Сароян Уильям. Человеческая комедия. Вот пришел, вот ушел сам знаешь кто. Приключения Весли Джексона

Человеческая комедия. The Human Comedy

© Перевод Е. Голышевой и Б. Изакова

Посвящается Такуи Сароян

Я очень долго собирался написать рассказ для тебя, мне так хотелось, чтобы это был особенно хороший рассказ, самый лучший, какой я могу написать, и вот теперь наконец, хоть и немножко наспех, я попытался это сделать. Можно было, конечно, подождать еще немного, но так трудно предсказать, что сулит мне будущее и как оно повлияет на мои вкусы и мастерство; поэтому я поторопился и рискнул положиться на мои теперешние вкус и мастерство. Скоро, надеюсь, какой-нибудь необыкновенный переводчик переведет мой рассказ на армянский язык и он будет напечатан теми буквами, которые тебе легко разобрать. В переводе рассказ может получиться даже лучше, чем по-английски, и, как это у нас не раз бывало, тебе вдруг захочется прочесть мне кое-что из него вслух, хоть этот рассказ и написал я сам. Обещаю слушать внимательно и восхищаться красотой нашего, так редко понятного людям и так любимого тобой, языка. Ты не можешь читать английские книжки и наслаждаться ими, как армянскими, а я совсем не умею ни читать, ни писать по-армянски — поэтому вся наша надежда на хорошего переводчика. Но, так или иначе, повесть эта написана для тебя. Надеюсь, она тебе понравится. Я написал ее просто, как умел, с той смесью суровости и беззаботности, которая свойственна всей нашей семье, и тебе в особенности. В повести не все сказано, но что из этого? Тебе-то наверняка покажется, что в ней сказано все, потому что писал ее твой сын и писал с самыми добрыми намерениями.

Глава 1

УЛИСС

Маленький мальчик, которого звали Улисс Маколей, стоял над только что вырытой норкой суслика во дворе своего дома на авеню Санта-Клара в городе Итаке, штат Калифорния. Суслик выбросил из норки немножко свежей влажной земли и взглянул на мальчика, который явно был незнакомцем, но мог и не быть ему недругом. Прежде чем мальчик успел до конца насладиться этим чудом, одна из птиц Итаки залетела на старый орех, который рос у них во дворе; примостившись на ветке, она залилась в экстазе и отвлекла зачарованный взгляд мальчика от земли к дереву. А потом, в довершение чудес, запыхтел и заревел товарный поезд. Мальчик прислушался и почувствовал, как у него под ногами дрожит земля. Тогда он бросился бежать и бежал (как ему казалось) быстрее всех, кто живет на свете.

Когда Улисс добежал до переезда, он как раз успел увидеть весь поезд — от паровоза до тормозного вагона. Мальчик помахал машинисту, но машинист и не подумал махать ему в ответ. Улисс помахал еще пятерым людям, которые ехали на этом поезде, но ни один из них не помахал ему в ответ. Может, они и могли бы это сделать, но им не захотелось. Наконец Улисс увидел негра, который перегнулся через борт платформы. Сквозь грохот поезда мальчик услышан, как негр поет:

Не плачь больше, моя милая, больше не плачь сегодня.

Мы с тобой споем песню в честь нашего старого дома в Кентукки,

В честь далекого старого дома в Кентукки.

Улисс помахал негру, и тогда случилось нечто неожиданное и необыкновенное. Человек, такой черный и такой ни на кого непохожий, вдруг помахал Улиссу и закричал: «Еду домой, мальчик, еду в родные места!»

Мальчик и негр махали друг другу, пока поезд почти совсем не скрылся из виду.

И тогда Улисс огляделся вокруг. Вот он раскинулся перед ним, увлекательный и уединенный мир, в котором текла его жизнь. Странный, заросший сорняками, необыкновенный, непостижимый, но такой прекрасный мир. По железнодорожному полотну брел старик со скатанным пледом на спине. Улисс помахал и ему, но старик был слишком дряхл и слишком утомлен, чтобы радоваться дружелюбию мальчика. Старик взглянул на Улисса так, словно и он, и мальчик уже давно умерли.

Мальчик повернулся и медленно направился домой. Шагая, он все еще прислушивался к шуму поезда, к пению негра и радостным его словам: «Еду домой, мальчик, еду в родные места!» Улисс остановился, чтобы обо всем этом хорошенько подумать, замешкавшись возле сикоморы, расшвыривая ногой ее желтые, пахучие, перезрелые плоды. И он улыбнулся, как умели улыбаться все Маколей: нежной, мудрой, затаенной улыбкой, говорившей «да» всему, что дарила им жизнь.

Когда Улисс завернул за угол и увидел дом Маколеев, он побежал вприпрыжку, пританцовывая. От всего этого веселья он споткнулся, упал, но сразу же встал на ноги и побежал дальше.

Мать его была во дворе и кормила кур. Она видела, как мальчик споткнулся, упал, но снова поднялся и пустился вприпрыжку. Он приблизился к ней бесшумно и встал рядом, а потом отправился к куриному гнезду за яйцами. Там лежало только одно яйцо. Улисс на него поглядел, вынул, принес матери и очень бережно его отдал, подразумевая при этом то, о чем ни один взрослый не может догадаться, а ребенок непременно позабудет рассказать.

Глава 2

ГОМЕР

Брат его Гомер, оседлав подержанный велосипед, отважно пробирался по грязной проселочной дороге. На Гомере Маколее был надет чересчур просторный китель телеграфного рассыльного и слишком тесная форменная фуражка. Солнце заходило в дремотном покое, который так дорог сердцу жителей Итаки. Везде и всюду на древней калифорнийской земле лениво нежились фруктовые сады и виноградники. Хотя Гомер и спешил, от него не ускользало обаяние родных мест. «Ты только взгляни! — восхищался он то землей и деревом, то солнцем, травой и облаками. — Ты на них погляди!» Он стал выписывать причудливые кренделя колесами своего велосипеда и, вторя этим искусным движениям, залился громкой, горластой песней — простой, трогательной и забавной. Тему этой арии в голове его подхватили струны оркестра, потом к ним присоединилась арфа его матери и пианино сестры Бесс. И наконец, чтобы соединить всю семью воедино, к ним примешались звуки аккордеона, игравшего с той улыбчивой и чуть угрюмой нежностью, которая напомнила Гомеру его брата Маркуса.

Музыку Гомера заглушил грохот трех удивительных предметов, стремительно пересекавших небосклон. Рассыльный поднял голову и тут же угодил в узкую высохшую канаву. «Самолеты», — сказал себе Гомер. Подбежала собака какого-то фермера; вид у нее был значительный, и, когда она лаяла, она была похожа на человека, передающего какую-то важную весть. Гомер не захотел слушать собаку и только разок повернулся, чтобы ее отпугнуть, сказав ей: «Гав, гав!» Сев на велосипед, он снова отправился в путь.

У въезда в город ему встретилась надпись:

Итака, Калифорния.

В гостях хорошо, а дома лучше.

Добро пожаловать, пришелец!

Но он, не читая, миновал ее.

Остановившись на углу, он проводил взглядом длинную вереницу военных грузовиков с солдатами. Он помахал им рукой, совсем как брат его Улисс махал машинисту и подсевшим на поезд бродягам. Многие солдаты ответили на его приветствие. А почему бы не ответить? Терять-то им было нечего…

Глава 3

ТЕЛЕГРАФНАЯ КОНТОРА

Когда Гомер наконец подъехал к дверям телеграфной конторы, в Итаке наступил вечер. Часы в окне показывали две минуты восьмого. Гомер увидел, как управляющий телеграфной конторой мистер Спенглер подсчитывает слова телеграммы, которую ему передал усталый, озабоченный молодой человек лет двадцати. Переступив порог. Гомер услышал разговор мистера Спенглера с молодым человеком.

— Пятнадцать слов. — сказал Спенглер.

Помолчав, он взглянул на юношу.

— Что, туговато с деньгами?

Юноша не смог сразу ответить.

— Да, сэр, — потом сказал он. — Немножко. Но мама пошлет мне денег, чтобы я мог доехать домой.

— Непременно, — сказал Спенглер. — А где вы побывали?

— Да можно сказать — нигде, — ответил юноша и закашлялся. — Сколько времени нужно, чтобы мама получила телеграмму?

— Видите ли, — объяснил ему Спенглер, — на Востоке сейчас уже поздно. А ночью иногда не так-то легко достать денег. Но я протолкну вашу телеграмму как можно быстрее.

И, уже не глядя на юношу. Спенглер обшарил свои карманы, вытащил горсть мелочи, одну бумажку и крутое яйцо.

— Нате, — сказал он. — пригодится.

Он дал молодому человеку бумажку.

— Вернете, когда получите от мамы. — И показал ему яйцо. — Прихватил неделю назад в одном баре. На счастье.

Юноша взглянул на деньги.

— Как же это так? — спросил он.

— Чепуха, — сказал Спенглер.

— Спасибо, — сказал юноша.

Он стоял сконфуженный и пораженный.

— Спасибо, — повторил он и поспешно вышел из конторы.

Спенглер отнес телеграмму ночному телеграфисту Уильяму Грогену.

— Платная, Вилли, — сказал он. — Я сам за нее заплачу.

Мистер Гроген схватил рукоятку аппарата и стал буква за буквой выстукивать телеграмму:

«М-сс Маргарет Стрикмен

1874, Бидл-стрит

Йорк, Пенсильвания

Дорогая мамочка. Пожалуйста, переведи телеграфом тридцать долларов. Хочу домой. Чувствую себя хорошо. Все в порядке. Джон».

Гомер поискал на конторке, нет ли там телеграмм для доставки или телефонных вызовов. Мистер Спенглер рассеянно следил за ним, а потом спросил:

— Тебе нравится работать рассыльным?

— Нравится ли мне работать рассыльным? — переспросил Гомер. — Больше всего на свете. Встречаешь столько разных людей. Бываешь в самых разных местах.

— Угу, — сказал Спенглер.

Он помолчал, чтобы внимательнее посмотреть на мальчика.

— Как ты вчера спал?

— Хорошо, — сказал Гомер. — Я здорово устал, но спал хорошо.

— А в школе сегодня ты небось тоже немножко поспал?

— Немножко.

— На каком уроке?

— На древней истории.

— А как у тебя со спортом? — спросил Спенглер. — Из-за этой работы ты, наверно, не сможешь заниматься спортом?

— Я занимаюсь спортом, — сказал Гомер. — У нас каждый день урок гимнастики.

— Правда? — спросил Спенглер. — Когда я учился в средней школе, я участвовал в беге на двести метров с препятствиями. Был чемпионом нашей долины.

Управляющий телеграфной конторой немножко помолчал.

— Тебе в самом деле нравится эта работа?

— Я хочу быть самым лучшим рассыльным из всех, что работали в этой конторе, — сказал Гомер.

— Ладно, — сказал Спенглер. — Только не надрывайся, не торопись. Старайся доехать поскорее, но не слишком быстро. Будь вежлив — снимай шляпу в лифте, а главное, смотри не теряй телеграмм.

— Хорошо.

— Ночная работа — совсем не то, что дневная, — продолжал Спенглер. — Доставить телеграмму в китайский квартал или в город не у каждого хватит духу, но ты не бойся. Люди — везде люди. Ты их не бойся. Сколько тебе лет?

Гомер поперхнулся:

— Шестнадцать.

— Ага, понятно, — сказал Спенглер. — Ты и вчера говорил, что шестнадцать. Нам не полагается нанимать мальчиков, если им нет хотя бы шестнадцати, но с тобой я пошел на риск. Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, — сказал Гомер.

— Что ж, — сказал Спенглер, — через два года тебе будет шестнадцать.

— Да, сэр.

— Если чего не поймешь, — сказал Спенглер, — спрашивай у меня.

— Хорошо, сэр. — Гомер помолчал. — А как у вас насчет телеграмм для пения?

— Никак, — сказал Спенглер. — Мы получаем их редко. А у тебя, кажется, довольно приятный голос?

— Я пел в пресвитерианской воскресной школе города Итаки.

— Прекрасно, — сказал Спенглер. — Именно такой голос нам и нужен. Предположим, нашего мистера Грогена поздравили с днем рождения. Как ты это передашь?

Гомер подошел к мистеру Грогену и спел:

С днем рожденья поздравляю,

Много счастия желаю

Вам я, Гроген дорогой!

— Спасибо, — сказал мистер Гроген.

— Отлично, — похвалил рассыльного мистер Спенглер. — Но тебе не полагается называть его «дорогой Гроген». Ты должен называть его «дорогой мистер Гроген». А что ты собираешься делать с твоими пятнадцатью долларами в неделю?

— Отдам их матери, — сказал Гомер.

— Ладно, — сказал мистер Спенглер. — Считай, что ты прошел испытательный срок. И нанят на постоянную работу. Отныне ты член нашей команды. Наблюдай, слушай внимательно, гляди в оба, держи ухо востро.

Управляющий телеграфной конторой рассеянно отвернулся, а потом спросил:

— Кем ты мечтаешь стать в будущем?

— В будущем? — переспросил Гомер.

Он был немножко смущен, потому что всю жизнь, изо дня в день, только и делал, что мечтал о будущем, даже тогда, когда это будущее ограничивалось завтрашним днем.

— Как вам сказать, — ответил он. — Точно не знаю. Но мне хотелось бы кем-нибудь стать. Может, композитором или вроде этого. Когда-нибудь.

— Прекрасно, — сказал Спенглер. — У нас для начала как раз подходящее место. Повсюду вокруг тебя музыка, настоящая музыка. Прямо из жизни, прямо из людских сердец. Ты только прислушайся к стуку телеграфного ключа. Какая красивая музыка!

— Да, сэр, — сказал Гомер.

Спенглер внезапно спросил:

— Ты знаешь булочную Чаттертона на Бродвее? На, возьми четвертак. Принеси мне два вчерашних пирога с яблоками и кокосовым кремом. Их дают два на четвертак.

— Хорошо, сэр, — сказал Гомер.

Он поймал на лету монету, которую бросил ему Спенглер, и выбежал из конторы. Спенглер поглядел ему вслед, снова впадая в ленивое, приятное, немножко грустное забытье. Когда Спенглер очнулся, он спросил телеграфиста:

— Как он тебе нравится?

— Славный малый, — сказал мистер Гроген.

— Вот и я так думаю. Из хорошей бедной семьи с авеню Санта-Клара. Отца нет. Брат в армии. Мать летом работает упаковщицей на складе. Сестра учится в колледже. Он годика на два моложе, чем надо, только и всего.

— А я вот годика на два старше, чем надо, — сказал мистер Гроген. — Значит, мы с ним поладим.

Спенглер встал из-за стола.

— Если я буду нужен, — сказал он, — найдете меня в баре Корбета. А пироги поделите между собой…

Он остановился на полуслове, не веря своим глазам: Гомер вбежал в комнату с двумя пирогами, завернутыми в бумагу.

— А ну, повтори, как тебя зовут? — Спенглер почти заорал на мальчика.

— Гомер Маколей.

Управляющий телеграфной конторой обнял нового рассыльного.

— Молодец, Гомер Маколей. Тебя-то нам в конторе и недоставало в ночную смену. Ты, наверно, самый скоростной снаряд в долине Сан-Хоакин. И когда-нибудь будешь великим человеком, если, конечно, выживешь. Смотри постарайся выжить.

Он повернулся и вышел из конторы, а Гомер так и не понял, что хотел сказать его начальник.

— Ладно, малыш, — сказал мистер Гроген, — давай пироги.

Гомер положил пироги на стол возле мистера Грогена, а тот продолжал свою речь.

— Гомер Маколей, — сказал он, — мое имя Уильям Гроген. Однако зовут меня Вилли, хоть мне и шестьдесят семь лет от роду. Я — ветеран телеграфного дела и один из последних могикан ручного телеграфа. Я также заведую ночной сменой в этой конторе и храню воспоминания о множестве ушедших в небытие удивительных миров. И я голоден. Так давай попируем и съедим эти пироги с яблоками и кокосовым кремом. Отныне мы с тобой друзья.

— Да, сэр, — подтвердил Гомер.

Старый телеграфист разломил один из пирогов на четыре части, и они стали есть кокосовый крем.

— Время от времени я буду посылать тебя с поручениями, — сказал мистер Гроген, — просить тебя спеть со мной песню или просто поболтать. В минуты опьянения я потребую от тебя глубочайшей чуткости, которой нельзя требовать от мужчин старше двенадцати лет. Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, — сказал Гомер, — но, по-моему, у меня хватит чуткости.

— Отлично, — сказал мистер Гроген. — Придется поверить тебе на слово. По ночам я буду рассчитывать на то, что ты сумеешь заставить меня выполнять мои обязанности. Если не сумеешь растрясти, плесни мне в лицо холодной водицы, а вслед за этим мне полагается дать чашку горячего черного кофе от Корбета.

— Да, сэр, — сказал Гомер.

— Но на улице, — продолжал мистер Гроген, — действовать надо совсем иначе. Если ты узришь меня окутанным парами алкоголя, приветствуй меня и продолжай свой путь молча, не нарушая моего блаженства. Я — человек чувствительный и не люблю быть объектом сострадания.

— Холодная вода и кофе в конторе, — повторил Гомер. — Вежливый поклон на улице. Понятно, сэр.

Мистер Гроген продолжал, хотя рот его и был набит кокосовым кремом:

— Как ты думаешь, на земле станет лучше после войны?

Гомер секунду подумал, а потом сказал:

— Конечно, сэр.

— Ты любишь кокосовый крем? — спросил его мистер Гроген.

— Конечно, сэр, — сказал Гомер.

Телеграфный аппарат застучал. Мистер Гроген ответил на вызов и занял свое место у пишущей машинки, не переставая, однако, разговаривать.

— И я поклонник кокосового крема, — сказан он. — А кроме того, музыки, особенно пения. Кажется, я не ослышался и ты действительно говорил, что некогда певал в воскресной школе? Будь добр, исполни мне один из псалмов, покуда я печатаю сообщение из Вашингтона.

Пока мистер Гроген печатал телеграмму, Гомер спел ему «Твердыню в веках». Телеграмма была адресована миссис Розе Сэндован, 1129, Джи-стрит, Итака, Калифорния, и военное министерство в ней сообщало миссис Сэндован, что ее сын Хуан Доминго Сэндовал пал смертью храбрых.

Мистер Гроген передал телеграмму Гомеру. Потом он отпил большой глоток из бутылки, которую всегда держал под рукой в ящике своего стола. Гомер сложил телеграмму, сунул в конверт, запечатал его, положил в фуражку и вышел из конторы. Когда рассыльный удалился, старый телеграфист громко запел «Твердыню в веках». Ведь некогда и он был молод.

Глава 4

ВЕСЬ МИР БУДЕТ МНЕ ЗАВИДОВАТЬ

Музыка доносилась из дома Маколеев на авеню Санта-Клара. Бесс и миссис Маколей играли «Весь мир будет мне завидовать». Они играли эту песню для солдата Маркуса, где бы он сейчас ни был, потому что Маркус любил эту песню больше всех других. В гостиную вошла их соседка Мэри Арена, встала возле Бесс у пианино и запела. Она пела для Маркуса, который был ей дороже жизни. Маленький Улисс смотрел на них. Где-то далеко происходило что-то непонятное, ему хотелось угадать, что именно, хотя веки его и слипались. Наконец он превозмог сон и спросил:

— А где Маркус?

Миссис Маколей поглядела на мальчика.

— Ты пойми… — начала она, но сразу же замолчала.

Улисс очень старался, но не знал, что ему нужно понять.

— Что? — спросил он.

— Маркуса больше нет в Итаке, — сказала миссис Маколей. — Он уехал.

— Почему?

— Маркус ушел на войну.

— А когда он вернется домой?

— Когда кончится война.

— Завтра?

— Нет, завтра он не вернется.

— А когда?

— Мы не знаем. Мы ждем.

— А где папа? — спросил Улисс. — Если мы будем ждать, может, и он вернется, как Маркус?

— Нет, — сказала миссис Маколей, — он не вернется, как Маркус. Он больше не пройдет по нашей улице, не поднимется по ступенькам, не взойдет на крыльцо и не откроет двери в дом.

Но и это было слишком сложно для мальчика, а так как у него было только одно волшебное слово, которое помогало узнать правду и обрести покой, он его произнес:

— Почему?

Миссис Маколей обернулась к Бесс и Мэри.

— Смерть — это такая вещь, которую нелегко понять кому бы то ни было, особенно ребенку, но всякая жизнь однажды приходит к концу.

Она поглядела на Улисса.

— Конец этот настал для твоего отца два года назад.

Она снова перевела взгляд на Бесс и Мэри.

— Но до тех пор, пока мы живы, — сказала она, — пока мы вместе, пока осталось хоть двое из нас и мы его помним, ничто не может отнять у нас нашего отца. У нас могли взять только его оболочку. Ты будешь расти и все лучше узнавать своего отца, все лучше узнавать самого себя. Он не может быть мертв, раз ты жив. Время и случайность, болезнь и усталость взяли его тело, но ты вернул нам отца куда более молодым и жизнерадостным. Ты, наверно, не поймешь того, что я говорю. Но запомни: хорошее не гибнет. Если бы это было не так, на земле не осталось бы людей, окончилась бы всякая жизнь. А мир полон людей, полон чудесной, удивительной жизни.

Мальчик немножко об этом подумал, а потом вспомнил о том, что он видел утром.

— А что такое суслики? — спросил он.

Мать была подготовлена к такому вопросу. Она знала, что у мальчика есть глаза и, больше того, есть воображение, а воображением управляло горячее чувство и любовь, любовь не к чему-то особому, а ко всему на свете.

— Суслики, живущие в земле, — сказала она, — птицы в небе и рыбы в море — часть жизни, которая царит в природе, и часть нашей собственной жизни. Все, что живет, — это часть каждого из нас, и множество вещей, которые не умеют двигаться подобно нам, — тоже часть нас самих. Солнце — часть нас самих, земля, небо, звезды, реки и океаны. Все на свете — часть нас самих, и мы рождены, чтобы этим наслаждаться и благодарить господа.

Мальчик благосклонно отнесся к этой новой для него мысли.

— Тогда где же Гомер? — спросил он.

— Твой брат Гомер работает, — сказала миссис Маколей. — Вчера он нашел себе вечернюю работу, после школы. Он придет домой в полночь, когда ты уже будешь спать.

Мальчик не мог этого понять. Что такое работа? Почему брат работает? Какое удовольствие человеку работать?

— Почему Гомер работает? — спросил он.

Девушки терпеливо дожидались, пока миссис Маколей ответит на вопросы ребенка.

— Брат твой Гомер работает, — сказала мать, — потому что другой твой брат, Маркус, ушел на войну. А нам нужны деньги, чтобы покупать пищу и одежду, платить за квартиру и давать тем, кто нуждается больше нас.

— Кому? — поинтересовался Улисс.

— Все равно кому. Ну хотя бы бедным.

— А кто бедный? — спросил мальчик.

— Все, — улыбаясь самой себе, сказала миссис Маколей.

Улисс старался побороть сон, но это ему больше не удавалось.

— Помни, — сказала мать, — ты всегда должен делиться всем, что у тебя есть. Давать, даже когда безрассудно быть расточительным. Давать всем, с кем встретишься в жизни. Тогда никто не сможет тебя обокрасть, потому что, если ты сам даешь вору, он у тебя не украдет и перестанет быть вором. И чем больше ты будешь давать, тем больше у тебя останется.

Миссис Маколей посмотрела на мальчика.

— Уложи его спать, — сказала она Бесс.

Бесс и Мэри повели мальчика в спальню. Когда мать осталась одна, она услышала шаги. Ей показалось, что у двери стоит Мэтью Маколей, словно он и не умирал.

— Я заснул, — сказал он. — Мне так хотелось спать. Ты меня, пожалуйста, прости, Кэти.

Он засмеялся, совсем как Улисс, а потом вернулась Бесс и сказала:

— Мама, ты бы слышала, как он смеялся, пока мы укладывали его в постель!..

Глава 5

СТУПАЙ СВОЕЙ ДОРОГОЙ, А Я ПОЙДУ СВОЕЙ

Рассыльный слез с велосипеда у крыльца миссис Розы Сэндовал. Он подошел к двери, тихонько постучал и сразу же почувствовал, что в доме кто-то есть. Было очень тихо, но Гомер знал, что в ответ на его стук кто-нибудь подойдет к двери, и ему страшно хотелось посмотреть на эту даму по имени Роза Сэндовал, которая сейчас услышит, что в мире свершается убийство, и почувствует его в своем собственном сердце. Дверь отворили сразу, но без всякой поспешности. Дверь отворялась так, словно той, кто ее отворял, нечего было бояться. А потом дверь распахнулась — и появилась она.

Мексиканка показалась Гомеру прекрасной. Она, видно, столько претерпела за свою жизнь, что теперь ее губы сами складывались в ласковую, чуть-чуть отрешенную улыбку. Но как и всем людям, которые никогда не получают телеграмм, появление рассыльного показалось ей ужасным предзнаменованием. Гомер понял, что, увидев его, миссис Роза Сэндовал испугалась. Она произнесла то, что произносит всякий, кто встречается с неожиданностью. Она вскрикнула: «Ах!», словно, открывая дверь, надеялась встретить не рассыльного, а давнишнего своего знакомого, с кем ей приятно было бы увидеться. Прежде чем заговорить, она заглянула Гомеру в глаза, и тот почувствовал, что она уже знает, какой нежеланной будет принесенная им весть.

— У вас телеграмма? — спросила она.

Чем же Гомер виноват? Ведь доставлять телеграммы — его обязанность. Но он все равно чувствовал себя одним из виновников всего этого непорядка. Он был растерян, ему казалось, что он отвечает за то, что стряслось. В то же время ему хотелось объяснить ей все начистоту: «Я всего-навсего рассыльный, миссис Сэндовал. Мне очень жаль, что я должен вручить вам такую телеграмму, но ведь это — моя работа».

— Кому же эта телеграмма? — спросила мексиканка.

— Миссис Розе Сэндовал, Джи-стрит, номер тысяча сто двадцать девять, — сказал Гомер.

Он протянул мексиканке конверт, но она боялась до него даже дотронуться.

— Вы — миссис Сэндовал? — спросил Гомер.

— Пожалуйста, — сказала женщина. — Прошу вас, войдите. Я не умею читать по-английски. Я — мексиканка. И читаю только «Prenza», которую получаю из Мехико. — Она промолчала и взглянула на мальчика, который, переступив порог, держался как можно ближе к выходу. — Прошу вас, скажите мне, — попросила она, — что написано в телеграмме?

— Дело в том, миссис Сэндовал, — начал мальчик, — что в телеграмме сказано…

Но женщина сразу же его прервала:

— Вам ведь нужно сначала распечатать телеграмму, а потом прочесть ее мне! А вы ее еще не распечатали.

— Да-да, конечно, — сказал Гомер, словно оправдываясь перед классной наставницей, которая сделала ему выговор.

Непослушными пальцами он распечатал конверт. Мексиканка нагнулась, чтобы подобрать с полу надорванный конверт, и стала его разглаживать. Она расправляла его, говоря:

— Кто же мог послать мне телеграмму — наверно, мой сын Хуан Доминго?

— Нет, — сказан Гомер, — военное министерство.

— Военное министерство? — спросила мексиканка.

— Миссис Сэндован, — поспешно сказал Гомер, — ваш сын умер. Может, это ошибка. Всякий может ошибаться, миссис Сэндован. Может, это совсем и не ваш сын. Может, это кто-нибудь другой. В телеграмме, правда, сказано, что это Хуан Доминго. Но, может, в телеграмме ошибка.

Мексиканка сделана вид, будто не слышит.

— Не стесняйтесь, пожалуйста, — сказана она. — Войдите. Войдите же, прошу вас! Я угощу вас конфеткой.

Она взяла мальчика за руку, подвела его к столу, стоявшему посреди комнаты, и заставила сесть.

— Мальчики так любят сласти, — сказана она. — Я угощу вас конфеткой.

Она сходила в соседнюю комнату и принесла оттуда старую коробку с шоколадными конфетами. Положив коробку на стол, она открыла ее, и Гомер увидел там конфеты, каких он никогда еще в жизни не ел.

— Вот, — сказана она. — Ешьте конфеты. Мальчики так любят сласти.

Гомер взял из коробки конфету, положил ее в рот и стан через силу жевать.

— Вы не стали бы приносить мне дурные вести, правда? — сказана она. — Вы хороший мальчик, совсем как мой Хуанито, когда он был маленький. Съешьте еще конфетку.

И она заставила рассыльного взять еще одну конфету.

Гомер жевал сухую конфету, а мексиканка говорила без умолку:

— Это наши конфеты, мы их сами варим из кактуса. Я приготовила их для моего Хуанито к его приезду. Но вы ешьте, ешьте! Вы ведь тоже мой мальчик.

И вдруг она разрыдалась, сдерживая себя, словно в слезах было что-то постыдное. Гомеру хотелось бежать, но он знал, что должен остаться; ему, видно, придется пробыть здесь всю жизнь, он вот только не знал, как ему поступить, чтобы женщине не было так горько, и, если она попросит его остаться вместо сына, он не сможет ей отказать, у него не хватит на это сил. Он поднялся, словно стоя мог исправить то, чего уже нельзя было исправить, но тут же понял бессмысленность своей попытки и смешался еще больше. В душе он твердил себе: «Что я могу поделать? Что я, черт возьми, могу поделать? Ведь я всего-навсего рассыльный».

Женщина вдруг обняла его, приговаривая: «Мой мальчик, ах, мой мальчик!»

Не понимая почему — ведь ему было просто очень горько, — он вдруг почувствовал, что его мутит и вот-вот вырвет. И не потому, что эта женщина или кто-нибудь другой были ему противны, но то, что с ней произошло, было так несправедливо, так безобразно, что его тошнило, и он не знал, захочется ли ему еще жить.

— Поди сюда, — сказала женщина. — Сядь.

Она насильно усадила его на стул и встала рядом.

— Дай я на тебя погляжу.

Она смотрела на него так странно, что рассыльный, у которого надрывалось сердце, не мог шевельнуться. Он не чувствовал ни любви, ни ненависти, им владело величайшее отвращение, но в то же время и мучительная жалость — не только к этой бедной женщине, но и ко всему живому, к нелепой привычке людей терпеть и умирать. Он представил себе эту женщину в прошлом — красивую, молодую у колыбели сына. Он видел, как она смотрит на этого удивительного человечка: безмолвно, растерянно, полная надежд. Он видел, как она качает колыбель, и слышал, как она поет. А теперь посмотрите на нее!

И вот он уже снова несется на своем велосипеде по темной улице, и из глаз у него текут слезы, и губы шепчут детские, неразумные проклятия. Когда он доехал до телеграфной конторы, слезы у него высохли, но в душе его родилось что-то новое, чего, он это знал, уже нельзя остановить. «И не надо, — сказал он себе, — не то я сам буду ничем не лучше мертвеца». Говорил он с собой громко, словно с глухим.

Глава 6

ПЕСНЯ ДЛЯ МИСТЕРА ГРОГЕНА

Гомер сидел за столом против мистера Грогена. Телеграфные провода молчали, но вдруг ящик затарахтел. Гомер ждал, что Гроген ответит на вызов, но мистер Гроген не тронулся с места. Гомер обежал вокруг стола.

— Мистер Гроген, — крикнул он, — вас зовут!

Он тихонько потряс старика.

— Мистер Гроген, — говорил он. — проснитесь же! Проснитесь!

Гомер подбежал к графину с водой и наполнил бумажный стаканчик. Он вернулся к телеграфисту, но не решился выполнить то, что ему было приказано. Поставив стакан на стол, он снова потряс старика.

— Мистер Гроген, — повторял он, — проснитесь! Вас вызывают!

Гомер выплеснул воду ему в лицо. Мистер Гроген откинулся на стуле, открыл глаза, посмотрел на Гомера, прислушался к стуку аппарата и ответил на вызов.

— Вот это правильно! — сказал он мальчику. — А теперь быстро! Чашку черного кофе! Бегом!

Гомер выбежал из конторы и понесся к Корбету. Когда он вернулся, глаза телеграфиста были снова зажмурены, но он еще продолжал работать.

— Правильно, малыш! — сказал он. — Теперь не бойся. Все в порядке.

Мистер Гроген на минутку задержал телеграфиста на другом конце провода и стал отхлебывать кофе.

— Сперва полагается плеснуть холодной воды, — сказал он, — а потом принести черного кофе.

— Хорошо, — сказал Гомер. — А телеграмма важная?

— Нет. Совсем не важная. Деловая. Насчет того, как нажить денег. Пойдет в ночную почту. Тебе не нужно ее сегодня доставлять. Телеграмма вовсе не важная. Но мне было важно ее принять.

Голос его окреп, потому что он уже проснулся и к нему вернулись силы.

— Они вот уже несколько лет хотят уволить меня на пенсию, — кричал он. — Хотят повсюду насадить эти новоиспеченные аппараты — мультиплексы и телетайпы, — сказал он презрительно, — будто машина может заменить человека!

И прибавил тихо, словно обращаясь к себе самому или к тем, кто хотел лишить его места в жизни:

— Если бы не работа, прямо не знаю, что бы я стал с собой делать. Наверно, не выжил бы и недели. Я проработал всю жизнь и не могу не работать.

— Конечно, — сказал Гомер.

— Ты мне поможешь, мальчик, я знаю, что могу на тебя положиться, — сказал мистер Гроген. — Ты вот мне уже помог. Спасибо.

Он постучал ключом. Ему ответили, и он начал записывать телеграмму, но, печатая на машинке, продолжат говорить, и в голосе его звучала такая гордость и такая сила, что у Гомера стало легче на сердце.

— Они хотят меня выгнать, — кричат телеграфист. — А ведь никто не умел работать быстрее меня! Я и передавал, и принимал быстрее самого Волынского и не делал ошибок. Вилли Гроген! Мое имя знают телеграфисты во всем мире. И не отрицают, что Вилли Гроген был лучше их всех!

Замолчав, старик улыбнулся рассыльному — мальчику из рабочего предместья, который только вчера и так вовремя начал свою трудовую жизнь.

— Спой-ка мне еще одну песню, малыш, — сказал старый телеграфист, — ведь мы с тобой еще живы.

И Гомер запел.

Глава 7

ЕСЛИ ПРИДЕТ ВЕСТОЧКА…

Сидя в старой качалке в гостиной своего дома на авеню Санта-Клара, миссис Маколей дожидалась сына. Он вошел в гостиную вскоре после полуночи, весь в пыли, усталый и сонный, но мать сразу почувствовала в нем какую-то тревогу. Она знала, что голос у него будет глухой, каким бывал порой у ее мужа. Гомер долго стоял в темной комнате, не произнося ни слова. А потом, вместо того чтобы заговорить о самом главном, сказал:

— У меня все в порядке, мама. Но я не хочу, чтобы ты дожидалась меня допоздна каждую ночь.

Он помолчал, и ему пришлось повторить:

— У меня все в порядке.

— Знаю, — сказала мать. — А ну-ка, сядь.

Он сделал движение, чтобы присесть на старое, слишком туго набитое ватой кресло, но вместо этого просто в него упал. Мать улыбнулась.

— Я вижу, ты устал, — сказала она, — но, кажется, еще и взволнован? Что случилось?

Мальчик ответил не сразу, а потом заговорил торопливо, не повышая голоса.

— Мне пришлось отвезти телеграмму одной даме на Джи-стрит. Мексиканской даме… — Гомер замолчал и встал с кресла. — Не знаю, как тебе рассказать… видишь ли, телеграмма была из военного министерства. У нее убили сына, но она не хотела этому поверить. Не хотела, вот и все. Я никогда не видел, чтобы люди так приходили в отчаяние. Она заставляла меня есть конфеты, сваренные из кактуса, обнимала и твердила, что я — ее мальчик. Я не противился — ведь ей от этого было легче. Я даже ел конфеты… — Гомер снова замолчал. — Она так смотрела на меня, словно я и в самом деле был ее сыном; мне стало нехорошо и вдруг показалось, а может, я и правда ее сын… А когда я вернулся в контору, оказалось, что наш старый телеграфист, мистер Гроген, пьян; он меня предупреждал, что с ним это бывает. Я сделал все, как он просил: брызнул ему в лицо водой и принес черного кофе, чтобы он проснулся. Если он не сможет выполнять свои обязанности, его уволят на пенсию, а он этого не хочет. Я его как следует протрезвил, и он сделал все, что полагалось, а потом рассказывал мне о себе, и мы с ним спели. Может, это глупо, но мне почему-то грустно.

Гомер замолчал и немного походил по комнате. Он стоял у открытой двери, отвернув от матери лицо, и продолжал свой рассказ:

— Меня вдруг охватила тоска. Со мной этого еще никогда не бывало. Помнишь, даже когда умер папа, я не так мучился, потому что, потому что… все мы брали пример с тебя, а ты не позволяла нам жить так, будто все кончено. Поэтому ничего и не изменилось. Все осталось по-прежнему. Не знаю, что произошло, но все стало не таким, как раньше, все теперь иначе.

И он закончил со всей непримиримостью молодости:

— Решительно все!

Он перестал глядеть в проем двери и повернулся лицом к матери.

— Прошло всего два дня, и все стало другим. У меня тоска, и я не знаю, о чем тоскую.

И, подойдя к ней поближе, спросил:

— О чем, как ты думаешь, мама?

Мать не отвечала и ждала, что он еще скажет.

— Не понимаю, что творится на свете, — сказал он, — и почему все так устроено, но, как бы то ни было, не позволяй, чтобы тебе причиняли боль! Все теперь переменилось, но не позволяй, чтобы наша жизнь стала уж совсем не такой, как раньше.

Женщина улыбалась и ждала, скажет ли он ей еще что-нибудь, и, так как сын молчат, мать заговорила сама:

— В мире и в самом деле все переменилось, — сказала она. — Для тебя. Но он-то сам остался таким, как прежде. Тоска, которую ты почувствовал, напала на тебя потому, что ты перестал быть ребенком. Но мир всегда был полон этой тоски. И не потому, что идет война. Не война породила эту тоску. Наоборот, это из-за нее идет война. От отчаяния, неверия во что бы то ни было, хотя бы в милосердие божие. А мы будем держаться друг за друга. Мы постараемся остаться такими, как были.

Подумав минутку, мать сказала ему, как она примет самую нежеланную из всех грозящих ей бед.

— Если весточка придет и ко мне, — сказала она, — такая, как к твоей сегодняшней мексиканке, я поверю в ее буквы, но не в ее смысл. И мне не нужно будет плакать, ведь я знаю: сына моего не могут убить.

Она замолчала, а потом заговорила снова уже почти весело:

— Что ты ел на ужин?

— Пироги, — сказан Гомер, — яблочный пирог и пирог с кокосовым кремом. За них заплатил управляющий конторой. Он замечательный парень, я таких не видел!

— Завтра я пришлю тебе с Бесс что-нибудь поесть.

— Не надо. Мы любим покупать еду и есть ее все вместе. Не стоит возиться, а потом еще посылать Бесс. Куда интереснее пойти и купить себе что-нибудь.

Он помолчал.

— У меня просто замечательная работа! Но в школе я теперь чувствую тебя как-то глупо.

— Еще бы, — сказала миссис Маколей. — Школы и годятся только на то, чтобы дети не слонялись по улицам, но рано или поздно все равно приходится выйти на улицу, хотят они этого или нет. Отцы и матери вечно боятся столкнуть своих детей с жизнью, однако чего же тут бояться? В мире столько перепуганных детей. А напугавшись, они пугают друг друга. Старайся понять, — продолжала она. — Старайся полюбить каждого человека, который встретится на твоем пути. Я каждый вечер буду дожидаться тебя здесь, в гостиной. Но тебе совсем необязательно разговаривать со мной, если не хочется. Я пойму. Я знаю, что бывают такие минуты, когда сердце заставляет молчать.

Она умолкла, не сводя глаз с сына.

— Я знаю, ты устал, ступай спать.

— Хорошо, мама, — ответил он и пошел к себе в комнату.

Глава 8

РАЗДЕЛИ С НАМИ ТРАПЕЗУ, ГОСПОДИ!

В семь часов утра будильник щелкнул — только и всего, — а Гомер Маколей уже сидел в постели. Он нажал рычажок, чтобы будильник не зазвонил. Потом встал, достал пособие по заочному физическому обучению, выписанное из Нью-Йорка, и принялся читать урок на сегодняшний день. Его брат Улисс, как обычно, наблюдал за ним — он просыпался вместе с Гомером по щелчку, который издавал будильник перед звонком, до звонка Гомер никогда не допускал. Пособие по гимнастике из Нью-Йорка состояло из печатной брошюры и прибора для растягивания. Гомер принялся за урок № 7, а Улисс подлез к нему под руку, чтобы быть поближе к этой чудодейственной штуке. После обычных начальных упражнений, включая и глубокое дыхание, Гомер лег плашмя на спину и стал с натугой поднимать с полу ноги.

— Это что? — спросил Улисс.

— Упражнения.

— Зачем?

— Для мускулатуры.

— Хочешь стать сильнее всех на свете?

— Да не-е-е-т, — протянул Гомер.

— А кем ты хочешь стать?

— Ступай, поспи еще, — сказал Гомер.

Улисс послушно вернулся в постель, но, усевшись в ней, продолжал наблюдать за братом. Наконец Гомер стал одеваться.

— Куда ты идешь? — спросил младший брат.

— В школу, — ответил старший.

— Будешь учить что-нибудь?

— Сегодня у меня забег на двести метров с препятствиями.

— А куда ты с ними побежишь?

— Никуда. Это такие деревянные барьеры, их расставляют на расстоянии десяти или пятнадцати метров друг от друга, через них надо прыгать на бегу.

— Зачем?

— Ну, — сказал Гомер, потеряв терпение, — просто так принято бегать. Двести метров с препятствиями. Каждый, кто родился в нашем городе, должен пробежать двести метров с препятствиями. Это главное спортивное состязание у нас в Итаке. Управляющий телеграфной конторой, где я работаю, тоже бегал на двести метров с препятствиями, когда он ходил в школу. И был чемпионом Долины.

— А что такое чемпион Долины? — сказал Улисс.

— Это тот, кто лучше всех.

— А ты будешь лучше всех?

— Ну, постараюсь, — сказан Гомер. — А теперь спи.

Улисс нырнул в постель, но при этом сказал:

— Завтра… — тут он поправился, — вчера я видел поезд.

Гомер догадался, о чем хочет рассказать ему брат. Он улыбнулся, вспоминая, как сам бывал зачарован проходящими поездами.

— Здорово было? — спросил он.

Улисс прилежно принялся вспоминать.

— Там был черный человек, он махал.

— А ты помахал в ответ?

— Сперва я помахал первый, — сказал Улисс. — Потом он помахал первый. Потом помахал я. Потом помахал он. Он пел «Больше не плачь, Кентукки».

— Да ну?

— Он сказал: «Еду домой!»

Улисс посмотрел на брата.

— А когда мы поедем домой?

— А мы и так дома, — сказал Гомер.

— Тогда почему же он не приехал сюда?

— У каждого свой дом. У кого на Востоке, у кого на Западе, у кого на Севере, а у кого и на Юге.

— Наш самый лучший?

— Не знаю, — сказал Гомер, — я больше нигде не был.

— А будешь?

— Когда-нибудь.

— Где?

— В Нью-Йорке.

— А где Нью-Йорк?

— На Востоке. После Нью-Йорка поеду в Лондон. После Лондона — в Париж. После Парижа — в Берлин. Потом в Вену, Рим, в Москву, Стокгольм — когда-нибудь я побываю во всех больших городах мира.

— А ты вернешься?

— Конечно.

— Обрадуешься?

— Конечно.

— Почему?

— Ну, потому что… — сказал Гомер, — буду рад повидать маму, Маркуса, Бесс.

Тут он посмотрел на брата.

— Буду рад повидать и тебя. И нашу соседку Мэри Арена, и ее отца, мистера Арена. Буду рад вернуться домой, посидеть, поговорить, послушать музыку, спеть и поужинать вместе со всеми.

Братишка принялся его с жаром упрашивать.

— Не уезжай, — молил он, — пожалуйста, Гомер, не уезжай!

— Да я сейчас и не еду, — сказал старший. — Сейчас я пойду в школу.

— Не уезжай никогда, — просил Улисс. — Папа уехал — и больше не приехал. Потом Маркус уехал. А ты не уезжай.

— Я еще не скоро уеду… — сказал Гомер. — Так что спи.

— Ладно, — сказал Улисс. — Значит, побежишь на двадцать метров?

— На двести, — сказал Гомер. — На двести метров с препятствиями.

Когда Гомер пришел завтракать, его мать и сестра Бесс уже сидели за столом. На минуту все склонили головы, потом стали есть.

— Ты какую прочел молитву? — спросила у брата Бесс.

— Ту, что всегда, — ответил Гомер и прочитал ее так, как заучил, когда еще едва умел говорить:

Раздели с нами трапезу, господи!

Пускай тебя повсюду возлюбят.

Благослови же нас и дай

Попасть на пир в господний рай.

Аминь.

— Ах, эту старую! — сказана Бесс. — И к тому же ты сам не понимаешь, что говоришь.

— Нет, понимаю, — сказал Гомер. — Может, я немножко тороплюсь, потому что хочется есть, но я все понимаю. Смысл — вот что главное. А ты прочла какую молитву?

— Сперва объясни, что значит твоя.

— То есть как это — что она значит? То, что в ней говорится.

— Ну а что же в ней говорится?

— «Раздели с нами трапезу, господи». Ну, это значит — посиди с нами за столом. «Господи», верно, много что значит, но, в общем, это что-то хорошее. «Пускай тебя повсюду возлюбят» — ну, это значит, пускай все и повсюду любят только хорошее. «Благослови же нас» — нас — это, наверно, всех. «Благослови» — это… ну, благослови. Благословлять, кажется, значит — прощать. Или, может, любить, или хранить, или что-нибудь в этом роде. Точно не знаю. «И дай попасть на пир в господний рай». Ну, это именно то самое и значит. Дай нам попасть в рай и там попировать.

— А «господний»? — спросила Бесс.

Гомер обратился к матери:

— Разве молитва не значит, что хорошие люди чувствуют себя как в раю всякий раз, когда садятся за стол? Ну а «господний» подразумевает все самое лучшее, правда?

— Конечно, — сказала миссис Маколей.

— А разве господь — это не какая-нибудь личность? — сказана Бесс.

— Конечно, — сказан Гомер. — Но и я — тоже личность. И мама, и ты, и все на свете — тоже личности. Допустим, что наш мир — это рай и что всякий, с кем бы мы ни сели за стол, — это личность. Бесс, — добавил Гомер с раздражением. — ты знаешь не хуже меня, что это просто застольная молитва, и сама понимаешь, что она значит. Тебе просто хочется сбить меня с толку. Не старайся. Это совсем не трудно. Наверно, каждый может сбить меня с толку, ну и что из этого? Я все равно во что-то верю. Все мы во что-то верим. Правда, ма?

— Конечно, верим, — сказала миссис Маколей. — Как же можно жить, если ни во что не веришь? Тогда ты уж не попируешь — и не только в раю, а где бы то ни было, — как бы ни ломился твой стол от яств. Только вера и творит чудеса.

— Вот видишь, — сказал Гомер сестре, раз и навсегда решив спор. — Я сегодня буду участвовать в беге на двести метров с препятствиями.

— Да ну? — сказала миссис Маколей. — Зачем?

— Видишь ли, ма, это очень важное состязание. Мистер Спенглер в нем тоже участвовал, когда учился в нашей школе. Тебе приходится и бежать, и прыгать в одно и то же время. А у него есть крутое яйцо. На счастье.

— Носить крутое яйцо на счастье — суеверие, — сказала Бесс.

— Ну и что? — сказал Гомер. — Пусть суеверие. Он послал меня за двумя вчерашними пирогами к Чаттертону: один был с яблоками, а другой — с кокосовым кремом. Два пирога за четвертак. Свежие пироги стоят четвертак за штуку, так что, если у тебя всего-навсего четверть доллара, ты можешь купить только один пирог. Вчерашние пироги стоят четвертак пара, так что за те же деньги ты получаешь целых два пирога. Половина пирога — мне, половина — мистеру Грогену… но он может съесть всего один или два ломтика. Так что на мою долю достается очень много пирога. Мистер Гроген предпочитает пить, а не есть.

Мэри Арена, их молоденькая соседка, вошла в кухню через черный ход. Она принесла маленькую вазу, купленную в магазине стандартных цен, и поставила ее на стол. Гомер поднялся.

— Садись сюда, Мэри, — сказал он. — Позавтракай с нами.

— Я только что позавтракала с папой и проводила его на работу, — сказала Мэри. — Спасибо. Я принесла немного компота из сушеных персиков.

— Спасибо, Мэри. — сказала миссис Маколей. — Как поживает папа?

— Отлично, — сказала Мэри. — Только он меня все время дразнит. Стоит ему утром сесть за стол, как он первым делом спрашивает: «Письма есть? Получила письмо от Маркуса?»

— Скоро получим еще письмо, — сказала Бесс.

Она встала из-за стола.

— Пойдем, Мэри. Пора.

— Пойдем, — сказала Мэри и снова повернулась к миссис Маколей:

— Но, о правде говоря, мне до смерти надоело ходить в колледж. Ничем он от школы не отличается. Я уж большая, нечего мне всю жизнь ходить в школу. Сейчас не такое время. Честное слово, мне хотелось бы поискать работу.

— И мне тоже, — сказала Бесс.

— Глупости, — сказала миссис Маколей. — Вы еще дети, вам только семнадцать лет. Твой отец, Мэри, хорошо зарабатывает, да и твой брат, Бесс, тоже.

— Но это же просто несправедливо, миссис Маколей, — сказала Мэри. — Это же несправедливо — ходить в школу, когда Маркус в армии и все на свете грызутся друг с другом. Мне иногда так хочется быть мужчиной, я бы тогда пошла в армию вместе с Маркусом. Вот нам было бы весело!

— Ничего, Мэри, — сказала миссис Маколей. — Все пройдет. Не успеешь оглянуться, как все будет по-старому.

— Ну, будем надеяться, — сказала Мэри и отправилась в колледж со своей подружкой Бесс Маколей.

Гомер посмотрел им вслед. Минуту спустя он спросил:

— А как же будет с ней, мама?

— Ясное дело, — ответила миссис Маколей, — девочки хотят вырваться на волю и расправить крылышки.

— Дело не в том, что они хотят вырваться на волю и расправить крылышки. Я говорю о Мэри.

— Мэри милая, простая, совсем еще наивная девочка, — сказала миссис Маколей. — Она самая наивная девочка из всех, кого я знаю, и хорошо, что Маркус ее полюбил. Ему не найти другой такой милой девочки.

— Мама, — нетерпеливо сказал Гомер, — да я совсем не о том, неужели ты не понимаешь?

Он помолчал, а потом вдруг понял, что не стоит и пытаться выразить то, что его мучит: почему война причиняет столько горя людям, которые не имеют к ней никакого отношения.

— Ну ладно, увидимся вечером, когда я вернусь. Пока.

Миссис Маколей раздумывала над тем, что же он все-таки хотел ей сказать. Вдруг она увидела краешком глаза что-то совсем крошечное. Это был Улисс в ночной рубашке. Он смотрел на нее снизу вверх, словно зверюшка, которая взирает на всемогущее существо своей же породы с восторгом и упованием. Лицо его выражало глубочайшую серьезность и было полно удивительного обаяния. Улисс сказал:

— Почему он говорит: «Больше не плачь, больше не плачь»?

— Кто? — спросила миссис Маколей.

— Черный человек в поезде.

— Это такая песня, — сказала миссис Маколей.

Она взяла его за руку.

— А теперь пойдем одеваться.

— А черный человек сегодня опять будет в поезде? — спросил мальчик.

Миссис Маколей немного подумала.

— Непременно, — ответила она.

Глава 9

ГДЕ-ТО ТУТ ВОДЯТСЯ КРОЛИКИ

По дороге в школу Гомер Маколей миновал изгородь, окружавшую поросший сорняками пустырь на авеню Сан-Бенито. Изгородь была старая и гнилая, и от нее не было никакой пользы — разве что украшать с претенциозной пышностью небольшой участок невозделанной земли и оберегать заросли сорняка, которые вовсе не нуждались в охране. Школьник днем и телеграфный рассыльный ночью лихо затормозил велосипед, бросил свою машину и побежал к изгороди, словно его там ждала какая-то находка, которая вот-вот от него ускользнет. Изгородь была на полметра выше барьера на беговой дорожке и ускользнуть от него никуда не могла, разве что лет через сто. Гомер тщательно осмотрел изгородь, поле за ней и дорогу перед ней, потом измерил высоту и убедился, что изгородь ему выше пояса. Он сделал несколько пробных прыжков, отошел метров на десять, круто повернулся и, даже ничего себе не скомандовав, понесся к изгороди. Подбежав, он сделал великолепный прыжок, задел изгородь ногами, сбил часть ее, а сам упал в сорняки, но тут же поднялся и вернулся назад, чтобы попытаться снова. Забор был до смешного непрочным, доски ломались с громким треском. Гомер сделал общим счетом семь прыжков, но ни один из них не увенчался успехом. Однако он прекратил свои упражнения лишь тогда, когда изгородь окончательно рухнула.

Какой-то старик с трубкой в зубах вышел, опираясь на пачку, из дома напротив и стал спокойно наблюдать за Гомером. Когда Гомер в последний раз поднялся с земли и стал отряхиваться, старик с ним заговорил.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Прыгаю через барьер.

— Ушибся?

— Не-е-е-т, — сказал Гомер. — Изгородь высоковата, вот и все. Да и трава скользкая.

Старик поглядел на сорняки и сказал:

— Это молочай. Очень полезный корм для кроликов. Кролики его любят. Лет одиннадцать назад у меня клетка полна была кроликов, но кто-то открыл ночью дверцу, и они все удрали.

— А зачем было открывать дверцу?

— Понятия не имею. Я так и не узнал, кто это сделал. Потерял тридцать три кролика, таких красавцев больше не увидишь. Бельгийцы, с розовыми глазами и кошачьими мордами, только два или три были другой породы… Так я ничего и не узнал об их судьбе.

— Вы любите кроликов? — спросил Гомер.

— Ласковые зверьки, — сказал старик. — Домашние кролики — животные очень воспитанные.

Старик оглядел сорняки на пустыре.

— Тридцать три кролика на воле целых одиннадцать лет, — продолжал он. — Интересно, сколько их сегодня здесь бегает, ведь они быстро размножаются… Верно, совсем одичали. Ничуть не удивлюсь, если весь город кишит дикими кроликами.

— Я лично никогда их не видел.

— Может, тебе и не приходилось. Но они-то здесь, будь покоен. Весь город ими, верно, кишмя кишит. Еще год-два — и не будем знать, куда от них деваться.

Как ни обидно, но Гомеру пришлось сесть на велосипед.

— Ну, — сказал он, — мне пора. Надеюсь, увидимся.

— Еще бы, — отозвался старик. — Меня зовут Чарльзом… Зови меня просто Чарли. Приходи, когда хочешь. Милости просим.

— Спасибо, сэр. — сказал Гомер.

Он вернулся к волновавшей его теме.

— Сегодня в школе я участвую в забеге на двести метров с препятствиями.

— Никогда я не ходил в школу, — сказал старик, — зато был на испано-американской войне.

— Ей-богу? Да ну! — сказал Гомер. — Ну пока!

— Да-да, — сказал старик, но теперь уже самому себе. — Ох, уж эта испано-американская война! Все то и дело улепетывали, как кролики.

Гомер исчез за углом. Старик побрел назад в свой домишко, дымя трубкой и оглядываясь по сторонам. Он ткнул папкой в поросль молочая.

— Где-то тут водятся кролики, — сказал он. — Теперь-то уж, верно, одичали… не то, что были прежде.

Глава 10

ДРЕВНЯЯ ИСТОРИЯ

На беговой дорожке стадиона средней школы Итаки были расставлены барьеры для забега на двести метров с препятствиями. Сейчас, ранним утром, здесь тренировались четверо мальчиков. Все они бегали хорошо, точно рассчитывая силы и делая прыжки по всем правилам. Тренер Байфильд подошел к победителю с секундомером в руках.

— Вот это уже лучше, Экли, — сказал он подростку, который был явно не из низов, однако ничем возвышенным пока не отличался. Всем своим видом он выражал сдержанную покорность судьбе, которая свойственна отпрыскам богатых семейств, десятилетиями не испытывающих нужды ни в пище, ни в одежде, ни в крове и порой даже способных посадить к себе за стол отпрысков других семейств — конечно, из тех, кому повезло не меньше.

— Тебе еще надо получиться, — сказал тренер мальчику, — но я думаю, что сегодня ты победишь.

— Постараюсь, сэр, — ответил мальчик.

— Конечно, — сказал тренер. — Сегодня у тебя не будет соперника, но через две недели на чемпионате Долины их не оберешься. Ступай теперь в душ и отдохни.

— Слушаю, сэр, — ответил мальчик.

Он пошел, но вдруг остановился.

— Извините, — сказал он, — какое у меня время?

— Приличное, — сказал тренер, — но не слишком. Я бы на твоем месте о нем не заботился. Беги, как я тебя учил, и считай, что придешь к финишу первым.

Трое других бегунов стояли в сторонке и прислушивались к разговору.

— Может, он и ведет себя как девчонка, — сказал один из них, — но всегда приходит к финишу первым. Чего ты зеваешь. Сэм?

— Чего я зеваю? — сказал Сэм. — А ты чего зеваешь? Почему бы тебе его не побить?

— Я пришел вторым.

— Что вторым, что третьим — какая разница!

— Подумать только, нас побил Хьюберт Экли Третий! — сказал Сэм. — Стыд какой!

— Правильно, — сказал другой, — но тут уж ничего не поделаешь. Он просто бегает лучше нас, вот и все.

Тренер обратился к ним уже совершенно другим тоном:

— Ладно, ребята, пошевеливайтесь. Не такие уж вы молодцы, чтобы бить баклуши и задаваться. Возвращайтесь на старт и попробуйте еще разок.

Мальчики молча вернулись на старт, тренер дал команду, и они побежали снова. Потом тренер решил, что до соревнования им стоит пробежаться еще несколько раз. Как видно, ему очень хотелось, чтобы победителем остался Хьюберт Экли Третий.

Классная комната быстро наполнялась учениками. Учительница древней истории, старенькая мисс Хикс, ожидала последнего звонка и хоть какого-нибудь подобия тишины и порядка — это на ее уроках было сигналом к очередной попытке разрешить задачу воспитания юношества, а чаще просто развлечь мальчиков и девочек Итаки, которые учились пока в средней школе, но вскоре, по крайней мере теоретически, должны были вступить в жизнь. Гомер Маколей, обуреваемый чувством, близким к обожанию, не сводил глаз с девочки по имени Элен Элиот, которая шла от двери к своей парте. Без сомнения, эта девочка была самой красивой девочкой на свете. Кроме того, она была задавалой — Гомер не хотел верить, что это свойство ее характера было прирожденным или закоренелым. И однако, хотя он ее и боготворил, чванство Элен Элиот сильно омрачало его школьную жизнь. Следом за ней вошел Хьюберт Экли Третий. Когда Хьюберт нагнал Элен, они зашептались, что сильно раздосадовало Гомера. Раздался последний звонок, и учительница сказала:

— Хватит. Прошу потише. Кто отсутствует?

— Я, — откликнулся один из мальчиков.

Его звали Джо Терранова, и он был классным шутом. Четверо или пятеро проповедников веселого культа его личности, преданных ему душой и телом, сразу же оценили его грубоватую остроту. Но Элен Элиот и Хьюберт Экли кинули надменный взгляд на этих классных юродивых, на это дурно воспитанное отродье обитателей трущоб. В свою очередь этот взгляд так разозлил Гомера, что уже после того, как все перестали смеяться, он разразился деланным «ха-ха-ха» прямо, в лицо Хьюберту, которого презирал, и Элен, которую обожал. Затем он тут же накинулся на Джо:

— А ты помалкивай, когда говорит мисс Хикс.

— Ну-ка, брось свои глупости, Джозеф, — сказала мисс Хикс.

— И ты тоже, молодой человек, — добавила она, обращаясь к Гомеру.

Сделав паузу, она оглядела класс.

— Вернемся к ассирийцам и начнем с того самого места, на котором мы с ними вчера расстались. Прошу сосредоточиться, сосредоточиться полностью. Сперва мы почитаем вслух из нашего учебника древней истории. Потом обсудим вслух прочитанное.

Шут не смог отказаться от такой возможности подурачиться.

— Не надо, мисс Хикс, — предложил он. — давайте не обсуждать вслух. Давайте обсуждать про себя, чтобы я мог поспать.

Его приспешники снова разразились хохотом, а снобы отвернулись с негодованием. Мисс Хикс ответила шуту не сразу: с одной стороны, ей доставляла удовольствие его находчивость, а с другой стороны, ей было трудно сдержать его находчивость как раз в той мере, чтобы она быстро не иссякла. И все-таки было необходимо прибрать его к рукам. Наконец она сказала:

— Не надо придираться. Джозеф, особенно когда случается, что ты прав, а я нет.

— Ладно, простите, мисс Хикс, — сказал местный комик. — Такой уж у меня характер. Обсуждать вслух! А как же на уроке обсуждать еще? Ну да ладно, простите.

Потом, словно подшучивая над собой и собственным нахальством, он покровительственно помахал ей рукой.

— Можете продолжать, мисс Хикс

— Спасибо. — сказала учительница. — А теперь не зевайте.

— Не зевать? — сказал Джо. — Да вы поглядите на них, они уже все заснули.

Старенькой учительнице, хотя и нравились шутки Джо, все же пришлось его предупредить:

— Если ты еще раз прервешь меня, Джозеф, я попрошу тебя прогуляться в кабинет директора.

— Я-то хочу приобрести хоть какие-нибудь знания, — сказал озорник. — А вы поглядите на них. Они и правда клюют носом.

Окинув взглядом своих одноклассников, он добавил:

— И все мои дружки тоже. Им бы только играть в бейсбол.

— Заткнись, Джо, — сказал Гомер приятелю. — Что ты все время кривляешься? И так все знают, что ты за словом в карман не полезешь.

— Хватит, — сказала мисс Хикс. — Замолчите оба. Откроем страницу сто семнадцатую, параграф второй.

Все полистали книгу и нашли нужное место.

— Древняя история может казаться скучным и ненужным предметом. В такое время, как сейчас, когда в истории нашего общества происходит столько событий, может показаться, что не к чему изучать и понимать другое общество, которого давно уже не существует. Но такое представление будет ошибочным. Нам очень важно знать о других временах, о других культурах, других народах, других цивилизациях. Кто хочет выйти к доске и почитать?

Подняли руки две девочки и Хьюберт Экли Третий. Озорник Джо шепнул Гомеру:

— Ты только погляди на этого типа!

Из двух девочек, которые вызвались читать, учительница выбрала прекрасную и надменную Элен Элиот. Гомер словно зачарованный глядел, как она шла к доске. Элен постояла там — такая красивая, — а потом принялась читать самым звонким и приятным голосом на свете, и Гомеру оставалось только дивиться, каким чудом сочетаются в человеке такая красота и такой голос.

«Ассирийцы с длинными носами, волосами и бородами, — читала Элен Элиот, — превратили Ниневию на севере в могучую державу. После многих столкновений с хеттами, египтянами и другими народами они завоевали Вавилон в царствование Тиглатпаласара Первого в одиннадцатом веке до Рождества Христова. Много столетий кряду Ниневия, построенная из камня, и Вавилон, построенный из кирпича, оспаривали друг у друга господство. Слова „сириец“ и „ассириец“ не имеют между собой ничего общего, а ассирийцы воевали против сирийцев, пока Тиглатпаласар Третий не покорил сирийцев и не изгнал десять племен Израилевых».

Элен остановилась, чтобы перевести дыхание и прочесть следующий параграф, но не успела она начать, как Гомер Маколей спросил:

— А что собой представляет Хьюберт Экли Третий? Кого он завоевал или что он совершил?

Благовоспитанный мальчик поднялся со сдержанным негодованием.

— Мисс Хикс, — произнес он строго, — я не могу допустить, чтобы такое вызывающее озорство сошло с рук безнаказанно. Я вынужден просить вас предложить мистеру Маколею отправиться к директору… или, — сказал он с расстановкой, — мне придется взять это дело в собственные руки.

Гомер вскочил с места.

— Ты бы лучше заткнулся, — сказал он. — Разве тебя не зовут Хьюберт Экли Третий? Ну, так чем же ты знаменит или, если говорить всерьез, чем знаменит Хьюберт Экли Второй или Хьюберт Экли Первый?

Он обратился к мисс Хикс, а затем и к Элен Элиот.

— Мне кажется, что я задал разумный вопрос, — сказал он им.

Потом снова спросил Хьюберта Экли:

— Так чем же вы все трое знамениты?

— Знаешь, — сказал Хьюберт, — по крайней мере ни один Экли никогда не был неотесанным…

Он поискал самый уничижительный эпитет.

— …Фанфароном!

Никто еще в Итаке не слыхивал такого слова.

— Фанфароном? — переспросил Гомер.

Он призвал на помощь учительницу.

— Что это значит, мисс Хикс?

Но так как она замешкалась, Гомер круто повернулся к Хьюберту Экли:

— Послушай, ты, номер третий, не смей ругать меня словами, которых я никогда даже и не слышал.

— Фанфарон, — сказал Хьюберт, — это хулиган… хвастун.

Он подыскивал другое, еще более оскорбительное слово.

— Заткнись, — сказал Гомер.

Он улыбнулся Элен Элиот прославленной улыбкой Маколеев, повторяя:

— Фанфарон! Это еще что за ругательство?

Затем он сел.

Элен Элиот ждала знака, что можно продолжать чтение. Но мисс Хикс знака не подавала. Наконец Гомер понял. Он поднялся и сказал Хьюберту Экли Третьему:

— Ладно, извини меня.

— Спасибо, — сказал благовоспитанный мальчик и сел.

Учительница древней истории окинула взглядом класс и сказала:

— Гомер Маколей и Хьюберт Экли останутся в классе после уроков.

— А как же будет с сегодняшними состязаниями в беге? — сказал Гомер.

— Меня не интересуют состязания в беге, — ответила учительница. — Духовное развитие не менее важно, чем телесное. А может, и важнее.

— Мисс Хикс, — произнес Хьюберт Экли, — средняя школа Итаки рассчитывает, что я буду победителем в забеге на двести метров с препятствиями, а через две недели покажу хорошие результаты и в чемпионате Долины. Боюсь, что тренер Байфильд будет настаивать на моем участии в состязаниях.

— Не знаю, на чем будет настаивать тренер Байфильд, — сказал Гомер, — но лично я твердо намерен сегодня участвовать в беге на двести метров с препятствиями.

Хьюберт Экли посмотрел на Гомера.

— А я не знал, — сказал он, — что и ты собираешься участвовать в забеге.

— Да, собираюсь, — сказал Гомер. — Мисс Хикс, если вы нас в этот раз отпустите, даю вам слово, что никогда больше не буду плохо себя вести или вас не слушаться. И Хьюберт тоже дает слово.

Он спросил у Хьюберта:

— Даешь слово?

— Даю, — сказал Хьюберт.

— Вы оба останетесь после уроков, — сказала преподавательница древней истории. — Пожалуйста, Элен, читай дальше.

— «Союзные армии халдеев с юга и мидян и персов с севера, — читала Элен, — вторглись в Ассирийское царство, и Ниневия склонилась перед их мощью. Вторым Вавилонским царством правил Навуходоносор Второй. Потом пришел со своими ордами завоевателей царь персидский Великий Кир. Но его господство было лишь временным, поскольку потомки этих завоевателей позднее сами были покорены Александром Великим».

Гомеру все опротивело, утомленный вечерней работой и убаюканный мелодичным голосом девочки, созданной, как он верил, для него одного, он уронил голову на скрещенные руки и погрузился в нечто весьма похожее на сон. Но и сквозь сон он слышал, как девочка читала:

— «Из этого плавильного котла мир получил в наследство величайшие ценности. Библейские заповеди Моисея обязаны некоторыми своими положениями законам Хаммурапи, прозванного Законодателем. Из арифметической системы того времени, в которой число кратное двенадцати применялось наряду с привычной нам десяткой, мы унаследовали наши шестьдесят минут в час и триста шестьдесят градусов окружности. Арабы дали нам наши цифры, которые все еще называются арабскими в отличие от римской системы исчисления. Ассирийцы изобрели солнечные часы. Современные аптечные знаки и знаки Зодиака родились в Вавилоне. Недавние раскопки в Малой Азии обнаружили, что там существовала могущественная держава».

— Могущественная держава? — повторил Гомер сквозь дремоту. — Где? В Итаке? В Итаке калифорнийской? А потом исчезла, провалилась в тартарары? Не оставив ни великих людей, ни великих открытий, ни солнечных часов, ни системы исчисления, ни знаков Зодиака, ни веселья — ровно ничего? Где же эта великая держава?

Он решил поднять голову и поискать ее. Но увидел только лицо Элен Элиот — может быть, величайшее царство всех времен и народов — и услышан ее удивительный голос — быть может величайший дар обездоленного человечества.

— «Хетты, — читала она, — двинулись вдоль побережья, в Египет. Их кровь смешалась с кровью иудейских племен и дала иудеям хеттский нос».

Элен замолчала.

— Это конец главы, мисс Хикс, — сказана она учительнице древней истории.

— Очень хорошо, Элен, — похвалила ее мисс Хикс. — Спасибо, ты отлично читала. Садись.

Глава 11

РЕЧЬ, ПОСВЯЩЕННАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ НОСАМ

Мисс Хикс подождала, пока Элен села на место, затем окинула взглядом лица своих учеников.

— Ну-с, — сказала она, — что же мы усвоили?

— Люди во всем мире имеют носы, — сказан Гомер.

Такой ответ нисколько не задел мисс Хикс, она приняла его как должное.

— А что еще? — спросила она.

— Носы, — продолжай Гомер, — существуют не только дня того, чтобы сморкаться и получать насморк, но и для правильного понимания древней истории.

Мисс Хикс отвернулась от Гомера к другим ученикам:

— Пожалуйста, пусть ответит еще кто-нибудь. Кажется, Гомер слишком увлекся носами.

— А разве о них не написано в книге? — спросил Гомер. — Зачем же тогда о них пишут? Значит, это важно.

— Мистер Маколей, — предложила мисс Хикс, — может, вы желаете произнести экспромтом речь о носах?

— Ну что ж, — сказан Гомер, — правда, «речь» для того, что я скажу, слишком громкое слово… но древняя история нас все-таки кое-чему научила.

Он продолжал с расстановкой и с подчеркнутым пафосом:

— У людей всегда были носы. В доказательство моего утверждения стоит лишь поглядеть на всех сидящих здесь, в классе.

Он оглядел своих соучеников.

— Носы, — изрек он, — кругом одни носы!

На секунду он умолк, раздумывая, что бы ему еще сказать на эту тему.

— Нос, — решился он наконец, — быть может, самая забавная часть лица. Он всегда смущал человечество, а хетты, наверно, потому и дрались со всеми на свете, что носы у них были такие длинные и кривые. Не все ли равно, кто изобрел солнечные часы: рано или поздно изобретут часы настоящие. Самое главное: у кого есть носы?

Затейник Джо слушал эту речь с глубочайшим интересом, восхищением и даже завистью. Гомер продолжал:

— Некоторые люди говорят в нос. Многие храпят носом, а избранные свистят или поют в нос. Кое-кого водят за нос, другие суют нос куда не следует. Носы откусывали бешеные собаки и киноактеры в душераздирающие минуты любовной страсти. Под самым носом захлопывались двери, и порой носы попадали в машинку для сбивания яиц и даже в радиолу. Нос неподвижен, как зуб, но, находясь на движущемся предмете — голове, — вынужден терпеть всяческие злоключения, поскольку его таскают повсюду, где он только мешает. Задача носа — пронюхать, не пахнет ли жареным, но люди порой воротят нос от чужих мыслей, поведения или внешности.

Он посмотрел на Хьюберта Экли и Элен Элиот — ее нос, вместо того чтобы задраться кверху, почему-то слегка повис книзу.

— Такие люди, — продолжал Гомер, — обычно задирают нос до небес, словно рассчитывают попасть в царствие небесное. Большинство зверей имеет ноздри, но лишь немногие из них имеют нос в подлинном смысле этого слова, и все же чувство обоняния сильнее развито у зверей, чем у человека, хотя у человека нос что надо.

Гомер Маколей глубоко вздохнул и решил закругляться.

— Главное свойство носа заключается в том, что он вызывает ссоры, войны, кладет конец испытанной дружбе и счастливым бракам. Ну а теперь смогу я пойти на стадион, мисс Хикс?

Хотя старенькая учительница древней истории и осталась довольна столь изобретательной речью на такую пустяковую тему, она не могла допустить, чтобы ораторское искусство помешало ее усилиям навести порядок в классе.

— Вы останетесь после уроков, мистер Маколей, — сказала она, — и вы тоже, мистер Экли. Теперь, когда мы покончили с вопросом о носах, я попрошу кого-нибудь высказаться о том, что было сегодня прочитано.

Желающих высказаться не нашлось.

— Давайте, давайте, — настаивала мисс Хикс. — Пусть кто-нибудь выскажется. Кто хочет?

На ее призыв откликнулся только озорник Джо.

— Носы бывают алые, — сказал он. — Фиалки же лиловые. А класс у нас убийственный…

— Еще кто-нибудь? — предложила мисс Хикс.

— У мореплавателей и путешественников обычно бывают длинные носы, — заявила одна из девочек.

— Все дети о двух головах имеют по два носа, — добавил Джо.

— Нос никогда не растет на затылке, — пояснил один из почитателей Джо.

— Еще кто-нибудь, — сказала мисс Хикс.

Она обратилась к одному из мальчиков:

— Ты, Генри?

— Я ровно ничего не знаю о носах, — сказал Генри.

Джо спросил Генри:

— А кто был царь Минос?

— Минос был в Древней Греции, — сказал Генри.

— Был у Миноса нос? — спросил Джо.

— Конечно, был.

— Ну а почему бы тебе не сказать: «У Миноса был во какой нос!» У нас же урок древней истории. Почему бы тебе ее и не выучить хоть раз в кои-то веки? Минос — нос — древняя — история. Постиг?

Генри старался постичь.

— Минос — нос, — повторил он. — Нет, погоди, не так. Нос у Миноса был велик во весь лик.

— Эх ты, — сказал Джо. — Ничему ты никогда не научишься и на старости лет помрешь в богадельне. Почему бы тебе не сказать: даже Минос и тот имел нос. Понимать надо. Ты за собой последи.

— Довольно, — сказала мисс Хикс. — Еще кто-нибудь?

— Рука проворнее глаз. Но течет только из носу, — сказал Джо.

— Мисс Хикс, — вставил Гомер, — позвольте мне участвовать в беге на двести метров с препятствиями!

— Меня совершенно не интересуют никакие препятствия, — сказала мисс Хикс. — Еще кто-нибудь?

— Послушайте, — сказал Гомер, — разве я не вдохнул жизнь в ваш сонный класс? Разве я не заставил их всех говорить о носах?

— Это не имеет отношения к делу, — сказала учительница древней истории. — Еще кто-нибудь?

Но было уже поздно. Прозвучал звонок. Все поднялись и направились на стадион, за исключением Гомера Маколея и Хьюберта Экли Третьего.

Глава 12

БЕГ НА ДВЕСТИ МЕТРОВ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

Спортивный тренер средней школы Итаки стоял перед директором средней школы Итаки, человеком по фамилии Ик — последнее обстоятельство было отмечено мистером Робертом Райпли в одной из его карикатур, напечатанных в местной газете под рубрикой «Невероятно, но факт». Мистера Ика звали Оскаром, но это уже не так интересно.

— Мисс Хикс, — говорил тренеру средней школы Итаки директор средней школы Итаки, — самая старая и, уж во всяком случае, самая лучшая преподавательница, какая работала у нас в школе. Она была моей преподавательницей, когда я учился в средней школе Итаки, да и вашей тоже. Мне не хотелось бы отменять за ее спиной наказание, которое она наложила на двух сорванцов.

— Хьюберт Экли Третий вовсе не сорванец, — заметил тренер. — Гомер Маколей — да, а Хьюберт Экли — нет. Он примерный маленький джентльмен.

— Понимаю, — сказал директор. — Хьюберт Экли действительно из богатой семьи. Но если мисс Хикс оставила его в школе после уроков, значит, он там и останется после уроков. Я не сомневаюсь в том, что он примерный маленький джентльмен. Помню, таким был и его отец. Самый примерный из всех примерных джентльменов. Но древнюю историю преподает у нас мисс Хикс, и еще не было случая, чтобы она наказала кого-нибудь незаслуженно. Придется Хьюберту Экли бежать в другой раз.

Директор счел вопрос исчерпанным. Тренер повернулся и покинул кабинет. Однако он не пошел на стадион, а вместо этого отправился в класс, где находились Гомер, Хьюберт и мисс Хикс.

Байфильд с улыбкой отвесил поклон старой учительнице.

— Мисс Хикс, — сказал он. — я имел беседу с мистером Иком.

Он давал понять, что заручился согласием директора явиться сюда за Хьюбертом Экли Третьим и освободить его. Но тут вскочил Гомер Маколей, будто дело шло о его освобождении.

— Я не за тобой пришел, — пренебрежительно бросил ему тренер и кивком подозвал другого мальчика. — Мистер Экли!

— Что такое? — спросила учительница.

— Мистеру Экли надо поскорей переодеться, чтобы принять участие в беге на двести метров с препятствиями. Мы его ждем.

— Вот как? — сказал Гомер.

Он кипел от законного негодования.

— А как же будет со мной, с мистером Маколеем?

Тренер ничего не ответил и вышел из комнаты в сопровождении сбитого с толку и несколько смущенного Хьюберта Экли Третьего.

— Видали, мисс Хикс? — закричал Гомер Маколей. — Ну разве это не блат?

Учительница древней истории была так расстроена, что не могла произнести ни слова.

— Мистер Байфильд, — наконец прошипела она, — способен обучать спорту только таких же ослов, как он сам.

Она замолчала, почувствовав, что ее вспышка была недостойной.

— Извините меня, — добавила она, — но он не только невежда, а еще и лгунишка.

Бурное и никак не скрываемое возмущение мисс Хикс было просто очаровательно. Гомер уж почти не сомневался в том, что она лучшая преподавательница в мире.

— Мне он никогда не нравился, — сказал Гомер. — Я очень рад, что вы его тоже не любите.

— Я преподаю древнюю историю в средней школе Итаки вот уже тридцать пять лет, — сказана мисс Хикс. — Я выпестовала сотни мальчиков и девочек Итаки. У меня учились твой брат Маркус и твоя сестра Бесс, и, если у тебя есть младшие братья или сестры, они тоже когда-нибудь станут моими учениками.

— У меня есть только один брат, — заметил Гомер. — Его зовут Улисс. А как учился Маркус?

— Маркус и Бесс, — сказала мисс Хикс, — были хорошими детьми, честными и культурными. Да, культурными, — повторила она. подчеркивая это слово. — Нравы древних народов делали их культурными от рождения. Маркус, как и ты, мог иногда сболтнуть лишнее, но он никогда не лгал. А вот подонки вроде Байфильда всегда были и останутся дураками… для них я только старуха. Он пришел и солгал мне в глаза… совсем как тогда, когда был мальчонкой и лгал мне в классе. Ничему он с тех пор не научится, разве что лизать пятки тем, кого считает выше себя.

— Ей-богу? — подзадорит ее Гомер; ему хотелось, чтобы учительница продолжала свои разоблачения.

— Я видела на своем веку, как подобные субчики помыкают хорошими людьми, которым они и в подметки не годятся. Пробивают себе путь с помощью лжи и мелкого жульничества, расталкивая локтями тех, кто стоит выше всего этого. Двести метров с препятствиями! Тоже мне препятствия!

Учительница древней истории быта ужасно обижена. Она высморкалась и вытерла глаза.

— Ладно, мисс Хикс, не расстраивайтесь, — сказал Гомер. — Я останусь в классе. Можете наказать меня за то, что я болтал. Так мне, видно, и надо, ну а в будущем я постараюсь вести себя хорошо. Вот уж не думал, что учителя тоже люди… не хуже других… а то и лучше! Ладно, мисс Хикс. Можете меня наказать.

— Да я оставила тебя после уроков вовсе не для того, чтобы наказывать, — сказала учительница древней истории. — Я всегда оставляю только тех, кто мне дорог… Для того чтобы быть к ним поближе. Я никак не могу поверить, что ошиблась в Хьюберте Экли. Это мистер Байфильд заставит его меня не послушаться. Я сама собиралась через минуту отправить вас обоих на стадион. И оставила вас в классе не для того, чтобы наказать, а для того, чтобы воспитать. Ведь я слежу за духовным ростом моих детей и радуюсь каждому новому признаку этого роста. Ты извинился перед Хьюбертом Экли, и, хотя ему было неловко, потому что ты не скрывал своего отношения к нему, он учтиво принял твои слова. Я оставила вас после уроков потому, что хотела поговорить с вами обоими — с мальчиком из богатой семьи и с мальчиком из бедной семьи. Кто его знает, как сложится жизнь. Может, ему придется еще трудней, чем тебе. Мне хотелось, чтобы вы получше узнали друг друга. Я хотела поговорить с вами обоими.

— Да я вообще ничего не имею против Хьюберта, — сказал Гомер, — только почему он так о себе воображает? Чем он лучше других?

— Я тебя понимаю, — сказала учительница древней истории. — Но каждый человек на свете в самом деле и лучше, и хуже других. Джо Терранова смышленее Хьюберта, но Хьюберт по-своему такой же честный мальчик, как и он. В демократическом обществе все люди должны быть равны, а там уж их дело проявлять себя хорошо или дурно, вести себя благородно или низко. Мне хочется, чтобы мои мальчики и девочки старались вырасти людьми хорошими и благородными. Ничем показным меня не обманешь — ни хорошими, ни дурными манерами. Меня занимает то, что скрыто под этими манерами. Мне все равно — беден мой ученик или богат, католик он, протестант или еврей, белый, черный или желтый, способный или тупой, талантливый или простофиля, лишь бы он был человеком и у него было сердце, лишь бы он любил правду и честь и одинаково уважал бы и тех, кто ниже, и тех, кто выше его. Если ребята в моем классе — люди, я вовсе не стремлюсь к тому, чтобы все они были на один лад. Пусть отличаются друг от друга сколько угодно, лишь бы в них не было низости. Я хочу, чтобы каждый из моих ребят оставался самим собой. Я вовсе не хочу, чтобы ты, Гомер, стал похож на кого-нибудь другого, лишь бы доставить мне удовольствие или облегчить мой труд. Мне очень скоро опротивел бы класс из одних примерных маленьких леди и джентльменов. Я хочу, чтобы дети мои были людьми — непохожими, особенными, до удивительности неповторимыми. Хорошо, если бы Хьюберт Экли выслушал все это вместе с тобой… и вы оба бы поняли: в том, что ты не любишь его, а он тебя, нет ничего противоестественного. Мне хотелось, чтобы он понял: каждый из вас станет настоящим человеком только тогда, когда, несмотря на обоюдную неприязнь, вы будете уважать друг друга. Вот что значит быть культурным… и чему учит нас древняя история.

Учительница помолчала и поглядела на мальчика, у которого почему-то — он сам не знал почему — на глаза навертывались слезы.

— Я рада, что поговорила с тобой, — сказала она. — Из всего класса мне хотелось поговорить именно с тобой. Когда ты кончишь школу — и совсем меня забудешь, — я буду следить за тем, как ты живешь, и нисколько не удивлюсь, если узнаю, что ты многого достиг.

Она снова высморкалась и вытерла глаза.

— Ну а теперь беги на стадион. Состязайся с Хьюбертом Экли на двести метров с препятствиями. Если некогда будет переодеться, беги как есть, пусть над тобой смеются. Прежде чем ты твердо встанешь на ноги, ты еще не раз услышишь смех, и не только людскую насмешку, но и глумление судьбы, которая постарается смутить твой дух и потащить тебя вспять. Но я уверена: тебя это не остановит.

Учительница вздохнула и устало закончила:

— Беги на стадион. Гомер Маколей. Я буду на тебя смотреть.

Второй сын семейства Маколеев с авеню Санта-Клара в городе Итаке, штат Калифорния, повернулся и вышел из комнаты.

На стадионе Хьюберт Экли и трое тренировавшихся утром мальчиков заняли свои места на беговых дорожках, готовясь к забегу на двести метров с препятствиями. Гомер вышел на пятую дорожку в тот миг, когда судья поднял руку с пистолетом, чтобы дать сигнал к старту. Гомер подошел к черте одновременно с другими. Он чувствовал себя отлично, но был очень зол и верил: ничто на свете не помешает ему победить в состязании — ни ботинки и одежда, неприспособленные дня бега, ни отсутствие тренировки, ровно ничего! Он победит их всех как пить дать.

Хьюберт Экли, стоявший на соседней дорожке, повернулся к нему с недоумением.

— Ты хочешь бежать в таком виде!..

— А что? — откликнулся Гомер. — И побегу.

Сидя на трибуне, мистер Байфильд спросил у своего соседа:

— Кто это там на крайней дорожке встал на старт, не надев спортивного костюма?

Но он тут же сообразил, кто это мог быть. Байфильд хотел было остановить состязания, чтобы убрать с поля пятого бегуна, но было поздно. Раздался выстрел из пистолета, и бегуны понеслись. Гомер и Хьюберт взяли первое препятствие чуточку раньше других, не задев барьера. Гомер слегка вырвался вперед у второго барьера и оставался впереди у третьего, четвертого, пятого, шестого, седьмого и восьмого. Хьюберт держался сразу же за ним. На бегу мальчики перекинулись несколькими словами. У первого барьера Хьюберт крикнул:

— Где ты научился так бегать?

— Нигде, — ответил Гомер. — Учусь сейчас.

У второго барьера Хьюберт сказал:

— Куда ты торопишься? Нельзя так быстро бежать.

— Зато я приду первым. — сказал Гомер.

У третьего барьера Экли спросил:

— Кто тебе это сказал?

У четвертого барьера Гомер бросил:

— Я это говорю.

У пятого барьера Хьюберт сказал:

— Потише!.. Бежать еще долго. Устанешь.

И вдруг он крикнул:

— Эй… эй, берегись! Байфильд!

Гомер добежал до девятого барьера как раз тогда, когда с противоположной стороны его настиг тренер по спорту средней школы Итаки. И все же Гомер прыгнул. Он прыгнул прямо в раскрытые объятия тренера, и оба они свалились на землю. Хьюберт Экли остановился и крикнул остальным бегунам:

— Стойте! Дайте ему подняться. Он здорово бежал и не виноват, что его толкнули.

Гомер быстро поднялся на ноги и пустился бежать снова. В тот же миг побежали и остальные.

Все, кто был на трибуне, не исключая и Элен Элиот, ахнули от изумления. Учительница древней истории мисс Хикс стояла у финиша. Она махала рукой, подбадривая всех мальчиков сразу.

— Давай. Гомер! — твердила она. — Давай, Хьюберт! Живей, Сэм!.. Джордж!.. Генри!

У предпоследнего барьера Хьюберт Экли нагнал Гомера Маколея.

— Извини, — сказал он, — ничего не могу поделать.

— Обгоняй, — ответил Гомер, — если можешь.

Хьюберт Экли чуть-чуть обогнал Гомера, а бежать уже оставалось немного. Гомер задел последний барьер, зато почти сравнялся с опередившим его бегуном. Они пришли к финишу почти рядом, и никто не мог сказать, кто из них был победителем. Вслед за ними пришли к финишу Сэм, Джордж и Генри, а учительница древней истории мисс Хикс собрала их всех в кучку.

— Вы прекрасно бежали, — сказала она, — все пятеро!

— Простите меня, мисс Хикс, — сказал Хьюберт Экли. — Мне следовало остаться в классе вместе с Гомером.

— Теперь уж это не важно, — сказала мисс Хикс, — и ты хорошо сделал, что переждал, пока Гомер не поднимется, когда его сбили.

Тренер по спорту средней школы Итаки подскочил к бегунам, которых собрала вокруг себя мисс Хикс. Он был в бешенстве и еще не совсем оправился от своего падения.

— Маколей! — кричал он еще издали. — За твое поведение ты на все полугодие лишаешься права участвовать во всех видах спорта.

Подбежав, тренер смерил Гомера Маколея уничтожающим взглядом.

— Мистер Байфильд, — спросила его учительница древней истории, — за что вы наказываете Гомера Маколея?

— Простите меня, мисс Хикс, — возразил тренер. — Я принимаю свои решения без помощи кафедры древней истории.

Повернувшись к Гомеру, он сказал:

— Понял?

— Да, сэр, — ответил Гомер.

— А теперь ступай в мой кабинет и сиди там, пока я тебя не отпущу, — сказал Байфильд.

— В ваш кабинет? — переспросил Гомер. — Но мне надо идти…

Он вспомнил, что ему в четыре часа нужно быть на работе.

— Который час? — спросил он.

Хьюберт Экли посмотрел на часы.

— Без четверти четыре, — сказал он.

— Ступай в мой кабинет! — крикнул Байфильд.

— Не могу, мистер Байфильд, — сказан Гомер. — Я спешу в одно место. Я опаздываю.

К ним подошел Джо Терранова.

— Зачем ему оставаться после уроков? — спросил Джо. — Он не сделал ничего плохого.

У тренера лопнуло терпение.

— Закрой свою плевательницу, макаронник! — закричал он на Джо.

Потом он толкнул мальчика, и тот свалился на землю. Но, падая, успел крикнуть:

— Ма-ка-рон-ник?

Гомер бросился на мистера Байфильда, словно они были на ринге, приговаривая:

— Не смейте оскорблять моего друга!

Гомер и мистер Байфильд снова очутились на земле, зато Джо Терранова вскочил на ноги. Он в ярости бросился на Байфильда и уложил его на обе лопатки. К ним подбежал директор школы мистер Ик, он не верил своим глазам.

— Господа! — кричал он. — Мальчики, мальчики!

Он оттащил Джо Терранова от тренера, который так и остался лежать на земле.

— Мистер Байфильд, — осведомился директор школы. — как объяснить ваше странное поведение?

Байфильд безмолвно ткнул пальцем на мисс Хикс. Мисс Хикс стояла над лежавшим на земле тренером.

— Я не раз говорила вам, мистер Байфильд, что нельзя третировать людей, — сказана она. — Им это не нравится.

Она повернулась к директору школы:

— Мистер Байфильд должен извиниться перед Джо Терранова.

— Вот как? В самом деле, мистер Байфильд? — сказан Ик.

— Родители Джо приехали из Италии, — сказала мисс Хикс. — Но это не значит, что его можно называть макаронником.

В разговор вмешался Джо Терранова.

— Не надо мне его извинений, — сказал он. — И если он будет обзывать меня нехорошими словами, я дам ему в морду. А если он меня поколотит, я позову моих братьев.

— Джозеф! — сказана мисс Хикс. — Ты должен позволить мистеру Байфильду извиниться. Ему следует извиниться не столько перед тобой и твоими близкими, сколько перед своим собственным народом. Пусть он еще раз попытается стать порядочным американцем.

— Верно, — сказан директор школы. — Мы все вместе живем в Америке, и чужеземец здесь только тот, кто об этом забывает.

Он прикрикнул на все еще лежавшего на земле тренера:

— Мистер Байфильд!

Тот нехотя поднялся на ноги.

— Я извиняюсь, — проронил он, ни на кого не глядя, и поспешил удалиться.

Джо Терранова и Гомер Маколей пошли вместе. Джо шел легко, а Гомер прихрамывал. Он ушиб левую ногу, когда Байфильд пытался его задержать.

Мисс Хикс и мистер Ик обернулись к собравшимся вокруг них тридцати или сорока мальчикам и девочкам. Склад лица у всех был разный, и все они были самых разных национальностей.

— Все в порядке, — сказала мисс Хикс. — Ступайте по домам.

И, поскольку дети были все еще немножко ошарашены, она добавила:

— Веселей, веселей… не вешайте носа. Все это ерунда.

— Веселей, — повторил директор школы, — веселей. Война когда-нибудь кончится.

Дети разошлись, разбившись на кучки.

Глава 13

ЗАПАДНЯ, О ГОСПОДИ, ЗАПАДНЯ!

В то время как Гомер Маколей садился на велосипед, торопясь как можно скорее попасть на работу, некий человек по прозвищу Большой Крис зашел в магазин спортивных товаров Ковенгтона на Тюлэр-стрит. Это был необычайно высокий человек, сухощавый, мускулистый, с большой русой бородой. Он только что спустился с гор возле Пьедры, чтобы запастись патронами, продовольствием и капканами. Мистер Ковенгтон — основатель и владелец спортивного магазина — сразу же стал показывать Большому Крису, как работает довольно сложная западня, только что изобретенная в Фрайанте. Западня была громадная и непонятной конструкции. Она была сделана из стали, лимонного дерева, пружин и тросов. Судя по всему, принцип ее заключался в том, чтобы схватить зверя, поднять его в воздух, перевернуть и держать в подвешенном состоянии до прихода зверолова.

— Последняя новинка, — объяснял мистер Ковенгтон, — ее изобрел человек по фамилии Сафферти в Фрайанте. Он подал заявку на патент и пока что сделал всего два образца. Один из них он отправил в бюро патентов, а другой прислал мне на продажу. Западня рассчитана на любое четвероногое. Мистер Сафферти назвал ее: «С ног сшибающая, кувыркающая и мертвой хваткой хватающая, патентованная, универсальная западня Сафферти для зверей». Он просит за нее двадцать долларов. Конечно, западня еще не опробована, но, как видите, она прочна и, наверно, без труда может поднять, перевернуть и удержать в воздухе взрослого медведя.

Большой Крис слушал владельца магазина спортивных товаров с младенческим восхищением, а за его спиной, присев на корточки, чтобы получше разглядеть диковинную западню, как зачарованный сидел Улисс Маколей. Мистер Ковенгтон предполагал, что Улисс пришел с Большим Крисом, а Большой Крис был уверен, что Улисс — мальчик мистера Ковенгтона, так что оба они и не задумывались, откуда взялся этот ребенок. Что касается самого Улисса, то он знал: его место там, где можно увидеть что-нибудь интересное.

— Самое замечательное в западне, — продолжал мистер Ковенгтон, — то, что она не калечит зверей и оставляет шкуру целой и невредимой. Мистер Сафферти гарантирует бесперебойную работу западни в течение одиннадцати лет. Гарантия дается на все ее части: на упругость деталей из дерева — заметьте, они из лимонного дерева, — на выносливость пружин, тросов и всего остального. Хотя сам мистер Сафферти и не зверолов, он полагает, что это самая эффективная и гуманная западня на свете. Ему уже лет семьдесят; он тихо живет в Фрайанте, почитывая книги и изобретая всякую всячину. Он изобрел общим счетом тридцать семь полезных предметов.

Мистер Ковенгтон перестал возиться с западней.

— Ну вот, — сказал он, — западня, кажется, заряжена.

Улисс старался протиснуться как можно ближе, чтобы получше все разглядеть, но он зашел слишком далеко: западня захлопнулась за ним бережно, но в мгновение ока, подняла его на воздух, перевернула и вознесла на метр от пола, зажав в горизонтальном положении. Мальчик не издал ни звука, хоть и был несколько озадачен. Зато Большой Крис принял это событие куда ближе к сердцу.

— Осторожно! — крикнул он Ковенгтону. — Смотрите, как бы не покалечило вашего сына.

— Моего сына? — удивился Ковенгтон. — А я-то думал, что это ваш сын. Первый раз в жизни вижу этого мальчика. Да и пришел-то он с вами.

— Не может быть! — сказал Большой Крис. — Я и не заметил. Ну скорее! Выньте его из западни… достаньте его оттуда!

— Сейчас, сэр, — сказал Ковенгтон. — Дайте подумать.

Большой Крис был встревожен.

— Мальчик, как тебя зовут? — спросил он.

— Улисс, — ответил мальчик из западни.

— Меня зовут Большой Крис, — сказал зверолов. — Ты немножко потерпи, этот человек тебя сейчас вытащит.

Большой Крис торопил мистера Ковенгтона:

— Ну, давайте вынимайте мальчика. Вытаскивайте его оттуда.

Но мистер Ковенгтон был не меньше растерян, чем Большой Крис.

— Что-то не помню, как мистер Сафферти объяснял эту часть устройства западни, — сказал он. — Видите ли, мистер Сафферти не стал испытывать свое изобретение, потому что… словом… у нас не было под рукой подходящего объекта. Мистер Сафферти только объяснял нам, как она работает. Кажется, вот эта штука выдвигается… нет, увы! Она не выдвигается.

Большой Крис и мистер Ковенгтон взялись за работу всерьез: Большой Крис держал Улисса, чтобы тот не шлепнулся лицом вниз, если западня внезапно откроется, а Ковенгтон дергал наугад различные части — в надежде, что какая-нибудь из них поддастся его усилиям.

— Да поскорее, — торопил Большой Крис. — Нельзя же держать ребенка целый день на весу. Тебе не больно, Улисс?

— Нет, сэр, — сказал Улисс.

— Ладно, терпи, — сказал Большой Крис. — Мы тебя вызволим. С чего это ты туда полез?

— Интересно, — сказал Улисс.

— Да уж, штукенция презанятная, — сказал Большой Крис. — Ничего, этот дядя тебя сейчас вызволит, а я тебе не дам упасть. Сколько тебе лет?

— Четыре.

— Четыре? Знаешь, я на целых пятьдесят лет тебя старше. Сейчас этот дядя тебя вытащит. Правда? — спросил Большой Крис у мистера Ковенгтона. — Кстати, как вас зовут?

— Уолтер Ковенгтон. Я хозяин этого магазина.

— Видите, как хорошо, — сказал Большой Крис. — Ну-ка, Уолтер, доставайте мальчика из западни. Дерните вон за ту деревяшку. Я его держу. Ты не бойся, Улисс. Как зовут твоего папу?

— Мэтью, — сказал Улисс.

— Ну, и повезло же ему, что у него такой парень. Уж ты ничего не прозеваешь. Я бы все отдал за такого сынишку, да вот горе, подходящей жены не нашлось. Была у меня тридцать лет назад одна девушка в Оклахоме, но сбежала с другим. Ну как, получается, Уолтер?

— Еще нет, — признался мистер Ковенгтон. — Но я ее добью. Ага, кажется, вот в чем дело… нет… Мистер Сафферти объяснял, как достать зверя из западни, но я что-то никак с этим не слажу. Может, она действует иначе, если в ней вместо зверя маленький мальчик?

Двое мужчин, женщина с девочкой и двое мальчиков лет девяти-десяти зашли в магазин посмотреть, что случилось.

— Что тут такое? — спросил один из мальчишек.

— Да вот ребенок попал в западню, — сказал мистер Ковенгтон. — Мальчик по имени Улисс.

— А как он туда залез? — спросил мужчина. — Может, позвать врача?

— Нет, — сказал Большой Крис. — Он жив и здоров, ничего ему не делается. Просто повис в воздухе, и все.

— Может, позвать полицию? — предложила женщина.

— Да что вы, мадам! — сказал Большой Крис. — Ведь он просто попал в западню. Вот этот человек, Уолтер, его оттуда вытащит.

— Прямо стыд и срам, — сказала женщина. — Маленькие дети должны мучиться из-за каких-то дурацких изобретений.

— С мальчиком все в порядке, мадам, — сказал Большой Крис. — Он и не думает мучиться.

— Ну, знаете, — сказала женщина, — будь это мой мальчик, я бы вас в два счета свела в полицию.

Она сердито отошла и потащила за собой дочку.

— Хочу посмотреть, хочу посмотреть! — ревела девочка. — Все смотрят, а мне нельзя.

Женщина задала дочери трепку и поволокла ее из магазина.

— Ты только не беспокойся, Улисс, — сказал Большой Крис. — Мы тебя мигом оттуда вытащим.

Но мистер Ковенгтон сдался.

— Пожалуй, лучше позвонить мистеру Сафферти, — сказал он. — У меня ничего не получается.

— Я так и останусь? — спросил Улисс.

— Да нет, малыш, — сказал Большой Крис. — Ни в коем случае. Мы тебя вызволим.

В магазин вошел мальчик с десятком вечерних газет под мышкой; он протиснулся к месту происшествия, поглядел на Улисса, поглядел на народ, снова поглядел на Улисса, а потом сказал:

— Здорово, Улисс. Что ты там делаешь?

— Здорово, Агги, — сказал Улисс. — Поймался.

— Зачем? — сказал Агги.

— Поймали, — сказал Улисс.

Газетчик хотел помочь Большому Крису, но только путался у него под ногами. От страха он совсем окаменел, а потом, опомнившись, кинутся на улицу и помчался сломя голову в телеграфную контору. Гомера там не было, и он снова выбежал на улицу и носился по ней взад и вперед, толкая прохожих и выкрикивая газетные заголовки.

Какая-то женщина, на которую он налетел со всего размаха, сказала вполголоса:

— С ума спятил!.. Совсем спятил, да и как не спятить, если никто газет не покупает…

Агги пробежал целый квартал и выскочил на перекресток, чтобы поглядеть на все четыре стороны, не идет ли Гомер. Каким-то чудом из-за угла и в самом деле показался Гомер на велосипеде. Агги подбежал к Гомеру, вопя во всю глотку:

— Гомер! Иди сейчас же! Гомер, ты должен…

Гомер соскочил с велосипеда.

— В чем дело, Агги? — спросил он.

— Знаешь, что случилось! — продолжал вопить Агги, хотя Гомер стоял теперь рядом с ним. — Пойдем! Пойдем скорей!

Он потащил Гомера за руку.

— В чем дело? — спросил Гомер.

— Там, у Ковенгтона… — выдавил из себя Агги. — Скорей… идем скорей!

— Понятно, — сказал Гомер, — ты хочешь показать мне рыболовные снасти или какое-нибудь ружье в витрине. Но я ведь не могу теперь болтаться по улицам и зевать по сторонам. Я теперь работаю. Мне надо на работу.

Гомер снова вскочил на велосипед и поехал, но Агги ухватился за сиденье и побежал рядом с ним, толкая велосипед к магазину Ковенгтона.

— Гомер, — кричал он. — ты должен пойти со мной! Он пойман… он не может вылезти!

— Да ты о чем? — спросил Гомер.

Они очутились против магазина Ковенгтона. У входа в него стояла небольшая толпа, и Гомеру стало чуточку страшно. Агги показал ему на зевак. Мальчики протиснулись сквозь толпу в магазин, к западне. Там, в западне, был брат Гомера, Улисс, а вокруг него стояли Большой Крис, мистер Ковенгтон и целое сборище незнакомых мужчин, женщин и ребят.

— Улисс! — закричал Гомер.

— Здорово, Гомер, — сказал Улисс.

Гомер повернулся к окружающим:

— Что в этой клетке делает мой брат?

— Он попался, — сказал мистер Ковенгтон.

— А что тут делают все эти люди? — спросил Гомер. — Идите, идите домой, — уговаривал он зевак. — Неужели мальчишке нельзя попасть в западню без того, чтобы не сбежался весь свет?

— Верно, — сказал мистер Ковенгтон, — попрошу удалиться всех, кроме наших постоянных покупателей. — Он оглядел присутствующих. — Мистер Уоллес, можете остаться, вы мой покупатель. И вы, мистер Зикерт, тоже. Джордж. Мистер Спиндль. Шорти.

— Я тоже ваш покупатель, — сказал кто-то. — Еще недели не прошло, как я купил у вас крючки для удочки.

— Да, — сказал мистер Ковенгтон, — крючки для удочки тоже могут остаться. Остальных прошу разойтись.

Только двое отошли шага на два.

— Не волнуйся, Улисс, — сказан Гомер. — Теперь все будет в порядке. Хорошо, что Агги меня нашел. Агги, беги в телеграфную контору, скажи мистеру Спенглеру, что мой брат Улисс попал в западню у Ковенгтона и я стараюсь его выручить. Я опаздываю, но ты ему скажи, что я приду, как только вытащу Улисса из западни. Беги.

Агги пустился бежать. Он налетел на полицейского, который как раз входил в магазин, и чуть не сбил его с ног.

— Что тут за беспорядки? — спросил полицейский.

— У нас тут один маленький мальчик попал в западню, — сказан мистер Ковенгтон. — Никак его оттуда не вытащим.

— Сейчас посмотрим. — сказан полицейский.

Он поглядел на Улисса, а потом обратился к толпе:

— Все в порядке, а ну-ка, разойдись. Тоже невидаль. Нашли работу, пялить глаза на мальчишку в западне.

Полицейский выдворил зевак из магазина и запер входную дверь.

— А теперь давайте вынем мальчика из этой штуки и отправим его домой, — сказал он мистеру Ковенгтону и Большому Крису.

— Верно, — сказал мистер Ковенгтон. — И чем скорее, тем лучше. А то вы закрыли мой магазин средь бела дня. Сейчас всего половина пятого.

— А как же она действует, эта штуковина? — спросил Гомер.

— Новинка, — сказал мистер Ковенгтон, — только что изобретена мистером Уилфридом Сафферти из Фрайанта. Просит за нее двадцать долларов, заявил на нее патент.

— Ну так выпустите оттуда моего брата, — сказал Гомер, — или позовите кого-нибудь, кто может это сделать. Позовите мистера Сафферти.

— Я уже пробовал звонить мистеру Сафферти, но телефон испорчен, — сказал мистер Ковенгтон.

— Испорчен? — закричал Гомер.

Вся эта история очень его разозлила.

— А мне какое дело, что он испорчен? Достаньте откуда хотите этого самого Сафферти и освободите моего брата.

— Да уж лучше вам так и сделать, — сказал мистеру Ковенгтону полицейский.

— Послушайте, — возразил полицейскому мистер Ковенгтон. — Я честный коммерсант. Я уважаю законы и плачу налоги, из которых, простите за намек, вам платят жалованье. Я уже пытался созвониться с мистером Сафферти. Но телефон, видно, испорчен. Не могу же я бросить магазин средь бела дня и отправиться его разыскивать!

Гомер поглядел в упор на мистера Ковенгтона и помахал пальцем у него перед носом.

— Давайте мне изобретателя этого орудия пытки. Выньте оттуда моего брата, и никаких гвоздей!

— Какое же это орудие пытки, — возмутился мистер Ковенгтон. — Это самый усовершенствованный звериный капкан, какой есть в продаже. Он держит зверя на весу, не причиняя ущерба ни туше, ни шкуре. Не тискает, не режет, не жмет. Действует по простому принципу: оторвать зверя от его опоры и тем самым сделать его беспомощным. К тому же мистера Сафферти сейчас может и не быть дома.

— Господи, — сказал Гомер. — О чем вы болтаете?

Полицейский решил изучить западню.

— А что, если мальчика оттуда выпилить? — предложил он.

— Распилить сталь? — удивился мистер Ковенгтон. — Каким образом?

— Улисс, — сказал Гомер, — может, ты чего-нибудь хочешь? Тебе не больно? Что тебе принести?

Большой Крис трудился над западней в поте лица своего, поглядывая то на одного брата, то на другого. Его умиляло спокойствие узника и страстное негодование старшего брата.

— Может, ты чего-нибудь хочешь? — повторил Гомер.

— Папу, — сказал Улисс.

— Ну, — сказал Гомер, — а чего ты хочешь, кроме папы?

— Маркуса, — сказал мальчик в западне.

— Маркус в армии, — сказал Гомер. — Хочешь мороженое?

— Нет, — сказал Улисс, — хочу Маркуса.

— Я же сказал, что Маркус в армии, — сказал Гомер.

Он повернулся к Ковенгтону:

— Ну-ка, вытаскивайте моего брата из этой клетки, да поживей!

— Погоди минутку, — сказал Большой Крис. — Поддержи-ка брата. Не давай ему упасть!

Большой Крис лихорадочно орудовал у западни.

— Вы же ее ломаете! — взмолился мистер Ковенгтон. — А это единственный экземпляр на свете. Не смейте ее ломать! Я пойду за мистером Сафферти. Вы уничтожаете великое изобретение. Мистер Сафферти уже старик. Он, может, никогда уж не сумеет сделать вторую такую западню. С мальчиком ничего не случилось. Он не пострадал. Я пойду за мистером Сафферти. Я вернусь через часок-другой.

— Через часок-другой! — взревел Гомер.

Он бросил на Ковенгтона уничтожающий взгляд, а затем огляделся вокруг.

— Я разнесу всю вашу лавочку!

Обращаясь к Большому Крису, он сказал:

— Валяйте, сэр. Ломайте ее к чертям!

Большой Крис налег на западню силой пальцев, рук, плеч и спины; мало-помалу западня стала поддаваться его усилиям.

Улисс весь изогнулся, наблюдая за ним. И вот наконец западня была сломана. Улисс вышел на свободу.

Поддерживая его, чтобы он не упал, Гомер поставил братишку на ноги. Толпа снаружи закричала «ура», но не очень единодушно, так как не была организована и не имела вожака. Улис попробовал размять ноги. Казалось, все теперь было в порядке и Гомер обнял брата. Улисс посмотрел на Большого Криса. Этот громадный человек совсем выбился из сил.

— А кто мне заплатит за западню? — спросил мистер Ковенгтон. — Она испорчена. Кто-то ведь должен за нее заплатить?

Не говоря ни слова, Большой Крис вынул из кармана пачку денег, отсчитал двадцать долларов и швырнул их на прилавок. Он потрепал Улисса за уши и по-отечески взъерошил ему волосы. Потом повернулся и вышел из магазина.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Гомер брата. — Вечно ты попадаешь в какие-нибудь переделки!

Гомер посмотрел на сломанную западню и пнул ее ногой.

— Берегись, мальчик, — сказал полицейский. — Это какое-то новое изобретение. Никогда не знаешь, что оно может выкинуть.

Мистер Ковенгтон вышел на улицу и обратился с речью к народу.

— Магазин снова открыт для покупателей, — сказал он. — Магазин Ковенгтона открывается ежедневно в восемь утра, закрывается в семь вечера, кроме субботы, когда мы торгуем до десяти. По воскресеньям торговля не производится. Все для спорта! Рыболовные принадлежности, ружья, патроны, гимнастические снаряды. Леди и джентльмены, магазин открыт. Заходите, милости просим.

Люди не спеша разошлись.

Выходя из магазина, Гомер спросил полицейского:

— Кто тот человек, который вытащил из западни моего брата?

— В жизни его не видел, — ответил полицейский.

— Большой Крис, — сказал Гомеру его братишка.

— Так его и зовут — Большой Крис? — спросил Гомер.

— Да, Большой Крис.

В магазин вбежал Агги. Он уставился на Улисса.

— Ты вылез? — спросил он. — Как же ты вылез?

— Это Большой Крис, — сказал мальчик.

— Как он оттуда вылез, а, Гомер? — спросил Агги. — Как это получилось? А что теперь с западней? Где тот большущий человек с бородой? Что произошло, пока меня не было?

— Все в порядке, — сказал Гомер. — Ты передал мистеру Спенглеру то. что я тебя просил?

— Да, передал, — сказал Агги. — А как это вышло, Гомер? Западня действует? Она будет ловить зверей?

— Ерунда, — сказал Гомер. — Сплошное надувательство. Какой смысл ловить зверя, если его потом не вытащишь? Ну и жох же вы, мистер Ковенгтон, — сказал он лавочнику. — Выманить у Большого Криса двадцать долларов за такое барахло!

— Двадцать долларов — цена по прейскуранту, — заявил мистер Ковенгтон.

— По какому прейскуранту? — возмутился Гомер. — Что вы нам морочите голову! Давай, Агги, пойдем отсюда.

Трое мальчиков вышли из магазина и отправились в телеграфную контору.

Мистер Спенглер глядел на улицу, прислонившись к конторке.

Гроген передавал телеграмму. После столкновения с мистером Байфильдом во время соревнований на двести метров с препятствиями Гомер хромал все больше и больше. Он объяснил управляющему телеграфной конторой:

— Мистер Спенглер, вот мой брат Улисс. Мы только что вытащили его из какой-то западни у Ковенгтона. Его вызволил Большой Крис. Ему пришлось сломать западню. И потом заплатить за нее двадцать долларов. А это Агги. Он сказал вам, почему я опаздываю?

— Не беда, — сказал Спенглер. — Скопилось несколько телеграмм, которые тебе надо разнести, но это не беда. Значит, это твой брат Улисс?

Улисс уже стоял за спиной телеграфиста, наблюдая, как тот работает. По другую сторону стола стоял Агги — он прислушивался к стуку телеграфного аппарата.

— Было несколько вызовов по телефону, — сказал Спенглер. — Я тут обошел парочку ближних адресов. Остальные два вызова записаны в ведомости. Сперва пойдешь по вызовам, потом разнесешь телеграммы.

— Хорошо, сэр, — сказал Гомер. — Сию минуту. Вы меня извините, мистер Спенглер. А Улисс вам тут не помешает? Немножко погодя, когда дел будет поменьше, я отвезу его на велосипеде домой.

— Я присмотрю за ним, — сказал Спенглер. — Двигай.

— Хорошо, сэр, — сказал Гомер. — Спасибо. С Улиссом у вас не будет никаких хлопот. Ему дай только поглазеть на что-нибудь интересное. Баловаться он не будет.

Гомер поспешно вышел из конторы, хромая пуще прежнего.

Глава 14

ДИАНА

Агги прислушивался к стуку телеграфного аппарата; Улисс подошел поближе к мистеру Грогену.

— Это для чего? — спросил Агги у мистера Спенглера, показывая на ящик.

— Мистер Гроген посылает телеграмму, — сказал Спенглер.

— А куда он ее посылает? — спросил Агги.

— В Нью-Йорк.

— В самый-самый Нью-Йорк? — спросил Агги. — А как она идет?

— По проводу, — сказал Спенглер.

— По проводу на телеграфных столбах? И телеграфные столбы стоят отсюда до самого Нью-Йорка? По всей дороге от Итаки до самого Нью-Йорка?

— По всей дороге, — сказал мистер Спенглер.

— А кто их посылает, эти телеграммы? — спросил Агги.

— Самые разные люди.

Агги подумал минутку, а потом сказал;

— В жизни не получал ни одной телеграммы. А как их получают?

— Кто-нибудь должен тебе их послать. — сказал Спенглер.

— Никогда не получал. Кто же мне их станет посылать?

— Приятель или еще кто-нибудь, — сказал Спенглер.

— Все, кого я знаю, как назло, живут в Итаке, — сказал Агги.

На реле загорелся зеленый свет.

— А зачем эта зеленая лампочка? — спросил Агги.

— Сигнал, что линия свободна.

— Какая линия?

— Линия на Сан-Франциско.

— А-а… — сказал Агги. — Сколько человеку должно быть лет, чтобы он мог стать рассыльным?

— Шестнадцать, — сказал Спенглер.

— А мне девять, — сказал Агги. — Почему только человеку приходится так долго ждать? И во флот можно записаться только в семнадцать.

— Такое правило, — сказал Спенглер.

— И зачем только они всегда придумывают разные правила? — сказал Агги.

Спенглер стал раскладывать исходящие телеграммы по полочкам.

— Да как тебе сказать, — это правило, например, придумано дня того, чтобы дети не работали.

— Почему?

— Чтобы они не уставали. Могли играть. Это правило для охраны детей.

— Охраны от чего?

— Да как тебе сказать… Наверно, от непосильного труда. Охраны от хозяев, которые заставляют ребят слишком много работать за те деньги, которые они им платят.

— Ну а если ребенок не хочет, чтобы его охраняли? — спросил Агги. — Ну а если он хочет работать?

— Его все равно охраняют, — сказал Спенглер.

— Сколько человеку должно быть лет, чтобы он больше не был ребенком? — спросил Агги. — Сколько человеку должно быть лет, чтобы он мог сам охранять себя или работать там, где хочет?

— Рассыльному должно быть не меньше шестнадцати, — сказал Спенглер.

— Но ведь Гомер же работает, правда? — сказал Агги. — С каких это пор Гомеру шестнадцать?

— Гомер исключение, — объяснил Спенглер. — Ему только четырнадцать, но он крепкий паренек и сообразительный.

— Что значит — сообразительный? Разве нужно быть сообразительным, чтобы служить рассыльным?

— Не обязательно, — сказал Спенглер, — но желательно. Лучше быть сообразительным, кем бы ты ни работал.

— А почем вы можете знать, сообразительный человек или нет?

Спенглер поглядел на юного газетчика и улыбнулся:

— Для этого мне достаточно с ним поговорить.

— А зачем вы кладете туда эти бумажки? — спросил Агги.

— Это — телеграммы, которые вчера были отправлены. Мы подшиваем их сюда по городам, для отчета и бухгалтерии. Вот, например, эта телеграмма ушла в Сан-Франциско, поэтому я кладу ее сюда. Все телеграммы в этом отделении посланы в Сан-Франциско.

— И я могу это делать, — сказан Агги. — Я тоже умею ездить на велосипеде, только у меня его нету. Если я достану велосипед, мистер Спенглер, могу я тоже быть рассыльным? Вы мне дадите работу?

— Дам, Агги, — сказан Спенглер, — но немного потерпи. Девять лет — еще слишком мало. Вот тринадцать или четырнадцать — другое дело.

— А может, хватит двенадцати? — спросил Агги.

— Возможно. А почему тебе так хочется стать рассыльным?

— Поучиться уму-разуму, — сказан Агги. — Читать телеграммы. Знать, что к чему.

И он на секунду задумайся.

— Мне будет двенадцать еще только через три года, — сказал он.

— Три года пройдут незаметно.

— Не думаю, — сказал Агги. — Я и так уже долго жду.

— Увидишь. Не успеешь оглянуться, как тебе стукнет двенадцать. Как твоя фамилия?

— Готлиб, — сказан Агги. — Август Готлиб.

Управляющий телеграфной конторой и газетчик серьезно поглядели друг другу в глаза.

— Август Готлиб, — сказан Спенглер. — Я даю тебе слово. Когда наступит время…

Спенглер поперхнулся и замолчал, увидев молодую женщину по имени Диана Стид, которая вприпрыжку вбежала в контору. На улице, у входа, стоял автомобиль, который ее привез. У руля сидел шофер в ливрее. Несколько искусственным, но приятным голоском молодая женщина закричала Спенглеру:

— Ах, вот ты где, милый!

Она метнулась к нему в бешеном порыве нежности, закинула руки на шею и поцеловала так сногсшибательно, что поцелуй этот, конечно, мог быть и от души, а мог быть и посильнее, чем от души.

— Погоди минутку, — попросил Спенглер.

Он отстранил ее, чтобы положить проволочную корзинку на стол. Молодая дама кинулась на него снова, но он ее к себе не подпустил.

— Погоди минутку, — повторил он. — Познакомься. Это Август Готлиб.

— Здравствуй, мальчик, — сказала молодая дама.

— Август, познакомься, — сказал Спенглер, — это мисс Стид.

— Привет, — сказан Агги.

А потом, не зная, как поддержать разговор, спросил:

— Желаете газету, мадам?

— Ну что ж, пожалуй, — сказала Диана. — Сколько стоит?

— Пять центов, — ответил Агги. — Местная. Результаты бегов, вечерние котировки на бирже, последние известия с фронта.

— Да ну? — сказала Диана. — Вот тебе десять центов, мальчик. Большое спасибо.

Агги взял десять центов и дал мисс Стид газету, которую он сперва ловко и деловито сложил: хлопнув развернутой газетой о колено, он сложил ее пополам, хлопнув половину, сложил ее еще раз вдвое и, аккуратно свернув то, что осталось, словно фокусник, проделывающий головоломный трюк, подал газету молодой даме.

— Благодарю вас, мадам, — сказал он. — По средам я продаю «Сэтердей ивнинг пост» и «Либерти». По пятницам «Кольерс». Обслуживаю весь город.

— Ну что ж, — сказала Диана, — наверно, мальчик, ты зарабатываешь массу денег.

— В среднем около сорока центов в день — и на газетах, и на журналах вместе, — сказал Агги. — Во время окружной ярмарки я продаю газированную воду.

— Ну что ж, дел у тебя, видно, хватает, — сказала Диана своим прелестным бодрым голоском.

— Хватает, — сказал Агги. — Да еще и учусь уму-разуму. Людей, например, я вижу насквозь.

Видно Агги разглядел и мисс Стид насквозь и остался доволен результатами.

— Еще бы, — сказала она. — Не сомневаюсь. Я ждала твоего звонка, милый, — сказала она Спенглеру. — Ты ведь обещал позвонить мне в пять, правда?

— Ах да, — сказал Спенглер, — совсем забыл. Заговорился с Агги. Он хочет стать рассыльным. Я ему пообещал, что, когда придет время, он непременно получит работу.

— Ну что ж, и на том спасибо, мистер Спенглер, — сказал Агги.

Он собрался уходить.

— Скоро увидимся. Прощайте, мадам.

Он нагнулся к маленькому мальчику:

— До свидания, Улисс.

— Улисс? — спросила Диана у Спенглера. — Ах, какое оригинальное имя! Улисс, Улисс в Итаке! Милый, я так тороплюсь. Ты приедешь к нам обедать, правда? Непременно, слышишь?

Спенглер открыл рот, но молодая женщина не дала ему слова сказать.

— Нет, ты обещал! Да, обещал! Мама и папа просто умирают от желания с тобой познакомиться! Ровно в семь!

— Послушай, обожди минутку, — сказал Спенглер. — Погоди…

— Милый, — сказала Диана, — ты ведь не захочешь меня опять огорчить?

— Разве что-нибудь может тебя огорчить? — сказал Спенглер. — Не представляйся. Ровно в семь! Что значит — ровно? И зачем тебе нужно, чтобы я пришел обедать?

— Затем, что я люблю тебя, милый, — объяснила молодая дама очень терпеливо, так, словно Спенглер был ребенком. — Я люблю тебя, люблю тебя, слышишь? — сказала она с бодрым смехом.

— Только не шуми, — сказал управляющий телеграфной конторой. — Всякий раз, когда ты заводишь этот разговор, я…

— Но я ведь и вправду люблю тебя, милый! — сказала молодая дама на этот раз серьезно.

Спенглер вздохнул.

— Я был на званых обедах два раза в жизни, — сказал он. — И оба раза чуть не номер со скуки.

— Тебе понравятся папа и мама. — сказана Диана. — Парадная одежда не обязательна. Обычный вечерний костюм.

— Какой такой вечерний костюм? — спросил Спенглер. — На мне костюм, который я ношу и днем, и вечером.

— В семь часов, — сказала Диана.

Она заметила на столе у Спенглера крутое яйцо.

— Милый! Какое забавное пресс-папье! Из чего оно сделано?

— Это яйцо, — сказал Спенглер. — Обыкновенное яйцо. Я держу его на счастье.

— Как это трогательно! — сказана Диана. — Увы, милый, мне надо бежать.

Она двинулась к нему за прощальным поцелуем, но он деликатно отмахнулся от него, и она покинула контору.

Мистер Гроген допечатал телеграмму. Спенглер подвел Улисса к старику.

— Вилли, — сказал он. — Я схожу к Корбету выпить. Познакомься, это младший брат Гомера, Улисс Маколей. На его долю сегодня выпали сильные переживания. Он попал в западню. Улисс, познакомься с мистером Вилли Грогеном.

— Да мы с ним старые друзья, — сказал мистер Гроген. — Он смотрел, как я работаю.

Улисс кивнул головой.

— Опрокину стаканчик — и вернусь, — сказал Спенглер.

Глава 15

ДЕВУШКА НА УГЛУ

Спенглер направился было к выходу, но вдруг заработал приемник: послышался звонок и знаки сразу же стали отпечатываться на ленте. Он подошел к аппарату и стал их разбирать.

— Вызов компании «Вина Итаки», — сказал он Грогену, — оттуда, из-за города. Если Гомер придет, задержите его, пока мы не получим вечернего вызова от фирмы «Натуральный изюм». Мальчик два раза подряд обскакал Западную телеграфную компанию. Если ему сегодня удастся это в третий раз, наши дела будут в шляпе. Сколько телеграмм мы от них получили вчера?

— Шестьдесят семь, — сказан Гроген.

— Шестьдесят семь из шестидесяти восьми. Рассыльный, который прибежит на вызов первый, получает все телеграммы, кроме одной. Второй рассыльный получает только одну. Ладно, пойду выпью.

Но в это время аппарат застучал снова: точка, точка, тире, точка, точка, точка. Стоило управляющему телеграфной конторой услышать первые две точки, как он понял, что их вызывает «Натуральный изюм», а так как Гомера в конторе не было. Спенглер крикнул старому телеграфисту:

— Я сам приму вызов. И добегу туда первый.

Позывной сигнал не прозвучал еще и трех раз, а Спенглер уже отмахан половину квартала, пробираясь в толпе, как футболист на поле. Впереди на углу, метрах в тридцати от него, одиноко стояла скромная девушка лет восемнадцати или девятнадцати, лицо у нее было нежное и усталое, немножко испуганное и совсем особенное. Она ждала автобуса, который должен был увезти ее домой после работы. Даже на бегу Спенглер заметил одинокую фигуру девушки и, как ни торопился, успел подумать, что эта девушка — воплощение одиночества на земле. Поддавшись внезапному порыву, он быстро подбежал к девушке, на миг остановился и нежно поцеловал ее в щеку. Прежде чем снова пуститься в путь, он сказал то, что ей необходимо было услышать:

— Вы самая прекрасная женщина на свете!

И побежал дальше. Когда он взлетел по лестнице компании «Натуральный изюм», перескакивая через две ступеньки на третью, рассыльный Западной телеграфной компании как раз слезал с велосипеда у подъезда. Он запоздал потому, что их конторщик не знал наизусть позывных, как их знал Спенглер. Когда Спенглер уже входил в контору фирмы, его соперник еще дожидался лифта внизу.

И, словно он все еще был рассыльным, как когда-то, Спенглер доложил о себе старушке за конторкой.

— Почтово-телеграфная контора, — сказал он.

— Том! — с удивлением и радостью воскликнула старая женщина… — Да неужели ты опять стал рассыльным?

— Кто родился рассыльным — им и умрет! — ответил Спенглер, нисколько не смущенный бессмысленностью этого изречения.

Он улыбнулся старушке.

— Но прежде всего мне хотелось повидать вас, миссис Брокингтон.

В контору вошел рассыльный Западной телеграфной компании.

— Западная телеграфная компания, — назвался он.

— Видишь, Гарри, тебя обогнали опять. — Старушка протянула ему одну-единственную телеграмму. — Может, тебе повезет в следующий раз.

Мальчик Западной телеграфной компании был слегка обескуражен: снова его опередили, и на этот раз даже не рассыльный, а сам управляющий почтово-телеграфной конторой. Он взял свою телеграмму, сказал: «Спасибо и за это, миссис Брокингтон» — и отправился восвояси.

Старая женщина отдала Спенглеру целую пачку телеграмм.

— Вот тебе, Том, — сказала она. — Сто двадцать девять ночных депеш, во все концы страны. И все платные. За наличный расчет.

— Сто двадцать девять? — переспросил Спенглер. — Ну, дела у меня в этом месяце идут неплохо.

Он перегнулся через перегородку и поцеловал женщину.

— Что ты! — вскрикнула миссис Брокингтон.

— Вы уж мне не мешайте. Мне хотелось вас поцеловать с тех самых пор, как я увидел вас в первый раз, помните? Прошло двадцать лет, а вы все хорошеете с каждым годом.

— Что ты, что ты! — возразила она. — Не смей дразнить старуху!

— Старуху? — сказал Спенглер. — Ну, это поклеп!

— Ты очень милый, Том, — сказала миссис Брокингтон. — Как и все твои рассыльные. А где этот новенький?

— Гомер? Гомер Маколей? Он будет приходить к вам каждый день. И притом первым. У нас сегодня вышла заминка, маленькая неприятность с его маленьким братом, которого зовут Улисс. Он попал в какую-то западню в магазине Ковенгтона. Гомеру пришлось его оттуда вытаскивать. Но вы его будете часто видеть.

Он замолчал и улыбнулся.

— Добрый вечер, Эмили.

— Как мило, что ты запомнил мое имя, — сказала старая женщина.

На улице Спенглер почувствовал, как у него хорошо на душе. Его радовало и то, что Гомер вытащил Улисса из западни, и то, что Гроген мог еще работать, хотя давным-давно должен был выйти на пенсию, и то, как заглядывался Улисс на все, что творится в телеграфной конторе, и то, как хотел поскорее вырасти Агги, чтобы стать рассыльным, и даже Диана Стид. Но больше всего его радовала мысль о девушке, ожидавшей на углу автобус. Когда он дошел до того места, где она стояла, он сказал себе: «Вот здесь она стояла. Наверно, я никогда больше ее не увижу, а даже если и увижу, она никогда больше не покажется мне такой, как сегодня».

Он побрел по улице, тихонько насвистывая. У дома напротив бара Корбета до него донеслись звуки пианолы — старый вальс «Мне нужна только ты». Он подошел к вращающейся двери, послушал музыку, а потом зашел в бар. У стойки стоял сам Корбет; он сразу же приступил к делу и налил Спенглеру то, что тот обычно пил: виски с содовой.

— Здравствуйте, Ральф, — сказал Спенглер. — Как дела?

Он поглядел на трех солдат, сидевших возле пианолы.

— Ни шатко ни валко, — сказан Корбет. — Одни солдаты, которым некуда девать время и нечем платить. Я ставлю им по три выпивки на каждую их одну, а когда у них в кармане совсем пусто и они собираются уходить, я им возвращаю деньги обратно. А кто может мне это запретить?

— Вам это по средствам?

— Нет, — сказал Корбет. — Ну и что? Может, после войны кто-нибудь и вернет мне долг. Не могу я быть хозяином бара, да и все тут! Как был, так и остался боксером и Молодчагой Корбетом.

Он помолчал секунду, припоминая что-то неприятное.

— Вчера вечером стою я за стойкой и стараюсь примириться со своим положением, как вдруг какой-то остряк мне кричит: «Эй ты, псих! Дай-ка еще выпить!» И не солдат, а кто-то здешний, из Итаки. Я оглянулся — кроме меня, за стойкой никого. «Псих? Это ты мне?» — спрашиваю я. «Да уж. конечно, не себе», — говорит этот тип. Ну, что мне делать? Не могу же я его бить, ведь я же бывший боксер. Подхожу к нему и беру его вот так…

Корбет схватил одной рукой Спенглера за лацкан и, угрожающе подняв другую, переждал, пока не схлынула ярость. Потом он повторил то, что сказал вчера пьяному задире: «Ты попал под руку Молодчаге Корбету. Если я тебя стукну, ты наверняка будешь покойником, а я не хочу мертвецов у себя в баре. Убирайся, и чтобы ноги твоей здесь больше не было. Чтобы носа ты сюда не показывал, покуда жив. И радуйся, что жив остался».

Корбет отпустил лацкан Спенглера. Он дрожал от бешенства.

— У меня потом всю ночь руки тряслись, — сказал он. — Но случается со мной это уже не первый раз. Такие вещи происходят чуть не каждый вечер. И всякий раз я себе говорю. Хватит! Надо прикрыть эту лавочку. И смыться, пока не поздно. Мне становится страшно. Боюсь, потеряю когда-нибудь голову и кого-нибудь пристукну. Держать бар не такая простая штука, для хозяина бара у меня слишком доброе сердце.

Управляющий телеграфной конторой поболтал еще минут пять с бывшим боксером, а потом пошел к себе на работу. Когда он выходил из бара, солдаты завели пианолу на всю мощность. Теперь она играла «Белый бутон». Пока крутился барабан, солдаты слушали слова песни и подпевали музыке.

Спенглер постоял минутку и тоже послушал. Пели солдаты не слишком-то хорошо, но чувство, с которым они пели, было совсем не плохое.

Глава 16

Я ОТВЕЗУ ТЕБЯ ДОМОЙ

Томас Спенглер, управляющий почтово-телеграфной конторой в городе Итаке, штат Калифорния, вернулся на работу. У стола разноски он увидел обоих братьев Маколеев — Гомера и Улисса; рассыльный складывал телеграммы и запечатывал их в конверты, а младший брат с молчаливым восторгом следил за тем, что делает старший.

— Вам удалось заполучить «Натуральный изюм», мистер Спенглер? — спросил рассыльный у своего начальника.

— Да, — сказал Спенглер. — Сто двадцать девять телеграмм.

И он показал их рассыльному.

— Сто двадцать девять? Как же вам удалось попасть туда первому?

— Я бежал, — сказал Спенглер.

— Вы побили Западную телеграфную компанию в беге? — спросил Гомер.

— Конечно. А что тут особенного? Я даже задержался в пути… чтобы воздать должное красоте и невинности.

Гомер не понял, о чем идет речь, но Спенглер не стал вдаваться в подробности.

— Ну, не важно. Проводи Улисса домой.

— Хорошо, — сказал Гомер. — Мы получили вызов от Гуггенгейма. Это мне по дороге. Я свезу Улисса на велосипеде домой, зайду к Гуггенгейму, потом в «Вина Итаки», потом к Фоли, а оттуда прямо сюда. Обернусь в два счета.

Рассыльный вышел, и Спенглер увидел, как он осторожно сажает брата на раму велосипеда. Вскочив на седло, старший брат завертел педалями и покатил по улице. Когда они выехали из центра города, Улисс изогнулся, чтобы взглянуть на брата. Впервые за сегодняшний день лицо его осветилось знаменитой улыбкой рода Маколеев.

— Гомер! — позвал он.

— Чего тебе?

— Я умею петь, — сказал Улисс.

— Вот и хорошо!

Улисс запел: «Мы споем песню». Потом замолчал и начал снова: «Мы споем песню». Пропев эту фразу, опять остановился и сразу же начал сначала: «Мы споем песню…»

— Это не песня, — сказал Гомер. — Это только кусочек песни. Послушай, а потом подпевай.

Старший брат запел:

Не плачь больше, моя милая, больше не плачь сегодня,

Мы с тобой споем песню в честь нашего старого дома в Кентукки,

В честь далекого старого дома в Кентукки.

— Спой еще раз, — попросил Улисс

— Ладно, — сказал Гомер и снова запел песню, но теперь и младший брат пел вместе с ним, и, когда они пели, Улисс снова увидел товарный поезд и негра, перевесившегося через край платформы, который улыбался и махал ему рукой. Это было одно из самых замечательных приключений, которое пережил Улисс Макалей за все четыре года своей жизни. Он дружески помахал человеку, и тот так же дружески помахал ему в ответ, и не раз, а много раз. Улисс будет помнить это до самой смерти.

Гомер слез с велосипеда перед домом Маколеев и бережно поставил Улисса на землю. Они постояли минутку, прислушиваясь к звукам арфы и пианино, на которых играли их мать и сестра, и к пению их соседки Мэри Арена.

— Ну вот, Улисс, ты дома. Ступай в комнату. Там мама, Бесс и Мэри. А мне надо ехать дальше, работать.

— Ты будешь работать? — спросил Улисс.

— Да. Но вечером я вернусь. Иди домой, Улисс.

Младший брат стал подниматься на крыльцо и не дошел еще до двери, как старший брат уже быстро покатил по улице.

Глава 17

ТРИ СОЛДАТА

Когда семейство Стид со своими гостями (включая и Томаса Спенглера) сели обедать, в Итаке лил сильный дождь. Надев плащи и галоши, Бесс Маколей и Мэри Арена отправились в телеграфную контору, чтобы отнести Гомеру поесть. Когда они проходили мимо аптеки, молодой человек, стоявший в соседнем подъезде, окинул их взглядом опытного волокиты.

— Эй, красотка, — сказал он Бесс. — Как дела?

Бесс сделала вид, что не слышит, и только прижалась к Мэри. Но навстречу им по улице шли три солдата. Они шли по улице и дурачились, радуясь, что получили отпуск на ночь, что кругом идет весьма достойная, но такая смешная жизнь — разыгрывается ее извечная комедия, а сверху льет веселый, освежающий ливень. Они толкали и ловили друг друга, оглашая улицу безудержным хохотом и выкрикивая прозвища, которые они дали друг другу: Толстяк, Техас и Лошадка. Когда три парня завидели Мэри и Бесс, они замерли в благоговейном молчании. Один за другим они склонились в низком поклоне. Девушкам было приятно, но они не очень хорошо понимали, что им делать, как себя вести.

— Они ведь только солдаты, Бесс, — прошептала Мэри. — И им здесь так одиноко.

— Давай остановимся, — сказала Бесс.

Девушки остановились прямо против трех солдат.

Тот, которого звали Толстяком, выступил вперед, как официальный представитель всей компании — солдатский посланник к девушкам Итаки.

— Дорогие дамы, — сказал он. — Мы, рядовые нашей прославленной демократической армии и ваши покорнейшие слуги, которые сегодня находятся здесь и надеются быть здесь и завтра, от души благодарим вас за ваши прелестные личики, исполненные такого совершенства и в засуху, и в дождь, каковой мы наблюдаем в текущий момент. Разрешите мне представить вам моих товарищей и ваших преданных почитателей. Вот Техас — правда, он не из Техаса, а из штата Нью-Джерси. А это Лошадка — он как раз из Техаса. Моя кличка — Толстяк, я из голодного края. И больше всего одолевает меня голод по обществу прекрасных девушек. Как вы на это смотрите?

— Ну что же, — сказала Бесс. — Мы шли в кино.

— В кино! — трагическим голосом воскликнул Толстяк. — А позволено ли нам, солдатам, которые сегодня здесь, а завтра там, сопровождать вас, девушки, в кино? Сегодня — день, и завтра — день, но завтра мы должны вернуться в казармы, к ужасному, но неизбежному ремеслу войны, к святой задаче уничтожения того смертоносного микроба, который тщится погубить человеческую свободу. Сегодня мы — ваши братья, заброшенные в дальние края и такие одинокие. Хотя нам и положено гордиться своим положением, нам очень тоскливо, ибо Итака — не родная наша земля. Я попал в мундир американского солдата прямо из закоулков свирепого города Чикаго, раскинутого на сладостной земле Иллинойса. Верните меня хоть мысленно в родимый мой штат и город, а братьев моих в родные им места. Будьте снисходительны к нашей униженной просьбе, ибо мы с вами одна семья, одно человечество, но, если бы не война, могли бы так никогда и не встретиться. «Сей миг — дитя благих времен…»

Солдат, которого звали Толстяком, поклонился, а потом выпрямился снова.

— Каков же ваш приговор? — спросил он.

— Как ты думаешь, он ненормальный? — прошептала Мэри.

— Нет, — ответила Бесс. — Ему просто тоскливо. Давай пойдем с ними в кино.

— Хорошо, но скажи ему об этом сама. Я не сумею.

— Мы согласны, — сказала Бесс солдату.

— Благодарю вас, милые дамы, — сказал солдат, которого звали Толстяком. — Спасибо.

Он предложил руку Бесс.

— Значит, пошли?

— Сперва мне надо отнести брату ужин, — сказала Бесс. — Он работает в телеграфной конторе. Это отнимет у нас только минутку.

— На телеграфе? — спросил солдат по прозвищу Толстяк. — Тогда и я пошлю телеграмму.

Он спросил товарища:

— А ты, Техас?

— Сколько стоит телеграмма в Нью-Джерси?

— Куда дешевле, чем ее будут ценить те, кто ее получит, — сказал Толстяк.

Он обернулся к третьему солдату:

— А ты, Лошадка?

— Угу, — сказал солдат по прозвищу Лошадка. — Пожалуй, и я пошлю телеграмму маме, Джо и Китти. Это — моя девушка, — пояснил он Бесс.

— Всякая девушка на свете — моя девушка, — сказал Толстяк, — но, так как я не могу всем им послать телеграмму, я пошлю ее только одной-единственной. Эта одна телеграмма будет сгустком миллионов телеграмм.

В конторе, куда вошли две девушки и три солдата, за столом стоял старый телеграфист Вилли Гроген.

— Я — сестра Гомера. Бесс. Принесла ему ужин, — сказана Бесс и поставила коробку на конторку.

— Здравствуйте, мисс Маколей. Гомер скоро придет. Я ему передам еду.

— А вот эти молодые люди хотели бы послать телеграммы, — сказала Бесс.

