Марта Кетро

Бродячая женщина (сборник)

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

В поисках белых цветов

Повесть

«Я бежал, потому что надо было бежать».

О целях

Цели у меня бывали разные, но, в общем, всё развивается примерно так: Я Вдруг Понимаю. Всякий раз что-то новое, но укладывающееся в схему «счастье – это…».

Как Тель-Авив – это вечерний Кинг Джодж, покрытый кувшинками прудик на площади Бялик и самый край деревянного настила, идущего вдоль северной стоянки яхт. Раз за разом я прилетала одним и тем же рейсом, проходила забавный в своей серьёзности пограничный контроль, ловила такси и ехала в город; преодолевала языковой барьер с очередным квартирным хозяином, мельком осматривала новый дом, бросала вещи, надевала на голое тело простенькое платьишко моего любимого Лорена Видаля и убегала. Меняла деньги и пополняла телефонную карту в определенной лавочке на Алленби, а потом, покрутившись на рыночной площади, шла, наконец, поглядеть на кувшинки и старую мэрию. А потом сразу к морю, обогнуть яхты, пройти по узкому качающемуся языку до самого конца. Там стоит чёрный полицейский катер, на него лезть не надо, а нужно лечь на доски и смотреть на море и на огни. Вот это и будет Тель-Авив, и он уже состоялся, что бы там ни происходило в течение следующего месяца, хоть ракетные обстрелы или другие какие страсти.

Итак, возвращаясь к целеполаганию: однажды я вдруг понимаю, что счастье – это сидеть у моря с ноутбуком и работать. На волнорезе у пляжа Буграшов есть одно место, куда добивает открытый вайфай 908, следовательно, там и должно происходить счастье. Разумеется, в ноябре или марте, потому что эти месяцы в Москве невыносимы.

Итак, я вижу цель, знаю место и время, и что может быть проще? Заработать кучу денег, снять квартиру и порешать организационные вопросы, чтобы освободить месяц жизни. Потом прилететь, проделать вышеописанный ритуал и приземлиться уже окончательно. Отоспаться.

И наступает день, когда я надеваю очередное правильное платье, беру воду, флисовое одеялко и отправляюсь делать счастье. Сажусь на единственно возможное место, открываю ноут и понимаю, что работать тут совершенно невозможно, – солнце зверское, экран чёрен даже на максимальной яркости.

Закрываю ноутбук. Я добилась своей цели, – но есть нюансы.

И всё у меня так.

* * *

В этом году у меня были четыре весны – в Европе, на Северном Кавказе, в Тель-Авиве и московская. Но вторую я не успела толком осознать, поэтому посчитала три – три моих времени в этом году случились у меня, а могло и больше. Нетрудно устроить свою жизнь так, чтобы видеть белые цветы, когда захочешь, а не когда положено по родному календарю. Просто мало кто на этом сосредоточивается, обычно человеческие цели лежат чуть в стороне – в области любви и дела. Но когда путешествуешь в поисках белых цветов, всё обычно как-то само устраивается. Люди не в состоянии спокойно смотреть на Паганеля, выслеживающего во-о-он ту бабочку: пока он подкрадывается, его успевают похитить, продать в рабство, выкупить и возместить моральный ущерб – а он тем временем наконец-то приближается к цели настолько, чтобы понять, что это не бабочка, а цветок. И его весёлое изумление будет тем единственным переживанием, о котором он захочет рассказать в конце путешествия.

Я теперь знаю, чем отличается наша весна от всех прочих, и это стоит записать.

В Тель-Авиве она ощущается как изменение погоды от нормальной к хорошей. Очень красиво, душисто и страстно, но пафоса в этом не больше, чем в ежеквартальной премии. Иное дело в России. У нас, понимаете ли, никто не уверен, что весна действительно наступит. Вроде бы накоплены некоторые эмпирические материалы, позволяющие нам надеяться, но веры – веры нет. Никому не гарантировано дожитие до тёплой земли, клейкой зелени и цветущих вишен. В Европе, там всё очень нежно, но они точно знают. Мы – нет. Мы скорей знаем обратное, всю зиму вынашивая в груди кусочек ледяной безнадёжности. С нею прекрасно можно жить, праздновать мартовские вьюги, играть в апрельские снежки и вообще быть позитивным, – но она есть. И потом каждый раз, всегда внезапно, ты выходишь со своим маленьким холодным бременем на улицу, смирный и в целом довольный, и ловишь ветер, запахи и цвета, и лёд в тебе взрывается, режет острыми краями, высвобождает тоску, которая, оказывается, была внутри, а ты и не догадывался, что её столько. И тут-то весна.

Весна 2011

Письма из центра мира

Я уезжала совершенно неподготовленная к иерусалимскому синдрому, который, с моей точки зрения, выглядел так: турист внезапно одевается в белое и переживает особую связь с Иисусом. А я не взяла с собой ничего белого и несколько тревожилась. Но, подумала я, они там наверняка знают толк в извращениях и должны на каждом углу продавать тоги не дороже десяти шекелей.

Если вы обеспокоились, спешу сообщить, что jer-синдром в моем исполнении несколько отличился от традиционного: в какой-то момент я с невыносимой остротой, как мы это любим говорить, ощутила, что со мной-то всё в порядке и с этим городом тоже, но вот московская публика непоправимо рехнулась. Верьте мне, по почте приходили странные письма, очень странные. Перед отъездом я отметила начало весеннего обострения у моих корреспондентов, но то были и без того записные психи, а тут вдруг оживились априорно нормальные и юридически вменяемые, которые как бы даже и по делу, но отчего-то в неуловимо безумной тональности.

«Случайно прочитала вашу переписку в комментариях Живого Журнала о соседях-алкоголиках. Скажите, пож-та, сможем ли мы с вашим участием сделать сюжет на нашем канале о том, как они вам надоели, да и другим мешают жить, спать спокойно, может, кто-то боится даже своих детей отпускать на улицу из-за них?»

«– Напишите, пожалуйста, о детях с ДЦП!

– Прошу прощения, я слишком далека от этой темы, чтобы не быть фальшивой.

– Когда-то мы все были слишком далеки от этой темы… Иногда я подумываю о том, что, может быть, именно поэтому в наших семьях такие дети…»

«– Неоднократно обращалась к вам через МТ! Он говорит, что сложности, пробую обратиться напрямую. Во-первых, с течением времени мы начинаем располагать маленькими, но деньгами и готовы провести предоплату. Во-вторых, я стою насмерть, чтобы текст был авторский, а не маркетингово-утвержденный. С оговорками, но тем не менее. Услышьте меня, пожалуйста.

– Дорогая, ничего не знаю о вас и об МТ, но на всякий случай рада, что у вас есть деньги и твердые принципы. Кто вы оба и чего от меня хотите?!»

«Здравствуйте! Мы решили взять у вас интервью. Я – продюсер телеканала N, мой телефон…. Не сочтите за труд, свяжитесь со мной срочно».

Понадобилось несколько дней, чтобы понять, что это всего лишь наша типичная московская интонация, порождённая уверенностью в собственной важности и в нахождении себя в центре мира. И мне, понимаете ли, всё это стало отчётливо видно и слышно, потому что в центре мира-то на самом деле нахожусь я.

Вот это, дети, и есть иерусалимский синдром.

Потом я пошла в Старый город, где со мной случилось что положено, описанное в известном анекдоте: «Дорогие мама и папа, пишу вам я, ваш сын Дядя Фёдор, из Шаолиня. Недавно я обрёл просветление и отказался от оценочного восприятия, так что дела у меня никак». С этого момента осталось у меня «только мяу да ыыы», как писал Дмитрий Воденников, и потому не надо ко мне приставать с вашими «нукаками» – никак, это было никак.

На следующий день проснувшись в этаком райском виде, я поняла, что для меня сейчас существует единственно возможное занятие, а именно поиск мусорного бака. Потому что накопилось, а где в центре мира помойка, знаю ли я? категорически не знаю! И я пошла искать. Мне сказали, они зелёные и примерно вот такие – и показали рукой от пола. И я шла по Кинг Джордж в сторону Яффо, потом повернула к рынку и всё высматривала вот такое и зелёное. Нашла парочку, но на колёсиках, и по их нахальному расположению в центре улицы было понятно, что они там ненадолго. К тому же мимо проехала конная полиция, и я замерла, потрясённая, потому что это же Иерусалим и менты там обязаны быть в худшем случае на верблюдах, если не на драконах, а они, вона, на мохнатых лошадках. Потом ещё встретила реально огроменное, зелёное и замусоренное, но заподозрила, что это может быть какая-то их военная техника, например, еврейский танк, а я в него объедками, нехорошо.

В конце концов, пришлось очистить сознание, купить третьи штаны-афгани и пойти по зову сердца, который, конечно, привел моего внутреннего панка к прекрасной помойке в двух поворотах от дома. Правда, при этом я ещё останавливалась на каждом перекрёстке, доставала айпад и тревожно смотрела на карту, потом на небо, выглядывая спутник, а потом снова на карту, чтобы не заблудиться.

Вообще же, это такой город, который переводит все стрелки на ноль, потому что в нём, как нигде, много точек абсолютной правильности. Например, там есть рыбный ресторан, правильный, как продукция Apple, – они подают единственно верную форель. В нужный миг и в нужном месте. Совершенно очевидно, что, если сместить это переживание (потому что форель под миндалем и ананасами, безусловно, переживание) хотя бы на пару минут широты, долготы и времени, будет уже не то. Это касается и эппловских приблуд. Многие напрасно путают их с вау-продуктом, а в действительности мы имеем дело с принципиально иным – с продуктом-опаньки. Продукт-опаньки в произвольные моменты жизни создаёт пользователю внезапное ощущение сатори, которое, как всякий акт просветления, сиюсекундно и нестабильно. Сдвинь продукт-опаньки на те самые пару минут и не сможешь объяснить стороннему наблюдателю, почему ты вообще согласен иметь дело с такой нелепой вещью, как айпад или сладкая рыба.

И тут всё так.

Жизнь тела в Иерусалиме полна загадок. Боль в животе и огонь в позвоночнике там порождают совсем не те вещи, которые порождают их в Москве. Иерусалимские поцелуи окрашены розовым и серым, иерусалимское мороженое никуда не годится, и только их клубника ничем не отличается от нашей. Ешьте же там сладкое немолочное, заповедую я вам, но не ешьте салата с моцареллой, ибо в нем слишком много сухариков и отчего-то свёкла.

Осмотрела также зоопарк и нашла содержание животных удовлетворительным. Осудила, правда, палестинских газелей за недостаточную грациозность. Боюсь, теперь буду так обзываться на неизящных женщин с претензией – тоже мне, газель палестинская.

Относительно людей ничего не могу сказать, потому что попадались всё больше люди-камешки и люди-призраки – первые органичны в своей среде и не нуждаются в ярких определениях, а вторые слишком хороши, как не бывает.

В шабат, например, видела вымерший город, и ветер гнал бумажки по пустым улицам. И вдруг смотрю – открытый бар, и в нем полно круглоголовых негров, многие в шляпах. Это, выходит, плохие чёрные евреи.

Если считать, что Jerusalem мужчина, то пахнет он свежей землёй, и не так, как пахнут могилы, а как садовники. Не знаю, может, вам повезёт, и это будет душечка-садовник из порнофильма, в джинсовом комбинезоне на голое тело и с лямкой на одном плече, а может быть, вам достанется старик, перетирающий в артритных пальцах комья земли. Там ещё послышится красный грейпфрут и остаток хьюговской XY на самом донышке – с кедром и мятой.

Если же допустить, что Jerusalem женщина, то она, скорее всего, идёт на крепких ногах по своим женским делам вверх по улице, и на ней, конечно, следует немедленно жениться и быть счастливым до конца дней.

Мне же он был только светом, серым и розовым.

Осень 2011

Второе пришествие в Холилэнд

Приоткрывая жалюзи:

– Ой, что это большое и волосатое тут за окном?!

– Это пальма.

– Слава богу. В России это наверняка было бы что-нибудь плохое.

– Почему не в Иерусалиме, тебе же понравилось в прошлый раз? – спросил Дима, когда я сказала, что буду жить в Тель-Авиве.

– Нууу, там безопасней.

Я выбрала первый попавшийся ответ, не говорить же правды, что Jerusalem вынимает из тебя кусок души и замещает собою, а зачем мне еврейский город внутри, это вредит моей национальной самоидентификации, разбирайся потом, «откуда у парня испанская грусть» и зачем я туда рвусь. А это не я рвусь, это он к себе возвращается. По крайней мере, когда автобус ввозил меня в Jerusalem снова, я именно так почувствовала – «я возвращаюсь». Но только в гости, на два дня, а жить там не следует ещё и потому, что в городе (очень стараюсь обойтись без пошлости и не писать с большой буквы) ко мне быстро приходит широко рекомендуемая популярной психологией ясность. Как это они пишут: «определи, чего ты хочешь на самом деле», «пойми, что для тебя действительно важно». Очень быстро я узнаю, чего желает душа моя (и это не ласковое обращение к актуальному мужчине, как обычно), узнаю и успокаиваюсь, и много чего ещё со мной происходит правильного. Да вот только наступившая ясность вредит сиюминутному целеполаганию, мешает, когда приходит пора лететь в Москву и снова быстро и много работать на конкретные результаты, а ты уже смотришь чуть выше и дальше прежних ориентиров. И не то чтобы просветлилась, это вряд ли, но «мне тебя уже не надо», мне этого и того уже не надо, изменился ритм крови, и нужно, оказывается, всё другое, несовместимое с прежней жизнью, разве что платье я бы купила ещё одно такое же, как износила там. Но только где его теперь взять, прошлогодняя летняя коллекция канула глубже, чем в Лету, – вышла из моды и больше не продаётся.

Вдруг получится, и я забуду тебя, Jerusalem, тогда не надо отсушивать мне руку, если можно, пожалуйста, и язык тоже, всё равно такая бесславная бессловесность иногда, что даже по имени невозможно назвать, а только jer, джер.

Строго говоря, в нём действительно нет безопасности, только покой. Кажется, они все там собираются жить вечно тем или иным способом, через того или иного провайдера, или вовсе не думая о технической части вопроса, и потому к жизни у них отношение нежное, но такое, без фанатизма. Возможно, люди с острым страхом смерти там не справляются. Или другой какой-то есть маркёр, из-за которого у одних не получается даже въехать в город, а других jer втягивает и присваивает. Тут важно не делать две вещи: не думать, будто ты всё понял, – это у тебя в таком случае иерусалимский синдром, зайчик; и не считать, что ты особенный, если тебе там хорошо/плохо, – это тоже он, синдром. Вообще, попробуй не думать о белом слоне на холмах, позволь ему просто пастись, и всё само как-нибудь определится.

Я только знаю, что теперь существую относительно города, точно как мои котики существуют относительно друг друга – что бы они ни делали, один располагается в пространстве, имея в виду второго, постоянно соблюдая какую-то сложную симметрию тел, ушей, точек обзора, выражений спин. И где бы я ни находилась, я теперь всегда на определённом расстоянии от jer.

Это слегка стесняет.

И уж лучше я поселюсь в Тель-Авиве, в весёлом городе без претензий, суббот и правил.

* * *

Всё тянула с этим текстом, сначала он созревал, сгущался из впечатлений, уплотнялся – и почти уже совсем овеществился, но тут появились суеверные соображения. И он ещё некоторое время стоял в углу, как рыцарские доспехи, мимо которых без интереса проходят туристы, а потом вдруг оказывается, что это не жестянка вовсе, а фамильное привидение.

Призрак оказался настолько мясным, что из него получился большой рассказ и пара колонок, но я всё время знала, что главная история впереди.

Весёлый город Тель-Авив начался для меня в такси, когда я вполуха слушала болтовню водительской рации, рассматривала поблёскивающее вечернее шоссе, пальмы, а сама всё время старалась не хихикать. Потому что тем утром, десятого ноября, в Москве выпал снег, я видела его из окна аэроэкспресса, и по дороге в порт пришлось бормотать заклинание от депрессии: «И ничего, что снег, это не тебе, это им снег, а ты его не увидишь ещё две недели. Там солнце, там вообще плюс двадцать три, вот же написали» – и трогать айпадик, в котором погодное приложение уверенно обещало, что в следующие четырнадцать ноябрьских дней я точно не увижу снега.

Приблизительно с конца сентября моя жизнь обогатилась новым извращением, которое называлось «молиться на погоду». Чем холодней и темней становилось в Москве, тем чаще я смотрела на солнышки и плюсы в прогнозах для Тель-Авива. В Живом Журнале израильтяне тоже отмечали уменьшение светового дня и уныло вопрошали: «Как вы боретесь с осенней депрессией?», заевшиеся южане! Как-как – мы едем к вам.

И вот, понимаете, я уже тут.

Точней, никакое не «уже», всё было долго и причудливо. Сначала в метро на Тверской я увидела труп и нервно настрочила в фэйсбук, пока не подошёл поезд: «Правда же, труп перед поездкой это к удаче? Правда?», и мне великодушно ответили: «Несомненно». Потом был этот неуютный первый снег, на который даже смотреть знобко и слякотно, потом аэропорт, а в нём сразу приветливая девушка из «Эль Аль», которая внезапно меня опознала. До этого момента я всерьёз опасалась, что меня могут не пустить, выставить на мороз, обратно! без малейших причин, просто потому, что не положено северному человеку солнца в ноябре. Но для кого-то, оказывается, существует Марта Кетро, надо же, а ведь я сама в неё не очень верю.

Зато в меня не верят московские пограничники, по их мнению, я не похожа ни на загран, ни на внутренний паспорт. Но, поразмыслив и пощурившись, они меня выпустили.

При всей моей аэрофобии не боюсь ни трансатлантических рейсов, ни полётов с «Эль Аль» – про «Боинги-777» я вычитала, что они никогда не падали, а маниакальное отношение израильтян к безопасности меня успокаивает само по себе. И поэтому я просто прилетела, обрадовалась русскоговорящим пограничникам и поволокла свою ручную кладь к стоянке такси. Там меня тоже прекрасно поняли и повезли в город.

Я к тому так подробно, чтобы вы осознали, какие же мы все тут бедные и уязвимые с этой нашей варварской погодой. Серьёзно думаешь, что ты личность и сложная натура, а потом планово обрезают тепло и свет – и ты уничтожен; а потом контрабандно дают – и воспаряешь, как счастливый идиот, на ангельских крыльях и в нимбе, съехавшем на ухо.

В таком виде меня привезли в окрестности славной улицы Буграшов, пустили в дом, дали ключи и благословили быть в радости две недели.

Ах, как это – сбросить штаны и ботинки, как это – надеть розовое платье, серый плащ и сандалики, как это – сразу же выйти в раннюю ночь и прямо за углом начать жить: наменять денег, выпить свежего гранатового сока, промчаться с естественной московской скоростью пару кварталов и возвратиться на глазах у изумлённой публики. А чего такого? Это же бешеный зимний заяц внезапно скинул белую шубку и заскакал. А вернулся он, когда осознал, что отправился погулять в ночи, взяв с собой все свои деньги, кредитку, оба паспорта, айпад, айфон, телефон, лейку, запас обезболивающих таблеток, распечатку нескольких документов и бумажку с адресом, чтобы показать «тому, кто меня найдёт», – на случай, если заблудится.

Дома вдумчиво разоружился до разумного минимума (400 шекелей, айфон, один паспорт, половина таблеток и бумажка с адресом – всего лишь!) и снова побежал, чтобы посмотреть на море.

Неловко признать, но у воды он немного поплакал.

Я действительно очень много работала этим летом и об отдыхе задумалась, когда сил совсем не стало. В момент, когда нормальные люди понимают: «Опа, да я перестарался, сейчас помру» и ложатся, я думаю: «Опа, сейчас помру, а раз терять нечего, надо упереться напоследок и ещё немного поработать». И уже на чистейшем героизме за пару месяцев заканчиваю дела, нахожу деньги и всё устраиваю.

Я умею всё устраивать, даже специально подгадала, чтобы оказаться на месте в полнолуние и первым же вечером увидеть, как луна отразится в море.

Только вот на тонком сыром песке сидит уже не очень-то человек, а нервная вздрагивающая тень, перемазанная слезами и гранатовым соком, вытирает лицо рукавом и думает как дятел: «Приехала. Снега не будет. Приехала. Снега нет».

Потом, конечно, беру себя в руки и отправляюсь покупать мятный чай, воду без газа и крем, который глупо было тащить сюда из Москвы; ужинаю грибным кишем в кафе с полукошкой на салфетке – с лучшей её половиной, с головой и передними лапками, но совершенно без зада; а потом засыпаю в прохладной постели у окна.

Вот только утром просыпаюсь дважды и оба раза от внутреннего вопля. Сначала – «снег!», и приходится встать, раздвинуть жалюзи и убедиться, что за ними зелено; а потом – «опаздываю!», и тут я, наоборот, удерживаю себя в постели ещё час и уговариваю, что никто никуда не бежит, все приехали, всё, всё.

Если путешествие сложилось удачно, рассказ о нём лишён драматизма, зато у нас тут будет мораль даже из двух пунктов:

1. Человек – гораздо более метеозависим, чем сам о себе думает.

2. Отдых надо планировать до того, как окончательно устанешь.

* * *

Ещё какое-то время казалось, что я понемногу снимаю с себя броню. Понадобилось несколько дней, чтобы научиться ходить к морю с маленькой сумочкой, в которой только айфон, ключи от квартиры и деньги на завтрак. Идти минут семь, улица упирается в пляж, но я всё равно порывалась экипироваться, как в поход с ночевкой. Постепенно догадалась, что необязательно быть постоянно начеку и во всеоружии, как привыкла. Если нет с собой чего-нибудь нужного, можно за этим вернуться, да, и за тёплой одеждой тоже. Нет, я не замёрзну мгновенно. Нет, паспорт не понадобится, если не платишь кредиткой. Нет, пятьдесят долларов – это не «только позавтракать».

Через неделю я вышла из дома в одеяле.

Постоянное сопротивление среды замечаешь, только когда оно исчезает. Москва, с её расстояниями, злодейской погодой и общим уровнем городской агрессии, оказывается, не очень-то милосердна, а я и не знала.

Была единственная вещь, на которой мне приходилось сосредоточиваться в Тель-Авиве. Я привыкла ходить по городам, глядя поверх голов и домов, там красивей. Но здесь очень любят собачек, очень. И эти собачки хорошо кушают, поэтому надо посматривать под ноги, чтобы не вляпаться в дерьмо. В первый вечер я об этом сразу же и узнала. Очень обрадовалась, ведь это к деньгам. Пришла домой, проверила банковский счёт – точно, упал гонорар от издательства. Жизнь налаживалась.

Первую неделю я не собиралась ни с кем разговаривать, кроме официантов и продавцов.

Помнится, весной немного писала для одной компании о том, каковы мои отношения с иностранными языками. Публиковала тогда официальную версию, а на самом деле с ними обстояло так:

«К концу путешествия по Флориде у меня сделался свободный английский – в том смысле, что я начала совершенно свободно пользоваться тем единственным английским словом, которое мне открылось. Это слово “оу”, где о произносится с двумя точками наверху и со специальными интонациями, тоже двумя. Вы заходите в некое место и строго спрашиваете, ду ю ли они спик раша. Когда отвечают «нет», вы делаете такое лицо «да как же вы живёте!», чтобы все поняли, как они облажались. Потом следует сказать, что вы-то гражданин мира и спикаете по-английски бат литл-литл – чтоб не расслаблялись. И дальше уже в любой ситуации нужно произносить это самое “оу” ровно таким тоном, как если бы вы обнаружили, что у очень хорошего человека либо очень маленький, либо очень большой член. Всё. То есть вы говорите ваше “оу” или с мягким, но бесповоротным разочарованием, или с приличным ликованием. Попробуйте сейчас: “оу”. “Оу”. (И не забывайте две точки над “о”). Всё остальное в этом мире можно показать руками».

С тех пор ничего не изменилось.

К сожалению, эта технология имеет феерический баг: ею нельзя пользоваться с израильскими мужчинами – с теми, которые не продавцы и не официанты. Точней, пользоваться можно, но результат вам не понравится, если вы не планировали секс-тур. После Москвы я совсем не хотела видеть людей вблизи, поэтому в ужасе убегала от солнечных пляжных придурков, перемещаясь по берегу со скоростью один мужик в полчаса. Только присядешь, и вот. Я истерически спрашивала в фэйсбуке: «Как сказать по-английски “Мне не нужен мужчина”, не используя слово “фак”?!». Мне посоветовали «гет лост», но друзья потом отговорили:

– Понимаешь, израильский мужчина – утомительная штука, конечно, но у него может оказаться плохой английский, услышит слово «лост» и подумает, что ты потерялась. И тогда в нём включится израильская бабушка, а это уже действительно страшно. Он начнёт о тебе ЗАБОТИТЬСЯ.

Я не была готова к настоящей израильской заботе, поэтому даже слегка обрадовалась, когда похолодало до двадцати и пляж потерял свою привлекательность. Проблема исчезла: по городу я хожу слишком быстро, они не успевали понять, что это можно трахнуть, а ужины стала заказывать «на вынос» и съедать на балкончике при свечах и в одеяле.

Одно из серьёзных московских огорчений в том, что с ноября тут совершенно невозможно фотографировать, холодно и темно. Очень надеялась в этом смысле на Тель-Авив, но поначалу разочаровалась: с неба лупит прямое солнце, на побережье сплошные небоскрёбы – скукота-скукотища. Но потом появились облака, а я стала углубляться в город, и всё оказалось не так плохо.

Помню, как увидела Старый Яффо. Сначала долго идёшь вдоль моря, посматривая на унылые высотные гостиницы, ничего не происходит, «чёртов курорт», думаешь, а потом вдруг впереди возникает что-то ошеломляющее. Это и будет Old Yafo. Изнутри же он гораздо проще. Не более чем остановленное время, в которое пускают погулять на твой страх и риск, – никогда не знаешь, в какой век отсюда выйдешь.

К концу недели я уже достаточно отогрелась, перестала дёргаться и намолчалась, поэтому собралась с духом и поехала в Иерусалим. В принципе этот город – не испытание, туда можно приезжать и растерзанным в тряпку, всё равно тебя примут. Но я хотела для разнообразия явиться вменяемой, а не как в тот раз.

Прямо от автовокзала обо мне начал заботиться (в хорошем смысле) Митя.

Митя, он гид, и по совместительству красивый, как рысь. Я послушно смотрела на древности, которые он показывал, но иногда отвлекалась и поглядывала на него, потому что хотела убедиться, не показалось ли мне. Нет, точно – как рысь.

Потом я ещё думала, что работа гида странная, нужно каждый раз в определённом месте произносить определённый текст. В Эрмитаже, наверное, рехнёшься, но в Иерусалиме это напоминает какое-то религиозное отправление: пришёл к этому камню, проговорил над ним специальные слова, пошёл к другому. Медитативно.

Однажды во Флориде мне объяснили, что гиды делят туристов на ботаников и архитекторов – одни всё время спрашивают, что это за кустик, а другие, что это за домик. А Митя к этому добавил, что гид всегда идёт впереди туриста, чтобы успеть затоптать незнакомое растение. Так вот, со мной это необходимо, потому что я, конечно, из ботаников.

У гидов особенная шкала информационной ценности, очень заразительная. Тебе обстоятельно показывают стену, которую Ирод приказал сложить специальным образом, и ты смотришь на неё с неподдельным восхищением – офигеть, какая придумка. И воодушевление твоё сохраняется так долго, что потом некоторое время пытаешься пересказать каждому встречному: «Каменные блоки он велел ставить так, представляешь?!», а люди смотрят рыбьим глазом и отказываются разделять твой восторг.

Митя ещё и потому хороший проводник, что умеет подобрать человеку именно такой комплекс впечатлений, который тот наверняка сможет воспринять не умом, так ещё как-нибудь.

В Сионской горнице было бело и пусто, только хрупкая рыжая кошечка дремала на каменной скамье. Когда я села рядом, она проснулась, залезла ко мне на колени, спрятала нос в рукав плаща и замурлыкала. От этого у меня, наверное, сделались стеклянные глаза, потому что на нас с ней будто опустился прозрачный купол, отсекающий время. Так бы сидела и сидела следующие лет сто, пока не проголодаюсь.

Потом мы спустились в подземелья Ир-Давид. Я люблю камешки почти так же, как кустики, и к тому же клаустрофоб, и не могла упустить шанс помучить свои страхи. Не знаю, как другие чувствуют замкнутые пространства, а у меня на шее сидит карлик в душном плаще, который сжимает мою шею руками и ногами, а иногда закрывает лицо пыльной полой, так что впору заваливаться на спину и синеть. И я, конечно, стараюсь изводить это мерзкое существо при любой возможности, потому и попросилась туда.

Из прекрасной древней канализации мы выбрались потные, но с достоинством, и вышли к высокой стене с восхитительным видом, и я сразу вспомнила, что у меня и акрофобия тоже.

Мы сели под стеной и некоторое время тупо смотрели впереди себя, наслаждаясь безлимитным количеством свежего воздуха. На древней стене угасали отблески заката. «Досмотрю, и пойдём», – думала я.

– Митя, – сказала я через некоторое время, – тут что-то не то, отчего это закат такой долгий?

– Марта, это лампочками подсвечено. Пойдёмте уже.

После этого Старый город я покидала совершенно раздавленная счастьем. «Как это здорово и как по-христиански, – думала я, – что некая комбинация физиологических страданий так просветляет и освобождает простого человека. Это почти как русская баня, только с большой эмоциональной нагрузкой».

* * *

Я никогда прежде не видела пустыни, никакой, и это большое упущение. В прошлом году я посмотрела на океан, но это другое, он утешает, а пустыня, наоборот, обездоливает. Увидевший океан становится ближе к жизни, а тот, кто часто смотрит на пустыню, в конце концов отдаляется от неё и оказывается гораздо ближе к птицам, чем к людям. Птицы болтаются на границе жизни и смерти, поэтому у них плохо с памятью и совестью, а хорошо, наоборот, с лёгкостью и нахальством. На месте остальных людей я бы не стала связываться с тем, в ком отпечаталась пустыня: никогда не знаешь, то ли он сейчас улетит, то ли умрёт у тебя на руках, то ли, наоборот, будет жить вечно, – ясно только, что ты останешься ни с чем.

Но если постоять немного на романтическом обрыве, разглядывая Мёртвое море и лежащую за ним Иорданию, пафос постепенно снижается. Пустыня оказывается каменистой и золотой, море голубым, а тот берег розовым. Долго сохранять суровость посреди этой колористической непристойности не получается.

Женя везёт меня в Масаду, о которой я толком помню только диалог из «Властелина колец» в переводе Гоблина:

– А ты слышал когда-нибудь о Масаде? Три года девятьсот евреев держались против тысяч римских легионеров! Они предпочли рабству смерть! И где теперь эти римляне?

– Хм, я думал, ты спросишь, где теперь эти евреи…

Что ж, увидим.

Если на фуникулёре неинтересно, можно подняться по крутой лестнице и с красной рожей припасть к крану с питьевой водой, а уж потом оглядеться. Поначалу это просто очень красивый вид и очень старые камни. Ты методично ходишь и всё обсматриваешь – круто же, дворец Ирода, а байка обрастает плотью, и Флавий, веером пролистанный в колледже, становится актуальным, как сводка новостей. История в этой стране не перестаёт быть, точно так же, как не исчезает Присутствие у Стены плача и в храме Гроба Господня. Чья история? Чьё присутствие? – а чьё сумеешь принять.

В конце концов, приходит время спуститься в пещеру, в бывший водный резервуар, в котором две тысячи лет назад девятьсот шестьдесят человек договорились перерезать друг друга, потому что больше не могли удерживать крепость и сдаваться тоже не могли. На поверхности под тридцать, внизу прохладно, внизу холодно, внизу сказочка о смерти окончательно превращается в саму смерть, в эхо последнего волевого усилия, и если на минутку заткнуться, то можно узнать, где они теперь – они всё ещё там.

Кажется, на Мёртвом море мы оказываемся меньше чем через час. С перепадом высот и температур внутренний монолог не возвращается, наоборот, думать получается только телом. Но и оно сбито с толку: Женя проводит обычный инструктаж – лицо в воду не опускать, глаза не тереть; я знаю, что погружаюсь в агрессивную среду, но тёплое плотное море присылает противоположные сигналы – нужно расслабиться, всё хорошо. Вынуждена признать, что за пять минут я впала в состояние космической собаки Белки, Женя сжалился и вытащил меня.

Ещё через час мы подъезжали к Иерусалиму, за бортом было плюс тринадцать, ни одна часть меня уже ничего не соображала, но где-то между мирами Женя, который тщательно выстроил весь этот трип и теперь любовался результатом, дал мне рюмку французского абсента, и я подумала «ну и ладно». Сегодня выяснилось, что времени, расстоянию и прочим физическим показателям доверять бессмысленно, и за одно это стоит выпить.

Дома я забралась в постель, закрыла глаза, и последние дни рассыпались, как подброшенная пачка открыток, – взлетели и распались на картинки и ветер.

* * *

Читавшие эти записки говорят, у меня получился комплиментарный текст, в котором нет ничего о насущных проблемах Израиля. А что, кто-то обещал? Я не пишу этнографических исследований, мне хватает проблем своей страны, чтобы на них сосредоточиваться. Там я была туристом, и в этом качестве со мной ничего плохого не случалось. Если случится, я вам сообщу. И выберу другое место для следующих каникул.

У меня не было неприятностей со службами безопасности, например. Досмотры были, неприятности – нет. Воспринимать их работу без раздражения меня научил один разговор в Дизенгоф-центре.

Чернокожий толстячок, приблизительно моего роста, стоял у входа, расставив ноги несколько шире плеч, и поигрывал сканером. Он с явным наслаждением изображал техасского шерифа, не забывая коротко, но внимательно проверять каждого входящего.

– Долго репетировал эту позу, – заметил Женя.

– Важненький такой…

– В девяносто шестом тут был теракт, смертник хотел войти, но испугался охранника. Отошёл немного и взорвался, погибли тринадцать человек. Попал бы внутрь, были бы другие цифры.

– А охранник уцелел?

– Нет.

Боже мой, да пусть играет в героя, у него, к сожалению, есть некоторый шанс им стать. Пусть дотошная девчонка переворачивает мою сумку в Бен Гурионе («Кажется, я теперь знаю, что такое еврейский погром, – подумала я тогда, – то, что устраивают израильские безопасники в твоих вещах»). Пусть работают, как умеют, зато мне спокойней лететь, ходить по торговому центру, ездить в автобусе.

Но в целом отлёты мои проходят гладко. В последний тель-авивский вечер я решила выпить капельку абсента, но по необъяснимым причинам чистый напиток постепенно сменился коктейлем «Ван Гог». Я немного грустила и даже опасалась, что буду плакать, уезжая, но с утра физические страдания полностью изгнали душевные. И служба безопасности с одного взгляда поняла, что у этого человека сегодня другие проблемы, нежели взрыв аэропорта.

У меня не было сложностей с персоналом в кафе – наверное, потому что я не считаю десятиминутную задержку в обслуживании личным оскорблением и всегда могу перейти в соседнее заведение, если что. В Москве потом не сразу привыкла, что люди, которые продают мне еду, не улыбаются.

Один раз шла пешком от центрального автовокзала до Буграшов: таксист, которого попыталась словить, стал подозрительно путать «фифти» и «фифтин», я решила дойти до угла и найти другого, а потом подумала, не прогуляться ли минут двадцать. Кто ж знал, что в окрестностях расположен чёрный квартал. Кажется, тельавивцы слегка гордятся тем, что у них есть свой Гарлем. Я, понятное дело, поначалу ничего не заметила, а потом страшно обрадовалась, когда стали попадаться очень чёрные люди в белых национальных одеждах. В отличие от афроамериканцев никакого люрекса, стразиков и пайеток, прекрасное зрелище. Только таращились они на меня с тревогой – дело в том, что в незнакомом месте я, естественно, ориентировалась по карте, и потому шла с айпадиком в руках и периодически в него утыкалась. А у них, между прочим, Плохой Район, Опасный Чёрный Квартал! и вдруг с этой дурой чего случится…. Поэтому я убрала айпадик, чтобы их не травмировать.

Да, ещё, когда я снимала квартиру на следующие каникулы, несколько раз возникало желание обмакнуть некоторых риелторов в Мёртвое море с головой и подержать там какое-то время.

Но всё устроилось. Я выбрала для следующего полёта день, который случается раз в четыре года, перезимую март, попишу книжку и погуляю. Буду, конечно, скучать по своему коту, потому что огромный недостаток города Тель-Авива в том, что кошки там неприветливы.

Весна 2012

Моя другая весна

Когда мои тель-авивские друзья узнали, что я собираюсь написать что-нибудь для «Букника», они страшно развеселились.

– Ты должна быть готова к тому, что израильтяне не выносят критики. Любая попытка иронии над местным образом жизни приравнивается к антисемитизму и карается скандалом в комментариях.

– А если я напишу лучезарное?

– Тогда скажут, что ты ничего не понимаешь в подлинных проблемах страны. И скучно получится.

– Что же делать? А можно я напишу про риелторов?

– О! Это можно, их никто не любит. Здесь принято ругать риелторов, адвокатов и творожок cottage.

В результате я струсила и для сайта сделала нежнейший акварельный текст, который там разместили с меткой «эротика». Я теперь и не знаю, что думать об их сексуальности, в нём даже не было ни слова про сиськи.

Поэтому я лучше напишу всё сейчас в безопасном месте.

Итак, я решила провести последний зимний месяц (март, чтобы вы понимали) в тепле. Вернувшись с ноябрьских каникул, сразу же занялась поисками квартиры.

