Эндрю Шон Грир

Невозможные жизни Греты Уэллс

Моим матерям, бабушкам и всем женщинам в моей жизни

Andrew Sean Greer

THE IMPOSSIBLE LIVES OF GRETA WELLS

Copyright © 2013 by Andrew Sean Greer

All rights reserved

Перевод с английского Георгия Яропольского

Иллюстрация на обложке Екатерины Платоновой

© Г. Яропольский, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014 Издательство АЗБУКА ®

От автора

Я бесконечно благодарен Линн Несбит, Ли Будро, Уолтеру Донохью, Каллену Стэнли, Фрэнсис Коуди, Майклу Чабону, Беатриче Делле Монте фон Резори, Брэндону Клири, Кармиэль Банаски; сотрудникам Каллмановского центра Нью-Йоркской публичной библиотеки, особенно Джин Страус и Элис Хадсон; сотрудникам Исторического центра публичной библиотеки Сан-Франциско; авторам книг о Гринвич-Виллидже – Анне Чейпин («Гринвич-Виллидж», 1917) и Терри Миллеру («Гринвич-Виллидж: как он стал таким», 1990); сообществам художников – «Колония Макдауэлла» и «Яддо корпорейшн»; Фонду Санта-Маддалены; Литературному фонду Аспена; виски «Каттос», но больше всего – Дэниелу Хэндлеру, моему лучшему читателю, а также Дэвиду Россу, моему лучшему товарищу.

Эта книга – вымысел от начала до конца. Герои, события и диалоги взяты из воображения автора и не должны рассматриваться как реальные. Любое сходство с реальными событиями или людьми, живыми или покойными, является чисто случайным.

Карта 1

Надписи к карте (ориг. с. vii)

1. Дом Феликса

2. «Дубовый зал» на площади Плаза

3. Кинотеатр в пожарном депо

4. «Блумингдейл»

5. Железнодорожный мост на 33-й улице

Часть первая

С октября по ноябрь

30 октября 1985 г.

С каждым из нас однажды случается невозможное.

Что до меня, это произошло в 1985 году, незадолго до Хеллоуина, у меня на Патчин-плейс. Даже ньюйоркцы порой с трудом находят этот переулочек к западу от Шестой авеню, где город шатается, словно выпивоха в восемнадцатом веке, и получаются всякие выкрутасы: Четвертая Западная пересекается с Восьмой Западной, а Уэйверли-плейс – сама с собой. Здесь есть Двенадцатая Западная и Малая Двенадцатая Западная. Здесь же пролегают Гринвич-стрит и Гринвич-авеню, которая рассекает прямоугольную сетку улиц по диагонали, проходя вдоль старой индейской тропы. Если по ней и ходят призраки индейцев со своей кукурузой, никто их не видит – или не замечает в толпе всевозможных чудиков и туристов, которые в любой час пьют и гогочут у моего порога. Говорят, что туристы все губят. Говорят, что так говорили всегда.

Сделаю подсказку: встаньте на Десятой Западной, там, где она встречается с Шестой авеню, в тени библиотеки Джефферсон-Маркет с ее высокой башней. Поворачивайтесь вокруг своей оси, пока не увидите железные ворота (их так часто не замечают!), и загляните за решетку. Перед вами предстанет улица длиной в полквартала, обсаженная тонкими кленами, – тупичок в полдюжины дверей. Совсем не шикарное место: изогнутый проулок с трехэтажными кирпичными домами, построенными давным-давно для официантов-басков из «Бреворт-хауса» [1]. В самом конце, справа, за последним деревом, будет наша дверь. Вытрите ноги о старую щетку для обуви, замурованную в бетон. Пройдите через зеленую дверь: если повернуть налево, можно постучаться к моей тете Рут, если подняться по лестнице – ко мне. А если вы остановитесь на повороте лестницы, то увидите отметки роста двоих детей: мою, сделанную жирным красным карандашом, и другую, синюю, гораздо выше – моего брата-близнеца Феликса.

Патчин-плейс. Ворота, выкрашенные в черное, заперты. Дома вросли в землю. Плющ время от времени изничтожается, но вырастает снова; сквозь трещины в асфальте проросли сорняки; даже важный городской чиновник, торопясь на обед, не повернет головы в эту сторону. Да и кто может догадаться, что там – за воротами, дверями, плющом? Только ребенок заглянет туда. Но вы же знаете, как случаются чудеса. Самые невероятные события случаются без предупреждения, тогда, когда сочтут нужным. Время жульничает, играя с нами. Именно так все и было: однажды утром, в четверг, я проснулась в другом мире.

Я начну с того, что происходило девятью месяцами ранее, январским вечером, когда мы с Феликсом выгуливали собаку Алана. Мы заперли за собой зеленую дверь и пошли мимо обледеневших ворот Патчин-плейс. Леди обнюхивала каждый клочок грязной земли. Холод, холод и холод. Каждый из нас поднял шерстяной воротник пальто и обмотал шею шарфом Феликса: мы оказались привязаны друг к другу, и я согревала руку в его кармане, а он – в моем. Брат-близнец не был моим двойником: такие же румяные щеки, тонкий нос, рыжие волосы, бледное лицо, раскосые голубые глаза – «лисья мордочка», как выражалась тетя Рут, – но выше меня и несколько крупнее. Я поддерживала Феликса на льду – он сам настоял на том, чтобы выйти без трости: это был один из его хороших вечеров. Мне все еще казалось, что он выглядит очень смешным из-за недавно отпущенных усов и очень худым в своем новом пальто. В этот день ему и мне исполнился тридцать один год.

– Чудесная была вечеринка, – заметила я.

Нас окружала дрожащая тишина нью-йоркской зимы: блики света в высоких окнах квартир, мерцание заиндевевших улиц, приглушенное свечение ночных ресторанов, пирамиды снега на углах, скрывающие мусор, оброненные монеты и ключи. Наши ботинки стучали по тротуару.

– Знаешь, – сказал он, – когда я умру, пусть к тебе на день рождения придет кто-нибудь, одетый, как я.

Он всегда думал о праздниках. С детства я запомнила его властным, уверенным в своей правоте, склонным к нравоучениям – из тех, кто сам себя назначает «командиром огнеборцев» и подвергает остальных членов семьи нелепой муштре. После смерти родителей и особенно после того, как он перестал быть тощим подростком – наподобие меня, – это сошло с него бесследно, как тает весной ледяная корка: он стал чуть ли не полной своей противоположностью и теперь сам разжигал огонь. Он не находил себе места, если день не обещал ничего занимательного; сам придумывал события, закатывал вечеринки в честь кого угодно, лишь бы только выпить и нарядиться. Тетушка Рут относилась к этому одобрительно.

– Перестань, – попросила я. – Жаль, что Натану пришлось так рано уехать. Но ты же знаешь, у него работа.

– Ты слышала, что я сказал?

Я посмотрела на него: на это веснушчатое лицо, на рыжие усы, на темные полукружья под глазами. Худой, испуганный, тихий, весь какой-то потухший. Вместо ответа, я сказала:

– Гляди, все деревья заледенели!

Он остановился, чтобы Леди могла обнюхать забор.

– Нарядишь Натана в мой старый хеллоуинский костюм.

– Костюм девушки-ковбоя.

Он рассмеялся:

– Нет. Русалки Этель. Посадишь его в кресло, будешь приносить ему напитки. Он останется доволен.

– Тебе не понравилось, как прошел день рождения? – спросила я. – Ну да, вышло не ахти. А если ты научишь Алана печь торты?

– Наш день рождения поднимает мне настроение. – Мы шли, разглядывая силуэты в окнах. – Уделяй больше внимания Натану.

Огни отражались во льду, покрывавшем деревья, и те светились как наэлектризованные.

– Это тянется уже десять лет. Может, немного невнимания пойдет ему на пользу? – сказала я, придерживая Феликса под руку.

И тут на холодной зимней улице раздался его шепот:

– Смотри, еще одно.

Он кивнул в сторону парикмахерской, которая всегда красовалась на углу. В витрине висело объявление: «Закрыто». Брат остановился на минуту, пока Леди обследовала дерево, а потом просто сказал:

– Пошли домой.

Вот подходящее выражение: дневник чумного года. Собачья парикмахерская. Лавка с дешевыми украшениями. Бармены, портные и официанты – все отмеченные этой надписью – уходили навсегда. Если вы спросите о таком официанте, вам ответят: «Убыл домой». Бармен с татуировкой в виде птицы «убыл домой». Парень, который жил наверху и устанавливал пожарную сигнализацию, «убыл домой». Дэнни. Сэмюэль. Патрик. Столько призраков, что за ними не разглядеть индейцев, даже если они причитают по утраченному Маннахатту [2].

Громко хлопнула дверь, из нее вышла женщина: вьющиеся черные крашеные волосы, длинное пальто.

– Придурки! Вы губите деревья!

– Привет, – ласково сказал Феликс. – Мы ваши соседи. Приятно познакомиться.

Женщина тряхнула головой, глядя на Леди, которая готовилась присесть на замерзшую траву.

– Вы разрушаете мой город, – отрезала она. – Уберите свою собаку.

Мы были шокированы ее грубостью; я почувствовала, как рука брата сжимается в моем кармане. Я пыталась понять, что можно сделать или сказать, есть ли другой выход, кроме отступления. Женщина вызывающе скрестила руки на груди.

Феликс сказал:

– Извините, но… маленькая собачка вряд ли сильно повредит дерево.

– Уберите свою собаку.

Я наблюдала за лицом брата, таким изможденным: он мало походил на уверенного, ухмыляющегося близнеца, каким я его всегда знала. Схватив Феликса за руку, я потянула его прочь; ему все это было совсем не нужно, особенно в наш день рождения. Но брат не сдвинулся с места. Я видела, что он собирается с духом, намереваясь что-то сказать. А я-то думала, что за последний год он израсходовал все свое мужество.

– Хорошо, – проговорил он наконец и потянул за поводок Леди; та споткнулась. – У меня к вам только один вопрос.

Женщина самодовольно ухмыльнулась и подняла бровь.

Он сумел изобразить улыбку, а потом сказал то, отчего женщина остолбенела. Мы же свернули за угол, и нас скрутил нервный смех в той холодной ночи, в ночи нашего последнего дня рождения. То, что сказал Феликс, я несла в себе сквозь все тяжкие последующие недели, сквозь эти ужасные месяцы, сквозь полгода ада, погрузившего меня в такую тоску, какой я никогда не испытывала. Твердо и спокойно стоя перед женщиной, он спросил:

– Когда вы были маленькой девочкой, мадам, – тут Феликс наставил на нее палец, – вы именно такой женщиной мечтали стать?

Все случилось быстрее, чем мы думали. В один из дней Феликс весело болтал о книгах, которые я ему принесла. А уже на следующее утро мне позвонил Алан и сказал: «Он отходит, осталось совсем мало времени, думаю, нам надо…»

Я помчалась к ним на квартиру и застала Феликса в плавающем сознании. Видимо, суставы его так распухли, что каждое движение причиняло ему невыносимые муки; вернулись и жестокие головные боли, а последний курс антибиотиков облегчения не принес. Мы стояли по обе стороны от него, снова и снова задавая ему один и тот же вопрос: «Ты хочешь уйти?» И только через двадцать минут брат сумел открыть глаза и расслышать наши слова. Говорить он не мог – лишь кивнул. Я видела по его глазам, что он пришел в себя и все понимает.

Я оплакивала брата на Патчин-плейс, и со мной был только Натан. Той зимой снег густо усыпал ворота, пригнул клены за моим окном. Рут забрала птицу Феликса, и я, глядя в окно на обесптиченный зимний пейзаж, слушала, как та щебечет в квартире под нами. Феликс ошибался во многом, но только не насчет Натана: мне следовало уделять ему больше внимания.

Человек, с которым я жила, но чьей женой так и не стала: доктор Михельсон, умный и нежный, в очках, улыбающийся в рыжеватую бородку. Длинное, узкое лицо, морщинки у беспокойных глаз, покатый лоб с залысинами. Когда мы только познакомились, я считала Натана «стариком», но, перешагнув тридцатилетний рубеж, вдруг поняла, что он старше меня всего на восемь лет: разница в годах будет понемногу терять значение, пока мы оба не станем одинаково старыми. Вместе с этим откровением пришла печаль из-за потери некоего козыря, который имелся у меня против него. В свои сорок лет Натан ходил со слегка грустным видом и приятно улыбался, что побуждало людей говорить ему: «Но вы же так молоды!» Они не хотели огорчать его еще больше. В ответ на эти замечания Натан неизменно прикрывал глаза и улыбался: думаю, потому, что он был тем, кем всегда хотел быть. Он был врачом, жил в Гринвич-Виллидже, и его любила женщина. Несмотря на седеющую бородку, Натан казался мне молодым – во многом из-за детских страхов, которые он держал при себе, как любимых зверюшек: страх перед акулами, даже в бассейне, страх произнести «суворый» вместо «суровый». Каждый раз, поймав себя на этом, он со смехом признавался мне во всем. Кто знает, сколько страхов осталось невысказанными? Но я полюбила эти чудачества как близких родственников, и, когда спустя много лет слышала от него в отдельных случаях «суровый», мне казалось, будто умер мой старый одноглазый кот.

Весь Натан – в одной фразе, такой успокаивающей, которую он говорил при каждой нашей размолвке во время ухаживания за мной: «Решай сама». Она стала противоядием от всех моих страхов. Может, я провожу слишком много времени с Феликсом и недостаточно с ним? «Решай сама». Могу ли я задержаться на работе, или лучше пойти на вечеринку, которую устраивает его мать? «Решай сама». Фраза избавляла меня от беспокойства, и я любила его за это. Он сделался моим спутником на десять лет. Но в последние месяцы жизни Феликса Натан стал тенью, которой я не замечала. Меня на него не хватало, я отложила его в сторону, и поначалу он относился к этому с пониманием. А потом понимание исчезло. Он был очень мягким, но, когда злился, легко мог стать холодным и равнодушным. А потом я его потеряла.

Всего через несколько месяцев после смерти Феликса я обнаружила, что Натан завел себе новую любовницу. Однажды вечером я пошла вслед за ним и очутилась перед кирпичным зданием с зигзагообразной улыбкой пожарной лестницы; в окне виднелись силуэты моего любовника и молодой женщины. Сколько времени я там стояла? Сколько времени человек способен наблюдать за жуткой сценой? Пошел снег, мелкий, как пыль, и луч света, падавший из того окна на улицу, казалось, растянулся.

Я никогда не перестану сомневаться, правильно ли я поступила. Я отошла от того здания, вернулась домой, согрелась в одинокой кровати и никогда не говорила Натану об этом. При всем том, что произошло, при всем том горе, которое я схоронила внутри себя, я хорошо понимала его потребность в покое и внимании, в исполнении роли мужа перед женщиной, исполняющей роль жены, – чтобы одновременно пробовать другую жизнь. И я сказала себе: «Он вернется домой, ко мне, а не к ней». В конце концов, нас столько всего объединяло, включая годы, прожитые вместе до появления седых волос. Кто подошел бы ему больше меня?

Он все-таки пришел ко мне домой. Он ее оставил. Я знаю это. Однажды вечером, несколько недель спустя, когда я сидела на Патчин-плейс и читала книгу, а кипевшему на медленном огне супу из белой фасоли оставался час до готовности, Натан вошел, мокрый от дождя, с невероятно раскрасневшимся и отекшим лицом, и в глубине его глаз пряталось что-то такое, будто он стал свидетелем убийства. На бороде блестели капли воды. Он поздоровался и поцеловал меня в щеку.

– Сниму мокрое, – сказал он, прошел в соседнюю комнату и закрыл дверь.

Я услышала скрипичный квартет, который он обычно не слушал, – должно быть, он выбрал первую попавшуюся передачу, громкость которой показалась ему достаточной. Но этой громкости все равно не хватало. Пока он прятался от меня в соседней комнате, я слышала сквозь музыку звуки, которых он не мог сдержать, но все же отчаянно хотел от меня скрыть: рыдания разбитого сердца.

С трудом представляю, что он сказал ей, как поцеловал ее на прощание, как они в последний раз занимались любовью, как он протиснулся в дверь, как она искала слова, чтобы он остался, бросил меня, а не ее. Как он держался за дверную ручку дрожащими пальцами и оба смотрели друг на друга. Он все еще плачет? Она не нашла нужных слов – и вот он здесь. Сидя в соседней комнате, он рыдал, как мальчишка. Вокруг него кружили скрипки, а я сидела в кресле с книгой, и большая латунная лампа отбрасывала на мои колени золотой круг света. Я понимала, что он сделал. Мне так хотелось рассказать ему, что я испытываю злость, боль и благодарность. Скрипки завершили свой неровный путь вниз по октаве. Чуть погодя Натан вышел из комнаты и спросил: «Хочешь выпить? Я налью себе виски». У него был несчастный вид. Сколько недель или месяцев это длилось? Сколько телефонных звонков, писем, ночей он подарил ей? Это все равно что шею сломать. «Да, – сказала я, опуская книгу, – и суп скоро будет готов». И мы пили и ели, не разговаривая о случившемся только что.

Но настоящим сюрпризом стало то, что спустя несколько месяцев он меня окончательно бросил. Я сидела на водительском сиденье арендованного автомобиля, припаркованного возле ворот.

– Останься со мной, Натан.

– Нет, Грета, я больше не могу.

Он держался за дверцу автомобиля, выбирая слова, которые положат конец нашей совместной жизни. Правда, слова уже ничего не значили. Представляю себя в тот печальный миг: бледное лицо в свете фонаря, почти невидимые ресницы, слипшиеся от слез, рыжие волосы, которые я не так давно обрезала в последней, отчаянной попытке что-то изменить. Представляю, как я открывала рот, стараясь придумать еще какие-нибудь слова. В открытую дверь врывается ветер, текут последние минуты; я понимаю, что отблеск его очков в свете фонаря может стать моим последним воспоминанием о нем.

– Что же мне делать? – крикнула я из машины.

Он холодно поглядел на меня и, прежде чем захлопнуть дверцу, сказал:

– Решай сама.

– Попробуй гипноз, – посоветовала тетя Рут, натирая мне виски маслом. – Пробуй что угодно, только не замыкайся в себе, дорогая.

Кроме нее, никто не навещал меня в эти месяцы. Уверена, что мой отец неодобрительно отнесся бы к визитам Рут: он всегда считал свою сестру взбалмошной, эгоистичной, неуправляемой – опасная сумасбродка, которую нужно вовремя останавливать. Она из тех женщин, сказал отец мне однажды, которые будут кричать «театр» на пожаре. Тетя Рут была моей утешительницей и союзницей, но не понимала, что творится у меня в душе.

Все давали советы. «Попробуй иглоукалывание», – говорили мне, когда я пыталась встряхнуться при помощи вечеринки. Попробуй точечный массаж. Попробуй йогу, попробуй бег, попробуй травку. Попробуй овес, попробуй отруби, попробуй очистить кишечник. Откажись от сигарет, от молочных продуктов, от мяса. Откажись от выпивки, от телевизора, от своего эгоцентризма. Психиатр, к которому я наконец обратилась, – доктор Джиллио – вел со мной бесконечные беседы о моих покойных родителях, о моих детских воспоминаниях, о рыжих собачках, что резвились на солнечной лужайке с моим братом, и обнаружил у меня обычные проблемы обычного человека. Так ли уж это плохо, спросила я, печалиться оттого, что происходят печальные события? «Появилось множество новых антидепрессантов, – последовал ответ. – И мы их испробуем». Я испробовала их все, от амбивалона до зимелидина. Но и препараты не избавили меня от всегдашнего ночного кошмара: в дверь стучат, я отворяю, на пороге стоит Феликс со своими нелепыми усами и хочет войти, а я говорю, что ему входить нельзя. «Почему?» – спрашивает он. И я отвечала ему каждую ночь: «Ты умер, вот почему».

Рут трет мне виски, целует меня в лоб:

– Ну-ну, дорогая. Это пройдет. Это пройдет. – И, как всегда, добавляет бесполезные слова: – Я думаю, тебе нужен любовник.

Истинную грусть изловить почти невозможно: это глубоководное существо, которое никогда не попадается на глаза. Я говорю, что помню, как грустила, но на самом деле помню только, как лежащая в постели особа – внутри которой находилась я – по утрам не могла проснуться, не могла пойти на работу, не могла даже делать то, что ее спасло бы, а вместо этого делала только то, что ей вредило: пила, курила запрещенные сигареты и проводила бесконечные часы в беспросветном одиночестве. Я хотела бы отстраниться от этой особы и сказать: «О, это была не я». Но это была я, которая глядела в стену и жаждала всю ее разрисовать, не имея для этого достаточно воли. Воли не было даже для самоубийства. Я сидела в своей комнате и смотрела через окно на Патчин-плейс, на постепенно желтевшие осенние клены.

По соседству наблюдалось оживление: все уже готовились к Хеллоуину. Витрины заполнились обнаженными фавнами с серебряной росписью, большими светящимися марионетками, скелетами и ведьмами всех видов. У ворот Патчин-плейс выстроились выдолбленные тыквы, и я понимала, что моя голова хорошо вписалась бы в этот ряд. Улицы были пустынны. Каждым утром мне казалось, что я еду на работу по пустынному городу. Каждым вечером при моем возвращении сумерки становились чуть гуще; все цвета на улице переходили в синий, а с запада струился ярко-лавандовый свет заката над Гудзоном. Он заливал все небо, на фоне которого вырисовывались черные зубчатые силуэты домов-башен. Вот так я жила. Стояла осень 1985 года. До чего я хотела бы жить в любое другое время – только не в это. Похоже, оно было про`клятым, наполненным печалью и смертью.

Я отчетливо слышала, как брат спрашивает меня из могилы: «Неужели именно такой женщиной ты мечтала стать?» Да и было ли «это» женщиной?

И вот однажды мой добрый старый доктор Джиллио сказал, постукивая карандашом по блокноту:

– Мы можем попробовать еще кое-что.

Кабинет врача обманул мои ожидания. Я думала – возможно, из-за Хеллоуина, – что он будет напоминать вырубленную в скале лабораторию доктора Франкенштейна. Вместо этого я увидела обычное здание из бурого песчаника. На другом конце двора стоял дом, который я помнила как старую гимназию; теперь он стал частью медицинского центра, и во дворе курили медсестры. Несколько минут я просидела в клетчатом кресле напротив старушки в ярко-зеленой шали, державшей на коленях корзинку для вязания, а затем меня вызвали к доктору Черлетти. Табличка на двери гласила: ЧЕРЛЕТТИ, ЭЛЕКТРОСУДОРОЖНАЯ ТЕРАПИЯ.

– Мисс Уэллс, вижу, вас ко мне направил доктор Джиллио. Это так? – спросил невысокий лысый человек с мягким выражением лица. На нем были большие очки в полуоправе.

– Да, доктор. – Я оглядела комнату в поисках устройства, которым меня будут лечить.

– Он провел предварительное обследование?

– У меня депрессия, – ответила я. – Мы пробовали таблетки, но они, кажется, не помогли.

– Именно поэтому вы здесь, мисс Уэллс.

Доктор Черлетти посмотрел в свои записи:

– Вы не будете возражать, если я задам несколько вопросов?

– Можно мне сначала задать свои? Я ужасно боюсь электрошока…

– Теперь это называется электросудорожной терапией. Уверен, что доктор Джиллио все внимательно проверил. Нет оснований предполагать, что у вас имеются повреждения головного мозга.

– «Электросудорожная терапия» звучит немногим лучше.

Он улыбнулся. На его мягком, добром лице улыбка выглядела обнадеживающе.

– Это сильно отличается от того, что было раньше. Так, например, я собираюсь дать вам тиопентал, анестетик и мышечный релаксант. Будет намного приятнее визита к зубному.

– То есть пентотал натрия? Я буду говорить правду, доктор?

– А вы не собирались? На самом деле этот препарат не заставляет выкладывать всю правду. Он просто уменьшает сопротивление пациента.

– Похоже, мне это совсем не нужно.

– Сейчас это именно то, что вам нужно, – заявил он и, нахмурившись, принялся что-то записывать. – Курс лечения будет продолжаться двенадцать недель, сеансы два раза в неделю, кроме последней. Всего двадцать пять процедур. Закончим к февралю. Это поможет вам пережить тяжелое время. Я знаю, что у вас недавно умер брат.

– И вот еще что, – сказала я, глядя в окно на медсестер. – Эти сеансы меня изменят?

Доктор Черлетти тщательно поразмыслил над моими словами:

– Вовсе нет, мисс Уэллс. Вас изменила депрессия. Мы же попытаемся вернуть вас в прежнее состояние.

– Вернуть меня в прежнее состояние…

Он снова улыбнулся и глубоко вздохнул:

– Вы вернетесь к нормальной жизни. Скажите, вы не собираетесь забеременеть в ближайшем будущем?

– Вряд ли, доктор.

– ЭСТ безвредна для беременных, но этот фактор следует учитывать. После сеанса вы можете ощущать определенную дезориентацию. Это совершенно нормально.

– Дезориентацию? Какую именно?

– Пожалуйста, прилягте. Легкое головокружение. Возможно, галлюцинации, хотя они случаются не всегда. Вы можете забыть на мгновение, где вы и кто вы такая. Кое-кто испытывает слуховые галлюцинации – слышит звон колоколов и тому подобное.

– Подождите. Кажется, это серьезно.

– Прилягте, пожалуйста. Вовсе нет. Пациенты утверждают, что это похоже на пробуждение в гостиничном номере. Сначала вы не очень понимаете, где оказались, но быстро приходите в себя. Ложитесь, раз уж пришли. Сделаем анестезию. Вы вообще не почувствуете разряда.

Вошла медсестра с двумя шприцами: в одном – анестетик, в другом – мышечный релаксант. Я легла на хрустящую бумагу и стала разглядывать созвездия на звукопоглощающих потолочных панелях. Затем я закрыла глаза. Врач сказал, что первую инъекцию я почувствую, а вторую – нет, что вся процедура продлится всего минуту и что сила импульса будет в полтора раза выше судорожного порога для женщины моего возраста. Насколько я поняла, следовало вызвать у меня судорожный припадок, чтобы перезагрузить мозг. Черлетти – вероятно, чтобы успокоить меня – принялся излагать историю медицины, уверяя, что сейчас все стало намного лучше. Когда-то использовались электроконденсаторы, представляете? Я почувствовала, как к моим вискам прикрепляют что-то металлическое. Затем мне протерли локтевой сгиб смоченным в спирте холодным тампоном, и последовал ужасный щипок проникающей иглы. Я затаила дыхание. Почти сразу же комнату наполнил неприятный запах гнилого лука, и я отключилась, а потом оказалась в каком-то другом месте. Я помню, что именно я подумала в тот момент: «Не надо возвращать меня в прежнее состояние. Забросьте меня подальше».

Позже, после раздумий, я поняла, что почувствовала себя отрезанной от мира. Ощущение не было неприятным: больше похоже на шок, когда холодные конечности погружают в горячую воду. Казалось, будто меня вынимают из кожи, кушетку, обтянутую хрустящей бумагой, вынимают из-под спины, а из легких выкачивают воздух, – и я на мгновение зависла в пространстве, полностью отделенная от всего, что меня окружало. Вырезанная из мира, точно вырезанный из теста пряничный человечек. Вырезанная и помещенная неизвестно куда.

Как называется временной промежуток, на протяжении которого мы отсутствуем? Вот, например, мы выпили столько, что минуты разделены пробелами, целые часы теряются для нас – и все же мы где-то находимся, что-то говорим, совершаем какие-то поступки и несем ответственность за то, что произошло. Другой пример: очнувшись, мы вдруг обнаруживаем, что говорим по телефону, и нам приходится притворяться до конца. Как называется этот промежуток? Какая часть человека не отключается в такие мгновения? Виноваты ли мы в том, что совершаем тогда? И наконец, кем мы становимся, будучи не в себе?

– Ну вот.

Я открыла глаза. Доктор улыбался мне, и я заметила каплю пота между его бровями.

– В течение всего дня вы можете чувствовать что-то вроде легкого похмелья.

Я оглядела комнату: ничего не изменилось, только выглядела она так, словно я смотрела из-под тонкого слоя воды. А потом я сказала нечто очень странное. Доктор улыбнулся и переспросил:

– Где что, мисс Уэллс?

– Извините, я, должно быть, еще не пришла в себя.

– Вы сможете сами добраться домой?

Я заверила его, что смогу.

Он кивнул и сказал:

– Думаю, вы заметите сдвиг. Мы стараемся проводить второй сеанс на следующий день после первого. Итак, увидимся завтра, а затем на следующей неделе. Запишитесь у Марсии, когда будете уходить.

Он улыбнулся медсестре и легонько потрепал ее по заду, когда та направилась к выходу. Марсия, блондинка с химической завивкой, голубыми тенями на веках и носом набок, достала мою одежду и с легкой усмешкой стала ждать, пока я не переоденусь. Возможно, она улыбалась из-за того шлепка. А может, ее рассмешил вопрос, который я задала, еще не отойдя от анестезии: «Доктор, где все эти дети?»

– Я кое-что видела, – сказала я в тот же день тетушке Рут. – То есть, когда я закрыла глаза, когда они… Я подумала, что нахожусь где-то в другом месте.

Мы сидели в моей квартире и пили чай, вернее, она сидела, а я лежала в постели, положив руку на лоб и борясь с «похмельем», о котором предупреждал доктор. Простая комнатка с большим окном на север и кроватью под ним, моя бывшая детская спальня, теперь – по контрасту – была оформлена ультрасовременно: белые стены, громадные распечатки моих собственных фотографий, вставленные в рамы, красные шторы, плоская низкая кровать, заваленная белыми подушками. Ни мебели, ни девчачьих безделушек: только деревянный стул и на нем – черные брюки, которые я надевала сегодня. Кровать, вид из окна. Не комната, а заявление о намерениях.

– Голова еще кружится? – спросила тетя Рут. Она носила стальные ожерелья и черные хлопковые платья и, хотя ей было только пятьдесят, красила волосы в белый цвет: согласно ее теории это скрывало возраст. – Пей больше чая. Знаешь, мне не нравится, что они с тобой делают.

– Тетя Рут, не надо. Мне сейчас нужно, чтобы голова прояснилась. Через час я встречаюсь с Аланом.

– Ладно, не слушай меня. Ты уверена, что сможешь увидеться с Аланом?

– Рут, ты в этом году устраиваешь хеллоуинскую вечеринку?

– Не сворачивай с темы. Конечно нет. Как же делать это без него?

– Он бы хотел, чтобы вечеринка состоялась.

– Тогда ему не надо было умирать, – поспешно ответила она. – Только не говори, что в электрошоке нет ничего страшного.

– Электросудорожная терапия. Это последнее средство. Мне говорят, что судороги разорвут патологические связи в моем мозгу, но я-то знаю, как все обстоит на самом деле. Они думают, что я должна стать кем-то еще. Очевидно, эта Грета уже никуда не годится. Она проработала тридцать с лишним лет, но пришло время ее обновить, заменить все части.

– Только одну часть.

– Только одну часть. Меня. Мне тоже это не нравится, но не знаю, что еще можно сделать. Я не могу… Я с трудом заставляю себя вставать по утрам. И все же…

– А что именно ты видела?

Это произошло сразу после появления запаха гниющего лука, сказала я, после того, как я ощутила себя вырезанной из мира, – причем воздействия электричества как такового я не почувствовала. Я открыла глаза и подумала, что процедура закончена. Но оказалось, что я лежу в другой комнате. Вернее, не так – в той же комнате, которая изменилась: стены из белых стали мятно-зелеными, на месте прибора ЭСТ стояли громоздкая эмалированная машина и поднос с белыми ватными тампонами, на стене висел плакат с изображением устройства мозга. Но самым странным был вид из окна. Там, где раньше находился покрытый гравием двор с курящими медсестрами, возникла мощеная площадь, расчерченная линиями и цифрами, полная бегающих, задыхающихся, смеющихся и кричащих детей.

– А потом я опять открыла глаза.

– Ты хочешь сказать, что закрыла их и снова открыла?

– Я хочу сказать, что у меня словно было две пары век. Я открыла вторую пару и снова увидела детей, на этот раз в панталонах и… старомодных платьях: они были выстроены в ряд. А потом все закончилось – надо мной склонился доктор, и я… – Я засмеялась и поставила чашку. – Я спросила у него: «Где все эти дети?» Наверное, он счел меня сумасшедшей. Я не могу этого объяснить. Это было так же реально, как кабинет врача. Я слышала шум уличного движения через открытое окно, чувствовала запах свежей краски.

– Ты уверена? Я слышала, что во сне запахи могут чувствовать только собаки.

– Это был не сон. Доктор сказал, что может возникнуть… дезориентация, так он выразился.

Тетка сидела очень тихо и пристально смотрела на меня, как будто решала, отнестись ли к моему рассказу со всей серьезностью или не придавать ему никакого значения; третьего дано не было. Из ее квартиры доносились трели старого попугая Феликса, который, как всегда, заливался изо всех сил. Мой брат утверждал, что он поет для птиц за оконным стеклом, не понимая, что те его не слышат. Он пел и пел, пока тетка смотрела на меня; ее вечно гремящие украшения приутихли, а черные, блестящие, вытаращенные глаза горели азартом и интересом, которых не замечалось уже несколько месяцев.

– Как же это может не быть сном?

– Ну, – сказала я, откидываясь на подушки, – вдруг у меня в мозгу проскочила искра и как-то соединила разные воспоминания, мою старую классную комнату и старые фильмы. Искра, которая на мгновение сделала их реальными.

– Ты уверена, что этого не было на самом деле?

– Как это могло быть на самом деле?

Ее глаза блуждали по моему лицу, словно она читала книгу; в первые несколько часов после процедуры я, должно быть, и была такой открытой, понятной книгой. Тетка взяла чашку с блюдцем.

– По-моему, есть два вида людей, – сказала она и сделала паузу; стало слышно, как поет попугай. Морщинка между теткиными глазами, похожая на апостроф, стала глубже, затем расправилась. – Одни, проснувшись посреди ночи и увидев, что у окна сидит женщина в свадебном платье, думают: «Боже мой, это призрак!» Такие люди чувствуют, что это реально, и верят в реальность этого. А другие видят призрака и думают: «Не знаю, что именно я видел, но это не призрак, потому что призраков не бывает». Жизнь научила меня различать эти два вида.

Она отпила из чашки, поставила ее на блюдце и добавила с улыбкой:

– Людей второго вида на свете нет.

– Чудесно выглядишь, Алан, – сказала я и обняла его.

Алан оставался любовником моего брата до самого конца: ему было за сорок, когда они познакомились, и под пятьдесят теперь. Мы давно договорились о том, чтобы встретиться и слегка выпить; я чуть было не отменила встречу, но позже в голове у меня прояснилось. Мы не виделись уже несколько месяцев и вообще мало встречались после смерти Феликса. Это было еще одной печалью в моей жизни. Думаю, мы избегали друг друга, как преступники избегают возвращаться на место преступления.

Алан – в ковбойке на кнопках, джинсах с плетеным ремнем и кожаном пальто – возвышался над толпой на целый фут. Я смотрела, как от улыбки оживают морщинки на его лице: морщинки от солнечных летних дней в Айове, где он вырос, от выходных, проведенных с Феликсом и мной в каком-нибудь из Хэмптонов, Ист– или Вест-. Коротко стриженные седые волосы, седая щетина на большом подбородке с бледным шрамом – несчастный случай в саду, хотя он всем рассказывал о «нападении горного льва». И все же мне пришлось сделать поправку на его нездоровье. Передо мной стояла уменьшенная копия того Алана, которого я знала. Он сильно похудел. У здоровяка, которого любил Феликс, теперь была фигура мальчишки. Даже через пальто я ощущала ребра. Я сказала, что он чудесно выглядит, и больше ничего.

– Спасибо, Грета. – Он улыбнулся и погладил меня по щеке. – Ты совсем пропала.

– У меня трудные времена, – сказала я.

Встретиться было решено в одном из старых кафе для туристов на Бликер-стрит: эти заведения никогда не теряли для меня своего очарования. Мы заняли неудобную, деревянную кабинку в углу, рядом со ржавым русским самоваром. Алан снял пальто. Ковбойка больше не обтягивала его мышц; уменьшившись в толщину, он казался моложе. Рядом с нами молодой человек с широким умным лицом строил карточный домик. На столе перед ним лежала туристическая карта. Он поднял глаза, поймал мой любопытный взгляд и поднял бровь. Я отвернулась.

– Как Натан? – спросил Алан, поглаживая подбородок, будто ощупывал старый шрам.

Я вздохнула со смешком и подала знак официанту, чтобы принес кофе.

– Он ушел от меня, Алан. Нет, все в порядке. Ну, не совсем в порядке, но это было давно и… Я по-своему справляюсь. Долго рассказывать. А ты никого не встретил?

Он застенчиво улыбнулся, этот взрослый человек. Квадратная челюсть, сурово-озабоченное лицо, как и положено ковбою, – и вдруг эта улыбка! Я погладила его шершавую руку:

– Не волнуйся, Алан. Феликс никогда не был ревнив, и я бы огорчилась, останься ты один. Но конечно, поняла бы тебя.

– Никого, в общем-то, – сообщил он, вертя в руках солонку. – Есть один парень, который хочет обо мне заботиться. Но мне не нужно ничьей заботы.

– И никогда не было нужно.

– Я скучаю по нему, – сказал он серьезным тоном, продолжая теребить солонку.

Думаю, истина заключалась в том, что Алан всегда был гораздо мягче Феликса и гораздо более ранимым; его спокойствие объяснялось отчасти удовлетворенностью, а отчасти – невысказанным страданием. До Феликса у него имелись жена и дети. Целых сорок лет он был другим Аланом. Возможно, именно поэтому он любил моего брата: жадность к жизни, свойственная Феликсу, помогала ему наверстывать упущенное время. Алан никогда не любил наряжаться или танцевать, но ему нравилось вращаться среди людей, делавших то и другое: он всегда приходил в своих потертых джинсах, с легкой улыбкой на лице.

– Я тоже по нему скучаю, – сказала я. Алан крутанул солонку на столе, и мы стали наблюдать, как по стенам бегают солнечные зайчики. Наконец он остановил солонку кулаком. – Знаешь, чего я хочу? Я не хочу от этого избавляться. Я хочу чего-то невозможного: хочу, чтобы этого вообще не произошло.

– Да, – согласился он.

– Хочу, чтобы этого никогда не было. Я сошла с ума, Алан. Мне назначили ЭСТ.

Он взял мою руку и сжал ее.

– Сегодня была первая процедура. У меня случилась галлюцинация.

Он поморщился:

– От моих лекарств то же самое. Становится легче. А потом все возвращается. Сочувствую.

– Пусть тот парень позаботится о тебе, Алан.

Он на мгновение посмотрел на меня в упор – очень серьезно, с прищуром, отчего морщинки вокруг глаз сделались глубже, – потом покачал головой и отпустил мою руку:

– Я слишком стар и болен для всего этого. – Он отхлебнул кофе и пожал плечами; волосы его были в серебряном ореоле. – Тот юноша думает, что это очень романтично – быть вместе до конца. Быть вдовцом на похоронах. Я сказал ему, что мне довелось побывать таким вдовцом. Это вообще ни на что не похоже.

– Но ты же не умрешь, Алан.

Фраза сама по себе была глупой, но в тот миг прозвучала особенно глупо. Он оторвал взгляд от кофейной чашки. Глаза у него по-прежнему напоминали потрескавшуюся зеленую глазурь и сияли болью и изумлением; вот так странно смотрят на остальных умирающие – как будто мы всего лишь смертные. Где-то далеко выла и выла сирена. Рядом с нами раздался вздох: карточный домик рассыпался и карты разлетелись повсюду.

– Конечно нет, – сказал он с усмешкой. – Никто из нас не умрет.

Той ночью я засиделась допоздна, просматривая обзорные листы из фотографий, стараясь не думать об Алане и особенно о Феликсе. Может быть, я боялась своих сновидений, боялась, что брат снова в них появится. Около четырех утра я наконец оказалась в постели – глядела на мягкие белые стены, на оттиски фотографий, на красные шторы, раздвинутые, чтобы любоваться ночным Гринвич-Виллиджем и неизменным видом: домами на Патчин-плейс, башней библиотеки Джефферсон-Маркет и близлежащим садом. Желтые кроны деревьев гинкго заполняли промежутки между зданиями. Я хочу, чтобы этого не произошло. Помню, что я закрыла глаза и увидела, как во мраке пульсирует одинокая ярко-синяя звезда. В какое угодно время, только не в это. Звезда разделилась на две части, каждая из них тоже раскололась пополам, и так далее, и так далее. Пульсирующие голубые звезды делились, пока не образовали круглое скопление света, и, когда я упала в него, раздался гром: это последнее, что я помню.

31 октября 1918 г.

Был почти вечер, – должно быть, я проспала весь день. Медленное, мягкое пробуждение; далекий колокольный звон, казалось, вынимает меня из паутины. Я чувствовала, как солнечный свет и тени от уличных деревьев попеременно касаются век, и на мгновение ощутила себя девчонкой в загородном доме родительских друзей, где мы с Феликсом когда-то купались в реке, а потом притворялись, что спим на берегу. Отец относил нас – одного, потом другого – в машину, шепча матери: «Разве это не прекрасно – быть ребенком?» Я сделала несколько глубоких вздохов, вспоминая лето и Феликса, прежде чем набралась сил и открыла глаза.

Я долго лежала, пытаясь понять, что я вижу. Солнечный свет и тень. Полосатый атла́с и кружева. Кусок ткани, пятнистый от солнца и листьев, висит надо мной и слегка колышется на ветерке из открытого окна. Звук парового свистка, топот копыт. Полосатый атлас и кружева – все это было очень красиво, все это медленно, волнами, двигалось надо мной, и так же, волнами, двигался мой разум, пока я просыпалась на кровати с балдахином. Я опустила взгляд и посмотрела на остальную часть комнаты, которую освещал тот же свет, преломленный в воде. Дыхание мое участилось: вокруг кровати, на которой я лежала, не было ни фотографий, ни штор. А комната, которую я видела, не была моей комнатой.

Это было то, о чем предупреждал доктор Черлетти: дезориентация.

Я ведь знала, что это моя комната: форма и размеры – те же, окно и дверь – на своих местах. Но вместо белых стен передо мной были бледно-лиловые узорные обои с шариками и цветами чертополоха. На стенах – картины в позолоченных рамах и закопченные пластины газовых рожков. Столик с японским натюрмортом: фарфоровые палочки для еды и расписной веер. По сторонам от окна висели длинные, тяжелые зеленые шторы, плиссированные и с кисточками, а прямо передо мной в большом овальном зеркале, установленном наклонно, отражался полосатый балдахин над кроватью. Очарованная и заинтригованная последствиями сеанса, почти зная, что именно сейчас обнаружится, я стала подниматься, наблюдая за тем, как вырисовываются мои собственные очертания…

Вот это да! Что еще можно сказать, если видишь себя обновленным? Я была поражена: длинные рыжие волосы волнами ниспадали на тонкую желтую ночную рубашку, отделанную бесполезными ленточками, – такой рубашки у меня никогда не было. Я трогала свое лицо, думая: что это за трюк? Как эта женщина может быть мною?

Рассмеявшись, я запустила пальцы в свои длинные волосы. Доктор Черлетти сказал, что это быстро пройдет: надо наслаждаться своим новым обликом, пока он не исчез. Скоро я опять сделаюсь маленькой, короткостриженой Гретой Уэллс, в брюках и пиджаке, опять стану бродить из комнаты в комнату. А пока побуду этим прекрасным созданием – творением моего врача.

В дверь постучали.

– Грета?

Я испытала облегчение: хоть что-то знакомое. Это был голос Рут. Я еще раз посмотрела на женщину в зеркале, потом поднялась с кровати и увидела, что желтая рубашка спустилась до самых ступней. До чего сложная галлюцинация!

– Ты проспала весь день, – сказала Рут, открывая дверь и входя. – Глупая девчонка.

Я снова рассмеялась. Моя «дезориентация», оказывается, касалась и Рут: на ней была невозможная черная накидка с бусинами на груди и тугой тюрбан с большим дрожащим пером, тоже черным. Я вздохнула, вспомнив, что сегодня Хеллоуин. Конечно, Рут надела маскарадный костюм. И я тоже: просто после процедуры из моей памяти выпала бо`льшая часть дня. Что до комнаты, парового свистка и лошадей – все это скоро встанет на место.

– Нужно купить еще выпивки до начала вечеринки, а времени осталось мало, – сказала она. – Собирайся, пойдем.

Я ничего не ответила. Тихий голос в голове предупреждал: Осторожно, это не ты, но я отмахнулась от него. Я улыбнулась, глядя на мелкие белые кудряшки, торчавшие из-под эксцентричного тюрбана Рут.

– Нам нужно вернуться до его прихода, он потерял свой ключ, – сообщила она и осмотрела меня с головы до ног. – Ты еще не одета. Давай-ка напялим на тебя твой костюм. – Рут побрела по спальне, непрерывно болтая и спотыкаясь о мои вещи, разбросанные по полу. Наконец она добралась до позолоченного зеркального шкафа таких размеров, что в нем можно было прятать тайных любовников, и распахнула его с криком восторга: – Ага!

Она вручила мне белую блузку и широкую юбку в сборку. Я медленно надела их на себя и уселась не шевелясь, пока Рут быстро причесывала меня. На комоде лежало нераспечатанное письмо. Что-то заставило меня взять его и положить в карман. Осторожно.

– Ну вот и все. Моя маленькая Гретель!

Я стояла у зеркала, глядя на сказочную девушку: широкая юбка в сборку, две длинные косы, украшенные зелеными лентами. Это не ты.

– Взгляни на меня, дорогая, – сказала Рут, возясь с каким-то устройством у себя на поясе, благодаря которому ее костюм светился: юбка была усеяна леденцами-посохами, освещенными ярким электрическим светом. – Я твоя ведьма! Теперь давай откормим тебя! Готова?

Я знала, что шаг за пределы комнаты заведет меня еще дальше. Поэтому я, как Алиса перед зеркалом, еще раз взглянула на свое отражение и сказала:

– Готова.

Сколько я себя помню, между башней Джефферсон-Маркет и окончанием Патчин-плейс, где мы с Феликсом часто катались на железных воротах, был лишь пустой огороженный сад. Теперь на этом месте вдруг возникло огромное кирпичное здание, освещенное заходящим солнцем. В одном из зарешеченных окон я увидела что-то вроде скрученной простыни. Вскоре стало ясно, что это рука женщины, белая, как лебединое перо: пока я на нее смотрела, она ни разу не шевельнулась. Я стояла как завороженная, улыбаясь при мысли об удивительном сне, в который меня занесло.

– В чем дело, дорогая?

Я засмеялась и показала пальцем в ту сторону:

– Посмотри! Что это?

Рут сжала мою руку:

– Тюрьма. А теперь пошли.

– Тюрьма? Ты тоже ее видишь? – спросила я, но она меня не расслышала в шуме праздничной толпы на Десятой улице. Что-то начало складываться у меня в голове. Изменился мой город, изменилась моя комната. Эти длинные волосы, эта длинная ночная рубашка… – Рут, я думала, ты не будешь устраивать вечеринку.

– О чем ты говоришь? – удивилась она, таща меня по улице. – Я всегда ее устраиваю.

– Но ты сказала…

– Он прикончил бы меня, если бы я не стала этого делать! Осторожней, дорогая, ты плохо держишься на ногах.

– Это не я, – сказала я с улыбкой, и Рут, кажется, удовольствовалась таким ответом.

Мы вышли из ворот Патчин-плейс. Я очень осторожно вытащила из кармана конверт и увидела надпись: «Грета Михельсон. Патчин-плейс». Я никогда не носила фамилию Михельсон. А штемпель заставил меня застыть посреди движущейся толпы.

Я рассмеялась. Случившееся ошеломило меня. Ты этого пожелала. Штемпель объяснял все:

Говорят, существует множество миров и все они плотно, словно клетки сердца, упакованы вокруг нашего собственного мира. В каждом – своя логика, своя физика, свои луна и звезды. Мы не можем туда перенестись, и в большинстве из этих миров мы бы не выжили. Но некоторые из них, насколько я понимаю, почти совпадают с нашим – как те сказочные миры, рассказами о которых тетки распаляли наше воображение. Загадывая желание, вы создаете другой мир, где ваше желание сбывается, но можете никогда не увидеть этого мира. В этих мирах есть дорогие вам места и люди. Возможно, в одном из них все правильное неправильно и жизнь устроена так, как вам хочется. А если вы нашли дверь? Если у вас есть ключ? Ведь все знают, что с каждым из нас однажды случается невозможное.

Иной мир.

Зачарованная, я наблюдала за своей жизнью образца 1918 года. Улочка Патчин-плейс была такой же, как и в 1985 году, за исключением тюрьмы рядом с башней. Здание Северного диспансера в конце Уэйверли-плейс выглядело как обычно (кусочек кирпичного торта). Правда, на Седьмой авеню повсюду громоздились кучи щебня от какой-то лихорадочной стройки: женщины в высоких застегнутых ботинках, одетые как цыганские или пиратские королевы, деликатно обходили их. У многих нижнюю часть лица скрывала марлевая повязка. Под ногами валялись древние булыжники. В небе висел серебристый рыболовный крючок луны. В промежутке между ними клубилась шумная толпа незнакомцев, перекликавшихся друг с другом из окон, экипажей, дверных проемов и с балконов. Изменилась всего лишь одна мелочь – действительно, мелочь.

Много ли значит эпоха, в которую мы родились?

– Это прекрасно, – вот и все, что я прошептала.

Раздались звуки фонографа, под них запели двое – мужчина и женщина.

– Надо поторапливаться, – сказала Рут. – Он ненавидит, когда приходится ждать. И сними это кольцо, не будь такой смешной.

Я сняла с пальца кольцо и посмотрела на гравировку с внутренней стороны: Натан и Грета, 1909. В этом мире мы поженились.

Руки Рут чудодейственным образом вытянулись из длинных рукавов и недовольно запорхали в воздухе. Одна из них выхватила у меня кольцо.

– Сегодня Хеллоуин. Ты молода, а он далеко, на войне, и тоже не упускает случая поразвлечься. Молодчина! На вечеринке тебя будет разыскивать Лео. – Рут наклонилась ближе; я ощутила запах фиалок, сигар и сладкого коричного масла, которым она, должно быть, смазывала волосы. – Свободная любовь, дорогая, – сказала она, похлопывая меня по щеке.

Итак, в этом мире Натан был на войне.

– Осторожно, мэм!

Забыв об окружающем мире, я на кого-то наткнулась:

– Простите, я…

Это был молодой человек, наряженный джинном. Прежде чем двинуться дальше, он улыбнулся и тронул меня за плечо. От его прикосновения у меня перехватило дух. Я попыталась отдышаться, пока он продолжал свой путь среди толпы.

Рут потянула меня за руку:

– Ну же, дорогая!

Но я не могла двинуться с места, глядя, как он уходит от меня, смеясь и болтая со своим спутником, как он исчезает в толпе. Рут крепко схватила меня за руку и встревоженно шепнула:

– Грета, ты в порядке?

– Я знаю этого человека, – сказала я, указывая в ту сторону, где в лунном свете мерцал его костюм. На мои глаза навернулись слезы радости. – Они живы, – вот все, что я смогла произнести. – Они не умерли.

– Дорогая…

– Тот парень… – Я протянула руку к джинну, исчезавшему в толпе. – Его звали Говард.

Как я могла объяснить? Год назад я видела его каждый день: он продавал мне багеты в пекарне за полцены. Те же короткие светлые волосы, та же светлая бородка, та же белозубая улыбка. Точно так же он выглядел, когда стоял за прилавком – несколькими месяцами раньше. И когда махал мне рукой поздно вечером, стоя в узких джинсах рядом со своими приятелями. И на фотографии, прикрепленной к его гробу, он был таким же.

Они снова смеялись, оборачивались, озирались вокруг: знакомые молодые люди, появившиеся в этом незнакомом мире. Мужчины, скончавшиеся несколько месяцев или лет тому назад от чумы XX века, воскресли чудесным образом! Вон тот, в военной форме, – это же парень, делавший украшения из папье-маше и бисера: умер этой весной. Еще один солдат, суровый белокурый швед, спрыгнувший с трамвая, когда-то продавал журналы, а умер два года назад, одним из первых, как канарейка в шахте. Кто знает, сколько еще их отправилось на войну? Все до одного были живы, и не просто живы – они кричали, смеялись, бежали по улице!

Разумеется, 1918 год, мир задолго до чумы. Мир, в котором они не умерли.

Уже опустились сумерки, когда мы с кувшинами пива в руках вернулись к Рут, – ее квартира в этом мире походила на сказочную страну. Потолок был оклеен серебряными звездами, у входа в столовую стоял картонный пряничный домик, усыпанный мятными конфетами: некоторые уже упали на пол. На стене висел бумажный за`мок с водопадом из волос Рапунцель.

Среди толпы гуляк я не могла собраться с мыслями и поэтому проговорила только теперь:

– Рут, мне надо рассказать тебе кое-что невероятное.