— Прошу вас, молодые люди. Вот вам телеграфные бланки и карандаши.

— Сколько стоит телеграмма в Джерси-Сити? — спросил Техас.

— Пятьдесят центов за двадцать пять слов и сверх этого небольшой налог. Адрес и подпись не оплачиваются. Телеграмма будет доставлена завтра утром.

— Пятьдесят центов? — сказал Техас. — Не так уж страшно.

И он стал писать свою телеграмму.

— А во сколько обойдется телеграмма в Сан-Антонио? — спросил Лошадка.

— Наполовину дешевле, чем в Джерси-Сити. Сан-Антонио ближе к Итаке, чем Джерси-Сити.

Солдат, которого звали Толстяком, написал телеграмму и отдал ее старику. Подсчитывая слова, Гроген прочел то, что было написано.

«Эмме Дана. Чикагский университет, Чикаго, Иллинойс.

Дорогая, люблю, скучаю, думаю о тебе постоянно. Пиши, спасибо за свитер, изучаю политэкономию на практике, скоро отправимся на фронт, не забудь в воскресение сходить в церковь за нас помолиться, я не жалуюсь, люблю тебя. Норман».

Следующую телеграмму Грогену вручил Техас.

«М-сс Эдит Антони, 1702, б, Вилмингтон-стрит. Джерси-Сити. Нью-Джерси.

Дорогая мамочка, как ты поживаешь? Я живу хорошо. Получил твое письмо и ящик с финиками, спасибо. Не волнуйся, прощай. Любящий тебя Бернард».

И последним отдал свою телеграмму солдат по прозвищу Лошадка.

«М-сс Гарвей Гилфорд, бульвар Сэндифорд, 211, Сан-Антонио. Техас.

Привет, мамочка. Шлю тебе поклон из Итаки в солнечной Калифорнии, однако тут льет дождь, ха-ха. Передай привет всем-всем. Скажи Джо, пусть берет мое ружье с патронами, не забудь написать. Квентин».

Солдаты с девушками ушли, а мистер Гроген сел к своему столу и стал передавать телеграммы.

Когда трое солдат и две девушки пробирались к своим местам в кинотеатре «Синема», на экране показывали премьер-министра Англии мистера Уинстона Черчилля, который выступал в канадском парламенте в году от Рождества Христова 1942. Пока молодые люди усаживались, мистер Черчилль успел сделать по меньшей мере три заявления, которые вызвали восторг как в канадском парламенте, так и в зрительном зале кинотеатра «Синема» города Итаки. Солдат, которого звали Толстяком, нагнулся к Бесс Маколей.

— Вот, — шепнул он, — один из величайших людей нашего времени. И вдобавок — великий американец.

— А я думал, что Черчилль англичанин, — заметил Лошадка.

— Очень может быть, но он все равно американец. Отныне всех стоящих людей мы будем считать американцами.

Он придвинулся чуточку ближе к своей соседке с другой стороны — Мэри Арена.

— Большое спасибо за то, что вы взяли нас в кино. Куда приятнее жить, когда рядом девушки. Они и пахнут лучше, чем солдаты.

— Мы все равно шли в кино, — сказала Мэри.

В кадрах кинохроники появился президент Соединенных Штатов Франклин Делано Рузвельт; он обращался по радио к населению страны из своего дома. Говорил он как обычно: с патетикой и юмором. Пятеро молодых людей слушали его внимательно, и зрители единодушно зааплодировали, когда речь кончилась.

— А это — самый великий из великих, — сказал солдат по прозвищу Лошадка.

В этот миг на экране появился американский флаг, и кое-кто в зале захлопал.

— А вот, — сказал Техас, — самый великий флаг в мире.

— Странная вещь, — обратился к Бесс солдат, прозванный Толстяком, — но родину начинаешь по-настоящему любить, только когда ей тяжело, в другое время принимаешь ее как должное — вроде папы и мамы.

— Каждый раз, когда я вижу наш флаг, у меня подступает комок к горлу, — сказала Бесс. — Раньше он заставлял меня думать о Вашингтоне и Линкольне, а теперь — о брате Маркусе. Он тоже солдат.

— Значит, и у вас брат в армии? — сказал Толстяк.

— Да. Последнее письмо от Маркуса было откуда-то из Северной Каролины.

— Мне кажется, — сказал Толстяк, — что флаг заставляет каждого из нас думать о самом дорогом. Меня, например, о Чикаго — а это вмещает в себя и хорошее, и плохое. Семью, любимую девушку — это хорошее. А вот трущобы и политические махинации — это плохое, но, что поделаешь, тоже мое. Когда-нибудь мы уничтожим и трущобы, и махинации.

— В Итаке, по-моему, нет трущоб, — сказала Бесс, — но есть бедняки. Наверно, и у нас в городе есть свои заправилы, но какая уж у нас политика? Да наша семья и не очень интересуется такими вещами. Мы любим музыку. Держу пари, что Маркус где-нибудь сейчас наигрывает на аккордеоне.

Брат ее Маркус в это время сидел у стойки в кабаке «Пикирующий бомбардировщик» в маленьком городке Северной Каролины. С ним были его друг Тоби Джордж и еще три солдата. Маркус наигрывал песню под названием «Мечта», а Тоби пел. Двое солдат танцевали с девушками, похожими на Мэри и Бесс. Тоби допел песню, уселся рядом с Маркусом и попросил его еще немножко порассказать про Итаку и семью Маколеев.

В тот миг, когда Маркус Маколей начал рассказывать своему другу об Итаке, Томас Спенглер и Диана Стид вошли в зал кинотеатра «Синема»; на экране рекламировали очередной фильм, а когда они уселись на свои места, по экрану вместо кадров поползли надписи. В титрах указывалось название картины и имена тех людей, которые ее сделали. Мелькало множество слов, отдавалась дань работе множества людей.

И, сопровождая эту хвалу, раздавалась торжественная и совсем неуместная для такой цели музыка, специально сочиненная на этот случай.

Спенглер и Диана сели совсем близко к экрану, в третьем ряду. На десять рядов ближе, чем Бесс, Мэри и трое солдат. Места их были в самой середине ряда, который, кроме них. занимали одни мальчишки. На экране появилась чисто вымытая, крытая линолеумом приемная госпиталя. Из громкоговорителя в углу послышался резкий голос желчной медсестры, который настойчиво звал.

— Доктор Кевенна! — кричала она. — В операционную! Доктор Кевенна! В операционную!

Стоило Томасу Спенглеру услышать эти слова, как он тотчас вскочил на ноги. Он немножко выпил, вечер прошел для него не без приятности и должен был сыграть важную роль в его жизни; сегодня ему пришлось немало претерпеть, но сейчас все это было уже позади; поэтому ему не было нужды вести себя не так, как вели себя их юные соседи по ряду.

— Го-го! — сказал он. — Не та картина, что надо!

Он взял Диану за руку.

— Пойдем отсюда.

— Но, милый, картина ведь еще не кончилась! — прошептала девушка.

Спенглер потащил ее за собой.

— Для меня она уже кончилась. — сказал он. — Пойдем.

Они проходили мимо маленького мальчика, который смотрел на экран словно завороженный.

— А тебя возьмут живым на небо! — сказал Спенглер мальчику и заторопил Диану:

— Пойдем, пойдем скорее, ты ему заслоняешь экран.

— Но, милый, — сказала Диана, — картина только еще начинается!

Мальчик спросил у Спенглера:

— Что вы сказали, сэр?

— На небо! На небо! — сказал Спенглер. — Говорю, что тебя возьмут туда живым.

Мальчик не был уверен в том, что он понял Спенглера.

— А который час? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Спенглер. — Но еще рано.

— Конечно, сэр, — согласился мальчик.

Спенглер и девушка пробирались между рядами зрителей.

— Мы пойдем в бар Корбета, — сказал Спенглер. — Немножко выпьем, послушаем пианолу, а потом ты сможешь отправиться домой.

Глядя на экран, он стал выходить из зала.

— Ты только посмотри на доктора Кевенна, — сказал он. — Сейчас он пустит в ход эти щипцы. И, наверно, по ошибке выдернет здоровый зуб. Погляди на него!

В фойе кинотеатра девушка перестала огорчаться, что они ушли с самого начала картины.

— Ты меня любишь, да? — спросила она Спенглера. — Ну конечно, да. Сам знаешь, что любишь.

— Люблю? — очень громко переспросил Спенглер. — А как же? Разве я не повел тебя в кино?

Они вышли на улицу и заспешили к Корбету, прижимаясь поближе к зданиям, чтобы укрыться от дождя.

Глава 18

МИСТЕР ГРОГЕН ГОВОРИТ О ВОЙНЕ

В то время как Спенглер и Диана бежали под дождем в бар Корбета, промокший до нитки Гомер Маколей поставил свой велосипед у дверей телеграфной конторы и вошел в нее. Он проверил, как обстоят дела. Вызовов не было, но лежала одна недоставленная телеграмма.

Мистер Гроген кончил печатать телеграмму и встал.

— Сестра принесла тебе поесть, — сказал он.

— Бесс? Вот уж ни к чему. Я хотел купить нам два пирога, — Гомер развернул коробку. — Еды тут хватит. Надеюсь, вы со мной поужинаете?

— Спасибо, — ответил телеграфист. — Я не голоден.

— Если вы приучите себя понемножку есть, — сказал Гомер, — аппетит у вас станет лучше.

— Не хочется, — сказал старик. — Большое спасибо. Но ты промок насквозь. А знаешь, у нас ведь тут есть плащи.

— Знаю. Но я случайно попал под дождь, — Гомер принялся за бутерброд. — Дожую бутерброд, — сказал он, — и свезу телеграмму.

Поев немного, он взглянул на старого телеграфиста.

— А это что за телеграмма?

Мистер Гроген не ответил, и Гомер понял, что телеграмма — опять похоронка. Он перестал жевать и с трудом проглотил сухой кусок.

— Мне бы не хотелось доставлять такие телеграммы, — сказал рассыльный.

— Еще бы, — протянул мистер Гроген.

Он помолчал, глядя на недоеденный бутерброд, который держал рассыльный.

— Доедай свой ужин, мальчик. Бесс заходила сюда с какой-то другой девушкой, очень хорошенькой.

— Это, наверно, Мэри, — сказал Гомер. — Папы соседка. Девушка Маркуса. Моего брата — того, что в армии. После войны они поженятся.

— С твоей сестрой и Мэри были три солдата: они посылали телеграммы.

— Да ну? А где эти телеграммы?

Мистер Гроген кивнул ему на крючок, куда накалывались отправленные телеграммы. Гомер снял их с крючка и прочел все три, одну за другой.

— А вот если человек там умирает, — сказал мальчик, — все равно кто: знаете вы его, не знаете или даже в глаза не видели, — есть от этого хоть какая-нибудь польза? Тут у нас всего-навсего Итака. Маленький городок в Америке. А такие телеграммы приходят ко всем: и к богатым, и к бедным, в самые разные дома. Как же быть с этими людьми?' Нельзя ведь, чтобы эти парни умирали зазря, напрасно?

Старый телеграфист ответил не сразу и, словно зная, что не сможет всего сказать, не подкрепившись, подошел к столу и вынул из ящика бутылку. Щедро отхлебнув из горлышка, он уселся и завел такую речь:

— Я давно живу на свете. Может, слишком давно. И скажу тебе, что ни в войну, ни в мирные дни ничто не происходит зря, а тем паче смерть.

Старик замолчал, чтобы отпить еще глоток.

— Человечество — это единое целое; в нем, как и в тебе, все перемешано. И так же, как в тебе, наряду с хорошим живет и дурное, в человечестве тоже есть и добро, и зло. Они живут бок о бок в миллионах людей всех рас и народов. Да и в нашем народе тоже. И так же, как совесть человека борется с противоречиями в его собственной натуре, борются эти противоречия и во всем человеческом обществе. Вот так возникают и войны. Человеческие недуги выходят наружу. Но ты не смущайся, ибо добро непобедимо, а зло — как только оно себя обнаружит — в конце концов бывает побеждено и обращается в бегство. К больному телу и больному духу возвращается здоровье. Они могут заболеть снова, но непременно выздоровеют, а с каждой новой болезнью и с каждым новым выздоровлением тело и дух закаляются, покуда наконец не достигнут своей мощи, не очистятся от всякой скверны и душа не станет тоньше, добрее, благороднее, неподатливее на подкуп и разложение. Каждый человек, прав он или не прав, хочет что-то свершить.

Старик немножко устал от своей длинной речи.

— Даже вор и убийца и те хотят чего-то добиться, — вздохнул он. — Никто не умирает зазря. Умирают, стремясь попасть в рай, получить бессмертие, добиться правды и справедливости. Настанет день, когда все великое множество людей, все мы, самый последний из нас достигнут наконец обители, утешатся, обретут бессмертие. И наш ни на что не похожий мир, полный зла, станет вместилищем благородных порывов и душевного отношения друг к другу.

Старик вздохнул еще глубже и, слегка помешкав, вынул из жилетного кармана клочок бумаги. Отдав его рассыльному, он попросил:

— Сходи, пожалуйста, еще разок в аптеку.

— Сию минуту, сэр, — сказал Гомер и торопливо вышел. Уильям Гроген остался один в телеграфной конторе. Он стоял, озираясь, и во взгляде его сквозила и нежность, и гнев на судьбу. С трудом подняв руку, он схватился за сердце, словно давно и терпеливо ждал стремительного натиска, который уже не мог застигнуть его врасплох. Он отступил к стулу, опустил на него сведенное болью тело, пережидая, чтобы приступ хоть чуть-чуть ослабел.

Рассыльный вернулся из аптеки и отдал телеграфисту маленькую коробочку.

— Воды, — попросил старик.

Гомер налил в бумажный стаканчик воды и дал ее старику, который, вытащив из коробочки три пилюльки, сунул их в рот и запил водой.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, мальчик.

— Не за что! — сказал Гомер.

Он поглядел на старика и, убедившись в том, что ему стало лучше, подошел к столу разноски и взял похоронку. Постояв с телеграммой в руке, он распечатал конверт и вынул оттуда текст, чтобы его прочесть. Потом положил телеграмму в новый конверт, заклеил его, повернулся и вышел из конторы прямо под дождь. Старый телеграфист поднялся и вышел вслед за мальчиком на улицу. Он стоял на тротуаре и смотрел, как тот, с силой нажимая на педали, борется с порывами ветра и дождя. В конторе застучал аппарат, но старик его не слышал. Зазвонил телефон, но старик не слышал и звонков. Телефон прозвонил семь раз, и тогда только он повернулся, чтобы снова войти в контору.

Глава 19

МАМЕ, С ЛЮБОВЬЮ

Спустя четверть часа Гомер Маколей слез с велосипеда у подъезда большого старинного дома, где сегодня принимали гостей. В окно было видно, как танцуют четыре молодые пары, и, узнав, что в доме царит веселье, рассыльный почувствовал, как сердце его мучительно заныло. Он подошел к двери и постоял немножко, слушая музыку. Палец его потянулся к звонку, но рука беспомощно упала.

— Вернусь-ка я лучше в контору, — сказал он себе. — Брошу работу. Не могу я заниматься таким делом.

Он уселся на ступеньки. Прошло много времени, прежде чем он наконец встал, подошел к двери и нажал звонок. Дверь отворила молодая женщина, и, не отдавая себе отчета в том, что он делает, Гомер повернулся к ней спиной и побежал назад к своему велосипеду. Молодая женщина вышла на крыльцо и окликнула его:

— Послушай, мальчик, в чем дело?

Гомер слез с велосипеда и медленно вернулся к крыльцу.

— Простите, — сказал он. — Я принес телеграмму дли миссис Клодин Боффер.

— Ну да, — весело сказала молодая женщина, — сегодня мамино рождение.

Она вошла в холл и крикнула:

— Мамочка, тебе телеграмма!

К двери подошла ее мать.

— Наверно, от Алана, — сказала она. — Войдите, молодой человек. Съешьте кусок именинного пирога.

— Спасибо, мадам, не могу, — сказал Гомер. — Я спешу на работу.

Он протянул женщине телеграмму, и она взяла ее так, словно там не было ничего, кроме поздравления.

— Ерунда! — весело возразила она. — Я вас не отпущу, пока вы не сведите кусок пирога и не выпьете глоток пунша.

Она потащила Гомера за руку в комнату к столу, ломившемуся от пирогов, сандвичей и пунша. Звучала музыка, и гости танцевали по-прежнему.

— Сегодня мой день рождения, — сказала женщина. — О господи! — засмеялась она. — Я уже совсем старая. Ну, все равно, пожелай мне счастья, мальчик.

И она налила Гомеру стакан пунша.

— Желаю вам… — начал Гомер.

Он поперхнулся, а потом начал снова:

— Желаю вам…

Но он не мог продолжать. Рассыльный поставил стакан с пуншем на стол и кинулся к двери. Мать огляделась по сторонам и вышла в холл, где ее никто не видел, а дочь проводила мать глазами и отошла к противоположной стене.

А Гомер в это время был уже на своем велосипеде и быстро несся под дождем назад к телеграфной конторе. В холле, прямо перед глазами матери, в раме висел портрет красивого рыжеволосого мальчика. В углу фотографии была надпись: «Маме от Алана, с любовью, в день его 12-летия». Мать распечатала телеграмму, прочла ее и беззвучно зарыдала. Патефон играл «Песню для моей брюнетки», а веселые гости танцевали. Дочь выглянула в холл и увидела мать. Она ринулась к патефону как безумная и остановила его.

— Мама! — крикнула девушка и со всех ног кинулась к женщине, стоявшей в холле.

Глава 20

СЕГОДНЯ НАМ ПОВЕЗЛО, А НЕ ВАМ

Кончился последний сеанс, и кинотеатр «Синема» опустел. Выйдя на улицу, Бесс сказала солдату по прозвищу Толстяк:

— Ну вот, пора и домой.

— Спасибо вам, дамы, — сказал солдат по прозвищу Толстяк.

Настало время прощаться, однако все они стояли, сбившись в кучу посреди улицы, словно ждали, что вот-вот с ними случится что-то нежданное-негаданное. Солдат по прозвищу Толстяк перевел взгляд с Бесс на Мэри, а потом просто и очень целомудренно поцеловал сперва одну девушку, а потом и другую. Солдат, которого звали Лошадкой, закричал:

— Эге, а мы что, не люди? А как же мы с Техасом? Чем мы хуже? Мы ведь тоже солдаты.

Поэтому он тоже поцеловал Бесс и Мэри. После него расцелован их и Техас. Проходившая по улице женщина поглядела на них с глубоким отвращением. Девушки стыдливо отвернулись и побежали домой. Солдат по имени Лошадка подпрыгнул и толкнул солдата, которого звали Техасом; тот изловчился и толкнул Толстяка. Они двинулись по переулку, перекликаясь друг с другом.

— Хо-хо-хо! А ну, Техас! А ну, Толстяк, — кричал Лошадка.

— Золотые слова, парень! — завопил Техас Толстяку. — Золотые слова. Достопочтенный сенатор Толстяк из Чикагского университета.

Шагая по темной улочке, солдат, которого звали Толстяком, закатился от смеха; все трое толкали друг друга, хохотали и выкрикивали всякую чепуху.

— Будьте уверены! — кричал Толстяк. — Дайте мне только попасть в конгресс! Я им расскажу, что к чему.

— Га-га-га! — горланил Лошадка. — «Марш вперед, собачьи дети. Сегодня нам повезло, а не вам!»

И три солдата, потешаясь, стали прыгать друг через друга в стремительной, веселой чехарде, уходя все дальше и дальше по темной и, казалось, такой безопасной улице — все ближе и ближе к войне.

Глава 21

И МИР БУДЕТ ЛУЧШЕ, И ЛЮДИ БУДУТ ЛУЧШЕ

Когда удрученный рассыльный вернулся из дома Бофферов в телеграфную контору, дождь перестал, вышла луна и по небу понеслись вереницы уже проливших свою влагу, обессиленных и бледных облаков. Рассыльный вошел прихрамывая, еле волоча ноги от усталости.

— Что у тебя с ногой, мальчик? — спросил старый телеграфист. — Ты сегодня весь день хромаешь.

— Ерунда, — сказал Гомер. — Есть еще телеграммы?

— Пусто, — сказал мистер Гроген, — скоро сможешь пойти спать. Ну а ты все-таки расскажи, что у тебя с ногой?

— Может, растянул связку, а может, и перелом, — сказал Гомер.

Он попробовал выпрямить ногу.

— Участвовал в беге с препятствиями. Тренер итакской средней школы, оказывается, меня недолюбливает. Я бежал первый, а он вышел на дорожку и попытался меня задержать. Тут уж, видно, я сам был виноват… Я его заметил и, если бы хотел, мог вовремя остановиться, но я не захотел. Он не имел права меня задерживать… Я прыгнул через барьер, и мы оба упали. Другие ребята тоже остановились. И еще один мальчик, его зовут Хьюберт Экли Третий. Этот Экли мне никогда не нравился. Он из богатой семьи, такой благовоспитанный! И, кроме того, девочке, которая мне нравится, нравится он. Ее зовут Элен Элиот. Чем больше он ей нравится, тем сильнее у меня внутри все кипит и тем больше она мне нравится. А она меня, по-моему, просто не замечает. Да нет, вообще она, конечно, не может меня не замечать, но, по-моему, она считает, что я задаюсь. Видно, я совсем ей не нравлюсь. Может, она меня даже терпеть не может, эта девочка, которую я люблю больше всех на свете, если не считать, конечно, моих родных. Видите ли, мистер Гроген, этот тренер — его зовут Байфильд, — он вроде ничего, если бы его можно было понять, но кто же его поймет? Он только и знает, что делать гадости. Мисс Хикс говорит даже, что он любит приврать. Мисс Хикс — это наша учительница древней истории. Она преподает в итакской средней школе уже тридцать пять лет. У нее учились мой брат Маркус и моя сестра Бесс. Конечно, когда мы упали, я сразу вскочил и побежал дальше. Другие ребята побежали тоже. Игра была честная, без дураков. Я почувствовал, что с ногой у меня что-то не того, но не стал обращать внимания — мне очень хотелось победить. И не просто так, ради победы, мне даже не очень хотелось побить Экли — надо вам сказать, он меня удивил! Он не дал бежать другим потому, что мистер Байфильд помешал бежать мне. Экли, оказывается, славный парень, у него только уж слишком хорошие манеры. Если говорить начистоту, мне сперва хотелось участвовать в беге с препятствиями потому, что мистер Спенглер тоже участвовал в таком беге, когда учился у нас в средней школе, но потом, после того, что случилось, мне захотелось прийти первым из-за мисс Хикс.

Понимаете, мы с Экли на уроке немножко повздорили, и ей, понятно, пришлось оставить нас в классе после школы. Потом пришел этот самый тренер и обманул мисс Хикс. Он увел с собой Экли, чтобы тот смог участвовать в беге, а меня не взял. Мисс Хикс сказала, что он соврал, совсем как врал когда-то, на уроках древней истории. Она была очень расстроена. Мне кажется, что она просто не переваривает, когда люди ни с того ни с сего начинают врать. Она рассказала мне о моем брате Маркусе, а потом говорит: «Ступай на стадион и прими участие в состязании». Мистер Спенглер был чемпионом всей нашей долины. Я бы тоже хотел когда-нибудь стать чемпионом. Не думаю, правда, чтобы мне это удалось в нынешнем году.

Рассыльный стал сгибать и вытягивать ногу.

— Пожалуй, натру ее ночью мазью. Заметно, что я хромаю?

— Как тебе сказать, — ответил мистер Гроген. — Не больно заметно, но все-таки заметно. А тебе не трудно ездить на велосипеде?

— Да нет, — сказал Гомер. — Болит чуть-чуть, особенно когда поднимаю левую ногу, поэтому я выжимаю педаль одной правой, а левая педаль у меня идет холостым ходом. Иногда я снимаю левую ногу совсем и даю ей немножко повисеть. Тогда она отдыхает. Да, видно, что-то случилось со связкой, натру ее мазью.

Они помолчали. Потом старый телеграфист сказал:

— А ты здорово изменился за те три дня, которые здесь работаешь.

— Вы заметили, мистер Гроген? Да, и мне кажется, я здорово изменился. Вроде как вырос. Мне, правда, давно пора было повзрослеть. Разве я что-нибудь знал, пока не начал работать? Конечно, я знал уйму всяких вещей, но не знал и половины того, что надо знать, и, боюсь, так никогда и не узнаю. А может, и никто никогда не узнает. Но если кому-нибудь и полагаюсь бы знать, то уж это мне. Все говорят, что я самый способный парень в средней школе Итаки, даже те, кто меня не любит. Но совсем я не такой уж способный. Во многом — в самом главном — я, по-моему, такой же отсталый, как все остальные. Но я хочу все знать, и я всегда буду хотеть. Буду стараться, но как этого достичь? Может человек до всего дойти так, чтобы ему все стало ясно и понятно?

— Как тебе сказать, — ответил старый телеграфист. — Я и сам не знаю, как можно до всего дойти, но я рад, что ты решил этого добиваться.

— А как же! — сказал рассыльный. — Понимаете, мистер Гроген, не знаю, как там с другими, и не уверен, стоит ли вам это говорить, но я ведь не совсем то, чем я кажусь. Я еще что-то куда более стоящее. Иногда я и сам не понимаю, как это получается.

Рассыльный все говорил и говорил, потому что устал и у него не ладилось с ногой, потому что ему пришлось передать известие о смерти в дом, где все были счастливы, и потому, что старый телеграфист, на его взгляд, был человек хороший.

— Я иногда думаю, — сказал он, — что в мире все должно быть совсем по-другому. И на земле должно быть лучше, и люди должны быть лучше, и все на свете должно происходить совсем не так, как происходит. Лучше!

Он чуть-чуть помолчал, а потом заговорил снова:

— Я бы постеснялся сказать это кому-нибудь, кроме вас, мистер Гроген, но когда-нибудь я стану работать и чего-нибудь добьюсь. Не знаю еще, чего именно, но это будет что-то настоящее. Я ведь ровно ничего не понимал, жил точно во сне. У нас в семье мы все счастливые. Такие уж родились, но я-то ведь просто ничего не понимал! Теперь кое-что начинает до меня доходить понемножку. Каждый день понемножку — одно, другое…

Рассыльный опять помолчал и попробовал, не зажила ли его нога, пока он разговаривал. Но она почему-то не зажила.

— Мне не нравится, как у нас на земле все устроено, мистер Гроген. Не знаю почему, но мне хочется, чтобы у нас было лучше. Ведь я верю в то, что у нас должно быть лучше. А пока я понял только одно: ничего я не знаю, но буду стараться узнать, буду стараться всю жизнь. Буду наблюдать. Буду все время думать о том, что вижу. Человека от этого часто берет тоска, но ничего не поделаешь! У нас в семье, правда, мы все от природы счастливые, но зато и выносливые. Лично я пойду на то, что мне будет тоскливо. Мне жалко, когда тоскливо невыносливым людям, когда им причиняют боль, а на свете, по-моему, полно именно таких людей. Раньше я этого не знал. Мне теперь даже все равно, что Элен Элиот меня не любит. Я хотел бы, конечно, ей нравиться, ну а если нет — бог с ней! Я ее люблю. Во как люблю, но если ей хочется любить Хьюберта Экли Третьего, а не меня — бог с ней! Он славный парень, и ничего нет странного, если такая воспитанная девочка, как Элен Элиот, предпочитает человека с такими хорошими манерами, как Хьюберт Экли Третий. А у меня, по-моему, совсем нет никаких манер. Я поступаю так, как считаю правильным и как я должен поступить. В школе, верно, я иногда дурачусь, но совсем не для того, чтобы причинять учителям неприятности. Просто так получается. Люди бывают такие грустные или растерянные, все в мире происходит так медленно или неправильно, что мне иногда просто необходимо сказать что-нибудь смешное. По-моему, от жизни надо получать удовольствие. Я, наверно, не мог бы нарочно быть вежливым или воспитанным, даже если бы захотел. Не мог бы, если бы в душе ничего не чувствовал.

Рассыльный снова выпрямил ногу и заговорил о ней, словно она была не его, а чья-то чужая.

— Ей-богу, с ней неладно, — сказал он и поглядел на часы. — Видите, мистер Гроген, уже пять минут первого. Я, пожалуй, пойду домой. Хоть мне почему-то сегодня спать не хочется. Завтра суббота. Раньше суббота была у меня самым любимым днем. А теперь уже нет. Я, наверно, приду в контору. Вдруг для чего-нибудь понадоблюсь.

Он взял со стола коробку с ужином.

— Может, теперь, мистер Гроген, вы съедите хоть один бутербродик?

— Как тебе сказать, — ответил старый телеграфист. — Ежели на то пошло, пожалуй, съем. Я что-то проголодался.

Мистер Гроген взял из коробки бутерброд и откусил кусочек.

— Пожалуйста, поблагодари от меня мать.

— Да не за что, — сказал рассыльный.

— Нет, есть за что. Поблагодари ее от меня.

— Хорошо, — сказал Гомер и отправился домой.

Глава 22

ДА БУДЕТ СВЕТ!

Оставшись один в телеграфной конторе, Уильям Гроген, когда-то молодой и самый проворный телеграфист на свете, стал не спеша приводить в порядок свой стол. Он тихонечко бормотал себе под нос мотив, который запомнился ему с раннего детства. В это время в конторе появился Томас Спенглер. Он только что вышел из бара Корбета; голову его кружили пары алкоголя и ощущение радостного торжества. Подойдя к своему столу, он поглядел на старого телеграфиста, но ничего ему не сказал. Они понимали друг друга без слов. Зачастую они молча работали рядом целыми часами. Спенглер взял лежавшее на пачке телеграмм заветное яйцо и стал любоваться удивительной правильностью его формы. Потом он положил яйцо обратно и вспомнил о девушке; губы его, невольно подражая ей, произнесли слова, которые она так часто повторяла.

— Вы ведь меня любите, правда? — сказал он. — Ну да, любите!

Старый телеграфист посмотрел на управляющего конторой.

— Это вы мне, Том? — спросил он.

— Вилли, — сказал Спенглер, — что бы вы подумали о молодой женщине, которая говорит вам так: «Вы ведь меня любите, правда? Ну да, любите! Сами знаете, что любите!»

— Как вам сказать, — ответил мистер Гроген. — Понятия не имею, что бы я о ней подумал.

— Вам бы понравилась такая молодая женщина? — спросил Спенглер, а потом снова передразнил девушку:

— «Вы ведь меня любите, правда?» Она это повторяет без конца.

Спенглер потер щеку, словно для того, чтобы избавиться от прилива счастья, и продолжал:

— Как идут сегодня дела?

— Да все нормально, — сказал мистер Гроген. — Если не считать дождя.

— А новый рассыльный? Хорош?

— Лучше не бывает, — сказал телеграфист. — А что вы о нем думаете?

— Мальчик мне понравился сразу, когда он пришел просить работу, — сказал Спенглер. — «Вы ведь меня любите, правда?»

Он не мог выкинуть из головы, как восхитительно произносит Диана Стид эти незамысловатые слова.

— Я рад, что рассыльный вам пришелся по душе, — продолжал он. — Не трудитесь запирать контору, Вилли. Я сам запру. Мне еще надо кое-что сделать. У нашего рассыльного благородное имя, правда? Гомер Маколей. Как, по-вашему, почему отец назвал его Гомером, а не просто Томасом, Уильямом или Генри?

Не дожидаясь ответа, Спенглер добавил:

— «Ну да, любите».

Мистер Гроген сказал:

— Брата Гомера зовут Улисс, а вот сестру просто Бесс.

— Гомер, Улисс и Бесс, — повторил Спенглер.

— У них есть еще один брат, — сказал мистер Гроген. — Маркус. Он сейчас в армии.

— Маркус, Гомер, Улисс и Бесс, — повторил Спенглер. — А почему вы не идете домой, Вилли?

— Домой? — переспросил мистер Гроген. Он улыбнулся. — Если вы не возражаете, Том, я посижу с вами. Мне некуда идти и нечего делать после работы, разве что спать, а сон меня больше не радует.

— Послушайте, Вилли, — сказал Спенглер тоном, каким разговаривают с маленьким ребенком, — вы только не огорчайтесь! Я ведь знаю, что вас гложет. Не надо! И совсем вы не старый, и никто не может заставить вас уйти на пенсию. Вы же знаете, что я буду без вас как без рук. Проживете лет сто и будете работать до самой смерти.

— Спасибо, — сказал старый телеграфист.

Он помолчал, а потом негромко добавил:

— Сегодня у меня опять случился маленький припадок. Нет, ничего серьезного. Я задолго почувствовал, что он приближается. Мальчик был здесь. Я послал его за лекарством. Мне, правда, его не советовали принимать. Мне советовали вызывать врача и ложиться в постель.

— Доктора тоже не все понимают, Вилли, — сказал Спенглер. — Они разбираются в том, что касается плоти, а не духа. Мы же с вами живы духом единым.

И тут он вдруг произнес:

— «Вы ведь меня любите, правда?» Доктора ни в чем не разбираются, только в плоти, — сказал он, — но, может, вам все-таки нужен покой?

— Успею, — сказал мистер Гроген. — Мне предстоит вечный покой, Том.

— Вилли, — сказал Спенглер, — сейчас же сходите на угол к Корбету и выпейте. Послушайте пианолу. А потом мы с вами вспомним старые времена — Волынского, Томлисона, старика Девенпорта. Да и линейного мастера Гарри Буля, безумного Фреда Мак Интайра и несравненного Джерри Битти. Послушайте меня, Вилли, выпейте стаканчик-другой. Когда вернетесь — поворошим в памяти былое.

— Мне не советуют пить, Том, — сказал мистер Гроген. — Вы же знаете, что мне не советуют пить.

— Еще бы не знать! — сказал Спенглер. — Но вы любите пить, а делать то, что любишь, порою куда полезнее того, что тебе советуют. Валяйте пейте на здоровье.

— Ладно, Том, — сказал мистер Гроген и вышел из конторы.

Вот уже три или четыре минуты по тротуару возле конторы прогуливайся молодой человек и заглядывал в окна. Наконец он вошел и остановился у конторки. Спенглер, заметив молодого человека, подошел к нему.

— Как поживаете? — спросил Спенглер, вспомнив юношу. — А я-то думал, что вы давно в пути, по дороге домой, в Пенсильванию. Ведь мать вам прислала деньги. И незачем было вам приходить отдавать мне долг.

— Я пришел не затем, чтобы вернуть вам долг, — сказал юноша. — Я пришел получить еще и не собираюсь ничего просить.

Он закашлялся.

— Я пришел взять.

— Вы больны? Что с вами? — спросил Спенглер.

— А вот что со мной, — сказал молодой человек.

Из правого кармана пальто он дрожащими пальцами вынул пистолет. Томас Спенглер, который все еще был счастлив и немножко пьян, никак не мог понять, чего от него хотят.

— Ну, живо, — сказал юноша. — Отдайте деньги — всё, что у вас есть. Повсюду убивают друг друга, не беда, если и я убью вас. И уж совсем не беда, если убьют меня. Я, правда, разнервничался, и мне ни к чему неприятности, но если вы не отдадите мне все ваши деньги и не отдадите их сию же минуту, я выстрелю. Давайте деньги, быстро!

Спенглер открыл ящик кассы и вынул деньги из всех его отделений. Он положил деньги — бумажки, завернутое столбиками серебро и отдельные монеты — на прилавок перед юношей.

— Я все равно дам вам денег, — сказал он, — и не потому, что боюсь вашего пистолета. Я дам вам их потому, что они вам нужны. Нате — вот все наши деньги. Возьмите их, садитесь на поезд и поезжайте домой. Возвращайтесь к себе. Я не заявлю о краже. Верну деньги сам. Тут около семидесяти пяти долларов.

Он ждал, что юноша возьмет деньги, но тот к ним не прикоснулся.

— Я говорю серьезно, — сказал Спенглер. — Берите деньги и уезжайте, вам это необходимо. Вы не преступник, да и болезнь у вас не смертельная. Мать вас ждет. Эти деньги я дарю ей. Вы не будете вором, если их возьмете. Берите деньги, спрячьте ваш пистолет и поезжайте домой. Выбросьте пистолет. Вам самому станет легче.

Молодой человек спрятал пистолет в карман. Рукой, которая держала оружие, он прикрыл свой дрожащий рот.

— Мне осталось только застрелиться, — сказал он.

— Не болтайте глупостей, — сказал управляющий телеграфной конторой.

Он собрал деньги и протянул их юноше.

— Вот, — сказал он. — Это все, что есть. Возьмите и поезжайте домой. Если хотите, оставьте пистолет здесь, у меня. Вот ваши деньги. Да, ваши, они ваши, если вам пришлось вынуть пистолет, чтобы их получить. Я знаю, что с вами происходит, сам через это прошел. Все мы через это прошли. Кладбища и тюрьмы полны честных американских парнишек, которым туго пришлось. Они не преступники. Нате, — сказал он ласково, — возьмите деньги. Поезжайте домой.

Молодой человек вынул из кармана пистолет и сунул его через прилавок Спенглеру, который опустил его в кассовый ящик.

— Не знаю, что вы за человек, — сказал он, — но со мной никто еще так не разговаривал. Не нужен мне пистолет, не возьму я и денег, но я поеду домой. Я сюда ехал зайцем и так же поеду обратно.

Он слегка закашлялся.

— Не понимаю, откуда мама взяла эти тридцать долларов! Я-то знаю, что у нее нет денег. Часть я пропил, немножко проиграл, а…

— Войдите сюда и сядьте, — сказал Спенглер.

Поколебавшись, молодой человек взял стул Спенглера. тот уселся на стол.

— Что с вами? — спросил он юношу.

— Да я и сам точно не знаю. Думаю, что болен — может быть, туберкулез. Я в этом не уверен. Странно, если у меня его нет. Я вел такую жизнь, что он может у меня быть. Не люблю жаловаться. Мне здорово не везло, но я сам виноват. Ну, пойду. Большое спасибо, надеюсь, что когда-нибудь сумею вас отблагодарить.

Молодой человек направился к двери.

— Обождите минутку, — сказал Спенглер. — Садитесь. Куда вам спешить? У вас теперь сколько угодно времени. Вы ведь больше не намерены поступать опрометчиво. Не торопитесь жить. Что вас интересует?

— Не знаю. Не знаю, куда идти; что делать, когда я туда приду; не знаю, во что верить. — ничего не знаю. Отец мой был проповедником, но он умер, когда мне не было и трех лет. Просто не знаю, что делать.

Он поглядел на Спенглера.

— А что должен делать человек?

— Да ничего особенного, — сказал Спенглер. — Все что угодно. Неважно, что именно человек делает. Любую достойную, честную работу.

— Всю жизнь я был непоседой, меня ничего не удовлетворяло. Прямо какая-то напасть! Все мне казалось бессмысленным. Людей я не люблю. Не люблю с ними водиться. Не доверяю. Мне не нравится, как они живут, о чем говорят, во что верят, как они расталкивают друг друга локтями.

— Все мы рано или поздно испытывали такое чувство, — сказал Спенглер.

— И не потому, что не знаю себе цену, — сказал юноша. — Знаю. Для меня нет оправданий. Я сам за все отвечаю. Теперь-то я просто устал, измучился и болен. Ничего меня не интересует. Весь мир взбесился. Я не могу жить так, как мне бы хотелось, и не желаю жить иначе. Мне ведь не нужны деньги. Я знаю, что мог бы получить работу, особенно сейчас. Но мне не нравятся люди, которые дают нам работу. Дрянь! Не желаю перед ними пресмыкаться и не позволю, чтобы меня пинали! Я сменил несколько работ в Йорке, штат Пенсильвания. Дело всегда кончалось скандалом, и меня вышибали. Три-четыре дня, неделя, десять дней, и все. Только раз я проработал целый месяц. Пытался пойти добровольцем в армию, казалось, что это дело стоящее: куда-нибудь да поедешь, а бог даст, еще и убьют! Если тобой помыкают в армии, там тебе по крайней мере говорят, что это ради чего-то благородного. Я лично не уверен в том, что война — это дело благородное, но так хотя бы говорят… Меня не взяли. Не прошел по медицинскому осмотру. И дело было не только в легких, что-то еще у меня не в порядке. А я и не стал выяснять, что именно.

Молодой человек снова закашлялся, но на этот раз кашель не утихал целую минуту. Спенглер вынул из ящика небольшую фляжку.

— А ну-ка выпейте, — сказал он.

— Спасибо. Зря я так много пью, но сейчас мне необходимо выпить.

Он отпил из горлышка и вернул Спенглеру.

— Спасибо, — повторил он.

Спенглер решил, что юноше лучше выговориться до конца.

— Что вы любите читать? — спросил он.

— Да все, что попало. Вернее говоря, любил, когда жил дома. У отца было много книг — и не только церковных, у него были хорошие книги настоящих писателей. Больше всего я любил Уильяма Блейка. Читали? Да и Шекспира, Мильтона, Попа, Донна, Диккенса, Теккерея. Я перечитал все, что было у отца, одни книжки по два раза, другие — по три. Раньше я любил читать, а теперь это прошло. Мне даже не хочется заглядывать в газеты. Знаю все новости наперед. Повсюду продажность, смертоубийство — повсеместно, каждодневно, — и никого на свете это больше не ужасает.

Он опустил голову на руки и продолжал говорить тихо, не глядя на собеседника:

— Как мне благодарить вас за то, что вы сделали, и сами вы вот такой человек, как вы есть! Должен сказать, что стоило вам испугаться или дурно со мной обойтись — и я бы в самом деле вас убил… Все люди либо трусливы, либо злы. Теперь я понимаю, что пришел сюда с пистолетом не из-за денег. Может, вам и не понять, но я пришел сюда, чтобы раз и навсегда проверить: неужели тот единственный человек на моем пути, который сделал добро своему ближнему без всякой задней мыслил, бескорыстно, неужели он и в самом деле хороший человек? Не случайность ли это? Я не мог поверить, что человек может быть хорошим, — тогда все мои представления о мире, о людях оказались бы ложью, пропала бы моя уверенность в том, что род людской безнадежно испорчен, что в мире нет ни единого существа, достойного уважения, достойного зваться человеком. Ведь я долго презирал не только великих мира сего, но и униженных, а вот за тысячи миль от дома, в чужом городе, вдруг нашел хорошего человека. Меня это мучило. Мучило очень долго. Я не верил. Мне надо было убедиться воочию. Мне хотелось знать, что это правда. Мне надо было в это поверить, потому что много лет я себе твердил: «Дай мне встретить хоть одного не испорченного обществом человека, тогда и я смогу стать чистым, тогда и я смогу верить и жить». Первый раз, когда я вас встретил, я в вас не поверил, но теперь я знаю. Мне от вас больше ничего не надо. Вы мне дали все, в чем я нуждался. Разве можно дать больше? Вы меня поймете, правда? Я сейчас встану и с вами прощусь. Не тревожьтесь за меня. Я поеду домой. И не умру от болезни. Я буду жить. Теперь-то уж я знаю, как надо жить.

Молодой человек посидел еще немного с опущенной головой, потом неторопливо поднялся.

— Большое вам спасибо, — сказал он Спенглеру и ушел.

Спенглер проводил его взглядом, потом подошел к кассе и положил деньги на место. Взяв пистолет, он разрядил его и спрятал в ящик, а патроны опустил в карман пиджака. Подойдя к стальной полочке, на которую складывали пачки телеграмм за день, он отыскал в одной из пачек телеграмму, которую юноша посылал своей матери. Управляющий телеграфной конторой взят чистый бланк и написал:

«М-сс Маргарет Стрикмен

1874, Бидл-стрит

Йорк, Пенсильвания

Дорогая мама, спасибо за деньги. Скоро буду дома, все прекрасно».

Перечитав телеграмму, он решил заменить слово «прекрасно» словом «хорошо». Потом чуточку покопался в памяти и приписал: «Любящий тебя Джон». Подойдя к столу мистера Грогена, он дал сигнал. Через несколько секунд сигнал был принят, и Спенглер поспешно отстукал телеграмму, немножко поболтал с телеграфистом на другом конце провода, с улыбкой выслушивая его точки и тире и так же ему отвечая. Кончив разговаривать, он вернулся к своему столу.

Вошел Уильям Гроген и сел на стул, который перед тем занимал юноша.

— Как вы себя чувствуете? — спросил его Спенглер.

— Гораздо лучше, — сказал мистер Гроген. — Я выпил две рюмки и послушал, как поют солдаты. Ну и любят же они пианолу и старинные песни, которых им никогда не приходилось слышать!

— «Вы ведь меня любите, правда?» — сказал Спенглер. — «Ну да, любите. Сами знаете, что любите». Вот что она говорит, Вилли. И вот как она это говорит. Кажется, я на ней все-таки женюсь.

Спенглер на секунду перестал мечтать о Диане Стид и пристально вгляделся в лицо старого товарища.

— Старинные песни — это прелесть! — сказал он.

— Том, — сказал мистер Гроген, — помните, как старый Девенпорт пел баллады?

— Еще бы! Сколько будет стоять эта контора, они будут звучать у меня в ушах. Слышу как наяву. Но не только баллады, а и псалмы тоже. Помните, как старый Девенпорт пел по воскресеньям псалмы?

— Помню, — сказал мистер Гроген. — Помню все до единого. Любил делать вид, будто он страшный безбожник, но по воскресеньям целый день распевал псалмы. Жевал табак, отстукивал телеграммы, пел и сплевывал струю табачной жвачки в плевательницу. Рано утром день начинался с «Привет тебе, сладостное утро, день священного отдохновения». Какой замечательный был человек! А позже он горланил «Сей светлый день! Да будет нынче свет».

— Помню, — сказал Спенглер. — Как же не помнить! «Да будет нынче свет». А потом сплевывал табачный сок в плевательницу.

— После этого он запевал «О боже, властитель ночи и зари. Благодарение тебе за то, что подарил нам свет». Страшенный был безбожник, но превыше всего ставил свет и всяческую жизнь. А в конце дня медленно поднимется, бывало, со стула, расправит усталое тело и тихонько затянет: «Уж день прошел, и ночь близка». Знал все старинные песни наперечет и любил их до беспамятства. «Спаситель! — кричал он, представляясь богохульником. — Спаситель, дохни вечерней благостью, покуда ночной покой не смирил наш дух; признаемся тебе в нужде и в прегрешеньях наших, исцели же нас и отпусти ты нам грехи».

Телеграфист замолчал, вспоминая старого друга, которого давным-давно уже не было в живых.

— А ведь, наверно, это так и есть. Том, так и есть.

Управляющий телеграфной конторой улыбнулся и похлопал своего товарища по плечу, а затем встал, чтобы погасить свет и запереть контору на ночь.

Глава 23

СМЕРТЬ, НЕ ХОДИ В ИТАКУ!

Наконец-то Гомер Маколей улегся в постель, но он метался и ворочался с боку на бок. Ему снилось, что он снова бежит, преодолевая препятствия, но всякий раз, когда подбегает к барьеру, там стоит Байфильд и хочет его остановить. Он все же пытается прыгнуть, и оба они падают. Снова барьер, и снова Байфильд… В конце концов боль в ноге становится невыносимой; он опять пускается бежать и падает. Потом встает, дает Байфильду в зубы и кричит: «Байфильд, вы меня не остановите! Вы меня не в силах остановить! Вы меня не в силах остановить — ни малыми, ни большими, ни какими ни на есть препятствиями!»

Он снова бежит, сначала прихрамывая, потом уже легко, но следующий барьер вырастает до нечеловеческой высоты — чуть не до восьми футов. Однако Гомер Маколей — быть может, самый великий человек в Итаке, штат Калифорния, — перелетает через этот барьер как птица.

Потом ему снится, что он в форме телеграфиста быстро едет на велосипеде по узкой улочке. Вдруг прямо перед ним возникает Байфильд. Но Гомер несется на него все быстрее и быстрее. «Байфильд! — кричит он. — Я же сказал вам, что вы меня не остановите!» Он приподнимается, опершись на рукоятки руля, велосипед взлетает в воздух и парит. Он перелетает через голову Байфильда и легко опускается на землю у него за спиной. Но стоит Гомеру очутиться на мостовой, как перед ним снова вырастает Байфильд! И снова велосипед отрывается от земли и летит через голову Байфильда. Но на этот раз он повисает в воздухе в двадцати футах от головы врага. Тот растерянно стоит посреди улицы и негодует: «Вы не имеете права! — кричит он рассыльному. — Вы нарушаете закон притяжения!» — «Какое мне дело до закона притяжения, — кричит Гомер вниз, — и до закона средних чисел, и до закона спроса и предложения, и до любого другого закона? Вы меня не остановите! Вы меня не в силах остановить! Понятно? Червь, ржавей и разлагайся, мне не до тебя!» Рассыльный летит в пространство, а страшилище одиноко стоит посреди улицы, посрамленное и униженное.

Гомер высоко парит на велосипеде среди темных туч. Он летит по небу и вдруг видит другого велосипедиста, тоже в форме рассыльного, который, вынырнув из черного облака, движется еще быстрее, чем он. Ему кажется, что, как ни странно, этот рассыльный он сам, но в то же время и кто-то другой, кого Гомер боится. И Гомер гонится за другим рассыльным, чтобы узнать, кто же он на самом деле такой.

Велосипедисты мчатся и мчатся, и наконец Гомер начинает нагонять своего противника. Вдруг тот оборачивается, и Гомер с удивлением видит, как другой рассыльный похож на него. Но не внешность рассыльного, а какая-то безотчетная уверенность подсказывает Гомеру, что его противник — это Вестник Смерти. Велосипедисты быстро приближаются к Итаке. Гомер гонится за Вестником Смерти, несясь еще быстрее, чем прежде. Далеко внизу под ними мерцают одинокие огни города, виднеются его пустынные улицы и молчаливые дома. Гомер решается увести в сторону своего спутника, не пустить его в Итаку. Самое важное на свете — не позволить Вестнику Смерти попасть в Итаку.

Велосипедисты состязаются в быстроте упорно и добросовестно, не допуская нечестных приемов. Оба начинают уставать, но под конец Гомер догоняет своего соперника и заставляет его свернуть с пути в Итаку. Внезапно ускорив полет, другой рассыльный вырывается вперед и поворачивает назад, к маленькому городу. Обескураженный неудачей, но по-прежнему мчась на всех парах, Гомер видит, как другой рассыльный приближается к Итаке, оставив Гомера далеко позади. У Гомера больше нет сил, он не может догнать Вестника Смерти. Мальчик горько рыдает, едва не теряя сознание. Велосипед его начинает стремительно падать, и он кричит своему сопернику: «Вернись! Не езди в Итаку. Оставь их! Вернись!»

Мальчик отчаянно и надрывно плачет.

В доме на авеню Санта-Клара маленький Улисс стоит возле своего спящего брата Гомера и слушает, как тот плачет во сне. Он ощупью пробирается по темным комнатам к постели матери и будит ее. Мать поднимает голову с подушки. Тогда он берет ее за руку и, не говоря ни слова, ведет к постели Гомера. Миссис Маколей, прислушиваясь к стонам старшего сына, укладывает Улисса в кроватку, хорошенько подоткнув вокруг его тельца одеяло, и садится возле плачущего мальчика. Она приговаривает очень нежно:

— Тише, тише, мой сын, успокойся. Ты очень устал. Отдохни. Спи. Спи спокойно.

Рыдания мальчика стихают, страдальческое выражение сходит с его лица.

— Спи, — шепчет ему мать. — Спи спокойно.

Мальчик спит. Бросив взгляд на младшего сына, мать убеждается в том, что тот тоже спит. А в углу, ей мерещится, стоит Мэтью Маколей и наблюдает за ними с улыбкой. Тихо поднявшись, она берет будильник и возвращается к себе в комнату.

Сон уносит рассыльного из царства страха в обитель блаженного тепла и света. В этом новом сне Гомер Маколей видит, как он лежит на спине под смоковницей на берегу ручья. «Я, — говорит он себе, — где-то возле Ривердейля; там я видел у ручейка смоковницу, в листьях которой весело переливались солнечные блики. И все смеялось вокруг. Помню это место. Прошлым летом мы с Маркусом пришли туда купаться, а потом сидели на берегу ручья и разговаривали о том, что мы будем делать, когда вырастем». И теперь, зная, как хорошо там, куда он попал, согретый воспоминаниями об этом уголке, он удобно растянулся на траве под деревом и совершенно забыл о том, что он спит.

На нем тот же старенький костюм, что и тогда летом, когда они были здесь с Маркусом. Прямо перед ним в рыхлую землю воткнута удочка, но она не имеет отношения к тому летнему дню — она возникла здесь в давным-давно прошедшие времена. Но вот сквозь буйные заросли трав и кустов Гомер Маколей видит несравненную Элен Элиот, босую, как и он сам, в простеньком ситцевом платье. Она идет по тропинке прямо к нему. «Это Элен Элиот, — говорит себе Гомер, — это девочка, которую я люблю». Он приподнимается с земли, с улыбкой смотрит на нее, а потом встает и идет ей навстречу. Не произнося ни слова и с какой-то особой торжественностью Гомер берет ее за руку, и вдвоем они подходят к дереву. Скинув штаны и рубаху, он быстро ныряет в ручей. Девочка заходит за куст и снимает там платье. Гомер видит, как она подходит к берегу ручья и, постояв там мгновение, погружается в воду. Все так же безмолвно они кружатся в ручье, а потом вместе из него выходят, чтобы лечь на согретый солнцем песок и заснуть.

Глава 24

АБРИКОСОВОЕ ДЕРЕВО

Улисс Маколей встал чуть свет и по утреннему солнышку поскакал на одной ножке в тот двор, где у соседа была своя собственная корова. Прибыв туда, Улисс ее увидел. Мальчик долго не сводил с нее глаз. Наконец владелец коровы вышел из домика, где он жил. Он нес ведро и скамеечку. Подойдя прямо к корове, он стал ее доить. Улисс подкрадывался все ближе и ближе, пока наконец не очутился прямо за спиной у человека, который доил корову. И все же ему никак не удавалось как следует ее разглядеть, поэтому Улисс встал на колени, чуть ли не под самым коровьим брюхом. Сосед видел мальчика, но ничего не говорил и продолжал доить. Корова, однако, повернула голову и поглядела на Улисса. Улисс встретился с ней взглядом. Казалось, корове не нравится близкое соседство мальчика. Улисс вылез из-под коровы, отошел подальше и стал следить за ней издали. Корова в свою очередь наблюдала за Улиссом, и мальчик понял, что они подружились.

По дороге домой Улисс остановился поглядеть, как другой сосед строит себе амбар. Человек этот был раздражительный и нетерпеливый — ему бы не следовало браться за такую работу Трудился он с остервенением, но часто делал промахи, и Улисс глядел на него во все глаза.

Улисс возвратился на авеню Санта-Клара как раз вовремя, чтобы поглядеть, как мистер Арена садится на велосипед, отправляясь на работу. Мэри Арена помахала ему с крыльца и снова вошла в дом.

Была суббота — любимый день школьников Итаки. Из дома неподалеку вышел мальчик лет восьми-девяти. Улисс помахал ему, и мальчик помахал ему в ответ. Это был Лайонель Кэбот. Он хоть и считался здесь, в округе, слабоумным, но сердце у него было золотое — щедрое, преданное и нежное. Немного погодя Лайонель снова поглядел на Улисса и от нечего делать помахал ему вновь. Улисс ответил ему тем же. Эта церемония повторилась несколько раз, но в это время из дома возле продовольственного магазина Ары вышел Август Готлиб. Агги стал предводителем окрестных мальчишек с тех самых пор, как Гомер Маколей покинул этот пост, достигнув двенадцати лет. Новый вожак оглядел свои владения в поисках приспешников. Он отверг Лайонеля за неразумие, а Улисса по причине юных лет, что не помешало ему помахать им в знак приветствия. Выйдя на середину улицы, он засвистал, как истый продавец газет. Свист был громкий, властный и самый что ни на есть решительный. Агги обождал со спокойствием человека, знающего свое предназначение. Тотчас же растворились окна, и послышались ответные свистки. Скоро к углу сбежалось несколько мальчишек. Меньше чем за три минуты вся шайка: Ники Палута, Альф Райф, Шэг Манутьян и вождь их Агги Готлиб — была в сборе.

— Куда мы пойдем, Агги? — спросил Ники.

— Давай поглядим, а вдруг у Гендерсона поспели абрикосы?

— Можно мне с вами? — попросился Лайонель.

— Идем. Если абрикосы поспели, берешься их слямзить? — спросил у него Агги.

— Воровать — грех, — сказал Лайонель.

— Да, но не абрикосы, — растолковал ему с важностью Агги. — А ты, Улисс, иди-ка домой. Ребятишкам там делать нечего. Мало ли что может случиться.

Улисс отошел на три шага, остановился и стал за ними наблюдать. Приказ Агги его не обидел и не огорчил. Закон шайки был ему известен. Он просто еще не дорос. Но, почитая закон, он страстно хотел стать членом шайки.

Ребята направились к Гендерсону. Вместо того чтобы идти по мостовой или по тротуару, они шли проходными дворами, пересекали пустыри, перелезали через заборы. Им хотелось пройти самым трудным путем, достойным искателей приключений. Позади, на безопасном расстоянии от них, следовал Улисс.

— Спелые абрикосы — почти самые вкусные фрукты на свете, — подзадоривал Агги членов своей шайки.

— А разве абрикосы поспевают в марте? — поинтересовался Ники Палута.

— Во-первых, уже почти апрель, — сказал Агги. — А во-вторых, если печет солнце, ранние сорта созревают тут же.

— Но ведь все время идет дождь, — возразил Альф Райф.

— А откуда, по-твоему, в абрикосах сок? — спросил Агги. — От дождя. Дождь тоже нужен абрикосам, не только одно солнце.

— Солнце светит днем, а дождь идет ночью, — сказал Шэг Манутьян. — Сначала их греют, а потом дают пить. Вот посмотришь, на дереве будет ужас сколько спелых абрикосов!

— Дай бог, — сказал Альф.

— Для абрикосов еще рановато, — усомнился Ники Палута. — В прошлом году они поспели только в июне.

— Так то в прошлом году, — сказал Агги, — а это в нынешнем.

Остановившись шагах в ста от знаменитого абрикосового дерева — такого зеленого, красивого и такого старого и ветвистого, — мальчики решили сперва им полюбоваться. Дерево росло во дворе у Гендерсона в самом углу. Вот уже десять лет, как соседские мальчишки совершали набеги на абрикосы старика Гендерсона. Хозяин с радостным нетерпением поджидал их каждую весну, спрятавшись в своем покосившемся домике, — он приводил в восторг мальчишек, появляясь в последнюю минуту и спугивая их со двора. И сейчас, отложив свою книгу и притаившись за занавеской, мистер Гендерсон глядел на них, приговаривая:

— Ты подумай! Пришли воровать абрикосы в марте, в разгаре зимы. Ты только на них посмотри!

Он украдкой выглянул в окно и прошептал, словно сам был одним из мальчиков:

— Ну и ну! Явились! Хотят обчистить дерево старика Гендерсона. Вот они, тут как тут. Теперь только не торопись, старик, ха-ха! Погляди-ка на них. Вон на этого маленького! Да ему же, ей-богу, не больше четырех лет! Это уж какой-то новенький! Ну, смелее, смелее! Марш к моему чудесному старому дереву. Эх, если бы я мог заставить абрикосы поспеть для вас поскорее…

Мистер Гендерсон следил за тем, как Агги дает команду мальчишкам и ведет их в атаку. Ребята с опаской окружили дерево; страх у них боролся с надеждой. Если абрикосы и были еще зеленые, все равно они росли в чужом саду на дереве у Гендерсона. Дело нисколько не менялось от того, что они устроили набег на абрикосы, которые еще не созрели. Конечно, им хотелось, чтобы абрикосы были спелыми. Но, так или иначе, ребят обуревал страх. Они боялись Гендерсона, боялись греха, поимки, возмездия, а особенно боялись того, что пришли чуть-чуть рано. Боялись, что абрикосы еще неспелые!

— А может, его и дома-то нет, — прошептал Ники Палута, когда они подходили к самому дереву.

— Дома, — сказал Агги. — Он всегда дома. Ясное дело: прячется. Ловушка! Хочет нас застукать. Поосторожнее! Почем знать, откуда он может выскочить? А ты, Улисс, сейчас же иди домой!

Улисс покорно отошел на три шага и остановился, чтобы поглядеть на эту необыкновенную дуэль с необыкновенным деревом.

— Ну как, поспели, Агги, — спросил Шэг. — Видишь, там что-то желтое!

— Одна зелень, — сказал Агги. — Но это листья. Абрикосы под ними. Тихонько! Где Лайонель?

— Здесь, — прошептал Лайонель.

Он был до смерти напутан.

— Ну, — скомандовал Агги, — будьте наготове! Если старик Гендерсон появится, бегите со всех ног!

— А где он может быть? — спросил Лайонель так, словно Гендерсон был невидимкой или мальчиком с пальчик и мог выпрыгнуть на них из травы.

— То есть как это — где? — сказал Агги. — Конечно, в доме. Но с Гендерсоном никогда не знаешь наверняка. Может, где-нибудь прячется, хочет застукать врасплох.

— Кто полезет на дерево, ты? — спросил Альф Райф.

— А кто же еще? — сказал Агги. — Конечно, я, но сначала посмотрим, поспели ли абрикосы.

— Спелые они или зеленые, все равно надо стянуть хоть несколько штук, — сказал Шэг Манутьян.

— Не беспокойся, стянем. Если спелые, то нарвем побольше.

— А что ты скажешь завтра в воскресной школе, Агги? — спросил Лайонель.

— Красть абрикосы — это совсем не то, что красть, как в Библии, — сказал ему Агги. — Совсем другое дело

— Тогда чего же ты боишься? — спросил Лайонель.

— Кто боится? Просто я говорю, что надо быть осторожнее. Какой толк, если тебя накроют?

— Не вижу я никаких спелых абрикосов, — сказал Лайонель. — Дерево вижу — просто-напросто большое дерево, зеленое. А ведь оно красивое, это дерево, правда. Агги?

Шайка была уже почти под самым деревом. Улисс следовал за ними немножко поодаль. Сам-то он совсем не боялся. Ничего толком не понимая, он был убежден, что все это очень важно: и насчет дерева, и насчет абрикосов. Мальчишки всматривались в ветви старого дерева, зеленевшего молодой листвой. Абрикосы были совсем маленькие, совсем зеленые и уж наверняка совсем твердые.

— Нет, не поспели, — сказал Альф Райф.

— Ага, — согласился Агги. — Надо бы им постоять еще пару деньков. Хотя бы до будущей субботы.

— Да уж до субботы как пить дать, — сказал Шэг

— Но зато их тут уйма! — сказал Агги.

— Нельзя же возвращаться с пустыми руками, — сказал Шэг. — Сорвем хотя бы один — все равно, спелый он или нет, — хотя бы один-единственный!

— Пожалуйста, — сказал Агги. — Я полезу. А вы будьте наготове.

Агги ринулся к дереву и уцепился за одну из нижних веток. Вся его шайка, мистер Гендерсон и Улисс восторженно следили за ним затаив дыхание. Но вот мистер Гендерсон вышел из дому на заднее крыльцо. Мальчишки бросились врассыпную, как стайка вспугнутых воробьев.

— Агги! — предостерегающе завопил Шэг Манутьян. — Гендерсон!

Словно обезумевший от страха орангутанг в джунглях. Агги заметался среди ветвей, повис на суку и потом свалился наземь. Он побежал прежде, чем его ноги коснулись земли, но, заметив Улисса, застыл и крикнул ему:

— Улисс, беги! Беги!

Но Улисс и не думал трогаться с места. Рассудок его не мог охватить всего происходящего. Агги бросился назад к ребенку, схватил его на руки и побежал вместе с ним, провожаемый взглядом Гендерсона. Когда последний мальчишка скрылся из виду и снова воцарилась тишина, старик улыбнулся и поглядел на свое дерево. Потом он снова вошел в дом.

Глава 25

БУДЬ СЧАСТЛИВ! БУДЬ СЧАСТЛИВ!

Ускользнув из рук старика Гендерсона, члены тайного общества Августа Готлиба, один за другим, вернулись на сборный пункт у продовольственной лавки Ары, чтобы дождаться там своего предводителя. Они издали завидели великого человека: он огибал переулок, ведя за руку Улисса Маколея. Верные клевреты молча ждали его приближения. Когда он подошел, все они испытующе заглянули ему в глаза. Наконец Альф Райф осмелился спросить:

— Ты сорвал абрикос, Агги?

Вождь поглядел на вольнодумца:

— Зря ты спрашиваешь. Сам же видел, что я был на дереве. Будто не знаешь, что сорвал.

Члены шайки затараторили хором. (Все, за исключением Лайонеля, который, в сущности говоря, не был членом шайки.) Они воскликнули с восхищением:

— Покажи! Покажи абрикос!

Маленький Улисс наблюдал за ними, все еще не постигая тайного смысла, который вкладывали в свои поступки взрослые. Но он чувствовал, что, каков бы ни был этот смысл, то, что происходило, было важнее всего на свете, по крайней мере в ту минуту, сейчас.

— Покажи нам краденый абрикос, — просили члены шайки. — Давай показывай.

Август Готлиб безмолвно опустил руку в карман комбинезона, вынул ее сжатой в кулак и вытянул прямо перед собой. Приверженцы окружили Агги тесным кольцом, не сводя с его руки глаз. Когда все почтительно притихли, Август Готлиб разжал кулак.

На ладони лежат маленький зеленый абрикос, величиной с перепелиное яйцо.

Последователи великого пророка благоговейно взирали на чудо, лежавшее у него на ладони. Самый добрый из них, Лайонель, — хоть он и не был полноправным членом секты — высоко поднял Улисса, чтобы и тот мог полюбоваться на зеленый шарик. Наглядевшись на абрикос, Улисс спрыгнул на землю и побежал домой, не потому, что он был разочарован, ему просто не терпелось с кем-нибудь поделиться тем, что он видел.

Из своей лавки вышел сам Ара — человек, который семь лет назад открыл продовольственную лавку в этом квартале города Итаки, штат Калифорния. Ара был высокий, узколицый, задумчивый, но и чем-то смешной человек в белом фартуке. Он постоял немного на своем крылечке, глядя на мессию и его учеников, прислушиваясь к их восторженным излияниям перед новоявленной святыней.

— Эй ты, Агги! — крикнул он. — И ты, Шэг! Ники! Альфи, Лайонель! Что это тут? Конгресс в Вашингтоне? Ступайте куда-нибудь в другое место устраивать сборища. У меня тут магазин, а не конгресс.

— Сию минутку, мистер Ара, — сказал Август Готлиб. — Мы сейчас уйдем на пустырь. Показать абрикос?

— У тебя есть абрикос? — спросил бакалейщик. — Где ты взял абрикос?

— На дереве, — сказал Агги. — Хотите посмотреть?

— Пока это еще не абрикос, — сказал лавочник. — Абрикосы будут через два месяца. В мае.

— А это мартовский абрикос, — сказал вождь беснующихся дервишей Август Готлиб. — Смотрите.

И он снова разжал кулак, показывая маленький твердый зеленый комочек.

— Посмотрите на него, мистер Ара, — сказал Агги и, помолчав, добавил: — Красивый, правда?

— Ладно, ладно, — сказал мистер Ара. — Красивый. Очень хороший абрикос. А теперь идите и устраивайте заседание американского конгресса где-нибудь в другом месте. Сегодня суббота. Магазин открыт для покупателей. Не толпитесь вокруг моей лавочки с самого утра. Дайте торговать. В маленьких лавочках не любят толпы. Идут в другое место.

— Хорошо, мистер Ара, — сказал Агги, — мы не будем толпиться возле вашей лавки. Пойдем на ту сторону улицы. А ну-ка ходу, ребята.

Мистер Ара наблюдал за переселением этих одержимых. Он собрался было вернуться в лавку, но оттуда вышел очень похожий на него маленький мальчик и встал с ним рядом.

— Папа, а папа! — сказал мальчик,

— Ну что, Джон? — спросил отец у сына на их родном языке.

— Дай мне яблоко, — сказал сын.

Говорил он серьезно, даже с какой-то грустью.

Отец взял сына за руку, и они прошли в магазин, прямо к прилавку, на котором лежали пирамиды свежих фруктов.

— Яблоко? — спросил отец у сына.

Он взял из груды яблок самое лучшее и дач его мальчику.

— На тебе яблоко.

Отец зашел за прилавок, чтобы обслужить покупателя, не сводя, однако, глаз с сына, такого же невеселого, как и он сам, хотя между ними было сорок лет разницы. Сын откусил сразу чуть не пол-яблока, медленно пожевал его, проглотил, а потом, казалось, стал над ним раздумывать. Думал об этом яблоке и отец: оно не сделало сына счастливее. Положив остаток яблока, на прилавок перед отцом, мальчик поднял на него глаза. Вот они здесь, в этой самой Итаке, штат Калифорния, чуть не за семь тысяч миль от того места, которое веками было их родиной. Не удивительно, что на душе у них тоска. Но кто знает, не испытывали бы они такой же тоски, будь они у себя дома, за семь тысяч миль отсюда. Вот тут, в лавке, стоит его сын, и, глядя на него, отец словно видит самого себя, узнает глаза, а в них, ей-богу же, свою собственную печаль. Его сын — это он сам, только моложе. Отец берет отвергнутое яблоко, с треском откусывает огромный кусок, жует и глотает. Может, поспешность в еде и вселяет в него горечь. Яблоко слишком ценная вещь, им не бросаются, и ежели сын не желает его есть, приходится делать это отцу, хотя ему и не нравится ни вкус-яблок, ни их запах. Отец просто-напросто знает, что такими вещами не бросаются, и он продолжает кусать яблоко, жевать и глотать куски. Наконец он чувствует, что больше не может: яблока слишком много. Придется все-таки кусочек выбросить. С непривычной для него беззаботностью и все же не без сожаления он швыряет огрызок яблока в мусорный ящик. Мальчик позвал его снова:

— Папа!

— А, Джон? — отозвался отец.

— Дай мне апельсин.

Отец выбрал из аккуратно уложенной горки самый большой апельсин и дал его мальчику.

— Апельсин? — сказал он. — На тебе апельсин.

Мальчик надкусил корку, а потом стал отдирать ее пальцами, сперва медленно и старательно, а потом с лихорадочной быстротой, так, что не только ему самому, но и отцу стало казаться, будто стоит снять кожуру, как под ней он найдет не простой апельсин, а исполнение всех сердечных желаний. Мальчик положил корки на прилавок перед отцом, разделил апельсин надвое, отделил одну дольку, положил ее в рот, пожевал и проглотил. Но — ах! — опять не то. Это был просто-напросто апельсин, а не исполнение сердечных желаний. Сын подождал немножко, а потом положил остаток апельсина возле отца. И отец снова взял на себя не завершенный сыном труд и молча попытался его окончить. Но скоро не хватило больше сил — и около половины плода попало в мусорный ящик.

— Папа, а папа! — через минуту позвал мальчик, и отец снова ответил:

— А, Джон?

— Дай мне конфету.

— Конфету? — спросил отец. — На тебе конфету.

В витрине, где лежали конфеты, отец выбрал предмет вожделения всех здешних мальчишек — батон за пять центов — и дал его сыну. Мальчик внимательно разглядел изделие, снял с него пергаментную обертку, откусил большой кусок облитой шоколадом карамели и опять, не спеша пожевав, проглотил его. Но и карамель оказалась всего-навсего карамелью, хотя, правда, и сладкой, но просто карамелью, и ничем больше. И в третий раз сын вернул отцу одну из мирских утех, которая, увы, не могла дать ему счастья. Терпеливо взял на себя отец и это бремя ведь ничто не должно пропадать зря. Он взял конфету, хотел было надкусить ее и раздумал. Отвернувшись, он швырнул батон в мусорный ящик. Неизвестно почему, но его вдруг охватила страшная злоба, и в душе он клял людей, живших за семь тысяч миль отсюда, по соседству с его страной, которые когда-то казались ему бесчеловечными или по меньшей мере темными. «Ах, собаки!» — мысленно выругал он их. А сын снова обратился к отцу.

— Папа! — позван он.

— А, Джон?

— Дай мне банан, — сказал мальчик.

Отец не удержался от вздоха, но не смог распроститься с последней надеждой.

— Банан? — переспросил он. — На тебе банан.

Он перебран связку бананов, висевшую над пирамидами фруктов, и нашел один, который показался ему самым лучшим из всех, — самый спелый, самый сладкий банан во всей связке. Он оторвал его и дан мальчику.

Наконец-то в лавку вошел покупатель. Это был человек, которого мистер Ара никогда не видел. Лавочник и покупатель слегка кивнули друг другу. Незнакомец спросил:

— Есть у вас плюшки?

— Плюшки? — с готовностью переспросил бакалейщик. — Какие вам нужны плюш-ки?

В лавку вошел другой покупатель: Улисс Маколей. Он стал в сторонку, ожидая своей очереди и прислушиваясь к разговору.

— Есть у вас плюшки с изюмом? — спросил незнакомец.

— Плюш-ки с изюмом? — спросил бакалейщик. — Ну и задача! Плюш-ки с изюмом, — повторил лавочник чуть не шепотом. — Плюш-ки с изюмом, — сказал он опять.

Лавочник оглядел свой магазинчик. Сын положил перед ним на прилавок отвергнутый банан.

— Папа! — позвал мальчик.

Отец поглядел на сына и произнес торопливо:

— Ты хотел яблоко. Я дал тебе яблоко. Ты хотел апельсин. Я дал тебе апельсин. Ты хотел конфету. Я дал тебе конфету. Ты хотел банан. Я дал тебе банан. Чего ты хочешь еще?

— Плюшки, — сказал мальчик.

— Какие тебе надо плюш-ки? — спросил отец сына, не забывая, однако, о покупателе и, в сущности говоря, обращаясь к нему, но в то же время и к сыну и одновременно вопрошая всех — всех, повсюду, всех, кто чего-нибудь хочет.

— Плюшки с изюмом, — сказал мальчик.

Сжав зубы, отец прошипел сыну в ответ, глядя при этом не на него, а на покупателя:

— Нет у меня плю-шек. Никаких таких плю-шек И что тебе дались эти плюш-ки? У меня все есть, нет только плю-шек. Что это еще за плюш-ки? Что вам надо?

— Плюшки, — терпеливо сказал покупатель, — для маленького мальчика.

— Нет у меня плю-шек, — повторил лавочник. — Но зато маленький мальчик у меня есть тоже.

И он показал на сына.

— Я дал ему яблоко, апельсин, конфету, банан — лучшее, что у меня было.

Он пристально поглядел на покупателя и сказал чуть не со злобой:

— Что вам надо?

— Сынишка моего брата заболел. У него грипп, — сказал покупатель. — Плачет, просит плюшку. Плюшку с изюмом.

Но каждый живет своей жизнью, и в каждой жизни есть свой лейтмотив; поэтому сын бакалейщика снова поднял глаза на отца и окликнул его:

— Папа!

Но теперь отец даже не взглянул на сына. Он смотрел на человека, чей племянник был болен и хотел плюшек с изюмом. И смотрел он на него с пониманием, с сочувствием, наливаясь, однако, какой-то особой, крестьянской злостью, но не и а этого покупателя, а на весь божий свет, на его болезни, горести, тоску, неисполнимые желания. Злился он и на себя за то, что хоть он и открыл этот магазинчик здесь, в Итаке, штат Калифорния, в семи тысячах миль от родного края, но все равно не было у него плюшек с изюмом, не было у него того, что хотелось больному мальчику. Бакалейщик жестом показал на своего сына и сказал незнакомцу:

— Яблоко, апельсин, конфету, банан… — пожалуйста, а вот плюшек нет. Это мой сын. Ему три года. Он не болен. Ему хочется много разных вещей. Он хочет яблоко. Хочет апельсин. Хочет конфету. Хочет банан, Разве я знаю, чего он хочет? Никто на свете не знает, чего он хочет. Хочет, и все. Смотрит на бога. Говорит ему: дай мне то, дай мне се, но все равно не бывает доволен. Вечно чего-нибудь хочет. Вечно несчастен. А что может сделать бедный бог? У него нет ничего, чтобы утолить печаль. Он дал человеку весь мир, солнечный свет, мать, отца, брата, сестру, дядю, родичей, дом, усадьбу, печь, стол, кровать, — бедный бог отдач все, что у него было, но никто не стал счастливым, все, как ваш мальчик, который болен гриппом, говорят: дай мне плюшку, плюшку с изюмом.

Бакалейщик помолчал, чтобы как следует перевести дыхание. Шумно выдохнув воздух, он крикнул покупателю:

— Плюшек нет! Нету плюшек с изюмом!..

Бакалейщик зашагал по лавке, охваченный возмущением и яростью; было сейчас в нем даже какое-то величие. Он схватил бумажный кулек, с шумом его разгладил, а потом стал кидать в кулек один фрукт за другим.

— Вот вам апельсин, — приговаривал он. — Красивый апельсин! Вот яблоко. Замечательное яблоко! А вот банан. Очень вкусный банан!

И деликатно, с необычайной учтивостью и симпатией к незнакомцу и его больному племяннику бакалейщик отдал покупателю кулек.

— Снесите все это добро мальчику. Платить не надо. Не нужны мне ваши деньги.

И он снова повторил еле слышно:

— А плюшек нет, нет у меня плюшек с изюмом.

— Мальчик плачет, — сказал пришелец. — Ему очень плохо. Говорит: «Хочу плюшек, плюшек с изюмом!» Большое спасибо, но мы уже давали мальчику и яблоко, и апельсин, и всякие другие сласти.

Покупатель осторожно положил кулек на прилавок.

— Больной мальчик, он говорит: «Дайте мне плюшек с изюмом!» Яблоко, апельсин — не помогают. Нужны только плюшки. Вы уж меня извините. Схожу в универмаг. Может, там есть плюшки с изюмом.

— Ладно, друг мой, — тихонько сказал лавочник. — Ладно. Сходите в универмаг, попытайтесь. Но и у них нет плюшек с изюмом. Ни у кого их нет.

Незнакомец растерянно вышел из лавки. Бакалейщик долго стоял за прилавком, не сводя глаз с сына. И вдруг заговорил с ним на родном языке, по-армянски:

— Весь мир свихнулся. В России, поблизости от нашей родины, по соседству с нашей прекрасной маленькой страной, идет война, и миллионы людей, миллионы детей голодают. Их мучит холод… они голы и босы, бродят без крова, нет у них крыши над головой. Молят о корке хлеба, о пристанище, мечтают хоть одну-единую ночь провести спокойно. А мы, что мы делаем? Здесь, в Итаке, в Калифорнии, в этой большой стране, в Америке? Что делаем мы? Наряжаемся в хорошую одежду. Каждое утро, спустив ноги с постели, надеваем целенькие ботинки. Спокойно ходим по улицам, не боясь, что на нас кто-нибудь кинется с ружьем, спалит наш дом, изувечит наших детей, убьет отцов или братьев. Катаемся на автомобиле, любуемся природой. Сытно и вкусно едим. По ночам спокойно спим в своей постели. И что же? Мы еще недовольны! Мы все еще недовольны!

Бакалейщик выкрикнул эту невероятную истину, глядя на своего сына со страдальческой любовью.

— Не хотим ни яблок, — сказал он, — ни апельсинов, ни конфет, ни бананов… Побойся бога, малыш, разве так можно? Если я такой — ты ведь мой сын и должен быть лучше меня! Не смей быть таким, как я, слышишь? Будь счастлив! Будь счастлив! Пусть меня снедает тоска, но хоть ты должен быть счастлив!

Он кивнул мальчику на заднюю дверь, которая вела из лавки в их жилище, и ребенок покорно, даже не уткнувшись, пошел к себе.

Лавочник постоял немножко, стараясь совладать с собой. Наконец волнение его улеглось, и он мог спокойно поговорить с ожидавшим его покупателем — Улиссом Маколеем. Мистер Ара спросил мальчика бодрым тоном и даже с улыбкой:

— Что тебе надо, маленький Улисс?

— Крупу.

— Какую крупу? — спросил бакалейщик.

— Овсянку.

— У меня есть два сорта овсянки. В зернах и хлопьях. Два сорта. Старый и новый. Для медленной варки и для быстрой. Какая крупа нужна твоей маме?

Улисс, подумав немножко, сказал:

— Овсянка.

— Старый сорт или новый сорт?

Но мальчик не мог ему ответить, и бакалейщику пришлось выбирать самому.

— Ладно, — сказал он, — я дам тебе новый сорт, современный. Плати восемнадцать центов, мальчик Улисс.

Улисс разжал кулак и протянул ладонь лавочнику, который взял оттуда четвертак. Отсчитывая сдачу, лавочник сказал:

— Восемнадцать центов, девятнадцать, двадцать и пять — двадцать пять. Спасибо, мальчик.

— Спасибо, сэр. — Улисс взял пачку с овсяными хлопьями и вышел из лавки. Ну и трудно же было понять что-нибудь в этом мире: сначала насчет абрикосов на дереве, потом насчет плюшек с изюмом, а потом и разговор бакалейщика с сыном на чужом языке, — но зато как интересно! Выйдя на улицу, мальчик дрыгнул ногой — он всегда дрыгал ногой, когда чему-нибудь радовался, — и побежал домой со своей покупкой.

Глава 26

ЖИЗНЬ ВСЕГДА ПРИЧИНЯЕТ БОЛЬ

Миссис Маколей накрыла в кухне на стол: она поджидала своего сына Гомера к завтраку. Когда он вошел, она поставила на стол миску с овсянкой. Кинув быстрый взгляд, она успела заметить, что сын ее — все еще под впечатлением своего необычного сна. Сам того не подозревая, он наплакался ночью и теперь чувствовал апатию, которая находит на человека, перенесшего горе. Даже голос у него стал мягче и как-то глуше.

— Я здорово проспал, — сказал он. — Уже почти половина десятого. Что случилось с будильником?

— Работа у тебя тяжелая, — сказала миссис Маколей. — Не беда и отдохнуть.

— Да не такая уж тяжелая у меня работа, — сказал Гомер. — А завтра к тому же воскресенье.

Он произнес утреннюю молитву, но сегодня она, казалось, длилась вдвое дольше обычного. Потом он взял ложку и принялся было за кашу, но замер и как-то странно уставился на свою ложку. Поглядев на мать, которая возилась у кухонной раковины, он ее окликнул:

— Мама, а мама!

— Что? — спросила миссис Маколей, не оборачиваясь.

— Я не стал с тобой вчера разговаривать. Но ты меня предупреждала, что так и будет. Я не мог говорить. По дороге домой я вдруг взял и ни с того ни с сего заплакал. Ты ведь знаешь, я никогда не плакал, даже когда был маленький, даже в школе, если у меня что-нибудь случалось. Мне было стыдно плакать. Улисс у нас тоже никогда не плачет… да и какой толк в слезах? Но вчера я ничего не мог с собой поделать. Плакал и даже не помню, было ли мне стыдно. Кажется, нет. А когда я наревелся, я не мог сразу прийти домой. Доехал до «Вин Итаки», но слезы все не проходили, и я пересек весь город до самой школы. По дороге мне попался дом, где вчера люди собирались вечером повеселиться, — теперь в доме было темно. Я привез этим людям телеграмму. Сама понимаешь, что это была за телеграмма. Потом я вернулся в город и долго ездил по улицам, разглядывая все, что встречалось мне на пути, — здания, те места, которые я знаю с детства. Повсюду живут люди. И тогда я словно впервые увидел Итаку, впервые узнал тех, кто в ней живет, всех этих хороших людей. Мне так стало их жалко, я даже помолился, чтобы с ними ничего не случилось. Я уже больше не плакал. Раньше я думал, что человек больше не плачет, когда становится взрослым, но оказалось, что тогда-то он и начинает плакать, узнавая, что творится на свете.

Гомер чуточку помолчал, и голос его стал еще глуше.

— Все, что человек узнает о жизни, либо гадко, либо грустно.

Он подождал, не скажет ли ему что-нибудь мать, но она молчала, не отрываясь от своей работы.

— Почему это так? — спросил он.

— Будет время, поймешь, — заговорила миссис Маколей, все еще к нему не поворачиваясь. — Сам поймешь. Никто этого тебе объяснить не сможет. Каждый доходит своим умом. Если жизнь приносит печаль — от человека зависит, какая она: благородная или дурацкая. Если печаль от душевного богатства и полна красоты — значит, таков и человек, который ее ощущает. И то же самое, если жизнь кажется гадкой, уродливой или жалкой. Все это видит в ней сам человек, ибо каждый из нас видит мир своими глазами. Каждый человек несет в себе целый мир и может переделать его, как хочет, населить людьми, достойными его любви — если сердце его способно любить — или годными для его ненависти, если он сам полон ненависти. Мир ждет, чтобы его изменили те, кто в нем живут, и каждое утро его создают заново, перестраивают, словно дом, в котором обитают люди — все те же люди, хотя они беспрерывно меняются.

Мать занялась какой-то работой на заднем крыльце, но сын продолжал с ней разговаривать, хотя ее и не было видно.

— Почему же я вчера заплакал по дороге домой? — спросил он. — Никогда раньше не испытывал я такого чувства. Не понимаю, что со мной было. И почему, когда я перестал плакать, я все равно ничего не мог тебе сказать? Почему мне нечего было сказать — ни тебе, ни себе самому?

Миссис Маколей ответила ему издали, но так внятно, что до него дошло каждое ее слово.

— Ты плакал от жалости, — сказала она. — От жалости не к страданию того или иного человека, а от жалости ко всему, что существует на свете, от жалости, что так устроен мир. И если человек лишен этой жалости — он не человек, он еще не настоящий человек, ибо жалость — это тот целебный бальзам, который излечивает душу. Плачут только хорошие люди. Если человек никогда не плакал при виде горя, наполняющего землю, — он хуже грязи, по которой ступают его ноги, потому что в грязи прорастает зерно, ею питаются корни, стебли, листья и цветы, а душа человека, лишенная жалости, бесплодна и не может породить ничего, кроме гордыни. Гордыня же рано или поздно приводит к убийству, становится губителем прекрасного и даже человеческих жизней.

Миссис Маколей вернулась в кухню и стала снова хлопотать возле раковины, хотя даже Гомер понимал, что делать ей там, в сущности говоря, нечего.

— Жизнь неразрывно связана со страданием, — продолжала миссис Маколей. — Но, зная это, человек не должен отчаиваться. Хороший человек стремится уничтожить страдание. А глупый его даже не заметит, если сам не испытывает страданий. Злой человек старается вогнать боль как можно глубже и распространить ее повсюду, где может. Но чем он виноват? Ведь ни злодей, ни глупец не пришли сюда по своей собственной воле, не возникли сами по себе из ничего; они — наследие многих миров и многих поколений. Злые не понимают, что они злы, — в чем же тогда их вина? И их можно простить. Ибо в самом злом человеке есть нечто от нас самих, а в нас живет что-то и от него. Мы связаны с ним, а он — с нами. Нельзя человека отделить от других людей. Молитва крестьянина о дожде — это моя молитва; кровь, пролитая убийцей, — мое преступление. Ты плакал вчера ночью потому, что стал это понимать.

Гомер Маколей налил молока в овсянку и стал завтракать. Он вдруг почувствовал, что может наконец есть.

Глава 27

СКОЛЬКО ЧУДЕСНЫХ ОШИБОК!

В кухню Маколеев вошли Улисс и его самый лучший на свете друг — знаменитый Лайонель Кэбот. Что ни говори, это была настоящая дружба, хотя Лайонель и родился на добрых шесть лет раньше Улисса. Они вместе слонялись по улицам и вместе глазели по сторонам, как могут слоняться и глазеть по сторонам только самые близкие друзья: непринужденно и не испытывая насущной потребности в беседе.

— Миссис Маколей, — сказал Лайонель. — Я пришел спросить, можно Улиссу пойти со мной в публичную библиотеку? Моя сестра Лилиан послала меня сдать книгу.

— Идите, — сказала миссис Маколей. — Но почему ты не играешь с другими ребятами — с Агги, Альфом и Шэгом?

— Они… — начал было Лайонель, но потом смущенно замолчал.

— Они меня прогнали, — признался он. — Меня не любят за то, что я глупый.

Он молча поглядел на мать своего закадычного друга.

— Разве я глупый, миссис Маколей?

— Конечно, нет, Лайонель, — ответила миссис Маколей. — Из всех соседских мальчиков ты — самый славный. Но не сердись на других ребят — они ведь тоже хорошие.

— Да я и не сержусь, — сказал Лайонель. — Мне они очень нравятся. Но всякий раз, когда мы играем и я делаю хоть малюсенькую ошибку, они меня выгоняют. И даже ругают нехорошими словами, миссис Маколей. Стоит мне сделать что-нибудь не так, они на меня злятся. И сразу говорят: «Хватит, Лайонель». Тогда я знаю: мне лучше уйти. Иногда мне не удается поиграть и пяти минут. А то возьму да и напутаю что-нибудь с самого начала. Тогда они сразу говорят: «Хватит!» А я даже не понимаю, где я напутал. Мне хочется знать, что я должен делать, но никто мне ничего не объясняет. Каждую субботу они меня прогоняют. Со мной водится только Улисс. Только он со мной играет. Но когда-нибудь они еще пожалеют! Когда-нибудь они еще прибегут ко мне и попросят, чтобы я им помог… ну а я возьму и помогу, и тогда им будет обидно, что они меня прогоняли. Дайте мне, пожалуйста, попить.

— Сейчас, — сказала миссис Маколей.

Она налила мальчику стакан воды, и тот выпил его до дна, причмокивая, как пьют все мальчишки, пока вода еще кажется им самым вкусным напитком на свете.

— А ты разве не хочешь воды, Улисс? — спросил Лайонель у своего приятеля.

Улисс кивком подтвердил, что тоже хочет воды; миссис Маколей налила и ему. Когда он выпил весь стакан залпом, Лайонель сказал:

— Ну а теперь, пожалуй, сходим в публичную библиотеку.

И приятели отправились в путь.

Сидя за завтраком. Гомер Маколей наблюдал за своим братишкой. Когда мальчики ушли, он спросил мать:

— А Маркус в детстве был похож на Улисса?

— В каком смысле?

— Да ты же знаешь, какой у нас Улисс: все его занимает, вечно он чем-то поглощен. Ничего не рассказывает, но жизнь его полна самых увлекательных событий. Все люди ему нравятся, да и сам он всем по душе. Многих слов он еще не знает, а читать не умеет и вовсе, но ты его почти всегда поймешь, стоит только на него поглядеть. Понимаешь, что он тебе хочет сказать, хоть он и молчит. Маркус был тоже такой?

— Маркус и Улисс родные братья, — сказала миссис Маколей, — так что Улисс в чем-то похож на Маркуса, но не совсем.

— Улисс когда-нибудь будет великим человеком, правда, мама?

— Нет, — улыбнулась миссис Маколей. — Не думаю… во всяком случае, в общепринятом смысле слова… Но он, конечно, будет великим, потому что он по-своему велик и сейчас.

— И Маркус тоже был такой, когда был маленький? — спросил Гомер.

— Конечно, все вы в чем-то похожи друг на друга, — сказала миссис Маколей, — но не во всем. Маркус не был таким непоседой, как ты. Ему, разумеется, тоже всегда чего-нибудь недоставало, но на свой лад. Он был ребенок застенчивый и охотнее проводил время один, а не с людьми, не то что Улисс. Маркус любил читать, слушать музыку, а то и просто посидеть сложа руки или сходить куда-нибудь далеко на прогулку.

— А вот Улисс души не чает в Маркусе, — сказал Гомер.

— Улисс всех любит. Всех людей, до одного.

— Правильно. Но Маркуса больше других, и я даже знаю почему: Маркус все еще ребенок, хоть он уже и в армии. Наверно, каждый ребенок хочет найти во взрослых людях что-нибудь детское. И если уж найдет его в ком-нибудь — любит этого человека сильнее других. Мне хотелось бы, чтобы и взрослый я был похож на Улисса в детстве. Мне он так нравится, пожалуй, больше кого бы то ни было, если не говорить о всей нашей семье. Он тебе рассказывал, что с ним вчера произошло?

— Нет, не сказал ни слова. Мы обо всем узнали от Агги.

— Что же он тебе сказал, когда я привез его домой из телеграфной конторы?

— Ничего, — ответила миссис Маколей. — Пришел, сел, послушал музыку, а потом мы поужинали. Когда я его укладывала спать, он сказал: «Большой Крис». И тут же заснул. Я понятия не имела, кто такой Большой Крис, пока мне не рассказал Агги,

— Большой Крис вытащил Улисса из западни, — сказал Гомер. — А потом заплатил Ковенгтону двадцать долларов за то, что поломал эту дурацкую штуковину. Говорят, будто это западня, но, по-моему, врут. Не думаю, чтобы она могла поймать что бы то ни было, кроме Улисса. Никакой зверь не полезет в такую замысловатую ерунду. На кого Улисс похож больше всего?

— На отца, — сказала миссис Маколей.

— А ты знала папу, когда он был маленький?

— Да что ты! Как я могла его знать? Твой отец был на семь лет старше меня. Улисс такой, каким ваш отец оставался всю жизнь.

И вдруг миссис Маколей почувствовала, что ее переполняет счастье, несмотря на все, что принесла ей жизнь, и все, что ждало ее впереди.

— Ах, — сказала она, — слава богу, мне так повезло! Мои дети не просто дети. Они — настоящие люди. А ведь они могли быть для меня только детьми, и тогда мое счастье было бы не таким полным. Вчера ночью ты плакал потому, что стал человеком, одним из миллионов людей на земле, и вступил на жизненный путь, полный удивительных приключений. Вокруг тебя — мир, где столько непонятного — и хорошего, и дурного, и прекрасного, и уродливого, великодушия и жестокости; но все это вместе составляет единое целое — нашу жизнь.

Она помолчала, а потом добавила очень мягко:

— Ты плакал вчера ночью даже во сне.

— Да ну? — Гомер удивился; он этого и не подозревал.

— Твой плач разбудил Улисса; он пришел и разбудил меня. Я слышала, как ты плачешь, но ведь на самом деле плакал вовсе не ты.

— А кто же? — спросил Гомер.

— Мне знаком этот плач, — сказала миссис Маколей. — Я слышала его не раз. Это плакал не ты. И не какой-нибудь другой человек. Это плакало все живое. Ты узнал, что такое горе, и вышел на свою дорогу; впереди тебя ждет много всяких ошибок — ах, сколько чудесных ошибок тебе предстоит совершить! Я скажу тебе за завтраком, при свете дня, то, что не решаются говорить даже сокровенно, во мраке ночи, — ведь ты только что встал от горького сна, и я должна тебе все сказать. Какие бы ошибки ты ни совершал, не пугайся их и не бойся новых ошибок. Положись на свое сердце — оно у тебя доброе — и ступай вперед. Если ты упадешь, обманутый или сбитый с ног, а то и сам споткнешься, — поднимись и не вздумай идти назад. Часто будешь ты смеяться и еще не раз будешь плакать, но смех и слезы всегда будут сопутствовать друг другу. Ты не станешь растрачивать себя на мелочные или низкие поступки — тебе будет некогда, ты до них не опустишься; ведь твой ум жаден, а воображение — богато.

Миссис Маколей улыбнулась чуть-чуть смущенно и подошла к сыну.

— Извини меня, — сказала она, — я день и ночь твержу тебе то, что человек предпочитает узнавать сам; но я верю, ты меня простишь.

— Ах, мама! — Это было все, что ответил Гомер.

Он встал из-за стола и захромал к окну. Оттуда он посмотрел на пустырь, на Августа Готлиба и его дружков, которые с азартом гоняли футбольный мяч.

— Что у тебя с ногой? — спросила миссис Маколей.

— Ничего, — сказал Гомер. — Разок шлепнулся оземь.

Не оборачиваясь к ней, он продолжал:

— Знаешь, ма, ты, верно, самый замечательный человек на свете.

Он засмеялся чему-то, что увидел в окне.

— Агги снова завладел мячом. А мне уж не до игры. Зайду в телеграфную контору. Я обещал прийти на случай, если понадоблюсь.

Он пошел к двери и остановился.

— Да, — сказал он. — чуть было не забыл. Мистер Гроген — знаешь, наш ночной телеграфист — попробовал вчера один из бутербродов, которые ты прислала с Бесс. Он велел сказать тебе спасибо. Вот я и передаю тебе его благодарность.

Гомер ушел. Мать услышала, как он раза два тряхнул велосипед, проверяя, хорошо ли надуты шины, а потом обогнул дом и покатил к телеграфной конторе. Она взглянула на то место, где он только что сидел за столом, и явственно увидела Мэтью Маколея, который разглядывал ложку, точь-в-точь как ее разглядывал Гомер. Потом он поднял на нее глаза.

— Кэти, а Кэти! — позвал он.

— Что, Мэтью? — спросила Кэти.

— Кэти, — сказал Мэтью, — Маркус скоро пойдет за мной.

Наступило молчание.

— Знаю, — сказала Кэти и принялась за работу.

Глава 28

В ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКЕ

Два закадычных друга — Лайонель и Улисс — направились в публичную библиотеку. Издали они увидели, как из пресвитерианской церкви Итаки вышла похоронная процессия. Простой гроб внесли в старенькую похоронную машину. За гробом шла горсточка провожающих.

— Скорей, — сказал Лайонель. — Похороны! Кто-то умер.

Они побежали, держась за руки, и вскоре очутились в центре событий.

— Это гроб, — шепнул Лайонель. — Там внутри лежит мертвый. Интересно, кто он. Видишь, цветы. Покойникам дарят цветы. Видишь, плачут. Это его знакомые.

Лайонель обратился к человеку, который плакал не слишком прилежно — он сморкался и слегка прикладывал носовой платок к уголкам глаз.

— Кто умер? — спросил его Лайонель.

— Бедняга Джонни Мерриуэзер, маленький горбун, — сказал человек.

Лайонель сообщил Улиссу:

— Это бедняга Джонни Мерриуэзер, маленький горбун.

— Ему стукнуло семьдесят, — сказал человек.

— Ему стукнуло семьдесят, — сообщил Лайонель Улиссу.

— Лет тридцать торговал жареной кукурузой на углу Марипозы и Бродвея, — сказал человек.

— Лет тридцать торговал жареной кукурузой на углу…

Лайонель вдруг поперхнулся и уставился на собеседника.

— Как, это наш кукурузник? — закричал он.

— Да, — сказал человек, — Джонни Мерриуэзер… почил вечным сном.

— Я же знал его! — кричал Лайонель. — Сколько раз я покупал у него жареную кукурузу. Так это он умер?

— Да, — сказал человек, — угас как свеча. Умер во сне. Отправился к праотцам.

— Я же знал Джонни Мерриуэзера! — говорил Лайонель, чуть не плача. — Я понятия не имел, что его зовут Джонни Мерриуэзер, но я знал его прекрасно.

Он повернулся к Улиссу и обнял его.

— Это ведь Джонни, — повторял он, чуть не плача. — Джонни Мерриуэзер отправился к праотцам. Один из моих лучших друзей почил вечным сном.

Похоронная машина укатила, и скоро перед церковью не остаюсь никого, кроме Лайонеля и Улисса. Лайонелю было как-то неловко покинуть то место, где он узнал, что покойник — человек в гробу — был его знакомым, хотя о том, что этого знакомого звали Джонни Мерриуэзер, он и понятия не имел. Решив наконец, что не может стоять перед церковью вечно, пусть он и покупал столько раз у Джонни Мерриуэзера жареную кукурузу, вспоминая об этой кукурузе и почти ощущая ее вкус во рту, он отправился снова в путь вместе со своим другом Улиссом. Когда мальчики вошли в скромное, но внушительное здание публичной библиотеки, они попали в царство глубокой и чуть-чуть путающей тишины. Казалось, даже стены здесь онемели, не говоря уже про пол или столы, точно все в этом здании было погружено в молчание. Старики читали газеты. Были тут и городские философы, школьники и школьницы, которые готовили уроки, но все они сидели, словно в рот воды набрав, ибо алкали мудрости. Рядом с ними были книги. Рядом с ними было знание. Лайонель не только говорил шепотом, он даже ходил на цыпочках. Он говорил шепотом не из уважения к читателям, а из почтения к книгам. Улисс следовал за ним тоже на цыпочках, и каждый из них открывал для себя новые и новые сокровища: Лайонель — книги, а Улисс — людей. Лайонель книг не читал и пришел в публичную библиотеку не для того, чтобы взять книги. Ему нравилось их разглядывать — тысячи и тысячи книг. Он показал своему другу длинный ряд книг на полке и прошептал:

— Вон сколько их… видимо-невидимо. Вон красная. А смотри, сколько там. Вон зеленая. А сколько там еще.

Старая библиотекарша, миссис Галахер, заметила обоих мальчиков и подошла к ним. Она почему-то и не думала говорить шепотом, а разговаривала во весь голос, словно ей было все равно, где она находится. Это возмутило Лайонеля и заставило кое-кого из читателей поднять голову от своих книг.

— Чего тебе надо? — спросила Лайонеля миссис Галахер.

— Книги, — тихонько прошептал Лайонель.

— Какие книги? — спросила библиотекарша.

— Все, — ответил Лайонель.

— Все? — переспросила библиотекарша. — Как это — все? На один абонемент выдается только четыре книги.

— А я и не хочу, чтобы мне их выдавали, — сказал Лайонель.

— Чего ж ты в конце концов хочешь? — спросила библиотекарша.

— Я просто хочу на них смотреть, — сказал Лайонель.

— Смотреть? Публичная библиотека существует не для этого. Книги перелистывают, в них разглядывают картинки, но кто же рассматривает их снаружи?

— Мне так нравится, — шепнул Лайонель. — Разве нельзя?

— Ну, — сказала библиотекарша, — правила этого не запрещают.

Она посмотрела на Улисса.

— А это кто? — спросила она.

— Это Улисс, — сказал Лайонель. — Он не умеет читать.

— А ты умеешь? — спросила библиотекарша Лайонеля.

— Нет, — сказал Лайонель, — но он тоже не умеет. Потому мы и дружим. Он единственный человек из моих знакомых, который не умеет читать.

Старая библиотекарша поглядела на обоих друзей и даже выругалась про себя от восторга. Это уж было совсем что-то новое; за все годы своей работы она не встречала ничего подобного.

— Знаешь, — сказала она наконец, — может, и хорошо, что ты не умеешь читать. Вот я, например, умею читать. Скоро шестьдесят лет, как я читаю книги, и не вижу, чтобы от этого что-нибудь изменилось. Ладно, ступайте и смотрите на книжки, сколько вашей душе угодно.

— Спасибо, мадам, — сказал Лайонель.

И друзьям открылось еще более необозримое царство тайн и приключений. Лайонель показывал Улиссу все новые и новые книги.

— Погляди-ка, — говорил он. — И там, повсюду. А эти, видишь? Все это книги, Улисс.

Он на минутку задумался.

— Интересно, о чем только там говорится, во всех этих книгах.

Он показал на огромное вместилище книг, на целых пять полок, заставленных книгами. Что же в них сказано, во всех этих книгах?

В конце концов он нашел книгу, которая снаружи очень красиво выглядела. Переплет у нее был зеленый, как молодая трава.

— А эта, гляди, — сказал он, — какая красивая!

Лайонель робко снял книгу с полки, подержал ее немного, потом раскрыл.

— Смотри, Улисс! — сказал он. — Книга! Вот она! Видишь? В ней что-то сказано.

Он повел пальцем по строчкам.

— Вот «а». Вот оно, «а». А это какая-то другая буква. Только не знаю какая. И все буквы разные, и все слова тоже разные.

Он вздохнул и обвел взглядом окружавшие его книги.

— Наверно, я никогда не научусь читать, но мне так хотелось бы знать, о чем тут написано, что сказано во всех этих книгах. Посмотри, вот картинка — нарисована девочка. Видишь? Красивая, правда?..

Он листал страницу за страницей.

— Видишь? Еще буквы, и еще снова, на каждой странице. Вот она какая, публичная библиотека. Господи, сколько здесь книг!

Он с благоговением разглядывал печатные строки, шевеля губами, словно читал по складам. Потом покачал головой.

— Непонятно, что сказано в книге, когда не умеешь читать. А я не умею читать.

Лайонель медленно закрыл книгу, поставил ее на место, и друзья на цыпочках покинули библиотеку. На улице Улисс дрыгнул ногой. Ему стало весело — ведь он, кажется, узнал что-то новое.

Глава 29

В СЕМЕЙНОМ ЛЕКЦИОННОМ КЛУБЕ

Гомер Маколей слез с велосипеда у двери Семейного лекционного клуба Итаки. Это было белое здание — архитектурный гибрид богатого дома в колониальном стиле с англиканской церковью. Часы показывали половину третьего, и субботняя лекция как раз должна была начаться. Вот почему к дверям весело стекалась целая процессия чудаковатых, пухлых и довольно бесцветных дам не первой молодости, по большей части — матерей семейств. Рассыльный вынул из шапки телеграмму и перечитал адрес. Телеграмма была адресована: Розали Симмс-Пибоди, Семейный лекционный клуб Итаки, город Итака, штат Калифорния. Вручить в собственные руки.

Когда рассыльный вошел в зал, председательница клуба, добродушная полная дама лет за пятьдесят, как раз собиралась представить лектора, который, впрочем, еще не появился. Председательница клуба постучала по столу щипцами для орехов, и зал постепенно стих. Лишь Гомер Маколей в поисках Розали Симмс-Пибоди помимо своей воли производил некоторый шум. Какая-то дама весом килограммов на девяносто, ласково улыбаясь, зашикала на него.

— У меня телеграмма для Розали Симмс-Пибоди, — зашептал Гомер. — Я должен вручить ее в собственные руки.

— Розали Симмс-Пибити, — поправила дама рассыльного. — Да. Розали Симмс-Пибити ждет телеграмму. Ты сможешь ее вручить, как только эта дама покажется на трибуне.

— А когда это произойдет? — спросил Гомер.

— Сию минуту, — ответила дама. — Садись и подожди. Как только появится Розали Симмс-Пибити, беги прямо на трибуну и кричи так. чтобы всем было слышно: «Телеграмма для Розали Симмс-Пибити!» Смотри только не скажи Пибоди.

— Хорошо, мадам, — сказал Гомер.

Рассыльный сел, а дама удалилась на цыпочках, гордо улыбаясь от сознания важности сделанных ею указаний.

— Члены Семейного лекционного клуба Итаки, — начала свою речь председательница клуба. — Сегодня нам предстоит огромное удовольствие. Мы будем слушать нашу Розали Симмс-Пибити.

Объявив это имя, председательница клуба помолчала, чтобы переждать положенные аплодисменты. Когда овации кончились, она продолжала:

— Нет надобности рассказывать вам, кто такая Розали Симмс-Пибити. Ее имя известно всему миру, это одна из величайших женщин нашей эпохи. Все мы знаем ее имя и знаем, что она знаменита. Но знаем ли мы, чем она прославилась, вот вопрос.

Председательница сама ответила на этот вопрос:

— Увы, не знаем. — Окинув взглядом своих соратниц, женщин города Итаки, штат Калифорния, она начала рассказ о жизни великой женщины.

— История жизни Розали Симмс-Пибити, — сказала председательница, словно собиралась поведать повесть, не менее удивительную и не менее величественную, чем «Одиссея», — должна особенно волновать нас, женщин. Симмс-Пибити — она предпочитает, чтобы ее называли именно так, — прожила жизнь, преисполненную приключений, романтики, опасностей и красоты, и тем не менее и по сей день осталась все той же непокорной и очаровательной английской девушкой — при этом крепкой, как сталь, ибо в силе не уступит любому мужчине. И в самом деле, немногие мужчины прожили такую полную подвигов жизнь, как Симмс-Пибити.

В голосе председательницы Семейного лекционного клуба Итаки, воспевавшей великую героиню, зазвучала нотка тихой грусти.

— Что же до нас, — печально сказала она, — нам, домоседкам, матерям, воспитательницам наших детей, жизнь Симмс-Пибити кажется сном, мечтой, недосягаемой мечтой для каждой из нас, кто сидел дома, рожал детей и занимался хозяйством. Жизнь ее прекрасна; такую жизнь хотела бы прожить любая из нас, но судьба не сулила нам таких приключений, и в целом мире есть только одна Симмс-Пибити. единственная в своем роде.

Председательница клуба снова помолчала и окинула взглядом своих испытанных подруг.

— Что же совершила Симмс-Пибити и что так выделяет ее из женской среды? Список ее подвигов так потрясающ, что, когда я перечислю их вам, вряд ли кто из вас поверит, что женщина может все это совершить и остаться в живых, но она жива, она среди нас и сейчас выступит перед нами. Симмс-Пибити будет говорить с нами запросто, кое-кого из вас ее непринужденная речь может даже покоробить. Но позвольте мне сперва коснуться, хотя бы совсем бегло, ее приключений, ибо полная история их отняла бы у нас целый день, а может быть, и целую ночь, ибо каждый день в жизни Симмс-Пибити — это новое приключение. Куда бы ни ступала ее нога, везде ей сопутствуют приключения, и можете не сомневаться: прежде чем Симмс-Пибити покинет наш безвестный маленький город Итаку, она откроет в нем то, о чем мы и не подозревали. Но перейдем к ее приключениям. С 1915 года по 1917-й Симмс-Пибити водила санитарную машину на фронте первой мировой войны. В 1917 и 1918 годах она вместе со своей подругой совершила кругосветное путешествие — на грузовых судах, судах для перевозки скота, пешком и верхом, останавливаясь в разных необыкновенных местах… иногда даже в хижинах туземцев. Она посетила двадцать семь различных стран. В Китае ее похитила армия южан, когда она переплывала реку на джонке и ехала в паланкине из Кантона в Ханькоу.

Председательница сделала паузу, чтобы до конца насладиться магией этих слов, а потом повторила их почти шепотом:

— Из Кантона в Ханькоу. Симмс-Пибити бежала от своих похитителей, спустившись по бурным порогам реки Сянь в сезон дождей, когда никто на это не отваживался. В 1919 году она пересекла Северную Африку от Марокко до Абиссинии. В 1920 году она служила в Сирии в тайной разведке. В Дамаске она познакомилась с королем Фейсалом, который помог ей исследовать Куфру — таинственную и священную столицу фанатической секты сенуситов в самом сердце Ливийской пустыни, куда никогда не ступала нога белого человека. Переодевшись египетской девушкой, Симмс-Пибити проделала две тысячи километров на горбу верблюда; ее спутниками были грубые туземцы, которые даже не говорили по-английски.

Председательница Семейного лекционного клуба Итаки многозначительно поглядела на двух своих самых задушевных подруг. Гомер Маколей не понял, что означал этот взгляд; его интересовало лишь, долго ли еще председательница будет говорить об этой неправдоподобной Розали Симмс-Пибити?

— В 1923 году Симмс-Пибити пустилась на двадцатитонном одномачтовом арабском судне с арабским экипажем по Красному морю в запрещенный порт Джизан. На этот раз она переоделась арабской девушкой. В 1925 году она взобралась на вершину Атласских гор в Марокко. В 1926 году она прошла пешком две тысячи двести километров через всю Абиссинию — поставив тем самым мировой рекорд.

И с презрением к себе самой и ко всем своим друзьям в Итаке председательница Семейного лекционного клуба Итаки заметила:

— А мы, спрашиваю я, прошли мы когда-нибудь ради удовольствия хотя бы от магазина Готсчолка до Редингского парка?

Не будучи в состоянии ответить на этот вопрос, она со вздохом добавила:

— А между тем нам это было бы совсем не вредно.

Потом, заглядывая в записную книжку, которую не выпускала из рук, она вернулась к своей задаче — познакомить аудиторию с сегодняшним лектором,

— Продолжаю, — сказала она. — В 1928 году Симмс-Пибити была корреспонденткой одной из лондонских газет на Балканах, переодеваясь туземной девушкой то одной, то другой балканской страны.

Гомеру Маколею все это порядком наскучило; он спешил вернуться на работу в свою телеграфную контору и думал с нетерпением: «И что это она все время переодевается?» Но председательница Семейного лекционного клуба Итаки продолжала свое вступительное слово:

— В 1930 году Симмс-Пибити совершила потрясающее путешествие по Турции и познакомилась с Мустафой Кемалем. Он был турок. На этот раз Симмс-Пибити была переодета юной турчанкой, жительницей гор. Верхом она покрыла семнадцать тысяч километров и объездила весь Ближний Восток. В Азербайджане она участвовала в боях за советскую власть. В 1931 году она путешествовала по Южной Америке и исследовала бразильские джунгли в сопровождении одних лишь туземцев: как мне сообщила сама Симмс-Пибити, одного из них звали Макс.

Вступительное слово председательницы близилось к концу. Она снова вздохнула.

— Но приключения Симмс-Пибити нескончаемы, а вы пришли увидеть и послушать ее, а не меня.

Столь умилительная скромность сопровождалась у этой замечательной председательницы этого замечательного клуба застенчивым хихиканьем, а у ее друзей в публике вызвала сочувственный смешок. Когда в зале водворилась приличествующая тишина, председательница провозгласила торжественным тоном:

— В качестве председательницы Семейного лекционного клуба Итаки мне выпала большая честь представить вам Розали Симмс-Пибити!

На этот раз аплодисменты стали переходить в бурную овацию. Председательница клуба повернулась к кулисам, приветствуя высокую гостью, но, увы, ее нигде не было. Пользуясь заминкой, аудитория усилила аплодисменты; овация продолжалась полных две минуты, некоторые дамы уже признавались друг дружке, что у них горят ладони; но вот наконец великая женщина предстала их взорам.

Гомер Маколей ожидал, что она будет не похожа на всех других женщин. Он не представлял себе, как может выглядеть это существо, но не сомневался, что оно должно быть чем-то из ряда вон выходящим… И не ошибся. Розали Симмс-Пибити — это был старый боевой конь без всяких признаков женственности, высохший, долговязый, костлявый, жилистый, нелепый, словом, чучело гороховое… Гомер поднялся на ноги — не то потому, что пришло время вручать телеграмму, не то просто от удивления; но, как ни странно, он не побежал на сцену, хотя ему это и было приказано.

Ласковая дама, которая его так тщательно инструктировала, бросилась к нему сама и, прежде чем он успел опомниться, принялась толкать его по проходу, приговаривая пронзительным шепотом:

— Скорей, мальчик, скорей! Вручи телеграмму!

Великая женщина на сцене делала вид, что не замечает всей этой суматохи.

— Милостивые государыни, — начала она. — Члены Семейного лекционного клуба Итаки…

Голос ее был столь же противным, как и ее внешность.

Тут Гомер Маколей вбежал на сцену и внятно объявил:

— Телеграмма Розали Симмс-Пибити!

Великая женщина прервала свою речь и повернулась к рассыльному, словно его появление было для нее полнейшей неожиданностью.

— Сюда, мальчик, — сказала она. — Симмс-Пибити — это я!

Взглянув на публику, она добавила:

— Прошу меня извинить, милостивые государыни.

Расписавшись в получении телеграммы, она приняла ее от рассыльного и протянула ему десять центов.

— Возьми, мальчик, это тебе на чай.

Гомер был оскорблен, но все, вместе взятое, показалось ему таким смешным и бестолковым, что он не стал утруждать себя отказом. Взяв монетку, он бросился со всех ног прочь со сцены и вон из здания. Вдогонку ему неслись слова великой женщины.

— Недавно, в 1939 году, — начала она свою речь, — перед самым началом этой новой войны, я случайно оказалась с секретной миссией в Баварии, переодетая юной эльзасской молочницей…

На улице Гомер увидел, что на тротуаре сидит Генри Уилкинсон, который еще в юности потерял обе ноги при железнодорожной катастрофе. За тридцать лет, которые прошли с тех пор, он привык сидеть на улице, покорно держа на коленях шляпу с карандашами. Гомер не знал этого человека по имени, но с детства видел его на том же самом месте. Неизвестно почему, он ни разу не удосужился купить у него карандаш или бросить ему в шляпу какую-нибудь мелочь. Монетка Розали Симмс-Пибити жгла ему руки. Вот почему, завидев Генри Уилкинсона, Гомер бросил десятицентовик в его шляпу и побежал к велосипеду. Но, отъехав метров двадцать, Гомер вдруг решил, что поступил неправильно. Он повернул и понесся назад, бросил велосипед на тротуаре и подбежал к безногому, вот уже тридцать лет собиравшему здесь милостыню. На этот раз Гомер бросил в шляпу четвертак — свой собственный четвертак.

Глава 30

МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ «СВЯТАЯ ОБИТЕЛЬ»

Полчаса спустя рассыльный соскочил с велосипеда у дверей меблированных комнат «Святая обитель» на Ай-стрит и взбежал вверх по ступенькам. В просторном вестибюле не было портье, но в дальнем углу возвышалась стойка. К стойке был прикреплен звонок, а над ним красовалась надпись: «Звонить». Рассыльный огляделся вокруг, в маленькой гостинице бросалось в глаза множество запертых дверей. Он посмотрел на телеграмму, адресованную Долли Хоуторн. В одной из комнат играл патефон: оттуда доносились голоса двух; молодых женщин и двух мужчин и слышался смех. Минуту спустя из другой комнаты вышел мужчина лет сорока; он остановился в дверях, беседуя с какой-то девушкой — Гомеру видна была лишь ее голова. Потом дверь захлопнулась, и мужчина спустился по лестнице. Гомер нажал звонок на стойке. Дверь, которая только что захлопнулась, снова открылась, и девушка крикнула бодрым голосом:

— Сейчас, минуточку.

Когда девушка вышла, рассыльный был поражен ее молодостью и красотой. Она была совсем такая же, как Мэри и Бесс.

— Телеграмма для Долли Хоуторн, — сказал ей рассыльный.

— Она вышла, — сказала девушка. — Могу я за нее расписаться?

— Да, мадам, — ответил Гомер.

Девушка побежала через вестибюль в другую комнату. Пока ее не было, с улицы вошел какой-то мужчина и тоже остановился у стойки. Они переглянулись с Гомером. Когда девушка прибежала назад и увидела мужчину, она отозвала Гомера и повела его в ту комнату, откуда она вышла в первый раз. В комнате стоял незнакомый тошнотворный запах.

Девушка протянула ему письмо.

— Отправьте, пожалуйста, это письмо, — сказала она и заглянула ему прямо в глаза. — Это сестре, очень важное письмо. Пошлите его с почтамта — воздушной почтой, заказным, с доставкой на дом. В письме деньги. Сестре нужны деньги. Марок у меня нет.

Девушка выждала, чтобы до Гомера лучше дошла важность ее поручения.

— Я могу на вас положиться? — спросила она.

Рассыльный не понимал почему, но ему вдруг стало ужасно нехорошо. Им овладело то же чувство, что тогда, в доме у мексиканки, сына которой убили на войне.

— Да, мадам, — сказал Гомер. — Я сегодня же отправлю письмо с почтамта — воздушной почтой, заказным, с доставкой на дом. Сейчас же.

— Вот вам доллар, — сказала девушка. — Положите письмо в фуражку. Никому его не показывайте. Никому о нем не говорите.

— Хорошо, мадам, — сказал Гомер. — Никому не скажу.

Он положил письмо в фуражку.

— Я сейчас же снесу его на почтамт. А потом принесу вам сдачу.

— Не надо, — сказала девушка. — Больше не приходите. Ну, ступайте скорей. И не забудьте: никому ни слова.

— Не забуду, — сказал Гомер и вышел из комнаты.

Он стал спускаться по лестнице, а девушка подошла к мужчине у стойки. На нижней площадке Гомер столкнулся с могучей, роскошно разодетой женщиной лет пятидесяти — пятидесяти пяти. Увидев рассыльного, женщина ему улыбнулась.

— Мне телеграмма? — спросила она. — Долли Хоуторн?

— Да, мадам, — сказал Гомер, — я оставил ее наверху.

— Молодец, — сказала Долли Хоуторн. — Ты новенький рассыльный? Я знаю всех вас. Такие симпатичные, вежливые мальчики, и из вашей конторы, и из Западной телеграфной компании. Все мне оказывают маленькие услуги, ну и, конечно, не остаются внакладе…

Долли Хоуторн открыла шикарный ридикюль, украшенный фальшивыми бриллиантами, и вынула штук двадцать визитных карточек.

— Возьми, — сказала она и протянула их Гомеру.

— Зачем они мне? — спросил Гомер.

— Тебе приходится доставлять телеграммы повсюду, — сказала Долли Хоуторн. — И в бары тоже… Вот и клади там мои карточки… Положишь на стойку и уйдешь. Клади их поближе к приезжим… к солдатам или к морякам — к тем, кому может понадобиться комната на ночь. Идет эта ужасная война, постараемся же скрасить жизнь нашим солдатикам, пока их еще не угнали. Кто лучше меня понимает, как тоскливо на душе у солдатика? Он ведь не знает, что его ждет и останется ли он завтра в живых.

— Да, мадам, — сказал Гомер.

Он вышел на улицу, а Долли Хоуторн поднялась в меблированные комнаты «Святая обитель».

Глава 31

ЗАВОДНОЙ ЧЕЛОВЕК

После своих похождений в публичной библиотеке Лайонель и Улисс продолжали путешествовать по Итаке. Под вечер они протиснулись сквозь небольшую толпу зевак, глазевших на человека в витрине третьеразрядной аптеки. Человек двигался как заводной, хоть и был, по-видимому, существом одушевленным. Выглядел он так, словно его вылепили из воска, и был похож на гальванизированный труп.

За все четыре года своей жизни Улисс ничего подобного еще не встречал. Глаза у человека были вроде бы неживые, а губы стиснуты так крепко, что, казалось, никогда не разомкнутся.

Человек рекламировал жизненный эликсир доктора Брэдфорда. По бокам у него стояли два стенда. На одном висело печатное объявление: «Заводной человек — Человек-машина — Полумашина-Получеловек! Полумертвый-полуживой, 50 долларов, если заставите его улыбнуться. 500 долларов, если заставите засмеяться». На другом — картонные листы, которые Заводной человек брал с маленького столика. На этих плакатах были напечатаны призывы, убеждавшие прохожих купить патентованное средство доктора Брэдфорда, которое вдохнет в них новую жизнь. Однообразными движениями Заводной человек ставил на стенд лист за листом и тыкал в напечатанные слова указкой. Перебрав все десять листов. Заводной человек снимал их, клал на столик и начинал всю процедуру сначала.

— Он — человек, Улисс, — сказал Лайонель другу. — Ей-богу! Никакая он не машина. Честное слово, он человек! Погляди на его глаза. Живой, видишь?

Плакат, который Заводной человек поставил на стенд, гласил: «Нечего тебе прозябать полутрупом. Вкуси прелести жизни. Принимай жизненный эликсир доктора Брэдфорда, и ты почувствуешь себя другим человеком».

— Видишь, опять новый лист, — сказал Лайонель. — Там что-то написано.

И вдруг мальчик почувствовал страшную усталость: ему захотелось домой.

— Давай пойдем. Мы три раза видели, как он переставляет листы. Пойдем домой. Уже вечер.

Он взял приятеля за руку, но Улисс ее отдернул.

— Ну, пойдем же, Улисс! — просил Лайонель. — Пора домой. Есть хочется.

Но Улисс не хотел уходить. Казалось, он даже не слушал, что говорит Лайонель.

— Я ухожу, — пригрозил ему Лайонель.

Он надеялся, что Улисс пойдет за ним, но малыш не тронулся с места. Огорченный таким предательством, Лайонель отошел, то и дело оглядываясь, не догонит ли его приятель. Но Улисс не мог оторвать глаз от Заводного человека. Лайонель шел домой, чувствуя глубокую обиду: «А я-то думал, что он мой самый лучший друг».

Улисс стоял в кучке зевак и смотрел на Заводного человека, пока у витрины не остались лишь он да какой-то старик. А Заводной человек брал лист за листом, клал их на стенд и тыкал в них указкой. Наконец ушел и старик; на тротуаре остался один Улисс, он как завороженный глядел на странное существо в окне аптеки. Становилось темно. Загорались уличные огни. Наконец Улисс вышел из оцепенения. Очнувшись, он поглядел вокруг. День кончился, и улица была пуста… Все разошлись, но рядом с ним было нечто, чему он не знал названия, — Смерть.

Мальчик искоса взглянул на Человека-машину, и ему вдруг показалось, что тот смотрит на него. Ребенка охватил ужас Он бросился бежать. Редкие прохожие больше не казались ему прекрасными, они стали уродливыми, как мертвецы. Улисс бежал, пока не лишился сил. Он остановился, тяжело дыша и чуть не плача. Со всех сторон на него надвигался страх — бездонный, немой и неумолимый страх перед Заводным человеком… страх Смерти! Никогда еще он не испытывал ничего похожего на страх, особенно такой, как теперь, и самое трудное было решить, как быть дальше. Все его самообладание исчезло — он боялся, что чудовище настигнет его, и снова кинулся бежать, бормоча сквозь слезы: «Папа, мама, Маркус, Бесс, Гомер! Папа, мама, Маркус, Бесс, Гомер!»

На свете жилось так прекрасно, кругом было столько чудес — гляди, не наглядишься, — а вот сейчас Улиссу надо было спасаться, да только он не знал, как ему спастись. Ему хотелось поскорее очутиться возле своих близких. Он остановился в мучительной растерянности, а потом стал метаться из стороны в сторону, чувствуя повсюду вокруг себя неведомую беду, беду, от которой можно было избавиться, только добравшись до отца и матери, до кого-нибудь из братьев или до сестры… И тут вместо родных он увидел в самом конце улицы вожака соседских ребят Августа Готлиба.

Газетчик стоял на пустынном перекрестке, выкрикивая заголовки, словно вокруг него толпился народ, которому надлежало знать, что принес миру этот день. Выкрикивать заголовки всегда казалось Августу Готлибу слегка неприличным — ведь в заголовках вечно рассказывалось о каких-нибудь убийствах, — да к тому же ему казалось невежливым расхаживать среди жителей Итаки и кричать им прямо в уши. Вот почему газетчик радовался, когда наконец улицы пустели. Торжествуя, что он остался чуть не единственным обитателем города, Август Готлиб, сам того не замечая, все звонче и звонче выкрикивал ничтожные новости дня. Кому нужны эти новости и какая от них польза! Можно, конечно, продать газету и заработать несколько грошей, но неужели в этом и состоит жизнь? И разве не глупо выкрикивать повседневную летопись людских ошибок, выдавая их за добрые вести? И разве не стыдно людям выказывать такое равнодушие ко всем этим новостям? Иногда газетчику снилось, что он выкрикивает заголовки новостей со всего мира, но даже во сне, подсознательно, он испытывал лишь презрение к этим вестям; ему казалось, будто он одиноко кричит с высокой башни, а внизу под ним толпы людей погрязли в суете сует, полной ошибок и преступлений… Но вот к ним доносится его громовой голос, они замирают и смотрят на него. А он кричит им: «Назад, вернитесь! Не смейте больше убивать! Лучше сажайте деревья! Сажайте деревья!» Август всегда мечтал посадить дерево.

Когда Улисс увидел Августа Готлиба, страх почти совсем ушел из его сердца; нет, почувствовал он, ему уже не понадобятся годы и годы на то, чтобы снова обрести в этом мире добро и любовь. Мальчик хотел окликнуть Августа Готлиба, но не смог вымолвить ни слова. Он кинулся к газетчику и обхватит его с такой силой, что тот чуть не упал.

— Улисс! — сказал Агги. — Что случилось? Чего ты плачешь?

Улисс жалобно смотрел на газетчика и не мог произнести ни слова.

— Чего ты испугался, Улисс? — спросил Агги. — Не бойся, тебе нечего бояться. Ну, не плачь. Чего тебе бояться?

Но мальчик продолжал рыдать.

— Не плачь, — повторял Агги.

Улисс изо всех сил старался не плакать, и скоро рыдания его стихли, и он всхлипывал все реже и реже. Агги сказал:

— Давай-ка пойдем к Гомеру.

При звуке этого имени Улисс улыбнулся и снова всхлипнул.

— К Гомеру? — спросил он.

— Ну да, — сказал Агги. — Пойдем.

Мальчику даже не верилось, что это могло быть правдой.

— Пойдем к Гомеру? — спросил он.

— Конечно, — сказал Агги. — Телеграфная контора тут, за углом.

Август Готлиб и Улисс Маколей завернули за угол к телеграфной конторе. Гомер сидел за столом. При виде брата лицо Улисса преобразилось. Из глаз его исчез ужас — теперь он был дома.

— Что случилось? — спросил Гомер, взяв на руки брата. — Что Улисс делает так поздно в городе?

— Наверно, заблудился, — сказал Агги. — Он плакал.

— Плакал? — сказал Гомер и обнял брата еще крепче, а тот всхлипнул последний раз.

— Ладно, Улисс, — сказал он. — Больше не плачь. Я отвезу тебя домой на велосипеде. Не плачь.

Управляющий телеграфной конторой Томас Спенглер наблюдал за тремя мальчиками, а старый телеграфист Уильям Гроген, глядя на них, даже прервал работу. Спенглер и Гроген переглянулись. Гомер опустил братишку на пол. Улисс подошел к столу выдачи телеграмм, и в глазах его сразу же зажглось любопытство; Гомер понял, что мальчик пришел в себя. Улисс всегда был самим собой, когда его что-нибудь увлекало. Гомер положил Агги руку на плечо и сказал:

— Спасибо, Агги. Ну и повезло же нам, что он тебя встретил!

Спенглер подошел к обоим мальчикам.

— Здорово, Агги, — сказал он. — Дай-ка мне газету.

— Пожалуйста, сэр, — сказал Агги.

Привычным движением он принялся складывать газету, но Спенглер остановил его и поднес к глазам развернутый лист. Пробежав заголовки, управляющий телеграфной конторой швырнул газету в мусорную корзину.

— Как дела, Агги? — спросил он.

— Неплохо, мистер Спенглер, — ответил Агги. — Заработал сегодня уже пятьдесят пять центов, но я начал продавать газеты только в час дня. Когда заработаю семьдесят пять центов, пойду домой.

— Почему? — спросил Спенглер. — Почему именно семьдесят пять центов?

— Сам не знаю, — сказал Агги. — Просто я решил, что по субботам должен зарабатывать семьдесят пять центов. В центре города почти никого не осталось, но я думаю, что через часок-другой продам и остальные газеты. Ведь скоро многие после ужина снова придут в центр — например, любители кино.

— Знаешь, — сказал Спенглер, — ну их к черту, этих любителей кино. Дай сюда остальные газеты и ступай домой сразу. Вот тебе четвертак.

Хотя газетчик и чувствовал признательность к управляющему телеграфной конторой, сделка казалась ему не совсем справедливой. Газеты полагалось продавать поштучно, разным лицам, стоять на перекрестке, выкрикивать заголовки, привлекая внимание к сегодняшним новостям. Что ни говори, он порядком устал, ему хотелось поужинать, да и таких людей, как Спенглер, он не видывал сроду. Скупить все газеты сразу, чтобы выбросить их в мусорную корзину, показалось ему самой поразительной новостью за сегодняшний день. Но он считал несправедливым, что убыток понесет такой хороший человек, как Спенглер, а не какой-нибудь там уличный шалопай, впрочем, может, и не обязательно шалопай… Газетчик решил, что ему следует отказаться от незаконной сделки.

— Я не хочу наказывать вас на четвертак, мистер Спенглер, — сказал он.

— Ерунда, — сказал Спенглер. — Давай сюда газеты и ступай домой.

— Хорошо, сэр, — сказал Агги. — Но, может, я когда-нибудь смогу отработать этот четвертак.

— Ладно, ладно, — сказал Спенглер и бросил газеты в корзину.

Улисс разглядывал ящик с телеграммами до востребования.

— Улисс заблудился, — сообщил Агги мистеру Спенглеру.

— Ну, — сказал Спенглер, — теперь он нашелся… Улисс! — окликнул он мальчика.

Улисс обернулся и посмотрел на управляющего телеграфной конторой. Подумав немного и не найдя ничего более подходящего, Спенглер спросил:

— Как поживаешь?

Подумав немного и не найдя ничего более подходящего. Улисс ответил:

— Хорошо.

Оба они понимали, что им хотелось сказать совсем другое. Зная, что и он говорит совсем не то, что ему хочется сказать, Гомер заявил:

— Он-то поживает хорошо.

А потом и Агги уже от полного смущения повторил те же самые слова, придавая им какой-то совершенно новый, глубокий смысл. Все были смущены, но очень довольны, особенно Спенглер.

Обменявшись столь глубокомысленными замечаниями, все четверо притихли, а телеграфист Уильям Гроген достал свою бутылку, отвинтил пробку и сделал надлежащий глоток.

Агги собрался домой, но Гомер его задержал.

— Подожди минутку, Агги, — сказал он. — Я тебя отвезу на велосипеде. Можно, мистер Спенглер? Мне надо заехать за телеграммой в «Вина Итаки», а это по дороге домой. Если не возражаете, я отвезу Улисса и Агги домой, а потом заеду в «Вина Итаки». Хорошо?

— Конечно, конечно, — сказал Спенглер и вернулся за свой стол.

Он взял крутое яйцо, которое, как он верил, приносило ему счастье — или по меньшей мере оберегало от большого несчастья.

— Вот еще! — сказал Агги Гомеру. — Незачем тебе меня возить. Тащить на велосипеде двоих сразу — это слишком. Я мигом доберусь пешком.

— Я тебя отвезу, — сказал Гомер. — Никуда ты мигом не доберешься. До дому километров пять. Мне ничего не стоит вас довезти. Ты сядешь на раму, а Улисс — на руль. Пойдем.

Трое мальчиков вышли на улицу, где стоял велосипед Гомера. Груз был нелегкий — в особенности для человека с больной ногой, — но Гомер все-таки доставил своих пассажиров домой. Сперва они остановились у ветхого домика рядом с лавкой Ары — там жил Агги. Сам Ара стоял на пороге своей лавки, держа за руку маленького сына. Они смотрели на небо. Дальше по улице, рядом с пустырем, во дворе, под старым ореховым деревом, миссис Маколей снимала с веревки белье. Мэри и Бесс играли и пели в гостиной — оттуда доносились негромкие звуки пианино и голос Мэри.

Агги слез с велосипеда и пошел домой. Гомер постоял на улице, придерживая велосипед и поглядывая то на небо, то на дом Маколеев. На улицу снова вышел Агги; он подошел к лавочнику Аре.

— Как сегодня торговля, мистер Ара?

— Спасибо, Агги, — сказал лавочник. — Не могу пожаловаться.

— Я хочу истратить семьдесят пять центов, — сказал Агги. — Накупить всякой всячины на завтра.

— Пожалуйста, Агги, — сказал бакалейщик.

Но, прежде чем вернуться в лавку, он показал сыну на облака.

— Видишь. Джон? — сказал он ему. — Наступает ночь, скоро мы ляжем в постель и заснем. Будем спать до утра. А когда настанет день, встанем снова. И будет новый день.

Лавочник с сыном и соседский мальчик вошли в лавку. А Улисс в это время, сидя на руле велосипеда, не сводил глаз с матери, Гомер снова вскочил на велосипед и поехал к дому.

— Мама! — сказал брату Улисс, заглядывая ему в лицо.

— Ну да, — сказал Гомер. — Вон она, мама, во дворе, под деревом.

Когда они приблизились к женщине, стоявшей во дворе под деревом, лицо младшего брата озарилось улыбкой; однако в глазах его залегла глубокая печаль, такая же, как у старшего брата. Держа руль велосипеда, Гомер обнимал Улисса.

Проехав прямо через пустырь во двор, под ореховое дерево. Гомер слез с велосипеда и поставил Улисса на ноги. Улисс смотрел на мать. Страх, который внушил ему Заводной человек, исчез, казалось, навсегда.

— Он заблудился, — сказал Гомер. — Агги нашел его и привел в телеграфную контору. Я не могу остаться, но зайду и поздороваюсь с Бесс и Мэри.

Гомер вошел в дом и постоял в темной столовой, прислушиваясь к голосам сестры и девушки, которую любил его брат. Когда песня кончилась, он вошел в гостиную.

— Здравствуйте, — сказал он. Девушки обернулись.

— Здравствуй, Гомер, — сказала Мэри и добавила счастливым голосом:

— Я сегодня получила от Маркуса письмо.

— Ну? — сказал Гомер. — Как он там?

— Отлично, — сказала Мэри. — Они скоро уезжают, но еще не знают куда. Он просит не беспокоиться, если некоторое время от него не будет писем.

— Он написал нам всем, — сказала Бесс, — маме, и мне, и даже Улиссу.

— Ну? — сказал Гомер.

Он ждал, когда же ему скажут, что пришло письмо и для него, и наконец спросил почти спокойно:

— А разве мне он письма не прислал?

— Конечно, прислал, — сказала Мэри. — Твое самое толстое. Неужели ты думал, что он написал нам и не написал тебе?

Сестра Гомера взяла со стола письмо и протянула его брату. Гомер держал письмо, не сводя с него глаз, пока сестра не спросила:

— Что же ты не распечатаешь письмо? Прочти нам.

— Нет, — сказал Гомер. — Мне надо уходить. Я возьму письмо в контору и прочтут попозже, когда будет время.

— Весь день мы искали работу, — сказала Бесс, — но не нашли.

— Нам все равно было весело, — добавила Мэри. — Разве не смешно, когда ходишь и спрашиваешь, нет ли работы?

— Не знаю, так ли уж это смешно, но я рад, что вы ее не нашли. Нечего вам думать о работе. Моего заработка хватает, а у отца Мэри хорошая работа в «Винах Итаки». Не к чему вам поступать на работу.

— Нет, есть к чему, — сказала Бесс. — Еще как! И мы скоро найдем работу. В двух местах нас просили зайти еще раз.

— Нечего вам искать работу, — повторил Гомер.

Он рассердился.

— Тебе она не нужна, Бесс, да и тебе, Мэри, тоже. Пусть работают мужчины. Сидите дома и ведите хозяйство… играйте на пианино, пойте, я хочу, чтобы на вас приятно было смотреть, когда возвращаешься домой. Это все, что от вас сейчас требуется.

Немного погодя он ласково сказал Мэри:

— Когда Маркус вернется, вы снимете маленький домик и будете жить своей семьей, как вам захочется. Скоро и ты, Бесс, найдешь парня себе по душе. Вот и вся ваша забота. Нечего всем с ума сходить из-за этой войны. Сиди дома и помогай маме, а ты, Мэри, позаботься об отце.

Его непривычная властность обрадовала Бесс; раньше она не замечала, чтобы Гомер проявлял о них такую заботу.

— Зарубите себе это на носу, — заключил Гомер. — А теперь спойте еще песню, и я уйду.

— Какую песню ты хочешь? — спросила Бесс.

— Все равно, — сказал Гомер.

Бесс стала играть на пианино, а Мэри запела. Гомер стоял в полумраке гостиной и слушал. Песня еще не была допета, а он уже потихоньку вышел из дому. Во дворе он заметил Улисса, который стоял над куриным гнездом и смотрел на лежавшее в нем яйцо.

— Ма, — позвал Гомер. — Завтра непременно пойдем в церковь. Все вместе… и Мэри тоже.

— Почему ты мне это говоришь? — спросила миссис Маколей. — Мы и так чуть не каждое воскресенье ходим в церковь, и Мэри почти всегда ходит с нами.

— Знаю, — сказал Гомер с нетерпением. — Но завтра пойдем обязательно. И обязательно с Мэри.

Он спросил брата:

— Что у тебя в руке?

— Яйцо, — произнес Улисс так, словно речь шла о величайшей святыне.

Гомер вскочил на велосипед и отправился в «Вина Итаки».

