или хихикал, или что-то бормотал, или постукивал по зубам ручкой, или навязчиво водил рукой по жирным редеющим волосам, или тер пальцем щетину на щеке, или облизывал губы, или откашливался, или откидывался на стуле так, что рубашка вылезала из-под ремня, обнажая белый волосатый живот.

Я продержался полтора дня, а потом пошел к Марте и сказал, что хочу сидеть у окна, так как страдаю клаустрофобией. Убедить Алана поменяться столами не удалось, и меня запихнули в угол за ксероксом, возле небольшого окошка, выходящего на парковку. Меня это вполне устроило — я сижу вдали от остальных и, хотя все равно вижу коллег и слышу их тупые разговоры, могу мирно работать, не отвлекаясь на беспорядочные звуки, издаваемые Гартом.

Все прекрасно, пока Гарт пребывает в добром здравии. Но стоит ему заболеть, как сегодня, и его громкость возрастает настолько, что я вновь все слышу через разделяющее нас офисное пространство, а запах разносится по комнате, словно горчичный газ по траншеям. Он откашливает мокроту, шумно сморкается, исследует внутренности носа платком, а потом снова вздыхает, стонет и хрипит.

Я ищу в сумке айпод, чтобы хоть как-то заглушить свидетельства недомогания Гарта, но, к досаде, обнаруживаю, что забыл его дома.

В конце концов я решаюсь на разговор:

— Гарт.

Он не реагирует, так как именно в этот момент достает носовой платок и шумно сморкается. Раздается влажное громыхание, словно с крыши многоэтажной автостоянки сбрасывают пару болотных сапог.

— Гарт!

— Что? Я плохо слышу, — кричит он с другого конца комнаты. — Уши заложило.

— Ты не мог бы немного потише? — как можно любезнее и громче спрашиваю я.

— Извини, дружище. Постараюсь.

Я морщусь от подобной фамильярности.

— Оставь его, — говорит Марта, поднимая взгляд от экрана компьютера. — Видишь же, плохо человеку.

Прежде чем она успевает сказать что-либо еще, а я — ответить, у нее звонит телефон. Теперь я вынужден слушать ее болтовню с какой-то подружкой из бухгалтерии. Она смеется и шутит, как будто находится в баре, а не на рабочем месте. Ну почему они все такие невообразимо шумные?

Я таращусь на таблицу, но не могу отключиться от посторонних звуков, а тут еще у Гарта начинается приступ кашля, от которого мне делается нехорошо. Я почти вижу, как с другого конца комнаты в мою сторону движутся микробы. Встав, я швыряю ручку на стол и иду на кухню. Никто этого не замечает.

В кухне, продезинфицировав все поверхности, наполнив чайник свежей водой и вымыв руки, я стою возле стола, дожидаясь, пока не закипит вода. Кто-то снова оставил экземпляр «Брайарстоун кроникл», и, несмотря на мучащую меня тревогу, я перечитываю статью.

Там говорится, что всего их двадцать шесть. Неужели правда так много? Впрочем, к некоторым я наверняка не имею отношения, а газетчикам и полицейским разницу не понять.

Глядя на фотографии, я вспоминаю тех, кого знал… С каким сладостным чувством я оставлял их, отдавая во власть трансформации, — низменных, грязных и отвратительных представителей человечества, зависших между убожеством жизни и пустотой смерти. После того как я их покидаю, наступает момент перехода, а потом все хорошо и чисто, уже не нужно принимать никаких решений, и дальнейшее диктует природа. Их трансформация подчиняется непреложным законам распада, строю, от которого невозможно отклониться. В ней есть своя красота и простота, точно такая же, как и пятьсот лет назад, неизменная, словно движение Земли по своей орбите. Неестественные процессы современного мира наконец уступают место природным, столь же прекрасным и неодолимым, как и сама жизнь.

Аннабель

Я лежала на кровати, глядя на пляшущие на потолке отблески света. Казалось, будто я заснула, а потом проснулась, но пробуждения не запомнила. На улице ярко светило солнце, лучи которого от чего-то отражались и попадали в комнату. Был день. А может, даже вторая половина дня.

Я взглянула на часы у кровати — пять минут первого. Похоже, я устала и решила вздремнуть, но остались лишь смутные воспоминания о том, как я пришла домой. Утром я ездила… Куда-то. Я припарковала машину и увидела радугу — это я помнила четко. Звонил Фрости. Я говорила с ним, стоя на парковке и глядя на радугу. А потом… Куда я поехала потом?

Я с кем-то разговаривала. Я помнила, что беседовала с какой-то женщиной в каком-то помещении, причем довольно долго, — но когда? Вчера вечером или сегодня утром? На улице тогда было темно, значит, скорее всего, вчера вечером.

Впрочем, какая разница?

Я медленно села на кровати, чувствуя головокружение и тошноту. В животе бурчало, и я подумала спуститься вниз и приготовить чего-нибудь поесть, но поняла, что на самом деле мне это не нужно.

Он сказал — в шесть часов.

Почему-то эти слова не выходят у меня из головы. В шесть часов. Что должно тогда произойти? Нечто, о чем я должна вспомнить… Что я должна сделать. В шесть часов. Он сказал, что мне незачем беспокоиться, и я не беспокоилась, но казалось, что он сказал что-то еще, о чем я, похоже, забыла. Слова стерлись из памяти, ускользнув, подобно метнувшейся сквозь водоросли рыбе.

Снизу послышался какой-то звук — настойчивое раздражающее царапанье, потом глухой удар, как будто кто-то пытался прорваться в дом. Снова царапанье.

Не важно. Подождет. Оно может подождать до шести часов, а потом должно что-то произойти. Я отключила звук у себя в голове, полностью сосредоточившись на радуге и на ангеле, моем ангеле.

Почти до шести я смотрела на часы. Потом поднялась с кровати, полностью готовая к предстоящему. Я была одета, но стало холодно, и я накинула пальто, висевшее на перилах наверху лестницы.

Спустившись в кухню, я различила сквозь заслонку силуэт кошки. Увидев меня, она встала на задние лапы и принялась царапать дверь и бросаться на нее всем телом. Именно эти звуки я и слышала. Я посмотрела на кошку, недоумевая, почему она не может войти через заслонку, если ей так хочется.

Звонил телефон. Я прошла на звук в другую комнату. На диване стояла сумка, моя сумка, и звенело оттуда. Я посмотрела на телефон — номер не определился.

Я нажала зеленую кнопку:

— Алло?

Он заговорил. Голос звучал тихо, ровно и успокаивающе, хотя я ни о чем не волновалась и ни о чем не грустила. Мне было хорошо и спокойно. Я словно плыла в теплой воде, позволяя волнам уносить меня в мир уюта и безопасности.

— Мне нужно что-то сделать, — сказала я.

— Не забудьте поставить телефон на зарядку, — ответил он. — Я говорил вам про зарядку, она у вас в сумке. Когда мы закончим разговор, вы должны будете сразу же поставить телефон на зарядку. Вы поняли?

— Да, — кивнула я. — Вы говорили про телефон.

— Да. Поставьте его на зарядку, когда мы закончим говорить.

— Еще что-то, — сказала я. — Кажется, я должна сделать еще что-то…

— Нет. Все уже сделано, Аннабель. Все, что вы делаете, вы делаете потому, что решили так сами. Все хорошо. С вами все хорошо. Вы дома, и вы в полной безопасности.

— Да.

Я действительно чувствовала себя в полной безопасности.

— Зайду к вам позже, но пусть это вас не беспокоит. Можете лечь спать, а я завтра позвоню. В шесть часов. Вы поняли?

— В шесть часов, — ответила я. — Да.

Он попрощался, и трубка в моей руке замолкла. Я посмотрела на нее. Это был не мой аппарат — черный, с маленьким экраном. Я заглянула в сумку, пытаясь найти свой — большой и старомодный, — но его там не оказалось, зато я обнаружила зарядное устройство. Я отнесла его в кухню и воткнула в свободную розетку рядом с чайником, затем вставила другой конец кабеля в телефон. Экран загорелся, и на нем появилась мигающая батарейка и слово «Заряжается». Я положила телефон на стол.

Я немного постояла в кухне. Кто-то упорно ломился в заднюю дверь, но я уже привыкла к этим звукам и пропустила их мимо ушей. Потом поднялась наверх и легла на кровать прямо в пальто. Мне было тепло, я была дома, и мне ничто не угрожало. Все было хорошо. Мне ничего не надо было делать. Я лежала, ожидая, когда наступит завтра.

Колин

Удивительно, но по странному стечению обстоятельств ее дом находится по соседству с тем, где я побывал много месяцев назад. Похоже, на этой улице полно людей, склонных к самоубийству. Судя по всему, в царящей здесь атмосфере густого отчаяния это просто заразно — стоит дышать поосторожнее. И конечно же, это оказалась та самая женщина, что нашла Шелли, та, что до смерти напугала меня тем вечером, когда я нанес ей визит. Услышав звон бьющегося стекла в задней двери, я отступил в коридор в расчете выбраться через парадную, но что-то заставило меня остаться. Я готов защищать своих друзей, особенно если их трансформация еще не завершилась, и мне невыносима мысль, что метаморфозу Шелли может прервать какой-то юный воришка. А потом я услышал ее голос — что-то вроде: «Эй! Есть кто-нибудь?» — и остановился в коридоре. Я понял, что она не станет обшаривать дом, кем бы она ни была, и не пройдет дальше гостиной и Шелли.

Меня заинтриговала возможность понаблюдать реакцию постороннего на картину разложения. Конечно, понимаю, я не вполне обычный человек, но, возможно, другие тоже могли бы увидеть красоту там, где вижу ее я. Кто знает — вдруг удастся найти того, с кем я мог бы разделить свои ощущения? Или добавить новое, вуайеристично-эротическое измерение ко всему процессу?

Она вела себя удивительно спокойно — не кричала, не содрогалась в рвотных позывах, даже не отвернулась. Сквозь щель в двери я видел, что она долго стояла и смотрела на Шелли с безмятежным выражением лица и лишь быстрое дыхание выдавало охвативший ее ужас.

Конечно, в супермаркете, в иной обстановке, я ее не узнал. Но как же чудесно заполучить ее в качестве следующего объекта! Обожаю симметрию во всех проявлениях. Наблюдать, как уходит женщина, ставшая свидетельницей распада другой, — сродни настоящей поэзии.

Аннабель

Я открыла глаза и почувствовала, что не одна.

В комнате было темно, но глаза быстро приспособились, а вскоре я услышала чужое дыхание.

Я приподняла голову, на что потребовались немалые усилия — будто голова была сделана из железа, а шея из резины.

На стуле у двери сидел мужчина и смотрел на меня. Оранжевое сияние за окном осветило его лицо. Он улыбнулся, и я ощутила покой и умиротворение, поняв, что это мой ангел, ангел-хранитель.

— Спите, — едва слышно прошептал он.

Ангелы всегда говорят со мной едва слышным шепотом. Они обнимают меня и поддерживают в трудные времена. Когда мне одиноко или страшно, ангелы всегда рядом.

Я опустила голову на подушку и закрыла глаза.

Колин

Как стемнело, я первым делом отправился в дом на Ньюмаркет-стрит. К моей досаде, поставить машину оказалось негде. В конце концов я припарковался на соседней улице на стоянке, предназначенной только для местных жителей, и вернулся в дом пешком. По пути я никого не встретил, и, хоть и оглянулся на всякий случай, прежде чем свернуть на ведшую к двери дорожку, улица была тиха и пустынна. Я открыл запасным ключом, который дала мне хозяйка, и тут же мимо меня в дом метнулась тень — наверняка ее адская кошка. Закрыв дверь, я несколько мгновений прислушивался, но не уловил ничего, кроме мяуканья в задней части дома. Пройдя туда, я нашел в буфете немного корма и насыпал его в миску на полу. Придется потом выпустить кошку и, возможно, оставить еды на улице, чтобы она успокоилась.

Женщина наверху крепко спала. Найдя на лестнице стул, я принес его в спальню и сел понаблюдать за ней. Она была столь тиха и неподвижна, что мне почти показалось, будто она уже умерла, будто я застал ее как раз в нужный момент, в начале процесса, — последний выдох в затхлую атмосферу комнаты, замирание сердцебиения, остановка кровообращения, расслабление всех мышц. Все мирно и спокойно.

Обычно они меня не возбуждают до начала распада, но сама мысль, что я оказался здесь в ту самую секунду, когда свершился переход от жизни к смерти, привела меня в трепет. Я поерзал на стуле, а потом начал расстегивать штаны — и тут послышался вздох. Похоже, мое движение ее побеспокоило — она подняла голову, открыла глаза и посмотрела на меня.

Я попытался изобразить благожелательную, ободряющую улыбку.

— Спите, — прошептал я.

Она снова заснула. Момент миновал, а с ним и мое возбуждение.

Что-то потерлось о мою ногу, заставив вздрогнуть. Снова эта проклятая кошка. Я поднялся, взял ее под брюхо и отнес в кухню, не обращая внимания на попытки сопротивляться. Отперев заднюю дверь, я выбросил кошку в ночь.

Вернувшись домой, я полчаса елозил клейкой лентой по брюкам в попытке счистить шерсть. Больше не буду кормить эту тварь.

Поздний вечер. Я сижу за компьютером со стаканом виски, исследуя мир из темноты своего кабинета. Играет Шостакович. Сегодня мне не хочется порнухи, я предпочитаю черпать вдохновение в книгах.

Сперва биология, и интересующая меня на сей раз тема — детритофаги. На нее меня натолкнули фотографии, которые я разглядывал после работы. Эдвард — кажется, так его звали? — или, скорее, Элоиза, мужчина, одевавшийся как женщина, полностью меня одурачил, прежде чем поведал историю своей несчастной семьи. Он — или она — оставил окно наверху открытым, а поскольку я никогда не вмешиваюсь в естественные процессы, оно так и осталось открытым, и в итоге детритофаги появились раньше обычного, попировав вволю.

Часто мои цифровые снимки достаточно статичны, но фотографии Эдварда — настоящая драма.

Детритофагов — позвоночных и беспозвоночных организмов, питающихся разлагающейся органической материей, — привлекает к пище запах. Побочные продукты распада на разных стадиях испускают разные запахи, что означает — в поедании, переработке, уничтожении (как вам больше нравится) мертвого тела принимают участие разные детритофаги. Иными словами, это вовсе не неистовое пожирание. Мясные мухи предпочитают на ужин свежее. Личинки бабочек тиниид и пиралид питаются лишь разложившимися сухими останками и не появляются, пока не сделают свое дело личинки мясных мух. Это тщательно спланированный природой банкет, с переменой блюд, запах которых приманивает лишь тех гостей, кому они придутся по вкусу. Каждое подается в точности в нужный момент.

Завершив любовный акт с биологией, я возвращаю фотографии и конспекты в специальный тайник и перехожу к менее сомнительной теме, а именно НЛП.

Преподавателя курса НЛП зовут Найджел. Когда-то он работал в Сити, без особого успеха, пока не открыл для себя НЛП. С тех пор, если верить всему, что он говорит, он добился таких результатов, что умудрился уйти в отставку в тридцать два года, решив, что работа трейдера чересчур напряженная, и предпочтя преподавание на полставке. И теперь он делится своими познаниями с нами.

Нужно отдать должное — с ним всегда интересно. Групповые занятия начинаются, казалось бы, по четкому плану и превращаются затем в занимательные истории из жизни Найджела в Сити. Или кто-то из учеников рассказывает о своих попытках применить на практике изученные методики. В конце же Найджел торжественно объявляет, что все это время нас учил, тренировался с нами и то, что мы сегодня узнали, и для него по-своему неожиданно.

Однажды, когда Найджел учил нас уводить разговор от конфликта к окончательному решению, он рассказал, как с помощью НЛП затащил понравившуюся девушку в постель.

В группе в тот вечер нас было шестеро. Лиза по какой-то причине отсутствовала, так что оставались лишь Элисон и пятеро мужчин. Элисон работала в банке, и ей хотелось научиться увереннее держаться с клиентами, особенно с трудными. Ей хотелось узнать, как превратить их жалобы в выгодные сделки.

Судя по тому, с каким удовольствием Найджел рассказывал, он специально приберегал эту историю для подходящего момента. Элисон неловко ерзала на стуле, как и пожилой джентльмен, регулярно посещавший занятия: он уже побывал на трех курсах вместе со мной, только бы не разговаривать по вечерам с женой. Но остальные — двое ребят помоложе, Роджер и Даррен, которые рассчитывали сделать карьеру в торговле, и музыкальный продюсер, желавший повлиять на критиков, — вслушивались в каждое слово.

Конечно, с той женщиной у него все получилось — у Найджела всегда все получалось, к тому же иначе он просто не стал бы об этом рассказывать. Девушка, которая ему нравилась, не смогла устоять перед его чарами. Он начал с ней спать, и в итоге их отношения продлились три года, после чего она уехала в Штаты делать карьеру актрисы и модели. Они расстались по-дружески, а потом он встретил свою будущую жену, причем ни разу не воспользовался методиками НЛП, ухаживая за ней, — что тоже можно было назвать успехом.

И мораль этой истории лишь отчасти состояла в том, что по сути она была аморальна. По словам Найджела, НЛП — могущественное орудие, которым следует распоряжаться честно. Лучше всего оно работает, когда используешь его в помощь обеим сторонам. Подобной методикой мог бы владеть каждый, если бы сам это осознавал. Вся соль в проявлении своих лучших качеств. Если бы та женщина не испытывала к нему никакого влечения, утверждал Найджел, она никогда не поддалась бы его тщательно спланированному внушению и намекам. Главное — свести к максимуму уже существующие возможности, а не фальсифицировать их и не заставлять людей что-либо делать против их воли. Нужно направлять их на тот путь, на который, возможно, они уже готовы ступить сами, подталкивать их к тому, что они сами хотели бы сделать, но им мешает малодушие, рассеянность или нерешительность.

Как часто говорил Найджел, все в выигрыше.

Я пытался изо всех сил, но так и не смог понять — значит ли это, что мне не следует использовать эти методики, чтобы соблазнить женщину? Ведь наверняка выиграют все?

Мысли об этом постоянно занимали меня, и в конце концов оказалось, что я не в состоянии думать о чем-либо другом. Допустим, я найду женщину, которой покажусь в достаточной степени привлекательным, и не обращу неверным словом свои шансы в прах. Напротив, я сделаю так, что понравлюсь ей — а может быть, она даже захочет со мной спать. Потом, если мы сойдемся характерами и она понравится мне настолько, что я сочту возможным продолжать отношения, кто знает, может, в конце концов все и закончится самым драматичным и неожиданным образом — близкой связью.

Я жадно читал все, что мог найти на эту тему, каждую книгу и страницу в Интернете, где обсуждались сходства и различия метамодели и модели Милтона, зеркальные отражения, стратегии, калибровки, ежедневные трансы. Я практиковался на работе, хотя это и было не слишком удобно; я заводил разговоры с Мартой и другими, наблюдая, как неловкая настороженность сменяется чем-то вроде сдержанного одобрения. Все работает, восторженно думал я. И чем лучше у меня получалось, тем больше росла уверенность в себе.

Аннабель

Когда я открыла глаза, рядом его не оказалось. Я ничего не чувствовала, и мне не было страшно.

Шло время — когда я открыла глаза снова, стало светло, а потом опять темно. Шесть вечера наступало уже дважды. Я отвечала на звонок черного телефона, что-то слушала и что-то говорила, хотя не могла вспомнить, что именно.

Во рту пересохло, слюна казалась клейкой — но больше меня ничто не беспокоило. А потом прошло и это.

Телефон лежал у кровати. Я поставила его на зарядку, как было велено.

Мне казалось, будто я чего-то жду.

«Когда она придет, я узнаю, — подумала я. — И встречу ее как старую подругу».

Колин

К своим обязанностям я отношусь весьма серьезно, хотя, должен признаться, прочитанная в пятницу статья в газете меня несколько расстроила.

Бо́льшую часть субботы я оставался дома и выбрался на улицу лишь после наступления темноты, чтобы нанести один визит. Съездив в пятницу в дом на Ньюмаркет-стрит, я решил оставить его хозяйку в покое до момента трансформации. Нет ничего забавного, когда тебе мешают живые. Вместо нее я отправился навестить Мэгги. Я часто думаю, что ее найдут самой последней, — в этом есть некая ирония судьбы, поскольку она явно самая богатая из всех, с кем я проводил время. Казалось бы, ее друзья и родственники должны относиться к ней с бо́льшим почтением, ведь она многое может им предложить. Но пока, уже несколько месяцев, она без помех трансформируется. Дом ее прекрасен, а в сельской местности запах вряд ли побеспокоит соседей, как часто бывает в городских районах.

Обычно я навещаю ее по выходным, иногда даже днем, поскольку ни разу не видел на дороге ни души и не особо беспокоюсь, что меня заметят. О чем тут беспокоиться, скажете вы? Но на самом деле я человек достаточно скрытный. Если встретите меня на улице, вряд ли вас особо встревожит мое присутствие — так и должно быть. И все же я предпочитаю быть незаметным.

Хотите знать, чем я занимаюсь во время своих визитов? Полагаю, да.

Я фиксирую изменения, наступившие после моего предыдущего визита. Я пишу заметки, но чаще уже потом, дома. Я делаю фотографии цифровой камерой, которые затем изучаю, каталогизирую и храню. После, задокументировав все, я просто сижу рядом и смотрю на своих подопечных. Я всегда слежу за тем, чтобы ничего не нарушить, ничего не оставить после себя.

Должен сказать, что многие из них уже не повергают меня в былой трепет. Эротическое возбуждение постепенно сменилось чем-то вроде нежности, а может быть, хотя я никогда не понимал в полной мере значения этого слова, даже любви. Все-таки порой я провожу с ними многие месяцы. Я знаю их тела куда лучше, чем мужья, партнеры, матери. Я вижу то, чего они никогда не видели сами, — мгновения, когда плоть постепенно обнажает свою суть, кусочек за кусочком, раскрываясь, подобно цветку, чтобы явить сокрытую внутри красоту.

Иногда я с ними разговариваю, хотя, конечно, они меня не слышат. Я как бы напоминаю себе, что они — человеческие существа, хотя, естественно, с чисто научной точки зрения они быстро превращаются в объект распада. Пожалуй, больше всего меня возбуждает тот момент — определяйте его как хотите, — когда они перестают быть личностью. Сам не знаю почему, но, хотя сама мысль о сексуальном контакте с другим человеком требует от меня немалых усилий, в такие моменты я вполне могу его представить.

Как же запах, спросите вы? Разве он не отвратителен? Да, вам хочется это знать — я бы сам на вашем месте задал этот вопрос в первую очередь.

Все они, естественно, пахнут по-разному, и в этом тоже часть очарования. Конечно, запах надолго заседает в ноздрях, но мне он ни разу не казался невыносимым. Пробыв долгое время в их обществе, начинаешь замечать, как меняется запах по мере разложения. Порой он напоминает прогорклый сыр, рвоту, протухшее мясо; он может быть даже сладковатым, словно экзотический десерт, который едва ли хватит смелости попробовать. Естественно, мне не нравится запах гниющей еды — он похож, но куда менее привлекателен.

Я всегда навещаю их в одной и той же одежде, которую часто стираю. Их запах въедается в ткань — так, полагаю, въедаются духи́ любовницы, — и, как бы я ни наслаждался ароматом собственной одежды, нельзя допустить, чтобы его заметил кто-то другой.

На самом деле я немного слукавил. Я сказал, что запах никогда не казался мне невыносимым, но был один алкоголик — кажется, его звали Робин, — хотя я помню его интеллигентным человеком, который бы стал умным и интересным собеседником, если бы не случившаяся в его жизни трагедия. Я не понимал всей глубины его недуга, пока он не начал разлагаться. Запах проспиртованной печени был ни на что не похож. Даже я с трудом его выносил. Я стал ходить к нему реже, но с каждым разом становилось все хуже, и после нескольких визитов я вообще перестал его навещать.

Вчера вечером я пробыл с Мэгги дольше обычного. Заговорив, я вдруг понял, что не могу остановиться. Она прекрасная собеседница.

Когда я вернулся домой, было уже очень поздно, и, соответственно, утром я тоже проснулся поздно.

После обеда я решил съездить навестить мать в «Лиственницах», подумав, что это могло бы отвлечь меня от тревог, связанных с полицейским расследованием.

Она спала в кресле в комнате отдыха, склонив голову под неестественным углом. Несколько женщин смотрели футбольный матч по большому телевизору, включив звук на полную. Я пододвинул скамеечку для ног и сел рядом с матерью, надеясь, что она не проснется за те полчаса, что я счел разумным здесь провести. За неимением лучшего я стал смотреть футбол, но матч оказался невероятно скучным.

Когда я снова взглянул на мать, она уже не спала и смотрела на меня, хотя положение ее головы не изменилось.

— Привет, мама, — сказал я.

Она молча таращилась на меня немигающим взглядом. К углам ее открытого рта прилипли крошки.

Внезапно я вспомнил момент из детства — отца тогда уже не было в живых, так что я был подростком, — когда она заставила меня съесть целую кастрюлю капусты, которая по моей вине выкипела досуха. С чего-то решив, что оставила меня присматривать за ужином, она отправилась поболтать с соседкой, а когда вернулась, кухня была полна вонючего желтого дыма, а кастрюля трещала на плите. Я читал книгу у себя в комнате, ни на что не обращая внимания.

Вскоре на стол передо мной поставили ужин — кастрюлю, полную пригоревшей капусты, и вилку, чтобы ее отковыривать. Когда я отказался есть, мать час просидела рядом со мной, с тоской глядя на кастрюлю, а потом отскребла кусок капусты когтями и сунула мне в рот. Я сопротивлялся, кричал и едва не задохнулся.

— Ты меня ненавидишь, — прошептал я сидевшему в кресле призраку.

Мать сверкнула глазами.

Вскоре я уехал, зайдя по пути к заведующей убедиться, что она знает о моем визите и не станет звонить в ближайшие несколько недель.

У меня не раз возникала мысль, что мать нуждается в милосердном избавлении от страданий. Вполне могу представить, что, находясь в плену неподвластного ее воле тела, она предпочла бы умереть, особенно если, как они, похоже, предполагают, из ума она до сих пор не выжила. Судя по зловещему взгляду, сегодня она была в полном сознании. И хотя в моей власти прекратить ее убогое существование — если, конечно, она изберет этот путь, — меня радует мысль, что я могу лишить ее даже этого. Баланс сил теперь на моей стороне, и я предпочитаю оставить ее такой — униженной, страдающей, недвижимой.

Мысль об этом доставляет мне безмерное удовлетворение.

Завтра снова на работу. Интересно, как дела у Вона? Пожалуй, пинта пива и пустой разговор в обеденный перерыв мне не помешают.

«Брайарстоун кроникл»

Октябрь

Еще одна смерть в одиночестве — общество в шоке

На этой неделе полицию Брайарстоуна вновь ждала мрачная находка. Прибыв в дом по адресу: Блэкторн-роу, Свепхэм, после сообщений о дурном запахе, в спальне полицейские обнаружили тело мужчины, по всей видимости Эдварда Ленгдона, 28 лет. Мистера Ленгдона не видели уже много месяцев, и источник сообщает, что труп найден сильно разложившимся.

На момент написания этой заметки никто из родственников умершего не объявился. Печальная смерть мистера Ленгдона — последняя на данный момент из шокирующей череды покойников, найденных в домах Брайарстоуна за последние несколько месяцев.

Неизвестно, связывает ли полиция кончину мистера Ленгдона со смертями Даны Вилишчевиной и Эйлин Форбс, найденных в собственных домах на прошлой неделе. Расследование продолжается.

Кампания «Возлюби ближнего своего» — последние события в вашем районе, с. 34–35.

Элоиза

Я узнала, что родилась в чужом теле в раннем детстве, вероятно, еще до того, как вообще узнала о чем-либо, и для меня это был непреложный факт. Я постоянно играла с девочками — моими двумя сестрами и их подружками — и лет до восьми даже не думала, что чем-то от них отличаюсь. Если бы не папаша, мы могли бы жить так и дальше и моя судьба стала бы совсем иной. Но мой отец — настоящий мужик, бывший шахтер — хотел, чтобы я занималась регби, а если не получится, то хотя бы футболом; он хотел, чтобы я стояла с ним плечом к плечу, когда вырасту. Ему нужен был тот, с кем можно сходить в паб в субботу утром, пока мама готовит завтрак, а сестры сюсюкают над своими младенцами.

Я любила отца, но в равной степени его ненавидела; он никогда не был со мной жесток, пока я росла, но не скрывал неудовольствия. И я научилась притворяться, научилась в его присутствии менять голос, научилась сидеть, сложив руки на коленях и склонив голову.

После окончания средней школы мне предложили место в Лондонской школе искусств. Отец хотел, чтобы я не «теряла времени зря», а стала инженером и получила в будущем хорошую работу. Мы много спорили на эту тему, и я уже думала, что мне не позволят поехать в Лондон. Но мать в конце концов его уговорила, и он сдался, поскольку любил ее и считал краеугольным камнем своей жизни.

Уехав в большой город, я словно наконец освободилась из тюрьмы, в которой провела бо́льшую часть жизни. Я изучала моду и дизайн и постоянно рисовала женские фигуры, наряжая их в роскошные ткани и аксессуары. Я знала, что внутри я именно такая, а не долговязый парень, которого все считали геем. К тому времени у меня появились и друзья, которых я любила и которым доверяла, в том числе один мужчина постарше, показавший мне, что значит быть любимой. Денег не было, но я начала всерьез задумываться о смене пола. Я даже решилась обратиться к своему врачу, поинтересовавшись, не может ли Национальная служба здравоохранения оплатить операцию.

Мама обо всем этом знала, но мы обе решили, что отцу говорить пока рано. Ему наверняка потребовалось бы немало времени, чтобы все осознать, — подобное понимание не приходит за одну ночь. Она хотела сказать ему, что я гей, но это бы означало соврать. Я не была геем, я была женщиной, которой нравились мужчины точно так же, как и моим сестрам. У меня были не те гениталии, не те гормоны. Мне это представлялось некой болезнью, физическим недостатком; просто мои половые органы имели неправильную форму и неправильно функционировали — никакой разницы с диабетом, гипертиреозом или любым другим заболеванием, вызванным нарушением выработки ферментов или гормонов.

В конце концов она так ничего ему и не сказала, решив, что я сделаю это сама в подходящий момент.

Естественно, подходящий момент так и не наступил, пока не стало слишком поздно. Я начала ходить в клинику для транссексуалов, а затем стала жить как женщина. В Лондоне это было относительно просто, особенно в модных кругах, в которых я вращалась. Сперва все шло хорошо — не считая наших отношений с Дереком, которые складывались не лучшим образом. В отличие от него я не была геем, и, как бы он меня ни любил, он не искал себе партнершу на всю жизнь.

Я ушла из его квартиры и перебралась в другую вместе с подругами по колледжу.

В свой двадцать первый день рождения, все еще пьяная после бурных выходных, я оказалась в поезде, везшем меня к родителям. Дом наш находился возле станции, в пути я заснула и, похоже, вообще не представляла, что, собственно, делаю. В первой половине дня отец должен был работать — вот только он уже месяц не работал из-за депрессии, о чем мама мне не говорила. Повернув ключ в замке, я вошла в гостиную, ожидая, что мама встретит меня с чашкой чая и праздничным пирогом, который наверняка приготовила, хотя и не ожидала моего приезда. Но ее не оказалось дома. Только он. Оторвавшись от новостного канала, он увидел в гостиной меня, по сути свою третью дочь, хотя тогда я была еще Эдвардом, — к тому же в короткой юбке и в туфлях на каблуках. Он окинул меня взглядом, раскрыв рот. Меня словно окатило ледяной водой, я не нашла ничего лучшего, чем сказать: «Привет, папа».

С яростным ревом он вскочил с дивана и бросился на меня. Я выбежала из дома и понеслась к станции, боясь, что он погонится за мной и ударит по голове чем-нибудь тяжелым. Но когда в конце улицы я оглянулась, его нигде не было видно.

Уже из Лондона я позвонила маме, которая вернулась с работы и нашла отца. Она заверила меня, что с ним все в порядке, но, естественно, она соврала. Мама пыталась защитить меня от дурных вестей, но неделю спустя он повесился. Конечно, виной тому была не только я, по крайней мере так утверждала мама. Возможно, она просто жалела меня.

На похороны она попросила одеться «поприличнее», чем сильно меня обидела. Я остро переживала потерю отца, которого очень любила. И еще меня больно укололо то, что мама всегда лгала, одобряя мое истинное «я». Сестры к тому времени от меня отвернулись, хотя тоже всё знали, обе гостили в Лондоне и видели меня настоящую. Я надела на похороны брючный костюм и сделала мужскую прическу. То не был мой обычный вид, лишь компромисс, но они все равно не сочли его таковым.

Сестры со мной больше не разговаривали, и с мамой я с тех пор почти не общалась. Получив свою долю наследства, я отложила деньги на покупку дома неподалеку от того места, где все мы выросли. Хотелось быть поближе к могиле отца — все могло сложиться иначе, если бы он рос на поколение позже, — и рядом с мамой, которая теперь болела и за ней некому было ухаживать. Мне хотелось ей помочь, но после всего случившегося вместе нам было невыносимо.

Мне казалось, что я постепенно прихожу в себя, что наконец появляется просвет в жизни, но пришло письмо из НСЗ, где говорилось, что они больше не рассматривают вопрос выделения средств на мою операцию, поскольку, по их сведениям, у меня имеются личные финансы. Естественно, никаких денег у меня не было — я купила на них дом. Я выставила дом на продажу, но к тому времени у него обвалился фундамент, и покупателей не нашлось. Я просила о помощи старшую сестру, но она бросила трубку, а когда я приехала к ней, не открыла дверь, хотя ее машина стояла на дорожке и я слышала голоса играющих на заднем дворе детей.

Я не понимала, насколько прост выход, пока мне его не показали. Нужно лишь пойти домой и закрыть дверь. У других все сложнее — им приходится что-то планировать, выстраивать цепочку действий. Я справилась с самым сложным сама. Хватило лишь небольшого толчка, тихого шепота, и я поняла, что это проще простого — перестать существовать.

Я вошла в свой дом, закрыла дверь и стала ждать, когда черная туча полностью закроет солнце.

Аннабель

— Выпейте, — сказал он.

Я открыла рот и потянулась к чашке — нет, к стакану, но тот, оставаясь в его руке, ударялся о мою нижнюю губу и зубы.

— Я держу, — сказал он. — Пейте.

Вода была холодная, и я поперхнулась. Откашлявшись, я открыла глаза и взглянула на него. Он снова поднес к моим губам стакан, и я сделала два или три глотка, чувствуя прохладу во рту. Вкус показался странным, и меня слегка затошнило.

— Вы узнаете меня, Аннабель? — спросил он.

Я уставилась на его лицо. У него было имя, но я не могла вспомнить, как будто кто-то стер его из моей памяти.

— Я Сэм. Сэм Эверетт. Мы с вами несколько раз встречались.

— Не знаю, — пробормотала я.

— Все будет хорошо.

Голос его казался навязчивым и неприятным, словно жужжание мухи или осы.

— Обещаю, все будет в порядке. Я о вас позабочусь.

— Уходите, — сказала я.

— Я не уйду, — печально ответил он. — Я никуда не уйду.

Он опять поднес стакан, но я отвернулась. Мне больше не хотелось пить, мне не полагалось этого делать.

— Не спите, Аннабель. Вам нельзя спать.

Глаза закрывались. Я устала, и нужно было дождаться шести часов.

Колин

Позвонив Вону в одиннадцать, я спросил, не хочет ли он выпить пива. У меня возникло чувство, будто мы давно не виделись, — собственно, я его видел в последний раз, когда он выбежал из паба в поисках обручального кольца для Одри, то есть целую неделю назад.

— Колин! — радостно воскликнул он. — Что у тебя за номер? Что-то не вижу на экране твоей счастливой физиономии.