Нет, сначала всё же лирическое отступление (не эротика!).

Эта маленькая смешная страна потихоньку рвёт меня на кусочки. Она, конечно, дико серьёзная – со всей своей историей, верой, войной и окнами в вечность, которые распахиваются там и сям без особого повода с твоей стороны (идёшь, никого не трогаешь, повернул голову, и тут оно наскочило). Но израильтяне при ней как дети, и я сейчас не столько про наших русских, – моя бесценная Родина выбивала из нас детство годам к пяти-семи, и мы потом его всю жизнь себе возвращали, – сколько про непонятно щебечущих там урождённых. Мне всё казалось, что я очутилась среди крупных детей – болтливых, добрых, алчных, любопытных, таскающих с собой новенькие нарядные автоматы даже на пляж; теоретически готовых умирать и убивать, но прежде всего трахаться и рожать; с мудростью, живущей в крови, а не в голове; и страшно прожорливых притом.

И вся их страна взялась за меня с детским любопытством, отщипывая, как от капусты, листик за листиком. Да, «капусту» в известном смысле она тоже нехило отщипывает, но я не об этом. Немного сердца оставишь здесь, немного тревоги потеряешь там и домой возвращаешься не то чтобы пустым, но каким-то нецелым, со смещенным центром тяжести, и потом носишься тут, как пуля, бойко и беспощадно. И крайне эффективно.

Не могу точно сказать, кусок чего я потеряла, когда смотрела на розовую Иорданию, которая начиналась сразу за голубым и мёртвым морем, которое, в свою очередь, лежало за золотыми камнями Иудейской пустыни. Наверное, какой-нибудь страх или безнадежное желание. А вместо него я отчётливо поняла, что хочу здесь зимовать. Не прямо тут, на скале, но в стране, где за снегом надо взбираться на специальную гору, и я туда точно не полезу.

И с этой новой идеей я приехала в Москву и стала искать квартиру по Интернету.

Не буду вдаваться в подробности, но деньги на затею дались легко и приятно, а вот аренда жилья… Если в ноябре я вернулась из Тель-Авива совершенно влюблённой, то в марте я ехала туда в состоянии лёгкого бытового антисемитизма, которого мне не удавалось нажить за всю предыдущую жизнь и два брака с лицами соответствующей национальности.

Потому что риелторы и так не лучшие люди на земле, но израильские – это какое-то божье орудие пытки. Если коротко, возьмите нашего московского агента с его напором, жадностью и лживостью, с постоянными попытками подсунуть вам не то, не там и за другие деньги и отнимите у него нашу местную молниеносность. А взамен начините восточной ленью и необязательностью. И он будет надувать вас точно так же, но мееееедленно и довольно добродушно. Вы сидите с полными карманами денег и десятью вариантами и всё равно не можете уладить этот дурацкий вопрос прямо сейчас, потому что вам отвечают на письма через неделю и ещё сколько-то времени уходит на попытку с вами поторговаться. Поэтому я вцепилась в девушку, которая была, по крайней мере, быстра, и с её помощью ловко оказалась не на улице Буграшов за тысячу баксов, а посреди разгромленной Шенкин и за полторы. «Разгромленной» – это не фигура речи, это дорожные работы, которые продлились весь месяц, что я там прожила.

Сейчас скажу, что такое ремонт улицы в Тель-Авиве, но сначала закончу про риелтора.

Достаточно знать о ней две вещи: она так и не смогла сообщить мне номер квартиры, которую я сняла (подозреваю, сама не выучила, на двери-то его не было); и в первый же день забыла у меня ключи от квартир во всём доме. И не то важно, что забыла, а что за связкой она неспешно зашла через неделю. Вы понимаете уровень тревожности этих людей и меру их ответственности за вверенное имущество? Дембеля какие-то.

И точно такие же люди ремонтируют там улицы.

Не то чтобы я не знала о ремонте – я посмотрела фотографии в гугле. Но его затеяли в ноябре, и я думала, что уж к марту они закончат, центральная улица всё-таки. У нас вон мэр, собака бешеная, всю Москву обложил плиткой за три месяца, а тут коротенькая Шенкин.

Ха! Я забыла про иерусалимский трамвай, который запускали десять лет.

Они начинали ремонт в восемь утра, закруглялись к полуночи, делая в течение дня необъяснимые и непредсказуемые перерывы, а в ночи могли иногда вдруг вскочить и внезапно начать работать. Скажем, с четырёх до пяти утра. О продуктивности я помолчу.

Я всем сердцем полюбила шабат – во-первых, тихо. Зато у меня наладился режим дня, и в законные часы тишины я спала как убитая.

И вы думаете, мне было плохо? Мне было ослепительно хорошо.

У меня были белые четырёхметровые стены, пустая комната и несколько ваз с белыми цветами, которые отказывались увядать. По ночам меня укачивали сумерки, ведь месяц у них колыбелью, а не ломтиком, как у нас. И весенний воздух в Тель-Авиве долго остаётся острым и прохладным от моря, а потом на город резко обрушивается жара, и всё заканчивается. В Москве же в льдистый ветер медленно вливают тёплое молоко, пока оно не заполняет всё вокруг, а потом появляется пыль, и тоже всё заканчивается.

Но эти вёсны случились со мной одна за другой, и я запомнила, что на свете с людьми бывает что угодно: исполняются желания, загаданные в пустыне, в году происходят две весны, а жизни могут следовать одна за другой, и белые колокольчики стоят двадцать один день, не увядая, потому что им хорошо и хочется пожить ещё, а умирать, наоборот, не хочется.

0 марта

От меня ускользает подлинное значение шабата, хотя я прочитала некоторое количество определений и пояснений. По приблизительным описаниям получается день отдыха и веселья, но то, что происходит вечером пятницы, в мою картину обычного праздника не вписывается. Даже в Тель-Авиве, в котором пафоса примерно как в моей левой пятке, и не говоря об Иерусалиме, – там достаточно пережить один шабат, чтобы потом со знанием дела писать постапокалиптические рассказики до конца своих дней.

По необъяснимому ощущению город запирается от чужаков, становится холодным, ветреным и грязным. Любой, кто находится на улице, считывается как посторонняя сущность, кажется, будто здесь разгуливают только чужие как городу, так и этому миру вообще. Причём я как раз посторонняя, но они ещё более не отсюда. Если после заката в город въедет армия на бледных конях, никто не удивится. Мне даже кажется, что она каждый раз въезжает.

Соответственно никакого умиротворения в воздухе я не слышу, люди от кого-то заперлись и пережидают. Внутри у них там, я не спорю, огоньки, еда, субботние наслаждения, но снаружи – ой.

Утром субботы мистика исчезает, город уже не такой пришибленный, просто пустой. А после заката начинается веселье, как будто всех выпустили, обошлось, пронесло, вот теперь-то радость, и даже странно, что завтра надо работать.

Но пишу я всё это не потому, что этнограф во мне проснулся и вылез из-под одеяла (кажется, я декларировала отчуждённость сверх нормы ещё при рождении, а не то что въезжая), а потому что открыла Живой Журнал и нашла там вечер пятницы перед выборами. Не нашей пьяной московской, а вот этой – затихшей, холодной, ожидающей армию конных призраков. Только не факт, что для нас потом наступит вечер субботы.

1ok-ое марта

Женщины без роду-племени легко вычисляются по тому, как, рассказывая о путешествиях, они говорят о своём зеленщике, у которого всегда берут корзинку клубники, о любимом кафе, где обычно завтракают, и называют имя бармена, делающего самый правильный «Лонг-Айлэнд» на побережье, даже если их жизни в том городе была всего неделя. Они мгновенно и, кажется, несколько нервно обзаводятся постоянными местами и короткоживущими привычками, и не из жадности присвоить как можно больше чужого хорошего, а от желания стабильности, которая отсутствует в их настоящем быту. У такой женщины чаще всего нет подлинной семьи и дома, зато очень много ответственности.

Помня об этом, я не спрашиваю, как зовут продавца сыра, который раз в три дня продаёт мне камамбер из коровьего молока и кусочек чего-нибудь ещё на его вкус. Он такой же «мой», как эта белая пустая квартира с четырёхметровыми потолками, как определённый камень волнореза на Буграшов-бич, на котором, я знаю, ловится нитевидный пляжный вайфай, как местный мальчик или кот, временно назначенный на позицию друга. Все они могут сколько угодно убеждать меня в своей неизменности запахами, теплом, словами или пушистостью, но я всё время вижу это пространственное искривление, такую прозрачную гибкую плоскость, на которой существую я, не встроенная в их естественную жизнь. Можно играть, что я Серебряный Сёрфер, Silver Surfer, инопланетянин и супермен, который скользит, а можно назвать это не пришей кобыле хвост, неважно.

Важна здешняя позитивность, вмешанная в уличную толпу, разлитая в воздухе, которую поначалу лакаешь как молоко с мёдом на ночь, и тебе от этого исключительно хорошо. Далеко не сразу вспоминаешь, что от избытка мёда может и посыпать, далеко не сразу чувствуешь, что недостаточно оплатить это тёплое питьё своими туристическими деньгами – следует точно так же генерировать позитивность в ответ. Никто тебя, конечно, не накажет за отсутствие улыбки и кивка, но если не вливаться в ритм местной крови, однажды осознаешь такое ошеломляющее одиночество, которое, наверное, чувствует страница, вырванная из середины книги.

Ничего не знаю именно про эту страну и про любые другие, но подозреваю, некоторая психологическая мимикрия необходима где угодно, если задерживаешься дольше, чем на пару недель. Приходится выяснять, как тут принято дышать, и действовать соответственно. Нет, без воздуха тебя в любом случае не оставят, но уколы собственной чужеродности будут всё острей.

И ещё было бы полезно вспомнить, насколько я уместна там, в Москве. Если полистать мои книжки, окажется, что я всегда и повсюду ношу свою бездомность на спине, как улитка, мне совершенно всё равно, где совершенно одинокой быть, как писала велеречивая удавленница. Так что нужно уже, наверное, смириться, узнать имя моего булочника и прикормить соседского кота.

PS. В каждой здешней записи я оставляю маркёр, отмечая место и время. Это я написала на улице Шенкин в течение шабата. Я нашла для себя если не смысл, то практическое использование субботы: мне следует быть дома и пытаться его осознать.

Ночное марта

По всем признакам это неудачная поездка – у меня стройка под окном, в ноутбуке померла материнская плата, и я не могу работать, а маленькая лейка не выдержала атаки тель-авивского пляжа и перестала высовывать мордочку, и вряд ли это будет гарантийный ремонт, потому что подвергнуть устройство здешнему песку – это всё равно что утопить. Ну и другое прочее. И тем не менее я выбралась с айпадиком на площадь Бялик, к бывшей мэрии с белыми колоннами, на бортике фонтана лежит волосатая собачка и пялится на воду, а её хозяин терпеливо стоит рядом и ждёт, пока она насмотрится. Собачка нагляделась и ушла, а у меня случился очередной припадок умиротворения, из тех, которые подстерегают здесь там и сям. И, если что, это не оксюморон и не другое какое лингвистическое нарушение, потому что благость тут действительно периодически ударяет мягкой колотушкой по темени, успокаивая гостя города резко и надолго, так что он потом некоторое время слюняво улыбается и подволакивает ноги.

Подволакивать ноги особенно полезно на рынке Кармель, а я поначалу слегка нервничала, продираясь, глазея и запутываясь. А надо на самом деле тащиться, глядя впереди себя, к сыру, тогда пространство мгновенно организуется, хлеб и клубника окажутся справа, пахлава слева, но мы туда не смотрим, а идём дальше, и после сыра будет засахаренный имбирь в два раза дешевле, чем на углу.

Не знаю, как других, а меня этот город старит на двадцать лет, и я становлюсь пожилой дамой в тапках, здоровенькой и полубезумной, утратившей какой бы то ни было пафос перед актом выхода из дома и актами коммуникации. Не нужно играть в «соберись, тряпка» каждый раз, когда идёшь гулять или должна с кем-то поговорить. Достаточно нацепить какую-то обувь, прикрыть срам произвольным платьем и сказать подряд все слова, приблизительно подходящие по смыслу, какие вспомнишь.

И вот это у них – это всё «шумный Тель-Авив, который никогда не спит и живёт в бешеном ритме». Я как подумаю об этом, сразу начинаю мимимикать.

Насчёт других актов, я тут случайно поняла, как можно трахать тутошних восточных оленей. Раньше думала, что такую зверушку допустимо только накормить с руки шекелем и уйти, но представьте: начало ночи, вы вдруг проголодались и вылезли из кровати, но не из-под одеяла, и так прямо в халате и пледике идёте за пиццей на Алленби, потому что у себя на углу уже пробовали. А там мальчик делает ресницами блым-блым, и в глазах у него при виде вас возникает отчётливое ВАУ. Вы ему «машрум энд моцарелла тэйк эвэй плиииииз», а он продолжает смотреть так, будто вы самое прекрасное, что случалось в его короткой жизни, и тапки ваши прекрасные, и пледик, а заказ вообще верх изящества. Я-то, понятно, оставляю после этого чуть больше чаевых и волокусь досыпать в крошках из-под пиццы, но более впечатлительные женщины могут и того, и кто их осудит.

А прямо сейчас надо мной навис юный обдолбанный ниггер и взялся дружить. Ёлки-палки, чёрный мальчик, какая прелесть. Я собираюсь прервать своё повествование и перейти туда, где чуть меньше пахнет гашем, но мальчик говорит, что он, конечно, тупой и ни хрена не понимает, просто хочет полежать рядом, пока я печатаю. И вытягивается на бортике фонтана рядом со мной (я сегодня уселась именно там, а не на скамейке, потому что хотела рассмотреть волосатую собаку из первого абзаца).

Следующие несколько минут он втыкает в странные значки, выскакивающие на экране, похож при этом на умного чёрного дога и совсем не мешает. Ему, я чувствую, ошеломляюще хорошо – гаш мягко укачивает в коричневых ладонях, фонтан звучит громче города, в ночи светится идеальный дом из сновидений, айпад крошит перед ним неведомые буквы – и я не спешу уходить, внезапно отчётливо понимая, почему тот чувак медлил, ожидая, пока насмотрится его собака.

Бесконечное марта

Айфон замечателен своей готовностью засвидетельствовать жизнь владельца. Смотришь потом фотографии, заметки, звонки, сообщения и убеждаешься, что это точно было с тобой. Иначе слишком легко представить, что всё показалось. Перепутала же я сегодня скрип соседских ворот или качелей с жалостным кошачьим «ми», и пришлось безадресно складывать принесённый сыр в мисочку у мусорки. И точно так я могу перепутать бывшее с небывшим, воспоминание со сном или, как выражаются девочки, «отношения» с их отсутствием. Вроде случалась какая-то история, но память неуклонно размывается, и постепенно привыкаешь к мысли, что не было ничего, ничего не было. И тут можно залезть в свои эсэмэски, где чёрным по белому всё расписано, или посмотреть картинки и доподлинно убедиться, что не показалось.

Если перетряхнуть прошлый год, найдётся приблизительно четыре точки Х, в которых я что-то поняла, и жизнь моя изменилась. Парочка озарений оказалась из разряда неприятных, парочка, наоборот, счастливых. Я сегодня расскажу про одно, совсем простое и хорошее, ради которого мне не пришлось никого терять или куда-то ехать.

Это случилось летом, когда я долгими часами гуляла по Москве, выбегивая некий неприятный опыт, потому что усталость и движение более всего помогают мне от несовершенств мира. И был такой мокрый солнечный день с частыми сменами погоды из тех, за которые многие не любят Москвы, а некоторые, наоборот, любят её особенно. Я уже успела пару раз снять и надеть куртку, рассматривая город через айфон, – тогда только начала играть с инстаграмом и обнаружила, что «всё есть кадр». И тут после слепого дождя появилась радуга, сначала одна, на Никольской, потом на Ильинке выросла вторая, а когда я вышла на Новую площадь, они уже расчертили всё небо. Прохожие останавливались, фотографировали и шли дальше, итальянские туристы задержались подольше, а я всё пыталась запихнуть в айфон огромное небо, сожалея, что он слишком телефон для этого. Наконец поняла, что лучше не получится, повернулась и пошла, куда и собиралась, в сторону Тверской, а радуги стояли у меня за спиной. И мне было жалко от них уходить, не зафиксировав и не насмотревшись, но жизнь заставляет принимать и более грустные вещи. Бессмысленная радость угасала, но вдруг я затормозила посреди дороги и подумала: «Интересно, это от возраста и перенесённых бедствий, или я всегда была таким идиотом? Я гуляю без мысли, без цели, хотя и по привычному маршруту. И что мешает мне опять развернуться и пойти навстречу радуге, и видеть её столько, сколько позволит её жизнь, пять минут или двадцать?»

И я, конечно, пошла и смотрела на неё, пока могла, и больше в тот день ничего не произошло.

Никаких чудес, и с другой стороны от меня она не возникла, и я не вступила в сияющий столп, просто произошло больше хорошего, чем если бы я не опомнилась.

Когда бы я затевала этот текст для повышения собственной популярности, сделала бы несколько удобных выводов, пригодных для формирования позитивного мышления. Примерно как в ваших любимых притчах о старушках или Джобсе. Что нужно идти навстречу радуге, пока можешь, и это проще, чем кажется. И всё такое. Но я только повторю, что после этого короткого осознания у меня стало заметно больше радостей не только в тот день, а на много дней вперёд.

Запах мацы и кулича

Авиаперевозчик моего сердца разослал постоянным клиентам такое прекрасное послание, что я со вчерашнего дня не могу терпеть и всем хвастаю:

«Весна наступила, и запах пасхальных куличей и мацы уже в воздухе. С приближением Песаха и Пасхи я хотел бы пожелать Вам и Вашей семье счастливых праздников, успехов, благополучия и счастья», – пишет нам президент и генеральный директор «Эль Аль».

Я с тех пор не могу избавиться от мотивчика «но Песах и Пасха, они, между прочим, не пара, не пара, не пара», но вы же видите, никаких религиозных противоречий между мацой и куличом.

Вообще, самый интересный материал для поиска противоречий дал мой муж Дима. С первого момента вступления на израильскую твердь я следила за ним с острым любопытством, будет ли целовать землю и всё такое. Половина его крови сами знаете какая, бабушка с дедушкой говорили на идиш, очень порядочная семья, а половина – от запорожских казаков, славных своим добродушным бытовым антисемитизмом. И я имела удовольствие наблюдать, как его рвёт на части прямо посреди Алленби, когда вокруг «аяяй, как хорошо! но столько евреев! но они даже не мешают!». Ну и, конечно, в Старом городе я первым делом помчалась в храм Гроба Господня, таща Диму, который плотоядно озирал торговые ряды:

– Мы сейчас, мы быстро, а потом пойдём, куда скажешь, – пообещала я, подразумевая Стену Плача, к которой он наверняка захочет припасть.

Религиозные отправления у меня проходят достаточно быстро, и буквально через двадцать минут я вышла просветлённая и спросила:

– Ну? Пошли искать Стену?

– Та не… – замялся он, – та я потом…. Мне бы это… на рынок бы…

И следующий час я пила кофе в Мамилле, а он успешно припадал к продавцам барабанов, так что у нас образовалось немного дарбуков, а у нескольких арабов и евреев – немножечко наших шекелей, ну, скажем, четверть от заявленной цены.

– Так, для разминки, – сыто сказал Дима, – я бы ещё поторговался, но времени маловато.

Я было загрустила, что он забыл кровь своего отца, а потом подумала – не-а, ничего подобного. Это же история, абсолютно симметричная той, что рассказывала Дина Рубина о путешествии в Испанию. Она искала евреев из своего рода Эспиноса, и нашла, и захотела к ним припасть, а они вместо этого сказали: «О, вы тоже Эспиноса? Тогда купите у нас тарелку, мы сделаем вам скидку пятнадцать процентов». Я так поняла, она ушла подавленная, а зря. Никто ничего не забыл, просто некоторые лишены экстатических порывов, но кровь свою они очень даже уважают. 15 % – это хорошая скидка, а ведь ещё можно было поторговаться.

А в остальном всё очень просто, либо эта земля вызывает у человека радость либо нет, и кто не может её любить, у того нет праздника.

Последнее марта

Я снова устроила себе идеальный март, концепция которого сложилась семь лет назад. Я тогда решила, что каждый день в марте будет со мной происходить – то есть не просто наступать и заканчиваться, а свершаться с фиолетовыми молниями и звуками «та-дам». На этот месяц у меня назначены путешествия, любовь, творческие прорывы, психоделики и прочая война с Англией. В принципе я могу переназначить всё на любой другой или существовать на форсаже круглый год, но тогда, боюсь, жизнь моя была бы яркой, но короткой. А март, он такой, похож на капсулу со светом – ты её разгрызаешь, и некоторое время у тебя сияние в голове, а потом всё заканчивается, и ничего за это не бывает. И в этом году всё опять удалось, так что я пока не буду об этом, надо пережить немножко.

Похоже, мой город решил, что нет Марты – нет марта, и продолжает зиму, но я приехала, и через неделю всё будет. А пока пришлось выйти на улицу, и я сполна насладилась медленным возвращением, когда тело уже здесь, а сознание пока приблизительно в районе Алленби, по-прежнему шастает и таращится.

В пятницу уходила из дома дважды, потому что не смогла сразу правильно одеться. Запиши себе: многослойные тряпочки сейчас – деньги на ветер, только майка и пуховик спасут мир, а всякие там кофточка, кофточка и жилет продуваются мгновенно и насквозь.

Смотрела на лужи и сварливо думала: «Да, при Хульдаи[1] такого не было». Когда вдумчиво шлёпала мимо гаражей, услышала между непонятной иноязычной болтовнёй русскую речь и немедленно вскинулась посмотреть, кто это вдруг по-нашему. Ах, да, русская речь, нормально, а перед этим дворники шли.

В метро едва не промяукала кассирше «шабатшал’ооом», смолчала только потому, что заметила у неё образок «Умягчение злых сердец» за стеклом, ага, думаю, эта не соблюдает.

На улице девочки глядели, как я равнодушно иду по воде, и на лицах у них читалось сложное: «Дура какая-то в резиновых сапогах. Мне тоже надо!» И я с облегчением понимала, что девочкам могу не улыбаться. Тут же не то что там, где прямой взгляд означает добродушное любопытство или просто смотрение. В нашем городе это обычно агрессия, а кто не хочет нарываться, тот наблюдает искоса. Улыбаться начнут, если захотят что-нибудь продать, да и то не всегда.

…О, в какую дивную московскую контору я ходила перед отъездом! Даже вот сменю тон и расскажу сейчас, до того было круто.

Некая компания занимается созданием индивидуальной косметики, мне подарили купон на бесплатный крем, я и решила посмотреть. Девушки на ресепшн были безупречно вежливы, но сама дама-косметолог оказалась иной формации. Она довольно жёстко мною командовала, проводя серию своих тестов, необходимых для изготовления крема, и я вспомнила манеры медицинских светил старой школы. Когда болит непонятно что, сначала далеко не сразу решаешься идти к врачу, потом тебя долго и бессмысленно гоняют по кабинетам, и, в конце концов, какой-нибудь знакомый знакомого даёт телефончик «профессора». Светило за дикие деньги сначала ругается, что ты довёл себя до такого состояния, а потом молча и решительно выписывает рецепты. И в этот момент пациент почти рыдает от облегчения, потому что наконец-то ощущает себя в хороших твёрдых руках.

Ну и косметичка дала понять, что я скоро превращусь в тыкву, и тем же начальственным тоном велела заказать у неё сверх бесплатного образца ещё чудодейственных средств по цене, ну скажем, какого-нибудь диора. Я как-то остро почувствовала, что когда ты по команде совершаешь ряд движений типа «подойти-сесть-приложить-закрыть-открыть», то есть некоторая вероятность так же безропотно кивнуть и купить, а совковая память на «профессорскую» модель облегчит процесс расставания с деньгами. Но я собиралась в Израиль и рассчитывала оценить их минеральные удобрения, поэтому вежливо отказалась. Сначала, говорю, попробую тот крем, который вы сделаете.

Знаете, я думала, она меня стукнет. Человек проявил столько раздражения, что я даже растерялась. Казалось бы, уж если вы занимаетесь ненасильственным отъёмом денег у населения, будьте готовы к отказам. Но нет, из кабинета меня буквально выставили, разве что в задницу вслух не послали.

Готовый крем я потом забрала, вполне нормальный, но жёсткость впаривания изумляет до сих пор.

Что интересно, в Тель-Авиве я испытала радость узнавания. Среди тамошних продавщиц косметики есть порода пожилых тёлочек с похожим почерком. Они, конечно, действуют без ярости, но с нешуточным напором. Мне понадобилась баночка определённой марки, которая продавалась в аптечной сети, но я из любопытства спрашивала её в лавочках и на рынке. Видели бы вы этих честных и строгих женщин, которые гораздо лучше знали, что именно я хочу. На трёх языках мне неоднократно побожились, что такого названия в природе не бывает, зато у них есть круче и со скидкой. Более того, в аптеке консультант, приставленный к определённой полке, тоже не верил в существование того, что я ищу. Если бы я через пять минут не увидела искомое в соседнем зале, точно бы усомнилась. А так я просто расстроила другого мальчишку, который изготовился долго втюхивать мне два крема по цене одного, а я без разговоров взяла шесть.

Так что в плане честности особой разницы не заметила, обобрать постараются и здесь и там, но у них это как-то по-доброму получается, с душой, а если не получается (что крайне редко), то даже вслед не плюнут, а просто слегка удивятся. Хорошая страна, а главное, тёплая.

Лепестки россыпью

Искала гуглем, где постирать, первой ссылкой выпало «Женщине перерезали горло в прачечной Тель-Авива». Следовательно, прачечные в Тель-Авиве существуют.

За окном кафе парочка: дева в обтягивающем платье и с конской улыбкой и невозможно прекрасный брюнет. Сидят за столиком и вдумчиво разговаривают. Постепенно она начинает злиться и явно наезжать, и мне хочется выйти и забрать его в хорошие нежные руки. Но на самом деле я просто завидую: они выясняли отношения часа полтора, всё время, пока Дима ел свой огромный ужин. А у меня никогда не было отношений, которые получилось бы выяснять так долго.

В плохие дни хорошо ходить в порт, чтобы послушать, как звенит такелаж на яхтах.

Дима целый день шарахается от пуримских девушек, и мне пришлось объяснить, что для приличной женщины нет большего удовольствия, чем одеться шлюхой. И наоборот, подлинные блудницы тщательно маскируются под порядочных. Дима оглядел мои пепельные шали и длинные многослойные юбки, но выводы озвучивать остерёгся. Молодец.

В Тель-Авиве четверть первого, Пурим. Под окнами бегают праздничные евреи и поют «Пусть бегут неуклюже». Поют плохо.

Похмелье делает человека тонким, абсентное похмелье делает человека тонким и зелёным. Фэйсбук определился с моей локацией и показывает рекламу на иврите, но сегодня учуял слабину и жестко спросил на родном: «Вы получали пицуим?». До чего просто поразить беззащитного зелёного человека. Как я себя чувствую сейчас, так и не исключено, что получала, и не далее чем прошлой ночью. Пытаюсь сообразить теперь, что именно из происшедшего они называют этим словом.

Меня укачало в иерусалимской маршрутке, и потому по Левински я шла, присматривая, куда бы пристроить содержимое желудка, если что. Местами улицу порядком загадили нелегальные африканские иммигранты, но попадаются и симпатичные пространства, скажем, большая спортплощадка, на которой чёрные парни добропорядочно играют в баскетбол. И вот, говорю я Диме, если я сейчас сделаю это, они потом с чистой совестью смогут рассказывать о понаехавших белых тётках, которые заблевали им весь квартал!

Представьте себе почти пустой Акко в ночи, арабские дома и древние стены, построенные крестоносцами, представьте отдалённую площадку над морем, с которой внезапно раздаётся неожиданный ноющий звук. Вы заходите в узкую арку и обнаруживаете там девятерых арабских мальчиков, которые неумело, но страстно терзают два барабана и семь волынок. Шотландцы из них, как из меня ниггер, но они очень, очень старались.

Матушку свою, кроме прочего, люблю за актуальность её страхов. Когда я была четырнадцатилетней девственницей, она страшно боялась за мой моральный облик, например, а потом это категорически прошло, хотя как раз наступило самое время. А сейчас получила депешу от сестры: мама услышала, что в Израиле выпадал снег, и теперь остро переживает, что я мёрзну. Двухчасовой снегопад десятидневной давности в Иерусалиме её тревожит. А то, что в ста км от Тель-Авива уже неделю ракетные обстрелы, – не-а. И слава богу, что так.

Сажая мужа в такси до аэропорта, внезапно очень расстроилась и домой возвращалась с таким перекошенным лицом, что продавец сока спросил: «Хау а ю». «Хазбанд флааай», – взвыла я и ушла, размазывая слёзы. Вечером сок мне был за полцены.

Одиночество в чужой стране располагает к странным поступкам, поэтому я решила завершить шабат празднованием Патрика и сплясала рилл под айфон, насколько это возможно после четверти пиццы. В разгар позвонил муж и начал допытываться, почему у меня сбито дыхание. Я, конечно, не призналась, потому что объяснять получилось бы долго и неубедительно.

А через полчаса мою дверь пытался взломать англичанин. То ли этажом ошибся, то ли пришёл на рилл, захватчик. При Диме такого не было!

А прямо сейчас под окнами прошёл безмятежный чёрный мальчик, у которого поверх футболки позвякивает многорядное «бриллиантовое» ожерелье.

Таки белой женщине нечего делать на Левински после заката. Сподобилась повидать большой чёрный член в деле – он писал. Познавательно, но я бы обошлась.

Аж вот присела у Дизенгоф написать, что увидела религиозного еврея, обременёного двумя младенцами, на руках и в коляске, который при этом быстро катил на роликах, развиваясь кудрями.

Случайно поймала вайфай в порту и уселась на землю, чтобы обработать и отправить в инстаграм красивенький полицейский катер. Я, как обычно, в костюме арабского нищего, в одеяле и с сумкой-мешком. Сейчас заметила странный взгляд проходящих туристов – похоже, я порождаю миф о тель-авивских бомжах с айфонами.

Своими глазами увидела Центр Мирового Сионизма – такая вывеска скромно горела на одном из домов. Я не поверила себе и остановилась как вкопанная: «Ты смотри, Дима, они даже не скрывают». Поймите правильно, в детстве у меня была книжка «Сионизм без маски», и теперь я чувствовала себя, как американский школьник, попавший в СССР времён холодной войны и увидевший какой-нибудь «городской комитет Коммунистической партии Советского Союза».

Разбила бутылку абсента в дьюти-фри, как только оплатила. Заменили, святые люди.

Москва – Тель-Авив – Иерусалим

В свое первое израильское путешествие я поселилась в Иерусалиме и была, помнится, сражена покоем, который по сравнению с московской жизнью казался каким-то невероятным – теплое молоко в космосе. Меня, как и всех, сразил иерусалимский синдром, но я не воображала себя библейским героем и не наряжалась в белое. Я просто нашла себя в центре мира (даже в центре центра мира, потому что жила на Кинг Джордж), и там оказался покой. Был он столь всеобъемлющ, что в следующий раз я поселилась в Тель-Авиве, решив, что возвращение оттуда в московскую суету будет менее травматичным. Из Тель-Авива приезжаешь отдохнувшим и готовым к подвигам, из Иерусалима возвращаешься пустым и свободным от всего, в том числе и от амбиций, необходимых для успешной московской жизни. В Тель-Авиве вместо покоя процветают расслабленность и добродушие, Иерусалим никакого особенного тепла не излучает. Это немного напоминает Москву, где прохожие приучены скользить, не задевая друг друга, – таково условие сохранения порядка в мегаполисе. В Иерусалиме люди скользят не только в пространстве, но и во времени, в ауре своей культуры и веры, глядя сквозь чужаков, как мы глядим через стекло – не замечая, не раздражаясь, не пытаясь ничего изменить. Есть, разумеется, торговцы в Старом городе, для которых каждый турист – добыча, и есть просто жители, не отягощённые крайними убеждениями, как везде. Но общее состояние соответствует весенней погоде – в среднем на пять градусов холодней, чем в Тель-Авиве.

Не могу сказать, что полюбила Тель-Авив, и не потому, что в моих чувствах к нему есть какая-либо двойственность.

Это история о русских отношениях со словом «любовь». Мы не говорим «я люблю тебя» по всякому поводу, как американцы какие-нибудь, мы давимся этим словом и выкашливаем его в самом крайнем случае, когда уже прижаты к стенке обстоятельствами и объект либо у алтаря, либо на смертном одре (обычно в переносном смысле, но бывает и в прямом).

Как же сказать, что я люблю Тель-Авив, когда есть Москва, с которой у нас долгий запутанный роман, со страстью, горечью и взаимными изменами, и есть недостижимый Иерусалим. Это всё равно что я завела бы нежного весеннего любовника и бегала к нему иногда без обязательств и будущего, без скандалов и борща. Ну да, нам хорошо вместе, но разве это – подлинное? У нас обоих «кто-то есть», а планов на совместное существование, наоборот, нет. Неважно, что у нас бывают эти бесконечные ночи, когда растворяешься в сумерках и в друг друге; наслаждения, о которых даже неловко потом вспомнить, а не только назвать; совпадения мыслей и мнений, так что достаточно просто переглянуться и кивнуть; наше общее тепло всего лишь телесное, и ничего, если я буду плакать, уходя, я ведь быстро перестану. Это, конечно, не любовь.

Москва выпила у меня столько крови, что у нас всё серьёзно. Иерусалим забирает часть души и замещает собой. А тут слишком много сиюминутного счастья без всякой достоевщины и мистики, и потому, уезжая, я буду мяться и мямлить: «Эээ, с тобой хорошо, спасибо, я ещё когда-нибудь приеду, если ты не возражаешь, это было чудесно, ты очень красивый, мне понравилось, удачи, пока-пока!» – и прятать руки, чтобы не обнимать слишком крепко.

Потом некоторое время придётся справляться с лицом, и я справлюсь, потому что это, конечно, не любовь.

Я просто приеду к тебе ещё.

Лето 2012

«Голоса перелетных птиц сильнее голоса крови, этого пресловутого зова»[2]

Я не просто так туда в этот раз, а с миссией, причём не однозначной, а многосуставчатой, как колено Чужого. Это была миссия исследования, воспитания, возвращения к истокам и ещё кой-чего, стесняюсь сказать.

Во-первых, было интересно, насколько невыносимы израильские погоды в июле. Все говорят, ад, и я захотела посмотреть, как он выглядит, ведь мне теоретически туда не скоро.

Потом я должна была приглядеть за парой ориентальных кисок, пока их хозяева отлучались в европы.

Ну и в-третьих, я возила свою старую юбку из Селы на родину – припасть. Она дырява уже, юбка, буквально из первых коллекций середины девяностых, когда парочка русских израильтян по имени, допустим, Аркадий и Боря только-только раскрутили свой кооперативчик Sela, где немножечко шили.

И представьте, я иду в этих обносках с рынка по улице HaTavor, и тут сверху медленно падает цветок франжипани, белая звёздочка с желтой серединкой, гавайская красотка, прижившаяся в Тель-Авиве. Она задевает мой подол, и я вдруг вижу, что абстрактные цветочки, которыми расписана ткань, это именно франжипани. И я почему-то вдруг прислоняюсь к выбеленной стене, ведь это же какой-то бред кислотный: орнамент перестаёт быть плоским, выдёргивает тебя из прохладной северной юности в субтропическую зрелость и швыряет прямо посреди дороги под солнце, какого ты в жизни не видала.

Как-то в детстве меня слегка свела с ума одна фраза то ли Битова, то ли Маканина, скорее всё-таки первого, я потом не смогла её отыскать, но приблизительно так: я легко могу представить, что через десять лет буду знаменитым писателем, умирающим от ностальгии и пьянства на берегу океана, или стану бродягой, замерзающим под Бруклинским мостом, или ещё кем-то там (ну не помню же!) – и лишь одного не могу представить себе – того, что скорей всего и произойдёт, – что через десять лет всё останется по-прежнему, как сейчас.

Она тогда упала мне на голову мягкой дубинкой рауш-наркоза, я думала, как это страшно и как нормально, когда ничего не меняется, и что жить так не надо, а придётся.

Но я сейчас в этом квартале, на родине своей юбки, несу в правой руке стакан рыжего сока, который белокожий апельсиновый мальчик выжимает на углу Кармель и Даниэль дешевле, чем все другие, за тринадцать шекелей; а в левой у меня пакет с горячими булочками, неприветливый колючий сабра даёт их три на десять. Я иду, в некотором роде писатель, в дырявой цветастой одежде, и могла ли я десять лет назад предположить всё это? Не могла, да я и не хотела ничего такого для себя, мне тогда нужно было только любви, от того или этого, имени уже не вспомню.

Я помню на самом деле. Просто незачем сохранять имена так долго, они похожи на просроченные паспорта, которые никуда не привезут, с ними всё равно никуда не впустят.

О кошечках много не скажу, доглядела, как смогла. Внезапно у них обеих случилась течка, и мы целыми днями валялись в постели под кондиционером, в левой руке у меня была кремовая киска, а в правой – пятнистая, и я говорила им, девочки, ведите себя прилично, а они не хотели прилично, они хотели трахаться или хотя бы погладить здесь и здесь. По ночам у нас было как в девчачьей палате пионерского лагеря, мы мечтали и пели, но ни один мальчик не пришёл намазать нас зубной пастой, и это его счастье.

