Джейн Арбор

Любовь на Рейне

Глава 1

Сырой туман раннего утра к полудню сменился безжалостным, нескончаемым ливнем. В воздухе не чувствовалось даже намека на легкий ветерок. Сквозь пелену дождя и тумана доносились глухие предупредительные сигналы речных судов, а кортеж людей, с непокрытыми головами скорбящих по Эрнсту Раусу, из весьма внушительной группы, собравшейся вокруг его могилы, превратился в жалкую разметавшуюся стайку одиноких фигур, смиренно двигавшихся в сторону кладбищенских ворот. Доходя до них, они чуть убыстряли шаг, после чего растворялись в сырой мгле, оставляя покойного в этот почти сумеречный полдень в его последнем пристанище, устроенном под кронами голых лип и темнеющих тисов.

Вирджиния намеренно задержалась у могилы, позволяя остальным удалиться. Незнакомцы… все до одного, чуждые ей в такой же степени, как и она им. А ведь буквально какую-то неделю назад никто из них не занимал ее мыслей или взора — впрочем, даже и сейчас большинство из них оставались для нее лишь безликими и безымянными фигурами. Да и сам Эрнст, лежавший в сырой земле, был для нее почти таким же незнакомцем… и теперь уже останется им навсегда.

Внезапно на нее нахлынула волна паники. Что же она наделала? Как вообще здесь оказалась — в окружении намокших, плачущих деревьев этого рейнского кладбища, скорбя по едва знакомому ей человеку и став владелицей наследства, которое он ей оставил? Почему все так произошло? Это был тот самый вопрос, который она неизменно и повсюду читала во взглядах — застенчивых, любопытных или брошенных мельком; вопрос, ни разу не прозвучавший явно, но от этого не ставший менее осуждающим; вопрос, который, как она чувствовала, гнездился в сознании стоявшего рядом с ней и внешне совершенно спокойного человека; вопрос, на который она, к стыду своему, и сама не имела ответа.

Наконец, чуть шевельнувшись, она отвернулась от могилы. Ее спутник, также повернувшись и оставив ее одну, пошел договариваться с могильщиками, чтобы они до наступления темноты завершили свою работу. В молчаливом ожидании Вирджиния наблюдала за ним. Это был высокий, мускулистый и одновременно поджарый мужчина, черноволосый в отличие от этих белокурых рейнцев, так же как и она сама, англичанин, определенно любящий проводить время на свежем воздухе и самостоятельный в решениях и поступках. Все это и кое-что другое она узнала менее чем за неделю знакомства с этим человеком — знакомства, начавшегося с того самого дня, когда он встретил в аэропорту самолет, на борт которого она ступила вместе с Эрнстом Раусом, а сошла с него уже одна…

Ингрэм Эш. Разумеется, она уже слышала о нем — от Эрнста. Ингрэм. «Ворон», если верить когда-то прочитанному ею толкователю имел. Что ж, подумала она, весьма подходяще.

Он вернулся к ней.

— О цветах они позаботятся, а я, если хотите, смогу снова привезти вас сюда завтра, — проговорил Эш и прежде, чем зашагать рядом с ней, смахнул с левого лацкана ее пальто сухой желтоватый листок, упавший с той самой липы, под которой они стояли.

— Листок липы над сердцем — так не годится, — сказал он и, заметив ее недоумение, добавил: — Впрочем, откуда вам это знать. Есть такая старинная местная примета: липовый листок, который пристает к человеку, превращается в своего рода его ахиллесову пяту — то место, куда он упал, становится особенно уязвимым. Во всяком случае, так гласит легенда о Зигфриде — вы о ней слышали? Или нет?

— Сага «Кольцо богов»? — пробормотала Вирджиния. — В общем-то деталей почти не помню.

— Может, помните, как Зигфрида закололи кинжалом, ударив между лопаток — в то самое место, которое было прикрыто липовым листком, когда он купался в крови дракона, призванной сделать его неуязвимым перед любым оружием? — Затем, явно желая сменить тему разговора, Ингрэм Эш спросил: — Куда мне вас сейчас отвезти? Не хотите еще раз переговорить с адвокатами Эрнста?

— Нет, благодарю вас.

— Ну что ж, в таком случае с этой минуты мы предоставлены самим себе. Ханнхен и Альбрехт специально уехали пораньше, так что к тому времени, когда мы вернемся, чай уже будет готов.

— Благодарю вас, — сказала Вирджиния и, остановившись у припаркованной машины, чуть заколебалась. — Но только если сами вы не возражаете против того, чтобы я оставалась в «Ландхаусе» на время… Я хочу сказать, может, мне лучше пока пожить в отеле?

И тут же встретилась с жестким взглядом своего спутника.

— Покинуть «Ландхаус»? С чего бы это? — требовательным тоном спросил Ингрэм Эш. — Ведь прежде вы именно там и жили.

— Прежде было совсем другое дело.

— И что же изменилось, если не считать того, что теперь это имение принадлежит вам и у вас даже больше прав оставаться в нем?

Не услышав ответа Вирджинии, он чуть ли не силой усадил ее в машину, после чего сам сел за руль.

Дорога круто пошла вверх по холму от кладбища, которое располагалось на участке земли, возвышавшемся над маленьким городком под названием Кенигсграт и протекавшей рядом с ним рекой. На протяжении почти всего пути они ехали как бы в туннеле, окруженные по сторонам к даже сверху раскидистыми лиственницами, соснами и грабами, от которых даже в самый яркий солнечный день здесь было довольно сумрачно. Вирджиния уже успела заметить, что буквально в сотне метров по обе стороны от нее холмы постепенно сглаживаются и их южные, обращенные к солнцу склоны покрывают приземистые посадки виноградников, бесчисленными террасами спускающиеся к реке… Ее виноградники, ее земля, ее леса, ее Landhaus Im Baumen — ее «Вилла среди деревьев», — и все это по эксцентричной прихоти малознакомого человека было оставлено ей в наследство.

Постепенно подъем стал выравниваться, и в конце концов естественный туннель вывел их на изогнутый в форме полумесяца участок ухоженной территории, раскинувшийся перед типично местной провинциальной виллой, фасадом выходившей на обрывистую часть плато, тогда как задняя часть дома была надежно укрыта восходящими склонами холмов.

Все жалюзи и ставни в доме были наглухо закрыты, однако между их створками наружу все же пробивался горевший внутри свет, да и звук приближающегося автомобиля также был услышан, ибо как только она достигла крыльца, дверь тут же распахнулась, чтобы впустить Вирджинию внутрь, после чего Ингрэм Эш отогнал машину на стоянку.

Сухопарый и неулыбчивый слуга Эрнста Рауса, Альбрехт, неторопливо проговорил на своем безукоризненном немецком:

— Ханнхен подаст чай в салон, фрейлейн Сомерс. Однако мы сами только что вернулись с похорон, а потому у нас не все готово. Не желаете ли пройти в свою комнату?

— Да, пожалуй. Я чуть позже спущусь и присоединюсь к герру Эшу за чаем.

— Очень хорошо, фрейлейн.

Пересекая холл, Вирджиния полностью отдавала себе отчет в том, что за учтивыми манерами в сознании слуги скрывается все тот же вопрос, которым задавались все его соседи: «Что она здесь делает?»

Она ничуть не сомневалась в том, что молва о ней уже разошлась по всей округе. А почему бы и нет? Кто она такая, чтобы осуждать Ханнхен, Альбрехта или кого бы то ни было за то, что они реагируют на ее появление с любопытством, пересудами и всевозможными домыслами? То же самое она чувствовала и со стороны Ингрэма Эша, который отнесся к ней с самым откровенным, хотя и невысказанным подозрением, — по странной причине, именно с ним ей с особой силой захотелось объясниться, быть услышанной…

Гостевая комната, в которую ее проводили пять вечеров назад, была обставлена массивной мебелью и обрамлена тяжелыми темными портьерами, да и освещение в ней также мало подходило для женщины. Усевшись за туалетный столик и глянув в зеркало на свое отражение, Вирджиния увидела мрачные тени, залегавшие под ее высокими скулами. Распущенные волосы доставали бы ей до плеч и были бы такими же белокурыми и эффектно светящимися, как и у всех этих саксонских девушек, однако собранные, как сейчас, в пучок на затылке, они сразу же начинали казаться старомодными, излишне строгими и даже чопорными.

Подчиняясь внезапно возникшему импульсу, Вирджиния вытащила из пучка заколки, тряхнула головой и снова посмотрела на свое отражение. Ну вот, так уже лучше.

Так кто же она сейчас? Двадцативосьмилетняя женщина, не оставившая за плечами ни одного романа, о котором стоило бы вспомнить, и в общем-то не располагавшая подобными перспективами даже в будущем. В ее мозгу эхом пронеслась однажды произнесенная и случайно услышанная ею жестокая фраза: «Вирджиния? О, дорогая моя, да ей же на роду написано вечно быть эдакой универсальной тетушкой, никак не меньше!» — причем сказано это было самым беззаботным, но одновременно категоричным тоном. И сейчас, глядя на свое отражение, она спросила себя: что же такого особенного разглядел в ней Эрнст Раус, что заставило его со столь настойчивой решимостью ухаживать за ней, в результате чего она и оказалась здесь?

Познакомились они в ресторане французского отеля, где на короткое время остановился Эрнст и где регулярно обедала Вирджиния, поскольку в перечень услуг, предоставляемых ее пансионом (постель плюс завтрак), обед не входил. В зимний сезон постояльцев в отеле было очень мало, а потому нередко в зале ресторана сидели только они двое и, естественно, вскоре вступили в разговор друг с другом на смеси французского, немецкого и английского языков. Эрнст достаточно увлекательно рассказывал о своем бизнесе и сочувственно относился к условиям ее жизни.

А затем, совсем скоро, прозвучала это его ошеломляющее предложение пожениться, которое она, будучи совершенно не готовой для подобного шага, категорически отклонила.

Он тогда сказал, что понимает ее. Она молода (молода?), очаровательна, тогда как он чуть ли не на пятнадцать лет старше ее. И все же он не спешит принимать ее отказ, и поскольку самому ему было необходимо вернуться в Кенигсграт к своим виноградникам на берегу Рейна, он пригласил ее нанести туда визит вместе с ним. Обслуживала его виллу супружеская пара, а кроме того, там же проживал управляющий — англичанин Ингрэм Эш.

Поначалу Вирджиния отвергла и это предложение. В самом деле, она ведь не только не любила, но, можно сказать, практически не знала этого человека, а потому предлог для подобной поездки показался ей насквозь надуманным. Однако, когда он сказал ей, что было бы несправедливым отклонять его предложение, даже не побывав в его доме и не узнав, в чем состоит его работа, она хотя и неохотно, но все же дала свое согласие, и они отправились в путешествие, завершить которое живым ему было так и не суждено — он умер в полете от сердечного приступа.

Вирджиния посмотрела на свои пальцы, лишенные колец и безвольно лежащие на коленях. Ни предбрачного подарка, ни самой помолвки так и не было, и все же в том самом документе, который хотя и был составлен в неофициальной форме, но имел соответствующие свидетельские подписи и был обнаружен в кармане Эрнста, он именовал ее не иначе как своей «невестой» и оставлял ей все, чем сам владел при жизни.

Его невеста! Но ведь она же не была ею. Она даже не… При стуке в дверь Вирджиния вздрогнула и повернулась. Сколько же времени она просидела так, глядя на себя и размышляя?

— Да, входите.

У порога стоял Ингрэм Эш.

— Ханнхен гадает, сказал ли вам Альбрехт о том, что она приготовила чай, — проговорил он.

— О да, сказал. Просто я… немного провозилась тут, но через пару минут обязательно спущусь.

Вирджиния заметила, как его вопросительный взгляд переместился на ее распущенные волосы, тогда как сама она еще даже не сняла пальто, а потому смущенно принялась снова скручивать их в пучок.

Ингрэм Эш проговорил безразличным тоном:

— Можете не торопиться.

А затем повернулся и вышел.

Чай был сервирован на низеньком столике рядом с камином, в котором горели сосновые дрова. Вирджиния налила им обоим — при этом ни один из них даже не притронулся к еде, а Ингрэм Эш ограничился одной чашкой. В комнате воцарилась неловкая тишина, пока он не прошел к звонку, на который вскоре явилась Ханнхен Франк.

Со стороны могло показаться, что Ханнхен — женщина с худым лицом, которой шел шестой десяток лет, — была вся выдержана в коричневых тонах: длинный, чуть ли не до пят коричневый передник, коричневые туфли, волосы цвета красновато-коричневых яблок, уложенные на манер «плетенки», и коричневые руки, которые она отерла о бедра, прежде чем унести поднос.

— Как насчет обеда? — осведомилась она.

Ингрэм Эш покачал головой.

— Я — пас. У меня есть кое-какие дела, так что я буду в отъезде.

Ханнхен по-прежнему не отводила от него взгляда.

— А уважаемая фрейлейн — она будет?..

— Я не знаю. Спросите ее, чего бы она пожелала.

Однако не успела еще Ханнхен даже глазом повести, как Вирджиния смущенно проговорила:

— Это не важно. Что угодно — может, суп какой-нибудь?.. — И тут же почувствовала, что на другие слова у нее попросту не осталось воздуха в легких.

Все так же игнорируя Вирджинию и обращаясь исключительно к Ингрэму Эшу, Ханнхен продолжала:

— У нас осталось немного свиного филе, которое можно поджарить с яблочными ломтиками и пикантными помидорами. Или мне…

Однако на сей раз его реакция оказалась уже более резкой:

— Вы же слышали, Ханнхен, что вам сказала фрейлейн Сомерс. Ей хочется супа.

Коротко кивнув в знак согласия, Ханнхен взяла поднос и вышла из комнаты.

Ингрэм Эш вернулся к своему креслу.

— Грубовато получилось, — проговорил он. — Прошу меня извинить.

Вирджиния облизнула губы.

— Ничего страшного. Я понимаю.

— Боюсь, что до конца все же не понимаете. Причина заключается в том, что Франки проработали у Эрнста всю свою жизнь. Он сообщал им практически обо всех своих поступках, согласовывал буквально каждый шаг, а потому его любовное увлечение и женитьба в среднем возрасте никак не соответствовали их ожиданиям.

— Но это не было… — перебила его Вирджиния, покраснев.

— Чем это не было?

— Т-тем, что вы сказали. Мы так мало знали друг друга. У нас не было даже времени, чтобы… — Она снова запнулась, когда до нее внезапно дошло, что отрицать чувства Эрнста Рауса к ней означало бы предать его. — Я хотела сказать, что с моей стороны не было никакого романтического увлечения. Просто интерес и… некоторая симпатия. Ничего больше.

Ингрэм Эш изогнул одну бровь.

— Вы весьма откровенны. И все же вы, можно сказать, были помолвлены.

— Это не так. Я так и не дала ему ответа.

— Однако, судя по оставленному им завещанию, он определенно считал, что дали.

— Он мог лишь надеяться на то, что я приму его предложение. Но мы не были помолвлены, когда я согласилась приехать сюда, чтобы увидеть его дом.

— И вы считаете это — прошу простить меня — достаточно справедливым по отношению к Эрнсту, тем более в сложившихся обстоятельствах? Я имею в виду вашу фразу насчет «просто интереса».

Вирджиния прикусила губу.

— Тогда я не мыслила категориями «справедливо» или «несправедливо». Там, во Франции, в Ниме, нас было всего двое — двое одиноких людей, за которыми, можно сказать, ничего не стояло. Во всяком случае, у меня лично уже не было ничего своего, что я могла бы предложить ему. В течение некоторого времени, пока не освободится место на моей прежней работе, я чувствовала себя вполне свободной, а потому — что плохого в том, что я приняла предложение Эрнста познакомиться с его средой, прежде чем мы снова вернемся к вопросу о женитьбе? Или вы считаете подобное поведение предосудительным?

Ингрэм Эш пожал плечами.

— Лично я не вижу в этом ничего аморального и спросил вас лишь о том, насколько честно это по отношению к Эрнсту. Впрочем, готов признать, что вы были правы: он действительно обязан был показать вам товар лицом, прежде чем вы примете твердое решение совершить покупку…

После этих слов — едва прикрытого оскорбления — Вирджиния уже не сдержалась.

— Как вы смеете?! — накинулась она на него. — Обвиняете меня в том, что я веду себя как какая-то… золотоискательница. Ведь вы именно это имели в виду, говоря подобное, не так ли?

Эш встретил ее враждебность, что называется, не моргнув глазом.

— Я действительно допускал подобную возможность. В конце концов, основываясь на ваших же собственных словах о том, что вы не испытывали к Эрнсту каких-то особо теплых чувств, я рискнул прийти именно к такому заключению.

— А что, по-вашему, я должна была испытывать, прежде чем принять его приглашение приехать сюда? Мы были знакомы каких-то полмесяца, от силы — три недели! Я уже не девочка и не схожу с ума по первому встречному мужчине, который вздумал оказать мне знаки внимания. Эрнст Раус был добр ко мне, да и сам он мне тоже нравился. Но если вы считаете, будто я хотя бы малейшим образом догадывалась о том, что он считал нас уже помолвленными или что он намеревался сделать меня своей наследницей, то уверяю вас, что никогда не поощряла его на такие мысли — никогда! — с горячностью бросила ему в лицо Вирджиния.

— Даже с учетом того, что он оценивал вашу симпатию, уже будучи больным человеком, которому и жить-то оставалось год, от силы пять? — спокойно спросил Эш. — Ведь, предлагая вам стать его женой, не мог же он не сказать вам об этом?

Вирджиния застыла на месте, одна ее ладонь взметнулась к горлу.

— Это не так! Он ничего мне не сказал! Я и понятия не имела. Если бы я согласилась выйти за него замуж, то рассчитывала бы… — По мере того, как до Вирджинии стало доходить осознание реальности, глаза ее все более расширялись от ужаса. — Но вы — вы сами, Франки, весь Кенигсграт — решили, что я знала об этом, и именно поэтому… я в ваших глазах превратилась в охотницу за сокровищами! Ну да, конечно, незамужняя девица немедленно ухватывается за сделанное Эрнстом предложение, явно рассчитывая на то, что долго все это не протянется, правильно? Таким образом, меня отвергают не только как его наследницу — нет, с учетом того, во что вы все верите, меня отвергают как таковую, целиком и полностью. Ну что? Это так? Попытайтесь, если сможете, опровергнуть мои слова.

На сей раз Ингрэм Эш долго хранил молчание, а затем проговорил:

— Вы убедили меня в своей неосведомленности, я приношу вам извинения. Весь город знал об этом, и когда Эрнст позвонил мне и сообщил, что везет домой свою невесту, я, естественно, пришел к выводу о том, что он рассказал вам о себе всю правду.

— Вы «пришли к выводу» — и, как следствие этого, осудили меня?

— Будучи всего лишь сотрудником Эрнста, управляющим делами имения «Вайнберг Раус», я не обладал правом вмешиваться в его личную жизнь. Но, признаюсь, меня это удивило. Он неизменно заявлял, что был и остается убежденным холостяком. Однако если, как вы говорите, на самом деле вы не давали ему согласия на брак, а также ничего не знали о его больном сердце, то в таком случае я приношу вам свои самые искренние извинения и обещаю, что впредь вы не услышите подобных упреков.

— В данный момент вы говорите также и за Ханнхен Франк, и за всех тех людей, которые присутствовали на похоронах и осуждали меня, — за каждого из них? — со своей стороны уколола его Вирджиния.

Ингрэм Эш медленно покачал головой.

— О, в данном случае вы правы, а потому, боюсь, вам предстоит быть готовой к подобным вещам — хотя и по причинам, отличным от тех, которыми руководствовался лично я. Увы, вас эти люди так просто не примут, и вам придется изрядно потрудиться, чтобы это произошло. Во всяком случае я лично, — добавил он сухо, — едва ли смогу как-то повлиять на их мнение.

— А вам и не придется этого делать, заявила Вирджиния, вздернув подбородок. — Равно как и они пускай остаются при своем мнении. Я имею право отказаться от наследства и именно так и поступлю. Я не нуждаюсь ни в малейшей частице его богатств. Я…

— А вот сейчас вы говорите сущую чепуху, — промолвил он таким тоном, словно разговаривал с непослушным ребенком.

— Ничего подобного. Никто не может заставить меня принять наследство, а кроме того, должны же существовать какие-то более близкие Эрнсту люди, к которым может перейти все его имущество?

— Насколько мне известно, таких людей не существует. Разумеется, никто не в силах вас «заставить», однако разве вас не будет угнетать мысль о том, что, сделав вас своей наследницей, он действительно хотел, чтобы вы ею стали?

Вирджиния опустила взгляд на свои ладони.

— Вы снова судите за меня?

— Да.

— Причем на сей раз, как вам кажется, вполне обоснованно?

— На сей раз, — в тон ей ответил он, — я в этом полностью уверен. Вы просто не имеете права отказаться от того доверия, которое вам оказал Эрнст, даже невзирая на то, сколь умеренные чувства вы к нему питали.

Она подняла на него изумленный взгляд.

— Но я не в силах пойти на это! Разве я смогу жить здесь, пусть даже сам он, согласно завещанию, считал, что это так? Да и языковой барьер тоже… я ведь почти не говорю по-немецки. Я понятия не имею о виноградарстве, не умею управлять хозяйством, и все такое. Нет-нет, об этом не может быть и речи, и я завтра же скажу об этом герру Брундту.

Опершись обеими руками о подлокотники, Ингрэм Эш поднялся из кресла.

— На вашем месте я бы прежде хорошенько обдумал подобное решение.

— Не надо мне ничего обдумывать.

— И все же придется. Сегодня вы пребываете в некотором шоке; вас оскорбила тупая надменность Ханнхен, равно как и излишняя прямолинейность моих речей, а потому вы просто не готовы к тому, чтобы трезво решать свою судьбу, равно как и судьбу многих других людей. — Он замолчал и глянул на часы. — А сейчас мне пора…

Вирджиния также встала.

— Я же вернусь к себе в комнату и пораньше лягу в постель, — перебила она его. — Так что, поскольку сама Ханнхен не склонна общаться со мной, вы окажете мне большую любезность, если попросите ее не беспокоить меня, а также скажете, что я не хочу даже ее супа.

— Как вам будет угодно, хотя мне лично кажется, что таким образом вы уступите ей победу в первом раунде, а это едва ли разумно.

— Мне это совершенно безразлично, поскольку не далее как послезавтра окончательно отпадет потребность в каких-то дополнительных раундах.

— И все же я бы не спешил с выводами о том, чем завершится завтрашний день, В конце концов, вы могли бы согласиться хотя бы попробовать и посмотреть, как все это пойдет.

По пути к двери, чтобы открыть ее для Вирджинии, он остановился и, опустив взгляд, проговорил:

— Могу я попросить вас об одной услуге?

— Разумеется. О чем именно?

— О том, чтобы вы пригласили меня на свою беседу с Карлом Брундтом.

— Пожалуйста, если вам этого так хочется. Но зачем вам это надо?

— Просто у меня возникла мысль о том, что в лучшем случае я смог бы как-то повлиять на исход дела, а в худшем — выступил бы в роли вашего переводчика.

Вирджиния твердо посмотрела ему в глаза и произнесла:

— Мне доставит радость… ваше присутствие там… в качестве переводчика.

Как и в предыдущие дни пребывания Вирджинии на вилле, утренние кофе и булочки ей в комнату принес Альбрехт, а не Ханнхен. Позавтракав в постели, она оделась и лишь тогда почувствовала пагубный эффект нескольких проведенных без сна часов — часов беспрестанных метаний, лихорадочной работы мозга и все нарастающего — вплоть до глубокой полуночи — чувства самого примитивного, острого голода.

Накануне слегка перекусив перед тем, как Ингрэм Эш отвез ее на похороны, а затем выпив чашку чаю, она с тех пор не прикасалась к еде. Гордость не позволила ей отведать супа Ханнхен, однако, как показали последующие часы, чувство это оказалось весьма слабым заменителем питательных калорий. Немного позже, когда она окончательно поняла, что ей так и не удастся уснуть на голодный желудок, до нее донеслось едва слышимое поскребывание в дверь, сменившееся почти неуловимым позвякиванием посуды о металл — и ничего более.

Несколько минут она пыталась подавить в себе желание разобраться в происходящем, но затем все же сдалась. Снаружи у двери стоял жестяной кухонный поднос, не накрытый даже самой простенькой салфеткой, на котором расположились кувшинчик с молоком, кухонный нож и яблоко на тарелке. К яблоку была приколота записка, нацарапанная на маленьком кусочке бумаги:

«На тот случай, если разбитый нос окажется все же слабым утешением для проголодавшегося лица, предлагаю отведать витаминов А, В, С, Д и проч.».

Вместо подписи стояли инициалы — «И. Э.»

Уставившись на поднос, Вирджиния хотела было вслух прокомментировать подобную насмешку, однако яблоко смотрелось слишком уж аппетитно, да и молоко тоже было какой-никакой пищей. С жадностью набросившись на то и другое, она затем все же смогла немного поспать, впрочем, для того лишь, чтобы, проснувшись, вновь столкнуться с той же самой нелепой ситуацией, которая так досаждала ей накануне.

Одеваясь, Вирджиния мысленно репетировала предстоящую беседу с герром Брундтом — юридическим консультантом Эрнста Рауса, а теперь, получалось, и ее самой. О, как же хотелось ей быть наконец услышанной! Кто-кто, а юрист должен был понять обыденность и банальность тех обстоятельств, которые сопровождали ее знакомство с Эрнстом в Ниме; усвоить, что в перспективе ее ждет работа, к которой она намерена вернуться; уразуметь то, что она со всей решимостью отвергает сам факт своей помолвки с Раусом и что, с учетом всего вышесказанного, его решение завещать ей все свое имущество должно считаться по меньшей мере какой-то чудовищной ошибкой. И пусть потом юридические головы сами разбираются в сложившейся ситуации.

Вирджиния намеренно тянула с выходом из комнаты вплоть до того момента, когда вот-вот должен был прибыть герр Брундт. В салоне ее встретил Ингрэм Эш. Она сдержанно поблагодарила его за поднос с едой, признав, что его услуга оказалась весьма кстати.

Он кивнул.

— Ну и хорошо. Вернувшись, я и сам основательно проголодался и потому принялся рыться в кухонном шкафу. Вспомнив же, когда вы в последний раз кушали, я подумал, что кое-какая закуска и вам не помешает.

Ей очень хотелось узнать, где же это он отсутствовал до столь позднего времени, однако сам Эш ей этого не сказал, а минуту или две спустя в комнату вошел герр Брундт.

— Карл, ты пообедаешь с нами? — спросил его Ингрэм Эш. (Вирджиния отметила про себя, что в этих местах, похоже, все обращаются друг к другу на «ты» и по имени.)

— Спасибо, Ингрэм, не откажусь. — Затем последовал кивок-приветствие в адрес Вирджинии. — Разумеется, фрейлейн Сомерс, если я окажусь для вас желанным гостем.

Она также склонила голову.

— Natürlich[1], — проговорил Ингрэм Эш, — все в порядке. Ханнхен на тебя рассчитывает. — При этих словах оба мужчины рассмеялись и Карл Брундт заметил:

— О, как всегда — диктатор Ханнхен! Уверен, фрейлейн, что вы также это заметите во время… — Он запнулся, явно подыскивая соответствующую фразу, в ответ на что Ингрэм Эш, глядя на Вирджинию, подсказал ему — сначала по-немецки, а затем по-английски:

— Своего пребывания здесь.

Для Вирджинии это было удобным предлогом. Зная о том, что юрист в общем-то довольно сносно говорит по-английски, она сказала:

— Мне представляется, герр Брундт, что первым делом я должна прояснить следующее. Мои отношения с Ханнхен и Альбрехтом Франк, а также… — ее взгляд мельком остановился на Ингрэме Эше, — с кем-либо еще в этом доме не имеют никакого принципиального значения, поскольку я не принимаю условий завещания герра Рауса и не намерена надолго задерживаться здесь.

У Карла Брундта отпала челюсть, и он недоумевающе уставился на второго присутствовавшего в комнате мужчину.

— Фрейлейн, вы не принимаете имение? Но…

— Нет, не принимаю. А теперь, пожалуйста, выслушайте меня. Дело в том, что мы с Эрнстом Раусом не были помолвлены. Он действительно просил меня выйти за него замуж, однако к тому времени я его почти не знала. Можно сказать, что мы с ним просто случайно наткнулись друг на друга. Так уж сложились условия, что, будучи англичанкой, я считала своим домом именно французский город Ним, где несколько лет назад по соображениям здоровья поселился мой отец. Моя мать, также инвалид, скончалась незадолго до этого. Ухаживая за отцом, я одновременно работала в местном туристическом информационном агентстве под названием «Синдикат «Инициатива», где совершенствовала свой французский, а также понемногу осваивала другие языки, общаясь с туристами, которые посещали Ним, Арль и Авиньон.

Со временем мне, увы, пришлось оставить эту работу и сосредоточить все внимание на уходе за отцом, и это продолжалось вплоть до тех пор, пока он не скончался. Однако я намеревалась — и до сих пор намереваюсь — весной, когда возобновится туристический сезон, снова вернуться на прежнее место. В ожидании этого момента я случайно познакомилась с герром Раусом, который совершал, как он выразился, ежегодную деловую поездку по тем местам, занимаясь закупкой виноградных саженцев — vignes-mères, как их называют в районе Нима, — для своих местных виноградников.

Ингрэм Эш кивнул.

— Обычное занятие. Мы стараемся периодически чередовать саженцы, ежегодно меняя пропорцию того или иного сорта. Одним из пунктов наших поездок, которые совершаются в зимнее время, является как раз Ним. В прошлом году ездил я, возможно, мне же предстоит поехать и в следующем, но на этот раз Эрнст решил сам отправиться в командировку.

— Ну так вот, — продолжала Вирджиния, — мы оба — и герр Раус, и я — чувствовали себя совсем одинокими, а потому с взаимным удовольствием беседовали друг с другом, рассказывали о себе — но не более того. Несмотря на то, что мне не следовало принимать его приглашения приехать сюда, я все же пошла на подобный шаг, исходя исключительно из дружеского расположения к этому человеку. Именно поэтому я не считаю себя вправе… спекулировать на надежде Эрнста жениться на мне, а также не могу поверить в то, что он действительно всерьез намеревался оставить мне в наследство все то, что оговорено в его завещании. Он просто не мог рассчитывать на то, что я, как его невеста, возьму в свои руки бразды управления всем его хозяйством и… продолжу его дело!

— Я также сомневаюсь в этом, фрейлейн, — мягко проговорил герр Брундт. — Но у него были весьма компетентные помощники и верные слуги — присутствующий здесь Ингрэм, супруги Франк, а также многие другие люди, которые, как он надеялся, могли бы оказать вам необходимую помощь. И еще одно: возможно, его импровизированное завещание явилось своего рода мерой предосторожности. Разумеется, он не мог знать, что скончается в полете, возвращаясь домой: должно быть, он надеялся на то, что будет располагать достаточным временем, чтобы сделать вас своей женой, после чего он смог бы составить новое завещание, оставив вам все свое имущество, как он наверняка собирался и должен был бы сделать. Это же завещание, — Брундт похлопал ладонью по лежавшей у него на колене папке, — было всего лишь, если так можно выразиться, временной заменой. И все же мы должны с должным почтением относиться к последней воле покойного, вы так не считаете?

Вирджиния промолчала, и потому после некоторой паузы в разговор вступил Ингрэм Эш.

— Боюсь, Карл, что именно этого наша леди как раз и не хотела бы допустить. Она усматривает свою добродетель в том обстоятельстве, что оставалась равнодушной к ухаживаниям Эрнста, и на этом основании не считает себя обязанной «с почтением» отнестись к его последней воле, равно как и к его заботе о ней самой.

Вирджиния судорожно вздохнула и устремила на Ингрэма Эша такой яростный взгляд, что он просто не мог ошибочно истолковать его истинный смысл.

— Все это совершенно не так! — заявила она. — Я действительно тронута его заботой обо мне, причем в гораздо большей степени, чем могу это выразить словами. Однако я не считаю себя вправе извлекать из этого какую-то личную выгоду, равно как и брать на себя подобную ответственность. Кроме того, мне известно, что те же самые «верные слуги», которые, возможно, были у Эрнста, не согласились принять меня. Я…

— Фрейлейн, — с умеренно выраженным чувством протеста перебил ее Карл Брундт, — вы должны помнить, что они, точнее, все мы были попросту шокированы этой утратой. Неудивительно поэтому, что, возможно, некоторое неуважение к вам как к иностранке…

Однако Вирджиния уже вслушивалась в интонации другого голоса, который принадлежал отнюдь не юристу, а Ингрэму Эшу.

— Иными словами, вам недостает смелости взяться за гуж и проверить себя, сдюжите ли, не так ли?

Она встретилась с ним взглядом. Наступила решающая минута всего разговора.

— Уверена, что вместо «смелости» у вас было припасено другое, гораздо более вульгарное словечко, — с горячностью произнесла Вирджиния. — Интересно, почему же вы им не воспользовались?

— Будь вы мужчиной, определенно воспользовался бы.

— А если допустить, что я переменю свое решение? Что я все же решу, как вы выражаетесь, взяться за гуж — что тогда?

Если она и ожидала увидеть признаки какого-то удивления или чего-то похожего на шумный восторг, то ни того ни другого так и не случилось.

— В таком случае я бы поставил себе высшую оценку за успешно проведенную операцию. Действуйте. В конце концов, что вы теряете?

Глянув мимо нее в сторону юриста, он поднялся и проговорил:

— Полагаю, что с юридическими деталями вы справитесь и без меня. И все же хочу пригласить тебя, Карл, перед ленчем пропустить со мной по стаканчику.

С этими словами Ингрэм Эш вышел из комнаты.

Глава 2

После того разговора Вирджиния пережила несколько довольно суматошных дней, повлекших за собой серию продолжительных бесед с герром Брундтом, одинокое возвращение в Ним, чтобы завершить там свои личные дела, неискоренимый страх перед масштабностью той задачи, которую она взвалила на свои плечи, а также постоянную нервотрепку в связи с осознанием того, что на протяжении всего этого времени она являлась объектом самой пристрастной критики, которую могли позволить себе как обитатели имения «Вайнберг Раус», так и жители всего Кенигсграта.

При мысли о том, что она изменила свое решение под воздействием колкой насмешки Ингрэма Эша, Вирджиния невольно поежилась. Правда, она всячески пыталась убедить себя в том, что если на ее позицию в данном вопросе что-то и повлияло, так это было высказанное в вежливой форме Карлом Брундтом предположение насчет того, что Эрнст, уверенный в своей способности добиться ее согласия на брак, думал и заботился в первую очередь о ней самой. Он искренне верил в то, что перед смертью судьба отпустит ему достаточно времени, чтобы Вирджиния смогла как следует обосноваться в «Вайнберг Раусе». Таким образом, столь поспешно составленное завещание явилось лишь своего рода мерой предосторожности: Эрнст просто не мог предположить, что так скоро заставит ее — незамужнюю и необеспеченную — столкнуться с серьезными проблемами наследства, которое он оставил ей исключительно ради ее же пользы и защиты.

В еще большей степени Вирджиния предпочла бы поверить в то, что причиной ее первоначального отказа явился шок и что в глубине души она все это время прекрасно осознавала необходимость принять этот вызов судьбы.

А это и в самом деле был вызов судьбы. «Вайнберг» отнюдь не являлся эдакой золотоносной жилой. Напротив, это было замкнутое индивидуальное хозяйство, успехом обязанное лишь умному и квалифицированному руководству. Все эти люди выращивали и лелеяли свой виноград и собирали урожай, работая преимущественно вручную, а потому не ставили перед собой цели налаживания коммерческого производства вина. Вместо этого всю свою продукцию они, как и соседние виноградари данного района, отправляли в пресс-цеха знаменитых и имеющих международную славу винодельческих предприятий Кёльна, Дюссельдорфа и Бонна.

Довольно скоро Вирджиния узнала, что один урожайный год обычно нес на своих финансовых плечах пару, а то и целых три менее успешных сезона. На Рейне сельскохозяйственные сезоны были короче и прохладнее, чем, например, в Миди или в Италии, а потому сами рейнцы отличались ярко выраженным чувством реализма и не позволяли себе мечтать о каких-то выдающихся урожаях.

Когда результатами своих наблюдений она поделилась с Ингрэмом Эшем, тот не выразил ей особого сочувствия.

— Эрнст должен был предупредить вас, — довольно сухим тоном заметил он. — Местное население с большим подозрением относится к любым инновациям, поскольку считает, что ничего хорошего от них не будет и быть не может. В свое время я тоже столкнулся с этой же проблемой, однако не мог позволить себе с излишней чувствительностью реагировать на подобное положение вещей, чего, кстати, и вам советую.

Его слова напомнили ей, что, в сущности, она ничего не знает о прошлом этого человека.

— А как вы сами познакомились с Эрнстом? — спросила она.

— Примерно так же, как и вы, — ответил он. — По происхождению я англичанин, хотя вырос на Кипре. Там же выучился на виноградаря. Пять лет назад я поехал в Киссак — это недалеко от Нима, — где тогда же и с той же целью находился и Эрнст. Ему требовался управляющий; я же к тому времени окончательно созрел для перемены места жительства и работы; короче, мы заключили сделку и она удалась. Думаю, что при некотором умении лавировать у вас тоже все получится. Впрочем, даже если и не получится, или если вы просто не сможете позволить себе взвалить на свои плечи все эти заботы, у вас всегда остается запасный выход.

— То есть?

— Ну как же. Как владелица поместья вы можете получать свою прибыль и, отряхнув с башмаков дорожную пыль и уподобившись помещику, живущему вне своего имения, управлять хозяйством с какого-нибудь курорта. Почему бы нет?

— Потому и нет. — Вирджиния не могла отказать себе в удовольствии передразнить его. — Дело в том, что Эрнст ожидал от меня отнюдь не этого, что, кстати, и вам прекрасно известно. И потом, если бы я не приняла этих подразумеваемых им условий, то, как вы считаете, что бы удерживало меня здесь, тем более в обстановке всего этого недоброжелательства в мой адрес?

— Не могу сказать. Хотя, если польстить самому себе, то я мог бы допустить, что вы просто с похвальным изяществом приняли мой вызов.