Лишь через секунду я осознал свою ошибку:

— Я звоню с рабочего мобильника. Впрочем, какая разница? Это все равно я.

— Сохранить его в контактах? — спросил он. — Я не всегда отвечаю на незнакомые номера — помнишь, я тебе говорил?

— Не трудись, — сказал я. — Скорее всего, на следующей неделе номер сменится. Похоже, нам выдадут новые телефоны.

Судя по всему, на этом он успокоился. Я совсем забыл, что однажды позвонил ему не с того номера и он не на шутку рассердился.

Похоже, я зря надеялся, что пинта пива и сэндвич в компании Вона улучшат мое настроение. Само заведение вгоняет в тоску своим коричневым ковром и шатающимися табуретами у стойки, а уж о Воне и говорить не приходится — вид у него не менее унылый, чем у меня.

— Как Одри? — спрашиваю я, заказав сэндвич и садясь напротив.

— Она сказала «нет», — печально отвечает он.

— Нет? В самом деле? Почему?

— Пояснила, что пока не готова остепениться.

— Я думал, она сама тебе намекала.

— Да, и я так думал. Но, похоже, ошибся.

Я делаю большой глоток пива, вкус которого кажется слегка странным.

— В смысле? Чего она хочет?

— Не знаю, Колин, — тяжко вздыхает Вон. — Я уже перестал понимать, чего хотят или ждут от нас женщины.

— Значит, — говорю я, стараясь тщательно подбирать слова, — она тебя бросила?

Он ошеломленно смотрит на меня:

— Нет, конечно же нет!

— Так что тогда?

— Она не хочет выходить за меня замуж, только и всего.

Я издаю невнятный звук, в котором смешаны сочувствие к Вону, неприязнь к Одри и облегчение при мысли, что отношения между ними все-таки сохранились. Получается что-то вроде «гм… пф-ф-ф».

— Похоже, пиво прокисло, — говорю я и иду сказать, чтобы поменяли бочку.

Проблемы Вона — никому не интересная мелочь по сравнению с моими, они словно щенок-заморыш в обычном помете. Я лишился одной из своих подопечных — той женщины с сумкой. Подобного со мной давно не случалось, с тех пор как я стал разборчивее.

Я позвонил ей в шесть, как было условлено, но на звонок никто не ответил. Я подумал было, что она умерла и начала трансформироваться, — но в таком случае это произошло чересчур быстро, даже в отсутствие воды. Проезжая мимо ее дома, я увидел «скорую» и полицейскую машину.

Как я ни пытался делать вид, будто это нисколько меня не тревожит, меня бесила моя собственная небрежность. Я потерял ее, но, куда хуже, я создал себе проблемы, а если учесть, что полиция уже проявляет интерес к моей деятельности, риск немалый.

Мне доводилось терять и других, особенно поначалу, — тех, кто был не уверен или не столь одинок, как сперва казалось. Я думал, что рано или поздно кто-нибудь — возможно, чей-то родственник — подаст на меня жалобу или сообщит властям, но по этому поводу никто со мной не связывался. Совершенствуя свою методику, я предпринимал шаги, усложнявшие мое обнаружение. Особенно гениальной оказалась идея отбирать мобильные телефоны и заменять их другими для поддержания связи. Не раз приходилось посылать ободряющие ответы на сообщения от тех, кто, похоже, тревожился, а пару раз я вообще сдавался и больше не возвращался.

Каждая такая потеря — позор для меня. К тому же некоторые подопечные представляли немалый интерес, и я с нетерпением ждал их трансформации.

Сегодня я весь день пытаюсь убедить себя, что полиции никак не удастся связать меня с ней. А даже если и так, то что? Мы разговаривали, она пригласила меня в дом. Она попросила о помощи, и я ее ей предоставил. Я не совершил ничего дурного.

Сидя рядом с угрюмым Воном, я чувствую, как меня охватывает дрожь при мысли, что Одри его отвергла. И она действительно его отвергла, какие бы оправдания он ни придумывал. Она не готова отдаться ему полностью, а это означает, что она, вероятно, решит поиграть с кем-нибудь еще. Вероятно, со мной…

— Хочешь, я с ней поговорю? — спрашиваю я.

Вон поднимает взгляд. Я всегда вижу, если ему тоскливо: в такие моменты он выбирает багет с сосиской и яйцом, а не с ветчиной и салатом. Нездоровая смесь соуса, кетчупа и яичного желтка течет у него по подбородку (откуда он ее стирает) или по его унылому коричневому галстуку (где и остается).

— Правда? — говорит он с набитым ртом.

Я с отвращением смотрю на него, надеясь, что он поймет.

— Если это чем-то поможет, — говорю я. — Никогда не знаешь что и как.

Он хмурит брови. Похоже, на лице его отражается замешательство, но мне никогда точно не понять. Или подозрение.

— А может, и нет. Я просто подумал…

Он проглатывает последний кусок и отхлебывает из кружки, затем откашливается.

— Весьма любезно с твоей стороны, Колин. Спасибо. Но…

— Но?

— Ну… Просто Одри… Ей как бы, не знаю, не очень с тобой удобно…

— Удобно? — Хоть мне и не доставляет никакого удовольствия повторять все сказанное Воном, ничего лучшего придумать не удается.

— После того ужина… Она сказала, что ты был какой-то странный. Ладно, извини. Вряд ли бы ты помог. Не в этот раз.

— Странный? Что, черт побери…

Я смотрю на Вона, а потом на остатки моего сэндвича, внезапно показавшегося черствым и неаппетитным. Но, может, она имела в виду под «странным» нечто иное — необычным, загадочным, таинственным?

— Наверное, просто у нее было дурное настроение, — поспешно добавляет Вон, явно не желая меня обидеть. — Еще до того, как ты пришел. Может, гормоны или еще чего.

Я киваю и что-то бормочу в знак согласия, но чувствую, как кровь стучит в ушах. Выйдя из паба и вернувшись в офис, я не могу ни на чем сосредоточиться, кроме внезапного желания найти Одри, поговорить с ней, выяснить, что она подразумевала под этим «странным». Даже Гарт и издаваемые им отвратительные звуки меня не отвлекают. Я работаю над документом для совещания в следующий понедельник, но мысли об Одри не оставляют меня ни на секунду.

Аннабель

В больнице мне поставили капельницу и вызвали психиатра, который прописал антидепрессанты. Врач сказал, что со мной случился некий «эпизод», который вполне можно было бы описать как «полный упадок сил». По его словам, я пережила сильный стресс и не смогла с ним справиться, потому мой мозг отключился, повинуясь инстинкту самосохранения.

Все это выглядело вполне правдоподобно, но все равно казалось, будто что-то не так. О прошлой неделе остались весьма смутные, а порой и откровенно недостоверные воспоминания — как будто произошло нечто, недоступное моему пониманию. Какая-то часть меня отчаянно стремилась вернуться домой, закрыть дверь и обо всем забыть, снова остаться наедине с собой, избавившись от всех забот и тревог.

Когда я рассказала об этом медсестре, снова пришел психиатр, который сперва задавал наводящие вопросы, а потом прямо спросил, не возникало ли у меня мыслей о самоубийстве. Он задавал этот вопрос и раньше, в числе множества прочих, на которые я пыталась ответить как могла.

— В общем-то, нет, — сказала я.

— А вообще когда-нибудь возникают?

— Вряд ли.

Самоубийство требовало определенных действий, начала некоего процесса. Мне же хотелось полной бездеятельности — просто лежать, пустив все на самотек. Никто не произносил слова «смерть», но для меня оно означало то же самое, что и «жизнь». Эти понятия были равноценны, связаны невидимой нитью — конец, начало и снова конец, бесконечный круг, колесо. Если я не боялась жизни, то меня не могла испугать и смерть. Ведь это одно и то же.

Казалось, они готовились меня выписать, но вместо этого перевели из терапевтического отделения в психиатрическое.

Колин

Хотите знать, с чего все началось? Хотите услышать, как скучный курс для взрослых о том, как заводить друзей и оказывать на людей влияние, в конечном счете привел меня к тому, что я стал толкать незнакомцев на путь самоуничтожения?

Вот как все случилось.

Вначале были три девушки: Элеанор, Жюстин, Рашель.

Элеанор учила итальянский в университете, в соседней аудитории вечером по четвергам. Я увидел ее и сразу же захотел. Ее густые темные волосы казались шелковистыми на ощупь. Я приходил на занятия пораньше и болтался в столовой, надеясь ее увидеть. Она всегда была одна и никогда не садилась с кем-то, даже со студентами из ее группы. Иногда она появлялась за полчаса до начала занятий и сидела в столовой с учебниками, что-то читая или просматривая распечатку — вероятно, последнее учебное задание. Я пристраивался сзади и глядел на ее сгорбленные плечи, на ее позу, на скрещенные под пластиковым стулом ноги.

Каждый вечер в четверг я не сводил глаз с Элеанор, и каждый раз мне хотелось ее все больше. Естественно, сложнее всего было установить первый контакт — набраться смелости и заговорить с ней. Я слегка изменил ситуацию, поскольку целью занятий являлся поиск партнеров для бизнеса, а вовсе не для секса, и спросил Найджела, как вести себя, обходя дома незнакомых людей в поисках клиентов.

Он ответил, что клиенты покупают товары и услуги у таких же людей, как и они сами. Будь открыт и дружелюбен, представь, будто общаешься с приятелями. Подумай, каким тоном будешь с ними говорить, придумай соответствующую позу, улыбку.

Само собой, проще сказать, чем сделать.

Если не попросишь, ничего не получишь, подбодрил Найджел. Те, кто пасует перед трудностями, никогда не побеждают. Помешать себе можешь только ты сам.

В конце концов однажды в четверг я просто сел в столовой перед Элеанор.

— Меня зовут Колин, — сказал я, протягивая руку.

Она удивленно взглянула на меня, но руку мою пожала:

— Элеанор.

— Что изучаете?

— Итальянский. В шестой аудитории.

Вблизи она показалась мне еще привлекательнее — темные глаза, бледное лицо. Я откашлялся:

— И как?

— Вполне.

Разговор пока не клеился. Она держала обеими руками кофейную чашку, словно девушке было холодно. Я принял ту же позу, хотя чашки у меня не было, и начал отчаянно соображать, что бы сказать такое умное.

— Il miglior fabbro, — наконец выдал я.

— Что?

— Это Элиот, его эпиграф-обращение к Эзре Паунду в «Бесплодной земле». «Il miglior fabbro» — «он лучше меня», «он мастер искуснее, чем я». Насколько я помню, переводится примерно так.

— Правда? — удивилась она. — А мы до сих пор проходим «Не подскажете, где железнодорожная станция?».

Я улыбнулся:

— Что ж, Элиота можете иметь в виду на будущее.

Судя по позе, девушка несколько расслабилась. Она убрала одну руку под стол, и я сделал то же самое.

— Вы далеко живете? — довольно неуклюже спросил я.

Ну почему все так чертовски сложно?

— В самом городе, — ответила она.

— Не хотите чего-нибудь выпить со мной после занятий?

Вопрос явно ее удивил. Решив, что она собирается отказать, я попробовал еще раз:

— Встретимся на улице в половине десятого?

— Да, — кивнула она. — Хорошо.

Именно тогда я понял, что все у меня получится. Когда пытаешься кого-то навести на определенные мысли с помощью НЛП, нельзя ни в чем сомневаться — нужно хотя бы пытаться верить в то, что говоришь, иначе твой посыл ослабнет и может не дойти. Я понимал, что мне многого еще предстоит достичь и что мне необходимо совершенствовать свою технику, но утвердительный ответ Элеанор лишь придал мне уверенности. Я сумел уговорить женщину со мной встретиться, а это означало, что передо мной открывается множество возможностей, прекрасных и бескрайних, словно теплое море, накатывающее волнами на тропический остров.

С минуты на минуту должны были начаться занятия, и столовая быстро пустела. Слышался скрежет стульев по покрытому плиткой полу. Мы оба встали. Что мне теперь сказать? Чем подкрепить уже сделанное?

— Спасибо, — изрек я. — Значит, увидимся.

— Обязательно. До встречи.

Черт побери, «спасибо» — как-то уж совсем по-дурацки. Так или иначе, она пошла на свои занятия, а я на свои и до самого их конца не мог усидеть на месте, делая заметки в блокноте — что я ей скажу, на какие темы заведу беседу — и помечая на полях особо важное…

Пожалуй, случившееся с Элеанор можно считать началом всего дальнейшего. Трудно точно сказать, что именно пошло не так, и в последующие месяцы я не раз рассматривал все возможные варианты. Я вовсе на нее не давил, тщательно обдумывал каждое слово и вероятные последствия сказанного. Встреть я ее вновь сегодня, вряд ли я сделал бы что-либо иначе. Естественно, с тех пор я усовершенствовал свои методики, внес в них поправки в свете происшедшего и куда лучше научился адаптироваться к ситуации. Стоит также учесть, что с Элеанор я не добился желаемого результата в том числе и потому, что в то время не понимал в полной мере, в чем он заключается. Тогда я лишь грубо и страстно желал, чтобы привлекательная женщина сочла меня карикатурно-неотразимым, хотя на самом деле мое призвание было куда выше.

Возможно, судьба свела нас с Элеанор именно с этой целью. Девушка увлеклась мной, хотя я был ей совершенно неинтересен. Между нами возникла связь, но мы не целовались, не прикасались друг к другу, и тем более между нами не было никакого секса. Но души наши переплелись, и их единение стало куда интимнее, чем любой телесный контакт.

Полагаю, все случилось из-за того, что она уже успела зайти слишком далеко.

После смерти отца я много читал Элиота и Рильке, пытаясь постичь тот процесс, что рано или поздно происходит с каждым из нас и которому отец подвергся раньше, чем можно было ожидать. Восприятие Элиотом рождения и смерти как, по сути, одного и того же глубоко запало мне в сердце; вечер за вечером я продирался через «Четыре квартета», пытаясь отыскать в них душу отца, и порой мне казалось, будто я замечаю его призрак, словно облачко дыма за дверью, ощущаю его запах, словно теплое морское течение.

Любимым моим произведением Рильке были стихи про Орфея, который отправляется в подземный мир, чтобы вернуть свою потерянную возлюбленную Эвридику. Ему приказано смотреть вперед, и остается лишь верить, что его жена и ее спутник идут следом, а когда он не выдерживает и оглядывается… как там говорится? «Смежилась женственность ее, как лепестки цветка перед закатом». Возлюбленная Орфея стала недоступна, смерть вернула ей девственность. Смерть пустила в ней корни (и опять-таки смерть и рождение неразделимы, как и у Элиота) — словно она стала беременна смертью, беременна сладостью и тьмой.

Так было и с Элеанор. Она чересчур далеко зашла, смерть пустила в ней корни — хотя девушка была еще жива, ходила, существовала день за днем, направляясь к своему концу без какого-либо желания повернуть назад.

Помню, я стоял с ней на парковке позади паба. Вид у нее был неуверенный и ошеломленный, словно проведенный в беседе со мной вечер притупил ее чувства, сделав безразличной ко всему.

— Я могу отвезти вас домой, — сказал я, мягко коснувшись ее руки.

Уже стемнело, и весь свет падал из окон паба. Каждые несколько минут вспыхивала и гасла дежурная лампочка. Я вспомнил, как все это время слушал Элеанор, пытаясь настроиться на ее мысли и надеясь, что мои слова возымеют действие. Она слышала мои мысленные указания, но отчего-то реагировала вовсе не так, как я рассчитывал. Между нами словно стоял невидимый барьер.

Мне не хотелось все испортить, не хотелось, чтобы она ушла без меня. Мне хотелось отвезти ее домой и запереть дверь, чтобы никто не мог нам помешать. Мне хотелось не спеша исследовать все, что могла предложить прекрасная Элеанор. Девушка моей мечты.

Возможно, мне не хватило смелости и нерешительность притупила мой мысленный посыл. А может, просто недоставало веры в себя и собственные намерения, внимания и наблюдательности.

— Домой? — переспросила она, словно никогда прежде не слышала этого слова.

— Поедем со мной, — сказал я.

Я направился к машине, но Элеанор не последовала за мной. Похоже, именно в этот момент я ее потерял.

— Не знаю… — еле слышно пробормотала она. — Не знаю, что значит «домой». Не знаю, о чем вы.

Я понял, что уже ничего не изменить. Раздражение и разочарование были столь велики, что я не сумел сдержать чувств.

— Идите домой, — сказал я. — Идите домой, закройте дверь и больше не выходите.

— Да, — кивнула она.

— Вот и хорошо, — ответил я.

Когда я проезжал мимо, она еще стояла на месте. Я потратил весь вечер, обдумывая все то, что говорил ей и что она мне отвечала, делая заметки и размышляя, как вести себя в следующий раз.

Я вовсе не хотел ее смерти, — в конце концов, я лишь попробовал найти подружку. Так что не моя вина, что на следующий день после нашего свидания она покончила с собой. Когда мы расставались, ничто о том не говорило; да, она была крайне молчалива, но это мало чем отличалось от ее обычного поведения.

Несколько недель спустя я увидел в новостях сообщение, что кто-то из родственников Элеанор обнаружил в ее доме труп. Тело нашли сильно разложившимся у подножия лестницы, тем не менее было ясно, что она повесилась на перилах. Предположительно это случилось между вечером четверга, когда она ушла с занятий, и субботой. Я думал, что ко мне придут и будут допрашивать: наверняка многие помнили, как мы разговаривали в столовой, а кто-то мог заметить, как мы ушли вместе, или видеть нас в пабе. Но хотя я уже приготовил безобидную историю, будто подумывал в следующем семестре взять курс итальянского, никто меня так и не побеспокоил.

Тем же вечером, допивая третий стакан виски и чувствуя, как немеют губы и горят щеки, я думал, что могло бы случиться, если бы я поехал тогда к Элеанор вместе с ней. Я жалел, что меня не было рядом, когда она сделала последний шаг, что я не присутствовал в момент принятия решения. А потом я вдруг ощутил внезапное возбуждение, поняв, что на самом деле она приняла решение именно в тот вечер, в пабе, когда я был с ней. Тогда я считал, что она слушает мои указания и воспринимает их, но что-то оказалось неверно понято… И когда я сказал ей, чтобы она шла домой, закрыла дверь и больше не выходила, она восприняла это буквально. Она вовсе не выбирала свой путь. Я искренне полагал, что смягчил ей боль принятия решения. Слишком много тяжких решений приходится принимать, слишком многое брать в расчет, слишком о многом думать — а на самом деле нужно было принять лишь одно. Я думал, что помог ей в этом. Я сказал ей, что нужно сделать, — и она сделала.

Теперь, оглядываясь назад, я, конечно, понимаю, вряд ли что-то из того, что я ей говорил, имело хоть какое-то значение. Но так или иначе, конечный результат заключался в том, что она пошла по пути быстрого и жестокого самоуничтожения. Она была мертва уже в ту минуту, когда я уезжал от нее в тот вечер. Тогда, на парковке, она еще дышала и у нее билось сердце, но она все равно была трупом. Трансформация началась.

Но к тому времени у меня уже появились другие хлопоты — я переключился на Жюстин.

Аннабель

Мне хотелось, чтобы меня оставили в покое.

По утрам меня заставляли встать и одеться, а потом сажали в кресло. Каждый раз, когда я закрывала глаза, кто-то приходил и будил меня.

Вечером, когда они уходили и я могла лечь спать, в коридорах слышались разговоры, крики, приближающиеся и удаляющиеся шаги.

Возможно, они хотели, чтобы я постоянно пребывала в полусознательном состоянии.

Они хотели, чтобы я с ними поговорила, но я не могла. У меня не осталось слов. У меня не было на них ни времени, ни терпения. Мне хотелось лишь спать и чтобы меня никто не трогал.

Колин

С Жюстин мы встретились в самом прозаическом месте — на интернет-сайте знакомств. После смерти Элеанор, когда я оставил идею об отношениях, все стало намного проще. Зачем, собственно, они были мне нужны? На самом деле мне хотелось всего лишь секса с женщиной, желательно красивой, которая делала бы все, что я от нее требовал бы, и не ожидала чего-то большего. Добившись лишь малого успеха с Элеанор, я снова засел за книги, совершенствуя свою методику, которая обязательно должна была сработать. А если и нет, знакомство через Интернет облегчило бы последующий разрыв, доставив минимум неудобств.

Чтобы найти подходящую девушку, много времени мне не потребовалось. Я создал фиктивный профиль, представившись как Марк Бакстер, компьютерный консультант, холостяк, а затем потратил целый вечер, разыскивая среди сотен женских профилей тот, который хоть как-то мне бы подошел, и едва не сдался. На следующий вечер я попытался снова и на этот раз обратил внимание на Жюстин — незамужнюю, без детей, жившую на севере Лондона. Она писала, что ищет «развлечений без обязательств», и перечисляла множество банальных характеристик, которыми я не обладал и которых в полной мере не понимал. Что такое, черт побери, «хорошее чувство юмора»? Что значит «родственная душа»? Фотография изображала женщину лет тридцати с каштановыми волосами до плеч и улыбкой, являвшей ровные белые зубы. Взгляд ее был устремлен куда-то влево, за пределы фотографии. Возможно, особенно меня привлекло именно то, что она не смотрела прямо мне в глаза.

Я послал ей сообщение, и через несколько минут она ответила. Около получаса мы переписывались на сайте, а потом она попросила адрес моей электронной почты, чтобы переслать картинку. Этого я не ожидал. Сообщив, что у меня звонит телефон и я отлучусь ненадолго, я завел почтовый ящик на «Хотмейле» на имя Марка Бакстера.

Несколько минут спустя я вернулся к переписке, и все это время она меня ждала. Я сообщил ей адрес и написал, что дрожу от нетерпения.

Надеюсь, вам понравится, — ответила она.

Когда пришло письмо, я ожидал увидеть фотографию котят, или какое-нибудь чудовищное художество, или еще что-нибудь, но это оказалась сама Жюстин в голубом бикини — она сидела на камнях посреди желтого песка, а справа пенились волны. Я смотрел на ее загорелый живот, небольшую жировую складку над трусиками. Ветер вздымал ее волосы, намокшие внизу и свисавшие слипшимися прядями.

Как вам?

Симпатично.

Значит, не очень-то и понравилось?

Ладно, более чем симпатично.

Гммммммммм

Кто снимал?

Моя сестра

Вы были где-то в отпуске?

В Греции, два года назад

Похоже, вы отлично отдохнули.

Да. Сестра через полгода умерла

Мои соболезнования.

У нее был рак

Я не ответил. Разговор ушел не в ту сторону, а я понятия не имел, как перейти к вопросам о сексе, ведь именно ради него я потратил целый вечер. Однако, как оказалось, она все-таки сумела меня удивить. Несколько секунд спустя пришло еще одно сообщение:

Вы можете поднять мне настроение, Марк. Хотите встретиться?

Я встретился с ней в баре в Крауч-энде. Она опоздала на три минуты. Я надел черный пиджак, как мы договорились. Хотя в баре были другие мужчины в черных пиджаках, я единственный был без спутников и потому предполагал, что она легко меня узнает, тем более я послал ей мою недавнюю фотографию.

Мне показалось, что она довольно сильно постарела со времен того фото из Греции. В каштановых волосах пробивалась седина, на бледном лице не осталось следов загара, вокруг глаз и в уголках рта пролегли морщинки. Но во всем остальном она выглядела вполне приемлемо. Я пожал ей руку.

— Ну вот… — проговорила она.

— Взять вам чего-нибудь выпить? — спросил я.

— Сухого белого вина, пожалуйста.

Подойдя к стойке, я отдал десять фунтов за маленький бокал вина и полстакана кока-колы. Я бы и сам взял себе пинту пива и порцию виски, но не по таким ценам. К тому же, если Жюстин пригласит меня к себе, все равно придется потом ехать домой. Я попросил ее рассказать о себе, избегая темы сестры и ее прискорбной кончины, и выяснил, что она живет одна, работает на полставке в кол-центре страховой компании, ходит на уроки латиноамериканских танцев вечером по вторникам и уже полгода как одинока. У нее не было домашних животных, и она ждала своей очереди на выделение садового участка. Она не ела мясо, любила новые знакомства и, хотя и не особо искала отношений, была к ним вполне готова, если найдется подходящий мужчина.

Удивительно, как просто оказалось убедить ее поделиться таким количеством личных сведений, не предлагая ничего взамен. Каждый раз, когда она меня о чем-то спрашивала, я отделывался общими словами, а затем задавал новые вопросы, наклонившись вперед, глядя ей в глаза, улыбаясь и внимательно выслушивая ее ответы. Через час она уже тоже наклонялась ко мне, играя своими волосами и дотрагиваясь до моего колена.

Еще через полчаса мы шли пешком к ее дому, находившемуся через несколько улиц. Остановившись на крыльце, она обняла меня за пояс под пиджаком. Я вздрогнул от неожиданного прикосновения, но быстро пришел в себя и придвинулся ближе, чувствуя тепло ее тела. Она подняла ко мне лицо, и мне показалось, что она хочет, чтобы я ее поцеловал, — что я и сделал. Губы ее были сухими, дыхание пахло вином. Я коснулся ее щеки, и она открыла рот. Казалось, будто я снова целую Хелен.

— Зайдем? — спросил я, отодвигаясь.

— Не знаю… — проговорила она, наклонив голову.

— Чего ты не знаешь?

— Вдруг ты серийный убийца?

Я рассмеялся, и она обняла меня чуть крепче, а потом улыбнулась:

— Ты слишком милый для серийного убийцы.

Отпустив меня, она открыла дверь, включила свет в коридоре и вошла в дом. Я последовал за ней.

Жюстин повлияла на меня куда больше остальных, даже больше, чем Элеанор. После того как она столь легко мне отдалась, я понял, что самое интересное — не принимать, что дают, а брать самому, что речь идет не об обычном сексе, не о развлечении или забаве, а о некоем призвании свыше.

Мы занялись сексом у нее в спальне, в темноте. Тело ее, чистое и податливое, казалось телом ангела и вместе с тем телом шлюхи. Она пыталась меня целовать, но я сразу же вспоминал Хелен и отворачивался. Я заранее позаботился о презервативах, и, к счастью, она не возражала. Потом все случилось очень быстро. Я лежал рядом с ней, чувствуя одновременно удовлетворение и разочарование: я ожидал намного большего. Я ожидал… некоего единения.

Когда она положила руку мне на живот и подалась ближе, я отодвинулся и сел на край кровати, свесив руки между колен и глядя на свой насмешливо болтающийся пенис.

— Все в порядке, Марк? — спросила за спиной Жюстин.

— Мне нужно идти, — сказал я.

— Уже? Может, останешься?

— Мне завтра на работу.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я думал, она спросит, когда мы сможем снова увидеться, но, к счастью, не спросила. Вид у нее был грустный, но я ничего не мог поделать. Взгляд ее выражал покорность, но во всем остальном она оставалась совершенно нормальной женщиной.

Она была полна несокрушимой жажды жизни. И это стало для меня самым большим разочарованием.

Аннабель

Сэм приходил ко мне почти каждый день. Сперва я могла лишь смотреть на часы на противоположной стене, пока он задавал мне вопросы. Иногда я притворялась, будто сплю. Но через несколько дней поняла, что не против его присутствия, и даже обнаружила, что жду его. Думаю, именно тогда я почувствовала себя лучше, поскольку начала наконец с ним разговаривать.

— Почему вы здесь? — спросила я. — Вы должны быть на работе.

— Могу и задержаться, — ответил он. — Как вы себя чувствуете?

Я не ответила — мне не хватало слов. Или, вернее, я просто ничего не ощущала, кроме смутного недовольства, что я до сих пор здесь.

— Аннабель?

Я посмотрела на него, понимая, что ко мне обращаются по имени и я должна ответить.

— Что?

— Хотите знать, как идет расследование? Эндрю Фрост говорит, что заходил к вам. Он хочет, чтобы вы были в курсе.

Я попыталась вспомнить, навещал ли меня кто-либо еще, но в голове стоял сплошной туман. Я снова посмотрела на часы. Каждый день я ждала, когда стрелки образуют четкую вертикальную линию, отмечающую шесть часов. В это мгновение должно было произойти нечто, приносящее облегчение, тишину, умиротворение. Но ничего не происходило, и в пять минут седьмого ожидание шло на новый круг.

Часы показывали двадцать минут двенадцатого. Мне хотелось поспать, но приближался обед, к тому же каждый раз, когда я пыталась заснуть днем, кто-нибудь приходил и будил меня. В отделении имелись свои правила, и одно из них гласило: спать полагается ночью, несмотря на шум и крики.

— Фрост сказал, что вы им очень нужны, Аннабель.

— Я ничего не знаю.

— У них слишком много вопросов. Что случилось с вашим телефоном? Кто дал вам другой телефон?

— Не знаю.

— Аннабель, вы наверняка с кем-то встречались. Вы наверняка встречались с человеком, который дал вам мобильник и забрал ваш. Не помните?

Я попыталась сосредоточиться, думая, что, возможно, он перестанет задавать вопросы, если я дам правильный ответ, но не могла вспомнить ничего, кроме уютной черноты и тепла, где все было хорошо, пока меня не вырвали оттуда и не привезли в это белое, шумное и холодное место.

— Ничего не помню.

— Вы выходили на улицу? Кого-нибудь встречали?

Его прервала медсестра. Пока она меня осматривала, он молча сидел и улыбался.

— Уже разговариваете, Аннабель? Рада слышать. Не хотите пойти прогуляться?

— Нет, — ответила я.

— Может, ваш друг вас проводит?

— Да, — быстро сказал Сэм. — Я могу с вами немного пройтись. Хотите?

— Не знаю.

— Сегодня хороший день. Свежий воздух вам не повредит.

Сестра усадила меня в инвалидную коляску, хотя я вполне могла ходить. Возможно, она понимала, что, если бы не коляска, я могла бы просто выйти за дверь и уйти прочь.

Сэм выкатил меня через пожарный выход на один из окруженных зданиями четырехугольников. Даже если бы мне удалось встать, далеко бы я не убежала. Он усадил меня на солнце, и я откинула назад голову, наслаждаясь теплом. Легкий ветерок развевал мои волосы, жирные и грязные. Впрочем, если не считать их, сама я была вполне чистой — вчера меня заставили принять душ, и я стояла под водой, пока меня не увели.

— Там была радуга, — сказала я.

— Что?

— Я видела радугу. Последнее, что я помню. И ангела.

— Ангела?

Наверняка он понимает, что я выражаюсь образно, подумала я. Ангел был моим личным и не являлся никому другому. Для остальных ангел был лишь игрой моего воображения, и только я знала, что он настоящий. Только он мог все изменить, и именно он пришел ко мне, когда я особенно в нем нуждалась, когда мне было одиноко и грустно. Он пришел и показал верный путь. У Сэма явно не было своего ангела, и мне стало его жаль.

— Не настоящего, — сказала я, пытаясь его утешить. — Настоящих не бывает, вы же знаете.

— Почему вы решили, что это ангел? — спокойно спросил он.

— Рядом с ним я почувствовала себя лучше. Он забрал все плохое.

— Не помните, что он говорил?

— Он сказал, что со мной все хорошо, вообще все хорошо. Он сказал, чтобы я шла домой и ни о чем больше не беспокоилась.

— Он давал вам что-нибудь выпить или съесть?

Я рассмеялась и тут же закашлялась.

— Он не из тех ангелов.

— Боюсь, это недобрый ангел, Аннабель.

Я открыла глаза и, щурясь от яркого света, попыталась сосредоточиться на его лице. Впервые за последнее время я видела его по-настоящему и вдруг внезапно вспомнила, как встретила его возле больницы и сперва разозлилась, что он лезет в мои дела, но потом именно благодаря ему мне стало легче после случившегося с мамой. У него было приятное лицо, а глаза напоминали отцовские — они улыбались, даже когда он был серьезен. Хороший человек, подумала я. И добрый. Спасибо ему, что приходит меня навестить.

— В каком смысле «недобрый»?

Сидя на скамейке, рядом с которой стояла моя коляска, он взял меня за руку, лежавшую на коленях. Я почувствовала, как мою кисть крепко сжали его теплые пальцы.

— Что, если он лишь притворялся, что хочет вам помочь? Притворялся ангелом?

— Я ничего не знаю, — машинально ответила я.

— Но вы же знаете, где вы сейчас?

Я обвела взглядом окружавшие лужайку здания.

— Это больница, — сказала я. — Думаю, это больница.

— Верно, — кивнул он. — Вы здесь потому, что были одна дома и, похоже, ничего не ели и не пили четыре дня.

Смысл его слов до меня не доходил. Тогда я не чувствовала ни жажды, ни голода. Мне просто хотелось спать. Мне хотелось, чтобы все исчезло, хотелось остаться одной. Но ведь все изменилось? В лицо мне светило солнце.

— Мне сказали, что вы пытались умереть голодной смертью.

— Нет, неправда, — покачала я головой.

— То же самое ответил им и я. Я сказал, что вы были заняты расследованием, у вас было множество дел; да, когда умирает мать, всегда тяжело, но сами вы умирать не собирались. Вы ведь не пытались покончить с собой?

— Нет. Я просто хотела спать.

— Они думают, будто вы хотите покончить с собой. Потому вы здесь.

— Я просто хотела спать, — повторила я.

Сосредоточившись, я вдруг вспомнила кое-что еще.

— Да, он приходил, — сказала я.

— Кто? Тот человек?

Я раздраженно фыркнула:

— Нет, Фрости. Я помню, как он пришел… И сел у кровати. Спрашивал, почему я ему не сказала, что у меня депрессия.

— Он хороший человек, Аннабель. Он думает, что вам сейчас очень тяжело.

— Я даже не понимала, что именно так выглядит депрессия.

Нахмурившись, он наклонился вперед и уставился в землю.

— В том нет ничего постыдного. У многих бывает депрессия. Об этом нелегко говорить.

Я пристально посмотрела на него, вдруг подумав, отчего мне ни разу за те одинокие дни не пришла в голову мысль, что я могу никогда больше не увидеть Сэма.

— Когда вас выпишут, — сказал он, — можете пожить у меня, если хотите.

— Нет, спасибо, — машинально ответила я.

— Вряд ли они отпустят вас домой, по крайней мере в ближайшее время. А если вы станете жить у меня, вас могут отпустить раньше. Мы будем вам рады, даже если вы все время будете ворчать и скандалить.

— Спасибо! — сказала я.

— Пожалуйста.

Я невольно улыбнулась.

— Жена моего отца, Айрин, — хороший повар. И еще она профессиональная сиделка, так что с ней вам ничто не грозит. Ей уже не терпится начать вас кормить. Ей нужен подопытный кролик.

— Вы этим пытаетесь меня заманить?

— Я просто неуклюже вас уговариваю. Ну так что?

Сперва я не ответила, пытаясь представить, как возвращаюсь домой и запираю дверь. Казалось, именно так лучше всего будет поступить, именно такой путь выбрать… Но что-то меня пугало.

Сэм снова поерзал на скамейке.

— Аннабель, помните тех умерших? Тех, кого нашли разложившимися в своих домах? Вы работали с материалами о них, помните?

Я кивнула, хотя уже давно о них не вспоминала.

— Помните Рашель? Помните Шелли, женщину, что вы нашли в соседнем доме? И тех двоих, которых обнаружили перед самым началом расследования? Помните, что мне звонила одна из жертв и сообщила, где искать другую?

Я хмуро выслушивала подробности, пытаясь удержать ускользающие воспоминания.

— Полиция до сих пор ищет виновного, Аннабель. Думаю, это именно тот мужчина, с которым вы встречались. Он что-то с вами сделал, и вы пошли тем же путем, что и все эти люди.

— Но…

Почему я так плохо соображаю, почему так путаются мысли?

— Но я была… счастлива.

— Вы были счастливы, умирая от голода?

— Нет, не так. — Я покачала головой. — Как будто… не знаю, как будто я куда-то уплывала.

— Но вы не хотели умирать?

— Вряд ли. Я не собиралась покончить с собой. Мне просто хотелось спать.

— Но если бы я вас не нашел, вы бы умерли.

— Это вы меня нашли?

