Алексей Котов

У ангела болели зубы

Лирическая проза

У ангела болели зубы…

1

На столе лежала открытая тетрадка. К авторучке подползал солнечный зайчик…

Людочка бродила по комнате, заложив руки за спину и с отчаянием, а то и со злостью косилась на чистый лист. Сердце казалось упругим, горячим и переполненным… Но первые, такие необходимые и уже, казалось бы, витающие в воздухе стихотворные строчки, все равно не приходили.

«Я не могу сказать «прощай»… Я не могу поверить в это… — рой мыслей в голове был похож на ураганчик. — Слова усталого поэта… Нет, сонета… Нет-нет!.. Моя тяжелая карета….»

Людочка нервно прикусила губку.

«При чем тут карета?! — она на секунду остановилась. — Чушь!»

Молодая женщина на мгновение представила себя печальной принцессой. Образ казался довольно милым и привлекательным. Но внутренний настой, слишком резкий, рождающий слишком стремительные чувства и слова, мало гармонировал с печальным и меланхоличным личиком венценосной особы.

Людочка подошла к окну.

Муж Ленька полол огород. Дачный участок, освещенный веселым утренним солнцем, сиял как сцена перед премьерой. Но в прелести наступающего дня не было ничего бутафорского и искусственного. Мир был свеж, прост и чист.

«А сказать «прощай» кому? — Людочка потерла щеку. — Леньке, что ли?!»

У Леньки была широкая спина борца. Упругие мышцы чуть вздрагивали под загорелой кожей в такт ударам тяпки.

«Слон несчастный!..» — не без укора подумала Леночка и вернулась к столу.

2

— Ты что?..

— Я это самое… Я воды попить.

Под тяжестью Ленькиных шагов чуть поскрипывали половицы.

— Хорошо, только не мешай мне.

Людочка что-то быстро писала. Она разговаривала с мужем, не поднимая головы.

Ленька, не отрываясь от кружки с водой, покосился на часы. Стрелки показывали половину двенадцатого.

— Жарко уже… — как бы, между прочим, сказал Ленька.

— Что? — сухо спросила Людочка.

— Жарко, говорю…

— Да.

— К вечеру закончу с огородом. А потом крышу на сарае поправить нужно.

— Да.

— А еще… Это… Ну, в общем…

— Да! — резко оборвала Людочка.

Ленька потоптался на месте.

— Что, «да»?.. — не уверенно переспросил он.

— Не мешай мне, пожалуйста!

Склонившееся над тетрадкой лицо жены было удивительно красивым и в тоже время бесстрастным, как лицо врача.

— Да я ничего… Пишешь, значит, да? — Ленька смутился. — Ладно, с огородом я сам справлюсь.

Голос Леньки вдруг стал виноватым. Он тихо закрыл за собой дверь…

3

«У ангела болели зубы,

Ни Бог, ни черт, никто, ничто

Ему — увы — не помогло

Иль помогало сделать хуже…

Больной в раю едва ли нужен

И за скандал, в конце концов,

Был сброшен ангел с облаков.

Изгнанник рая!.. Но обида —

ничто в сравнении с судьбой,

Не щеку жжет зубная боль,

А сердце, душу, кожу, крылья!

От боли ангел весь вспотел

И вдруг на чей-то дух печальный

(Чужой, возможно нелегальный)

Больной щекой он налетел…

Людочка откинулась на спинку стула и самодовольно улыбнулась.

Строчки рождались уже сами собой и почти не требовали усилий. Они приходили ниоткуда. Какой будет следующая, Людочка искренне не знала…

Такого рева не слыхали

ни ад, ни рай, ни небеса:

«Молись, проклятая душа!!..

Молись и знай,

Что всех мук ада,

как искупленья, как награды,

Тебе не видеть никогда!»

Боль успокоилась немного

И ангел выдавил: «Ты чья?!..»

Пауза получилась хотя и легкой, но продолжительной.

Встряхнись же, жалкая душа!

Или тебя встряхнут за шкирку,

Встряхнут, да так, что станешь дыркой

От всемогущего перста…

Авторучка снова замерла… Но только на пару секунд.

И перепуганная насмерть

Размахом крыл — едва жива —

Лепечет тоненько душа:

«Поэтова я, господин…»

«Ха-ха-ха!..» — едва ли не сказала вслух Людочка.

Дурак не может быть один!

Он вечно трется где-то рядом

Хозяйскую мозоль блюдя…

И да хранит его судьба

От благости вдруг ставшей ядом…

4

Нинка Федорова полола огород в купальнике. У нее было большое сильное тело и красивая грудь. Грудь едва помещалась за узкой полоской лифчика.

«И как он только не треснет, лифчик этот?!» — подумал Ленька.

Особенно остро подобные мысли беспокоили Леньку, когда соседка нагибалась к земле.

— Ленька, слышь!..

Погода назад Нинка развелась с мужем. Женское одиночество сделало ее смелой и простодушной. Особенно в общении с Ленькой.

— Ленька!..

— Ну?

— Жена твоя где? Опять стихи пишет?

Нинка стояла, опираясь на тяпку, и пристально смотрела на Леньку.

Ленькин взгляд снова уткнулся в полоску ткани на женской груди.

— Обед она готовит, — соврал Ленька.

— Вкусный, наверное?

— Кто?

— Ни кто, а что. Обед.

Ленька промолчал.

— Ленька, скажи честно, жрать хочешь? А то пойдем, накормлю.

Полуголая, уже успевшая вспотеть от работы, Нинка была похожа на булочку с маслом. Ленька вдруг почувствовал, как его «мужское начало» огнем обожгло низ живота.

— Нет, спасибо…

Ленька отвернулся. Он с силой, почти не разбирая где сорняк, а где картошка, заколотил тяпкой по земле.

— Дурак ты, Ленька!

Ленька сжал зубы и едва не кивнул головой в ответ.

5

Людочка торжествовала… Она ерзала на стуле и боялась отстать от убегающих, торопливых строчек.

… А где же ангел?

Здесь!

Но в гневе он черен стал

И жуткий лик

Испепеляющее велик,

Как молнии в гневливом небе.

Да кто же рифмок не изведал?!

Тоскливо-кислое вино —

Слова, рожденные бездельем,

Но боль зубная — вот похмелье!

Мысли опережали возможности их изложения. Строчки «…Не челюсть — сердце боль свела, Ах, рифмы — серая тоска!..» не находили себе места.

Ленька вошел в комнату тяжелым, командорским шагом.

Широкая ладонь легла на плечо Людочки.

— Леня, ты что?!..

Властные руки потащили ее в спальню.

— Обалдел, да?!

Леня страстно сопел и молчал. Людочка отчаянно отбивалась, не выпуская из рук тетрадки и ручки. Вскоре лицо мужа стала похоже на разрисованную физиономию индейского вождя решившего объявить войну всем соседям.

— Уйди, идиот, а то убью!

Людочка укусила мужа за палец.

Ленька тихо охнул. Он оставил в покое женщину и сунул палец в рот.

— Нашел время!.. — Людочка заплакала. — Уйди!

Ленька стоял посреди комнаты — огромный и неуклюжий.

— Ну, чего уставился?!

— Я это самое… — в голосе мужа слышалось откровенное раздражение. — Я есть хочу!

— Вот и иди на кухню!

Взгляд Леньки споткнулся на разгневанном лице молодой женщины. Слезы делали его чужим. Людочка протяжно всхлипнула и по детски вытерла нос ладонью.

Леньке стало чуть-чуть стыдно — соблазнительный и полуголый образ соседки Нинки сразу же померк. Инстинкт уступил место сомнению.

На кухне Ленька нашел хлеб, колбасу и стакан остывшего кофе. Ленька ел, не чувствуя вкуса, и смотрел в окно. Когда соседка Нинка, наконец, направилась в сторону своего дома, Ленька облегченно вздохнул. Он на цыпочках прошел по залу. Людочка спряталась в спальне, но Ленька даже не взглянув в сторону запертой двери.

В полутемном коридорчике Ленька наткнулся на брошенную тяпку. Та, очевидно вспомнив свое близкое родство с граблями, охотно и умеючи разбила ему нос черенком…

6

… И на беду,

Гуляла кляча там, внизу.

Стихотворная строчка застыла как кинокадр. Грозный ангел с опухшей щекой висел в воздухе, держа перед собой съежившуюся от страха душу поэта. Внизу прогуливалась старая лошадь. Она лениво жевала траву и совсем не интересовалась тем, что происходит у нее над головой.

Людочка отлично знала, что должно было произойти дальше. Но слов — простых и понятных — таких, которые рождались в сердце всего десять минут назад, уже не было.

— Ленька… Дурак! — громко сказала Людочка.

Стало чуть легче, но ангел «в кадре» не двигался.

Людочка привстала и посмотрела в окно. Ленька снова полол огород. Его могучая спина казалась по стариковски сутулой и усталой.

«Кадр»-картина: ангел плюс ошарашенная душа поэта и кляча внизу таяла прямо на глазах.

«Нет-нет!.. Нельзя!.. Так нельзя!»

Людочка не понимала что нельзя и почему нельзя. Ручка торопливо заскользила по бумаге, записывая то последнее, что норовило ускользнуть из памяти.

Ангел ожил…

… Он шкуру с лошади срывает,

Ей душу втискивает в грудь.

Душа, о радости забудь!

И обнаженный конь взмывает

И исчезает вдалеке…

Со шкурой старою в руке

Стоит и смотрит ангел…

Браво!

В сердце что-то тихо щелкнуло. Авторучка тут же продолжила:

Поэт — кто высказаться может,

Кто может вспыхнуть разом, вдруг,

Всем тем, что рвет чужую грудь,

Всем тем, что чье-то сердце гложет…

Когда душа моя без кожи,

Слова испепеляют мозг.

Я говорю, мой добрый Бог!..

Мой милосердный, добрый Боже,

За что ты мучаешь меня?..

За что мне, кляче, вдруг дана

Душа без самой тонкой кожи,

За что от слов схожу с ума?..

Я вижу мир и мир без дна,

На что мне опереться, Боже,

Ведь я…

Людочка замерла после «я»… Как такового ее собственного «я» почти не было. Был только лист бумаги и чуть подрагивающий кончик авторучки над ним.

Время летело совершенно незаметно. Людочка уже не помнила ни о чем: ни о Леньке, ни о недавней ссоре с ним. Прежнее поэтическое вдохновение вернулось незаметно, словно на цыпочках. Но из недавнего — чуть насмешливого и лукавого, — оно вдруг превратилось во что-то пронзительно острое. Собственное «я» таяло, как снег на горячей ладони.

А строчки оборвались… Чувства в груди стали настолько огромным и нетерпеливым, что Людочка задыхалась. Она резко встала и, не зная, что ей делать дальше, обошла вокруг стола.

Руки дрожали… Она перевернула лист тетради. Лист был пугающе чистым, как снег.

7

— Ленька, ты свою благоверную бить пробовал?

— Нет.

— Даже ни разу?!..

— Нет.

— Зря!.. Вон тот салат попробуй, Ленечка.

Нинка все-таки одела халатик. Правда, он был застегнут не на все пуговицы. Такая небрежность только подчеркивала стройность женской фигуры.

На расстеленном прямо на грядках одеяле стояли тарелки с разнообразной закуской. Бутылка самогона торчала рядом с локтем Леньки, едва ли не на четверть воткнувшись в мягкую землю.

Ленька ел торопливо, но со вкусом.

— Может, выпьешь?

Не дожидаясь ответа, Нинка потянулась к бутылке. Очередная пуговица на ее халатике легко выскользнула из петли.

«Старый халатик, наверное… — решил Ленька. — Покупала его давно».

— Мой-то бывший выпить любил, — легкомысленно болтала Нинка. — А как выпьет, так, значит — подраться. Дурак, одним словом…

— Знаю, — Ленька кивнул.

Однажды тощий и злой, как черт Толик бросился на Леньку. Но тому даже не пришлось поднимать руки. Толик налетел на гиганта-соседа, как на железобетонный столб и рухнул на землю.

— Убить обещал, — Ленька улыбнулся.

Он поднял стакан. Наполненный до краев стакан с самогоном пах не столько сивухой, сколько едва ли не сорока травами, на которых был настоян.

— Пей, Ленька, пей, а то прольешь…

Нинка ждала. Она улыбнулась и не опускала глаз.

«А купальник, значит, то же… Переросла она его, значит». — Ленька тянул в себя пахучую жидкость, не отрывая глаз от полоски лифчика.

Он вдруг поймал себя на мысли, что Людочка наверняка смотрит в окно — приготовление к пикнику на огороде получилось довольно шумными.

Ленька чуть не поперхнулся самогоном.

— Черт!.. Сигареты дома забыл.

Ленька отставил не допитый до дна стакан и быстро встал.

— Вернешься?..

В глазах Нинки было столько тоскливого и жадного ожидания, что Ленька отвернулся.

— Я скоро, — пообещал он.

— А с Толиком у меня — все!.. — вдруг горячо заговорила Нинка. — Понимаешь, Ленечка?.. Последний раз с граблями его встретила. Не могу я с ним больше… Противно.

Ленька уже шел к дому. Не оборачиваясь, он кивнул. Споткнувшись на борозде, Ленька не к месту выругался и решил, что в его в личной жизни, пожалуй, тоже все кончено…

8

Пачка сигарет лежала на столе, в зале.

— Слышь, поэтесса!.. — Ленька ударил кулаком в запертую дверь спальни. — Выходи, поговорить нужно.

За дверью чуть слышно всхлипнули.

— Ну, кому говорю?!

Ленька удивился тому, как зло и громко звучит его голос.

За дверью молчали.

Ленька уже не сомневался, что Людочка видела «пирушку» мужа с красивой соседкой на огороде. Но, как и все неприятности, а эту особенно, Людочка переносила молча.

— Сволочь!.. Всю душу ты мне вымотала! — вдруг закричал Ленька. — Иди сюда, бить буду!

Глубоко оскорбленное мужское чувство, порядком подтравленное полуголой Нинкой и оглушенное самогоном, требовало выхода. Но только слов было мало…

Ленька пнул ногой стул. Тот упал на бок. Ленька пнул его еще раз. Стул с грохотом, задевая по пути все, что только можно, отскочил в сторону.

— Писательница!.. Творческая личность, понимаешь! — бушевал Ленька. — А в доме жрать нечего!.. Огурцами с грядки питаюсь, как заяц приблудный! Я тебе что, бык, чтобы и дома и на работе за двоих пахать?!..

Дверь в спальню под огромным кулаком затравленно пискнула и чуть подалась во внутрь.

— Ты хоть копейку домой принесла, а?!..

Вообще-то, Людочка работала учительницей в начальных классах. Но ее зарплата составляла только десятую часть Ленькиной. О ней частенько забывали, планируя ближайшие расходы.

— А рожать за тебя кто будет, тоже я?!.. Дура никчемушняя!!.. Выходи!

Кулак снова опустился на дверь. Та стала ниже и перекосилась на один бок.

Ленька вдруг понял, что еще одно усилие и дверь разлетится в щепки.

Он замер и медленно опустил кулак.

— Выходи… — голос Леньки звучал все также грозно, но вдруг стал значительно глуше. — Все равно бить буду!

Тоненькая и хрупкая Людочка была только на год моложе Нинки. Но рядом с ней она казалась подростком. У Людочки были огромные голубые глаза и тоненькая шея.

— Симулянтка!.. Кровососка несчастная!..

Дверь сама, без малейшего усилия со стороны Леньки, движимая лишь легким сквозняком, вдруг стала открываться.

Ленька притянул ее к себе мизинцем за ручку.

— Выходи, кому говорю!

В спальне снова горько всхлипнули… Потом еще и еще раз.

Ленька сунул в щель между дверью и косяком подвернувшееся под руку полотенце и прижал ее…

— Последний раз по-хорошему говорю, выходи!

Тихий плач Людочки начался с детского «Ой, мамочка!..».

— Сволочь малохольная!..

Ленька попятился от двери. Он споткнулся об опрокинутый стул и, едва не потеряв равновесия, обрушился на диван.

— Заткнись!

Ленька запустил в стену подушкой.

Плач в спальне стал чуть громче и значительно безысходней.

— Да заткнись же!.. — Ленька сдавил руками голову, чтобы не слышать его. — У меня скоро крыша от тебя поедет!

Уши под широкими ладонями горели жарким пламенем. Ленька завалился на бок. Он вслепую нашарил вторую подушку и накрыл ей голову.

— Господи, что же я с такой дурой связался?!.. — на мгновение перед его мысленным взором снова промелькнуло пышное тело Нинки. — Все бабы, как бабы, а эта… Ну, вообще!.. Господи, да за что ты меня так, а?!

Вопль Леньки из-под подушки звучал не менее трагично, чем тихий женский плач в спальне.

— Все равно уйду, блин!.. Я что, псих, что бы с дурой жить?!

Ленька подобрал под себя ноги и лег поудобнее.

— Этих баб… — он на секунду запнулся. — Море! А может и два моря. Океан, в общем… А я тут с этой… Поэтессой-принцессой! Три стихотворения напечатали, а она… — паузы между злыми словами становились все длиннее и длиннее. — А она от счастья рехнулась. Да кому ты нужна, со своими стихами?!.. Ненормальная! Кто их сейчас читает-то?

Дышать под подушкой было трудно и жарко. Хмель кружил мысли и искал простора. А может быть просто глоток свежего воздуха.

Ленька снял подушку и положил ее под голову.

— Слышь, Людка!.. — он помолчал, ожидая ответа. Но ответа, кроме короткого, уже после слезного, всхлипывания не последовало. — Недавно с мужиками после работы выпивали… А закуску на газете разложили. Глядь, а там, в газете, стихи!.. Полчаса ржали. Ах, мол, ты меня оставил и все такое прочее… Ну, смешно же, пойми! Какого черта, спрашивается, со своими переживаниями на люди лезть?.. Как на сцене, честное слово. «А сердце пусто, как почтовый ящик…» — Леньки чуть улыбнулся. — А почему, например, не как гробик, а?.. Или как ведро. Ха-ха!.. — смех получился не совсем естественным. Ленька заерзал на диване и громко рявкнул. — Людка-а-а!!..

— Что? — тихо донеслось из-за двери.

— Мое сердце пусто, как наш холодильник.

Ответа не последовало.

— Поэтесса, а юмора не понимаешь. — Ленька презрительно скривился. — Слышь, пошли в баню, а?.. Спинки друг другу потрем…

«Не пойдет!» — подсказал Леньки внутренний голос.

«Знаю!» — тут же огрызнулся сам Ленька.

Но злость уже проходила. Хмель потихоньку брал свое — Леньку потянуло в сон и он зевнул. Вспышка раздражительности, жуткой и всепобеждающей, оказалась похожей на мыльный пузырь.

— А завтра я к Нинке уйду, — пообещал он жене. — Одна жить будешь, на свою детскую зарплату. С пустым сердцем и холодильником. Поняла?.. Чего молчишь?

В спальне чуть скрипнул стул.

«Села, наверное…» — догадался Ленька.

Если Людочка плакала, она всегда по-детски забивалась в угол комнаты. Иногда она опускалась на корточки и прятала лицо в ладони. Потом, после слез, Людочка садилась за стол и долго-долго, отрешенно смотрела в одну точку. У нее были пустые, но почему-то удивительно прекрасные глаза, а на тонкой шее пульсировала чуть заметная голубая жилка.

Стул скрипнул еще раз.

Очередной зевок Леньки получился шумным и протяжным.

Ленька положил подушку поудобнее, повернулся на живот и уткнулся в нее носом.

— А Нинка баба что надо… Такая за хорошего мужика обоими руками держаться будет. Ученая уже… Со своим алкашом Толиком вдоволь всего нахлебалась. И детей нет… Лафа!

Ленька приоткрыл один глаз.

— Людк!..

Из-за двери уже не доносилось ни малейшего звука.

— Не плачешь, да?..

Молчание.

— А зря!.. Покаталась ты на моей шее — и хватит. Баста!..

Через пару минут Ленька уснул. Он уснул так быстро и незаметно для самого себя, что его последняя фраза: «Придумали, понимаешь любовь в помидорах для…», так и осталась незаконченной.

Ему снилась голая Нинка. Они лежали в постели, но ничего такого между ними не происходило. Или уже произошло… Внутри, под сердцем Леньки было пусто, как в старой бочке.

«Чужая ты…» — вдруг убежденно сказал Ленька соседке и отвернулся к стене.

9

…Было два, а может быть и три часа ночи.

Людочка лежала на спине и рассматривала потолок раскрашенный луной в сетчатую клетку от шторы. Иногда она морщила лоб и кусала губы, — детали давнего и смешного случая словно окутал туман.

Сколько ей было тогда?.. Вряд ли больше трех лет.

Шумный праздник Нового Года в детском саду отмечали вместе с родителями. Людочка почти не помнила лиц и многое, если не все, возвращалось к ней как смутные, темные пятна в большом, ярко освещенном зале.

Зал жил ожиданием Деда Мороза. Это Людочка помнила очень хорошо. Середина зала, возле сверкающей елки, была пугающе огромной и пустой.

Людочка не помнила, как пришел Дед Мороз. Наверное, он прошел сквозь толпу и направился к елке. Он что-то громко говорил, стоя возле нее… Конечно же он, должен был что-то говорить… Наверное, поздравлял. Память сохранила только микрофонный тембр его голоса начисто лишенный слов.

А еще был страх… Именно тогда крошечная Людочка вдруг ясно поняла, что не только она, но и все дети боятся к подойти к Деду Морозу. Страх был живым и самым настоящим — расстояние до сказочного, белобородого гостя казалось слишком огромным. Слишком!.. Сверкающий зал отражался в полу, и сам пол был похож на тонкий слой льда.

Людочка хорошо запомнила паузу, когда Дед Мороз перестал говорить… Он сел. Он ждал, но никто из детей к нему не шел. Страх стал похож на стену.

И тогда маленькая Людочка бросилась к дедушке под елкой так, словно прыгнула в бездну… Это было похоже на полет. Она с разбега уткнулась Деду Морозу в колени и… Что она выпалила? «Дедушка» или просто «Мороз»?.. Или она ничего не сказала, а просто смотрела полными ужаса и восхищения широко распахнутыми глазами на лукавый прищур за пышной бородой?

Сильные руки подняли девочку и посадили ее на колени. Людочка была готова зареветь от страха и закричать от упоительного восхищения победы. Двойственное, удивительное и почти сказочное чувство настолько переполняло ее, что она заплакала. Она чувствовала на себе сотни жадных и одобрительных, завистливых и сочувственных взглядов… И тогда она спряталась, именно спряталась за огромную, белую бороду Деда Мороза.