— О каком это вызове вы говорите? — с нарочитой резкостью в голосе спросила Вирджиния. — Как я полагаю, вы имеете в виду тот наш весьма откровенный разговор в присутствии герра Брундта, а также вашу… ваше торжество в связи с «успешно проведенной операцией», когда я сказала вам, что намерена остаться? Но, возможно, вы все же скажете мне, почему вас-то так волновало, приму я условия завещания или нет?

— Это волновало Эрнста, не так ли? — предпочел он ответить вопросом на вопрос.

Вирджиния уже решила про себя, что и не рассчитывала услышать от него ответ типа того, что он приветствовал ее решение, по какой угодно причине, которая была бы ей приятна.

— И что же? — подбодрила она его.

— А то, что в такой же мере это волновало и меня самого. Я никогда не утверждал, что Эрнст Раус был моим близким другом, а из его личной биографии мне известно лишь то, что много лет назад он был жестоко отвергнут одной женщиной, в результате чего так никогда и не женился. В сущности, он был одиноким волком и не проявлял склонности поспешно доверять людям, тем более распахивать перед ними душу. Таким образом, то, что он доверился и поверил вам — явилось поистине уникальным событием, совершенно для него нетипичным, хотя и вполне заслуживающим уважения. И если ему хотелось именно так продемонстрировать свое решение — то есть вполне конкретно объявить, что хотел бы оставить все свое хозяйство именно вам, — то, если мне позволительно выразить свое мнение на этот счет, вы просто не имели права ответить ему отказом.

— Несмотря на то, что сами вы отнюдь не горели желанием увидеть меня в роли хозяйки имения? А не слишком ли далеко вы зашли в своем альтруизме? — поинтересовалась Вирджиния.

— Отнюдь, — возразил Ингрэм, — особенно если принять во внимание все то, чем я обязан Эрнсту за те знания по части виноградарства, которые он мне передал на протяжении всех этих лет.

— Не уверена, что вам одному принадлежит монополия на лояльность по отношению к Эрнсту, — спокойным тоном напомнила ему Вирджиния.

— Так я и думал. Ну что ж, осмелюсь предположить, что вы не поверите мне, если скажу, что при первой же встрече с вами я понял: рано или поздно, но эта женщина согласится принять наследство. Нет? В таком случае оцените другую версию: предположим, что, узнав вас поближе, я решил: «Лучше принять знакомое зло, чем неведомое». Как вам нравится такой вариант? Ведь после смерти Эрнста его хозяйство в любом случае должно было обрести нового владельца.

— И я оказалась тем самым «знакомым злом», которое вы были склонны принять? Ну что ж, как говорится, спасибо на добром слове!

Он оставил без внимания ее иронию.

— А возможно и то, что я просто посчитал выгодным для себя заполучить нового босса, который ничего не смыслит в виноградарстве.

Вирджиния прикусила губу.

— Полагаю, что деятельному управляющему подобная мысль действительно могла прийти в голову, однако мне почему-то не хочется верить в это применительно к вам.

Он пожал плечами.

— Вас трудно убедить. Я предложил вам три вполне правдоподобные причины моей положительной реакции на ваше согласие, и вы все их с ходу отвергли!

— А все потому, что я знаю: первая никак не может быть правдивой, тогда как две другие мне просто неприятны. Зато я с гораздо большей готовностью поверила бы в то, что вы попросту мастерски проделали ради Эрнста довольно грязную работу. Сожалею, что в этом смысле недооценила вас, — призналась она.

— Пустяки. Ну что ж, худо-бедно, а нам предстоит действовать сообща, а потому пусть так оно и будет. Согласны?

— Да… хотя есть еще кое-что, чего я пока не знаю. Являясь управляющим имением, вы, как я полагаю, работаете по контракту, срок которого пока не истек?

Позднее она вспомнит, как Ингрэм прежде выдержал короткую паузу, после чего ответил беззаботным тоном:

— О да. Эрнст предпочитал как следует укреплять свои тылы, а потому заключил со мной контракт аж на десять лет. Так что, имея впереди целых пять лет работы в общей упряжи, как мне представляется, чем скорее я введу вас в курс дела, тем лучше. Не так ли?

— Да, — снова согласилась она, после чего добавила, но уже более робким голосом: — Но есть еще кое-что. Я насчет этого дома…

— Вас тревожит вопрос о том, прилично ли вам будет проживать в одном доме со мной? — прервал ее Ингрэм. — Вы говорили об этом с Карлом Брундтом?

— Мне показалось, что он не видит в этом ничего особенного.

— А что здесь такого особенного? Насколько вы успели заметить, у меня здесь апартаменты, отделенные от остального дома прочной сосновой дверью. Признаюсь, что в эти дни я неоднократно заходил на вашу половину, пользуясь офисом, для которого на остальной части дома попросту нет подходящего места. Эрнст и я иногда, хотя и нечасто, устраивали совместные обеды, тем более в последнее время, когда я чаще его выезжал на виноградники. Если же вы готовы к тому, чтобы взять на себя некоторую часть писанины, то мне и офис почти не понадобится. Ну как, достаточно этого, чтобы заставить воображаемых миссис Гранди[2], попридержать языки?

Вирджиния кивнула.

— Если вы считаете, что все в порядке… А то я уже подумывала, не перебраться ли мне в «Драхенхоф», если не… Или подыскать какой-нибудь приличный пансион на лесной прогалине поблизости от дороги на Кенигсграт.

Ингрэм покачал головой.

— В «Драхенхофе» вам едва ли удастся устроиться в качестве постоянного жильца. Полковник Мей и его супруга только в летний сезон живут за счет туристов, тогда как зимой они предпочитают немного отдохнуть или куда-нибудь уехать.

— Их и сейчас там нет? — спросила Вирджиния.

— Их самих — нет. Бастион охраняет их младшая дочь Лизель. Вы с ней пока не встречались, хотя она тоже была на похоронах Эрнста.

— А, это такая круглолицая девушка с волосами, уложенными крылышками, да? Кажется, однажды я видела ее в городе — она шла с восточноевропейской овчаркой на поводке.

— Вы, видимо, имеете в виду немецкую овчарку. Восточноевропейские в здешних местах не водятся. Да, это, похоже, Лизель. Ей девятнадцать лет. Куколка. И к тому же жутко «затюканная» своей же семьей.

— Как это — «затюканная»?

— Ну, что-то вроде Золушки.

— Уродливые сестры и тому подобное?

— Одна сестра, и к тому же далеко не уродина. В данный момент ее тоже нет дома. А «затюканная» — это потому, что полковник и фрау Мей презирают домашнюю работу, так что Лизель приходится практически в одиночку заботиться о доме. Летом ее почти не видно — разве что зимой она частенько заходит к нам. В настоящее время она выразила желание заниматься со мной английским языком.

— Вы даете ей уроки английского? — удивленно спросила Вирджиния.

— Боже правый, нет, конечно. Разве что только по части разговорного языка, хотя, надо признать, схватывает она быстро. А что это мы о ней заговорили?

— Это я подняла вопрос о возможном переезде в «Драхенхоф».

— Ну, надеюсь, теперь-то вы понимаете, что в этом нет никакой необходимости, да и непрактично это. — И добавил беззаботным тоном: — В конце концов, если вы посчитаете Ханнхен, Альбрехта и мою сосновую дверь недостаточно надежными кандидатами на роль коллективной дуэньи, то всегда сможете сделать так, что я буду числиться кем-то вроде вашего постояльца, который платит вам символическую арендную плату, не так ли?

Отнюдь не будучи уверенной в том, что он опять не подсмеивается над ней, Вирджиния сдержанно проговорила:

— Спасибо, хотя я и не вижу, чем это будет отличаться от вашего нынешнего статуса.

— В самом деле? Я бы, напротив, заметил, что старая добрая бухгалтерская книга, в которой регистрируются выплаты арендной платы, в здешних местах может считаться высшим гарантом добропорядочности! Но это так, информация для размышления, — добавил Ингрэм.

Лишь после его ухода Вирджинии в голову пришла запоздалая мысль на этот счет. Она наконец поняла, что сам Ингрэм Эш ни на мгновение не задумывался об этической стороне их совместного проживания под одной крышей, а это, в свою очередь, красноречиво свидетельствовало о том, что как женщина она для него попросту не существовала, не так ли?

В такое же пасмурное и сырое утро, какое выдалось в день похорон Эрнста, Вирджиния наконец-то получила возможность познакомиться с Лизель Мей. Вирджиния сидела в своем офисе — скудно обставленной комнате, располагавшейся за дальней стеной холла, — и делала все возможное, чтобы разобраться в деловых бумагах, составленных на почти незнакомом ей языке, и многочисленных, непонятно как систематизированных папках, когда раздавшийся стук в дверь возвестил, как она предполагала, об очередном ледяном обмене фразами с Ханнхен. К ее удивлению, в комнату вошла девушка, которую, как ей было известно, звали Лизель.

С непокрытой головой, она основательно промокла. В сапогах до колеи и плаще, подпоясанном настолько туго, что его разлетавшиеся полы скорее походили на оборки, она выглядела до нелепости юной. Круглый лоб девушки, голубые глаза, нос со вздернутым кончиком и ямочки на щеках и в самом деле придавали ей сходство с куклой, а перетянутые у ушей волосы наводили на мысль о девочке, которая приготовилась ко сну или к тому, чтобы принять ванну.

Свое появление она ознаменовала топотом сапог, капелью стекающих с рукавов водяных струек и возгласом «Ах!», за которым последовало заявление:

— Вы — фрейлейн Сомерс. А я — Лизель Мей.

Сказано это было отчетливо и с настолько явной, типично немецкой артикуляцией, что можно было подумать, будто Вирджиния собиралась читать слова по ее губам.

— Да, и я о вас слышала, — также по-немецки, тщательно подбирая слова, произнесла Вирджиния. — Как ваши дела? Вы ведь были на похоронах герра Рауса, не так ли, а потом я еще видела вас в Кенигсграте — вы шли с собакой.

В ответ на это девушка хихикнула и сказала:

— Вы говорите точь-в-точь как пишут в тех учебниках, который Ингрэм привез мне из Бонна! Но сейчас я уже довольно неплохо говорю по-английски, и хотела бы попрактиковаться — если, конечно, вы не возражаете.

После этой фразы, как нередко случается, к процессу их знакомства подключились малопонятные закономерности взаимной симпатии, которая мгновенно устанавливается между двумя незнакомыми людьми, и Вирджиния почувствовала, что с этой девушкой она наверняка подружится.

Лизель сняла плащ, отжала воду из собранных в хвостики волос и указала на лежавшие на столе бумаги.

— Чем это вы занимаетесь? — поинтересовалась она.

— Боюсь, чем-то совершенно бесполезным, — призналась Вирджиния. — Мой деловой немецкий находится, можно сказать, на нуле.

— Позвольте взглянуть. — Лизель принялась рыться в бумагах. — Так, вот это письма, на которые надо ответить. Если вы спросите Ингрэма, что он хотел бы сказать этим людям, я готова их написать. Точнее нет — я помогу вам написать их — по-немецки. А вот это перечень, — она запнулась, подбирая нужное слово, — счетов, правильно? — за товары от поставщиков. Вот, видите, — ее палец задвигался по списку, — это означает деревянные стойки, вот это — проволока, это — ящики для черенков. А это, — она показала Вирджинии очередной лист, но затем быстро отдернула руку, — нет, не этот, — неловко добавила она. — Так, вот в этом…

— А что было написано в том? — перебила ее Вирджиния.

Лизель отвела взгляд.

— Это счет за черенки, для покупки которых герр Раус ездил во Францию. Я просто подумала, что упоминание о нем может навеять на вас грустные мысли.

Вирджиния была тронута этим первым признанием того факта, что воспоминания об Эрнсте действительно могут быть наполнены для нее горестными чувствами.

— Очень мило с вашей стороны, — проговорила она. — Вот только удастся ли мне на самом деле избежать частых воспоминаний о нем?

— Пожалуй, нет, — согласилась Лизель. — И все же как грустно и несправедливо получилось — Ингрэм сказал мне, что у вас и времени-то на любовь толком не было. Вы влюбились друг в друга с первого взгляда, да?

Как же Вирджиния должна была ответить на этот вопрос, чтобы не обмануть девушку?

— Не совсем так. Я думаю, что любовь с первого взгляда случается разве что у очень молодых людей. С Эрнстом мы часто разговаривали и вскоре подружились, однако я была совершенно не готова ни к его предложению, ни к тому, что в своем завещании он оставит мне все свое имущество, тем более, что я вовсе не давала ему согласия на брак. На самом деле я…

— Вы даже не были помолвлены? — озадаченно переспросила Лизель. — А мы-то все думали!.. Но при этом мы конечно же были очень рады за герра Рауса, хотя и сильно удивились. А потом, на похоронах, уже вы стали для нас настоящим сюрпризом. По крайней мере, для меня. Я почему-то представляла вас другой, более домашней, что ли, скорее женщиной средних лет, вроде него. А потом, когда выяснилось, что по возрасту вы больше походите на Ингрэма, это стало… ну, настоящим шоком. Ему тридцать четыре, — добавила девушка, и Вирджиния отчетливо расслышала в ее голосе нотки намека, оставить без внимания которые она не могла.

— А мне двадцать восемь, — сказала она.

В искреннем интересе Лизель к данной теме сомневаться не приходилось.

— О, я только хотела сказать, что вы были… — Осознав некоторую бестактность своей фразы, она решила сменить тему разговора: — Ханнхен принесет вам кофе?

— Нет, по утрам я ничего не пью.

— А вот я бы выпила. — С этими словами Лизель подошла к двери и крикнула: — Ханнхен! — вслед за чем резким, присущим одним лишь немцам голосом затараторила что-то совершенно невнятное.

Тишина — никто ей, похоже, так и не ответил. Лизель навострила уши, после чего куда-то удалилась и вскоре вернулась с подносом, на котором стояли кофейник и три стакана.

— Вот, сама приготовила, — пояснила она. — Ханнхен говорит, откуда ей, дескать, знать, хотите вы кофе или нет, раз вы не попросили. Вепрь прямо какой-то, а не женщина, правда ведь? Хотя признаюсь, что нам в «Драхенхофе» ох как пригодилась бы женщина, хотя бы вполовину такая надежная, как Ханнхен.

— То есть здесь что, непросто найти работника, да?

— Некоторых полным-полно. Но к нам они прибывают только на лето, а потому не успевают заранее проникнуться должным чувством верности своим новым хозяевам. Иногда бывает, что проработают неделю-две и уходят, после чего мне опять приходится подыскивать на их место новых.

— Судя по всему, вы довольно расторопная девушка, — с улыбкой проговорила Вирджиния. — Герр Эш говорит про вас, что вы…

Заметив на себе странный взгляд Лизель, она тут же осеклась.

— Герр Эш? — эхом отозвалась девушка. — Это вы так зовете Ингрэма? Он сам вас попросил об этом?

— Насколько я помню, нет, но…

— А вы для него тоже «фрейлейн Сомерс»?

— Видимо, так. — Мысленно оглянувшись на прожитое здесь время, Вирджиния отметила про себя, что с Ингрэмом они вообще обращались исключительно при помощи междометия «вы».

— То есть и ко мне вы будете так же обращаться? — Лизель поморщила свой курносый нос. — О Бог мой. Как вы знаете, я — Лизель, и я надеялась, что, когда мы познакомимся, я также буду называть вас Вирджинией.

— Разумеется, так оно и будет, — поспешила заверить ее Вирджиния. — А кстати, откуда вам известно мое имя?

— Как откуда? От Ингрэма, конечно. Откуда же еще? Когда мы разговариваем с ним по-английски, он называет вас «Вирджиния Сомерс», а когда по-немецки — иногда величает «хозяйкой», но это скорее так, в шутку, — успокаивающе добавила Лизель.

«Хозяйка»! В шутку или всерьез, а Ингрэм Эш мог бы избавить ее от своих колкостей на данную тему, едва успела подумать Вирджиния, как в комнату вошел сам объект ее мыслей. Ингрэм скинул с плеч тяжелый плащ, стянул высокие, достававшие до бедер сапоги и, к явному удивлению Вирджинии, чмокнул Лизель в щеку, после чего подошел к подносу с кофе и взял третий стакан.

Типично по-детски Лизель утерла место поцелуя.

— Фу, мокрый! — пожаловалась она.

— Это не я, а дождь мокрый, — парировал Ингрэм и перевел взгляд на Вирджинию. — Похоже, сегодня мы говорим по-английски?

— Да, Вирджиния захотела.

— Ей бы самой следовало попрактиковаться в немецком.

— Ну, на это у нее времени будет достаточно, — категоричным тоном заявила Лизель. — А кстати, мой друг, я тебя хотела спросить: зачем это ты завалил ее бумагами, которые она толком и прочитать-то не может?

— Ну и что из этого? Надо учиться, тем более что она сама, по ее словам, этого хочет. Да и потом, погода не располагала к тому, чтобы вывести ее в поля и преподать урок практики. — Направившись к столу, он бросил через плечо, обращаясь к Лизель: — Прибыл груз из Франции. Ты не видела, нет в этой мешанине накладной на него?

— Виноградные саженцы? Да, есть.

Глянув на Вирджинию, она нашла нужную бумагу и передала ее Ингрэму. Прочитав текст накладной, тот повернулся к Вирджинии.

— Если дождь прекратится, вы не хотели бы посмотреть, как будут разгружать товар?

— Да, с удовольствием.

— Тогда, как закончите ленч, встретимся у складов — заодно и мне принесете перекусить, что там найдется у Ханнхен. — Затем он снова повернулся к Лизель: — А Изу ты с собой не привела?

— Нет. Она ведь сейчас кормящая мать и стала такой злющей, что я в надежде на лучшее решила запереть ее вместе со щенками. Правильно я сказала по-английски: «в надежде на лучшее»?

— Даже я лучше не сказал бы, — заверил ее Ингрэм. — Ну как они, все здоровые?

— Да. Только один умер — из семи. Тот, который родился мертвым в ту самую ночь — ты помнишь какую, Ингрэм?

Он кивнул.

— А от Ирмы, насколько я понимаю, по-прежнему никаких вестей?

По ясному лицу Лизель пробежала тень.

— Вообще ни слова, хотя я ей написала…

Ингрэм оставил ее фразу без комментария. Допив кофе, он снова облачился в свой наряд для улицы, поднял руку в знак приветствия обеим женщинам и вышел.

— Иза — это твоя овчарка, да? И сколько сейчас щенкам?

Лизель мысленно подсчитала.

— Сколько? Ну, где-то около трех недель. Да, точно, три недели и три дня. Они родились как раз в день похорон герра Рауса. Вечером пришел Ингрэм, выпил пива, и мы вместе помогли ей рожать. У Изы это заняло много времени, так что закончили мы довольно поздно. Когда наконец все было сделано и я укладывала Изу, Ирма — это моя сестра, она актриса, — ну так вот, позвонила Ирма и попросила меня встретить ее в аэропорту Кёльна! Это в такое-то время! Ну что тут поделаешь, — Лизель пожала плечами, — Ирма есть Ирма.

— И во сколько это было? — спросила Вирджиния.

— Довольно поздно. Она должна была прилететь из Ганновера, а потому в аэропорту оказалась бы где-то уже за полночь. Мне не хотелось оставлять Изу, а кроме того, Ирма не сказала, к которому часу надо приехать в аэропорт. В общем, я сказала ей, что не смогу ее встретить, а она мне заявила, что если я этого не сделаю, она проторчит там всю ночь. На Изу ей вообще было наплевать. Тогда Ингрэм взял трубку и сказал, что встретит ее. Я услышала, как она сказала ему: «Ну вот и хорошо — точнее, гораздо лучше, мой друг!» — и громко рассмеялась, прежде чем повесить трубку. А потом, — добавила Лизель, широко распахнув глаза, — когда он встретил самолет — а время было уже очень позднее, — выяснилось, что ее там и нет. Она вообще не прилетела.

Несколько секунд Вирджиния хранила молчание. Она восстанавливала в своей памяти события того дня, когда Ингрэм чуть ли не под утро вернулся на виллу. Значит, заскочил к Лизель, чтобы попить вечером пивка, остался помочь ощениться собаке и в довершение всего добровольно взялся сыграть для неуловимой Ирмы Мей роль полуночного шофера. А Лизель — похоже, она прекрасно осведомлена обо всех его делах, впрочем, как и он о ее… Как же близки между собой были все эти люди! И как далека, как чужда им она, Вирджиния.

— И вы не знаете, почему не прилетела ваша сестра? — спросила она.

— О, конечно же знаю. На следующий день Ирма позвонила и сообщила, что уже готовилась к посадке, когда знакомый продюсер предложил ей поучаствовать в пробах для новой телепьесы — потому-то она передумала и не полетела. Я сказала ей, что Ингрэм специально ездил в Кёльн, чтобы встретить ее, но она лишь рассмеялась и заявила, что ему, дескать, это не повредит. С тех пор, как я только что ему сказала, от нее не было никаких вестей. Увы, — проговорила Лизель, убрав поднос и надевая плащ, — Ирма не очень-то внимательная девушка. Но, наверное, красивым людям это и ни к чему. Они ведь знают, что всегда найдется кто-нибудь, кто с радостью согласится служить им за одну лишь их любовь.

Как показалось Вирджинии, именно природное чутье позволило ее управляющему предсказать, что утренний проливной дождь в горах во второй половине дня может смениться прекрасной погодой. Так оно и оказалось. Когда с корзиной в руках, в которой лежал завернутый ленч Ингрэма, она двинулась по тянувшейся чуть ниже виллы лесной дороге, на небе сияло бледное солнце, а несколько певчих зимних дроздов и малиновок робко опробовали свои голосовые связки.

Путь ее пролегал по склонам холмов и постепенно шел под уклон. К тыльной части складских помещений вела круто нисходящая вереница грубо сработанных деревянных ступенек — у нижней ее и встретил Ингрэм Эш.

Он одобрительно отозвался о наряде Вирджинии — высоких резиновых сапогах и теплом пальто с поясом.

— Весьма разумно, — заметил он. — Когда мы разгружаем товар, под ногами образуется много мусора. Дайте мне несколько минут на то, чтобы перекусить, а потом я введу вас в куре дела относительно того, что здесь происходит.

Когда началась разгрузка, небольшая армия женщин в темных передниках стали одна за другой перетаскивать от грузовиков к распахнутым дверям склада кипы виноградных саженцев.

Это были те самые саженцы, которым Эрнст уготовил новую жизнь на своих виноградных плантациях, — умело отобранные, тщательно проверенные на предмет наличия каких-либо заболеваний, лучшие образцы гибридов материнских особей, произраставших на солнечном юге Франции. Вирджинии очень хотелось, чтобы Эрнст мог сейчас наблюдать за происходящим и знал, как она ему благодарна….

— И что теперь с ними будет? — спросила она Ингрэма Эша.

— После такого путешествия они испытывают жажду, а потому сначала их основательно пропитают водой, а затем сложат в подвалах, защищенных от солнца и сквозняков, и присыплют слоем мелкого песка, который предохранит их от высыхания.

— А потом? Когда вы начнете подвивать их к вашим собственным саженцам?

Он глянул на нее сверху вниз и подправил суховатым тоном:

— Нашим саженцам. Это произойдет не раньше апреля. Но уже в следующем месяце, то есть еще до того, как начнет выделяться сок, мы срежем с наших плодоносящих виноградных лоз нужное количество побегов, и когда обе группы будут готовы к торжественной церемонии, состоится их «брак по нашему расчету».

— А результаты когда появятся?

— С этой партии? Плодоносить они начнут лет через пять. В апреле они будут уложены в ящики для черенков — в каждом по тысяче штук; когда пустят побеги, мы поместим их в «ясли» — для этого используются задние огороды домов всех местных жителей или наша собственная, хорошо увлажненная земля — это произойдет в июне; в ноябре, когда начнут опадать листья, мы их выкорчуем, рассортируем и отбракуем негодные; потом снова свяжем и легонько прикопаем в мягкую почву, чтобы следующей весной рассадить в нашем новом винограднике. Целых шестнадцать месяцев пройдет с того момента, как их отделили от материнского растения, и до того, как они обретут свой собственный постоянный дом. Может получиться так, что к тому времени около половины из них не будут соответствовать нужной кондиции, ну а остальным придется подождать еще три-четыре года, пока с них станут снимать урожай.

— Я помню, Эрнст как-то говорил, что виноград нельзя размножать отводками или просто брать черенки лучших материнских сортов — прежде их надо привить, правильно?

Кивок.

— Это крайне важно. Иначе все сожрет жучок филлоксера. Если пойти таким путем и не привить саженцы, тем самым превратив их в гибриды, которые каждый раз образуют свою собственную корневую систему, то за один сезон можно лишиться всех растений. Не скажу, что это самый долгий цикл в садоводстве, но все же сопоставимый со многими другими, столь же продолжительными. — И после небольшой паузы добавил: — Возможно, и вы извлечете из этого некоторый урок для себя.

Судя по устремленному на нее взгляду, Вирджиния поняла, что именно он имел в виду.

— Вы хотите сказать, что и мне понадобится столько же времени, чтобы адаптироваться?

— Только в том случае, если примете все вышесказанное также и на свой счет.

— Как я полагаю, сами вы вполне уверены, что мне так и надо поступить, Да и потом, вы же предостерегали меня от того, чтобы я не ожидала слишком многого слишком быстро.

— Возможно. Хотя будем надеяться, что для адаптации вам все же не понадобится ждать целых пять лет… — Он оборвал фразу, увидев подошедшего сзади паренька. — Да, Манфред?

— Телефон, герр Эш.

— Извините.

Вместе с мальчиком Ингрэм куда-то отошел и тут же вернулся назад.

— Это Лизель, — сказал он. — У нее возникли кое-какие проблемы. Сестра Ирма хочет, чтобы она встретила ее в аэропорту, а развалюха «фольксваген», на котором она обычно ездит, в ремонте. Она просит, чтобы я съездил и встретил Ирму, так что придется… Но, разумеется, только с вашего разрешения.

— Конечно, — ответила Вирджиния, а про себя подумала: «Неужели ему обязательно надо в столь нарочитой форме подчеркивать ее главенствующее положение?»

— А как вы сами — останетесь здесь или мне по пути подвезти вас на виллу? — И не успела Вирджиния еще и рта раскрыть в ответ, продолжил: — Или такой вариант: вы окажете мне одну небольшую услугу. Дело в том, что у меня здесь в столе лежат некоторые деловые бумаги Эрнста, которые надо срочно передать Карлу Брундту. Если я подвезу вас до города, вы сможете доставить их в его офис? Смею предположить, что он с готовностью подвезет вас обратно.

— Я не стану его утруждать, — сказала Вирджиния. — Доберусь сама на электричке.

— Как вам будет угодно. Ну что ж, тогда в путь.

Ингрэм высадил ее на узенькой главной улице Кенигсграта у офиса Брундта, располагавшегося рядом с магазином по продаже сосисок и пивным рестораном. В прихожей она надавила на кнопку звонка, после чего ее попросили немного подождать и наконец проводили в кабинет адвоката.

Бумаги были переданы, и Вирджиния согласилась выпить чашку чаю. Обсудив с ней еще пару небольших дел, Брундт, помешивая свой чай, неожиданно спросил:

— Кстати, фрейлейн, Ингрэм — вы понимаете, мы с ним друзья, а потому обращаемся друг к другу по имени — так вот, Ингрэм не говорил вам, намерен ли он возобновлять свой контракт с вами?

Вирджинию этот вопрос немало удивил.

— Возобновлять контракт? Простите, не поняла. Герр Эш сказал мне, что у него контракт на десять лет, из которых он пока проработал только пять.

Карл Брундт покачал головой.

— О нет, фрейлейн, здесь вы ошибаетесь.

— Вовсе и не ошибаюсь, — настоятельным тоном проговорила Вирджиния. — Разумеется, я спросила его об этом, поскольку нам надо было определиться в данном вопросе. Почему же он тогда сказал мне, что его контракт все еще действует, когда на самом деле это не так?

— И он столь же многосложно заявил вам, что руководствуется десятилетним контрактом, который не вправе расторгнуть?

— Столь многосложно… — Внезапно Вирджиния вспомнила ту небольшую паузу, которая предшествовала ответу Ингрэма на ее вопрос. — Он сказал, что герр Раус заключил с ним контракт на десять лет. Разве это не означает, что и он сам также связан данным контрактом?

Судя по улыбке адвоката, до него наконец дошла суть дела.

— В данном конкретном случае, фрейлейн, нет, не означает. В этом, можно сказать, заключалась одна из сторон дальновидности вашего покойного жениха, которую он проявлял по отношению к тем людям, которым желал лишь добра. Да, сам он подписал такой контракт с Ингрэмом, пять лет назад сделав его своим управляющим, однако уже тогда, видимо, подозревая, что жить ему осталось недолго и он может в любой момент умереть, Эрнст не потребовал от Ингрэма, чтобы тот со своей стороны также подписывал контракт. Таким образом, на практике Ингрэм постоянно действовал в рамках всего лишь одногодичного контракта, который мог по его собственному усмотрению возобновляться или не возобновляться ежегодно первого числа следующего месяца — этот день знаменует очередную годовщину его работы в «Вайнберг Раусе».

— Ясно. Ну что ж, значит, я неправильно его поняла.

— Полагаю, что так, фрейлейн.

— Но если бы он собирался уйти, то наверняка дал бы мне об этом знать, верно?

— Ну конечно же. Именно поэтому — хотя я и уверен в том, что у него нет ни малейшего намерения уходить, — меня и заинтересовало, был ли между вами какой-то разговор на эту тему.

— Только в пределах того, о чем я только что вам сказала, и что я, судя по всему, истолковала совершенно неверно.

Вирджиния шла к станций, где намеревалась сесть на поезд. По пути в ее сознании сформировалась твердая уверенность в том, что по какой-то причине Ингрэм Эш намеренно позволил ей подумать, что они оба связаны условиями одного и того же контракта.

Но почему?

Ей не хотелось думать, что свобода Ингрэма в любой момент покинуть ее являлась своего рода оружием, которое он припасал на всякий случай — например, если когда-нибудь в будущем напряженность их весьма непростых отношений достигнет своего предела. С другой стороны, едва ли она могла надеяться — и могла ли вообще? — на то, что он с подлинным восторгом отнесся к перспективе «в одной упряжке» с ней работать следующие пять лет и что реальная возможность уйти гораздо раньше не оказывала на него никакого воздействия. Нет, с учетом нынешнего состояния их взаимоотношений самое большее, на что она могла рассчитывать, так это лишь на его собственное терпеливое согласие работать с ней и на нее, а потому ему и требовалось иметь про запас такую свободу.

Но в таком случае почему же он умолчал о том, что действительно располагает ею? Судя по всему, решила Вирджиния, загадка эта будет существовать вплоть до тех пор, пока она сама не попросит раскрыть ее. Про себя она уже решила, что сделает это при очередной встрече… то есть не далее как сегодня же вечером.

Однако к тому моменту, когда она решила наконец лечь в постель, — а произошло это довольно поздно, — Ингрэм все еще не вернулся. Возможно, непредсказуемая Ирма Мей снова не вылетела из Гамбурга, или она все же прилетела и в настоящий момент находится в обществе Лизель и Ингрэма Эша.

Самой Вирджинии до всего этого не было дела — ровным счетом никакого. И все же в ее сновидениях то и дело вспыхивала одна и та же его случайно брошенная, в сущности, совершенно бессвязная фраза: «…Одна сестра, и к тому же далеко не уродина…» Ирма Мей.

Глава 3

Возможность задать свой вопрос представилась Вирджинии уже на следующее утро. Как сообщил ей Ингрэм Эш, самолет Ирмы Мей, вылет которого был задержан из-за неполадок в двигателе, прилетел настолько поздно, что к тому времени, когда они приехали в «Драхенхоф», ему показалось уместнее принять предложение Лизель отужинать с ними, а не беспокоить Ханнхен своим запоздалым прибытием.

— Вы повидались с Карлом и, надеюсь, благополучно добрались назад? — поинтересовался он у Вирджинии.

— Да. — Раздражение вчерашнего вечера, проведенного в ожидании возвращения Ингрэма, поначалу готово было прорваться прямым обвинением его во лжи, однако к утру верх взяла более разумная тактика, а потому она лишь спросила, причем гораздо более сдержанным тоном: — Скажите, когда мы беседовали с вами на тему контрактов, почему вы намеренно дали мне понять, что ваш договор со мной носит такой же жесткий и долгосрочный характер, как и мой контракт с вами? Ведь на самом деле это не так, верно?

Он прямо и открыто посмотрел на нее.

— Не так. А кто вам об этом сказал?

— Герр Брундт, разумеется.

Ингрэм позволил себе криво усмехнуться.

— Что ж, поделом мне — не надо было позволять вам первой обращаться к нему!

— Первой? — уставилась на него Вирджиния. — Но вы ведь и сами прекрасно понимаете, что рано или поздно все это неминуемо вскрылось бы!

— Не обязательно, если бы мне хватило ума попросить Карла по своей инициативе не поднимать данный вопрос. Разумеется, если бы вы прямо спросили его об этом, то он, как адвокат, был бы вынужден сказать вам правду.

— То есть вы что, пошли бы на организацию заговора с целью сокрытия этого факта от меня? Но зачем? Я не понимаю!..

— И до тех пор, пока не поняли бы, вас этот вопрос продолжал бы волновать?

— Ну конечно. Вам-то какая корысть изображать дело так, будто в юридическом смысле мы поддерживаем друг с другом полностью равноправные отношения, тогда как на самом деле это не так? Ради Бога, скажите, что это вам дает? — озадаченно повторила Вирджиния.

Он покачал головой с таким видом, словно отчаялся уже что-либо ей растолковать.

— Судя по всему, вы не склонны доверять даже своей собственной тени, не так ли? Ну что ж, отныне, как мне представляется, вы уже можете начинать это делать. Так вот, в своей основе вся эта затея и не должна была принести мне какую-то личную выгоду. Более того, если бы она сработала, то тем самым оказала бы конкретную пользу в первую очередь вам самой. Идея же заключалась: в том, чтобы дать вам понять, будто мы с вами располагаем друг перед другом равными правами. Иными словами, что в течение ближайших пяти лет я привязан к вам в такой же степени, как и вы ко мне.

Вирджиния нахмурилась, обдумывая услышанное.

— Вы хотите сказать, что, по вашему мнению, я бы чувствовала себя неспокойно, если бы знала, что вы располагаете некоторым преимуществом передо мной, обладая правом в конце каждого года покинуть «Вайнберг» — даже за одну-две недели до истечения этого срока, — тогда как я не вправе аналогичным способом расстаться с вами?

— Ну, что-то в этом роде. Возможно, вам подобный ход мыслей покажется несколько запутанным, однако мне самому казалось, что таким образом я избавлю вас по крайней мере от одной головной боли из-за моей возможности внезапно заявить об уходе и покинуть вас.

Значит, он думал о ней! — догадалась Вирджиния и проговорила:

— Весьма любезно с вашей стороны. Значит, я могу истолковать ваши слова так, что вы не намерены принимать неожиданного решения об уходе, не согласовав его предварительно со мной?

— Мысль об этом даже не приходила мне в голову. Я, можно сказать, и сам пустил здесь корни, да и место это также не может позволить себе в настоящий момент лишиться такого специалиста, как я.

— Что, видимо, вполне соответствует действительности, — с легкой улыбкой произнесла Вирджиния, — хотя человеку со стороны подобное заявление и может показаться несколько высокомерным.

— Я не занимаюсь убеждением человека со стороны, а всего лишь стараюсь довести до вас мысль о том, что, хотя «Вайнберг Раус» и принадлежит вам, управляю им я, и в этих пределах предпочитаю быть связанным с вами в точно такой же степени, как и вы со мной. Ну как, на таких условиях поработаем вместе еще пять лет? Договорились?

Она кивнула.

— Договорились. И спасибо вам.

— Добро, — кивнул Ингрэм и, задержавшись на пути к двери, обронил через плечо: — Все это можно обрисовать и иными словами, близкими к нашим практическим целям. Хорошие и крепкие саженцы, которым сделан умело подобранный привой, — это мы с вами, и перед нами открывается обычный пятилетний период, в течение которого нам предстоит показать, из чего мы сделаны.

Не успела она даже рта раскрыть, как Ингрэм Эш ушел. И все же теперь он оставил ее чуть более обнадеженной… стоящей на более прочной, чем доселе, почве.

Через пару дней Лизель сдержала свое обещание помочь Вирджинии разобраться с перепиской по виноградному хозяйству. Она составила список стереотипных начальных и заключительных фраз деловых писем, продиктовала несколько вариантов запросов и ответов, которыми Вирджиния могла бы затем воспользоваться в качестве образцов, и на сей раз позволила хозяйке дома говорить по-немецки, воздавая экстравагантную похвалу каждой ее правильно построенной фразе, сколь бы короткой она ни была. Лишь незадолго до своего ухода девушка несколько умерила тон и запросто проговорила:

— Ну что ж, на сегодня хватит. Ингрэму не следует надеяться на чудеса. — И, перейдя на английский, поинтересовалась у Вирджинии, где он находится.

— Где-то в полях, — ответила та. — Они там все пропадают с утра и до вечера, привозят тонну за тонной свежей земли и укладывают ее вокруг виноградников.

— Ах да, укладка новой почвы, — понимающе кивнула Лизель. — Значит, это должно быть где-то на верхней террасе и, возможно, на «полке». Каждый год надо где-то укладывать свежую землю, поэтому они и чередуют плантации. — Она сделала паузу, чтобы рассмеяться. — Это настолько тяжелая работа, что в здешних краях даже сложилась присказка, дескать, наши мужчины женятся только лишь для того, чтобы жены, разбрасывая землю из своих заплечных мешков, одновременно кормили ею и своих мужей! А вы, когда увидите Ингрэма, попросите его отвезти вас — ну, скажем, сегодня вечером — к нам в «Драхенхоф», чтобы познакомиться с Ирмой. Моя сестрица очень хочет встретиться с вами.

— Спасибо. Я попрошу его, — сказала Вирджиния. — Ваша сестра некоторое время побудет у вас?

