Ольга Кучкина

СМЕРТЕЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ

Каждый человек есть вселенная, которая с ним родилась и с ним умирает; под каждым надгробным камнем погребена целая всемирная история.

Генрих Гейне

От автора

Эта книга писалась сама собою много лет. Когда все сложилось – стало очевидно, в чем сконцентрировался главный интерес: любовь, любовные отношения как сердцевина человеческого. Не Бог весть какое открытие, скорее, подтверждение реального и очевидного. Но когда спрашивают: а зачем вы пишете, ведь до вас писали Толстой и Достоевский, Гете и Шиллер, – я спрашиваю в ответ: а зачем вы живете, ведь до вас жили Цезарь и Наполеон, Пушкин и Лермонтов…

Каждый проживает одну-единственную жизнь. Каждый проходит свой путь. Оглядываясь по сторонам, на соседей, на тех, кто жил до нас. Чужой опыт говорит нашему опыту: туда не ходи, иди сюда… и все равно за все заплатишь по полной.

КРЕМЛЕВСКИЙ БАНКЕТ

Сталин и Аллилуева

В доме Надежды Аллилуевой и Иосифа Сталина служила экономкой женщина из прибалтийских немцев – Каролина Васильевна Тиль. Она первой увидела Надежду Сергеевну на полу в луже крови, когда было еще непонятно, убийство или самоубийство. Светлана Аллилуева, дочь Надежды Сергеевны и Иосифа Виссарионовича, вспоминает: «Трясясь от страха, она прибежала к нам в детскую и позвала с собой няню, – она ничего не могла говорить. Они пошли вместе. Мама лежала вся в крови возле своей кровати, в руке был маленький пистолет “вальтер”».

Каролину Тиль когда-то рекомендовал Надежде ее знакомый Василий Бургман – также из прибалтийских немцев. Дома у нас говорили, что это в его честь Надя назвала сына Васей. Василий Бургман был моим свекром. До последнего времени в доме хранилась адресованная ему записка, подписанная: И. Сталин.

* * *

Что произошло в 1918 году между 17-летней Надеждой Аллилуевой, работником секретариата Ленина, и 39-летним Иосифом Сталиным, посланным Лениным в Царицын? Оттуда поступал хлеб. Хлеба катастрофически не хватало. 29 мая Ленин назначает Сталина руководителем Продовольственной комиссии на юге России, рассчитывая, что именно этот человек сумеет выбить продовольствие для большевиков.

4 июня Сталин уже на Казанском вокзале. Они отправляются в Царицын в салон-вагоне, обитом голубым шелком, принадлежавшем раньше исполнительнице цыганских романсов Анастасии Вяльцевой. Когда Надя жила еще в Питере и Коба часто бывал у них на Сампсониевском, а то и ночевал, они ходили по соседству на Шпалерную, в дворницкую, слушать дворника Кузьму, обладателя роскошного баса. Туда же забегала горничная с верхних этажей. Звали ее Анастасия Вяльцева.

Иосиф посылает с дороги депеши Ленину. Надя отстукивает на машинке то, что он диктует. На ночь уходит в свое купе. Он остается в салон-вагоне.

По одним данным, в том же голубом вагоне, двигавшемся в Царицын, ехал Надин отец, питерский товарищ Кобы по подполью. По другим, более достоверным, – младший из братьев, Федор, человек с тонкой психикой, приглашенный Сталиным на работу в качестве секретаря наркомата по продовольствию. Возможно, то, чему он стал невольным свидетелем, заглянув в купе сестры-машинистки, так подействовало на него, что что-то в нем сломалось. И начались перемежающиеся периоды его умопомешательства.

Овладел ли Иосиф Надей насильно? Похоже, что нет. Похоже, что вчерашняя гимназистка была увлечена им как мужчиной и как революционером.

После Царицына Надя и Иосиф становятся мужем и женой. Забавно, что через пару лет Ленин предложит Сталину – в шутку, а может, всерьез – жениться на его сестре Марии. Он даже не знал, что у Сталина уже есть жена – с тем же именем, что у его жены Крупской.

* * *

Умопомешательство было роком семьи Аллилуевых. В психушке провела многие годы старшая сестра Анна. О Наде после ее кончины поползли (были запущены?) слухи как о неуравновешенном до горячности человеке. Дважды Надя брала детей – Васю и Светлану – и уезжала к родителям в Питер, в дом на Сампсониевском. Что-то терзало, что-то не устраивало ее в браке, отчего она хотела бросить мужа. Его грубость? Невнимание? Несовпадение взглядов? Он всегда верховодил – какие чужие взгляды могли его занимать? Он возвращал жену в Москву, в Кремль покаянными звонками и записками. Он не мог допустить, чтобы его домашняя жизнь стала предметом сплетен. Однако что значит сплетни? Только среди самых близких, и даже не шепотом – мимикой рта. Страх владел людьми, почти не смели не то что осуждать – обсуждать.

В газетном сообщении о смерти Надежды Аллилуевой говорилось: «ЦК ВКП(б) с прискорбием доводит до сведения товарищей, что в ночь на 9 ноября скончалась активный и преданный член партии…».

Официально о причинах – ни звука. Неофициальный слух, запущенный ГПУ: острый аппендицит.

* * *

Оставшаяся родня Сталиных и Аллилуевых и сегодня разделена в своих пристрастиях. Те, кто на стороне Сталина, называют Надежду Сергеевну истеричкой, сумасбродкой, едва ли не сумасшедшей – самоубийство рассматривается как доказательство. И – как предательство. Собственно, так же считал и он.

Проводив жену в последний путь, по одним сведениям, больше никогда не появлялся на Новодевичьем, где она покоится, по другим – посещал кладбище тайно, ночами. Вначале это была скромная могила. Правда, среди могил других первых лиц государства. Позднее появилась белая мраморная головка, изваянная скульптором Шадром, с мраморной розой на надгробной плите.

Чайная роза была приколота к ее волосам в тот последний вечер.

В мраморе Надя более хрупкая, более тонкая, чем на фотографиях. На фото – полное лицо, крупный нос, тяжелый подбородок. Скорее нехороша, чем хороша. Знавшие ее говорят, что это не так. Жизнь играла в ее лице, улыбка, оживление делали его привлекательным, темные выразительные глаза притягивали. Ее называли красивой. Она была проста, но в то же время закрыта. Ее глубокая эмоциональность угадывалась, взрываясь в иные мгновенья. «Она была умна, благородна, сердечна, пряма, справедлива. Никогда ни о ком не говорила дурно», – записала в дневнике Мария Сванидзе, родня Сталина по его первому браку.

Портрет матери кисти Светланы в пору приближения конца: «Лицо ее замкнуто, гордо, печально. К ней страшно подойти близко, неизвестно, заговорит ли она с тобой. И такая тоска в глазах… такая тоска, что каждому при первом же взгляде этих глаз должно быть понятно… что человек обречен, что человек погибает…»

* * *

Вопрос о том, кто помешан, а кто нет, на самом деле сильно затруднен. Не желая никого впускать в свою жизнь, в свой внутренний мир, Сталин умел вторгаться в мир других людей – дальних и ближних. Он посадил в психушку Анну Сергеевну, до того расстреляв ее мужа Станислава Реденса. Сталину не понравилась книга воспоминаний Анны Сергеевны, показавшись слишком личной, хотя на самом деле книга достаточно формальная. К воспоминаниям прибег и тесть Сталина, Сергей Яковлевич Аллилуев. Исполненные драматизма подлинные события оставались за рамками проверенных и перепроверенных текстов. Книгу Аллилуева Сталин ставил в пример, в том числе полубезумной, как он утверждал, Анне.

Безумцем, равно как и врагом народа, можно было объявить любого. Дальше этот шлейф тянулся за человеком столько, сколько угодно было Сталину. И даже родные человека порой верили вождю больше, чем себе.

Все братья и сестры Аллилуевы кончили жизнь трагично. Федор Аллилуев действительно сходил с ума. При таинственных обстоятельствах, якобы от разрыва сердца, прямо в рабочем кабинете, умер любимый Надин брат Павел, когда вернулся из Сочи и обнаружил Автобронетанковое управление Красной Армии, в котором работал в Москве, обезлюдевшим после многочисленных арестов. Была посажена его жена Женя.

Аня, Федя, Павлуша и Надя – все сталинские жертвы – подростками играли с Кобой.

Кличку Коба Иосиф вычитал в романе Александра Казбеги «Отцеубийца». Молодой защитник угнетенных, он же убийца, стал его идеалом. Другую кличку – Чопур (Рябой) Иосиф Виссаринович постарался изгнать из памяти окружающих.

* * *

Надя должна была помнить Иосифа с младых ногтей. На берегу моря в Баку, куда Надина семья перебралась из Тбилиси, трехлетняя девочка тонула, и молодой Сталин спас ее. Ольга Евгеньевна, Надина мама, и Сталин были ровесники, обоим по 23. Надина бабка, Магдалина, жившая в грузинском селе Дидубе, была цыганских кровей. Цыганская кровь пламенела в чертах облика, в страстном характере Ольги. Уже имея четырех взрослых детей, Ольга могла вдруг остановиться и вскрикнуть: «Воли мне, воли!». Что случилось на бакинском морском берегу? Были ли Ольга и Иосиф знакомы раньше, или он оказался случайным спасителем незнакомого ребенка? А может, маленькая Надя, очутившись отчего-то без присмотра взрослых, нарочно упала в воду? Чтобы привлечь их внимание? Или наказать за что-то, как это бывает и в детском возрасте, и старше? Не отозвалось ли в Наде 1932 года рефреном то, что в первый раз имело место в 1903 году?

Говорили, что Сталин бросил жене однажды в минуту ссоры: тебе известно, что ты моя дочь?!.

Так это или не так, мы, по всей вероятности, никогда не узнаем.

* * *

Белое нарядное платье было перепачкано мазутом летом 1903 года. Черное выходное платье было перепачкано кровью осенью 1932 года.

Надежда Аллилуева покончила с собой в ночь на 9 ноября по возвращении домой после праздничного ужина, на котором отмечалась очередная годовщина Октябрьской революции. Маленький вальтер, из которого она застрелилась, был подарен ей братом Павлом в Германии, где он работал в торгпредстве и куда она заехала к нему по дороге на воды за два года до смерти. У нее были нелады со здоровьем. Не только с нервами. Какая-то болезнь подтачивала ее изнутри, отчего врачи посоветовали ей поехать в Карлсбад. Воды не помогли. Кажется, требовалась операция. Последние месяцы и недели она была невесела. «Все надоело… все, и дети». Эта фраза Надежды Сергеевны, которую нередко цитируют, – убийственное доказательство краха, который потерпела ее любовная и семейная жизнь. Просто жизнь.

* * *

Сталин был на двадцать два года старше второй жены. И на восемь – старше первой. Его венчанная жена – Екатерина, Катя, Кето, сестра друга-подпольщика Алеши Сванидзе.

Дореволюционный Тифлис. Горбатые улочки. Дома с висячими верандами. Дворы, где сушится белье и стоят длинные скамейки и столы. За ними соседи и родственники пьют по праздникам вино, едят долму, лобио, сациви, а если позволяет достаток, то и шашлык из барашка. Проезжает пролетка. В ней сидит полная знатная пожилая дама в шляпке. Другие – не дамы, не знатные и не в шляпке – провожают ее долгим взглядом. Одна из них – тоненькая, стройная как козочка, с большими глазами и нежными чертами лица. Шестнадцатилетняя Катя Сванидзе. Она смотрит на даму, дама смотрит на нее. Пожилая особа охотно поменялась бы местами с юной.

Иосифу приятно, что на Катю глазеют. Он и сам любуется своей козочкой. Они гуляют по вечернему Тифлису, он предлагает ей зайти в кофейню, она с испугом смотрит на него: это же дорого. У него есть деньги. Небольшие, но все же. Большие – партийные. Все, что удалось экспроприировать. Большие пойдут в партийную кассу. Маленькая сдача – его. Они могут позволить себе по чашечке кофе. Кате льстит, что такой серьезный, умный, интересный человек ухаживает за ней. Она чувствует, что влюблена. Но она воспитана так, что не может это показать. Только после свадьбы. Он согласен, он хочет, чтобы они стали мужем и женой. У нее условие – венчаться. Венчаться революционеру? Да, он учился в семинарии. И бросил. У него свои отношения с религией. И все эти поповские формальности ему ни к чему. Глаза Кати гаснут. Без церковного благословенья не будет счастья. Любовь перевешивает. Революционер соглашается на тайное венчанье.

Хорошенькая грузинка целиком подчиняется сильному, властному мужу, ни в чем ему не переча. Она прячется под стол вместе со своей тарелкой, когда заходят его знакомые. Со слов родных: «Жена-ребенок, глядящая на мужа снизу вверх, приняв как закон его власть над собой и правоту во всем и всегда».

Катя родила мужу сына Яшу. И через полгода сгорела от тифозной горячки.

Не возникла ли уже тогда в его подсознании мысль о том, что его предали, разумеется, невольно?

Спустя двадцать с лишним лет судьба повторится.

Не жилось женщинам со Сталиным.

* * *

Сталин выбирал женщин моложе себя, видимо, оттого, что запомнил власть над собой одной женщины старше себя. Ее звали Кэ-Кэ. По-грузински. По-русски – Екатерина Георгиевна. Властность ее была столь велика, что она выгнала из дома мужа-сапожника, пившего горькую. Одни говорят, что он был отцом Иосифа. Другие – что отцом был вовсе не муж, а любовник и, между прочим, князь. Вряд ли. На благородного Иосиф Джугашвили не тянул. Мать отдала сына сперва в духовное училище, после в семинарию. Возможно, он согласился – или сам захотел – еще и по той причине, что таким образом покидал нелюбимый дом, где царила женщина с тяжелым характером: училище и семинария предоставляли ученикам стол и кров.

Учение о Боге – прошло ли оно вовсе мимо будущего отца народов или все же что-то затронуло в нем, что вернулось, быть может, в последние годы, часы или минуты его пребывания на земле, – мы о том не узнаем.

На похороны матери он не приехал.

* * *

Сталин называл Аллилуеву в письмах «Татька». По той же причине, по которой Чехов называл Книппер-Чехову «собакой». Они любили друг друга. Их любовь была разной. Ему в любви, в семейной жизни нужно было одно, ей – другое. Можно настаивать на этом с уверенностью именно потому, что кончилось крахом.

Письма и записки их друг другу лаконичны и малоинтересны. Но таковы письма большинства людей: обычные, затертые слова, какими ставят будничные вопросы о самочувствии, о погоде, отчитываются о будничных событиях. Писатели или просто талантливые люди умеют писать письма. Остальные – нет. Хотя у остальных могут бушевать страсти почище писательских. Они были остальные.

Она писала: «Здравствуй, Иосиф! Как твое здоровье? Приехавшие тт. (Уханов и еще кто-то) рассказывают, что ты очень плохо выглядишь и чувствуешь себя. Я же знаю, что ты поправляешься (это из писем). По этому случаю на меня напали Молотовы с упреками, как это я могла оставить тебя одного, и тому подобные, по сути совершенно справедливые, вещи. Я объяснила свой отъезд занятиями, по существу же это, конечно, не так. Это лето я не чувствовала, что тебе будет приятно продление моего отъезда, а наоборот. (Здесь Надя ошиблась: “отъезда” вместо “пребывания”. – О. К. ) Прошлое лето очень чувствовалось, а это нет. Оставаться же с таким настроением, конечно, не было смысла… Всего хорошего. Целую. Надя».

Он писал в ответ: «Татька! Получил посылку от тебя. Посылаю тебе персики с нашего дерева. Я здоров и чувствую себя, как нельзя лучше… Попрекнуть тебя в чем-либо насчет заботы обо мне могут лишь люди, не знающие дела. Такими людьми и оказались в данном случае Молотовы. Скажи Молотовым от меня, что они ошиблись насчет тебя и допустили в отношении тебя несправедливость. Что касается твоего предположения насчет нежелательности твоего пребывания в Сочи, то твои попреки также несправедливы, как несправедливы попреки Молотовых в отношении тебя. Так, Татька… Целую кепко ного (два детских словца – О. К. ). Твой Иосиф».

В этих двух письмах – едва ли не единственные отголоски тех раскатов грома, что уже звучали: ее сдержанные упреки, его сдержанные оправдания.

Самое сильное и самое страшное письмо было то, которое она оставила ему перед тем, как спустить курок. Мы точно знаем, что оно было, но никогда его не прочтем. Его прочтет Сталин. И уничтожит. Оскорбленный, униженный, уничтоженный сам, он не допустит, чтобы кто-то третий знал, что – в этом письме. Он всегда уничтожал улики: и когда был революционером, похожим на террориста, и когда – террористом, похожим на революционера. И когда просто полицейским осведомителем – косвенные данные есть у историков. Сложная судьба, сложный характер. Трагически отозвавшийся на судьбе целой страны и целого народа.

* * *

Надя покинула Сочи, потому что не чувствовала, что муж хочет, чтобы она побыла еще. Такое стало происходить все чаще. Он уезжал на дачу в Зубалово ночевать. Без нее. Зато с соратниками. Иногда в сопровождении актрис. В Кремле всегда увлекались актрисами, оперными и балетными. Надя ревновала. Душевный разлад принимал все более тяжелые формы. Излюбленное ругательство Сталина: «Дура!» Соседи и соседки Надежды Сергеевны по Кремлю, знакомые мне, рассказывали, что ее дурное настроение часто было связано с тяжелым характером Сталина. Сталин хотел, чтобы понимали его, чтоб считались с ним. Он был первым в любом союзе – претензии на перемену месторасположения раздражали его. А уж выказать неудовольствие, презрение и гнев он всегда умел самым обидным и мстительным способом. Надя страдала, не находя выхода.

Говорили, что еще при Наде у Сталина началась связь с сестрой Лазаря Кагановича Розой. Роза навещала его и в кремлевской квартире, и в Зубалове. Так это или нет, но после смерти Нади карточка Розы в кремлевской поликлинике отчего-то стояла в ящичке семьи Сталина.

* * *

7 ноября был парад на Красной площади в честь Октябрьской революции и прием в Большом театре. 8 ноября празднования продолжались. Одни вспоминают, что в этот вечер большевистская знать собралась на ужине у Ворошиловых. Другие – что праздничный банкет проходил в ГУМе. Есть свидетельства, что после ссоры между Сталиным и Надеждой Сергеевной жена Ворошилова поднялась со словами: «Пойдем, Клим, видать, Хозяин не в духе». Вряд ли она ушла бы из собственного дома. Но возможно, это было в другой раз.

Сталин сидел напротив жены. По одним рассказам, скатывал хлебные шарики и швырял в нее. По другим – не хлебные шарики, а мандариновые корки или даже окурки папирос «Герцеговина-Флор», которые курил. По третьим – кидал корки то ли в одну из актрис, то ли в одну из жен военачальников. У него это могло быть и признаком ухаживания, и признаком дурного расположения духа. В обоих случаях праздник для Нади был отравлен. Вне себя, она покинула банкетный зал. Плакала на улице. Ее сопровождала и утешала или жена Молотова, Полина Жемчужина, или жена Орджоникидзе, Зинаида. Они считались подругами. Хотя в действительности настоящих подруг у Нади не было. В сущности, она была очень одинока. Была Александра Юлиановна Канель, главврач Кремлевской больницы, с которой Надя дружила. Канель и вызвали в кремлевскую квартиру 9 ноября. Александра Юлиановна отказалась подписать врачебное заключение о скоропостижной смерти от острого аппендицита, как ей было предложено. Также отказались это сделать доктор Левин и профессор Плетнев. Последних арестовали в 1937-м и расстреляли. Канель отстранили от должности – жить ей оставалось несколько дней, она умерла от того же, от чего, считалось, умер Федор Раскольников: скоротечный менингит. Узнав, что Сталин готовит ему расправу, Раскольников отказался вернуться из-за границы, написав знаменитое «Открытое письмо», где впервые назвал все своими именами. Последовала таинственная скорая смерть – одна из тех, которыми изобилует советская сталинская история. Я встречалась с Ниной Канель, дочерью Александры Юлиановны, тоже врачом. Она сказала мне, что внезапное воспаление мозговых оболочек может быть от пережитого стресса. Нина Канель была изящная, седая, со следами былой красоты. Много лет она вместе с сестрой провела в сталинских лагерях и знала, что надо говорить. Тогда и сейчас.

* * *

Не только нездоровье и не только ревность были причиной плохого настроения Надежды Сергеевны в последние месяцы, дни и часы ее жизни. Став женой Сталина, она скучала и томилась без дела, без занятия, чувствуя, что делается неинтересной, что его заботы и тревоги ускользают от нее, она не дотягивает до его уровня. Быть мещанкой – в те годы означало диагноз. «…если ты не работаешь – то уже, конечно, “баба”», – писала она Марусе Сванидзе. «Баба» было сталинское словцо. Не желая становиться мещанкой, погрязшей в пеленках и кастрюлях, Надя поступила учиться в Промышленную академию. Хотя и тут муж издевался над ней, считая ее поступок несерьезным. Это только подогревало желание доказать ему и себе, что она способна стать личностью. Светлана вспоминает о матери: «старалась так, что сама не заметила, как росла и росла и становилась серьезным, умным, взрослым человеком».