— Я звонил вам, но телефон был выключен. Я послал эсэмэс, а несколько часов спустя пришел странный ответ — будто вы собираетесь уйти и хотите, чтобы вас оставили в покое. В конце концов я поехал к вам. Задняя дверь была не заперта, а ваша кошка сходила с ума.

— Кошка?

— Не беспокойтесь. Я каждый день приезжал и кормил ее. Чудесная кошка. Как ее зовут?

Кошка. Я изо всех сил пыталась вспомнить нужное слово и уже почти сдалась, когда оно вдруг возникло в голове.

— Люси. Ее зовут Люси.

— Что ж, все лучше, чем Киска, — единственное, что смогла придумать Айрин.

Окружающие цвета вдруг показались слишком яркими — зелень травы, красные и золотистые листья на дереве и небо, настолько голубое, что заболели глаза.

— У меня умерла мама, — сказала я. — Такое чувство, что с тех пор прошли годы.

— Это случилось всего две недели назад, — ответил он. — Мне очень жаль. Я знаю, какое это горе, — я тоже через него прошел. Вам нужно время и всесторонняя поддержка.

— Мне многое надо сделать…

— Я могу вам помочь. Все нормально, я говорил с работниками больницы насчет вашей мамы. Они сделают все необходимое, и похороны можно отложить, пока вы не будете готовы.

Солнце зашло за облако, и внезапно похолодало. Я поежилась, обхватив себя руками.

— Хотите вернуться?

Обернувшись, я посмотрела на пожарный выход и здание отделения:

— Нет. Можно еще немного тут побыть?

Он широко улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.

— Все будет хорошо, — сказал он.

— Конечно, — кивнула я. — Беспокоиться не о чем.

Наклонившись, он дотронулся до моей руки, а потом погладил меня по колену.

Колин

Рашель появилась в моей жизни через месяц после Жюстин.

В промежутке я отдавал все свободное время учебе, выпивке и порнухе. Единственными занятиями, которые я в тот период посещал, был курс НЛП Найджела; и каждый вечер после работы я все дальше углублялся в предмет, расширяя свои познания в таких областях, как гипноз, мысленное воздействие и внушение. Я сидел за компьютером допоздна, пока один лишь его вид не становился невыносимым, а потом брал в спальню DVD и смотрел порно вплоть до неизбежного завершения.

Теперь я знал, в чем суть, знал и понимал с удивительной ясностью: это мое призвание, именно для этого я был рожден, и все случившееся в моей жизни до сих пор — лишь прелюдия к этому моменту.

Я встретил Рашель, гуляя воскресным утром в парке в Бэйсбери. Был ясный день, прохладный и солнечный — один из тех, когда в парке полно народу, отчего я сперва даже решил туда не ходить. Но в тот день был крупный футбольный матч, и в итоге все дóма или в пабе наблюдали за игрой по телевизору. Все, кроме Рашель и меня.

Она сидела на скамейке на полпути к вершине холма, и меня тут же привлекло ее телосложение, а также тренировочные штаны, кроссовки и бесформенная кофта с капюшоном, болтавшаяся на плечах.

Я прошел мимо, но она не обратила на меня никакого внимания. Набравшись уверенности, я повернул назад и сел на скамейку рядом с ней.

— Привет, — сказал я.

Она не ответила, лишь бросила взгляд в мою сторону и нервно улыбнулась. Похоже, она не привыкла, что с ней заговаривают, не привыкла привлекать к себе внимание — зато привыкла скрываться.

— Хороший денек, — сказал я.

— Угу, наверное, — слегка хрипло ответила она.

— Вышли пробежаться?

— Угу.

— Я могу взбежать на этот холм за тридцать пять секунд.

Я понятия не имел, возможно ли подобное вообще, просто случайным образом назвал число, но мой трюк сработал — как будто я повернул выключатель, и она тут же оживилась:

— В самом деле? Тридцать пять? У меня получается только за шестьдесят. На прошлой неделе было так.

— Вы в хорошей форме, — сказал я.

— Нет, — ответила она. — Я слишком… — Она не договорила.

— Вы следуете своим путем, — сказал я. — Каждый день — шаг к вашей цели.

Она удивленно взглянула на меня. Голубые глаза казались слишком большими на ее худом бледном лице.

Я осторожно положил ладонь ей на плечо, — похоже, настал самый подходящий момент. Она слегка вздрогнула, но не отодвинулась. Под пальцами чувствовались кости, словно от ее скелета меня отделяла лишь серая шерстяная ткань.

— Все правильно, — сказал я. — Все, о чем вы думаете и что чувствуете, — правильно. Вы выбираете верный путь.

— Да, — кивнула она.

— Вы можете принять решение, — продолжал я. — Вы можете выбрать, что произойдет и как произойдет.

— В самом деле могу? — спросила она.

— Вы знаете, что все правильно, — ровным голосом говорил я, не сводя с нее взгляда. — Вам следует сделать то, что нужно, в нужное время.

— Я должна точно знать, что все получится, — сказала она.

— Все получится. Вы сами можете сделать выбор, и как решите, так и будет. Больше вам знать ничего не нужно.

Несколько минут спустя она уже вела меня в квартиру, которая находилась в доме через несколько улиц. Мы прошли мимо паба, где было столько народу, что часть высыпала на улицу с пластиковыми стаканами в руках. Взгляды всех были устремлены на экраны больших телевизоров внутри заведения, и ход игры легко было определить по всеобщим радостным возгласам и разочарованным вздохам. Когда мы подходили к двери, я слышал восторженные вопли, доносившиеся из соседних квартир, а может быть, даже из паба.

С тех пор как она медленно поднялась со скамейки в парке и пошла вперед, мы не произнесли ни слова. Она молча отошла в сторону, пропуская меня внутрь. Полностью разочаровавшись в жизни, она теперь во всем соглашалась со мной. Я помог ей найти тот путь, который она подсознательно выбрала для себя сама. Я помог ей покончить с жалким существованием, просто позволив ей сделать то, что она и так считала нужным. Я помог ей трансформироваться.

Аннабель

В конце концов меня выписали. Им так и не удалось докопаться до сути случившегося, но, поскольку я явно выздоравливала, меня отпустили при условии, что я буду жить вместе с другом. Мне дали направление на регулярные амбулаторные обследования и написали письмо, которое я должна была отдать своему лечащему врачу.

Сэм пришел за мной и отвез в свой дом на Китс-роуд. Я вспомнила, что уже видела это здание из окна своей машины в тот день, когда маму положили в больницу. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь.

Я почти не разговаривала. Сэм пытался меня расспрашивать, но я не отвечала, и, видимо, он наконец сдался. Я боялась всего на свете, боялась, что меня одурманили лекарствами и я не могу нормально соображать, не могу сосредоточиться. В больнице не было ничего хорошего, но в мире за ее стенами в каком-то смысле было еще хуже.

«Меня не должно здесь быть, — думала я. — Я должна быть уже мертва. Может, я призрак? И именно так это и выглядит?»

Сэм жил со своим отцом Брайаном, бывшим военным, который бо́льшую часть времени проводил в обществе ветеранов, выпивая с друзьями, и его женой Айрин, которая в свое время работала сиделкой у матери Сэма. Веселая и жизнерадостная, она была совсем не похожа на мою маму. Они приняли меня без всяких вопросов, предложив маленькую свободную комнату, за которую Айрин извинилась, как только я искренне поблагодарила за то, что с их помощью меня выписали из больницы.

Сэм показал мне спальню наверху, где стояла узкая кровать с покрывалом в цветочек и плюшевой игрушкой на подушке.

— Я вас оставлю, — сказал он. — Располагайтесь. Хотите чая?

— Может, попозже, — ответила я. — Я хочу спать.

Оставив дверь открытой, он спустился вниз. Прикрыв дверь, я легла на кровать и закрыла глаза.

На следующий день позвонил Фрости и спросил, не хочу ли я кое с кем поговорить. Сэм ушел на работу, оставив со мной Айрин, и без него я чувствовала себя брошенной на произвол судьбы.

— Пожалуй, да, — сказала я. — Я вообще ничего не знаю.

Он пришел с женщиной-полицейским, которую я раньше не знала и чье имя я забыла через минуту после того, как она представилась. Мы сели в гостиной. Айрин приготовила чай и поставила перед нами поднос с домашним яблочным пирогом, без умолку болтая о погоде, дорожных работах в центре города и участниках танцевального конкурса этого года. Когда она наконец ушла, нам показалось, будто мы оглохли.

— Аннабель, вы неплохо выглядите, — сказал Фрости. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — машинально ответила я.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась женщина. — На данном этапе нам пригодится все, что вы сможете вспомнить.

— Я ничего не помню.

— Сэм говорил, что вы встречались с мужчиной. С ангелом. Помните?

Я закрыла глаза. Мне очень хотелось им помочь. Мне хотелось вспомнить.

— Просто обычный мужчина. Но он был со мной очень любезен, и с ним было хорошо и спокойно.

— Он пригласил вас к себе?

— Нет. Я поехала домой. И на небе светилась радуга.

Я хотела добавить, что радуга была знаком от моей мамы, знаком, что ему можно доверять, что это она послала его, чтобы он обо мне позаботился, но удержалась. Они все равно бы не поняли. Они просто посмеялись бы надо мной.

— Что случилось, когда вы приехали домой?

— Ничего. На следующее утро я снова поехала в город. Я разговаривала с вами по телефону.

— Я помню, — ответил Фрости. — Где вы были, когда мы говорили по телефону?

— На автостоянке. Я собиралась пойти в похоронную контору.

— Вы помните, как туда ходили?

— Нет. — Я закрыла глаза, изо всех пытаясь представить всю картину. — Я помню, что шла в сторону конторы, а он стоял и ждал меня.

Я посмотрела на Фрости. Он наклонился вперед, зажав руки между колен, и я вдруг вспомнила, что говорил Сэм во время одного из визитов в больницу. Накануне вечером он встречался с Райаном Фростом, и Райан рассказывал ему, будто его отец очень озабочен и встревожен, будто он что-то упустил во время того телефонного разговора, когда я стояла на автостоянке у торгового центра. Видимо, что-то уже тогда показалось ему странным, и он считал своим долгом что-то сделать, попытаться меня найти.

— Можете сказать, как он выглядел? — Теперь вопросы задавала женщина, имени которой я не запомнила.

«Это был ангел, — подумала я. — Как описать ангела? И для каждого он выглядит по-своему».

— Нет. — Я покачала головой. — Просто… Обычный мужчина.

— Он был выше вас ростом?

— Не помню.

Я наблюдала за Фрости, с набитым ртом уплетавшего яблочный пирог Айрин.

— О чем вы говорили? — спросила женщина.

— Не помню.

— Он просил вас пойти вместе с ним?

Я почувствовала, как к глазам подступают слезы — не оттого, что я не могла ничего вспомнить, но от ее настойчивых расспросов. Мне казалось, будто я подвожу их всех — подвожу Фрости, подвожу Сэма, Брайана и Айрин, которые были ко мне так добры.

— Аннабель?

— Я ничего не помню.

— Ладно, — сказала женщина, имени которой я не знала.

Она мне не нравилась. Ее сочувственная улыбка, блестящие волосы и белые зубы вызывали у меня головную боль.

— Я хочу спать. Я очень устала.

Встав, я вышла из комнаты. Айрин стояла в дверях кухни, и вид у нее был неловкий и суетливый. Похоже, она подслушивала у двери и отскочила, лишь когда я вышла, и не успела напустить на себя невинный вид. Взглянув на нее, я поднялась к себе. Мне было все равно, подслушивала она или нет, — мне нечего было от нее скрывать, кроме жалкого состояния моего мозга, неспособного вспомнить, что со мной случилось.

Я легла на кровать, слушая, что говорят обо мне внизу.

— Пока еще слишком рано, — твердил Фрости. — Хотя я думал, что она поправляется.

— Она действительно поправляется, — сказала Айрин. — Ей столько пришлось пережить! Просто ей надо немного отдохнуть.

— Нам придется еще раз ее расспросить, — сказала женщина. — Мы вернемся, может быть, завтра. Вдруг она что-нибудь вспомнит.

— Нет, — ответила Айрин. — Если она что-нибудь вспомнит, мы вам позвоним.

— Вряд ли это нас устроит, — заявила женщина. — Поймите, миссис Эверетт, — расследуются убийства. Нам нужно собрать как можно больше информации. Мы знаем, что делаем.

— Не знаете, — возразила Айрин. — Я не позволю вам мучить бедную девочку.

— Послушайте, — сказал Фрости, — так мы ни к чему не придем. Спасибо вам большое за ваше время и за пирог. Надеюсь, вы позвоните мне, скажете, как у нее дела? Пусть отдыхает, сколько потребуется.

Айрин с грохотом захлопнула за ними дверь.

«Неужели она на меня разозлилась?» — подумала я.

Колин

По вечерам я возвращался к своим конспектам по биологии, сравнивая записи с фотографиями.

Временами, когда настроение соответствует, я выбираю подходящий фотоальбом и ставлю его в качестве фонового слайд-шоу, занимаясь домашними делами. Все мирно и спокойно. И никаких звуков.

Шелли разложилась быстрее всех, возможно, из-за того, что в ее доме было теплее. Возможно, на химический состав телесных жидкостей повлияло и лекарство, которое она принимала. Во всяком случае, у нее отвалилось предплечье — сухожилия, которые обычно еще долго удерживают кости на месте после того, как исчезнет плоть, подвели ее, так же как при жизни ее подводило тело.

Я смотрел на свои записи по тафономии — науке о процессах, происходящих в теле человека или животного после смерти. Тафономические процессы не ограничиваются разложением, которое подразделяется на четыре или пять стадий, смотря какую книгу читать (стадия свежего трупа, вздутия, гниения — иногда ее делят на активное, или «влажное», гниение и продвинутое гниение — и стадия сухих останков), но также может включать иные процессы, в том числе связанные с внешним воздействием. Поэтому поедание падали, питание личинок мух, действие огня и каннибализм также относят к тафономическим процессам.

Меня всегда восхищала роль, которую играет в этом природа. Следует ли отделять деятельность человека от тафономических процессов, считая ее вмешательством? Я вполне могу считать поедание трупов животными частью процесса, поскольку животные обладают естественным инстинктом питания падалью, но как быть с каннибализмом? Куда интереснее наблюдать процесс без человеческого вмешательства, позволив природе без помех делать свое дело. Но, с другой стороны, сейчас все так или иначе подвержено человеческому влиянию, так уж устроен мир. Даже если оставить труп в уединенном месте, без человеческого влияния не обойдется — парниковые газы, озоновая дыра, кислотные дожди ускорят разложение наряду со всеми природными факторами. И потому практически невозможно отделить естественное от искусственного.

Жаль, что мне не с кем это обсудить. Будь жив отец, он наверняка бы заинтересовался. Его бесконечно восхищала природа, и, видимо, его интерес передался мне. Во время долгих воскресных прогулок, на которых настаивала мать, чтобы она «могла отдохнуть», он рассказывал о единстве всего живого, о прекрасных и поэтичных структурах и системах жизни и смерти. Все имеет свою цель, и все имеет свое место, право на существование, некую функцию. Жизнь и смерть, бесконечный самовоспроизводящийся цикл, танец, в котором все па естественны и природны. Ничто не исчезает, ничто не пропадает зря, ничто не оказывается не на своем месте. Все перемены случаются в нужное время и по определенным причинам.

Сегодня утром Вон сказал, что наша встреча в обед откладывается. Он звонил из дому, так и не заставив себя пойти на работу. Похоже, с Одри они расстались навсегда, и Вон слишком расстроен, чтобы думать о чем-либо еще.

— Ну просто никак не пойму, — жаловался он по телефону. — У нас все было так хорошо…

Мне хотелось высказать предположение, что началом конца стал тот момент, когда он счел Уэстон-сьюпер-Мэр подходящим местом для романтического уик-энда, но я придержал язык.

Меня особо не мучит совесть по поводу моих намерений увести Одри у Вона, хотя, если задуматься, порой отвлекают мысли о ее теле и о том, что с ним может стать. Но сейчас они полностью заняты другим — теперь Одри одна, и, скорее всего, ей нужен тот, кто мог бы ее утешить или хотя бы развлечь.

Если вспомнить, раньше, еще до Жюстин, мне хотелось иметь подружку. Неужели и теперь то же самое? Неужели я устал от танцев со смертью и хочу вернуться к непредсказуемости и отчаянию, которые несет с собой жизнь? Да, отчасти мне хочется ее трахнуть. Отчасти. Но есть и кое-что еще.

Имея дело с подавленными, безвольными и неуравновешенными людьми, я быстро понял, что нет никакого смысла использовать мои методики с теми, кто еще не осознал свой путь и не сделал по нему несколько шагов. Это просто не могло сработать, и, какие бы изменения в процедуру я ни вносил, они ничего не значили. Именно тогда я научился выбирать подходящих людей. Но теперь я понимаю — интерес пропадает не потому, что, увидев одно разлагающееся тело, можно считать, видел все, а, скорее, потому, что мой выбор крайне ограничен. Появись у меня возможность выбирать случайным образом, было бы куда веселее.

Так что, возможно, суть не в том, чтобы помогать тем, кто уже выбрал свой путь, а в том, чтобы аккуратно подталкивать к нему других.

Покончив с домашними делами, я впервые за много месяцев захожу в «Фейсбук». Мне доводилось заводить аккаунты под разными именами и по разным поводам, но сейчас я иду прямиком в свой личный профиль. Я не пытался искать или добавлять друзей, за исключением настоявшего на этом Вона, который остается единственным моим контактом. Его страница гордо сообщает, что он «находится в отношениях» с Одри Мэдисон. Я щелкаю мышкой по профилю Одри, где столь же гордо статус ее отношений утверждает, что «все сложно».

К моему удивлению и радости, профиль Одри доступен; в разделе информации я обнаруживаю адрес ее электронной почты и целый список фильмов, которые ей нравятся (в основном ужастики и триллеры), узнаю, что ее музыкальные вкусы лучше всего описываются как эклектичные (Саймон и Гарфанкел, «Металлика», «Битлз») и что она училась в школе в Нортхэмптоне, а затем в университете в Лестере. В списке текущих интересов — кулинария и занятия в спортзале. Увы, она решила не заполнять ту часть профиля, где говорится о работе. Я перехожу к списку друзей (всего триста семнадцать) и просматриваю перечень имен.

У десяти друзей указана в качестве места работы компания «Арнольд и партнеры», Брайарстоун. Я щелкаю по ссылке на страницу компании; это бухгалтерская фирма в центре города. Вернувшись к списку друзей Одри, я сохраняю в памяти имена сотрудников «Арнольда», после чего иду на стену Одри и вижу там сообщение за прошлую пятницу:

Шерил Данн: Надеюсь, ты хорошо провела выходные, дорогая. Увидимся в понедельник в офисе.

Поиск компании «Арнольд и партнеры» приводит меня на их домашнюю страницу, которая услужливо содержит карту «Как нас найти» и часы работы.

Вернувшись на стену Одри, я читаю разнообразные обновления статуса, лайки и комментарии. Вчера Одри писала:

Не могу дождаться дня рождения Адель вечером в пятницу. Давно не виделись, а мне сейчас нужно хорошенько отвлечься.

Ниже виднеются комментарии некоторых ее друзей:

Лара Смит: Будет здорово тебя увидеть. Во сколько собираемся в «Лучано»?

Клэр Маклеод: Лара — столик заказан на 8.

Лара Смит: Спасибо, до встречи!

Шерил Данн: Пока-пока.

Адель Бэбикейкс Стрэйчен: Очень рада. Приходи.

Вернувшись к интернет-поиску, я выясняю, что в Брайарстоуне есть заведение под названием «Лучано» — итальянский ресторан в самом центре города, на Маркет-сквер, где находятся также три бара и один из самых больших ночных клубов.

После этого я наконец позволяю себе вернуться к фотографиям Одри — всего двенадцать альбомов, три из которых услужливо помечены как фото с летних отпусков за последние несколько лет.

Я начинаю с самого старого — «Кос, август 2009». Но прежде встаю, снимаю брюки, аккуратно складываю их на вешалке и убираю в шкаф. А потом весь вечер дрочу на множество сладостных фото Одри в бикини. Она больше не принадлежит Вону. Для нее все стало «сложно», но для меня — чудесным образом упростилось.

Она моя.

«Брайарстоун кроникл»

Октябрь

Найдено тело бывшего председателя совета

Прибывшая вечером в субботу в дом на Ньютон-лейн полиция обнаружила разложившиеся останки еще одного человека, пожилого мужчины, предположительно бывшего председателя городского совета округа Брайарстоун, 92-летнего Джорджа Армстронга. По словам представителя полиции, соседи сообщили об исходившем из дома сильном запахе.

Мистер Армстронг являлся членом совета с 1975 по 1988 год, после чего ушел в отставку. Он избирался председателем совета в 1980 и 1985 годах и, как считается, сыграл главную роль в обеспечении будущего сотен рабочих Ленгриджской бумажной фабрики, которым угрожало сокращение в 1980 году.

Сосед, пожелавший остаться неизвестным, сообщил, что мистера Армстронга долгое время никто не видел: «Обычно он выходил на прогулку и всегда здоровался. Я не видел его уже несколько месяцев и думал, что он в больнице или в доме престарелых».

По словам Марджори Бейкер, проживающей на Ньютон-лейн, она думала, что мистер Армстронг уехал к родственникам в Австралию. «Ужасно, что в наше время никто не замечает, что тебя больше нет, — сказала миссис Бейкер. — Людям следует лучше заботиться друг о друге».

Джордж

После смерти Вилетт я понял, что больше никогда не будет так, как раньше. Я звал ее Ви. Пятьдесят девять лет она была моим солнцем, моим лучом света, моей радостью. Ради нее я жил, так же как она жила ради меня.

Мы познакомились, когда мне было двадцать два, — как оказалось, совершенно случайно. Я отправился в увольнение на берег, всего на два дня, а потом возвращался назад в море. Был февраль, и озеро покрылось льдом. Я шел домой наперерез через парк — кажется, ходил в магазин за сигаретами или какими-то покупками для мамы. Возле озера я увидел группу девушек, которые дурачились и смеялись, толкая друг друга. Что-то взлетело в воздух, и его подхватил ветер, унося в сторону озера, — что-то ярко-голубое, словно крыло экзотической птицы.

А потом девушки, смеясь, убежали прочь, и на берегу осталась она одна.

Голубой предмет — как впоследствии выяснилось, шелковый шарф, который подарили ее матери-француженке в Париже еще до войны, шарф, на который юной Ви запрещалось даже смотреть, не говоря уже о том, чтобы выносить его из дому и тем более надевать, — одиноко лежал в лужице ярдах в десяти от берега.

Прежде чем я успел прийти девушке на помощь, она поставила на лед сперва одну ногу, а потом другую и решительно, но осторожно направилась к середине озера. В свои восемнадцать она была легкой как перышко, но все равно лед, таявший с каждым днем под слабыми лучами февральского солнца, оказался тоньше, чем в прошлые выходные, когда она каталась на коньках.

Нас разделяло около ста ярдов, когда лед треснул. Я увидел ужас на ее лице, услышал крик, прежде чем лед треснул еще раз и поддался. Девушка провалилась по грудь — к счастью, там было неглубоко, — но все равно она судорожно цеплялась за край полыньи, не зная, как выбраться.

— Я иду, не бойтесь! — крикнул я, как будто от этого ей стало бы легче посреди ледяного озера.

Сбросив шерстяное пальто, джемпер, который мама связала мне на Рождество, и рубашку, я скрепил их рукавами. Длины не хватало, так что пришлось снять и майку. И все это время я видел, как синеет ее лицо. Наконец я велел ей намотать конец на руки, после чего вытащил ее на берег.

Мы оба дрожали, — естественно, она сильнее меня. К тому времени собралась небольшая толпа, в том числе мой брат Том, который пришел узнать, куда я подевался. Он отдал мне свое пальто, а кто-то еще снял свое и накинул на девушку.

Ее забрали в больницу, но ничего страшного с ней не случилось. Ей даже удалось вернуть шарф в шкаф матери, прежде чем его пропажу обнаружили бы.

На следующий день я зашел к ней перед возвращением на корабль, и она сказала, что я спас ей жизнь. Мне лично это не казалось чем-то серьезным, — в конце концов, что мне еще было делать, не оставлять же ее погибать? Но к тому времени я уже успел рассмотреть ее прекрасные большие серые глаза и ямочки на щеках, когда она улыбалась.

Мы поженились в сорок третьем, когда наш корабль в очередной раз зашел в порт. Свадьба была быстрой: я в форме, она в пальто, которое одолжила у подруги, и в чудесном голубом шарфе, переданном ей мамой.

Ви умерла за год до нашей бриллиантовой свадьбы. Мы собирались устроить большой праздник вместе с нашей дочерью Сьюзен и всей ее родней из Австралии, но к весне оба поняли, что Ви столько не протянет. Она сражалась изо всех сил, но в конце концов случилось неизбежное. Она умерла, держа меня за руку, дождливым мартовским днем.

Я поцеловал ее на прощание и пошел домой.

Вы ведь хотите знать мою историю? Что ж, моя история закончилась в тот день, когда я оставил мою Ви в больнице. После этого случилось многое, но оно уже не имело значения. Ничто больше не имело значения.

На похороны приехала из Австралии Сьюзен. Она побыла две недели, а потом улетела обратно. Я знал, что она не вернется в Англию до моих похорон, а может быть, даже и на них, — в конце концов, я все равно об этом не узнал бы.

Аннабель

Мамины похороны состоялись через одиннадцать дней после того, как я вышла из больницы. Устроить их мне помог Сэм: он разузнал цены в других похоронных конторах, а затем занялся организацией еще до того, как я вновь стала нормально соображать. Он не хотел, чтобы я шла в ту самую контору, где, как я теперь понимала, все и случилось… Где я встретила ангела, кем бы он ни был на самом деле.

Айрин помогла мне одеться, одолжив черную юбку и кашемировый свитер. Я думала, свитер не подойдет, но он, к моему удивлению, оказался достаточно просторным.

— Как насчет косметики? — спросила она. — У тебя такое красивое лицо…

— Никогда об этом не задумывалась, — ответила я.

— Пойдем со мной.

Я уже понимала, что спорить с ней не имеет смысла. Она провела меня в комнату в передней части дома, где усадила на край двуспальной кровати и начала суетиться над моим лицом, пока я сидела с закрытыми глазами.

— Стоит подкрасить губы, и я сразу чувствую себя лучше, — заявила она.

Мне всегда казалось, что косметика лишь придает мне неопрятный вид, но говорить ей об этом я не стала. Пусть делает что хочет.

— Вы очень добры, — сказала я. — Что вы подумали, когда Сэм сказал, что я буду у вас жить?

— Меня это нисколько не удивило, — рассмеялась она. — Сэм много о тебе рассказывал и очень за тебя волновался, пока ты была в больнице.

— Правда?

— Конечно.

— Не понимаю, зачем ему это?

Айрин копалась в своей косметичке. Я с любопытством взглянула на ее сумочку — зачем одному человеку столько косметики? Зачем она вообще нужна?

— Думаю, Аннабель, вы с ним похожи. Знаешь, он так грустил, когда умерла его мама. Он очень ее любил, и ему потребовалось немало времени, чтобы пережить потерю.

— Я думала, он просто хотел докопаться до сути всей этой истории.

Айрин нахмурилась. Красивая, подумала я. Моложе Брайана. Интересно, сколько ей лет?

— Нет, наш Сэм вовсе не такой. Он хороший журналист, но и очень высокоморальный человек. Он считает, что может тебе помочь, потому так и поступает. Таких, как Сэм, — один на миллион.

Она отодвинулась, открывая мне зеркало. Я улыбнулась отражению, совершенно не похожему на меня.

Вернувшись к себе в комнату, я нашла на полу у кровати белое перышко — весточку от мамы, знак того, что она здесь, со мной. Возможно, ей даже понравилось, что Айрин обо мне заботится. Мне вдруг стало легко и спокойно. Порой я сомневалась, что все еще верю в ангелов, и, возможно, не ожидала именно сейчас увидеть знак. Но он был тут.

На похороны пришли несколько человек из местного клуба и сосед Лен, без жены. К моему удивлению, пришла и Кейт, сказав, что Фрости тоже собирался, но в последний момент у него нашлись какие-то неотложные дела. Естественно, присутствовал Сэм. Он следовал за мной словно тень, и я подумала, что, если так будет продолжаться, он начнет действовать мне на нервы.

Даже при всем при этом в крематории царила жуткая пустота. После смерти тети Бет мама вела столь уединенный образ жизни, что мало кто ее знал, а тем более мог назвать подругой. Для меня это стало шоком, и, что еще хуже, я начала понимать, что и сама иду к такому концу. Сколько народу пришло бы на мои похороны? Вероятно, не больше, чем на мамины. И с каждой минутой становилось все страшнее при мысли, что я была так близка к смерти.

Церемония в крематории началась с трехминутным опозданием, и на всем ее протяжении Сэм держал меня за руку. Вряд ли они были не слишком пунктуальны — скорее, ждали, не придет ли кто-нибудь еще. Собственно, говорить особо было нечего. Я не решилась выступить перед публикой, даже столь немногочисленной, и потому священник лишь прочитал трогательный панегирик, который я написала с помощью Сэма.

Пока не стихли слова речи, я не сводила взгляда с гроба, пытаясь вспомнить маму такой, какой она была много лет назад, и неуважение, с каким я к ней относилась, будучи подростком. Наверняка тогда она меня ненавидела.

Сыграли песню Джима Ривза, а потом встал Сэм и прочел найденные в Интернете стихи. Он читал ясным и четким голосом, хотя щеки его покраснели, а взгляд был устремлен на часы над двухстворчатыми дверями, через которые мы вошли.

Я попыталась представить мать в лучшем из миров, как говорилось в строках стихотворения, но почему-то думала лишь об одном: вряд ли бы ей понравились снующие там толпы.

— Спасибо, — шепнула я Сэму, когда он снова сел.

В ответ он молча сжал мою руку. Когда все закончится, мы собирались вернуться в дом на Китс-роуд и поужинать — Айрин предполагала, что для поднятия настроения нужно поесть. В последние дни она готовила мне здоровую и питательную пищу, которую я старалась съедать до конца, хотя мне это до сих пор казалось чем-то странным и ненужным. Думаю, если бы не их постоянное внимание, я не стала бы есть вообще.

Священник завершил церемонию, и все поднялись на ноги. Открылись двери, и мы вышли под моросящий дождь. Мы взглянули на три стоявших снаружи венка, тут уже нечего было больше делать. Я поблагодарила Лена, позабыв о прежней неловкости, и пожала ему руку, после чего он поднял воротник и, сгорбившись, зашагал к автостоянке.

— Аннабель? Я сейчас ухожу.

Это была Кейт. Мне пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить, кто она такая, хотя я последние три года каждый день сидела напротив нее на работе.

— Ладно. Спасибо, что пришла. Весьма любезно с твоей стороны.

— Все в порядке, я действительно рада, что ты меня пригласила.

— Я никого не приглашала, — машинально ответила я. — Этим занимался Сэм.

— Понятно. Ну что ж… — Щеки ее покраснели.

— Извини. Я неудачно выразилась. Просто удивилась, что ты здесь.

— Чему тут удивляться? — нахмурилась она. — Мы, знаешь ли, все за тебя беспокоились. Нет, я, конечно, понимаю — у тебя всегда такой вид, будто тебе неприятно с нами. Тебе стоило бы быть несколько общительнее.

На этот раз поразилась я:

— Что, правда?

— Конечно.

Она улыбнулась, и мне вдруг показалось, что она говорит совершенно искренне. В конце концов, мы остались одни и ей незачем было пытаться произвести на кого-то впечатление, перед кем-то играть.

— Так кто этот Сэм? — спросила она. — Новый бойфренд?

Слова ее настолько меня ошеломили, что я на мгновение лишилась дара речи: как можно такое подумать?.. Но она не дала мне опомниться:

— А он симпатичный. Где вы познакомились?

Она смотрела куда-то мне через плечо. Обернувшись, я увидела Сэма, который говорил с какой-то женщиной из клуба. Он наклонился, чтобы та лучше его слышала, и волосы упали ему на глаза.

— Он никакой мне не бойфренд, — отчеканила я.

— О, — сказала она. — Но он все равно симпатичный.

— Он… Мне нравится.

— Но не?..

Я покачала головой. Не моего типа, подумала я, не зная толком, какие мужчины относятся к моему типу и почему к нему не относится Сэм.

— Знаешь, нам не хватает тебя на работе, — сказала она. — Все тебя ждут.

— Скоро вернусь. Может, в понедельник.

— Не торопись, — ответила она. — Но мы все тебя ждем.

Кейт повернулась, но, поколебавшись, снова подошла ко мне:

— Знаешь, у Фрости целая куча детализаций телефонных переговоров. Он думает, будто ты знаешь, что с ними делать, но…

— Детализаций? Для дела?

— Угу. Я, конечно, могла бы глянуть, но ведь это твоя работа? Не хочется лезть не в свое дело.

— Он ничего не говорил.

— Видимо, не хотел настаивать, чтобы ты вернулась побыстрее, но, будь я на твоем месте, я бы так и сделала. Ничего, что я тебе сказала?

— Нет, конечно. И ты права — мне хочется побыстрее вернуться. Спасибо, Кейт.

Она направилась в сторону парковки. Я смотрела ей вслед, чувствуя странное волнение. До этого мне вовсе не хотелось на работу, где было так одиноко, но после разговора с Кейт у меня чуть поднялось настроение. Ее никто не заставлял ехать на похороны, но она сделала над собой усилие и пришла, причем не просто так, но еще и для того, чтобы со мной поговорить. Возможно, теперь все станет лучше. И у меня появилась настоящая цель, задача, которую нужно выполнить.

Айрин приготовила на обед аппетитное жаркое, но кусок с трудом лез мне в горло. Я успела забыть, что такое голод. Атмосфера за столом царила подавленная, вероятно из-за меня. С момента моего появления в доме на Китс-роуд каждый прием пищи сопровождался веселыми разговорами и смехом. Брайан любил пошутить и всегда рассказывал длинные истории о своих друзьях, коллегах по работе, Айрин или Сэме — по веселым искоркам в его глазах я догадывалась, что они полностью вымышленные, — которые завершались какой-нибудь банальной концовкой.

— Не обращай внимания, — приободрила меня Айрин, когда это случилось в первый раз.

Та история заняла у Брайана целых двадцать три минуты — отчасти потому, что он временами отвлекался и терял нить повествования, начиная вдруг рассказывать про чью-то собаку, которая съела сэндвич с креветками со спрятанной внутри таблеткой успокоительного, и ей пришлось промывать желудок (кажется, в содержимом желудка обнаружилось таинственное кольцо с бриллиантом, которое никто не признал, и римская монета). Потом он возвращался к исходному сюжету про своего приятеля, который принял слишком большую дозу валиума и в итоге проспал пять дней. Все это, естественно, была неправда. Я сосредоточенно выслушала все с начала до конца, главным образом потому, что от меня не требовалось что-либо говорить.

Айрин и Сэм, похоже, просто беседовали друг с другом, — естественно, все это они уже знали наизусть. Иногда, если Брайан придумывал что-то новое, они слушали его с улыбкой, ожидая очередной шутки.

Когда мы сидели за жарким, Брайан начал рассказывать о похоронах своего коллеги, увлекавшегося чревовещанием. Айрин укоризненно взглянула на него, и история оборвалась на середине. Дальше все сидели молча.

— Я выйду ненадолго, — сказала я, когда мы поели.

Все удивленно посмотрели на меня.

— Я с вами, — сказал Сэм, вставая.

— Нет, все в порядке. Мне нужно просто… Подышать свежим воздухом.

Прежде чем они успели возразить, я выскочила на улицу и отперла свою машину.

На парковке у полицейского управления было почти пусто — не удивительно для четырех дня в пятницу. Все сидели в пабе, или ехали домой, или играли в снукер в клубе через дорогу. Я поставила машину в один из карманов отдела информации.