И я посмотрела их жару, их страсти, их ведьминский ветер шарав – ужас, но не ужас-ужас, ничего такого, что не пережить после лета две тысячи десятого и выборов двенадцатого, по крайней мере, там нет столько грязи в воздухе. Иногда только было смешно, когда я проводила нормальный и несколько даже продуктивный день, и лишь к концу по некоторым косвенным результатам обнаруживала, что прожила его полностью без головы, ничего не соображая, без единой минуты вменяемости. И я даже не могу сказать, что это плохо или неудобно.

Это было нужно мне для полноты картины, чтобы сравнить с весенними впечатлениями, когда я для разнообразия повидала хамсин. Кусочек из мартовских записей:

«Кому бы я ни рассказывала о подробностях этой поездки, собеседники всякий раз аккуратно интересовались, нет ли у меня в роду понятно кого, потому что моя удача неизменно оказывалась в категории “еврейское счастье”. Я отвечала, что наше цыганское счастье покруче ихнего будет. Не говоря о том, что я поселилась на стройке, потому что первую квартиру, которую я арендовала в правильном месте по правильной цене, смыли волны канализации; не говоря, что у меня поломалась вся электроника; и уж, конечно, не упоминая о постоянных незапланированных расходах. Но даже в путешествиях.

У Жени было два дня, чтобы показать мне красоты, а в планах стоял Иерусалим и пустыня, надо было только определиться, когда чего. Я подкинула монетку и решила, что в столицу завтра, а сегодня будем смотреть пейзажи. Как только мы выехали из ТА, задул хамсин, и виды скрыла пылевая взвесь. Далее наша поездка напоминала сеанс секса по телефону:

– Посмотри, справа могли быть видны горы.

– Ооо, они, наверное, такие большие.

– А скоро появится прекрасное озеро Кинерет.

– Кажется, я вижу! То поблёскивающее и есть прекрасное озеро Кинерет?

– Нет, это плёнка на теплице. А вон видишь границу между тёмным и мутно-серым? Это и есть оно.

Мы спустились к прекрасному озеру Кинерет, наглухо укрытому мглой, и я решила считать, что это не песок, а туман, – тогда пейзаж можно признать таинственным, а не тухлым.

Также повидала реку Иордан (ключевое – так же). В новостях раньше говорили “западный берег реки Иордан” или там восточный, и я ожидала увидеть полноводную Миссисипи, не меньше. Оказывается, река смахивает на нашу Нефтянку, но зато на ней цапельки. Я предпочла думать, что её величие временно погрёб хамсин, а так оно есть. Надо ли говорить, что на следующий день, когда мы поехали в Иерусалим, небо сделалось нестерпимо ясным».

И стоит ли удивляться, что в июле я прочитала стихотворение «Кинерет»:

Разочарования встроены в жизнь,

разочарование в Иордане, что это не большая река,

разочарование в человеке и разочарование

в Боге,

разочарование в теле и разочарование

в сердце: слишком мягкое[3].

Я там действительно стала чувствовать сердце этим летом. Когда тринадцать часов дня, и ты с бодренькой московской скоростью идёшь по каким-то очень важным делам, по каким именно, правда, забыла, но они есть! – вдруг оказывается, что у тебя есть сердце. Делается тяжело слева, и если не притормозить, то начинает неметь рука, а дальше я не проверяла, шла под ближайший кондиционер пить водичку.

Потом оказывается, что у тебя есть сердце в неприличном смысле и можно, конечно, списать всё на ведьминский ветер шарав, который меняет гормональный фон и заставляет «испытывать чувства», но приходится признать, что ты начинаешь многовато плакать и радоваться, как цыган, продавший лошадь, как безмозглый подросток, как влюблённая женщина.

А между тем у нас с Тель-Авивом закончена романтическая стадия, он больше не весенний любовник, мы вступили в «официально известные отношения», или как тут смешно говорят? – я поняла, что могу сюда приезжать, не делая из этого шоу, и жить где захочу, и уезжать легко, без страданий. Не из-за чего тут меняться в лице, правда же.

А всё-таки меняюсь, сижу теперь здесь, занята, а рука моя при этом, левая, правая или какая-то третья, тянется, тянется, трогает невидимыми пальцами невидимые пальцы, не имея в виду ничего конструктивного.

«И есть царапины боли на душе, как на пластинке, и есть линии тоски по кому-то на ладони, не линии характера, и не линии будущего, и не линии судьбы».

Я не могу вписать его в линии судьбы и будущего и до последнего не хотела рисовать на своих бедных ладонях новые линии тоски, у меня и так их с избытком, ай как некстати мне ещё и sodade sodade dess nha terra Sao Nicolau, которой и на свете не бывает.

Осень 2012

Москва – Петушки

Петушки – это место, где не умолкают птицы, ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин.

Первородный грех – может, он и был – там никого не тяготит.

Венидикт Ерофеев

Любить Израиль немножко сложно, потому что энергично мешают некоторые израильтяне. Не тем, как они там живут, а тем, что они пишут каждый раз в комментариях, когда я пытаюсь сказать что-нибудь хорошее об их прекрасной стране.

– Как же, – говорю я, – у вас здорово! – искренне и бесплатно говорю, заметьте.

– Дааа, – отвечает какая-нибудь «маленькая уточка» (ТМ), – тебе хорошооо, ты видела только парадный фасад, для туристов. А посмотрела бы ты, какая у нас задница!

– Как же мне у вас понравилось, – поправляюсь я, – что увидела, о том и пою.

– Дааа, – тянет маленькая уточка, – тебе хорошооо, ты тут не живёшь.

– А природа, а тепло… – слабо возражаю я.

– Дааа, а ты летом приезжай, сдохнешь!

– Я была в июле, спасибо. А ещё мне очень понравился Иерусалим…

– Даааа, – истерично вопит маленькая уточка, – там такое! Ты вот напиши о… – и далее идёт список специфических нерешаемых проблем, которые я должна срочно осветить и дать экспертную оценку, причём сообразно тому, левая уточка мне попалась или правая. Давай-ка, определяйся по-быстрому – арабов надо вырезать или уступить им полстраны? Религиозные: чёрная чума или совесть нации? Нелегалы: отстреливать на границе или давать равные права? Ну и так по мелочи, налоги там, социалка. Да, я должна об этом высказаться, и срочно.

И тут я, наконец, говорю то, что от меня ждали:

– Иди к чёрту, маленькая уточка. У меня есть своя страна, чтобы над ней рыдать. А Израиль мне просто очень-очень нравится. И, в общем, всё равно, как вы разберётесь, не взорвите его только случайно, если можно, пожалуйста. Или хотя бы не в мой отпуск.

– Грубая ты. Равнодушная потребительница. Вы все нас ненавидите, – резюмирует довольная уточка и гордо удаляется.

Между тем в комментарии приходят полсотни нормальных израильтян, которые пишут ожидаемое: рады, что понравилось, приезжай ещё. Но ты долго ещё нервничаешь и косишься в сторону птичника.

Потом, конечно, забываешь, и снова начинает нестерпимо тянуть к белому городу и золотым камням. И снова хочется говорить о том, какая это прекрасная и счастливая земля.

Всё равно ли мне на самом деле? Всё равно ли гостю, что станет с домом, где он был счастлив несколько часов или дней? Но уважение складывается из множества вещей, в частности, из отказа высказываться о чужих правилах и о вещах, в которых ничего не понимаешь. Мало ли на свете путешественников, которые после трёхдневного тура пишут пространные отзывы о нравах, содержащие фразы: «все евреи имеют обыкновение», «в типичном израильском доме» и «этой стране может помочь». Поэтому я воздержусь, я лучше о себе – там.

Каждый раз я привожу туда платья, бесполезные в московскую зиму, шёлковые туфельки, золотистые балетки и бархатные сабо. Но знаете, когда я на самом деле приезжаю, на своих ногах я чувствую пропылённые страннические башмаки. У моего друга, израильского фотографа Жени, есть работа, которая теперь висит у меня на стене. В ней всё, что я люблю и в этой стране, и в себе, – разбитые ботинки, стоящие на камне над обрывом, откуда хороший вид на Мёртвое море и розовеющую Иорданию. Я знаю это место, сама там стояла. И это точка, к которой я стремлюсь.

Хорошо всё-таки, что однажды я приехала и продолжаю приезжать, там я возвращаю себе лучшее, что во мне есть, одиночество, стойкость и пустыню. Когда слишком устаю от агрессивной любви своего бесценного родного города, покупаю билет и возвращаюсь туда, где не умолкают птицы и не отцветает жасмин, где мне спокойно.

* * *

Не понимаю, какого чёрта я выбрала для любви этот дорогущий провинциальный городок, в то время как могла бы предпочесть одну из кружевных европейских столиц или дешёвый азиатский рай, набитый такой экзотикой, которая мне в жизни не снилась. Вместо этого я одомашнила Тель-Авив или он меня одомашнил, так что я возвращаюсь туда покорным котиком за порцией тепла и ласки. Каждый раз обещаю себе: нет, хватит, осенью поеду в Европу, в Тай, ещё куда-нибудь, много ли я видела в жизни, чтобы залипать в игрушечном Керем-а-Тейманим, в загаженном Флорентине или на одном из длинных пляжей по пути в Яффо под звуки их невыносимого маткота.

Мало ли в мире тепла для меня, почему я выбрала это, слишком жгучее летом и несколько простудное зимой, когда белые нетопленые дома становятся неуютными. Мало ли на свете ласки для маленьких женщин, могла бы перемещаться от одного горячего источника к другому, мыть ножки в океанах, засыпать то на жёлтом песке, то на мелкой гальке, а не только на этой белой пудре, которая у меня теперь не выводится из сумок и карманов.

Похоже, мы уже слегка женаты; я даже злюсь, мечтая, что, может быть, меня случайно похитит какой-нибудь другой город и заберёт к себе, в иные камни и ветер. Стамбул, говорят, прекрасен, и Праги я не видела, и на островах сказочно.

Но я сварлива, только когда у меня есть билет и квартира на месяц, когда я точно знаю, сколько дней мне осталось до его прикосновения, до поцелуя, до вторника, который я пообещала себе, чтобы не горевать.

«Я не прощаюсь, я вернусь во вторник. Просто он будет в ноябре», – так я думала в июле. И теперь еду в эти еврейские Петушки, где не умолкают птицы, чтобы снова засыпать на гладком каменном плече, везу шесть новых платьев, чтобы показать ему, и три пары башмаков; и самой смешно от нелепости нашей связи. Однажды мне насмерть надоест его наивная сладость, но ещё не сейчас, не в этот раз.

Риски этого мира

Иногда кажется, что господь склоняется ко мне, приложив к уху жестяную трубу, вызнаёт желания и ласково исполняет – с какими-то поправками, нечувствительными в его масштабах. От меня же не требуется ничего, кроме врожденного умения хотеть – так, чтобы желание пронзало насквозь от завитков на макушке до пальцев ног с крашеными ногтями.

Карлсон однажды пытался продать свои пальцы: «Подумай только, всякий раз, как ты их увидишь, ты скажешь самому себе: “Эти милые большие пальцы – мои”». Из тех, кому я передаривала свои, можно составить небольшой клуб. Не возражаю, когда меня забывают, но было бы приятно, если бы они хранили в каких-то тёмных кладовках отпечаток белой ступни, которую однажды прижимали к груди, прикрыв ладонью. Я разве много прошу?

Но я о сбывании – как получилось в этот раз.

Пока человек молод и прост, он тщательно отыскивает места силы, чтобы припадать, напитываться и всё такое. Но однажды – не знаю, как у всех, а у меня так, – он чувствует потребность в месте слабости. Там, где разоружат и очистят, как апельсин; где можно лежать, как старая собака, и ни о чём не думать. Не потому, что там безопасно, а потому, что для тебя больше не остаётся опасности, слишком ты бесплотен и малоценен для рисков этого мира. Можно взять голыми руками, так ты слаб, но скорее всего протечёшь сквозь чужие пальцы, оставив после себя недоумение и бледный запах речной воды.

У меня для этого есть площадь Бялик, днём она по-курортному нарядна, в праздники изумительно нелепа, а в сумерках становится трогательной, как лилия, Офелия или девочка-призрак, или что вы привыкли считать трогательным. По вечерам, когда перестают носиться дети и собаки, весь этот «второй акт “Жизели”» выстраивается из нежно подсвеченного здания старой мэрии, болтливого фонтана с нимфеями, из камней, медленно отдающих дневное тепло, и черничного неба над головой.

Если вы пришли туда ночью и с вами вдруг случилась эта площадь, оглядитесь, там наверняка где-то примостилась моя тень с айпадиком и сосредоточенно пишет колонку или с отвращением отвечает на вопрос интервью «Чем блог отличается от литературы».

И у меня было желание, связанное с этим местом: я хотела войти в белое здание с колоннами, когда оно светится.

Нет ничего проще, туда приводят экскурсии. Но я хотела не так. Мне нужны близость и волшебство, мне, собственно, от всего это нужно. Я люблю сказочников с их арсеналом чудес, с чемоданом реквизита ручной работы и с умением создать жизнь вечную на одну ночь. И потому я скучаю быть туристом в городах и зданиях и никогда не прихожу, если нет шанса вступить принцессой или сбежать Золушкой, теряя башмачки.

И однажды вечером я от этого тосковала, сидела у фонтана, завидовала, что за углом пахнут белые франжипани, а я не дерево, не цветок, не собака и не камень, а турист с айпадиком.

И тут. И тут, чёрт побери.

У меня не было травм, связанных с воздушной тревогой, но когда в тёплом ночном небе взвывает сирена, это, друзья мои, сильно. Внутри всё отзывается не то чтобы страхом, но порывом немедленно укрыться. Возможно, нам в детстве слишком часто показывали фильмы про войну, или это тембр такой специальный, но всякая нега и самоуверенность слетают, и не остаётся никаких иллюзий, сразу понятно, что сейчас уродливое мёртвое железо летит кого-то убивать. Вряд ли тебя, но лучше оказаться в другом месте. Немедленно.

И тут на белом крыльце появился человек, заорал и замахал руками. И все, кто был на площади, очень быстро оказались внутри здания и, стараясь не делать лишних движений, спустились вниз, в маленькую комнату без окон.

Никто не выглядел испуганным, кроме женщины с малышом, люди подчёркнуто спокойно подождали минут десять, потом кивнули друг другу и разошлись.

Вот и весь опыт. Для жителей юга, на которых сейчас сыплются сотни ракет, это вообще не событие, а у меня, конечно, первая воздушная тревога в жизни, масса впечатлений и всё такое.

Через пару кварталов моё «всё такое» начало раскладываться на составляющие.

Я побывала в волшебном доме на площади Бялик, ну надо же. И не туристом, как и заказывала. Правда, и не в качестве принцессы, скорее, беженцем или бродяжкой, но близость, определённо, случилась.

А потом мне стало до ужаса горько, я бы даже заплакала, если бы шла одна. Сделалось нестерпимо жаль весёлый город Тель-Авив, который за двадцать лет забыл этот вой. Ему бы помнить отпечаток моей белой ступни на мелком песке, ему бы курить траву, пахнуть соком листьев гата, ромашковым мылом и морем. Подкармливать котиков, развлекаться, обдирать туристов и есть то, от чего толстеют. А вместо этого теперь – помнить про войну, которая всегда была рядом, но всё же не сыпалась вот так на голову.

Дальше я опять думала о себе: хорошо, что я с мужем, он бы с ума сошёл от ужаса, сидя в Москве, а так видит, что в Тель-Авиве совсем безопасно. Нет, можно изловчиться и поймать ракету даже здесь, но это должна быть настолько особая участь, что сразу попадёшь богу в руки, глупо и жаловаться – тогда уж судьба. А так, где я и где юг, до настоящей войны километров сорок; хорошо, что я случайно сняла квартиру в полуподвале, даже окон в спальне нет, можно не вылезать из постели, если ночью прилетит; а вот в пустыню в эти выходные ехать не надо.

На Кинг Джордж две группы демонстрантов орали друг на друга лозунгами, их разделяла проезжая часть и островок полиции. На одном тротуаре милитаристы с флагами, на другом – пацифисты с барабанами. Мне показалось, немного неприлично протестовать сейчас, когда твоя страна воюет, правильнее быть на её стороне. Но я ничего не понимаю в настоящих убеждениях, конечно.

Никаких других перемен в городе я не заметила.

Утром мы ходили на рынок, и опять пришлось пережидать сирену на этот раз между торговыми рядами. Доллар немного поднялся, а я поймала себя на том, что на прогулках мимоходом оцениваю местность на предмет укрытия, если вдруг что. Хотя в Газе скоро кончатся ракеты, всё прекратится, и я думать забуду о войне. А как же иначе – ведь я в Тель-Авиве, в городе, который разоружает и присваивает, утешает и умеет меня рассмешить, исполняет желания, помнит мои следы и точно знает, что эти милые большие пальцы – его.

Вторая

Рынок Кармель похож на бабкин сундук. Тёмная потёртая резьба на крышке, глупые картинки с красавицами наклеены изнутри, стенки выстланы пожелтелой советской газетой. Открой и сразу увидишь нелепые, немного затхлые фартуки и халаты, их можно сразу отложить, только не пропусти среди хлама тонкий платок с кружевом и вышитую льняную рубашку. Несколько номеров «Работницы» и «Крестьянки», сохранённые ради рецептов и выкроек, мельхиоровая ложка, зачем-то белое чайное блюдце и венчик для взбивания. Жестяная коробка из-под монпансье, в которой лежат украшения: ширпотреб, облагороженный временем до винтажа, костяная брошка, тяжёлое некрасивое кольцо тусклого золота и нитка бус из гранёного чешского стекла. Альбом с фотографиями – это интересно или не очень, смотря сколько тебе лет. Подростку тоска, а взрослый долго будет выслеживать собственные черты, медленно проступающие на лицах предков, разглядывать платья и военную форму, надеясь, что своё разночинское происхождение можно проапгрейдить до благородного или хоть до экзотического. Ах, деревянная шкатулка с письмами, чьи лиловые буквы выцвели до бледно-розового; ах, мешочек лаванды и коричная палочка, потерявшие запах; ой, мумифицированный мышиный трупик. Бессмертные ёлочные игрушки: тысячи детей однажды разбивали эту золотую сосульку, серебряную шишку, часы-будильник, ежа и фосфорицирующий шар – а они вот они, целы. Документы в красных, синих и зелёных корочках, машинка для закатывания консервов, шерстяная шаль в розах. Карамелька. Уже проглядывает дно, уже понятно, что клада не будет, разве под нижним слоем газет найдётся облигация выигрышного займа. Откладываешь в кучу вещей деревянную пирамидку без одного среднего кольца, берёшься за коробку пуговиц, споротых с десятка состарившихся кофт и пальто, но потом снова тянешься к игрушке. Краска на кольцах и на верхнем запирающем конусе облупилась, но ты вдруг видишь пирамидку новой, сияющей, неожиданно огромной, выскальзывающей из твоих маленьких пальцев. Большая рука возвращает тебе потерю, но не даёт засунуть в рот, ты мимоходом гладишь чуть смуглую кожу и снова сосредоточиваешься, а тебя тем временем ловчей усаживают на тёплых коленях, на синем байковом халате, вон на том.

И только тут в тебе что-то взрывается.

Вот и рынок Кармель такой. До невозможности жалкий сначала, в своих попытках прельстить поддельными кроксами, майками с люрексом и неистовой сувениркой. Обсчитывает, впаривает недозрелую клубнику под слоем красной, пахнет гниющими фруктами. Но рядом будет прилавок со свежими и нежными цветами, и столы с золотой пахлавой, и мешки с приправами, и чаши с хлебом. Ты уже не впервые здесь и точно знаешь, что у этого старика пита только из печки, а там на углу её просто подогревают; что неприветливая тётка приносит по пятницам витые халы с маком и кунжутом и шоколадные рулеты; а мальчик с апельсиновыми волосами продаёт сок дешевле всех, и в ноябре нужно покупать гранатовый по пятнадцать – просто скажи ему garnet, big. Один продавец во фруктовом ряду шизофреник – каждые пять минут дико орёт двумя разными голосами; а сыром торгует симпатичный лысый чувак, говорящий по-русски. Ты неторопливо движешься вместе с толпой, напеваешь продавцам шабат шалом, обменивая свои деньги на ласковый запах булочек, на сливочную мякоть и горчинку камамбера, на тайны пряностей, на сладость и подлинность жизни.

Странно, что еда, повседневная и скоропортящаяся, так легко возвращает к вечным радостям, к древней чистой силе дома и земли. Ты уже почти правдив, как ужин крестьянина, и прост, как кило картошки; ты буквально в двух шагах от просветления – и тут раздаётся сирена.

Вторая воздушная тревога приключилась с нами на рынке Кармель, мы забежали между двумя павильонами – несмотря на временность и шаткость торговых рядов, там обнаружились вполне надёжные бетонные стенки, под которыми мы и встали вместе с чёрным парнем и его девушкой. Прослушали вой и сильный, слишком близкий к нам бум. «Ишь ты, рядом». – «Над морем». Подождали. «Всё закончилось?» – спросил парень на языке, каким объясняются «гражданские лица» всех времён и народов, вечно попадающие под раздачу. Я изобразила собою неопределённое согласие, и мы разошлись.

Мы потом гуляли и ели, и снова гуляли, и вечер не отличался от прошлонедельного шабата ничем, кроме того, что каждый дом на каждой улице, будь то образчик колониального стиля, баухауса или простая небоскрёбина, мы непроизвольно оценивали на предмет возможности переждать сирену.

Но это всё не очень серьёзно, ведь нет смерти для ёлочных игрушек, байкового халата, горячих лепёшек, созревших гранатов, бабкиного сундука и рынка Кармель, а значит, и для меня.

Теперь, когда всё хорошо

У меня в голове рассыпался текст, раскрошился, как раздавленная лампочка, и я не могу структурировать материал, который уже есть. Вижу, как надо писать, где поставить акценты, но когда пытаюсь, получается «колонка», прости господи.

Я поэтому начну с конца, с того, что не уходит уже вторую неделю.

Вдруг замечаешь, что в городе многовато сирен. То аларм сработает на чьей-то машине, то амбуланс проедет, крича, – хотя, казалось бы, зачем так надрываться в три часа ночи, когда дороги пусты. Тембром они, впрочем, отличаются от той, но думаю, я бы плохо спала по ночам, если бы у меня была необходимость реагировать на сигнал тревоги. Но я случайно живу на нулевом этаже, поэтому пусть себе воет. Когда меня привели показывать квартиру, снятую заглазно, я едва не впала в депрессию, потому что мы начали спускаться по узкой тёмной лестнице в облезлый подвал. Но внутри оказалось чисто и мило, так что я успокоилась, а уж с началом всех этих событий и вовсе почувствовала себя прекрасно – безопасно и самый партер. Я везучая.

После теракта мне позвонили несколько человек, но прежде всех две подруги из самых горячих городков страны. Там не как у нас, там обстреливали круглосуточно и, правда, убивали. И жители большую часть времени бегали в убежища и обратно, а в промежутках отбивались от звонков испуганной родни и друзей. И я подумала, что они теперь поимеют некоторую компенсацию, вызванивая tel-avivit. За это время меня, так или иначе, потеребили все, кроме родителей. И это не оттого, что они мало любят, а просто Интернета у них нет, и телевизор особенно не смотрят. И я этому рада, им было бы очень страшно, не то что мне здесь. Я-то знаю, что ничего со мной не случится.

Сейчас город уже отошёл, а первое время я чувствовала, как он грустит и тревожится, как в едином ритме затаивает дыхание или выдыхает. О, как горек стал Тель-Авив в первый военный шабат, как тих. Как он злился и тосковал после взрыва в автобусе. Как безрадостен был в день заключения перемирия. И как он сейчас возвращается к себе, обычному.

Я теперь иначе отношусь к бетону. В Москве он уродливый и безнадежный, а тут я начала испытывать едва ли не нежность к толстенным перекрытиям, ведь они означают безопасность. Притом есть очень красивые бетонные здания в стиле баухаус, правда, красивые.

Последнюю тревогу этой войны я застала в Неве Цедеке. Прелестный туристический район почти пуст после заката, но как только мы ускорили шаги и стали искать укрытие, открылась дверь, и смуглая женщина позвала нас к себе. Испанская еврейка непонятного возраста сначала причитала – весело причитала – на иврите, затем перешла на что-то вроде ладино, а потом и вовсе помянула Санта Лючию. И когда после всего мы вышли из её дома, с соседних крыш нам помахали мужчины: оказывается, с виду безлюдная улица полна наблюдателей, которые готовы были о нас позаботиться, – не та, так эти открыли бы нам свои двери.

Но я всё возвращаюсь на площадь Бялик, к первой в моей жизни воздушной тревоге.

Только через пару дней после неё я смогла «поговорить об этом» с мужем.

Когда началось, я сидела на краю фонтана, там ловится муниципальный вайфай, а Дима читал поодаль на скамейке. И вот, услышав сирену и увидев человека, который зазывал всех прятаться, я, ни секунды не медля, подхватила сумочку, айпадик и быстрым шагом устремилась спасаться. Только у самого крыльца вспомнила, что я вообще-то тут не одна, и оглянулась. Дима уже зашевелился, и я с чистой совестью начала подниматься по лестнице. И он потом сказал мне:

– Я доволен, что ты разумно реагируешь. Не заметалась, а сразу направилась куда надо.

– Мне так стыдно. Я же кинулась спасать самое дорогое – себя. Даже не подумала о тебе.

– Но ты всё-таки оглянулась у крыльца. Не думай, я видел и оценил.

Звук сирены пробуждает атавистическую тревогу, ноги сами несут в безопасное место. И это хорошая, здоровая реакция. Я слышала о людях, с которыми приключается натуральная истерика вне зависимости от степени реальной опасности, потому что в Тель-Авиве нам ничего не угрожало по большому счёту. Но я почувствовала на себе, как работает механизм. Человеческое выветривается, остаётся инстинкт. И любой, кто может удержать его в узде и хотя бы открыть дверь другому человеку, уже победил в своей личной войне.

Травма ли у тебя, деточка? Да упаси господь. У меня печаль.

Самой душераздирающей фотографией тех событий для меня стали не кадры с кровищей и развалинами, а та, на которой изображена женщина в синих брюках, которая стоит на четвереньках на тротуаре и прячет под собой ребёнка.

Для меня это картинка не про героизм или страх. Она о том, что́ человек имеет спрятать под животом в последние пятнадцать секунд перед смертью. Ребёнка. Кошку. Или у него есть только собственный живот.

Она также о том, как легко слетает с нас цивилизованность. Полторы минуты назад ты была женщиной в розовом платье, а теперь – животное в поисках укрытия.

И она, конечно, о том, что лучше бы не знать о себе ничего такого.

И когда вы – вы все – станете в следующий раз говорить о политике, о войне, о правых и неправых, попробуйте вернуться к той точке отсчёта, которую задаёт эта фотография. Готовы ли вы оказаться там; готовы ли вы утверждать, что кто-то другой должен там оказаться во имя справедливости и общего блага; вы точно уверены?

Ну прекрасно тогда, чего уж.

Москва – Петушки: окончание

В ночь перед отлётом я спала долго, но беспокойно. Сначала приснился кошмар, в котором было всё, чего я боюсь: настойчивые длиннорукие покойницы, змеи и живые люди с зубами мертвецов. Я пыталась бежать, меня удерживали с тем, что «всё почти нормально», но я-то знала, как это на самом деле НЕнормально, и в конце концов проснулась, вопя (насколько вообще возможно звучать во сне) «нет-нет-нет».

И сразу уплыла в следующий сон, в котором обнимала мужскую спину и шептала в неё «я люблю тебя», но он досадливо поёжился, и я поняла, что совершила ошибку. И тогда я проснулась, и просто поцеловала между лопаток, и опять почувствовала – он недоволен. И тогда я снова и снова просыпалась, но всё что-то делала не так. И мне пришлось окончательно проснуться – одной.

Я подумала потом, что раньше серьёзно полагала себя лотосом, содержащим внутри жемчужину. Он закрывает лепестки слой за слоем, и тогда сияние любви становится незаметным – но оно там есть. Теперь кажется, я просто луковица, и сердцевина моя лишь чуть менее горька, чем внешние одёжки, и вряд ли нужно искать кого-то, кто возьмётся сдирать их, пока я буду исходить едким соком. Много слёз от этого и никакого тепла.

Позже я сошла с самолёта, и мороз тут же начал глодать щёки – так, наверное, лисы объедают лицо умирающего, а он уже способен только отражать глазами стылое небо, сосны и птицу. Трудно, знаете ли, воспринимать мир иначе, когда тебя ночью пугали призраками. И я, помня свой мрачный настрой, ради справедливости гнала из головы четыре слова, которые зазвучали, когда я выбралась из метро. В России нет радости. В России нет радости.

Много ли правды в них? Радость точно не изливается на нас с небес, как в Греции; она не подмешана ни в воздух, как в Иерусалиме, ни в горные воды или вино. Мы поэтому приучены отращивать железы, призванные генерировать её, и тренировать секретные мышцы, чтобы выжимать мёд хоть из камня, хоть из песка. Оттого хищных и несчастливых здесь больше, чем в остальном мире, сильных тоской, талантом и храбростью – тоже. Но хвастать нечем, и те и другие опасны, так что впору нашивать на одежду знаки для предупреждения европейцев: «Внимание: высокая концентрация печали, яда и мёда».

Я вошла в дом, кот посмотрел на меня усталыми персидскими глазами и полез обниматься, очень по-человечески, двумя руками. У меня есть кого любить и есть за кого бояться, но больше всего бывает страшно, что старый кот меня не дождётся и возвращаться станет не к кому. Хорошо, что не в этот раз.

Я прижалась лицом к его спине, закрыла глаза и с тех пор, кажется, не приходила в себя и уже никогда не приду.

Лепестки россыпью-2

Захожу в тель-авивский гейт, смотрю на пассажиров, рассчитывая выявить некую этническую однородность, и действительно, сразу её отмечаю, но так выходит, что большинство присутствующих – буряты. Поскольку я уже выпила утешительные, но чуть туманящие полтаблетки, мне захотелось сесть на пол и как-то обвыкнуться в новой реальности, где все евреи теперь выглядят вот так. Ну и как-то подготовиться к каникулам в таких условиях. Но, вы знаете, обошлось. Гейт просто общий.

В те запредельные времена, когда деревья были большими, а сиськи маленькими, на свете существовали смешные телепередачи. И в одной из них Клара Новикова читала человеконенавистнический монолог «Не пойдем сегодня на пляж» – как надоело это море, это солнце, эти рестораны… Я уже тогда поняла, что это весьма рабочая модель, чтобы обижать публику, а сонм современных блогерш, пишущих про неуютное загаженное Монако, это подтверждает до сих пор. Очень бесит, да.

Так вот. Тут двадцать четыре, море холодное, не больше двадцати, мужчины слишком пахнут ромашковым гелем, небо скучное. Я все же пошла на пляж, но совершенно без удовольствия, guys.

Не будем кривляться, меня действительно беспокоит, что израильтяне затеяли свою маленькую победоносную в самом начале моих каникул: а вдруг теперь российское правительство решит спасти граждан, застрявших в горячей точке? и нас вернут в московский ноябрь, а? а?

Всё-таки самый страшный звук, услышанный мною в Тель-Авиве к этому часу, – это скрежет мелкого песка в разъёме айфона. А самое жуткое зрелище – пятисантиметровый таракан, идущий на высоких ногах из гардеробной в гостиную. У меня есть фото, от которого я вас избавлю, я называю его «тель-авивский шик»: на белой занавеске, украшенной сияющими стеклянными висюльками, сидят таких два.

Все остальные страшилки этого города пока что не дотягивают.

Вдруг осознала, что мне пора добавить в блог новый эксклюзивный интерес «сионистская матрёшка». Яндекс клянётся, что до меня этого явления не существовало.

Это я к тому, что «ещё до войны» написала для еврейского сайта невинный текст о том, как руссо туристо видит себе израильскую армию. Выложили его только сейчас, комментарии я не смотрела, но там, говорят, триста штук, и люди намекают на сионистскую пропаганду.

World zionist organization в большом долгу, я считаю.

Девушка ругается по телефону, неудобно зажимая трубку плечом, потому что обе руки у неё заняты: она ими гневно размахивает.

Позже я видела, как это выглядит в исполнении интроверта: мобила тоже зажата плечом, но руки сдержанно скрещены на груди.

В чистенькой части Нахалат Биньямин видела трогательную, как детский садик, сцену. В кафешке два юноши раскуривались, один натянул на голову куртку (на манер Бивиса), а второй для секретности прикрылся газеткой. Посреди мирной улицы это выглядело как попытка спрятаться, закрыв глаза. Не говоря о клубах душистого дыма, витающего над ними. Явно, косяк был не первый.

Знаете, иногда человек должен переставать торговаться и мельтешить и честно признавать вслух, что он абсолютно счастлив. Это нельзя сглазить, нельзя «использовать против», потому что счастье делает нас неуязвимыми.

Весна 2013

Две катастрофы

Как-то утром я неспешно просыпалась и вдруг услышала голоса. На лестнице кто-то отрывисто говорил по-немецки. «Аааа, немцы в городе!» – подумала я и быстро натянула одеяло на голову. Через пару секунд, конечно, сообразила, что я вообще-то в Германии. Но мне тогда показалось, что в моём детстве несколько перестарались с фильмами про войну. Днём-то я наслаждалась интонациями языка, но в подсознании это всё-таки голоса врагов, которые пришли всех сжечь и убить. «Бедные, бедные немцы», – подумала я. Нация вынуждена тащить на себе груз фобий, потому что у них в определенный исторический период победила некая политическая партия и таки воплотила свою программу в жизнь.

Позже я ходила по городу и замечала медные таблички, вмурованные в мостовую перед домами. Это значит, что здесь жили люди, которых арестовали и уничтожили во время Второй мировой. Я подумала, сколько их было, проклинавших перед смертью Германию, и все они услышаны. Немецкая катастрофа, безусловно, состоялась – и это не проигрыш в войне (с кем не бывает), а порождение фашизма – позор, который нация признала и переживает до сих пор. Он достался им весь, хотя это факт общечеловеческой биографии: в сороковых годах прошлого века наша цивилизация допустила убийство нескольких миллионов людей.

Мне хотелось узнать, что такое День памяти Катастрофы в Тель-Авиве. Седьмого апреля на закате молниеносно закрылись все кафешки и супермаркеты, я даже не успела купить поминальную свечу в жестяной баночке, впрочем, дома есть обычная. Но более всего мне было важно увидеть их знаменитую минуту молчания, когда над городом звучит сирена и всё останавливается. Я завела будильник, зарядила лейку, и в десять утра пришла на площадь Маген Давид.

Вынуждена признать, что не смогу быть журналистом: я выключила камеру через двадцать секунд. Тут всё очень просто, есть вещи, в которых невозможно быть наблюдателем.

Поэтому я не покажу вам, как останавливается Кинг Джордж и Аленби, как медленно поднимаются с лавочек даже самые дряхлые старички, которые целыми дням сплетничают и дремлют на рыночной площади; вы не услышите сирену, которая не такая уж и громкая, заметно тише, чем при обстрелах; не увидите одинокого велосипедиста, который спокойно катит по пустой дороге – на него никто не обращает внимания, это его выбор; и то, как улица зашевелилась через минуту, я тоже не снимала.

Побыть внутри этой толпы мне было важней, чем сделать ролик для поста в Живом Журнале.

Там, внутри, совершенно отсутствует пафос, естественный для официальных дат. Не знаю, о чём думают люди вокруг, может, вежливо пережидают минуту. Но эта остановка и молчание создают ощутимую паузу во времени, колодец, ведущий в прошлое; и те, кому это нужно, сумеют дотянуться, встретиться мыслью и взглядом с людьми, отделёнными десятилетиями и смертью. Может быть, это даёт им силы; может быть, это давало силы тем, кто думал о живых, умирая, – точно знают только те, кто выбрал вспоминать.

Любить еврея

В детстве где-то встретила фразу: «Быть поэтом, любить поэта и смеяться над поэтом – одинаково гибельно» – уж не знаю, где, но, судя по характеру моего чтения тех лет, примерно в «Таис Афинской». Так вот, если адаптировать её для моего случая и чуть снизить пафос, смысл не утратится: «Быть евреем, любить еврея и смеяться над евреем – одинаково хлопотно».

Как-то вышло, что всю жизнь я занимаюсь в основном вторым пунктом. Первая любовь, первый муж, второй муж и так далее. Так что плюсы, минусы, подводные камни – это ко мне.

Все они были, безусловно, так себе евреи, в которых аутентичного – только нос и фамилия. Казалось бы, обычные московские, сибирские и украинские парни, которые скорей привнесут в твою жизнь сало, а не мацу. Но раньше или позже обнаруживались некие общие черты.

Однажды выясняется, что тётя Соня из Бердичева – это не фольклорный персонаж, а суровая реальность, и отныне – твоя, и она уже спит в проходной комнате, и шесть её чемоданов тоже там. Тётя Соня у нас проездом и ненадолго, буквально дней на пять, но надо быть готовым перевидать много других родственников.

Если еврейский мальчик не ушёл от мамы лет в семнадцать, он не уйдёт от неё никогда. Только подростковый максимализм способен выгнать порядочного ребёнка из родной семьи, если же момент упущен, вам будет крайне сложно стать главной женщиной его жизни. Я не говорю «почти невозможно» только из вежливости.

Зато уж если вы ею стали, существует другая крайность. В вашем мужчине может случайно проснуться еврейская бабушка. Ой, как они умеют заботиться. И я даже не говорю, что это плохо. Но анекдот «Я замёрз?» – «Нет, ты хочешь кушать!» вас перестанет смешить очень быстро.