— Побудет, хотя я и не знаю, как долго. Сначала она была в Своем турне, а потом возникла эта история с ролью в телепьесе, которая поначалу спутала ей все карты и которую ей в конце концов так и не дали. Сама она говорит, что сильно устала и потому не может строить никаких планов на будущее. Все будет зависеть от того, дадут ей какую-нибудь роль, на которую, по ее мнению, стоило бы согласиться, или нет. А в общем-то, конечно, мы уже привыкли к тому, что когда она наконец приезжает домой, то у нее вообще все неопределенно и она совершенно неожиданно может сорваться с места и, не предупредив никого, куда-нибудь снова уехать. В общем, известное дело — сценическая жизнь, — преданным тоном проговорила Лизель, пребывая в блаженном неведении относительно того, что своим рассказом спровоцировала реакцию Вирджинии, на одну десятую состоявшую из любопытства, а на остальные девять десятых — из в общем-то необоснованной неприязни к незнакомой пока Ирме Мей. Личные апартаменты Меев располагались в пристройке к частично обшитому деревом пансиону для гостей; в это время года мебель во всех его комнатах была тщательно укрыта чехлами, а окна плотно закрыты шторами. Заведение планировалось открыть к пасхальным праздникам, перед которыми, по словам Лизель, ей предстояло в авральном порядке навести во всех помещениях чистоту и проделать все остальные приготовления. Пока же родители пребывают на Канарских островах, она справлялась с работой по дому при содействии лишь мальчика-слуги и еще одной приходящей из города женщины. При этом Лизель решила заранее предупредить Ирму о весенней уборке пансиона, ибо знала, что сестрица всегда терпеть не могла подобную работу и к назначенному сроку обязательно постарается куда-нибудь смыться…

Представляя в тот вечер Вирджинию своей сестре, Лизель так прямо и сказала ей об этом, причем сама Ирма даже не пыталась опровергать справедливость ее слов.

— Уж можешь быть уверена, что к тому времени я обязательно постараюсь оказаться в каком-нибудь другом месте! — заявила Ирма, фамильярно кивая Ингрэму Эшу и протягивая Вирджинии руку.

«…Далеко не уродина…» Хотя, по оценке Вирджинии, также отнюдь не идеальная красавица. На фоне ярких, неестественно посеребренных волос Ирмы даже белокурая головка Лизель казалась какой-то посеревшей; глаза прикрывали тяжеловатые веки, а золотисто-бронзовая кожа имела модный лоснящийся оттенок. Верхняя губа была вытянута в струнку, тогда как нижняя оказалась чрезмерно пухлой и к тому же оттопыривающейся. Да и фигура ее, облаченная в шелковый брючный костюм, также оказалась довольно специфической: с широкими плечами и узкими бедрами, она скорее походила на мальчиковую — гибкую и худощавую.

Во внешности Ирмы Мей, пожалуй, не было абсолютно ничего такого, что имело бы отношение к подлинной красоте. Один лишь животный магнетизм, привлекавший к себе внимание и проступавший буквально в каждом чувственном жесте, в каждой интонации ее манерно растянутого голоса. Вирджиния даже поймала себя на мысли: «Как я смогла догадаться, что она окажется именно такой — в общем-то даже и не хорошенькой, а просто несущей в себе мощный заряд сексуальности?» — и невольно удивилась поразительно малому сходству между обеими сестрами, что никак не наводило на мысль об их родстве.

Когда Ингрэм Эш по привычке чмокнул Лизель в щеку и потрепал ее по голове, Ирма не удержалась и поддразнила его:

— Что же ты, мой друг, меня не поцеловал, а?

— Такой поцелуй не для тебя, — парировал он. — Сомневаюсь, чтобы он соответствовал твоим стандартам.

— А откуда тебе известно, какие они, мои стандарты?

— Можно догадаться.

— Так не годится. Впрочем, когда-нибудь ты и это узнаешь, если, конечно, я позволю.

Когда Ингрэм повернулся к Лизель, спросившей его, что он будет пить, Ирма переключила свое внимание на Вирджинию.

— Так, значит, вы и есть новая владелица виноградников? А вы знаете, что, насколько мне известно, во всем нашем районе еще не было ни одной женщины-хозяйки? Боюсь, что сама бы я этого просто не вынесла. А ты, — Ирма глянула чуть в сторону и снова обратилась к Ингрэму Эшу, — как ты относишься к новому типу тирании? Уж сам-то ты наверняка успел превратиться в настоящего деспота? Уверена, что эта леди — просто воск в твоих опытных руках? Или скорее прилежная ученица? Ну, расскажи нам, какая она?

Судя по всему, Ингрэм решил оставить ее вопрос без ответа и лишь произнес:

— Можно подумать, Вирджиния не догадывается о том, что ты уже успела расспросить меня обо всем этом, равно как и получить мои ответы на свои вопросы!

Ирма поморщила нос.

— Предатель! Мне просто хотелось узнать, хватит ли тебе смелости сказать при ней все то, что ты говорил мне за ее спиной!

— Боюсь, что твоему любопытству суждено так и остаться неудовлетворенным, поскольку у меня нет ни малейшего намерения предоставлять ей возможность дать мне сдачи и сказать все то, что она думает обо мне.

— Что делает тебя не просто предателем, но к тому же еще и трусом! — игриво поддразнила его Ирма.

— Возможно…

Как только Ингрэм снова повернулся к Лизель, Вирджиния отметила про себя, что это был первый случай, когда Ингрэм в ее же присутствии назвал ее только по имени, без всяких приставок.

Он спросил Лизель, когда у Изы можно будет отнять щенков, поскольку Альбрехт Франк очень хотел взять себе одного.

— О, как хорошо! — воскликнула Лизель, после чего добавила: — А как же Ханнхен? Ей тоже хочется щенка?

Ингрэм коротко рассмеялся и сказал:

— Отнюдь. Вечно болтаются под ногами, жуют все, что попадается на глаза, и шесть раз в день нуждаются в кормежке! А как подрастут, превратятся в громадную псину, которая своими грязными лапищами заляпает всю ее чистенькую кухню, а шерстью засорит все ковры в доме? Ну уж нет! Но Ханнхен, разумеется, не единственное препятствие, стоящее на пути между Альбрехтом и его щенком. Есть еще одно. — И Ингрэм вопросительно посмотрел на Вирджинию.

Она покраснела.

— Вы хотите сказать, что именно я должна дать добро на то, чтобы у Альбрехта завелась собака?

— Конечно. Ведь вы глава всего дома, не так ли? Разве не естественно ожидать, что ему требуется ваше разрешение?

— Ну что ж, пусть заводит, если ему так уж хочется, и если Ханнхен…

— Ханнхен можете предоставить мне, — прервал ее Ингрэм. — Я сам разберусь с оппозицией.

— Но она не станет обижать щенка, правда ведь? — встревоженно спросила Лизель.

— Даю тебе слово, что ее поведение будет если и не самым сердечным, то по меньшей мере вполне корректным, — заверил Ингрэм девушку. — Так когда же Альбрехт сможет получить свой товар?

Лизель мысленно подсчитала:

— Думаю, не раньше, чем через три недели… — Она осеклась и поднесла палец к губам. — Три недели? Ой, сказала и вспомнила про «Шутов в масках»! — И пояснила Вирджинии: — Это такой карнавал-маскарад, который устраивают в городе перед самым началом Великого поста. Мы всегда на него ходим. — Она повернулась к сестре: — Ирма, дорогая, ты ведь останешься на праздник, правда?

— Еще чего — в стае других каракатиц ходить по кругу с куском черного картона на носу и повторять про себя, какая я красивая? — Ирма покачала головой. — Ну уж нет, дорогуша Лизель, спасибо за приглашение, но на меня можешь не рассчитывать. Кстати, а как ты сама намереваешься распорядиться своими мужчинами?

Оживившееся было лицо Лизель снова поникло.

— Какие уж тут мужчины, когда ты одна. Или, по крайней мере, не имеешь своего кавалера. Ведь весь интерес в том-то и заключается, что вечером тебя приглашает какой-нибудь партнер, но ты не знаешь, кто именно, потому что он в маске. Ну и ты сама тоже, разумеется.

— Ну да, а потом, когда все снимут маски, обнаружить, что тебе достался слуга из пивного трактира или сосисочник из магазина герра Брауена. Нет уж. Если к тому времени я все еще буду здесь и действительно решу пойти туда, я возьму себе в спутники вполне конкретного мужчину. Ингрэм, ты ведь согласишься составить мне компанию, не так ли? Или… — Ирма искоса глянула в сторону Вирджинии, — я уже опоздала с предъявлением претензий на тебя? Может, мне надо встать в очередь?

— Никакой очереди не существует вовсе, — проговорил Ингрэм. — А кроме того, я совсем забыл про маскарад — хорошо, что Лизель напомнила. — Он повернулся к Вирджинии. — Вам понадобится толстенный блокнот, чтобы записать в него все те сезонные празднества, которые напридумали себе местные жители. Вот уж поистине у этих немцев одни маскарады в голове. При каждом удобном случае нацепляют искусственные носы, обряжаются в карнавальные костюмы и вываливают на улицы, чтобы погулять и повеселиться.

— Ты тоже наденешь маскарадное платье? — спросила Вирджиния, обращаясь к Лизель.

— Нет, только полумаску, прикрывающую глаза. — В общем-то это ненастоящая маскировка, но все равно весело делать вид, будто все по правде. И не надо над нами подсмеиваться, — упрекнула Лизель Ингрэма. — Вы, англичане, даже в половину нашего не умеете повеселиться.

— За это ты должна корить английскую погоду. От нее даже кровь в жилах стынет. Ну так как, договорились о свидании? — обратился он к Ирме. — Ты позволишь мне сопровождать тебя на вечернее празднество?

— Только в том случае, если прощу за то, что ты сам не пригласил меня. А также если вообще решу на праздники остаться дома.

— Если ты пообещаешь Лизель, что останешься, то, значит, останешься, — спокойно произнес он.

— Посмотрим, — сказала Ирма, провокационно стрельнув в него глазками, после чего снова повернулась к Вирджинии. — Знаете, мне почему-то кажется, что даже если вы туда пойдете, едва ли это доставит вам большое удовольствие, — сказала Ирма. — На самом деле это всего лишь местная городская забава, предназначенная в первую очередь для молодежи, На их фоне любой посторонний может почувствовать себя довольно неуютно… тем более, когда сам он чуточку постарше, вы не находите?

Несмотря на обезличенность этого «постороннего», и слова Ирмы, и ее оценка внешности Вирджинии на самом деле таили в себе едва завуалированную колкость, которую та конечно же не могла не почувствовать. Поэтому она обрадовалась, когда Лизель, не заметившая в происшедшем ничего недоброго, тут же вскочила и принялась защищать, правда, не столько Вирджинию, сколько сам маскарад.

— О, Ирма, но это же неправда! Туда приходят всякие люди, самых разных возрастов. В прошлом году я там даже Ханнхен видела. Вы ведь тоже придете, правда? — обратилась она к Вирджинии.

Повторно этот же вопрос задал ей по пути домой Ингрэм, добавив при этом:

— Хотя, если вы и в самом деле чувствуете себя неловко, вам вовсе не обязательно это делать.

— Вы имеете в виду, люди могут не понять меня, если вскоре после кончины Эрнста я отправлюсь на маскарад? — спросила она.

— Напротив, мне кажется, что они воспримут это как жест доброй воли с вашей стороны. Просто, несмотря на весь энтузиазм Лизель по поводу предстоящего праздника, на самом деле это всего лишь юношеская гулянка типа игры в колечко или танцев с поцелуйчиками, и вам все это может просто не понравиться.

— А вам это нравится?

Он резко перевел на нее взгляд.

— Один-один! Кажется, мы оба с вами не из той породы людей, которые любят все эти уличные веселья и торжества. И все же, как ни странно, с удовольствием выпитый стаканчик-другой и приятный спутник действительно могут поднять человеку настроение.

— И этого приятного спутника вы видите именно в Ирме Мей.

— Можно и так сказать… Но всякий раз с оговоркой, что по воле судьбы ее не умыкнет у меня — по ее же словам — какой-нибудь король сосисочников.

— И вы позволите ему это сделать?

— Возможно, и нет, хотя это во многом будет зависеть от того, какую замену предложит мне Царствующий шут.

— Царствующий шут?

— Ну, это что-то вроде главного церемониймейстера, старший весельчак — его по-разному называют. Вам надо будет Лизель расспросить насчет того, что конкретно входит в его функции. Кстати, поскольку в Бонне также устраивают такой же маскарад, но только в гораздо более цивилизованной форме, как вы отнесетесь к идее, если я подыщу для вас и Лизель соответствующих кавалеров и мы все вместе отправимся в столицу, чтобы приятно провести вечер?

Просидеть весь вечер напротив Ирмы Мей в компании, как минимум, троих мужчин, выступающих в роли звукового отражателя ее безудержного самомнения? Ну уж нет!

— Пожалуй, я ограничусь местным праздником, — сказала Вирджиния.

— Как вам будет угодно. Но только потом не говорите, что я вас не предупреждал.

Наконец они добрались до виллы, и Вирджиния вышла из машины, довольная тем, что он не поинтересовался ее мнением — хотя бы самым поверхностным — об Ирме. Прежде, чем имя Ирмы снова где-нибудь всплывет, подумала Вирджиния, надо будет придумать в отношении этой особы что-нибудь достаточно великодушное, поскольку лишь ее собственные слова могли зародить у Ингрэма и Лизель — двух добровольных спутников Ирмы — мысль о том, что почти неприкрытое презрение к ней со стороны старшей из сестер Мей являлось всего лишь зеркальным отражением той антипатии, которую питала к ней сама Вирджиния.

А ведь, в сущности, все произошло столь же непроизвольно и стремительно, как и та внезапная симпатия, которая зародилась между Вирджинией и Лизель, хотя в данном конкретном случае она опиралась не столько на собственный инстинкт, сколько на отчетливое осознание Ирмы как врага. Впрочем, равно как и Ирма — вот только по какой причине? — узнала неприятеля в ней самой.

Темное дыхание зимы постепенно просветлялось, рассеивалось и улетучивалось — пусть медленно, но дело все же шло к весне.

По мере того как дни становились все теплее, Вирджиния подолгу задерживалась на плантациях, наблюдая за ловкими движениями человеческих рук, вооруженных секаторами. Иногда ей даже разрешали попрактиковаться и самой обрезать пару-другую будущих стволов, или внимательно разглядеть характерные утолщения на стеблях, указывавшие на потенциально плодоносящий листок и почку-зародыш, или же подсчитать, какое количество их следует оставить, тогда как остальные аккуратно отсечь, чтобы обеспечить будущее развитие всего растения.

День, на который был назначен маскарад, выдался ясный и теплый. Ввысь над кострами тянулся изящный спиралевидный дымок, казавшийся серым на фоне голубого неба, и это позволяло предположить, что и вечер также окажется достаточно теплым для уличных торжеств. С виноградников Вирджиния вернулась во второй половине дня, после чего позволила себе понежиться в ванне и привести себя в порядок — планировалось, что затем Ингрэм отвезет ее в «Драхенхоф», чтобы забрать Ирму и Лизель.

Лизель посоветовала Вирджинии одеться так, чтобы было одинаково удобно находиться и в душном помещении пивных ресторанов, и под открытым небом вечерних улиц. Что и говорить, непросто было удовлетворить обоим этим требованиям, однако в итоге она все же достигла некоего компромисса, надев темно-синее платье без рукавов из джерси и короткое пальто из ангоры. Но как быть с головой? Лучше всего подойдет шарф, повязанный наподобие тюрбана, решила Вирджиния. Однако, подобрав подходящий экземпляр и уже начав обвивать им голову, она внезапно остановилась, после чего отложила шарф и извлекла из пучка все шпильки и заколки. Затем она расчесала доходившие до плеч волосы, отчего кончики их естественно закруглились, после чего серией умелых манипуляций расческой добилась того, что в таком завитом положении они и остались.

Вирджиния знала, что с подобной прической она выглядит гораздо моложе своих лет, а потому контраст с повседневным пучком на затылке и в самом деле представлялся ей довольно соблазнительным. Но затем в ее памяти всплыла вкрадчиво-нежная колкость Ирмы Мей насчет тех, кто «чуточку постарше», и она снова потянулась за шпильками и тюрбаном. Ну уж нет, с некоторой даже яростью подумала Вирджиния, она ни за что не покажет этой женщине, что поняла, кому предназначалась та ее колкость, и не станет потакать мнению Ирмы о ее внешности! Она сжала волосы в кулак, повернула, подоткнула снизу заколками, потом натянула тюрбан, который накрыл уши, пучок и случайно выбившиеся завитки волос.

Ингрэм собирался сам отвезти всех их в город, однако, к его удивлению, Лизель также подготовила свой «фольксваген», заявив, что Вирджиния поедет именно с ней.

— Какой смысл ехать на двух машинах? — попытался было возражать Ингрэм.

— Это на тот случай, если мы разделимся. Ты же сам знаешь, как бывает на таких маскарадах, — возразила ему Лизель.

— Но мы могли бы договориться о часе нашей встречи перед возвращением домой.

— А представь, что кто-то из нас не будет готов возвращаться домой? Ты, например, обязательно будешь готов? Так что уж нет, дорогой мой Ингрэм, мы с Вирджинией хотели бы чувствовать себя полностью независимыми. А потому увидимся позже — намного позже… возможно!

Уже в машине, сидя рядом с Вирджинией, Лизель хохотнула, хотя и чуточку нервозно.

— Вы видели, как нахмурился Ингрэм? Зато Ирма была очень даже довольна. А все потому, что это была именно ее идея — чтобы мы разделились. Понимаете, она знала, что я лично захочу, чтобы мы с вами поехали самостоятельно, тогда как сама она, естественно, предпочла бы приберечь Ингрэма для себя. Вот она и сказала, что, если я заранее подготовлю свою машину, ему не останется ничего другого, кроме как согласиться. И все же он чуть было не сорвал всю ее затею. Интересно бы узнать, почему? А впрочем, — Лизель пожала плечами, как бы стряхивая с себя эту проблему, — теперь Ирма уж никак не сможет сказать, что, дескать, я уступила Ингрэму, а это самое главное.

При этом, подумала Вирджиния, Лизель осталась в очаровательном неведении относительно того факта, что на самом деле Ирму в гораздо меньшей степени волновали чьи-то интересы по сравнению с ее собственным желанием сохранить свою монополию на единственного в их компании мужчину! — подумала, но, естественно, оставила эту мысль при себе.

Узенькие улочки города и его довольно просторная центральная площадь Марктплац искрились огнями и пестрели флагами, а росшие вдоль реки подстриженные липы были украшены бесчисленными разноцветными лампочками. Вирджиния смекнула, что церемония открытия празднества в чем-то станет походить на парад лорд-мэра и в торжественной уличной процессии будет представлено большинство городских профессий, Во главе кавалькады следовали полдюжины резвящихся и скачущих шутов — все в масках, традиционных красно-желтых штанах, кожаных куртках и в колпаках с бубенчиками, — которые размахивали длинными гибкими прутьями, увенчанными надувными шариками, призванными заменить собой ушедшие в прошлое свиные пузыри.

— Я и не помню, когда они в последний раз пользовались пузырями, — призналась Лизель Вирджинии, пока они с высоты выбранной ими удобной позиции наблюдали за торжественной процессией. — Кажется, бургомистр давным-давно запретил пузыри, после того как стали поступать жалобы на то, что главный шут слишком уж усердно хлещет ими участников «Большого танца».

— А зачем ему надо вообще хлестать кого-то? — поинтересовалась Вирджиния.

— Сами увидите, — загадочно произнесла Лизель. — И радуйтесь тому, что шарики не больно бьют!

После того как процессия дважды прошлась по городу и наконец распалась, ее участники разошлись по пивным ресторанам.

Отовсюду доносилось шумное пение, в воздух вздымались руки с зажатыми в них глиняными пивными кружками, а мужчины и женщины напропалую флиртовали друг с другом. Затем все снова, хотя и не одновременно, вывалили на улицы и спустились к реке, после чего почти организованными толпами двинулись к открытому пространству Марктплац. Здесь образовалось два круга, их участники, взявшись за руки, стали двигаться в противоположных направлениях, но неизменно глядя в сторону властной фигуры Царствующего шута, который, стоя на постаменте памятника, находился в самом центре всего действа.

Звучавшая музыка была почти неслышна на фоне шарканья сотен башмаков и трелей свистков, и Вирджиния уже начала было задаваться вопросом, почему все это получило название «Большого танца», когда внезапно и, очевидно, по всем понятному сигналу Царствующего шута, оба круга распались, а их участники, суетясь и толкаясь, принялись отвоевывать своего индивидуального партнера, после чего каждая пара начинала танцевать все, что ей заблагорассудится.

Именно тогда — впервые с момента отъезда из «Драхенхофа» — Вирджиния увидела Ингрэма и Ирму. Оказавшись в обнимку с незнакомым мужчиной и потеряв Лизель во всеобщей суматохе, она заметила Ирму, на которую, судя по всему, совершенно не подействовала царящая вокруг суета: девушка уверенно обнимала Ингрэма и они с такой безмятежной грацией исполняли свой танец, словно находились в центре пустого бального зала.

Среди танцующих начал метаться Царствующий шут, который хлестал мужчин надувным шариком по голове, а женщин — по плечам. Те, кто подобным образом становились избранниками шута, тут же покидали своих партнеров и присоединялись к другим танцорам, на кого он им указывал. Вирджиния внезапно обнаружила, что буквально несколько секунд назад она азартно отплясывала со своим незнакомцем джайв, после чего столь же неожиданно оказалась в опытных руках Ингрэма.

Поверх своего плеча Вирджиния увидела одинокую и покинутую фигуру Ирмы, которая, однако, тут же развернулась и, не дожидаясь появления нового партнера, стала поспешно пробираться сквозь толпу.

— Ну как, теперь поняли, что я имел в виду? — спросил ее Ингрэм, пытаясь перекричать всеобщий грохот. — По правилам игры вы не вправе действовать по собственному усмотрению, но обязаны строго выполнять предписания шута. Вот так-то.

— Но вы, кажется, сказани, что подчинитесь решению шута только в том случае, если вам понравится предложенный кандидат?

— Ну?… — Он превратил эту односложную ремарку в своего рода вопрос, который Вирджиния, однако, оставила без ответа, и они просто продолжали танец. Еще через несколько минут он спросил: — Вы хоть слышите музыку, под которую мы с вами танцуем?

— Время от времени, в основном как отбивают ритм. А вы?

Однако не успел Ингрэм ответить, как шут снова хлопнул его шариком по голове, а Вирджинию ударил по плечу. Пришлось и им расстаться. Прут шута указал им на новых напарников, и Ингрэм, оценивающе оглядев будущего партнера Вирджинии, уступил ее ему и отвернулся.

На сей раз Вирджинии выпала участь танцевать с мужчиной примерно ее же роста, плотного телосложения, широкоплечим; акцент, когда он заговорил, однозначно выдавал в нем англичанина.

— А вы ведь тоже англичанка, не так ли? — спросил он.

Вирджиния кивнула.

— Как вы догадались?

— Мне на вас указали. Как вы считаете, какое наказание нас ждет за то, что мы представимся друг другу?

Вирджиния рассмеялась.

— Скорее всего, нас бросят в камеру ближайшей Schloss[3].

— О Бог мой. Ну так как, рискнем все же? Меня зовут Пол Белл.

— А меня Вирджиния Сомерс.

— Очень приятно. А что вы скажете на то, если мы нарушим существующие правила, снимем маски и отправимся на пару выпить по стаканчику или по чашке кофе?

— Боюсь, я не могу уйти. Я здесь с молодой подругой и не видела ее с самого начала танцев, — проговорила Вирджиния.

— Ну, тогда мы с вами оказались в одном положении. Я тоже потерял своего Кристофера — для краткости Криса. Это мой сын.

Говоря все это и чувствуя на себе быстрый взгляд Вирджинии, Пол Белл снял маску, и она увидела едва тронутые сединой каштановые, чуть редеющие волосы и приятные карие глаза с сетью морщинок у наружных уголков век. Ему лет сорок, прикинула она про себя и тут же покраснела, когда поняла, что он прочитал ее мысли.

— Вы задаетесь вопросом, что же такой седовласый пень вроде меня делает на молодежном празднике? Просто Крис решил испытать судьбу с местными девушками, а заодно уговорил и меня пойти с ним… — Он резко осекся и указал куда-то через толпу танцующих. — А, вот он где — лихие кренделя выделывает в обществе круглолицей блондинки. Вон он — высокий рыжий парень, видите?

Вирджиния посмотрела в сторону, указанную пальцем.

— Да, а девушка, с которой он танцует, это как раз моя подруга, Лизель Мей.

— В самом деле? Так, может, прервем их веселье и позовем, чтобы нас представили друг другу?

После завершения процедуры взаимного знакомства и предложения пойти в кафе все четверо попарно ступили на узкий тротуар и направились к крытому дворику ближайшего ресторана.

За напитками знакомство было продолжено. Вирджиния еще по пути сняла маску, тогда как молодые люди сделали это лишь усевшись за столик, после чего, как по команде, разом повернулись и посмотрели друг на друга, словно желая получить новый импульс возбуждения от знакомства с настоящим лицом своего партнера.

Они оказались примерно одного возраста. По словам Криса Белла, ему через несколько месяцев должен был исполниться двадцать один год, что автоматически делало его отца несколько старше тех лет, которые ему приписала Вирджиния. И все же выглядел он гораздо моложе, а простые и свободные отношения, сложившиеся между ним и Крисом, делали их скорее похожими на старшего и младшего братьев, нежели на отца и сына.

По их словам, в Германию они прибыли не для проведения весеннего отпуска, а по делам — оба оказались микологами и поинтересовались, известно ли девушкам, что это такое.

— Кажется, микология — это наука о болезнях деревьев и растений? — предположила Вирджиния.

И оказалась права.

Жили отец с сыном в лесной избушке, располагавшейся в гористой местности примерно в десяти километрах от Кенигсграта. На основании слухов, витавших в питейных заведениях Кенигсграта и доступных их пониманию, они уже были наслышаны о некоей «английской фрейлейн», которая внезапно и совершенно неожиданно унаследовала «Вайнберг Раус». Так Вирджиния и есть та самая «фрейлейн»? А Лизель? Где она живет? Чем занимается?

Лизель вкратце рассказала им о себе. Услышав лестный отзыв о своем английском, она счастливо зарделась. Вирджиния невольно подивилась тому, до какой же степени эта девушка истосковалась по компании парней. Было совершенно очевидно, что между рыжеволосым англичанином и белокурой немкой промелькнула искра взаимной симпатии.

Довольно скоро Крису и Лизель захотелось побыть вдвоем и они снова куда-то ушли, правда предварительно оговорив время встречи со старшими на Марктплац.

После ухода молодых людей Пол Белл спросил Вирджинию:

— Судя по их поведению, они решили, что вплоть до завершения вечера вы намерены остаться в моем обществе. Вы не возражаете?

— Отнюдь, если только вы сами не против, — ответила Вирджиния.

Они еще некоторое время посидели в ресторане, затем спустились к реке, чтобы понаблюдать за другими участниками гуляния, и наконец воссоединились с Крисом и Лизель. На протяжении всей финальной церемонии Вирджиния выискивала взглядом Ингрэма и Ирму, однако так их нигде и не заметила. По словам Лизель, она также их не повстречала.

По пути к автостоянке Пол спросил Вирджинию:

— Не могу ли я довезти вас до дому? — а когда та отказалась, сославшись на то, что, коль скоро приехала сюда с Лизель, с ней же поедет и обратно, — проговорил: — Значит, все же «нет», хотя это и могло бы стать своего рода актом пожертвования.

Она недоуменно нахмурилась.

— Пожертвования?

— Да, я хотел сказать, в пользу моего парня и вашей юной Лизель, — с улыбкой добавил он.

— О… о, понимаю. — Немного поразмыслив над транспортной проблемой, Вирджиния заметила: — Но если вы и Крис приехали сюда вместе, а вы теперь отвезете меня, как же он доберется до дому? И если он проводит Лизель на ее машине до «Драхенхофа», то ему придется там задержаться, не так ли?

— Моя идея заключалась в том, чтобы оставить их здесь и предоставить им немного времени побыть вдвоем; доставив вас домой, я вернусь сюда, выполню роль эскорта, проводив обоих и убедившись в том, что Лизель также благополучно добралась, после чего заберу Криса и вернусь вместе с ним в наш лагерь. Ну, как вы на это смотрите?

Взглянув на Лизель и увидев, как не терпится девушке услышать от нее положительный ответ, Вирджиния решила согласиться.

Ее спутнику не надо было подсказывать дорогу до «Виллы среди деревьев».

Пол был в курсе и того, что Ингрэм служит управляющим Вирджинии, однако искренне удивился, узнав, что они проживают в одном доме.

— Разумеется, он занимает там свою изолированную часть, — пояснила она.

— Но дом принадлежит вам?

— Ну конечно. Просто офис расположен на моей половине, что, кстати, удобно для нас обоих, — проговорила она, как бы защищаясь перед лицом едва уловимого неодобрения, прозвучавшего в голосе Пола.

— Понимаю.

Через пару минут он подъехал к вилле, помог Вирджинии выйти из машины и проводил ее до дверей дома. Она чуть поколебалась, решая, пригласить ли его зайти внутрь или нет, а когда все же сделала это, Пол отказался. На прощанье Вирджиния протянула ему руку — его рукопожатие было крепким и долгим.

— Возможно, я еще увижу вас? — спросил он.

— Да… да, мне бы также этого хотелось, — проговорила она полагающуюся в таких случаях фразу.

— Ну и хорошо.

Когда маленький «фольксваген» уехал, появилась машина Ингрэма, сделала круг на покрытой гравием подъездной дорожке и с яростным скрипом тормозов застыла на месте. Он вышел наружу.

— А Лизель где? Я полагал, что она сама доставит вас домой. И кто, черт побери, этот парень, что встретился мне? — спросил он нарочито требовательным тоном, словно имел на это полное право.

Глава 4

Пройдя в дом, они посмотрели друг другу в лицо.

— Это что, тот самый тип, который увел вас у меня во время «Большого танца»? — спросил Ингрэм. — И вы потом все время были вместе с ним?

Вирджиния кивнула.

— Да, тот самый. Он англичанин, и фамилия его Белл. Он здесь со своим сыном Кристофером, который, похоже, уже успел влюбиться в нашу Лизель. Мы познакомились с ними, а потом провели вместе остаток вечера.

— После чего вы бросили Лизель и позволили Беллу отвезти вас домой?

— Едва ли стоит говорить о том, что кто-то кого-то бросил, — спокойно произнесла Вирджиния. — С тем пареньком она находится в полной безопасности, и они оба настолько увлеклись обществом друг друга, что возникла идея предоставить им возможность чуть подольше побыть вместе.

— Но что вы знаете о них? Кто они такие? Они что, туристы — или кто?

— Они оба микологи. Пол Белл вдовец, исследует хвойные деревья, чтобы написать книгу. Его сын только что окончил колледж, а живут они в лагере на Зигкрейс.

— И долго они еще здесь пробудут?

— Думаю, ровно столько, сколько понадобится для их работы. Сын осенью приступает к работе в управлении лесничеств в Англии.

— А отец — этот Пол Белл? Что-то не похож он на человека, у которого есть сын — студент колледжа.

— Но вы же видели его лишь в маске и вот сейчас в машине. Вполне возможно, что он одного возраста… с Эрнстом.

— То есть на пятом десятке. Гм-м. Вы намерены снова с ним повидаться?

— Как раз перед вашим появлением он сделал мне такое предложение.

— И вы согласились?

— Я постаралась быть достаточно вежливой и сказала, что не возражаю.

— Что конечно же позволило ему испытать удовлетворение от своей вечерней работы. Шут подцепил вас для него, однако после этого он и сам решил не тратить времени зря. Вы провели с ним весь вечер, стали называть друг друга по имени и даже поделились информацией о себе. Наконец, под утро вы позволили ему отвезти вас домой, хотя располагали вполне надежным транспортом Лизель, и даже проявили по меньшей мере любезность, согласившись на последующие встречи — величайшее достижение, нечего сказать!

Сделав короткую паузу, Ингрэм пожал плечами, а затем продолжал:

— Ну что ж, волки бывают самых разных возрастов, однако если в последующем выяснится, что он страшный зануда, пенять вам придется исключительно на саму себя, пусть даже к тому времени вы уже никак не сможете отшить его. Но, как говорится, это уже ваши проблемы — целиком и полностью ваши.

Вирджинию неожиданно посетила мрачная и зловещая мысль, от которой былое раздражение сменилось гораздо более глубоким чувством — яростью.

— А может, — медленно и тщательно подбирая слова, проговорила она, — вы намекаете на то, что это я сама позволила Эрнсту подцепить меня в Ниме; что сегодня вечером я позволила Полу Беллу сделать практически то же самое и что именно поэтому меня следовало предостеречь, дабы я не стала легкой добычей для мужчин их типа и возраста?

Ингрэм долго всматривался в ее лицо.

— Как же вы ошибаетесь. — Он покачал головой. — У меня и в мыслях не было делать подобные сравнения. Эрнст отнюдь не был волком — не уверен, что он вообще когда-либо в жизни знакомился с женщиной в обычном смысле этого слова. Так что, пожалуйста, не надо его касаться.

— С удовольствием. Не буду. Таким образом, меня критикуют лишь за то, что буквально через пару часов после знакомства с мужчиной я начинаю поощрять его ухаживания, да?

— Вы ищете ссоры, не так ли? — подчеркнуто чеканным тоном спросил Ингрэм. — Ну что ж, в таком случае скажу, что действительно неодобрительно отношусь к тому, с какой легкостью вы согласились с предложением этого типа предоставить Лизель и его сыну возможность «подольше побыть вместе». И мне совершенно ясно, что таким образом он хотел приберечь вас для себя самого.

— Предположим, что это так, — парировала Вирджиния, чувствуя, что ее подталкивают к подобному ответу. — И если он захочет увидеть меня снова и я соглашусь — в таком случае вы, как я предполагаю, назовете это не просто встречей, а чем-то вроде тайного любовного свидания, да? Да вы говорите как ревнивый любовник!

Он спокойно и сдержанно ответил:

— Ревнивый любовник вообще не стал бы попусту тратить на вас слова, поскольку за ним всегда остается право воспользоваться более действенным методом воздействия. А вообще-то мы с вами затеяли пустой спор. Извините, мне надо отогнать машину.

С этими словами он вышел, оставив Вирджинию наедине с мыслью о том, почему спор с противником, которого никак не удается вывести из себя, оказывается намного более изматывающим делом, нежели откровенная, ничем не сдерживаемая ругань?

И все же в глубине ее души затаилось стыдливое удовлетворение: Ингрэм все же считал себя ответственным за нее — настолько, что даже допустил возможность подобным образом отчитать ее.

Наутро позвонила Лизель — якобы чтобы посплетничать о вчерашнем маскараде, но на самом деле, как догадалась Вирджиния, чтобы поговорить о Крисе Белле.

— Как вы считаете, был он мил? — озабоченно спросила девушка.

— Даже очень, — согласилась Вирджиния.

— Когда мы вернулись домой, он буквально влюбился в Изу и ее детишек, и я пообещала оставить ему одного щенка, чтобы он смог увезти его с собой в Англию.

Крис спросил, можно ли ему изредка заезжать, чтобы пообщаться с ним.

Хитрюга Крис Белл!

— Значит, просто чтобы пообщаться с Мидасом? — поддразнила девушку Вирджиния.

— Ну… — Нетрудно было представить себе румянец, вспыхнувший в этот момент на щеках Лизель. — Ну, возможно, не только для этого, хотя я и сказала ему, что, поскольку сейчас мы очень заняты, я, скорее всего, не смогу уделять ему достаточно времени. Но мне кажется, он все равно приедет. Разумеется, он и Ирму видел и посчитал ее очень даже обаятельной, Вот только сама она была не в настроении — наверное, потому, что Ингрэм, когда привез ее, не зашел в дом. Ирме все вдруг окончательно наскучило и ни с того ни с сего захотелось поехать в Бонн. Однако, возвращаясь, они опоздали на последний паром, а потому вместо этого поехали вдоль реки в сторону Бад-Хозеля и пообедали в тамошнем отеле. Да, Вирджиния, а Ингрэм застал отца Криса в вашем имении?

— В общем-то нет. Просто на машинах разминулись, — сказала Вирджиния, решая, что пора сменить тему разговора. — Кстати, Альбрехт спрашивает, когда он может взять своего щенка?

— Ах да, Дрозда. Передайте Альбрехту, что придется подождать еще несколько дней, от силы неделю. А как Ханнхен? Она возражать не будет?

Вирджиния сочувственно рассмеялась.

— Она по-прежнему бурчит себе что-то под нос, так что все мы находимся у нее в немилости. Но Ингрэм заявил, что собака нам нужна, а потому, как я предполагаю, самое большее, на что отважится Ханнхен, так это на то, что будет полностью игнорировать щенка.

— Она еще Дрозда не видела! — также хохотнув, сказала Лизель. — С такими легкими его будет очень непросто проигнорировать!

Обе женщины снова расхохотались и на том и завершили разговор.

На неделе погода снова испортилась. Изредка на небе появлялось блеклое солнце, тогда как все остальное время на холмы валил нескончаемый сырой снег.

Из-за непогоды, а также отчасти по причине того, что Ирма на пару недель отбыла в Дюссельдорф, Лизель самостоятельно приступила к традиционной весенней уборке пансиона и была сильно занята, лишь изредка уделяя пару минут на то, чтобы поболтать с Вирджинией по телефону. Та, в свою очередь, также безвылазно сидела на вилле, занятая своим собственным «блицкригом» — совершенствовалась в письменном немецком, который по-прежнему оставался ее наиболее слабым местом.

Единственным знаком внимания от Пола Белла явился присланный им букет цветов — фрезий и весенних ирисов, — доставленный из кенигсгратского магазина вкупе с его визитной карточкой, на которой была написана простая фраза: «Спасибо за приятно проведенный вечер». Вирджиния отколола карточку, немного поразмышляла над тем, следует ли ей отнести цветы в свою комнату, но затем демонстративно водрузила их прямо в центре холла. Ингрэму это должно пойти на пользу, подумала она.