По дороге до оперативного зала мне никто не встретился, но за его дверью оказались трое полицейских, и все они разговаривали по телефону. Я смутно помнила, как нас знакомили в первый день, но все имена вылетели из головы. Сев за стол, который выделил мне Фрости, я включила компьютер. Едва получив доступ к системе, я открыла почту и увидела четыреста двадцать семь новых сообщений. Неплохо. Отсортировав их по отправителю, я сосредоточилась на письмах от Фрости. Их было пять, с заголовками: «Детализация», «Еще детализация», «Детализация для номера 872», «Детализация для 471» и «Обещаю, последняя».

Я удовлетворенно вздохнула. Мне уже доводилось работать с телефонными данными; другим они могли показаться бесконечными списками номеров и бессмысленных таблиц, но я знала, что где-то там, среди десятков тысяч номеров, дат, времени и длительности, есть некая закономерность, полезная информация, которая лишь ждет, когда я ее отыщу.

Я открыла первое письмо. К нему были прикреплены несколько таблиц, обозначенных номерами мобильных телефонов. Текст сообщения гласил:

Аннабель!

Не знаю, когда у вас появится возможность поработать с этими данными, но, если сможете их разобрать, будет просто здорово. Это детализации по телефонам, найденным на данный момент в домах жертв. Остальные мы пока ждем. Особенно интересен случай с Рашель. Как вы знаете, мы так и не нашли мобильный телефон, который она взяла с собой, уезжая из дома родителей. В ее квартире оказался лишь простой аппарат с предоплатным тарифом. Мы получили разрешение на доступ к данным и с других телефонов и сейчас их ждем.

Энди

Я создала новую таблицу, куда собиралась внести всю информацию: имена жертв, номера телефонов, временной промежуток всех детализаций и тип телефона. Большинство колонок были пусты, но я надеялась, что мне повезет и удастся достаточно быстро их заполнить. Открыв все письма, я добавила сведения из остальных таблиц. Это были детализации по телефонам, найденным по всем недавним адресам, и среди них встретилось имя, заставившее меня вздрогнуть, — Шелли Бертон.

Примерно через час все ушли, и на улице стемнело. Сосредоточиться стало проще, и вскоре проступила закономерность, приобретавшая все больший смысл.

Между детализациями жертв имелась существенная разница. У Джудит Бингэм, Ноэля Гардинера, незнакомого мне Джорджа Армстронга, которого нашли в мое отсутствие, и некоторых других телефонные детализации выглядели вполне обычно — в течение длительного периода времени они сделали и приняли по несколько звонков. В списках имелись также СМС-сообщения, пропущенные звонки и голосовая почта.

Однако с другими дело обстояло совсем иначе. В детализации Рашель Хадсон содержались только входящие звонки с одного и того же номера. Звонки начались примерно за два месяца до того, как ее нашли, и регулярно повторялись — по одному каждый вечер длительностью в несколько минут. Никаких эсэмэс. В последних трех строках перечислялись пропущенные звонки, сделанные в течение трех вечеров подряд ближе к концу марта. Рашель нашли двадцать первого апреля.

Я поискала в базе номер, с которого Рашель звонили на мобильный, но он оказался неизвестным.

Вернувшись к детализациям Джудит, Ноэля и Джорджа, я поискала звонки с этого номера, но таковые там не фигурировали. Я попробовала найти другой номер, подчинявшийся той же закономерности — регулярные звонки каждый вечер, — но ничего подобного не обнаружилось. Во мне крепла уверенность, что эти трое не имеют отношения к расследуемому делу.

Потом я взглянула на детализации двух жертв, найденных сразу же после телефонного звонка Сэму, а также обнаруженного после них некоего Эдварда Ленгдона, и оказалось, что каждая из них подчиняется той же закономерности, что и детализация Рашель, — только входящие, по одному каждый вечер, длительностью в пару минут. Звонки делались с небольшой разницей во времени. На телефон Даны звонили в 18.46, 18.42, 18.44… Примерно без четверти семь каждый вечер. Последние два вызова остались без ответа, после чего звонки прекратились. Это было в августе.

Эйлин звонили несколько раньше — в 18.31, 18.30, 18.27, 18.30… А потом единственный исходящий звонок, вечером накануне того дня, когда ее нашли, на местный городской номер. Вероятно, тот самый, на который ответил Сэм. На мгновение отвлекшись, я задала поиск номера в базе. Все верно — это оказался телефон отдела новостей «Брайарстоун кроникл».

Я просмотрела детализацию телефона, найденного по последнему адресу, — Эдварда Ленгдона. И снова та же закономерность. Только входящие звонки, на этот раз примерно в шесть вечера — иногда минутой раньше, иногда позже, но всегда около шести. Что-то меня тревожило в этих цифрах, но, как бы я ни хмурилась и ни скребла в затылке, на ум ничего не приходило. Возможно, все дело было в их регулярности, в ощущении некоего продуманного плана. Я вернулась к таблицам данных по телефонам, найденным в домах Робина Даунли и, наконец, Шелли Бертон. В каждой детализации прослеживалась все та же закономерность — регулярные входящие звонки в одно и то же время каждый вечер, затем два звонка без ответа, и больше никаких контактов. Трудно было поверить, что между ними нет никакой связи, — но в каждом случае номер мобильного телефона, с которого делались звонки, был новым.

Найдя во внутреннем телефонном справочнике мобильный номер Энди Фроста, я сняла трубку и позвонила. Раздался один гудок, после чего включилась голосовая почта. При мысли о том, насколько, быть может, легко окажется распутать дело, я нетерпеливо заерзала на стуле.

Самым разумным казалось все задокументировать, закончить сведение данных в таблицу, а затем составить отчет с рекомендациями, с которыми остальные могли бы ознакомиться в понедельник.

Я посмотрела на экран, потом снова на телефон, потом еще раз позвонила на голосовую почту Фрости и оставила сообщение: «Добрый вечер, это Аннабель. Я на работе. Не могли бы вы срочно мне перезвонить?»

Глядя на черные окна, я вслушивалась в необычную тишину, которую осознала только сейчас, — ни объявлений по громкоговорителю, ни стука кофейных чашек в кухне, ни смеха и разговоров, ни телефонных звонков. Казалось, будто во всем здании осталась я одна. Конечно, на самом деле это было не так — камеры для задержанных лишь готовились к самому горячему периоду недели, вечеру пятницы, а внизу, в помещении патрульных, сменялись ночные дежурные. Но здесь, наверху, в оперативном зале, царила тишина.

Я начала печатать отчет и настолько увлеклась, что даже не услышала, как за спиной открылась дверь.

— Добрый вечер, — послышался голос. — Что вы тут делаете так поздно?

Это был главный детектив-инспектор Пол Москроп, но меня настольно поглотили таблицы, что я не сразу вспомнила его имя.

— Просто хотела закончить работу, сэр, — ответила я.

— Не знал, что вы вернулись, Аннабель. Как ваши дела?

Он стоял прислонившись к двери — галстук ослаблен, рукава закатаны до локтей. Обычный вид пятничным днем — вот только сейчас был уже вечер, и ему давно полагалось сидеть дома.

— Все хорошо, — сказала я. — Спасибо. Просто решила, пора снова чем-то заняться.

— Конечно. Что ж, рад вас видеть. — Тепло улыбнувшись, он собрался уходить. — Долго не задерживайтесь.

— Сэр, — попросила я, — можно вас на минуту?

Он обернулся. Несмотря на улыбку и очередное «конечно», весь его вид говорил, что с него хватит и ему хочется домой, но все же он послушно наклонился и посмотрел на мою таблицу. Я объяснила ему сходство в детализациях, которое связывает Рашель Хадсон и еще пятерых, и то, почему остальные жертвы вряд ли имеют к ним отношение.

— Если только они не пользовались другими телефонами, которые либо не нашли, либо кто-то их забрал до того, как обнаружили тела, — сказала я. — Но даже при этом в звонках нет никакой закономерности, а некоторые сами принимали звонки с разных номеров — вероятно, от друзей и родственников — за несколько недель до того, как нашли их трупы. Так что, думаю, их можно исключить.

Пол Москроп показал на экран:

— Что это?

— Перечень номеров, с которых звонили Рашель и другим. Каждому — со своего номера.

— Но закономерность одна и та же?

— Да.

— Очень интересно. Вы запрашивали детализации для этих номеров — тех, с которых звонили жертвам?

— Нет, сэр. Я никогда сама не делала запросов. Но думаю, чем скорее они у нас появятся, тем лучше.

— Верно.

Достав из кармана брюк мобильник, он набрал номер.

— Не могли бы вы переслать все это мне по электронной почте или еще как-нибудь?

— Я составляю отчет… — начала я.

— Кит? Ты еще на работе?.. Не мог бы ты… Хорошо. Когда приедешь, поднимись в оперативный отдел, мы тут кое-куда продвинулись… Нет, ничего такого. Мне нужно, чтобы ты запросил еще кое-какие телефонные детализации, сможешь?

Последовала пауза. Судя по всему, Кит, кем бы он ни был, не горел желанием вновь тащиться на работу, чтобы заполнять очередные бумаги.

— Я бы тебе не звонил, если бы это не было столь важно. И ты работаешь по вызову. — В голосе главного детектива-инспектора послышался отчетливый холод. — Спасибо. Можешь мне перезвонить, когда сделаешь? Пока. Приятных выходных.

Закончив разговор, он рассеянно посмотрел на телефон, качая головой, затем снова повернулся ко мне:

— Кит будет здесь минут через десять. Он работает по вызову, так что пусть не жалуется. Скажите ему, что нужно сделать, и пусть пришлет мне запрос на подтверждение. Если повезет, мы достаточно быстро получим детализации. Проследите, чтобы он поставил высший приоритет. Вас устроит?

— Спасибо, — сказала я. — Не знаете, как долго придется ждать ответа?

— Зависит от оператора — будем надеяться, не больше суток. Может, и того меньше. Не против в выходные поработать сверхурочно?

— Было бы просто здорово.

— Уверены, Аннабель? У вас были тяжелые дни.

— Знаю. Мне просто нужно чем-то заняться. Но все равно спасибо.

Я почувствовала, что он колеблется.

— Вас ведь допрашивали?

— Да.

— Вы ничего больше не вспомнили? О том, что случилось?

— Я стараюсь об этом не думать, сэр. Знаю, это не очень помогает.

— Все в порядке, дело не в том. Я просто хотел, чтобы вы знали: вы всегда можете прийти и рассказать, если еще что-нибудь вспомните.

Он что, решил, будто если я вдруг вспомню все то, что говорил мне ангел, то чисто ради смеха промолчу? Я покачала головой.

Убедившись, что у меня есть номер его мобильного, он вышел, оставив меня в тишине офиса ждать Кита. Я вернулась к отчету.

Колин

Кампания «Кроникл» продолжается. Три недели назад появилась короткая заметка о женщине, которую нашли в «состоянии глубокого душевного расстройства» и отвезли в больницу. Мистер Сэм Эверетт поместил в своей колонке призыв ко всем, кому что-либо известно о виновнике случившегося, связаться с ним. Виновнике? А в чем, собственно, вина? В том, что он помогает людям скрыться от вездесущих доброжелателей, которые не понимают, что иногда самое лучшее — просто оставить человека в покое?

На первой полосе сегодня ничего нет, внутри лишь одна статья о том, что нужно поддерживать контакты с друзьями и любимыми, в какой бы части мира они ни жили. И короткое интервью с ответственным за расследование, главным детективом-инспектором Полом Москропом. Он похож на предприимчивого американца — с ровными белыми зубами и ухоженными волосами. По его словам, расследование продвигается успешно, и он просит откликнуться всех, у кого есть какая-либо информация.

На мгновение у меня возникает желание откликнуться самому — выйти, моргая, из толпы и удивить их всех. При мысли, что вся эта история уже, похоже, успела им наскучить, когда у меня для них припасены новые сюрпризы, новые угощения, я разочарованно скрежещу зубами. Они должны гордиться мной, гордиться моими достижениями. Они должны ценить то, что я делаю, и возносить мне хвалу, а не называть преступником, будто я изрисовал стену граффити или украл кусок мяса в супермаркете.

Что ж, если им скучно, придется их слегка расшевелить. Придется показать, на что я способен.

Хотя еще есть другие, до сих пор никем не тронутые, трансформирующиеся в уединении собственных жилищ, я чувствую, что начинаю терять к ним интерес. Я успел понаблюдать за многими из них, и, несмотря на различия в процессе, ничего по-настоящему потрясающего уже не произойдет. Нужно нечто новое, неизведанное, что вновь разожгло бы искру.

Иными словами — восхитительная Одри.

Я приехал полчаса назад, в половине седьмого, пока в центре города еще полно спешащих домой людей, среди которых можно затеряться. Прямо напротив итальянского ресторана под названием «Лучано» есть заведение фастфуда с местами наверху, куда я и поднялся, купив у стойки кофе. Вероятно, следовало заказать и еду, но у меня нет никакого желания портить себе желудок и тратить зря деньги. Так что я обошелся кофе, который едва можно пить.

И тем не менее, сидя у выходящего на площадь окна, я могу спокойно наблюдать за рестораном, а также разнообразными пабами и клубами. Если встать и слегка высунуться наружу, видно даже стоянку такси.

В пять минут восьмого приезжает Одри с подружкой. На ней короткое платье из темной шелковистой ткани, обтягивающей бедра. Из-за туфель на высоких каблуках она рискует споткнуться на мощенной булыжником площади. И все же ее бедра… Я не могу отвести от них взгляда. Со среды много раз видел их на всевозможных фотографиях в «Фейсбуке», но сейчас, когда вижу, как они трутся друг о друга, как шевелятся мускулы под ее кожей, как движется ее зад под тугой шелковой юбкой, у меня возникает искушение выйти, схватить ее, повернуть к себе лицом и, вместо того чтобы заговорить — говорить на самом деле не о чем, — просто провести рукой по ее бедру и отодвинуть ткань…

Они входят в «Лучано» и закрывают за собой дверь.

Я потягиваю тепловатый кофе, мало чем отличающийся от подливки, и жду.

Аннабель

Кит Топпинг появился примерно через полчаса после того, как ушел главный детектив-инспектор. Он показался мне достаточно приятным, но создалось впечатление, что, несмотря на работу по вызову, он не считает запрос на телефонные детализации достаточно веской причиной, чтобы возвращаться в офис вечером в пятницу, сколь бы срочным запрос ни был. В конце концов он показал мне, как сделать запрос самой, — по его словам, формально это не полагалось, но в итоге могло сэкономить всем немало времени.

— Разве не нужно что-то вроде авторизации? Я думала, надо вводить пароли и все такое.

— Обычно надо. Но для этого — не обязательно. Просто используете кодовое имя — вот тут, смотрите, — ответил он, наклоняясь и обдавая меня запахом подмышки, — а тут вводите личный номер главного детектива-инспектора. Поняли? Справитесь сами?

Я отказалась. У меня не было никакого желания делать его работу — хватало и своей собственной.

— Как у вас дела? — спросил он, когда я начала составлять для него перечень запросов.

— Все в порядке, — ответила я.

— Мы все за вас всерьез беспокоились.

Я удивленно посмотрела на него.

— Вы меня даже не знаете, — сорвалось с языка.

— Ну, — смущенно проговорил он, — вы же одна из команды. Мы заботимся о своих.

«В самом деле?» — подумала я.

— Мы получили записи камер наблюдения. Тогда, собственно, все и завертелось — вряд ли кто-то раньше всерьез верил, будто за этим действительно кто-то стоит.

— С каких камер?

— В торговом центре. Где были вы.

— Не знала, что там есть камеры.

Вероятно, поразмыслив чуть дольше, он не стал бы мне ничего показывать, а может, и вообще говорить. Но он выболтал, на каком сервере сохранены в Сети файлы, и мгновение спустя я уже запустила медиаплеер и ждала, когда загрузится файл.

Запись из торгового центра не отличалась хорошим качеством. Яркое солнце светило прямо в камеру, затемняя бо́льшую часть картинки и делая ее нечеткой. И все же я различила человека, стоявшего возле витрины одного из магазинов, а потом мне подумалось, что у меня похожее пальто, и я вдруг поняла, что это я сама. Видеть себя на видеозаписи всегда несколько странно, но тут было еще хуже — я не могла себя узнать, не только из-за тени, но и из-за необычной позы: я стояла сгорбленная, с поникшей головой, словно жизнь кончилась раз и навсегда.

Рядом со мной, чуть правее, высилась еще одна фигура. Я увидела, как киваю, потом еще раз, — хотя ничего об этом не помнила. Он что-то говорил мне, стоя спиной к камере, верхнюю половину его тела затенял солнечный блик, так что понять можно было лишь, что это мужчина в коротком пиджаке темного цвета, темных брюках и в приличных ботинках, а не в белых кроссовках.

Потом мужчина медленно повернулся, а несколько секунд спустя фигура, которая была мной, обреченно двинулась за ним следом, все так же не поднимая головы.

— Не могу поверить, что это я.

— Знаю, — ответил он. — Странно, да?

— Есть записи с других камер? Данные САРН смотрели?

Имелась в виду система автоматического распознавания номеров, использовавшаяся для отслеживания автомобилей.

— Нет, — сказал он. — Мы проверяли. В торговом центре нет САРН — ближайшая на кольцевой дороге. Но нам не с чем сравнить данные, поскольку мы не знаем, где и когда он встречался с другими жертвами, а по этим картинкам его идентифицировать невозможно. Потому мы и надеялись, что вы его вспомните.

— Я ничего не помню, — озадаченно ответила я. — Впечатление такое, будто смотришь на кого-то другого. Я даже не помню, что вообще там была и с кем-то разговаривала.

Он похлопал меня по плечу, заставив слегка вздрогнуть.

— Ничего, Аннабель. Мы найдем его. Вы ведь знаете, что на это расследование брошены все наши силы?

«Пока не появится что-нибудь новое».

Я промолчала и вернулась к списку запросов, думая, что, вероятно, проще и быстрее было все-таки согласиться сделать все самой.

Колин

Бесконечное ожидание на приделанном к полу яично-желтом пластиковом стуле наконец вознаградилось. Мне пришлось часами наблюдать за входящими и выходящими. Я видел драки и ссоры, видел, как упали пять женщин, — отчасти виной тому стал алкоголь, а отчасти высокие каблуки и булыжники Маркет-сквер. Приехала полиция в фургоне и забрала драчунов. Полицейские бродили по площади в светящихся жилетах, поторапливая людей и помогая пьяным женщинам подняться на ноги.

В конце концов я вижу, как Одри и ее подруги выходят из «Лучано». Без десяти полночь — достаточно поздно, хотя и не слишком. У меня почти онемела задница, и я до сих пор ощущаю вкус отвратительного кофе.

Я покидаю заведение, пообещав себе, что ноги моей здесь больше не будет, и выхожу на прохладный воздух. Обмотав шарфом шею и нижнюю часть лица, я надеваю черную шерстяную шапочку — чтобы не мерзла голова и чтобы не особо выделяться в поле зрения камер, внимательно следящих за толпой на площади.

Одри с подружкой направляются к стоянке такси, где выстроилась неизбежная очередь.

Я иду к многоэтажной парковке, где оставил машину, и трачу пару минут на то, чтобы прикрепить номера, которые вчера свинтил с «вольво» Гарта, стоявшего на улице позади офиса. Просто на всякий случай, если что-то пойдет не по плану.

Я медленно сворачиваю за угол к стоянке такси и как раз успеваю увидеть, как Одри расстается с подругой-блондинкой. Одри не собирается ждать в очереди. Одри собирается прогуляться пешком. Меня пробирает сладкая дрожь — все идет прекраснее некуда. Лучше спланировать я не мог. Свернув налево, я останавливаюсь на боковой улице. Возбуждение и мысли о том, что может случиться дальше, не дают сосредоточиться, и я не свожу взгляда с часов в машине, заставляя себя прождать ровно пять минут. Потом снова завожу двигатель и выезжаю на главную улицу. Движение все еще оживленное, и огни светофоров освещают путь Одри. Наверняка она чувствует себя в полной безопасности, идя домой среди людей и проезжающих каждые несколько секунд мимо машин. Она не чувствует себя одинокой, не чувствует ни малейшей угрозы — и это хорошо. Очень хорошо.

Я притормаживаю рядом и открываю окно со стороны пассажира:

— Одри!

Она останавливается и смотрит на меня, потом на машину. На ее лице отражается нетрезвое замешательство. Она пьянее, чем я думал. И это тоже хорошо.

— Колин? — Она подходит и слегка наклоняется к окну.

— Вас подвезти? — спрашиваю я.

В машине тепло, и я чувствую льющуюся в открытое окно прохладу. Одри подается ко мне, и я вижу ее декольте во всей красе. Я заставляю себя вновь взглянуть ей в глаза и ободряюще улыбнуться.

— Весьма любезно с вашей стороны. Хотя я уже почти дома.

— Давайте подвезу вас остаток пути. Садитесь.

Все дело в уверенности, в легком дружелюбии. В отсутствии каких-либо объяснений. Не упрашивай, будь проще, делай вид, что со всем согласен. К тому же у нее болят ноги в туфлях на каблуках, на улице холодно, да и что может случиться, если за рулем твой знакомый, а до дома меньше мили?

От нее пахнет вином, почти выдохшимися цитрусовыми духами и подсыхающим по́том. Я как можно незаметнее вдыхаю ее аромат, одновременно пытаясь поддерживать ободряющую беседу:

— Как у вас дела с Воном?

— Мы расстались, — говорит она.

— Правда? Жаль. Он мне ничего не говорил.

— Да, он до сих пор не оправился.

— Так что случилось?

Она смотрит в окно, пока мы замедляем ход перед светофором.

— Он просто… мне не подходит. Он не сделал ничего плохого, вполне приличный парень.

— Пора менять жизнь?

На этот раз она улыбается, и я на мгновение — лишь на мгновение — запинаюсь. Правильно ли я поступаю? Еще не поздно выбрать иной путь. Я могу высадить Одри у дома, дать ей номер моего телефона, пожелать приятных выходных и спросить, не хочет ли она со мной как-нибудь встретиться. Так ведь обычно делается и говорится?

— Да, — отвечает она. — Пора менять жизнь.

Я протягиваю руку и дотрагиваюсь до ее колена. Всего лишь до колена, не выше, но она неловко хватает меня за руку и отбрасывает ее:

— Что вы себе позволяете, Колин? — Голос ее становится выше на октаву. — Я знаю, что немного пьяна, но это не значит, что вам все можно!

Я чувствую ее гнев, и к горлу подступает комок. Одри, как ты могла? Как ты могла так быстро все разрушить?

— Я ничего такого не хотел, — холодно говорю я.

На светофоре горит красный, и от его света в машине тоже все краснеет.

— Ладно, — смягчается Одри. — Прошу прощения, я просто немного нервничаю. Следующий поворот налево — мой дом там, на вершине холма.

Я гляжу на нее, снова вдыхая ее запах. Точка невозврата прямо впереди, прямо сейчас. Я все еще могу высадить ее у дома, не причинив никакого вреда и ничем не рискуя. Или могу овладеть ею, и тогда моя жизнь пойдет по иному пути. Всем своим видом она бросает мне вызов, и я хочу ее, как никогда. Она наверняка станет сопротивляться, но так даже лучше, куда интереснее, чем смотреть, как умирают люди, неспособные сопротивляться вообще.

Ее взгляд, пьяный, но вызывающий, почти приглашает меня попробовать.

Сигнал сменяется на зеленый, и я начинаю подниматься по склону холма.

Аннабель

Проснувшись рано утром в воскресенье, я оделась в рабочую одежду и спустилась вниз. Айрин в кухне готовила завтрак. Кошка, освоившаяся в доме куда быстрее, чем я предполагала, нежно потерлась о мои ноги.

— Не обращай внимания, ее уже кормили, — сказала Айрин, когда я вошла. — Омлет с беконом?

Пахло хорошо, но голода я не чувствовала. Однако опыт уже научил меня, что Айрин не знает слова «нет», и потому проще уступить.

— Спасибо. Только совсем чуть-чуть.

На столе стоял чайник. Я налила в чашку чая и попробовала. Чай был черный, заварной, но меня вполне устраивал.

Меня выписали из больницы при условии, что кто-то будет за мной присматривать, и Сэм взял эту обязанность на себя. Предполагалось, что это всего на несколько дней, но, когда мы заехали ко мне домой, чтобы взять кое-какую одежду, выяснилось, что пропал мой запасной ключ. Я хранила его на книжном шкафу, но там его не оказалось. Мне уже не захотелось возвращаться домой, даже после того, как мы поменяли замки, за что заплатили немалые деньги. Похоже, мне предстояло какое-то время пожить у Эвереттов.

— Ты поздно вернулась в пятницу вечером, — заметила Айрин. — Я не слышала, как ты пришла.

— Я была на работе, — ответила я.

— До ночи? Аннабель, ты уверена, что это хорошая мысль?

— Все нормально. Мне нужно было закончить кое-какие дела, только и всего. И придется поработать сверхурочно, так что сегодня я снова ухожу.

Айрин неодобрительно фыркнула.

— Тогда лучше позавтракай как следует, — сказала она, накладывая на тарелку яйца и бекон.

Кошка начала скрести мои ноги в носках, тактично убрав когти и при этом влажно мурлыча, а возможно, и пуская слюни. Я сунула под стол руку, и она положила голову мне в ладонь.

— Где Сэм?

В то же мгновение открылась задняя дверь и вошел Сэм, вытирая кроссовки о коврик и тяжело дыша.

— Не знала, что вы бегаете, — заметила я.

— Первый раз… за много лет… и впрямь тяжело, — выговорил он. — Чай есть?

Я налила ему чашку, и он сел напротив за стол. Айрин наложила еды, к которой он добавил кетчупа.

— В каком-то смысле все насмарку, — сказал он с набитым ртом. — Сначала бегать, а потом наедаться.

— Похоже на то.

Кошка плавно переключила свое внимание на Сэма, закрутилась у его ног и игриво изогнула хвост вопросительным знаком. Он тайком сунул ей кусочек бекона, улучив момент, когда Айрин отвернулась к раковине.

— Похоже, кошка забыла, что мы когда-то жили вместе, — сказала я.

— Глупости, — бросил Сэм. — Она радуется, что с вами все в порядке, вам ничего не угрожает и вы лучше себя чувствуете, вот и все.

«Она радуется, пока кто-то дает ей бекон и чешет за ухом», — подумала я.

Но стоило ли винить ее в том, что она на меня злится? Я много дней не обращала на нее никакого внимания, и она наверняка чувствовала себя всеми брошенной. Удивительно, что она вообще не ушла.

— Так куда вы собрались?

Как бы мне ни было приятно с хорошими людьми, которые заботились о том, куда я иду и когда вернусь, готовили мне еду и поили чаем, я начинала ощущать себя подростком.

— На работу, — ответила я, усердно жуя в попытке избежать лишних разговоров.

— Вот как? — Сэм насторожился, почуяв сквозь аромат омлета с кетчупом какую-то историю. — Вы работаете в воскресенье?

Я глубоко вздохнула. Как бы им объяснить, что ничего интересного в этом нет?

— Не совсем. Просто сверхурочные. Нужно обновить кое-какие таблицы, войти в курс дела. Все-таки я немного поотстала.

— Если вас заставляют работать сверхурочно, значит действительно случилось нечто из ряда вон выходящее. Я точно знаю, что на оплату сверхурочных у них нет денег. Что произошло? Это связано с расследованием? Нашли кого-то еще?

— Сэм, — включилась Айрин, — хватит ее мучить. Аннабель, скажи ему, пусть не лезет в чужие дела.

— Он журналист, — ответила я. — Мои дела — и его дела. Увы.

— Я вас отвезу, — сказал Сэм. — А когда закончите, позвоните. Я все равно еду в город.

— Неизвестно, когда я закончу, — заупрямилась я, не желая, чтобы он сидел и ждал. — Могу поехать и сама.

Но он быстро доел завтрак и, когда я взяла сумку и пальто, уже стоял внизу, полностью одетый, с гладко зачесанными мокрыми после душа темными волосами. Вид у него был столь целеустремленный, что я сдалась и пошла следом за ним к машине.

К моему удивлению, в офисе оказалось вовсе не пусто, как вечером в пятницу. Три стола были заняты, а в стеклянной кабинке в углу сидел Пол Москроп. Все разговаривали по телефонам, а еще один телефон звонил на столе. Я подумала было ответить, но решила, что не стоит. Усевшись на свое место, я включила компьютер. Новый сюрприз — от главного детектива-инспектора пришли детализации опознанных мной номеров.

Когда я открывала прикрепленные файлы, Пол вышел из своего кабинета.

— А, Аннабель! — воскликнул он. — Рад вам. Видели результаты?

— Как раз смотрю, сэр, — ответила я.

— Можете не называть меня «сэр», — сказал он. — Просто Пол.

— Хорошо. Спасибо.

— Мы проверили владельцев номеров, но все они — незарегистрированные, на предоплатном тарифе. Что, впрочем, неудивительно. Но детализации весьма интересны.

Я ждала, что он скажет что-то еще, — неужели он сам проанализировал данные еще до моего прихода? Но он лишь криво усмехнулся.

— Взгляните, а потом приходите и расскажите, что думаете по этому поводу, — сказал он.

Просмотрев все прикрепленные файлы один за другим, я поняла, что он прав: результаты оказались весьма интересными. Каждый набор телефонных детализаций являлся зеркальным отражением тех, что мы получили с телефонов жертв. Иными словами, преступник использовал только одну сим-карту для каждой жертвы и ни по каким другим номерам не звонил. После каждой новой смерти он, судя по всему, выбрасывал сим-карту и менял ее на другую. Телефонные номера шли не подряд, из чего следовало, что он покупал их в разное время, а не сразу. А в силу малого количества исходящих звонков ему вряд ли приходилось пополнять счет до того, как он избавлялся от карты, — он просто пользовался «бесплатным» кредитом, прилагавшимся к сим-карте, и этого ему более чем хватало.

Судя по данным сотовой сети, все звонки совершались из различных мест в центре Брайарстоуна, а не из жилых районов. Телефоном он пользовался, только находясь в городе, если, конечно, сам не жил в центре.

Он действовал весьма методично — и умно. Но потом я заметила еще кое-что, и у меня перехватило дыхание. Неужели он умудрился упустить нечто столь очевидное?

Я встала, чувствуя, как дрожат ноги, и пошла в кабинет Пола, который оставил дверь открытой. На этот раз кривая усмешка на его лице сменилась лучезарной улыбкой.

— Ну как, поняли?

— Не могу поверить, что он оказался столь умен и вместе с тем столь небрежен, — сказала я. — Он менял сим-карты, но пользовался только одним аппаратом.

— Если честно, небрежность тут вовсе ни при чем, — ответил он. — В наши дни никто не покупает дешевые телефоны. В ходу смартфоны, айфоны, блэкбери. Они слишком дороги, и их просто так не выбросишь. Многие считают, что, если выкинуть сим-карту, никто тебя не найдет, но мы, естественно, не настолько глупы.

— Вы запросили данные по другим его номерам? По другим сим-картам, которые он использовал в своем телефоне?

— С утра первым делом. Пока ждем результатов, но тем временем мы получили сведения от оператора о единственном его аппарате.

— И?.. — Я затаила дыхание.

— Телефон принадлежит некоему мистеру Колину Фридленду, проживающему в Брайарстоуне.

— Он зарегистрировал свой телефон?

— У него контракт с оператором уже пять лет. Такой вот вполне добропорядочный гражданин мистер Фридленд. Он мне уже нравится.

Если он зарегистрировал телефон, то он или дурак, или полностью невиновен, или искренне считает, что ему нечего скрывать. А может, тогда он еще не предполагал, чем станет заниматься, — может, это началось недавно. Интересно, понимал ли он, что контракт с оператором обесценивает все его усилия по смене сим-карт?

Главный детектив-инспектор потер руки:

— Думаю, мы заслужили чашечку чая. Сейчас сделаю. Вам какой?

Конечно, ничего у него не вышло — не оказалось молока. Он повел меня в кафетерий, где обычно толпился народ, но в воскресенье там было лишь несколько патрульных, перекусывавших сэндвичами перед выездом в центр города. Мы взяли кофе из автомата и сели. Наступила неловкая тишина.

— Я все время думаю об Эйлин Форбс, — наконец сказал он.

— Эйлин? Почему?

— Ведь тогда прошло всего несколько часов. Если бы мы отнеслись к этому серьезнее, чуть раньше отследили звонок… Возможно, сумели бы ее спасти.

— Сомневаюсь. — Я покачала головой. — Думаю, она уже давно прошла ту точку, когда еще можно было чем-то помочь. И он явно каким-то образом влиял на ее поведение, едва они познакомились. Вряд ли вы смогли бы что-то изменить.

— Но вас же мы спасли, — заметил он.

Я не ответила, лишь подумала, не занимают ли те же самые мысли Сэма?

— Как дела дома? — помолчав, спросил Пол.

— Все нормально.

Я не желала вдаваться в долгие объяснения, как стала жить вместе с репортером, с которым познакомилась всего несколько недель назад. А также с его родителями. И своей кошкой.

Я видела, как он изо всех сил пытается придумать, о чем бы еще меня спросить, отбрасывая вопросы один за другим, — про бойфренда? Нет, слишком личное… Про семейные дела? А вдруг расплачется… Про детей, домашних животных? То же самое…

— Похоже, дождь собирается, — сказала я.

— Да, — с явным облегчением ответил он. — Не хотелось бы тут застрять.

У него зазвонил телефон, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности.

— Его взяли, — сказал Пол, закончив разговор. — Везут сюда.

До этого я ощущала лишь волнение оттого, что участвую в расследовании на последней его стадии, чем никогда не занималась раньше. Но теперь к нему прибавилось и другое чувство, похожее на облегчение. Я вдруг осознала, что все кончилось, что я просыпаюсь от долгого сна и жизнь моя может начаться заново.

Взяв с собой кофе, мы вернулись в оперативный зал.

Телефоны разрывались. Расследование близилось к завершению, и старшие сотрудники звонили Полу, предлагая свою помощь и пытаясь хоть как-то поучаствовать в деле, обещавшем стать достаточно громким. Каждый раз, когда Пол клал трубку, мы смеялись над тем, что еще недавно никто особо не интересовался нашей работой, а теперь она вдруг вылилась в самые важные события Брайарстоуна. О том, что я занималась этим делом еще до того, как им вообще кто-либо заинтересовался, я упоминать не стала.

— И что теперь? — спросила я.

— Его поместят в камеру, а к нему домой пошлют группу с обыском. Кит и Саймон его допросят, а когда они вернутся, мы проведем совещание, как действовать дальше.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Да, — ответил он. — Вы можете пойти домой.

— Что?

— Аннабель, вы центральная фигура в этом расследовании, и вы сами это знаете. Но вы также и жертва. На самом деле вам вообще не следовало сюда возвращаться. По сути, это ошибка Фрости. Он не знал, что делать с теми детализациями, и поговорил с Кейт, а она решила рассказать вам.

— Я только рада, что она мне рассказала. Действительно рада.

К горлу подкатил комок, как будто от меня хотели избавиться.

— Без вас мы бы не справились, — мягко сказал он. — Но теперь нам придется исключить вас из расследования, иначе может оказаться под угрозой судебный процесс, на котором вы будете ключевой свидетельницей. Понимаете, о чем я?

Он был прав. Я понимала, что он прав. И все же казалось, будто меня ударили под дых.

«Неплохо поработала, Аннабель, спасибо, что раскрыла для нас это чертово дело, а теперь убирайся на свое место к штатским».

— Про то, что он расскажет на допросах, вы мне говорить тоже не станете?

Он покачал головой:

— Мне очень жаль, но — нет. Вы же понимаете.

— Да, — сказала я, почувствовав, как к глазам подступают слезы, и поднялась со стула, прежде чем он успел их заметить. — Спасибо. И удачи.

Он хотел сказать что-то еще, но ждать я не стала. Надевая пальто, я выключила компьютер. Пол снова говорил по телефону, и я лишь помахала ему рукой сквозь стеклянную стену, после чего направилась по коридору в туалет, где разрыдалась во весь голос.