Израильские папаши – самое трогательное, что я видела в жизни после котят и маленьких лошадей. Московский климат несколько меняет картину, но почти наверняка у вашего ребёнка будет очень хороший отец.

Вас ждет несколько избыточное количество шуток про евреев, иногда довольно злобненьких. Источником искромётного юмора будет не кто-нибудь, а ваш собственный мужчина. Кажется, российские евреи находятся в непростых отношениях с национальной самоидентификацией, каждое утро заново к ней привыкая. В знаменитом «пятом пункте» им бы стоило указывать «все сложно». Я знала человека, у которого даже при плановом отключении воды делалось такое виновато-глумливое выражение лица, будто он хочет об этом поговорить. Надо ли уточнять, что он был не сантехник.

Видимо, в связи с этим у вас почти наверняка появится какая-то специфическая интонация речи, вы станете «включать Бабеля» и употреблять «таки да» чуть ли не чаще, чем ваш милый.

Исчерпав собственный опыт, я спросила у мужа, есть ли какая-то специфика в отношениях с еврейскими мужьями. Что с ними/с вами делать-то нужно? Ответ был «любить и кормить», ничего скандального. Сам он считает, что еврейский мужчина ничем от любого другого не отличается, если, конечно, он из тех, кто не подвергся Принципиальному Изменению.

Лепестки россыпью-3

Для меня пригодность дома, верней, мужчины, живущего в нем, определяется тремя вещами: идеальной работой входного замка, качеством кровати (нескрипучая и низкая, возможен просто хороший матрас на полу) и наличием внутренней защелки на двери в «удобства». Третьим пунктом менее невротические женщины обычно выбирают плиту, но я не готовлю. Зато я моюсь. И не только. И мне очень важно знать, что никто не ворвется в ванную, когда я переживаю глубоко интимные моменты, будучи притом в маске из голубой глины.

Интересно, что в Тель-Авиве мне редко попадались квартиры с этой самой защёлкой, но однажды я недолго жила у одного массажиста, и дом его был прекрасен во всех отношениях. Входная дверь очень дружелюбная, с туалетной тоже всё хорошо – ура! – и я уже подумала, что он вдруг мужчина моей мечты, поэтому отправилась в спальню и томно прилегла. А кровать как запоёт. Я в жизни не встречала столь скрипучего ложа, честно.

Помню, села и горестно подумала: не иначе асексуал.

Хотя потом мы познакомились, и на вид он оказался вполне живеньким, в другом разе я бы даже заинтересовалась. Но я-то уже знала, какая у него постыдная кровать.

На улице, где я поселилась, пахнет магнолией, как это принято в Тель-Авиве, но именно у моего дома – ещё и теплым козьим молоком, причем вымя явно не очень хорошо обмыли. В целом я предсказуемо счастлива, фонтан на площади Бялик весь в розовых лотосах.

Я тут хожу в цветочном платье с крылышками и открытой спиной, и не передать, какие бедные тель-авивские мужчины. Они, кажется, привыкли либо к женщинам в велосипедных шортах, либо к полуодетым красавицам (правда, красавицам!) в стрейч. А наивные юбки и рюшечки их ошеломляют и обезволивают. Пойду куплю клубники, буду торговаться спиной.

Прочитала, что лиловый есть цвет сексуальной неудовлетворенности, и немедленно купила за некоторые деньги курточку с огромным капюшоном. Приедет завтра муж, спросит: «Верна ли ты была мне, милая?», а я ему сразу курточку в рожу: «Видал?! Ты видал этот цвет сексуальной неудовлетворённости?!» А потом он спросит, а где наши некоторые деньги, а я ему опять курточку в рожу: верность нынче недёшева! Таким образом, даже затрудняюсь сосчитать, сколько зайцев я убила этой покупкой.

У чёрных пляжных мальчиков через одного такие тела, что я вздрагиваю и нервно сосу гранатовый сок. Дима кажет кулак и требует блюсти белую расу. Но красиииво.

Утром, когда красила губы, вдруг заметила, что пространства для творчества стало заметно больше. Верхняя губа припухла справа и как бы намекает, что кто-то либо много хочет, либо много говорит. Я на всякий случай прикрутила фитилёк: свернула шопинг, не глазею на чёрных мальчиков и вообще помалкиваю. Муж неистово одобряет.

Рыжий «Есть чо?» Котик из кафе Hamitbahon заслуживает отдельного описания. Мне он не нравится, потому что нездоровый, вечно в соплях и шея набекрень, это котик трудной судьбы. Но его необходимо упомянуть, потому что я репетирую это выражение лица укоряющего гопника. Кажется, в понедельник нам предстоит искать хамеца, и я настойчиво предлагаю Диме продать всё имеющееся квасное мне – а смысл иначе иметь интернациональную семью? Он в принципе согласен, но пока мы обсуждаем условия. Он говорит, что я теоретически могу употребить весь хамец в пищу, поэтому цена не должна быть такой уж символической; а я говорю, что за мой риск растолстеть и за своё удовольствие соблюсти обычай предков он, наоборот, должен доплатить. И делаю такое лицо.

По идее все порядочные евреи должны сегодня выбросить свои клавиатуры как бесконечный источник хамеца.

Сижу я в понедельник вечером вся в крошках и говорю:

– Дима, нам всё-таки надо было попроситься к приличным людям, которые делают седер, и посмотреть, что это такое.

– Не, ты бы устала, это же надолго, – и он произносит назидательно, – нельзя просто так взять и перестать праздновать Песах!

Нечаянно нажралась до свинского состояния. Села дома поработать, а тут Дима приходит и приносит коробочку с брауни из одной кондитерской на Кинг Джордж, там всё, что с шоколадом, особенно хорошо. И я всего-то кусочек, потом не помню, потом меня срубает сон, а через час просыпаюсь с мыслью, что всё-таки бы поработать. Открываю ноутбук и вижу между экраном и клавиатурой приличную блямбу шоколада. Надо же так нажраться, чтобы закрыть компьютер с куском еды внутри. Вопиющее свинство и невменяемость.

Идём по улице Захватчиков, из окна отеля вылетает плотный комок туалетной бумаги, использованной по назначению. Потом ещё один. Огибаем, идём дальше: мужчина со двора поливает кусты с прелестными белыми цветами, нам достаётся прохладный душ из мелких капель.

– Обосрали и помыли, – констатирую я, – и сами, всё сами, без малейшей нашей инициативы.

Дима второй день травит меня фэйсбучным диалогом с подругой:

– Скажи, когда к тебе начнёт приходить мессия.

– Да как муж уедет, так и начнет.

Так вот. Я, кажется, знаю, откуда его ждать. В «Кафе-Кафе» на Черниховски найден бармен-бармен, говорит по-русски, имеет рельефные мышцы, на бицепсе татуировка дракона, и я бы посмотрела остальные.

Муж таки не избежал сезонного еврейского вида спорта. Как известно, на Песах часть народа оголтело выбрасывает свои вещи, а часть подбирает; иногда это одни и те же люди. Диме нечего было выкинуть и некуда взять, но долблёные деревянные башмаки с надписью Hohland он прижал к сердцу и сказал: «Я сделаю из них скрипку!»

Уж не знаю, о чём речь, может, и сделает, меня другое волнует – это как же надо было обкуриться в солнечном Амстердаме, чтобы купить и дотащить до самого Израиля такой кич.

Чем ещё мила эта страна – при попытке поймать уличный вайфай среди точек доступа с обычными именами типа dikla, avi, didi и прочих безеков, нет-нет, да и попадётся достойное King of Israel.

За время, пока мы ходили ужинать, одни наши соседи завели собаку, а другие – младенца. Я знала, что в Израиле быстры на это, но не до такой же степени! Воображаю чувства квартирного хозяина, когда он вернется из Тая: его квартирка больше не тихая, а соседний супермаркет, куда он рекомендовал мне ходить, и вовсе сожжён дотла.

Вчера иду себе тихонечко от рынка в сторону дома, на мне длинная юбка в цветочек и голубая футболка, при себе имею торбу и одеяло розовое на случай заморозков – обычная женщина, утомлённая шопингом. Мимо едет неформальный юноша на велосипеде, присматривается ко мне и вдруг делает великом восьмёрку, а глазами – ВАУ. Я тоже осматриваю себя – ах, ну да. На мне же маечка dr. Hoffman’s sport club с кислотной картинкой, которая с образом тель-авивской домохозяйки не монтируется никак. И я тут же представляю, что у мальчика, может быть, именно сегодня «день велосипедиста» и как его должно накрыть в таком случае[4].

Пережила ужасный шок в ювелирном магазине с подвесками. Серебро на вес, считают в долларах, я себе, конечно, позволила всякое. Увидав итоговую сумму, едва не лишилась чувств. Мне столько стоил билет до Тель-Авива и обратно. Продавец начала делать оптовые скидки и как-то уменьшила цену на треть. Все равно было очень больно. Но хотелось. Поэтому я заплатила картой и скорбно ушла. По дороге меня догнала банковская эсэмэска: цифра, оказывается, была в шекелях, а не в баксах. Но, понимаете, морально-то я заплатила в четыре раза дороже, так что осадочек, осадочек остался!

На площади Маген Давид мужчина показывает удивительное искусство, всасывая до половины метровый воздушный шар сарделевидной формы. Мы с Димой, глядя на это, демонстрируем типичные гендерные реакции: я судорожно сглатываю, а он нервно переступает.

Ой, пережила я сегодня. Вышла вынести мусор, пока не шабат. Подхожу к баку, как всегда, концентрируюсь, представляя, что я Арвидас Сабонис (на самом-то деле я Банионис), и забрасываю пакет в мусорку. И тут из недр, вопя, выпрыгивает многоногий рыжий матрас и пытается вертикально взлететь метра на два, перебирая конечностями с ловкостью, характерной для многоногих матрасов. То есть совершенно бездарно. Котик при этом размером с мэйн-куна, я его уже встречала. И представьте, каково увидеть, как он растопыривается от ужаса, машет лапами и рвётся бежать вверх по открытой крышке бачка.

В Кесарии встретила картинку, которая отражает моё чувство Тель-Авива: на уличной стене схематично нарисован человек с таксой, мимо идут обычные люди. Так и на самом деле: как будто ты мультик среди живых людей, можешь двигаться и даже совпадать с кем-то, но тебе не войти в их реальность, а им в твою. Это очень большая свобода, и как всегда, во многой свободе много печали.

Я точно знаю, что такое палево. Когда говоришь:

– Ой, ко мне человек придёт, надо шоколад убрать, а то подумает ещё…

– Что подумает?!

– Ну он же с фольгой!

…И по лицу собеседника понимаешь, что палево таки состоялось.

Вступила в неравный бой с креветками в «Старик и море». Чувствую, полягу. На их стороне восемь тарелочек с фалафелем, хумусом, тхиной, салатами и ещё пита. Я одна и в красном.

Нет, я должна это записать. На перекрестке Шенкин – Ротшильд толстенький хасид подозвал автобус (тот в самом деле повернул к нему нос, несколько перегородив дорогу) и немножечко потрепался с водителем, пока горел красный и ещё полминутки сверх того. И никто им даже не просигналил.

Чувствую себя бомжом на Маяковке: сижу на земле, слушаю арию шлюхи. Это на Ротшильде тутошние оперные поют «Травиату». Рядом танцует совершенно счастливый даун, по окончании гордо раскланивается под аплодисменты толпы.

Ну приплыли, чего уж. Только что в иерусалимской Ароме на Hillel сказала девочке «оно» про кофе, будто мало мне позора в жизни. Теперь придется её убить.

Подошла религиозная девушка и что-то прощебетала. Чего, говорю, мне бе русит! Думала, услышу лекцию о боге, но дева ответила по существу: «Пожалуйста, деньги!». Была очарована и заплатила.

Несколько дней ответственно формулировала впечатление от местного рислинга Barkan, наконец, сложилось. Он сухой, лёгкий, белый и невинный – точно, как чистый детский подгузник. Час, другой, третий, а потом что-то происходит, и ты В ГОВНО. Но это всё равно не злостное, а даже милое вговно.

На прощание мой прекрасный квартирный хозяин сказал: «Я гуглил тебя» и «Если ты написала здесь что-нибудь классное, пришли мне ссылку». Я написала, Джонатан, но ты же не читаешь по-русски.

У Линор Горалик есть рассказ «Панадол», состоящий из одной фразы: тогда он пошёл в спальню и перецеловал все её платья, одно за другим, но это тоже не помогло.

Хорошо бы написать историю «шкаф Джонатана» – вчера, когда я развешивала одежду, я много об этом думала. Джонатан сейчас в Таиланде, и у меня есть его славная квартира с белыми стенами, и его шкаф, в нём теперь висят семь моих платьев, а я хожу в синем махровом халате, в который он обычно одевает своих девочек. Мои платья слишком длинные для мужского шкафа, они заняли его весь, и я подумала, что это понятная иллюстрация женского вторжения. С небольшой сумкой ты приходишь к одиночке в его квадратную белую комнату и распыляешь там вещи, запахи, цветы, привычки, мягко корректируешь его правила, потихоньку заменяя их на свои. Вместе с тобой в его жизни появляется много цвета, и это поначалу совершенно прекрасно. И потом очень трудно себе объяснить, отчего он однажды собирает твои вещи в три чемодана и вызывает такси. Или сама вызываешь такси, а он потом перецеловывает все твои платья, если ты, конечно, их оставила.

Ещё недавно я серьёзно думала о том, возможны ли отношения без экспансии, территориальной или эмоциональной. Но постепенно поняла, что вопрос вообще не в этом. Всё сводится к обыкновенной любви, к свирепой пошлости о «тех единственных»: либо ты находишь человека, с которым взаимное врастание не будет подавляющим или разрушительным, либо нет. Тот, кто не нашёл, будет много говорить о невероятной роскоши одиночества. Но если его только поманить близостью, которая не душит, а дополняет, которая позволяет то скользить, не задевая, то совпадать полностью, о, как радостно он изменит взгляды на жизнь, как быстро соберёт свою небольшую сумку, как легко поверит, что можно занять «шкаф Джонатана» и наконец-то стать счастливым.

– Это что ещё за синяк? Тебя трахнул какой-то еврейчик?!

– А что ты имеешь против евреев?!

На самом деле я чиста, как маковая росинка, конечно же.

Однажды ночью я приехала из Иерусалима на Арлозоров (большое унылое пространство, заставленное автобусами и машинами) и пошла, крутя перед собой айпадик, чтобы выбраться на нужную улицу. И где-то на окраине парковки я услышала дудочку. Человек сидел на лавке и наигрывал нестерпимо печальную мелодию: концентрированное ночное одиночество, вокзал и бездомность.

Айпадик, наконец, сообразил, велел повернуться к нему спиной и уходить. Я пошла, и плотность звука стала ослабевать, но поздно, потому что отозвалась и зазвучала моя собственная тоска. Я шла, и мне пахли белые цветы и сирень; и город был пуст – мне, так что не найти даже чашки кофе. Начался день траура, но все кафешки закрылись именно для меня – город захлопнулся, как книга, а я выпала из него засушенным листом, запиской, фотографией, тенью памятью сном. Мне только дай потеряться – я слишком много слушаю мёртвых поэтов, чтобы смирно лежать там, где положили.

«Эль Аль» прислала рекламное поздравление: «Мы знаем, что вы там, где ваше сердце». Они таки умеют продавать, вот что я скажу. Сердце моё так и скачет до сих пор где-то между Кинг Джорж и площадью Бялик.

* * *

Однажды я провела в северном городе три дня, из которых лучше всего помню белый потолок, замерзший залив и предутреннюю мысль: «Я бы много плакала, будь у меня только одна жизнь».

И потом я долго пыталась представить, как проводят свои дни люди с единственной жизнью. Знать, например, что ты никогда не сменишь имени, лица и профессии. Всегда жить в одной и той же стране с одним и тем же человеком. Точно представлять, когда у тебя за окном начнётся зима, а когда лето, и быть обречённым на последовательное течение сезонов. У меня в этом году было несколько вёсен, и это не для того, чтобы соблюсти высокое качество потребления, просто неизбежного я боюсь больше, чем перемен. С тех пор как я осознала, что живу в государстве, которое всегда готово меня предать, мне с ним тяжело, но я могу уехать и временно о нём не думать. А что, если бы не могла, и эти новости были моей единственной реальностью.

И если бы у меня было ровно одно счастье, как бы я держалась за него, как бы плакала, расставаясь. Сейчас мне на плечи садятся разные птицы, и сама я сажусь на разные плечи, ветки и провода, и сколько бы ни было счастья здесь и сейчас, я могу себе позволить это потерять. Когда бы я пела иногда томным женским баритоном, это был бы романс «Две верных подруги, лёгкость и подлость» – потому что в свободе много вероломного, если ты не птица, а плечо, ветка или провод. Сама-то я связалась бы с человеком, который говорит: «Ты моя радость, но я могу позволить себе тебя потерять?» Да к чёрту пошёл такой человек, я считаю.

И как оно – быть тем, кто не может ничего потерять, ни земли, ни любви, ни жизни.

Не знаю, сколько ни думала, одно только понимаю – я бы много плакала тогда.

Мессенийские хождения

Первым делом мы купили подсвечник. Обошли все маленькие магазинчики вокруг главной площади посёлка Петалиди и в каждом ритуально что-нибудь приобрели – надо-не надо, а доля туристическая. Так вот, если считать от башенки с колоколом, которая в центре, на восьми часах была лавочка с поддельными духами и мусором, а среди прочего – он. Я, как вошла и увидела, остановилась и замолчала. Потом беззвучно сделала губами так: «Мня. Мня» – не будто хорошее что, а как если бы меня одолело несколько разных мыслей, но ни одну из них я не пожелала обнародовать (как, собственно, и было). Подсвечник выглядел как три больших стеклянных фаллоимитатора на металлической подставке, причём совершенно очевидно, что дизайнер ни о чём таком не думал, но подсознание его категорически подвело.

После большого внутреннего усилия отвернулась и осмотрела другое странное, честно пытаясь отогнать два-три видения, но ничего не вышло, поэтому я подёргала Диму за палец, сказала: «Это купи» и быстро отошла. Он тоже как-то очень молча взял, заплатил, и мы ушли.

В отеле поставили на комодик, я долго мялась, но к вечеру всё же спросила:

– Эта штука у тебя ничего не вызывает?

Дима ответил:

– Как не вызывать… – тут, правда, такое длинное многоточие, – да и с тобой всё понятно. А?

– Нет, – сказала я, – никуда мы его засовывать не будем. Забудь.

То был прелюд, развития не требующий. Но, как оказалось, это был и знак – поездка вышла непростой.

С самого начала я опасалась, что этот человек превратит мою жизнь в шапито, и много лет строго следила, чтобы ему не удалось. Но в последние годы расслабилась и внезапно оказалась на гастролях в Сауз Пелопоннесе с бродячим цирком.

Задача была один раз выступить на площади Пилоса вместе с актёрами, акробатами и фаерщиками, а потом неспешно откисать в пятизвёздочном отеле у Ионического моря. Это у Димы была такая задача, а у меня всё ещё проще – две недели отдыхать в качестве жены барабанщика. Если честно, я не сомневалась, что справлюсь.

Пока мы пять часов ехали из Афин по дороге, красивой до слёз, девочка из турагентства взахлёб рассказывала, как греки любят русских – буквально за мылом не нагнись, так любят. Как родных.

Надо признать, у меня непростые отношения с родственниками, поэтому я почти не удивилась, когда оказалось, что Интернет в отеле 1 евро/10 минут, в то время как все мало-мальски заметные городки покрыты бесплатным вайфаем. Но мы были на отшибе.

По утверждениям гида, гордые греки едят только сезонные плоды – если не сразу с ветки, тепличное или привозное, им невместно. А сейчас как раз пересменок, поэтому никаких фруктов в отеле нет. Вообще. В отличие от деревенских лавочек, где о пищевом мессенийском снобизме как-то позабыли и потому было всё-всё и самая вкусная на свете клубника.

Они и чай не пьют, и за ужином на мгновение показалось, что я в аду, и в качестве воздаяния приговорена к «липтону» – незадолго до отъезда я как раз издевалась над некой медийной персоной, которая, судя по фотосессии, заваривает в своём шикарном загородном доме пакетики с жёлтым ярлычком. К счастью, повсюду продавали связки местного горного чая, несколько напоминающего шалфей, и я потом спаслась.

Но вы же понимаете, неудобства не имели ни малейшего значения утром, когда эти все ушли репетировать, а я спустилась к морю, чтобы сидеть в полном одиночестве и смотреть на воду. У них на пляже «красиво, как в метро “Автово”», потому что всё во мраморе – валяются всюду белые и розовые глыбы, светятся на солнце как-то совершенно бесплатно и щедро, не Интернет же, и до того это прекрасно, что сначала подмывает статуй из них напилить, чисто как Пракситель, а потом понимаешь, что и так уже хорошо. У меня там, впрочем, было дело: я вознамерилась достичь тактильного оргазма, перетирая в ладонях галечную крошку. Где-то через час я была близка, но вдруг заметила, что ветер давно уже задувает в ушки и завихряется в полостях головы. Накинула капюшон (было поздно, но я об этом ещё не знала).

А назавтра мы поехали в белоснежный Пилос, чтобы посмотреть место будущего выступления и крепость. Режиссёр наш замечательный (вы же знаете их породу – они все, от гениев до постановщиков ёлок в ДК «Коммунар», похожи) выгрузил из автобуса труппу человек на сорок, построил и сказал:

– Так, репетируем антре, идём отсюда и до главной площади, не привлекая особого внимания.

После чего возглавил колонну вместе с пареньком на ходулях и в голос заорал:

– Дамы и господа, сеньоры и сеньориты, представление начинается! – и так скрытно, стал быть, и двинулись.

И всё было в том же духе.

Да, но потом мы пошли в крепость, и там я обрела утешение под сосною. В Майами, помнится, горевала, что не могу записать звуки порта – весь этот стальной грохот кранов, шум воды, певичку и оркестрик из кафе на набережной, болтовню разноязычной толпы и протяжные вопли птиц. А тут пожалела, что нельзя зафиксировать запах тёплой, но ещё не высохшей хвои, горячих древних камней, белых цветов и морской соли.

Это были бы банальные записи, как миллион любительских фотографий, как описание в дамских книжицах и парфюмерных релизах – ах, кофе-корица-кардамон-карамель-шоколад-имбирь. Но жизнь вообще банально пахнет, звучит и выглядит.

По дороге обратно у меня окончательно заболело горло, и следующие сутки я не помню, но на послезавтрашний вечер был назначен спектакль, и где-то с утра дня Х мне пришлось вернуться к реальности. Последовал ряд целительных кошмаров – поочерёдно приснилось нашествие инопланетян, теракт и групповое изнасилование какой-то честной женщины, которой в самом деле не нравилось, – и от каждого я просыпалась всё здоровей. Видимо, холодный пот позитивен, и к трём я смогла встать. Надо заметить, до самого отъезда в Москву меня всё лечили и лечили – каждую ночь снилось что-то новенькое, вроде конца света, змей и особо тяжких саспенсов.

Про сам спектакль я можно не буду? Шесть часов на приморской улице под моросящим дождём не способствуют. Но зато я словила вайфай и забилась в кафе, откуда высунула нос только на собственно представление. По окончании ввалилась обратно и с чистой совестью позволила себе то, о чём мечтала весь вечер, – ай нид метакса файф старз немедленно. Это самая сложная фраза, которую пришлось произнести, а дальше уже достаточно было говорить: репит, репит, репит. И всё стало нормально.

А дальше потянулись медленные больные дни: я всё равно куда-то ходила и ездила, просто время от времени загибалась от кашля и слабости, потом ничего – снова шла и ехала.

В январе написала в Живом Журнале:

«Какая-то девочка указала на наш двор лиловой лопаткой и сказала бабушке:

– А весной здесь будут одуванчики и море.

И я тут же обрела просветление».

Встретите девочку с маленькой лопатой – приложитесь к поле её клетчатого пальто, она пророк, – всё сбылось, если считать, что «здесь» это там, где я. Потому что этой весной я видела море и совершенно рязанские травы по берегам – лиловый татарник, маки, мелкие розовые часики, веронику, кашку и, само собой, одуванчики. Вся Южная Греция помешалась на жёлтых цветочках – от зверобоя, куриной слепоты, пижмы и львиного зева до акаций, мимоз и ещё какой-то ярко цветущей дикости на кустах и деревьях.

Да, был и кактус, от которого я отщипнула пару деток:

– Приеду домой, стану добывать из него мескалин.

– А ты уверена, птичка, что он в нём есть?

– А это уже его проблемы, я лично собираюсь из него добыть.

Кстати, о детках. В труппе собрались юные существа разного пола, и я была очарована – давно не видела двадцатилетних девочек близко. Они такие нежные, что, кажется, сексом с ними заниматься – это как трахнуть котёнка (разве только ты сам такое же двадцатилетнее).

И вообще, они удивительные. Если отталкиваться от затасканных шаблонов, то мы – поколение спирта рояль (ещё были поколение пепси и поколение кофе старбакс – из тех, кто действительно читает «афишу», пишет в молескин и тычется в айфон, и всё это на полном серьёзе, а не как я). А теперь наросло какое-то поколение зелёного чая: вечером после выступления, когда мы бы устроили грязные танцы под барабаны с последующим расползанием в кусты, они натурально пели советские песни. Это было мило.

Иногда в своих путешествиях я находила Сеть и получала письма. И три человека независимо друг от друга сообщили, что видели меня во снах дурных и печальных. Последний написал перед отъездом, и я нажаловалась Диме:

– Плохое всем снится. Не иначе меня уронят с самолёта.

– Главное, чтобы тебе не снилось, – сказал он и осёкся (я, как ночная птица, регулярно будила его воплями). – Хочешь, бросим багаж и поедем поездом?

Я отвернулась и собралась плакать. Не было давящего страха и обычной предполётной паники, а только очень горестно, потому что помирать неохота. Полтаблетки феназепама, впрочем, решают вопрос.

Как оказалось, перемещения физического тела не совсем уж бессмысленная вещь даже в сравнении со странствиями духа. Если в Иерусалиме мне было откровение: «всё, что я до сих пор принимала за христианство, оказалось православием», то в Каламате сложилось продолжение: «а то, что я считала православием, было постсоветской ересью, не более». Конечно, есть ещё и обычное русское ощущение бытия – привычка добавлять «темный и страшный» к любому существительному: тёмные и страшные времена, тёмная и страшная вера, тёмное и страшное солнце. Но у меня возникло впечатление, что любая древняя религия обязательно содержит в сути своей силу, спокойствие и радость, и наша тоже. А нынешние церковные функционеры будут гореть в аду (без вайфая, клубнички и с чаем липтон) ещё и за то, что в последние несколько десятилетий исхитрились отсечь от «русского народного православия» его мощную мистическую составляющую и взамест присобачить замашки склочной и нечистой на руку комендантши из студенческой общаги.

В хождениях своих я повидала много живой и неживой красоты, но перевал Langada, который мы проезжали, совсем разоряет сердце. Это такая красота, с которой ничего невозможно поделать – нельзя насмотреться и, даже пройдя все горы ногами, не получится их присвоить и поселить в себе (и уж совсем идиотом надо быть, чтобы пытаться фотографировать). Можно только ехать, минуя туннели, сквозь прекрасную жизнь, в которую ни вцепиться, ни войти, которую не зафиксировать и не сохранить как-нибудь для личного пользования. Если хочешь, умри здесь, но жить – мимо, мимо, туда, где существование попроще и где позволительна иллюзия, что «записать» что-нибудь возможно.

Впрочем, в Греции не случилось того единственного организующего переживания, которое было в Штатах или Иерусалиме.

В Майами, например, почти всё произошло в последний день, перед выездом в аэропорт, когда я уже окончательно выбралась из океана и в последний раз оглянулась на воду, а в неё как раз заходил высокий чёрный парень, тонкий и длиннорукий. Он шёл по мелководью вглубь, преодолевая сопротивление маленьких волн, доходящих ему едва ли до колен; шёл ни медленно и ни быстро, без лишнего усилия; раздвигал плечами воздух и откидывал голову, поднимая лицо к небу, и был он весь – свобода.

В Тель-Авиве, в ночь перед отлётом, по набережной я гуляла и слушала, как надо мной снижаются крупные самолёты; как мартовское холодное, но всё равно тёплое море разбивается о каменный волнорез; как женщина у самой воды долго и надсадно кричит по-английски на невидимого в темноте злодея-любовника, а я всё пыталась понять, как среди этого грохота нашлось столько покоя и столько любви для меня.

А в холодной деревенской Греции мне всё было никак, всё было зря, и что же я делала в последние несколько часов, ожидая автобуса, который отвезёт через весь Пелопоннес до самых поднебесных Афин? Я, конечно, лежала на мелкой, как рис, гальке, вжималась щекой, грудью, животом и ногами в нагретое крошево, нисколько не заботясь о том, что кожа станет как тиснёная бумага; а спина моя в это время нечувствительно обгорала на ветру, я знала, но зачем-то хотела привезти в Москву эти жестокие следы солнца, камней и соль Ионического моря. Чтобы кто-то мог лизнуть белёсый потёк на плече, погладить синяк, поцеловать обожженную лопатку и убедиться, что я на самом деле не стеклянная женщина из тех подарочных сосудов, которые наполнены дешевым вином и стоят дороже своего содержимого; нет, я вот, исхожу жаром и кашлем, у меня до сих пор красно под коленками и на сгибе локтя.

Мне всё кажется, что в меня кто-то не верит, кто-то важный, – а ведь я есть.

Небо Америки

Знаете, я по большому счёту туда не стремилась. Всё это была идея туристического агентства, возжелавшего рекламный текст, а мне хотелось только, чтобы бог взял меня в свои большие жёсткие руки и перенёс куда-нибудь далеко отсюда, попутно до полусмерти напугав, чтобы я перестала наконец думать о всяких глупостях, а беспокоилась лишь о том, как бы меня не уронили в океан, и что жить-то как хочется, мамочки. Но я всегда понимаю, когда бог присылает мне вертолёты, и потому легко согласилась полететь в Майами, а потом написать об этом, и вот пишу.

Приготовила речь для консула. Туристическая девушка предупредила, что для получения визы очень важно убедить его в том, что я не собираюсь остаться в их прекрасной стране, но при этом всю жизнь мечтала её повидать.

«Бакланы! Я скажу им, что беспокоюсь о бакланах, чьи перья склеились от нефти в Мексиканском заливе из-за той мерзкой выходки со скважиной! Хотя нет, нельзя…. А, ну да, я же писатель, решила сделать книгу о конце света в двенадцатом году, когда от Африки отколется кусок, и от этого поднимется большая волна, и всю Америку на фиг смоет! И вот, значит, я должна посмотреть побережье, чтобы как следует это себе представить… Нет, как-то не годится. Ладно, скажу, что хочу увидеть Микки Мауса».

Но говорить ничего не потребовалось, визу мне дали, просто погуглив Марту Кетро и ознакомившись со списком книг в блоге. Живой Журнал, оказывается, – это аргумент.

Итак, очутившись перед фактом одиннадцати (или двенадцати?) часового трансатлантического перелёта, я поискала информацию в Сети и нашла, что «Боинг-777» находится на вершине рейтинга безопасности, составленного страховой компанией Ascend, – за 20 млн лётных часов не было потеряно ни одного самолёта. И что именно их использует компания, запустившая первый беспосадочный рейс Москва – Майами. К тому же у меня был феназепам.

Я пребывала в настроении «ах, оставьте», и потому мой багаж был собран идеально: три обувки, парочка штанов афгани, три майки и белое платье на случай ужина с дресс-кодом. Вот и всё, не считая белья и того, что на мне. Ну и немного тысяч баксов на случай, если вдруг понадобится какой-нибудь пустячок.

В последний момент положила в сумку резиновую уточку, чтобы показать ей мир. И, забегая вперёд, скажу, что она его таки повидала…

В аэропорту мою крошечную поклажу упаковали в коробку из-под виски Джемисон, и потому таможенники обеих стран встречали её радостным «вау». Но к тому моменту со мной уже был третий член нашей экспедиции, Маша, – не только фотограф и блондинка, но и опытный путешественник, умеющий договариваться с пограничниками всего мира. Без неё я бы пропала, потому что поначалу английская речь сливалась для меня в доброжелательное мяуканье.

О собственно перелёте много не скажу – волшебная пилюля сжимает время так, что дорога для меня продлилась часа четыре, не больше.

А в аэропорту нас встретил наш четвёртый герой, Валера, который в этом путешествии отвечал за наземную часть тура – отель, экскурсии и всё-всё-всё. И тут позвольте мне остановиться и спеть песню.

Мало кто так возился со мной из любви, как Валера – по долгу службы. Любого хорошего профессионала отличает готовность делать чуть больше, чем он обязан, но тут я даже как-то растерялась: человек полностью посвятил нам семь дней своей жизни, развлекал, устранял проблемы и оберегал нас, как тухлые яйца. И, судя по телефонным переговорам, которые мы слышали, такое отношение полагалось каждому клиенту – туристов только что на помочах не водили, если, конечно, они нуждались в опеке. А я нуждалась.

Вообще, это нормально для Америки – все мелкие конфликты, которые возникали, всегда решались в пользу клиента. Недодали сдачи, недолили рома в коктейль, заглючил купленный девайс – стоило только сказать, и всё исправляли с извинениями. И потому наши люди, которые работают в этой стране в сфере туризма, должны соответствовать тамошним стандартам в идеале. За всех не скажу, но нам повезло. Я бесконечно ценю вежливость и выдержку, и Валера, на которого внезапно свалились две женщины и утка, был безупречен.

Отель попался ужасно милый, и всего по паре: в номере две комнаты, два телевизора, два туалета и четыре подушки на огромной кровати. Нам с уткой хватило в самый раз.

Вот только океан был один.

Когда я уезжала, подруга сказала, что океан – это большое утешение. Даже если у вас всё хорошо. К середине жизни в каждом из нас накапливаются усталость и печаль, оседающая сыростью в лёгких и тяжестью на сердце. И поэтому однажды нужно обязательно собраться, проделать все эти глупости с визами и перелётами и всё-таки выйти на берег, дать десять баксов смуглому парню, который принесёт шезлонг, полотенце и зонтик. И сначала уляжется суета вокруг вас, потом внутри и станет ясно, что именно сюда вы шли, ехали, летели, ползли всю жизнь; что именно в этой колыбели вас качали тридцать или сорок лет назад, и в ней однажды укачают лет через сорок или пятьдесят – как повезёт.

Когда перестанете реветь, ступайте в воду, и она будет, как вся нежность, которая выпадала на вашу долю, и как любовь, которой когда-либо не хватило – вы теперь знайте, что она никуда не исчезала, она вся там, в океане, и вечно ждёт вашего возвращения.

* * *

Кажется, за эту поездку я повидала больше мостов, чем за всю предыдущую жизнь. У меня к ним слабость, каждый раз, оказавшись над водой, так и тянет Проститься, Принять Решение, Загадать Желание или попросту утопиться. Но одна только дорога в Key West, это долгая цепь мостов, соединяющих острова, и у меня в конце концов закончились желания, решения и объекты для прощаний, а топиться не захотелось совсем.

Я собиралась взглянуть на домик Хемингуэя. Мне говорили: «Лучше поезжайте на Кубу, в его настоящий дом, где он застрелился». Но я не хочу смотреть дом, где он застрелился, мне интересно, где он написал «По ком звонит колокол». Оказалось, что главное там – толпа котов-вырожденцев. Толстые, часто плешивые и, видимо, совершенно безумные, потому что вряд ли можно сохранить здоровую психику при таком трафике, – они прекрасны. Про традиционную шестипалость вы наверняка знаете – мне на минутку показалось, что Хэм вывел их специально, чтобы научить печатать на машинке.

Сам Key West настолько похож на декорацию, что я даже захотела посмотреть местное кладбище – точно ли в этом городке живут и умирают настоящие люди? Оказалось, точно. Но парк Universal местами выглядит гораздо достоверней.

О, если вы не любите всяческие шоу так, как не люблю их я, обязательно нужно заехать в Universal. Для начала вид аутентичных американских горок напугает вас настолько, что вы гораздо легче смиритесь с другими аттракционами и покорно пойдёте во все павильоны без разбора. Прелесть их в том, что, заходя внутрь, никогда не знаешь, испытание какого рода тебя ожидает. Разве что по косвенным признакам можно догадаться: попросят ли оставить сумку в камере хранения, как зафиксируют в тележках – лёгким поручнем или зажмут такой нешуточной хреновиной (скажу сразу, если хреновиной, вы пропали). Потом вас некоторое время будут трясти, переворачивать, обливать водой, опалять огнём, пытать сферическими «болтанками», словом, развлекать, и где-то после пятого павильона у вас разовьётся стокгольмский синдром, и вы сами начнёте рваться во все тяжкие. Кроме американских горок, конечно.

Рассматривая эту игрушечную жизнь – Key West, Universal и район Майами-Бич в стиле арт-деко, имея в списке экскурсий пункт «виллы знаменитостей», я уже начала подозревать, что мне подсунули ненастоящую Америку, которая находится внутри стеклянного шара с кукольными домиками, только при встряхивании сверху сыплется не снег, а блестящие пылинки, и всю эту прелестную конструкцию лениво покачивает океан.

Но тут мы действительно поплыли смотреть виллы знаменитостей, и, наглядевшись на резервацию для звёзд, которых содержат на острове, – разумеется, сказочном, – я соскучилась и стала глазеть в другую сторону. Я снова увидела мосты, грохочущий порт, набитый старым железом, услышала, как перекрикиваются баржи и лайнеры. И в этом было столько мощи, что как-то сразу стало понятно, на чём на самом деле держится та фанерная Америка для туристов. А позже мы катались на монорельсе и за окнами скользили небоскрёбы, средоточия бизнеса и огромных денег – не только шальных, но и вполне солидных.