В конце недели на виллу примчалась Лизель, наконец-то доставившая своего щенка. По ее словам, от Криса Белла она также не получила никаких вестей.

— Ну что ж, — со вздохом проговорила девушка, — наверное, для него это был просто еще один заурядный вечер. — Однако затем она заметно приободрилась, когда Вирджиния поделилась с ней своей мыслью о том, что жизнь в бревенчатой хижине на Зигкрейс, судя по всему, была отнюдь не простым делом и не оставляла ее обитателям ни минуты свободного времени.

— Вы хотите сказать, что если бы у них был телефон?.. — с надеждой спросила Лизель.

— Я просто уверена, что, будь у них телефон, Крис обязательно позвонил бы, — успокаивающе проговорила Вирджиния, полностью убежденная в том, что не ошибается на этот счет.

Ханнхен демонстративно не явилась на инструктаж, который Лизель провела с Вирджинией и Альбрехтом на тему условий содержания щенка.

После этого Альбрехт был предоставлен самому себе; при этом его задача по скорейшей акклиматизации нового жильца отнюдь не облегчалась зловещим ворчанием Ханнхен насчет «никому не нужных собак» в доселе безупречно чистом доме.

В тот вечер Вирджиния улеглась спать так и не дождавшись возвращения Ингрэма. Немного почитав, она наконец уснула, но затем опять проснулась, услышав какой-то странный звук, походивший на пронзительное «И-и-и…», в котором было что-то от писка ушастой совы.

Щенок! Вирджиния села в постели и прислушалась. «И-и-и…» Опять то же самое. Альбрехт наверняка не мог его услышать, а потому она решила сходить и посмотреть, в чем там дело. Однако к тому времени, когда Вирджиния всунула ноги в шлепанцы и накинула халат, призывный щенячий «SOS» уже затих — причина происшедшего стала ей понятна, когда она увидела полоску света, пробивавшуюся из-под кухонной двери. Когда Вирджиния приоткрыла створку двери, ее взору предстала фигура Ханнхен, пересекавшая кухню со стороны судомойни с щенячьей корзиной в руках.

Обе застыли на месте как вкопанные, пока Ханнхен наконец не проговорила — ворчливо и вызывающе, словно ее застали на месте преступления:

— Ну и муженек у меня! Если уж заснет, то спит как убитый. А нам лежи и слушай, как скулит эта кроха, которую от мамаши-то еще не надо было отрывать.

С этими словами она проследовала к объекту своей неизменной радости и гордости — громадной центральной печке, сделанной из бронзы и чугуна, — после чего опустила корзину со щенком на пол и распахнула печную дверцу.

— Я тоже его услышала, бедняжку, — осмелилась вставить Вирджиния.

— Да кто же такое не услышит — разве что только Альбрехт, бревно эдакое, — презрительно пробормотала Ханнхен, с шумом разгребая угли. — Малыш, конечно, замерз, а потому и закричал, как любой другой младенец. И кто же теперь о нем позаботится? Только вы, фрейлейн, да я, больше некому. Уж конечно не эти двое важных мужчин, из-за которых он здесь появился. Ни Альбрехт, ни герр Ингрэм — нет уж!

— Мне кажется, Ингрэма вообще в доме нет, — попыталась было заступиться за него Вирджиния, после чего опустилась на колени, чтобы погладить щенка по шелковистой головке. — А может, он также и проголодался? Теплого молочка бы ему.

Однако услышала в ответ:

— Он уже получил свой ужин. Не следует перегружать его желудок, — решительно произнесла Ханнхен. — Нет-нет, он просто замерз и почувствовал себя одиноко.

Вирджиния все так же стояла на коленях, держа ладони перед печкой и размышляя на тему этой неожиданной суматохи: как она и Ханнхен впервые за все это время оказались связанными чем-то вроде сочувственного союза! Про себя она уже решила, что это согласие следовало закрепить и развить.

— Ну, раз в судомойне ему показалось слишком холодно, может, позволим ему остаться до утра здесь, в кухне? — отважилась предложить Вирджиния.

Однако тут же поняла, что зашла слишком далеко.

— Нет, здесь я его оставить не могу, — покачала головой Ханнхен. — Я так и сказала Альбрехту. Ему должно быть тепло и удобно — но не здесь. — Она задумчиво кивнула, после чего, издав гортанное «ах», опустила щенка назад в корзину и вышла из комнаты, бормоча про себя: «Die kleine Warmflasche»[4].

Вернулась она с детской бутылочкой, наполненной горячей водой и в мягкой синей плюшевой обертке. Приложив бутылку к щеке, она проверила ее температуру, затем довольно неуклюже опустилась на колени и подсунула ее под слой тряпок в лежаке щенка.

— Ну вот, — явно удовлетворенная собой, проговорила она, — теперь он и не обожжется, и согреется.

Ну что ж, пока все идет хорошо, подумала Вирджиния. Маловато, конечно, чтобы разбить лед отчужденности, но как знать, может, все же где-то он и треснул.

Тем временем Ханнхен с таким усердием и старательностью принялась поправлять укрывавшее щенка одеяло, словно хотела максимально продлить эту процедуру. Охваченная любопытством, Вирджиния также опустилась на колени и принялась наблюдать за ее действиями; вот в такой позе — стоящими на коленях друг рядом с другом, с лицами, слегка озаренными падавшим из печки светом, — их и застал Ингрэм, который неслышно вошел в комнату.

О своем появлении он возвестил вопросом;

— Что это вы здесь делаете? Что происходит?

Услышав за спиной голос, женщины вздрогнули и поднялись. Заговорили они почти одновременно.

Ханнхен:

— Ну какая же суматоха от этой собаки — не дает добрым людям поспать!

Вирджиния:

— Он замерз и заскулил, вот мы обе и пришли посмотреть, чем можем ему помочь.

— Ну и как, помогли? — довольно безучастным тоном спросил Ингрэм. Затем он подошел, чтобы взглянуть на спящего щенка, и хотел было пощекотать его нос, полускрытый складками одеяла, но в этот момент Ханнхен неожиданно отдернула корзину.

— Довольно, герр Ингрэм, — решительным тоном произнесла она. — Я его уложила спать, а вы теперь разбудите, и потом из-за его дурацких завываний никто из нас вообще до своей кровати не доберется!

С этими словами она направилась в сторону судомойни, бормоча себе под нос какой-то бессвязный мотив.

Оставшиеся двое посмотрели друг на друга.

— Вы с Ханнхен, похоже, отчасти наладили отношения между собой? — спросил Ингрэм. — Когда я вошел, вы обе походили на двух сестриц — почитательниц огня во время процедуры торжественного обряда.

Вирджиния застенчиво откинула со лба пряди волос и запахнула на груди халат.

— А может, скорее уж как две ведьмы из «Макбета»?

— Суть остается одна и та же: две женщины-заговорщицы, — прохладным тоном произнес Ингрэм. — Впрочем, нет — настоящая ведьма обязательно должна быть седой, не так ли? Среди них не бывает ни блондинок, ни темных шатенок вроде Ханнхен. — Он шагнул вперед и небрежным жестом поддел пальцем свободный локон ее волос. — Надо бы вам как-нибудь окончательно распустить их, — заметил он. — Зачем прятать в пучке такую красоту?

— Я… — Вирджиния нервно дернула головой, и рука его опала. — Мне так лучше.

— Лучше, чем что?

— Просто — лучше, — кротко повторила она. — Я всегда собираю волосы в пучок. При такой длине носить их распущенными… это больше подходит для подростков.

— А может, для Лорелеи[5]? Хотя для этого, возразите вы, вам необходимо быть прочной как камень, иметь перламутровую расческу и отменного пловца в роли любовника. — Он повернулся к Ханнхен, которая опять возвращалась к ним. — Ну как, все тихо на судомоечном фронте? Можем мы наконец спокойно улечься в свои постели?

Служанка с шумом захлопнула дверцу печки.

— Вы — можете. Фрейлейн тоже может. А мне придется присмотреть вот за этим. Если огонь и дальше будет так полыхать, уголь еще до утра весь выгорит.

— А кто его так распалил? И зачем? — Ингрэм взял у нее из руки кочергу и склонился над печкой. — Оставьте как есть, я сам обо всем позабочусь. Спокойной ночи вам обеим.

Оказавшись у себя в комнате и начав снимать халат, она ненадолго задержала руку под волосами, чуть приподняв их на затылке, а затем отпустив в тщетной попытке заново пережить то же ощущение, которое она испытала при легком прикосновении руки Ингрэма.

Но почему этот весьма фривольный жест, который она едва ли позволяла какому-либо другому мужчине, вызвал у нее такую сладостную дрожь? Несмотря на то, что ей было отнюдь не холодно, Вирджиния почувствовала легкий озноб, одновременно досадуя на себя за то, что поддалась этому сиюминутному капризу, который применительно к ним двоим был абсолютно лишен какого бы то ни было смысла. Осознавал ли Ингрэм… Ведь если разобраться, то кто угодно, но только не Ингрэм захотел бы общаться с… Ирмой. Нет-нет, она даже в мыслях не станет связывать Ирму и Ингрэма друг с другом. Возможно ли такое, чтобы у этой пары было между собой что-то общее? Абсолютно ничего — за исключением разве лишь того, что стоит Ирме чего-то захотеть или скомандовать, как он тут же подчиняется. А это, в свою очередь, означало… Впрочем, как подсказал Вирджинии этот сиюминутный порыв откровения, ей отнюдь не хотелось знать, что именно это означало.

Поутру пришел Альбрехт и, несомненно под воздействием соответствующего внушения со стороны супруги, извинился за причиненное его щенком ночное беспокойство.

— Ничего, все в порядке, — успокоила его Вирджиния. — Появление в доме нового щенка или котенка на некоторое время всегда оборачивается круглосуточной суматохой.

— Да уж, и в самом деле, — уныло согласился Альбрехт. — Но в этом-то, фрейлейн, и заключается вся проблема. Ханнхен спрашивает, как же я смогу заниматься своим основным делом, если мне придется быть и нянькой, и слугой, и привратником, и одновременно партнером Дрозда по играм. И, дескать, если я рассчитываю на то, что у нее найдется время и терпение заниматься этим, то…

— То почему бы вам не доказать ей ее неправоту в данном вопросе? — прервала его Вирджиния, подчиняясь внезапно возникшей мысли.

Альбрехт сокрушенно покачал головой.

— Вы сказали «неправоту», фрейлейн? Да бывало ли когда такое, чтобы всем недовольная женщина оказывалась неправой?

— Возможно, и нет. Но я бы все равно посоветовала вам попробовать, — посоветовала ему Вирджиния. — Поначалу скажите ей, что она полностью права — у вас действительно нет на это времени. А потом как бы предложите ей взять на себя наиболее приятную часть забот о щенке, например, поиграть с ним или выгулять его, когда понадобится, и посмотрите, что из этого получится.

— Я и так знаю, что она мне на это скажет, — скорбным тоном промолвил Альбрехт.

— А вот в этом-то я как раз и не уверена. Во всяком случае, попробуйте.

Альбрехт снова покачал головой.

— Все равно ничего путного из этого не выйдет.

«Так уж ли он оказался прав?» — подумала Вирджиния, когда во второй половине того же дня ненадолго выглянуло солнце и Ханнхен появилась во внутреннем дворике позади дома, вооруженная мячиком и тряпкой для мытья посуды — сменными игрушками для щенка. Глядя на них в окно, Вирджиния даже не расслышала, как сзади к ней подошел Ингрэм.

— Судя по всему, операция «Дрозд» развивается по намеченному плану, не так ли? — спросил он из-за ее плеча.

— Даже и не знаю, что вам сказать, но мысленно стучу по дереву.

Вирджиния обернулась, глянула на него снизу вверх, улыбнулась и постучала суставами пальцев по подоконнику.

— Отлично. Кстати, почему вы так редко это делаете?

— Что именно?

— Улыбаетесь, не имея при этом никакой задней мысли, — проговорил Ингрэм.

Глава 5

Дувшие на протяжении всей недели штормовые ветры оказались последними пароксизмами уходящей зимы, зато сразу после того, как они наконец поутихли, со все большей уверенностью стала заявлять о себе приближающаяся весна.

Наступила Пасха. Унылую грязно-серую гамму красок и отчаянный вой сирен плавающих по реке барж с углем оживили пронзительные цвета и деловой шум прибрежных ремонтных мастерских, начавших подготовку к приему первых отдыхающих и терпеливых рыболовов.

Для Лизель подобные перемены обернулись лишь очередным сезонным увеличением объема работы. Ирма вернулась из Дюссельдорфа, а полковник и фрау Мей — из своего зимнего отпуска. В течение некоторого времени между ними вроде бы велись разговоры о досрочном и непродолжительном отпуске для самой Лизель, однако тем все дело и ограничилось.

Несколько раз давал о себе знать молодой Крис Белл, да и старший Пол также наведался к Вирджинии. Впервые это произошло в тот самый день, когда Ингрэм пригласил Вирджинию понаблюдать за процедурой подвивки к имеющимся виноградным лозам саженцев тех самых селекционных сортов, которые Эрнст привез с собой из Франции.

Прибыв по подсказке Ханнхен с виллы на виноградные склады, Пол застал ее внимательно и даже завороженно наблюдающей за неимоверно скрупулезной хирургической операцией, в ходе которой происходило скрещивание лоз «Вайнберг Рауса» с французскими саженцами.

Когда подошел Пол, Ингрэм стоял рядом с Вирджинией и также наблюдал за ходом работ. Мужчины обменялись взглядами.

— Ваши домашние объяснили мне, где я смогу найти вас, — обратился Пол к Вирджинии. — Надеюсь, не помешал?

— Ну что вы, нет, конечно. — Она представила гостю Ингрэма. После обмена традиционными в таких случаях фразами Пол сказал, указывая на процесс гибридизации:

— Мне еще никогда не доводилось видеть ничего подобного. Что здесь происходит?

Вирджиния подняла взгляд на Ингрэма.

— Можно, я сама попробую объяснить? Заодно и проверим, насколько правильно я все это усвоила.

Когда она закончила свою краткую лекцию, Пол повернулся к Ингрэму.

— Кто в здешних краях является вашим самым заклятым врагом? Наверное, «розиллинея» — она причиняет вам наибольшее беспокойство?

Ингрэм весь напрягся.

— Корневая гниль? Мы никогда не покупаем инфицированный товар!

— Ну, она может передаваться не только через растения, но также и через саму почву.

— Мы тоже не вчера родились. Наша почва всегда содержится в идеальной чистоте.

— Ну и хорошо. Что же тогда еще? Я полагаю, вы регулярно опрыскиваете свои растения?

— На протяжении всего летнего сезона. Против мучнистой росы и милдью. Преимущественно медным купоросом. — Ингрэм довольно неприветливо посмотрел на гостя. — Насколько я помню, Вирджиния говорила, что вы специализируетесь на хвойных растениях? С чего это вдруг такой интерес к виноградарству?

— О, это всего лишь в самом общем, так сказать, ознакомительном плане. Лиственные растения, в том числе виноград, и в самом деле относятся к епархии моего сына. Кстати, именно это — отчасти и привело меня сегодня к вам. — Он повернулся к Вирджинии: — Разумеется, все это лишь городские сплетни, однако в одном из разговоров Кристофер услышал, что некоторое время назад ваш покойный жених опубликовал нечто вроде статьи, в которой изложил результаты своих исследований на тему заболеваний винограда. Кристоферу было бы весьма интересно ознакомиться с ее содержанием, а потому он спрашивает, нельзя ли получить экземпляр этой публикации? Я пообещал ему поговорить с вами об этом.

Вирджиния покачала головой.

— Я об этом ничего не слышала. — И, взглянув на Ингрэма, спросила: — А вы?

Ингрэм кивнул.

— Он и в самом деле написал такую статью — кажется, года три назад, — и она была напечатана. Но где сейчас находится эта статья, я не знаю. С тех пор я ее ни разу больше не видел.

Вирджиния задумалась.

— Может, она есть у Карла Брундта? У него ведь находятся все юридические документы Эрнста. Или… — она повернулась к Полу Беллу, — знаете что, на вилле есть письменный стол, где она тоже в принципе может быть, а потому, если только мне удастся отыскать эту статью, Кристофер будет первым, кто ознакомится с ее содержанием.

— Дело это неспешное, — спокойно проговорил Пол. — Просто эта публикация могла бы отчасти облегчить его работу, вот и все. Можно мне или ему самому заглянуть к вам чуть попозже на неделе и поинтересоваться результатами ваших поисков?

— Да, конечно.

— Благодарю вас, — сказал Пол. — Да, кстати, признаюсь в том, что у меня к вам есть еще одно поручение. Видите ли, мы с Крисом надумали устроить себе день отдыха. Он съездил в «Драхенхоф» и пригласил Лизель сходить с ним сегодня вечером в кино. При этом у нас возник наполовину сформировавшийся план, суть которого заключается в следующем: после кино Крис заедет также и за вами и привезет вас обеих в наш горный лагерь — мы там устраиваем ужин с шашлыком. Что вы на это скажете?

Вирджиния чуть заколебалась.

— А не поздно это будет? Где они собираются смотреть кино?

— Всего лишь в Бад-Хозеле. За вами они заедут где-то в десять, и к вашему прибытию, если все пойдет нормально, я уже успею управиться с приготовлением еды. Ну так как, принимаете мое предложение? Отлично.

На прощанье Пол поднял руку. Ингрэм к тому моменту уже уехал.

Судя по словам Пола, Крису не особенно срочно требовалась статья Эрнста, а потому Вирджиния решила отложить ее поиски «на потом». Ближе к вечеру она позвонила Лизель, чтобы подтвердить свое приглашение на предстоящую увеселительную поездку.

На ее удивление, голос девушки звучал встревоженно.

— Я сказала Крису, что принимаю его приглашение, и когда говорила это, действительно думала, что у меня будет достаточно свободного времени. Но час назад Ирме позвонил Ингрэм и они договорились поехать в Бонн, чтобы пообедать там. Но по вечерам мой отец обычно играет с одной из нас в шахматы, а мама рано ложится спать, предварительно выпив стакан горячего молока…

— Да ты что, Лизель? — запротестовала Вирджиния. — Разве ты не вправе уделить один-единственный вечер себе самой? Они просто не могут не позволить тебе сделать это. Ну, или пусть Ирма…

— Не поедет с Ингрэмом? — договорила за нее Лизель. — Мне бы не хотелось просить ее об этом. Сейчас она поехала в Кенигсграт, чтобы сделать прическу, маникюр и все такое. В общем, нет, не получится.

— А ты, — напомнила ей Вирджиния, — ведь ты же пообещала Крису, у которого даже телефона нет, чтобы предупредить его об отказе. Так что придется, моя милая, тебе все же поехать. Никуда тебе не деться!

Наступившее молчание явно указывало на то, что девушка задумалась; и действительно, через пару секунд она неохотно согласилась, на чем они и распрощались.

Лагерь Беллов был одним из серии подобных построек, предназначавшихся для лесничих, лесорубов и, возможно, для застигнутых темнотой альпинистов. Тепло в избушке поддерживала дровяная печка, свет давала масляная лампа, а воду они приносили из горного ключа, бившего буквально в нескольких метрах от дверей их избушки. К моменту прибытия всей троицы со стороны костра уже доносились аппетитное шипение и аромат поджариваемой свинины. Увидев гостей, Пол перепоручил сыну приготовление пищи, а сам проводил Вирджинию внутрь дома, где они принялись накрывать на стол.

Они провели приятный, дружеский вечер. Ни на минуту не смолкающий шелест сосен за окном, теплый полумрак хижины и контрастирующий с ним холод ночного воздуха, который к моменту расставания поджидал их снаружи, навеял на Вирджинию воспоминания о сказках братьев Гримм. Лизель, которая первой оделась и приготовилась к отъезду, направилась вместе с Крисом к машине. Пол помог Вирджинии надеть пальто.

— Как мне показалось, мое сегодняшнее вторжение оказалось не совсем кстати, — как бы невзначай обронил он. — Интересно, с чего бы это?

Вирджиния отвела взгляд.

— Вы имеете в виду Ингрэма Эша? Простите меня, но он… у него вообще довольно непростой характер.

За разговором Пол потянулся было к своей дубленке, в которой он обычно ездил на машине, однако Вирджиния вдруг запротестовала.

— Думаю, вам самому незачем ехать, — поспешно проговорила она. — Крис вполне в состоянии один развезти нас по домам.

— Ерунда. Конечно же я отвезу вас.

— Прошу вас, не надо!

Продев одну руку в рукав, Пол остановился и устремил на Вирджинию удивленный взгляд.

— Вам действительно не хочется, чтобы я поехал?

— Да, действительно. Крис может сначала завезти меня, а потом проводить Лизель.

— Ну, если вам так угодно. — Пол снял дубленку, секунду поколебался и легонько прикоснулся губами к щеке Вирджинии. — Спасибо за то, что побывали у нас, — сказал он. — Спокойной ночи.

По его реакции на ее слова, а также по тону прощальных слов Вирджиния почувствовала, что ее действия Пол расценил как пусть вежливый, но все же отказ и конечно же понял, что она не просто избавляла его от совершенно ненужной поездки.

Однако, как вскоре выяснилось, беспокоиться ей не стоило, поскольку на протяжении всего того долгого времени, которое она провела перед отходом ко сну, Ингрэм так и не вернулся с обеда, проведенного в обществе Ирмы Мей.

Накануне вечером Вирджиния вторично пообещала Полу поискать среди бумаг Эрнста статью про болезни винограда и на следующий день решила выполнить его просьбу.

Вирджиния открыла массивный письменный стол Эрнста, содержимое которого зародило в ее душе нечто похожее на страх еще тогда, когда Карл Брундт в числе прочих предметов передал ей ключи от него. По странной причине копание в бесхозных бумагах недавно умершего человека показалось ей бестактным вторжением в его прижизненные владения.

На деле же все оказалось гораздо прозаичнее, нежели она предполагала, ибо среди личных записей Эрнста, судя по всему, не водилось чего-то такого, что следовало бы прятать от посторонних глаз. Вирджиния нашла несколько личных писем, которые вполне мог бы прочитать любой человек; пару дневников за прошлые годы, в которые были занесены лишь дни и часы назначенных деловых встреч; какие-то брошюры, рабочие записи, несколько копий небольших по объему статей, а также три или четыре сельскохозяйственных журнала, все датированные одним числом.

Скорее всего, это было именно то, что она и искала. Вирджиния открыла один из журналов, полистала его в поисках статьи Эрнста, благо ее немецкий уже позволял справиться с подобной задачей, и собиралась уже было убрать остальные номера, когда ее внимание привлек выступавший между страницами краешек бумажного листа. Она извлекла бумагу — это оказался стандартный, сложенный втрое лист с напечатанным на машинке одним параграфом текста. Стоявшая под ним дата указывала на то, что текст был написан этой зимой буквально за несколько дней до того, как Эрнст отправился в Ним… чтобы повстречать там Вирджинию… и чтобы обратно уже не вернуться. Внизу стояла собственноручная подпись Эрнста. Текст начинался канцелярским оборотом — «Такова последняя воля и завещание нижеподписавшегося…», причем последующие слова — самые что ни на есть простые и ясные — являлись чуть ли не точной копией слов того самого завещания, по которому Эрнст оставлял Вирджинии все свое имущество. За двумя, однако, исключениями: согласно этому, более раннему документу Эрнст все оставлял Ингрэму Эшу, а кроме того, данный текст, хотя и подписанный самим Эрнстом, не был заверен подписями двух свидетелей, что, насколько она разбиралась в подобных вещах, лишало его юридической силы.

И все же!.. Чувствуя, как бешено бьется в груди сердце, Вирджиния откинулась от письменного стола.

Знал ли сам Ингрэм, что, пробыв одну-две недели в качестве потенциального наследника Эрнста, он затем был вытеснен другим человеком? И знал ли кто-то еще об этом? Например, тот же герр Брундт? Или все остальные, кто с таким недоверием взирали на нее на похоронах Эрнста, да и после них тоже? И потом, если Ингрэм действительно считал себя незаслуженно обиженным Эрнстом, почему же он тогда с таким усердием добивался от нее, чтобы она согласилась принять условия второго завещания?

Возможно, конечно, что ни о чем подобном Ингрэм не знал вовсе. А если и знал, не мог ли он, уговаривая ее остаться, руководствоваться какими-то иными, еще более низкими мотивами, нежели просто стремлением добиться от нее уважения к последней воле покойного? Предположим, он рассчитывал на то, что грядущие неудачи постепенно выхолостят всю ее былую смелость? Или надеялся, что по причине полной профессиональной неподготовленности к такого рода деятельности она со временем устанет и сдастся — в подобных условиях она могла бы с готовностью согласиться продать ему виноградники или сдать в аренду, сделав его фактическим руководителем.

Вирджиния мысленно вернулась немного назад, вспоминая, что однажды Ингрэм шутки ради предположил подобный вариант развития событий и что она отвергла его как явно недостойный памяти об Эрнсте. Что, если все это — правда?

Но этому в корне противоречил другой, поистине донкихотский жест Ингрэма, когда он умышленно скрыл от нее, что может в любой момент расторгнуть контракт и уйти. Так во что же она должна была поверить? Окончательно сбитая с толку и усталая, Вирджиния заперла стол, прихватив с собой журнал и тот самый листок с текстом.

Оказавшись в своей комнате, она снова прочитала, а затем и перечитала его. Определенно, никакой юридической силы это завещание не имело. И все же Вирджиния знала, что не сможет уничтожить этот текст, что прежде обязательно должна показать его Ингрэму и, если выяснится, что ему действительно было известно о наличии подобного документа, снова задать все тот же вопрос: почему?

После всех этих открытий и раздумий Вирджинию больше всего волновало одно обстоятельство, а именно то, что, страшась как самого ответа Ингрэма, так и возможного его ухода от такового, ей, как никогда ранее, было необходимо узнать правду об этом человеке.

Поначалу Пол сказал ей, что, если она все же найдет статью Эрнста, он лично заедет за ней. Однако накануне вечером они вместе внесли некоторые коррективы в этот план и договорились о том, что Вирджиния сама отвезет статью в «Драхенхоф», откуда ее и заберет Крис. Теперь же она определенно порадовалась тому, что согласилась на подобный вариант: пребывая в смятении чувств и мыслей, она не особенно стремилась увидеться с Полом и рассчитывала на то, что прогулка в «Драхенхоф» под теплым и мягким дождем подействует на нее как своего рода бальзам для души.

К сожалению, Лизель дома не оказалось, а потому, объяснив фрау Мей причину своего прихода, Вирджиния собиралась уже было уходить, когда хозяйка дома властно остановила ее:

— Нет, фрейлейн Сомерс, прошу вас остаться. Я давно уже хотела с вами поговорить. Поэтому, пожалуйста, присаживайтесь. Да, вот сюда, а я пока приглашу своего мужа, поскольку речь пойдет не только о моем, но в равной степени и о его деле.

Не говоря уже о том, что в еще большей мере это и дело Лизель — по крайней мере, должно им быть! — именно эта яростная мысль доминировала в мозгу Вирджинии на протяжении последующей четверти часа, в течение которой все трое вели изматывающий спор на тему отца и сына Беллов, невинного ухаживания Криса за Лизель, а также категорического заявления родителей девушки о том, что всему этому следует немедленно положить конец.

— Но ведь Лизель уже девятнадцать лет, не так ли? — заметила Вирджиния со всей решимостью, на которую была способна. — В конце концов, разве вы не хотите, чтобы Лизель влюбилась, вышла замуж и зажила счастливой жизнью в окружении мужа и детей? Хотите или нет?

Фрау Мей холодно кивнула.

— Разумеется. Всему свое время. Когда ей повстречается, как мы надеемся, порядочный мужчина. Но такой мужчина, которого мы, ее родители, знали бы и которому бы доверяли, — уж конечно же не этот молодой английский цыган, приехавший невесть откуда.

— А если я заверю вас в том, что ни сам Пол Белл, ни его сын никакие не цыгане, а вполне порядочные, ученые люди? — возразила она им. — И что я абсолютно уверена в том, что Кристофер Белл отнюдь не развлекается за счет Лизель.

— Но вы, фрейлейн, конечно же не можете знать этого наверняка?

— Ну… нет, конечно, однако…

Фрау Мей удовлетворенно кивнула.

— Вот именно. Не можете. И уж позвольте нам самим судить о том, что является наилучшим для нашей дочери, а также попросить вас впредь не поощрять у нее подобных настроений.

Если до настоящей минуты Вирджиния сидела на предложенном ей хозяйкой дома стуле, то после этих слов она резко вскочила на ноги.

— Никак не могу дать вам такого обещания, — натянуто произнесла она.

— Даже рискуя подобными действиями вынудить Лизель пойти на конфликт между дружбой с вами и ее обязанностями перед нами? Я бы посоветовала вам задуматься над тем, сколь дальновидна подобная позиция.

Эта фраза стала своеобразной парфянской стрелой, которую фрау Мей пустила перед тем, как подала мужу знак, возвещавший о том, чтобы он проводил Вирджинию до дверей.

Так он и поступил; холодно попрощавшись, они расстались, и Вирджиния снова вышла под дождь.

В результате нападок Меев она лишь почувствовала себя уставшей и еще больше встревоженной, а потому, срезав угол по лужайке в направлении главной дороги, была явно не в том настроении, чтобы с должной сердечностью отреагировать на собственное имя, произнесенное устами Ирмы Мей.

Вирджиния остановилась как вкопанная и посмотрела в направлении бревенчатого летнего домика, рядом с которым в шезлонге под многоцветным шерстяным пледом полулежала Ирма Мей.

— Если вам нужна Лизель, то ее нет дома, — проговорила девушка и после некоторой паузы добавила: — А я ничем не могу вам помочь?

— Нет, благодарю вас. Я собиралась кое-что передать Лизель, но вместо нее повидалась с фрау Мей.

Ирма стремительно смахнула со стоявшего рядом с ней стула стопку журналов в броских обложках и похлопала ладонью по его сиденью.

— Нет, спасибо, мне надо возвращаться, — сказала Вирджиния.

— Ерунда. Идите сюда и спрячьтесь от дождя, — уверенно проговорила Ирма и, когда Вирджиния нехотя подчинилась, добавила: — Так вы видели мою родительницу? Да?! И после этого вышли оттуда живой?

— Живой? Что вы хотите сказать? — резким тоном спросила Вирджиния, хотя и так уже догадалась, что та имела в виду.

— Только то, что они заимели на вас зуб, причем не беспричинно. Все дело в Лизель, правильно? Ведь она знала о том, что вчера вечером я встречалась с Ингрэмом, однако, несмотря на это, также вздумала уехать. Более того, домой она вернулась уже за полночь, что на нее в общем-то совсем не похоже.

— Было еще совсем не поздно, — резко осекла ее Вирджиния. — И вообще, что такого сделала Лизель? Сходила в кино в Бад-Хозеле, затем остаток времени провела с Крисом Беллом, его отцом и мной в их лагере, после чего они же отвезли ее домой. Разве не так?

— О да. Однако, если посмотреть на случившееся их глазами — родительскими, — то получается, что Лизель проводит свое время в обществе весьма сомнительных личностей.

— И они конечно же не могут быть неправыми, не так ли?

— Вплоть до настоящего времени Лизель ни разу не усомнилась в их правоте.

— И вот сейчас, когда она осмелилась на какую-то малость взбунтоваться, опробовать собственные крылья, они вздумали во всем обвинить меня?

— А как же им следовало поступить? В конце концов, если разобраться, то разве вы все четверо не организовали нечто вроде совместной охоты?

— Совместной охоты! — насмешливо произнесла Вирджиния. — Боюсь, что Крис и Лизель встречались друг с другом не более дюжины раз, тогда как я виделась с его отцом всего дважды.

— Днем и ночью, — в тон ей добавила Ирма. — Впрочем, это уже ваша проблема, тогда как легкомыслие Лизель — наша.

— Легкомыслие! — снова взорвалась Вирджиния. — А вам не приходит в голову мысль о том, что она… что они оба могут быть влюблены друг в друга?

— Ну, со стороны Лизель это очень даже возможно, — вкрадчивым тоном согласилась Ирма. — То-то она в последнее время ходит с мечтательным видом, прямо сама не своя. И все же вы не вправе винить моих родителей за их желание заблаговременно уберечь дочь от тех последствий, которые наверняка будет иметь это увлечение — ведь для парня все это лишь летний роман, который продлится ровно столько времени, сколько он сам пробудет в наших местах. Чего уж там, у этих типов — что у вашего рыцаря, что у его сынка — даже адреса толкового и то нет, а потому они могут в любой момент сняться с места и бесследно исчезнуть. И что тогда делать нашей Лизель?

— Даже если это и случится, в чем я лично сильно сомневаюсь, то Лизель и тогда сможет сохранить свою любовь, которую, как я думаю и надеюсь, она испытывает в настоящее время. — И, вспомнив про то, что нападение является лучшим способом обороны, добавила: — Кроме того, мне очень хотелось бы знать, действительно ли полковник и фрау Мей уверены в том, что пекутся именно о счастье Лизель, а вовсе не о том времени, которое она, по их мнению, тратит на встречи с Крисом?

— У вас нет права предполагать подобное! — с хмурым видом произнесла Ирма.

— Прошу прощения, — едко проговорила Вирджиния. — И все же ваши доводы лишь утвердили меня в собственном мнении, а именно в том, что ваши родители не видят никакой опасности в Ингрэме, зато отчетливо различают ее в образе Криса Белла. Причем опасность не по отношению к самой Лизель. Отнюдь — скорее к своему собственному образу жизни…

— То есть, если вы решите, что они и в самом деле так настроены, то сделаете все от вас зависящее, чтобы доказать Лизель их неправоту, да? — подсказала Ирма.

Вирджиния встала и глубоко засунула в карманы плаща сжатые в кулаки руки.

— Я не знаю. В принципе, могла бы. Во всяком случае, я дала понять фрау Мей, чтобы она не рассчитывала на мое обещание посодействовать разрушению союза между Лизель и Крисом.

Повернувшись, Вирджиния вышла из-под навеса возле летнего домика.

— Кстати, насчет Ингрэма, — бросила ей в след Ирма, заставив оглянуться. — Он никогда не променяет свою свободу на что-то… безнадежно скучное — вне зависимости от того, какая ходит о нем молва…

Ирма снова откинулась в шезлонге и сомкнула веки. Несколько секунд Вирджиния всматривалась в безжизненную маску ее лица, затем развернулась и, высоко подняв голову, нарочито медленным и размеренным шагом стала удаляться от домика, хотя каждый звенящий от напряжения нерв настойчиво побуждал ее перейти на бег.

Вернувшись на виллу и ожидая прихода Ингрэма, Вирджиния попыталась заставить себя сосредоточиться на какой-нибудь рутинной канцелярской работе, однако если ей и удалось подобным образом на несколько минут расслабиться, то затем в голове снова начали биться все те же мысли, на которые намекала Ирма.

В самом деле, если Ирма была в курсе слухов о том, что Ингрэм рассчитывал унаследовать от Эрнста его хозяйство и теперь лишь тянул время, выжидая, когда Вирджиния окончательно впадет в уныние и разочарование, то те же слухи должны были донести до нее и другую весть, доподлинно известную самому Ингрэму, — о том, что в самый последний момент она все же потеснила его на этом поприще. А ведь она поверила ему, когда он, взывая к верности и долгу перед покойным Эрнстом, уговаривал ее остаться! Так что же все-таки было правдой в отношении этого человека? Чему она могла верить?

Час спустя, когда появился Ингрэм, Вирджиния по-прежнему сидела в их кабинете.

— Я хотела бы кое о чем вас спросить, — сказала она. — Вы можете уделить мне немного времени?

— Нет, — ответил Ингрэм, все так же сидя, склонившись над столом и не поднимая взгляда.

— Извините, но это очень важно. Боюсь, что вам все же придется выкроить несколько минут — пожалуйста.

Он выпрямился и обернулся.

— О'кей. Как прикажете. Вы же босс.

— Речь идет вот о чем. — Вирджиния приподняла бумагу, не протягивая ее Ингрэму. — Я нашла это в столе Эрнста, когда по просьбе Криса Белла искала опубликованную им статью. — Вирджиния наконец протянула ему текст. — Содержание говорит само за себя.

Ингрэм пробежался взглядом по листу, посмотрел на Вирджинию и сказал:

— Пожалуй.

— Скажите, вы знали — пусть не о том, что Эрнст в конце концов решил отобразить все это в письменном виде, а хотя бы в принципе, — что прежде, чем я… чем повстречать меня, он намеревался оставить имение именно вам?

— Он говорил мне об этом. А почему вы спрашиваете?

— И другие тоже знали? Ну, рабочие на виноградниках? Франки? Жители Кенигсграта?

— Вполне допускаю. Хотя, как мне представляется, это их в общем-то совершенно не касалось — как, впрочем, и вас. В конце концов Эрнст все же не оставил имение мне, а завещал его вам. Так в чем именно состоит ваша проблема? Или вы намерены добиваться моей крови только лишь за то, что я не предупредил вас о том, что в глазах окружающих вы представлялись не только безнадежным дилетантом в области виноградарства, но также жестоким узурпатором моих прав? И теперь вы утверждаете, что я должен был подробно обрисовать вам ваше положение? Так?

Вирджиния прикусила губу.

— Не совсем так.

— Как же?

— Просто… — заколебалась она. — Согласитесь, это ведь нечто большее, нежели ваши усилия уговорить меня остаться исключительно по причине нашей с вами моральной ответственности перед Эрнстом — я ведь поверила тогда вашим словам. Теперь же, в свете всего происшедшего и узнав, что менее чем за неделю до встречи со мной Эрнст вчерне набросал проект завещания в вашу пользу, я сильно сомневаюсь в искренности тех ваших слов.

Ингрэм задумался над ее фразой.

— Понятно. А скажите, вам никогда не приходило в голову, что если бы я действительно захотел занять по отношению к вам не вполне честную позицию, то, скорее всего, попросту поскорее помахал бы вам ручкой?

— Пожалуй, нет, если… Определенно нет, если, как я в шутку думала некоторое время назад, вам было выгодно мое решение остаться.

— Выгодно? Мне? — резким тоном отозвался Ингрэм. — Это в каком же смысле — выгодно?