Колин

Когда в дверь постучали, мне сперва не хотелось открывать. В воскресенье? Наверняка какой-нибудь проповедник или, что еще хуже, некто с предложением поменять поставщика электроэнергии. Я изобразил вежливую, но самоуверенную улыбку, готовясь побыстрее избавиться от непрошеных визитеров.

Естественно, стоило мне открыть дверь, улыбка исчезла с моего лица.

— Колин Фридленд? Детектив-констебль Кит Топпинг. А это мой коллега Саймон Льюис. Можно войти?

— Сейчас не слишком удобно, — ответил я, окидывая их взглядом.

Тот, что помоложе, — Льюис? — был выше меня и вдвое шире. Настоящий регбист. Я хотел спросить, играет он в нападении или в защите, но удержался.

— Вот как? — спросил Льюис. — Почему же?

— Я готовлю обед, — сказал я.

— Боюсь, дело срочное, — заявил Топпинг.

Ну и имя. Кит Топпинг? Наверняка его дразнили в школе — как там его звали, Тип-Топ?

После короткой дискуссии меня арестовали и повели к полицейской машине, неприметно припаркованной в конце улицы. Забавно, что первая моя мысль была вовсе не о том, что что-то случилось с матерью в доме престарелых, — я сразу понял, кто они такие. Похоже, в моей жизни начиналась новая восхитительная глава — новая игра по новым правилам. Сидя на заднем сиденье со скованными за спиной руками, я улыбался, с наслаждением предвкушая то, что будет дальше.

Эти двое — тупой и еще тупее. Те же, что меня арестовали. Худой теперь сидит в кресле в углу, а тот, что похож на регбиста, — на пластиковом стуле, слишком маленьком для его жирной задницы, за столом напротив меня. Я молча жду.

— Колин Фридленд, вы арестованы по подозрению в убийстве Рашель Хадсон, Робина Даунли, Шелли Бертон, Эдварда Ленгдона, Даны Вилишчевиной и Эйлин Форбс. Вы вправе ничего не говорить, но если вы не упомянете на допросе того, на что впоследствии станете ссылаться в суде, — это может повредить вашей защите. Все сказанное вами может быть использовано в качестве доказательства.

Я молчу.

— Как я уже упоминал, вы имеете право на законного представителя. Вы сказали, что не желаете присутствия адвоката, но хочу напомнить, что вы вправе в любой момент изменить свое решение. Вам понятно?

— Да, — отвечаю я. — Мне не нужен адвокат.

— Допрос записывается на DVD, Колин. Вам понятно все, что я сказал?

— Да, конечно, — киваю я.

— Хорошо. Давайте начнем. Можете рассказать, когда вы познакомились с Рашель Хадсон?

Приходится искренне задуматься. Похоже, они считают, что я крепкий орешек, и приготовились к долгому броску, словно рыбаки, идущие в Северную Атлантику.

— Кажется, где-то в начале февраля. Не помню точно.

Я ожидаю, что они переглянутся, — я почти чувствую их удивление, подобное электрическому разряду. Вряд ли они думали, что все окажется так просто. И все же они до сих пор ничего не понимают.

— Как вы познакомились?

— В парке в Бэйсбери. Она там бегала. Вернее, сидела на скамейке — но занималась там бегом. Мы с ней разговорились.

— О чем?

— Я почувствовал, что ей плохо, и попытался помочь.

— Вы бывали дома у Рашель Хадсон?

— Да, — отвечаю я. — Она меня пригласила.

— Только в тот раз или вы еще приходили?

— Приходил, после того как она умерла.

Наступает короткая пауза, нарушаемая лишь жужжанием DVD-рекордера. Оба таращатся на меня.

— Колин, вы убили Рашель Хадсон?

— Нет, конечно, — улыбаюсь я. — Она все сделала сама. Я просто хотел ее утешить, убедиться, что принятое решение доставит ей лишь радость.

Снова пауза — они переваривают услышанное, явно пытаясь придумать новую стратегию допроса, поскольку нынешняя, очевидно, ведет в никуда.

— Вы помогли ей покончить с собой?

— Нет, — говорю я.

— Вы к ней прикасались?

Я на мгновение задумываюсь, пытаясь вспомнить.

— Пожалуй, нет. Может, дотронулся до руки или вроде того. Но силы не применял никогда.

— Она говорила вам, что хочет покончить с собой?

— Да.

— Что она говорила?

— Вроде она говорила, будто иногда ей кажется, что она была бы только рада, если бы ее не стало.

— Вы не предлагали ей обратиться за помощью? Поговорить с кем-нибудь о своих чувствах?

— Она говорила о своих чувствах со мной.

— Но вам не кажется, что следовало бы попытаться помешать ей покончить с собой?

— Нет. Это было ее решение — решение взрослой женщины.

— И вы не сообщили о ее смерти?

— Нет.

— Почему?

— Разве это не дело родственников?

Я весело улыбаюсь Льюису, но он не улыбается в ответ.

— Вы пытались отговорить Рашель от самоубийства?

— Зачем? Приняв решение умереть, она стала намного счастливее. Разве это плохо?

Льюис не отвечает и впервые с начала допроса смотрит на Топпинга. Тот уже начинает выходить из себя, а ведь мы разговариваем всего минут пять или около того. Мне его почти жаль.

Поколебавшись, он заходит с другой стороны:

— Вы давали Рашель мобильный телефон?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы поддерживать с ней связь.

— Она когда-нибудь звонила вам с этого телефона?

— Нет. Я сам несколько раз звонил ей на этот номер.

— И вы забрали у Рашель ее собственный телефон?

— Да. Она хотела прекратить все контакты с семьей. Телефон был ей больше не нужен.

— Вы взяли его без разрешения?

— Нет, она разрешила мне его взять.

— Что вы сделали с телефоном?

— Я от него избавился.

— Каким образом?

— Точно не помню. Возможно, выкинул где-нибудь в урну.

Льюис тяжело вздыхает и сверяется со своими записями, затем говорит:

— Вернемся к мобильному телефону, который вы оставили дома у Рашель. Вы сказали, что несколько раз ей звонили. Что вы говорили?

— Точно не помню. Я звонил, чтобы узнать, как у нее дела, не нужно ли ей чего-нибудь.

— Вы знали, что она умирает от голода?

— Да.

Они снова переглядываются, и я улыбаюсь. Веселье отменное. Может, стоило сознаться во всем еще несколько месяцев назад.

— Вы не думали, что ей нужна еда?

— Нет. Именно так она решила умереть. Если бы я привез ей еду, я бы поступил против ее воли. Она уже выбрала этот путь и была в своем праве.

Льюис впервые за все время слегка повышает голос:

— Она выбрала свой путь?

— Именно, — беспечно заявляю я. — Каждый из нас выбирает свой путь, детектив-констебль Саймон Льюис. Вы ведь тоже выбрали свой? И вы, детектив-констебль Кит Топпинг. Лишь выбрав свой путь и ступив на него, понимаешь, что такое настоящее счастье. Вы не согласны?

Аннабель

Машина Сэма остановилась у бокового въезда на полицейскую автостоянку и развернулась. Я открыла дверцу и села.

— Все в порядке? — спросил он.

Я позвонила ему на мобильный, и, судя по удивленному тону, он не ожидал, что я освобожусь так рано. Сперва я хотела поехать на автобусе или такси к себе домой и послать ему эсэмэс, но поняла, что он все равно приехал бы туда. А запираться в доме, отрезая себя от всего мира, у меня больше не было желания.

— И да и нет. Меня отстранили от дела. Похоже, меня больше к нему не допустят — я теперь жертва преступления.

— Это хорошая новость или плохая?

— Хорошая новость — преступника арестовали и будут допрашивать, видимо, сегодня днем.

— В самом деле? И кто он?

— Сэм, я не могу об этом говорить.

— За кого вы меня принимаете? Вы же знаете — назвать его имя, пока не предъявлено обвинение, я все равно не могу. Завтрашний выпуск уже ушел в печать. В местных новостях обязательно появится сообщение об аресте. К утру вторника все уже будут все знать.

— Ладно, в таком случае я не хочу об этом говорить. Так лучше?

Он замолчал, и мне стало его жаль, — в конце концов, он-то был ни в чем не виноват. Лобовое стекло усеивали капли дождя, слышался скрежет стеклоочистителей. Я попыталась сменить тему, чтобы подбодрить Сэма:

— В городе было что-нибудь интересное?

— В общем, нет, — ответил он.

— Что-то вы не в духе.

— Вовсе нет.

— А я вижу, что да.

Он не ответил, и я поняла, что права. Терпеть не могу, когда кто-то хандрит.

— Послушайте, — сказала я, — что, если я куплю для всех нас еду навынос? Хочется поблагодарить вас и ваших родителей за то, что так долго меня терпели.

— Это лучше обсудить с Айрин, — ответил он. — Вряд ли вам удастся нарушить график ее стряпни. Она планирует ее, словно военную операцию.

— В любом случае хотелось бы вас поблагодарить, — сказала я. — Вещи я соберу позже, может, останусь еще на ночь — вы не против?

— О чем вы? — удивился он. — Уходите?

Остановившись на светофоре, он повернулся ко мне. На лице его застыл такой ужас, словно я собралась отпилить себе ногу.

— Сэм, вам больше не нужно за мной присматривать. Преступник за решеткой. Дома мне ничто не угрожает.

— Дело не только в нем, — сказал Сэм. — Мне просто не хочется, чтобы вы были одна. Вам многое пришлось пережить, и вам нужны друзья.

— Вы очень ко мне добры. Но рано или поздно все равно придется вернуться домой. И, думаю, лучше всего сделать это сейчас.

Он столь долго не сводил с меня взгляда, что сзади начали гудеть, — сигнал светофора уже успел смениться. Сэм тряхнул головой и поехал дальше.

— А что с кошкой? Она едва успела освоиться.

— Теперь возьмете под опеку мою кошку?

— Зря вы так.

— Я пошутила.

— Ничего смешного. Я не хочу, чтобы вы оставались одна в доме. Вы меньше двух недель назад выписались из больницы — если с вами что-то случится?

Разговор продолжался всю дорогу до Китс-роуд. В конце концов мне почти удалось его убедить, пообещав, что буду постоянно поддерживать с ним связь по телефону, держать дверь запертой и не открывать незнакомцам. Он готов был каждый раз сам возить меня в город, вероятно до конца моей жизни, что мне казалось совершенно нелепым. И чем больше он об этом говорил, тем больше мне хотелось сбежать от него подальше.

Мне нужно было домой.

Колин

Допросы продолжались весь день. В перерывах между ними меня отводили назад в камеру, которую я уже начал считать своей. На обед принесли на подносе некое подобие картофельной запеканки с мясом, горошек цвета хаки — вероятно, консервированный — и пластиковый стакан с водой. Я съел немного запеканки и тут же об этом пожалел, поняв, что буду вспоминать ее вкус еще несколько часов.

Снова поинтересовались, нужен ли мне адвокат, на которого я имею право, о чем я, естественно, знал. Если у меня нет своего адвоката, сказали они, мне его найдут. Я снова сказал, что меня это не волнует.

Меня вообще мало что волнует, но мне не нравилась перспектива спать на запаянном в полиэтилен матрасе в бетонной камере, и я вежливо спросил, как долго меня собираются тут держать. Сержант ответил, что, скорее всего, еще как минимум восемнадцать часов. Восемнадцать часов! Что ж, у меня хватает развлечений. Соседние камеры, похоже, пусты, но я слышу громкие ругательства — в полицию начинают поступать пьяные. Похоже, от меня ждут, что я начну волноваться. Но мне нечего терять, вообще нечего, в то время как их положение весьма шатко. Особенно если учесть то освещение, которое это дело получило к данному моменту в прессе.

Единственное, что меня слегка беспокоит, — их вопрос, сообщал ли я кому-нибудь о смерти Рашель. Является ли преступлением несообщение о смерти? Кажется, я когда-то читал в газете про женщину, которая хранила у себя на чердаке трупы своих новорожденных младенцев, — естественно, ее арестовали, хотя она их и не убивала. Но ведь наверняка сообщать о смерти — дело членов семьи, близких родственников, а не какого-то незнакомца, случайно оказавшегося рядом.

К тому времени когда стемнело, шел уже четвертый допрос. Опять Топпинг и Льюис, парочка клоунов. На этот раз они принесли с собой картонную коробку, которую Льюис убрал под стол со своей стороны. Может, там были бутерброды. Оставалось лишь надеяться.

Мы уже прошли весь список имен, в котором, к моему приятному удивлению, некоторых моих подопечных не оказалось. Кое-кого до сих пор не нашли, и мне это нравилось. Что бы ни случилось, мое наследие все еще там, словно погребенные под землей драгоценности, которые ждут, когда их откопает какой-нибудь археолог.

С каждым допросом я чувствовал, как убывает их уверенность и растут сомнения. Если меня нельзя обвинить в том, что я не сообщил о смерти, — тогда в чем? Я никому не причинил вреда. Я никого даже пальцем не тронул — разве что мягко коснулся руки. А если меня хотят обвинить в доведении до самоубийства — как они это докажут?

— Колин.

Голос Льюиса звучал увереннее, — возможно, в перерыве он позволил себе чашку крепкого кофе. Я принюхался, но почувствовал лишь запах пота и чего-то среднего между сыром и луком.

— Да, детектив-констебль Льюис, — ответил я.

Он слегка нахмурился, но моя насмешка отнюдь не сбила его с толку.

— Я задам вопрос о мобильных телефонах.

— Да, — сказал я.

— Вы снабдили мобильным телефоном каждого из тех, кого мы обсуждали на последнем допросе, а именно… — Он поискал в своих записях согласованный нами перечень и повел по нему пальцем, вслух перечисляя имена: — Рашель Хадсон, Робина Даунли, Шелли Бертон, Эдварда Ленгдона, Дану Вилишчевину и Эйлин Форбс. Правильно?

— Да.

— Когда эти люди умирали, вы забирали мобильные телефоны из их жилищ?

— Иногда. Обычно я просто их там оставлял.

— Почему?

— Я в них больше не нуждался. К тому же это дешевые модели.

— А как вы связывались с этими людьми, когда они были живы? Со своего личного мобильного телефона?

— Совершенно верно.

— По нашим данным, на каждый из мобильных телефонов, которые вы оставляли жертвам, вы звонили с разных номеров. Что можете сказать по этому поводу?

— Они не жертвы, детектив-констебль Льюис. Они невинные члены общества, которые решили покончить с жизнью. Не более того.

— Вам известно, что мы конфисковали ваш мобильный телефон, Колин?

— Да.

— Сейчас мы проводим экспертизу этого телефона с целью подтвердить, что для каждой из жертв вы использовали отдельную сим-карту. Это так?

Интересно, к чему он клонит, подумал я. Что с того, что я использовал для всех свою сим-карту? Какая, собственно, разница?

— Да, это так, — ответил я.

— Зачем?

Я не ответил, чувствуя, что меня уводят в сторону от тех мыслей, которые я хотел до них донести. Меня злили их глупость и высокомерие вкупе с вездесущим запахом их усталых потных тел в помятой одежде. Дома меня ждал обед, еще не приготовленный: овощи в кастрюле с холодной водой на плите, аккуратно нарезанное филе лосося в лимонном соке и белое вино в холодильнике. Они так ничего и не добились своими допросами, хотя я провел здесь уже целый день. Целый день!

— Честно говоря, джентльмены, — сказал я, — понимаю ваше замешательство. Вряд ли кому-то из вас доводилось прежде встречать таких, как я, — тех, кому столь близко и комфортно само понятие смерти. Вокруг столько уставших, больных, впавших в депрессию… И как мы с ними поступаем? Мы платим немалые деньги за их лечение за счет тех, кто заботится о своих телах и бережет здоровье. Или помещаем их в дома престарелых, что еще дороже, лишая их возможности завершить свой путь самим. Мы отвратительно относимся к нашим ближним. Мы позволяем им прозябать в страданиях месяцы, даже годы, хотя им просто нужно, чтобы кто-то сказал: все нормально, если хотите уйти, уходите. Это легко и может быть совершенно безболезненно. Они свободны выбирать свой путь, если захотят, — и кто знает, возможно, многие бы так и поступили, учитывая стоящую перед ними альтернативу! Я только указал им на возможность выбора. Они могли пойти любой другой дорогой, если бы пожелали. Но они этого не сделали — они выбрали смерть. И я вовсе не «помог» им, я просто говорил с ними, давая покой и утешение, ибо у них не было больше никого, кто мог бы это сделать. И где были вы, когда они нуждались в вашей помощи? Вы ведь даже не знали об их существовании? И все потому, что ваша задача — заставлять людей поступать так, как считаете нужным вы. Даже, похоже, если никакой закон не нарушен.

Оба не сводили с меня взгляда. Я отхлебнул воды из пластикового стаканчика.

— Закончили? — спросил Льюис.

Я не ответил. Злость так и не прошла.

— Это допрос, Колин. Мы крайне ценим ваш вклад, но нам все же хотелось бы, чтобы вы отвечали на наши вопросы. Сможете?

— Если надо.

Льюис глубоко вздохнул и слегка наклонился ко мне:

— Как вы это делаете?

Я уставился на него.

— Ну же, Колин. Вы разработали некую гениальную методику, с помощью которой заставляете людей кончать с собой. Как вы это делаете?

Я вызывающе поднял голову:

— Мне потребовалось несколько лет детальных исследований, детектив-констебль Льюис. Чтобы все объяснить, не хватит никакого времени.

— Может, все-таки изложите вкратце? — спросил он.

— Вы не поймете.

— И все же попробуйте.

Я набрал в грудь воздуха, думая, с чего начать, как сформулировать слова, которые сумеет понять этот тупой полицейский.

— Все они хотели покончить с жизнью. Поймите, если бы они не были готовы к смерти, любая моя «методика», как вы ее называете, просто не сработала бы.

— То есть вы не виновны в их смерти?

— Ни в коей мере. Каждый из них сам покончил с собой.

— Но вы… помогли им?

— Я помог им набраться решимости. Свою «методику» я приспосабливаю под индивидуальные потребности. Некоторые боялись боли, и в разговорах с ними я сосредоточивался на том, как облегчить боль или отключить чувство боли, а также как избавиться от страха. Ибо, как вам наверняка известно, страх обостряет боль. Если страха нет, боль легче перенести. И я помог им всем, учитывая особенности каждого.

— Разве чувство голода не превыше всего? — внезапно спросил Топпинг. — В том смысле, что человеческое тело нуждается в пище и воде…

— Добровольный отказ от пищи и воды — достаточно распространенное явление, — сказал я. — Советую посмотреть в Интернете. Другое его название — добровольная смерть от обезвоживания, или иногда смертельное обезвоживание. Стоит пройти определенную точку, и тело начинает отключаться, а после этого уже все просто. Это длится недолго, и, если справиться со страхом и некоторой болью, умирать даже приятно. В зависимости от физической формы и состояния здоровья на это требуется в среднем от пяти до семи дней, бо́льшую часть которых человек просто спит, находясь в состоянии покоя. Здесь нет никакого насилия, и все на самом деле очень мирно. Просто уходишь во сне.

Оба не сводили с меня глаз.

— Если бы кто-то из них передумал умирать, он бы выпил воды, — в конце концов, они были у себя дома. У некоторых еще оставалась еда в холодильнике, в кухонных шкафах. Они могли передумать в любой момент. Но они выбрали свой путь. Я лишь облегчил им дальнейшие шаги.

— Вы присутствовали при их смерти?

— Нет. Для них это был особый момент. Обычно я оставлял их в покое, как только они теряли сознание.

— Но вы возвращались?

— Я возвращался, чтобы убедиться, что они достигли цели.

Они переглянулись. Я ждал, что они спросят, возвращался ли я потом снова, поскольку, задай они этот вопрос, я, вероятно, солгал бы в ответ. Но, к счастью для меня и моей приверженности правде, мысль, что кто-то добровольно может проводить время в обществе разлагающейся человеческой плоти, была выше их понимания.

— Давайте вернемся к вашим телефонам, Колин. Вы признали, что использовали разные сим-карты для каждого из… ваших знакомых.

— Полагаю, да.

— Полагаете?

— Ладно, да.

— Зачем вы это делали?

— Чтобы поддерживать связь с каждым.

— Как-то слишком сложно, не находите? Почему бы просто не сохранить их номера в списке контактов?

— Я не храню контактов в телефоне. Возможно, вы заметили.

— Почему?

— Предпочитаю держать все по отдельности, только и всего.

Льюис вздохнул, что предвещало неминуемую смену темы.

— Ваш телефон также связан… — он сверился со своими записями, — еще с двадцатью семью сим-картами, в дополнение к тем, которые мы уже обсуждали. Что можете сказать по этому поводу?

— Без комментариев.

— Ну же, Колин. Еще двадцать семь сим-карт! Неужели не тяжело каждый раз выискивать нужную и постоянно их менять?

— Не особо. Я давно пользуюсь разными сим-картами.

— И всеми ими вы пользуетесь для одной и той же цели?

— Да, чтобы поддерживать связь с людьми.

— Я правильно понимаю, что где-то есть еще двадцать семь человек, которых пока не нашли?

— Да, немало, — улыбнулся я. — Плоховато вы заботитесь о своих ближних, ничего не скажешь.

— Кто-нибудь из них еще жив, Колин?

— Я все думал, когда вы наконец об этом спросите.

— И?.. Среди них кто-нибудь еще жив?

Оба смотрели на меня не шевелясь и затаив дыхание. Наконец-то меня спросили о чем-то интересном, имеющем хоть какое-то значение. И пришло время впервые солгать.

— Нет.

Оба одновременно выдохнули, что выглядело почти комично. Казалось, будто они мне поверили — или настолько хотели мне верить, что их разум не смог даже представить альтернативы.

— Вы уверены?

— Была одна женщина несколько недель назад, но, похоже, кто-то вмешался, и ей не хватило времени.

Последовала пауза, послышался шелест бумаг. Льюис пнул коробку под столом.

— Ладно, вернемся к телефонам. Вы всегда использовали для связи такой метод?

— Да.

— Не только с теми, кому… э… «помогали выбрать верный путь», но и с друзьями?

— У меня нет друзей, детектив-констебль Льюис.

— Не удивительно. Вы ведь все свободное время только тем и занимаетесь, что лезете в чужие жизни?

— Это вопрос?

— Зачем вы это делаете, Колин?

На этот раз он старался быть со мной дружелюбным, пытаясь сломать разделявшие нас, по его мнению, барьеры, — хотя разделял нас лишь стол. Он слишком многое себе вообразил, хотя на самом деле все было безмятежно просто.

— Ну же, Колин. Зачем вы это делаете?

— Я уже объяснял. Я экономлю деньги налогоплательщиков и делаю людей счастливее.

— И вам это доставляет удовольствие?

— Почему бы и нет?

— Вас это сексуально возбуждает, Колин?

Я уставился на него, на мгновение лишившись дара речи и чувствуя, как в гневе приливает к щекам кровь. Тема сменилась слишком внезапно и на этот раз неожиданно.

— Да как вы смеете? — тихо проговорил я, изо всех сил сдерживая ярость.

— Видите ли, Колин, во время обыска в вашем доме нашли вот это.

Льюис достал из коробки под столом пластиковый пакет, запаянный и с какими-то надписями, но прозрачный. Внутри лежал старый экземпляр «Брайарстоун кроникл», центральный разворот с фотографиями счастливых улыбающихся людей.

— Вы знаете, что это?

— Газета, — ровным голосом ответил я.

— Как я уже сказал, мы нашли ее в вашем доме. Если точнее, в вашей спальне. Если еще точнее, под вашей кроватью.

— И что?

— Она забрызгана спермой, Колин. Вашей?

Я снова побагровел, не в силах подобрать слова, чтобы выразить негодование. Черт бы его побрал!

— Без комментариев! — наконец прошипел я сквозь зубы.

— Вы мастурбировали на эту газету, Колин?

— Без комментариев!

— Вас возбуждала мысль, что эти люди умерли из-за вас?

— Без комментариев!

Оба несколько секунд смотрели на меня. Я тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки, не в силах вынести столь кошмарного вмешательства в мою личную жизнь.

«Как они посмели? — подумал я. — Неужели они не понимают, кто я и на что способен?»

— И что? — бросил я. — Теперь уже и дрочить считается преступлением? Хотите обвинить меня в осквернении какой-то гребаной газеты?

— Попрошу не ругаться, Колин.

— Предпочитаю, чтобы вы называли меня «мистер Фридленд», детектив-констебль Льюис.

— Как угодно, — вздохнул Льюис. — Пока закончим. Я попрошу сержанта, чтобы он проводил вас в камеру.

Когда я наконец успокаиваюсь и ложусь на узкую койку в камере, мне вдруг приходит в голову мысль, вызывающая улыбку. Газета — главный их козырь, а это означает, что они не нашли моих конспектов и фотографий. И если не найдут, у них в руках не будет вообще ничего.

Мэгги

Я не всегда была такой — в смысле, одинокой. У меня были муж и дети, двое мальчиков. Когда они выросли и покинули дом, мы остались вдвоем с Леонардом, и это вполне меня устраивало. Я работала два дня в неделю в кафе-кондитерской в поселке, да и то ради развлечения. Леонард занимал достаточно высокий пост в своей компании, и, когда он ушел на пенсию, а мальчики уехали, денег нам вполне хватало. Стивен советовал продать дом и купить что-нибудь поменьше, но в итоге у нас появились бы только лишние деньги в банке, почти не приносящие дохода, да и на что их было тратить? Конечно, мы ездили отдыхать, обычно в круизы, проводя месяц с лишним на солнце посреди холодной темной зимы. Но даже тогда я всегда с нетерпением ждала возвращения домой.

Наш большой дом стоял в тихом переулке на окраине поселка, а сад со столетними деревьями, стонавшими и вздыхавшими под порывами ветра, выходил прямо к реке. Дом кормил нас, заботился о нас, оберегал нас и вырастил из моих мальчиков статных гордых мужчин. Зачем мне было жить где-то еще?

Стивен женился на норвежке по имени Ина. Они поселились в Северном Лондоне, и у них родились две дочери. Я постоянно с ними виделась, как минимум раз в месяц, — они часто приезжали к нам на обед в воскресенье. Мой младший сын Адриан познакомился с девушкой и отправился с ней путешествовать. В конце концов они обосновались в Австралии, где у нее была семья, а еще через год у них родился мальчик. Они так и не поженились. Конечно, я не могла видеться с ними так же часто, как со Стивеном и Иной. Адриан и Диана приезжали один раз на Рождество и на мое шестидесятилетие. А потом они приехали в суд.

За Леонардом пришли рано утром во вторник. Он еще крепко спал. Я была на кухне — в то время мне плохо спалось после пяти утра. Сделав себе чашку чая, я сидела за кухонным столом, читая вчерашнюю газету и дожидаясь рассвета, чтобы закончить прополку в саду, брошенную накануне из-за темноты.

Когда в дверь постучали, я подумала, что почтальон сегодня пришел раньше обычного, но, конечно, это оказался не почтальон. На пороге стояли двое детективов, мужчина и женщина.

— Что случилось? Что-то с мальчиками? — спросила я.

— Нам нужно поговорить с вашим мужем, миссис Ньюмен. Он дома?

Взяв у мужчины удостоверение, я закрыла дверь и тщательно изучила его в коридоре, а потом впустила их.

— Где ваш муж? — сразу же спросила женщина. — Где Леонард?

— Спит, конечно, — сейчас половина седьмого. А в чем, собственно, дело?

Мужчина-детектив поднялся по лестнице, а я осталась ждать в кухне с женщиной. Наверху было тихо — ни криков, ни грохота, ни топота. Через несколько минут Леонард спустился вместе с полицейским, одетый так, как он обычно одевался для работы в саду, — в джинсы, старую рубашку и свитер. Непричесанные волосы торчали во все стороны. Он остановился у двери, чтобы надеть ботинки, и на какое-то жуткое мгновение мне показалось, что он вообще меня не узнает.

— Леонард! — позвала я.

Они с детективом о чем-то поговорили, а затем он прошел в кухню. Вид у него был такой, словно он только что получил некое ужасающее известие.

— В чем дело, Леонард? Что случилось, ради всего святого?

Он даже не шагнул ко мне, не пытался ко мне притронуться. Он произнес лишь два слова:

— Прости меня.

Он даже не назвал меня по имени.

Когда его увели, я позвонила его адвокату, который пообещал как можно скорее приехать в полицейское управление. Дом заполнился людьми, и в конце концов я уже не понимала, кто они такие. Я готовила чай, и некоторые из них смотрели на меня с жалостью, а некоторые — с другим выражением, которое я не могла понять.

Они практически разобрали кабинет Леонарда по кусочкам. Они забрали в пластиковых мешках его компьютер, ноутбук и все мобильные телефоны, в том числе и мой.

Я позвонила с домашнего Стивену. Мне никак не удавалось убедить его в том, насколько все серьезно. Он собирался уходить на работу, и, пока я не разрыдалась, он все твердил, что позвонит вечером. Но когда у меня началась настоящая истерика, он сказал, что приедет прямо сейчас. Потом я звонила Адриану в Австралию, но там не ответили.

Я думала, что его поймали на мошенничестве с налогами, — это было первое, что пришло мне в голову, и у меня долгое время даже не возникало мыслей о чем-либо другом. К тому же это вполне объясняло сосредоточенность полиции именно на кабинете, а не на остальных комнатах.

Днем Стивен поехал в полицию, а я осталась дома, чтобы навести порядок. Вскоре он вернулся. Ему ничего не сказали, кроме того, что его отца все еще допрашивают и вряд ли отпустят раньше завтрашнего утра. Я послала Стивена назад, дав ему сумку с пижамой, халатом, умывальными принадлежностями и чистой рубашкой.

— Черт побери, мама, он же не в отеле, — сказал Стивен.

— Не важно, — ответила я. — И не ругайся.

Он сделал, как я его просила, но, когда вернулся, оказалось, что этого мало. Ему не позволили увидеться с отцом, но передали его просьбу. Леонарду нужен был костюм.

— Зачем? — спросила я.

— Завтра он идет в суд, — сказал Стивен. — И хочет надеть тройку. Как будто это чем-то поможет.

— Конечно поможет, — ответила я.

Поднявшись наверх, я нашла лучший его костюм, сшитый на заказ, который он надевал на совещания руководства, а к нему новую рубашку и синий шелковый галстук под цвет глаз.

На следующее утро ему предъявили обвинение в хранении детской порнографии. Я была в шоке. Похоже, там сочли, что я не желаю признавать очевидного, — по крайней мере так сказал Стивен, — но это было не так. Я знала, что это невозможно, такого просто не могло быть. Среди тех немногих, кому я могла довериться, была моя сестра Джанет, жившая милях в двадцати от нас. По настоянию Стивена я поехала на несколько дней к ней. Возможно, он считал, что пресса может что-то пронюхать, и не хотел, чтобы меня фотографировали в саду или стоящей у окна, словно призрак.

— Не могу поверить, — сказала я Джанет, как, вероятно, говорила ей уже раз пять. — Просто не могу поверить, что это правда. У нас до сих пор все прекрасно с сексом! Зачем ему…

Она смотрела на меня из-за чашки с кофе, давая излить душу. Увы, это не помогало. От разговоров на эту тему становилось только хуже, поскольку недоверие никуда не исчезало. Казалось, будто кто-то все это подстроил лишь затем, чтобы нам досадить, но мне и в голову не приходило, кто мог настолько нас ненавидеть, чтобы разрушить всю нашу жизнь.

В конце концов Леонарда выпустили под залог, и он вернулся домой, но к тому времени пресса уже выяснила, кто он такой и в чем его обвиняют, и у подъездной дорожки появились фургоны телевизионщиков.

Нам пришлось уехать. Леонарду запрещалось покидать страну, и мы отменили путешествие, которое уже забронировали и оплатили. Страховка не покрывала убытки, — видимо, арест, даже за несовершенное преступление, не считался достаточным основанием для страховой выплаты. Он пытался настоять, чтобы я ехала без него, но я отказалась. Что, если они снова придут и заберут его без моего ведома? К тому же, зная, что может случиться худшее, я хотела провести с ним каждое доступное мгновение.

Он изо всех сил старался держаться так, будто ничего не произошло. Мы пытались жить обычной жизнью в маленьком домике, который принадлежал нашим друзьям, уехавшим за границу. О том, где мы, знали лишь ближайшие родственники и, конечно, полиция. Леонард покидал дом лишь раз в неделю, чтобы отметиться в управлении, после чего мы ехали многие мили, чтобы удостовериться, что по пути назад за нами никто не следует.

В конце концов пресса переключилась на другие темы, но я все еще слишком боялась возвращаться домой.

Моя сестра Джанет спрашивала, что он говорит в свое оправдание. На самом деле я вообще с ним об этом не беседовала, даже не спрашивала, виновен ли он в преступлениях, в которых его обвиняют, — настолько я в него верила. Он был моим мужем, и я поклялась защищать его, чего бы это мне ни стоило. Для себя я решила, что он ни в чем не виноват и причиной всему какая-то ошибка или чьи-то злонамеренные происки.

Но как он ни пытался вести себя обыденно, многое изменилось. Леонард часами скрывался у себя в комнате, прорабатывая линию защиты. Вечером, ложась спать, я часто слышала, как он плачет. Пытаясь хоть чем-то себя занять, он раз за разом перечитывал юридические документы, которые принес ему адвокат, но ничто не помогало. Казалось, он уже сдался.

Я, однако, сдаваться не собиралась.

После суда все изменилось. Не прошло и года с того утра вторника, когда пришли полицейские и арестовали моего мужа. Мы все были готовы к суду, и адвокат объяснил нам, чего ожидать, но мальчики все равно страшно переживали. В других обстоятельствах я была бы только рада увидеть Адриана, Диану и внука Джоши, которому уже исполнилось пять с небольшим… Но не сейчас. Диана провела с нами неделю, а потом, когда начался суд, забрала Джоши к своим родителям в Шотландию. Адриан остался со Стивеном и со мной.

Я ходила в суд каждый день, кроме второго дня процесса, когда там показывали найденные на компьютере Леонарда фотографии. Они были хорошо спрятаны, что лишь убеждало меня в том, что кто-то поместил их туда без его ведома. Он был членом руководства одной из крупнейших компьютерных фирм мира, но понятия не имел, как на самом деле устроены компьютеры. Он покупал и продавал активы, работал с акционерами и организовывал продажи, но не знал, как зашифровать жесткий диск или сделать что-то еще, в чем его якобы обвиняли.

Так или иначе, видеть эти фотографии у меня не было никакого желания.

Но их видели Стивен и Адриан. Даже Джанет присутствовала на суде — в молодости она работала в центре для подвергшихся насилию женщин и заявляла, что ничто не в состоянии ее потрясти, поскольку ей много с чем приходилось иметь дело. Но, похоже, она ошибалась.

В тот день они вернулись домой молча. Я приготовила им ростбиф с йоркширским пудингом, жареным картофелем, пастернаком, свежей капустой, морковью, подливкой и даже домашним соусом из хрена — в основном для того, чтобы хоть чем-то себя занять в те часы, пока дома никого не было. Но когда они пришли, есть никто не захотел. Все трое сидели за кухонным столом, озадаченно переговариваясь, пока я резала и раскладывала еду. Казалось, от их доброго отношения не осталось и следа. Они больше не искали способ помочь команде юристов, которую собрал Леонард. Они искали способ смириться с увиденным в суде.

Я пыталась их понять, поднять им настроение, сказать, что от подобной хандры Леонарду лучше не станет. Я уговаривала их что-нибудь съесть, убеждая, что они сразу почувствуют себя лучше.

Стивен закричал, что я ничего не понимаю и мои кушанья уже никому ничем не помогут.

За Джанет явился муж. Предполагалось, что он останется на обед, но они сразу же уехали домой. Мальчики были на кухне, а я сидела одна в столовой за накрытым на шестерых столом — я всегда накрывала Леонарду во главе стола, независимо от того, мог он за ним присутствовать или нет. Мясо удалось на славу, и с каждым куском я все больше злилась на детей за то, что они отказывают отцу в поддержке в час крайней нужды и не желают притрагиваться к еде, на приготовление которой я потратила весь день.