И это тоже была далеко не вся Америка. Мне ещё хотелось увидеть крокодилов, и мы отправились в Национальный парк Everglades. Навигатор сбился с пути, и я вдоволь насмотрелась на бесконечные ухоженные поля, на лошадей, на пальмовые плантации, на медленную фермерскую жизнь, которая слишком скучна для путеводителей, но составляет ещё одну из основ спокойствия этой страны. Мы даже съехали на просёлок, и растрясло нас там не хуже, чем по дороге в какую-нибудь деревеньку Путятинского района Рязанской области.

Но потом, потом мы всё-таки нашли крокодилов, и я совсем потеряла голову. Почему-то субтропические болота более всего напомнили мне о рае – рае в кувшинках и безмятежных зарослях, с белыми тонкошеими птицами и бессмертными черепахами.

На человека там нападает дурацкое умиление. Когда катер завёз нас в тихие воды, поросшие высокими травами и низкими кустарниками, проводник заглушил мотор, издал несколько квакающих звуков и закричал: «Ланч! ланч!» – и это было мило, хотя обычно я не люблю столь незатейливого юмора. Но если неподалёку и правда видишь серое бревно с глазами, а катерок такой старенький, то это, действительно, прозвучит.

Ещё мне дали подержать парочку молодых крокодильчиков. Они влажные, нескользкие и очень-очень нежные.

…Я всё пытаюсь сообразить, что же такое важное узнала об Америке – что она большая, сытая, разная. И над ней огромное небо.

Мы как раз ехали в Орландо, и, чтобы не скучать, я начала писать рассказ, один из тех, какие мне особенно нравятся, – как никто никого не любит и каждый невыносимо одинок. И вот когда внутри текста совсем не осталось надежды, Маша вдруг сказала:

– О, какое кольцо в облаках… Ещё одно! Боже… – и тут же бросилась снимать.

Я тоже взглянула в окно: высоко в небе кружил маленький самолётик, выписывая слова Love God.

Я подумала, что таким дурочкам, как я, конечно, счастье, потому что мы пишем и пишем печальные глупости в своих ноутбуках, а нам всё же иногда отвечают очень просто и с бесконечным терпением.

Сказки с плохим концом

Рассказы

Возвращение

Восхитительный, но несколько рассеянный израильский сервис дал сбой, и мне не доставили на борт самолёта крем, заказанный накануне в duty free on-line. Поэтому, добравшись до Тель-Авива, я первым делом отправилась искать косметическую лавочку.

Но у вас не будет всей полноты картины, если я не скажу о том, как ехала в машине и бессмысленно улыбалась, потому что в Москве сегодня выпал снег, и всего пять часов назад я смотрела на слякотную серую землю, а теперь вижу сияющее ночное шоссе, глупые пальмы, слышу тёмное море и болтовню иноязычных таксистов в эфире. Важно также отметить, что, бросив вещи в своём временном доме, я сменила тёплые бархатные штаны на розовое платье и серый лёгкий плащ с огромным капюшоном, надела сандалики и пошла добывать всё необходимое для жизни – местные деньги, пол-литра свежего гранатового сока, пакетики с мятным чаем и крем, конечно же.

И обязательно нужно упомянуть ликование, кипящее в северном теле, которому внезапно отменили приговор к пятимесячной зиме (хотя его на самом деле всего лишь отсрочили на пару недель, но тело ничего не соображает и не предугадывает).

И со всем этим я оказалась на пороге лавочки с недвусмысленным ассортиментом и страшно обрадовалась, когда девушка за кассой крикнула с порога: «А ну пошла отсюда!»

– О, вы говорите по-русски, замечательно!

– Ой, простите, простите, это я не вам, кошке! Она целый день сюда лезет, извините!

– Ничего, я видела.

Я в самом деле заметила белую кошечку, которая зашла в дверь с естественным видом, не таясь и не смущаясь, будто точно знала, которая из баночек ей нужна. Даже завидно, я-то совсем растерялась в незнакомых марках. К счастью, девушка, несмотря на сомнительное приветствие, была любезна и нашла для меня что-то не слишком жирное и душистое.

А потом, потом город раскрывался, легко отдавал и недорого продавал свои радости, солнце, море и мельчайший, смертельно опасный для айфона и фотоаппарата песок, будто специально созданный для того, чтобы люди больше смотрели и видели, а не щёлкали бездумно камерами, не рассылали эсэмэсок и не обновляли статусов в социальных сетях.

И в каждой точке города, стоило повернуть голову, я замечала рыжий, белый, чёрный, серый или вовсе неопределённого цвета силуэт с напряжённым хвостом и внимательными ушами, надзирающий за миром, контролирующий пространство или абсолютно безразличный. Даже в кафе, где я по вечерам заказывала пирог take away, эмблемой была кошечка, точней, полкошки, лучшая её половина, с головой и передними лапками.

Казалось, они сопровождают каждое моё переживание на этой земле, хотя в момент принятия самого важного решения никого из них поблизости не было. Это случилось в пустыне, когда я стояла на романтическом обрыве и смотрела на Мёртвое море и лежащую за ним Иорданию. Пустыня была каменистой и золотой, море голубым, а тот берег розовым, и глядя на эту колористическую непристойность, я отчётливо поняла: «Хочу здесь зимовать». Не именно здесь, но в этой стране, в милосердный климатический период, когда нет жары. Определившись с желанием, я подумала, что нужно будет купить лотерейный билет – иного способа достать необходимые деньги я не знала.

Потом был Иерусалим, город абсолютного спокойствия. Хотя немного его опасаюсь за бесцеремонную манеру влезать в душу и там обосновываться так, что ты надолго, если не навсегда, остаёшься с чувством ложной родины, которая на самом же деле не твоя. За притягательность – даже в первый свой приезд я чувствовала, будто возвращаюсь к нему из дальних странствий, а теперь и вовсе нахожусь в связи, постоянно помня, что город этот существует. И за обесценивание целей, расщепление остро заточенных московских намерений, которыми я привыкла прошивать реальность насквозь, потому что иначе у нас, на моей настоящей родине, не выжить. И ещё за чувство безопасности: ведь оно не может быть подлинным здесь, в центре национальных, религиозных, территориальных и каких-то там ещё мордобоев. А поди ж ты, будто вечности до краёв налили, такая ровность сердца настаёт.

Правда, не сразу. Сначала, как дура, рыдаешь у Стены Плача – у чужих, не для тебя сложенных камней, не имея кровного повода обливать их слезами, не зная даже особого горя, омываешь половину жизни сначала горькой водой, потом солёной, потом сладкой, а в конце и вовсе пресной.

А дальше нужно к себе, в храм Гроба Господня. Какое может быть «к себе» для атеистов и грешников? А вот такое.

На меня там нападает неудержимая газированная радость, и нет в ней никаких посторонних примесей: ни иронии, например, которую вызывает слишком затоптанное пафосное место, ни тревоги, ни религиозного экстаза. Просто радость, сердечное веселье неизвестной природы, расслабляющее скрученные жгутами нервы.

И где-то после всего этого – покой. В этот раз он наступил на горе Сион: я с любопытством осматривала предположительное место Тайной Вечери, когда ко мне на колени забралась хрупкая рыжая кошка, спрятала нос в рукав моего плаща и замурлыкала.

Здесь простое русское понятие «экспириенс» обозначают словом «хавайя» – впечатление, переживание, опыт и ещё что-то. Так вот, это было оно, яркое и утешительное событие: белые стены, каменная скамья и живая рыжая душа в бессмертном месте.

Возможно, поэтому я, гуляя по городу, была чуть внимательней, чем обычно, и заметила на стене меловой рисунок – та самая полукошка, начертанная одной лёгкой линией. На следующем повороте я снова её увидела, и потом бездумно шла от картинки до картинки, пока не оказалась возле двери кафе.

– Привет-привет, – сказал мальчик в чёрном фартуке.

У меня нет нашей распространённой амбиции выглядеть «нерусской» за границей – наоборот, я всегда радуюсь, когда со мной разговаривают на понятном языке, и собственная национальная принадлежность не вызывает смущения, «мой папа из Рязани» обычно говорю я, делая упор на чуть вульгарную открытую «я». Куда же деваться, если так оно и есть.

И в этот раз стало приятно, что не надо обходиться обычным туристическим набором «инглиш меню плиз, дабл эспрессо энд каррот кейк, спасибо», а можно по-человечески.

Мальчик, впрочем, повёл себя странно. «Погоди, я сейчас, – сказал он, развязал фартук и начал гасить лампы над стойкой, – быстро закроюсь, и уходим».

– Вы точно меня ни с кем не путаете?

Он сделал кислое лицо, перестал суетиться и с нарочитой усталостью осел на высокий барный стул.

– Хорошо, давай пойдём обычным путём. Как вас зовут, давно ли вы приехали, хотите, я покажу вам город, может, на «ты», меня зовут Шахор…

– Ладно-ладно, поняла, но имя, правда, не лишнее.

Иногда это вдруг происходит со мной: раз за разом отгоняешь людей без всякой затаенной гордости «ах, опять меня хотят», остро чувствуя неуместность их вторжения в личное пространство, искренне обижаясь всякий раз, когда «лезут», а потом вдруг без особых оснований выбираешь кого-то, прямо-таки с неприличной лёгкостью даёшь ему руку, внимание, время, да чего уж там, просто «даёшь» в самом вульгарном смысле.

Не то чтобы я выбрала этого мальчика для всего, но чтобы провести вечер в городе, он годился.

В физиологическом смысле мне тут годится каждый третий, все эти высокие гибкие горячие брюнеты, но именно в силу всеобщей подходящести я предпочитаю воздержание – зачем, когда пропадает уникальность выбора. Но этот мальчик был особенный, он излучал специальное местное спокойствие и точность каждым своим движением. Кстати, почему мальчик, ведь юноша явно и давно совершеннолетний? какие-то отголоски барского обращения с обслугой или желание зафиксировать возрастную разницу?

Есть большая терапевтическая польза в шашнях с тем, кто заметно моложе. И дело не в том, что взрослая женщина таким образом самоутверждается. Наоборот, тем самым она лишается иллюзий, не питая даже крошечной надежды на развитие, на подлое «навсегда», отравляющее обычные связи. Нет ни малейшего шанса, что вы как-нибудь так исхитритесь построить отношения, чтобы вдруг зажить парой, нарожать детей и остаться вместе до конца ваших дней. Изначально ты подписываешь соглашение о сиюминутном счастье без продолжения, и как это освобождает – не пересказать. Ничему не надо соответствовать, никаких стратегий можно не вырабатывать, только просто быть сейчас. Честное слово, женщины философского склада способны ощутить в этом прикосновение к вечности, а те, что попроще, вроде меня, просто получают бездну удовольствия.

– Для куска мяса я слишком быстрый, – вдруг говорит мальчик, и передо мной сразу открываются несколько возможностей. Во-первых, уйти. Читать чужие мысли неприлично, комментировать их – тем более, поэтому имею право обидеться. Во-вторых, можно сделать вид, что я не поняла реплики, переспросить, но совершенно очевидно, что это нахальное существо не смутится и разъяснит, что именно оно имело в виду. Поэтому я печально сказала:

– Что, у меня до такой степени всё написано на лице?

– Я очень внимательный. Но я не обижаюсь, и ты тоже не надо. Просто у тебя мало времени, поэтому без ритуалов.

– Угу. «Вы чертовски привлекательны, я чертовски привлекателен…»

– Ай, ну! Кто говорит о пошлости? И вообще, не рано ли наскакивать, мы же только что познакомились, «а ты уже на него с ножом».

– Правда? Что-то я не помню, чтобы ты спросил моё имя.

Пока мы перебрасывались словами, он успел протереть кофемашину, опустить жалюзи, совершить ещё сколько-то необходимых ежевечерних действий, а теперь замедлился и очутился рядом. Глаза у него, оказывается, довольно светлые, скорей золотистые, чем карие. Говорят, пророки обычно желтоглазые. Расстояние между нами сделалось плотным, и я подумала «опаньки». Или «хм». Ну или что-то такое, что обычно думаешь, когда дело пахнет жареным. Но мальчик в этот раз не стал комментировать, а сказал:

– Раз так, буду звать тебя Айфора.

– Батюшки мои, чего это?

– Серая.

– Фига, комплимент.

– Сееерая, – он прикоснулся к моему плащу так осторожно, что я даже не вздрогнула, а ведь страшно не люблю, когда посторонние трогают руками.

Надвинул капюшон мне на глаза, взял за плечо и повёл к выходу.

– Извини, что опять критикую, но я ни хрена не вижу.

– Очень хорошо, под ноги можешь смотреть, и хватит. Постой пока, – мы переступили порог, и он отпустил меня, чтобы запереть дверь и ставни. Я покорно ждала, наслаждаясь нарастающим абсурдом. Конечно, могла бы начать беспокоиться. Паспорт, айпад и кредитка остались дома, так что я в худшем случае могла попасть на водительские права, несколько сотен баксов и телефон. Ах, ну и на девичью честь и жизнь заодно. Прислушалась к себе – страха не было.

Шахор беззвучно приблизился и не то чтобы обнял, но аккуратно, не прижимая, взял руками и просто встал рядом.

– Интересно, как ты при всей тревожности такая безрассудная… Хотя понятно.

– Я всё время на войне со своими страхами… Почему понятно? – меня заполнял покой, возникающий от тяжести ладоней и мягкого корично-кофейного запаха. Бармены пахнут удовольствиями, если не перегаром.

– Кошачье. Чуткость, любопытство. Боятся и лезут, знают про девять жизней, ловят настроения.

«Эхма, всё-таки до банальностей докатились. Кооошечка, значит, киииска».

– Телом разговариваешь. Сейчас здесь напряглась, – потрогал между лопаток, – и хвостом дёрнула.

Хвост он обозначать не стал.

– Пошли, тут недалеко.

Он довольно быстро повёл меня узкими темнеющими улицами, капюшон упал на плечи, но я всё равно не понимала, где мы и куда идём. Ну да чего уж там. В конце концов, мы подошли к калитке, Шахор просунул руку между прутьями решётки, отодвинул засов и впустил меня в садик.

На плечо спикировала веточка с коричневыми листиками и жёлтыми семенами.

– Чего это? – тревожно спросила я.

Шахор осмотрел ветку и веско ответил:

– Это какая-то неизвестная фигня. Сейчас у Хавы узнаем.

Перед нами стояла толстая седая женщина. Я, конечно, вздрогнула.

– Да что ж вы здесь все бесшумные такие, – пробормотала я и сразу поздоровалась, как положено, с фальшивой туристической интонацией, – Хаааай.

– Айфора деревом интересуется, Хава.

Женщина также внимательно поглядела на ветку и важно ответила:

– Должна согласиться с мнением Шахора, это действительно какая-то неизвестная фигня.

– Но она растёт в вашем саду, мадам, не мешало бы её разъяснить всё-таки, или нет?

– Как посмотреть, девушка. Возможно, это я живу в её саду, и тогда стоит озаботиться, чтобы она знала, как меня зовут. А если нет, то имя Неведомая Фигня подходит ей не хуже любого другого.

– О’кей, – вообще-то реплика о чисто русском нелюбопытстве, нетрадиционном для женщины по имени Хава, вертелась на языке, но я помнила, что Шахор просил не наскакивать. Они здесь как-то иначе общаются, с должной иронией, но без агрессии, надо бы сначала присмотреться.

Я и смотрела на сумеречный сад, веранду, женщину в тёмном платье, на её поблёскивающую седину и большие тёплые руки. Я узнала, что они тёплые, когда она усадила меня на диванчик и укутала пледом.

– Ножки подбери, замёрзнут, – и я послушно поджала ноги, привалившись к плечу Шахора.

«Кстати, я перестала называть его мальчиком». К ночи люди часто утрачивают возраст, а в этом городе все древние, и он, и Хава, и даже мальчишки-ешиботники, играющие на улочках Старого города. Помню, в первый свой приезд я спросила у торговца покрывалами, как пройти к Стене Плача, он показал и уточнил: «Где мальчики играют в мяч, поверни налево». «Интересно, – подумала я, – они что, всегда там играют?»

Когда же дошла и увидела, поняла, что, в самом деле, всегда, они такие же вечные, как наши московские воробьи, которые возятся в газонной травке у Кремлёвской стены из лета в лето, из века в век.

И эти двое, и та рыжая… Господи, опять из воздуха.

– А, ты уже не вздрагиваешь. Это Джин.

Девица манерно пошевелила пальчиками и опустилась в плетёное кресло. Интересно, на кой ему я, когда тут такие красотки. Шахор успокаивающе погладил меня по голове и, слава богу, ничего не сказал.

Следующего гостя я всё-таки успела услышать, прежде чем увидела. Пол скрипнул, когда появился тяжеловесный блондин и тут же потянулся к столу, на который Хава поставила блюдо с маленькими сырными булочками.

– Лаван.

Я плохо различала лица, но люди казались неуловимо схожими. Возможно, их объединяла естественность движений, даже белобрысый толстяк был по-своему изящен, как большой корабль, вплывающий в узкие проливы. Или они просто были местные.

Ещё одного гостя, точней, гостью, я тоже не услышала, но тут уж не моя вина: луна всегда приходит тихо. Вчера в Тель-Авиве я наблюдала, как она смотрится в море, ещё не совсем круглая, а сегодня луна стала целой. Наверное, в Иерусалиме всегда полнолуние.

– Я смотрю, ты вошла в Джер, а Джер вошёл в тебя.

– Ммм?

– Город.

– А. Я думала, руна, Jera, руна безвременья.

– И вечного возвращения. И много ещё чего. И город тоже.

Мы обменивались короткими фразами и короткими словами, мне на секунду стало неловко от их ложной многозначительности, но нам действительно хватало, чтобы понимать.

– Как грибы.

– Лучше, потому что не грибы, это вообще тут всё так.

Хава принесла большой чайник, запахло травяным настоем. «О, щас меня опоят», – подумала я и поудобней пристроила голову на груди Шахора.

– Обязательно. Не облейся, – он подал чашку. Поднесла её к губам, понюхала, попыталась разобрать составляющие, но не смогла и стала пить. Горьковато и свежо. Он гладил меня по голове и приговаривал: – Кошка, конечно, кошка.

Я оторвалась от чашки:

– Если что, у меня нет привычки гадить по углам.

– Конечно-конечно. У них тоже нет – в норме. Если ничего не раздражает. Но мир так несовершенен!

– И они знают это лучше всех, – вступила рыжая, как её? Джин. – Ведь они затевали его безупречным.

«Ага, чокнутая, с мистической придурью. Ну даже справедливо при такой-то красоте».

– Напрасно не веришь, сама подумай.

«Так, ещё и жирный Лаван телепат. То есть я хотела подумать, корпулентный», – мысленно поправилась я на всякий случай.

Он тем временем продолжил:

– Кошки – это единственные существа, которые кажутся людям совершенными в каждое мгновение жизни. Даже старые, даже когда орут под окнами, даже когда копаются в лотке, они выглядят чертовски красивыми. Естественными. Изящными. Идеальными.

– Дык, искусственный отбор же, люди тысячелетиями оставляли лучших, остальных топили.

– Собак тоже отбирали, но им далеко до кошачьей грации. И далеко до того обожания, которое люди испытывают к кошкам. Котики лишают человека рассудка, превращая в слюнявого от умиления идиота. Размягчают сердца и расслабляют кошельки.

– Ой, Лаван, сколько можно потратить на животное? – возразила я.

– Не, я к тому, что кошки продают. Что угодно украшенное изображением котика становится в два раза желанней, чем такая же вещь без него. Рекламу посмотри. На книжные обложки и открытки. В сумку загляни, там наверняка что-то найдётся.

– Вообще-то… – Я покосилась на свою хэнд-мэйдную сумочку, украшенную аппликацией в виде трёх кошачьих силуэтов, – ага, и чехол для телефона тоже. И на ключах фигурка.

– Вооот! – хором пропели Джин и Лаван.

Но к чему это они? Ладно, продолжим:

– Допустим, людям в ходе эволюции стало казаться красивым то, что полезно, – как большие сиськи. Кошки же мышеловы.

– Но коров и кур мы особо симпатичными не считаем, а уж от них пользы гораздо больше.

– Мы их едим всё-таки, было бы слишком большой травмой, если бы каждый раз приходилось забивать что-нибудь настолько милое.

Джин хихикнула, но не согласилась:

– И снова собаки: они полезней, но не привлекательней для нас. Нет, есть ещё один ответ. Человек считает кошку прекрасной, потому что он создан так, чтобы считать её прекрасной. Заточен.

– А, слыхала. Пару фантастических книжек читала точно. Правда, на роман идея не тянет, но в рассказах проскальзывало. Бог есть кот, а люди – слуги его.

– И чем тебе не нравится эта теория?

– Да я прям даже и не знаю. Отличная, как ни глянь. И почему египтянам надоела их богиня, не пойму.

– Возможно, Баст их просто покинула.

– Ага, её евреи забрали, когда уходили. И вообще, Моисей был кот, и сорок лет искал место, где ему будет уютно, – это так по-кошачьи. Жаль, остальное человечество не в курсе.

– Кошки не ищут навязчивого обожания, но они везде и всегда в центре внимания. В центре мира.

Тут вмешался Шахор:

– Да хватит уже, сама разберётся.

Я только изумлённо покосилась – и он туда же?

– Уж, конечно, разберётся, – снова хихикнула Джин.

Не нравится она мне. Но тут Шахор встал и потянул меня к себе.

– Пойдём.

Я с удивлением поняла, что голова слегка кружится и ноги слабы, но вряд ли это был чай, скорей утомление, темнота, запахи, мужчина, город, синие сполохи, ночные цветы, гладкая кожа, травяная горечь, мягкий плед, шёпот, жёсткие волосы под пальцами, солоноватый поцелуй, серые и розовые искры, скользкая от пота спина, белые зубы, тягучий вопль, мятный аромат, рычание, чёрная шерсть на груди, шёлковая простыня, укушенная шея, сладость, острые когти, жёлтые глаза, капли крови, полёт и падение. А потом я уснула.

Сад на рассвете, омытый ночным дождём, серебрился и пах свежестью, птицы просыпались одна за другой, но густые тёмно-зелёные кущи гасили щебет, мир был новеньким и тихим в это утро.

Хава вышла на крыльцо, неся несколько больших тарелок с варёной печенью и сырой говяжьей вырезкой. За множество лет она научилась удерживать их с безупречной ловкостью, но так и не привыкла к бесконечной любви и к радости, которые затопляли её сердце всякий раз, когда совершался ритуал. Ей даже не понадобилось звать: со всех концов сада потянулись они – рыжие, белые, пятнистые, чёрные и, эта новенькая, серая. Хава опустилась на колени, поставила тарелки и привычно начала называть имена: джинджит, лаван, менумар, шахор[5].

– И айфора, – сказала она, – айфора.

И погладила меня между ушей.

Коктейль «Русская любовница»

Что может быть интересней, чем отметить день святого Валентина в Лондоне, если в детстве ты читала Диккенса и смеялась над анонимными поздравлениями Сэма Уэллера, адресованными горничной Мэри? Купить старую открытку на Портобелло и настоящее английское сердечко с пчёлкой, а ещё получить свою самую главную валентинку от юноши по имени Майкл.

Именно поэтому Катенька спланировала свой десятидневный отпуск так, чтобы улететь в Москву не четырнадцатого, как настаивал её начальник, а пятнадцатого февраля. Он хотел видеть её на работе сразу после праздника, но Катенька проявила неожиданное упрямство: «У меня там жених, понимаете? Же-них».

Это было не совсем так. С Майклом они встретились в прошлый её визит в Лондон, пережили короткую и яркую страсть, потом по скайпу обнаружили неслыханную духовную близость и сходство вкусов, но всё же о свадьбе речи не шло, оба они были разумными и честными и понимали, насколько мало знают друг друга. Но на эти две недели Катенька возлагала большие надежды, и не напрасно, им было так хорошо вместе, что последний, праздничный вечер она решила провести в своей временной квартирке, а не в каком-нибудь аутентичном лондонском ресторане. Да, местный колорит – штука любопытная, но ей хотелось держать Майкла за руку, иногда прикладывать его ладонь к своей щеке и проделывать ещё тысячу глупостей, которые невозможны на людях. Катенька помирала от нежности – Майкл казался «абсолютно нормальным британским юношей», как выражался Моэм, таким чистым и цельным, каких в России она не встречала. Сам же он, русско-английский полукровка, чувствовал в себе славянскую «дичинку», которая влекла его к загадочной и сложной Катеньке.

И потому вечером он стоял у её двери с цветами и парой бутылок Гросвенор, игристого вина из Суссекса, безусловной экзотики для Кати. Сердце его сжималось, ведь завтра они расстанутся, и когда Катенька открыла, он заметил на её лице тень собственных переживаний.

В комнате их ждали свечи, бокалы и черничный карамболь, но обоих вдруг охватила такая тоска, что Катя не придумала ничего лучше, как предложить:

– Слушай, а давай выпьем?!

Майкл недоуменно посмотрел на бутылки – «а мы и так собирались».

– Нет, не шипучку, покрепче. У меня тут осталось полбутылки абсента…

– О, это будет очень русская вечеринка.

– Ну, для русской нужна водка. Но мы можем выпить на кухне, у нас это принято, – и она посадила его за крошечный кухонный стол, достала недопитый мятно-зелёный Hapsburg и пару низких стаканов old fashioned. Абсентных бокалов и ложечки у них не было, но когда это останавливало тех, кому тоскливо?

Коричневый сахар пылал и плавился в обычной чайной ложке, они смотрели на синее пламя и разговаривали, разговаривали – о детстве, о страхах, о сексе, о боли, о многом из того, что не принято обсуждать за пределами кабинета психолога.

Неожиданно абсент закончился.

Катенька вздохнула и вынула из холодильника игристое вино.

– Катенька, мы умрём.

– Умрём, – бодро ответила она, – но завтра. Тащи бокалы.

Потом белая пена подняла их над столом и перенесла в постель, они ничего не могли делать, только лежали, держась за руки, и покачивались на шипучих волнах.

– Катенька, я хотел сказать…

– Молчи, ладно? Плыви.

Сигнал будильника не был беспощадным, он звучал нежно и вкрадчиво, но беспощадной оказалась остальная реальность. Плохо было всё. Даже не говоря о головной боли, глаза не открывались, да и не стоило сейчас смотреть друг на друга, дышать они просто боялись, а губами шевелили с особенной аккуратностью. Прощание вышло скомканным, и через четыре часа Катенька уже отстёгивала ремень – самолёт набрал высоту, и можно было сбежать в туалет, ополоснуть лицо холодной водой.

Вечером они встретились в скайпе. Катенька посмотрела на измученную физиономию Майкла и, не удержавшись, фыркнула. А он всего лишь задал ей два вопроса: «Катя, что это было и зачем?»

– Считай, это был коктейль «Русская любовница».

– ???

– Сидеть всю ночь на кухне, разговаривать, смертельно напиваться, зная, что кончится плохо, никакого секса и ад утром – это очень-очень по-русски.

– Но зачем, Катенька?

– Знаешь… Я не хотела плакать напоследок. И у нас были другие проблемы, кроме разбитых сердец, правда?

Он пожал плечами и попрощался. В следующий раз Майкл появился в скайпе нескоро, а потом и вовсе пропал, и Катенька так и не узнала, что он хотел ей сказать тогда, в ночь святого Валентина, когда их укачивали высокие белые волны.

Два брата 2

«Возмутительный случай вандализма: сегодня ночью неизвестные проникли в здание Чердаковского краеведческого музея и похитили ряд экспонатов, в частности, знамя 28-го отдельного мотострелкового батальона, которое находилось в музее на вечном хранении. Именно под этим знаменем летом 42-го года произошёл легендарный бой на Чердаковской высотке, в котором погибла большая часть личного состава. Ведётся расследование».

Газета «Родные просторы»,

19 июля 2002 года

* * *

Витька с Федькой походили друг на друга мало, хотя отцы их были близнецами, одинаковыми, как половинки яблока. Но материнские крови разбавили густой филипповский замес, и Виктор Антоныч уродился высоким и светловолосым, а Фёдор Василич – мелким да смуглым. И по характеру они сильно разнились: Витька всегда был тяжеловесным книжником, который медленно раскачивается, да сильно бьёт, а Федька отличался весёлым и суетливым нравом. Смех один был, когда они по улице шли: Большой выступает неспешно и по слову в час бросает, а Малой успевает вокруг три круга нарезать, вперёд забежать и вернуться, рта притом не закрывая ни на минуту. И в детстве они такие были, и в старости, весь городок их знал, потому что жили они тут с рождения, отлучившись только в эвакуацию, потом в армию и на учёбу.

Умом их Бог тоже разным наградил: Витька в инженеры выбился, а Федька так и остался простым слесарем, хотя поначалу рванул за братцем в институт поступать. Но на экзамене его быстро обломали, сказали, тебе бы на актёрский надо, паря, а так вон в шарагу иди, осваивай честную рабочую профессию.

Женились они в один год, а девок таких выбрали, что опять весь город насмешили: вам бы поменяться, ребята. Витька взял маленькую быстроногую Шурочку, а Федька – степенную Антонину, на полголовы его выше. На том их дорожки и стали расходиться: женились-то чуть ни на спор, Большой – по сильной любви, а Малой – за компанию, взял первую, на какую взгляд упал, – тогда любая была согласная, женихов-то война выкосила. Но по подлому закону Витькино счастье через пять лет закончилось, убежала Шурочка на маленьких своих ножках с заезжим артистом оригинального жанра и годовалую дочку с собой прихватила, а Тоня так и прожила жизнь с блудливым своим муженьком, и померла на седьмом десятке то ли от сердца, то ли от накопившейся женской обиды. Сын их единственный, приехавший из столицы на похороны, после поминок плюнул отцу под ноги и зарёкся впредь ездить к нему, козлу старому, который изменами мать в могилу свёл.

И снова сравнялись братья, оба остались одиночками, Витька-то и не женился потом, после Шурочки, а Федька хоть без бабьего внимания не остался, но от ЗАГСа бегал, как от чумы. Когда стало им за семьдесят, съехались в двухкомнатную Федькину квартирку, в которой поддерживали какой-никакой порядок приходящие женщины, а холостяцкую Витькину однушку на первом этаже, зато на главной улице, сдали под офис торгашам каким-то. Да пенсии у обоих, да надбавки. Так и жили. Бодрые, дружные и почти всегда трезвые.

И никто не знал, что у занятных стариканов есть тайна, которая десятилетиями глодала их сердца: оба они были дезертирами.

* * *

Когда началась война, им было по пятнадцать. Федька весенний, Витька по осени родился, и оба они знали, что в сорок четвёртом предстоит им пойти вслед за отцами, которых призвали в первые же военные дни. Конечно, тогда все верили, что победа совсем скоро, и пацаны всерьёз переживали, что на их долю славы не достанется. Но потом поняли, что всем хватит и наград, и пуль: фронт стал подступать к Чердаковску уже в начале сорок второго, и гражданское население эвакуировали в Ташкент. Туда и пришла весть, что отцы их, Антон и Василий Филипповы, пали смертью храбрых на той самой Чердаковской высотке, на которой всё детство строили схороны, выкурили свою первую папироску, а в юности впервые поцеловались с девками. Фашисты заняли холм и с удобством обстреливали город, пока бойцы 28-го батальона не выбили их оттуда ценою собственных жизней.

Это как в кино было, замедленно и страшно. Федькина мать увидела, что почтальонша подъехала к воротам, бросила в ящик два квадратных конверта и умчалась на своём ржавом велике так, будто сама смерть за ней гналась. И Витька потом до конца дней помнил, как тёть Катя медленно, будто на верёвке её тянут, идёт к калитке, забирает конверты и несёт в дом. И как начинает кричать мама, всхлипывает Федька, по-детски плачет сердобольная квартирная хозяйка, и как бабка молчит. Она долго молчала, железная их бабка Настасья, а потом встала и пошла в комнату. Позвала их всех с порога, а на хозяйку цыкнула. Закрыла дверь, достала из угла жестяную коробку в красных маках, где хранились их семейные документы. Сложила туда похоронки, но не убрала, а вынула со дна метрики – Федькину и Витькину. Поглядела внимательно и спросила ручку. Три штуки расписала на бумажке, выбрала одну и твёрдой рукой исправила цифры – две шестёрки на две восьмёрки и бритовкой подчистила.

– Чего ты, бабенька, – испугался Витька.

– А ничего, – ответила она, – не отдам я ей вас.

– Кому? – не понял он.

– Ей. Не спрашивай.

И никто не посмел ослушаться. Так и стали они четырнадцатилетними, и когда на учёт пошли становиться в местный военкомат, никто подлога не заметил, железная рука была у бабки Настасьи. Выдать их некому, эвакуированных чердаковцев разметало по стране, а по возвращении выживший народ и не помнил, кому там сколько лет. В армию пацаны пошли уже в мирном сорок шестом, отслужили с честью, и никто, кроме них, не знал, что никакие они не отличники воинской подготовки, а уклонисты, дезертиры и крысы позорные.

И стыд их глодал, и зависть. Потому что их поколение разделил огненный рубеж: по одну сторону остались они, малолетки, не нюхнувшие пороха, а по другую были точно такие же парни, но с наградами, с боевым опытом и с такой тяжестью в глазах, будто они на целую жизнь старше. Только мало их вернулось, до невозможности мало. Им и почёт был, и льготы, и зелёный свет везде, но не тому завидовали братья, а что совесть у них чистая, ночами спать не мешает. Солдатам мешало спать другое – кошмары, от которых они просыпались в поту, нескончаемые взрывы в голове, лица мёртвых товарищей и мёртвых врагов, но об этом кто же знал из тех, которые в тылу отсиделись. Федька с Витькой только их славу видели и свой позор. И когда перед ними закрывались двери, когда обходили с новым назначением или квартирой в пользу фронтовиков, они только кивали покорно. Оттого их считали честными бессребрениками, уважали и тоже продвигали потихоньку, только не было им радости на веки вечные, зачеркнула им бабка жизни, когда двадцать шестой на двадцать восьмой исправила.

Перед смертью она позвала их, глянула и говорит:

– Ничего. Ничего. Зато живые. Хватило с неё Антохи с Васенкой, – и глаза закрыла.

В июле две тысячи второго Чердаковск изготовился праздновать шестьдесят лет с той великой битвы, где полегло столько народу, в том числе и двое жителей города, братья Филипповы, чьи фотографии висели в музее. Школа носила их имена, а их сыновей приглашали на Девятое мая выступать перед детьми. Они отбивались каждый раз – да не ветераны мы, по возрасту не прошли, но директриса всегда уговаривала, напирая мягкой грудью на податливого Федьку:

– Ах, Фёдор Василич, расскажите про отца вашего героического, детки ждут, – и всё время они соглашались «в последний раз». Приходили на линейку, блестя юбилейными медалями тружеников тыла, рассказывали о бое то, что удалось узнать краеведам, получали свои цветы и продуктовые наборы, а вечером сильно и страшно напивались вдвоём.

На июльский праздничный митинг их тоже звали в обязательном порядке, секретарша из горисполкома настойчиво обзванивала всех уцелевших «ветеранчиков», а их в первую голову, как же – дети героев. Братья упирались, и однажды к ним притащилась целая делегация во главе с мэром.

– Христом богом прошу, Фёд Васлич, Виктор Антоныч! Без вас какой же праздник!

– Хватит. Устали мы в свадебных генералах ходить, – сумрачно ответил Большой.

– Последний раз, клянусь-обещаю. Областное начальство приедет, концерт закатим. Самого Газманова ждём и группу «Комбинация».

– И Апина будет? – внезапно оживился Малой.

– Нет, на Апину бюджета не хватило. Но там и других красавелл хватит. Апина-то не та нынче.

– Самое оно, – заверил Малой, – баба в соку. Уж сколько мечтал её того-этого. Познакомиться.

Большой протянул через стол длинную руку и невозмутимо отвесил брату подзатыльник. Секретутка мэрская фыркнула чаем.

– Уважьте город, – снова попросил мэр напоследок, вставая из-за стола, – чего хотите потом требуйте, но уважьте.

Вечером накануне торжества братья сидели в городском парке и неспешно разговаривали. Густо пахли липы, горько тянуло Федькиной «Явой», дневная жара наконец-то отпустила, оставив по себе сердечную тяжесть. Или от другого болело в груди, кто же знает.

– Что, Витя, сходим, опозоримся? – с фальшивой лихостью спросил Малой.

– Сил моих уже нет, Федя. Столько раз я про тот бой рассказывал, будто сам тогда с отцами нашими под пули бежал. Хоть бы раз, один только раз взойти на ту высотку под огнём, мы бы грех наш навсегда искупили.

Малой задумался и вдруг сказал:

– А и взойдём, отчего ж не взойти. Огня не обещаю, но давай хоть сейчас поднимемся, землю понюхаем. Атака на рассвете началась, и мы под утро пойдём.

– Спектакль всё это, Федя, ложь и глупость.

– Что ж делать, Витя, нет у нас другой жизни, только такая, с лажею и дурью нашей. И знаешь, чего? – он вдруг рассмеялся. – Давай-ка мы по серьёзке пойдём, с оружием и знаменем.

– Да ты рехнулся, братик? Я давно за тобой странности замечал, но чего ж ты и до девяноста не дотерпишь, прям щас сбрендишь?

– Натурально тебе говорю, в музее сторожихой Олимпияда-80 служит, а я к ней ещё с каких годов подход имею. Пошли-пошли, – Малой сорвался со скамейки, потянул брата за руку.