Глава 32

ПРОСТИРАЮ К ТЕБЕ РУКИ МОИ

В то время как Гомер ехал на велосипеде к винному заводу, далеко от него, так далеко, что даже время дня там было не такое, как в Итаке, американский пассажирский поезд несся по американской земле сквозь американскую ночь. В поезде ехали американские парни, и среди них Маркус и друг его Тоби, — все они были одеты в солдатскую форму и обучены ремеслу войны. Но по их глазам, по их волнению, по их смеху, громким крикам и песням видно было, что это не просто вояки, а народ, и притом хороший и великий народ. Видно было, что, хоть их и обучили строиться в ряд и подчиняться приказу, хоть и лишили свободы во имя подчинения воинской дисциплине, они не превратились в машину и остались простыми людьми с простыми человеческими желаниями. Если они и вели себя буйно и, быть может, не сознавали своего положения, однако они не были лишены и достоинства. Видно было, что они шумели, стараясь подавить глубокий внутренний страх, но от страха не перестали быть людьми. Видно было, что не ради показных или лживых целей готовы они преодолеть свой страх, а если нужно, то умереть. Видно было, что это — простые американские парни, хоть иным из них уж за сорок, а другие совсем еще дети — дети из больших городов и захолустных городишек, из деревень и контор, из богатых и бедных семей, дети, вырванные из разных слоев общества; одни из них простились с мечтами о блестящем будущем, другие — с мечтами о скромной и покойной жизни; были среди них люди талантливые, с живым умом, были тупые и прилежные.

И посреди всего этого гомона, смеха, баловства, сумятицы и великолепного сочетания глубокого невежества с глубокой мудростью Маркус Маколей тихо разговаривал со своим другом Тоби Джорджем.

— Ну, — сказал Тоби, — кажется, поехали.

— Поехали, — подтвердил Маркус.

— Знаешь, Маркус, мне повезло: ведь, если бы не эта война, я бы так с тобой и не встретился и о семье твоей знать бы ничего не знал.

Маркус почувствовал себя неловко.

— Спасибо, — сказал он. — Я тоже рад, что с тобой познакомился.

Он помолчал, а потом задан вопрос, который задает себе каждый, кому грозит неведомая опасность:

— Скажи правду: тебе будет очень обидно, если тебя убьют?

Тоби не смог ответить на этот вопрос сразу.

— Конечно. Я могу валять дурака и делать вид, будто мне все равно. Но мне, конечно, не все равно. А тебе?

— Мне тоже, — сказан Маркус. — Совсем не все равно. Мне просто хотелось знать, что ты скажешь.

После короткого раздумья он спросил:

— О чем ты думаешь? Что бы ты хотел увидеть, когда мы вернемся?

— Не знаю, — ответил Тоби, который этого и в самом деле не знал. — Кажется, мне хотелось бы… мне хотелось бы… просто вернуться, что бы там ни было. У меня ведь нет семьи, не то что у тебя. Мне некуда возвращаться, но я все равно хочу вернуться. Лишь бы вернуться, а там видно будут. У меня нет девушки, которая меня ждет, как тебя ждет Мэри, но я знаю, мне хочется вернуться… если, конечно, удастся.

— Понятно, — сказал Маркус.

Они снова помолчали. Маркус сказал:

— Как это вышло, что ты любишь петь?

— Почем я знаю? — сказал Тоби. — Люблю, и все.

Они прислушались к шуму поезда и к шуму в поезде, а потом Тоби спросил:

— А ты о чем думаешь?

Маркус ответил не сразу.

— Я думаю об отце, — сказан он, — и о матери, о сестре Бесс, о брате Гомере и брате Улиссе. И еще я думаю о Мэри и ее отце, мистере Арена. Я думаю о всех наших соседях, о пустыре, о детях, о домах, о лавочке Ары и о самом Аре. О железнодорожной насыпи, с которой я смотрел, как проходят поезда, о воскресной школе, о церкви, о городском парке возле здания суда, о публичной библиотеке, о моих старых учителях, о детях, которых я знал в жизни, — кое-кто из них уже умер, но не от войны… они просто умерли.

— Смешно, — сказал Тоби. — Может, ты и не поверишь, но у меня такое чувство, будто Итака — тоже мой родной город. Если мы выживем, если мы вернемся целы, ты возьмешь меня с собой в Итаку? Покажешь мне знакомые места, расскажешь мне о том, что было здесь, что было там?

— Непременно, — сказал Маркус, — непременно. Я и сам этого хочу. И хочу познакомить тебя с моей семьей. Мы люди бедные, богатства у нас никогда не было, но отец мой был замечательный человек. Не добытчик. Никогда не мог заработать больше, чем на хлеб насущный… никогда.

— Его звали Мэтью Маколей? — спросил Тоби.

— Да, Мэтью Маколей, мой отец. Он работал на виноградниках, упаковщиком на складах, на винных заводах. Делал простую, незаметную, будничную работу. Встретишь его на улице — лишний раз на него не посмотришь. Ничего в нем, казалось, не было особенного, да и вел он себя как все… а был при этом замечательный человек. Он был мой отец, и уж я-то знал, что он человек замечательный. Все силы отдавал семье — матери и детям. Много месяцев копил деньги, чтобы внести аванс за арфу — да, не удивляйся, за арфу. Я знаю, никто теперь не играет на арфе, но мать о ней мечтала, и отец скопил денег и внес аванс за арфу. Он выплачивал за нее целых пять лет. Это была самая дорогая арфа, какую можно купить. Мы, дети, думали, что в каждом доме есть арфа, потому что она была у нас. Потом он купил пианино для сестры Бесс — оно стоило не так дорого, как арфа. Я думал, все люди такие же замечательные, как мой отец, пока не вырос и не узнал других людей. Они ничего, бывают среди них даже хорошие, но замечательными они мне не кажутся. Может, это потому, что я их не так уж хорошо знаю. Человека надо знать вдоль и поперек, чтобы убедиться, замечательный он или нет. Много есть замечательных людей, но никто и не догадывается, какие они замечательные.

— Хотел бы я встретить такого человека, как твой отец, — сказал Тоби. — Вовсе не обязательно, чтобы он был моим отцом. Пусть будет кем угодно, лишь бы я его знал. Пожалуй, мне даже повезло — я ведь понятия не имею, кто был мой отец, но могу по крайней мере верить, что он был такой же замечательный человек, как твой.

— Может, он и был замечательный, — заметил Маркус.

— Надеюсь, — сказал Тоби. — Понимаешь, я ведь не знал, что у детей бывают матери и отцы, пока не пошел в школу и не услышал, как о них рассказывают другие дети.

Тоби застенчиво ухмыльнулся.

— Сперва я не понимал. Мне казалось, что каждый человек на свете одинок, вроде меня, и вступает в жизнь в одиночку. А когда понял, мне очень долго было не по себе. Я вдруг почувствовал одиночество. Вернее говоря, я почувствовал его еще больше. Вот почему, наверно, я люблю петь. Песня разгоняет одиночество.

Потом он спросил, стесняясь, даже робко:

— А Бесс, она какая?

Маркус понимал, что друг смущается, и не хотел его смущать.

— Да ты не стесняйся, — сказал он. — Ничего нет плохого, если ты и спросишь меня о сестре. Все равно я хочу, чтобы вы познакомились. Ты ей, наверно, понравишься.

— Я? — удивился Тоби.

— Да. Мне почему-то кажется, что ты ей очень понравишься. Я хочу привезти тебя к нам, поживи с нами. Если вы друг другу понравитесь… а по-моему, лучше Бесс… хоть она мне и сестра… в общем, я думаю, ты ей очень понравишься!

Потом Маркус произнес очень быстро — он хоть и знал, что о таких вещах не говорят, но понимал, что сказать о них необходимо. Поэтому ему хотелось проговорить слова как можно быстрее, чтобы смысл их поскорее дошел и неловкость длилась как можно меньше.

— Женись на ней и живи в Итаке, — сказал он. — У нас хороший город. Ты будешь там счастлив. Вот, возьми ее карточку, насовсем.

Он передал Тоби маленькую фотографию своей сестры Бесс.

— Положи ее в свое удостоверение личности, я там держу фотографию Мэри. Видишь?

Тоби Джордж взял фотографию сестры своего друга и долго ее разглядывал, а Маркус глядел на него. Наконец Тоби сказал:

— Ничего не скажешь, она красивая. Не знаю, можно ли влюбиться в девушку, которую никогда не видел, но я, кажется, могу. Скажу тебе по правде, у меня ведь на душе не сладко. Я боялся говорить с тобой о Бесс. Но теперь я подумал: вот мы едем, и неизвестно, что с нами будет… может, ты и не обидишься. Мне кажется, что я хуже других, но разве я виноват?.. Понимаешь, парень, которому дали имя не отец с матерью, а в сиротском приюте… который даже не знает, кто были его родители… не знает их национальности и своей национальности… Одни говорят, будто я помесь испанца с французом, другие — что я не то итальянец, не то грек, а третьи — будто я наполовину англичанин, наполовину ирландец. Все по-разному.

— Ты американец, — сказал Маркус. — Вот и все. Это всякому видно.

— Ну да, — сказал Тоби. — Это правда. Я, конечно, американец. Но хотел бы я знать, из каких именно американцев.

— Ты просто американец, которого зовут Тоби Джордж, — сказал Маркус. — До остального никому нет дела. Спрячь эту карточку. Мы вернемся в Итаку, у тебя будет семья, и у меня будет семья, мы будем ходить друг к другу в гости, слушать музыку и петь песни… будем жить по-человечески.

— Знаешь, Маркус, — сказал Тоби. — Я тебе верю. Клянусь богом, я тебе верю. Ты ведь так говоришь не просто потому, что мы подружились и едем вместе. Я тебе верю и больше всего на свете хочу вернуться с тобой в Итаку. Хочу там жить и хочу, чтобы все было так, как ты говоришь.

Он помолчал, соображая, что может этому помешать.

— Если я и не понравлюсь Бесс… если она влюбится в кого-нибудь другого… если, когда мы вернемся, она будет уже замужем… я все равно поселюсь в Итаке. Не знаю почему, но Итака кажется мне теперь родным городом. Первый раз в жизни я чувствую, что у меня есть дом и — надеюсь, ты не рассердишься, — что семья Маколеев — это моя семья — вот такую семью я бы выбрал, если бы мог выбирать. Я, ей-богу, надеюсь, что понравлюсь Бесс и она не полюбит другого. Я-то знаю, что она мне нравится.

Он говорил теперь совсем тихо, и, хотя в поезде стоял страшный шум, Маркус слышал каждое слово.

— Может, Бесс этого и не подозревает, она все равно моя. И теперь я сделаю все, чтобы остаться жить и вернуться в Итаку, к ней. Итака — мой дом. Там я хочу жить. Там я хочу умереть… если мне это удастся.

— Мы вернемся, — сказал Маркус. — Когда-нибудь мы будем в Итаке все вместе: Бесс и ты, Мэри и я, и мать, и Гомер, и Улисс. Вот увидишь.

Друзья долго молчали. Их окликали другие парни, ехавшие с ними в поезде, и они даже спели вместе со всеми песню собственного сочинения, песню об уличных женщинах и о том, чего они стоят. Распевая эту песню, Тоби спросил так просто, словно вопрос его был как нельзя более кстати:

— Ты молишься богу?

И Маркус поторопился ответить:

— Ясное дело, молюсь…

— В приюте, — сказал Тоби, — нас заставляли молиться. Там было такое правило. Хочешь не хочешь — приходилось молиться.

— Да не такое уж это плохое правило, — сказал Маркус. — Но молиться силком не заставишь. Тогда это уж не молитва.

— Вот именно, — сказал Тоби. — Поэтому я и бросил молиться, когда вышел из приюта. С тринадцати лет не читал ни одной молитвы. А вот теперь начну опять… сию же минуту.

И, не закрывая глаз, не преклоняя головы, не сложив рук, произнес слова, которые, несомненно, были словами молитвы.

— Дай мне вернуться в Итаку, — сказал он, — если можешь. Делай что хочешь, но, если можешь, дай мне вернуться в Итаку. Дай мне вернуться домой. Будь всем защитой. Огради всех от горя. Дай приют бездомным. Повели вернуться домой странствующим, а мне — в Итаку.

Потом он снова стал подпевать словам непристойной песни. Но вдруг закричал:

— Аминь!

— Хорошая молитва, — сказал Маркус. — Надеюсь, она будет услышана.

Но Тоби показалось, что он позабыл помолиться о чем-то очень важном. И он продолжал:

— Храни город мой. Дай мне походить по его улицам. Храни Бесс, пусть она узнает, что я ее люблю. Храни Маркуса и Мэри. Храни мать Маркуса, и его брата Гомера, и его брата Улисса. Храни их дом и пустырь рядом с ним. Храни арфу, и пианино, и песни. Храни железную дорогу, чтобы я мог видеть проходящие поезда. Храни ту землю, на которой все это стоит, и дай мне вернуться туда, куда я хочу… в Итаку. Дай мне вернуться в Итаку… если можешь. Теперь все.

И он снова закричал:

— Аминь!

Солдаты запели другую песню собственного сочинения. Она была посвящена тленности всего сущего и, в частности, непостоянству женской любви, и парни наслаждались циничной мудростью сложенной ими песни. Тоби и Маркус подтягивали им. Тоби вдруг перестал петь и, спросил:

— А ты о чем молишься, Маркус?

Маркус тоже бросил петь и сказал:

— Я молюсь о том же самом, что и ты… о том же самом.

И друзья снова подхватили песню, полную немудреного цинизма.

Когда песня кончилась, весь поезд притих. Молчать не было особых причин, однако все солдаты почему-то присмирели, и на миг воцарилась какая-то особая торжественность. Наконец солдат по имени Джо Хиггинс подошел к Маркусу и Тоби и спросил:

— В чем дело, с чего это все притихли? Как насчет того, чтобы спеть, Тоби? Не сыграешь ли ты нам на аккордеоне, Маркус?

— А что вам сыграть, Джо? — спросил Маркус.

— Не знаю, — ответил Джо. — Все похабные песни мы уже перепели, может, спеть какую-нибудь старинную, хорошую… Не спеть ли нам старый псалом?.. Все мы их помним с детства.

— Почему бы и нет? — сказал Маркус. — Ты какой псалом любишь?

— Ну, — сказал Джо, — только не смейтесь надо мной, ребята… хотелось бы мне послушать про твердыню. Знаете — «Простираю к тебе руки мои…»

Маркус обратился к Тоби.

— Помнишь слова? — спросил он. — Если не помнишь, я тебе подскажу.

— Еще бы мне не помнить, — сказал Тоби. — Небось пел этот псалом чуть не каждое воскресенье целых десять лет подряд…

— Тогда ладно, — сказал Маркус, — давай споем. Ты, Джо, если хочешь, подпевай, а не умеешь — неважно. Подтягивай, и все тут.

— Идет, — сказал Джо, — за мной дело не станет

Маркус заиграл старый псалом, и Тоби запел:

Только ты — твердыня моя и спасение мое,

Ты крепкая защита от врага.

Да живу я вечно в жилище твоем

И покоюсь под кровом крыл твоих.

Сильным и приятным голосом, хоть и не в тон, Джо принялся подтягивать Тоби, и скоро все в вагоне стали к ним прислушиваться. Постепенно солдаты собрались вокруг Маркуса, Тоби и Джо, чтобы лучше слышать музыку и слова старого-старого псалма. Джо и Тоби пели:

Простираю к тебе руки мои;

Душа моя тянется к тебе, как жаждущая земля…

И теперь уже все, кто стоял вокруг певцов, пели вместе с ними.

Глава 33

ПИСЬМО МАРКУСА БРАТУ ГОМЕРУ

Эта суббота была одним из самых долгих и богатых событиями дней в жизни Гомера Маколея. Даже незначительные обстоятельства стали приобретать новое значение и понятный ему теперь смысл. Тревожный, скорбный сон прошлой ночи прочно вошел в его сознание. Он старался изо всех сил уберечь от Вестника Смерти Итаку и ее жителей. Ему это снилось, но теперь сон стал явью.

В кармане у него лежало нераспечатанное письмо от брата Маркуса, которое надо было прочесть.

Хромая, Гомер вошел в телеграфную контору; он чувствовал усталость и мечтал отдохнуть. Заглянув в запись телефонных вызовов, он не обнаружил там ничего нового. Он посмотрел на крючок, куда накалывались полученные телеграммы, но не нашел там ни одной. Работа его была окончена. Все было сделано. Он подошел к старому телеграфисту и сказал:

— Мистер Гроген, хотите купить со мной в складчину два вчерашних пирога — с яблоками и кокосовым кремом?

Старый телеграфист был уже заметно под хмельком.

— Спасибо, мальчик, — сказал он, — я войду в долю, но есть мне не хочется.

— Если вам не хочется, мистер Гроген, — сказал Гомер, — тогда и мне не хочется. Я думал, может, вы голодны. Я-то совсем не хочу есть. Целый день в разгоне. Но есть не хочу. Странно. Работаешь весь день до позднего вечера, кажется, должен бы проголодаться, но нет. В шесть часов съел миску овощного пюре, вот и все.

— Как твоя нога? — спросил Гроген.

— Ничего, — ответил Гомер. — Я и позабыл про нее. Ходить можно.

Он пытливо посмотрел на старого телеграфиста и мягко сказал:

— Вы пьяны, мистер Гроген?

Говорил он от чистого сердца, и старик не обиделся.

— Да, мальчик, — сказал мистер Гроген и уселся на свое место.

Потом взглянул на мальчика, который стоял по другую сторону стола.

— Я чувствую себя куда лучше, когда пьян.

Гроген вынул бутылку и отпил большой глоток.

— Люди советуют: «Никогда не пей». От меня ты этого не услышишь. И я не скажу, как многие старые дураки: «Пусть мой пример послужит тебе уроком; погляди, что сделало со мной пьянство». Чепуха! Ты бываешь в разных местах, много видишь… видишь то, о чем раньше и понятия не имел. Так вот, послушай, что я тебе скажу: будь очень осторожен в суждении о людях. Если даже своими глазами видишь, что кто-нибудь поступает плохо, — не считай, что ты непременно прав. Когда дело касается человека, тут нужна большая чуткость! Ты уж меня извини, но я должен тебе сказать — я тебя уважаю, поэтому и решаюсь тебе сказать: неправильно, глупо осуждать людей за то, что они такие, как есть. Я вот знать не знаю, кто ты такой и откуда, как ты таким стал, что тебя таким сделало, — но все, что я вижу, мне нравится, значит, и слава богу. Чем ближе человек к могиле, тем больше радуется, что на свете есть хорошие люди, которые будут жить, когда его не станет. Будь я трезв, я бы тебе этого, может, и не сказал — вот тебе наглядный пример, как не следует осуждать людей, если они ведут себя не так, как положено. Мне важно было все это тебе высказать, а тебе это важно знать. Вот и хорошо, что я выпил и все это тебе говорю. Понятно?

— Не очень, мистер Гроген, — признался Гомер.

— Ты не смущайся, что я тебе это говорю. Будь я трезв, я бы, наверно, смолчал. Так вот, скажи спасибо, что ты такой, как ты есть. Ну да, вот такой, как ты есть. Будь за это благодарен. Человек может и должен радоваться тому, что он такой, как есть, — ведь если он человек хороший, его достоинства принадлежат не только ему, но и мне, и другим. Они принадлежат ему лишь постольку, поскольку он обязан их беречь и проявлять на пользу мне и прочим людям. В тебе есть много хорошего, так будь за это благодарен. Тебе будут признательны все люди, которых ты встретишь на своем пути. Тебя оценят с первого взгляда.

Гомер вдруг вспомнил девушку из меблированных комнат «Святая обитель» и весь свой разговор с ней, а тем временем старый телеграфист продолжал:

— Люди будут знать, что ты не предашь их и не обидишь. Знать, что ты не станешь их презирать, хоть их и презирает весь мир. Они будут знать, что ты увидишь в них то, чего весь мир не заметил. Ты это запомни. И не смущайся. Ты ведь большой человек, хоть тебе и четырнадцать лет от роду. Не знаю, кто тебя таким сделал, но, раз уж это так, знай, что это так, не возгордись и береги это в себе. Понял?

Рассыльный был очень смущен и с трудом ответил:

— Кажется, да, мистер Гроген.

— В таком случае спасибо, — продолжат старый телеграфист. — И трезвый, и пьяный, я вот все наблюдаю за тобой, с того самого дня, как ты начал здесь работать, и понимаю тебя, все равно, трезвый я или пьяный. Я работал в разных городах во всех частях света. В молодости мне хотелось объездить весь свет, и я много где побывал. Всю жизнь я искал таких, как ты, куда бы ни попадал, я находит их — в самом что ни на есть захолустье и в самых неприметных людях. Кое-какие черты я находил в каждом, кого встречал, но мне этого было мало. А вот теперь, на последнем привале, в Итаке, я нашел тебя — и ты лучше и по-человечески крупнее всех тех, кого я раньше встречал. И если ты меня понял, спасибо. Что у тебя в руках — письмо? Я кончил. Читай свое письмо, мальчик.

— Это письмо от брата Маркуса, — сказал Гомер. — Все недосуг было его прочесть.

— Так прочти его, — сказал старый телеграфист. — Читай письмо от брата. Читай вслух.

— Вы хотели бы послушать, мистер Гроген? — спросил Гомер.

— Да, если можно, мне бы очень хотелось его послушать, — сказал телеграфист и отпил еще глоток.

Гомер Маколей разорвал конверт, вынул письмо брата Маркуса, расправил его и стал читать очень медленно:

«Дорогой Гомер! Во-первых, все мои вещи, которые остались дома, теперь твои, а когда они тебе больше не понадобятся, отдай их Улиссу: мои книги, патефон, пластинки, одежду, когда она тебе будет впору, мой велосипед, микроскоп, рыболовные снасти, коллекцию минералов с Пиедры и все остальное, что у меня есть. Все это скорее твое, чем Бесс: ведь ты теперь мужчина в доме Маколеев из Итаки. Деньги, которые я скопил в прошлом году, работая на складе, я, конечно, отдал маме — они ей пригодятся. Их, правда, маловато; скоро маме и Бесс придется подумать о том, чтобы наняться на работу. Я не имею права просить, чтобы ты не пускал их на работу, но надеюсь, что ты сам им этого не позволишь. Надеюсь на тебя потому, что и я поступил бы так на твоем месте. Мама, конечно, захочет пойти на работу, да и Бесс тоже. А ты их тем более не пускай. Не знаю, как тебе удастся прокормить семью, не бросая школы, но надеюсь, ты что-нибудь придумаешь. Кроме нескольких долларов, которые мне нужны на расходы, мое армейское жалованье получает мама, но его не хватит. Мне нелегко предъявлять тебе такие требования, когда я сам начал работать только в девятнадцать лет, но мне почему-то верится, что ты способен на большее, чем я.

Конечно, я по тебе скучаю и думаю о тебе все время. Мне здесь неплохо, и, хотя я никогда не признавал войну — я знаю, что всякая война — это безумие, даже когда она необходима, — я горжусь, что служу своей стране: ведь это я служу Итаке, нашему дому и всем Маколеям. Мои враги — не люди, люди не могут быть мне врагами. Кто бы эти люди ни были, какой бы ни был у них цвет кожи, каким бы ложным кумирам они ни поклонялись, они не могут быть моими врагами: ведь они так похожи на меня самого. Моя вражда не к ним, а к тому звериному началу, которое я должен уничтожить прежде всего в себе самом.

Я не чувствую себя героем. На геройство я не способен. Во мне нет ненависти. Я даже не могу сказать, что стал патриотом: я всегда любил свою страну, свой народ, наш город, мой дом и мою семью. Я бы предпочел не быть солдатом. Я бы предпочел, чтобы не было войны. Но, раз уж я в армии и раз идет война, я решил быть хорошим солдатом. Не знаю, что меня ждет, но, что бы там ни было, я ко всему готов. Мне очень страшно — тебе я могу это сказать, — но я знаю: когда настанет время, я сделаю все, чего требует мой долг, а может, и немножко больше. И поверь, я буду повиноваться только приказу совести. Со мной ребята со всех концов Америки, из тысяч и тысяч таких городов, как Итака. Меня могут убить на войне. Я должен тебе прямо сказать: мне бы этого вовсе не хотелось. Больше всего на свете я хотел бы вернуться в Итаку и прожить много лет с тобой, матерью, сестрой и братишкой. Я хотел бы вернуться ради Мэри, ради моего будущего дома и семьи. Очень может быть, что нас скоро отправят на фронт. Никто не знает, где этот фронт, но говорят, что нас скоро отправят. Поэтому, может, я долго не смогу тебе писать. Надеюсь, я все-таки тебе еще напишу. Если же нет, не думай, что ты меня потерял. Не верь, что меня больше нет. Не позволяй другим в это поверить. Я подружился здесь с одним сиротой-подкидышем — странно, что из всех ребят я тут подружился именно с ним. Его зовут Тоби Джордж. Я рассказал ему про Итаку и про нашу семью. Когда-нибудь я привезу его с собой в Итаку. Не горюй, когда будешь читать это письмо. Я рад, что из всех Маколеев пошел на войну именно я; было бы жаль и неправильно, если бы выбор пал на тебя.

В письме я могу сказать то, чего не сумел бы выразить словами. Ты самый лучший из Маколеев. Ты и должен остаться самым лучшим. Ничто не должно тебе помешать. Сейчас тебе четырнадцать лет, но ты должен дожить до двадцати, а потом до тридцати, и сорока, и пятидесяти, и шестидесяти. Ты должен прожить всю жизнь до самого конца. Я верю, что так и будет. Я всегда буду с тобой. Ты ведь то, за что мы сражаемся в этой войне. Да, ты — мой брат. Я не мог бы сказать тебе это, если бы ты был рядом. Ты бросился бы на меня и стал бы меня тузить и обозвал бы меня балдой, а между тем все, что я говорю, — чистая правда. Я напишу твое имя, чтобы ты помнил: Гомер Маколей. Вот кто ты. Я очень по тебе скучаю. Не могу дождаться, когда увижу тебя снова. Когда мы встретимся, я дам тебе положить меня на обе лопатки, тут же, в гостиной, на глазах у мамы, и Бесс, и Улисса, а может быть, далее и у Мэри. Так и быть, делай на радостях что хочешь.

Будь счастлив.

Пока.

Твой брат Маркус».

Читая письмо, рассыльный сел. Он читал очень медленно, у него то и дело подступал комок к горлу и сжималось сердце так же как тогда, в доме у мексиканки, и ночью, когда он плакал, проезжая на велосипеде по улицам Итаки. Он встал. Руки его дрожали. Закусив губу, он поглядел на старого телеграфиста — тот был растроган письмом не меньше Гомера. Мальчик сказал еле слышно:

— Если брата убьют на этой дурацкой войне, плевать мне тогда на весь свет. Будь он проклят, навеки. И не желаю я тогда быть хорошим. Я буду самым гадким на свете, самым гадким, самым гадким…

Голос его прервался, и он заплакал. Подбежав к чуланчику за стеллажом реле, он снял форму и надел пиджак. Даже не одернув его, он выбежал из конторы.

Старый телеграфист долго сидел неподвижно. В комнате было очень тихо; наконец он встряхнулся, допил виски, встал и огляделся вокруг.

Глава 34

ЦЕЛУЮ…

Узор жизни в Итаке, как и узор человеческой жизни во всем мире, вился на первый взгляд бессмысленно и путано, но, по мере того как дни и ночи выстраивались в месяцы и годы, узор этот приобретай красоту и стройность. Линии, выражавшие уродство, скрашивались благородными линиями милосердия. Силы жестокости смягчались более могучими силами великодушия. Зловещие краски кривды гасли под яркими цветами правды и в своем сочетании составляли оттенок даже более привлекательный, нежели резкое сияние обнаженной правды.

Много раз слышался треск телеграфного аппарата, мистер Гроген садился за пишущую машинку и выстукивал послания любви и надежды, горя и смерти, — послания, которые вселенная посылала своим детям: «Еду домой», «Поздравляю с днем рождения», «Военное министерство с прискорбием извещает, что ваш сын…», «Встречай на Тихоокеанском южном вокзале», «Целую», «У меня все благополучно», «Благослови тебя бог». Сколько таких посланий разносил Гомер Маколей!

В гостиной дома Маколеев перебирали струны арфы и разговаривали словами песни. Солдаты уходили все дальше и дальше, по суше, по воде и во воздуху, в новые страны, к новым дням, к новым ночам, к новым привалам, к новым и непривычным ощущениям; жизнь их была наполнена невообразимым грохотом, неведомыми прежде страданиями, нечеловеческими опасностями. Лица живущих менялись, хоть и едва заметно, — лицо Маркуса, Тоби, Гомера, Спенглера, Грогена, миссис Маколей, Улисса, Дианы, Агги, Лайонеля, Бесс, Мэри, девушки в меблированных комнатах «Святая обитель», Розали Симмс-Пибити, мистера Ары, его сына Джона, Большого Криса, мисс Хикс и даже Заводного человека.

Товарный поезд продолжал свой путь, и негр все так же перегибался через борт платформы. Суслик выглядывал из норы. Абрикосы на дереве мистера Гендерсона покрылись солнечной позолотой, так же как и веснушчатые носы мальчишек, приходивших их красть. Наседка продолжала разгуливать со своим цыплячьим потомством. Улисс все так же смотрел на мир широко открытыми глазами. Нога у Гомера зажила, и он больше не хромал. В Итаке настала пасха. Прошла пасхальная неделя, и настало новое воскресенье, а за ним еще одно, и еще, и еще, и еще.

В это воскресенье все Маколеи Итаки сидели в пресвитерианской церкви Итаки. Улисс сидел в притворе. По какой-то религиозной случайности прямо перед ним сидел человек с лысой головой. Она приковывала взгляд: сама форма ее заслуживала изучения — голова была очень похожа на яйцо. Полдюжины волосков, выросшие на этой лысине, одиноким островком красовались вызывающе и бесстыдно. Складка, разделявшая голову пополам, подобно тому, как экватор перепоясывает землю, была чудом творения. Лысая голова казалась Улиссу просто совершенством.

Преподобный Холли и его паства были поглощены благочестивой словесной дуэлью на евангельскую тему. Сперва читал стих преподобный Холли, а потом его паства отвечала ему единодушным приглушенным хором.

— «Увидев народ, — читал нараспев преподобный Холли, — Он взошел на гору, и, когда сел, приступили к Нему ученики Его».

— «И Он, — ответствовала паства, — отверзши уста Свои, учил их, говоря:

— Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное.

— Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

— Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

— Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

— Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

— Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

— Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

— Радуйтесь и веселитесь. Вы — соль земли. Вы — свет мира.

— Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего небесного».

Чтение Священного писания шло соло и хором, а тем временем Улисс Маколей изучал лысину. Внезапно этот предмет украсился мухой, которая в свою очередь принялась исследовать лысину и будоражить объятого дремотой мальчика. Улисс с минуту понаблюдай за мухой, а затем потихоньку протянул руку, чтобы ее поймать, но миссис Маколей ласково ухватила его за руку. Мальчик пристально уставился на лысину и сидящую там муху. Думать ни о чем не хотелось, и он постепенно погрузился в сонное забытье: гладкая поверхность лысины казалась ему пустыней, складка, перепоясавшая голову, — рекой, пучок из семи волосков — рощицей пальмовых деревьев, а муха — львом. Потом он увидел, что стоит в своем воскресном костюмчике на берегу реки, а на другом ее берегу стоит лев. Улисс стоит на берегу реки, глядит на льва; лев в свою очередь остановился против Улисса и смотрит прямо на него. А между тем чтение Священного писания продолжается.

Улисс увидел, что неподалеку от него на песке спит араб в развевающихся одеждах. Возле араба не то мандолина, не то какой-то другой музыкальный инструмент и кувшин с водой. Улисс увидел, как лев, в своем смирении и простоте душевной чем-то похожий на спящего человека, подходит к арабу и обнюхивает его голову без всякого намерения причинить ему вред.

Чтение Священного писания окончилось. Мощно задышал орган, а хор и прихожане запели «Простираю к тебе руки мои».

Видение пустыни исчезло. Вместо нее возник океан. Теперь Улисс судорожно цеплялся за скалу, которая высилась над водной пустыней. Только голова его и руки были над водой. Он оглядывается в поисках спасения, но крутом одна лишь вода. И, несмотря на это, он полон терпения и веры. Наконец Улисс видит, как вдалеке по волнам идет огромный человек — Большой Крис. Большой Крис подходит к Улиссу, молча нагибается к нему, берет за руку и поднимает из глубины на поверхность. Мгновение спустя Улисс снова падает в воду и судорожно барахтается в ней, а Большой Крис снова выуживает его оттуда и ставит на ноги. Держа мальчика за руку, Большой Крис шествует вместе с ним по волнам. Далеко впереди видны белые башни прекрасного города, окаймленного зеленой растительностью. Большой Крис и мальчик идут прямо в город.

Пение кончилось. Вдруг Улисс почувствовал, что его кто-то трясет. Вздрогнув, он проснулся. Его тряс Лайонель. Лайонель с тарелкой для пожертвований. Улисс нашел свою монетку, положил ее на тарелку и передал тарелку матери.

Лайонель прошептал Улиссу тоном благоговейным и полным таинственности:

— Ты уже спасен, Улисс?

— Как? — спросил Улисс.

— Прочти, — сказал Лайонель и вручил другу религиозную брошюрку.

Улисс поглядел на брошюрку, но не смог разобрать даже очень большие буквы заголовка: «Ты уже спасен? Это никогда не поздно!»

В другом конце притвора Лайонель задал тот же вопрос какому-то пожилому господину:

— Вы уже спасены?

Человек строго взглянул на мальчика и с раздражением шепнул ему:

— Ступай, ступай!

Прежде чем уйти, Лайонель с видом великомученика предложил пожилому господину одну из своих брошюрок. Разозлившись, пожилой господин молча выбил брошюрку из рук Лайонеля; мальчик напугался и почувствовал себя настоящим великомучеником.

Жена пожилого господина шепнула ему:

— Что с тобой, милый?

— Мальчик спросил меня, сумел ли я спастись. Потом сунул мне вот это.

Он нагнулся, поднял с пола брошюрку и передал ее жене.

— Сунул мне… это сочинение!

Пожилой господин с раздражением прочел вслух:

— «Ты уже спасен? Это никогда не поздно!»

Жена умиротворяюще похлопала пожилого господина по руке.

— Не волнуйся. Почем ему знать, что ты целых тридцать лет был миссионером в Китае?

Во время церемонии сбора пожертвований тихо и неясно играл орган и заливалось сопрано. Лайонель, Агги, Шэг и несколько других итакских мальчишек выстроились в глубине церкви — каждый из них держал перед собой тарелку с пожертвованиями. Когда музыка кончилась, мальчишки в непривычном молчании и с комической важностью затопали по проходу к столу перед кафедрой священника и сложили туда стопкой свои тарелки; затем они расселись по местам рядом с родителями.

Глава 35

А ЛЕВ СМЕЯЛСЯ

Вернувшись из церкви и проглотив воскресный обед, Август Готлиб отправился в палисадник чинить рваную теннисную сетку — в расчете на то, что она еще пригодится. Его сверстник Энук Хопер подошел к палисаднику, остановился как вкопанный и стал наблюдать за тем, что делает Агги. Сам он был счастливым обладателем камеры от бейсбольного мяча; он лихо швырнул ее о тротуар, и камера высоко подпрыгнула. Поймав свой мяч на лету, он стал кидать его снова и снова. Энук Хопер был самым горячим мальчиком в Итаке, самым нетерпеливым, быстроногим и горластым.

— Что ты делаешь? — спросил он Агги.

— Сеть.

— Для чего? Для рыбы?

— Нет, — сказал Агги. — Для зверей.

Энуку Хоперу сразу стало скучно.

— Пойдем, — сказал он. — Сыграем в бейсбол или, хочешь, побежим к цистерне Гуггенгейма и полезем на нее.

— Мне надо доделать сеть, — сказал Агги.

— Господи, на что тебе сдалась эта сеть? — нетерпеливо воскликнул Энук.

— Ловить зверей.

— Где ты найдешь тут зверей? Давай, давай! — закричал он. — Пошли на Малагу, выкупаемся.

— Я буду ловить этой сетью зверей как пить дать! — сказал Агги.

— Этой теннисной сеткой не поймаешь даже блоху. Давай во что-нибудь играть. Давай проберемся в кино, там сегодня картина про Тарзана.

— Сперва я поймаю собаку, — сказал Агги, — попробую, крепка ли сеть. Если она выдержит, тогда посмотришь!

— Твоя теннисная сетка — старая рванина, — сказал Энук. — Ничего ты ею не поймаешь. Пойдем в парк к тюрьме, поболтаем с арестантами.

— Сперва я доделаю сеть для зверей. Мне ее надо сегодня попробовать. Если она годится, тогда увидишь!

— Что я увижу? У нас тут нет никаких зверей. Одна корова. Две собаки. Шесть или семь кроликов. Несколько кур. Что ты можешь поймать?

— Очень хорошая сеть, — сказал Агги. — Годится и на медведя.

— Брось ломаться, идем, — сказал Энук. — Хватит валять дурака. Эта сетка годится на медведя? Да этим старьем не поймаешь и плюшевого медведя. Пойдем в китайский квартал, погуляем по главной улице,

Август Готлиб ненадолго прервал работу, задумавшись о китайском квартале и о китайцах. Он спросил у Энука Хопера:

— Небось боишься китайцев?

— Я-то? — искренне удивился Энук. — С чего это мне их бояться? Даже если они что-нибудь и затеют, им меня все равно не поймать. Я ведь здорово бегаю.

— Спорю, что лев тебя поймает.

— Меня? Нет. Никакой лев меня не поймает. И медведь. И тигр, и китаец — никто. Я слишком быстро бегаю. Бросай эту сетку, пойдем через железную дорогу, поиграем с мальчишками со спортивной площадки.

— Спорю, что тебя трудней поймать в западню, чем льва, — сказал Агги.

— Нет такой западни, которая меня поймает. Я быстрее любой западни. Пойдем на ярмарочную площадь, побегаем по треку. Даю тебе сто метров фору.

— Спорю, что тебя не поймает даже твой отец.

— Еще бы! Куда ему! Только пыль мою будет глотать. К ним подошел Лайонель.

— Что ты делаешь, Агги?

— Сеть. Ловить зверей.

— Да этой сеткой не поймаешь и блоху, — сказал Энук. — Пошли. Идем на пустырь, побросаемся мячом.

— Кто, я? — спросил Лайонель.

— Ну да, ты, — сказал Энук. — Айда. Ты мне будешь кидать по-трудному, а я тебе по-легкому. Пойдем, и так полдня прошло даром.

— Идем, — сказал Лайонель. — Только уговор: подавай легко. Я не очень хорошо ловлю. Не поймаешь мяч, он тебя бац по физии. Раз мне даже по глазам попало — здорово было больно! Но чаще попадает по носу.

— Ладно, не бойся. Буду кидать легко. Идем!

Энук Хопер и Лайонель Кэбот перешли через улицу на пустырь, но Агги упорно продолжал свою работу. Скоро все куски теннисной сетки были сшиты вместе, и у него получилась четырехугольная сеть. Растянув ее на земле, он прикрепил концы к вбитым в землю колышкам и стал любоваться своей работой. Через изгородь на задний двор к нему перелез Шэг Манутьян.

— Что это у тебя? — спросил он.

— Сеть, ловить зверей… Попробуем?

— Ладно. А как мы будем их ловить?

— Да очень просто, — сказал Агги. — Я возьму сеть и спрячусь за лавкой Ары. А ты позовешь Энука. Он на пустыре играет в мяч с Лайонелем. Энук бегает быстрее льва. Значит, его еще труднее поймать. Если в эту сеть поймается Энук, значит, в нее поймаешь все что угодно. Ну вот, я спрятался, готово. Зови.

— Ладно.

Шэг громко закричал:

— Энук! А Энук!

Энук Хопер обернулся и крикнул ему в ответ еще громче:

— Чего тебе, Шэг?

— Поди сюда, — кричал Шэг. — Я хочу у тебя кое-что спросить.

— Что ты у меня хочешь спросить? — кричат Энук. — Когда подойдешь, тогда скажу.

— Ладно, — крикнул Энук и побежал к Шэгу.

Лайонель следовал за ним, не зная, бежать ли ему или идти тихо.

— Порядок! — прошептал Агги. — Иди сюда и спрячься. Держи сеть за этот конец. Когда он обогнет угол лавки, мы на него выпрыгнем и захватим в плен. Понял?

Энук несся к ним с отчаянным криком:

— Ребята, идем на Малагу, выкупаемся! И так полдня прошло даром. Давайте что-нибудь делать. Чего мы канителимся?

Энук вынырнул из-за угла лавки мистера Ары. Агги и Шэг выскочили ему навстречу и накрыли его сетью. Но Энук Хопер и вправду двигался, как дикий обитатель прерий, а может, даже как лев. Охотники за дикими зверями вели отчаянную борьбу, но сеть, по-видимому, была недостаточно крепкой, и скоро Энук уже был на свободе, нисколько не обиженный и даже увлеченный ходом испытаний.

Он шлепнул мячом о тротуар.

— Айда, Агги, — закричал он. — Идем! Этой сетью не поймаешь даже блоху. Идем! Что ты канителишься?

— Ладно, — сказал Агги и швырнул сеть во двор. — Пойдем в парк и поболтаем с арестантами.

Агги, Энук, Шэг и слегка отставший от них Лайонель двинулись по улице к парку возле суда. Вскоре Энук Хопер обогнал своих товарищей на целый квартал. Он кричал им издали:

— Идите же! Скорей! Чего вы там тащитесь?

Энук швырнул мячом в птицу, сидевшую на ветке, но не попал.

Глава 36

ДЕРЕВЬЯ И ЛОЗЫ

Томас Спенглер и Лиана Стид поехали в воскресенье за город покататься возле Кингсбурга. Машина была старая, спортивная, с опущенным верхом.

— Смотри, фиговые деревья, — показал Спенглер на рощицу, окаймчявшую виноградники.

— Лозы, которые там растут, — это все мускатные сорта. А дальше — оливковые деревья. Вот это — гранат… На тех лозах — виноград сорта Малага. Тут есть фруктовый сад, где растут персики. А вон там абрикосы. Эта долина, — самая прекрасная в мире. Видишь каштан? А вот редкое дерево — японская хурма. Все самое лучшее растет в нашей долине.

— Милый, — сказала девушка, — ты так любишь деревья!

— Я все люблю, — сказал Спенглер и поспешно добавил:

— Только не спрашивай, люблю ли я тебя. Люблю. И тебя, и весь мир, и все, что в нем есть.

Он громко произнес:

— Я видел чистую реку жизни, прозрачную, как хрусталь. Посреди ее лечения и по ее берегам высились, древа жизни, на которых произрастало двенадцать разных плодов. Листья же этих деревьев исцеляли людские страданья.

Спенглер поцеловал девушку в ямочку возле глаза.

— Милый, — сказала она. — Ты счастлив?

— Да-да, конечно, счастлив, — поспешно заверил ее Спенглер. — Я не очень-го люблю всю эту болтовню о счастье, но, если оно существует, мне кажется, что оно вот именно здесь. Смотри, опять оливы.

Свободной рукой он обнял девушку и сказал.

— Имей в виду, я его жду не дождусь. Интересно, кто это будет? Мне хочется, чтобы была девочка. Мне хочется, чтобы рядом со мной бы бы девочка, похожая на тебя. Мне хотелось бы слышать голос этой девочки — такой, как у тебя.

И он сказал ей с нежностью:

— Я думал, что ты глупая.

Он поцеловал ее в губы.

— Но тот, кто на это способен, не может быть глупым. А ты вот, оказывается, на это способна.

— Ах, милый, и я его не дождусь, — сказала она. — И мне совсем не страшно. Ни чуточки.

Маленький автомобиль ехал вдоль реки, мимо поляны, куда приезжали попировать на лоне природы. В этот воскресный полдень сюда приехали на пикник пять больших компаний: итальянцы, греки, хорваты и сербы, армяне и американцы. У каждой из этих компаний была своя особая музыка и танцы. Спенглер ненадолго останавливал машину у каждого сборища, чтобы послушать пение и полюбоваться на танцы. И всякий раз рассказывал Диане об этих народах.

— Тут собрались греки, — говорил он. — Я узнаю их по музыке. У меня была знакомая греческая семья. Видишь, как танцует девушка? Так танцуют у нее на родине.

Машина проехала немножко и остановилась снова.

— А там вон армяне. Их можно сразу отличить по тому, что среди них много детей и священников. Они верят в бога и в то, что у человека должно быть много детей. Армяне чем-то похожи на греков. И чем-то на всех людей. Видишь, как танцует старик? Послушай их музыку.

Машина тронулась и снова остановилась возле другой группы людей.

— Мне кажется, что это хорваты и сербы, — сказал Спенглер. — А может, и какой-нибудь другой народ, из тех, кто живет в нашей округе. Все они люди как люди.

Он обнял молодую женщину и быстро ей прошептал:

— Знаешь, мне хотелось бы, чтобы она была маленькой сербияночкой… А может, неплохо, чтобы в ней было немножко и греческой крови… Или армянской, итальянской, польской. Ну и русской тоже… Хорошо бы, если бы она была и немножко немкой, испанкой, француженкой — словом, чтобы в ней жила кровь всех народов на свете.

Машина отъехала, а потом снова остановилась.

— Их ты знаешь сама. Они — итальянцы. Наверно, здесь среди них и сам Корбет с женой и ребятишками. Слышишь, как они поют «О мое солнце»?

Автомобиль подъехал к последней компании. Она была самой необычной. И, уж во всяком случае, самой буйной. Музыка ревела буги-вуги, суинг и джайв, а танцы вызывали дрожь.

— Американцы! — сказал Спенглер. — А ведь американцы — это все они: греки, сербы, поляки, русские, армяне, немцы, испанцы, португальцы, итальянцы, абиссинцы, евреи, французы, англичане, шотландцы, ирландцы, — но ты только погляди на них! Только послушай!

Они поглядели, послушали, а потом тронулись дальше.

Глава 37

ИТАКА, МОЯ ИТАКА!

После обеда в Итаку пришел пассажирский поезд из Сан-Франциско. С него сошло девять человек, и в том числе два молодых солдата. Но, прежде чем поезд тронулся, из вагона вышел третий солдат — он хромал на левую ногу. Медленно шагая, он направился в город.

Первый солдат сказал своему товарищу:

— Ну, братишка, вот мы и в Итаке. На родине.

— Дай-ка я погляжу на наш город, — сказал второй солдат. — Дай мне на него наглядеться.

Он от радости напевал себе под нос: «Ух ты, ух ты, ух ты, ух ты! Родина моя Итака».

— Не знаю, как у тебя на душе, а у меня… — И солдат, встав на колени, поцеловал каменный пол вокзала. — Я целую мою Итаку. Еще и еще раз. И еще.

— Пойдем, Генри, — позвал его первый солдат. — Встань. На тебя смотрят. Хочешь, чтобы подумали, будто все солдаты рехнулись?

— Не хочу, но ничего не могу с собой поделать! Милый, ведь это наша Итака! — Он поднялся и взял товарища под руку. — Пойдем, Дэнни, пойдем скорее.

— Думаешь, только твои родные удивятся, когда тебя увидят? — сказал Дэнни. — Погляди, что будет с моими родными, когда они увидят меня! Прямо окосеют от удивления.

Двое солдат вместе подошли к перекрестку той улицы, где держал свою лавку мистер Ара. Вдруг они пустились бежать, и один из солдат метнулся на крыльцо одного дома, а второй — соседнего. Альф Райф выскочил из-за угла и с любопытством стал глазеть на них из палисадника, разбитого между двумя домами. Парадные двери обоих домов одновременно растворились. Женщины, открывшие двери, одновременно обняли обоих солдат. И тотчас же к ним сбежались мужчины, дети и другие женщины; все они стали наперебой обнимать солдат. Но оказалось, что была совершена ошибка! Ее обнаружил Альф Райф; он заорал во всю глотку:

— Не тот! Не тот! Это Дэнни Бус, соседский сын! Это он вернулся домой. Дэнни живет в соседнем доме. Он зашел по ошибке не туда. Мы думали, что это наш! А это сын миссис Бус. А наш вон там целуется с миссис Бус. Это не наш, мама, не наш!

— Здравствуй, Дэнни, — сказала миссис Райф Дэнни Бусу. — А мы-то думали, что ты — Генри.

— Какая разница, миссис Райф? — сказал Дэнни. — Теперь я пойду, поздороваюсь с мамой. Идемте все вместе.

На крыльце соседнего дома Генри Райф говорил миссис Бус:

— Здравствуйте! Пойдемте к нам. Все, все! Ну и рад же я вас видеть, миссис Бус.

Он поцеловал ее еще раз.

— Дэнни у нас на крыльце, целуется с моей мамой.

Палисадники обоих домов наполнились людьми, которые сновали то туда, то сюда в радостном возбуждении. А мальчишка Альф Райф все время кричал:

— Не тот, не тот! Пришел не туда, куда надо! Он живет в соседнем доме. Эй, Генри, мама тут! Это ведь миссис Бус. Ты попал не в тот дом!

Глава 38

ЛЮБОВЬ БЕССМЕРТНА, НЕНАВИСТЬ УМИРАЕТ ЕЖЕМИНУТНО

В воскресенье после обеда Гомер Маколей, его брат Улисс, сестра Бесс и ее подруга Мэри Арена гуляли по Итаке. Проходя мимо очереди в кинотеатр «Синема», они в толпе увидели Лайонеля. Гомер остановился.

— Привет, — сказал он. — Идешь в кино?

— Нет денег.

— Зачем же ты стоишь в очереди?

— Мы с Агги, Шэгом и Энуком пошли в парк возле тюрьмы поговорить с арестантами. Но они меня прогнали. Я не знал, куда деваться, увидел, что стоят люди, и стал вместе с ними.

— И давно ты здесь стоишь? — спросил Гомер.

— Да около часу.

— А ты хочешь посмотреть картину? — спросил Гомер и вынул из кармана деньги.

— Не очень, — сказал Лайонель. — Мне некуда было деваться. Я не очень люблю кино.

— Ну тогда пойдем с нами, — сказал Гомер. — Мы идем гулять, поглазеть на витрины. Походим по городу, а потом вернемся домой. Пойдем с нами.

Он приподнял канат и выпустил из очереди Лайонеля.

— Спасибо, — сказал Лайонель. — Я и правда здорово устал стоять в очереди.

Они пошли дальше, но вдруг Улисс остановился и потянул Гомера за рукав. Он показал на тротуар. Под ногами у него лежала монетка в одно пенни, портретом Линкольна кверху.

— Пенни! — сказал Гомер. — Подними, Улисс, монетку, это к счастью. Сохрани ее.

Улисс поднял пенни и улыбнулся, гордый своей удачей. Они прошли мимо телеграфной конторы по другой стороне улицы, и Гомер остановился, чтобы на нее поглядеть.

— Вот тут я работаю, — сказал он. — Уже почти полгода.

Он замолчал, а потом сказал самому себе:

— А кажется, будто целый век.

Заглянув в окно конторы, он удивился.

— Неужели это мистер Гроген? Вот не думал, что он сегодня работает. Погодите минутку, я сейчас, — сказал он своим спутникам. — Сию минуту вернусь.

Он перешел улицу и вбежал в контору. Телеграфный аппарат, возле которого сидел мистер Гроген, изо всех сил трещал, но старый телеграфист и не думал принимать телеграмму. Гомер подбежал к нему:

— Мистер Гроген! Мистер Гроген!

Но старик не отзывался.

Тогда рассыльный выбежал из конторы на другую сторону улицы и сказал своим спутникам:

— Мистер Гроген плохо себя чувствует. Я должен остаться и ему помочь. Идите домой. Я скоро приду.

— Хорошо, — сказала Бесс.

— А что с ним? — спросил Лайонель, не зная, о ком идет речь.

— Мне надо бежать, — сказал Гомер. — А вы ступайте. Он старый человек, вот и все.

Гомер бросился назад в контору и потряс мистера Грогена. Подбежав к графину, он налил в бумажный стаканчик воды и плеснул ею старику в лицо. Мистер Гроген открыл глаза.

— Это я, мистер Гроген, — сказал Гомер. — Я не знал, что вы сегодня работаете, не то давно бы пришел. Я всегда прихожу, когда вы работаете по воскресеньям. А тут я просто шел мимо. Сейчас сбегаю за кофе.

Старый телеграфист покачал головой, протянул руку к телеграфному ключу и прервал сигналы телеграфиста на другом конце провода. Вставив чистый бланк в машинку, он начал печатать телеграмму.

Гомер побежал на угол в бар Корбета и попросил кофе.

— Хозяин варит свежий кофе, — сказал бармен Пит. — Обожди минутку.

— А у вас нет готового кофе?

— Весь вышел. Только что налил кофейник.

— Мне очень нужен кофе, — сказал Гомер. — Я на минуточку вернусь в контору, а потом приду опять. Может, кофе будет готов.

Когда Гомер вернулся к мистеру Грогену, старый телеграфист уже больше не принимал телеграмму. Гомер снова его потряс.

— Мистер Гроген, — позвал он. — Вам передают телеграмму, а вы ее не принимаете! Остановите их, мистер Гроген. Попросите минуту подождать. У Корбета варят свежий кофе. Я принесу вам его через несколько минут. Задержите телеграмму, мистер Гроген. Вы же ее не слышите!

Гомер выбежал из конторы.

Старый телеграфист поглядел на телеграмму, которую он печатал. Он перечел то, что уже успел записать:

«М-сс Кэти Маколей

2226, Авеню Санта-Клара,

Итака. Калифорния

Военное министерство с прискорбием извещает вас, что ваш сын Маркус…»

Старый телеграфист попытался встать, но приступ начался снова, и он схватился за сердце. Секунду спустя он повалился на свою машинку.

Гомер Маколей вошел в контору; в руках у него позвякивала чашка с кофе. Подойдя к старику, он поставил чашку на стол. Телеграфный аппарат перестал стучать, и в конторе было удивительно тихо.

— Мистер Гроген, — позвал Гомер. — Что с вами?

Он приподнял голову старика, лежавшую на машинке, чтобы заглянуть ему в лицо, и заметил недописанную телеграмму. Еще не прочтя ее, Гомер уже знал, что там было написано, но не хотел в это поверить. Он стоял, словно каменный, поддерживая старика.

— Мистер Гроген! — произнес он.

В контору вошел воскресный рассыльный Феликс и поглядел на Гомера и старого телеграфиста.

— Что случилось? — спросил он. — Что со стариком?

— Он умер, — сказал Гомер.

— Ты сошел с ума!

— Нет.

В голосе Гомера слышалась ярость.

— Он умер!

— Я позову мистера Спенглера, — сказал Феликс.

Набрав по телефону номер, он подождал, а потом повесил трубку.

— Нет дома. Что делать?

Он подошел, чтобы посмотреть, почему Гомер не сводит глаз с пишущей машинки. Прочтя телеграмму, Феликс сказал:

— Она не дописана, Гомер. Может, твой брат только ранен или пропал без вести.

Гомер поглядел на мистера Грогена.

— Нет, он слышал конец телеграммы. Он его не допечатал, но он его слышал.

— А может, и нет, — сказал Феликс. — Я позвоню мистеру Спенглеру еще раз. Вдруг он уже пришел.

Гомер Маколей обвел взглядом телеграфную контору. И вдруг он сплюнул со страшным гневом и отвращением. Потом сел, уставившись в пространство. Глаза его были сухи.

Томас Спенглер, вернувшись с загородной прогулки, остановил машину у дверей телеграфной конторы. Он погудел, и на его зов к автомобилю выбежал Феликс.

— Мистер Спенглер! — закричал он. — Никак не мог до вас дозвониться. Что-то случилось с мистером Грогеном. Гомер говорит, что он умер.

— Поезжай домой, — сказал Спенглер Диане Стид, — но не жди меня к ужину. Тебе лучше переночевать сегодня у родителей.

Он вылез из машины и поцеловал молодую женщину.

— Хорошо, милый, — сказала она.

Спенглер поспешил в контору. Поглядев сначала на мистера Грогена, потом на Гомера, он сказал Феликсу:

— Позвони доктору Нельсону. 11–33. Попроси его сейчас же прийти.

Спенглер поднял старика со стула и отнес его на диван в глубине конторы. Вернувшись, он поглядел на Гомера Маколея.

— Не расстраивайся, — сказал он. — Мистер Гроген был человек старый. Он хотел такого конца. Не расстраивайся, не надо.

Застучал аппарат, и Спенглер подошел, чтобы ответить на вызов. Когда он сел на место мистера Грогена, он заметил неоконченную телеграмму. Спенглер долго в нее вчитывался, а потом перевел взгляд на Гомера, сидевшего по другую сторону стола. Спенглер вызвал телеграфиста на том конце провода и спросил его о неоконченной телеграмме. Ему вторично передали всю телеграмму целиком. Спенглер попросил временно прекратить передачу телеграмм. Потом встал, подошел к своему столу и сел, ни на что не глядя. Рука его машинально нащупала крутое яйцо, которое он хранил на счастье. Все так же машинально он постучал яйцом о стол, скорлупа треснула, он не спеша очистил яйцо и, в порыве отчаяния, его съел. Заметив скорлупу на столе, он смахнул ее в мусорную корзину.

— Феликс, — попросил он, — вызови телеграфиста Гарри Вэрка и попроси его сейчас же прийти… Когда явится доктор, пусть он всем тут займется сам. Я потом с ним поговорю.

Гомер Маколей встал, подошел к пишущей машинке и вынул недописанную телеграмму. Он подколол ее копию в положенное место, сложил оригинал и сунул его в конверт. Конверт он спрятал в карман пиджака. Спенглер подошел к рассыльному и обнял его за плечи.

— Пойдем, Гомер, — предложил он. — Погуляем.

Они вышли из конторы и два квартала молчали. Наконец Гомер заговорил:

— Что мне теперь прикажете делать? — спросил он спокойно и даже ласково. — Просто не знаю, кого ненавидеть. Все думаю, думаю, кто бы это мог быть, и не понимаю. Не понимаю. Что же делать? Как человеку жить? Кого-нибудь можно любить?

Навстречу им по улице шли Агги, Энук, Шэг и Ники. Мальчики поздоровались с Гомером, и он поздоровался с каждым из них по очереди, назвав их но именам. Спускался вечер. Солнце заходило, небо было алым, на город спускалась тьма.

— Кого ненавидеть? — спрашивал Гомер. — Не знаю. Меня сбил с ног Байфильд, когда я участвовал в беге с препятствиями, но я не могу ненавидеть даже его. Такой уж он человек, ничего не поделаешь. Не пойму, как это получается. Не пойму кто все это творит. Ну просто никак не соображу. Одно только я хотел бы знать: как это могло случиться с моим братом? Вот и все, что мне надо знать. Ничего подобного со мной еще не бывало. Когда умер отец, все было иначе. Он прожил хорошую жизнь. Вырастил хороших детей. Мы очень горевали, когда он умер, но нам не было обидно. Теперь мне обидно, а я не знаю, кто меня обидел. Кто этот враг? Вы его знаете, мистер Спенглер?

Прошло немало времени, прежде чем управляющий телеграфной которой решится ответить рассыльному.

— Я знаю, что этот враг — не народ, — сказал он. — Будь это так, я сам был бы себе врагом. Народ повсюду одинаков: один народ не может ненавидеть другой — тогда он ненавидел бы самого себя. Да и человек не может ненавидеть людей — они тоже часть его самого, а он часть их всех. А если человек ненавидит себя, у него только один выход: уйти, покинуть мир, оставить других людей. Твой брат не хотел уходить, он хотел жить. И он будет жить.

— Как? — спросил Гомер. — Как он будет жить?

— Не знаю как, — сказал Спенглер, — но я должен верить в то, что он будет жить. Может, он останется в тебе, в твоем маленьком брате Улиссе. В любви, которую вы ему отдали.

— Нет, — сказал Гомер. — Этого мало. Я хочу его видеть. Простите, но я хочу его видеть так же, как хочет мой брат Улисс. Я хочу видеть — вот он ходит, вот он стоит. Чувствовать его запах. Разговаривать с ним. Слышать его голос. Слышать его смех. Даже ссориться с ним, как, бывало, мы с ним ссорились. А где же теперь я его найду? Как бы я его ни искал, я его не найду. Весь мир теперь стал другим. Все люди на земле стали другими. Они потеряли что-то хорошее, стали хуже. И в Итаке все переменялось потому, что мой брат больше никогда ничего здесь не увидит.

Они шли через парк возле тюрьмы, к стадиону.

— Я не буду тебя утешать, — сказал Спенглер. — Да я бы и не сумел. Но помни, что хороший человек не может умереть. Ты его увидишь не раз. На улице. В домах. Повсюду. На винограднике и в плодовом саду, в речной струе и в облаках, во всем, что делает мир для нас желанным. Ты почувствуешь его во всем, что породило любовь, во всем, что создано дня любви, во всяческом изобилии, во всем, что произрастает. Сам человек, его живой образ, может от нас уйти, его могут у нас отнять, но лучшее, что в нем было, остается. Остается навеки. Любовь бессмертна и дает бессмертие всему, что нас окружает. А ненависть умирает ежеминутно. Ты умеешь метать подковы?

— Нет, — сказал Гомер. — Плохо.

— Вот и я не умею, — сказал Спенглер. — Давай сыграем, пока не стемнело?

— Сыграем, — сказал Гомер.

Глава 39

КОНЦЫ И НАЧАЛА

Сойдя с поезда, который привез домой Дэнни Буса и Генри Райсра, хромой солдат пошел гулять по Итаке. Он шел медленно, все разглядывая и разговаривая сам с собой.

— Так вот она какая, Итака! — говорил он. — Вот вокзал железной дороги Санта-Фе, а над ним небо Итаки. Вот кинотеатр «Синема», и жители Итаки стоят перед ним в очереди. Публичная библиотека. Пресвитерианская церковь. Средняя школа и ее спортивное поле. Вот авеню Санта-Клара и продовольственный магазин Ары, а вот и дом! Вот он наконец мой дом.

Солдат долго разглядывал дом.

— Мама и Бесс, — говорил он. — Гомер и Улисс. Мэри в соседнем доме и ее отец, мистер Арена.

Все это подсказывала ему не память, а чувство.

— Итака, моя Итака!

Солдат пошел дальше.

— Вот и парк перед зданием суда. Городская тюрьма: из окон ее выглядывают арестанты. А вот и двое жителей Итаки, которые кидают подковы.

Солдат медленно подошел к ним и прислонился к ограде.

Гомер Маколей и Томас Спенглер молча метали подковы, даже не считая очков. Было уже темно, но они продолжали игру. Заметив прислонившегося к ограде солдата, Гомер вздрогнул. Ему показалось, что он его знает. Гомер подошел к солдату и заглянул ему в лицо.

— Простите, что я на вас так пристально гляжу, — сказал он. — Мне показалось, что я вас знаю.

— Ничего, — сказал солдат.

— Может, вы хотите поиграть? — спросил Гомер. — Я вам с удовольствием уступлю свое место. Правда, уже темнеет.

— Да нет, спасибо, — сказал солдат. — Продолжайте, а я погляжу.

— Кажется, мы с вами не встречались, — сказал Гомер. — Вы здешний?

— Да, — сказал солдат. — Я вернулся домой навсегда.

— Вам больше не придется воевать?

— Нет, — сказал солдат, — меня отпустили совсем. Я сошел с поезда часа два назад. Гулял по городу, снова все осматривал.

— А почему же вы не идете домой? — спросил Гомер. — Разве вы не хотите, чтобы родные поскорее узнали о вашем приезде?

— Да, пойду домой. Конечно, хочу, чтобы моя семья узнала, что я приехал. Потихонечку пойду домой. Но сначала мне нужно было повидать все, что можно. Никак не мог наглядеться. Не верю, что я тут. Вот немножко пройдусь, а потом пойду домой.

Солдат медленно отошел от них, прихрамывая. Гомер Маколей задумчиво посмотрел ему вслед.

— Не понимаю, — сказал он Спенглеру, — но мне почему-то кажется, что я знаю этого человека. Мне неохота больше играть, мистер Спенглер.

И, помолчав, продолжал:

— Что же мне делать? Что я им скажу? Меня ждут дома. Наверняка уже ждут. Я ведь обещал к ужину вернуться. Как я войду в дом и погляжу им в глаза? Они сразу все поймут. Я не хочу им говорить, но я знаю, что они сразу все поймут.

Спенглер обнял Гомера.

— Обожди, — сказал он. — Не ходи домой. Давай посидим. Обожди немножко. Надо, чтобы прошло какое-то время.

Они тихонько посидели на скамейке в парке, не разговаривая. Через некоторое время Гомер спросил:

— Чего я жду?

— Чего ты ждешь? Чтобы часть его, которая умерла, умерла и в тебе. Та часть, которая только плоть. Она приходит и уходит. Это умирание причиняет боль, поэтому потерпи. Когда боль умрет, станет легче. Легче и лучше. На это нужно время, хотя всю жизнь, снова и снова, боль будет возвращаться. Но с каждым ее новым исчезновением ты будешь все ближе и ближе к тому прекрасному, что живет в каждом из нас. Потерпи, и ты пойдешь домой с душой, которая освободилась от смерти. Дай смерти уйти. Я посижу с тобой, пока она тебя не покинет.

— Хорошо, — сказал Гомер.

Управляющий телеграфной конторой и рассыльный сидели в парке возле суда города Итаки и ждали.

Звуки арфы в доме Маколеев излечивали всякую боль. Лицо той, которая перебирала струны, сияло нежностью и силой; девушка, сидевшая у рояля, была и серьезна, и простодушна, а та, которая пела, полна сердечности и терпенья. Маленький мальчик слушал их самозабвенно и доверчиво. Юноша, сидевший на ступеньках крыльца, — солдат, приехавший в город, которого никогда не видели в доме, куда он никогда не входил, в семью, которой не знал, — мог быть просто случайным прохожим. И все-таки дом этот был домом, где он вырос, Итака — его родиной, а семья, которая здесь жила. — его семьей.

Вдруг Улисс Маколей подошел к открытой двери и стал на что-то показывать. Бесс решила поглядеть, в чем дело?

— Мама, у нас на ступеньках кто-то сидит, — сказала она.

— Ну что ж, пригласи человека войти — кто бы он ни был. Чего тебе бояться?

Бесс Маколей вышла на крыльцо.

— Войдите, прошу вас, — сказала она солдату. — Мама просит вас войти.

Солдат не спеша повернул голову и взглянул на девушку. Он тихонько сказал:

— Бесс, посиди со мной. Посиди со мной, пока я не успокоюсь и смогу войти. У меня дрожат ноги, и, если я сейчас встану, я упаду. Сядь со мной рядом, Бесс.

Девушка села на ступеньку рядом с солдатом.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — еле слышно спросила она. — Кто вы?

— Не знаю, — сказал солдат. — Но я знаю, кто ты и кто твоя мать и твои братья. Сядь ко мне поближе, Бесс, пока я не успокоюсь.

— А вы знаете моего брата Маркуса? — спросила Бесс.

— Да, — сказал солдат. — Твой брат дал мне жизнь… родину… семью. Да, я его знаю, ведь он и мой брат тоже.

— Где Маркус? — спросила Бесс. — Почему он не приехал с вами домой?

Солдат протянул девушке кольцо, которое дал ему Маркус.

— Бесс, твой брат Маркус послал тебе это кольцо.

Бесс Маколей, помолчав, глухо спросила:

— Маркус умер?

— Нет, — сказал солдат. — Поверь мне, нет.

Он поцеловал девушку в губы.

— Он не умер.

По улице к дому шел Гомер Маколей. Бесс выбежала к нему навстречу.

— Гомер! — крикнула она ему. — Он от Маркуса. Они были друзьями. Он сидит у нас на ступеньках.

И, повернувшись, вбежала в дом.

Гомер Маколей спросил у Тоби Джорджа:

— Вы Тоби? Мне казалось, что я вас знаю, когда мы встретились в парке.

Через минуту он сказал:

— Телеграмма пришла сегодня после обеда. Она у меня в кармане. Что нам делать?

— Разорви ее, — сказал солдат. — И выброси. Там написана неправда, разорви ее.

Гомер вынул телеграмму из кармана и поспешно ее разорвал. Обрывки он спрятал обратно в карман — на вечную память.

— Помоги мне, пожалуйста, встать, — сказал солдат. — И пойдем в дом.

Гомер Маколей наклонился к Тоби Джорджу — к сироте, который наконец-то нашел свой дом; солдат оперся о его плечи и медленно поднялся на ноги.

И тогда Гомер сказал громко, но уже без печали:

— Мама! Бесс! Мэри! Сыграйте-ка нам что-нибудь! Ведь солдат вернулся домой. Скажите ему — добро пожаловать!

Заиграла музыка.

— Дай мне здесь немножко постоять, — попросил солдат.

Гомер Маколей и Тоби Джордж, улыбаясь, слушали музыку. У солдата сладко ныло сердце, а в душе рассыльного родилось какое-то новое чувство покоя.

Мэри Арена запела, а из дому вышел Улисс Маколей и взял солдата за руку. Когда песня кончилась, миссис Маколей, Бесс и Мэри подошли к отворенной двери. Мать смотрела на своих сыновей. Их было только двое, и они стояли рядом с незнакомцем, знавшим того ее сына, который был уже мертв. Она улыбнулась солдату. Она улыбнулась ему — ведь он сам теперь стал ей сыном. Она улыбнулась так, словно это был Маркус. И солдат, взяв за руки своих братьев, шагнул к двери, к свету, к теплу родного очага.

Вот пришел, вот ушел сам знаешь кто. Here Comes, There Goes, You Know Who

Из автобиографии

© Перевод В. Харитонова

Свидетель

— Ты со всеми в разладе, — сказал один враль, — с самим собой, с семьей, с приятелем, со страной, с миром, со временем и с культурой.

Я в согласии с богом, хотя не верю россказням о нем и признаю только бога непостижимого, недосягаемого, вездесущего и ко всему безразличного.

Я невероятно мудр и чудовищно невежествен. Вдобавок я глуп как бревно.

У меня омерзительные манеры, а если копнуть глубже — там тоже мерзость.

Я сую нос всюду и поэтому по существу ни во что не вникаю.

Я отчаянно стараюсь быть честным и каждый день убеждаюсь, что напрасно было стараться.

Когда я стараюсь понять, зачем я живу, какое назначение у моей жизни, я либо сбиваюсь на легкомысленный и глумливый тон, либо гляжу в глаза суровой правде, которая недалека от жалкого отчаяния.

Назначение моей жизни в том, чтобы подольше оттянуть смерть.

Это легкомысленное заключение.

Никакого назначения у моей жизни нет и быть не может. Это суровая правда.

Не впадая в эти крайности, я бреду по жизни, не ведая толком, куда иду и зачем. Утешить мне себя особенно нечем, а других утешений, кроме себя самого, мне не дано, разве что улицы, облака, солнце, лица и голоса детей и стариков — вообще лики красоты, невинности, истины и одиночества.

Среди современников я не вижу равного себе — и в то же время сознаю, что я ничтожество, козыряю своим ничтожеством либо скромно помалкиваю, радуясь, что хоть как-то еще живу.

Я неприятен себе и имею для этого все основания. Неприятностью было уже то, что я родился, и я начал это понимать с пеленок. Чего-то мне не хватало. Чего-то я хотел еще. Может статься, мои пятьдесят пять дилетантски прожитых лет и были погоней за этим «еще». Как бы то ни было, я всегда торопился.

Мне всегда казалось, что времени мне отпущено в обрез. Я поражен, что его оказалось столько, сколько оказалось. Многие мои друзья умерли. Иногда я по ним скучаю, иногда завидую им. У меня нет врагов, но я-то знаю, что это может означать и то, что друзей у меня тоже нет. Откровенно говоря, я бы и не знал, кого мне ненавидеть, если бы предполагалось ненавидеть кого-то еще, кроме самого себя. А вообще я, скорее, люблю себя, и, возможно, потому, что пока не встретил никого, кто был бы хоть вполовину такой правильный человек, как я. И это при том, что я не имею ни малейшего представления, кто же я есть. Производное от Арменака Сарояна женатого на Такуи Сароян? Если это так, то кто бы он ни был, и кто бы ни была она, и кто бы ни были они оба, они — то есть он и она — без постели, ясное дело, не обошлись, уж так заведено.

Я взялся за перо очень рано, чтобы убежать от бессмыслицы и бесполезности, от чепухи и ерунды, от бедности, от рабства, от плохого здоровья, от отчаяния, от безумия — от всякой дряни, которая липнет со всех сторон. Я достаточно ловко научился скрывать собственное безумие и, насколько мне известно, никому вреда не причинил — и на том спасибо. Мне глубоко противно насилие в любых формах, но вы бы посмотрели, какой я вояка в душе и на что замахиваюсь — на самого себя, на демона, что сидит во мне, на бога, на род людской, на мир, на время, на боль, на неразбериху, на поношение и на смерть. Я хочу того, чего хочу, когда хочу этого, и даже если это кажется чем-то другим — это всегда ответ, тот единственный ответ, который мне положено знать сейчас, а не завтра, когда ответ наверняка будет другим. Довольно каждому дню своей заботы. Я плохо распорядился своей жизнью, зато в руках у меня был отменный материал.

Может случиться, что совершенно непреднамеренно я стану делать из себя как бы героя этой книги; в этом случае не дайте себя одурачить. Я еще недостаточно умен, чтобы не задурить голову самому себе. Так проследите, чтобы я не дурачил вас тоже. Я — тот ковыляющий пешеход, мимо которого вы проходили миллион раз, расстраиваясь от одного его вида, как и сам я проходил мимо вас миллион раз и тоже был не в восторге от нашей внешности, хотя друг другу мы никто и, кроме безразличия, никаких чувств в отношении друг друга испытывать не должны бы. То и дело на моем пути возникали с дурацким видом то вы сами, то ваши брат или сестра, то ваши мать или отец, ваши сын или дочь. Когда же вы сами на кого-то наталкивались, то им был я. Я человек известный, это верно, но не в том смысле, в каком вы можете заподозрить. Я такая же известность, как и вы, — я известен самому себе и еще Свидетелю, иначе и точнее говоря — Богу; я, во всяком случае, предпочитаю называть его этим словом. Если никто или ничто не надзирает за нами, то зачем все эти распахнутые глаза? Уж конечно, каждый сам себе свидетель. Нам не дает покоя эта чертова пьеса, называемая жизнью, дьявольски мудреная и тягостная порой сверх всяческих сил. Отсюда — искусство, с которым я связал свою жизнь и с которым, надеюсь, ее кончу, хотя обстоятельства не обнадеживают, потому что никто не оставляет жизнь, как продуманную мысль, после чего можно думать дальше. Как писатель я, может быть, и не умру, зато наверняка умрет Сароян. Я думал о смерти всю мою жизнь — скорее всего, потому, что мой отец умер, когда мне не было и трех лет. Мне не нравилось думать о смерти. И сейчас не нравится, хотя сейчас я на целых пятнадцать лет старше отца в год его смерти. Он умер в 1911 году в Сан-Хосе, Калифорния, за тридевять земель от своей армянской родины — города Битлиса. Ему было тридцать семь лет.

Всегда интересно, что говорит человек перед смертью. Отец сказал: «Такуи, не обижай ребят». Когда мне было девять или десять лет, я спросил у матери, что говорил отец перед смертью, и она сказала мне его последние слова. Я тогда же решил, что он нашел хорошие слова, и подумал, что он, конечно, был славным парнем.

Виноград

Согласно семейному преданию, я родился в бурьяне, среди битого стекла, в знойную августовскую ночь, под треньканье колокола на товарняке Южной Тихоокеанской, пролегавшей сразу за Эйч-стрит во Фресно, Калифорния.

Отец был на винограднике в Сэнгере, в двенадцати милях к западу, где пытался слепить в единое целое проповедника без паствы и поэта без читателей.

Мать не находила себе места в нашей темной развалюхе, потому что теперь в нашей семье стало одним больше, а всего четверо: две дочки, родившиеся в Битлисе в 1899-м и 1907-м, сын, родившийся в 1905-м в Эрзеруме, и теперь еще один сын. 1908 года рождения, то есть я.

Вы про такое уже читали не раз. Ну, родился. Ну и что? Что, я первый? Кого это волнует? Переходи к делу. Так это и есть дело, это по меньшей мере начало всех дел, и в то же время это всегда при тебе: раз ты родился, то родился раз и навсегда и родился таким, каким уродился.

Я был последним ребенком, хотя никто не мог поручиться, что за мной не последуют другие, и никто не мог знать, что меньше чем через три года отец сменит свои башмаки на похоронные тапочки. Итак, Фресно, городок на железной дороге, ничего общего с Бостоном, Нью-Йорком, Чарлстоном, Новым Орлеаном, Чикаго, Денвером или Сан-Франциско. Богом забытое место, население — одиннадцать тысяч человек, с запада на восток улицы перебирают почти все буквы алфавита, а улицы с юга на север имеют названия: Сан-Бенито, Санта-Ктара, Вентура, Моно, Марипоза, Каливерас, Дивизадеро, Тупаре и так далее — испанские, мексиканские, индейские названия. И врассыпную по всему городу жили армяне из Битлиса, Вана, Муша, Харпута, Эрзерума, Трапезунда и Диарбикира. «Фресно» по-испански — «ясень», но я про это узнал много позже, а как выглядит ясень, не знаю до сих пор. Неизвестно, что означает «Калифорния», неизвестно, каким образом это слово закрепилось за огромной территорией на Тихоокеанском побережье. Год 1908-й шел за 1907-м и предшествовал 1909-му. 31 августа было последним днем восьмого месяца в году. Случайные цифры, случайные места, но я уже был, я прибыл, и было непонятно, какой в этом смысл.

Моя бабка по матери, Люси Гарогланьян, вдова Минаса Сарояна, жила с нами, втайне порицая брак своей дочери с пресвитерианским проповедником, сочиняющим стихи. Любая мать считает, что ее дочь заслуживает мужа рангом повыше. Кому интересно иметь зятя, который только озадаченно взирает на дела человеческие и не способен уразуметь и сделать простейшие вещи? Что ни говорите, живем мы в Америке, а человек и не думает изобретать автомобили, покупать и продавать лошадей, лгать, обманывать и вообще любым другим способом выказывать естественное стремление добиться успеха. Мужем своей дочери Такуи — ей тогда не было и двадцати пяти — Люси Гарогланьян, которой в ту пору не было сорока, хотела видеть человека состоятельного, этакого проходимца старого покроя, с симпатичным проходимцем-папой в придачу, но теперь об этом не приходилось и мечтать: вот они, уже четверо — две девчонки и два парня. Что их ждет? Бедность?

Бабка по отцу, Рипсимэ, в дом не допускалась, виноватая, надо полагать, в том, что была матерью человека, не сумевшего разбогатеть. И вдова Петроса Сарояна. Рипсимэ Тер-Ованесян, ожидала новостей у себя дома, неподалеку от нас.

Хотя Минас и Петрос оба были Сарояны, родственниками они не были: Петрос стал Сарояном по отчиму. Фамилии его отца я не знаю, но наверняка она не была Сароян, и вот вам первая же проблема: как я буду называться?

Если по правилам, то моя фамилия должна быть та же, что у прадеда по отцовской линии. Особой важности во всем этом нет, и ничем не хуже Сарояна Григорьян, Авакьян, Овсепян, Мурадян и тому подобные. Главное, есть мальчик, у которого отец Сароян и мать Сароян. Мать сказала:

— Козетт, Зейбл, Генри — интересно, какое имечко он придумает для этого?

На следующий день «он» приехал из Сэнгера на велосипеде и придумал «этому» имечко Уильям — в честь своего друга доктора Уильяма Стоунхилла из Нью-Йорка, тоже пресвитерианского проповедника, за три месяца до этих событий скончавшегося. Имя, место и дату рождения он записал в домашней Библии, и в свой срок я прочитал эти записи на английском, подучился и прочел то же на армянском. Словом, дело было сделано: Уильям Сароян и так далее, и прочее, и яви, господи, ему свою милость, и все в этом роде. Потом он сел на велосипед и укатил обратно в Сэнгер, на виноградник своих кузенов Мурадянов, ребят его тетки по материнской линии, где в горячую пору набивал руку на сборе винограда. Хочу думать, он научился его собирать и, надеюсь, не забывал время от времени положить в рот ягоду-другую.

Потому что лучшее, что было в наших краях, — это виноград: виноградники, виноградные лозы, виноградные листья и гроздья винограда. Если я что и ценю в жизни, так это виноград.

В 1944 году в Лондоне я выкладывал за гроздь винограда полновесный британский фунт. Я ел виноград и вспоминал Фресно, давно истлевшего в могиле отца, мать, наконец-то обживавшую свой новенький дом в Сан-Франциско. В те дни британский фунт шел примерно за пять долларов и виноград в Лондоне был только из оранжерей. Я купил в подарок для Шоу[1] гроздь мускатного винограда, гроздь ривьерского, желтую дыню, еще фруктов и овощей, но Шоу был действительно оригинал, когда начинал выламываться, и корзину фруктов и овощей истолковал на свой лад. Он увидел случай блеснуть очередной остротой, если вам угодно считать остротой вредные речи старикашки.

— Почему все в Америке считают, что я недоедаю? Мне всего хватает. Я не могу съедать больше, чем мне нужно. Придется все это отдать соседям. Мне это ни к чему. — (А почему не посидеть минутку молча, почему не сдержаться, пока я не уйду, а потом взять мускатную гроздь, отколупнуть виноградинку, положить ее в свой многословный рот и съесть ее, сбросив маску великого оригинала? Ведь это истина, что вам нужен виноград, нужен, как ничто другое на свете.)

— Видите ли, я знаю, что вы не едите мяса, и поэтому принес то, что вы едите. Я и не думал вас обижать.

Если ему угодно быть великим оригиналом, то и я умею быть оригиналом. В школе имени Эмерсона за всю ее историю не было равного мне оригинала. Мог он о себе сказать такое?

Я забыл сказать, что во время родов Такуи Сароян стояла, держась за косяк распахнутой двери, и сейчас я уточняю это потому, что для кого-нибудь это может представлять интерес. Повитухой быта отдаленная родственница, старуха Охскох, известная веселым нравом и легкой рукой в своем деле: она знала рожениц, знала, как младенцы сами себе помогают и что, когда и как надо делать, и еще умела показать, что у страха глаза велики. Она все время что-то ворковала, причем не по делу, а про всяких людей, что черт-те когда родились и успели впасть в детство. Она молола чушь, посмеивалась, в четыре руки помогала ребенку выбраться, и скоро дело сделалось, и вот он — тут.

А снаружи от зноя чахнул бурьян, в нем холодно посверкивало битое стекло, звякал паровозный колокол, и мимо дома неслышно проходил какой-нибудь сезонник, спрыгнувший с поезда из Сан-Франциско.

Отец не знал, что его доконало. Я бы мог сказать, что его доконала Америка, хотя такие заявления не в моем вкусе. Я бы мог так сказать, но я не уверен, что смогу в это поверить.

«Я поэт, проповедник, я говорю, читаю и пишу по-английски, могу взойти на кафедру и без бумажки сказать проповедь, которую люди будут помнить по гроб жизни, — чего же ради я в поте лица собираю какой-то виноград в двенадцати милях к западу от глухомани под названием Фресно? Что вообще занесло меня в это Фресно?»

Что бы его туда ни занесло, там моя родина — в развалюхе на Эйч-стрит, среди запаха керосиновых ламп и липучек для мух.

А может, я всему причина? Может, это я погнал его за девять тысяч миль из Битлиса на Эйч-стрит во Фресно?

Кто тут решает: отец или сын? Или никто ничего не решает?

Снег

В 1928 году мне пришлось ехать из Сан-Франциско в Нью-Йорк — это три тысячи миль пути, но, если где-нибудь в рассказе или в пьесе мне случалось потом говорить о расстоянии между этими городами, я всегда называл цифру «три тысячи триста тридцать три мили», потому что я люблю цифры колоритные и особенные — так же у меня с людьми. У «трех тысяч» нет того «чуть-чуть», что отличает великого пианиста вроде Рихтера от скверного пианиста вроде моего кузена Хусика, который вообще-то адвокат. «Три тысячи» и звучит, и выглядит скучно, а ведь проехать столько совсем не скучно. И кто с точностью скажет, сколько он отмахал от Сан-Франциско до Нью-Йорка? Может статься, все это одна болтовня, и если мы с вами тоже расположились поболтать, то я желаю делать это на свой манер.

Когда я сказал, что мне пришлось ехать из Сан-Франциско в Нью-Йорк, вы могли вообразить, что меня послали с каким-нибудь важным поручением. Ничуть не бывало. У меня даже не было денег на автобус, а билет в те дни стоил тридцать восемь долларов, но младший брат моего отца Мигран дал их мне взаймы. Собственно говоря, он дал мне двести долларов, но на автобусной станции что-то напутали и отправили мой чемодан в Новый Орлеан вместо Нью-Йорка, а в чемодане был свитер, в который бабушка Люси зашила всю мою наличность.

В Канзасе автобус угодил в канаву и завалился набок, где-то еще переехал свинью, в третьем месте столкнулся с тачкой, нагруженной кирпичами, и всякий раз мы надолго застревали. Пассажиры выходили из автобуса, к автобусу спешили зеваки. Люди знакомились, обменивались адресами, словно происшествие сроднило их навек, и, сознавая величие момента, они только что не молились друг на друга. Я то и дело поторапливал водителя: «Давай, давай, Макс, когда же Нью-Йорк?» А он заверял, что скоро, что никуда он не денется, этот Нью-Йорк. Я же довольно скоро понял, какого свалял дурака, оставив домашний очаг и мамину стряпню.

Наконец мы добрались до Нью-Йорка. Автобус подвез нас к станции возле старого «Уолдорф-Астория-отель» на углу 34-й стрит и Пятой авеню — через несколько лет отель снесут, освободив место для «Эмпайр стейт-билдинг». Возносясь по этому небоскребу, вы чувствовали, как вокруг вас расступается пространство. Но вы чувствовали и другое: поднимись вы хоть на самую верхотуру, свободного места наверху остается еще вдоволь. И мне всегда было достаточно просто посмотреть вверх. Я никогда не завидовал птицам, не считал себя обделенным оттого, что мне не дано взмахнуть руками и взмыть в небеса. Я с большим удовольствием топал по земле, а точнее сказать, по тротуару, потому что в Нью-Йорке иначе не ходят.

Прошло несколько дней, и мне исполнилось двадцать лет.

Я чувствовал себя обманутым и сбитым с толку, и к тому же я был абсолютно без денег, поскольку мой чемодан все еще не нашли. Только через пару недель я выяснил, что его по ошибке отослали в Новый Орлеан. К этому времени я успел узнать Нью-Йорк лучше многих его уроженцев. Я узнал множество мест, где не надо платить за вход, — прежде всего публичную библиотеку на углу Пятой авеню и 42-й стрит, которая заменила мне родной дом. На второй день своего пребывания в Нью-Йорке я пристроился на работу в Компанию почты и телеграфа, впоследствии поглощенную Западной объединенной телеграфной компанией. Каждое утро в шесть часов я отмыкал свою районную контору на Уоррен-стрит, в три был свободен и пускался странствовать, если так можно было выразиться, по городу Нью-Порку. Я исходил его пешком, изъездил в подземке и по эстакаде, автобусами и трамваями (позже трамвайные линии сияли, а потом разобрали и эстакаду).

Почему я приехал в Нью-Йорк?

Потому что я был иммигрантом, а все иммигранты едут в Нью-Йорке. Мой отец ехал в Нью-Йорк — почему я должен быть исключением? А еще я ехал туда, чтобы найти свой стиль. Автобусная одиссея дала мне почувствовать размах страны. Нью-Йорк дал почувствовать размах большого города, увидеть жизнь жизнь его горожан. Такая же точно жизнь, как и во Фресно, только в Нью-Йорке в ноябре вдруг пошел снег.

Я сказал нашему рассыльному Питеру Бофреру:

— Вот это стиль, Пит, настоящий стиль, этот снег — самый совершенный стиль, я ничего подобного не видел, и если когда-нибудь я научусь писать так, как идет этот снег, то я добьюсь и славы и богатства.

— Ты про это помалкивай, — зашептал Питер Бофрер, — не то упекут в центральную психушку.

Питер Бофрер провел в центральной психушке полтора года; какое-то сборище придурков признало его сумасшедшим. Питер и меня считал сумасшедшим, но не хотел, чтобы я загремел в центральную психушку, и поэтому постоянно нашептывал мне как ее избежать. Я любил поболтать с ним, поскольку он не видел ничего абсурдного в том, что я считал себя писателем. он тревожился об одном, чтобы меня не признали сумасшедшим.

Явившись утром в контору, он с улыбкой объявлял:

― У нас все в порядке, верно? У нас обоих все в порядке, так? пусть себе болтают, что хотят, — у нас все как у людей, и в центральной психушке нам делать нечего верно?

Мы крепко сдружились. Я хотел писать. Пит хотел держаться подальше от сумасшедшего дома.

Каждый вечер, набегавшись по Нью-Йорку, я шел в публичную библиотеку, заказывал шесть-семь продуманно отобранных книг, садился и читал их все подряд. Раз авторы книг, собранных в публичной библиотеке, овладели писательскими секретами, то должен овладеть ими и я.

С первых заработанных денег я купил портативную машинку и написал эссе «Интеллект у обезьян» — о самом себе, а точнее, о Питере Бофрере и обо мне. Если же говорить начистоту, то обо всех жителях Нью-Йорка, потому что все они сочень недалеко ушли от обезьян. Занятная, по-моему, вышла вещица, хотя проверить это невозможно, ибо журнал «Бруклинец», куда я ее отослал, и не подумал ее вернуть. Вот вам еще один шедевр начинающего, канувший в Лету.

Вам двадцать лет, до дома три тысячи триста тридцать три мили, вы писатель, не добившийся ни славы, ни денег, и все идет и идет снег, и шесть миллионов народу месят грязь на тротуаре, мечтая о чашке кофе, — как тут не остановиться и не задуматься? И вы думаете: «Если так будет продолжаться, мне никогда не видать ни славы, ни богатства. Мне двадцать лет. Я уже три с половиной месяца в Нью-Йорке, а все еще не прославился как писатель. Через пару недель — даже меньше! — грянет 1929-й, а какой мне с этого прок, если я абсолютный нуль?»

Вот так я останавливался и задумывался каждые десять — пятнадцать минут и ни до чего хорошего додуматься не мог, и тогда я решил забыть обет всем — не думать, не писать, не мечтать о славе и богатстве. И заодно забыл в тот вечер выключить газовую горелку у себя в новой комнате на 43-й стрит, недалеко от Бродвея. То есть выключить-то я ее выключил, но неправильно, потому что прежде с горелками не имел дела. Я загасил пламя, а вентиль вернул в прежнее положение. И лег спать. Я проснулся от странного запаха. Пахло газом. Я было схватился за сигарету, но вовремя передумал. Я вышел в коридор, чтобы найти хозяйку: пусть научит, как с этим обращаться. Хозяйка завернула газ, я оделся, пошел к себе в контору на Уоррен-стрит и улегся на столе досыпать. Я еще спал, когда к шести явился Питер Бофэрер. Он забарабанил в окно, я открыл дверь, и он сказал:

— Если меня спросят, не спал ли ты на столе, я скажу, что они сами сумасшедшие.

Говорил он шепотом и оглядывался, чтобы не подслушали.

— Что ты спал на столе — еще не значит, что ты сумасшедший, но, если кто спросит, мы оба скажем, что ты спал дома, у себя в постели. А ты, собственно, почему спал на столе?

Я рассказал ему про газовую горелку. Между тем был 1928 год, и таких комнат, как моя, в Нью-Йорке было наперечет — везде уже было электричество.

— Никому не рассказывай, — шептал Пит. — За меня не бойся. Я никому не скажу. Пусть только попробуют засадить нас в центральную психушку!

Никуда нас, конечно, не засадили. Мы с Питом старались не выделяться на общем фоне. В 1928 году в Нью-Йорке обретались потрясающие люди. Я, например, Питер Бофрер… Да любой из шести миллионов, кого ни возьмите. Вопрос был в том, чтобы их найти и в себе разобраться.

Впрочем, одного секрета я так и не разгадал: стиль снега.

Я писал по-английски языком тружеников-армян. Выходило скверно, но я был упрямый, и в конце концов издатели, отчаявшись, сдались и потихоньку стали печатать мою писанину.

Танец

Возможно, вы еще помните вздор, который я нес про свое рождение. Все это вранье. Я по-разному описывал это уже шесть или семь раз. Каждый раз немного по-разному. Откуда мне знать, как это было? В сущности, это был вовсе не я.

Я не родился, я переступил порог и все застал готовым, как в кино. Сказать, что я ступил в мир? Громко сказано. Просто вышел наружу — понятное дело, уже одетый, в костюмчике. Я был здесь, снаружи, мне не было трех лет, и я еще нетвердо знал и выговаривал свою фамилию.

— Вилли, — сказала мать.

Но почему у нее такой голос? И почему она больше ничего не говорит?

Дело происходило в Окленде, в двухстах милях к северу от Фресно и в шестидесяти от Сан-Хосе, где похоронили моего отца, а где-то так же надежно, обернутые в мешковину, покоились его стихи и записные книжки.

В то время мне было несладко, но когда я отбыл свое время, свои четыре года, то уже не жалел, что провел их в том месте. Там мне довелось узнать, что такое одиночество, и хорошо, решил я, что я узнал это на самом пороге жизни и памяти, а не когда-нибудь позже. В таких делах чем раньше, тем лучше. Я плакал и, плача, запоминал, что плачу, и это хорошо.

Мать сказала:

— Мне нужно идти, а ты кончай плакать. Такой большой мальчик.

Конечно, большой. Вполне большой для своего возраста. И непонятно, из-за чего плачу. Интересно даже.

Мать подарила мне игрушку, об этой игрушке я тоже писал уже шесть или семь раз. Она прожила со мной долго, дождавшись, когда я самостоятельно прочел, как она называется: «Негр-плясун». Это был заводной человечек вроде тех, что на карнавалах притворяются неграми, и он отплясывал жигу на жестяной подставке. Это было замечательно, но в ту минуту, в минуту невыразимого ужаса, это казалось подделкой, подлогом, подкупом, и мне не нравилось. Мать заводила игрушку, говорила: смотри, как человечек пляшет, а я видел только ярко раскрашенную железяку, которой подменили что-то другое, чему нет равного на всем свете. Но раз мать велела — я смотрел и слушал. Не скажу, чтобы я и сейчас слышал дробь той чечетки: почти слышу — это так.

В пьесе «Время вашей жизни» я вывел юношу по прозвищу Гарри-чечеточник. Его танец, его чечетка, жига, многое значит в пьесе, чего другими средствами просто не передашь. Очень похоже, что он был тем давнишним механическим плясуном. Я не предполагал этого, когда писал пьесу, и только сейчас, двадцать один год спустя, это пришло мне в голову.

И теперь я немного больше понимаю, почему танец Боджэнглс вселял в меня бесстрашие перед смертью. Плясун наконец освободился от железяк и заводных пружин. И заодно освободил меня. Сейчас речь пойдет о Билле Робинсоне. Он тоже работал на помосте, брал его приступом, отбивая чечетку на каждой из трех ступенек: вскочит на одну и соскочит, взбежит на две и на две спустится, опять взмахнет на две, а спустится на одну, и наконец получилось, он одолел последнюю, он на помосте и сыплет дробь как заводной, только Билл Робинсон не механическая игрушка, а живой человек. Он движется, танцует, он вытворяет ногами, что только пожелает. Он мог сделать их говорящими, и они рассказывали о человеке, связанном по рукам и ногам, каким однажды чувствовал себя я сам в той комнате, где воздух пахнул смертью, где все мне было чуждо и чуждым останется навсегда.

Он что-то приборматывал, выдыхал какие-то неразборчивые слова и вдруг ясно выкрикивал: «Гоп-ля!» — и уходил.

И он вывел меня из той мертвецкой. Я стряхнул с себя приют, вернулся во Фресно, шел улицами, и мне нипочем были и ветер, и полиция, и дождь, и страх. Боджэнглс был в Гарри-чечеточнике, и тот механический плясун, и Джо Фриско в котелке, с тросточкой и сигарой. И вообще все великие танцоры, которых я увидел в варьете.

Как-то во время пикника, глядя на танцующих армян, Люси Гарогланьян сказала:

— Сарояны никудышные танцоры.

И попала пальцем в небо. Просто-напросто они не танцуют ногами, но им нравится смотреть, как это делают другие. Танцевать? Я и ходил-то еле-еле. В той пьесе, о которой я веду речь. Джо говорит это и про себя, и про меня тоже, и буквально этими словами. Неважно, что он хромоножка. Тут в другом дело.

Сам Джо Фриско сказал мне однажды:

— Малыш, я больше так не могу.

Мы были за кулисами. До этого мы встретились в баре, и, пока он возился с сигарой, я что-то написал про то, как он танцует. Он прочел и сказал:

— Пу-пулитцеровская премия по тебе плачет. Пошли посмотрим, что там показывают.

Когда мы снова вышли на Маркет-стрит, он встретил своего старого приятеля, которому сказал:

— Прочти, какое стихотворение про меня написал малыш. Я его не знаю, но Пу-пулитцеровская премия по нем плачет.

— Сароян, — сказал я.

— Вот-вот. Вылетело из головы. Он про меня пишет в этом стихотворении.

Это было не стихотворение, а так все правильно.

А с Биллом Робинсоном я так и не познакомился. Я и видел-то его не на сцене два-три раза. Но он и на улице оставался танцором. Он не шел, а танцевал. И со мною такое бывает, когда вдруг воспаришь. Стоп, не я ли только что сказал, что еле волоку ноги при ходьбе? Верно, еле волоку. Но противоречия тут нет, потому что нечасто случается воспарить. Я слышат, как разговаривает Билл Робинсон. Приятный голос, и смеялся он хорошо.

Когда он умер, я купил пластинку с его выступлениями: там были звуки, которыми он сопровождал танец: мычание, цоканье языком, бормотание — и чистая речь танца, самой жизни.

Я ставит пластинку, когда садится работать. Это помогало. Вообще говоря, многое помогало. Все, что трепещет, борется и просит свободы, — все это помогало. Из книг, а уж тем более из специальных наставлений я мало вынес как писатель; чужие сочинения мне мало помогли, зато многому научило все, что я видел и слышал на улицах и в театрах.

Она ушла и унесла с собой материнский запах, а для человека, которому нет трех лет, в этом запахе все. Пахнет кожей, мылом, немного потом, немного пудрой, а главное, чем-то очень маминым, без названия. Она знала, что я не устрою сцену. Я видел, как она уходит, видел, как за нею закрылась дверь, видел, как на подставке дергается механический плясун.

Вранье, вы скажете? Опять вранье? Одним словом, я сидел в той комнате и вел себя прилично — не потому, что я был в чужом месте и что здесь чужие порядки; я вел себя прилично ради себя самого, и не успел выдохнуться механический танцор, как я понял, что плачем ничего не добьюсь, и перестал плакать, решил посмотреть, что будет дальше. Не для того, чтобы не огорчать маму, не позорить семью и не срамить имя. а для самого себя я решил во всем разобраться.

В комнату вошел надзиратель, к чему я уже был готов. Он велел идти с ним в спальню для младших. Я пошел. С ним было ничего. Потом я узнал, что ему со мной тоже было ничего. Но я предупреждал вас: со мной будьте начеку. Я могу вам заговорить зубы, а потом окажется, что главное-то вы прослушали. Я был кроха, я был один, я даже не умел произнести свою фамилию. За один тот день мои глаза округлились вдвое.

Все было не как дома. Все было никаким. Оно стало чуть меньше никаким, когда появился мой брат и мы поговорили, и еще чуть меньше никаким, когда я узнал, что обе мои сестры живут в девичьей спальне и что время от времени мы будем видеться. Какое счастье для крохи, что есть старший брат! Какое счастье, что есть две старшие сестры!

Какое счастье, что в воскресенье днем на час приходит мама и можно сидеть на травянистом пригорке в виду залива Сан-Франциско, есть мамино угощение из города, где она работала в одном приличном доме экономкой и кухаркой. Это невообразимое счастье — хоть ненадолго всем собраться вместе, видеть друг друга, слушать друг друга и говорить обо всем, что приходит в голову. Когда моя самая старшая сестра обращалась к матери по-армянски и по-особенному мягко выговаривала слова, мне казалось, что это какие-нибудь наши домашние секреты. Мать внимательно ее слушала, а потом так же мягко отвечала по-армянски. Мне же она говорила по-английски:

— Вилли, тебе намазать ветчину горчицей?

— Я смотрел, как она намазывает ее горчицей, складывает половинки булочки и передает мне бутерброд, и я впивался в него зубами и жевал.

Не все еще было утрачено, хотя многое пошло вкривь и вкось. Но в том, что еще оставалось на своих местах, не было полной ясности, и я спросил брата, почему, мать не приходит к нам каждый день. Он объяснил, и, хотя я не понял самих объяснений, я понял, что причины для этого есть. Иногда мне казалось, что в следующий раз она уже не придет, я поделился опасениями с братом, но тот сказал, что, скорее всего, придет. Тогда почему не приходит отец? Брат сказал, что это совсем другое дело: отец умер. Пусть умер, но почему же мы его никогда не видим? Брат объяснил и это. В роли шестилетнего наставника трехлетки он был великолепен. Он разъяснил, что нам уже никогда не увидеть отца, только я этому не верил. Видим же мы мать после того, как она уходит! Почему мы снова не увидим отца? «Он умер», — толкует брат. Ничего не понимаю. А мама разве не умирает, когда ее нет? А потом мы ее видим.

«Если хочешь, то дразнись, только палкой не дерись» — среди старших мальчиков такое слышишь то и дело. Но никто не дрался палками. У всех были целы кости. А что-то болело. Это было не со мной. Где-то еще. Может, везде. Во всем была боль. И всегда казалось, что с ней справились, но, сколько ни перевидал я лиц, следов исцеления я не замечал.

В комнате нас спало семеро, и по ночам двое мальчиков плакали. Я слышал их и желал им исцеления. Я знал, что потом им будет только хуже. Наверняка хуже. Днем они держались так, словно не они плачут по ночам. Из оставшихся пятерых некоторые их дразнили, только не я, я дрался с теми, кто их дразнил. У тех двоих никого не было. Такими я себе их представил. На самом деле у них могли быть и отец, и мать, и брат, и сестра, но я вообразил, что у них никого нет. Они абсолютно одиноки. До такой степени одиноки, что едва могут дождаться темноты, чтобы выплакаться всласть. Такое случается с детьми даже в больших семьях. Даже окруженные любовью дети иногда абсолютно одиноки, и от этого больно, из-за этого они плачут в темноте, яви им, господи, милость и огради.

Огонь

В семнадцать лет мне захотелось уехать из города, иначе бы я решительно со всеми передрался. Меня столько раз выгоняли из школы, что в пятнадцать я бросил ее сам и пошел работать с мексиканцами и японцами к Араму на виноградник, которым тот владел на пару с зятем, Тиграном Багдасарьяном, женатым на Арамовой сестре Веркинэ.

В какой бы школе я ни учился, а я учился в школе имени Эмерсона, в школе имени Лонгфелло, в высшей технической (там я выучился машинописи и стенографии, причем к последней никогда не прибегал, даже став писателем, хотя Диккенс, говорят, ею пользовался) и, наконец, в высшей во Фресно, — где бы я ни учился, я со всеми дрался: с учителями, с директорами и с одноклассниками, которые, как на подбор, были сами драчуны, снобы и прохвосты. В одиннадцать лет я расстался с воскресной школой, взяв мать измором: я стриг газоны, помогал стряпать, вообще был паинькой и каждую свободную минуту читал, если поблизости не затевалась какая-нибудь игра.

Раз-другой помню, она предостерегла, что для головы вредно столько читать, особенно такие толстые, наверняка серьезные книги, а может и греховные к тому же. Понятно, и другие члены семейства неоднократно высказывали то же предостережение. Я не собираюсь утверждать, что чтение не может быть вредным, — конечно, может, как и все другое, и их наказы, в сущности, сводились к следующему: «Потерпи, тебе еще рановато читать любую книгу в публичной библиотеке» — или: «Туда не плыви, там глубоко, опасно, можешь утонуть.»

Честно говоря, меня самого тревожило кое-что из прочитанного. Вспоминаю, например, книжку «Преступность у детей» — она меня ошарашила, я не мог поверить, что практически в любом ребенке сидит преступник, а книга пестрела такими случаями.

Я знал детей, знал их множество, и в самом жалком состоянии — в приюте, но ни одного преступного элемента среди них не было, даже отдаленно ничего похожего не было.

Бывали беглецы, но как им не быть? Мы жили не в родном доме. Я тоже бегал ― дважды с мальчиками постарше, один раз сам. Но нас всегда приводили обратно либо голод, либо страх еще большей бесприютности, чем бездомность в приюте, либо опасность попасть в лапы какому-нибудь доброжелателю, который сдаст нас в полицию, и уж тогда мы погорим как следует.

И драки были — почему им не быть? Например, меня подбивали драться с Сэмми Исааксом, его натравливали на меня — развлечение для мальчиков девяти-десяти лет, но никак не преступность, старшие мальчики настоятельно убеждали нас, что мы должны подраться, придумав оскорбления, которые мы заочно будто бы нанесли друг другу, и вот, мне пять или шесть лет, и я жду, когда мой лучший друг нанесет первый удар, а он ждет когда начну я, и наконец это происходит, хотя я решительно не помню, кто же нанес первый удар, скорее всего, нас столкнули лбами, и мы деремся и плачем, а старшие мальчики подначивают:

— По носу ему, Вилли, по носу!

— В глаз, Сэмми, в глаз!

Вот так. А уже через десять минут, отбившись от старших, мы мирно беседуем о чем-нибудь совершенно постороннем, забыв и думать о таком пустяке, как драка.

Но однажды вечером двое-трое мальчиков попытались поджечь крыльцо в здании администрации. Озорство в чистом виде, кукиш всяким персонам, попиравшим те ступени: совету директоров, разным проповедникам и их женам, вообще всем вредным взрослым. Это не был поджог.

Да и попытка не удалась: они сунули спичку в подшивку «Окленд трибюн», бумага быстро прогорела, а ступеньки остались в целости. Дыму, правда, было много, и, обнаружив кучу пепла, как бы злодейский умысел, начальство забило тревогу.

Приют немедленно стал тюрьмой. Все свободы были разом ущемлены. Всех разогнали по спальням. Всем велели молчать, пока ведется расследование. Можно только читать и делать уроки. А расследование тянулось, тянулось, и прошло время ужина, и ирландка-стряпуха стала потихоньку накаляться. А виновные все не находились. Медленно протекли еще полтора часа. Время от времени те трое обменивались взглядами, стараясь не попадаться на глава кастеляншам и надзирателям, которые сновали взад и вперед, присматриваясь к нам.

Что собирались делать эти трое мальчиков? «Если они продержатся, — думал я, — мы все можем взбунтоваться и разбежаться, и если даже нас переловят, то полиция будет на нашей стороне, поскольку нас оставили без ужина. Прекрасно, если ребята не дрогнут и придется укладывать нас голодными, что, скорее всего, не удастся. Тогда-то мы все и взбунтуемся». Я мечтал об этой минуте, но в то же время я мечтал о мясном пироге, который, мы знали, ожидал нас к ужину, это был наш всеобщий любимец и предмет гордости нашей стряпухи, которая к этому времени успела приложиться к бутылке и шепотом кляла злодеев, измывающихся над детьми.

Я заметил, как те трое несколько раз обменялись быстрыми взглядами, и, понятно, это был разговор молча. Почему все трое должны признаваться и нести наказание? Может, разумнее, если самый старший прикроет остальных? Может, справедливо, если встанет и возьмет всю вину на себя тот, кому пришла эта идея?' В приюте такие разговоры молча ведутся постоянно, как везде они ведутся, где порядки казарменные.

Наконец они договорились, и мы уже знали, до чего они договорились, и четырнадцатилетний Мелвин Этей, самый из них старший, поднялся, подошел к надзирателю, мистеру Хагену.

— Сэр, это сделал я, — сказал он.

И сразу радость в спальнях у мальчиков и у девочек. Надзиратель увел Мелвина, через минуту-другую всем велели готовиться к ужину — мыть руки, строиться в линейку перед столовой.

Нет, никакой преступности не было в приюте.

Соответственно я не знал, как относиться к случаям, которыми была напичкана та книжка. Я привык верить всему, что напечатано в книгах, потому что, рассуждал я, раз это разрешили напечатать в книге, значит, это правда. Впрочем, некоторые ребята в книжке были-таки преступниками. Как могло это случиться? И, поразмыслив, обдумав все, что я знал о детях, я пришел вот к чему: их поведение в детстве было обусловлено, навязано им обстоятельствами, в которых они никак не повинны.

Стихотворение

Я столько дрался в школе, дома и всюду вообще, что мне это самому опротивело и я сам себе опротивел. Я внушил себе, что излечиться от всего этого я смогу, только выехав из города.

Это был июль 1926 года. Скоро мне стукнет восемнадцать, а я все еще сижу во Фресно, который ненавижу всей душой.

Я отправился к Араму в контору в надежде получить какую-нибудь плату за канцелярские услуги, которые я нерегулярно оказывал ему уже целый год, причем не скажу, что мне было неприятно их оказывать, — наоборот, мне нравилось ему помогать. Лучше, чем бить баклуши. И я таки отстукивал ему на машинке множество писем, бегал с его поручениями, впускал к нему клиентов либо просил их подождать, в общем, сделался человеком нужным.

При этом никаких денег от него я не видел, то есть он мне их давал, посылая за арбузом, или за фунтом фисташек, или за бараньей ножкой для дома, и, когда я возвращал сдачу, он ее всю отправлял в карман.

В конторе он был один, когда я вошел. От меня не укрылось, что он понимает необычность моего визита. Я даже понял, что он ждал меня.

— Садись, — сказал он. — Что надумал?

— Хочу уехать из города.

— Хорошо придумал. Сестрица от тебя натерпелась. Езжай и не возвращайся пока. Ты когда едешь?

— Прямо сейчас, только у меня нет денег,

— Они тебе и не нужны. Поедешь «зайцем». Иди на Южную Тихоокеанскую, садись в товарняк и езжай, как все.

— Я думал, вы расплатитесь со мной.

— За что это?

— За работу.

— За работу? Да ты у меня здесь был как в колледже. Это ты должен расплатиться со мной.

— Тогда, может быть, вы дадите мне взаймы пять долларов?

А он, непонятно почему, вдруг вознегодовал, изрытая ругательства по-английски, потом по-армянски, а кончил турецким и курдским.

Его голос гремел по всему зданию. Дантист из соседнего кабинета сунул в нашу дверь голову, желая, видимо, напомнить, что работа у него деликатная, а пациент нервничает, но Арам не дал ему сказать и слова, так что тому оставалось только изумленно раскрыть рот.

— Вон отсюда, дантист паршивый! И не смей сюда совать нос! Здесь люди делом занимаются! Ступай на свое место, сверли гнилые зубы! — Он не мог отказать себе в удовольствии изобразить бормашину: — Бз-з-з-з! Пошире, пожалуйста! Еще шире! Бз-з-з-з! Вон отсюда, белоручка с чистыми щупальцами!

Дантист не успел даже захлопнуть дверь, как он обрушился на меня снова.

Несмотря на закипавшую злость, я внутренне ликовал, потому что передо мной был безумец, хоть и очень забавный.

А когда он возобновил свои нападки, я в свою очередь стал орать на него, только громче.

— Что вы за человек после этого? Вы в прошлом году огребли кучу денег и в этом еще две огребете. А я работал на вас. Я каждое пенни матери отдаю. Не у нее же мне просить! Что вы на меня кричите?

Я выкрикивал фразу, а он рявкал в ответ свою, так что получился занятный дуэт.

Машинистки, бухгалтеры, дантисты, экспортеры фруктов и прочие деловые люди поднимали окна, и все знали, откуда крик, — кричат армяне Сарояны. Арам и его племянник Вилли.

Я кричал:

— Что вы за человек после этого?

Он в ответ:

— Какой надо, не такой осел, как ты!

— Вы в прошлом году огребли кучу денег!

— Будь спокоен, тебе столько и не снилось!

— В этом году вы огребете две кучи денег!

— А то и все три!

— Я работал на вас!

— На сортир ты работал!

— Каждое заработанное пенни я отдаю матери!

— Бедняжка совсем помешалась от твоего идиотства. Писателем хочет стать! Тогда бери деньги в банке и подписывай чеки — вот каким надо быть писателем. Вот я такой писатель, я глупых стихов не пишу. «Луна утонула в море»… Луна утонула в твоей пустой башке — вот где она утонула.

(Других образцов поэзии он не знал — непонятно, где он подобрал этот).

— Ты приносишь ей несколько пенни, а ешь шесть-семь раз в день, да в теплой постели спишь, да в собственной комнате, да еще убирают за тобой. Он матери все отдает! Что ты ей отдаешь?!

— Я не могу просить у нее денег.

— Я думаю! За деньгами нужно идти в банк, как я туда хожу. Скажи, что хочешь ехать «зайцем», и они дадут. А не дадут денег — дадут промокашку. Тоже пригодится.

— Что вы на меня кричите?

— Потому что ты позоришь семью. Сестру. Сароянов. Проваливай отсюда!

Непонятно почему, но я вдруг подумал об отце. Конечно, с ним не разговаривали в таком тоне, вряд ли на него вообще повышали голос, а мне вдруг представилось, что и на него кричали. Кому это нужно — «Луна утонула в море»? Кому нужна такая чушь? Тут Америка. Тут Калифорния. Тут Фресно. Тут настоящий мир, без луны и без моря.

Я понимал, что денег мне не видать и что нет никакого смысла надрывать глотку. Просто я не знал, где достать деньги, хотя бы те, что я заработал — или считал заработанными, — но, может, я ошибайся, а он был прав, и я его должник за выучку, которую прошел в его конторе, и, значит, первым делом мне надо где-то заработать деньги и расплатиться с ним. Мало утешения знать, что он слыл за самого щедрого из богатых армян в городе. Он жертвовал на любое начинание, щедро одарят всех нуждающихся армян, потому что те умели к нему подойти. Знати, как вынудить его выписать чек, и с наигранным изумлением восклицали:

— Арам, тысяча долларов?! Да я и рассчитывал-то всего на десять!

Я вышел из его конторы оплеванный, решительно настроенный, немного сбитый с толку, но сохраняя чувство собственного достоинства, и спустился по лестнице, чтобы не видеть лифтера и вообще ни с кем не сталкиваться в лифте.

Поездка

Я отправится к гаражу «Калифорнийского отеля» и спросит сторожа, не собирается ли кто-нибудь выезжать из города. Он сказал, что кто-то из отеля просил подготовить машину к девяти, а еще и шести не было.

Я сказал, что подожду, и стал ждать, что само по себе малоприятное занятие, а в то время совсем невыносимое. Наконец из отеля напротив коридорный принес к гаражу чемоданы, а потом и сам человек пришел. Очень приятный человек, но я почему-то вдруг решит, что не смогу заговорить с ним. Что тогда делать? Домой вернуться уже нельзя. Что, если я попрошу подбросить меня, а он откажет? Многовато отказов для одного дня.

Хорошо одетый, преуспевающего вида, лет сорока, курит дешевую сигару — коммивояжер какой-нибудь и очень приятный человек, а я боялся нарваться еще на одно унижение.

Но он-то меня видел, он знал, что мне нужно выбраться из города хоть к черту на рога, — почему же сам мне ничего не сказал?

Меня мучили голод, отчаяние и чувство бездомности, а хотелось выглядеть этаким сорвиголовой, каких я насмотрелся в кино, весельчаком, таким, в общем, парнем, которого одно удовольствие заполучить в попутчики часов на десять. Хотелось, а не получалось. Себя на экран не вытащишь.

В конце концов я все же решил рискнуть. В конце концов я и сам выберусь из города — ну, в три или в четыре, да хоть и в пять утра.

Я немного покружил, чтобы он меня увидел, и с пересохшим ртом сказал:

— Я ищу, кто бы меня подкинул. Куда угодно.

Я не успел кончить, как почувствовал, что и здесь сорвалось. Мне отказали. Человек мне даже не ответил. Я хотел побыстрее уйти, но это было бы уж совсем унизительно. Лучше послоняться тут же, не встречаясь с ним взглядом, а потом он уедет.

Видно, без Южной Тихоокеанской не обойтись. Я отвернулся и с преувеличенным вниманием стал разглядывать капот ближайшей машины. Я слышал, как завелся мотор, и почувствовал огромное облегчение. Мотор дважды поддал газу, и человек крикнул:

— О'кэй, малыш. Залезай. До Сан-Франциско пешком далековато.

Я было рванулся, но почему-то передумал.

— Мне в Лос-Анджелес, — сказал я.

Человек пыхнул сигарой.

— Ты же говорил: куда угодно.

— Куда угодно к югу.

Он еще раз пыхнул сигарой и укатил.

Я уже настроился идти на Южную Тихоокеанскую, когда тот же самый коридорный приволок еще больше чемоданов и с ним пришел маленький старикашка, который прямо подошел ко мне и сказал:

— Вы просите подбросить? Я еду в Лос-Анджелес.

В Бейкерсфилде он остановился, чтобы мы перехватили по бутерброду с кофе.

— У меня нет денег.

— Знаю. Когда доберемся до Лос-Анджелеса, получишь доллар в придачу. И забудь думать об этом.

В Лос-Анджелес мы приехали почти к рассвету. Я вышел в самом центре города и сказал:

— Я никогда этого не забуду.

— Я же сказал: забудь.

И уехал.

А вокруг меня был незнакомый тихий город, в который я и не собирался ехать. Я собирался в Сан-Франциско. Я смертельно устал, но был на взводе. Я ходил по улицам, видел, что некоторые кафе уже открылись, но не заходил, не хотел менять серебряный доллар, пока совсем не приспичит. Я нашел фонтан и вдоволь напился, часа через полтора вернулся и снова попил. Я был как выжатый лимон, но сердце ликовало. По крайней мере я начал — спасибо счастливому случаю, что свел меня с маленьким старикашкой.

Сейчас он, наверное, уже много лет как умер, но если и не умер — он так и не знает, что он сделал для меня, хотя мы проговорили всю дорогу от Фресно до Лос-Анджелеса. И наверняка я многое ему рассказал о себе, и, может, он все-таки догадался, что явил мне великую, неожиданную и невероятную милость.

Работа

Когда открылись магазины, я отправился в большой универмаг «Буллокс» и спросил любую работу. Мне предложили место в отделе отгрузки, или, если говорить точнее, в отделе доставки. Это примерно в миле от самого магазина, и по дороге туда я перехватил чашку кофе с пончиком. Явившись в отдел, я сразу приступил к работе — встал к транспортеру, по которому плыли ящики с разными городскими адресами. Я должен был выуживать ящики и рассовывать их по соответствующим ячейкам. Глупая работа, но другой не было.

Тут не приходилось выбирать. Счастливчики, у кого есть рекомендательные письма от родни: куда хочешь, туда и едешь, и еще тебя принимают с распростертыми объятиями.

Я проработал три дня, но уже на третий день почувствовал себя скверно, а на четвертый скис окончательно. Я никому ничего не сказал — мастер сам заметил. И он сказал, что лучше бы я шел домой, и лучше бы сразу взял расчет и вернул ему одолженные два доллара, и что я всегда могу вернуться на эту работу, как только поправлюсь.

Меня рассчитали, и я отправился к себе в меблирашки, откуда было рукой подать до нового здания публичной библиотеки, и лег в постель. Я не чувствовал, что заболеваю, мне казалось, что просто шалят нервы, хотя непонятно с чего, и я не понимал, что у меня высокая температура, просто болела голова, и тогда я спустился в холл и выпил воды, не чувствуя вкуса, и поднялся к себе, и тут меня скрутило, как никогда в моей окаянной жизни, и, чуть оклемавшись, я снова спустился, принял ванну, вернулся в постель, покрылся испариной и провалился в горячечный сон, проснулся весь мокрый, что-то надел на себя, пошел и купил на десять пенсов винограду, съел его, едва держась на ногах, и снова вернулся к себе, и комната показалась мне гробом, я улегся в постель и замер. Через три дня кризис миновал, хозяйка потребовала денег, я расплатился, и она сказала, что до шести вечера я еще могу занимать комнату. Всего у меня оставалось тридцать-сорок центов, и я пошел бродить по городу, чтобы обдумать свое положение. В маленьком сквере в центре города был вербовочный пункт Национальной гвардии, и я спросил человека в форме, как это все происходит.

— Нужно, чтоб было восемнадцать лет, — сказал он. — Нужно на две недели уехать в Монтеррей, содержание — один доллар в день, а потом в течение года проходить строевую подготовку по одному часу в неделю.

Я сказал, что мне восемнадцать, но я постоянно разъезжаю и не могу обещать каждую неделю в течение года проходить подготовку. Он сказал, что все утрясет, и в тот же вечер, уже в форме, я отправился в Монтеррей, пробыл там две недели вернулся и стоял на каком-то перекрестке в Лoc-Анджелесе, глядя на светофор, когда в своем стареньком «бьюике» с опущенным верхом подкатил младший брат моего отца Мигран. Я его окликнул и вспрыгнул в машину.

Очень хорошо я себя веду! Я что, не догадываюсь, что мать, сестры и брат разыскивают меня?

Он остановился у почты и дал моей матери телеграмму.

На этом можно бы и кончить, но однажды в Монтеррее, гуляя с увольнительной в кармане, я услышал из какой-то бильярдной пластинку с песней «Валенсия», и она настолько вошла в мою жизнь, что я взял ее в свой роман «Приключения Весли Джексона». Пару недель назад я снова ее услышал, по радио, пели на испанском языке, а еще через несколько дней, читая парижскую колонку «Геральд трибюн», узнал, что умер человек, который ее сочинил. — Паллида. Я не знал, что все эти годы он был живой, и, узнав теперь, что он умер, пережил острое чувство утраты.

«Валенсия» стала частью моей жизни и борьбы, моей сокровенной частью.

Школа

Первые десять лет жизни — это действительно годы, в особенности первые шесть, и из них первых трех как бы нет, потому что человек их не помнит, он потом что-то узнает и по кусочкам сложит в целое. И следующие три года не легче, потому что человек уже не маленький, но еще, конечно, не большой и живет он не в родном доме, хотя ему повезло — рядом сестры и брат, а это худо-бедно уже почти семья.

С седьмым годом получше, потому что сложился характер. И теперь все решат время и перемены. В положенный срок он отсюда уедет переедет в другое место, в родной дом, и жизнь пойдет совсем другим порядком. Может, это случится в следующем году, может, через два. но никак не позже, потому что Генри уже девять. Зейбл двенадцать, а Козетт все пятнадцать.

И случилось это уже в том году: поезд увез всех на юг, в родные места — от Окленда до Фресно двести миль.

Годы от семи до десяти лет — очень противные годы, потому что вмешалась школа, встала проблема чтения и письма. Я думал, и никогда с ними не справлюсь, но я не хочу валить с больной головы на здоровую: у меня не получалось, зато у других получалось замечательно. В конечном счете получилось и у меня. Вдруг все стало очень простым. Я стал читать, стал писать и почувствовал себя невероятно счастливым.

Мой почерк находили превосходным, может быть, даже лучшим во всей школе, и то, что я писал, тоже не оставляло учителей равнодушными, некоторые возражали, что я пишу длинно и отклоняюсь от темы, а главное, выражаю странные мысли: пусть богатые не волнуются о бедных — бедные, скорее всего, богаче богатых; пусть гордецы задумаются о себе самих — может, им нечем особенно гордиться; пусть счастливцы, вознесенные заслуженно, поделятся счастьем с другими, не объедаясь им в одиночку.

Едва я научился выводить буквы, мне уже было что сказать, у меня всегда была наготове проповедь, и я не желал отмалчиваться, и некоторые учителя считали это верхом неприличия.

— В сочинении «Как я провел каникулы» должно быть пятьдесят слов, а у тебя их пятьсот, и ты расписываешь, в какой тьме обретается население Фресно.

Эту учительницу зовут мисс Клиффорд. С ней все ясно: она меня ненавидела, потому что я доставлял ей неприятные минуты, задавая вопросы, на которые она не могла ответить.

Иначе реагировали другие. В первую очередь назову мисс Томпсон, а за ней мисс Чемберлен и мисс Кармайкл.

Мисс Томпсон считала, что она меня открыла, и я этого не оспариваю, только ее открытие не имеет ко мне никакого отношения. Просто однажды утром перед самыми занятиями мне сунули вопросы на сообразительность, а мисс Томпсон потом лично просматривала эти упражнения. И она была ошарашена, ошеломлена и объята страхом. Она немедленно потребовала меня к себе.

И в класс явился курьер, передал мисс Клиффорд записку, и та велела мне идти с курьером — это была маленькая девочка-португалка.

— А зачем?

— Там узнаешь.

Что же я натворил в этот раз? Мисс Томпсон изучала мои ответы в своем кабинетике рядом с директорской.

Я издали узнал свой почерк и подумал: «Ясно, что-нибудь напутал, придется снова отвечать на вопросы».

— Значит, ты и есть Уильям Сароян?

— Да, мэм.

Это была крупная женщина лет под сорок, временами очень живая и голосистая. Она мельком оглядела меня, стараясь не встречаться взглядом, и сказала:

— Вот ты какой!

— Я в чем-нибудь виноват?

— Мм… Мне кажется, да, но не совсем. Неважно. Отправляйся обратно в класс.

Я отправится в класс, а она в тот вечер медленно плелась по Ван-Несс-авеню, где Либерти-тиэтр, как раз против моего угла. Моя точка быта у Фресно-Репабликан-билдинг, наискосок от Роуэлл-билдинг. Это было одно из лучших мест в городе. Чтобы удержать его за собой, я должен был продавать в день никак не меньше сорока газет. Я выкрикивал заголовки, тыча газеты в лицо прохожим. («Газету, мистер? Газету, леди?») И тут возникла мисс Томпсон. Она с минуту смотрела на меня через улицу, потом подошла ко мне и сказала:

— Уильям Сароян.

И пошла дальше. Запомнила! Тем лучше для нее.

Мисс Чемберлен была очень хорошенькая, стройная, любила озадачить меня вопросом и посмотреть, как я выкарабкаюсь, она, в общем-то, кокетничала со мной, хотя я, конечно, этого тогда не понимал, да если бы и понимал — что с меня взять? Она мне нравилась, но про другие дела я тогда совсем ничего не понимал. А потом ей вдруг стало нравиться наказывать меня, ставить в угол. Раз за разом она без всякой причины задерживала меня после уроков, заставляла вместе с ней протирать доски мокрой тряпкой и без умолку трещала о работе, о городе, о ребятах, которых приходится учить, а они в основном дети иммигрантов, армяне главным образом, но и другие есть — несколько сирийцев, ассирийцев. Мрачные темноглазые субъекты, не поймешь, что у них на уме. Замкнутые, не знаешь, с какой стороны к ним подступиться, какие-то чужие, хотя все родились во Фресно, и я хорош — поощряю их в этом, вместо того чтобы дать ребятам раскрыться, заняться учебой — в общем, присутствовать, а не отсутствовать. Зачем, например, я вдруг начинаю говорить по-армянски, всех смешу, а ее ставлю в неловкое положение? Разве я не знаю, что это хамство — говорить в классе на непонятном языке? Она же не может понять, о чем я говорю. Может, смеюсь над ней? А если смеюсь, то с какой стати?

— Да нет, просто мы иногда любим поговорить по-армянски.

— А зачем? Все-таки здесь Америка.

— Американцы нас не любят — ну, и мы их не любим.

— Ах, вот оно что! Какие же американцы вас не любят?

— Да все.

— И я?

— И вы.

— С чего ты взял? Я всяких людей люблю, если они этого заслуживают.

— Тогда, по-вашему, выходит, что армяне этого не заслуживают.

— Некоторые заслуживают, а некоторые нет.

— А американцы заслуживают все поголовно, да?

— Главное, вы держитесь все вместе.

— А вы? Вы не держитесь вместе против нас, крикливых и нахальных?

— Может, и мы держимся друг друга, но не забывай, что здесь Америка, в конце концов.

— В конце концов, мы здесь тоже живем, и если вы не хотите нас считать американцами, то мы остаемся армянами. Можно мне уйти? Я опаздываю за газетами.

— Да, иди.

Однажды она сказала:

— После этого семестра я уезжаю, я выхожу замуж.

И хорошо, что уезжает: не будет больше задерживать меня после уроков и я буду вовремя забирать газеты и продавать десяток лишних, а это двадцать-тридцать центов сверх. И в то же время грустно, что я ее больше не увижу. Я чувствовал: это потеря, но я ненавидел школу, ненавидел учителей — так что я, собственно говоря, терял? Наверное, мне просто передалось ее чувство, а сам я в то время о потерях не задумывался. Хорошо, что она уезжает, — и жаль, что она уезжает. У нас вместе было немало веселых минут. Иногда она что-нибудь говорила специально в расчете на меня, пару раз даже подмигнула мне, в общем, послала какой-то знак, но я, конечно, ни разу не подмигнул ей в ответ: во-первых, не умел, во-вторых, не отважился. Это была прелестная девушка с золотым характером, но где ей было справиться со столькими детьми иммигрантов. Ей и было-то двадцать два — двадцать три года, не больше.

Но лучше всех была мисс Кармайкл, красивая, серьезная, какая-то печальная, и особенно печальная в тот день, когда, расплакавшись, она извинилась перед классом и объяснила, что только что узнала, что во Франции погиб ее брат. В последний школьный день, минул за пять до звонка, она попросила меня задержаться. Когда мы остались одни в классе, она сказала:

— Это не значит, что я тебя наказала.

Она сидела за своим столом. Я сидел в последнем ряду с краю, у самой двери, так что обычно первым вылетал из класса и бежал к издательству и типографии «Ивнинг геральд» за газетами.

— Я уезжаю в Сан-Франциско, — сказала она, — и после летних каникул уже не увижу тебя.

И минуту помолчала, собираясь с мыслями.

— Спасибо, что ты посочувствовал мне, когда убили моего брата. Но я тебе другое хочу сказать. Я знаю ваши домашние дела, я выясняла, знаю, что вы сидите без денег, и все равно, обещай, что ты будешь учиться в колледже. Не забудешь моей просьбы?

Я кивнул.

— Тогда до свидания.

Я выскочил за дверь и пустился своим путем. Со мной этот номер не пройдет. Вот кончу школу, и ни за какую другую парту меня на засадишь. Что я позабыл в колледже? Опять тянуть волынку? Опять сносить презрение богатых сынков, разодетых в пух и прах? Пусть они идут в колледж. Им нужнее. А мне он не нужен.

Где-то под Битлисом, в Армении, есть, а точнее, была женская школа Маунт-Холиок, я много раз слышал, как ее поминали моя мать, ее сестры, моя бабушка Люси — они произносили ее название так: Монтолио. Так вот, никто из них не учился в этом амбициозном заведении, опекаемом американской протестантской миссией. Они вообще нигде не учились. Ни одна моя бабка не умела ни читать, ни писать, а обе слыли умницами, Люси — та была даже больше чем умница: прозорливая, остроумная, кого надо отбреет и высмеет за милую душу. Она награждала людей кличками, которые приставали к ним на всю жизнь, и это были очень точные клички, хотя почти всегда зловредного качества, но в том и была их прелесть, потому что в них порицались тщеславие, важничанье, нечестность, чванство, глупость, грубость и жестокость. И если кличку получал какой-нибудь безвредный невежда, то он ничуть не обижался, чувствовал себя даже польщенным.

Однажды я слышал, как Люси о ком-то отозвалась так:

— Ну конечно, она училась в Монтолио. Такой дуре там самое место.

Нет, обойдусь без колледжа. И все же прощальное напутствие мисс Кармайкл меня глубоко тронуло и своей заботой, и интонацией ее голоса, и вообще печалью, которую она носила с собой, — ведь и я носил свою печаль, хотя и был всегда готов сорваться, взорваться, рассмешить.

Конечно, это было великое время. Хуже, кажется, не придумаешь.

Свистун

Я много свистел в жизни, чуть не с первого дня в приюте, хотя в то время я еще не умел по-настоящему свистеть. Из меня шло какое-то шипение. Потом-то я выучился и свистел не умолкая, даже находясь среди людей. Я всегда отключался, оставался наедине с самим собой, и это не нравилось окружающим, они считали это невоспитанностью, и так оно и было бы, если бы я делал это сознательно. Наверняка я не хотел обидеть людей.

Вот они заняты разговором, я не вникаю, я даже не понимаю их — и я свищу.

Я свищу в приюте, а между тем Бланш Фултон, на свой страх и риск безвозмездно занимающаяся с малышами, пытается приобщить нас к искусству. Она сама купила бумагу, краски, цветные мелки, карандаши, перья, тушь, и она славное существо, но мой свист досаждает ей. Я беру большой лист белой бумаги, беру кисть, сочно напитываю ее красной акварелью и делаю широкие мазки на бумаге, высвистывая: «Я люблю тебя. Калифорния. Ты самый большой штат. Я люблю тебя зимой, летом, весной и осенью. Я люблю твои хмурые горы, обожаю твой безбрежный океан». Красные полосы я окаймляю черными, и это уже какая-то картина, хотя никто в ней не разберется, кроме меня, а я выражаю в ней свою безумную любовь к Калифорнии и ее безбрежному океану.

— Уильям, пожалуйста, не свисти. Ты мешаешь другим.

Я обрываю свист, потому что малыши бессознательно слушаются любого приказа, но вот среди красного и черного я вывожу зеленые пятна, и меня снова захлестывает волна: «Я люблю тебя».

— Уильям!

Снова обрываю свист. Иду к окну, вдали зеленеют горы, вот скачет птичка, что-то поклевывает. Как интересно, какая пташка замечательная — и, естественно, «Я люблю тебя зимой».

— Уильям!

Теперь окрик громче и беспомощнее, в нем озадаченность.

Снова бросаю свистеть. Какое все большое, неохватное, как та вода за горами, далеко-далеко; наверное, это и есть безбрежный океан. Там осень, туда хочется, там не на чем стоять, крутом одна вода. Неважно. «Я обожаю твой безбрежный океан». Жизнь великолепна, даже в приюте Фреда Финча, даже с няньками, каждую неделю моющими нас, — странные женщины, красноносые и с красными руками, они полощут тебя в лохани, как белье, и скребут, скребут. Это очень противно, но вдвое хуже оказаться в водах безбрежного океана, где некуда поставить ногу. «Я люблю тебя, Калифорния».

— Уильям, сделай одолжение, прекрати свистеть и возвращайся на место.

Я прекращаю и возвращаюсь.

В воскресенье утром нас разбивали на возрастные группы и строем вели в воскресную школу. Там мы пели: «Радуйтесь, господь явился». Кто бы там ни явился, ясно ведь не сказано, что это не я, и вполне возможны такие слова: «Это я явился». И утро было хорошее, давали вареные утиные яйца. Они крупнее куриных и вкуснее. Приятно смотрится коричневая скорлупа, ее разбиваешь и черпаешь горячий, хорошо пахнущий белок и желток.

Кончилось пение, и кто-то произносит обращение прямо к богу. Все, как обычно, длинно и скучно, а у меня в ушах одно: «Радуйтесь, я явился».

Сказав «аминь», говоривший спрашивает:

— Кто свистел во время молитвы?

«Вот это да, — думаю я. — Человек говорит с богом, а в это время кто-то свистит».

Вопросы, выяснения — кто же свистел. Все, как один, отпираются.

— Нет, сэр. это не я. Сэр, это не я свистел.

Расследование прекращается, заводятся другие разговоры, час спустя мы топаем обратно в приют, и тут я все вспоминаю:

«А ведь это я свистел. Я просвистел всю молитву и даже не знал, что свищу».

Однажды летним вечером мы развели огромный костер, и весь приют — и мальчики, и девочки, — усевшись вокруг огня, пел «Разобьем лагерь». Я даже не знал, что такое лагерь. Мне казалось, что песня наполовину грустно, наполовину весело прощается с воспоминаниями, очень старыми воспоминаниями, отошедшими в невозвратное прошлое. «Разобьем лагерь, поставим палатки и отдых дадим усталой душе». Потом-то я узнал, что это песня времен Гражданской войны[2], но и сейчас не знаю, северяне ее пели или южане, и не знаю, почему ее пели мы, разве потому, что это красивая песня, я мало слышал таких красивых песен, а может, потому, что был вечер и мы всем лагерем сидели у огромного костра, освещавшего наши лица, согревавшего нас.

А потом мы запели мексиканскую песню, а может, испанскую, это не важно, а важно то, что в ней пелось про девушку Хуаниту, которая похитила мое сердце и была самая прекрасная на свете. Слушать про нее было и сладко, и больно, потому что каким-то чудом она была вашей, была с вами с самого вашего рождения, любила вас, жила ради вас, дышала вами, как и вы тоже любили ее, жили ради нее и дышали одною ею.

Потом мы пели грустную песню о такой безысходной обиде, что у меня наворачивались на глаза слезы и к горлу подступал комок: «Я не буду играть с тобой во дворе, я больше тебя не люблю, и ты пожалеешь о той поре, когда я к тебе приходил».

Однажды Бланш Фултон посадила нас всех на паром и повезла в Сан-Франциско на ярмарку, это был 1915 год. Не помню, как это официально называлось. — кажется. «Панамо-Тихоокеанская международная выставка». Там летал на аэроплане человек по имени Арт Смит, и он делал такую штуку, которую называли «мертвая петля», — он кидал вверх-вниз свою летающую колымагу. Все было грандиозно, и даже не сам этот аэроплан, а все вообще.

Мы обходили всю ярмарку, мы видели двух верблюдов, за которыми выступали два араба в национальных костюмах.

Еще мы слушали оркестр, настоящий большой военный оркестр, и кругом называли имя Сузи, и говорили — «оркестр Сузи», и называли марши, которые написал Сузи, один мы только что слышали: «Вокруг флагштока свой хвост обвила мартышка».

Там была масса интересных вещей,

Потом был Фресно, были дом и семья, и все было другое. У кого-то был патефон, и он поставил пластинку, и это была не американская песня, а армянская. Это было совсем другое дело. А главное, это была моя песня, хотя я таких и не слышал прежде и сам не высвистывал. Очень моя песня, правда. «Шагай-ступай, отверженный бродяга, покуда смерть гуляет далеко».

— Что это?

— Это про нас, — сказал кто-то. — Это наше. Это наша песня, песня нашей родины.

Я все время свистел ее.

Не так ли и мы бредем своими путями, и теряем друг друга, и умираем?

Потом поставили другую песню, и таких я тоже прежде не слышал. Она была похожа на предыдущую, только не совсем, И опять это была моя песня, только по-другому моя, и кто-то сказал:

— Курдская, это песня наших курдов, курдов из Битлиса.

«Жарче, жарче, жарче, жарче». А поется о любви, высокий мужской голос, еще выше женский, и слово «жарче» легко вспархивает: «Нари, нари», а другие слова, гортанные, горловые, идут из самой глубины человеческой.

Песня мне нравилась, хотелось без конца ее слушать, и я часто слушал ее.

Потом завели еще одну песню, и опять это была моя песня, она была сродни тем двум и все-таки непохожая, и кто-то сказал:

— Турецкая песня.

В ней было столько печали, что певец ею захлебывался. А потом начинал сначала.

Но ведь турки наши заклятые враги. И все равно это тоже было наше, и песня мне нравилась, я пел ее про себя: «Соловей поет о доме, и я плачу о ручье, где холодная вода».

Потом пришла война, и, бог свидетель, вы знаете, какие песни мы пели, если хватало голоса и если вы сами шагали с нами.

К черту эти песни. Отсвистал свое — и ладно.

Едоки

Эдди Джебульян стал рассыльным в Компании почты и телеграфа после того, как год проработал чистильщиком обуви, кончив, между прочим, среднюю школу. Эдди было девятнадцать (мне — четырнадцать), он изучил телеграфное дело, и, когда на телеграфе заработали телетайпы, Эдди устроился телеграфистом на захудалой железнодорожной станции.

Обычно он делал большие концы и, вернувшись, сообщал мне:

— Смотри, что покажу.

И ногтем разглаживал серебряный конфетный фантик, на котором было написано: «Золотой юбилей», «Рад служить» или «Ням-ням». Это значило, что он эту конфету съел. Случалось это всегда ночью, потому что он работал в ночную смену — с четырех утра до часу дня.

Однажды он вошел и ничего не сунул мне под нос, так что я спросил сам:

— Эдди, ты столько носился в этот раз — неужели впустую?