Людочка улыбнулась. Смешно!.. Смешно, но именно там, за бородой ей было почему-то совсем не страшно. Она на мгновение ощутила чувство огромного, как небо, покоя… А зал засмеялся. Зал ожил и к Деду Морозу устремились все. Очень скоро Людочку оттерли в сторону — желающих оказаться на ее месте было слишком много. Ее грубо толкнули и она чуть не упала, споткнувшись о ногу суетливого фотографа. Впрочем, она не чувствовала тогда ни обиды, ни смущения, ни растерянности… Да и так ли важно, что было и что чувствовала она потом?

Людочка быстро встала и подошла к окну. На подоконнике лежала тетрадка… На бумагу быстро легли самые-самые последние строчки поэмы:

… Пусть не нужна мне больше борода,

Но добрый Бог, не покидай меня!

10

Ленька проснулся поздно — пол-девятого. По щеке ползал теплый солнечный зайчик.

Ленька потер щеку, зевнул и потянулся.

Дверь в спальню была широко открыта. Ленька усмехнулся и вытянул шею… Жены в спальне не было.

«Убежала!!..»

Ленька метнулся было к входной двери, но прежде чем с шумом вылететь наружу, он все-таки догадался заглянуть в окно.

Людочка полола огород. На мгновение в сердце Леньки вспыхнуло что большое и торжествующее…

«Да куда она денется-то?!..»

На Людочке был старенький, открытый купальник. Тот самый, когда три года назад Ленька впервые увидел Людочку на пляже… Правда, тогда Людочка выглядела совсем уж худенькой девчонкой.

Ленька довольно долго рассматривала фигурку жены.

Людочка остановилась и подняла ногу, рассматривая что-то на ее подошве.

«Босиком вышла… Вот дура!»

Торжество лопнуло и Ленька улыбнулся.

Он сходил на кухню и вернулся оттуда с пол-литровой банкой молока и куском булки.

Ленька ел за столом, рассматривая обложку «поэтической» тетрадки Людочки. Стихов он не любил и у него хватило терпения прочитать только первую строчку: «У ангела болели зубы…»

Ленька жевал и думал.

«Молоко хорошее… — подумал он и незаметно для себя потянулся к авторучке. — Еще бы сегодня купить у Дарьи Петровны нужно…»

У ангела болели зубы…

Прямо на обложке тетради крупными буквами вывел Ленька. На минуту он задумался и быстро прибавил к ним еще три строчки.

«Здорово! — решил он, рассматривая полностью завершенное стихотворение. — Правда, коротко, но за то все понятно… Не то что у Людки».

Ленька отставил пустую банку и встал. Шлепанцы Людочки он нашел рядом с кроватью. Прихватив их собой, Ленька пошел на огород.

11

— Ну, что ты так спешишь? — терпеливо учил Ленька. — Лупишь прямо по картошке. И тяпку правильно возьми.

— Как правильно? — удивилась Людочка.

По ее мнению, тяпку можно было держать как угодно.

Ленька показал как правильно.

Людочка благодарно кивнула.

— Я это… Я вчера выпивши был… — Ленька говорил безразлично и даже холодно. — Буробил что-нибудь, да?

Людочка снова кивнула.

— Не обращай внимания… Подожди! Опять ты тяпку, как швабру держишь.

Людочка моргала глазами и покорно смотрела на мужа.

— Говорю же тебе, вот так!

Сильные руки Леньки переставили женские ладошки на черенке тяпки.

— Поняла?

— Да…

Ленька засомневался.

— Что ты поняла?

— Не нужно обращать внимания…

— Это ты о Нинке, что ли?

Людочка молчала.

Ленька широко улыбнулся.

— Людк, вот скажи честно, ты меня любишь?

Глаза молодой женщины вдруг стали огромными и виноватыми.

— Стихи ты свои любишь, а не меня, — сказал Ленька. — И опять шлепанцы потеряла, поэтесса несчастная!

Он нагнулся.

— Нет, я тебя люблю… — чуть слышно ответила Людочка.

— Врешь ты все, — просто сказал Ленька.

Он обул жену, как обувают ребенка.

— Ладно, хватит языками трепаться. Работать пора.

Картофельные борозды казались бесконечными… Солнце быстро поднималось к зениту. Становилось все жарче.

— Устала?

— Нет…

— Может, отдохнем?

— Потом, Ленечка!..

Ленька покосился на соседний участок. Нинки не было видно.

«Жаль ее, — подумал он. — Хорошая баба… То есть человек».

Мысль пробилась через неумолчно звучащие в голове Леньки строчки:

У ангела болели зубы…

Что ж, к стоматологу пора,

А врач сидел больной и грустный,

Но ангел вылечил врача!

«Привязались же, черт! — не без досады, но и не без чувства самодовольства, подумал Ленька. Его первый опыт в поэзии казался ему все более и более удачным. — Как там говорят-то?.. С кем поведешься, от того и наберешься, да?»

Ленька на секунду представил себе, как потрясенная Людочка прочитает его стихи.

«Позавидует, кончено!» — решил Ленька.

Его ангел был на удивление добрым малым…

Исход

1

Вообще-то, на свою шикарную загородную дачу Сашка Тимохин никогда не спешил: тепло в машине, уютно, да и время подумать есть. Ведь жизнь штука многовариантная, вроде шахмат. Вот и сиди, братан, считай: «Допустим, если я — так, а они — вот так, то мне либо назад со своим бизнесом пятиться, либо снова напролом идти…»

А назад отступать Сашка не любил. К чему это?.. Один раз слабость свою покажешь, потом и друзья сожрут и костей не останется.

Слева от дороги церквушка с недостроенной колокольней показалась. Мысль безразличная в голове Сашки промелькнуть успела: «Строят, значит…» Меж домами втиснута церквушка — как на пятачке. Откуда она, зачем?..

Сунул было Сашка в рот сигарету… Вдруг, глядь, перед самым капотом его машины красотка вынырнула. Честное слово, как бесенок из шкатулки. Нажал Сашка на тормоза, вывернул руль в сторону до отказа, а пешеходку, с распахнутыми от ужаса донельзя глазами, все-таки чуть-чуть задел.

Еще одна проблема, елки-палки!.. Вышел Сашка из машины, смотрит, сидит пешеходка на грязном асфальте вроде брошенной куклы Барби. На Сашку смотрит и огромными, ошалелыми глазищами хлопает.

Во время дорожной разборки типа «кто виноват и что делать» самое главное инициативы из рук не упустить.

Улыбнулся как можно спокойней Сашка и говорит:

— Ну, вставай, что ли, симпатичная.

Встала красотка, даже не пошатнулась. Ага!.. Значит, кости целы и голова в норме. Испугана, правда, сильно, но это дело поправимое.

Осмотрел Сашка девушку: из одежды на ней плащик из дорогого «бутика», а под плащом вязаная мамина кофта и простая юбчонка. Одним словом, торопливый прикид для посещения булочной. Дорогие вещи бережет, значит, бедолага.

Нет, не крутой случай получился!.. Не нарвался Сашка на настоящую стерву, у которой мозги на деньги морским узлом завязаны. Та бы и в полубессознательном состоянии в Сашку обеими руками вцепилась. А эта — ничего… Стоит и ждет, что Сашка скажет.

Уверенной Сашкина улыбка стала, почти хозяйской.

— Где болит? — спрашивает.

— Тут… — неуверенно показывает рукой девушка. — И вот тут чуть-чуть…

Осмотрели уже оба: локоть об асфальт стесан… Бедро в грязи.

— Идти можешь?

— Могу.

— Зовут тебя как?

— Леночка…

Ишь ты!.. Не просто Лена, значит, а Леночка.

— А меня Сашка.

Что ж, платить нужно, Сашка, компенсировать потери, так сказать. Извинился Сашка, пару полушутливых комплементов подарил. Леночка понемногу в себя пришла. Вот только торг смешным получился.

Сашка интересуется:

— Вам тысячи баксов хватит?

А что, спрашивается?.. Красивая же девчонка! Что деньги на ней экономить? Кошельком блеснуть любому мужику приятно.

Покраснела Леночка, плечами пожала.

Ха!.. Тут уж любому понятно станет: с рук она свой плащик модный покупала, а потому и цены его не знает. Насмотрелся уже Сашка на «Золушек», которые по престижным тусовкам шастают и богатого мужа ищут. Дуры, в общем!.. Им и любовь подавай и денег побольше. А дома «Золушки» дешевый суп из пакетиков кушают, в маминых вязанных кофтах ходят и о Канарах мечтают.

Кстати, магазин женской одежды вот он, — рядом. Вывеска, как царская корона, золотом горит «Для милых и прекрасных дам». Этот шик — не церквушка. Этот, сразу видно, уверенно стоит, на своем месте. И цены там — хоть в омут с головой.

Почесал Сашка затылок. Ладно, гулять, так гулять, елы-палы! Если разобраться, авария могла гораздо хуже получиться. А что тысяча баксов, что две… Какая разница?!.

Кивнул Сашка на магазин, подмигнул Леночке и спрашивает:

— Ну, красавица, пошли, пошикуем, что ли?

А та снова как цветок рдеет — грязи на плаще стесняется. Но уже и хитрить понемногу начала, глазки строит, а в глазках тех вопрос: ты, сколько стоишь, парень?..

Засмеялся Сашка: много, глупышка, много! Ты таких денег даже во сне не видела. Пойдем и тебя осчастливлю. Эх, ты, жертва обстоятельств!..

2

Через полчаса, в магазине, совсем ошалела Леночка.

— А это можно?! — спрашивает, а у самой глазищи от жадности так и горят.

Ну, кофточка… Ну, не мамина явно. На триста баксов тянет, не меньше.

Сашка солидно кивает:

— Можно.

Продавщицы так и танцуют возле Леночки: и это вам к лицу, милочка, и это!.. А вот это вообще последний писк.

Хмыкнул Сашка и думает: «Познакомиться нужно поближе с Леночкой. Забавная девчонка. Правда, глупеет от жадности, но это ничего… Сейчас все красотки такие».

О жене Сашка не вспоминал. Что ему, жена?.. Леночка хотя бы спрашивает можно взять или нет. А жена всегда без спроса берет и никогда ей вдоволь не бывает.

Набила Леночка покупками огромную сумку. Приданое «Золушке» и попробуй от улыбки удержаться. Зачем же сумку, спрашивается, самой к выходу тащить?.. На то и сервис существует. А Леночка и за ношу свою мертвой хваткой держится и Сашку из вида боится потерять. И смех, и грех!.. А еще про свой прежний плащик без умолку тараторит: мол, дорогой был плащик… Очень дорогой. Так что пудовая сумка с вещами может быть и компенсирует его невероятную стоимость.

Из магазина вышли, Сашка как бы между прочим спрашивает:

— Тебя куда отвезти?

Покраснела от удовольствия Леночка, поняла: ой, понравилась!.. Теперь бы не упустить богатого принца, главное, не упустить. Но быть красивой и жадной одновременно даже для красавицы тяжело. Суетлива жадность, ухватиста, цепка до судорожности. Еще эта сумка, черт бы ее побрал!..

Улыбнулась Леночка в ответ, все свое очарование в улыбку вложила, всю до самой последней капельки.

— Я на левом берегу живу… — волосы поправила, шагнула ближе к Сашке.

Дальше сказать ничего не успела. Как раз в это время и рванула белым, напалмовым огнем Сашкина машина. Тихим взрыв получился, а внутри салона — огонь и такой, что поневоле ад вспомнишь…

3

Не осел Сашка на лавочку — стек на нее расслабленным телом — и до жути ясная мысль в голову ударила: «Вот и все… Меня больше нет».

Нелепая, в общем-то, авария Сашку от гибели спасла да полтора десятка шагов до машины, не больше. И теперь словно не на скамейке он сидел, а там, в горящей машине. Всем нутром, каждой клеточкой своего здорового и жадного к жизни тела ощутил: был я, Сашка, — а теперь нет меня. Шарахнули в упор из засады, завалили, как кабана. Дальше — только тишина в ушах: ни тебе криков прохожих, ни сирен, ни суеты людской… Оборвалась ниточка. А там, еще дальше, — бездна… Без дна.

Ужасом пахнуло на Сашку, таким холодным, смертным ужасом, что замотал он головой, замычал: нет!.. Не хочу. Все что угодно, только не это!.. Только не бездна, у которой нет ни начала, ни конца.

Тогда и злость пришла, как спасение от ужаса. Горячая злость, обжигающая… Из самых потемок души вынырнула и вроде легче Сашке стало. Злоба — штука незамысловатая, без всяких там психологических казусов и простых ответов на вопросы требует: мол, а за что они меня так?!.. За что?!

Нет-нет!.. Не завалили все-таки кабана, мимо заряд прошел: добрый клок шерсти и мяса из души вырвал, страхом оледенил, но не оборвал ниточку, не опрокинул в бесконечное ничто.

Заскрипел зубами Сашка. Раненый зверь — штука жуткая. Не угробили, значит, меня, да?!.. Что ж, ребята, теперь моя очередь. А вам смотреть, как кровь и слюна с кабаньих клыков капают… Ждите, суки, иду!

Вдруг Леночка руку Сашке на плечо положила.

Шепчет дрожащим голоском:

— Саша, как же это?!..

Ничего, глупышка, ничего… Убить нас хотели, понимаешь?

И уже вслух:

— Ты домой иди, а я сейчас… Надо мне…

Прежде чем встать, поднял Сашка глаза… Глядь, — церковь напротив. Та самая, с недостроенной колокольней. Скрипнуло что-то в мозгах у Сашки, пронеслось, как дуновение ветерка… Только на мгновение, на секундочку, вспомнил он, как недавно дружок, рыжий Толик, об одном человеке говорил: пора, мол, ему, этому типу, мимо денег и прямиком к Богу. Заржали ребята, как жеребцы. А Толик снова пальцем в небо тычет — к Богу! Ха-ха, блин!..

Сашка тогда тоже смеялся. Только Бог гораздо ближе оказался — в маленькой церквушке, через дорогу, как раз за горящим «Вольво». Жил человек — а вот нет его. Ушел человек — и захохотало ему вслед многоголосое, жуткое эхо: к Богу, братан, к Богу!..

Сотовый телефон у Сашки бесшумный, с виброзвонком. Ожил телефон. Вытащил его Сашка, но включить не успел, догадался кто звонит… Охотники! Телефонный номер этот только жена знала да рыжий Толик. Завалили они, значит, на пару кабана и теперь интересуются, не пора ли с него паленую шкуру драть. Если молчит Сашка — значит, пора. По расчетам выходило, что у Бога теперь Сашка. А туша его на земле. Что ж добру зря пропадать, спрашивается?.. Для того и валили его на любимой тропке… А туша — не душа, она денег стоит.

Заскрипел Сашка зубами от внутренней боли, голову руками обхватил… Да разве же есть на свете такая кара, которая этим псам-охотникам все с лихвой вернет?! На куски их порвать — мало будет! Куски кровавые в землю втоптать — и этого мало!..

Говорят, у кабана глаза так устроены, что он неба видеть не может. На желуди в траве любоваться — сколько угодно, а вот небо только тогда ему в зрачки сверкнет, когда кабана в схватке на спину опрокинут. Ударит его в самое сердце небесно-синий свет больнее любой раны: смотри, туша кабанья, отгуляла ты свое!.. Отликовала ты, груда мяса, и брызнула из тебя мелкими каплями в разные стороны жизнь. Точка!.. Уступи другим сытное место под солнцем.

И все?!..

Один предел человеческой ненависти и боли положен — полная пустота. Горит душа, выжигает все и вся вокруг. Тьма и снова бездна!.. Затупилась свинцовая, алая от накала злость, черной окалиной покрылась. Застонал Сашка, кулаки сжал… Нет же, нет!.. Вперед бежать нужно, крушить все, копытами топтать, рвать-рвать-рвать!.. Но сверкнула небесная синь в глаза и уже нет почему-то прежней всепожирающе жадной жажды мести.

Все в человеке — мясо, а глаза?.. От тьмы куда спрячешься?

Выгорела душа… Вспыхнула как спичка — и погасла.

Снова застонал Сашка, словно с тоской назад оглянулся. Где жизнь?.. Куда ушла?.. Почему снова тьма вокруг?.. Себя ребенком вспомнил: маленьким был, любил Сашка бабушке голову на колени класть. Та его по макушке гладит и с улыбкой приговаривает: «Ты мой разбойник маленький… Ты мой котенок глупенький». Хорошо тогда было — тепло, чисто, светло… И мир детский таким же казался. Не было в нем ни ужаса, ни ненависти, ни пустоты, а только огромное и чистое небо над головой. Вечное небо, не переходящее… Но давно кончился этот мир, а сейчас уже и сам Сашка. Доигрался, кабан…

Опять зазвонил телефон. Но уже не дернулся Сашка, не заледенел от всепожирающей злости на своих убийц, а просто смотрел на телефон и слушал. И другое он слышал, бабушкино далекое: «Ты мой маленький… Ты мой глупенький».

Права была бабушка — обманули внука Сашеньку. И всегда обманывали… Не тот побеждает, кто играет по правилам, а тот, кто создает эти правила. И не просто создает, а втискивает их в людские души.

«Ты мой маленький… Ты мой глупенький».

Все, кабан!.. Крапленой колода жизни оказалась. Мсти, не мсти, а все равно теперь вокруг только тьма и бездна. Кончились чужие правила, кончилась и сама жизнь. Но почему дорога вдруг длиннее самой жизни оказалась?.. Куда теперь пойдешь?..

Всхлипнул Сашка, нос ладошкой вытер…

«Ты мой маленький… Ты мой глупенький».

Случай Сашку от смерти спас или, в самом деле, Бог?..

А теперь собери в ладошки слезы, все, какие у тебя есть: злые, отчаянные, жалостью к себе, ненасытному, переполненные, протяни Богу — возьмет ли?.. Если чистое серебро из грязи поднять, обо что его вытрешь? Не о земную же грязь, о себя и чище от этого не станешь…

Положил Сашка сотовый телефон на скамейку, встал и пошел. Два пути перед ним лежало: один — к Богу, к церквушке с недостроенной колокольней и второй — слепая кабанья тропа…

4

Народу в церкви немного оказалось. Ну, старушки там да с десяток человек среднего возраста. Что за служба — поди разбери, если последний раз в церкви вместе с бабушкой лет двадцать пять назад был.

Стал Сашка в уголок, от людей подальше. Что там поп возле алтаря читает — не поймешь. Только одно и слышал Сашка внутри себя: «Ты мой маленький… Ты мой глупенький…»

А жизнь — там, за окошком, осталась. Уже чужая жизнь… И словно тяжелая, замшелая шкура с Сашкиной души сползать начала. Чувствует он вдруг: некуда ему больше спешить и некому мстить. Домой он пришел… Вернулся, наконец.

Поднял Сашка глаза — неподалеку распятие. Бог распят на кресте.

А Его-то за что?.. Он же никому зла не сделал.

Тоже загадка… Попробуй, пойми ее.

Мельком оглянул Сашка — сзади Леночка стоит. И без сумки почему-то.

Хор тихо запел:

— Богородица Дева радуйся, Благодатная Мария, Господь с тобою…

С Тобою… Это значит, маленький, живой комочек у человеческого сердца лежит, и это сердце своим теплом согревает. Бог на землю сошел и Бог — плоть от плоти твоей, человек. Улыбнись же!.. Зачем тебе жизнь без радости? Нет больше страха, нет злости похожей на безумие, нет бездны.

Не заплакал Сашка — завыл неслышно, по-волчьи. Словно горячая ложка вдруг стала холодную и темную воду внутри его перемешивать. А слезы — все равно ледяные… И душу бы на изнанку вывернул — Господи, спаси! — а оттуда, изнутри, только холод и боль, боль и холод…

Затрясло Сашку — хоть вон беги. Говорят, Богу помолишься и легче станет… Да какое там легче! Крутит всего Сашку, ломает, корежит… Кажется, руку протяни и удержит тебя великая, незримая сила… Спасет! Рядом она — чуть-чуть и пальцами коснешься… Но не достает рука, один стоишь и чем держишься на месте уже выше человеческого понимания.

За час вечерней службы так вымотало Сашку, так истерзало — колени подгибались. Одно только и шептал непослушными губами: «Господи, куда же мне теперь?.. Все, пожалуй… Точка. Господи, помилуй!»

А за что помилуй — и сам толком не знал. Тьма, тьма!..

Кончилась служба… Вышел Сашка из храма, сигарету в рот сунул. Курит, ждет… Леночка сзади топчется, еле слышно и жалобно носом всхлипывает. Близко не подходит, только смотрит…

Батюшка сам подошел: борода седая, облачение, крест на груди… Сашка от смущения чуть было сигарету в карман не сунул. А у священника взгляд внимательный, умный, кажется, не в глаза тебе смотрит, в самую душу.

— Что с вами, молодой человек?

Понял, значит, увидел…

Сашка голову опустил и шепотом:

— Батюшка, мне бы, это самое… Мне бы к Богу надо.

Улыбнулся священник:

— Прямо сейчас, что ли?

Сашка еще тише:

— Сейчас…

Чудно!..

— Простите, молодой человек, что вы имеете в виду?

А то, что и в самом деле некуда было теперь идти Сашке… Совсем не куда! Бог человеку не судьбу дает, а дорогу. И если кончилась жизнь, а дорога еще осталась, то мимо Бога уже не пройдешь. Не знаешь как, а все равно чувствуешь — надо идти, вот только куда и как понять трудно.

Все рассказал Сашка: и про машину свою, что на проспекте сейчас догорала и про то, как жил, и про то, как сегодня вдруг умер. Коротко, но ясно.

Леночка поближе подошла… Закивала. И я, мол, батюшка, тоже… Можно и я вам все расскажу?

Ох, люди!.. Живут за воротами храма, как на проходной дороге, и исповедуются не в церкви, а возле нее.

Сашка спрашивает:

— Батюшка, я это… Можно я у вас тут останусь?

В церкви то есть. Если — к Богу, то как же иначе?..

Леночка торопливо говорит:

— И я тоже, батюшка!.. Я ведь тоже в этой машине должна была быть.

Улыбнулся священник. Церковь, граждане, это вам не ночлежный дом… А на Сашку взглянул, вдруг глаза его грустными стали. Задумался…

— Как себя в храме вести знаете? — спрашивает. — Алтарь место святое, в него заходить нельзя.

Сашка кивает: не буду, мол!..

Леночка тоже: ой, да что вы!..

И оба не верят — все равно, мол, сейчас пальцем на ворота покажут.

Священник говорит:

— У нас ночного сторожа два дня назад избили, сторожку сожгли. Если опять придут хулиганить, вы милицию вызывайте.