Круг ее интересов расширился. Расширился круг товарищей. Особенно она любила проводить время со старым знакомым Николаем Бухариным. Дружеские отношения, обмен информацией, обмен мнениями развивали и поднимали ее. Она стала позволять себе независимые суждения. Сталина это по-прежнему смешило, а то и сердило. Особенно когда она начала высказывать критические замечания политического характера. Сравните: Катя Сванидзе, сидевшая с тарелкой под столом, – и Надя, которая лезла в политику! Голод в Поволжье, голод на Украине, дело Рютина, выступившего против Сталина, самостоятельная позиция Бухарина – во все совала свой нос, все чаще занимая сторону не собственного мужа, а его оппонентов. Неясно, насколько превалировали именно политические разногласия. Видимо, они были пока что второстепенны по сравнению с разногласиями личностными. Но то, что и они стремительно росли, грозя вырасти в суровые противоречия, сомнений нет. Иначе Сталин не произнес бы в ее адрес слово «предательство».

Известно и другое слово, которое он произнес, подкравшись однажды к гулявшим по дачным дорожкам Наде и Бухарину. Слово это было: «Убью». Бухарин отнесся к нему как к шутке. Надя побледнела.

* * *

Был ли Сталин рядом или поблизости, когда она застрелилась? Версия одних мемуаристов и исследователей: уехал на дачу, несколько раз она звонила туда, он бросал трубку. Версия других: он был дома. Их спальни находились рядом, через коридорчик. «Сталин был в доме во время выстрела – он спал и не услышал выстрела, – сообщает сподвижник Сталина Молотов. – Сталин все спал в своей комнате. Наконец и он вышел в столовую. “Иосиф, Нади с нами больше нет”», – сказали ему». Молотов добавляет: «Она была в то время немного психопаткой». И одно, и другое, и третье контролируется ГПУ, то есть самим Сталиным. В любом случае важно показать, что Сталин отсутствовал, ничего не ведал, ни в чем не виноват. Почему мог встать вопрос о вине? Потому что есть разночтения. Потому что почти всегда, когда случается самоубийство, сохраняется подозрение на убийство.

Существуют показания охранника, который задремал и был разбужен звуком, похожим на звук хлопнувшей двери. В этот момент он увидел Сталина, выходившего из спальни жены. Разумеется, это и мог быть звук хлопнувшей двери. Но если Сталин еще выходил, а не вышел, не мог ли это быть звук пистолетного выстрела? Не обязательно стрелял он – могла стрелять и она, но в его присутствии. Это уже меняет картину. И даже если в отсутствие, то в том состоянии, которое он впрямую спровоцировал.

Однако есть и еще более странные вещи. Вызванный Ворошиловым – до всех других врачей – доктор Казаков, дежуривший по Кремлевской больнице, отказался подписать акт о самоубийстве.

Да, первоначально предполагался такой акт. В соответствии с реальностью или как предпочтительная версия?

Доктор Казаков акт не подписал, потому что считал, что выстрел произведен с расстояния трех-четырех метров, а также потому что отверстие от выстрела зафиксировано на левом виске, в то время как погибшая не была левшой.

Будут ли когда-нибудь разгаданы эти загадки?..

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

СТАЛИН (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (клички: Коба, Чопур, Сосо), руководитель Советского государства.

Родился в 1879 году в местечке Гори в Грузии. Сын сапожника. Учился в семинарии. Принимал участие в революционном движении в Закавказье. Неоднократно был под арестом и в ссылках. С октября 1917 года – нарком по делам национальностей, нарком госконтроля в правительстве Ленина. С 1922 года – генеральный секретарь ЦК ВКП(б). В годы Великой Отечественной войны – председатель Совета народных комиссаров СССР, Верховный главнокомандующий.

Был дважды женат. Первая жена – Екатерина Сванидзе. Вторая – Надежда Аллилуева. Трое детей от двух браков – Яков, Светлана и Василий.

Умер в 1953 году.

АЛЛИЛУЕВА Надежда Сергеевна, жена Сталина.

Родилась в 1901 году в семье железнодорожного рабочего, участника трех русских революций. Работала в секретариате Ленина, потом – Сталина. Вышла замуж за Сталина в 1918 году. Училась в Промышленной академии. Мать двоих детей – Светланы и Василия.

Покончила с собой в 1932 году.

КВАРТИРАНТ

Женщины Сталина

Некоторые люди думают, что являются на эту землю хозяевами.

На самом деле все на земле – люди временные. Все – квартиранты.

* * *

Когда Надежда Аллилуева покончит жизнь самоубийством, любимой женщиной Сталина останется их дочь, шестилетняя Светлана. Он так и звал ее: Хозяйка. И должен был подчиняться Хозяйке. Часто она угрожала, что пожалуется повару. Он ужасно боялся повара. Он говорил: «Пожалей меня. Если ты скажешь повару, то я совсем пропал».

Какую такую кашу мог заварить повар, что перекашеварить Сталина?

Это была у них такая игра.

На самом деле Сталин знал, кто – Хозяин.

Мы вглядываемся в историю жизни Сталина не из желания покопаться в чужом белье. Сталин был и остался одним из самых закрытых руководителей партии и государства. Он тщательно следил за тем, чтобы его биография носила канонический, выверенный характер, а подлинные факты никогда не стали известны стране и миру. Мы открываем «белые пятна» на этой карте потому, что личное, проецируясь на общее, позволяет лучше узнать и понять человеческую суть этой фигуры. Понять ее – понять многое в истории страны и общества.

Из воспоминаний Ирины Гогуа, подруги детства: «Надя в присутствии Иосифа напоминала факира, который в цирке выступает босиком на битом стекле с улыбкой для публики и со страшным напряжением в глазах. Она никогда не знала, что будет дальше, какой взрыв. Хам он был совершенно законченный».

Надежда Аллилуева была у Сталина не единственной.

И речь не о Кате Сванидзе, его первой жене.

* * *

О новом главном редакторе литературно-драматической редакции Константине Кузакове, появившемся на телевидении в начале 1970-х, сразу начали шептаться, что его отец – Сталин.

Это был, по словам сотрудников телевидения, скорее неприятный, чем приятный человек, типичный крупный советский чиновник. Однако литдрама при нем расцвела. Телевизионные постановки полуопальных режиссеров Анатолия Эфроса и Петра Фоменко, лучшие спектакли, передачи из Третьяковки и Эрмитажа, двухсерийный фильм о Булгакове (самостоятельное производство литдрамы) – быть может, сын припомнил любовь к Булгакову своего венценосного отца?..

Долгие годы Кузаков хранил молчание о своем происхождении. И заговорил лишь за год до смерти. В интервью «Аргументам и фактам» в конце сентября 1996 года он признался: «Я был еще совсем маленьким, когда узнал, что я сын Сталина».

Он вспоминал, как видел Сталина издали, когда работал в ЦК партии: тот делал пометки на листках, а после рвал их на мелкие части. «Совершенно закрытый человек, – говорил Кузаков. – Закрытый от врагов, от друзей, от обычных человеческих чувств».

* * *

Матерью Кузакова была дочь дьякона, симпатичная, строгая Матрена. У нее Иосиф Джугашвили квартировал во время второй ссылки в Сольвычегодске. Он попал туда в январе 1911 года. Жандарм ли, сопровождавший ссыльного, указал на Матрену, Матрена ли предложила Иосифу кров, Иосиф ли увидел молодую женщину и захотел остановиться у нее? Стояли морозы. Матрена спины не разгибала: снег расчистить, починить сломанный забор, дров наколоть, растопить печь, детей накормить. Год, как вдовела. Ссыльный мог заменить мужа. И не только по хозяйству. Вдовья постель холодна. А тут постоялец с горячей кровью. А ему, должно быть, нравилось смотреть, как ловко она управляется с оравой детей, как умело рубит капусту на щи и на засол, как колдует с обедом, смахивая с разгоряченной щеки выбившуюся прядь волос, как щедро выставляет на стол бутыль с мутной жидкостью, не пьет, а ему наливает. Или и сама, грешница, с лукавой усмешкой ставит второй стакан и опрокидывает в себя жгучее зелье. А после, уложив детей спать, долго сидит у себя в закуте, простоволосая, в ночной рубахе, и вдруг, перекрестившись, встает и храбро идет к тому, кто давно ждет ее.

Через девять месяцев у них родится черноволосый мальчик. Он будет резко отличаться от своих светловолосых братьев и сестер. Матрена назовет его Костей, а отчество запишет – Степанович, по имени мужа, умершего за два года до его рождения.

* * *

Матрена Кузакова получит московское жилье, московскую прописку и станет зваться более благозвучно – Марией.

Сталин не признается в отцовстве. Но издали станет следить за судьбой мальчика. Костя получит возможность окончить Ленинградский финансово-экономический институт и попадет на работу в Ленинградский обком партии. Оттуда его переведут в Москву, в отдел пропаганды ЦК. В 1947 году Берия обвинит его в причастности к «атомному шпионажу». Кузакова будут судить судом чести в ЦК, исключат из партии и снимут со всех постов. Со дня на день он ждет ареста. Короткое замечание Сталина, что он не видит оснований для ареста, спасет Кузакова.

В партии его восстановят в день ареста Берии.

* * *

Знаменитый Туруханский край, село Курейка. Здесь с 1914-го по 1916 год 37-летний Иосиф Виссарионович сожительствует с 14-летней крестьянкой Лидой Перепрыгиной. У нее он также квартирует. Похоже, что, занятый подпольной работой, революционер не утруждает себя особыми поисками подруги, довольствуясь тем, что под рукой.

В глухой сибирской деревне никаких новостей, ни радио, ни телевизора, ни телефона, как это было бы сегодня, трудная и скучная жизнь течет по раз и навсегда определенному руслу. И вдруг появляется «чудесный грузин» (как назвал его Ленин). Наверняка он производил впечатление на местных женщин. И наверняка выбирали не они, а он. Лида, должно быть, робела, краснела, стеснялась, когда он особенно пристально на нее глядел, касаясь рукой будто невзначай. Гуляли ли они долгими зимними вечерами под луной? Читал ли он ей стихи? Ведь он писал стихи. Судя по складу его характера, физическая близость наступила почти сразу. Вынужденное многомесячное безделье не оставляло другого занятия.

В Курейке появились на свет два младенца. Первый умер. Второй, родившийся в апреле 1917 года, был записан как Александр Джугашвили. Жандарму, преследовавшему ссыльного за растление малолетней, он дал слово жениться. Слова, однако, не сдержал: срок наказания вышел – и он покинул Курейку.

Плакала ли Лида? Видимо, да. Плакал ли он? Вряд ли.

Александра усыновил и дал ему свою фамилию крестьянин Яков Давыдов. Выйдя за него замуж, Лида произвела на свет еще восьмерых детей. Она писала Сталину письма. Сталин не отвечал.

Эти факты содержались в особо секретном письме Председателя КГБ Серова, направленном Хрущеву 18 июля 1956 года.

* * *

Александр Давыдов учился в школе в Дудинке. Потом работал почтальоном. Потом его взяли в райком комсомола. Окончил техникум связи в Красноярске. Там его вызвали в НКВД и взяли подписку о неразглашении «особо таинственных государственных сведений». Едва ли дело касалось связи, которой он занимался. Скорее всего, оно касалось связи его матери с главой государства.

Александр Давыдов воевал. Дослужился до чина майора. Был уволен из армии. И завершил свои дни прорабом в том же Красноярске.

По странному стечению обстоятельств фамилия Давыдова возникнет в жизни вождя позже еще раз.

* * *

Ни с Александром, ни с Константином у Сталина никогда не было личных контактов.

«Отец народов» не любил своих сыновей. Незаконных так же, как законных. Видел ли в них – как во всех мужчинах – людей, что когда-нибудь захотят отщипнуть кусочек его власти, а то и всю власть? Он знал историю. Иван Грозный, Чингисхан, Цезарь были особым предметом его интереса. В его библиотеке имелось 20 тысяч томов. В день он глотал до 400 страниц.

Любил ли он матерей своих сыновей?

У него была сильная потенция. Медицинская карта Надежды Аллилуевой хранит сведения о десяти абортах. Врач, консультировавший Надежду Сергеевну за границей, выразил ей сочувствие: «Бедняжка, вы живете с животным».

Почему Сталин предпочитал тех, кто помоложе? Легче совладать с неразвитым сознанием. Легче подчинить себе, внушить то, что хочешь внушить. Романтический образ бунтаря, борца за бедных против богатых привлекал, в том числе, молоденьких женщин. Скрытые черты властителя, позже сделавшиеся явными, изначально были в его природе. А власть обольщает.

Когда сгорит его юная грузинская жена, оставив грудного Яшу, Иосиф тяжко переживет ее уход. Однако на законного маленького сына Яшу его эмоции не распространятся. Как не распространятся они и на второго законного сына Васю, когда из жизни уйдет его мать Надежда Аллилуева.

* * *

Оставшись полусиротой, Яков проведет 14 лет в Грузии, у сестры умершей матери. Сталин заберет подростка в Москву только в 1921 году. Отношения между сыном и отцом навсегда останутся натянутыми. Отраду Яша найдет в отношениях с мачехой. Сталин издевается над ними, то ли ревнуя, то ли испытывая непреходящее раздражение по адресу обоих. В конце концов, Наде – всего 27, Яше – 17. Дело дойдет до Яшиной попытки самоубийства. В письме Наде по этому поводу от 9 апреля 1928 года Сталин напишет: «Передай Яше от меня, что он поступил, как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего».

Он издевательски смеется над сыном: не мог даже застрелиться как следует!

Яша закончит Артиллерийскую академию 9 мая 1941 года и уйдет на фронт в первый день войны. Не пройдет и месяца, как командир батареи старший лейтенант Яков Джугашвили попадет в плен. Немецкое радио и немецкие листовки распространят известие о его предательстве и добровольной сдаче в плен. Можно представить себе ярость Верховного Главнокомандующего, особенно если учесть, что в эти дни готовится его приказ: все военнослужащие, попавшие в плен, объявляются вне закона, а их семьи подлежат репрессиям.

Мир обошла знаменитая фраза вождя: «Я солдата на фельдмаршала не меняю». Это когда немцы якобы предложили ему обменять сына на фельдмаршала Паулюса, захваченного в плен советскими войсками. Была ли эта фраза произнесена в действительности и было ли это предложение – неясно. Зато в личном архиве Сталина найдены документы, реабилитирующие Якова. В том числе протокол допроса от 18 июля 1941 года.

«– Разрешите узнать Ваше имя?

– Яков.

– А фамилия?

– Джугашвили.

– Вы являетесь родственником председателя Совета Народных Комиссаров?

– Я его старший сын».

Запись допроса свидетельствует, что Яков, попав в окружение, был схвачен немцами, то есть ни добровольной сдачи в плен, ни предательства не было.

Финал описан в показаниях Густава Вернера, командира батальона СС, охранявшего концлагерь Заксенхаузен, где содержался Яков Джугашвили.

Это случилось в конце 1943 года. Арестованные возвращались с прогулки. Яков отказался вернуться и потребовал коменданта лагеря. Тому пошли звонить по телефону. Пока звонили, Яков медленно пересек нейтральную полосу и двинулся к колючей проволоке. Часовой приказал остановиться. Яков продолжал идти. Часовой крикнул: «Стрелять буду!» Яков распахнул гимнастерку на груди и закричал в ответ: «Стреляй!». После чего схватился руками за проволоку, в которой проходил ток высокого напряжения. Одновременно раздался выстрел. Тело Якова провисело на проволоке 24 часа, после чего было отправлено в крематорий.

Исследователи, однако, подвергают сомнению и эту версию. Они допускают, что документы могут быть фальшивкой. И даже – что Яков Джугашвили вообще не был в плену. Но где он тогда был и куда делся? На этот вопрос новейшие версии ответа не дают.

Дочь Якова Галина Джугашвили живет в Москве. Внебрачный сын, рожденный фронтовой медсестрой Ольгой Голышевой, Евгений Джугашвили, возглавляет Новую коммунистическую партию Грузии и Народно-патриотический союз Грузии.

* * *

Напомню, что имя второго законного сына Сталина, Василия, сопрягалось в нашей семье с именем моего свекра, дружившего с Надеждой Сергеевной. Но есть и иная версия: что ребенка назвали так в честь одной из партийных кличек отца. Между тем Особая комиссия, искавшая после 1917 года провокаторов в большевистских рядах, нашла двенадцать, так никогда и не обнаружив тринадцатого. Кличка тринадцатого – Василий. Часть историков убеждена, что это и был Иосиф Джугашвили. Работа революционера-подпольщика, работа на охранку, работа «экса», то есть экспроприатора, а попросту бандита, – извилистый путь товарища Сталина заставлял спрямлять официальную биографию. Еще и с этой целью планомерно уничтожались соратники, друзья и сородичи.

О пьянице Василии Сталине говорили, что он с младенческих лет пробовал вино и табак. На столе у Иосифа Виссарионовича постоянно стояла бутылка грузинского вина, и он дразнил жену, наливая рюмку годовалому ребенку и пуская дым от трубки ему в лицо.

После самоубийства Надежды Сергеевны в доме все кардинально изменится. Уберут повариху, подавальщицу, экономку, к которым Вася и Светлана привязаны, а на их место поставят сотрудников НКВД. Собирались убрать и любимую няню Светланы, Александру Бычкову, свидетельницу самоубийства. Но Светлана так плакала, что няню оставили. На дачах появляются коменданты, они следят за детьми. Главным надзирающим становится полуграмотный Николай Власик, сперва рядовой красноармеец-охранник, затем начальник всей охраны Сталина, грубый солдафон, впоследствии генерал, бравшийся диктовать «вкусы товарища Сталина» некоторым деятелям искусства.

Вот образчик донесения сотрудника НКВД Ефимова шефу (орфография и пунктуация сохранены):

«22.9.35. Здравствуйте, тов. Власик. Сообщаю вам о наших делах. Во-первых, Светлана и Вася здоровы и чувствуют себя хорошо. Светлана учится хорошо, Вася занимается плохо… В школу не пошел совсем, говоря, что у него болит горло, но горло показать врачу отказался… 19/IХ он на листе бумаги писал все свое имя и фамилию, а в конце написал „Вася Ст… родился 1921 г . марта месяца умер в 1935 году. 20/IХ мне об этом сказала Каролина Васильевна записки сам я не видел, так как она ее уничтожила, эта надпись производит нехорошее впечатление, уж незадумал-ли он что?“.

В доме, где мать мальчика задумала и исполнила то, что задумала, мальчик вполне может задумать то же самое.

Впрочем, у Васи репутация хитреца. Васиному учителю истории Мартышину Сталин посылает письмо-диагноз, письмо – руководство к действию: «Василий – избалованный юноша средних способностей, дикаренок (типа скифа!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких “руководителей”, нередко нахал, со слабой или – вернее – неорганизованной волей. Его избаловали всякие “кумы” и “кумушки”, то и дело подчеркивающие, что он “сын Сталина”… Мой совет: требовать по строже от Василия и не бояться фальшивых, шантажистских угроз капризника на счет “самоубийства”».

Переписка стоила места помощнику директора школы по учебной части. Приказом наркома просвещения тот был снят с работы за «неудовлетворительную работу школы» в «воспитании и обучении Васи».

В 1938 году Василия отправят в Качинскую авиашколу – мечту мальчишек предвоенной поры. Из отчета Берии Сталину от 8 декабря 1938 года:

«Поместили Васю не в общежитие для курсантов, а в отдельный дом для приезжих… Первые дни питание ему готовили отдельно в комсоставовской столовой. Был случай, когда Вася заказал восточное блюдо, изготовление которого не было известно местным поварам и специально был послан человек в Севастополь, чтобы узнать, как готовится это блюдо…»

Тема повара.

Берия сообщает, что дал указание «снять гласную охрану, как неприемлемую, и организовать агентурную охрану с тем, однако, чтобы была гарантирована сохранность жизни и здоровья Васи».

Все следят за всеми, включая высший состав.

В результате формируются характер и судьба.

* * *

С первой женой Галиной Бурдонской Василий познакомился на катке. Петровка, 26 – вся московская ребятня знала этот адрес. А жила Галина в районе метро «Кировская». Василий лихо пролетал над «Кировской» на бреющем полете, отчего у зрителей замирало сердце. В 19 лет они расписались. Василий известил об этом отца письмом. Ждали ответа, ответ все не приходил. В мусорной корзине Галина нашла клочки записки. Сложила и прочла. Красным карандашом было написано: «Женился, черт с тобой! Если хорошая девушка – мы ее все будем любить. Мне только ее жаль, что она вышла за такого идиота, как ты».

Жизнь с таким отцом, без матери, с лицами энкаведешников вместо родных лиц изуродует хоть кого.

По окончании школы курсант Василий Сталин направлен на Липецкие высшие авиакурсы, в привилегированный полк, принимавший участие в знаменитых воздушных парадах.

Март 1941 года. Инструктором Василия по просьбе Сталина становится сам командир полка Цуканов. Он честно информирует Сталина: «Вася – способный летчик, но из-за пьянства у него всегда будут неприятности».

Впервые задокументирована несчастная слабость Василия.

Его карьерный рост начнется в тылу. Из инспектора управления ВВС он быстро вырастет до начальника инспекции ВВС. Москву облетает его слава кутежника и пропойцы. Он пьет со спортсменами и киношниками, стреляет по люстрам в ресторанах, ездит на охоту и заводит бесчисленные интрижки с актрисами. Одно из свидетельств в будущем судебном деле Василия: «беспардонно» приставал к актрисе Людмиле Целиковской, «пытаясь утащить ее в уединенное место» на даче.

Очередной донос на Василия передаст Сталину тот же Власик: «Начальник инспекции ВВС Василий Сталин встретился с женой кинорежиссера товарища К., и по взаимной уговоренности они уехали на дачу Василия Сталина».

Кинорежиссер К. – известный кинодокументалист Роман Кармен.

Резолюция Сталина до странности мягкая: «Полковника посадить на гауптвахту, жену вернуть домой». Похоже, по этой части он сына понимает.