– Не сейчас, дорогая, – сказала она, выпроваживая меня обратно на улицу. За ее спиной желтые листья закрутились в спираль. – Позже, когда выпьем.

– Я не та, за кого ты меня принимаешь. Однажды ты мне сказала…

– Тогда кто? Я собираюсь варить пунш. – Она сжала мне руку. – Надо сделать покрепче, чтобы помогал против гриппа. И чтобы помог нам пережить это безумное время. Постой здесь: я уверена, что мы заставили его ждать. – И она исчезла в доме, ослепив меня ярким электрическим светом своего костюма.

Другой мир. Такой стала бы моя жизнь, родись я в другое время. Рут была такой же, но что еще изменилось? Я посмотрела на свой палец, где на месте обручального кольца осталась розовая полоска. Я замужем. Я должна была догадаться, что Натан мог отправиться на войну. Конечно, я не найду его: он не ждет меня в этом мире.

Оглянувшись, я увидела кое-что необычное: через весь Патчин-плейс протянулась цепочка разбросанных на камнях хлебных крошек – прямо к теткиной двери. Я чувствовала странное магическое сопряжение миров. Я долго смотрела на эти крошки, потом очнулась и пошла туда, куда они вели, – в сторону ворот. Кучки крошек встречались через каждые несколько футов. Мне ни разу не пришло в голову поднять взгляд и посмотреть, кто мог их оставить, – пока я не протянула руку, чтобы коснуться одной из них и удостовериться в их реальности. В этот миг прозвучал голос, заставивший меня выпрямиться: «Гретель!» Я подняла взгляд. В голову мне ударила черная молния.

У ворот стоял мужчина, одетый сказочным персонажем. Он снял шляпу с перьями.

– Я бродил по кварталу. Как долго тебя не было! – крикнул он.

Ты надеешься на что-то, а затем за пределами надежды…

Та же лисья мордочка, что и всегда, и улыбка на ней: вот он, с кожей, мышцами и кровью, бурлящей в полном жизни теле.

– Почему ты так долго?

Я еле-еле вывожу эти слова. Передо мной был мой брат Феликс.

– Нет, ты не можешь быть здесь, – сказала я. – Не можешь.

Он со смехом поинтересовался почему.

Я долго смотрела на него, прежде чем ответить:

– Ты умер.

– Не хочу разочаровывать тебя, пышка, но я все еще трепыхаюсь.

Последовал смех, который я так хорошо помню. Рыжие волосы, коротко подстриженные на висках, всегдашние редкие веснушки, мерцающие светлые глаза.

– Нет, – сказала я, крепко прижавшись к стене, чтобы не упасть. – Я была там, я тебя видела, я держала тебя за руку.

Опять эта улыбка.

– Сегодня же Хеллоуин! Мертвецы ходят по земле! Пойдем наконец домой и добудем выпивки у Рут.

Из одного дома донесся крик, затем звук разбитого стекла и смех.

Когда он повернулся, я крепко схватила его за руку. Рука оказалась твердой, сильной и живой. Она больше не была тощей и слабой. Сейчас он смотрел на меня серьезно. Я вспомнила нашу последнюю встречу, когда он пытался проглотить ложку яда: на руке двигались проводки сухожилий. И вот он здесь. Живой. Как может его сердце биться по-прежнему?

– Грета? – спросил он, внимательно глядя на меня.

Мы стояли, почти касаясь друг друга. Я уверена, что только так – когда мы стояли лицом к лицу – можно было обнаружить сходство между нами. Глаза без ресниц, так много скрывающие, полные красные губы, все выдающие, почти одинаковый цвет кожи и волос – просто на меня как будто упала мимолетная тень.

– Феликс, кое-что произошло, – твердо сказала я. – Я – это не я.

Мгновение он стоял неподвижно, и я наблюдала в свете фонаря за его напряженной улыбкой. Я крепко держала его за руку и не отводила от него глаз. Он стоял на ночном ветру – долговязый, в кожаных бриджах, с голой шеей. Это был мой старый кошмар, прибывший по графику, как делал это каждую ночь. Однако на этот раз его вызвал не мой спящий разум, а взмах волшебной палочки доктора Черлетти.

Появились несколько человек, приглашенных на вечеринку, они смотрели на нас и улыбались. Я разглаживала передник, надетый поверх моей широкой юбки в сборку, понимая, что мы с братом – персонажи не их сказки.

– Я знаю, что ты тоскуешь, – сказал Феликс, когда они скрылись в доме. – Знаю, тебе было тяжело, когда ушел Натан. Я понимаю, зачем ты пошла к врачу, но он, конечно, не ожидал таких побочных эффектов.

Я подняла взгляд и увидела луну, которая взошла между зданиями; вскоре стало ясно, что луна свисает из окна на леске, а свет идет от спрятанной внутри свечи. У окна стояла хорошенькая женщина в костюме Арлекина и раскачивала луну над толпой. За спиной у женщины возник человек, одетый черным котом, и поцеловал ее в затылок.

Феликс сжал мою руку и убрал волосы, упавшие мне на лицо.

– Я знаю, что тебе одиноко.

– Да, – проговорила я наконец. – Мне одиноко.

– Извини, что я уехал так надолго. Отец Ингрид хотел, чтобы я познакомился со своей будущей семьей. Но теперь я снова здесь. – Огни проезжавшего мимо кеба осветили его лицо. – На какое-то время.

Самодовольная полуулыбка под надменными усиками…

И я поняла: теперь можно сказать то, что я шептала про себя все эти месяцы, лежа в постели, с устремленным в окно взглядом, с ресницами, слипшимися от слез. Наконец-то можно сказать это человеку, к которому я всегда обращалась, думая, что он никогда уже меня не услышит. Вот он стоит передо мной, в своем хеллоуинском костюме. Я снова прижалась к нему и сказала:

– Я скучала по тебе.

Он слегка усмехнулся, позволяя себя обнять.

– Я скучала по тебе. Боже, как я скучала по тебе, – повторяла я.

– Я тоже скучал по тебе, Гретель.

Я отстранилась, не отпуская его рук. Он улыбался. Над нами качалась луна, а Коломбина начала петь собравшейся внизу толпе. Я спросила у него, кто такая Ингрид, и он снова сжал мою руку.

– Ингрид, – произнес он отчетливо. – Ты видела ее. Ты вспомнишь. Очень милая, живет в Вашингтоне, дочь сенатора. Ты вспомнишь. – Он рассмеялся, но я видела: что-то его беспокоит. – Я женюсь на ней в январе.

– Женишься на ней?

Он осторожно улыбнулся и кивнул:

– Трудно поверить, что кто-то может выйти за меня, верно? Так вот, я один из немногих подходящих мужчин в городе. Мне повезло, что я немец.

С облегчением я обнаружила, что смеюсь. Мой брат? Тот, что повис на фонарном столбе в своем мальчишеском костюме, закатывая глаза, заламывая руки, подмигивая мне, – все ли видят это? Не похожий на девчонку, конечно, уже не такой, как в подростковые годы, когда он пытался ходить в моих туфлях и ожерельях. Да, в каком-то смысле он вымуштровал себя и убедил окружающих, что он все-таки мужчина. Но любой человек мог сказать, как все обстоит на самом деле, – любой, кто дает себе труд присмотреться и немного разбирается в жизни.

– Феликс! – воскликнула я. – Феликс, ты шутишь! Я, наверное, сплю. Ты не можешь на ней жениться.

Он напрягся, нахмурился и оставил в покое фонарный столб:

– А вот и женюсь. Ты всегда говорила, что она тебе нравится, так что не отпирайся.

– Да я и не отпираюсь, но как же Алан?

– Ты о чем?

– Я точно сплю. Если ты и женишься на ком-нибудь, это должен быть Алан.

Быстро, не раздумывая, он спросил:

– Женить его на ком?

Это была быстрая реакция человека, который не лжет, а, скорее, живет в своем тщательно сконструированном мире – наподобие акустической камеры, – который поглощает ложь, прежде чем изрекший ее сам поймет, что солгал. Нашему разуму ведомо все, в том числе и то, что человек не осознает.

– Понятно, – сказала я.

Секунду мы смотрели друг на друга. Узкая полоска лунного света переползала с крыш на улицу, словно бродячая кошка, и освещала мою прежнюю жизнь старого образца. Эффект обезьяньей лапки [3]. Я попала в мир, в котором брат был жив и даже не попал на войну, но моя мечта была плохо продумана, и этот мир оказался ловушкой.

– Грета… – начал было он, но остановился.

Есть истины, известные всем, кроме нас. Каждый сталкивался с чем-то подобным: от этого не застрахован никто. Не секрет, не скандальные факты – нечто простое и очевидное для всех остальных. Нечто простое, например потеря веса, или сложное, например расставание с мужем. Как это ужасно – понимать, что всем известно средство, способное изменить твою жизнь, и что никто тебе о нем не расскажет! Остается лишь гадать на свой страх и риск, пока тайное не станет явным, но это всегда происходит слишком поздно.

– Предъявите увольнительную, – раздался грубый голос у нас за спиной. Крупный курносый полицейский в синей форме. Я не сразу сообразила, что на нем отнюдь не маскарадный костюм.

– Я освобожден от службы, – ответил брат. – Я немец.

– Предъявите документы.

– Да, – сказал Феликс, подавляя ярость. – Да, сейчас.

Кажется, у меня с собой не было ничего похожего на бумажник. Я задумалась над тем, есть ли вообще у меня документы и какие документы должны у меня быть.

Феликс достал маленькую карточку, которая сразу оказалась в руках розоволицего; нахмурившись, тот стал изучать ее. В верхней части карточки жирными каллиграфическими буквами было оттиснуто: Удостоверение подданного неприятельского государства.

– На кого вы работаете? – спросил полицейский.

– Я свободный журналист.

– Кто ваш работодатель?

Повернувшись ко мне, Феликс сказал очень спокойно и тихо:

– Иди на вечеринку. Я тебя найду.

– Нет! – крикнула я.

Полицейский потянул его обратно:

– Со мной разговаривай, фриц, а не со своей девицей.

Он поинтересовался, кто знает Феликса в этом районе и не состоит ли он в какой-нибудь немецкой организации.

– Нет! – вцепилась я в Феликса. – Я не могу потерять тебя снова!

– Ступай, Грета! – зашипел Феликс.

Полицейский снова рявкнул, требуя к себе внимания: теперь его интересовало, не состоит ли мой брат в коммунистической партии. Я смотрела, как он уводит Феликса, как тот исчезает из моего поля зрения. Рыжие волосы, длинные ноги, кожаные бриджи – все пропало. Стоя на Патчин-плейс, я завопила, призывая своего Гензеля [4], – так отчаянно, словно переломала себе сразу все кости.

В первый раз я ненадолго задержалась в том мире. Рут обнаружила, что я лежу съежившись на ее пороге, и повела меня наверх – в мою квартиру. Я беспрестанно повторяла: «Он пропал! Я опять его потеряла!» Проходя мимо квартиры Рут, я видела одни только сказочные костюмы, слышала только смех и шум вечеринки. Рут шепнула:

– С ним все будет хорошо, все будет хорошо. Но, дорогая, ты должна была предупредить о приходе твоего врача.

Она провела меня в спальню, где стоял доктор Черлетти.

В этом мире он носил маленькие очки в тонкой металлической оправе, но оставался все таким же лысым и был в аккуратном коричневом костюме. В одной руке он держал за латунную ручку какой-то деревянный ящик.

– Я пытался дозвониться, миссис Михельсон. Прошу прощения: мне следовало догадаться, что вы можете все забыть после вчерашнего. Мы проведем нашу процедуру в домашних условиях. Это так же просто, как в больнице.

– Извините, – обратилась Рут к доктору, усаживая меня на кровать. – Она мне не сказала. Я не знала.

Тот ничего не ответил и поставил ящик на столик, открыв крышку до середины, как открывают коробку с инструментами. Внутри ящик был обит зеленым бархатом. В специальном углублении стояла наполовину обернутая фольгой стеклянная банка, из крышки которой высовывалась латунная кнопка. На бархате лежал серебряный обруч, опоясывая дно банки. От него к устройству шел провод. Доктор поднял банку и поставил ее передо мной, затем обеими руками осторожно вынул обруч.

– Мы делаем это дважды в неделю, Грета, – мягко сказал он, держа обруч перед собой. – Запомните. Мы увидимся снова в следующую среду. Может быть, вы научитесь делать это самостоятельно.

– Я не помню ни о чем таком… – пробормотала я.

Доктор объяснил, что это конденсатор. Лейденская банка. Нужно лишь дотронуться до кнопки. Я посмотрела на Рут, – казалось, она была готова расплакаться. Ее электрическое платье светилось в темной комнате, так что наши лица, склоненные над прибором, выглядели розовыми.

– Ну же! – подбодрил меня Черлетти. – Вчера вы это уже делали.

Не это ли чувствовала Алиса, когда бутылка предложила ей: «Выпей меня»? Она знала, что таким образом попадет в заветное место, в прекрасный сад за маленькой дверцей.

Доктор осторожно водрузил обруч мне на голову. Я посмотрела на странную банку, – кажется, внутри была вода. Светилась ли она на самом деле, или мне это привиделось? Через миг я вытянула указательный палец правой руки и поднесла его к блестящей латунной выпуклости…

Когда доктор ушел, Рут раздела меня и дала мне снотворное, которое он оставил, хотя мое тело и без того желало лишь сна. Я вспомнила о яркой искре, проскочившей между прибором и моим пальцем, о голубом пламени, которое горело в моем мозгу. Я все повторяла, что он умер, Феликс умер, а Рут пыталась утихомирить и успокоить меня, как вдруг с улицы донесся крик: «Грета!» Я в оцепенении подошла к окну, думая, что это Феликс сбежал из полиции. Но это был незнакомец. Интересно, прибор уже подействовал? Под моим окном, с цветами в руках, стоял молодой мужчина в форме времен Гражданской войны. Круглое умное лицо, маленькие глаза, поднятые брови. Широченная пьяная улыбка. Набриолиненные волосы блестели в лунном свете.

– Посмотри на парня под окном. Он только что послал мне воздушный поцелуй, – сказала я.

– Ой, дорогая, да это же Лео! А теперь спать, пожалуйста, ради меня, иди спать, Грета.

Я еще раз взглянула вниз. Он помахал мне рукой, этот Лео, а потом Рут оттащила меня обратно в постель.

Помню, что огни ее электрического платья сквозь закрытые веки напоминали неоновые вывески отелей, мигающие в темноте во время долгой ночной поездки. Я чувствовала, как под тяжестью моего сознания ветка, на которой оно висит, клонится все ниже и ниже, и, когда до меня дошло, что черенок оторвался, я уже падала, ослепнув, в пустоту.

Где-то – почти непременно – должен быть рай. Если нас окружают другие миры, отстоящие от нас всего на вспышку молнии, что мешает туда проскользнуть? Если мы потеряли любовь, есть мир, в котором этого не случилось. Если явилась смерть, есть мир, где ее удалось отогнать. Конечно же, есть место, где исправлены все огрехи, – так почему я его не нашла? Вместо него мне дали такую вот жизнь: родившись в другом веке, я выросла в корсетах и лентах вместе с братом-близнецом, вышла за своего Натана и проводила его на войну. В этой жизни мой брат был жив, но не был счастлив.

Так почему же именно этот мир? Почему не другой – идеальный, в котором ничто не проскользнет у меня между пальцами? Несомненно, рай должен существовать. Возможно, в этом и заключается моя задача – создать его.

1 ноября 1941 г.

Какой странный сон! Я проснулась. На потолке весело резвились солнечные зайчики, в воздухе замирал колокольный звон. Простыни были мягкими и теплыми, и я чувствовала себя освеженной, будто проспала сто лет. Слышались звуки тихого разговора, шаги, скрип половиц. Но еще до того, как я открыла глаза, меня встревожили запахи. Газовое освещение, сажа и навоз, корица и фиалки того, другого мира – все исчезло. Здесь пахло пылью и лосьоном после бритья. Почему лосьоном? Мои глаза открылись, чтобы увидеть совсем другую сцену. Я не удержалась от улыбки. «Я пока еще не вернулась, – подумала я. – Снова незнакомое место».

На окне моей спальни вместо зеленых штор висели золотистые, а на стенах – фотографии пейзажей, а не картины, но я по-прежнему была в своей комнате, в своем доме. Снаружи виднелись все те же низкие кирпичные здания Патчин-плейс. Судя по желтым листьям гинкго, в Гринвич-Виллидж пришла осень. Но куда же делась тюрьма? Я с интересом разглядывала разные женские штучки на туалетном столике: баночки с кремами и порошками, расческу с длинной ручкой, шпильки в аккуратной жестяной коробке. Все вещи были мне незнакомы, но между зубьями расчески запутались мои собственные рыжие волосы. На зеркальную корзину для бумаг падал утренний свет, лучи отражались и разлетались по всей комнате. Очень красиво. Пыль и лосьон после бритья. Казалось, нет ничего невероятного в том, что я снова очутилась где-то в другом месте, что каждое утро будет разворачиваться по-новому, словно книжка-раскладка, составленная из возможных жизней. Поэтому я не удивилась, услышав стук в дверь. Разговаривали двое. Знакомый голос произнес: «Миссис Грин!» – и, прежде чем обладатель голоса вошел в комнату, прозвучала не менее знакомая фраза: «Решайте сами!»

Натан улыбнулся мне с порога. Но он изменился, как и все остальное. Он стоял над моей постелью, чисто выбритый, в очках с проволочной оправой, в форме цвета хаки. Как странно было видеть его без бороды! Он выглядел очень молодо: то же длинное узкое лицо с беспокойными морщинками вокруг глаз, тот же высокий лоб с залысинами. Рука на моей щеке, непринужденная и добрая улыбка, задумчивый взгляд карих глаз, направленный на стакан воды рядом со мной: мгновение спустя он поднес стакан к моим губам. Я напилась, и он встал, чтобы уйти, но я схватила его за рукав правой рукой: в левой ощущалась какая-то тяжесть.

– Натан… – начала я.

– Тсс, – сказал он, снова укладывая мою руку вдоль туловища и поглаживая ее. – Молчи и отдыхай. Доктор Черлетти сказал, что первые несколько сеансов могут быть трудными.

– Все изменилось.

– Доктор говорил, что ты можешь забыть о чем-нибудь. Не беспокойся об этом.

– Хорошо, – сказала я.

Не люблю разрушать очарование. Посмотрев на свою левую руку, я увидела, что она в гипсе. Я коснулась его прохладной поверхности и застонала от боли: у меня явно был перелом.

– Что случилось?

Я посмотрела ему в лицо, которое сильно изменили чистый, гладкий подбородок, короткая стрижка и все остальное, чем он успел обзавестись в этом мире. Но с первого взгляда было ясно, что передо мной все тот же упрямый Натан.

– Я сломала руку, – сказала я, хотя это и так было понятно.

– Да, – подтвердил он. – Несчастный случай.

Я попыталась приподняться.

– Не вставай. – Натан взял меня за плечи, чтобы уложить обратно в постель, но я вздрогнула от его прикосновения: я поняла, что умру, если он прикоснется ко мне вот так после всего случившегося.

– Не надо, – попросила я. – Кое-что изменилось.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не отсюда. Я не та, за кого ты меня принимаешь.

– Дорогая, я знаю, что ты сбита с толку, – сказал он, присаживаясь.

Но я уже не слушала. За окном кое-что изменилось. На одной из крыш появился рекламный щит, возвещавший о том, чего никогда не было в моем мире.

– Какой сейчас год?

Он попытался сохранить спокойное выражение лица и только сжал мою руку:

– В другой комнате есть снотворное. Врач сказал, что оно совершенно безвредно…

– Натан, какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот сорок первый, дорогая. Первое ноября сорок первого года.

– Ну конечно, – сказала я. – Теперь я все припоминаю.

Пока он гладил меня по волосам, я старалась улыбаться. Я смотрела на рекламный щит. Мятно-зеленые буквы высотой в человеческий рост были вписаны в круг:

Сорок первый, мир других вариантов и других провиантов! Такси старых моделей, сигналящие на улицах; полицейские, одетые в мундиры с медными пуговицами и кричащие с Шестой авеню; гигантские женские шляпы, что проплывают мимо ворот Патчин-плейс, словно медузы; толпы мальчишек, задирающих девочек; запахи сигаретного дыма и жареных каштанов; сгущающие воздух выбросы из заводских труб – вот он, Манхэттен, того времени. В этом мире мой Натан ни разу меня не покидал. Более того, он на мне женился.

Итак, я могла бы прожить по меньшей мере три жизни. Жизнь в 1918 году, где муж был на войне. Жизнь в 1941 году, где он оставался вместе со мной. Не было сомнений в том, что именно процедура породила такие возможности, но как мне вернуться? Будет ли это продолжаться только до окончания сеансов? А может, я буду прыгать каждую ночь от звезды к звезде, пока не достигну начала – или конца?

– Теперь я все припоминаю, – повторила я.

Пока он гладил меня по волосам, я старалась улыбаться и изо всех сил напоминала себе: 1941 год. «Будь здесь, – сказала я себе. – Будь этой Гретой».

Натан объяснил: произошла автомобильная авария почти три недели назад. Насколько я поняла, у Греты, в которую я вселилась, не только сломалась рука, но и надломилась психика: она стала грустной, истеричной женой этого Натана, одетого в форму военного врача. Он вызвал своего друга-психиатра – доктора Черлетти, конечно, – и тот втайне, за плотно закрытыми шторами, проделал некую «процедуру», чтобы вызволить меня из мрака. Конечно, именно так все и было. Именно так наши сознания соединялись через мембрану между тремя мирами: посредством синей электрической вспышки безумия. Две другие Греты и я менялись местами, просыпаясь в разных жизнях.

– Доктор сказал, что воспоминания будут возвращаться к тебе, но медленно.

Он потянулся к столу рядом со мной, достал плоский серебряный портсигар с гравировкой и открыл его со щелчком, как пудреницу: обнаружился ряд белых сигарет, напоминающих зубы. Натан вытащил одну из них и закурил.

– Ты куришь, – заметила я.

Натан обескураженно покосился на меня и снова погладил по лбу:

– Просто отдыхай.

Он шевельнулся, тут же окруженный завитками лавандового дыма, наклонился ко мне всем телом, и я – боже мой! – уловила запахи некоего старинно-новомодного одеколона, и туго накрахмаленной рубашки, и того, чем были смазаны его волосы (слабый аромат, как будто исходящий от выделанной кожи), но под всем этим я распознала то, чем пах мой давний любовник. Это было ужасно, ужасно – окунуться с головой в свое прошлое. Почти так же ужасно, как слышать его слова, сказанные мне в ухо:

– И помни, что я тебя люблю.

Я никогда не думала, что снова расплачусь у него на глазах после того, как он бросил меня в моем мире. Допустим, ты на что-то надеешься, а там, за пределами надежды – словно приз, оставленный за прилавком, запертый в шкафчик, недоступный для тебя, – есть нечто такое, на что ты даже не смеешь надеяться. Если ты получаешь это неожиданно, без предупреждения и, что хуже всего, без всяких усилий, значит мир сделался волшебным. Значит, мир стал местом, где молитвы бессильны, грехи не караются, нет никакого равновесия, наказания и награды раздаются наугад, словно ими ведает пьяный или безумный король. Местом, вредным для жизни.

– Заходил твой брат, но миссис Грин была неумолима, и наш Феликс…

– Могу я увидеть Феликса? – перебила я его.

Натан рассмеялся:

– Он здесь, за дверью, ждет тебя. Постоянно о тебе спрашивает.

Значит, он жив. Каким окажется мой брат на этот раз? Всегдашним безрассудным упрямцем, готовым броситься в водоворот новой любви, как бы она ни выглядела в этом странном мире? С тех пор как я видела его в последний раз, все наверняка изменилось, и сильно изменилось. Здесь не должно быть дурацкой вашингтонской невесты, и зашифрованных посланий в его глазах тоже. Да, на этот раз мой Феликс может быть самим собой, а если это так, поклялась я себе, я никогда больше не закрою глаза, никогда не покину эту землю, до которой добралась.

– Позови его! Позови его сюда! – закричала я.

– По крайней мере, еготы помнишь. Знаешь, вчера, – с озорной улыбкой сказал Натан, – ты считала, что ты явилась из прошлого. Как-то так.

– Разве мы все не из прошлого? – улыбнулась я. – А я говорила, на что оно похоже?

– Нет. Но мне кажется, ты считала, что оно совсем не похоже на настоящее! – Он рассмеялся. – Теперь ты вернулась. Ты вправду считаешь, что готова к встрече с ним? Мы не хотели тебя будить.

– Да, конечно! Страшно хочу его видеть.

Казалось, Натан сильно взволновался. Его длинное лицо – для меня все еще разительно безбородое – скривилось в улыбке, очки сверкнули, и он исчез в коридоре, где заговорил с кем-то. Заблестела дверь – белый лакированный прямоугольник.

Оставшись одна, я оглядела комнату внимательно, как детектив, изучающий место убийства: надо было подыскать ключи к этому миру. Для больничной палаты она была довольно опрятна. Правда, на туалетном столике, рядом с лаком для ногтей, валялась пара чулок со спущенными петлями, скрученных наподобие клубка змей. Возле столика стоял секретер с поднимающейся крышкой: на нем лежали стопка конвертов, канцелярские принадлежности и мраморная авторучка. Всюду витала золотая пыль. Я старалась примечать все новое. В углу стояло странное металлическое устройство, вроде лампы солнечного света. Вот тогда я и увидела свое отражение в трехстворчатом зеркале туалетного столика.

Там была не я. Не та я, которая так часто отражалась в моем треснувшем зеркале, внутри другой-комнаты-похожей-на-эту: высокая, короткостриженая, со слишком широкими бедрами (если в джинсах), со слишком маленькой грудью (если в блузке), неправильно сложенная, со множеством изъянов, иногда получше из себя, иногда похуже. Нет, в зеркале, конечно, была я. Но эта женщина отличалась красотой. Высоко зачесанные рыжие волосы ниспадали широкими волнами по обеим сторонам лица: прическа столь тщательно и искусно сделанная, что я не представляла себе, как этого можно добиться. А ниже, подчеркнутое ночной рубашкой, виднелось тело с гладкой атласной кожей кремового цвета, с фигурой как у портновского манекена, несмотря на тяжелую гипсовую повязку. Никогда еще я не выглядела так. Не веря, я потрогала себя здоровой рукой. Я успела побывать другой Гретой, но пока что не воплощалась в другом теле.

Итак, надо было приспособиться еще и к этому: к странному ощущению, что ты не в своем теле. Поднять руку и обнаружить, что она намного глаже и бледнее той, которую я помнила. Почувствовать, что другая рука сломана. Мое и все же не мое. Коснуться своего лица, ощутить, как пальцы скользят по гладкой персиковой коже, натыкаются на нитку жемчуга, а потом погружаются в океан волос, которые были настолько длинными и пышными разве что в детстве. Резкие черты лица, отражавшиеся в каждом зеркале, слегка затуманились, смягчились, как и все остальное. Вот что может сделать другой с телом, данным тебе при рождении.

– Грета? – донесся от двери голос Натана, и перед моими глазами возникла новая, невероятная картина. «Конечно. И почему я этого не ожидала?» – подумала я.

В белом дверном проеме стоял Натан, держа на руках мальчика лет трех-четырех; тот прижимался к Натану, словно детеныш коалы к своей матери. У него были маленькие зеленые глаза и блестящие волнистые каштановые волосы.

– Феликс, – обратился Натан к ребенку, – тише. Смотри, Фи, вот твоя мама.

Он поставил мальчика на пол, и мой сын радостно побежал ко мне; с головы его слетела бескозырка.

Я никогда не думала о детях. Нет, не так. Я размышляла о них, как люди размышляют о переезде в другую страну: они понимают, что навсегда изменятся, но этих изменений потом так и не замечают. Мы с Натаном говорили об этом на протяжении всей нашей совместной жизни. В самом начале мы даже проверяли друг друга. «Хочу узнать, – спрашивал он меня после полбутылки вина, – что ты теперь думаешь о детях? Что-нибудь изменилось?» Я с улыбкой глядела ему в лицо – длинное, бородатое, стянутое беспокойством, словно завязками, – и говорила, что вообще не думала о них с тех пор, как он спрашивал в последний раз. «А ты?» – спрашивала я в свой черед, откидываясь на спинку дивана и обнимая подушку, как ребенка: я ожидала, что вопрос окажется утверждением, но он всегда качал головой со словами: «Нет, пока без изменений». Наступала пауза, и мы оба улыбались.

Поэтому я, конечно, была потрясена, узнав после его ухода к Анне, что они пытаются завести ребенка. Все наши проверки раз в полгода, когда мы искали друг у друга признаки болезни, маленькую опухоль желания, а он говорил, что ничего не чувствует, любит нашу жизнь и не хотел бы поменять ее на другую, все эти вечера с бутылкой и тостами в честь нашего бездетного очага – все это было обманом или, по крайней мере, частичным обманом. Натан все-таки хотел ребенка: просто он никогда не хотел его от меня.

Маленький мальчик подбежал ко мне, стуча ножками в крошечных белоснежных носочках, и бросился в мои объятия. Я была покорена его мягкостью, запахом кислого молока и джема, тем, как потрескивал отглаженный зеленый комбинезон с вышитым на груди вигвамом, с жестким белым воротником и рукавами: первопоселенец и индеец одновременно. Он обнял меня, как мог, и стал извиваться в приступе бурной радости.

– Осторожней с маминой рукой!

Когда отец сказал, что опаздывает на работу и маме станет помогать миссис Грин, ребенок скривился, будто его ударили, и разразился слезами. Натан посмотрел на меня, и я поняла, что должна справляться сама. Он довольно долго был хорошим мужем и нес это добавочное бремя, но мне было ясно, что воспитанием ребенка занимаются эта самая миссис Грин и я. Я чувствовала, как чужой мир затягивает меня, смешивая меня с той Гретой, которая так долго в нем прожила. Я обнимала этого маленького извивающегося незнакомца – моего сына.

– Я слегка задержусь, – сказал Натан, хотя мог и не говорить – я понятия не имела, о чем идет речь.

Вот он целует в лоб меня и Феликса, вот он, в фуражке и шинели с эмблемой медицинских войск, выходит из двери. Я наблюдала за его уходом с дрожью сожаления, ибо знала то, чего не знал он: в моем мире он меня больше не любит.

Наконец первая игра матери и сына: прятки.

– Прячься! – велела я, и Феликс мгновенно исчез, словно знал наверняка, где самое укромное место.

Теперь я могла выяснить, насколько квартира 1941 года отличается от моей собственной и от той, которую я посетила накануне вечером. На стенах коридора – силуэты незнакомцев и самодельные полки с глиняными лошадками. Видимо, здесь постарался мой муж, а не Грета сороковых годов: вряд ли я могла так тщательно собрать все эти хрупкие маленькие фигурки и расставить их, как статуэтки из могил фараонов. Спальню я уже осмотрела. Маленькая детская по другую сторону коридора оказалась сюрпризом: в моем мире стена была снесена, чтобы расширить главную ванную, а сейчас тут располагались крошечные владения моего сына. В сундуке, стоявшем в углу, обнаружился набор потрепанных оловянных солдатиков (мечи согнулись и превратились в орала). В ящичке сундука лежала всякая всячина: камешки, обрывки серебристой бумаги, рваные и совершенно бесполезные однодолларовые банкноты. Самой трогательной находкой были несколько молочных зубов с пятнышками засохшей крови. В коробке с наклейкой «От дяди Икса» хранилась бутылка с тальком, переименованным в «порошок невидимости».

В гостиной я наткнулась на привидение – но нет, как только сигаретный дым рассеялся, я увидела пятидесятилетнюю женщину в темно-зеленом платье, убиравшую что-то к себе в сумочку. У нее было маленькое лицо, розовевшее от краев к носу, и внушительная грудь, обтянутая блестящим бархатом. На макушке – круглый узел из белокурых волос, щедро приправленных сединой. Это, должно быть, и была миссис Грин.

– Доброе утро, миссис Михельсон. Как вы себя чувствуете?

– Лучше, благодарю вас.

Надо же: миссис Михельсон!

– Доктор Михельсон сказал, что пару дней вам было плохо.

Она произносила слова с отчетливым шведским акцентом. Ее манера говорить отличалась старосветским дружелюбием и сдержанной любезностью стюардессы.

– Да, да, но я уже выздоровела.

– Очень хорошо, мадам.

Во время разговора она жестикулировала, зажав в пальцах дымящуюся сигарету. Выглядела она деловитой и доброжелательной, и все же что-то в ней возбуждало жалость. Непонятно, была она постоянной помощницей или ее пригласили из-за моей болезни, «несчастного случая», вследствие которого у меня сломалась рука и надломилась психика. Но ни миссис Грин, ни мой сын не могли мне помочь: надо было найти тетю Рут.

– Фи уже позавтракал, – продолжала она, – я собираюсь пойти с ним в парк. Я подумала, что вам все еще нужно отдыхать.

Она рассказала мне еще кое-что о моем сыне – я не очень хорошо поняла, но на всякий случай кивнула – и сообщила, что в холодильнике стоит горшочек с куриным пирогом, который я могу поставить в духовку.

– Да, пожалуй, так лучше всего.

– Я пойду за продуктами и к прачке. Будут еще поручения?

– Нет-нет, я… – начала я, заглядывая в спальню.

На самом деле поручения, наверное, были. Прямо на моем ночном столике лежал ежедневник, приличествующий супруге врача.

– Мадам?

– Да, я отдохну. У меня до сих пор кружится голова, и я все забываю. Простите.

– Понимаю, такое напряжение… Не беспокойтесь ни о чем, я все сделаю. Что вы хотите на ужин?

– На ваше усмотрение.

– Я думаю, бараньи отбивные, картофель и заливной салат.

– Прекрасно.

– А мальчик уже одет? – спросила она.

– Нет-нет. Собственно, он где-то прячется.

– Прячется?

– Мы играли в прятки.

Миссис Грин наконец допустила на свое лицо какое-то выражение, и я сразу поняла, что сделала нечто ужасное. Она ничего не сказала, – видимо, это было выше ее понимания: как может мать играть в прятки, когда ее ребенок должен быть одет для прогулки в холодном парке? Земля вот-вот разверзнется.

– Я найду его, – пообещала я.

Она улыбнулась так, словно я случайно нажала кнопку «Вызов», кивнула и ушла на кухню. Мне было непонятно, что она мне внушает: восхищение или ненависть.

Сына я нашла в ванной. Сперва он закричал от ужаса, когда я отодвинула занавеску и обнаружила его сидящим на корточках под душем, но потом бурно развеселился из-за своей сообразительности. Я отдала его миссис Грин, которая к тому времени сама управилась с пирогом. Ее серые глаза остановились в первую очередь на испачканной одежде мальчика, а затем на его матери-правонарушительнице. Она увела его переодеваться. Тогда-то я и прокралась к ежедневнику.

– Миссис Грин! – крикнула я, вбегая в детскую. – Я передумала.

Она пыталась натянуть на сопротивлявшегося Фи шерстяные штанишки. Тот выглядел несчастным, словно животное, которое заставляют носить человеческую одежду. Миссис Грин так посмотрела на меня, что я чуть не отступилась, но меня переполняла решимость.

– Я сама схожу с Фи в парк. Выполните мои поручения и согрейте пирог; мы вернемся к обеду.

– Понимаю, – сказала она отчетливо. – Вы уверены? Раньше вы не…

– Уверена. Оденьте его, мы уходим через минуту.

– Хорошо.

Я направилась в спальню, где нелепый пеньюар в анемоновых оборках упал к моим ногам, и взглянула на часы: девять тридцать. Времени оставалось в обрез. На открытой странице ежедневника моим почерком было написано:

Феликс, Гудзонский парк, десять.

Тюрьма 1918 года и страшно уродливая надземка на Шестой авеню исчезли, но в витринах по-прежнему виднелись плакаты, призывавшие подписываться на военный заем, а люди в форме, курившие повсюду, мало отличались от людей из того мира. «Цветы!» – кричала с тротуара старушка-итальянка, сгибаясь от тяжести корзинки с фиалками и душистым горошком. «Цветы! Цветы!» Блондинка-хористка в длинных красных китайских брючках прогуливала пекинеса и, рассыпая всюду улыбки, споткнулась, уронив одну из своих туфелек в лужу. Я подняла ее и протянула хозяйке, а та ответила мне улыбкой и испуганным взглядом: «Боже, теперь я не смогу их вернуть, да?» Пекинес зашелся лаем, похожим на хохот. Девушка сунула маленькую ножку в туфлю-лодочку и снова пошла среди разгоряченных моряков, виляя задом.

И вот мы уже к западу от Седьмой авеню, у Гудзонского парка, которого я не узнала: я и не могла узнать его, с этим странным утопленным садом и памятником пожарным. Его не было в моем мире 1985 года. Он напоминал осушенный фонтан и был не слишком-то рассчитан на детей, скорее он мог служить источником вдохновения для траурного набора Викторианской эпохи. При виде игровой площадки Фи сразу же забыл о своей любви ко мне. Я разрешила ему побежать туда, куда влекло его сиюминутное желание, – к мальчишкам в кепи и коротких штанишках.

Мои мысли снова обратились к дому: я воображала, что поднимаюсь по лестнице, направляюсь в гостиную, раздвигаю завесу сигаретного дыма – и обнаруживаю, что там все еще стоит миссис Грин, глядя на меня деловито и доброжелательно. Мне казалось – нет, я знала наверняка, что она видит меня насквозь, видит то, что известно каждому. Конечно, оно должно было существовать в этом мире, как и в любом другом: то, что известно каждому. Я подумала: если я это пойму, возможно, все закончится, завеса рассыплется в прах, жизнь и здоровье восстановятся. Возможно, для этого я и оказалась здесь.

Затем мне в голову пришла безрассудная, глупая мысль. На коленях у меня лежала забавная сумочка из шероховатой кожи: я открыла ее, поискала среди носовых платков и футляров с помадой, и вот она! Пачка «Пэлл-Мэлл»! Я вытащила сигарету, прикурила от спички и стала наслаждаться вкусом смерти, о которой здесь никто еще не подозревал. О, я заслужила немного удовольствия. В каком прекрасном мире я очутилась!

Малыш Фи сидел и разговаривал с белокурым мальчиком, пытаясь надеть на него свою вязаную шапочку; тот вроде не возражал, но шапка на него не налезала. По устремленному на меня взгляду одной из женщин я предположила, что это его мать. Скандинавка по внешности, она выглядела моложавой и длинноногой, несмотря на унылое, до пят, пальто в клетку. Как она только умудрялась жить в эту странную эпоху? Я знала, что будет война, но пока мы в нее не вступили. Я знала, что масса женщин скоро начнет работать, управлять машинами и мало-помалу укреплять государство, меж тем как их юбки будут становиться все короче, чтобы больше ткани шло на обмундирование, а нейлон пойдет на парашюты для молодых людей, прыгающих из самолета на Тихоокеанские острова. Все это еще только будет, но уже совсем скоро: неужели эта женщина ничего не ощущает?

– Эй, пышечка, вот ты где! Что новенького?

Вот и он. Снова живой. В смешной сыщицкой шляпе и таком же пальто – другой мир, другой Феликс.

– Скажи Грин, что я зайду попробовать ее куриный пирог, – сказал мой брат, садясь рядом и бесцеремонно затягиваясь моей сигаретой.

Я вцепилась в него и не выпускала целую минуту, но в конце концов разжала руки, глядя на его недоуменное лицо.

Я смогла выговорить лишь обычное:

– Я так по тебе соскучилась.

– Дурачу дурашку! Знаю: никаких посещений. Грин меня пристрелит.

Он рассмеялся, этот мой брат номер три. Одет он был совсем не в своем стиле – мешковатый коричневый костюм, галстук с большим, как персик, узлом, помятая фетровая шляпа, сдвинутая на затылок. Рыжие волосы были напомажены, а классический нос портила небольшая ссадина. Усы исчезли, но веснушки остались; голубые глаза не изменились, хотя часть спрятанного в них озорства растворилась в сером свете дня.

– Что значит – никаких посещений?

– Доктор запретил, – объяснил он.

– Мой старый друг доктор Черлетти… – протянула я.

Я заметила обручальное кольцо у него на пальце и какое-то мгновение не могла оторвать от него взгляда. Феликс Уэллс, женатый мужчина.

– Как скажешь. – (Радио в припаркованной машине передавало дерзкий свинг; ветер доносил до нас женский смех.) – Туристы все разрушают, – покачал он головой.

– Как поживает Ингрид? – отважно спросила я.

– Ингрид? Заботится о ребенке. Заботится обо мне. Я негодный муж. – Еще один смешок.

– О ребенке, – повторила я.

Небо над нами распахнуло свой покров, облака обрели очертания на фоне ярких синих прогалин.

– Я пришел проведать тебя, пышечка.

Голос его стал мягче, значит Феликс уже не дурачил дурашку. Я чувствовала тепло его поддержки – он по-прежнему давал мне то, по чему я скучала, чего я лишилась.

– Что говорит доктор? Мне ничего не рассказывают.

– Доктор? Что ты излечилась, но была… – Он скорчил беспокойную гримасу. – Была очень грустна, и тебе понадобилась… помощь. Процедура. Лучше сама расскажи мне, пышечка.

Он протянул руку и, закрыв глаза, еще раз затянулся, да так, что я услышала потрескивание тлеющего табака, – ни дать ни взять крохотный костер.

– Я не помню, – сказала я. – Ничего не помню. Что со мной случилось?

Он отвел от меня взгляд и посмотрел на моего сына, на женщину, которая сидела через дорогу, наблюдая за нами. Потом он повернулся ко мне с видом, так хорошо мне знакомым. В машине грохотала музыка, водитель барабанил пальцами. Каково же оно – то, что всем известно?

– Ты в порядке, детка?

Где в этом сне мой союзник? Где Рут?

– Феликс, мне нужна твоя помощь.

– Что они с тобой сделали?

– Что случилось? Была авария.

– Мы не должны…

– Господи, просто расскажи мне все. Они ничего мне не говорят.

Он смотрел на меня с острой болью – так наблюдают за тем, что сгорело дотла. Казалось, что он смотрит на сестру, которая всегда была уравновешенной, нормальной, обычной и здоровой, а теперь разваливается у него на глазах.

– Вы попали в аварию, ты и Рут. Не по своей вине. У тебя тяжелый перелом и сотрясение мозга…

– А Рут? – перебила я его.

Мы сидели на скамейке и смотрели друг на друга с такой жалостью и завистью, как могут смотреть только брат и сестра.

– Грета… – начал он.

– Она погибла, да? В этой аварии, – сказала я. – Она умерла.

Он медленно кивнул. Ветер взметал вокруг нас золотые листья.

– О Рут, – простонала я, уронив голову на руки.

Я почувствовала слезы на глазах и позволила себе разрыдаться, ощущая руку брата у себя на спине. Мне вновь стало понятно, что в этих мирах я не просто посетительница. Я по-настоящему переживала смерть Рут, хотя легко могла представить ее в тюрбане и с бисером внутри другого мира, живую. Но я все лила и лила слезы в свои белые перчатки. Я не принимала обличье других Грет, я становилась каждой из них.

– Мне так жаль, Грета. Я думал, ты помнишь.

– Нет-нет… Боже мой. Она так нужна мне здесь. Бедная Рут. Я вот что хотела сказать… – Здесь я заставила себя остановиться.

– Вот почему Натан нашел врача. Ты никак не могла прийти в себя, Грета. – Он наклонился и положил руку на мое колено. – Не надо мне было все это говорить.

Я высморкалась и вытерла слезы, затем выпрямилась и произнесла:

– Мне надо сказать тебе вот что: я – это не я.

Он опять сморщился от боли. Я почувствовала, как мои руки начинают дрожать от всплеска эмоций, и даже выронила сигарету. Я не привыкла к такому. В этой жизни, как и в прошлой, я наверняка играла роль трезвомыслящей сестры. И вот я стала слабой и сломленной. Невыносимо. Я вспомнила картину, которую наблюдала когда-то, проезжая по шоссе: маленький спортивный автомобиль медленно, осторожно вытягивает из кювета старый грузовик.

То, что всем известно. Для Феликса всем известное, конечно, состояло в том, что его сестра лишилась рассудка.

– Тебя может шокировать то, что я скажу, – начала я. – Понять это нелегко. Я видела такое… Я пришла из такого места, которое…

– Хорошо-хорошо.

Он взял меня за руку, – оказалось, что мы оба сильно замерзли.

– Феликс, – объявила я, – я не та, за кого ты меня принимаешь.

Он долго смотрел на меня, размышляя над моими словами. Свет изменил все вокруг нас, пролившись на каждого человека в парке – на моего сына, на женщину, будто выделял исполнителей, составляющих труппу. Наконец Феликс заговорил:

– Я тоже, детка.

При звуке этих слов я наконец услышала своего умершего брата.

Потом Феликс, стряхнув задумчивость, поднялся.

– Мне надо идти, – сказал он, подхватывая пальто, и повернулся. – Хочу тебя кое с кем познакомить. Приходи ко мне обедать на следующей неделе. Ингрид уедет к родителям. А сейчас мне пора. – Он посмотрел на меня с неуверенной улыбкой, щеки его горели. – Пышечка, я все пойму, что бы ты ни сказала, – заверил меня он. – Все, что угодно. – Он накинул на себя пальто и снова повернулся ко мне. – Сейчас я тебя посажу, цветочек, – подмигнул он, – а потом выкопаю.

Что значит потерять близнеца? Мой брат был не просто мальчишкой, с которым я выросла, он был всей моей молодостью. Я не помню себя без него. С самого начала мы были союзниками в окружающем мире, с нашим собственным языком (смесь семейного немецкого и няниного испанского), с собственными чудовищами и божествами, с дверями в другие миры. Я понимала, что он делает и почему. Я знала, что такое его тело, его храбрость, его глупость. Мы становились старше, но все оставалось по-прежнему, без расставаний, без изменений. Признавшись, что любит мальчиков, он стал мне гораздо понятнее, – в конце концов, мнетоже нравились мальчики, значит и Феликсу они должны нравиться. Нам всегда нравилось одно и то же. Спагетти с жареной колбасой и кетчупом. Возможность поговорить о мальчиках стала огромным облегчением для меня. И вот я его потеряла.

Я наблюдала за тем, как брат идет через парк, приподняв шляпу перед старушкой в ярко-зеленой шали. Он снова был потерян для меня, но по-другому, совершенно по-новому. Однако я вспомнила его слова. В этом «все, что угодно», как в капле воды, для меня заключался мир.

Тем вечером я прощалась с этим вторым миром, теша себя возможностью проснуться в некоем третьем. Поэтому все пробуждало во мне нежность. Сын, со слюнявым поцелуем желающий спокойной ночи. Миссис Грин, засовывающая вязанье в сумочку. Натан, чистящий зубы перед сном. Странно видеть людей, занятых обычными ежедневными делами, когда ты одна знаешь, что это прощание.

Той ночью, например, я наблюдала, как Натан раздевается: старомодным жестом расстегивает пуговицы на брюках и вешает брюки на деревянную вешалку, стоя в нижнем белье с завышенной талией. Затем он сел рядом, почти обнаженный, не зная, что ему не следует этого делать, не следует быть со мной. Ну а я не могла остановить его, не производя впечатления ненормальной. Я не могла сказать: «Перестань, это неправильно, в моем мире ты меня не любишь». Я не могла сказать: «Пожалуйста, не мучай меня». Поэтому я просто сидела, меж тем как он, сняв нижнюю рубашку и кальсоны, встал совершенно нагой, потом натянул полосатые пижамные штаны и скользнул в постель рядом со мной, позевывая, словно ровно ничего не произошло. Поцелуй на сон грядущий, «спокойной ночи, любимая». Закрывая глаза, я чувствовала себя виноватой, будто подглядывала за ним в замочную скважину.

Однако, проснувшись на следующий день, я увидела все то же узкое лицо – «Доброе утро, любимая!» – и все тот же рекламный щит в окне. Ничего не изменилось. Это из-за процедур я перемещалась ночью между мирами, и теперь мне приходилось ждать неделю до следующего путешествия, но в то же время я полагала, что могу застрять в этом мире навсегда. Просыпаться каждое утро и видеть, как малыш заглядывает в дверь и подбегает ко мне. Спать каждую ночь рядом с Натаном. Так ли уж это плохо?

Как я считаю теперь, самым замечательным в моих путешествиях было то, что я одна могла оценить всю прелесть этих миров. Никто из обычных людей в 1918 году не находил мерцающий свет газового фонаря странным или красивым, никто не называл здания старого Голландского рынка иначе как «бельмом на глазу»; мир для них одновременно и распадался и сжимался. И точно так же людям, живущим в 1941 году, мир представлялся сразу и слишком архаичным, и слишком современным. Старые рекламные щиты и забавные металлические звуки повседневности, женские юбки с оборками и бытующий среди мужчин обычай приподнимать шляпу в знак приветствия – все, что ушло навсегда, не имело для них значения. Я походила на туриста, который приезжает в новую страну и находит ее очаровательной и в то же время смешной. Зачем вообще носить такие шляпы? А такие юбки? Почему мы забыли простые правила хорошего тона и не здороваемся с незнакомцами на улице? Тем, кто живет в своем времени, все это, конечно, не кажется странным. Для них это обычная жизнь со всеми ее проблемами – и лишь когда их на миг выбивают из колеи, они способны увидеть, какое все вокруг странное и прекрасное. Это случается, когда их выбивает из колеи любовь или смерть. Они не думают, что все это может исчезнуть, не думают, что они могут заскучать по тихому снегопаду на Пятой авеню, из-за которого их «Форд-Т» еле ползет, или по ужасному запаху устричных раковин и конского навоза, или по зеленым поездам надземки, закрывающим вид из окна. Я единственная знала, что все это будет утрачено.

– Ваш брат разговаривает по телефону, а миссис Уэллс сидит с деточкой в гостиной.

Никогда не предполагала, что услышу такое. Но я больше уже ничему не удивлялась, – видимо, наши глаза приспосабливаются к Зазеркалью.

– Спасибо, – сказала я горничной, маленькой блондинке с изогнутым носом, которая держала бутылку из-под кока-колы, наполненную водой, должно быть для глажки. – Проводите меня.

Вода в бутылке тихо плескалась, пока горничная вела меня через дом, где обитал мой брат, хотя обстановка здесь не была отмечена присущим ему острым чувством стиля. Повсюду виднелись полосатые обои и старые вязаные накидки на мебель. Наверняка все было устроено его женой, той женщиной, что ждала меня в какой-нибудь розовой гостиной с «деточкой».

К моему удивлению, я задержалась в 1941 году почти на неделю. Мне пришлось ждать доктора Черлетти, чтобы продолжить путешествия, – иначе говоря, я просыпалась в новом мире только по четвергам и пятницам. Как выяснилось позже, из-за графика процедур я получала лишь день в одном мире и целую неделю – в другом: день в 1918-м, неделю в 1941-м, затем день в 1985-м, неделю в 1918-м и так далее. Все мои путешествия, или почти все, в дальнейшем совершались согласно этой схеме.

И вот я здесь, у брата. Миссис Грин сообщила мне адрес, не задавая вопросов, и я оставила маленького Феликса на ее попечение. Я вышла за дверь, в мир, где уже научилась ориентироваться: солдаты и матросы, дети со свистульками, детей утихомиривают матери с сумками размером с наковальню. Метро в какой-то мере оказалось головоломкой, поскольку я почти забыла разницу между линиями IRT, IND и BMT [5]и порядок покупки билетов. Но озадачена я была не больше, чем возбужденные француз и француженка, перебиравшие монеты с индейцами [6]и Меркуриями [7]– экзотичные для меня не меньше, чем для них. В темно-зеленом вагоне я заняла место рядом с усталой продавщицей, которая уселась и с громким вздохом облегчения сняла туфли. Ее нарядное платье павлиньей расцветки вылиняло от многочисленных стирок и глажек, а необычайно изогнутое боа из перьев напоминало угря. Повсюду были моряки с красными лицами, с жадными настороженными глазами: они качались на каждом повороте, словно от корабельной качки, и прижимали мощные крестьянские руки к чистым белым штанам. Когда хорошенькая продавщица смотрела в их сторону, они казались испуганными, будто столкнулись с грабителем банка.

Дом Феликса стоял на одной из Восточных Восьмидесятых улиц, в районе под названием Йорктаун. Я удивилась, узнав, что это немецкий район. Всё на улицах говорило об этом: немецкие пекарни, кафе, кофейни, мужские клубы. Мы, конечно, и сами были немцами, отец привез нас в Америку еще детьми. Позже я узнала, что в обоих мирах наша национальность избавила Феликса от мобилизации, но не от сложностей, неизбежных в стране, которая воюет со страной твоего рождения. У крыльца стояли и разговаривали двое мальчишек: один, еще не сошедший с велосипеда (штанина у него была прихвачена блестящим велосипедным зажимом), кричал: «Töte mich!» [8]– пока другой не вытащил пистолет, очень похожий на настоящий, и не сказал: «Бах!» Маленькая пробка выскочила из дула, повисла на невидимой нити, и оба чуть не лопнули от смеха. Только в окне одной пекарни я увидела объявление о каком-то собрании; мой немецкий был сильно запущен, но трудно было не понять, о чем идет речь, – наверху красовалась черная свастика. А по соседству стоял дом моего брата.