— Будь спокоен, не впустую, я своего не упущу, без леденца себя не оставлю, но я тебя знаю, я за тобой подсматриваю — ты смеешься надо мной, ты делаешь вид, будто ты в восторге, какие я ем конфеты, а на самом деле ты просто смеешься надо мной, я знаю, вы все такие, из Битлиса, вам бы только насмехаться над людьми, к тебе по-дружески, а ты фигу в кармане держишь, Вилли.

— Что ты, Эдди! Я просто завидовал тебе.

— Немного завидовал, я знаю, только я что-то не видел, чтобы ты купил себе хотя бы пару леденцов, вы, из Битлиса, деньгами не швыряетесь, вас за серьезных людей считают, а нас, раз мы из Харпута, — за ослов, у нас деньги не задерживаются, и убирайся ты к черту, Вилли, я тебе больше ничего не покажу.

— Перестань, Эдди, я уверен, у тебя сегодня было что-то особенное, дай посмотреть фантик, я никому не скажу, что ты спускаешь всю получку на сладости.

И конечно, он лезет за пазуху, достает аккуратно сложенный фантик, разворачивает его — тот нестерпимо синего цвета с красными прожилками — и краем глаза наблюдает за мной, и, главное, его даже мало беспокоит, смеюсь я над ним исподтишка или не смеюсь — этого он не может знать наверняка. Он просто стоит и млеет от блаженства. «Горячая ледышка».

— Эдди, лучше этой я ничего не видел. Спасибо, что показал.

— Я ее сосал почти всю дорогу от Станисласа до Мароа.

— У меня самого слюнки текут.

— «Горячая ледышка» — лучше не скажешь, я таких раньше не пробовал. Ну тебя к черту, Вилли, ты смеешься надо мной, я не вижу, но знаю, вы все, кто из Битлиса, смеетесь исподтишка.

— Смеюсь? Да я плакать готов, что не могу себе позволить такие вещи!

Однако не приходилось жаловаться на то, что я мог себе позволить. На еду жаловаться не приходилось. Что-то есть надо. Без еды не проживешь и дня, не говоря уж о неделе, хотя в сорок лет у меня была такая полоса, когда я только пил, но это уже что-то, и к тому же я время от времени перехватывал мясца.

В приюте был праздник, когда давали мясной пирог. А тапиока[3] была сущая отрава. Мы ее ненавидели, мы все дружно ее ненавидели, мне в особенности не нравится ее запах, а точнее говоря, бессмысленное отсутствие какого бы то ни было запаха, но я всегда съедал тапиоку, вылизывал миску и, если давали добавку, съедал и ненавистную добавку.

Мы росли, и начальство это понимало, оно знало, что привередничать мы не будем, потому что питаться надо, и мы смолотим все, что дадут. Приютский бюджет был скуп, так что на яства рассчитывать не приходилось, от пищи требовалось, чтобы она быта основательной, доступной, дешевой и сытной. Но не подумайте, что мы так уж ничего особенного и не видели, это будет неправдой, а я, насколько это возможно, не хочу возводить напраслину на приютское начальство.

К примеру, наша стряпуха-ирландка. Я могу помянуть ее только добрым словом, потому что она нас любила, и чем мы были голоднее, тем больше она нас любила. Во время еды она стояла в дверях кухни и любовалась, как мы за обе щеки уплетаем ее стряпню. Между прочим, она замечательно делала жареные макароны.

На завтрак, как водится, давали какую-нибудь горячую овсянку, и никто не воротил нос, потом символическое какао и хлеб с маслом. Кусочек масла надо было размазать по хлебу, опустить в какао и потом быстро отправить в рот, и тогда вкуснее был размякший хлеб, подтаявшее масло, шоколадный запах. Иногда она пекла невообразимое количество печенья, и его мы тоже любили есть с таявшим маслом или с медом, если давали мед, или с чем-нибудь еще, исключая кетчуп. На завтрак, а то к обеду или на ужин она выпекала огромные буханки кукурузного хлеба. Она неподражаемо готовила свинину с бобами — для всех это был праздник. Такого гуляша, каким она нас потчевала, я уже нигде не едал, и таких отбивных. Вы. должно быть, заметили, что продукты не из дорогих, но в ее дымящихся кастрюлях и сковородках они были сплошное объедение. Там не приходилось упрашивать: «Съешь еще, а то не вырастешь, съешь за маму, съешь за папу, съешь за Иисуса Христа» и тому подобное. Мы управлялись в считанные минуты. Мы едва успевали рассесться по местам, еще колокольчик не отзвенел, как все было съедено подчистую — и передо мной пустая тарелка, и я прошу добавки — и мне ее дают.

Странно, но птица была редкой гостьей на нашем столе, наверное, потому, что была дороговата для нас, и поэтому съесть цыпленка значило приобщиться к трапезам богачей, к высшему, так сказать, обществу. Цыпленка или индейку нам давали по торжественным случаям — в День благодарения, на Рождество и. наверное, на Пасху, точно не вспомню. Главное, что это всегда был особенный день. В моей первой пьесе, «В горах мое сердце», сын поэта, малыш Джонни, заводит разговор с мальчиком-почтальоном. Джонни хвастается, что ел цыпленка, и тогда этот письмоноша с гордостью объявляет, что ел цыпленка дважды. Старина Джордж Джин Натан очень над этим потешался.

«Но почему — цыпленка? — вопрошал он фальцетом. — Неужели не нашлось ничего получше?» Он ненавидел цыплят.

«Более того, — сказал он однажды, — я ненавижу людей, которые любят цыплят».

Да разве упомнишь все, что готовила та замечательная ирландка, остается только благоговеть перед тем, что вспомнилось, восхищаться и благодарить. Она уже умерла, бедняжка, так помянем добрым словом Ирландию, ирландских стряпух, вообще всех стряпух, не только ирландок, что добры к своим подопечным, любят их — детей, преступников, больных, сумасшедших, престарелых. Привет им, томящимся за запорами и решетками, и помолимся, чтобы у них была приличная стряпуха.

А какой она варила компот из ревеня! Черешки выварены в самый раз, приятно взять на зуб, сами кусочки ярко-красные с белым, а сок прозрачный, сладкий и чуть с кислинкой. Нет, грех жаловаться на приют.

Потом был Фресно, домашняя еда, армянская кухня — кулинарная гордость Битлиса. Вы, конечно, знаете, что у армян, турок, курдов, арабов, персов, греков, грузин, румын, болгар и еще у двух-трех дюжин народов и народностей от Черного моря до сибирских берегов Тихого океана есть общие блюда: например, йогурт и плов, иначе говоря — простокваша и рис. Конечно, в приготовлении самих блюд всегда есть маленькая разница, но йогурт и рис присутствуют непременно. Если вы делаете йогурт из козьего молока, то это совсем другое, нежели более распространенный йогурт — из коровьего молока. У каждого животного свое особенное молоко. И еще общее для всех перечисленных народов: баранина, печенная на вертеле над тлеющими углями, — шиш-кебаб. «Шиш» по-турецки значит вертел, а «кебаб» — порубленная на куски баранина. «Тасс-кебаб» — те же куски баранины, испеченные на сковороде. Вариантов множество. Для запаха и приятного разнообразия баранину на вертеле можно готовить хотя бы так: кусок мяса, потом стручок перца, потом луковица, помидор, опять кусок мяса — и так далее, из расчета, чего больше под рукой. Вот так мы питались во Фресно, хотя шиш-кебаб приберегался для семейных торжеств, для больших армянских застолий, потому что готовить его надо очень сосредоточенно, иначе получится не то.

Еще одно блюдо главенствует на столе у армян, турок и курдов, у арабов, конечно, и еще у некоторых народов: армяне называют его бульгур — из коричневой крупы. Дробится пшеница, отваривается и сушится на солнце, пока не потемнеет. Если зерна размельчены крупно, то такая крупа хороша для плова. Она нравилась мне даже больше риса, а рис я очень люблю. Из бульгура можно было приготовить что угодно, то есть смешать его с чем только пожелаете, но обычно делалось так: пара чашек крупы жарилась в масле и заливалась парой чашек чистого бульона, а если нет бульона, то просто кипящей водой, и сверху крошились две-три большие золотистые луковицы. Есть нужно горячим, запивая йогуртом. Это любимое блюдо в крестьянских домах, где под ногами крутится по семеро-восьмеро ребятишек, — существует поверье, что это блюдо способствует плодовитости.

Мать часто посылала меня в китайский квартал, к известному японцу-рыботорговцу господину Такамуре, который каждую субботу получал огромную партию рыбной мелочи. Мать жарила рыбешек, и мы ели их с бульгуром. На десятипенсовик можно было купить рыбы на всю семью — два фунта, пару сотен рыбешек, и есть их можно было с потрохами и с головой.

Мелко раздробленную пшеницу смешивали с мясным фаршем и скатывали фрикадельки, иногда начиняя их гранатовыми зернами, либо самим фаршем начиняли помидоры, стручковый перец, кабачки, тыквы, баклажаны, а сверху еще оборачивали виноградными листьями. В Армении в начинку идут также яблоки и айва, только у себя дома мы этого не делали. Чтобы приглушить дух мяса, чеснока, сушеного баклажана, окры и всего остального, что там было, мы клали в густое мясное варево сушеные абрикосы и персики, а яблоки и айву не клали никогда. Конечно, никакой беды не было бы, если бы и положили. Лучшая еда готовится, когда выбор невелик. Берешь, что есть под рукой, и думаешь, как сделать повкуснее.

Любимым блюдом у нас дома был татту, как его называют в Битлисе. Вряд ли из написания вы догадаетесь, как произносится это слово: оно произносится мягко, с ударением на втором слоге. Ударения на первом слоге там вообще очень редки. Само слово означает «кислый». Возьмите большой кочан капусты, порубите его мелко или крупно — все равно, положите все в глиняный горшок, посыпьте солью, бросьте кусок хлеба или немного сухих дрожжей, залейте теплой водой почти доверху, закройте миской, а на миску положите гнет. Мы обычно брали булыжник величиной с баклажан. Через семь, восемь или девять дней капуста делается пронзительно-кислой, но не путайте это с квашеной капустой, это что-то другое, и, на мой вкус, это лучше. Сок отлично утоляет жажду, бодрит. Если что подвернется, кладите и это с капустой — всего лучше зеленую репу, сельдерей, зеленые помидоры и все в этом роде. Все это хорошо и в сыром виде, сок всегда приятно-холодный, но это только начало, и замечательное татту еще впереди.

Нас было пятеро в семье, и двое, то есть я и мой брат, были отменные едоки, так что мать обычно использовала большой горшок, галлона на три, если не больше.

Сначала она наливала в горшок галлон рассола и полгаллона воды — в процессе готовки вся эта жидкость выкипит. В эту бурду опускаются крупно нарезанные, с костями, куски баранины. Когда баранина проварится часа полтора или чуть меньше, мать добавляла три-четыре фунта кислой капусты и чашку хорошо промытого куркута — кажется, это ячмень, но я не уверен. Крупа разваривается, лопается, она очень важный компонент в этом блюде. Без нее никак нельзя. Потом в горшок режется шесть-семь больших помидоров, еще час варево тушится, и потом оно готово. Если что-нибудь и останется на завтра, то назавтра это еще вкуснее. Его едят обжигающе горячим. Зимой с этой едой ничто не сравнится.

В «Истории рассказчика» Шервуд Андерсон поведал, что было время, когда он каждый день ел щи из свежей капусты: местные хулиганы швыряли капусту в его дверь, заваливали капустой крыльцо, но его мать плевала на эти оскорбительные выпады — она собирала капусту и варила щи. Молодец!

Чтобы сварить баранью голову, нужно много воды, но мой брат голову не ел, ему делалось не по себе, что она смотрит на него из кастрюли. Крестьяне в Битлисе тоже обожают это блюдо, там оно называется пахчАх. Мало того, что голова варится с чесноком, она еще поливается чесночным соусом во время еды, и во рту пожар от злого навара и злого чеснока. Крестьяне обычно едят голову в воскресенье утром, чтобы к вечеру пища усвоилась и можно было не бояться бессонницы.

Армянский хлеб тоже пекли дома, причем самый разный: раскатанные, плоские хлебцы не толще картона, булки, называемые бахк-арч, и всякие пышки, обильно пропитанные маслом или каким-нибудь жиром, ― гАта.

В день выпечки хлеба мать вставала чуть свет. Зимой, когда на фруктовых складах никакой работы нет, мать легко могла проспать хоть до обеда, но печь хлеб, считала она, надо спозаранку и поэтому зимой и летом поднималась уже в пять. Когда мы вставали и садились завтракать, у нее уже все было готово, по дому разносился запах свежеиспеченного хлеба, дом был тепло нагрет хлебом, а вся работа заняла несколько часов, которые мы проспали. Мы садились за стол, и начинался праздник Хлебного Дня. Сейчас я расскажу, как делается тажАхац, что буквально означает «свежеиспеченный». Берете с горсть хлебного теста, раскатываете, чтобы толщина была чуть меньше дюйма, и шлепаете на сковородку, где уже растоплен жир или масло. Через несколько минут нижняя сторона пышки нежно подрумянится. Переверните и подрумяньте другую сторону. На все уходит пять-шесть минут. Разрежьте пышку на две половинки, сделайте глубокий надрез вдоль и туда, как в карман, положите белого армянского сыру. Запивайте чаем. Только чаем! Какао, кофе или еще что все испортят. Горячий, пряный, пахучий, некрепкий чай ― словом, такой, какой пьют все чаевники на свете, исключая англичан, которые относятся к чаю, как к кофе, и пьют его с молоком.

На жаркое всегда шла баранина ― лопатка, нога, фаршированная грудинка; так вот, грудинка совершенно замечательное блюдо, обжигающе горячая или холодная, то есть поначалу-то она горячая, а холодная на следующий день, и ее ни в коем случае нельзя разогревать, это все погубит. Начинку составляет, само собой, рис и все, что вы напридумаете сами: сушеные абрикосы, изюм, сушеная или свежая мята, рубленное сердце и ливер, порезанное мясо ― в общем, все, что и так пропадает, и само по себе того вкуса не дает. Чтобы совсем перестраховаться, минут за десять до приготовления фарша, рис можно прокипятить минут десять, тогда в жарком он свое дело сделает.

Миллионеры

Вот вкратце, как мы питались. При этом и я, и мой брат забрали себе в голову, что первоклассной еды мы еще не пробовали. Мы не отдавали себе отчета в том, что лучшей еды, чем у нас дома, просто не может быть, причем, как вы понимаете, я упомянул только обычные блюда. А что готовилось на праздники! Дело не в этом. Главное, мы питались, и питались неплохо, но хотелось попробовать другого, поесть, как едят американцы, и было лето, когда мать работала у Гутенхайма, упаковывала винные ягоды, работы было много, за сверхурочные платили, и она задерживалась допоздна, приходила в десять-одиннадцать вечера, и тут пришлось ей разрешить нам ужинать в городе, в каком-нибудь ресторанчике. Только не шиковать. Это мы понимали. Не надо нас предупреждать, мы сами решили не шиковать.

Мы не замахивались на какой-нибудь роскошный ресторан, где обед из шести блюд обходится от двадцати пяти до сорока центов. В такой ресторан нас, скорее всего, и не пустят, мы приглядывали что-нибудь попроще и остановили выбор на ресторане на Керн-стрит. Владели рестораном и стряпали китайцы, но еда была самая американская: пять блюд — десять центов, и посещали его работяги, которые знают цену деньгам. Одна общая стойка, столов нет. Нельзя забыть, как мы впервые туда вошли, нашли два свободных места и уселись перед стойкой, ожидая, когда впервые в жизни нас обслужат.

Брат требовал меню, он видел, что так поступают в фильмах, но, пока меню искали, к нам подсеменил официант-китаец с двумя тарелками супа. Пустая вода, но брату суп понравился, а съев несколько ложек, привык к супу и я. Потом принесли тарелку чего-то тушеного, не ошибусь, если это была тушеная кошка, но, поскольку мы в ресторане, и нас обслуживают, и мы голодны, мы съели тушеную кошку, а потом три ломтика свеклы вместо салата, и тут подали десерт: хлебный пудинг, а точнее, хлебный мякиш, который так и не стал пудингом. Слава богу, после приюта мы знали, что такое хлебный пудинг, и это — это был не он. Поверху было размазано что-то красное, и эта размазня, скорее всего, быта маисовым киселем, хорошо хоть подслащенным. Мы и это съели, как ел и не жаловался трудовой люд вокруг нас, и тут нам предложили на выбор кофе или чай. Кажется, я попросил молока, но китаец залопотал:

— Молока нет, молока нет. Кофе или чай?

Мы взяли чай, встали, выложили свои десятипенсовики, сунули в рот по зубочистке и вышли на Керн-стрит, словно пара героев из какого-нибудь боевика «Парамаунт-фильм».

Мы хвалили обед, превозносили его, поражались, как китайцы умудряются уложить такой обед в десять центов. На следующий вечер, распродав газеты, мы в половине девятого или в девять пошли туда снова и ели то же самое, только на этот раз вместо тушеной кошки было что-то другое — может быть, тушеная собака. И снова мы хвалили обед и чувствовали себя миллионерами, светскими людьми, завсегдатаями ресторанов.

Но уже на четвертый вечер я сказал:

— Слушай, Генри, плевать на этот десятипенсовый обед — давай пойдем домой и что-нибудь сами сготовим.

Он с восторгом поддержал меня, потому что та жратва доконала его тоже.

Тем и кончилась наша наивная вылазка в красивую жизнь. Мы отправились домой. А дома было полно вещей, которые можно взять в рот.

Генри приготовил плов из бульгура, я сделал салат, мы сели и отлично поели, и тут же вертелись сестры, говорили, что у них получилось бы лучше и если впредь мы не будем ужинать в городе, то они все приготовят к нашему приходу, но мы велели им даже близко не подходить к этим делам: сами управимся. В конце концов, они ведь тоже работали: старшая — секретаршей в конторе Готтчолка, младшая — в магазине Вулворта. Они обе еле до дома добирались от усталости, и мы хотели, чтобы они немного расслабились, поиграли на пианино, попели, а мы тем временем постряпаем.

Когда в тот вечер в половине одиннадцатого вернулась мать, ей попалась на глаза сковородка. Там еще оставалось немного бульгура, она подлила йогурта и спросила:

— Кто готовил этот бульгур?

— Я, — сказал Генри.

— Где ты научился готовить такой хороший бульгур, Генри?

— Здесь, где же еще. Это очень просто.

Действительно, все было просто. Надо иметь сообразительную голову и пустой желудок.

Еще быт случай: однажды мы выбросили доллар и девяносто пять центов на мороженицу — и, конечно, дали маху. Возни много, а мороженого мы так и не попробовали. Мы вернулись к лимонаду и холодному арбузу, который никогда не подведет.

Что до меня, то летним вечером я ни на что не променяю прохладную гроздь винограда, простой хлеб, белый сыр, мяту, стручок перца, головку лука, помидоры, огурцы и холодную воду.

Баня

В доме на авеню Сан-Бенито мылись в закуточке на заднем крыльце — там на дощатом полу стояли большая лохань и унитаз. Доски были старые, ходили под ногами, и зимой снизу пронзительно дуло. Крана с горячей водой не было, даже бака для горячей воды не было. Воду грели на плите в кухне. Процедура мытья быта такая же, что на нашей древней родине, за этим следила Люси, которая одно время была банщицей. Пока мы, так сказать, не стали мужчинами, она сама мыла моего брата и меня, если ей случалось загоститься у нас, а это случалось довольно часто, поскольку мою мать она любила больше, чем двух других дочерей, любила поболтать с ней, беззлобно перемыть кому-нибудь косточки, что-нибудь вспомнить, что-нибудь спеть, посплетничать, высмеять какого-нибудь дурака и нахала. А когда наконец мы стали мужчинами, она сказала:

— Ну, вырос наконец… Нагнись пониже, бесстыдник, когда я тру тебе спину.

Спину она обрабатывала едким хозяйственным мылом «Фелс-нафта» и грубой суконкой, потом, в пору благосостояния, мыло стало получше сортом — «Белый король», а когда дела снова пошли скверно, мы уже пользовались «Палмоливом».

Мылись обычно не чаще одного раза в неделю. В этом был свой смысл: трудно накипятить сразу столько горячей воды, а кроме того, часто мыться считалось вредным для здоровья. В теле закупорен дух, и от ежедневного мытья он выдохнется.

В лохани стояла резная деревянная скамеечка, какие бывают в банях у нас на родине, и на эту скамеечку моющийся садился. Перед ним был оцинкованный таз, в тазу горячая вода — прямо под краном с холодной водой. Случалось, старуха забывала разбавить горячую воду холодной, а может, считала это излишним, но иногда вода была просто кипяток, и тогда я орал и вскакивал. Могло быть и то, что вода была умеренно горячей, но тело мерзло, и она казалась кипятком. И когда я вскакивал, старуха Люси хватала меня рукой за шею и силой усаживала на скамеечку, сокрушаясь, что по глупости надеялась когда-нибудь увидеть меня взрослым и богатым. Она погружала в цинковый таз ковшик и снова окатывала меня горячей водой. Ясно, на этот раз вода уже не казалась кипятком, а может, я притерпелся. В первую очередь мыли голову, причем я имею в виду не волосы, которых всегда была порядочная копна, — я имею в виду лицо, глаза, нос, рот, уши, шею. У бабки были грубые, сильные и проворные руки, и она все время бурчала, как странно устроен свет, что в нем уживаются мудрость и глупость. Голову она мылила дважды и дважды ополаскивала, после чего наставала очередь спины, которую она скребла до красноты. Потом завладевала моими руками, осуждающе брюзжа: «Кожа и кости, палки какие-то. Такуи, почему он у тебя такой худющий?» На материн ответ она, конечно, не рассчитывала, потому что та кипятила в кухне воду. Вода, собиравшаяся в лохани, была грязной, грязь оседала на дне. Если грязи было мало, старуха не на шутку тревожилась, полагая, видимо, что не те уже у нее руки, чтобы отмывать мальчишек, а если грязи набиралось много, она удовлетворенно урчала:

— Видал? Видал, сколько грязи? Хватит на маленький виноградник аликанте.

Когда ее сын Арам заводил разговор о своих виноградарских делах, она запоминала слова и потом ими пользовалась. Ей, например, просто нравилось, как звучит слово «аликанте». Оно хорошо звучало по-армянски, во всяком случае, на том армянском, каким она пользовалась, а это был язык особенный, изобиловавший всяческими ошибками и новшествами. В возбужденном состоянии она придумывала слова и даже целые фразы. Самая трудная часть мытья считалась оконченной, когда она начисто отполаскивала суконку, мылила ее и совала мне в руки, буркнув: «Мой причинное место». И на минуту отворачивалась от меня или просто уводила в сторону глаза, мурлыча под нос, что придет на память: суровый псалом балбесов, как она называла протестантов, либо армянскую патриотическую песню, либо собственную вариацию на тему «Храни огонь в домашнем очаге». Все это представление она устраивала ради собственного удовольствия и чтобы развлечь вас, если вы на это способны, а главное, чтобы потешить Всевидящее Око, Свидетеля, которому она была предана всей душой, который был ее единственной опорой.

— Ля-ля-ля, теперь ноги, и почище, им от тебя достается.

И наконец завершающее всеобщее омовение: старуха медленно выливает на голову ковш воды, выдыхая: «А-ах». Это не «ох», которое с тоской выдыхают на дюжине языков. «А-ах» — значит хорошо, очень хорошо, лучше не бывает. И появляется большое теплое полотенце, энергично растираемся в четыре руки, и я стремительно бегу через выстуженное крыльцо в теплую кухню.

А там уже ждет большой стакан холодной воды, подслащенной тремя чайными ложками сахарного песку. Вкуснее питье трудно вообразить. Это называлось «шарбат» и, видимо, вело происхождение от шербета, а может, наоборот, Я и собственных детей еще малышами приучил к этому ритуалу. Если взрослые забывали, то сын или дочь обязательно спросят: «А где мой шарбат?»

Несмотря на вопли и шлепки, как в цирке, банный день был благословенным днем. После мытья полностью менялось белье: свежевыстиранное и выглаженное нижнее белье, свежевыстиранные, аккуратно заштопанные, без единой дырочки, толстые носки, свежевыстиранная и выглаженная голубая хлопчатобумажная рубашка, свежевыстиранные и выглаженные голубые брюки. И все это крепко пахло хорошим хозяйственным мылом. Волосы сушились на кухне и без всякой смазки зачесывались назад. Зачем смазка? У волос есть своя. Мне суют в руки ножницы, и я стригу ногти на ногах, потом бабка либо мать, если на этот раз бабка не гостит у нас, стрижет мне ногти на руках, и обязательно стрижет так коротко, что потом целый день палец-другой на каждой руке болит.

— Неужели так трудно научиться стричь ногти? — негодую я.

А в ответ безразличное:

— Ничего, отрастут. Одевайся и иди в гостиную.

Через десять — пятнадцать минут мне дают второй стакан шарбата, и этот даже вкуснее, чем первый.

Жизнь — замечательная штука. Я твердил об этом много раз и примерно этими же словами, и многих это раздражаю. Им это было не по вкусу, и, совсем как моя бабка Люси, они бурчали:

— Вы никогда не станете писателем.

А мне кажется, в их жизни просто не было таких банных дней. Наверное, они мылись в настоящей ванной комнате каждый вечер или с утра и, наверное, пользовались дорогим туалетным мылом. Наверное, они не выпивали сразу после мытья стакан шарбата, а через десять — пятнадцать минут еще один стакан. Этот день не был для них благословенным днем. Они всегда были чистые, я бы даже сказал — сверхчистые. После них в лохани не останется грязи, достаточной, чтобы разбить «маленький виноградник аликанте». Помылись — и ладно, о чем тут долго толковать?

Кухонная печь согревала весь дом. Другого отопления не было. Топили опилками. Грузовичок опилок стоил три доллара. Двух с половиной грузовичков хватало на зиму. На растопку шли сучья, собранные где придется.

Зимой огонь поддерживался в печи день и ночь, и было приятно вдыхать запах тлеющих опилок, древесной смолы, запах кедра, сосны, дуба, запах самой печи, часто накалявшейся докрасна. Две большие конфорки, широкая площадка на верху печи, а сбоку никелированная нашлепка, где стремительно и горделиво выписано: «Экцельсиор»[4]. Вокруг этого замечательного монумента постоянно околачивался кот. Вот он покойно разлегся неподалеку, смотрит на армян, а те в свою очередь смотрят на него, кот многое у них перенял, он многое понимает из того, о чем они говорят, и понимает все, что они делают. Эти люди здесь живут, и с ними живет кот, огромный серый котище, безразличный, сильный, независимый и при этом уютный и дружелюбный. Иногда, особенно весной и в начале лета, он терял голову — или разум, если угодно. Бах! — и он за дверью, словно та и не была заперта и ждала его настежь открытой, но и дверь цела, и кот цел, и происходит вечная история: женщины! Дня три-четыре кот отсутствует, потом возвращается потрепанный, где-то укладывается и начинает зализывать раны. Екклесиаст, да и только. Все суета. Все досада и неведение. Ради бога, какой во всем этом смысл и где моя миска молока?

Кот

«Экцельсиор» и кот. Это много, они меня многому научили, я вообще в жизни многому учился. Я был писателем прежде, чем узнал алфавит, потому что не мог пропустить ничего из того замечательного, что происходило вокруг. И что это, и для чего оно, и в каких отношениях с другими вещами. Например, коты, слонявшиеся возле железнодорожных путей, были совсем не то же самое, что домашние коты, жившие в семьях, с армянами.

Железнодорожные коты не обязательно были бездомными; это были охотники, они и выглядели соответствующим образом. Они были поджарые, сильные, выносливые, у них была пружинистая походка, они всегда были готовы прыгнуть на птицу, крысу, мышь или крота, всегда были начеку, чтобы отпрянуть в случае опасности. Они были свободны, и, видимо, свободу они выбрали сами, потому что я не знал случая, чтобы кот изъявил желание жить с людьми, а те его не приняли. Мы, во всяком случае, своего кота из дому не выставляли. Он как бы всегда был при доме. Жил где-то в подполе, и мы об этом знали, но к себе не выманивали. И однажды кот сам предложил нам свое общество, и мы, так сказать, эту честь приняли.

Он отменно хорошо ловил мышей, но, если вам приходилось видеть, как, наигравшись с мышью, кот ее съедает, если вам приходилось видеть немой ужас этой маленькой твари и слышать хруст ее косточек в челюстях кота, вы, скорее всего, были на стороне мыши. В эту минуту вы могли возненавидеть кота. Я, например, был ошеломлен, что кот способен на такую подлость. Я, конечно, не мог всерьез думать, что кот и мышь просто играют, что это совершенно невинная игра, доставляющая им обоим удовольствие, что для них это естественная физическая и духовная разминка, ― нет, я так не думал, но, наблюдая за их игрой впервые, я надеялся, что мышь убежит и, более того, что кот предоставит ей эту возможность. И кот действительно ее к этому поощрял, но либо мышь была глупа, либо она не доверяла коту, либо что еще, но она не убегала даже тогда, когда кот отворачивался, словно ему наскучила вся эта история. Наконец она делала попытку убежать и мне было ясно, почему она медлила. В мгновение ока кот настигал ее, она снова в его лапах, но он ее не добивает, он оставляет ей надежду, он время от времени ее обнюхивает, и мышь отчаянно дрожит. Конечно, это нечестный поединок, но только после того, как мышь попалась, а умная мышь не даст себя поймать.

Экцельсиор, кот, пойманная мышь ― и мы. Мы все в Америке, мы никогда больше не увидим Битлиса.

Дожив до глубокой старости, уже начав заговариваться и тоскуя по родине, моя бабка Люси, случалось, приезжала к нам в Сан-Франциско и то и дело просила мать:

― Детка, накинь платок, и сходим на бережок ручья, а потом зайдем к сестре Симе.

Бережок ручья ― это очень приблизительный перевод с армянского, это место, куда в Битлисе ходили за водой и одновременно прогуляться. А мы живем во Фресно, до Битлиса девять тысяч миль и тысяча лет разлуки.

В дождь дом протекал в тринадцати местах точно, и еще три-четыре места открывалось новых, и под каждой течью мы ежедневно и еженощно меняли горшки и кастрюли. Войдя в дом и увидев наполовину полные дождевой водой горшки и кастрюли, мой брат неизменно высказывался по-английски:

― Ради господа бога, в каком аду мы живем! Ногу некуда поставить ― везде одни горшки. Если бы в них было масло, мы были бы богачами. Надо сказать хозяину, чтобы перекрыл крышу. Так жить невозможно.

Однажды, когда он спал, стало лить прямо ему на лицо. Он выбрался из постели, пошел на кухню, нашел там горшок, поставил под течь, а сам примостился сбоку постели, чтобы не перевернуть горшок во сне. Когда я проснулся утром, горшок был почти полон. Я вылил воду, поставил горшок на то же место и заодно опорожнил три-четыре горшка в гостиной. Скоро встали остальные, и каждый спешил к раковине на кухне с полным горшком дождевой воды и опорожнившуюся посудину быстро возвращал на место.

Хозяин был славным парнем, он понимал, что сдает нам не дворец. Однажды он приехал на велосипеде и переклеил обои в гостиной. Кончив работать, он сказал мне:

— Скажи, пожалуйста, маме, что с сегодняшнего дня месячная плата за квартиру понижается на два доллара: вместо двенадцати — десять.

Мистер Барр. Англичанин? Шотландец? Ирландец? Валлиец? Не имеет значения.

Несмотря на все недостатки, мы любили этот дом. Любили задний дворик, где росло старое и такое английское ореховое дерево, любили оба сарайчика, и заросли сирени перед дорогой, и просторную лужайку перед домом, которую соседи скоро окрестили «лужайкой Генри и Вилли». Нам нравилось, что парадное крыльцо убито жимолостью — я не сочиняю, так оно и было. Каждую весну жимолость радостно трепетала свежей зеленью листвы и золотом цветов. Порхали колибри, даже вили гнезда в старых лозах. Мы любили старый платан на дороге, любили, когда вечерами слетались птицы, гомонили, ссорились, торопили ночь.

Дом был развалюхой, а прожили мы в нем добрых три-четыре года. В полуквартале по Сан-Бенито начиналась спортивная площадка школы имени Эмерсона, в которой я научился читать и писать. Целый мир. Целая эпоха. В них горечь, ярость, смерть, величие, великолепие, в них люди, говорящие между собой на непонятном языке, и эти люди — мы. Мы жили и умирали, всему этому давно пришел конец, и при желании можно посчитать, что ничего этого и не было. Только у меня нет такого желания.

Победитель

Старику Д. Д. Дейвису, директору школы имени Эмерсона, пришла в голову грандиозная мысль пригласить в школу мэра Туми. поскольку это было самое важное лицо в городе из тех, кого горожане выбирают на общественные должности, и директору хотелось произвести хорошее впечатление на мэра. Было решено провести конкурс на лучшее письменное приглашение. К конкурсу привлекались ученики четвертого, пятого и шестого классов. Я учился в четвертом — и, стало быть, допускался. О предстоящем конкурсе объявили за неделю: писать будем во время урока английского языка, то есть целый час. Некоторые отнеслись к конкурсу серьезно, учли пожелания учителей, углубились в материалы о должности мэра и по истории Фресно, исследовали роль общественного образования в формировании будущих руководителей, постигали явный и скрытый смысл американского образа жизни и мудрили еще над шестью-семью проблемами. А мне было занятно наблюдать, как старательно валяют дурака мисс Клиффорд и Д. Д. Дейвис, и сам конкурс меня не особенно волновал, хотя лично к мэру Туми я относился без предубеждения, я видел его на прошлогоднем параде верхом на лошади, и он показался мне человеком довольно застенчивым и простым, ему было лет сорок — сорок пять, он был коренаст и, кажется, расположен к полноте. Существовало предание, что происходит он из бедной семьи и что он неподкупен: он не брал взяток у представителей местного преступного мира и не очищал от них город, хотя многие кандидаты на должность мэра обещали очистить, и многие пытались или делали вид, что пытаются это сделать, только все равно ничего не делали. Поскольку он сам хлебнул бедности, он, видимо, понимал, что дело это не из легких и что никакие благие пожелания его не поправят.

Настал день конкурса, свое приглашение мэру Туми я написал за десять минут — вместо отпущенного часа — и сдал. Мисс Клиффорд была встревожена столь легкомысленным отношением к конкурсу и велела мне сидеть спокойно и не мешать более серьезным конкурентам. Я сел на место и стал обдумывать всякие смешные способы умерщвления мисс Клиффорд, но и это оказалось скучным занятием, и время тянулось бесконечно. Наконец сданы все сочинения, разные умники в последнюю минуту уточняют у мисс Клиффорд исторические и нравственные положения, затронутые в их работе. Ей приятно их старание, она чувствует себя настоящей учительницей, хотя на самом деле она прирожденная тупица и зануда.

Все пригласительные письма повергались на суд самого Д. Д. Дейвиса. Сочинения не были анонимными: сверху каждого листа стояла фамилия ученика.

На следующий день мистер Дейвис явился в класс… Это был высокий худой мужчина, уроженец Среднего Запада — из Огайо, Айовы или Канзаса, — и внешность у него быта подходящая. Он был вечно обсыпан сенной трухой и явно занимался не своим делом: его призванием была ферма. И точно, когда он оставил, так сказать, ниву просвещения, он купил маленький виноградник, где и осел с семьей из восьмерых, если не девятерых мальчиков и девочек.

Он меня знал давно. Несправедливо обвиняемый в нарушении дисциплины, я быт частым гостем в его кабинете, и он либо томил меня ожиданием, либо порол, либо то и другое вместе. Иногда порка была болезненной, иногда нет. Два-три раза он заставит меня плакать, но не от боли, к которой человек, в общем-то, привыкает, а от тоски, что в этой жалкой школе мне определили играть какую-то идиотскую роль. По существу, от меня требовали, чтобы я не был самим собой, а я так не мог. Надолго, во всяком случае, меня не хватало.

Мисс Клиффорд и весь класс ждали, когда мистер Дейвис откашляется и начнет говорить. Перед важным заявлением он откашливался дважды. В тот раз он откашлялся трижды.

Это может показаться странным, но в ту самую минуту, когда он вошел в класс, я уже знал, что победителем конкурса объявят меня. Конечно, это было приятно, потому что это о чем-то свидетельствовало, хотя о чем именно — я не знал. Я написал очень простое и непосредственное письмо, написал хорошим почерком, может, самым разборчивым во всей школе, без подчисток и без ошибок, потому что в те дни я пользовался словами, в которых был уверен, и этого правила придерживаюсь до сих пор: слова, в которых вы уверены, вас никогда не подведут. С их помощью вы выскажете все, что вам нужно высказать. Нас восхищает колоссальный словарь Шекспира, но не забудем, что в современной ему Англии были люди, способные уразуметь столь богатый язык, и таких людей не было во Фресно, это я знал точно.

Мистер Дейвис объявил имя победителя, прошел по проходу к моей парте, вернул мне письмо, попросил встать и зачитать его вслух, что я и сделал.

Потом он забрал у меня письмо и сказал:

— Будем надеяться, что, когда завтра утром мэр Туми получит это письмо, он примет приглашение, посетит нас и скажет несколько слов.

Так оно и случилось.

У нас в школе не было актового зала, и поэтому в торжественных случаях мы собирались перед широким лестничным маршем второго здания школы. После недолгого ожидания мэр Туми в сопровождении мистера Дейвиса и еще троих-четверых учителей появился в дверях, спустился на несколько ступенек, и мистер Дейвис отрекомендовал его так, словно это был Патрик Генри, Пол Ривер[5] или сам папа римский, чем заметно озадачил и смутил мэра, который в свою очередь заговорил нормальным человеческим голосом:

— Я вырос в бедной семье, как большинство учеников вашей школы.

И в том же тоне он проговорил еще, может, минут шесть — спокойно, без нажима и искренне. А все другие, кого так же красноречиво представлял на этой лестнице мистер Дейвис, — те непременно начинали ораторствовать, и слушать их было невмоготу.

Проигравший

В честь посещения мэра на спортивной площадке устроили дополнительную перемену, и в тот же день мисс Клиффорд снова отправила меня к директору.

— Так, ну что на этот раз? — спросил Д. Д. Дейвис.

Да то же, что всегда. Мисс Клиффорд меня на дух не выносила, и в этом было все дело. Она хотела, чтобы я немного больше соответствовал ее представлению о том, каким должен быть примерный ученик, а таким учеником я просто не мог быть.

— Нагрубил, наверное. Как всегда.

— Что же прикажешь с тобой делать?

— Выпороть, наверное.

— Да ведь это бесполезно.

Действительно. бесполезно.

Когда Д. Д. Дейвис наказал меня впервые, я буквально рвал и метал и целую неделю вынашивал планы, как его убить. В другой раз я просто ненавидел его за то, что он такой глупый и не может посмотреть на вещи шире.

А в третий раз я уже рассуждал так: «Ладно, давайте скорее покончим с этим вздором».

И он, видимо, это почувствовал, потому что в тот раз заставил-таки меня расплакаться. Обычно я считал удары: «Раз, готово. Два, готово. Три, терпимо. Четыре, уже немного больно. Пять, больно. Шесть, очень больно, но черт с ним, потерпим. Семь, уже слишком больно, но осталось всего три. Уже восемь.

Девять. Конец — десять».

И обратно в класс, предварительно напившись из фонтанчика в холле. Я всегда пил много воды. Вода у меня стоит на первом месте, а когда какие-нибудь неприятности — я пью ее без конца.

А в тот раз, что я расплакался, он не остановится на десяти. Вот и одиннадцать, вот уже пятнадцать, а потом я сбился со счета, только выл и чертыхался, от чего он распалялся еще больше, и я чувствовал себя дураком, что терплю, а надо бы вырвать у него ремень и угостить его самого как следует.

И он получил свое, когда ему под руку попался один из троих сыновей иммигранта из Муша, невероятно сильный парень по имени Машик, потом он стал профессиональным борцом: он сгреб Д. Д. Дейвиса в охапку, высадил им оконную раму и вышвырнул прямо в палисадничек. Его, понятно, отправили в исправительную школу, но лед был сломан, и Д. Д. Дейвис повел себя осторожнее, когда в его кабинете оказывался мальчишка-армянин, ибо эта публика похвальным здравомыслием не отличается.

— Ну ладно, — сказал он. — Если порка на тебя не действует, то давай просто поговорим, тем более что ты написал такое хорошее письмо мэру. Что вы не поделили с мисс-Клиффорд?

Мы поговорили минут шесть-семь, и он потянул из ящика стола ремень, и тогда я решил, что передо мной сидит провокатор, но он вдруг сказал:

— Я буду бить по этому стулу, а ты пару разочков покричи, чтобы мисс Клиффорд успокоилась, хорошо?

Это наказание понарошку меня рассмешило, и я отказался вопить.

— Ну только разик, — уговаривал он, и я таки издал протяжный и явно фальшивый вой, и не столько для того, чтобы поддержать обман, сколько из безотчетного сочувствия его идиотскому положению.

— Спасибо, — сказал он. — А теперь возвращайся в класс и веди себя как наказанный, понял?

Я описал этот случай в одном своем рассказе в сборнике «Меня зовут Арам». Д. Д. Дейвис был кругом запутавшийся человек, возможно, даже не злой, правда, недоразвитый какой-то, и ему часто попадало от учительниц, которых он тискал. Я учился читать и писать в школе имени Эмерсона. Я учился читать и писать в общеобразовательной школе во Фресно, Калифорния, но будь я проклят, если по этой причине вспомню добрым словом школу, общеобразовательную систему, город или сам штат.

Армян считали людьми второго сорта, ими помыкали, их ненавидели, а я был армянином. Я тогда об этом постоянно помнил и не хочу забывать сейчас, и не потому, что быть армянином — это какая-то особая заслуга.

Мне доставляло горькую радость быть в числе презираемых и ненавидимых. Я хотел, чтобы презиравшие и ненавидевшие хорошенько меня запомнили, и они меня запомнили.

Семидесятилетним старикашкой Д. Д. Дейвис как-то встретил моего однокашника по школе имени Эмерсона, к тому времени преуспевшего бизнесмена, миллионера, тоже армянина, но в школе отличавшегося примерным поведением и ни в какие истории не попадавшего.

— Мог ли кто-нибудь подумать, что Вилли станет писателем? — сказал Д. Д. Дейвис. — Кто мог знать, что это не безнадежный случай? Я знал. Я не ожидал, что он станет писателем, но чего-то я от него всегда ожидал.

Я кончал школу имени Эмерсона, шел последний учебный день, когда Д. Д. Дейвис предложил мне выступить с приветственным словом перед советом родителей и учителей. Мое семейство было представлено сестрой Зейб. Классную комнату нашего шестого, выпускного, класса заполнили родственники учеников всей школы. Они по двое сидели за партами, стояли в проходах, теснились в глубине класса. В основном это были армянки, но были еще и сирийки, ассирийки, одна-две мексиканки, португалки, басконки, были и американки.

Перед выступлением я набросал тезисы, но скоро и думать о них забыл и заговорил о вещах, более понятных этой специфической аудитории.

— Каждый ученик по-разному относится к этому месту. И каждый учитель по-разному относится к ученикам. Чему-то всегда учишься, но этому не обязательно учишься в школе, от учителей. И это к лучшему. Не сердитесь на своих детей, если они попадают в какую-нибудь скверную историю. Это может послужить им лучшей наукой, чем вы думаете.

Я знал, что большинство женщин — ни одного отца или брата я в комнате не видел — с английским не очень в ладах, и поэтому старался говорить понятно и медленно.

— Если вам покажется, что вы сами или ваши дети, на чей-то взгляд, люди странные, другие, непривлекательные и вообще второго сорта, не верьте этому, это ложь, и если вы этому поверите — вы забудете истину, разучитесь готовить пищу и поддерживать счастье в доме.

У моей сестры в глазах стояли слезы, она была изумлена и смущена, особенно когда я серьезным тоном ни с того ни с сего помянул о готовке пищи. А я сделал это специально, потому что многие учителя жаловались: армяне кладут в пищу столько чесноку, что, когда после завтрака дети приходят в школу, в классе невозможно дышать. Об этом я тоже где-то писал. Я объяснял какой-то учительнице: нельзя требовать, чтобы народ изменил своей национальной кухне, нужно просто открыть окно. «Тогда будет холодно», — сказала она, а я предположил, что холодно бывает в том случае, если на завтрак у вас рыбный бутерброд. Опять скандал, конечно.

После встречи с советом родителей и учителей Д. Д. Дейвис во время перемены пришел на спортивную площадку, а я как раз отбивался. С третьей подачи я вылетел. Я с омерзением отшвырнул биту и пошел с поля, а Д. Д. Дейвис сказал:

— Уильям Дженнингс Сароян, собственной персоной. С битой он не справился, зато язык у него подвешен хорошо.

Я ненавидел школу, ненавидел тамошние законы и порядки. Я ненавидел правительство. Я ненавидел заточение и унижение свободной и живой души. Трижды в жизни я чувствовал себя заключенным: в приюте, в школе и в армии. В приюте я провел четыре года, в школе — семь или восемь и в армии — три. И каждый раз казалось, что это навечно. Но я ошибся. На заключение я был осужден лишь однажды — когда родился, а ведь это было также освобождением, и в этом вся соль. Свободный заключенный.

Автомобиль

Всем известно, что я с пеленок был великим человеком, и всем это порядком надоело, так что давайте посмотрим других людей и зверей.

И пусть они тоже будут великими или по крайней мере пусть такими кажутся. При этом постараемся не забыть, что есть еще менее великие, совсем не великие, антивеликие, никакие, не представляющие интереса, не имеющие значения, ни на что не годные, несчастные, больные, безумные и злые.

Для начала — тот бродяга, что шел по улице, когда я родился. Хорошо, что он был.

Потом — ближайшие родственники, семья, их мы, пожалуй, опустим. Кому она нужна — семья? Вечное напоминание, кто ты таков, — а зачем это? Ты — больше, ты чертовски больше, и к чертям все, что доказывает обратное.

Наконец — отцова лошадь. Лошадь, понятно, не человеческое существо, но она до такой степени часть людей, что отчасти и она — люди.

Не думайте, что сейчас появится горячий конь, на которого мой отец вспрыгнет и ускачет вдаль. Ничего похожего. Речь идет о лошади, которая запряжена в фургон, который увозит нас из маленького дома с маленьким виноградником во Фресно и везет на север — сначала в Сан-Франциско, потом немного к югу, в Сан-Хосе, где умрет мой отец.

И вообще ничего замечательного я не знаю об этой лошади, я не всматривался в ее понурую, грустную, как у всех старых лошадей, морду — ничего этого не было.

Лошадь была — это факт.

Мимо в голубой курточке проехал на велосипеде рассыльный (и опять всем известно, что пройдет время — и я надену такую же курточку, сяду на такой же велосипед и стану таким же рассыльным). Велосипед поднял за собой горячую пыль, я дышу этой пылью. Дышится хорошо, потому что еще пахнет зноем, водой из заросшего травою рва, созревающим виноградом, полевыми цветами, пахнет временем, семьей, лошадью и отцом, который в последний раз вышел за порог маленького дома.

Что происходит, ребята?

Что-то происходит. Не зря проехал тот рассыльный в голубой курточке и поднял за собой пыль. Не зря лениво плывет в воздухе пух одуванчика. Не зря камнем упала в крону старой маслины птица, отчаянно о чем-то вереща.

Что происходит?

Я не знал, что происходит, а другие молчали.

В фургоне, рядом со мною и тоже на фруктовой коробке, набитой книгами, сидел и молчал мой брат, впереди, на скамеечке возницы, молчали сестры, молчал отец, молчала мать, и, само собой, молчала лошадь.

И тут прозвучат ответ, он исходил от отца: он дважды цокнул языком. Звуки предназначались не мне, а лошади, и та немедленно, хотя и с великой неохотой, отозвалась на них.

И ответ был дан уже словом, человеческим словом. — наверное, английским. — но по-прежнему он адресовался лошади.

— Пошла!

И я понял.

Поехали. Усталая старая лошадь тронулась с места.

Смятенный молодой человек, говоривший с лошадью, тоже тронулся. Усталая земля осталась и попятилась назад. Свидетель свидетельствовал, слушающий слушал, думающий думал, пыль поднималась из-под копыт лошади, пыль поднималась из-под колес фургона, и мы сидели как обреченные.

Никто не знал, что сказать, и никто ничего не говорил, но с шестерыми людьми (трое мужчин, трое женщин) что-то происходило, и что-то происходило на пыльной дороге, бескрайней в оба конца, и что-то вершилось в деревьях вдоль дороги и в виноградниках поодаль от нее.

Никто не произнес ни слова, но происходившее само говорило за себя. Кто это привалился там к брату и заснул? Кто никогда не вспомнит, чем кончилась эта поездка, хотя всегда будет помнить ее начало? Вы уже угадали, кто это, ему три года и две-три недели от роду, это последний член семьи, которая скоро разбредется.

Полное имя человека было Джон Весли Хаген. Вместе со своей женой, Лилиан Пендер, он заправлял приютом. Он был шотландец, и, может, она тоже была шотландкой. Его я еще терпел, зато ее не мог выносить. На виду у всей столовой мне однажды вечером пришлось подняться и пройти ярдов двадцать до того места, где он ждал меня, и, поскольку он позвал именно меня, а я вскочил как уколотый и шел странно — вроде бы и спешил, но как-то вразвалочку, — вся столовая умирала со смеху. Я подошел к нему и почувствовал на щеке прикосновение его шершавой ладони — это была ласка, поскольку он улыбался, но я ненавидел его в ту минуту.

Лилиан Пендер писала портреты. Она и меня призвала позировать ей, и я позировал, но она нервничала все время — то ли из-за меня, то ли по своему поводу, — и ничего у нее не получалось. Она вытаскивала меня к себе шесть-семь раз, но так и не кончила портрета. Она была, что называется, из хорошей семьи, сортом повыше, чем, к примеру, семья ее мужа, о чем ему регулярно напоминали. Сам он об этом нередко забывал, и тогда она непременно ставила его на место.

Джон Фордерер был одним из опекунов или чем-то в этом роде, ему было лет тридцать пять, у него была рыжая борода, и ребята его обожали, потому что он сам любил детей и не ставил это себе в заслугу. Он разорился, но трагедии из этого не делал. Он одним из первых купил автомобиль и регулярно набивал машину ребятней и вез покататься.

В приюте только и разговоров было что о мистере Фордерере и его автомобиле, и особенно красноречивы были счастливцы, вкусившие это удовольствие. Каждую неделю к их числу прибавлялось шестеро или семеро мальчиков и девочек, отказа никому не было, и поэтому приближалась моя очередь.

Но нам не повезло. Он погиб в катастрофе, а с ним погиб мальчик четырех-пяти лет, только-только увековеченный кистью Лилиан Пендер. То ли на них налетел поезд, то ли автомобиль столкнулся с другим автомобилем, то ли он вдруг перевернулся, а может, врезался в стену, либо в дерево, либо в какой-нибудь памятник. Забыл, а может, и никогда не знал, только рыжебородого человека я больше не видел. И того мальчика я больше не видел и даже тогда не мог вспомнить, знал ли я его вообще. И сейчас не могу вспомнить. Наверное, так случается, когда умирают младенцы.

Портрет в красках репродуцировали на почтовых открытках, и ребятам постарше разрешили ходить по домам и продавать эти открытки, собирая средства для его матери, или на памятник, или зачем-то еще.

Добыча

Однажды вместе с Сэмми Исааксом и Тедди Доланом я задумал и провернул авантюру, впоследствии квалифицированную как преступление: я вошел в кабинет (и одновременно мастерскую) Лилиан Пендер, намереваясь вежливо попросить, чтобы нам троим — уже давно не малолеткам, нам было, наверное, лет по шесть — тоже доверили по дюжине почтовых открыток для продажи в домах. В кабинете никого не было, зато на столе лежала толстенная пачка открыток, и я взял штук тридцать-сорок и вернулся к своим нетерпеливо ожидавшим и не терявшим надежды друзьям. Я поделил открытки, как сдают карты (тебе — тебе — мне), и мы пустились в путь, стараясь далеко не разбредаться.

Конечно, я не помню людей, открывавших мне дверь на звонок или на стук, и в галерею памятных лиц включить их не могу, но я помню свое смущение, когда они восклицали: «А, ты из приютских!» — и давали за открытку пять центов, или десять, или все пятнадцать, а то и целых двадцать пять. Очень скоро у меня был полный карман денег, карман даже оттягивало книзу, и такие же успехи были у Сэмми Исаакса и Тедди Долана. Разумеется, мы испытывали искушение, мучительное искушение истратить немного на себя, но было как-то неловко урывать от денег погибшего мальчика, и мы не стали безумствовать, а просто купили себе каждый на пять центов конфет, съели их, потом продали оставшиеся открытки, гордясь, какие мы ловкие, дерзкие, отважные и удачливые.

Между тем начинало темнеть, а каждый из нас был богачом, и мы подумали, не сбежать ли нам и не спустить ли все эти деньги, но потом передумали и решили, что пора отыскивать обратную дорогу. И тут подвернулся галантерейный магазинчик Вулворта. И пришлось зайти — такие там были замечательные вещи. Каждый выложил еще по пять центов за карманный ножик, но, видно, мы там долго проторчали, потому что, когда мы вышли на улицу, была самая настоящая ночь.

Мы у многих спрашивали дорогу в приют и в какой вообще стороне Пералта-стрит. Одни примерно знали, другие даже не представляли, третьи присоединялись к нам и тоже расспрашивали прохожих, а попались и такие, что посоветовали обратиться в полицию. Это заставило нас взять руки в ноги и рассчитывать только на самих себя.

Ехал пустой фургон, и возница предложил подкинуть нас, и мы согласились, хотя совершенно не представляли, в ту ли сторону он едет, и он этого не знал, но, как бы то ни было, мы ехали.

Мы не узнавали улиц, не узнавали домов и в конце концов спрыгнули с фургона и спросили парнишку одиннадцати-двенадцати лет, и он, оказывается, знал, это было черт-те как далеко, но он хоть подсказал дорогу. Мы почти бежали, потому что положение у нас было незавидное. И действительно, нам трудно было позавидовать, когда вымощенная булыжником дорожка вывела нас к самому крыльцу административного здания.

Нас уже ждали.

Лилиан Пендер сграбастала мою руку и потащила за собой в кабинет. Я выложил на ее стол все деньги, мои компаньоны сделали то же. Она закатила нам нуднейшую проповедь, а вокруг ходил, выходил и входил Джон Весли, пытаясь как-то остановить ее, а главное, пресечь наказание, если ей вздумается на нем настаивать. И она таки настояла на нем: оставить без ужина.

Мы не стали устраивать рева. Повозмущались между собой — и все, потом вымыли руки, как было велено, и сели в пустой спальне — другие тем временем ужинали. Скоро ребята вернулись, стали расспрашивать, и мы не скупились на подробности. Некоторые из ребят постарше, проникшись чувством справедливости, сказали:

— Они обязаны накормить ребят ужином.

Мы просили их не затевать шума: конечно, поужинать было бы прекрасно, но мы по горло сыты речами Лилиан Пендер.

Ирландка-стряпуха оказалась в курсе дел, о чем-то потолковала с Джоном Весли, явился посыльный и велел без лишнего шума идти за ним. Он привел нас на кухню к Джону Весли. Тот велел стряпухе усадить нас за столик, где обычно закусывала она сама. И она попотчевала нас таким ужином, что мы его надолго запомнили.

Дача

Некое семейство попросило отпустить к ним на лето симпатичного мальчишку — и выбор пал на меня. Летом это было принято делать, и многие мальчики и девочки на месяц-другой, а то и на все лето уезжали погостить в лоне чужой семьи.

«Видимо, богатые люди, — размышлял я. — Может, будет интересно. Может, там три раза в день едят цыпленка. Ведут интеллигентные разговоры. Свежие мысли, свежие впечатления. Попробуем!»

Дом оказался грязным бараком, в котором до невозможности пахло гнилью, пылью и мочой. Что до его обитателей, то они старались понравиться, но от них тоже пахло.

Само собой разумеется, люди пахнут, у каждого есть свой личный запах, и ничего дурного в этом нет, но даже в ту пору я понимал, что у восемнадцатилетней хозяйской дочки, пообещавшей научить меня бросать лассо, запах был чересчур личный.

Я не мог там дышать — пахло хуже, чем грязью. Пахло чем-то гибельным, от чего брала тоска.

Я, конечно, не хотел показаться неблагодарным, я настроился выглядеть счастливым и веселым мальчиком, но стол был грязный, обед отвратительный, отец — зануда, мать какая-то хворая, двадцатидвухлетний сын весь в прыщах, а про дочку я уже сказал. Я не пробыл в доме и шести-семи часов, как меня по-настоящему встревожило, кому могло понадобиться сыграть со мной такую злую шутку.

Приют был сущий ад, но я привык к нему, сжился с его идиотскими порядками, я знал, что к чему, и мог ко всему притерпеться, не делая из собственной жизни ужаса и кошмара, а здешний ад был безысходно смраден. В приюте витал запашок дезинфекции, щелока, едкого мыла, но он держался только в туалете, а сами помещения пахли, как пахнут общественные заведения, не сравнить со здешним духом.

Тем не менее я убеждал себя, что хозяева по-настоящему симпатичные и интеллигентные люди, что дом превосходен и мне в нем скоро понравится жить, что во всем виноват я сам, а раз так, то надо не спеша и спокойно во всем разобраться, получше приглядеться и к людям, и к их дому. Уже завтра все пойдет по-другому, и я оправдаю надежды начальства, которое организовало это мероприятие. Я проведу здесь месяц, может, два, и, когда вернусь, мне будет чем гордиться, я смогу поговорить о своих хозяевах с теми, кто вот так же гостит где-нибудь сейчас.

Спать меня уложили в какой-то прихожей. Кровать была колченогая, матрас весь в комках, одеяло и простыни гнилостно пахли плесенью, и вместо сна я всю ночь бессмысленно роптал на весь свет, на приют и на самого себя.

С одной стороны, надо придумать, как здесь продержаться, с другой же стороны, надо немедленно встать, одеться, дождаться утра, пойти прямо к отцу семейства и сказать, что я буду ему очень признателен, если он поймет меня правильно: что я хочу обратно в приют.

Я сказал ему об этом до завтрака. Я не мог найти в себе силы снова сесть за тот стол и занимать рот их едой и разговорами.

Уже через час я был в приюте.

Зачем они это делали? Зачем глупцы вменяют себе в обязанность быть добрыми, если поделиться им нечем?

Кого-то разочаровало, что я так быстро вернулся, кого-то встревожило, но те, с чьим мнением я считался, — они радовались, что я не дал втравить себя в эту историю. Это были мой брат и сестры, и старшая — ей уже было пятнадцать — сказала:

— Какая наглость — посылать тебя в такое место! Я им все скажу, это им так не сойдет. Я знаю, кто это сделал. Ничего, я ей скажу пару слов. Может, вы еще на помойку пошлете моего брата? И так далее.

Я знал, кого она имеет в виду: Лилиан Пендер. Она была уверена, что та специально подобрала мне эту семейку, потому что не могла справиться с портретом. И еще потому, что Джон Весли всегда брал меня с собой в фургон, когда отправлялся во Фрут-вейл. Я был рад, что вернулся. Еще один день в том месте погубил бы мое здоровье навеки.

Плачущий

Однажды на крыльце дома неподалеку от приюта стоял и плакал мальчик. Я как раз возвращался из «лесной школы». Мальчику было три-четыре года, и я понял, что только что-то ужасное могло заставить его так плакать. Я остановился на противоположной стороне улицы, смотрел на него и слушал. Скоро открылась парадная дверь, и четверо мужчин вынесли гроб и установили его в фургон, и мальчик разрыдался совсем отчаянно. Он не хотел, чтобы увозили гроб, где, наверное, была его мать, а может, отец, но фургон уехал. Мальчик остался стоять на крыльце, и какая-то женщина безуспешно пыталась успокоить его. Я мог бы подсказать ей нужные слова.

«Он перестанет плакать только в том случае, если вы вернете к жизни умершего, а ведь вы не можете этого сделать, правда? Этого никто не может сделать, но, видит бог, может быть, это сделаю я. Всякий делает то, что можно сделать. Но если кто-то плачет, как плачет этот мальчик, давайте постараемся и сделаем невозможное, тогда он перестанет плакать. Давайте подумаем, как это сделать».

Есть вещи, которые остаются с вами навечно, к ним возвращаешься снова и снова, и среди прочего со мною навечно остался этот плачущий мальчик на крыльце. Меня постоянно ранит его печаль. Маленькая девочка, например, так бы не убивалась. Она бы до такой степени не растерялась. Трезвый взгляд на вещи дается девочкам раньше, чем мальчикам. Любая девочка одновременно безумна (в самом прекрасном смысле этого слова) и в высшей степени разумна, она быстро схватывает суть происходящего, она опытнее: да, кто-то умер, а нам надо продолжать жить. Какая польза от слез?

Если бы печаль могла заговорить, то горе мальчика свелось бы к такой оглушительной и простой истине:

«Я знаю, что мама умерла, я знаю, что папа умер, знаю, что мертвые навсегда останутся мертвыми, но я отказываюсь этому верить, я отказываюсь это признать, и вы не имеете права требовать от меня, чтобы я в это верил, раз в это верят все остальные. Мне нужно, чтобы мне вернули маму, моего папу. Если вы меня послушаетесь, то вы ни звука от меня больше не услышите».

Змей

Среди холмов за приютом в длинном бараке, похожем на выстроенные тут же загончики для цыплят и кроликов, жило семейство с Запада, и дороже этих людей у меня никого не было на всем белом свете.

Веселый и безалаберный отец, мать, пятеро мальчишек и дочка — все в возрасте от пяти до восемнадцати лет, все в веснушках, а первенец — дочка, озорная красотка, которая ни в чем не уступала братьям и при этом умела щадить их самолюбие.

Они все, как на подбор, были легкие, смешливые, их тянуло к приключениям, к озорству. Их все интересовало. У старшего мальчика был мотоцикл, он вечно его чинил, а потом носился по округе, приторочив к заднему сиденью младшего братца или меня. Они знали все про горы, про деревья, про горных птиц и зверей, знали все ручейки и протоки, знали рыб, знали, где поймать змею и откуда принести кувшин бурых увертливых «водолазов» — так они их называли, я думаю, это были саламандры.

А еще они вечно что-нибудь мастерили, и у них получалось, они возились с деревяшками и с бумагой, и получался, например, змей, они высоко запускали его в небо, змей рвался на нитке, а они бежали, спотыкаясь и падая, смеялись, что-то кричали друг другу, — черт побери, это была семья, от них по-человечески пахло, и дома у них культурно пахло, и даже в загончиках для кур и кроликов приятно дышалось.

С самым младшим мы очень подружились, но буквально на днях я не мог вспомнить, как его звали. Что делает время! Рой Мелвин? Черт, начисто забыл! Он вприпрыжку прибегал к нам в приютский сад пли на огород за мной или за кем-нибудь еще из своих приятелей, и, если мы работали, скажем, копали картошку, он оставался и работал с нами, болтал и смеялся, словно был из наших, приютских, а многие ли мальчишки в Окленде были на это способны? Вот что значит — парень с Запада. Иначе их не звали.

Иногда кто-нибудь из них приходил к нашему начальству и просил отпустить к ним кого-нибудь до ужина — вот так десяток-другой раз попал к ним и я. Но видели мы их постоянно, они всегда были рядом, это была большая семья, и смотреть на них было одно удовольствие. Приятно было знать, что есть такие большие семьи.

Вода

Летом 1959 года в квартире на авеню Виктора Гюго мы очень много рисовали.

Жизнь бурлила в нас ключом, мы не давали себе минуты передышки: точили лясы, спорили, кричали до хрипоты, — иначе мы не могли. Мои ребята марали настоящую бумагу, из магазина, а я предпочитал макулатуру — всех видов оберточную бумагу, брошюры, которые вам всучивают на улице, бумажные рубашки из сигаретных коробок, извещения, приглашения, проспекты и программки с чистыми оборотами, конверты с моей фамилией, адресом и марками.

На глазах у ребят я копил всю эту бумагу и на их же глазах пускал ее в дело. Я люблю бумагу — об этом я уже говорил, — а это значит, что я люблю всякую бумагу.

На таких-то вот обрывках появлялись первые слова многих моих рассказов, романов и пьес, наброски сюжета, композиции, основной мысли, пробы стиля. Я храню эти обрывки бумаги — и всегда их сохранял.

Проходит десять лет, двадцать, и, случайно наткнувшись на какой-нибудь из них, я всегда поражаюсь его искусству, силе, реальности — и этим поспешно набросанным словам, и самому клочку бросовой бумаги, конверту, извещению, приглашению.

Время и что-то вдобавок к нему превратили лоскуток бумаги с каракулями в чудо природы, в творение человеческое. И что бы ни означали написанные там слова, в какой бы связи ни стояли они со сделанной потом работой, этот исписанный клочок дает картину, и она глубоко волнует, потому что она непритязательна, небрежна и безыскусна и одновременно в ней столько правоты и смысла, ибо она существует.

Своим ребятам я запретил выбрасывать записи и рисунки, которые они делали в школе либо дома. Я велел им сунуть их куда-нибудь и забыть о них, потому что через десять-двадцать лет будет приятно взять их в руки и многое узнать о самих себе.

Как все дети, они с прилежным видом пропускали мои слова мимо ушей. Всякий выбирает свою дорогу и с нее уже не сворачивает, и я очень боюсь, что они теряют на своем пути все, чем богаты, и если это так, то я люблю их за это еще больше, потому что любви дороги не траты и не приобретения, ей дорог этот вот растратчик или тот приобретатель.

Однако я никогда не посочувствую тому, кто растрачивает себя, приобретая деньги: это дурная сделка, это жульничество.

Сохранить себя — что может быть важнее? Тогда сохранишь для себя и все человечество, не только тех. кого узнал и полюбил, и даже не только тех, кого узнал и невзлюбил, но всех и каждого в отдельности. Из всего, что было в доме, я желал сохранить только рисунки, которые мои дети не ставили ни в грош. А мне они были нужны, мне нужно было их видеть, я бы скорее разбазарил деньги, а здесь была частица меня самого, и я хотел удержать это в доме.

Рисунки моей дочери — это в точности она сама, словно она сознательно писала автопортрет, и это она тогдашняя, какой уже никогда не будет.

Такая же история с рисунками моего сына. Мне приходилось каждый день потрошить его мусорную корзину и разглаживать скомканные бумажки, в которых он не видел проку, а в моих глазах им нет цены, я с ними не расстаюсь, я вглядываюсь в них и вижу его самого, вижу его лицо, глаза, рот, всего его вижу снаружи и изнутри, в каждом клочке бумаги вижу, и пусть он это выбросит, зато я должен это сохранить, поскольку худшее в нем, то, что он считает в себе худшим, для меня оно сокровище, ибо может настать такой день (для каждого из нас, мой друг), когда сын и не подумает снова браться за дело, которое он бросит, раз оно недостаточно хорошо сделано и его можно сделать лучше, когда он даже думать о таких вещах не станет, а кто-то другой — чужой мне и его матери — посеет в нем иные желания, и он потянется к совсем иным благам, — вот тогда эти свидетельства детства, отрочества и юности заговорят в полный голос (для меня, во всяком случае), горько скорбя об утраченном богатстве, положенном на алтарь неизбывной бедности. Или такое случится с моей дочкой — чему быть, того не миновать. Я возражал, я заклинал, я молился, чтобы этого не случилось, когда оставался с ними в громадной столовой парижской квартиры, сосредоточенный и беззвучно вопрошающий, бессмертный и неистребимый, как все в минуту таких испытаний, переменчивый, как вода, и, как скала, незыблемый.

Цель

Когда в 1944 году я видел Шоу, он мне сказал, что умирает, а говорить это не надо было, потому что ему было восемьдесят пять лет. В восемьдесят пять лет не знать, что умираешь, — значит ничего не знать и уже поздно учиться.

Еще он сказал обыденным тоном, что вконец одряхлел. Но знать, что вконец одряхлел, — это далеко не конец.

Если я доживу до восьмидесяти пяти лет и буду притом сознавать, что я одряхлел, я обязательно напишу пьесу про восьмидесятипятилетнего старика, который сознает, что он одряхлел.

А пока что я пишу пьесы о мужчинах пятидесяти двух лет[6] которые безумны и сами знают об этом.

И будь вам двадцать пять лет, как какому-нибудь Джонни Клею из Кентукки, или восемьдесят пять, как уроженцу Дублина Бернарду Шоу из Лондона, вы все равно знаете, что смерть придет.

Кстати, когда Шоу сказал мне, что умирает, я ему не поверил, потому что он был слишком стар, чтобы умереть. Умирают только молодые, а старики делают что-то другое. Я не скажу, что они засыпают, потому что сон потому и сон, что за ним следует пробуждение.

На днях я закончил пьесу под названием «К небу!» — она о последнем сне человека, который умер. В этой пьесе я пытаюсь сочинить его, последний сон некоего человека, и разобраться в нем, в этом тайном сне, после которого он не проснется. Герою чуть побольше пятидесяти двух, ему пятьдесят семь лет — во всяком случае, так я обозначил его возраст. Он не так уж стар, чтобы умирать, и не до такой степени стар, чтобы не умирать, как Шоу.

А Шоу вот что сделал: он все прекратил. Творение уже обретало форму, а нить все вилась, сплетая узор красоты и смысла, и тут он ее оборвал, завершив картину, жизнь, легенду и что там еще, и вот тот, кто жил, творил картину, теперь в одной компании с теми, кто некогда также спалил себя до конца.

— Нет, смерть не для вас, — сказал я тогда. — Вы переживете нас всех.

Я не имел в виду сказать: как писатель, своими книгами — они-то почти наверняка переживут многое из того, что понаписали другие писатели, за исключением, естественно, моих сочинений, их не переживет ничья другая писанина. Мои книги будут открывать снова и снова. Они будут внятны родителям и рожденным, покуда те и другие будут существовать, покуда будут внимающие слову.

Когда же мои книги онемеют, если это вообще возможно, тогда заговорят мои рисунки, а их у меня — тысячи.

Приключения Весли Джексона. The Adventures of Wesley Jackson

© Перевод Л. Шифферса

Глава первая

Весли поет «Валенсию» и получает важное письмо

Зовут меня Весли Джексон, от роду мне девятнадцать лет, а моя любимая песня — «Валенсия». Каждый, по-моему, рано или поздно обзаводится любимой песней. Я-то знаю, что нашел свою, потому что без устали ее распеваю и слышится она мне все время, даже во сне. Люблю, когда человек загремит во весь ГОЛОС:

Валенсия!

В полусне

Все слышится мне,

Ты тихо зовешь меня.

Валенсия!

Тра-та-та-та,

Тра-та-та-та,

Тра-та-та-та, та-та!

Без песни нам не обойтись в этом мире, потому что у каждого какое-нибудь горе, а горе с песней неразлучно.

Мой приятель Гарри Кук поет: «Будь на это власть моя, вы бы старости не знали». Поет он эту песню тем, кого не любит, но хочет этим сказать, что, будь на то его воля, их бы давно на свете не было, а не то, что он желает им вечной молодости. Вместе с тем поет он эту песню будто бы в том смысле, как задумал ее автор, — будто обращается к своей нареченной, сокрушаясь, что не в его власти сохранить ей навеки молодость и красоту. Тот, на кого зол Гарри, прекрасно понимает, что он хочет сказать, да только что ж тут поделаешь? Ведь песня-то ясная, поди докажи, что Гарри поет ее кому-то другому, а не своей суженой. Нету такого закона, чтобы нельзя было петь песни своей милой.

А Ник поет другое:

О боже, прояви всю доброту свою,

Возьми меня к себе, я жить хочу в раю.

Мне ангелы давно кивают с высоты,

А здесь мне чуждо все среди мирской тщеты!

Эту песню Ник тоже поет двояко — серьезно и в насмешку. Вам слышится, он будто говорит: «Не нравится мне эта жизнь», но в то же время вам ясно, что он хочет сказать еще и другое: «Жизнь эта мне не нравится, но расставаться с ней мне тоже неохота, и если уж мне суждено ее покинуть, так пусть я по крайней мере попаду в какое-нибудь местечко получше, пусть это будут небеса». Вы понимаете, что Ник тоскует по какой-то иной, неведомой жизни, но вы при этом также чувствуете, что он посмеивается над своей тоской.

Услышу я, как Ник поет эту песню, или просто вспомню о ней, и до того тяжко делается на душе, что хочется стать кем-нибудь другим, — не тем, кто я есть на самом деле. Пусть я буду хоть китайцем или эскимосом, но только не американцем, рожденным в Сан-Франциско, чья мать родом из Дублина и отец родом из Лондона повстречались в Сан-Франциско, полюбили друг друга, поженились и родили двоих сыновей — меня да моего брата Вирджила. Тошно жить становится, как услышишь, что Ник Калли просит господа бога взять его на небо. У каждого, кого я знаю, есть своя песня, которая о чем-то ему напоминает, что-то особенное значит для него. Интересно, какие песни поют для себя знаменитые люди, когда остаются одни? Что поешь в церкви — это одно, а что поешь наедине с собой — это совсем другое.

Вот я сказал вам, как меня зовут, сколько мне лет и какая моя любимая песня, но вы не знаете обо мне самого главного: я очень некрасив. Не то что так себе, как некоторые парни, а просто самый настоящий урод. Почему это так, я не знаю, но это факт, и ничего тут не поделаешь. Каждый раз, когда бреюсь, я бываю ошеломлен. Ни за что бы не поверил, что могут быть на свете такие уроды, но вот один из них — прямо передо мной, и это не кто иной, как я сам, Весли Джексон, рядовой, порядковый номер 39339993. Я и не знал, что я так безобразен, пока не начал бриться — года три назад — и любоваться на себя в зеркало каждые два-три дня. Вот поэтому-то я так и не люблю бриться. Я не против бритья вообще, я не против опрятности, но, когда бреешься, приходится глядеться в зеркало, и оттого, что я в нем вижу, мне так становится тошно, что уж и эскимосом быть не хочется, а просто хочется умереть.

Из-за этого я и решил три года тому назад, что мне лучше держаться подальше от людей. Я подолгу гулял и запоем читал книги. Прогулки способствуют размышлению, а чтение приобщает вас к мыслям других людей, большей частью, вероятно, тоже уродливых. После того как вдоволь нагуляешься, вдоволь начитаешься и вдоволь поразмыслишь, начинаешь разговаривать сам с собой, точнее говоря, не с собой, а с теми людьми, которых встречаешь в книгах. А потом вдруг до того захочется поговорить с кем-нибудь живым, но, увы, никто не понимает, что вы хотите сказать, потому что люди не читали книг, которые читали вы, и не думали о вещах, о которых думали вы, и вас свободно могут принять за сумасшедшего. Может быть, это и действительно так, но кому известно, кто из нас сумасшедший, а кто нет? Я бы не рискнут назвать кого бы то ни было сумасшедшим. Я боюсь ошибиться.

Вслед за этим вы приходите к мысли, что нужно написать кому-нибудь письмо. Я так и сделал. Вернее, я решил, что нужно написать, только не знал, кому бы. Родители мои давно разошлись. Мама уехала, и я с ней с тех пор не общался.

А отец — черт возьми! — я просто не знал, где он.

Брат мой Вирджил — ну что можно сказать тринадцатилетнему парнишке, даже если хорошо его знаешь, а я своего брата и вовсе не знал. С таким же успехом можно написать президенту Соединенных Штатов — то-то бы он удивился!

Больше я никого не знал настолько, чтобы ему написать, и в конце концов послал письмо миссис Фоукс, учительнице воскресной школы в Сан-Франциско.

Отец заставлял меня ходить в воскресную школу. Он признавал, что сбился с пути истинного, и очень боялся, как бы я не сбился тоже, если мне не помогут добрые люди. Он считал, что я должен найти путь к спасению для нас обоих, но, черт побери, ведь пьяницей-то был он, а не я. Пусть бы сам и ходил в воскресную школу.

Я написал миссис Фоукс большущее письмо и рассказал ей кое-что из своей жизни за те девять лет, что мы с ней не видались. Не думаю, чтобы она меня помнила, но мне казалось, что я непременно должен написать хоть кому-нибудь, и вот я написал письмо ей. Что толку служить в армии, если ни с кем не переписываешься? Ответит миссис Фоукс — ладно, а не ответит — тоже хорошо.

Однажды вечером, спустя примерно месяц после того, как я поспал письмо миссис Фоукс, в нашей роте при раздаче почты поднялась большая суматоха. Оказывается, пришло письмо на мое имя, и ротный писарь Верной Хигби решил позабавиться. Вместо того чтобы просто отдать мне письмо, как и всем остальным, он заявил, что хочет вручить его мне официально. Ребятам эта мысль понравилась, я тоже не возражал, и вот они расступились передо мной, образуя проход, и я прошел мимо них на помост к Вернону, что от меня и требовалось. Я видел, что они решили позабавиться, а когда солдаты захотят позабавиться, лучше им не перечить, потому что, если вы воспротивитесь, они только еще пуще разойдутся и вам же хуже будет. А если им не мешать, вы и сами сможете повеселиться. Смеясь над вами, над кем смеются люди? Я ведь сам смеюсь над собой, так почему же армейским ребятам тоже надо мной не посмеяться? Каждый, видно, научается смеяться над собой, когда ему исполнится восемнадцать лет.

Так вот, когда я ступил на помост рядом с Верноном, все развеселились и захохотали, и Вернон поднял руку, как самый заправский оратор, чтобы овладеть вниманием слушателей.

— Тише, ребята! — сказал он. — На ваших глазах происходит самое знаменательное событие в моей карьере почтового писаря роты «Б». Мне выпала честь объявить, что через американскую почтовую сеть к нам поступило письмо, и еще более высокую честь имею объявить, что это письмо адресовано рядовому Весли Джексону. Да здравствует Весли Джексон, ура!

Ребята трижды прокричали ура, а мне не терпелось узнать, что такое могла написать мне миссис Фоукс. И все время мне слышалось, будто какой-то голос во мне громко поет «Валенсию».

После «ура» кто-то спросил:

— А от кого письмо?

А кто-то другой сказал:

— Не может быть, чтобы Весли завел себе девчонку.

Но меня это ничуть не задело.

— Не все сразу, — сказан Вернон Хигби. — С милостивого разрешения рядового Джексона я сейчас сообщу вам, от кого письмо. Что касается вопроса, имеется ли у рядового Джексона девушка, то, каков бы ни был ответ, положительный или отрицательный, к настоящей церемонии это никакого отношения не имеет. Письмо, которое я держу в руках, является частной собственностью рядового Джексона, что со всей очевидностью явствует из адреса на конверте с указанием звания — рядовой, имени и фамилии — Весли Джексон, армейский порядковый номер 39339993, — все в соответствии с уставом армии Соединенных Штатов. Да здравствует устав!

Ребята прокричали «ура» в честь устава, после чего Вернон сказал:

— Итак, от кого получено письмо? Письмо получено от Пресвитерианской церкви на Седьмой авеню в Сан-Франциско.

Тут Вернон обратился ко мне.

— Рядовой Джексон, — сказал он, — я счастлив вручить вам от имени нации это письмо, направленное вам Пресвитерианской церковью на Седьмой авеню города Сан-Франциско, города, близкого моему сердцу, расположенного всего в девяти милях через залив от моего родного дома в Сан-Леандро и почти в двухстах милях от нашего лагеря.

Вернон щелкнул каблуками и стал навытяжку. И почему-то все другие ребята, которые толпились вокруг и ждали своих писем, а было их человек сто, дружно сделали то же самое. Все они разом щелкнули каблуками и стали навытяжку — не по примеру Вернона, а одновременно с ним, подобно тому, как разом взлетает с телеграфной проволоки стайка воробьев. Все это, конечно, было шуткой, и я ничего не имел против. Мне это даже немножко нравилось, потому что никогда раньше не видел я всех этих ребят такими молодцеватыми, даже на параде! Забавы ради любой парнишка может проделать все что угодно самым искусным образом. Ну а кроме того, ведь я получил ответ от миссис Фоукс и скоро смогу его прочесть.

Вернон поклонился, протянул мне письмо, и все крутом разразились таким громким хохотом, какой можно услышать только в армии или разве еще в тюрьме. Этот хохот гремел мне вдогонку, пока я бежал в лес, куда частенько ходил, живя в этом лагере. Прибежав в лес, я сел под деревом, положил письмо перед собой на землю и долго им любовался.

Это было первое письмо, которое я получил в своей жизни; моя фамилия и все прочее было напечатано на машинке — о Валенсия!

Немного погодя я вскрыл конверт, чтобы узнать наконец, что же мне пишет миссис Фоукс, но письмо оказалось не от нее, а от священника нашей церкви. Он с прискорбием сообщал мне, что миссис Фоукс скончалась. Она почила вечным сном три месяца тому назад, на семьдесят втором году своей жизни. Он позволил себе вскрыть мое письмо и читал и перечитывал его много раз. Он сожалеет, что ему не приходилось встречаться со мной, ибо, судя по моему письму, я примерный христианский юноша (а я-то и не подозревал — как был бы рад отец услышать такой отзыв!). Священник писал, что будет молиться обо мне, и убеждал меня тоже молиться, но не просил, чтоб я молился за него. Там говорилось еще многое другое, и я читал, а из глаз моих бежали слезы, потому что миссис Фоукс умерла. Под конец священник писал:

«По тщательном размышлении я решил кое-что Вам поведать. Надеюсь, Вы примете это с достоинством и смирением: знайте же. Вы — писатель! Сам я пишу вот уже скоро сорок лет и должен сказать, что хотя мой труд и не остался втуне (лет пятнадцать тому назад я издал за свой собственный счет небольшую духовную книжку под названием „Улыбайтесь, хотя бы сквозь слезы“, и преподобный Р. Пж. Фезеруелл из Сосалито, Калифорния, избрал ее предметом своей проповеди, в которой сказал: „Вот она, долгожданная книга, книга, в кротком свете которой так сильно нуждается наш здешний темный мир“), — хотя, говорю я, мой труд и не остался втуне, но я должен сказать, что Вы пишете лучше меня, и поэтому писать Вы обязаны. Пишите, мальчик мой, пишите!»

Сначала я подумал, что этот человек не в своем уме, но потом решил воспользоваться его советом. Вот так и случилось, что я пишу эту повесть, где рассказываю главным образом о самом себе, так как никого больше по-настоящему не знаю, но касаюсь также и других. поскольку они мне знакомы.

В письме своем к миссис Фоукс я был весьма осторожен в выражениях — да и в мыслях, мне кажется, тоже, — но теперь мне это ни к чему, я намерен высказать все, что найду нужным, и будь что будет.

Глава вторая

Весли объясняет, что делает с людьми армия, высказывает некоторые мысли, которые считает правильными, и никак не может уснуть

Я сказал, что письмо, полученное мною от священника в ответ на мое письмо к миссис Фоукс, было единственным, которое я получил в своей жизни, но это не совсем правда, хотя и не ложь. Дело в том, что я однажды получил письмо от президента Соединенных Штатов, но я не думаю, чтобы он об этом знал, так что это письмо можно не считать. Во всяком случае, оно не было личным. Искренним оно тоже, по-моему, не было. Я прочел слово «Привет» и удивился, почему не «Прощайте», поскольку речь шла о том, что в скором времени я окажусь в рядах американской армии.

Говорят, что если вы умеете дышать, то уже годны к военной службе, а я дышал как раз как полагается. Много всего я наслышался про армию, и смешного и гадкого, но в конце концов все сводилось к одному: не миновать мне вскорости солдатского мундира, так как я под судом не состоял, болен не был, сердце у меня было здоровое, кровяное давление нормальное, все пальцы на руках и ногах, глаза и уши и другие части тела, данные мне от природы. — в целости и сохранности. Выходило, что я рожден быть солдатом и лишь временно околачиваюсь на Взморье и в Публичной библиотеке Сан-Франциско, в ожидании, пока объявят войну. Несмотря на это, я не был расположен идти в армию. Я был расположен не идти.

Одно время я подумывал сбежать куда-нибудь в горы и переждать, пока война кончится. Однажды я даже собрал кое-какие вещи, связал их в узел и сел в трамвай, чтобы выехать подальше за город. Потом я вышел на автостраду и на попутной машине проехал шестьдесят миль к югу, до Гилроя. Но, осмотревшись как следует, я убедился, что кругом все то же самое: все ужасно взбудоражены и только и говорят, что о войне; какое-то всеобщее болезненное возбуждение, даже смотреть противно. Зашел я в кафе, съел рубленый шницель, выпил чашечку кофе и отправился с попутной машиной восвояси. Ни одной душе я не открылся в том, что сделал. Никому не рассказал о том, как на обратном пути я оглядывался на прибрежные горы, где хотел переждать войну, и как почувствовал себя таким одиноким, беспомощным, таким неприспособленным, жалким и пристыженным, что возненавидел весь мир, а ведь ненависть мне чужда, потому что мир — это люди, а люди слишком трогательны, чтобы их ненавидеть. В те дни я избегал людей, в назначенный час явился на Маркет-стрит, 444 и был зачислен в армию.

Но теперь все это — древняя история, а я не собираюсь ворошить прошлое. Когда-нибудь и вся война станет древней историей; интересно, что будут говорить об этой войне. Очень хотелось бы знать, чем все это кончится. Я ничуть не удивлюсь, если война и в самом деле окажется поворотным пунктом, как говорят по радио. Но вот в чем беда: если немножко пораскинуть мозгами, то придешь к заключению, что поворотным пунктом в нашей жизни может быть все что угодно, и единственно, что важно в вопросе о поворотном пункте, это от чего и к чему поворот. Если ниоткуда и никуда, то какой толк в этом поворотном пункте? Может быть, его следует просто игнорировать, хотя я не вижу, каким образом кто-нибудь, кроме калеки или сумасшедшего, может игнорировать войну: ведь рано или поздно придет вам по почте конверт, и стоит его только распечатать, как в вашу жизнь ворвутся всяческие осложнения.

Пока не началась война, никто во всей стране и не подозревал о моем существовании, никому не было до меня дела. Никто не приглашал меня засучить рукава и помочь в разрешении мирных проблем. А между тем я был все тот же человек и всегда нуждался в небольшой сумме наличными. Но вот пришила война, и вся Америка воспылала ко мне родственными чувствами. Как тут не усомниться в тех, кто задает тон: всё-то они улыбаются, никогда не унывают и слишком уж рвутся в герои, тогда как люди в солдатской форме ходят растерянные, подавленные и улыбаются, только если ничего другого не остается; они никогда не бывают такими ужасными оптимистами, потому что не очень-то ясно представляют себе, что вокруг происходит, и что все это значит, и как оно может отразиться на их собственной судьбе; они вовсе не торопятся в герои, так как знают, что стоит чуть-чуть промахнуться, и герой превратится в мертвеца. А когда все это сознаешь, трудно веселиться от души.

Генри Роудс, с которым я провел на распределительном пункте первые дни пребывания в армии, не раз мне говорил: «Это просто полицейская ночлежка, Джексон, а мы с тобой — пара бродяг».

Генри Роудс был по специальности бухгалтер-эксперт и работал, пока его не забрали в армию, в каком-то учреждении на Монтгомери-стрит в Сан-Франциско. Он был уже не мальчик. Ему было сорок три года, но в эти дни забирали всех подряд.

Я уже сказал, что намерен говорить все, что думаю, без стеснения. Так вот, как раз наступило время высказать кое-что, что я считаю правильным, а я, как назло, смертельно боюсь. Ну я-то боюсь, потому что я в армии, но какого черта бояться людям, которые в армии не находятся? Стоит только начаться войне, как каждый будто забывает все, что он когда-либо знал, даже сущие пустяки, — прикусит язык и рта раскрыть не смеет, как бы его ни мутило от всей этой лжи, которой его пичкают с утра до вечера.

В армии нас запугивают до смерти с первых же дней. Прежде всего вас путают военным судом. И речи нет о том, чтобы отнестись по-человечески к тем трудностям, с которыми вы сталкиваетесь на каждом шагу; вам просто угрожают смертью, и все. Об этом вам твердят, уже когда вы подымаете руку для принесения присяги. Рука ваша еще не опустилась, вы еще не вступили в ряды армии, а вам уже грозят: «…карается смертной казнью». А ведь армия отныне — ваша родная семья. Вы приходите в замешательство, когда узнаете, какое наказание подстерегает вас на каждом шагу. Конечно, вряд ли когда-нибудь это наказание применяют на деле, но слово «смерть» отныне нависает над вами постоянной угрозой; оно заключено в самой идее армейского закона и порядка, им проникнуты все мелкие докучливые правила, которые так легко нарушить. Скажем, если вам среди дня вздумается выйти попить воды, то это называется «самовольной отлучкой» и за это весьма серьезное преступление полагается наказание, именуемое «наряд вне очереди», что по сути та же смертная казнь. Или, допустим, вы моетесь под краном, вместо того чтобы наполнить шайку, — опять-таки вам наряд вне очереди, но это просто другое название для убийства, насколько я могу судить по себе. Пройдет каких-нибудь полгода, как вы приобщились к подобному закону и порядку, и если вы не будете запуганы насмерть, не озлобитесь или не впадете в отчаяние, значит, вы куда более крепкий человек, чем я. Потому что, хотя я отношусь ко всему с легким сердцем и вообще-то не должен бы падать духом, бояться или злиться, я и злюсь, и боюсь, и падаю духом. Не нравится мне это, но ничего с собой поделать не могу.

Однако речь-то шла о Генри Роудсе, и вот что я считал нужным сказать, но боялся, потому что я в армии: Генри Роудс был зол на правительство за то, что его взяли в армию.

И о таком пустяке я боялся сказать!

Мне стыдно за себя.

От этих мыслей я и сон потерял, хотя, бывает, не могу уснуть и оттого, что ребята шумят всю ночь в казарме, болтают, рассказывают сальные анекдоты, поют или разыгрывают друг друга, как, например, Доминик Тоска и Лу Марриаччи. Они подшучивают над братом Доминика Виктором, который спит на койке между ними.

Стоит Виктору уснуть, как Доминик с одной стороны и Лу с другой начинают шептать ему в ухо: «Я не хочу служить в армии. Зачем я сюда попал? Я никогда не совался не в свое дело. Я не хочу быть солдатом. Не хочу никого убивать. Я домой хочу. Не хочу умирать».

Так они шепчут все громче и громче, пока бедный Виктор не проснется и не скажет: «Да перестанете вы или нет? Я про тебя маме скажу, Доминик».

И тогда все ребята в казарме разражаются хохотом, и даже я смеюсь вместе с ними, хотя, по-моему, это совсем не смешно.

Глава третья

Джим Кэрби из Юнайтед Пресс учит Гарри Кука и Весли Джексона искусству войны и отправляет их самолетом на Север

Я думаю, все-таки Гарри Кук чудной парень.

Как-то вечером сижу я на бревнах против нашей казармы и просматриваю книжку под названием «Искусство войны», которая попалась мне в городе, а Гарри развалился на другом конце бревен. Поваляться или посидеть на этих бревнах очень удобно, но для чего они там сложены, никто не знает. Судя по цвету, они находились там очень давно.

Ну так вот, Гарри лежал на спине и все повторял — достаточно громко, чтобы я мог расслышать:

— Господин полковник, рядовой Кук явился по вашему приказанию. Идите вы со своей армией сами знаете куда.

Я немного подождал и спросил:

— С кем это ты там разговариваешь?

— С полковником, — сказал Гарри. — С этим сукиным сыном.

— Что, что ты сказал?

— Что сказал, то и ладно.

— Смотри, угодишь под военный суд.

— Что сказал, то и ладно, — упрямо повторил Гарри.

— Да что тебе дался этот полковник?

— Он заведовал продажей в кредит в одном универсальном магазине.

— Откуда ты знаешь?

— От его секретарши. Она видела документы.

— А зачем ты должен был к нему явиться?

— Капитан приказал.

— Почему?

— Лейтенант ему доложил про меня.

— А что ты натворил?

— Сержант доложил лейтенанту, что я непочтительно отзывался об армии.

— И что же сказал тебе полковник?

— Сказал, что мне должно быть стыдно. Сказал, что не предает меня военному суду лишь потому, что не хочет создать дурной славы гарнизону. Ну, я его самого так ославил, будет помнить.

Туг Гарри вдруг скатился по бревнам вниз и скрылся из виду. Я было снова взялся за свою книжку, как вдруг увидел группу военных и среди них одного штатского; они вышли из-за телефонной станции и направлялись прямо к бревнам. Судя по походке, это были все люди важные. Офицера от рядового всегда отличишь по походке. Не то что у офицера выправка лучше, нет, тут что-то еще другое. Даже на расстоянии видно, что офицер всегда чувствует себя на виду у начальства или у подчиненных; он воображает себя весьма важной персоной в этом мире мужчин, каким он себе его представляет, — не столь важной персоной, как капитан, если сам он лейтенант, но более значительной, чем огромное большинство людей в армии, а может быть, и во всем мире.

Даже не видя оловянного петушка на плечах у полковника, можно было понять, какая он важная шишка. Я узнал его по тому, как он держал себя среди других в этой группе. Он держался чуточку важнее, чем майор, а майор чуточку важнее, чем оба капитана. Старший лейтенант выглядел совсем жалким в этой компании, но важнее всех был штатский. При этом он был самый молодой среди них, вероятно, не старше двадцати шести — двадцати семи лет.

При виде такого множества важных персон я совсем растерялся, так как сидел на самом виду. Я не знал, что мне делать: соскочить ли на землю и вытянуться передними во фронт или лучше юркнуть за бревна. Отдавать честь я в те дни не любил, мне было противно, что все время приходится думать об этом. Теперь дело другое, теперь меня это ничуть не беспокоит и я поступаю, как мне нравится. Увижу, идет по улице маленький пожилой полковник, и вид у него такой скромный, неказистый, будто он ничуть не лучше какого-нибудь рядового, — ну так я ловлю его взгляд, с шиком отдаю ему честь и иду себе дальше. Но если мне попадется навстречу какой-нибудь бесшабашный молодой балбес, шагающий по улице так браво, будто взял ее приступом — того и гляди повернет мировую историю с ее и так незавидного пути к чему-нибудь совсем непотребному, — я сейчас же принимаю задумчивый вид. или поворачиваюсь к витрине магазина, или же устремляю глаза в небо и так прохожу мимо балбеса. Я отдаю честь кому вздумается. Козыряю старым нищим, детям на улице, хорошеньким девушкам, пьяницам, обнимающим уличные фонари, лифтерам в униформе и всем ребятам из армии, кому мне только захочется, независимо от чина и звания.

Но эта группа, которая шагала ко мне вдоль ротной линейки, мне определенно не нравилась, так что я юркнул за бревна — только меня и видели.

Я подполз к Гарри Куку.

— В чем дело? — спросил Гарри.

— Полковник, — прошептал я. — С четырьмя другими офицерами и каким-то штатским.

Теперь уже были слышны их голоса, и Гарри скорчил гримасу.

— Давай послушаем, о чем они говорят, — предложил я.

Но ничего интересного мы не услышали, и я опять взялся за книгу, а Гарри тихо запел: «Будь на это власть моя, вы бы старости не знали». Я понял, что он имеет в виду полковника.

Офицеры обращались друг к другу в той особенной бравой манере, какая принята в армии, однако чувствовалось, что они очень следят за собой — не столько за своими словами, сколько за тем, чтобы не сбиться с надлежащего тона. И если майор иногда заговаривал слишком непринужденно, не по чину, то он тут же менял тон из уважения к полковнику. То же самое и другие, за исключением самого полковника и штатского гостя. Для человека, который совсем недавно оставил отдел продажи в кредит в крупном универсальном магазине, полковник держался блестяще. Но то, что он говорил, звучало довольно глупо. Я сообразил, что штатский — журналист, которому газета поручила написать серию очерков о том, как живут люди в армии.

Потом я слышу, он говорит:

— Полковник Ремингтон, а нельзя ли мне перекинуться словечком с кем-нибудь из ваших солдат, все равно с кем.

А полковник, слышу, отвечает:

— Разумеется, Джим. Лейтенант Коберн, соблаговолите прислать нашему другу Джиму пару ваших людей. По вашему усмотрению, лейтенант.

Лейтенант ответил, как полагается по форме, и быстро ушел. Остальные опять бодро заговорили — бодро, но не развязно. Потом вдруг голоса зазвучали совсем близко, неприятно близко, и я сразу сообразил, что вся компания обходит бревна и каждую минуту может нас увидеть. Прежде чем я придумал, как быть, они нас увидели! Каждый из них смерил нас взглядом, особенно полковник. Гарри притворился, что не замечает их, и запел слишком громко, чтобы это звучало правдоподобно. Теперь все зависело от меня, но я не представлял, что мне следует делать. Я вскочил на ноги и обнаружил, что стою прямо над головами офицеров. Тут я совсем растерялся. Все же я переложил книгу в левую руку и взял под козырек, как полагается, правой рукой.

Все, кроме штатского, ответили мне тем же, и полковник сказал:

— Вольно, сынок!

Я понял, что он хочет произвести впечатление на журналиста. Ему хотелось, чтобы журналист считал его славным малым. Поэтому, заметив у меня в руках книгу, он спросил:

— Домашние задания?

Тут Гарри перестал петь. Некоторое время он смотрел на меня, а потом на офицеров. Затем поднялся на ноги и, когда это было совсем уже глупо, отдал честь, не торопясь, всем своим видом показывая, что спешить ему некуда. Ну, это было ужас как неловко: Гарри поднес руку к козырьку так медленно, что автоматическая реакция, какую вызывает у всякого военного ловкое отдание чести, была нарушена. Никто не шевельнулся, чтобы ответить на приветствие, но Гарри не хотел сдаваться. Стоит себе на бревнах и держит руку под козырек. Наконец, после долгого замешательства, полковник откозырнул в ответ весьма раздраженно, остальные офицеры последовали его примеру. Они все были ужас как смущены и, уж конечно, не рады, что наткнулись на нас.

Прошло так много времени с тех пор, как полковник спросил меня про домашние уроки, что отвечать уже было, пожалуй, не к чему, и я стоял так же молча, как и все. Напряженное молчание прервал журналист.

— Полковник Ремингтон, — сказал он, — вы мне позволите побеседовать с этими людьми?

На этот раз полковник отвечал уже не так бодро.

— Пожалуйста, разговаривайте с кем угодно, — сказал он. — С любым солдатом по вашему выбору.

Журналист поглядел на Гарри, улыбнулся и спросил:

— Как вам нравится в армии, Мак?

Гарри не ответил на улыбку.

— В армии мне не нравится, — сказал он. — И зовут меня не Мак, а Гарри.

— А по фамилии?

— Кук.

Гарри спустился с бревен. Я думал, он остановится внизу и ответит еще на несколько вопросов, но он, ни слова не говоря, повернулся и ушел. Вероятно, он отправился на почту или в кино. Это развязало мне руки. Я видел, что полковник зол на Гарри, как черт, за его поведение, и я решил попробовать немножко исправить положение — прежде всего для Гарри, а затем и для самого полковника: не могу я видеть, когда человек так расстроен, какой он там ни на есть.

— Гарри получил сегодня письмо от отца, — сказал я. — Его мать тяжело заболела, и отец боится, что она не выживет. Гарри весь день плачет.

С этими словами я спустился с бревен. Я посмотрел на полковника, чтобы узнать, как он это воспринял, и, конечно, он понял меня правильно. Прежде всего он почувствовал облегчение и, видно, был признателен мне за то, что я его выручил. Журналисты для военных всегда помеха. Полковнику, который из кожи вон лезет, чтобы попасть в генералы, они могут причинить массу неприятностей. Люди штатские, а журналисты особенно, относятся к полковникам и даже к генералам довольно критически; их герой — это маленький человек. Полковник был парень не промах и сразу сообразил, что лучший способ сохранить свою репутацию и репутацию гарнизона — это огорчиться по поводу огорчения Гарри. Но в то же время он явно обрадовался, что мать Гарри при смерти, ибо это значило, что Гарри на самом деле не питает отвращения к армии, а просто расстроен мыслью об умирающей матери. Это совсем другое дело.

— Да, да, — сказал полковник, взглянув на журналиста. — Я так и думал, что у бедняги какая-то тяжесть на душе. Майор Голдринг, благоволите распорядиться, чтобы рядовому Куку был предоставлен внеочередной отпуск. Нужно отправить его с первым же поездом, пускай съездит домой на несколько дней. Нужно, чтобы каждый солдат нашего гарнизона понял, что мы, командиры, его друзья. Немедленно отправьте рядового Кука домой.

— Есть, сэр. — сказал майор. — Будет исполнено завтра же с утра в первую очередь.

— К черту завтра с утра в первую очередь! — сказан полковник. — Сейчас! Немедленно!

Полковник повернулся ко мне.

— Где живут родители рядового Кулса? — спросил он.

Ну, я-то знал, что Гарри жил в западном районе Сан-Франциско, недалеко от того места, где жили и мы с отцом. Но мне не хотелось создавать осложнения, а на Сан-Франциско каждый вечер уходили три или четыре поезда. Если я скажу полковнику, где дом Гарри, майор отправит его с первым поездом и очень скоро обнаружится, что мать Гарри и не думала болеть. Тут-то мы с Гарри и попадем в переделку. Поэтому я решил сказать, что дом Гарри очень далеко, так далеко, что полковник откажется от мысли отправить Гарри домой с первым поездом и просто предоставит ему без помех предаваться своему горю,

— Они живут на Аляске, сэр. — сказал я.

Я это сказал потому, что, когда я увидел, что надвигается беда, мне очень захотелось стать кем-нибудь другим, а не тем, кто я есть на самом деле, — и это мне напомнило об эскимосах, а эскимосы живут на Аляске.

— На Аляске? — переспросил полковник.

— Так точно, сэр. — сказал я. — Он с Аляски.

Полковник явно был озадачен, и я подумал было, что он бросит это дело, поставит на нем крест. Теперь, если бы только лейтенант явился с двумя выбранными им людьми для беседы с журналистом, все сошло бы отлично и я бы побежал искать Гарри. Полковник поглядел на журналиста, но тот сделал такое лицо, что просто трудно себе представить. Ну прямо-таки самое настоящее каменное лицо. Полковник ему улыбнулся, но у того на лице ни один мускул не дрогнул, и полковнику стало ясно, что так легко ему не отделаться.

— В каком городе Аляски? — спросил он.

— В Фербенксе.

— Майор Голдринг, — сказал полковник. — узнайте расписание самолетов на Фербенкс и отправьте рядового Кука с первым самолетом, вне всякой очереди. Если ему понадобятся деньги, доложите мне лично.

— Есть, сэр, — сказан майор и ушел.

— Молодой человек, — сказан мне полковник, — подите отыщите своего друга. Он едет домой.

— Есть, сэр, — сказал я и повернулся, чтобы идти, но журналист меня остановил.

— Простите, — сказан он, — что это у вас за книга?

— «Искусство войны», — отвечал я. — Клаузевиц.

— Позвольте спросить, — продолжай журналист, — как вам попала в руки эта книга?

— Средний уровень развития солдат нашей армии… — начал было полковник, но журналист его прерван.

— Шерман говорил, война — это ад, — сказал он. — Клаузевиц говорит — это искусство. А по-вашему, что такое война?

— Я не очень-то много знаю о войне, — отвечал я.

— А как вы находите Клаузевица?

— Читается легко.

— Что вы думаете об его идеях?

— По-моему, они омерзительны.

— Как вас зовут?

— Весли Джексон.

Журналист записал мое имя в блокнот, который достал из кармана пиджака. Полковник сначала был мною доволен, но когда я заговорил более свободно — без всякой, впрочем, задней мысли. — я увидел, что это ему не нравится. Он. видно, решил, что глупый журнанистишка собирается написать очерк о рядовом, а не о нем, полковнике.

— Вы из каких мест? — спросил меня журналист.

— Из Сан-Франциско.

— Чем вы занимались до призыва в армию?

— Ничем.

— Ничем?

— Ну, искал одно время работу, иногда и работал, но больше слонялся без дела. Мой отец участвовал в прошлой войне. Ему дали пенсию по ранению, так что мы кое-как перебивались.

— А чем занимается ваш отец?

— Да ничем.

— Какая же у него специальность?

— Никакой. Он был студентом, когда его мобилизовали, а когда вернулся с войны, не захотел больше учиться.

— Откуда вы всё это знаете?

— А он мне рассказывал. Мы с ним были добрыми друзьями, пока не началась война.

— А потом что отучилось?

— Ну, видите ли, отец всегда любил выпить, а когда опять стали забирать всех подряд, он и совсем запил. Даже есть ничего не ел.

— А какое у него было ранение?

— Газ, шрапнель, шок. Кусок свинца угодил ему в темя, шрапнель едва не сняла с него скальп.

— А вы отца любите?

— Конечно.

— Отчего же вы поссорились?

— А мы не ссорились. Я все уговаривал его бросить пить, а он не мог. Хотел, да не мог. Напьется и пропадает по нескольку дней, а когда я спрошу, где он был, даже не помнит.

— А если не ссорились, почему перестали дружить?

— Да он ушел из дому и не вернулся.

— На какие же средства вы без него жили?

— Нашел себе субботнюю работу за три доллара. На них и жил.

— Где же сейчас ваш отец?

— Не знаю.

— А у вас есть кто-нибудь еще из родных?

— Мать и брат.

— Где они?

— В Эль-Пасо. У маминого брата Нила, моего дяди, там, в Эль-Пасо, магазин сельскохозяйственного оборудования. Мать и брат живут у него уже, наверно, лет десять.

— А вы все время оставались с отцом?

— Да. С девяти лет.

Ну, журналист все задавал да задавал вопросы, а я на них все отвечал, и каждый раз всю правду, и все глупее да глупее себя чувствовал и только ждал, когда наконец явится лейтенант со своими двумя людьми, которые создадут гарнизону хорошую репутацию вместо той дурной, что создали мы с Гарри. Но лейтенант не показывался, и руки у меня потели от волнения, и мне страшно хотелось стать эскимосом, а в ушах у меня все гремела «Валенсия», потому что это была та песня, которую распевая отец, когда мама уехала в Эль-Пасо с моим братом Вирджилом и мы с папкой помирали с тоски. Потом мы привыкли жить без них, отец перестал петь «Валенсию», и я совсем было ее позабыл, но потом опять вспомнил, когда он ушел из дому и больше не вернулся, а с тех пор, как я попал в армию, эта песня слышалась мне непрестанно.

Журналист мне сперва не понравился, но когда мы с ним разговорились, я увидел, что он парень прямой, и моей неприязни как не бывало. Почему-то полковник и другие офицеры дали нам наговориться вволю, — черт его знает почему. Может быть, им самим было интересно послушать.

— Еще один вопрос, — сказал журналист.

Он глянул уголком глаза на полковника и спросил:

— Как вам нравится в армии?

Черт возьми, этого только недоставало! Ведь Гарри Кук уже ему говорил, теперь ему нужно, чтоб и я сказал то же самое. Но ведь если я скажу ему правду, полковник совсем огорчится, а если не скажу, буду трусом. Не знаю, почему мне не хотелось огорчать полковника, ведь я любил его ничуть не больше, чем любил его Гарри, и все-таки не хотелось. Просто мне казалось неправильным его огорчать. Не знаю, чем это объяснить, но мне казалось, что огорчить полковника — это еще хуже, чем оказаться трусом. Поэтому я стал думать о тех вещах, которые мне нравились, но их было так мало, что из-за них, по правде говоря, не стоило любить армию, и чем больше я об этом думал, тем в большее приходил замешательство. Мне даже стало совсем не по себе, но нужно было поскорее прийти к какому-нибудь решению, поэтому я постарался принять жизнерадостный и искренний вид и сказал:

— Ужасно нравится.

Тут как раз подоспел лейтенант со своими двумя людьми, и я хотел было уйти, но журналист придержал меня за руку. Лейтенант представил своих избранников: пара ребят, которые были на постоянной службе в нашем лагере. Они работали в канцелярии. Я часто их видел, но не был с ними знаком. Журналист спросил каждого, сколько ему лет, откуда он родом и где работает его отец, но ничего на этот раз не записывал. Атмосфера постепенно разряжалась, и полковник опять повеселел. Тут подошел майор и сказал:

— В три часа отправляется самолет со станцией назначения приблизительно в сотне миль от Фербенкса, сэр. Отпускное свидетельство для рядового Кука, проездные документы и деньги — в этом конверте, сэр.

Вероятно, я побледнел, когда это услышал, и журналист, видно, сразу заметил, что мне не по себе, потому что он обратился к полковнику и сказал:

— Так далеко в самолете один…

Он повернулся ко мне:

— Вам бы нужно отправиться вместе с товарищем, раз у него мать так больна и он так расстроен, — а, как вы думаете?

— Точно так, — сказал я. — С удовольствием слетаю на Аляску.

Тут оба парня из канцелярии тоже оживились, и один из них спросил:

— На Аляску? Кто это собрался на Аляску?

— Рядовой Кук, — ответил майор. — Мы его отправляем домой. У него мать тяжело заболела.

Черт побери, на этот раз я, кажется, влип.

— Рядовой Кук? — повторил парень из канцелярии. — Какой это Кук?

— Рядовой Гарри Кук, — сказал майор.

Но журналист и тут оказался на высоте.

— Полковник, — сказал он. — можно вас на два слова? Никуда не уходите, — бросил он мне.

— К вашим услугам, — ответил полковник.

Они отошли вдвоем за бревна, а мы, все остальные, продолжали стоять на месте и всё только поглядывали друг на друга. Ребята из канцелярии поняли, что тут не все ладно, и решили не соваться со своими замечаниями. Армия вообще учит людей не соваться вперед со своей осведомленностью, чтобы, не дай бог, не причинить беспокойства кому-нибудь из начальства, ибо вас могут поблагодарить за информацию, а через неделю-другую вы вдруг очутитесь в каком-нибудь богом забытом уголке страны, куда по своей воле вы бы и носу не показали. Поэтому парни из канцелярии ни словом не обмолвились о том, из каких мест был Гарри Кук, хотя прекрасно знали, что уж никак не с Аляски.

Майор — тот тоже понял, что тут происходит, и украдкой лукаво на меня поглядывал. Я пытался улыбнуться ему в ответ, но он живо отворачивался, будто хотел сказать: «Держись теперь, не сдавайся, молчок! Полковник здесь командует парадом. Это его бенефис. Гляди не испорть ему музыки. Сейчас он там беседует с журналистом. Он примет решение и отдаст нам приказ. И мы его выполним».

Оба капитана и лейтенант тоже всё поняли, поэтому нам ничего не оставалось, как стоять на месте и ждать. Разговаривать было нельзя, чтобы нечаянно не причинить неприятностей полковнику. Вообще-то я был не прочь слетать на Аляску, но насчет Гарри Кука я не был уверен. Я бы полетел хоть куда, лишь бы на время избавиться от армии. Я был сыт по горло армией, а если бы нас с Гарри отправили на Аляску, это получилось бы здорово еще и потому, что, не говоря о развлечении, я мог бы наконец увидеть какого-нибудь эскимоса.

Скоро журналист и полковник вернулись. Было видно, что они отлично поняли друг друга — наверно, журналист обещал полковнику написать о нем блестящую статью и помочь ему продвинуться в бригадные генералы. Хотя они и не сияли улыбками, но я понял, что все в порядке — независимо от того, где живет Гарри Кук и кому это известно.

Полковник оглядел своих подчиненных, и все они почувствовали в нем начальника. Полковник сказал:

— Майор Голдринг, нужно отправить с рядовым Куком в Фербенкс рядового Джексона. Благоволите оформить, как полагается. Рядовой Джексон командируется в качестве курьера.

Полковник повернулся ко мне и сказал:

— Ступайте разыщите своего друга и сообщите ему приятные новости. Затем, я думаю, вам лучше поторопиться и уложить свои вещи. Лейтенант Коберн, обеспечьте доставку на аэродром.

Все стали навытяжку и отдали честь полковнику. Полковник откозырял в ответ, и группа рассыпалась. Я побежал прямо в казарму посмотреть, не валяется ли Гарри на своей койке, и, конечно, он был там. Он спал. Я его растолкал и говорю:

— Вставай, нас посыпают на Аляску, самолет отправляется в три часа.

На это Гарри ответит, что мы можем послать их и подальше. Он повернулся на другой бок и хотел опять уснуть. Я стал его убеждать, что говорю серьезно, и в это время в казарму вошел журналист.

По счастью, кроме нас с Гарри, в казарме был только Виктор Тоска, да и тот крепко спал на своей койке в противоположном углу помещения. Журналист поглядел на Гарри и сказал:

— Извините, что я назвал вас Маком. Я не хотел вас обидеть. Пожмем друг другу руки, ладно?

— Давайте, — сказал Гарри,

— Вы где живете? — спросил журналист, но меня это ничуть не встревожило.

— В Сан-Франциско, — ответил Гарри. — В Западном районе, под самой горой Ред-рок-хил.

— Родители как, здоровы?

— В полном порядке.

— Письма от них давно были?

— Да только сегодня, от матери. Испекла мне пирог, хочет пристать.

— Вы любите пироги?

— Еще бы, черт возьми. А этот пирог особенный, — сказал Гарри. — Финики, изюм, грецкие орехи, ром — чего там только не напихано. А вы пироги любите?

— Люблю, — сказан журналист.

Он поглядел на нас обоих.

— Я знаю, как вас зовут, а вы меня еще нет. Джим Кэрби. Пишу для Ю. П.

— «Юнион пасифик»? — спросил Гарри.

— Юнайтед Пресс. — сказан Джим.

— А что вы пишете?

— Шеф требует, чтобы я писал о солдатах. О вашем брате рядовом. Не о крупных шишках, а о мелких, так сказать. Думаю начать с очерков армейской жизни здесь, на родине, а потом двину за океан вместе со всеми.

Гарри взглянул на меня и сказал:

— Джексон утверждает, что мы летим на Аляску в три часа.

— Совершенно верно, — подтвердил Джим. — Как вам нравится эта идея?

— Замечательно, — сказан Гарри. — Давно мечтаю побывать на Клондайке. Но как же это вышло?

— Да видите ли, — сказан Джим, — мы с вашим другом Весли сообща взялись за полковника и полюбовно уладили дело.

— Кроме шуток? — сказан Гарри.

— Кроме шуток. Да вы не волнуйтесь, все в полном порядке. Ну, вам пора укладываться, так что пока! Надеюсь, еще увидимся.

Мы простились с Джимом Кэрби, и он ушел из казармы. Потом мы приютись укладывать вещи, и Гарри все приставай ко мне:

— Господи боже, чего вы такого наговорили полковнику?

Путешествие сошло отлично в оба конца, побывать для разнообразия на Аляске было очень приятно, но единственный эскимос, которого я видел, работал в Фербенксе в пивнушке. Звали его Дэн Коллинз, был он христианин и больше походил на американца, чем на эскимоса. Не думаю, чтобы наша поездка была пустой тратой времени и государственных денег, так как полковник поручил мне доставить какие-то пакеты и сделать для него кое-что там, на месте. Я объехал несколько гарнизонов с пакетами от полковника и получил взамен другие пакеты отовсюду, где побывал.

Когда Гарри узнал, как и почему нас отправили на Аляску, он воскликнул:

— Hу, что ты скажешь! Поистине без обмана не проживешь, правда, Джексон?

Мы проездили в общей сложности пять дней, а когда вернулись, все пошло по-прежнему: спозаранку начиналась муштра, и каждый вечер Доминик Тоска и Лу Марриаччи подшучивали над молоденьким братишкой Доминика.

Глава четвертая

Виктор Тоска отпускает остроту, а сержант Какалокович произносит блестящую речь

Виктор Тоска был самый красивый парень в нашей роте. Брат его Доминик был сущий хулиган, а вот у Виктора были прекрасные манеры. Доминик и его друг Лу Марриаччи изо всех сил старались подшутить над Виктором, а он только добродушно отмахивался:

— Ладно, перестаньте, ребята.

Доминику было за тридцать, а Лу Марриаччи — около сорока. До призыва в армию они работали вместе в Сан-Франциско. Им обоим пришлось побывать под судом: оба отбыли краткосрочное заключение, но в серьезную переделку ни разу не попадали.

Виктор был одних лет со мной. По сравнению со своим братом Домиником это был сущий младенец.

Каждую свободную минуту Виктор спешил к своей койке, растягивался на ней и засыпал. Норовил он вздремнуть и во время просмотра учебных фильмов: о том, как нужно отдавать честь; как уберечься от заразы, если вы имели дело с уличной женщиной; как привести в чувство контуженного или утопленника; как найти укрытие или убежище; как обезоружить и убить человека — и обо всем остальном, чему мы должны были выучиться. Ничему из того, что от нас требовали, мы учиться не хотели, но нас все равно заставляли смотреть эти фильмы.

Как только погасят свет в зале, голова Виктора падала на грудь, и он засыпал. Придем ли мы на лекцию, он заснет и тут. Торчим ли мы субботним утром в казарме, готовые к осмотру. Виктор засыпает на ногах. Говорят, самый лучший солдат — это тот, который умеет ждать, так вот, у Виктора был настоящий талант к ожиданию. Спать он мог везде и всегда.

Брат его Доминик говорил:

— Он ужасно запутан, мой бедный братишка, прямо до смерти. Поэтому он все время и спит.

А Виктор возражал:

— Ладно, Дом, перестань. Кто умеет спать, а кто нет. Я вот умею. Ничем я не запутан. Просто мне неинтересно.

У Виктора, как и у всякого, была своя любимая песня, и если уж ему приходилось бодрствовать — на марше, на часах или в каком-нибудь наряде, — он всегда распевал:

Все зовут меня «красавчик»,

Отчего — не знаю я.

Оттого что, верно, мама

Так зовет меня.

Время от времени для нас устраивали какой-нибудь вечер, и ротный командир говорил нам перед отбоем:

— Я не приказываю вам присутствовать на сегодняшнем вечере, но было бы неплохо, если бы каждый солдат нашей роты там побывал. Переклички не будет, но если кто-нибудь из вас не придет, это может случайно дойти до меня, и я буду огорчен — вы понимаете, что я хочу сказать. Разумеется, это не приказ. Можете пойти, можете воздержаться, как вам угодно. Но я надеюсь, что каждый из вас воспользуется возможностью получить развлечение. Разойдись!

Первое время кое-кто из ребят пренебрегал этой возможностью и воздерживался от явки, но вскоре они обнаружили, что это не совсем хорошо, так как за неявкой следовал наряд вне очереди. Поэтому очень скоро все стали посещать любое развлечение, которое нам устраивали. И вот однажды вечером к нам приехала женщина, считавшаяся знаменитой, хотя никто из нас никогда о ней не слыхал. Не проговорила она и двух минут, как мы поняли, что нам предстоит тощища смертная. Случилось так, что я сидел рядом с Виктором Тоска, а за ним сидели Доминик и Лу Марриаччи.

Так вот, не успела эта женщина произнести и десяти слов, как Виктор уже заснул. Я заметил, что Доминик обернулся и посмотрел на брата. Такого выражения лица я у него еще не видал. Доминик Тоска любил Виктора так, как только брат может любить брата, — вот что я прочел у него на лице. Когда кто-нибудь пристально смотрит на спящего, всегда можно понять, как он к нему относится, и вот, когда я увидел, как Доминик смотрит на брата, я понял, почему он всегда над ним подшучивает. Я понял, что он это делает не для того, чтобы позабавить себя или Лу Марриаччи.

Женщина-оратор, по-видимому, ставила своей задачей вселить в нас бодрость, поднять наш ослабевший дух.

Мы вошли в зал хмурясь. Сели по местам нахмуренные. А когда она заговорила, нахмурились еще больше. Вряд ли кто-нибудь слушал, что она там говорит. Женщина довольно прытко подвигалась вперед и вдруг неожиданно заявила:

— Наука говорит: когда мы улыбаемся, расходуется энергия двадцати семи мускулов лица, а когда хмуримся — почти вдвое больше: пятидесяти одного мускула.

Она сделала паузу:

— Так зачем же нам хмуриться?

В этот момент Виктор Тоска открыл глаза и громко сказал:

— Чтобы делать побольше физических упражнений.

Раздался общий хохот, крики «браво!», аплодисменты, и кто-то добавил:

— Правильно! Надо как можно больше упражняться.

Ротный командир поднялся с места и заорал:

— Отставить!

И сразу все стихло.

— Кто это сострил? — спросил ротный.

Виктор Тоска хотел встать, но Доминик схватил его за плечи и толкнул обратно на стул. Потом Доминик встал сам.

— Явитесь ко мне в канцелярию, — сказал ему ротный, и Доминик вышел из зала.

Он был оставлен на неделю без увольнения плюс наряды вне очереди каждые судки.

— Братишка-то мой, а? — говорил он. — Самый воспитанный мальчик на свете, — на него хоть с ножом, он все равно будет вежлив. И вот на тебе: засыпает на этой паршивой лекции, просыпается как раз вовремя, чтобы сочинить ядовитую шуточку, — ну и держал бы ее при себе, как это делаем мы, горлодеры, так нет же, тут ее и выпаливает!

Как-то раз вечером наш тогдашний сержант, по фамилии Какалокович, добрых полчаса распекал нас в строю. Потом он выпятил нижнюю губу, как делал всякий раз. когда старался выбирать слова, и сказал:

— Ротный командир поручил мне коснуться, значит, одного негласного вопроса. То есть это неофициально, между нами. В армии нет места ночным феям — значит, ребята, который из вас эта самая… фея, давай пусть явится ко мне после поверки, потому что ротный командир говорит, это вина не ваша. В армии ночных фей не полагается — и все тут. Понятно?

Все поняли, но промолчали, и сержант скомандовал:

— Разойдись!

У нас было в обычае собираться вокруг Какалоковича после вечерних занятий, чтобы узнать гарнизонные сплетни и посмеяться над сержантом, и, разумеется, на этот раз вокруг него собрались решительно все. Мы смеялись над тем, как удачно он подбирал выражения в своей последней речи, и тут сержант вдруг спросил:

— Где рядовой Виктор Тоска?

А Виктор прохаживался по ротной линейке с Ником Калли, и все ему стали кричать:

— Эй, Виктор! Сержанту нужно с тобой поговорить.

Виктор подошел. Сержант и тут не сразу мог справиться со своим языком, но все-таки он спросит:

— Ты где был вчера вечером?

— Когда?

— Часов в десять, что ли, говорят.

— А кто говорит?

— Ладно, где ты был?

— Сидел на скамейке возле кино и слушал музыку, потому что картину видел раньше. А что?

— Кто был с тобой?

— Никого.

— Значит, ничего не случилось?

— Что вы хотите этим сказать?

— Разве никто к тебе не подходит и не подсаживался рядом, хотя там уйма скамеек, на сто ярдов по обе стороны дорожки в кино?

— Ах, да, — сказал Виктор. — Я и забыл. Какой-то капитан подошел и сел рядом.

— А ты и забыл?

— Ну да. А что?

— Слыхал последнее, что я говорил перед строем, а?

— Ну, конечно. Так что из того?

— А что тебе капитан говорил?

— Не помню. Я встал, чтобы отдать ему честь, а он говорит: «Не трудитесь», так что я не стал козырять. Имею полное право не козырять офицеру, раз он говорит, что не надо. В чем дело?

— А как ты думаешь, что теперь сделают с этим твоим капитаном?

— Что с ним сделают?

— Вышибут вон из армии.

— Почему?

— А ты и не знаешь?

— Откуда ж мне знать?

— Ты там был, нет? Ты да он… Что, не так?

— Не понимаю, что вы хотите сказать.

Виктор с недоумением на всех оглянулся, и все стали строить ему умильные рожи, так что он наконец-то понял, что Какалокович силился ему втолковать.

— Не говорите глупостей. — сказал Виктор.

Он повернулся и ушел, а ребята стали просить:

— Ну, сержант, что случилось? Расскажите нам, ладно?

— Я там не был, — сказал сержант, — но говорят, у капитана с Виктором завелся флирт. Во всяком случае, капитан с ним заигрывал. А Виктор, пожалуй, даже и не понял, что ему нужно. Он, конечно, тупица изрядная.

— Кто-нибудь, возможно, наклепал на капитана, — сказал Вернон Хигби.

— Ну да-а! — протянул сержант. — Это такой фрукт. Его выследили. А с вами, ребята, никто тут не флиртовал последнее время? Армия таких не потерпит.

Все расхохотались, а Джо Фоксхол сказал:

— Вы тут единственный, кто с нами флиртует, сержант. Да вы не только флиртуете, вы каждый день… нас с утра до вечера.

— Что верно, то верно, — согласился Какалокович. — А если кому из вас, ребята, это не нравится, можете… себя сами. Ну а с тобой никто не флиртовал?

— С кем это? — спросил я.

— С тобой, — сказал Какалокович, и тут я понял, что он обращается ко мне, и очень испугался: ведь теперь ребята меня засмеют.

— С ним? — удивился Джо Фоксхол. — Вы имеете в виду Весли Джексона? Да какой дурак станет флиртовать с этакой образиной?

— Да никак вы, ребята, воображаете, будто вы красивее его, — вступился Гарри Кук. — Вы небось думаете, что вы неотразимы как идя мужчин, так и для женщин. А вы бы хорошенько поглядели на себя в зеркало, когда бреетесь. Тоже ведь не ахти какой товар, знаете ли. Да не все красивые женщины дуры, и у такого парня, как Весли, куда больше шансов заполучить хорошую жену, чем у вас, меднолобых: у него кое-что найдется и кроме наружности.

— А наружность у него разве плохая? — сказал Джо Фоксхол. — Ну-ка, Весли, что ты скажешь про своего дружка, который защищает тебя таким странным образом? Оскорбительно, верно? Ну что ж, а вот самому некрасивому парню в Бейкерсфилде всегда достаются самые красивые девчонки, кто ж этого не знает!

— Ну ладно, ребята, — примирительно сказал Какалокович. — Помните, вся эта неофициальная штуковина должна остаться между нами. Не годится, если скандал обнаружится.

— Какой скандал? — спросил Джо.

— А не все ли равно какой, — отвечал Какалокович. — Мое дело было объявить, как мне поручил ротный.

— И вы сделали это самым изящным образом, — сказал Джо Фоксхол. — Вы настоящий европеец, сержант.

— Что значит европеец? — спросил Какалокович.

— Уж не хотите ли вы сказать, что не знаете, что такое европеец? А, сержант?

— Я поляк, — сказал Какалокович.

— Вы человек светский, — пояснил Джо Фоксхол, — вот что вы такое, сержант.

— Ладно, — сказал Какалокович. — Вы, большие умники из университетов и прочих подобных мест, можете смеяться над тем, как я говорю, да не забывайте, что я тот самый парень, что сидит в канцелярии и решает, кому погрязней назначить работу, а ваша фамилия мне знакома, рядовой Фоксхол.

— Не может быть, чтобы вы сыграли такую грязную шутку, сержант! — воскликнул Джо Фоксхол. — И это с человеком, окончившим бейкерсфилдскую среднюю школу!

— Не морочьте мне голову бейкерсфилдской школой, — сказал сержант. — Я просматривал все учетные карточки в нашем подразделении и хорошо знаю: вы окончили Калифорнийский университет. Пусть я буду необразованный, ладно, но не забывайте тоже, что я ваш сержант.

— Ладно, сержант, не забуду, — сказал Джо. — Но вы не находите, что нам нужно показать учебный фильм в двух частях о том, как расправляться с гомосексуальными капитанами? Виктор Тоска не знал вчера, как быть. Он думал, им надо честь отдавать.

— Ничего, — сказал Какалокович, — обойдется и так. Вы только, ребята, помалкивайте да намотайте себе на ус, что я вам говорил.

Глава пятая

Джо Фоксхол объясняет Весли, что такое жизнь

На следующий вечер мы с Джо Фоксхолом были вместе в караульном наряде, и он заговорил о нашей жизни в армии.

— Когда ты оправишься от первого потрясения из-за того, что тебя превратили в барана, и к тебе возвращается мало-помалу твое собственное милое «я», необходимое и обязательное для каждого смертного, худшей вещью во всем этом деле, по-моему, становится ожидание. Малое ожидание и большое. Ждешь еды, ждешь прививки, ждешь осмотра, ждешь увольнительной. Затем — большое ожидание: ждешь писем, ждешь, куда тебя отправят дальше, ждешь, чтобы война скорей кончилась, и, конечно, больше всего хочешь знать, убьют тебя или ты жив останешься. Ты, верно, помнишь этих ребят в джипе, что в темноте скатились с обрыва, ну, так они были за тысячи миль от войны, но тоже гадали, останутся они в живых или нет, — и вот, не остались.

Мы сидели на наших койках в караульном помещении. Это не тюрьма, как думают многие, а просто комната или здание, где ребята из караула ожидают очереди заступить на пост и где они сидят или спят четыре часа после двух часов пребывания на посту. Мы с Джо Фоксхолом ждали грузовика, который должен был прийти через десять минут и отвезти нас на посты.

— Вся наша жизнь, — говорил Джо, — одно сплошное? ожидание. Всякий человек, облеченный в бренную земную оболочку, ждет, конечно бессознательно, пока эта оболочка износится и в прах обратится. Словом, ждет смерти. Но так как он знает, что ему положено распоряжаться своим телом еще тридцать или сорок лет, он принимается ждать чего-нибудь другого. Юношей он ждет, когда станет мужчиной. Потом ждет жены. Потом — сына. Потом ждет, когда сможет с ним разговаривать. Или, если он не захочет с самого начала ждать жену, он ждет девушку, которая повлияет на все его существо, заставит его почувствовать, что он нечто большее, чем продукт смешения нескольких жидкостей, переливающихся в его теле, нечто большее, чем глупое, слабое, смешное животное в пиджаке и брюках; заставит его почувствовать себя бессмертным. Иными словами, он ждет переживаний, ждет влюбленности, ждет мудрости, которая, как он думает, приходит с любовью. Или, если он не хочет ждать ни жены, ни любовной мудрости, может быть, он ждет, что сделает нечто значительное, выйдет в люди, как говорится; создаст себе известность в обществе, в народе, а не только в своей семье или в тесном к руту друзей и, по сути дела, прославится перед богом: напишет песню, совершит откровение в науке или поэзии, раскроет истину и снищет благословение божие. Но все сводится всегда к одному: он хочет жить. Он хочет выиграть ставку. Он знает, что рано или поздно умрет, но хочет преодолеть самое смерть, если сможет. Все, чего мы достигли на этом свете, возникло из борьбы человека со смертью: наши песни, наша поэзия, наша наука, все наши истины, наша религия, наши танцы, наша правительственная система — все, все на свете; торговля, изобретения, машины, пароходы, поезда, самолеты, оружие, комнаты, окна, двери, дверные ручки, одежда, кухня, вентиляторы, холодильники, башмаки… Ты следишь за моей мыслью?

— Разумеется, слежу, — сказал я. — Но как тебе удалось постичь всю эту премудрость?

— Как? Я же тебе объясняю. Я хочу, чтобы бог мне улыбался. Хочу быть красивым. Хочу, чтобы при взгляде на меня у детей сияли глаза. Хочу, чтобы меня любили прекрасные женщины. Хочу жить так славно и благородно, как это только возможно при моей шкуре, напиханной всяким паршивым хламом.

— Ты что, изучал философию в Калифорнийском университете?

— Философию? — сказал Джо с презрением. — Самого себя — вот что я изучал в университете. Но и до сих пор еще не очень-то много знаю и каждый день узнаю что-нибудь новое. И чем больше узнаю самого себя, тем больше и тебя тоже.

— Как это так?

— А вот так: что ты, что я — ведь это одно и то же. И не только ты да я, одни мы с тобой, а и все другие, кого ни возьми: Какалокович, Лу Марриаччи. Гарри Кук. Вернон Хигби и миллионы других людей во всем мире, которых мы с тобой никогда не видали, да и вряд ли увидим.

— Ты хочешь сказать, все люди на свете такие же самые, как и мы?

— Да.

— И эскимосы?

— Да.

— И китайцы?

— Да, абсолютно все.

— И немцы?

— Все, все!

— И японцы?

— Ну да, — сказал Джо, — как ты не понимаешь? Мы с тобой — это пара японцев.

Тут Джо умолк, и я понял, что теперь мой черед сказать что-нибудь, но я не знал, что мне говорить, потому что только сегодня на занятиях лейтенант сказал, что японцы — это обезьяны, а не люди. Он сказал, что они трусы. Сказал, что они людоеды. Что они не такие, как мы. Что они сражаются не за свободу, а за своего императора, а император у них сумасшедший. Сказал, что они все фанатики и готовы подохнуть как собаки, целыми тысячами, за своего императора, которому поклоняются, как богу. И еще, сказал лейтенант, мы должны понимать, против кого мы воюем, должны научиться ненавидеть врага, чтобы убить его, когда встретимся на поле боя. Я не зная, что сказать Джо Фоксхолу.

— Понял, что я тебе говорю? — спросил наконец Джо.

— Не знаю точно, — отвечал я.

— Да ты послушай, — сказал Джо. — Все люди на свете такие же, как и мы, и все они ждут одного — смерти. А тем временем живут вот так, как я тебе рассказывал. Так вот, если ты ненавидишь себя — что ж, тогда можешь ненавидеть и японцев. Можешь ненавидеть немцев и итальянцев, венгров, болгар — всех, кого хочешь. Что до меня, я ненависти к себе не питаю и не вижу, зачем это нужно. А раз это так, то я не могу ненавидеть и никого другого. Может быть, мне и придется когда-нибудь убить человека, для того чтобы он не убил меня, но, черт побери, чего ради мне его ненавидеть? Да пропади я пропадом, если, убив человека, подумаю, что сделал доброе дело. Будь я проклят, если подумаю, что сделал этим что-нибудь для себя, для тебя, для своей семьи или твоей, или для родины, или для мира, для истины, для искусства, для религии, для поэзии… Понял теперь?

— Кажется, да, — сказал я. — Ты убежденный противник войны, верно. Джо?

— Ерунда, — сказал Джо. — Плевал я на убеждения. Противиться войне, когда она развязана, — это все равно что противиться урагану, который оторвал твой дом от земли и уносит его в небеса, чтобы потом грохнуть оземь и расплющить с тобой вместе. Если ты против этого протестуешь, то уж наверняка убежденно. Да и как же, черт возьми, иначе? Но что толку от этого? Ураган — дело рук божьих. Война, может быть, тоже — я еще не знаю как следует. Но подозреваю, что она — дело рук человеческих. Я войны не люблю. Ненавижу ее всею душой. Но когда меня подхватил ее чудовищный экскаватор, что я могу поделать? Разве только надеяться, что останусь в живых. И я надеюсь, можешь не сомневаться.

В это время подошел грузовик, мы взяли свои винтовки, вышли вместе с остальными ребятами и взобрались в кузов. Мы с Джо сели рядом. Не знал я, что ему сказать, предложил сигарету, он ее взял. Я поднес ему огонька, закурил сам. Он глубоко затянулся и сказал:

— Мы все ждем смерти, а сигареты помогают нам ждать.

Время близилось к полночи. Заступали на пост мы ровно в двенадцать, потом в течение двух часов обходили свой участок, а потом грузовик нас забирал и отвозил обратно в караулку, где мы могли отдыхать и спать четыре часа. В шесть утра мы опять заступали на пост — еще на два часа.

— Хорошая вещь сигареты, — продолжал Джо. — Без них люди и воевать не станут. Понимаешь, они слегка одуряют, ровно настолько, чтобы ты мог поддаться еще большему одурению, но не доходил до безумия. Что-то в тебе не хочет, чтобы тебя убивали, и приходится его успокаивать, заглушать небольшими дозами смерти — сном, забвением, дурманом — при помощи табака, алкоголя, женщин, труда или чего бы там ни было. Приходится все время ублажать это что-то, потому что оно ужасно чувствительно. Оно возопит в тебе, если не усыпить его вовремя. Обычно мы его убаюкиваем по не очень серьезным поводам, но на войне положение посерьезнее, и ты вынужден усыплять это нечто всеми доступными средствами и подчас доводить его до полного бесчувствия, если уж очень солоно придется. Но беда, если ты потеряешь меру и, вместо того чтоб его усыпить, убьешь его. Ибо этим ты убьешь самого себя — тело твое еще будет жить, но истинная жизнь в тебе умрет, и это самое страшное, что может случиться с тобой во всей этой дурацкой истории.

Глава шестая

Весли жаждет любви и свободы, а сержант Какалокович позорит военный мундир

Мы прибыли на участок, который я должен был охранять. Я попрощался с Джо и сошел с грузовика.

— Всю нашу жизнь, — сказал Джо, — мы только и делаем, что ждем. Два часа ты будешь ждать, когда наконец эти два часа пройдут. За два часа на миллион лет состаришься.

— Увидимся, когда они пройдут, — отвечал я.

— Ладно, — сказал Джо. — Гляди почаще в небо, не забывай.

— Ладно, — ответил я.

Я сменил на посту Лу Марриаччи и тщательно проделал все формальности, а Лу удовлетворенно кивал головой: он принадлежал к числу людей, которым доставляет удовольствие наблюдать, как другие делают что-нибудь глупое. Когда все формальности были выполнены и Лу обошел со мной участок, чтобы я знал, что мне охранять, когда я официально заступил на пост, а Лу стал персоной неофициальной, он сказал:

— Ну, малый, не усердствуй понапрасну. Не вздумай пугаться и стрелять в первого прохожего, которого ты принял за шпиона — он, бедняга, может, и рта раскрыть не сумеет со страху, перепугавшись не меньше тебя.

— Ладно, Лу, — сказал я.

— Таким, как ты, всегда нужно стараться, как бы в беду не попасть, — продолжал Лу. — Убивать никого не надо. Попроси человека по-хорошему удостоверить свою личность, и пускай себе идет спать. Это будет, наверно, свой брат рядовой, бредущий в казармы из города, так ты его, смотри, не убей. У него мама есть.

— Ни в кого я стрелять не буду, — отвечал я.

Ребята из грузовика закричали Лу:

— Давай, давай, поехали! Не можем мы болтаться тут всю ночь!

— Я пойду пешком! — прокричал им Лу в ответ.

Он отдал одному из ребят в машине свою винтовку, водитель включил скорость, и машина загрохотала по шоссе.

Я думал, Лу отправится в караулку сейчас же, но он остался, зашагал со мной в ногу и начал болтать.

— Тихо, тихо, малый, не спеши, — говорил он. — Два часа — это долгое время. Торопиться некуда, все здесь под рукой. Знай топчись все кругом да крутом.

Я сбавил шаг. Видно, я расхаживал слишком быстро для часового. Нести охрану не значит гулять, это значит сторожить, быть всегда начеку.

Ноябрь был на исходе, погода стояла холодная, ясная, и таким одиноким чувствует себя в это время человек, о чем бы он ни задумался, так печально и грустно ему, как это бывает только в детстве на рождество, когда и сам не знаешь, о чем печалишься.

На небо можно было заглядеться, что и говорить. Таким широким и глубоким я его еще никогда не видал. Звезд пока зажглось не больше чем с полдюжины, но все они были крупные, яркие и красивые. Я был еще под свежим впечатлением всего того, что наговорил мне Джо про ожидание, и я не мог не удивляться звездам: как долго они ждут, сколько лет уже прождали и сколько сотен лет еще будут ждать после того, как на земле умрет и будет позабыт последний человек, — для них все остается по-прежнему.

— О чем это ты размечтался? — спросил меня Лу.

— Так, ни о чем, — сказал я.

— Так куда же ты идешь, как ты думаешь?

— Что значит — куда?

— Ты забрел за черту участка.

Лу провел меня обратно на участок и сказал:

— Мне нужно кое о чем с тобой потолковать.

— Но это против устава — гулять с часовым, ведь я сейчас на посту.

— Знаю, — сказал Лу, — но ты не беспокойся, со мной не пропадешь. Кругом ни души. Как кто-нибудь появится, я исчезну.

Участок, который я охранял, был около квартала в длину и с полквартала в ширину и весь был заставлен армейскими грузовиками и платформами. Двумя кварталами дальше виднелся ряд новых, недостроенных казарм, а за ними уже не было ничего, кроме открытого поля и леса, куда я иногда уходил, чтобы побыть одному. Это был крупный лагерь в глубине страны, милях в семи от Сакраменто, его пересекали несколько проездов и автострада, где в эти ночные часы не было почти никакого движения.