Войну Василий Сталин закончит командиром истребительной авиации, совершив 27 боевых вылетов и сбив лично 2 самолета противника.

После войны он – заместитель командующего, потом командующий ВВС Московского военного округа. Его «художества» продолжатся на всех постах. Едва Сталин умрет, Хрущев отдаст указание об аресте его сына. 2 сентября 1955 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорит Василия Сталина к 8 годам лишения свободы «за незаконное расходование, хищение и присвоение государственного имущества», а также «враждебные высказывания».

Поменяв несколько жен, Василий закончит свои дни в Казани, обласканный простой женщиной Капитолиной, гражданской женой, ходившей за ним до последнего дня.

От Галины Бурдонской останутся дочь Надя, взявшая фамилию отца, и сын Александр, взявший фамилию матери, режиссер театра Советской Армии.

* * *

Вдовец Сталин всю свою нежность сосредоточит на маленькой Светланке – Сетанке (ее домашнее прозвище). Вася – неслух, Светлана – послушна. Она ластится к отцу и умеет пользоваться его расположением. «…Он любил говорить, если я чего-нибудь просила, – пишет Светлана Аллилуева в книге “Двадцать писем к другу”: – “Ну, что ты просишь! Прикажи только, и мы все тотчас исполним”».

«Приказываю разрешить мне пойти с тобою в театр или в кино». Подпись – «хозяйка Сетанка». Адрес – «1-ому моему секретарю тов. Сталину». Приказ вывешивался на стенку в столовой возле телефонов. Сталин отвечал: «Подчиняюсь».

Еще у нее были «секретари»: Каганович, Молотов, Орджоникидзе, Киров и другие.

У кого-то в детстве – зайки, мишки, лисы. В этой уникальной семье – секретари и приказы.

* * *

Светлана обнаружит пылкий темперамент. Она влюбчива и безрассудна в своей влюбчивости.

1942 год. 8 ноября. На даче в Зубалове очередная попойка, устроенная старшим братцем. Среди гостей – киносценарист Алексей Каплер. Пожилой, тучный и при этом на редкость обаятельный, он завораживает всех своими байками. Как военный корреспондент он был заброшен к партизанам на Белорусский фронт, принимал участие в диверсионной работе, вернулся и готовился к поездке в Сталинград. У него репутация главного московского сердцееда. Ровно десять лет назад ушла из жизни мать Светланы и Васи. Каплер приглашает шестнадцатилетнюю девушку на танец, утешает, развлекает – и овладевает ее сердцем.

Их встречи проходят под неусыпным оком следящих за ними охранников. С 1930-х годов казенный, сыскной, полувоенный, а затем военный дух утвердился не только в доме Сталина, но по всей стране.

Каплер отправляется в Сталинград. В «Правде» появляется его очерк «Письмо лейтенанта Л. из Сталинграда». Он выбирает форму письма, поскольку это дает ему возможность включить в текст памятные прогулки с любимой по ночной Москве, походы в Третьяковку и другие милые подробности, известные лишь двоим. В очерке не было про то, как он читал ей стихи Ахматовой и Гумилева – это была запрещенная поэзия, или как давал читать Хемингуэя – это была полузапрещенная проза. Зато была более чем откровенная география: «Сейчас в Москве, наверное, идет снег. Из твоего окна видна зубчатая стена Кремля…»

Сталину донесли обо всем.

Февраль 1943-го. Вернувшийся из Сталинграда Каплер звонит Светлане. Только что у него дома раздался звонок: ему предложено немедленно отправиться в следующую командировку, и подальше. Каплер послал подальше звонившего. У Светланы день рожденья. Ей исполняется семнадцать. Они встречаются в квартире Василия и бросаются в объятья друг друга. Во второй комнате сидит охранник, чья задача – составлять ежедневные отчеты об их встречах. Через два дня Каплера арестуют как английского шпиона, осудят и вышлют на пять лет в Воркуту.

Светлана живет уже отдельно от отца. Ей выделена квартира в Доме на набережной. Отец приезжает – происходит безобразная сцена. Отец кричит, что избранник дочери – враг. В ответ дочь заявляет, что любит его. Отец наносит ей удар по лицу. Впервые в жизни. Орет, что она дура, чтобы взглянула на себя в зеркало и что у Каплера полно баб. Она молча смотрит на него такими же, как у него, бешеными желтыми глазами.

Она не разговаривала с ним несколько месяцев.

После как-то срослось. Но прежние отношения так и не восстановились.

Его любовь состояла из ревности, злобы и требования всецелого повиновения. Теперь дочь понимает, как все было у него с матерью.

* * *

Светлана окончит исторический факультет Московского университета. Станет кандидатом филологических наук. Несколько раз выйдет замуж. Примет обряд крещения. Через 14 лет после смерти отца уедет в Индию, чтобы похоронить там прах гражданского мужа, индуса по национальности, и станет «невозвращенкой». Переедет в США, где сожжет советский паспорт. В ноябре 1984 года, когда смягчатся политические нравы, неожиданно вернется на родину и привезет с собой американскую дочь Ольгу, родившуюся от скоротечного брака с американцем в 1970 году. Поживет некоторое время в Москве, после чего уедет в Грузию. Ни тут, ни там ей не понравится. Отношения со страной, так же как с сыном и дочерью, которых оставила, не сложатся. Через два года она попросит разрешения на повторный выезд из Советского Союза и получит его после личного вмешательства Михаила Горбачева.

На что она жила за границей? Считалось, что отсудила деньги отца, которые лежали в заграничных банках. Но это не больше чем версия. Иначе отчего тогда старческий приют в Англии, где ее нашли журналисты в 1992 году? Позднее она переедет в монастырь святого Иоанна в Швейцарии. А еще позднее возвратится в Англию. Дочь Ольга Петерс живет отдельно от нее в США. Светлана тотально одинока. Как и ее отец.

* * *

«И. шутил с Женей, что она опять пополнела и был очень с нею нежен. Теперь, когда я все знаю, я их наблюдала».

То, что узнала и записала в своем дневнике Мария Сванидзе, – роман между вдовствующим Сталиным и его свояченицей Женей.

Мария, жена Алеши Сванидзе, брата первой жены Сталина, подруга Надежды Аллилуевой, входит в ближний круг вождя. В этот круг входят также сестры и братья Надежды с супругами.

Первая жена Сталина – грузинка. Вторая – похожа на грузинку.

Любовницы – статные русские красавицы.

Вася скажет сестре: а ты знаешь, что наш папа раньше был грузином? Отец народов изживал свое грузинство, желая ощутить себя принадлежащим к титульной нации. Не отсюда ли – перемена типа женщины?

То, что жена Надиного брата Павла Женя стала его любовницей, не помешает ему посадить Женю тоже. При странных обстоятельствах, как уже говорилось, умрет Павел. Женю обвинят в отравлении мужа.

Недалекая Мария Сванидзе пишет восторженно о достижениях большевиков и гневно – о врагах. «После разгрома ЦИКа и кары, достойной кары, которую понес Авель, я твердо верю, что мы идем к великому лучезарному будущему – это гнездо измен, беззаконий и узаконенной грязи меня страшило. Теперь стало светлее, все дурное будет сметено и люди подтянутся и все пойдет в гору».

«Будучи сам развратен и сластолюбив, – продолжает она, – он смрадил все вокруг себя – ему доставляло наслаждение сводничество, разлад семьи, обольщение девочек… Женщины, имеющие подходящих дочерей, владели всем, девочки за ненадобностью подсовывались другим мужчинам, более неустойчивым морально. В учреждение набирался штат только по половым признакам, нравившимся Авелю. Чтоб оправдать свой разврат, он готов был поощрять его во всем – шел широко навстречу мужу, бросавшему семью, детей, или просто сводил мужа с ненужной ему балериной, машинисткой и пр… Контрреволюция, которая развилась в его ведомстве, явилась прямым следствием всех его поступков…»

Авель Енукидзе – крестный отец Нади, бывший верный соратник Сталина.

Красноречие автора позволяет судить о нравах кремлевской верхушки. Это не значит, что Енукидзе с его историями – зеркальное отражение Сталина с его историями. Такими данными большая история не располагает. Но кое-чем она располагает, из чего следует, что вождь был не чужд «балерин и машинисток».

Чем кончили Енукидзе и Сванидзе? Точнее, как кончил с ними Сталин?

Обвиненный в подготовке пяти террористических групп для покушения на вождя, Авель Енукидзе расстрелян в 1937-м. Алеша Сванидзе – в 1941-м. Преданная вождю Мария Сванидзе – в 1942-м.

Этот повар готовил свои кровавые блюда не переставая.

* * *

С конца 1930-х годов в Москве блистала певица Большого театра Вера Давыдова. Мы помним, что эту фамилию, по прихоти обстоятельств, носил один из непризнанных сыновей Сталина.

Помимо кино, застолий и плясок Сталин охотно отдавал досуг театру. Двум театрам. Художественному, где больше 30 раз смотрел «Дни Турбиных» Булгакова. И Большому, с его балетом и оперой.

Мемуарист Гронский пишет, что в середине 1930-х, увлеченный «известной балериной Большого театра», Сталин нередко возвращался от нее в Кремль в 2–3 часа ночи. Приписывали ему интерес к певицам Валерии Барсовой и Наталии Шпиллер. У вождя, как видно, был недурной художественный вкус. Но прежде всего молва связывала его с Верой Давыдовой. У нее было прозвище «царь-баба». На Западе вышла книга Гнедлина «Исповедь любовницы Сталина», где в подробностях описан их роман. Подробности походили на правду.

Началось с записки, которую Вера Александровна нашла после спектакля у себя в кармане шубы. В записке говорилось: «Около Манежа Вас будет ожидать машина. Шофер доставит Вас на место. Записку сохраните».

Со смешанными чувствами певица проследовала в назначенное место. Она была замужем. Мужа, по фамилии Мчелидзе, любила. И отлично понимала, что произойдет. Было страшно. Но и было ощущение, что она избрана. Такими вещами не пренебрегают. Не все, конечно. Многие.

Ее отвезли на дачу Сталина. Он был уже там, за накрытым столом.

«После крепкого горячего кофе, вкуснейшего грога стало совсем хорошо. Боязнь и растерянность улетучились. Я пошла за ним. Оказалось, что И. В. ростом ниже меня. Мы вошли в комнату, где стояла большая низкая кушетка. Сталин попросил разрешения снять френч. На плечи он накинул восточный халат, сел рядом, спросил: “Можно потушить свет? В темноте легче разговаривать”. Не дождавшись ответа, он погасил свет. И. В. меня обнял, умело расстегнул кофточку. Сердце мое затрепетало. “Товарищ Сталин! Иосиф Виссарионович, родненький, не надо, я боюсь! Пустите меня домой!..” На мой жалкий лепет он не обратил никакого внимания, только в темноте загорелись ярким пламенем его звериные глаза. Я еще раз попыталась вырваться из его цепких объятий, но все было напрасно. Сталин продолжал меня целовать, ласкать, его щетинистые усы кололи лицо, подбородок…»

Сталину – 54, Давыдовой – 28. Их связь продолжается 19 лет. Новая трехкомнатная квартира, звания и награды присуждаются как по мановению волшебной палочки. Да ведь палочка и впрямь волшебная.

Родные певицы объявили книгу фальшивкой. Разразился скандал, который быстро сошел на нет. То ли потому, что автора не нашли – он жил за границей, то ли требовалось просто обозначить негодование, и его обозначили.

* * *

У Сталина были – при Надежде Сергеевне! – сотрудница кремлевского аппарата по имени Леля; дама из того же кремлевского аппарата, бывшая замужем за человеком, которого Ирина Гогуа назвала двумя буквами О-в, и сестра Кагановича Роза.

Мать Ирины Гогуа, выпускница Бестужевских курсов, профессиональная революционерка Юлия Кольберг в 1903 году очутилась в ссылке в Иркутской губернии, где познакомилась с Иосифом Джугашвили. Иосиф влюбился в нее, но от стеснения глаз не смел поднять. Спустя срок он перестанет стесняться. Муж Юлии и отец Ирины, Константин Гогуа, близко знавший Сталина, погибнет в 1937 году в ГУЛАГе. Ирина проведет в ГУЛАГе 21 год и освободится только в 1958 году.

* * *

Валечка Истомина – последняя связь Сталина.

Из книги Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу»: «Появились новые лица, в том числе и молоденькая курносая Валечка, рот которой целый день не закрывался от веселого, звонкого смеха. Проработав в Зубалове года три, она была переведена на дачу отца в Кунцево и оставалась там до его смерти, став позже экономкой (или, как было принято говорить, “сестрой-хозяйкой”)».

Хозяйка. Быть может, он снова хотел, хотя бы отчасти, ощутить себя квартирантом при Хозяйке…

Миловидная пышнотелая девица, выпускница медучилища, сперва предназначалась Власику. Но когда она понравилась Хозяину, всевластному охраннику, нашедшему ее для себя, не оставалось ничего другого, как забыть о ней. Правда, не окончательно.

Чем дальше, тем больше Сталин замыкался в себе, сделавшись до предела подозрительным. Он поворачивался к людям самыми темными, самыми коварными своими сторонами, ожидая в ответ такого же коварства. Ад, в который он погрузил себя, требует пера Шекспира. На полях книги Анатоля Франса «Последние страницы. Диалоги под розой» сохранились пометки Сталина. Среди них – запись о Боге: «Следов не знают, не видят. Его для них нет». Стало быть, он видел эти следы?!

Какое же дьявольское мучение он должен был испытывать! Он знал человеческую природу – прежде всего собственную – и знал, какой низкой она бывает.

И вот рядом – отзывчивое и простодушное создание, юная пышка. Не пара вождю? А кто говорит о паре? Кто мог быть ему парой? Он попробовал найти себе пару дважды в жизни. И оба раза потерпел фиаско. Он никогда больше не женился. Всех использовал по потребности, платя не чувствами, ибо сделался окончательно холоден и жесток, а материальными благами: квартирами, званиями, наградами. Знал, что никто ему не откажет.

А тут – сама свежесть. И русская с головы до пят. Она отдаст ему весь пыл и жар молодости, ничего не требуя взамен, довольствуясь тем, что есть. Это только укрепит его привязанность.

Драма настигнет участников спустя годы. Власик добьется своего. Более того, добьется этого и Берия. Оба – насильно. Воспользовавшись тем, что Валечка с некоторых пор спит одна.

Узнав об измене, Сталин изобьет ее и отправит в магаданский лагерь.

Она появится на кунцевской даче перед самой его смертью. Оба, увидев друг друга, расплачутся. Таким будет последнее проявление чувств человека, которому предстояло скоро и окончательно стать каменным истуканом.

Валентина Истомина ни за кого не вышла замуж и скончалась в декабре 1995 года.

* * *

Светлане позвонят в начале марта 1953-го, когда ее отца найдут лежащим без чувств на полу кунцевской дачи. Она приедет. Но он об этом не узнает, поскольку уже не придет в сознание.

Квартирант, временно пребывавший на этой земле, уйдет в небытие.

Хозяйка-жизнь уступит место Хозяйке-смерти.

В книге «Всего один год», которая выйдет на Западе в 1970 году, Светлана Аллилуева обнаружит тонкое, точное и страшное понимание вещей. Она напишет:

«Он дал свое имя системе кровавой единоличной диктатуры. Он знал, что делал, он не был ни душевнобольным, ни заблуждавшимся. С холодной расчетливостью утверждал он свою власть и больше всего на свете боялся ее потерять. Поэтому первым делом всей его жизни стало устранение противников и соперников».

В этот список входили люди, которые его любили.

Возможно, кого-то из них любил он.

БЕЛЫЕ ГИАЦИНТЫ

Ленин и Инесса Арманд

«Арманд Инесса… деятель росс. и междунар. рев. движения… С 1918 зав. жен. отделом ЦК. В 1920 рук. 1-й междунар. жен. коммунистич. конф. Чл. ВЦИК».

«Советский энциклопедический словарь».

Нужно было быть очаровательной женщиной, прожить жизнь, полную нежности и мужества, огня и самоотдачи, умереть в 46 лет от холеры, приняв на крышку гроба венок из живых белоснежных цветов, положенный любимым, чтобы потом о тебе осталось это труднопроизносимое и нечеловеческое: междунар., рев., конф., ВЦИК.

Казалось, почти ничего не сохранилось из того, что было в реальной истории между Лениным и Арманд, кроме этого венка свежих белых гиацинтов со скупой надписью: «Тов. Инессе – от В. И. Ленина». Но ведь никому никогда никаких белых гиацинтов!..

Можно вообразить себе его внезапный ступор при получении телеграммы о том, что вдруг случилось на Кавказе, куда она уехала как раз поправить здоровье. И невыносимое, непостижимое горе, разразившееся нежной массой белых цветов…

Мемуаристка вспоминает: «Стоя у обочины, мы пропустили мимо себя этих еле переставляющих ноги костлявых лошадей, этот катафалк, покрытый облезшей черной краской, и увидели шедшего за ним Владимира Ильича, а рядом с ним Надежду Константиновну, которая поддерживала его под руку. Было что-то невыразимо скорбное в его опущенных плечах и низко склоненной голове. Мы поняли, что в этом страшном свинцовом ящике находится гроб с телом Инессы. Не он поддерживал жену, она – его. Он даже не мог идти сам».

Шел 1920 год.

Из записок Александры Коллонтай: «Он не мог больше жить после смерти Арманд. Смерть Инессы ускорила развитие болезни, которая свела его в могилу».

Скупые на признания люди той эпохи и той закалки не афишировали своих отношений. У вождя революции не могло быть личной жизни. Ее и не было. Была Крупская, жена. Это все, что дозволялось знать гражданам СССР, да и всего мира в течение многих десятков лет.

Девочка Лиза, которую мир узнает под именем Инессы Арманд, родилась 26 апреля (по новому стилю) 1874 года во Франции, в семье оперного певца. В Россию попала после ранней смерти родителей, поселившись в имении богатых промышленников Армандов в подмосковном Пушкине. До знакомства с Лениным по страстной взаимной любви вышла замуж за Александра Арманда, родив ему двоих сыновей, Александра и Федора, и двух дочерей, Инну и Варю. Столь же страстная любовь бросила ее в объятия младшего брата Арманда, бедного священника Владимира, от которого у нее родился пятый ребенок, Андрей.

Позднее она окончила факультет экономических наук Брюссельского университета, получив степень магистра. Убеждения привели ее, богатую, красивую молодую женщину, в стан большевиков. В 30 лет она вступает в большевистскую партию. И выполняет самые ответственные поручения Ленина.

Говорят, Крупская вначале плакала от ревности. Затем взяла себя в руки.

Вся их заграничная жизнь протекала, по сути, втроем. Что там было: брак с чувством, брак вне чувства или чувство вне брака?

Оторванная от детей, Инесса часто писала им*.

«Неужели каждый сильный человек должен быть непременно жандармом, лишенным всякой мягкости и женственности – по моему это “ни откуда не вытекает” выражение одного моего хорошего знакомого. Наоборот в женственности и мягкости есть обаяние которое тоже сила».

«Хороший знакомый» – не Ленин ли? Не он ли говорил ей о ее женственности и мягкости, об обаянии, «которое тоже сила»?

Глубоко интимное признание: «Я тоже думаю… что со смертью все кончается, т. е. в смысле данной индивидуальности. Наши останки возвращаются в общую мировую экономию и мы возрождаемся конечно но уже в виде травы, цветка, еще чего-нибудь. Так думается мне. Знаешь, это сознание становится очень тяжелым тогда когда кого-нибудь потеряешь. Тяжело думать что все кончено и что ты уже никогда не встретишься с любимым человеком…»

Как хорошо она знает, как сильно чувствует эту связь с любимым, которая рано или поздно всегда прерывается, не так, так иначе!

Она писала дочери, старательно подбирая официальные слова: «Мы все здесь были очень потрясены покушением на Ленина. Теперь он уже совсем поправился и уже работает, хотя кость конечно еще не заросла… Это событие… еще крепче и теплее сплотило нас, а что касается Ленина, то мне кажется, что и мы все и сами массы еще лучше поняли как он нам дорог и как он необходим для дела революции».

Что тут истинно женского, а что – «междунар., рев., конф. и ВЦИК»?

Письма Ленина к ней, опубликованные в «полном» собрании его сочинений, касаются именно «междунар., рев., конф. и ВЦИК».

Известно: в начале 1919 года Инесса по просьбе Ленина отправилась к себе на родину – во Францию. По ряду причин поездка грозила опасностью. Дочери был отправлен запечатанный конверт – в случае гибели конверт следовало переслать лично Ленину. А за пять лет до этого Ленин писал Инессе, и этого текста нет в «полном» собрании: «пожалуйста, привези, когда приедешь (т. е. привези с собой) все наши письма (посылать их заказным сюда неудобно: заказное письмо может быть весьма легко вскрыто друзьями…). Пожалуйста, привези все письма, приезжай сама, и мы поговорим об этом».

О какой переписке он так тревожился? Что содержал в себе пакет, предназначавшийся ему посмертно?

Теперь сомнений нет: это была любовная переписка. Когда дочь Инна передавала в партийный архив эпистолярное наследие матери, у части страничек были оторваны начала и концы. И все же в конце 1995 года изумленный российский читатель смог впервые прочесть то, о чем прежде не смел и подумать: «О, мне хотелось бы поцеловать тебя тысячу раз…»

Это была сохранившаяся выемка из основного текста письма Ленина Инессе в июле 1914 года, прежде всегда опускавшаяся.