— Ну, возможно, в том смысле, что вы испытали бы удовлетворение, дождавшись того момента, когда я настолько разочаруюсь в своем решении, что прокляну тот день, когда приняла его, и расторгну контракт с вами путем либо продажи всего имения, либо сдачи его вам в аренду, после чего уберусь отсюда восвояси.

— Иными словами, вы полагаете, что я мог бы испытать эдакое извращенное удовольствие, позволив вам стать палачом самой себя?

— Ну, что-то в этом роде. Или, — тут же поправилась Вирджиния, вспомнив про намек Ирмы, — даже больше того: вам было бы приятно, как какому-то оппортунисту, занять выжидательную позицию, покуда я сама с радостью не предоставлю вам право полного контроля над имением.

— Гм-м. Довольно гнусненькое намерение с моей стороны, вы не находите? — сухо произнес Ингрэм. — Но все же уголовно ненаказуемое. А кстати, разве, будучи вашим управляющим, я не должен был и так сохранить за собой полный контроль над имением?

— Да, — согласилась Вирджиния и неожиданно для себя почувствовала, что как-то незаметно их роли поменялись и теперь он атаковал ее, тогда как ей оставалось лишь защищаться.

— Так все же, в чем, по-вашему, конкретно заключалась моя выгода? Мои интересы достаточно надежно защищал контракт, срок которого истекает лишь через несколько лет; у меня сохранялись предусматриваемые им права управляющего, которые вы, в свою очередь, были не вправе опротестовать. Так какая же в таком случае мне была разница, останетесь вы здесь или отправитесь загорать на пляжи Ривьеры или куда-нибудь еще?

Ингрэм сделал паузу, устремив на Вирджинию долгий оценивающий взгляд, и пододвинул ей стул.

— Знаете что, — терпеливо проговорил он, — оставьте эту вашу роль ангела-мстителя, а вместо этого присядьте и послушайте меня, пока я стану вкратце излагать вам собственную позицию. Но только на сей раз постарайтесь действительно поверить мне, хорошо?

— Попробую, — произнесла Вирджиния довольно смиренным тоном.

— Разумеется, я знал, что рано или поздно у вас появятся все эти «зачем» да «почему», и когда это произошло, я прямо сказал вам про наше с вами общее чувство ответственности перед покойным Эрнстом. Можете мне поверить, что это была чистая правда. Затем, если мне не изменяет память, мы заключили с вами нечто вроде договора о мире, в результате чего я пришел к выводу о том, что мы понимаем друг друга. А потому я хочу знать, кто, какой человек после всего этого начал подпитывать ваши сомнения относительно моих мотивов?

Вирджиния сделала глубокий вдох.

— В сущности, никто, — солгала она. — Просто я нашла вот это, — она указала на бумагу, которую по-прежнему держал в руке Ингрэм, — после чего начала задаваться всякими вопросами и в итоге поверила в худшее. — И нерешительно добавила: — Простите меня.

— Надеюсь, мои слова хотя бы немного прояснили ситуацию?

— Да, спасибо вам.

— Ну и хорошо. А коль скоро сей документ теперь имеет даже еще меньшее значение, чем прежде, я прошу вашего разрешения на то, чтобы уничтожить его. Ну как?

Вирджиния кивнула, и Ингрэм разорвал лист на мелкие части, которые затем опустил в пепельницу. Когда их коснулось пламя его зажигалки, Вирджиния заметила:

— А если бы я не поверила в ваши доводы насчет нашего морального долга перед Эрнстом — что тогда?

— В общем-то это чисто гипотетический вопрос, однако скажу, что в таком случае, как я полагаю, мне пришлось бы найти более убедительный аргумент.

Преисполненная чувства глубочайшего облегчения, Вирджиния осмелилась даже пошутить.

— Например, что бы вы сделали? Приковали бы к моей ноге ядро на цепи?

Ингрэм, который уже снова повернулся к своему письменному столу и принялся копаться в лежавшей на нем корреспонденции, ответил через плечо:

— Вы бы немало удивились, узнав, что именно я бы сделал… Вот ведь незадача, вы не знаете, куда подевался последний счет от Эркмана?

— Его здесь нет — я его уже подшила.

Найдя нужную бумагу, Вирджиния протянула ее Ингрэму.

— Спасибо. — Приняв счет из ее рук, он направился к выходу, сосредоточенно читая на ходу текст и полностью утратив к ней какой-либо интерес.

Оставшись одна, Вирджиния вытряхнула остывший пепел в корзину для бумаг и вытерла пепельницу, превратив эту процедуру в некое символическое очищение собственных мыслей об Ингрэме от порочного налета.

Глава 6

Как вскоре выяснилось, Ингрэм предпочел ограничиться выражением весьма сдержанной симпатии в отношении романа Лизель с Крисом Беллом.

— Если вас интересует мое мнение, то я бы не советовал вам становиться на чью-либо сторону и вообще вмешиваться в это дело, — заявил он Вирджинии.

— Боюсь, я уже дала понять Меям, что встала на вполне конкретную сторону.

— Что, как мне представляется, было весьма опрометчивым шагом.

— Ну тут уж я ничего не могу поделать. И потом, вы же сами, причем еще до моей встречи с Лизель, сказали мне, что ее положение в родительском доме ничуть не лучше того, в котором находилась Золушка, — напомнила Вирджиния.

— Да, но при этом она была вполне счастлива — беззаботна. И если впоследствии выяснится, что молодой Белл отнюдь не является ее потенциальным принцем, вас ожидают укоры с обеих сторон, не так ли?

Вирджиния предпочла не отвечать на этот вопрос прямо.

— Да, если не считать того, что это вполне устроило бы супругов Мей — равно как и Ирму Мей, — язвительно заметила она. — Я совершенно не могу понять, почему все вы считаете интерес Криса к Лизель чем-то несерьезным. С его стороны это никакая не авантюра, а в Англии его ждет серьезная и перспективная работа. Почему же мы тогда должны отвращать их друг от друга?

— Возможно, потому, что на целесообразность подобного шага указывает общеизвестная статистика подобного рода отпускных романов, — заметил Ингрэм.

— Чепуха. Далеко не все они лопаются как мыльные пузыри, — парировала Вирджиния.

— Короче говоря, несмотря ни на что, в данном деле вы по-прежнему намерены играть роль свахи, да? — спросил Ингрэм и после паузы добавил: — Как бы то ни было, прежде чем вы примете окончательное решение и дальше продолжать конфликтовать с родней Лизель, я надеюсь, вы позволите мне предложить вам организовать своего рода поход мира в «Драхенхоф». Что вы на это скажете? Поедете?

Вирджиния покачала головой.

— Боюсь, что не смогу. Я не вправе вовлекать вас в это дело. Да и потом, после всего того, что я наговорила им тогда, у меня нет никаких оснований рассчитывать на их радушный прием.

— Вы меня уже вовлекли в это дело, — терпеливо проговорил Ингрэм. — А кроме того, в данном случае речь идет не о попытке извлечь из гостеприимности Меев какую-то личную пользу. «Драхенхоф», как вам известно, является отелем, открытым не только для его постояльцев, так что вы окажетесь в нем всего лишь в качестве моего гостя за обедом через пару дней? Что вы на это скажете?

Вирджиния кивнула в знак согласия. И надо же было случиться такому, что до очередного разговора с ним на эту тему ей позвонил Пол Белл, пригласивший ее на обед в одном из боннских ресторанов.

Не имея достаточно убедительного повода для отказа, Вирджиния приняла его приглашение, на что Пол, явно обрадованный, заявил:

— Я возьму напрокат машину, которая будет достойна вашей особы, Кстати, как насчет того, чтобы поехать сегодня же?

— Сегодняшний вечер меня вполне устраивает, и я буду с нетерпением ждать нашей встречи, — ответила Вирджиния.

Все утро она провела в приятных терзаниях по поводу своего наряда. Кроме того, во время этой встречи она рассчитывала услышать мнение Пола относительно более чем просто легкомысленного флирта между Крисом и Лизель. Но затем, когда перед ленчем в столовую зашел Ингрэм, она неожиданно услышала от него:

— Так вот, насчет нашей поездки. На сегодняшний вечер я заказал для нас столик в «Драхенхофе». Вас устраивает это время?

— Сегодня? — встревоженным эхом отозвалась Вирджиния. — Ой, извините, но только не сегодня. Я уезжаю… в Бонн, на обед с Полом Беллом.

Ингрэм нахмурился.

— Вы же знали, что нам предстоит это мероприятие.

— Но я не знала, когда именно. А потому и не сочла возможным отказаться.

Ингрэм ничего не ответил, уселся за стол и принялся есть, но затем как бы вскользь обронил:

— Очередная вечеринка при участии Лизель и этого ее парня?

— Об этом Пол мне ничего не сказал. Насколько я его поняла, там будем только он и я.

— А, значит, тет-а-тет? Ну что ж, мило. Полагаю, вас это вполне устраивает?

Несмотря на то, что это не вполне соответствовало действительности, Вирджиния сочла возможным согласиться:

— Думаю, что да. Если все пройдет так же, как и в прошлый наш вечер, то это будет просто чудесно. Мне, конечно, очень неудобно, что так получилось, однако если вы и в самом деле считаете, что мне следует заняться умиротворением Меев, то я готова поехать к ним в любой другой вечер.

— Да, разумеется, когда вам будет угодно. А в общем-то это была просто моя идея, не более того…

Вечер и в самом деле удался на славу. Ресторан, выбранный Полом для этого вечера, оказался шикарным заведением. И все же больше всего Вирджинию тронуло то обстоятельство, что к их приходу на столике напротив ее места лежал маленький букетик фиалок, покоившихся на подушечке из мха и источавших сладковатый запах.

— О, какие милые! — воскликнула она и вдохнула в себя аромат цветов.

Пол был польщен ее реакцией.

— Понравились? А знаете, сначала я хотел было остановиться на орхидеях, но затем подумал, что вы предпочтете что-то более спокойное, чтобы хоть чуточку компенсировать и умерить окружающую нас кричащую роскошь.

— Так оно и есть, — согласилась Вирджиния, принимая из рук стоявшего наготове официанта булавку, которой она прикрепила букетик над глубоким вырезом своего вечернего платья.

Сделав заказ для обоих, Пол продолжал:

— Как вы считаете, могли бы вы позволить себе ежедневно наслаждаться подобной, с позволения сказать, диетой?

— Верх роскоши и притом каждый день? — со смехом переспросила Вирджиния. — Нет, конечно. Многие ли могут такое себе позволить?

— Масса, я полагаю, если судить по перечню блюд в меню. Ведь все они порождены спросом. Но сами вы не посчитали бы себя вправе так поступать, да?

Пол улыбнулся.

— Судя по всему, ваша домашняя логика никак не допускает подобного поведения, — сказал он и, несколько минут спустя, добавил не совсем в той же связи: — Ну как, довольны вы своей нынешней жизнью? Вам нравится то, чем вы занимаетесь?

Вирджиния уткнулась взглядом в тарелку.

— Очень, — ответила она.

— И вы считаете, что можете навсегда осесть в Германии… в Кенигсграте… в «Вайнберг Раусе»?

— Но я ведь и так уже осела здесь, — заметила она.

— Ну, я бы этого не сказал, во всяком случае, пока вы не вышли замуж. И потом, вы же англичанка. Разве вы мысленно не представляете себе такие обстоятельства, когда вам захотелось бы вернуться назад?

Она покачала головой.

— Не думаю. Англия — моя родина, и иногда я действительно с некоторой грустью вспоминаю про все то, что меня там окружало. Но вы же знаете, что сюда я приехала после долгого пребывания во Франции, и хотя вы можете сказать, что теперь, после полученного наследства, я стала настоящей помещицей, на самом деле мне хотелось бы сделать все от меня зависящее, чтобы как следует поработать в своем поместье.

— Если они вам это позволят, — спокойно произнес Пол.

— Позволят? Мне? — резко переспросила Вирджиния. — Кто позволит?

— Ну, все эти твердолобые консерваторы, для которых ваше появление явилось самым настоящим шоком. Взять хотя бы вашего управляющего, этого Эша.

— Свое дело он знает от «а» до «я», тогда как я в этих вопросах остаюсь «зеленым» новичком, который пока лишь учится.

Позже, когда они сидели за чашкой кофе, поданного на крытой танцевальной веранде, располагавшейся позади главного зала, Вирджиния решила, что настало время коснуться темы, связанной с Лизель и Крисом.

— Надеюсь, вам известно, что родители Лизель косо посматривают на их продолжающиеся контакты? — спросила она.

— Да, судя по словам самого Криса, его там откровенно недолюбливают, хотя мне и не вполне понятно, что конкретно эти люди имеют против него.

— Если разобраться — ничего особенного, — сказала Вирджиния. — Просто они считают, что в одно прекрасное утро Лизель может проснуться и обнаружить, что осталась одна. Впрочем, я уверена, что на самом деле они лишь опасаются, не нарушит ли этот роман привычного ритма той работы, которую доселе с такой беззаветностью выполняла для них Лизель. Мне лично это кажется несправедливым. Девушка имеет полное право на свою первую любовь, на какие-то мечты и на то, чтобы, предавшись им, отложить чуточку в сторону все остальные дела. И поэтому, когда Меи принялись выговаривать мне за то, что я якобы поощряю этот роман, я прямо и без обиняков заявила им об этом.

— То есть вы взяли на себя функцию защиты прав Лизель?

— Они сами возложили на меня эту функцию, и это не могло оставаться без ответа!

Пол кивнул — медленно и задумчиво.

— Возможно, так оно и есть. Хотя я не вполне уверен в том, что, поссорившись с этими людьми, вы оказали Лизель или Крису большую услугу.

— Именно это они мне и сказали, — неохотно признала Вирджиния. — И Ингрэм тоже…

— Ингрэм Эш? — резко переспросил Пол. — Вы и его записали в число своих союзников?

— Пыталась, хотя он и не проявил особого энтузиазма. Но зато я рассчитывала на вашу поддержку.

Пол улыбнулся.

— Возможно, у них все и так образуется, и на почве родительской оппозиции пышным цветом расцветет юная любовь.

Когда они вышли из ресторана и вернулись к машине, Пол показал ей светящийся циферблат своих часов.

— Последний паром уже ушел, так что нам придется воспользоваться мостом, который расположен ниже по течению.

— Это в Карлинсбаде, в десяти километрах отсюда, да? — спросила Вирджиния.

— Да, к чему надо прибавить еще десять километров возвращения по противоположному берегу, — кивнул он. — Впрочем, какое это имеет значение? Ведь это же наше с вами время, не так ли?

На небе появилась запоздалая луна, и в какой-то момент, заметив ее, проплывающую сквозь толщу облаков, Вирджиния не удержалась от восторженного восклицания.

Пол притормозил машину, съехал с дороги и остановился под сенью вездесущих подстриженных лип, от которых исходил резкий сладковатый запах. Он, в ленивом жесте подняв руку, сорвал с ближайшей ветки молоденький зеленый листок. Аккуратно разглаживая его на своем колене, Пол заметал:

— Вы не слышали — есть такое местное поверье, предписывающее любой ценой не допускать, чтобы на тебя упал такой листик?

У Вирджинии внезапно перехватило в груди… от воспоминания.

— Вы имеете в виду, что если он упадет на вас и прикрепится к какому-нибудь месту, то вы станете… уязвимым, да?

— Именно так — уязвимым перед любым видом оружия, которое изберет против вас ваш враг, — добавил Пол.

— Да, я слышала. Своими корнями это поверье уходит в легенду о Зигфриде.

— Получается, что оно пережило несколько веков, — сказал Пол, смахивая листок с колена. Спустя некоторое время он спросил:

— Скажите, почему вам так страстно хочется, чтобы Лизель не упустила радости своей первой любви?

Вирджиния продолжала смотреть в сторону реки.

— Ну, мне просто кажется, что никто не должен быть лишен этой радости, тем более когда ее предлагают. Вы не согласны?

— Знаете, если судить по тому, что вы рассказали мне о себе, можно предположить, что и вы когда-то были в таком же положении по отношению к своим родителям, в котором сейчас оказалась Лизель.

— Не совсем так. Мои родители были почти стариками, да и характером поспокойнее, чем любой из этих Меев. Кроме того, и я сама была постарше Лизель, когда на меня легла обязанность ухаживать за ними. И передо мной не маячила перспектива конфликта, который теперь угрожает Лизель, если у них и впрямь получится что-то серьезное.

Пол слегка повернулся на своем сиденье и недоверчиво улыбнулся; при этом взгляд его был красноречивее любых слов.

— Да полно вам! За все эти годы у вас не было ни одного любовного увлечения?

— Такого, которое потребовало бы от меня принятия трудного решения, — ни одного.

— А Эрнст Раус? Как же с ним?

Она покачала головой.

— Я не была влюблена в Эрнста. И не собиралась выходить за него замуж. Именно это и заставило меня усомниться в целесообразности принятия его наследства. Кстати, я и в самом деле наверняка отказалась бы от него, если бы Ингрэм Эш не убедил меня в том, что на мне лежит моральное обязательство перед Эрнстом принять имение.

— Пожалуй, так оно и есть, — согласился Пол. — Раус определенно хотел, чтобы вы его приняли, и я не считаю, что вы должны терзать себя муками совести за то, что не любили этого человека. Кстати, равно как и излишне переживать за судьбу Лизель. Она очаровательное дитя, но представим все же, что у них с Крисом по какой-то причине ничего не получится. Ну и что такого? У каждого из них вся жизнь впереди, и они еще смогут повстречать свою вторую любовь — или позднюю первую, — которая окажется столь же сладостной и сильной. Вы так не считаете?

— Я… даже и не знаю.

— А я знаю. — С этими словами Пол полностью повернулся к Вирджинии и, положив обе руки ей на плечи, заставил ее также посмотреть ему в лицо. — Я знаю, — с ударением и настойчивостью повторил он, — по крайней мере, то, что касается второй любви. А вы, смею надеяться, — поздней первой?

Вирджиния понимала, что Пол не мог не заметить, как напряглись ее плечи, сопротивлявшиеся его нажиму. Почувствовав себя крайне неловко, она все же заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.

— К вам, Пол, — нет. Извините меня. Мы ведь почти не знаем друг друга. Пара совместно проведенных вечеров да случайная встреча в городе…

— Которые стали для меня поистине знаменательными событиями. Ведь это позволяло мне просто увидеть вас! Да и потом, настоящая любовь просто случается! Как случилось это со мной. Но, увы, не с вами. Не с вами, так ведь?

Она безмолвно покачала головой.

— А это не потому, — отважился предположить Пол, — что я предлагаю вам всего лишь свою вторую любовь?

— Нет. Нет, — заверила его Вирджиния. — Пожалуйста, даже не смейте думать так. Да и потом, слишком мало времени прошло после… смерти Эрнста, — робко добавила она, прекрасно понимая, что кривит душой.

Слегка покачав головой, Пол дал ей понять, что также понимает это.

— Вы же сами сказали, что не любили Эрнста Рауса, — напомнил он. — А потому как же может быть предательством по отношению к нему ваша любовь к другому мужчине — ранняя она будет или поздняя? — И, не дожидаясь ответа Вирджинии, почти вплотную приблизился к ее лицу и пристально вгляделся в глаза. — К сожалению, вы так и не высекли для меня ни малейшей искорки надежды.

Оказавшись у виллы, Вирджиния поблагодарила Пола за приятно проведенный вечер и попросила его не выходить из машины. Однако он все же сделал это, а затем в ответ на ее нерешительное «Не хотите ли…», подразумевавшее приглашение войти в дом, лишь покачал головой.

— Думаю, что не стоит этого делать, — сказал он. — Вы меня понимаете?

— Ну конечно, — с явным облегчением произнесла Вирджиния.

— Но я ведь не окончательно испортил вам впечатление от проведенного вечера? Мы сможем еще когда-нибудь повторить это — или что-то подобное?

— Если вы пригласите меня.

— Я обязательно вас приглашу, — произнес он, после чего уехал.

В доме стояла тишина. Через застекленную дверь офиса в холл пробивался свет, и она увидела тень шагающего по комнате Ингрэма. Когда стало ясно, что он не услышал ее прихода, она также решила не заходить в кабинет. Вместо этого лишь на минутку заглянула к Дрозду — шерстяному комочку, безмятежно спавшему в своей корзине, — после чего так же неслышно отправилась к себе в спальню. Однако уснула она не скоро — на память то и дело приходили воспоминания о сегодняшнем вечере, о ней самой и о Поле.

Что и говорить, он был добрым и компанейским человеком, готовым любить ее и очень рассчитывавшим услышать с ее стороны чувственный отклик. Вирджиния твердо знала, что где-то в глубине ее естества по-прежнему дремлет страсть, жаждущая проявить себя, желание ответить на магию мужского влечения и поклонения. Но только не Пола, которому, в отличие от того же Ингрэма Эша, не удалось даже прикоснуться к обостренному нерву ее гордости, вынужденного любопытства или стремления защититься.

Ингрэм… Его образ возник, несмотря на все ее мысли о Поле, — появился и повлек за собой неизбежные сравнения. Ей нечего было предложить Полу, кроме разве лишь дружбы и благодарности за дружбу, и она сильно сомневалась в том, что какие-то его слова смогут вызвать в ее душе столь же сильное смятение, которое вызывали самая банальная похвала или, напротив, укор со стороны Ингрэма.

И совсем уже на границе сна пришла еще одна мысль: «Кажется, есть какое-то слово, созданное для обозначения подобного состояния… Стимул любви-ненависти, так, кажется, это называют… Не поздняя любовь, а именно — любовь-ненависть. А это не одно и то же. Совсем не одно и то же…

То беззаботное «когда вам будет угодно», произнесенное Ингрэмом при их последней встрече, судя по всему, на деле означало просто «никогда». С тех пор он так и не возвращался к своей идее выступить в роли некоего посредника между нею и Меями, зато Лизель стала чуть ли не демонстративно и регулярно встречаться с Крисом, причем встречи эти, как подозревала Вирджиния, лишь крайне редко носили случайный характер.

Наступил июнь. Ночи по-прежнему стояли теплые, тогда как в дневное время небо покрывали редкие облака.

По предварительным, хотя и весьма сдержанным оценкам, урожай обещал быть неплохим — но это в будущем, тогда как сейчас следовало начать подготовку к традиционному Празднику виноградного цветка. Какой бы урожай ни ждал их впереди, жители Кенигсграта намеревались повеселиться вволю.

Вирджиния поинтересовалась мнением Ингрэма на этот счет.

— То есть они устраивают праздник даже в тех случаях, когда цветки побило морозом или опыление пошло насмарку?

— А почему бы нет? В сущности, для них он является идеальным и к тому же освященным в веках поводом немного пображничать и погулять. Только теперь, — добавил Ингрэм, — уже не «они» устраивают праздник, а мы.

— Как это «мы»? То есть что, «Вайнберг Раус»? А я думала…

— Что это будет очередной шутовской карнавал? Нет, не совсем. Ведь спонсором-то его будете выступать именно вы.

— Я?

— Да, по отношению к своим же работникам. В данном случае он скорее напоминает не карнавал с шутами, а английский Праздник урожая.

Сразу после того, как владельцы виноградников договорились о конкретной дате праздника, началась его активная подготовка.

В мыслях о своем предстоящем выступлении Вирджиния провела немало тревожных часов, однако, когда Ингрэм поинтересовался у нее, как идет подготовка, она заявила ему, что надеется все же мобилизовать все свои познания в немецком, чтобы выразить несколько собственных мыслей.

Из нарядов она остановила свой выбор на бледно-сером шелковом платье с длинными рукавами, туго перетянутом в талии серебряной лентой с вышитым узором. Надеть это платье Вирджинии посоветовала Лизель, которая не утерпела и навестила ее накоротке во время процедуры одевания.

— Ну хотя бы на сегодняшний вечер распустите волосы, — попросила девушка.

Вирджиния, которая уже собрала их, чтобы уложить в пучок, на секунду заколебалась, но тут же покачала головой.

— Нет, не могу.

— Но почему?

Вирджиния глянула на свое отражение в зеркале и сказала:

— Овца, нарядившаяся под ягненка, — вот почему.

Ей пришлось все же объяснить Лизель смысл произнесенной фразы, после чего та, однако, категорически возразила:

— Чепуха! Вы что, чья-то бабушка, да? — И, схватив щетку для волос, принялась расчесывать упавшие на плечи волосы Вирджинии. Удовлетворенная, она отступила на шаг, полюбовалась достигнутым результатом, а затем, глянув на часы, тихо вскрикнула.

— Ой, мне пора! Мы ждем на обед весь местный туристический клуб. И только попробуйте после моего ухода тронуть волосы! — угрожающим тоном предупредила она хозяйку дома.

Несколько минут Вирджиния сидела в полной неподвижности, глядя на себя в зеркало. (Лорелея. Небрежно произнесенный Ингрэмом вопрос насчет того, почему она так редко распускает волосы — «Зачем прятать в пучке такую красоту?..») Вместо того чтобы потянуться к заколкам, она уложила свободно свисавшие пряди за уши, после чего скрепила их серебристыми пряжками, хорошо гармонировавшими с вышитой отделкой ее пояса. Покончив с одеванием, она спустилась в холл, где ее уже поджидал Ингрэм.

Он внимательно наблюдал за тем, как она сходит по лестнице. Вирджиния с явным удовольствием отметила промелькнувшее в его глазах одобрение.

Именно Ингрэм, а не Пол был сейчас ее точкой опоры. Ингрэм, где бы он ни находился, его голос, его взгляд, его вторжение в ее мысли — все это приобретало теперь особое значение и важность, которые она ранее отвергала, стремясь сохранить душевное спокойствие.

Ибо ни один человек на земле не должен был стать для нее столь же важным, как… Но тут она сознательно оборвала свою мысль и, подчиняясь магнетизму этого человека, расправила плечи, и отправилась вместе с ним продолжать праздничный вечер.

В ожидании предстоящего выступления Вирджиния почти не притронулась к еде.

Когда было подано последнее блюдо и вино уже лилось рекой, Ингрэм произнес несколько приветственных слов, вызвавших одобрительные аплодисменты и восторженный свист аудитории. Затем настала очередь Вирджинии, которая поднялась, окруженная тишиной, внезапно наступившей и по контрасту с недавним шумом казавшейся еще более пугающей.

Поначалу ее голос скорее походил на нервный хрип. А потом как-то внезапно Вирджиния осознала, что овладела вниманием уже всей аудитории, и когда она снова села на свое место, раскрасневшаяся и одновременно успокоившаяся, по рядам гостей прокатился негромкий ропот — дружелюбный, приветливый, явно одобрительный.

На секунду повернувшись к Ингрэму, она робко улыбнулась.

— Ну как, все в порядке?

— Все в порядке? — Ударение, сделанное им на последнем слове, было красноречивее любого ответа, и все же он добавил: — Моя дорогая, вы были просто великолепны! — После чего внезапно и совершенно неожиданно нащупал под столом ладонь Вирджинии и крепко пожал ее.

Но это было лишь первым из чарующе-пьянящих сюрпризов, уготованных для нее в тот вечер. Следующий появился по сигналу Ингрэма, который он послал вдоль столов, вскоре после чего в том месте, где сидел Вилли Шмидт, началась небольшая суматоха. Через несколько секунд сам Вилли встал из-за стола и с торжественным видом прошествовал к Вирджинии, держа перед собой на уровне груди раскрытую коробку для цветов, чтобы все присутствующие могли видеть лежавший в ней на подушечке из мха венок из настоящих виноградных листьев и цветов, прикрепленный к серебряному обручу. Ингрэм встал, взял венок из рук паренька и высоко поднял его над головой Вирджинии, как бы спрашивая мнение аудитории, после чего под одобрительный рокот «Да, да, теперь вы — наш человек» водрузил цветочную диадему на ее голову.

Нервным жестом прикоснувшись к венку, Вирджиния посмотрела на него.

— Какой красивый! И это мне?

Он кивнул.

— В соответствии с этой же традицией Эрнст всегда получал коробку сигар.

— О! А они… вы… вы действительно так думаете? Ну, что я теперь принадлежу к числу рейнцев?

— Полагаю, что так. Впрочем, они и сами достаточно ясно и громко об этом сказали.

— Ну тогда, пожалуйста, поблагодарите их от моего имени. Нет, не надо, лучше я сама. — Что она и сделала, вызвав новую волну грохота донышек пивных кружек о столы и какофонию восторженных приветствий.

Сразу после этой процедуры начался организованный выход гостей из-за столов, вскоре сменившийся всеобщим движением в сторону машин, мотороллеров и общественных автобусов — этот транспорт должен был доставить их в город, чтобы они смогли там более основательно выпить, потанцевать, а возможно, и поухаживать за женщинами.

Направляясь к машине Ингрэма, Вирджиния чуть замешкалась и притронулась к венку.

— А как с этим быть? — спросила она.

— Как быть? Носить, конечно, — ответил Ингрэм.

— А я не очень… глупо в нем выгляжу? — сорвалось у нее с языка, за чем последовал смех, скорее похожий на хихиканье. — Кстати, Лизель тоже знала об этом?

— Теперь вы прямо настоящая Рейнская дева в венце, никак не меньше, — в тон ей сказал Ингрэм. — Молодец Лизель, справилась с поручением.

Возвращаясь домой и чувствуя себя слегка ошалевшей от столь неожиданного успеха, Вирджиния испытывала потребность снова и снова говорить об этом, и то и дело слышала свой собственный голос, слегка заплетающийся от небывалого удовольствия, странно высокий и в чем-то даже игривый. Это, наверное, от вина, подумала она и осеклась.

— Вы так спокойно позволяете мне всю эту трескотню? — с легким укором обратилась она к профилю Ингрэма.

— Да, — довольно мрачно признал он.

— Почему?

— Наверное, потому, что прежде даже не догадывался о вашей способности болтать без умолку. Впрочем, это даже как-то освежает, а потому продолжайте щебетать.

Приехав на виллу, Ингрэм не стал отгонять машину в гараж, а оставил ее у дверей и вместе с Вирджинией вошел внутрь. Идя по холлу, она некоторое время колебалась, пригласить ли его к себе на последний бокал вина или нет, и в итоге приняла утвердительное решение.

Он, однако, отказался:

— Нет, я уже достаточно сегодня принял.

— Я тоже, — согласно кивнула Вирджиния. — Ну что ж, пойду к себе…

Хватаясь рукой за перила лестницы, она шла буквально в каком-то шаге или двух впереди Ингрэма, всем своим естеством ощущая его близость, понимая, что дальнейшее развитие этой игры чревато опасностью в первую очередь для нее самой, — и все же не могла преодолеть искушения от ее продолжения.

Наконец она обернулась, понимая, что должна пожелать ему спокойной ночи и тем самым окончательно завершить вечер. И все же он опередил ее — в чем-то даже при ее попустительстве, — когда, стоя почти вплотную к ней, выдернул из венка маленький виноградный цветок и легонько помахал им сначала перед ее носом, а затем перед своим.

— Вам никто не говорил, что этот запах якобы возбуждает чувственность? — спросил Ингрэм. — Или что где-то там, высоко в горах, проживает древнее племя людей и поныне утверждающих, что получаемый из этих цветков любовный напиток действительно оправдывает свое название?

— Неужели? — с недоверием произнесла Вирджиния. — Прямо как в сказке!

— Так оно и есть, уверяю вас, — кивнул Ингрэм. — Причем эти древние чародеи клянутся доказать любому, что, например, истосковавшиеся по любви старые девы, глотнув этого напитка, обретали своих мужей и потом счастливо жили с ними. И что нерешительные мужчины чуть ли не за одну ночь превращались в настоящих донжуанов. Вы только задумайтесь, какая жалость, что в наших архивах не сохранился рецепт этой микстуры — ведь в противном случае мы могли бы сделать изготовление приворотного зелья побочным продуктом нашего производства. Разве не так?

Вирджиния радостно рассмеялась.

— И все же я бы предпочла ограничить сферу нашей деятельности выращиванием винограда исключительно для изготовления вина.

Ингрэм покачал головой, изображая шутливое отчаяние.

— Определенно вам недостает коммерческой жилки. То есть что же получается — по вашему мнению, такой любовный напиток не пользовался бы спросом?

— Абсолютно никаким.

— Даже при поддержке хорошо организованной рекламы?

— Вы думаете, что реклама в любом случае гарантирует успех? Да мы бы просто стали злостными нарушителями закона об описи товаров!

Вирджиния умолкла, довольная этой шутливой и несерьезной болтовней и всей душой желавшая ее продолжения. Ведь в противном случае ей пришлось бы пожелать этому человеку спокойной ночи и подняться по лестнице… одной, честно признавшись себе — именно честно, поскольку она так долго заглушала в себе этот голос, — что за спиной у нее осталось все то, чего она всегда так страстно желала в мужчине… Ингрэм…

А затем, так и не дождавшись от нее ответа на свою последнюю насмешливую ремарку, в неожиданно наступившей тишине, когда их словесная игра действительно прекратилась, он одной рукой прижал ее ладонь к перилам, а другой привлек к себе. Прикосновение его губ, поначалу совсем легкое и робкое, как у подростка, затем стало более смелым и настойчивым, способным, как показалось Вирджинии, сломить последние остатки ее сопротивления.

Вирджиния резко отпрянула от него.

— Не надо, — выдавила она бездыханно. — Это… это гадко.

— Гадко? Потому что это не явилось всего лишь выражением моего почтения? Потому что предполагало с вашей стороны какую-то более явную реакцию, нежели просто… снисходительность? Потому что не соответствовало тем стандартам поклонения, которое вы привыкли ожидать от мужчин? Вы видели Эрнста, склонившегося у ваших ног; сейчас, похоже, на его месте оказался Белл. Ну так вот, моя любезная Лорелея, хотите вы этого или не хотите, а я определенно не принадлежу к их числу. И поцеловал я вас лишь потому, что сам захотел этого — только так. Когда понял, что хочу этого, я не стал терзать себя сомнениями на тот счет, обидит вас мой поступок или нет. Более того, если единственное, что вы обнаружили в нем, была лишь «гадость», так испробуйте вот эту разновидность проявления моей сущности… и эту… и эту! — Охваченный яростью, он, словно расставляя знаки препинания между последними словами, намеренно жестко припадал губами к ее рту.

Наконец они отпрянули друг от друга. Глядя поверх его плеча, Вирджиния намеренно не хотела останавливать взгляда на каком-то предмете. Он резко повернулся на каблуках, отошел в сторону и снова повернулся, лишь оказавшись у дверей своей комнаты.

— Вне зависимости от того, исправит это сложившуюся ситуацию или нет, скажу, что винить в ней вам следует лишь себя одну, — бросил он ей напоследок, а затем добавил: — Возможно, чтобы достаточно ясно указать мне на мое место, вам все же следовало одобрить мое предложение поселиться в каком-то другом месте!

И с треском захлопнул за собой дверь.

Она же окончательно призналась себе в том, что любит этого человека!

Глава 7

Заснуть этой ночью она не смогла. С сухими глазами ворочаясь и комкая подушку, словно вымещая на ее податливой плоти медленное горение своей боли, Вирджиния снова и снова оживляла и восстанавливала в памяти все до последнего пережитые ею унизительные мгновения и услышанные слова, покуда наконец не наступило утро и она снова не оказалась перед необходимостью встречи с Ингрэмом. Что же они теперь скажут друг другу? Что они вообще могут сказать? В каком направлении после вчерашнего яростного вечера будут развиваться их дальнейшие отношения?

Завтракала Вирджиния в одиночестве, страшась встречи с Ингрэмом и мысленно репетируя предстоящие попытки поставить ситуацию под свой контроль, ибо, как она твердо сказала сама себе, уступить ему в данном вопросе никак нельзя. Сидя в офисе и ожидая его прихода, она рисовала в своем сознании ту безвыходную ситуацию, в которой в итоге могут оказаться их отношения.

Наконец Ингрэм вошел, с холодной формальностью пожелав ей доброго утра. Ее молчание передалось и ему, тогда как она продолжала настойчиво твердить себе: «Ни в коем случае нельзя терять инициативу — нельзя!» Вирджиния наблюдала за тем, как он прошел к своему письменному столу, ничего там не сделал, просто постоял пару секунд, а затем повернулся и проговорил:

— Итак?

— Итак? — отозвалась она вялым эхом, в котором безнадежно затерялась вся ее «инициатива».

Ингрэм раздраженно мотнул головой.

— Итак… — на сей раз он уже откровенно передразнивал интонации ее голоса, — я допускаю, что в это утро вы едва ли испытываете ко мне самую искреннюю доброжелательность и симпатию, и все же, надеюсь, мне будет позволено поинтересоваться, какие чувства на самом деле переполняют вас в данный момент? Вы не находите подобное любопытство вполне справедливым?

Негодование. Смущение. Паника. Любовь вопреки всякой воле. Вслух же Вирджиния сказала:

— Мне казалось, что этот же вопрос я вправе задать вам самому — причем с гораздо большим на то основанием.

Он покачал головой.

— Ссору начали вы, а не я.

— А вы нанесли мне… оскорбление!

— Мы что, снова все начинаем? Скажите, чего вы все-таки от меня добиваетесь? Извинений за то, что поцеловал вас, заранее не поставив вас об этом в известность и не испросив соответствующего на то разрешения? Боюсь, однако, что вы все равно его бы не приняли. Я еще никогда не целовал женщину, чтобы при этом поцелуй не являлся символом признания чего-то такого, что определенно нравилось мне в этой женщине, и если вы оказались не способны принять мой поцелуй именно в таком качестве — что ж, это очень плохо, и единственное, что в подобной ситуации я могу сделать, — это пообещать вам, что ничего подобного впредь не повторится.

Вирджиния с трудом сглотнула.

— Ну что ж, по крайней мере вы достаточно откровенны. И все же, не кажется ли вам, что это излишняя самоуверенность — по своему усмотрению целовать любую женщину, которая вам понравилась?

Ингрэм пожал плечами.

— Я никогда не превращал это в привычку, хотя и мог бы, если бы в моем распоряжении всегда находилось достаточное количество женщин, которые были бы достойны моих поцелуев. — Он умолк и надменно посмотрел на нее. — В прошлом, однако, это никогда не приводило к враждебности, и, если я окажусь достаточно тактичным человеком, не приведет к ней и в будущем. Более того, я готов поспорить, что вы многое бы дали, лишь бы узнать, что подвигнуло меня вчера вечером на подобный поступок.