Изредка вдоль автострады, к западу от нас, мелькали огоньки, и я гадал, кто бы это мог быть и куда идет машина. Я завидовал этому человеку, его свободе, тому, что у него есть автомобиль, что мчится он в эти ночные часы по пустынному шоссе, что есть у него дом и семья, есть куда ехать. Я представлял себе — вот он, один в тайном мире любви, зимней ночью приезжает домой на машине, ставит ее под навес, входит в дом, к жене, на кухонном столе его ждет ужин. Вот он привлекает жену к себе и целует, а потом сидит с ней за столом и тихо беседует — не о чем-нибудь серьезном, таком, что говорил Джо Фоксхол, а просто о всяких мелочах — где он был и что делал. Я даже как будто слышал, как он говорит, и я знал, что они вовсе и не думают ждать смерти. «О милая, вот мы и опять вместе!» И я чертовски хотел быть мужчиной. Хотел быть тем, который там сидел. Чертовски хотел быть дома, со своей женой. Я представлял себе: война кончилась, и это я там сижу за столом. «О дорогая, война позади, и вот опять ноябрь, и студеное небо, и яркие звезды, любимая! И это все, что нам нужно, и никто нас больше не потревожит».

Я так далеко унесся в своих мечтах об удивительном счастье одних людей и о злосчастье других, что, видно, совсем позабыл, где я и зачем нахожусь, потому что Лу вдруг, схватил меня за плечи и встряхнул — и тут же исчез. Я увидел, что кто-то идет, и, так как я обязан был его окликнуть, я сказал:

— Стой! Кто идет?

Однако голос мой прозвучал так слабо, что я вынужден был повторить оклик. Но человек и после этого продолжал идти, и я оробел; я-то думал, что он остановится и ответит, а тут я не знал, что делать. Наверное, Лу сообразил, что происходит, потому что он вдруг откуда-то выскочит, вырвал у меня из рук винтовку, крикнул: «Стой!» — и человек остановился.

Тогда Лу потребовал, чтобы неизвестный назвал себя, и тут оказалось, что это сержант Какалокович своей собственной персоной, пьяный и глухой к голосу закона и порядка.

— Ах ты старый сукин сын, — сказал Лу. — Застрелить бы тебя — и дело с концом.

— Застрелить? Меня? — вопросил Какалокович. — За что?

— За что? — повторил Лу. — За то, что ты не остановился, когда я тебя окликал.

— Я остановился, — возразил Какалокович.

— Да, — сказал Лу. — После того, как я тебя окликнул три раза. Благодари бога, что я не выстрелил в тебя после второго оклика.

— А за что в меня стрелять?

— За то, что ты сержант, — сказал Лу.

Я держался в стороне, в тени, потому что могло показаться странным, что два человека охраняют один и тот же участок одновременно.

— Хороший из тебя сержант, нечего сказать, — продолжал Лу. — Хорошенький примерчик подаешь мальчуганам из честных семей Сан-Франциско, Окленда и других городов. Сведу-ка я тебя к караульному начальнику.

— К караульному начальнику? — повторил Какалокович. — За что?

— За то, что не останавливаешься по требованию часового. За то, что напился пьяный и имел половые сношения не при исполнении служебных обязанностей.

— Половые сношения? — удивился Какалокович. — Да я прямо из церкви.

— Ты прямо из публичного дома, — сказал Лу. — От тебя разит духами на расстоянии.

— Из польской церкви, — проговорил Какалокович.

— Ты пьян, — сказал Лу. — Послушай-ка, сержант. Мой долг наказать тебя в назидание другим, и я свой долг исполню, как это ты всегда от меня требуешь. Я исполнял свой долг, когда ты мне приказывал идти в наряд на кухню. Я исполнял свой долг, когда ты заставлял меня убирать казарму. Я исполнял свой долг всякий раз, когда ты от меня этого требовал, и я исполню свой долг и на этот раз. Завтра утром ты будешь разжалован в рядовые.

Сержант был пьян, но не настолько, чтобы не понять, что попал в переплет; не настолько пьян, чтобы Лу не мог вдоволь над ним потешиться в эту ночь, под этим изумительным пустынным ноябрьским небом. Немного погодя сержант обсудил с Лу условия мирного соглашения, и условия эти были жесткие. Лу потребовал от сержанта, чтобы отныне — никаких глупостей; никаких нарядов вне очереди — ни для него, ни для Доминика Тоска, ни для Виктора Тоска, ни для Весли Джексона.

— Весли Джексона? — повторил Какалокович. — А он тут при чем?

— Не твоя забота, — отрезал Лу. — Просто запомни, что он включен в сделку, и все тут.

— Ладно, — сказал Какалокович, и вот так я вдруг узнал, что отныне меня ожидают либо лучшие дни, либо еще худшие беды. Если вдруг сержант все позабудет к утру, когда протрезвится, или, наоборот, все припомнит и решит поквитаться с Лу, да и с нами тоже — что тут поделаешь? Пропадешь. Но я никак не предполагал, что Лу так здорово знает дело.

— Что у тебя есть при себе? — спросил Лу. — Чтобы закрепить договор, законный и нерушимый.

— Законный и нерушимый, — повторил Какалокович.

— Да ну, поживей, — сказал Лу. — Что у тебя в карманах? Выкладывай все.

Какалокович выложил все, что было у него в карманах, а Лу тщательно все осмотрел и отобрал бланки удостоверений, номерки и всякие другие предметы, необходимые для выполнения обязанностей сержанта, и рассовал их по своим собственным карманам. Так как Лу забрал все, кроме денег, хлама набралось порядочно.

— Утром я отдам тебе то, что мне не понадобится, — сказал Лу. — Сделаю так, что никто не увидит. А сейчас я провожу тебя домой и уложу в постельку, но наперед, гляди, будь миленьким со мной, и с Домиником, и Виктором Тоска, и с Весли Джексоном — понял?

— Есть, — сказал Какалокович.

— Так будь же паинькой, и все сойдет гладко, — продолжал Лу. — Я с тобой по-хорошему, и ты по-хорошему с нами. Нас всего четверо. Нам могут понадобиться увольнительные вне очереди и прочие мелкие поблажки. Мы будем вести себя примерно, так что ты всегда сможешь сказать, что наградил нас за отличное поведение, на случай, если кто начнет совать свой нос, — понятно?

— Есть.

— И благодари бога, что я тебя не убил, — сказал Лу. — Ты и представить себе не можешь, как я был близок к этому. По виду ты сущий немецкий шпион.

— Польский, — поправил Какалокович.

Лу отдал мне винтовку.

— Я скоро вернусь, — сказал он.

— Ну, пошли, — обратился Лу к сержанту. — Ты едва на ногах стоишь. Держись за меня. Я отведу тебя домой.

Лу уволок сержанта, и я еще долго слышал, как он его пилит и пилит за то, что тот напился пьян, и мне было жалко беднягу, хоть он и сержант.

Глава седьмая

Весли Джексон гадает на звездах и узнает свою судьбу

Я смотрел, как они удаляются по направлению к казармам. Лу помогал сержанту держаться на ногах. Удивительно, думал я, но что тут было удивительного — не мог понять. Может быть, то, что сержант сказал Лу, когда они тронулись в путь.

— Потише иди, — сказал он. — Я ранен.

— Ничего ты не ранен, — возразил Лу. — Ты просто пьян.

— Нет, ранен, — повторил сержант. — У меня кровь идет.

Странные вещи говорят иногда пьяные люди. Я это знаю по своему отцу. Иной раз и половины не поймешь из того, что он болтает, когда напьется, но я-то знал, что все это не так глупо, как кажется. Какалокович ранен не был, и кровь у него не шла, но я понял, что он хочет сказать, и, видно, Лу тоже понял, потому что убавил шаг. Сначала Лу обращался с сержантом так, будто очень зол на него и не хочет зря время терять на человека, который так нализался, что не может идти прямо и еле ворочает языком, но я понимал, что это он так, шутки ради.

Скоро они скрылись из виду, и я остался один. Я ничего не имею против одиночества, но тут, сказать по правде, малость оробел. Я обошел разок вокруг участка, надеясь, что мне никто не попадется и не нужно будет никого окликать, так как мне это очень не нравилось. Пускай меня окликают, пожалуйста, но сам я окликать других не любил.

Я припоминал наставления, которые нам всегда давали, когда мы готовились идти в караул, а сам все глядел в небо, на звезды, и грезил о том счастливце на воле.

Наставления бывали всегда одни и те же — во всяком случае, по смыслу.

«Помните, солдаты. Это очень серьезно. Вы идете туда не для потехи и не в наказание. Нести караульную службу — это честь, которой каждый солдат нашей доблестной армии должен гордиться. Это также большая ответственность. Вы идете туда, чтобы защищать свою страну от врага. Окликайте проходящих ясным и громким командным голосом. Если первый ваш оклик останется без ответа, окликайте вторично. Если не подействует вторичный ваш оклик и вы решите, что дело не чисто, — стреляйте, и стреляйте насмерть! Вы исполните свой долг — все равно, кого бы вы ни убили: майора, полковника или генерала. Если же вы увидите, что нет ничего подозрительного — допустим, вам ясно, что это пьяный, или вы узнали человека в лицо и уверены, что все в порядке, — можете не стрелять, по вашему усмотрению. Но не рискуйте. Враг — в наших рядах. Он может напялить американскую форму, вам может показаться, что вы его узнаете, но не будьте глупцами, не рискуйте — это может стоить вам жизни. Если вторичный ваш оклик останется без ответа, стреляйте — это не только ваше право, это ваш долг».

Не нравились мне такие наставления. Несколько человек было убито, но ни один из них не оказался врагом. По большей части это были солдаты. Сколько раз слыхали мы о том, как часовые стреляют в невинных людей. Большинство рассказов приходило из других лагерей, но однажды ночью наш солдат подстрелил парнишку из соседней роты. Этот парень умер прежде, чем ему успели оказать помощь, а солдату, который в него стрелял, дали отпуск домой, чтобы он мог прийти в себя после потрясения. К нам он уже не вернулся. Его перевели в другой гарнизон, где никто не знал, что он убил человека из американской армии.

Я уже трижды обошел свой участок. Много разных мыслей промелькнуло у меня в голове, потом я замурлыкал какую-то мелодию, но не мог никак вспомнить, что это за песня и где я ее слышат. И вдруг сразу вспомнил, потому что всплыли в памяти слова: «Скажи, браток, куда нас гонят?» Это была папина песенка еще с прошлой войны.

После этого я стал думать, о чем это Лу хотел со мной поговорить. Потом откуда ни возьмись появилась какая-то собачонка и увязалась за мной. Я ей очень обрадовался. Крутом было тихо-тихо, я слышал только свои собственные шаги, а собачонки и вовсе не было слышно. Я разок остановился, хотел с ней поговорить, хотя это и было против устава,

— Алло, приятель, — сказал я, но собачонка пустилась наутек.

Немного отбежав, она остановилась и потихоньку снова приблизилась. Видно, не совсем была во мне уверена. Такие дворняжки встречаются повсюду, где стоят войсковые части.

Тут мне ужасно захотелось курить, но это тоже запрещалось уставом, так что я сперва воздержался. Однако вскоре я почувствовал себя таким несчастным, что решил рискнуть, взял в рот сигарету, зажег, закурил, и сразу стало легче. В точности, как говорил Джо Фоксхол. Я пробыл на посту всего тридцать пять минут, а казалось — гораздо больше.

Я решил придумать какую-нибудь игру, чтобы время шло побыстрее, и сказал себе:

«Отсюда до поворота ровно сто тридцать три шага», — и начал считать.

Но я ошибся. Шагов оказалось сто пятьдесят четыре.

Тогда я сказал: «Если я угадаю с точностью до десяти, сколько шагов от одного конца участка до другого, тогда… Ну, тогда война завтра кончится».

Но это было слишком уж глупо, и я решил сделать иначе.

«Нет, — сказал я, — если я угадаю, мне никого не придется окликать за все время, я спокойно вернусь в караулку, увижусь с Джо Фоксхолом и порадуюсь, что половина дежурства позади, и, может быть, вместо того чтобы спать, мы посидим рядком, покурим и поболтаем».

Но я тут же сообразил, что увижусь с Джо Фоксхолом в караулке так или иначе и мы все равно посидим, покурим и поболтаем. Так гадать неинтересно.

И тогда я сказал: «Если я угадаю расстояние с точностью до десяти шагов, значит, у отца все в порядке. Он избавился от того ужасного настроения, какое у него было, когда он ушел из дому, и теперь благополучно живет где-нибудь в меблированных комнатах».

Но и это меня не вполне удовлетворило, хотя я от души пожелал, чтобы у отца все было в порядке. И вот что я загадал: «Прежде чем война кончится, я встречу девушку себе по нраву — мою девушку, мою невесту, мою жену. Мы повстречаемся, полюбим друг друга, поселимся где-нибудь — и что нам до того, как люди всего мира разделаются друг с другом».

Тем временем я прошел вдоль всего участка и не успел загадать, сколько там шагов; теперь я шел поперек участка, а это было слишком уж короткое расстояние, чтобы из-за него волноваться; слишком легкое для угадывания, как я считал; поэтому я подождал, пока пройду этот кусок, и уже готов был свернуть, чтобы идти опять вдоль.

Перед самым поворотом я сказал:

«Здесь ровно триста девяносто три шага. Если я угадаю с точностью до десяти, я встречу Ее».

Я повернул под прямым углом и начал считать.

Число триста девяносто три я выбрал потому, что люблю число три и давно уже считаю его своим счастливым числом, так же как и все числа, которые делятся на три. Мой армейский порядковый номер весь состоит из троек и девяток. Когда я был маленький, я любил число семь, но, вероятно, оно мне показалось слишком большим, и я его разлюбил, а вместо него полюбил число три. Все хорошее представлялось мне состоящим из троек.

Так вот я и надеялся, что загадал верно, но очень скоро убедился, что перебрал. Тогда я стал укорачивать шаги — и все равно просчитался. Получилось всего-навсего двести восемьдесят четыре шага, включая и коротенькие, а такое число ничего мне не говорило. Если разделить двести восемьдесят четыре на три, то получается девяносто четыре и две трети — тоже ничего хорошего. Однако девятка в числе девяносто четыре — все-таки лучше, чем ничего, поэтому я решил, что имею право загадать еще раз. Но так как гадание о том, что я встречу свою девушку, уже один раз не вышло, я решил загадать что-нибудь другое.

И я сказал: «Если на этот раз появится в небе новая звезда или какая-нибудь звезда упадет, тогда…»

Мне нужно было что-то загадать, но что, я просто не знал.

Однако вскоре пришла новая мысль, и на этот раз стоящая.

«Если за то время, что я обойду участок, появится новая звезда или какая-нибудь звезда упадет, то я в эту войну убит не буду».

Ну и переволновался же я: боялся, что опять не выйдет. Ведь если идти медленно, как положено часовому, и даже чуть-чуть помедленней, то на обход всего участка понадобится каких-нибудь десять минут, а между тем, хотя я смотрел в небо почти все время, что находился на посту, я не видал, чтобы появилась хоть одна новая звезда или какая-нибудь упала. Но уговор дороже денег, и раз я поставил условия, нужно было их держаться. Я находил, что мне даже лучше оказаться в слегка невыгодном положении, ибо тогда, если я выиграю, я буду знать уже наверняка, что меня не убьют в эту войну. Мне-то ведь казалось, что шансы за то, что я уцелею, довольно малы, так что было правильнее поставить условия потруднее.

Пока я размышлял обо всем этом, я не позволял себе смотреть на небо, потому что, если бы новая звезда появилась прежде, чем я подтвердил соглашение торжественным поднятием руки, оно бы все равно не считалось. Но вот я поднял руку, заметил, где я стою, взглянул на небо и произнес:

— Если появится в небе новая звезда или какая-нибудь звезда упадет до того, как я вернусь на это самое место, я, Весли Джексон, в эту войну не буду убит.

Я решил не жульничать и не идти слишком медленно, ибо бога все равно не обманешь. Если мне не суждено остаться в живых, лучше об этом знать наперед. По крайней мере не придется зря нервничать. Я просто скажу себе: «Значит, так тому и быть», — и не стану больше об этом думать.

Я шел и поглядывал на небо, и вот уже прошел больше половины пути, а новых звезд все нет и нет и ни одна еще не упала.

Однако я не терял надежды.

Не знаю почему, но я чувствовал, что прежде, чем я пройду кругом до конца, я увижу новую звезду. Я был уверен, что увижу ее. Не падающую звезду увижу, а новую звезду; она появится в небе где-то далеко, за миллионы миль от меня, и я буду знать, что меня не убьют. Мне было все равно, сколько шансов против меня; я знал, что звезда непременно появится — совершенно новехонькая, моя собственная, — чтобы поведать мне, что я останусь жив, здоров, цел и невредим.

И вот я смотрю туда, где, по моим расчетам, звезда должна появиться — далеко на востоке, примерно в двадцати футах над горизонтом. Я и теперь ничего не знаю о звездах. Ни в какой части неба они находятся в то или иное время года, ни куда они движутся, ни как называются, так что вы можете себе представить, какой ничтожный шанс был у меня, когда я уставился именно в эту часть неба. Но я ничуть не беспокоился. Я знал, что звезда моя взойдет, — и не подумайте, что я вру: она действительно появилась. Она показалась в небе гораздо раньше, чем я обошел весь участок. Я увидел ее так же ясно, как и все другие звезды, и заметил в тот самый момент, как она появилась.

«Это чудо, — сказал я себе. — Эта звезда взошла для меня. Бог послал ее мне. Разумеется, она была там и раньше, только что-то ее заслоняло. А бог услышал, что я загадал. Он убрал то, что мешало видеть звезду, и она мне открылась, я увидел ее — и теперь я знаю, что не буду убит».

Я так обрадовался, что громко запел: «Скажи, браток, куда нас гонят?»

Маленькая дворняжка уже больше не трусила, и я тоже ничего не боялся — решительно ничего. Я взял еще сигарету и закурил. Теперь мне было все равно — даже если кто-нибудь покажется на дороге в лагерь и мне придется его окликать.

И тут вдруг кто-то появился со стороны лагеря. Я сразу узнал Лу Марриаччи, но все-таки закричал:

— Стой! Кто идет?

— Вот это порядок, — сказал Лу. — Давай еще разок.

И я прокричал еще раз, просто так, из озорства.

Глава восьмая

Лу Марриаччи просит у Весли услуги, которая ставит того в затруднительное положение

Я прохаживался с Лу Марриаччи и недоумевал: что он такое задумал?

— Да ты, никак, потерял своего дружка, — сказал он про собачонку, которая только что убежала. — Люблю людей, которых любят собаки. Это хорошие ребята.

— Не все собаки меня любят, — сказал я. — А одинокий пес, да еще среди ночи, готов подружиться со всяким.

— Э, нет, — возразил Лу. — Стоило мне появиться, как эта собачонка припустилась со всех ног — только ее и видели. И не вернется, пока я не уйду.

— Ты думаешь, ты ей не понравился?

— Не думаю, а знаю.

— А почему?

— Видишь ли, — сказал Лу, — собаки доверяют своему чутью. Они могут и ошибаться, но большей частью угадывают. Я обходил этот участок за два часа до тебя. Несколько раз я видел, как эта собачка принюхивается издали, решая, можно ли ей подойти и завязать со мной дружбу. Понимаешь, так и не подошла. Принюхалась ко мне, и я ей не понравился.

— Чем же ты это объясняешь?

— Собаки ищут, кто им по душе. Для себя-то я хорош, а для собак, видно, не очень. А ты, видно, хорош и для себя и для собак. А коли так, значит, ты славный малый, и поэтому я хочу с тобой поговорить.

— Хорошо, я слушаю.

— Прежде всего никому не рассказывай, что здесь произошло между мной и сержантом. Я уложил его спать, и все в полном порядке. Теперь он будет с нами по-хорошему. Он с нами, правда, и прежде по-свински не обращался, да только никогда не мешает иметь какую-нибудь заручку против того, кому завтра может взбрести в голову стать свиньей. Какалокович парень хороший, но служба есть служба, и время от времени ему приходится назначать нас в наряды — сам знаешь: дневальным по линейке, по казарме, по кухне, в караульную команду и все такое прочее.

— По-моему, дневалить нужно всем по очереди.

— Ну да, ты же пай-мальчик, — сказал Лу. — Конечно, по-твоему, каждый должен нести свой наряд. Поэтому собачонка тебя и полюбила. А вот я не верю этому. Я знаю, что каждый ловчится уйти от наряда. И мне это покою не дает, потому что ничто на свете мне так не противно, как оказаться в дураках.

— Что ты хочешь этим сказать?

— В войну все должны нести свой наряд, все и каждый, если только он не увиливает. Я-то вот в армии, а ведь я знаю многих, кто должен быть в армии, а их там нет и в помине.

— Как же это?

— Они люди умные, не какие-нибудь простачки, — сказал Лу. — Когда разгорится война, каждый мужчина в стране должен участвовать в ней, особенно люди с мошной, у которых есть что терять, а вот они-то как раз в войне и не участвуют. Им надо, чтоб ты да я воевали, а сами они только еще больше наживаются за наш счет. Им наплевать, скольких бы из нас ни убили, лишь бы им своего не потерять да еще прибавить малую толику. Зато ведь они ужас какие патриоты — в десять раз больше, чем мы с тобой. Войну они любят, это мы ее ненавидим. Почитывают о войне в газетах да журналах и знают о ней куда больше, чем мы. Они и о других войнах знают все что надо. Они их изучают, чтобы узнать, как лучше делать деньги на этой войне.

— Есть, видно, люди, для которых деньги важнее всего.

— Много таких, — сказал Лу. — Чересчур даже много. Но они не только за деньгами гонятся. Они используют войну, чтобы заполучить еще и другое: побольше власти, веса, известности. А мы, солдаты, превращаемся в стадо: за пять шагов не отличишь одного от другого. Но к черту все это. Я хотел с тобой поговорить вот о чем.

Несколько мгновений мы шагали молча, а потом он сказал:

— Я хочу уйти из армии. Я знаю, как это сделать. Но мне нужно немножко помочь, и я прошу тебя это сделать.

— Не смогу я, что ты, — отвечал я. — Нас обоих расстреляют за такие дела.

— Не думай, что я останусь перед тобою в долгу, — сказан Лу. — Я тоже для тебя что-нибудь сделаю.

— Нет, не могу, — сказал я. — Пусть я, по-твоему, простачок, но я служу в армии и не стану жульничать.

— Ну а если это не жульничество?

— Нет, жульничество, — сказал я. — Я ведь вижу.

— Ладно, — согласился Лу. — Допустим, что придется немножко сжульничать. А ты думаешь, в армии, в правительстве, да и по всей стране — всё по-честному? Жульничество сплошное кругом — так оно было, так и будет всегда, пока люди такие, как есть. Все люди — дерьмо.

— Может быть, но не всегда.

— Да и я не всегда, — сказан Лу. — У меня жена, я ее люблю, она — все для меня. Сидит теперь дома и плачет целыми днями. Да ребят у меня трое, я их тоже люблю. Не такая уж я дрянь, когда я с женой да с детьми. Мне сорок лет. Не понравился я там у нас, по соседству, одному сукину сыну — он и загнал меня в армию. Пронюхал, что я отложил немного деньжат про черный день, и решил, что семье моей хватит лет на пять-шесть, чтобы прожить без нужды. Вот он и сговорился с другими такими же сукиными сынами, и решили они меня сцапать, забрать в солдаты — в наказание. Страна воюет, все взбудоражены, сотни тысяч людей идут в армию — так они решили, почему бы и мне не пойти. Один из них — грошовый адвокатишка, другой — хвастунишка судья, третий — делец копеечный, — так ведь они у руля, и что ни скажут, все выйдет по-ихнему. Толпа — за них, а что я людям? И бросили меня в армию, как вора в тюрьму. Правда, я кое в чем согрешил, но ни гроша ни у кого не украл за всю жизнь. Долги отдавал. Любил жену, детишек растил.

— А чем ты занимался до того, как попал в армию?

— Всем понемножку, — сказал Лу, — Держал бар на Пасифик-стрит в Сан-Франциско. Там у меня в задней комнате шла небольшая игра. Да девушки знакомые были, охотницы до легкого заработка.

— Это какого же легкого заработка? — спросил я.

— Сам понимаешь какого, — сказал Лу.

И верно, я понял. Может быть, я должен был почувствовать отвращение к такому человеку: прохаживается со мной и рассказывает о себе разные такие вещи — сначала про жену и детей, а потом — эти штучки. Но, видно, я и сам человек не очень порядочный, потому что отвращения к нему не испытывал. Может быть, потому, что я видел, что Лу мне не лжет, а говорит всю правду, и я не мог не восхищаться такой откровенностью. Да занимайся я такими вещами, мне бы наверняка было стыдно признаться кому-нибудь. Я бы наверняка соврал или умолчал об этом, а Лу не лгал, говорил всю правду. Я подумал, что если бы все говорили правду вот так напрямик, не скрывая, кто кем был и что делал, то мир стал бы чуточку лучше, и, может быть, поэтому Лу не вызывал во мне отвращения. Хотя я не вполне уверен. Может быть, все-таки я не испытывал к нему отвращения просто потому, что и сам я по натуре человек непорядочный.

— Ну, так что ты хочешь, чтоб я сделал? — спросил я.

— Ты мне сначала скажи, что я могу сделать для тебя?

— Ну, что ты! Ничего мне от тебя не нужно, но если я могу для тебя что-нибудь сделать, за что меня не расстреляют, я, наверно, сделаю. Детишек твоих как зовут?

— Старшего — тоже Лу. Потом идет девочка, Роза, потому что так зовут мою мать. А третий, совсем крошка, двухлетний — Майкл, потому что так звали моего деда.

— А жену твою как зовут?

— Марта.

— Так что ты хочешь, чтобы я сделал, Лу?

— Видишь ли, я должен заступить на этот пост в четыре утра.

— Так.

— Но меня в это время не будет ни в караулке, ни здесь.

— А где же ты будешь?

— Сбегу, — сказал Лу. — Дня через два-три меня разыщут. А я ничего помнить не буду. Тогда станут выяснять кто меня видел последний. А это окажешься ты. Когда я укладывал сержанта в постель, я боялся, как бы кто меня не увидел, думал, не пришлось бы отложить это дело, но никого поблизости не было. Все спали, никто меня не видал. Вот возьми, это бумажки сержанта. Все до единой. Я хочу, чтобы ты отдал их ему утром, и все. Если он поинтересуется, как они к тебе попали, напомни ему, что он был пьян, возвращался в казармы и не ответил на оклик, так что ты его чуть не застрелил, да хорошо — вовремя узнал. Скажи ему, что он не хотел идти домой, пока ты не возьмешь на сохранение его вещи. А теперь ты их ему возвращаешь.

— А если он вспомнит, что ты укладывал его в постель?

— Вспомнит, да не слишком ясно, — сказал Лу. — Это-то мне и нужно. Будто бы и вспомнит, да не захочет дела поднимать.

— А вдруг он заявит, что его кто-то уложил спать?

— Он был пьян. Ему это привиделось. Да никому он об этом не скажет. А вот когда ты отдашь ему эти бумажки, он может отвести тебя в сторонку и спросить. Скажи ему, что он дал тебе бумажки и пошел домой.

— Ну а если он только поглядит на меня и ничего не скажет?

— Тем лучше. Может случиться, что никто тебя ни о чем и не спросит, — тем лучше.

— Думаешь, у тебя это выйдет?

— Должно выйти, — сказал Лу. — Жена плачет целыми днями. Мне брат описал все как есть. Ну а жена — она пишет только красивые письма: мол, все прекрасно. Пишет мне неправду и молится за меня каждое утро и вечер.

— Молится?

— Ну конечно, — сказал Лу.

— А куда ты пойдешь? Где будешь скрываться?

— Лес этот видишь?

— Ну да.

— Был там когда-нибудь?

— Был.

— Так вот, — сказал Лу, — несколько дней и ночей я проведу в этом лесу.

— А еды ты себе приготовил?

— В еде я не нуждаюсь. Человек, потерявший голову от тревоги за жену и детей, не берет с собой завтрака.

— Так что я должен сделать? Отдать Какалоковичу эти бумажки — и все? Так, что ли?

— Да. А если кто-нибудь спросит, принимал ли ты от меня этот пост, скажи — да. Ведь это правда. Если спросят, садился ли я на грузовик, чтобы ехать в караульное помещение, скажешь — нет. И это правда. Может быть, ты видал, как я пошел по направлению к казармам? Да, видал. Ты увидишь, как я пойду туда через несколько минут, так что это тоже будет правда.

Лу подождал немного и спросил:

— Хочешь для меня это сделать?

— Хотеть не хочу, говоря по правде. Никогда я ни в чем дурном не участвовал. Боюсь, что и солгать по-настоящему не сумею. Я ненавижу ложь. Когда мне кто-нибудь лжет, меня тошнит, не знаю отчего.

— Хорошо, я вернусь в караулку, — сказал Лу. — И забудем об этом. Я понимаю твое состояние. Католик я неважный, но не такой уж плохой, чтобы не уважать человека честного.

— Да я не договорил, — сказал я. — Я не хочу этого делать, но сделаю. Постараюсь держаться правды, но если придется солгать, ну что ж — наверно, солгу.

— Надеюсь, тебе лгать не придется, — сказал Лу. — Вовек не забуду твоей услуги.

И вот он ушел по направлению к казарме, и я опять остался один. Я думал, прошла уйма времени, но было только двадцать пять минут второго, так что до смены оставалось еще тридцать пять минут.

Глава девятая

Весли окликает полковника Ремингтона, который честит демократов и состязается в лае с собакой

Оставшись один, я начал досадовать, что вошел в сговор с Лу, но я знал, что я его не предам, что бы со мной ни случилось, и от этого расстроился еще больше. Итак, я лжец. Я сделаю все, как просил меня Лу, буду отвечать на вопросы — когда правду, а когда и нет. Но после того, как Лу освободится из армии — если это ему удастся, — вот что я сделаю: я пойду и заявлю на себя.

Но как мне это сделать? Если я скажу, что я лжец, меня спросят, в чем я солгал, и тогда мне придется сказать, что я лгал про Лу Марриаччи. И тогда за ним пошлют — а он будет в это время дома, с семьей — и доставят его с позором обратно в часть или посадят в тюрьму.

Нет, я уже никогда не смогу сказать правду. Слишком уж многие из-за меня пострадают, если я стану говорить правду после того, как солгу. Пострадают Марта Марриаччи и двое ее сыновей, Лу и Майкл, и ее дочка Роза. Я останусь лгуном на всю жизнь, вот и все.

Словом, я почувствовал себя таким несчастным, что слезы выступили у меня на глазах, и я подумал — уж лучше бы мне не родиться. Стоит ли жить, если ты лжец?

И тут я заплакал, как плакал, бывало, шестилетним мальчишкой — тихо и жалобно, — ведь не с кем даже поговорить.

Плакал я, плакал и вдруг слышу: кто-то идет по дороге. Я так был расстроен и сердит на себя, что возненавидел весь мир и особенно того, кого надо было окликнуть. Я уж больше не боялся, мне было все равно, что случится. Пускай меня даже убьют — тогда по крайней мере не придется лгать, а Лу будет знать, что я его не предал.

Я так злобно закричал:

— Стой! Кто идет? — что человек едва не упал.

Он остановился как вкопанный.

— Полковник Ремингтон, — отвечал человек, и, ей-богу, это был он, собственной персоной.

Он был пьян.

А мне было все равно, полковник или не полковник, я был здорово раздосадован. В один прекрасный день этот самый человек — этот старый индюк, нализавшийся в городе, как какой-нибудь Какалокович, как всякий обыкновенный рядовой, — возьмет и подвергнет меня мучительному допросу, который навсегда меня опозорит. Ладно же, я тебе покажу! Я приказал ему подойти и предъявить удостоверение, и он подчинился. Когда все формальности были закончены и полковник мог следовать дальше, он посмотрел на меня и сказал:

— Рядовой Джексон, не так ли?

— Да, сэр.

— Право, я вами горжусь. Отличное несение караульной службы — ничего лучше не видел. Упомяну об этом утром вашему ротному командиру. Пока такие молодцы, как вы стоят на страже у ворот нашей великой родины, американцам нечего тревожиться за свою безопасность. Доблесть нашей нации, рядовой Джексон, живет в мужественных, бравых сердцах таких молодцов, как вы, а не в жиденьких, слабых сердечках таких людей, как…

Я думал, он будет правдив и скажет: «таких людей, как я сам», но он сказал:

— Как Бенедикт Арнольд.

Ну. я не исследовал Бенедикта Арнольда и не знаю, жиденькое у него сердце или нет, но что до меня, то полковник был совершенно прав.

— Да, сэр, — сказал я.

— К тому же, — продолжал полковник, — мы будем бить врага до тех пор, пока не поставим его на колени и не сотрем коррупцию с лица…

Полковник, видимо, хотел сказать «с лица земли», но вдруг оказался не в силах договорить фразу, которую так легко было кончить. Я уже готов был сделать это за него, но тут он скорчил гримасу, будто вспомнил что-то очень противное, и шепотом начал ругаться:

— Грязная, дрянная провинциальная девка…

Из этого я заключил, что полковник тоже был повинен в половых сношениях не при исполнении служебных обязанностей, подобно сержанту Какалоковичу, и, быть может, с той же самой девицей, поскольку Какалокович вернулся домой значительно раньше.

Я не хотел быть невежливым, но мне показалось, что, если я хочу оправдать его высокую похвалу, я должен возвратиться к исполнению своих обязанностей, и поэтому я сказал:

— Покойной ночи, сэр, — и зашагал прочь.

А полковник, видно, был немножко не в себе с перепою или еще с чего-нибудь, потому что вдруг стал говорить речь, ужасно похожую на ту, которую однажды произнес по радио президент Соединенных Штатов. Полковник повторял речь президента слово в слово, таким же точно тоном и вообще старался походить на президента. Мне и раньше приходилось слышать, как это делают наши солдаты. Почти каждый солдат в нашей армии любит изображать президента, особенно когда тот говорит, что был на войне, видел мертвые тела американских солдат, ненавидит войну и заверяет американских отцов и матерей, что уж он-то позаботится о том, чтобы их сыновьям не пришлось идти на войну, и так далее, и тому подобное. Каждый солдат в нашей армии, который слышал эту речь, хорошо ее помнит и подчас передразнивает президента или хотя бы повторяет его речь про себя. Я тоже часто повторял про себя эту речь, но ничуть не сердился на президента, а только удивлялся, как это вдруг все обернулось, что даже величайший народный избранник не в силах больше управлять событиями — никто на свете не способен остановить войну, даже президент Соединенных Штатов, политический вождь самого великого, сильного, богатого, свободного и передового народа в мире.

В довершение беды откуда ни возьмись выскочила маленькая дворняжка и стала слушать, как бы желая узнать, из-за чего шумит полковник. Как видно, собачонке этот шум не понравился, потому что она вдруг залаяла на полковника. Наверное, она протестовала, но, может быть, и соглашалась с ним. Как бы то ни было, собачонка не хотела подходить ближе и то отбегала немного в сторону, то снова возвращалась и тявкала не переставая. Полковник услышал, что она тявкает, да как гавкнет на нее в ответ. Это еще подзадорило дворняжку, и шум поднялся невероятный… Не знаю, кто лаял громче, собака или полковник — оба старались изо всех сил. В конце концов победил полковник. Собачонка удрала и больше не возвращалась.

С победоносным видом полковник заорал во все горло:

— К черту демократов, я республиканец!

Я-то сам никогда не умел отличать демократа от республиканца, так что мне это было все равно. Вероятно, он действительно был республиканцем, раз так говорил, но ведь, кроме того, он был полковником, вторым по старшинству начальником в нашем гарнизоне, и мне казалось, что ему не следует об этом забывать. Единственный человек старше его по должности быт бригадный генерал, который появлялся только в случае какой-нибудь парадной шумихи — при торжественном открытии нового здания или еще чего-нибудь в этом роде. Мне говорили, что он был воспитанником военной академии в Уэстпойнте. Было ему уже за шестьдесят, войны он никогда не видал, да и не увидит из-за преклонного возраста. Что до полковника, то мне казалось, ему не следует вести себя таким странным образом: с одной стороны, изображать президента, а с другой — тявкать на какую-то жалкую дворняжку.

И так я стоял шагах в двадцати от полковника и слушал. Столько ошеломительных вещей случилось со мной за то время, что я был на посту, и я вдруг подумал, а не застрелить ли мне этого человека — и дело с концом. И какие же дикие идеи рождаются в голове человека, когда он в армии и на свете идет война. Ведь только потому, что у меня в руках заряженная винтовка, а полковник смешал с грязью все то, чему меня учили верить относительно армии, я готов был его застрелить — как будто от этого кому-нибудь станет легче! Я ужаснулся и решил как-то загладить свою вину: я вернусь к полковнику и посмотрю, нельзя ли удержать его от дальнейших бесчинств. А то еще кто-нибудь услышит, как он изображает президента, лает на собаку и поносит демократов. Это может для него плохо кончиться, а может вызвать и еще более безобразные выходки с его стороны. И я подошел к нему и стан перед ним навытяжку. Он все еще продолжал поносить демократов. Говорил, что они лицемеры, менялы, приверженцы епископальной церкви и фашисты. Но после того, как я простоял перед ним навытяжку с полминуты, он замолчат и, казалось, пытайся мобилизовать свой слабый рассудок. Наконец он сказал:

— Рядовой Джексон, вы самый образцовый солдат в нашем гарнизоне, и я с утра поговорю с вашим ротным командиром.

— Есть, сэр, — сказал я.

— А вы с кем намерены поговорить обо мне утром?

— Ни с кем, сэр.

Полковник немного помедлил.

— Вы отличный солдат, рядовой Джексон, — сказал он. — Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр, — сказал я.

Судя по тому, как он зашагал по дороге к казармам, он уже совсем отрезвел.

Не прошло и трех минут, как я опять почувствовал раскаяние из-за моей сделки с Лу Марриаччи и заплакал оттого, что скоро стану лжецом. Я проплакал довольно долго, но потом уже не только из-за этого, но и по другим причинам: и из-за того, что отец мой пропал, и из-за этой прекрасной ночи, среди которой разгуливают такие гадкие полоумные люди, как сержант Какалокович и полковник Ремингтон, вместо людей красивых и умных. А тут еще и Лу Марриаччи, замысливший козни против начальства, чтобы вернуться к своей тоскующей жене, и эта жалкая собачонка, что лает на полковника, вместо того чтобы найти себе друга и пристанище; и Джо Фоксхол, знающий так много о человеческой жизни; и эта звезда в небе, что появилась для одного меня; и тот человек в машине, что едет по шоссе домой к жене, и никто его не схватит за плечо и не скажет: «Ты видел достаточно счастья в жизни — следуй теперь за мной»; тут и то, что президент произнес когда-то речь по радио, и каждый его передразнивает, и все обернулось совсем не так, как он думал…

Черт возьми, для чего существует мир? Что должен делать человек, чтобы спасти свою душ? Когда он будет наконец располагать достаточным временем, чтобы достичь покоя, красоты, любви и правды? Каким образом кто-нибудь вроде меня, рожденного некрасивым и глупым, может стать красивым и умным?

Глава десятая

Весли избавляется от необходимости лгать и видит страшный сон

Вскоре подошел грузовик, с него соскочил новый караульный, и мы с ним проделали всю эту дурацкую церемонию по сдаче и приему поста. Я проводил его вокруг участка, потом влез на грузовик и сел рядом с Джо Фоксхолом, который курил сигарету. Я тоже достал сигарету, прикурил, и грузовик двинулся по дороге к казармам.

— Ну, что поделывал? — спросил Джо.

— Ничего особенного.

— На небо смотрел?

— Ну конечно.

— Понравилось?

— Еще бы.

— Думал о чем-нибудь?

— Так, немножко.

— О чем, например?

— О том, как печальна судьба человека.

— Почему вдруг такие мрачные мысли?

— Не знаю. Просто так.

— Окликать пришлось кого-нибудь?

— Раза два. А тебе?

— Славу богу, ни разу.

— Почему слава богу?

— Кто я такой, чтобы спрашивать, кто идет? Я иду, вот кто. Всякий раз — Я. Ждать устал?

— Немножко.

— Спать хочется?

— Ни чуточки.

— Я тоже думаю пока не ложиться. Песни старые пел?

— «Валенсию».

— Молитвы читал?

— «Отче наш».

— Вспоминал прежнее время, старых друзей?

— Детство вспоминал. И отца.

— Посмеялся над чем-нибудь?

— Немножко.

— Поплакал?

— Что?

— Поплакал, говорю? Про себя или на самом деле?

— И так и сяк.

— О чем?

— Обо всем понемножку.

— Я тоже, — сказал Джо. — Собачонка не прибегала, не заводила дружбы?

— Ага. А к тебе?

— Ага, — сказал Джо.

— Почему это у них так странно? — спросил я.

— Что ты хочешь сказать?

— Почему собаки с одними заводят дружбу, а с другими нет?

— Они готовы завести дружбу со всяким.

— Говорят, они избегают тех, кто не так пахнет.

— Нет таких людей на свете, которые не так пахнул, — сказан Джо.

— Ну, может, не так пахнул на их собачий вкус.

— Может быть, — сказал Джо. — Только не стоит судить о людях на собачий лад. У нас свой, человеческий запах.

— Возможно.

Мы приехали в караульное помещение, попили кофе с бутербродами, долго сидели и разговаривали. Потом растянулись на койках и уснули. Незадолго до шести нас разбудили, разведай опять на трудовике по постам, и мы простояли еще два часа в карауле.

Было почти половина девятого, когда я вернулся в роту, и я прошел прямо в канцелярию, чтобы отдать сержанту Какалоковичу его бумажки. Он сидел за своим столиком и просматривал список больных. Да и у него самого вид был нездоровый. Когда он поднял на меня глаза, я даже не улыбнулся. Никого, кроме нас, там не было, так что я достал бумажки из кармана и протянул ему. Он посмотрел на меня испытующе, как будто хотел угадать, много ли я знаю, и, по-видимому, решил, что я знаю достаточно, потому что сказал:

— Спасибо, Весли.

Я ужасно обрадовался, что мне не пришлось говорить неправду, и благодарил бога, но, когда я повернулся, чтобы идти, сержант вдруг спросил очень спокойно:

— Лу Марриаччи ты видел?

Я испугался; вот теперь мне придется солгать, и я уже до конца своих дней не вылезу из этой лжи.

— Когда? — спросил я.

— Сегодня утром.

— Нет, не видал, — сказал я, и это было правдой, но очень близкой ко лжи.

— Мне нужно с ним поговорить, — сказал сержант.

Вот оно, начинается. Не уйти мне теперь от беды. Я подумал, не спросить ли сержанта, о чем он хочет поговорить с Марриаччи, но тут же отказался от этой мысли. Я боялся, что если стану задавать вопросы, то мне только скорее придется начать лгать, а я хотел отдалить этот момент елико возможно.

Тут сержант и говорит, этак небрежно:

— Лу Марриаччи подлежит отправке домой. Его освобождают от службы.

— Что?

— Ему больше тридцати восьми лет. Вышел в министерстве новый приказ, дня два тому назад. Через несколько дней Лу будет дома. Он включен в список. Увидишь его — передай ему, ладно?

— Хорошо, передам.

Кажется, никогда я не чувствовал себя таким счастливым, как в то утро. Теперь Лу поедет домой все равно, и мне не придется лгать. Меня так и подмывало пуститься скорее в лес, но я не хотел бежать, потому что это могло показаться странным, и я пошел не спеша, как будто просто прогуливался. У меня была бездна времени и прекрасное настроение. Скоро я добрался до леса, потом зашел в самую глубину, где, как я полагал, должен был прятаться Лу. Я стал насвистывать «Валенсию», чтобы Лу услыхал и понял, что все в порядке, но, видно, я был еще далеко от него, так как он не показывался. Я уж думал, что забрел в самую глушь, но все продолжал идти и свистеть и ждал, что Лу вот-вот обнаружится.

Время шло, и я стал беспокоиться. А что, если он уже отправился домой? А что, если его арестовали за самовольную отлучку и все пошло прахом, потому что он не знает, что уже освобожден из армии, и притворяется потерявшим память, а меня заподозрят и привлекут к ответу, и все равно я превращусь в лжеца, несмотря на то, что Лу освободили и без моего участия.

Я так оробел, что перестал свистеть. Я искал Лу, робея все больше и больше. Такова моя судьба, да и Лу тоже — опозориться, когда это уже совершенно ни к чему. Я решил, что нужно его позвать, и стал выкликать его имя, но мой собственный голос только еще больше меня напугал.

Я сел и призадумался. И, видно, тут же уснул, потому что вдруг очутился дома с отцом, живым и здоровым. Он пел «Валенсию» и ни на кого не сердился. Он был счастлив. Он приготовил один из тех ужинов, какие готовил, бывало, когда мы жили вместе и все у нас было как следует. Мы сидели за столом, ужинали и болтали. Вдруг кто-то застучал в дверь, и я испугался до смерти. Отец открыл дверь, и кто-то сказал:

— Мне нужен Весли Джексон.

— А кто вы такой? — спросил отец.

И человек сказал:

— Вы меня знаете. Мне не нужно вам говорить, кто я такой.

Я так перепугался, что заплакал. Но не так, как плачут наяву.

Это был ужасный плач, когда слезы текут ручьем и весь содрогаешься от рыданий, — ибо я знал, кто этот человек, и не хотел с ним идти. Этого не хотел и отец, но ничего нельзя было поделать, и он с горя отхлебнул из бутылки. Человек вошел и стал рядом со мной, но я боялся на него взглянуть. Тогда он взял меня за плечи, ласково потряс и назвал меня по имени, как будто он мой лучший друг, а не то, что на самом деле.

— Весли, — сказал он.

Тут до моего сознания смутно дошло, что все это я вижу во сне, и — о счастье! — мне стало легче. Я стал припоминать разные вещи, которые подтверждали мне, что я сплю: лес, Какалокович, пьяный ночью и трезвый утром, — и тогда я окончательно убедился, что сплю, и попробовал пошевелиться так и этак во сне, и мне стало лучше, и вот я открываю глаза, а передо мной — Лу Марриаччи: взял меня за плечи и потряхивает.

Я несколько раз кивнул и улыбнулся Лу, но он, видно, был слишком встревожен, чтобы мне улыбаться. Он ни слова не говорил. Только ждал.

— Тебя отпустили из армии, — сказал я.

Но он молчал по-прежнему.

— Я пришел, чтобы тебе сказать, но не мог найти тебя. И, кажется, уснул.

Я ждал, что Лу что-нибудь скажет, но он, видно, просто онемел, и я продолжал:

— Я отдал Какалоковичу эти бумажки, как ты мне говорил, и он сказал спасибо. Он ни о чем меня не спрашивал, так что лгать мне не пришлось. Но он вдруг пожелал узнать, не видал ли я тебя, и я струсил. Я же тебе дал слово и старался его сдержать, только надеялся, что мне не придется из-за этого лгать. Тут он вдруг и говорит, что ты свободен от армии, потому что тебе больше тридцати восьми лет. Вышел, говорит, новый приказ дня два тому назад, и из штаба пришел список. Там и твоя фамилия. Увидишь его, говорит, передай. Вот я и пришел, чтоб тебе сказать.

Тут Лу вдруг заулыбался.

— Я тебя полюбил, как люблю своих сыновей, — сказал он. — Самый ты душевный на свете человек.

— Я рад, конечно, что тебя отпускают домой, — сказал я.

— Я для тебя что-нибудь сделаю, — сказал Лу. — Непременно сделаю, и побольше.

— Да ведь тебя отпускает начальство, а не я. Я даже ничего и не сделал.

— Ты хотел сделать, — возразил Лу. — Я для тебя сделаю все что угодно. Говори, что тебе надо, я сделаю.

— Ничего не придумаю, Лу. Но все равно спасибо.

— Подумай покрепче, — сказал Лу. — Я позабочусь, чтоб у тебя всегда были карманные деньги, каждую неделю понемногу. Но это ерунда. Ты крепче думай.

— Да не нужно мне денег.

— Ты должен мне сказать, что сделать для тебя, — настаивал Лу, — я католик. Я просил тебя солгать ради меня, а ведь я знаю, ты не из таких людей, что любят лгать. Но ты сказал, что для меня это сделаешь, потому что желаешь мне вернуться домой. Я должен для тебя сделать все, что ты скажешь, во искупление моего греха. Я всегда что-нибудь делаю во искупление своих грехов, каждого греха!

Тут я вспомнил про отца.

— Может быть, ты сумеешь разыскать моего отца, — попросил я.

— Разыщу, — сказал уверенно Лу. — Расскажи мне о нем.

Я ему все рассказал.

— Ты не волнуйся, — сказал тогда Лу. — Твоего папашу я найду. И позабочусь о нем. Напишу тебе про него и его написать заставлю.

Мы с Лу возвратились в наш лагерь, и он пошел в канцелярию к сержанту Какалоковичу. Три дня спустя я проводил его на станцию. Доминик и Виктор Тоска тоже провожали. Когда Лу пришло время садиться в поезд, у него на глазах показались слезы. Он обнял Доминика и сказал ему что-то по-итальянски, потом обнял Виктора и любовно пошлепал его по щекам. А потом подошел ко мне.

— Ни о чем не беспокойся, — сказал он. — Отца твоего я найду. Я сделаю это прежде всего.

Лу Марриаччи вошел в вагон, а мы трое отправились со станции в бар.

Я выпил много пива и первый раз в жизни напился пьян. Доминик и Виктор Тоска отвезли меня в казармы на такси и уложили в постель.

Глава одиннадцатая

Гарри Кук и Весли Джексон встречают красивую девушку

Когда мы с Гарри Куком летали на Аляску — спасибо Джиму Кэрби, журналисту, который обстряпал для нас это дело со старым чудаком полковником Ремингтоном (а тому очень хотелось попасть в газеты), — мы поклялись друг другу держаться вместе всю войну. Но мы не подумали о том, что у армии свои планы, и когда мы прошли основное обучение, вскоре после отъезда Лу Марриаччи, оказалось, что Гарри Кука отправляют в штат Миссури, а меня — в Нью-Йорк.

— В какую часть Нью-Йорка? — спросил меня Гарри.

— Какалокович сказал — в Нью-Йорк, в самый город. А тебя — в какую часть Миссури?

— Куда-то возле Джоплина.

Нам обоим, конечно, взгрустнулось, но армия есть армия. Доминика Тоску тоже отправляли в Миссури, а его брата Виктора — в Нью-Йорк. Ребята, которых отправляли в Нью-Йорк, чувствовали себя счастливее тех, кого отправляли в Миссури или куда-нибудь еще — в Луизиану, например. Все жалели, что приходится уезжать, и в то же время с нетерпением ждали отъезда. Понятно, почему уезжавшие в Миссури завидовали назначенным в Нью-Йорк: ведь в Нью-Йорке мечтает побывать каждый американец. Я тоже всегда об этом мечтал, и когда до меня дошел слух, что я получил назначение в Нью-Йорк, я очень обрадовался. Но когда я узнал, что Гарри со мной не поедет, я пошел к Какалоковичу и спросил: раз Гарри не может ехать со мной в Нью-Йорк, так не могу ли я поехать с ним в Миссури? А Какалокович сказал, что в армии каждого квалифицируют и назначают по принадлежности и он тут ничего поделать не может.

— А как меня квалифицировали?

Какалокович достал и посмотрел мою карточку.

— Здесь точно не указано, — сказал он. — Но ты поедешь в Нью-Йорк. Наверно, тебя назначат куда-нибудь в канцелярию, потому что ты умеешь печатать на машинке. Ты где научился печатать?

— В средней политехнической школе, в Сан-Франциско.

— А зачем?

— Да просто так, по ошибке. Я пытался им объяснить, что не выбирал стенографии и машинописи, а они не обратили на это внимания, — вот я и выучился и тому и другому — на машинке получше, чем стенографии, но отметки хорошие по обоим предметам.

— А в канцелярии ты работал когда-нибудь?

— На каникулах как-то две недели проработал в конторе Южно-Тихоокеанской железной дороги. Это отмечено в карточке.

— Вот, наверно, потому тебя и посылают в Нью-Йорк, — сказан Какалокович.

— А почему я не могу поехать в Миссури с Гарри Куком?

— Потому что ты в армии.

— А что Гарри Кук будет делать в Миссури?

Какалокович дослан карточку Гарри.

— Пехтура, — сказан он. — Культурный уровень у него довольно низкий.

— А у меня?

— Довольно высокий.

— А у вас?

Какалокович взглянул на меня, но не рассердился.

— У меня пониже, чем у Гарри, — сказал он. — Поэтому меня и держат сержантом в этой глуши. Вы, ребята из роты «Б», уже пятый набор, который я обучил и рассылаю по назначению, а сам я все еще здесь. Тебе повезло — ты едешь в Нью-Йорк. Хотелось бы и мне туда перебраться.

Мы думали, что нас отправят через денек-другой, но окончательно мы собрались только к середине декабря. Перед тем как разъехаться, мы сфотографировались всей ротой, и каждый расписался на карточках, чтобы всем друг друга помнить. Мы с Гарри обещали писать друг другу и много времени провели вместе в городе по увольнительным запискам. Все по увольнительным ходили в Сакраменто, а мы с Гарри — в Розвилл, городишко помельче, но более приятный для времяпрепровождения, потому что там бывало меньше солдат.

Как-то вечером сидим мы за столиком в небольшом приглянувшемся нам ресторанчике, как вдруг входит девушка красивее я никогда в жизни не видел. Она была так прекрасна, что я обомлел и едва не задохся. Вздумай я с ней заговорить, я бы наверняка не смог произнести ни слова. Смуглая, с длинными темными волосами, спадавшими на плечи и перевязанными красным бантом, она была, наверно, испанка или испано-мексиканка; такая красивая, что мне стыдно было на нее смотреть из-за того чувства, которое она во мне вызывала. Мне хотелось остаться с ней наедине, сорвать с нее одежды. Она подошла к стойке, хватила рюмочку — и не чего-нибудь, а чистого виски — и при этом успела несколько раз обернуться и оглядеть зал.

Ну а мы с Гарри сидим себе, разговариваем про Аляску, вспоминаем, как мы там веселились и как я удивился, когда увидал эскимоса Дэна Коллинза. Не хотелось нам друг другу показывать, какие чувства вызвала в нас эта девушка, и мы все старались вести разговор как ни в чем не бывало.

— Красный Коллинз, — говорит Гарри. — Правда, он совсем был непохож на эскимоса?

— Ты хочешь сказать Черный Дэн, — возразил я.

Я понял, что он обмолвился оттого, что приметил красный бант у нее в волосах, а сам я был поражен ее черными волосами и поэтому тоже оговорился, но и виду не показал перед Гарри.

— Ладно, как бы его там ни прозывали, — сказал Гарри. — А здорово мы тогда позабавились в Розвилле!

Я едва обратил внимание на то, что он сказал Розвилл вместо Фербенкса, потому что знал и без того, о чем идет речь, так не все ли равно?

Вот уж никогда не думал, что вещи, которые для меня так много значат, могут вдруг сразу потерять всякое значение! Меня это ужасно удивило. Я все смотрел и смотрел на девушку сквозь одежду и видел ее голую, и чувствовал, что сейчас ослепну. Мне было очень стыдно выдавать свои чувства, но оттого, что я изо всех сил старался их скрыть, я только еще больше смущался, и это еще больше бросалось в глаза. Так я распалился, просто с ума сойти. Мне было решительно на все наплевать. Я позабыл о пропавшем отце. Не мог я думать о нищих, обездоленных, убитых горем или больных. Что для меня было счастье или несчастье, жизнь или смерть — и вообще все на свете! Я горел одним только страстным желанием — приблизиться к девушке, хотя это было бы величайшей глупостью.

Девушка опрокинула еще рюмочку, а мы с Гарри продолжали беседовать, будто не были сражены насмерть ее красотой. О чем мы говорили, я понятия не имею, вероятно, это было нечто совершенно несуразное. Нам было все равно, о чем ни разговаривать, потому что разговор был только ширмой для наших переживаний, о которых говорить было невозможно. «Так вот что случается с людьми, — думал я. — Вот отчего они шалеют. Но оно того стоит, пожалуй».

Первое, что я сообразил, это то, что она подошла к нашему столу и выпивает вместе с нами. Ну а затем случилось нечто поразительное: я возненавидел Гарри за то, что он может так непринужденно с ней разговаривать, а я не могу. А еще я позавидовал его приятной наружности. Потом я решил, что эта девица обыкновенная шлюха, но мне не стало от этого легче. И я подумал: «Культурный уровень у Гарри довольно низкий». Немного погодя я сказал себе: «Такими вещами могут заниматься только животные», — но в глубине души сознавая, что я просто пытаюсь оправдать свое собственное уродство. «Когда-нибудь, — сказал я себе, — я добьюсь чего-нибудь в жизни, а Гарри Кук так и останется ничем, каким-нибудь несчастным солдатом-сифилитиком».

Но что бы я себе ни говорил, мне ничуть не становилось легче, и я отдал бы все на свете, лишь бы поменяться с Гарри местами, потому что он так нравился этой девушке.

Тут вдруг она обратилась ко мне.

— Что это с вами? — сказала она. — У вас такой вид, будто вы проглотили какую-нибудь гадость.

«О боже! — думал я. — Лучше бы мне провалиться сквозь землю».

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким ничтожеством. Мне очень хотелось встать и уйти, но я чувствовал, что стоит мне встать, как я брошусь бежать и, чего доброго, еще споткнусь и упаду, как последний болван. Я думал, Гарри будет смеяться надо мной, потому что, будь я на его месте, а он — на моем, я бы над ним наверняка смеялся или уж, во всяком случае, гордился бы собой. Но Гарри надо мной не смеялся. Он все улыбался девушке, но, взглянув на меня, стал серьезным.

— Хочешь, пойдем отсюда, — сказал он.

Он говорил так тихо, что я едва расслышал. Я не мог выговорить ни слова, и тогда Гарри встал и сказал:

— Пошли.

Мне стало мучительно стыдно, что я оказался такой скотиной.

— Ну нет, черт возьми, — сказал я. — Ты не должен идти. Я поброжу немножко по городу. Потом за тобой зайду.

Теперь я мог гордиться собой. Я не испытывал ни к кому неприязни, и девушка уже не вызывала во мне таких чувств. Я даже посмотрел на нее и улыбнулся — и, конечно, она улыбнулась мне в ответ.

— Может быть, попозже увижу вас обоих, — сказал я.

Я вышел из ресторанчика. И не побежал. Не спотыкался и не падал. Мне больше уже не хотелось сорвать одежды с девушки, и вещи опять обрели для меня свой смысл. Я постоял перед рестораном, стараясь привести в порядок мысли, потом пошел вдоль по улице. Не успел я дойти до угла, как услышал, что Гарри кричит мне вслед:

— Эй, Джексон, погоди!

И дальше мы пошли вместе. Мне хотелось ему сказать многое, но я не знал, с чего начать. Ну как сказать товарищу, что сожалеешь о том, что возненавидел его? И за что? За то, что у него низкий культурный уровень, за то, что он красив, а ты нет, за то, что он нравится женщинам, а ты нет, и все такое прочее?

Наконец я сказал:

— Славная девушка. Жалко, я был с тобой и испортил тебе все дело.

— Свинья она, а не девушка, — сказал Гарри.

Но по его тону я понял, что ему хочется к ней вернуться, и я сказал:

— Пойди к ней, Гарри. В казарме увидимся.

Вместо ответа Гарри ухватился за фонарный столб, и его вырвало в сточную канаву. Потом он сказал:

— Это от вина, которое мы пили за ужином. Пойдем обратно в лагерь.

Мы прошли пешком все шесть миль до лагеря. Сначала мы долго молчали, потом разговорились про Аляску, потом запели, и когда наконец добрели до казармы, все опять было хорошо, и мы обещали писать друг другу и встретиться в Сан-Франциско после войны.

Глава двенадцатая

Весли вспоминает последние денечки свободы и первые дни в неволе

Когда я в Сан-Франциско проходил медицинский осмотр на Маркет-стрит, 444, был там один старый доктор-штатский, который спрашивал:

— Есть у вас какие-нибудь жалобы?

И я подумал: «Я могу жаловаться только на то, что жив и здоров и не знаю, как помочь этому горю».

Но я понимал, что так отвечать нельзя, и сказал, что у меня все в порядке. К тому же он очень спешил, так как осмотреть нужно было человек семьсот-восемьсот, а тут уж мешкать не приходится.

Не успели мы опомниться, как уже прошли всю процедуру осмотра и сидели на скамейках по одну сторону обширного зала. Кто-то выкликнул по фамилии какого-то мексиканца, и ему было велено сесть по другую, свободную сторону зала. Потом тот же человек выкликнул меня и велел мне сесть рядом с мексиканцем. Мексиканец сказал:

— А я знаю, почему нас посадили сюда, в стороне от других.

— Почему? — спросил я.

— Потому что мы сидели в тюрьме.

Ну, он-то и верно в тюрьме побывал, а я нет, и его не приняли в армию и отослали домой, а мне сказали пересесть на прежнее место.

Немного погодя каждого, кто проходил осмотр, стали спрашивать, что он хочет: отправиться сразу на распределительный пункт в Монтерей или прежде получить двухнедельный отпуск. Многие из ребят предпочли отправиться сразу, потому что слыхали, что первые четыре-пять недель самые тяжелые и чем скорей от них отделаться, тем лучше, но я выбрал двухнедельный отпуск, потому что хотел попытаться разыскать отца и попрощаться с ним. И еще мне хотелось пройтись хоть разочек по Сан-Франциско, как до войны.

Помню, впереди меня стоял один парнишка. Его спрашивают, что он хочет: двухнедельный отпуск или прямо в Монтерей, а он не понимает, и тогда человек в военной форме, который всех спрашивал, говорит:

— Куда ты хочешь ехать?

— В Окленд, — отвечает парнишка.

Военный записал его на отпуск, но это было совсем не то, чего хотел этот парень. Он хотел домой, а жил он в Окленде.

— Можно теперь идти домой? — говорит он.

— Домой? — сказал военный. — Да ведь вас сейчас приведут к присяге, вот только придет майор.

Ну, этого бедняга совсем уж не понял. Ему бы нужно отойти в сторонку, чтобы все остальные могли сообщить военному, что они выбрали, а он стоит — и ни с места.

— Я хочу домой, — говорит он.

— Проходите, — сказал военный.

Ему предстояло еще много работы, и он хотел поскорее освободиться.

— Я противник войны по своим убеждениям. — заявляет тогда этот парень.

— Проходи, — сказал военный. — Ты теперь в армии.

Парнишка отошел, и все мы стали твердить друг другу:

— Ты теперь в армии.

Майор явился только через три часа. Он был не совсем трезв. Видно было, как он устал и как все ему надоело. Но все-таки он прочитал надлежащие места из военно-судебного кодекса и прочую ерундистику. После этого мы приняли присягу и теперь уже наверняка были в армии.

Сказать по правде, я чувствовал, что попал в западню. Я чувствовал себя, как бык в загоне, который видит, что дело неладно, и начинает побаиваться, как бы его не погнали на бойню.

Но я получил свои две недели и благодарил бога хоть за это. Я обошел все трактиры и пивные, куда обычно захаживал мой отец, и спрашивал о нем, но никто его за последние дни не видел и не знал, где он. Я искал отца по всему городу, в особенности на улицах, куда часто забредают бездомные, — на Третьей улице и на Ховард-стрит и вообще по всему этому району. Я повстречал там множество людей, которые могли бы сойти за моего отца, но самого отца так и не видел.

Дни и ночи проходили, а я не знал, как лучше их использовать. Едва примусь за книгу, которую мне давно хотелось прочесть, и тут же вспомню, как мало времени у меня остается, вскакиваю и тороплюсь на пляж, брожу по берегу, ищу красивые камешки, смотрю, как солнце в море заходит. И вдруг придет в голову, что нужно же кому-нибудь сказать прощай, а ведь я никого не знаю.

Я приходил в отчаяние и говорил себе, что должен найти девушку, которой мог бы сказать прощай. Оставлял пляж или библиотеку, садился на трамвай и ехал куда глаза глядят в поисках девушки, которую мог бы полюбить, а потом с ней проститься. И мне попадались такие, которых я легко мог бы полюбить, но когда нужно было подойти и познакомиться, я не мог собраться с духом.

Под конец я вспомнил одну девушку, которая училась вместе со мной в политехнической школе. Я целый год тогда был тайно в нее влюблен. Теперь я решил ее навестить.

Было начало октября 1942 года. Погода стояла чудесная, ясная; по вечерам с океана наползал прохладный туман. Я отыскал дом, где жила девушка, уже перед самым заходом солнца. Но, дойдя до ее дверей, я решил, что, видно, сошел с ума. Ведь я даже не знал, замечала ли меня когда-нибудь эта девушка — скорее всего, что нет, — а тут я к ней вдруг являюсь и спрашиваю, нельзя ли ее полюбить, чтобы было с кем попрощаться. И все-таки я нажат кнопку звонка — и кто бы вы думали мне открыл? Да сама эта девушка, Бетти Бернет, еще более прелестная и гордая, чем прежде! Ну, конечно, ей было некогда. Хорошеньким девушкам всегда некогда, если вы им не нравитесь.

— Узнаете? — сказал я. — Весли Джексон. Политехнич…

— Боюсь, что нет, — ответила она. — И мне ужасно некогда, я безумно спешу.

Она захлопнула дверь, на этом все кончилось. Я поплелся на пляж.

Не скажу, чтобы мне было очень жалко себя или что-нибудь в этом роде, просто меня зло брало, как я мог впасть в такую панику из-за того, что у меня нет любимой девушки, с которой я мог бы проститься. А когда я зол на себя, я становлюсь куда сильнее, чем когда полон надежд и доволен собой.

После этого я решил написать письмо маме. Несколько раз я принимался за дело, но мне было стыдно, и поэтому у меня ничего не выходило. Ведь я не написал ей ни слова за все то время, что мы были в разлуке. А теперь вот, когда меня взяли в армию, я вдруг вздумал посылать ей письма. Мне показалось это недостойным, и я не стал ей писать.

Маму я любил всегда, и отец мой тоже.

— Прекрасней женщины, чем ваша мать, и не сыщешь, — говорил он. — И зачем только она вышла за меня! И зачем я сделался вашим отцом!

Вот, ей-богу, чепуха-то!

И вот счастливые денечки моего отпуска остались позади. Утром я простился с хозяйкой дома, где мы жили с отцом, но она была озабочена получением квартирной платы с одного из своих постояльцев, слишком взволнована из-за шести долларов, которые он был ей должен, чтобы сказать мне: «Берегите себя» или еще что-нибудь в этом духе. Я сложил отцовские пожитки в несколько ящиков, и хозяйка согласилась хранить их в подвале, пока не явится отец или пока я не возвращусь с войны. И это было все.

Доехал я на трамвае до угла Третьей улицы и Маркет-стрит, пересел на вокзальную линию и отправился на Южно-Тихоокеанский вокзал. Там собралось уже много народу, и прибывало все больше и больше. Вскоре мы погрузились в вагоны, но поезд не трогался. Я стал беспокоиться, отчего мы не едем. Не знал я тогда, что в армии так оно и будет все время — поспеши да погоди, как говорят солдаты. Мы просидели в вагонах столько времени, что можно было пролететь полдороги до Аляски, прежде чем поезд двинулся с места. Я припомнил сотню разных дел, которые должен был сделать за эти прошедшие две недели, но так и не собрался, — и вот наконец поезд тронулся.

На платформе было много народу, и все махали на прощание уезжающим. Вдруг раздался какой-то треск, и я пошел узнать, что случилось. Оказывается, один человек разбил кулаком окно вагона. У него из руки струей била кровь, и никто не знал, что нужно делать. Наконец кто-то сорвал с себя пиджак, потом рубашку и рубашкой обернул ему руку. Все были очень взволнованы, и всем было как-то не по себе. Поезд остановился, и тут оказалось, что мы ещё не выехали за пределы вокзала. Я поинтересовался, как все это случилось, и вот что мне рассказали.

Этот человек немножко выпил, а с ним за компанию и женщина, которая его провожала. Он стоял возле окна и смотрел на нее. Тут она вдруг заплакала, а он закричал на нее: «Не реви!», — но она никак не могла остановиться. Ну, человек рассердился и стал кричать, чтобы она перестала, но чем больше он кричал, тем сильнее она плакала. Тогда этот человек совсем взбеленился, сжал кулаки и стал ей грозить, чтобы она не ревела. Тут поезд тронулся, а он все махал кулаками и до того размахался, что угодил прямо в стекло. Прежде чем подоспела первая помощь, он потерял так много крови, что лишился сознания, и положение его было очень серьезно. Мы простояли на вокзале минут сорок пять, потом прибыла санитарная машина, пострадавшего забрали и увезли.

О распределительном пункте в Монтерее рассказывать особенно нечего, кроме того, что я все время чувствовал себя преотвратительно: ну что это за жизнь, когда людей гоняют, как стадо овец, на всякие осмотры, испытания, прививки, за получением обмундирования и снаряжения, когда приходится стоять в хвосте, чтобы поесть, постричься, вымыть руки, посидеть в уборной, принять душ. Живешь, как скот. Меня тошнило все семь дней и ночей, что я там пробыл.

Много странного произошло там за эту неделю. Видел я, как один парень каждый вечер вынимая стеклянный глаз, разглядывая его своим здоровым глазом, обмывал и приговаривал:

— Я не левша, все делаю правой рукой, а правый глаз у меня стеклянный. Ну какой, черт возьми, из меня солдат?

Я слышал, как люди кричат по ночам, видел, как они валяются на своих койках целыми днями, схода с ума от тоски. Но были там и комики, особенно итальянцы и португальцы из долины Санта-Клара.

Быта среди нас и одна знаменитость. Этот парень снимался в кино и многие ребята его узнавали, но я его припомнить не мог. Так вот, он ненавидел армию больше всех других. У него водились деньжата, он вечно резался в кости с неграми и филиппинцами и повышал ставки со второго или третьего круга. Выиграет он или проиграет, он всегда оставался самим собою, и было видно, что играет он не для денег, а просто чтобы как-нибудь отвлечься, позабыть о том, что он в армии. Он был намного старше всех нас, лет этак тридцати пяти. В разговоре он частенько поминал то одного, то другого воротилу из мира кино, неизменно добавляя: «Этот грязный мошенник и сукин сын!»

Я слышал, как он обругал одного за другим десятка два или три директоров и начальников всякого рода. Он не был киногероем, он выступал в характерных ролях и в жизни ничем не выделятся. Не скажи вам кто-нибудь, что он киноактер, вы бы ни за что не догадались. А когда ему приказали постричься наголо, как полагается по уставу, это ему уже совсем не понравилось, и он стал поносить новую большую партию голливудовцев. Начал он с кинодельцов, но тут же перешел на киногероев, потом принялся за второстепенных актеров, потом за кинорежиссеров и наконец, когда подошла его очередь стричься, добрался до киноактрис, но и этих последних обзывал не иначе, как «сукины сыны». Он припомнил всех хорошеньких женщин, которых когда-либо знал, с которыми когда-либо работай, и всех без исключения обложил. Был там в казарме один вольнонаемный парикмахер китаец, которому как раз пришлось стричь актера. Все парикмахеры там были паршивые, неумелые, не то что у нас в Сан-Франциско, но этот китаец был совсем никуда. Когда актер встал со стула, посмотрел на себя в зеркало и увидел, что китаец сделан с его головой, он до того взбеленился, что уж и не знал, кого бы еще обложить в Голливуде, и стал честить снимавшихся в кино животных, собак и лошадей.

Нескольким ребятам из Санта-Клары он платил по пятидесяти центов в день, чтобы они при встрече отдавали ему честь, а те и рады стараться. Он же, по уговору, не обязан был им отвечать,

— Офицеры обязаны отвечать на приветствие, — говорил он. — А я за свои полдоллара в день желаю, чтобы мне отдавали честь неукоснительно, но уж сам в ответ и пальцем не шевельну, сукины вы сыны.

Эти семь дней и ночей мне показались самыми долгими в моей жизни. Сплошной кошмар! Я обрадовался, когда нас погрузили в старый, разбитый автобус и отвезли в лагерь под Сакраменто. Наш путь проходил недалеко от Сан-Франциско, я думая, у меня разобьется сердце, но, к счастью, мы ехали на север, другой дорогой, через Хэйворд и Окленд, так что увидеть еще раз Сан-Франциско мне тогда не пришлось.

А когда мы с Гарри Куком летали на Аляску, самолет приземлится в городском аэропорту Сан-Франциско, и мы вышли на одну-две минуты, но города не видели, видели только его огни издали. Но уже оттого, что мы были поблизости, мы были счастливы, потому что Сан-Франциско — это родина.

Человек, с которым я проводил большую часть времени в Монтерее, был Генри Роудс, потом его назначили в одно место, а меня — в другое. Если Генри прочтет когда-нибудь эти строки, пусть он вспомнит меня. Я надеюсь, что у него все в порядке. Надеюсь, что его отпустили из армии и он вернулся к своей старой работе на Монтгомери-стрит в Сан-Франциско.

Надеюсь я, что и каждый, призванный когда-нибудь в армию, нынче жив и здоров, что его уже отпустили домой и дома у него все в порядке. Я имею в виду и русских, и немцев, и итальянцев, и японцев, и англичан, и людей всех других национальностей мира. Военные и политики любят в своих речах называть мертвецов храбрыми, доблестными или как-нибудь еще в том же духе. Вероятно, я не понимаю, что такое мертвец, так как единственные мертвецы, которых я могу себе представить, это мертвецы мертвые, и называть их иначе — это значит, по-моему, хватить через край. Живых храбрецов я еще допускаю, но это все народ беспутный.

Глава тринадцатая

Рота «Б» задает вечеринку, и Доминик Тоска прощается со своим братом Виктором

Когда нам стало известно, куда каждого из нас отправляют, атмосфера в лагере омрачилась, оттого что многие из нас, успевшие сдружиться между собой, должны были теперь расстаться. Мы и так уже были разлучены со многим из того, что для нас дорого, а тут еще предстояла разлука с друзьями, которых мы приобрели в армии. Сержант Какалокович понимая, что мы переживаем, и как-то вечером сказал:

— Если вы, ребята из роты «Б», хотите перед отъездом устроить вечеринку, ладно, валяйте, только поспешите, а то как бы кто-нибудь из вас не уехал прежде, чем успеет опомниться.

Мы тут же собрали деньги, купили побольше пива и на следующий день устроили вечеринку.

Во время вечеринки подошел ко мне Доминик Тоска и сказал:

— Пригляди там за моим братишкой вместо меня, ладно?

— Разумеется, — сказал я.

— Лу Марриаччи тебя полюбил, а коли он тебя любит, значит, и я люблю, так что ты теперь приглядывай вместо меня за Виктором, потому что он мой брат. Я его сейчас приведу.

Доминик сходил за братом и говорит:

― Вот, Виктор, заруби себе на носу — это будет твой товарищ в Нью-Йорке.

Он обнял нас обоих и крепко стиснул. Мы с Виктором рассмеялись, потому что и без того были всегда хорошими товарищами.

— Детки, — сказан Доминик, — будь мы во Фриско, я бы с вами не стал и водиться. А теперь вот правительство от вас требует, чтобы вы выиграли войну.

Оттолкнул нас и пошел. Взял еще бутылку пива и выпил. Потом возвратился, погрозил Виктору пальцем и закричал:

— Эй, ты! Будь осторожен! Следи за собой. Не трусь. Пиши маме. Молись. Ходи на исповедь. Понял?

— Ладно, Доминик, перестань, — сказал Виктор.

— Слушай меня, — продолжал Доминик. — Будь хорошим мальчиком. У тебя слишком смазливая рожица для такого большого города, как Нью-Йорк. Будь осторожен. Не отходи от товарища. Ну, Весли, теперь мы не скоро увидимся. Води дружбу с братом в Нью-Йорке. Сообщи, если что случится.

Он обратился опять к Виктору.

— Ладно, — сказан он. — Прощай, детка. Только прежде спой песню.

— Какую?

— Ты знаешь. Спой своему брату еще раз напоследок.

И Виктор запел «Все зовут меня „красавчик“». Доминик слушал, и слезы выступили у него на глазах.

— Мама зовет тебя так, — сказан он.

Он совсем расстроился, безнадежно махнул рукой и принялся опять за пиво.

А тут к нам подошел Какалокович послушать.

— Почему ты не поешь вместе с ним? — сказал он мне. ― Это хорошая песня, пой. Или ты не умеешь?

Я был немного навеселе и стан подпевать Виктору. Какалокович с помощью Доминика собрал вокруг нас кучку ребятки скоро песню подхватила почти вся рота «Б». Но сколько бы народу ни пело, все равно это была, песня Виктора, и он пел ее и на этот раз лучше всех. Песня эта была как раз по нему, и он пел ее всегда одинаково — искренне и серьезно, а остальные просто забавлялись, подшучивая и над песней и над собой.

А вслед за Виктором спел свою песню и Ник Калли: «О боже, прояви всю доброту свою…» — и ему тоже все подпевали.

Вечеринка прошла превесело, потому что офицеры на нее допущены не были. Все здорово перепились и дали клятву не забывать друг друга. Гарри Кук подошел ко мне и сказал:

— После войны мы непременно встретимся в Сан-Франциско. Пиши, не забывай.

Два дня спустя Гарри Кук, Доминик Тоска, Ник Калли, Вернон Хигби и много других ребят из нашей роты отправлялись в Миссури. Когда пришла очередь Доминика садиться на грузовик, чтобы ехать на вокзал, а оттуда постепенно все ближе к войне, Виктор Тоска, как всегда, спал на своей койке. Я тоже сидел на койке и глядел себе под ноги, когда услыхал, что кто-то вошел. Я поднял глаза и увидел Доминика. Он двинулся было по направлению к брату, но тут же остановился и долго на него смотрел. Потом повернулся и подошел ко мне. Я вышел с ним из барака, и он сунул мне в руку пачку денег.

— От Лу и от меня на карманные расходы вам с Виктором, — сказал он. — У меня духу не хватило подойти к нему и попрощаться еще раз. Так ты передай ему мой привет, хорошо?

— Ладно. Передам вместе с деньгами.

— Нет, нет, — сказал Доминик. — Деньги у него есть. Тратьте их сообща. Только ты за ним приглядывай. Оба вы еще младенцы, но у тебя хоть что-нибудь есть под макушкой. А у него все в сердце, он и вовсе без головы.

Доминик меня обнял и стиснул, потом побежал к ротной канцелярии, где стоял грузовик.

Я тоже думал туда пойти, взглянуть последний раз на своего Гарри Кука, но на меня нашло такое уныние, что я решил лучше пересчитать деньги, вернуться в барак и посидеть на койке. В пачке оказалось десять бумажек по пять долларов. Лу Марриаччи присылая мне каждую неделю письмо с бумажкой в десять долларов, но отца моего ему найти пока не удалось. Он прислал мне уже три письма, так что всего у меня набралось восемьдесят долларов, не считая того, что осталось от моего армейского жалованья. Если бы я знал, где отец, я бы отослал ему эти деньги, потому что ему они нужнее. Он мог бы покупать себе выпивку повыше сортом для разнообразия.

Я вернулся в барак и присел на койку, Скоро я услышал, как взревел мотор. Тогда я выбежал из барака и припустился по ротной линейке — там, впереди, уходил от меня грузовик, а на нем — Гарри Кук. Доминик Тоска и все другие ребята, едущие в Миссури. Когда я обернулся, вижу, рядом со мной стоит Виктор Тоска.

— Не сходить ли нам в Розвилл, опрокинуть по рюмочке? — сказал он.

Какалокович выдал нам увольнительные, и мы отправились в Розвилл, в тот самый ресторанчик, где я бывал с Гарри Куком. Есть нам не хотелось, мы просто сидели и пили. Тут вошла та испанская девушка, которую мы с Гарри видели прошлый раз, и скоро она уже сидела за нашим столом.

Ей очень понравился Виктор, и начала она с того, что сказала:

— Кажется, мы с вами где-то встречались?

Слово за слово, и Виктор назвал ей свою фамилию.

— Родственник Доминику? — спросила она.

— Это мой брат.

— Ну, что о нем слышно?

Услыхав, что Доминик тоже в армии, она воскликнула:

— Господи боже мой!

Потом поднялась и сказала с улыбкой:

— Берегите себя. Может быть, во Фриско когда-нибудь и увидимся. Всего хорошего.

И она ушла.

— Кто это? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Виктор. — Наверно, одна из его милочек.

— Ты хочешь сказать возлюбленная?

— Да нет, что ты. У Доминика никогда ничего серьезного с ними не было. Нравится она тебе?

— Я бы не прочь написать ей письмишко при случае.

— А зачем?

— Так. Сам не знаю.

— Можно ее разыскать, если ты в самом деле хочешь с ней переписываться.

Я немного подумал и решил лучше подождать для этого кого-нибудь другого. Почему-то я чувствовал себя ужасно несчастным. А Виктору хоть бы что, и я не мог этого понять. Не видно было, чтобы он хотел сорвать с нее одежды или почувствовал себя несчастным из-за нее.

— Тебе не жалко таких девушек? — спросил я.

— У нее все в порядке, — сказал Виктор. — С чего я вдруг буду ее жалеть?

— Не жалко, что она ведет такую жизнь?

— Не думаю, чтобы она годилась на что-нибудь другое.

— По-твоему, она не могла бы стать хорошей матерью?

— Может быть, — сказал Виктор. — Может быть, она и выйдет когда-нибудь замуж и обзаведется семьей.

— Ты думаешь, кто-нибудь может еще жениться на такой девушке?

— Если кому-нибудь она сильно понравится и он ничего знать не будет или кто-нибудь полюбит ее так, что ему это будет все равно, он мог бы и жениться, я думаю. Это был бы, наверно, кто-нибудь, кто тоже в жизни немало повидал.

— И такая женитьба могла бы быть счастливой, по-твоему?

— Может быть, — сказал Виктор. — У тебя есть девушка?

— Нет.

— А вот это моя.

Виктор достал из бумажника фотографию и протянул ее мне. Эта девушка на фотографии была даже еще красивее той, что пила с нами. И мало того, что была красивее, в ней было что-то такое хорошее, что живет в ней давно и проживет еще долго. Это видно было по ее лицу так же ясно, как и самое лицо.

— Очень красивая девушка, — сказал я. — Кто она такая?

— Дочка одной из подруг моей матери, они наши соседи. Ей только семнадцать сейчас, но мы уже давно любим друг друга, и как только война кончится, мы поженимся.

Так мы с Виктором сидели, пили и болтали. Немного погодя я стал как будто понимать его и его семью, но все-таки кое-что в их жизни оставалось для меня неясно — слишком уж много всякого происходило с ними в одно и то же время. Однако сами они как будто ухитрялись оставаться честными, порядочными людьми.

Глава четырнадцатая

Джо Фоксхол, Виктор Тоска и Весли Джексон проводят ночь в Чикаго по дороге в Нью-Йорк

Для нас троих из роты «Б», назначенных в Нью-Йорк — Джо Фоксхола, Виктора Тоска и меня, — наступил наконец долгожданный день отъезда. Стоило нам сесть в поезд, как Джо Фоксхол сразу заговорил:

— О чем я позабыл тебе сказать, — начал он, — так это о постоянном чувстве подавленности, которое угнетает наше сознание с того момента, как нас начинают перерабатывать из свободной человеческой личности в то, что наши офицеры любят называть бойцом. Несомненно, всякий человек, попав в армию, становится бойцом, но мне кажется, это не совсем тот боец, которого имеют в виду офицеры. Он вступает в битву против скуки, безнадежности и целой армии мелких притеснений, которые как будто специально придуманы для того, чтобы низвести человека до уровня человекоподобной обезьяны порядковый номер такой-то.

— Иными словами, — продолжал Джо, — он бьется за свободу своей собственной маленькой нации, которую составляет он один и никто другой во всем мире. И ему совсем не кажется, что он борется за нечто слишком уж малое. Он сражается со всеми мелкими группировками условий и обстоятельств, которые стремятся напасть на него из-за угла и по возможности сломить его дух. Он борется против всяческих унижений и оскорблений. Но такая борьба всегда безнадежна, ибо неприятельские резервы неисчерпаемы. Что бы с ним вообще ни происходило, наяву или во сне, все равно его неизменно угнетают. Это как болезнь, которую невозможно излечить. Единственное лекарство — это всеобщий мир и извещение о том, что от вас больше не требуется делать то, что вам приказано; можете отправляться домой и быть счастливым или несчастливым и делать все, что вам нравится. Есть, конечно, еще одно лекарство, но оно не по мне. Смерть — это тоже лекарство от кори, но я вам его не советую.

Когда поезд отошел от вокзала и повез нас в наше долгое путешествие через всю страну, мы все трое повеселели. К тому же приближалось рождество, а это мое любимое время в году.

Джо Фоксхолу уже и прежде доводилось пересекать всю Америку, для него это не было новостью, а нам с Виктором все было в диковинку.

Для нас это была новая, замечательная штука, и мы никак не могли насладиться вдоволь. Поезд был, конечно, битком набит — солдаты всех родов войск без конца разъезжали взад и вперед по стране, — но Джо завязал знакомство с кондуктором, мы дали кому следует на чай, и нас поместили в отдельное купе. Там было довольно-таки тесно, но в армии теснота — дело привычное. Мы бросили жребий, кому какая койка достанется, и вышло так, что Джо Фоксхол получил самую плохую, но он не возражал и не требовал чтобы мы кидали жребий до двух раз из трех, как это делают некоторые ребята. Мне досталась самая лучшая, а Виктору — вторая по качеству. То есть я получил нижнюю койку и, значит, мог всю ночь любоваться в окно пейзажем. Виктору досталась верхняя, она была не хуже нижней, только лазить высоко и окна под рукой не было. А Джо получил скамью под прямым углом к нижней койке, и на ночь проводник превращал ее в постель. Утром, когда мы встали, проводник пришел, разобрал нижнюю койку и укрепил столик между сиденьями, так что нам было на что облокотиться.

Мы могли сидеть за столом, есть, разговаривать, играть в карты, читать, писать письма или даже стихи. Писал стихи Джо Фоксхол, но он их нам не читал и не давал читать самим. Говорил, что они недостаточно хороши для чтения. Я спросил, какими же должны быть стихи, чтобы их можно было читать, и он сказал, что они должны быть так же прекрасны, как самые лучшие стихи, которые когда-либо были написаны. Что же это за стихи, спросил я, и он сказал, что это стихи Джемса Джойса, под названием «Ecce puer»[7]. В этих стихах, по его словам, сказано почти все, что вообще может сказать человек, а в них всего восемь строк. Я попросил его прочесть нам эти стихи, но он говорит — забыл, и я тогда говорю, как же он может считать, что эти стихи такие великолепные, если он их даже не может припомнить; а он говорит: «Не знаю как, но все равно это правда». Эти стихи он прочел в «Нью рипаблик» шесть или семь лет тому назад и до сих пор убежден, что это величайшие стихи в мире.

Виктор ни о Джемсе Джойсе, ни о «Нью рипаблик» никогда не слыхал и не подозревал, что стихи такая важная вещь, что о них можно долго разговаривать, но все-таки слушал и не говорит: «Ерунда!» — как это делают люди, которые не очень-то хорошо в чем-нибудь разбираются. Он просто слушал и не думал, что мы с Джо сумасшедшие. Восемь строк стихов, что-нибудь около сорока слов — и это величайшая поэма в мире! Виктор не говорил: «Ну и что?» Он был из хорошей, простой семьи, такие люди всегда остаются чистыми и порядочными.

У Джо Фоксхола была с собой портативная пишущая машинка, но он редко когда ею пользовался. Он предпочитал писать стихи тихо. Если уж подымать такой шум, нужно быть прежде уверенным, что стихи стоят того. Много вещей наговорит еще Джо за время нашей поездки, и я рад, что почти ничего не забыл, так как он всегда говорит что-нибудь интересное.

Мы играли в карты, распевали песни, а когда подъезжали к какой-нибудь станции, где поезд стоял подольше, мы выбегали и осматривали город и приносили с собой в вагон много всякой еды, так что нам не приходилось занимать очередь, чтобы пообедать в вагон-ресторане.

Первый город, где мы остановились, был Рено, но нам хватило времени только на то, чтобы поглядеть на огни и почувствовать всеобщее возбуждение на улицах этого города сплошных игорных домов. Потом мы увидели Город Соленого Озера, Денвер, Омаху и, наконец, Чикаго, где у нас быта пересадка и где мы ночевали в гостинице.

Денег у нас с Виктором было много, у Джо тоже хватало, так что мы отправились в хороший отель и сняли две комнаты, где и пообедали. Ужин и завтрак нам тоже подали в номер. Такая жизнь здорово отличалась от того, как мы жили прежде, но нам она показалась вполне подходящей. Меня не особенно удивляла мебель и вообще обстановка. А Виктор начал с того, что стал раздавать по полдоллара всем, кто для нас что-нибудь делал. Официанту, который подал нам ужин, он дат две бумажки по доллару. После ужина он дат тому же человеку еще один доллар, когда тот принес нам бренди, и Джо нашел это правильным. А я подумал, что в семье Виктора, видно, не привыкли бережно обращаться с деньгами, но ведь такая фамильная особенность, пожалуй, нисколько не хуже других.

Джо сказал, что не мешало бы послать за тремя девицами пошикарнее: наверное, тут в отеле кто-нибудь этим занимается. Я не знал, что он шутит, и очень удивился. Но Виктор не был удивлен ни капельки. Он сказал, что наверняка найдется кто-нибудь, кто может прислать нам девку. Он не говорил, что не хочет иметь дела с девицами, но я понял по его тону, что это так. Просто он не хотел портить нам компанию. А я никак не мог решить, идти мне на это или нет, в общем растерялся.

Но оказалось, что Джо пошутил, и я почувствовал себя очень глупо.

После ужина мы пошли посмотреть город. Заходили в несколько ресторанов и в каждом выпивали стаканчик-другой, но только один Джо пил как полагается. Мы с Виктором приноровились пить пиво после бренди, а Джо придерживался одного бренди. Я не был уверен, что приглядываю за Виктором, как просил меня Доминик. Наоборот, скорее Виктору нужно было за мной приглядывать, ибо чем больше я пил, тем прекраснее мне казались все встречные женщины, и я все удивлялся, почему бы при таком множестве прелестных женщин мне не иметь хотя бы одну.

Довольно скоро мы устали, нам захотелось спать, и мы пошли домой, помолились богу и легли. Джо Фоксхол заставлял нас непременно молиться на ночь.

Большой забавник был этот Фоксхол, но было в нем и что-то серьезное, и даже больше — грустное. По-моему, так бывает со многими ребятами, которых все считают шутниками.

Было уже три часа, когда мы легли, но оказалось, Джо выбрал более удобный для нас вечерний поезд вместо утреннего. Когда мы погасили свет, он сказал:

— Мы можем спать сколько угодно, потому что поедем вечерним поездом. Будем завтракать, когда все люди обедают.

Мы завтракали только в час дня. Каждый получил по толстому бифштексу с жареной картошкой и луком, который Джо называл «лионез», потом кипящий кофе и яблочный пирог. Это был, пожалуй, самый вкусный завтрак, какой я когда-нибудь едал. Джо велел официанту подать большой пирог целиком, прямо в форме, так что каждому из нас досталось по два больших куска. Кофе могло хватить на целый взвод здоровых парней, но мы долго сидели за столом, ели, болтали и выпили весь кофейник до дна.

— Такой вот завтрак дают человеку, перед тем как посадить на электрический стул, — сказал Джо.

Ну, мы с Виктором были целиком поглощены едой и не обратили внимания на слова Джо, и только много времени спустя я вспомнил эту фразу и понял, что он имел в виду. А тогда мы просто ели пирог, пили кофе и благодарили бога за рождество Христово, которое весь христианский мир должен был скоро праздновать.

После завтрака я заглянул в чикагскую телефонную книжку и нашел в ней человека по имени и фамилии Весли Джексон, но никому об этом не сказал. Я думал, что найду отцовское имя тоже. Я решил заранее, что если найду, то позвоню этому человеку по телефону, кто бы он ни был, и поговорю с ним. Но отцовского имени в книжке не оказалось. Там, конечно, было много Джексонов — два или три Эндрью Джексона, по одному по крайней мере из таких обычных имен, как Джозеф, Эдуард, Вильям и так далее, — но ни одного Бернарда. Бернард (Б. П. И.) Джексон. Пометка «Б. П. И.» делается в армии для того, чтобы было понятно, что ваше полное имя состоит только из крестного имени и фамилии. «Б. П. И.» означает «Без Промежуточного Инициала». У отца нет промежуточного инициала, и у меня тоже. Так вот, я продолжал листать чикагскую телефонную книжку, и так интересно было думать обо всех этих людях с именами и телефонами.

Имена похожи на поэму, и, может быть, стихи Джемса Джойса, которые так любит Джо Фоксхол, действительно самые лучшие в мире, но поэзия имен, по-моему, ничуть не хуже.

Мы побрились, приняли душ, надели свежее белье и наши солдатские ботинки, которые Виктор велел почистить прислуге (а обычно мы их чистили сами), и нашу солдатскую форму, которую Виктор велел как следует отутюжить.

Если б еще не было войны, мы бы чувствовали себя совсем здорово. Мы ведь знали твердо, что никого не обманываем; для нас это было только маленькое развлечение, оно нам досталось благодаря тому, что у нас были деньги и что Джо Фоксхол не был тупым занудой, каких много в армии, и не заставил нас ехать с утренним поездом. Ну хорошо, приехали бы мы в Нью-Йорк чуточку раньше только для того, чтобы несколько дней проболтаться без всякого толка, пока кто-то там сообразит, что с нами делать дальше! Мы знали, что это только игра в шикарную жизнь, которая не может продолжаться долго, и знали, что никого не обманываем.

В поезде мы и на этот раз устроились вполне прилично. Отдельное купе Джо заказал заранее, мы опять бросили жребий, и все сложилось как нельзя лучше, так как на этот раз Джо досталась нижняя койка, мне — верхняя, а Виктору — скамейка.

Эта поездка в Нью-Йорк через всю страну с Джо Фоксхолом и Виктором Тоска была одним из самых чудесных событий в моей жизни.

Глава пятнадцатая

Весли получает воспаление легких вместо рождественского подарка, обретает в госпитале брата и узнает от Виктора, что собой представляет военный гарнизон в Нью-Йорке

Рождество всегда вызывает в душе какую-то печаль, так что уж говорить о рождестве в Нью-Йорке, в трех тысячах миль от дома. Когда я выходил прогуляться по улицам, я даже по запаху ощущал, как далеко я от Сан-Франциско. Слишком далеко, чтобы очутиться там вот так, сразу, а я об этом только и мечтал — это была тоска по дому. На рождество человек тоскует по родному дому, даже когда ему отучается по временам там бывать, а здесь, в Нью-Йорке, меня отделяла от дома вся огромная страна.

Улицы были покрыты снегом и полны красивых незнакомых девушек. Одна за другой проходили они мимо меня, чтобы больше никогда со мною не встретиться. Мне было тоскливо, холодно, одиноко — и ни одной девушки, которую я мог бы поцеловать рождественским утром.

Наверно, поэтому я и схватил воспаление легких.

Меня отвезли в санитарной машине в военный госпиталь на Комендантском острове в нью-йоркской гавани и уложили в постель в огромной палате, полной больных, страдающих людей. Не стало рождества для Весли Джексона! Такое уж мое счастье — заболеть пневмонией, когда я так мечтал погулять по улицам, петь «Безмолвную ночь», целовать всех встречных девушек. Такова уж моя злосчастная доля — слечь в постель, когда все кругом полно любви и песен.

Не очень-то много было песен и любви в этом госпитале. «О младенец Христос!», это был сущий ад. Когда в кино вы смотрите картину о военном госпитале и видите красивую сестру милосердия, полную нежной заботы и сострадания, — так и знайте, вас обманули. Сиделки совсем не красивы и отнюдь не полны нежной заботы и сострадания. Большую часть времени о вас заботятся не сиделки, а другие солдаты. Но уж эти мне сестры, бог им простит! Это не женщины, а какие-то полицейские.

Женщина из Красного Креста с мокрым от холода носом и с усами подошла к моей кровати и разбудила, чтобы спросить, не хочу ли я конфетки с рождественской елки. Я не мог удержаться и ответил:

— Нет, не надо. Дайте мне хоть умереть спокойно.

Если хотите знать, кто в этом госпитале ухаживал за больными, я вам скажу. За больными ухаживали больные же. Легкобольные — за тяжелобольными. Они не давали им лекарств, но именно они приносили исцеление. Они садились около кровати и дежурили. Сидели молча. Сидят себе спокойно и молчат, а когда тяжелобольной очнется, он видит — сидит возле него кто-то, он даже не знает, кто такой, но знает — это брат. Я все это знаю хорошо, потому что, когда я очнулся, мой брат милосердный сидел возле меня. Это был один японский парнишка, который служил в американской армии. Он мне тогда не улыбнулся и ничего не сказал. Просто сидел рядом: он уже выздоравливал и ждал, чтобы и мне стало лучше.

В руках у него был маленький, высохший золотой апельсин, но он знал, что в этот момент мне не захочется апельсина, и мне даже не нужно было качать головой, чтобы он это понял. Он знал это и так и положил апельсин на столик, чтобы я мог съесть его, когда захочу. Немного спустя я заснул, а когда проснулся, он все еще сидел рядом.

Мы такие же животные, как и всякие другие. Больные животные понимают друг друга, даже если не принадлежат к одному виду, и заботятся друг о друге. Кто бы он ни был, этот японский мальчик, а мне он был доктором в госпитале. Мне даже не удалось разглядеть его как следует, слишком тяжело я был болен, а к тому времени, когда мне стаю лучше настолько, что я мог сидеть навытяжку при утреннем обходе армейских врачей, его уже не было. А на столе лежали три маленьких, высохших золотых апельсина, оставленных им для меня. Спасибо роду человеческому за сердечную доброту, которая проявилась так щедро и скромно в этом парнишке. Армейские врачи исправно давали мне лекарства, но с таким же успехом они могли бы давать его зверю в клетке или бактериям в пробирке. Ведь болезнь гнездится не только в теле, верно?

Однажды вечером, еще в госпитале, я вдруг услышал, что идет уже 1943 год, но, черт возьми, я ведь не знал, что произошло к концу 1942-го. Виктор Тоска пытался меня навестить, но ему не позволили, потому что, во-первых, я был слишком слаб, а во-вторых, в нашу палату вообще посетителей не допускали. И я его увидел, только когда, качаясь и едва держась на ногах, вышел из госпиталя. Это было уже почти в конце января.

Мне хотелось сейчас же повидать и Джо Фоксхола, но Виктор сказал, что Джо попал в неприятную историю и в наказание его отправили в другой лагерь, в Огайо.

Мы с Виктором сидели в маленьком ресторанчике в Бэттери и пили кофе.

— В какую же это историю? — спросил я.

— Он крупно поговорил с ротным командиром, — сказал Виктор.

— О чем же это?

— О чем-то там они повздорили, — сказал Виктор. — Его хотели было предать военному суду, а потом решили, что не стоит. И сослали вместо того в Огайо.

— А что это за часть, к которой мы причислены?

— Сам увидишь.

— Что, так скверно?

— Сплошные угрозы.

— Чем же они угрожают?

— Послать в Северную Африку или на Тихий океан.

— А кто они такие?

— Шайка мошенников! Чтобы избежать мобилизации, они пошли в армию добровольцами и получили офицерские чины как технические эксперты. Только, по-моему, все это вздор — какие они там эксперты.

— А ротный командир у нас кто?

— Парень из «Юниверсел».

— Что это значит?

— «Юниверсел пикчерс», кинофабрика.

— Ты хочешь сказать, он киноактер?

— Нет. Дядя у него — член правления.

— Ну, а сам-то он кто?

— Говорят, таскал пленку из одного конца студии в другой.

— Ничего не понимаю!

— Да и вся наша часть из таких. Это, по сути дела, клуб, куда не так-то легко принимают.

— Что же для этого требуется?

— Не могу сказать точно. Знаю только, что ни один из них не умеет держать в руках винтовку.

— Ну а тебя что заставляют делать?

— Дневалить по кухне, — сказал Виктор. — И по казарме. И нести караул. И в школу ходить.

— А чему учат в школе?

— Чтению карты и военной администрации.

— Так. Ну а сержант там какой?

— Этот — кадровик. Единственный человек в подразделении, который знает свое дело. Без него бы тут все давно развалилось. Несчастнейший человек.

— Почему?

— Один за всех работает.

— Почему?

— Да потому что все они — кто из «Юниверсела», кто от Цорнеров, кто из «Колумбии», или «Метро», или «Р. К. О»[8]. Самые счастливые люди на свете.

— Ты шутишь?

— Нет, — сказал Виктор. — Приходишь на службу, козыряешь там кому-нибудь из них, а он тебя возвращает и приказывает отдать честь еще раз — мол, недостаточно четко делаешь. «Вы что, первый день в армии?» — спрашивает он. А сам прилетел на самолете из Голливуда каких-нибудь четыре дня назад и сразу нарядился в розовые штаны. Майор!

— А как с рядовыми?

— Есть члены и нечлены,

— Что это значит?

— Члены — это люди с положением, они не обязаны выполнять грязную работу и водят компанию с офицерами. Называют их по имени, болтают о Сэме Голдвине и Л. Б. Мейере и высмеивают свое начальство.

— А что делают нечлены?

— Война в разгаре. Отечество в опасности! Нечлены выполняют свой долг, как это диктуется приказами командования. Они везде годятся.

— Ну и что ты скажешь?

— Напустить бы на всю эту шатию тройку приятелей брата моего Доминика, во славу Америки, вот было бы здорово.

— Ты часто получаешь наряды на кухню?

— Слишком даже часто. Понюхай мои руки. Это еще с четвертого дня. Вонь никак не соскребешь с кожи. А люди в розовых штанах все приглядывают, чтобы я хорошенько соскабливал жир с печных горшков.

— А Нью-Йорк тебе нравится?

— Так себе.

— Какие вести от Доминика?

— Он побил одного лейтенанта за то, что тот обозвал его итальяшкой.

— Ну и дела!

— Да прямо хоть дезертируй.

— Писем нет для меня?

— Как же, целых два, от Лу Марриаччи.

Виктор отдал мне письма, и я положил их в карман, чтобы прочесть попозже. Я еще не совсем оправился от воспаления легких и от госпиталя, у меня был двухнедельный отпуск по болезни, и я сказал Виктору, что хотел бы снять комнату в хорошем отеле. Что он посоветует?

— Давай ко мне, — сказал Виктор. — Возьмем две смежные комнаты.

— Разве тебе разрешают жить не в казарме?

— Неофициально. Я обязан являться к побудке в шесть утра, но немножко свободного времени бывает у меня каждый день. У меня есть койка в казарме, я обязан держать ее в чистоте, оставаться на вечернюю уборку по пятницам и так далее.

— Это неплохо, а?

— Да, но они все время угрожают, — сказал Виктор. — Запретить тебе снимать комнату в отеле, если это тебе по средствам, они не могут, так как все члены живут вне казармы. Но они всегда знают, кто ночует в казарме, а кто нет, и если твоя койка пустует и ты нечлен, они считают нужным тебе напомнить, что идет война. Помните о ваших братьях на Тихом океане, которые ежеминутно рискуют своей головой! Помните об этом!

— Так что же ты думаешь делать?

— Не знаю пока. Не люблю, когда мне угрожают, и все.

Мы взяли такси, и Виктор велел шоферу отвезти нас в «Большую Северную» на 57-й улице.

— Там не так хорошо, как нам было в Чикаго, — сказал он мне, — но я не мог поселиться в лучшей гостинице, потому что им бы это не понравилось.

— Почему?

— Боятся, как бы люди не узнали, что кто-то из нашей воинской части не жертвует своей жизнью ежеминутно. Они ужас как чувствительны на этот счет. Мы с тобой состоим в роте «Д». Это значит, мы числимся в списке строевого состава, и, значит, нас могут в любую минуту погрузить на корабль. А члены состоят в роте «А».

— А это что значит?

— Что их дядюшки — члены правлений и что они не числятся в строевом списке, зато умеют лихо козырять и языком сокрушают противника.

— Если ты вздумаешь дезертировать, куда же ты отправишься?

— Я не собираюсь дезертировать, — сказал Виктор.

— Мы можем перевестись в какой-нибудь другой род войск.

— И не мечтай. На этот счет они тоже весьма чувствительны, и если ты подашь рапорт по форме, ты оскорбишь их в лучших чувствах. Они так расстроятся, что начнут волноваться за исход военных действий и сочтут своим долгом как можно скорее отправить тебя на фронт.

Мы вышли из такси и прошли в «Большую Северную». Виктор там всех знал. Когда он сказал, что нам нужны смежные комнаты, все засуетились. В какие-нибудь десять минут вещи Виктора перенесли на новое место, и мы вселились в две отличные комнаты.

Не очень-то мне понравилось то, что Виктор рассказал о нашей части, но я слишком устал, чтобы думать об этом. Я растянулся на своей кровати, а Виктор на своей. Когда я прочел оба письма от Лу Марриаччи и захотел поделиться с Виктором хорошими новостями, он уже крепко спал.

А новости были такие, что Лу разыскал моего отца в военном госпитале в форту Президио в Сан-Франциско. Он был серьезно болен. Но Лу забрал его из госпиталя, поместил в меблированную квартирку над своим баром на Тихоокеанской улице и дал ему денег. Лу писал, что отцу теперь лучше и он скоро напишет мне сам. Он писал также, чтобы я не беспокоился, отец ему понравился, и он отцу тоже, все у них пойдет отлично — и на этом я спокойно уснул.

Глава шестнадцатая

Весли постигает неудача на новом месте, ибо он не умеет отвечать по уставу. Он читает Екклесиаст и вспоминает клятву, которую дал себе в госпитале

После двухнедельного отпуска я немного ожил, хотя все еще быстро уставал.

Первый день моей службы пришелся на субботу, так что я сразу угодил на смотр. Ротный командир был одет с иголочки и выступал с таким видом, будто он один во всем мире способен раздавить Гитлера. Но вдруг он споткнулся о камешек, и я понял, что это не так. Парень, стоявший рядом со мной в строю, болтал без умолку.

— Погляди на него, — говорил он. — Вот герой так герой. Штаны одни чего стоят. Обрати внимание, как он пыжится. Он гордится тем, что выиграет войну.

Когда ротный командир споткнулся, парень сказал:

— Ну, это со всяким может случиться. На войне такие вещи бывают. Зато как быстро он оправился. Прирожденный полководец! Да этот сукин сын не способен довести вас и до отхожего места! Слабосильная команда! Ублюдок несчастный!

Во время моего отпуска мы с Виктором обо всем переговорили и пришли к заключению, что нам ничего другого не остается, как только терпеть до конца. Мы решили не принимать ничего всерьез, а просто переждать, пока война кончится. Если нас заставят тянуть служебную лямку, мы постараемся себе внушить, будто это происходит с кем-нибудь другим. Во всем этом спектакле — а это действительно спектакль — мы решили оставаться только зрителями: пускай себе молодчики в розовых штанах валяют дурака сколько им вздумается. Они помогают выиграть войну, как умеют, только фронт, на котором они сражаются, не указан на карте и не упоминается ни в каких сообщениях. Да и война эта — сущий ад, и всякий человек заслуживает нежной привязанности своего дядюшки из правления.

Итак, великий полководец открыл смотр своим войскам. А войска эти представляли собой весьма забавную смесь. С одной стороны, там были его друзья, называвшие его по имени. Это были сценаристы, не написавшие ни одного сценария; режиссеры-постановщики, не поставившие ни одной картины; управляющие киностудиями, никогда ничем не управлявшие. С другой стороны, были там и ребята, кое-что понимающие в фотографии и киномонтаже. И, наконец, проектировщики. Как они проектировали использовать меня в этой кинокартине, я не знал, но думал, что из меня сделают то же самое, что из Виктора Тоска: мальчика при конторе, курьера, рассыльного или технического сотрудника — то есть человека, который мог бы перенести с места на место стул или что-нибудь из технического оборудования или просто был бы под рукой, чтобы сделать что-нибудь такое, чего никто из офицеров не осмелится попросить у своих приятелей, когда те заняты созданием учебного фильма.

Что ж, если от меня потребуют, чтобы я выполнят свой воинский долг таким образом, с моей стороны возражений не будет.

Вскоре ротный командир дошел до нашего ряда. Все мы вытянулись в струнку, надеясь благополучно пройти смотр и не получить наряда вне очереди. Командир подошел к парню, стоявшему рядом со мной, и сказал:

— Почему башмаки не почищены?

Парень поглядел было вниз, на ботинки, но командир прикрикнул:

— Прямо перед собой смотреть!

Это было сказано настоящим командным тоном.

Парню не очень-то удалось разглядеть свои башмаки, но все-таки он ответил:

— Я думал, они почищены, сэр.

Ротный командир обернулся к сержанту, и тот сделал пометку против фамилии парня, так что бедняга мог не сомневаться, что получит наряд вне очереди. Тут командир подошел ко мне.

— Как вас зовут?

— Весли Джексон, сэр.

— Давно в армии?

— Три с половиной месяца, сэр.

— И все же, видно, до вас не дошло, что вы в армии.

Я не понял, что он хочет сказать, и поэтому промолчал, ибо знал, что если начну возражать, то уж непременно получу наряд вне очереди.

— Так как же? — говорит он.

Я решительно не знал, что ему отвечать, и поэтому отчеканят:

— Так точно, сэр!

— Так точно что?

— Так точно, сэр, до меня не дошло, что я в армии.

— Хорошо, отвечайте тогда на вопрос.

— Какой вопрос, сэр?

Теперь-то уж я наверняка попался. Я задал вопрос в строю, в положении смирно — а уж это было последнее дело.

— На мой вопрос, — сказал командир.

— Меня зовут Весли Джексон, сэр.

— Явитесь ко мне в канцелярию после смотра, — сказал командир.

Вот я и достукался. Ничего себе начало! В первый же день! После смотра я явился в канцелярию, и сержант велел мне подождать. Вид у сержанта был усталый, измученный, очень несчастный: я вспомнил, что говорил о нем Виктор.

— Какую я сделал ошибку? — спросил я сержанта.

— Нужно было доложить свое звание.

— Он спросил, как моя фамилия.

— Нужно было доложить свое звание.

Я ждал целый час, и наконец сержант сказал, что я могу явиться к ротному командиру.

— Как являться к начальству, знаешь? — спросил он.

Я сказал, что знаю, подошел к столу ротного командира, стал навытяжку, отдал честь и доложил:

— Рядовой Джексон явился по вашему приказанию, сэр.

Я думал, он скажет «вольно», но он этого не сказал.

— Как это могло случиться, — начал он, — что вы до сих пор не знаете, что вы в армии?

— Я знаю, что я в армии, сэр.

— А звание свое знаете?

— Так точно, сэр. Рядовой.

— А к какому роду войск вы причислены, это знаете?

— Так точно, сэр.

— А в какую часть вы назначены, знаете?

— Так точно, сэр.

— И каковы функции этой части, тоже знаете?

Я не знал, но сказал, что знаю.

Тогда он сказал:

— Не видно по вас, чтобы вы сознавали, что вы в армии. Придется по этому случаю кое-что предпринять. Сержант вам укажет, что именно. Это все.

Я отдал честь, повернулся кругом и возвратился к столу сержанта.

— Пойдете завтра в караульный наряд, — сказал сержант. — Явиться в столовую на развод в четыре утра.

Я промолчал, и тогда сержант добавил:

— Ты только что из больничного отпуска, так что давай пройди в амбулаторию к врачу.

Я пошел в амбулаторию и просидел на скамейке три часа в ожидании. Без четверти двенадцать прибыл военный врач и осмотрел всех ребят, заявивших о болезни. Их было там человек тридцать. Он стал опрашивать одного за другим, кто на что жалуется, но так как он очень спешил, то ему отвечали коротко: «кашель», или «ухо», или «желудок», а один парень ответил так, что доктор ужасно рассердился.

Парень сказал:

— Кошмары.

— Кошмары? — воскликнул военный врач. — Это еще что за выдумки? Марш обратно в свое подразделение. Живо!

Парень поторопился уйти, а врач повернулся к одному из солдат, который ему помогал, и сказал:

— Узнайте, кто он такой. Мы избавим его от кошмаров.

Тут он подошел ко мне. Я ему доложил, что только что вернулся к служебным обязанностям из больничного отпуска после того, как месяц пролежал в госпитале с пневмонией.

— А теперь вы здоровы?

— Не знаю, сэр. Сержант приказал мне показаться врачу.

— Отлично, — сказал он. — Явитесь в свое подразделение.

Я пошел обратно к сержанту.

— Все в порядке? — спросил он.

— В каком смысле?

— Был у врача?

— Я просидел там три часа, — говорю. — Пришел военный врач и спросил меня, как я — здоров или нет, а я сказал — не знаю. Тогда он приказал мне явиться в свое подразделение.

— Так. У врача ты был, — сказал сержант. — Все, значит, в порядке.

Он удивленно и сердито покачал головой.

— А какое мое подразделение? — спросил я.

— Пока не знаю. Ротный командир ознакомился с твоей личной карточкой. Он хочет поговорить с тобой еще раз.

Я хотел было подойти к столу ротного, но сержант меня остановил:

— Погоди, не сейчас. Я скажу, когда он сможет тебя принять.

— Я проголодался, — сказал я. — Можно я схожу пока позавтракаю?

— Лучше подожди, — ответил сержант.

Я сел на скамейку. Немного погодя пришел Виктор и присел рядом со мной. Я рассказан ему, что случилось, а он и говорит:

— Вот сукин сын, вот ублюдок! Я пойду за тебя в караульный наряд, ты еще слишком слаб после болезни.

Но я сказал, что не позволю ему идти вместо меня. Это хорошо, говорю, что я начал так неудачно, потому что мне все равно нужно привыкать тянуть лямку, и, по-моему, чем скорее я начну, тем лучше. Все-таки Виктор спросил у сержанта, нельзя ли ему пойти в караульный наряд, потому что я только что перенес пневмонию, но сержант сказал: нет. Виктор сел на место и стал разглядывать через перила ротного командира.

— Ей-богу, я убью этого сукина сына, — сказал он.

Я засмеялся и напомнил ему, что мы с ним договорились все терпеть до конца, и тогда он сказал:

— Ну хорошо, хорошо, увидимся дома.

Я прождал ротного командира еще час, но тут он встал и отправился завтракать. Сержант сказал мне, чтобы я тоже позавтракал, но не мешкал, потому что, если меня не окажется под рукой, когда ротный командир захочет меня видеть, он очень рассердится. Я на это возразил, что мне полагается на завтрак часовой перерыв, как и всякому другому, но сержант настаивал, чтобы я вернулся как можно скорее. Я хотел было позавтракать в нашей столовой, чтобы посмотреть, как там кормят, но дневальный у дверей сказал, что завтрак от половины двенадцатого до часу. Я ему говорю — еще без трех минут час, но он говорит — уже поздно, и я тогда вышел на улицу и нашел ресторанчик в двух кварталах от нас. Я присел за столик, чтобы позавтракать, но был так зол на свою судьбу и так сильно проголодайся, что совсем не мог есть, а только выпил две чашки черного кофе и пошел обратно в канцелярию.

Ротный командир вернулся после завтрака без четверти три. С ним пришли трое других офицеров, все тоже в розовых штанах. Они, как и говорил мне Виктор, называли друг друга по имени и, вспоминая в разговоре разных других счастливчиков, веселились вовсю. Они болтали почти целый час. Сержант только поглядывал то на них, то на меня, а меня прямо тошнило от всего этого. Я ужасно устал, и мне было совсем не весело.

Но вот приятели ротного командира ушли, и я уже думай, что теперь-то наконец отделаюсь, но тут он начал звонить по телефону. Сперва он позвонил своей матери, которая недавно приехала в Нью-Йорк, чтобы быть к нему поближе, и долго с ней разговаривал. Потом позвонил какой-то девушке или женщине, по имени Стелла. Он разговаривал с ней так, как люди его сорта говорят со знакомыми женщинами — живо и остроумно, пересыпая разговор шутками, сплетнями, смехом, — и то и дело повторят: «Послушайте».

Я спросил у сержанта, в котором часу отбой, и он сказал, что в шесть вечера, но сегодня суббота и поверки, вероятно, не будет.

— Мне что-то нездоровится, — сказал я. — Придется, видно, лечь и отдохнуть.

— С чего бы это?

— Я быстро устаю после воспаления легких, — сказал я.

— А где твоя койка?

— Мне еще не назначили.

— Где же ты собираешься лечь в таком случае?

— Дома.

— Дома? — сказал сержант. — Это где же?

— Мы с Виктором Тоска снимаем комнаты в «Большой Северной».

Сержанту это, видно, не очень понравилось, но он, наверно, вспомнил, что все, кому это было по средствам, жили не в казарме, так что он придираться не стат.

— Ладно, — сказал он. — Но чтобы ты мне был в столовой ровно в четыре утра, ни минутой позже, иначе будет считаться самовольная отлучка, а это тебе так легко не пройдет.

— Буду точно, — сказал я. — Можно теперь идти?

— Ты с ума сошел, — сказан сержант. — Конечно, нет. Тебя ротный командир к себе вызвал.

А ротный командир все еще разговаривая по телефону со Стеллой и все уговаривал, чтобы она слушала. «Послушайте, Стелла», — повторят он без конца и смеялся. Я редко на кого-нибудь злюсь, но этого сукина сына я просто возненавидел.

Было уже почти половина шестого, когда ротный командир кивнул наконец сержанту, и сержант мне сказал, что я могу явиться к командиру. Я снова проделан всю эту дурацкую церемонию, и этот человек, который был только что так очарователен по телефону со Стеллой, стал опять ужасно воинственным, готовым встретить грудью немцев. Он ни на минуту не отвлекался от мысли о том, какое трудное время переживает наша страна, с каким страшным врагом приходится нам сражаться и какие тяжелые испытания нас еще ожидают.

— Я просмотрел вашу карточку, — сказал он, — и, говоря по чести, не знаю, на что вы нам вообще нужны.

Я мог бы многое ему ответить, если бы я не был в армии, но я был в армии и поэтому промолчал.

— Полагаю, — продолжал он, — вам известно, что каждый солдат нашей армии готов лишиться глаза, лишь бы попасть в нашу часть, и, надеюсь, вы понимаете, как вам повезло, что вы здесь.

Я не считал, что мне так уж повезло, но держал язык за зубами.

— Ибо, — сказал он, — характер нашей работы здесь таков, что нашим людям даны привилегии, которыми солдаты регулярной армии не пользуются и не будут пользоваться до тех пор, пока их не демобилизуют — если им посчастливится дождаться демобилизации, — надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать.

Вот тут-то я и понял, что имел в виду Виктор, когда говорил об угрозах. Люди, которых ротный командир называл солдатами регулярной армии, могут никогда из армии не вернуться, их могут убить, а здесь, на этой службе, всегда есть возможность избежать такой участи, но для этого нужно тянуться вовсю.

— Если хотите остаться у нас, — продолжал ротный, — советую вам проявить себя как-нибудь получше, чем до сих пор.

Он заглянул в мою карточку и перечислил факты, составлявшие мой скромный послужной список.

— В армии три с половиной месяца, — сказал он. — Месяц в госпитале, две недели отпуска. Заслуги не великие, а — как по-вашему?

Убей меня бог, если я не сказал:

— Так точно, сэр.

Мало того, я почувствовал себя вконец виноватым, что заболел воспалением легких и провел столько времени в госпитале.

Но больше всего мне хотелось уйти поскорее домой и лечь в постель — поэтому, вероятно, я с ним и соглашался.

Все это время, пока он обдумывал, как со мной поступить, он продержал меня на ногах в положении смирно. И не забыл намекнуть на то, что он может сделать со мной, если я не сумею проявить себя получше.

— Я обратил внимание, — сказал он, — что вы прибыли сюда из Калифорнии вместе с рядовым Фоксхолом и рядовым Тоска. Думаю, вы слышали, что произошло с рядовым Фоксхолом.

Я промолчал.

— Ну ладно, — сказал он. — Вы в роте «Д». Вы в общем списке. Если проявите себя хорошо, возможно, что и пробудете у нас некоторое время. Попробуем приспособить вас к нашему делу. Если не подойдете — что ж, я думаю, вы понимаете, что, поскольку вы не писатель, не режиссер и не директор студии, поскольку в области кино у вас нет решительно никакого опыта, мы сможем обойтись и без вас, если придется. А с другой стороны — все зависит от вас самих.

Ей-богу, я даже почувствовал благодарность за его доброту. Какое все-таки сложное существо человек: только что я умирал от усталости и желания лечь в постель, меня прямо-таки тошнило от презрения к этому типу, так он был ничтожен, и вдруг я преисполнился к нему благодарности только за то, что он сказал: «Все зависит от вас самих». Благодарности за признание, что и я к этому делу как-то причастен, что и я — реальная личность. Я даже загорелся желанием отличиться и доказать ему, что уж если мне поручат какое-нибудь дело, так ведь я такой человек, что в лепешку расшибусь, лишь бы угодить кому следует.

— Так точно, сэр, — гаркнул я.

— Ну вот, — сказал он, — обдумайте. Один неверный шаг и — вы понимаете…

Он щелкнул пальцами, и мне показалось — я его понял, однако немного позже убедился, что ничего не понимаю, и разозлился сам на себя, что вообразил тогда, будто понял. Хотел бы я знать, какого черта он имел в виду, когда щелкнул этак пальцами перед моим носом.

— Это все, — сказал он.

Я козырнул, повернулся кругом и подошел опять к сержанту.

— Можно теперь идти?

— Ты должен еще койку закрепить за собой, — сказал он. — Ну да ладно, можешь отложить до понедельника.

Я вышел на улицу и поехал на метро в город. Когда я пришел домой, Виктор уже спал. Вдруг он открыл глаза, но не шевельнулся.

— Убийство! — сказал он и тут же закрыт глаза и опять заснул.

Я взял гостиничную библию и стал перелистывать и набрел на книгу Екклесиаст, в которой говорится, что все — суета сует. Но, по-моему, тут уж ничего не поделаешь. Раз мы живем, мы не можем не гордиться этим, какова бы ни была наша жизнь. А лев живет, не зная, как он красив. Орел живет, не зная, как он быстр. Роза не знает, что такое роза. Она не гордится благоуханием своим, и смрад ее разложения не угнетает ее.

А человек знает, что такое лев, и орел, и роза. Он постиг все сущее, и при виде упадка и разложения душа его омрачается и слезы выступают у него на глазах.

Знание — вот откуда суета, но это, вероятно, лучше, чем незнание.

Когда я заболел пневмонией, я впервые ощутил близость смерти, и мне это не понравилось. Я никогда еще не болел так серьезно. Болезнь была для меня школой, в которой я постиг бездну горькой премудрости. Японского мальчика, что просиживал возле моей постели, я воспринял как самого себя — безмолвного, терпеливого, страждущего и обреченного. Маленький высохший апельсин, который он мне подарил, был даянием божьим, человек принес его в дар человеку в знак их общности, в знак того, что они ничто перед богом. В бреду я узнал много разных вещей, которым не научаешься, читая книги, и я дал себе клятву вспомнить о них, когда встану с постели. Слова, которые я слышал во сне, складывались в какую-то могущественную книгу, языка которой я прежде не изучал и все-таки понял: «Живи, да не прервется дыхание твое. Войди в цветущие розами сады, вдохни благоухание царственной розы. Пойди в городские винодельни, выпей чашу пурпурной дурманящей влаги. Да будет рука твоя правая чашей для груди возлюбленной жены твоей. Пальцы левой руки твоей сплети с пальцами ее левой руки, и уста свои сливай с ее устами от вечерней зари до утренней».

Но это не те слова, что я слышал во сне. Это одна шелуха от них. Все же я из числа созданий тщеславных, и быстроту орла, о которой он не знает, я называю своей, и величавость льва, о которой он не ведает, тоже называю своей. Я не одинок во вселенной, я сын многих, брат большинству людей и притязаю на их сестер. Лев не знает меня, но я его знаю. Орел мной не любуется, но я любуюсь орлом. Люди создали меня и забыли, но я помню их. Нужда, страдание, смерть создали их и меня, но мы живем и жить будем. И хотя нет более суетной заботы, чем старание сохранить себе жизнь, это суета благая, ибо она выливается в песню, а волнение плоти моей влекло меня к плоти женской.

И вот, лежа в больнице, на краю смерти в горячечном бреду, я дал себе клятву, что встану с постели и пойду к женщине, и я это сделал, но, увы, мне не так посчастливилось, как я ожидал.

Глава семнадцатая

Весли Джексон сближается с современной женщиной

Как-то вечером в баре на 4-й авеню я познакомился с одной женщиной, и она попросила меня проводить ее домой в два часа ночи, когда бар закрылся.

В бар этот я заглянул, чтобы посмотреть, нет ли там одного старого ирландца, с которым я познакомился накануне; он показался мне человеком замечательным; мало кто умел разговаривать так, как он.

Когда он узнал, что моя мать ирландка из Блэкрока, графство Дублин, и что ее звали Кетлин, он сказал:

— Значит, вы тоже ирландец, все равно, где бы вы ни родились и кем бы ни предпочли считаться.

Я ему объяснил, что мой отец англичанин и родился в Лондоне, но старик сказал, что это не так.

— Все равно, это в нем от ирландцев — то, что вывело его в люди. В какой части Лондона он родился?

Я сказал, что не знаю наверное, но, помню, отец что-то говорил про Ист-Энд.

— Это в Лаймхаузе ваш отец появился на свет, — сказал старик. — А в Лаймхаузе полно ирландцев. Как его зовут?

— Бернард Джексон.

— Ирландец! А у вашей матери, кроме Кетлин, есть другое имя?

— Арма.

— О, ирландка, и вы сами ирландец по виду. Где вы родились и как вас окрестили?

— Родился я в Сан-Франциско, а имя мне дали Весли.

— Город католический и полон ирландцев, но имя протестантское, шотландское. Кто вам дал это имя?

— Отец.

— Вероятно, у него были какие-нибудь основания, ну а если оснований не было, тогда уж несомненно он ирландец, а не англичанин.

Так вот, я на следующий вечер зашел туда опять, в надежде застать там этого старика, но он не показывался, пока я там сидел и пил, зато эта женщина была там все время, около трех часов подряд.

Когда она попросила меня проводить ее домой, я очень удивился, потому что никак не думал, чтобы такая элегантная дама могла себе позволить что-либо подобное, но я был рад, что ошибся.

Оказалось, что она живет возле реки, в восточной части 2-й авеню. Квартира занимала два этажа. Обстановка была на редкость хорошая — все такое старое, добротное, удобное и приятное на вид. Женщине этой было чуть-чуть за тридцать, у нее был сын одиннадцати лет в частной школе; ее бывший муж, с которым она развелась, оставался ее лучшим другом; она была художницей-моделисткой и преуспевала в своей профессии.

Была она не ахти какая красавица, но с изюминкой: поглядит этак лукаво, озорно улыбнется и болтает всякие глупости.

Она наполнила бокалы, и я осушил свой залпом, как будто это была вода.

— Теперь вы расскажите о себе, — сказала она.

Я взял из ее рук бокал и поставил его на столик. Потом расстегнул молнию на жакете, плотно облегавшем ее фигуру, и скинул его на пол. За жакетом последовала юбка, она переступила через нее и все время повторяла:

— Но вы должны рассказать о себе…

А по-моему, с рассказом спешить было некуда, поэтому я не отвечал.

Лучшего места для приятного времяпрепровождения, чем у нее на втором этаже, я не видывал даже в кинокартинах.

В пять часов утра я принял душ, поцеловал ее на прощание и поспел в казармы как раз к подъему.

Мы с Виктором Тоска отправились позавтракать за три квартала, в наш любимый ресторанчик, где было приятно посидеть и послушать музыку, опустив монетку в музыкальный автомат. В эти темные утренние часы в Нью-Йорке мы любили послушать песенку «Зачем же так нехорошо?» В ней говорилось, как один человек в 1922 году заработал много денег и разбрасывал их на дурных женщин, а хорошая женщина спрашивает его, зачем он так нехорошо поступает, а потом и говорит: пойдем, дескать, отсюда, дай мне тоже немножко деньжат.

Мы, бывало, как только войдем, сейчас же и опустим монетку в автомат, чтобы послушать эту песенку: такая она была шумная, веселая, что сразу как будто теплее становилось.

За стойкой там работая старик русский. Он, казалось, всегда был рад нашему приходу, точно мы давали ему знать, что ночь прошла. Ресторанчик был его собственный, и он вечно жаловался на прислугу: люди, дескать, не так преданы делу, как он сам.

— Никак не найду подходящих, — говорил он. — Перевелись порядочные люди. Самому все делать приходится.

Я заказал старику яичницу из четырех яиц с добрым куском ветчины, и когда мы уселись за стол, Виктор спросил:

— Где ты пропадая сегодня ночью?

— Переспал тут с одной наконец.

— Ну и как?

— Просто здорово.

— А что это за женщина?

— Мы познакомились в баре.

— Из каких же она?

— Из общества, порядочная.

— Ври больше.

— Как ты думаешь, что это с ней приключилось?

— О чем это ты, не пойму?

— Да вот, вдруг выбрана меня?

— А почему бы и нет?

— Да ведь я страшен как черт.

— Вот еще, ты совсем ничего. Думаешь еще с ней встретиться?

— Сегодня вечером.

На этот раз я ужинал со своей женщиной у нее на квартире. Подавала нам девушка шведка, и ужин был превосходный. Когда девушка ушла, я пошел наверх соснуть, а то я всю ночь перед этим не спал. Там в углу за занавеской стоял большой патефон Кейпхарта, и когда я проснулся, я услышал нечто прекрасное — как я после узнал, Брамса. Это был концерт для рояля с оркестром, и кажется, я никогда не слыхал такой замечательной музыки. Она делала весь мир каким-то нереальным, каким он бывает только в наших мечтах.

Хозяйка лежала на софе в другом конце комнаты, на ней было надето что-то совершенно прозрачное.

— Почему вы не снимете с себя эту ужаснуло одежду? Без нее вам будет гораздо удобнее, — сказала она.

Я так и сделал.

Глава восемнадцатая

Весли наблюдает странное явление, получает письма, адресованные людям всего мира, и встречается со своим отцом

Однажды мартовским утром мне довелось увидеть нечто очень странное. Я стоял у открытого окна нашей комнаты на шестом этаже гостиницы «Большая Северная», на 56-й улице, и ждал, пока Виктор Тоска оденется. В отеле через улицу я увидел ярко освещенную комнату и подумал: вот и еще бедняга, которому приходится вставать до рассвета. Потом я увидел, как к окну подошел человек с листком бумаги и конвертом в руках. Он сложил листок, вложил в конверт, запечатал и бросил конверт в окно.

Я сказал Виктору, что подожду его на улице, и поспешил вниз, чтобы посмотреть, что это такое.

Конверт был адресован «Людям всего мира».

За завтраком я рассказал Виктору, что произошло, вскрыл конверт, вынул письмо и прочел его вслух.

«Дорогие люди! — так начиналось письмо. — Пишу вам каждый день, ибо вы переживаете тяжелые времена, а я нет. У меня есть пишущая машинка с хорошей лентой, куча, бумаги, куча конвертов, а делать мне нечего. В этом первом нью-йоркском письме я только указываю дату (понедельник, 21 марта 1943 года) и объявляю о своем намерении обсудить в следующих письмах различные известные вам проблемы. Никаких личных проблем передо мной не стоит, и для себя я ничего не ищу. Я не честолюбив. В деньгах не нуждаюсь. Несчастливым назвать себя не могу. У меня нет никаких неприятностей. Живу, как мне нравится. И поэтому я могу поведать вам то, чего не может поведать никто другой. Я буду бросать мои нью-йоркские письма из окон разных отелей города по одному в день каждое утро перед рассветом. Из Нью-Йорка я отправлюсь в другой город, а оттуда — еще куда-нибудь, пока не изъезжу всю страну».

Письмо это было без подписи.

— Посмеяться кто-то вздумал, — сказал Виктор.

— По его виду этого нельзя сказать, — возразил я. — Похоже, что он всю ночь проработал над этим письмом.

— Значит, сумасшедший.

— Может быть, и нет.

— Кто же он в таком случае?

— Откуда мне знать? Узнаю, когда у меня будет второе письмо.

Во втором письме, которое я прочел Виктору на следующее утро, говорилось вот что:

«Итак, важнейшая для вас проблема — это что делать после того, как вы обеспечите себя пищей. Вы, наверное, избегаете истины, а в этом нет необходимости. Избегнуть истины фактически невозможно, и когда вы пытаетесь это сделать, вы попадаете в глупое положение или в беду. Если же вы не будете стараться избегнуть истины, вы обретете грацию, которая вам присуща, но которая была утрачена за сотни лет непрестанных тревог. Пожалуйста, перестаньте волноваться. Все основания для беспокойства отпадут, если вы сядете и начнете познавать самого себя путем счета окружающих предметов. Счет — это чистейшая активность ибо не требует никаких выводов. Выводы придут позднее. Сначала вы должны научиться считать. Сосчитайте до девяти для первого раза и этим пока ограничьтесь. Не складывайте, не вычитайте, не делите, не умножайте до поры до времени. Вы поймете, в чем суть, когда начнете считать».

— Как по-твоему, что это значит? — спросил я.

— Почем я знаю, — сказал Виктор. — А впрочем, давай попробуем делать, как он советует. Завтракать мы кончили, так давай считать.

— Вот ложка, — сказал я. — Раз. Но прежде, чем перейти к двум, рассмотрим эту ложку и определим, что это такое.

— Нет, — сказал Виктор, — он не велит этого делать. Нужно считать — и больше ничего. Так вот, эта тарелка с остатками яичницы, жареной ветчины и картофеля — два.

— Ладно, — сказал я. — Чашка кофе — три.

— Старик за стойкой — четыре.

— Что такое? — спросил старик за стойкой.

— Вы — это четыре, — сказал Виктор.

— Четыре? — повторил старик русский. — Как это так?

— Четвертый номер, — сказал Виктор.

— Что случилось, почему сегодня без музыки? — спросил старик.

— Этот никель для автомата — пять, — сказал я.

Я опустил монетку в автомат, и снова женщина стала спрашивать мужчину, зачем он так нехорошо поступает.

— Окно, — сказал Виктор, — шесть.

— Весь город, — сказал я, — семь.

— Весь земной шар, — сказал Виктор, — восемь.

— Вся вселенная, — сказал я, — девять.

— Ну, вот и досчитались, — сказал Виктор. — Начнешь с какой-то ложки, а заедешь бог знает куда.

— Интересно, куда он клонит, этот человек? — сказал я.

— Что, если ответить на его письмо?

— А что мы ему можем сказать?

— Ну мало ли что? Скажем, что получили его письма, и поблагодарим.

— Его письма адресованы людям всего мира.

— Мы двое из них, — сказал Виктор. — Кто-нибудь должен был подобрать письмо на улице и прочесть. Что он может иметь против двух рядовых, которые ночуют в соседней гостинице?

— Но он вовсе не просит, чтобы ему отвечали.

— Он просто забавляется, — сказал Виктор.

— Интересно бы знать, почему он не в армии? — сказал я. — Я видел его в окно вчера утром. Он еще не так стар, а, судя по всему, у него завидное здоровье.

— Может быть, он работает в военной промышленности.

— Да он нигде не работает.

— Почем ил знаешь?

— Он об этом говорит в первом письме.

— В таком случае он, наверно, «4-Ф»[9], — сказал Виктор. — Счастливчик.

На следующее утро, когда я пошел за очередным письмом, меня опередила хорошенькая девушка. Я не знал, как быть, и сказал:

— Простите, мне кажется, это письмо — для меня.

— Здесь написано «Людям всего мира», — сказала девушка.

— Угу, — сказал я. — Оно вам очень нужно?

— Я не знаю, — отвечала девушка. — Что в нем такое?

— Ничего, — сказал я. — Это шутка. Я получаю такие письма каждое утро.

— А вдруг это письмо как раз для меня? — сказала девушка. — Ведь это я нашла его.

— Вы хотите оставить его у себя?

— Может быть, в нем что-нибудь да есть, — сказала девушка. — Может быть, деньги.

— Не думаю, — говорю я. — Вот что я вам скажу. Вскройте письмо и прочтите его. Если вы после этого захотите его сохранить, дайте мне его на минутку, я его прочту и верну вам. Если же оно вам не понадобится, я заплачу вам доллар за него, — если вы, конечно, не возражаете?

— А зачем оно вам?

— Просто так.

Тут я случайно взглянул наверх. У окна сидел этот самый человек. Я думал, он отодвинется, чтобы его не было видно, но он сидел и наблюдал.

Я помахал ему рукой в виде приветствия — совсем не по-военному, — и он ответил мне тем же.

Девушке нужно было на работу в ресторан-автомат на 57-й улице, и она не могла больше ждать. Я пошел рядом с ней и все время оборачивался посмотреть, наблюдает ли еще за нами этот человек. А он высунулся в окошко и глядел нам вслед.

— Если письмо стоит доллар, — сказала девушка, — оно может стоить и дороже.

— Ну так оставьте его себе, — сказал я. — Только дайте мне прочесть.

В это время нас догнал Виктор.

— Что случилось? — спросил он. — Какие-нибудь осложнения?

— Эта девушка подняла письмо раньше меня, — сказал я. — Она опаздывает на работу, а мы, если задержимся, можем опоздать к подъему.

— Ну так поспешим, — сказал Виктор. — Пускай забирает письмо.

— Хорошо, — сказал я.

Мы взяли на углу такси, понеслись через 59-ю улицу и Квинсборо-бридж и поспели в казарму как раз вовремя.

За завтраком мы пробовали угадать, что было в письме, но, конечно, угадать не могли, и поэтому в обеденный перерыв я взял такси и поехал в ресторан-автомат на 57-й улице посмотреть, не смогу ли я купить или взять на время письмо у девушки. Она была очень занята, но сказала:

— Письмо это мое, и я его у себя оставлю.

— Можно мне его прочесть? — спросил я. — Я его сейчас же верну, обещаю вам это, и дайте мне ростбиф с макаронами и бобами.

Девушка вынула письмо из кармашка. Я спросил, нельзя ли мне прочесть его за едой.

— Только не убегайте с ним, — сказала она, и я обещал.

Девушка, по-видимому, была права. Письмо предназначалось ей или, во всяком случае, столько же ей, сколько мне, или Виктору, или кому бы то ни было. В письме было сказано вот что:

«Пища — это все, поэтому ешьте медленно и замечайте, что вы едите. Поймите, какое это благо — обладать возможностью есть. Испытывать голод — значит жить. Утолять голод — значит жить превосходно. Утолять физический голод всегда хорошо, но утолять духовную жажду еще лучше. Познайте, чего вы жаждете, ибо больше всего вы страдаете от незнания природы жажды своей. Так, например, нельзя допускать, чтобы трава заменяла славу, ибо, если вы жаждете славы, никакая трава вашей жажды не утолит. Нужно смотреть в глубь вещей. Нужно познать их достоинство. Если из травы выварить ее существо, она не утолит даже физического голода. Если вы жаждете красоты, раскройте глаза, и вы увидите, что красота заложена во всем — но только с раскрытыми глазами вы сможете насытить свою жажду. Не закрывайте глаз, не будьте слепы. Если вы жаждете чего-то одного, не пытайтесь удовлетвориться чем-нибудь другим. Не прибегайте к заменителям. Учитесь считать. Учитесь видеть. Познайте самого себя. Познайте окружающий мир. Благодарите бога за качество вещей и спите себе с миром, как если бы вы были не более чем порождением поля, лежащего под паром».

Я отдал письмо обратно девушке.

— Большое вам спасибо, — сказал я. — Что вы намереваетесь делать с этим письмом?

— Сохраню его, — сказала девушка. — Буду читать, пока не пойму.