А в 1991 году опубликовано ее письмо, датированное концом 1913 года, из Парижа в Краков: «Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой. И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь! Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, как никогда раньше, какое большое место ты еще здесь, в Париже, занимал в моей жизни, что почти вся деятельность здесь, в Париже, была тысячью нитей связана с мыслью о тебе. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда я тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью, и это никому не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать?»

Ее отослали за поцелуи?..

Их первая встреча произошла в Париже в 1909 году, когда, по свидетельству знакомого парижанина, «Ленин не спускал своих монгольских глаз с этой маленькой француженки. Она была хороша, умна и импульсивна. Он представлял собою сгусток воли и энергии. Из двух энергетических зарядов не могло не произойти удара молнии».

Эмоциональная Инесса признавалась ему: «Тебя я в то время боялась пуще огня. Хочется увидеть тебя, но лучше, кажется, умереть бы на месте, чем войти к тебе, а когда ты почему-либо заходил в комнату Н. К., я сразу терялась и глупела. Всегда удивлялась и завидовала смелости других, которые прямо заходили к тебе, говорили с тобой. Только в Лонжюмо и затем следующую осень в связи с переводами и пр. я немного попривыкла к тебе. Я так любила не только слушать, но и смотреть на тебя, когда ты говорил. Во-первых, твое лицо так оживляется, и во-вторых, удобно было смотреть, потому что ты в это время этого не замечал».

Он редко с кем был на ты. Был – с нею. Она ему пишет: «Крепко тебя целую. Твоя Инесса». Он подписывается конспиративно: «преданный Вам Ваш Базиль».

Потом перестал подписываться. И перешел на вы.

Русская революция отняла его у женщины, потребовав всего без остатка. Из лирики осталась, кажется, одна любовь к «Патетической» Бетховена. Ему играла ее она.

На Кавказе Арманд начала вести дневник. Дневник также подвергся последующим выдиркам. И все же важная запись сохранилась: «Раньше я, бывало, к каждому человеку подходила с теплым чувством. Теперь я ко всем равнодушна. А главное – почти со всеми скучаю… Будто отдав все свои силы, всю свою страсть В. И. и делу работы, в нем (в сердце. – О. К. ) истощились все источники любви, которыми оно раньше было так богато…»

Ленин был уверен, что сможет без Инессы. Оказалось – не смог.

После ее смерти ему делается все хуже. Весной следующего года он еще выразит по-человечески свою печаль: «Не можете ли Вы распорядиться о посадке цветов на могиле Инессы Арманд?»

Уже с лета его начнут мучить невралгии, головная боль и бессонница, он напишет множество «расстрельных» и просто жестоких записок.

Он признается: «Я болен и туп».

Отпуска станут следовать один за другим.

А однажды зимой по Москве прокатится слух, что Ленин бредит и его преследует Божья Матерь…

Что с ним стало, можно видеть на страшной фотографии, которую прятали десятки лет, но и ей пришел черед: он обездвиженный, в инвалидном кресле, исхудалое лицо, безумные глаза, вид полного идиота.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ЛЕНИН (Ульянов) Владимир Ильич (псевдонимы: В. Ильин, К. Тулин, Карпов и др.), основатель Советского государства.

Родился в 1870 году в Симбирске в семье инспектора народных училищ. Окончив в 1887 году гимназию, поступил на юридический факультет Казанского университета. За участие в студенческих волнениях исключен из университета и выслан в деревню Кокушкино Казанской губернии. В 1891 году сдал экзамены экстерном за юридический факультет Петербургского университета, работал помощником присяжного поверенного. Занимался революционной и публицистической деятельностью. Создал партию большевиков. Жил в эмиграции. Вернувшись в Россию, возглавил Октябрьский переворот. Стоял у истоков создания Советского государства.

Был женат на Надежде Крупской. Детей не имел.

Умер в 1924 году.

АРМАНД Инесса (Елизавета Федоровна), революционерка.

Родилась в 1874 году во Франции. Попав в Россию, вышла замуж за богатого предпринимателя Александра Арманда. Имела четырех детей. Пятый сын родился от брата Александра – священника Владимира. Окончила факультет экономических наук Брюссельского университета. В 1904 году вступила в большевистскую партию. В 1911 году преподавала в партийной школе в Лонжюмо (Швейцария). Там же жил Ленин. С 1918 года – заведующая женотделом ЦК.

Умерла в 1920 году.

СУДЬБА ИСКАНДЕРА

Александр и Наталья Герцены

В ночь с 7 на 8 июля 1851 года в Турине, близ Кариньянского дворца, проезжала почтовая карета, в которой сидела женщина в белом. Тонкое лицо с выразительными темно-синими глазами под густыми бровями носило печать перенесенных страданий.

Глубокое волнение, испытываемое ею в эту минуту, закрашивало старые письмена новыми.

В окно кареты она увидала человека, которого узнала бы в любой толпе, не то что на пустынной площади, овеваемой сирокко. «Ты тут?..» – только и сумела произнести она.

Он отворил дверцы. Она бросилась ему на шею.

Она была в белом при первом их свиданье, 3 марта 1838 года, когда он, ссыльный, тайно приезжал в Москву с единственной целью повидать ее. Белым было и венчальное платье 9 мая того же года.

…Александр Герцен собирал, перебирал эти даты, как скряга перебирает драгоценности, вместе с датами революции в Италии и Франции, чему был свидетель и участник, или датой открытия вольного печатного станка в Лондоне, чего был инициатор и сам же исполнитель. Искандер (восточное – Александр) – так подписывал то, что выходило из-под его пера.

Он скажет: «Я отрицаю то царственное место, которое дают любви в жизни, я отрицаю ее самодержавную власть…»

Однако последние минуты Наташи изложены им в следующих словах: «…А между тем в спальной догорала, слабо мерцая, великая жизнь…»

Великая – о жене!..

* * *

Он встретил удивительную женщину.

Она была его возлюбленной.

Матерью его детей.

Сестрой – степень родства действительно имелась, но еще ему нравилось так обращаться к ней в письмах.

Она разделяла его идеи.

Ей, бывшей и ушедшей, обязан он той полнотой человеческого осуществления, которой и мы обязаны, читая его потрясающую книгу «Былое и думы».

Она ждала его из ссылки. «Государь “за мнения” посылает в Сибирь, за стихи морит в казематах… скорее готовы простить воровство и взятки, убийство и разбой, чем наглость человеческого достоинства и дерзость независимой речи…»

Она была другом его друзьям, «нашим», Огареву, Кетчеру, Грановскому, а позже Белинскому и Бакунину. «Такого круга людей талантливых, развитых, многосторонних и чистых я не встречал потом нигде…»

Она не замыкала интересов личным, частным («частная жизнь, не знающая ничего за порогом своего дома, как бы она ни устроилась, бедна»), а напротив, размыкала в широкий мир общего («работать столько же для рода, сколько для себя, словом, развить эгоистическое сердце во всех скорбящее…»).

Но эта любовь, бЧльшая, чем любовь, эта дружба, бЧльшая, чем дружба, эта семья, бЧльшая, чем семья, – оказались под угрозой.

Рядом с Александром и Натали объявилось существо мятущееся, нервное, крайне лирическое и крайне эгоцентричное – поэт Гервег.

Он клялся в вечных чувствах обоим, от обоих требовал обратных клятв, но «предметом» была Натали.

И случилось непоправимое. Она, горячо любившая одного, мало-помалу обнаружила себя вовлеченной в переживания другого. Чистота, искренность и верность не позволили скрыть от мужа чувств, в каких была невольна. Удар, обрушившийся на него, был нестерпим.

Однажды утром он отчего-то взял и перечел свою старую повесть «Кто виноват?» и с ужасом увидел, что там – тот же роковой треугольник. В финале «потухающая, ненадежная героиня», герой, «задавленный горем, молился богу и пил». Неужто пророчество?

«Я пил что попало – скидам, коньяк, старый белет, пил ночью один и днем с Энгельсоном…» – это уже не литература. Это жизнь.

После немыслимых сцен со стороны Гервега, горчайших мук ревности Герцена, слез и отчаяния Натали, после месяцев неизъяснимых страданий Герцен получит от нее письмо:

«Я возвращаюсь, как корабль, в свою родную гавань после бурь, кораблекрушений и несчастий – сломанный, но спасенный».

Их брак устоял. Устояли их отношения, которыми – в результате – оба стали дорожить еще сильнее.

Знали бы они, какое страшное кораблекрушение – и не иносказательное – ждет их впереди.

«Жесток человек, и одни долгие испытания укрощают его; жесток, в своем неведении, ребенок, жесток юноша, гордый своей чистотой, жесток поп, гордый своей святостью, и доктринер, гордый своей наукой,– все мы беспощадны и всего беспощаднее, когда мы правы. Сердце обыкновенно растворяется и становится мягким вслед за глубокими рубцами, за обожженными крыльями, за сознанными падениями…»

Прочтя «Былое и думы», Толстой назвал Герцена великим писателем. Он, желавший сделаться предельно честным с собой, протягивал руку человеку, действительно сделавшему это.

* * *

Из письма Белинского: «У тебя страшно много ума, так много, что я и не знаю, зачем его столько одному человеку…»

Наталья Тучкова-Огарева свидетельствовала: «Я забыла сказать относительно характера Герцена, что он был очень впечатлителен: вообще светлого, даже иногда веселого и насмешливого расположения, он мог, под каким-нибудь неприятным впечатлением, сделаться внезапно мрачным…»

Вбирая в себя впечатления жизни, он задавал беспрерывную работу своему незаурядному уму. Многая знания – многая печали. Удивительно ли, что узнанное, а затем обдуманное повергало иной раз во мрак.

Он считал юность самой полной, самой изящной частью жизни. Потом жизнь заберет человека почти целиком. Пока же он более всего принадлежит себе. В эти годы можно и нужно обогащать себя работой ума и чувства. Не способным на такую работу грозит отупение. «Зачем эти люди вставали с постелей, зачем двигались, для чего жили…»

Он разбирает человеческие натуры: плоская, романтическая, действенная.

Плоская натура при первом жестком толчке действительности плюет на прежние святыни, женится из денег, берет взятки.

Романтическая – идет наперекор событиям, стремится не вникнуть в препятствия, а сломать их, и, не умея этого сделать, останавливается в движении.

Действенная – отправляется на борьбу с юношеской энергией, «воспитывая свои убеждения по событиям», основываясь на «такте, т. е. органе импровизации, творчества».

Он вспоминает Паскаля, говорившего: люди играют в карты для того, чтобы не оставаться наедине с собой. Боязнь исследовать, чтобы не увидеть вздора исследуемого, искусственный недосуг – настоящая беда человечества. Человек проходит по жизни спросонья и умирает в чаду нелепости и пустяков, не придя в себя. Вот где – причина пьянства. «Вино оглушает, дает возможность забыться, искусственно веселит, раздражает; это оглушение и раздражение тем больше нравятся, чем меньше человек развит и чем больше сведен на узкую, пустую жизнь».

Без того ложного чувства, с каким люди иногда стесняются высказаться, Герцен слышит «грубый смех высокомерной посредственности». «Уткнувши нос в счетную книгу, прозябают тысячи людей, не зная, что делается вне их дома, ни с чем не сочувствуя и машинально продолжая ежедневные занятия».

На этот слой, на это состояние, враждебные движению жизни, опирается и насаждает его российская бюрократия. Иллюстрация – из быта Вятской канцелярии, где служил опальный Герцен. «Министерство внутренних дел, – издевательски сообщает он,– было тогда в припадке статистики…» Например: «Утопших – 2, причины утопления неизвестны – 2», в графе сумм выставлено – «4».

Через годы и расстояния, в иное время и в ином месте Герцен классифицирует иные человеческие типы, с той же меткостью и резкостью. Как похожи его «хористы революции» ХIХ века на наших знакомцев из века ХХI: непризнанные артисты, несчастные литераторы, студенты, не окончившие курса, адвокаты без процессов, художники без таланта, люди с огромными притязаниями, но без усилий труда. «Внешнее руководство, которое гуртом пасет в обыкновенные времена стада человеческие, слабеет во времена переворотов, люди, оставленные сами на себя, не знают, что им делать. Легкость, с которой… всплывают знаменитости в революционные времена, поражает молодое поколение, и оно бросается в пустую агитацию; она приучает их к сильным потрясениям и отучает от работы. Жизнь в кофейных и клубах увлекательна, полна движения, льстит самолюбию и вовсе не стесняет. Опоздать нельзя, трудиться не нужно…»

* * *

«Мы не затыкаем ушей при горестных криках народа, и у нас хватает мужества признать с глубокой душевной болью, насколько развратило его рабство». В этом – весь Герцен.

Мальчиком четырнадцати лет он попал на благодарственный молебен в честь казни декабристов. Благодарность и молитва – за казнь! Перед алтарем, оскверненным кровавым безумием, он поклялся отомстить за казненных, посвятив себя борьбе с троном и алтарем, виселицами и пушками, направленными на подавление свободы.

«…Через тридцать лет я стою под тем же знаменем, которого не покидал ни разу» – такой стойкости можно позавидовать.

Российских людей уродовал чисто «российский феномен» – две насильственно сближенные крайности: цивилизация и рабство. Дают образование, прививают дух современного мира, а потом кричат: «Оставайтесь рабами, немыми и пассивными, иначе вы погибли!»

«…Уже не слово “прогресс” пишется на императорском штандарте, а слова “самодержавие, православие и народность” – это mane, fares, takel деспотизма», – писал Герцен.

Неразвитость, не дающая понимать вещи большинству, и корыстный страх, мешающий понимать меньшинству, долго будут сохранять старый порядок, пророчил он.

«Внизу и вверху разные календари. Наверху XIX век, а внизу разве XV…»

Цинизм власти и долготерпение народа глубоко его оскорбляли. «Будущее России, – предупреждал он, – чревато великой опасностью для Европы и несчастиями для нее самой, если в личное право не проникнут освободительные начала. Еще один век такого деспотизма, как теперь, и все хорошие качества русского народа исчезнут».

Говорили: да зачем же были декабристы, если после них Россия вверглась в застойную тьму? И еще говорили: выступление дворянских революционеров было «роскошью, поэзией», а не вопросом куска хлеба, жизни и смерти. На оба сомнения отвечает Герцен. В жизни людей и обществ нет однолинейного развития, человек и человечество шагают – противоречиями. Есть времена, когда люди и общества могут отшатнуться от идей, не принесших тотчас результатов или скомпрометированных «последователями». Идея ненарушима. Но мы не всегда умеем понять – и принять!– сколь долгая и трудная к ним дорога.

Чекан с пятью профилями погибших с честью и за дело чести – на герценовской «Полярной звезде». Он вчеканен в национальную память, в национальный характер больше, чем мы сознаем. Чекан по-гречески и означает характер.

Сопоставление России и Запада в герценовские времена столь же злободневно, что и в наши.

Герцен начинает с Петра, взявшего за образец Европу. «…Из какого-то нелепого противоречия, оно оставалось все таким же замкнутым в исключительной национальности и питало дикую ненависть ко всякому нововведению».

Едкий взор Герцена примечает, как глядят русские на европейцев: «как провинциалы на столичных жителей, с подобострастием и чувством собственной вины, принимая каждую разницу за недостаток, краснея своих особенностей, скрывая их, подчиняясь и подражая».

Даже в моде это сказывается. «В Европе люди одеваются, а мы рядимся и поэтому боимся, если рукав широк или воротник узок».

Но вот закономерность: живя в России, устремляют взор на Запад, живя на Западе – в Россию. «Начавши с крика радости при переезде через границу, я окончил моим духовным возвращением на родину».

Здесь содержится ключ к разгадке. «Европа» – для «западника» – не столько бытие, сколько сознание, направление ума, влекущая идея, знак устремления. Равно как «Русь-матушка» – знак для «славянофила». Можно думать, что мы имеем дело с общим (чужим) или оригинальным (своим) путем. Но не вернее ли говорить о векторе движения – вперед или назад?

«Благодаря цензуре, – писал Герцен, – мы не привыкли к публичности, всякая гласность нас пугает…» Он сообщал русским читателям, что в Англии, скажем, каждый появляющийся на общественной сцене подлежит разбору, будь то разносчик писем или королева. «Это – великая узда! – восклицал этот умнейший человек. – Пусть же и наши императорские актеры тайной и явной полиции, так хорошо защищенные от гласности ценсурой и отеческими наказаниями, знают, что рано или поздно дела их выйдут на белый свет».

* * *

1 мая 1854 года, склонившись над письменным столом в своем лондонском доме, 42-летний Герцен записывал: «Цепкая живучесть человека более всего видна в невероятной силе рассеяния и себяоглушения. Сегодня пусто, вчера страшно, завтра безразлично: человек рассеивается, перебирая давно прошедшее, играя на собственном кладбище».

Немногим более двадцати лет отделяют этого человека от того, кто входил в жизнь с блестящими способностями, надеждами, планами.

Судьба обошлась с ним жестоко. Все дав, все отняла. Как будто нарочно, как будто лишь затем, чтобы посмотреть, какую же истинную ценность он собой являет.

14 ноября 1851 года он получает письмо из Марселя: его мать, Луиза Ивановна, извещает, что завтра садится вместе с Колей на пароход и вскоре будет в Ницце, где жили тогда Герцены.

К сыну Коле Герцен и Наташа питали особую нежность. Мальчик родился глухонемым – результат испуга Наташи при полицейском обыске в Петербурге.

В день ожидаемого приезда с утра убрали дом, развесили в саду и в комнатах китайские фонарики, в вазы поставили розы. Тата, старшая дочь, разложила любимые игрушки для брата. В шестом часу вечера от моря отделилась струйка дыма, затем показался пароход. Герцен сел в коляску и отправился на пристань – встречать мать и сына.

Но это оказался другой пароход.

Тот, на котором плыли мать и сын, – потерпел катастрофу у Гиерских островов.

Еще недавно дул сирокко, было жарко и солнечно.

Теперь завывал мистраль, резкий, пронзительный, ледяной.

Герцен едет в Гиер (Йер).

В крипте Гиерского монастыря его ждут гробы с погибшими.

Для него приоткрывают крышки всех гробов по очереди. Своих он так и не находит.

Наташа, бессильная, безжизненная, слегла.

«Коля, Коля не оставляет меня,– жаловалась она мужу, – бедный Коля, как он, чай, испугался, как ему было холодно, а тут рыбы, омары!»

Она беременна и ждет ребенка. Обоим не суждено жить. Через пять с половиной месяцев она скончается вместе с новорожденным мальчиком.

Последняя записочка от нее Герцену: «Единственному, неизменному, милому другу моему, моему кровному и духовному близнецу…»

* * *

«Мне в будущем ничего нет, и нет мне будущего»,– написал Герцен Марии Рейхель, близкому другу семьи.

Спустя несколько месяцев он сядет за «Былое и думы».

Спустя несколько лет – станет за печатный станок вольного русского слова.

«Где не погибло слово, там и дело еще не погибло… Повиноваться противно своему убеждению, когда есть возможность не повиноваться,– безнравственно… Свобода лица – величайшее дело; на ней и только на ней может вырасти действительная воля народа. В себе самом человек должен уважать свою свободу и чтить ее не менее, как в ближнем, как в целом народе».

Поборник свободы и гласности, достоинства и независимости личности и народа, он ведал тяжесть каждого шага.

К тем, кто жаждал и жаждет быстрых и гарантированных результатов, обращал он свою трезвую речь: «Как будто кто-нибудь (кроме нас самих) обещал, что все в мире будет изящно, справедливо и идти как по маслу».

Надежда на исполнение вымечтанного идеала? «Рим не исполнил ни Платонову республику, ни вообще греческий идеал. Средние века не были развитием Рима».

И нам казалось, что вечные идеи добра и справедливости, доставшиеся от прошлого, вот-вот исполнятся, или уже исполнились, при устройстве социализма – стоит лишь вычесть неисчислимые человеческие жертвы, приказной правопорядок и отсутствие свободы.

Оказалось: вычесть нельзя.

Оказалось: вместе с этим вычлось основное. Суть.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ГЕРЦЕН Александр Иванович (псевдоним – Искандер), революционер, писатель, философ.

Родился в 1812 году в Москве. Внебрачный сын богатого помещика И. А. Яковлева. В 1833 году окончил Московский университет, где организовал революционный кружок. Был арестован. Шесть лет провел в ссылке. Автор множества философских и публицистических статей, а также беллетристических произведений «Кто виноват?», «Доктор Крупов», «Сорока-воровка». В 1853 году основал в Лондоне Вольную Русскую типографию, где печатался журнал «Колокол». Главная книга его жизни, шедевр русской классической литературы – «Былое и думы».

Был женат дважды.

Умер в Париже в 1870 году. Похоронен в Ницце.

КАЗНЬ НА ЭШАФОТЕ

Федор Достоевский

«Просил зубы вымыть, завел часы, причесался, зачем я не в эту сторону… „Ты спишь? – „Нет, до свидания, я тебя люблю. – И я также“… «Какая мучительно длинная ночь, только теперь я понял, что еще кровотеченье, и я могу умереть…“.

Черновая запись последних слов Достоевского (с такой пунктуацией), сделанная Анной Григорьевной Сниткиной, в замужестве Достоевской.

Позже запись в дневнике: «Дети и я стояли на коленях у его изголовья и плакали, изо всех сил удерживаясь от громких рыданий, так как доктор предупредил, что последнее чувство человека, это слух, и всякое нарушение тишины может замедлить агонию и продлить страдания умирающего».

Было 8 часов 38 минут 28 января 1881 года, когда Достоевского не стало.

* * *

Он умирал дважды. Первый раз это был расстрел. После восьмимесячного пребывания в одиночке Петропавловского равелина 28-летнему политическому заключенному, стоящему на эшафоте, зачитали приговор: «Отставного инженер-поручика Достоевского за недонесение о распространении… преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского и злоумышленного сочинения поручика Григорьева лишить… чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием…».