— Но вы, похоже, скорее согласитесь отрезать себе язык, чем спросить меня об этом.

— Вы ошибаетесь. Меня вовсе не интересуют ваши… побудительные мотивы. Я всего лишь пострадала от их последствий — когда вы поцеловали меня так же, как, например, могли бы поцеловать Лизель, причем с гораздо меньшей теплотой, нежели та, которая связывает вас с ней.

Он покачал головой.

— Сделал я это лишь потому, что был в восторге от вашей смелости. Вы принимаете подобное объяснение?

— Моей… смелости? — переспросила Вирджиния, думая про себя, как бы ей хотелось вместо этих слов услышать: «Потому что я люблю вас».

— Да, я восторгался вами, наблюдая за тем, как вы провели праздничный вечер, как встали и произнесли свое приветствие, — уж кто-кто, а я-то догадывался, сколько страха вы натерпелись в ожидании встречи с этими людьми. Ну как, этого вам достаточно — я имею в виду, чтобы оправдать мою… оценку?

— Пожалуй, — пробормотала Вирджиния, внутренне сияя от столь неожиданного удовлетворения. — Ну что ж… спасибо вам. Однако не сможем ли мы впредь хотя бы отчасти избежать досадных двусмысленностей, если вы станете поздравлять меня — разумеется, лишь тогда, когда я этого по-настоящему заслужу, — более традиционным способом?

— Поглаживанием по головке с одновременным приговариванием: «Молодчина!» — да? — огрызнулся Ингрэм. — То есть в отношениях между работодателем и наемным работником подобная манера общения выглядела бы, как говорится, более по форме, это вы хотите сказать?

Сознательно идя ему навстречу, Вирджиния проговорила уже несколько мягче:

— Ну, в любом случае это было бы не менее «по форме», если пользоваться вашей же терминологией. И потом, почему вам нужно постоянно подчеркивать это деление на работодателей и работников, вроде того, как вчера вечером вы перед уходом таким же точно образом отозвались о моем желании поставить вас на место?

— А потому, что вы буквально светились этой мыслью, когда столь яростно отчитывали меня за мой поцелуй.

— Не забывайте, что вы сами оскорбили меня своими высказываниями насчет Эрнста и Пола Белла, — напомнила Вирджиния.

— Ничего я вас не оскорблял. Я просто заметил вам, что никак не подхожу под категорию преданного и покорного воздыхателя, каким, как я подозреваю, является, по крайней мере, этот ваш Белл.

Вирджиния покраснела.

— Если Белл и имеет ко мне какое-то отношение, то, как я полагаю, он находится на том месте, которое сам захотел занять, — произнесла она.

Ингрэм кивнул.

— Так я и думал. Он достаточно умен, чтобы действовать мягко, не спеша. На него вряд ли придется прикрикивать: «Сидеть, Рекс, сидеть!» Итак, если этот откровенный обмен мнениями хотя бы отчасти разрядил обстановку, я хотел бы знать, как мы будем жить дальше? В конце концов, я ведь заверил вас в том, что впредь вы не будете… что впредь вас не станут беспокоить? Можем мы посчитать это отправной точкой для нас обоих? Или нет?

Вирджиния уставилась на него.

— Что вы хотите сказать — посчитать отправной точкой?

— Если вы хотя бы намекнете мне, я готов буквально завтра же покинуть этот дом.

— Ну конечно, — сказала Вирджиния и, поняв, что подобными словесными маневрами он едва не заставил ее извиняться уже перед ним самим, добавила чуть более отстраненным тоном: — Вам прекрасно известно, что в деловом отношении все шишки повалятся в первую очередь на меня, если я позволю вам уйти из-за какой-то…

— Ерунды вроде той, что произошла вчера вечером? — подсказал Ингрэм.

Шутливым жестом он осенил свое сердце крестом.

— А ничего вообще и не было, готов поклясться вам в этом, — сказал он.

Лишь спустя некоторое время после того, как Ингрэм покинул кабинет, до нее дошло, что, несмотря на всю свою искренность, он даже не попытался оправдаться за ту серию жестких, болезненных поцелуев, которая последовала за первым, дружеским импульсивным поступком, и, осознав это, Вирджиния поняла, что именно эти поцелуи она запомнит на всю свою жизнь.

Миновали июньские дни, и настал июль — как ворчливо назвал его один местный житель, месяц «бешеной работы, когда всем нужно иметь по четыре руки».

Туристический сезон подходил к своему зениту. В качестве некоторого разнообразия и дополнения к традиционной электричке по дорогам сновали весело разукрашенные экипажи с холеными, сильными лошадьми, которые возили людей в горы. С этого момента и вплоть до тех дней, когда первые упавшие с ветвей платанов и лип листья возвестят о приближении осени, прибрежная зона города будет пребывать в состоянии нескончаемого праздника.

После нескольких недель туристических поездок в «Драхенхоф» вернулась Ирма Мей, пребывавшая теперь в безделии и ожидании новых деловых предложений. Вирджинии не было известно, сколь часто Ингрэм, отлучаясь с виллы, проводил вечера в обществе Ирмы, а «походя» спросить об этом Лизель ей не позволяла гордость. В конце концов, с твердой настойчивостью сказала она себе, тот факт, что этот человек занял центральное место в ее повседневной жизни, отнюдь не означал, что она должна была проявлять чуть ли не кровную заинтересованность в хронометраже всех его приходов и уходов. В то же время сам он, судя по всему, без всяких на то оснований посчитал себя вправе «присматривать» за ее контактами с Полом Беллом. Впрочем, скорее это было лишь очередным проявлением высокомерия этого человека, которое она отчасти презирала, а в чем-то даже восхищалась им, поскольку без этого качества он перестал бы быть самим собой — резким, решительным, прозорливым Ингрэмом…

Едва ли Вирджиния могла с уверенностью сказать, когда именно она начала считать «Виллу среди деревьев» своим настоящим домом. Она знала лишь то, что в течение лета в глубине ее души все более крепло осознание принадлежности к этому имению, в результате чего постепенно она стала смотреть на него критическим глазом хозяйки, имевшей право по собственному усмотрению производить в нем те или иные перестановки.

Взять к примеру хотя бы ее спальню. Вся эта гнетуще-массивная темная мебель, стены мышиного цвета или темно-бордовые портьеры!.. Впрочем, было бы глупо вот так разом избавиться от солидных и дорогостоящих шкафов и кресел, однако с заменой общего фона стен на кремовый, а драпировок на желтовато- или зеленовато-серый, но никак не темный, обстановка, по ее мнению, стала бы вполне приемлемой, а возможно, в чем-то и привлекательной.

Лизель, которую Вирджиния однажды перехватила чуть ли не на бегу и с которой посоветовалась на этот счет, думала так же и сама предложила свозить Вирджинию в Бонн, чтобы прикупить соответствующую ткань.

Альбрехт вызвался покрасить стены, а Ханнхен, разрывавшаяся между своей жесткой неприязнью к каким угодно переменам и предубеждением по отношению к работе профессиональных драпировщиков, взялась лично изготовить шторы, как только ей дадут в руки соответствующий материал.

Вирджиния с энтузиазмом взялась за работу, однако когда настал день запланированной поездки, вместо Лизель к дому на «фольксвагене» подкатила Ирма, заявившая, что ее сестра занята на какой-то срочной разгрузке-погрузке, а потому приехать не сможет.

— Ничего страшного, — сказала Вирджиния. — Поедем как-нибудь в другой раз.

Ирма опустила руку на рулевое колесо, всем своим видом изображая усталое терпение.

— Послушайте, чтобы заскочить сюда я специально такой крюк сделала! Так вы поедете или нет?

— Ну конечно. Спасибо вам.

Вирджиния отнюдь не горела желанием совершить эту поездку в обществе Ирмы, однако иного выбора у нее просто не оставалось. По пути они болтали о том о сем.

— Странно, что вы сами не водите машину, а полагаетесь на услуги Ингрэма или Лизель, — заметила Ирма.

— Я уже думала на эту тему, — откликнулась Вирджиния, — но потом решила подождать некоторое время, по крайней мере до тех пор, пока не выяснится, какой этим летом будет урожай винограда.

— Похоже на то, что и вас успела укусить муха здешней осторожности, — с коротким смешком проговорила Ирма.

— Думаю, здесь все дело в привычке, — согласилась Вирджиния. — Однако лично мне кажется, что большинством из нас движет довольно простая идея: хороший будет урожай — можно позволить себе немного расслабиться, плохой — мы не сможем так поступить.

— Ну а если вы выйдете замуж — что тогда?

Вирджиния покачала головой.

— Ну как же я могу загадывать наперед? Ведь все будет зависеть от того, где работает мой муж, разве не так?

Сказав это, она решила резко сменить тему разговора и спросила Ирму, в каких магазинах лучше всего выбирать материал для штор.

Та назвала ей пару таких магазинов.

— Вы намерены переделать только свою собственную комнату? А как в отношении салона? Он у вас такой старомодный. Вот если бы эта комната была моей… Знаете, буквально вчера вечером я обрисовала Ингрэму, как бы я там все переделала. Впрочем, не думаю, чтобы он передал вам мои слова. В конце концов, ему же приходится делить дом именно с вами, а я давно обнаружила, что там, где расходятся вкусы двух женщин, даже такие мужественные мужчины, как Ингрэм, предпочитают проявлять повышенную осторожность.

— В самом деле? — спросила Вирджиния. Возможно, из упрямства, а в чем-то и повинуясь сиюминутно возникшему чувству, она тут же решила, что оставит салон в его нынешнем виде, о чем и сказала Ирме, хотя и в более сглаженной манере.

— То есть что, и здесь все то же самое «пока не выяснится, каким будет урожай винограда»? — легонько подколола ее Ирма.

Вирджиния изобразила слабую, вежливую улыбку.

— Возможно…

Несмотря на то что, просыпаясь каждое утро, Вирджиния уже привыкла испытывать знакомую легкую дрожь в ожидании повседневных контактов с Ингрэмом, ей стало доставлять спокойное удовлетворение при каждом сделанном жесте или слове, произнесенном в присутствии этого человека, сохранять полный контроль над своим разумом и волей. Эта привычка превратилась в своего рода маленький молчаливый секрет, который она ревностно оберегала от посторонних глаз.

Первая любовь. Поздняя любовь. Ей казалось, что оба эти состояния она пережила с одним и тем же человеком. Сколько же времени пройдет, думала Вирджиния, прежде чем она сможет вспоминать об этих днях как всего лишь об одном из эпизодов своей жизни, когда ей наконец удастся воспользоваться плодами того, что она сумела пройти через все это и в итоге получить возможность искренне сказать: «Я не сожалею о том, что выстрадала это»? Может, на это уйдут годы? Вечность?

В один из дней Вирджинии пришла в голову мысль о том, что настало время вернуть Полу Беллу долг вежливости за те обеды, походы в кино и утренние коктейли, которыми она забавлялась в его компании, тогда как сам он уже не домогался с ее стороны ничего, кроме дружбы, и она была полностью готова к тому, чтобы протянуть ему руку этой дружбы. Однако поскольку в ее мозгу накрепко засело ироничное предложение Ингрэма выступить в роли дуэньи на одном из их с Полом уединенных обедов, ей не оставалось ничего другого, кроме как организовать нечто вроде вечеринки.

В числе приглашенных фигурировали: Пол — как ее партнер; Крис Белл — естественно, для Лизель, Ирма, как она полагала, — для Ингрэма, и, чтобы довести число участников до намеченных ею восьми человек, супружеская пара герра и фрау Клайнхерт, которые ей понравились еще во время их знакомства на Празднике виноградного цветка.

Как Вирджиния и предполагала, в данном намерении ей пришлось столкнуться с оппозицией в лице Ханнхен.

Ничего не скажу, призналась Ханнхен, герр Раус временами позволял себе повеселиться, но делал это всегда в ресторанах, выбираемых по своему вкусу, и тем самым не взваливал на прислугу бремя дополнительных забот.

Когда же охваченная смятением Вирджиния попросила Ингрэма посоветовать ей, как выйти из этого тупика, и тот в свойственной ему манере переговорил со служанкой, со стороны Ханнхен последовала на редкость недовольная реакция — как это, дескать, герр Ингрэм может допускать, будто за все эти годы вынужденного «кухонного» бездействия она утратила все свои навыки высококлассной поварихи, а Альбрехт разучился обслуживать гостей, — в результате чего ситуация была мгновенно улажена.

Подготовка к вечеру, к вящему облегчению Вирджинии, стала набирать обороты. И тут в самый последний момент всегда надежная Лизель вдруг дала задний ход: позвонив по телефону, она сослалась на какой-то совершенно неубедительный предлог, в который Вирджиния, как она сказала, ни за что не поверит и в который она действительно не поверила.

— Ведь я же специально для тебя пригласила Криса! — запротестовала она.

— Да, но… — И после короткой паузы: — Да, мне очень неудобно, — пролепетала Лизель. — Это… это очень нехорошо. Но ведь Ирма тоже пойдет, а папа именно в этот вечер обычно ездит в Бонн в свой клуб, и мне не хотелось бы оставлять маму дома одну.

— Но ведь, соглашаясь прийти к нам в конкретный день, ты знала, когда твой отец ездит в клуб!

— Я… я забыла об этом.

— Я надеюсь, ты понимаешь, как расстроится Крис, если ты не придешь. Для тебя самой это важно?

Очередная пауза, а затем:

— Да… Да, конечно, — быстро проговорила Лизель. — Мне так неловко. И за то, что разочаровала вас тоже. Но мне и в самом деле не следует приходить. Я… не могу.

Как ни странно, именно Ингрэм выразил вслух ее подозрения.

— Вот ведь маленькая чертовка! — суховатым тоном прокомментировал он сложившуюся ситуацию. — Наверняка поссорилась с этим молодцом Беллом, а теперь не желает встречаться с ним и изображать учтивость, когда в груди все так горит и пылает.

— Я тоже так подумала, — согласилась Вирджиния. — Но что же мне теперь делать? Я ведь и вправду хотела, чтобы Лизель составила компанию Крису, а теперь получается, что одного гостя не хватает!

— Отчаявшаяся сваха или отчаявшаяся хозяйка дома с широкими полномочиями — вы что предпочитаете? — шутливо спросил Ингрэм. — И все-таки как же теперь поступить? Здесь могут быть несколько вариантов: а) заставьте Лизель расколоться и рассказать, в чем дело; б) потом сделайте так, чтобы она все же пришла…

— Она не придет.

— Тогда: в) в данном конкретном случае вообще забудьте про нее и г) пригласите для молодого Белла какую-нибудь другую девушку. Разумеется, если только и он также не взбрыкнет и не отклонит ваше приглашение, — добавил Ингрэм.

— Пусть только попробует! — мрачно пригрозила Вирджиния. — Но какую же девушку мне пригласить, чтобы не показаться при этом бестактной — ведь вечеринка-то назначена на сегодня?

— Ну, если на то пошло, то у Клайнхертов есть довольно миловидная дочь Грета лет восемнадцати или что-то около того. Ее английский, конечно, слабоват, зато во всем остальном девица очень даже хороша, чтобы заставить нашу Лизель как следует поревновать, если, конечно, мы не ошибаемся и здесь в самом деле замешаны дела сердечные. Если хотите, я сам им позвоню и объясню все от вашего имени? — предложил Ингрэм и, к явному облегчению Вирджинии, так и сделал.

По-прежнему пребывая в некотором смятении, она все же не стала повторно звонить Лизель. В самом деле, если сегодня вечером Крис не выкажет удивления или замешательства по поводу отсутствия подруги, сразу станет ясно, что они поссорились и избегают общества друг друга.

Первыми прибыли Клайнхерты в сопровождении своей застенчивой и действительно очаровательной Греты. Ирма приехала одна; затем подкатили Пол и Крис, причем последний ничем не проявил возможного разочарования по поводу отсутствия Лизель.

Вечер удался на славу. Ханнхен суетилась над едой, а продемонстрированные Альбрехтом манеры дворецкого были поистине безупречны. Клайнхерты оказались весьма милой парой, Пол и Крис держались непринужденно и естественно, Ингрэм играл роль гостеприимного хозяина, а Ирма покоряла всех своей искрящейся красотой.

Вирджиния лишь с некоторым трудом улучила минутку, чтобы переговорить с Полом относительно размолвки Лизель с Крисом. Тот подтвердил ее предположение, однако не смог сказать чего-то более конкретного насчет возможной причины ссоры. По его словам, молодые уже несколько дней не виделись друг с другом, а когда он спросил Криса о причине подобного поведения, тот лишь пожал плечами и отделался уклончивым «а, так, ничего особенного».

Первыми вечеринку покинули, как и прибыли на нее, Клайнхерты, Остальные немного еще побыли, но потом также стали собираться, причём почти все разом.

Вирджиния и Ингрэм вышли в холл проводить гостей. Когда Ингрэм подал Ирме ее меховой палантин, от ревнивого взгляда Вирджинии не ускользнуло то, сколь подчеркнуто интимно она коснулась его рук, заботливо укрывавших ее плечи. Пол и Крис поблагодарили хозяев за приятно проведенный вечер, похвалили его организаторов и направились к своей машине. Когда Ингрэм уже хотел было проводить Ирму до ее «фольксвагена», в доселе безмятежную обстановку вечера вторгся непонятный шум, донесшийся из удаленного и наиболее близкого к кухне угла холла, за которым последовали приглушенные возгласы: «Злая собака!» и «Упрямая!». Сразу после этого непослушный и упрямый — как его назвала Ханнхен — щенок вырвался из ее рук, юркнул между ногами Альбрехта, заскользил по натертому полу в направлении половика, где наконец остановился, опрокинувшись на спину и в сумбурном, типично щенячьем восторге задрав вверх все четыре лапы.

Следом за ним тут же кинулись смущенный Альбрехт и запыхавшаяся, не прекращавшая ворчать Ханнхен. Однако Дрозд, который определенно почувствовал близкую поимку, внезапно устремился в сторону балкона и в итоге забрался под столик с раздвижными ножками, притулившись поближе к Ирме, явно прельщенный зазывным блеском ее карих глаз.

Ирма, которая доселе явно неодобрительно относилась к щенкам младшей сестры, на сей раз отреагировала неожиданно. Она наклонилась и принялась щекотать подбородок собачонки, после чего снова распрямилась и обратилась к Ингрэму:

— Он говорит, что понимает — время позднее, пора ложиться спать, но ему не хочется уходить. Вместо этого он хочет прогуляться и приглашает нас составить ему компанию. Ну так как, пойдем? Думаю, это будет очень даже забавно.

Тут же последовал протест шокированной Ханнхен:

— Прогулка?! Фрейлейн, это в такое-то время? В темноте? По лесу? Нет! Нет! А ну пошли, мерзкий пес! Альбрехт, пошевели-ка немного свои старые кости и достань его из-под стола!

Однако Альбрехта уже опередил Ингрэм, склонившийся над щенком. Чуть поласкав его, он перевел взгляд на вечерние сандалии Ирмы, представлявшие из себя сплошное переплетение тоненьких ремешков.

— Ты это серьезно — бродить по лесу в таком наряде? — спросил он.

Ирма проследила за его взглядом.

— Нет, конечно. Я и ехала не в них — в машине у меня есть пара туфель на низком каблуке. Итак, я требую, чтобы ты сопровождал нас в нашей небольшой прогулке.

Ирма уже поблагодарила Вирджинию за вечер, а потому, одарив ее на прощанье холодной улыбкой, выпорхнула за порог, сообщив Ингрэму через плечо, что пойдет сменит обувь и будет ждать, когда он приведет Дрозда.

Отсутствовала эта троица — он, Ирма и щенок — довольно недолго. Менее чем через полчаса Вирджиния услышала, как они вернулись и отвели Дрозда на кухню. После этого в доме на некоторое время воцарилась тишина, тем более не раздалось ни звука, который бы свидетельствовал об отъезде «фольксвагена». Затем наконец внизу послышались какой-то шорох, хрипловатый смех Ирмы и хруст шагов по гравию, и Вирджиния, собиравшаяся уже было задернуть шторы в своей спальне, стала невольным свидетелем весьма живописной сцены, которую, как она позже призналась себе самой, вполне должна была ожидать.

Ну что ж, так ей и надо! Если бы в этот вечер она, следуя давно выработавшейся привычке, оставила шторы задернутыми, то тем самым избавила бы себя от зрелища, когда озаренные безжалостными лучами лунного света руки Ирмы сначала потянулись к плечам Ингрэма, а затем скользнули ему за голову, которую он склонил над ее лицом, и их губы сомкнулись в поцелуе.

А может, она специально дожидалась случая увидеть подобное? Ожидала этого, страшилась, и все же хотела увидеть — как какая-то шпионка? Впрочем, существовал и вполне конкретный ответ на этот вопрос, однако она не хотела признаваться в нем даже самой себе.

Два дня спустя от Пола и Криса был доставлен предназначавшийся Вирджинии букет цветов с приколотой к нему запиской. Позвонила и фрау Клайнхерт, пожелавшая сообщить, какое удовольствие доставил всем им этот вечер, каким очаровательным оказался молодой англичанин, Кристофер Белл, и как хочется Грете как можно скорее увидеться с ним снова. Может, им удастся уговорить его отправиться вместе с ними на уик-энд на их моторной лодке вверх по реке?

При этих словах Вирджиния вновь преисполнилась решимости разобраться, какая же кошка пробежала между Крисом и Лизель, и по возможности положить конец их размолвке.

Выслушав справедливый упрек Вирджинии в том, что она отказалась от приглашения на вечеринку из-за одной лишь ссоры с Крисом, девушка признала свою вину и заявила:

— Я прямо сказала ему, что до тех пор, пока он не возьмет свои слова обратно, я его даже видеть не желаю.

— О Лизель, — принялась увещевать ее Вирджиния, — рано или поздно влюбленные всегда говорят друг другу какие-то непродуманные, а то и просто обидные вещи, после чего считают себя слишком гордыми, чтобы извиниться за сказанное! Но надо же быть терпимее и уметь прощать.

— Я прямо сказала Крису, что он не имеет права верить в подобное или повторять что-то, что не может быть ничем иным, кроме как ложью. Чистейшие сплетни. — И неохотно добавила: — Про… Ингрэма, если хотите знать.

— Сплетни про Ингрэма? — Вирджиния почувствовала, как у нее кровь стынет в жилах. — Что?

Однако, зайдя уже в общем-то достаточно далеко, Лизель затем уперлась и с определенной долей логики заявила, что если она повторит то, что ей сказал Крис, то тем самым примет на себя часть его вины.

Лишь повстречав Криса в городе и переговорив с ним, Вирджиния наконец поняла причину упорства девушки.

В тот день Вирджиния первой увидела Криса. Когда она свернула на боковую улочку, он как раз садился за один из столиков уличного кафе.

Вирджиния сбавила шаг, размышляя над тем, хочет ли она встретиться и поговорить с ним. Судя по всему, она слишком долго раздумывала, поскольку он наконец также заметил ее и, встав, пригласил присесть за его столик. Она подошла и опустилась на предложенный им легкий стул.

Крис заказал для обоих прохладительные напитки, после чего они заговорили — на удивление хором:

— Я хотела увидеть…

— Я рад, что вы…

И тут же умолкли, нервно и робко улыбаясь, после чего Вирджиния, наконец решившись поговорить начистоту, спросила:

— Скажите, Крис, вы ведь не ожидали увидеть Лизель на той нашей вечеринке?

— Нет. Она сама сказала мне, что не приедет.

Вирджиния кивнула.

— Она и мне потом сказала то же самое. Равно как и то, что вы поссорились из-за чего-то сказанного вами — то ли вы что-то сами услышали, то ли повторили, — в общем, про Ингрэма Эша. Так что это было на самом деле?

— А Лизель вам не сказала?

— Нет.

— Тогда и мне не надо говорить.

— А вот мне кажется, что как раз надо, хотя бы потому, что глупо двум влюбленным ссориться из-за третьего человека, кем бы он ни был. Кроме того, Лизель сказала, что все эти россказни относительно Ингрэма — чистейшая ложь, и я, возможно, смогла бы окончательно прояснить ситуацию.

Крис покачал головой.

— Нет, эту ситуацию вы не проясните.

— Почему же?

— Потому что… — Он принялся теребить лежавшую на столике чайную ложку. — О черт бы меня побрал — потому что это касается также и вас!

Вирджиния побледнела.

— Касается меня? Меня и Ингрэма? В равной степени?

— Именно, — с несчастным видом подтвердил он. — Но вы должны знать, это все не от меня пошло. Я просто услышал эти сплетни в одном из баров и пересказал Лизель.

— Понятно, — проговорила Вирджиния и после короткой паузы добавила: — А теперь вы должны будете — кстати, имея гораздо большее на то основание — повторить мне все, что рассказали ей, не так ли?

— Вы станете презирать и ненавидеть меня за то, что я передаю подобные вещи…

— И все же расскажите.

И Крис рассказал.

Глава 8

Когда Крис закончил свой рассказ, снова пошел дождь, рассыпавшийся о землю крупными похожими на монеты каплями. Официантки кинулись убирать складные солнцезащитные зонтики, заносить внутрь кафе мороженое и напитки посетителей, и Вирджиния даже порадовалась этой перемене погоды, предоставившей ей дополнительное время для того, чтобы хотя бы отчасти вникнуть в чудовищный смысл услышанного.

Оказавшись внутри помещения, они снова сели за столик.

— Вы не против, если я вкратце перескажу то, что услышала от вас? — наконец спросила она глухим, бесцветным голосом. — Итак, эти мужчины в баре, никого из которых вы прежде не знали, разговаривали и шутили между собой по-немецки, покуда не заметили, что вы прислушиваетесь к их беседе. Тогда они пригласили вас в свою компанию и один из них, неплохо говоривший по-английски, перевел вам содержание их разговора. Суть сказанного им сводится к тому, что Ингрэм Эш якобы затеял тщательно спланированную игру. Замысел его заключается в том, чтобы, оставаясь управляющим моего имения, постепенно склонить меня к мысли о целесообразности вступления с ним в брак по расчету. В результате подобного шага он смог бы стать полноправным владельцем имения, которое, по общему мнению, Эрнст Раус именно ему намеревался оставить после своей смерти. Так? Вы уверены, что именно это они и сказали? Ведь вы пока не очень сильны в немецком.

— При чем здесь мой немецкий? Я же сказал вам: тот парень, который говорил по-английски, чуть ли не по буквам изложил мне эту историю, подав ее как своего рода местную сенсацию. Но коль скоро во всей этой истории нет ни единого слова правды, не лучше ли перестать терзать себя сомнениями и постараться вообще выкинуть ее из головы?

— Не так-то это просто, тем более, когда слухи касаются тебя лично, — проговорила Вирджиния и, презирая себя за собственное любопытство, почувствовала, что не может не задать еще один вопрос. — Рассказывая мне эту историю, — тщательно подбирая слова промолвила она, — вы сказали, что, если верить этим вашим приятелям из бара, Ингрэм в своих поступках руководствовался исключительно… деловыми соображениями, поскольку… и в этом месте замолчали. Почему?

— Вам обязательно надо спрашивать меня об этом? О Бог ты мой, должен же быть какой-то предел в вашем стремлении к самоистязанию!

— Мне надо знать, почему они были так уверены — или по крайней мере заявляли, что это так.

— Ну почему-почему. Из-за Ирмы, разумеется. Потому что в нормальной обстановке Ирма Мей едва ли позволила бы Эшу в общении с вами выйти за рамки сугубо деловых отношений, однако ради той выгоды, которую он сможет извлечь из этой сделки, она была бы готова впоследствии закрыть глаза на интимные подробности и договориться с ним, разумеется, уже на своих условиях. Ну вот, теперь вы и это знаете — все знаете, а потому только себя вините за то, что я вам об этом рассказал, — с нарочитым вызовом добавил Крис.

— Что я и делаю, — согласилась Вирджиния. — Но мне еще много что надо узнать.

С этими словами она встала из-за стола; Крис последовал ее примеру.

— Вы как будете возвращаться? — спросил он. — Если вас устроит «лендровер», я бы мог подбросить вас до дому.

— Спасибо, — кивнула Вирджиния, готовая было принять его предложение, однако, как только они повернулись к выходу, дверь распахнулась и в кафе вошла Лизель.

Вирджиния глянула на часы.

— Забудьте про свое предложение подвезти меня, — шепнула она Крису. — Я сама доберусь на электричке — времени у меня достаточно. А вы, как я вам сказала, беритесь за дело и, ради Бога, только не дурите! — добавила она и с этими словами вышла из кафе, оставив молодых вместе, покуда Лизель делала вид, будто выбирает пирожное, а Крис робко топтался вокруг нее. Правда, когда она снова оглянулась и посмотрела на них с улицы, Крис уже взял девушку за плечи, развернул и повел к одному из столиков.

В общем, как говорится, продемонстрировал твердую руку. Ну что ж, это хорошо, подумала Вирджиния и искренне позавидовала молодым влюбленным, так скоро помирившимся.

Так, а если теперь вернуться к ней самой, то что же она в итоге поимела? Никогда еще ей не доводилось испытывать столь сильного гнева и одновременно унижения — а ведь придется и то и другое носить в глубине себя, ибо так просто избавиться от этих чувств она не могла.

Первое, о чем она подумала в эти минуты отчаяния, так это о том, чтобы как можно скорее найти спасение в обществе Пола — в самом деле, почему бы не покрасоваться перед Ингрэмом в лучах его ухаживаний и не показать тем самым, что по крайней мере в глазах Пола она все еще обладает достаточно выраженными романтическими достоинствами? И все же Вирджиния понимала, что не станет сознательно искать встреч с Полом: во-первых, на Ингрэма, скорее всего, ничуть не подействовала бы подобная демонстрация чувств, связывающих ее с Полом, а во-вторых, стремясь защититься от бесчувственного Ингрэма, она не имела никакого права эксплуатировать чувства влюбленного в нее человека.

Впрочем, довольно скоро выяснилось, что зависть Вирджинии к Крису и Лизель оказалась во многом преждевременной. Дело в том, что Крис, которому действительно удалось убедить девушку в том, что она совершенно неверно истолковала те его слова, решил развить свой успех, предложил ей выйти за него замуж и, как заявила сама Лизель, категорически отказывался принимать ее отказ.

Со своей тревогой девушка пришла к Вирджинии, заявив в ответ на вполне естественный в подобных ситуациях вопрос:

— Ну конечно же я его люблю и уверена в том, что и он меня любит, хотя и не знаю, за что. И если мы поженимся, он наверняка захочет увезти меня в Англию, чего и мне тоже очень хотелось бы. Но все дело в том, что я никак не могу этого сделать. Разве такое возможно? Мои родители!.. Одним им в «Драхенхофе» никак не управиться, а кроме меня у них никого нет. Крис же об этом и слышать ничего не желает. Но я не могу так поступить, о чем прямо и сказала ему, — уныло закончила свой рассказ Лизель.

— В этом я с тобой согласна, — проговорила Вирджиния, — хотя и с Крисом нельзя не согласиться в том, что при наличии доброй воли с обеих сторон эта проблема все же может быть как-то урегулирована. И все же ему не следует предлагать тебе тайно выйти за него замуж, если только родители не откажутся — без должных на то оснований — дать свое согласие на вашу помолвку.

Очаровательные губки Лизель задрожали.

— А они утверждают, что именно их довод самый веский — дескать, намерения Криса никак нельзя назвать серьезными!

— В таком случае это уже его дело доказать им их неправоту, — решительно проговорила Вирджиния.

— И вот еще… — пролепетала Лизель, явно намереваясь выразить какую-то новую мысль. — Я давно хотела спросить вас насчет той истории, из-за которой мы тогда поссорились с Крисом, — вы, наверное, подумали, что я поступила глупо и жестоко по отношению к нему, да? Но я тогда так рассердилась на него — и за Ингрэма, и за вас. Ни за что не поверю в то, что он вообще стал бы пересказывать мне те слухи, если бы сам не считал их правдой. Вот я и. сказала ему, что до тех пор, пока он не возьмет свои слова обратно, я отказываюсь с ним разговаривать. Он на это не пошел, вот мы и разругались. И все же подумать только — какое оскорбление для вас обоих! Какая ложь! Да разве мог Ингрэм пойти на подобный расчетливый поступок, когда он и Ирма… Как вы считаете, они ведь и в самом деле?.. Ну, я хочу сказать, вот-вот объявят о своей помолвке? Вас эта новость сильно бы задела?

— Задела? Что ты хочешь этим сказать?

— Просто мне кажется, что вы недолюбливаете Ирму, так ведь?

— Ну, думаю, не больше, чем она меня.

Лизель снова кивнула.

— Так я и знала. И то, что между вами не заладились отношения, еще больше усложняет дело. Если они и в самом деле поженятся, то все сильно изменится, поскольку не сможет же Ингрэм жить с ней в «Ландхаусе»? И как тогда быть с Ханнхен и Альбрехтом? Захотят ли они последовать за Ингрэмом и Ирмой или останутся здесь с вами? О Бог ты мой… — со вздохом произнесла Лизель, вставая и собираясь уходить. — А знаете, как аккуратненько все получилось бы, если бы вы вышли замуж за Ингрэма, а Ирма — за какого-нибудь влиятельного продюсера или знаменитого актера, правда ведь?

Вирджиния невольно улыбнулась подобной фантастической мысли.

Тем временем необратимый процесс созревания винограда на плантациях приближался к своей финальной стадии — уборке урожая.

Перед началом сбора урожая им оставалось проделать еще две необходимые процедуры: во-первых, скрупулезно очистить виноградные лозы от остатков листвы, чтобы она не загораживала грозди от солнечных лучей все более укорачивающихся осенних дней, и, во-вторых, — в этом году данная забота по поручению Ингрэма легла на плечи Вирджинии — поместить в местных газетах и на витринах магазинов объявления, приглашающие временных работников принять участие в сборе винограда.

И вот наступил сентябрь — мягкий и золотистый. С лоз свисали крупные виноградные грозди треугольной формы, и Ингрэм, советуя Вирджинии, как лучше составить рекламные объявления, не удержался от очередного насмешливого замечания:

— Знаете что, давайте задобрим наших многоопытных старушек, а? На восемнадцатое сентября как раз приходится сотый день с момента проведения памятного мне и вам мероприятия, а потому именно он должен наиболее точно определить дату начала работ!

Получив в прошлый раз от Ингрэма совет не вмешиваться в отношения Лизель с ее родителями, Вирджиния уже не решалась обращаться к нему за подобной помощью. Что же до Пола Белла, который в принципе мог бы выступить в роли специального ходатая за молодых, то он уехал в Ганновер, где собирался договориться с тамошними издателями о переводе на немецкий язык своей будущей книги. Вирджиния не знала точной даты его возвращения, тогда как, согласно последней весточке от Лизель, в ее затянувшемся конфликте с родителями по-прежнему не наступило никаких перемен к лучшему. Хотя полковник и фрау Мей все же согласились принять Криса и поговорить с ним, однако эта беседа не принесла сколь-нибудь обнадеживающих результатов. Они все так же заявляли, что Лизель слишком молода для столь ответственного шага, как женитьба, что Крис, по их мнению, является «неподходящим» кандидатом в мужья, так что, если основываться на информации, которой Вирджиния располагала в тот тихий и погожий сентябрьский день, которому суждено будет затем смениться жестоким ураганом, перед молодыми стояли все те же неразрешимые проблемы.

Шквальный ветер, обрушившийся на виноградники на рассвете, ближе к вечеру заметно поутих. Из-за налитых свинцом туч изредка выглядывало клонившееся к закату солнце, и Вирджиния, почти весь день просидевшая у себя на вилле, решила для разнообразия взять Дрозда и перед сном совершить с ним вечернюю прогулку.

Неожиданно выяснилось, что Дрозда дома нет — Ханнхен сказала, что он еще раньше ушел с Ингрэмом на плантации, после чего, окинув критическим взглядом дождевик, головной платок и резиновые сапоги Вирджинии, добавила:

— В лесу еще сыро, да и потемнеет скоро.

Кивнув, Вирджиния согласилась с ней:

— Я знаю. Просто немного погуляю, а в лес заходить не стану. Я планировала спуститься с холмов по дороге на Бад-Хозель и у реки повернуть назад.

Правда, едва выйдя из дома, она изменила план своей прогулки, подумав: какое кому дело до того, где она собиралась гулять?

Вирджиния уже около получаса шла в гору, медленно поднимаясь по зигзагообразно петлявшей тропинке, когда ее внимание неожиданно привлек шум непонятной возни, доносившийся откуда-то справа. Она остановилась и прислушалась, пытаясь определить, какой же лесной обитатель способен так шуметь, и внезапно увидела выскочившую из подлеска собаку. Вирджиния машинально окликнула ее: «Дрозд!» — но тут же поняла, что ошиблась, это был вовсе не Дрозд, а его брат Мидас из «Драхенхофа». Таким образом получалось, что от своего дома он забрел даже дальше, чем Дрозд — будь он на его месте — от виллы. Без поводка и даже без ошейника, Мидас, судя по всему, каким-то образом убежал от хозяев, и потому, решила Вирджиния, должен быть возвращен на положенное ему место.

Впрочем, довольно скоро она поняла, что сделать это будет отнюдь не просто. В ответ на призывный окрик Вирджинии пес запрыгал на месте, причем в его глазах она заметила отчетливо сверкавший огонек собачьего озорства. Щенок бежал и бежал вперед, и Вирджинии не оставалось ничего иного, как следовать за ним, мысленно прорабатывая планы того, как бы заманить его в западню.

Как того и следовало ожидать, пес сам перехитрил ее. Когда, преодолев очередной участок подъема, они оказались на ровном и достаточно открытом участке местности, где за высокой проволочной оградой располагались посадки молодых хвойных деревьев, Мидас внезапно учуял запах какой-то добычи и стремительно бросился в сторону, взметая ввысь комья рыхлого дерна и устремляясь к забору, который, к крайнему разочарованию Вирджинии, отнюдь не явился для него непреодолимой преградой.