В гостиной, оформленной в розовых тонах, я обнаружила женщину со светло-каштановыми волосами и в платье с рюшами, как у доярки: она сидела боком в низком кресле, держа на руках младенца. Горничная назвала мое имя, и молодая женщина спокойно подняла глаза, но потом на ее лице промелькнуло очень странное выражение. Я бы назвала это страхом – как будто она делала что-то неправильное и я могла ее наказать; но страх смешивался с чем-то более сложным и тонким. Через мгновение она оправилась и на лице, снова спокойном, засияла улыбка. Она встала, прижимая к себе запеленатого ребенка, и сладким голосом проговорила:

– Грета! Ну, теперь я рада, что осталась в городе.

Я подошла ближе, чтобы обнять ее, и ощутила запах сирени и пудры.

– Ой, какая милая детка! – воскликнула я (не зная, мальчик это или девочка), и она гордо улыбнулась, поправляя одеяльце под подбородком крошки. – Можно?.. – Я протянула к ребенку руки.

В ответ на мое движение она настороженно поджала губы. Я поняла, что мы с ней не друзья.

– Хочешь чая? – предложила она, снова усаживаясь в кресло и улыбаясь ребенку. – Или чего-нибудь перекусить? Ах нет, вы с Феликсом едете обедать.

– Верно, – сказала я и неосторожно добавила: – Он хочет познакомить меня с другом.

– Да? Он не говорил мне. С каким другом?

Ее лицо приблизилось ко мне, глаза заискрились, и тут раздался голос из коридора:

– Ингрид, помнишь, я говорил тебе, что обедаю с сестрой… О, привет, Грета!

Позже, когда мы ехали на такси в ресторан, я сказала, что допустила небольшую оплошность в разговоре с его женой. Феликс посмотрел на меня, выпятив нижнюю губу. Он о чем-то думал.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он. – Конечно, все в порядке, просто я забыл ей сказать. Она знает Алана: он составлял мое завещание. Не давай ей повода подозревать, что у меня есть тайны, пышечка.

Он рассмеялся, а потом всю дорогу смотрел в окно, подперев пальцами подбородок, и я поняла, как глубоко он в этом увяз.

Как странно. В бархатном платье, с пернатым взрывом на шляпке, с сумочкой под мышкой, наподобие батона, войти в «Дубовый зал» [9], где огни люстры блещут на оголенных плечах дам, – и увидеть Алана!

Рядом с его столом стоял официант. Алан сидел, сложив руки домиком: серебристые волосы, подстриженные по-военному, костюм с накладными плечами, но лицо прежнее – квадратное, исполосованное морщинами. Те же глаза – потрескавшаяся зеленая глазурь. Крупный, крепкий и здоровый, каким он был при нашей первой встрече несколько лет назад. Я хотела подбежать и напомнить ему о какой-нибудь старой шутке Феликса, известной только нам, чтобы увидеть, как его хладнокровное лицо уроженца Среднего Запада краснеет от удовольствия. И пусть потом он погладит меня по руке в знак утешения, ведь я потеряла любимого.

Но я не могла этого сделать. Феликс не был мертв: он сидел рядом со мной и беседовал с метрдотелем. Кроме того, Алан не знал меня: мы встречались в первый раз. Он встал и, заметно нервничая, откашлялся.

– Привет, – сказала я, пожимая его руку. – Так это вы – любовник моего брата?

Конечно, я не сказала ничего подобного! Кому захочется, чтобы все эти банкиры пролили мартини себе на брюки? Весь Манхэттен стал бы жертвой короткого замыкания. Вместо этого я вяло взяла его твердую руку и спросила:

– Так это вы законник моего брата?

Он подтвердил и сказал, что много обо мне слышал. Алан и Феликс несколько раз переглянулись, как актеры, забывшие, чья реплика идет следующей.

Затем они стали препираться, кто должен выдвинуть мой стул – это сделал официант, волшебным образом появлявшийся в нужный миг и тут же исчезавший, – и кто сделает заказ.

– Я сама закажу, – вмешалась я. – Феликс, ты будешь есть свиную отбивную с луком. Алан, вы похожи на человека, который любит рибай-стейк – среднепрожаренный, со шпинатом. Я возьму то же самое. И всем по мартини, – обратилась я к официанту, протягивая ему меню. – Мужчинам с джином, а мне с водкой.

– «Оливер Твист?» – спросил официант.

– Да, с оливками, – сказала я, откинулась на спинку стула и улыбнулась небольшому светлому залу.

Мужчины изумленно уставились на меня.

– У женщин есть кое-какие таланты, – объявила я, разворачивая салфетку.

– Но как вы узнали, что это мой любимый стейк?

– Феликс так много о вас рассказывал… – пояснила я, наблюдая, как у Феликса краснеют щеки. – У меня такое чувство, что я вас хорошо знаю. Вы похожи на мужчину, который предпочитает рибай-стейк. И бреется без зеркала.

Получив под столом тревожный пинок от Феликса, я поняла, что игра зашла слишком далеко. Алан сидел, уставившись на свои колени.

– Грета собирается работать, – сменил тему Феликс.

Настала моя очередь удивляться.

– Вот как? – оживился Алан, наклоняясь ко мне. – И какую же работу предлагают нынче женщинам?

– Пусть лучше Феликс расскажет, – вывернулась я.

Мой брат улыбнулся:

– Женщины сейчас работают кем угодно. Это поразительно, просто поразительно. Ну а Грета… Ты и вправду хочешь, чтобы я рассказал?

Я пожала плечами:

– У тебя получается гораздо лучше.

– Она фотографирует большие здания, внутри и снаружи, – на случай, если мы вступим в войну и немцы будут бомбить Нью-Йорк. Потом можно будет восстановить их в первозданном виде. Интересно, да?

Алан поднял брови.

– Вы, как африканский гриот [10], сохраняете для нас нашу цивилизацию.

– Вряд ли, – заметил Феликс. – Все, о чем думают фотографы, – это свет и тень. На сам объект им наплевать.

Я улыбнулась:

– К сожалению, он прав. О, мартини!

Мой брат-близнец постукивал рукой по столу в такт фортепиано и оглядывал зал. Казалось, он не интересовался ни мной, ни любовником, ни кем-нибудь еще и был встревожен из-за какой-то пропущенной встречи. Странно, возмутительно и очень похоже на моего брата – но похоже совсем не в том смысле, на который я рассчитывала. Я страстно желала, чтобы этот Феликс был «тем самым Феликсом», чтобы он больше походил на моего брата образца 1918 года (с изречениями и улыбками, позаимствованными у Брильянтового Джима [11]), но… Мы забываем, что мертвые возвращаются к жизни со всем тем, без чего мы охотно обошлись бы. Они все так же не умеют готовить, вечно опаздывают и бросают телефонную трубку, не сказав: «Я тебя люблю». Они не исправились – лишь вернулись. И вот он сидит передо мной, поджав губы, как подросток, которому до чертиков скучно. Мне хотелось запустить в него булочкой, поданной к обеду. Скучно? Да мы же здесь, все вместе! Все трое, вместе, живые! Но я единственная знала о судьбе каждого из нас, знала, как все будет. И что же делать? «Сидел бы ты и не ерзал!» – хотелось мне прикрикнуть на Феликса.

Но потом я увидела, что Алан ведет себя так же. На первый взгляд они походили на двух мужчин, которым смертельно скучно слушать женскую болтовню. Они кивали головами – медной и серебряной, катали по столу орешки, глотали спиртное, как лекарство (оливки в ужасе залегали на дно). Но я знала правду. Эти двое не скучали. Они были грабителями, которые спрятали деньги в комнате и выдавали свой секрет не тем, что смотрели на тайник, но тем, что старались не смотреть на него, изучая все остальное, обследуя глазами потолок, пол, стол. И это их выдавало. Любой детектив мгновенно обнаружил бы тайник, поднял половицу и вытащил бриллианты со словами: «Вот вам, идиоты!» Я легко разгадала тайну этих нервных мужчин, которые постукивали пальцами и возились с кольцами для салфеток, темами для разговора, вилками и ножами – даже не задевая друг друга. Я не сразу поняла, что к чему. Если бы затих звон тарелок и серебра, гвалт и гомон посетителей, уже успевших принять по паре коктейлей, звуки улицы и кухни, вы услышали бы, как звякают льдинки в бокалах от стука их сердец. Все очень просто: двое влюбленных мужчин.

– Где же еда? – спросил Феликс, глядя в свой опустевший бокал. – Я проголодался, а вы? – Он поднял глаза, робко улыбаясь, и залился румянцем.

Влюбленные мужчины. Мне хотелось потянуться через стол и соединить их руки. Но конечно, я не могла этого сделать, не могла даже намекнуть, что все знаю.

– Они хотят, чтобы мы стали пьяными и добрыми, – сказала я.

– А я уже! – решительно отозвался Алан.

Итак, все уже началось. Я была готова встретиться с человеком, который станет любовником позже, а сейчас, как тропическое растение, не цветущее в другом климате, сейчас был всего лишь платоническим другом, о котором тосковал мой брат. Но они явно не нуждались в подсказках, потому что уже стали любовниками.

– Алан, расскажите мне еще раз, как вы познакомились.

Он посмотрел на меня профессиональным взглядом:

– Позвольте припомнить… Кажется, это было на вечеринке?

– По-моему, в тот день давали пьесу одного из драматургов Ингрид, – перебил его мой брат, откинувшись на спинку стула и глядя в окно. – Была премьера, и сам спектакль мы, конечно, пропустили: если не ошибаюсь, сплошные ирландские призраки и семейная драма. А вечеринку устроили в квартире одной богатой дамы на Парк-авеню. Лифтер не пускал тех, кто не мог назвать фамилий хозяйки и драматурга. Слава богу, Ингрид была там – я-то никого не знал!

– Аманда Гилберт, я занимался ее разводом, – сообщил Алан. – Скучная компания. Кроме вашего брата, не с кем было поговорить.

– Одни длинноволосые, лесбиянки да богатые пустышки.

Как это происходило? Они устраивали себе длинные обеденные перерывы и виделись в отеле, предназначенном для таких встреч? Проводили рабочие выходные за городом, засиживались допоздна с клиентами? Как они обманывали своих жен, подруг или секретарш? И как лгали самим себе?

– А, вспомнил! – сказал Алан со скрытой усмешкой. – Одна старушка в перьях стала орать на официанта за то, что он принес ей лайм вместо лимона. Я видел, как этот молодой человек обернулся к ней и сказал… а что же он сказал?

Феликс сделал вид, что ничего не знает, и принялся вертеть в пальцах бразильский орех.

– Ты все помнишь! – воскликнул Алан и пояснил для меня: – Он повернулся к ней и сказал: «Когда вы были маленькой девочкой, мадам, вы именно такой женщиной мечтали стать?» Я понял, что мне надо с ним познакомиться.

Тут они наконец посмотрели друг на друга и рассмеялись. Здесь уже любой все понял бы; они едва не коснулись друг друга, вспомнив, как это было, но отдернули руки и взялись за бокалы. Конечно, на той вечеринке взгляды их скрестились. Каждый вмиг увидел «подсказку», которую они давно должны были выучить, тот проблеск интереса, который некая часть разума воспринимает целиком за одно великолепное мгновение. После этого мертвое молчание – они похожи на свидетелей, способных выдать слишком многое. Затем все забывается; наконец можно подойти и представиться молодому огненно-рыжему мужчине, разгоряченному выпивкой, лукавя при этом не больше, чем любой адвокат в разговоре с потенциальным клиентом. Завести умный разговор, обменяться визитными карточками. Никто ничего не заметил бы, кроме внимательной жены. Интересно, была ли Ингрид в другом конце комнаты, следила ли за каждым их шагом, как шпион следит за передачей портфеля на вокзале? Глаза их, должно быть, выдали все. Взгляды, которые не могли оторваться друг от друга. И не важно, что они говорили. Когда душой завладевает страсть, слова становятся лишь фоновой музыкой.

– Я так рада встрече с вами, Алан, – сказала я. – Вы, кажется, уже стали лучшими друзьями.

Они не знали, что ответить, но, к счастью, в этот миг принесли еду. Оба улыбались в свои тарелки, словно читали там что-то очень приятное.

И только в самом конце, когда мы с Феликсом ждали такси (Алан уже дошел до конца квартала), я собралась с духом и сказала:

– Алан, мне кажется, просто замечательный.

Феликс тепло улыбнулся:

– Я знал, что он тебе понравится.

Швейцар открыл дверцу такси, и мы на мгновение застыли на грани разговора. Над нами кружились какие-то птицы – скворцы? Раздался визг шин, и женщина в ярко-зеленой шали отскочила назад, крича и скандаля, но мы не смотрели в ее сторону. Приоткрыв губы, мы смотрели друг на друга. Как это высказать? Фразы кружились у нас в головах, точно скворцы, точно ласточки. Как же сказать это? Можно начать так: «Хочу, чтобы ты знал». Или: «Я все понимаю». Мы смотрели друг на друга. Женщина кричала, таксист тоже.

– Феликс…

– Потом, – сказал он и скользнул в салон.

Захлопнулась дверца, раздался свисток швейцара, и Феликс снова стал удаляться от меня по Пятой авеню. К глазам подступили слезы, я отвернулась. Здесь он был жив и жил беззаботно, легко, со всеми мелкими проблемами и заботами, какие бывают у живых. Жена, ребенок, любовник – вот такие заботы. Но он снова ушел, и снова на меня нахлынуло это чувство. Ни он, ни Натан, ни малыш Фи не знали, что мое долгое пребывание здесь заканчивается: до процедуры оставалось несколько часов. Сегодня я уеду на такси. Завтра я окажусь дома. Маленькая смерть: так я стану воспринимать это каждый раз. Я была не путешественницей – скорее мухой-поденкой, живущей день или неделю, а затем погибающей, чтобы снова перевоплотиться в саму себя, снова биться у сетчатой двери. Две процедуры позади. Впереди еще двадцать три.

Вскоре я узнала, чем процедура в этом мире отличается от двух других. Придя домой, я обнаружила, что мой сын играет с миссис Грин в какую-то шведскую игру: он должен был прятаться за диван, пока она вяжет на кушетке. Я была еще начинающей матерью, не могла протестовать, и поднятые брови Грин (она вязала беспрестанно, как паук плетет паутину) заставили меня промолчать. Голова Фи подскочила вверх, словно у марионетки; он закатил глаза и механически улыбнулся, прежде чем покинуть свое убежище и обнять мои колени:

– Мама, миссис Грин рассказала о женщине-призраке, которая жила здесь. Ты знаешь о ней? Знаешь, что по ночам она штопает в коридоре носки? Можно я сегодня вечером останусь и посмотрю на нее, мама? Можно?

Старая дева как ни в чем не бывало постукивала спицами, плетя свою паутину, брови оставались приподнятыми: кто я такая, чтобы спорить с ней? Возможно, этим призраком была я сама – мерцающий отблеск женщины, что скользит во сне между мирами.

– Маме нужно вздремнуть, дорогой. Потом я схожу с тобой в парк.

– Пойдем сейчас! Я целый день сидел дома!

– Подожди минутку, мне надо переодеться.

– Мадам, – раздался голос миссис Грин, и я повернулась к ней, держа в руке шляпку. Глаза ее что-то скрывали, но что именно? – Может быть, вы забыли, – мягко сказала она. – Врач ждет у вас в спальне. Медицинская сестра тоже там.

– Да, конечно.

Я остановилась на мгновение, ощущая тяжесть шляпы в руке, грубую фактуру ее ткани. Меня раздражал отчетливый звук, раздававшийся, когда маленькие перышки на шляпе задевали платье. Взгляд мой заметался по комнате, как птица в поисках окна. Но ничего не поделаешь: надо было идти в спальню, и я сказала единственно возможное:

– Спасибо, миссис Грин.

И зачем только она выдумала безумную женщину, бродящую по коридорам?

Они ждали меня там и прекратили разговор, как только я вошла в комнату со всем возможным достоинством. Лысый доктор Черлетти профессионально улыбнулся и кивнул; он был в темно-синем костюме и серебристых очках и вел себя несколько скромнее по сравнению со своей позднейшей версией.

– А вот и миссис Михельсон. Здравствуйте.

Ни он, ни медсестра не облачились в белые халаты (медсестра оказалась та же самая, только с волосами другого оттенка, осветленными жидкостью из другой бутылки). Оба были в обычной одежде – как я узнала позже, в знак уважения к мужу. Это же касалось выполнения процедуры на дому: обычно она проводилась в больнице. Оглянувшись, я увидела, что кварцевую лампу перекатили через комнату и установили рядом с моей кроватью, разобранной до простыни. Машина была подключена к розетке в стене.

– Прошу вас прилечь, миссис Михельсон.

С улицы донесся какой-то шум (похоже, там дрались солдаты), поэтому медсестра закрыла окно и задернула шторы. Комната погрузилась в темноту, за исключением яркой вертикальной золотой полосы, которая сияла между шторами и отбрасывала такую же полосу на стену напротив меня. Я положила шляпку на туалетный столик – мертвые птицы на ее полях, казалось, наблюдали за мной, – сняла обувь и платье. Оставшись в одной комбинации, я легла на простыню и глубоко вздохнула.

– Сегодня мы попробуем усилить разряд. Вы не заметите разницы. Откиньтесь и расслабьтесь, как обычно.

Медсестра нанесла гель мне на кожу, в нужные места. Врач взял два металлических диска и прикрепил к моим вискам.

– Подождите, я не готова.

– Расслабьтесь. Через минуту все закончится. Вы почувствуете себя намного лучше, избавитесь от сновидений наяву.

– Подождите.

Но он не стал ждать. Медсестра сидела рядом со мной на кровати: без халата она казалась более мягкой, жалостливой и доброй, напоминая печальную дочь у смертного одра матери. Она засунула мне в рот ватный жгут и крепко стиснула мою здоровую руку, дважды пожав ее, словно желала меня успокоить. Но я поняла, что это был сигнал врачу, потому что при втором пожатии меня пронзил заряд – он был короче, чем в других мирах, но распространялся у меня в мозгу подобно волне. Я громко застонала, надеясь, что мой сын не услышит этого – доносящихся из спальни звуков, непохожих на голос его матери. Что говорила ему о них миссис Грин? Что это стоны того самого призрака? Запомнит ли он звуки или только выдуманную историю? Я чувствовала, что мое лицо растягивается в животном рычании, что во мне начинаются изменения. По моим венам протянулось что-то вроде проводов, пока я вся не стала металлической и гибкой, как они, а затем комнату наполнило синее фантастическое видение – паутина света, – и я заплакала, увидев, как улетают мои мысли стайками, наподобие семян одуванчика. Я наблюдала, как они парят и уплывают все дальше. Там был мой сын. И мой муж. И что удивительнее всего, там был молодой человек по имени Лео. Все дальше и дальше. Разве сновидения наяву – это так уж плохо?

7 ноября 1985 г.

Свет, который падал на кровать через металлические жалюзи и исполосовал мое тело, должен был мне сразу все объяснить. Однако я проснулась в полном восторге, думая о новых чудесах доктора Черлетти, и даже принялась звать Натана. Но никто не появился. Через поднятое окно задувал ветер, жалюзи постукивали: этот стук был мне знаком слишком хорошо. Сбросив пелену сна, я увидела три абстрактные фотографии в рамках и стул, заваленный одеждой. Прежняя жизнь поджидала меня и, подобно учительнице, журила за мысль о том, что жизнь можно усовершенствовать, что она возможна где угодно, а не только здесь и сейчас.

– Я так думаю, – сказала тетя Рут, наливая мне шампанское в чайную чашку и бурно жестикулируя свободной рукой, – с тобой происходит буддийское переселение душ!

Конечно, пришлось все ей рассказать. В конце концов, мне больше некому было довериться.

В тот день 1985 года она носила черно-белое кимоно. Белые волосы были небрежно растрепаны, и Рут стояла совершенно неподвижно, а сквозь стену доносились звуки невидимого радио, и бокалы в серванте зловеще звенели при каждой сильной доле такта. «Нет на свете, – сообщал приглушенный голос, – совершенства» [12].

– Переселение душ? – переспросила я.

Она опять энергично замахала рукой:

– Буддисты верят, что за пределами нашего мира существуют тысячи других, в виде лепестков лотоса, и в каждом есть свои бодхисатвы.

– Рут, ты когда-нибудь пьешь чай из этих чашек?

– У физиков есть похожая теория, – продолжала она. – В математическом отношении их формулы имеют больше смысла, если атом не поворачивает налево или направо, а двигается сразу в обоих направлениях. Тогда он образует два мира, левый и правый. И эти другие миры возникают постоянно. Как лепестки лотоса!

– Я ничего об этом не знаю. Я знаю только то, что видела.

– Зато об этом знаю я, – сказала она, поднимая бровь. – Ты вышла замуж за Натана. И Феликс жив! – Она сняла покрывало с клетки, и попугай запрыгал к ней по жердочке. – Множество миров.

– Рут, может, я должна рассказать об этом доктору Черлетти?

«Нет на свете, – донеслось из стены, – совершенства».

Она насыпала зерен в птичью кормушку со словами:

– Ну конечно, детка, если хочешь. Но ты же знаешь, что он скажет: все это существует только в твоей голове.

Она подошла к стене и постучала в нее.

– Мне так кажется.

Рут снова села на диван, почесывая за ухом и глядя на сад с его последними осенними красками. По солнцу, должно быть, проходили облака: желтые листья гинкго становились то ярче, то тусклее, словно кто-то баловался с переключателем. Она рассеянно сняла с подушки волосок.

– Про что угодно можно сказать, что это существует только в твоей голове. Точно так же можно сказать, что закат существует лишь у тебя в глазах, – объявила она, гневно поджимая губы. – Это глупо и бессмысленно. У него не хватает мозгов, чтобы понять красоту.

– Но он может избавить меня от этой паранойи…

– Ты знаешь, что сказал бы он и что сказала бы я. – «Нет на свете…» – Она встала и постучала в стену. – Хорошо еще, что ты попала ко мне. Представь себе, что сказал бы Феликс.

– Сегодня опять процедура. Я вернусь в восемнадцатый год на неделю и тогда смогу спросить у него.

Она улыбнулась.

– Рут, – тихо сказала я, – мне здесь так одиноко…

Она накрыла мою руку ладонью. Музыка наконец прекратилась, и в наступившей тишине мы услышали, как тоскливо поет в клетке попугай Феликса.

8 ноября 1918 г.

На следующее утро я проснулась от ржания лошади и звуков колокола, отдающихся у меня в голове, – и сразу поняла, где нахожусь.

– Мадам, – послышался голос за дверью, – принести вам кофе?

Все шло так, как я рассчитывала. В моих путешествиях была строгая логика: из 1918‑го в 1941-й, потом в свой мир – и обратно. Как регистры на фортепиано. «Ты просилась обратно, – подумала я, – и вот ты здесь».

– Да, Милли, – машинально ответила я, глядя в окно; стоял холодный ноябрь 1918 года. – Я спущусь вниз. Мне надо увидеть тетю.

Тем утром 1918 года я вела странную беседу – зеркальное отражение моего разговора с другой Рут, в другом мире.

– Улучшить их? – переспросила Рут, наливая шампанское в чайную чашку. – Что значит «улучшить»?

Судя по всему, Грета 1918 года рассказала ей о своих путешествиях в другие миры, и Рут встретила меня искрящимся взглядом человека, которому известны все секреты собеседника. Она и в самом деле все знала. Я сидела на кушетке, опершись спиной на подушки. Рядом со мной из зеленой вазы торчали хризантемы. Серебристые решетки на обоях – такие яркие, так похожие на мою тетку – напомнили мне странные световые эффекты, которые я видела, засыпая: мир вокруг меня исчезал, электрическая решетка раскрывалась под веками наподобие двери-гармошки старинного лифта, потом невидимый портье, наверное, нажимал кнопку, и я опускалась вниз. Первый этаж: грипп. Второй этаж: война. Рут сидела прямо напротив меня, в розовом кимоно и маленьких очках в проволочной оправе, отчего глаза ее казались на удивление большими. Шампанское в чайных чашках, белые волосы, кимоно.

– Ты уже делала это раньше, – заметила я. – Вчера ты наливала мне шампанское в чайную чашку. И была в кимоно.

– Это последнее шампанское, – сказала она. – Я всю неделю по тебе скучала. Здесь была другая Грета, не такая симпатичная.

Это меня рассмешило.

– В самом деле? Как смешно. Нет, конечно другая. Тоже грустная?

– Не такая симпатичная, – повторила она. – Думала, что я – галлюцинация.

– По крайней мере, она тебе все рассказала.

Лицо Рут вспыхнуло от гнева.

– Никому не нравится, когда его называют галлюцинацией. Затем вернулась моя Грета, из этого мира. Это она все мне рассказала. Ты говоришь, что хочешь их улучшить. И она говорила то же самое.

Ее кошка материализовалась у меня на руке и принялась ходить по ней, как по канату: безумно вибрирующие подушечки лап, гипнотически застывшие глаза. Я размышляла о других Гретах, о том, чем они отличаются от меня. Возможно ли такое вообще?

– Я просто думала: может, цель и состоит в этом. Три женщины хотели убежать из своих жизней – и сделали это. Просто все три оказались одной и той же женщиной. Возможно, я смогу улучшить их жизни, а пока меня здесь нет, они улучшат мою.

Рут взяла кошку и понесла ее, внезапно обмякшую, к розовому креслу в углу, не прерывая разговора:

– А чего ты хочешь от них? Что они должны в тебе изменить?

– Может быть, они увидят то, чего не вижу я, и смогут меня починить.

– Ну а что ты хотела бы изменить у других Грет?

– Что случилось с Феликсом? Он в тюрьме?

– Нет-нет, – ответила она. – Полиция просто проверила его. Как ты понимаешь, немцы не очень-то популярны. К тому же – молодой человек и не в армии.

– Вряд ли он здесь счастлив, – заметила я. – Он не похож на моего брата, каким я его знала.

– А! Так ты хочешь изменить и других людей.

– Я знаю, какими они могли быбыть при других обстоятельствах, если бы родились в другое время.

Я наблюдала за тем, как кошка разглядывает кресло и после краткого размышления рассеянно тащит когтем нитку из подушки.

Рут вызывающе выпрямилась:

– Надеюсь, ты не собираешься улучшать меня!

Я представила себе ее могилу в 1941 году.

– Нет-нет, Рут. Я не смогла бы изменить тебя, даже если бы попыталась. Ладно. Расскажи, – продолжила я, – почему мне прописали эти процедуры? Что случилось?

Яркое солнце внезапно высветило на покрывале прямоугольник, внутри которого растянулась кошка, каждой шерстинкой изображая восторг. Рут на мгновение задумалась, а потом сказала:

– Это было очень трудное время. Но ты выдержала. – Она подняла глаза на меня. – У Натана были близкие отношения с другой женщиной. Это длилось недолго. Прошло уже несколько месяцев.

Кирпичный дом, кривая улыбка пожарной лестницы, два силуэта.

Раздался пронзительный звук механического колокольчика. Рут потрепала меня по колену со словами:

– Он здесь!

Заскрипела старая входная дверь (Рут что, не смазывает петли ни в одном из времен?), и из прихожей донесся мужской голос, а затем – звук шагов. Я встала с кушетки, проверила прическу (на ощупь – вроде огромной сдобной булки) и взглянула на Рут, которая в ответ сверкнула глазами и кольцами.

– Может, теперь все станет понятнее для тебя, – сказала она, поправила тюрбан и прогнала кошку, которая злобно уставилась на появившиеся цветы.

Мужчина в прихожей засмеялся.

– Феликс! – воскликнула я.

Смех стал смущенным. Дело в том, что это был не Феликс.

Перед нами с озадаченным видом стоял молодой человек, держа в одной руке букет роз, а в другой – шляпу.

– Лео! – воскликнула Рут и, к моему удивлению, пошла навстречу ему, чтобы поцеловать. – Ты, как всегда, великолепен! Верно, Грета?

Она выразительно подмигнула, и я узнала молодого человека: он окликнул меня с улицы в день Хеллоуина. Подняв бровь, он лукаво улыбнулся мне, и на одной стороне широкого, красивого лица образовалась ямочка. Щеки его блестели от свежего бритья, но похоже было, что блеск скоро исчезнет: подбородок уже начинал синеть новой щетиной.

– Но нам надо раздобыть тебе новый костюм и найти парикмахера получше. Слушай, ты ведь мне как племянник. Я никак не могу захватить из кабинета один пакет, а ты обещал помочь! Сразу у входа, в коричневой бумаге.

Два Феликса, две Рут, новый Натан, а теперь еще этот Лео, – казалось, я переключаю телеканалы, стараясь удержать в голове всех персонажей.

– С удовольствием, – сказал он. Для молодого человека у него был на удивление низкий голос. – Но я зашел на минутку, чтобы оставить билеты: мне надо в театр. Вот они. Да, и это тоже для вас.

Он принялся жонглировать своей шляпой и букетом, ища в карманах конверт с билетами, и чуть было не всучил Рут свою шляпу, но она очень ловко забрала у него остальное.

– Ты такой милый. В кабинете, в оберточной бумаге.

Лео кивнул и посмотрел на меня.

Он был ниже ростом, чем отложилось у меня в памяти, но держался очень прямо и уверенно в своем поношенном синем саржевом костюме. Большие карие глаза с длинными ресницами, сиявшие сообразительностью, замечали все – во мне и в комнате. Густые каштановые волосы, казалось, вот-вот стряхнут помаду и придут в дикий беспорядок, в котором, должно быть, и пребывали каждое утро. Позже я узнала, что это впечатлительный юноша, который скорее будет бродить по Вашингтон-сквер, повторяя сцены из Уортон [13]и Джеймса [14], чем сидеть в «Безумном шляпнике», покуривая коноплю и болтая глупости. Возможно, именно поэтому он тянулся к женщине старше его. Еще одна улыбка.

– Сейчас вернусь.

Когда Лео зашагал, я заметила, что он слегка прихрамывает, – последствие детской травмы, как я узнала позже. Иногда, оступаясь, он пускался в некий забавный танец. Из-за этого его не взяли в армию.

Рут крутанулась на одной ноге, поворачиваясь ко мне.

– Я видела его под окном в ту первую ночь, – сказала я.

– Она познакомилась с ним не так давно. На уличном представлении. Понятно, да? Это все из-за Натана, из-за того, что он сделал. Она так одинока.

– Понятно. Но я не знаю, как мне себя с ним вести, – призналась я. – А сколько ему лет?

– Кажется, двадцать пять. Так она говорила.

– Двадцать пять?

Она приложила палец к губам – «говори тише».

– Просто скажи Лео, что с нетерпением ждешь вечернего представления. Ой, для тебя есть два письма.

– Какого представления?

– Того, в котором он участвует. Мы идем в театр, дорогая. – Рут сбросила кимоно: под ним на ней было замысловатое платье в складочку, из черного шелка, с цветущей на груди черной розой. – Я буду твоей почтенной дуэньей.

Театр, к моему удивлению, находился вовсе не в Гринвич-Виллидже, а в почти неузнаваемом Нижнем Ист-Сайде, на Гранд-стрит. Пробираясь среди пикулей и тачек, я ковыляла по улице, казалось вымощенной просмоленными деревянными колодами; отовсюду на меня глазели нищие еврейки с детьми на руках. На каждом углу предлагали купить бананы, кнопки, одеяла – все, что только можно вообразить. Перед одной корзиной стояли две молодые женщины: они подбирали себе очки и для этого пробовали читать газету, прибитую торговцем к столбу. «Ткани за наличные, наличные за ткани», – сообщил старик с красными глазами-угольями таким тоном, словно сам себе не верил. Почти сразу же мы оказались у театра.

Или, скорее, у пожарного депо, превращенного в театр. Турникет был установлен в большой красной двери для пожарных машин. Внутри, на бочке из-под огурцов, сидел мужчина в костюме и брал с каждого по десять центов. Прежде чем бросить монету в бочку, он пробовал ее на зуб: процесс был бесконечным. Запах солений еще преследовал нас, когда мы искали места в первых рядах. «Лео должен увидеть, что ты здесь», – прошептала Рут. Она объяснила, что мы будем смотреть «В доме веселья» [15]. Я читала книгу в колледже, но почти ничего не запомнила, кроме невероятно белой кожи Лили Барт [16], ставшей еще белее от смертельной дозы снотворного. Кого же будет играть Лео? Там были платонический друг-красавчик и непутевый женатик. Ни в одной из этих ролей представить его я не могла – как и в своей жизни.

В этот момент я вспомнила о письмах. Отыскав застежку среди расшитых стеклярусом краев сумочки, я достала и вскрыла первое письмо со штампом военной части. Странное ощущение – видеть хорошо знакомый почерк в совершенно другом мире. Когда-то я видела его каждый день, просматривая списки продуктов, чеки для отправки по почте и маленькие любовные записки, заложенные в книги, которые я читала.

20 октября 1918 года

Дорогая Грета.

Последний месяц здесь, в –, был трудным, но боюсь, что самое тяжелое еще впереди. Люди говорят о мире, но к нам без конца приносят молодых парней, раненных, страдающих, зовущих своих матерей. Однако наши страдания – ничто по сравнению с тем, что испытывают местные жители. Проехав совсем немного, попадаешь в городки, где живут одни вдовы, сплошь в черном: они тут же вцепляются в тебя, моля о куске хлеба и о помощи. Целые траншеи завалены гриппозными больными. Мы не можем ни разговаривать с ними, ни лечить их. Бог знает что случится, если наши сотрудники заболеют! Есть маленькая надежда, что кое-кто из парней выживет и поправится, правда лишь для того, чтобы снова быть брошенным в бой.

Но я не хочу огорчать тебя этими размышлениями. Мир наступит, и, может быть, очень скоро, – если гунны отступят, как обещают генералы. Твои письма очень утешают меня. Думаю только о тебе и о нашем ребенке, который родится после моего возвращения, если будет на то воля Божья! Война закончится. Я вернусь. Дым рассеется, и мы станем понимать друг друга, как понимали в молодости. И я буду дома.

С любовью,

Натан.

Из кучи хлама, которым в юности была набита моя голова, я вытащила школьные уроки истории. Перемирие. Сегодня восьмое ноября. Немцы будут разбиты, кайзер вскоре отречется и сбежит из страны. Война была почти закончена, но, когда я оглянулась вокруг, меня поразило, что никто этого не знает! Конечно, газеты полнились сообщениями о переговорах и уступках; конечно, война закончилась несколько недель назад, и знаменитая дата, одиннадцатое ноября – одиннадцать часов одиннадцатого дня одиннадцатого месяца! – была простой формальностью. Но, подслушивая разговоры и памятуя о витринах с рекламой займов свободы [17], я осознала, что приблизиться к миру, к концу всего этого ужаса – совсем не то же самое, что приблизиться к концу романа: количество оставшихся страниц не прикинешь на глазок. Люди вокруг меня ничего не знали. Они жили в страхе, не понимая, что осталось всего несколько дней. И Грета 1918 года, получая от мужа такие письма, не знала, что война закончится совсем скоро.

Раздумывая над всем этим, я почти не заметила, как открыла второе письмо и прочитала его до конца.

– Рут, – зашептала я громко, но та была поглощена своим разговором. – Рут!

– Да, дорогая.

– Как давно я знакома с Лео?

– Около месяца. Я начала получать цветы от него примерно в это время и знала, что они предназначались тебе. – Она добавила, что Лео видели на Патчин-плейс: он глядел на мое окно. – Не хочу тебя пугать, – тихо сказала Рут после того, как за кулисами раздался удар гонга, – но мальчик, кажется, влип по уши.

– Он что, мой?..

– Твой милый друг, я бы так его назвала. Воздыхатель-обожатель. Но пока ничего серьезного.

Я показала ей письмо. Послание было кратким, и я успела увидеть, как заблестели ее глаза, прежде чем погас свет и в зале воцарилась тишина. Рут накрыла своей ладонью мою руку и сжала ее. Внезапно оказалось, что все сложнее, чем я ожидала. Сначала была любящая и скорбящая жена. А теперь это письмо.

«Грета, – так оно начиналось, – я никогда не забуду ту ночь, когда ты сказала, что любишь меня…»

Теперь в театре было темно, как в лесу. Кто-то заиграл на пианино старинный вальс. В полумраке было видно, как занавес раздвигается и за ним возникает что-то квадратное и белое. Спустя мгновение на экране засветились чудесные слова: «В доме веселья». Оказалось, я совершенно не поняла, что за представление мы идем смотреть и какую роль в нем играет Лео. Это был не спектакль, а киносеанс.

Слева и справа зажглись тусклые огни рампы и осветили двух молодых людей, сидевших на стульях: девушку с накрашенными глазами, в еще более старомодном платье, чем зрители, и Лео в плотном шерстяном костюме и котелке, тоже с подведенными глазами. Оба держали мегафоны. Лео немедленно поднялся и прочел вслух название фильма, а затем имена исполнителей; в их числе была некая Бэрримор, о которой я никогда не слышала. Затем на экране появилась немая картина: красивая женщина, улыбаясь солнечному дню, идет по нью-йоркской улице, застроенной зданиями из бурого песчаника. Девушка в платье с турнюром стала зачитывать слова, возникавшие на экране: «Лили Барт опоздала на поезд в Райнбек, отходивший в три пятнадцать». Итак, они произносили вслух титры фильма, меж тем как музыка менялась в соответствии с действием; девушка читала за женщин, Лео – за мужчин. Сначала я предположила, что это театрализация кинокартины, но спустя изрядное время поняла истинный смысл происходящего, и мне стало стыдно. Это была вовсе не театрализация. Дело в том, что бо`льшая часть зрителей не умела читать.

На экране появился тип с перекошенным лицом, в широком галстуке, и Лео прочитал подпись: «Что вы, я ничуть не опасен». Несколько зрителей в зале засмеялись. Я сидела и смотрела на своего молодого человека с нарисованными усами.

До чего забавно сидеть и глядеть на незнакомца, про которого тебе сказали: «Это твой любовник». Тот, что в кресле? Нет, на стуле, в шляпе. Ага, спасибо, доктор. Любопытно: другая «я» любила этого мужчину, дерзко разглядывавшего меня в переулке и в прихожей теткиной квартиры, этого настырного юношу пяти футов ростом.

Я готов сделать для тебя все, что угодно, продолжало нашептывать мне письмо. Поэтому будь ко мне добрее.

Вскоре я поняла, что он меня видит. Ну да: в отличие от театра зал здесь освещался пучком лучей, льющихся на экран, и он видел нас почти так же хорошо, как мы его. Как долго я на него смотрела? Или он на меня? Так или иначе, то мгновение застало нас обоих врасплох. Наши взгляды скрестились в белом свете проектора, срывавшем все покровы. Вот и скажите мне, кем мы тогда были?

– Разве это не весело! – воскликнула Рут, бросаясь вперед, как только Лео вышел из служебной двери. – Нужно делать это и с книгами! Если бы ты стоял у меня за плечом и озвучивал все мужские реплики, было бы еще веселее, а?

– Если только книга не очень длинная, – ответил Лео.

Рут бросила на меня взгляд, в котором читалось: «Завидую твоей молодости. Будь у меня твоя фигура и твоя удача, я не колебалась бы ни минуты: жизнь слишком коротка». Лео понимающе усмехнулся и метнул на меня взгляд, в котором читалось: «Посмотри, как прекрасно я вписываюсь в твою жизнь, как хорошо тебе будет со мной рядом. Попробуй, испытай меня». Они болтали, флиртовали, были одним сплошным желанием – и все ради девушки, которой я не была.

Было условлено, что Лео проводит нас домой. По дороге мы обсуждали книгу и фильм, который Рут, казалось, знала наизусть. Я смотрела на тачки, на бочки с пикулями и красной сельдью, на мужчин, стоявших вокруг. Теперь, в темноте, я сильнее, чем раньше, чувствовала на себе взгляды людей. Я задавалась вопросом, где сейчас мой брат. Сидит со своей невестой? Ждет меня где-то? По крайней мере, я знала, что он не в тюрьме.

– Простите, – услышала я голос Лео, прорвавшийся через словесный поток тетки. – Я хотел бы вам кое-что показать. Думаю, вам понравится.

– Что это? – спросила я.

– Секрет, – сказал он, с хитрым видом поднимая бровь. – Мой друг работает здесь садовником.

Я хотела спросить «где?», потому что уже запуталась (улицы, похоже, сильно изменились, вернее, еще не изменились), но поняла, что мы стоим как раз на краю парка Вашингтон-сквер. Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди, как рыба из миски: я увидела, каким он был раньше. Ни ярких ламп в фонтане, ни толпы роллеров и праздной молодежи, ни старых хиппи, которые проводят здесь холодные ночи, – только старые вязы, на которых будто бы вешали преступников для всеобщего обозрения. Меня поразила мысль о том, что кое-кто из живущих помнит эти дни. Арка выглядела непривычно белой – неудивительно, ведь она была чище на целых шестьдесят семь лет, – но сквозь нее все так же открывался вид на Пятую авеню. Я не сразу поняла, что не хватает одной из статуй Джорджа Вашингтона, – видимо, скульптор все еще орудовал резцом в преддверии срока сдачи работы.

Лео заглянул под белый камень неподалеку и стал там возиться.

– Нашел! – провозгласил он с улыбкой, смело взял меня за руку и повел к восточной стороне арки.

Рут последовала за нами по мокрой траве, приподняв юбки. Я никогда прежде не замечала здесь ни дверцы, прорезанной в камне, ни крошечной замочной скважины: мне и в голову не приходило, что арка – это не мраморный монолит. Лео легко вставил ключ в скважину, и дверь с приятным скрипом открылась в темноту. Видны были только первые ступени лестницы. Лео одарил нас очередной дерзкой улыбкой:

– Сюда никто не приходит. Никто даже не знает, что это место существует.

На каменном выступе арки, рядом со шляпой Лео, стояло три опустевших винных бокала. Он явно все подготовил: бокалы и бутылка вина были спрятаны ниже, на лестнице. Фонарь он включать не стал.

– Слишком рискованно, – шепнул Лео. – В прошлом году несколько художников добыли ключ для вечеринки, и была куча неприятностей.

Поэтому все проходило в темноте и тишине, с видом на незнакомый мне Нью-Йорк: газовый завод с облаками позолоченного пара над ним; черная коробка отеля «Гудзон» и вокруг нее – ювелирная лавка с огнями кораблей вместо драгоценностей; несколько ламп, мерцавших на чердаках для прислуги к северу от нас; редкие огни, горевшие на юге.

Лео стоял рядом со мной, а Рут расположилась чуть поодаль. Я видела, как она стоит, сцепив руки, и смотрит на город в странном молчании.

– Смотрите, – сказал Лео, и она повернулась в ту сторону, куда он указывал. – Вон там здание суда [18]. А вон Патчин-плейс.

Все это скорее требовалось вообразить, чем можно было увидеть, но, пожалуй, во мраке действительно блестели наши ворота – ровнехонько между зданием суда и тюрьмой. В нашем переулочке светились окна.

Мы стояли в темноте и смотрели вдаль, не произнося ни слова. Я чувствовала, что глаза молодого мужчины устремлены на меня.

Вдруг послышался голос Рут:

– Мне рассказывали историю о китайском колдуне, который хотел жить вечно. Он вырезал свое сердце, положил в коробку и спрятал там, где никто никогда его не найдет. – (Я обернулась и увидела, как на ее украшениях играет свет.) – И где, по-вашему, он его спрятал?

– Не знаю, – сказал из-за моей спины Лео.

– Попробуйте догадаться, – настаивала Рут. – В замке с драконом? На вершине горы?

– Я бы спрятала в колодец, – сказала я.

Она рассмеялась:

– Да, что-то вроде этого. В мешок с мукой. Вряд ли юный герой будет искать его там.

– Очень умно, – заметил Лео, подвинувшись ко мне еще ближе.

Рут заговорила тише:

– Интересно, где прячет свое сердце Нью-Йорк?

Последовала пауза, заполненная тишиной парка.

– И мне интересно, – негромко отозвался Лео.

Я посмотрела на него, и он широко улыбнулся. Его глаза были так близко. Он в самом деле был хорош собой.

Лео и Рут стали приглушенно переговариваться, а я перегнулась через край, чтобы посмотреть на город, на его мерцающие огни. Я думала о другой Грете, которая тоже пережила уход мужа, но не потеряла его. Ее Натан вернулся и остался с ней, но мне была понятна ее потребность в утешении, потребность в ком-то – возможно, очень молодом, – способном напомнить ей, что она жива. В молодом актере с поднятыми бровями, столь явно влюбленном. Почему бы и нет? В конце концов, она, как и я, выбрала молнии. Разве нельзя было выбрать заодно и страсть?

От того места, где стояла Рут, донесся шорох:

– Я замерзла. Думаю, мне пора идти. Не торопитесь: не так-то легко спускаться в этих юбках…

Тихонько хихикая, она протиснулась через люк в маленькую кирпичную комнату ниже по лестнице, о которой никто в Нью-Йорке не подозревал. Я в последний раз посмотрела на огни и повернулась, чтобы тоже уйти.

Лео коснулся моей руки и начал неистовым шепотом:

– Грета…

– Надо помочь Рут…

– Мне нужно знать, – продолжал он, – кто я для тебя. Кто я в твоих мыслях?

Огни ночного города смягчали его черты. Губы Лео слегка приоткрылись, в глазах клубилась тревога. Я чувствовала, как мое лицо вспыхивает, а в груди становится теплее от его взгляда, его прикосновения. Я подумала о Натане 1941 года и сказала:

– Не надо об этом сейчас.

Он опустил глаза и заговорил еще тише:

– Я хочу знать, как ты называешь меня в своих мыслях.

– Не спрашивай сейчас, – ответила я, стараясь не смотреть на него. Я понимала, почему она потянулась к нему. Но он хотел не меня, а другую Грету. – Потом. Поговорим об этом позже.

– Вот, например, ты думаешь: «Я собираюсь встретиться с Лео. Он мой…» Он твой – кто?

– Не спрашивай меня сейчас, я… – я не могла избежать этой заезженной фразы, – я не в себе.

– Кто я тебе, Грета?

Темнота скрадывала все цвета, мы были окрашены в тона немого кино, и лицо его казалось пестро-серым, как крылышки моли. Я слышала его дыхание, тяжелое, как урчание перегруженной машины. Я понимала, что он долго страдал молча, что он пообещал себе молчать и дальше, не желая портить эту ночь, но если останется со мной наедине, то прервет молчание и рискнет всем. Во всех путешествиях по мирам я была озабочена только своими бедами. Воскресение брата, возвращение мужа, рождение ребенка, чудо за чудом – все это ускользало от меня, возвращалось и вновь исчезало, образуя таинственную, жуткую и прекрасную мистерию моей жизни. Я никогда еще не думала о других, о том, что от меня зависит чья-то жизнь.

– Лео, – сказала я и обнаружила, что касаюсь его щеки.

Он вздрогнул, лицо его вспыхнуло.

Я еще не думала о том, что прибыла в это время с пистолетом, который другая Грета купила, вычистила, зарядила, сняла с предохранителя, вложила мне в руку. Двадцать пять лет. Красивый, умный, и еще эти глаза. Кто он мне? Я могла выговорить только одно, то единственное, что знала:

– Ты – мой милый друг.

Он принял это слово, как страдающий от боли принимает лекарство, надеясь, что оно подействует.

– Ты – мой милый друг, – повторила я, и тогда он обхватил меня и быстро поцеловал. Я не сопротивлялась.

Через мгновение он оторвался и посмотрел на меня – так, будто искал защелку, которая меня откроет. Затем он тяжело задышал, покраснел и закрыл глаза: кто знает, что он увидел? Я знаю только, что он отстранился от меня и открыл глаза.

Он кивнул и сказал:

– Ах… Твой милый друг. – Этого было почти достаточно, но, как я поняла, не совсем. Лекарство не помогло. Он отпустил меня и отошел к перилам. – Надо найти твою тетю: по этой лестнице трудно спускаться. – Он рассмеялся себе под нос.

– Что такое?

Его рука потянулась к люку.

– Разве я для тебя не то же, что ты для меня? – спросила я.

– Нет, Грета, – сказал он, глядя в другую сторону, на восток, где облака пара, освещенные газовыми фонарями, поднимались, словно духи, в ночном небе до самых звезд, которых я никогда не видела в залитом светом Нью-Йорке.

Лишь однажды летом, когда мы доехали до самой Саратоги [19], я посмотрела вверх, гуляя с мамой поздним вечером, и спросила, что это за звездное облако. И мама сказала: «Дорогая, это галактика, в которой мы плывем, Млечный Путь. Разве ты не замечала его раньше?» Таким, как тогда, я никогда не могла увидеть его в городе: призрачный, серебристый спинной хребет ночи. Он не принадлежал тому миру, как и я. Молодой человек, который не был моим, стоял у выступа спиной ко мне, глубоко задумавшись над моим вопросом. Мне пришлось долго ждать, прежде чем он вздохнул и с легкой усмешкой сказал:

– Грета, ты – моя первая любовь.

Феликс заглянул ко мне, но не стал распространяться о своей стычке с полицией, хотя я видела, что он сильно потрясен. Он пробыл у меня совсем недолго: сидел у окна и курил, глядя на птиц.

– Я не стал ничего говорить Ингрид, – сказал он. – Не хочу, чтобы она переживала. Полицейские просто выкаблучиваются, но она же такая деликатная. Мне с ней очень повезло. – Осенний свет упал на его длинное веснушчатое лицо, и я задалась вопросом: что с ним делать? Если бы мы могли поговорить о его жизни… Но он тут же улыбнулся памятной мне улыбкой и поцеловал меня на прощание. – Увидимся позже, пышечка. Не надо так волноваться. Война скоро должна закончиться.

Так и вышло. Позже на той неделе я услышала звуки труб на улицах, многоголосые крики: «Все кончено!» – и вышла посмотреть, как радостные люди обнимают друг друга. Странное, волшебное зрелище. Я вернулась домой, где Милли протянула мне сложенную записку – Лео хочет встретиться в восемь под аркой – и со смиренным видом сообщила, что все собираются у моей тети. Когда я пришла, в квартире было уже полно народу. Где-то играл регтайм – «А ну послушай! А ну послушай!», состязаясь с военными маршами, звучавшими с другой стороны. Общий гомон и смех заглушали любой разговор. На диване человек южного вида, облаченный в тогу, разговаривал с хорошо одетыми девушками, рассевшимися у его ног; когда я проходила мимо, он целовал их по очереди в лоб, и те впадали в экстаз. За углом я наконец нашла тетку, узнав ее по расшитому стеклярусом черному платью, мерцавшему, как струи дождя. Она стояла ко мне спиной, под забавным бра в виде Прометея, несущего огонь смертным (вместо огня была электрическая лампочка). Через мгновение тетка обернулась и увидела меня. Ее лицо сияло от радости. Она что-то прокричала мне, я ничего не расслышала, и ей пришлось крикнуть снова. Только с третьей попытки я разобрала:

– Все совпало! Война закончилась именно в то время, которое назвала ты!

– Разве я что-то говорила?

Должно быть, ей проболталась Грета из 1941 года.

– Ты сказала, одиннадцатого ноября. В одиннадцать часов.

Мы полагаем, что способны воздействовать на жизнь людей, и, возможно, так оно и есть. Но, наверное, это не относится к истории. Во всяком случае, я на такое не способна. Нельзя воздействовать на крупные события, на войны, выборы, эпидемии. Я об этом и не помышляла. Я была маленьким человеком в огромном мире. Кое-кто из гостей Рут наверняка заключил бы соответствующее пари, чтобы его имя попало в газеты и книги. Окажись он в других мирах, в других временах, все могло бы сдвинуться, как от землетрясения. Бывают такие люди. Может, к ним относилась и тетя Рут – но никак не маленькая рыжая Грета Уэллс.

Тетя Рут наклонилась ко мне: судя по запаху, она выпила кое-что покрепче красного вина.

– Моя дорогая, ты пророчица.

В конце концов, так и было. Я задумалась: есть ли у меня еще сведения, которые могут пригодиться ей или кому-нибудь из моих знакомых? «Да, эта война закончилась, но спустя каких-нибудь двадцать лет – всего-навсего! – начнется другая, и нас ждут новые ужасы». «Эта эпидемия закончится, но через шестьдесят лет распространится новая смертоносная зараза». Почему еще одна будущая Грета, пророчица или ангел, не явится ко мне со словами, что наша напасть пройдет, что парни перестанут умирать тысячами, что мир возьмет и вылечит их, перестав насмехаться над рядами тел, ждущих захоронения? Где она? Почему я стала последней, окончательной версией самой себя? Конечно, где-то была другая Грета, лучше и мудрее меня, и она могла бы сказать, чем все закончится.