Большой со вздохом поднялся.

– Преступная ты рожа, Федя, и бабник притом, – но обречённо поплёлся следом.

Поздней ночью в музейное окно постучали. В комнатке сторожихи ещё горел свет, дородная Липа распахнула створки и зычно крикнула в темноту:

– Кто тут, окаянные! А ну милицию щас вызову!

– Тихо, тихо, красавица, – зашелестела темнота, – я это, Феденька твой, затосковал малость, пришёл сердце об тебя погреть.

– Старый ты чёрт, – изумилась Липа, – где твоя совесть? Сколько я из-за тебя слёз пролила, из-за блудника, да и на погост тебе скоро, а ты всё стыда не нажил. А ну пшёл отседова!

– Липушка моя сладкая, цвет медовый, прости меня, дурака. Я ведь счастья своего не знал никогда, а сегодня сидел-сидел, да и понял. Повиниться мне надо перед тобой, радость моя.

– Ладно. Винись, – голос сторожихи отчётливо смягчился.

– Да что ж я, как трубадурень какой, под окном разливаться должен. Уж ты пусти меня, милушка.

– Не могу я, сигнализация тут на двери, Феденька.

– А я в окно, в окно, – забормотал Малой и ухватился за подоконник.

Большой молча подсадил его и полез следом.

– Батюшки, а это ещё что, – взвизгнула Липа, – так мы не договаривались!

– Тихо-тихо, – заворковал Малой, – братец это мой. Я его позвал, чтоб увидел он, какая женщина мне сердце надломила и жизнь покорёжила.

– Врёшь поди, козёл вонючий, – нежно вздохнула сторожиха.

– Ни боже мой!

Большой тихо звякнул в темноте авоськой.

– За знакомство, королевишна! – предложил Малой.

– Ой, уволят меня, – запричитала Липа, доставая из ящика три гранёных стакана, – загубишь ты меня, отрава старая.

– Обижаешь, Липушка. Я, может, свататься пришёл, новую жизнь хочу начать!

– Да иди ты!

Разлили первую. Малой забалтывал сторожиху так, что брат его потихоньку начал ёжится – неужто и правда жениться надумал. Федька меж тем взял свой стакан, чокнулся с Липой и пригубил, глядя ей в глаза.

– За нас!

Липа разом проглотила сто грамм и похлопала ресницами.

– Горчит, проклятая, как вся моя жизнь. А вы что ж не пьёте, Виктор Антоныч? Пропускаете.

– Я, уважаемая, – сказал Большой, – всё спросить хотел. Отчего вас Олимпиадой-80 прозывают?

Сторожиха всплеснула руками от возмущения, но Малой властно обнял её и сказал:

– Молчи, женщина, я отвечу. Дурной ты, Витя, такие вопросы даме задавать, но я объясню, стыда в этом нету. За дородность Олимпиаду нашу так прозвали, восемьдесят – это вес в килограммах.

Липа гулко расхохоталась:

– Теперь-то я все сто двадцать Олимпиада, чего уж.

– Красота меры не знает! По второй, за красоту! – и вылил в стакан сторожихи остаток бутылки.

– Только уж и вы не пропускайте! – она подождала, пока они допьют, и бодро залила в горло водку.

– Пианисточка ты моя, – Фёдор поцеловал её в откинутую шею, а сторожиха внезапно захрапела.

– Что с ней? – изумился Большой.

– Клофелин. А ты думал – мы этакую махину вдвоём перепьём? Давай, быстро кладём её на диван и работаем.

Пристроив Липу, Малой протёр стаканы и бутылки, убрал лишнюю посуду, а Большой тем временем колдовал над сигнализацией. Через несколько минут всё было готово, и братья тихо вошли в первый зал музея.

Стараясь ничего не задеть, быстро прокрались мимо рушников и черепков позапрошлого века, миновали экспозицию народных чердаковских промыслов и вошли в зал боевой славы. Со стены прямо на них смотрела сильно увеличенная фотография отцов. Братья стояли в обнимку, в новенькой форме и улыбались в камеру. Через несколько минут им предстояла отправка на фронт, на смерть. Но сначала – на подвиг.

Витька вгляделся в их лица, залитые лунным светом, и подумал, что впервые они смотрят на него без упрёка и презрения. Затея сыновей явно им нравилась. Тем временем Малой подошёл к витрине, в которой лежал ППШ, найденный на месте боя, осторожно поднял стекло и мотнул головой. Большой забрал автомат, а брат опустил стекло на место и снова протёр полотенцем.

– Нечего им отпечатки оставлять.

Тем временем Большой подошёл к знамени, стоящему в углу, ухватился за древко и вытянул его из подставки. Ветхая пыльная ткань легко коснулась его лица.

– Всё, идём?

– Погоди, давай уж и обмундирование.

В шкафу висели два комплекта солдатской формы. Большой глянул с сомнением, но брат уже открыл дверцу.

Через несколько минут они вернулись в комнату сторожихи.

– Спит, как дитя, красотуля моя. Утром не вспомнит ничего, – удовлетворённо заметил Малой.

– А ну как вспомнит?

– Да брось, кто поверит, что два старикана… – Он сложил добычу в авоську.

Большой первым вылез из окна, принял сумку, знамя и братца.

– Всё, уходим.

Они трусцой побежали в сторону окраины, стараясь не выходить из тени домов и деревьев, – луна в ту ночь была яркой.

К концу улицы Федька начал задыхаться:

– Помедленней, не гони так, сердце не казённое. Отрастил ножищи и рад.

– Курить меньше надо, – буркнул Большой, но скорость сбавил.

У подножия холма они остановились передохнуть.

– Ладно, переодеваемся, – скомандовал Малой и первым начал скидывать одежду.

Большой вздохнул, подобрал его скомканные тряпки и стал тщательно складывать. Потом разоблачился сам и неспешно принялся одеваться. Форма была примерно одного размера, поэтому Малой подвернул рукава и штанины, а Большому, наоборот, оказалось коротко. Сапоги же пришлись впору обоим, Федька с детства был гусь лапчатый, носил, как и Витька, сорок четвёртый.

Одевшись, Малой повесил на грудь ППШ и цапнул знамя.

– Нет уж, – Большой решительно отвёл его руку, – я понесу. Ты и так еле дышишь.

На самом деле они оба чувствовали себя странно. Возраст и выпитая водка давали о себе знать, но влажный ночной воздух пах лесом, ночными цветами и луной, и с каждым вдохом они ощущали в венах новую сильную кровь и нарастающую радость. И даже знамя, поймав прохладный ветер, развернулось и перестало отдавать пылью.

– Пошли, братка, недолго осталось, скоро светать начнёт.

И они тихо двинулись по тропе вверх.

Они шли, прислушиваясь, прижимая к груди оружие и чутко всматриваясь в темноту. Им начало казаться, что где-то наверху сонно дышат несколько сот вражеских лёгких, а за их спиной осторожно, след в след, идут наши. Те, с кем предстояло сегодня умереть.

Деревья начали редеть, и они поняли, что восток над ними посветлел.

– Ну что, брат, – Большой остановился, не оглядываясь. Малой прислонился к его плечу.

– Ничего, брат. Пора. Давай-ка, – Малой внезапно улыбнулся, набрал воздуху и заорал: – В атаакуу! За Родину! – и кинулся вперёд.

Большой тоже закричал и побежал за ним.

Братья неслись быстро, будто им не больше тридцати пяти, будто не было позади ни долгой жизни, ни стыда, а был только город, который надо защитить, и остатки двадцать восьмого батальона.

Впереди они услышали немецкую речь и щёлканье затворов. Малой вскинул автомат и начал стрелять. Большой даже не успел удивиться, что музейный металлолом заряжен, он просто перехватил знамя поудобней. Древко чуть вибрировало в его руке, и полотнище, кажется, слегка светилось алым – или это начиналось утро.

– Ааааааа! – орал Малой и летел навстречу яркому свету.

И Большой тоже орал и летел, пока огонь не ударил его в грудь и не отбросил назад. Рядом свалился Малой, гимнастёрка его быстро намокала от крови, но над ними уже грохотали сотни ног, кто-то подхватил знамя и помчался дальше.

Большой дотянулся до плеча брата и подумал, что они победили. И успокоенно закрыл глаза насовсем.

* * *

«Происшествия: при невыясненных обстоятельствах пропали два жителя города, Филиппов Виктор Антонович и Филиппов Фёдор Васильевич, 1928 года рождения. Обстоятельства их исчезновения расследует милиция, ведутся поиски».

Газета «Родные просторы», 21 июля 2002 года

И фапотьку

Шапочки завезли на Землю студенты.

Выпускники Академии Космического Бизнеса проходили преддипломную практику на планете Цоцериа. По общепринятым условиям группу будущих Космических Маркетологов засылали на неисследованную планету земного типа – конечно, после того как учёные удостоверялись, что на ней нет разумной жизни, смертоносных инфекций и стратегических полезных ископаемых. Сразу после соответствующих исследований с цепи спускали «соль Земли», молодых и горячих первопроходцев рынка. В течение трёх месяцев студенты должны вдоль и поперёк прошерстить новую планету и выяснить, каков её коммерческий потенциал, есть ли на ней что-нибудь полезное для цивилизации. Что-нибудь, чем пресыщенные миры можно встряхнуть, удивить, развлечь – и выставить на бабки. Новая пища, интересные наркотики, места для отдыха и охоты, животные, пригодные в качестве домашних любимцев, декоративные растения, ценные породы дерева, экзотические минералы – студентам предлагалось включить интуицию и воображение, а заодно применить знания, полученные за годы обучения. В группу входили специалисты разных профилей – химики и художники, медики и модельеры, биологи и фармацевты, планетологи и дизайнеры. Но объединяли их цепкость и желание извлечь выгоду из всего на свете. Мир давно уже подчинился индустрии развлечений, наука стояла на службе у потребителя, а исследованием ради знаний в последние лет двести занимались разве что младенцы, когда рассматривали собственные пальчики, лёжа в колыбельках. Всех остальных интересовало только то, что можно продать.

Известно, что первой обладательницей шапочки стала Джоконда Минг. Именно она однажды заснула под развесистым деревом, покрытым крупными пушистыми цветами нежно-зелёного оттенка. Джоконда явилась туда, чтобы понаблюдать за козосвинками, которые любили объедать молодые побеги, растущие на нижних ветках. Миленькие зверушки, но их мясо не отличалось приятным вкусом, а шкурка была слишком тонкой и линючей для выделки. Зоолог Минг решила последить за ними в естественной среде, чтобы оценить эстетическую составляющую потенциального товара, вдруг им свойственна какая-нибудь невиданная прыгучесть или экзотические брачные танцы. Или, например, восприимчивость к дрессуре и дружелюбие.

Последнее казалось наиболее вероятным – девушка проснулась оттого, что в лицо ей ткнулся тёплый бархатный пятачок. Она открыла глаза и протянула руку, чтобы почесать животное между рогами, но козосвин хрюкнул и отпрыгнул.

– Ха, чертёнок, смешной какой! Не воняй ты так, цены б не было. А сейчас разве что сатанистам продать…

Осторожно приподнявшись на локте, Джоконда осмотрелась: маленькое стадо резвилось вокруг, животные то и дело подскакивали на задних ногах, тянулись, стараясь добраться до веток, а с потревоженного дерева плавно осыпались лёгкие зелёные соцветия, цеплялись за рожки, подрагивая, будто пышные султаны на цирковых лошадях. Один цветок спланировал к Джоконде, и она украсила им свои пепельные волосы.

Впрочем, пепельными их можно назвать только из любезности – на самом деле они серые. Собственное изысканное имя девушке тоже не подходило – бледной рыхлой толстухе больше годилось краткое Джоки, приклеившееся к ней в группе.

Именно так её окликнул Йоши Пе’трофф, вредный педиковатый дизайнер, лучший на потоке. Но практика уже приближалась к завершению, а он ещё не успел отличиться и потому был особенно желчен:

– Эй, Джоки, ты добыла себе шапочку?! Успела встретить своё счастье?

Девушка не ответила, раздраженно пожав плечами, но он не успокоился и стал рассказывать парням древнейший бородатый анекдот:

– Представьте, идёт наша Джоки, вся такая прекрасная, и тут с небес опускается навороченный флаер от Бентли, прикиньте? Оттуда выглядывает крутой мужик и приглашает нашу Джоки прокатиться…

– Йоши, если ты не захлопнешь пасть, я вырву тебе яйца через глотку!

– О’кей, дорогуша. Хорошо, не тебя – просто какую-то девку приглашает. Она сначала ломается, но всё же садится, флаер взлетает, а мужик расстёгивает ширинку и приказывает: «Соси!» Джо… девка в крик, а он такой: «Дорогая, вы не поняли. Сейчас у нас будет секс, а потом я отвезу вас в шикарный ресторан, мы закажем нежнейшую центаврианскую кентаврятину, запьём её марсианским яблочным вином, я подарю вам букет настоящих ландышей и предложу руку и сердце. Если вы согласитесь, мы поженимся в юпитерианском развлекательном центре, где отдыхают только сливки общества, а потом я засыплю вас подарками: куплю диадему из чёрных алмазов Алголя, новейший iPing, шубу из синобарских шеншелей…». И тут Джо… девка приподнимает голову и, не отрываясь от его члена, говорит: «…и фапотьку!» – Йоши отвратительно зачмокал.

Парни заржали, а Джоконда в ярости хлопнула дверью своего модуля. «Постыдился бы заплесневелые байки травить, мудила. Дождётся, яйца ему я точно однажды выдеру, да ещё и сожрать заставлю!»

Хотела сорвать с головы цветок, вызвавший столь мерзкие насмешки, но взглянула в зеркало и замерла: растение в её волосах слегка изменилось, приобретя розоватый оттенок. Пушистые лепестки раскрылись, бросая на лицо неуловимый тёплый отблеск. И в этом свете серые пряди действительно казались серебристо-пепельными, кожа – фарфоровой, а глаза – тёмными и загадочными.

«Ого, – подумала она, – кажется, я уже нашла свою бизнес-идею. Только нужно хорошенько разобраться, прежде чем болтать». Аккуратно выпутала цветок из волос – он слегка прилип к коже тоненькими корешками, но оторвался без труда. Положила в контейнер с водой и снова посмотрела в зеркало – очарование понемногу рассеивалось. Но следы его исчезли не сразу, и, когда девушка вышла к ужину, её бойфренд, химик Чарли Скрябин, заметил с некоторым удивлением:

– Джоки, отлично выглядишь.

Сам Чарли тоже красотой не блистал, вдвоём они составляли образцовую парочку лузеров – толстуха и маленький семит, похожий на обезьянку, умненький, но нестатусный. Оба считались очень хорошими специалистами, и только это помогло им пробиться в элитный круг Космических Маркетологов. Сблизились они в основном потому, что никто, более популярный, не удостаивал их вниманием.

Сейчас Джоконда решила, что Чарли подойдёт для её целей как нельзя лучше, и, едва выйдя из-за стола, шепнула:

– Через полчаса загляни ко мне, хочу кое-что показать.

Когда она отозвалась на его стук и открыла, Чарли присвистнул: девушка зачесала волосы как-то по-особенному, на левом виске розовел цветок, лицо сияло. Он шагнул в модуль, но увесистая Джоки выпихнула его за дверь:

– Пойдём-пойдём, это недалеко.

Через четверть часа они уже были у дерева. Джоконда встала на цыпочки, сорвала одно соцветие и прикрепила его к буйным кудрям Чарли.

– Как мило, Джоки, но к чему это всё?

– Узнаешь.

Они вернулись незамеченными, и девушка первым делом подвела Чарли к зеркалу. О да, он преобразился. Нет, красавцем не стал, но круги под глазами сгладились, кожа посвежела. Его цветок тоже изменил окраску, но сделался не розовым, а золотисто-охряным.

– Отлично, – сказала Джоконда, – я уж боялась, что мой крови насосался. А он просто подстраивает оттенок.

– Ты о чём, красотка? – спросил Чарли и ущипнул её за широченную задницу.

– Очнись, парень, мы на пороге больших денег. Похоже, вот эта сраная растительность у тебя на башке – и я сейчас не про патлы – гениальный симбионт. Подстраивается под биотоки организма, меняя цвет на максимально подходящий к внешности. Видит бог, с твоей-то рожей это нелёгкая задача, но он справляется. Ты почти красавчик! – и она похлопала Чарли по плечу так, что он слегка покачнулся.

– Завтра мы должны засесть в лаборатории. Ты исследуешь оба цветка и заодно ещё несколько эээ… девственных. Посмотрим, как меняется их биохимия от контакта. Потом нужно проверить нашу кровь, нет ли последствий. Параллельно изучим остальные свойства – чует моё сердце, у них много талантов.

– Завтра… – откликнулся Чарли, – завтра. А сейчас…

Он обхватил свою толстую подругу и начал подталкивать к постели. И на руках бы донёс, да силёнок маловато. Но Джоконда и не думала возражать, она ощутила необычное возбуждение и какую-то особенную нежность к этому человеку. Уж что-что, а нежность ей несвойственна, а вот поди ж ты…

Завтрак они проспали. Это была такая ночь любви, какой у них ни разу не случалось. Джоконда никогда не использовала слова «любовь» для обозначения совокуплений, но тут оно само выскочило.

Вышли из модуля, держась за руки. Правда, им хватило ума снять цветы и положить в закрытый контейнер, но и без того их счастливый вид привлёк ненужное внимание. Йоши, попавшийся навстречу, собирался бросить какую-то гадость, но всмотрелся в их лица и прикусил язык. Парочка быстро прошла к личной лаборатории Чарли и затворилась в ней на трое суток. Изредка кто-нибудь из них вылезал наружу то к дереву за образцами, то в столовую за горячей едой, но сразу же возвращался, не задерживаясь и не отвечая на вопросы.

Впрочем, их уединение не вызвало особого любопытства – на базе все были сами по себе, каждый занят свом делом, а уж странности в поведении каких-то лузеров никого не интересовали. Правда, Йоши пытался разнюхать, что происходит, крутился около модуля, но так ничего и не узнал.

Утром четвёртого дня дверь распахнулась, и Чарли с Джокондой вышли на улицу, девушка несла контейнер, а парень – стопку бумаг. Решительным шагом они проследовали в самое главное место на базе – в Патентное Бюро. Именно там заверялись все открытия, там выдавался документ с высочайшими степенями защиты, гарантирующий права исследователей на продажу и внедрение всего найденного. Конечно, 33 % дохода уходили правительству, профинансировавшему экспедицию, но если коммерческий эффект был значительным, то и две трети оставались впечатляющей суммой.

Господа Минг и Скрябин заявили, что желают зарегистрировать патент на использование биоактивного многофункционального гаджета. Суть новшества: инопланетный организм, подстраиваясь под биотоки пользователя, меняет его энергетическое поле. Начальные исследования показали, что:

• во-первых, это красиво (на такой формулировке почему-то настоял Чарли);

• во-вторых, во внешности пользователя наблюдаются положительные изменения;

• в-третьих, возрастает энергетический потенциал, интеллектуальные и сексуальные возможности;

• в-четвёртых, между парой пользователей устанавливается эмоциональный контакт, вплоть до обмена несложными мыслями.

Побочных отрицательных эффектов пока не выявлено.

Для заверения документов потребовалась подпись двух свидетелей. Секретарь выглянул на улицу и увидел Йоши, который слонялся неподалёку со своим голубком.

– Эй, парни, зайдите, нужно зафиксировать договор века.

Йоши радостно кивнул, но потом, по мере зачитывания текста, сник: даже поверхностный коммерческий прогноз впечатлял.

– Кстати, Джоки… Джоконда, – поправился он, – как ты думаешь назвать своё детище? Удачный нейминг – половина успеха.

– Ты как всегда прав, Йоши, – ехидно усмехнулась она, – уже решено. Я назову его «шапочка».

* * *

Всего несколько месяцев понадобилось шапочкам, чтобы стать любимейшей игрушкой землян. В давние медлительные времена на лабораторное изучение уходило не меньше года, прежде чем новинку выпускали к потребителю. Сейчас о таком смешно и говорить – притормози, и всё, информация утечёт, рынок заполнят пиратские копии или контрабанда. Поэтому большинство продукции продавали со стандартной пометкой «безопасность на риске покупателя». Только кто же станет думать о последствиях, когда возникает шанс мгновенно стать красивей, сексуальней и сообразительней. Шанс, правда, поначалу не особенно доступный: как водится, первые экземпляры продавались по баснословной цене. Но на Цоцериа уже нашли бесчисленные колонии шапочек, и скорость поставок ограничивалась только бизнес-планом.

Лицом рекламной кампании стала сама Джоконда, её фотографии «до» и «после» заполонили эфир. Это гораздо эффективней, чем цеплять шапочку на обычную красотку – публика собственными глазами видела, как щекастая дурнушка превратилась в секс-символ с загадочной полуулыбкой. К тому же вчерашняя студентка стремительно ворвалась в список богатейших людей планеты. Налицо история про Золушку – обычной девчонке просто повезло, а теперь у её ног весь мир. Был даже принц – маленький Чарли. Да, не полубог с рекламной картинки, но во время шоу эти двое смотрели друг на друга с такой любовью, что домохозяйки у экранов утыкались в платочки и заливались сладостными слезами. На всех настоящих принцев не хватит, но зато с помощью шапочки собственный посвежевший муж наконец-то полюбит так, как всегда хотелось.

А мужчинам, в свою очередь, подмигивал Чарли, обещая невиданную постельную резвость: поверьте, парни, только абсолютно удовлетворённая женщина может так молчать и улыбаться…

Всё это было отличной приманкой для простых душ, а интеллектуальная и творческая элита попалась в другие сети. Группа Космических Маркетологов, ставших первыми подопытными пользователями, сработала как никогда успешно, привезя на Землю на 40 % больше хабара, чем самые удачные прошлые экспедиции. Причём многие открытия были сделаны после того, как студенты обзавелись биогаджетами – наблюдательность, интуиция и логика обострились в разы, зачастую в дело пошли исследованные ранее объекты, которые в первом приближении показались бесполезными. Теперь же изящные и остроумные решения возникали будто сами собой.

Понятно, что бизнесмены, художники, ученые и политики не могли устоять перед перспективой креативного скачка. Более того, игрок, не использующий эту возможность, немедленно вытеснялся с поля.

Обеспеченная молодёжь ни о чём таком не думала и просто наслаждалась новым украшением, сексуальным стимулятором и средством связи. Если у парочки получалось транслировать друг другу коротенькие мысли, это означало, что у них отношения и «любовь навсегда», а если нет – стоило сменить партнёра и поискать другого хотя бы ради столь занимательной игры. Вошло в обиход выражение «шапочка знает» – например, кто или что тебе больше подойдёт; или наоборот, «а шапочка его знает…» – в случае полной неопределённости.

Поначалу в знак особой близости влюблённые и друзья пытались обмениваться гаджетами, но растения чахли, да и пользователи чувствовали дискомфорт. Зато выяснилось, что можно группироваться по цветам, и это весьма увлекательно. Немедленно установилась иерархия: малиновые шапочки считались самыми крутыми, они как бы иллюстрировали высокий эротический потенциал обладателя. Предполагалось, что, чем светлее тон, тем качество менее выражено. Преобладание золотисто-жёлтой гаммы выдавало интеллектуала, красной – агрессора, оранжевой – прирожденного бизнесмена, голубой – истерика, синей – творческую натуру, а зелёная намекала, что данный тип недалеко ушел от растения. Уже были случаи цветовой дискриминации, когда среди соискателей довольно солидных должностей предпочтение отдавалось претенденту в шапочке определённого оттенка. Находились такие, кто пытался перекрасить лепестки, но посторонние красители отторгались, а человек некоторое время испытывал сильную головную боль.

Исподволь вошел в моду здоровый образ жизни – от алкоголя, наркотиков и даже от табачного дыма цвета тускнели. Да и тяга к веществам постепенно исчезала, обладатели шапочек после месяца ношения становились заметно крепче и уравновешенней. Когда этот факт обнаружился, по Земле прокатилась волна ликования – оказывается, человечество незаметно для себя стало на путь оздоровления. Средства массовой информации окрестили явление «спектральной революцией».

Уже через полгода шапочки из категории товаров класса люкс перешли в мидл-маркет. Ещё немного, и они будут доступны всем. Буквально на глазах из ничего выросла целая финансовая империя, во главе которой оказались бывшие студенты Минг и Скрябин.

Мир менялся, приспосабливаясь к новым условиям, со скрипом перестраивались на новый лад политика, экономика и культура.

А парочка героев, инициировавших всё это, затворилась в бронированном убежище на самом краю Земли, в отдалении от столиц. Целые дни они проводили в саду на нижнем уровне, среди благоухающих растений, привезённых из множества миров, наслаждались тёплой влажной атмосферой, грелись под лампами, имитирующими солнечный свет, изредка перебрасываясь ленивыми мысленными репликами:

– А всё-таки это невероятно.

– Да, кто бы мог подумать.

– Ты ожидал чего-то подобного?

– Конечно нет.

И, в самом деле, кто мог предположить, что обычные с виду источники питания и средства передвижения таят столько возможностей. При всей своей сложности они легкоуправляемые, эргономичные, настраиваемые, многозадачные и просто забавные – короче говоря, идеальные устройства для пользователей с высокими запросами. Цивилизация совершенных Мыслителей наконец-то встретилась и объединилась с совершенными исполнителями. Вместе они превратят вселенную в Сад Безупречности.

– Ты – величайшее из разумных существ, – всадник У’СКР протянул верхнюю конечность носителя и погладил всадника О’МГ по нежным зелёным лепесткам.

* * *

Джоконда чувствовала себя чертовски странно. Большую часть времени она была совершенно счастлива, и смутная улыбка, не сходящая с её губ, отражала истинное состояние души – равнодушное удовлетворение всем окружающим и, прежде всего, собой. Но иногда Джоконда замечала какие-то не то чтобы провалы, но воздушные ямы в восприятии, будто с её рассудком обходились как с клеткой болтливого попугайчика или с боевым соколом – надевали тёмный колпак, приглушая звуки и гася картинку. Впрочем, она всё-таки видела происходящее вокруг, но не имела возможности проанализировать события, реальность скользила мимо её сознания.

К счастью (или к сожалению, как посмотреть), Джоконду всегда отличал специфический навык мышления: ей достаточно было окинуть комнату беглым взглядом, чтобы потом, на досуге, достать из памяти изображение и будто пересмотреть фотографию. Таким образом могла «найти» какой-нибудь забытый на столе блокнот, хотя в тот момент, когда оглядывалась, он её не интересовал и внимание на нём не фиксировалось.

Когда пыталась тем же способом припомнить картинки, увиденные под «колпачком», неизменно накатывала жесткая головная боль. Джоконда уже отвыкла от столь сильных ощущений, заботливая шапочка обычно гасила все острые переживания, но именно это побуждало её снова и снова возвращаться туда, где больно. Ах, будь она крысой, удары живо отучили бы от неправильного поведения, но человек гораздо сложней и странней. Джоконду волновала боль. Нет, законченной мазохисткой она себя не считала, но, будучи властной и мощной, иногда нуждалась в чём-то, что сильнее, просто, чтобы ощутить себя более живой. Боль напоминала пощёчину, полученную от отца, который застиг её, двенадцатилетнюю, за просмотром коллекции домашнего порно. Она служила сигналом: «этого – нельзя» и одновременно «это – возбуждает», «это – интересно».

И теперь Джоконда чувствовала, что должна сопротивляться, когда её клетку снова и снова закрывают тёмным, должна пересматривать отложенные воспоминания, потому что это – интересно.

Элвис-Мария аль Фаттех страшно гордился своей работой. Подумать только, получил шапочку в подарок от родителей на совершеннолетие, а уже через месяц выдержал огромный конкурс и занял место охранника в башне «Сада Безупречности» – именно так назывался центральный офис компании «Минг и Скрябин». Поговаривали, что сами-то Джоконда и Чарли предпочитают проводить дни в каком-то отдалённом убежище, но для деловых встреч верхушка корпорации собирается в высотном здании на побережье одного из тёплых Земных морей. И Элвис обрёл доступ в комнату на втором этаже, в которой на полусотне мониторов демонстрировалась тайная жизнь «Сада». В основном ничего особенного: под наблюдением находились входы, выходы, посадочная площадка на крыше, служебные помещения, залы заседаний. Но были и роскошные оранжереи, бассейны, кабинеты для совещаний в узком кругу, все в золотистой коже и натуральном дереве, такие шикарные, что Элвис не сомневался: если загадочная Джоконда и появляется в этом здании, то именно здесь. Как и многие юноши его возраста, он отчаянно восхищался госпожой Минг, которая сделала открытие, изменившее жизнь планеты. Элвис мечтал заполучить несколько видеозаписей с ней и всегда держал наготове крошечную флэшку. Он желал бы иметь их исключительно для себя – хотя к бледно-красному цвету его шапочки, идеально подходящему для охранника, примешивался оранжевый оттенок, отражающий склонность к бизнесу, Элвис и не думал о возможности продать какие-либо материалы на сторону. По понятным причинам: не собирался терять работу и ссориться с самой влиятельной организацией на Земле.

Поэтому, когда уже на четвёртый день его дежурства на одном из мониторов показалась небольшая процессия, состоящая из четырёх мужчин в тёмных костюмах и дамы в белом плаще с алой подкладкой, Элвис, не держа в уме ничего дурного, подключил свою флэшку и начал запись. Он не сомневался, что нарушает правила лишь самую малость: ведь на мониторы не поступает звук, а собственно картинка вряд ли может содержать секретную информацию.

Он думал так примерно четверть часа, потом изменился в лице, прервал запись и попытался покинуть здание.

Если бы Элвис ни с кем не встретился по дороге, возможно, ему это и удалось бы. Но дежурный на выходе, приветливо кивнувший ещё издали, вдруг застыл, а потом резко ударил по кнопке тревоги. Элвис был ещё жив, когда поворачивался навстречу бегущим охранникам, а в следующее мгновение уже героически пал «при попытке отразить атаку террористов», как позже сообщили его безутешной семье.

Тело немедленно доставили в лабораторию, и в то время как один из медиков спешно обыскивал покойника, второй осторожно снимал с окровавленного виска шапочку. Растение теряло цвет и увядало на глазах, было видно, что экстренное расставание с носителем не пошло ему на пользу. Открылась дверь и в лабораторию ворвался Йоши Пе’трофф. Он оглядел вещи Элвиса, сунул в карман флэшку, подхватил контейнер с питательным раствором, в котором погибал цветок, и выбежал к лифту. Через несколько минут он уже входил в комнату, где его ждали Джоконда, Чарли и ещё двое носителей из числа самых первых – Бриан Берг, руководитель той знаменитой экспедиции на Цоцериа, и Готлиб Ши, планетолог. Точнее, всадника О’ЙО ждали всадники О’МГ, У’СКР, У’БЕР и У’ШИ, а носители были отключены. Собственно, момент отключения и запечатлел несчастный Элвис. Конечно, зрелище не для слабонервных: лица людей превращаются в восковые маски, глаза закатываются, а шапочки теряют индивидуальные цвета, становясь одинаково зелёными, и начинают энергично шевелить лепестками, будто разминаясь после спячки.

К сожалению, всадник У’ФАТ ещё недостаточно свыкся со своим носителем и не смог заблокировать его вовремя, но как только Элвис приблизился к дежурному, который находился под абсолютным контролем, всадники обменялись сигналами, и остальное было делом техники – тревога, охрана, задержание (выстрелы, правда, оказались лишними). Впрочем, неполнота слияния давала У’ФАТ некоторые шансы выжить: «горячее» прерывание связи чаще всего становилось убийственным для всадника, если человек и шапочка находились в длительном контакте. Да и «холодное» отключение – когда всадник покидал живого носителя и немедленно перемещался в контейнер с питательной средой, – было крайне опасно при давнем слиянии. Всадник выживал примерно в четверти случаев, а человек погибал всегда. С неразумными носителями эта проблема не возникает, но и подлинная близость с ними невозможна. Что ж, такова цена, которую высшие платят за союз с низшими. Милосердие наказуемо: Мыслители, взявшие на себя руководство менее развитыми существами, принимают и риски, и часть судьбы своих подопечных. Некоторые скептически настроенные умы высказывали сомнение, стоит ли жертвовать жизнями Мыслителей, чтобы привести в Сад Безупречности дикарей. Но всадник О’МГ, инициировавший этот процесс и, естественно, ставший во главе его, транслировал потрясающую речь. «Уж если Вселенная посылает нам этих несчастных, мы обязаны взять их под контроль. Очевидно, что цивилизация людей, подстёгиваемая неукротимой страстью к потреблению, несётся под откос. Я не могу отступиться, ибо полон жалости». Кое-кто отметил, что всё это «отдаёт человечинкой», но большинство Мыслителей были покорены и самые блестящие умы подвержены гордыне мессианства.

И теперь всадники с глубокой скорбью наблюдали за агонией своего брата. Он вступил в контакт с носителем всего месяц назад, но успел достичь с ним определённой близости, и смертный шок человека сейчас уничтожал могучий высший разум. Всадники протянули к умирающему мысленные лучи поддержки, но предусмотрительно закрыли обратную связь, чтобы боль и ужас их не захлестнули.

Когда всё закончилось, О’ЙО не удержался от упрёка:

– Итак, О’МГ, в соответствии с твоими идеями мы только что скормили дикарям ещё одного брата. Но жертвоприношение не снимает основного вопроса сегодняшней встречи: что делать с Джоки? – чужой носитель настолько раздражал О’ЙО, что он соизволил запомнить человеческое имя. Джоки мешала. Она до сих пор сопротивлялась абсолютному контролю, что было, во-первых, поразительно, а во-вторых, крайне опасно: ведь её всадник – лидер всего движения, и его носитель должен быть полностью управляем.

О’МГ не мог найти хороший выход из ситуации. Напрашивалось очевидное – сменить человека. Но все присутствующие понимали, что эта попытка, скорее всего, повлечёт за собой гибель всадника. Даже для безопасности общего дела О’МГ не готов был покинуть несовершенный мир прямо сейчас, поэтому он попытался отсрочить решение:

– Мне нужно ещё пятьдесят земных суток, и я её приручу.

– А если нет?

– А если нет, мы снова это обсудим.

– Тридцать. У тебя есть тридцать земных суток, а потом мы встретимся.

«О’ЙО явно метит на место лидера. Интересно, как он собирается обойти У’СКР? Впрочем, это не первоочередной вопрос. Вот что делать с Джоки…»

* * *

В обществе Мыслителей было не так уж много табу – разве можно всерьёз пытаться ограничивать разум, – но имеющиеся соблюдались неукоснительно, даже если казались не совсем очевидными. Главный запрет касался носителей: ни при каких обстоятельствах недопустим прямой контакт интеллектов. Всадник может сколько угодно управлять рефлексами и копаться в мозгах своего подопечного, но не должен обращаться к нему с прямой речью, вступать в диалог: во-первых, это выдало бы разумность Мыслителей, а во-вторых, могло привести к образованию «неуставных» отношений. Всадники не знали, почему эта вторая, на вид пустяковая причина стоит в одном ряду с фактом обнаружения их истинной сущности. Запрет пришёл из глубины тысячелетий, со времён, когда они впервые столкнулись с разумными носителями. Тот контакт закончился катастрофой, но в чём она состояла, забылось. Мыслители почти не хранили информацию, считая, что она того не заслуживает: её всюду полно, вопрос лишь в сборе и обработке, а в этом их мозг не знал равных. Человеческие мемы «шапочка знает» и «шапочка всё видит» оказались поразительно точными. Всадники действительно осознавали структуру окружающего мира, как никто. Личностям, которые так полно существуют «здесь и сейчас», долгая память ни к чему. Странно, что сохранился запрет на диалог – ведь после давней неудачи разумных носителей им не попадалось, следующими стали люди.

О’МГ решил, что готовность, с которой всадники извлекли из прошлого и приняли на веру ветхое табу, не достойна Мыслителей. Конечно, нельзя обнаруживать себя, пока 90 % человечества «не осёдлано», но другой резон выглядит вовсе бессмысленным. Какой вред возможен от общения на уровне интеллектов? Какая такая привязанность способна образоваться? Всадники испытывали лёгкое отвращение, прикасаясь к косным дикарским рассудкам, так что ни о каких особых отношениях с «лошадью» речи не шло. Только брезгливая снисходительность, подкреплённая необходимостью заботы о носителе, раз уж сроки их жизней так фатально связаны.

О’МГ много думал о собственной миссии – не только в человеческом мире, но и среди своего народа. Фактически он сильно укоротил век каждого индивидуума, ведь, пользуясь неразумными носителями, всадники жили в разы дольше (в этом случае «холодная» замена происходила безболезненно). Но качественный скачок в развитии цивилизации того стоил, а увеличение срока службы людей – дело техники. И ради всех Мыслителей он должен сделать следующий неслыханный ход – побеседовать с Джоки.

О’МГ выбрал один из первых дней её цикла, когда Джоки предпочитала оставаться в одиночестве, а Чарли благоразумно держался подальше. В это время Джоки становилась менее агрессивной, но гораздо более грустной, чем обычно. О’МГ подозревал, что это видовая печаль самки, узнавшей, что она опять не беременна. Он рассудил, что именно сейчас ей будет приятно почувствовать себя менее одинокой.

После ужина, когда они наконец остались вдвоём в спальне, О’МГ осторожно позвал её тем именем, которое ей нравилось.

– Джоконда.

Эффект получился ошеломляющий. Джоки вздрогнула и схватилась за голову.

– Это я, О’МГ, – и он показался.