Покончив с обедом, я вернулась в кухню. Они о чем-то разговаривали, но, увидев меня, замолчали.

— Как насчет пудинга? — весело спросила я. — Я приготовила сливочное печенье, не хотите попробовать?

Стивен резко встал, скрежетнув стулом по терракотовой плитке пола, вышел и даже не взглянул на меня.

— А ты, Адриан? Не хочешь печенья?

— Нет, мама, — ответил он.

Я села рядом и положила ладонь ему на руку. По щекам его текли слезы. Вид моего плачущего взрослого сына потряс меня больше всего.

— Все хорошо, — сказала я, гладя его по плечу. — Все будет хорошо, милый! Они поймут, что все это ужасная ошибка, а потом отпустят его домой. И все снова станет на свои места.

— Ты не понимаешь, — проговорил он. — Эти фотографии…

— Знаю, знаю. Наверняка это настоящий кошмар. Но они были спрятаны на его компьютере, и…

— Он был на них, мама. На некоторых фотографиях был папа.

— Но ведь сейчас с фотографиями можно сделать что угодно? Фотошоп, или как оно там называется? Можно подделать…

— Это был он, мама. Если бы ты только видела…

Я все еще не могла поверить.

В суд они после этого больше не ходили. На следующий день я пошла туда сама, в оставшиеся два дня тоже. Я могла представить, как описывает все подробности дела пресса, учитывая пост, который раньше занимал Леонард, но преднамеренно избегала газет и не включала телевизор, возвращаясь домой.

Когда его признали виновным, я встала в зале суда и во все горло крикнула: «Нет!» Меня попросили выйти. На следующий день ему вынесли приговор.

Суд обошелся мне очень дорого. Он разрушил наш брак — несмотря на то что я была рядом с Леонардом на всех этапах процесса, он отказался со мной видеться, как только его осудили. Он не попросил свидания со мной, и даже, когда я сама обратилась напрямую в тюрьму, мне сказали, что заключенный не обязан видеться с теми, с кем не желает.

Стивен больше не появлялся. Я пару раз разговаривала по телефону с Иной, но на воскресные обеды они приходить перестали. Я звонила и спрашивала, можно ли повидаться с девочками, сходить с ними куда-нибудь, но у Ины всегда находились отговорки. Когда я начала настаивать, она сказала, что Стивен не хочет, чтобы девочки виделись со мной, пока не подрастут. Я ничего не понимала — ведь в этих ужасных деяниях обвиняли Леонарда, а не меня. Но Стивен сказал, что я наверняка все знала и покрывала его.

Я ничего подобного не знала и до сих пор не верила, что это правда. Все от него отказались, все его бросили.

Адриан увез Диану и Джоши обратно в Австралию, и, хотя сам он иногда звонил, мои звонки оставались без ответа. По мере того как шли месяцы и годы, он звонил все реже.

Многое изменилось и в наших отношениях с Джанет. Я часто звонила ей поболтать, и между нами возникло неписаное правило — не обсуждать Леонарда. Мы говорили о детях, о политике. Но даже эти разговоры почти сошли на нет. Она ко мне охладела, словно мой радостный тон вызывал у нее отвращение.

Я реже стала появляться в обществе. Мне тяжело было доверять подругам, после того как одна из них дала «эксклюзивное» интервью ежедневной газете и вся история вдруг снова всплыла.

Порой я ходила в университет заниматься йогой, но, когда оплаченный курс занятий закончился, я не стала его продлевать. В том не было никакого смысла. Я достигла своего конца. И я вернулась в свой дом, чудесный дом, который кормил и оберегал нас, видел, как мои мальчики становятся мужчинами, и защищал меня в те одинокие месяцы, когда у дверей выли волки. Я заперлась в доме, закрыла глаза и стала ждать.

Аннабель

Сэм вез меня на работу, когда зазвонил его мобильный телефон. Я уже опаздывала почти на полчаса, но вместо того, чтобы попросить меня ответить, он притормозил у автобусной остановки и взял трубку сам:

— Алло?.. Ничего страшного. Что случилось?

Последовала долгая пауза, во время которой слышалось чье-то приглушенное бормотание.

Был понедельник, шел дождь, и, вопреки всему, я по-прежнему жила на Китс-роуд. Накануне вечером мы с Сэмом ненадолго приехали ко мне, с кошкой в корзинке. В комнатах чувствовались затхлость и некая враждебность, словно дом обиделся на меня за то, что я ушла. Стоя посреди гостиной, я оглядывалась, пока Сэм развязывал корзинку. Выпрыгнув, Люси метнулась в кухню, а затем прямо за дверь, которую он оставил открытой, чтобы немного проветрить.

Мы пошли ее искать, зовя по имени и гремя коробкой с кормом. И только тогда я начала слегка беспокоиться.

Сэм приготовил нам по чашке мятного чая, поскольку молока у меня не было. Мы сидели за столом, оставив заднюю дверь открытой в надежде, что кошка вернется сама, поняв наконец, что она дома.

— Вам следовало бы еще раз подумать, — сказал Сэм.

— О чем? — спросила я.

— О том, стоит ли оставаться здесь одной.

Я отхлебнула из чашки и обожглась чаем.

— Мне просто подумалось, что это как-то странно — жить в совершенно незнакомой семье. Вам так не кажется?

Он удивленно посмотрел на меня и отвел взгляд:

— Нет, не кажется.

— В самом деле?

— Мы просто вас выручаем, только и всего.

— Не поймите меня неправильно, я вам очень благодарна, просто… Я слишком грубо себя с вами вела… — Я неловко замолчала.

— Вовсе нет. По крайней мере, я ничего такого не заметил.

— В смысле, тогда, в больнице, когда моя мама заболела. Я знаю, что вы пытались помочь, просто мне показалось странным, что вы там появились. Как будто вы за мной следили.

Он закашлялся.

— Я же уже объяснял — я был там по поводу того трупа.

— Но не во второй раз.

— Да, но вряд ли можно сказать, что я за вами следил. Я просто один раз пришел узнать, все ли с вами в порядке.

— Один раз? А потом вы пришли ко мне домой, потому что я не брала трубку.

Он не ответил, а я вспомнила, что пыталась извиниться, но вместо этого назвала его человеком со странностями, да еще и шпионом.

— Хотя… — пошла я на попятную, — вы в некотором роде спасли мне жизнь.

— Угу, — ответил он таким тоном, будто уже начинал об этом жалеть.

— И я вам в самом деле благодарна. За все. И простите за… хлопоты.

Он снова замолчал, явно не собираясь возражать.

— Какая была ваша мама? — спросила я Сэма, пытаясь, как обычно, сменить тему и зная, что делаю этим только в сто раз хуже.

— Красивая, — ответил он. — Мне до сих пор ее недостает.

— Вам было тяжело, когда у вашего отца завязались отношения с Айрин?

Он улыбнулся из-за чашки, похоже позабыв о прежней неловкости:

— Вовсе нет. Это мы с мамой все устроили, если честно.

— То есть?

— Ей не нравилась ни одна из сиделок, пока я не нашел Айрин. Та ей тоже не особо понравилась — мол, слишком любит командовать, — но мама разрешила ей остаться. Думаю, она выбрала Айрин не потому, что та понравилась ей как сиделка, но потому, что заметила, как она понравилась отцу. И мне.

— Мне она тоже нравится. Добрая и приятная женщина.

Я смотрела, как Сэм пьет чай, удивляясь, почему он вдруг погрустнел.

— Я что-то не так сказала? — спросила я.

— Нет. Вспомнил маму, только и всего. Мне ее не хватает. Вам, наверное, тоже не хватает вашей мамы…

— Да, — ответила я.

Больше всего мне не хватает чувства полезности людям, подумала я. Чувства собственной значимости.

Час спустя, когда мы обсуждали арестованного и гадали, кем бы он мог быть, пискнул телефон Сэма — пришла эсэмэс от Айрин. Кошка только что объявилась на Китс-роуд. С тяжким грузом неизбежности я взяла нетронутый портплед с одеждой, которую Айрин постирала и погладила, несмотря на заверения, что я могу сделать это и сама, и пошла назад к машине. Я, как и кошка, явно оказалась не готова к возвращению домой.

Сэм все говорил, остановившись у автобусной остановки. Когда ему наконец удалось прервать доносившийся из телефона металлический голос, он сказал:

— В самом деле крайне интересно. У вас есть адрес?

Достав из кармашка на дверце шариковую ручку, он взял из лежавшей на приборной панели пачки парковочную квитанцию и что-то написал на обратной стороне. Голос в трубке не замолкал.

— Хорошо, — сказал Сэм. — Еду. Перезвоню вам позже. Пока.

Он повернулся ко мне, и глаза его снова блеснули.

— Знаете, что случилось?

Я все еще злилась на него за то, что еще больше опаздывала на работу, хотя вовсе не горела желанием вернуться к оценке злонамеренного ущерба и численности сексуальных преступлений. Но теперь мне стало любопытно.

— Понятия не имею. И что?

— Один из моих информаторов говорит, что звонила некая женщина, — ее соседка по квартире уехала вечером в пятницу в город с подругами по работе и до сих пор не вернулась.

— И?.. — нахмурилась я.

— Пропавшую зовут Одри Мэдисон.

— Это должно мне о чем-то говорить?

— Вы, очевидно, не ковыряетесь в «Фейсбуке»?

— Меня нет в «Фейсбуке».

— А жаль, — сказал он, разворачивая машину в сторону центра города. — Потрясающий инструмент для исследований. Одри Мэдисон — бывшая подружка некоего Вона Брэдстока. Еще не сообразили?

Я покачала головой. Его таинственность начинала действовать на нервы.

— У него есть в «Фейсбуке» несколько друзей в отличие от мистера Колина Фридленда, у которого только один друг — Вон Брэдсток. Иными словами, пропала бывшая девушка единственного приятеля Колина.

Я уставилась на него.

— Колин — это ведь и есть ваш подозреваемый? Которого вы опознали по данным с телефонов?

— Откуда, черт побери, вы знаете?

— Аннабель, сколько раз вам говорить, что вы не единственный мой источник информации? — улыбнулся он. — Собственно, если честно, вы самый дрянной источник из всех, что у меня когда-либо были.

— Вот он, — сказал Сэм, когда черное такси остановилось возле дома Колина Фридленда.

Большой дом стоял на склоне поодаль от дороги — судя по виду, старый, времен короля Эдуарда, явно стоивший целое состояние. Полицейские наверняка обыскали дом сверху донизу, и, если бы удалось хоть что-то найти, Колина вряд ли бы отпустили.

Мы приехали на машине и ждали, остановившись в полутора сотнях ярдов от здания, где, судя по данным реестра избирателей, Колин жил совершенно один.

— До сих пор не понимаю, на что вы рассчитываете, — сказала я.

— Я тоже, — ответил Сэм. — Я просто ему не доверяю. А вы?

— Мне нужно на работу, Сэм, — сказала я.

Я пыталась дозвониться Фрости, пыталась дозвониться главному детективу-инспектору, перебирая все известные мне номера и оставляя везде сообщения на автоответчике, но связаться так ни с кем и не удалось. Мысль, что Одри Мэдисон, кем бы она ни была, безвестно отсутствует все выходные, тревожила меня все сильнее.

Из такси вышел человек и наклонился к окошку, передавая плату водителю. Казалось, будто он отсчитывает монеты.

— Это он? — спросил Сэм.

— Да.

Тот, кто еще недавно был моим ангелом, повернулся и посмотрел прямо в нашу сторону, затем направился к большой вилле, открыл калитку и скрылся из виду.

Его все-таки выпустили.

Колин

В доме холодно, от кастрюли слегка несет гнилью. Я выливаю воду и выбрасываю овощи в ведро. От холодильника пахнет еще хуже, и, к моему немалому разочарованию, приходится выкинуть и лосося. А потом, естественно, я вынужден отнести мешок на улицу в мусорный бак.

Они явно здесь побывали, хотя все лежит на своих местах. Весь дом провонял ими и их ботинками, которые топтали мои ковры и беспокоили призраков. Когда все закончится, нужно будет потребовать с них компенсацию. Меня не просто допрашивали — меня унижали и презирали, чего я вовсе не заслуживаю. Я заслуживаю благодарности.

Несколько минут я хожу из комнаты в комнату, обследуя дом, словно отсутствовал несколько недель, а не несколько часов.

Мне не сразу удается расслабиться, но в конце концов я успокаиваюсь. Меня не в чем обвинить, как бы они ни старались, как бы ни унижали, надеясь, что я себя оговорю. Я ни в чем не смог бы себя изобличить, даже если бы хотел, поскольку не совершил ничего — ничего! — противозаконного. Я это знаю, и они это знают. Я удовлетворенно вздыхаю, чувствуя, как по всему телу пробегает теплая дрожь. Сидя в своем любимом кресле, я грежу наяву, представляя всю красоту трансформаций, которые мне довелось наблюдать и которые я так люблю.

Аннабель

— К черту, — сказал Сэм через полчаса, заводя двигатель.

— Слава богу. Может, все-таки поедем в полицейское управление?

Он пристально посмотрел на меня:

— С вами все в порядке? Простите, я не подумал, каково вам было снова его увидеть…

— Не в этом дело, — быстро ответила я, хотя у меня едва не остановилось сердце, когда Колин посмотрел прямо в нашу сторону. — Мне нужно на работу…

— Я же вам говорил, — он повернул назад, в сторону главной дороги, — вас там никто не ждет. Считается, что вы все еще в отпуске по семейным обстоятельствам. К тому же нам надо пообщаться кое с кем поважнее.

Как оказалось, Линдси Браун жила совсем недалеко от Колина, чуть ниже по склону холма, в большом доме, разделенном на квартиры. Квартира Линдси и Одри находилась на первом этаже.

— О, — сказала она, открыв дверь еще до того, как мы успели постучать.

— Линдси? — спросил Сэм. — Я из «Кроникл». Как я понимаю, вы разговаривали с моим коллегой?

— Угу… Просто я собираюсь на работу.

— Простите, — искренне извинился он. — Я думал, мы успеем вас перехватить.

Она поколебалась, держась за дверь и переводя взгляд с Сэма на меня и обратно.

— Ладно, раз уж пришли, могу уделить вам пять минут. Проходите, пожалуйста.

Чистенькая гостиная была обставлена старой и разнородной, но тем не менее уютной мебелью. Большая арка вела в кухню, где лежала в раковине оставшаяся с вечера посуда.

— Хотите чая? — спросила она.

— Спасибо, с удовольствием. Можно воспользоваться вашим туалетом?

— В конце коридора, — кивнула она, наполняя чайник.

Сэм ушел в указанном направлении. Я неловко присела на краешек продавленного дивана.

— Вы что, ходите парами? — спросила она сквозь шум закипающей воды.

— Э… нет. Я просто… Практикуюсь.

— Набираетесь опыта? — озадаченно посмотрела она на меня.

— Вроде того.

Для практикантки из газеты я явно была слишком стара, но, чтобы рассказать правду, потребовалось бы слишком много времени.

Когда вернулся Сэм, на столе уже стояли три чашки чая, сахарница и несколько ложек. Внезапно ощутив страшный голод, я едва не спросила Линдси, нет ли у нее печенья.

— Вы не против, если я?.. — Достав из сумки блокнот и ручку, Сэм показал Линдси свой телефон. — А то я не очень умею вести записи, всегда что-нибудь упускаю…

— Пожалуйста.

— Спасибо.

Включив диктофон, он положил его на кофейный столик перед девушкой.

— Вы давно живете в одной квартире с Одри?

Она покачала чашку в руке, и по ее расслабленному виду я с легкостью угадала ответ.

— Нет, всего несколько месяцев. Моя прошлая соседка уехала путешествовать. Одри ответила на объявление — как раз в «Кроникл». Кажется, в феврале… Или в марте?

— Вы хорошо ладили?

— Пожалуй, да. Если честно, я почти ее не видела.

— Она часто отсутствовала?

— Бо́льшую часть времени она проводила у бойфренда. Впрочем, ночевала она там нечасто, но, когда возвращалась, я обычно уже спала.

— Вы про Вона Брэдстока?

— Да. Странный парень. Но у них, похоже, все было хорошо — до прошлой недели.

— Они поссорились? — Сэм поерзал на стуле и отхлебнул чая.

— Они расстались. Думаю, по ее инициативе.

— Не знаете из-за чего? — вставила я.

Сэм бросил на меня удивленный взгляд — все-таки это он брал интервью, а не я, — но мне не хотелось чувствовать себя лишней, к тому же было просто любопытно.

— Она сказала, что он слегка занудный. Он ей очень нравился, но она решила поискать кого-нибудь… Поинтереснее? Господи, он собирает марки! Кто в наши дни собирает марки, да еще в таком возрасте?

— Она сильно расстроилась? — спросила я. — Вам не показалось, что у нее депрессия?

— Вряд ли. Она немного поплакала, а потом стала собираться на вечеринку с подругами.

Я нахмурилась.

— Когда вы в последний раз ее видели? — спросил Сэм, возвращаясь к своему перечню вопросов.

— В пятницу. После работы она пошла к кому-то на день рождения. Она была в очень хорошем настроении, ей явно хотелось побыть в компании.

— Вы видели, как она уходила?

— Угу. Она так вырядилась, я еще подумала, что в таком виде у нее точно отбою от мужчин не будет.

— Но домой она так и не пришла?

— На выходные я уехала к друзьям в Йорк, а когда вернулась в воскресенье вечером, сразу поняла, что Одри не приходила. Одежда, которую она примеряла в пятницу, так и лежала у нее на кровати.

— И вы позвонили в полицию?

— Я послала эсэмэс и попыталась ей дозвониться, но телефон был выключен. Хотела позвонить Вону, но подумала: может, Одри у какого-то другого парня, и решила не впутывать его.

Линдси поставила на стол пустую чашку и многозначительно посмотрела на часы.

— Прошу прощения, — сказал Сэм. — Еще только один вопрос — когда вы сообщили о ее исчезновении?

— Сегодня утром я первым делом позвонила ей на работу, в компанию «Арнольд». Я просто хотела убедиться, что с ней все в порядке, — она ведь не взяла с собой никакой одежды и прочего. Мне сказали, что она не приходила, хотя всегда была очень пунктуальна. Девушка, с которой я разговаривала, не на шутку встревожилась, когда я сказала, что не видела Одри, и сразу после этого я позвонила в полицию.

— Вы знаете, как звали ту девушку? С которой вы разговаривали?

— Кажется, она сказала, что ее зовут Шерил. Помню, Одри как-то про нее говорила, — думаю, они дружили. Шерил сказала, что видела Одри в последний раз, когда та шла по склону холма вечером в пятницу. Одри не хотелось ждать такси, и она отправилась домой пешком, одна.

— Может, все-таки поедем в управление? — сказала я, когда мы вернулись в машину.

Сэм сидел на водительском месте, положив руки на руль и не включая двигатель, и смотрел прямо перед собой.

— Сэм?

— Не хотите поехать поговорить с Шерил?

Глаза его возбужденно блестели — я никогда прежде не видела его таким. Хотя именно таким он мне показался, когда мы пили кофе в городе при первой нашей встрече. Тогда меня мучило множество подозрений, которые ему, возможно, удалось заглушить.

— Мне нужно убедиться, что Одри ищут, — сказала я.

— Позвоните еще раз, — ответил Сэм, наконец заводя двигатель. — Если там кто-то есть, я высажу вас по пути.

Никто, естественно, опять не ответил — все были на утреннем совещании, где следовало присутствовать и мне. Интересно, подумала я, что случится, если я не появлюсь на работе? Кто-нибудь вообще заметит?

Компания «Арнольд и партнеры» занимала весь третий этаж здания позади Маркет-сквер, окна которого выходили на заднюю часть зала для игры в бинго, где во времена моего детства располагался кинотеатр. Мы нашли место на платной парковке и направились к офису.

— Этим вы и занимаетесь целыми днями? — спросила я. — Ходите и донимаете людей своими вопросами?

— Я никого не донимаю, — ответил он.

— Гм… — Я скрестила руки на груди.

У подножия холма виднелась усеянная антеннами крыша полицейского управления — серый бетон и гравийная крошка времен шестидесятых.

— Вообще-то, сейчас я должен быть на совещании у редактора, — сказал он. — Но формально у меня выходной, так что вряд ли меня хватятся.

— И почему мы всем этим занимаемся в ваш выходной?

Он замедлил шаг и повернулся ко мне:

— Начинаю жалеть, что первым делом не высадил вас у полицейского управления.

— Я тоже!

Мы уставились друг на друга.

— Вы не хотите найти Одри? — спросил он.

— Искать Одри — не наша работа! — взорвалась я. — Почему бы вам не доверить поиски полиции?

— Готов поспорить, дальше, чем я, они все равно не продвинулись, — с прежним спокойствием сказал он.

— Они могут работать лишь с той информацией, которая у них есть. А у меня есть что им сообщить, я же болтаюсь возле какой-то бухгалтерской фирмы вместе с Нэнси Дрю![4] — Я поняла по выражению его лица, что он не знает, кто такая Нэнси Дрю. — Или с братьями Харди, или как там их звали.

— Можете со мной не ходить, — ответил он. — Если хотите, заберу вас потом. Просто пошлите мне эсэмэс. Или… Не важно.

— Прекрасно. — Я помахала ему рукой и решительно зашагала вниз по склону холма.

Я пришла как раз к завершению утреннего совещания. В офис ввалились Триггер и Кейт, о чем-то оживленно болтая и смеясь, и даже не заметили, что я сижу за своим столом.

— Я многое пропустила? — наконец спросила я, скорее просто чтобы напомнить самой себе, что я жива.

— Не-а, — ответил Триггер. — Фрости из кожи вон лезет — днем может явиться шеф. Чистые столы, галстуки… Ну, сама знаешь. Кстати, с возвращением. Ты… э… как себя чувствуешь?

Можно подумать, я болела гриппом или что-то вроде того.

— Спасибо, — сказала я. — Намного лучше.

Кейт пошла в соседний кабинет — вероятно, созвать подружек на кофе.

Я нашла в протоколе происшествий Линдси Браун и адрес, по которому мы с Сэмом сегодня утром пили чай.

ЗВОНЯЩАЯ СООБЩАЕТ ЧТО ЕЕ ПОДРУГА НЕ ВЕРНУЛАСЬ ДОМОЙ В ВЫХОДНЫЕ

ПОДРУГА — ОДРИ МЭДИСОН 36 ЛЕТ ТЕМНО-КАШТАНОВЫЕ ВОЛОСЫ ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА РОСТ 5 ФУТОВ 7 ДЮЙМОВ МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН 07670 212 212

ОДРИ ПОШЛА НА ВЕЧЕРИНКУ С ПОДРУГАМИ ВЕЧЕРОМ В ПЯТНИЦУ И С ТЕХ ПОР НИКТО ЕЕ НЕ ВИДЕЛ — НА РАБОТЕ ГОВОРЯТ ЧТО УТРОМ ОНА НЕ ПОЯВИЛАСЬ

МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН ВЫКЛЮЧЕН

БОЙФРЕНД (ПОПРАВКА: БЫВШИЙ БОЙФРЕНД) ОДРИ — ВОРН БРЭДСТОК ПРОЖИВАЕТ В БРАЙАРСТОУНЕ ТЕЛЕФОН 07672 392 913

ИНФОРМАЦИЯ ПЕРЕДАНА В ОТДЕЛ ТЯЖКИХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

И все. В буквальном смысле все. Больше в протоколе не было ничего. Конечно, это не значило, будто ничего больше не произошло, просто протокол не обновлялся — я снова взглянула на него — с 9.15 утра сегодня.

И еще кое-что меня беспокоило. Кит Топпинг говорил, что база данных системы автоматического распознавания номеров мало чем им помогла, поскольку в нужных местах отсутствовали камеры, а временно́й промежуток был слишком велик, чтобы сделать полезную выборку. Но сейчас временно́й промежуток был намного меньше… И на дороге, ведшей от Маркет-сквер, стояла камера.

Открыв программу САРН, я начала заполнять запрос. Поле регистрационного номера автомобиля я оставила пустым. Затем выделила одну камеру — на Бэйсбери-роуд, северное направление. И время… Во сколько Шерил Данн попрощалась с Одри?

Достав мобильник, я послала эсэмэс Сэму.

Спросите Шерил, во сколько она рассталась с Одри и где. Срочно. А.

Ожидая ответа, я ввела на пробу период времени для поиска — просто посмотреть, что получится, — с одиннадцати вечера до полуночи. Всего один час и одна камера, но система реагировала так, будто я заставляла ее работать вручную. Процессор рабочей станции тревожно зажужжал. Открыв в другом окне Национальную полицейскую базу данных, я задала поиск транспортных средств, зарегистрированных на имя мистера Колина Фридленда из Брайарстоуна, указав в качестве уполномочившего меня сотрудника детектива-инспектора Фроста.

Похоже, у него была «фиеста» синего цвета.

Через полторы минуты после того, как я запустила поиск в базе САРН, программа выдала 1759 совпадений. Я ввела в поле для поиска номер «фиесты» Колина.

Поиск не выдал ни одного результата.

Пискнул телефон — пришел ответ от Сэма.

В полночь, ушла по Бэйсбери-роуд. А что? С.

Отвечать я не стала — меня разбирала злость, что машины Колина не оказалось на Бэйсбери-роуд в ту ночь, вопреки моим ожиданиям. И все же я чувствовала, что права, нужно лишь найти зацепку, какую-то недостающую деталь…

Вернувшись к запросу, я изменила временно́й промежуток на десять минут до и после полуночи. На этот раз ответ пришел почти мгновенно — 259 результатов. Все равно немало, но если Одри, расставшись с подругой, села в машину, то та, скорее всего, проехала мимо этой камеры.

Я добавила фильтр, включив в результаты поиска лишь те машины, с которыми были связаны те или иные нарушения. Вряд ли это могло дать что-то интересное, но иначе пришлось бы просматривать сведения по каждой из двухсот пятидесяти девяти машин в надежде найти хоть что-нибудь. Пятнадцать пометок. Я проглядела их: нет страховки, не пройден техосмотр, не уплачен налог. Возле некоторых стояли пометки центрального управления, то есть они, скорее всего, принадлежали известным правонарушителям.

Кража номерных знаков.

Щелкнув по номеру дела, я прочитала подробности. Владельцем машины был мистер Гарт Пендлбери, а кража произошла на Райт-уэй, улице позади здания городского совета. Мистер Пендлбери работал в совете и заметил пропажу, вернувшись к машине после работы вечером в четверг. Подозреваемых нет. Другие машины в окрестностях не пострадали. Автомобиль — белый «вольво»-универсал.

Снова вернувшись к результатам поиска в САРН, я щелкнула по ссылке на картинку с камеры. Упомянутая машина проехала мимо камеры на север в 00.07. Я подождала, пока картинка не загрузится, зная, что она окажется слишком темной и вряд ли на ней удастся что-либо разобрать.

Но я ошибалась. Камера стояла под уличным фонарем, и можно было увидеть бо́льшую часть машины, которая оказалась вовсе не белой, а определенно темной, даже учитывая отблески фонаря. Но что важнее, это был явно не универсал, а машина куда меньших размеров. Я не могла различить марку, но она очень напоминала «фиесту».

Заблокировав экран компьютера, я прошла мимо Кейт к выходу из офиса, а затем поднялась в оперативный зал.

Постучав в дверь, я вошла. В зале толпился народ — все были заняты или говорили по телефону, и никто не обращал на меня внимания. Кабинет главного детектива-инспектора пустовал, Фрости тоже нигде не было видно. Я почувствовала, как меня охватывает паника.

— Что вы хотели? — спросила какая-то женщина.

— Не знаете, где детектив-инспектор Фрост? — спросила я. — Или главный детектив-инспектор?

— Главный детектив-инспектор уехал на совещание в центральное управление, — ответила она. — Про Фрости не знаю — вы не заходили к нему в кабинет?

— Я звонила ему и посылала сообщения. Дело действительно срочное.

— Могу чем-то помочь?

Только тогда я на нее посмотрела: джинсы, голубая рубашка поверх белой футболки, длинные каштановые волосы, завязанные в свободный узел на затылке. Карточка с именем сообщала, что передо мной Дженна Джексон, детектив-констебль. Выглядела она молодо. Но она сама спросила, и за неимением лучшего я решила, что вполне сойдет и она.

— Я аналитик, — сказала я. — До недавнего времени работала здесь.

— Знаю, — ответила она. — Вы Аннабель. Это вы навели нас на Колина Фридленда по данным с телефонов. Я читала ваш отчет.

— Правда?

— Проходите, садитесь. — Она указала на свой стол в углу.

Она явно вытянула короткую соломинку, а может, оказалась последней на совещании сегодня утром. Все столы были общими, но ее крошечный стол был завален чужими бумагами.

— Мне не положено здесь находиться, — сказала я. — Меня отстранили от дела.

— Угу, я слышала. Хотите кофе?

— Неплохо бы.

— Какой вам?

— Гм… Как будет попроще? Черный. Спасибо.

Единственное преимущество ее стола заключалось в том, что он стоял рядом с холодильником, на котором лежал грязный поднос, уставленный чашками разных размеров и степени чистоты. Ложки, потемневшие от чая и покрытые коркой сахара. Засохшие лужицы кофе и чая. Коричневая стеклянная чашка из тех, что бесплатно дают на заправках, наполовину заполненная какой-то жидкостью, уже начала плесневеть. Я готова биться об заклад, что такой натюрморт есть почти в каждом полицейском участке страны.

— Ну? — спросила Дженна. — Я вас слушаю.

— Вы знаете про Одри Мэдисон?

— Кто это — Одри Мэдисон?

Я рассказала ей об Одри и Воне, об их связи с Колином, после чего она начала что-то записывать. Я рассказала о том, что утром виделась с Линдси, и о Шерил из конторы, где работала Одри. Я рассказала о маленьком темном автомобиле, возможно марки «фиеста», который проехал по Бэйсбери-роуд в семь минут после полуночи с крадеными номерами. Все это время я прихлебывала ободряюще дрянной кофе.

— Я просто хотела убедиться, что ее исчезновение расследуют, — сказала я, добравшись до конца.

— Наверняка, — ответила она, словно пытаясь меня утешить.

— Вы не понимаете, — возразила я. — Если Колин похитил ее вечером в пятницу, вполне вероятно, что с тех пор она ничего не ела и не пила. Он будет ждать ее смерти. Кстати, он под наблюдением? Не могли же его отпустить просто так?

— Насколько я знаю… — Она замялась. — Его должны были взять под наблюдение, но потом в Северном филиале что-то случилось, и обе группы отправили туда.

— Они думают, что он не представляет опасности, — сказала я.

— Он показался весьма покладистым, — заметила она. — Всегда хуже, когда они непредсказуемы. А на допросе он вел себя более чем разумно.

— Вас это не беспокоит, учитывая то, что он делал?

Она пожала плечами и вымученно улыбнулась:

— Это меня не касается.

— Но они не знают про Одри, — настаивала я.

— Аннабель, — сказала она, — я сама разберусь, хорошо?

Я предоставила ей разбираться самой. Наполовину выпив кофе, я поставила чашку и вернулась в офис, не в силах поверить, что за Колином не наблюдают, — хотя, учитывая ужасающую нехватку кадров и обычную бюрократическую путаницу, вовсе не удивительно. Колин мог делать что угодно, и я нисколько не сомневалась, что именно он похитил Одри.

Триггер и Кейт куда-то исчезли, что вполне меня устраивало. Я собиралась нарушить правила и в свидетелях вовсе не нуждалась. Войдя в систему, я открыла диспетчер файлов. Мне предоставили доступ к хранилищу всех документов отдела тяжких преступлений — диску L. Вряд ли меня успели его лишить, подумала я. Но — увы, я вновь видела только диски отдела информации. Меня отключили.

Я обхватила голову руками, чувствуя нарастающую тревогу и осознавая, что нужно что-то делать, причем чем скорее, тем лучше. В качестве последнего средства я решила написать с пометкой «срочно» Полу, Фрости и всем остальным. Открыв почтовую программу, я увидела две сотни новых сообщений. Я быстро просмотрела их и, найдя четыре письма от Фрости, вдруг радостно вскрикнула.

Четыре письма, отправленные сегодня утром — после того, как главный детектив-инспектор отстранил меня от дела, но явно до того, как он сказал об этом Фрости. А Фрости даже не подумал отозвать или удалить сообщения. У всех была одна и та же тема «Телефонные данные», и ко всем прилагались файлы. Дрожа от предвкушения, я открыла первое. К нему прилагались пять экселевских таблиц. В письме сообщалось: «Первый пакет данных с телефона Колина. Продолжение следует». Во втором письме просто говорилось: «Еще данные». Еще шесть экселевских таблиц.

В третьем и четвертом даже не было текста, лишь новые таблицы. Черт побери, чтобы в них разобраться, потребуется несколько недель — а этого времени у меня просто нет. Открыв все таблицы, я сохранила их на своем личном диске, чтобы их не сразу нашли, — если вообще станут искать. Я открыла свою таблицу с номерами всех, кого на данный момент опознала, и начала добавлять к ним каждый очередной телефон, который использовал Колин, иными словами, каждую сим-карту, которую он вставлял в телефон, и даты из данных, которые предоставил мне Фрости, — на всякий случай, чтобы вконец не запутаться.

Я сопоставила новые данные с уже существующими — теперь у меня имелись сведения обо всех остальных звонках Колина, со всех его остальных сим-карт.

И вскоре я заметила то, что и ожидала найти.

Кроме исходящих звонков с сим-карт Колина на телефоны, найденные полицией при трупах, имелись и другие, подчинявшиеся той же закономерности и совершавшиеся начиная с самых первых дат в детализациях. Значит, где-то оставались еще люди. Я начала выписывать номера, подсчитывая их количество, и сделала для себя пометку: запросить более ранние данные. Похоже, Колин занимался этим достаточно давно.

А потом я заметила кое-что еще — Колин звонил не только своим жертвам. В трех детализациях присутствовал городской номер, а когда я задала поиск в Интернете, оказалось, что он принадлежит китайскому ресторану «Восходящее солнце» на Стаффорд-роуд в Брайарстоуне. Другой городской номер, на который был сделан один звонок, оказался номером дома престарелых «Лиственницы» в Бэйсбери. В двух детализациях присутствовали также исходящие звонки на некий мобильный номер. Тот факт, что номер этот фигурировал более чем в одной детализации, имел немалое значение — кому бы он ни принадлежал, это был реальный живой человек, с которым Колин общался, причем последний раз в обед в среду. Кем бы ни являлся владелец телефона, он, вероятно, был все еще жив.

Я задала поиск номера в Интернете, но безрезультатно. Затем ввела его в базу данных правонарушителей, но тоже ничего не получила. Наконец, уже почти решив, что в том нет никакого толку, а предстоит обработать еще двенадцать детализаций, я скормила номер базе происшествий.

И совпадение нашлось — происшествие 13-0189, датированное сегодняшним днем. Номер показался мне знакомым, а щелкнув по ссылке, я сразу же поняла почему.

БОЙФРЕНД (ПОПРАВКА: БЫВШИЙ БОЙФРЕНД) ОДРИ — ВОРН БРЭДСТОК ПРОЖИВАЕТ В БРАЙАРСТОУНЕ ТЕЛЕФОН 07672 392 913

Это был номер Вона. Колин так навязчиво менял свои сим-карты и все же делал это не постоянно. Он звонил со своего телефона Вону.

Я стала вести протокол всех своих поисков и запросов. Да, в расследовании я больше не участвовала, но на случай, если вдруг придется объясняться, хотелось иметь полную запись моих мысленных процессов, которую я могла бы кому-нибудь предъявить. Я занималась всем этим не из пустого любопытства и не ради личной выгоды. Я занималась этим из-за Одри. Но, несмотря на все оправдания, у меня отчаянно колотилось сердце, когда я, скрестив пальцы, входила на страницу телефонных запросов в локальной сети, — к счастью, доступ к ней мне пока не отключили. Слава богу. Зайдя в список результатов, я убедилась, что в нем не появилось ничего нового с тех пор, как Фрости переслал их мне.