Музыка прекратилась. Хриплый гул разговора вначале вырос, а затем упал, подобно волне, и разбился на отдельные голоса; зазвучало фортепиано. Я увидела длинноволосого бармена – тот яростно стучал по клавишам и пел, но что именно, я не разобрала. Рут снова наклонилась ко мне, блестя глазами, открыв рот, чтобы заговорить. Но тут все радостно запели:

Джонни, получи пистолет, пистолет…

Я чуть не расплакалась – от вида гостей, пьяных от вина и оттого, что ужас наконец прекратился. Мысль о том, что погибло столько людей, была невыносима. Но больше никто не умрет. Все, кто сидел в грязных окопах, были спасены.

Ты хватай его и беги за мной.

Слышишь, нас с тобой зовут,

За Свободу бой ведут.

Те, кто продавал хлеб, и те, кто стриг собак, бармены и официанты, все, кто ушел на войну, чтобы непременно погибнуть, подобно остальным, – они вернутся домой! Они спасены. Подумать только – спасены! Мне пришлось отвернуться от Рут. Я больше не могла сдерживать рыдания. Я была потрясена: появиться здесь в разгар Хеллоуина, увидеть этих молодых ребят, думать о том, что другие тоже вернутся домой, что все кончено, ужас прекратился! Разве могли они знать, что я все понимала – и никогда не рассчитывала пережить такой день? Парни были спасены.

Там и тут, там и тут

Слово правды летит, как салют,

Бьют барабаны, ликуют страны,

И всюду янки идут,

Там и тут.

Пьяный старик в длинном китайском халате бил себя в грудь. Две молодые женщины обнимались: они наверняка кого-то любили. Их солдаты придут домой и никогда не станут рассказывать о том, что видели, и женятся на этих девушках, и вырастят детей, чтобы снова послать их на войну. И снова с Германией. И мы снова будем петь здесь, в этой же гостиной, эту же песню. Я стояла, поражаясь всеобщему безумию.

Победим всех и вернемся,

Но вернемся только, когда победим!

И лишь позже, когда пришел Феликс, когда я увидела его смеющимся, в сюртуке и с цилиндром в руках, я почувствовала, как сердце смешно встрепенулось у меня в груди – словно собака, которую на несколько дней оставили одну. «Феликс!» Он посмотрел на меня с любопытством. Лицо его, от подбородка до аккуратно причесанных волос, уже раскраснелось от вина, и выглядел он еще более хрупким, чем обычно. Белая роза в петлице завяла. Я потянула его к себе, но, как только заговорила с ним, поняла, что ошиблась: он явился давно и какое-то время скрывался в гуще толпы, а сейчас подошел попрощаться. По его словам, он направлялся на другую вечеринку.

– Я пойду с тобой, – заявила я.

– В другой раз, пышечка, – сказал он, густо покраснев. – Замужним дамам там не место.

Было ясно, что это ложь. Я засмеялась:

– Я ведь могу делать все, что хочу, не так ли?

Феликс удивился. Еще раньше он вытащил из петлицы розу и теперь теребил ее, роняя лепестки в чашу. Моя реплика заставила его застыть на месте.

– Знаю, в моих устах это прозвучит странно, учитывая то, как я вел себя в последние годы… – сказал он со смехом, но тут же посерьезнел и потер подбородок. Я видела, что он подыскивает нужные слова. Потом он сказал кое-что действительно примечательное: – Я все-таки хочу, чтобы ты думала о репутации нашей семьи. Через два месяца я женюсь на дочери сенатора. А для них это очень важно.

Я поинтересовалась, что он имеет в виду.

– У тех, кто собрался здесь, полно всяких идей, – многозначительно произнес он. – Свободная любовь и все такое. Поверь мне, не надо этому поддаваться. Ради меня, Грета.

Стоит перемениться погоде, и мы становимся совсем другими людьми. Расщепляется один атом, и мы уже не те, что прежде. Стоило ли ожидать, что мой брат окажется таким же, каким я его знала: беззаботным, энергичным, смелым, эгоистичным, глупым, пьющим, курящим, хохочущим во весь рот? Как мало надо, чтобы каждый из нас стал другим человеком. Что пережил этот Феликс? Какой пасмурный день, или снегопад, или сошедший с орбиты атом превратил его в ханжу Бэббита? [20]Помолвлен с дочерью сенатора, разглагольствует о репутации – и это мой брат, в чьем шкафу когда-то висели расшитые блестками платья? Что же, его нельзя изменить? Или, наоборот, это очень легко, как атом легко может повернуться ко мне другим боком?

– Ты сошел с ума, – сказала я и нахально добавила: – Прямо отсюда отправляешься на секс-вечеринку.

Он снова покраснел, на этот раз от злости:

– Я собираюсь на политическое мероприятие очень высокого уровня. Там будет множество высокопоставленных людей.

Я рассмеялась, а он поморщился и, не говоря ни слова, исчез. Лгал ли он только мне или и себе тоже?

Я задержалась на вечеринке гораздо дольше, чем рассчитывала, – главным образом потому, что вновь пришедшие намертво перекрыли выход. Окунувшись наконец во всеобщий пьяный разгул, я сделала несколько глотков версальского пунша, который моя тетя проносила по комнате, – жуткого сладкого пойла из французского шампанского, английского джина, американских лимонов и немецкого медового ликера. Немало пунша уже пролилось на персидский ковер, и я предположила, что горничной не удастся отдохнуть завтра, в день Перемирия. Целый час я беседовала с красивым бородатым учителем в щегольском синем костюме, рассуждавшим о необходимости создать государственную систему здравоохранения. Пианино не смолкало – им завладела девушка, которая пела неизвестные мне песни о любви. Выпивка подействовала: я улыбалась и подмигивала каждому. Потом я посмотрела на часы, стоявшие на каминной полке.

– Рут, – сказала я, проталкиваясь к тете.

В комнате стоял очень знакомый запах, напоминавший о моем времени; я заметила, что бармен и девушка в длинном зеленом платье, расшитом ромашками, по очереди курят маленькую сигарету. Моя тетя удерживала себя в вертикальном положении, опершись на старинные напольные часы. Ее ожерелье качалось в такт маятнику.

– Рут, я ухожу.

– Как, уже?

– К этому актеру.

– Да? Что? – Затем мои слова дошли до ее затуманенного разума, и она нахмурилась. – Знаешь, он будет очень грустить.

– Ничего, я его утешу.

Она наклонилась назад, мигая огромными глазами:

– Солдаты возвращаются домой.

– Да, да…

– Моя дорогая девочка, – сказала она, подняв брови и склонив голову, – Натан возвращается домой.

Он был там, под аркой: измученная тень молодого человека, которого я видела на этом месте всего несколько дней назад. Глаза его не знали сна, а щеки забыли о бритве, но все же Лео, как настоящий актер, с уверенным видом стоял под аркой, сунув руки в карманы и поглядывая по сторонам. Из-за легкой дымки огни у него за спиной были окружены кольцами. Отовсюду доносились шум веселья и ружейные выстрелы, где-то играл марши невидимый оркестр – то ли вживую, то ли в записи, но громче чем нужно. Глядя на Лео, стоящего под аркой, я подумала: наверное, ему одному во всем Нью-Йорке мир несет страдание.

Я вошла в круг света, он тотчас меня увидел; мне показалось, что сейчас он в ожесточении сделает шаг назад, как участник дуэли. Однако из всех безумств он выбрал другое – и улыбнулся:

– Грета, ты пришла…

Я пожала плечами и закуталась в шаль.

– Тетка закатила вечеринку. Весь город сошел с ума.

– Я знаю, – сообщил Лео, подняв бровь. – Мои соседи бьют тарелки о стену, одну за другой.

Я засмеялась:

– Новость чудесная.

– Да, – сказал он, опуская голову, но при этом не сводя с меня глаз. – Ты знала, что так все и будет. – (Я промолчала.) – Но мы притворились, что этого никогда не произойдет.

Улыбка исчезла. Он снова засунул руки в карманы, поднял голову и посмотрел на меня.

– От него были известия в последнее время? – спросил он наконец.

– Одно письмо на этой неделе.

– Значит, с ним все в порядке?

Я с некоторым ужасом осознала, о чем именно спрашивает Лео. Сколь эгоистична любовь, хотя мы и не думаем о ней в этом смысле. Мы считаем себя героями, спасающими от уничтожения знаменитое полотно: бежим в огонь, вырезаем его из рамы, сворачиваем, мчимся сквозь дым. Мы думаем, что делаем великое дело, – как будто спасали картину не для самих себя. И пока мы спасаем ее, нас не волнует то, что пожар продолжается. Вся галерея может рассыпаться в пепел: нам это безразлично, но предмет нашей любви должен быть спасен, несмотря ни на что. Вот насколько мы безумны! Посмотрите на Лео, доброго и сострадательного, посмотрите и простите ему надежду на то, что мой муж погиб.

– Да, он жив, – сурово сказала я. – Он возвращается домой. Возможно, он ранен.

Он кивнул:

– Конечно. Когда они вернутся домой, по-вашему? Солдаты?

– Я не знаю. Правда, не знаю.

– Я узнавал, – дрогнувшим голосом сказал он. Видно было, как он сглатывает слюну. – Говорят, некоторые прибудут только через несколько недель. А другие – кто к Рождеству, кто в январе.

– Может быть. Он наверняка напишет мне, как только узнает.

– Конечно.

Последовала пауза, так что стал слышен свист падающих ракет фейерверка. Когда Лео повернулся ко мне, я увидела, что его щеки влажны от тумана. Глаза смотрели затравленно. Стоять рядом с влюбленным опасно, как и рядом с тигром.

– Что же дальше? – спросил он.

– Ты о чем?

Короткая вспышка ярости.

– Твой муж возвращается. Что дальше? Ты однажды сказала, что всегда сможешь видеться со мной. Но как? Пока он будет на работе? Ты это имела в виду? Или нам придется куда-нибудь уезжать?

– Я… пожалуй, я не знаю, что имела в виду.

– Твой милый друг, – сказал он не ожесточенно, но смиренно. – У вас с мужем что-то не так, раз ты здесь, со мной?

Это все из-за Натана, из-за того, что он сделал. Она так одинока…

– Сегодня в воздухе слишком много волнения. Я пока не могу тебе ответить.

Но Лео не слушал:

– На самом деле ты его не любишь, не можешь любить. Той ночью я думал, что у нас есть время и ты, может быть, уйдешь от него. Вот и решил, черт побери: «Буду просто любить ее».

– Это прекрасно, Лео.

Он вскинул голову:

– Но ты не собираешься от него уходить.

Где-то неподалеку мужские голоса затянули старинную военную песню.

– Да, Лео, – подтвердила я. – Я не собираюсь от него уходить.

Кто знает, что происходит в голове у другого? Мы стояли под аркой, в футе друг от друга, но были так далеки, точно между нами пролегла государственная граница. Он не двигался – только смотрел на меня: его глаза вбирали все подробности, одну за другой, руки и пальцы, волосы, каждую черточку моего лица. В этот момент он видел меня всю, без остатка. Я улыбнулась, но не получила улыбки в ответ. Лео просто стоял и смотрел на меня. Какие сражения разворачивались внутри его? Это продолжалось лишь несколько секунд, в полной тишине, но я уверена, что борьба была долгой: он старался понять любимую женщину, каждую частицу ее, без которой он не мог жить, каждое слово, сказанное ею, все обещания, всю ложь, всю правду, надежду, которую она ему дала, – прежде чем одна из сторон в конце концов победила. Моргнув несколько раз, он кивнул.

– Что ж, до свидания, – сказал он и скрылся среди деревьев.

Казалось, это был всего лишь туман, но дома я обнаружила, что вся промокла, а мое черное пальто и нелепая шляпа с вуалью украсились крохотными брильянтами капелек. Повсюду скапливались толпы, как в ночь Хеллоуина, но на этот раз люди были в обычной, повседневной одежде. Хорошенькие девушки высыпали на улицы – видимо, ошибочно решив, что солдаты по волшебству мгновенно окажутся дома, а старики, напялив военную форму, собирались на углах и курили трубки. Я хотела крикнуть: «Не забывайте об этом! Это случится снова! Вы дадите этому случиться!» Ликующие юноши и девушки, конечно же, станут старыми солдатами, будут стоять на углу, покуривать трубку и одобрять новую войну, считая ее нужной и справедливой. То же самое случится и со мной. Я не могла этому помешать, но мне хотелось, чтобы они вспоминали весь пережитый ими ужас, а не праздновали.

Но разве они могли не праздновать? И разве могла я не присоединиться к всеобщему ликованию? Девушки на улицах, мокрые снаружи и пылкие внутри, протягивали прохожим бутылки виски, и те хлебали прямо из горлышка, будто не было никакой эпидемии гриппа. Оборванные мальчишки – будущие наши солдаты, – ни о чем не ведая, сновали повсюду и, сняв шляпу, клянчили милостыню на углах улиц. Пьяные всех мастей в цилиндрах и потрепанных котелках, распевая неизвестные мне песни, висли на перилах, подпирали фонарные столбы, чтобы удержаться в опрокидывающемся мире. И наконец – фейерверки! Шипя, сверкая, рассыпая снопы искр, они производили больше шума, чем света, и какая полоумная Кассандра стала бы кричать о том, что скоро все повторится? Кто решился бы на такое? Конечно, они могли все знать. Все может повториться: вдруг под моими ногами, в грязи, лежит семя дуба, который разломит тротуар? В моем собственном времени, когда я исцелюсь, среди ликующей толпы наверняка будут раздаваться крики злой пророчицы: «Глупцы! Снова грядет несчастье! Вы обо всем забудете!» Но она окажется не права. У людей слишком хорошая память: так мы устроены, от этого и страдаем. Это настоящее искусство – забыться в танцах, в любви, в выпивке. Поэтому оставь их в покое, Грета, пусть себе веселятся. Это была их война, не твоя.

Меня потрясло то, что сделал Лео. Как быстро он исчез среди черных, истекающих каплями деревьев! Видимо, я появилась в конце долгого разговора, который он вел со мной всю ночь – в мое отсутствие, – прокручивая в голове все сказанное мной раньше, так, будто это звучало впервые. Возможно, он ораторствовал в своей тесной комнатушке, убеждая меня оставить Натана, рисуя картину наших отношений после возвращения мужа, умоляя, гневаясь, прощая. Уверена, что Лео старался произнести эти речи на разные лады, ведь он был актером, – и к тому моменту, как мы встретились, все мыслимые разговоры уже состоялись. Уверена, что он бессознательно ждал одного-единственного ответа. Я дала этот ответ, и он понял, что мольбы или речи – уже произнесенные со всеми возможными интонациями – бесполезны, ибо ничего не изменят. Поэтому Лео сказал слова прощания – только их он не отрепетировал.

Ну что ж, подумала я, пожалуй, все к лучшему. И однако… Я мучилась, сознавая, что у меня нет никого. Каждая из Грет нашла своего утешителя. А к чему вернусь я? К прежнему одиночеству? К прежней жизни – месяцы и месяцы без близкого человека? Во время путешествий сверкнуло несколько проблесков: ночные объятия мужа, тайный поцелуй любовника под аркой. Да, один не был моим мужем, а второй – любовником, бросившим меня, но какая разница?

Я слышала, что на вечеринке у Рут продолжается буйство, но у меня не было сил. Пожалуй, мне стоило прилечь. Я так устала оттого, что у меня ничего не получалось.

Я открыла входную дверь и увидела Милли, залитую слезами по случаю какого-то огорчения – парень, конечно, – но мне было не до выяснений (вероятно, хозяйкам всегда было не до выяснений): я попросила ее заварить ромашковый чай, страстно желая лечь в постель. «Возьмите завтра выходной, – сказала я ей. – Повсюду празднуют». Милли ответила: «Спасибо, мэм, я уже брала выходной. Но это здорово, правда? Здорово, что все парни возвращаются домой?» – «Да, – согласилась я, – да», – стаскивая с себя корсет-грацию и нелепые панталоны с разрезом. Постель чудесным образом оказалась теплой – как могло такое случиться? Потом я нащупала в ногах бутылку с горячей водой, – должно быть, ее положила Милли, приняв от меня телепатическое сообщение или следуя заведенному порядку. Это было восхитительно – получить то, о чем я даже не думала, но в чем, оказывается, так нуждалась.

Чашка чая стояла на столике у кровати. Рядом лежали два безвкусных печенья, застревавшие во рту, как песок. Я выключила газовую люстру, и комната погрузилась в фиолетовый сумрак: осталась гореть только прикроватная свеча, пыхтевшая, как кошка или собака. Потом погасла и она – но мысли зажгли у меня в сознании другую свечу. Здешний Феликс не был моим Феликсом, а Натана здесь и вовсе не оказалось. Есть ли для меня хоть какое-нибудь утешение? «Я так одинока», – поведала я однажды своей тетке. Похоже, это было правдой еще в одном мире. Я чувствовала, что засыпаю. Мысли, как мертвые листья, собирались в кучки где-то позади глаз, затем…

Громкий стук. Я слышала, как кто-то ковыляет по коридору. Во все окна врывались крики ликования – люди праздновали Перемирие. Я схватила халат и побрела в прихожую.

Дверь в квартиру была открыта: тетя Рут. Мерцание черного стекляруса, белый попугай на плече. Пьяная, как и все. Речь ее была невнятна, а один глаз никак не мог открыться.

– Он вернулся. Ему нужна только ты. Будь я молода, ушла бы с ним сей же миг, и ты сделаешь именно это. Ничего другого я не допущу. – Она обратилась к горничной позади меня: – Милли, не вздумай сплетничать. – И снова ко мне: – Будем веселиться, пока можем, правильно? Одевайся и иди. Иди скорей, не раздумывая.

Пошатываясь, Рут стала спускаться по лестнице. Попугай дважды кашлянул, поглядел на меня и выкрикнул: «Дерябнем! Дерябнем!» Когда она входила к себе, до меня вновь донеслись неистовые вопли с вечеринки.

Внизу, под фонарем, прислонившись к кирпичной стене, стоял улыбающийся Лео с бутылкой вина. Почему он улыбался?

Сердце понимает только одно слово. «Нет» останется незамеченным, а «до свидания» будет означать только отсрочку надежды. Будущее невозможно омрачить: события двигают его вперед, но не имеют власти над ним, сердце прозревает только идеальное будущее – жизнь с тем, кого любишь, – и улавливает вести только о нем. Все остальное для него – простой шум. Только одно слово оно понимает. Только слово «да».

Он поднял бутылку в знак приветствия и пожал плечами: «А чего ты ожидала?» Заключенная в тюрьме крикнула что-то, приветствуя наступление мира. Из какого-то окна посыпался снег – клочья рваной бумаги, – засыпая пространство между нами и застревая у Лео в волосах. Кто-то заботился о том, чтобы мои дела пошли на лад. Тебе надо было подождать. Ты должен был принадлежать ей, той, которая любит тебя. Но сегодня вечером она с Натаном, а я – с тобой. Я улыбнулась ему с порога, вспомнив, что в своем мире я была незамужней одинокой женщиной. Да будет так.

Оказалось, что на ночь освободят не комнату Лео, а комнату его друга – парня по имени Руфус, которого мы встретили в баре. Я обнаружила, что изрядно пьяна, но, когда Руфус предложил нам приют, глотнула еще шампанского. Теперь в квартиру. Пять лестничных пролетов вверх, замысловатый двойной замок, который открывается при помощи пары крепких слов и толчка бедром, – и мы внутри. Зажегся свет, и я покатилась со смеху. А как было не засмеяться? В комнате была сплетена настоящая паутина из бельевых веревок, привязанных к каждой ручке, к каждому набалдашнику, и на каждой сушились вещи Руфуса – видимо, все, что у него имелось. Забавные длинные носки, нижние рубашки без рукавов: меня рассмешили эти странные мужские облачения начала века, обычно скрытые под верхней одеждой. Воротнички и манжеты без рубашек образовали две гирлянды, а длинные шерстяные балахоны напоминали висельников.

– О господи, – вздохнул Лео, поднырнув под веревку с бельем и высунувшись на другой стороне с недовольной гримасой. Он протянул мне руку, я тоже поднырнула под веревку: так мы добрались до середины комнаты. – У нас еще есть время. Давай уедем. У моего отца есть ферма на севере, я увезу тебя туда. Будем готовить еду, спать, гулять среди снегов.

Он предложил мне допить шампанское, что я и сделала. В комнате было темно, но я огляделась и увидела, что свет уличных фонарей, проходя через носовые платки, превращает их в китайские фонарики. Фонарики, развешанные на веревках и освещающие все вокруг нас. Удивительно, до чего же коротки мгновения, которые стоят боли. Я поцеловала его там, среди тряпичных ламп на веревках, и комната превратилась в ночной парк развлечений с развешенными в нем лунами.

– Ох. – Он задохнулся, когда мои руки – руки женщины конца двадцатого века – стали его раздевать. – Ох, подожди, о нет…

Подергавшись в моих объятиях, он уступил. Мне следовало помнить, что на дворе стоял 1918 год, а Лео еще был девственником.

14 ноября 1941 г.

Несколько дней спустя я проснулась рядом со спящим Натаном. Голова его была неподвижна и красива, словно вытесанная из камня. Я долго, очень долго лежала и смотрела на него. Он мирно спал рядом со мной: муж и отец. За ночь его лицо обросло новой щетиной, на носу оставался отпечаток от очков, лежавших сейчас на тумбочке, а губы слегка приоткрылись. Наше сердце настолько эластично, что может сжиматься до точки в часы работы или скуки и расширяться почти до бесконечности – превращая нас в воздушный шар – в тот единственный час, когда мы ждем пробуждения любимого.

Наконец он проснулся. В тусклом свете засияли обращенные на меня глаза, губы сложились в улыбку.

– Ты как себя чувствуешь?.. – спросил он.

Я сказала, что прекрасно.

– А может, нам?.. – предложил он, одной рукой задирая мою ночную рубашку, а другой осторожно поглаживая меня.

Я поцеловала его, улыбнулась и сказала, что можно.

Потом он поднялся и ушел в ванную. Я откинулась на подушку, ощущая, как по мне бегут мурашки удовольствия, и подумала о том, что на следующий день, после шести процедур, проснусь в своем мире. Что меня там ждет? Ни брата, ни любовника, ни мужа. Я не могла исправить тот мир, но, возможно, оказалась в этом мире, чтобы исправить его. Из соседней комнаты слышались знакомые звуки: Натан зевал и вздыхал. Времени оставалось совсем мало. Японцы уже строят планы, шифруют депеши, и я могу опять потерять его…

15 ноября 1985 г.

Это произошло после моей встречи с доктором Черлетти в 1985 году.

– Как видите, нет никаких последствий, – радостно сказал он, поправляя свои очки в полуоправе, – кроме подзарядки духа.

Мне улыбалась все та же медсестра с синими тенями на веках и с химической завивкой, снаружи доносились все те же звуки, характерные для Нью-Йорка конца века: гудки, крики, грохот аудиоцентров. Звуки моей жизни. Конечно, какой-нибудь путешественник из другой эпохи, прибыв сюда, счел бы все это таким же нелепым и устаревшим, какими мне виделись приметы других миров, а теперь – и моего собственного.

Я сказала, что вообще никаких последствий не наблюдается, и добавила, что могла бы обойтись без наших коротких встреч. Кому еще приходилось выдерживать не два удара молнии, а двадцать пять? Он озабоченно нахмурился, и я быстро ушла.

Вернувшись домой, я стала просматривать свою коллекцию пластинок в поисках того, что успокоило бы мой разум. Дилан, «Пинк Флойд», «Блонди», «Вельвет Андеграунд»… Наконец я нашла то, что искала. Я включила проигрыватель и подняла рычаг. Игла опустилась на дорожку.

«Давай послушай! Давай послушай! Регтайм-Бэнд Александра…» [21]

Той ночью я легла спать и, как всегда, принялась размышлять о жизни, в которую хотела бы вернуться. Юный Лео ждет меня в одном мире, Натан – в другом. Я улыбнулась: как же все это странно. Такой ли женщиной я мечтала стать?

Я закрыла глаза и смотрела, как поднимается, мигая, синий блуждающий огонек, как он делится на две части, на четыре, на восемь, как сплетается паутина, сеть, которая вытащит меня из моего мира и вынесет обратно в 1918 год…

Но проснулась я не в 1918 году.

Часть вторая

С ноября по декабрь

4 декабря 1985 г.

«Привет, Грета. Это Натан», – раздался голос из автоответчика.

С тех пор как я провела ночь с Лео, миновали три недели, и я испытывала странный внутренний разлад. Наконец, оказавшись в 1985 году, я нашла это сообщение. Как ясно я представляла себе Натана – в коричневом свитере, пропахшем трубочным дымом. Он сидит в красном кресле и поглаживает бороду, прежде чем собраться с духом и позвонить мне.

«Приятно было услышать твой голос. Рад, что у тебя все хорошо. Надо бы встретиться и пообедать вместе, но, боюсь, мне придется сражаться с Вашингтоном. Ухожу на войну! Перезвоню, когда вернусь. Хорошо, что мы снова общаемся. Пока».

Я стояла в коридоре, глядя на мигающий огонек автоответчика. Пока меня здесь не было, в моей жизни похозяйничала другая Грета. Конечно, она наворотила не больше, чем я в жизни каждой из тех двух. Как мне хочется, чтобы все встало на свои места!

Но вернемся назад, в то первое утро, когда я обнаружила непорядок.

Три недели назад, проснувшись, я заметила неладное. За день до этого был 1985 год, доктор Черлетти, внимательно рассматривающий меня. Далее: «Доброе утро, дорогая, как ты себя чувствуешь?» Снова Натан. Снова лежит рядом со мной и улыбается. Руке тяжело от гипса. 1941-й год вместо 1918-го.

– Это не то… – начала я, но, конечно, не могла досказать остального.

Он нахмурился и спросил:

– Не то? Ты о процедуре?

«Давай уедем. У моего отца есть ферма на севере». Она уехала туда с Лео, и конденсатор Черлетти больше не использовался.

Что случится, если одна из нас пропустит процедуру? Вот и ответ: дверь закроется. Мы словно двигались по кольцевой линии подземки, и, если одна из станций закрывалась на ремонт – кто-то пропускал процедуру, – поезд проносился мимо. Одна Грета вышла из игры, а мы, две остальные, могли только меняться местами друг с другом до ее возвращения. Не могла же я объяснять Натану, что Греты рассинхронизировались, последовательность нарушена: три бусины оказались неправильно нанизаны на нитку.

– Ничего, дорогой, я в порядке. Похоже, Фи проснулся.

– Она пропустила процедуру у Черлетти, – сказала я Рут на следующий день, снова пробудившись в 1985 году. – Пока она не вернется, я смогу попадать только сюда и в сорок первый.

– Расскажи о своем сыне.

Тетя не уставала восхищаться моими путешествиями. Я рассказала ей о Фи, о том, как он облизывает палец и оставляет в сахарнице крохотные ямки, когда мы не смотрим, о подаренном дядей Иксом Порошке невидимости, который Фи все еще пытается использовать, хотя тот давно уже выдохся.

– А Натан, должно быть, забавно выглядит без бороды, – со смехом сказала Рут.

Но я понимала – хотя сама Рут никогда об этом не заговаривала, что она, как и любой из нас, ждет рассказов о себе. Я тактично избегала этой темы и поэтому перешла к миссис Грин, расхаживающей по дому на манер горничной из готического романа.

– Мне кажется, – заметила она, – что ты скучаешь по обоим мирам.

Вот так я перемещалась туда и обратно: по средам отправлялась в очередное утро 1941 года, а по четвергам возвращалась в 1985-й. Я готовила еду для мужа и сына, пробиралась через одинокую жизнь другого человека и каждый раз, пробуждаясь, думала: когда же та, третья, явится обратно, чтобы восстановилось привычное чередование миров? Я не знала, что так сильно буду по этому скучать. Я не ожидала, что буду так завидовать ее жизни.

Я прочла дневник, который Грета 1918 года вела, пока не участвовала в наших перемещениях. Я видела билеты на поезд и багажные квитанции, засунутые между страницами. И вот как мне видятся дни, проведенные ею вместе с любимым Лео.

Повсюду еще были расклеены плакаты военного времени, предостерегавшие от ненужных поездок. Грета и Лео приехали в Бостон и четыре часа ждали другой поезд. Они бродили по заснеженному городу, купили для Лео в ломбарде дешевое золотое кольцо, чтобы упредить возможные вопросы. Наконец они добрались до нужной станции и вышли на покрытую гравием площадку с маленьким сараем. Постройка с дровяной печью предназначалась для обогрева железнодорожников, и те недовольно посмотрели на незнакомцев. Он согревал дыханием ее холодные руки и улыбался, пока, словно видение из русского романа, не показались сани, запряженные старой седой лошадкой. Сани скользили по снегу, а эти двое, прижавшись друг к другу, потягивали кофе и соприкасались руками, спрятанными в меха, пальто и перчатки. Под серо-фланелевым небом бесконечной чередой тянулись деревья. Нигде не было видно ни животных, ни домов, ни людей.

Они подъехали к маленькому каменному домику, где имелись только кухонная плита, камин и кровать, превращенная в диван при помощи множества подушек. Дом прилегал к длинной каменной стене, сложенной из булыжников, которые фермеры проклинали на протяжении многих веков. По другую сторону стены стоял еще один домик со ставнями на окне: из окна выглядывала белая голова пастушьей собаки, глазевшей мимо них, на дорогу. «Что этот пес высматривает?» – подумала она вслух, и возница впервые нарушил свое молчание: «Хозяина. Остальное его не интересует». Кивнув, он удалился. У двери стоял мешок с провизией, должно быть доставленный этим же возницей накануне; Лео подошел к мешку, достал колбасу и принялся жевать ее с довольным видом. Было слышно, как лошадь тяжело переступает по снегу. Грета рассматривала спокойный зимний пейзаж. Стоило ей отвернуться от окна, как Лео принялся ее целовать.

Запись в ее дневнике гласила, что этот недолгий промежуток времени они провели в настоящем раю для любовников. Там нечего было делать – только разводить огонь в печи, готовить еду, опускать прикрепленный к стене откидной столик и валяться в мягкой пуховой постели. Через длинное окно над кроватью слабо просачивался синий зимний свет. Пока ее молодой любовник спал, Грета приподнималась на локте и наблюдала за собакой, смотревшей на дорогу.

«Мне нравятся твои глаза, – сказал он однажды, когда они дурачились. – И морщинки вокруг них».

Она улыбнулась.

«Это не лучшее, что ты мог сказать».

«Почему? Мне и правда нравится».

«Это признаки моей старости».

«А как насчет признаков моей молодости? Только не говори мне, что они тебе не нравятся», – сказал он с озорной улыбкой, привлекая ее к себе.

Шла болтовня ни о чем. Она разрешала ему говорить о любых немыслимых вещах: уединение, снег и огонь позволяли говорить даже о немыслимом – например, о том, чтобы снять дом в Бруклине и поселиться там вдвоем, завести собаку той породы, которая ему нравится. Он рассуждал обо всем этом, лежа на полу у камина и глядя на потолочные балки.

«И сад для тебя, с дорожкой, которая ведет к маленькой сцене: там будут петь наши друзья, когда напьются». Вина в этих местах не было, но имелся самогон, и он пил его, а она не могла, потому что от самогона у нее болела голова. «Заведем уборщицу-итальянку, и она будет нас обворовывать! Но мы не перестанем любить ее», – сказал он, все еще глядя вверх. Она смотрела на его гладкое лицо, на маленькое стройное тело, завернутое в одеяло, на торчащие ноги в поношенных черных носках. «Электрическое освещение, электрическую плиту и няню для… Ладно, сначала уборщицу». Она разглядывала собаку через окно, чувствуя его взгляд на своей обнаженной спине. Пожалуй, он сказал кое-что лишнее.

В те недели я посещала два мира, но видела каждого из своих близких только в одном варианте. Одного Натана, завязывавшего галстук перед зеркалом. Одну Рут, гонявшуюся за канарейкой по квартире. Одного Феликса, уезжавшего от меня на такси, чтобы поужинать с Аланом. Как это странно и как обыденно – уравновесить таким образом мои миры. Обед с Феликсом был особым случаем: мы договорились посидеть в немецком ресторане, и я опоздала. Феликс уже сидел за столом, покрытым несвежей скатертью, и болтал с толстой счастливой официанткой, чьи заплетенные волосы походили на глянцевый штрудель. За другими столами мужчины нависали над своими кружками, словно защищая их, – будто знали, что до Пёрл-Харбора осталось всего две недели и кого-то из них вызовут на допрос лишь за то, что они родились не в той стране. Но они, конечно, этого не знали. Знала только я.

Феликс стал жаловаться, что совсем не видит меня, что я занята только Фи и Натаном.

– Феликс, – произнесла я таким тоном, что он испугался. – Феликс, мне нужно сказать кое-что прямо сейчас, прежде чем мы скажем что-нибудь еще.

Он подпер голову рукой.

– Я здесь не для того, чтобы говорить обо мне. Я только о тебе беспокоюсь. Ты его любишь? – спросила я.

– Грета! – воскликнул он и уставился в свою тарелку.

Я сказала, что всегда знала об этом и что мне все равно. Это не имеет для меня никакого значения.

Он посмотрел на меня.

– Грета, прекрати, – с напором прошептал он. – Я не желаю слушать это. Я пришел…

– Не бойся быть самим собой в моем присутствии. Прошу тебя, Феликс. Я слишком многое пережила, чтобы потерять тебя.

– Прекрати, Грета. Ты как будто не в себе.

– Я знаю тебя, Феликс, – сказала я, когда он положил салфетку на стол. – Я знаю тебя.

Возле нас остановилась группа поющих немцев, которые под смех официанток размахивали кружками и слаженно покачивались в такт. Выходцы с родины нашего отца – в поношенных коричневых костюмах и помятых шляпах, с красными усталыми лицами – окружили нас, распевая радостную песню о лете и солнце. Мы могли только сидеть, улыбаться и слушать.

Ohhh, willkommen, willkommen, willkommen Sonnenschein… [22]

А в 1985-м я обедала с Аланом.

Мы говорили об осени и, конечно, о Феликсе. Говорили о моих процедурах, о его графике приема лекарств, о его отпуске. Как смешно было видеть Алана после предыдущего обеда, где он выглядел таким деловым в отутюженном синем костюме. А здесь – снова ковбойка, на этот раз серых оттенков, поношенные синие джинсы, вены, пульсирующие на висках под шапкой коротких седых волос. Трость, прислоненная к стулу. Как, должно быть, хорош он был в молодости!

Мы вспоминали давние вечеринки и смеялись над ними, говорили о том, что он помягчел к своему новому ухажеру и видится с ним чаще чем следует. Он снова пил вино. Но больше всего мне запомнилась рассказанная им история о Феликсе.

Они пошли в театр в Ист-Виллидже, маленький и захудалый, не сильно отличающийся от того, где Лео разыгрывал «Обитель радости».

– Не помню точно, что там шло. Что-то о войне, с куклами, ужас, да и только. Но у выхода лежала книга отзывов. Феликс любил читать такие записи. – Алан улыбнулся в окно проходившему мимо молодому человеку в шляпе, видимо знакомый. – Он позвал меня и показал, что написала одна француженка, – во всяком случае, ее фамилия звучала по-французски. Очень забавно. – Он усмехнулся, отодвигая салат. – «Я ничего не поняла, – произнес он с французским акцентом, – но шоу было отличное!»

Я засмеялась и снова взглянула в окно, но молодой человек уже ушел.

– Эти слова надо выбить на его надгробии. Будет в самую точку, как ты думаешь?

Я кивнула и усмехнулась: еще одно воспоминание оказалось общим для нас. Он расправил плечи и выпрямился:

– «Я ничего не поняла, но шоу было отличное!»

И вот три недели спустя сообщение, оставленное сегодня днем:

«Привет, Грета. Это Натан».

Застигнутая врасплох этой удивительной загадкой, я стояла в прихожей – в пальто, шляпе и шарфе, слишком тепло одетая для моей теплой квартиры. Уставившись на автоответчик, я слушала голос Натана. Это было напоминанием, во-первых, о том, как мне тоскливо в здешнем мире, а во-вторых – о присутствии в моей жизни других Грет. Другая женщина, находясь в моем мире, позвонила ему.

Я тратила столько сил, чтобы исправить другие свои жизни, и теперь задумалась: что собирается сделать с моей жизнью она?

«Перезвоню, когда вернусь. Хорошо, что мы снова общаемся. Пока».

Я стояла в своем прежнем коридоре и слушала голос своего прежнего любовника, который в двух других мирах стал моим мужем. Другая Грета брала мои фотографии, отвечала на звонки, встречалась с моими друзьями, чтобы выпить, – почти как я во время глубочайшей депрессии, когда я жила, казалось, не своей жизнью. В то время мой мир для меня был чужим, потому что в нем я пошла ко дну. Теперь я воспринимала его так же, потому что знала: он мог бы выглядеть по-другому.

Десять процедур были позади, оставалось только пятнадцать. Ноябрь сменился декабрем, и я задавалась вопросом: как долго еще Грета 1918 года сможет избегать своей электрической банки? Когда она снова решит заснуть и увидеть, как сходятся огни в туннеле, уводящем прочь из ее мира? Когда я увижу людей из 1918 года? Они представлялись мне друзьями, обретенными в давнишней поездке.

Я приготовила обед и съела его, сидя перед телевизором. Космический челнок на экране я воспринимала сейчас как предмет из области научной фантастики. В мозгу крутились две противоречивые мысли. С одной стороны, я хотела бы путешествовать дальше, испытать новые приключения: мне казалось, что они еще не закончились. С другой стороны, я понимала, что могу положить конец всем этим перемещениям. Вот проснусь завтра рядом с Натаном и скажу ему, что излечилась и не нуждаюсь больше в услугах доктора Черлетти. В конце концов, остановить странствия могла любая из нас. Так ли уж страшно застрять там? Ведь он будет всегда спать рядом со мной – в мире, где я его никогда не теряла.

Но кто захотел бы остаться в моем мире? Какая из Грет могла полюбить его, найти в нем что-то или кого-то, ради чего стоит пожертвовать своей жизнью?

Я подошла к автоответчику, но так и не заставила себя нажать кнопку «Стереть».

Этой ночью я наконец перенеслась в третий мир.

5 декабря 1918 г.

Колокола, звонящие на улице, а не только в моей голове; звуки в мире 1918 года, который уже готовился к Рождеству. Комната была тихой и спокойной, словно поджидала меня, и через трещину в окне проникала тонкая струйка холодного воздуха: он листал книгу на прикроватном столике с такой скоростью, с какой мог читать только призрак. Колокола, продавцы, запах каштанов. Фразы на итальянском. Запах светильного газа и угля, горящего в печке.

Я вернулась.

На кухне, к своему удивлению, я застала тетку, что-то искавшую в леднике.

– Доброе утро, – сказала я. – Я вернулась. Готовишь мне завтрак?

Она была в белом кимоно и, похоже, сильно нуждалась в глотке бренди.

– Это я себе. – Она поправила растрепанные волосы. – У меня нет молока. Похоже, у тебя тоже, и виновата не горничная, а хозяйка.

Она снова повернулась к леднику.

Я сунула руки в карманы халата. Была ли эта Рут такой же крепкой, какой я ее знала всю свою жизнь? Глядя, как она склонилась над ледником, я увидела отличия, не замеченные мною раньше. К примеру, она заметно похудела: браслет едва не падал с запястья. В те дни был популярен рисунок, изображавший двух женщин военного времени. Под толстой улыбающейся дамой с лорнетом было написано: «Транжира не без жира». Под той же самой женщиной, но гораздо более стройной, с гордой осанкой, значилось: «Война закаляет дух». Я никогда не думала, что у тетки, с ее излишествами и вечеринками, дух сколько-нибудь закалился. Но полагаю, лишения военного времени коснулись и ее: вместо постоянных умеренных трат, как у большинства домохозяек, у нее было то густо, то пусто, празднества сменялись неделями эрзац-кофе и овсянки. Неудивительно, что у нее не было молока и она совершила набег на мой ледник.

– Я плохо лажу с горничными, – сказала я ей. – Свари мне кофе. Меня долго не было, но я вернулась.

Рут подняла голову, окинула меня взглядом и улыбнулась:

– Это ты?

Я встала в дверях, как женщина с плаката «Победа куется дома».

– Твоя племянница из тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

Она стала осматривать меня с головы до ног. На худых запястьях звенели браслеты.

– Ох, – вздохнула она. – Я так рада, что это ты. Здесь много чего случилось, но все уже закончилось.

– Война, – сказала я. – Я знаю. Я была здесь.

Я оглядела кухню и обратила внимание на беспорядок. Милли, должно быть, отсутствовала день или два, и другая «я» пустила все на самотек.

– Нет, не война, – покачала она головой.

Я подошла к ней и опустилась на колени:

– Рут, расскажи мне все.

Она моргнула и сказала:

– Она рассталась с Лео.

Я пыталась понять, как это могло случиться, ведь именно желание быть с Лео удерживало ее в этом мире.

– Но, – начала я, – я думала, они уехали…

Она потрепала меня по руке:

– Хорошо, что ты вернулась. Моя собственная Грета безутешна. Ты правда хочешь кофе? У меня внизу только шампанское.

– Что случилось в той лачуге? – спросила я, когда мы добрались до теткиной квартиры.

По словам Рут, это была ее последняя бутылка шампанского. Я умоляла не открывать бутылку до более подходящего случая, но она, конечно же, ответила, что это очень на меня похоже – ждать более подходящего случая. Нельзя вступать в связь с такими надеждами, они не будут тебе верны.

– Она не смогла этого вынести, – объяснила Рут, стоя у стены с обоями в серебряных решетках. В зеленой вазе стояли новые цветы – лилии. – Не смогла давать Лео обещания, которые была не в силах сдержать.

Я попыталась представить их в заснеженной лачуге: Лео устроился на полу и говорит что-то своим низким страстным голосом, я сижу на кровати и качаю головой. И все равно выходит как-то несуразно. Что, если я все поняла не так, если на самом деле она не любит его?

– Какие обещания? – спросила я.

– Он, понятное дело, хотел, чтобы она ушла от Натана, – сказала Рут, доставая шампанское из бара в книжном шкафу. – А она не хотела.

– Понимаю, – сказала я, недоуменно оглядываясь. – Но это не похоже на нее.

Я сердилась на ту, другую, себя почти так же, как сердятся на себя из-за пьяной выходки, которая на следующий день кажется бессмысленной и глупой. Надо же – сидеть там, в хижине, и отказывать себе в том, чего хочешь больше всего!

Рут взяла бутылку и засучила рукава кимоно.

– У тебя на ее месте все могло бы получиться. Ведь именно ты рискнула, ты помогла ей уехать с Лео. – Она улыбнулась. – Я была так счастлива после этой войны, этих смертей. Ты внесла оживление в жизнь. Думаю, ты могла бы его удержать после возвращения Натана. – Пробка вылетела из бутылки: хлоп! Рут взглянула на меня из-под свежеокрашенных бровей. – Но она – не ты.

Я стояла молча, пока она наливала шампанское в маленькие чайные чашки.

– Она не ты, – повторила Рут, отпив вина. – Она по-настоящему его любит.

– Да, – согласилась я, глубоко внутри себя признавая, что Рут права. – Да, это так.

Шампанское было теплым.

– Она сказала, что это нечестно по отношению к нему. И она боится того, что может с ним сделать Натан, – с сожалением поведала Рут. Мне это показалось очень странным: бояться такого мягкого человека! – Но Лео она сказала совсем другое. Любовники не расстаются, пока есть хоть какая-то надежда. Она просто велела ему никогда не возвращаться. И это разбило ее сердце.

– Как грустно.

– Как ужасно смотреть на разлученных возлюбленных, которым не следовало разлучаться…

Похоже, Рут была поглощена этой мыслью, и некоторое время мы сидели молча. Я представляла, как Грета бросает Лео на Центральном вокзале, а он стоит, повторяя ее имя; представляла, как она уходит, стараясь не оглядываться. Я хорошо понимала, какую боль она испытывает, ведь я пережила то же самое с Натаном. Та и другая боль были не схожи друг с другом, а совершенно одинаковы.

– А с ним что будет? – спросила я.

– Вероятно, женится. Молодые люди обычно поступают именно так. Мне ли не знать. – Она посмотрела в окно, и я задумалась о том, какое воспоминание всплыло у нее в голове. – Они женятся, а через несколько лет ты получаешь письмо с просьбой встретиться еще раз, просто ради старых воспоминаний, – сказала она, глядя мне прямо в глаза. – Не советую. Ты же не захочешь видеть, что у него на лице. Ты будешь сидеть в кафе, ожидая тех же цветов и того же проникновенного взгляда. Все это будет, но при виде тебя он не скроет своего потрясения.

– Ну да, ведь его чувство умерло.

– Нет, – грустно сказала она, – просто ты постарела.

Тетя Рут смотрела в чашку с шампанским, которую держала обеими руками. На фоне обоев она выглядела настоящей восточной женщиной. Судя по всему, она задумалась, а потом спросила меня с сочувственным взглядом:

– А ты могла бы полюбить его?

Я подумала об этом красивом молодом человеке, о его прикосновениях под аркой, о его поцелуе, о наших объятиях среди развешанной одежды, о том, как он выглядел утром. Если мое второе «я» отвергло его, я должна была сделать то же самое.

– Мое сердце принадлежит Натану.

Она нахмурилась.

– Не знаю, на кого похожи другие Натаны, – сказала и взмахнула рукавом кимоно. – Но помни, что этого ты еще не видела.

6 декабря 1941 г.

Завтра начнется война. Завтра радио прервет репортаж о матче «Доджерс» [23]и объявит о нападении японцев, а позже передаст заявление президента. До войны оставалось несколько часов. И никто этого не знал.

Утренние крики, утренние газеты, профиль Натана во время бритья, мой сонный сын, слоняющийся по коридору. Яичница с беконом, ярко-красный джем. Множество улыбок. За малую плату – салями солдату. Мне хотелось растянуть эти мгновения, прежде чем все навеки развалится. Растянуть появление миссис Грин, источавшей запах корицы, поцелуй Натана перед уходом, хозяйственные заботы, спотыкание об игрушки, которые приходилось убирать с пола, постоянное ощущение гипса на руке. Растянуть последние часы размеренной жизни.

– Пока, жена моя! – сказал Натан, нахлобучивая фуражку в дверях. – Хорошего дня!

Быть женой Натана! Мое прежнее «я» принимало эту идею в штыки. Мы всегда закатывали глаза при упоминании о браке, прекрасно зная, что это заканчивается появлением двойных кофейных чашек, двойных детей («один для меня, другой для тебя»), а следом идет загородная тюрьма для белых воротничков, где наши тела чаще будут общаться с автомобилями, чем друг с другом. Мы были выше этого и не женились, чтобы не превращать свои отношения в бизнес. Мы жили беспорядочно, неустойчиво – и были счастливы.

И все же – все же! – здесь у меня не имелось выбора: приходилось быть его женой. Признаюсь, это было приятно – гулять по Гринвич-Виллиджу с сумочкой, в шляпке и с золотым обручальным кольцом, делая каждый шаг с достоинством замужней дамы. Я была современной женщиной восьмидесятых, но очень скоро привыкла к странному женскому белью, оборкам и чулкам той эпохи. Все это я считала признаком моего высокого общественного положения, статуса замужней дамы, чем-то вроде академической мантии или формы Женского армейского корпуса. Иногда я брала сына за руку и вела в парк, иногда я ходила по магазинам и рылась в кошельке в поисках мелочи. Моя шляпка была из соломки и роз: ничего яркого. Меня ужасно забавляло, что я такая правильная и чопорная. Все было для меня в диковинку: полицейские приветственно кивают, мужчины открывают передо мной двери, дети уступают дорогу, завидев жену богатого врача, с ее широкими юбками. Подумать только! Согнешь палец, и официант несет тебе вино! Поднесешь руку ко лбу, и тебе уступают место в метро! Смех, да и только. И это Грета Уэллс, которая маршировала в поддержку поправки о равных правах и без лифчика гуляла по парку Вашингтон-сквер. Я стала одной из тех женщин, которых раньше ненавидела. До чего же мне это нравилось!

Я поправляла салфетки на креслах, облизывала палец, чтобы стереть пятно с лица протестующе глядевшего Фи, смотрела, как он устраивает на ковре гонки двух ботинок – своего и моего, прикасалась к тому и сему. Как придать устойчивость вещам перед землетрясением? Никто не знает. Даже я не знала, ибо предстояло еще одно землетрясение, непредвиденное для меня.

Наступил вечер, и миссис Грин, приготовив очередной куриный пирог в горшочке, собирала свои вещи перед уходом (с тех пор как я впервые ее увидела, она связала не меньше пяти свитеров, все для армии и все отвратительного зеленого цвета). В это время позвонил Натан и сообщил, что снова задерживается в клинике.

– Ой, какая досада, – сказала я, повесила трубку, а затем, наматывая шнур на палец, повернулась к миссис Грин и спросила, не может ли она остаться еще на часок. Я хотела сделать Натану сюрприз и принести ему ужин. Клиника была близко, сразу за углом, это не отняло бы у меня много времени и труда.

– Осмелюсь посоветовать, мадам… – начала она, как всегда. – Будет лучше, если мистер Михельсон поужинает сам.

Я помотала головой, полагая, что она ничего не смыслит в любовных отношениях.

По пути я всматривалась в странный мир, к которому начинала привыкать, – мир на грани войны. В противовес миру 1918 года, где лихорадка внезапно отступила, пациент встал на ноги и смерть была навсегда изгнана, здесь улицы кишели людьми, не знавшими, что завтра начнется война. В витрине булочной красовалась рукописная листовка: «У Америки свой путь!», – а за углом, в магазине бытовой техники, – плакат: «Вестингауз [24]: Э значит ЭЛИТА! Служит флоту, готов сражаться!» Похоже, путей было два: один вел к войне, другой – к мирной жизни. Этот мир пытался пойти сразу по обоим, наподобие невесты, которая готовится к двум свадьбам сразу – в зависимости от того, кто первым сделает предложение. Одна я знала, кто сделает предложение этой невесте: смерть. Везде попадались юноши в военной форме; девицы в кафе, хихикая, восхищались ими. Как быстро они забыли прежние страдания! Их отцы и деды стали калеками, а их матери и бабушки оплакивали сыновей и братьев. Но они все равно сидели у витрин, потягивая молочные коктейли, – как девушки прошлого, должно быть, наблюдали за легионами, проходившими мимо них по римской дороге. И точно так же они махали руками, хихикали, вздыхали от восторга. Раньше я думала о том, где найти Кассандру, которая их оповестит. Но этой Кассандрой была я сама.

– Он ушел час назад, как всегда, миссис Михельсон, – сказал мне медбрат в регистратуре. – Разве он не позвонил вам?

Я стояла, рассматривая горшок с белыми цветами рядом с его пухлой левой рукой. Жесткие зеленые стебли, яркие маленькие лепестки, уже подсыхавшие по краям. Я наклонилась вперед, но запаха не уловила. Снова услышав свое имя, я плотнее запахнула пальто, потом взяла горшочек с ужином. Да, сказала я, да, муж мне звонил, простите за беспокойство. Я вышла и выбросила ужин в мусорное ведро: у меня слишком дрожали руки, чтобы нести его обратно.

– Где он? – напустилась я на миссис Грин.

Она стояла на кухне, в простом длинном платье розового цвета, скрестив руки и плотно сжав губы, словно боялась проговориться. Чайник стоял на синем кольце газа. Сын уже лег. Она снова и снова показывала глазами на закрытую дверь в его комнату: мальчик спал чутко. Но пока я кричала, она не проронила ни слова.

– Вы точно знаете, где он. Я уверена. Вы с ним в сговоре.

– Миссис Михельсон, – сказала она спокойно. – Позвольте дать вам дружеский совет…

– Вы мне не друг! Вы скрываете от меня правду, выгораживаете его!

– Нет, мадам, – сказала она, сцепив перед собой руки наподобие застежки от сумки.

– Это так! – орала я.

Сквозь тонкие кухонные шторы я увидела, что у соседей в окне зажегся свет. Миссис Грин, должно быть, тоже это заметила, но не сдвинулась ни на дюйм, не расплела рук. Она стояла, освещенная этим новым светом, и глядела на меня так, словно знала: сказанное ею сейчас изменит навсегда нас обеих, не только меня. Женщинам надо следить за тем, что они говорят друг другу. Мы – это почти все, что у нас есть.

Миссис Грин стояла, тщательно подбирая слова.

– Нет, мадам, – проговорила она медленно, не отрывая от меня взгляда. – Я только хочу защитить вас.

На огне задребезжал чайник, и она скосила глаза в ту сторону.

– Скажите, где он.

Она вновь перевела на меня взгляд и сказала тихо:

– Не ходите. – Чайник сражался с огнем. – Вы не помните, что случилось, так? – Она с любопытством прищурилась.

Я запротестовала:

– Нет-нет, я…

– Раньше мы говорили об этом, вы и я. – Ее рука наконец потянулась к плите, чтобы спасти вопящий чайник, поставить его на деревянный брусок, где он еще несколько секунд содрогался и шипел. – Я знала, что вы снова все обнаружите.

– Скажите мне, где он.

– Не ходите, – сказала она, опять глядя на меня. За ее спиной лился свет из соседского окна. – Грета, не ходите.

Впервые за все время она назвала меня Гретой.