Сашка только плечами пожал: и все?.. Ладно, мол, разберемся!.. Свой паспорт протянул. Батюшка только отмахнулся: мол, не в гостинице мы с вами. Пропусков в Царство Небесное не бывает. Но на всякий случай богомольную старушку, рабу Божию Анастасию, с гостями оставил. Впрочем, это дело понятное, новые люди в храме и случайными оказаться могут…

5

Июньские вечера светлые, длинные, суетливые. Поэтому Сашка и любил по пятницам за город выбираться. В домашней баньке попаришься, с дружбанами за жизнь языком потреплешься, выпьешь не слабо — хорошо!.. Или вот, к примеру, девочки…

Покраснел Сашка, на Леночку покосился… А та уже с Настасьей Филипповной кирпичи к недостроенной колокольне таскает. Леночка — по паре штук, старушка — и то слава Богу — по одному. Двенадцать шагов от штабеля до колокольни. Немного… Особенно для Леночки. Но три раза на высоких каблучках за одну ходку споткнуться — это тоже суметь надо. Работнички, понимаешь!..

Выбросил Сашка сигарету, потянулся не спеша, встал с кучи бревен. Что ж, если бани нет, четыре штабеля кирпича — тоже баня. Настоящий-то пот — не от финансовых забот. Вздохнул Сашка, снова на Леночку украдкой взглянул. Хороша, хоть и скромницу из себя разыгрывает!.. Тоненька, гибкая, как лань… Поневоле залюбуешься.

Плюнул Сашка. Вот, елы-палы!.. Чуден человек, честное слово. Вроде и к Богу пришел, а все равно дурацкие мысли в голову лезут. Еще душа чуть ли не криком от боли и обиды стонет, а — опять туда же… Кабан чертов!

Работали больше молча. Сначала — вроде ничего, а потом, с непривычки, и тяжеловато стало. Отдохнуть присели.

Сашка как бы между прочим Леночке говорит:

— Туфли сними, что ли…

Та с улыбочкой:

— А зачем?

— Мозоли набьешь…

Фи, мозоли!.. Отвернулась Леночка, нахмурилась… Не угодил, значит. Но ведь от души хотел, по-доброму… Даже про кофточку мамину не сказал, чтобы одела ее. Женская тоненькая талия хуже магнита, куда бы не посмотрел, а все она перед глазами маячит.

Через пару часов легче работа у Сашки пошла — втянулся. Даже Анастасия Филипповна улыбнулась.

Слышит Сашка, шепчет она Леночке:

— Не мужик у тебя, а прямо слон какой-то…

Правильно!.. Только вы, бабы, под ногами не путайтесь.

С кирпичами закончили, Сашка за бревна взялся. Леса возле колокольни ставить нужно, а бревна все вперемешку лежат: и дрова, и гнилье всякое, и строительная вязка.

С соленым потом всю дурь и шалые мысли из Сашки вышибло. И, кроме того, не о том уже думаешь, что было, а о том, как половчее бревно ухватить. И больше — ничего. Отрезало прошлое — как стена между ним и Сашкой стала. А Сашка, он же действительно мужик… Есть работа, что еще надо? Паши, брат!.. Думать потом будешь.

Глядь, Леночка за другой конец бревна хватается. Помочь хочет.

Сашка ей коротко:

— Уйди, не мешай!

То есть не крутись тут со своей осиной талией и огромными глазищами.

Опять Леночка обиделась… А Сашку почему-то смех разбирает.

— Сумка-то твоя где? — спрашивает.

— Цыганке посторожить оставила.

Сашка чуть бревно не уронил.

— В самом деле?!

— Ага!.. — заулыбалась Леночка, посветлела лицом. — Разве за тобой с такой ношей угонишься?

— А цыганка что?

— Пообещала, конечно, постеречь… Даже окликнула.

— Зачем?

— Чтобы я не волновалась!

— Дура ты, Леночка…

— А сам ты знаешь кто?!

Отмахнулся Сашка: да, знаю… Глаза опустил. Нет уж, лучше не смотреть ему возле храма на эту вызывающую точеную фигурку.

Солнышко село… Ужин на плите под открытым небом готовили. Незамысловата еда: каша перловая с консервами, суп пшенный… Но вкусно. Почти как на даче.

Сашка шутит:

— Эх, шашлычка бы сейчас!..

А про себя: и пива!..

Анастасия Филипповна осторожно говорит:

— Нельзя, постный день сегодня.

Сашка удивился, конечно.

— А как же рыба? — спрашивает.

Улыбнулась старушка:

— Вам можно. Вы — работаете…

Леночка засмеялась:

— …Как слон!

В одиннадцать вечера ворота заперли. Территория храма — проходная. А ночью какие только люди вокруг не бродят. Вот потому-то Анастасия Филипповна еще раз про случай с ночным сторожем Сашке и напомнила…

6

Ночь в церкви тихая… В окошко луна заглядывает, на полу детские «классики» чертит. Гул с улицы далеким кажется, словно из-под земли.

Леночка на правой стороне клироса с Анастасией Филипповной устроилась, Сашка — на левом. Ковры постелили, чтобы не жестко лежать было. Устраивались на ночь и десятка слов друг другу не сказали. А зачем, спрашивается?.. Если в храме тихо и на душе как-то легче становится.

Леночка Анастасии Филипповне шепчет:

— А тут мыши есть?

Старушка удивленно в ответ:

— Откуда?.. Новый храм, строится только.

Угомонились вроде бы… Совсем тихо стало.

Леночка снова шепчет:

— Значит, нет мышей, да?

Анастасия Филипповна:

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных!.. Спи, Леночка, спи!

Леночка:

— Ой, а вы так на мою бабушку похожи!

— Ну и, слава Богу…

— А моя бабушка — лучше всех!

Замерло…

Улыбнулся Сашка. Лежит и высокий сводчатый потолок рассматривает. Мысли в голове совсем простые, ясные… Такие только после тяжелой физической работы бывают или когда из опасной и изнуряющей болезни выкарабкивается к жизни человек.

«Ну, и вот, значит… — думает Сашка. — Зачем я тут? Сбежал, что ли?.. Испугался?..»

Страх — дело темное, хитрое… Маскируется так, тысячу оправданий себе найдет. А со страхом в душе жить — лучше уж головой в петлю.

Ощупывал Сашка каждое свое чувство, как бревна во дворе, со всех сторон их осматривал — не гнилое ли?.. Серьезно работал, не спеша, словно дом строил.

Дальше-то как жить, спрашивается? К примеру, бизнес… Хотя тут все понятно. Разберемся еще!.. Что ж, попробуйте снять шкуру с кабана, граждане охотники. Неподвижно лежит добыча — ни единого признака жизни не подает. Подходите, берите!..

Еще вопрос: жена сукой оказалась. Так разве другую найти нельзя? Вот, хотя бы Леночка… Если построже с ней, то хорошая жена из нее получится. Все бросила, а за ним пошла. К тому же красивая девчонка… Но главное, построже нужно с ней, без хиханек и хаханек всяких и построже!..

Друзья… Сейчас, пожалуй, ему только на Сережку рассчитывать и можно. Этот не предаст. Когда там, на чеченской горной речке, у них на двоих один рожок для автомата остался, хорошо Сашка глаза Сережкины запомнил: веселые, злые, а там, в их светлой голубизне — не горюй, мол, братан, прорвемся!..

Заворочался Сашка, руки под голову положил.

Мысли, мысли, мысли!..

Нет, не сбежал он, не испугался. Обрыдело ему все, осочертело в конец!.. Что три дня назад было — уже ничего не помнишь кроме дел: обещания чужие, договоры, разборки какие-то… Домой придешь — тоска!.. Оторваться хочется, забузить покруче и так, что хоть рубаху на груди рви. А жена у зеркала сидит и на собственное личико любуется. Эта по головке, как бабушка, не погладит, этой только деньги подавай…

Вздохнул Сашка, по-детски вздохнул прерывисто, тихо… Ну, почему все так получается, почему?!.. Время уходит — как песок сквозь пальцы. Оглянешься назад, не то что вспомнить, опереться не на что… Болото!

Жизнь — как соленая вода. Хлебаешь ее — по груди потоками течет и все мало-мало-мало!.. А чего мало?.. Денег? Но их никогда много не бывает. Радости?.. Так ведь только неделю тому назад, на вылазке, по пьяному делу за вороной на березу Сашка лазил. Дружки чуть ли не до истерики оборжались. Свалился Сашка вниз — хоть бы царапину получил. Потом опять пили — за счастье и удачу… А березу ту на дрова порубили.

Да весело пожил ты, братан, весело!..

Снова мысль уколола: ладно-ладно, а теперь-то что?.. А теперь ты, Сашка, в церкви на полу лежишь и в потолок смотришь. Покойник — не покойник, но вроде как на обочину тебя выбросило… Соображаешь, да? Как все-таки дальше жить будешь?.. Что держать на земле тебя будет?

Открыл Сашка глаза… Едва ли не в смех вдруг потянуло: а вот и не знаю!.. Не знаю, не хочу знать и устал знать. Все, точка!.. Вижу, вон там звездочка за окошком светит и тихо на душе, спокойно… Может быть, я только сейчас и живу, когда остановился и по сторонам осмотрелся.

Кто человек?.. Тысячами нитей привязан он к жизни. Дернут за одну нить — злишься, дернут за другую — завидуешь. Чем наполнят твое сердце — тем и живешь. Кукла, Арлекин!.. А ведь со временем ниточки в такие веревки превращаются — не разорвешь. Вот и таскает человека из стороны в сторону чужая сила, а ему только и остается убеждать себя, что это его воля, а не чужая…

Обочина жизни, говоришь?!.. Да встань сейчас, выйди, там, за дверью такая сеть ждет, кости треснут, а не разорвешь ее!..

Снова заворочался Сашка, свернутое под головой чужое пальто кулаком взбил…

Ну, жизнь, а?!..

Анастасия Филипповна приподнялась:

— Сашенька, ты почему не спишь?

— Да так я… Мысли всякие в голову лезут.

— А ты молитву прочитай: «Богородица дева радуйся…»

— Хорошо…

Хорошо-то, хорошо, только слова этой молитвы Сашка почти и не помнил… Теплоту под холодным сердцем — да, а вот слова нет. Разве что кроме «Господь с тобою»…

Лег Сашка, в пропахшее ладаном пальто носом уткнулся… Минута прошла, успокоились мысли, словно дымкой подернулись.

Вспомнил Сашка, как давным-давно любил на воду смотреть. Бабушка корыто на солнечное место ставила и вода из колодца в нем такой светлой была, что поневоле залюбуешься… Чуть колышется вода, играет тысячами мгновенных и живых оттенков — тронь ее рукой — расступится, примет руку, обнимет пальцы легкой и живой прохладой… Чистая в воде красота, чистая и простая… А покрась ее хоть золотой краской, посеребри миллионами ярких блесток — уйдет чистота. Ни умыться такой водой, ни выпить ее… Может быть и жизнь — как вода?.. А Бог?..

Засопел сонно Сашка, всхрапнул потихоньку…

Все в воде отражается, и доброе, и злое. Но ничто ее не замутит, если сам человек этого не захочет. Вот и снилась Сашке вода… Смотрел он на нее и словно радовался чему-то…

7

Пол-пятого разбудила Сашку перепуганная Анастасия Филипповна. Светало уже…

— Что?

Спросонья Сашка и не понял ничего, а потом голоса за окном услышал: пьяные, крикливые, резкие.

— Опять через ограду перелезли… — дрожал старушечий подбородок, рука суетливо тощую грудь крестила. — Спаси и сохрани, Господи!..

— Щ-щас я…

Пока Сашка ботинки нашел, пока куртку надел — время!..

А за окном:

— Пара-пара-парадуемся на своем веку!..

— Дед, ты где?!.. Выходи, выпьем!

Свист, мат… Кирпич об ограду со звоном раскололся.

Гуляют, ребята, короче говоря.

Леночка за локоть тронула:

— Саша, не выходи!

Хмыкнул Сашка. Ничего, сейчас разберемся…

Только одно и сказал в ответ:

— Дверь за мной заприте.

Трое гуляк оказалось. Двое — жидковатые ребята, молодые еще, а третий побольше, повыше и, сразу видно, бойчее и злее. Но Сашкину фигуру увидели — все трое поневоле замерли. Молча ждали, пока Сашка подойдет.

— Что, пацаны, места другого себе не нашли? — глухо голос у Сашки звучал, словно издалека.

— А тебе чего надо, мужик?..

Пауза получилась длинная, нехорошая, до звона в ушах… Вроде бы незваные гости еще и тянули лица свои улыбочками, еще бодрились, но двое, что поменьше, быстро сникли, назад шагнули…

Не спеша закурил Сашка. Заметить успел, как тот, что повыше, руку в карман сунул… Дурак! На нож, значит, рассчитывает…

— В общем так, пацаны, все трое — на колени и ползком к ограде.

— Ага… Сейчас!

Тут и столкнулся взглядом длинный парень с Сашкиными глазами. Не побледнел он даже, а посинел от ужаса. Понял вдруг: звериная, свинцовая сила не знающая пощады перед ним стоит. Ударь сейчас Сашка — как гнилой арбуз брызнет осколками пьяная голова. Попятился длинный…

— Ты что, мужик?!..

— На колени — и к ограде. Быстро!..

От такого голоса не то что мороз по коже — изморозь на сердце сухой коркой осядет. Одному только и удивлялся Сашка, как земля под его тяжестью не прогибалась. Каждый мускул, каждая клеточка тела такой неимоверной мощью дышали, не троих подавай — толпу — всех бы смел, как шары с бильярда… Без сожаления и жалости.

Двое ребят уже на корячках стояли, а третий оседал медленно, не отрывая глаз от Сашкиного лица, словно все еще поверить не мог, что существует на свете такая нечеловеческая сила. К ограде поползли не оглядываясь… И перемахнули через нее, как легковесные крысы.

Назад, в храм, тяжело Сашка шел, словно огромный груз — свою силу — на могучих плечах нес. А в храм вошел — исчезла тяжкая сила, ушла без следа… Опустился Сашка перед алтарем на колени. Легко стало на сердце, а душа — словно в чистый лист бумаги превратилась. Ребенок пред Богом стоял, просто мальчик…

Заскрипела Сашкина шея, потому что еще ни перед кем не гнулась:

— Да будет воля Твоя, Господи!..

Ты даешь светлую воду жизни, но во что мы превращаем ее безумием своим?.. И что мне сказать, Господи, в оправдание свое? Ты — давал, я — тратил; Ты покрывал долги мои, я — тратил втрое; Ты — направлял путь мой, я же в гордыне своей говорил: «Я иду!»

Скрипит Сашкина шея, клонится ниже и ниже:

— Да будет воля Твоя!..

Что, что же сказать мне, Господи, в оправдание свое?.. Что защитит меня от гнева Твоего: потраченное ли втрое или мудрость человеческая которая говорит так, словно нет ничего невозможного и нет ничего преступного?

Клонится Сашкина шея, шепчут губы:

— Да будет воля Твоя!..

Ты — милость и жизнь, и Ты — жертва. Потому что за спиной пожирающего грех человека распинают Спасителя его и на месте несотворенной молитвы торжествует грех. Что же сказать мне в оправдание свое, Господи?..

Заплакал Сашка. Впервые в жизни, после детства, теплыми и тихими слезами заплакал…

Время прошло — встал Сашка, оглянулся… Сзади Леночка стоит: руки к груди прижала и на икону Божьей Матери смотрит. Ничего больше не видит кроме нее и в глазах ничего кроме тихой и светлой мольбы…

8

Утром, к семи часам, на утреннюю службу батюшка Михаил приехал.

Сашка и Леночка — в сторонке, возле входа стоят. Усталые оба, со стороны посмотришь, вроде как едва ли не к друг дружке жмутся. Но смешно — и стесняются словно чего-то.

Анастасия Филипповна — прямиком к батюшке: шепчет что-то ему на ухо, шепчет… А тот только улыбается и головой кивает.

Подошел… Поздоровался.

— Как тут дела, ребятки? — спрашивает.

Сашка плечами пожал, чуть смутился:

— Да ничего, батюшка…

— Ничего, сын мой, это пустое место. А за работу, спасибо тебе.

Ожил немного Сашка:

— Да я что?.. Я это самое… Можно я еще к вам приду?

— Заходи, если время найдется, — улыбается батюшка, а в глазах хитринка светлая.

— Найдется!.. — это уже Леночка сказала.

— Ну, тогда — с Богом. Отдыхайте.

Перекрестил обоих.

Сашка в карман за деньгами полез… Протянул скомканные доллары.

Посерьезнел батюшка.

— У Бога был? — спрашивает.

— Был…

— Даром все получил?

— Ну, даром…

— А мне за что заплатить хочешь?

Краска такая в лицо Сашки ударила, огнем от стыда словно вспыхнуло. Спрятал Сашка деньги. А глаза куда спрячешь?!.. Правда, все-таки не понятно, а как деньги давать надо?

— Давать-то, сын мой, можно. Платить нельзя.

Прояснилось чуть-чуть… Значит, потом. «Сыне, сыне, дай мне сердце…» Сердце, а не кулак с зажатыми в нем долларами.

Пошли прочь…

Леночка шепчет:

— Ну, ты Саша и дурак, оказывается!

Споткнулся Сашка.

Леночка снова:

— Дурак!..

Сашка про себя думает: не дурак, а полный осел.

Оглянулась Леночка, шепчет радостно:

— Слышь, Саш, а батюшка головой покачал и нас опять перекрестил.

Сашка думает: такого как я, хоть каждую минуту крести — дури в голове меньше не станет.

У ворот остановился Сашка. Леночка замерла — в глаза смотрит, ждет…

— Леночка, ты со мной не ходи.

— Почему?!

Враз на ее лице румянец обиды вспыхнул. Мол, ах, ты так, да?!

— Опасно это… Дела у меня серьезные, понимаешь? — провел Сашка ласково ладошкой по горячей и упругой щеке, улыбнулся. — Адрес свой давай. Как закончу дела, приеду…

— А правда?!..

— Правда.

Записочку с адресом Сашка в карман положил. Уходил не оглядываясь.

Милая, добрая, глупая девчонка!.. Куда же я без тебя теперь?..

9

Дверь в офис — только прихлопнули. Один английский замок, который и пальцем открыть можно и ни охраны тебе, ни сигнализации… А вокруг такая тишина, словно только что визит налоговой полиции типа «маски-шоу» закончился.

Поднялся Сашка на второй этаж. Дверь в «свой» кабинет — настежь. На полу, бумаги, папки, канцелярия всякая…

В кабинете Сашка два сейфа держал. Один — для текущих бумаг и мелочь на пару десятков тысяч для таких же расходов, второй — солидный, для настоящих дел и денег.

С первым сейфом, видно, много не возились — распотрошили напрочь. А второй так и не смогли взять… Почему? Второй сейф, конечно, штучка не простая, в нем блокировка на время стоит, но и ту, в экстренном случае, до трех часов свести можно.

Огляделся Сашка, присел… Думает: им что, ночи не хватило, что ли?!.. Вдруг понял, сбежали! Просто сбежали и все. И опять вопрос: почему?.. Нервы не выдержали или код блокировки подобрать не смогли? Загадка прямо, елы-палы!.. Он-то думал, пусть берут. Браконьера со шкурой в руках ловить нужно, когда он окровавленный нож об нее вытирает…

Вдруг сзади:

— Сашенька…

Вздрогнул Сашка, оглянулся.

Леночка в дверях стоит.

— Ты как тут?!..

— За тобой шла… — всхлипнула. — Боялась, а вдруг случится что?

Улыбнулся Сашка едва ли не через силу:

— А если бы и случилось, ты-то чем помогла?

— Ну, мало ли… — осмотрела кабинет Леночка. — А жена твоя где?

Вот оно что!.. Вот она, оказывается, какая защита пожаловала.

— Далеко теперь жена, — снял у руки кольцо Сашка, в угол швырнул.

— Сбежала?!..

А радости-то в распахнутых глазищах — на двоих хватит.

— И не одна.

— Саш, а они вчера звонили…

— Знаю…

— Я не о том. Смотри!

Глядь, Сашкин телефон на Леночкиной ладошке лежит.

— Ты его на лавочке оставил, а я подобрала. Саш, мы, когда в церкви стояли, они еще дважды звонили.

Перепроверяли снова, значит…

— Саш, а я телефон включила… Только я молчала.

Замер Сашка на секунду… Потом если бы он в кресле не завозился, наверное, и глухой услышал, как у него мозги от напряжения заскрипели.

Подожди!.. Звонили, говоришь, а ты прием вызова включала?!.. Так-так… По их расчетам выходило, что машина на подъезде к загородной даче должна была рвануть. Вокруг — только сосенки да кусты… Звонили… Они звонят, а им в уши — «Богородица, Дева, радуйся!..».

Нет Бога для убийцы. Тот, кто грань чужой жизни перешел — свою морду окровавленную уже вовек не отмоет. Дважды звонили!.. А им снова в уши — «Святый Боже, Святый Крепкий, святый Безсмертный, помилуй нас!..»

Заледенели ужасом волчьи сердца — куда отправили «клиента», оттуда и ответ пришел. Перед самим Богом, значит, уже он стоит… Ответ держит. Оборвалась насмешливая и глумливая фраза «К Богу, братан, к Богу!», замер хохот. Задрожали руки убийц, лбы холодным потом покрылись. Выходит, бессмертен человек, по образу и подобию сотворенный?!.. Вечен?! А если в эту вечность дрянной соломы и смолы напихать, то, сколько же она гореть-то будет?! Не в Сашке дело — плевать на Сашку, а вот до того синего и безбрежного, где он сейчас стоит, уже никакой силы дотянуться хватит.

Видно тогда и осатанели они в своем первобытном ужасе, заметались, друг на друга налетая… Дозвониться до небесной канцелярии — уже не шуточки.

Закрыл Сашка руками лицо, засмеялся…

Леночка весело:

— Саш, ты что, а?..

Сашка сквозь пальцы стонет:

— Ох, ты придумала!..

— Да ничего я не придумывала. Это у меня само собой получилось.

— Ладно, ладно!.. Слушай, ты замужем была?

— Нет… Формально нет… — покраснела опять Леночка. А когда краснеет — ну, совсем девчонкой становится.

— Рожать пробовала?

— Нет…

— Ты не сердись, пожалуйста… Это я жалею тебя так. Ты же маленькая еще совсем… Замуж за меня пойдешь?

— Ну, ты и спросил, Сашка!.. А зачем же я сюда пришла?!

Ниточка, она всегда за иголочкой… Судьба?.. Нет, дорога!

Закурил Сашка, на телефон посмотрел. Звонить Сережке пора?.. Нет, пожалуй, рано. Пусть бегут охотники, пусть как можно дальше убегут, только от самих себя и от того ужаса, что внутри, им уже не убежать. Какую бы кару им Сашка не придумал, ничто она перед тем, что их сейчас сжигает. Нет наказания хуже ада!..

Леночка ожила:

— Саш, я приберу тут у тебя, ладно?