В высоту забор достигал шести или семи футов и представлял собой проволочное хитросплетение, изредка перемежаемое крепежными столбами. Надо же было такому случиться, что Мидас подбежал к тому самому месту ограды, где в густой проволочной ячее зияла едва ли не единственная брешь — это была дыра, располагавшаяся почти на уровне земли и достаточно большая, чтобы пролезть в нее псу-подростку вроде Мидаса, что тот и сделал, после чего устремился в заросли молодых деревьев, преследуя свою реальную или мнимую добычу.

Пройдя несколько метров вдоль проволочной преграды, она наконец решила вернуться на прежнее место и держаться поближе к дыре, откуда можно было окликать Мидаса.

Так Вирджиния и поступила — она стала кричать и подзывать Мидаса, иногда слыша шорох от его передвижений по лесу, а иногда и нет. Временами в ответ на ее манящие окрики раздавался озабоченный лай, но чаще непокорный пес вообще игнорировал все ее настойчивые попытки. В какой-то момент затянувшуюся паузу снова заполнил собачий лай, но уже совсем не тот, который она слышала прежде, — на сей раз в нем отчетливо слышались нотки ответного призыва, просьба о помощи.

Внимательно осмотрев дыру в заборе, она энергично заработала руками и подручными камнями, копая и разбрасывая по сторонам рыхлую лесную землю. Страшась в любой момент почувствовать прикосновение к своему плечу руки разгневанного лесника, Вирджиния наконец выкопала под забором небольшое углубление и каким-то образом ухитрилась отогнуть проволоку вовнутрь. В результате проделанной работы образовался достаточно просторный лаз, в который она смогла втиснуть свое тело, двигаясь по-пластунски лицом вниз. Новый оклик щенка — новый поток скулящих звуков в ответ, по-прежнему с близкого расстояния. Без труда обнаружив беглеца, Вирджиния не удержалась от возгласа сожаления, который вырвался из ее груди, когда она поняла, что именно стало причиной столь жалобных призывов к спасению: обе передние лапы собаки оказались глубоко рассеченными — правая несколько сильнее левой, — причем обе они сильно кровоточили.

Плотно прижав Мидаса к себе и понимая, что таким образом она наверняка причиняет ему боль, Вирджиния протиснулась под забором в обратном направлении, после чего поднялась, все так же держа щенка на руках.

А потом призадумалась. Собака была довольно тяжелой, чтобы пронести ее всю дорогу назад до самой виллы, тем более что она к тому же увела Вирджинию на приличное расстояние в сторону. Таким образом, в данный момент они находились примерно в километре от лагеря Беллов. Пола она там, видимо, не найдет — он в Ганновере, — зато Крис наверняка на месте, а если даже и нет, то к вечеру он все равно должен будет вернуться, после чего отвезет ее и Мидаса домой.

Вирджиния, как могла, очистила носовым платком подушечки лап собаки от земли и отправилась в путь, надеясь на то, что Мидас все же даст знать ей, каким образом ему удалось скрыться от зоркого ока Лизель, поскольку, как ей было известно, прежде ему никогда не разрешали свободно бегать по холмам или среди виноградников. Наконец она почувствовала под ногами шероховатый галечник, устилавший подъездные пути к лагерю Беллов, и принялась высматривать признаки, которые указывали бы на присутствие Криса.

Однако ни «лендровера», ни «фольксвагена» на месте не оказалось. О Бог ты мой, подумала Вирджиния, значит, Крис тоже… И тут же остановилась как вкопанная, устремив взгляд прямо перед собой. Высокий и могучий ясень, который, как она запомнила во время своего последнего визита в лагерь, рос неподалеку от избушки, был свален на землю — или свалился сам. Свалился сам!..

Вирджиния увидела образовавшуюся в земле глубокую, похожую на расселину яму, свежевыкорчеванные корни, поваленный навзничь ствол громадного дерева и, заметив, что тот каким-то чудом миновал крышу бревенчатого домика, тут же обнаружила, похолодев от ужаса, что одну цель он все же настиг — в гуще ветвей свалившегося дерева кто-то стонал, прижатый к земле верхней частью ствола. Крис? Подбежав ближе, она осторожно опустила щенка на землю. Нет, не Крис, а Пол, почти в бессознательном состоянии и потому даже не замечавший собственных столов. Пол?..

Оказавшись рядом с ним, Вирджиния опустилась на колени и невольно поморщилась при виде той громадной тяжести, которая придавила нижнюю часть его ног. Она вгляделась в его лицо, легонько провела ладонью по волосам.

— Пол?

Он открыл глаза, повернул голову, явно узнал ее и что-то пробормотал. Что именно? Что-то глупое, совершенно неуместное… «Сапожник». Какой сапожник? При чем здесь это? А может, все же есть какая-то связь? Внезапно в мозгу ее вспыхнуло продолжение фразы, составлявшей известную поговорку: «Сапожник без сапог». Даже будучи почти без сознания, Пол нашел в себе силы мрачно пошутить и тем самым образно объяснить ей, что именно произошло. И в самом деле, он, эксперт по деревьям, равно как и Крис, — и все-таки оба проглядели явную угрозу, в буквальном смысле слова зависавшую над ними в форме громадного ясеня. Причем где? — почти у самого порога их дома!

Как впоследствии рассказал ей сам Пол, он понял, что от ураганного ветра дерево может завалиться прямо на их дом, и потому уже собирался было закинуть на ствол веревку, когда ясень внезапно рухнул.

Вирджиния снова погладила Пола по голове — он все еще был в сознании.

— Что я могу сделать? — прошептала она. — Где Крис? Куда делись машины? В избушке есть бренди? Принести вам немного?

— Пожалуйста…

Вскоре она вернулась, держа в руках пару ковриков и бутылку, после чего поддержала голову Пола, пока он пил. Алкоголь придал ему дополнительно сил, обострил чувства, и он наконец разглядел Мидаса.

— Ваша собака? Какие-нибудь неприятности?

— Нет, это щенок Лизель, которого она предназначила для вашего сына. Я нашла его среди холмов — он порезал обе лапы, и я несла его к вам, надеясь застать здесь Криса. Я и не знала, что вы уже вернулись из Ганновера.

Пол кивнул.

— Еще вчера, и хотел дать вам знать об этом. К сожалению, ни одной нашей колымаги сейчас нет на месте: «лендровер» в ремонте, а «фолькс» взял Крис. Он вот-вот должен вернуться, однако до его возвращения, боюсь, мне так здесь и торчать — слишком уж крепко меня пригвоздило.

— Вам очень больно?

Пол поморщился.

— Сейчас уже не очень, просто ноги словно онемели и сильно замерзли. Но это и понятно — кровь-то почти не циркулирует.

— Вы считаете, что мы должны дожидаться возвращения Криса? — озабоченно спросила Вирджиния. — А может, я схожу за подмогой?

— Нет. Пожалуйста, сейчас, когда вы пришли, не покидайте меня. Крис должен скоро подъехать — ведь уже почти стемнело. Кстати, а что же вы не занимаетесь вторым своим пациентом? Занесите-ка его в избушку — там в шкафчике есть аптечка, чтобы оказать ему первую помощь, — а потом побудьте со мной. Прихватите еще одно одеяло, фонарь, и посидим на пару.

Вернувшись из избушки, Вирджиния принесла подушки, чтобы подложить их под голову Пола, шезлонг для себя, еще несколько половиков, фонарь и чай, который сама же и приготовила.

В ожидании Криса они в своем разговоре перебрали массу других тем. Вирджиния призналась, что проблема, с которой столкнулись Лизель и Крис, так пока и не нашла своего разрешения. Пол согласился с тем, что замужество Лизель и в самом деле могло поставить супругов Мей в довольно сложное положение, но при этом полностью поддержал мнение Вирджинии о том, что, судя по всему, настало время как-то помочь молодым.

— Насколько мне известно, — сказал он, — они еще до моего отъезда успели помириться. Кстати, вы не выяснили, из-за чего, собственно, у них все началось?

Вирджиния уже готова была солгать, но затем проговорила:

— Выяснила.

— В самом деле? И что же это было?

— Что-то… очень глупое. И к тому же не имеющее к ним самим ровным счетом никакого отношения.

— Не имеющее к ним никакого отношения? Что вы имеете в виду?

Она действительно пожалела, что с самого начала не соврала.

— Да так, какие-то абсурдные сплетни насчет Ингрэма Эша и меня, — с некоторой запинкой добавила Вирджиния.

Но Пол, похоже, и не думал отступать.

— Скандал, связанный с вами и Эшем? Но по какому поводу?

— Ни по какому. И вообще во всем этом деле нет даже крупицы правды.

Пол поспешно протянул руку и сжал ладонь Вирджинии.

— Наверное, то же самое, о чем и мне самому доводилось слышать, да? — спросил он. — Что Эш якобы лишь тянет время и методично завлекает вас в супружеские сети, чтобы таким образом упрочить свои позиции в руководстве «Вайнберг Раусом», так?

Вирджиния нервно и как-то подрагивающе вздохнула.

— Значит, вы тоже об этом слышали?

— И сделал все от меня зависящее, чтобы как можно скорее пресечь подобные кривотолки, для чего, по правде сказать, даже пришлось прибегнуть к несвойственным мне весьма резким выражениям. А вы-то как? Я не ошибаюсь, предполагая, что вы также способны положить конец этим сплетням, поскольку достаточно умны и догадываетесь, что на самом деле планы Эша на будущее носят совершенно иной характер?

— Я… думаю, что да.

— Причем, возможно, не просто догадываетесь, но и… но и опасаетесь, что он может жениться на Ирме Мей? Это так, Вирджиния? — Она почувствовала, как Пол сильнее сжал ее ладонь. — Вы можете мне об этом рассказать?

Последовала долгая пауза, пока она наконец не прошептала:

— Я… Знаете, давайте больше не будем говорить на эту тему, хорошо? — Она наклонилась, чтобы поправить укрывавшие Пола одеяла. — Вам достаточно удобно? Кстати, вам не кажется, что Крис вроде бы уже должен был вернуться?

Пол согласился.

— Причем давно. По крайней мере, он даже словом не обмолвился, что собирается задержаться. А знаете, я бы не отказался выпить еще чайку, как вы на это смотрите? Да и лишняя порция бренди мне бы тоже не повредила.

— Я сейчас принесу, а заодно приготовлю свежую заварку.

Снова оказавшись в избушке, Вирджиния с удовлетворением обнаружила, что половинка таблетки снотворного, которое она нашла в домашней аптечке, произвела на Мидаса должный успокаивающий эффект — пес погрузился в настолько глубокий сон, что даже не пошевелился, когда она наклонилась над ним.

Пока в чайнике закипала вода, Вирджиния огляделась по сторонам и неожиданно заметила то, что проглядела в первый раз, — это был клочок бумаги, засунутый под стопку тарелок на боковой полке.

Она извлекла бумажку — простой несложенный листок, на котором было написано единственное слово: «Папе», — и, невольно начав вчитываться в неровные строчки, почувствовала, как с каждой секундой ее все больше охватывает смятение. Дойдя до конца, она перечитала ее снова.

— О нет! — вырвалось из груди Вирджинии. В этот момент вода в чайнике забурлила, Вирджиния сняла его с огня и кинулась назад к Полу, держа в руке лишь записку Криса.

— Быстро же вы управились, — заметил при ее появлении Пол, после чего добавил с оттенком юмора в голосе: — А знаете, если Крис еще больше задержится, мы с вами запросто можем скомпрометировать друг друга!.. — И тут же осекся. — Что? Что случилось? В чем дело?

Вирджиния опустилась на колени рядом с Полом.

— Вот записка, которую оставил вам Крис. Я нашла ее на полке, которую вы используете для хранения посуды. Не понимаю, как вы могли ее не заметить. Он… сегодня он вообще не приедет. Он и Лизель… — Вирджиния протянула записку Полу и посветила фонариком, прикрепленным к карману ее плаща.

Пол взял записку и прочитал вслух текст.

— «Папа, прости, но все же попытайся понять меня. Сегодня я не буду ночевать дома, потому что Лизель и я поехали в Дюссельдорф, чтобы пожениться. Сам я принял это решение уже несколько дней назад и в конце концов убедил ее в том, что единственное, что мы можем сделать, — это поставить всех перед совершившимся фактом. Это сработает. Должно сработать. Так вот, эту ночь моя любимая и я проведем в номере отеля, а завтра утром попросим твоего благословения. До встречи».

— Вот оно что, — медленно произнес Пол. — Они решили пожениться.

— Хотя не должны были этого делать! — с жаром воскликнула Вирджиния. — Лизель обещала мне — ну, во всяком случае, я расценила ее слова как обещание, что они не станут делать ничего подобного.

— Однако Крис, судя по всему, в свою очередь, смог переубедить ее, — со вздохом проговорил Пол. — Значит, сегодня вечером нам Криса не дождаться. А следовательно, не раздобыть и инструментов, чтобы избавиться от этого дерева. А это, в свою очередь, означает, что мне предстоит так прокуковать аж до самого утра.

— О, ни в коем случае! — воскликнула Вирджиния, вскакивая на ноги. — Я не могу позволить вам обречь себя на такие страдания! Сейчас я сделаю все, чтобы вам было как можно удобнее, а сама отправлюсь за подмогой.

— Вы не сделаете ничего подобного, — приказным тоном проговорил Пол. — Вы не пойдете, повторяю, не пойдете на ночь глядя через лес. Впрочем, в одном вы все же правы: вы можете сделать так, чтобы мне было как можно более удобно лежать. Вы дадите мне чаю, бренди и целую таблетку того самого снадобья, одна половинка которой наповал уложила вашего щенка. После этого вы оставите меня и остаток ночи проведете в избушке.

— Я вас не оставлю.

— Нет оставите!

Наконец Вирджиния сдалась. Когда ока вернулась с бренди и чаем, в который положила целую таблетку снотворного, Пол сказал:

— Кстати, мы с вами не учли еще одно обстоятельство, а именно то, что вас обязательно хватятся. Уходя с виллы вы ведь не сказали Эшу или кому-либо еще, куда именно направляетесь?

— Ханнхен — ей сказала, — ответила Вирджиния. — Но ведь здесь-то я оказалась всего лишь из-за Мидаса. Ханнхен я твердо заверила в том, что в лес не пойду. Так что, боюсь, даже если они и в самом деле станут меня искать, когда я не вернусь, то устремятся совсем не в том направлении, в каком надо. К Бад-Хозелю, к реке — куда-то туда.

— Но они же будут продолжать вас искать и рано или поздно придут.

— Боюсь, не сюда. Им к в голову не взбредет, что я могу находиться здесь — в такое-то время.

— Намек понят. Значит, здесь они вас искать не станут. Хотя я лично… — Он легонько коснулся щеки Вирджинии, наклонившейся, чтобы налить ему чаю. — Хотя мне лично очень хотелось бы надеяться, что первым делом они устремятся именно сюда, будучи уверенными в том, что здесь, со мной вы всегда будете в полной безопасности.

— О, Пол, какой же вы милый. Как бы мне хотелось… — Повинуясь внезапно возникшему чувству признательности и нежности к этому человеку, Вирджиния схватила его ладонь и поцеловала ее. Он слегка повернул руку и на какое-то мгновение его пальцы обхватили ее ладонь; затем рука снова разжалась, и Вирджиния ушла в избушку.

Глава 9

Несмотря на то что Вирджиния все же уступила Полу, согласившись воспользоваться его спальным мешком и улечься в его же постель, спать она все равно не собиралась. Освещенная слабым сиянием прикрученной масляной лампы, Вирджиния лежала и чувствовала, что разом навалившиеся и вроде бы совершенно разрозненные проблемы нескольких последних часов вконец вымотали ее, причем не столько физически, сколько морально.

Мидас по-прежнему спал как убитый. Только сейчас до нее постепенно начало доходить, каким образом пес мог сбежать из дома. Ей было прекрасно известно, что Лизель всегда зорко следила и неизменно пресекала подобные его попытки, — но в этот вечер девушки дома не оказалось. Вопреки всем зовам разума, она сбежала вместе со своим возлюбленным Крисом. Итак, они собрались пожениться — и какими же последствиями все это обернется для них самих и для тех людей, которые их окружали?

Она снова мысленно вернулась к Полу. Чем все это может для него обернуться? Шоком? Переохлаждением?

Кстати, когда должен наступить рассвет? Где-то в половине седьмого, около этого? Впрочем, светать начнет гораздо раньше, и тогда она сможет отправиться за подмогой. Вот только как уговорить Пола, чтобы он отпустил ее…

А это еще что такое? Вздрогнув, она села в постели и прислушалась. Судя по тому, что Мидас наконец-то приподнял голову, Вирджиния поняла, что пес также услышал этот звук — натужный рокот автомобильного мотора, преодолевающего крутой гористый подъем где-то чуть ниже их лагеря. Крис? Нет, это не мог быть он. Случайный путешественник, вздумавший в ночное время поколесить по извилистым горным дорогам? Или кто-то — Ингрэм? — отправившийся на ее поиски? В считанные секунды она выкарабкалась из спального мешка, выскочила из избушки и пустилась бежать…

Пробегая мимо того места, где на земле лежал Пол, Вирджиния метнулась к нему.

— Машина! Вы тоже слышали? Надо ее остановить. Я возьму это…

Под «этим» Вирджиния подразумевала фонарь, который она подхватила с земли, чтобы на бегу освещать себе путь вниз по покрытому щебнем склону. Выбежав на дорогу, она повернулась лицом к слепящему свету фар и остановилась, размахивая перед собой фонарем.

Впрочем, едва ли ей стоило опасаться того, что машина проедет мимо. За рулем действительно сидел Ингрэм, который резко затормозил, заглушил мотор, выскочил из машины и уже через какую-то долю секунды стоял перед ней.

— Вирджиния! Какого черта?.. Что? Вы же сказали… Вы сказали Ханнхен!.. Ради Бога, вы что, ребенок?! Зачем же врать-то, когда на самом деле у вас было назначено свидание с этим?.. А я и не знал, что он уже вернулся из… ну, оттуда, куда уехал две недели назад. Впрочем, для вас, похоже, это отнюдь не было новостью? А может, таким образом вы просто намеревались преподнести ему сюрприз, как говорится, «с возвращением, дорогой»? Но если так, чего же бежать от него — ко мне? Или не понравилось его общество? Наверное, он затребовал больше того, что вы были готовы ему дать? Ну что ж, я вас предупреждал. Я говорил вам…

— Да заткнитесь же вы! Заткнитесь и слушайте! — гневным тоном перебила его Вирджиния. — Я пошла всего лишь на прогулку, хотя и отказалась от своего первоначального намерения спуститься к реке — сожалею, что не смогла предупредить об этом Ханнхен. Как я оказалась здесь, в данный момент значения не имеет. Скажу лишь, что заходить сюда я не собиралась вовсе. Поверите вы мне или нет, это ваше дело, тогда как я сама и понятия не имела о том, что Пол Белл уже вернулся. Однако так оно и оказалось. Я нашла его лежащим на земле — придавленным свалившимся на него деревом, — так что он и сейчас находится здесь, недалеко от меня. И он не позволил мне на ночь глядя отправиться за подмогой…

Ингрэм смотрел на нее сверху вниз, явно пытаясь собраться с мыслями.

— А сын его где, черт побери? Ну, этот дружок Лизель? И вообще, почему вы оказались здесь одна — в такой-то час?

— Этой ночью Крис не должен был вернуться домой — эту часть истории вам также еще только предстоит услышать, — решительным тоном проговорила Вирджиния. — Я как могла помогла Полу. Но я, естественно, не смогла сдвинуть с места это чертово дерево, а потому единственное, на что мы рассчитывали, — это на то, что еще до наступления рассвета кто-нибудь проедет по этой дороге.

— Ну тогда пошли. — Он взял из рук Вирджинии фонарь, и она повела его за собой вверх по склону.

— Нам повезло, — проговорила она, подходя к Полу. — Это Ингрэм — он и в самом деле отправился разыскивать меня.

Мужчины посмотрели друг на друга.

— Видите, какая петрушка вышла, — пробормотал Пол. — Боюсь, однако, что я сам же на нее и напросился.

— Да, ничего не скажешь, крепко влипли, — кивнул Ингрэм. — Где у вас лежат инструменты?

Затем они вместе принялись обсуждать детали предстоящих действий, в итоге придя к выводу, что, поскольку на маленьком пятачке территории транспортному средству никак не развернуться, Ингрэм не сможет воспользоваться своей машиной как тягачом, чтобы оттащить конец ствола в сторону. Таким образом, его следовало предварительно разрубить и распилить.

— Долгая история, — заметил Пол. — Вы что, в одиночку собираетесь работать?

— Ну, еще возьму себе в помощь собственную тень, — мрачно пошутил Ингрэм и приступил к делу.

Затем произошло и вовсе невероятное событие. Со стороны дороги донесся рокот еще одной машины; вскоре он смолк и взорам присутствующих предстал идущий пешком (машина Ингрэма перегораживала подъезд к избушке) — кто бы мог подумать? — сам Крис!

— Что за черт? Папа!

Однако его попытка выяснить, что происходит, была тотчас же пресечена вмешательством Ингрэма.

— Что, приятель, надумали провести ночку на стороне, да? — требовательным тоном спросил тот. — А у нас тут, как видите, приключилась одна неприятность. Ну что ж, раз вы здесь, то можете взяться за вторую ручку пилы, а пустую болтовню мы на время прекратим. Не возражаете?

Не сказав ни слова, Крис подчинился его указаниям и на пару с Ингрэмом принялся распиливать ствол дерева.

Наконец дело было сделано. Ингрэм и Крис перенесли Пола — до нитки промокшего, вконец обессиленного, но, судя по всему, избежавшего переломов — в избушку. Вирджиния рассказала Крису и Ингрэму, как собака привела ее в лагерь, после чего Пол тихим и спокойным голосом произнес одно-единственное слово:

— Лизель?

— А что Лизель? — угрюмо спросил Крис, стараясь не встречаться взглядом с отцом. — Она дома.

— Дома?

— Ну я же сказал — дома. Только что самолично отвез ее туда. Хочешь знать, почему? Можешь спросить! Кто-нибудь знает, как сказать по-немецки «ждать у моря погоды»? Чем-то вроде этого я и занимался, после того как отменил свой заказ в отеле на праздничный ужин и апартаменты для новобрачных. Медовый месяц для одного — смех, да и только! А что, и в самом деле можно было закатить пирушку — первый класс!

От жалости к Крису у Вирджинии даже перехватило в горле, когда она почувствовала, какая боль скрывается за всей этой нелепой бравадой. Тем временем Пол пояснил Ингрэму:

— Не сказав мне ни слова, Крис и Лизель Мей договорились сегодня сбежать из дому и втайне от всех пожениться. Судя по всему, из этого у них ничего не получилось. — Он снова повернулся к сыну: — Так что все-таки случилось?

— А то — Лизель пошла на попятную. Можно сказать, подвела меня. Мы с ней встретились, как и договаривались, но потом она вдруг заупрямилась и заявила, что не может пойти на подобный шаг — ну, заранее не сказав родителям. Мы проспорили с ней всю дорогу до Дюссельдорфа, однако она уперлась, ну прямо ни в какую, так что в итоге мне пришлось отвезти ее назад и высадить у «Драхенхофа», как если бы мы просто вернулись с очередного свидания.

— И ты не встретился с ее родителями и не рассказал им, что произошло?

Крис покачал головой.

— Она мне не разрешила этого сделать. Сказала, что уже поздно и вообще, что ей надо все хорошенько обдумать. Единственное, что пообещала, так это то, что сама им обо всем расскажет — со временем.

Напоследок встал вопрос относительно Мидаса, однако, поскольку Лизель, судя по всему, предполагала, что в данный момент он преспокойненько почивает в собственной кровати, было решено оставить его в лагере, а поутру, пока его еще не хватились, Крис отвезет собаку в «Драхенхоф». На этом все распрощались, и Ингрэм с Вирджинией уехали.

Оказавшись в машине, Вирджиния проговорила:

— Сегодня вы вели себя уже не столь нейтрально по отношению к Лизель и Крису, нежели в тот раз, когда я попросила вас встать на их сторону. У вас что, состоялся откровенный разговор с Лизель?

Ингрэм кивнул.

— Да так, мельком, хотя и этого оказалось достаточно, чтобы понять, до какой степени она влюблена в парня, — как, впрочем, и он в нее.

— Он чуть ли не сразу влюбился в нее, да и она тоже. Мне кажется, в данном случае мы имеем все основания говорить о классической любви с первого взгляда.

— Ха! Любовь с первого взгляда — такого просто не бывает, — проговорил Ингрэм и как бы для пущей убедительности щелкнул пальцами. — Прилив страстного чувства, внезапно вспыхнувший импульс, в котором захотелось разобраться, — примерно по такому сценарию и развиваются все первые встречи между мужчиной и женщиной.

— Ну хорошо, — терпеливо признала Вирджиния, — допустим, любовь с первого взгляда не существует и ничего подобного между нашими молодыми людьми я не заметила. Но коль скоро мы с вами договорились о том, что в настоящий момент их все же связывает это чувство, как далеко они смогут с ним зайти?

— Как мне представляется, все будет зависеть от того, сколь сильно развито в них это самое чувство.

— И все же ответьте на мой вопрос: надолго ли им его хватит, если предположить, что Меи так и не захотят смягчить свою позицию?

Ингрэм одарил ее мимолетной ухмылкой.

— Вы никогда не сдаетесь, верно? Наседаете, наседаете, наседаете; прощупываете, изучаете и опять прощупываете. Пожалуй, если бы делом своей жизни вы избрали юриспруденцию, то смогли бы сколотить на этом целое состояние. Ну хорошо, я не настолько бестолковый, как могу показаться, и потому смею предположить, что, исчерпав весь запас своих вопросов и аргументов, вы в итоге предложите мне вмешаться в эту историю и убедить Меев пойти на компромисс, правильно?

— Ну, вы же и в самом деле довольно давно с ними знакомы. Они доверяют вам свою дочь и знают, что ее проблемы вы принимаете близко к сердцу. И потом, ведь даже с замужеством Лизель они все равно не останутся в полном одиночестве. У них…

— Есть еще одна дочь? — подсказал Ингрэм. — Но у Ирмы своя собственная карьера и такое же, как и у Лизель, право выйти замуж. В сущности…

— Да, я знаю, — перебила его Вирджиния, будучи не в силах выслушивать от него всю эту «сущность» матримониальных планов Ирмы. — Согласна, что Ирма — это не выход, и не надо мне было вообще упоминать ее. Просто я чувствую, что кто-то должен вступить в бой на стороне Лизель.

— Если я пообещаю вам, что буду присматривать за тем, как в дальнейшем станет складываться ситуация, вас это хотя бы на время удовлетворит?

— Конечно. Спасибо. Я знаю, что вы сделаете все, что будет в ваших силах.

В дальнейшем и вплоть до приезда на виллу они хранили молчание, пока Ингрэм не сказал:

— Судя по всему, Ханнхен вы застанете в состоянии крайней тревоги и переживаний за вашу судьбу. Теперь же, когда вы предстанете перед ней целой и невредимой, ее долгожданное облегчение вполне может принять форму жуткого ворчания и упреков в адрес нас обоих.

Вирджиния рассмеялась.

— Которые я, в отличие от вас, по праву заслужила. Пожалуй, мне все же не стоило тогда менять маршрут своей прогулки. Но разве я могла предположить, чем все это обернется? Да и потом, если бы я не…

— Именно так — если бы вы «не». И если бы щенок тоже «не». И если бы молодой Белл «не»… — Ингрэм сделал паузу. — Вот видите, каким способом я пытаюсь сгладить углы. Вы меня понимаете?

— Пожалуй, да. Таким образом вы хотите извиниться за свои обвинения в том, что я умышленно солгала Ханнхен? Можно подумать, если бы я действительно хотела провести вечер в лагере Пола Белла, мне обязательно надо было кому-то врать!

— Совершенно верно. Однако к моменту моего прибытия на дворе был уже не вечер, а глубокая ночь, и тот страх, который все это время держал меня за горло мертвой хваткой, отнюдь не способствовал выбору мною наиболее учтивых форм общения, тем более, когда я понял, что страх этот оказался вполне оправданным.

— Оправданным? Вы говорите «оправданным», обнаружив меня живой и невредимой в лесном лагере — не похищенной, не на больничной койке, не утонувшей?.. Да что вас тогда-то могло так сильно испугать?

Ингрэм скользнул по ней взглядом.

— Мне казалось, что я уже достаточно ясно изложил вам свою мысль, — сказал он и, наклонившись в сторону Вирджинии, открыл ее дверцу.

Своевременно доставленный в больницу для всестороннего осмотра и обследования, Пол провел в ней целые сутки, после чего был выписан под опеку Криса. Вирджинию же вдруг начал мучить стыд за все те откровения, которые во время их ночного бдения смог вытянуть из нее Пол, а потому она направила ему с Крисом искренние пожелания в скорейшем выздоровлении, на что он, в свою очередь, ответил словами благодарности. Вскоре, однако, от Пола поступила и записка, в которой он извещал ее о том, что через пару дней снова сядет за руль, и спрашивал, не согласится ли она съездить с ним куда-нибудь пообедать. От нее требовалось лишь одно — сказать куда и когда, — тогда как сам он будет пребывать в ожидании весточки от нее.

Она не стала отвечать на его записку утвердительным «да», которое наверняка произнесла бы раньше, и теперь перед ней стояла задача как можно скорее освободить Пола от всех его обязательств перед ней. Поэтому она ограничилась коротким ответным посланием:

«Пожалуйста, поймите меня правильно, но мне бы хотелось лично переговорить с вами. Если не возражаете, то завтра где-нибудь во второй половине дня я приду к вам. Приду пешком в надежде на то, что, возможно, Крис отвезет меня обратно».

Преодолевая долгий подъем по склонам холмов, Вирджиния мысленно репетировала предстоящую сцену. Поймет ли Пол все то, что она собиралась ему сказать? Облегчит или затруднит эту ее миссию?

Когда она наконец пришла, Пол занимался сворачиванием лагеря. По его словам, он написал ту записку в надежде пригласить ее съездить вечером в город и пообедать — как они делали в прошлый раз, — поскольку где-то дня через три ему предстояло возвращение в Англию.

Как ни странно, несмотря на то, что его отъезд во многом упрощал ее задачу, Вирджиния была попросту ошеломлена этим известием.

— Я и не знала, что вы так скоро уедете, — бесцветным тоном проговорила Вирджиния. — Крис тоже уезжает?

— Это еще под вопросом. Надеюсь, что нет. Все будет зависеть от того, как у него пойдут дела с Лизель — ну, точнее, с ее родителями. В любом случае до начала работы у него еще есть целых три недели.

— А вам обязательно надо ехать?

— Как вам сказать… — заколебался Пол. — Не стану говорить, что при необходимости я не смог бы немного повременить, однако, как мне кажется, вам бы самой этого не захотелось. Да и потом, ваше нежелание хотя бы еще один раз отобедать со мной, красноречиво указывает на то, что…

— О Пол!.. — Вирджиния не могла отрицать справедливости его слов, и все же…

Она чувствовала, что он наверняка поймет ее.

— Я все понимаю, — проговорил Пол. — К сожалению, я не тот человек, который вам нужен, и все же мое присутствие, надеюсь, хоть как-то помогло вам. Мы, по крайней мере, подружились, и я… да, я почти удовлетворен этим. Вы ведь и сами понимаете, что на данном этапе мне будет лучше всего исчезнуть из поля вашего зрения, не так ли?

Она грустно кивнула.

— Да, вы правы.

— Хотя, возможно, лишь «на данном этапе», — уточнил он. — Я имею в виду, когда вы разберетесь со своими делами и, надеюсь, примете какие-то весьма непростые для себя решения, могу ли я надеяться, что тогда вам снова понадобится моя помощь — если я смогу, конечно…

— Вы хотите сказать, если я стану разрываться между желанием остаться здесь и уехать? Нет. Если… когда я приму такое решение, то сделаю это в одиночку. Едва ли в подобном случае я должна бежать за советом к вам. Это было бы просто нечестно.

— И я могу надеяться, что когда-нибудь вы все же вернетесь в Англию и позволите мне снова увидеть вас — даже если это произойдет не скоро?

Она вздохнула.

— Не думаю, чтобы разрешение моего личного кризиса затянулось на столь длительное время.

— В самом деле? Вы хотите сказать… — заинтересованно проговорил Пол.

— Я всего лишь предполагаю. Насколько мне известно, Ингрэм и Ирма Мей пока еще формально не помолвлены. Однажды Лизель спросила его — отчасти в шутку — о том, когда же состоится их свадьба, на что он ответил ей: «После сбора урожая». По мнению Лизель, подобным образом он попросту хотел отшить ее, дескать, чтобы она не вмешивалась в чужие дела, и все же я не исключаю, что ответ Ингрэма следует воспринимать в буквальном смысле. И если это действительно так… — Вирджиния оборвала свою фразу и приподняла голову, явно к чему-то прислушиваясь. — Кажется, машина. Это не может быть Крис?

Пол кивнул.

— Да, это наш «фолькс».

Через несколько секунд они увидели маленький горбатый автомобиль, который на высокой скорости въехал на покрытую гравием подъездную дорожку и, сделав крутой поворот, резко остановился. За рулем сидел Крис.

— Все сделано! — восторженно воскликнул он. — Дело в шляпе. Наконец-то я заполучил свою невесту!

Ошеломленные услышанным, Пол и Вирджиния заговорили почти одновременно:

— Так, значит, они сдались?

— Крис, но ты ведь не разругался с ними? Они действительно счастливы?

— Будьте спокойны, — с самодовольной ухмылкой проговорил Крис. — Все тип-топ. По правде сказать, терпение мое и в самом деле готово было иссякнуть, а сам я и вправду мог взбунтоваться. Но затем — о сюрприз из сюрпризов! — они наконец-то вняли голосу разума и любезно сообщили мне, что теперь не сомневаются в моей доброй воле. Судя по их словам, они и сами уже подумывали о том, чтобы по окончании сезона совсем отойти от дел; теперь же, когда это решение окончательно созрело, они не видят причин, почему Лизель… ну и так далее и тому подобное.

Реакцией Пола на рассказ сына стало суховатое: — Отлично, отлично! — тогда как Вирджиния заинтересованно спросила:

— А они не сказали тебе, что именно подтолкнуло их к подобному решению? С чего это вдруг столь неожиданная перемена настроения? Может, из-за…

— Из-за того, что, как вы сами, папа и Ингрэм Эш и предполагали, особо благоприятное впечатление на них произвел мой отказ от организации тайного побега. Да и Лизель тоже не подвела их, так ведь? Так, — кивнул Крис. — В общем, это вполне возможно. И все же идея продать «Драхенхоф» и перебраться на какой-нибудь средиземноморский курорт — это, как я понимаю, явилось заслугой в первую очередь Эша. Они осторожно уверили меня в том, что решение это приняли совершенно самостоятельно, однако Эш, по их же словам, дал им «весьма ценный совет».

Пол глянул на Вирджинию, после чего кивнул в сторону Криса.

— Вы знали о том, что Эш собирается как-то повлиять на это дело?

— Да, я сама попросила его, хотя он и не дал мне твердого обещания, что сделает это, — ответила Вирджиния, после чего не удержалась и спросила Криса: — А полковник или фрау Мей никак не упомянули при этом Ирму — ну, что она будет делать, когда они продадут пансион и уедут?

— Честно говоря, ничего такого не помню, — беззаботно произнес Крис, — хотя, возможно, я просто не прислушивался. Впрочем, «Драхенхоф» ведь никогда и не был для Ирмы эдаким светом в родном окошке. Кроме того, если верить той же Лизель, то между Ирмой и вашим управляющим назревает что-то весьма серьезное.

Вирджиния постаралась не встретиться взглядом с Полом и ограничилась лишь коротким:

— Да, она и мне что-то говорила по этому поводу, — после чего поспешила сменить тему разговора, переключив его на ближайшие планы Криса. — Ты ведь останешься на кенигсгратский Праздник вина, намеченный на третье октября? Если верить Лизель, то обычно по этому случаю бывает поистине грандиозное празднество.

Крис ухмыльнулся.

— Если этот праздник окажется для меня столь же многообещающим и щедрым на сюрпризы, как и первый — ну, тот маскарад с шутами, — то я не против!

Расставание с Полом проходило весьма специфично — столь же сдержанно и тактично, как и его ухаживание за ней. В присутствии Криса он лишь пожал ей руку — очень крепко пожал — и шепнул:

— Не забудьте наш уговор: «если… когда» — договорились? — на что она лишь благодарно улыбнулась ему. С тем они и расстались.

Глава 10

Как только Вирджиния переступила порог дома, со стороны кухни появилась Ханнхен, которая сообщила, что несколько раз звонила Лизель и под конец попросила ее сразу же по приходе перезвонить ей.

Ну разумеется, Лизель не терпелось поделиться своими восхитительными новостями!

— Сейчас позвоню, — сказала Вирджиния и только тогда заметила, как служанка принялась старательно разглаживать складки на своей юбке, что обычно указывало на ее желание поделиться с ней еще какими-то мыслями.

Вирджиния вопросительно посмотрела на женщину, явно ожидая продолжения. Наконец Ханнхен все же решилась и, чуть откашлявшись, проговорила:

— Я вот еще о чем, фрейлейн. У вас найдется пара свободных минут?

— Да, конечно.

— Тогда так. Речь идет о Виноградной принцессе для того праздника, который назначен на среду. С герром Ингрэмом я уже говорила на этот счет, спрашивала, кого бы ему… точнее, в этом году уже вам хотелось бы, но он сказал, что об этом и надо спросить вас лично и что сделать это должна я сама.

Вирджиния в полной растерянности застыла на месте.

— Виноградной принцессе? — ровным голосом переспросила она. — А это еще что такое? Или вернее было бы спросить — кто это такая? Я пока ничего не понимаю.

Устремленный на нее взгляд Ханнхен оказался не менее озадаченным, а вырвавшееся «ах» прозвучало и вовсе разочарованно.

— То есть вы хотите сказать, фрейлейн, что герр Ингрэм вам ничего не объяснил? И кроме как от меня вы об этом больше ни от кого не слышали?

— Ни единого слова. Ну так расскажите же, — подбодрила она служанку.

Последовала новая серия поглаживающих движений ладонями по бедрам, пока она наконец не решилась.