Белинский, больной чахоткой, автор знаменитого письма к Гоголю, к тому времени умер, Григорьев в крепости сошел с ума.

Уже случилось то, что стало легендой русской литературы: когда Некрасов и Григорович читали ночь напролет повесть «Белые ночи» и в четыре утра пришли обнять 24-летнего автора, а Белинскому повесть передали со словами: «Новый Гоголь явился!». И вот этого «нового Гоголя», утопического социалиста по взглядам, участника тайного революционного общества, должны казнить.

Русский философ Григорий Померанц о нем скажет: «До “Записок из подполья” был талантливый национальный писатель, после – один из первой десятки гениев мировой литературы».

«Записки из подполья», как и «Записки из Мертвого дома» и «Униженные и оскорбленные», написаны после каторги, куда отправят Достоевского прямо с эшафота, – царь придумает такой спектакль, чтобы жертве объявили о замене смертной казни каторжными работами в последнюю минуту.

Устный рассказ Достоевского, записанный его современницей: «Не верил, не понимал, пока не увидел креста… Священник… Мы отказались исповедоваться, но крест поцеловали… Не могли же они шутить даже с крестом!.. Не могли играть такую трагикомедию… Это я совершенно ясно сознавал… Смерть неминуема».

Друзья, стоявшие вокруг эшафота, рассказывают, что он, нервный, измученный многомесячным тюремным заключением, в эту минуту сохранял спокойствие и достоинство.

«Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты», – свидетельство Достоевского.

Из воспоминаний очевидца: «отдано было приказание “колпаки надвинуть на глаза”… Раздалась команда – и вслед за тем группа солдат – их было человек шестнадцать, – стоявших у самого эшафота, по команде направила ружья к прицелу на Петрашевского, Спешнева и Момбелли…»

Запись Достоевского 22 декабря 1849 года: «Ведь был же я сегодня у смерти, три четверти часа прожил с этой мыслью, был у последнего мгновения и теперь еще раз живу… Жизнь – дар, жизнь – счастье, каждая минута могла быть веком счастья…»

* * *

Перерождение Достоевского, случившееся в результате этого фантастического переживания, с добавком того, что узнал среди несчастных сидельцев каторжной тюрьмы, отвратило от любого насилия, обратило в глубокую веру и дало миру гения.

Его годы и прежде протекали тяжко. Был подвержен падучей болезни – эпилепсии. Когда случались эпилептические припадки – как бы и тогда умирал, теряя сознание. Говорили, что в детстве видел, как отец, жестокий человек, убил крепостного, – будто бы с тех пор начались припадки. Этот мотив возьмет в роман «Братья Карамазовы».

Все мотивы брал из месива жизни, откликаясь горячо и страстно на любые проявления человеческие, на скорби людские.

Зная, что такое быть между жизнью и смертью, писал не чернилами, а кровью.

Встретившись с самым низким и самым высоким, самым грешным и самым святым, узнав убийц и честолюбцев, для которых нет никаких моральных запретов, угадав, к чему приводит возвеличивание себя и отсутствие сострадания к другим, заглянув в бездны человеческого духа, за пятнадцать лет истового литературного труда создал шедевры: «Преступление и наказание», «Игрок», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы», «Дневник писателя» с 1873-го по 1881-й.

Роман или повесть всегда торопился закончить к сроку: литература представляла собой не баловство, а средство прожить себе и семье.

Семья – в разные годы – разная.

* * *

Его дочь от последнего брака, Любовь Федоровна Достоевская, ставши взрослой, проницательно заметит, что годы, которые другие молодые люди естественно отдают любовным утехам, Федор Михайлович провел на каторжном поселении, где было не до утех – оттого его неопытность в любовных делах, оттого страстность, с какой погрузился в любовь, когда освободился с каторги, когда жизнь открылась ему заново, заиграв всеми мыслимыми и немыслимыми красками. «…он стал мужчиной и хотел любить», – заключает она.

Ему 34. Из политкаторжан он переведен в рядовые солдаты и служит в Семипалатинске, где Бог посылает, по его словам, «знакомство одного семейства»: мужа и жену Исаевых. Александр Иванович Исаев беден, болен чахоткой, пьет. «Но не он привлекал меня к себе, – признается Достоевский, – а жена его, Марья Дмитриевна. Эта дама еще молодая, 28 лет, хорошенькая, очень образованная, очень умная, добра, мила, грациозна, с превосходным, великодушным сердцем…»

Характеристика, сделанная впоследствии его ревнивой дочерью, прямо противоположна: «Но какую ужасную женщину послала судьба моему отцу!»

Маша Исаева, первая любовь Достоевского, – красивая блондинка, натура поэтическая и экзальтированная, также с признаками зловещего чахоточного румянца на бледном челе.

«Конечно, моя любовь к ней была скрытая и безнадежная», – печалится Достоевский.

Ее мужа переводят на службу за 500 верст от Семипалатинска. Неизбежность разлуки ввергает Достоевского в отчаяние: он не может сдержать слез. «Я потерял то, что составляло для меня все». И еще сильнее: «С мая месяца, когда я расстался с ней, моя жизнь была ад».

Но Исаев умирает от чахотки, и Марья Дмитриевна свободна. «Она дала мне слово быть женой моей!» – счастливо восклицает Достоевский. И – начинается какая-то тягомотина: двусмыслица, затруднения, невозможность соединиться. Образчик переживаний нашего героя, как всегда, запредельно пылкий и запредельно нервический: «Никогда в жизни я не выносил такого отчаяния… сердце сосет тоска смертельная, ночью сны, вскрикивания, горловые спазмы душат меня, слезы то запрутся упорно, то хлынут ручьем… Любовь в мои лета не блажь, она продолжается два года, слышите, два года… Я погибну, если потеряю своего ангела: или с ума сойду, или в Иртыш!»

Он не погиб. Они свиделись.

«Она плакала, целовала мои руки, но она любит другого».

Другой – 24-летний учитель уездной школы Николай Борисович Вергунов, почти нищий. «С ним я сошелся: он плакал у меня, но он только и умеет плакать!» – пишет Федор Михайлович. Сплошные слезы со всех сторон, потоки слез. Достоевский ищет учителю место, продолжая страдать по Марье Дмитриевне – сюжет из самого Достоевского. «Люблю ее до безумия, более прежнего… Я ни об чем более не думаю. Только бы видеть ее, только бы слышать! Я несчастный сумасшедший! Любовь в таком виде есть болезнь…»

* * *

Они обвенчаются. Маша и Достоевский.

«Ночь накануне свадьбы Марья Дмитриевна провела у своего любовника, ничтожного домашнего учителя», – доносит истории не бывшая ничему свидетельницей Любовь Федоровна Достоевская.

Сразу же у Достоевского случится припадок падучей, до смерти перепугавший жену: потеря сознания, судороги лица, рук и ног, пена у рта. Событие сокрушит его «и телесно и нравственно», по его словам. Доктора уверяли, что это просто нервные припадки, они пройдут с переменой образа жизни. «Если б я наверно знал, что у меня настоящая падучая, я бы не женился», – пишет Достоевский брату. Впрочем то, в чем он признавался другу, звучит несколько иначе. «На несколько мгновений, говорил он, я испытываю такое счастье, которое невозможно в обыкновенном состоянии и о котором не имеют понятия другие люди. Я чувствую полную гармонию в себе и во всем мире, и это чувство так сильно и сладко, что за несколько секунд такого блаженства можно отдать десять лет жизни, пожалуй, всю жизнь».

Счастье Достоевского коротко.

Он не верит в Машину любовь и, возможно, не без оснований.

Он ревнует ее к несчастному юноше-учителю, связь с которым, похоже, длится.

Чахотка Маши сопровождается психическим нездоровьем. Но и у Достоевского характер – не подарок. О нем рассказывают, что «в разговоре своем он был порывист, капризен, легко раздражался, начинал кричать, словом, нервен был донельзя».

Ей плохо в Петербурге, где они теперь живут, она едет в Тверь, он навещает ее время от времени. Их отношения делаются мучительны.

* * *

В журнале «Время» публикуются «Записки из Мертвого дома», чья «небрежная страница», по слову Толстого, «стоит целых томов теперешних писателей». Успех этой вещи делает Достоевского необыкновенно популярным у молодежи и студентов. Среди них – эгоцентричная, капризная красавица 23-х лет, с коротко стрижеными волосами, появляющаяся везде одна, в костюме, похожим на мужской. Аполлинария Суслова, эмансипе, начинающая писательница, она отправляет 41-летней знаменитости письмо с объяснением в любви.

Комментарий дочери Любови Федоровны: «Сердце его было разбито предательством жены… Он знал, что врачи отказались от Марьи Дмитриевны и через несколько месяцев он сможет жениться на Полине. У него не было сил ждать и отказываться от этой молодой любви…»

Роман начинается в Петербурге и должен продолжиться во Франции, куда Полина, она же Аполлинария, уезжает раньше, ожидая там Достоевского. Однако когда он появляется в Париже, она уже безумно увлечена другим, то ли французом, то ли испанцем. Его имя Себастьян, он молод и он ее не любит. «Ты как-то говорил, – пишет она Достоевскому, – что я не скоро могу отдать свое сердце. Я его отдала в неделю по первому призыву, без борьбы, без уверенности, почти без надежды, что меня любят».

Реакция Достоевского – ее пером: «Когда мы вошли в его комнату, он упал к моим ногам и, сжимая, обняв с рыданием, мои колени, громко зарыдал:

– Я потерял тебя, я это знал!..»

И он же облегчает по мере сил ее страдания: «Мне стало легче, когда я с ним поговорила. Он понимает меня».

«Наслаждение отчаяния» – его формула. Более того: «но в отчаянии-то и бывают самые жгучие наслаждения».

Она уйдет – и вернется. Они поселятся в Висбадене, где он предастся своей страсти – игре в рулетку, просаживая даже те средства, что посылал больной законной жене, а затем – просил прислать обратно.

Жена умрет, почти помешавшись перед смертью. «Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?» – из его записной книжки в ночь ее смерти.

Сестре Сусловой Достоевский напишет об Аполлинарии: «Я люблю ее еще до сих пор, очень люблю, но я уже не хотел бы любить ее. Она не стоит такой любви».

За год до смерти Достоевского Суслова выйдет замуж за Василия Васильевича Розанова, младше нее на 20 лет. А спустя шесть лет покинет его, влюбившись в еще более молодого человека…

* * *

Две девушки войдут в его жизнь: Анна Корвин-Круковская и ее сестра, будущая Софья Ковалевская. В него влюблена 14-летняя Софья, он видит своею женой 19-летнюю Анну, белокурую, с длинной косой и сине-зеленым цветом глаз. Начинается опять с переписки. Отец, строгих правил генерал, разрешает дочери познакомиться с писателем, наказав жене ни в коем случае не оставлять их вдвоем: «Достоевский – человек не нашего общества». И все-таки Достоевский просит руки Анны. Анна соглашается, а затем берет свое слово обратно.

«Из всего запаса моих сил и энергии, – жалуется Достоевский в письме другу, – осталось у меня в душе что-то тревожное и смутное… А между тем все мне кажется, что я только что собираюсь жить…»

Он делает новое предложение 22-летней Марии Иванчиной-Писаревой, подруге своей племянницы, и тоже получает отказ.

* * *

Стенографистка Неточка Сниткина, преданная и самоотверженная, станет наградой Достоевскому за все предшествовавшие терзания. «Она девочка настойчивая, живая, пылкого темперамента. Она некрасива; особенно портил серый цвет лица; движения ее неловкие, почти неуклюжие; хороши одни серые глаза: умные, лучистые», – описывает ее подруга. И добавляет: «Много в ней было также и истерического».

Достоевский диктовал ей «Игрока», в перерывах рассказывая о себе, о том, как стоял на эшафоте, и все с такой откровенностью, что девушка поражена и заворожена – у него репутация закрытого человека. Она младше него на 25 лет.

Он еще успел написать Аполлинарии Сусловой, с которой не порывал: «Стенографистка моя… молодая и довольно пригожая девушка… Работа у нас пошла превосходно».

Диктовка «Игрока» кончена, впереди диктовка начатого «Преступления и наказания».

Следует весьма причудливое объяснение в любви. Он выдумывает, что хочет якобы посоветоваться с ней по одному сюжету, поскольку затрудняется с финалом. Сюжет – о художнике, его одиночестве, потребности любить и встрече с девушкой. «Представьте, что этот художник – я, что я признался вам в любви и просил быть моей женой. Скажите, что бы вы мне ответили?» Это – ее версия.

Версия – его: «При конце романа я заметил, что стенографистка моя меня искренно любит…»

Так или иначе, она с радостью принимает его предложение. Церковь, хор певчих, множество нарядных гостей, священник совершает обряд венчания. Оба счастливы.

Из-за отсутствия денег они не могут позволить себе свадебного путешествия. Тем более, что на Достоевском – большая родня, которую он вынужден кормить. В то же время по состоянию здоровья писателю предписаны заграничные курорты. Молодая жена решается на отважный шаг: закладывает свое приданое – серебро, фарфор, хрусталь, шкафы и кресла. Теперь у них есть возможность отправиться за границу.

В Германии, где они живут, получено письмо от Аполлинарии Сусловой. И тут обнаруживается ревнивый характер Анны Григорьевны. Она разрешает себе прочесть чужое письмо. «Мне было холодно, я дрожала и даже плакала. Я боялась, чтобы старая привязанность не возобновилась и чтобы его любовь ко мне не прошла. Господи, не посылай мне такого несчастья!..»

Такого несчастья Господь не послал. Послал другое. Достоевский – игрок, и с этим ничего нельзя поделать. Он будет утолять свою несчастную страсть снова и снова, вставать перед женою на колени, каясь и моля простить за то, что опять спустил все деньги, она плачет, она любит его и все прощает, он обещает покончить с игрой и не может, проигрываясь до копейки.

«…ясный свет мой, солнце мое, люблю тебя!». Его признания искупают все.

* * *

Она родит ему троих детей.

Первая девочка Соня умрет в раннем младенчестве.

Последнего мальчика Алешу эпилептический припадок унесет в трехлетнем возрасте.

Останется единственная дочь Люба.

Постоянное безденежье, постоянное напряжение, сильные эмоциональные переживания счастья и несчастья – условия его ни на кого не похожего, бесстрашного, глубокого и пророческого письма.

* * *

В пророческих «Бесах» – предсказание, что произойдет с человеком и обществом, пошедшими по пути режимного устрашения и лжи. Назовут путь социалистическим, а выйдет казарменный социализм.

В своей триумфальной «пушкинской» речи в заседании Общества любителей русской словесности 8 июня 1880 года поименует Пушкина пророческим явлением русского духа. А закончит так: «Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собой в гроб некоторую великую тайну. И вот теперь мы без него эту тайну разгадываем».

Во всякой великой жизни – великая тайна.

Нам и нашим потомкам бесконечно разгадывать некоторую великую тайну Достоевского.

Похоронная процессия заполнит весь Невский проспект в Петербурге, а безвестный читатель из Новгородской губернии, не ведая этого, только еще садится за письмо к любимому писателю: «Посылаю Вам привет искренний, глубокий, русский, простой и задушевный… Пушкин да Вы. В первой паре, рядком, история русская вас поместит…».

Поместила.

Адресат письма не прочел.

…Перед смертью Достоевский попросил Анну Григорьевну дать ему Евангелие. У него была такая привычка: в минуты роковые гадать по Святой книге. Сам открыл. Она прочла на той странице, где открылось: «Иоанн же удерживал Его и говорил: Мне надобно креститься от Тебя и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить великую правду».

«Ты слышишь – “не удерживай” – значит я умру», – сказал Достоевский жене.

Она не могла удержать слез.

Она была с ним до последнего его вздоха.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ДОСТОЕВСКИЙ Федор Михайлович.

Родился в 1821 году в больнице для бедных, где отец его служил врачом. Их род идет от боярина Даниила Иртища: в 1506 году тому была пожалована грамота на вечное владение имением в селе Достоеве – так начались Достоевские. Мать Феди скончалась рано, в 36 лет. Отца он потерял в 18 лет. Смерть была таинственной: его будто бы нашли задушенного подушками в экипаже; говорили, то была месть мужиков, с которыми он свирепо обращался. Однако в архивных документах зафиксирован естественный характер кончины. Федя учится в Главном инженерном училище. В 1841 году произведен в полевые инженер-прапорщики и оставлен для дальнейшего прохождения обучения. В 1844 году работает над повестью «Бедные люди», потом целый год переделывает. «А не пристрою романа, так, может быть, и в Неву», – пишет он брату. Его ждет триумф.

Следующая повесть, «Двойник», вызывает разочарование публики. Не зная, куда себя девать, Достоевский примыкает к тайному кружку петрашевцев. После чего следует его тюремное заключение и смертный приговор, прямо на эшафоте замененный на каторгу. Отбыв наказание, он целиком отдается литературной деятельности. «Записки из Мертвого дома», «Записки из подполья», «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание», «Игрок», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы» – главные его произведения.

Был дважды женат.

Умер в 1881 году.

БОКАЛ ШАМПАНСКОГО

Антон Чехов

«Так как это письмо, по всей вероятности, после моей смерти будет напечатано в сборнике моих писем, то прошу Вас вставить в него несколько каламбуров и изречений». Шутка.

«У меня деньги на исходе. Приходится жить альфонсом». Шутка ли?

«Душа моя!.. Я безденежен до мозга костей. Если у тебя есть человеколюбие в животе.., немедленно, со скоростью вальдшнепа, которому всунули в задний проход ядовитую стрелу, надевай шапку и мчись…»

Тоже вставлять в сборник?

Как и те места, что в любой публикации обозначают точками?

Кто это пишет?

Провинциал, сын купца, сперва мальчик за все про все, в лавке, затем «студиозус», собою интересен, высок, неглуп, в меру дурашлив, в меру грубоват, женщин, видимо, уважает мало, по крайней мере того рода, с каким имеет дело.

«Сказывается плоть мещанская, выросшая на розгах, у рейнского погреба, на подачках. Победить ее трудно, ужасно трудно!» Адресовано брату. Но, может, и себе?

Привыкшим к вранью или умолчанию, да еще любящим творить кумиров не дается объемное зрение. Но вот что хорошо также иметь в виду: «У Ноя было три сына: Сим, Хам и, кажется, Афет. Хам заметил только, что отец его пьяница, и совершенно упустил из виду, что Ной гениален, что он построил ковчег и спас мир».

Это – Чехов.

Интеллигентнейший человек России.

Так он начинался. Что дает всем нам – каждому из нас – надежду. Пройти путь.

Когда говорят, что мы еще только учимся культуре (справедливости, правде, демократии и т. д.),– не верьте. Лукавство. Возможно, невольное, но от того не легче. Внушается, что все сейчас чему-то научатся, а следующие «все», уже ученые, наученные, прямо и начнут с культуры, правды и демократии. Увы, нет. Направление, то или иное, может стать главенствующим в обществе. Но дело это штучное. Всякий сам начинает и сам заканчивает. Сам проходит свой путь. В любые времена. В любом поколении.

Если бы люди за все в своей жизни могли спросить и спрашивали бы только с других, с общества или государства, мы никогда бы не имели этого человека, Антона Павловича Чехова.

Его «Чайка» считается великой театральной и драматургической загадкой.

Великой загадкой был и остается он сам.

* * *

В любви человек читается целиком.

Но где ж прочесть Чехова? Никаких дневников. Только записные книжки, сочинения и письма. Есть воспоминания и последующие сочинения, где Чехов – герой, но всякий раз это отгадка автора, а не Чехов, каким был.

В письмах сдержан до крайности, едва речь заходит о личном. Слово «люблю» появится первый раз 15 декабря 1900-го, когда прожито сорок с лишним и до конца останется меньше четырех.

За полгода до конца: «Здравствуйте, последняя страница моей жизни, великая артистка земли русской». Адресовано Ольге Книппер, актрисе Художественного.

Да ведь существовали и первые страницы…

* * *

«У меня когда-то была невеста… Мою невесту звали так: “Мисюсь”. Я ее очень любил. Об этом я пишу».

Он писал и написал пронзительной нежности рассказ «Дом с мезонином». Но кто такая Мисюсь и какой след прочертила в жизни Чехова, мы не знаем.

Молчал.

В ранней переписке встречается несколько раз: «барышня», «Моя она – еврейка», «сделал ей предложение», «разошелся окончательно», «Злючка страшная…»

Евдокия Эфрос. Никак не Мисюсь.

«У меня было мало романов»,– попадется обмолвка.

Актриса Яворская. Начинающая писательница Щепкина-Куперник. Еще одна писательница Авилова. О них известно не от него. От них же. Или от их подруг.

Любовь не играла важной роли? Старался не тратиться на глубокие чувства? Был не способен на них? Но отчего тогда в рассказах и пьесах «пять пудов любви»? Или эта закрытость – от высшей деликатности?

Ярче других прочерчен след Ликой Мизиновой.

«В Вас, Лика, сидит большой крокодил, и, в сущности, я хорошо делаю, что слушаюсь здравого смысла, а не сердца, которое Вы укусили. Дальше, дальше от меня! Или нет, Лика, куда ни шло: позвольте моей голове закружиться от Ваших духов и помогите мне крепче затянуть аркан, который Вы уже забросили мне на шею». Ну просто Елена Андреевна, которая говорит Астрову в «Дяде Ване: “Куда ни шло – раз в жизни!”»

В другом письме – почти впрямую то, что произнесет потом Астров: «В первый день праздника вечером возился с больным, который на моих же глазах и умер».