— Как хочешь…

— Только учти, Сашенька, уборщицей я еще ни разу не была.

Закрыл глаза Сашка, на спинку кресла откинулся, улыбнулся…

Веник по полу — шмырг-шмырг…

— Ну и бардак тут!.. Сашка, лапы убери.

— Что?

— Лапы, говорю, убери!.. Мешаешь.

Поднял Сашка ноги… Снова веник — шмырг-шмырг. Кольцо, брошенное Сашкой, зазвенело. Сначала об пол, потом о мусорное ведро.

— Саш, а Саш, а мы на Канары поедем?

— Поедем…

— Когда?

— Колокольню в церкви достроим — тогда и поедем.

— Колокольня само собой… Это понятно.

Мысль женская штука простая — какое же венчание без колокольного звона, спрашивается?..

— А потом на Канары, да, Саш?

Засмеялся Сашка:

— Да что там тебе, на Канарах этих, медом, что ли, намазано?

Чуть покраснела Леночка… Даже поежилась. Действительно, заладила одно и тоже… Глупо, не хорошо! Хотя, если поглубже в душе копнуть, не в Канарах тут дело. Любит ее Сашка или нет?.. Ведь она, Леночка, ему все готова отдать, все до последней капельки, а он?.. Вдруг нет?

Встал Сашка, к окну отошел.

— Поедем, Леночка, поедем… Куда скажешь, туда и поедем.

А Леночка и веника не видит — слезы глаза застилают. И горькие слезы, и счастливые.

— На Канары поедем!

Это уже упрямство, конечно… Детское упрямство, беззлобное.

Сашка сигарету скомкал. На душе чисто, светло… Смеяться хочется, руки к солнцу тянуть: «Спасибо Тебе, Господи!»

— Ну и ладно…

Что Канары?.. Мимо Бога и на Канарах не пройдешь.

Двести пятнадцатый

1

— Я, я, я!.. Он постоянно говорит «я»! Еще он твердит «мне плохо», «мне нужно» или «мне это просто необходимо», — молодой женский голос засмеялся. — Это просто невозможно вынести!

Мужской голос спросил:

— Ты о ком говоришь?

— А о ком же еще я могу сейчас говорить?! — весело удивилась женщина. — О нем, конечно!.. Этот тишайший интеллигент способен заполнить собой все. Он вежлив, благожелателен и даже добр, но он не даст дышать тебе, потому что, заполняя собой все мыслимое пространство, он вытеснит оттуда даже воздух…

Говорили в коридоре. Женский голос звучал настолько непринужденно радостно, что это не могло не вызвать ответной улыбки.

Несколько раз открылась и захлопнулась дверь.

— Чертов ключ… Точнее, замок. Не могу закрыть дверь.

— Давай я попробую.

— Ой, уйди, пожалуйста! Ты не сможешь, потому что ты тоже пацифист-интеллигент. Помнишь теорию Николая Николаевича? Он сказал, что интеллигенция зародилась в рядах уставших крестоносцев и вызревала в лабораторных колбах разуверившихся колдунов-алхимиков. Первых изгнали из Иерусалима, а вторые вдруг поняли, что они никогда не найдут философский камень. Тогда бывшие рыцари и ученые колдуны стали писать толстые диссертации на темы «Почему арабы отняли у нас Иерусалим» или «Теория падения яблока на голову Исаака Ньютона»…

— Валечка, именно так родилось гуманистическое искусство.

— А почему вчера ты приперся ко мне в этот гостиничный номер? — женщина снова засмеялась. — Любовь, да?.. Знаешь, я не так давно говорила с одним монахом, так вот он утверждал, что черти тоже могут любить. Эта любовь похожа на гениальное безумие. Но бывшие рыцари-крестоносцы и алхимики перестали верить даже в чертей.

— Ва-а-лечка!.. Солнышко мое, я опаздываю.

— Солнышко? Вот я и говорю, ты тоже глупенький, — беззаботный женский смех оборвал грохот захлопнувшейся двери. — Мы с тобой давно крадемся в тени… Все, кажется… Поползли!

2

В коридоре стало тихо. Человек в постели открыл глаза и посмотрел в окно.

Свет и ветви деревьев за окном казались серыми… Точнее, полутонами одного серого пятна. Человек сел, осторожно потер локоть левой руки и пошевелил пальцами. Боль в локте стала пульсирующей и резкой. Человек вздохнул и посмотрел на полоску света, падающую со стороны чуть приоткрытой двери.

За окном послышался звук подъехавшего грузовика. Громко хлопнула дверца кабины. Несколько голосов принялись спорить о том, что пустых ящиков должно быть две сотни, а не три.

Человек посмотрел на часы на левой руке. Стрелки показывали без десяти минут восемь. Легкое движение руки снова причинило боль.

За окном принялись с грохотом сгружать пустые ящики…

3

«— Самое неприятное мучить чертей только за то, что они черти…

Черт Конфеткин запомнил именно эту фразу. Правда, он не мог с уверенностью сказать, когда она прозвучала: сейчас, в этой пыточной камере, или тысячу лет назад, когда однажды утром он проснулся от ударов палок в стогу вблизи францисканского монастыря.

В самом начале допроса черту Конфеткину сломали один рог. Потом его избили ногами, правда, не сильно, потому что те, кто его пинали, пришли из соседней камеры, где, наверное, они занимались тем же самым, а потому сильно устали.

Когда копыто Конфеткина зажали между дверью и косяком, он закричал и его ударили в широко распахнутых рот… Затрещали зубы.

— Черт проклятый!

Конфеткин сплюнул осколки зубов и закричал в ответ что-то веселое и неразборчивое на старофранцузском.

— Снова улыбается, гадина! Что он там бормочет?

— Это стихи… Об извращенной любви старого короля к молоденькой пастушке. Перевести?

— И ты на дыбу захотел, да?!

Конфеткину принялись жечь свечами шерсть. Боль стала острой, буквально пронизывающей. Сознание помутилось, но упорно не уходило. Оно не растворилось в темноте даже тогда, когда черта подняли с пола и с размаха бросили на стену. Похожий на свиной пятачок нос Конфеткина едва не расплющился, из него хлынула бурая кровь.

Черт не престал улыбаться… Он, наконец-то, закончил стихи о королевской любви и принялся выкрикивать наиболее циничные выдержки из чернокнижной «Абра кара демос».

— Да заткнись же ты, сволочь! — взмолился обиженный голос за его спиной. — Ребята, вы как хотите, а я так больше не могу!

Черта свалили на пол и ударили чем-то тяжелым по голове. Когда Конфеткин пришел в себя, он понял, что его потащат за ноги по грязному и гулкому коридору. Сильно пахло паленой шерстью и плесенью. Но Конфеткин улавливал и другой запах: пронзительно свежего, майского утра с оттенками свежего сена и французского парфюма…»

4

— Леночка!..

Голос был вежливым и даже добрым.

Леночка механически ответила:

— Угу… Да?

— Что читаешь?

Леночка чуть было не ответила «Так, одну ерунду…», но мягкий голос после короткой паузы продолжил фразу:

— … На работе?

Леночка поняла глаза. Перед ней стояла Ольга Евгеньевна.

— Ой, извините!

Наверное, Леночка слегка покраснела. А еще она удивилась: всегда строгая и красивая, как рыжеволосая английская леди, хозяйка гостиницы «Евро-Националь» Ольга Евгеньевна улыбалась самой простодушной улыбкой.

Леночка захлопнула журнал. Прижимая ладошкой белый парус на обложке и вспененное, пронзительно-голубое море под ним, она потащила журнал к краю стола. Ольга Евгеньевна с интересом рассматривала едва видимые под пальцами девушки море и крохотную часть паруса.

— Я уже читала этот рассказ про черта Конфеткина, — сказала она. — Непонятный, правда?

— Правда! — охотно согласилась Леночка.

Приключения черта казались ей скорее забавными, чем трагическими.

— Клиентов все равно нет, — сказала Ольга Евгеньевна. — Только этот… ну… Этот тип, который сейчас рвется в 215-й.

Взгляд директрисы стал вопросительным.

— Ольга Евгеньевна, я уже сто раз ему говорила, что сутки начинаются в одиннадцать! — горячо заговорила Леночка. — Вот тогда пусть и вселяется.

— Да-да, конечно, — перебила торопливое объяснение Ольга Евгеньевна. — Но он стонет, что устал и что ему нужно отдохнуть перед выступлением. Я где-то слышала, что этот мерзавец действительно хороший кинорежиссер. Он дал мне пять билетов на премьеру своего «Убийства под ковром» в «Пролетарии». Ты возьмешь у меня пару штук?

Леночка кивнула.

— Хорошо, — лицо Ольга Евгеньевны вдруг стало строгим. — А теперь, Леночка, будь добра, все-таки сходи в 215-й… Намекни там. Хорошо?

Леночка пару секунд рассматривала лицо начальницы и поняла, что возражать бесполезно. Девушка встала и нехотя поплелась на второй этаж…

Существовало несколько способов дать понять жильцу, что ему пора покинуть гостиницу. Самый простой из них — затеять уборку в номере. А можно было соврать, что где-то замкнуло проводку и сейчас придут электрики. И в том и другом случае, выходя из номера, дверь оставляли широко открытой. Но в «Евро-Национале» таким способом мстили только за пьяные вечеринки. Ольга Евгеньевна лично будила расслабленного «после вчерашнего» гостя в пять утра и охотно шла на скандал. Три года тому назад заезжая московская «супер-мега-звезда», раздраженная хамским поведением Ольги Евгеньевны, вызвала прессу. Хозяйка «Евро-Националя» не растерялась. И даже более того!.. Во время интервью Ольга Евгеньевна — ироничная, красивая и гордая — была гораздо больше похожа на «звезду», чем всклоченная, опухшая личность с синюшными кругами под глазами. Именно с тех самых пор за «Евро-Националем» утвердилась репутация тишайшей и очень порядочной гостиницы. Что же касается московских «звезд», то большинство из них, — и опять-таки с того времени, — вдруг стали предпочитать именно «Евро-Националь». Они с каким-то болезненным любопытством всегда расспрашивали о скандале со своим коллегой. Ольга Евгеньевна рассказывала о нем так, что смеялась даже вечно занятая уборщица тетя Поля.

… На стук в «215-м» никто не ответил.

— Можно к вам? — громко и старательно грубо спросила Лена.

Она ждала ответа едва ли не полминуты, потом снова постучала и тут, по легкому движению двери, поняла, что она открыта.

Лена опустила руку и повторила просьбу войти. Ей снова никто не ответил.

«Неужели, случилось что-нибудь?!» — испугалась девушка.

Она заглянула в номер. На кровати сидел одетый в темное человек и смотрел в окно. Он сидел вполоборота и так, что Лена увидела его бороду и кончик носа. Ладони человека лежали на коленях. Пальцы одной из них — левой — перебирали четки… Бусины четок были черными и тусклыми, как крупные ягоды смородины.

В номере чуть пахло больничной мазью. На столике лежала ленточка анальгина. За окном грохотали о землю ящики.

— Простите, я… — начала было Лена.

«Он же молится!..» — вдруг не без удивления догадалась она.

Девушка замерла.

«И что мне теперь делать теперь?»

Леночка вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Отойдя к окну, она задумалась. Можно было пойти вниз и соврать Ольге Евгеньевне, что она попросила клиента освободить номер. И пусть этот вредный кинорежиссер ждет! Во-вторых, можно было подождать самой здесь, у окна. Например, почитать журнал, который Леночка механически захватила с собой…

5

«… Черт Конфеткин забился в угол. Первое, что он увидел в следующей камере, была тяжелая спина человека склонившегося над столом в углу. Под руками мастера позвякивал пыточный инструмент. Свет был мигающим, слабым и казался каким-то больным.

Не оглядываясь, мастер спросил:

— А что Гроссмейстер?

— Он к вам и послал… — испуганно ответили те, кто стоял у двери.

«Врут!» — усмехнулся Конфеткин.

Под руками мастера с силой громыхнуло железо.

— Нашли, значит, фокусника?..

Люди заговорили что-то еще, но черт Конфеткин потерял к ним интерес. Сильно, как зуб, ныл обломок рога на голове. Боль рывками прорывалась в мозг. Но черт все равно улыбнулся, ощерив осколки сломанных зубов, и принялся вспоминать вчерашнюю ночь. Он не испытывал ни сожаления, ни горечи за свое, казалось бы, довольно глупое поражение. Его обнаружили прямо на высокой, крепостной стене. Конфеткин долго и на удивление по-дурацки заметался в свете внезапно вспыхнувшего факела. Черт мог уйти от засады, не только нырнув вниз, в бездну, но и по левому гребню стены за своей спиной. Но Конфеткин попытался нагло прошмыгнуть мимо охранников. Его отбросил тяжелый удар в плечо. Черт повторил попытку, и тогда на него упала сеть. Конфеткин снова сглупил — не разорвав до конца сеть, он третий раз метнулся вперед и угодил под нокаутирующий удар тупого конца копья.

Мастер наконец закончил возню с пыточными инструментами. Он подошел к черту и искоса, словно в пышущую жаром печь, заглянул в его одухотворенную страданиями морду.

— Бесполезно, — коротко сказал мастер. — Везти нужно…

— Куда? — удивились там, у двери.

— Туда! — с нажимом сказал мастер. — Ты тут дурачка из себя не строй. Я с беглецами из ада дела не имел и не собираюсь.

Мастер закончил речь так, словно откусил остаток фразы.

Там, у двери, промолчали. Конфеткин буквально спиной почувствовал легкое движение. Едва не вывернув шею и скашивая налитые кровью глаза, черт оглянулся.

Один из его конвоиров, присев на порожки, зашивал порванные на бедре штаны. Движения взлетающей руки с иголкой были широкими и плавными.

«Тьфу ты, черт!.. — подумал Конфеткин. — И померещится же всякая ерунда».

6

Номер «215-й» был, наверное, самым маленьким и самым неудобным в «Евро-Национале». Гостиница делила стародворянское здание с небольшим супермаркетом, а «215-й», по какой-то неведомой причине, перепрыгнул границу раздела в виде вынесенной наружу шахты лифта. Короче говоря, окна злополучного номерка смотрели на чужую территорию за кирпичным забором. Когда-то «215-й» был простым техническим помещением. Все звуки с чужой территории гасли, не успев достигнуть окон гостиницы, а вот «215-й» был единственным исключением.

— Честное слово, я бы его продала соседям, — не раз и не без раздражения говорила Леночке о «215-ом» Ольга Евгеньевна. — Только он им не нужен. А когда двадцать лет назад бывшие владельцы делили здание, именно из-за «215-ого» дело дошло до драки в суде. Говорят, что потом даже убили кого-то…

…Леночка спустилась вниз через долгих пять минут.

Ольга Евгеньевна сидела на ее месте. Перед стойкой администратора стоял лысый мужчина с напряженным лицом.

— Что там, Леночка? — спросила Ольга Евгеньевна.

— Скоро, — соврала Леночка и удивилась твердости своего голоса.

Полный мужчина у стойки скривился так, словно проглотил надкушенный лимон.

— Как скоро?!.. — нервно выпалил он.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — улыбнулась клиенту Ольга Евгеньевна. — Хотите, я вам дам другой номер?

— Я не хочу другой! — снова нервно взбрыкнул клиент. — И как долго вы еще прикажете мне ждать?!

Ольга Евгеньевна посмотрела на Леночку. Девушка пожала в ответ плечами.

— Совсем чуть-чуть, — сказала за своего администратора Ольга Евгеньевна.

7

«… Пахло сенокосом. Удивительная смесь из запаха еще свежей и уже скошенной и подсохшей травы приятно щекотала в носу. Щебетали невидимые птицы, а теплое и ставшее блеклым за перистыми облаками небо казалось застойным, как вода в болотце.

Телега скрипела и переваливалась на колдобинах.

Черт Конфеткин лежал на спине, рассматривал размазанные облака и чему-то улыбался. Веревка сильно резала его связанные за спиной руки, а правый глаз щекотал клочок сена.

— А если он убежит? — спросил кто-то.

— Да не-е-е! — медленно ответил ленивый, насмешливый бас. — Сколько вожу чертей, а никто не пытался.

— Ну, а если?!..

— Он и так сбежал. Зачем ему тут, у нас, суетиться?

— А черт его знает!

Этот первый голос был не то что бы нервным, а, скорее даже, испуганным.

Черт Конфеткин стал читать стихи.

— Что это он бормочет? — спросил бас.

— Опять, опять! — плаксиво взвизгнул первый голос. — Я так не могу!

— Что?

— Я старофранцузский знаю. Это невыносимо слушать!

— Ты из дворян?

— А что?

— Зачем старый язык учил?

— А меня не спрашивали. Просто научили и все.

Пауза в разговоре получилась довольно продолжительной.

— Сволочным образом с тобой поступили, — рассудительно сказал бас. — Зачем учить человека тому, что любят черти?.. Подло это!

Черт Конфеткин стал читать громче.

Первый голос тут же взвыл:

— Убью, гадину!!

Бас засмеялся и сказал:

— Вон палка лежит на обочине. Лупи его, если тебе делать больше нечего.

Скрипнула телега, видимо избавившись от части груза. Чьи-то ноги затопали по одной луже, потом по другой.

— Не эту берешь! — закричал бас. — Вон там, слева, толще.

Первый удар палкой пришелся точно по носу Конфеткина.

— Замолчи, нечисть!..

Черт послушно замолчал, но не перестал улыбаться. Худой человек с палкой шел рядом с телегой и с ненавистью рассматривал чертенячью физиономию.

— И в самом деле замолчал, — удивился бас. — Что это он так?..

Человек с палкой вдруг поскользнулся в очередной луже. Его голая ступня нырнула под окованное железом колесо телеги. Человеческая плоть вмялась в грязь как слегка подмороженный кусок масла. Пострадавший бросил палку, осел и тоненько, истово закричал.

— Тпру-у-у, стерва!.. — гаркнул бас лошади.

Черт Конфеткин снова стал читать стихи…»

8

… Ольга Евгеньевна сама поднялась на второй этаж. Уборщица тетя Поля протирала широкие листья старого фикуса. Те листья, по которым уже прошлась тряпочка, отсвечивали пластмассовыми бликами. По правде говоря, тетя Поля не любила старый фикус и частенько жаловалась на него директрисе «Евро-Националя».

— Это древовидное еще от социализма осталось. Оно по ведру воды в день сжирает!.. А пыль?!.. Это же этажерка какая-то, а не растение.

Но Ольга Евгеньевна удивилась совсем не перемирию уборщицы и старого фикуса, а тому, что дверь в «215-й» была чуть-чуть приоткрыта.

Ольга Евгеньевна остановилась у двери номера и вопросительно посмотрела на уборщицу.

— Замок сломан, — не глядя на директрису, тихо буркнула тетя Поля. — Я вам несколько раз говорила.

Тетя Поля отошла от фикуса и откровенно полюбовалась на него.

Ольга Евгеньевна вдруг почувствовала неуверенность, рассматривая крохотную бирку «215». Она прикоснулась рукой к двери. Та легко поддалась…

«Как я могла забыть про сломанный замок?» — подумала Ольга Евгеньевна.

В голове женщины промелькнула формальная фраза об уважении к клиентам и тут же исчезла без следа. Ольга Евгеньевна осторожно вошла в номер.

Тетя Поля провела тряпочкой по нижнему, самому некрасивому и чуть желтому листу растения. При чем она сделала это с таким изяществом, с каким художник наносит последние мазки. Когда уборщица подняла глаза, Ольга Евгеньевна снова стояла на пороге номера, уже пытаясь закрыть дверь так, чтобы не было видно щели.

— Я там потом приберу, — сказала уборщица.

Ольга Евгеньевна кивнула.

— Спасибо, тетя Поля.

Тетя Поля показала глазами на дверь «215-ого».

— Священник, что ли?..

— Я не знаю.

— … А может монах?

Ольга Евгеньевна пожала плечами. Потом она вдруг ласково улыбнулась, с явным интересом рассматривая лицо уборщицы.

— Вы не устали, тетя Поля?

— Нет. А что?..

— Я ваш отпуск имею в виду.

Тетя Поля легко улыбнулась в ответ.

— Все пройдет, — сказала она. — И отпуски эти тоже проходят… Ну, их!..

9

«…Телега с чертом Конфеткиным стояла посреди площади. Высокие здания вокруг и прожженная тусклым солнцем брусчатка делали ее похожей на сухой колодец.

Возница куда-то утащил искалеченного человека. Черт Конфеткин все так же лежал на спине и рассматривал облака.

К телеге подошла кошка. Едва взглянув вверх, она словно испугалась свешивающегося клочка сена и тут же рванула в ближайшую открытую дверь.

Время шло и шло… Солнце поднялось в зенит. Оно не стало ярче, но опаляло все вокруг. Казалось, что времени и солнца настолько много, что ни то, ни другое никогда не кончатся. Следы от луж — а вчерашний дождь был бурным и даже каким-то шалым — превращались в пыльные, грязные пятна.

Когда мимо телеги проходила молодая, розовощекая женщина с ведром огурцов, черт Конфеткин громко и цинично расхохотался. Женщина испуганно вскрикнула, бросила ведро и убежала.

— Опять ни черта не делаешь, да?!.. — крикнул ей вслед Конфеткин.

Восклицанию черта ответил повторный и уже далекий женский вопль.

После обеда к телеге подошли два человека в одинаковых одеждах. Более молодой принялся рассматривать копыта Конфеткина, а тот, что постарше и с бородой, обломок рога на его голове.

— Что скажете, профессор? — наконец спросил тот, что помоложе.

— Похоже, действительно беглец, — без выражения ответил тот, что постарше. — Рог был надтреснут. Значит, его выкручивали еще там…

— Где там? — удивился молодой.

— Мне стыдно за вас, коллега! — снисходительно улыбнулся бородач. — Там, понимаете?..

Молодой замер с открытым ртом.

— В общем, все будет зависеть от мнения Великого Магистра, коллега, — продолжил бородач.

Он нагнулся и поднял с земли огурец. Вытерев овощ об одежду, бородач с хрустом надкусил его.

— Но Магистр молчит, профессор! — вдруг явно загоревшись, сказал молодой. — Я откровенно не понимаю, почему и в данном вопросе он не хочет мешать нам своим авторитетом…

— Почему нам? — перебил профессором с огурцом. — А про господина Панцирблата вы забыли?

Молодой человек снова замер, а его горячность, неизвестно откуда взявшаяся, так же и делась неизвестно куда. Он опустил глаза и принялся смущенно изучать потертую брусчатку.

— Огурчика не хотите, коллега? — возобновив усмешку на добродушном лице, спросил профессор.

Молодой человек наконец заметил рассыпанные огурцы и его едва не стошнило.

Он с трудом сглотнул комок в горле и выдавил:

— Спасибо, профессор…

Сзади громко закричал невидимый, мальчишечий голос:

— Господин главный Чертомучитель идет!.. Господин главный Чертомучитель!..