Вспоминается коктейльная вечеринка в 1985 году, через несколько месяцев после того, как меня оставил Натан. Там я познакомилась с очаровательной женщиной, одетой во все белое, как оказалось – декоратором: после краткой беседы ни о чем она стала рассказывать о своей последней работе. «Вряд ли вы знаете моего клиента, некоего Натана», – сказала она, но этот некий Натан, конечно, был моим Натаном и жил со своей новой подругой в квартире, о которой шла речь. Ничего не говоря о себе, я стала расспрашивать ее о работе в той квартире, о мебели, спальне, ванной – и не отпустила ее, пока не узнала все. Я сделала это, хотя каждая подробность была для меня как нож в сердце. Зачем? Какая магнетическая сила притягивает нас к боли, к словам, которые ранят? «Ты уже видела это, – говорила я себе, направляясь к той квартире. – Ты это видела, ты все это пережила, не надо тебе туда». И все же я шла. Горе всегда проходит, но не раньше, чем заставит нас проделать эти глупости, причинить себе боль, навлечь на себя страдания. Этот паразит – горе – меньше всего хочет умирать, а возвращается к жизни он только тогда, когда мы переживаем эти страшные мгновения.

Но на этот раз страх был другим. Покидая Патчин-плейс, я воображала, как встану перед тем же многоквартирным домом, низким, кирпичным, в пятнах от дождя и сажи, с зигзагообразной улыбкой пожарной лестницы, и знала, что это будет то самое горящее окно. Они расположились возле горящего камина, в халатах, с бокалами виски или вина в руке, волосы ее рассыпались по подушке, как щупальца осьминога. Он улыбался и выглядел счастливее, чем со мной. Это не было болью измены – она уже прошла: в этом месте у меня наросла мозоль, и он не мог больше мне навредить. Нет, с той болью было покончено. Я не могла испытать ее заново, даже если бы захотела. На этот раз боль возникла от осознания того, что этот Натан ничем не отличается от хорошо знакомого мне. Я думала, что небольшой временной сдвиг изменил его, как и Феликса: если бы не мое невнимание, если бы не наша внебрачная жизнь, он мог бы стать лучше. Во многом он и стал лучше: добрее, внимательнее, нежнее. Но обстоятельства нашей жизни были здесь ни при чем. Это не зависело от того, как мы жили, что говорили или делали. Это происходило не из-за того, что время, в котором мы жили – со свободами, которые не были свободами, с эгоизмом, с новомодными шумами и страхами, – изуродовало нашу любовь. Проклятый порядок вещей. Почему я вообразила, что он может измениться?

И все же одно отличие имелось: я. Я изменилась. То, что сделал он, я уже сделала сама. Я испытывала тогда одиночество свободной женщины, гнет войны и брака – и упала в теплые объятия, как только они раскрылись. «Почему бы и нет?» – думала я. Какой ущерб я нанесла тому, другому, миру, я еще не знала, но могла оценить его размеры здесь. Я пережила это с обеих сторон. Разум, однако, всего лишь подставное лицо: настоящий, и притом тайный, диктатор – это сердце. Оно никак не помогло мне справиться с гневом или с болью оттого, что Натан ускользает от меня снова и снова

Я вернулась на кухню, вымокнув под дождем. Бумажные цветы на моей шляпе были безнадежно испорчены – все краски смешались. Миссис Грин была в гостиной и разглядывала капли на окне: внутри каждой скрывался крошечный уличный фонарь. Она повернула голову ко мне.

– Я не пошла, – сказала я. – Не стоит.

Она кивнула:

– Что вы будете делать, Грета?

– Ничего. Ровно то же, что и всегда.

– Да, – проговорила она серьезным тоном.

Я выразилась так, имея в виду свой мир, где я позволила Натану идти своим путем. Но она-то имела в виду этот мир. Внезапно я кое-что сообразила и сама удивилась этому:

– Это та же самая женщина?

Она промолчала.

– Женщина из парка? Я ее видела, она наблюдала за мной и Фи. В клетчатом пальто.

Миссис Грин достала сигарету и закурила, окружив себя завитками дыма.

– Да, это она.

Той ночью он вошел в дом очень тихо, посмотрел на меня с испуганным видом и улыбнулся, складывая зонтик, атласно мерцавший от капель. Я сидела в ночной рубашке, читая роман Колетт (из всех книг я выбрала именно эту) при ярком свете лампы. Он поцеловал меня и спросил сигарету, я дала ему, мы сидели и курили вместе, а дождь набрасывался на окно, как раскапризничавшийся ребенок. Он сказал, что ночь была долгой, что, судя по предупреждениям от военных, надо готовиться к прекращению работы в клинике: придется посвящать свое время призывникам. Это уже почти решено. При Рузвельте разговоры о неучастии в войне поутихли, но ведь в армии всегда говорят о войне и никогда – о мире. Я не видела смысла рассказывать ему о том, что скоро случится, и просто кивнула. Это миссис Грин снова напугала меня? «Нет, – сказала я. – Нет, мы подружились». Он улыбнулся и сказал, что это хорошо, ведь каждому нужен союзник. «Я думала, что мой союзник – ты». Он улыбнулся, подтвердил, что он – мой союзник, поцеловал меня и ушел готовиться ко сну. Я долго смотрела на корзинку с вязаньем миссис Грин, на красный шерстяной помидор с вонзенными в него спицами.

Лучшее место. Совершенное место. Я думала, оно отыщется здесь, в этом мире, где тоже есть Натан. Я обманывала себя, думая, что если в каком-то мире мужья не уходят от жен, это предполагает определенную верность с их стороны – как наличие воды на планете предполагает присутствие жизни. Но для жизни необходимо маленькое чудо: даже в самых лучших обстоятельствах нужна некая блуждающая искра. А здесь, похоже, чуда не было. Он не любил меня в моем мире: почему здесь все должно быть по-другому?

На следующий день я расплакалась, когда радиопередача была прервана словами: «Новости от Нью-Йоркского отделения Эн-Би-Си. Президент Рузвельт выступил сегодня с заявлением о том, что японские…»

Разве можно знать, что принесет война? Не успела я передохнуть и нескольких недель, как война для меня началась снова – и снова с Германией. Я считала, что подготовлена к ней лучше других.

Но я ошибалась. Я предполагала, что, как и в прошлый раз, будут сплошные флаги и сплошной ужас, но на самом деле ужасаться было некогда. Война гораздо меньше, чем нам представляется. Наш разум уменьшает ее. Мы кричали бы от ужаса, если бы не могли разбить войну на части: начистить мужу обувь, подобрать ему носки, наловчиться печь торты без сахара, масла или муки, упражняться с винтовками, научиться надевать противогаз. Завтрашний день невозможно предвидеть, вы планируете только на сегодня, только на ближайший час, пьете яд по глоточку.

И всюду янки идут, там и тут…

Разве можно знать, кого заберет война? Я и предположить не могла, что это будет Феликс.

В баре «Бумажная куколка» в Гринвич-Виллидже провели облаву и арестовали двадцать человек за сексуальную распущенность. Имена их появились в газете вместе с адресами. Среди задержанных был и мой брат Феликс.

– Вы обеспокоены, понимаю, – сказал Алан, которому я позвонила. – Но я уверен, что с ним все в порядке.

– Нужен залог?

После небольшой паузы он сообщил, что Феликса не отправили в тюрьму вместе с остальными. ФБР держит его в другом месте.

– Не понимаю.

– Облава проводилась, чтобы задержать известных личностей из числа немцев и японцев. Это война, Грета. Феликса не искали специально, но взяли, когда он подвернулся.

– Алан, ему необходима ваша помощь, – сказала я.

Да, он понимает и сделает все возможное.

Миссис Грин стояла в прихожей рядом со мной, одной рукой упершись в бок, а другой нашаривая сигареты в кармане передника. Не глядя она достала пачку и закурила. Я подумала, что в отчаянных обстоятельствах такую женщину хорошо иметь рядом.

– Какие новости? – спросила миссис Грин.

– У каждого паранойя из-за Пёрл-Харбора. Хватают подряд всех немцев и…

А что дальше? Я не знала. Его задержали в гей-баре, и ясно, что в полиции будут обращаться с ним скверно. Вдруг его сокамерники узнают об этом?

– Мистер Тэнди, должно быть, расстроен, – донеслись до меня ее слова. – Я знаю, как дорог ему ваш брат.

Я повернулась и внимательно посмотрела на нее.

– Да, – подтвердила я. – Да.

Полагаю, она была проницательной женщиной, которая понимала суть вещей и молча несла бремя своего понимания. Должно быть, это невероятно грустно – видеть, что все остальные слепы или притворяются слепыми, когда все так очевидно: надо просто смотреть на людей, слышать, что они говорят, замечать, что они делают, и прикладывать немного усилий, представляя себе, как они живут. Большинство из нас разводит руками, не умея понять другого человека. А миссис Грин, стоявшая рядом со мной, все понимала – и страдала от невозможности что-то сказать или сделать. Ей оставалось лишь наблюдать за тем, как разворачиваются события.

– Думаю, на мистера Тэнди можно положиться, – осторожно сказала она.

– Миссис Грин, – сказала я, – я верю, что могу положиться и на вас тоже.

Она выслушала это с непроницаемым видом, держа в правой руке сигарету, а левой убирая пачку обратно в карман. Затем она произнесла только два слова:

– Спасибо, мэм.

Самой большой из моих неприятностей был арест брата. Поэтому я испытала большое облегчение, когда позвонил Алан и сообщил, что знает, где Феликс: как ни удивительно, того отвезли на остров Эллис. Алан задействовал свои связи и добился для меня свидания – сегодня во второй половине дня, если я захочу. Я оделась настолько благоразумно, насколько возможно, – блузка и жакет без воротника, с поясом: этот наряд казался мне самым подходящим для правительственной тюрьмы. Алан, широкий и седовласый, улыбнулся, увидев меня в дверях.

– Настоящая американская девушка, – пробормотал он. – Хорошо, очень хорошо.

Сам он был в костюме с флажком на лацкане и с повязкой: золотая статуя Свободы на синем фоне. Я спросила, что это значит. Оказалось, во время прошлой войны он служил в 77-й Манхэттенской дивизии. Почему-то мне никогда не приходило в голову, что ветераны минувшей войны вполне могут поучаствовать и в следующей. Алан взял меня под руку:

– Ну что, едем?

Сначала мы ехали на такси, потом на пароме – мимо зеленой, пятнистой и, как всегда, удивительной статуи Свободы. На острове пришлось пройти длительную процедуру выяснения личности. Какое-то время мы ждали в красивом главном зале, а потом меня провели в небольшую приемную, где за столом сидел Феликс с кривой усмешкой на лице. Одетый в серую форму, он выглядел ужасающе худым. Испытав внезапную радость оттого, что снова вижу брата, я ворвалась в комнату и обняла его.

– Как Ингрид? – первым делом спросил он. – И Томас?

Он имел в виду своего сына.

– Оба у отца Ингрид, в Вашингтоне. Алан послал им телеграмму, что мы едем тебя навестить, – протараторила я и добавила: – У них все в порядке.

– А где Алан? – спросил он, оглядываясь, хотя в комнате были только мы двое и рыжеволосый охранник, который курил и пялился на мои ноги.

– Ему пришлось остаться снаружи. Свидания разрешены только родственникам. – Я пристально и сердито посмотрела на охранника, но тот в ответ лишь улыбнулся. – Как ты? Как это случилось? Боже мой, я так рада тебя видеть! Боялась, что тебя увезли в Вайоминг.

Феликс махнул рукой:

– Все хорошо, я в порядке. Здесь скучно, как в аду, пышечка.

Что-то в его глазах подсказало мне, что дело не только в скуке. Правда, неизвестно, как долго могут скучать люди вроде него.

– Мы вытащим тебя отсюда, – пообещала я, взяв его за руку. – Не я, ведь я почти ничего не могу. Но Алан обязательно вытащит.

– Посмотрим. Пока я даже не знаю, за что меня сюда бросили.

– Это все паника. Хотят показать, что они принимают меры. Алан говорит, что некоторых арестованных, самых благонадежных, уже отпускают домой на испытательный срок. Надо убедить их, что ты такой же.

– Я был просто паинькой.

Я заметила, что это для него необычно, и он наконец засмеялся. Он не отчаялся – пока еще не отчаялся. Было не похоже, что его легко сломать.

Охранник объявил, что свидание окончено, и открыл дверь. Я неохотно встала.

– Скажи Ингрид, что я люблю ее, – сказал Феликс, сжимая мою руку. Мы остановились. – И передай Алану… – начал он и совершенно спокойно встретил мой взгляд. – Передай, что я ему благодарен.

– Держись. Мы тебя любим.

Я пошла к двери вслед за охранником.

– Я скучаю по тебе, пышечка.

Охранник взял меня за руку, но я вырвалась, повернулась и сказала:

– Феликс, я все время скучаю по тебе.

– Он никому ничего плохого не сделал, – изливала я свое возмущение Натану, вернувшись домой. – Он не состоит в Германо-американском союзе [25], ни в чем таком.

Натан кивнул. Нас разделял круглый стол с бортиком, где едва хватало места для двух толстых запотевших стаканов. Одетая в простое шерстяное платье, я растирала ноги слегка неуверенными движениями, как многие женщины, проходившие весь день на каблуках. Натан был в старом сером свитере с замшевыми заплатками на локтях, перевязанном искусными руками миссис Грин, которая оставила едва заметные птичьи следы спущенных петель на груди. Он достал трубку. Я видела, что он хочет дать отдых и телу и голове. Думал ли он о войне? Или о другой женщине? Мы не говорили об этом. Мы говорили о Феликсе.

– Он писатель, – сказал Натан. – Писатели их всегда беспокоят.

Я нашла носовой платок и высморкалась.

– Он журналист. Американский журналист, который пишет для американских газет.

– Легкая мишень. По многим причинам.

– Что ты имеешь в виду?

– Ему следовало быть осторожнее.

Я сидела, потрясенная его словами. Казалось, он сам испугался того, что сказал, и занялся своим виски и трубкой, не поднимая на меня глаз. Я слышала, как он бормочет о положении в Америке после вступления в войну, о том, что наши друзья из числа творческих личностей должны вести себя обдуманно; слышала, как он старательно заметает следы невольно вырвавшихся слов. Почему-то я полагала, что в ту эпоху люди, подобные моему брату, были немыслимы, что такое не приходило в голову обычному человеку. Оказалось, что немыслимым это не было – всего лишь неприличным. Педик в семье – как паршивая овца в стаде. Его видели выходящим из печально известных баров, в компании мужчин, за которыми тянулась дурная слава; в конце концов, город был не так уж велик. Как давно мой муж, наблюдательный врач, знает об этом и ничего не говорит мне? Сколько раз, встречаясь или ужиная с Феликсом, он изучал его, ставя диагноз? Вздыхал ли он про себя, размышляя над нашей семейной тайной? Все мы жалеем других за то, что происходит в их семьях и чего они не видят. А может, он втайне улыбался? Мне очень хотелось намекнуть, что я все поняла. И если можно насмехаться над моим братом, то можно открыть огонь по каждому, кто разыгрывает женатого мужчину, но прячет свое сердце вне семьи. Если так, Натан должен быть расстрелян первым.

– Натан… – начала я.

Однако для откровенного разговора на эту тему пришлось бы разорвать все стежки, которыми мы заштопали наш брак. Пришлось бы открыто обсуждать и секс, и любовь, и горе, и унижение, и желание, и все прочее в этом духе. Перед нами должно было лежать разъятое человеческое сердце, со всеми пружинами и шестеренками. Мне хотелось поговорить об этом, но время было неподходящее. Слишком поздно для выяснения отношений: пусть все пока остается как есть.

– Хочу убедиться, что у тебя есть все необходимое, – сказала я.

Так происходит при расставании, когда следует все сказать, но ничто уже не разрушит заклятия, не распутает того, что сплеталось часами. И вот я смотрела на него, вспоминая, что купила ему по совету миссис Грин. Одежная щетка из щетины с ручкой, пришитой стежками внакидку; перчатки из овчины; трубка для урагана, не гаснущая на ветру, и такая же зажигалка; несколько пар теплых английских носков; набор для письма в футляре из свиной кожи; так называемый полевой фонарь: ручной фонарик с зеркальной крышкой для бритья в темноте, чтения в палатке и передачи закодированных сообщений. Теперь я могу сказать, что набор выглядел по-дурацки. Но это было все, что мы придумали – старая дева шведского происхождения и путешественница во времени, не знавшая своей истории.

– Думаю, я готов, – сказал он, сделав последний глоток и поставив стакан на стол.

На самом деле было уже слишком поздно. Он уезжал через несколько дней, а у меня планировалась двенадцатая процедура. Я тоже уезжала. Он не знал, что это было прощание.

– Нам надо немного поспать, – сказал он. – Завтрашний день будет долгим, мне надо разобраться со всеми делами.

– Конечно.

– Алан позвонит. Завтра мы будем знать больше.

– Надеюсь.

Он долго смотрел на меня, явно желая сказать что-то еще, и тут, конечно, зазвонил телефон. Он не сразу взял трубку. Слова, которые просились наружу, были слишком важными, чтобы отказаться от них, – но только не в этой жизни, рассчитанной по минутам. Я встала. Телефон зазвонил снова. Я услышала, как Фи заворочался в своей спальне. Натан стоял, положив руку на перила и сжав губы.

Я сказала:

– Может, это Алан.

Он кивнул. Телефон зазвонил снова.

– А может, пациент, – заметил он. – Почему бы тебе не прилечь? Я скоро.

Я пошла в спальню и придала себе тот же облик, что и при моем первом пробуждении здесь: кремовая ночная рубашка, длинные, тщательно расчесанные волосы. Входная дверь открылась и закрылась: он снова вышел. Я легла на кровать. У меня оставалась последняя ночь здесь, вместе с ним. Я знала, что перемещусь, как только закрою глаза, ощущала дуновение холодного ветра, проникавшего сквозь щели вокруг маленькой двери. Через несколько мгновений дверь откроется и меня сдует. Но я не позволяла себе заснуть. Прошло чуть больше часа, прежде чем я услышала, как он входит в дом. Знакомый звук – он вешает пальто и шляпу. Шаги в коридоре – не такие, как всегда: неуверенные, неровные.

Я вышла в коридор и увидела полоску света под дверью в ванную. Было слышно, как он там споткнулся.

– Дорогой! – крикнула я, и звуки прекратились. – Дорогой, это ты? У тебя все в порядке?

– Все хорошо! – крикнул он.

Я видела свою сумочку, лежавшую на обычном месте – на подзеркальнике, прямо под шляпой, что висела на крючке. Казалось, эти вещи говорят о нас все. Шляпка, сумочка. Луна, гора. Он сказал, что устал и примет ванну, что беспокоиться не о чем.

– Может, мне войти?

Нет, входить не стоит. Щелчок замка, шум льющейся воды. Только муж мог не знать, что замок уже давно сломался. Я подкралась по коридору к ванной, мимо полок со стеклянными и глиняными фигурками животных, с выстроенными в рядок ягнятами. Затем я приложила ухо к старой двери, которую покрывала белая краска, неизменная во все времена. Вода ревела, как тигр, но за этим шумом любой, кто захотел бы, услышал бы его. Отчаянные, почти нечеловеческие рыдания разбитого сердца.

Все это уже было: в этом же доме, в это же время суток. Отчетливо вспоминалось, как я сижу в кресле с книгой, а на медленном огне варится суп из белой фасоли. Вспоминалось его лицо – он вошел с таким видом, будто стал свидетелем убийства. Капли, сверкавшие на его бороде. Его плач – он рыдал, как мальчишка. Скрипки, кружившиеся вокруг него. И я – в кресле, с книгой, – и большая латунная лампа, что отбрасывала золотой круг на мои колени. И мое желание рассказать ему о своей обиде, своей боли, своей благодарности. И то, как я не пошла к нему. Все это уже было раньше, от и до.

Неужели мне придется переживать все трижды?

Я слушала, прижавшись щекой к холодной двери. Вода хлестала, мой муж рыдал, нелепые зверюшки на полках дребезжали от напора в трубах. Один маленький кентавр едва заметно двигался к своей гибели. Я стояла в тогдашнем коридоре, к которому за последние несколько недель успела привыкнуть, – с вырезанными силуэтами Фи-младенца и Фи-мальчика; с луной над горой; с баночкой крема для лица, который сама купила (примула: «Будет юною шея – жить до ста, хорошея!»); с зонтами, готовно торчащими из стойки; с видами на кухню, спальню и гостиную; со всеми непривычными сценами моей жизни. Кто я такая и для кого я все это храню? Как я могла мечтать, что усовершенствую этот мир? Здесь, за плохо запертой дверью, был человек со своей болью. В другом мире я сидела в соседней комнате и читала книгу, пока он не успокоился, не вышел, не выпил виски и не поел суп; мы никогда не говорили о том, что случилось. Так или иначе, в другом мире он ушел от меня. Я стояла в коридоре, готовая уйти. Вода не переставала литься. Рыдания не прекращались. Кентавр преодолел последние полдюйма и рухнул на пол, снова разделившись на лошадь и человека.

И тогда я вошла к нему.

12 декабря 1985 г.

Медленно, с глубоким вздохом я проснулась и оглядела голые, белые, современные стены своего дома образца 1985 года. «Феликс, – подумала я, – Феликс в беде. И Натан…» Моя настоящая жизнь теперь представлялась чем-то странным: не было ни портрета свекрови, ни балдахина над кроватью, ни хромированной мусорной корзины, ни туалетного столика с разбросанными кружевами и нейлоновыми чулками. Простой бело-черно-красный интерьер, в котором я обитала не один год. Я все выбирала сама, но почему-то он выглядел фальшивым. Строгие фотографии, красная лакированная лампа, единственный черный мазок на восточной стене. Казалось, здесь живет женщина, которая притворяется художницей. Женщина, которая притворяется, что у нее нет сердца.

– Смотри-ка, ты вернулась!

Рут открыла мне дверь и засияла знакомой озорной улыбкой. На ней были полосатый кафтан и крупные бусы из бирюзы. Видимо, она выпустила попугая Феликса на свободу: тот сидел на декоративной свинье, склонив набок свою головку. Рут обняла меня и принялась рассказывать о том, какими печальными были на этот раз другие Греты.

– Которая из них? – спросила я.

– Обе. Та, что из восемнадцатого года, не стала говорить почему. – Рут взяла мою руку. – А та, что из сорок первого, сказала. Она скучала по сыну. И по Натану.

Я представила себе Грету середины века, сидящую в этой комнате с чашкой тепловатого чая, приготовленного Рут. Мать, коротающая очередной день в мире, лишенном всего, что составляло ее жизнь: ее мужа и ребенка. Страшный кошмар для этой женщины.

Рут улыбнулась и отпустила мою руку, направляясь к дивану, где складывала белье.

– Скучала по нему так сильно, что встретилась с ним.

Я покачала головой:

– Следовало ожидать. Когда?

– На прошлой неделе, – сказала она, поправляя подушки. – Они вместе обедали – наверное, в «Гейте» [26], там чудесные коктейли…

– Боже мой. С Натаном? Боже мой.

Рут раздраженно поморщилась.

– Конечно с Натаном, – сказала она. – Она думает о нем как о своем муже и не на шутку рассердилась, что ты умудрилась упустить его. Вот так-то!

Я глубоко вздохнула:

– Она пытается все изменить, но ей невдомек…

– Хорошо, что ты вернулась, дорогая, хоть на какое-то время, – сказала она, собирая разбросанное белье. – У меня такое ощущение, будто я имею дело с расщеплением личности. В одну мою подругу по имени Лиза в самые неподходящие моменты вселялся воинственный дух Гида…

– Я слишком привязываюсь ко всему. Я не просто… вселяюсь в этих женщин. Я становлюсь ими.

– Вегетарианка и вдруг спрашивает красного мяса, – закончила Рут, складывая наволочку вчетверо.

– Я становлюсьженой Натана. Матерью Фи. Становлюсьлюбовницей Лео. То есть становилась.

Рут приняла озабоченный вид:

– Что ты имеешь в виду?

Я грустно улыбнулась:

– С этим покончено.

– Что случилось? – нахмурилась Рут.

– Она не могла причинять ему боль, делая это, и не хотела бросать Натана. А почему ты выпустила попугая из клетки? Ты же знаешь, что Феликс этого не любит.

– Наш Феликс умер, дорогая.

– Он в тюрьме.

– Что, опять?

Я объяснила ей, что это другой Феликс и я страшно боюсь за него. Я рассказала о Натане, о его любовнице, о том, как он снова ее оставил. Но на этот раз кое-что изменилось. Я стала другой…

– Грета, я хочу, чтобы ты честно призналась, – перебила меня Рут, вцепившись в свои бирюзовые бусы и пристально наблюдая за моим лицом. – Почему никто из вас не говорит, что происходит со мной в других мирах?

– Я говорила: ты осталась точно такой же. Единственная, кто не изменился. Тюрбаны, вечеринки и…

– Только не в том мире. Не в сорок первом.

Кошка принялась тискать мою ногу: я не возражала, пока она не царапнула меня коготком. Я снова посмотрела на Рут – та улыбалась.

– Там я умерла, да?

Надеюсь, вам никогда не придется говорить человеку, что он умер, что для него нет бесконечного числа возможных миров и воплощений – и по крайней мере в одном из миров он просто не существует.

– Меня направили к доктору Черлетти, – начала я, уставившись на свои колени, – потому что у меня был нервный срыв после аварии. Мы с тобой ехали в машине, которую задело такси. Я сломала руку, а ты…

– А меня смяло и смело в нирвану.

– Да. Мне очень жаль, Рут. Из-за этого и начались мои перемещения.

С улицы донесся вой полицейской сирены.

– Я это поняла, – сказала она, – по тому, как вы вели себя со мной, особенно эта, последняя. Все время хваталась за меня, носилась со мной как с ребенком. Наверное, ты так же ведешь себя с Феликсом.

– Я не знала, как сказать тебе это. Надеялась, что не придется…

Она встала и снова начала сортировать белье.

– Странно. Получается, здешнее существование – что-то вроде загробной жизни. Где-то я мертва. Наверное, во многих мирах, даже в большинстве из них. Мы такие хрупкие существа, хотя никогда об этом не думаем.

– Мне очень жаль.

До чего странно приносить мертвецам соболезнования по поводу утраты, когда утрата – это их смерть.

Рут повертела головой:

– Это так маловероятно – быть живой, правда? Определенная температура, гравитация, нужное сочетание атомов в нужный момент… кажется, что этого никогда не случится. – Она стояла, глядя на картину и приложив руку к щеке, а затем перевела взгляд на кошку, кравшуюся к попугаю по спинке дивана. – Жизнь так маловероятна! – Рут снова повернулась ко мне. – И она гораздо лучше, чем мы о ней думаем, правда?

Я навестила доктора Черлетти с его аппаратом – «наблюдается положительная динамика, осталось всего шесть недель» – и легла спать, зная, что не увижу Натана, отправляющегося на войну. Я попаду, как всегда, в 1918 год и пробуду там до следующей недели. В далеком 1941-м Натан соберется в путь, но я не смогу с ним попрощаться. Стоять в дверях и махать вслед мужу-солдату будет Грета 1918-го, которая уже делала это раньше.

Натан. Прошлым вечером я была в 1941 году и слышала, как мой муж пришел домой, рыдая. Я вспоминала, как вошла к нему. Открыв сломанный замок, я обнаружила, что Натан лежит обнаженный на полу и рыдает рядом с потоком воды, сжавшись так, что виден был только его затылок, коротко, по-военному, подстриженный. Я вспоминала его лицо, когда он поднял голову, – как странно, что мы не способны предсказать выражение лица, даже если это лицо любимого! Больное, изуродованное горем: передо мной был другой человек. Он выставил руки – «нет, пожалуйста, нет». Я встала на колени, обняла его, поцеловала в лоб, и его тело расслабилось, когда он обнял меня: слишком слабый, чтобы протестовать, слишком обнаженный. «Я знаю», – повторяла я беспрестанно. Натан бормотал «нет-нет» и не мог больше ничего сказать сквозь слезы. «Я знаю, знаю, знаю», – шептала я снова и снова, гладя его по голове, потому что все знала, потому что в другом воплощении у меня тоже был любовник и я тоже ушла от него. Наши побуждения были разными, но не все ли равно? «Ты любил ее». Я вспомнила, что он не стал отрицать этого. Оба предательства, мое и его, почему-то стали равны друг другу и взаимно уничтожились; мы сидели обнявшись рядом с грохочущим потоком воды.

13 декабря 1918 г.

На следующее утро, несмотря на мороз, мы с тетей Рут пошли к парку Вашингтон-сквер. Лошади, которых прогуливали там для разминки, блестели, как свежевыделанная кожа; рождественские сосновые ветки, украшая собой все вокруг, напоминали о том, что когда-то это была деревушка под Новым Амстердамом. В отдалении строился оркестр из музыкантов в форме – наверное, Армия спасения. Я заметила женщину в ярко-зеленой шали, наблюдавшую за ними, но сама разглядела только огромный барабан на худеньком юноше.

На мне был плащ с бархатным капюшоном. Рут, в шляпе и черном турецком пальто из овечьей шерсти, шла рядом и поигрывала кисточками на поясе.

– Послушай, не сменить ли нам имена? У всего немецкого сейчас дурной привкус, и он пройдет не сразу.

– Почему Феликс не хочет меня видеть? Я звоню, а он не отвечает.

– Может, ему нужны тишина и покой, – сказала она. – «Уэллс», конечно, звучит совсем не по-немецки. Но можно отказаться от «Рут». Ты не могла бы называть меня «тетя Лили»?

На стене висела газета. Мое внимание привлекли некрологи: эпидемия гриппа нарастала. Гудвин Гарри, 33, скоропостижно, в среду вечером. Кингстон Байрон, 26, скоропостижно, у себя дома. Читать стало невыносимо: это могло случиться любым утром страшного 1985 года. «Бум, бум, бум» – загрохотал барабан.

– Я просто пытаюсь ему помочь. Его опять арестовали. В сорок первом.

Рут выглядела озабоченной:

– Феликса? За что?

Я не знала, как ей объяснить, и поэтому сказала:

– Там началась другая война, Рут.

Она уставилась на меня – между бровями появилась складка – и повторила:

– Другая война.

Затем Рут моргнула, и я поняла, что она выбросила это из головы. Ей не нравилось думать об ужасных вещах, с которыми ничего нельзя поделать.

– Не забудь, что я теперь Лили, – напомнила она. – Ты, пожалуй, можешь стать Маргаритой. А Феликс – Джорджем.

– Лео вернулся?

– Она не отвечает на его письма. Не знаю, что с ней делать. Она так тоскует! Я очень хочу, чтобы ты чаще здесь бывала: у тебя выходит лучше.

– А что слышно о Натане? Когда он вернется?

Рут пожала плечами. Я хотела рассказать ей о том, как я жажду увидеть этого третьего Натана. Почему-то мне казалось, что война его закалила и изменила к лучшему. Но, пожалуй, не время было говорить об этом, ведь другая Грета так сильно тосковала о возлюбленном…

Мы подошли к арке. Здесь таилось то, о чем знали только мы с тетей: в мраморе есть дверь, юноша может провести меня внутрь, даже у холодного города может быть потаенное сердце. «Извини, что так получилось с Лео, – хотела сказать я Грете 1918 года, когда смотрела на арку. – Прости меня: я начала то, что закончилось для тебя болью. Но может, все еще поправимо». Возможно, это было всего лишь ложным окончанием любви: она протянет ему руку, и он придет, точь-в-точь как раньше. А что, если написать в газету, дать одно из этих личных объявлений: «ХОЛ. Почему ты не пришел в воскресенье? Весь день мне было так одиноко… ПЕРЛ». В конце концов, сердце способно расслышать только одно слово…

Я снова сменила тему:

– Мы с Феликсом спорим, но он не хочет ничего слушать. – Рут тихо вздохнула, и я повернулась к ней. – Ты знаешь о нем, не так ли?

Наши глаза на миг встретились. Взгляд Рут был таким проницательным, что я вспомнила, как ребенком просила ее взять меня в театр, а она дотошно разглядывала меня, видимо оценивая мою готовность.

– У него трудная судьба, дорогая. Не знаю, как ты можешь помочь человеку вроде него.

– Рут, я прекрасно его знаю.

– Тетя Лили.

– Тут другое. Он не пытался скрывать этого, не собирался жениться.

Рут теребила кисточки на поясе.

– Некоторые из этих мужчин, – сказала она, – могут жить так, как им нравится. Здесь, на юге Манхэттена. Надо только иметь деньги и мужество. Есть балы в Гарлеме, есть маленькие подпольные бары и другие заведения. Ты встречала кое-кого на моих вечеринках, ты знаешь, что я отношусь к ним хорошо, защищаю их. Это смелые люди. Но твой брат не согласится жить так, как они. Ему нужно…

– Ему нужны постоянные отношения. В моем времени у него был любовник по имени Алан.

– Алан.

Итак, я это сказала, и она это сказала, и мы наконец поняли друг друга. Торжественная процессия с барабаном вышла из парка.

– Ты могла бы один раз проследить за ним ночью, – прямо посоветовала она. – А потом поговори с ним: он не сможет ничего отрицать. Если ты действительно хочешь этого…

Я услышала лай. Оказалось, в парке гуляет друг Лео, Руфус, с двумя великолепными ирландскими волкодавами. Это с его длинным нижним бельем, висевшим на веревках в одолженной нами спальне, я познакомилась так близко. Он был одет в потрепанное енотовое пальто и имел решительный вид. Собаки несли его вперед, словно лошади, запряженные в сани, – казалось, он меньше удивлен встрече со мной, чем своим подопечным, утаскивающим его вдаль.

– Руфус! – окликнула я его. – Я Грета, подруга Лео. Мы познакомились в ночь накануне Перемирия.

– Да! – крикнул он с вымученной улыбкой. Возможно, он меня не помнил, мы все тогда крепко выпили. Но потом он назвал мою фамилию: – Миссис Михельсон. Я помню.

– Руфус, это моя тетя, мисс Рут Уэллс. – Я опять забыла ее новое имя, и тетка укоризненно цокнула языком, но я не стала обращать внимания. – Это ваши собаки? Такие красивые…

– Одна богатая дама платит мне за то, что я с ними гуляю.

Руфус кивнул тетке.

– Вы могли бы на них ездить, – заметила я.

Он не засмеялся.

– Да, – сказал он, – да.

Рут сказала:

– Я видела вас в «Шляпнике». Вы, кажется, играете на трубе.

Я откинула с лица бархатный капюшон. Стало холодно. Я постаралась улыбнуться как можно спокойнее:

– Вы видитесь с Лео? Я ничего не слышала о нем с того времени. Надеюсь, он нашел работу: война закончилась, театры снова открываются. Он очень талантливый актер.

Взгляд у Руфуса был таким же замороженным, как арка над нами. Собаки обнюхивали нас сверху донизу.

– Я… Мне очень жаль, – проговорил, запинаясь, молодой человек. – А вы его не видели?

Итак, он все знал. Ну конечно, Лео рассказал ему – молодые мужчины, напившись, всегда рассказывают друг другу о своих женщинах. Я посмотрела на плоское серое небо. Весь день мне было так одиноко…

Я объяснила, что была в отъезде.

– Мне очень жаль, – повторил он тихим голосом.

Я старалась притворяться как можно лучше. Пожав плечами, я рассмеялась и стала ласкать собак.

– Уезжала далеко. Не могли бы вы передать ему записку?

– Нет, – сказал он с прежним, замороженным видом, способный повторять только, что ему жаль, очень жаль. А потом он все мне рассказал.

На другом конце парка оркестр заиграл песню, но до нас доносился только звук барабана: бум, бум, бум.

Дома, в коридоре, я обнаружила сиявшую улыбкой Милли – ни дать ни взять газовый светильник, включенный на полную мощность.

– Пока вас не было, вам пришло два письма, – сказала она, краснея: здесь была какая-то личная тайна.

Действуя как автомат, я сняла пальто, усыпанное каплями воды, отдала его в маленькие руки Милли и положила на место шляпу. Сражаясь с моим пальто, Милли вытащила письма из кармана фартука. Глядя на меня исподлобья, она сказала, что одно из них, кажется, от молодого актера, друга моей тети.

– Это невозможно, – глухо проговорила я, направляясь в спальню.

– Простите, я заметила обратный адрес и подумала…

– Это невозможно, – твердо повторила я. – Он заразился гриппом. И умер два дня назад.

В шесть часов утра мой муж ушел на войну.

Вернее, мне сказали об этом позже. Я, конечно, была далеко, в 1918 году, наводя порядок в каждой из пустых комнат. Вместе с Милли я отдраила и вымыла все вещи, отскребла каждый след, который оставила в этом мире. Стоя на коленях, Милли отчистила винные пятна с ковра. Мы промыли окна водой с уксусом, так что они сверкали даже в зимнем свете. Ничего лучшего я не придумала. Я не могла встретить другую Грету и осторожно сообщить ей страшную новость, – новость о том, что ее любовник умер. Я могла только подготовить ее мир, как готовят постель для потерпевшего.

А за несколько дней до этого Руфус говорил: «Казалось, во вторник ему стало лучше, но затем поднялась температура…» Рут поддерживала меня, а я стояла на холоде, уставившись на Руфуса и слушая его ужасный рассказ: «В среду вечером его не стало». Морозное небо с царапинами облаков, голые деревья парка, барабанный стук внутри меня. Нет-нет, продолжал настаивать мой разум, он не мог умереть. Это невозможно, невозможно. Я как раз собиралась ему написать!Как будто чужая жизнь длится до тех пор, пока мы не ушли из нее. Я повернулась к Рут, чье лицо сморщилось от горя. «О-о дорогая, – сказала она, – ужасно, просто ужасно. Такой молодой, такой милый». В глазах моей старой тетки, видевшей столько смертей, блестели слезы. Собаки затеяли возню на мерзлой земле, оркестр в дальнем конце парка снова заиграл.

Что лучше: слышать о смерти или быть ее свидетелем? Я испытала то и другое, но не могу ответить на этот вопрос. Когда человек умирает у вас на руках, это слишком реально, как удар по голове, но слышать об этом – все равно что ослепнуть: тянуться и спотыкаться, надеясь прикоснуться к истине. Это невозможно, невыносимо – то, что жизнь готовит каждому из нас.

Милли оказалась права: письма были от Лео. Должно быть, он послал их до того, как заболел, или сразу после начала болезни, лежа в своей кровати под шипевшей лампой; рядом сидел Руфус, менявший ему холодные компрессы. Первое письмо оказалось холодным по тону: Лео сообщал, что собирается переехать, и, если у Греты остались его вещи, пусть она отправит их… и так далее. «Я в восторге от новой пьесы моего друга» – этими словами заканчивалось письмо. Второе он, видимо, написал сразу после отправки первого. Начиналось оно так: «Разве уже поздно? Напиши мне, и я сразу же приду. Скажи мне, что еще не поздно».

Одет как солдат Союзной армии [27], улыбка на лице, блестящие набриолиненные волосы, цветы в руке.

Я пришла на его могилу в Бруклине – там долгое время хоронили нью-йоркских мертвецов. Громадное поле с каменными плитами, где собралось множество дородных мужчин, глубоко нахлобучивших шапки из-за холода, так что видны были только бороды. Они объяснили мне с ирландским акцентом, куда свернуть. Грабли, прислоненные к одной из могил, разбросанный снег, похожий на пепел, и вот он – Лео Бэрроу. Родился в 1893-м. Казалось невероятным, что такой молодой человек мог родиться так давно. Умер в 1918‑м. Возлюбленный сын.

«Скажи мне, что еще не поздно». Никто не знал, что именно так все и было.

«А я смогла бы его полюбить?» – спрашивала меня Рут. В недавно вырезанных буквах собрался снег. Я положила свои цветы среди других, уже побитых морозом. Я думала о его проницательных глазах под подвижными бровями, о полных губах, изогнувшихся в напряженной, иронической улыбке. Наконец пришло воспоминание, не дававшее мне покоя все это время: я обнимаю его в ту нашу единственную ночь. С веревок над нами свисает светящаяся одежда. Длинные ресницы закрыты, волосы неукротимо торчат, фонарь освещает мочку уха. Я вижу, как замедляется его дыхание, когда он задремывает на восходе солнца. А я лежу и не понимаю, где больше золота: на небе за окном или на румяном лице спящего.

«Ты его не любила», – сказала я себе на кладбище: так взрослый ругает невнимательного ребенка, которого лишь счастливая случайность уберегла от опасности. Я повернулась и пошла по длинному, запорошенному снегом склону к реке. «А она любила».

Надо ли оставаться здесь? Надо ли отказаться от процедуры и запереть дверь в этот мир – как сделала другая Грета, – пока все не наладится, пока я не подготовлю место, где она сможет горевать? Нет, я так не могла. Это был не мой мир, а мне еще многое надо было успеть в других мирах.

И я устроила генеральную уборку. Я хотела, чтобы все было готово для нее, для другой Греты, когда она вернется и обнаружит, что ее жизнь разбита вдребезги. Но, кроме того, я готовила для нее другую жизнь.

Пройдено больше половины пути. Тринадцать процедур. Двенадцать впереди.

Было уже темно и очень поздно, когда в дверь неожиданно позвонили: за порогом стоял он. «Не знаю, на кого похожи другие Натаны». Узкое лицо, шрам на подбородке. Он был чисто одет и выбрит: их встречали на Центральном вокзале и селили в хороших отелях, где можно было выстирать и починить одежду, вымыться, избавиться от паразитов. «Но помни, что этого ты еще не видела». Я спрятала письма в карман платья и улыбнулась. Его плечи были темными от дождя. Конечно же, он был без зонта, но это его не беспокоило.

– Натан, – сказала я.

Он коснулся рукой моего лица.

Шесть часов вечера: мой муж вернулся с войны.

Часть третья

С декабря и до конца

15 декабря 1918 г.

Назовите хоть одну женщину за всю историю человечества, которая любила бы одного и того же мужчину трижды.

«Где моя девочка?» – так говорил Натан 1918 года по утрам, в первые дни после возвращения. Я входила с кофе и овсянкой, он надевал очки; на длинном узком лице, теперь отмеченном шрамом, появлялось подобие улыбки. Все было ровно наоборот по сравнению с 1941 годом, когда я болела и он приносил мне кофе. Настала моя очередь играть роль сиделки. Он мало походил на человека, с которым я попрощалась в другом мире, и гораздо больше – на моего прежнего Натана. Рыжевато-каштановая бородка с проседью, выросшая за время войны, нордическое лицо, беспокойные морщинки у глаз, залысины на лбу. Самые обычные вещи стали для него чем-то редкостным. «Сделай мне сегодня стейк, Грета, я не пробовал стейка с прошлого Рождества», – сказал он однажды, и я попросила составить список того, по чему он больше всего скучает. Он покорно записал все и показал мне. Пункт первый: «моя жена». Он мог быть далеким и задумчивым, как мой первый Натан, осторожным и внимательным, как второй. Как оба они, этот Натан чуть ли не двадцать раз в день ощупывал бумажник в нагрудном кармане! Но он не был ни первым, ни вторым. «Не знаю, на кого похожи другие Натаны». Забывать об этом было опасно.

Еще кое-что новое: он не улыбался. Не мог улыбаться – из-за осколка, застрявшего в челюсти.

– Мы вернулись к прежней жизни, – сказал он однажды утром, стоя на пороге в пальто и шляпе, со своей пушистой бородкой. В тот день он оделся, готовясь снова приступить к работе в клинике.

– Да, – сказала я, не зная, разумеется, что это была за жизнь.

Он нахмурился:

– Я даже не был уверен, что найду тебя здесь, когда вернусь.

Я склонила голову набок, поднимая чашку с кофе:

– Само собой, я здесь.

Он опустил глаза:

– Я не был уверен, вернусь ли я.

Я грустно улыбнулась.

– Прости, что я был таким суворым, – сказал он, пожимая плечами, а потом подошел и поцеловал меня. Суровым. Та самая ошибка, от которой давно избавился мой прежний Натан: как будто домой вернулся промокший под дождем кот.

Он покупал цветы на улице и вручал их мне с самым серьезным видом. Что за коленца выкидывала жизнь? И никаких «решай сама». Мы, двое супругов, вместе решали, как лучше всего восстановить разрушенный мир.

Я размышляла о другой женщине Натана в этом мире, об их оборвавшемся романе, но никогда не спрашивала его об этом. Была ли она такой же, как в других мирах? И что остановило этого Натана?

– Я скучал по Нью-Йорку, – признался он однажды ночью, сильно устав за день, после клиники. – Боже, как я по нему скучал!

– Город изменился?

– Да, конечно. Но то, по чему я скучал, не изменилось. Метро такое же, и особый завтрак в «Гувере» пахнет так же. – Он закрыл глаза, предавшись воспоминаниям. – И Рут не изменилась.

– Только не говори, что ты скучал по Рут!

Он пожал плечами:

– Да. Я соскучился даже по твоей сумасшедшей тетушке Рут.

И еще. Кое-что причиняло мне боль: садясь ужинать, он содрогался. Это было одной из тем, которых мы никогда не касались.

– Плохо сегодня? – спрашивала я.

Он закрывал глаза и ничего не говорил. Я долго ждала в молчании.

– Думаю, мне нужно поспать, – говорил он, и я кивала. В его голосе звучало незнакомое мне упрямство.

«Мне нужно поспать». Эти слова он произнес первым делом, когда вошел в эту дверь в 1918 году, вернувшись с войны: эти слова он обычно произносил вечером, после ужина. Сильное, покрытое шрамами лицо морщилось, губы становились жесткими, и я видела, что он замыкается в себе, как улитка в раковине. «Мне нужно поспать», – констатировал он. Я понимала, что сейчас я не собеседник, а жена, медсестра, отводила его в спальню и раздевала, меж тем как он разглядывал фотографии на стенах.

«Я люблю тебя, Грета, – шептал он, засыпая. – Я очень тебя люблю, Грета». Шепот был столь отчетливым, что я сознавала: именно это он говорил каждую ночь в своем блиндаже, чтобы успокоиться, прежде чем завеса сна скроет мир его кошмаров.

Ему действительно нужно было поспать. Но война не оставляла его и во сне – она была внутри его. Он бормотал что-то непонятное – возможно, на иностранном языке, – вскрикивал от малейшего шума с улицы. Иногда я просыпалась и обнаруживала, что он не сводит с меня глаз, но совсем не так, как смотрит по утрам нежный любовник. Нет, это был взгляд, который направляют на привидение.

Пожалуй, его ночи походили на мои больше, чем я полагала. Он тоже переносился в другой мир, тоже пробуждался в другом месте и, может быть, рядом с другой женщиной. Или на больничной койке, чтобы перехватить несколько минут сна, прежде чем его снова вызовут в операционную. Или в окопе, лежа наполовину в воде и наблюдая за фейерверком боя. Можно сказать, что его миры были другими и все они находились в его голове. Но что вообще это значит? Разве хоть что-нибудь не находится «в голове»?

Однажды ночью я разделась перед моим новым Натаном, сидя на нашей кровати с балдахином. Пока он возился с пуговицами пижамы, с усмешкой глядя на мою закрытую сорочку, я чувствовала себя молодой женой во время медового месяца. Так и было: устав от войны, он еще не занимался со мной любовью. Лежа в постели, я была застенчива, как невеста. Мне было одиноко, я нуждалась в прикосновениях. Этот Натан заменял того, кто ушел на войну, он хотел лишь одного – жить со мной под одной крышей и смотреть на мое неуклюжее вязание. Взяв мою руку чуть более страстно, чем прежний Натан, он коснулся меня чуть грубее, и в глазах его горел дикий огонь. Он был другим. Натан из сороковых отличался от Натана из восьмидесятых, то же самое и здесь: этот человек смотрел, пахнул, улыбался и целовался, как мой прежний возлюбленный, но не был им. Опять все заново. Мужчина, которого я знала лучше всех на свете, оказался в моих объятиях впервые.

Мы сидели в гостиной вокруг карточного стола, покрытого белой кружевной скатертью. Тетя Рут была одета в фиолетовое шелковое платье, сверху донизу расшитое переливающимся стеклярусом. Она раскладывала пасьянс, и, когда сосредоточивалась, белые волосы падали ей на глаза. Напротив нее сидел Феликс, в сером костюме и белой рубашке с новым воротничком. В углу, с трубкой во рту, весь в синем, сидел Натан. Каштановая бородка с проседью постепенно скрывала его шрам, и он становился тем Натаном, которого я знала в своем мире. В середине стола стояла стеклянная ваза, вокруг были разбросаны белые цветы – розы, наперстянки и другие, названий которых я никогда не знала. Я пыталась хоть как-то поместить их в вазу, что забавляло Феликса. Все они, потерянные в других мирах, были сейчас со мной: не на войне, не в тюрьме и не умерли. Все сидели в гостиной, где в окна лился яркий свет зимнего солнца, а из фонографа звучала музыка Брамса. В чашках – «чай» из коньячных запасов Рут.

– Наверное, сейчас не стоит слушать Брамса, – сказала Рут, не отрывая взгляда от карт. – Особенно немцам. В «Таймс» пишут, что это «способствует пробуждению духа». Полагаю, неправильного духа.

Натан склонил голову:

– Я вернулся с фронта. И я люблю Брамса.

– Я слышал, что и Бетховена жгут на улицах! – сообщил Феликс. И он посмотрел через стол на моего мужа.

Я знала: Феликс боится, что Натан презирает его, ведь он не воевал.

– Что ж, Бетховен – дело другое… – сказал Натан.

Рут приостановила игру:

– На прошлой неделе я ходила на концерт. Кучка старых фрицев, тупицы этакие, играли немецкую музыку. А группа солдат вмешалась и потребовала сыграть «Звездное знамя». Браво!

– И что, сыграли? – спросил Натан.

Конечно сыграли, ответила Рут: они же американцы.

Моя семья снова была дома. У меня снова появился соблазн дотянуться до Феликса и вцепиться в него. Но я просто смотрела, как дергаются усы на его розовом лице, как поднимаются брови, пока я укорачивала стебли белых роз.

– Ты совсем потеряла глазомер, пышечка, – укорил меня он, качая головой. – Стебли должны быть на треть длиннее вазы.

– Откуда ты знаешь?

– Так говорит Ингрид. Она давно занимается декорированием. Говорит, что я декорирую как холостяк.

Мы с Рут переглянулись. Я подумала о нашем разговоре во время прогулки под аркой Вашингтон-сквер. «У него трудная судьба, дорогая. Не знаю, как ты можешь помочь человеку вроде него».

Я почувствовала приближение Натана, обернулась и обнаружила, что он наклоняется, желая поцеловать меня. Знакомое прикосновение усов к щеке: то, чего сейчас нет в двух других мирах. Знакомый запах моего Натана.

– Мне нужно поспать, – прошептал он. – Увидимся позже.

Я спросила, не нужно ли ему чего-нибудь, но он лишь поцеловал меня в щеку, коснулся моих волос и кивнул всем остальным. Когда он повернулся, я увидела, что выражение его лица изменилось, раненая челюсть двигалась, лоб нахмурился. «Другой», – напомнила я себе.

В тишине доносились только Брамс и шуршание карт на столе. Мы услышали, как закрывается дверь в спальню. Рут подняла голову и на этот раз переглянулась с Феликсом. О чем они говорили, когда меня не было рядом? Она спросила:

– Его все еще мучают кошмары?

– Да, – подтвердила я. – И головные боли.

Феликс улыбнулся мне: я обрезала цветок так, как посоветовал он.

– Я рад, что он вернулся. Знаю, тебе было трудно без него.

Рут сказала:

– Нью-Йорк полностью переменился, когда ребята вернулись домой. Это как весна после зимы. Повсюду вылезают тюльпаны, и непонятно, как мы жили без них.

Откуда-то снаружи донесся дребезжащий звон колокольчика.

– Еще не сжульничала? – спросил Феликс у Рут; она испуганно посмотрела на него. – С пасьянсом?

Колокольчик продолжал звонить.

– Рут, – сказала я, – это не твой телефон внизу?

– Ах да! Никогда его не узнаю. Все время кажется, что на лестнице уронили молоток. – Рут встала. – Сейчас вернусь, малыши. Не выпивайте бренди сразу. Его надо растянуть. – Смеясь, она подошла ко мне, чтобы поцеловать, и прошептала: – Все будет в порядке. Вот увидишь. У меня предчувствие. – И удалилась, окруженная ореолом загадочности.

Я повернулась к рыжему Феликсу в сером костюме, слишком тесном для него. У Милли был выходной, так что мы остались с ним наедине, и в наших чашках плескалось бренди Рут. Лицо его горело от выпивки и от каких-то невысказанных мыслей. Я наклонилась к столу, но отшатнулась, почувствовав боль в груди. Я поставила в вазу розу, а затем длинный цветок, похожий на колокольчик, потом еще одну розу и, в завершение, папоротник.

– Должно быть, тебе хорошо с Натаном, – сказал он наконец.

– Он только привыкает ко всему. Ко мне тоже. И я к нему привыкаю.

Держа руки на столе, заваленном стеблями, Феликс сказал:

– Мне очень жаль, Грета.