Теперь Чехов отдает, раздает своим героям и даже героиням себя, свое – частицами, частями, кусками. А было время, учил брата Александра «выбрасывать себя за борт всюду, не совать себя в герои своего романа», кругом люди, их надо писать.

Скромность? Или реальное отсутствие того значительного внутреннего содержания (пока!), какое удовлетворило бы, откуда счел бы возможным черпать?

Придет позже. Рост личности, развитие души, перемена участи – реальность в жизни Чехова, как и в любой другой.

«Кроме изобилия материала и таланта, нужно еще кое-что, не менее важное. Нужна возмужалость – это раз; во-вторых, необходимо чувство личной свободы, а это чувство стало разгораться во мне только недавно. Раньше его у меня не было; его заменяли с успехом мое легкомыслие, небрежность и неуважение к делу».

И знаменитое: «Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у родственников, лицемеривший и богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества,– напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…».

Десятки раз читано. Но вот сейчас, когда клавиши компьютера под пальцами отстучали каждую букву, – до конца, до трепета душевного открылась судьба.

* * *

Лика отсылает ему письмо, на которое он вынужден ответить так: «Милая Лика, Вы выудили из словаря иностранных слов слово эгоизм и угощаете им меня, в каждом письме. Назовите этим словом Вашу собаку.

Я ем, сплю и пишу в свое удовольствие? Я ем и сплю, потому что все едят и спят; даже Вы не чужды этой слабости, несмотря на Вашу воздушность. Что же касается писанья в свое удовольствие, то Вы, очаровательная, прочирикали это только потому, что не знакомы на опыте со всею тяжестью и с угнетающей силой этого червя, подтачивающего жизнь…»

Ирония ему не изменяет. Но и раздражительность, вместе с досадою, слышатся отчетливо.

Письмо заканчивается словами: «Холодно, Лика, скверно».

И брату, чуть позднее: «Утро. Приемка больных. Сейчас принял № 686. Холодно. Сыро. Нет денег».

* * *

Что же такое Лика? И что – Чехов? И что – любовь в его жизни?

Она громадна. «Беда ведь не в том, что мы ненавидим врагов, которых у нас мало, а в том, что недостаточно любим ближних, которых у нас много, хоть пруд пруди».

Любовная игра между Ликой и Чеховым остра, возбуждает, манит. И, тем не менее, не переходит порога, за которым начинается обыкновенная (или необыкновенная) человечность.

Кто тут был более эгоистичен?

Он только что вернулся с Сахалина. Никто не заставлял его туда ехать. Успевающий (внешне) беллетрист, благополучный (внешне) врач, сам себя послал в «командировку».

Зачем?

«Я в самом деле еду на о. Сахалин, но не ради одних только арестантов, а так вообще… Хочется вычеркнуть из жизни год или полтора».

Стало быть, вычеркнуть. Стало быть, недоволен. Кем? Ею или собой?

Избегая по обычаю высоких слов, Чехов пишет самое существенное: «Сахалин – это место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный… Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали преступников и все это сваливали на тюремных красноносых смотрителей. Теперь вся образованная Европа знает, что виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно».

Господи, как будто сегодня написано.

Два с лишним месяца добирался до острова – чтобы своими глазами увидеть край земли, край российского бытования, край беды, чтобы узнать то, что «имел невежество не знать раньше». Плыл по Каме – холодно, жутко, фигуры в рваных тулупах на встречных баржах казались застывшими от горя, жители серых городов по обоим берегам представлялись занятыми изготовлением облаков, скуки, мокрых заборов и уличной грязи, интеллигенция неказиста и нездорова. Пересел на лошадей, переплыв на пароме Иртыш, едва не погиб, три стремительно несущиеся тройки со спящими ямщиками перевернули тарантас, Чехова выбросило на дорогу, на него посыпались узлы и чемоданы. «Должно быть, накануне за меня молилась мать».

На Сахалине пробыл три месяца и два дня. Вставал ежедневно в пять утра, обошел и объездил все поселения, разговаривал с каждым поселенцем, сделал перепись, изготовив и заполнив собственноручно пять тысяч карточек. Видел все, кроме смертной казни. И вынес горчайшие впечатления: «…вопиющая бедность! Бедность, невежество и ничтожество, могущие довести до отчаяния».

* * *

«Хорош божий свет. Одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! Пьяный, истасканный забулдыга муж любит свою жену и детей, но что толку от этой любви? Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний – нахальство и самомнение паче меры, вместо труда – лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше “чести мундира”, мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых. Работать надо, а все остальное к черту. Главное – быть справедливым…»

Как повторяется история. Человек берет на себя груз вины за состояние дел в стране, а ему говорят, какая замечательная у нас страна, и не сметь чернить ее прошлого и настоящего. Ходим кругами.

Любой из нас сам взваливает – или не взваливает – на себя определенные обязанности. От этого ему полно или пусто. Тяжело или легко. Легко или тяжело его совести.

* * *

После Сахалина Чехов беседует с чиновниками, общественными деятелями, посылает на остров книги и учебники, пишет собственную книгу.

Реальные дела всегда будут занимать его. Припомним порядковый номер пациента – 686. Чехов будет врачевать и строить сельские школы, участвовать в помощи голодающим и работать на участке во время холеры.

И всегда – на иждивении семья, семь-девять человек.

Ему едва исполнилось семнадцать, когда он наставлял двоюродного брата: «Будь так добр, продолжай утешать мою мать… У моей матери характер такого сорта, что на нее сильно и благотворно действует всякая нравственная поддержка со стороны другого».

В другом письме ему же объяснял, что отец и мать – единственные на земном шаре люди, для которых ничего не пожалеет, и если ему суждено стоять высоко – их заслуга. Это при том, что отец крайне деспотичен. «Деспотизм и ложь исковеркали наше детство до такой степени, что тошно и страшно вспоминать. Вспомни те ужас и отвращение, какие мы чувствовали во время оно, когда отец за обедом поднимал бунт из-за недосоленного супа или ругал мать дурой»,– пишет он старшему брату.

Яблочко от яблони… Мог пойти по отцовским стопам. Не пошел. Мог отказаться от такого родителя. Не отказался. Мог силой менять, ломать родных в угоду своим воззрениям. Переменился сам. Сделал из себя другого человека, «Лучше быть жертвой, чем палачом».

И чудо – отец переменился. Он воспитал отца! Любовью.

С младых ногтей взял на себя моральную и материальную заботу о старших и младших. «У вас жена, которая простит Вам безденежье, а у меня порядок, который рухнет, если я не заработаю определенное количество рублей в месяц, рухнет и повалится мне на плечи тяжелым камнем…»

* * *

Сахалин (включая трудности самой поездки) произвел в Чехове большее преображение и большее опустошение, нежели можно было предположить.

«Холодно, Лика, скверно» – это после Сахалина, где, по его словам, он испытал «такое круглое одиночество». После Сахалина вставал с постели и ложился в постель с таким чувством, будто у него иссяк интерес к жизни.

«Это или болезнь, именуемая в газетах переутомлением, или же неуловимая сознанием душевная работа, именуемая в романах душевным переворотом».

Верно и то, и то.

Лике: «У меня все мои внутренности полны и мокрых и сухих хрипов».

Кровохарканья дали себя знать в 24 года. В 30, после Сахалина, туберкулезный процесс оказался в полном разгаре.

Кто же эгоистичен?

К этому следует прибавить странную и, увы, типичную зависть коллег: «Меня окружает густая атмосфера злого чувства, крайне неопределенного и для меня непонятного. Меня кормят обедами и поют мне пошлые дифирамбы и в то же время готовы меня съесть».

Из этой скромной завязи произрастет пышный букет, именуемый в истории русской культуры драматическим провалом «Чайки» на санкт-петербургской сцене.

* * *

18 октября 1896 года Чехов отправляет три короткие записки.

«Я уехал в Мелихово… Вчерашнего вечера я никогда не забуду…»

«Пьеса шлепнулась и провалилась с треском. В театре было тяжкое напряжение недоумения и позора».

«Когда приедешь в Мелихово, привези с собой Лику».

Последнее – сестре Маше.

Держится. Сдерживается. Но требуется Лика. Как лекарство.

19 октября телеграмма, которая, кажется, никогда не цитируется – «оберу поезда 13»: «Заднем не курящем вагоне 3 класса забыт на полке узел в одеяле… Вышлите Лопасню. Чехов».

Почти ничего не говорящая подробность. Какая красноречивая подробность. Забыл вещи. Значит, был в таком состоянии, что даже вещи забыл.

Через три недели он пошлет поражающее искренностью письмо известному адвокату Кони: «…я уезжал из Петербурга, полный всяких сомнений. Я думал, что если я написал и поставил пьесу, изобилующую, очевидно, чудовищными недостатками, то я утерял всякую чуткость, и что, значит, моя машинка испортилась вконец». Искренность – в ответ на искренность. Кони писал: «“Чайка” – произведение, выходящее из ряда по своему замыслу, по новизне мыслей, по вдумчивой наблюдательности над житейскими положениями. Это – сама жизнь на сцене, с ее трагическими союзами, красноречивым бездумьем и молчаливыми страданиями, жизнь обыденная, всем доступная и почти никем не понимаемая в ее внутренней жестокой иронии…»

Но то была частная переписка. В газетах – иной тон. Автор возведен в чин «большого таланта» «заведомо фальшиво». Пьеса «производит впечатление какой-то творческой беспомощности, литературного бессилия, лягушки, раздутой в вола». Если «бывают дикие чайки, то это просто дикая пьеса».

Триумф на сцене Художественного театра опровергнет этот дикий бред.

Но когда это еще будет!

* * *

Насколько был ранен Чехов, свидетельствует его намерение: «Если весной война, то я пойду».

Причиной – многое. Провал «Чайки», в том числе.

Спустя время он констатирует с печалью: «17-го октября не имела успеха не пьеса, а моя личность… Я теперь покоен, но все же я не могу забыть того, что было, как не мог бы забыть, если бы, например, меня ударили».

Он и прежде не мог понять, а тем более принять, манеры иных критиков – по отношению к другим, не к себе: «Ведь это не критика, не мировоззрение, а ненависть, животная, ненасытная злоба… Зачем этот тон, точно судят они не о художниках и писателях, а об арестантах?»

Раны художнику наносит не только, или не столько, злоба критиков, зависть коллег, непонимание женщин. Внутренний мир художника вмещает в себя весь мир. И когда в этом мире неладно – а в нем всегда неладно, – тут самая большая боль. Чем обыденнее, тем больнее.

Записные книжки, как и письма, полны боли.

«Когда живешь дома, в покое, то жизнь кажется обыкновенною, но едва вышел на улицу и стал наблюдать, расспрашивать, например, женщин, то жизнь – ужасна. Окрестности Патриарших прудов на вид тихи и мирны, но на самом деле жизнь в них – ад…»

«После осмотра здания комиссия, бравшая взятки, завтракала с аппетитом, и точно, это был поминальный обед по чести».

«Если человек присасывается к делу, ему чуждому, например, к искусству, то он, за невозможностью стать художником, неминуемо становится чиновником. Сколько людей таким образом паразитирует около науки, театра и живописи, надев вицмундиры! То же самое, кому чужда жизнь, кто не способен к ней, тому больше ничего не остается, как стать чиновником».

«Самолюбие и самомнение у нас европейские, а развитие и поступки азиатские».

«Вследствие разницы климатов, умов, энергий, вкусов, возрастов, зрений равенство среди людей никогда невозможно. Неравенство поэтому следует считать непреложным законом природы. Но мы можем сделать неравенство незаметным… В этом отношении многое сделают воспитание и культура».

Он писал.

Он перелагал свою боль в художественные произведения.

Однако когда одна из его корреспонденток, писательница, призналась, что хочет славы больше, чем любви, он отвечал: «…а я наоборот: хочу любви гораздо больше, чем славы. Впрочем, это дело вкуса».

* * *

«Еврейская невеста» была «злючкой».

Лика – «крокодилом».

Поздняя любовь блеснула как луч закатный. «Меня маленького так мало ласкали, что я теперь, будучи взрослым, принимаю ласки как нечто непривычное», – признавался одному адресату по другому поводу.

Столь же трогательное признание – в письме к Ольге Книппер, актрисе Художественного театра, с которой связал свою жизнь: «Я привык к тебе, как маленький, и мне без тебя неуютно и холодно». «Я тебя очень люблю и буду любить». «Твой муж и твой друг навеки вечные».

Но в это же время – в записной книжке Чехова: «чувство нелюбви, спокойное состояние, длинные, спокойные мысли».

Откуда чувство нелюбви? Это предпочтение? Или констатация того, что есть?

И философски: «Любовь. Или это остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же это часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждешь».

Стало быть, и с Книппер – не идиллия?

Он звал ее: собака, актрисуля, дуся.

«Дуся моя, жена, пишу тебе последнее письмо…»

Откуда знал, что оно действительно окажется последним?

* * *

Он умер в Баденвейлере, немецком курорте, на ее руках, спокойно и тихо, выпив бокал шампанского, которое любил, и эта смерть – то, чем отблагодарило его Провидение за его жизнь.

Как врач он видел много смертей, много умирающих. Одна женщина его поразила. Тоже докторша, дочь хозяйки, у которой когда-то снимали первую дачу в Сумах с рекой и прудом, с изобилием рыбы, соловьев, летних дождей и сюжетов. «У нее опухоль в мозгу; от этого она совершенно слепа, страдает эпилепсией и постоянной головной болью. Она знает, что ожидает ее, и стоически, с поразительным хладнокровием говорит о смерти, которая близка».

Все, что черпал из жизни, годилось ему не для одной литературы. Для собственной жизни тоже, что составляло единое целое.

Научившись жить, он научился и умереть.

Он писал сестре, что идет «на поправку по-настоящему». То был единственный обман, который он, сказавший: «Я никогда не вру» – позволил себе с близкими.

Кровь шла из легких.

Потом перестала.

Он уже почти не мог дышать.

Жена колола морфий, чтобы мог забыться хоть на несколько часов.

За три дня до конца вдруг сказал, что очень хочет белый фланелевый костюм. И когда жена «говорила, что костюм нельзя купить здесь, он, как ребенок, просил съездить в ближайший город Фрейбург и заказать по мерке хороший костюм».

Съездила и заказала.

Какое счастье, что в его смертный час рядом был человек, который мог выполнить его детское желание, из тех, о каких он всю жизнь молчал.

Ольга Книппер записала:

«Смерть чудесная была, без агонии, без страданий. Весь день лежал в номере, удивительно красивый. Ночью перенесли в часовню…»

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ЧЕХОВ Антон Павлович, писатель.

Родился в 1860 году в семье лавочника. Профессиональный врач. В литературе начинал как автор коротких юмористических рассказов под псевдонимом Антоша Чехонте. В истории русской классики остались «Скучная история», «Дом с мезонином», «Дама с собачкой», «Палата № 6» и множество других рассказов, пьесы «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишневый сад». Был женат на актрисе МХАТ Ольге Книппер-Чеховой.

Умер в 1904 году в Баденвейлере. Похоронен в Москве.

ЗАПАХ РЕЗЕДЫ

Иван Бунин и Вера Муромцева

Первой девушке, на которой хотел жениться, юный Бунин пророчески сказал: «Я буду знаменит не только на всю Россию, а и на всю Европу».

Она не поверила. Отказала. Тем более, он был младше на шесть лет. Потом жалела.

А он страдал. Правда, в тот раз недолго.

Вообще страдал из-за женщин как никто. И как никто умел написать любовь и страсть к женщине.

Чувство накатывало и оглушало, как солнечный удар.

* * *

После обеда вышли из ярко и горячо освещенной столовой на палубу и остановились у поручней. Она закрыла глаза, ладонью наружу приложила руку к щеке, засмеялась простым, прелестным смехом, – все было прелестно в этой маленькой женщине, – и сказала:

– Я, кажется, пьяна… Откуда вы взялись? Три часа тому назад я даже не подозревала о вашем существовании. Я даже не знаю, где вы сели. В Самаре? Но все равно… Это у меня голова кружится или мы куда-то поворачиваем?

Впереди была темнота и огни. Из темноты бил в лицо сильный, мягкий ветер, а огни неслись куда-то в сторону: пароход с волжским щегольством круто опи-сывал широкую дугу, подбегая к небольшой пристани.

Поручик взял ее руку, поднес к губам. Рука, маленькая и сильная, пахла загаром. И блаженно и страшно замерло сердце при мысли, как, вероятно, крепка и смугла она вся под этим легким холстинковым платьем после целого месяца лежанья под южным солнцем, на горячем морском песке…

* * *

Шедевры Бунина – «Митина любовь», «Жизнь Арсеньева», «Темные аллеи», «Солнечный удар» – все родились из пережитого. Острое чувство жизни и острое чувство любви томили его необыкновенно отзывчивую душу, принося ни с чем не сравнимое несчастье и такое же – счастье.

Множество людей смотрелось и смотрится в поразительную прозу Бунина – как в зеркало.

* * *

Поручик пробормотал:

– Сойдем…

– Куда? – спросила она удивленно.

– На этой пристани.

– Зачем?

Он промолчал. Она опять приложила тыл руки к горячей щеке.

– Сумасшествие…

– Сойдем, – повторил он тупо. – Умоляю вас…

– А, да делайте, как хотите, – сказала она, отворачиваясь.

Разбежавшийся пароход с мягким стуком ударился в тускло освещенную пристань, и они чуть не упали друг на друга. Над головами пролетел конец каната, потом понесло назад, и с шумом закипела вода, загре-мели сходни… Поручик кинулся за вещами…

* * *

В Грассе, маленьком французском городе на побережье Средиземного моря, совершали прогулку двое: мужчина и женщина. Он говорил ей:

«Каждая моя любовь была катастрофа – я был близок к самоубийству… Я хотел покончить с собой из-за Варвары Панченко. Из-за Ани, моей первой жены, тоже, хотя я ее по-настоящему и не любил. Но когда она меня бросила, я буквально сходил с ума. Месяцами. Днем и ночью думал о смерти. И даже с Верой Николаевной…»

Кто оборвал фразу: Бунин или Ирина Одоевцева? Это она запомнила разговор во время прогулки и воспроизвела в мемуарах.

Вера Николаевна – последняя жена и главная любовь Бунина – присутствовала тут же. Не при разговоре. В Грассе. Здесь только что отбушевал его последний любовный роман. На глазах у нее. С нею – едва ли не как с наперсницей. С нею – ставшей почти подругой Галины Кузнецовой, начинающей писательницы, которой так страстно увлекся старый Бунин.

* * *

Через минуту они прошли сонную конторку, вышли на глубокий, по ступицу, песок и молча сели в запыленную извозчичью пролетку. Отлогий подъем в гору, среди редких кривых фонарей, по мягкой от пыли дороге, показался бесконечным. Но вот поднялись, выехали и затрещали по мостовой, вот какая-то площадь, присутственные места, каланча, тепло и запахи ночного летнего уездного города… Извозчик остановился возле освещенного подъезда, за раскрытыми дверями которого круто поднималась старая деревянная лестница, старый, небритый лакей в розовой косоворотке и в сюртуке недовольно взял вещи и пошел на своих растоптанных ногах вперед.

* * *

Гуляя с Ириной Одоевцевой по Грассу, Бунин говорил ей: «У меня ведь душевное зрение и слух так же обострены, как физические, и чувствую я все в сто раз сильнее, чем обыкновенные люди, и горе, и счастье, и радость, и тоску. Просто иногда выть на луну от тоски готов. И прыгать от счастья. Да даже и сейчас, на восьмом десятке».

В молодости обладал таким исключительным зрением, что видел звезды, различимые лишь через телескоп. И таким же слухом – за несколько верст слышал коло-кольчик, по звуку определяя, кто из знакомых едет. Однажды в гостях уловил запах резеды. Хозяйка торжествовала: резеды отродясь не росло в ее саду. Исходили сад вдоль и поперек – и нашли куст резеды.

В дневнике записывал: «Я всегда мир воспринимал через запахи, краски, свет, ветер, вино, еду – и как остро, Боже мой, до чего остро, даже больно!»

Обостренное чувство жизни – и обостренное чувство смерти.

Страх смерти преследовал.

В дневнике – вселенская горечь: «А у меня все одно в глубине души: тысячу лет вот так же будут сиять эти звезды, а меня не будет».

Настолько избегал всего, связанного со смертью, что не поехал на похороны горячо любимой матери. Оправдание в том, что это она, горячо его любя и зная уникальную впечатлительность, сама заранее приняла за него решение.

«Ни у кого нет такой тонкой и нежной души, как у него» – ее слова.

«Кто не знал его до конца, тот и представить себе не может, на какую нежность была способна его душа», – говорила Вера Муромцева, имея в виду отношение Бунина к матери.

Отец Бунина – алкоголик, «вспыльчивый, но необыкновенно отходчивый», по отзыву сына. В невменяемом состоянии гонялся за женой с ружьем – она, спасаясь, забралась на дерево и свалилась с него за мгновенье до выстрела. Этим спасла себе жизнь. Может быть, дикое происшествие так подействовало на маленького Ваню, что обнажило его нервы на все последующие годы.

Несмотря ни на что, он находил в родителе черты, достойные восхищения:

«Когда вспоминаю отца, всегда чувствую раскаяние – всё кажется, что недостаточно ценил и любил его. Всякий раз чувствую вину, что слишком мало знаю его жизнь, особенно молодость, – слишком мало заботился узнавать ее, когда можно было! И всё стараюсь и не могу понять полностью, что он был за человек, – человек совсем особого века и особого племени, удивительный какой-то бесплодной и совершенно чудесной в своей легкости и разнообразности талантливостью всей своей натуры, живого сердца и быстрого ума…»

Тут вычитываем не только про отца. Про самого Бунина.