Джоконда в одно мгновение увидела себя, опутанную множеством нитей-каналов, которые вели к её безобидной розовой шапочке. Контролировались эмоции, ощущения, гормональный баланс и ещё многое, чему она даже не знала названия. Объяснять ничего не понадобилось – она поняла всё и сразу.

О’МГ тоже испытал сильные ощущения. Исконная роль Мыслителя, это роль серого кардинала, чьё место всегда находится в тени. Сейчас он оказался на свету, на него посмотрели. И сила чужого внимания стала неожиданностью, никто и никогда не взирал на него – именно на него, на его личность, – с таким ужасом, восторгом и любопытством. Взаимодействие с другими Мыслителями не было столь наполненным. О’МГ едва сдержался, чтобы не откорректировать реакцию носителя в сторону большего восхищения, так это было приятно. Но теперь, увы, он ничего не мог сделать незаметно – таково оказалось последствие прямого контакта. И, кстати, не «носителя», а Джоки, – теперь и навсегда. Или даже Джоконды, раз ей так приятней.

– Ах вот, значит, как. Выходит, я притащила на Землю долбаных мозговых слизней, которые поработят мир! – и Джоконда внезапно залилась слезами.

– Посмотри на это иначе. Ты первая осуществила контакт с высшим разумом, теперь земляне под надёжным руководством, мы не дадим вам наделать глупостей и погибнуть… Эй, ну не надо, – О’МГ осторожно потянулся, чтобы подправить баланс дофамина и серотонина, но Джоконда взвизгнула:

– Не смей меня трогать!

– Хорошо, хорошо, только перестань плакать.

О’МГ одолевали сложные чувства: буквально с каждой минутой он попадал под влияние этой волнующей и нежной психики. С одной стороны, он видел, как рождается каждая эмоция и что нужно сделать, чтобы усилить её или, наоборот, пригасить в зародыше. Но, находясь в контакте, не мог противиться этой буре и был готов буквально на всё, чтобы Джоконда перестала рыдать. Стараясь сохранить здравый рассудок, попробовал прервать взаимодействие, ему почти удалось, но мир разом лишился части красок. О’МГ восстановил связь, решив, что неплохо контролирует ситуацию, поэтому можно продолжить диалог.

Джоконда тем временем утихла, и он перешёл ко второй части проблемы:

– Дорогая, возникли трудности с другими всадниками. Они заметили, что ты… что ты не такая, как другие носители, своевольная, сильная, яркая… – О’МГ с тревогой понял, что оперирует несвойственным ему лексиконом, но остановиться не сумел. – Ты необыкновенная женщина, Джоконда, их это пугает. Они хотят от тебя избавиться, точнее, от нас. Похоже, О’ЙО метит на наше место.

– Вот засранец!

– Ты права, дорогая, он коварный и властный тип. Я понял, что мне необходима твоя помощь…

Они беседовали до самой ночи, потом Джоконда устала, но не позволила О’МГ добавить ей немного бодрости «неестественным путём» и предпочла просто поспать. Она уже задремала, когда О’МГ начал осторожно поглаживать центр удовольствия. Джоконда поняла, что происходит, но не возразила. Если бы О’МГ предложил ей это, она бы, конечно, отказалась – не лабораторная крыса всё-таки, да и стыдно заниматься извращениями с собственной шапочкой. Но он промолчал и она промолчала, покачиваясь на волнах наслаждения, которое оказалось взаимным и несравнимым ни с чем, что им обоим когда-либо приходилось испытывать.

* * *

В назначенный срок О’МГ объявил совету директоров, что проблема улажена – Джоки подчинялась.

– И как ты этого добился? – спросил недовольный О’ЙО. Он-то надеялся одним махом избавиться и от соперника, и от его носителя, к которому питал необъяснимую ненависть.

– Люди прекрасно поддаются дрессировке. Я разработал комплекс положительных и отрицательных подкреплений и теперь могу включать и выключать носителя практически мгновенно. Суди сам.

Почти сразу же его лепестки начали розоветь, глаза Джоки стали осмысленными, она уставилась на О’ЙО и спросила изумлённо:

– Йоши, да ты никак сделался дебилом? – имея в виду цвет его шапочки. Но прежде чем ей ответили, Джоки снова превратилась в куклу с зелёным цветком.

– Блестяще! – одобрили всадники.

– Когда придёт в себя, решит, что ей всё показалось, – самодовольно заметил О’МГ. На самом деле они просто договорились, что Джоконда совершенно расслабится в нужный момент, но всадникам незачем об этом знать.

Они думали, что главная опасность позади, но однажды, после очередного совещания, которое Джоконда, как всегда, провела в отключке, О’МГ сообщил, что у них проблемы.

В народе поднялась очередная волна протеста, но если раньше недовольство масс касалось дискриминации «неосёдланных» (люди называли их «пустоголовыми»), теперь появилась иная причина. Некий Комитет Всеобщего Счастья потребовал бесплатной раздачи шапочек. У них даже лозунг был: «Шапочки для всех, даром, и пусть никто не уйдёт пустоголовым!». А ещё Комитет назвал своего главного врага, того, кто мешает установлению райской жизни на планете. Им оказалась Джоконда. Именно она определяет политику «Минг и Скрябин», задирает цены и лишает беднейшие слои населения возможности заполучить шапочку. Будто бы добродушный Чарли и остальные директора компании готовы отдавать товар за гроши, а вот алчная Джоконда возражает.

Это было чистейшей ложью: всадники стремились как можно скорее оседлать всех землян, но ничего не имели против денег, поэтому цены падали – медленно, но верно. Да и человеческую поговорку про бесплатный сыр в мышеловке они знали и потому остерегались навязывать халявное благоденствие.

Джоконда и О’МГ наблюдали трансляции со всей Земли – в мировых столицах то и дело вспыхивали демонстрации, кажущиеся стихийными, но удивительно похожие по набору лозунгов. Везде требовали дармового счастья и проклинали Джоконду. Хотя на митингах бушевали исключительно пустоголовые, О’МГ заподозрил, что беспорядки координируются единым центром, в котором заправляют всадники – уж очень на руку некоторым из них было крушение нынешнего главы компании. Собственно, неясным оставалось только одно: на чьей стороне У’СКР.

О’МГ попытался поговорить со своим ближайшим соратником, но беседы не получилось. Друг, с которым прежде проводили многие часы в необременительной болтовне, теперь всё реже отключал своего носителя для приватных встреч. На все предложения серьёзно обсудить ситуацию отмахивался, утверждая, что ничего страшного не происходит – «толпа диких животных завидует приручённым, как только мы оседлаем всех, проблемы исчезнут».

– Выходит, он в доле, – сказала Джоконда, – но теперь моя очередь выяснять отношения – я должна понять, на чьей стороне Чарли.

– Очевидно, дорогая, что твой драгоценный недоумок не может противостоять всаднику, – О’МГ терпеть не мог Чарли. Началось с того, что, когда Джоконда и Чарли занимались любовью, всадник вынужден был прерывать с ней контакт, потому что в эти часы его одолевали противоречивые эмоции: разделяя с Джокондой её удовольствие, чувствовал отвращение и, пожалуй, ревность. Только однажды он остался, зафиксировал все ощущения Джоконды, а потом, когда Чарли удалился в свою спальню, устроил безобразную сцену:

– Что такого даёт тебе этот кобелёк, чего не могу дать я?! Не веришь, что я годен для таких развлечений? Получай! – и он быстро, будто на ускоренной перемотке, прогнал Джоконду по всем этапам последнего сексуального акта. Когда она перестала корчиться, спросил злобно: – Понравилось?

Едва живая Джоконда ответила:

– Если ты, чёртов слизняк, ещё только раз попытаешься… своими руками сдеру тебя с головы и кину в камин. Пусть я тоже от этого сдохну, но измываться над собой не позволю.

Потом Джоконда сделала поразительную вещь – она отвернулась. Не то чтобы она прекратила контакт, такое было ей не по силам, но она как-то закрылась от всадника и будто перестала обращать на него внимание. О’МГ, конечно, мог бы применить силу – встряхнуть, покопаться в её рассудке и понять, как она это сделала. Но он боялся. Сказала же – в камин… и не это было самым страшным, О’МГ просто не хотел терять её дружбу. И так уже сотворил нечто непростительное. И несколько дней он не приставал к ней с беседами, но по-прежнему заботливо поддерживал и направлял. Потом они помирились.

Теперь Джоконда намеревалась сделать очередной шаг навстречу Чарли, и О’МГ не имел права ей мешать.

– Приятель, я в беде. Ты понимаешь, что происходит?

– Джоки, милая, что-то случилось?

– Ты случайно не заметил толпы пустоголовых, поливающих дерьмом моё имя? Может, обратил внимание – в офис нам пришлось добираться с усиленным конвоем.

– Ах это… Ерунда, Джоки, пошумят и перестанут. Им до тебя не добраться. Спокойной ночи, милая, – Чарли поцеловал её и ушёл.

– Убедилась? – немедленно спросил О’МГ.

– Он даже не захотел поговорить об этом, – Джоконде стало ужасно грустно. Почти год Чарли был ей очень близок, а теперь никого из людей рядом не осталось. – Я такая плохая девочка, что со мной не хотят дружить другие дети, только мозговые слизни…

– Ну, ну, малыш, я же лучше, чем какой-то кобелёк.

Надеясь исправить ситуацию, они придумали лотерею. Любой гражданин мог приобрести недорогой билет и выиграть сертификат на получение шапочки. О’МГ представил эту идею на совете директоров и получил общее одобрение, даже О’ЙО был вынужден проголосовать «за» – видимых причин для возражения не нашлось. О’МГ предложил поначалу сделать выигрышным каждый сотый билет, а со временем – пятидесятый, двадцатый, а потом и каждый второй. Постепенно все неосёдланные обзаведутся шапочками, и беспорядки утихнут сами собой.

Видимо, этот план показался О’ЙО настолько безупречным, что он решил форсировать события.

Когда Джоконда направлялась на очередное совещание – по странному стечению обстоятельств без Чарли и всего с одной машиной сопровождения, – её обстреляли. Охрана прикрывала хозяйский флаер, но он получил повреждения и вынужден был сесть. Джоконда не сомневалась, что внизу её ожидает засада, поэтому, как только коснулась земли, выпрыгнула из собственной умирающей машины, кинулась к флаеру охранника, который опустился рядом, и без разговоров вытащила из пилотского кресла парня в униформе. Плюхнулась на его место и немедленно взлетела.

Они поднялись так высоко, что городские улицы стали казаться ущельями. О’МГ на всякий случай перенастроил связь со служебной частоты на гражданскую – теперь они не могли напрямую общаться с Садом Безупречности, но зато ничем не отличались от обычного штатского флаера. О’МГ опасался, что их могут отследить нападавшие, но оказалось, опасаться следовало не только их. Поначалу собирались вернуться в убежище, к счастью, на полпути Джоки включила новости, и стало ясно, что обратной дороги нет. По всем каналам передавали сообщение: в корпорации произошли серьёзные кадровые перестановки, совет директоров теперь возглавляют Скрябин и Пе’трофф, и первое решение обновлённого кабинета – начать расследование финансовой деятельности госпожи Минг.

– Ну что, cavalier[6], мы пропали? – ласковое обращение, которое Джоконда придумала для своего всадника, сейчас прозвучало невесело.

– Всего лишь переходим к плану «Б», – бодро ответил О’МГ.

Он не признался ей, что во многом ситуация обострилась по его вине. Незадолго до отлёта он сделал последнюю попытку объясниться с бывшим другом наедине. У’СКР долго уклонялся от диалога, но, оказавшись зажатым в угол, неожиданно перешёл в наступление:

– Ты слишком слился со своим носителем, О’МГ! Твоя ментальная карта изменилась.

– О чём ты?

– О’МГ, дружище… от тебя воняет лошадью!

– Чтооооо?

– Фигурально выражаясь. Я вижу в твоём диапазоне следы чужого присутствия, которого нет ни у одного из нас. Понятия не имею, как это произошло. Возможно, в своей дрессуре ты зашёл слишком далеко. Не знай я тебя чуть лучше, решил бы, что запрет нарушен.

– А если бы и так?

– Нет! – У’СКР выразил неподдельный ужас, он даже носителя заставил отшатнуться, так ему захотелось оказаться подальше от предполагаемого преступника.

О’МГ успокоил его, как смог, но оказалось, недостаточно – на них началась официальная охота.

Теперь нужно утешить Джоконду и в самом деле перейти к этому чёртовому плану «Б».

– Дорогая, я обо всём позаботился. Через двадцать минут мы будем в космопорте, там нас ждёт корабль…

– Ха, не сомневаюсь, ждёт, прямо-таки с музыкой встречает!

– Девочка, я всё-таки Мыслитель. Ещё два месяца назад, когда запахло жареным, начал подготовку. У нас есть всё – транспорт, счета, убежище…. Доверься мне.

– Будто у меня есть другие варианты.

На территории порта перелёты гражданской техники запрещались, поэтому приземлились и перешли в автомобильный режим. Корабль стоял в секторе h, готовый к старту, и они покатили по нужной трассе. Вдруг на экране радара замаячил хлипкий блокпост – пара неосёдланных с передатчиками и шокерами поджидала их примерно в полумиле отсюда. Видимо, всерьёз их здесь не караулили.

– Проскочим, – О’МГ транслировал уверенность, которой не испытывал.

– Как?! – Джоконда впала в истерику с неприличной готовностью и заглушила двигатель, – мою рожу знает каждая собака!

– Дорогая… – он собирался предложить по-настоящему рискованную вещь и потому медлил, – здесь, в передней панели, встроен контейнер с питательной средой. Я могу ненадолго…

– Бросить меня одну? Чего ради? Тебе всё равно без меня не жить. Как и мне без тебя, чёрт бы вас побрал, паразитов проклятых.

– Ты знаешь, десять минут мы продержимся. Не забудь, что без шапочки ты… выглядишь несколько иначе…

– Намекаешь, я на самом деле уродина, да?

– Джоконда, не надо. Ты самая лучшая. Просто другая, ты была немного другая, но им хватит.

– Но за десять минут я не успею резко… подурнеть.

– Измениться. Перед уходом я форсирую процесс.

– Ладно, смотри только, не перестарайся, – всё-таки она была смелая девочка.

– Я нежно.

В висках заломило, и через мгновение Джоки поняла, что может снять шапочку. Из панели выехал контейнер, и она аккуратно положила в него то, что было частью её личности больше года. Она ощутила острый приступ одиночества – на уровне эмоций и клаустрофобии – на уровне восприятия, будто перед ней захлопнулось множество дверей, остался лишь узкий серый коридорчик – человеческие чувства.

Скучающие на посту Локки и Твидли, бывшие городские хулиганы, а ныне солдаты армии Всеобщего Счастья, увидели в подъезжающем флаере неприметную щекастую тётку в бесформенной чёрной куртке, чем-то смутно знакомую, что неудивительно, такие простецкие физиономии попадаются на каждой улице – усталые, обозлённые на жизнь, туповатые. Сучка Минг, которую они караулили, явно не из таких. К тому же эта была пустоголовой. Но для порядка следовало проявить строгость.

– Мадам, документы? – Локки блефовал, у него не было даже сканера для проверки карт идентификации, но тётка явно заволновалась и замямлила:

– Парни, я… забыла в офисе. Мне тут передать…

– Мадам, как это возможно? – притворно возмутился Твидли. – Нам придётся вас задержать.

Но тут её толстые щёки затряслись так противно, что Локки не выдержал:

– Ладно, плати пошлину и проезжай.

– Пооо… что?

– Деньги давай.

Джоконда озадаченно порылась в карманах. Кэша она не держала в руках уже несколько месяцев – он и раньше-то не часто был нужен, разве что для незаконных покупок, а в нынешнем её заоблачном мирке и вовсе не использовался.

По счастью, она нащупала плотный пластиковый прямоугольник – сертификат на получение шапочки, из тех, что разыгрывались в лотерею. Оказывается, у неё завалялся один.

– Парни, всё, что есть.

Она увидела, как вытянулись их лица, и поняла, что оплошала: плата за проезд была королевской.

– Ого. Тебе и в самом деле туда очень надо, – протянул Локки и отошёл, открывая дорогу.

Машина потихоньку тронулась с места, но тут Твидли уставился на карточку, украшенную царственным профилем Джоконды, потом на физиономию в кабине и завопил:

– Это она, клянусь, это сучка Минг! Ты посмотри, рубильник точно её, крючком, ни с чем не спутать!

Дальнейшее произошло мгновенно. Локки потянулся к передатчику, но Джоконда будто сбросила оцепенение и резко развернула машину, размазывая парня по дорожному покрытию. Мелькнуло перекошенное лицо Твидли, и Джоки, не целясь, метнула в него узкий клинок, который зачем-то носила за шелковым голенищем сапога. Рванула с места, хотя спешить уже стало незачем – эти двое уже ничего никому не сообщат. Но её гнала ярость, которую не доводилось испытывать так долго. Она ощущала свободу, совсем забытую, свободу быть злой, уродливой сукой, со вспышками адреналина, с собственным восприятием мира, пусть ограниченным, но своим. И ей не хотелось обратно, под шапочку.

Но с каждой секундой она чувствовала, как её организм, привыкший к жесткому управлению извне, идёт вразнос, буквально распадается. И ещё она чувствовала, что на расстоянии вытянутой руки, в контейнере, сейчас подыхает О’МГ, друг и, в конце концов, единственный кавалер, который у неё остался.

И она нажала на кнопку.

– Джоконда, девочка, не плачь, я этого не вынесу.

Они уже вылетели из системы и готовились к переходу в туннель, а Джоконда всё лила слёзы. О’МГ разработал сложный маршрут, который невозможно отследить и который в итоге приводил их в один райский уголок, загодя купленный и обустроенный. Но управлять кораблём в такой обстановке оказалось трудно.

– Всё будет ослепительно хорошо, я обещаю. Это чудесная планета, тебе понравится…

Джоконда слушала, захлёбываясь печалью. Зачем только ей дали вспомнить, каково это, быть свободной. Может, лучше бы сдохнуть, несясь на полной скорости, до последнего чувствуя волю. Но духу не хватило, а теперь-то чего реветь.

О’МГ заметил перемену настроения и усилил напор:

– Дорогая, тебя ждёт настоящий дворец…

– Тюряга меня ждёт, – она зло вытерла нос, – внутри собственной головы.

Он предпочёл не услышать последнюю реплику:

– Ты не заскучаешь ни на секунду, обещаю, я знаю тысячу способов развлечься, о… И, можешь не сомневаться, изгнание продлится недолго. Корпорация не продержится без нас, я оставил им кой-какие сюрпризы, не зря меня называли величайшим из разумных. Мои агенты… впрочем, об этом потом. Сейчас я намерен заниматься только тобой, твоими удовольствиями. Нас ждёт столько интересного, я подарю тебе целый мир…

– Ага, – ядовито ответила Джоконда, – целый мир. Ага. И фапотьку. И фапотьку в придачу.

…и мать их Агафья

Флаер пожарной службы набрал высоту и сделал последний круг над пепелищем. Можно сказать, не напрасно сгоняли на вызов. Возгорание в тайге было зафиксировано со спутника, но к прилёту команды огонь потушили местные. Здесь, оказывается, кто-то обитал, хотя по всем данным людей в этих непролазных чащах не числилось. Но капитан Капылофф нисколько не жалел времени, потраченного на вызов: и «полётные» положены, и новую информацию раздобыл, а ещё впервые увидел жилой деревянный дом. Вроде немудрено найти его посреди леса – из чего строить, если не из подручного материала, – но на Земле уже лет пятьдесят пользовались только «живым бетоном», который позволял за считаные часы возвести удобный и надёжный модуль, способный к тому же самовосстанавливаться. Капитан искренне не понимал, зачем отказываться от преимуществ прогресса, если дерево способно вот так вспыхнуть и сгореть в одночасье. Правда, пострадал только сарай, а избу отстоял хозяин, сумрачный высокий мужик. Капылофф подивился, откуда, из каких глубин памяти выскочило это забытое слово – «мужик», ведь оно уже много лет как выпало из обихода, а натуралов неопределённого возраста обычно называли мэн. Но к этому неухоженному типу, бородатому, со шрамом через щёку, с широкой сухой спиной, не шло ничего другого. Чистовец, что с него взять.

В конце двадцать первого учёные по локоть залезли в человеческий геном и копались там с наслаждением. Казалось, будто перед ними электрическая схема с множеством проводков и массой неизвестных возможностей. Переключи красненький, и вспыхнут лампочки, перережь зелёный, и всё к чертям взорвётся. Как? Почему? – неведомо. Но интересно до жути.

Анджей Зигманчик был не первым, кто обнаружил синенький проводок, ответственный за «устойчивость системы» – иммунитет. Но предыдущие попытки с ним поработать приводили к стремительному дисбалансу всех функций, и подопытный организм так или иначе уничтожал себя сам. И только этому парню удалось скомпенсировать отрицательные эффекты и перенастроить машинку так, чтобы она служила в разы дольше и не глючила. Ну, почти.

Никто толком не понял, как это было сделано, однако метод разработали, применили, и очень скоро человечество получило возможность избавиться от всех мыслимых болячек. И кто же от такого откажется? В кратчайшие сроки необходимым изменениям подверглось почти всё население Земли, кроме исчезающе малого числа упрямцев, которым какая-нибудь экзотическая вера не позволяла пользоваться благами цивилизации. И за следующий век они действительно почти исчезли, а в мире воцарилось здоровье, долголетие и средний возраст.

Ну да, люди старели очень медленно. Так медленно, что снижение рождаемости поначалу никого не напугало. На свете и без того полно народу, а перенаселённость давно была отчаянной проблемой. И потому тот факт, что теперь далеко не каждая женщина способна родить далеко не от каждого мужчины, никого особенно не шокировал. Поначалу.

Но постепенно в обществе возникло беспокойство – «а вдруг мы вымрем?!». Уже поговаривали, что Зигманчика следует вычеркнуть из Списка Благодетелей Человечества и занести в Список Врагов, будто он змей-искуситель, который обманом завлёк людей в западню. Это, конечно, несправедливо, лучше бы сами заранее подумали, ведь примитивная логика подсказывала, что если прежде процесс эволюции был нацелен на выживание вида и не слишком заботился об отдельных индивидуумах, то с перестановкой приоритетов ситуация обязана измениться.

Вторым после тревоги преобладающим чувством сделалась скука. Для множества людей дети были развлечением, объектом гордости, радостью, связующим звеном в браке, вкладом в будущее, реализацией собственных несбывшихся амбиций – да мало ли чем взрослые нагружают малышей, помимо обыкновенной нехитрой любви. И теперь это бремя стало некому нести.

Правительства, конечно, не допускали окончательного уныния – кому охота командовать депрессивными народами. Поэтому СМИ усердно подбрасывали новые игрушки и новые фетиши – например, зрелую сексуальность и безопасность. Культ молодости давно изгнали со страниц глянца как огорчительный (точно так же, как полтора столетия назад объявили бойкот хрупким красавицам в пользу ординарных толстушек). Теперь в чести очаровательные морщинки, умудрённый взгляд, мягкое тело и неторопливые движения, а гладкую упругость и порывистость оставили мячикам.

Что касается безопасности, то, несмотря на удлинившуюся жизнь, страх смерти буквально воцарился в сердцах. Во-первых, на кону стояло долгое здоровое будущее, жаль терять десятилетия зрелой активности, которыми раньше наслаждались, допустим, с двадцати до пятидесяти, теперь этот срок как минимум удвоился. А во-вторых, с отсутствием потомства собственная смертность ощущалась особенно остро. Дети раньше как-то позволяли «сохраниться перед дверью», а теперь из неё тянуло бессмысленностью и холодом.

И потому любые упоминания о смерти считались дурным тоном. Её прекратили поэтизировать, готы умылись и переоделись в разноцветное, сказочки о вампирах предали забвению – слишком похожи на правду оказались выдумки об этих мёртвых, бесплодных и жадных существах. Безопасность стала важнейшей характеристикой любого продукта и процесса, будь то автомобиль или дом, путешествие или общение. Скорости снизились в пользу надёжности, красотой жертвовали ради неуязвимости. Подсознательные идеалы воплощали то ли черепахи, то ли роботы.

Кстати, о роботах: немного стесняясь, люди постепенно смирялись с тем, что дети могут быть… эээ… не совсем настоящими. Сначала это казалось почти извращением, но с тоской пришлось как-то бороться, и к концу двадцать второго богатые могли купить очень хорошенького андроида, с широким набором функций, неплохим словарным запасом и почти совсем убедительного.

А самые богатые имели возможность усыновить настоящего живого ребёнка. Традиционно в Азии и Африке с младенцами обстояло чуть лучше, чем в остальном мире, и при очень большом желании, выраженном в виде чека с кучей нулей, удавалось заполучить крошечного цветного наследника.

Для бедных оставалась только надежда как-нибудь случайно зачать, совокупляясь как можно чаще и с кем попало, – вдруг да повезёт найти подходящего партнёра.

Имеющихся детей берегли, как… нет, не зеницу ока. Глаз можно заменить, а тут речь шла скорее о бессмертной душе (с которой, по большому счёту, человек так и не научился как следует обращаться). Малышей охраняли, оснащали чипами, прятали, обожествляли. Единственное преступление, за которое полагалась смертная казнь, это нанесение вреда ребёнку (в том числе и киднеппинг). В смысле доходности «чёрное усыновление» далеко опередило торговлю оружием, и только наркотики могли с ним как-то сравниться.

При этом ситуация с рождаемостью не была уж совсем катастрофической, но истерика вокруг неё постепенно приняла вселенские масштабы.

Таким образом, большая часть населения погрязла в неврозах и беспорядочном сексе.

Но где-то в глуши ещё оставались потомки тех, кто отказался подвергнуться изменению. Они проживали обычный человеческий срок, со всеми положенными недугами, рожали, умирали. Их поселения были крошечными и тщательно спрятанными, потому что иметь дело со взбесившимся человечеством они не желали. Называли себя чистовцами, имея в виду, что кровь их чиста, а быт свободен от высокотехнологических штучек, которые всё равно не принесли счастья остальному миру.

Капылофф со всей очевидностью понял, что перед ним чистовец. Закон запрещал чинить им неудобства и разглашать координаты убежищ, но государственных служащих обязали докладывать начальству, если кого-то удавалось обнаружить, ведь это не просто люди, но хранилища бесценного генетического материала. Случалось, чистовцы пытались убивать случайных свидетелей, поэтому пожарные были вооружены и вылетали на лесные вызовы командой.

Этот выглядел мирным и одиноким. Капылофф цепко осмотрел двор, но не заметил следов какой бы то ни было семьи. Может, вдовец, хотя кладбища поблизости не видно – капитан с отвращением вспомнил, что эти извращенцы относились к смерти так спокойно, что могли закапывать трупы неподалёку от своих домов, а потом приходить на могилы и проводить там значительное время, заботливо их украшая, вместо того чтобы обставлять смерть как можно незаметней.

Мысль казалась настолько неприятной, что Капылофф приказал пилоту немедленно взлетать. И лишь для порядка они сделали этот последний круг над уцелевшим домом, над выжженным чёрным пятном и небольшим аккуратным огородом.

Вдруг штурман выругался и быстро застучал по клавишам управления аэросъёмкой.

– Что? – Капылофф заглянул в монитор и тут же приказал: – Так, хорош, уходим, пока они не поняли. Теперь бы не спугнуть.

Потому что оптика показала то, чего они сами не смогли бы углядеть с высоты: тропинку, полускрытую кронами берёз и осин, по которой к дому двигались несколько фигурок, одна побольше и три, целых три, поменьше.

* * *

Выжидали до самой зимы. Все участники полёта сидели «с заклеенными ртами», подписку о неразглашении с них взяли такую, что лучше бы сжевать собственный язык, чем проболтаться. Им запретили обсуждать находку даже между собой, и Капылофф уже начал думать, что никаких последствий, кроме десятикратных премий всему экипажу, не будет.

Но в конце ноября, когда снег окончательно лёг, на базе появился гость из центра, очень тихий и очень значительный, судя по количеству неразговорчивой охраны, которая за ним следовала. Гость намеревался посетить чистовцев, но для начала встретился с капитаном.

– Поделитесь своими впечатлениями о хозяине. Как его зовут?

– Он не представился, господин… – Капылофф, повинуясь жесту, опустился на стул под лампой.

– И я не стану, уж извините. – Гость сидел за столом, прячась в тени, но капитан различал узкое лицо с длинным носом, унылый рот и непроницаемый тяжелый взгляд, контрастирующий с общей вялостью физиономии. – Так какой он?

– Запущенный мэн, лет семьдесят, хотя, кто их разберёт, чистовцев. Я смотрел старые фотографии, раньше уже под пятьдесят так выглядели. Крепкий, плечи – во, хотя сухой. Судя по коже, белка в рационе маловато. На левой щеке натуральный шрам, очевидно, в прошлом была травма, которой никто не занимался.

Капылофф внутренне содрогнулся. Он не считал себя кисейной барышней, его служба подразумевала некоторый риск. Конечно, пожары тушили исключительно с воздуха, а защитным костюмам могли позавидовать астронавты. Но всё равно это вам не кабинетная профессия. И тем не менее ему было неприятно даже представить, какой опасности этот человек подверг себя однажды, раз заработал такое, и как вообще можно существовать вдали от экстренной медицинской помощи.

– Темперамент?

– Закрытый, неприветливый тип.

– Решительный, опасный?

– Решительности ему не занимать, сарай вон сам потушил. Насчёт агрессивности не скажу, но чистовцы по сути дикие.

– Что ж, спасибо за информацию. Если ещё что-нибудь всплывёт, сообщайте.

Капылофф коротко поклонился и вышел, испытывая заметное облегчение. Вот уж кто был опасен, так этот тихий столичный гость с рыбьим взглядом и монотонным голосом.

Для визита выбрали ранний вечер. Гость взял с собой только пилота, и это казалось неслыханной смелостью. Флаер бесшумно опустился на пятачок возле дома, оставшийся после пожара, – за осень хозяин так и не отстроился заново. Гость приказал пилоту не выходить из машины без команды и выбрался из кабины. Снегу, казавшегося голубоватым в наступающих сумерках, намело по колено, а значит, в лесах и того больше. «Если спугнём, – думал гость, – идти им некуда». В доме светилось одно маленькое окно, и он постучал сначала в него, а потом в дверь.

Не меньше пяти минут прошло, прежде чем послышались шаги, и низкий голос без интонации произнёс:

– Кто.

– Откройте, нужно поговорить. Я один.

Время тянулось, как патока, но всё же раздался скрежет отодвигаемого засова, дверь приоткрылась, и гость вошёл, вдохнул тёплый запах сеней, учуял какую-то живность, взятую в дом на зиму. Следуя за хозяином, оказался в комнате с большой печью, столом и лавками, с отгороженным закутком, в котором действительно дремала коза с парой беленьких детёнышей. Огляделся – будто в старинный сказочный фильм попал. Тёмные образа в углу, которым гость, не зная, как выразить уважение, кивнул; антикварный самовар на грубом столе, коричневые глиняные кружки, две штуки.

Сели.

– Меня зовут Влад.

– Егор. Ну?

Гость помедлил.

– Я пришёл сказать тебе, что ты был прав. – Хозяин выразил недоумение одним лишь коротким взглядом. – Точнее, вы были правы, ну, ваши, чистовцы.

– Я знаю.

– Мы просрали будущее. Ты бы знал, что творится сейчас в большом мире. Тоска, страх и скука.

– Я знаю.

– Да откуда? Сидишь тут, окопался…. Хотя нет, ты-то знаешь, раз тебе и твоим хватило мудрости предвидеть всё это. Мы пытаемся исправить ситуацию, откатить, но Анджей давно на том свете, а второго такого гения пока не родилось, а может, и не будет уже, их ведь один на миллиард выходит, а где теперь тот миллиард новорожденных взять. И сейчас, Егор, я пришёл к тебе, потому что нам нужна твоя помощь.

Опять повисло молчание. Хозяин смотрел в маленькое слепое окошко и ждал.

– Ну?

– Ваши гены бесценны. Кто у тебя, мальчики, девочки?..

– Девки.

– Нам известно около двух десятков чистых детей – у нас, в Америке ещё, но большинство из них раскиданы по миру и никогда не встретятся, если мы об этом не позаботимся. Мальчикам нужны невесты, девчонкам – женихи. Кроме того, они могут стать донорами спермы, яйцеклеток…

– Нет.

– Егор, в этом нет греха, мы не собираемся превращать детей в инкубаторы, каждый из них сможет вести счастливую мирную жизнь среди себе подобных, а донорство – это пустяк, почти незаметная процедура.

– Я сказал, нет.

Влад приготовился возразить, но вгляделся в лицо хозяина и закрыл рот. Узкая физиономия гостя совсем заострилась, став похожей на крысиную мордочку, и если бы не твёрдый взгляд и высокий лоб, могло показаться, что это слабое безвольное существо. Но Влад был достаточно крепким, чтобы принять отказ.

– Что ж, нет, значит, нет. Мы всё равно за тобой присмотрим, вдруг понадобимся или передумаешь. Я сейчас уйду, только сделай милость, покажи мне… покажи мне их. Я очень давно не видел детей.

Егор встал, взял со стола чадящую свечку и мотнул головой – пошли. В сенях нагнулся, открыл люк в полу и поманил Влада. Они по очереди спустились по лесенке, Егор поднял свечу повыше и осветил просторный подпол. Сухие травы, картошка, вяленое мясо, бочка с соленьями – запасов немного, но перезимовать можно. Влад с любопытством осматривался и даже не сразу заметил женщину в домотканом платье, что забилась в угол, прикрывая от его взгляда детей.

– Гашка, не бойся.

Она подняла голову и мрачно глянула из-под платка. Помоложе мужа, но тоже усталая, неприветливая и, как сказал бы Капылофф, запущенная. Но Влад смотрел за её плечо, туда, где жались три маленькие девочки. Лет по пять, светловолосые близняшки, поразительно похожие между собой. У одной, правда, Влад приметил следы умственной отсталости.

Егор будто прочитал его мысли и без всякого смущения пояснил:

– Надька глупая у нас уродилась.

«Наверняка следствие близкородственных браков», – подумал Влад.

– Пошли.

Они выбрались в сени, и Влад только на пороге спросил:

– Как зовут твоих девочек?

– Верка, Надька и Любка. А жену Агафьей. Прощай.

– До свидания.

Увязая в снегу, побрёл к флаеру, стараясь наступать в собственные следы, которые уже слегка занесло. Перепуганный пилот заметно обрадовался его возвращению.

– Я уж беспокоился. Стартуем?

– Давай.

«Так, отлично. Одна, допустим, выбраковка, но другие две – отличный материал. Будем дожимать».

* * *

Капылофф возвращался домой в отличном настроении. Впереди его ждали долгие новогодние праздники, отдых на тёплом море с красивыми женщинами, почти целый месяц свободы и развлечений. Он намеревался удрать от холодной зимы как можно дальше, раз уж его финансовые дела сейчас так хороши.

Взбежал на крыльцо, отпер дверь, зашарил по стене в поисках выключателя, но краем глаза уловил в темноте какое-то движение, а потом разом накатила дурнота и беспомощность.

Очнулся в собственном кресле, обмотанный скотчем, как посылка. Рот ему, впрочем, не заклеили. Это и понятно, из дома на улицу всё равно не донеслось бы ни звука, отличная система звукоизоляции. Система охраны, кстати, тоже замечательная и очень надёжная, как его уверяли. «Надеюсь, у меня будет шанс подать рекламацию», – подумал Капылофф. Он не впал в панику – хотели бы убить, убили бы сразу, а остальное не так страшно, можно выкрутиться.

Напротив, на диванчике, сидели двое мужчин в чёрных куртках, люди без особых примет, в перчатках и лёгкой бесшумной обуви. Сзади, кажется, был кто-то ещё.

– Капитан, нам нужны координаты чистовца.

– Какого именно?

К виску прикоснулось что-то холодное, острое лезвие легко коснулось кожи, очертило ухо вокруг, и Капылофф почувствовал, как по щеке и затылку заструилась кровь.

– Ещё один глупый вопрос, и вам его совсем отрежут.

Было не больно, а только как-то возмутительно и не по-настоящему.

– Почему вы думаете, что я их не забыл?

– Это не очень глупый вопрос. Всего лишь нахальный, – собеседник кивнул, и вокруг второго уха запылала кровавая полоска, – но я отвечу. Координаты вы обязаны были запомнить, когда вылетали на вызов, таковы правила. А забыть потом вряд ли захотели после всего, что там увидели. У вас пока ещё есть нос. Трудновато вам будет обольщать марроканских красоток без носа.

Капылофф собрался с духом:

– Но меня же уничтожат, я подписку давал.

– Вот билет на самолёт, – человек помахал разноцветной бумажкой. – Если уедете на неделю раньше, никто особенно не удивится. А потом можно не возвращаться. Решайтесь, либо сдохнуть сейчас, после нескольких часов крайне неприятных пыток, либо поискать счастья в тёплых краях. О деньгах мы позаботимся.

– Что ж. Записывайте.

И Капылофф продиктовал цифры. Человек потребовал повторить и поднялся.

– Что ж, счастливого путешествия, капитан.

Капылофф успел почувствовать, как лезвие входит во впадинку на затылке, снизу вверх. Это было даже не особенно больно.

Дальнейшие события развивались стремительно. В заданный квадрат вылетели два флаера чёрных усыновителей, и почти сразу же их засекли госслужбы – за районом пристально наблюдали. Егор был во дворе, когда услышал надвигающийся гул и заметил в тёмном небе две машины.

– Гашка, – закричал он, – беги, Гашка, началось!