Огромный, полуголый человек в кожаном фартуке возник на маленькой площади казалось ниоткуда. По крайней мере, молодой человек возле телеги мог поручиться, что он не слышал, как скрипнула дверь канцелярии Магистра. У великана в фартуке было полное, какое-то неживое лицо, а заплывшие глаза подпирали снизу плоские, монгольские щеки.

— Господин главный Чертомучитель!

Молодой человек посторонился в сторону от телеги. Его пожилой коллега сделал то же самое, но умнее и тоньше — он перешел на другую сторону. То есть на ту, что была за повозкой.

Гигант в фартуке бросил презрительный взгляд на молодого ученого и сипло спросил:

— Ты что тут?

— Что?.. — испуганно переспросил молодой человек.

Господин главный Чертомучитель, казалось, удивился даже такому невинному восклицанию. Он остановился и принялся рассматривать лицо ученого. Молодой человек попятился еще дальше. Под его ногой хрустнул огурец. Потом еще один…

Громко и весело взвизгнул черт Конфеткин:

— Слышь, лысый, привет своей беременной племяннице от меня передай!

Гигант медленно, всем телом, стал разворачиваться к черту.

«Он его убьет сейчас!..» — с ужасом подумал молодой ученый.

Конфеткин радостно загоготал.

— Ну, что ты на меня вылупился, чудо пузатое?!.. Развратничаем, значит, без учета мнения Великого Магистра?

Гигант наконец закончил грузное движение и замер. Тусклые глазки принялись рассматривать черта.

— Что вылупился?.. — спросил Конфеткин.

Гигант почесал кончик носа.

— Что?.. — уже буквально расплываясь в благодушной усмешке, повторил Конфеткин. — Что тебе непонятно, зараза ты немытая?

Взгляд молодого ученого, обращенный на черта, стал благодарным. А его пожилой коллега опустил вдруг озорно сверкнувшие глаза. Со стороны могло показаться, что профессора заинтересовали раздавленные на брусчатке огурцы.

Могучие руки палача ловко вдернули черта из телеги и взвалили его на волосатое, квадратное плечо.

— Па-а-ма-а-а-ги-ите-е-е!!.. — сквозь смех звонко заверещал Конфеткин. — Братцы, родненькие, я же не хочу быть чертом!.. Не хочу чес слово!

Гигант с ношей на плече направился в ближайшую, широко распахнутую дверь.

— Идемте!.. — тихо шепнул профессор молодому человеку. — Нам здесь больше нечего делать.

Дунул ветер, занося серой, последождевой пылью человеческие следы на брусчатке… Потом, словно после раздумья, он дунул еще раз, уже вслед профессору и молодому человеку, как бы подгоняя их.

Где-то там, со стороны городских ворот, раздался тяжкий, тележный скрип и женский голос надрывно закричал:

— Свежее мясо и старое вино!.. Налетай!.. Свежее мясо и старое вино!..»

10

— … Ради Бога извините меня, но я не понимаю, за каким таким чертом вам вдруг так срочно потребовался именно 215-й номер?!

Ольга Евгеньевна совсем не сердилась. Если в ее голосе и звучала насмешка, то она была, скорее всего, совсем добродушной. Тем не менее в глазах красивой женщины уже светились боевые, яркие огоньки.

Леночка согласно кивнула и тоже улыбнулась.

Режиссер снова болезненно морщился. Он морщился каждый раз, когда слышал обращенную к нему речь, и со стороны могло показаться, что он не соглашается даже с тем, что ему осмеливаются задавать вопросы.

— Поймите, я просто устал с дороги… Я хочу отдохнуть. Мне необходимо выспаться.

— Возьмите другой номер! — хором выпалили Ольга Евгеньевна и Леночка.

— Я не хочу другой.

— Идиотизма какая-то, — повысила голос Ольга Евгеньевна. — Послушайте, гражданин, с вами все в порядке?

«Гражданин» опустил голову.

— Вы не понимаете!.. Я… Как вам это объяснить… Я… — толстяк-кинорежиссер все-таки посмотрел в лицо Ольги Евгеньевны и в этом взгляде легко угадывалась мука. — То есть мне… Точнее даже для меня… Да! Для меня очень важен творческий процесс… Он никогда не был для меня понятен. Вот что важно, понимаете, да?.. Этот процесс, наверное, самая величайшая загадка в мире. Как он идет и почему все в нем идет именно так?.. Я не знаю. И этого никто не знает. Например, вы кушаете бутерброд и смотрите на стакан пива. О чем вы думаете?.. Да, в общем-то, и не о чем… Но вам в голову вдруг приходит великолепная… Нет! Великая идея! Но где?! В самой обыкновенной и пьяной забегаловке. Я думаю, вы не поймете, что…

— Про пьяную забегаловку я как раз понимаю, — перебила Ольга Евгеньевна.

Режиссер вяло улыбнулся. Он положил на стойку руку и, наверное, удивился тому, что его ладонь сжата в кулак.

— Нет, вы не понимаете. Я пытаюсь говорить с вами о том, как рождается искусство…

— Со мной?! — засмеялась Ольга Евгеньевна.

— Именно с вами… — толстяк разжал ладонь и принялся изучать ее тыльную сторону. — В данный момент от вас кое-что зависит…

— Что же?

— Есть вид из окна номера на кирпичный забор, — тихо сказал толстяк. — Рядом с ним мусорный ящик, а дальше — другой мусорный ящик и дом середины 19-го века… Удивительная картинка! Сейчас утро. В поезде я не спал всю ночь и так устал, что, откровенно говоря, готов послать все куда подальше. Но это-то и важно!.. Для того чтобы придумать лишнее, нужны силы. А у меня их сейчас нет…

Ольга Евгеньевна посмотрела на Леночку и выразительно покрутила пальцем у виска.

— Возможно и это!.. — легко согласился режиссер. — Иногда в искусстве дежавю и есть самое главное. Но подумайте сами, если у меня сейчас нет сил, чтобы придумать лишнее, значит, я придумаю только самое главное?

— У меня тоже сил нет выслушивать всякий бред про придуманное искусство, — сказала Ольга Евгеньевна.

Леночке вдруг надоело улыбаться.

— Вы раньше жили в «215-ом»? — участливо спросила она.

Кинорежиссер ничего не ответил. Он все так же изучал собственную руку, словно впервые видел ее.

Леночку кольнула жалость к толстяку. Она подумала о постояльце из «215-го».

«Нет, я не пойду туда!..» — решила Леночка.

«Ты жестокая, — тут же одернул девушку немного странный, но хорошо поставленный, внутренний голос. — А может быть, ты даже бесчеловечная!»

11

«…Черт Конфеткин забился в самый дальний угол темной, как могила камеры. Потолочный свод был настолько низким, что когда Конфеткина бросили в камеру, он задел его рукой.

«Жаль, что тут нар нет, — подумал черт после того, как ощупал все вокруг. — Хотя, глупо это, конечно…»

Он сел поудобнее на полу и захрюкал от наслаждения, едва ли не раздирая когтями окровавленное колено.

Из-за двери, откуда-то издалека, донесся человеческий вопль.

«Работают!.. — усмехнувшись, подумал Конфеткин. — Ну, их всех!.. Идиоты какие-то…»

Сильно пахло плесенью и еще чем-то застойным и неприятным. С потолка капало и на больное колено попадали холодные брызги…

Черт не знал, что такое сон, но иногда любил побыть в состоянии забытья. Конфеткин оставил больное колено в покое и лег спиной на холодный, как лед пол. Возбуждение уходило медленно и прерывалось то желанием снова почесать колено, то болью в сломанном роге, а то и просто какой-либо насмешливой мыслью.

«Дураки, да?.. — по телу черта мелкой рябью и волна за волной, проходила дрожь смеха. — Впрочем, разве это главное?.. Разве и я в дураках не был?.. Дурак тот, у кого мозги есть и кто ошибся. А кто ошибиться не может?..»

Очередной приступ смеха оказался нестерпимым и Конфеткин захохотал.

«… А тот не может, у кого мозгов вообще нет!»

За дверью по коридору шел человек и бил в барабан.

— У-у-ужин!.. — громко тянул он. — У-у-ужин!..

«Мне не дадут, — подумал Конфеткин. — Я же черт, все-таки…»

12

— Ну-ну, вы подеритесь еще!.. — строго оборвала горячий спор тетя Поля.

— Да я вообще не понимаю, о чем мы тут говорим! — Ольга Евгеньевна перевела возмущенный взгляд с гостя на уборщицу. Взгляд директрисы тут же смягчился. — Это бред какой-то!..

Шум стих. Но пауза получилась очень короткой.

Кинорежиссер затравленно всхлипнул и сказал:

— Вы нее имеете права!

— Какого права?!.. — тут же снова закричала Ольга Евгеньевна. — О чем вы?!..

— Я хочу наконец-то занять свой номер — «215-й».

— Вы его купили, что ли?!

— Купил!..

— Не купили, а забронировали! И я вам уже сто раз сказала, что вы сможете занять этот номер только после одиннадцати.

— Но я устал и хочу отдохнуть!

— Возьмите любой другой номер.

— Я не хочу другой!..

Уборщица тетя Поля подошла ближе.

— Ушел постоялец, — чему-то улыбаясь, сказала уборщица. — Только что ушел.

Все замерли и посмотрели на тетю Полю.

— Вежливый такой… Мне спасибо сказал, — с тихой гордостью продолжила она. — Ключ от номера отдал…

Тетя Поля протянула ладошку с ключом. Очевидно, она хотела сказать что-то еще, куда более важное, но вдруг сбилась.

— Хороший человек, — просто заключила уборщица.

Последняя фраза показалась настолько малозначительной, что на нее не обратили внимания ни Ольга Евгеньевна, ни Леночка.

Впрочем, кинорежиссер тут же резко, с вызовом спросил:

— А, значит, я плохой, да?!..

На его полном лице вдруг появилось горделивое выражение. Гость взял свой чемодан и, вскинув голову, направился к лестнице.

— Ключ от номера возьмите, — окликнула его Леночка.

Гость не оглянулся.

«Наверное, он знает, что замок сломан, — подумала Леночка. — Хотя он никогда не был в «215-ом»…»

Ольга Евгеньевна широко улыбнулась и победоносно осмотрелась вокруг.

13

«…Из забытья черта Конфеткина вывел сильный толчок в плечо.

— Ты здесь? — спросил грубый, властный голос.

Конфеткин обмер.

— А что?.. — тихо и робко спросил он. — Кстати, я занят. Меня скоро пытать будут…

Голос тихо хохотнул.

— Нашел себе работу, да?.. А ну пошли!

— Куда?!..

Могучая рука оторвала Конфеткина от пола, приподняла в воздух и тут же обрушила на пол. Нос черта ткнулся в широкую щель со святящимися, фосфорными краями.

— Иди, иди, нечего тут прохлаждаться, — сказал голос в темноте. Он вдруг стал зловещим и тихо добавил: — Еще раз удерешь, убью!

Конфеткин передернуло от ужаса. Сопротивляться бесполезно, но, тем не менее, — помимо своей воли — черт слабо дернул плечом, стараясь сбросить чужую руку. Рука тут же сдавила плечо так, что Конфеткин взвыл от дикой боли.

— Иди!

Черт тихо и безнадежно завыл. Щель оказалась совсем небольшой и, протискиваясь в нее, Конфеткин ободрал бока так, словно края щели были покрыты наждачной бумагой.

«То ли еще будет!..» — с откровенным тоскливым ужасом подумал он…»

14

Через пять минут уборщица тетя Поля все-таки заглянула в «215-й» номер.

Толстяк-кинорежиссер сгорбившись сидел на постели и смотрел в окно. Его руки лежали на коленях ладонями вверх. В позе гостя определенно было что-то странное, даже неестественное. Он словно ждал чего-то и его нетерпение выдавала постукивающая по полу нога, одетая в высокий, модный ботинок. Лица незнакомца тетя Поля не видела, но почему-то посчитала, что оно такое же странное — тоскливое и мрачное.

«Скорбной какой-то, — решила уборщица. — Скорбной и безнадежный…»

Тетя Поля закрыла дверь и тут же забыла о странном постояльце.

15

Шел мокрый снег… И было еще серо. Черт Конфеткин брел по покрытому тонким слоем воды тротуару и с ненавистью смотрел на спину впереди идущего человека. Тот остановился у пешеходного перехода и нажал на кнопку светофора.

«Аккуратный, сволочь!..» — промелькнула яркая и досадливая мысль в голове черта.

Конфеткин тоже остановился и вдруг понял, как мало у него сил. Черт привалился спиной к ярко освещенному киоску и вытер ладошкой мокрый нос.

«Дьявол!.. — с тоской подумал он о том, за кем шел. — Нет, хуже дьявола!..»

— Эй, вы там, гражданин в шубе! — киоскерша, женщина с сонным лицом, постучала по стеклу. — А ну, отойдите от киоска!..

Конфеткин вяло огрызнулся. Припавшая к стеклу киоскерша отпрянула во внутрь, охнула и истово перекрестилась.

Человек впереди перешел дорогу. Конфеткин поспешил следом… Он то дело оглядывался по сторонам, словно по привычке искал лазейку для того, чтобы удрать.

Черта догнала страшная мысль: «Не надейся!..» Конфеткину вдруг захотелось осесть на асфальт и завыть дурным голосом. Мир вокруг казался ему настолько надоевшим и беспросветным, что черта затошнило.

Конфеткин собрал в кулак остатки воли. Но то, что удалось ему собрать, тут же стало растекаться, как талый мартовский снег в кулаке. Оставалось последнее средство: черт вспомнил свой недавний ужас, испытанный перед Голосом, там, в темноте подвала.

«А то хуже будет!..» — подумал он.

Из подсознания всплыла другая мысль: «Да разве может быть хуже?!..»

Конфеткина снова затошнило, а это был плохой признак. Не зная, что делать, черт наудачу припомнил запах свежего сена и французских духов.

«Весело же было!..» — с пронзительной тоской подумал он.

Он искал надежду… Но ее не было. Впереди маячила спина человека, черт не мог не идти следом, и надежда умирала. Точнее говоря, она превращалась в бездну.

Снег усилился и стал совсем мокрым… Конфеткин посмотрел вниз и вдруг не увидел своих ног. И черт никак не мог понять: это оттого, что гуще пошел снег или просто таяли его копытца…

Сашка «БогаНет»

1

… У Сашки полное, подвижное лицо и темные, удивительно живые глаза. Когда в споре он захлебывается словами, он смеется, а потом быстро говорит:

— Дурак ты, писатель, какой же ты дурак!

Если Сашку грубо одернуть, он виновато улыбнется и тут же замолкнет… И потом никакая сила не сможет вытащить его изнутри интеллигентской обиды очень похожей на черепаший панцирь. Но если я не делаю этого, Сашкина простодушная насмешливость постепенно теряет свою веселость и превращается в откровенную злость.

Он хватается за голову и стонет:

— Убил бы за тупость!.. Честное слово, убил бы!

Сашка — кинорежиссер… И с ним невозможно говорить об искусстве.

Я приезжаю в Москву два раза в год. Мне нравится смотреть, как работает Сашка. Там, на съемочной площадке, я никогда не остаюсь без работы: зимой чищу снег, летом таскаю реквизит.

Сашка всегда искренне рад моему приезду.

Как правило, он размахивает руками и радостно кричит:

— Ой, Лёшенька приехал!.. Ах, ты сволочь православная!.. Как же я по тебе соскучился. Солнце мое, иди сюда, я тебя поцелую!

Его толстое лицо буквально светится от счастья.

Сашке нравится, когда я стою рядом. Тогда он делается удивительно важным, а в его взгляде появляется что-то по-наполеоновски насмешливое. Частенько он просит меня принести кофе или прикурить сигарету. Когда я протягиваю ему то, что он просил, Сашка вдруг принимается орать на артистов и долго не обращает внимания на мою протянутую руку. Я никогда не раздражаюсь в ответ. И я уже давно понял, что именно мое спокойствие больше всего раздражает Сашку.

Если бы Сашка был сильнее, наши споры наверняка заканчивались бы дракой.

Сашка смотрит мне в лицо пронзительными глазами и цедит сквозь зубы:

— Единственная мысль, которую ты должен понять, Лешенька, это то, что ты тупой как валенок!..

Сашка боится меня. Когда я прихожу в ярость, Сашка вдруг становится похож на перепуганного, мультяшного поросенка.

— Потом договорим, Лешенька, потом…

И он пытается улизнуть… А когда я беру его за отвороты куртки, когда рывком разворачиваю к себе и смотрю в глаза, Сашка буквально синеет от ужаса. У него как-то странно — мелко и немощно — дрожат губы.

Я четко говорю:

— Если ты, Пятачок несчастный, еще, хоть раз назовешь меня тупым…

Сашка опускает глаза, пытается оторвать мои руки и стонет:

— Пусти!

Однажды я все-таки ударил его… Но… Нелепо, по-детски… Сашка убегал, а я догнал его и ударил кулаком промеж лопаток. Сашка дико, по-поросячему взвизгнул и исчез с такой скоростью, словно за ним гнался разъяренный тигр.

В моем гостиничном номере он появился утром, через день. Сашка приготовил мне кофе и непрерывно, практически бездумно, болтал «за жизнь». Я лежал и рассматривал потолок. Когда я попросил Сашку прикурить мне сигарету, он сделал это так суетливо и быстро, что умудрился обжечь руку. Он протянул мне сигарету, а я долго, улыбаясь, рассматривал его растерянное лицо…

Сашка не знал, куда деть свои ласковые, умоляющие глаза и спросил:

— Поехали к Мишке Ершову, а?..

— Зачем, Пятачок?

В ответ он только растеряно улыбнулся и пожал плечами.

Я называю Сашку «Пятачком» только для того, чтобы поставить на место. И в шутку, конечно. Но у Сашки другая и немного странная кличка — «БогаНет». Именно такая — без пробела.

Часто на съемочной площадке он смотрит на артистов и бормочет под нос:

— Бога нет… Бога нет… Бога нет…

Потом он жалуется:

— Все — сам, все — сам!.. А вы все сволочи, дармоеды и бездельники!

И снова:

— Бога нет… Бога нет…

Сашка поясняет это примерно так:

— Ваш Бог — как лошадь. Вы на него грузите-грузите и грузите. А потом просите-просите и просите!.. Вы — бездарные и скучнейшие люди. И вообще, у вас мозги в отключенном состоянии, понимаете?..

Разумеется, я не соглашаюсь, и Сашка снова начинает злиться.

У него темнеют глаза и он кричит:

— Все писатели — хладнокровные сволочи. Теоретики хреновы!.. Вы сидите за столами, жрете кофе и придумываете закомплексованных, самовлюбленных людей. Разве вы — боги?.. Нет, вы самые обыкновенные бездельники.

Сашка никогда не пытался снимать то, что я написал… Почему?.. Я не знаю. Я никогда не просил его, а Сашка никогда не говорил об этом. И меня всегда удивляло, что, критикуя мое творчество, он очень быстро — удивительно быстро! — переходит от веселого ерничанья к откровенной злости. Однажды, когда я чистил снег на съемочной площадке в течении трех часов, я не выдержал и замахнулся на Сашку лопатой… С Сашкой случилась истерика. Но в тот раз немножко другая. Он вдруг бросился на меня и повалил в сугроб.

— На, жри, жри!..

Он попытался накормить меня снегом. У него были слабые руки и пустые от страха глаза… Хватило легкого толчка и Сашка полетел носом в снег.

Уже в сугробе он твердо сказал в снег:

— Бога нет!

Я спросил почему.

Сашка сел, вытер лицо и как-то странно усмехнулся:

— Потом скажу…

Я помог ему встать и отряхнул снег со спины.

Сашка как-то странно посмотрел на меня и сказал:

— Какой же ты спокойный, Лешенька… Ты не помнишь случайно, Иуда был таким же или нет?..

Прошло уже десять лет… Но Сашка так и не сказал мне почему он не верит в Бога и почему тогда он назвал меня Иудой.

2

Мы сидим в кафе… Лето. Очень жарко.

Сашка ест толстый, как он сам гамбургер и бездумно смотрит в одну точку.

Проходит минуты три и он наконец говорит:

— Мне нужна девственница.

Я цинично улыбаюсь:

— Ты что, опять жениться собрался?

Сашка женится едва ли не каждый год. Но молодые, тонкие как тростиночки, актрисочки, к моему сожалению, не могут оставаться с Сашкой на более длительный срок. Ветреность Сашкиных жен уже давно вошла в поговорку. Когда опытные и красивые актеры-сердцееды смотрят на очередную «половину» Сашки, в их глазах появляется откровенный тигриный блеск.

Сашка объясняет это довольно просто.

Он жмет плечами и говорит:

— Так ведь Бога же нет…

— А при чем тут Бог?

Сашка вздыхает:

— Я всегда говорил, что ты тупой, как угол дивана, Леша.

Впрочем, ладно… Итак, мы сидим в кафе.

Сашка рассматривает свою руку и говорит:

— Фильм жалко… В сущности, он неплохой. Но в нем есть пять сцен с молодой девушкой. В общем, нужны пухлые розовые щечки, наивный и восхищенный взгляд и это… — Сашка щелкает пальцами. — Как ее?..

Я быстро и насмешливо вставляю:

— Фата для невесты.

Сашка болезненно морщится:

— Нет!.. — следующее слово дается ему с огромным трудом. Он опускает голову и говорит очень тихо. — Чистота…

3

Я вижу Сашку только через пару дней.

Он сильно пьян и куда-то спешит. Сашка издалека машет мне рукой и смеется.

— Завтра!.. — кричит он. — Завтра вечером, писатель!

Я кричу в ответ:

— Нашел свою Золушку?

Сашка садится в машину. Он отвечает только после того, как основательно устраивается на заднем сиденье.

Потом Сашка кричит в открытое окно:

— Па-а-а тундре!.. Па-а-а стальной магистрали-и-и!..

Если Сашка поет эту блатную песню, значит степень его опьянения достигла своей критической точки.

— Убивать вас, писателей, нужно, Лешенька!.. — У Сашки удивительно доброе, какое-то расплывшееся лицо. — Вы все — Иуды!.. К стенке вас нужно ставить и расстреливать на фиг!..

4

Пятница… Вечер. Я собираю вещи. Мне пора домой.

Сашка открывает дверь моего номера пинком.

— Ты еще здесь, да?..

Он даже не смотрит в мою сторону. Сашка спешит: он ставит на телевизор «дивидюшный» проигрыватель и возится со шнурами.

— Я тебя провожу на вокзал… Потом… Ой, блин… Ща-а-а… Черт, ну вот, запутался!..

Но Сашка все-таки справляется со шнурами.

— Смотри!..