Врожденное умение любить, прощать и понимать – часть бунинского дара.

О себе говорил, что долго, лет до тридцати, был способен на сумасбродные поступки – из тех же тайных, глубоких и противоречивых чувств.

Пятнадцатилетним подростком влюбился в Дуню, сестру невесты брата. Первый поцелуй принес, по его признанию, «ужас блаженства».

А когда Настя, уже ставшая женой брата, шутливо заключила подростка в объятья, это привело его в бешеное волнение.

Болезненная привязанность к бытию и ко всем его проявлениям – это и породит в нем художника.

«Все мучает меня своей прелестью».

Прелесть женского – манок, который многое определит в личной и творческой судьбе.

* * *

Вошли в большой, но страшно душный, горячо накаленный за день солнцем номер с белыми опущенными занавесками на окнах и двумя необожженными свечами на подзеркальнике, – и как только вошли и лакей затворил дверь, поручик так порывисто кинулся к ней и оба так исступленно задохнулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом эту минуту: никогда ничего подобного не испытал за всю жизнь ни тот, ни другой…

* * *

Вера Муромцева – статная красивая незнакомка с обликом мадонны, светлым и точеным, будто мраморным.

Иван Бунин – «новая восходящая звезда», как сообщит Вере, когда услышит фамилию Бунин, ее великосветская мать, бывшая в курсе всех новостей.

Он читал свои стихи на литературном вечере в одном московском доме.

Она чуть опоздала. Взбежав на четвертый этаж, остановилась в дверях, чтобы перевести дух. Увидела в передней гору одежды. Услышала голос, читавший просто, но так, что картины вставали перед глазами как живые. После чтения хозяйка пригласила гостей перекусить. Перекусили – и дом быстро опустел. Вера остановилась в дверях в раздумье, куда пойти. Бунин подошел к ней.

«Как вы сюда попали?»– «Так же, как вы». – «Но кто вы?» – «Человек». – «Чем вы занимаетесь?» – «Химией». – «Как ваша фамилия?» – «Муромцева». – «Но где же я могу вас увидеть еще?» – «Только у нас дома. Мы принимаем по субботам. В остальные дни я очень занята».

Они станут видеться каждый день. Вместе завтракать. Ходить по концертам и выставкам. Совершать долгие прогулки вдвоем.

Ему нравится, что ее пальцы обожжены кислотами.

Ей – что у него синие глаза.

Она спасет его.

* * *

Любовная его жизнь до сих пор не задавалась.

Девятнадцатилетним ввергся в пылкую связь с Варварой Пащенко.

Их познакомила издательница «Орловского вестника» Надежда Алексеевна Семенова, сама влюбленная в Бунина и таившая свою влюбленность. Шли переговоры о его работе в «Орловском вестнике». Квартировал у нее же. Однажды утром к завтраку вышла высокая девушка. Оказалось, вчерашняя гимназистка, дочь состоятельного врача, имевшего практику в Ельце Орловской губернии. Красивая, самостоятельная, умная, насмешливая, принимавшая участие в деятельности «Орловского музыкального общества».

«Одним из самых сложных и мучительных наслаждений была для меня музыка. Когда она играла что-нибудь прекрасное, как я любил ее! Как изнемогала душа от восторженно-самоотверженной нежности к ней!» – писал Бунин в «Лике». Прообраз Лики – Варя.

Она играла на рояле и пела романсы Чайковского – он терял голову.

Они сблизились. Четыре года бурных отношений изобиловали негой и нежностью, обидами и разрывами, пониманием и непониманием. И – попыткой Бунина выброситься из окна гостиницы «Тула». Они жили вместе и порознь, она то давала поводы для ревности, то ревновала сама, он делал предложение – она отвечала отказом, он уходил – она звала обратно, он писал рассказы и пытался забыться, понимая, что ничего из их совместной жизни не выйдет.

Он решил поговорить с родителями Вари и отправился к ним в Елец. Мать не приняла, разговор с отцом был мучителен, отец вел себя так, словно богатый граф, чьей дочери домогается нищий бастард. Он говорил, что Бунин Варе не пара, что он бродяга (буквально!), ниже ее по уму и образованию, какое он имел право дать волю своему чувству! Встречу закончил так: «До свиданья! Все, что от меня зависит, сделаю для того, чтобы расстроить этот брак».

Из письма Бунина старшему брату Юлию (он звал его Юрой): «Милый Юричка, я бы тебе раньше написал, но несколько дней после этого известия я ходил совсем мертвецом, все равно я не мог бы тебе сказать, что я вынес. Да и теперь не могу. А дело было так: Евгений в одну из наших прогулок сообщил мне, что слышал в Ельце, что она вышла замуж за какого-то доктора (теперь-то он говорит, что врал про доктора – слышал про Бибикова). Я, конечно, остолбенел от такой вести, но затаился и поехал в Елец, решившись на все, чтобы узнать. Но узнал нечаянно: у парикмахера Николаева, тот, кто стриг меня, спросил… бывал ли я на Святой на любительских спектаклях. Меня так и передернули эти любительские спектакли и я уж с задавленным голосом стал расспрашивать, кто играл. “Г-жа Буцкая, г-жи Пащенко, мать и дочь, та-с, что вышла замуж за молодого Бибикова”… Я помертвел буквально… На вокзале у меня лила кровь из носу, и я страшно ослабел. А потом ночью пер со станции в Огневку и, брат, никогда не забуду я этой ночи! Ах, ну к черту их – тут, очевидно, роль сыграли 200 десятин земельки…»

Арсений Николаевич Бибиков – актер, пописывающий стихи и рассказы, хороший знакомый Бунина, из богатой дворянской семьи.

* * *

Опыт страдания ничему не научит Бунина.

На даче знакомых в Люстдорфе, под Одессой, его представят издателю и редактору «Южного обозрения» Николаю Цакни, греку по происхождению, и его жене Элеоноре Ираклиди. Пара пригласит Бунина к себе на дачу. Войдя в сад, Бунин увидит девушку, красота которой сразит его. Это дочь Элеоноры от первого брака Анна.

Ему двадцать восемь. Она – вчерашняя гимназистка.

Бунин оставит нам сценарий событий. В его поименовании – конспект.

«В конце июня уехал в Люстдорф к Федорову… Цакни, жившие на даче на 7-ой станции. Внезапно сделал вечером предложение. Вид из окон их дачи (со 2-го этажа). Аня играла “В убежище сада…” Ночуя у них, спал на балконе…

23 сентября – свадьба.

Жили на Херсонской улице, во дворе.

Вуаль, ее глаза за ней (черной). Пароходы в порту. Ланжерон. Беба, собачка. Обеды, кефаль, белое вино. Мои чтения в Артистическом клубе, опера (итальянская).

“Пушкин”, Балаклава. Не ценил ничего. Ялта, гостиница возле мола. Ходили в Гурзуф. На скале в Гурзуфе вечером. Возвращение, качка.

В декабре (или ноябре?) в Москву с Аней. Первое представление «Чайки» (17 дек.), мы были на нем. Потом Петербург, номера на Невском (на углу Владимирской). Бальмонт во всей своей молодой наглости».

Так минует первый год.

А так – второй:

«…дни Ани проходят в столовой в компании, вечера так: 6-го была “Жизнь за царя”, 7-го вечер пришла Зоя и некий Яковлев, сидела в столовой, 8-го репетиция, 9-го – мы были все в Клубе, 10 – репетиция, 11-го – на балу с 10 вечера до 7 часов утра… завтра – вечером репетиция, послезавтра – тоже, в пятницу у нас журфикс, в субботу – репетиция… Буквально с самого моего приезда Аня не посидела со мной и получаса – входит в нашу комнату только переодеться… Ссоримся чрезвычайно часто…

Для чего я живу тут? Что же я за презренный идиот – нахлебник. Но главное – она беременна…

Задавил себя, но не хватает сил – она груба на самые мои горячие нежности. Я расшибу ее когда-нибудь. А между тем иной раз сильно люблю…»

Третий год: Бунин на грани нервного срыва.

«Зимой репетиции у Цакни “Жизни за царя”.

В январе ее беременность.

В начале марта полный разрыв, уехал в Москву…

Весна в Огневке…

В октябре я в Одессе. Отъезд с Куровским за границу: Лупов – Торн – Берлин – Париж – Женевское озеро – Вена – Петербург…

Перед отъездом послал Анне записку: Сегодня в 5 ч. Вечера зайду, чтобы видеть ребенка».

Его пустили. Он спросил: «Кажется, были тяжелые роды». – «Да».

Внесли ребенка. «…очень, очень тронул он меня: милый, хорошенький, спокойный, только голову держит что-то набок…»

Расставшись с Анной, Бунин живет то в Огневке, у отца, то в Васильевском, в деревне, сочиняет стихи и рассказы. В Москве посещает литературные кружки, издательства, вечера, читает на публике, пользуясь все большей известностью. В Ялте навещает Чехова.

Встречам с сыном Колей семья Цакни препятствует. По свидетельству Веры Муромцевой, «у него были… стихи на эту тему, очень пронзительные, но нигде не напечатанные».

В последний раз он приедет к четырехлетнему мальчику в Одессу в ноябре 1904 года – они проведут вместе какое-то время, но Анна не пожелает принять отца своего сына.

В декабре – Святочная неделя в Васильевском. Съезжаются друзья, близкие, родные, устраивают гадания, катание на лошадях, лепят снежных баб, настроение у всех на редкость приподнятое. Счастливая встреча Нового года – и письмо о том, что Коля заболел: корь и скарлатина. Сразу же следом – телеграмма о смерти Коли.

Чувство страшной потери охватит Бунина и никогда уже не пройдет. Ему пришлют фотографии мальчика в гробу – он всегда будет носить их с собой. И в самые последние дни Бунина, по воспоминаниям Веры Муромцевой, портрет Коли возле него.

Больше детей у него не будет.

* * *

Тяжелый брак с Анной Цакни привел к тому, что Бунин дает себе завет не жениться.

Однако водоворот новых чувств увлекает его при встрече с Верой.

Обедневший наследник старого дворянского рода, не слишком-то устроенный, нервный писатель был не парой девушкам из благополучных семей – что Пащенко, что Цакни. Высокопоставленное положение семьи Муромцевых служило препятствием и союзу Бунина с новой возлюбленной. Отец Веры – член Московской городской управы, дядя – профессор Московского университета, председатель Первой городской думы. Дама высшего света, мать Веры, против их брака еще и потому, что Бунин не разведен. Анна, не желая с ним жить, не давала и развода.

Но они уже не могли друг без друга. Не прошло и полугода с первого свидания, как Бунин попросил ее руки. Она с радостью ответила: да.

Ноябрьским днем 1906 года оба ступили на борт парохода, плывшего на Святую землю, в Палестину. Так началось их свадебное путешествие длиною в жизнь.

* * *

Спали мало, но утром, выйдя из-за ширмы возле кровати, в пять минут умывшись и одевшись, она была свежа, как в семнадцать лет. Смущена ли была она? Нет, очень немного. По-прежнему была проста, весела и – уже рассудительна.

– Нет, нет, милый, – сказала она в ответ на его просьбу ехать дальше вместе: – нет, вы должны ос-таться до следующего парохода. Если поедем вместе, все будет испорчено. Мне это будет очень неприятно. Даю вам честное слово, что я совсем не то, что вы могли обо мне подумать. Никогда ничего даже похожего на то, что случилось, со мной не было, да и не будет больше. На меня точно затмение нашло… Или, вернее, мы оба получили что-то вроде солнечного удара…

И поручик как-то легко согласился с нею. В легком и счастливом духе он довез ее до пристани… при всех поцеловал на палубе и едва успел вскочить на сходни, которые уже двинули назад…

* * *

Жили в Москве и в деревне.

Вера отмечала, какими соками поила Бунина природная жизнь. «Ян (она звала его Ян) – Ян в деревне опять стал иным, чем в городе. Все было иное, начиная с костюма и кончая распорядком дня. Точно это был другой человек. В деревне он вел строгий образ жизни: рано вставал, не поздно ложился, ел во время, не пил вина, даже в праздники, много читал».

Ездили в Италию: Верона – Рим – Неаполь – Капри – Палермо – Сиракузы – Мессина. И снова – Германия, Швейцария и Италия.

Он уже был знаменит. Две Пушкинские премии. В ресторане гостиницы «Большая Московская» он читает отрывки из «Деревни» – в Верином дневнике отмечено: «Впечатление было большое, сильное». Он – почетный академик Петербургской академии наук. Широко празднуется 25-летие его литературной деятельности – в газетах пишут, что такой чести мог быть удостоен один Лев Толстой.

Сердцевина жизни Бунина счастливо отмечена полнотой бытия.

Вера – та женщина, что он искал.

Запись 23 февраля 1916 года:

«Милый, тихий, рассеянно-задумчивый взгляд Веры, устремленный куда-то вперед. Даже что-то детское – так сидят счастливые дети, когда их везут. Ровная, очаровательная матовость лица, цвет глаз, какой бывает только в этих снежных полях».

Еще в 1919 году кто-то из визитеров сказал Вере: «А я не думал, что у Ивана Алексеевича такая молодая жена. Вы совсем девочка…»

* * *

Шестнадцать лет они будут жить невенчанными. Через шестнадцать лет Бунин получит развод. Это произойдет в эмиграции, во Франции.

Запись Веры Николаевны 20 июня 1922 года: «Ян получил сегодня развод. Вечером мы на балете Дягилева. Знакомых на каждом шагу, точно в России».

2 июля: «Венчаться в мэрии будем послезавтра».

И на следующий день: «Конечно, по-настоящему нужно считать после церкви, но это другое благословение – мистическое, а здесь будет именно гражданское».

Вечером она скажет Бунину: «И чего ты женишься. Ведь мог бы еще хорошую партию сделать». Он ответит: «Нет, я счастлив, что это будет. Я, когда вспомню, что мог бы погибнуть, и что с тобой тогда бы было – то меня охватывает ужас».

В ноябре будет «мистическое» венчанье в Париже, в соборе Святого Александра Невского, видевшего многие русские венчанья.

Запись в дневнике Веры 24 ноября: «Сегодня мы венчались. Полутемный пустой храм, редкие, тонкие, восковые свечи, красные на цепочках лампады… весь чин венчания, красота слов, наконец, пение шаферов (певчих не было)… я чувствовала, что совершается таинство… Из церкви поехали домой… Меню: семга, селедка, ревельские кильки, домашняя водка, жареные почки и курица с картофелем, 2 бутыли вина, мандарины, чай с грушевым вареньем…»

* * *

Бунины вынуждены были покинуть страну после того, как в ней произошел Октябрьский переворот.

«Грустно видеть, как много страданья, / И тоски, и нужды на Руси!» – первые опубликованные стихи Бунина.

Он любил родину болезненной и пылкой любовью. Тончайшим образом чувствовал ее природу. Умел вглядеться в листву, точно натертую холодным мылом, заметить голубую сахарную пудру в каждой колее, где есть тень, проницая: «Нет… никакой отдельной от нас природы… каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни».

Так же тонко чувствовал и постигал человека, движения высокие и низкие.

Знал народ, его быт и нрав, ни в чем не заблужда-ясь. В деревне заходил в избы, видел, как рожает четвертый день черная, с огненными глазами, баба, как просит подаяния повязанный платком калека с почти белыми, нечеловеческими какими-то глазами, с фиолетовым от мороза обрубком ноги, нарочно высунутым для жалости.

Перечитав пушкинскую «Капитанскую дочку», задолго до Октября, провидчески занес в дневник: «Те, которые замышляют у нас переворот, или молоды, или не знают нашего народа, или уже люди жестокосердые, которым и своя шейка – копейка, и чужая головушка – полушка».

Бегство в эмиграцию объяснено в его трагических «Окаянных днях». В октябре 1917 года он записывает: «А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма несклонен к слезам, наконец заплакал и плакал такими страшными и обильными слезами, которых я даже и представить себе не мог».

Общее и личное. Разгул ненависти, нравственный упадок и невозможность принять это, находиться в этом. Жуткая реальность, заставившая сказать: «Из этого дерева (народа) и дубина, и икона». И опять плач: «Сон, дикий сон! Давно ли все это было – сила, богатство, полнота жизни – и все это было наше, наш дом, Россия!.. А собственно, я и не заметил как следует, как погибла моя жизнь…»

* * *

Жизнь Бунина не погибла.

«И вдруг – страшное чувство России», – заносит он в тетрадь посреди французского быта, который наблюдает, поселившись на небогатой вилле Монфлери, высоко над Грассом. Позднее переменит ее на виллу Бельведер.

Это «страшное чувство России» останется с ним навсегда.

С ним останется Вера, его талисман, его жена, его преданный друг, его первый читатель, его судьба: с тех пор, как он женился на ней, мог писать, только если она рядом.

С ним останется его дар.

С ним останется русский язык.

* * *

Так же легко, беззаботно и возвратился он в гостиницу. Однако что-то уж изменилось. Номер без нее показался каким-то совсем другим, чем был при ней. Он был еще полон ею – и пуст. Это было странно! Еще пахло ее хорошим английским одеколоном, еще стояла на подносе ее недопитая чашка, а ее уже не было… И сердце поручика вдруг сжалось такой нежностью, что поручик поспешил закурить и несколько раз прошелся взад и вперед по комнате.

– Странное приключение! – сказал он вслух, смеясь и чувствуя, что на глаза его навертываются сле-зы…

Ширма была отодвинута, постель еще не убрана. И он почувствовал, что просто нет сил смотреть теперь на эту постель. Он закрыл ее ширмой, затворил окна, чтобы не слышать базарного говора и скрипа колес, опустил белые пузырившиеся занавески, сел на диван… Уехала – и теперь уже далеко, сидит, вероятно, в стеклянном белом салоне или на палубе и смотрит на огромную, блестящую под солнцем реку, на встречные плоты, на желтые отмели, на сияющую даль воды и неба, на весь этот безмерный волжский простор… И прости, и уже навсегда, навеки… Потому что где же они теперь могут встретиться?..

* * *

Однажды пошли гулять на мосты в Грассе. Только что перестал дождь. Поперек тротуара ногами к мостовой лежал человек весь в крови, от горла до колен. Бунин впился в него взглядом. Вера Николаевна еле оттащила мужа, боясь за его нервы. Обсуждали, что это – ограбление, убийство из-за ревности, самоубийство. Прошлись немного и опять вернулись к этому месту. Группа полицейских сопровождала человека в крови. Он поднялся и шел своими ногами. Оказалось, итальянские рабочие поссорились из-за женщины, произошла дуэль на бритвах, один полоснул другого.

Через два с лишним года (8 апреля 1925 года) Бунин увидит на мосту другого человека – на этот раз его задавят насмерть. Бунин будет без Веры и почему-то решит, что это – Вера. В страшной тревоге вернется домой – и увидит Веру.

Чувство страха за нее, страх потери – оборотная сторона неизбывного чувства вины.

* * *

Галина Кузнецова, красивая, молодая, с небольшим талантом и большими притязаниями, появится на вилле Бельведер и унесет сон и покой Бунина.

Через месяц после несчастного случая Вера записывает: «У меня новая жизнь – Яна совсем не вижу».

Дневники этой поры, с 1925-го по 1927-й, Бунин уничтожил.

Из оставшихся записей – не про то, что с ними, а про то, с чем это рифмовалось:

«После завтрака облака на западе. Скоро понял, что не облака. Говорят, что идет страшный лесной пожар… Часа в четыре все ближе докатывающийся до нас мистраль, хлопанье дверей по всему дому. Облака заняли треть неба. Пустое гигантское рыжевато-грязное руно – Апокалипсис! Ночью огонь».

Кто-то из специалистов по Бунину счел, что он сумел обмануть жену. Внушить ей, что отношения с Галиной носят чисто платонический характер. Вряд ли так. Слишком цельным был Бунин и слишком большая близость существовала между ним и женой, чтобы плоско обмануть жену.

Вера Николаевна – наедине с дневником: «Сегодня я совсем одна. Может быть, это лучше – свободнее. Но тоска ужасная… Расплата, что имеешь мужа, который “радует других”, а потому он освобожден от обязанности радовать меня… Вечером говорил, что больше всего в мире любил мать и меня любит не меньше. Да, непонятна душа человеческая!»

Она болеет. «Вероятно, Ян испугался за меня. Пошел, позвал, гулял. И ведь всегда, когда он гуляет со мной, он чувствует себя хорошо, уютно. Но от нервности он должен куда-то бежать, с кем-то говорить, и только, когда я заболеваю, он приходит в себя и пугается, озирается вокруг, начинает понимать важность моего существования».

31 октября 1926 года, ночь: «Когда я пришла к нему наверх, он лежал в постели, видимо, ждал меня. Был нежен. Говорил, что только я для него все. Что мысль о моей смерти преследует его уже 20 лет. 40 лет боялся смерти матери, а 20 – моей. Поэтому, когда я заболеваю, то у него весь мир преображается. И он, как сумасшедший, должен куда-то лететь. Он понимает, что может увлечь, но это не настоящее…»

Все она сумела принять и все пережить, любя высокой, жертвенной любовью, какая редко встречается.

* * *

Но и он – на вопрос Ирины Одоевцевой об отношении к Вере Николаевне – отвечал: «…Люблю ли я ее? Разве я люблю свою руку или ногу? Разве я замечаю воздух, которым дышу? А отсеки мне руку или ногу или лиши меня воздуха – я изойду кровью, задохнусь – умру… Всегда благодарю Бога, до последнего моего вздоха буду благодарить за то, что он послал мне Веру Николаевну».