Оба понимали, что это может произойти в любой момент, в сенях с самого лета стоял заплечный мешок со всем необходимым, а глубоко в тайге была отрыта землянка как раз на такой случай, и Агафья знала, как её найти по им одним ведомым знакам. Но всё же не верила, что однажды это произойдёт. Бестолково метнулась, крикнула девочкам, которые выскочили почти сразу же, бросила каждой по пуховому платку, подхватила тревожный мешок и вдруг остановилась.

– Ты-то как?

– Я задержу их, Гашка. Пока до меня доберутся, ты успеешь уйти. Беги, дура!

И она побежала.

Егор вытолкнул на крыльцо козу с козлятами, задвинул засов и начал действовать очень быстро. Достал несколько промасленных тряпок, запалил от свечки и бросил на пол и на стол. Сухие доски почти сразу же занялись, дом стал наполняться дымом. Потом спустился в подпол и заперся изнутри. Он рассчитывал, что некоторое время понадобится, чтобы сломать дверь, потом его будут безуспешно искать в дыму, и, может, если дом успеет выгореть, их сочтут погибшими. Если же его найдут, что ж, у Гашки будет немного времени, чтобы скрыться.

Скоро, гораздо скорей, чем он надеялся, над головой раздался топот. Егор покрепче перехватил топор и отступил в темноту. Но тут наверху послышалась стрельба, а через несколько минут в подполе посветлело: кто-то открыл люк и повёл фонарём по стенам.

– Вылезай, дубина, а то сгоришь. Это я, Влад.

Егор бросился к нему.

– Я же говорил, мы наблюдали. Где семья, с тобой?

– Ушли.

– А, чёрт, то-то двое чёрных с собаками в лес понеслись. Перемудрил ты, парень.

Егор оттолкнул его и кинулся в чащу, выбирая одному ему известный маршрут. За ним устремились несколько солдат.

Он нёсся какими-то нечеловеческими скачками, и ни снег, ни спутанные ветки, казалось, не мешали ему. Так иногда бежишь во сне, заранее зная, что уже не успеть.

Он нашёл их на поляне. Двое чёрных стояли, вскинув оружие, собаки рвались с поводков, девочки замерли, прижавшись друг к другу, а у их ног лицом вниз лежала Гашка, и на спине её расцветало красное пятно, такое яркое на сером домотканом платье.

Чёрные начали медленно оборачиваться, и прямо в их перекошенные лица ударили пули, собаки взвизгнули, Влад заорал: «Не стрелять, идиоты, детей берегите!», а Егор всё продолжал свой долгий прыжок к телу жены и выкрикивал её имя, а голос не шёл.

Потом он переворачивал её, пытался заглянуть в глаза, баюкал её голову на груди – проделывал все те обычные и страшные движения, которые совершает каждый, кто встречается со смертью своей любви.

Влад стоял чуть в стороне, смотрел молча и вдруг спросил куда-то в пространство:

– Девочки… почему он не подошёл к девочкам? – обернулся и позвал: – Врача детям, быстро.

Почти сразу же появились солдаты с грудой одеял и человек с санитарной сумкой, который подбежал к девочкам и начал кутать их в тёплое, ощупывать, но вдруг отшатнулся.

– Шеф, это…

– Чёрт. Ладно, я понял.

Влад подошёл к Егору и толкнул в плечо. Тот поднял глаза, продолжая укачивать Агафью.

– Что ты с ними сделал, гад?

– Виноват я. Знал, что нельзя веру отцовскую предавать, знал, что потеряю её, а всё же пять годков у нас после было.

В то лето Любка с Веркой клещей наловили. Слыхал, что такое бывает, но сам не видел. За две недели обе сгорели. Когда Любку ломать начало, я не стерпел, за помощью кинулся. Ходы знаю, в четыре дня могу до людей дойти. Доктора добыл, прилетели, а тут Гашка сидит, девок к себе прижимает и молчит, а они холодные обе. Доктор мне и сказал про клеща. А потом ещё сказал, что Гашка гляди того умом тронется. Девок больше жизни любила. Надьку не так, она глупая, что с неё. Сидела сиднем на лавке, слюни пускала. Зато жива осталась.

И доктор сказал, надо Гашку вытаскивать. И способ есть – куклы эти. Я поначалу не верил, но чего терять-то. Он Гашку усыпил-успокоил, мы погрузились все и полетели. И кукол нам сделали, я посмотрел, правда, как живые. Мне мастер батарейки для них на много лет запас, по одной в год всего-то и надо.

Потрясённый Влад пробормотал:

– Так андроиды каких денег стоят, где ж ты взял столько?

– Я Надьку им отдал, мне сказали, в городе и таким рады. А они сделали троих.

– Ну ты и гад. Не жалко дитя своё?

– Гашку надо было вытаскивать, ты пойми. Уходила она. А так вернулась и пожила ещё со мной, целых пять годков.

– А что же, не видела она, что дети не растут, не едят…

– Она, Влад, тоже жить хотела. Увидела бы, так и ушла бы сразу, вот и не смотрела она туда. И ещё бы пожила, если бы вы на нас не вышли.

Над поляной повисла чистая ледяная тишина. Влад не нашёл слов, чтобы её нарушить, поэтому просто сделал знак солдатам, развернулся и пошёл к флаерам. «Перемудрил, это я перемудрил. А такая двухходовка красивая намечалась: чёрные нападают, а тут мы все в белом – спасаем, вывозим и далее по плану. Не судьба».

Егор поднялся, подхватил на руки жену и обернулся к девочкам:

– Ладно, пошли жить, куклы. Горе одно от вас.

Он отнёс её туда, где уже пять лет лежали девки, под большой камень, на котором сам нацарапал в своё время: «Вера, Любовь», а теперь ещё добавил «и мать их Агафья».

– А дурочка Надежда живучей всех оказалась, надо же.

Помоечник

(«Антисталкер»)

«Сталкерами» у нас в Хармонте называют отчаянных парней, которые на свой страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда всё, что им удается найти.

Пикник на обочине

Сначала его прозвали Трахуша, но эта кличка не имела никакого отношения к сексу – просто он был трахнутый, трахнутый на всю голову. Сколько его помнили, всегда бродил по улицам, неотрывно глядя под ноги, и искал, искал хоть что-нибудь – гайку, сломанную куклу, кошелёк, перчатку или игральную карту, выпавшую из колоды. Найдя, быстро поднимал с земли, почти не рассматривал и сразу клал в свою серую холщовую сумку. К вечеру она слегка тяжелела, и тогда Трахуша оттаскивал добычу домой. Говорят, единственная комната в его одноэтажном коттедже была забита мусором чуть не до потолка. И он никогда ничего не выносил оттуда, только – туда, расширяя, казалось, физические границы своего жилища каким-то аномальным способом. Потому что за те годы, что его помнил город, даже самая большая комната переполнилась бы хламом, а Трахуша всё не останавливался, волок к себе уцелевшие стеклянные пробки от давно разбитых графинов, железочки непонятного назначения, выпотрошенные будильники, дамские сумочки и деревянные ноги, осиротевшие со смертью владельцев. Постепенно к его кличке добавилось уточнение – Трахуша помоечный, а потом он стал просто Помоечник.

Надо признать, что был он избирательным и хватал далеко не весь городской мусор, сортируя находки по некоторому принципу, ведомому лишь ему одному. Почему, например, Помоечник решительно прятал в суму одинокую тапочку, но пренебрегал серебряной босоножкой? Чем приглянулась ему эта гнутая вилка и не угодила та? Отчего проржавевшая струбцина, но не стальной хомутик? Время от времени находились особо въедливые горожане, которые желали выяснить закономерность его действий и принимались расспрашивать, ходить за ним по пятам, сосредоточенно наблюдая, чуть ли не записывая находки. Многие пытались проникнуть в его дом, но тщетно. Помоечник не отвечал на вопросы, а незваным посетителям не открывал дверь. При всём своём очевидном безумии он был способен позвонить в полицию и потребовать, чтобы назойливых гостей прогнали. Формально он находился под защитой закона – ничего не крал, неудобств не причинял, положенные налоги и счета оплачивал исправно из каких-то давних сбережений. Его дом даже не вонял, хотя, кроме прочих странностей, Помоечник никогда ничего не выбрасывал – то есть всё вносил и ничего не выносил из своего коттеджа. Возможно, у него был какой-то утилизатор бытовых отходов, но толком никто ничего не знал.

В конце концов обыватели смирились с тем, что есть в их городе этакая необъяснимая ходячая достопримечательность.

В самом деле, за столько лет ко всему можно привыкнуть, даже к ежедневному созерцанию психа, бредущего с потупленной головой. Никто не считал, но на самом деле Помоечник занимался собирательством уже одиннадцать лет. И хватит уже называть его этой дурацкой кличкой – Седрик его звали, и никак иначе.

Отсчёт пошёл с кольца алисы. Оно лежало на желтоватом придорожном камне и поблескивало настоящим золотом, а внутри читалась гравировка с именем, так что всё было понятно с этим кольцом – и чьё оно, и что не потеряно, а оставлено здесь по доброй воле хозяйки.

Седрику тогда исполнилось двадцать девять, но он ещё не до конца перешёл в разряд зрелых мужчин, знакомые женщины называли его «парень» или «мальчик» в зависимости от возраста дамы, а чаще всего «иди сюда, милый». Светлые негустые волосы ёжиком, короткий нос и тяжёлый подбородок гарантировали, казалось бы, брутальную внешность, но слишком прозрачный взгляд, плывущий серым туманом, сбивал с толку. Седрик смотрел на мир чуть расфокусированно, и оттого казалось, что видит он не только всякий предмет, но и оборотную его сторону, и не только облик человека, но и многие его тайные мысли. Это тревожило мужчин и подкупало женщин, поэтому у Седрика всегда были некоторые сложности с поиском работы, зато никаких проблем с поиском любви. Когда люди узнавали Седрика поближе, ситуация менялась. Работодатели выясняли, что его прекрасное резюме системного аналитика полностью соответствует истине, а частая смена мест говорят лишь о том, что молодой человек быстро движется по карьерной лестнице не внутри одной корпорации, а от фирмы к фирме. Приличный капитал, доставшийся от родителей, позволял ему выбирать лучшее предложение, не хватаясь за первое попавшееся. Он был идеальным «постановщиком задач», анализировал проблемы IT-систем и находил способы их решения, да и просто хорошо чувствовал от природы взаимодействие деталей и их влияние на целое. Что же касается женщин, то они, наоборот, при близком знакомстве испытывали некоторое разочарование и тревогу. Под обволакивающей нежностью обнаруживалось жестковатое рацио – уж как-то слишком хорошо он знал, что им нужно, заметно лучше, чем они сами. В постели это было кстати, но при длительных отношениях женщина начинала чувствовать себя предсказуемой, как улитка в банке. Она всё чаще отводила глаза, и вместо того, чтобы таять от рассеянного серого взгляда, пряталась и лгала, просто чтобы сбить его со следа. Всё кончалось визгливыми вскриками «не дави на меня» и побегом к кому-то менее удобному, но не столь пугающему. Сторонние наблюдатели никогда не могли понять суть дамских претензий – такой мягкий молодой человек, надо же.

К моменту нахождения кольца алисы Седрик как раз переживал очередное расставание. Смешно – типичный мужской вопрос: «Ну чего ей не хватало?!» перед ним не стоял, он всегда точно знал, чего именно, и тщательно восполнял эту нехватку. Но отношения дохли, как рыбки у начинающего аквариумиста, и Седрик подозревал, что дело в какой-то глобальной неправильности экосистемы. Об этом он и размышлял, когда заметил на камне знак чьей-то разрушенной связи. Бездумно взял кольцо в руки, заглянул на внутреннюю сторону и увидел её, алису. Ему будто показали фотографии и кратко пояснили сюжет.

Брюнетка с ласковым голосом и лёгкими руками, которая не более двух часов назад решила, что этот парень ей больше не подходит. Сколько нежности в ней, надо же. Парню следовало чаще покусывать её за шею и целовать между лопаток, а он предпочитал… – тут Седрик понимающе улыбнулся, ему и самому это нравилось. Ещё ей стоило бы говорить… водить в… покупать…. Да, в общем, ничего особенного, парень бы справился, но он вечно делал не то.

Седрик вздохнул и убрал кольцо в карман. Он даже не особенно удивился внезапному озарению, с ним и раньше случались такие штуки, но касались они обычно работы или конкретных живых людей, с предметом это случилось впервые.

А потом он нашёл портсигар. Амбиций у тебя было выше крыши, грег, и, главное, как же легко их было воплотить. Не сболтнуть тогда лишнего на вечеринке; озвучить боссу идею, которая с ходу возникла на совещании; купить чуть менее дорогой телефон, но той же модели, что и у непосредственного начальника, а ты, дурак, взял дороже.

Дальше была перчатка миранды, сломанные часы оушена, кукла лайзы и ботинок томаса. С томаса-то и начался следующий этап.

Седрик привык приносить находки домой, раскладывать на столе, чтобы рассмотреть повнимательней. И в этот раз он случайно поместил кольцо алисы рядом с каблуком ботинка. Через секунду он понял, что эти два предмета как-то очень правильно выглядят рядом. Всю имеющуюся информацию о женщине он уже изучил, а вот мужчина был новым экспонатом в его коллекции, и Седрик задумчиво погладил стоптанный коричневый башмак. Так и есть. Этот чувак мог бы дать алисе всё, что она хочет, – и в сексе, и в общении, и даже на тот дурацкий спектакль сводил бы. Ну, почти всё… Седрик лихорадочно осмотрел стол и схватил лысого пупса – нет, не совсем, здесь должна быть какая-то игрушка, но не лайзы. Седрик набросил куртку и выскочил на улицу.

В тот вечер он так и не нашёл ничего подходящего, чтобы дополнить схему алиса – томас, но зато неожиданно подобрал для пожилой степенной миранды поводок терьерши скарлетт.

Со временем он понял, что может монтировать не только связи между людьми. Однажды нашёл пресс-папье со стола главы строительной компании и за три месяца собрал комплект предметов, который теоретически не дал бы ей развалиться, как это случилось полгода назад. Он усовершенствовал газонокосилку, присовокупив к её колесу ряд неожиданных предметов, так, что она в идеале смогла бы заменить полдюжины садовых механизмов и мини-холодильник в придачу при условии, что к ней приложили бы руки сэмуэль-карандаш, сван-пивная банка и элиза-расчёска. При этом Седрик не был технарём – только логиком, аналитиком и, может быть, немного ясновидцем.

Кольцо он встретил весной, а к зиме оставил работу – его нынешнее занятие было гораздо интересней, чем налаживание деятельности очередной фирмы, а родительское наследство позволяло прожить и так.

Иногда Седрик воплощал конкретную цель вроде создания суперкомпьютера, раз уж подвернулась многообещающая материнская плата, сеточка от фена и талантливая хайди-трусики, а чаще просто собирал говорящие предметы и приносил домой. Он держал в уме сначала десятки и сотни, а потом и тысячи начатых схем, и каждый раз, когда удавалось закрыть очередную, испытывал острое удовлетворение, гордость и даже, пожалуй, ликование. Случалось, что Седрик не удерживал в памяти все объекты, поэтому время от времени нужно было раскладывать предметы на полу (на столе уже не помещались), двигать, нащупывая неожиданные связи.

Существование его стало почти счастливым и наполненным. Лишь на третий год собирательства случилось событие, поколебавшее этот образ жизни. Он встретил мадину-шарфик.

Ах нет, он встретил настоящую живую Мадину. Просто увидел однажды на земле золотистый шарф, который его позвал, – потянулся, чтобы поднять, но со смущением понял, что это не сам по себе предмет. Шарф был завязан вокруг бёдер женщины, сидящей в кресле открытого кафе, лёгкий шёлк свешивался до самой земли, чутко лежал на камнях мостовой, каждую секунду норовя взлететь от порыва ветра. Но Седрик уже успел тронуть краешек.

Мадина, Мадина, как бы я мог любить тебя, и как бы ты, дурочка, могла быть со мной счастлива. Слишком хорошо я понимаю твои желания, но главное, я вижу, как легко ты исполнила бы мои. Он увидел города, в которые они могли приехать вместе, услышал единственно верные слова и почувствовал прикосновения, необходимые каждому из них.

Впрочем, к тому моменту он уже быстро шёл, почти бежал к своему дому. Мадина, сучка, зачем ты попалась мне? Седрик впервые за много месяцев отвёл ищущий взгляд от земли и взглянул на бледное небо, на светло-зелёные деревья, дождавшиеся весны. Какая гадость. Сколько же здесь незаконченности, неполноты, алогичности. Мгновение назад хаос поманил его иллюзией личного счастья, но Седрик помнил, что оно не выживает в нарушенной среде. Нужно делать свою работу, увеличивать количество совершенства в мире, и тогда, тогда, может быть…

Что готовые закрытые схемы у него в доме складываются в некую общую систему, он заметил довольно поздно, примерно через восемь лет после начала своей миссии. Но как только это случилось, короткие моменты счастливых озарений слились в постоянный поток – он осознал, что близок к созданию совершенного объекта, который не только будет безупречен сам по себе, но и сможет отстроить весь этот долбаный мир так, чтобы всё стало правильно.

На одиннадцатом году он понял, что ему осталось соединить последние два объекта. Чтобы добыть один из них, пришлось снова оторвать взгляд от земли. Хорошо ещё, что Седрик никогда не забывал подробности своих видений.

Мадина как раз выходила из дома, когда у порога возник полоумный Помоечник и сказал:

– Отдай мне шарф.

За годы, прошедшие с их первого контакта, о котором она, конечно же, не помнила, Мадина порядком растолстела и отяжелела, но по улице припустила как молодая. Этот вечно согнутый псих, когда распрямился, оказался выше на две головы, и такой длинноногий, что на три её мелких шажка приходился всего один его. Она бежала, путаясь в длинной юбке, тревожно озиралась в поисках полицейского, который, как назло, не попадался, а псих, почти не торопясь, шёл рядом и ровным голосом повторял:

– Отдай мне шарф. Золотистый шёлковый шарф у тебя был, ты не могла его выбросить. Мадина, отдай мне шарф.

Она внезапно остановилась. «Он знает моё имя. И у меня действительно есть чёртов шарф, в чемодане со старыми вещами». Мадина из сентиментальных соображений не выкидывала одежду своей юности, хотя не могла влезть в прежние платья и брюки. А этот шарф она повязывала на бёдра, и мужчины потом нервными пальцами распутывали тугой узел. Она вгляделась в лицо психа. Нет, нет, с ним ничего не могло быть. Может, лет пятнадцать назад ей бы понравился этот тяжёлый подбородок и странный серый взгляд, но не настолько же у неё короткая память – нет, с этим точно ничего не было. И всё же он знал её имя.

– Мадина, – медленно сказал он, – я не отстану. Отдай мне твой шарф.

Внезапно она успокоилась:

– Ладно, пойдём.

Они вернулись к её дому, она вошла и немедленно заперла дверь. На секунду мелькнула мысль вызвать полицию, но отчего-то Мадина не тронула телефон, а прямиком отправилась в гардеробную, зажгла свет, выдвинула нужный чемодан и довольно легко отыскала в ворохе разноцветных одёжек то, что требовалось. Отчего-то сжалось сердце. Она окунула лицо в тонкий шёлк и подумала, что не была счастлива ни с одним из тех, кто развязывал шарф на её бёдрах.

«Глупости это всё. Отдам, пусть псих радуется».

Она подошла к выходу, но помедлила, опустилась на колени и просунула скомканный кусок ткани в кошачью дверцу:

– Возьми и убирайся…

– Спасибо, Мадина. Больше я тебя не потревожу, – и она услышала его удаляющиеся шаги.

Седрик пружинистой походкой спешил к себе. Сегодня весь этот крошечный захолустный пригород изменится навсегда, да что там, весь мир будет вынужден измениться. Сегодня он завершит свою Систему.

В коттедже Седрик облегчённо защёлкнул все замки и осмотрелся. Часть объектов, сгруппированных в устойчивые схемы, лежала на полу, часть размещалась на полочках или свешивалась с потолка на разной высоте – потому что взаиморасположение групп имело огромное значение. В сущности, оставался свободным один небольшой пятачок, где можно было усесться на корточки или встать на колени, что Седрик и сделал. Он взял в руки последние объекты – мадина-шарф и седрик-сумка.

– Пусть… пусть, – он хотел произнести какие-то важные слова, но знал, что от него требуется только одна формула, – пусть всё станет правильно.

Седрик медленно соединил объекты. Секунду ничего не происходило, потом возникла белая беззвучная вспышка, и всё стало правильно.

Сторонний наблюдатель мог бы сообщить, что дом городского сумасшедшего потряс мощный взрыв, и тысячи небольших предметов сначала поднялись вверх, а потом разлетелись в разные стороны на несколько миль – летели гайки, стеклянные пробки от графинов, внутренности механических часов, перчатки, гнутые вилки, детали компьютеров, обломки электроприборов и стоптанные ботинки. Часть из них сгорала в воздухе, часть сплавлялась в диковинные объекты и механизмы.

Сторонний наблюдатель мог бы также сообщить, что из эпицентра взрыва, находившегося чуть выше комнаты Седрика (от которой необъяснимым образом осталось целых три стены), некоторое время распространялось излучение неясной природы, изменяющее землю и предметы, наделяющее их неожиданными свойствами.

Он бы многое мог сообщить нам, этот наблюдатель, но не сумел, потому что никто не уцелел там, и теперь науке доподлинно неизвестно, как появилась Зона.

Говорящий За Всех

Едва лиловая пуповина перестала пульсировать, повитуха перевязала и перерезала её и тут же отошла от постели. Придерживая орущего младенца одной рукой, опустила другую в кувшин, который подавала служанка. Вода была тёплой – у перепуганной насмерть девчонки хватило ума разбавить крутой кипяток. Старуха вытерла слизь и кровь – очень много крови, – намочила ткань и стала осторожно очищать синюшное личико. На распластанное в кровати тело она больше не взглянула ни разу – искромсанное и мёртвое, оно перешло на попечение других людей. Барон сказал: «Спаси наследника», и она спасла. Старому чёрту необходим сын, но лишь седьмая жена смогла не только зачать, но и выносить плод. Родить, правда, не сумела, ну да ничего, главное, ребёнок жив, вон как заходится. Будет, будет теперь новый хозяин у земель и замка, у подвалов с золотом, у тайн, которые дороже денег.

Повитуха ещё раз потёрла крошечный лобик, но кровь не желала сходить, красные пятнышки будто въелись в кожу, складываясь в… во что?! Она пригляделась и чёрно выругалась, впервые за эту бесконечную ночь утратив самообладание.

Не будет. Наследника у барона не будет.

Она вскинула голову, надеясь, что никто ничего не заметил, но глазастая служанка уже бежала прочь, зажав рот. Что ж, теперь повитуху спасёт только огласка. Она подняла младенца обеими руками и прокричала, будто перед толпой:

– В мир пришёл Говорящий!

Голос разнёсся под сводами, и люди, суетившиеся над трупом, замерли. Через мгновение распахнулась дверь, вошел старый барон, таща за волосы белую от ужаса служанку. Запер засов, отбросил девчонку и сделал несколько шагов к повитухе:

– Ты уверена?

– Да. На лбу уже проступил Поцелуй.

– Может, родимое пятно? Ты когда-нибудь видела Поцелуй на младенце?

– Однажды, давно, когда ещё в ученицах ходила.

– И осталась жива?

– Отец того Говорящего не пытался бороться с Божьим выбором.

Серые глаза жестко глядели в другие, не менее серые и ледяные. Старик сделал несколько шагов и тяжело опустился на колени, не отводя взора:

– Не выдай.

– Бесполезно. Ты и не сможешь его долго прятать, три года, ну пять, но потом… Потом найдут и тебя, и меня. Четвертование – не последняя в Чёртовой Дюжине пыток, положенных за сокрытие Говорящего, а лишь девятая, башку-то они напоследок оставляют, сам знаешь. А я хочу прийти к Господину на своих ногах. И с головой.

– Что ж, придёшь.

Не поднимаясь с колен, барон выдернул из ножен узкий клинок и без замаха ткнул в бок девчонке, которая во время всего разговора тихонько отползала к двери. Вскочил и будто расшалившийся юноша затанцевал по залу, останавливая разбегающихся слуг. Несколько минут – и на ногах остались лишь он да повитуха.

– Положи его.

Она опустила притихшего младенца в колыбель и укрыла. Сказала:

– Прими душу мою, Господин, и будь милосе… – и умерла.

Барон наконец посмотрел на сына впервые. На сморщенной коже алел чёткий отпечаток губ. Сомнений не было, как и сказано в Книге: «Божьи Уста на челе младенца означают, что дана сила его молитве, и каждое желание будет услышано Господином, и станет по слову его». Не чаще чем раз в полвека в мире появлялся Говорящий За Всех, а иной раз проходили столетия, прежде чем он возвращался в новом теле. Но его никогда не переставали ждать. Всегда – мальчик, и всегда мать умирала родами, а отец обязан был немедленно передать младенца Слугам Господина.

Дальнейшее оставалось тайной, известно лишь, что ребёнка оскопляли, и не было в этом излишней жестокости – ведь желания этого существа попадали прямо в уши Господину, а значит, их нужно по возможности очистить от скверны заранее. Потом его отдавали учителям для воспитания согласно древним ритуалам. С ним разговаривали на особом языке, тоже оскоплённом, который не содержал дурных слов и вообще не включал множества понятий, опасных для мира. Если выращивание ребёнка проходило в строгом соответствии правилам, в итоге получалось покорное полоумное существо, способное без мысли повторять то, что скажет учитель. Коротко говоря, если всё шло правильно, оставался шанс, что небо не упадёт на землю от одной неосторожной фразы.

В рождении отмеченного младенца было больше беды, чем благословения, но убийство Говорящего (а также отрезание языка, к примеру) считалось даже более страшным грехом, чем сокрытие, и наказывалось не только Чёртовой Дюжиной пыток, но и бедствиями, которые Господин обрушивал на мир, посмевший отвернуться от его Поцелуя.

Надо быть безумцем, чтобы спрятать такого ребёнка от Слуг и подвергнуть всё и вся опасности беспорядочных желаний. Но барон и был безумцем.

О его жестокости ходили легенды, его чернокнижными опытами матери пугали детей, власть барона соперничала с королевской. Одно только не давалось – сын. И не то чтобы на старости лет его охватило особое чадолюбие, просто известно каждому – смерть колдуна, не оставившего наследника, страшна. Сила, не переданная родной крови, раздирала тело на куски, а душе обеспечивала столь ужасное посмертие, что любые земные муки не шли ни в какое сравнение. Только сын, стоящий у ложа отца в последние секунды, освобождал от этого проклятия. Наследник не получал дара, сила затихала в нём, обеспечивая долгую жизнь и лёгкую кончину при условии, что и он, в свою очередь, оставлял сына. Сила дремала, перетекая из поколения в поколение, пока однажды не просыпалась в новом колдуне.

Барон был готов на всё, лишь бы избежать мук, но от его чёрного семени мальчишки упорно не получались, женщины скидывали плоды и сами гибли от рук разгневанного безумца.

С годами страх нарастал, а мощь чресл убывала, и этот ребёнок был последней возможностью спасти душу. И если для этого придётся уничтожить мир, что ж, значит, миру не повезло.

Барон сполоснул в остывшей воде окровавленные руки, взглянул в огромное зеркало – вроде бы никаких следов резни на лице и одежде, и неторопливо вышел. Не так уж много людей находилось в замке, и почти все они собрались у постели роженицы, но оставалось ещё несколько человек на кухне и в конюшне, и о них следовало позаботиться. В одиночку можно управиться, но только если действовать чисто и тихо.

Менее часа понадобилось, чтобы закончить эту работу. Последней оставалась кормилица, заранее взятая из деревни. Она устала ждать, когда понадобятся её услуги, и заснула в каморке для слуг. Когда он вошёл, женщина всё ещё спала. Барон поднял кинжал, но задумался, потом ударил не лезвием, а рукоятью в известную точку, что обеспечивало беспамятство жертвы на недолгое время. Для небольшой операции, которую он затеял, достаточно с лихвой, а потом можно и необходимое снадобье подобрать.

В самом деле ещё час прошёл, и барон уже вывел за ворота небольшой караван: двух вьючных мулов и ещё одного, запряженного в телегу. На соломе лежала кормилица, глаза её были открыты и бессмысленно глядели в тёмное небо, по подбородку стекала тёмная струйка крови: когда эта женщина придёт в себя, она надолго останется покорной, а неразговорчивой – навсегда. Её бессильная рука покоилась на колыбели со спящим младенцем. Позади трусили две белые козочки, привязанные к телеге. Выехав, барон остановился, обернулся и подождал: через пару минут в каждом окне затеплился свет. Всё, что могло гореть, было облито маслом и занялось от одной свечи, с которой он обошёл замок в последний момент. Барон за свою жизнь спалил не один дом, но свой собственный уничтожал впервые. Впрочем, даже это зрелище не стоило времени, которое теперь стало бесценным.

* * *

Старый чёрт подыхал. Немая кормилица всю ночь просидела неподалёку, неотрывно глядя на умирающего, а на руках у неё мирно спал ребёнок, в котором необычного – лишь плотная повязка на лбу, а так мальчишка как мальчишка. За три года, прошедших с их бегства, в убежище всего однажды заполз чужак, полумёртвый от усталости, – с ним легко было справиться, – но старик велел, чтобы повязку не снимали никогда, ни днём, ни ночью. Требования свои он выражал жестами и пинками – за все годы не произнёс ни слова, зарок дал, боясь, что Говорящий запомнит что-нибудь и однажды повторит, но кормилица отлично его понимала. Она порядком отупела, видно, снадобье оказалось слишком сильным, но что надо – помнила. Помнила, как неотрывно смотрела в небо и слушала поскрипывание колёс, изредка собирая все силы, чтобы сморгнуть и увлажнить засыхающие глаза. Почти сутки они ехали по заброшенной дороге, углубляясь в лес, и старик только иногда останавливался, чтобы приложить младенца к её груди и заодно дать отдых животным. Потом в месте, ведомом лишь ему, решил бросить телегу. Рывком поднял и поставил женщину на ноги. К своему великому удивлению, она не упала, а даже смогла идти, неся колыбель. Непостижимым образом старик находил глухие тропы, по которым могли пройти не только они, но и мулы с поклажей. Она не сумела бы теперь сосчитать, сколько часов или дней шли, – не так уж и много, раз даже козы не перемёрли, – но однажды оказались на поляне, где стоял пустой и страшный дом – убежище, в котором перезимовали и они, и козы. А мулов старик забил с первыми холодами, и мясо было всю зиму, да и шкуры пригодились.

Вот, а теперь он подыхал. Знаками приказал ей не выходить из дома и ни в коем случае не выпускать мальчишку – он должен оказаться рядом в самую секунду смерти. И она сидела и терпеливо ждала, без мысли и чувства. Но когда старый чёрт заскрёб пальцами, обирая с себя бесчисленные грехи, она встала и, не выпуская ребёнка, кинулась к двери. Она не бегала уже три года – от снадобья в ней будто закончилась вся энергия, осталось лишь тупое медленное упорство. Но и его хватило, чтобы удрать подальше в лес и пересидеть там до следующего утра, баюкая голодного мальчишку. Потом пришлось долго, очень долго отмывать дом от того, что было стариком. Но она не жалела.

Потом не ушла, смирившись с такой долей: до конца дней прожить в лесу. Она бы и не выбралась из чащи со скудным своим умишком, да и мальчишку жалко. Хороший он получился, даром что Господином Поцелованный.

* * *

По солнцу глядя, уже давно за полдень перевалило, когда Каська поняла, что заблудилась. Она была дочерью лесничего, и такой глупости с ней случиться не могло, а вот поди ж ты – до рассвета вышла за земляникой, думала к завтраку обернуться, но заплутала, будто лесной дед наворожил. Ближние ягодники сама же и обобрала на днях, пришлось немного дальше отойти, ну и попутал её леший. Родные места, которые знала, как пять пальцев, давно закончились, начались непролазные запущенные буреломы, в которых даже неба не видать. Каська испугалась, уже и слезу пустила, но через сколько-то часов Господин сжалился над ней, и между деревьев блеснуло. Речушка! А уж по ней-то да по солнцу она всяко выберется.

Жадно припала к воде, умылась, и только потом прилегла отдохнуть. Разнеживаться нельзя, если ночь её тут застанет, никто не поможет – леса эти были нехорошие, люди, которые, проплутав день, не выбирались, не возвращались никогда. Но сил подкопить не мешало, и Каська блаженно прикрыла глаза.

Вроде и не задремала, но даже вскрикнула от неожиданности, когда кто-то коснулся её лица, подкравшись бесшумно. На неё смотрело смешное чумазое лицо: мальчишка лет пяти, почему-то с перевязанной головой, таращился, изумлённый не меньше, чем она.

– Ты чей, малой? Как сюда попал?

Её слова произвели удивительное действие: мальчишкины зенки, и без того большие, сделались просто огромными. Он задрожал, прижал руку ко рту и замычал.

– Да ты немтырь? – Каська оглядела его внимательней. Оборванный сверх меры, но не заросший грязью, малой не был похож ни на лесного духа, ни на потеряшку. Уж скорее дикарь, который неизвестно как прижился в этом нехорошем месте. И речь человечью будто впервые слышит. Неужто волки его выкормили? Каська слыхала про такое, но не верила. Да и одёжка местами залатана, значит, бабья рука о нём заботилась. А что слов не понимает, так это бывает – может, мамка немая. К примеру, за колдовство прижгли язык калёным железом, да и отпустили, потому что брюхатая, – Каська в этом знала толк, отец вечерами много рассказывал о городских нравах.

До их глуши доходили слухи один другого страшнее. Иногда казалось, будто там, в большом мире, кто-то разрушил огромный муравейник – растоптал, поджёг и затопил, и увечные люди-мураши хлынули во все стороны. Волны докатывались и до леса, принося переломанных, обожженных, полузадушенных, со следами смертных пыток на телах и в сердцах. Отец никогда не впускал их в дом, но неизменно выносил хлеба и воды каждому, кто постучится. Взамен выслушивал истории, мрачнел ещё больше, закрывал дверь и долго потом молчал, не отвечал на Каськины назойливые вопросы. Но позже отходил и объяснял, кто да что, почти не смягчая кровавые подробности: «Тебе, девка, жить, так ты знай, как оно бывает». Выходило, что мир потихоньку сходил с ума, справедливости никакой не было, а люди друг другу стали не то что зверьми дикими – демонами. Зверь-то насытиться может, а демон не остановится, пока всё живое вокруг не изничтожит, и чем больше страданий, тем ему слаще.

Поэтому девочка не особо дивилась чудным бродягам, говорил же отец: времена теперь такие, многие в леса уходят – и больные, и дурные, и всякие, – да немногие спасаются. Этим повезло, значит, забежали в самую глушь и выжили. Может, и ей повезёт?

Каська приободрилась, да и мальчишка перестал трястись и только смотрел на её губы, произносящие слова, как на чудо какое. А она между тем болтала:

– Не боись, дурашка, не обижу. Я Каська, лесникова дочка… да что я с тобой, ты и слов простых не знаешь. Вот земля, – она хлопнула по тёплому приречному песку. – А там небо, – она ткнула вверх. – Вода, – зачерпнула горсть, – хочешь водички? – И плеснула ему прямо в потрясённую мордочку: – На!

Мальчишка неожиданно и звонко расхохотался, будто колоколец. Он всё смеялся и смеялся, показывая на бездонную синь над головой, и вроде даже попытался повторить:

– Да! Бо! – ну вроде как «вода, небо».

И Каська развеселилась вместе с ним: запрыгала, заскакала, да так, что голова закружилась. Она запуталась в буйной траве, повалилась на спину, всё ещё заливаясь:

– Упала, упала я. Бух!

Малой надул губы, так что слюни запузырились, силился повторить:

– Бу! Па-ла.

– Ай ты умник, – восхитилась Каська, – а ну-ка ещё! Во-да, не-бо.

Над речкой сновали голубые стрекозы, солнце улыбалось и гладило две русые головы. И всего-то ничего времени прошло, а мальчишка уже вовсю бормотал:

– Бух! У-па-ла, у-па-ла не-ба!

И однажды небо упало.

Сноски

1

Мэр Тель-Авива.

2

Иегуда Амихай.

3

Иегуда Амихай. Перевёл Александр Бараш.

4

Для тех, кто не в курсе, легенда гласит, что Альберт Хоффман случайно синтезировал ЛСД, лизнул и поехал кататься. В честь его эпической поездки в апреле даже есть такой праздник.

5

Рыжая, белый, пятнистый, чёрный.

6

Cavalier – всадник, бесцеремонный, кавалер.

Content

Марта Кетро
Бродячая женщина (сборник)

В поисках белых цветов Повесть

О целях

Весна 2011 Письма из центра мира

Осень 2011 Второе пришествие в Холилэнд

Весна 2012 Моя другая весна

0 марта

1ok-ое марта

Ночное марта

Бесконечное марта

Запах мацы и кулича

Последнее марта

Лепестки россыпью

Москва – Тель-Авив – Иерусалим

Лето 2012 «Голоса перелетных птиц сильнее голоса крови, этого пресловутого зова»

Осень 2012 Москва – Петушки

Риски этого мира

Вторая

Теперь, когда всё хорошо

Москва – Петушки: окончание

Лепестки россыпью-2

Весна 2013 Две катастрофы

Любить еврея

Лепестки россыпью-3

Мессенийские хождения

Небо Америки

Сказки с плохим концом Рассказы

Возвращение

Коктейль «Русская любовница»

Два брата 2

И фапотьку

…и мать их Агафья

Помоечник («Антисталкер»)

Говорящий За Всех

Сноски