Я сажусь в кресло и закуриваю.

Сашка нажимает кнопку воспроизведения на проигрывателе и отходит в сторону.

— Смотри!.. Я все-таки нашел ее…

— Кого?

— Девственницу.

У Сашки странный, какой-то надорванный голос… Он тяжело дышит и сопит так, словно он ворочал бревна.

— Смотри же, болван!

Я послушно глазею на экран телевизора. Там — пять эпизодов от пяти секунд до полуминуты… В их центре — удивительно милая и простодушная девушка. Когда она улыбается, меня тоже тянет в улыбку. Какое же у нее удивительно чистое и ласковое лицо!

Я не без удивления спрашиваю:

— Кто это?

Сашка тихо говорит:

— Лена Долохова.

Я буквально подпрыгиваю в кресле:

— Кто-кто?!..

— Именно она, Лена…

О «половых приключениях» Лены Долоховой — хронической «эпизодницы» — в артистической среде уже долгих семь лет ходят самые настоящие легенды. Лена успела переспать со всеми кинематографическими тусовками, группировками и направлениями в искусстве. В сущности, Лене уже давно интересно не кино как таковое, а ее любовные приключения.

Даже сам Сашка — известный либерал и неудачник-многоженец — как-то сказал о ней:

— Леночка просто удивительная дрянь!

Я снова смотрю на экран. Меня почему-то тянет в улыбку… Да, там, на экране, действительно Лена Долохова. Но если бы Сашка не сказал, я бы не узнал ее. Это попросту другая девушка — светлая и удивительно чистая.

— Ленка замуж вышла… — глухо говорит Сашка. — Парень на два года моложе ее… Водителем у нас работает. Знаешь, такой деревенский увалень… В Москве всего год… Олух, одним словом.

— Ну?..

— Что, «ну»?!.. — повышает голос Сашка. — Ленка с ним уже почти год крутится. Ей рожать через месяц. Я оператору чуть голову не оторвал… У Ленки живот уже… Ну, большой очень…

Длинная пауза.

Сашка трет лицо руками и говорит в ладони:

— Любовь, одним словом…

Я осторожно спрашиваю:

— Какая любовь?.. У кого?..

Сашка мычит в ладони:

— У Ленки любовь… С эти деревенским идитом.

— Что, правда, да?..

У Сашки странно дергаются плечи.

— Да я и сам не поверил… — он смотрит на меня и вдруг кричит так, что, наверное, слышно на улице. — Кончай ржать!!..

5

На вокзале Сашка то и дело отходит от меня в сторону… Он отходит то к киоску с газетами, то к стенду с расписанием, то просто так, зачем-то рассматривая свой сотовый телефон.

Сашка думает… И у него больное, измученное лицо. Из-за полноты оно снова кажется смешным. Сашка опять похож на страдающего поросенка. Иногда он осторожно смотрит на меня, но тут же отводит глаза в сторону, едва уловив мой взгляд.

Когда до отправления поезда остается всего пять минут, Сашка подходит ко мне и берет меня за пуговицу.

— Я вот что… — он смотрит на пуговицу и кривит губы.

Это не усмешка, но и не улыбка… У Сашки огромные, больные глаза.

— Я это… Как сказать-то?..

Я улыбаюсь:

— Говори короче. Мне в вагон пора.

Сашка кивает:

— Я… (снова виноватая улыбка) Впрочем, при чем тут я?.. — Сашка сопит и вот-вот открутит мою пуговицу. — Пойми, дурак, что все проходит. Понимаешь?!.. Все!.. И эта любовь у Леночки тоже пройдет… А потом у нее все начнется заново. Вся эта ее привычная жизнь, черт бы ее побрал!.. От этого не убежишь… Никто не убежит. А все мы говорим-говорим-говорим… Снимаем фильмы или пишем рассказы. Находим причины для оправдания себя и оправдания для своих причин… Словно колесо крутится перед глазами…

Сашка замолкает.

Он все-таки отрывает мою пуговицу и механически бросает ее под ноги.

— Вот ты говоришь, Бог… — Сашка смотрит мне в глаза. — Ну, я… Я не знаю… «Веришь — не веришь» это же только игрушки какие-то… А Бог — как дыхание, понимаешь?.. Бог — не шоры на глаза, не хомут на шею, а именно дыхание!.. И если иначе, то тогда зачем это все?..

Сашка опускает глаза.

— Я не то говорю, не то и не так!.. — в его голосе вдруг появляется злость. — Плевать я хотел на эту Ленкину любовь!.. Ну, влюбилась стерва, похорошела от этой любви и беременности… Ну, разлюбится она потом со своим увальнем… Нормальному парню жизнь изуродует. Она одна, что ли, такая?!.. А мы, мужики, чем лучше-то?! Мне недавно рассказывали…

Сашка замолкает настолько неожиданно, что его последний слог похож на всхлип. Ему словно заткнули рот.

Сашка молчит и с ужасом смотрит на меня.

— Я же снова не о том говорю… Почему?!

Я улыбаюсь:

— Мне пора, Саш… Ты приедешь к нам? Кстати, тебе Наташка привет передавала.

Сашка кивает:

— Да-да… Спасибо.

Он настолько растерян, что готов заплакать от досады.

— Подожди!..

И он начинает захлебываться словами:

— Почему Иуда предал Христа?!.. Разве Иуда был хуже нас с тобой? Почему Иуда поцеловал своего учителя и сказал «Радуйся, равви»?!.. Он же не думал, что он предает, не думал, понимаешь?!.. Потому что нельзя предать Бога, пока Он — Бог!.. Иуда просто перестал верить… Просто перестал и все!

Сашка пытается заглянуть мне в глаза.

Я отворачиваюсь и говорю:

— Сашка, мне все-таки пора…

Он кричит:

— Да подожди же ты!..

Он ловит меня за руку:

— Предавать нельзя, предавать нельзя!.. Нельзя прийти, а потом вот так просто — чудовищно просто! — потерять Бога. Потому что Бог умирает молча. А ты — человек! — не понимаешь, что с тобой происходит. Ты смеешься и радуешься, а Бог умирает, ты злишься или любишь, а Бог умирает. Ты думаешь, что ты живешь, но твоя вера уже перестала быть твоим дыханием… Нужно уметь иначе. Нужно жить совсем иначе!.. Помнишь, помнишь, как воскликнула та женщина: «Куда вы положили Господа моего?» Бог был мертв. И я не могу найти трагедии большей, чем эта! Когда человек ищет Бога и не может предать его даже после того, как тот был распят и умер. Нужно только так, иначе Бог не воскреснет. Понимаешь?!.. И нельзя предавать, как Иуда. Слышишь, ты?!.. Нельзя!

Я уже рву руку из жарких ладоней Сашки.

Я злюсь… И я удивляюсь собственной злости.

— Саш, уйди!.. И пошел ты к черту!.. Сам ты Иуда!

— Я не о тебе, Лешенька.

— А почему ты так смотришь на меня?!

— Да я же на вас всех так смотрю!.. На всех, понимаешь?!

— Ах, ты ж поросенок несчастный!.. — и я уже готов ударить Сашку. — Что ты других судишь?!.. Ты на себя лучше посмотри. Какой ты сам!.. Что, в святого поиграть решил, режиссер?

Я отступаю спиной к вагону. На шаг, еще на шаг…

Сашка опускает глаза… Я вижу только его пухлые, бледно розовые щеки.

— Сволочь же ты, Сашка!.. Тоже мне, судья нашелся!

И я плюю под ноги…

6

Ночью я долго не могу уснуть… Я люблю дорогу, люблю стук колес и позвякивание ложки в стакане… Так проще думается. Но сон не приходит.

Сашка приезжал к нам с Наташкой тогда… Давно… Пять лет назад.

Любопытно, но я почти ничего не помню из тех трех дней… Кроме последнего вечера, когда Сашка напросился проводить меня на работу.

О чем мы тогда говорили с ним?.. Нет, я не помню даже намека на смысл нашего очередного спора. И была просто отвратительная погода!.. Конец ноября — то снежный, то дождливо мокрый — плодил лужи и порождал тьму прямо из земли. В конце концов, мокрый, тяжелый снег пересилил дождь.

Сашка шел рядом. Если бы я не придерживал его за руку, он шагал прямо по лужами… На его высокий, раздраженный голос оглядывались редкие прохожие.

Потом я остановился и сказал:

— Сашка, мы пришли.

Сашка удивленно посмотрел мне в лицо и спросил:

— А где твой храм?

Я улыбнулся и сказал:

— Ты уже стоишь перед ним. Пойдешь со мной?..

Сашка испугано смотрел на купол православного храма едва видимый во тьме. Он помрачнел, попятился и отрицательно покачал головой.

— Ты хотя бы согреешься, а потом я немного провожу тебя…

— Нет!..

Это «нет» прозвучало как выкрик.

— Как хочешь…

Толстая фигура Сашки была похожа на мокрого снеговика. И я ушел…

А через пять минут я стоял в правом притворе храма и смотрел в окно… Фонарь во дворе освещал киоск напротив, маленькую площадку перед ним и ворота на половину их высоты. Шел сильный снег. Ажурные, кованные ворота, облепленные снегом, серебрились черно-белыми, фантастическими бликами.

Я пил горячий чай из термоса и смотрел на фигуру Сашки. Он все еще стоял там, за воротами…

«Вот дурак! — подумал я. — Ну, и стой, если хочешь…»

Я усмехнулся.

Сашка не уходил… Я видел, как он тронул рукой ворота, видел его руку, но не видел скрытого темной лица.

Мне нравится удивительная церковная, ночная тишина. Она обрывает все, и даже самые жгучие желания, мысли и чувства. Ничто так не спасало мне как эти ночи, даже когда они становились мучительно длинными и бессонными.

Бог прекращает игру?..

Да, это так… Бог прекращает любую игру, какой бы азартной она не была. Потому что нельзя стоять перед Богом и прокручивать в голове бесконечные варианты своего или чужого прошлого и будущего. В храме нет ощущения времени. Бог выше времени, и Он прекращает игру.

Я смотрел и смотрел на Сашку… Он не уходил. Темная фигура «снеговика» за воротами почти не двигалась.

И я снова усмехнулся.

Нет, я не злился… Я не мог злиться. Но я снова повторил про себя: «Дурак же ты, Сашка!..»

Потом я вдруг понял, что если буду смотреть на Сашку и дальше, то не выдержу, выйду на улицу и попытаюсь затащить его в храм силой. Но это невозможно… Нет! Этого просто не нужно делать с Сашкой по кличке «БогаНет».

Я сказал про себя: «Уходи!»

И Сашка ушел.

Утром он уехал домой… Сашка не дождался меня. А Наташка, улыбаясь, долго рассказывала мне, каким вернулся Сашка. Он был таким мокрым и несчастным, что Наташка тут же накричала на него. Моя жена уложила его спать в кабинете, укрыла двумя одеялами и принесла кружку горячего чая.

Но Сашка не перестал быть несчастным… Он пил чай, смотрел в пол и молчал. Я не сомневаюсь, что моя жена говорила без умолку, но, наверное, Сашка ее просто не слышал. Потом он лег и отвернулся к стене…

— Он водил по обоям пальцем, а потом принялся отрывать их по кусочкам. Иди посмотри! — Наташка рассмеялась. — Ребенок… Нет! Толстое и глупое дитяти.

Потом Наташка сказала, что когда она уходила, Сашка все-таки подал голос. Он жалобно попросил не тушить свет в коридоре и оставить дверь открытой.

— Темноты боится!.. И он долго не спал. Я слышала, как он ходил по коридору, как открывал входную дверь на кошачьи вопли Джеймса, а потом он, по-моему, споткнулся о стул…

Утром Сашка попытался написать мне записку, но порвал ее.

Я выслушал жену молча и когда она замолчала, спросил:

— Это все?..

Наташка пожала плечами:

— Да… Но Сашка, кажется, заболел. Утром у него было красное лицо и хриплый голос… — жена немного подумала и добавила. — А еще он плакал ночью…

7

Теперь я слушаю стук вагонных колес и думаю о Сашке… Я улыбаюсь и мое раздражение давно, бесследно прошло.

Я люблю Сашку… Но это чувство почти невыразимо! Я не могу описать его словами: это и жалость, и теплая нежность… Это и стремление простить ему все — все до последней капельки! — и почти мгновенное раздражение на любое его замечание.

Сашка — нелеп!.. Он словно выложенная из кубиков фигура — почти бесформенная, почти фантастическая — которая вот-вот должна рухнуть… Но что-то держит кубики вместе. Даже не кубики — саму Сашкину жизнь. Какая-то незримая, удивительно добрая — в тысячи, в миллионы раз добрейшая меня! — сила хранит Сашку в своих теплых ладонях.

«Иудой меня обозвал, балбес, — я улыбаюсь своим мыслям, — а за что?!..»

Я снова вспоминаю, как смотрел на Сашку, когда он стоял там, за церковными воротами.

Я снова улыбаюсь своим мыслям и думаю: Господи, дай мне сна, пожалуйста!.. Я устал и завтра у меня очень много дел. Да, я виноват перед Сашкой. Но не тем, что там, в церкви я молча смотрел на него и не тем, что не попытался затащить его в церковь силой, а тем, что ни разу не молился за него… Ни разу!

Я открываю глаза и смотрю на тьму перед собой.

Ни разу!..

Мне становится холодно.

А ведь я, в сущности, хуже Иуды, Господи… И поросенок совсем не Сашка, а я. Правда, да?..

Я снова и снова вспоминаю потерянное и жалкое Сашкино лицо.

«…Нельзя предавать, нельзя предавать! Нельзя прийти, а потом вот так просто — чудовищно просто! — потерять Бога. Потому что Бог умирает молча…»

Когда моему отцу перевалило за семьдесят, я хотел подарить ему цепочку и крестик. Отец сказал, что не возьмет крест. Я спросил почему… Отец сказал, что не хочет отвечать за это… Наш разговор оборвался. Отец не стал объяснять, за что именно он не хочет отвечать. Но я понял все. Отца учили не верить всю его жизнь тысячи умных людей… Тысячи умных Иуд. И он не умел верить. Отец не умел верить, потому что в нем вытоптали и извратили само понятие веры.

Но отец все-таки сказал эти слова… Главные слова! Он не хотел, чтобы принятый им Бог — умер. Но тогда как же будет судить его воскресший Бог? И осудит ли Он таких людей, как мой отец и Сашка?.. Или Бог осудит таких хладнокровных мерзавцев, как я?

Я слушаю стук колес и не могу уснуть.

Я думаю о том, что доказательство существования Бога можно найти даже в Его отрицании… На самом дне человеческой души. Потому что дно человеческой души — ее высвеченная человеческой и трагической искренностью первооснова — всегда Бог.

Сволочь

Все, Леша, с самой обыкновенной аварии началось… Ехал я по делам на своем «БМВ», как вдруг откуда-то сбоку, как черт из шкатулки, захудалый «Москвичок» выскочил. Долбанул он меня в бочару да так хитро, что я чуть было половину зубов на баранке не оставил. Даже услышал, как челюсть и нос у меня хрустнули.

Вытер я кровь с физиономии и думаю: все, мужик, кранты тебе!.. Из машины вышел злой как черт. Один шаг сделал, даже на «Москвич» взглянуть не успел, — поскользнулся. Весна была, гололед… Затылком ко льду приложиться по такой погоде — раз плюнуть. В общем, только небо мне в глаза брызнуло, а дальше — полная тьма.

В себя я только через пару дней пришел, уже после операции. Пошевелился чуть-чуть… Чувствую, состояние около нуля: зубы проволокой перевязаны, к правой руке, словно гирю подвесили, а на голове «чалма» из бинтов. Замычал что-то… Вдруг женское лицо надо мной склонилось. Прямо ангельское личико: красивое до тихого совершенства, а в глазах ничего кроме любви и сострадания.

Я мычу: м-м-м!.. Мол, что я и где я?!

Улыбнулась девушка. Улыбка у нее… Не расскажешь про такую улыбку, Леша, при всем желании ее не опишешь ее. Художником нужно быть. За такой улыбкой, Леш, любой мужик на край света пойдет и дорогу назад с удовольствием забудет.

Потом все мне медсестра Танюша рассказала, про все мои переломы, начиная от макушки. А у меня первая мысль в голове: надо же так на ровном месте покалечиться?! Ну, мужик, очень я жалею, что до твоего «Москвичка» дойти не успел!..

Лечиться всегда трудно, тем более такому неуемному как я… Меня же словно из самой гущи жизни за уши выдернули да к больничной койке привязали. Волком взвоешь! К тому же бизнес у меня был аховый — каждый час что-то решать нужно иначе если и не все потеряешь, то очень многое. А тут лежи и мычи!..

Через неделю записку от жены мне передали. Развернула у меня ее писульку Танечка перед глазами. Читаю я, и собственным глазам поверить не могу: прощай, мол, дорогой, на веки, поскольку у меня большая любовь с твоим лучшим другом.

Вот так, Леша, все в жизни я потерял: дело, жену, дом и все движимое и недвижимое имущество, поскольку моя бывшая женушка большой стервой оказалась и практически все на свое имя до суда перевела. А я ведь что?.. Я ведь на койке связанный лежу и не то, что пошевелится, слова и того сказать не могу.

Звереть я начал… Если бы не Танечка точно с ума спятил. Такая меня, Леш, обида жгла, что сил нет!.. Иной раз бился в истерике как припадочный. Не то, что от человеческого голоса, от любого громкого звука до белого каления за секунду доходил. Танечка и успокаивала меня… Отдельную палату мне нашла. Сама за нее и заплатила. У меня ведь, Леш, ни отца, ни матери нет, и все доверенности на жену были оформлены. Впрочем, что там отдельная палата!.. У меня денег даже на яблочный сок не было. Танечка на свои кровные и выхаживала меня…

Никогда еще в жизни, Леш, я такой нечеловеческой преданности и верности от женщины не видел. Помню, какого-то «крутого» хотели в мою палату положить, а меня, стало быть, куда подальше сунуть. Так Танечка чуть ли не в драку!.. Смешно, честное слово. Смешно было смотреть, как девчонка с кулачками на двухметровых «жлобов» бросалась. И если бы вдруг вытащили мою койку, допустим, на улицу под дождь, уверен, Танечка рядом стояла и зонтик надо мной держала. И не ушла бы она, ни за что не ушла!

А кто кроме Танечки «утку» мне подносил, кто с боку на бок ворочал, кто белье менял, кто по ночам не спал?.. И кто сказки мне читал?! Не смейся, Леш!.. Какие сказки, спрашиваешь?.. Да самые обычные, детские. Читает мне их Танечка и волосы мои рукой ворошит. Иначе не усыпал я. А так… Так вроде и легче было. Словно в деревне на печке у бабушки лежишь.

Потом — кризис… И физический и этот… Как его? В общем, внутренний. Исхудал я страшно, ослабел до дистрофической дрожи. Как-то раз украл у Танечки зеркальце, взглянул в него… Скелет лежит! Все, думаю, помираю я… Отбегался, мужик, отшебуршился.

В таком состоянии, Леш, когда только на потолок смотришь, наверное, любой человек все, вся и всем простить может. Да ну вас, мол, к черту граждане люди, достали вы меня! Если разобраться, то, как я жил и что в жизни видел?.. Суету одну. Вспомнить толком нечего, не то, что поблагодарить за что-то. А люди… Они же все глупые. Ну, куда мы спешим, куда бежим и что в итоге получаем?!.. Тогда и понял я, одну простую истину: человек не меняется. Вся эта философия о само совершенстве — бред сивой кобылы. Единственная и самая великая свобода, что дана человеку — возможность изменить соотношение добра и зла в собственной душе. И все!

Ах, как хорошо прощать-то, оказывается, Леша!.. Помню, лежу и смеяться от счастья готов: легко на душе, радостно и светло. Думаю про себя: что мне жена?.. что друзья?.. что вся эта тараканья возня под названием бизнес?.. Господи, Создатель мой, да отними ты у меня сейчас все, я только тебе спасибо скажу. Об одном лишь Тебя попрошу, оставь мне, пожалуйста, Танечку! Если выживу, что и кто мне еще будет нужно кроме нее?.. А ради нее я на все готов. Деньги ей понадобятся?.. Заработаю, я мужик крепкий. Хотя, разве в деньгах тут дело?!.. Тут, думаю, Господи, еще что-то нужно… Только что? И очень уж легко здесь запутаться можно. Поэтому ты, Господи, пожалуйста, это самое… Похлопочи там, а?.. Человек я грешный и куда мне теперь без Тебя?

Смешно, честное слово!.. Ведь раньше я совсем другим был, чем-то вроде колхозного бугая. Посуди сам: рост у меня — метр девяносто, вес — центнер, кулаком на спор стену в полкирпича прошибал. А такому, ох, как трудно не стену, а самого себя пробить. Эта стена покрепче кирпичной будет.

В общем, Леш, простить-то я все-таки не всех сумел… Весь мир простил, а вот ту сволочь в «Москвиче» так и не смог. Помню, лежу, смотрю в потолок и на душе светло как на земляничной полянке в солнечный денек. Но вдруг мысль в голову: хорошо, братан, ну а «Москвичок» тот как же, а?.. И ту сволочь ты, значит, тоже простишь?!

И темнело у меня в глазах от безумной злобы!.. Прогибало всего до судороги. Ну, думаю, водила чертов, об одном только жалею, что не смог до тебя добраться!

Даже сны снились: выхожу из машины и подхожу к «Москвичу»… Дверцу не то что открываю, а отрываю к чертовой матери! А там никого нет… Пусто.

Танечка рассказывала, рычал я во сне от бешенства, метался, одеяло рвал… Если бы не она!.. Если бы не она, Леш, вынесли бы меня из больницы вперед ногами и похоронили за казенный счет на кладбище для бомжей.

Время — тоже лекарь… Стал я поправляться. Когда челюсть поджила, проволоку наконец-то с зубов сняли… А я вдруг думаю: что если и Танечка меня бросит?! Ну, вот возьмет и бросит?.. Что же тогда, мол, я бедный и разнесчастный делать-то буду?! Идиотизм, конечно, но любому человеку, для того чтобы химеру в своих мозгах соорудить много не нужно. В общем, еще прямо там, в больнице, я попытался Танечку к себе в постель затащить. Представляешь, эту картину, да?.. Худой, небритый скелет пытается обоими руками ухватиться за жизнь.

Рассмеялась Танечка, поцеловала меня в щеку, погладила по голове как ребенка и говорит:

— У тю-тю-тю, какие мы, оказывается, сексуальные! Дала бы я тебе по физиономии, да не хочу, чтобы на тебя опять проволочный намордник надели.

Как-то раз болтали мы с Танечкой, о чем придется… Настроение у меня было лучше и представить нельзя. Уж и не помню точно, о чем мы говорили, только вдруг почему-то опять я водилу «Москвича» вспомнил.