— Не следовало ему оставлять это на меня. Если бы сам вам обо всем рассказал, то от вас потребовалось бы только сказать «да» или «нет» на тот или другой план. И не надо мне было просить ваших указаний. А то теперь вы можете подумать, будто я лезу не в свое дело!

— Ерунда! — категорическим тоном заявила Вирджиния, но затем снова попыталась выяснить, в чем это самое дело состоит. — Послушайте, я что-то никак в толк не возьму, о чем идет речь, а потому прошу вас, объясните мне, что и как.

Ханнхен предприняла последнюю попытку соблюсти максимум такта и приличия.

— Не мне бы надо было разговаривать с вами сейчас, — промолвила она. — Но раз уж так получилось… Видите ли, в нашем районе есть одна старая традиция — вы скажете, глупая и никчемная, но по крайней мере в «Вайнберг Раусе» ей всегда следовали. Так вот, согласно ей, каждый год на время сбора урожая обязательно назначают Виноградную принцессу — иногда ею оказывается одна из хозяек дома владельца виноградников, а иногда и его жена, если, конечно, он был женат. Но ведь вы же знаете, фрейлейн… — очередной раунд разглаживания складок на бедрах, — что у герра Эрнста Рауса не было жены.

Наконец-то для Вирджинии замаячил свет в конце туннеля.

— Но он все же соблюдал старинную традицию, так? И вы, наверное… — осторожно предположила она.

Ханнхен тут же кивнула.

— Да, именно я, причем на протяжении почти всех тех лет, что мы с Альбрехтом работали у него, Я всегда выступала в роли Виноградной принцессы для работников герра Рауса — каждый год вплоть до его смерти. Никто не спорил с ним на этот счет, никто не ревновал и не завидовал мне. Да и кому, кроме меня, было сыграть эту роль? Ему некого и попросить-то было, он мне так прямо и говорил. И то правда, уж кому-кому знать обо всем этом, как не мне? У него вообще не было близких людей, пока вы не появились… — Она осеклась. — Герру Ингрэму, фрейлейн, следовало бы объяснить вам все это. А то, что он заставил меня сказать вам прямо в глаза, так это нечестно с его стороны.

Явно тронутая ее участием, Вирджиния проговорила:

— Пожалуй, вы правы, хотя теперь, когда я все наконец поняла, так уж ли важно, кто должен был мне все это разъяснить. Таким образом, с учетом того, что в течение всех этих лет вы выступали в роли Виноградной принцессы, вам представляется совершенно немыслимым, чтобы я назначила на эту роль какую-то другую женщину, верно?

Ханнхен поджала губы.

— Вы, конечно, можете… сами выступить… ну, Виноградной принцессой.

— С какой это стати, тем более, что я и понятия не имею, в чем состоит эта роль! — насмешливо произнесла Вирджиния. — Так вы говорите, это старинная традиция? Ничего себе, нелегкий достался вам жребий. И в чем же заключается эта роль? Я ведь должна знать это, а то вдруг ляпну или сделаю что-нибудь не так?

Ханнхен пожала плечами.

— Да куда уж там — в наше время это так, пустяки, хотя когда-то Виноградная принцесса имела очень даже большое значение. Сейчас все свелось к одному костюму, который надевают по такому случаю, да еще разве что к горстке всяких мелких почестей.

— Понятно. И хотя в наше время у нее уже не так много обязанностей, как прежде, Виноградная принцесса, как я понимаю, все равно должна постоянно находиться на плантации?

— Каждый день, вместе со всеми. Ну, вроде того, как вы, фрейлейн, — ведь вы же будете туда приходить?

— О, это уж точно, обязательно буду. Ни за что не упущу такую возможность, — заявила Вирджиния. — А тот специальный костюм, который вы упомянули, что он из себя представляет?

— Ну, это такое старинное национальное платье, которое издревле носили в наших краях. — Ханнхен сделала небольшую паузу, а затем продолжила: — У меня самой, конечно, есть такое платье, но, если…

— Никакого «если»! — решительно перебила ее Вирджиния. — У вас есть платье, вы постоянно играли эту роль, вас все знают. Так кого же, кроме вас, мне подыскивать в этом году на место Виноградной принцессы?

— Как вам будет угодно, фрейлейн, — кивнула Ханнхен, хотя было заметно, что у нее еще есть что-то, чем она хотела бы поделиться с хозяйкой. — Но вы же понимаете, что у меня, как у Виноградной принцессы, должны быть и особые права?

— Это естественно. И в чем же они заключаются?

— Ну, например, хотя я целыми днями и нахожусь на плантации, от меня никто не требует, чтобы я наравне со всеми собирала виноград.

— Нет, конечно. А еще?

— А еще мне предоставляется право прикрепить к последнему грузовику с собранным урожаем венок из виноградных листьев. А когда состоится Винный фестиваль, вы, фрейлейн, как хозяйка «Вайнберг Рауса», должны будете представить меня для награды самому императору Карлу Великому.

Вирджиния заморгала (Бог мой, да в каком веке мы живем-то?), и в ответ на ее едва слышное эхо: «Император Карл Великий»? — Ханнхен даже рассмеялась, что с ней случалось крайне редко.

— Да, когда он будет ехать по «Золотому мосту», чтобы благословить нынешний урожай и как бы поприветствовать будущий. На самом-то деле, конечно, это просто один из участников фестиваля, наряженный под императора, не более того! Но старые традиции, говорят, подолгу не умирают, а потому на кенигсгратском Винном фестивале всегда присутствует Карл Великий!

— И мне предстоит представить вас ему, — понимающе проговорила Вирджиния.

— Так, значит, так тому и быть? Я и на этот раз стану Виноградной принцессой?

— Ну конечно.

— Спасибо вам, фрейлейн, — проговорила Ханнхен, и Вирджинии даже показалось, что вытянутые в струнку губы служанки на мгновение дрогнули от радости.

Позвонив Лизель, она надолго заняла телефонную линию. Поддразнивающая фраза «Итак, фрейлейн Мей, чем я могу помочь вам?» вызвала с противоположного конца провода такой бурный поток счастливой болтовни, что если бы Вирджиния не была уже, благодаря Крису, отчасти в курсе последних новостей, то она, скорее всего, мало бы что поняла из почти бессвязной речи Лизель.

Не успела она еще повесить трубку, как пришел Ингрэм. Прикрыв микрофон рукой, она произнесла:

— Лизель. — Однако когда в одну из ближайших пауз, потребовавшихся Лизель на то, чтобы перевести дыхание, она протянула трубку Ингрэму, тот лишь отмахнулся. Наконец даже у Лизель, казалось, иссяк запас восторженных фраз и реплик, а потому они распрощались.

Вирджиния повернулась к Ингрэму и сказала:

— Судя по всему, в «Драхенхофе» вам удалось сотворить что-то вроде маленького чуда.

Он лишь пожал плечами.

— Ничего особенного. Как я уже говорил вам, Меи в общем-то отнюдь не глухи к доводам разума. Единственное, что я сделал, — это воздал хвалу их чувству здравого смысла, да еще разве что подмазал кое-какие другие колеса… — Неожиданно он осекся. — А что это за история с внезапным отъездом Белла-старшего? Вы слышали об этом?

— О том, что он возвращается в Англию? Да, конечно. Как, впрочем, и вы — о том, что они с Крисом с самого начала намеревались пробыть здесь лишь одно лето.

— Да, но чтобы вот так прямо сейчас? Ну, я имею в виду, даже до отъезда его парня.

— Сама я узнала об этом лишь сегодня, — спокойно произнесла Вирджиния. — Я пришла в их лагерь в тот самый момент, когда он собирался в дорогу. Отъезд намечен на пятницу, но мы с ним больше не увидимся.

— И?..

— И — что?

— Вы прекрасно знаете, что! — с оттенком раздражения бросил Ингрэм. — Мужчина увлекается вами, вы проводите с ним чуть ли не все лето. Когда же вас спрашивают о том, что между вами есть, вы вдруг начинаете темнить, а потом он ни с того ни с сего срывается с места и уезжает. Почему же в подобной ситуации ваш друг не может задать вопрос «И?..», имея в виду, естественно, «Что случилось?». А точнее — «Что за всем этим последует?».

— Ну, поскольку вы считаете себя вправе задавать подобные вопросы, я отвечу — ничего за этим не последует.

— Ничего? А разве он не собирался жениться на вас? Или все же собирался, но вы ответили ему отказом? Так что же все-таки? И, главное, почему?

— Потому что я его не любила.

— Вы все еще считаете себя помолвленной с Эрнстом? Но вы ведь и его не любили.

— Мы не были помолвлены!

Ингрэм снова пожал плечами.

— Ну хорошо, вы не были помолвлены, а сам Эрнст умер слишком рано, чтобы уговорить вас пойти на этот шаг. Но этот-то парень Белл — он что, вот так прямо взял и смирился со своей отставкой, толком даже не поборовшись за вас и не предложив вам какой-то запаской вариант?

— Он не приставал ко мне со своими домогательствами, если вы именно это имеете в виду, а просто согласился с теми доводами, которые я ему изложила.

— Доводами? У вас их что, целый список был?

Не успела еще Вирджиния ответить на произнесенную им дерзость, как зазвонил стоявший рядом с ней телефон. Она сияла трубку, послушала, после чего передала ее Ингрэму.

— Ирма Мей. Вас.

Уходя, она все же услышала, как Ингрэм произнес:

— Да, виноват. Да, все объясню. Сегодня вечером? Хорошо, в восемь. Я заеду за тобой.

Со свидания он вернулся настолько поздно, что Вирджиния, внимательно прислушивавшаяся к каждому шороху — не раздастся ли звук подъезжающей машины, — так и не дождавшись его, уснула.

Весь следующий день и большую часть вечера продолжали прибывать «армии» временных работников.

Чуть позже к служебным обязанностям приступила и Ханнхен, ослепительная в своем торжественном наряде, водрузившая на голову широкополую соломенную шляпу и прихватившая на случай дождя зонтик. Альбрехт к тому времени уже ушел помогать местным поварам, занятым на приготовлении огромного количества еды, которой должны были потчевать сборщиков винограда на протяжении всей их работы на плантациях.

Это был тот самый образ жизни, которому Вирджиния не переставала удивляться, но и который она должна была постепенно усвоить, чтобы со временем самой стать его неотъемлемой частью.

К тому моменту, когда вся работа наконец была завершена, солнце уже клонилось к закату и все собрались, чтобы проводить к местному сборному пункту последний грузовик с продукцией — машина уже стояла у обочины, негромко урча двигателем. И здесь наступил момент, когда на первый план вышла сама Ханнхен. Кто-то принес ей специально сплетенный венок из виноградных листьев, который она прикрепила к заднему борту грузовика. Затем, когда он медленно, чуть ли не с черепашьей скоростью, тронулся в путь, она лично возглавила процессию работников, вооруженных ведрами, лопатами, корзинами и секаторами, вытянувшихся за машиной и торжественным маршем двинувшихся в сторону шоссе.

Ингрэм — тот самый Ингрэм, который на протяжении последних десяти дней, или около того, постоянно был то тут, то там, то на пути куда-то еще, но при этом нигде подолгу не задерживался; Ингрэм, который постоянно был всем нужен и фактически являлся ведущей фигурой всего предприятия, — наконец-то этот человек смог позволить себе немного расслабиться, чтобы непринужденным жестом взять Вирджинию под руку и вместе с ней чинно следовать за Ханнхен.

В какой-то момент самой Вирджинии невольно припомнилась совсем другая процессия, в которой оба они также принимали участие, — тогда они шли друг рядом с другом за гробом Эрнста. И еще она вспомнила тот сморщенный, высохший за зиму листок, который прицепился к лацкану ее пальто и который Ингрэм нетерпеливым жестом смахнул с него, сопроводив свое движение загадочными словами насчет легенды о Зигфриде. «Листок липы над сердцем». Что ж, получается, что и эта примета подвела ее… Чувствуя, что Ингрэм смотрит прямо перед собой, она искоса глянула на него, вспоминая, какими же чужими друг другу людьми они были тогда. Впрочем, если отрешиться от ее собственных мыслей об этом человеке, то намного ли более близкими людьми они стали с тех пор?

Наконец грузовик подкатил к тому месту, где дорога вливалась в шоссе, и торжественное шествие остановилось. Похоже, какая-то новая церемония, подумала Вирджиния, когда Ханнхен вышла вперед, отцепила от заднего борта кузова венок из виноградных листьев и, секунду поколебавшись, надела его на шею хозяйки.

Толпа восторженно зашумела, тогда как Вирджиния, покрасневшая и смущенная, недоуменно застыла на месте. Ханнхен снова вопросительно посмотрела на Ингрэма и сказала:

— Фрейлейн этого не знает.

— Как это? Вы же должны были как следует проинструктировать ее.

— Не я, а вы, герр Ингрэм, должны были ей все рассказать, — с неожиданной запальчивостью накинулась на него Ханнхен. — Да сейчас ведь все стало по-другому — теперь она посчитает меня нахалкой за то, что я дожидаюсь от нее этого.

— Чепуха. Она — хозяйка имения, а это — ваше право, не так ли? — Однако, заметив, что Ханнхен все так же стоит в нерешительном ожидании того, что должно было произойти дальше, Ингрэм продолжал: — Ага, все же не решаетесь? Ну что ж, коль скоро вы сами сказали, что теперь все стало по-другому, почему бы нам также немного не изменить правила? Например, вот так… — И, не успела Вирджиния еще даже пальцем пошевелить, как он обхватил ладонями ее лицо и крепко поцеловал в губы.

Поверх плеча Ингрэма она успела заметить восторженную реакцию Ханнхен на этот поступок, да и столпившиеся вокруг люди также приветствовали его оглушительными возгласами, протяжным волчьим завыванием и криками бис. Машина тронулась, затем стала быстро набирать скорость и вскоре скрылась за клубами пыли. Наконец Вирджиния шепнула Ингрэму на ухо:

— Вы хотите сказать, что в этом месте Ханнхен должна была поцеловать меня, но почему-то засмущалась, да?

Он покачал головой.

— Нет. Как хозяйка плантаций, вы сами должны были поцеловать ее. Однако теперь, когда честь по достоинству воздана и к явному одобрению честной компании кого-то все же поцеловали, так уж ли важно, кто кого должен был поцеловать?

Почувствовав в словах Ингрэма легкую насмешку, Вирджиния пристально посмотрела ему в глаза. «Только держи себя в руках — это же всего лишь игра».

— Ну, поскольку подобная часть ритуала всегда являлась привилегией именно Ханнхен, я полагаю, что для нее самой это очень даже важно, — сказала Вирджиния и, отделившись от своего спутника, подошла к служанке и не менее крепко расцеловала ее в обе щеки. Затем, когда этот ее поступок вызвал новый взрыв всеобщего рукоплескания, она сняла с себя виноградный венок и повесила его на шею Ханнхен.

Та попыталась было протестовать:

— Нет-нет, фрейлейн, это вам. Вы должны хранить его у себя, пока последний листок не засохнет!

Однако Вирджиния категорически отказалась принимать венок назад.

— Раз уж вы сами сказали, что сейчас многое изменилось, в будущем именно вам будет предоставлена честь хранить его до тех пор, пока не засохнет последний листок. Вы же у нас Виноградная принцесса!

Слова эти возымели самую что ни на есть благожелательную реакцию со стороны Ханнхен, отчего даже ее желтовато-коричневые щеки покрылись розовым румянцем, а стоявший за спиной Вирджинии Ингрэм негромко проговорил:

— Молодчина! Вот теперь, как я полагаю, вы наконец обрели нового союзника, причем на века!

На следующий день оголенные виноградники казались безмерно усталыми и выхолощенными; от недостатка живительных соков их все еще остававшаяся листва стала желтеть, а сами растения начали готовиться к очередной зимней спячке.

Еще через два дня на почве образовался иней, посеребривший ажурную паутину и придавший осеннему воздуху особую пряную остроту. Это был день накануне Винного фестиваля, и именно тогда Ирма задумала преподнести хозяйке имения сюрприз, лично заявившись к ней на виллу.

Вирджиния, которая в тот момент находилась на кухне, где внимала советам Ханнхен по приготовлению идеального Apfelstrudel[6], даже переспросила:

— Фрейлейн Ирма Мей? Хочет видеть не герра Ингрэма, а меня?

Когда же Ханнхен подтвердила, что Ирма спрашивала именно ее, она вымыла руки, прошла в салон и лишь по ироничному взгляду, который гостья бросила на ее белый поварской передник, поняла, что забыла снять его перед уходом с кухни.

Она смущенно развязала тесемки передника и проговорила:

— Вот, беру у Ханнхен уроки немецкой кухни. Вы хотели меня видеть?

— Да, решила попрощаться перед отъездом, — кивнула Ирма.

— Перед… отъездом? — переспросила Вирджиния и сама почувствовала, как глупо прозвучала ее фраза.

— Осенью я совершаю турне с «Гейгсберг плэйерс», — сказала Ирма и сделала паузу, словно давая Вирджинии возможность затрепетать при упоминании этой всемирно известной музыкальной группы. Когда же Вирджиния никак не прореагировала на ее слова, она продолжала: — Я буду отсутствовать вплоть до окончания концертного сезона — это произойдет в Мюнхене где-то в конце года. Но прежде, чем уехать, я хотела бы выяснить, какую долю ответственности вы готовы взять на себя за принятое моими родителями безумное решение поддержать намерение Лизель выйти замуж за этого своего парня и тем самым лишить их — а заодно и меня — дома вопреки всем разумным советам других людей не делать этого? — Произнеся эту тираду она снова сделала паузу, после чего добавила: — Вы ведь тоже приложили к этому руку, не так ли? По крайней мере это вы можете признать?

— Ничего подобного я признавать не намерена, — возмущенно проговорила Вирджиния. — Свое решение ваши родители приняли совершенно самостоятельно, о чем они прямо заявили Ингрэму, когда он собирался было походатайствовать перед ними о судьбе Лизель.

— Ведь вы же не станете отрицать, что тайком поощряли намерение Лизель выйти замуж и плели ради нее сети интриг? Вы же сами говорили мне, что намерены сделать это!

— Если память не изменяет мне, я всего лишь сказала вам, что не могу пообещать, что стану отговаривать ее от подобного шага, — холодно поправила ее Вирджиния.

— Пф-ф! Какая разница? Отказав мне в подобном обещании, вы почувствовали, что теперь у вас полностью развязаны руки, и потому тут же кинулись к Ингрэму и стали пытаться склонить его на свою сторону, не так ли?

— Даже если бы я и в самом деле оказалась способной сплести ради Лизель все эти сети интриг, то откуда мне было знать, что ее уход из отчего дома позволит полковнику и фрау Мей совершить все те шаги, о которых они подумывали уже на протяжении некоторого промежутка времени?

Однако гостья, похоже, отнюдь не собиралась складывать оружие.

— Возможно, и не знали, — признала она, — точнее, не узнали бы, если бы вам этого не подсказали. Именно Ингрэм мог сказать вам — а скорее всего, так и сделал, — что произойдет, если Лизель уедет, оставив родителей совершенно беспомощными. Однако, вынудив их сдаться, вы тем самым избавлялись и от еще одного человека — от меня, — что вполне соответствует вашим интересам, не так ли?

Вирджиния покачала головой.

— Я оказалась бы более чем наивным человеком, если бы подумала, что вне зависимости от того, продадите вы «Драхенхоф» или нет, вы навсегда лишитесь возможности приехать в Кенигсграт, когда сами того пожелаете. А насчет той опасности, которую вы якобы для меня представляете, — что конкретно вы имеете в виду?

— Вам что, по буквам это растолковать? Вы ведь влюбились в Ингрэма, но он не ответил вам взаимностью — вот тогда-то вы до смерти испугались, что я заберу его у вас прежде, чем вы сами сможете это сделать. Ну так вот, чтобы успокоить вас на этот счет, я признаюсь, что ошибалась, и что те слухи, согласно которым Ингрэм всегда точно знает, чего именно он добивается, напротив, оказались верными. А потому, хотя мне самой и не удалось завоевать его любовь, вам, милочка, это также не удастся. Что же до планов на супружество… — Ирма злорадно выдержала паузу. — О, это совершенно другое дело. Здесь он определенно ваш — если, конечно, вы согласитесь принять его на его же условиях. Впрочем, об этом я, естественно, уже никак не смогу узнать.

— Понятно, — проговорила Вирджиния, с трудом сдерживая закипавший в груди гнев. — Однажды вы уже намекали мне на нечто подобное, однако я тогда не поняла, что именно имелось в виду. Но те слухи, о которых вы говорите, дошли также и до меня. Итак, по вашим словам, вы осведомлены о намерениях Ингрэма добиваться моей руки. Он вам что, сам сказал об этом?

Кивок.

— Не далее, как во время нашей последней встречи — непосредственно перед вашей забавой с урожаем.

— То есть он сказал, что вот так хладнокровно женится на мне? Не пытаясь… не пытаясь даже сделать вид, что любит меня? Просто ради удовлетворения своих честолюбивых устремлений, как о том твердит молва? Я… я не верю в это. Только не Ингрэм! Он… он не сможет этого сделать.

Коротким, безжалостным жестом Ирма перебила ее.

— Можете верить во что хотите. Но если он предложит вам — точнее, когда он предложит вам — выйти за него замуж и при этом примется изображать страстные чувства, вы ведь все равно не сможете сказать наверняка, следует ему верить или нет, не так ли? Что и говорить, не самый благоприятный климат для предстоящего супружества, а?

— Да, не… самый.

Ирма встала и взяла свою сумочку.

— Можно, конечно, попытаться вообразить совсем уж немыслимое, а именно то, что, зная правду о возможных мотивах его поведения, вы все равно будете страстно мечтать о супружеской жизни с ним. Но не такая же вы дура, так ведь?

В порыве совершенно не свойственного ей безрассудства, забыв про полнейшую несуразность своего поведения, уверенная в своей готовности заплатить любую цену как за «материальную» ценность Ингрэма для «Вайнберг Рауса», так и за его потаенную ценность для ее собственного сердца, Вирджиния проговорила:

— Да, — и чуть погодя еще раз, причем совершенно отчетливо, повторила: — Да. Если Ингрэм предложит мне выйти за него замуж, я окажусь именно дурой, чтобы принять его предложение.

В полнейшем смятении и не доверяя даже звукам собственного голоса, только что произнесшего эти слова, Вирджиния почти не слышала, как Ирма вышла из комнаты, и продолжала стоять как стояла, практически недвижимая. «Неужели я и в самом деле это сказала? Могла ли я действительно иметь это в виду?»

Глава 11

На протяжении нескольких дней жители Кенигсграта снова вывешивали на стены и окна своих домов флаги и гирлянды из разноцветных лампочек, заготавливали пиво и сосиски, сыры и вина, проводили последние репетиции местного оркестра, извлекали из сундуков присыпанные нафталином нарядные платья и костюмы, и, разумеется, сооружали «Золотой мост императора» — понтонную конструкцию, состоявшую из небольших лодок и соединявшую стоявшую посередине реки баржу с берегом. По городу по-прежнему бродили одинокие туристы, однако какого-то особого внимания им уже не уделяли. Винный фестиваль был торжеством, принадлежащим исключительно жителям Кенигсграта.

День становился все короче, и к тому моменту, когда Ингрэм и Вирджиния приехали, чтобы встретиться с Лизель и Крисом, город уже представлял собой сплошное сияние огней, искрящимися полосками отражавшихся на поверхности воды.

Над «Золотым мостом» Карла Великого вздымались несколько арок, каждая из которых была украшена висячими золотистыми фонариками. Ровно в девять часов императору предстояло пешком пройти по мосту и тем самым официально открыть праздничную церемонию, после чего он должен был благословить собранный урожай, торжественно принять, поздравить и преподнести Виноградной принцессе за ее службу золотое украшение, а также предоставить слово королю Бахусу, чтобы тот распорядился включить винный фонтан и предложить участникам праздника начать пить и веселиться.

Когда часы на башне Ратхаус пробили девять раз, Карл Великий, облаченный в пурпурные и золотистые одежды и сопровождаемый свитой своих придворных, торжественно прошагал по понтонному мосту и сошел на берег, где его встретили и поприветствовали бургомистр и все члены городского совета. Под занавес презентации Карла Великого наконец-то был продемонстрирован гвоздь всей программы: включен фонтан, из которого и в самом деле брызнуло самое настоящее вино.

После ухода императора, освятившего своим присутствием собранный урожай, центр праздничного действа стал смещаться от набережной в сторону города, где была организована небольшая ярмарка с миниатюрной каруселью, будками с игральными автоматами, продавцами жареных каштанов и пневматическим тиром — именно им суждено было стать главными аттракционами праздника, следом за которыми по популярности следовали танцы на городской площади. Пивные рестораны были заполнены до отказа; маленькие и с годами устоявшиеся группы людей приходили со своими собственными складными стульчиками, которые устанавливались прямо под открытым небом на проезжей части улиц и тротуарах, и там же их обладатели начинали бражничать.

Когда Лизель и Крис снова куда-то исчезли, Ингрэм повернулся к Вирджинии и проговорил:

— С моим ростом я нахожусь чуточку ближе к небесам, чем вы, однако и мне уже начинает недоставать свежего воздуха. А как вы себя чувствуете?

— Со мной все в порядке, — ответила Вирджиния. — Это просто какая-то фантастика. Мне очень нравится.

— Вполне допускаю, однако учтите, что все это будет продолжаться еще несколько часов, а потому рано или поздно вам неизбежно потребуется небольшой антракт, чтобы хоть немного отдышаться. А кроме того, — его крепкая ладонь обхватила снизу локоть Вирджинии, — мне надо с вами поговорить.

Она подняла на него быстрый взгляд, но он уже смотрел куда-то в направлении толпы. «О Боже, только не сегодня! Не надо портить такой праздник…» — безмолвно взмолилась она, хотя вслух проговорила:

— Поговорить со мной? О чем же?

— Давайте пройдем к машине, — вместо ответа предложил он, и когда они дошли до нее, припаркованной на одной из боковых улочек, спросил: — Вы никогда не были на вершине Зигкрейс?

— Но туда же нельзя въехать на машине.

— Большую часть пути можно, но потом действительно надо пройти пешком, если, конечно, знаешь соответствующие тропинки. Я лично их знаю. Так как, хотите попробовать?

— Ну, если вам необходимо подышать свежим воздухом, то о чем же здесь спрашивать? сухим тоном произнесла она и села в машину рядом с ним.

Машина взбиралась по извилистой дороге, и в свете фар мимо них то восставали из темноты, то снова в ней таяли контуры деревьев. На одном из крутых поворотов, где имелась маленькая, не более чем на одну машину, площадка, Ингрэм нажал на тормоз и выключил зажигание.

— Дальше пойдем пешком. Дорога здесь довольно крутая, однако, чтобы взглянуть с вершины на то место, где мы только что находились, нам не придется взбираться очень высоко. Кроме того, там, наверху, есть что-то вроде убежища. Ну так как, вы готовы к восхождению?

Ханнхен предупредила Вирджинию, чтобы на Винный фестиваль она одела прочную обувь и не забыла про теплое пальто.

— Да, конечно, — ответила она.

— Тогда давайте руку.

Мощный фонарь Ингрэма высветил впереди тропинку, достаточно широкую, чтобы можно было идти рядом.

— Кенигсграт находится как раз под нами. Бад-Хозель — чуть ниже по течению. Бонн… — рассказывал Ингрэм. Впрочем, зависавшее в небе над Бонном яркое свечение и так невозможно было не заметить. — Вон пошел последний паром, видите? Ни контуров судна, ни шелеста гребных колес, ни пенящегося хвоста за кормой — одна лишь полоска огней, скорее похожая на светящуюся многоножку, выбравшуюся на вечернюю прогулку.

Они повернули и пошли дальше; при этом Ингрэм положил руку на ее плечо, и, чувствуя ее приятное прикосновение, Вирджиния сделала вид, что ничего не заметила.

— Так, дальше не пойдем. Довольно, — проговорил Ингрэм, когда они вышли на крохотную полянку, на которой стояла маленькая хижина округлой формы с соломенной крышей и распахнутой дверью. Чем-то это сооружение походило на помост, с которого в муниципальном парке выступал оркестр, и при виде его Вирджиния невольно рассмеялась.

— Вы, наверное, пошутили?

— Отнюдь. Это действительно последний привал перед вершиной, где лесники и прочие лесные бродяги могут укрыться от грозы. Давайте руку, и я покажу вам, как туда пройти. Здесь есть несколько деревянных ступенек — да, правильно. А теперь вперед.

Несмотря на то что они сидели на скамье на манер двух кукол, прижавшихся спинами к стене, дугообразный изгиб скамьи вынуждал Ингрэма чуть развернуться в сторону Вирджинии. Когда глаза немного привыкли к темноте, ей стало видно выражение его лица, как, впрочем, и он мог разглядеть ее.

После короткой паузы Ингрэм наконец заговорил:

— В тот раз, когда мы с вами разговаривали и нас перебили — помните? Звонила Ирма Мей.

— Да, я же сама сняла трубку.

— Так вот, она тогда настаивала на том, что именно я якобы самым решительным образом повлиял на позицию Меев относительно и Лизель, и отеля, и всего прочего. Судя по всему, она полагала, что это являлось частью некоего злобного заговора, имевшего целью избавиться от нее самой.

— На что вы конечно же заявили ей, что это полнейший абсурд.

— Естественно, хотя я и признал свою «вину» в том, что искренне приветствовал подобное решение. Затем она рассказала мне о предложенной ей поездке, высказала предположение о том, что я конечно же понимаю, что к моменту окончания этого турне ее родители, скорее всего, уже уедут из этих мест, и в довершение всего спросила моего совета, следует ли ей принимать это предложение.

— И вы сказали?..

— Я сказал, что считаю себя совершенно не вправе давать ей какие-то советы.

— Да, но…

— Не могло быть никаких сомнений в том, что она сама должна была принимать подобные решения, — продолжал Ингрэм. — Так ей следовало поступить и на этот раз. Так она и поступила. Я виделся с ней вчера вечером незадолго до ее отлета.

Вирджиния кивнула.

— Я знаю.

— Знаете?

— Ирма приходила ко мне утром, пыталась обвинить меня в том, что это я спровоцировала историю с Лизель, равно как и возложить на меня ответственность за то, какие последствия эта история имела для нее самой.

По его молчанию Вирджинии стало ясно, что он прекрасно понимал, о чем идет речь. Ингрэм кивнул.

— Мне еще раньше надо было сказать вам об этом. О том, что при первом же удобном случае, который представился именно сейчас, я наверняка предложу вам выйти за меня замуж. Ирма вам об этом сказала?

Ну вот, наконец-то все это выплеснулось наружу! Не желая, чтобы Ингрэм заметил боль в ее взгляде, Вирджиния отвернулась и сказала:

— И а другом тоже.

— О другом? О чем другом?

— Я полагала, что вы не хуже меня знаете, какие слухи распускала Ирма. Вы ведь сами разрешили ей это, ну, или просто молчаливо допускали то, что она станет это делать, даже если бы я сама раньше об этом ничего не знала. Но я знала.

— А знаете, мне даже показалось странным, как это вы не выказали никакого полагающегося в подобных случаях девичьего ужаса, когда я сделал вам предложение выйти за меня замуж, — сказал он. — Вы были готовы к нему? И в итоге испытали что-то вроде разрядки, облегчения, да? Что ж, я и вправду оказался дураком, когда сказал об этом Ирме. Но что я ей сказал? Только то, что вы поверите мне, не более того.

— Ирма и раньше подтрунивала надо мной по этому поводу, а потом ясно дала понять, что вы сами сказали ей об этом.

— И вы поверили ей?

— Ну, поскольку создавалось впечатление, что это давно уже стало общеизвестным фактом, так ли уж трудно мне было ей поверить? Но она на этом не остановилась и особо отметила, что если вы предложите мне выйти за вас замуж, ссылаясь на свою…

— На свою — что? Любовь, да? — подсказал Ингрэм.

— Д-да. Так вот, что теперь, узнав от нее обо всех ваших черных замыслах, я уже никогда не смогу узнать наверняка, правду вы мне сказали или солгали, и что так до конца дней своих я буду терзаться сомнениями относительно истинности ваших мотивов.

Ингрэм наклонился вперед, зажав ладони между коленями и уткнувшись взглядом в пол.

— Так оно и получилось, да? После того как Ирма, затаившая на вас лютую злобу, зародила в вас это сомнение, вы действительно не знаете, чему верить в моих словах, а чему нет? Это так?

— Не только Ирма. Мне чуть ли не на каждом шагу вдалбливали эту же мысль. Да и не стоит вам так уж корить Ирму, учитывая ваши… отношения с ней, — пробормотала Вирджиния.

Полностью повернувшись к Вирджинии, он зажал руками обе ее ладони и продолжал:

— Вы понимаете, моя дорогая, что я имею в виду? То, что я хотел лишь возбудить вашу ревность.

— Если… — неуверенно начала она, — если это все, чего вы добивались от Ирмы, то следует признать, что вели вы себя по отношению к ней не очень-то… честно.

Он молча кивнул, как бы признавая свою вину.

— Я знаю. Что и говорить, недостойное поведение, однако если принять во внимание все обстоятельства, то, как мне кажется, с Ирмой мы теперь, что называется, квиты.

— Но вы ведь целовали ее или позволяли ей целовать вас!

— Необходимая тактика, призванная способствовать достижению главной цели. Хотя, впрочем, нет, не совсем так. Иногда я и вправду находил ее вполне привлекательной, тогда как сама она никогда не признавала платонических отношений между мужчиной и женщиной. — Он нежно провел указательным пальцем по щеке Вирджинии. — Кстати, любовь моя, вы не забыли, что до сих пор так и не ответили на мой вопрос, точнее, ни на один из двух моих вопросов?

Она прижалась щекой к его ладони.

— Вы имеете в виду… насчет того, чтобы выйти за вас замуж?

— Да, один из них звучал именно так. И что же, выйдете?

Она кивнула.

— Да.

— Потому что, вопреки всем вероятностям и предположениям, существовавшим при нашей первой встрече, вы любите меня, так же как я люблю вас?

Вирджиния снова кивнула и добавила:

— Как я давно уже люблю вас — гораздо дольше, чем вы даже догадываетесь.

— Неужели это произошло даже раньше Праздника цветка? — озорным тоном спросил он.

— Раньше…

— Вы в этом уверены? Что ж, надо признать, что вы весьма умело это скрывали.

— Потому что не могла позволить себе поверить в серьезность ваших намерений. Вы же сами сказали, что это не так.

— Только лишь после того, как вы отвергли меня. В конце концов, есть у меня хоть какая-то гордость или нет? Но если вы тогда не могли поверить мне, то сейчас-то верите? — И, снова нежно прикоснувшись к ее подбородку, повторил вполне серьезным тоном: — Сейчас верите?

— Думаю, что да.

Он покачал головой.

— Так не годится. Вы должны быть полностью уверены. Или это уже моя обязанность — убеждать вас в этом любыми доступными мне способами? Доказывать вам, что я буквально лез из кожи вон, лишь бы удержать вас здесь, поскольку хотя и смутно, но уже тогда чувствовал, что нельзя отпускать вас от себя? Что всячески стремился держать вас в имении под своим неусыпным взором? Что вполне умышленно солгал вам про свой контракт с Эрнстом и умолчал про его первое завещание? Что безумно ревновал вас к Полу Беллу, и это было заметно буквально каждому, кто, в отличие от вас, все еще сохранял способность замечать подобные вещи? Что имея вас в качестве своего делового компаньона, я был вполне доволен судьбой и оставался бы таковым до конца дней своих? Что… Ради Бога, Вирджиния, неужели нужно и дальше продолжать? Или вы и так уверены в том, что все это время я словно отбывал тюремный срок, изнывая от любви к вам? Вы в этом уверены?

Они встали, и Вирджиния постаралась сделать так, чтобы изгиб ее тела как можно полнее соответствовал контурам фигуры Ингрэма. Обеими руками обняв его затылок, ока пригнула его к себе и, пожалуй впервые в своей жизни испытывая настоящее возбуждение, пробормотала с напускной, ироничной скромностью:

— Я думаю… если ты поцелуешь меня… так, как один лишь ты умеешь это делать, тогда я буду уверена — сейчас и во веки веков.

Еще долго они стояли так, плотно прижавшись, а их руки, губы, произносившие разрозненные, неоконченные фразы, все выспрашивали и убеждали, выясняли и уверяли, словно удовлетворяли некую тайную потребность, которую они сами же так долго прятали друг от друга.

Они уже повернулись, чтобы идти, и в этот момент Ингрэм ловким движением пальцев выхватил из пучка на затылке Вирджинии удерживавший его гребень; когда же волосы рассыпались, он умелым жестом разметал их по ее плечам. Явно довольный своей работой, он заметил:

— А тебе известно, какая ты красивая? И еще знаешь, что я тебе скажу? Что мне очень хочется привнести некоторые дополнения в сказочный репертуар этого помешанного на фольклоре района, жители которого из поколения в поколение передают все эти предания насчет листков липы, приворотного зелья и прочего? Например, как тебе понравятся такие варианты: вскарабкаться на Зигкрейс в обществе непокорной и даже неистовой Рейнской девы; или заниматься с ней любовью на вершине горы; или в полночный час выхватить из ее волос гребень — и для чего все это? Для того, чтобы окончательно покорить сердце пленительной Лорелеи! Ну, как тебе подобное дополнение к нынешнему набору самых надежных примет старых кумушек?

Вирджиния еще плотнее вжалась в изгиб обнимавшей ее руки.

— Боюсь, что история про липовый листок звучит все же поубедительнее, — пробормотала она. — И потом, как ты собираешься заставить людей поверить в то, что для достижения заветного результата им вовсе не нужно обращаться к приворотному зелью?

— Как? Разумеется, основываясь исключительно на сегодняшнем примере! Впрочем, кому понадобится какой-то любовный напиток, когда есть это? — проговорил Ингрэм и снова поцеловал ее.

1

Естественно (нем.). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Миссис Гранди — персонаж вышедшего в 1798 г. романа Т. Мортона; законодательница общественного мнения в вопросах приличия.

3

Темница (нем.).

4

Маленькая грелка (нем.).

5

Лорелея — персонаж немецкого фольклора.

6

Яблочный пирог (нем.).

Content

Джейн Арбор
Любовь на Рейне

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

1