После этого он положил ладонь на мою руку. Я сидела и смотрела на его красное лицо, полное неподдельной скорби.

– Ты о чем?

– Я знаю. Слышал. О твоем друге.

Снежная пыль и свежие цветы на простой могильной плите.

– Откуда?.. – начала я, и он показал глазами на дверь.

Я и вообразить не могла, что Рут с такой легкостью выбалтывает мои секреты, но, возможно, так оно и было.

Я убрала свою руку и вернулась к цветам.

– Он умер, – сказала я, стараясь не заплакать.

– Об этом я и слышал. Просто знай, что я тебе сочувствую. Тебе, должно быть, очень тяжело.

Держа в руке цветок, я подняла взгляд и увидела его простое, серьезное лицо, ярко-розовое на фоне свежего белоснежного воротничка. Видел ли он меня в горе? Может, Грета 1918 года пришла бы в его холостяцкие комнаты, упала на пол, раскинув широкие шелковые юбки, и, обхватив его колени, стала оплакивать смерть возлюбленного? Она рыдает, Феликс гладит ее по голове, приговаривая одно и то же: «Ну ладно, ладно тебе». Это выглядело правдоподобным. В годы своего одиночества, до знакомства с Аланом, он позволял себе примерно то же самое.

– Мне уже лучше, – сказала я и взяла розу, лежавшую между нами. – Доктор Черлетти мне помогает.

– Я наговорил тебе лишнего на вечеринке у Рут, – сказал он, поднимая голову так, словно произносил отрепетированную речь. Я предположила, что речь идет о вечеринке в день Перемирия, хотя могли быть и другие, которые я пропустила. – Я был пьян, сам не знал, что несу. Теперь мне стыдно.

Почти чудесная перемена в характере. Неужели смерть Лео породила у него столько сочувствия ко мне? Или отклик вызвало что-то другое, запрятанное глубоко в нем? В этом мире мужчина вроде Феликса, похоже, не мог так пристально вглядываться в себя самого. Он наклонился вперед, и я увидела, что он смотрит на розу, дрожавшую в моей руке; один лепесток слетел на стол. Потом его глаза поднялись и остановились на мне.

– Он тебя любил?

«Твой брат не согласится жить так, как они. Ему нужно…»

Зачем он спрашивает меня об этом?

– Думаю, да.

– Да, ему, должно быть, пришлось тяжело. Любить замужнюю женщину…

Феликс застыл, напряженно ожидая моей реплики, и выглядел таким грустным, словно это он лишился близкого человека. Мне так хотелось взять его за руку и все выложить, как я сделала в 1941-м! Но я не находила слов, уместных для этого мира, – казалось, он не приспособлен для откровенных разговоров. А я, не подготовленная к его правилам и тонкостям, чувствовала, что не вынесу, если мой брат разъярится. Поэтому я промолчала. После долгой паузы он очень тихо сказал, уставившись в стол:

– Если бы только мы могли любить тех, кого следует…

– Феликс… – начала я.

Он с улыбкой встал из-за стола:

– Мне пора. Приехал отец Ингрид. Хочет как следует надраться.

Положив розу и ножницы, я тоже встала, но он жестом велел мне оставаться на месте. Вот сейчас можно поговорить о таких вещах.

– Феликс!

– Загляну к тебе завтра, – сказал он, поцеловал меня в щеку и отстранился, одернув пиджак. Затем посмотрел на огонь в камине, который потух и едва светился. Прежде чем уйти, он повернулся и с улыбкой объявил: – Через месяц я женюсь!

Я опустила цветок в вазу и попыталась отдышаться, заканчивая приводить в порядок букет со всей возможной аккуратностью. Что-то в нем промелькнуло – что-то от прежнего Феликса, которого я знала. Итак, это было в нем, но мне не хватило смелости добраться до этого. Следовало найти другой способ.

«Ты могла бы проследить за ним однажды ночью».

«Блумингдейл» [28]в 1918 году демонстрировал послевоенное изобилие, витрины кричали: В Париже цветы означают счастье! Из-за сверкающих прилавков улыбались девушки в белоснежных блузках. Каждая из них сжимала в руке пенни, чтобы постучать по стеклу и вызвать магазинного детектива, если среди глазеющих женщин обнаружится воровка. Высоко над ними сновали миниатюрные гондолы – корзинки, куда продавщицы клали деньги, отправляя их в будку кассира для размена; как великолепны вещи, ушедшие навсегда! Дамы в длинных черных платьях предлагали французские духи… «Салют нашим солдатам, мадам?» Но я покачала головой: мои уши были закрыты для их песен. Мне надо было попасть на три этажа выше, в отдел мужской одежды.

И вот я там, где мальчишка-лифтер выкрикивает на весь этаж: «Вечерние костюмы! Дорожные костюмы! Головные уборы, перчатки и ленты!» Тем вечером я проследила за своим братом от его дома до «Блумингдейла». Я замаскировалась: надела норковое пальто и шляпку, тоже норковую, со спущенной вуалью, похожей на пчелиные соты. Под шляпкой – маска от гриппа. Не одна я была в маске: лифтер тоже надел ее, будто собирался на операцию, и в одном месте уже появилось желтое пятно от жевательного табака. «Мужская одежда! Шляпы, плащи, обувь, всякая всячина!» Лифтер потянул рычаг, открыл двери и выпустил меня в мужской мир.

Он не блестел и не сиял, как женский мир на нижних этажах. Нет, он простирался, залитый тусклым свечением, как апрельское небо, – кроваво-красные и серые поля из шерсти и кожи. Вместо ярких новинок, как у нас, здесь предлагались утонченные изделия: воротнички округлые и зубчатые, манжеты французские и простые. Невооруженный глаз не заметил бы никакой разницы. Я встала за ширмой, рассматривая перчатки, разложенные наподобие листьев в ботаническом гербарии. Мужчины схожи с одеждой: различия усматривает только внимательный взгляд. Где-то там, среди них, был мой брат.

Как и все другие покупатели в тот вечер, он почему-то оделся так, будто шел на прием. Рыжеусый, он стоял перед безголовым манекеном, облаченным в костюм примерно его размера, и небрежно улыбался, засунув руки в карманы. Вот он снял с себя пиджак. Вот он медленно, почти любовно, протянул руку и стал расстегивать пиджак на манекене, но не сразу, как бы испрашивая разрешения снять одеяние с искусственных плеч. Манекен остался в одной рубашке, и мой брат надел пиджак. Затем, с той же милой улыбкой, он принялся снимать с куклы галстук-бабочку, пока узел не развязался и концы его не упали на рубашку, тогда он умелым движением пальца расстегнул ворот. Он не мог видеть меня через решетчатую ширму из красного дерева. Однако я его видела, как и другие мужчины в магазине, – казалось, они бесцельно оглядываются, поднимая куски шелка, сукна и перкали, оценивая материал. Только внимательный взгляд уловил бы, что каждый из них – например, вон тот, разглядывающий на просвет длинный белый шарф, чтобы проверить качество, – все время косится на моего брата, который раздевает своего возлюбленного.

Раздался звук вылетевшей пробки. Феликс повернул голову. Я впервые обратила внимание на юношу с длинным сантиметром на шее, стоявшего за прилавком, чисто выбритого, с розовым шрамом на подбородке и гладкими каштановыми волосами. Ему было лет девятнадцать-двадцать. Феликс разглядывал портного за прилавком, а тот словно врос в землю, укоренился в ней, как растение, и изумленно созерцал моего брата в пиджаке.

Я снова подумала о времени, которое уносит все – к примеру, гондолы, переносившие деньги лишь потому, что продавщиц не считали достаточно сообразительными, чтобы выдать сдачу. Оно унесет и этот ритуал, создававшийся на протяжении многих лет, тщательно и любовно, – как некогда вырезали из камня храмы высоко в яванских скалах. Чувствовалось, что здесь витают не только желания, но и надежды. Не так много времени оставалось до того, как все это исчезнет – будет сметено, рассеется или заменится чем-нибудь другим, – но сейчас все соответствовало эпохе: никто не считал возможным выдавать свои желания.

Портной посторонился, и Феликс, расстегивая манжеты, прошел мимо него в примерочную. Видимо, там с него снимали мерку – или занимались чем-то еще. Я чуть не рассмеялась. Мужчины в зале задвигались и взъерошили перья от зависти или желания, двое принялись разговаривать. Я улыбнулась и покачала головой, подумав еще раз о Феликсе и обо всех, кто участвовал в немой сцене. Подумать только! Примерочная в «Блумингдейле». И тощий портной – вообще не во вкусе брата!

Уходя, я увидела плакат, не замеченный мной при выходе из лифта: его скрывала стойка с пальто, которую теперь откатили. Я решила, что позволю Феликсу поразвлечься – как всегда, верно? – и что время для откровенного разговора настанет позже. Мной овладела странная, романтическая мысль: я могла бы сдвинуть все с мертвой точки. С помощью Рут. Вот он, способ улучшить этот мир. Я пробралась обратно мимо шарфов и перчаток, мимо испуганных мужчин, которые лишь теперь заметили меня. Выглядело это так, будто полицейский вторгся в их потаенную рощу, предназначенную для утех. Я стояла в ожидании лифта и смотрела на плакат с весенней сценкой: два огромных шмеля сидят на ярком цветке и смотрят друг на друга.

19 декабря 1941 г.

– Феликс едет домой, – сказал мне Алан по телефону тем утром. – Его выпускают с испытательным сроком.

– Боже мой! Как вы этого добились?

По тону Алана я поняла, что он улыбается.

– Дергал за все веревочки.

Малыш Фи услышал волнение в моем голосе и выбежал в коридор, наверняка полагая, что любая хорошая новость обязательно имеет отношение к нему.

– Твой дядя возвращается домой! – провозгласила я, и он запрыгал на месте.

– Кое-что еще надо утрясти, – сказал Алан. – Завтра, а может быть, даже сегодня. Я доставлю его прямо к вам.

– Спасибо вам, Алан! Спасибо вам.

Я положила трубку, подняла Фи в воздух и расцеловала его, а он все смеялся и смеялся.

Мне надо было чем-то занять себя в ожидании Феликса. Я прибралась в доме, сварила овсянку, погладила простыни. Алан больше не звонил. Я смотрела, как Фи играет с оловянными солдатиками, выслушивала его вопросы, на которые трудно было ответить. В итоге нам с миссис Грин пришлось объяснять моему сыну, что такое война.

Это было все равно что объяснять смысл любовного акта, лишенного внутренней логики для всех, кроме участников, – но они обходятся без логики, ими движет страсть. Беседа по большей части состояла из моих глупых ответов на его весьма разумные вопросы.

– Есть плохие парни, немцы, – сказала я, – они хотят захватить то, что им не принадлежит. А наша страна пытается остановить их и заставить вернуть захваченное.

– Плохие парни – это немцы? – спросил Фи, не отрываясь от своих солдатиков: те вступили в бой, который он никак не мог соотнести с настоящим. – Разве мы плохие парни?

Я стала долго объяснять, с помощью миссис Грин, что мы – американцы и воюем на стороне Америки. Французы стреляли по русским (это был набор из серии «Наполеоновские войны»), и сын голосом изображал негромкие взрывы. Наконец огонь прекратился, и тут же прозвучало:

– Миссис Грин, а вы плохой парень?

Дело в том, что она не была американкой. Тут миссис Грин поступила не очень умно, сказав, что Швеция нейтральная страна и ей все равно, кто победит. Фи разревелся и спросил сквозь слезы: неужели она не хочет, чтобы хорошие парни победили?

И только позже нам удалось провести связь между войной и его отцом. Как ни странно, это не вызвало никакой вспышки: он просто сидел над батальной сценой и кивал, как некое божество. Я открыла рот и начала рассказывать о дяде, но вовремя опомнилась. Миссис Грин смотрела на меня с любопытством. О дяде мы никогда не говорили. Вот так мы сидели и наблюдали, как Фи играет в солдатики, среди которых теперь был его отец.

Позже в тот день мы шли по улице – мой сын, миссис Грин и я, – пробираясь через еще один Нью-Йорк в военном обличье. Мне не удалось придумать ничего лучшего, чтобы отвлечься от известия о Феликсе: я так и не поверила в него до конца. Наша цель состояла в покупке плотных штор для светомаскировки, чтобы не оставлять Фи без рождественских гирлянд. Вообразите меня, упакованную на манер футбольного полузащитника, в шерстяном платье такого вида, будто в нем забыли вешалку для одежды; миссис Грин, похожую на громилу в своем огромном пальто; бедного Фи, который с трудом двигался в тесном шерстяном костюмчике. Я не верила своим глазам: никто на нас не пялился. Мы хорошо вписались в толпу, где каждый был одет по-своему: пожарные в комбинезонах, продавщицы в воронкообразных шляпах и в синих крокодиловых лодочках итальянцы, торговавшие вразнос горячим картофелем. И конечно, повсюду мелькали парни и мужчины в совершенно новой, еще не отглаженной форме – прямо со склада, – с большими вещевыми мешками: все они направлялись к поездам, покидая родные дома. Город мало изменился с момента нападения на Пёрл-Харбор; я почему-то представляла себе, что все будут сидеть по домам, но на Манхэттене это невозможно. Обращали на себя внимание любопытные детали, например надписи на таксофонах: не звонить по этому телефону во время воздушной тревоги! А на одной улочке возле дешевого магазина развели небольшой костер из вещей с надписью «Сделано в Японии». До этого здесь жгли пластинки Бетховена и Брамса. Все шло по кругу.

Магазин тканей, в отличие от улицы, был местом, где царило паническое настроение. Каждый кусок ткани, подходящий для того, чтобы закрыть окно, был выставлен напоказ и оценен в тридцать девять центов. Миссис Грин откуда-то точно знала, что надо брать, – к моему удивлению, это оказалась совсем не черная ткань, а самая простая, серая, из хлопка. Она схватила рулон и бросила его на измерительный стол. Пухлая, сильно накрашенная девушка, с зачесанными назад черными волосами, отрезала кусок нужной длины, и я расплатилась, достав деньги из своей дурацкой сумочки с пластмассовой ручкой. Потом нам пришлось спасать Фи от «огромного паука-колдуна», затянувшего его в черную кружевную паутину. Я купила ему четверть ярда этих кружев, и он надел их как шарф. Похоже, миссис Грин была шокирована. Мы были на полпути к дому, когда завыли сирены воздушной тревоги.

Сначала никто не знал, что делать. Большинство прохожих продолжали идти как ни в чем не бывало. Какой-то тип с черной треугольной повязкой вышел на мостовую и закричал: «Я уполномоченный по гражданской обороне! Всем войти в ближайшее здание и лечь на пол!» – но люди, несмотря на его нелепые команды, шли своей дорогой. Полицейский остановил движение, но не смог заставить пассажиров покинуть автобус: никто не встал с места. Размахивая пистолетом, он кричал: «Но я полицейский! Я полицейский!» – пока не отчаялся и не ушел, задавая вопрос в пустоту: «Что же мне делать? Стрелять в этих несчастных мерзавцев?» К тому времени мы уже ворвались в магазин вместе со множеством других дам, обремененных покупками. Я завернула Фи в свой мех, как самки поступают со своими детенышами, и провела рукой по его лицу. Щеки были мокрыми: он плакал.

Через несколько минут страшный шум прекратился и стали слышны громкие рыдания моего сына. «Ну, малыш, – сказала я, поглаживая Фи по голове, – тише, тише, успокойся». На миг мне стало легче оттого, что на другом конце зала еще одна женщина успокаивала своего сына, – но оказалось, что это зеркало, в котором отражаемся я, такая непривычная, и Фи. Я испуганно переглянулась с портным. Затем сцена стала еще более комичной: из-за занавески вышел молодой человек в боксерских трусах и подтяжках и спросил: «Эй, мы что, должны лечь?»

– Нет, – сказала миссис Грин. – Мы просто должны ждать внутри, пока не дадут отбой.

Он усмехнулся:

– Что ж, спасибо, мэм. Значит… я могу туда вернуться?

Она глубоко вздохнула, а затем, к моему удивлению, сказала:

– Нет. Пока не дадут отбой, нельзя.

– Тогда ладно. – Он застенчиво улыбнулся. – Если дамы не возражают… – Он взял с полки хомбург [29], водрузил на голову, скрестил на груди руки и стал ждать вместе с нами, кивая по очереди всем дамам.

Никто не объяснил, что он может одеться, даже ошеломленный хозяин магазина, который заводил свои часы. Все домохозяйки с сумками, полными тканей для затемнения, стояли и любовались его фигурой. Миссис Грин старалась не встречаться со мной глазами. А мне этого хотелось: так приятно было обнаружить, что у нее есть чувство юмора.

Наконец дали отбой: три коротких сигнала, повторяющиеся снова и снова. Молодой человек попрощался с нами, приподняв шляпу, все дамы собрали свои вещи, а я собрала Фи. Женщины засуетились, мешая нам выходить: все разом стали наклоняться за сумками, обувать снятые туфли, поднимать разбросанные перчатки и пальто – точно осенние деревья, которые вдруг передумали и стали прикреплять обратно каждый лист. Я немного задержалась, глядя на рождественские булавки для галстуков, хотя и знала, что это глупо, ведь в ближайшие несколько лет Натану предстояло носить форму. Ему было нужно другое: средство для выведения пятен крови с одежды цвета хаки и что-нибудь способное отогнать ужас. «Мне нужен букет, – сообщал, бывало, Феликс цветочницам, – который говорил бы: „Я способен отогнать печаль“. Можете сделать такой?» Некоторые могли.

– Вот и мы, – сказала миссис Грин, когда мы добрались до дому и втащили в квартиру сверток ткани. – Вытирай ноги, Фи.

На Патчин-плейс билась на ветру веревка, плохо привязанная к флагштоку. Даже из нашей прихожей было слышно, как звякает металлическая пряжка, ударяясь о столб.

Я услышала крик моего сына: «Дядя Икс!» – и зашла за угол, снимая пальто. В гостиной сидели Феликс и его адвокат Алан Тэнди, эсквайр, с лицом красным от каминного пламени, в полосатом голубом галстуке. Брат был в простой рубашке, брюках и хлопковой куртке. Вероятно, в этой одежде его и схватили. Он обернулся и увидел меня.

– Феликс! – Я рванулась к нему, уронив шляпу на пол. – Тебя освободили!

Он улыбнулся, когда я его обняла, но что-то в нем изменилось. Темные, похожие на запятые полукружья под глазами. Худой, испуганный и тихий. Невыносимо. Для близнеца в этом есть нечто противоестественное, как будто изображение в зеркале изменилось, а ты – нет.

– Грета… – произнес он. Глаза у него были такими же тусклыми, как запонки.

– Счастливого Рождества, Грета, – сказал Алан, улыбаясь.

– Слава богу, тебя выпустили. Ты в порядке? – Я обратилась к сыну, который вцепился в него: – Фи, иди к себе, тебе пора спать. Взрослые будут разговаривать. Правильно, миссис Грин?..

Она улыбнулась, осмотрев участников сцены, и потащила ноющего ребенка из комнаты. Феликс пододвинул ко мне чашку. Алан поднялся, шурша твидовым костюмом, чтобы приветствовать меня по всем правилам. Последовали формальные объятия и слова. Я пыталась найти нужные слова, понять, что можно сделать с этими мужчинами, которые нервно сжимают ручки дымящихся чашек, – с этими мужчинами и с их жизнью. Мне казалось, что каждый из нас просто должен приложить все свои силы.

– Спасибо, что навестила меня. Это было моим единственным развлечением, – сказал Феликс.

Флагшток продолжал дребезжать.

– Я не спросила, как тебя там кормили.

Он затянулся сигаретой, другой рукой протирая глаза.

– Полагаю, непатриотично так говорить, но если уж сажать на хлеб и воду, то немецкий хлеб был бы предпочтительнее. Они думали, что я шпион.

– Выглядишь ты ужасно.

Он выдавил улыбку, не открывая глаз:

– Спасибо, Грета. Нас не пытали. Кроме меня, там были итальянцы и куча гансов. Так вот, всебыли шпионами. Но Алан меня вытащил.

– Отчасти нам повезло, – сказал Алан. – Мне удалось устроить так, что его дело уничтожили. Я знаю многих полицейских. И судью тоже.

– Спасибо, – поблагодарила я его серьезным тоном.

Оконные стекла дрожали под напором завывающего ветра.

Алан глубоко вздохнул, пригладил короткие седые волосы и сказал:

– Но мы не можем уничтожить газеты с его именем.

Феликс испуганно посмотрел на него.

– Там упоминалось место, где вас нашли, – уточнила я.

«Дин-дин», – звенел в тишине флагшток. Оконные стекла дребезжали. Мы сидели на своих местах неподвижно, молча переглядываясь.

Молчание нарушил Алан:

– Что-нибудь придумаем. Мы с Гретой о вас позаботимся.

Он посмотрел на Феликса в упор, переложив чашку в другую руку, возможно желая удержаться от утешительного жеста. Конечно, он уже позволил себе такой жест по дороге из тюрьмы: пожал Феликсу руку, под пальто, чтобы не увидел водитель.

Я услышала в коридоре осторожное покашливание миссис Грин, предупреждавшей о своем приближении. Взгляды мужчин разлетелись в разные стороны, и скоро Алан попрощался, снова став любезным деловым человеком, которого я знала. Я попыталась представить, каким он был бы в 1918 году – в жилете и фраке, с карманными часами. Дверь щелкнула, закрываясь.

– Ингрид осталась в Вашингтоне, – сообщил Феликс, глядя на дверь. – У своего отца. Плохо, что я попал на заметку. И в газетах нехорошо об этом написали.

– Она забрала твоего сына.

– Я потерял работу, – сказал он, глядя на меня прищуренными глазами.

– Феликс!

Он нервно попыхивал сигаретой.

– Без всяких объяснений. Не сочли нужным. Теперь меня никуда не возьмут.

– Феликс! – воскликнула я, схватившись за подлокотники его кресла так яростно, что он испугался. Мне было нелегко это сделать в тесном платье. – Феликс, ты не можешь жить один.

Он облокотился на свободную руку и выдохнул дым.

– Грета, Алан был в баре вместе со мной. Он знаком с полицейскими, но не мог мне помочь.

– Переезжай к нам с Фи, – предложила я. – Ребенку нужен мужчина в доме.

– Я не мужчина! – Он перешел на крик. – Ты что, газет не читала? Я сексуальный преступник.

– Все будет хорошо.

– Когда? – (Я ничего не сказала и отошла от него.) – Мне очень жаль. Ты не должна была ни видеть, ни слышать этого. Должно быть, это внушает тебе отвращение.

– Я не та, за кого ты меня принимаешь.

Он взглянул на меня, и я увидела в его глазах искорку надежды.

– Я уже говорила, – добавила я.

Он сглотнул и поморщился от какой-то неведомой мне мысли, а затем, понизив голос, спросил:

– Когда все будет хорошо? Для таких, как я?

В комнату ворвался яркий свет послеполуденного солнца: пролившись на люстру, он мгновенно рассыпал преломленные лучи по лицу и телу моего брата. И я вдруг поняла, что такого времени еще не видела. Но этого нельзя сказать человеку. Нельзя сказать, что ты видел много возможных миров, где люди процветают или терпят неудачу, а для него подходящего мира нет. Через мгновение прекрасный световой эффект пропал. У входной двери послышался голос доктора Черлетти. Пора было идти на процедуру.

– Переезжай к нам, – только и успела сказать я, прежде чем миссис Грин впустила доктора.

24 декабря 1985 г.

В сочельник я и тетя Рут, закутанная в свою старую шубу, сидели на крыше, передавая друг другу косячок. О восьмидесятых можно сказать что угодно, но, по крайней мере, травку тогда доставали без особых проблем. Мы обе были в черном, с красными от слез лицами: только что с похорон.

– Это невыносимо, – сказала Рут в небо 1985-го. – Кажется, отныне я буду ходить только на поминки.

На этот раз умер Алан.

Панихида состоялась в главной методистской церкви. Мы слушали речи мужчин, которые вставали между двумя великолепными урнами, украшенными розами, и говорили о покойном. На похоронах геев всегда много цветов. Я давно перестала ходить на похороны: эти стали первыми с тех пор, как почти год назад умер Феликс. Я наблюдала ужасные перемены. Раньше собирались старые друзья умершего и вспоминали, каким он был молодым, сильным, веселым и мужественным. Теперь эти речи произносили молодые люди, знавшие покойного от силы шесть-семь месяцев: юноши лет двадцати, с жидкими бородками, в красивых тесных костюмах, захлебывались в бесконечных рыданиях. Один худощавый парень встал и, не отрывая глаз от витражного образа негасимой свечи, высоким срывающимся голосом запел хорошо знакомый спиричуэл «В саду». Конечно, все объяснялось тем, что старых друзей Алана уже не было в живых, а эти знали его не так долго. Они пришли на похороны старшего товарища, с которым подружились незадолго до его смерти. Неужели их тоже пожрет пламя? Я не могла этого вынести. Я не могла слушать, как молодой любовник Алана поет «В саду», в точности как раньше Алан пел это для Феликса. Мы тихо ушли со службы, но никто нас не осудил: никто не знал, что мы там были.

– Помнишь, как мы познакомились с Аланом? – спросила меня Рут, закидывая голову и затягиваясь. Холодное небо светилось, как воск. Где-то – черт знает где – было солнце. – Феликс привел его ко мне на завтрак. Такого большого и красивого, с обручальным кольцом.

– Не может быть, – возразила я, принимая косяк из ее рук. – Он ушел от жены годом раньше.

– А может, со следом от обручального кольца. – Она вздохнула. – Алан тогда показался мне страшно сексуальным. Это ужасно, да? По-моему, я завидовала Феликсу.

– Помню, каким он выглядел взволнованным. Так, будто мы могли его возненавидеть – например, за то, что он старше. А я только и думала: «Ой, слава богу, наконец-то».

Она взяла меня за руку и отвернулась:

– Сейчас я снова расплачусь из-за тебя.

Я рассказала ей историю, которой поделился со мной Феликс. Они были вместе всего несколько недель и однажды утром лежали в постели. Вдруг Алан заплакал. Феликс спросил, в чем дело. Что я натворил, из-за чего ты так несчастен? Но Алан всегда был скуп на слова. Продолжая плакать, он отвернулся и ничего не сказал. Крупный мужчина, плачущий утром в постели. Феликс снова спросил: о чем ты горюешь? Тот засмеялся сквозь слезы и сказал, качая головой, только одно: «Я не горюю». На их плечи лился утренний свет. «Я не горюю». И Феликс знал, что он имеет в виду.

– Он был ужасно сексуальным, – повторила Рут, а затем вздохнула глубоко и печально. Я увидела, что она снова плачет. – Я так скучаю по ним обоим.

– Жаль, что ты не можешь путешествовать вместе со мной и видеть их. Правда, сегодня мне от этого ничуть не легче.

Она крепче сжала мне руку:

– По тебе, Грета, я тоже скучаю. Мне нелегко оттого, что ты все время меняешься. Ведь ты – все, что у меня осталось.

– Прости, – извинилась я, хотя мне и казалось, что Рут втайне наслаждалась общением с Гретой 1918 года, своим новым «проектом». Если бы каждая из нас снова застряла не в своем времени, эта Грета стала бы неплохой компаньонкой для моей тетки. – Осталось всего восемь процедур. Потом все это закончится.

– Расскажи мне об Алане, – попросила она, хлюпая носом. – Хочу представить, что он жив.

– В сорок первом году дела идут плохо. Феликс, как ты знаешь, только что вышел из тюрьмы, но от него ушла жена и забрала сына. Он потерял работу. Я этого не понимаю, я пытаюсь исправить эти миры, а в них полно ловушек. Но там, по крайней мере, у него есть Алан.

– Он такой же ковбой, каким мы его знали?

Я засмеялась:

– Нет, очень деловой. Никаких ковбоек! Но я видела их вместе. Он… не горюет. С Феликсом он не горюет.

– А в другом мире, в восемнадцатом году?

– Там я Алана не видела. – Я наклонилась к Рут и протянула ей косяк. – Знаешь, с тех пор как умер Феликс, прошел почти год. Я буду отмечать годовщину его смерти. Хочу провести поминки здесь, на крыше. – (Она с хмурым видом взяла косяк.) – Я пригласила Натана.

– Ты разговаривала с Натаном?

– Оставила ему сообщение на автоответчике, – сказала я и добавила: – Он имеет такое же право прийти, как и все остальные.

– Понимаю. Ты хочешь увидеть Натана – теперь, когда его повидала твоя Грета из сороковых. О ней не беспокойся: она лишь пытается понять, что случилось. По-моему, она не говорила Натану, что он ушел от другой женщины. Вряд ли она пойдет на такое.

Рут плотнее запахнула шубу и выставила подбородок, чтобы еще раз затянуться.

– Не знаю, что делать, если он придет. Я так волнуюсь. Не знаю, что ему говорить, – сказала я и рассмеялась. – Велю всем одеться, как одевался Феликс. Он меня об этом просил.

– Забавно, – произнесла она, выдыхая дым.

Я улыбнулась: эта женщина находила кого-то забавным!

Мы долго сидели в тишине. Со всех сторон поднимались столбы дыма или пара: из дымоходов, от дорожных конусов, высоких башен и лодок на реках. Слои синей и серой сажи. Мне надо было кое-что сказать ей.

– Знаешь, она ищет Лео, – внезапно сообщила Рут. – Грета из восемнадцатого.

Я устроилась поудобнее в своем мягком пальто.

– Что ты имеешь в виду?

– Она пошла в библиотеку, чтобы отыскать Лео Бэрроу в городском телефонном справочнике. Я не могла ей помочь: совсем не ориентируюсь в той библиотеке. Сердце кровью обливается, когда смотришь на эту Грету. Все время плачет там, наверху. С тех пор как умер Феликс, я не видела тебя такой грустной.

– Лео был очень, очень милым. И остроумным. Он совсем не похож на Натана. Понятно, почему она влюбилась в него. Это очень важно – быть чьей-нибудь первой любовью.

– Я хотела бы с ним познакомиться. Но она не смогла его найти. Ни в одном из районов.

– Он вырос на севере Массачусетса. Может быть, в нашем мире он там и остался. Я тоже хочу, чтобы она его нашла, но как мне быть с ним, когда все это закончится?

– Это смешно. Вы же все – одна Грета. Каждая старается сделать как лучше, но по-своему. Ты хочешь спасти Феликса, вторая – сохранить Натана, а третья – воскресить Лео. Я вас понимаю. У всех нас есть кто-то, кого мы хотим спасти от крушения, ведь так?

Я посмотрела вниз, на Гринвич-Виллидж: над самыми высокими зданиями торчали, как минареты, водонапорные башни. Дым, пар и огни, зажигающиеся в темноте.

Я сказала:

– Помню, как Алан затащил Феликса в океан и оба орали как сумасшедшие.

– А я помню, как волновался Феликс, переезжая к нему, – сказала Рут. – Когда уезжал из Патчин-плейс.

– Помню, Алану нравились эти ужасные усы.

– Я старуха, – проговорила она на редкость сокрушенно, что было на нее не похоже. – Мне положено терять старых друзей. Но почему умирают молодые?

Холодный город внизу, голые деревья в парках, красные стоп-сигналы на черно-белых улицах – все это походило на плохо раскрашенный фильм. Где-то радио передавало для уличных танцоров нечто новое, непостижимое для меня, – громкие выкрики под музыку: бум, бум, бум. Мне надо было кое-что сказать ей:

– Рут, у меня большая беда.

– Ты про Натана? Я думала, тебе удалось все устроить. Он расстался со своей девушкой, и ты сказала, что на этот раз, как тебе кажется, все будет по-другому. И я верю.

– Не там. В восемнадцатом.

– Там, где у тебя новый Натан? Это из-за молодого человека, которого она полюбила? Еще есть время, чтобы все уладить.

Синие и серые слои сажи в небе точно пятна на серебряном подносе.

– Рут, по-моему, она беременна.

Глаза мне, сам того не сознавая, открыл доктор Черлетти во время последней процедуры. Он был занят, как всегда, надеванием обруча мне на голову, вкладыванием мне в руки банки с молнией и высеканием синей искры из моего пальца. По его словам, во время конвульсий я обычно сидела прямо. На этот раз, однако, я упала в обморок. Придя в себя, я обнаружила, что лежу на кровати, а он держит мое запястье.

– Как вы себя чувствуете? Сегодня что-то не так?

– Не знаю.

– Когда у вас была менструация? – тихо спросил Черлетти.

И тогда все стало ясно. Я пропустила месяц в начале курса лечения, но мой цикл, казалось, восстановился. Отслеживать свой цикл во всех этих мирах, при множестве событий, было нелегко. Но каждая женщина знает, о чем говорят обмороки, постоянный голод, боли в груди. Я все поняла, лежа в своей кровати с балдахином и наблюдая, как озабоченно сморщился врач. Я знала. Я это чувствовала.

– Как обычно, – сказала я. – Все нормально.

Он посмотрел на меня очень внимательно, затем улыбнулся, снял с меня обруч, закрыл свой деревянный ящичек и велел мне отдохнуть. Я осталась наедине с вечерним светом.

Ребенок. Не взятый взаймы Фи, бегающий с моими туфлями по ковру в гостиной, а ребенок внутри меня. Я напоминала волшебную банку Черлетти в ящике, обитом зеленым бархатом: скрытая, тихая и заряженная тем, что может изменить мой мир. Через восемь месяцев мелькнет искра.

Это началось не в ту ночь с Натаном, неделей раньше, а месяц назад, в Массачусетсе, в одну из тех лунных ночей. Вдруг я рожу через восемь месяцев? Вдруг мой живот станет виден через три-четыре недели – намного раньше, чем у верной жены? Что случится тогда? А если еще ребенок будет мало похож на некоего доктора Михельсона, если у него будут большие карие глаза…

Я встала, ощущая головокружение, и пошла искать Рут. Я все ей рассказала; взяв меня за руки, она стала задавать трудные вопросы, а потом дала мне один адрес в Нижнем Ист-Сайде. «Я знаю женщин, которые таким образом сохранили свой брак», – сказала она. Было темно, но до прихода Натана оставалось еще несколько часов. Я накинула длинный плащ и вышла в дождливую ночь.

Должно быть, все это выглядело кошмарно: лошади-скелеты стояли с надетыми на морду мешками овса, а их хозяева-скелеты похлопывали животных, наблюдая за тем, как я пробираюсь по булыжникам в шелковой юбке. Вуаль скрывала меня от чужих глаз, но все-таки женщина, идущая ночью одна, должно быть, выглядела странно. Возможно, меня принимали за проститутку. Подойдя к двери, я увидела только овальный витраж и дверной молоток в форме лилии. Из дома доносился женский голос – сначала я думала, что это разговор по телефону, но потом услышала тоненький плач. Рядом со мной включился свет. Окно было плотно занавешено. За дверью, судя по звуку, кого-то вырвало. Голос женщины стал суровым. Вдруг рядом со мной появился мальчик: «Леди, подайте пенни! Подайте пенни!» Он повторял это как автомат, – казалось, получив пенни, он пустится в пляс, чтобы развлечь меня. Грязный, оборванный, с гримасами профессионального попрошайки, он знал о происходящем за дверью гораздо больше меня. «А теперь уходи, уходи», – велела я, вручая ему всю мелочь, найденную в сумочке. Закапал легкий дождь, и я подумала, что этот дом не отмоют никакие ливни. Мимо меня катился маленький обшарпанный двухколесный экипаж; я машинально остановила его, забралась внутрь, сказала водителю: «Патчин-плейс» – и тут поняла, что кричу. Мы поехали, а дождь становился все гуще и сильнее. Больше я туда не ходила.

Натану я ничего не сказала.

26 декабря 1918 г.

Я вернулась в 1918 год и занялась уборкой вместе с Милли, твердо помня: надо решить, что мне делать. Одна из Грет по окончании процедур останется здесь, с ребенком. Одной из нас придется объясняться с мужем. Отправив Милли в магазин, я встала перед зеркалом и сосредоточилась на ощущениях в животе и груди. Внешне ничего не было заметно, время еще оставалось. Была возможность привести все в порядок. При разнице всего лишь в месяц трудно что-либо установить. Лео умер, Натану совершенно не следовало знать о нем. Однако я не учла, что этот Гринвич-Виллидж был гораздо меньше моего. А в небольших городках не бывает секретов.

Когда Натан пришел домой из клиники, я услышала, что в прихожей возятся двое мужчин. Звон ключей, неуверенные шаги, тихий смех, – наверное, он пришел вместе с подвыпившим приятелем.

– Грета! – донесся пьяный голос мужа.

До чего радостно было видеть, как он пытается криво улыбаться. Главное, что он не содрогался от горестных воспоминаний, – пусть даже от него сильно пахло виски. Рядом с ним стоял низенький моржеподобный мужчина в бобровой шапке. Он поцеловал мне руку. – Грета, ты ведь помнишь доктора Инголла?

Я сказала, что помню, и удалилась на кухню, где меня ждал цыпленок по-царски.

Я поняла, что Натану было нужно вновь оказаться в мужской компании: он проводил время только со мной, Милли и Рут, которые непрерывно болтали, в то время как его голова разрывалась от металлических осколков и воспоминаний. Мы говорили о планах Натана и о предстоящей через две недели свадьбе моего брата. То ли из-за выпивки, то ли из-за присутствия женщины доктор Инголл почувствовал себя как дома и, сам того не желая, учинил в нашей столовой небольшой взрыв.

Доктор благодарил Натана за службу, восхищался им, объясняя, что больная нога не позволила ему самому помочь солдатам, воевавшим за океаном. Он упомянул газетную заметку, которую читала и я: в ней говорилось о том, что наши бойцы, вернувшись к повседневной жизни, стали лучше прежнего. Эта фраза, «лучше прежнего», звучала тогда на каждом углу. Губы у Инголла блестели от масла. Он изложил свою теорию, как излагают политические взгляды, считая их общепринятыми, – просто потому, что мир так же мал, как, например, Вест-Виллидж.

– Не совсем понимаю, в чем мои сотрудники стали лучше прежнего, – дружелюбно сказал Натан. Руку он, как всегда, держал у подбородка, поглаживая вновь отросшую бороду.

– Уверен, вы поймете, Натан, – ответил Инголл, наклоняя голову. – Они сталкивались с недоступной нам отвагой, слышали, как их раненые товарищи требуют сперва оказать помощь своим друзьям. Эгоизм и жертвенность. То, о чем они раньше не знали. Вершины человеческого духа.

– Согласен.

– И, – продолжал наш гость, осмелев от слов Натана и выпивки, – я слышал, что людям, которые были на фронте, несвойственны дерзость или хвастовство. Все они скромны, смиренны и добры. Мы не рассчитываем, что эти качества будут у солдата, но хотим видеть их у человека.

Похоже, эти слова отражали и взгляды Натана.

– Да, это так, – сказал он.

– Поэтому они вернутся к обычной жизни, война останется в прошлом. Она коснулась их, но не изменила.

– Вы совершенно правы. Но я удивляюсь Генри Биттеру.

– Кто это? Я не знаю этого имени.

– Нет-нет, – сказал Натан, отложив вилку и глядя в сторону – в окно, где светились городские огни. – Мы высадились на Центральном вокзале. Нас поселили в отеле в Среднем Манхэттене, заставили пройти дезинфекцию и дезинсекцию. Взяли мазок на дифтерию. Выдали нам носки, пижамы, тапочки и носовые платки. Рядом со мной стоял парень, который сам не мог ничего взять, и я положил платок ему в карман пижамы. Парень широко улыбался. Он был из Дубьюка, штат Айова. Гранатой ему оторвало обе руки, и он ослеп. Это его не волновало. Он беспокоился лишь о том, как известить об этом родных: боялся, что они узнают все из газет. Поэтому я записал продиктованное им сообщение и попросил девушку из Красного Креста отправить телеграмму. Я прекрасно помню, что там говорилось. – Он снова посмотрел на нас. – Хотите послушать?

На это невозможно было дать никакого ответа.

– Так вот, оно гласило: «Благополучно прибыл в Нью-Йорк. Чувствую себя хорошо. Шестнадцатого ноября попал в передрягу в Дивизионной школе. Обе руки ампутированы. Пострадали глаза. Прохожу лечение. Скажите Донне, что я пойму, если она не захочет быть со мной. Напишите, как вы все поживаете. Генри».

– Ох, – только и смог выговорить его друг-доктор.

– «Чувствую себя хорошо». «Пострадали глаза», – твердо повторил Натан. – «Напишите, как вы все поживаете. Генри».

– Какая печальная участь. И какое благородство по отношению к другим.

– Да, все так.

– И?..

Я смотрела на своего мужа, на этого незнакомца, полного сил и ярости. В памяти были живы воспоминания о начале нашей совместной жизни, когда, избавленный от Вьетнама учебой, он ударял кулаком по столу во время философских и политических споров. Я смотрела на этого человека, который не бежал от войны и сейчас спрашивал:

– А теперь скажите: чем именно Генри Биттер из Дубьюка, штат Айова, стал лучше прежнего?

Доктор Инголл ушел, мы переместились в гостиную, а Милли принялась мыть посуду. Мы слышали обрывки ирландских мелодий, проникавших через дверь, бряканье фарфора и стекла в раковине. Мы пили газированную воду из металлического сетчатого сифона: мужу никогда не пришло бы в голову поднять со мной бокал виски. Натан взял сифон, чтобы налить воду в стакан, и, не оборачиваясь, сказал:

– Я слышал, у тебя был друг, который умер.

Песня Милли доносилась уже из другой комнаты: что-то о девушке и юноше.

– О ком ты говоришь?

– О твоем друге-актере.

– Да, – сказала я. – Все это очень грустно.

Мысли у меня в голове роились, как пчелы. Как он узнал? От Милли, конечно. Что ж, горничной могут платить и за это. Сколько всего он знает? Сколько всего увидела Милли, подглядывая за другой Гретой? Я подумала о хмельной праздничной ночи, когда тетя Рут с попугаем на плече стояла у моей двери. Вздохнув, я посмотрела на Натана. Он наливал мне газированную воду. Конечно, это не Натан заставил ее громко, с неистовой силой, выстрелить в мой стакан, виной всему было устройство сифона; и все же по моей спине пробежал озноб.

Усатое лицо Натана было таким же спокойным, как при разговоре о пациентах клиники.

– Ты была с ним, когда он умирал?

Я поправила юбки лишь для того, чтобы произвести немного шума.

– Нет. Знаешь, это протекает так быстро. Я узнала лишь через несколько дней.

Натан откинулся на спинку стула и отхлебнул виски. Он смотрел на меня, и его глаза ничего не выражали.

Я продолжила:

– Это ничто по сравнению с тем, что перенес ты.

– Да, – сказал он, не опуская стакана.

Никогда не забуду того, что промелькнуло на его лице, прежде чем он пошел готовиться ко сну. Нечто незнакомое. Последствия войны, утрат, накала и давления эпохи, накрепко вбитые в него? Или то, в чем состояла разница между моими Натанами? Прежде чем он вышел из комнаты, что-то сверкнуло в его глазах. «Отголосок войны», – решила я тогда, но теперь знаю, что оказалась не права. Это было нечто такое, что одиночество, голод и гордость – и только они – порой выжимают из мужчин, даже из лучших, таких как Натан. Это всегда дремало в знакомом мне Натане: малая частица его. Но сейчас оно блеснуло в глазах, как золотой зуб во рту. Чистая боль – вот что это было.

27 декабря 1941 г.

Я проснулась под звоны 1941 года, потрясенная событиями прошлого вечера. Беседуя с миссис Грин о предстоящем приезде мужа, я пыталась отделить того, чья боль обнажилась, от того, кто возвратился домой. В разных мирах они были разными людьми. И все-таки я винила одного Натана за поступки, совершенные остальными двумя: так новый любовник неосторожным словом или жестом невольно воскрешает боль, причиненную прежним возлюбленным. Я уже говорила, что мой Натан был добр, но мог становиться холодным, когда злился. Мне не приходило в голову, что он мог разделиться между мирами – на мягкого Натана 1941 года, чьи грешные увлечения не омрачали его любви ко мне, и холодного Натана 1918 года, чья измена была отражением его бурной ревности. Каждый из них причинял мне боль той или иной силы, каждый в какой-то мере любил меня и ссорился со мной, и все же, на мой взгляд, они были одним человеком. Оба оставались Натаном, которого я любила.

Конечно, по этой логике, мы все втроем должны были быть одной женщиной: та, которая забыла о нем из-за смерти брата; та, что вся ушла в материнство и перестала быть женой; та, которая вынашивала чужого ребенка. Сама я совершила только один из этих проступков. И все же, если рассуждать так, меня нужно было судить за всех трех – как судят заговорщиков, покрывающих друг друга.

Натану, который по-прежнему пользовал солдат в Форт-Диксе, разрешили вернуться домой на одну ночь, чтобы попрощаться с семьей перед отплытием в Европу. До его приезда оставалась еще неделя, и Фи начал готовиться к этому событию вместе с дядей Иксом – поскольку Феликс действительно переехал к нам и спал на диванчике, который миссис Грин перетащила в комнату Фи. Натан приехал в наш с Феликсом день рождения, и обстановка в доме приличествовала скорее молодежной вечеринке, чем побывке усталого военного врача. На кухне запахло тортами и печеньем, но все они подгорали. Наконец миссис Грин, отвечавшая за меню, объявила, что сама приготовит праздничную снедь. Феликсам осталось только наряжать себя и дом. Под жужжание швейной машинки миссис Грин они что-то сооружали у себя в комнате, повесив на двери плакат: Вход воспрещен! Только для Феликсов! (по приказу Комитета домашней обороны). Я не вмешивалась – лишь исправила губной помадой орфографические ошибки. Из комнаты доносилось непрерывное хихиканье.

Заглянув в свой ежедневник, я увидела запись в графе «6.15»: «Каждый день в шесть пятнадцать, Бридж-стрит, 33». Что это значило?

Меня тревожило, что Алан не присоединяется к нашему веселью в разгар зимы, словно его смерть в 1985 году как-то отразилась и на других мирах. Но Феликс поспешно шепнул мне перед обедом, что Алан поехал по делам на Западное побережье и пробудет там до конца недели. «Не вернется к свадьбе?» – подумала я и тут же опомнилась. В этом мире не намечалось никакой свадьбы: не здесь, не для моего брата-близнеца, который взгромоздился на стремянку и прикреплял к потолку буквы д‑о‑м. Здесь была его жена, которая подала на развод и забрала новорожденного сына в Вашингтон. «Вот и хорошо», – обрадовалась я, узнав об этом. Брат мгновенно помрачнел. «Ох, прости, пожалуйста, – сказала я, касаясь его руки. – Мне так жаль, что твой сын…» Он печально улыбнулся. «Ты его еще увидишь», – продолжила я, понимая, что этого никогда не произойдет. В те времена, как мы оба знали, сыновья оставались с матерями и отцы почти никогда не видели их.

Но я горевала об Алане.

Что такое утрата человека? Она убивает, снова и снова убивает нас самих. Мы вспоминаем, как проводили выходные на пляже, варили лобстеров и вскрывали их раковины, делали «Маргариту» с лимоном вместо лайма, как сломалась машина и пришлось тащиться по песчаной дороге, чтобы найти дом с телефоном, как мы без конца смеялись в тот пьяный жаркий день – чудесный день, один из самых лучших! – и думаем: «Где они теперь, друзья молодости?» Умерли, конечно; и наши воспоминания меняются, становясь одновременно глубже и выше, счастливее и печальнее. Но зачем все это? И мы и они были счастливы в тот день – разве он не должен застыть в неизменном виде? И однако, всякий раз он вспоминается по-новому. Поразительно: настоящее изменяет прошлое! Именно так я жила в других мирах, зная что-то вроде будущего, примерно понимая, как все может быть. Это ли не проклятие путешественника во времени? Я не знала, что именно должно произойти, но прозревала разные возможности. Муки при виде живых и счастливых, но умерших в другом времени людей были сродни печальному взгляду на прошлое, когда восприятие вещей искажается. Я так и не смогла по-настоящему быть с ними, потому что одновременно и видела и вспоминала их. Вот Алан вещает голосом юриста, а вот он травит дурацкие байки. Вот Алан в деловом костюме, с тремя телефонами под боком, а вот он, в плавках, тащит вопящего Феликса в море. А вот Алан в погребальной урне. Возможности. Есть ли боль сильнее этой: ты знаешь, что может произойти, но бессилен поспособствовать наступлению этого?

«Каждый день в шесть пятнадцать, Бридж-стрит, 33». Я выскользнула из дому. Надо было пойти туда и узнать, в чем дело.

Я вышла на Таймс-сквер и оказалась среди моряков в белых зимних бушлатах, с красными, обожженными солнцем Атлантики лицами. Они бродили по городу пошатываясь – то ли оттого, что пили сутки напролет, то ли оттого, что несколько месяцев провели в море. Матросы делали стойку на каждую девушку, и я поймала несколько долгих косых взглядов. Я плотнее запахнула свою котиковую шубку и выставила напоказ обручальное кольцо, но это не помогло, – видимо, им расписали нравы замужних дам. Полагаю, это было правдой. Я направилась на запад и осознала свою ошибку после Восьмой улицы; что там было в 1941 году, я не знала, но в мое время здесь находилась Адская Кухня, район, протянувшийся вдоль железной дороги, полный бомжей, наркоманов и шлюх. Пахло хлебом, сахаром и имбирем: где-то неподалеку располагалась кондитерская фабрика. Я понимала, что привлекаю всеобщее внимание: шубка, украшения, прическа, платье, туфли – все выдавало жену врача. В моей прежней жизни я бы независимо задрала голову. В 1919-м меня бы уволокли с улицы. А сейчас я не знала, что со мной будет, но тем не менее поспешила туда, где начинались тридцатые номера и над железнодорожными путями был перекинут небольшой железный мост. Я поднялась по ступенькам на самый верх.

Я стояла и ждала. До шести пятнадцати оставалась минута-другая, и я посмотрела вдоль моста. Как же я сразу не поняла? Все было яснее ясного!

Сначала на фоне огней появился силуэт человека в шляпе и шарфе. Он был в числе людей, переходивших пути или прогуливавшихся по мосту, но я сразу поняла, кто это такой, – уверенный в себе, с высоко поднятой головой, обхвативший себя руками из-за холода. Другой мир, другой Лео. Отец моего ребенка, восставший из мертвых.

Да, там стоял Лео – в габардиновом пиджаке, обмотанный ярко-красным шарфом, выбритый до синевы, со всегдашней широкой улыбкой – как будто само его существование не было великим чудом. Звонко стуча каблуками, я прошла к середине моста, увешанного железнодорожными фонарями, которые светились во влажном воздухе. У изогнутых перил собрались военные, несколько праздношатающихся моряков и Лео. Я остановилась чуть поодаль, наблюдая за тем, как он оглядывается. Он поднял руку, чтобы пригладить волосы, но я знала, что их ничем не укротить. Я своими глазами видела его свежую могилу, плиту с высеченными на ней датами: двадцать пять лет жизни. И однако, он стоял здесь.

Собравшиеся неподалеку солдаты шумели так, что он двинулся с места, зашагав в мою сторону. Мой пульс тут же участился. Вскоре Лео вышел из тени на свет: вот оно, лицо, виденное мной в последний раз в квартирке без горячей воды, где свет с улицы превращал развешанную одежду в китайские фонарики. Широкое и красивое. Подбородок, уже посиневший от свежей щетины, большие карие глаза, длинные ресницы, отливающие золотом в сиянии фонарей. Я отметила, что в этом мире он хромал и поэтому не пританцовывал, ведь нога не подводила его.

Он сунул руки в карманы, огляделся и усмехнулся, а потом посмотрел прямо на меня.

Кивнув мне, он пошел дальше.

Просто посмотрел: оценивающе, с легкой улыбкой, как любой молодой человек каждый день смотрит на десятки женщин. Только взглянул, и больше ничего. Я смотрела, как он проходит мимо. Значит, в этом мире мы были чужими людьми.

Он снова подошел к перилам и стал смотреть в сторону юга, меж тем как солдаты жарко спорили на другом конце моста. Он чего-то ждал, но не ждал меня. Этот юноша, конечно, вырос здесь, а не на севере: несчастный паренек из Адской Кухни. Грета 1918 года, должно быть, выведала его привычки и знала, что он, как и другие, приходит сюда каждый вечер в шесть пятнадцать – наблюдать за тем, что не имело никакого отношения к миссис Натан Михельсон.

Я поняла, что ей сильно не хватает его.

Я прочла в ее дневнике, чем закончилось их пребывание в хижине.

Грета и Лео пошли на прогулку в лес, так хорошо ему знакомый. Он показал ей остатки укрытия времен его юности – плохо заметные доски, прибитые к стволу старого оголенного дуба, – и долго стоял перед ними в задумчивости. Было солнечно и холодно, и Грета, несмотря на шубу, мерзла, но терпела. В конце концов, это был их последний день. Она не спешила назад, зная, что им больше не придется гулять здесь вместе. Ей казалось, что Лео погрузился в воспоминания детства, но, как выяснилось, он собирался с духом, чтобы задать ей вопрос:

– Надо ли мне бороться за тебя?