Жаль. Я надеялась на результаты экспертизы телефонного аппарата, который отобрали у Колина при аресте, но, если даже ее и проводили, ответ пока не пришел. Порой на это требовались недели, в зависимости от загруженности экспертов и срочности дела. А поскольку Колина отпустили, не предъявив обвинения, вполне вероятно, экспертизу отложили в долгий ящик.

Данных о звонках с собственной сим-карты Колина, которая была при нем, когда его препроводили в камеру, оказалось немного. В обед в среду, после короткого звонка на номер Вона, он набирал бесплатный номер, оказавшийся телефоном клиентской службы супермаркета. Затем, в субботу, уже после исчезновения Одри, — три входящих звонка, оставшиеся без ответа, с номера, принадлежавшего дому престарелых «Лиственницы». После каждого из них следовало сообщение с сервера голосовой почты. Вместе с данными о каждом звонке указывалось местоположение абонента в сотовой сети — для первых двух #ВОДОНАПОРНАЯ БАШНЯ ГРЕЙСВУД-ЛЕЙН, а для третьего #КЭПСТЕН-ХИЛЛ ВОЗЛЕ БЛЭКТОРН.

Я открыла электронную карту. Многие узлы сотовой сети были мне знакомы, но этих я не знала. Оказалось, что Грейсвуд-лейн находится примерно в шести милях от города, по другую сторону от Бэйсбери, а Кэпстен-хилл — длинная прямая дорога, которая вела через поселок Бэйсбери и соединялась с главным шоссе на Брайарстоун.

Первые два звонка отстояли друг от друга на три часа — 11.05 и 14.18. Колин пробыл там довольно долго. А последний был сделан два часа спустя, в 16.33, — возможно, в то время он ехал домой.

Я пристальнее взглянула на Грейсвуд-лейн. Она шла через безлюдные места, начинаясь от развилки с Кэпстен-хилл, а затем вилась через поля и внезапно заканчивалась у проселочной дороги и нескольких зданий. Я увеличила изображение построек, отмеченных на карте как ферма Грейсвуд, — разбросанные вдоль дороги дома, рядом с которыми на спутниковых снимках виднелись ярко-голубые прямоугольники плавательных бассейнов. Посреди поляны на полпути между фермой и Кэпстен-хилл расположилось круглое сооружение — видимо, та самая водонапорная башня. Естественно, на данные сотовой сети вряд ли можно полностью положиться: в тот момент, когда поступили оставшиеся без ответа звонки, Колин мог находиться в радиусе нескольких сотен метров от башни. Но, скорее всего, он был где-то на Грейсвуд-лейн — ибо где же еще? В чистом поле?

Я поискала Грейсвуд-лейн в информационной базе. В июне на ферме случилась кража — угнали трактор. В мае из дома под названием «Три сосны» звонили насчет назойливых мотоциклистов, гонявших по окрестным лесам. Туда послали патруль, но, когда они прибыли на место, мотоциклистов уже не оказалось.

По данным реестра избирателей, домов на Грейсвуд-лейн было пять, не считая фермы в конце улицы. Все они имели свои названия: «Три сосны», «Амбар Ньюленда», «Старая усадьба», «Лесной берег» и «Дом у пруда». Я просмотрела список жителей на случай, если вдруг попадется что-то интересное, но моего внимания ничто не привлекло. По каждому адресу проживали как минимум двое. Похоже, я снова зашла в тупик.

Обновив протокол поисков и их результатов, я отметила, что не могу сделать никаких выводов, кроме того, что на следующий день после исчезновения Одри телефон Колина находился в окрестностях Грейсвуд-лейн, вероятно, в течение нескольких часов. Никаких поводов обвинять его в случившемся с Одри не было, и больше я сделать ничего не могла. Срочные письма, которые я послала Полу и Фрости, так и остались неоткрытыми. Я в последний раз попробовала дозвониться на мобильные им обоим, просто на всякий случай, и оставила еще одно сообщение на голосовую почту.

Перед тем как выключить компьютер, я переслала мой протокол, заметки и список дополнительных номеров Фрости, затем взяла пальто и вышла из полицейского управления через черный ход, набрав номер Сэма.

Полчаса спустя мы сидели в машине, которая стояла в нескольких домах от дома Колина так, чтобы нас не было видно из окон.

— Не стоило мне сюда приезжать, — сказала я. — В итоге только опоздала на работу.

— Не важно, — ответил Сэм. — Ничего ведь страшного не случилось. К тому же я не раз говорил — вы все еще в отпуске по семейным обстоятельствам, или по болезни, или вроде того. Могли вообще никуда не ходить.

— Не так все просто. Мне приходится отмечать рабочие часы.

Сэм рассказал про Шерил, подругу Одри. Сперва она не хотела ничего говорить, поскольку ее только что допросил кто-то из отдела тяжких преступлений, что немало меня обрадовало: значит, по крайней мере, к исчезновению Одри отнеслись всерьез. Они расстались с Одри около полуночи в центре города. Одри жила чуть выше по склону холма, примерно в миле от центра, и ей не хотелось ждать такси. В итоге она отправилась по Бэйсбери-роуд, заявив, что всегда ходит домой пешком, что ей недалеко, да и что может случиться на ярко освещенной главной дороге? С тех пор Шерил ее не видела.

В ответ я рассказала ему про результаты поиска в базе САРН. Хотя, возможно, и не стоило.

— Вы знаете, что Колин работает в совете? — спросил Сэм.

— Нет, не знала.

— Вполне подходящее место для кражи номеров.

Мы немного посидели молча. У меня начинала болеть голова.

— Одри нормально выглядела, когда Шерил с ней попрощалась? — наконец спросила я.

— В общем, да. Она была немного пьяна — как и все они, но, как сказала Шерил, ее не шатало, просто была слегка навеселе. Так или иначе, потом я поехал встретиться с бывшим бойфрендом Одри.

— С Воном Брэдстоком? — переспросила я. — И?..

— Его не оказалось на месте. Секретарша сказала, что приходили ваши и задавали ему кучу вопросов, после чего он сильно расстроился и поехал домой. Я поехал следом, но мне никто не ответил. И машины на улице не было.

Мы молча смотрели на дорогу, по которой прямо мимо дома Колина в сторону города медленно двигалась мать с коляской.

— Он ее похитил, — сказала я.

— Кто? Вон?

— Нет. Колин.

— Мы этого точно не знаем, — ответил Сэм.

— Я просто чувствую, — сказала я. — И вы знаете, что он оставит ее без воды и пищи. Сэм, сколько, по-вашему, она протянет?

Он посмотрел на меня. Во всем происходящем не было ничего веселого.

— Она не пребывала в депрессии и не чувствовала себя одинокой. Вы же слышали, что говорила сегодня утром ее подруга. Она радовалась, предвкушала приятный вечер. А ему нужны только… Ну, вы поняли.

— Мне просто кажется, вряд ли можно назвать случайностью то, что он ее знал. Думаю, он куда-то ее увез и теперь ждет, когда она умрет.

Я хотела было рассказать Сэму о том, что выяснила утром, — о том, что Колин в субботу побывал на Грейсвуд-лейн, — но тогда бы я перешагнула следующую черту, еще дальше от той, что я уже переступила, ведя в системе поиск, на который у меня не было никаких полномочий. Кроме того, Сэм секунду назад подсказал мне одну идею. У Одри не было депрессии в отличие от меня, хотя тогда я даже не подозревала в полной мере, насколько со мной все плохо, даже не знала, как это называется. И виной тому было не только потрясение, вызванное смертью матери, но и одиночество, и разочарование в работе, и чувство, будто меня никто не замечает, словно я пустое место. А увидев Колина возле его дома, я вновь вспомнила его слова: освобождение, выбор, согласие. Я сама все решила. Он не принуждал меня ни к чему, о чем я бы сама уже не думала и чего бы мне самой не хотелось. Мне хотелось, чтобы все исчезло, и он подтвердил, что все в порядке, я вполне могу принять такое решение. Думаю, его слова просто придали мне смелости, стали неким разрешением, если таковое требовалось. И он сказал, что мне не будет больно, все пройдет легко и спокойно, так, как я сама захочу. Он сказал, что я могу спать и ждать, когда все случится, и ничего не бояться.

В каком-то смысле Сэм был не прав, вытащив меня оттуда, куда я отправилась по собственной воле. Теперь, конечно, я понимала, что он поступил верно, но у меня по-прежнему иногда возникало желание остаться одной, закрыть дверь и ждать покоя, безмолвия и того, что Колин называл «трансформацией». Переходом в некое новое прекрасное состояние, без каких-либо усилий, тихо и мирно.

Мне все еще порой казалось, что он может быть ангелом.

Но мне не давали покоя мысли обо всех тех людях, с которыми он проделал то же самое. Вряд ли все они были склонны к самоубийству. И уж точно не Одри — она не собиралась ступать на предложенный им путь. Он сам решил толкнуть ее туда, лишь ради того, чтобы получить удовольствие. И что он почувствовал, когда понял, что я вовсе не трансформировалась? Когда обо мне не появилось новостей в газете? Когда он понял, что я сбежала? Испугался ли он, разозлился, расстроился?

И что он почувствует, если снова меня увидит? Вообще узнает ли он меня?

— Если он выйдет… — начала я и не договорила.

— Если он выйдет — то что?

— Я с ним поговорю.

Сэм встревоженно взглянул на меня:

— Что? Вряд ли это разумно.

Я повернулась к нему, пытаясь полностью завладеть его вниманием:

— У меня есть идея, Сэм. Я знаю, как найти Одри.

— Как?

— Он может привести меня к ней.

— Каким образом?

Я поколебалась, думая, стоит ли ему говорить и что он может ответить. Но шансов что-либо сказать уже не осталось — из своего дома вышел Колин Фридленд. Плотно закрыв за собой дверь, он сел в припаркованную на дорожке синюю «фиесту» и выехал задним ходом на дорогу.

Сэм уже завел двигатель. Подождав, пока «фиеста» не доедет до конца дороги и услужливо не зажжет левый поворотник, он тронулся следом.

— Молчите, — сказал он, хотя я ничего не говорила. — Я просто хочу узнать, куда он поехал.

— Хорошо, — ответила я.

— Правда?

Когда мы выехали на главную дорогу, между нами и «фиестой» оказался белый микроавтобус. Мы притормозили у светофора, и я успела заметить борт машины Колина и его боковое зеркало.

— Ни в коем случае его не теряйте, — сказала я.

— И не собираюсь, — вздохнул Сэм, давая понять, что я начинаю действовать ему на нервы.

Мы оба втайне надеялись, что он приведет нас к Одри, но несколько секунд спустя он остановился на автостоянке «Ко-опа». Сэм проехал мимо до разворота и вернулся назад. Колин уже шел в сторону супермаркета с фирменным пакетом в руках.

Сэм заехал задним ходом на место позади «фиесты» и выключил двигатель. Я отстегнула ремень.

— Куда вы? — спросил Сэм. — Можно просто подождать, пока он не вернется…

— Нет, — сказала я. — Я хочу с ним поговорить.

— Что? — воскликнул Сэм, и мне показалось, будто он вот-вот сорвется на крик, чего с ним никогда не бывало.

Я шарила в сумочке в поисках мобильного телефона, дешевого аппарата, который дала мне Айрин, — видимо, какой-то из своих старых. Тот, что забрал у меня Колин, все еще лежал где-то среди вещественных доказательств. У меня была мысль купить новый, но сейчас я даже радовалась, что этого не сделала. Телефон был маленький и легкий. Найдя его на дне сумочки, я, к удивлению Сэма, расстегнула три верхние пуговицы блузки и сунула телефон в бюстгальтер.

— Что вы делаете, черт побери?

— Послушайте, я сяду возле супермаркета — вдруг на выходе он меня узнает? Может, ему захочется… попробовать еще раз.

— Вы в самом деле с ума сошли, черт бы вас побрал!

Глаза Сэма расширились. Я никогда не слышала, чтобы он ругался хоть раз, а тем более два раза подряд.

— Он пытался убить вас, Аннабель. И вы хотите дать ему второй шанс?

— Нет, конечно. Но сейчас все по-другому. Я знаю, кто он и что собой представляет. Я теперь не столь уязвима и представляю, что делать. Но он-то не в курсе, так что преимущество на моей стороне.

— И все-таки вы спятили, — нахмурился Сэм. — Серьезно. Что вы, черт возьми, надумали? Да и в любом случае ваши наверняка держат его под наблюдением или вроде того?

— Их всех перебросили на другой объект. Я спрашивала. Послушайте, у нас мало времени, — сказала я. — Вдруг он просто зашел купить газету. Я даже не знаю, получится ли что-нибудь, — он может меня не заметить, может уйти намеренно. Но если он похитил Одри — ее ведь нет ни у себя дома, ни у него? Так где же она? Он, вероятно, увезет в то место и меня, где бы оно ни находилось.

Я открыла дверцу. Сэм попытался схватить меня за руку, но не сумел и вышел со своей стороны. Шел дождь — неприятная мелкая морось, из-за которой все вокруг расплывалось. В небе висели темные тучи, дул холодный ветер.

— Погодите. Погодите секунду, — сказал он, преграждая мне путь. — Что, если я не смогу поехать за вами? Вдруг мы разделимся?

— Я взяла телефон, а вы присмотрите за моей сумочкой. Вряд ли он станет меня обыскивать или еще что-нибудь. Если он куда-то меня и увезет, то недалеко. Свяжитесь с детективом-инспектором Фростом и обо всем ему расскажите. При возможности буду посылать эсэмэс, так что меня смогут найти.

— Что, если не смогут? Что, если там не будет связи? Что, если он сразу же вас убьет? Аннабель, это безумие…

— Не убьет, — весело ответила я.

Я шагала по лужам через парковку в ту сторону, куда ушел Колин. Да, я немного сумасшедшая, подумала я. Но разве Сэм не знал об этом с самого начала?

Я оглянулась и увидела, что он вприпрыжку нагоняет меня.

— Аннабель, — запыхавшись, сказал он, — погодите секунду. Остановитесь.

Я замерла. Мы стояли на пандусе, ведшем к торговому центру и ко входу в «Ко-оп» за углом. Я уже приметила скамейку.

— Я загляну в «Ко-оп» и проверю, там ли Колин, — сказал он. — Потом выйду и подожду в каком-нибудь другом магазине, откуда вас будет видно, — просто на случай, если он уведет вас куда-то пешком. Хорошо?

— Да, — ответила я, неожиданно почувствовав облегчение. — Спасибо. Только…

— Что?

— Только не вмешивайтесь.

Оставив его, я опустилась на скамейку. Так и подмывало посмотреть, куда пошел Сэм, но теперь меня было прекрасно видно из «Ко-опа», и, если Колин меня заметил, мне вовсе не хотелось, чтобы все пошло прахом, не успев начаться. Я сидела с низко опущенной головой, лишь иногда бросая взгляд на двери супермаркета.

Чтобы все сработало, я должна была соответственно выглядеть, в чем мне сильно помогал дождь, который уже намочил волосы, липшие к голове. Пальто я оставила в машине Сэма и сидела на скамейке в блузке и шерстяной кофте. Оседавшие на ней капли дождя поблескивали в падавшем из окон магазина свете. Я медленно зажмурилась и снова открыла глаза, а подняв взгляд, увидела, как раздвинулись автоматические двери и из них вышел Сэм. Он прошел мимо меня — я не заметила, обратил ли он на меня внимание, лишь его решительно шагающие ноги. Потом он исчез из моего поля зрения. Я подумала о камере видеонаблюдения, которая находилась где-то позади слева от меня и наверняка смотрела в другую сторону. Представив, как я сейчас выгляжу, я еще больше сгорбилась и опустила плечи.

Я слышала человеческие голоса и обрывки разговоров, ощущала запах из киоска, где продавали рыбу с жареной картошкой. Я сидела неподвижно, лишь медленно моргала и ждала, пытаясь притвориться страшно одинокой. Оказалось, что это не так уж сложно: меня окружали люди, но с тем же успехом меня могло не существовать вообще. Я сидела на мокрой деревянной скамейке в одной шерстяной кофте, мои волосы и одежда промокли насквозь, но никто на меня не смотрел, никто не останавливался. Быстро мелькали чьи-то ноги. Смеялись и толкались школьники. Я не смотрела на них, не поднимала взгляда. Я просто ждала, когда что-нибудь случится, когда со мной что-нибудь произойдет и мне не потребуется что-либо делать самой.

Я вспоминала, каково это — ждать его.

Вскоре я уже почти забыла, что следует иногда поднимать взгляд. Меня охватило странное чувство спокойствия, холода и ожидания.

Увидев пару ног, идущих прямо ко мне, я едва не подумала — ну наконец-то кто-то решил спросить, все ли со мной в порядке, — и уже собралась поднять голову. Но потом вспомнила, что я здесь делаю и зачем, и не двинулась с места, уставившись в собственные колени.

Он стоял прямо передо мной. Я смотрела на пару коричневых ботинок, явно покрытых каким-то водоотталкивающим средством, — на них виднелись маленькие капли невпитавшейся воды. Выше были синие джинсы с отутюженными складками.

— Аннабель?

Узнав голос, я на мгновение испугалась — и вместе с тем ощутила странное облегчение, как и в тот раз, когда приняла его за ангела. Голос его внушал покой и умиротворение, даруя утешение.

— Аннабель? — снова окликнул он.

На этот раз я медленно подняла голову и моргнула, словно не понимая, где я и что здесь делаю.

Он озабоченно взглянул на меня, затем посмотрел по сторонам, словно опасаясь, будто кто-то решил сыграть с ним жестокую шутку. Смахнув дождевые капли со скамейки мне под ноги, он сел рядом.

Я снова опустила голову. Что ему сказать? Непростой вопрос — я могла совершить роковую ошибку…

— Вы… вы Эд?

— Верно, — ровным голосом ответил он. — Значит, помните.

Он наклонился ко мне и, пока я думала, что сказать дальше, слегка коснулся моей руки:

— Как у вас дела, Аннабель?

В ответ я лишь покачала головой — сперва медленно, потом быстрее, чувствуя прикосновение мокрых волос к щекам, и поморщилась. Я понятия не имела, сработала ли моя игра. И в то же время, пытаясь изобразить те чувства, что привлекли его ко мне в первый раз: одиночество, горе, растерянность, отчаяние, — я вдруг поняла, что на самом деле они никуда не делись.

— Вы говорили, что я могу уйти, — сказала я. — Вы говорили, что все исчезнет и все будет хорошо.

— Да, — ответил он. — Простите.

— Не сработало, — сказала я. — Я все еще здесь. Я все еще в аду.

Он убрал руку, и я испугалась, что, сама того не зная, сказала что-то не то, каким-то образом выдала себя. Маленький телефон вдруг показался мне липким и теплым кирпичом, и я плотнее запахнула мокрую кофту, чтобы Колин его не заметил.

— Помогите мне, — сказала я.

— Вы можете сами помочь себе, Аннабель, — ответил он.

— Как? — спросила я. — Скажите мне, что делать. Пожалуйста.

— Вы можете пойти домой, — сказал он, — и закрыть дверь…

Прежде чем он успел закончить, я покачала головой:

— Нет, меня опять найдут и отправят в больницу. За мной все время следят. Я просто хочу остаться одна, но мне не удается.

Я посмотрела на него, хотя и знала, что лучше не поднимать головы. Мне хотелось взглянуть на его лицо, понять, не подозревает ли он чего-нибудь. Дождь стекал по щекам, словно слезы, и я их не смахивала. Он, похоже, ничего не подозревал. Вид у него был скорбный, но взгляд оставался ясным.

Я думала, он скажет: «Ничем не могу помочь». Я представила, как он произносит эти слова, встает, садится в свою «фиесту» и уезжает. И тогда я звоню Сэму, мы, скорее всего, едем к нему домой, обсыхаем, и все хорошо. Мы ничего не потеряли бы — кроме шансов найти Одри.

Но он улыбнулся, встал и протянул мне руку, помогая подняться. Я вся закоченела, сидя под дождем, и моя неуклюжесть была совершенно естественной.

— Вы можете поехать со мной, — сказал он.

Я не улыбнулась в ответ, даже не подняла головы и зашагала следом за его ногами к автостоянке, размеренно и покорно. У его ног болталась парусиновая сумка, полная покупок. У меня заурчало в животе, и я пожалела, что не поела, прежде чем взяться за этот безумный план.

Остановившись рядом с «фиестой», он открыл передо мной пассажирскую дверцу.

Я на мгновение поколебалась. Что я делаю? Во что ввязываюсь?

— Садитесь, — сказал он.

Я повиновалась. Колин захлопнул дверцу, после чего открыл багажник и положил туда покупки. Лобовое стекло почти сразу начало запотевать, но я увидела Сэма, который шел к своей машине, ежась в пиджаке. До этого момента я ничего не боялась, но отчего-то мне вдруг захотелось распахнуть дверцу и броситься к нему.

Открылась дверца со стороны водителя, и Колин сел за руль. Я не смотрела на него, уставившись на лежащие на коленях собственные руки.

— Вы пристегнулись, — заметил он.

Я даже этого не заметила — настолько вошло в привычку. В голосе его прозвучало любопытство. Или подозрение?

— Да, — просто ответила я, продолжая сидеть с руками на коленях и опущенной головой.

Похоже, ответ его удовлетворил. Вырулив задним ходом с парковки, он свернул налево, на шоссе. Мы ехали вверх по склону холма в сторону его дома. Неужели он повезет меня туда? Мне хотелось оглянуться, проверить, следует ли за нами Сэм, но я сидела неподвижно, чувствуя, как меня впервые за все время охватывает паника. Пришлось сосредоточиться, чтобы выровнять дыхание. Сквозь шум двигателя было слышно, как колотится мое сердце и стучит в висках кровь. И еще я представила, как главный детектив-инспектор спрашивает, какого черта я ставлю под угрозу расследование, в котором мне лично было запрещено участвовать.

Неудачная идея. Безумие. Меня охватил ужас. Но отступать было слишком поздно.

Мы миновали улицу, где жил Колин, и поехали дальше через зеленые пригороды, мимо бизнес-парка и городской свалки, а потом по дороге, ведшей за пределы города, через поля. Стеклоочистители скрежетали, словно ногти по грифельной доске.

— Куда мы едем? — тихо спросила я, не в силах больше молчать.

— У меня есть дом, где вы будете в безопасности, — ответил он. — Там сами сможете сделать выбор, принять решение. Как захотите.

Голос его звучал странно отрывисто, и я поняла, что он тоже волнуется, но не могла понять, нервы тому виной или возбуждение. Мне не хотелось на него смотреть — не только потому, что я боялась, но и потому, что мне это казалось не вполне уместным. Я сидела, опустив голову.

— Мы можем поговорить, как и в прошлый раз.

— Я просто хочу спать, — ответила я.

— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо. Скоро вы сможете заснуть. Почти приехали.

Мы свернули налево, еще на одну улицу, — если там и была табличка с названием, я ее не заметила. На повороте я посмотрела в окно на густые кусты — вдруг там есть дорожный указатель? Но его не было. Я попыталась сообразить, с какой стороны мы выехали из города и какие поселки миновали, но в этих местах я никогда прежде не бывала.

«Думай, Аннабель, — убеждала я себя. — Сосредоточься. Ты здесь не просто так».

Если мы покинули Брайарстоун с востока, то по пути должны были пересечь Бэйсбери. Но поселок мы не проезжали — вокруг были лишь поля и кусты, — а значит, мы каким-то образом его обогнули. Мы ехали минут пять — сколько мы проехали? От подобных мыслей у меня разболелась голова. Мили четыре? Пять?

Я посмотрела вперед через лобовое стекло, твердо решив определиться со своим местоположением, что бы ни думал Колин. Неужели он в самом деле считал, что я все еще подчиняюсь ему, находясь под гипнозом или чем-то подобным? Ведь на этот раз он не пытался меня убеждать — если только не решил отложить на потом, когда сможет уделить мне внимание в полной мере. Ему хотелось со мной поговорить. Да, таков был его план — повторить то же, что и в прошлый раз. На мгновение я в страхе подумала, что совершила большую ошибку, проявив несвойственную мне отвагу.

Сэм за нами не ехал. Я этого точно не знала, просто ощущала холодную пустоту позади. Узкая дорога, поросшая по сторонам высокими кустами, которые заслоняли остатки сочившегося сквозь тучи света, вызывала гнетущее чувство. Если бы Сэм следовал за нами, Колин наверняка бы заметил и что-нибудь сказал.

У развилки Колин снова свернул налево. Дорога открылась перед нами, и я впервые с тех пор, как мы выехали из города, увидела встречные машины — коричневый фургон для перевозки мебели, пикап местной строительной компании. Впереди показались дома, и я подумала, не Бэйсбери ли это, но тут же раздался щелчок поворотника, и мы свернули направо, еще на одну узкую проселочную дорогу. На этот раз я увидела указатель, наполовину лежавший в зарослях, словно кто-то сбил его, не вписавшись в поворот, — «Грейсвуд-лейн».

На миг я невольно обрадовалась, значит я была права. И протоколы, которые я отправила Фрости, подскажут, где меня искать.

Машина замедлила ход и свернула на подъездную дорожку. Послышался шорох шин по гравию, и мы остановились. Подняв наконец взгляд, я увидела большой старый дом с портиком из известняка. Я сидела на месте, пока Колин не открыл дверцу, и лишь потом вышла и огляделась. Некогда роскошный сад зарос травой. Гравийная дорожка, сквозь которую пробивались сорняки, изящно огибала высохший каменный фонтан, покрытый внутри зеленой слизью, а снаружи поросший мхом. Трава на лужайке возле дорожки была по пояс, а за ней виднелась скрывавшая дом с дороги тисовая живая изгородь, когда-то аккуратно подстриженная, но давно потерявшая форму.

— Идемте, — нетерпеливо сказал Колин.

— Это ваш дом? — спросила я, поднимаясь следом за ним на крыльцо.

Он ответил не сразу, нашаривая в кармане единственный ключ.

— Да.

Дверь открылась, и в нос мне сразу же ударил запах протухшей еды, затхлых комнат, сырой ткани и плесени. Но все эти запахи превосходила вонь, уже знакомая мне по дому Шелли. Здесь кто-то умер.

Не в силах сдержаться, я зажала ладонью нос и рот — хотя, возможно, поступила опрометчиво. Пустой желудок подступил к горлу.

— Простите, я совсем забыл про запах, — сказал он. — Идемте, наверху будет получше.

В коридоре было темно и тихо, мягкий красный ковер, устилавший деревянную лестницу, покрылся слоем пыли. У входной двери сгрудились газеты, рекламные листовки и нераспечатанная почта. Я вгляделась, пытаясь увидеть имя адресата, но Колин уже ждал меня у подножия лестницы.

— Аннабель, пойдемте со мной.

Я начала подниматься следом за ним. Страх, слегка приутихший при мысли, что мой анализ оказался точен, снова вернулся.

В момент нашей первой встречи мне было очень плохо. Я страдала бессонницей и пребывала в шоке после скоропостижной смерти мамы — и тут появился он. Что он тогда говорил, что делал, я не помнила. Я помнила лишь его внешность — самый обычный мужчина, не старый, довольно привлекательный, с выбритой головой и зелеными глазами. Он не улыбался, но и не выглядел угрожающе. Одежда его ничем не выделялась. Я могла бы сто раз пройти мимо него по улице и не обратить никакого внимания. Но в те безумные несколько минут, когда сердце мое разбилось вдребезги и я была вне себя от горя, я все же взглянула на него и выслушала его слова, после чего искренне поверила, что он ангел, пришедший, чтобы обо мне позаботиться.

Похоже, и сейчас происходило то же самое. Тогда он не причинил мне никакого вреда, и, несмотря на тревогу и страх из-за того, что я пошла на необдуманный риск, вряд ли он собирался вредить мне и сейчас. Он просто выполнил мою просьбу — привез туда, где я могла остаться одна. Не то же ли самое он делал и с остальными? Помогал им достичь того, чего они не решались сделать сами? Отвечал на их молитвы?

Наверху тянулся коридор; он заканчивался арочным витражом, за которым покачивались ветви дерева, ударяясь о стекло и царапая его, словно когтями. По сторонам коридора шли запертые двери. Я последовала за Колином к окну, и он открыл последнюю дверь слева.

Когда-то, видимо, она служила гостевой спальней. Широкая кровать была застлана розовым стеганым покрывалом, но постельное белье отсутствовало. Персикового цвета ковер со спиральными узорами посерел от пыли. Тяжелые занавески с оборками были задернуты, и в комнате царил полумрак. Вдоль стены стояли встроенные шкафы с закрытыми дверцами. В один из шкафов был вделан туалетный столик, а под него задвинут табурет с темно-зеленым бархатным сиденьем и оборванной с одного угла золотистой атласной бахромой. Стены были выкрашены в пастельно-розовый цвет, по обе стороны от кровати висели два выцветших пейзажа в розовых пластиковых рамках. На единственном прикроватном столике стояла лампа с пьяно покосившимся абажуром и старомодный будильник с двумя колокольчиками. Будильник не тикал.

То ли я начала привыкать к вони, то ли здесь она просто чувствовалась слабее, но запах в комнате не показался мне неприятным — просто затхлый, как в давно не проветривавшемся помещении, и к нему примешивался едва заметный цветочный аромат. На туалетном столике я заметила фарфоровую чашу, в которой коричневой грудой лежали засохшие лепестки и сосновая шишка, покрытые серой пылью. Обычное цветочное попурри — явный признак комнаты для гостей.

Колин стоял по другую сторону открытой двери, с интересом глядя на меня.

— Можете побыть здесь, — сказал он.

— Да.

Я вошла в спальню и остановилась, ожидая, что будет дальше. Я не слышала, как он закрывает дверь или уходит, и потому присела на край кровати. Он стоял на пороге, и, бросив на него один лишь взгляд, я не на шутку испугалась — видно было, насколько он воодушевлен, может быть, даже возбужден.

— Я скоро вернусь, — немного помолчав, сказал он. — Проверю, что у вас все в порядке. А потом поговорим, если захотите.

Не дожидаясь ответа, он закрыл дверь, а секунду спустя послышался скрежет ключа в замке. Он меня запер! Зачем? Ведь в том не было совершенно никакой необходимости! Но я, естественно, промолчала, а затем раздались его приглушенные удаляющиеся шаги.

Я подождала секунд десять — вдруг он что-нибудь забыл и сейчас вернется? В комнате царила тишина — не слышалось даже ветра или стука ветвей по окну в коридоре.

Я достала из-под блузки мобильник. Сигнал почти пропал. Кажется, Сэм что-то об этом говорил — в сельской местности со связью вполне могли быть проблемы. Заново проверив, что в телефоне отключен звук, — еще не хватало сразу же себя выдать! — я отправила эсэмэс Сэму:

Я в большом доме на Грейсвуд-лейн. Одна. Он запер меня в комнате. Вы ехали за нами? А.

Несколько мгновений спустя на экране высветилось сообщение:

Ошибка — невозможно отправить СМС. Повторить.

Встав, я подошла к шкафам и открыла их один за другим. Там лежали аккуратные стопки белья, полотенец, занавесок, простынь. Отовсюду поднимались облака пыли. Мне хотелось найти что-нибудь прочное, чем можно было бы открыть дверь или просто воспользоваться при необходимости как оружием. Во втором шкафу на верхней полке покоился коричневый чемодан, обмотанный кожаными ремнями. Я подумала было его достать, но решила не шуметь, пока не удостоверюсь, что Колин ушел.

Половицы под толстым ковром слегка скрипнули, и я затаила дыхание, надеясь, что Колин, где бы он ни находился, не услышал. Ничего. Подойдя к окну, я чуть отодвинула занавеску и выглянула наружу. Комната располагалась в задней части дома, что, впрочем, я и так сообразила. Я не могла увидеть отъезжающую «фиесту», но, сумей я открыть окно, могла бы ее услышать.

Рама выглядела прочной и тяжелой, щеколду, похоже, не отпирали многие годы. В окне виднелся сад — длинный, заросший травой склон, упиравшийся в высокую каменную стену с воротами в виде арки. Окружавшие сад огромные деревья беззвучно покачивались на ветру.

Где-то в доме послышался громкий стук. Я замерла на случай, если Колин решил вернуться, но тишину ничто не нарушало. Что это — входная дверь? Может, он ушел?

Подойдя к двери, я осторожно попробовала повернуть ручку. Заперта. Наклонившись, я заглянула в замочную скважину, сквозь которую виднелся кусочек тисненых обоев на противоположной стороне коридора. Он забрал ключ с собой.

Вернувшись к кровати, я снова достала телефон. Сообщение все еще томилось в исходящих. Набрав номер Сэма, я получила в ответ лишь короткие гудки. Я поднесла телефон к окну, надеясь, что там есть сигнал, но тщетно. Можно ли отследить местоположение телефона при отсутствии связи? Я попробовала разные места в комнате — безрезультатно. Затем снова подошла к двери и подергала за ручку — та слегка подалась, но замок держал прочно.

Снова какой-то шум.

Я замерла и прислушалась, приложив ухо к двери. Тишина. А потом едва слышный отрывистый звук, похожий на плач.

Я со всей силы заколотила в дверь:

— Эй! Эй! Есть кто-нибудь?

Я вслушалась в тишину — и вдруг раздались быстрые шаги, в замке повернулся ключ. Я отскочила, налетев на кровать и едва успев сунуть телефон в бюстгальтер.

Дверь открылась, и на пороге появился Колин. Я заметила, что он, как и я, тяжело дышит, словно ему пришлось бежать наверх по лестнице.

— Что вы делаете? — ровным голосом спросил он, хотя я заметила, что он явно чем-то недоволен.

— Не хочу сидеть взаперти, — ответила я. — Зачем вы меня закрыли?

— Чтобы вам ничто не угрожало, — нахмурился он. — Так надо.

Он шагнул в комнату, и я вдруг подумала — хватит ли мне сил с ним справиться? Он был выше меня, но я, скорее всего, тяжелее. Бросившись на него, я, вероятно, сумела бы сбить его с ног — но что дальше? Куда бежать?

— Я боюсь сидеть взаперти. Я не могу спать. Я не могу заснуть в запертой комнате.

Возможно, этим и обойдется, подумала я. Возможно, есть некие инстинкты, которые сильнее его влияния, — некие первобытные страхи, которые выше желания уйти из жизни. И еще я поняла, что он не вполне мне доверяет. Он не до конца утвердился в мысли, что я готова просто лечь и умереть, — иначе зачем было меня закрывать на ключ?

— Вам ничто не угрожает, — повторил он. — За запертой дверью вы в полной безопасности.

Он подошел еще ближе и, хотя я смотрела ему в грудь, не желая поднимать взгляда, коснулся моего плеча. Я ощутила странное спокойствие — сердце уже колотилось не столь сильно, как еще секунду назад. Он что-то говорил, но я не слышала.

— Вам нужно заснуть, — сказал он. — Когда вы заснете, будет легче. Вы можете заснуть, Аннабель.

Я села на кровать.

— Вы будете здесь, в доме?

— Какое-то время, — ответил он.

— Я хочу спать.

— Это хорошо. Почему бы вам не прилечь?

Я опустилась на пахнущую сыростью и плесенью кровать. Почувствовав, что телефон слегка сдвинулся, и боясь, что его будет заметно сквозь ткань блузки, я повернулась на бок — спиной к двери, спиной к Колину.

Несколько мгновений царила тишина — слышалось лишь его и мое дыхание.

«Интересно, что он обо мне сейчас думает?» — задалась вопросом я, лежа на чужой постели в чужом доме, в котором, вероятно, где-то разлагался человек, а еще один, скорее всего, пребывал на грани жизни и смерти.

Я слышала плач, а это означало, что она жива и находится рядом.

Сердце мое билось все быстрее, из-за пыли в горле хотелось кашлять. Я закрыла глаза, и по щеке скатилась слеза и упала на покрывало.