Я решил обязательно поднять письмо, которое появится на улице на следующее утро, но, когда я туда пришел, письма не было. А эта девушка как раз проходила мимо и спросила:

— Что вы там ищете?

— Ничего, — отвечал я. — Если я дам вам доллар, не дадите ли вы мне копию вашего письма?

— Ладно, — сказала девушка.

Я дал ей доллар и попросил ее оставить копию письма у портье гостиницы, и она исполнила мою просьбу.

И на следующее утро нового письма на улице не было. За завтраком Виктор спросил:

— В чем дело, опять нет письма?

— Он уехал, — сказал я. — Он говорил об этом в своем первом письме. Я подумал и решил, что это писатель, который разучился писать, или ему надоело, а может, он вдруг открыл, что и не писатель он вовсе, и вот в утешение себе решил позабавиться — над собой, над писанием, над писателями — словом, надо всем и над всеми.

— Наверно, у него какое-нибудь несчастье, — сказал Виктор. — Я вот несчастлив оттого, что я в армии. А ты отчего несчастлив?

— Не знаю, — сказал я.

Но я знал, что я несчастлив по многим причинам, особенно из-за отца, который опять пропал, и никаких следов не найти. Лу написал мне, что с отцом целый месяц все было в порядке, он был очень мил, много помогал ему в баре на Тихоокеанской улице. Его все полюбили и, когда его не было в баре, спрашивали Лу. «А где Валенсия?» Лу прозвал моего отца Валенсией, потому что он постоянно пел эту песню, и под этим именем Лу со всеми его и знакомил. Он послал отца к портному, и тот сшил ему три новых костюма и два пальто, а поселили его этажом выше над баром, в квартирке из трех комнат. Целый месяц он очень много помогал Лу уже одним тем, что проводил все время в баре, и Лу заработал так много денег, что собирался расширить дело — превратить бар в большой ресторан с буфетом, а отца моего сохранить при деле, так как он приносил ему счастье и все его любили. Потом вдруг как-то вечером отец в бар не явился. Лу поднялся наверх в его комнаты, и оказалось, что все три новых костюма и два пальто висят на месте, а отца и след простыл. Впрочем, Лу писал, чтобы я не беспокоился, он опять его найдет. Лу говорил, что мой отец — самый лучший человек на свете и очень ему нужен в его новом ресторане.

А последние письма, которые я получил от самого отца, были совсем на него не похожи. Такие письма люди пишут, когда хотят скрыть свои намерения. Слишком уж весело они были написаны. Я не был уверен, но мне почему-то казалось, что скоро я увижу отца в Нью-Йорке.

На следующее утро я решил посмотреть еще раз, нет ли на улице нового письма от того человека напротив, и действительно, письмо там лежало. Конверт был адресован, как и всегда, «Людям всего мира», только надписан был от руки. Я вскрыл письмо и прочел: «Иди ты, Джексон, к…»

Я посмотрел наверх, на наши окна, и увидел Виктора.

Он высунулся из окна и заливался хохотом. Он продолжал смеяться, и когда сбежал вниз, потом остановился и сказал:

— Нашел сегодня что-нибудь на улице?

Мы прохохотали всю дорогу до казармы, всю утреннюю поверку, всю дорогу до ресторана и весь завтрак.

А вечером, когда я пришел домой, портье мне сказал, что кто-то ждет меня в вестибюле. Это был отец, он спал в большом кресле в длинном гостиничном коридоре. Я сел рядом и стал ждать, когда он проснется. Отец выглядел довольно неважно, но я все равно был рад его видеть. Прошел целый час, пока он проснулся. Я ничего ему не сказал, и он тоже. Мы просидели так молча минут десять-пятнадцать, потом я велел коридорному подать бутылку шотландского виски со льдом и пару стаканов.

Я налил отцу и себе до краев, и отец сказал:

— К тому времени, когда кончится война, ты станешь таким же забулдыгой, как я.

— Ну и отлично, — ответил я.

Глава девятнадцатая

Весли рассказывает отцу о своей молодой жизни в эту войну, а отец рассказывает ему о своей молодой жизни в ту войну

Я послал Лу телеграмму о том, что отец мой приехал в Нью-Йорк повидаться со мной. Лу ответил тоже телеграммой, что благодарит бога и высылает отцу воздушной почтой его новую одежду. Кроме того, он перевел телеграфом триста долларов на расходы отца в Нью-Йорке. Лу сообщал, что перестройка помещения под ресторан подвигается хорошо и он рассчитывает, что отец вернется к открытию, через шесть недель. Он спрашивая, не войдет ли отец в долю на процентах с прибыли. Подробности обещал сообщить письмом.

Через три дня прибыла отцовская одежда и большое письмо от Лу для отца и меня. Я вручил письмо отцу, но он отдал мне его обратно и попросил прочесть вслух. Лу был настроен очень серьезно. Отец был ему нужен в его деле. Лу хотел заключить с ним соглашение, письменно или на словах — все равно. Он был рад, что отец в Нью-Йорке, во-первых, потому, что знал, что отцу приятно со мной повидаться, а во-вторых, потому, что отец мог бы ознакомиться с нью-йоркскими барами и ресторанами и выяснить, что они собой представляют. Лу писал, что его вполне бы устроило, если бы отец вошел в дело в третьей доле, и спрашивая, устроит ли это отца, обязанность которого — сидеть в ресторане с восьми часов вечера и до двух часов ночи, то есть до закрытия. Лу сообщал, что третьим участником в деле будет Доминик Тоска, который целиком стоит за то, чтобы пригласить в долю и моего отца, Лу разговаривал с Домиником по междугороднему телефону. Он находил, что зарабатывает слишком много денег для себя и Доминика даже при высоких налогах, а так как Доминик был в армии, то ему был нужен кто-нибудь, кто был бы при нем, но он не хотел никого, кроме моего отца. Так вот, что вы на это скажете?

Отец долго ничего не говорил. Он только взял бутылку и налил себе стаканчик, а я все ждал, что он скажет.

— Ну, как ты думаешь? — спросил отец.

— По-моему, Лу человек надежный, — сказал я.

— А ты не думаешь, что он это все — из одной доброты? Ведь делать мне там совершенно нечего.

— Рестораны и бары — это такое уж место… — сказал я. — Понравится там кто-нибудь человеку, и он непременно придет туда еще раз. Со мной так бывало. Конечно, Лу сначала был просто добр к тебе и ко мне, но мне кажется, в письме он говорит то, что думает. Мне кажется, ты ему будешь нужен в его новом деле.

— Не могу я получать третью долю прибыли, не вложив в дело денег, — сказал отец. — Я ничего в этом не смыслю, но я знаю, что третья часть прибыли в таком деле, как у Лу, это очень много денег.

— По-моему, ты должен довериться Лу, — сказал я. — Если ты получишь слишком много денег, ты сможешь их ему отдать при случае, когда они ему будут нужны. А тебе это ничего — сидеть там по шесть часов каждый вечер?

— Я всегда сижу где-нибудь часов шесть по вечерам, — сказал отец.

— И много ты пил у Лу в баре?

— Меньше, чем в других местах. Там все по-солидному.

— А почему ты уехал?

— Меня это стесняло. Думал, я мешаю. Да и тебя хотел повидать.

Он помолчал немного, потом сказал:

— Ты здорово изменился с тех пор, как я тебя видел. Что это с тобой?

— Повзрослел, — сказал я. — В армии люди быстро взрослеют. Да еще вот воспалением легких болел, в госпитале провалялся — это мне тоже чего-нибудь да стоило. И с женщиной одной познакомился в баре.

— Воспалением легких? — удивился отец. — Почему я об этом не знал?

— Да я все собирался тебе написать.

— И в тяжелой форме?

— Вирусное, говорят. Думал, умру.

— А почему не умер?

— Что?

— Как случилось, что ты выжил?

— Там в госпитале был один парнишка, японец. Он приходил и сидел возле моей постели.

— Японец? — переспросил отец. — Ты уверен?

— Японца от китайца я могу отличить, — сказал я. — Этот был японец. Он тоже только что перенес пневмонию.

— Так что же он делал?

— Да ничего. Просто сидел и дежурил. Подарил мне три маленьких апельсина. Мне и поговорить-то с ним ни разу не пришлось, даже не знаю, кто он такой.

— Японцев все ненавидят, — сказал отец. — А ты — нет?

— Нет. А ты?

— Тоже нет. Так что же он все-таки сделал, что тебе стало лучше?

— Просто сидел — и все. Засыпаю и знаю — он тут. И когда ни проснусь, он все сидит рядом. А когда я его раз не застал, я понял, что худшее все позади. А через две недели, когда мне стало гораздо лучше, я и сам стал просиживать у кровати больного, которому было хуже, чем мне.

— А это кто был?

— Парнишка по имени Дерой Гаррисон. Я узнал его имя по табличке на койке.

— А он кто был?

— Негр.

— И что же, он выздоровел?

— Меня выписали раньше, чем я мог узнать, как у него дела складываются.

— Ты ему что-нибудь подарил?

— Я не знал, понравится ли ему это, и ничего не подарил.

— Но японский мальчик подарил тебе три апельсина.

— Наверно, он знал, что я ничего не буду иметь против.

— А ты их съел?

— Что ты! Конечно, нет. Я их берегу.

— Зачем?

— Просто так, мне хочется. Кожура на них вся высохла и сморщилась.

— А негритянский парнишка просыпался и видел, что ты тут сидишь?

— Несколько раз.

— Что ты ему говорил?

— Ничего.

— Ты думаешь, ему хотелось, чтобы ты там сидел, когда он проснется?

— Не знаю наверное, но думаю что да. Мне ведь хотелось увидеть японца, когда я проснусь.

— А ты улыбался негру?

— Да нет, чему тут улыбаться? Бедняга был на волосок от смерти, так же как и я перед этим.

— А японец тебе улыбался?

— Нет, что ты! Он тоже умирал незадолго до того.

— Я хотел бы, чтобы негр выздровел, — сказал мой отец.

— Я тоже. Он опять помолчал, потом спросил:

— Что это за женщина, с которой ты познакомился?

Я рассказал отцу, что знал об этой женщине. Он налил себе еще стаканчик — и мне на этот раз тоже — и сказал:

— А ты стал почти красавцем. С чего бы это — от пневмонии или от женщины?

— Ты шутишь, я думаю.

— Не без этого.

Некоторое время мы пили молча, потом отец сказал:

— Ну, так что ты обо всем этом думаешь?

— Я думаю, тебе нужно надеть новый костюм и отправиться изучать нью-йоркские рестораны для Лу. По-моему, тебе нужно вступить в дело с ним и с Домиником.

— Да я не об этом, — сказал отец. — Я о том, что будет с тобой дальше в эту войну, — как ты думаешь?

— Кто знает, — ответил я. — Ты-то знал, что с тобой будет в ту войну, в которой ты участвовал?

— Имел довольно ясное представление.

— Ты молодец. Не поужинать ли нам вместе в каком-нибудь ресторане, который ты заодно можешь посмотреть для Лу?

— А может, тебе больше хочется поужинать с твоей женщиной?

— Нет. Я вообще не знаю, буду ли еще с ней встречаться.

— Почему же?

— Мне хочется найти девушку, чтобы жениться и иметь семью.

— Вот это дело стоящее. Ты хочешь сына, верно?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Каждый человек хочет сына, когда начнет понимать, что ему самому, может быть, и не одолеть подъема.

— Какого подъема?

— Всю войну, — сказал отец, — я смертельно боялся, что мне так и не доведется поглядеть на тебя, а ничего другого мне не было нужно — только бы поглядеть на своего сынишку. Но тогда я даже еще не встретился с твоей матерью. Я не знал еще, кто она будет и где я ее найду. До войны я и жить-то не начиная как следует, а на войне могло так случиться, что никогда и не удастся начать. Вот поэтому я и остался жить, даже когда понял, что я хуже мертвого — весь искромсанный, ни на что не пригодный — жалкое подобие человека.

— Неправда, отец, ты такой же человек, как и все.

— Когда поймешь, как трудно стать тем, кем мы должны быть, тут-то и начинаешь искать жену, чтобы она дала тебе сына. Раз уж сам ничего не добился, может быть, посчастливится сыну.

— Ты говоришь: «Кем мы должны быть?» Кто же мы, и кем мы должны быть?

Тут отец здорово рассердился — не на меня, а на весь этот мир, где люди, не зная сами, кто они такие есть, стараются помешать человеку стать тем, кем он должен быть.

— Кем мы должны быть? — сказан отец. — Сейчас я тебе объясню. Мы — это Джексоны, вот кто мы, и мы ступаем по этой земле с тех пор, как люди научились ходить. Бесполезно мешать нам стать людьми на нынешнем этапе, ибо все равно рано или поздно кто-нибудь из нас добьется в жизни своего. Я знаю, что не я. Возможно, что и не ты, но, может быть, это будет твой сын. А если не он, то сын твоего сына — кто-нибудь из нас непременно добьется своего, и тогда мы, остальные, повернемся в могиле на другой бок и заснем наконец спокойно. Но не успокоимся мы до тех пор, пока кто-нибудь из нас не сделает этого.

— Да ведь мы и сейчас люди, папа.

— Черта с два, — сказал отец. — Погляди на меня. Погляди на себя. Самое большее, что можно о нас сказать, это — что мы стараемся, еще только стараемся, стать людьми. Люди друг друга не убивают. А на тебе вот форма человека, предназначенного стрелять из ружья в таких же, как ты. Люди так не делают. И не требуют от других, чтобы они так делали. Не вынуждают друг друга к этому. И не пугают все время друг друга до того, что в штаны готовы наложить, — да, да, именно это я и хочу сказать.

— Ты убил кого-нибудь в ту войну, папа?

Отец молчал.

— Кто он был? — спросил я.

— Он был уже мертвый тогда, — сказан отец. — Он был никто. Прежде это был парень лет восемнадцати, а тогда он уже был никто.

— Для чего же ты это сделал?

Отец поглядел на меня, потом поднес стакан к губам и заговорил, не отнимая его ото рта:

— Ради тебя, наверно. Я знаю, что ради себя я бы этого не сделал. Не хочу валить на тебя вину, но это сделал ты — понимаешь? Просто я должен был это сделать. Я не хотел быть убитым, пока не погляжу на тебя.

— За это, отец, спасибо. И все-таки я жалею, что ты это сделал.

— Когда-нибудь и тебе придется испытать то же самое. И ты тоже сделаешь что-нибудь, чтобы остаться в живых и поглядеть на своего сынишку. Даже убьешь кого-нибудь.

— Наверное, этот парень, которого ты убил, чувствовал то же самое.

— Конечно, я в этом уверен, — сказал отец. — Ему не больше хотелось убивать меня, чем мне его, — мы оба это прекрасно видели, — но выхода не было, надо было идти до конца. Я никак не думал, что способен проколоть штыком другого человека, однако я это сделал.

— Штыком? Я думал, ты застрелил его издали, может, когда он перебегал за укрытие.

— К черту, — сказал отец. — Я никогда не стрелял в человека, перебегающего за укрытие. Я вообще никого не застрелил за все время, никогда не был хорошим стрелком — палил в белый свет, как в копеечку. Но мы с тобой пресекли жизнь человека, который тоже хотел иметь сына. Мы должны это как-нибудь возместить.

— Как же это?

— Не знаю, но как-нибудь должны. Когда-нибудь либо я, либо ты, а то и твой сын, мой внук, — мы должны будем возместить этот ущерб. Не будь нынче войны, тебе было бы легче это сделать, так что смотри не ошибись — не прогляди своей девушки, матери твоего сына.

— Я не пользуюсь большим успехом у девушек, — сказал я. — Я неловок, неуклюж и слишком серьезен во всем.

— Вот и отлично, — сказал отец. — Ты найдешь свою девушку. И когда ее встретишь, сразу узнаешь, что это она и есть.

Мы поднялись и поехали ужинать, и за ужином долго толковали о том о сем, потому что отец хотел передать мне все, чему сам научился в жизни.

Глава двадцатая

Весли отправляет и получает письма, ему предоставляют отдельный угол и канцелярский стол, и его принимает за писателя человек, который сам воображает себя таковым

В Нью-Йорке я вел переписку с Гарри Куком. Писал Джо Фоксхолу. Раз в неделю посылал письмо Доминику Тоска, где рассказывал, как мы живем с его братом. Писал я и Лу Марриаччи. И, уж конечно, — отцу. Поэтому он, вероятно, и приехал.

Письма для солдата значат больше, чем что-либо другое, кроме разве демобилизации и возвращения домой. Объясняется это, по-моему, тем, что никто из нас по-настоящему не живет армейской жизнью. Тело наше там, где мы находимся, но душой мы где-то в другом месте.

О том, что я лежал в госпитале с воспалением легких, я отцу не писая, потому что не хотел его беспокоить. Спустя примерно месяц после того, как я вышел из госпиталя, я стал чувствовать себя опять вполне здоровым и не обращая больше внимания на дождь, снег, слякоть, пасмурное небо и тому подобное. Рано или поздно человек приучается таскать с собой свой собственный климат.

Лу писал мне каждый понедельник, и его письма обычно приходили в среду или в четверг. Он много не распространялся, но сообщал все, что мне нужно. В каждом письме был денежный перевод. Сначала на двадцать долларов, потом, когда Лу нашел моего отца, на тридцать, а потом, очень скоро, переводы выросли до пятидесяти. Лу говорил, чтобы я не беспокоился насчет денег — он дает их мне в долг и надеется, что когда-нибудь я расплачусь с ним. Я был уверен, что он совсем не хочет, чтобы я отдавал ему деньги. Просто он не хотел, чтобы я чувствовал себя неловко. Но я знал, что должен вернуть ему деньги. Я решил уплатить Лу свой долг из первых же денег, что я заработаю. Ведь я ничего для него не сделал в свое время, а только хотел ему помочь. Но я был рад, что Лу зарабатывает много денег, просто потому, что приятно видеть щедрого человека, у которого есть что раздавать. А щедрый человек, которому раздавать нечего, уж наверно, самый несчастный в мире.

Людей хорошо узнаешь из писем. Допустим, вы встретились с кем-нибудь раньше; вы помните, каким он был и что вы о нем думали, а теперь вы читаете его письма и узнаете его гораздо лучше. И удивительная вещь: все письма как будто рождаются из одного источника, общего для всех людей, и, по-моему, источник этот — одиночество.

Человек — существо одинокое. Несмотря на самое широкое общество, которое предоставляет ему жизнь, он одинок. Порой он так одинок, что отворачивается от своих современников и обращается к умершим — читает книги, написанные людьми, жившими задолго до него. Или уходит в луга, под голубое небо, к вольным обитателям полей и лесов, как это сделал Торо. Или обращает свою привязанность на какого-нибудь маленького домашнего зверька, на собачку, канарейку, попугая, даже на черепаху или золотую рыбку, а то и на какое-нибудь животное покрупнее, скажем лошадь. Арабы, говорят, любят своих лошадей больше, чем жен. Иногда человек привязывается к растениям, выращивает их в собственном садике, а если нет сада — то в цветочных горшках. Но кого же он ищет все время? Кого-нибудь, кто стал бы ему близок. Во всех письмах, что я получал, всегда проглядывало одиночество и страстное желание соприкоснуться с кем-нибудь, кто не был бы чужим для тебя, у кого было бы что о тебе вспомнить.

Письма Гарри Кука очень меня удивили, так как я ожидал, что они будут полны шуток и веселья, а на самом деле ничего такого не было. Все его письма были проникнуты страстной тоской и ничем больше. Обычно люди тоскуют по тому, с чем они были связаны прежде, — по родному дому, по ферме, по каким-нибудь улицам в городе, но Гарри тосковал по тому, что могло бы быть еще впереди.

«Я мечтаю остаться наедине с собой, — писал он в одном из писем, — чтобы подумать о том, как мне жить. Будь на то моя воля, я бы не стал жить до старости, а просто прилег бы когда-нибудь под вечер в тени старой яблони и заснул, чтобы больше не просыпаться».

А письма Джо Фоксхола и наполовину не были так серьезны, как его разговоры. Он описывал всякие мелочи из своей жизни и подшучивая над знакомыми офицерами.

Доминика Тоска интересовало только одно: как поживает Виктор? Сам Виктор писал ему чаще, чем я, но Доминик хотел все знать от меня. Останусь ли я с Виктором, если нас отправят за океан? Постарайся, дескать, устроиться так, чтобы быть все время с ним вместе.

Отцовские письма были самые короткие.

«Письмо твое получил, — писал он своими каракулями. — Прочитай наново Екклесиаст — один раз быстро, а потом два или три раза помедленней».

Или:

«Письмо твое получил. Читаю Андерсена. Думаю, тебе он тоже понравится».

Я ему пишу, что тоже читая Андерсена, и называю несколько сказок. А он мне в ответ:

«Ханс Кристиан — это тоже неплохо, но я имел в виду Шервуда».

Один раз я написал Какалоковичу. Он оказался хорошим парнем, как я и ожидал. Извинился передо мной, что не мог ответить раньше, так как был очень занят обучением людей новой роты.

«Вы бы удивились, — писал он, — до чего похожи люди в каждой новой роте».

Так много писем я писал потому, что меня послали в школу изучать чтение карт и военную администрацию и у меня было много свободного времени. Я завел привычку носить в кармане несколько очинённых карандашей, блокнот и конверты, и пока другие слушали всякую чепуху о том, кто кем является в армии и как их отличить друг от друга или как выйти из положения, если вы заблудились в пустыне, я сидел позади и писал отцу, или Лу, или Джо Фоксхолу, или Доминику.

Когда мы окончили школу, сержант спросил меня, не хочу ли я печатать для него на машинке, и я сказал, что хочу. Мне дали стол и пишущую машинку, и большую часть времени я печатал разные извещения и рапорты для сержанта.

Мне отвели уютный уголок за перегородкой, на одном этаже с писателями, так что, по-моему, было вполне естественно, что они принимали меня за одного из своих. Время от времени заходил ко мне кто-нибудь из них, присаживался на краешек стола и спрашивал:

— Над чем вы сейчас работаете?

Я ему объяснял, чем я занят, и тогда он говорил:

— Я имею в виду — не для армии, а для себя. Я, например, пишу пьесу.

Глава двадцать первая

Весли знакомится с армейскими сценаристами и после просмотра созданных ими учебных фильмов начинает подозревать, что они-то и есть настоящие враги

В литературном отделе нашей воинской части в Нью-Йорке было около пятидесяти писателей. Мне пришлось перепечатывать на машинке их список для сержанта, так что я узнал все фамилии, но что-то не припомнил ни одной их книги. В воскресенье днем я взял с собой этот список в публичную библиотеку на 42-й улице и проверил всех по каталогу, одного за другим, в алфавитном порядке. Оказалось, только один из них выпустил книгу. Я записал шифр книги на листок бумаги, книгу мне доставили, и я сел ее читать.

Ну, книга была как книга: напечатана на бумаге, в переплете, была в ней и фабула, но самая скучная из всего, что я когда-нибудь читал. Я прочел двадцать страниц с начала, десять страниц — с конца и две — в середине, но скучно было везде одинаково.

Я не понимал, что это за писатели. Казалось бы, по всей стране не наберется полсотни стоящих того, чтоб их читать, а вот поди ж ты — здесь они нашлись, все пятьдесят, и все писали по заданию правительства. Я видел даже того писателя, который выпустил книгу, но в нем не было ничего примечательного ни по виду, ни по разговору. Впрочем, он был довольно остроумен, как и остальные сорок девять писателей. В жизни не встречал таких остроумцев. Они непрерывно болтали о книгах и пьесах, и не было на свете такого произведения, по поводу которого у них не нашлось бы какого-нибудь тонкого замечания.

— Если выварить Шекспира, что от него останется? — говорил кто-нибудь из них. — Плагиатор, эскапист, безыдейный халтурщик.

Они переходили от одного писателя к другому и прорабатывали их так, что от них только пух летел.

А я, бывало, гляжу на них и силюсь себе представить, что это за люди, откуда они берутся, но ответа на свой вопрос я так и не нашел.

Эти люди были самыми большими патриотами во всей армии, во всяком случае, никто так не рвался сделать из японцев рагу, а из немцев — кислую капусту. Большинство из них пробыло в нашей воинской части не меньше двух лет, и некоторые совсем обжились и состарились здесь. Жили они на своих дачах, по утрам приезжали в Нью-Йорк на машинах, а к вечеру возвращались обратно. Никто из них не выполнял казарменного распорядка, как это приходилось нам грешным, ибо у них было достаточно нашивок, чтобы освободить их от всяких докучных обязанностей. Иногда они «работали дома», а это значило, что неделю-другую вы их совсем не увидите.

Их воинские обязанности, которые они выполняли весьма торжественно, заключались в сочинении «тематических разработок» и «сценариев» для короткометражных учебных фильмов. Поначалу эти фильмы посвящались специальным проблемам — например, как стрелять из винтовки и содержать ее в чистоте, — но вскоре, когда этот материал истощился, сценаристы перешли к более увлекательным сторонам солдатской жизни. Они показывали, как убить человека голыми руками или как, не дрогнув, встретить смерть. Сами они достигли больших успехов по обеим линиям: были преисполнены жаждой убийства и ненавистью к маленьким, грязным, желтопузым япошкам и к трусливой немчуре и полны поразительной, сверхчеловеческой храбрости перед лицом смерти. Но по вечерам они всегда спешили на дачу и, в то время как другие уезжали за океан сражаться, все еще пописывали сценарии для фильмов, обучающих этих других так же геройски встречать смерть, как встретил бы ее и сам автор сценария.

Они были недовольны, если немца или немку, японца или японку считали человеком. Случись кому-нибудь спросить весьма невинно, когда же они собираются ехать за океан громить неприятеля, они отвечали обычно, что годами стремятся к этому, но военный врач нашей части ничего и слышать не хочет из-за их гипертонии, желудка или ушей. Или они говорили, что командир части вечно с ними борется, чтобы не отпускать их от пишущих машинок, так как он считает такую работу в сотни раз важнее для победы, чем если бы они взялись за винтовки. А то и сами они утверждали, что их произведения больше значат для истребления врага, чем действия целой дивизии.

Смотреть все эти фильмы было для нас обязательно, даже если их снимали тут же, в военном городке, под самым носом; но только одни авторы уходили из кинозала удовлетворенные и взволнованные. Остальные чувствовали себя смущенно и неловко от всей этой бравады на экране, а иногда просто дурно делалось от наглядных уроков, как выдавливать людям глаза, бить ногами в лицо или в пах, ломать им шеи, спины, ручки; или как проткнуть человека насквозь штыком, а потом как ни в чем не бывало обернуться как раз вовремя, чтобы спасти жизнь насмерть перепуганному товарищу, которого едва не придушил огромный толстый немец; мгновенно переломить немцу спину, повернуться к дружку, принять его в свои защитные объятия и сказать:

— Вот видишь, Сэм, тут нет ничего страшного, а делаем мы это во имя свободы говорить что нам нравится, делать что нам нравится и идти куда нравится. Закурим?

Никого, кроме самих авторов, эта ерунда не убеждала, и все равно, каких бы храбрецов нам ни показывали на экране, ребята, которым рано пли поздно предстояло отправиться за океан, от души жалели бедных неприятельских солдат, которым то и дело вырывали глаза или сворачивали шею. Такие фильмы приносят только вред. Если от людей действительно требовать, чтобы они делали подобные вещи, то люди могут призадуматься: а нет ли других способов выиграть войну? Может быть, любителям сражений следует договориться о более гуманных средствах. А если уж все зашло так далеко, что обе стороны не в состоянии пресечь все эти зверства, может быть, им следует совсем прекратить военные действия и просто кинуть жребий.

Признаться, труды наших писателей только подняли врага в моих глазах. Я поймал себя на том, что уже не думаю о враге за океаном. Зато на самих писателей стал смотреть, как на врага настоящего — как на серьезную опасность, от которой не так легко будет избавиться и после войны. Не знаю, кто вообще выигрывает войны, но думаю, что это такие люди, как Виктор Тоска, который, наверно, мечтает не только об ордене Пурпурного Сердца; или Джо Фоксхол, который ненавидит все, связанное с войной и армией; или Гарри Кук, которому нужно побыть одному, чтобы решить, как жизнь прожить, не старясь, а он хочет уснуть, чтобы никогда не проснуться; или миллионы других ребят, мне совсем незнакомых, которых захватила военная машина, — и они либо будут убиты, либо, если им повезет, вернутся домой искалеченные, полуживые. Если кинофильмы могут выигрывать войны, они с таким же успехом могли бы их предотвращать. У них было целых двадцать лет, чтобы предотвратить эту войну. Но нет, побуждать людей вступать в армию и вести войну — вот какая задача ставится перед ними, — или, может быть, я ошибаюсь? Я знаю одно: мне прислали повестку, как и всем другим, кого я видел в армии. Случилось национальное бедствие — это так, но я не помню, чтобы я чем-нибудь помог его вызвать, и никто ко мне не обращался за помощью, чтобы вовремя предотвратить его. И отца моего тоже никто не спрашивал.

Глава двадцать вторая

Весли высылают в Огайо, и он выпивает на прощание с современной женщиной

И нужно же было, чтобы назавтра после ужина с отцом меня отправили в командировку, — но так уж ведется в армии. Только вы привыкнете ко всей этой дребедени, с которой приходится мириться в армии, в одном месте, как вас возьмут и отошлют в другое. Нужны вы там, на новом месте, вероятно, ничуть не больше, чем на прежнем, но все ужасно озабочены, чтоб вы явились туда вовремя.

Я сказал отцу, чтобы он оставался в Нью-Йорке и изучил рестораны, как просил его Лу, но он ответил, что изучит их там, куда я еду. Я ему говорю — там нет хороших ресторанов, а он тогда спрашивает:

— Куда же ты едешь?

— В Огайо.

— По части ресторанов это один из лучших штатов в Америке, — возразил мне отец, и я понял, что он решил ехать со мной, куда бы ни пришлось.

Поезд уходил только в десять вечера, так что мы с отцом уложили вещи и пошли погулять. Когда мы вернулись, на моем вещевом мешке лежало письмо, адресованное «Людям всего мира». Я вскрыл конверт, и вот что я прочел:

«Звонила какая-то дама и сказала, чтобы ты непременно ей позвонил, очень важно! Я спрашивал, как передать, кто звонил, но она сказала, что ты сам догадаешься. А не дождался я тебя потому, что ненавижу прощание. Не забывайте считать до девяти и бросать иногда письма в окошко. Они до меня дойдут. Не пытайтесь также избегать истины, иначе вы схватите сифилис. Ну, Джексон, парнище, у нас с тобой были неплохие денечки и, я надеюсь, будут еще. Хорошенько смотри за отцом. Твой друг Виктор.

P. S. Не думайте, что трава не имеет значения — ибо она таковое имеет, — а потому не забывайте время от времени пастись на пышной зеленой лужайке. Пока».

Я позвонил по телефону своей знакомой, и она сказала, что ждет меня к обеду в субботу вечером. Я ей говорю, что меня посылают в командировку и что в субботу вечером меня в Нью-Йорке уже не будет. Тогда она спрашивает, куда я еду и надолго ли. Я ей говорю, что в Огайо и что в приказе значится шесть недель, но командировку могут продлить еще на столько же.

— Когда ваш поезд?

— В десять, — говорю.

— А вы не можете поехать другим поездом?

— Это будет самовольная отлучка.

— Тогда, может быть, вы сумеете забежать ко мне на минутку перед отъездом?

— Сейчас без четверти девять. Пока я найду такси и доберусь до вокзала, я едва поспею к поезду.

Тут отец вдруг говорит:

— Я доставлю вещи к поезду — валяй!

А моя знакомая все просит:

— Пожалуйста, забегите хоть на минутку.

Тогда я сказал «ладно» и повесил трубку.

— Я знаю, что нужно сделать, — сказал отец. — Встретимся в вагоне.

Дверь ее квартиры была открыта, я вошел, но внизу ее не было. Поднимаясь наверх, я подумал, что она, вероятно, лежит на кушетке полураздетая, но я ошибся. Она стояла у окна и смотрела на улицу. Она повернулась ко мне — и, ей-богу же, у нее на глазах были слезы.

— Что с вами случилось? — спросил я.

Сначала она не могла говорить, но потом сказала:

— Вы думаете, наверно, я плачу оттого, что вы уезжаете и я вас долго не увижу, а может быть, и совсем никогда, но я плачу совсем не от этого.

— Хорошо, отчего бы вы ни плакали, перестаньте.

— Хотите выпить? — всхлипнула она. — Хотите немножко музыки?

— У меня есть время выпить стаканчик, — сказал я. — И чуточку послушать музыку. Вы, верно, знаете, это место из Брамса, которое я так люблю.

— Конечно, знаю, — сказана она сквозь слезы.

Она налила мне огромный бокал, достала альбом с пластинками Брамса, нашла ту, что нужно, и завела патефон. От этого стало немножко легче, чем когда она просто плакала, хотя и не совсем хорошо, потому что этот отрывок из Брамса, который я так люблю, сам был похож на слезы.

— Вы думаете, Брамс никогда не плакал? — сказала она со слезами.

Я обнял ее и привлек к себе, но от этого она заплакала еще пуще, так что я снова взялся за бокал.

— Хотите знать, отчего я реву? — спросила она.

— Пожалуйста, расскажите.

— Да оттого, что эти старые самодуры взялись убивать молодежь вроде вас через каждые двадцать с чем-нибудь лет и никто не знает, останется ли он в живых, а они будут это делать снова и снова. Вы должны бежать в Мексику, вот что. Не ради меня — я, может быть, и люблю вас, но я вас люблю ради вас самого. Бегите, пока не поздно. Они вас убьют — я знаю, какие они. Старые дураки, коварные, мерзкие — ну, да вы сами знаете не хуже меня.

Это было очень смешно, и я рассмеялся, а вслед за мной засмеялась и она. И я ее обнял и поцеловал, но потом она опять заплакала.

— Вы думаете, вам больше повезет, чем другим, и с вами ничего не случится, — говорила она. — Но это только потому, что вы не понимаете, как опасны эти дураки. Они живут до восьмидесяти восьми лет, а скольких лет убьют вас, им все равно. Бегите в Мексику, и пусть они подыхают от старости.

— Я в таком роде войск, где не очень опасно, — сказал я.

— Пароход, на котором вы будете плыть, пойдет ко дну, и вы утонете, — говорила она, все еще плача. — Или вы попадете под грузовик. Или упадете с чего-нибудь.

— Нет, нет, не упаду.

— Вас посылают в Огайо, так?

— Да.

— А вы об этом просили? Вам хочется ехать?

— Нет.

Ну вот видите! А кто заставляет вас ехать? Кто вас посылает туда, где вас непременно убьют? Да эти же восьмидесятивосьмилетние самодуры — и я их ненавижу, ненавижу, ненавижу! Ничего-то хорошего они не сделали за всю свою жизнь.

Я допил свой огромный бокал и налил еще полбокала, а она, пока болтала и плакала, поснимала с себя всю одежду, и я так удивился, что чуть не упал. Тут она перестала хныкать, лукаво на меня поглядела и улыбнулась сквозь слезы, которые еще не просохни у нее на щеках. Она была похожа на хорошенькую голенькую порочную девчонку, и, хотя я подозревая, что вся эта сцена — одно лишь притворство, мне она нравилась такой, какая она есть. Она позвонила по телефону и заказала такси на без четверти десять, и ровно без четверти десять мы вместе сели в машину, потому что она захотела проводить меня до вокзала.

Когда я уселся в вагоне рядом с отцом, поезд еще минуты три-четыре простоял, а потом тронулся, и, хотя мне совсем не хотелось ехать в Огайо, я радовался, что поезд пошел, потому что раз уж вы сели в поезд и вам все равно нужно ехать, то почему бы, черт возьми, и не ехать?

Глава двадцать третья

Весли пытается объяснить Джо Фоксхолу, что с ним произошло, а отец пытается рассказать Весли о чем-то, чего не может вспомнить

Так вот, на следующее утро мы с отцом приехали в Огайо, и он нашел себе комнату в небольшой гостинице, а я отправился за девять миль от города в лагерь. Первый день ушел у меня на устройство, а вечером я вдруг наткнулся на Джо Фоксхола, который направлялся в город, и мы с ним вместе вышли на шоссе, чтобы перехватить попутную машину. К одиннадцати часам нужно было вернуться в казармы, но это все-таки лучше, чем ничего, и мы оба были очень рады встрече.

— С тобой что-то случилось? — спросил вдруг Джо. — Что это такое?

— А черт его знает.

— У тебя такой вид, будто ты совершил великое открытие. Что это?

Мы стояли на обочине шоссе и ждали попутной машины, как вдруг со мной произошло нечто совсем удивительное. В первый раз за все время, что во мне звучал голос певца, взывающий: «Валенсия!» — я вдруг понял, кто этот певец.

— Что это тебя так поразило? — повторил Джо.

— Кто-нибудь поет в тебе? — спросил я.

— Никто, — отвечая Джо. — Будь они прокляты.

— Ну вот, — говорю я. — А я счастлив оттого, что во мне поет мой сын.

— Твой сын? — удивился Джо.

— Да, — говорю, — мой собственный сын.

Возле нас притормозил большой грузовик, и мы на него взобрались.

Водитель сказал:

— Прошлой ночью катил я вовсю по этому шоссе, как вдруг въезжает откуда-то сбоку этакая крохотная машина, прямо карлик, и срезает мне нос. Малюсенькая такая, еле видать, а как припустилась вперед, что твой перепуганный заяц, так я ее, ей же богу, до самого города не догнал.

Когда мы приехали в город, я сговорился с Джо встретиться в десять часов против отеля, где он должен был ужинать со знакомой девушкой, а там мы возьмем такси и вернемся в лагерь. Потом я зашел к отцу. Он спал, лежа в постели. Проснулся и говорит:

— Чертовски хотелось бы вспомнить, что я должен тебе рассказать.

— Ничего ты не должен мне рассказывать, успокойся.

— Нет, что-то обязательно должен рассказать. Помню, было что-то такое в те дни, когда ты еще не родился, что я решил непременно тебе рассказать, когда придет время, а вот что это было — позабыл.

— Ничего, вспомнишь как-нибудь в другой раз, — сказал я. — Как ты себя чувствуешь?

— Я думаю, не стоит мне ехать в Сан-Франциско.

— Почему?

— Думаю, лучше остаться с тобой.

— А почему бы тебе не поехать в Эль-Пасо?

— Я бы рад, — сказал папа, — в самом деле был бы рад, да черт возьми…

— Повидаешь маму и Вирджила, — сказал я. — У тебя ведь сейчас все в порядке.

— Это у мамы все в порядке, — сказал отец. — И у Вирджила тоже. А вот у нас с тобой…

— У меня все в порядке.

— Черта с два, — сказал отец. — Черта с два все в порядке. Мне был двадцать один год в 1919-м, когда я повстречал твою маму, узнал, какая она, и женился на ней. Мне был двадцать один год тогда в Сан-Франциско, но я был уже старик, как сейчас. Все эти годы я ждал, когда расскажу тебе то, что решил рассказать в свое время, а вот теперь, когда время пришло, я вдруг все позабыл.

Я провалялся тут целый день и все тщился вспомнить, да куда там. У тебя-то самого все в порядке, это верно. Да на земле беспорядок, вот что. А человек должен жить на земле — ничего не поделаешь.

— Я видел по дороге китайский ресторан, — сказал я. — Пойдем отведаем китайских блюд.

— Но куда человеку деваться, чтобы жить можно было? — стоял на своем отец.

— Везде хорошо, — сказал я. — Вставай, отец, пойдем поедим.

— Сначала выпьем, — сказал отец.

Глава двадцать четвертая

Весли знакомится с писателем и пишет за него сценарий учебного фильма о пользе физкультуры

Когда мы с отцом приехали в Огайо, там было холодно и бело от снега, но в начале мая, как раз перед тем, как я получил приказ возвращаться в Нью-Йорк, появилось солнце, снег стаял и множество красок заблистало вокруг в новом, свежем сиянии года. Девушки стали неотразимо прелестны, я еле удерживался, чтобы не загораться страстью при встрече с каждой из них. Я еле удерживался от желания схватить их в объятия и целовать — за то, что они пережили еще одну зиму и были так восхитительны.

Работа в Огайо была у меня та же, что и в Нью-Йорке, и я был этим очень доволен, так как привык к столу и машинке. Работа была легкая, но нужно было участвовать в разных строях и смотрах и проходить все тот же крут обучения: физкультура, маршировка, классные занятия и, уж конечно, два-три учебных фильма в неделю.

Мне назначили койку одного малого, которого только что препроводили в госпиталь для исследования по поводу его повышенного интереса к тому, что он называл «лучами смерти». Ребята из этой казармы уверяли, что он и вправду сумасшедший, а поглядишь на него — такой же здоровый, как и все. Только он, кажется, верит, что в мировом пространстве скрыты какие-то смертоносные лучи, которыми стремится овладеть наука. Ребятам он рассказывал, будто он и сам работает над этими лучами и убежден, что в ближайшем будущем провернет через военное министерство в Вашингтоне нечто весьма значительное и секретное.

— Многого рассказать об этом не могу, — говорил он ребятам. — так как это самая грандиозная штука за всю эту войну, но думаю, я нашел решение задачи.

Ребята говорили, что он позаимствован идею из какого-нибудь комикса.

Другой парень из этой казармы проводил все вечера за чисткой обуви. У него было две пары казенных солдатских ботинок, две пары собственных выходных и пара кожаных шлепанцев. Товарищи по казарме сговорились между собой подставлять по очереди к его ботинкам еще чью-нибудь пару, и каждый вечер, вдобавок к своим собственным, он наводил блеск еще на пару чужих, не замечая обмана. Это был задумчивый парень, звали его Чарльз Блэндин. Я тоже давал ему чистить мои ботинки — отчасти потому, что таков был обычай в нашей казарме, а отчасти потому, что знал, что для Блэндена, чем больше ботинок, тем лучше. Он отдавал много времени каждой паре ботинок, и, как бы грязны или забрызганы они ни были, после чистки они блестели, как новенькие. Глядя на начищенные до блеска ботинки, он наслаждался.

В воинской части в Огайо не было так много писателей. Их насчитывалось что-то около десятка, и они совсем не были похожи на писателей нью-йоркских. Дело в том, что пребывание в Огайо считалось чем-то вроде ссылки. Первоначально все эти писатели побывали в Нью-Йорке, но не подошли под установленный образец, или, как говорится, «не справились с делом». Сосланные — люди горькие, а горький человечек куда приятней этакого бодрячка, так что здешние писатели показались мне гораздо симпатичнее нью-йоркских, хотя и эти писатели тоже не были настоящими.

Только один из них был настоящим писателем. Я слыхал о нем задолго до того, как меня взяли в армию, и когда я узнал, что он здесь, в нашей части, я достал его книги в городской библиотеке и прочел их. Всего у него было пятнадцать книг. В Огайо я достал одиннадцать из них. Все это были хорошие книги, а три из них были очень хорошие. Я не мог понять, что такому человеку, как он, делать в армии. Было ему тридцать пять лет. Походкой он чуть-чуть напоминал гориллу. Плечи и длинные руки тоже были, как у гориллы. Это был занятный парень, когда его узнаешь поближе, но лицо у него было какое-то страдающее. Он то и дело спотыкался на ходу, но никогда не падал. Люди, марширующие, как солдаты, постоянно скользят и падают, а он — нет. Спотыкался он чаще всех в нашем лагере, но ни разу не поскользнулся.

Писатели работали в здании, которое именовалось Производственным. Оно было расположено у подошвы холма, приблизительно в миле от наших казарм, но этот писатель попросил позволения работать в одном старом здании возле ротной линейки, и разрешение ему было дано. В этом доме не было отопления, да он ничего и не требовал, однако в скором времени там поставили для него угольную печку, а кое-что из хлама убрали. Когда мне поручили перепечатать какие-то бумажки, ротный командир не мог найти для меня места в канцелярии и приказал мне пойти в здание, где работал писатель, и спросить, не будет ли он возражать, если там поставят еще один стол и пишущую машинку.

Когда я вошел в помещение, я увидел, что писатель стоит у окна и смотрит на снег.

— Ротный командир приказал узнать, не будете ли вы возражать…

— Нет, конечно, — отвечал он.

Он даже не дал мне договорить, что, собственно, нужно ротному командиру. Однако это не было грубостью — просто он был очень нетерпелив.

— Так я принесу сюда стол и машинку, — сказал я.

— Я не знал, что вы писатель, — заметил он.

— Я не писатель, — сказал я. — Там, в Нью-Йорке, я печатал на машинке, и здесь мне предложили заняться тем же.

— Что вы печатаете?

— Расписание нарядов. Извещения. Списки всякого рода. Рапорты.

— И вам это нравится?

— Вполне подходяще. Я люблю сидеть за столом и печатать.

— Валяете устраивайтесь. Стол можно поставить вот сюда. В том углу — мой. Вы давно в армии?

— Почти пять месяцев. А вы?

— Почти шесть. Вам это, наверно, нравится так же, как и мне?

— А вам очень нравится?

— Ну, я вижу, вам это тоже не нравится.

— Но ведь должен же кто-нибудь служить в армии.

— Я воображал, что она может обойтись без меня, — сказал он.

К вечеру — а это был третий день моего пребывания в лагере — я кончил работу для ротного командира, поднялся со стула, зевнул и закурил сигарету.

— Тут у вас что-нибудь секретное? — спросил писатель.

— Не думаю.

— Позвольте тогда взглянуть?

Я не возражая, и он просмотрел бумаги. Там было три информационные сводки, расписание нарядов и список личного состава части.

— Превосходно, — сказал он, — И вы все это отлично напечатали. Сыграем?

Мы кидали монеты об стенку почти целый час. Я выиграл семь очков, хотя в середине игры у меня было почти вдвое больше.

Вечером я рассказал отцу, что познакомился с писателем, и отец удивился.

— Ты хочешь сказать, он тоже в армии?

— Ну да, — говорю. — Ты знаком с его книгами?

— Конечно, — сказал отец. — Но что ему делать в армии?

— Считается, что он пишет сценарии для учебных фильмов.

— Боже мой, — сказал отец. — Это все равно, что попросить Бернса написать рекламу для военного займа.

— Кто это Бернс?

— Роберт Бернс, — сказал отец. — Можно ли такого человека запихивать в армию! Дайте ему спокойно писать, что он писал до войны и что будет писать после, или пустите ему пулю в лоб — и конец.

Как-то утром писатель встал из-за стола, за которым пытался работать, и подошел ко мне.

— Есть у вас какая-нибудь работа? — спросил он.

— Нет, — говорю. — Я пишу письмо товарищу.

— Вот и отлично, — сказал он. — А я уже три недели пытаюсь написать сценарий о пользе физкультуры, но, видно, мне это не по силам. Мысль все время блуждает где-то в другом месте. Полковник, начальник производственного отдела, очень терпеливо ко мне относится, и я ему признателен за это, но больше я не хочу испытывать его терпение. Я горячо жажду ему угодить, но что поделаешь, раз это не по мне. Я до краев набит другими впечатлениями. Не хотели бы вы мне помочь?

— А что я могу для вас сделать?

— Написать сценарий для меня.

— Я не умею писать сценарии.

— А это и не требуется. Нужно только пару часов постучать на машинке. У меня ничего не выходит, потому что я немножко умею писать и это мне мешает. Так как же, а?

— Я попробую.

— Спасибо. А я постараюсь при случае сделать что-нибудь для вас.

— Когда вы хотите, чтобы я начал?

— Нельзя ли сейчас, сразу? А я бы пошел пока погулять. Вы имеете представление о том, что нужно сделать?

— Ладно, — сказал я. — Я нагляделся вдоволь учебных фильмов. Знаю, что там требуется, чтобы им угодить.

— Сейчас девять часов, — сказал писатель. — В двенадцать я зайду за вами. Пообедаем вместе в кафетерии, идет?

— Ладно.

— Вот тут исходный материал, который мне дал полковник три недели тому назад. Просмотрите его — может быть, что-нибудь оттуда выудите.

— Ладно.

Он зашагал во двор, спотыкаясь на ходу, но не падая, а я принялся за исходный материал полковника. Минут за десять-пятнадцать я все обдумал, потом начал писать то, что, по-моему, нужно было полковнику. Кончил я печатать к половине двенадцатого, получилось почти девять страниц. Вещь эта показалась мне настолько глупой, что мне стало стыдно, но я просто не знал, что еще можно было сделать из подобной чепухи. Я решил было сказать писателю, что у меня ничего не вышло, но он вернулся как раз в ту минуту, когда я перечитывал свою рукопись.

— Ну как, получается?

— Не знаю, — сказал я. — Что-то такое я накатал. Ужасно глупо, по-моему.

— Дайте-ка взглянуть.

Он взял у меня рукопись, подошел к окну и прочел. Я думал, он вежливо меня поблагодарит и предложит забыть обо всем этом деле, но он вернулся к столу и сказал:

— Надеюсь, я вас не обижу, если скажу, что вы написали самый лучший сценарий для учебного фильма, какой мне когда-либо приходилось читать.

— Вы думаете, подойдет?

— Это как раз то, что нужно полковнику. Теперь вот что: писал это не я, а поручено-то было мне…

— И что же?

— Мне ужасно неловко, мне так повезло — найти человека, который может сделать работу за меня, — я очень смущен и очень вам признателен. Как вы думаете, могли бы мы с вами пока сделать вид, что это я написал?

— Разумеется, — сказал я. — Для меня это не составило никакого труда.

— Я передам этот сценарий полковнику после завтрака, — сказал он.

После завтрака он спустился под гору в производственный отдел, а я поднялся обратно к своему столу.

Незадолго до того я получил письмо от Виктора, в котором он сообщая, что его отправили в фотошколу в Рочестер, штат Нью-Йорк. Он должен был вернуться через шесть недель — может быть, к тому времени, писал он, мы оба будем в Нью-Йорке. Да, Виктор-то, может, через шесть недель и вернется в Нью-Йорк, но мне, пожалуй, никак не вернуться. Сержант мне сказал, что, раз уж человека послали в Огайо — хотя бы и в командировку на шесть недель, согласно приказу, — все равно он останется там навсегда.

— И не думайте, что через шесть недель вы вернетесь в Нью-Йорк, — сказал сержант.

— Почему?

— Вас там не любят, в Нью-Йорке.

— Откуда вы знаете?

— Раз уж вас послали сюда, значит, вас там не любят.

— Там шло как будто бы все хорошо.

— Кто-то там порешил, что лучше от вас избавиться. Так что о Нью-Йорке забудьте и думать. Следующее место, куда вас пошлют, будет за океаном.

Так вот, теперь я сел писать письмо Виктору, но я решил, что не стоит говорить ему о том, что мы вряд ли скоро увидимся, во всяком случае — не в Нью-Йорке. Вместо этого я написал много другой всякой всячины. Скоро то, что я написал, перестало быть письмом, а превратилось в смешную историю о Викторе, обо мне самом, об отце, о Доминике и Лу. Я напечатал уже четыре страницы, когда вошел писатель.

— Ну, — сказал он, — полковник потрясен нашим сценарием. Он сказал, что, если я смогу представлять каждый месяц такой же сценарий, как этот, он будет весьма счастлив. Я бы хотел его осчастливить елико возможно, так как до войны он писал сценарии для «Братьев Уорнер». Вы долго думаете пробыть в этом лагере?

— Сержант говорит, что я здесь навсегда. Говорит, что отсюда один путь — за океан. Хотя я командирован только на шесть недель.

— Такая же командировка была и у меня, — сказал писатель. — Ну а поскольку вы уже здесь, как вы считаете, справитесь раз в месяц с такой работой, как сегодня?

— Думаю, да.

— Что это вы теперь пишете?

— Письмо товарищу.

— Не слишком ли длинное, а?

— Иногда я пишу и длинные письма.

— А вы ничего не будете иметь против, если я его прочитаю?

— Конечно нет, что вы!

Писатель сел и прочел все, что я успел написать.

— Никто вам никогда не говорил, что вы писатель? — спросил он.

— Священник один говорил, из той церкви, в которую я ходил в Сан-Франциско.

— Так вот, я вам скажу то же самое.

— Письма-то я пишу хорошо.

— Все, что человек ни напишет, это и есть письмо. Напишите письмо ко всем.

— А что я им могу рассказать?

— Да то же, что и Виктору рассказали. Вы первый писатель, которого я встретил здесь, в армии.

Глава двадцать пятая

Весли приглашает писателя познакомиться с отцом, а того и след простыл

Однажды мне не удалось съездить вечером в город к отцу, так как весь день я провел в кухонном наряде и отделался только незадолго до десяти; ехать было уже поздно. На следующий вечер я отправился в город вместе с писателем, чтобы познакомить его с отцом, но, когда мы вошли в лифт, лифтер сказал, что отец выехал из гостиницы.

Я подошел к конторке и спросил портье, нет ли для меня какой-нибудь записки. Он ответил, что нет. Я спросил его, когда отец освободил номер, и портье сказал — поздно вечером накануне.

— Он был пьян?

— Выпивал перед этим.

— А в комнате остались какие-нибудь вещи?

— Нет. Он ушел с чемоданом.

А я-то думал, что теперь с отцом все в порядке и что так оно будет и дальше. Я так удивился, не застав его в гостинице, что даже подумал, нет ли тут какой-нибудь ошибки, и решил подождать его в вестибюле.

Писатель поговорил с портье, и скоро официант из буфета в конце вестибюля явился с бутылкой и льдом, и мы выпили.

Пока мы пили, мне все почему-то казалось, что отец с минуты на минуту войдет в вестибюль, но вот уже пробило десять — время возвращаться в казармы — и мы уже почти опустошили бутылку, а отца все еще не было.

— Нам осталось всего четверть часа, — сказал писатель. — Я пойду за такси.

Вот уже семнадцать минут одиннадцатого. Если шофер будет гнать вовсю, мы еще успеем за несколько минут до вечерней поверки. Но писатель, видимо, не очень-то спешил, а мне и вовсе не хотелось возвращаться в казарму. Меня тошнило от армии. Тошнило от обязанности все время куда-то поспевать. Тошнило от старания стать тем, чем я не был, чем не только не хотел, но и не мог быть, — заключенным. «Ну, — сказал я себе, — не предадут же меня военному суду. Не сошлют же на каторгу. Не уйду, пока не увижу отца».

Было уже двадцать минул одиннадцатого, я понял, что мы все равно не успеем, и налил себе еще стаканчик. Семь бед — один ответ, пропадать, так с музыкой!

Писатель встал и пошел за сигаретами. А когда вернулся, сказан:

— Сегодня мы можем не являться в казармы, но в шесть утра, к подъему, должны быть. Я звонил по телефону, чтоб узнать, кто дежурный по казармам, и оказывается, это Блэнден. Я ему говорю — мы с вами не сможем поспеть к одиннадцати, как он на это посмотрит? Он говорит — ладно, но ему влетит, если нас не будет к подъему.

Он вышел на улицу, расплатился с шофером такси, и машина ушла. Тогда он вернулся и сел на место, и мы продолжали пить. Прикончив бутылку, мы пошли поискать ночное кафе.

— Если отец придет, пока меня не будет, — сказан я портье, — передайте ему, чтобы подождал меня здесь, я скоро вернусь.

Поев яичницы с ветчиной и выпив кофе, мы вернулись в гостиницу. Всю дорогу я молился, чтобы отец оказался там, но его не было. Мы просидели в вестибюле до пяти утра. Просто сидели и ждали. До четырех часов почти не разговаривали. К этому времени мы слегка протрезвились, и я просто не мог больше удерживаться и рассказан писателю про отца, как он вечно вдруг исчезал, ни слова не сказавши матери, когда они еще жили вместе, или мне, когда мама его оставила. Писатель не говорил ни снова, только слушал, но у меня было такое впечатление, будто мы с ним разговариваем, хотя говорил только я один. Я сказан ему, что не знаю, что именно заставляет отца уходить вот так иногда из дому, но продолжается это с тех пор, как я себя помню.

В пять часов я написал отцу записку и оставил ее портье на случай, если он вернется в гостиницу. После этого мы с писателем взяли такси и поехали в лагерь к утренней перекличке. Когда мы подкатили к лагерным воротам, вышел часовой с автоматом в руках. Утро было мглистое, хоть глаз выколи, моросил мелкий дождь со снегом. Часовой крепко спал, когда вдруг перед ним появилась машина. Он растерялся и испугался до смерти, руки у него дрожали, но застрелить он нас не застрелил.

Мы выстояли перекличку и пошли в столовую, но есть я не мог. Я посидел с писателем, пока он выпил кофе, затем мы пошли к нашим столам. Я положил голову на руки и заснул.

Вечером я опять поехал в гостиницу, но отца там все не было. Я сел и стал писать ему письмо, но, прописав подряд два часа, понял, что это глупо, сложил листки, положил в карман куртки и пошел искать отца по городу.

Я переходил из одного бара в другой, но отца нигде не было, а уже перевалило за десять. Я позвонил в лагерь, чтобы узнать, кто дежурит по казармам. Это был кто-то мне незнакомый. Я просил его оказать мне услугу и не отмечать моей неявки, но он сказал:

— Вы в армии, дружище. Если вас не будет на койке в одиннадцать часов, ответите за самовольную отлучку.

Есть же в армии такие люди! Я так разозлился, что повесил трубку и решил совсем не возвращаться в казармы — ни к утренней побудке, вообще никогда. Пускай меня возьмет военная полиция.

Глава двадцать шестая

Весли совершает самовольную отлучку и встречает женщину, поющую в снегу «Валенсию»

Я бродил из одного конца города в другой. Около полуночи пошел снег, и ненавистный мне город преобразился.

Свежий снег покрыл уличную слякоть, все стало белым, молчаливым. Я зашел еще в несколько баров, выпил в каждом по стаканчику-другому, разглядывал людей, прислушивался к их разговорам. Выйдя из одного бара, я решил наконец пойти в гостиницу и, если отца все еще нет, снять его комнату и лечь спать — и сохранить ее для него, пока он не вернется, а если он больше не вернется, оставить ее за собой. Это была славная комнатка, мне было в ней уютно, как дома.

По дороге в гостиницу я повстречал женщину: она вышла из бара, распевая, как пьяная, — а у меня даже сердце остановилось, потому что пела она «Валенсию», мою песню! Песню, которую я перенял от отца. Я так в нее и вцепился.

— Откуда вы знаете эту песню?

Женщина уставилась на меня и улыбнулась, и тогда я обнял ее и поцеловал, оттого что я здорово выпил и очень устал, а она была от меня так близко.

— Вы должны мне сказать, — настаивая я. — Где вы слышали эту песню? Кто-нибудь спел ее вам, правда?

— Пойдем ко мне, — сказана женщина. — Господи боже мой! Пойдем ко мне.

Когда мы подошли к подъезду довольно большого красивого здания, женщина сказала:

— Мой особняк, мой собственный дом.

Я опять ее обнял и поцеловал, а она сказана:

— Господи боже мой!

Навстречу нам выбежала негритянская девушка, одетая, как официантка из хорошего ресторана, и помогла своей хозяйке снять пальто. Посуетившись еще вокруг хозяйки, она убежала с пальто вверх по лестнице. Женщина обернулась ко мне и шепнула:

— Ну-ну, не бойтесь. Зайдем ко мне, посидим, выпьем по рюмочке.

Когда мы поднялись на второй этаж, я увидел, как из одной комнаты вышла какая-то девушка с длинными рыжими волосами и пошла куда-то по коридору. Она была одета в очень дорогое с виду вечернее платье и выглядела такой красивой, что я сказал себе: «Как же я смогу найти когда-нибудь жену, если каждая встречная девушка кажется мне настоящей красавицей? Кто бы она там ни была!»

Хозяйка провела меня в очень большую комнату со множеством стильной мебели, кабинетным роялем и тремя телефонами на столе. Спустя немного в комнату вошла негритянка и закрыла за собой дверь.

— Все в полном порядке, мисс Молли, — сказала она.

— О'Коннор звонил?

— Звонил, мэм.

— Что он сказал?

— Просил вас позвонить.

— Кто-нибудь в доме есть?

— Только одна Мэгги, и она сейчас уходит.

— Хорошо, Дэзи, — сказала женщина. — Я буду дома, если что понадобится.

Негритянка вышла и вскоре вернулась с большим серебряным подносом, заставленным всякой всячиной. Она поставила его на маленький столик и опять ушла, а хозяйка спросила, с чем я буду пить — с водой или содой. Я сказал — с водой, и она мне приготовила виски с водой. Это была красивая женщина, с гордо посаженной головкой и уложенными на затылке волосами. Тело у нее было пухлое, мягкое, руки — полные, белые, кисти рук — маленькие, с толстенькими пальчиками. Ей было приблизительно столько же лет, что и моей нью-йоркской знакомой, но это была совсем другого типа женщина.

— Где вы слышали эту песню в последний раз? — спросил я. — Мне нужно знать.

— «Валенсию»? — сказала она. — Я знаю эту песню с детства.

— Вы, наверно, слышали, как кто-нибудь ее поет, совсем недавно — может быть, вчера?

— Не думаю.

— Должны были слышать. Постарайтесь припомнить. Никто не вспоминает такой песни ни с того ни с сего. Кто у вас был прошлой ночью?

— Я никогда не вижу тех, кто сюда ходит. Я принимаю только своих друзей.

Тут она взяла вдруг трубку одного из телефонов, набрала номер, поговорила с кем-то тихо и серьезно и повесила трубку. Я опять ее обнял и поцеловал, и она сказала:

— О господи боже, мой мальчик.

— Может быть, вы слышали, как одна из девушек поет эту песню, — сказал я.

То и дело звонил какой-нибудь телефон, и хозяйка брала трубку и разговаривала вполголоса, очень деловито. К трем часам утра я был уже так пьян, что почти позабыл про отца. Я прошел вслед за хозяйкой в большую комнату на третьем, верхнем, этаже и там ей сказал:

— Я должен явиться в казармы к шести часам утра, так что я здесь только посижу, пока не придет время ехать. Я очень устал и, кроме того, попал в беду.

— В какую беду?

— Я в самовольной отлучке. Я должен был возвратиться в казармы к вечерней поверке в одиннадцать часов, а сейчас уже больше трех.

— Вы сами откуда?

— Из Сан-Франциско.

— Я там жила, — сказала женщина. — Там у меня тоже был дом одно время, самый лучший дом в городе. Знаете что, не нужно ни о чем беспокоиться. Вы просто сильно соскучились по дому, и все. Так что спокойно ложитесь и спите.

Когда мне уже надо было ехать, на меня вдруг напала какая-то дрожь, и я залязгал зубами. Женщине это показалось очень забавно, она крепко обняла меня и не выпускала до тех пор, пока я совсем не согрелся и не перестал дрожать. Она приготовила мне ванну, потом дала мне карточку со своим личным телефоном и адресом этого дома и сказала, чтобы я ей позвонил, как бы дело ни обернулось. У нее есть знакомый — большой военный начальник, и если у меня выйдут какие-нибудь неприятности, она ему позвонит и заставит уладить дело.

Я взял такси и поехал в лагерь и поспел к подъему, но сразу же после переклички ко мне подошел сержант и сказал:

— Вас требует к себе ротный командир.

Глава двадцать седьмая

Весли попадает под арест, но он так устал, что ему все равно

Я прошел в канцелярию к ротному командиру. Он поглядел на меня и сказал:

— Вы знаете, какая это серьезная вещь — самовольная отлучка?

— Да, сэр.

— И все же этой ночью вы совершили самовольную отлучку?

— У меня были к этому основания, сэр.

— Основания ваши меня не интересуют. Были вы в казарме в одиннадцать часов?

— Нет, сэр.

— Стало быть, вы были в самовольной отлучке?

— Да, сэр.

— Посидите на скамейке в канцелярии, пока я вас не вызову.

— Есть, сэр.

Я сел на скамейку. Я понимал, что влип, но я так устал, что мне было все равно. Немного погодя ротный командир вышел из своего кабинета. Он позвал капрала, который дежурил по казармам, и сказал:

— Капрал Беннет, вчера во время ночной поверки что вы обнаружили в бараке № 808?

— Все были налицо или в отсутствии по уважительным причинам, сэр, за исключением рядового Джексона.

— Вы в этом уверены?

— Да, сэр.

— Можете клятвенно засвидетельствовать этот факт?

— Да, сэр.

Черт побери, я был так утомлен, что даже не злился на капрала. Я просто с интересом слушал, что они говорят, как будто речь шла о ком-то другом.

— Рядовому Джексону, — сказал капралу ротный командир, — быть в этом здании под арестом впредь до особого распоряжения.

Он обратился ко мне:

— Вы позавтракали?

— Нет, сэр.

Он повернулся к капралу.

— Позвоните дежурному по столовой, чтобы прислали сюда еды для него.

— Есть, сэр. — сказал капрал.

Ротный командир ушел в свой кабинет, а капрал позвонил дежурному по столовой. Спустя немного явился Джо Фоксхол с полным подносом еды.

— Я услыхал, как дежурный по столовой назван твою фамилию, — сказал он. — Что случилось?

— Самовольная отлучка.

— Кто донес на тебя?

— Вот этот капрал.

Джо посмотрел на капрала.

— Что это с тобой? — сказал он.

— Это мой долг, — ответил капрал.

Пока Джо объяснялся с капралом, я вспомнил про карточку, которую дала мне та женщина. Я достал карточку и подал ее Джо.

— Позвони по этому телефону, — сказал я. — Скажи ей. что звонишь по моему поручению, и передай, что я попал в беду, скажи — основательно.

— Ладно, — сказал Джо.

Через десять минут Джо вернулся в канцелярию, но в это время ротный командир разговаривал там с капралом, так что Джо только посмотрел на меня, кивнул и ушел. Я понял, что он ей звонил и все передал. Я просидел на скамейке до половины четвертого. В канцелярию то и дело под всяким предлогом забегали ребята, чтобы взглянуть на меня — арестованного за самовольную отлучку. В половине четвертого ротный командир вызвал меня и, когда я явился по форме, сказал:

— Возвращайтесь к своим служебным обязанностям.

Больше он ничего не сказал.

Я вернулся к своему столу, сел и сразу заснул. Немного погодя меня разбудил Джо Фоксхол и спрашивает:

— Ну, как дела?

— Ротный командир приказал мне возвратиться к служебным обязанностям. Отдай мне ту карточку.

— Ты не возражаешь, если я перепишу себе телефон и адрес?

— Ладно, только не беспокой ее зря.

— Кто она такая?

— Дама из Сан-Франциско.

— Я бывал в Сан-Франциско, — сказал Джо. — Мы живем в Бейкерсфилде, но когда я учился в Калифорнийском университете в Беркли, я каждую субботу ездил в Сан-Франциско.

— Ладно, — сказал я.

Джо переписал телефон в свою записную книжку. Я встал и пошел в уборную побриться.

Глава двадцать восьмая

Весли и писатель обсуждают вопрос о сценарии про дезертира. Весли читает журналы и пишет письмо Виктору Тоска в Рочестер

Побрившись, я вернулся к своему столу, чтобы посидеть и подумать, Я решил, что мне нужно наконец кое в чем разобраться. Что это, собственно говоря, я выделываю? Вот уже больше сорока восьми часов, как я даже не прилег как следует. Пью, почти не переставая. Часами брожу по улицам, и только оттого, что услышал, как какая-то женщина поет песню, которую я знаю и люблю, — песню, которую может запеть просто так каждый встречный. — я вдруг сблизился с этой женщиной.

Отец опять сбежал — но ведь он пропадал таким же манером каждые два-три месяца все эти годы, так почему же я вдруг из-за этого тоже пустился бродяжничать? Или прав был отец, когда говорил, что я скоро стану таким же, как он? Я не мог ответить на эти вопросы, так как слишком устал. Мне казалось, что все происходит во сне, с той только разницей, что во сне я всегда знаю, что это сон и что я рано или поздно проснусь. А тут я знал, что это не сон. Но я был так утомлен и настолько не представлял себе, что я буду делать дальше, что подумал — а не является ли действительность тоже сном? А вдруг наша жизнь — это не что иное, как сон, только более глубокий? Что, если все мы живем в каком-то общем огромном сне? Насколько реально, например, все было этой ночью, когда я жил скорее во сне, чем наяву, и все-таки, конечно, наяву? Насколько реальны были снежные улицы, где появилась эта женщина, поющая мою песню? Насколько реальна была она сама, с ее гордо посаженной круглой головкой, с ее толстенькими беленькими пальчиками, с удивительной способностью набирать телефонные номера и разговаривать вполголоса весьма деловитым тоном? Существовала ли где-нибудь на свете эта девушка с длинными рыжими волосами, ведущая какой-то непонятный для меня образ жизни? А капрал Беннет — да был ли он на самом деле? Слышал ли я этот голос, который сказал: «Вы в армии, дружище»? А этот коротышка ротный, который в столовой складывал крест-накрест под скамейкой коротенькие ножки и во время еды нетерпеливо постукивал башмаками? Был ли он реален, когда превратился в могучий глас военного закона и порядка и сказал: «Рядовому Джексону быть под арестом»? Могло ли это быть на самом деле, чтобы восемь или девять миллионов людей одной нации согнали, как скот, небольшими группами вроде нашей, где каждый все-таки стремится жить своей собственной жизнью?

Я подошел к столу писателя, чтобы позвонить по телефону. Карточка с номером телефона моей новой знакомой была у меня в кармане. Когда я хотел ее вынуть, я обнаружил в кармане сложенные листки письма, которое я написал отцу прошлой ночью. Я развернул листки, прочел первые несколько фраз, бросил листки в корзинку и позвонил своей знакомой. Я поблагодарил ее за то, что она выручила меня из беды, и она мне сказала:

— Приезжайте ко мне обедать в семь часов.

— Как зовут ту девушку с рыжими волосами?

— Зачем вам это?

Ну, я не знал, как ей объяснить — да никакого объяснения у меня и не было, — просто я думал об этой девушке все время с тех пор, как ее увидел. Я не знал, что сказать.

— Не знаю, просто так, — сказал я.

— Она вам понравилась?

— Мне бы хотелось узнать, кто она такая.

— Приходите в семь часов обедать, и я вам скажу.

Я еще посидел немножко за столом писателя. Тут он вошел, неуклюже ступая, и сказал:

— Сидите, не вставайте. Вы имеете такое же право сидеть в моем кресле и за моим столом, как и я, ибо полковник только что дал мне новое задание на сценарий.

— Сколько времени в нашем распоряжении?

— Месяц.

— Я напишу его завтра.

— Нет, — сказал писатель, — давайте сделаем, как все. Давайте подумаем две-три недели — так будет легче, и таков здесь обычай.

— А о чем на этот раз?

— О дезертирстве. Полковник полагает, что это как раз в моем духе. Говорит — не бойтесь пересолить, нагоните на них чертовского страху. Советую кончить картину тем, что парня за дезертирство расстреливают.

— А кто его расстреляет?

Мне стало жалко ребят, которым придется расстреливать дезертира. Даже более жалко, чем самого дезертира. Ведь они останутся жить, а он нет, а меня, конечно, больше интересовали живые. Стоит ли много думать о человеке, который все равно умрет?

— Кто его расстреляет? — сказал писатель. — Мы с вами его расстреляем.

— Ну, а по сценарию, — сказал я, — кто его расстреляет?

— Мы с вами. Вот почему я хочу хорошенько все обдумать на этот раз. Вы бы хотели его расстрелять?

— А вы?

— Нет.

— Ну и я тоже.

— А почему?

— Потому что этим дезертиром могу оказаться я сам, — сказал я. — А почему вы не хотите?

— Потому что он — это я, — отвечал писатель, — Если я когда-нибудь напишу о дезертире, я буду писать о себе самом и приложу все свое искусство, чтобы помочь ему в бегстве и доказать, что он прав, что он выше миллионов других, которые не бегут. Я сделаю его величайшим американцем в истории.

Писатель остановился, чтобы закурить.

— Так или иначе, — продолжал он, — перед нами стоит очень трудная задача. Как солдаты, мы должны его убить. Как люди, мы должны доказать, что он прав. Не думаю, что можно просто сказать полковнику, будто мы — или, вернее, я — не в силах справиться с этим сюжетом. Мне кажется, полковнику любопытно кое-что выяснить; кажется, ему ужасно интересно узнать, до каких пределов цинизма могу я дойти. Если я дезертира убью, думается, что каким бы циником ни был сам полковник, однако он достаточно умен для того, чтобы понять, что я склонился перед неизбежностью и основательно покривил душой. Если же я попробую доказать, а может быть, и докажу в самом деле, что прав дезертир, а не полковник, не армия, не сильные мира сего, тогда он решит, что я сумасшедший, однако же не растленный морально субъект. Если же, наконец, я скажу, что не могу написать такого сценария, он сочтет меня трусом, человеком, лишенным мужества, и хотя последствия этого будут для меня незначительны в том, что касается моего положения в армии, но они могут оказаться весьма значительными по отношению к моей писательской карьере после войны. Итак, что же мы с вами теперь будем делать?

— Я убью дезертира за вас, — сказал я. — Он у меня ударит по лицу свою старую мать, так что всем станет противен. Я заставлю его выкручивать руки маленьким детям, чтобы вырвать монетки из их сжатых кулачков. Я убью этого сукина сына за вас, можете не волноваться.

— А зачем вам это?

— Я не хочу, чтобы это делали вы.

— Вы забываете, — сказал писатель, — что полковник будет думать, что сценарий написал я, так же как он думает, что я написал про физкультуру.

— Вы сможете открыть всем правду после войны.

— Нет, — сказан писатель. — Если я вам позволю убить дезертира, это будет все равно, что я убью его сам. Нам просто придется подумать над этим недели две-три. Или, если хотите, два-три года. Боюсь, что мне все-таки не захочется убивать дезертира, значит, мне остается надеяться только на то, что полковник вдруг свалится и умрет от разрыва сердца. Тогда, может быть, обо всем этом деле забудут.

Писатель минутку поглядел на меня, потом сказал:

— А об отце своем не беспокойтесь.

— Ладно, — сказал я. — Можно я посмотрю журналы?

Я взял у него со стола кипу журналов и вернулся к своему столу. Оставался час до отбоя, и я решил просмотреть журналы. Там были всякие: «Нью рипаблик», «Йейл ревью», «Инфантри джернл», «Сикрит сториз», «Таун энд кантри», «Атлантик монсли». «Тру конфешнс», «Сиатр артс», «Нешнл джеографик» и два-три журнала с цветными комиксами.

Сначала я пересмотрел обложки, потом перелистал журналы один за другим, затем стал читать понемножку из каждого, начав с «Йейл ревью», потому что в нем самый крупный шрифт. Я прочел статейку одного профессора, который утверждал, что все на свете — трава, и это напомнило мне человека, который бросал из окна письма, и я вспомнил письмо, которое бросил для меня из окна Виктор Тоска, и записку, которую он оставил на моем вещевом мешке, когда я уезжал из Нью-Йорка, и то, что он в ней говорил о пастьбе на лужайке, и поэтому, пока я читал статейку профессора о траве, мне все виделся Виктор, и я сам, и еще несколько наших ребят, будто мы ползаем на четвереньках по большой зеленой лужайке против Белого дома и щиплем траву.

И тогда я сказал: «К черту всю эту музыку из жизни растений, эти соевые бобы и карбогидраты, и азот с кислородом, и всю остальную премудрость, которая существует на свете независимо от того, знаем мы о ней или нет. Шутка, веселье — вот что ценится в жизни, это единственная стоящая вещь».

И я сел за машинку, чтобы напечатать письмо Виктору и рассказать ему о том, что, согласно «Йейл ревью», все на свете — не что иное, как трава, и что человек, бросавший из окна письма, был прав; и что скоро мы с ним, наверное, увидимся в Нью-Йорке. Я не чувствовал усталости и радовался, что в семь часов буду обедать с женщиной, ибо самая лучшая штука на свете — это веселье. Единственная стоящая вещь — это есть и пить, и болтать, и смеяться, и веселиться вовсю.

«Разумеется, все на свете — трава, — писал я Виктору. — И мы с тобой — сорняки. Мы — бурьян по обочинам железной дороги, грязный, посыпанный угольной пылью, но более крепкий, чем сталь рельсов. Помни число девять. Отдай свои деньги нищим, выходящим из лимузинов. Прочти молитву и брось из окна письмо ко мне».

Глава двадцать девятая

Весли обедает с женщиной, которая пела «Валенсию», знакомится с Мэгги, девушкой с рыжими волосами, и отправляется спать

Я пообедал у своей новой знакомой в семь часов. После обеда пришла девушка с рыжими волосами и села с нами за стол выпить кофе и бренди. Ее звали Мэгги. Она вызвала во мне такие же чувства, как девушка, которую я встречал в Розвилле, и, когда она вышла, я стал расспрашивать о ней хозяйку. А та отвечала:

— Господи боже мой, поговорите с ней сами.

— А могут у такой девушки быть дети?

— Конечно, я думаю, если она не остережется. Зачем это вам? Уж не ищете ли вы, с кем бы вам завести детей?

Я объяснил, что ищу, и тогда она воскликнула:

— Господи боже мой, если б я была на двадцать лет моложе!

Она велела негритянке передать Мэгги, чтобы та пока не уходила.

— Ее можно позвать, когда вам угодно. Хотите ее видеть сейчас же?

— Могу я с ней поговорить?

— Господи боже мой, разумеется, — сказала хозяйка. — Пойдите проведайте ее — и дело с концом.

— Вы хотите сказать — сейчас?

— Если вы не предпочтете погодить.

— Я погожу, — сказал я.

И так мы с ней все сидели, и попивали кофе и бренди, и болтали, и будь я проклят, если она мне не нравилась все больше и больше с каждой минутой. Она была такая свеженькая и приятная, от нее пахло мылом и духами и ею самой, и она была умна и очень добросердечна. Она была готова любить всех и каждого, лишь бы они не были мошенниками — плутов и обманщиков она терпеть не могла.

— Если вам понадобится что-нибудь, что мог бы сделать для вас крупный военный начальник, — неожиданно сказала она, — вы мне только скажите, и все будет сделано.

— Мне бы хотелось вернуться в Нью-Йорк, когда мои шесть недель кончатся, а то сержант говорит, что мне теперь отсюда не вырваться.

— Могу вас отправить обратно хоть завтра, если хотите.

— Завтра не нужно, мне осталось еще три недели. А не может ли он отправить со мной еще двух ребят?

— Я думаю, может, — сказала она. — Вы мне сообщите, кто они такие и когда вы хотите ехать, и я ему скажу. Он всех вас отошлет в Нью-Йорк ради меня.

Ну, я почувствовал себя совсем славно, потому что я знал, что писателю хочется возвратиться в Нью-Йорк и Джо Фоксхолу тоже. Но, конечно, я их сначала спрошу, чтобы увериться.

Около половины десятого я позвонил в гостиницу, где прежде снимая комнату отец, но мне сказали, что он так и не возвращался. Хозяйка попросила рассказать ей об отце, и я рассказал, а потом спросил:

— Как вы думаете, куда он ушел?

Она ответила, что я мог бы сам догадаться.

— У нас постоянно гостят такие, — сказала она. — Некоторые живут дня три-четыре, а другие остаются и на целую неделю. Всё это люди, как правило, богатые, уставшие от повседневной жизни — семья им надоела до тошноты, да и сами они себе в тягость. Они тратят много денег, но для них деньги ничто. Просто им хочется забыться.

— Зачем?

— Как зачем?

— Что с ними такое? Что с их семьей?

— Ничего. Просто им нужно немножко развлечься, забыть окружающее, отдохнуть от порядочной жизни. Это не значит, конечно, что они себя плохо ведут. Если кто вдруг начнет буянить, безобразничать, я им сейчас же велю утихомириться — или скатертью дорожка. Они просто устали. Им нужно забыть о вещах, от которых они не могут отделаться дома. Может, они и очень важные люди и все их уважают, но ведь самая приятная вещь иногда ужасно надоедает. Конечно, они всегда возвращаются, и я читаю о них в газетах. В Сан-Франциско, там люди бывали у меня покрупнее, чем здесь, но и здесь есть кое-кто важный.

Хозяйка позвонила Дэзи, и та провела меня в очень красиво обставленную комнату. Туда же Дэзи принесла поднос с бутылкой шотландского виски, стаканами и вазой со льдом, а немного погодя вошла девушка с рыжими волосами, и мы с ней выпили и поговорили.

Мне нужно было явиться в казарму к одиннадцати часам, на этот счет не могло быть двух мнений. Каков бы там ни был этот большой военный начальник, а надоедать ему зря я не хотел. Если он сможет отправить меня в Нью-Йорк, когда истекут мои шесть недель, да еще и писателя и Джо Фоксхола в придачу — этого будет вполне достаточно. Не хотел я больше никаких неприятностей.

Я чувствовал себя ужасно натянуто наедине с этой рыжеволосой девицей, она ведь не просила меня побыть с ней… да и оба мы этого по-настоящему не хотели, так что все вышло как-то не так. Мы оба не испытывали ничего, кроме неловкости. Не то чтобы она была какая-то рыба — она была слишком красива, чтобы быть рыбой, но, видно, ей нужно было то, что нужно всякому, чтобы расшевелиться. Ей было нужно, чтобы в ней зародилось хоть какое-нибудь чувство к другому человеку. Он мог бы ей понравиться, если бы она почувствовала, что сильно нравится ему сама. А этого-то с нами как раз и не случилось, так что мы решили просто посидеть и выпить стаканчик-другой, и скоро она развеселилась, и я тоже.

Почти сразу, как рыжеволосая ушла, явилась в комнату негритянка и сказала:

— Мисс Молли велела вас просить в гостиную.

Я пошел в гостиную. Хозяйка разговаривала по телефону. Когда она кончила говорить, она обратилась ко мне:

— Ну как, Мэгги — это та девушка, которую вы ищете?

— Не знаю. Не думаю.

— Почему?

— Не знаю. Может быть, потому, что я очень устал.

— Пройдите наверх и поспите.

— Вы меня сегодня выручили из довольно серьезной беды. — сказал я. — Я не хочу, чтобы мне пришлось опять к вам обращаться. Мне нужно быть в казарме к одиннадцати часам

— Сколько времени вам понадобится, чтобы туда добраться?

— Минут сорок — сорок пять.

— Мы успеем выпить еще по стаканчику.

— Мы успеем что-нибудь и кроме этого.

— Господи боже мой, — сказала хозяйка. — Почему я вам так нравлюсь?

— А почему я нравлюсь вам?

— Да потому, наверно, что, когда я вас увидела на улице, как вы стоите под снегом такой чудной и пялитесь на меня так, будто я единственная женщина на свете…

— Вы пели мою песню…

— …я и впрямь подумала, что я единственная женщина на свете.

— А я думал, вы услышали эту песню от моего отца. Я думал вы мне поможете его найти, но вы мне здорово понравились еще и просто потому, что знали мою песню; ну а потом, я думаю, вы сами знаете, отчего меня к вам потянуло все больше и больше. Я вас никогда не забуду. Отчего вы вчера напились? Вы не похожи на женщину, которая шатается по кабакам.

— У меня самой было горе, — сказала хозяйка. — Большое горе. С нашей сестрой случаются иногда ужасные вещи. Мне показалось вчера, что уже началось вот это ужасное, и поэтому я ушла из дому, чтобы побыть одной. Когда я встретила вас, я возвращалась домой, чтобы разузнать, как дела. Дома я должна была сразу узнать.

— Какое же у вас горе?

— Господи боже мой, — сказала женщина. — Неужели вы не понимаете? Конечно, понимаете, а мне так не хочется думать об этом. Я люблю, чтобы вокруг меня были приятные вещи и милые люди. Ну а когда вы вчера меня обняли, я поняла, что у вас тоже горе. И я себе сказала тогда, что если я еще раз уйду от беды — от той самой, о которой я говорила. — то это случится благодаря вам и я должна буду вызволить вас из вашей беды.

— Так вы и сделали это, — сказал я. — Меня могли посадить в тюрьму за самовольную отлучку месяцев на шесть, я думаю.

— А меня — на десять лет или еще того больше, — сказала хозяйка. — А столько времени я не могла бы отдать. Это меня убило бы, я знаю.

— Десять лет?

— В этом доме теперь я только живу, и он продается. Мне уже довольно везло. Я боюсь, понимаете? Не люблю я этих всех районных прокуроров, судей, присяжных. Я шла вчера домой, готовая узнать о самой страшной беде, которая могла со мной случиться, когда встретила вас. Я нуждалась в чьей-нибудь поддержке. А Мэгги я сегодня пригласила специально для вас. Если вам еще захочется ее повидать, вы мне тогда скажите.

— Не хочу я больше встречаться с Мэгги, — сказал я.

Я вернулся в казармы еще до одиннадцати, юркнул в постель — и как же я спал, о Валенсия!

Глава тридцатая

Отец присылает Весли письмо, где объясняется тайна его исчезновения, а женщина, которая пела «Валенсию», поет ее снова, на этот раз лучше, чем когда бы то ни было

Дни шли, удивительно похожие один на другой, все в них было строго по расписанию, и вот однажды я получил письмо от отца.

«Я вовсе не хотел сбежать, не оставив тебе записки, — писал он. — Но я и сам не знал, куда еду и что буду делать, и поэтому ничего не мог написать. Мне хотелось, чтобы ты знал, но не мог же я говорить тебе о том, чего и сам не знаю. Я выехал из гостиницы и отправился на вокзал, но поезд, которым я собирался ехать, отходил только через три часа, поэтому я сдал чемодан и возвратился в город. Уехал я только через сутки с лишним, но в тот момент, когда возвращался в город, я вообще решил было никуда не уезжать. Я решил дня через три-четыре вернуться в гостиницу, но потом со мной произошла одна вещь, которую ты, я думаю, поймешь. Это и заставило меня уехать. Дом, в который я тогда попал, постигла какая-то беда, и там не знали, как еще дело обернется. Все вдруг разбежались кто куда, а я был слишком пьян, чтобы двигаться, и остался один, но немного спустя вернулась одна из них и стала за мной ухаживать. Она принесла мне кофе, и я немного поел из того, что она мне дала, но потом я почувствовал себя совсем плохо, и она оставалась со мной, рискуя попасть в беду. Мне очень хотелось поскорее прийти в себя и убраться оттуда, чтобы она тоже могла уйти, как другие, и избежать неприятностей. Я принял ванну и уже оделся, чтобы идти, но тут она опять пришла и говорит, что опасность миновала, все опять в порядке и уходить мне не нужно — я могу ложиться и спать, Я обрадовался, что все успокоилось, и хотел уже лечь. Но девушка сказала, что пойдет и принесет мне выпить чего-нибудь горячего, чтобы я лучше заснул. Когда она открыла дверь, чтобы выйти, я увидел, как по лестнице поднимается какая-то женщина и парень в военном, и услышал голос этого парня. А когда девушка вернулась, я от всего сердца поблагодарил ее за ее доброту, но сказал, что мне нужно идти, потому что я в конце концов решил ехать в Эль-Пасо, где я сейчас и пребываю и куда приехал сегодня рано утром. Я уже проходил мимо лавки твоего дяди и, кажется, видел там вместе с ним твоего брата Вирджила, но матери твоей я еще не видал. Я хочу ее видеть, но немножко боюсь. Чувствую себя я теперь хорошо, но, если бы не эта рыжеволосая девушка, я бы сюда, конечно, не попал. Напиши мне сейчас же, так как я не знаю, на что решиться, а потом я опять тебе скоро напишу».

Вместо письма я сейчас же послал отцу телеграмму: «Что бы там ни было, повидай мать».

После этого я написал ему длинное письмо и отправил его заказным авиапочтой. На следующий день пришло другое письмо от отца. Он писал, что ходил и виделся с мамой. В ответ на это письмо я опять послал телеграмму, а потом написал другое большое письмо и тоже отправил его заказным авиапочтой.

Целую неделю я получал от папы письма каждый день. Он писал — я, дескать, наверно, пойму, что он хочет сказать, говоря, что мой брат Вирджил куда лучше нас обоих благодаря маме.

«Мы с тобой слишком долго жили в стороне от женской половины рода человеческого, а ведь на них держится мир, так что ищи скорей свою девушку».

Как-то раз отец мне прислал полдюжины фотокарточек, где мама, брат Вирджил, дядя Пил и он сам были сняты в группе. Меня поразило, как молодо и красиво все они выглядят, несмотря на то, что никто из них не улыбался, как это делает почти каждый, когда снимается на карточку, но особенно я был взволнован тем, как выглядит отец рядом с мамой и Вирджилом. У него был такой вид, будто ничего и не случилось, будто он был с ними всегда. Я ему так и написал и просил его рассказать мне все про маму, и Вирджила, и дядю Нила. Я был счастлив, как никогда в жизни, и показал фотокарточки моей семьи писателю, а потом мы с ним сидели и толковали о нашем дезертире и никак не могли решить, что же нам с ним все-таки делать.

— Если бы нас перевели в другую часть, — сказал я, — нам бы не пришлось писать сценарий о дезертире, правда?

— Нет, нет, не пришлось бы, — сказал писатель.

— А вам бы хотелось вернуться в Нью-Йорк?

— Ну да, конечно. Нью-Йорк — это родина моя и жены, и мы хотели бы, чтобы наш сын тоже родился там.

— Ваш сын? Откуда вы знаете, что это будет сын?

— Это наш первенец, и это будет сын, — сказал писатель.

Я спустился вниз в производственный корпус, чтобы узнать у Джо Фоксхола, хочет ли он тоже перебраться с нами в Нью-Йорк. Работа была у него вроде моей благодаря его высокому культурному уровню и образованию: он печатал для писателей на машинке и был у них на побегушках. Я встретил его с шестью бутылками кока-кола в руках — по числу писателей.

— Джо, — сказал я, — срок моего пребывания здесь истекает через неделю, и я…

— Это ты так думаешь, — сказал Джо. — Никуда ты не уедешь, и не мечтай. Увольнений от этой войны не предвидится.

— Екклесиаст, — сказал я. — Увольнений, может, не будет, но есть такая вещь, как откомандирование. Хочешь, тебя откомандируют обратно в Нью-Йорк вместе со мной?

— Я уже подумывал о том, чтобы спросить у тебя разрешения позвонить этой женщине, — сказал Джо. — Я хотел ее просить вызволить меня к черту из армии. А то я скоро запущу кому-нибудь в голову одной из этих бутылок.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь мог тебя вызволить из армии, — сказал я. — Но очень вероятно, что удастся отправить тебя обратно в Нью-Йорк, если тебе охота снова оказаться среди тамошней публики.

— Да ведь здешняя ничуть не лучше, — сказал Джо. — Тебе нужен мой порядковый номер?

— Он есть у меня.

— Ну что ж, хорошо, — сказал Джо. — Большое тебе спасибо. Как ты думаешь, когда мы будем знать?

— Где здесь телефонная будка?

Джо показал мне телефонную будку. Я взял у него бутылку кока-кола, вошел в будку и закрыл дверь, а Джо стоял снаружи, пил из другой бутылки и ждал. Моя знакомая очень обрадовалась, что я позвонил, так как она уже уладила все свои дела — продала дом со всем, что в нем было, — и скоро собиралась уехать.

— Когда? — спросил я.

— Как только устрою все и для вас тоже.

— Куда вы едете?

— В Нью-Йорк ненадолго, потом домой, в Сан-Франциско. Сейчас я позвоню своему приятелю, а потом сразу вам. Никуда не уходите.

Я вышел из будки, и мы с Джо выпили еще по бутылке кока-кола, и тут же зазвонил телефон.

— Все в порядке, — сказала она. — Всех троих — в течение недели.

Она дала мне название одного из крупнейших и самых дорогих отелей в Нью-Йорке и свою настоящую фамилию — не ту, что стояла на карточке.

— Я не знал, что вы замужем, — сказал я.

— Господи боже мой, — отвечала она. — У меня сын в школе в Мэриленде и дочь тоже в школе в Пенсильвании. Муж умер вот уже десять лет. Позвоните мне, когда приедете в Нью-Йорк. Если я еще буду там, мы с вами пойдем куда-нибудь танцевать.

— Я не умею танцевать.

— Ну посмотрим, как танцуют другие. Если же вы меня не застанете, спросите мой новый адрес и пишите мне иногда — я хочу знать, как ваши дела.

— Ладно, — сказал я. — Что вы думаете делать в Сан-Франциско?

— Читать, — сказала она. — Я люблю читать. Ну, берегите себя.

— Ладно, — сказал я.

Я вышел из будки, и Джо сказал:

— С чего это ты расплакался?

— Ничего, пустяки, — сказал я. — Попробуй покури в тесной будке, и у тебя слезы потекут.

Глава тридцать первая

Весли в первый раз видит свое имя напечатанным в журнале и не знает, как к этому отнестись

Я поднялся обратно в гору, чтобы сообщить новость писателю. Он сидел за своим столом и просматривая свежие журналы, только что им полученные.

Я думаю, через недельку мы будем в Нью-Йорке. — сказал я. — Джо Фоксхол, вы и я.

— Раз вы говорите, — сказал писатель, — значит, так и будет.

Он протянул мне журнал, который просматривал, — это был «Нью рипаблик». Он ничего не сказал, но я понял, что он хочет, чтобы я в нем что-то прочел. От того, что я увидел наверху на левой странице, меня бросило в пот: «Письмо отцу». Я прочел только первые несколько слов и сразу узнал письмо, которое я написал отцу, когда он сбежал; это письмо я кинул тогда в корзину. В конце письма стояло мое имя.

— Я не имел права этого делать, — сказал писатель, — но тем более не имел права не сделать этого. Я случайно полез в корзинку в поисках конверта, на котором записал одно название для рассказа, и обнаружил ваше письмо к отцу. Я послал его в журнал, но вам ничего не сказал, так как не был уверен, что редакция согласится его напечатать. Если бы мне его вернули, я бы попробовал в каком-нибудь другом журнале, но, как видите, его напечатали — редакция согласилась со мной. Они прислали мне письмо, где спрашивают о вас и высказывают желание познакомиться со всем, что вы уже написали или что вам случится написать в будущем. А я им отвечал, чтобы пока не упоминали ваше имя среди сотрудников журнала, так как полагал, что вы им расскажете о себе сами, когда они в следующий раз напечатают что-нибудь ваше. Надеюсь, вы не очень расстроены…

— Не то что расстроен, — сказал я, — но как быть с отцом? Ведь это письмо написано ему, а я решил его не посылать, чтобы, ну, его не обидеть.

— Думаю, он поймет, — сказал писатель. — Письмо это не только ему одному, ведь так? И не только от вас одного, правда? Так всегда бывает с писателем. Это хорошо, но это и плохо; но плохо ли это или хорошо, а все, что вы ни пишете, это все для читателя. Я так же в этом уверен, как и в том, что все, что ни пишу я сам, — это тоже для читателя. Я знаю, что поступил чертовски бесцеремонно, но думаю, что сделал правильно, а когда вы прочтете письмо до конца, надеюсь, вы со мной согласитесь.

Я взял журнал, сел за свой стол и прочитал письмо от слова до слова, а потом прочел еще раз, потому что никак не мог опомниться. Это было точно то, что я тогда написал, слово в слово, только я почти все успел позабыть — я был злой и усталый, когда это писал, — а теперь, когда я прочел это в журнале — эту вещь, которую никак не ожидал увидеть когда-нибудь снова, — так вот, все вышло так, как говорил писатель: будто не я писал письмо отцу, а будто кому-то нужно было высказаться, и он это сделал. Я обливался потом, без конца курил и чувствовал, что я не то заболел, не то схожу с ума — и каждый раз, как я видел свое имя в конце письма, все никак не мог понять, что случилось.

Странное чувство охватило меня: какое-то особенное, новое одиночество и масса разных других ощущений. Кто я такой, чтобы писать? Имею ли я право на это? И если я могу писать вещи вроде этой — значит, могу написать и кучу других вещей. Хочу ли я быть писателем? Хочу ли отличаться от других и видеть вещи по-своему, и запоминать то, что вижу, и писать обо всем без конца? И как это выйдет у меня — по-серьезному, или я только смешное буду видеть во всем? В самом деле, отличаюсь ли я чем-нибудь от других? Писатель, который был со мной, казалось бы, ничем от других не отличается. По нему не видно было, чтобы он все время наблюдал и запоминал окружающее. То, что он писатель, ничуть его, казалось бы, не тяготит.

Не знаю, что это вдруг со мной случилось, только я разревелся. И я плакал не про себя, как это бывает, когда хочешь удержаться от слез. И не так я плакал, когда можешь скрыть все, кроме слез, которые заливают глаза. Я ревел по-настоящему, навзрыд, но прежде я вышел из здания и убежал в поле, под купу деревьев, где никто не мог меня видеть.

Глава тридцать вторая

Весли проливает горючие слезы, соблюдая, однако, известный порядок

Сначала, надо думать, я заплакал оттого, что я писатель и ничего уж тут не поделаешь, а потом уж стал плакать заодно обо всем, о чем только когда-нибудь плаката люди.

Я плакал о том, что люди бывают уродами, тогда как у них есть все права быть такими красивыми, чтобы из земли вылезли маленькие зверушки и пялили на них глаза. Я поплакал об этих маленьких любопытных зверушках. Я плакал о маме, оттого что она была так долго в разлуке с папой и все оставалась прежней, все еще его девушкой и все так же его любила. Я плакал о моем брате Вирджиле, оттого что вот он на фотографии такой же большой, как и я, и по лицу его видно, что он знает многое, но не поднимает из-за этого шума — он лучше меня. Вот он на фотографии смотрит так ясно и дружелюбно, ничуть не стесняясь своей любви к матери и не чуждаясь отца, хотя едва его знает. Вот он там, под солнечным небом Эль-Пасо, и все ему нипочем. Я плакал о моем дяде Ниле, оттого что я его не знаю, а он вот занимается продажей сельскохозяйственных орудий и всевозможных печатных пособий — о том, как работать на тракторе и когда высаживать рассаду, а когда собирать урожай, — и о множестве других вещей, о которых полезно иметь представление. Я плакал об отце, оттого что он такой чудесный человек и такой безрассудный, что даже думает о себе, будто он человек дурной, ни к чему не пригодный, — но ведь это только часть правды, а всей правды о себе он не знал. Конечно, он был человек непутевый, но каким, по его мнению, он должен бы быть? Насколько хорошим можно быть вообще? Если вы никому не причиняете зла и не хотите никому его причинять, чего еще требовать от человека?

Я плакал о Мэгги — ведь она была так заботлива с отцом и так неловка со мной, что я было принял ее за дурочку. Я плакал о женщине, которая вышла на улицу в снег, распевая «Валенсию». И о капрале я плакал, который донес на меня, хотя так же легко мог этого не делать. И о ротном командире, который постукивал под скамейкой короткими ножками, когда ел. Я плакал о японском парнишке, который сидел возле моей постели, когда я был болен, в госпитале, и о парнишке негре, возле постели которого сидел я, — и я вспомнил три высохших маленьких апельсина и заплакал об этом и старался припомнить, куда я их в конце концов задевал, — кажется, забыл на камине в гостинице, и Виктор Тоска, наверно, их выбросил. Вспомнил я Джима Кэрби, журналиста, и поплакал о нем, оттого что он заставил полковника отправить меня с Гарри Куком на Аляску по воздуху, а уж раз я попал на Аляску, я заплакал о Дэне Коллинзе, оттого что он не был похож на эскимоса, а был совсем как обыкновенный буфетчик.

Я плакал о сержанте Какалоковиче, потому что Лу Марриаччи так над ним издевался насчет половых сношений не при исполнении служебных обязанностей, и плакал о Лу, потому что он посылал мне деньги каждую неделю, — но я ему, конечно, отдам — немало слез я пролил, уверяя себя, что непременно отдам ему деньги. Я плакал о том, что Гарри Кук далеко в Миссури и поет там свое «Будь на это власть моя, вы бы старости не знали», — поет какому-нибудь офицеру, которого недолюбливает, — и об этом офицере я плакал, потому что кем, черт возьми, он в конце концов себя воображает? Да кто он такой, черт побери, если как следует разобраться. Какой-то сопливый щенок, каких много, помешавшийся на чинах, свихнувшийся оттого, что на плечах у него золотая полосочка… Этакий кретин!.. Я плакал, вспоминая, как Ник Капли поет: «О боже, прояви всю доброту свою»… Как-то он теперь? Я плакал о том парне, который возвращался домой к жене на своей маленькой машине в ту ночь, когда я стоял на часах и завидовал ему, потому что он так свободен и нет никого на свете, кто мог бы ему помешать. Плакал я и о той звезде, которая взошла для меня, чтобы я знал, что не буду убит на войне. И о той собачонке, что тявкала на полковника, когда он передразнивал президента и поносил демократов. Я плакал о полковнике, и президенте, и демократах — обо всех этих взрослых людях, которые ведут себя, как стая орангутангов, каждый раз голосуя на съезде за одного и того же кандидата в президенты. Я плакал о тех людях, которые вечно надеются, что вместо все того же кандидата выдвинут, наконец, в президенты их самих, но их — увы! — никогда не выдвигают, и возвращаются они домой к жене и детишкам такими же, как и уехали, разве только немножко более раздражительными, однако всегда одинаково учтивыми к человеку, который был снова выдвинут, называя его, вероятно, «наш великий президент».

Тут вдруг в траве появился, крадучись, один из тех дряхлых, одичалых котов, которые часто попадаются в поле; облезлый хвост его был вытянут в струнку, он весь дрожал от возбуждения: он думал, что охотится за птичкой, хотя ни одной птицы не было видно на мили кругом. И я заплакал о нем и о его хвосте и поглядел вокруг, нет ли все-таки поблизости какой-нибудь пташки, которую он мог бы поймать и о которой я мог бы поплакать, но пташки не оказалось; старый котище проделывал все это только ради упражнения, это у него вроде физкультуры, а может быть, он просто рехнулся.

Потом я взглянул на журнал, который взял с собой, — «Нью рипаблик»; в этом журнале, по словам Джо Фоксхола, были когда-то напечатаны самые замечательные в мире стихи «Ecce puer» Джемса Джойса, и я включил все это в порядок дня и заплакал о «Нью рипаблик», и о Джо Фоксхоле, и о поэзии, и о самых замечательных в мире стихах, и о Джемсе Джойсе. Но я не переставал думать о том, что осталось, я знал, что о многом еще не поплакал, — и я перешел к Вудро Вильсону и Лиге Наций, потому что Клемансо плюнул ему в глаза, а Лига бездействовала. Подумать только: один человек плюнул в глаза другому, а ведь тот хотел только добра человечеству, и вот он возвращается на родину с разбитых: сердцем, потому что он думал, что может сделать людям добро, а вместо этого ему плюнули в морду, и в довершение всего конгресс не захотел с ним работать! Заодно я поплакал и о Калвине Кулидже, который и мухи никогда не обидел. Но раз уж я взялся за великих людей, я знал, что слез тут не напасешься, и решил все это деле; систематизировать и в первую очередь поплакать о великих государственных деятелях. Начал я с Бена Франклина, но он был всегда так удачлив и счастлив, что плакать я мог только оттого, что он умер — а мог бы прожить еще года три и изобрести радио. От Франклина я перешел к Патрику Генри, который сказал: «Свобода или смерть», ведь, кажется, до сих пор никто толком не знает, что именно он получил. Если учесть, что все до сих пор взывают о свободе, почему же он не упал и не умер на месте? Как могло случиться, что он просто встал и ушел, а через два дня произнес новую речь и провозгласил какую-то другую альтернативу, кажется, что-то вроде: «Денег или женщин».

Тут я решил, что хватит с меня государственных деятелей, и принялся плакать об Эдгаре Аллане По, оттого что он вел такую печальную, одинокую жизнь, вечно выдумывая всякие невероятные таинственные истории и сочиняя в то же время жалостные стихи юным девушкам. Я подумал, что нужно бы поплакать еще об одном каком-нибудь писателе, а потом уже можно будет перейти на преступников, и из писателей выбрал Лонгфелло — Генри Водсворта, который написал «Гайавату», и тут я заревел навзрыд, ибо «Гайавату» я ненавижу. А раз уж я очутился среди индейцев, мог ли я пройти мимо случая обронить слезу о прекрасной индейской девушке, которую капитан Джон Смит по ошибке принял за свою молодую жену, но я не мог вспомнить ее имени и поэтому поплакал о ней анонимно. Потом я заплакал о Джессе Джеймсе, грабителе поездов, оттого что грабить в конце концов невыгодно, все равно, кому бы вы ни дарили добычу: рано или поздно вас пристрелят, если вы занялись этим делом. Поплакал я и о братьях Долтон, но не мог больше вспомнить крупных преступников, кроме нескольких недавних случаев, и поэтому стал плакать о мальчике, схваченном в Сан-Франциско лет десять назад за то, что он украл какого-то несчастного грязного поросенка; он заявит властям, что хотел его взять себе вместо комнатной собачки, — и поэтому я поплакал немножко о том, что ведь это большая разница, а потом поревел и побольше, оттого что другие никакой разницы здесь не усмотрели.

Тут я заметит вдали трех коренастеньких женщин в военной форме — Виктор Тоска называл таких обрубками; они шагали по улице в ногу — ну самые настоящие солдатики, такие же воины, как и всякий другой. И я заплакал над ними оттого, что они были такие коротышки и носили военную форму, и еще оттого, что все почему-то считают, что они вполне подходят для того самого, чем не пристало заниматься порядочным девушкам и чем занимается Мэгги, то есть тем, что девушкам так или иначе предназначено от природы, и эти бедные коротышки действительно это делали, то ли на нервной почве, то ли от замешательства, или война действовала на них возбуждающе — и они только старались как можно дольше иметь дело с одними офицерами. А когда я увидел, как эти бедняжки отдают честь, слезы прямо хлынули у меня из глаз, потому что девушки не дурачились, нет, а козыряли серьезно, старательно, как будто верили, что помогают таким образом выиграть войну.

Тут я подумал, что можно бы поплакать и о малых нациях, ибо на что, собственно, может рассчитывать малая нация? И я, начав с народов островных, поплакал об Исландии, Ирландии, Австралии, Новой Зеландии, Тасмании, Мадагаскаре, потом обо всех мелких островах Тихого океана, затем о Яве, Кубе, Гаити, Кипре и, наконец, об Эллис-Айленде — ну на что могут рассчитывать народы этих островов? Потом меня потянуло на малые нации европейского материка, такие, как Греция, Финляндия, — что станется с ними? Вслед за этим я заплакал о науке, оттого что вряд ли еще кто-нибудь плачет о ней, и я плакал обо всех этих дичающих в одиночестве людях, которые упрямо смотрят в микроскоп в надежде открыть все, что доступно познанию. А после них я заплакал и о тех частицах, которые они разглядывают в микроскоп, ибо из этих частиц складывается все на свете, и так же важно и так же естественно плакать о прыгающей молекуле, как и обо всем остальном, что прыгает.

Ну а поскольку я снизошел до мельчайших вещей, я решил, что мне нужно поплакать также и о величайших, и я пролил слезу обо всем мироздании, обо всех его неведомых тайнах — всех этих миллионах лет времени и света, — и это были самые утешительные слезы из всех.

Немного погодя я перестал плакать, высморкался и заново перечел напечатанное в «Нью рипаблик» письмо, которое я сам написал, но слез оно во мне больше не вызвало, потому что я понял, что в конце концов — не все ли равно, писатель я или нет.

Итак, я стал писателем, но, кроме этих бурных слез, что я пролил, я ничем не отличался от того, каким я был раньше, жалко вот только было Вудро Вильсона, уж очень неудачно сложились у него дела.

Глава тридцать третья

Весли читает в «Нью рипаблик» письмо, которое он написал своему отцу

Вот что я написал отцу той ночью в вестибюле гостиницы и что прочел потом в «Нью рипаблик».

«Бернарду Джексону. Хотя я не знаю, где ты сейчас и дойдет ли это письмо до тебя, я решил тебе написать, потому что ты в беде и я тоже. Я никогда не считая, что должен проявлять к тебе преданность, или гордиться тобой, или что-нибудь там еще, что полагается испытывать хорошим сыновьям по отношению к своему отцу. Ты мой отец, а я твой сын, и этим все сказано, а хороший или плохой — это дело десятое. Наверное, иные люди считают тебя человеком безвольным, оттого что время от времени ты по своей привычке пускаешься в бега, как сделал это и теперь, и пьешь запоем, из-за чего бы ты ни ушел из дому. Но я-то думаю, что это не так, что не по слабости характера ты это делаешь. Мне кажется, что все это просто необходимо тебе по твоей природе.

Зачем же тогда я тебе пишу? А пишу я тебе затем, что, кажется, пора мне попробовать наверстать в своей жизни то, что упущено тобой, — помнишь, ты недавно мне говорил, что рассчитываешь в этом на меня. Много произошло с тобой в прошлую войну такого, о чем я и догадаться не могу, ибо ни один человек не может угадать, что ведомо другому, даже если он сын этого другого. Однако из того, что ты мне рассказал, я вижу, что худшее случилось не с телом твоим — физически ты по-прежнему крепче многих других, — а с тобой как человеком; не с нервами, не с разумом, не с сердцем, не с духом твоим — а с тобой, с твоим собственным „я“. Я знаю, ты чувствовал и чувствуешь до сих пор, что война грубо над тобой надругалась, — над тобой как личностью, — ты и сейчас это чувствуешь. И мысль о том, что мне тоже придется пройти через все это, приводит тебя в ужас, ибо ты надеялся, что хоть у меня все сложится благополучно — за нас обоих. Ты рассчитывал, что у меня будет сын, чтобы было кому передать эстафету, и я тоже на это рассчитываю. Ты говорил мне, что стремился выжить в прошлой войне только ради одного: чтобы увидеть меня. Так вот, я хочу, чтоб ты знал, что я тоже решил сделать все от меня зависящее, чтобы остаться в живых и увидеть своего сына. Я думаю, ты не очень-то возмутишься, когда узнаешь, что, приняв это решение, я превратился физически в труса, потому что так оно и есть. Чтобы увидеть когда-нибудь своего собственного сына, я охотно сделаюсь трусом. Мысль о физической трусости дьявольски страшит большинство ребят в армии, но меня она не пугает. Вот если бы я вдруг обнаружил, что не желаю или неспособен представить себе, что по тем или иным причинам и при известных обстоятельствах я вправе отказаться от готовности умереть, тогда бы я действительно устрашился. Я решительно не хочу быть убитым — ни за что! Честно скажу: пускай, как говорится, погибнет цивилизация, лишь бы я сам жив остался. Клянусь богом, я уверен, что цивилизация — это я. Какого черта беспокоиться, что что-то там рушится, если я сам останусь целехонек. Я уверен, что всякий честный человек в армии думает в душе то же самое. Я знаю, я мог бы пойти на смерть, не задумываясь, — в защиту правды и справедливости, например, — но я не думаю, что, будь я убит, это помогло бы спасти цивилизацию. Это было бы просто чертовски глупо с моей стороны. Если я должен погибнуть во имя спасения цивилизации, почему же все другие не должны погибнуть вместе со мной? А раз это невозможно, то пусть я останусь в живых, или пусть погибнет цивилизация или же, наконец, пусть введут такой общественный порядок, при котором не потребуется, чтобы ты, потом я, а потом и мой сын шли и умирали.

Для тебя наступила счастливая пора — все ужасы для тебя позади, — и я рад за тебя. А для меня деньки пришли тяжелые — я попал в западню. Та же самая давнишняя машина, которая когда-то тебя захватила, выжала все соки и выкинула, теперь захватила меня и собирается проделать со мной то же самое или еще что-нибудь похуже, только я ни за что не хочу поддаваться. Ты-то заполучил себе сына, это что-нибудь да значит, а у меня еще нет моего, и мне он чертовски нужен. Ты говоришь, нет такого места на свете, где бы человек мог жить спокойно и растить сыновей, — вся земля захвачена этой проклятой машиной и не может освободиться. Наверное, ты прав, отец. У нас с тобой не хватает денег купить себе свой собственный мир, обнести забором и жить. Будь у нас достаточно денег, мы могли бы создать свое собственное государство и учредить свое собственное правительство, удовлетвориться своими двумя акрами земли и своей двухкопеечной культурой, но я думаю, это хорошо, что у нас нет денег, ибо на это денег ни у кого недостанет, а если никто не в состоянии этого сделать, не стоит и нам этим заниматься. Так что же нам все-таки делать? Как нам распорядиться самими собой? Я хочу сказать, каким образом сможем мы „стать людьми“, как ты толковал мне об этом, если обстоятельства просто не позволяют? Видишь ли, не знаю, как ты, но если ты в самом деле хочешь, чтобы из меня вышел Бернард Джексон улучшенного образца, то, мне кажется, я должен придумать, как избавиться от этой ужасной машины и стать Человеком, независимо от того, как сложатся обстоятельства.

Как было бы хорошо, если бы ты был сейчас здесь и я, вместо того чтобы писать весь этот вздор, мог бы выпить с тобой пару стаканчиков. Теперь, когда я знаю, почему…»

Глава тридцать четвертая

Весли возвращается в Нью-Йорк, где встречается с Виктором Тоска, который только что вернулся из Рочестера со своей философией, с подарком и кое-какими записями

И вот желанный день настал; мы все — писатель, Джо Фоксхол и я — возвратились в Нью-Йорк. Дня через два после этого вернулся из фоторемонтной школы в Рочестере Виктор Тоска и спросил, не нужно ли мне починить фотографический аппарат. Он рассказал, что его учили делать мелкий ремонт сложных аппаратов и крупный ремонт простых, но он не мог понять, зачем его обучали подобной ерунде, когда по-настоящему он интересуется только йогами. Я подумал, не хватил ли он лишнего, и я оказался прав.

Он рассказал, что познакомился в Рочестере с одним человеком, который окончил Гарвардский университет и увлекался открытиями в области таинственных сил бытия. Этот человек был простым рядовым, но это не мешало ему просиживать в различных йоговских позициях все свободное время и пытаться приобщить своих товарищей по военной школе к тайнам, которые он познал. Виктор, по его словам, освоил больше учение йогов, чем ремонт фотоаппаратов. Тот человек говорил, что фотоаппараты приходят и уходят, а йоги остаются навеки. Фамилия его была Олсон, он был из богатой семьи. Родители его жили в Бостоне, рассказывал Виктор, но Олсон предполагал после войны уехать в Индию, чтобы продолжать свои занятия. Он утверждал, что когда-нибудь непременно постигнет истину. Он говорил, что постарается навсегда развязаться с Америкой после войны, так как Америка становится слишком богатой и могущественной для него. Он стремился к истине, а не к деньгам; к равновесию, а не к власти.

Перед тем как вернуться в Нью-Йорк, мы с Виктором списались и договорились снять наши прежние комнаты в «Большой Северной», которая была для нас как дом родной, и так мы и сделали. Виктор приехал в гостиницу прямо с вокзала, так как было бы глупо являться в часть в десять вечера. Всю дорогу с вокзала он потягивал из бутылки и давал приложиться и мне. Дома, разбирая багаж, он то болтал об этом последователе йогов, Олсоне, то принимался напевать «Все зовут меня красавчик», — и в конце концов разбросал свои вещи по всей комнате.

— Я привез тебе подарок, — сказал он. — Не думай, пожалуйста, что я могу уехать на шесть недель и вернуться домой без подарка. Только вот беда, забыл я, куда его запихнул, так что я, пожалуй, сяду на пол в позиции йога и немножко уравновешусь — тогда я смогу вспомнить, куда сунул подарок, — это здорово помогает. Этот Олсон когда-нибудь спасет человечество.

Я так был рад, что вернулся в Нью-Йорк, так приятно было встретить опять Виктора, особенно потому, что он был слегка навеселе. Я спросил:

— От чего он спасет человечество?

Спросил я, конечно, так просто, чтобы поддержать разговор, но Виктор очень обрадовался моему вопросу.

— От чего спасет? — повторил он. — От чувства одиночества, вот от чего. Дай-ка мне бутылку и спаси меня от моего одиночества, ладно?

И Виктор сделал еще глоток, сидя на полу в одной из позиций йогов, которым он научился у Олсона. Ноги он скрестил под собой, спину выпрямил и все старался вытянуться еще прямее.

— Да, одиночество, — говорил он. — Ну куда это запропастился подарок? Я уверен, что ты ему очень обрадуешься.

Немного погодя он возгласил, что обрел необходимое равновесие и, кажется, знает, куда положил свой подарок. Он встал и начал опять ворошить барахло, которое вытряхнул из вещевого мешка. Подарка он не нашел, но обнаружил экземпляр «Нью рипаблик» и раскрыл его на странице, где было напечатано мое письмо к отцу.

— Олсон говорит, что ты великий человек, — сказал Виктор. — Это он показал мне этот журнал. Он говорит, что ты написал нечто такое, что тоже поможет спасти человечество. Я перечел твое письмо восемь или десять раз и думаю, что Олсон прав. Не очень-то я разбираюсь в таких вещах, но, по-моему, тут что-то есть, в этом письме к отцу. Подарок должен быть где-то здесь. С помощью внутреннего равновесия я разыщу его моментально.

Но тут он нашел опять что-то другое и сказал:

— Знаешь, когда твой друг — великий человек, даже если он ничего не смыслит в тайнах природы, это тебя обязывает тоже стать великим человеком. Так вот, я тут тоже кое-что накропал — вот оно.

Он протянул мне листок гостиничной почтовой бумаги.

— Не очень много, — сказал он, — но кое-что получилось, по-моему. Это отняло у меня добрую половину ночи. Ты, наверно, назовешь это философской притчей. На вот, прочти.

И вот я прочел его творение. Это было нечто поразительное и никак не походило на то, что он, по моим представлениям, мог написать. Не можем мы правильно судить о других — человек вдруг возьмет да и огорошит вас чем-нибудь.

Вверху было написано: «Наблюдения Виктора Тоска, сочинение Виктора Тоска». И чуть пониже: «Часть I».

А дальше шло вот что:

«Однажды кто-то мне сказал: хочу вас познакомить с моим другом. И я с ним познакомился, но что-то мне в нем показалось странным. На следующий день я заметил, что у него нет глаз».

— Ну, как по-твоему, ничего?

— Очень забавно.

— По-моему, это должно что-то говорить людям, — сказал Виктор. — Я очень старался. Конечно, это мой первый опыт. И я не думаю, чтобы из меня когда-нибудь вышел такой писатель, как ты. Для меня это только развлечение в часы досуга. Одиночество — вот моя специальность. Но почему бы иногда не пописывать — это никому не повредит. А вот и подарок.

Подарок был тщательно упакован. Я разрезал бечевку, развернул бумагу, поднял крышку картонного ящичка. Там лежали три апельсина, которые оставил мне в госпитале японский парнишка. Они еще больше высохли и съежились, но все-таки мне было очень приятно их видеть, и я был рад, что у меня есть друг, который сберег для меня три высохших апельсина.

— Я знал, что ты обрадуешься моему подарку, — сказал Виктор.

— Конечно, я рад, что ты сберег их для меня. Почему ты это сделал?

— Я не дурак, — сказал Виктор. — Кое в чем я все-таки разбираюсь. Как по-твоему, продолжать мне мою писательскую карьеру?

— Разумеется, — сказал я.

— А где это ты научился так писать? — спросил он. — Когда я в первый раз тебя увидел, я думал, ты глуповат. А сам себе я казался очень остроумным. Ты что, в школе упился таким вещам? Пойдем куда-нибудь, выпьем.

Глава тридцать пятая

Виктор Тоска убеждает Весли писать о любви, звонит по телефону своей возлюбленной в Сан-Франциско и покупает розу

Мы взяли такси и поехали в тот бар, где я познакомился с моей женщиной, потому что мне нравилось это место. Кроме того, там мог оказаться старый ирландец. Мне хотелось пойти куда-нибудь, где бы я мог повидаться с людьми. Я даже думал: может быть, и моя знакомая зайдет опрокинуть стаканчик — было бы здорово встретиться с ней опять в баре. Но старого ирландца там весь вечер не было, не показывалась и моя знакомая, но все-таки мы с Виктором здорово повеселились, хорошенько выпили, и вот он говорит:

— Джексон, я решил вызвать в Нью-Йорк свою девушку — умираю от тоски.

Он пошел в телефонную будку, потом вернулся и попросил буфетчика разменять десять долларов. Было около часу ночи, но в Сан-Франциско еще и вечер не наступил. Я думал, Виктор будет громко кричать по телефону, как это делают почти все, когда разговаривают на далеком расстоянии, но он говорил очень тихо. Минут через десять он вышел из будки, присел к стойке, допил двойную порцию виски и лишь после этого заговорил.

— Пиши о любви, — сказал он. — Любовь — это единственная стоящая вещь. Повторяй без конца: «Люблю». Расскажи им, Джексон, ради бога, расскажи им о любви. Ни о чем другом не говори. Рассказывай все время повесть о любви. Это единственное, о чем стоит рассказывать. Деньги — ничто, преступление — тоже. И война — ничто, все на свете — ничто, только и есть, что любовь. Так расскажи им о ней!

Я понимал, как он влюблен, и знал, что любовь может сделать с человеком. Любовь может сделать человека великим. Ничто другое не может, только любовь. Я понимал, как худо не быть влюбленным.

— Приедет? — спросил я.

Вместо ответа он опять пошел к телефону. Проговорив еще минут десять, он вернулся ко мне и сказал:

— Да, приедет. Я поговорит с ней еще раз. По-итальянски. В первый раз я забыл это сделать, а теперь поговорил по-итальянски. Я говорил по-итальянски с ней, говорил по-итальянски с ее матерью и со своей мамой тоже поговорит по-итальянски. Они сказали, хорошо, они приедут через месяц, — но я сказал нет, и тогда они сказали: через неделю, — но я опять сказал нет, и тогда они сказали: «А когда ты хочешь, чтобы мы приехали?» — И я сказал: «С первым вечерним поездом». И тогда моя девушка заплакала и сказала: «Ладно, мы сейчас уложимся и выедем с первым поездом». Так пиши же о любви. Пиши о любви без конца. Слишком тоскливо жить без любви. Обещай, что будешь писать о любви. Я-то думал, ты глуповат, да это все оттого, что у тебя был такой вид… Обещай, что будешь петь одну эту песню. Обещаешь, да?

— Ну конечно.

— Честное слово?

— Ага.

— Не думай, что я просто болтаю, — сказал Виктор. — Не думай, что я это так, спьяна. Я родился и вырос в семье, понимаешь, в семье. Ничего, кроме любви, мы не знали. Я хочу жить в семье, а не в армии. Одно время со мной был мой брат, но это произошло по ошибке, и они эту ошибку исправили. Не годится двум братьям служить в одной роте. А почему? Братья понимают друг друга. Братья есть братья, и они понимают. Матери и отцы, и братья и сестры, и дядья и тетки, и кузены — те понимают. У каждого должна быть семья, каждому нужно любить. Ты должен мне обещать, Джексон, потому что ты и я — мы тоже братья. Я сберег для тебя апельсины — верно? Я писал тебе, верно я говорю? Ты не итальянец, ты ирландец или еще там кто-нибудь, но все равно мы с тобой братья. Доминик понимает, он не считал тебя глупым. Это я думал так, по невежеству, — мало в школу ходил. А Доминик понимает. Он мне говорил. Он сказал мне по-итальянски. «Он тебе брат, — сказал он, — не забывай». Я получил твои письма — все. Я их берегу. Я знаю, какой ты. Ты все поймешь, когда узнаешь про йогов. Обещаешь, да?

Виктор был здорово пьян, а пьяные всегда хотят сказать больше, чем могут выразить словами. Может быть, я не совсем точно понял то, что он говорил, но, по-моему, это означало примерно следующее:

Когда моя девушки сказала, что они сейчас же уложатся и выедут с первым поездом, она понимала, почему это нужно. Причина вся в том — ты знаешь причину, никуда тут не денешься, потому что причина вся в том… — но кому охота думать о причинах? Мы с тобой братья, поэтому я тебе говорю: причина в том. что я скоро буду убит. Я это не с перепугу и не спьяна — я точно знаю, почему моя девушка и ее мать, и моя мама должны сейчас приехать в Нью-Йорк. Тот безглазый — ему что, он не знает, он любви не видит а у меня есть глаза, и я видел любовь, а уж если у тебя есть глаза, и ты видел любовь, и знаешь причину — если ты знаешь ужасную причину, — то время идет слишком быстро, и нужно любовь посадить на поезд, нужно заставить ее поспешить, времени мало осталось, и глазам твоим недолго остаюсь глядеть — любовь должна поспешить, нет времени, потому что ты знаешь, знаешь, ты хотел бы не знать, но ты знаешь.

— Обещаешь? — все твердил он. — Ты ведь понимаешь, о чем я говорю, я вижу. Глупым теперь ты даже не кажешься. Я вижу, что ты все понимаешь. Обещаешь брату своему? Говори им одно: люблю! Мы больше никогда не будем толковать с тобой об этом, но обещать ты должен и должен помнить, что ты обещаешь, и должен сдержать свое обещание. Ради брата своего должен. Дай мне твою руку — и все, будем теперь пить и веселиться.

— Я постараюсь, — сказал я и пожал ему руку. И Виктор тогда сказал:

— Я знаю, ты это сделаешь.

Между тем приближался час закрытия, и мы с Виктором заказали себе еще по одной. Выпили мы друг за друга, но вслух ничего не сказали. Мы только чокнулись и выпили по последней, залпом, до дна, и тут Виктор запел во все горло свою песню, как будто он был самым счастливым человеком на свете.

А хозяин за стойкой — ну как он мог знать, что тут происходит? Ничего он не знал. Он просто думал, что двое ребят напились в его баре — и все. Ничего тут особенного не было, и он не обращал на нас никакого внимания, а когда мы поднялись уходить, он улыбнулся и сказал:

— Спокойной ночи, ребята, заходите в другой раз.

И когда он это сказал. Виктор перестал вдруг петь и только посмотрел на него, но я знал, о чем он подумал. Он небрежно помахал старику, как это делают штатские.

— Пока, — сказан он.

Он быстро оглядел помещение, не поворачивая головы, потом подошел к телефонной будке и попытался ее обнять, но, конечно, не смог обхватить ее руками и только постоял так немного. После этого он уже ни на что не смотрел, а прямо пошел к дверям.

Всю дорогу до дому мы шли пешком, но Виктор, как и обещал, не возобновлял прежнего разговора, а только все пел. На 57-й улице, недалеко от 4-й авеню, встретилась нам старуха, в руках у нее были три розы. Услыхав, что Виктор поет, она подошла к нему. Эти старухи день и ночь бродят по улицам, продают розы и хорошо знают, что, уж если парень поет, он непременно купит розу. Она протянула розы Виктору.

— Бог тебя благословит, сынок, — сказала она. — У меня вот тоже один мальчик в армии, другой — во флоте, а третий — в морской пехоте. Бог тебя благословит, береги себя.

Это была старая грязная нищенка из тех, кого брезгливо сторонятся люди, но Виктор взглянул, широко раскинул руки и обнял ее, а она уронила голову ему на плечо, и он сказал:

— О мама, мама!

Он ее поцеловал, сначала в одну щеку, потом в другую, а старуха все повторяла:

— Бог тебя благословит, сынок.

Виктор взял одну розу и отдал старухе все деньги, какие захватил в горсть из кармана, — кучку серебра и пару кредиток. Потом мы поспешили дальше, а старуха нам вслед все приговаривала:

— Бог тебя благословит, сынок.

Мы зашли в ночное кафе выпить кофе. Виктор все любовался розой и вдыхал ее аромат.

— У тебя есть три апельсина, — сказал он, — но у меня теперь тоже есть кое-что. Вот эта роза. Я взял только одну — ведь никогда нам не хочется несколько роз, а всегда только одну розу. У меня теперь тоже есть что хранить, и я ее сберегу. Я буду хранить ее до тех пор, пока жив. Когда-нибудь апельсины испортятся, и эта роза тоже уже наполовину увяла, но я ее все равно сохраню. Что завтра вечером будем делать?

— Напьемся пьяные.

— Правильно!

— Можно пойти опять в тот же бар и…

Внезапно я понял, что говорю, и замолк.

Виктор только поглядел на меня и покачал головой.

— Пойдем лучше в театр или еще куда-нибудь, — сказал он.

— Правильно.

Глава тридцать шестая

Весли и Виктор идут смотреть замечательный спектакль, который сам по себе ничем не замечателен, но становится замечательным благодаря спектаклю внутри спектакля

На следующий вечер мы пошли смотреть пьесу, которую все называли замечательной, и сели в первом ряду. Пьеса шла уже три года. Это был один из самых крупных успехов в истории американского театра. Актерский состав сменяли каждые восемь-девять месяцев, так как актеры и актрисы выдыхались, повторяя одно и то же каждый вечер. Кроме того, по всей стране разъезжали с этой пьесой бродячие труппы, — в общем мы были вполне уверены, что это действительно замечательная пьеса.

И вот занавес поднялся, и спектакль начался. Сцена представляла гостиную в богатом доме, и люди в ней были из самого лучшего общества. Через десять минут пьеса еще не стала замечательной, но, конечно, было еще рано судить. Мы надеялись, что еще какие-нибудь две-три минуты — и она все-таки станет замечательной, но и этого не случилось, и скоро мы начали сомневаться, станет ли она замечательной когда-нибудь вообще.

Она не стала замечательной и к концу первого акта, и тогда мы вышли из театра еще с несколькими зрителями, зашли в соседний бар и выпили, чтобы скрасить ожидание. Потом мы вернулись на свои места, и занавес опять поднялся, но пьеса все еще не становилась замечательной. Все на сцене говорили очень выразительно, время от времени кто-нибудь приходил в возбуждение, и перед нами проходило какое-то действие, но мы все время знали, что это игра, и ничего замечательного в этом не было.

Был там один громкоголосый человек лет пятидесяти пяти, дочь которого, по-видимому, была безумно влюблена в человека с дурной репутацией. Отец не хотел, чтобы дочь имела что-нибудь общее с этим человеком, а дочь хотела — и так было на протяжении всего первого акта. К концу первого акта появился этот человек с дурной репутацией, но выглядел он довольно симпатично, и непонятно было, из-за чего весь этот шум.

В баре по соседству, куда мы ходили в первом антракте, шел разговор о пьесе и о том, как она замечательна. Говорили, что актер, игравший роль отца, — великий артист; он действительно был великий, он выступал в своей роли дольше всех остальных, потому что дирекция все время повышала ему жалованье, лишь бы он не оставлял этой роли. Публике он так нравился, что дирекция просто не хотела его отпускать. Говорили, что пьеса все равно замечательная, даже и без него, но с ним еще замечательнее.

Виктор все поглядывал да послушивал, а потом и говорит:

— О какой это пьесе они толкуют? Вот о той, что мы смотрим?

Я ему говорю, о той самой, и он продолжает:

— Нам нужно быть повнимательнее, мы с тобой что-то там проглядели. Ты-то как находишь, пьеса в самом деле замечательная?

Я говорю, что, по-моему, пока нет, но, может быть, она будет замечательной во втором акте, а если не во втором, то уж, во всяком случае, — в третьем. Виктор спросил, нет ли в ней и четвертого акта, и, когда я сказал, что нет, он обрадовался.

— Вот это хорошо, — сказал он, — а то ведь она, может быть, никогда и не станет замечательной.

Во втором антракте мы опять пошли в бар выпить, но на этот раз решили хватить по две, потому что пьеса все еще не стала замечательной. На этот раз там были уже другие люди, но и эти говорили, что пьеса замечательная. Виктор сказал, что мы, наверно, мало в школу ходили. На протяжении всего второго акта папаше удавалось держать свою дочку вдали от человека, который почему-то считался дурным и который, однако, по-нашему, был хоть куда, — но и все, больше ничего не случилось. Мы вернулись в театр посмотреть последний акт.

Я сразу увидел, как устал человек, который исполнял роль отца. Сидел я так близко от сцены, что мне было слышно, как тяжело он дышит. Мне стало также ясно, что он ненавидит девушку, которая играла роль его дочери, а та ненавидит его. Впрочем, мы с Виктором заметили это еще раньше, во время второго акта, так что под конец мы забыли о пьесе, которую пришли смотреть, и увлеклись борьбой, разыгравшейся между актером и актрисой. Мы просто не могли оторваться. Вот это и делано пьесу действительно замечательной.

А в середине третьего акта произошло нечто такое, чему мы с Виктором едва могли поверить.

Момент на сцене был напряженный. Шло решительное объяснение между папашей и дочкой. Публика понимала, какой это решительный момент, и все восхищались блестящей игрой актера, исполнявшего роль отца. Казалось, дочь в конце концов намеревалась настоять на своем, но никто не был уверен, что отцу вдруг не удастся ее перехитрить и удержать вдали от дурного человека. На протяжении всей пьесы отец давал понять, что, хотя он и кажется уступчивым, но в конце концов все делают так, как он хочет, особенно в делах крупного масштаба. Он всегда поступает по-своему, однако так, что все кругом остаются довольны, ибо им кажется, что он считается с их мнением. Ничего подобного: только со своим!

Итак, это был напряженный момент. Отец обращается к дочери и очень ясно — так ясно, что даже глухой услышал бы его из заднего ряда галерки, — говорит:

— Да, дорогая, я был ужасным глупцом и не хотел видеть вещей в их истинном свете, такими, как они есть на самом деле, не понимая, что у тебя может быть своя жизнь, как у меня — своя, что ты должна жить своей жизнью, что ты не была бы моей дочерью, если бы не настояла на своем.

Он продолжая очень живо развивать свою мысль, выставляя все в более драматическом свете, чем это было на самом деле, и говорил особенно веско, так как должен был либо целиком согласиться с дочерью, либо ловко ее обмануть — в этом и заключался драматизм положения, — как вдруг он сказал:

— А почему бы тебе с ним не… да и дело с концом?

И так же быстро продолжал говорить дальше.

Ну конечно же, я слышал, как он это сказал, но не мог поверить своим ушам. Я переглянулся с Виктором и понял, что он тоже слышал, и мы стали опять смотреть на сцену, но теперь уже дочь вела очень быструю и взволнованную речь, а отец выглядел так же, как и раньше, — по-настоящему серьезным человеком, очень несчастным, оттого что его дочь намеревалась броситься в объятия какого-то безнравственного пройдохи Все шло по-прежнему, как будто ничего и не случилось.

Мы оглянулись на публику, но никто и виду не подавал, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Люди в зале сидели, как и раньше. И мы решили, что они либо дремлют и не разобрали, что он сказал, либо хотя и все разобрали, но так как слишком уж необычно было услышать такую вещь со сцены — вещь просто непроизносимую, — то они подумали, что ошиблись.

Спектакль окончился, и мы с Виктором встали и пошли в бар.

Мы решили, что человеку, игравшему отца, эта роль так опротивела, а девушку, которая исполняла роль его дочери, он так возненавидел, что держал пари, скорее всего с кем-нибудь из актеров: дескать, он скажет эти слова и выйдет сухим из воды; и, судя по всему, пари он выиграл.

Глава тридцать седьмая

Чтобы отметить свое девятнадцатилетие, Весли вырезает свои инициалы на руке статуи Свободы

Наступило 25 сентября 1943 года, день моего рождения. Мне исполнилось девятнадцать лет. В армии я пробыл один год. Девять месяцев из него я провел в Восточных штатах — время, которое требуется человеку, чтобы родиться. В утробе моей матери я был зачат в рождественские дни. Самостоятельно я прожил на свете девятнадцать лет. Чего же я за эти годы достиг?

Ничего.

Я съездил к статуе Свободы и вырезал свои инициалы на каменной стене руки, которая вздымает факел. Зачем я это сделал, не знаю. На этой стене были уже и другие инициалы, но я нашел местечко, где еще никто не успел расписаться, и, когда поблизости никого не было, вырезал на камне свои инициалы очень крупно и ясно: «В. Д.» Пониже я вырезая цифру 9, потому что считая ее счастливой.

Потом я вернулся в Манхеттен и прошагал пешком всю 5-ю авеню до собора св. Патрика. Я зашел туда посидеть и подумать. В церкви мне всегда хорошо думается. Собор св. Патрика — церковь католическая, но мне было все равно, я о многом поразмыслил, сидя в ней.

Я нашел, что моя жизнь очень уж бедна. Многого в ней недоставало, но больше всего не хватало свободы — видно, поэтому я и ездил к статуе. Я нуждался в свободе, чтобы развернуться. Мне не хватало времени. Не хватаю жены.

Я встал и побрел домой.

Вскоре ко мне зашел Виктор Тоска. Он был женат уже почти два месяца и жил со своей молодой женой в наших прежних двух комнатах, а я снимал номер этажом выше. Его мать и мать его жены — те жили в таких же двух комнатах, как наши прежние, только двумя этажами ниже Виктора. Время от времени мы собирались все вместе. В одно из воскресений мы отправились в гости к одной итальянской семье в Бруклин, так-как матери Виктора захотелось постряпать для нас. Она наготовила массу всяких вкусных итальянских вещей, и мы ели весь день. И вина много выпили, и я молил бога послать мне такую женушку, как у Виктора.

Когда Виктор зашел ко мне в день моего рождения, я сразу угадал, что у него есть приятные новости.

— Моя жена забеременела, — сказал он. — Вот уже неделя, как ее мутит по утрам, и вчера я ее свел к доктору. А сегодня он ей сказал, что она беременна.

— Вот бы мне такую красивую женку, и чтобы она тоже забеременела, — вздохнул я.

— Ты ее найдешь.

— Где?

— А где ты ищешь?

— Где же мне искать? Где придется. Мне ведь тоже девятнадцать лет, и скоро нас отправят за океан. Тебе-то повезло, что и говорить.

— Теперь я чувствую, что у меня все в порядке, — сказал Виктор. — Но, конечно, я хотел бы быть с ней, когда это отучится.

— Может быть, тебя оставят на это время.

— Некоторые ребята сидят здесь по два-три года.

— Они в роте «А», а ты нет.

— А как бы мне попасть в эту роту?

— Тебе нельзя.

— Почему?

— Не знаю. Просто нельзя — и все. Почему? А почему нельзя того или другого? Но ты все-таки попробуй. Постарайся как следует. Начни прямо завтра же. Трудись, не покладая рук. Узнай, что нужно для этого сделать, и сделай.

— О чем ты говоришь? — спросил Виктор. — Уж не пойти ли мне и сказать, что я не хочу на войну, так как мне надо быть с женой, когда она родит сына?

— Вот именно, — сказал я. — Почему бы и нет? Пускай пошлют кого-нибудь другого. Ведь им все равно не нужны там все сразу. Ты можешь остаться здесь, как и две-три сотни других ребят, которых на войну не отправят. Кто они такие? Почему они могут остаться? Со мной — дело другое. Отец теперь дома, все у него как следует быть, и я не прочь поехать — посмотреть белый свет. Я знаю, что мне посчастливится. Боюсь до смерти, а все равно хочу ехать.

— Почему? — спросил Виктор.

— Потому что неприятно торчать среди этих типов, которых никогда на войну не отправят.

— Почему неприятно?

— Да потому, что они хотят, чтобы ехал ты, я или вообще кто-нибудь другой. Они считают совершенно необходимым, чтобы на войну отправили тебя, а не их. Мне противно на них смотреть. Я лично не хочу, чтобы на войну отправляли кого бы то ни было. Мне надоело все это. Я заявил сержанту, что хочу на войну. А он говорит: «Что за спешка? Ты можешь тут сгодиться еще на год по крайней мере». А я говорю — хочу ехать. Наверно, многие из ребят позволяют себя убить таким образом — просто со злости. Они, наверное, предпочтут быть убитыми, чем болтаться тут со всей этой сволочью…

— Они вовсе не такие уж плохие, — сказал Виктор.

— Конечно, нет, — сказал я. — Я просто злюсь. Они ребята хорошие, замечательные, да только я их ненавижу всей душой. И скажу почему: потому что они чувствуют себя в безопасности. Знают, что с ними нянчатся. Они могут без конца друг перед другом притворяться, будто их вот-вот отправят под пули, а сами прекрасно знают, что стоит им пойти к кому надо и только взглянуть, чтобы уладить дело, и их никуда не отправят.

— Как же они это устраивают?

— А это ничего не стоит, если имеешь знакомства и знаешь, как себя вести. Тут все вполне прилично. Все в соответствии с армейскими правилами. Всем-то ведь ехать не нужно. И кто-то должен решать, кому ехать, а кому нет. Вот они и решают, что поедешь ты, а не кто-нибудь другой. Они тебя не знают. Для них ты только фамилия и номер. Когда нужно выбрать — тебя или другого, кого они знают, — ясно, они выбирают тебя. Все в порядке, никто не в обиде — у нас ведь война, а не что-нибудь. Постарайся попасть в эту роту.