Раздумье длилось не дольше секунды. Дрожа в своих мехах – холод пробирал до костей, – она ответила:

– Нет. Не надо.

Кто на свете стал бы возражать? Кому не хочется, чтобы за него боролись? Разве это не самая суть человеческого существования – быть достойным того, чтобы за тебя боролись, чтобы за тебя отдали все? Лео, конечно, говорил именно об этом. Но она отказалась. Нет, не надо. Она сама ужаснулась тому, с какой прямотой произнесла эти слова. Но их следовало произнести, чтобы уберечь его от большего горя: так она и сделала. Теперь ей придется терпеть боль за них обоих – вероятно, до самого конца, а он будет устраивать свою жизнь без нее.

– Не надо бороться за меня, Лео.

Он ничего больше не сказал, повернулся к ней спиной и пошел назад, к хижине. Один. Было и впрямь очень холодно.

Ошибка совершена в другом мире. А здесь ее можно исправить. Времени было мало – осталось только шесть процедур, – и вот они, три Греты: я хватаюсь за Феликса и Алана, пока мой мир снова их не убил; вторая Грета вернула в мою жизнь Натана, чтобы понять его и чтобы он оставался с ней во всех мирах; третья пытается вернуть Лео из небытия. Каждая старается исправить сделанные нами ошибки. Говорить правильные слова, совершать правильные действия, пока не закрылась дверь. Мне впервые пришло в голову, что Грета из 1918 года больше не хочет жить в своем мире. Возможно, она не хотела бы жить в мире, где на могилу Лео Бэрроу падает снег.

Я думала об одежде, висевшей в той квартире, о том, как свет за окном заставлял светиться и одежду тоже. Она походила на фонарики в саду развлечений, где танцуют пары под игру сонных музыкантов. А здесь покачивались железнодорожные лампы, столб пара поднимался рядом с мостом. Солдаты толкались, чтобы лишний раз хлебнуть из бутылки. Кирпичные склады со всех сторон окружали это укромное местечко, своего рода бухту. Сюда приходили безденежные парни, которым больше нечего было делать, и развлекались при помощи того, что им подворачивалось. В центре уже несколько недель назад ввели затемнение, чтобы с немецких кораблей не было видно высоких зданий Манхэттена, и только размытое красное пятно над Таймс-сквер тлело наподобие раскаленных углей.

Где-то ударил колокол. Солдаты стали собираться вместе, словно ожидая чего-то, но Лео стоял неподвижно. Я наблюдала за тем, как он поднимает воротник, чтобы закрыть горло. Как хорошо я знала эти руки! Как странно думать, что они не знают меня.

Сколько еще раз мне представится такая возможность? Возможность познакомиться с кем-нибудь заново, с самого начала приступить ко всему, что я сделала, правильно или неправильно, исправить все ошибки, начать новую жизнь. Этот Лео не знаком ни с одной из других Грет. Он не тронут: наэлектризованная рука Провидения еще не протянулась сквозь измерения, чтобы его схватить. В тот миг он был только моим. Я могла стать первой, кто поприветствует его, первой, кто увидит его улыбку. Может быть, мне было дано почувствовать, как пробуждается внутри его то, чего он сам не знает. Точно так же он не может знать, что сильно любил меня раньше, и умер, и возвратился к жизни, чтобы снова меня любить.

Я представила, какой у него будет вид, если подойти к нему. Бровь поднимется, губы растянутся в улыбке, и на щеке появится ямочка. Голосом, слишком низким для человека его возраста, он скажет:

– Добрый вечер, мэм. Как вас зовут?

– Грета Уэллс.

Взгляд темных глаз.

– Лео.

Он стоял. Я подошла ближе, глядя на него со спины: плечи сжаты от холода, шляпа глубоко надвинута на голову, на локтях заплаты, смотрит по сторонам. От внезапного порыва ветра все фонари качнулись одновременно. Послышался вскрик солдата, с чьей головы сорвало головной убор, перелетевший затем через перила. Лео рассмеялся.

Вот он передо мной: шарф размотался, и шея, такая теплая и розовая, теперь была открыта ветру. Солдаты смеялись возле перил. Где-то под камнем спрятан ключ. Но что хуже: завести роман, зная обо всем последующем, или уйти, зная, что ты могла бы стать его большой любовью, и позволить другой женщине впервые разбить его сердце – пусть и в другом месте, но все равно разбить? Он посмотрел в мою сторону. Наши взгляды встретились. Свет падал на его ухо, которое выглядело мягким, как у ребенка; все возвращалось, все могло возвратиться. Для нее. «Надо ли мне бороться за тебя?» Заставить человека влюбиться в себя только потому, что тебе это нужно и ты можешь это сделать: бывает ли в жизни что-нибудь хуже этого?

Вдруг он преобразился, став прямым как стрела. Кто-то из солдат крикнул: «Едет!»

Из глубин железнодорожного двора, в свете неярких – из-за светомаскировки – поездных огней, луны и всевозможных фонарей, горевших даже той мрачной ночью, поднялись, как при выходе джинна из лампы, огромные клубы пара, мягко и тепло вздымавшиеся вокруг нас. Он рассмеялся. Я видела, как он мальчишкой, в разгар Великой депрессии, бежит с друзьями от сладко пахнущей фабрики, набив карманы печеньем, украденным с погрузочной платформы. Я видела, как он ребенком, одетым в короткие штанишки, играет на этих улицах в стикбол, как он с полотенцем и куском мыла идет в общественную баню, как он вместе с другими мальчишками распевает похабную пародию на песню «Там и тут!», как он продает на углу газеты или раздает театральные афиши, а затем выбрасывает в сточную трубу, чтобы в рабочее время выкупаться нагишом в замусоренном Гудзоне. Его детство осталось в недавнем прошлом, а взрослая жизнь была еще так далеко, что пугала его. Этот Лео-мальчишка, с еще более крупными чертами лица, вырос здесь, а не в той лачуге на севере, где жить, наверное, было легче. Я видела, как все мальчишки в радостном возбуждении поднимаются по ступенькам и ждут на закате, когда старый поезд в шесть пятнадцать пройдет, лязгая, под мостом, а они, с крошками на губах, смогут сколько угодно подпрыгивать и воображать, что ходят по золотым облакам. Это было единственной свободой, доступной им в те дни, когда они ничего не имели и ничего не могли сделать за пределами своего воображения.

Там я его и оставила.

2 января 1986 г.

Наступил новый год.

– Доктор Черлетти, чем это закончится?

– Что вы имеете в виду, мисс Уэллс?

– Осталось шесть процедур. Когда мы закончим, понадобится ли еще один курс?

– У вас прекрасная динамика. По моему мнению, продолжать нет надобности. Это было бы неразумно. Но конечно, вы продолжите ходить к доктору Джиллио.

– Чем же все это закончится?

– Не понимаю, что вы имеете в виду. Вы снова станете собой – или окажетесь на пути к этому.

Выходя из кабинета доктора Черлетти, я увидела пожилую женщину, сидевшую там, где во время своего первого визита сидела я. Высокий кружевной воротник, ярко-зеленая шаль, руки, стискивавшие сумку, когда она смотрела на табличку с надписью «ЭСТ». На мгновение я остановилась. В ней было что-то знакомое, постоянное. Я вспомнила парк, разделительную полосу, военный оркестр. Могло ли такое быть? Наши взгляды встретились, и мне вдруг показалось, что она тоже знает о синей молнии, что с ней случилась такая же странная история.

Могла ли она путешествовать? Отныне все казалось возможным. В конце концов, во мне не было ничего особенного, ничего уникального; наша судьба часто зависит от того, в каком месте мы оказываемся. Пианино падает справа от нас, в каком-нибудь дюйме, и мы остаемся в целости и сохранности. И это не потому, что мы особенные, а кто-то другой – нет. Возможно, дело в том, что наша печаль огромна и может, подобно звезде, искривлять мир с помощью гравитации, чуть-чуть сдвигать предметы. Она способна проделать дырку во вселенной, печаль женщины вроде меня или этой хрупкой старушки в холле.

– Миссис Арнольд? – раздался голос медсестры, и мы оторвали взгляды друг от друга.

Я наблюдала за тем, как она медленно шла к нему в кабинет. Кто знает – вдруг в ту же ночь она провалилась в пустоту и проснулась в мире, где снова была молода? Или снова оказалась замужем? Или очутилась в полном одиночестве? Я увидела, как закрывается за ней дверь, услышала тихий голос моего врача. По пути домой мне стало ясно: я не могу никого спросить, чем все закончится, но ждать и наблюдать тоже не могу. На это уже не оставалось времени. Мне – и другим Гретам – пора было решиться.

Пора было действовать.

3 января 1919 г.

– Где, черт возьми, ты достала это шабли, Рут? – с восторгом спросил Феликс.

– У меня есть друг-дипломат, – подмигнув, ответила Рут моему брату, – который сделал запасы еще в тысяча девятисотом. Нам всем надо запастись вином, пока не ввели сухой закон [30].

Тетя Рут была в высоченных сапогах и в платье цвета пекинской лазури, без рукавов, с лифом, расшитым бисером. Словно в противовес простоте платья, она украсила свои белые волосы нитями жемчуга, и голова ее стала похожа на свадебный торт. «Разве у другой Рут есть столько жемчуга?» – озорно спросила она меня.

Потребовалось всего несколько дней, чтобы устроить вечеринку в тетиной квартире, украшенной свечами, большевиками и светскими людьми, которые с ошеломленным видом разглядывали богему в монокль. Передо мной все время стояло лицо Натана в ночь его приезда, такое суровое. На следующий день я с облегчением увидела, как оно озарилось, – после моего вопроса о том, в какое из мест, по которым он соскучился, мы можем пойти. «В Центральный парк, – прикидывал он, лежа на кровати и уставившись куда-то в пространство. – Можно устроить пикник. Или в Вулворт-билдинг» [31]. Беда случилась перед самой вечеринкой. Я застала Натана, когда он надевал пальто. Оказалось, его вызывают в клинику на ночное дежурство и он не хочет, чтобы я пошла без него.

– Я понимаю, дорогой, понимаю, – сказала я. – Но я иду не ради себя, а ради Феликса. Он хочет, чтобы я познакомила его с издателем.

– Разве ты знаешь хоть одного издателя? – спросил он и добавил: – Ты просто жить не можешь без вечеринок.

– Я забегу только на минуту.

– Все должно измениться, Грета, и стать таким, как прежде.

– Все изменится, обязательно изменится, ты это знаешь. Мы оба должны многому научиться.

Поняв, что я намекаю на его грехи, он согласился отпустить меня, затем взял цилиндр и на одно долгое мгновение посмотрел мне в глаза. Я спустилась к Рут, сознавая, что совершаю нечто вроде измены.

– Ну и пойло! – сказал мой брат, опустошив бокал с вином из запасов Рут.

Мы все собрались у странного бра, изображавшего Прометея; в прическе Рут звенели жемчужины. Я посмотрела на ковер, в центре которого была выткана женская фигура.

– Знаю, – сказала тетя и вздохнула, глядя на свой бокал. – Вкус как у масла военного времени.

– Выпью еще, – сказал Феликс, заново наполнил бокал и отсалютовал им мне.

Я смотрела, как он идет в другой конец комнаты, где известный человек громко клеймил Лигу Наций: «мерзкая антинародная организация». Стоявший рядом со мной лысый астроном заговорил о комете Галлея.

– Я был единственным из друзей вашей тети, который знал, что мы пройдем сквозь ее хвост. Это, знаете ли, безвредно, – сказал он, подмигивая мне. – Конечно, она меня не слушала, но все равно устроила вечеринку в честь конца света.

– Последствия этого, – серьезным тоном произнесла Рут, – пока не изучены.

Астроном выпил за наше здоровье и направился туда, где велась политическая дискуссия. Я наблюдала за Феликсом: он порхал по гостиной, как пчела, опыляющая клевер.

– Его до сих пор нет, – сообщила я тетке. – Я беспокоюсь.

Она пьяно покачала головой:

– Он придет. Говорю же, я позвонила ему и сказала, что должна составить завещание. Боюсь, это прозвучало так, будто у меня денег куры не клюют. В опасные игры ты играешь, Грета.

Я заявила, что она ничего не понимает в любви.

– Да где уж мне, – хихикнула Рут.

От меня потребовалось немного: еще раз посетить библиотеку, прошерстить телефонный справочник, пообщаться с телефонистками, пока не найдется правильный номер, и заставить Рут набрать его. Тетка придумала нелепый предлог – мол, на следующий день она уезжает из страны и застать ее можно будет только на вечеринке, – но уверяла, что это сработает. Я стала весьма романтичной особой! Как пьяный посетитель заставляет пианиста в ресторане много раз играть одну и ту же песню, так я снова и снова пыталась оживить старую любовь, испытывая и восторг от повторного зарождения чувства, и смятение из-за того, что все происходит неожиданно и по-другому. И все же я хотела, чтобы Феликс получил этот дар, это проклятие, хотела преподнести его своему брату в антураже свечей, плохого вина и авангардистов. Наконец-то мне удастся кое-что усовершенствовать в этом мире.

Кого же я пригласила на вечеринку в 1919 году? Алана, конечно. Я хотела вернуть его в нашу жизнь.

Слушая, как Рут рассуждает о большевизме, я рисовала в уме картину того, как это произойдет. Алан явится в черном пальто и цилиндре, осторожно их передаст горничной, оглядывая комнату с нервной улыбкой человека, который ступает с берега на качающуюся лодку. Тут подойдет Рут со своим русалочьим головным убором из жемчуга, протянет ему бокал шабли, поговорит с ним о делах. Она познакомит его со мной («Мадам, вы очаровательны», – скажет он, не узнавая меня, хотя мы с ним вместе пережили самые страшные дни в нашей жизни), а затем укажет на другой конец комнаты, где стоит Феликс. Их будут разделять всего пять шагов – длина ковра с женской фигурой, и Феликс поднимет глаза, и все случится. Никто из наблюдающих эту сцену не поймет, в чем дело. Знакомя людей друг с другом, мы можем думать, что между ними возникнет электрический разряд, а позже – допустим, на их свадьбе – даже делать вид, что видели это, и поняли, что произошло, и отметили в дневнике своего разума; но это не так. Даже любовники ничего не знают; ангел их памяти прилетает и переписывает прошлое, чтобы сделать его совершенным, ибо неясные надежды и сомнения во время встречи не соответствуют правилам романтики. Но это было другое. Я уподобилась зрительнице, которая одна во всем зале знает, что на сцене вот-вот появится знаменитость. Не Алан в пальто и шляпе и не уставившийся на него Феликс, такой прекрасный в вечернем костюме, а некто третий: он поднялся, словно фигура с ковра, и витает между ними. Это уже случалось раньше, в другое время; я одна знала, что это случится снова – здесь и сейчас. Испытав на мгновение ужас, они застынут на месте, в их жилах потечет горячий металл, чем-то сходный с молнией из моей волшебной банки. Они будут испуганы, сбиты с толку, изумлены. Это может произойти здесь в любую секунду, и замечу это я одна.

– Рут, – прошептала я, и она повернулась ко мне, жестом попросив человечка со слуховым аппаратом оставить ее. – Рут, я думаю, Натан подозревает.

– Что ты имеешь в виду?

– Он сказал, что знает о смерти моего друга.

– Это ничего не значит. Уверена, что и у него были грешки во время войны.

– Рут, хочу тебя спросить вот о чем. Он изменился? У него такой мрачный вид… Он стал… суровее?

Она внимательно посмотрела на меня. Жемчужины в ее прическе зазвенели, когда она отрицательно покачала головой.

Я вспомнила: другая Грета боялась этого Натана и того, что он может сделать. Я представила молодого Лео под своим окном. Мне удалось заглянуть в душу моему второму «я».

Рут тихо сказала:

– Теперь ты понимаешь, почему я ее не виню.

– Другие Натаны не такие, как этот, – заметила я. – Совсем не такие.

– А что ты скажешь о другой Рут?

Я посмотрела на ее оживленное лицо:

– Ты не сказала: «о других Рут».

– Да, дорогая, моя Грета уже поведала мне. Со мной, как с Феликсом. Есть мир, в котором я умерла.

– Мне очень жаль, – сказала я, как уже однажды говорила другой женщине. – Знаешь, я по тебе там скучаю. У меня нет союзницы, только служанка, а ей не расскажешь обо всем.

– Знание о том, что где-то ты умерла, не похоже вообще ни на что. Кажется, я всегда считала себя сорняком, который растет между трещинами, где угодно, в любое время. Но оказалось, я не такая. Я – цветок редкий и нежный, – со смехом сказала она. – Как и Феликс, и Лео. Нужно правильно подобрать температуру, воздух и почву, иначе мы увянем.

– Не говори так. Это был несчастный случай. Мне очень жаль.

Я почувствовала, что кто-то трогает меня за плечо, и услышала слова брата:

– Мне надо идти.

Обернувшись, я увидела, что Феликс уже вдевает руки в рукава пальто. Лоб его покраснел и покрылся потом – вероятно, из-за плохого шабли. Я сказала:

– Нет, не надо. Ты должен остаться, всего на минуту.

– Грета, я должен идти, – повторил он с каким-то отчаянием во взгляде: он не смотрел на меня и, казалось, прислушивался к чему-то внутри себя.

Я схватила его за рукав:

– Хочу познакомить тебя кое с кем. Пожалуйста, останься!

Он покачал головой, одарил меня натянутой улыбкой и поцеловал в щеку:

– Я должен идти. Увидимся позже. Наслаждайся большевиками.

Не попрощавшись с Рут (та разговаривала с новым гостем, который стоял спиной ко мне), он взял шляпу и почти выбежал из двери. Все произошло так быстро, что мой план, тщательно разработанный за последние дни, смыло, как песочный замок на пляже. Придется заняться этим снова. Время поджимало: до свадьбы оставалось меньше двух недель, а до мгновения, когда дверь в этот мир должна была навсегда закрыться для меня, – не намного больше. Может, завтра мне удастся устроить другой ужин, с которого он не уйдет; может, я все еще способна заставить цвести этот цветок.

– Грета, – сказала Рут, взяв меня за руку, – хочу тебе кое-кого представить.

– Рут, все пропало, – прошептала я.

Она ответила мне напряженной улыбкой из-под русалочьей тиары:

– Грета, это мистер Тэнди.

Передо мной стоял Алан, еще один восставший из мертвых.

В этом мире он был немного другим, как и все мы. Посеребренная бородка, аккуратно и очень коротко подстриженная; пенсне, сидящее на носу, как насекомое; став крупнее и величавее, он был облачен в темный костюм и белый галстук, а улыбался непринужденнее, чем я представляла себе. Несмотря на все это, я его узнала. Передо мной был именно он – сдержанный, осторожный и немногословный сын фермера из Айовы, достигший успеха и известности. Его глаза, как всегда, пытались выразить то, что не могли высказать губы. Алан, думала я, Алан, ты умер. Твой пепел покоится среди роз, и в память о тебе поет молодой мужчина, и я не могу этого вынести. Спаси его для меня. Ты не знаешь, как близки мы к тому, чтобы вообще никогда не существовать.

Я заметила, что его глаза – потрескавшаяся зеленая глазурь – устремлены на дверь, за которой только что исчез мой брат. Я видела, как он о чем-то думает, как кровь отливает от его лица, и вдруг все поняла. Как я была глупа, полагая, что ни одна вещь в мире не сдвинется с места без меня, что я размышляю над некой шахматной партией. На самом деле все фигуры были живыми и двигались по собственному желанию, ведь они были не плодами моего воображения, а людьми.

– Очень рада познакомиться с вами, мистер Тэнди. Жаль, что вы на минуту разминулись с моим братом.

Я посмотрела на Рут, лицо которой наполнилось тревогой. Алан выдавил из себя несколько вежливых слов, но лицо его оставалось бледным.

– Феликс ушел? – удивилась Рут, и я бросила на нее многозначительный взгляд. Нам следовало обо всем догадаться.

– Какая жалость! – проговорил Алан, собрав все силы, чтобы изобразить неловкую улыбку.

Я сказала:

– Он очень хотел снова с вами увидеться.

Рут, как хорошая актриса, начала импровизировать, отталкиваясь от моей реплики:

– Вы… вы ведь встречались с ним раньше?

Алан сказал:

– Кажется… у моей жены…

Остального я не слышала, потому что была уже за дверью.

Я обнаружила, что глянцевый цилиндр моего брата висит на пожарном гидранте, а сам Феликс стоит рядом, прислонившись к стене дома. Ушел он не очень далеко, причем поступил предсказуемо, устремившись на запад, – как делал всегда, совершая задумчивые прогулки по Гринвич-Виллиджу в моем мире 1985 года. Скрестив руки, он курил длинную сигарету. Меховой воротник поблескивал в свете фонаря. Феликс смотрел на гидрант так же, как на портновский манекен, только на этот раз в глазах его сверкала мстительная ярость. Ночное небо над парком Вашингтон-сквер светилось от уличных огней, издалека доносились чьи-то крики.

– На днях я была в «Блумингдейле», – громко сказала я, и его голова дернулась от неожиданности. Я подошла ближе. Рукам в карманах пальто было тепло, несмотря на холодный ночной воздух. – Там, в мужском отделе.

Он не сказал ничего. Мимо нас проследовала пара: женщина, чье лицо почти полностью скрывал капюшон, и шатающийся от выпитого мужчина. Феликс молча курил. Мы оба знали, что в следующие несколько минут будут раскрыты все тайны наших жизней.

Я спросила:

– Это там ты познакомился с Аланом?

Он попыхивал сигаретой, и все, даже не взглянул ни на что, кроме гидранта и цилиндра. Так он и стоял, прислонившись к зданию, уставившись в нью-йоркскую ночь, выпуская дым изо рта.

– Когда он тебя бросил? – спросила я.

Теперь это стало для меня очевидным. Феликс тяжело и яростно дышал, провожая взглядом полицейского на лоснящейся черной лошади, а затем, все так же молча, посмотрел на меня.

Я представляю себе «Блумингдейл»: они глядят друг на друга через прилавок с перчатками. Я представляю себе встречу в баре, в тщательно убранном номере отеля. Но в этом времени все по-другому. Сильный и осторожный Алан, с бородкой и в пенсне, постоянно волнуется, задергивает шторы, боясь малейшей щели, просит своего молодого любовника вести себя потише, объясняет ему, что это не может больше продолжаться. Феликс в овальном зеркале тоже другой: испуганный, очарованный, влюбленный. Потом очередная встреча, комнаты еще темнее, как и обещания, но почему Алан плачет? Он не горюет? Тайные поездки в дом Алана на Лонг-Айленде. Беспечные дни: их точно не застукают. Безрассудные ночи на пляже: седовласый Алан тащит моего длинноногого, длиннорукого брата в океан. Я представляю себе еще одну сцену в доме со ставнями, закрытыми из-за декабрьских бурь: Феликс приехал туда по ошибке в уик-энд, вся семья была в сборе, горничная впустила его, и им пришлось вытерпеть долгий ужин с прессованной уткой, прежде чем Алан отвел его в сторону и прошептал: это опасно, глупо, больше так продолжаться не может. Он говорил закрыв глаза – не хотел смотреть на человека, которого любил. Ему очень жаль. Лучше все забыть. Темная подъездная дорога, силуэт Алана в кабинете: сидит, обхватив голову руками. Феликс в карете, которая по холоду четыре часа везет его обратно на Манхэттен, и во время поездки он обдумывает все возможные способы самоубийства.

Все это я прочитала в его взгляде, когда он наконец на меня посмотрел. В этом взгляде были пистолет, веревка, бутылка с ядом.

– Тебе не надо жениться, – громко сказала я.

– Она – лучшее, что у меня есть, – сказал он, выпрямляясь во весь рост, и волосы его ярко запылали в свете уличных фонарей. – Мне очень жаль. Знаю, ты не поймешь того, что видела.

– Я прекрасно тебя понимаю, – возразила я. – Это мой брат, которого я знаю.

– Лучше тебе забыть все это.

Я повторила его слова, сказанные мне когда-то:

– Если бы только мы могли любить тех, кого следует…

Облака вдали засияли ярче. По узкой улице пробирались пожарные машины, с юга доносились крики и скрип ржавого насоса. Машины проехали, и мы снова остались на улице одни.

– Туристы все портят, – пожаловался он, бросая сигарету и мрачно улыбаясь. – Мы с тобой совершили ошибку. Рут была не права во всем.

Я плотнее закуталась в пальто: на улице было слишком холодно.

– Я люблю тебя, Феликс.

– Эта вечеринка. Все ее вечеринки, – сказал он, глядя на свой цилиндр. – Все ее разговоры о жизни. Жить одним днем.

Издалека все еще доносились вопли, на низкие облака легли тени.

Я шагнула к нему, чувствуя, насколько силен мороз.

– Ты понимаешь, что это такое – любить человека, состоящего в браке. Сам мне говорил.

– Жить одним днем. Это можно делать, только если нет никакого завтра, – сказал он, обращаясь к шляпе, и широко раскинул руки. – А вот уже и завтра.

Порыв нью-йоркского ветра пронесся вдоль улицы и чуть не сорвал цилиндр с гидранта. Феликс шагнул вперед, чтобы взять шляпу.

– Мы оба наделали ошибок, – сказал он. – Мне надо исправить свои.

– Я тоже ошибалась?

Он встряхнул цилиндр, глядя на него так, словно внутри содержался ответ.

– Что знает твой муж? И что он собирается делать? – Теперь в его голосе звучало сочувствие. – Завтра уже наступило, Грета.

Радостные крики невидимой толпы, тускнеющее зарево. Проскакала, цокая копытами, еще одна полицейская лошадь, черная и блестящая.

Он надел шляпу и выпрямился в полный рост.

– Я сам могу спасти себя, Грета. Я могу жениться и быть счастливым.

– Я повидала достаточно и знаю, что это невозможно.

В небе постепенно гасло зарево. Лицо брата было полно страдания.

– Грета, Грета, все это ложь, – устало произнес он. – Просто любитьлюдей нельзя. Нельзя выйти из дому и начать любить кого угодно.

– Можно! – торопливо сказала я. – Именно это ты и делаешь!

Услышав это, он посмотрел на меня с беспросветной мукой, а потом повернулся и побежал в сторону пожара, оставив меня одну, в Гринвич-Виллидже, зимней ночью.

Открыв дверь своей квартиры, я почувствовала резкий запах камфоры и не сразу различила чей-то силуэт в свете газового рожка, горевшего в коридоре. Человек в цилиндре был похож на шахматную фигуру – короля. Так мы стояли несколько секунд, и мое платье, расшитое бисером, тихонько позвякивало. Но я не замечала тишины, думая о нашем с Феликсом разговоре и о существе, что росло внутри меня.

– Грета… – услышала я.

Тут же зажглась спичка, осветив чашу курительной трубки.

– Натан? – откликнулась я, поскольку увидела его лицо, хотя за внешней оболочкой был совсем не он. – Натан, я думала, у тебя ночное дежурство в клинике.

Он не издал ни звука, только табак потрескивал в трубке. Запах камфоры, которым он пропитался в клинике, был почти непереносим. Я закрыла за собой дверь, чтобы в квартиру не забралась бродячая кошка. Обернувшись, я увидела, что он неподвижно стоит в тусклом свете рожка.

– Натан? – повторила я.

– Известно ли тебе, – наконец сказал он: тень и огонек трубки, – насколько плохи были дела? Перед Мёз-Аргонским наступлением [32]половину моих пациентов составляли больные гриппом.

Голос был прерывистым. Он что, плакал? Я пыталась разглядеть его в темноте.

– Ты слишком много выпил.

– Я поклялся никогда не рассказывать тебе о том, что видел. – Он наконец сдвинулся с места. – Хотел тебя уберечь… За это мы и боролись.

– Я никогда не смогу до конца понять, через что ты прошел.

– Но тебе надо знать, Грета. У меня лежал человек с подводной лодки, только что прибывший из Штатов. Случай пустяковый, через пару дней он должен был снова встать в строй, но он уже не мог сражаться. Испытал ужас от войны, прежде чем успел ее увидеть. Медсестра сказала, что на его субмарине эпидемия гриппа началась в день отплытия от Лонг-Айленда. Он проснулся на следующее утро, а рядом с ним в гамаке лежал мертвец.

– О боже, – сказала я, глядя на его надломленную тень.

– Ты знаешь, что есть приказ: не выбрасывать за борт отходы с подводных лодок? Но им пришлось это сделать. Было слишком много трупов, их сваливали в столовой. Распространялось зловоние. А этого человека научили заворачивать трупы в железный лист и выдавливать из них воздух, становясь коленями на грудь. Потом мертвецов стал отправлять в море кто-то другой. Почти все из той погребальной команды заболели и умерли.

– Мне очень жаль, Натан.

Нам трудно понять, насколько тяжела ноша, которую несет другой человек.

– Я знаю, что он делал. Я и сам делал то же самое. Сидишь у чьей-нибудь койки и пишешь письмо, последнее письмо. «Дорогие мои, я заболел гриппом. Чувствую себя лучше, скоро буду дома. Люблю вас всех». Он смотрит на тебя и спрашивает: «Я умру?» – и ты говоришь: «Нет-нет, держись, все будет в порядке». Он улыбается и засыпает. И умирает на закате.

– Мне очень жаль.

Это означало: «Я сожалею обо всем, что случилось здесь, в этом мире».

– Когда субмарина прибыла во Францию, в кают-компании лежали две сотни трупов. Похоронили только сотню. А у нас лежало в штабелях вдвое больше.

Я молчала и разглядывала его в профиль – согбенного под тяжестью воспоминаний.

– Знаешь, что я делаю ради тебя? – мягко спросил он.

– Знаю, знаю, – сказала я, держась рукой за стену. – Не будем больше об этом.

– Нет, ты не знаешь, – донесся его голос из тени, как будто он не слышал моих слов.

Потом, к моему облегчению, он вышел и встал под газовым рожком: длинное бородатое лицо норвежца было покрыто марлевой маской, от которой и шел камфорный запах. Лоб его блестел от пота. Был ли он пьян? Или болен? Взяв меня за руку, он сказал:

– Пойдем со мной.

Я уже бывала здесь прежде. Поездка в экипаже – напряженное молчание, стук дождя, почти уже сне´га, по крыше, люди, снующие по улицам черной эмали, – и темная тишина помещения, куда мы ворвались. Я бывала здесь столько раз, столько раз: не в этой клинике, а в другой, похожей на нее, пропахшей ладаном, который скрывает запахи болезней. Мне никогда не хотелось оказаться здесь снова.

Я уже видела эту длинную палату, ряды коек, разделенных белыми складными ширмами, маленькие алтари рядом с каждым пациентом: родственники складывали туда разные вещицы, а наутро медсестры в шапочках, бесшумно скользя в туфлях на мягкой подошве, забирали их и бросали в мусоросжигательные печи. Я видела неописуемо худых мужчин, которые широко открытыми глазами разглядывали ночной потолок, свесив руку с мокрых от пота простыней. Я видела праздничные открытки от пациентов, благодаривших за выздоровление, – они до сих пор были выставлены на сестринском посту. Некоторые из тех пациентов давно умерли. Я видела точно такие же койки, точно такие же симптомы лихорадки; шофера из Нью-Гемпшира, поздно ночью привезшего мужчину-скелета, – местная больница отказалась его принять и наняла эту машину; хористов в масках, что пели под окнами; венок возле приемного покоя с надписью: «Кевин, ты был самым милым». Как он мог догадаться, что я уже бывала здесь, только в другом мире?

– Положение все хуже и хуже, – прошептал ты мне. – Нам сказали, что скоро все закончится, но эпидемия лишь разрастается. Сегодня отмечено еще пятьдесят случаев. В Бруклине от этого умирают могильщики.

Я пыталась придумать какой-нибудь ответ. Что ты хочешь от меня услышать?

– Я вижу. Я все понимаю. Давай уйдем отсюда.

– Грета, ты должна увидеть своими глазами, что я делаю ради тебя.

На самом деле ты привел меня сюда не для этого, так? Не для того, чтобы я лучше узнала твою жизнь. Об этом говорили твои глаза.

Однажды я тебя любила, Натан. Даже дважды. Разве этого недостаточно для кого угодно? Я любила то, как ты притопываешь в такт музыке, не в силах удержаться, а потом заставляешь меня танцевать с тобой. Любила то, как ты смеялся, и слезы, которые собирались в уголках глаз, а потом скатывались и блестели на бороде. Любила твое ворчание, когда бессонница заставляла тебя красться прочь из спальни. Любила твою манеру, найдя что-нибудь на улице, поместить объявление в «Виллидж войс»: «Найдено детское ожерелье из троих розовых медвежат, сломанное». Никто по этим объявлениям не звонил, но почему-то они тебя успокаивали. «Найдены совиные очки в красной оправе, одна страза в уголке». Это была не только первая любовь, в которой нет ничего невозможного, но и все то, что приходит позже. Любовь; наверное, любовь. Видимо, так мы называем все, что приходит позже. Кажется, я любила тебя все эти годы, бо`льшую часть своей жизни. Я никогда не думала, что в тебе есть такое. Но я знала тебя в другое время и другим человеком. Я никогда не считала тебя убийцей.

– Я не дурак, – тихо проговорил ты. – Я не дурак, Грета.

– Никого нет, – сказала я. – Он умер.

– Нет. Он сейчас здесь.

И я поняла, что ты имеешь в виду ребенка.

Как ты узнал? Кто-то подсказал тебе – Черлетти или твоя собственная врачебная интуиция. А может, это я проболталась. Другие Греты вели эту жизнь вместе со мной. Кто знает, что они тебе наговорили.

Я была слишком слаба от потрясения и стыда, чтобы бороться с тобой, Натан. Я понимала, что ты задумал, и было ужасно сознавать, что в какой-то мере я заслужила это. Но кто заслуживает смерти за содеянное им? Кто заслуживает быть зараженным вместе с ребенком, живущим внутри его? Мы оба будем уничтожены легким движением руки, и никто не назовет это убийством.

Но нет – ты остановился совсем рядом с кроватями. Медсестры в белых масках уставились на нас, услышав, как ссорятся жена и муж. Ты остановился и тяжело задышал, затем отступил на шаг, озираясь вокруг, и наконец обернулся, чтобы посмотреть на меня. Я поняла: ты не ведаешь, что творишь. Тобой управляет лихорадка.

– О боже, – прошептал ты, и твои глаза наполнились тревогой. В первый раз я увидела знакомое мне лицо, глаза, устремленные на меня в больничном полумраке. Ты обнял меня и торопливо повел к двери. – О боже! Скорее пойдем отсюда.

Потом, дома, я чувствовала, какой ты горячий – горячий от стыда. Ты тяжело дышал, покрываясь по`том, несмотря на холодный зимний вечер. Раскрасневшийся, усталый, ты был потрясен тем, что едва не совершил, и содрогался от этого. «Я потерял себя, – шептал ты мне, – я потерял себя, извини». Что это такое: потерять себя? Кто мы тогда? Пустые, бредущие на ощупь существа, у которых есть один-единственный миг: вне времени. Но даже тогда, даже став бесформенным и вневременным, ты не смог этого сделать. Закрыв лицо руками, ты рыдал посреди коридора. «Я люблю тебя, Грета», – сказал ты. У нас почти получилось. Ты перешагнул через ненависть.

Я понимала твое горе той ночью, когда ты чуть не попытался убить меня, Натан. Держа тебя за руки, я слышала, что ты говоришь. Ты был горячим, как раскаленное железо.

Ты лег в гостевой спальне. Я не могла заснуть после этого странного вечера, после нашей странной совместной жизни. Не прошло и нескольких часов, как мне пришлось вызвать доктора Черлетти. Ты сбросил постельное белье на пол и лежал, сгорая от лихорадки.

Мой муж выжил. Несколько дней спустя я услышала, как у двери что-то говорит доктор Черлетти, а Милли отвечает ему. Я чувствовала, как внутри у меня растет ребенок, как он сооружается втайне, словно военная машина в обнесенном стенами городе. Двадцать процедур позади, после сегодняшней останется только четыре. Мне надо было кое-что сделать до появления здесь других Грет – то, что могла предпринять только я. Я перехватила лысого доктора на пороге комнаты, где лежал Натан.

– В болезни вашего мужа наступил перелом. Он выздоравливает. Теперь вы можете к нему зайти.

Натан лежал на кровати, поддерживаемый подушками: лицо белое и чистое, дыхание еще не избавилось от следов уходящей болезни. Специально нанятая медсестра стояла над ним, расчесывая жирные, влажные от пота волосы. Казалось, он морщится от боли при движении расчески сквозь жесткие волосы, так хорошо мне знакомые. Но он терпел расческу, словно бормашину. Когда медсестра закончила, он повернулся и увидел меня в дверях. Его взгляд вдруг оживился и скользнул от моего лица к животу, куда я уже бессознательно прикладывала руку.

Я кивнула медсестре; та остановилась, вытирая расческу о фартук. Сев в кресло рядом с Натаном, я коснулась его волос. На столе стоял стакан воды с опущенной в него ложкой, которая из-за преломления света казалась разделенной надвое.

– Я слышала, тебе уже лучше.

Он кивнул, не отрывая взгляда от моего лица:

– Не надо тебе приходить сюда. Может, я еще заразный.

– Уже нет. Так сказал доктор.

– Что знают доктора? – Он смотрел на меня с убитым видом. – Грета, прости. Это было… из-за болезни.

Я взяла его за руку. Он ответил сильным рукопожатием. Лежа в постели, бледный, измученный, он снова и снова говорил, что любит меня.

– Я тоже люблю тебя, Натан. Я любила тебя так долго…

– Так ты останешься? Будешь моей женой. Мы станем растить твоего… ребенка.

Я ответила на его взгляд так же твердо, как на пожатие его руки.

– Нет, – сказала я, грустно улыбаясь. – Нет, я больше не могу быть твоей женой.

Он смотрел на меня так, будто счел мои слова последствием болезни, наподобие легкого звона в ушах, тумана, время от времени ослабляющего его зрение, или дрожи в руке, которую я крепко держала. Я сидела и молча смотрела в его глаза, чтобы он все осознал. Солнечный зайчик от стекол какого-то экипажа пробежал по комнате и по его лицу, бледному от болезни и потрясения. Он заплакал, как плакали два других Натана. Он не знал, не ожидал этого. Я наклонилась и обняла мужа, прижав его голову к своей груди.

– Я мог бы сказать еще кое-что, – заговорил он, пытаясь сесть. – И это все изменит.

– Говорить нечего. Просто отдыхай.

– Представь, что я сказал это, Грета.

Я поцеловала его в лоб и встала, оправляя накрахмаленное черное платье.

– Натан, – сказала я, – кто я для тебя?

На его измученном лице выразилось непонимание. Он попытался сесть, но безуспешно.

– Когда ты думаешь обо мне, – пояснила я. – Кем я буду для тебя в твоих воспоминаниях?

– Ты моя жена, Грета.

– Да. Так я и думала.

– Не понимаю. А я для тебя кто?

Я стояла, держась за ручку двери, и видела, как от сильного чувства его шею заливает румянец – знак выздоровления и нового несчастья, которое ему придется перенести.

– Натан, я думала, ты знаешь. Ты был моей первой любовью.

Закрыв дверь, я сказала медсестре, что ему нужно отдохнуть, и пошла по коридору – к доктору с лейденской банкой.

Почему невозможно быть женщиной? Мужчины никогда этого не поймут, мужчины, которые всегда остаются сами собой, день за днем, свободно выражают свое мнение, пьют, флиртуют, блудят, плачут и получают прощение за все это. Была ли когда-нибудь прощена хоть одна женщина? Можно ли такое представить? Я обозревала пространство бытия: в этом пространстве нет ни одной женщины, которая выстроила бы жизнь согласно своей мечте. Всегда есть границы, правила, вопросы – «Не хотите ли вернуться домой, маленькая леди?», – которые разрушают очарование жизни. Как хочется окунуться в это очарование, высказывать свои мысли, следовать своим желаниям, пробуждаться рядом с тем, кого выбрала сама. Я говорю об этом просто как женщина, сотрясающая свою клетку в попытке получить свободу. Что я имею в виду под свободой? Пройти по улице, купить газету, и чтобы никто не определял на глаз, кто я такая: стерва, жена или шлюха. Похоже, мне доступны только эти три роли. Вопрос ко всем мужчинам, читающим это: согласитесь ли вы быть злодеем, работягой или игрушкой – и никем больше? Мужчина откажется выбирать, мужчина имеет такое право. Но у меня был выбор всего из трех миров. В каком из них меня ждало счастье? Я хотела только любви: простой вещи на все времена. Когда мужчины хотят любви, они поют, улыбаются или дают деньги в обмен на нее. А что остается женщинам? Они выбирают. Жизни их отчеканены, как бронзовые медальоны. Скажите мне, господа, где и когда женщинам приходилось легко?

9 января 1942 г.

Я без труда рисую в уме ту сцену из 1919 года: муж стоит с чемоданом в прихожей и смотрит на меня через разделяющее нас пространство. Себя я вижу в дверях спальни, всю в гиацинтовых шелках. Отметина войны – белый шрам на подбородке – единственное изменение в лице, так хорошо изученном мной: когда разыгрывалась другая сцена ухода, глаза на этом лице провожали меня из автомобиля. В другом мире все могло бы пойти по-другому. Карманные часы, болезненные морщинки в уголках глаз. И отблеск его очков в свете фонаря снова мог стать моим последним воспоминанием о нем.

В другом мире он бы попытался найти нужные слова. Даже если любимая женщина лежит мертвой на операционном столе, правильно найденные слова могут вернуть ее к жизни. Но кто и когда находил их? Кто и когда, за всю историю человеческой любви, нашел верные слова и сказал их – так, как надо, – стоящей перед ним женщине? В другом мире он мог бы приблизиться к этому. Но мой Натан 1919 года был изнурен войной и слишком горд, чтобы снова просить прощения. Как мне представляется, он только и сказал: «До свидания».

Меня там не было, я могу только представить себе эту сцену. Он попрощался с Гретой из середины века, – возможно, та умоляла бы его остаться, если бы не любила его же, но более совершенного. А я в этот день 1942 года была в ее жизни, стояла с сыном на Патчин-плейс. Холодный ветер забирался нам под шапки и в варежки, пока мы полчаса наблюдали за железными воротами. Но вот – наконец-то! – показался человек в шинели, с вещмешком, открыл защелку и зашагал по нашему мощеному переулочку. Я отпустила сына, который побежал к пришельцу. Чисто выбритый мужчина бросил вещмешок и поднял мальчика, весело выкрикивая что-то, а потом повернулся ко мне с улыбкой. Ты, Натан, снова ты. Мой муж, вернувшийся с войны.

Где-то почти непременно должен быть рай, а значит, может существовать и место, где все встречаются. Время там поднимается и складывается, как скатерть после еды, и все рассеянные крохи жизни собираются в кучу. Сын, брат, муж – все сидят у огня, из другой комнаты пахнет гороховым супом, который варит миссис Грин, пахнет настолько сильно, что кажется, будто мы уже едим его. Натан – в отутюженном сером костюме, заколотом булавками, при галстуке и в очках – улыбается. Над ним висит плакат, где серебристыми буквами выведено: добро пожаловать домой, папа! Сын, сам не свой от радости, ведет себя кошмарно, но отцовская рука крепко держит его за ворот, а жена счастлива видеть мужа живым, и нигде нет ни следа ненависти: ничего, кроме огромного облегчения. Разве там не должно быть собаки, положившей голову на его вычищенный ботинок? Разве там не должно быть бабушки, вяжущей очередной шарф из распущенной вещи? Разве там не должно быть великолепного торта с белой глазурью – а, вот и он! С днем рождения, близнецы.

– Похоже, мне светит Англия, хотя все может измениться в любую минуту, – говорит Натан. На одну его щеку падают красные отблески от горящего камина, а вокруг глаз собираются белые морщинки. Он подмигивает. – Придется выучить местный язык.

Как сильно он отличается от того, которого я оставила в 1919 году. Он гладит тонкие волосы сына, улыбается и рассказывает нам истории о плохом питании и плохом поведении, о недокормленных призывниках из Оклахомы, у которых пристойно выглядели одни кадыки, о забавной старой даме, которая пела на пожарной лестнице, когда солдаты выходили из Центрального вокзала. «Там и тут» – так называлась эта песня. Рассказывая это и поглаживая Фи по голове, он смотрел на меня через всю комнату и улыбался, а улыбка, по словам поэта, способна пробудить любовь даже в камне.

Феликс, сидевший рядом со мной, наклонился и прошептал:

– С днем рождения, сестренка. Я покажу тебе кое-что. – Он повернул голову вправо. В его рыжей шевелюре только специалист отыскал бы три-четыре белых волоска. Он смотрел на меня, встревоженно разинув рот. – Стареем! Мы стареем!

Я утешила его – мол, ничего страшного, парикмахер выщипывает у меня такие волоски уже несколько лет – и продолжала улыбаться. Мне пришло в голову, что этот Феликс меняется и стареет у меня на глазах. У моего брата, каким я его помнила, не было ни одной морщины, не появилось ни одного седого волоса. А этому Феликсу, который сидит рядом со мной, придется постареть. Жаль, что я не смогу этого увидеть, – осталось всего четыре процедуры.

На следующий день, застилая кровати после очередной процедуры, я чувствовала себя так, словно закрываю дом на лето, закрываю жизнь. Остался последний цикл – три процедуры. Я могла вернуться в этот мир лишь однажды; после этого путешествия должны были закончиться. Я знала, что каждый предмет попадает в поле моего зрения, быть может, в последний раз. То же касалось и людей. Но как попрощаться с тем, кто не знает, что это прощание, и никогда не узнает? Вот я стою рядом с миссис Грин, складываю вместе с ней одеяло, приближаюсь к ней настолько, что ощущаю запах корицы и сигарет от ее волос. Как могу я сказать: «Вы были моей единственной подругой в этом времени?» А что, если я стану искать ее в своем новом времени? Может, она окажется в Швеции или во Франции? Будет ли она вообще жива?

– Миссис Грин, – сказала я, поворачиваясь к ней; оказалось, она чинит штанишки Фи, – как ваше имя?

Она не взглянула на меня, продолжая делать аккуратные стежки, маленькие, идеально ровные, – и это без швейной машинки, которую отдали в ремонт.

– Карин, – ответила она.

– А что случилось с вашим мужем?

Она сделала четыре, пять, шесть стежков, прежде чем ответить:

– Я никогда не была замужем, мадам. – Она посмотрела на меня, причем на ее лице не дрогнул ни один мускул, и добавила: – Я уже давно решила, что так говорить проще всего.

Я прокрутила в голове все вероятные истории – обычное дело в подобных случаях, когда знакомый человек нарушает предполагаемые границы и расширяется почти до бесконечности, а затем снова сжимается, превращаясь в маленькую женщину, которая сидит с тобой в одной комнате и зашивает детские штанишки ниткой не совсем подходящего цвета. Мы гораздо шире, чем сами думаем.

– Я все-таки буду называть вас миссис Грин, если вы не возражаете.

– Как вам угодно, мадам, – кивнула она и вернулась к шитью, добавив только вполголоса: – Да. Спасибо. – А потом: – Ваш брат пошел с Феликсом в магазин игрушек, а вашему мужу придется задержаться в клинике. Самое время прилечь.

– Спасибо, – сказала я и повторила еще раз: – Спасибо, – словно завязывала двойной узел, который держится крепко.

В тот вечер, наш последний вечер перед его отъездом в Англию, Натан снял с меня гипс.

– В конце концов, ты замужем за врачом, – сказал он. – А от гипса пора избавиться.

Он сел рядом и начал возиться у моего локтя: моя кожа ощутила прикосновение холодного металла. Скрежет разрезаемой повязки был единственным звуком в комнате. Лишь однажды ножницы зацепили кожу: я судорожно вздохнула, он остановился, взял меня за руку и застыл на мгновение.

Глядя на него, ощущая его в тот момент, когда ножницы оказались так близко от моей нежной кожи, я хотела спросить: «Как часто ты думаешь о ней?» Сосредоточенный на своем занятии, он время от времени смахивал со своей щеки гипсовые крошки. «Как часто ты принимаешь за нее случайных прохожих, после чего у тебя колотится сердце?» Лампа отбрасывала серебристые круги на его волосы, подстриженные коротко, по-военному. Но надо ли спрашивать о таких вещах? Всегда ли это сближает нас? Или это и есть близость: укол ножниц, тщательно рассчитанные движения, разрезы в гипсе, доверие и сосредоточенность? Вот он сидит в ореоле света, закусив губу и осторожно поворачиваясь, чтобы по возможности не причинять мне боли. Моя кровь, пульсирующая совсем рядом с острым металлом. Что, если это и есть брак? Сохранять спокойствие, делать все, что можешь.

Он дошел до большого пальца и лишь тогда с громким треском разорвал повязку, затем положил мою обнаженную руку на свежее полотенце и стал очищать ее губкой. Я в изумлении сгибала и разгибала пальцы. Казалось, это совсем не моя рука. Я посмотрела на мужа, раскрасневшегося, сияющего от хорошо проделанной работы.

– Ну вот, – сказал он. – Как новая.

Позже мы отправились прогуляться по давно знакомым окрестностям. По дороге мне кое-что пришло в голову, и я взяла его за руку своей рукой – новой, уже не сломанной, волнующе свободной и легкой.

– Подожди, – сказала я. – Пойдем сюда. Хочу кое-что посмотреть.

– Ну и что же это? – спросил он с любопытством.

– Просто хочу посмотреть.

Я потащила его к арке, украшенной теперь обеими статуями. Под ней стояли двое и никак не могли распрощаться. Я обошла арку сбоку и увидела именно то, что надеялась увидеть. Тот самый белый камень.

– Интересно… – сказала я и подняла камень. Все было на месте.

Я со смехом повернулась к мужу, держа в руке ключ.

Осознание того, что мы можем больше не увидеть человека, напоминает серию коротких вспышек. Это нелепая мысль: автокатастрофа, сердечный приступ или редкая болезнь может забрать любого; роковое событие может произойти после тайного свидания на дневном киносеансе, обильного возлияния или дурацкой телефонной ссоры, которую загладила бы следующая встреча; точно так же мелодраматические встречи в больницах, аэропортах и у дверей квартир никакого завершения не гарантируют. Они его только подготавливают. И это вдвойне верно, когда речь идет о влюбленных: для каждого из них исчезнуть может не только другой человек, но и его собственное бьющееся сердце. Мы редко думаем об уходе людей – разве что увиденная где-нибудь старуха с косой напомнит нам об этом. А влюбленные всегда готовы к уходу любви. Это ничем не отличается от настоящей смерти, и влюбленные начинают готовиться к ней, как родственники у постели умирающего. Вы говорите: «У нас ничего не вышло» или «Я не могу дать того, что тебе нужно», а через день он снова оказывается в ваших объятиях, и что тут поделаешь? Мы прощаемся вновь и вновь, но какое из прощаний станет окончательным? Кто может утверждать, что этот раз – последний? Только одно из них будет настоящим, но мы считаем настоящим каждое из них – и всякий раз проливаем настоящие слезы.

– Никто сюда не поднимается, – сказала я Натану, взиравшему на меня с изумлением. – Никто даже не знает, что здесь что-то есть.

15 января 1986 г.

После этой процедуры останется лишь две. Чем все закончится?Я лежала на столе у доктора Черлетти, и через меня проходил электрический разряд. Завтра я буду в 1919-м, через неделю в 1942-м, там приму в себя последнюю молнию и наконец проснусь дома. Мы все окажемся дома, теперь уже навсегда. Что я буду делать в своем мире без Феликса? Что скажу Натану теперь, когда другая Грета восстановила общение между нами? Улучшилось ли что-нибудь по сравнению с тем, что было прежде? Каждый из миров изменился. Каждый из них достоин любви. Но любит ли каждая из нас свой собственный мир?

Я улыбнулась доктору. Завтра у Феликса свадьба. Но сегодня у нас поминки по нему.

Рут предупредила меня, что никто не будет одет, как Феликс, но в тот день я получила целый набор Феликсов! Феликс в ужасной клетчатой рубашке, которую Алан давно выбросил; Феликс в плавках, майке и с полотенцем; Феликс в скаутской форме; Феликс-ковбой, как во время нашего последнего Хеллоуина; в белой льняной рубашке, которую он надел на свою «свадьбу»; с рукой в гипсе, после падения с велосипеда. Все они, одетые, как Феликс, пили из моих пластмассовых стаканов и рассматривали фотографии, разложенные по столу.

Даже Рут, не в силах устоять, надела длинное белое платье, расшитое бисером, и раздраженно объяснила:

– Ну, я уверена, что он его иногда носил. Он всегда брал мои платья. – Затем она повернулась к чернокожему парню в белой тенниске и спросила, как правильнее сказать: «многофеликсье» или «многофеликсовие»?

В почте, среди открыток с соболезнованиями, лежало простое письмо. Почему мне был знаком этот почерк?

Мисс Уэллс,

благодарю Вас за интерес к дому моего отца в Массачусетсе. Не стесняйтесь, звоните и приезжайте в любое время, я всегда к Вашим услугам. Сюда регулярно ходит поезд. С нетерпением жду встречи с Вами.