«Помоги мне, — подумала я. — Мама, пожалуйста, помоги».

А потом, когда я уже решила, что Колин останется со мной, послышались удаляющиеся шаги, закрылась дверь. Я ждала скрежета ключа в замке, но он так и не раздался.

Я еще немного полежала, не вполне веря, что он ничего от меня больше не ждет, после чего достала телефон и проверила сигнал — ничего. Я написала Сэму еще одно сообщение, на случай если в какой-то момент оно все-таки уйдет.

Пожалуйста, поторопитесь. А.

Я прождала минут десять, играя с бесполезным телефоном, а потом встала. И тут же в доме снова послышался шум, а затем стук. Я осторожно повернула ручку и слегка приоткрыла дверь, ожидая, что Колин стоит в коридоре и наблюдает за комнатой.

Я открыла дверь чуть шире. Коридор был пуст, все остальные двери закрыты, как и прежде. Я осторожно шагнула на ковер, боясь скрипнуть половицами, но все тонуло в тишине, словно пол устилал снег, а не пыль. Повсюду валялись мухи, которых я заметили только сейчас, — в основном дохлые, на ковре. Несколько лениво жужжало в затхлом воздухе.

Наверху лестницы я остановилась и выглянула из-за угла. Колина нигде не было. Дом ждал, когда я сделаю очередной шаг.

Добравшись до первого этажа, я почти не сомневалась, что он ушел. Из окон по обе стороны от входной двери, несмотря на грязь, хорошо была видна подъездная дорожка — пустая. «Фиеста» уехала. Я попробовала входную дверь, но та, как и следовало ожидать, оказалась заперта. Я снова проверила телефон — на этот раз сигнал появился, всего две палки, но и этого было достаточно. Я набрала номер Сэма. Телефон все звонил и звонил, пока наконец Сэм не ответил.

— Алло? — прошептала я.

В ответ раздались лишь треск и шипение.

— Сэм, вы меня слышите?

Телефон пискнул и разъединился. Я послала еще одну эсэмэс:

Я в большом доме на Грейсвуд-лейн, за тисовой изгородью. Он уехал, но вернется. Поторопитесь. А.

Внизу вонь чувствовалась намного сильнее. Мне не хотелось обследовать дом, но требовалось найти выход. Скоро должен был вернуться Колин, и я не испытывала никакого желания его встретить.

За спиной раздался все тот же звук — стон, переходящий в плач. Он казался ближе, чем раньше, но все равно где-то далеко. Все двери были закрыты, но, открыв ближайшую, я оказалась в большой кухне с деревянным столом, за которым виднелась дверь в сад на заднем дворе. В кухне было опрятно, но не слишком чисто, и вонь чуть усилилась. Я приближалась к ее источнику.

— Одри? — спросила я, а потом громче: — Одри! Вы меня слышите?

Ответа не последовало. Под ногами хрустели трупики мух, здесь их оказалось намного больше. В дальнем конце кухня расширялась, переходила в оранжерею, которая поворачивала за угол и соединялась с основной частью дома. Из коридора туда вела отдельная дверь — я подумала, что кому-то пришлось проломить стену, и сразу оборвала себя, поняв, что для подобных мыслей время совсем не подходящее.

И тут я увидела тело.

На этот раз оно лежало на диване, а не сидело в кресле, как Шелли Бертон, — почерневшие человеческие останки в грязной обвисшей одежде, с прилипшими к остаткам головы клочьями седых волос и кусками кожи. Вокруг дивана, если не считать мух, все выглядело как обычно — но то, что на нем лежало и когда-то было человеком со своими эмоциями, разумом и чувством юмора, разжижилось и растеклось, превратившись в вонючую массу.

Я долго смотрела на тело и не подходила ближе, зажав ладонью рот и нос, как будто это могло унять вонь, заглушить мои рыдания и крик ужаса. Мне хотелось бежать отсюда, из этого безумного места, где умирали люди и никто этого не замечал.

«Хватит. Спокойно, Аннабель. Возьми себя в руки».

Держась спиной к ярко освещенным окнам, выходившим на спутанную листву сада, я прошла еще к одной двери в дальнем конце комнаты. За ней, судя по виду, находилось нечто вроде подсобного помещения, где чувствовался другой запах — на этот раз не запах смерти, кое-чего похуже. Под вешалкой в ряд стояли резиновые сапоги, на длинном верстаке валялись пластиковые контейнеры, теннисная ракетка, какие-то тряпки в ведре, поднос с маленькими коробочками для стружки, веревка, цветочная лейка, аэрозоль от насекомых, пара садовых перчаток, сломанный ящик, груда старых тюлевых занавесок. Дальше виднелась задняя дверь, закрытая сверху и снизу на засовы, которые я расшатывала, пока они не поддались. Ключа в замке не было, и я уже поняла, что дверь заперта, но, когда я ее толкнула, она чуть сдвинулась. Я огляделась в поисках ключа, подумав, что те, кто здесь жил, оставили его где-то рядом, — и он действительно висел на крючке на ржавой цепочке среди паутины на оконной раме.

Схватив ключ, я вставила его в скважину. Замок заедало, но на этот раз дверь открылась, и я протиснулась мимо покоробившейся от дождя и долгого простоя древесины. Снаружи все поросло чудовищными сорняками, и, открыв дверь, я уже не смогла ее закрыть, но свежий воздух показался мне сладостным, как никогда.

Обеспечив себе путь к отступлению, я вернулась в подсобку. Там нашлась еще одна дверь, за которой, как я и предполагала, оказалась кладовая: полки с консервами, стеклянные банки с соусами, а на более широких полках внизу громоздились большие кастрюли и сковородки, громадные блюда, пачки бумажных салфеток. Возможно, из-за того, что дверь была закрыта, здесь отсутствовала пыль — улавливался лишь едва заметный душок гнили, похожий на запах канализационного стока, на который я в юности наткнулась на заброшенном пляже.

Снова послышался все тот же звук, на этот раз намного ближе, как будто Одри была где-то рядом.

— Одри? — позвала я. — Эй! Кто-нибудь?

Слева, между двумя полками, находился выключатель. Я ожидала, что электричество отключено, но, к моему удивлению, над головой вспыхнула лампочка, осветив длинное узкое пространство с полками по обеим сторонам. А в задней его части виднелась еще одна дверь.

Естественно, она оказалась заперта. И сколько бы я ни шарила по всем поверхностям трясущимися руками, ключа не нашлось.

Вернувшись в подсобку, я начала осматривать все ящики, вытаскивая их и задвигая обратно, а потом нижние ящики. В самом последнем оказался старый металлический короб для инструментов со складной крышкой. Я вытащила его и загремела по терракотовым плиткам, затем открыла, скрипя несмазанными шарнирами. Внутри лежали инструменты, старые и ржавые, но среди них оказалось именно то, что нужно, — большая плоская отвертка. Вернувшись в кладовую, я вставила отвертку рядом с замком и нажала. Я ожидала, что дверь откроется, но, конечно, древесина лишь растрескалась, а потом из-за двери послышался плач и срывающийся крик: «Нет!»

Расковыряв дерево, пока отвертка наконец не заскрежетала о металл, я со всей силы нажала, и дверь с грохотом открылась.

За ней лестница уходила вниз, в темноту.

— Одри? — спросила я.

Последовала пауза, затем приглушенный хриплый голос:

— Вы кто?

Я поискала выключатель — должен же он где-то быть? И он нашелся — под полкой, заставленной тубами с таблетками для посудомоечной машины. Я щелкнула выключателем, и лестница осветилась. Откуда-то снизу снова раздался стон.

Я спускалась по ступенькам, выставив перед собой отвертку на случай, если вдруг появится Колин.

Внизу оказалась маленькая комнатка со стенами из побеленного кирпича, с единственным окном высоко слева. Судя по мраку за окном, его погребли разросшиеся сорняки. В комнате стоял стол, старая тахта с матрасом, чайная коробка, пустые ящики, а на кровати, свернувшись в клубок и закрыв лицо руками, лежала темноволосая девушка в короткой атласной юбке.

Я облегченно вздохнула. Это определенно была Одри.

В комнате воняло.

— Меня зовут Аннабель, — сказала я. — Я пришла забрать вас отсюда. Как вы себя чувствуете?

— Воды, — прошептала она.

Я поднялась обратно в подсобку. Повернула кран над раковиной в углу — послышался рокот, а затем полилась холодная вода. Не закрывая крана, я поискала, во что налить воду. В конце концов в кладовой нашлась керамическая ваза — сойдет. Наполнив ее водой, я закрыла кран.

Внезапно в передней части дома раздался громкий стук.

На мгновение замерев, я бросилась назад в кладовую и выключила свет, затем к двери в подвал, выключила свет и там и в темноте сбежала по лестнице. Он наверняка заметил бы двери — я открыла их во всем доме, а ту, что вела в подвал, вообще взломала. Оставалось лишь надеяться, что он подумает, будто мы уже сбежали через черный ход.

— Нужно спрятаться, — прошептала я.

Я чувствовала, как колотится сердце от беготни вверх-вниз. Я взяла Одри за руку, но девушка попятилась, сжавшись в комок.

— Я принесла воду. Ну же, давайте, нужно уходить!

Я поставила вазу на нижнюю ступеньку, снова нашарила в темноте Одри и, стащив ее с кровати, поволокла в угол возле лестницы. Девушка всхлипывала. Спрятаться было негде. Единственный шанс — если Колин заглянет сюда, не увидит нас и решит, что мы ушли…

— Тсс, — прошептала я, пытаясь заставить ее взглянуть на меня. — Молчите. Молчите, пожалуйста.

На мгновение наступила тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и хриплыми вздохами Одри. Стоит ей кашлянуть, и она нас выдаст.

Внезапно наверху раздались шаги и дикий рев:

— Нет!

Колин с грохотом пробежал через кладовую к двери наверху лестницы. Вспыхнул свет, заливая комнату. Я зажмурилась, а потом, несмотря на очередной всхлип Одри, поняла, что он почти сразу повернул назад, и через секунду послышался его крик откуда-то снаружи:

— Где ты? Одри! Вернись!

И что дальше? Мысли путались. Попытаться вытащить Одри наверх? Выбраться через входную дверь, надеясь, что он ее не запер? Он мог вернуться намного раньше. Хотя, будь у него хоть капля разума, он бы постарался поскорее отсюда убраться.

Взяв вазу, я поднесла ее к лицу Одри — бледному, в грязи и слезах, с ввалившимися глазами, которые она до сих пор не решалась открыть, и тем не менее вполне миловидному, что хорошо было видно при свете лампы.

— Пейте, — сказала я, — только медленно.

Она жадно глотнула воды, и пришлось убрать вазу, за которую она изо всех сил пыталась уцепиться.

— Не спешите, иначе вам станет плохо. Пейте маленькими глотками.

Бежать было поздно — Колин вернулся в дом. Я слышала наверху грохот и тяжелые удары, скрип половиц над головой. Казалось, будто он в ярости крушит все вокруг.

Лицо Одри исказилось от ужаса. Я ощущала ее страх, ее панику.

— Не бойтесь, — сказала я. — Я здесь. Я вас защищу.

На тахте лежала отвертка с плоским лезвием. Успел ли Колин ее заметить? Прислонив Одри к стене и поставив вазу на пол, я подбежала к кровати и схватила инструмент.

— Что вы наделали? — внезапно послышался сверху совершенно спокойный голос Колина.

Я замерла от неожиданности, спрятав отвертку в рукаве кофты. Может, он ее все-таки не видел.

— Что я наделала? — так же спокойно переспросила я. — Это вас надо спрашивать, что вы наделали! Вы держали ее в плену!

— Где она?

В голосе его слышалась такая грусть и смятение, что я поняла: Одри он не видел. Но она тут же выдала себя, неловко потянувшись к вазе, которая упала на каменный пол, и вскрикнув при виде разлитой воды.

— Одри!

Колин сбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и бросился к ней, словно собираясь обнять, но девушка попятилась, и он остановился, затем повернулся ко мне:

— Что ж… Она далеко зашла. Ей просто требуется время.

— Без воды и еды? Вы ждали, когда она умрет?

— Я в жизни и мухи не обидел, Аннабель. И вы это знаете.

Он шагнул ко мне, и я, отступив назад, наткнулась на тахту. Взглянув на лестницу, я подумала, смогу ли взбежать по ней быстрее его?

— Отпустите нас, — велела я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно и властно.

— Вы пытались меня одурачить! — со злостью и разочарованием проговорил он, делая еще шаг в мою сторону.

— Не подходите ближе! — крикнула я.

Он совершенно искренне рассмеялся:

— Думаете, я вас боюсь, Аннабель? Чего мне бояться? Я всего лишь пытался помочь. Ничего больше.

Он положил ладони мне на плечи, собираясь то ли встряхнуть меня, то ли обнять, то ли повалить. Я чувствовала тепло его рук сквозь влажную от дождя кофту.

— Не прикасайтесь ко мне, — тихо сказала я.

— Сделайте несколько глубоких вдохов, Аннабель, — проговорил он. — Успокойтесь.

За его спиной пыталась подняться с пола Одри. Он оглянулся и рассмеялся, когда она со стоном упала на бок, из последних сил сжимая в руке керамическую вазу.

— Ты этим хотела меня ударить? — с улыбкой бросил он. — Бедная Мэгги. Может, это любимая ее ваза.

Я совсем забыла об отвертке, и та, выпав из моего рукава, покатилась по полу. В то же мгновение на меня вдруг словно что-то нашло. Я вывернулась из его рук, замахнулась и изо всех сил врезала ему кулаком по скуле, издав яростный рев, в который вложила весь свой гнев и негодование и вместе с тем страх при мысли, что́ он может сделать со мной, стоит хоть немного замешкаться.

Он удивленно вскрикнул, почти взвизгнул, затем, потеряв равновесие, упал на четвереньки и схватился за щеку:

— Ой! Зачем вы так?

Мне явно не удалось отправить его в нокаут.

Одри подняла вазу, всхлипывая и держа ее в дрожащих руках с таким видом, будто та весила вдесятеро больше обычного. Колин укоризненно посмотрел на меня, и тут руки Одри опустились. Ваза ударила его в висок, а я едва успела подумать: «У нее совсем нет сил, она хочет его пощекотать?» Он рухнул навзничь как подкошенный, откинув голову.

Одри судорожно вздохнула, а потом истерически рассмеялась.

— Господи, — выдохнула я. — Не думала, что вы так крепко его стукнете.

Одри рыдала, опустившись на корточки. Перешагнув через Колина, я подошла к ней и положила ладонь на плечо, пытаясь утешить, потом села рядом, и мы с плачем обнялись.

— Нужно уходить, — сказала я. — Вы можете идти?

Я попыталась поднять девушку, но ноги едва ее держали. Опираясь на стену, я потащила ее наверх по лестнице, а затем на улицу. За задней дверью стоял какой-то человек, судя по форме, полицейский. Когда он нас увидел, глаза его расширились и он что-то крикнул, после чего появились другие. Они забрали у меня Одри, и кто-то незнакомый начал задавать вопросы.

— Он там, внизу, — сказала я.

Потом я не могла произнести ни слова — ко мне вновь вернулся прежний страх, и я разрыдалась. Что я наделала? О чем я вообще думала, когда садилась к нему в машину?

Меня повели через заросли сорняков ко входу в дом. Там стояли несколько полицейских машин, «скорая» и еще какие-то автомобили без опознавательных знаков; «фиеста» Колина была припаркована возле двери. А позади — машина Сэма.

Я пошла к ней, но споткнулась о булыжник и упала на четвереньки, но меня тут же подхватили чьи-то сильные руки.

— Извините, — пробормотала я, словно была в чем-то виновата.

Оцарапанные колени кровоточили. Я вытерла пальцы о кофту, все еще влажную от дождя. Ладони жгло.

— Вы целы? — спросил Сэм, подходя ко мне.

Взяв мои руки в свои, он посмотрел на ладони и подул на них.

— Я просто споткнулась, — ответила я.

— Я не об этом, — рассмеялся он. — Я имел в виду… Господи, я так рад вас видеть!

Мы неловко обнялись, и он погладил меня по плечу. Я отстранилась, осознавая, что я вся мокрая, в грязи и пыли.

— Я пытался как можно скорее сюда добраться, — сказал Сэм. — Я потерял вас на дороге, а потом связался с детективом-инспектором Фростом, и все тут же завертелось.

— Спасибо, — ответила я.

— Его чуть удар не хватил. Никогда еще не видел его в таком состоянии. Он только прочитал ваше письмо, и когда я сказал ему, что вы уехали с Фридлендом, будто преисподняя разверзлась.

— Где он?

— Едет сюда. Послушайте, не могли бы вы больше этого не делать? Мне никогда еще не было так страшно.

— Вы не ехали с ним в машине, — сказала я. — Вам-то чего бояться?

— Я думал, он вас убьет.

Я вспомнила о теле на диване, о том, как долго Мэгги там лежала и как давно Колин ее навещал.

— Там еще один труп, — сказала я. — Достаточно давний. Он называл ее Мэгги.

Аннабель

— Не хотелось бы создавать вам лишних хлопот, Аннабель, — вам и так нелегко пришлось. Но вы хоть понимаете, что поставили под угрозу расследование?

Я смотрела на руки Пола Москропа, лежавшие на столе с растопыренными пальцами, словно детектив пытался сверхъестественным усилием воли сдвинуть стол с места.

Стол не шевелился.

— Я не хотела, сэр.

— Не говоря уже о вашей собственной жизни.

— Я думала, он под наблюдением.

Он, конечно, ничего не ответил. Как и говорила Дженна Джексон, обе группы направили в другой филиал.

— Само собой, без вашего анализа мы могли бы не успеть найти Одри Мэдисон. И тем не менее у вас нет квалификации следователя. Вы даже не работаете в отделе тяжких преступлений. Вы подвергли себя серьезной опасности, и я представить не могу, что могло бы случиться, если бы что-то пошло не так.

— Знаю.

Я бросила взгляд на Билла, который делал вид, будто читает верхний лист в раскрытой перед ним папке. Щеки его покраснели — то ли от смущения, то ли от температуры в комнате. Было начало декабря, и отопление во всех полицейских участках графства включили на полную мощность. Жара стояла невыносимая.

— В прокуратуре решают, можно ли считать ваш поступок провокацией.

— Скажите им, что у меня случилось временное умопомешательство, если это чем-то поможет, — предложила я.

— Не знаю, что с вами и делать, Аннабель, — покачал головой Пол. — Будь моя воля, я дал бы вам медаль. То, что вы сделали, — невероятно смелый поступок и вместе с тем очень-очень глупый.

— Больше не буду, — ответила я.

— Ладно, — он даже чуть улыбнулся, — думаю, на этом закончим — все согласны?

Билл облегченно кивнул. Женщина из отдела персонала, от одного вида которой могло свернуться молоко, бросила на меня яростный взгляд, но тоже кивнула, соглашаясь с главным детективом-инспектором. У представительницы профсоюза был довольный вид. Я надеялась, что это хороший знак.

Сэм ждал меня в кафе, где мы встретились в первый раз. Казалось, это было много лет назад, хотя с тех пор минуло всего два месяца.

— Как все прошло? — спросил он, когда я положила пальто и сумочку на стул напротив.

— Уложились в двадцать минут. Я думала, будет дольше.

— Что они сказали?

Я слегка подержала его в напряжении, сходив к стойке и взяв нам еще кофе.

— Сказали, что позвонят, когда примут решение, — ответила я, садясь.

— Им следовало бы вас наградить, Аннабель, а не мучить. Как дела у Одри?

Одри пока жила с родителями. К моему удивлению, как, вероятно, и к ее собственному, мы стали неплохими подругами. Здоровье ее быстро восстанавливалось, но она страдала бессонницей и регулярными приступами паники. Поскольку я не ходила на работу, от которой меня отстранили на время дисциплинарного расследования, я бывала у нее каждый день. Сэм пару раз приходил вместе со мной, но мы оба видели, что его присутствие Одри не слишком приятно.

— Когда я была у нее, звонил Вон.

— Вот как?

— Он хочет с ней увидеться. Но у нее нет никакого желания.

Сегодня утром Одри оделась в джинсы и безразмерную футболку, что куда лучше, чем грязный халат. Она даже вымыла волосы.

— Ух ты! — сказала я Одри. — Куда собралась?

В ее взгляде промелькнула паника, а потом она улыбнулась. Улыбка делала ее совершенно другой, похожей на тех девушек, которые считали себя чересчур крутыми, чтобы общаться со мной в школе или на работе. Одри могла бы подружиться с Кейт и остальными и не обращать на меня никакого внимания. Я даже спросила ее мать, в самом ли деле Одри хочет, чтобы я к ним заходила, или ей просто меня жаль.

— Нет, конечно, — ответила та. — Приходите, пожалуйста. Одри вами просто восхищается. Она говорит, что вы самая смелая и сильная из всех, кого она знает.

— С Одри все хорошо, — сказала я Сэму. — Сегодня она даже оделась. Надеюсь, ей скоро захочется выйти из дому.

— Рад слышать. Она что-нибудь еще рассказала о случившемся?

Кое-что она мне рассказала. Я знала, что Сэм ничего не станет об этом писать без разрешения, хотя ему очень бы хотелось. Казалось, он стремится отомстить Колину, используя лучший из имеющихся в его распоряжении способов, но ему запрещает его собственный моральный кодекс. К тому же подробности пребывания Одри в плену могли помешать суду.

— Расскажет со временем. Не стоит спешить.

Колин пытался проделать с ней то же самое, что и со мной, — загипнотизировать, промыть мозги и прочее, — но у него ничего не получилось. Он не смог подчинить ее себе и в итоге посадил под замок. Одри казалось, будто он решил от нее избавиться. Она боялась закрыть глаза и заснуть, опасаясь, что, проснувшись, обнаружит его рядом с собой. Или — что вообще не проснется.

Сэм потягивал капучино, поняв, что больше я ничего не скажу.

— Значит, когда вам позвонят, все закончится?

— Думаю, да. Либо дадут пинка под зад, либо я вернусь на работу.

— Что ж, по крайней мере, вы можете поехать с нами отдохнуть. Если завтра вернетесь на работу, сможете ведь подать заявление на отпуск?

Об этом он постоянно твердил последние две недели. Они планировали провести рождественскую неделю в коттедже в Девоне, который забронировали в прошлом году. Там было всего две спальни, но Сэм собирался спать на диване, если я поеду с ними. Айрин настаивала на том, что мне нужен отдых.

«На самом деле мне нужно только одно — вернуться домой, к нормальной жизни», — подумала я.

— Вряд ли я смогу поехать, — сказала я. — Весьма любезно с вашей стороны, но у меня слишком много дел. И я не могу оставить Одри.

— Вы же сами говорили, что ей лучше. Одна неделя ничего не изменит. И все ваши дела подождут.

Рано или поздно этот разговор должен был состояться — он висел в воздухе с тех пор, как Сэм предложил мне переехать к ним в свободную комнату. Я постоянно его откладывала, надеясь, что проблема разрешится сама собой, но становилось лишь хуже.

— Сэм, — заговорила я, испытывая неловкость, — и все-таки я не понимаю… Чего вы от меня хотите?

— Я ничего не хочу, — весело ответил он.

— В смысле, мы ведь друзья?

— Да, конечно.

— И ничего больше? Мне просто кажется странным, что я переехала в ваш дом. А теперь еще и еду с вами отдыхать. Честно говоря, я совсем не разбираюсь в людях, и мне не хочется дать вам повод… Как бы это… Ожидать…

— Я ничего не ожидаю, — сказал он. — И в том, что вы к нам переехали, нет ничего странного. Мы ведь вас пригласили? И разве друзья не помогают друг другу?

— Извините, — ответила я, чувствуя, как к щекам приливает жар.

Из-за его обезоруживающе расслабленного вида все казалось намного сложнее, чем я могла представить.

— Вам не за что извиняться, — сказал он.

— Вы что, гей? — выпалила я. — Не в том смысле, что нужно быть геем, чтобы мной не интересоваться, вовсе нет… Я просто имела в виду — чем я вам вообще интересна? Я по крайней мере на двенадцать лет вас старше, и… В общем…

Я оглядела себя, словно все было ясно без слов.

Сэм поперхнулся капучино. Откашлявшись, он уставился на дно чашки, словно ответ крылся в кофейной гуще.

— Я не гей, — улыбнулся он, сдерживая смех. — Меня просто устраивает холостяцкая жизнь. Так подойдет?

Я молча отхлебнула чая. Разговор зашел не в то русло. Я уже сочинила очередное извинение, когда он меня вдруг удивил:

— Дело вовсе не во внешней привлекательности. Вы приятная и умная женщина, и с вами очень интересно разговаривать, хотя, похоже, вы сами этого не понимаете. Но… — Он глубоко вздохнул. — Давайте мы просто останемся друзьями?

— Да, — облегченно вздохнула я. — Будет просто здорово.

— И значит, можно вместе поехать отдыхать?

Я поняла, что отказаться уже не смогу.

— Ладно. По-дружески.

В сумочке запищал телефон. Номер на дисплее был скрыт, — вероятно, звонили из полицейского управления. Глубоко вздохнув, я ответила.

Колин

Я всегда гордился своим умением находить лучший выход из любой ситуации. Даже если я иногда жалуюсь, это лишь здоровое проявление возмущения тем, что нарушаются мои основные права.

В данном случае — право на свободу.

Адвокат (они прислали какого-то юнца в плохо подогнанном костюме, с прыщами на лбу, но свое дело он, похоже, знает) не смог в точности мне сказать, сколько я здесь пробуду. Меня держат в следственном изоляторе по обвинению в похищении человека и угрозе насилием, что, конечно, ужасно, но это я еще могу выдержать. Я уже добился определенной известности, а когда сокамерники подтрунивают надо мной, мне достаточно лишь взглянуть на них определенным образом, пробормотать несколько заклинаний, и они немедленно затыкаются. Выглядит это довольно забавно, а заодно позволяет скоротать время.

Обратная сторона моей известности состоит в том, что это уже третий следственный изолятор после второго ареста. Каждый раз, когда в заведении, где я нахожусь, случается самоубийство, они считают, что виноват я, и отсылают меня подальше.

Я много раз говорил, что это просто смешно, — я не интересуюсь смертью как таковой. Зачем мне это? Постоянные перемещения доставляют массу неудобств. Не знаю, почему такого опасного парня попросту не поместят в одиночную камеру, — меня это устроило бы куда больше. Если меня опять куда-нибудь переведут, надо будет предложить.

Мне пишут люди, оказавшиеся в ужасающих обстоятельствах, — парализованные после несчастных случаев, смертельно больные, те, кто хочет «умереть достойно», но не может позволить себе поездку в Швейцарию и не желает возлагать вину на близких.

Естественно, я не в силах им помочь. Возможно, мог бы — в ответ на одно особо трогательное письмо я посоветовал поискать в Интернете информацию о добровольном отказе от пищи, — но зачем, черт побери? Их смерть все равно ничего мне не даст. Мне нечего будет наблюдать.

Я перестал читать газеты — они только бесят. Сперва вызванные моей деятельностью дебаты на тему эвтаназии показались занятными, но после того, как «семьи, потерявшие близких» образовали группу взаимной поддержки, я вынужден был оставить чтение. Вот уж действительно — «потерявшие близких»! Где они были, когда страдали их так называемые близкие? Как они поддерживали одиноких, измученных депрессией, склонных к самоубийству? Никак. А теперь хотят некой справедливости. Я в отчаянии от этой страны и глубины ее падения.

В порядке подготовки к рассмотрению дела в суде мне устроили психологическую экспертизу, которая оказалась весьма увлекательной. Собственно, она таковой и остается, поскольку процесс, похоже, бесконечен: как только со мной заканчивает один, присылают кого-то еще. Так что, похоже, я для них весьма интригующий случай. Они правда пытаются решить, вменяем я или нет?

После особо интересной дискуссии с одним психологом на тему порицания и чувства вины я отправил Одри письмо с формальными извинениями. Случившееся с ней — чудовищное недоразумение, о котором я глубоко сожалею. Передали ли ей письмо — не моя забота.

Вон, с другой стороны, может катиться ко всем чертям. У меня нет больше никакого желания с ним общаться.

Порой я думаю обо всех тех, кто до сих пор остается в тишине и покое собственных домов. Я думаю о том, что от них осталось. У меня возникали мысли и о Лее — где она сейчас, идет ли по избранному пути без моей поддержки? Она не была совсем уверена, но кто знает, что с тех пор случилось с ней и ее несчастным женатым любовником. Если она вернулась из подземного мира, последовав в мир живых за своим равнодушным Орфеем, возможно, у нее остались воспоминания о нашей встрече, которые могут всплыть. Выступит ли она против меня? Или за? Зависит от ее настроения. Всем известно, что я не причинял им никакого вреда. Все знают, что я был на их стороне.

Никто ни разу не упоминал фотографии или заметки к ним, и из этого я делаю вывод, что они всё так же покоятся в тайнике. Не сомневаюсь — обнаружение снимков, пусть на них и нет ничего, кроме человеческих останков, может повлиять на исход дела. Если, конечно, суд когда-нибудь состоится. Меня не в чем обвинить, но если обвинение предъявит фотографии на суде — это вполне может склонить присяжных не в ту сторону. Без них же весь этот печальный фарс, скорее всего, завершится коротким тюремным сроком, вероятно даже условным, с учетом предварительного заключения.

Скоро я вполне могу оказаться на свободе.

Я просил привезти из дому книги, но меня ограничивают местной библиотекой, слишком скудной для моих нужд, но, как говорится, это лучше, чем вообще ничего. Однако некоторые мои запросы, к сожалению, отклоняют без объяснения причин. Уже одного этого хватает, чтобы возжелать приговора, какого угодно. Тогда я смогу наконец заняться изучением чего-то поинтереснее, чем состояние ногтей работников столовой и бесконечные груды писем, в том числе от женщин, которые по иронии судьбы вдруг сочли меня неотразимым. Я перечитываю их ради забавы, поскольку делать мне больше нечего. Порой я поправляю правописание и грамматику — «вы могли не делать с ними вещей, которые вы делали, вы могли иметь…», господи помилуй, — а иногда пытаюсь представить себе женщин, нашедших время мне написать. Конечно, когда прилагается фотография, все проще. На прошлой неделе попалась даже одна в бикини, но, увы, при всем желании ее вид меня не возбудил.

Но есть одна девушка…

Ее зовут Нэнси Хеппелтвейт, ей двадцать девять лет. Она учится в Оксфорде, она увлекается искусством, музыкой и литературой. Она рисует и иногда танцует, но ни разу не встретила того, с кем ей нравилось бы танцевать. Она еще не прислала фотографию, хотя я ответил ей и попросил вложить снимок, но отчего-то я рад, что она остается безликой. Я свободен представлять ее в сладостных мыслях бессонными часами после отбоя, когда слышны крики и стоны безумцев, которым вообще не место в следственном изоляторе, рыдания одиноких и тоскующих по дому и сладострастное ворчание всех остальных, кто, подобно мне, заполняет ночное время безобидными актами самоудовлетворения. Они пользуются плакатами, вырванными из «Натс» или «Эф-эйч-эм», или волнующими фотографиями собственных жен в нижнем белье. Я пользуюсь письмом Нэнси.

Передо мной открыто несколько путей, и, хотя я связан британской системой криминальной юстиции (боже ее храни), я все же могу выбрать собственную судьбу. Мне хочется — о, как же мне хочется! — поэкспериментировать с письмами Нэнси, посмотреть, что выйдет из расцветающего между нами влечения. И кто знает — возможно, мне удастся воздействовать на нее во время тюремных свиданий (у меня есть подобная привилегия, но я ею до сих пор не пользовался) или даже посредством писем.

Но даже если, пусть и неохотно, оставить Нэнси — меня ждет великое приключение. Я наделен способностью изменяться. Конечно, мне не позволят трансформироваться естественным образом, но я могу оставить завещание, выразив в нем волю, чтобы меня похоронили, а не кремировали, — и тогда процесс пойдет почти так же, как до того у моего отца. Да, это не благодатная трансформация в тиши и покое собственного дома, что было бы лучше всего, но, полагаю, мне вполне подойдет и такой вариант.

Однако пока я не готов. Я в самом начале пути просвещения, у самого источника знаний. Мне многое еще предстоит сделать.

Благодарности

Хотела бы поблагодарить всех членов большого семейства «Мириад эдишнс» не только за эту книгу, но и за любовь и поддержку, которые все вы оказывали мне в последние несколько лет. Возможно, я слишком упрощаю, называя «Мириад» семейством, но именно так это и выглядит: все связанные с этой организацией, включая родственников, являются частью одного предприятия. Я ощущаю свою принадлежность к нему и невероятно этим счастлива. Спасибо вам всем. Однако двух членов семейства «Мириад» я хотела бы поблагодарить отдельно — моего чудесного редактора Викки Бланден и гениального литературного редактора Линду Макквин. Благодаря вам эта книга стала намного лучше. Спасибо.

Многие предоставили мне весьма специфическую помощь и советы, касающиеся различных аспектов «Ласкового голоса смерти», и потому я хотела бы выразить благодарность: Кэролайн Лаксфорд-Нойс за долгую беседу, в которой она описала, как может закончиться человеческая жизнь в больнице; Фредди Эльспасс-Коллинзу за его опыт, связанный с коронерской службой; Фай Гатселл за проникновение в суть жизни репортера местной газеты и Сару Хокли за то, что нас познакомила; Ники Байер, Дэвиду Байеру и Лиз Дайер за помощь касательно организации похорон; Дэвиду Холмсу, Эрни Пратту, Полу Поупу и Уэйну Тоттерделлу, щедро поделившихся своим опытом присутствия на местах преступлений; и Майку Силверману, чье описание запахов разложения во время обеда в ассоциации писателей-детективщиков оказалось чересчур соблазнительным, чтобы против него устоять.

Особо хочу поблагодарить Митча Хамфриса и Лайзу Каттс за проверку всей рукописи на предмет процедурных моментов, и за любезные замечания в течение всего процесса написания и редактирования книги.

Наряду с Митчем и Лайзой, хотела бы поблагодарить тех, кто читал ранние черновики романа и открыл мне новые перспективы, указав на критические пробелы и непоследовательности, но сумев при этом утвердить меня во мнении, что я написала вполне неплохую книгу: Элисон Арнольд из «Текст паблишинг», Роба Хоупа и моего гениального мужа Дэвида, который овладел мастерством замечать упущенные мной возможности. Спасибо вам.

Многие мои друзья любезно выступили в роли слушателей, и я прошу прощения, что не могу перечислить всех, но в особенности благодарю Саманту Боулс и Кэти Тоттерделл, которым пришлось выслушивать все мои жалобы. Благослови Господь вас обеих.

Хотелось бы также поблагодарить Пола Москропа и Линдси Браун за то, что позволили мне использовать их имена, и за то, что их не особо беспокоило, как именно те будут использованы.

За последний год мне повезло встретиться со многими читателями — во время Большого книжного тура по скайпу, а также получив от некоторых приглашения побывать у них в гостях. Хочу поблагодарить всех, с кем я встречалась, за ваш энтузиазм, вашу любезность и радушный прием.

Последняя и самая большая моя благодарность — тем, кому пришлось больше всех вынести, а именно моей семье. Люблю всех вас.

Примечания

1

Уэстон-сьюпер-Мэр — приморский курортный город в Северном Сомерсете (Англия). — Здесь и далее прим. перев.

2

Джессика Флетчер — главный персонаж телесериала «Она написала убийство», любительница-детектив.

3

Томас Стернз Элиот (1888–1965) — англо-американский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.

4

Нэнси Дрю, братья Харди — герои американских детективных книжных сериалов для подростков 1930-х годов.

Content

Элизабет Хейнс
Ласковый голос смерти

Аннабель

Колин

Джудит

Аннабель

Рашель

Колин

Ноэль

Аннабель

Колин

Робин

Аннабель

Колин

Аннабель

Шелли

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Дана

Эйлин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Элоиза

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Джордж

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Аннабель

Колин

Мэгги

Аннабель

Колин

Аннабель

Аннабель

Колин

Благодарности

Примечания