Потемнело у меня в глазах.

— Ну, — рычу я, — повезло этому типу, что он мне в руки не попался!

— Зачем? — спрашивает Танечка.

— Узнал бы!.. — говорю, — где только он, сволочь эта?

Потупилась Танечка, покраснела и шепчет:

— Здесь…

Понял, да?!.. На работу в больницу Танечка моя с подружкой ехала и по собственной детской глупости за руль попросилась. Она и врезалась в мою машину потому что во время затормозить не успела.

Все внутри меня в ту секундочку перемешалось: и добро и зло, и любовь и ненависть, и солнышко и грозовые тучи.

Посмотрел я на потупленное лицо Танечки и шепчу:

— Танечка, сволочь ты моя ненаглядная, нет, не было и не будет у меня никого на целом свете дороже тебя. Ты же меня, сволочь, чуть не угробила!.. Выходи, ради Бога, за меня замуж!

Вот и вся история, Леш… Уже пять лет мы с Танечкой вместе. Двух детей нарожали и, тем не менее, друг другу еще не надоели. Иногда, правда, ссоримся по пустякам, люди мы все-таки… А недавно прильнула ко мне Танечка после ссоры, заглянула в глаза и спрашивает: «Слушай, медведь, а здорово я тебя от первой жены отбила, а?»

И смех и грех!..

Наш с тобой разговор с чего начался?.. С того, что поспорили мы о том, что можно простить человеку, а что нет. Так вот, Леш, если по-настоящему, если изнутри, то прощать нужно не поступок человеческий, а самого человека. Понимаешь?.. А, поэтому, прощая именно так, ты в первую очередь самого главного дурака и простишь — самого себя…

Да будет свет!…

Легче развязать и выиграть ядерную войну, чем вывернуть в сторону зла душу воспитанного в любви ребенка. Те родители, которые оправдывают промахи воспитания своих детей некоей «окружающей средой», — попросту бесчестные люди.

1.

Вообще-то, крошечный Вовка всегда был, да что уж там скромничать, до сих пор остается хозяйственным малышом. Болтик, никчемная проволочка или даже пустяковое цветное стеклышко всегда находят достойное применение в его немудреном малышовом хозяйстве. К сожалению, у Вовки мало друзей. Во-первых, он пока не ходит в детский садик, а, во-вторых, его старшей сестре Оле уже целых десять лет. Олька — по мнению Вовки — уже не только взрослая, но даже совсем уже пожилая дама. С младшим братом Сережей Вовка пока тоже не может найти общий язык — Сережка только учится ходить. Короче говоря, в свои неполные пять лет хозяйственный Вовка уже порядком привык к одиночеству.

Визиты в деревню к деду Вовка, любит особенно сильно. Дед Миша и бабушка Валя, а еще их большой дом и двор со всеми постройками, пахнут для хозяйственного и обстоятельного Вовки как-то по-особенному приятно.

В деревне Вовка тут же находит для себя какую-нибудь работу. Малышовый труд может быть самым разным: это и выпас крошечных цыплят на лужке перед домом, и кормление мелкой рыбкой, — той, которую папа каждый день приносит с рыбалки — уток и кур или, например, сбор колорадских жуков в спичечную коробку. Но больше всего Вовке нравится кормить кроликов.

«Ушастики» (так зовет их Вовка) живут в отдельном сарайчике со смешным названием «крольчатник». Сарайчик этот довольно старый и темный. Вовка может час, а то и все полтора сидеть возле клеток. Он просовывает пучки травинок и кусочки морковки через сетку и смотрит, как забавно кушают «ушастики».

В тот злополучный день с утра зарядил дождь. Когда он кончился, небо осталось низким, холодным и хмурым. В крольчатнике было темно. Кролики прятались в глубину клеток, жались друг к другу, и Вовка видел только большие, слипшиеся комки «ушастиков».

Именно тогда Вовка и вспомнил о коробке спичек. Позавчера он взял его у бабушки на кухне. Стоить заметить, что бабушка с пониманием отнеслась к просьбе внука, ведь коробок из-под спичек был нужен Вовке для сбора колорадских жуков. Бабушка Валя поцеловала внука в щеку, как всегда улыбнулась ему и, прежде чем вручить пустой коробок, погладила внучка по голове.

Малыш достал уже порядком потертый спичечный коробок из кармана шортиков. Там, в коробке, лежало несколько спичек. Вовка осторожно зажег одну… Спичка осветила пространство вокруг, при чем так, что Вовке это очень понравилось. Стали видны кролики и все вокруг. Кроме того, желтый огонек на спичке и сам по себе казался приятным, мягким и, возможно, даже немножко сказочным.

Когда первая спичка догорела, Вовка механически зажег вторую… Она обожгла пальцы, потому что как раз в это время Вовка смотрел на кроликов. Малыш сильно дернул рукой, зажженная спичка улетела куда-то наверх, на крышку клеток. Вовка тотчас забыл о ней. Там, на улице, вдруг посветлело и малышу уже не нужны были спички.

Сначала Вовка не понял, что начался пожар. Тут же стоит заметить, что Вовка был не только хозяйственным, но и мужественным малышом. Он попытался сам сбить пламя на крыше клеток своей курточкой. Но потом Вовка понял, что горит сухое сено и что ему не справиться с пламенем.

А испугался Вовка не огня, а того, что огонь заметили взрослые. Малыш опрометью кинулся из крольчатника, проскочил между его задней стеной и забором и спрятался в другом сарае. Вовка не знал, как называется этот, куда больший по размерам сарай, который был забит сеном под самую крышу. Фактически чердака у сарая не было, а были только доски наверху, к которым вела шаткая лестница. Взбираясь наверх, Вовка больно стукнулся о перекладину лестницы коленкой. Потом он нырнул в копну сена и, едва отдышавшись, приник лицом к широкой щели…

Взрослые — все, включая маму и сестру Ольку — бестолково суетились возле горящего крольчатника. «Ушастики» уже бегали по двору… Дед Миша и отец Вовки выбрасывали из крольчатника горящие клетки.

— Вовка где?!.. — громко, со страшным надрывом в голосе, закричала мама.

— Нет его здесь! — отозвался из горящего крольчатника отец.

Когда отец вырвался оттуда с очередной клеткой — а взрослые, как понял Вовка, искали его даже под клетками — у него было закопченное и незнакомо злое лицо.

Вовка невольно поежился и подумал о предстоящем наказании. Малыш честно признался себе, что он заслужил что-то ужасное, еще никогда им не испытанное.

— Ищи, ищи!.. — снова страшно закричала мама.

Вовка вдруг подумал о том, что, пожалуй, его скоро и в самом деле найдут. Он оглянулся по сторонам. Его убежище показалось ему совсем ненадежным…

Вовка пополз по сену назад к лестнице. Было темно, потому что вороха сена закрывали все вокруг. Вовка снова стукнулся коленкой обо что-то похожее на угол и чуть не заплакал от боли. Малыш почти ничего не видел вокруг. И тогда он снова вспомнил о спичках. Вовка достал коробок из карманчика. В коробке было еще две спички…

2.

Когда вспыхнул сеновал, взрослые пришли в неописуемый ужас. Отец Вовки не раздумывая бросился в пламя. Полыхал правый верхний угол сеновала, но как бы сильно он не горел, отец смог там, наверху, обыскать, обшарить, буквально ощупать все вороха и тюки сена… Даже те, которые уже охватил огонь. Отцу уже помогали многочисленные соседи. Дед Миша искал внука внизу. Ему рвалась помогать бабушка и ее оттаскивали в сторону от горящего сарая сердобольные соседки.

Мама Вовки выла в голос. Даже сестра Олька вдруг тоже заплакала, при чем так, словно уже случилась какая-то непоправимая беда.

Сеновал разгорался стремительно, как костер в который плеснули бензин.

— Да черт с ним, с эти сеном! — кричал дедушка Миша. — Где же Вовка-то?!..

И тут случилось что-то невероятное: все люди, как по команде, посмотрели на дом деда Миши… Точнее говоря, на широко распахнутую дверь, на которую раньше никто, в силу царившей суеты, не обращал внимания. Так иногда бывает: какая-то мысль или догадка вдруг приходит разом и ко всем сразу. Тем более что от сеновала тянулась веревка с сохнущими простынями, словно нарочно маскирующими путь по двору к двери дома. А еще возможно люди просто посчитали про себя: крольчатник, сновал… И все уставились на дом.

Дом деда Миши большой, красивый и светлый. Его крыша — высокая, покрытая новой черепицей — видна издалека, еще на въезде в село.

Толпа во дворе все также молча перевела взгляд на эту крышу… Несколько человек шевельнулись: кто делая шаг к дому, кто только собираясь его сделать.

Но дедушка Миша громко крикнул:

— Стоять всем!!

Народ замер.

Громкий, командный голос деда, которого в селе все уважительно называют «Воякой», легко производит должное впечатление на любого человека.

«Где только не носило этого старого черта, где он только не воевал на своем веку, — сказал как-то раз о дедушке Мише его дальний родственник и тоже дедушка (но, конечно, не Вовкин) Виктор Степаныч. — А теперь он в церкви грехи замаливает…»

Дедушка Миша частенько берет Вовку в церковь. Вовке нравится слушать хор, в котором поет его дед. Малыша, правда, иногда клонит в сон, но Вовка честно борется с ним, а когда становилось совсем невмоготу, он смотрит на лицо деда… Это лицо всегда видится ему светлым, даже величественным и Вовка уже не раз думал о том, Бог, наверное, есть… И Он, Бог, конечно же, очень похож на его деда.

— Стоять! — сурово повторил народу дедушка Миша.

Он неторопливо подошел к колодцу и взял полное ведро воды. Потом дед вошел в широко раскрытую дверь дома…

3.

… Через пару минут дед Миша вынес Вовку на руках и отшвырнул в сторону пустое ведро.

Дед поставил Вовку на землю и предостерегающе строго посмотрел на народ вокруг. Никто не шевельнулся, то есть не попытался приблизиться к нему, в том числе и мама Вовки.

Дед Миша присел на табуретку.

— Так, внучок, — дед погладил внука по голове и ласково улыбнулся ему. — Скажи мне, только честно, тебе спички нравятся?

Вовка отрицательно покачала головой. Малыш сделал это так уверенно, что никто из людей вокруг не усомнился в том, что Вовка говорит правду.

— Так-так… А огонь ты любишь? — задал очередной вопрос дед Миша.

Вовка утвердительно кивнул. Да, огонь ему, как и любому хозяйственному малышу, был по душе.

— А какой огонь?

Вовка объяснил, что ему нравится, например, смотреть, на огонь в печке.

— А если огонь без печки… — начал было дед и тут же поправился. — Костер, например?

Вовка пожал плечами. Да, он любил и по прежнему любит печь картошку в золе. Но Вовке это интересно делать только вместе с папой или дедушкой.

Дед Миша задал еще несколько вопросов. Быстро выяснилось, что костер был интересен Вовке только ночью, когда светят звезды. А потом, когда Вовка усыпал, он совсем не думал об огне.

— Не думал!.. — радостно подтвердил женский голос в толпе.

Вовка пояснил деду, почему он зажигал спички — было темно. В крольчатнике он не видел «ушастиков», а в сарае с сеном он разбил коленку. И, кстати говоря, у Вовки не было фонарика.

Дед Миша понимающе кивнул. Он выпрямился, откачнувшись от внука, немного о чем-то подумал и поманил пальцем отца Вовки.

— Поди-ка сюда, педагог…

Незнакомое Вовке слово «педагог» было произнесено дедом Мишей с большой долей иронии.

Отец Вовки сделал пару шагов вперед — как солдат из строя — и замер. При этом он вдруг принялся рассматривать облака, словно потерял к происходящему всякий интерес.

— У тебя Вовка фонарик просил? — строго спросил дед.

— Ну, просил… — неохотно ответил отец.

— А ты что?..

Отец промолчал. Вовка вдруг подумал о том, что фонарик и в самом деле был бы очень нужной вещью в его малышовом хозяйстве. А какими красивыми — просто-таки удивительно красивыми — бывают эти фонарики!..

— Все, — объявил народу дед и чуть подтолкнул Вовку к матери. — Коленку ему перевяжите, воспитатели… Ребенка без фонарика оставили. Ремня на вас нет!

Через пару секунд Вовка вдруг услышал за спиной сильный звук шлепка. Когда он оглянулся, его отец чесал затылок, а дедушка Миша опускал руку.

— Я тебе фонарик купил, когда тебе двух лет не было, — сказал отцу дедушка. — А ты что с малышом вытворяешь, балбес?!..

4.

Вот так Вовке купили сразу целых три разных фонарика, очень красивых и очень даже занимательных. Правда, хозяйственному малышу дали только два. А третий отец спрятал в машине.

«Мало ли что?.. — поглаживая свой затылок и улыбаясь, пояснил отец маме. — А вдруг, когда мы в деревню поедем, Вовка свои фонарики забудет?»

Так что о третьем фонарике — желтеньком таком, с синей кнопкой — Вовка пока ничего не знает.

Вот вам и вся педагогика, граждане…

Неведомая земля

— Здравствуй, мама!.. Это моя жена Наташа.

Впрочем, я не уверен, что сказал тогда именно эти слова. Скорее всего, прозвучала другая фраза, — ведь до свадьбы была еще неделя. Но одно я знаю наверняка: пока я говорил, Наташка испытывала жгучее желание спрятаться за моей спиной. Не стоит обвинять ее в трусости — у моей мамы был властный взгляд и сильный голос. Она всегда была полновластной хозяйкой в своем доме. Теперь же маме предстояло жить вместе со снохой, и она постаралась сразу расставить все точки над «и». Правда, мама не могла знать, что смотрит на девушку, которая будет ухаживать за ней последние пять с половиной лет ее жизни во время страшной болезни. Но Наташка справилась с этим… Она смогла пройти через испытание, перед которым пасуют, казалось бы, куда более сильные характеры.

Когда я приходил с работы, Наташка наливала мне борщ, садилась рядом и смотрела на меня. А мама присаживалась возле двери на кухню и смотрела на Наташку. Иногда мама делала замечания снохе, что-то типа «ты хлеба мало нарезала» или «а вот котлет нужно две штуки положить». Наташке было трудно привыкать к новой жизни. Несколько раз она тихо плакала по ночам. Утром я находил какую-нибудь малозначительную причину и кричал на маму. Мама гордо вскидывала голову, с каким-то насмешливым любопытством, словно впервые видела, рассматривала меня и молча уходила в свою комнату…

На Наташкины письма я натолкнулся через пару недель после свадьбы. Полиэтиленовый пакет лежал на верхней полке шкафа. Я сразу понял, что это за письма… Это была переписка Наташки с ее бывшим парнем: ее письма и письма к ней. Когда жених Наташки пришел из армии, он вернул ей письма и женился на другой. А Наташка, уже выйдя замуж, отказалась от своего прошлого. Она умела любить только своего мужа.

Я не очень удачно взялся за пакет, часть писем рассыпалась. В комнату тут же вошла мама.

Я собрал листки бумаги и сунул пакет в дальний угол шкафа.

— Могла бы помочь Наташке с уборкой, — недовольно буркнул я матери.

Мама промолчала. Я понял, что она натолкнулась на письма раньше. Но мама ни за что не тронула Наташкину переписку без меня.

Я спросил:

— Ну, что ты так смотришь?!..

Мама отвела глаза и чему-то усмехнулась.

Потом пришла из магазина Наташка. Она что-то долго объясняла маме, — кажется, речь шла о взбесившихся ценах — но та снова молчала. Хотя вряд ли Наташка могла бы упрекнуть свекровь в таком грехе, как молчаливость. Уж что-что, а поговорить и покомандовать она умела!..

Я забыл о письмах… Просто забыл и все. И я вспомнил о них только через пару недель, когда мама вдруг решила сама подмести пол в нашей комнате. Была суббота, и Наташки снова отправилась по магазинам с врученным ей списком.

Пакет с письмами лежал возле шкафа на полу.

— Сам вывалился, — пояснила мама.

Я поднял пакет, а мама подвинула мне веником одно отлетевшее в сторону письмо.

Она сказала:

— Тебе уже за тридцать и ты женился второй раз.

Мама была готова к спору, но на этот раз отмолчался я… Я положил письма в шкаф, запер его на ключ, а ключ демонстративно положил в карман.

Вечером, за ужином, предварительно бросив на свою сноху гордый взгляд, мама насмешливо бросила, что «ее сын — благородный человек». Я со звоном швырнул ложку на стол. Еще секунда и я бы грохнул по нему кулаком. Наверное, у меня был довольно грозный вид. Наташка перестала есть… Мама поморщилась, но все-таки сменила тему. Она принялась рассказывать о полуторагодовалом крохе с огромными глазами и длиннющими ресницами. Однажды малыш разбудил ее ночью и сказал, что ему страшно. Крохотный человечек смотрел так доверчиво, так испуганно и с такой надеждой, что это просто не могло не вызвать улыбки. Увлеченная своим рассказом мама, наконец-то улыбнулась и сама… Напряжение за столом спало и исчезло без следа.

Нет, мама не была злой свекровью. Она умела заразительно смеяться, в подавляющем большинстве случаев была проста в общении, но… Мама была очень красива в молодости. Удивительно красива!.. И, наверное, как и все красавицы, капризна. А еще она была готова в любую секунду броситься на защиту своего малыша. Конечно, малыш давно вырос, но только не в ее памяти…

Потом родилась Женечка. Наташка не всегда успевала справиться с делами, и тогда мама занимала ее место на кухне. Уже теперь, вспоминая лицо матери, я не могу удержаться от улыбки — только слепой не смог бы прочитать на нем выражение «а вот для меня сын важнее внучки!..» Нет, это было не часто, но все-таки это было. Были и упреки снохе, был и шепот на ухо сына, мол, «она ничего не успевает!..»

Мама привыкала к внучке медленно и только когда Женечка научилась ходить, то есть упрямо следовать за бабушкой, та «сдалась». И — я уверен! — она наградила девочку, удивительно похожую на ее сына, не меньшей любовью, чем любовь к ее отцу.

«И была ночь, и было утро…»

Однажды я застал маму возле шкафа. В ее глазах светилось чувство едва ли не совершенного греха.

«Подумаешь, мы уже три года живем вместе! — легко прочитал я в ее взгляде. — Мы уже привыкли друг к другу и что плохого в том, что…»

Мама перевела взгляд на дверцу шкафа. Да-да!.. В ее взгляде было что-то определенно воровское. Она очень хотела хотя бы скользнуть глазами по строчкам тех Наташкиных писем.

Наверное, я улыбнулся так, что напряжение греха вдруг оборвалось и мама отвела глаза. Она вздохнула и сказала, что не стоит так долго хранить «письма с такими адресами». Мама немного подумала и добавила — в отличие от прошлого раза совершенно серьезно — что я «действительно благородный человек». Она сказала это даже с гордостью за меня. Ведь она была красивой и очень гордой. И она была женщиной…

Уже ночью я вспомнил ее слова. Я вдруг понял, что дело совсем не в благородстве. Просто в моих мозгах не умещалась мысль, а точнее желание, прочитать Наташкины письма. Почему так?.. Я никогда не думал об этом. Но, на мой взгляд, благороден тот, кто хотел бы сделать это и боролся с собой. Благороден тот, кто, сдерживая себя, рассуждал о морали и нравственности, а когда ему становилось совсем трудно, опирался на закон «Так нельзя!» Но почему нельзя?.. Как долго это нельзя?

А я просто забывал о письмах. Забывал так, словно их не было. Наташка была всегда рядом, а большего мне не было нужно…

Прошло много лет… Однажды в поезде я выслушал трагичный монолог человека о своей жизни: он прожил с женой пять лет, а потом она ушла к другом… К тому, кого она любила раньше. Я видел в глазах рассказчика два чувства: и безмерную любовь к женщине, и почти такую же ненависть.

Мы разговорились… Наверное, подобные диалоги требуют личных примеров и я упомянул Наташкины письма. В глазах собеседника появилось недоумение. Он не поверил, что молодая, только что вышедшая замуж молодая девушка, может принести с собой «такие письма». Во мне что-то дрогнуло и я впервые — впервые и спустя много лет! — вдруг сам словно со стороны взглянул на все. Действительно, если бы о таком поступке мне рассказал кто-то другой, я бы удивился. Но потом я вспомнил глаза Наташки и помимо воли улыбнулся…

Я довольно путано заговорил о том, что, наверное, талант и любовь очень похожи. Но талант — это высшее проявление искренности. А если это так, то не стоит ли за талантом и любовью некая высшая и необходимая мера открытости человека?.. С другой стороны разве «не видеть» или попросту «не хотеть видеть» это синоним «не знать»?.. Весь парадокс ситуации с письмами Наташки заключался в том, что я «не видел», — не хотел видеть! — ее письма, но в тоже время, как никто другой, я знал Наташку.

Наш дальнейший разговор с незнакомцем вдруг стал почти враждебным. Мой собеседник сказал, что я все придумал. По его убеждению поступок моей жены был либо крайне глупым, либо крайне хитрым. Любая женщина бережно хранит свое прошлое.

Я легко согласился с последним утверждением. Например, Наташка ничего не рассказывала о себе, а я никогда не расспрашивал.

Незнакомец спросил, что было в письмах. Я молча улыбнулся и пожал плечами… Мой собеседник посмотрел на меня как на сумасшедшего. А я вдруг почти физически почувствовал, как шекспировская трагедия в его душе, — та самая, о которой он недавно мне рассказывал, и которая казалась ему высшим проявлением человеческой сущности, — вдруг лопнула, как упавшая на пол елочная игрушка. Интриги, составляющие ядро его жизни, споры, бесконечные выяснения отношений, измены, — все это вдруг показалось нам обоим мелким и незначительным… Как осколки на полу.

Незнакомец чуть подался вперед, приблизив ко мне напряженное, потемневшее лицо, как-то странно усмехнулся и шепотом спросил:

— Что, Бог есть любовь, да?..

Я не знал, что ответить… Точнее говоря, я знал ответ, но меня смутил тон, каким был задан вопрос.

— Да бросьте вы!.. — собеседник взмахнул руками так, словно отгонял наваждение. — Придумаете тоже!..

Наш разговор закончился. Вскоре незнакомец покинул купе. Я слышал, как он недовольно что-то ворчал себе под нос, а уже на выходе несколько раз ткнулся углами громоздких чемоданов о такие же углы.

Ночью я долго размышлял над последним странным вопросом незнакомца: «Бог есть любовь, да?..» Удивительно, но он спросил меня так, словно я сам придумал это. При чем я, да наверняка и он, знали, что это строка из Евангелия. Тогда зачем спрашивать такое?!.. Это же нелепо и дико!

Я закурил, отлично понимая, что утром мне придется выслушать гневный монолог проводницы вагона.