Лео Бэрроу

В честь моего брата даже мертвые возвращаются к жизни. Я смотрела на подпись и думала: «Грета, чертовка, что ты задумала?» Найдя нож, я постучала им по пустому бокалу. Все по очереди повернулись ко мне – все головы в светлых париках, бейсболках, полотенцах, свернутых наподобие чалмы.

– Спасибо всем, кто пришел! – крикнула я, когда гомон смолк. – Спасибо! Год назад в этот день от нас ушел мой брат. Он был веселым человеком, из тех, кто предлагает провести карнавал по любому поводу! – (Все засмеялись.) – Спасибо за то, что вы поддерживали его. Он любил жизнь и так не хотел уходить. Наверное, он сказал бы: «Я ничего не понял…»

Позже, разгорячившись от вина, все переоделись в обычную одежду и почувствовали себя свободнее. В этот день комета Галлея проходила в максимальной близости от Земли; в последний раз такое случилось почти восемьдесят лет назад, когда умирал Марк Твен, и даже жителей Нью-Йорка это заинтересовало. Мы сдвинули стулья и принесли одеяла из квартиры Рут, но было очень холодно, и одеял не хватало. Гости надели пальто, шляпы и шарфы. Несмотря на холод или, возможно, благодаря ему, воцарилась атмосфера веселого пикника, выезда на природу. Кто-то нашел мой мангал и сломанный деревянный ящик, после чего разжег небольшой костерчик. Я плохо себя чувствовала и решила, что это из-за вина.

А потом Рут шепнула мне на ухо: «Дорогая, он пришел». Я обернулась к горизонту: индиговый Нью-Йорк на фоне лавандового Нью-Джерси и силуэт человека, который осторожно подходит ко мне.

– Привет, Натан.

– Итак… – сказал он после того, как мы, обнявшись, встали в футе друг от друга со стаканами пунша в руках.

– Итак… – с улыбкой повторила я.

Он оказался выше того, который лежал в постели больной и тянулся ко мне. Выше, ярче, сильнее; он не страдал, как страдал тот Натан, не слышал историй о смерти на подводной лодке или в окопе. Это был Натан спокойный и добрый, солидный как никогда, при бороде, в очках, коричневой куртке, клетчатой рубашке и шарфе, разрисованном лягушками, – должно быть, подарок его новой жены. Карнавальный костюм заменяла маленькая клетка с чучелом канарейки. Феликс и его птица. Натан выглядел настороженным, словно его вызвали на совещание, но о чем пойдет разговор, пока не сообщили. Я подумала, что мы можем сразу начать перепалку, используя фразы, давно погруженные в наши головы, взведенные и нацеленные. Но тут он, повернувшись ко мне боком и вновь поставив мысленный предохранитель на место, очень вежливо сказал: «Я соскучился по твоей тете». Я тоже повернулась боком. Старая глупая любовница во мне знала его достаточно хорошо, чтобы понять: он имеет в виду только то, что сказал. И все же я не могла отделаться от мысли, будто на самом деле он скучает по мне и признается в этом.

– Только не говори, что ты скучал по Рут!

Он пожал плечами:

– Но так и есть. Я действительно соскучился по твоей сумасшедшей тетке.

– А вот она по тебе не соскучилась. – Я стала поддразнивать его, чтобы он себя выдал. – Говорит, что ты всегда все ломаешь.

– В жизни не встречал такого интересного человека, как Рут. Помню, однажды летом она приехала к Алану и каждому из нас подарила по бутылке средства от кошмаров. – Улыбаясь, он сунул руки в карманы и покачал головой. – Средства от кошмаров!

Я засмеялась:

– Просто ты к ней привык.

Вот для чего все было: чтобы пришло такое мгновение, как это. Нам вдвоем так весело и хорошо друг с другом. Возникает чувство, которое испытываешь после ночных блужданий по неизвестным улицам и переулкам, по проходам между зданиями, которые, кажется, уводят тебя все дальше и дальше от места назначения, пока ты не сворачиваешь за угол, где стоит хорошо знакомый зеленый забор из дерева, и не вздыхаешь с огромным облегчением: я дома!

Вот он, передо мной: настоящий Натан. Конечно, настоящий ровно в той же мере, что и другие, ровно настолько же подлинный, – и, однако, нынешнее возвращение в знакомый мне мир меня в этом разубеждало. Он был человеком, которого я любила. Этот прежний жест: он ощупывает бумажник в нагрудном кармане. Я любила именно этого мужчину, а не какого-то другого. Тем не менее что-то в нем необратимо изменилось. Не из-за того, что я больше его не любила, нет: я все еще чувствовала отголоски наших объятий, как гонг дрожит в течение часа после удара. Но после всего, что я видела и сделала, я знала: мне ничто не поможет. Не поможет старая любовь, которая здесь, на крыше, принялась чинить свою паутину, некогда натянутую между нами. Не поможет его взгляд, скрестившийся с моим. Ничто не поможет мне вернуть его.

– На этот раз буду осторожнее с ее пуншем. Ты хорошо выглядишь, Грета, – сказал он.

Именно так говорит мужчина женщине, с которой давно расстался. Это означает: «ты выглядишь так, будто уже не страдаешь». Мы отодвинулись на дюйм друг от друга.

– У меня весь этот год была бешеная гонка, – засмеялась я.

Он улыбнулся, и вновь настороженно, так как не знал, относится ли эта шутка к нему. Я дотронулась до его груди.

– Нет-нет, – сказала я. – Нет, Натан, не из-за тебя. Это что-то… Я не могу объяснить. Я посмотрела на себя со всех сторон.

– Такое редко кому удается.

– Я и тебя увидела. По-моему, я многое поняла. – Мне хотелось сказать: «Я понимаю, ты не хотел рвать со мной, но больше всего не хотел оставаться самим собой, тем Натаном, который был со мной». Но я добавила только одно: – Ты тоже хорошо выглядишь.

Кажется, на этом можно было ставить точку. Мы мило улыбнулись друг другу, и он коснулся моей щеки – явно из-за того, что счел это безопасным, теперь, когда угроза миновала. С края крыши послышались крики – тетя Рут придерживала рукой телескоп, как лорнет, – и мы посмотрели в небо. Среди булавочных головок-звезд повис крохотный мазок: комета. Она вернулась.

И вдруг я повернулась к нему и сказала:

– Натан, мне терять нечего, так что я все-таки скажу. Я никогда прежде не думала, насколько это маловероятно – при таком обилии возможностей сделать то, что сделали мы. Провести вместе десять лет.

Он ничего не ответил, возможно не желая меня перебивать, а может, и не желая меня поощрять. Я положила руку ему на плечо, а затем, поддавшись внезапному порыву, легко поцеловала его. Напряженные, встревоженные губы, сухие от холода, пахли необычно – трубочным табаком, памятным мне по одному из миров, и мылом из другого мира; запахи обволакивали неменяющегося Натана, которого я обнимала во всех мирах, кроме этого. Я отодвинулась и сжала его плечо.

Улыбнувшись, я сказала:

– Кому еще удалось быть счастливым так долго?

Я прекрасно знала Натана и его настроения. Вот он размышляет о чем-то, сидя рядом со мной, – такой спокойный! Вот он затыкает будильник, чтобы я могла поспать еще час, – такой добрый! Вот он читает возмутительные новости в газете – такой гневный! Я могла скатать все обличья, которые он принимал в разных мирах, в один клубок и думать о нем как об одном человеке. Еще до своих путешествий я познакомилась и жила с этими разными мужчинами: спокойным, добрым, гневным. Натан тоже жил с ними, ибо с нашими другими «я» сталкиваются не только окружающие, но и мы сами. Когда я в последний раз очутилась в 1942 году, Феликс показал мне нашу с ним фотографию, сделанную неделей раньше. Мне было точно известно, что на снимке не я, но кто это был? Не знаю. Возможно, когда-нибудь изобретут устройство, способное запечатлеть наше внутреннее состояние – не душу, но состояние. Тогда каждый сможет увидеть, каким он был в тот или иной день, и определить, сколько жизней он проживает, – мы-то думаем, что все это одна жизнь одного человека. Почему так трудно поверить, что у нас не меньше голов, чем у чудовищ, не меньше рук, чем у богов, и не меньше сердец, чем у ангелов?

16 января 1919 г.

Превосходный день для бракосочетания. Утро было похоже на истеричную девушку, не желающую надевать ничего, кроме вечернего платья. По городу разлилось необычное для зимы тепло, оставляя на тротуарах темные пятна там, где был лед, и приводя в смятение старых дам, передавших свои горжетки горничным. Главная методистская церковь заполнилась прихожанами в серых пальто: глаз радовало только разнообразие дамских шляпок и мужских цилиндров, один из которых принадлежал известному сенатору, – вскоре он потеряет дочь. На крыльце, скрестив руки и глядя на церковь, стояла молодая женщина, вся в сиреневых шелках.

Я пристроилась рядом с дверью, из которой должен был выйти жених, удивленная тем, что никто не выступил против этой свадьбы. Ни одна из моих «я» – ни Грета времен свободной любви, ни Грета-мать не сказали ни слова. Две трети меня выбрали молчание. Даже Рут ничего не сделала. Новая разновидность безумия: считать, что я одна знаю, как несчастна будет невеста, каким удушающим станет брак, заключенный в этой церкви, под лучами безжалостного солнца. Все это уже было. Мой брат женился на этой самой женщине, у них родился ребенок, и, не будь он немцем, все устроилось бы как обычно: в ход идут деньги и связи, все заканчивается строгим выговором от тестя, полученным с глазу на глаз. Но так или иначе, свадьбы желали все – обе семьи, Ингрид, даже сам Феликс. Неужели я одна хотела чего-то другого?

Я представила себе его: прямо за этой дверью мой брат в щегольском костюме смотрится в зеркало, делает глоток виски, поправляя бутоньерку и улыбаясь холостяку, который скоро исчезнет, стоит только произнести магическое слово у алтаря.

Имеем ли мы право разрушать чужие жизни? Кажется, так легко поверить, что если бы мы слетели в мир, как ангелы, то без колебаний изменяли бы ход событий: раскрывали тайны, исправляли ошибки, соединяли любящие сердца. Но я не могла пообещать Феликсу счастье, не могла сказать: откажись от своей жизни, ведь есть мужчина, который ждет и любит тебя всегда и везде! Вас не будут шантажировать, грабить, убивать за то, что вы такие, какие есть! Даже его верный Алан не смог нести это бремя в этом мире. По крайней мере, жена станет спутником моему брату, у него будет сын, как и в другом мире – тот, на кого он сможет возложить свои надежды. И в один прекрасный день этот Феликс поймет, что жизнь прошла как надо. Стоя перед белой дверью и думая о том, можно ли все разрушить, я понимала, что не все жизни равноценны, что эпоха влияет на нашу личность больше, чем я представляла. Есть те, у кого мало шансов стать счастливыми, и есть те, у кого их нет совсем. С огромной печалью я сознавала, что многие родились не в свое время и не узнают счастья.

Шаферы рассаживали гостей, а один уже шел по коридору, чтобы позвать жениха – молодого человека с завитыми усами, в сизовато-сером костюме. Жених улыбнулся мне, приподняв шляпу, и что-то сказал, но я уже повернулась и пошла к выходу, слыша звуки органа за спиной и наблюдая, как необычная погода пробуждает город от глубокого сна. Я мрачно комкала в кулаке программку, чувствуя себя совсем больной, и уже вышла на улицу, когда раздался выстрел.

Я прибежала домой, и только тогда мое сердце перестало бешено колотиться: он сидел на полу и глядел на огонь. Мой брат. Опять живой.

– Это был пистолет одного солдата, – объяснил он мне.

Шаферы взломали дверь и нашли комнату жениха пустой: только разбитое пулей зеркало и настежь распахнутое окно. Под окном в грязи отпечатались следы человека, который сделал свой выбор.

Я осторожно оглядела комнату в поисках оружия. Эта худоба, это изможденное розовое лицо, усы, непослушные волосы: я наконец увидела своего умершего брата, которого так любила. Он сказал:

– Я взял его с туалетного столика. Думал, это будет очень просто. – Уставившись на огонь широко открытыми глазами, он говорил негромко и монотонно, словно учитель, проводящий перекличку. Ошеломленный случившимся, он, казалось, вообще не замечал меня. – Было бы очень просто.

– Слава богу, ты здесь, – тихо сказала я, обшаривая глазами комнату. Свет из окна, падая на моего брата, образовывал длинный совершенный ромб, пронизанный тенями от голых веток. – Феликс, куда ты дел пистолет?

– Я не испугался, – сказал он. На глаза ему упала прядь рыжих волос, но он не встряхивал головой, чтобы ее убрать. – Меня радовало, что все услышат выстрел. А особенно радовало то, что его услышит сенатор. Разве это не безумие?

– Феликс, где пистолет?

– В последнее время я был не в себе. Помнишь, ты мне об этом говорила? – Он издал глубокий вздох. – Пистолет остался в церкви.

Я вздохнула с облегчением и огляделась в поисках воды: голова болела и к тому же кружилась, так что я села в кресло. Мне было нехорошо. С Западной Десятой донеслось завывание сирены и топот мальчишек, бегущих за полицейским фургоном.

– Я познакомился с ним в сентябре. А в декабре он меня бросил, – сказал он прямо в огонь. – Это продолжалось недолго.

Он лежал у огня, страшно побелев от переживаний. То чувство, которого он боялся, отчего-то расшаталось у него внутри, и теперь он старался лежать совершенно неподвижно, чтобы оно не загремело и не разбудило его снова. Я догадывалась, как все было: он взял тяжелый пистолет, встал в свадебном костюме перед большим зеркалом и принялся рассматривать себя, приставляя пистолет к голове, так, словно это делала чужая рука. Он был зачарован этой сценой. А потом что-то – кто знает, что именно? – заставило эту руку переместиться и навести пистолет на человека, стоявшего перед ним. На человека, которым он заставил себя стать: одетого в костюм, тщательно причесанного, блестящего. На человека, отражающего мир так же аккуратно, как это зеркало. Что нужно для того, чтобы нажать на спуск? Что нужно для того, чтобы выстрелить в человека, которым тебя заставляют быть?

– Это продолжалось недолго, – продолжил он. – Но времени хватило, чтобы все погубить. – Он поднес руку ко лбу. – Боже мой, я же только что удрал с собственной свадьбы…

– Я уже здесь, – сказала я, вскакивая и подходя к нему, чтобы взять его за руку. Головокружение вернулось. – Я здесь.

Он наконец посмотрел на меня:

– Грета, по-моему, я сошел с ума. И ты тоже. Подумай только о том, что я натворил. Подумай о том, что я чуть было не натворил. Я не знаю, что…

Он не смог закончить фразу. Он замерзал в комнате, нагретой горящими угольями, дрожал и, тяжело дыша, все смотрел и смотрел в камин. Я видела, что на него волнами накатывает осознание того, кто он на самом деле, и что это внушает ему ужас и отвращение.

Облако закрыло солнце, свет больше не падал на брата, и я подумала о том, что мое последнее свидание с этим миром, с этим Феликсом подходит к концу: в тот день я уже встречалась с доктором Черлетти. Завтра я перемещусь вперед во времени. А потом последняя искра – и все. Я всегда считала, что она вернет меня домой. Почему я не чувствовала, что здесь действует еще одна сила?

– Что ты хочешь услышать, Феликс?

– Что все будет хорошо, – сказал он, стараясь дышать спокойнее.

– Феликс, – я присела рядом с ним и положила руку ему на колено, – все будет хорошо.

– Правда?

Снова вернулся ромб света, теперь освещавший и согревавший нас обоих. Я думала о том, что вижу этого Феликса в последний раз. Я вспоминала всех, кто оплакивал его, одетых как он: плавки, ковбойка, рваная клетчатая рубашка. Белокурый парик, чучело медведя, птичья клетка. Я вспоминала о том, как проталкивала ложку между его губами.

– Ты жив. Значит, все наладится. Жизнь лучше, чем ты о ней думаешь.

В ту ночь 1919 года я уложила Феликса спать в своей кровати и долгое время лежала рядом, слушая его дыхание. Как мне будет недоставать этого звука! Поэтому я старалась не засыпать как можно дольше, глядя на его бледное лисье лицо в полуосвещенной комнате, наблюдая за тем, как он судорожно дышит в подушку. Я очень устала. События этого дня выжали меня как лимон. Перед глазами, вместе с голубыми искрами и звездами, появлялись какие-то картины. Горло сжималось, как будто я тонула. Может, это была печаль от расставания с Феликсом – и с моим будущим ребенком? Я пыталась успокоиться, сосредоточиться на своих видениях. Не помню, как долго это продолжалось, прежде чем я заснула.

Второй раз за все время моих странствий что-то пошло не так.

17 января 1986 г.

Сколько времени прошло после моего пробуждения? Все выглядело размытым, шел разговор, начала которого я не помнила. Волна боли накрыла тело, и я тяжело задышала. Кто-то положил мне на лоб холодную тряпку. Утонула, едва не утонула. Кто знает, где я сейчас?

– …никому не говори. – Я поняла, что произношу эти слова. – Нельзя, чтобы об этом узнали.

– Узнали что, дорогая?

Это Рут. Наверняка это Рут.

Сердце подобно камню, вынутому из груди, который придавливает меня. Я где-то вычитала такие слова? Или это действительно происходит со мной?

– Не помню. Ничего не помню. Что я здесь делаю?

Повязку со лба наконец сняли, и я увидела свою красно-черно-белую комнату, которая качалась в моем больном мозгу. Надо мной с мрачным видом наклонилась Рут. Рядом стояла клетка с канарейкой Феликса, накрытая полотенцем. Возможно, Рут принесла птицу сюда, чтобы у меня была компания. Я приложила руку к лицу: оно горело. Пальцы ощущали складки, оставленные влажной от пота подушкой. Это 1986 год, а не 1942-й. Краткий миг просветления: «Я не должна быть здесь…»

– Ты слегла, заразилась чем-то. Доктор говорит, грипп, – сказала она. – Пора снова принять аспирин.

Две белые таблетки, вода в стакане. Казалось, проглотить это так же невозможно, как стакан водки. Во мне клубилась тошнота. Свесив голову с кровати, я увидела, что там уже стоит приготовленное для меня ведро.

– Я не должна быть здесь…

– Ох, Грета, бедное, бедное дитя. Это скоро пройдет. Врач сказал, пять дней.

Она вытерла мое лицо, и я зарыдала, подавленная тем, что мое тело пришло в негодность: на нем не осталось живого места. Все – голова, мышцы, кровь – обратилось против меня. Кто-то пропустил процедуру. Как уже случилось однажды, кто-то пропустил процедуру, и переместились только две из нас. Порядок странствий между мирами был нарушен. Времени больше не оставалось.

– Рут, что-то пошло не так. Я должна быть в сорок втором…

– Отдыхай, и все.

– Что-то не так…

Тряпка снова закрыла мне глаза, и в моем воспаленном мозгу засияли колючие звезды.

18 января 1919 г.

Удары колокола отдавались в голове болью. Выкинутая на берег, я стонала. Оказалось, я лежу совсем одна в почти полной темноте; в двери мерцало что-то вроде зеленого пламени, но кто-то подошел и заслонил его. Я услышала шепот и шорох спички, такой громкий, словно ею чиркали по моему черепу. Я снова застонала; боль не ушла, и мои глаза расширились от изумления – до чего она настойчива! Болезнь тянула меня обратно в густой водянистый мрак, но, прежде чем снова утонуть в нем, я увидела стоявшего у двери человека в марлевой маске и услышала шепот: «Туда нельзя. Карантин. Я дал ей лекарство, пусть отдыхает». Голос моего мужа. Человек задержался еще на мгновение, и на его лицо пролился свет газового рожка. В глазах моего брата над маской читалось то же отчаяние, которое я некогда видела в глазах Алана. «Феликс, – хотела сказать я, – не дай мне умереть здесь. Ты останешься совсем один, они не станут с тобой церемониться». Грипп, у нас был грипп. У всех Грет.

– Она слышит нас?

– Нет, она в забытьи. Остается только ждать.

– А ребенок?

Потом дверь в мою комнату закрыли. И я понеслась в другой мир.

19 января 1942 г.

Смутное воспоминание о пробуждении на третий день болезни. Мрак таял, на месте письменного стола вырисовывался туалетный столик с трехстворчатым зеркалом и отраженным светом внутри его – и в этих зеркалах я увидела своего брата Феликса в новом обличье, прежде чем появился он сам.

Я уловила лишь середину фразы:

– …в Лос-Анджелес, тогда есть шанс. Ты опять плохо выглядишь, Грета, я позову…

И он растаял, как кусок масла на горячей сковороде, сливаясь с чернотой моей лихорадки.

20 января 1986 г.

И вот опять мой собственный мир, белая комната, ваза, где дрожат на свету белые розы. Я услышала, как Рут разговаривает с кем-то о моей болезни. Фотографии двигались и наблюдали за мной, прикованной к кровати. «Мы оградим тебя от печали», – пообещали мне розы. Эту картину, окаймленную горячей, пульсирующей болью, залили чернила.

Я умирала. Я чувствовала и понимала, что умираю. Натан думал, что убил ее, свою жену, но его нож прошел мимо и поразил меня вместо нее. Помню, у меня мелькнула мысль, что это правильно: умереть должна именно я. У других есть мужья и дети. А у меня? Если кто-то должен умереть, пусть это буду я.

Когда я перемещалась между мирами в те ужасные дни, мой живот напоминал луну – то прибывал, наполняясь будущим ребенком, то убывал. У дверей, в кресле, на прикроватном стуле появлялись и исчезали Натаны – в очках и шляпах, с бородой, – а также всякие незнакомцы и Рут, разная и в то же время всегда одинаковая. Но больше всего запомнилась гирлянда улыбавшихся мне Феликсов.

21 января 1919 г.

Скажите мне, кто проснулся тем утром? Кто почувствовал, что болезнь уходит, колокола наконец замолкают, а простыни холодны от чьего-то чужого пота и жара? Кто заморгал, озираясь, словно путешественник, после долгого плавания ступающий на твердую землю: все вокруг еще покачивается, но он уже в безопасности, среди знакомых вещей, дома? Кто попробовал сесть, не сбился с дыхания и обнаружил, что это трудно, но возможно? Кто увидел длинное золотое копье луча, воткнутое в пол? И стул рядом с кроватью, и книгу с закладкой на этом стуле, и стол, и стоящий на нем стакан воды с белым осадком на дне, и развернутый бумажный листок рядом со стаканом? Кому пришла в голову внезапная мысль – приложить руку к грузному животу, проверить, чувствуется ли там жизнь? Что за женщина заплакала? Конечно, не та, что была там прежде. Конечно, не я. Я умерла, должна была умереть.

Вошла Милли в маске, с пустым подносом в руках, испуганно поглядела на меня, попятилась и пропала. Раздался неясный шум, и в комнату влетел Феликс:

– Ты проснулась! Тебе лучше? Температура упала. Как ты себя чувствуешь?

– Вроде живая.

Он рассмеялся:

– Да, да. Я тоже так думаю.

– И моя дочь тоже. – Он озадаченно посмотрел на меня, – возможно, подумал, что я еще брежу. Но я почему-то знала. – Мой ребенок.

Он приложил руку к моему животу и улыбнулся, но я уже знала, что с ребенком все в порядке. Я засмеялась, а потом поморщилась от боли.

– Ты нас напугала, – сказал он, и рыжая прядь опять упала ему на лицо. – Тяжелое было время. Во всем городе нельзя было найти койку в больнице, даже в клинике Натана. Мы решили, что лучше держать тебя здесь.

– Спасибо. Долго я тут валялась?

Он пожал плечами и внимательно посмотрел на меня:

– Почти неделю.

– Натан…

– Его здесь нет, Грета. Он хотел вернуться, чтобы ухаживать за тобой, но я не позволил. Мы поругались. Ты рассказала мне, что случилось, и я дал ему понять, что все знаю. В конце концов он ушел.

– А процедура?

– Доктор Черлетти не разрешил. Сказал, что проведет последнюю, когда ты выздоровеешь.

– Но это неправильно, мы все не в тех…

В дверях показалась тетя Рут, вся в черном. Черными были даже ее тюрбан и свисавший с него стеклярус.

– Она жива! Моя дорогая, дорогая девочка! Я достала последнее шампанское из своих запасов.

– Почему ты вся в черном? – спросила я.

– Это? Нет, это не из-за тебя. У меня была договоренность с бутлегером, а его подстрелили на Деланси-стрит. Что же я буду делать в следующем году? О, ты многое пропустила, моя дорогая.

– Я многое поняла.

Она принялась рассказывать мне о последствиях несостоявшейся свадьбы:

– Этот парень вызвал бурю негодования. Сенатор взорвался, как снаряд французской полевой пушки [33], узнав, что жених ускользнул через окно!

– Рут… – попыталась я вклиниться, но ее уже невозможно было остановить.

Миры перепутались. Если я была здесь, значит Грета из 1919 года оказалась в моем мире, а Грета из 1942-го – в своем собственном. Одна из нас пропустила процедуру и закрутила все на сто восемьдесят градусов. Как это случилось? Может, Грета 1919-го попала в свою эпоху и так сильно заболела, что доктор Черлетти не стал подвергать ее электрошоку? Оставался один разряд, но куда он нас всех забросит?

Могла ли я навсегда остаться в 1942 году, сделаться женой и матерью? Конечно, это был не единственный вопрос. Сможет ли Грета-1942 жить в моем мире, где у нее будет только один близкий человек – Рут? Сможет ли Грета-1919 снова обитать в своем мире, где я сейчас лежу в постели? Мой мозг заработал: если выпросить еще одну процедуру, молнию, лейденскую банку, все еще можно исправить…

Рут все говорила и говорила:

– Нам пришлось спрятать Феликса в моей гардеробной, когда понаехали эти хулиганы из агентства Пинкертона. Тебе шампанского нельзя, ты еще не поправилась, а мы выпьем, хорошо? – Она открыла бутылку. – Это попало в газеты. Вселенский скандал. – Рут стояла, величественная, как королева, и смотрела сверху вниз на своего племянника, который сидел в кресле, скрестив руки на груди. – Я им очень горжусь. – Она повернулась и громко велела Милли принести два бокала. Нет, три, черт с ним, я тоже могу пить сколько захочу. Я выжила, в конце концов. – Это не такой уж плохой мир, верно? – спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно. – Грипп и раненые солдаты, пинкертоны и сухой закон, я знаю, и старость и потери. Легко впасть в уныние. Но посмотрите на это…

Пришла Милли с бокалами. Рут небрежно наполнила их и продолжила свой тост, а мой разум погружался в себя, тревожась о том, чем все закончится.

Рут ушла, и Феликс взял свою книгу, словно тоже собрался уходить.

– Останься, – снова попросила я и подумала, не смогу ли переместиться вместе с ним, если буду держать его достаточно крепко?

Он, видимо, понял что-то по моему голосу.

– Конечно. – Он сел обратно, положив книгу на колени.

– Все будет хорошо, – сказала я.

Он с серьезным видом кивнул и посмотрел в окно. Я видела, что горло у него напряжено, словно там застряло воспоминание, которым он не хотел делиться.

– Грета, мне пора.

Я протянула к нему руку поверх одеяла:

– Нет, останься еще на минутку.

Он опустил взгляд на книгу.

– Я хочу сказать, что уезжаю из Нью-Йорка, – сказал он и посмотрел на меня с решительным видом. – Переберусь в городок, где никто меня не знает, где отец Ингрид не достанет меня. Я думаю о Канаде.

– Никто не думает о Канаде.

Он опять взглянул в окно. По крыше пробиралась бродячая кошка.

– Может быть, сменю имя. – Он рассмеялся. – Стану мистером Аланом Тэнди, вроде как в отместку. На новом месте я смогу начать все сначала.

Я смотрела на него в профиль: сильный нос и слабоватый подбородок, такие же усы, как у брата, которого я потеряла, те же седеющие волосы, что и у Феликса 1940-х. Разновидность моего собственного лица.

– Бросить, – громко сказала я. – Сдаться. Начать все сначала. Понимаю. У меня только один вопрос.

Он глубоко вздохнул:

– Да, Грета?

– Вот таким мужчиной ты хотел стать, когда был маленьким?

Спокойное выражение на его лице сменилось гневным. Бродячая кошка остановилась, перепрыгнула с крыши на крышу и посмотрела через улицу в наше окно. Интересно, что она увидела? Рыжеволосого мужчину, задумавшего побег, и его сестру-близняшку, в последний раз явившуюся из другого мира. Двоих людей, которые оказались вместе в доме их детства и думают про себя, что, если оставить его, их жизнь изменится к лучшему. Безмолвный обмен взглядами, способными выразить то, что нельзя передать словами. Бывшего жениха, у которого дрожат губы от ужасного вопроса, заданного ему.

Встав со стула, он сел на мою кровать и заговорил почти шепотом.

– Когда ты болела… Пока жар не спал… – начал он, наклонившись вперед и стараясь сдерживать свои переживания, – ты рассказала мне о своем сновидении. Помнишь?

– Расскажи, что я говорила.

Он опустил взгляд на мою руку, вспоминая историю, которую я поведала ему в бреду.

– Это происходило в каком-то будущем мире. Так ты сказала.

– Да, я помню.

– Тебе недоставало меня там, и я хочу знать…

– Мне действительно тебя недоставало.

– А что, в твоем сновидении я умер?

Из соседней комнаты было слышно, как щебечет его ужасная птица. Теперь, когда мне стало лучше, Милли, наверное, сняла с клетки платок, и та запела, приветствуя – как ей казалось – утро. Лицо брата стало спокойным. На нем виднелось лишь несколько возрастных морщинок, которых никогда не будет у умершего брата. Другая спальня, другая разновидность этого лица. Таблетки, ложка, розовая резинка.

– Феликс…

Мы подготовились, Феликс. Знакомая медсестра раздобыла для нас барбитураты и снотворное. На кухне я нашла пакет желе, который мы тоже купили заранее. На обороте, помнится, была инструкция – для быстрого застывания использовать кубики льда вместо холодной воды, – и меня охватила сильная дрожь, когда я влила в желе все лекарства и убрала его в холодильник. Я входила и брала тебя за руку, пока Алан что-то тебе нашептывал, выбегала на кухню, проверяя готовность желе: это заняло всего около часа, но казалось вечностью. Я очень боялась, что твоя боль усиливается с каждой минутой, и понимала, что ожидание смерти будет тяжелее всего, хотя для нас самым тяжелым станет другое. Я вернулась с желе, Алан отделил кусок и протянул тебе ложку, но выяснилось, что глотать ты не можешь: настолько повреждено было горло. «Давай, малыш, – уговаривал Алан. – Давай, малыш, проглоти кусочек. Постарайся». Не могу описать, на что это было похоже: смотреть, как желе выпадает у тебя изо рта – ну прямо маленький ребенок, – видеть, как у тебя закатываются глаза, как дрожат твои руки от боли и растерянности. Вынести это – выше человеческих сил.

Я хочу, чтобы ты знал: там был не ты. Я хочу, чтобы ты знал: я не думаю о тебе как о том Феликсе. У меня нет фотографий того времени. Хранить их – все равно что рассматривать снимки твоего дома, который горит. Ты – это всегда ты. Всегда упрямый, смешной, красивый, сильный, живой.

Мы с Аланом предусмотрели все. Мы знали, как тебе помочь. Нам удалось пропихнуть тебе в горло достаточно желе, потому что вскоре ты заснул. Когда твое дыхание стало глубоким, мы с Аланом взяли большой полиэтиленовый пакет, вместе надели его тебе на голову и туго затянули розовой резинкой из швейного набора. От дыхания пакет затуманился, и мы не видели твоего лица. Мне казалось, что ужас той ночи будет длиться вечно, но пакет все плотнее приникал к твоему лицу, по мере того как заканчивался кислород. Наподобие маски. Я знала, что ты не страдаешь: я была уверена, что ты спишь крепко, как ребенок. Кто знает, что тебе явилось в последнем сне? Хочется думать, что тебе снилось, как мы втроем отдыхаем в летнем доме. А может, то, как мы на закате курим травку на пожарной лестнице и дурачимся. Или – прекрасный сон, правда? – ты видел нас детьми на берегу озера: наш старый, давно умерший пес Трамп выходит из воды, встряхивается, осыпая нас брызгами, и мы все кричим и смеемся. Я вспоминала наши золотые дни. О чем еще можно мечтать? Я пела и держала резинку у твоей шеи, не спуская глаз с маски, пока Алан не сказал: «Пульса нет. Все кончено».

С каждым из нас когда-нибудь случается невозможное, невыносимое.

Я молча отвернулась от него. Как я могла это сказать? Но потом я увидела нечто такое, что заставило меня замереть. Не шевелясь, чтобы не терять их из виду, я наблюдала, как на окне появляются отпечатки пальцев. Один за другим они возникали на стекле, залитом солнечным светом. Я отчего-то знала, что Феликс их не видит, – это были отпечатки его собственных пальцев, оставленные в другом мире. Я представила, как мой брат стоит у этого окна в 1942 году и касается стекла, – так делает человек, попавший в ловушку. Мне даже показалось, что на окне появилось пятно от его дыхания, исчезающее на глазах. Я представила мир, в котором окажусь после процедуры. Пять светящихся отпечатков на стекле. Он стоит и слушает другую Грету. Завтра это буду я. В фартуке и косынке. А она окажется в моем мире, где его уже нет.

– Нет, в том мире, – сказала я, – ты совершенен. Совершенен.

Он поднялся, мой брат-близнец, не говоря ни слова, подошел к окну. Положив руку туда, где я видела отпечатки пальцев, он дохнул на стекло в том месте, где только что исчезло облачко от его дыхания.

– Останься, – попросила я. – Останься со мной и с моим ребенком.

– Нет, Грета, я уеду. Это выше моих сил.

Я закрыла глаза и покачала головой:

– Жалея себя, ты губишь того Феликса, которого я знаю. Он такого не сказал бы.

– Я не тот Феликс.

– Неправда, тот самый! Я видела это в вечер Хеллоуина. Я видела это в Гензеле. Что с ним случилось?

– Я его застрелил.

– Что, все кончено? Мы сдаемся? В тридцать два года наша песенка спета? Ладно, давай найдем твой пистолет. И покончим с этим.

Он выслушал меня с гневным взглядом, потом зашагал от окна прямо к двери и взялся за ручку:

– Дам тебе отдохнуть. У тебя процедура.

– Дай мне отдохнуть, и больше я никогда не вернусь.

Я смотрела на Феликса, который застыл в дверях. Как часто люди приносят такие страшные жертвы, расправляясь с возможностями? Его рука покоилась на резной латунной ручке. Как часто они остаются?

Он смотрел на меня, а птица все пела, приветствуя воображаемое утро. Что было у него на уме? Понимал ли он, что я говорю? Мой голос, моя рука, вцепившаяся в простыни, – подсказывало ли это все ему, что я провожу здесь последний день? Знал ли он, что завтрашняя сестра будет той, вместе с которой он вырос, носил одну и ту же кружевную одежду, играл в детстве, но которая никогда не поймет его как мужчину?

Солнце скрылось за облаком, и лицо брата в тени стало серым, но я видела, что было написано на нем: изумление, страх. Здесь был человек, видевший его насквозь. И этому человеку были интересны не только его любовные предпочтения, тем более что здесь нет единого для всех рецепта на все времена. Рядом с моим братом был тот, кто мог разглядеть в нем самое лучшее.

И я произнесла слова, заставившие его отпустить дверную ручку и повернуться ко мне. Солнце снова выглянуло из-за облака, залив комнату неверным, трепещущим светом. Птица продолжала петь в упоении.

– Останься, – сказала я ему. – Тогда я тоже останусь.

Брат занял прежнее место у окна и стал разглядывать нашу улочку.

– Говорят, завтра выпадет снег, – только и сказал он, и я поняла, что смогу сдержать свое обещание, если пожелаю.

Снег покроет этот мир, и лицо брата при пробуждении будет ярко освещено. Никогда я так не завидовала женщине, которая окажется здесь завтра. Грета-1942 в своем мире просыпается под крики сына рядом с мужем, чтобы проводить его на войну. Грета-1919 ищет в моем мире своего Лео. Каждая из нас – на своем месте.

– Иди поспи немного, – посоветовала я ему.

– Не хочется оставлять тебя здесь одну.

– Со мной все в порядке. Поговорим завтра, – сказала я и добавила: – Я остаюсь.

В глазах читался вопрос: «Правда?» – но он не стал ничего спрашивать – лишь улыбнулся, постучал по двери и закрыл ее за собой. В комнату спустилась тишина. Я посмотрела на свой мир – первый из других миров, в который попала, – раскинула руки на покрывале и стала любоваться игрой света и тени.

На Патчин-плейс скрипят ворота: соседи возвращаются с работы. Силуэты кораблей в море. Лошади на Десятой улице, стук копыт, ржание: все еще незнакомый мне мир. Я не верила в свою удачу. Почему я так долго ничего не понимала? Все это время я тосковала о том мире, которого не видела. В нем есть Рут, которая будет изводить меня каждый день. Есть мой брат, которого надо вернуть к жизни, но уже привычными способами. Есть ребенок, которого придется растить всем вместе. Разве это не совершенный мир – мир, в котором ты кому-то нужен?

Я встала пошатываясь и сняла с полки деревянный ящик. Крышка легко откинулась, показались банка и обруч. Я вынула банку и поставила ее на столик. Провод шел от нее к обручу, оставшемуся в бархатном углублении: можно было прикасаться к банке, не опасаясь последствий. Я огляделась, соображая, что к чему, и взяла фарфоровые палочки, лежавшие рядом с веером. Сидя в кресле и осторожно орудуя палочками, я отсоединила провод от банки. Та перестала быть частью устройства, но сохраняла в себе заряд. На мгновение я остановилась, глядя на блестящий предмет, и занесла молоток над машиной, доставившей меня сюда.

Я никогда не узнаю, правильно ли я поступила. И все же… Другие Греты, вы ведь тоже стояли перед электрическими машинами, тоже мотали головой, отказываясь вызывать последнюю молнию? Я понимаю тебя, Грета-1942. Я знаю, где пребывает твое сердце.

Я так ясно вижу все: ты гладишь белье в своей квартире сороковых годов, вытирая лоб о руку, которой держишь утюг, – жар в дюйме от твоего лица. Волосы убраны под косынку, красота отложена в сторону. Не гладь так тщательно, не делай всего, что просят или ожидают. Уложи сына в кроватку и почитай ему «Питера Пэна». Напиши Натану в Англию. Щедро надуши письмо, чтобы запах не выветрился по дороге. Напиши Феликсу в Калифорнию, скажи, что кормишь его птицу; моя дорогая Грета, возможно, тебе не дано понять его сердце, но кто возьмется это утверждать? Так заманчиво будет забыть обо всем, когда путешествия закончатся, оказаться дома с мужем и сыном, думать об этом времени как о пятне безумия на обычной жизни, гладить простыни, затемнять окна. Но поверь мне: это не поможет. Никто не живет одной повседневностью. Запомни эти странные пробуждения по утрам, страшные, захватывающие ощущения. Не растворяйся в суете дней, Грета, оставь свой след на земле.

Феликс, я помню твои слова, сказанные мне, больной, в 1942 году. Проснувшись, я услышала, что ты говоришь о Лос-Анджелесе, и переспросила: «Прости, я не расслышала, Калифорния?» – «Алан нашел работу и жилье. Думает, что сможет найти работу и для меня. Там не хватает сценаристов. Это мой шанс. Как ты считаешь?» Ты склонился надо мной с озабоченным видом. Но я знала, что за дверью уже стоят упакованные чемоданы; ты не мог оставаться в нашем тесном доме со мной и Фи, как не мог, скажем, переехать в Эмпайр-стейт-билдинг. Алан позвал тебя туда, где нет снега и ненависти – или так казалось, – и разве ты мог удержаться? Разве во взлетающем самолете у нас не сводит внутренности от страха перед ошибкой пилота? И все-таки мы летим. Кому охота быть человеком, не способным рискнуть? Кому интересны такие люди? «Езжай», – прошептала я. Ты схватил шляпу и кивнул.

Сын, которого надо вырастить, – вот кого ты оставил сестре. Сын, муж за океаном, которому еще предстоит вернуться, молчаливая горничная-подружка. Будь уверен, она заплачет. Но будь также уверен, что таймер на кухонной плите запищит, сообщая, что кукурузный хлеб готов, что по почте не перестанут приходить напоминания о старых счетах, что лампочки в комнатах не прекратят перегорать и чернеть, что она наступит босой ногой на оловянного солдатика и его штык поцарапает нежную кожу. Будь уверен, ей придется устраивать собственную жизнь: консервировать помидоры, выносить мусор, экономно расходовать сахар, подшивать брюки, слушать по радио «Выдумщика Макги и Молли», прятаться от воздушных налетов, наказывать мальчишек, варить фрикадельки на медленном огне, проживать все эти прекрасные минуты и часы, из которых складывается жизнь миссис Михельсон с Патчин-плейс.

А что сказать тебе, Грета, которая осталась в моем странном холодном мире, с его странной холодной войной? Надеюсь, ты не пожалеешь, что променяла мир шелковых платьев, расшитых бисером, на мир проводов и стали. Кое-чего привычного в новом мире не станет: Пруссии, Палестины, Персии. Твоего брата. Твоего мужа. Твоего будущего ребенка. Возможно, ты впервые станешь одинокой женщиной. Я никогда не встречалась с тобой – и никогда не встречусь! – но мне почему-то кажется, что ты подходишь тому миру больше, чем подходила я. Я вижу, как ты шагаешь по Шестой авеню в длинном белом пальто и широкополой шляпе, в темных очках, с фотосумкой под мышкой. Как странно: в моей жизни всегда чего-то не хватало! Она походила на машину с неисправным двигателем, а решение было простым: заменить негодную деталь. Заменить женщину, обитающую в этом мире. Смотрите, как все теперь прекрасно: пальто, походка, очки – идет по Шестой авеню и дальше. Я знаю, какое сердце бьется внутри ее; я ощущаю след, который оно оставило здесь. Однажды, несколькими месяцами позже, ты проснешься и поймешь, что твоя дочь появилась на свет. Паутина, связывающая нас, высохнет и рассыплется в прах, но что-нибудь напомнит тебе про нее. Будешь ли ты до слез тосковать по ней? Выразится ли твоя тоска в чем-нибудь?

Я так ясно вижу: летним днем ты выходишь из пыльной машины, взятой напрокат. Перед тобой – узкая грунтовая дорога и длинная каменная стена. Как странно видеть все это снова, на этот раз без снега, скрывавшего все, как чехлы скрывают мебель в летнем домике. Звук захлопнувшейся дверцы оскорбляет царящую вокруг тишину, заставляя на мгновение замолчать миллионы насекомых. Птица сидит на заборе и крутит головой взад-вперед, взад-вперед. Вот он, этот миг, ради которого все затевалось. «Вы, должно быть, та женщина из Нью-Йорка, которая звонила по поводу дома», – говорит незнакомец, выходя из хижины и вытирая руки о джинсы.

– Да, я Грета Уэллс.

Птица крутит головой взад-вперед, взад-вперед. Рукопожатие: искривится ли воздух, совсем чуть-чуть, от этой новой невозможности?

– Лео, – скажет он с той же самой неловкой усмешкой, от которой на широком красивом лице появляется ямочка.

Поднятые брови, подбородок с просинью новой щетины. Восставший из мертвых. Ты не можешь сказать: «У тебя есть маленькая дочка» – и просто киваешь, когда он предлагает показать окрестности. В лесу ты поинтересуешься, нет ли там старого шалаша на дереве. Ты не можешь сказать: «Здравствуй, любовь всей моей жизни».

Он поворачивается, и ты следуешь за ним; синяя рубашка и джинсы. Ничто не изменилось, ничто не пропало.

Ведь мы – одна и та же женщина. Как могли мы не сделать один и тот же выбор? Моя рука слегка дрожала, когда я встала над каменным камином и подняла банку над головой; затем – бах! – она разбилась вдребезги в ярко-синей электрической вспышке.

Я почувствовала, как содрогнулись три сердца.

Все было кончено. Я смотрела на стеклянные осколки, разбросанные вокруг меня. Дороти расколдована. Алиса потеряла кролика. Венди нет дороги в Нетландию.

«Я ничего не поняла, Феликс, – подумала я, прислонившись к стене, – но шоу было отличное».

Я стояла в той комнате, где впервые пробудилась. Предмет, служивший для перехода в мой мир, лежал на полу разбитый вдребезги. Бледно-лиловые обои с шариками и цветами чертополоха. Картины в позолоченных рамах, закопченные пластины газовых рожков, длинные, тяжелые зеленые шторы, почти полностью закрывающие окно, большое овальное зеркало передо мной. Я села на кровать и посмотрела на отражение женщины, которая не так давно была незнакомкой. Длинные волны рыжих волос, румяное узкое лицо, беременный живот под желтой ночной рубашкой. Женщина, которой я мечтала стать?

Вдали послышались какие-то звуки.

Я повернулась и почти увидела, как на далекой, золотой от заката крыше по деревянному столбу ударяет молоток: зрелище неудивительное для этого часа, но так странно на меня действующее. Удар, затем слабый призвук другого удара, но на этот раз не из моего мира. А после него – третий. Миры отзывались эхом в последний раз. Стук молотка рабочего, скрип деревянного колеса, хлопок дверью – каждый звук прилетал из своей эпохи, в соответствии с временно`й последовательностью. Примерно так же из прошлого беспричинно прилетает утраченное воспоминание о звуке, когда мы слышим этот звук в настоящем. Тук… тук… тук… Я сидела и слушала, как стук отдается в моем теле. Тук… тук… тук… Звук, казалось, пронизывал всю вселенную. Тук… тук… тук…. Мы все сидели и слушали, сидели в одной позе, слушали один и тот же звук. Тук… тук… тук… В последний раз так звучал барабан, который никто больше не мог услышать. Потом мне пришло в голову, что это был не барабан. Это были три моих сердца, бившиеся в унисон.

Звук стих, стало слышно, как по улице проезжают экипажи, как шумят дети на тротуаре. Я знала, что больше никогда не смогу их почувствовать – других Грет. Я снова была сама по себе.

Я лежала на кровати и смотрела, как на пол через щель в шторах падает полоска света. Завтра – домашняя работа, горничная, ждущая указаний, жизнь без мужа, ссоры с проказником-братцем. Завтра внизу будет играть патефон Рут, играть слишком громко. Надо починить платье, найти работу и растить дочь для жизни в том мире, который я для нее приготовлю.

Но пока что комнату заполняли последние золотые лучи уходящего дня и запах жженой электропроводки, что остался от сгоревшего волшебства. На туалетном столике стоял бокал Рут с искрившимся на дне шампанским. Рядом лежали перчатки Феликса, которых он, наверное, уже хватился.

«Останься», – сказала я и так и поступила. Я уже представляла, как в этой комнате окажется моя дочь, розовая, как креветка, завернутая в одеяло и теплая от каминного огня, как Рут притащит замысловатые наряды, которые ребенок станет надевать только из желания доставить ей удовольствие, как Феликс будет измерять рост девочки на лестничной площадке, делая все новые отметины. Сначала она будет слишком высокой, потом слишком бледной, потом, откуда ни возьмись, возникнет другая девушка, стройная и красивая, с длинными черными волосами и блестящими глазами, и я решу, что это Лео, ее отец, дотянулся до своей дочери сквозь время. Она полюбит мужчину и выйдет за него замуж, приколов к свадебному платью бриллиантовую брошь Рут, а затем последует за мужем в Англию. Мы с Феликсом увидим, как она стоит у борта, и проследим, как корабль отдаляется от швартовов и прощаний. «Вот и уехала», – скажет мне брат, седой, в очках, и я зарыдаю в его объятиях. Я представила нас обоих в старости. Рут давно умерла, я в этой же комнате спрашиваю у него, почему он так и не переехал к Рэндаллу, ведь они уже столько лет вместе, а Феликс, закуривая трубку у окна, говорит: «Мы же обещали остаться, правильно? Мы обещали, пышечка». Я уже тогда знала, что никогда не расскажу ему странную историю моей жизни.

Неужели моя история настолько необычна? Просыпаться каждое утро так, словно все пошло по-другому – погибшие и потерянные вернулись, любимые снова в наших объятиях, – разве в этом больше волшебства, чем в обычных безумных надеждах?

Но каждый из нас действительно просыпается для того, чтобы все пошло по-другому. Выясняется, что любовь не убила нас, как мы полагали, а предмет наших мечтаний сместился куда-то в сторону, словно планета, на которую должен был сесть наш звездолет. Нам остается только поднять голову, уточнить траекторию, снова двинуться к своей цели и начать новый день. За всю свою жизнь мы не достигнем этой цели, и кое-кто скажет: «А зачем? Зачем путешествовать к звездам, которых никто не увидит, кроме детей наших детей?» Единственный ответ: «Чтобы увидеть очертания жизни».

Я лежала и долго наблюдала за тем, как золотой слиток на полу укорачивается и растворяется, как от него остается лишь слабое свечение. Тень накрыла стакан и перчатки. Я раздвинула шторы: заходящее солнце освещало холодный мир за окном. Вот они, первые хлопья снега. Исполнено еще одно обещание. Я устроилась в кровати и стала смотреть на падающий снег. Пора спать. А потом, как всегда, наступит завтра.

Примечания

1

«Бреворт-хаус»– фешенебельный отель в Нью-Йорке.

2

Название Манхэттенпроисходит от слова «манна-хатта», что на одном из индейских языков означает «холмистый или малый остров».

3

«Обезьянья лапка» – рассказ английского писателя Уильяма У. Джейкобса. «Эффект обезьяньей лапки» состоит в том, что отрицательные последствия волшебного исполнения желаний намного превосходят положительные.

4

«Гензель и Гретель» – сказка братьев Гримм о юных брате и сестре, которым угрожает ведьма-людоедка.

5

IRT(Interborough Rapid Transit Company), BMT(Brooklyn-Manhattan Transit Corporation) и IND(Independent Subway System) – названия компаний, строивших и обслуживавших линии Нью-Йоркского метрополитена, некогда обособленные, а ныне объединенные в единую транспортную систему.

6

Монеты в 2,5 и 5 долларов с изображением индейца.

7

Дайм «Меркурий»– серебряные монеты США номиналом в 10 центов, которые чеканились в 1916–1945 гг.

8

«Убей меня!» (нем.)

9

Oak Room – ресторан высокой кухни в Нью-Йорке.

10

Гриот– поэт, музыкант и колдун в Западной Африке.

11

Брильянтовый Джим(Джеймс Бьюкенен Брэди, 1856–1917) – американский финансист и филантроп, получивший свое прозвище из-за пристрастия к бриллиантам и экстравагантного стиля жизни.

12

Строка из песни группы The Rolling Stones«(I can’t get no) Satisfaction» (1965), буквально: «Я не могу получить удовлетворения».

13

Эдит Уортон(1862–1937) – американская писательница и дизайнер, лауреат Пулицеровской премии.

14

Генри Джеймс(1843–1916) – американский прозаик и драматург.

15

«В доме веселья»– роман американской писательницы Эдит Уортон (1905).

16

Героиня романа Э. Уортон «В доме веселья», в финале погибающая от случайной передозировки хлоралгидрата.

17

Займы, выпущенные в США во время Первой мировой войны с целью поддержки действий Антанты. Стали символом патриотического долга в Соединенных Штатах. Рекламировались Дугласом Фербенксом и Чарли Чаплином.

18

Имеется в виду здание Джефферсон-Маркет, в 1967 г. спасенное от сноса группой активистов во главе с поэтом э. э. каммингсом и ставшее библиотекой.

19

Саратога-Спрингс– город-курорт на востоке штата Нью-Йорк.

20

Главный герой романа Синклера Льюиса (1885–1951) «Бэббит» (1922), олицетворение американского обывателя.

21

«Alexander's Ragtime Band» – песня Ирвинга Берлина, его первый большой хит (1911).

22

О, добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожаловать, солнце! (нем.)

23

«Лос-Анджелес Доджерс»– бейсбольный клуб.

24

«Вестингауз электрик»– американская электротехническая компания.

25

German-American Bund – профашистская организация, существовавшая в США в 1930-е гг.

26

«Виллидж гейт»– ночной клуб в Гринвич-Виллидже, существовавший с 1959 по 1993 г.

27

Имеется в виду армия северных штатов во время Гражданской войны 1861–1865 гг.

28

«Блумингдейл»– универсальный магазин в Нью-Йорке.

29

Хомбург– мужская шляпа из фетра, с высоко загнутыми полями и лентой по тулье.

30

Сухой закон в США действовал с 1920 по 1933 г.

31

Один из самых знаменитых небоскребов Нью-Йорка, высотой 241 метр (57 этажей).

32

Наступление войск Антанты, происходившее с 26 сентября по 13 октября 1918 г.

33

Имеются в виду шрапнельные снаряды для 75-миллиметровой пушки образца 1897 г., известные своим убойным действием.

Content

Эндрю Шон Грир
Невозможные жизни Греты Уэллс

От автора

Часть первая С октября по ноябрь

Часть вторая С ноября по декабрь

Часть третья С декабря и до конца

Примечания