— Я хочу на войну, — сказал Виктор.

— Нет, — сказал я. — Не будь дураком. Потрать на это дело немножко сил и времени. Ты должен быть при жене, когда она будет рожать тебе сына. Каждый должен оставаться с женой, когда она рожает, а ты — особенно.

— А ты на меня не сердишься за то, что я не просил сержанта, чтобы меня тоже отправили?

— Не будь дураком, — повторил я. — Я сердит, но не на тебя. Тебе я желаю от всего сердца — постарайся поладить с этими ребятами. Я этого сделать не могу. И не мог бы, если б даже хотел. Но, черт побери, будь я женат на прелестной девушке и будь она беременна, да я бы головой рискнул, а не дал им отправить меня на фронт. Я и так боюсь до смерти, хотя у меня нет жены, которая носит под сердцем сына. А то было бы во сто раз хуже. Уж, наверное, я сделал бы все, чтоб остаться с ней. Да я бы просто дезертировал. Сегодня я злюсь весь день. Я всегда бываю зол в день моего рождения. Тебе, наверно, кажется, что я злюсь и на тебя, но это не так. Разве ты позабыл, что мы с тобой братья? Я вот — нет, я помню об этом все время. Поэтому я тебе и твержу, чтобы ты хорошенько подумал и постарался добиться своего. Доминик сказал бы тебе то же самое.

— Я знаю, — сказал Виктор. — Он все время мне пишет об этом. Да ведь не гожусь я для таких вещей. Просто не гожусь — и все. Конечно, я должен что-нибудь придумать, да только я буду чувствовать себя очень глупо и меня все равно отправят. И потом, как знать? Может быть, война скоро кончится и нас не успеют отправить за океан. А может быть, нас и так не отправят, без всяких попыток с нашей стороны.

— Ты сам не веришь тому, что говоришь, и ты это знаешь.

— Верно, — сказал Виктор. — Но так утешительно думать, что все-таки это может случиться.

— Никогда этого не случится. Ребят из нашей роты отправляют каждую неделю. Не понимаю, почему нас с тобой держат так долго. Мы здесь уже девять месяцев. А некоторых отправили через три.

— Ну, как бы то ни было, а она забеременела, — сказал Виктор. — Этого у меня не отнимешь.

— Я очень рад за тебя.

— Пойдем к нам ужинать.

— Нет. В день моего рождения я никуда не гожусь. А завтра все будет в порядке. Ну, ты иди себе. Передай ей, что я был очень рад узнать счастливую новость.

— Я бы хотел, чтобы ты пошел к нам.

— Мне нужно побыть одному в день моего рождения. Нужно подумать как следует.

— Ну ладно. До завтра.

И Виктор пошел к своей женушке, а я вернулся к своим размышлениям, но они не привели меня ни к чему.

Глава тридцать восьмая

Весли узнает о человеке, который отказался ползти

И вот однажды мы узнали, что нас отправляют за океан. Составили команду в двадцать один человек, в нее вошли Виктор Тоска, Джо Фоксхол, писатель и я. Сделали нам новые прививки, прочли новые лекции, выдали новое снаряжение, включая и карабин.

В начале декабря направили нас в Нью-Джерси для специальной боевой подготовки. Мы вставали в четыре утра, являлись в часть к пяти, и нас отвозили на машине в Нью-Джерси: походная форма, ранец, противогаз, шлем, карабин. Было ужасно холодно, и затея эта казалась мне глупой. Все было, как в бреду, все было какое-то ненастоящее. Мы ездили в Нью-Джерси три раза и каждый раз тренировались в какой-нибудь новой специальной области.

В первый раз нас заставили проползти сотню ярдов по пересеченной местности под колючей проволокой, в то время как над нашими головами палил пулемет боевыми патронами. Треск пулемета показался мне ужасно нелепым. Пока мы ждали своей очереди ползти сто ярдов с полной выкладкой на спине, у меня было время рассмотреть лица солдат, которые только что кончили ползать. Эти парни отнюдь не выглядели счастливыми. Они не были похожи на молодчиков из нашей нью-йоркской части, которые пробыли в ней два или три года и собирались просидеть там до конца войны. У этих вид был тоскливый. Как будто им очень хотелось поговорить с кем-нибудь из старых знакомых, с кем-нибудь, не облаченным в военный мундир, и поведать им что-то очень важное. Кажется, я в жизни не видел таких тоскливых лиц, как у ребят, которые проползли сто ярдов. Они возвращались медленно, молча, время от времени кто-нибудь из них оборачивался поглядеть на пулемет, стрелявший над головами новой группы ползущих.

Сержант, который там был за старшего, предупреждал всех, чтобы не поднимали головы.

— Приказано проводить учения в жестких условиях, так мы и делаем. — сказал он. — Не поднимай головы, знай ползи, по сторонам и наверх не гляди. Оглядываться опасно.

Я заговорил с сержантом, и он мне сказал:

— Между нами говоря, начальство считает, что временами должны быть небольшие потери. Это показывает, что обучение проводится в жестких условиях, а больше ничего и не требуется.

Я спросил его, не попадал ли уже кто-нибудь под пулю. Он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто нас не слушает, и сказал:

— Три случая за то время, что я здесь, — трое за один месяц.

Я спросил его, как это случилось.

— Паника, — сказал он. — Время от времени попадается такой вот чудак, который вскакивает и пытается бежать, но далеко ему, конечно, не уйти.

Тогда я его спросил, почему же пулеметчик не прекращает стрельбы, если кто-нибудь вскочит.

— Все равно не успеть, — отвечал сержант. — Да и не полагается. Черт побери, тут один бедняга заполучил двадцать пуль в живот. Если бы он упал, после того как его первый раз зацепило, его, пожалуй, можно было бы еще спасти, но этот сумасшедший сукин сын вытянулся во весь рост и пялится на пулемет. Я уже думал, он так и не упадет никогда. Представляю, каково ему было, когда он увидел, что все равно никуда не денешься.

Я спросил сержанта, не говорил ли этот парень чего-нибудь.

— Ну да, — сказал сержант. — Он все повторяя: «О, мать твою, мать твою», — пока не упал.

Я спросил сержанта, как он думает, в самом ли деле тот испугался.

— То есть как это?

— Ну, — сказал я, — судя по тому, что вы мне рассказали, он не был испуган. Он просто не хотел этого делать — и всё.

— Почему?

— Просто ему не понравилось.

— Не понравилось? — сказал сержант. — Должно нравиться.

— Не обязательно, — сказал я. — Этому малому не понравилось.

Тут сержант поглядел на меня с беспокойством.

— Тот, кто позволяет себе подобные штуки, может навлечь беду на других, — сказал он. — Напугает всех до смерти — ничего нет хуже для морального состояния. Когда будешь ползти, изволь держать голову пониже, и никаких глупостей.

— Не беспокойтесь, — заверил я. — Я-то поползу. Я буду держать голову ниже травы. А вот тот парень, по-моему, решил, что это ему не подходит.

— Да почему? — спросил опять сержант.

— Видно, он был из совсем другой армии.

— То есть как это?

— Он был солдатом своей собственной армии. А нашу армию считал неприятельской.

— Чудаков у нас в армии хватает, — сказал сержант.

Глава тридцать девятая

Весли проползает сто ярдов

Наступил наконец наш черед ползти, и вот мы с Виктором Тоска нырнули под колючую проволоку, а сразу за нами пошли Джо Фоксхол и писатель. Загрохотал пулемет, и писатель заговорил. Он говорил все время, пока мы ползли, но я не берусь повторить его слова, так это было непристойно. Потом я заговорил с Виктором и время от времени кричал что-нибудь писателю, а вскоре к нам присоединился и Джо Фоксхол. А затем и вся наша группа, двадцать один человек, стала кричать и смеяться над всей этой музыкой, даже лейтенант, командир группы, который полз последним. С нами случилась странная вещь — наша собственная армия стала казаться нам вражеской. Это странное чувство, но все равно в нем есть большая доля правды. Когда мы проползли двадцать ярдов, я совсем запыхался, просто чувствую, дышать нечем, а ползти еще так много. Я остановился, чтобы передохнуть, и тогда Виктор тоже остановился, а от этого, конечно, пришлось остановиться и писателю с Джо Фоксхолом, которые ползли за нами. А потом и все позади нас остановились. Впрочем, это было как раз кстати, потому что все уже выдохлись.

Впереди нас ползли одна за другой три пары ребят, которые не останавливались, когда остановились мы, но они остановились еще через десять ярдов, и поэтому пришлось снова остановиться и нам. Почти все время мы держали голову у самой земли. Столько людей проползло тут до нас, что земля стала мягкой и рыхлой, и мы здорово наглотались пыли. Время от времени я чуть-чуть приподнимался, чтобы посмотреть, сколько нам еще остается, потом взглядывал на Виктора, который все время твердил одно и то же ругательство; потом я оглядывался на писателя и Джо Фоксхола, а сержант орал:

— Голову ниже, будьте вы прокляты! Не мешайте другим — голову ниже!

И я опять прижимался к земле и отвечал сержанту вполголоса:

— Спасибо, сержант, иди ты в… со всеми твоими паршивыми заботами.

Мы все ползли, а писатель все ругался и насмехался над нами, над армией, над правительством, над войной, над всем светом, над культурой, религией, искусством, наукой, политикой, над национальностями и расами, над патриотизмом и пропагандой, над империями и республиками, над политическим равновесием, над шпионами, секретной службой, полицией, над тюрьмами, судами, судьями и адвокатами, над банками, страхованием и процентными ставками, над внешней торговлей и дипломатией, над голосованием, газетами и радио, над журналом «Тайм мэгэзин» (который он особенно ненавидел), над риторикой, историей, географией и арифметикой, над системой бесплатного обучения, над рекламой и кинофильмами и над всем, что только есть на свете.

Джо Фоксхол решил не отставать от писателя и принялся возражать, утверждая, что все в мире, наоборот, отлично; не будьте, дескать, так нетерпимы только оттого, что вам приходится ползти на брюхе, хотя ваше тело к этому не приспособлено, — не смотрите из-за этого на все так презрительно, не теряйте веры, умоляю вас, вооружитесь терпением, все это во имя красоты и правды, не отчаивайтесь, ползите, ползите, ползите, — и тут Джо заорал во все горло:

— О черви вселенной, ползите!

Ну а Виктора Тоска просто тошнило от всего этого, ему было совсем не до смеха, и каждый раз, когда я на него взглядывал, черт побери, у меня сердце сжималось. Я видел, как ему все противно — не само ползание, не эта дурацкая затея, а все это. И я вспомнил тот вечер, когда мы с ним отправились в бар после его возвращения в Нью-Йорк из Рочестера и он заставлял меня обещать, что я расскажу людям про любовь. И, видно, он угадал, что я вспомнил этот вечер, потому что, когда мы проползли уже добрую половину пути, он сказал:

— Не забывай о своем обещании — жена у меня беременна, этого у меня не отнять, — но все-таки не забывай, ты ведь дал мне честное слово.

И, будь я проклят, я ему поверил; позволил себе поверить тому, чему никогда не должен был верить: что он прав, что он не ошибается, что это может стать правдой. Я очень на себя рассердился и сказал ему, чтобы он замолчал, но немного погодя добавил:

— Да ты понимаешь, ведь человек может взять да и сделать так, что вдруг случится что-нибудь такое, что могло никогда и не случиться, понимаешь ты это или нет? Не надо внушать себе, что для тебя все пропало.

И тут же устыдился своих собственных слов, потому что он вдруг засмеялся и сказал:

— Да я же шучу, Джексон, я просто так, смеха ради.

И все-таки я знал, что он вовсе не шутит. Но я решил притвориться, что поверил ему, и мы опять стали кричать писателю и Джо Фоксхолу и смеяться, но мы задыхались, мы совершенно выбились из сил и едва могли двигаться. Но вот наконец мы с Виктором уже по другую сторону проволоки, путь пройден, мы на ногах наконец! Мы стояли и выплевывали пыль изо рта и легких.

После этого нам еще полагалось перейти через речку по узенькому висячему мостику, и мы это тоже осилили, это было не так уж трудно.

В следующий раз, когда мы ездили в Нью-Джерси, мы стреляли из карабина по движущейся мишени, а в третий раз мы только зря прокатились и проболтались весь день без дела, потому что нас отвезли туда по ошибке.

Глава сороковая

Весли празднует рождество с современной женщиной

Когда опять настало рождество, мы были совсем готовы к отправке, но нам посчастливилось остаться на праздники в Нью-Йорке. Я провел целую неделю с той женщиной, с которой познакомился в баре; кроме нее, я никого так хорошо не знал и вскоре после возвращения из Огайо стал к ней захаживать. А перед этим я провел несколько дней со своей знакомой из Огайо; я возил ее потанцевать в «Савой» в Харлеме, но мы только смотрели, как танцуют другие, а потом она уехала домой в Сан-Франциско. Однажды вечером мне вспомнилась музыка Брамса, и, хотя было уже очень поздно, я позвонил по телефону своей нью-йоркской знакомой и спросил, нельзя ли мне опять послушать музыку, и она сказала — можно. Я провел рождественские дни с ней, хотя она знала, что я все время ищу девушку, чтобы жениться. Она говорила, что даже будет рада, если я найду себе жену, потому что она знает, как много это значит для меня. Потом мы начинали дурачиться, и я чувствовал, как много значит для меня она сама. Мы оба это чувствовали и веселились вовсю, смеялись, пили и ели — и как бы то ни было, и любили немножко друг друга.

Иногда она становилась серьезной и спрашивала, о чем я все думаю, но я ее останавливал, и мы опять принимались дурачиться, и это должно было ей объяснить, о чем я все думаю, и, вероятно, она меня понимала. Пластинки у нее были чудесные, но больше всего я любил пьесу Брамса; потом там было что-то из Грига под названием «Лирическая сюита», — это я любил, когда бывал не в духе, — и еще мне нравилась одна вещь Бетховена, которую она называла «Аппассионата». Я знаю эту музыку на слух, но название, может быть, путаю. Были там еще прекрасные вещи Моцарта, Гайдна, Генделя, Баха, и, конечно, мы любили Чайковского за бурный, трагический пафос. От музыки Чайковского я всегда приходил в бодрое настроение, как бы трагична она ни была.

На рождество моя приятельница достала много пластинок со старыми религиозными гимнами, но больше всего мне нравился один, где поется: «Колени преклони, глас ангельский услышь». Возможно, что слова я запомнил неточно, но это моя любимая рождественская песнь. Кроме того, в одном музыкальном магазине, который специализировался по розыску старых граммофонных пластинок, она заказала для меня «Валенсию», и вот однажды вечером, когда я к ней пришел, она вдруг говорит, что у нее для меня сюрприз, и ставит эту пластинку. Ну, тут уж я полюбил ее по-настоящему. Женщины кое-что понимают, и хотя моя знакомая знала, что я не влюблен в нее так, как полюблю когда-нибудь свою нареченную, но она радовалась, что я смогу полюбить свою девушку очень сильно, потому что почти так же сильно я любил ее самое.

Это рождество было куда лучше предыдущего, и, кроме тех счастливых минут, что я проводил с моей приятельницей, я много бывал и с Виктором, его женой, матерью и матерью его жены. Я сделал всем рождественские подарки, и они мне тоже. К рождеству уже стало заметно, что жена Виктора готовится стать матерью. Это было удивительно, потому что она сама была еще совсем ребенок. Беременность жены Виктора Тоска была одним из самых чудесных событий в то рождество. Виктор был счастлив в кругу семьи, и они все радовались, что мы с ним будем жить вместе. И они все говорили о тех счастливых днях, которые наступят для всех нас, когда мы вернемся в Сан-Франциско после войны и у меня тоже будет жена и, может быть, сын.

Глава сорок первая

Миссис Тоска обращается с письмом к президенту

Как-то вечером пришлось мне часок посидеть одному с матерью Виктора, оттого что я к ним забежал часов в десять, а Виктор, оказывается, повез жену и тещу в Радиосити. Миссис Тоска попросила меня сесть, она хотела со мной поговорить, и я, конечно, согласился. И, хотя я ожидал, что рано или поздно это случится, я все-таки был удивлен. Бедная женщина со слезами стала мне рассказывать о себе, начиная с самого детства в Неаполе. Она поведала мне обо всех событиях своей жизни: о переезде в Америку, о путешествии из Нью-Йорка в Сан-Франциско, о встрече с отцом Виктора и о том, как она его полюбила и вышла замуж, какой он был хороший человек, как они были счастливы и как много у них было детей — одиннадцать душ, слава богу, сказала она, — и последний был Виктор,

Перед этим у них уже девять лет не было детей, и они уж и не ждали, когда вдруг оказалось, что будет еще один. Они оба страшно обрадовались. Мать Виктора очень гордилась, когда носила Виктора. Это был, рассказывала она, самый удивительный ребенок из всех ею выношенных. Она знала, когда носила его, что ему снятся прекрасные сны, потому что ей самой в это время снились самые лучшие сны в ее жизни, прекраснее даже тех, что она видела в детстве. Большинство ее детей, говорила она, вели себя бурно в ее утробе — Доминик был сущий буян, все время прыгал, выкидывал всякие штучки, — но Виктор был, словно святой, грядущий в мир. Он все время спал, а когда просыпался, то шевелился удивительно осторожно, чтобы не беспокоить свою мать. Он шевелился так нежно, словно губы, которые ее целовали, говорила она, и она тоже все время мысленно целовала его и смотрела на католические иконы божьей матери и младенца и других прекрасных святых. Когда пришла пора Виктору родиться, все думали, что это будет очень трудно для нее из-за возраста: сорок семь лет — не шутка, сказала она, — но люди ошиблись.

Он появился на свет так спокойно, так нежно, он был так красив, так полон любви с первого дня.

Она остановилась и потом вдруг сказала:

— Неужто ж убьют такого мальчугана, как он, боже милостивый!

— Ничего с ним не случится, миссис Тоска.

— Я молюсь богу, — сказала она. — Сохрани мне, боже, моего мальчика, не позволяй им убить такого мальчугана, как он.

Она тихо заплакала.

— Я-то ведь знаю, какой это мальчик, стоит только послушать его, взглянуть ему в глаза. Такой мальчуган — и против врага! Да разве он может? Он рожден для любви, а не для того, чтоб убивать. Он для ласки рожден. Неужто же такого мальчугана убьют? Не пускайте моего мальчика на войну! Если он уедет, я знаю — я не увижу его больше. Пусть он останется дома.

Я объяснил миссис Тоска, что единственный способ не идти на войну — это заболеть или дезертировать.

— Как это — дезертировать? — плакала она. — Как это делается?

— Просто бежать.

— А что ему сделают, если поймают?

— Убьют.

— Я напишу письмо президенту, — сказала она. — Мистер президент, скажу я ему, не убивайте такого мальчугана, как Виктор. Убейте своего собственного сына, если вам так нужно выиграть войну, убейте моего сына Доминика — он ничуть не хуже, он мой сын, и я люблю моего Доминика, — но не убивайте такого мальчика, как Виктор, мистер президент. Вы большой человек, мистер президент, вы это поймете: это не политика — это мать, которая выносила Виктора под сердцем, вырастила его, — не совершайте страшного злодеяния. Господь не простит такого греха. Вот как я напишу президенту, — говорила она, рыдая.

— Пожалуйста, миссис Тоска, постарайтесь, чтобы Виктор не узнал, что вы переживаете, — сказал я.

— Он знает и так, — сказала она. — Я знаю, и он знает — мы понимаем друг друга. Кто привез его невесту в Нью-Йорк, чтобы его утешить? Мать. Кто понял по его голосу за тридевять земель, о чем он говорит? Его мать. Виктор знает. Я тоже. Что ж теперь нам делать?

Черт побери, я не знал, что сказать. Но я знал, что она права. Только это все равно никому не поможет. Делать-то нечего. Час придет, складывай вещи, ранец за спину — и шагом марш, как мы уже не раз делали.

Произошло это в январе. Тяжело было Виктору прощаться с женой и матерью, но им было еще тяжелее. Мне-то не так было трудно расставаться с моей подружкой. Она, конечно, немножко поплакала. Но что это были за слезы? Что значат такие слезы перед слезами матери Виктора?

Глава сорок вторая

Весли переезжает из нью-йоркского городка на погрузочный пункт и отказывается защитить себя от войны при помощи государственного страхования

Однажды утром чуть свет нас всех собрали, чтобы ехать на погрузочный пункт, а это, конечно, значило — прощай, Америка. Мы проторчали в ожидании отъезда с пяти утра и почти до одиннадцати. Явились на службу счастливцы, которым никуда не нужно было ехать. Они нас бурно приветствовали и от души желали счастливого пути, но мне это было не очень приятно.

Зла я им не хотел. Никому из них я не желал ни простудиться, ни поскользнуться на линолеуме, ни налететь в автомобиле на дерево, ни отбить молотком пальцы, вбивая в стену гвоздь для картины, ни получить удар электрическим током, когда возишься с радиоприемником. Я желал им всем быть счастливыми, иметь все, что им нравится, делать все, что им хочется, к войне относиться, как им заблагорассудится, — я только не хотел, чтобы они со мной прощались, чтобы они разговаривали с Виктором Тоска, Джо Фоксхолом и писателем. В демократическом государстве все, разумеется, равны. Если идет война и объявлена мобилизация, то призван в армию должен быть каждый. Взгляните хотя бы на нашего писателя. Вот он, такой же, как и все, нагруженный всем этим хламом, ремни пригнаны, вещевой мешок за плечами — все в соответствии с уставом. При демократии — один за всех и все за одного, и первый закон — это закон справедливости. Пришло время отправлять людей за океан — все должны быть отправлены. Что справедливо, то справедливо, тут не может быть двух решений. Никаких махинаций. Никакого обмана. Никаких протекций. Никакого потворства. Все начистоту. Каждый честен, искренен, ревностен — всякий стремится взять на себя долю бремени и с честью нести ее.

А тут эти счастливчики вас провожают. Да меня просто рвало. Может быть, я не такой сентиментальный, как они. Но, если бы они уезжали, а я бы пробыл тут два-три года и оставался еще, я бы не стал болтаться у них под ногами, чтобы сказать им прощай. Мне было бы стыдно. Я бы просто пошел к своему столу, написал бы очередной сценарий в двух частях, призывающий их идти и умереть, как подобает мужчине, а потом как можно скорее пустился бы на машине домой и стал бы читать в газетах о том, как идет война. Я бы считал их просто дурачками — туда им и дорога, думая бы я.

Но вот наконец нас погрузили на машины, но, прежде чем мы тронулись с места, все эти счастливчики нас окружили, стали отпускать веселые шутки, выкрикивать добрые пожелания.

— Убей там немца за меня! — говорили они.

Вскоре нас доставили на погрузочный пункт и отвели в портовые казармы. Мы постлали себе койки. Постояли в очереди за химически обработанной одеждой — на случай газовой атаки. Прослушали еще несколько лекций. Заполнили еще несколько документов. Сообщили, кого известить и кому переслать деньги, если мы будем убиты.

К концу дня за мной прислал какой-то капитан. Он был очень сердечен, пригласил меня сесть. Теперь, когда меня отправляли за океан, он считал нужным мне показать, что отношения между офицером и рядовым ничем не отличаются от обычных человеческих отношений в гражданской жизни.

Он достал одну из бумажек, которые я перед этим заполнил.

— Я обратил внимание, — сказал он, — что вы, хотя и состоите в армии уже больше года, а теперь даже отправляетесь за океан, однако не застраховали своей жизни. Почему?

— Не хочу.

— Но почему?

— Не верю я в это.

— Все люди, кажется, верят…

— А я нет. Я верю в бога. Кроме того, я думал, что это не обязательно.

— Конечно, — сказал капитан. — Я только думал, что нужно все-таки с вами поговорить, для вашей же пользы. В случае чего — кто знает? Ведь вашему отцу могли бы пригодиться эти деньги.

— Он их не взял бы.

— Почему?

— Мне кажется, мой отец охотно заплатил бы правительству десять тысяч долларов за то, чтобы меня не убивали,

— Ну, — сказал капитан, — мы должны считаться с пожеланиями большинства людей в армии. Огромное большинство настаивает на страховании. Их никто не принуждает, заметьте, но…

— Я заполнял эту страховую форму семь раз с тех пор, как я в армии. Если страхование добровольное, почему тогда всякий раз, как я заполняю форму и совершенно ясно указываю, что я не нуждаюсь в страховке, меня обязательно кто-нибудь вызовет вот так, как вы, например, и спросит, почему я не хочу страховаться? Просто не хочу. Просто не хочу быть убитым — и все. Надеюсь, вы ничего не имеете против?

— В этом вопросе каждый солдат волен поступать, как ему нравится, — сказал капитан.

Я вернулся в барак. Я был страшно зол на войну, и на армию, на этого беднягу капитана, на всю эту идиотскую затею со страхованием и, увидав, что в уборной идет игра в кости, вытащил из кармана все свои деньги, которых набралось двадцать семь долларов. Когда пришла моя очередь, я поставил на кон всю сумму, сказав ребятам, что сыграю один только раз — либо пан, либо пропал. Им это было все равно, и я встряхнул кости в стаканчике и швырнул их об стенку, и, когда они перестали крутиться, мне выпала десятка, а это число проигрышное. Я выбил об стенку тройку, потом шестерку, потом опять шестерку, потом восьмерку, потом четверку, потом девятку, потом одиннадцать, и наконец выпало десять, и тогда я собрал все деньги и сказал:

— Пускай возьмут свою паршивую страховку и отправят ее — сами знаете куда.

Глава сорок третья

Виктор Тоска и Весли получают увольнение с ночевкой и попадают в счастливый бедлам

Оказалось, мы счастливее, чем ожидали, так как на второй день после обеда сержант нашей казармы объявил, что половина из нашей команды может получить увольнительные в Нью-Йорк с шести вечера сегодня, а другая половина — завтра. Так будет и дальше — впредь до особого распоряжения. Отсутствовать по увольнительной мы могли до подъема в шесть утра, но кто не явится к подъему, тому придется худо, ибо самовольная отлучка из портовых казарм считается дезертирством.

В тот же вечер мы с Виктором получили увольнительные и проехали на метро до Манхеттена, но, когда мы вышли на углу 57-й улицы и 7-й авеню, Виктор сказал:

— Погоди минутку, о чем я только думаю! Мне нельзя возвращаться домой — жену убьет вторичное прощание.

Мы взяли такси и поехали на другой конец города. Зашли в какой-то бар, сели за столик и начали пить, но тут Виктор вдруг сказал:

— Нет, я должен ее повидать. Она теперь на седьмом месяце. Если бы мне удалось задержаться здесь еще месяца на три… Жене нужно, чтобы муж находился поблизости в такое время. Я должен повидать ее еще раз. Хочешь, поедем вместе?

Мы взяли такси и поехали в гостиницу. Увидев нас, служащие гостиницы очень удивились, потому что, когда мы прощались, они думали, что не увидят нас до конца войны, а то и совсем не увидят.

Один парнишка, по имени Карло, отвел меня в сторону и сказал:

— Худо там у них наверху, все лежат больные.

Виктор попросил у портье ключ от комнаты матери, ему хотелось сделать родным сюрприз. Мы поднялись наверх, Виктор отпер дверь и вошел.

Что тут было — никогда не забыть. Все три женщины лежали в постели, жена и мать Виктора в одной кровати, а теща в другой, и все больные. Но когда они увидали Виктора, то прямо сошли с ума — просто окончательно помешались. Все три соскочили с постели и кинулись к нему, смеялись и плакали, тискали его в объятиях и целовали, целовали, целовали, и плакали, и смеялись, и говорили, говорили, и пытались прийти в себя, потом бросились ко мне и стали целовать меня, а Виктор все твердил, что им нужно поесть, нельзя так голодать — боже мой, они все помрут с голоду! Он позвонил в ресторан и велел ощипать шесть штук цыплят — да-да, шесть, кричал он в трубку, — потушить их с рубленым сельдереем и рисом и подать всю эту штуку в номер, да прихватить пять глубоких тарелок, А пока он передавал заказ, жена его крепко за него держалась — она совсем обезумела, все они окончательно обезумели — и всё говорила ему что-то по-итальянски и целовала его, а его мать закатывала глаза и благодарила бога за то, что сын — вот он опять перед ней.

Через несколько минут вдруг зазвонил телефон, и все перепугались, что это экстренный вызов из отпуска или что-нибудь в этом роде, но это звонили из ресторана. У них не нашлось шести цыплят. Только пять.

— Ладно, — сказан Виктор. — Нет шести, давайте пять.

Женщины оделись, и жена Виктора стала смеяться над собой оттого, что была такая бледная, и радостный шум и веселье продолжались так долго, что я даже сказал про себя: «Эти женщины, кажется, думают, что война кончилась».

Я пытался уйти, считая, что уже достаточно насмотрелся и могу теперь отправиться к своей подружке, а кроме того, мне казалось, что им хочется остаться в своей семье. Но тут все возмутились, как это мне могла прийти в голову такая ужасная мысль, и я не решился настаивать. Одна за другой женщины подбегали ко мне и целовали в щеку, смеялись и плакали. Что я, с ума сошел? Уйти? Боже мой, да ведь Виктор и я возвратили им жизнь. Мы все вместе должны сесть за стол и поесть. Выпьем вина, поболтаем. Уйти? Да как я только мог подумать об этом? Мать Виктора сказала, что я — ее сын, а жена его — что я ее брат, а мать жены — тоже, что я ее сын, и тогда я сказал себе: «Ладно, повидаю свою подружку послезавтра, если удастся».

Мы славно поужинали. Цыплята были нежные, и бульон очень вкусный, и всего было так много, что мы просидели за столом по крайней мере часа три. А когда все остыло, Виктор позвал официанта и велел разогреть. Мы пили вино и болтали. Но я все время беспокоился, что будет, когда придет время уезжать. Я знал, как это ужасно — прощаться заново, — и даже пытался придумать, как бы сделать так, чтобы нам всем больше не расставаться. Мы с Виктором могли бы занять какую-нибудь штатскую одежду у ребят, служивших в гостинице. Могли бы где-нибудь раздобыть машину и все впятером укатить в Мексику и остаться там до конца нашей жизни.

Но я прекрасно знал, что все равно ничего не выйдет, потому что газолин был нормирован. Мы не доехали бы даже до Пуласки Скайвей.

Пробило три часа утра. Потом — половина четвертого. Потом часы показали без пяти четыре. Нам хватило бы и сорока минут, чтобы добраться до порта, но я не знал, как часто ходят поезда метро в это время, и поэтому в четверть пятого напомнил Виктору, что нам пора подумать о возвращении.

Тут все началось сначала. Все опять посходили с ума, но на этот раз от горя, а не от радости, и это было ужасно. В жизни не видел ничего более мучительного и трогательного. Десять минут продолжалась такая же сцена, как и при неожиданном нашем появлении, и наконец мы ушли. Виктор обещая приехать, как только получит новое увольнение, — может быть, послезавтра.

Глава сорок четвертая

Весли надевает противогаз, входит в газовую камеру и дышит газом

На следующий день нам читали лекцию о газах: как против них защищаться, что делать, если ядовитая жидкость попадет вам на кожу, как пользоваться целлофановой накидкой, и много разных других вещей, таких сложных, что сам инструктор еле с ними справлялся. Целлофановая накидка — это даже не накидка, а целая небольшая палатка, которая должна прикрывать все ваше тело. Только для того, чтобы ее развернуть, инструктору (у которого был большой опыт) понадобилось около трех минут, а это слишком много, когда кругом газ. Но в конце концов ему удалось завернуться в палатку. За спиной у него был ранец, на лице — противогазовая маска, на голове — шлем, кроме того, на нем была защитная одежда и толстые перчатки на руках, и теперь он намеревался показать нам, как стрелять из винтовки сквозь палатку и выиграть таким образом войну.

Ну, это просто физически невозможно, вот и все. Если бы дело дошло до этого, каждый предпочел бы скорее быть убитым. Лучше умереть, чем нагромождать на себя такую кучу всякой дряни. Ничего нелепее я не видел. Это было просто издевательство над человеческим телом, особенно когда инструктор дал понять, что после всей этой возни и суматохи нужно еще бежать вперед и стрелять из винтовки.

После лекции мы промаршировали к газовой камере и прошли в ней испытание. Оказалось, что мой противогаз пропускает. Я чувствовал, что дышу газом, но молчал, так как сам был виноват. Нам велели потуже стянуть тесемки, чтобы воздух не просачивался, но, когда я надел маску и затянул тесемки, мне больно сжало лоб, и, кроме того, я едва не задохся, так что я слегка распустил завязки. А теперь вот я глотнул газу. Тут сержант спросил, не чувствует ли кто-нибудь, что дышит газом, и я поднял руку. Тогда он подбежал ко мне, затянул тесемки и что-то такое пробормотал через свою маску, чего я не понял. Он говорил через маску — как же я мог разобрать?

Мы вышли из камеры и, когда был дан отбой, проделали контрольные приседания, потом сняли противогазы и сложили их в сумки. Сержант спросил, как я себя чувствую, и я отвечал: хорошо, хотя глаза у меня щипало. Он сказал, пусть это будет мне уроком, раз я не затянул тесемок, как мне было сказано. А я говорю, сам знаю, урок уроком, но когда я стягиваю тесемки так, чтобы маска не пропускала, то мне жмет лоб и дышать нечем, а это для меня еще хуже газа.

Немного погодя мы снова прошли через камеру, на этот раз нас окуривали другим газом, и на этот раз у кого-то другого маска была стянута недостаточно туго, и он глотнул газа. Парень заметался по камере в поисках выхода, но сержант крепко его ухватил и не выпускал, потому что стоит кому-нибудь одному впасть в панику в газовой камере, как и другим покажется, что они дышат газом, — и тут начинается отчаянная беготня по камере, наполненной газом, и беды, конечно, не миновать. Ведь, когда люди в противогазах поддадутся панике, им и в голову не придет, что совершенно бессмысленно срывать с себя маску или бросаться к железным дверям, запертым снаружи, и пытаться пробить стену лбом. Сержант заставил этого парнишку успокоиться. Тот перестал размахивать руками и метаться по камере, и все в конце концов обошлось благополучно.

В тот же день двое ребят из нашей команды отказались от увольнительных, которые им полагались, потому что им в Нью-Йорке идти некуда, и мы с Виктором попросили их уступить очередь нам. А они спрашивают, что мы им за это дадим. Тут я поспешил опередить Виктора, потому что знал, что он скажет — пять долларов. Я предложил им пачку сигарет, и сделка состоялась. В этот вечер мы опять отправились в город.

Глава сорок пятая

Весли подсчитывает стоимость современной женщины, отправляется в плавание и высаживается в Англии

Я сказал Виктору, что встречусь с ним на станции метро на углу 57-й улицы и 7-й авеню без пяти пять утра и мы вернемся в казармы вместе. Хочу, говорю, чтоб ты съездил домой один. Он поинтересовался, куда направляюсь я сам, и я ему объяснил. Потом я сказал, чтобы он не сидел со своими дамами в гостинице, а взял бы лучше жену, а то и всех трех и повез их куда-нибудь пообедать, а оттуда — в театр. Он сказал — ладно.

— И ложись спать с женой, — продолжал я. — Обними ее и долго-долго говори с ней. Вчера вечером было чудесно, но сегодня нужно сделать по-другому.

Я посоветовал ему снять на ночь наш прежний номер или еще какой-нибудь и остаться там после театра с женой.

Виктор поехал к своим, а я пошел звонить по автомату. Первое, что мне сказала моя знакомая, это подождать минутку у телефона. Когда она опять взяла трубку, то объяснила, что поднялась наверх, к телефону в своей спальне.

— Где вы сейчас? — спросила она.

— В баре за углом. У меня отпуск на ночь.

— О боже мой!

— Что вы хотите сказать?

— Меня ждет внизу один человек. Он только что заехал, чтобы пообедать со мной в ресторане. Потом у него билеты в музыкальную комедию. Я отошлю его сразу после театра. Позвоните мне в четверть двенадцатого.

— Отошлите его сейчас.

— Вряд ли удастся. Я думала, вы где-нибудь по дороге в Японию.

— При чем тут Япония? Я выпью стаканчик в этом баре и буду у вас через пятнадцать минут.

— Нет, лучше через полчаса. Должна же я придумать, что ему сказать. Я думала, вы где-нибудь в океане.

— Где-нибудь в океане я скоро буду, можете не беспокоиться

— Позвоните мне через полчаса, просто чтобы удостовериться, что он ушел.

Я позвонил ей через полчаса, и она сказала:

— Он страшно обиделся.

— Поесть у вас что-нибудь найдется?

— Кухарку я до утра отпустила, но мы что-нибудь придумаем.

Я пришел, и она меня встретила так, будто я вернулся к себе домой. Я думал, что с удовольствием поем, как только приду. Думал, мне захочется послушать музыку. Но хозяйка так пылко меня приветствовала, что я позабыл и о еде, и о музыке. К тому же бедняга инструктор со своей целлофановой палаткой не выходил у меня из головы.

Я спросил у своей дамы, какое на ней платье — не новое?

— Нет. А что?

— Я его сейчас с вас сорву.

— Оно стоит сорок долларов, — сказала она.

Потом она сказала:

— А это стоит восемнадцать, это лучшее из того, что сейчас делают.

А потом еще:

— А это — бельгийское кружево, двадцать пять долларов.

— А это что стоит?

— Это мне дано от природы.

Без пяти пять я встретился с Виктором на станции метро.

— Как дома?

— Лучше, — сказал он, — только вот моя бедная матушка…

— А что с ней?

— Говорит, что не переставая молилась, с тех пор как мы уехали вчера утром. Она уверена, что ее молитвы будут услышаны и что война кончится, прежде чем мы взойдем на палубу парохода, или же кто-нибудь в последнюю минуту пришлет приказ, чтобы мы с тобой оба остались.

— Вот как, и я тоже?

— Да-да, мы с тобой оба.

Ну что ж, меня очень порадовало, что мать Виктора обо мне тоже молится.

А почему бы и нет? — сказал я. — Все может случиться, правда?

— Нет, не может, — ответил Виктор. — Ну, а как у тебя дела?

— Превосходно.

— Хорошо провел время?

— Я не спал и не ел, но, когда нам хорошо — или, наоборот, неважно, — ведь не очень-то хочется есть или спать, правда?

— Я тоже не спал, — сказал Виктор. — Всю ночь я обнимал свою женушку и сыночка — обоих вместе.

— Ну как твой сынок?

— Он уже начинает смеяться.

— Кроме шуток.

— Она говорит, что смеется. Я-то сам не слыхал, но жена говорит, всю ночь его слышала. Но отчего, черт возьми, он смеется? Я молю бога о том, чтобы мне быть здесь, когда он родится. Молю бога о том, чтобы мне быть с ним, когда он начнет говорить, — тогда я спрошу, отчего он смеялся. Найди себе девушку, Джексон, женись, пусть она родит тебе сына.

— Где же мне ее найти, теперь-то?

— Мы едем в Англию, правда?

— Так говорят. Нам знать об этом, конечно, не полагается, и, по-моему, ты разглашаешь военную тайну, намекая на это, — но, кажется, именно туда мы и едем.

— А в Англии нет девушек, что ли?

— Ты думаешь, я еду в Англию, чтобы посвататься?

— Нет, — сказал Виктор. — Просто тебе приходится ехать. Но раз ты уж будешь в Англии, ты можешь поискать там невесту.

— Я хочу жениться на американке.

— А какая разница? Каждая может стать американкой.

Мы успели в казармы как раз к завтраку. После завтрака мы оба растянулись на койках и заснули. Не знаю, что снилось Виктору, но мне первый раз в жизни приснился смех. Он был повсюду, пронизывал все насквозь. Во сне мне казалось, что в этом есть какая-то тайна, которую мы все стремимся разгадать. Я силился припомнить, в чем заключается суть этой тайны (а это было важнее всего на свете), чтобы поведать ее всем, когда проснусь, но тайна стала бледнеть и таять, когда я начал просыпаться, и наконец пропала совсем, и мне оставалось только повернуться на другой бок и спать дальше.

Мы прожили в портовых казармах шестнадцать дней. Каждое утро разносился слух, что нас отправят сегодня же вечером, и каждый вечер говорили, что мы отплываем завтра с утра. Разумеется, нас назначали на кухню и в другие наряды. И устраивали нам беглый медицинский осмотр — главным образом проверяли дыхание. Им непременно нужно было удостовериться, что мы все еще дышим. На четырнадцатый день нам перестали давать увольнения, но до этого мы с Виктором продолжали уходить каждый вечер. Если никто не хотел уступить нам свою очередь, мы входили в сделку с сержантом. Один раз это стоило Виктору пять долларов, но на следующий день он отыграл их у сержанта в кости. Мы оба много играли в кости, и оба выигрывали.

На шестнадцатый день нас посадили в грузовик и отвезли на какую-то пристань, и часа через два мы по сходням поднялись на корабль. Нас разместили по каютам, и было ужасно тесно. Тысяч шесть-семь солдат на небольшом корабле! Я их, конечно, не считал, но видел, что народу тьма-тьмущая. Люди кишели повсюду, в самых тесных уголках корабля. А корабль все не двигается. Стоит и стоит без конца.

Наконец однажды поздно ночью корабль тронулся. Мы с Виктором вышли на палубу. Падал снег, и весь корабль стал белым. Мы были рады, что движемся, раз уж так нам положено. Вскоре мы вышли в море, и всех кругом затошнило. Нас с Виктором тоже немного поташнивало, но не так, как других. Тех прямо выворачивало наизнанку. Никогда не забуду этой картины.

Мы плыли в большом караване судов. Кто-то насчитал их тридцать семь штук, но там было больше — их нельзя было разглядеть без бинокля. Много говорили о подводных лодках, но тем дело и обошлось. Плавание было ужасное. Оно продолжалось очень долго, и много разных событий произошло на борту корабля. Однажды утром мы увидели землю. Это была Ирландия. Прекрасная страна! К вечеру мы пришвартовались в каком-то городишке в Уэльсе. Он звался Свенси. Мы были в Европе! Наутро мы сели в поезд и покатили в Лондон, где нас отвезли на грузовике к какому-то зданию, отведенному нам под казарму.

Все это морское путешествие прошло, как сон. Человек путешествует во сне, с тех пор как себя помнит. Так вот, это плавание было, как одно из сновидений детства.

Внезапно мы очутились в Лондоне. Это было 25 февраля 1944 года.

Глава сорок шестая

Весли благодарит бога за горячую воду в ванне, засыпает по-королевски и видит сумбурный сон

Лондон был холоден и угрюм. За последние две недели никому из нас не приходилось мыться в ванне, так что мы тоже были холодны и угрюмы; мы скучали по дому и злились, потому что в казармах было холодно и угрюмо. Тюфяки для коек мы набили соломой, которая валялась в подвале. Я не был расположен возиться, как дурак, с холодной, угрюмой, заплесневелой соломой, так что Виктор взялся мне помочь.

— Давай покончим с постелями, примем ванну и ляжем спать, — сказал он. — По крайней мере мы опять на суше.

— И это ты называешь постелью? — ворчал я. — Кучка старой, заплесневелой, вонючей соломы — какая из нее постель?

Примерно через час мы привели тюфяки в порядок и кинули жребий, кому достанется нижняя койка. Койки были расположены в два этажа, и по соседству с нами Джо Фоксхол получил верхнюю, а писатель — нижнюю, но они не возились так долго с тюфяками, как мы. Виктор выиграл и занял нижнюю койку, но мне было все равно, потому что на душе у меня было так холодно и угрюмо, что все казалось безразлично.

Скоро из ванной вернулся писатель, за ним Джо Фоксхол, потом Виктор, и тогда пошел я, наполнил ванну, сел в нее и прочел молитву.

«Благодарю тебя, боже, за воду горячую в ванне вместо холодной в океане. Благодарю тебя, боже, за скудный обмылок для омовения жалкой грязной шкуры моей. Благодарю тебя, боже, что ты дал мне избавиться от всех моих ремней и поклажи и погрузиться в горячую ванну и сидеть в ней, — да сгинет весь мир, кроме ванны, и да канет он в ад и в забвение, ибо и вспомнить в нем нечего, кроме ванны, воды да мыла. Благодарю тебя, боже, что ты перевез нас через холодную воду, блюющих и рыдающих оттого, что весь мир так безнадежен, а люди глупы. Благодарю тебя, боже, что мы опять на суше, в большом городе, и вот я наконец, ничем не обремененный, посиживаю в теплой водичке. Благодарю тебя, боже, что ты доставил отца моего домой в Эль-Пасо, к жене его возлюбленной, и к сыну его Вирджилу, и к зятю его Нилу, торговцу сельскохозяйственным оборудованием. Благодарю тебя, боже, что ты женил Виктора Тоска на невесте его во благовремении и она понесла от него. Благодарю тебя, боже, что ты не разлучил меня с Виктором, ибо я намерен заботиться о нем по мере моих сил, что бы там ни случилось, и попробую доказать, что он ошибается, думая, что непременно будет убит. Я сделаю это ради его матери, миссис Тоска, за которую благодарю тебя, боже, ведь она такая милая леди! Благодарю тебя, боже, за ту женщину, что я встретил в Огайо, ибо она тоже очень милая леди. Благодарю тебя, боже, и за женщину из Нью-Йорка, ибо вопреки своим деньгам и пониманию серьезной музыки она любила меня, а вопреки ее годам тело у нее, как у юной девушки. Но больше всего благодарю тебя, боже, за эту ванну, ибо она возвращает мне жизнь. Благодарю тебя, боже, за мыло, ибо оно смывает с кожи моей почти трехнедельную грязь. Я отвергаю запах казармы, ибо не терплю запаха места, где скопляется для житья слишком много народу, но я благодарю тебя, боже, за большую часть всего остального. Аминь».

После ванны я взгромоздился на койку и сразу заснул богатырским сном, как не спал еще никогда в своей жизни, но, честное слово, я и во сне все еще продолжая благодарить бога. Я был на небесах, в своей прежней одежде, опять человеком штатским, свободным и счастливым, ничем особенно не озабоченным и преисполненным благодарности за все божьи милости. А им конца не было. Уже в том, что я был свободен, не было конца милосердию божию. Все, что я видел, было благом, и я любил все на свете. Я просто стоял там, как бывало в Сан-Франциско, и все на свете любил. Там была кучка добродушнейших ангелов, они взмахивали крыльями легко и неторопливо, и я их так любил, что я и сам стал помахивать руками, как крыльями.

— Кажется, мы с вами где-то встречались, — сказал я одному из них, который был поближе.

И, ей-богу, это был не кто иной, как Джо Фоксхол, но, вместо того чтобы прямо в этом признаться, он мне лукаво подмигнул.

Тогда я сказал:

— Я узнал тебя, Джо, черт побери. Я узнал бы тебя и в аду, не только здесь, где ты хлопаешь крыльями, как самый заправский ангел. А ведь ты вовсе не принадлежишь к их числу.

— Да ну? — сказал Джо. — Я же порхаю здесь вместе с ними? Так почему же мне не принадлежать к сонму ангелов?

— Черт возьми, — сказал я, — ты отлично знаешь, что ни у тебя, ни у меня нет настоящих крыльев, как у других ангелов, и они это скоро заметят и шугнут нас отсюда.

— Ангелы ангелов не шугают, — возразил Джо.

— Да ведь ты-то не ангел, Джо.

— Ты так думаешь? — сказал он. — Хочешь, я взлечу выше всех в этой команде?

Я все время знал, что это во сне, но не хотел над этим задумываться, и все шло нормально. Я сказал Джо, чтобы он не залетал выше других, потому что он не настоящий ангел и может расшибить себе голову, но Джо не послушался и взлетел — и упал вниз головой. Я бросился к нему и склонился над ним, а настоящие ангелы живо упорхнули, но, улетая, обернулись и посмотрели на нас. Я узнал их всех, я знал каждого в лицо, но никак не мог вспомнить по имени. Я вспомнил только одного из них — миссис Тоска, — остальные были вроде нее.

Я помог Джо встать на ноги.

Он попробовал двигать руками и ногами, чтобы убедиться, что остался цел, и оказалось, что он цел и невредим.

— Куда ни сунешься, везде один снобизм, — сказал он.

Мы пошли дальше, посмеиваясь над собой, а там вдруг стоит какой-то человек в чем-то вроде повозки и, кажется, нас поджидает. Да никак это наш писатель — и в самом деле он, только одежда на нем такая, как носили тысячи две лет тому назад.

— Да никак это сам старик Шекспир, — говорит Джо. — Что вы делаете в этой колымаге?

Насчет его одежды он ничего не сказал.

— Я пешком не хожу, — говорит писатель. — Вряд ли я сделал хоть один шаг за всю свою жизнь. Только в колеснице. Залезайте ко мне, я вас прокачу.

Мы с Джо вскочили на колесницу, а писатель как заорет на каком-то чудном языке на четверку белых коней, а кони, черт побери, как взовьются над землей да как помчат за собой колесницу в небесную высь — несутся, как бешеные, прямо на солнце. Я уж и не знаю, радоваться мне или нет, а писатель знай себе покрикивает на коней на чудном языке и поет, и издает ликующие крики, а потом поворачивается к нам с Джо и говорит:

— Вот это, ребята, жизнь, вот это значит жить по-настоящему, а не то, что ходить или ползать на четвереньках.

— Можете меня высадить возле Публичной библиотеки в Сан-Франциско, — сказал я. — Я уже побывал в небесах, и, ей-богу, с меня довольно.

— А меня подкатите прямо к дверям танцевального зала «Мир грез» в Бейкерсфилде, — сказал Джо. — Я вам буду очень признателен.

— Неужели же вы не хотите прокатиться по-настоящему? — спросил писатель.

— Валяйте прямо в Сан-Франциско, — сказал я.

— В летний танцевальный зал в Бейкерсфилде, — сказал Джо.

Писатель ничуть не обиделся, только опять прикрикнул на коней по-чудному, — и бум! — вот мы уже и спикировали из поднебесья прямо к Публичной библиотеке в Сан-Франциско, ко всем этим знакомым физиономиям, которые теперь глазеют на меня снизу, ко всем этим старым философам, что выстроились на пьедесталах перед библиотекой и призывают друг друга внять голосу разума. Сейчас они все так мне обрадовались и громко приветствуют.

— Глядите-ка, — говорят они. — Вот и наш гадкий утенок, собственной персоной, вернулся на колеснице.

Мы подкатили к самому входу — и что за суматоха тут поднялась: и возгласы приветствия, и смех, и философские замечания, и беготня во все стороны, чтобы взглянуть на меня и на мою колесницу. Меня все спрашивали, что есть жизнь и что есть смерть, а я, как нарочно, не знал и в ответ все только прокашливался.

— Ладно, — сказал писатель. — Попрощайтесь со своими друзьями, мне пора везти Джо в Бейкерсфилд.

Я сказал философам до свидания, и мы понеслись прямо вверх, в ласковое калифорнийское небо, а потом вниз, в великолепную долину Сан-Хоакин к Бейкерсфилду, и подкатили к самому танцевальному залу «Мир грез». Несколько разодетых парнишек и девушек прискакали, резвясь и приплясывая, поздороваться с Джо и спросить, где он был. Джо подхватил одну девушку и пошел с ней вальсировать, но музыка смолкла, и он бросился целовать девушку и, казалось, собирался целовать ее до конца жизни. Так бы оно, наверное, и было, если бы она не вырвалась и не убежала. Джо сказал: «Целоваться — это лучший способ ожидания» — и вернулся на колесницу, и мы снова помчались, но тут вдруг колесница перестала быть колесницей, это больше не была легкая открытая коляска, которая неслась в радужном сиянии, это было нечто трескучее и трясучее, и мы уже не стояли в нем, а сидели, и, черт побери, я знал, что это такое: это был старый армейский грузовик, и теперь со мной рядом сидел Виктор Тоска, и мы ехали в порт, на корабль, который должен был отвезти нас за океан.

Ну, это было совсем уж неинтересно, так что я едва не проснулся, но скоро опять крепко уснул, и на этот раз было все-таки лучше, чем грузовик, но не намного, так как это было в том доме в Огайо, куда я пришел с женщиной, что пела «Валенсию», и там был отец в окружении десятка прекраснейших девушек мира. Он был пьян и всячески хвастал и задавался и выказывал галантерейное обращение.

— Отец, — говорю я, — ну какой из тебя донжуан, что ты тут делаешь?

— Что делаю я? — говорит отец. — Вот ты что тут делаешь? Я тебе удивляюсь.

— Ищу тебя, — говорю я. — Я здесь не для собственного удовольствия. Пришел забрать тебя отсюда. Давай-ка лучше домой.

Верно, только для того, чтобы показать, что я сплю, папаша отправился восвояси. Тогда я сам стал форсить и выказываться перед девушками и расхвастался не хуже отца.

Сны мои продолжались, и смысла в них было не так уж много, и хотя я спал довольно глубоко, но не настолько, чтобы не сознавать все время, что я лежу и грежу в городе Лондоне, на соломенном тюфяке, который я сам только что набил. Переходя во сне от одного дурацкого эпизода к другому, я все время помнил, что сплю, и говорил себе:

— Ну и ну, чего только человеку не привидится во сне — прогнать родного отца, чтоб самому позабавиться с девушками. Наверное, я сплю уже около часу; пожалуй, пора уже встать и одеться да пойти посмотреть город — ведь город-то, говорят, замечательный. Возьму-ка я Виктора Тоска, и мы вместе пойдем и посмотрим, что за город такой этот Лондон.

Тут я проснулся почти окончательно, но продолжал лежать с закрытыми глазами. Обрывки сновидений еще пробегали передо мной, совершенно бессвязные, словно толпа прохожих, когда смотришь на них из окна «Большой Северной». Вот какая-то женщина ворчит на мальчугана, а он твердит свое: «А вот не хочу и не буду». И я знал, что когда-то я это слышал. Это мне не снилось, я это вспоминал. Потом вдруг какой-то шофер говорит: «Вы можете всю жизнь прожить в этом городе и все-таки и половины его не узнаете». И это тоже было воспоминание — ведь так мне один раз сказал шофер в Нью-Йорке. Потом появилась миссис Тоска, вся в слезах, и говорит: «Неужто вы убьете такого мальчугана?» Тут я открыл глаза. Я свесил голову и посмотрел вниз на Виктора — он еще спал. Видно, я тоже не совсем очнулся, ибо я ответил миссис Тоска: «Нет, миссис Тоска, никто не может убить такого мальчугана, как ваш».

— Что это вы там бормочете? — спросил писатель.

Тут уж я проснулся окончательно.

— Долго я спал? — спросил я.

— Десять минут, — говорит писатель.

— Десять минут? — удивился я. — Так мало? А вы поспать не думаете?

— Нет, мне не спится, — сказал писатель. — Я слишком устал. Хотите, пойдем посмотрим Лондон?

Джо и Виктор спали, и мы решили их не будить. Было только около пяти часов дня, но темно, почти как ночью. Здание, где нас разместили, очевидно, раньше было гостиницей. Там было много маленьких комнат и две довольно большие. Наша была так мала, что в ней едва умещались четыре койки — по две в два этажа, — так что здесь были только мы вчетвером, в вечернем сумраке. Пока я одевался, мне вспомнились мои сны. Я посмотрел на писателя, чтобы проверить, похож ли он на человека в колеснице, — и, оказалось, верно, он походил на древнего грека, которому самое место в колеснице, Раньше я этого не замечал. Я хотел было рассказать ему этот сон, но потом решил, что это будет слишком долго, и рассказывать не стал.

Пока мы одевались, проснулся Джо Фоксхол и пожелал узнать, что тут у нас происходит. Мы говорим: идем смотреть Лондон, — и Джо слез со своей койки, чтоб идти с нами. Мне не хотелось оставлять Виктора одного, я подошел к нему и тихо его позвал.

— Мы идем смотреть Лондон, — сказал я.

Он сразу проснулся и говорит:

— Подождите меня.

Глава сорок седьмая

Писатель, Джо Фоксхол, Виктор Тоска и Весли отправляются ужинать в Сохо и показывают друг другу свои семейные фотографии

Мы все вчетвером вышли на улицу — и словно провалились в пропасть. Тьма была кромешная, нигде, конечно, ни огонька, но у Джо был электрический фонарик, так что мы не падали с лестниц и не натыкались на телеграфные столбы, как это постоянно случается с другими, если верить досужей молве. Писатель предложил отправиться в Сохо, в один из тамошних ресторанов, и шикарно поужинать. Мы так и решили, но добирались до Сохо очень долго. Писатель бывал раньше в Лондоне, но он знал только, как ездить по Лондону на такси. Несколько машин, попавшихся нам на улице, не остановилось по нашему знаку, и мы стали спрашивать прохожих, как попасть в Сохо. Прохожие нам объясняли. Они не жалели времени и рассказывали очень подробно, но один говорил одно, а другой — другое. Выполнив указания пяти разных лиц, мы наконец добрались до Сохо, и скоро писатель нашел ресторан, который он помнил. Мы подождали, пока освободится столик, потом сели и заказали бутылку вина. Выпили по стаканчику и пошли пировать. Ужин-то был не ахти какой, потому что продукты были нормированы, но ведь мы пересекли холодный океан, приняли горячую ванну и были вместе, а поэтому чувствовали себя отлично. Сразу после ужина мы стали вспоминать Америку. Писатель вспомнил своего сынишку, которому исполнилось ровно пять месяцев, так как он родился 25 сентября. А ведь это и мой день рождения, и я сказал об этом писателю, а он на это заметил:

— Рождество, знаете ли, — вот отчего так получается.

Он показал нам фотографию своего сынишки, как это делают, наверное, все отцы, и, ей-богу, мальчишка был вылитый папаша и хмурился точно, как он. И мы стали говорить, как это хорошо, когда любишь и когда жена родит тебе сынка или дочку, и я сказал себе: «Нужно мне жениться, Непременно». Писатель расспрашивал Виктора о его жене, о ее беременности, и Виктор показал нам ее карточку, она была снята в Нью-Йорке дня за два до того, как нас перевели в портовые казармы. Очень она была хорошенькая, и уже видно было, что она собирается стать матерью.

— Я счастливее вас, — сказал писатель. — Мне повезло, я был с женой, когда родился мой сын. Я увидел его через несколько минут после рождения. И, как вы думаете, что я обнаружил? Что новорожденный младенец — это тот же старик. Он старше любого из нас. Старику этому требуется время, чтобы превратиться в младенца, — примерно месяц, я бы сказал. Тут он теряет свой возраст и начинает жизнь так, будто он первый человек на земле, а не последний. Он начинает с самого начала, как будто жизнь его не возникла еще тысячи и миллионы лет тому назад.

Раз уж все стали показывать свои карточки, я тоже показал фотографии отца, моей матери, Вирджила и дяди Нила, которые мне прислал отец. Потом Джо Фоксхол выложил карточку какой-то девицы в купальном костюме — воплощенный секс! Карточка обошла всех, но никто ничего не сказал, и она вернулась к Джо, и он тоже молча на нее посмотрел, и тогда я спросил:

— Кто это, Джо?

— А черт ее знает, — ответил он. — Я нашел ее у Вулворта. Она стоила всего десять центов, и я ее купил. Какая-нибудь киноактриса, наверное, которая еще не успела прославиться.

— Так на что она тебе? — спросил я. — Ты ведь ее не знаешь.

— На что она мне? — сказал Джо. — Считается патриотичным иметь при себе портрет какой-нибудь шлюхи. Ты обратил внимание, ведь целые страницы «Янк мэгэзин» заполнены фотографиями голеньких девчонок, верно? А зачем? Чтобы мы не забывали, во имя чего сражаемся. Во имя Ее. Я такой же патриот, как и всякий другой. Свой голенький идеал, за который я сражаюсь, я таскаю с собой повсюду. Мне не нужно выискивать его каждую неделю в «Янк мэгэзин». Я предпочитаю обладать своим собственным идеалом, а не всеобщим. За этот свой идеал я заплатил десять центов у Вулворта, и он принадлежит мне одному и никому больше. Военное министерство очень ловко придумало эту самую популярную страничку в «Янк мэгэзин». Когда посылаешь людей на смерть, надо им сначала показать немножко голеньких девчонок, ясно? Ребят нужно подбадривать хотя бы раз в неделю. А на мой взгляд, им можно было бы показать на этой страничке нечто более соответствующее обстоятельствам.

— В самом деле, разве это нужно ребятам? — спросил Виктор.

— Я один из этих ребят, — сказал Джо, — и это совсем не то, что мне нужно. Кто решает за нас, что нам нужно или не нужно? Но к черту все это, пошли отсюда, побродим по улицам Лондона.

Глава сорок восьмая

Ребята посещают площадь Пиккадилли, видят разбомбленные лондонские семьи, живущие под землей на станциях метро, и приобщаются к науке противовоздушной обороны

Мы вышли из ресторана и побрели. От Сохо мы прошли до площади Пиккадилли, где было полным-полно проституток. Это место было точно язва на теле города. У всех были карманные фонарики, и крутом плясали тонкие лучики, но света было недостаточно, чтобы толком что-нибудь разглядеть. Тротуары кишели солдатами и английскими девушками, они перемешивались между собой, словно красные и белые кровяные шарики в крови больного. Девушки прогуливались взад и вперед, останавливались, чтобы перекинуться с кем-нибудь несколькими словами, а потом либо уходили с новым знакомым, либо шли дальше. Со всех сторон доносились разговоры, и тихие и громкие, и смех, и крики, и пение; то тут, то там какая-нибудь девушка выкрикивала грязные ругательства солдатам, чем-то ее обидевшим, солдаты отвечали ей тем же, но вы не видели ни солдат, ни девушки, а между тем прибывали все новые и новые люди и занимали их место.

И вдруг среди этого шума и гама завыли сирены воздушной тревоги, и толпа стала разбегаться по убежищам, хотя многие остались на улице. Двое патрульных из наших Эм-Пи порекомендовали нам спуститься в метро тут же, на станции Пиккадилли. Там внизу мы увидели настоящую достопримечательность. Вдоль стен станции разбомбленные семьи устроили себе маленькие жилища — койки в два этажа с каким-нибудь ковриком перед ними.

Перед вами вся семья: отец, мать, двое-трое детей; малыши спят, а отец с матерью спокойно беседуют, не обращая внимания на всю эту толпу кругом, как будто сидят в своей собственной гостиной. Воздух там был не очень-то свежий, но люди к этому привыкли. Время от времени с грохотом подъезжали и останавливались поезда. Толпа народу входила и выходила, а женщина в комбинезоне, кондуктор, покрикивала на людей: «Шагай веселей, пошевеливайся!», «Быстрей, быстрей посадка», — и прочее в этом роде.

Мы слонялись по платформе, в то время как зенитные орудия палили по самолетам, а самолеты сбрасывали бомбы. Мы разглядывали людей, которые ведут свое хозяйство глубоко под землей, под улицами Лондона, на станциях метро, или, как они называют более точно, в подземке. Поезда все приходили и уходили, и вот пришел один поезд, который направлялся в Кокфостерс[10]. И тогда Джо предложил поехать в Кокфостерс — и, черт возьми, в самом деле, ведь мы пересекли океан и остались целы и невредимы, а сейчас вот город бомбят и масса людей теснится под землею — и поэтому нам показалось очень смешно, что поезд отправляется в курятник. Мы стали шутить и смеяться по этому поводу, а англичане, улыбаясь, говорили друг другу:

— Уж эти американцы — вечно они смеются.

В названии Кокфостерс ничего смешного для англичанина нет. Это какое-то местечко, где живут обыкновенные люди, и никому в Англии не приходит в голову смеяться над этим. Нужно приехать из Америки, чтобы увидеть в нем что-то смешное, и, конечно, на самом деле это совсем не смешно, но нам казалось — ничего смешнее мы не слышали.

На станции было три или четыре подземных этажа, и мы осмотрели каждый, а потом вышли на улицу, но воздушный налет еще продолжался. Мы полюбовались огнями в небе, послушали, как где-то в стороне палили орудия, — все это напоминало детский праздник, — но тут патрульные из Эм-Пи сказали нам, чтобы мы оставались в укрытии, так как очень много народу было убито осколками зенитных снарядов — это еще опаснее, чем бомбы. Все-таки мы решили рискнуть. Мы прошли по Риджент-стрит к колонне Нельсона в Трафальгар-сквере, и писатель сказал:

— Здесь гулял по утрам Джордж Бернард Шоу.

Но зенитки так грохотали, что мы с трудом разобрали его слова.

Джо Фоксхол разговорился с писателем о Лондоне, о том, как богато он изображен в литературе, и о прочей ученой материи, а мы с Виктором только ушами хлопали. Время от времени нам чудился свист падающего осколка, и мы ныряли в какой-нибудь проем, чтобы укрыться, но ни одного осколка за все время не обнаружили. Позже трудно было найти парня в армии, у которого не было бы своего осколка. И у каждого была к нему история, чаще всего выдуманная. Вам расскажут, что осколок каким-то чудом принял форму шестиногого слона, и пересчитают для вас ноги, покажут туловище и хвост и будут назойливо восхищаться куском стали, который отлетел, накаленный докрасна, от крупного снаряда где-нибудь на высоте мили в небесах. И каждый, у кого я видел зенитный осколок, считал себя старым рубакой. Я не мог удержаться и сказал одному парнишке, у которого был осколок, пожалуй, вдвое больше серебряного доллара, чтобы он пробил им себе череп и поглядел, что из этого выйдет. После этого он стал всем рассказывать, что осколок угодил ему в голову и лишь каким-то чудом он остался жив. Иному парню все равно, верят ему или нет, лишь бы у него был свой осколок, а к нему — подходящий рассказ.

Налет, казалось, никогда не кончится, и мы решили идти потихоньку, вплотную к домам, по направлению к нашей казарме. Но Эм-Пи все время к нам цеплялись и гнали нас в укрытия. С ними самими, дескать, ничего не станется, так как на них стальные каски. Я спросил: а что, если осколок минует каску и угодит в плечо? А они говорят, осколки, дескать, поражают всегда только голову, и ступайте, дескать, в укрытие, — ну а мы продолжали себе потихоньку двигаться вперед и минут через сорок пять дошли до нашей казармы. Мы поднялись по лестнице на наш пятый, верхний этаж, улеглись на койки, поболтали немножко и спокойно заснули.

Итак, мы в Лондоне. Мы посмотрели город, увидели, какие замечательные в нем люди, а ведь их выгнало бомбами из дому и живут они в туннелях метро! На следующую ночь опять была бомбежка. Мне с писателем посчастливилось побывать на плоской крыше шестиэтажного дома — мы были в гостях у его приятеля, — и мы наблюдали всю картину, то и дело кланяясь падающим осколкам, которые с шумом ударялись о крыши и мостовую. Это было страшное зрелище, но и ничего не могло быть красивее, если отвлечься от мысли, что это связано с разрушением и убийством. Зенитные орудия забили сразу же после объявления воздушной тревоги, и мы слышали, как люди разбегаются по убежищам, но не видели их. Яркие лучи забегали над городом, стали обшаривать небо в поисках самолетов. Всякий раз, когда на мгновение замолкали зенитки, было слышно, как где-то очень высоко в небе гудят бомбардировщики. Мы видели, как самолеты сбрасывают осветительные снаряды. Сбрасывали их пачками по три, и они медленно опускались, скользя по ветру и давая массу света, чтобы летчикам было видно, куда бросать бомбы, если только зенитки их раньше не собьют. Потом небо стали долбить пурпурные, розовые, темно-красные ракеты, взлетавшие, точно фейерверк, и озарявшие чашу неба своим жутким, диковинным светом. Все это было похоже на праздник, а не на войну.

Друзья писателя, у которых мы были в гостях, сошли вниз, в бомбоубежище, потому что им совсем не нравилась вся эта катавасия, но писатель спросил, нельзя ли ему остаться наверху и посмотреть, и ему сказали, что можно, если он такой сумасшедший, и тогда я тоже попросил разрешения остаться. Друзья писателя сказали, чтобы он все-таки не валял дурака и по крайней мере оставался под прикрытием, не торчал бы на виду на крыше, не высовывался, чтобы что-нибудь разглядеть, и вообще поскорее прекратил бы свои наблюдения и спустился с крыши в убежище. Ну, мы стояли и смотрели, пока налет не кончился, а продолжался он часа полтора. Это было прекрасное зрелище, нас не задел ни один осколок, и ни одной бомбы не упало поблизости. Впрочем, мы видели, где упала одна: там все было в огне. Позднее мы узнали, что бомбы попали в три или четыре места и там тоже были пожары.

О таких вещах в газетах не пишут, и единственный способ что-нибудь узнать — это увидеть собственными глазами или послушать, что говорят. Но слухи распространялись самые неправдоподобные: если верить молве, то весь Лондон горел; и хотя кругом не видно ни малейших следов пожара, сплетник тут же назовет вам какую-нибудь отдаленную часть Лондона: «Там, за Элефантом и Каслом, все сплошь в огне».

По счастью, это было не так.

Глава сорок девятая

Писатель и Весли устраиваются в своей собственной конторе

Второй день нашего пребывания в Лондоне прошел очень оживленно, и мы получили некоторое представление о том, зачем мы в Англии. После обеда нас построили, и сержант сделал нам внушение, которое всегда получают вновь прибывшие. Он сказал нам, чтобы мы не забывали, что мы в Лондоне гости и что от нас самих зависит произвести хорошее впечатление на англичан. Никакого озорства, никакой развязности, никаких диких трат, ибо только дурак может мотать деньги в такой стране, как Англия, где людям уже давно приходится во многом себе отказывать. Он сказал нам, что англичане живут намного хуже американцев и ничего не может быть оскорбительнее, чем когда американские солдаты являются в Лондон и швыряют деньгами, точно миллионеры. Он разъяснил, какой у нас будет распорядок дня, указал, в чем будут заключаться наши обязанности. Особое внимание он просил нас уделять нашей выправке — быть всегда бравыми и подтянутыми.

Вскоре после этого Джо Фоксхол пришел наверх и сообщил, что мы, вероятно, сможем, если захотим, переехать из казармы на частную квартиру, потому что другие уже так делали, и хотя это не было разрешено официально, но фактически поощрялось, так как казарменных помещений не хватало. Джо сказал, что обрабатывает сержанта, — похоже, что дня через два-три ему удастся оформить сделку и, может быть, нас даже освободят от несения нарядов. Это была самая приятная новость для нас за долгое время.

На третий день нам сказали, куда ходить на работу. Это было красное кирпичное здание недалеко от Гросвенор-сквера. Мне с писателем отвели для занятий уютную комнатку с двумя столами, двумя пишущими машинками и телефоном, — там мы и обосновались. Джо Фоксхол и Виктор Тоска устроились через коридор в другой комнате, почти такой же, как наша, только без телефона и с одним столом и стулом. Впрочем, делать им особенно было нечего, так что они попросту слонялись из угла в угол и болтали.

Еще когда мы возвратились в Нью-Йорк из Огайо, писатель оформил меня как своего сотрудника. Мы написали с ним один сценарий, который нам не очень претил, ибо речь там шла о том, как грузить товарные вагоны, и убивать никого не нужно было. Мы обсудили еще пять или шесть сценариев, в задачу которых входило воодушевлять людей на смерть, но писать их не стали, уж больно противно было. Сценарий о товарных вагонах я сделал сам, но для этого не нужно быть писателем. Мы были рады, когда узнали, что учебного фильма по этому сценарию в конце концов делать не будут. Для этого была использована чья-то другая работа. Тот сценарий, что мы написали о физкультуре, тоже не был поставлен. Мы всегда радовались, если наш материал не шел в дело.

Теперь мы с писателем только писали письма и болтали. Писатель отвечал на телефонные звонки. Время от времени кто-нибудь изъявлял желание получить от него интервью. Он обычно старался уклониться, но журналисты — народ упрямый, а американское пресс-бюро давало им на это разрешение, так что у нас в конторе то и дело появлялись представители то одной, то другой лондонской газеты. Я в таких случаях вставал, чтобы уйти, но писатель всегда просил меня остаться. Интервьюер обычно задавал писателю вопросы в таком духе, как задаются Джорджу Бернарду Шоу или Г. Дж. Уэллсу, но писатель ничуть не смущался и спокойно отвечал на вопросы.

Они записывали все, что он говорил, а чтобы он ни говорил, все было приятно слушать, потому что он всегда ухитрялся говорить правду, как бы несвоевременно она ни звучала. Он знакомил меня со всеми, кто приходил его интервьюировать, и говорил, что я его сотрудник.

— Если хотите знать правду, — говорил он, — этот девятнадцатилетний юноша — лучший писатель, нежели я.

Ну, интервьюеры, конечно, полагали, что он шутит, ибо считалось, что он всегда говорит вещи, которые можно истолковать так и этак, но он уверял их, что это серьезно, и они восклицали:

— Вы хотите сказать, что, по-вашему, есть на свете писатель лучший, чем вы? А мы-то думали, вы считаете себя лучшим писателем в мире.

А писатель говорит:

— Я лучше большинства, но он лучше меня. В девятнадцать лет я и наполовину не был таким писателем, как он. Вы о нем еще услышите, если он останется жив.

Его спрашивали, что он думает об англичанах, и он говорил:

— Англичан я всегда любил, и теперь люблю их еще больше.

Им хотелось бы знать почему, и он отвечал:

— Потому что я их знаю теперь немножко лучше. Они не лучше и не хуже других народов, но я их люблю чуточку больше других за их писателей. Я терпеть не могу их политических деятелей, но люблю их писателей.

Время от времени он давал мне задание написать короткий рассказ — он отводил мне на это три часа, — а потом прочитывал рассказ вместе со мной и объяснял, что в нем хорошо и что плохо, и таким путем многому меня научил. Он говорил, чтоб я не считал себя невеждой только оттого, что я не ходил в университет. Он утверждая, что это совсем не так, а вот в моих писаниях нет-нет, да и проглянет сомнение в своих силах. Я ему объяснял, что это выходит как-то само собой, а он говорил, что такого нельзя допускать. Пусть только правильные вещи происходят сами собой. Чем больше человек допустит правильного и чем меньше неправильного появится на свет при его попустительстве, тем лучшим он станет писателем и, что еще важнее, тем лучше сделается сам. Единственное, что ценно в писательстве, — это то, что оно облагораживает прежде всего самого писателя, а отсюда уже способствует моральному росту читателя.

Так изо дня в день я узнавал от него все больше полезного, но и я не сидел да слушал молча все, что он мне говорил. Слушать-то я слушал во все уши, но и у меня являлись свои собственные мысли, и чаще всего они ему нравились.

Всякий раз, когда его спрашивали, пишет ли он сейчас что-нибудь, он говорил, что не пишет; когда его спрашивали почему, он отвечал, что не может, потому что носит военную форму, — он подождет, пока война кончится; вот уж тогда хватит времени и на писание. А когда его спрашивали, не собирается ли он написать о войне или об армии, он говорил:

— Ради бога, не задавайте глупых вопросов. Я не журналист, я — поэт. Я пишу обо всем.

И люди не знали, как это принять, потому что весь свет только и говорил, что об американских писателях и газетчиках, которые пишут книги о войне. Не было американского газетчика в Лондоне, который не выпустил хотя бы одной книги о войне. Многие из них напечатали по две и по три, а вот этот чудак писатель ждет, пока война кончится.

Он говорил, что ждет, пока кончится вся эта истерика, и тогда он сможет приняться за работу с того самого места, на котором его прервали. Он говорил:

— Самый истеричный народ в мире — это американцы, ужасно наивный и легко возбудимый. Чем спокойнее они с виду, тем нервознее на самом деле.

Глава пятидесятая

Писатель решает проблему, как поступить с немецким народом

Вскоре начались новые литературные события. Стали устраивать литературные конференции при участии офицеров высшего ранга. Мы с писателем всегда приезжали, и я слушал все, что там говорилось. Писатель был совершенно прав: внешне спокойные, все эти люди ужасно нервничали.

Первая встреча состоялась за обедом, который сопровождался неофициальным обменом мнений. Мы с писателем были единственными рядовыми среди присутствующих. Остальную компанию составляли старшие офицеры, начиная с капитанов и кончая полковниками, и множество штатских, иные из которых были гораздо моложе нашего писателя — окопавшиеся в тылу молодчики, на казенных хлебах и с большими деньгами, которым и делать-то было нечего, как только есть да болтать языком. Мне совсем не хотелось ходить на такие собрания, но писатель сказал, что я обязан сопровождать его всюду, где он должен бывать по службе. Это мой долг перед ним, говорил он. Вся эта музыка чересчур утомительна для одного человека.

Так вот на этом первом собрании все наелись до отвала, потом появились бутылки и началась выпивка. Атмосфера была приятная, полная неподдельной сердечности. Молодой штатский, руководивший совещанием от имени английского правительства, поставил на обсуждение следующий вопрос: «Как быть с Германией после войны?»

Наш писатель держал язык за зубами так долго, как только мог. Я видел, каким несчастным он себя чувствовал среди чванных болтунов, ибо все эти людишки в военном и в штатском, никогда в своей жизни ничем путным не занимавшиеся, да и сейчас ничем серьезно не интересующиеся, разыгрывали настоящую комедию, пыжились и важничали необычайно. И эти хвастунишки и пустомели взялись рассуждать о том, что делать с пятьюдесятью или шестьюдесятью миллионами человек. Все их предложения звучали просто чудовищно. Послушать их, так все немцы — сплошь преступники.

Наконец кто-то неосторожно спросил писателя, каково его мнение.

Писатель оглядел всех присутствующих. Я сразу увидел, как он сердит, но он начал очень спокойно.

— Единственное, что можно сделать, это перебить их всех, одного за другим, пока ни одного в живых не останется. Слишком сложна проблема для всякого иного решения, по крайней мере в настоящем собрании.

Все молчали, и он продолжал:

— Позвольте спросить, почему мы вообще обсуждаем эту проблему и кто нас об этом просил? Ибо если подойти к делу серьезно — а мы делаем вид, что это так, — то эта проблема потребует огромной напряженной работы всех лучших людей Америки, работы, которую нельзя завершить ни в пятьдесят, ни даже, может быть, в сто лет, и я не думаю, чтобы наша страна жаждала взять на себя такую ответственность. А если она и готова взять на себя эту ответственность, боюсь, что лично я не смогу разделить ее ни в какой степени, так как у меня несколько иные планы на будущее. Прежде всего, я думаю, такая работа настолько значительна, что должна привлечь усилия людей, более к ней подготовленных, чем мы с вами. Если же мы здесь собрались, чтобы есть, пить и разговаривать, и разговоры наши не следует принимать всерьез, то я предложил бы лучше обсудить, что нам самим делать после войны, ибо тут мы все сможем с большим успехом использовать наше время и силы, чем в приложении к той проблеме, которая, как мне кажется, должна решаться самим немецким народом. Есть среди присутствующих хоть один немец?

Я было думал, что такими речами он навлечет на себя кучу неприятностей, но ничуть не бывало, ничего не произошло — все тотчас же забыли, о чем он говорил, и продолжали молоть всякий вздор, толочь воду в ступе, как говорится. Я уже здорово был на взводе к тому времени, так что мне было на них наплевать. Я знал, что им все равно не справиться и с самими собой, не говоря уже о немцах, и поэтому не принимал никакого участия в их трескотне, хотя тот парень, что задавал обед от имени правительства, то и дело справлялся о моем мнении.

Я ему только отвечал: «Да ну вас всех… не приставайте!» — и все подливал да подливал себе.

Из этой первой встречи я много чего узнал о людях подобного типа, которые пытаются изобразить из себя представителей целой нации — в данном случае американцев, — а в самом деле, насколько я понимаю, принадлежат к представителям низшей разновидности человечества. Людей, которым претит все это кривлянье и многоглаголание, не больно-то, видно, тянет к государственной деятельности.

Глава пятьдесят первая

Ребята снимают квартиру на Пэл-Мэл, Весли пишет письма и получает от своего дяди Нила письмо, полное хороших новостей

В один прекрасный день Джо Фоксхол нам сказал, что достиг взаимопонимания с сержантом, и если мы сумеем подыскать квартиру и если мы четверо хотим жить вместе и делить между собой расходы, то можем переехать туда из казармы и обрести, таким образом, немножко больше свободы. Нам всем хотелось остаться вместе, так что мы тут же взялись за поиски жилища и через два дня переехали в квартиру из трех комнат: гостиная, две спальни с двумя кроватями в каждой и прекрасная большая ванная с душем. Мы с Виктором заняли одну спальню, Джо с писателем — другую, а гостиная была общая для всех. Все получилось отлично. Этот дом назывался Локсли Мэншн. Когда-то это был прекрасный особняк. Он помещался на Пэл-Мэл, улице лондонских клубов, в двух кварталах от Сент-Джемса справа и в двух от Трафальгара слева.

Джо ухитрился выменять у одного лейтенанта продуктовые карточки за бутылку шотландского виски (которую Джо приобрел по знакомству за три фунта стерлингов через одного из мальчишек — лифтеров в здании, где мы работали). Благодаря этому мы смогли договориться с содержателями Локсли Мэншн, чтобы нам подавали завтрак, обед и ужин. Итак, мы вполне устроились, и у нас была уйма времени, чтобы поразмыслить о вторжении. Мы воображали, что оно начнется этак недели через две, в середине марта, но, конечно, этого не случилось.

Вторжение целиком занимало умы всех людей в Лондоне, в Англии, да и в Америке, вероятно, тоже. Им пестрели все газеты. Каждый по мере сил пытался угадать, когда оно начнется, и вскоре прошел слух, что никакого специального вторжения не будет: дескать, вторжение идет все время и так — с востока на русском фронте и с воздуха. Мы держим немцев в смятении и беспокойстве — вот это и есть вторжение.

Итак, теперь у нас была своя собственная квартира и свои кабинеты. Скоро все было оформлено более или менее официально, с разрешения начальства, так как нам с писателем полагалось бывать по вечерам на совещаниях, а раз мы были писатели, считалось, что мы работаем дома в любой час дня и ночи. Как-то писатель мне сказал, что у нас с ним все улажено и что он старается теперь устроить Виктора и Джо. У меня и у писателя всегда был на руках какой-нибудь материал для сценария, который нужно было просмотреть и изучить, но он мне говорил, чтобы я не принимал этого слишком всерьез. Нужно, мол, прочесть материал, разобраться в нем и быть готовым ответить на возможные вопросы, но писать только письма друзьям да время от времени какой-нибудь рассказ.

Я написал отцу, написал матери, написал Вирджилу и дяде Нилу, потом — Лу Марриаччи и Доминику Тоска; написал я и женщине, с которой дружил в Нью-Йорке, и другой, которая уехала домой в Сан-Франциско из Огайо, и написал матери Виктора, как обещал. Я рассказал ей, как нам повезло, как удачно складывались наши дела и как счастлив был Виктор, да и я тоже. Написал я также Гарри Куку, и Нику Калли, и Вернону Хигби, и еще одно письмо Какалоковичу. Я получил ответ от каждого из них, но самое замечательное письмо было от мамы. У нее был такой красивый почерк, и писала она такие чудесные вещи — я просто в нее влюбился.

Письмо от матери Виктора, написанное за нее его женой, тоже было удивительное. Она молилась все время за нас с Виктором, и да благословит нас бог еще и еще раз, и пусть я позабочусь о Викторе, а Виктор — обо мне.

Ну а дядя Нил! Черт возьми, я совсем с ним не был знаком, но он рассказал мне о том, что мне хотелось знать, больше, чем отец, мать и Вирджил, вместе взятые, — вероятно потому, что они не знали, как это выразить. Он писал, что отец работает у него и очень ему помогает. «Твоего отца все очень любят», — писал он. Старые ворчуны покупатели, которые раньше причиняли дяде массу беспокойств, совсем перестали ему докучать с тех пор, как отец подружился с ними и стал проявлять интерес к их жизни и хозяйству. У отца есть машина, писал дядя Нил, и он постоянно разъезжает с визитами к людям, с которыми знакомится в магазине. Он ничем не торгует, а просто ездит, чтобы посудачить с людьми, посмотреть их хозяйство, но вскоре после его визитов люди опять приезжают в лавку и заказывают товару больше, чем когда бы то ни было. И заказывают не отцу, а самому дяде Нилу. Стали приезжать и новые люди — те, что познакомились с отцом у фермеров, которых он навещал. Дядя Нил сам человек непьющий, а вот отец, тот постоянно приглашает кого-нибудь из посетителей лавки в бар, просиживает там с ними и выпивает, и они становятся добрыми друзьями, и, когда после этого люди заходят в лавку, торговля идет куда веселее, чем прежде, это он признавал. Вряд ли, как писал дядя Нил, отец делает все это намеренно — он совершенно лишен коммерческой жилки, — просто его добросердечие привлекает к нему людей. Теперь уж они с матерью никогда не расстанутся — это факт, утверждал дядя Нил. Сухой, теплый климат, видимо, был отцу на пользу на щеках у него появился румянец. Дядя Нил очень радовался, что у отца все пошло на лад; раньше он все удивлялся, почему его сестра не подумает о том, чтобы избавиться от моего отца, и не выйдет замуж за кого-нибудь другого, а теперь он понял. Он писал также, что просто не знает, куда девать деньги, — совсем как раньше говорил Лу Марриаччи, — так что отец теперь получает свою долю и будет получать всегда. Папа, мама и Вирджил переехали в свой собственный дом с десятью акрами хорошей приусадебной земли, а дядя Нил наконец собрался с духом и женился. Он писал, что все они ждут, чтобы я приехал к ним в Эль-Пасо надолго и хорошенько отдохнул, но я знал, что нигде никогда не останусь надолго, кроме как в моем родном Сан-Франциско, где я буду жить со своей женой и детьми. Но все-таки я был рад, что отец обосновался в Эль-Пасо.

Вирджил тоже мне написал. Он рассказывал о том, как раза два ездил с отцом на охоту, и как один раз они уговорили маму тоже поехать с ними, и как хорошо провели они время все вместе.

Написала мне и моя нью-йоркская подруга: она обещала писать не реже двух раз в неделю — и сдержала слово. Письма свои она печатала на машинке, и я всегда читая их с удовольствием, так как они полны были разных подробностей, понятных только нам двоим. Я ей тоже написал раза два или три.

Гарри Кук и Доминик уже давно закончили специальное обучение. Специальность свою они ненавидели, но скоро их должны были отправить на фронт — вероятнее всего, на Тихий океан. Они оба писали мне об этом, а Доминик, кроме того, все расспрашивал о Викторе. Он просил нас с Виктором сфотографироваться в Лондоне, и мы заказали одному из наших армейских фотографов полдюжины карточек и отослали их Доминику. Я посоветовал Виктору отправить по карточке жене и матери. Себе я заказал отдельно полдюжины и разослал своим: маме, нью-йоркской знакомой и той другой, в Сан-Франциско.

Глава пятьдесят вторая

Весли находит себе невесту, Джиль Мур из Глостера

Как только выдавалась свободная минута, я вытаскивал Виктора Тоска погулять по городу. Как-то в воскресенье мы прошли пешком до самого Лаймхауза, по Ист-Индиа-Док-род и через Пеннифильдс, китайскую часть Лондона. Я рассказывал Виктору, что мой отец родился где-то в районе Ист-Энда. Я там все внимательно разглядывал, потому что, черт побери, может быть, отец когда-нибудь смотрел на то же самое. Попадется на глаза какая-нибудь старая церквушка, и я уж знаю, что ее-то отец видел наверняка, и разглядываю ее подольше. Там было очень много мест, разрушенных бомбами, — эта часть Лондона особенно пострадала во время больших бомбежек — бедному люду всегда достается больше.

Мы с Виктором много гуляли по Лондону. То пройдемся как-нибудь вечерком в Риджентс-парк, то по Стренду. А то и в Уайтхолл или Гайд-парк. Мимо собора св. Павла и по Треднидл-стрит. Мимо Олд-Бэйли к станции Ливерпул-стрит. Через мосты Ватерлоо, Вестминстерский, Лондонский, Блекфрайерс, Тауэр — через все, какие ни на есть. Лондон — самый лучший город для прогулок из всех, что я знаю.

Но, черт возьми, я все не встречал своей девушки, а именно этого мне хотелось больше всего. Много раз я ходил и на площадь Пиккадилли поглядеть на девиц, которые отчаянно торговались с ребятами, стараясь не продешевить, я и сам несколько раз договаривался с этими девицами, но они нагоняли на меня такую тоску, что в другой раз уже не хотелось с ними встречаться.

Как-то вечером, когда я слонялся по Пиккадилли, разглядывая прохожих, ко мне подошла какая-то девчушка. Она была так молода, что я не поверил своим глазам, и мне это совсем не понравилось. Ей можно было дать лет четырнадцать-пятнадцать. Казалось, она сама не понимает, что делает, и я предложил ей пройтись. Мы прогулялись до Сент-Джемс-парка, сели на скамейку и поговорили. Я почти сразу почувствовал, что это, может быть, моя девушка, но мне была ненавистна мысль, что она гуляла по площади Пиккадилли и подошла ко мне с определенной целью, потому что, если это было так, она не могла стать моей девушкой, даже если она была мне предназначена, — я этого не допускал.

Я ей сказал, чтобы она говорила мне правду — ни в коем случае мне не лгала, потому что я ненавижу ложь. Я сказал ей, что она мне нравится и если то, о чем я думаю, правда, то это разобьет мне сердце, и все же она не перестанет мне нравиться. Она мне рассказала, что приехала в Лондон из Глостера только сегодня днем — она убежала из дому. Она была голодна, и у нее не было денег. Одна уличная женщина посоветовала ей заняться тем самым, что она пыталась делать. Эта женщина разрешила ей воспользоваться своей квартирой, если ей удастся кого-нибудь подцепить. Я сказал девушке, чтобы она проводила меня в эту квартиру.

Мы прошли с полмили и остановились у каких-то дверей, и девушка позвонила, но никто не ответил. Мы зашли в соседнюю закусочную и поели картошки с рыбой, а потом вернулись к тем дверям и опять позвонили, и нам открыла какая-то женщина. Я сунул ей фунтовую бумажку и зашел с ней в переднюю. Я попросил ее рассказать про девушку. Она сказала, что встретилась с ней в первый раз только несколько часов тому назад. По ее словам, эта девушка очутилась в Лондоне без гроша, слегка ошалелая, как многие другие в эти дни, и она пожалела ее и сказала, что она может остаться у нее ночевать и, может быть, заработать фунтик-другой, если у нее есть на это способности.

Я поблагодарил эту женщину и повел свою девушку обратно в Сент-Джемс-парк, чтобы обсудить все как следует. Что ни говори, она мне нравилась. Я не был уверен, что люблю ее так, как должен был бы полюбить свою девушку, но я чувствовал, что она мне очень нравится. Она сказала, что ей уже почти семнадцать, а выглядит она моложе оттого, что семья у них бедная и они никогда не едят досыта — она всегда немножко голодна.

Я привел ее к себе домой. Писатель сидел в гостиной и читал. Джо и Виктор уже легли. Я спросил писателя, что же мне с ней делать. Он сказал, ей нужно принять ванну и лечь спать — можно в гостиной на кушетке. Я ей так и сказал, пусть она примет ванну, и дал ей одну из своих пижам. Мы с писателем приготовили ей постель на кушетке. Скоро она вышла из ванной и легла спать.

У нее было нежное личико со вздернутой верхней губой, что придавало ей по-детски недоуменный вид и масса мягких, густых, падающих на плечи светлых волос. Она была вся такая маленькая, беленькая, с детскими ручонками и по-детски маленькими ножками. Но что особенно проняло мое сердце, это ее большие, широко раскрытые голубые глаза — изумленные глаза испуганной девочки посредине сумасшедшего и жестокого мира. Писатель закрыл дверь в гостиную, и я попросил его пройтись со мной по улице, так как хотел с ним поговорить о ней. Но он сперва прошел в ванную и позвал меня, оказывается, девушка выстирала всю свою одежду и повесила сушить.

Мы вышли на улицу, и я стал рассказывать о ней писателю:

— Она подошла ко мне на площади Пиккадилли, совсем как настоящая проститутка. Я не поверил своим глазам и повел ее в Сент-Джемс-парк, и там мы с ней поговорили. Ей почти семнадцать, но выглядит она моложе. Она убежала из дому, потому что семья у них очень бедная и она не может ужиться с матерью, а отец умер. Как вы думаете, она правду говорит?

— Достаточно на нее посмотреть, — сказал писатель — Конечно, она не лжет.

— Ну так что же мне с ней делать?

— Женитесь на ней.

Мы шли по улице, и я вспоминал девушку, и то, что она мне рассказывала, и ее глаза, которые пристально смотрели на меня, и ее чистенькие ручки после ванны и маленькие ножки, — и, черт возьми наверное я не знал, но мне казалось, что это моя девушка. Мне казалось, что вот я нашел ее наконец, и мне оставалось только увериться. Она была как раз такая, какой должна была быть по моим представлениям, и мне оставалось только в этом убедиться.

Но я должен был также выяснить, нравлюсь ли ей я сам.

Я напомнил писателю об армейских порядках относительно солдат, которые женятся на англичанках: начальник гарнизона назначит обследование, которое будет тянуться два или три месяца, потому что они всегда рады расстроить англо-американский брак, а попробуй-ка обойдись без разрешения начальства; словом, все это ужасная волынка.

— А вы просто женитесь, и все тут, — сказал писатель.

— То есть как это?

— Проверьте прежде, подходит ли она вам. Узнайте, подходите ли ей вы. Можете вы так полюбить друг друга, чтобы пожениться и иметь детей и прожить всю жизнь вместе? Забудьте о начальстве. Скажите мне, что вы решили, и я что-нибудь придумаю.

— А что вы по-честному о ней думаете?

— По-моему, она изумительная. Из всего, что я понял в ней, — это ваша жена. Вам обоим здорово повезло.

Глава пятьдесят третья

Весли и Джиль посещают миссис Мур, которая благословляет свою дочь на замужество

Конечно, это была моя девушка. Мы провели неделю в прогулках и разговорах, и все, что я себе позволял, это подержать иногда ее руку в своей. Ни разу я ее не поцеловал и не тронул, потому что был в нее влюблен так, как бывают влюблены друг в друга дети. Она познакомилась с Виктором Тоска и Джо Фоксхолом, и все хорошо понимали, как обстоят дела. Чтобы не усложнять положения, мы решили ничего не сообщать о ней персоналу Мэншна, так что ей приходилось вставать спозаранку, убирать с кушетки свою постель и не показываться, пока не подадут завтрак, а тогда мы все садились за стол, и она завтракала вместе с нами.

Однажды после обеда я поехал с Джиль к ней домой в Глостер, чтобы познакомиться с ее матерью.

Они жили в грязном ветхом домишке на грязной улице, и там было еще пятеро детей, из которых только один парнишка был старше Джиль — брат ее, приехавший в отпуск из армии.

Он был примерно одних лет со мной, немножко похож на сестру, но парень он был угрюмый. Нищета его угнетала.

— Что вам нужно от моей сестры? — спросил он.

— Я хочу на ней жениться.

Скоро из другой комнаты к нам вышла ее мать. Нельзя сказать, чтобы она была некрасива — просто это была бедная, усталая женщина, много пережившая в своей жизни.

— Вы кто будете? — спросила она.

— Меня зовут Весли Джексон.

— А дочка моя вам на что?

— Я приехал, чтобы просить у вас ее руки.

— А содержать ее вы сможете?

— Да, смогу.

Она предложила мне сесть. Мы все присели и поговорили, и она задала мне кучу вопросов о моей семье, и вероисповедании, и о всяких других вещах, о которых хотят знать матери, когда кто-нибудь хочет жениться на их дочери. Казалось, она проявляет больше любопытства ко мне, чем беспокойства о судьбе своей дочери, но она была совсем не плохая женщина, просто бедная и потерявшая надежду на какое-нибудь улучшение в жизни семьи. Все-таки было видно, что она была когда-то красивой женщиной и недурной матерью, но обстоятельства сложились слишком неудачно для нее. Парень, который был в отпуске, постепенно стал держаться куда приветливее, и мать Джиль наконец спросила:

— Когда вы собираетесь жениться?

— Да хоть сейчас.

— Ей еще нет семнадцати.

— Я думаю, вы могли бы написать мне какую-нибудь бумажку, что согласны на ее замужество.

— Что вы хотите, чтобы я написала?

— Ну хотя бы так: «К сведению всех, кого это касается. Настоящим одобряю брак моей дочери Джиль, рожденной тогда-то и тогда-то, там-то и там-то, с Весли Джексоном, рожденным в Сан-Франциско 25 сентября 1924 года». И ваша подпись.

Она подошла к столу, достала семейную библию, пачку линованой писчей бумаги, бутылочку чернил и перо. Открыла страницу библии, где она записывала даты рождения и смерти членов своей семьи, написала нужную бумажку и подала мне.

«К сведению всех, кого это касается. Настоящим одобряю брак моей дочери Джиль, рожденной 11 сентября 1926 года в Глостере, Англия, с Весли Джексоном, рожденным 25 сентября 1924 года в Сан-Франциско, Америка. Моя девичья фамилия — Скотт, место рождения — Данди. Мой муж Майкл был ирландец, но пресвитерианского вероисповедания. Он был рыбак, погиб в море шесть лет тому назад. Пэг Мур. Глостер, 17 марта 1944 г.»

После этого она протянула руки своей дочери, и Джиль с плачем бросилась к ней, они расцеловались, мать слегка похныкала и высморкала нос, потом обняла меня, и мы с ней тоже поцеловались щека в щеку. Потом Джиль поцеловала брата, который был в отпуске, и по очереди расцеловалась с двумя младшими сестрами и двумя младшими братьями, и тут мы с ними простились.

На обратном пути к вокзалу я в первый раз обнял свою невесту, и на глазах у меня выступили слезы, оттого что я увидел слезы на глазах у нее. Я поцеловал ее в глаза и в губы и понял, что нашел наконец свою девушку, потому что певец моей песни запел в моем сердце, запел во весь голос «Валенсию». Сердце мое взыграло, и я благодарил бога за жену, за ее мать, и братьев, и сестер, и за ее отца, погибшего в море. Особенно за него благодарил я бога, за Майкла Мура, которого я не знал, ибо я был полон любви, обнимающей даже мертвых.

Глава пятьдесят четвертая

Джо Фоксхол из Бейкерсфилда совершает брачный обряд над Весли Джексоном, из Сан-Франциско и Джиль Мур из Глостера, а Виктор Тоска и писатель присутствуют как свидетели

Сидя в поезде на обратном пути в Лондон, я чувствовал себя уже женатым, я знал, что у меня есть жена и будет когда-нибудь сын, потому что в кармане у меня лежала бумажка от матери моей невесты, а сама она сидела бок о бок со мной — о радость, о счастье! — мой собственный ангел бок о бок со мной. Я наслаждался ее прикосновением, ее запахом, ее нежностью и кротостью. Я был так счастлив, что почти благодарил бога за то, что идет война, что меня призвали, перевезли через океан по воле его и высадили в Лондоне; за то, что я пошел на площадь Пиккадилли поглядеть на людей, — ведь если бы всего этого не случилось, я бы не встретил своей любимой.

Я молил бога простить мне, что я прежде ненавидел тех людей в Америке. Я не мог их больше ненавидеть, ибо они послали меня в Лондон, где я нашел свою жену.

Скоро мы были уже дома. Писатель сидел в гостиной и читал мой рассказ, написанный по его заданию. Я протянул ему бумажку, которую получил от матери своей невесты. Когда он ее прочел, я сказал:

— Мы хотим пожениться сегодня же вечером.

— Правильно, — сказал писатель.

Тут как раз зашел Джо Фоксхол, и ему я тоже показал бумажку, а писатель спросил:

— Джо, вы понимаете что-нибудь в брачных обрядах?

— А что тут понимать? — говорит Джо.

— Ну вот и хорошо, — сказал писатель. — Надо устроить Джиль и Весли самый что ни на есть лучший обряд.

Джиль знала, как обстоит дело в армии, — обо всей этой волынке с получением разрешения от начальника гарнизона и прочей канцелярщине, — и поэтому мы решили совершить обряд по-своему. Библии у нас под рукой не оказалось, и Джо позвонил прислуге и попросил одолжить нам их библию. Старый Дэн, который обслуживал весь дом, принес нам библию, и Джо стал ее просматривать в поисках чего-нибудь подходящего к случаю. Потом пришел Виктор Тоска, ему я тоже показал свою бумажку, словом, все уже было готово для предстоящей церемонии. Кольцо я купил еще утром, оно лежало у меня в кармане. Я весь дрожал от волнения, это был самый важный день в моей жизни — день, о котором я так мечтал, — и вот наконец я стою рядом с моей прекрасной Джиль, а она, бледная, с широко раскрытыми глазами, ждет, когда ей нужно будет сыграть свою роль в брачном обряде.

Виктор был в восторге, он попросил нас чуточку обождать и выбежал. Минут через десять он возвратился с двумя бутылками шампанского. Старый Дэн внес за ним ведро со льдом и пять бокалов. Он увидел Джиль в первый раз и поклонился ей. Я спросил у него, не найдется ли в доме свободной квартиры для меня и моей молодой жены. Он нас поздравил и сказал, что есть небольшая квартирка, которую он может нам сдать на недельку, а после придется ее передать тем людям, которые закрепили ее за собой. Тут я дал ему три фунта и попросил достать немного цветов и поставить их в этой квартирке — алых роз, сказал я.

Словом, я обалдел. Я не знал, смеяться мне или плакать, все в голове перемешалось. Но вот Джо сказал, что он готов, и тут уж я совсем разволновался. Джо поставил писателя рядом со мной, Виктора — рядом с Джиль, а сам стал напротив нас и приступил к выполнению обряда. Это была самая прекрасная церемония, какую я когда-либо видел. Не знаю, что тут было из библии, а что Джо сам придумал, но он, по-моему, говорил как раз то, что нужно. Я не мог удержаться от слез, ибо найти свою девушку и жениться на ней — это самое трудное и прекрасное в жизни, а я ее нашел и женился.

Наступила минута, когда я должен был надеть обручальное кольцо на пальчик моей невесты, и я это сделал, а Джо сказал:

— Перед богом и друг перед другом ты, Весли Джексон из Сан-Франциско, и ты, Джиль Мур из Глостера, отныне и вовеки — муж и жена, а в грядущем — отец и мать.

Джо закрыл библию, а я обнял Джиль и поцеловал. После этого писатель, Джо и Виктор поцеловали ее тоже один за другим, и Джиль заплакала, а за нею и я. Но наши друзья были так за нас счастливы и веселы, что, глядя на них, и мы рассмеялись сквозь слезы. Виктор откупорил шампанское и наполнил бокалы, и все выпили за Джиль и за меня. Я тоже выпил за каждого — за долгую и счастливую жизнь Виктора Тоска, Джо Фоксхола и писателя. Потом я выпил за свою молодую жену, а она за меня. Пили мы до тех пор, пока не выпили все, что было.

Потом пришел старый Дэн с ключом от моей собственной квартиры, и друзья велели мне отвести жену домой и перенести ее через порог на руках.

Глава пятьдесят пятая

Весли и Джиль становятся мужем и женой, чтобы иметь сына, если будет на то божья воля

Я взял Джиль за руку, и мы вышли. Но мы не пошли сразу домой. Мне хотелось сначала побродить с молодой женой по улицам Лондона. Мы прошли по Риджент-стрит на площадь Пиккадилли, где мы в первый раз встретились. Мы постояли на том самом месте, где стояли в тот вечер. Мы прошли в Сент-Джемс-парк и посидели на той скамейке, где сидели тогда и разговаривали. Потом прошли к дому, где жила та женщина, и я позвонил. Когда она открыла дверь, я сказал:

— Мы теперь женаты, и я пришел поблагодарить вас за участие к моей жене, когда она была одна во всем городе.

Мне хотелось подарить этой женщине что-нибудь за ее доброту, но у меня с собой ничего не было, кроме денег, а денег в такую торжественную минуту я дать не мог. Женщина молча уставилась на меня, и я не совсем уверен, поняла ли она, о чем я ей говорил.

Мы пошли обратно к площади Пиккадилли, по Хэй-маркет, а там, на тротуаре, сидел на табуретке старик и играл на старом разбитом пианино. Я подошел к нему и, когда он кончил играть, попросил:

— Не можете ли вы сыграть для меня песню, которая называется «Валенсия»?

И старик сыграл «Валенсию», а я, счастливый, крепко обнял свою женушку и сказал ей:

— Это наша песня — песня нашей с тобой жизни.

Я дал старику горсть монет и опять пошел бродить по Лондону со своей подругой, восхищаясь городом и всеми встречными.

Когда мы подошли к дверям нашего жилища, я поднял свою женушку на руки и перенес ее через порог. Итак, теперь мы муж и жена навеки.

У нас был свой угол, повсюду алели розы. А на столе две бутылки вина — от Виктора, Джо и писателя. Я откупорил бутылку и налил жене и себе по бокалу, и тут пришел старый Дэн, чтобы узнать, что мы хотим на ужин. Я был слишком взволнован, чтобы есть, но Джиль поесть было нужно — ей много нужно было теперь есть, — и поэтому мы заказали всякой всячины, и старый Дэн стал подавать нам блюдо за блюдом, а мы с женой сидели за столом, и ели, и смотрели друг на друга.

Я все ел да ел и глядел на мою милую Джиль.

Всю эту ночь я продержал ее в объятиях, до самого утра. Утром мы встали, отдернули светомаскировочные шторы и стали смотреть на незнакомый нам мир, и он показался нам прекрасным. Потом я отослал Джиль обратно в постель. Когда она снова уснула, я подошел к ней, и залюбовался ее милым спящим лицом, и поцеловал ее в губы. Так было и в следующую ночь и еще в следующую — так было много ночей подряд, пока я не понял, что для Джиль пришла пора стать истинной женой своему мужу и, слив его любовь со своей любовью, испытать, не воплотится ли их взаимная нежность по милости божьей в сыне.

Я купил семейную библию и записал в ней дату, когда мы с Джиль в первый раз были вместе: «В ночь с субботы на воскресенье. 25/26 марта 1944 года, — сына ради, если будет на то божья воля».

Потом мы стали ждать и надеяться и, когда пришло время, узнали, что наши ожидания были не напрасны. С каждым днем мы убеждались в этом все больше и больше, и вот как-то утром Джиль почувствовала сильную тошноту, и я повел ее к доктору. После нескольких визитов он подтвердил, что это так, и я полюбил Лондон даже больше, чем Сан-Франциско, потому что в Лондоне была зачата жизнь моего сына.

Теперь уже я стал не тем Весли Джексоном, каким был прежде. Теперь я был мужем и отцом, и все вокруг для меня изменилось.

Глава пятьдесят шестая

Весли и Джиль находят квартиру, получают подарки и деньги и просто оглушены своим счастьем

Джиль нашла для нас небольшую квартирку на улице Карла Второго. Она возилась с ней до тех пор, пока квартирка не стала походить на нее самое — поистине это был наш родной уголок! Была там и маленькая кухонька, и Джиль стала готовить мне завтраки и ужины. Она не позволяла мне отдавать белье в прачечную, так как это было слишком долго, а потом просто ей самой хотелось мне постирать. С каждым днем она становилась все прелестнее, а чем прелестней она становилась, тем больше я изумлялся своему необыкновенному счастью.

Я написал маме и все ей рассказал, потому что такого рода новости больше касаются матери, чем отца. Я послал маме несколько наших фотографий и сообщил, что Джиль ожидает ребенка и мы надеемся и верим, что это будет сын. Я написал также миссис Тоска, так как знал, что ей будет приятно услышать, что я наконец нашел себе жену. Она меня об этом спрашивала в Нью-Йорке, и я ей тогда сказал, что давно уже ищу невесту, но все никак не найду. Написал я и Лу Марриаччи, и моему старому другу из Сан-Франциско Гарри Куку — и тоже послал им наши фотографии.

Письмо, которое я получил в ответ от мамы, было такое чудесное, что Джиль над ним плакала. А Лу — этакий чудак, совсем сумасшедший — прислал мне свадебный подарок — пятьсот долларов. Я и без того не знал, когда смогу с ним расплатиться, но он мне писал, чтобы я об этом и думать не смел, потому что его новый ресторан все равно дает ему слишком много. Он писал, что я принес ему такую удачу, какой у него не было за всю его жизнь. Писал, что ему очень недостает моего отца, но он рад, что отец дома и что у него жизнь наладилась.

Отец уже давно посыпал мне деньги каждую неделю, а на этот раз, по случаю моей женитьбы, прислал сразу крупную сумму. Я открыл на имя Джиль текущий счет в банке и заставил ее купить себе белья и одежды, сколько можно было получить по ее талонам.

Мы с писателем просиживали целые дни в нашей конторе и болтали обо всем на свете. Раз в три-четыре дня он заставлял меня написать рассказ, и я писал, а он читал и давал свою оценку. Он утверждал, что я пишу все лучше с каждым днем. С Виктором Тоска мы тоже частенько посиживали и рассуждали о нашем житье-бытье, о том, какие мы с ним счастливые, что у нас такие прелестные женушки и у каждого скоро будет наследник; если бог пошлет — то сын; но если и дочь — все равно; я так любил мою Джиль, что иногда даже сомневался, а не лучше ли вместо сына маленькую девчурку, похожую на мать, и все-таки я надеялся, что это будет сын. И Джо Фоксхол всегда был тут же и все сетовал, что вот мы все женаты, а он нет.

Чудесные деньки шли один за другим, и мы с Джиль были так счастливы, что нам просто не верилось, что это правда. Приду, бывало, домой, а она сидит на кухне и плачет, как дурочка. Я спрашиваю, что это с ней, а она говорит:

— Никогда мне и не снилось, что я могу быть так счастлива. Никогда не думала, что можно так полюбить человека, как я тебя люблю, но, когда я вижу тебя, я чувствую, что ты меня любишь еще больше, и от этого я делаюсь такой счастливой — ну прямо мне кажется, что все это мне снится. Живу, как во сне, — а вот мама…Ну какое счастье она, бедная, видела в жизни?

Я сказал Джиль, чтобы она взяла из банка двадцать пять фунтов и съездила навестить мать, но она все не решалась. Я уговаривая ее целую неделю, пока она наконец не согласилась. Я знал, что ее мать будет очень счастлива, если она приедет, а я хотел, чтобы все, кого мы знаем, были счастливы. Да и самой Джиль, конечно, приятно побывать у своих. Я ей сказал, что, когда мне перепадут какие-нибудь деньги, я пошлю их ее матери. А пока, сказал я, я буду посылать ей через банк, скажем, пять фунтов в неделю. Это немного, но для ее матери кое-что будет значить. Так я и сделал. Когда Джиль вернулась из первой поездки к родным, она мне рассказала, как была счастлива ее мать, и как гордилась своей дочкой, и как обрадовалась, узнав, что Джиль ждет ребенка. До чего же был счастлив я сам, услышав все это. Я сказал Джиль, чтобы она навещала мать хотя бы раз в две недели. И каждый раз, побывав у матери, она казалась еще счастливее.

Говорят, что семейное счастье — конец всему. Говорят, когда парень женится на девушке — это уже все, конец. Но вы не верьте этому, это не так, это вовсе не конец, а только начало; ничто не начинается до тех пор, пока парень не женится на девушке, пока она не забеременеет и не станет расцветать с каждым днем, пока сердце парня не наполнится до краев любовью к ней, и к жизни внутри нее, и ко всему окружающему. Это только начало, а вовсе не конец. Когда парень и девушка принадлежат друг другу, когда они составляют одно, только тогда и начинается настоящая жизнь, и нет ей конца и края; и, естественно, здесь не может быть никакого конца, раз они вместе и составляют одно, ибо это в природе вещей, в этом вся суть, весь шум из-за этого; это смерть получила коленкой под зад, это жизнь несется, хлопая крыльями; рождество наступило, рай на земле, все поет и танцует, речка смеется, океан разливается счастьем, ветер встречает всех поцелуями, небо раскрыло объятия, деревья пляшут от радости, камень протяжно гудит, ночь уходит с ласковым шепотом — ясный день наступает.

Если найдутся люди, которые вам скажут, что семейное счастье — это конец, если скажут, что от него тупеют, что ничего хорошего оно не дает — ни силы, ни знания, — не верьте им: они не изведали счастья. Если они вам скажут: поцелуи — удел дураков, — отвечайте: это ложь. Если они вам скажут: обожание — удел глупцов, — назовите их сукиными детьми и скажите, что они лгут. Они вам скажут: нежность — это слабость, — а вы ответьте: вы не мужчины. Они вам скажут: боль выше наслаждения, — отвечайте: нет, как раз наоборот. Хорошее — это начало. Плохое — это еще не конец, это просто помеха. Все истинное бессмертно. Ничто так не истинно, как любовь. Виктор Тоска знал это. Джо Фоксхол — тоже. Любовь — это вершина всего. Это высшая величина: одна и единственная. Это три, семь, девять, одиннадцать и все остальные величины, слитые вместе в одно чудесное целое. Любите бога. Любите жену свою. Любите сына своего. Любите ближнего своего. Любите врага своего — этого сукина сына, — любите, что бы там ни было. Дайте бедняге возможность исправиться — любите его.

Глава пятьдесят седьмая

Весли и Джиль встречают святого на Фицрой-сквере

Как-то утром в воскресенье мы с Джиль пошли погулять. Дойдя до Фицрой-сквера, мы увидели какого-то человека в длинном сюртуке, который стоял посреди улицы и проповедовал. Это был человек среднего роста, лет пятидесяти пяти, с крупной седой головой. Одежда на нем была рваная, на голове — старая потрепанная шляпа, которую он то и дело снимал. Еще не видя его, мы услышали его голос и поняли, что это святой. Я никогда не слышал такого волнующего голоса. Никогда не слышал такого великолепного сочетания благородного гнева с мягкостью и задушевностью. Джиль испугалась этого человека, да и я боялся подходить к нему слишком близко. Не то чтобы мы приняли его за сумасшедшего, хотя это было нетрудно, — нет, просто его гнев был так величествен, что казалось, он не был жителем нашей ничтожной планеты, а лишь случайно забрел к нам, на эти улицы, из иного, лучшего мира, и он ужаснулся при виде нашей жалкой жизни — ее низости, жадности, мелочных дрязг, убогого тщеславия. Он был так громогласен, словно лучшим его другом был не кто иной, как сам господь бог. Голос его покорял сердца.

Ну что ж, Лондон есть Лондон, в нем полно всяких странных и удивительных людей. Я взял Джиль под руку, мы остановились шагах в двадцати от этого человека и стали слушать. Люди пробуждались от воскресного сна, поднимались с постели, подходили к окнам, бросали взгляд на проповедника и возвращались к своим делам.

Время от времени он прерывал свою речь и запевая какой-нибудь псалом. Потом снова гремел на всю улицу:

— Вставайте, жители вероломного мира! Вставайте, павшие духом, и исцелитесь!

Потом пел несколько строк из другой, пришедшей ему в голову песни:

О сын лучезарный рассветшего утра!

Погрязшим во мгле протяни свою длань!

И снова восклицал громогласно:

— Восстаньте ото сна! Пробудитесь! Встречайте благодатное утро! Зачем выбирать стезю смерти, когда стезя жизни от тебя в двух шагах! Вставайте вы, мертвые, — вставайте и возродитесь!

И опять пел:

Во славу божью хор звенит,

И громок общий глас.

Пускай на разных языках,

Но песнь одна у нас.

Когда он дошел до слова «громок», он проревел его громче всех других слов песни. Обитатели домов, видимо, почувствовали, какое величие низошло на их улицу, потому что, не умея придумать ничего лучшего, стали заворачивать в бумажку монеты и бросать их в окно.

В Лондоне я видел много людей, которые распевают на улицах, чтобы получить подаяние. Когда им бросают монету в бумажке, они торопятся ее поднять, но этот человек так не делал. Разумеется, он подбирал деньги, но не раньше, чем находил это нужным. Без денег, конечно, не проживешь, но не для этого он вышел на улицу. Случалось, народ бросал ему деньги, и случалось, он их собирал, но он не был нищим. Он был святой. Человек праведной жизни.

Мало-помалу он приблизился к нам. Я видел, что Джиль перестала бояться, и заговорил с ним. Он сказал, что его зовут Берри и что вот уже больше двадцати лет ходит он по улицам Лондона и взывает к народу. Ему было почти шестьдесят. Он сказал, что верит не только в бога, но и во всех хороших людей, набожных и вообще всяких. Он веровал во все, что может пробудить людей к жизни, поднять их из бедности, лени и косности, направить к истине, красоте и величию, избавить от ужасной душевной путаницы и смятения, излечить от недугов. Он стоял за все, что может помочь возрождению жизни.

Я спросил его, не был ли он актером — ведь он так великолепно владеет своим голосом. Это его неприятно поразило. Конечно, он не был актером, сказал он. Разве найдется такой театр, который мог бы вместить его голос?

— Теперь, — сказал он, — я опять поговорю и спою, а вы слушайте.

Он перешел на соседний перекресток, и голос его звучал все громче и громче, пока мы с Джиль не услышали в нем великого зова истины. Он обернулся к нам и так же громко сказал:

— Ни один театр в мире не может вместить такой голос, но в Англии я везде дома.

Глава пятьдесят восьмая

Писатель знакомится со святым из Фицрой-сквера и толкует с Весли о деньгах и нравах

Я был уверен, что писателю будет интересно узнать об этом человеке и послушать его голос, и поэтому, когда он кончил свою проповедь и подошел опять к нам, я попросил его прийти на следующий день к дому, где находилась наша контора, чтобы мы могли послушать его там. Он обещал. На следующий день часа в три я услышал его голос и стал с любопытством ждать, что будет делать писатель.

Он послушал с минуту. Потом встал и открыл окно. Еще через минуту он поспешно выбежал из конторы. Я увидел его в окно, он стоял на улице и ждал, когда сможет заговорить с проповедником. Наконец тот кончил свою речь, писатель сунул ему что-то в руку, и они немного поговорили. Потом писатель стал в сторонку, а проповедник опять обратился к народу. Прохожие останавливались послушать. Этот человек завораживая их своим голосом, своими словами. Писатель наблюдал за людьми. Все бросали проповеднику деньги. Он простоял перед нашим домом минут сорок пять, и ему все время подавали. Я боялся, как бы с ним не случилось какой-нибудь беды от такого успеха. Он собрал, наверно, фунта три или четыре, а то и больше. Я подумал, не совершил ли я ужасной ошибки, пригласив его сюда, ведь праведному человеку не годится попадать в положение, когда познаешь свой успех в такой грубой форме, как деньги. Величие этого человека настолько было связано с его отчужденностью от мирской суеты, что я испугался, как бы успех не соблазнил его. не осквернил его душу, не разрушил его величия, не заставил его думать о ничтожных вещах.

Видно, он и сам понял эту опасность, так как больше ни разу не приходил на нашу улицу. Он был куда величественнее в Фицрой-сквере. где вокруг него не создавали никакой суматохи.

Когда писатель вернулся к своему столу, он сказал, что, кажется, только что видел одного из величайших людей нашего времени. Тогда я рассказал ему, что встретил этого человека во время прогулки с Джиль и пригласил на нашу улицу, так как был уверен, что писателю будет интересно с ним познакомиться.

— Я не знал толком, что делать, — сказал писатель, — и дал ему фунт. Конечно, это большая ошибка.

— Деньги ему пригодятся.

— Разумеется, пригодятся, но сам-то он призывает людей освободиться от гнета денег. А что делают люди, что делаю я? Подаю ему деньги. Ну куда это годится?

Тут мы заговорили о деньгах, и писатель сказал:

— В один прекрасный день вы начнете зарабатывать кучу денег; вам не придется особенно стараться — это случится само собой. Так вот, когда это произойдет, не придавайте этому большого значения, не увлекайтесь деньгами, не поддавайтесь их власти, не желайте большего и не жалейте, если получите меньше. Будьте выше этого. Не позволяйте себе думать, что вы богаты или бедны. Деньги могут погубить даже хорошего человека.

Мне захотелось узнать, откуда это мне вдруг привалит такая куча денег, и я спросил об этом писателя.

— Пишите, — ответил он. — Вы и сейчас неплохо пишете, но скоро, я думаю, вы станете большим писателем.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, и все тут.

Но когда разговор заходит о таких интересных вещах, особенно если дело касается тебя самого, хочется, конечно, узнать побольше, и я спросил:

— А все-таки почему вы так думаете?

— Я прочитал все, что вы написали по моему заданию. Вы и сейчас уже пишете лучше большинства наших писателей, а ведь вы едва начинаете. Писатели обычно не любят писателей. Они боятся друг друга. Но я не из таких. Писателей я люблю. Я только не люблю людей, которые упорно продолжают писать, хотя они совсем не писатели. Ну а вы — писатель. Когда вы станете зарабатывать кучу денег, не придавайте им большого значения — вы будете миллионером и без этого.

— Миллионером?

— Конечно, — сказал писатель. — Вы прирожденный миллионер. Вы из тех миллионеров, которым не нужны деньги. Постарайтесь только уцелеть в войне, вот и все.

Я сказал, что стараюсь и так. Потом писатель вернул мне мой последний рассказ, написанный по его заданию, но почему-то ничего не сказал.

Тогда я спросил:

— Ну а как с этим рассказом?

— Теперь вы писатель вполне самостоятельный, — ответил он. — Мне больше не приходится вас учить.

Я ужасно обрадовался и говорю:

— А что же мне теперь делать?

— Сами увидите, — сказал он. — А пока пойдем выпьем пива.

Мы пошли к «Бегущей лошади», выпили пива, сыграли в шарики по полкроны партия, поболтали о вторжении.

Мне это вторжение совсем не улыбалось. Я бы хотел, чтоб война провалилась ко всем чертям, но это было, разумеется, невозможно. Конечно, война так или иначе когда-нибудь кончится и все опять пойдет, как всегда, но не раньше, чем она сделает свое черное дело и оставит всех в дураках. Все придет к тому же, к чему пришло бы и без войны, но так как война шла и все были в нее втянуты, то люди уверили себя, что, если только им удастся выпутаться из этой войны, все пойдет совершенно по-новому. Однако я ни капельки не верил в это. Я не считал, что война — это тот путь, идя которым можно достичь чего-нибудь нового, необычного, справедливого или доброго, или совершенного, или великого, или благородного, или истинного, или хотя бы сколько-нибудь человечного. Я считал, что война — это просто несчастье, которое почему-то допустили люди, и что когда-нибудь она выдохнется и умрет, а все наиболее существенное останется на своих прежних местах. Я просто не верил в войну. Не верю в нее и сейчас. И никогда в нее не поверю. По-моему, война — это только жалкое оправдание политических неудач. Для каких-нибудь смертоносных микробов это самое подходящее дело — вести в человеческом теле войну против микробов жизнетворных. Таков закон природы. Но ведь люди-то не микробы.

Глава пятьдесят девятая

Весли и Джиль слушают, как поет и ораторствует лондонский уличный нищий

Однажды в воскресенье утром, около восьми, какой-то человек остановился на улице Карла Второго, где мы тогда жили, и запел. Песня его нас разбудила, и мы ужасно обрадовались, потому что он пел:

Вам не узнать, как я по вас тоскую,

Вам не узнать, как нежно вас люблю.

Я крепко обнял и поцеловал свою Джиль, а человек, окончив песню, стал собирать завернутые в бумажку монеты, которые бросали ему из окон. Потом он произнес небольшую речь.

— Леди и джентльмены, — сказал он. — Мне совсем не приятно выходить вот так на улицу по воскресным дням и петь ради денег, но жена моя лежит в больнице в очень тяжелом состоянии. Спасибо, леди и джентльмены, пошли вам бог здоровья и удачи.

После этого он запел:

Снова вспыхнут огоньки в окнах у людей.

Он пел, и переходил от дома к дому, и собирал деньги. Пропев вторую песню, он снова заговорил. Это было очень интересно, потому что на этот раз он добавил к своей речи нечто новое.

— Леди и джентльмены, — сказал он. — Помогите человеке в моем положении.

Он прошел немножко дальше по улице и запел:

А я янки Дудл денди.

Это было ужасно смешно, потому что какой из него янки, когда он просто лондонский кокни, самоуверенный нахал лет двадцати пяти. В своей третьей речи он сказал:

— Леди и джентльмены, я ветеран прошлой войны, сражался в нескольких разных местах и награжден несколькими разными орденами.

Орден у него имелся только один — его собственный красный нос, но голос у него был хороший, и песни его нравились всем, как и нам с Джиль. Мы знали, что он все врет, но есть такие врали, которые почему-то всем нравятся. Мы надеялись, что он придет и в следующее воскресенье, и он явился. Он спел все те же три песни и произнес те же три речи с незначительными отклонениями.

Лондонский уличный люд я очень люблю. Мы с Джиль частенько ходили послушать старика, игравшего на пианино в Хай-маркет, и заказывали ему «Валенсию»; там был еще бродячий дуэт — банджо с кларнетом; музыканты обычно проходили по улицам перед заходом солнца и исполняли «Шепот травы», и эта вещь нам очень нравилась. Весь город был полон чудесной и странной музыки.

В одно из воскресений нищий певец, как обычно, разбудил нас все той же песней: «Вам не узнать, как я по вас тоскую», — и мы, конечно, встали, обнялись, поцеловались и стали ждать его речи, и он, разумеется, повторил все то же, что говорил обычно, только, когда он дошел до жены, которая лежит в больнице в тяжелом состоянии, что-то ему вдруг помешало, и он замолчал. Я подбежал к окну, чтобы посмотреть, в чем дело. Оказалось, это лондонский бобби взял певца за плечо и легонько его подталкивал, что, по-моему, было совсем ни к чему. Впрочем, в следующее воскресенье наш певец был на месте как ни в чем не бывало.

Но самую замечательную музыку нам удавалось иногда послушать вечером, уже после захода солнца, когда на все ложилась ночная тень. Играл на корнете один шотландец, и играл мастерски. Эта чистая, грустная музыка вызывала во мне такое чувство, будто я живу уже тысячу лет. Он кончал играть, наступала ночь, и нередко самолеты прилетали бомбить Лондон. Выли сирены, люди спешили укрыться в убежища, но мы с Джиль решили, что единственное убежище, в котором мы нуждаемся, — наши собственные объятия. Ни к какой другой защите мы ни разу не прибегали. Это была самая надежная защита, и мы ни чуточки не боялись, мы просто не могли поверить, что в нас попадет какая-нибудь бомба, — и верно, ни одна бомба нас не тронула. Где-то в ночи гремели орудия — иногда так близко, что весь дом содрогался, — бомбы падали и взрывались, но нам не было страшно, потому что мы были вместе.

Лондон по-прежнему был прекрасен; для меня он лучший город в мире, даже лучше моего Сан-Франциско, лучше Нью-Йорка, лучше Чикаго, ибо в Лондоне я нашел свою Джиль, а разве не это заставляет нас полюбить город? Я сам никогда бы не попал в Глостер, но Джиль просто суждено было приехать в Лондон, потому что я ждал ее там. Конечно, я полюбил бы Лондон и так, даже если бы не повстречался там с нею, но раз уж я ее там встретил, я буду всегда любить Лондон больше всех городов на свете. В Лондоне началась моя жизнь. Как бы далеко от него я ни оказался, где бы нас с Джиль ни настигла смерть, мы всегда будем жить на улицах этого сумрачного, гордого и прекрасного города.

Глава шестидесятая

Весли и Джиль отправляются в Виндзор и выигрывают кучу денег на скачках

Однажды в субботу я надумал съездить с Джиль за город. Она приготовила бутерброды, и в полдень мы выехали поездом с вокзала Виктории в Виндзор на скачки.

В Виндзоре мы увидели на лужайке какого-то человека, который стоял, окруженный людьми, и держал речь. Мы остановились послушать. Он утверждал, что он не чета иным субъектам, не имеющим деловой репутации. Он, дескать, человек, заслуживший большую известность за последние девять лет, человек, знакомый с такими людьми, как Селфриджи, Клэриджи, Тэттерсоллы. Деньги, мол, его не интересуют. Чтоб доказать это, он вынул из кармана пригоршню монет и стал их разбрасывать перед собой по лужайке, приговаривая:

— Полкроны, крона, семь с половиной шиллингов, десять, двенадцать с половиной, пятнадцать, семнадцать с половиной — фунт. Я здесь не для денег. Я мог бы обратиться к любому из своих друзей и без единого слова — без единого слова, леди и джентльмены, — получить любую сумму, какую только пожелал бы назвать.

Он говорит и говорил и в конце концов добрался до сути: у него есть листок, где он записал номера лошадей, которые, по его мнению, должны выиграть в очередных пяти забегах. Мне как раз такой листок был нужен, но он не сказал, сколько он за него хочет, и я спросил. Он ответил: полкроны. Я дал ему полкроны и пошел поставить фунт на первый в его списке номер, который принадлежал лошади, по кличке «Демобилизованный».

Мы с Джиль и еще несколько человек пересекли беговую дорожку и подошли к перилам недалеко от финиша. Там один парень стал меня просвещать насчет скачек: что нужно знать, чтобы угадать победителя. Я ему сказал, что купил этот список у «жучка» за полкроны и поставит фунт на Демобилизованного. А парень говорит, Демобилизованный никуда не годится, но я не придал его словам никакого значения. Мне понравилась речь «жучка».

Скоро на дорожке показались лошади, галопом проскакавшие к старту, и я увидел свою лошадку. Она показалась мне такой резвой, что я сказал Джиль, чтобы она поберегла мое место, а сам пошел к одному из букмекеров на внутреннем поле, чтобы поставить на свою лошадку еще два фунта. Букмекер предложил мне семь против одного. Я возвратился к Джиль, и наш сосед напомнил мне цвета моего жокея: красная рубашка, зеленое кепи. Потом все кругом зашумели, скачки начались. Но мы ничего не увидели, так как старт был за поворотом дорожки. Немного погодя лошади показались из-за поворота, но они были так далеко, что я не мог различить цвета. Они подходили все ближе и ближе, и вот поскакали вверх по уклону, потому что так уж устроено в Англии: беговая дорожка постепенно повышается к финишу. И тут я увидел, что далеко впереди всех подпрыгивает на лошади красная рубашка, а над красной рубашкой — зеленое кепи, так что было похоже, что Демобилизованный вырвался вперед. Сосед мой согласился, что это так, но сказал, что его лошадь обойдет Демобилизованного на следующих тридцати ярдах. Этого, однако, не случилось. Демобилизованный пришел к финишу первым, опередив остальных на целых пятнадцать ярдов.

Я пошел и получил свой выигрыш, а потом поставил все целиком на следующий номер по списку «жучка»; эту лошадь звали «Сын войны». Как я мог не поставить на лошадку с таким именем, если Джиль в то время носила под сердцем нашего сына войны? Разницу, правда, давали не такую высокую, как за Демобилизованного, но тоже все-таки неплохую: четыре против одного. Я сказал Джиль, что, если Сын войны выиграет, мы больше сегодня ставить не будем, а пойдем куда-нибудь на берег Темзы, полежим на травке, вздремнем и позавтракаем. Вскоре лошадки пошли галопом к старту, и начался новый забег. Это было почти невероятно, но Сын войны совсем легко пришел первым, оставив всех далеко позади, и даже не запыхался. Я так обрадовался, что тут же обнял Джиль на глазах у всего Виндзора. Когда результаты были объявлены, я получил свой выигрыш — восемьдесят четыре фунта, что составляло приблизительно триста тридцать шесть долларов на американские деньги. Я вложил деньги в руку Джиль.

— Это тебе.

Я знал, что она на днях собирается съездить к своей матушке и отвезти ей денег, и я это одобрял.

Направляясь к выходу, мы прошли мимо «жучка», у которого я купил его список за полкроны. Он был вне себя от гордости; уже двое из его фаворитов пришли первыми. Я почувствовал симпатию к этому человеку, который так удачно предсказан победителей и принес мне такой крупный выигрыш, а ведь ничто не делает влюбленного таким счастливым и еще более влюбленным, как удача. Я сохранил его листок и на следующий день просмотрел в газете общие результаты скачек. Как же я был огорчен, когда увидел, что остальные три лошади, которых он выбрал, даже не вошли в число победителей! Но зато я обрадовался, что ничего на них не поставил.

Мы с Джиль нашли славное местечко для привала на берегу Темзы. Трава была свежая, чистая и такая зеленая, какая бывает только в Англии. Повсюду росли полевые цветы, они кивали и улыбались друг другу; пчелы жужжали свои любимые песни; бабочки беззаботно порхали кругом; кузнечики и всякие букашки прыгали во все стороны. И, черт возьми, какие это были чудесные минуты, ибо среди всей этой зелени, на берегу Темзы, близ Виндзора, в стороне от ипподрома, моя красавица, моя милая Джиль была самым прекрасным цветком во всем мироздании. Я кивнул цветам в ответ и поблагодарил их так, как благодарят бога, за то, что я очутился вот здесь, в Англии, в тех местах, где гуляли когда-то короли и королевы, на берегу ленивой старой Темзы, вдвоем со своей милой англичаночкой. После того как мы выспались на Виндзорском лугу, проснулись, нацеловались, позабавились, наблюдая изменчивые очертания облаков, мы съели свой завтрак. Потом Джиль скинула туфли и чулки и стала бегать по траве и плясать босиком, — о Джиль, как я люблю твои благословенные ножки! Я погнался за ней и поймал ее, поднял на руки, потом опустил на зеленую траву Англии и стал целовать ее ножки за то, что они такие проворные, забавные и серьезные. Я расцеловал все пальчики на обеих ее ногах, ступни, и ямки, и лодыжки, а она, дурачась, облобызала мои солдатские башмаки, и я хохотал, и цветы перемигивались и смеялись, позабыв об этой злосчастной войне. Потом Джиль вырвалась и опять убежала, а я погнался за ней, поймал и принес ее обратно. Куда только девалась та девушка, которую я встретил на площади Пиккадилли? Ничто больше не напоминало в Джиль ту несчастную, растерявшуюся девчонку.

Мы вернулись в Виндзор, побродили по городу, поднялись на холм к замку, потом спустились к реке посмотреть, как парни и девушки катаются на лодках. Потом сели на поезд и поехали домой. И до чего же хороша была Англия! Такая милая и приветливая. Луга самые зеленые в мире; деревья, кусты с их свежей листвой так нежно ласкали глаз, — а все потому, что Джиль, Джиль Английская была моей королевой и я сам был король этого дивного мира.

Глава шестьдесят первая

Джо Фоксхол знакомит друзей с «трепещущей девицей»

Итак, мы с Джиль переехали на новую квартиру, а Джо, Виктор и писатель продолжали жить все вместе на Пэл-Мэл. Писатель все больше читал; а кроме того, ему приходилось бывать на всяких «говорильнях», как он называл банкеты и совещания (иногда и я был вынужден его сопровождать, хотя всякий раз старался отделаться, так мне все это надоело). Поэтому получалось так, что Виктор и Джо много времени проводили вдвоем. Я был этому рад, так как я дал слово матери Виктора, что буду за ним приглядывать, и намеревался свое слово сдержать. Но я не знал тогда, что найду свою девушку и женюсь, заживу своим домом в Лондоне и буду ждать рождения сына. Этого я не знал — и вот теперь нарушил свое обещание. Но оказалось, что Джо Фоксхол куда лучший товарищ Виктору Тоска, чем я, и поэтому я не очень страдал оттого, что не сдержал своего слова. Джо Фоксхол умел и развлечь и посмешить, а мне это как раз не очень-то хорошо удавалось, и, таким образом, хотя он и не давал никаких обещаний, Джо не только приглядывал за Виктором, но и заставлял его смеяться, что хорошо и в мирное и в военное время.

Все наши знакомые из переправленных в Англию (за исключением Виктора и писателя) постарались найти себе подружек, с которыми они могли бы проводить время, пока не начнется вторжение, и вот Джо Фоксхол тоже обзавелся подружкой.

Как-то поздно вечером зашли мы с писателем в Польский клуб выпить по стаканчику. Мы побывали только что на очень важной «говорильне», и от нее нас и тошнило — стыдно было за Америку.

Мы выпивали у стойки, когда из задней комнаты неожиданно явился Джо Фоксхол.

— Как я рад, что вы оба здесь, — сказал он, — я хочу вас представить одной даме, с которой познакомился сегодня в Грин-парке.

Он уже успел приложиться, и настроение у него было приподнятое, но, кажется, он не слишком радовался своей находке.

— Знаете, — сказал он, — обожаю девушек, которые все время так и трясутся от возбуждения. Ей-богу, я такую нашел. Пойдемте, я вас познакомлю.

Мы проследовали за Джо в заднюю комнату, куда допускались только избранные. Поскольку клуб назывался Польским, можно было подумать, что эта комната предназначалась только для поляков; но нет — она была только для американцев, да и то далеко не для всех. А поляки совсем перестали ходить в этот клуб, с тех пор как там стали появляться американцы.

Так вот, в этой задней комнате за столиком в углу сидела какая-то совершенно неправдоподобная женщина — воплощённый секс! Она дрожала с головы до ног, точь-в-точь как говорил Джо. Ее лицо расплывалось в какое-то пестрое пятно. Джо нас предупредил, и мы с писателем не слишком удивились, увидев ее, но я никогда не забуду, какая она была пышная, горячая, сочная и трепещущая. Разговаривала она вполне нормально, но в этом не было большой надобности — она могла обойтись и без слов. Голос у нее тоже все время дрожал. Я даже рассердился на Джо, за то что он держит ее в таком напряжении. И только позже я от него узнал, что она всегда такая, в любой час дня и ночи, безразлично, где бы она ни находилась, кто бы ни оказался поблизости и как бы неуместно это ни было. Такая уж она была от природы.

Рядом с ней сидел Виктор Тоска. Но, черт возьми, он держался великолепно, и казалось, он даже не подозревает, что эта женщина дрожит от возбуждения. Он беседовал с ней, как джентльмен беседует с изящной и спокойной светской дамой, — с ней так приятно поболтать, с ней чувствуешь себя легко и непринужденно.

Мы с писателем подсели к столу, выпили и стали слушать Джо. Он говорил, как человек серьезный и чувствительный, счастливый и раздраженный в одно и то же время. Не думаю, чтобы женщина понимала хоть что-нибудь из того, что он говорил, но его это ничуть не смущало. А Виктор благодаря своим прекрасным манерам поддерживал беседу на легком и изящном уровне.

Когда мы вышли, я спросил писателя, не скучно ли ему так долго быть вдали от жены, и он сказал, что это, конечно, плохо, но в то же время как будто и хорошо. Это вообще полезно, так как много прекрасных произведений искусства и научных открытий появилось на свет благодаря разлуке или несчастной любви.

Придя домой, я застал свою бедную Джиль всю в слезах за шитьем распашонок для сына. Я поспешил ее обнять и прочел ей на ухо стихи, которые сочинил для нее в тот день. Я пристрастился каждый день ей что-нибудь писать — письмо, стихи, предсказание будущего или какое-нибудь смешное воспоминание, зная, что это ее развеселит. И в эту ночь я прошептал ей на ухо одну вещичку, которую наполовину сочинил, а наполовину украл из стихов, когда-то где-то мной прочитанных:

Вверх и вниз по Темзе,

Взад-вперед по Стрэнду,

Рука об руку с Джиль —

Вот такая жизнь по мне.

Джиль засмеялась было, но тут же опять заплакала, и мне пришлось продолжать. Но я больше ничего сочинить не успел, так что вынужден был придумывать на ходу.

В Трафальгаре посидеть,

Вдоль Олд-Бэйли погулять,

Рука об руку с Джиль, моей Джиль, —

Вот такая жизнь по мне.

Глава шестьдесят вторая

Весли и Джиль изучают улицы Лондона в ожидании начала вторжения

Лондон — самый восхитительный в мире город для влюбленных. Мы с Джиль любили в нем каждый уголок, находили красоту и прелесть в каждой мелочи. Как-то, идя воскресным утром к Трафальгар-скверу, мы случайно взглянули наверх и увидели слово, которое до того видели много раз, но в тот момент оно нам показалось таким прекрасным, что я обнял Джиль и поцеловал и обратился к ней с этим словом, как будто оно вмещало в себе все тайные, нежные помыслы сердца, которых никакими другими словами не выразить:

— Бовриль.