Я рассуждал примерно так: хорошо, допустим, я бы сам придумал, что Бог есть любовь. Но в таком случае я каждый день говорил бы Наташке «я тебя люблю». Ведь человек — по крайней мере, благородный человек, — должен помнить Бога, если он знает, что Бог есть. Но я-то всегда считал, что слова любви — не мелкая, разменная монета. И я знал одного человека, который за долгие годы только один раз признался в любви жене, а потом погиб, спасая ее от трех мерзавцев.

Значит, не я придумал, что Бог есть любовь?.. Но я все-таки понял это. Понял и принял.

Но принял как?..

Наверное, я уже усыпал и колеса поезда стучали: все-так, все-так, все-так…

Точный ответ на последний вопрос я не знаю до сих пор…

Белая мышь

1

Наташа ходила по комнате и терла щеку… Мысли молодой женщины были ужасно гордыми и мучительными. Мысли властно обнимали и грели, как гриппозный жар и, собственно говоря, если бы саму Наташу попросили сказать, о чем она думает, она вряд ли смогла ответить. Но молодая женщина наверняка припомнила как-то раз промелькнувший в телевизоре заносчивый заголовок: «Ее все предали, а она всем отомстила!..»

В высокомерном деспотизме странных мыслей — таком же неистребимом как потливость в простудной горячке, — определенно было что-то нехорошее и болезненное. Но Наташа ничего не могла с собой поделать. Молодой женщине было приятно страдать и ей хотелось именно страдать, а не, допустим, мыть на кухне посуду. Наташка терла и терла щеку, щека стала совсем горячей, а от ногтей вдруг запахло свежим лаком.

Все началось вчера с утверждения подружки Ольки: «Если у мужа есть заначка, значит, он уже тебя не любит!» Наташка не стала возражать подруге и позже, весь вечер, сердилась на Мишку. Она молча смотрела, как ее муж ест ужин, затем как он смотрит телевизор, кормит рыбок в аквариуме, а в завершении всех дел возится со старым компьютером.

«Типичный одомашненный деспот!» — вынесла свое пренебрежительное заключение Наташка.

Короче говоря, вчерашний вечер получился молчаливо-мучительными и Наташка решительно прерывала все попытки мужа заговорить с ней.

«Нет, Олька все-таки не дура, — продолжала рассуждать про себя Наташка. — Она уже два раза разводилась, а я?!..»

Оля была одинокой и гордой женщиной. И Наташе то же вдруг захотелось стать такой…

«Если у Мишки есть заначка, я уйду к маме!» — наконец решилась она.

На секунду Наташка представила себе, как она — бледная, ужасно гордая и неприступная — стоит на пороге квартиры с чемоданом. Где-то там, на заднем плане, мелькнуло Мишкино лицо — не менее бледное, чужое и потеряно жалкое…

2

От письменного стола Мишки пахло сигаретами и еще чем-то неопределенно мужским.

«Дешевым одеколоном, наверное…» — недобро усмехнулась Наташка.

За пару минут молодая женщина обшарила все ящики стола, заглянула под крышку и даже попыталась поднять ее. Но тайного клада не было. Наташка довольно бегло осмотрела два подоконника и тумбочку с телевизором. Заначки не было и там…

Однокомнатная квартира вдруг показалась молодой женщине ужасно маленькой. Наташка подошла к шкафу. Бабушкин шкаф был еще более старым, чем письменный стол. Под его единственной, широкой дверцей располагались два выдвижных ящика.

«Нет, шкаф это место скорее для женской заначки, — подумала Наташка. — Я же каждый день в нем что-нибудь перекладываю…»

Она заглянула за шкаф. У нее тут же радостно и зло екнуло сердце — там, на полу, между стеной и шкафом лежал небольшой, зеленый рулончик, туго и густо перемотанный леской. Иногда Мишка ездил на рыбалку, и леска говорила о том, что это именно он, Мишка, обмотал загадочный рулончик.

Наташка просунула руку в щель между шкафом и стеной. Ей мешал изогнутый угол трубы отопления — гладкий и холодный металл сильно давил на локоть.

«Все равно достану!..» — уже не на шутку рассердилась Наташка.

Конечно, можно было сходить за шваброй и попытаться достать предполагаемую Мишкину заначку снизу, но добыча казалась уж очень близкой. Наташка прикусила губу и втиснула руку дальше. Ее пальцы слегка коснулись рулончика…

«Еще чуть-чуть!.. Ух, и устрою же я Мишке «Исповедь непокоренной»!..»

Очередной рывок руки вперед заставил Наташку вскрикнуть от боли. Она инстинктивно попробовала вытащить руку, но вдруг с ужасом поняла, что рука застряла. Шкаф и труба парового отопления держали как клещами. Любые попытки не просто пошевелить рукой, а даже сесть удобнее, вызывали невыносимую боль в локте.

Наташка испугалась и с силой рванула руку. Боль стала просто чудовищной. Перед глазами вспыхнули огненные круги, а на лбу выступила холодная испарина…

3

… Два часа изнурительной, крайне болезненной борьбы почти лишили сил молодую женщину. Отдыхая, она сидела неудобно привалившись боком к стене. Страшно ломило не только зажатую в щели руку, но и затекшую поясницу.

На столе зазвонил телефон.

«Вас приветствует автоответчик, — ответил телефон радостным Наташкиным голосом. — Ку-ку!..»

Что-то щелкнуло.

— Наташ, я сегодня в командировку сорвусь на пару дней, — сказал Мишкин голос. — Ты не возражаешь?.. Домой заходить не буду. Позвони мне на сотовый.

Голос пропал.

Наташка заплакала от отчаяния. Промелькнула мысль «Все, это конец!..» Боль и ужас стали просто нестерпимыми. Слезы застилали глаза, комната поплыла как в тумане. Сознание то ли ускользало в темноту, то ли попросту растворялось в ней. Тело стало заваливаться вперед и страшная боль, как игла, в очередной раз прошила от пяток до затылка.

«Я же вот так умру!..» — вдруг подумала Наташка.

Приступ ужаса — огромный и похожий на распахнутую пасть — на какое-то время затмил боль. Наташка снова изо всех сил рванула руку и тут же рухнула в бездну…

4

… В прихожей хлопнула входная дверь.

— Мишенька!!..

Наташа не узнала собственного голоса. Он был хриплым и глухим, как из подполья. Мишка ничего не ответил. Он рванулся в комнату так, что сорвал вешалку в тесной прихожей.

— Мишенька!..

Мужу потребовалась только одна секунда, чтобы понять смысл случившегося. Он бросился к шкафу.

— Сиди тихо, не шевелись!.. — рявкнул он.

— Бо-о-ольно!.. — заплакала Наташка. — Мишенька, воды дай!..

Снова нашлись слезы, хотя там, внутри, было жарко и пусто, как в рассохшейся бочке.

Муж на удивление легко справился со шкафом. Дубовая громадина, как пушинка, скользнула по полу и замерла в шаге от Наташки.

Мишка бережно усадил жену на диван.

— Мишенька, воды дай!..

Наташка прижимала руку к груди как ребенка и раскачивалась взад-вперед. Мишка метнулся на кухню. Через секунду оттуда донеслось громкое «Ой, черт!..» и звук разбившегося о раковину стакана.

Наташку начало трясти… Мишка принес воду в пол-литровой банке. Пока Наташка пила, он попытался осмотреть ее руку. Наташка закричала от боли. Вода попала в легкие… Кашель получился надрывным и старческим, из самой глубины.

Мишка кинулся к двери в прихожую.

— Ты куда?!..

— Я «скорую» вызову.

— Не уходи!.. Я боюсь!.. Еще воды дай!..

5

Визит «скорой» был недолгим, а диагноз пожилого врача даже слегка улыбчивым.

— Уверяю вас, молодой человек, ничего страшного. В основном это нервный шок, — заверил он Мишку. — Кости целы. А синяк будет не таким уж небольшим…

Наташка лежала на диване. Она безучастно рассматривала потолок, прижимала к груди руку и механически повторяла одно и тоже:

— Больно!.. Больно!..

— Я сделал три укола, — пояснил Мишке врач. — Если хотите, мы можем отвезти вашу жену в больницу.

— Я никуда не поеду! — твердо сказала Наташка.

После того, как врач ушел, Мишка все-таки заглянул за шкаф и поднял с пола загадочный, обмотанный леской рулончик.

— Итальянская леска, — пояснил он жене. — Закатилась, видно… А тебе она зачем понадобилась?

Вместо ответа Наташка долго рассматривала рулончик в руках мужа. Она вдруг поняла, чего она боится — пустоты внутри себя самой. Примерно такой неживой бессодержательности, которая бывает в комнате с вдруг провалившимся полом…

6

… Стрелки часов показывали уже половину третьего.

Наташка прижимала к груди руку и расхаживала по комнате.

— Больно!.. Больно!.. — тускло и автоматически повторяла она.

Мишка сунул голову под подушку. Любые его попытки заговорить с женой — а они длились не один час — и как-то отвлечь ее вопросами «Где болит?» или «Ну, давай я поглажу, да?..», вызывали одну и ту же реакцию — Наташка принималась стонать еще громче.

— Больно!..

Наташка подошла к столу. Она взяла стакан с водой пострадавшей рукой, выпила его до дна и со стуком поставила на стол.

— Больно!..

— Наташенька, зайка моя, я сейчас с ума сойду! — наконец пообещал из-под подушки Мишка.

— Больно!..

— Я спать хочу. Мне утром на работу идти.

— Больно!.. — повысила голос Наташка.

Мишка приподнял подушку и посмотрел на жену… Ответный женский взгляд был чистым, ясным и по-детски страдающим.

— Я сейчас снова вызову «скорую» и отвезу тебя в больницу! — пообещал Мишка.

— Больно!.. — тише и чуть менее уверенно сказала Наташка.

— Честно слово, отвезу!

— Больно… — уже совсем шепотом сказала Наташка.

Для того чтобы уснуть Мишке хватило и минуты тишины.

7

… Но его пробуждение было просто ужасным — Мишку избивали.

Наташка сидела верхом на муже и колотила его подушкой.

— Нашла, нашла!.. — весело кричала Наташка. — Она за диваном была!!..

Мишка поднял руки, пытаясь хоть как-то защититься. Лицо Наташки буквально сияло от счастья.

— Нашла!.. Ах, ты сволочь моя!.. — Наташка нагнулась и с усилием поцеловала мужа в щеку. — А ты думал, я не найду, да?..

— Что ты нашла? — только и смог выговорить удивленный донельзя Мишка.

— Твою заначку! — радостные и чистые глаза в упор смотрели на мужа. — Три тысячи рублей. Я победила, понимаешь?!

— Кого?.. — снова не понял Мишка.

Вместо ответа Наташка показала мужу язык. Она положила подушку и принялась устраиваться за спиной Мишки. Между делом женщина поцеловала мужа в плечо.

— Тоже мне, конспиратор!

— Я это… Хотел тебе подарок купить… — начал было оправдываться Мишка. — Я же не для себя копил!..

Он попытался повернуться к Наташке, но в его спину уперлись два кулачка.

— Тпру, стоять!.. Мишка, тебе спать осталось только два часа. Вот и спи!..

Мишка замер, лежа на спине. Наташка прильнула к его большому и теплому телу. Она провела по его груди ладошкой и снова засмеялась.

— Ты что?..

— Да так… Ты копил-копил, а я нашла и победила.

Уже усыпая, Наташка вспомнила свое недавнее ужасно гордое и прекрасное лицо. Лицо растворялось и уходило в бездну. А сама бездна была уже невидима, как и забытая боль.

«Мышь ты белая!..» — улыбаясь, почему-то подумала про себя Наташка.

Ночью ей приснился странный сон: на людной улице она остановилась возле нищего старика. Тот сидел на асфальте и гладил худющего, видно, что тоже бездомного котенка. Наташка подала нищему три тысячи рублей, а, пройдя дальше, она вдруг оглянулась и громко и радостно крикнула: «Спасибо вам, дедушка. Спасибо вам огромное!..»

«Что это я так?..» — там же, во сне, снова удивилась Наташка.

Ее догнала мысль: «Действительно, ведешь себя как белая мышь!..»

Один на один

…Удивительно, но адвокат Люды назначил встречу в кафе, а не в своем офисе. А еще Сергею сразу не понравилось лицо Владлена Данаевича: оно казалось сухим, ухоженным, а ироничная улыбка на тонких губах не вызывала ни капли доверия.

Разговор получился странным с самого начала.

— … Послушайте, послушайте! — уже через пару минут возмущенный нелепым предложением Сергей поднял обе руки. — Я не только не понимаю вас, но, простите, я вполне сознательно отказываюсь делать это!

Владлен Данаевич лениво откинулся на спинку кресла. На какое-то время он потерял всякий интерес к Сергею и принялся рассматривать за прозрачной стеной кафе только что «причаливший» к тротуару «крайслер» последней модели.

— Я бы посоветовал вам вспомнить обстоятельства дела, — усмешка адвоката стала снисходительной. — Кстати, не вы ли сам его причина?

Сергей поморщился.

— Я знаю, что… — начал он и тут же запнулся. — В общем, я действительно не совсем хорошо поступил с Людой. Но я…

— Вы, именно вы!.. — оборвал Владлен Данаевич. Он сунул в рот сигарету с золотым фильтром и не спеша закурил. — Месяц назад ваша жена вернулась из Питера на день раньше запланированного срока. Очень богатая женщина была готова пасть в объятия горячо любимого красавца-супруга, но она вдруг обнаружила его в постели с другой женщиной. Древняя, как мир история. Моя клиентка настолько растерялась, что забыла закатить истерику. Вы догнали ее в коридоре. Я не знаю, что вы говорили жене, но в итоге вы столкнули ее с лестницы…

— Я не делал этого! — выкрикнул Сергей. — Все произошло случайно.

— Допустим. Но ваша жена все-таки попала в больницу с сотрясением мозга. Она пришла в сознание только на второй день… А потом целую неделю женщина молчала и смотрела в окно. Она не хотела говорить даже с матерью. Врачи не понимали, что с ней происходит, поэтому ваша жена прошла через три профессорских осмотра. Но женщина продолжала молчать и о чем она думала, рассматривая рябину за окном, не знал никто. Потом, когда ваша жена вышла из больницы, она вдруг заговорила о том, что хочет вернуться на прежнюю работу. Но не в ювелирный бизнес, а на работу в школу. Когда-то она была учительницей начальных классов, до тех пор, пока фантастически не разбогател ее отец…

Владлен Данаевич чуть подался вперед. Он какое-то время молча и с любопытством рассматривал потупленное лицо Сергея, а потом сказал:

— Кстати, вам не нужно оправдываться передо мной. Я же вижу, что ваша жена просто купила вас — дорогую и красивую игрушку.

Сергей мельком взглянул на адвоката и тут же отвел глаза.

— Я не понимаю, чего хочет Людка сейчас…

— А ничего!.. То есть вообще ничего, понимаете? Пока ваша жена лежала в больнице, вы сперли у нее три четверти денег и переписали на свое имя баснословно дорогую квартиру. Но от вас не требуют вернуть украденное. Ваша жена хочет только одного, чтобы вы подписали документы, которые я принес. А еще чтобы развод прошел тихо, а потом вы — со всем наворованным! — просто исчезли из ее жизни.

— И все?..

— Да, это все.

Очередная пауза получилась довольно длинной.

— У Людки и ее отца огромные связи… — наконец слегка охрипшим голосом заговорил Сергей. — А дядя Людки по матери — генерал ФСБ. Если после развода со мной вдруг случится «несчастный случай», моя подпись под сегодняшним договором станет великолепным алиби для моей жены. Мол, она отпустила меня просто так. А у меня нет никого кроме старухи-матери. Отобрать у нее деньги будет совсем просто…

— Все не так, — быстро возразил Владлен Данаевич. — Например, в своем завещании вы можете раздать деньги друзьям или любимым девушкам. Тогда покушение на вашу жизнь потеряет смысл, — лицо адвоката снова стало расползаться в усмешке. — Ведь у вас много знакомых красивых девушек?

— Ну, их к черту, этих баб! — поморщился Сергей.

— Тогда чего вы боитесь?

— Ничего… — голос Сергея снова прозвучал довольно неуверенно. — Откровенно говоря, идя на встречу с вами, я был готов… То есть я готов и сейчас вернуть часть денег… Значительно большую их часть. И даже квартиру.

— Ясно, — адвокат кивнул. — Вам не нужны неприятности. Но какую-то долю денег вы все-таки решили оставить себе. В порядке компенсации за прошлую семейную жизнь, так сказать. А какой бы маленькой не оказалась эта компенсация, вам ее хватит до конца жизни. Я прав?..

Сергей вертел в руках золотую зажигалку и внимательно изучал ее. Адвокат не стал торопить его с ответом и снова принялся изучать красивый «Крайслер» за окном.

Лицо молодого человека вдруг как-то странно смягчилось и посветлело.

— Знаете, а ведь Людка всегда спасала меня, — Сергей слабо, даже как-то виновато, улыбнулся. — Когда мы с ней познакомились, она вытащила меня из наркотической ямы… Потом я связался с одной дурой с телевидения. Ух, и стерва она была!.. Но Людка снова все простила. Даже в Швейцарии, на горной трассе, если бы она вовремя не протянула мне лыжную палку, я бы наверняка спикировал в пропасть… — Сергей перевел взгляд адвоката. — А теперь вы говорите, что Людка собирается вернуться в школу?

— А вам-то что за дело?

— Я просто так… Но там… тогда… В доме, не толкал я Людку с лестницы. Понимаете?.. Я же не подонок, чтобы сделать такое!

— Подпишите, пожалуйста, документы, — адвокат положил на стол папку. — И забудьте обо всем. Вас никто не будет преследовать и уже тем более мстить.

Сергей с силой потер ладонями лицо. Он только мельком взглянул на папку.

— Значит там, в больнице, Людка неделю смотрела в окно и молчала… Она молчала и думала. О чем?..

— Этого никто не знает.

— А я, кажется, начинаю догадываться.

В тусклых глазах Владлен Данаевич блеснул холодный огонек.

— И о чем же думала ваша жена?

— О суде, но не об этом, — Сергей кивнул на папку на столе. — Наверное, существует и другой суд… Я долго ходил с Людкой в церковь, когда завязывал с наркотой. И я знаю строчку из Библии «Мне отмщение, Аз воздам…» Когда мстит сам Бог, тогда уже никто не спасет. Может быть, Людка решила оставить меня один на один с самым главным судьей?..

— Чушь!

— Не уверен. Я, как и Людка, знаю, что наедине с собой человек начинает видеть и понимать удивительные вещи.

Лицо адвоката стало сухим и строгим.

Он коротко и властно сказал:

— Подпишите документы.

— А пошел бы ты!.. — Сергей уже без смущения взглянул на твердое лицо адвоката. — Ты что, считаешь, что я и в самом деле последняя мразь?

— Ваш очередной каприз может дорого вам обойтись… — грозно начал Владлен Данаевич.

Но Сергей уже не смотрел на него.

— Забыл, черт!.. — Сергей резко встал и с силой потер лоб. — Что-то вспомнил, даже удивился тому, как все просто, но почему-то тут же забыл. Господи, как глупо!..

Сергей направился к двери. Владлен Данаевич с ненависть посмотрел ему вслед.

Через несколько секунд после того, как Сергей вышел, «Крайслер» за окном сорвался с места. Посетители кафе услышали глухой удар и вскрик человека.

Владлен Данаевич аккуратно положил папку с документами в портфель и не спеша направился к выходу…

… Вокруг Сергея была темнота. Он не чувствовал тела и ему казалось, что он лежит в ванне наполненной невесомой водой. Темнота превращалась в бездну. Но страха не было…

Мысли продолжились так, словно вынырнули из небытия.

«… Я все понял, — думал Сергей. — Людка всегда спасала меня… Всегда! Она многое предчувствовала, как там, на горной трассе в Швейцарии… Поэтому в кафе я и удивился ее беспощадности… тому, что она вдруг захотела оставить меня наедине с мстящим Богом…»

Темнота стала бездной и Сергей завис над ней.

«… Я все смогу исправить, только в одном случае — если Бог не мстит. Только если Он никогда не мстит! Сколько у меня времени?.. Полминуты?.. Меньше?.. Но хватит даже этого. Все — абсолютно все! — можно исправить меньше, чем за секунду…»

В груди Сергея появилась теплота. Ему вдруг показалось, что он почувствовал свое тело. Оно как-то странно изгибалось, словно кто-то пытался поднять его за плечи.

«Людочка… Я… Пожалуйста… Ради Бога… Если ты сможешь, то…»

Мысль оборвалась и пришла тьма.

Прибывшие на место дорожного происшествия врачи «скорой помощи» увидели довольно странную картину: рядом с молодым человеком, лежащим в луже крови, стоял на коленях худой человек с бледным, разъяренным лицом. Он тряс пострадавшего за плечи и кричал ему в лицо:

— Это она сделала, понимаешь?!.. Тебе никто ничего не отдавал! Тебя заманили сюда только с одной целью — чтобы убить. Именно это и планировала твоя жена в больнице!.. А там, в кафе, ты должен был подписать самую обыкновенную фальшивку. Ты слышишь меня?!

Странный человек отошел в сторону только после окрика врача. Когда тело пострадавшего грузили в «скорую», врач бросил хмурый взгляд на людей вокруг и развел руками.

Толпа стала расходиться. И только возле чугунной изгороди городского сада остался стоять высокий, бледный человек. Он проводил пустыми глазами удаляющуюся «скорую» и плюнул ей вслед. А потом он просто исчез… Он исчез вместе с дуновением ветра, который поднял с асфальта желтые листья. Проходящая мимо парочка девушек, вдруг ставших свидетельницами такого внезапного исчезновения вполне приличного с виду гражданина, испуганно вскрикнула. Кто-то оглянулся и удивился страху девушек.

А еще через пять минут в кафе рядом с местом дорожного происшествия, ворвался встревоженный, полный человек.

Оглянувшись по сторонам, толстяк крикнул бармену:

— Сашка, я опоздал на встречу, черт бы меня побрал, вместе со всеми дорожными приключениями! Ты тут видел симпатичного, как артист, мерзавца в клетчатой рубашке?..

Бармен пожал плечами. Толстяк сел за стол и достал из портфеля тоненькую папку. Углубившись в ее чтение бумаг, он то и дело бормотал про себя:

— Ну и дура!.. Отказаться от собственных денег ради последнего подонка?! Какая идиотка!.. Если этот мерзавец подпишет документы, он обеспечит себе райскую жизнь до скончания века!..

Content

Алексей Котов
У ангела болели зубы

У ангела болели зубы…

Исход

Двести пятнадцатый

Сашка «БогаНет»

Сволочь

Да будет свет!…

Неведомая земля

Белая мышь

Один на один