Вслед за этим я прошептал ей на ушко еще и другое слово, которое я только что увидел:

— Без Муссека нигде не обойтись.

Джиль понравились эти словечки, и она шепнула в ответ:

— Что Myссек для тебя, то он и для меня.

Я расхохотался — это было очень смешно. Муссек — такое забавное слово, а Джиль произнесла его так нежно и лукаво.

— Это ты мой Муссек, — прошептал я.

— А ты — мой, — шепнула она.

Прогулкам по городу мы отдавали каждую свободную минуту. Как-то вечером после ужина, который, как всегда, приготовила сама Джиль, мы пошли через Трафальгар-сквер к вокзалу Чэринг-кросс, потом по Стрэнду к мосту Ватерлоо и дальше через мост и по старинным улицам — к Импириэл-хаус; он был весь разрушен временем и бомбами и пришел в полное запустение, но, несмотря на это, все так же гордо высился, как и в 1865 году, когда он был воздвигнут, оставаясь и поныне Импириэл-хаус. Оттуда мы направились к докам на Темзе; узкие улички были сплошь забиты народом, но нам они казались чудесным садом; потом по Бэнскайд к Клинк-стрит, мимо моста Блейкфрайер и дальше, к докам Сент-Мэри-Овери и Первому Лондонскому мосту. Там один чистокровный кокни провел нас к убежищу и показал то место, где пятьсот семейств из разбомбленных домов ютились в побеленных землянках в ожидании, когда кончится война. Он рассказал нам о Больнице Гая и о нем самом, невообразимом скряге: Гай пускал к себе гостей, если они очень настаивали, но, как только гость усядется, хозяин тут же гасил свечу, чтобы не тратить сала, и гостю приходилось сидеть в темноте. Это было много лет тому назад. А когда он умер, то оставил все свои деньги больнице — Больнице Гая, но ее мы не стали осматривать.

Оттуда мы прошли к Денмарк-хаус поглядеть на двух херувимов на кровле, таких симпатичных и пухленьких. Потом перешли через Лондонский мост и спустились по лестнице к Рыбным торговым рядам на Нижней Темзе. Оттуда вдоль Верхней Темзы — к Фай-Фут-Лэйн, где остановились поболтать с бобби, который нам рассказал, что по плану Лондона, выпущенному Стоу в 1665 году или около этого, переулок назывался Файв-Фут-Лэйн, но потом его переименовали в Фай-Фут-Лэйн, что звучало так же хорошо, если не лучше.

Мы смотрели на величественные развалины Лондона и любовались травой и цветами, которые выросли среди руин там, где обломки были убраны. Рядом с Афганским банком было одно здание, разрушенное бомбами. Там, в вышине, на верхнем этаже, висела полуоткрытая дверь, за которой, наверно, была раньше гостиная, так как в простенке виднелся камин.

— Приходит человек домой, — сказал я Джиль, — в надежде посидеть в своей гостиной у огня и почитать газету. Открывает дверь и видит: ничего не осталось от гостиной — пустое место. Он, наверно, так удивился, что сказал: «Ой, что это?»

(Когда мы в следующий раз проходили мимо того же места, Джиль взглянула наверх, на все еще полуоткрытую дверь, стиснула мне руку и прошептала: «Ой, что это?» Я ее успокоил и сказал, чтобы она не боялась; это только война, будь она проклята.)

Потом мы подошли к какой-то лачуге — мастерской портного, стоявшей посреди развалин больших домов и каким-то чудом уцелевшей. У порога мастерской валялся на тротуаре наполовину пустой мешок с песком.

— Погляди-ка, — сказал я Джиль, — вот что защитило портновскую лачугу — вот этот жалкий, наполненный только до половины мешочек с песком. Каждое утро портной отпирал дверь своей мастерской, входил, брал мешок и бросал его у порога для защиты от бомб. И, гляди-ка, все эти мощные здания с их тысячами туго набитых защитных мешков, сложенных кучей один на другом, сгорели или обрушились, а лачуга, портного не тронута.

Мы поглядели на мешок, и он показался нам таким милым и трогательным, что мы оба засмеялись в душе, и каждый из нас знал, что другой смеется.

Дома мы, бывало, вспомним об этом среди ночи, во время налета, и Джиль говорит: «Кинь за дверь мешочек с песком, чтобы бомба нас не задела». И я встаю с постели, беру с кушетки подушку и бросаю ее за дверь, а Джиль просто пляшет от восторга, потому что уверена, что с нами никогда ничего не случится.

Было много всяких чудесных вещей в нашей жизни, о которых никто не знал, кроме нас, и от этого наша радость и любовь только усиливались. Почти каждый день приносил что-нибудь новое, и от этого все становилось еще чудеснее.

Но мы боялись — господи боже, мы оба боялись до смерти, — потому что война все приближалась к нам, и мы это знати. Мы знали, что война рано или поздно настигнет нас, и я думал о том, что, если конец мой наступит раньше времени — о, черт побери, это будет ужасно, безбожно! — ведь мой призрак станет вечно скитаться по Лондону в поисках Джиль или ее тени. Моя смерть погубит не только меня, но и Джиль. А вместе с Джиль погибнет и мой сын — мои сын тоже умрет, — и никто не будет знать ни о Джиль, ни о нем, ни обо мне. Все для нас будет кончено, мы вечно будем томиться гневом и ужасом, не в силах примириться с тем, что наша жизнь прервалась там, где она только должна была начаться, как раз когда, казалось бы, нам выпала удача — один из нас мог бы добиться своего и, как говорил отец, утвердить себя на земле, стать наконец Человеком…

Мы боялись, и это было ужасно. Я знал, как это ужасно не только для меня, но и для Джиль, ибо почти каждую ночь она мне шептала: «Если что-нибудь случится с тобой, — и тут она начинала плакать, — если что-нибудь случится с тобой, я убью себя — ничего не поделаешь, я не смогу прожить и дня без тебя. Не допускай же, чтобы что-нибудь с тобой случилось, пожалуйста, не надо». И каждую ночь я говорил Джиль: «Бог обо мне позаботится — и о тебе и о нашем сыне», — ибо я зная, черт возьми, что никто другой не станет о нас беспокоиться.

Я знал, что Джиль все время молится о нас. Мне все равно, что думают другие, — я верю в молитвы. И, конечно, я верю в молитвы Джиль больше, чем во что-либо еще на земле и на небе. Я верю в любовь, а любящие всегда молятся. Я верю в молитвы, в числа, в приметы — во все, что способно отвести от нас беду, направить ее на тех, кто не любит и не мечтает. Я верю в предчувствия и верю в истину, но больше всего я верю в любовь. Я не хочу, чтобы кто-нибудь другой пострадал за меня, — я хочу, чтобы все избежали беды, — но я знаю одно: любовь — это единственная защита от беды, и верю, что наступит время, когда каждый человек найдет свою любовь, услышит свою песню, увидит своего сына, и рука всевышнего его защитит.

Глава шестьдесят третья

Весли знакомится с лордами, леди и миллионерами, находит их придурковатыми и произносит перед ними речь

Банкету, на котором мы побывали с писателем в тот вечер, когда Джо Фоксхол познакомил нас с женщиной из Грин-парка, придавалось большое значение, поэтому там присутствовали разные важные персоны. Мне ужасно не хотелось оставлять Джиль дома одну, ведь мы даже не знали, долго ли еще нам удастся быть вместе, и я просил писателя освободить меня от этого банкета, но он сказал:

— Придется пойти нам обоим, потому что все читали в «Тайм энд тайд» вашу вещь о Лондоне и хотят с вами познакомиться. Не вы туда пойдете ради меня, а я пойду ради вас.

Дело в том, что писателя как-то попросили написать о Лондоне для «Тайм энд тайд», и он тогда мне сказал:

— Я-то напишу, но мне бы хотелось, чтобы и вы написали тоже.

Мы написали каждый свое, и он прочел мой очерк, а я его.

Он тогда сказал что его очерк бледнеет перед моим и он не станет его посылать; он им сообщит, что очень занят — может быть, когда-нибудь позже напишет, а сейчас он посылает мою вещь вместо своей.

Мой очерк был напечатан в «Тайм энд тайд», но это меня уже не так взволновало, как та первая вещь, что появилась в «Нью рипаблик». На этот раз я отнесся к делу довольно спокойно. Министерство информации запросило у меня разрешения поместить очерк в журнале, издававшемся на Востоке для английских солдат, а несколько позже ко мне обратились с подобной же просьбой от Британского радиовещания. Такой шум подняли вокруг моей вещички, что я едва не возгордился. Отовсюду стали поступать ко мне небольшие чеки в уплату за его использование в той или иной форме. Я отдавал все эти деньги Джиль, так как, по мнению писателя, мой рассказ о Лондоне своим появлением был обязан ей.

Банкет, о котором я говорю, начался с коктейлей, потом был ужин, а после ужина состоялась неофициальная беседа «О роли английского и американского кино в послевоенном мире».

Меня представили нескольким ужасно важным персонам. Я обменялся рукопожатием с двумя лордами, тремя миллионерами, пятью леди, с массой писателей, режиссеров и директоров киностудий и с целой кучей государственных чиновников Англии и Америки. Оба лорда и все пять леди меня страшно разочаровали. Эти лорды и в подметки не годились Джо Фоксхолу, Виктору Тоска и писателю. А что до миллионеров, то я никак не мог уяснить себе, какими же достоинствами нужно обладать, чтобы попасть в миллионеры — заполучить все эти деньги и уметь с ними управляться. Эти господа были ничуть не умнее других. Пожалуй, даже глупее. Как же случилось, что они завладели такими деньгами? В чем тут секрет? Лорды, те, видно, родились с деньгами, и леди тоже, а вот с миллионерами как? Если бы человека делали богатым ум, интеллигентность, гуманность, то Джо Фоксхол был бы богатейшим человеком на свете, богаче индийского набоба, какого-нибудь там магараджи, облачающего крупнейшим в мире алмазом и самыми большими запасами золота и серебра. Однако у Джо не было ни гроша. Так чем же особенным отличаются эти миллионеры?

У меня было время тщательно за ними понаблюдать — за коктейлями и обедом и во время дискуссии, — послушать их разговоры, официальные и неофициальные, — и я нашел, что они действительно обладают некоторыми особыми свойствами, каких Джо Фоксхол никогда бы себе не позволил. Прежде всего они ни в грош не ставят правду, хотя в своих официальных речах делают вид, что ценят ее очень высоко. Во-вторых, они страшно боятся, как бы вдруг не наступило царство справедливости, ибо, очевидно, понимают, что тогда уж им не быть такими богачами, как теперь. И, наконец, я убедился — для этих людей главное в жизни — наживать деньги; это гораздо важнее для них, чем познать истину и стать по-настоящему великим (как велик Джо Фоксхол, или, по-своему, Виктор Тоска, или писатель, тоже по-своему), чем проявлять великодушие, любить ближнего своего и не желать ему зла и чем многое другое, что имеет огромное значение для истинно благородных людей. Миллионеры по самой натуре своей люди неполноценные, но им на это решительно наплевать.

Оба присутствовавших на банкете лорда были слабоумные. Но я обнаружил это, только когда они стали произносить речи; раньше было трудно догадаться, ибо манеры у них превосходные.

Что до писателей, режиссеров и директоров киностудий, то хотя я должен признать, что по общему уровню они несколько превосходили миллионеров, но ничем особенным тоже не блистали, по крайней мере я ничего такого в них не заметил ни за коктейлями, ни за обедом, ни во время дискуссии. Один задирал нос в восторге от своей собственной работы — он только что поставил картину, которая как будто понравилась публике. Другой высокопарно разглагольствовал о значении фильмов после войны, но мудрости особенной не обнаружил, — он просто утверждал, что нам нужно будет делать картины получше, если мы хотим, чтобы война не оказалась напрасной. Третий сыпал анекдотами из жизни великих актрис и актеров, с которыми ему пришлось иметь дело за двадцать лет работы постановщиком пьес и фильмов в Англии. Один американский майор из кинорежиссеров был слишком уж осторожен в выражениях, а молодой американец в штатском, связанный с Бюро военной информации сказал самую плохую речь, ибо в ней не содержалось ни одной разумной мысли, несмотря на обилие таких слов, как «авгуры», «рудиментарный», и бог знает каких еще. У меня создалось впечатление, что хотя его и принимают за значительную фигуру, но, вероятно, по какому-то давнишнему недоразумению, и он занимает свое теперешнее положение только благодаря тому, что состоит при этом бюро уже очень давно.

Но вот предоставили слово нашему писателю. Настала и его очередь высказаться, и он, конечно, чувствовал себя самым несчастным человеком. Он поднялся со стула, где сидел согнувшись в три погибели, выпрямился и сказал:

— Я всегда считал, что есть что-то нечестивое в подобных сборищах, где слишком много едят и пьют, и всегда относился к тому, что говорится в подобной обстановке, весьма критически, поэтому, да извинят меня выступавшие здесь ораторы, я буду продолжать в том же духе. Я согласен, что мы имеем возможность с помощью фильмов доставлять зрителям удовольствие, но, по-моему, главное, что интересует людей, занятых в кинопромышленности, то есть владельцев компаний, производящих фильмы, и кинотеатров, которые их демонстрируют, — это деньги, и поэтому все остальное, о чем бы мы ни говорили, — пустая болтовня. Впрочем, я был бы очень рад, если бы вопреки всему нам удалось хоть изредка выпускать на экран хорошую, честную, человеческую картину.

Время уже приближалось к одиннадцати, и я думал, говорильня подходит к концу, но тут встал председатель и повел о ком-то из присутствующих речь, полную такого льстивого вздора, что мне стало жалко беднягу. Но у меня прямо дух захватило, когда я вдруг обнаружил, что речь идет обо мне. Я перепугался до смерти и с каждым его словом все ниже опускался на стуле, ибо в жизни не слыхал такой чудовищной лжи, и все это из-за той ничтожной вещички, которую я написал о Лондоне. Человек, который говорил обо мне, познакомился со мной только часа два назад, мы не обменялись и десятью словами, он меня совершенно не знал — не знал ни о Джиль, ни о нашем будущем сыне, ни о моем отце с матерью, ни о Вирджиле, ни о дяде Ниле, вообще ни о чем — и просто в пот меня вогнал своей немилосердной ложью. Я сползал все ниже и ниже со стула, до тех пор пока над столом не осталась торчать одна моя голова; я уставился глазами в скатерть с прекрасным тканым цветочным узором — большими великолепными розами — и стал внимательно его разглядывать, чтобы только не слышать больше этой ужасной лжи. Я не знал, что буду делать, когда он кончит речь. Я не представлял себе, как я смогу подняться со стула и предстать перед людьми такой невероятной знаменитостью, какой он меня подал, вычитав весь этот вздор из своего блокнота. Он утверждал, что я человек, к голосу которого не только будут прислушиваться в грядущем, но мнением которого уже дорожат. Он заявил, что, несмотря на свое короткое пребывание в Лондоне, я сумел сказать о городе и его людях то, что чувствует в глубине души каждый лондонец, но не может выразить сам, ибо не владеет тем магическим даром слова, каким обладаю я. Он сказал, что глубоко признателен мне как англичанин и коренной лондонец за то, что я — американец, рядовой американской армии — увидел Лондон глазами не иностранца, не приезжего, а так, как видит его только лондонец.

Мне никогда еще не приходилось выступать с речами, я их терпеть не мог, но ничего другого мне не оставалось, как сделать скромную попытку в этой области. И когда председатель умолк и затихли аплодисменты, которые меня и смутили и в то же время взбудоражили — у кого не закружится голова от такого успеха, — я поднялся и сказал:

— Отец мой родился в Ист-Энде, в Лондоне, так что я не совсем чужой в этом городе. Я вернулся на улицы, которые мой отец знал мальчишкой, я на них взглянул, и мне показалось, что они мне давно знакомы. Отец давал мне читать книги о своей любимой Англии и о Лондоне, и я тоже их полюбил, когда прочел эти книги. Лондон я видел во сне много лет назад и давно решил побывать когда-нибудь на родине моего отца. Было бы, конечно, лучше, если бы не война привела меня в Англию — я ненавижу войну, но я счастлив, что благодаря войне попал сюда, потому что (тут я вспомнил о Джиль, с которой мне будет так тяжело расставаться) я нашел в этом городе сокровище, которое искал всю жизнь.

Я взглянул на писателя, и он понял, о чем я говорю. Он мне улыбнулся, и я увидел, что он одобряет мою речь, и мне стало легче. А то я чувствовал себя последним дураком, хотя говорил то, что думал, и о том, что меня волновало, — просто я не люблю говорить о таких вещах публично. Однако я продолжал:

— Мне совестно говорить, что я влюбился в ваш город, потому что это звучит так фальшиво в устах всякого человека и все-таки я скажу: я влюбился в Лондон и никогда не перестану его любить.

Я сел, и, честное слово, все так аплодировали, как будто я им прочел Геттисбергское обращение, а писатель сказал:

— Ваша речь была лучшей сегодня.

Вскоре после этого собрание закрылось. Перед самым нашим уходом ко мне подошел познакомиться один из миллионеров (как будто мы не были друг другу представлены за коктейлями — вероятно, тогда он не разобрал моей фамилии). Он сказал:

— Ваша вещь в «Тайм энд тайд» мне очень понравилась. По-моему, вы могли бы написать для меня великолепный сценарий о Лондоне. Вы должны как-нибудь на днях прийти ко мне позавтракать — мы с вами потолкуем.

Когда мы с писателем вышли, он мне объяснил, что этот человек — один из главных воротил английской кинопромышленности и зря он не станет звать меня к завтраку, но я сказал:

— Он мне не нравится.

— Почему? — спросил писатель.

— По-моему, он жулик.

— Несомненно, — сказал писатель. — Но вам пора бы знать, что большинство крупных дельцов мира — жулики. Единственный выход из положения — это забыть о том, что они жулики, и попробовать все-таки сделать то, что вам хочется, взяв с них за это столько денег, сколько они возжаждут заплатить.

— Мне он не нравится, — повторил я. — Единственное, чего я хочу, — это чтобы война скорее кончилась.

Глава шестьдесят четвертая

Дункан Олсон является в Лондон и сообщает Весли тайну йогов

Однажды в кабинет, где работали мы с писателем, зашел Виктор Тоска и притащил с собой высокого парня с ясным круглым лицом, усеянным веснушками.

— Это Олсон, — сказал Виктор. — Прибыл вовремя, как раз к Вторжению.

Я поздоровался с Олсоном и понял, что это йог, не только потому, что вспомнил его фамилию, но и потому, что он производил впечатление человека, приверженного к чему-то особенному. Это был самый спокойный и благодушный человек, каких мне только приходилось видеть. Писатель уехал с какими-то полковниками и майорами обсуждать вопрос о фильме, посвященном вторжению, который всем так не терпелось делать, а мы втроем уселись в кружок, и стали болтать. Олсон спросил меня, что я знаю о йогах. Он очень удивился, когда я сказал, что ничего о них не знаю, потому что, как он выразился, я человек «мыслящий» и, конечно же, знаю о йогах все, что требуется; я просто, дескать, не знал, что знаю об этом; ну, я не стал спорить, может, это и так. Вот и Виктор, сказал он, ведь он прирожденный йог, а сам и не подозревал об этом. Да и я, мол, давно занят поисками истины и даже открыл частицу ее — значит, я тоже йог, — и не имеет никакого значения, что ни я, ни Виктор ничего не знали раньше о йогах; хорошо, что мы все-таки узнали. Это никогда не повредит.

— Ну так что же такое все-таки йоги? — спросил я.

— Йоги, — сказал Олсон с расстановкой, — это те, кому доступна высшая истина, те, кто познает ее и бережно хранит.

Вскоре вернулся писатель. Я думал, его насмешит, что мы трое сидим и разговариваем о таких высоких материях, — ни одному из нас не было и двадцати лет, — но даже если это его насмешило, он и виду не подал. Олсон стал ему говорить, как он восхищается его книгами, и писатель разговаривал с ним очень приветливо, хотя, как мне известно, он терпеть не мог, когда его расхваливают. Я знаю, он считал себя одним из лучших писателей мира, и я с этим согласен, но он не любил людей, поющих ему дифирамбы. Я думаю, причина здесь в том, что в глубине души он сознавал, что хотя он и один из лучших, а все-таки далеко не безупречен, и поэтому всякая похвала его слегка раздражала. Он всегда очень доброжелательно относился к моему писанию и к тем, кто, случалось, присылал ему свой рассказ по почте или приходил к нему с рассказом, но не любил, когда ему говорили любезности по поводу его работы. А тут я заметил, что Олсон ему понравился и он даже был немного польщен, что Олсон хватит его книги.

Потом в кабинет зашел Джо Фоксхол, пошумел, посмеялся и ушел, и Олсон тогда сказал:

— Наверно, этот человек не всегда бывает таким. Что с ним случилось?

Ну, мы-то знали, что отучилось с Джо, но не знали, как об этом сказать. Мы знати, в чем дело, и считали, что все в порядке. Но ведь это все-таки было смешно, сам Джо над этим посмеивался. Некоторое время мы все молчали, а потом писатель сказал:

— Джо приобщился недавно к известного рода счастью. Он знает, что это не совсем то, что ему нужно, но пока что его это устраивает. Вот что, по-моему, с ним случилось.

Олсону хотелось узнать побольше, но мы не могли так вот сразу взять и выложить все. «Трепещущая девица» повлияла на Джо только внешне, в глубине души он оставался все таким же и был едва ли не лучшим парнем на свете. Олсон понял, что мы не хотим распространяться на эту тему, и разговор перешел на другое.

Олсон рассказал, что вот уже неделя, как он в Англии, и только три дня в Лондоне, оттого что их под разными предлогами задерживали на пароходе целых четыре дня. Но теперь он живет у Клэриджа и будет весьма польщен, если мы как-нибудь к нему заглянем. Сам он не пьет, сказал он, но у него всегда найдется, чем угостить друзей. Я тогда понял, что он из богатой семьи, ведь чтобы попасть к Клэриджу, нужно, во-первых, иметь знакомства, а во-вторых, располагать большими деньгами, так это дорого стоит. Он сказал, что ему не хотелось бы широко объявлять, что он живет у Клэриджа, так как это может кое-кому не понравиться. Не разрешим ли мы ему говорить, что он живет на Пэл-Мэл, там, где живут Виктор, Джо и писатель? Все отвечали: конечно, пожалуйста, — и Олсона занесли в список вместе с Виктором, Джо, писателем и мной как квартирующего на Пэл-Мэл. Я тоже сохранил свое имя в этом списке вместе с другими, оттого что не мог никому говорить, что женился и живу отдельно с женой, — ведь все это было оформлено среди своих и не было согласовано с армейским начальством.

Глава шестьдесят пятая

Джиль изображает оперную певицу, которая слишком хороша для Весли и которой поклоняется вся Англия

Джо Фоксхол уговорил меня купить у него за десять фунтов портативную пишущую машинку, потому что ему нужны были деньги, а машинка была не нужна, он не был писателем, а я был (так он говорил). Я был доволен покупкой, машинка была хорошая. Я стал вести дневник нашей с Джиль жизни; мне казалось, что моему сыну будет интересно узнать, как жили его отец и мать в те дни, когда мать еще его вынашивала. Я записал все; рассказал, как познакомился с Джиль, как обратился к ее матери и получил разрешение взять ее в жены, описал свадебный обряд, чтобы сын мог представить себе все, как было. Джиль любила прочитывать все, что я записывал в дневник. Я показал ей, как печатать на машинке, и предложил ей тоже писать для сына и продолжать дневник, пока я буду в отсутствии. Ведь когда я вернусь, мне захочется, чтобы рассказ был полным как для меня, так и для сына, а в отъезде мне будет трудно вести такой дневник как следует.

Джиль эта мысль понравилась, и очень скоро она научилась печатать вполне прилично. Все, что она записывала, было замечательно, и я был уверен, что наш сын будет когда-нибудь благодарен ей за то, что она так много о нем думала и все для него записывала, чтобы он мог прочитать, когда научится грамоте. Она была не слишком сильна в правописании и делала много ошибок, но я ей сказал, чтобы она об этом не беспокоилась, потому что ее написание лучше правильного. Она писала «чуство» вместо «чувство», «нилепый» вместо «нелепый» и «цывилизация» вместо «цивилизация», но я понимал, что она хочет сказать, и был уверен, что сын поймет тоже. Сначала Джиль писала не так уж много, потому что плохо еще печатала на машинке, и рассказывала все больше о том, как она меня любит и как ей кажется, что это все во сне, но постепенно в ее рассказ стали вкрапливаться разные милые подробности.

Больше всего я любил ее веселые проделки.

Бывало, приду домой с какого-нибудь банкета, а она напустит на себя важный вид и смотрит на меня свысока, потому что она, видите ли, оперная певица. Оттолкнет меня, взберется на кушетку, будто на подмостки Ковент-гардена, и начинает петь по-итальянски, а пела она куда лучше всех певиц за все существование Ковент-гардена; потом сойдет с кушетки, как бы опираясь на руку первого тенора, раскланивается перед публикой и посылает воздушные поцелуи, принимает букеты цветов, крепко прижимает их к груди и удаляется, но вдруг как споткнется, будто нечаянно, — ой, едва не упала! — и, потеряв всю свою элегантность, она прыскает со смеху, бросается на пол и хохочет вместе со мной.

А иногда вместо оперной певицы изображала она балерину — и танцует, танцует без устали с нашим дорогим сыночком под сердцем. В жизни не видал ничего более легкого и грациозного, в жизни не встречал такого брызжущего, яркого очарования, и я все спрашивая себя, как это мне вдруг посчастливилось встретиться с Джиль, как могло случиться такое чудо? Как удалось такому увальню, как я, заполучить в жены такую прелестную девушку и как могла она меня полюбить, с моим придурковатым лицом, с моей претензией непременно стать когда-нибудь большим человеком! А я все-таки буду великим, может быть, даже и не писателем, но все-таки вернее всего писателем. Так или иначе, я должен быть великим ради сына, а если бог сохранит мою жизнь, то и ради дочери, а потом и ради второго сына, и ради второй дочери, и ради матери их чья любовь ко мне жила во всем, что она ни делала, даже в гневе ее, даже в спорах, которые у нас порой возникали.

Когда я сердится, что она не торопится выйти на солнце ясным воскресным утром, оттого что ей хочется быть покрасивее — сидит себе перед зеркалом и мажется кремом и пудрится, как маленькая девчонка, изображающая взрослую — и когда я орал, чтобы она, ради бога, чуточку поспешила, и мы из-за этого ссорились, — даже тогда она заставляла меня счастливо смеяться — и чему? Моей собственной глупости. Как это я не понимаю, что, когда она выходит погулять со мной, ей хочется быть самой хорошенькой женщиной на свете, и поэтому-то она и не должна торопиться, и что бы там ни было, сколько я ни кричи, а она все-таки будет самой хорошенькой, а если мне это не нравится, я могу отправляться один. Тогда я хватал ее в охапку, и мы начинали бороться. Она вскакивала на кушетку, чтобы напомнить мне, что ей поклоняется публика, и особенно — оперные завсегдатаи. Интереснейшие мужчины Англии добиваются ее внимания. Она пела на бис и благодарила публику за то, что ее все так любят, за то, что соглашаются с ней, что она самая красивая женщина в Лондоне, и, черт возьми, что оставалось мне делать, как не любить ее и не смеяться от счастья? Велика ли беда, что она не может одеться так быстро, как я?

А поздно вечером, вдоволь нагулявшись по Лондону, она лежала, склонив голову мне на плечо, а я осторожно гладил ее животик, проверяя, как растет мой сын, и она шептала мне на ухо:

— Если я тебе так нравлюсь, то лишь потому, что твоя любовь делает меня такой.

А я кричал моему сыну:

— Слышишь, что говорит твоя мать? Слышишь ты эти восхитительные слова твоей восхитительной мамочки?

Я обожал ее за то, что она такая славная подружка для меня и такая прелестная мать моего ребенка.

Глава шестьдесят шестая

Джо Фоксхол пишет стихи, посвященные сыну, и читает их Весли, Джиль и их сыну

Однажды Джо Фоксхол зашел в наш кабинет и подал писателю два листка бумаги.

— Первый раз в жизни я написал стихи, которые мне хочется дать кому-нибудь прочесть, — сказал он. — Вот они.

Писатель прочел стихи и передал их мне. «Моему сыну» — так назывались стихи, хотя у Джо Фоксхола никакого сына не существовало, он не был женат, у него еще и невесты-то не было, а был только роман с этой «трепещущей девицей».

— Ну как, что скажете? — спросил Джо.

Я выжидательно посмотрел на писателя, и он заговорил первый.

— Превосходная вещь, — сказал он. — Я испытываю к своему сыну точно такие же чувства. А я и не знал, что у вас есть сын.

— У меня нет сына, — возразил Джо.

— Значит, вы его ждете? Но этого я тоже не знал, — сказал писатель.

— Нет, и не жду пока, — отвечал Джо. — Но подобная неудача не лишает меня права на отцовские чувства — особенно сейчас, когда надежда на успех с каждым днем уменьшается. У вас есть сын. Виктор ждет сына, и Джексон тоже. А я не нашел еще даже невесты и не думаю, что найду, пока война не кончится. И все-таки я — такой же отец, как и каждый из вас.

После этого Джо повернулся ко мне. Он ничего не сказал, но я понял, что он хочет узнать мое мнение о его стихах.

— Я хотел бы снять копию с этой вещи, — сказал я, — чтобы прочесть ее вечером своему сыну.

— Твой сын еще не родился, — заметил Джо.

— И все-таки я хочу прочитать ему эту вещь. У него есть мать, и он должен скоро родиться. Почему бы ему не послушать твои стихи?

— Тогда сделай мне одолжение, — сказал Джо, он был необычайно серьезен, таким я его еще никогда не видел, — позволь мне самому прочесть эти стихи твоему сыну.

— Ну конечно, — согласился я. — Он тебе не чужой. Конечно, прочти.

— Благодарю, — сказал Джо.

В тот же вечер я привел Джо к себе. Я рассказал Джиль о стихах, которые он посвятил своему сыну, и о том, что сына-то у него еще нет и пока не ожидается, потому что он еще не нашел себе невесты, но он хочет почитать стихи нашему сыночку, который ему близок, потому что Джо наш друг. Джиль все отлично поняла и после ужина уселась в кресло посреди комнаты, а Джо прочел свои стихи.

Поваленное дерево.

В бумаге обращенное,

Беру я вместо камня,

Чтоб высказать на нем так мало.

Когда хотелось бы сказать так много.

Но что еще могу сказать,

Как не все то же «да» и «да»?

Здесь не нужны ни камень, ни бумага.

«Да» — говорят глаза при пробужденье.

«Да» — сон мой говорит моим умершим,

«Да» — говорит рука всем поднятым рукам.

Занесены ль они для злодеянья

Или протянуты из жалости.

Не мыслю говорить на языке вражды.

Любовь — вот мой язык,

Иное мне все чуждо.

Пусть люди говорят и делают все то,

Что говорят и делают, а я

В оцепенении священном повторяю:

«Люблю тебя».

Наследник мудрый детства моего,

Дитя мое, мой кровный сын,

Откликнись мне —

Ведь я уже одной ногой в могиле.

Пришла твоя пора, и твой удел

Стократ счастливей будет моего.

Я написал единственную книгу,

Навеянную всем, что я видал,

И если в ней дневного света нет —

Ни утренней зари, ни полдня —

Одна лишь ночь, кромешная, сплошная,

Без проблеска небесной синевы, —

Даруй мне свет твоих ребячьих паз

Моя пора была сплошная ночь,

И все творенья божьи, что я видел,

Я видел в сумраке ночном.

Я знаю — есть другие существа,

Я видел их, но все они безглазы

И потому — забыты.

Ведь только то поистине и зримо,

Что обладает зреньем и само.

Деревья, по которым будешь лазать

И падать с них, —

Поваленные, обращенные в бумагу,

Послужат камнем и тебе,

Чтоб вырезать слова.

И это почти всё, что нам дано —

Тебе, и мне, и сыну твоему —

Всё, да не всё!

Есть также лес на свете.

Деревья разной есть породы

И назначенья всякого.

Но взятые все вместе, составляют

Единый лес, как дерево одно.

В бумаге нет ни леса, ни деревьев.

Бумага — это либо камень,

Чтоб высекать на нем святое «да»,

Либо мешок для мусора.

Свое я имя в обращеньях к богу

Уж, верно, слишком часто повторял.

Теперь твое я имя повторяю.

Бен, Бен, Бен, Бен, мой сын,

Люблю тебя, я всех людей люблю.

И среди них — деревья, и бумагу,

И камень, и все буквы алфавита.

Вот все, что я хотел тебе сказать.

А ты скажи сверх этого еще,

Но только «да».

Любовь — вот наш язык, иное нам все чуждо.

Всему, всему, мой Бен, скажи «люблю»,

А лучшее — боготвори.

Мы долго молчали, потом Джиль подошла к Джо Фоксхолу и поцеловала его в щеку, и мне так понравилось, что она поняла, красоту того, что высказал Джо своему сыну и что мы с Джиль передали нашему — словами Джо. Я уверен, что обращение Джо дошло до нашего сына, ибо оно дошло до сердца Джиль и она поцеловала Джо. Не знаю, насколько хороши стихи Джо, может быть, они никуда не годятся. Но мне кажется, я знаю что он хотел сказать в этих стихах своему сыну, и я люблю людей, которые так хорошо во всем разбираются, что могут разговаривать с сыном, когда он даже еще не зачат. Мне нравятся люди, которые, говоря о лесе, умеют вам рассказать, что в мире так много разных людей и у каждого своя цель, великая или малая, и что все их усилия могут кончиться ничем, но если только они полюбят, то добьются многого. Любовью можно достичь всего.

Некоторые считают, что стихи пишут одни дураки, но ведь это не так: люди обсуждают стихи, люди дышат ими, мечтают о них, а Джо Фоксхол сам написал стихи. Он написал стихи, которые ему захотелось показать друзьям. А затем он отправился к своей «трепещущей девице».

Глава шестьдесят седьмая

Весли узнает, что нет истины ни в чем, кроме любви, а писатель получает письмо на мимеографе, которое приводит его в ярость

Вскоре после этого я получил письмо от отца.

«Я только что встал с постели, среди ночи, — писал он, — потому что вдруг вспомнил то, что обещал тебе сказать в свое время, но никак не мог вспомнить в Огайо. Вот что я хотел сказать: ни истины, ни красоты, ни справедливости, ни неба, ни бога нет ни в чем, кроме любви. А теперь я снова ложусь спать».

Это было все. И я над этим призадумался. Вот, например, я с моей Джиль. Разве не благодаря ее нежной любви я становлюсь наконец человеком? Или Виктор Тоска с его прелестной женой и чудесной матерью — Виктор, так настойчиво убеждавший меня писать о любви. Или Джо Фоксхол с его стихами, где сказано:

Пусть люди говорят и делают все то,

Что говорят и делают, а я

В оцепенении священном повторяю: «Люблю тебя».

А тут еще эта мудрая мысль, которую отец сберег для меня со времен прошлой войны. Ведь к той же мысли пришел и я своим особым путем, и Виктор — своим, и Джо Фоксхол — своим. Все мы пришли к одному: «Нет истины ни в чем, кроме любви». И все тут. Это не какая-нибудь случайная мыслишка, пришедшая в голову одному мне, — это у всех на уме, это чувствует каждый. И Олсон в его поисках истины. И писатель, который ищет добра во всех и во всем. И женщина, которую я встретил в Нью-Йорке, и та, другая, из Огайо. И даже те сукины сыны — да простит им бог, — которых я ненавижу. Даже им это присуще в той или иной форме. Но мысль об этом меня испугала, я видел, что наступили тяжелые времена — горькие, унылые, жестокие, — и они могли оказаться не по силам любви

Все так же томила нас неизвестность. Дни проходили за днями, и никто из нас не знал, что его ждет впереди. Мы сидели и ждали, и каждый размышлял о своей собственной судьбе. Мы разговаривали, смеялись, пили пиво, веселились и были счастливы, но мы ждали. Мы не знали, что с нами будет. Может быть, идут наши последние денечки. Уж это-то мы все понимали. Об этом никто из нас не мог забыть ни на минуту. Времена пришли тяжелые, но избежать их было нельзя. Бомбы настигали славных жителей Лондона и многих из них унесли с собой, а они ведь этого не хотели, они были застигнуты врасплох, им еще так много предстояло сделать — столько любви еще жило в них.

Как-то утром писатель показал мне письмо, отпечатанное на мимеографе, которое он только что получил со специальным курьером. Время вторжения все приближалось: все говорили об этом, все были уверены, что оно начнется со дня на день, — и вот из Бюро военной информации примчатся рассыльный и вручил писателю письмо, отпечатанное на мимеографе. Писатель с перекошенным от гнева лицом протянул письмо мне.

Я прочитал письмо и нашел его замечательным. Тот, кто его написал, был, должно быть, великий человек. Ей-богу, оно было похоже на послания святых апостолов!

«В эти дни, когда действия неприятеля лишили нас возможности встречаться в „Пи-И-Пи клубе“, что у нас вошло в обычай, ряд участников наших ежемесячных обедов подали мне мысль устроить маленький сюрприз Роберту Сэмсону, нашему неутомимому секретарю, в знак высокой оценки его организаторской деятельности по устройству наших обедов. Я принял это предложение и уверен, что и Вы непременно откликнетесь. Не могу сказать с уверенностью, какой именно подарок явился бы наиболее подходящим к случаю, но я убежден, что, если каждый из нас, американцев, кто участвовал на равных паях в превосходных обедах нашей радушной группы, внес бы, скажем, по три шиллинга, мы совершили бы поистине благородный поступок.

Как Вы, вероятно, знаете, ежемесячный обед вошел в практику начиная с 1942 года с целью знакомства заинтересованных вновь прибывающих членов американских миссий с группой британских должностных лиц. которые связаны с американскими делами и регулярно встречаются в „Пи-И-Пи клубе“. Вскоре стало очевидно, что подобные информационные собрания было бы желательно проводить ежемесячно, с тем чтобы небольшая группа заинтересованных лиц обсуждала важнейшие текущие вопросы, связанные с нашей жизнью и работой в С. К.[11]. В эту группу вошли несколько представителей американских вооруженных сил. Когда Хенри Стэнтон вернулся в Вашингтон, Карлтон Каммингс и я унаследовали его обязанности по привлечению на эти собрания соответствующих американцев в добавление к ветеранам, которые, так сказать, вступили в дело на правах учредителей в 1942 году, и не кто иной, а именно Роберт Сэмсон спаял нашу группу и превратил наши собрания в полезный, подлинно значительный и всегда интересный форум. Вы, конечно, согласитесь, что это содействие англо-американскому сближению, дружеским дискуссиям и взаимопониманию должно быть оценено по достоинству.

Не будете ли Вы так любезны в случае Вашего на то согласия потрудиться внести мне три шиллинга до конца этой недели. Заранее благодарный, остаюсь искренне Ваш…»

— Очень милое письмо. — сказал я.

— Один из самых гнусных документов этой войны, — возразил писатель.

— Человек просто собирает по три шиллинга на скромные подарок Роберту Сэмсону.

— Я уж десять дней не получаю писем от жены, а тут этот английский мальчишка врывается с подобным посланием.

— А если бы вы не ждали письма от жены, вы бы, наверное, согласились, что это — потрясающее письмо, не правда ли?

— Да-да, в весьма определенном, отвратительном смысле

— А мне оно кажется таким простодушным и трогательным

— И это люди, которые призваны содействовать тому, чтобы американцы и англичане понимали друг друга! Очаровательные, милейшие люди! Вы с ними раскланиваетесь мимоходом — и это все, не правда ли? «Пи-И-Пи клуб»! Наш неутомимый секретарь! Наша жизнь и работа в «С. К.»! Что это еще за «Эс-Ка»? Эскалатор, что ли?

— Вы просто расстроены, что нет писем из дому. Может быть, будут после обеда.

И действительно, после обеда писатель получил сразу семь писем. Он читал их и смеялся, а потом сказал мне:

— Дайте-ка сюда еще раз то письмо, ладно?

Он прочел его еще раз и вернул мне.

— Вы правы, — сказал он. — Очень милое и простодушное письмо, совершенно безвредное. Я пошлю ему три шиллинга до конца этой недели и надеюсь, что этот, так его растак, неутомимый секретарь насладится трубкой в девяносто восемь центов, которую ему поднесут ветераны за то, что их приняли в 1942 году, так сказать, на правах учредителей. И, так сказать, вы, наверное, догадываетесь, что я ему желаю сделать с этой трубкой.

Он напечатан автору письма ответную записку, где объяснял, почему вместо трех шиллингов может поспать только два шиллинга шесть пенсов; а именно потому, что он не был ветераном на правах учредителей с 1942 года, ни разу, насколько он мог вспомнить, не принимал участия ни в одном полезном, подлинно значительном пли просто интересном форуме, никогда не встречался с неутомимым секретарем, а следовательно, полагал, что два шиллинга шесть пенсов — это все, что он может пожертвовать на соответствующий подарок этому сукину сыну, да и тех не послал бы, если бы только что не получил семи писем из дому.

Глава шестьдесят восьмая

Тайна человека, который разбрасывал письма из окон, раскрыта

В один прекрасный день приносит мне Виктор Тоска экземпляр газеты «Старс энд страйпс» и говорит:

— Прочти-ка это, ладно?

Там было написано про одного парня, арестованного агентами Федерального бюро расследования в городе Флагстаф, штат Аризона, которого разыскивали три года с лишком, как уклоняющегося от военной службы. Статья мне показалась неинтересной, и я уже хотел отложить газету, как вдруг взглянул на фотографию этого человека. Мне показалось, что я его где-то встречал, да и Виктор, видимо, ждал, что меня заинтересует эта довольно-таки нудная история, — ну я и продолжал читать. Скоро я дошел до места, из которого узнал, кто был этот человек. Это оказался тот самый парень, что бросал письма из окон гостиницы напротив нашей «Большой Северной». Я внимательно рассмотрел фотографию; ну да, это он, точь-в-точь такой, как в тот день, когда я опоздал за письмом на улицу и пытался купить его за доллар у девушки, работавшей в автомате-закусочной.

Виктор был ужасно доволен. Просто наслаждался. Я видел, как он смеется в душе, хотя внешне он был совершенно спокоен.

Звали этого человека Уолтер Марплс. В газете говорилось, что агенты ФБР в погоне за преступником изъездили всю страну с востока на запад и с севера на юг, руководствуясь единственной в своем роде путеводной нитью — письмами без подписи, падавшими из окон гостиниц. В конце концов его настигли и арестовали на рассвете в воскресенье, 21 мая, в номере с окном, выходящим на улицу, в гостинице «Монте-Виста», в городе Флагстафе, штат Аризона. Человек этот нисколько не смутился и сказал: «Слишком поздно. Три дня тому назад мне исполнилось тридцать восемь лет, а в армию после тридцати восьми не берут».

Я взглянул на Виктора. Он подмигнул мне и сказал:

— Валяй, Джексон, считай до девяти.

Тут уж он не мог больше сдерживаться и, заливаясь смехом, запрыгал по комнате.

Уолтер Марплс выглядел на фотографии очень серьезным, и, судя по описанию, так оно и было. Марплс спросил агентов ФБР, почему они сами не в армии, раз они так хорошо владеют огнестрельным оружием, а он нет. Он заявил, что держался вдали от призывных пунктов и тому подобных вещей просто потому, что война ему лично не нравится. Он сказал, что чувствует ответственность за судьбу человечества и считает себя не вправе увиливать от этой ответственности в дни, когда люди так отчаянно нуждаются в правде. Он бросал свои письма из окон ранним утром в каждом штате Америки более чем в ста городах, больше чем из трехсот гостиниц. Он заявил, что никогда в своей жизни ничего не украл и не нарушил ни одного справедливого закона.

В заключение корреспондент газеты писал, что хотя Марплсу и больше тридцати восьми лет, а все-таки ему придется нести ответ перед правительством, в особенности если правительство сумеет доказать, что он не душевнобольной, а правительство, конечно, уверено, что сумеет это сделать. И все же чувствовалось между строк, что автор статьи относится к Уолтеру Марплсу с неподдельным восхищением.

Тут я стал хохотать вместе с Виктором, и писатель поинтересовался, из-за чего у нас шум. Я дал ему прочесть газету, и он тоже посмеялся, а потом заставил меня рассказать все, что я знаю про этого парня и о чем говорилось в письмах, которые я тогда подобрал.

На следующий день Олсон, который тоже слышал раньше об этих письмах, принес нам экземпляр газеты «Нью-Йорк таймс» и показал другую статью о Марплсе. Эта статья была даже лучше первой, в «Старс энд страйпс», так как в ней приводились выдержки из нескольких писем, которые корреспондент ухитрился стянуть у агентов ФБР; материал был первоклассный. Олсон сказан, что Марплс — последователь йогов. В статье «Нью-Йорк тайме» говорилось, что Марплс ужасно рассердился на правительство за его попытки доказать, что он не душевнобольной: сам он считает себя одним из немногих нормальных людей, сохранившихся на белом свете, так зачем же правительство оскорбляет его медицинскими экспертизами, которые должны установить, что он есть то, чем он является вне всякого сомнения. Далее в статье сообщалось, что утверждение Марплса, будто он совершенно здоров, доставило правительству новые хлопоты с экспертизой, так как теперь, напротив, стало ясно, что он сумасшедший.

Через несколько дней появилась еще одна статья на ту же тему, на этот раз в воскресном приложении к «Таймс». Статья занимала две полных страницы и была написана одним из авторов передовиц, тут же были помещены три превосходные фотографии Марплса. Оказывается, сумасшедшим он все-таки не был, как и никто из его семьи. На одной из фотографий он сидел за столом спиной к фотокамере. По другую сторону стола расположились шесть лучших психиатров страны, среди них одна женщина. Фотография вышла изумительная: Марплс не хотел, чтобы его снимали сзади, и сердито обернулся к фотографу. Все шесть специалистов казались ненормальными, и только Марплс выглядел вполне по человечески, слегка раздосадованным. Между строк в этой статье тоже проглядывало восхищение Марплсом, хотя автор и полагал, что бедняге все равно не справиться с психиатрами. Они были обязаны признать его ненормальным и засадить в сумасшедший дом. И в самом деле в следующую среду Олсон принес новый номер «Таймс», где была еще одна статья о Марплсе, написанная тем же автором. Марплса все-таки признали ненормальным и поместили в сумасшедший дом. Однако он умудрился написать перед этим еще одно письмо к человечеству, которое передал тайком автору статьи, и тот воспроизвел его в газете полностью.

«Людям всего мира. Разумеется, сумасшедшие утверждают, что я сумасшедший, но вы им не верьте. Они воображают, что если меня посадить в сумасшедший дом, то я сойду с ума — а я вот возьму и не сойду. Я собираюсь много читать, и у меня, таким образом, будет о чем вам рассказывать. Пишущую машинку у меня отобрали, но от этого им не будет никакой пользы, ибо, если я не смогу печатать на машинке свои письма, я просто буду писать покороче и стану поручать больным, которым придет срок выйти из больницы, заучивать мои письма наизусть и передавать их из уст в уста. Не знаю, сколько времени я пробуду в больнице. Мне тридцать восемь лет. Если даже я пробуду в больнице десять лет — если даже война продлится так долго и все будут по-прежнему настолько ненормальны, что будут считать ненормальным меня, — мне исполнится всего сорок восемь лет, когда меня выпустят, и у меня еще найдется время поведать вам обо всем. Поэтому ждите меня. Не верьте никому, если только это не тот, кого вы очень любите и кто очень любит вас. Это не конец. Это только перерыв. Я всегда буду думать о вас».

В этом же номере «Таймс» была помещена фотография Марплса в наручниках, с двумя агентами ФБР по обе стороны от него. Агенты ФБР выглядели ненормальными, а Марплс был похож на какого-то святого, и автор статьи утверждал, что так оно в известной степени и было. Он приводил факты из жизни Марплса. Уолтер Марплс родился в Каире, штат Миссури, в бедной, но честной семье. Он окончил шесть классов городской школы, после чего пошел в сельскохозяйственные рабочие, чтобы помочь родителям содержать семью, состоявшую к тому времени из шести его младших братьев и сестер. Семнадцати лег он нанялся матросом на корабль и стал посылать отцу с матерью большую часть своего заработка. В матросы он пошел не для того, чтобы уклониться от своих обязанностей перед семьей, а чтобы расширить свой кругозор. Во время плавания он познакомился с творениями Святых, как он их называет, то есть с произведениями американских писателей: Торо, Эмерсона, Мельвиля, Уитмена и Марка Твена. Себя самого он не считает писателем — он не настолько тщеславен, — но он полагает, что его послания (около 393 с начала войны) дошли не только до народа Америки, но и до народов Европы, Азии и многих островов. Он не чувствует себя мучеником, ибо он не страдал. Он ничего не имеет против того, чтобы его поместили в больницу как душевнобольного до тех пор, пока мир не обретет вновь своего здоровья, ибо он уверен, что найдет в больнице немало здоровых людей и научится у них многим хорошим вещам.

Да, вот так-то обстояли дела, и мы с Виктором, Олсоном, писателем и Джо Фоксхолом — все благодарили бога за этого представителя человеческого рода, потому что если какой-нибудь человек выглядел действительно порядочным и казался одним из немногих оставшихся на свете нормальных людей, то это был Уолтер Марплс, арестованный именем закона в маленькой старой гостинице в городе Флагстафе, штат Аризона. Мы были уверены, что большинство людей в Америке думает о нем то же, что и мы. Авторы газетных статей восхищались Уолтером Марплсом, и поэтому мы полагали, что у человечества все-таки сохраняется какая-то надежда.

«Не верьте никому, если только это не тот, кого вы очень любите и кто очень любит вас», — сказал он. Хорошо сказано, Марплс, добрый старый товарищ, человек тридцати восьми лет от роду, добрый наш друг. Наши самые горячие молитвы — о тебе.

Глава шестьдесят девятая

Джим Кэрби рассказывает Весли о смерти Доминика Тоска на Тихом океане

Однажды у нас позвонил телефон, и мужской голос спросил:

— Можно к телефону Весли Джексона?

Это был Джим Кэрби, журналист, который когда-то устроил нам с Гарри Куком полет на Аляску. Он спросил:

— Где мы сейчас можем встретиться?

Я сказал, что можно встретиться у «Бегущей лошади», и поспешил на улицу. Через несколько минул в пивную вошел Кэрби в форме военного корреспондента,

— Я только что прилетел, чтобы дать в газету сообщение о вторжении, — сказал он. — Я был на Тихом океане. Как вы думаете, кого я там встретил?

— Гарри Кука, — говорю я. — Ну как он?

— В полной сохранности, — сказан Джим.

Он проглотил одним духом стакан пива.

— В полной сохранности благодаря человеку по имени Доминик Тоска, которого мне так и не удалось повидать.

— А что с Домиником?

— Он умер еще до моего приезда. Я был у Гарри в госпитале, и он мне все рассказал.

— Что он вам рассказал?

— Что Доминик Тоска спас ему жизнь, а сам погиб.

— А семью Доминика уже известили?

— Они не будут ничего знать еще некоторое время. Это случилось только две недели тому назад. Гарри в полном порядке. Скоро он уже сможет ходить. Его отправляют домой в Сан-Франциско. Он дал мне номер и название вашей части и сказал, чтобы я вас повидал и рассказал обо всем. «Скажите ему, — говорит, — что парень, спасший мне жизнь, был человеком, которого я не любил и который не любил меня. Почему же он это сделал?»

— Он сделал это ради своего брата Виктора, — сказал я.

— К нему пришли в госпиталь, чтобы вручить орден за то, что он спас жизнь Гарри, а он их прогнал — и потом умер. Говорят, он мог бы прожить еще день или два, если бы так не разволновался, — вот что мне сказали. Гарри уверяет, будто он ругался целый час без передышки, а потом Гарри подумал, что он уснул, а он, оказывается, умер. Я написал в газету об этом, только не упомянул имен — ни Доминика, ни Гарри. Ей-богу, жалко, что он умер. Интересно было бы познакомиться с таким парнем.

— Мать Доминика, — сказал я, — хотела послать письмо президенту. Пускай, говорит, он убьет на войне Доминика, но только не Виктора. Ну, и раз Доминика убили, они не смеют теперь убить Виктора.

— Что это вы болтаете? — воскликнул Джим, и я рассказал ему о миссис Тоска, Доминике и Викторе.

— Но, черт возьми, — сказал я, — что делать с парнем который просто уверен, что не выйдет живым из войны? Его брата убили. Довольно этого для одной семьи. Доминик вовсе не должен был быть убитым. Он сделал это только для Виктора, — ну а если вдруг Виктора все-таки тоже убьют?

Джим Кэрби рассказал мне подробно о гибели Доминика и потом о делах на Тихом океане, которые шли неважно. Он был рад, что попал в Европу, потому что, если его убьют где-нибудь здесь, это все-таки лучше, чем погибнуть, как Доминик, бог знает где. Джим спешил по делам, и мы уговорились встретиться позже в тот же вечер в Польском клубе.

Я вернулся к своему столу и долго не мог успокоиться. Ведь я раньше думал, когда только познакомился с Домиником, что он просто хулиган, но, узнав его немножко поближе, увидел, что он самый лучший брат, какой только может быть. Он был таким хорошим братом Виктору, что, не задумываясь, подверг себя опасности, хотя это вовсе не было обязательно, и только для того, чтобы помочь перепуганному парню, чего не сделал бы никто другой на его месте. Я был рад, что мой дружок Гарри Кук не постыдился рассказать Джиму Кэрби всю правду о том, что случилось; ведь, если бы он не рассказал, я бы никогда не узнал, каким замечательным братом был Доминик Виктору. Я всегда думал, что ничто не может убить Доминика Тоска, но, боже мой, ведь любовь к брату тоже может убить человека. Разве не она убила Доминика? Гарри ничего не напутал, ни о чем не соврал — жизнь его была спасена, и теперь он отправлялся домой в Сан-Франциско, в свой родной город и родной город Доминика, где он мог на свободе обдумать, как прожить остаток своей жизни. Он не показал себя ни дураком, ни героем. Просто он был ранен и лежал под огнем, и никто не пытался его спасти, даже лучшие из друзей, потому что это было безрассудно. Он звал, умолял их помочь, но они ничего не сделали. Они любили его, как и полагалось настоящим друзьям, но, черт побери, что за смысл рисковать, если все равно ему не помочь да и сам можешь поплатиться жизнью. Никто из этих ребят не любил его так, как Доминик любил Виктора. Гарри ведь не был им братом, но он был братом Доминику — Гарри был Виктором Тоска.

Скоро в контору зашел Джо Фоксхол и поинтересовался, что со мной происходит. Я не собирался никому рассказывать, но Джо я просто должен был рассказать, потому что был слишком взволнован. Я усадил его на стул и рассказал всю историю. Он хорошо помнил Доминика и Гарри Кука, но для него было новостью то, что я рассказал ему о жене и матери Виктора и о том, как Виктор уговаривал меня писать только о любви, потому что он уверен, что будет убит. Джо не знал, что мне на это сказать, но ему стало очень жалко Доминика, даже слезы выступили у него на глазах. Джо обещал ничего не говорить Виктору о Доминике. Он сказал, что возьмет парня с собой и они отправятся куда-нибудь развлечься.

После ужина я пошел в Польский клуб выпить с Джимом Кэрби. Мы сели в буфете и пили стакан за стаканом. Потом Джим сказал:

— Гарри говорил, что вам будет интересно узнать о знакомых ребятах. Я где-то тут все записал.

Он вынул записную книжечку в кожаном переплете и прочитал несколько фамилий ребят, которых я немного знал, — все они были целы и невредимы.

— А как Ник? — спросил я.

— Как его фамилия?

— Калли.

— Калли, — сказал Джим. — Ник Калли. Вот он где. Он убит. О, черт возьми, черт возьми, — я, конечно, был рад, что остальные ребята живы и здоровы, но Ник, боже мой, ну зачем нужно было его убивать? Ведь это он пел:

О боже, прояви всю доброту свою,

Возьми меня к себе, я жить хочу в раю.

Мне ангелы давно кивают с высоты,

А здесь мне чуждо все среди земной тщеты.

Мне стало так тяжело и грустно, когда я вспомнит песню Ника, что я даже говорить не мог. Мне все слышалось, будто он поет свою песню.

— Как это произошло?

— Несчастный случай, — сказал Джим. — Его послали в дозор, и свои же американцы из другого отряда подстрелили его.

— Кто еще убит?

Джим прочел еще три фамилии, и среди них был Вернон Хигби — о сволочи, сволочи, сволочи! — ведь это Вернон вручил мне первое письмо в моей жизни, письмо от священника пресвитерианской церкви на 7-й авеню в Сан-Франциско. Боже мой, неужели и Вернон убит?

Джо сказал, что, поездив столько по белу свету, сколько поездил он, поневоле привыкаешь к тому, что утром познакомишься с кем-нибудь, а вечером, глядишь, его и в живых уже нет. Но я ответил:

— Никогда я к этому не привыкну.

Мне становилось все грустнее и грустнее, и я подумал, что мне нужно бы пойти домой к Джиль, потому что скоро мы с ней расстанемся надолго, а может быть, и навсегда. Джим Кэрби рассказал мне много всякой всячины — немало пришлось ему повидать на войне. Он сказал, что ненавидит теперь войну больше, чем когда-либо прежде, и как же он возненавидит людей, если они оставят все по-старому после войны. Он был слегка пьян и возбужден и клялся, что до конца своей жизни будет говорить людям в глаза, что они лгут, каждый раз, когда услышит ложь. Он рассказал мне, каких парней видел он в госпиталях — закоренелых убийц, ненавидевших всех, даже собственных матерей и отцов, жен и детей; это были парашютисты и бойцы диверсионно-десантных отрядов, награжденные всякими орденами и медалями. Они вполне подходят для войны, но ни на что другое не годятся, а ведь война скоро кончится; что же будет с ними тогда? Джим ненавидел все, что связано с войной. Ненавидел актрис и актеров, которые разъезжают по казармам и заигрывают с солдатами, всячески стараясь позабавить их и пощекотать их чувственность, — а ведь у этих солдат сегодня убили товарищей, а завтра, может быть, убьют их самих. Ненавидел он и тех журналистов, что болтают о каких-то особых боевых качествах «наших ребят» — о том, как они делают то и как это, о том, что они лучшие солдаты в мире и ужас как любят воевать. А как быть с «нашими ребятами», которых поубивали и которые не могут об этом рассказать? — вот что хотелось бы знать Джиму.

Его прямо распирало от ненависти, но я не думаю, чтобы он был способен на что-нибудь большее, чем сидеть в буфете и поносить всех и вся на чем свет стоит.

Новости, которые он привез с Тихого океана, были ужасны, от них делалось страшно и тоскливо на душе. Доминик Тоска. Ник Калли. Вернон Хигби. Черт побери, все они были мертвы, а разве кто-нибудь знает, что такое быть мертвым?

Я пошел домой к Джиль, обнял ее и заплакал, оттого что не мог представить себе, что это такое — быть мертвым. Я знал только одно, что не желаю этого никому из тех, кого я встречал в своей жизни, не желаю и тем, кого не встречал, не желаю, конечно, и себе самому.

Глава семидесятая

Вторжение в Европу начинается

Прошел апрель, прошел май, наступил июнь, дни стояли ясные, тихие, но вот однажды утром, в субботу третьего июня. Джо Фоксхол, Виктор Тоска, Дункан Олсон, еще трое рядовых, один лейтенант и один капитан внезапно уехали, и все поняли, что очень скоро начнется вторжение. Я спросил нашего капитана, почему меня не включили в один отряд с Виктором, ведь я хотел быть с ним, и капитан ответил, что остальные тоже недолго задержатся, отряд Виктора получил, дескать, особое задание. Они вернутся в Лондон вскоре после того, как выедем мы. Потом они отправятся снова, и мы все соединимся по ту сторону пролива до самого конца войны в Европе.

Три дня спустя мы узнали, что Вторжение началось. Об этом знал весь Лондон, но не было ни волнения, ни шума. Город как будто затаил дыхание. Казалось, все молятся, даже на улицах. Это было видно по их лицам и по тому, как люди занимались своим обычным делом. Выйдет ли что-нибудь из этой проклятой затеи? Вот в чем вопрос. После всех бесконечных приготовлений будет ли какой-нибудь толк?

В этот день я вернулся домой пораньше и решил еще раз побродить по улицам вместе с Джиль. Мы прошли мимо Сент-Джемского дворца к Грин-парку, а оттуда на Пиккадилли и там услышали заунывный дуэт кларнета и банджо, исполняющий «Шепот травы». Я подошел к музыкантам, дал им полкроны и попросил сыграть для меня «Валенсию», и они ее сыграли. Но я никак не мог уйти, мне хотелось послушать мою песню еще раз, и немного погодя, когда они сыграли две другие песни и прошли целый квартал, я дал им еще две полкроны и попросил снова сыграть «Валенсию». Они сыграли ее три раза подряд. После этого мы с Джиль вернулись домой, сели на диван и долго не могли слова вымолвить. Я все думал — боже мой, что-то теперь с Виктором, Джо и Одеоном? Где-то они сейчас?

На следующий день пришла наша очередь, и мы так неожиданно выехали, что я не сумел даже попрощаться с Джиль. Я ее предупреждал, что может так получиться, пусть она не волнуется — ничего со мной не будет.

Итак, мы поехали на войну, — но что за штука эта война? Все было по-прежнему, ничего особенного не происходило, и я не мог понять, почему нас не убивают. Я думал, война набросится на нас сразу, как только мы выедем, но ничего похожего не случилось. Мы садились на грузовики и сходили с грузовиков, садились в шлюпки и выходили из шлюпок, опять садились на грузовики и опять с них сходили, шагали и останавливались — и каждую минуту я ожидал, что война обрушится на нас с неба, как ураган, и закружит нас. но ничего этого не было. Когда мы ступили на французскую землю и двинулись в глубь страны по проселочным дорогам, каждому чудилось, что он вернулся на родину, потому что деревня — везде деревня, в какой бы стране она ни была. Мне Франция напоминала Калифорнию. В нашем отряде были ребята из Виргинии, Небраски, Луизианы и Орегона — и каждому казалось, что во Франции все, как у него на родине. Европа на севере Франции выглядела тихой и мирной. Здесь были и птицы, и насекомые, и нежные запахи трав и цветов, и французские дети, и девушки, и старухи, и парни, и коровы, и лошади, и собаки — все такое же, как у нас, никакой разницы.

— Где же война? — спрашивали мы. — До сих пор ничего не случилось. Где же война?

Да там, наверное, дальше по этой дороге. Там и война, там и смерть. Дальше идут такие же места, как и здесь, где мы, но там — война, а нас там нет. Мы прошли деревню, потом другую, затем хорошенький небольшой городок, но повсюду кипела жизнь. Умирать никто не собирался.

То же самое было и на следующий день, с той только разницей, что мы сняли для кино несколько убитых неприятельских солдат, несколько пленных и кое-какую городскую натуру. Мы снимали наши войска, проносящиеся на грузовиках или марширующие по улицам, население, возвращающееся в родные дома, и все, что представляло холь какой-нибудь интерес для кино.

К войне мы приблизились на следующий вечер. Мы начали окапываться на случай, если бы ночью пришлось укрываться от огня. И вот наконец война дошла до нас. Все бросились на землю и ждали самого худшего, но это был всего один лишь снаряд — правда, довольно крупный; он с воем и визгом несся на нас откуда-то издалека и перепутал всех насмерть. Долго мы не решались подняться из травы и грязи. Я рассматривал и жевал травинки. Снаряд ударил в склон холма позади нас, высоко взлетела и рассыпалась куча земли, но никого из нас не задело. Как бы там ни было, теперь-то уж мы были на войне. Мы были на войне наверняка — снаряд разорвался совсем близко от нас, — но это оказалось ничуть не страшнее, чем в Лондоне во время бомбежки, только происходило все под открытым небом. После этого нам всем стало легче: ведь мы уже попробовали войны вполне достаточно, чтобы судить о ней, и вышли пока невредимы — никто из нас не пострадал ни капельки. Однако нам это все-таки не понравилось; невольно думалось: а что если бы мы были на склоне холма, а не внизу, в долине? Тогда кое-кто из нас, наверное, был бы ранен, а кое-кто и убит.

Мы кончили копать щели, проверили, насколько они удобны, стали учиться нырять в них, и тут наступила ночь. Поели мы из своего фронтового пайка, и все нам показалось очень вкусным, ведь есть приходилось не часто и мы изрядно проголодались, но все-таки это были не домашние блюда — их и едой-то нельзя было назвать. Просто научно разработанный корм, богатый калориями и ни на что другое не претендующий.

В пути мы встречали разные другие отряды, но из знакомых никто не попадался. Пока у нас было все благополучно, и я надеялся, что с Виктором, Джо и Олсоном тоже ничего не случилось. Однако на следующую ночь нам уже не так посчастливилось. Наши собственные самолеты приняли нас за противника и сбросили бомбы на нас. Мы снова бросились в грязь — в эту ночь у нас не было вырыто щелей, — мы просто упали в грязь и ждали. Грохот и сумятица были ужасные. Мне почему-то не верилось, что своя бомба может убить меня или кого бы то ни было, однако я ошибался. Недалеко от нас в соседнем отряде оказалось двое убитых и пятеро раненых. Я не знал этих людей и не ходил смотреть на них, как некоторые из наших ребят. Не люблю глазеть на человека, когда он корчится от боли или умирает — и нет никого, с кем он мог бы поговорить.

А ведь такие несчастья случаются сплошь да рядом. Не все происходит так, как вы предполагаете, бывают всякие дурацкие неожиданности, они подстерегают вас на каждом шагу. Много народу на войне погибает от самых пустяковых и нелепых причин — от несчастных случаев, из-за чужих ошибок, просто по глупости. Каких только историй мы не наслушались, с тех пор как переправились через пролив! Столько народу пострадало совершенно бессмысленно. При первой высадке многих смыло волной за борт, и они утонули. Многие из тех, кто был поменьше ростом, шагнув из шлюпок в воду, погрузились с головой и больше уж не вынырнули, а выуживать их было некогда — все просто продолжали прыгать в море в надежде, что там окажется не так уж глубоко, чтобы утонуть. Нужно спешить, и вы спешите, и те мучительные и страшные вещи, которые долго преследуют вас во сне, оказываются сущими пустяками. Нужно только поторопиться; еще усилие — и вот вы уже шагаете по Европе.

Глава семьдесят первая

Весли видит во сне, будто его должны расстрелять, просыпается и попадает в плен к немцам

Как-то ночью мне привиделся сон, напутавший меня во сто крат больше, чем все, что я видел наяву. Не знаю, как это случилось, но только Виктор Тоска, Джо Фоксхол, Дункан Олсон и я были схвачены и поставлены к стенке. Кто должен был нас расстрелять, не известно, я только знал, что если не случится какого-нибудь чуда, то через две минуты нам конец и никогда мне не видать моего сына и Джиль, и отца с матерью, и Вирджила, и дяди Нила, — и я был в отчаянии. Но вот появляются солдаты с винтовками в руках. Подходят к нам, чтоб завязать глаза. Один за другим Виктор Тоска, Джо Фоксхол и Дункан Олсон берут платки и завязывают глаза. Я тоже взял платок, который мне дали, и готов был завязать глаза, но тут сказал себе: «Будь я проклят, если не стану смотреть на мир так долго, как смогу, даже если это будет всего только одна лишняя минута». Я отказался завязать глаза, и офицер сказал, что можно и так. Он возвратился к своим солдатам и стал подавать команду. По первой команде первая шеренга опустилась на одно колено. По второй команде обе шеренги вскинули винтовки к плечу и прицелились в нас, в меня, — боже милостивый, как это было страшно! После каждой команды офицер делал паузу: раз — пауза; два — пауза; и вот должна последовать третья команда, но после нее никаких пауз для меня уже больше не будет. Времени совсем не оставалось, но мне его хватило на то, чтобы испытать страх, ярость, гнев против всех на свете, и я все ждал, что услышу залп и увижу вспышку огня и затем перейду в другой мир, куда меня совсем не тянет, оттого что я буду там один — без Джиль, без моего сынишки. Я не хотел попасть на тот свет, оттого что не знал, какой он, а этот свет я знал и любил. Я любил этот мир всей душой и телом, мне хотелось оставаться в нем как можно дольше, и время, которое нужно на то, чтобы пуля вылетела из дула винтовки и долетела до моей головы, казалось мне слишком ничтожным. Так я и стоял, не в силах оторваться от этого мира и в страхе ожидая перехода в другой, пока вдруг не проснулся весь в полу. Тогда я возблагодарил бога за то, что он сохранил мне жизнь, и проклял все на свете за то, что мне привиделся такой страшный сон.

Наутро я стал размышлять, что означает этот сон. То мне казалось, что я непременно буду убит, то, наоборот, я считал, что обязательно останусь в живых.

Все эти дни я пытался хоть что-нибудь узнать о Викторе, Джо и Дункане, но никаких вестей о них не было. Потом появились слухи, будто несколько ребят из их отряда были убиты, а другие — ранены, но я не придавал этому никакого значения, потому что на, войне всегда ходит слишком много слухов, и они вас только зря волнуют. Наступление, по-видимому, шло медленнее, чем предполагалось, но кругом говорили, что все обстоит отлично. Самые неприятные новости были о Лондоне и о летающих снарядах. Из-за этого я день и ночь волновался за Джиль, ведь если находиться дома во время налета было вполне допустимо, пока мы были вместе, то ей не следовало этого делать теперь, когда она осталась одна. Я написал, чтобы она вызвала к себе свою мать, а если мать не сможет побыть пока с ней, то кого-нибудь из братьев или сестер. Но я совсем не представлял, когда она получит мое письмо — говорили, что почта работает очень медленно, — а от нее самой я ничего еще не имел.

Я работал в одной группе с кинооператором по фамилии Грэхем, который вступил в наш отряд в Англии, как американец по рождению. Родители его были англичане, и большую часть жизни он провел в Лондоне, но так как формально он был американец, то предпочел вступить в нашу армию и прошел первоначальное обучение в Личфилде. Это был самый чистопробный англичанин, какого я когда-либо знал, но парень он был хороший, и мы с ним вполне ладили. Иногда нас посылали куда-нибудь дня на два для специальных съемок, но Грэхем частенько забывал о полученных заданиях и занимался чем вздумается, а я от него не отставал. Поначалу у каждого из нас была своя специальность. Меня зачислили в штат как писателя, но, когда пришло время идти на войну и мы оказались на фронте, специальность потеряла всякое значение. Я разъезжал в джипе с Грэхемом и шофером по фамилии Ванхук. Помогал переносить и устанавливать киноаппарат, а иногда пробовал распорядиться занятыми в съемке людьми так, чтобы они не пытались разыгрывать какую-нибудь роль только оттого, что на них направлен объектив. Ванхук водил машину, караулит и помогал нам по мере надобности, а Грэхем был руководителем группы. Он носил пистолет в кобуре, любил войну и никогда не бывал так счастлив, как в минуты, когда, казалось, обстановка становится немножко волнующей. Он всегда бывал разочарован, когда узнавал, что никто из наших ребят не убит и не ранен, но при всем том был славный малый и относился к делу очень ревностно. Я очень жалею, что с ним получилось неладно; по-моему, он хотел сделать как лучше.

Мы были в разъездах два дня и две ночи и сфотографировали не только то, за чем нас послали, но и многое другое: цветы, поле, улыбающихся французских крестьян, красивых девушек с корзинами помидоров на плечах — словом, все, что пришлось по душе Грэхему и что мне тоже понравилось. Пора было садиться в джип и возвращаться с нашим материалом, но по пути Грэхему пришла в голову новая мысль, и он приказал Ванхуку свернуть с дороги: он вообразил, что, если мы отъедем миль на десять в сторону, нам попадется настоящий материал. Ванхук свернул и повел машину, куда ему указывал Грэхем, потому что Грэхем был сержант, а Ванхук только капрал. Вскоре нам встретился отряд, расположившийся на вечерний отдых. Грэхем рассказал, что мы ищем, и ему объяснили, как это найти. Мы двинулись дальше и скоро прибыли на место. Это называлось передним краем, но там все было такое же, как и везде, только время от времени падали тяжелые снаряды, и мы бросались в грязь и пережидали. Грэхем решил проехать еще две-три мили, установить киноаппарат где-нибудь в укромном местечке и подождать, когда начнется сражение, — он слышал, что туда должны прибыть наши танки, а навстречу им должны выйти немецкие, и ему хотелось сфотографировать бой. Он рассчитывал найти подходящий холмик с какими-нибудь деревцами, чтобы установить наш киноаппарат понадежнее.

И такое местечко нашлось. Там было тихо и спокойно, и, если бы не артиллерийские залпы каждые две-три минуты, ни за что не скажешь, что ты на войне. Мы уселись под деревьями, достали свой паек и не спеша стали есть. Сидели себе и посмеивались — и чувствовали себя превосходно среди зелени и прохлады. Киноаппарат был приготовлен заранее, и мы надеялись подглядеть на рассвете кое-какой интересный для нас материал.

Но сейчас вы увидите, как непостижимы порой пути жизни и смерти. Сидим мы себе тихо-мирно, едим и болтаем, радуемся тому, что наутро заснимем интересный материал и удерем обратно к своим и что живется нам на войне ничуть не хуже, чем всегда, как вдруг кто-то говорит очень спокойно на чистейшем английском языке:

— Боюсь, ребята, что вы у меня в плену, так что придется вам встать и поднять руки вверх.

Черт возьми, я даже не оглянулся — и, кажется, хорошо сделал. Я благодарил бога, что оставил свою винтовку в джипе, потому что мне совсем не хотелось застрелить того, кто так здорово говорит по-английски и так спокойно относится к тому, что взял нас в плен, — если только это не шутка со стороны наших ребят. Подшутили над нами или нет, а только мы с Ванхуком живо вскочили на ноги и подняли руки над головой, что выглядело, наверно, ужасно глупо.

Тут неподалеку показался молодой человек — он вышел спокойно, будто гуляя. Это был самый настоящий немец, но единственным достоверным признаком были его форменный китель и шлем. Кроме него, никого не было видно; в правой руке он держал пистолет. Внезапно раздался выстрел, но это стрелял не он, я бы заметил. А он кинулся на землю и только тогда, лежа, выстрелил — ну а Грэхем продолжает стрелять, и немец стреляет тоже, и тут вдруг Грэхем захрипел, выстрелил еще раз, и мы услышали, как он падает. Но мы даже не обернулись, чтобы посмотреть. Немец не торопясь поднялся на ноги, помахал своим людям, и тут из-за кустов выступили еще шестеро. Офицер убрал пистолет и подошел посмотреть на Грэхема, а солдаты принялись обыскивать джип и достали оттуда наши винтовки. Потом офицер повернулся к нам с Ванхуком и сказал, что мы можем сесть и продолжать свой ужин.

— Ваш приятель, — сказал он, — вел себя весьма безрассудно. Он стоял на самом виду и представлял собой великолепную мишень. Не думаю также, чтобы он был очень хорошим стрелком. Я хотел только удержать его, да боюсь, немного перестарался. Что вы здесь делаете так далеко от своих?

Ну, я-то хорошо знал, что нам не полагается отвечать на вопросы, а нужно только назвать свою фамилию, звание и порядковый номер, но, по-видимому, Ванхук об этом забыл и ответил:

— Кинофильмы.

— Кто вам приказал сюда ехать?

— Грэхем, — сказал Ванхук и показал пальцем на беднягу Грэхема, который валялся в траве.

— А кто приказал ему?

— Это была его собственная идея.

— И весьма неудачная, — сказал немец. — Есть у вас американские сигареты?

У нас был с собой изрядный запас, и мы вынули несколько пачек.

— Можно мне взять пачку? — спросил офицер. — Обожаю «Честерфилд», курил только их, пока был в Корнеле.

Он обернулся к своим солдатам и сказал им несколько слов по-немецки так же непринужденно, как разговаривал с нами. Один из солдат стал на часы с винтовкой «вольно», а остальные столпились вокруг нас, глазели и улыбались; мы поняли, что им тоже хочется покурить, но ничего не сказали — пусть офицер распоряжается.

— Вы не возражаете, если ребята тоже возьмут по одной? — спросил он. — Можете, конечно, не давать. Вам и самим они скоро понадобятся.

Мы просили их не церемониться, и офицер разрешил солдатам взять по пачке. Все уселись в круг и закурили.

— Странно все-таки, — сказал офицер, — что нам приходится брать вас в плен, в то время как множество наших солдат попадает в плен к вашим. Вашему злосчастному приятелю следовало бы действовать согласно приказу.

Мы посидели так минул десять-пятнадцать, потом офицер лениво встал и сказал солдатам что-то по-немецки. Они подняли с земли тело Грэхема, положили его в джип, прикрыли плащом. Нам с Ванхуком офицер предложил разобрать киноаппарат и сложить его в джип. Мы повиновались. Потом он велел нам сесть вдвоем впереди, а сам сел сзади. Он попросил Ванхука не гнать машину, так как стоял прекрасный вечер, впереди у нас была приятная прогулка и ему хотелось полюбоваться природой, Затем он отдал еще какие-то распоряжения солдатам, и мы тронулись. Ванхук вел машину очень медленно, и нам понадобился почти час, чтобы доехать до места назначения, которое оказалось огороженной площадкой под открытым небом.

— Это только на сегодняшнюю ночь, — сказал офицер.

Он велел нам взять с собой личные вещи и пойти с ним. В маленькой сторожке он передал нас другому офицеру и сказал:

— Теперь я попрощаюсь с вами, спасибо за сигареты.

Офицер, сидевший за столом, был человек пожилой, вид у него был усталый, но по-английски он тоже говорил хорошо. Он спросил у нас только фамилии, звания и порядковые номера. В то время, однако, мне совсем не приходило в голову, что все происходящее очень отличается от того, что нам показывали в учебных фильмах. Те шестеро немецких солдат ничуть не злились на нас с Ванхуком. Офицер, правда, убил Грэхема, но ему ничего другого не оставалось, и он совсем не был этому рад. Он бросился на землю, как и полагается в таких случаях, чтобы не быть удобной мишенью для противника. Грэхем тоже мог бы так сделать, но почему-то не сделал.

Я спросил потом Ванхука, может быть, нам нужно было побежать за винтовками, когда Грэхем открыл огонь. А он отвечал, что ему это просто не пришло в голову, и слава богу, сказал он, потому что, если бы мы побежали за винтовками, нас бы тоже застрелили и все сигареты достались бы немцам. Я спросил, не очень ли он тогда перепугался, и он сказал, что нет; я спросил его почему, — мне было интересно узнать, что он думает, — и оказалось, что мы рассуждаем одинаково. Во-первых, все происходило очень спокойно, и Ванхук просто не думал, что кто-нибудь может проявить ненависть и застрелить его за здорово живешь. Когда он услыхал голос офицера, он сразу понял, что человек настроен серьезно, но вполне спокоен и не станет стрелять, если его не вынудить к этому, так зачем же было его вынуждать? Я спросил, как он думает, правильно ли поступил Грэхем, и Ванхук ответил:

— По-моему, Грэхем решил, что ему представился случай проявить геройство. Конечно, мне жаль, что его убили, но всякий хороший солдат скажет, что он сделал ошибку.

Мы провели ночь в этом лагере, под открытым небом, и перезнакомились с другими пленными, которые там находились. Большинство из них попало в плен так же, как и мы, — их захватили врасплох там, куда их никто не посылал. — но все говорили, что это не так уж плохо и немцы, видимо, знают, что брать нас в плен значит только попусту тратить время, ибо наши войска непрерывно на них наседают.

Немецкие караульные научились немножко по-английски от наших ребят, обращались с нами по-приятельски и вели разговоры на вечные темы: о доме, о девчонках, о вашей стороне и нашей стороне, и к черту все армии, взгляни-ка на мою дочурку, давай меняться — а что есть у тебя?

Глава семьдесят вторая

Виктор Тоска рассказывает Весли о смерти Джо Фоксхола

На следующий день нас перевезли на грузовиках в другой такой же лагерь миль на сто дальше, но будь я проклят, если знал, где мы находимся. Я думал все время о Джиль и ломал себе голову, как бы умудриться послать ей письмо, чтобы она знала, что я в плену, жив и здоров, — ведь обычным путем письма идут так медленно.

Здесь, на новом месте, народу было намного больше. Мы с Ванхуком бродили по лагерю в надежде встретить знакомых ребят или кого-нибудь, кто их видел. Лагерь был довольно большой, и наших — полным-полно. Они держались группами по шесть-семь человек, болтали, рассказывали друг другу разные истории, играли в карты — и разглядеть всех как следует было нелегко. То тут, то там попадались одинокие фигуры: сидит человек на земле, пригорюнившись, — тоскует, видно, по родине и с ненавистью думает о том, что вот загнали его, как быка, за колючую изгородь.

И вдруг произошло нечто до того неожиданное, что я даже не удивился, хотя никак на это не рассчитывал: прямо передо мной сидел на траве Виктор Тоска. Я так ему обрадовался, что решил сесть рядом с ним и подождать, пока он сам на меня не взглянет. В лагере было столько народу, что люди мало обращали внимания друг на друга, и Виктор даже не пошевельнулся, когда я опустился рядом с ним. Я наблюдал за ним довольно долго и очень был рад, что он жив и здоров — ведь только это мне и нужно было. Так я сидел рядом с ним и молчал, потому что я думал, он обернется, увидит меня — и мы тогда вдоволь посмеемся. Я решил сидеть хоть целый час, пока он не обернется: мне казалось, так будет лучше, чем подымать суматоху на радостях, потому что кто знает, что он за это время пережил. Ведь кроме того, что Грэхем был убит на моих глазах, — а за минуту до того мы вместе с ним ужинали, — все остальное, что случилось со мной и с Ванхуком, — сущие пустяки.

А Виктор все не оборачивался, и я тоже сидел не двигаясь. Сидим мы так, сидим, и я стал уже беспокоиться, не случилось ли с ним чего-нибудь, потому что прошло уж больше десяти минут, как я сел рядом с ним, и уж если он за это время ни разу не пошевельнулся и не оглянулся на меня — значит, что-то было не так.

Прошло еще минул десять; он наконец обернулся и, конечно, увидел меня, но я ничего не сказал. Спустя минуту-другую он опять обернулся и посмотрел еще раз. Тут уж он не стал отворачиваться.

— Я ужасно рад тебя видеть, — сказал он. — Я подумал, что это как будто ты, но сперва не поверил. Ну как ты — жив и здоров?

— Вполне. А ты?

— Я немножко свихнулся.

— Ну, это пройдет. Мы оба встали.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — сказал он.

Когда мы нашли укромное местечко, чтобы поговорить без помехи, он посмотрел на меня долгим взглядом и сказал:

— Джо убит, Олсон тяжело ранен, и знаешь этого дурацкого лейтенанта, который поехал с нами? Он еще так весь подергивается и подпрыгивает… Так вот, он остался цел, и я тоже.

Немного помедлив, он продолжал:

— Вот что я хотел тебе сказать. Джо ведь это сделал для меня. Я целых девять дней ни с кем не разговаривал. Никто его не знает, но мы-то с тобой знаем его, и поэтому я тебе скажу. Я до сих пор не понимаю, какая чертовщина там произошла, но только он вдруг повалил меня на землю, и я услышал отчаянный грохот. Словно все черти ада вырвались на волю, и этот чудовищный грохот долго стоял у меня в ушах — то тише, то громче, то тише, то громче. Потом вдруг наступила полная тишина, и вот я вижу — Джо сидит на земле, уставившись в траву. Левую половину лица у него оторвало, и всю левую руку от плеча — только кость да куски мяса болтаются, а нога обнажена и залита кровью. Олсон бегает кругом, прихрамывая, весь изрешеченный шрапнелью, а этот дергающийся лейтенантик — он-то целехонек, и я цел остался.

Виктор замолк на минутку, потом снова заговорил:

— Я немножко повредился в уме. Не знаю, как мне быть с Джо — ведь он теперь мертвый. А тогда гляжу я на него, но то, что передо мной, совсем и на Джо непохоже. И все-таки это был он — сидит и смотрит на меня. Меня чуть не стошнило, но я сдержался и виду не показал, так что он и не знал, какой страшный у него был вид.

— Перепугал он меня до смерти, — продолжал Виктор. — Вдруг говорит, чтобы я присел рядом с ним на минутку, но ты бы видел его лицо, когда он через силу заговорил: «Недурно мы тогда позавтракали в Чикаго, верно?» — сказал он. Тут он засмеялся. Но это не было похоже на смех. Скорее он громко заплакал. Потом перестал плакать и попросил передать «трепещущей девице», что он ее любит. И тебе просил передать, чтобы ты не забывал, — это все, что он сказал: «Пускай не забывает», — так что ты, верно, знаешь, о чем он говорил. Потом он мне сказал про Доминика — да-да, я уже знаю, что Доминик убит. А потом стал просить, чтоб я спел ему эту песню, и, черт возьми, я сел рядом с ним и решил попробовать спеть свою песню. Но голос меня не слушался, и я просто стал ее говорить. Но только я успел сказать: «Все зовут меня „красавчик“», — как вдруг Джо зашептал: «Бен, Бен!» — и тут же стал задыхаться, задергался, напрягся весь, хотел, видно, протянуть еще хоть минутку — и затих. Вот так умер Джо Фоксхол — где-то он теперь?

Виктор замолчал. Потом сказал очень тихо:

— Я ведь думал, что буду убит. Я был готов к этому. Думая, меня убьют сразу, все ждал. Ждал, я и тогда, когда Джо сбил меня с ног и занял мое место. Но я ведь не хотел, чтобы он занимал мое место. Не хотел, чтобы кого бы то ни было убивали вместо меня. Ну а Джо тоже ведь ждал. Он все время ждал, чтобы меня заменить. Он хотел отдать свою жизнь за меня, и он это сделал. Он своего добился. На войне не приходится много раздумывать. Я, однако, помешался немного, оттого что я знаю, что должен был умереть, а вот я жив, а Джо умер. Я теперь уже больше не думаю, что буду убит. Но как же все-таки быть с Джо?

Глава семьдесят третья

Весли изучает различные группы военнопленных в немецком лагере

Мы с Виктором оставались в плену у немцев до последних дней августа, когда они вдруг ушли и бросили нас без охраны. Много мы насмотрелись в их лагере — и смешного, и удивительного, и прекрасного, и ужасного, и отвратительного. Немцы ничего нам не сказали, когда уходили. Они просто собрали ночью свои пожитки и сбежали, и на следующий день мы ждали-ждали, а их все нет как нет. Нас было больше тысячи за колючей изгородью, пробыли мы там довольно долго, и когда прошел слух, что немцы ушли и бросили нас, лагерь превратился в беспорядочную толпу.

Я встретился с Виктором в этом лагере накануне четвертого июля, так что мы пробыли там вместе почти два месяца. Четвертое июля мы отпраздновали, но не очень-то удачно. Задумали поставить пьесу, да ничего из этого не вышло. Когда один парень попытался сказать речь, все закричали ему, чтобы он закруглялся. Зря обидели парня — он ведь думал сделать как лучше. Над пьесой — это был небольшой водевиль — никто не желал поработать как следует, и поэтому через полчаса все распалось, и каждый снова оказался предоставлен самому себе.

Сперва я перечислю все ужасные вещи, чтобы больше уж к ним не возвращаться.

Как-то ночью один парень перерезал себе вены на запястье, и утром его нашли мертвым.

А в другой раз средь бела дня двое парашютистов, которые были прежде друзьями, повздорили из-за того, что один из них сказал, будто какая-то девица, которую они оба когда-то знали, водилась еще с шестью их приятелями (не считая их самих), а другой утверждал, что только с пятью. Шестой их приятель был тоже парашютист, но один из этих двух просто его ненавидел и не хотел, чтобы он тоже имел дело с девушкой. А его товарищ настаивал на том, что знает наверняка, будто тот имел с ней дело, так что в конце концов тот парень, который говорил, что девушка водилась лишь с пятью, схватил другого за горло и начал душить. Да только тот тоже понимал толк в драке, так что они друг друга чуть-чуть не убили. Когда их разняли, они договорились через посредников, что один из них будет впредь держаться всегда одной стороны лагеря, а другой — противоположной, потому что они твердили, что если еще когда-нибудь встретятся, то непременно убьют друг друга. Так оно и было бы, несмотря на то, что раньше они были закадычными друзьями и участвовали вместе во многих боевых операциях. Слово свое они сдержали, и каждый до конца оставался только на своей стороне лагеря. Никогда больше они между собой не разговаривали.

Мелкие драки происходили каждый день, оттого что нервы у всех были взвинчены, но драка между парашютистами была единственно стоящей.

Все пленные в лагере делились на группы, объединяясь по определенным признакам, которые всегда сближают людей.

Большей частью держались вместе люди, служившие раньше в одном подразделении; у них было что вспомнить, о чем поговорить.

Потом были небольшие группы ребят, происходивших из одного города и любивших поболтать о родных местах и общих знакомых.

Потом были группы, в которых объединялись люди одинаковых профессий: они любили потолковать об условиях работы в мирное время и о перспективах на будущее.

Потом были группы зональные. Южане держались друг друга, так как все они одинаково относились к неграм, а негры предпочитали быть вместе, оттого что знали, как к ним относятся южане, и не хотели неприятностей. Негров в лагере было всего девять человек. Только трое из них были с Юга и не имели высшего образования, но остальные шестеро с ними очень носились, с этими тремя, не такими образованными, как они.

Ребята с Дальнего Запада — из Калифорнии, Орегона и Вашингтона — тоже держались вместе.

Потом были ребята-однофамильцы. Среди них были двое с очень редкой фамилией, и они все хотели понять, как это случилось, что у них одинаковая фамилия — Минэдью, — а они даже не были родственниками и не знали больше никого с такой фамилией.

А то еще были двое ребят — один из Теннесси, а другой из Северной Дакоты, — оба по фамилии Роузвер. Они между собой сошлись, и рассказывали друг другу про своих родных, и стали большими друзьями, оттого что их фамилия была такая редкая, а все-таки они не были родственниками.

Было там семеро Смитов, и они звали друг друга ласково Смити, и так же называли их все остальные. Четверо или пятеро Браунов тоже очень ладили между собой и часто бывали вместе.

Потом люди, сходные по характеру, любили водить компанию между собой, особенно весельчаки и затейники, но и многие ребята, серьезно настроенные, тоже держались вместе.

Парни, тосковавшие по родине, тоже частенько сходились, но, как только тоска утихнет, изменяли временным друзьям ради другой какой-нибудь группы. Чуть станет им полегче, глядишь, они уже тянутся, например, к любителям спорта, которые занимались легкой атлетикой, не требовавшей много места: индийской борьбой, прыжками в длину с места, плевками на дальность и прочей чепухой в этом роде.

Или же они примыкали к партии предсказателей и пророчествовали, о чем кому вздумается.

Или определялись в мечтатели, а это были ребята, любившие потолковать о том, какие романтические подвиги совершат они после войны.

Как только какой-нибудь парень, страдающий насморком, излечится от простуды, он тотчас же оставляет других простуженных и примыкает к какой-нибудь новой группе, например к любителям поспорить о текущих событиях, политике, религии, коммунизме или философии.

Группы составлялись также по росту: маленькие, среднего роста, высокие.

Или группы по наружности: красивые, не совсем красивые, совсем некрасивые и люди отталкивающей внешности.

И были группы совсем особые.

Парням, за которыми числилось много любовных побед, нравилось водить компанию друг с другом, сравнивать свои подвиги и обсуждать в подробностях отдельные успехи.

Парни, находившие, что за женщинами нужно уметь охотиться, как за всякой другой дичью, которая не так-то легко дается в руки, также частенько собирались вместе.

Держались вместе люди, которые беспокоились о своих женах и верили, что те тоскуют о них.

Люди, убежденные в том, что их жены не могут быть им верны после такой долгой разлуки, тоже проводили много времени вместе, бесконечно обсуждая вопрос, должны ли они развестись, простить и забыть или же следует поймать этого сукина сына (а может быть, и нескольких), который отнимает жену у мужа, в то время как муж проливает свою кровь. Но и эта группа разбивалась на подгруппки: так, некоторые мужья сочувствовали своим женам. Мужья же, которые женам не сочувствовали, сердились на сочувствующих и считали их низшими представителями рода человеческого, так что дебаты становились подчас довольно жаркими и бестолковыми.

Потом там были ребята, почти не знавшие женщин.

И такие, которые женщин до сих пор совсем не имели, но эта группа была очень маленькая, потому что люди стеснялись в этом признаться.

Были и такие, что, видимо, женщин еще не имели, но любили говорить, что имели; они отлично понимали друг друга и прекрасно уживались между собой.

Потом шли люди, у которых был один ребенок, и люди с двумя детьми, и горсточка людей с тремя или больше. Человек, у которого было семеро детей — Орин Окли из Кентукки, — не принадлежал ни к одной из групп. Он только сидел и придумывал имена для знаменитостей. Одно из лучших было — Рирвью Миррор[12].

Были такие люди, которые изрядно увивались за женщинами, но утверждали, что ненавидят женщин и только любят посбить с них спесь, особенно с каких-нибудь гордячек, — заставляют их влюбиться и потом страдать. Эти люди хвастали друг перед другом, до какого жалостного состояния они доводили тщеславных и дерзких девчонок; они якобы заставляли их всячески унижаться: писать им письма, слать телеграммы, непрестанно звонить по телефону, бросать своих мужей; они делали из них проституток, заставляли на коленях вымаливать любовь; сводили их с ума, и так далее, и тому подобное.

Потом там были группы циников — людей, которые считали, что весь мир летит к черту, и ненавидели человечество, потому что оно смердит.

Были там весельчаки и нытики; путешественники и домоседы; дураки и мудрецы; картежники и книголюбы; игроки в кости и шахматисты-болельщики.

Были тут всякие, но, как бы они ни разбивались на группы, всех их объединяло одно: плен.

Они были в плену у немцев и в то же время в плену у американцев, а им совсем не нравилось быть в плену у кого бы то ни было.

Глава семьдесят четвертая

Джон Уинстенли из Цинциннати, штат Огайо, надевает соломенную шляпу и играет на тромбоне, приводя в восторг как своих, так и врагов

Был в лагере один парнишка, по имени Джон Уинстенли, у которого был тромбон. Он взял его с собой из дому, из Цинциннати, и сохранял на войне целых два года. Парнишка этот был небольшого роста, худенький, с серьезным, сосредоточенным выражением лица. На вид ему нельзя было дать больше шестнадцати-семнадцати лет, хотя ему было уже за двадцать.

Все знали, что у него есть тромбон, но Уинстенли не вынимал инструмента из футляра и не играя на нем: он говорил, что может играть только в соломенной шляпе. У него прежде была соломенная шляпа, и он привез ее с собой во Францию, но кто-то ее украл.

Достаньте ему соломенную шляпу, и он будет играть на тромбоне.

Но соломенной шляпы ни у кого из пленных не было, так что оставалось только обратиться к немцам. Трое или четверо наших говорили по-немецки, и один из них объяснил караульным, в чем состоит затруднение, но у караульных соломенной шляпы не нашлось. Они и рады бы послушать игру на тромбоне, но где им раздобыть соломенную шляпу?

Караульных попросили все же поискать хорошенько, расспросить приятелей и постараться найти шляпу, потому что без соломенной шляпы Уинстенли играть на тромбоне не может. Вдруг и в самом деле хорошо играет! Если это так, то стоит потрудиться.

Караульные обещали заняться этим делом.

Через некоторое время все решили, что Уинстенли не умеет играть на тромбоне. Историю с соломенной шляпой он просто выдумал, чтобы его не могли разоблачить.

Уинстенли гордился тем, что он настоящий тромбонист, такие разговоры его оскорбляли и в один прекрасный вечер, в воскресенье девятого июля, он извлек тромбон из футляра и собрал его. Все столпились вокруг него и ждали, что будет дальше, — человек триста, не меньше.

Уинстенли облизал губы, прижал ко рту мундштук тромбона и несколько раз подвигал взад и вперед кулису, чтобы она ходила более плавно.

Потом он заиграл что-то такое, от чего мы даже в этом паршивом лагере почувствовали себя, как в раю. Но тут он вдруг остановился и сказал:

— Дайте мне на голову соломенную шляпу — не могу и двух нот взять без шляпы.

Тут все, конечно, поняли, что он не морочит нам голову. Побежали к караульным и стали умолять их ради бога скорее послать за соломенной шляпой в Париж, потому что этот парень действительно умеет играть на тромбоне, на что караульные сказали — ладно, они сами слышали, как он играет, и поэтому сделают все, что в их силах.

После этого случая никто больше не приставал к Уинстенли, чтобы тот сыграл на тромбоне без соломенной шляпы, потому что люди испытывают прямо-таки благоговейный трепет перед человеком, который умеет управляться с трубой, в особенности — с тромбоном, и извлекать из нее музыкальные звуки. Все и прежде весьма уважали Уинстенли за то, что он протащил свой тромбон через всю войну, чуть ли не весь свет с ним объехал, а после того, как он немного поиграл и люди поняли, что он не обманывает, все решили, что он человек необыкновенный, совсем особенный и поэтому достать ему соломенную шляпу просто необходимо.

Кое-кому из ребят Уинстенли показал свою фотографию, когда ему было девять лет. Он прижимал к губам тромбон, на голове у него была соломенная шляпа.

— Я никогда не играл без соломенной шляпы, — сказал он.

Песня, которую Уинстенли начал играть в тот вечер, была «Вам не узнать, как я по вас тоскую», — и, черт возьми, как это было прекрасно — ну просто что-то неземное! Он продолжал и дальше: «Вам не узнать, как нежно вас люблю» — все с той же легкостью, хватая за душу, но тут вдруг остановился — и ни с места.

Вместо того чтобы на него рассердиться, счесть его дурачком или ломакой, все прониклись к нему симпатией. Все наперебой старались его утешить и говорили: «Ладно, Джонни, будет у тебя шляпа — то-то ты заиграешь». Все понимали, что ему не терпится поиграть на тромбоне, но что он слишком серьезный музыкант, чтобы позволить себе играть плохо.

А дни и ночи тянулись по-прежнему, группы составлялись и распадались, перестраивались и менялись, из старых выходили, создавали новые. Но у каждого на душе было что-то свое, что ни под какие группы не подходило.

И все знали, что есть такой Джон Уинстенли со своим тромбоном. Все слышали о песне, которую он заиграл и бросил, и всем хотелось, чтобы он доиграл ее до конца, но никто не требовал, чтобы он играл кое-как.

И вот однажды какой-то караульный сказал одному из наших ребят, знавшему по-немецки, что, по дошедшим до него слухам, другой караульный возвращается из Парижа, где проводил свой отпуск, и везет с собой соломенную шляпу.

Тут все, конечно, обрадовались и поторопились сообщить новость Уинстенли.

— Когда он приедет? — спросил Уинстенли.

— Со дня на день, — сказал кто-то. — Вот только будет ли она тебе впору?

— Должна подойти, — сказал Уинстенли. — Была бы соломенная да влезла бы на голову, а там и ладно.

Вот так наряду со всякими другими ожиданиями — ожиданием, что война кончится, ожиданием, что лагерь захватят американцы, ожиданием, что нас переведут в какое-нибудь место, где мы сможем получать письма, — мы стали ждать прибытия шляпы для Уинстенли.

Ждать так ждать, и, когда ждешь чего-то важного, ничего не стоит подождать заодно и чего-нибудь менее значительного.

Наконец караульный, побывавший в Париже, вернулся и действительно привез соломенную шляпу. Он сказал, что хочет вручить ее Уинстенли лично. Он прошел за изгородь, и наши ребята, говорившие по-немецки, проводили его к Уинстенли, который, как всегда, сидел на футляре с тромбоном. Когда он прогуливался, он таскал футляр с собой. Он всегда брал его с собой, куда бы ни отправился. Ну, Уинстенли во все глаза уставился на немца, побывавшего в Париже, потому что тот держал в руках пакет, а в пакете, возможно, была соломенная шляпа.

Переводчик сказал Уинстенли:

— Он привез тебе соломенную шляпу из Парижа. Его зовут Тротт фон Эссен.

— Спроси его, — говорит Уинстенли, — могу я взять себе эту шляпу? Я ему заплачу, что она стоит, и прибавлю что-нибудь за беспокойство.

Переводчик поговорил с Троттом и потом сказал Уинстенли:

— Он говорит, для него это одно удовольствие, — ты можешь взять себе шляпу, он будет очень рад.

— Спроси его, — говорит Уинстенли, — какую песню ему сыграть, потому что первая песня будет для него за то, что он привез мне шляпу.

Тут переводчик опять поговорил с Троттом и потом сказал Уинстенли:

— Он говорит, чтобы ты доиграл ту песню, которую начал две недели тому назад.

— Скажи ему, — говорит Уинстенли, — по рукам, давайте поглядим на шляпу.

Переводчик сказал что-то Тротту, Тротт порвал тесемку на пакете и вынул совершенно новую соломенную шляпу с красной лентой и пучком красных, зеленых и лиловых перьев, заткнутых за ленту.

Тротт передал шляпу Уинстенли, и тот долго держал ее в руках и все только смотрел на нее. Потом он надел ее на голову.

Шляпа была ему очень к лицу. Он вдруг стал походить на штатского.

Наконец Уинстенли медленно открыл футляр, собрал тромбон и несколько раз подвигал взад и вперед кулису. Потом он заиграл эту песню, как никто никогда не играл ее раньше. Это было необыкновенно, изумительно! Он сыграл эту песню три раза подряд, каждый раз лучше прежнего.

Уинстенли изголодался по музыке, его не приходилось просить, ему самому не терпелось, и он играл. Ничего чудеснее на войне я не видел. Тротт фон Эссен так возгордился своим участием в этом событии, что едва снисходил до разговора с переводчиками.

Каждому хотелось послушать свою любимую песню, и Уинстенли обещал сыграть все, одну за другой, а что не успеет сыграть сегодня, то сыграет завтра. Если вы можете напеть или насвистать мелодию, говорил он, он подберет ее и сыграет для вас на тромбоне. Ему все равно, какая мелодия и слышал ли он ее раньше; вы только напойте или просвистите ее — и он сыграет. Он сказал переводчику, чтобы тот спросил у Тротта, не хочет ли он послушать еще что-нибудь, и Тротт, подумав минутку, припомнил одну вещь, но не знал, как она называется. Он слышал, как кто-то из наших ребят пел ее как-то ночью, и она ему понравилась. Уинстенли попросил Тролла напеть или просвистеть ему эту песню.

Тротт напел несколько тактов, и Уинстенли улыбнулся и сказал:

— Черт возьми, да ведь это «Голубые глаза»! Я тоже очень люблю эту песню.

Уинстенли сыграл «Голубые глаза», и как ни хорошо исполнил первую вещь, но эту — еще лучше. Немец был страшно горд и доволен. Он спросил у переводчика, о чем говорится в песне, и переводчик ему объяснил. Тогда он попросил переводчика научить его словам «голубые глаза» по-английски; переводчик показал ему, как их выговаривать, и он ушел, все время повторяя вслух эти два слова.

После «Голубых глаз» Уинстенли сыграл «О, лунный свет в волне речной играет, и запах трав исходит от лугов», — и черт меня побери, если у каждого из нас не выступили слезы на глазах — все стали сморкаться и выражать свое удивление, как это может столько красоты исходить из какого-то жалкого, погнутого куска водопроводной трубы, который у Джона Уинстенли называется тромбоном.

Не знаю, за что сражаются ребята в американской армии или хотя бы думают, что сражаются, — я никого из них об этом не спрашивал, — но мне кажется, я знаю, что все они любят, — все до последнего, кто бы они ни были и к какой бы группе ни принадлежали: любят они правду и красоту. Они любят ее, и нуждаются в ней, и стремятся к ней, и слезы выслушают у них на глазах, когда они к ней приобщаются.

И они приобщились к ней, когда Джон Уинстенли из Цинциннати, штат Огайо, играл на тромбоне. Они приобщились к ней, когда этот великий американец, этот великий, мудрый человек надел соломенную шляпу и они услышали голос любви, красоты и правды.

Я не знаю, американская ли это черта или это что-то другое, но только нет, по-моему, на свете человека, способного устоять перед такой красотой и правдой, какая исходила из тромбона Уинстенли субботним вечером 22 июля 1944 года.

Я видел, что немецкие караульные не могли противиться этой красоте и правде, ибо, получив только слабое представление о ее величии, один из них достал для Уинстенли соломенную шляпу. Не могли устоять перед ней ни люди по фамилии Роузвер или Минэдью, ни люди по фамилии Смит или Джонс; ни те, что родились на Юге и были настроены против негров, ни сами негры, ни парни с Дальнего Запада; ни те, что были циниками; ни те, кто ненавидел женщин; ни те, кто страдал зубной болью: ни те, у кого был насморк; ни физкультурники, ни мизантропы, ни безбожники, ни парашютисты. Никто из пленных в этом лагере и никто из тех, кто находился за его оградой и слышал Уинстенли, не мог устоять перед правдой и красотой, которую он извлекал из своего тромбона, — и все они были равны перед лицом красоты и правды. Так чего же стоят все эти разговоры, будто есть люди дурного происхождения, и другие — очень хорошего, а третьи — так себе, середка-наполовинку? Что это за разговоры, я вас спрашиваю?

Глава семьдесят пятая

Весли и Виктор бегут из немецкого плена, только затем чтобы попасть в плен к американскому квартирмейстеру

Немцы уложили свои пожитки и сбежали в четверг ночью, 31 августа, но мы только утром узнали, что свободны, и сразу поднялась страшная суматоха. Всем было ясно, что немцы уехали, и все же мы оставались пленниками. Мы были в плену у колючей проволоки. Целый час продолжалось общее безумие, но постепенно все утряслось.

Каждый хотел поскорее очутиться по ту сторону проволоки, но ребята, которые вырвались первыми, не знали, что делать дальше, и стали ждать остальных. Несколько человек пытались взять на себя руководство, но из этого ничего не вышло, так как подчиняться кому бы то ни было значило снова попасть в неволю, а люди прежде всего стремились вырваться из неволи, и поэтому каждый предпочитал действовать самостоятельно.

Под проволокой несколько лазеек, и одни выстроились в очередь, чтобы выбраться на свободу, а другие столпились вокруг и спрашивали, что будет дальше. Человек двадцать-тридцать совсем не собирались уходить из лагеря, хотя им никто не препятствовал, потому что спешить им было некуда, а внутри ограды было не хуже, чем снаружи. Немцы бросили на складах массу продуктов, так что все той же надоевшей жратвы было вдоволь. Но никто не знал, что делать, после того как поешь. К вечеру почти все выбрались на волю и улеглись спать снаружи, но не очень далеко от колючей ограды. Пускай это была наша тюрьма, но мы в ней уже порядочно прожили и знали, что это такое, а вот что нас ждет, если мы отсюда уйдем, — этого никто сказать не мог. Многие все же ушли, большей частью группами по три-четыре человека, но некоторые скоро вернулись. Вернулись, однако, не все, а время от времени можно было увидеть, как какой-нибудь парень уходит в одиночку, и такие не возвращались ни разу.

На следующий день мы с Виктором, нагрузившись пайками, выбрались из лагеря и пошли куда глаза глядят. Мы набрели на речку, вымылись в ней с мылом, выстирали белье и носки и подождали, пока все высохнет. Потом мы отправились дальше, разговаривая и наслаждаясь свободой, но не вполне, потому что война еще не кончилась, мы ведь только что были в плену. Если бы нас ничто не тяготило, мы бы радовались просто тому, что ушли подальше от людей и можем отдохнуть в одиночестве. Но вот Доминик погиб на Тихом океане, а Джо Фоксхол — в Европе. Прошло уже много времени с тех пор, как мы узнали об этом. Достаточно, чтобы забыть о том, что они погибли, и приучить себя к мысли, будто они живы, только далеко от нас. С Домиником мы расстались задолго до того, как узнали, что он убит, — мы не видали его с того вечера, когда его посадили на грузовик вместе с Гарри Куком, Ником Калли и Верноном Хигби и увезли в Миссури, а мы с Виктором отправились в Розвилл, а ведь это было давным-давно. А Джо Фоксхола я почти не видел с того вечера, когда он читал стихи, посвященные сыну.

И я перестал думать, что он погиб. Наверно, и другие преодолевают так горе о погибших друзьях. Наверно, и другие забывают о том, что друзья их убиты, хотя и знают, что никогда их больше не увидят.

Но время от времени нестерпимая мысль, что их уже нет в живых, возвращалась ко мне, и я испытывал мучительную боль, — ведь мне всегда хотелось поближе узнать Доминика, а с Джо Фоксхолом я готов был дружить до конца моей жизни.

Вскоре нам встретились наши американские солдаты на грузовиках, и мы поехали с ними, надеясь попасть куда-нибудь, откуда могли бы добраться до своей части. Три дня мы переезжали так с места на место. Наконец попался нам один парень, который слыхал о нашем отряде, но сообщил только, что отряд этот, кажется, выполнил свое назначение и возвратился в Лондон. Ну, лучшей новости для нас и быть не могло, потому что мы только лишь о том и мечтали, как бы поскорее вернуться в Лондон.

Мы и пытались это сделать, но, черт побери, опять угодили в плен — на этот раз к американской квартирмейстерской службе. Майор, к которому мы зашли разузнать, как нам добраться до нашего отряда, увидев, как горячо мы стремимся в Лондон, решил, что должен оставить нас при себе. Мы не стали с ним спорить, но через три дня, получив от него увольнительную в город, просто не вернулись обратно. Мы добрались до Шербурга и после долгих мытарств получили наконец приказ вернуться в свою часть в Лондон. Мы с Виктором прямо ревели от радости. Мы плакали самыми настоящими слезами, хотя наши рыдания походили скорее на смех.

Глава семьдесят шестая

Весли приходит к концу своей истории

Наконец мы прибыли на вокзал Ватерлоо в Лондоне. Такси не было, и я сказал:

— Давай пойдем пешком, или побежим, или еще как-нибудь, только бы не ждать здесь.

И мы пошли пешком, а потом пустились вприпрыжку, потому что мне — о господи боже! — не терпелось поскорее увидеть Джиль. Мы побежали через мост Ватерлоо, потом по Стренду, до тех пор пока Виктор не сказал:

— Ступай вперед, я не могу больше бежать.

Виктор отстал, а я побежал дальше, и скоро я был уже почти дома. Сейчас наконец я увижу свою любимую, обниму ее и проверю, насколько вырос мой сын, но, когда я свернул на улицу Карла Второго, я чуть не умер от ужаса: вся улица была в развалинах. Дома, в котором мы жили с Джиль, больше не существовало.

Наверно, я повредился в уме, потому что я ходил и ходил взад и вперед по улице против того места, где прежде стоял наш дом, где прежде мы жили, и боялся спросить кого-нибудь. Я боялся даже думать об этом. Наверно, я пробыл там очень долго, потому что скоро наступила ночь. Но я не мог уйти оттуда, и моя песня в муках умирала в моей душе. Я сходил с ума от боли и не знал, что мне делать.

Я знал, что я умру, если Джиль умерла, а я не хотел умирать. Я стал плакать от ужаса при мысли, что мы оба уже мертвы. Может быть, мы умерли оба, еще когда я уехал? Так где же тогда эта звезда, которая явилась мне когда-то, чтобы сказать, что я останусь в живых? Что толку от такой звезды?

Ко мне подошел какой-то старик — он просил милостыню. Я дал ему фунт, а потом передумал и дал два, потому что я не хотел умирать.

— Отчего вы плачете? — спросил он.

— Я жил раньше в доме на той стороне, — сказал я. — Я жил в этом доме, но его разбомбило. Я не знаю, что сталось с моей женой, и боюсь узнать. Мне страшно. Хотите еще фунт?

Он сказал, что если я дам ему еще один фунт, то жена моя окажется целой и невредимой — тут и беспокоиться не о чем, — и я дал ему еще два фунта, а это были все мои деньги, не считая мелочи в кармане.

— Ваша жена жива и здорова, — сказал он. — Не тревожьтесь о ней. Есть у вас еще деньги?

— Только вот эта мелочь, — сказал я.

Я отдал ему последнюю мелочь. Лишь бы Джиль была жива, денег мне не надо. Шаркая ногами, нищий побрел по улице Карла Второго. Несколько раз он оборачивался и взглядывал на меня, словно сомневался, не обманул ли он меня, чтобы выманить деньги, и тогда я обратился к богу с такой молитвой:

«Сделай так, чтобы этот старик не оказался лгуном, сделай так, чтобы Джиль оказалась жива. Я забыл попросить тебя чтобы ты сохранил ей жизнь, когда загадывал о звезде, потому что тогда я еще не знал Джиль, но ведь если Джиль умерла, то и мне незачем жить, а поэтому пусть наш уговор останется в силе — ведь я же не знал тогда, что меня ожидает. Будь милостив, выполни наш уговор».

Тут вдруг, подобно грому и молнии, ко мне подлетело такси, из него выскочил писатель, схватил меня за плечи и сказал:

— Ваша жена — в Глостере!

Что полагается делать, когда господь бог выполняет свои обещания? Что нужно делать, если он исполняет больше, чем обещал? Что нужно делать, когда убеждаешься, что он всегда разгадает твои желания, даже если ты сам их не знаешь. И сдержит свое обещание?

Нужно его поблагодарить, ведь правда? Я был, наверное, невежлив с писателем — я просто упал на колени посреди улицы Карла Второго и обратился к богу:

— Благодарю тебя, боже, и буду благодарить всю жизнь до последнего вздоха.

Потом я вскочил, сел в такси вместе с писателем, и он сказал шоферу, чтобы тот отвез нас на Педдингтонский вокзал.

— Зачем? — сказал я. — А мой дорожный мешок? Я должен захватить дорожный мешок.

— Вот ваш мешок, — сказал писатель. — Последний поезд на Глостер идет через двадцать минут. Когда Виктор сказал мне, что вы побежали домой, я подумал, что вы захотите поскорее узнать, что случилось, и решил дождаться вас. Потом я вдруг понял, что с вами происходит, и взял такси, чтобы отвезти вас к жене. Здесь ведь прошел слух, будто вы с Виктором оба убиты. Но я продолжал писать вашему отцу и говорить Джиль, когда она приезжала в Лондон, что вы живы и здоровы, так что теперь все в порядке. Я ужасно рад вас видеть. Все наше соединение переправляют обратно в Нью-Йорк. Когда в ваш дом угодила бомба, Джиль была в гостях у матери.

— Когда это случилось?

— В первую же ночь после вашего отъезда. Она решила оставаться дома, пока вы не вернетесь, но все только плакала, никак не могла привыкнуть без вас. Тогда она прибежала на нашу старую квартиру на Пэл-Мэл и все мне рассказала, а я взял такси, отвез ее на вокзал и посадил в поезд. На следующее утро вся ваша улица была сплошным кладбищем.

Мы едва не опоздали на вокзал, но писатель успел взять билет и посадить меня в поезд, и вот я был наконец на пути к моей Джиль и всю дорогу благодарил бога.

Я благодарил бога от всего сердца, от всей души, от всей плоти и крови моей, от всего самого во мне сокровенного за то, что он увел Джиль из дому в ту ночь, за то, что внушил ей такую любовь ко мне, что она не могла ни часу оставаться в нашем доме без меня. Я благодарил бога за то, что он посылает в мир таких людей, как писатель, которые знают, что и как нужно делать в трудную минуту, и не теряют попусту времени — ведь кто-нибудь другой мог сказать Джиль, чтобы она шла домой и ничего не боялась. Я благодарил бога за то, что он посылает в мир таких людей, как Джо Фоксхол, хотя бы и на короткое время, и таких, как Доминик Тоска. Так много было за что благодарить господа бога, что у меня не оставалось времени ни на что другое.

И вот поезд остановился в Глостере, и я зашагал к моей любви, к моей жизни, которую бог так бережно сохранил для меня.

Когда я сошел с поезда, был час ночи. Я с обожанием глядел на город, который дал мне мою жену, мою жизнь, — я любил Глостер, — и когда я подошел к дверям, которые должны были распахнуться передо мной, я их поцеловал сначала, потом тихо постучал — и вот Джиль подходит к дверям и открывает мне.

Я обнял ее и поцеловал и наткнулся на своего сына под сердцем у нее — такой большой он вырос.

А Джиль смеялась и плакала, и вышла ее мать в старомодной ночной рубашке и в шлепанцах, совсем таких же, как у Джиль, и тоже засмеялась и заплакала, прибежали братишки и сестренки Джиль в ночных рубашках, и мы все вместе смеялись и плакали, но скоро перестали смеяться, а только плакали, потому что я вдруг узнал, что старший брат Джиль убит и никогда не вернется домой. Никто не сказал об этом ни слова, но я вдруг понял, что он погиб. Я видел его прежде только один раз, но я все плакал и плакал, оттого что такого славного парня убили.

Джиль приготовила чай, а ее мать, братишки и сестры накрыли на стол и подали разные вкусные вещи. Мы все сели за стол и пробовали есть и пробовали разговаривать, но не могли. То и дело кто-нибудь разражался рыданиями и убегал из-за стола, а через несколько минут возвращался, и потом убегал и возвращался кто-нибудь другой, а я совсем потерял голову от счастья, признательности, боли и гнева — все сразу, — ибо, если могло быть так много хорошего, почему, бы его не могло быть чуточку больше? Почему старший брат Джиль не мог бы вернуться домой? Почему бы Джо Фоксхолу не вернуться домой? Почему бы не вернуться домой Доминику Тоска? Почему одним — все счастье, как мне, а другим — ничего?

Потом братья и сестры Джиль отправились спать, а мы с Джиль еще долго сидели и разговаривали с ее матерью, — чудесная женщина была ее мать, настоящая королева, как и дочь ее Джиль. Она больше не плакала. Говорила о своем дорогом сыне Майке, но больше не плакала. Рассказала нам о своей удивительной жизни — сколько же надо было терпения, чтобы прожить такую жизнь! Вспомнила о младенце, умершем во время родов еще до рождения Майка, и о другом, которого она потеряла перед тем, как родилась Джиль, а после этого детей она больше уже не теряла, но вот потеряла мужа, а теперь — и дорогого Майка, а за что? За то, что стремилась создать счастливый семейный очаг своему мужу и детям и вырастить их здоровыми и честными людьми!.. Тут она с нами расцеловалась и пошла спать.

Я долго сидел, обнявшись с женой, а потом сказал:

— Джиль, я умер сегодня вечером, когда увидел, что наш дом в Лондоне исчез, — я думал, что ты тоже погибла, и это меня убило; и знаешь, ведь Джо Фоксхол погиб — да, погиб. Джиль, — и вот твой брат Майк тоже погиб — все это меня убивает.

А моя прекрасная Джиль отвечала:

— Мама говорит, это мальчик. Она это чувствует, она просто знает. Говорит, он родится в сочельник или утром на рождество.

— Я оживу снова, когда он родится, — сказал я.

Мы были слишком взволнованы, чтобы уснуть. Джиль оделась, мы вышли погулять и стали любоваться рассветом над Глостером.

Мир слишком прекрасен для смерти. Слишком благодатен для убийства. Дышать — это так радостно, видеть — так чудесно. Люди не должны убивать друг друга. Они должны ждать, пока бог возьмет каждого в положенный срок.

Левон Мкртчян. ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДЕНЬ НАШЕЙ ЖИЗНИ

В жизнь каждого из нас по-своему приходит тот или иной писатель. В середине 50-х годов в статье Ильи Эренбурга «Путь века» среди других имен был назван Уильям Сароян. Это запомнилось. Были найдены и прочитаны новеллы и книги Сарояна «Меня зовут Арам», «Человеческая комедия», «Приключения Весли Джексона», были прочитаны и увидены на сцене пьесы и в их числе самая, может быть, знаменитая из пьес «В горах мое сердце».

Позже были прочитаны и многие другие книги — «Мама, я тебя люблю», «Папа, ты сошел с ума»… А в октябре 1976 года, когда Сароян прилетел из Хельсинки в Ленинград, мы познакомились.

В Хельсинки Сароян хотел увидеть дом, в котором жил великий финский композитор Ян Сибелиус.

— Сибелиус из воды, из травы, из дерева делал музыку, — сказал Сароян.

Он и сам из того же «материала» делал прозу. Он стал знаменит в Америке уже в середине 30-х годов, после первой своей книги «Отважный молодой человек на летающей трапеции». А затем пришла и мировая известность.

Сароян был писателем великого жизнелюбия. Он проповедовал любовь к человеку и прежде всего к «маленькому человеку».

Во всем, что написал Сароян, жизнь буквально трепещет, осязаемое, щемящее чувство жизни взывает в его книгах к жизни другой — более справедливой, более к людям благорасположенной, что ли. И не только к людям. «Лошадь, — скажет Сароян, — понятно, не человеческое существо, но она до такой степени часть людей, что отчасти и она — люди». И вся вселенная — люди. Всё — люди.

И Сароян любил людей и умел сказать об этом. Проза у него солнечная, способная согреть, помочь и поддержать. Но Сароян любил не всех людей. Любил страдающих и достойнейших. «Иных из прототипов моих героев, — пишет он в „Случайных встречах“, — я ненавидел и готов был убить, в точности как святой Георгий убил дракона».

Доброта Сарояна никогда не заслоняла от него всей боли и всех противоречий жизни. Его гуманизм социально окрашен и социально активен. Писать, чтобы убить «дракона»! Это было знакомо Сарояну.

Один из его героев, бедный молодой человек, пробует стать писателем, но над ним измываются: «Кому это нужно — „Луна утонула в море“? Кому нужна такая чушь? Тут Америка. Тут Калифорния. Тут Фресно. Тут настоящий мир, без луны и без моря». Сароян и его герои стишком хорошо знали этот «настоящий мир». И доброта Сарояна — от глубочайшего сочувствия к тем, кто страдает в «настоящем мире». Это активная доброта.

— Если писатель одарил людей радостью, — говорил Сароян на встрече со студентами Ереванского университета, — значит, он выполнил свой долг, значит, он изменил мир, потому что радостный человек — это изменившийся мир.

Убить «дракона» — это далеко еще не все. Надо, чтобы люди жили светло и радостно, чтобы дети (герои многих книг Сарояна — дети) были счастливы, чтобы всякий божий день не был им в тягость.

Многое в этом мире Сароян не принимал, но он всегда ставил перед собой задачи позитивные, искал и находил в жизни и в людях доброе, человеческое.

Сароян всегда был писателем современным. И современность всегда сочеталась в нем с изначальной, древнейшей человеческой способностью удивляться миру. «Есть ли у дождя отец или кто рождает капли росы?» — это занимало Сарояна, и он об этом писал. Обычный, даже обыденный мир становился вдруг под пером Сарояна необычным, по-настоящему удивительным.

Сюжеты, подсказанные жизнью, Сароян, как правило, не менял, не придавал им литературной стройности и завершенности. С годами он все больше тяготел к письму раскованному, почти бессюжетному. Демократизм Сарояна — человека и писателя, конечно же, сказался и в его слоге, в его письме. Сароян как-то заметил, что «научится писать так, как идет этот снег».

Есть у Сарояна рассказы, герои которых — бежавшие из турецкой Армении от резни и погромов армяне. Сароян и сам был сыном армян-эмигрантов, обосновавшихся в Америке.

Американский писатель, Сароян неоднократно подчеркивал, что он армянин. «Я писал по-английски языком тружеников армян. Выходило скверно, но я был упрямый, и в конце концов издатели, отчаявшись, сдались и потихоньку стали печатать мою писанину».

Сароян не представлял себе жизни без Армении. Он приезжал в Армению. Были у него здесь друзья. Он знал Егише Чаренца, Ваана Тотовенца, Гургена Маари… Он дружил и переписывался со многими современными армянскими писателями.

«Я хочу приехать к вам еще раз, — писал Сароян в июне 1978 года. — Хочу всех вас видеть. Жажду снова увидеть холмы и скалы возле дома Гурзадяна, окруженного садом с дивными розами…»

В октябре 1978 года Сароян приезжал в Армению на торжества по случаю 150-летия присоединения Армении к России. Из Москвы он летел в одном самолете с киргизской делегацией.

— Другие народы приезжают к вам разделить вашу радость. Это хорошо! — восхищался Сароян. — А армяне, значит, летают к ним на праздники. Это хорошо…

Еще в 1976 году в Ленинграде, когда мы поехали на Пискаревское мемориальное кладбище, Сароян сказал:

— Я люблю русских за их литературу и за то, что это здоровые люди. И они хотят быть здоровыми.

«…Никто не забыт, и ничто не забыто» — эти слова, выбитые на гранитной стеле, Сароян перевел на английский. Важные для себя слова он всегда переводил, чтобы лучше их запомнить, лучше понять.

Фотографировались на Исаакиевской площади. Фотограф — инвалид войны. Пальцы рук обожженные, скрюченные, он с трудом нажимает на затвор фотоаппарата.

— У него, — говорит Сароян, — большая жизнь в прошлом. Я люблю таких людей. Надо, чтобы он рассказал нам о себе.

Октябрь в Ленинграде ясный, солнечный. И все-таки Сароян одет легко — на нем тоненький белый плащ.

— Может быть, купить вам пальто?

— Что вы, зачем мне пальто? По этим улицам ходил в старой шинели Акакий Акакиевич Башмачкин. Я хочу понять его, у меня мерзнет спина, и я чувствую Акакия Акакиевича.

Когда мы вышли на Невский проспект, Сароян сказал:

— Это — великая улица. По ней ходили герои Гоголя. Ходил сам Гоголь. Ходил Пушкин…

О Гоголе Сароян говорил постоянно:

— Гоголь раньше Чаплина поведал миру историю «маленького человека». «Маленького человека» принижают, это бедный человек. Но если написать историю этого бедного человека, то он уже перестанет быть «маленьким». Гоголь написал его историю. Он возвеличил его.

В Ленинграде, а затем в Москве и в Ереване было много хороших, памятных дней. Сароян счастливо улыбался и то и дело говорил:

— Может оказаться, что сегодняшний день быт лучшим днем нашей жизни.

Когда в 1978 году мы снова встретились и вместе с друзьями провели у подножия Арарата веселый солнечный день, Сароян произнес знакомую фразу:

— Может оказаться, что сегодняшний день был лучшим днем нашей жизни.

И таких лучших дней было много. Стоило Сарояну один из своих дней назвать лучшим, как через день-другой ему казалось, что вот этот, сегодняшний день, был бесподобным, самым, самым лучшим.

И так всегда, учил Сароян, каждый новый день, дарованный нам судьбой, тем и хорош, что может оказаться не последним, а лучшим днем нашей жизни.

Вот и сейчас, сегодня, читая и перечитывая Сарояна, очень может быть, что мы прожили один из лучших дней нашей жизни.

Один из многих, многих лучших дней…

Примечания

1

Сароян вспоминает здесь известного английского писателя Бернарда Шоу (1856–1950).

2

Имеется в виду война в США между буржуазным Севером и рабовладельческим Югом (1861–1865).

3

Крупа из крахмала клубней тропического растения маниока.

4

Выше (лат.).

5

Герой Войны за независимость (1775–1783) в Северной Америке.

6

Возраст самого Сарояна во время написания этой книги.

7

«Вот это мальчик» (лат.).

8

Названия американских кинофирм. — Здесь и далее примечания переводчика.

9

Не годен к военной службе.

10

Буквально — курятник, инкубатор.

11

Соединенное королевство.

12

Кривое зеркало.

Content

Сароян Уильям. Человеческая комедия. Вот пришел, вот ушел сам знаешь кто. Приключения Весли Джексона

Человеческая комедия. The Human Comedy © Перевод Е. Голышевой и Б. Изакова

Глава 1 УЛИСС

Глава 2 ГОМЕР

Глава 3 ТЕЛЕГРАФНАЯ КОНТОРА

Глава 4 ВЕСЬ МИР БУДЕТ МНЕ ЗАВИДОВАТЬ

Глава 5 СТУПАЙ СВОЕЙ ДОРОГОЙ, А Я ПОЙДУ СВОЕЙ

Глава 6 ПЕСНЯ ДЛЯ МИСТЕРА ГРОГЕНА

Глава 7 ЕСЛИ ПРИДЕТ ВЕСТОЧКА…

Глава 8 РАЗДЕЛИ С НАМИ ТРАПЕЗУ, ГОСПОДИ!

Глава 9 ГДЕ-ТО ТУТ ВОДЯТСЯ КРОЛИКИ

Глава 10 ДРЕВНЯЯ ИСТОРИЯ

Глава 11 РЕЧЬ, ПОСВЯЩЕННАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ НОСАМ

Глава 12 БЕГ НА ДВЕСТИ МЕТРОВ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

Глава 13 ЗАПАДНЯ, О ГОСПОДИ, ЗАПАДНЯ!

Глава 14 ДИАНА

Глава 15 ДЕВУШКА НА УГЛУ

Глава 16 Я ОТВЕЗУ ТЕБЯ ДОМОЙ

Глава 17 ТРИ СОЛДАТА

Глава 18 МИСТЕР ГРОГЕН ГОВОРИТ О ВОЙНЕ

Глава 19 МАМЕ, С ЛЮБОВЬЮ

Глава 20 СЕГОДНЯ НАМ ПОВЕЗЛО, А НЕ ВАМ

Глава 21 И МИР БУДЕТ ЛУЧШЕ, И ЛЮДИ БУДУТ ЛУЧШЕ

Глава 22 ДА БУДЕТ СВЕТ!

Глава 23 СМЕРТЬ, НЕ ХОДИ В ИТАКУ!

Глава 24 АБРИКОСОВОЕ ДЕРЕВО

Глава 25 БУДЬ СЧАСТЛИВ! БУДЬ СЧАСТЛИВ!

Глава 26 ЖИЗНЬ ВСЕГДА ПРИЧИНЯЕТ БОЛЬ

Глава 27 СКОЛЬКО ЧУДЕСНЫХ ОШИБОК!

Глава 28 В ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКЕ

Глава 29 В СЕМЕЙНОМ ЛЕКЦИОННОМ КЛУБЕ

Глава 30 МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ «СВЯТАЯ ОБИТЕЛЬ»

Глава 31 ЗАВОДНОЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 32 ПРОСТИРАЮ К ТЕБЕ РУКИ МОИ

Глава 33 ПИСЬМО МАРКУСА БРАТУ ГОМЕРУ

Глава 34 ЦЕЛУЮ…

Глава 35 А ЛЕВ СМЕЯЛСЯ

Глава 36 ДЕРЕВЬЯ И ЛОЗЫ

Глава 37 ИТАКА, МОЯ ИТАКА!

Глава 38 ЛЮБОВЬ БЕССМЕРТНА, НЕНАВИСТЬ УМИРАЕТ ЕЖЕМИНУТНО

Глава 39 КОНЦЫ И НАЧАЛА

Вот пришел, вот ушел сам знаешь кто. Here Comes, There Goes, You Know Who Из автобиографии © Перевод В. Харитонова

Свидетель

Виноград

Снег

Танец

Огонь

Стихотворение

Поездка

Работа

Школа

Свистун

Едоки

Миллионеры

Баня

Кот

Победитель

Проигравший

Автомобиль

Добыча

Дача

Плачущий

Змей

Вода

Цель

Приключения Весли Джексона. The Adventures of Wesley Jackson © Перевод Л. Шифферса

Глава первая Весли поет «Валенсию» и получает важное письмо

Глава вторая Весли объясняет, что делает с людьми армия, высказывает некоторые мысли, которые считает правильными, и никак не может уснуть

Глава третья Джим Кэрби из Юнайтед Пресс учит Гарри Кука и Весли Джексона искусству войны и отправляет их самолетом на Север

Глава четвертая Виктор Тоска отпускает остроту, а сержант Какалокович произносит блестящую речь

Глава пятая Джо Фоксхол объясняет Весли, что такое жизнь

Глава шестая Весли жаждет любви и свободы, а сержант Какалокович позорит военный мундир

Глава седьмая Весли Джексон гадает на звездах и узнает свою судьбу

Глава восьмая Лу Марриаччи просит у Весли услуги, которая ставит того в затруднительное положение

Глава девятая Весли окликает полковника Ремингтона, который честит демократов и состязается в лае с собакой

Глава десятая Весли избавляется от необходимости лгать и видит страшный сон

Глава одиннадцатая Гарри Кук и Весли Джексон встречают красивую девушку

Глава двенадцатая Весли вспоминает последние денечки свободы и первые дни в неволе

Глава тринадцатая Рота «Б» задает вечеринку, и Доминик Тоска прощается со своим братом Виктором

Глава четырнадцатая Джо Фоксхол, Виктор Тоска и Весли Джексон проводят ночь в Чикаго по дороге в Нью-Йорк

Глава пятнадцатая Весли получает воспаление легких вместо рождественского подарка, обретает в госпитале брата и узнает от Виктора, что собой представляет военный гарнизон в Нью-Йорке

Глава шестнадцатая Весли постигает неудача на новом месте, ибо он не умеет отвечать по уставу. Он читает Екклесиаст и вспоминает клятву, которую дал себе в госпитале

Глава семнадцатая Весли Джексон сближается с современной женщиной

Глава восемнадцатая Весли наблюдает странное явление, получает письма, адресованные людям всего мира, и встречается со своим отцом

Глава девятнадцатая Весли рассказывает отцу о своей молодой жизни в эту войну, а отец рассказывает ему о своей молодой жизни в ту войну

Глава двадцатая Весли отправляет и получает письма, ему предоставляют отдельный угол и канцелярский стол, и его принимает за писателя человек, который сам воображает себя таковым

Глава двадцать первая Весли знакомится с армейскими сценаристами и после просмотра созданных ими учебных фильмов начинает подозревать, что они-то и есть настоящие враги

Глава двадцать вторая Весли высылают в Огайо, и он выпивает на прощание с современной женщиной

Глава двадцать третья Весли пытается объяснить Джо Фоксхолу, что с ним произошло, а отец пытается рассказать Весли о чем-то, чего не может вспомнить

Глава двадцать четвертая Весли знакомится с писателем и пишет за него сценарий учебного фильма о пользе физкультуры

Глава двадцать пятая Весли приглашает писателя познакомиться с отцом, а того и след простыл

Глава двадцать шестая Весли совершает самовольную отлучку и встречает женщину, поющую в снегу «Валенсию»

Глава двадцать седьмая Весли попадает под арест, но он так устал, что ему все равно

Глава двадцать восьмая Весли и писатель обсуждают вопрос о сценарии про дезертира. Весли читает журналы и пишет письмо Виктору Тоска в Рочестер

Глава двадцать девятая Весли обедает с женщиной, которая пела «Валенсию», знакомится с Мэгги, девушкой с рыжими волосами, и отправляется спать

Глава тридцатая Отец присылает Весли письмо, где объясняется тайна его исчезновения, а женщина, которая пела «Валенсию», поет ее снова, на этот раз лучше, чем когда бы то ни было

Глава тридцать первая Весли в первый раз видит свое имя напечатанным в журнале и не знает, как к этому отнестись

Глава тридцать вторая Весли проливает горючие слезы, соблюдая, однако, известный порядок

Глава тридцать третья Весли читает в «Нью рипаблик» письмо, которое он написал своему отцу

Глава тридцать четвертая Весли возвращается в Нью-Йорк, где встречается с Виктором Тоска, который только что вернулся из Рочестера со своей философией, с подарком и кое-какими записями

Глава тридцать пятая Виктор Тоска убеждает Весли писать о любви, звонит по телефону своей возлюбленной в Сан-Франциско и покупает розу

Глава тридцать шестая Весли и Виктор идут смотреть замечательный спектакль, который сам по себе ничем не замечателен, но становится замечательным благодаря спектаклю внутри спектакля

Глава тридцать седьмая Чтобы отметить свое девятнадцатилетие, Весли вырезает свои инициалы на руке статуи Свободы

Глава тридцать восьмая Весли узнает о человеке, который отказался ползти

Глава тридцать девятая Весли проползает сто ярдов

Глава сороковая Весли празднует рождество с современной женщиной

Глава сорок первая Миссис Тоска обращается с письмом к президенту

Глава сорок вторая Весли переезжает из нью-йоркского городка на погрузочный пункт и отказывается защитить себя от войны при помощи государственного страхования

Глава сорок третья Виктор Тоска и Весли получают увольнение с ночевкой и попадают в счастливый бедлам

Глава сорок четвертая Весли надевает противогаз, входит в газовую камеру и дышит газом

Глава сорок пятая Весли подсчитывает стоимость современной женщины, отправляется в плавание и высаживается в Англии

Глава сорок шестая Весли благодарит бога за горячую воду в ванне, засыпает по-королевски и видит сумбурный сон

Глава сорок седьмая Писатель, Джо Фоксхол, Виктор Тоска и Весли отправляются ужинать в Сохо и показывают друг другу свои семейные фотографии

Глава сорок восьмая Ребята посещают площадь Пиккадилли, видят разбомбленные лондонские семьи, живущие под землей на станциях метро, и приобщаются к науке противовоздушной обороны

Глава сорок девятая Писатель и Весли устраиваются в своей собственной конторе

Глава пятидесятая Писатель решает проблему, как поступить с немецким народом

Глава пятьдесят первая Ребята снимают квартиру на Пэл-Мэл, Весли пишет письма и получает от своего дяди Нила письмо, полное хороших новостей

Глава пятьдесят вторая Весли находит себе невесту, Джиль Мур из Глостера

Глава пятьдесят третья Весли и Джиль посещают миссис Мур, которая благословляет свою дочь на замужество

Глава пятьдесят четвертая Джо Фоксхол из Бейкерсфилда совершает брачный обряд над Весли Джексоном, из Сан-Франциско и Джиль Мур из Глостера, а Виктор Тоска и писатель присутствуют как свидетели

Глава пятьдесят пятая Весли и Джиль становятся мужем и женой, чтобы иметь сына, если будет на то божья воля

Глава пятьдесят шестая Весли и Джиль находят квартиру, получают подарки и деньги и просто оглушены своим счастьем

Глава пятьдесят седьмая Весли и Джиль встречают святого на Фицрой-сквере

Глава пятьдесят восьмая Писатель знакомится со святым из Фицрой-сквера и толкует с Весли о деньгах и нравах

Глава пятьдесят девятая Весли и Джиль слушают, как поет и ораторствует лондонский уличный нищий

Глава шестидесятая Весли и Джиль отправляются в Виндзор и выигрывают кучу денег на скачках

Глава шестьдесят первая Джо Фоксхол знакомит друзей с «трепещущей девицей»

Глава шестьдесят вторая Весли и Джиль изучают улицы Лондона в ожидании начала вторжения

Глава шестьдесят третья Весли знакомится с лордами, леди и миллионерами, находит их придурковатыми и произносит перед ними речь

Глава шестьдесят четвертая Дункан Олсон является в Лондон и сообщает Весли тайну йогов

Глава шестьдесят пятая Джиль изображает оперную певицу, которая слишком хороша для Весли и которой поклоняется вся Англия

Глава шестьдесят шестая Джо Фоксхол пишет стихи, посвященные сыну, и читает их Весли, Джиль и их сыну

Глава шестьдесят седьмая Весли узнает, что нет истины ни в чем, кроме любви, а писатель получает письмо на мимеографе, которое приводит его в ярость

Глава шестьдесят восьмая Тайна человека, который разбрасывал письма из окон, раскрыта

Глава шестьдесят девятая Джим Кэрби рассказывает Весли о смерти Доминика Тоска на Тихом океане

Глава семидесятая Вторжение в Европу начинается

Глава семьдесят первая Весли видит во сне, будто его должны расстрелять, просыпается и попадает в плен к немцам

Глава семьдесят вторая Виктор Тоска рассказывает Весли о смерти Джо Фоксхола

Глава семьдесят третья Весли изучает различные группы военнопленных в немецком лагере

Глава семьдесят четвертая Джон Уинстенли из Цинциннати, штат Огайо, надевает соломенную шляпу и играет на тромбоне, приводя в восторг как своих, так и врагов

Глава семьдесят пятая Весли и Виктор бегут из немецкого плена, только затем чтобы попасть в плен к американскому квартирмейстеру

Глава семьдесят шестая Весли приходит к концу своей истории

Левон Мкртчян. ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Примечания