Они говорили о смерти, кому будет тяжелее, оставшемуся одному.

Он сказал: «Да, тяжело терять жену, но ты для меня больше, ты для меня родная, и никого в мире нет ближе тебя и не может быть. Это Бог послал мне тебя. – И совсем разволновавшись: – Не будем об этом».

Она уезжала к врачу – он заносил в дневник: «мучительная нежность к ней до слез».

Утром входил к ней – двадцать лет минуло, как они вместе: «Клянусь днем твоего рожденья, что я тебя ужасно люблю».

10 апреля 1927 года: «Сейчас мы отпраздновали наше 20-летие. Ужинали дома. Я – сардинками, Ян – ветчиной. Выпили Pouilly. Ян мне сказал: “Спасибо тебе за все. Без тебя я ничего не написал бы. Пропал бы!” Я тоже поблагодарила его – за то, что он научил меня смотреть на мир, развил вкус литературный. Научил читать Евангелие. Потом мы долго целовались, и я, смеясь, сказала: “Ну уж ты ни с кем так много не целовался, и ни с кем так много не бранился”. – “Да, – ответил Ян, – мы бранились много, зато дольше 5 минут мы друга на друга не сердились”».

18 декабря 1927 года: «Ян нежно обнял: “Я хотел сейчас к тебе пойти, нашел под столом 50 фр. Верно, ты обронила, и стало тебя так жалко”. Какой он странный и нежный человек. И как я иногда боюсь за него».

На следующий день: «Ян вчера был очень трогателен. Он расстроился, увидя мое состояние. Говорил: “Ты ведь часть моей души”…»

Она обретала силы в Боге: «Одна в Ницце. Странное чувство… Идя на вокзал, я вдруг поняла, что не имею права мешать Яну любить, кого он хочет, раз его любовь имеет источник в Боге».

Но еще в 1932 году Бунин заносит в дневник: «Лежал в саду на скамье на коленях у Г., смотрел на вершину дерева в небе – чувство восторга жизни. Написать бы про наш сад, – что в нем. Ящерицы на ограде, кура на уступе верхнего сада…»

* * *

«Не могу же я, – подумал он, – не могу же я ни с того, ни с сего приехать в этот город, где ее муж, где ее трехлетняя девочка, вообще вся ее семья и вся ее обычная жизнь!» – И город этот показался ему каким-то особенным, заповедным городом, и мысль о том, что она так и будет жить в нем своей одинокой жизнью, часто, может быть, вспоминая его, вспоминая их случайную, такую мимолетную встречу, а он уже никогда не увидит ее, мысль эта изумила и поразила его. Нет, этого не может быть! Это было бы слишком дико, неестественно, неправдоподобно! – И он почувствовал такую боль и такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без нее, что его охватил ужас, отчаяние…

* * *

Он ждет присуждения Нобелевской премии. Кругом разговоры, что он ее получит, а все не присуждают. С этими премиями всегда волнения, всегда интриги. Ждет и Мережковский, другой эмигрант, живущий в Париже с женой Зинаидой Гиппиус. Он обращается к Бунину со странным требованием: отказаться от премии в его пользу, а он, Мережковский, отдаст за это Бунину 200 тысяч франков. Второй вариант: кого бы из них двоих ни наградили – разделить деньги пополам. Бунин резко реагирует. Он оскорблен нелепой торговлей. Он знает себе цену и не стесняется ставить на место других. Однажды бросил: «А кто – совсем между нами – скажите, в эмиграции равен Бунину?»

У него давно испорчены здоровье и характер. Ему трудно, и с ним трудно. Трудно и с деньгами, которых нет.

Он ходит по привычке в кино.

Характерная запись: «Вышел пройтись, внезапно зашел в кинематограф. Опять бандиты, похищение ребенка, погоня, бешенство автомобиля, несущийся и нарастающий поезд. Потом “Три мушкетера”, король, королева… Публика задыхается от восторга». Зато другое: «Возвращался почти бегом от холода – на синем небе луна точно маски с мертвого, белая, светящаяся, совсем почти лежащая на левое плечо».

Дневной сеанс. Он в кино с Галиной. Свет ручного фонарика отыскивает его в зале. Голос: «Телефон из Стокгольма, Нобелевская премия дана вам».

Долгожданная новость – а радости нет. На месте радости странное чувство опустошения. Потом оно пройдет.

В этот вечер мальчикам, приносившим поздравительные телеграммы, нечего было дать на чай.

В Стокгольме, куда он приедет со своими близкими, шведы отметят: когда наш король протянул Нобелевскому лауреату руку и тот пожал ее, показалось, что два короля приветствуют друг друга.

Галина Кузнецова была оформлена в поездку как дочь.

Кончилось прямыми или завуалированными просьбами денег, включая анекдотические. Двое предложили купить топор императора Петра Великого. Бунин с сухим смешком осведомился: а не тот ли это, каким Петр прорубил окно в Европу? Посетители оскорбились: как можно шутить, святая национальная ценность, только поэтому уступаем за 500 франков…

Бунин не считает денег. Когда они есть. Дома давно содержал маленькую колонию литераторов, среди которых – Галина Кузнецова. Злые языки прозвали их «бунинским крепостным балетом». 100 тысяч франков пожертвовал писателям. Помогал, кому мог и сколько мог. И все равно недовольных оказалось больше, чем довольных.

А затем вернулась прежняя бедность.

Типичное письмо Бунина друзьям: «2 месяца проле-жал в постели, разорился совершенно на докторов, потом на бесполезное лечение эмфиземы…».

Ему собирают небольшие суммы в Америке – их едва хватает на те же лекарства.

Бунин болен и несчастен. Галина Кузнецова оставила его. Не ради мужчины – ради женщины, «странной большой девицы» Марги Степун.

* * *

Запись в дневнике Веры Николаевны лаконична: «В доме стало пустыннее, но легче. Она слишком томилась здешней жизнью, устала от однообразия, от того, что не писала».

У Бунина – драматичнее:

«Был в Каннах… Шел по набережной, вдруг остановился: да к чему же вся эта непрерывная, двухлетняя мука? все равно ничему не поможешь!.. Все боль, нежность…»

И он же: «Иногда страшно ясно сознание, до чего я пал! Чуть ни каждый шаг был глупостью, унижением! И все время полное безделие, безволие – чудовищно бездарное существование!

Опомниться, опомниться!»

Он пьет и продолжает записывать: «Главное – тяжкое чувство обиды, подлого оскорбления – и собственного постыдного поведения. Собственно, уже два года болен душевно…»

И даже еще в 1940 году:

«Вдруг вспомнилось – “бал писателей” в январе 27 года, приревновала к Одоевцевой. Как была трогательна, детски прелестна! Возвращались на рассвете, ушла в бальных башмачках одна в свой отельчик…»

Слово одна Бунин выделяет. Теперь она вдвоем. С Маргой.

* * *

В мире бушует Вторая мировая.

«Едим очень скудно. Весь день хочется есть. И нечего – что кажется очень странно, никогда еще не переживал этого. Голодно… Ничего не могу писать».

Терзаемый тревогой за Россию, Бунин следит, как его страна воюет с напавшим на нее врагом. «Страшные бои русских и немцев. Минск еще держится… Взят Витебск. Больно… Вчера в газетах речь Гитлера. Говорил, что установит новую Европу НА ТЫСЯЧИ ЛЕТ».

Что Бунин мог сделать, он сделал: укрывал у себя евреев во время фашистской оккупации Франции.

Вера Николаевна, преодолевшая его и свой кризис, делает великое признание: «Жизнью с Яном довольна. Начала бы снова жизнь, прожила бы ее так же. Лучшего спутника в жизни не хотела бы».

Его звали на родину. Сталину выгодно было заполучить к себе русского писателя с мировым именем. Бунин слушает русское радио: «Какой-то “народный певец” живет в каком-то “чудном уголке” и поет: “Слово Сталина в народе золотой течет струей”… Ехать в такую подлую, изолгавшуюся страну!»

Отвечал отказом на все приглашения. Тем больнее били спекуляции на эту тему в среде эмигрантов. О распространявшемся письме одной дамы Надежда Тэффи, тоже эмигрантка, писала Бунину: «Понимает ли она, что Вы потеряли, отказавшись ехать? Что швырнули в рожу советчикам? Миллионы, славу, все блага жизни. И площадь была бы названа Вашим именем, и статуя. Станция метро, отделанная малахитом, и дача в Крыму, и автомобиль, и слуги. Подумать только! Писатель, академик, Нобелевская премия – бум на весь мир… И все швырнули в рожу…».

* * *

Нюрнбергский процесс.

Бунин, сознавая чудовищную преступность фашистов, достойных виселицы, окончательный суд признает за Богом, а не за человеком: «и все-таки душа не принимает того, что послезавтра будет сделано людьми».

В год окончания войны в Париже умирает вдова Мережковского, Зинаида Гиппиус. Боявшийся смерти Бунин крайне редко принимал участие в похоронах. На этот раз – поехал. Описание Веры Николаевны: «вошел, очень бледный, приблизился к скамье, на которой она лежала, постоял минуту, вышел в столовую, сел в кресло, закрыл глаза левой рукой и заплакал».

Дмитрий Мережковский умер четырьмя годами раньше. Что оплакивал этот желчный, по всеобщей оценке, господин Бунин?..

В войну от нищеты и голода скончалась парижская знакомая Елена, внучка обожаемого им Пушкина. Ближе к концу он напишет: «Все перечитываю Пушкина. Всю мою долгую жизнь, с отрочества не могу примириться с его дикой гибелью».

Он увидит вещий сон про собственную смерть: «Сумерки, церковь, я выбирал себе могильное место».

Потрясает запись: «Я был умен и еще умен, талантлив, непостижим чем-то божественным, что есть моя жизнь, своей индивидуальностью, мыслями, чувствами – как же может быть, чтобы это исчезло? Не может быть!».

1 февраля 1953 года – конечного года своей жизни – плакал, говорил, что не успел сделать всего, что хотел. А потом сказал жене: «Если ты умрешь, я покончу с собой. Не представляю жизни без тебя». Она тоже заплакала.

В последних строках дневника, начертанных им в мае 1953 года, – бесконечная привязанность к жизни: «Это все-таки поразительно до столбняка! Через некоторое ОЧЕНЬ малое время меня не будет – и дела и судьбы ВСЕГО, ВСЕГО будут мне неизвестны!»

Вера Николаевна запечатлеет его финальные минуты:

«…Около десяти часов мы остались вдвоем. Он попросил меня почитать письма Чехова… “Ну довольно: устал”. – “Ты хочешь, чтобы я с тобой легла?” – “Да”… Я пошла раздеваться, накинула легкий халатик… вытянулась в струнку, легла на его узкое ложе. Руки его были холодные, я стала их согревать, и мы скоро заснули. Вдруг я почувствовала, что он приподнялся, я спросила, что с ним… “Мне очень нехорошо”. Он сел на кровать. И через минуту я увидала, что его голова склоняется на его руку. Глаза закрыты, рот открыт… Конечно, в этот момент он ушел от меня».

Она закроет ему лицо платком, потому что он не хотел, чтобы кто-то видел его мертвое лицо.

Жизнь и любовь кончены.

* * *

Он еще помнил ее всю, со всеми малейшими ее осо-бенностями, помнил запах ее загара и холстинкового платья, ее крепкое тело, живой, простой и веселый звук ее голоса… Чувство только что испытанных наслаждений всей ее женской прелестью было еще живо в нем необыкновенно, но теперь главным было все-таки это второе, совсем новое чувство – то странное, непонятное чувство, которого совсем не было, пока они были вместе, которого он даже предположить в себе не мог, затевая вчера это, как он думал, только забавное знакомство, и о котором уже нельзя было сказать ей теперь! – «А главное, – подумал он, – ведь и никогда уже не скажешь! И что делать, как прожить этот бесконечный день, с этими воспоминаниями, с этой неразрешимой мукой, в этом богом забытом городишке над той самой сияющей Волгой, по которой унес ее этот розовый пароход!..»

Он лежал, подложив руки под затылок, и пристально глядел перед собой. Потом стиснул зубы, закрыл веки, чувствуя, как по щекам катятся из-под них слезы, – и наконец заснул, а когда снова открыл глаза, за занавесками уже желтело вечернее солнце. Ветер стих, в номере было душно и сухо, как в духовой печи… И вчерашний день и нынешнее утро вспоминались так, точно они были десять лет тому назад…

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

БУНИН Иван Алексеевич.

Родился в 1870 году в Воронеже, в обедневшей дворянской семье.

Детство провел в Елецком уезде Орловской области. Гимназии не кончил по причине нервного расстройства. Образованием его занимался старший брат Юлий. В 18 лет Иван покидает родительский дом и начинает самостоятельную жизнь, работая в газете «Орловский вестник». Знакомится там с Варей Панченко. Четырехлетний роман заканчивается разрывом. Впереди брак с Анной Цакни, также оказавшийся неудачным. Их единственный сын Коля умирает в раннем детстве. Участие в литературных чтениях, знакомство с Горьким, Куприным, Чеховым, Рахманиновым, Шаляпиным, путешествия способствуют расширению и углублению художественных интересов. «Антоновские яблоки», «Деревня», «Суходол», замечательные пейзажные зарисовки в поэзии и прозе – результат жизни в деревне. В 1906 году встречает Веру Муромцеву, которая становится его второй и последней женой. После Октябрьского переворота они эмигрируют во Францию. Объяснение – в дневниковых записях, составивших книгу «Окаянные дни». В эмиграции созданы его лучшие произведения: «Митина любовь», «Жизнь Арсеньева», «Солнечный удар» и другие.

За свои литературные труды в России получает звание почетного академика, во Франции – Нобелевскую премию (1933 год). Пережив войну, на родину не вернулся.

Умер в 1953 году. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

МУРОМЦЕВА Вера Николаевна.

Родилась в 1881 году. Училась на естественном факультете Высших женских курсов в Москве. Встретившись с Буниным в 1906 году, всю дальнейшую жизнь посвятила ему.

Умерла в 1961 году. Похоронена рядом с мужем.

ДУША И СТРАСТЬ

Любовный треугольник: Цветаева, Пастернак, Рильке

«Жарким летним утром 1900 года с Курского вокзала отходит курьерский поезд. Перед самой отправкой к окну снаружи подходит кто-то в черной тирольской разлетайке. С ним высокая женщина. Она, вероятно, приходится ему матерью или старшей сестрой…

В пути, ближе к Туле, эта пара опять появляется у нас в купе».

Так начинается автобиографическая проза Бориса Пастернака, названная им «Охранная грамота» и посвященная памяти знаменитого австрийского поэта Райнера Мариа Рильке.

Боре Пастернаку – 10 лет. «Кто-то в черной тирольской разлетайке» – 25-летний Райнер Рильке, уже год как знакомый с Бориным отцом, художником Леонидом Пастернаком. «Высокая женщина» – по-видимому, Лу Андреас-Саломе, уроженка Петербурга, возлюбленная Рильке, старше него на 14 лет.

Из дальнейшего разговора становится понятно, что пара направляется к Софье Андреевне Толстой, с которой увлеченный музыкой мальчик Боря знаком, потому что она ездит в Москву на симфонические концерты «и еще недавно была у нас». Курьерский не останавливается в Козловске-Засеке, откуда можно добраться до Ясной Поляны на извозчике, «и они не уверены, скажет ли оберкондуктор машинисту вовремя придержать у Толстых».

Поезд все же приостановится на полустанке – оберкондуктор успел.

«Нам машут на прощанье платками, мы отвечаем. Еще видно, как их подсаживает ямщик… Сейчас он тронет… Лицо и происшествие забываются, и, как можно предположить, навсегда».

* * *

Ни происшествие, ни лицо не были забыты никогда. В письме 1956 года Пастернак расскажет адресату о значении для него Райнера Рильке:

«Он сыграл огромную роль в моей жизни, но мне никогда в голову не приходило, что я мог бы осмелиться ему написать, пока по прошествии двадцати лет оказываемого на меня и ему не ведомого влияния я вдруг не узнал (это упомянуто им в его письме моему отцу), что стал известен ему… Только тогда я в первый раз в жизни подумал, что мог бы написать ему».

Строчка из письма отца 17 марта 1926 года:

«…он о тебе, Боря, с восторгом пишет».

Вот что писал Рильке:

«…с разных сторон меня коснулась ранняя слава Вашего сына Бориса. Последнее, что я пробовал читать, находясь в Париже, были его очень хорошие стихи в маленькой антологии, изданной Ильей Эренбургом».

Россия, где живет Пастернак, не имеет отношений с Швейцарией, где живет Рильке. Но есть Франция, где живет Цветаева. Пастернак просит Рильке не отвечать на его письмо («не тратить… драгоценного времени»), а послать свои книжки «Сонеты к Орфею» и «Дуинезские элегии» Цветаевой во Францию. Это будет знак, что письмо получено и прочтено.

Почему Цветаева? Не только потому, что географией можно обмануть политику. И не только потому, что она тоже влюблена в поэзию Рильке.

Для Пастернака этого периода не было поэта выше Цветаевой. Когда ее назвали первым поэтом, он, до невозможности чуткий к слову и к тому, что за словом, выказал решительное несогласие:

«…Ты большой поэт. Это загадочнее, превратнее, больше “первого”. Большой поэт – сердце и субъект поколенья. Первый поэт – объект дивованья журналов…»

И снова:

«Прямо непостижимо, до чего ты большой поэт!»

И в другом месте:

«Как удивительно, что ты – женщина».

Он попал в точку, возможно, даже не зная того. Не знание, но чувство, выше знания, владело им и открывало ему миры.

Женщина до мозга костей, Цветаева как будто и не была женщиной вовсе.

В дневнике 1919 года она пометит:

«Мое требованье – всегда просьба, моя просьба – всегда требованье».

Просила и требовала одного – любви. Но не той и не так, как у обыкновенных людей.

Исследователи составят «дон-жуанский» список Марины:

прежде всего и поверх всего – муж Сергей Эфрон, которого не переставала любить;

Петр Эфрон, брат Сергея («Люблю одной любовью – всей собой – и березку, и вечер, и музыку, и Сережу, и Вас»);

поэт Максимилиан Волошин;

поэт Осип Мандельштам;

поэт Александр Блок (как всегда, безумно преувеличивая, написала о нем Пастернаку: «встретились бы – не умер»).

поэт Евгений Ланн («Как Вы тогда хорошо сказали: лютая эротика, – о, как Вы чуете слово!»);

князь Сергей Волконский («отношение с Волконским нечеловеческое», «любуюсь им отрешенно»);

Константин Родзевич, герой «Поэмы Горы» и «Поэмы Конца» («Люблю Ваши глаза… Люблю Ваши руки… Вы – мое спасение и от смерти и от жизни, Вы – Жизнь (Господи, прости меня за это счастье!)»);

27-летний поэт и издатель Абрам Вишняк (из своих девяти писем к нему и единственного ответного сделала «цельную вещь, написанную жизнью» – «Флорентийские ночи»);

поэт Юрий Иваск («Спасибо Вам за все: совместный холод – которого я не замечала; совместное стояние у темных окон; …за подаренный карандаш…»);

поэт Николай Гронский, трагически погибший в парижском метро («Мой родной мальчик!.. Мы за последние те дни так сроднились, не знаю как»);

поэт Анатолий Штейгер («Обнимаю Вас, моя радость (и боль)»);

поэт Арсений Тарковский;

и еще, и еще.

Как видим, поэты – армия ее любовников, чаще по духу, гораздо реже телесно. Если не считать двух Сонечек – поэтессы Парнок и актрисы Голлидэй. Поэты – потому что люди вне нормы. Норма отвращала. С малых лет – преувеличенность и безмерность во всем. Огромность чувств. Желание отдать себя всю и забрать всего его или ее, в конце концов, без разницы, каждого, кто показался своим. Почти всех пугала ее запредельность. До или после. Она догадалась еще в 1919-м:

«Я, конечно, кончу самоубийством, ибо все мое желание любви – желание смерти».

В этом списке – поэт Борис Пастернак и поэт Райнер Мариа Рильке.

* * *

Летом 1922 года Марина Цветаева сказала сестре Асе: «есть только один человек в России, один поэт… он и его стихи – замечательны, и он их прекрасно читает. Лицом он похож на Пушкина, ростом – выше… Это Борис Пастернак».

Сказала и уехала к мужу в Чехию.

Через год Пастернак, вернувшийся из Берлина, зайдет и занесет Асе томик стихов «Ремесло» – Марина переслала ему из Чехии для сестры. В сером пальто, сером кепи, из тускло-серебряного одеяния и из-под темно-каштанового оперения на Асю глянут светло-каштановые глаза, с собачьим, по ее словам, выражением преданности. Обласкивая, вглатывая, познавая. «Понимаю, – сказала себе Ася, – проверяет сходство с Мариной».

Другая мемуаристка вспомнит глаза Пастернака незадолго до смерти: «подернутые лиловой пленкой, как бывает у очень старых людей и старых собак». То же сравнение с собачьими глазами.

Пока же июнь 22-го. Цветаева, не доехав до Чехии, останавливается в Берлине, где Эренбург передает ей письмо из Москвы. Беглый просмотр, не знает, от кого, все ненужное. И вдруг, к концу второй страницы, как удар: Пастернак!

«Я дала Вашему письму остыть в себе…»

Почти неправда. Даже и остывшее, вызывает жар. Она садится к столу, и как нанизывают связку драгоценных бусин, так перебирает на бумаге эпизоды с ним, еще до всего.

Весна 18-го, ужин у знакомых, они рядом. Он сказал, что хочет написать большой роман о любви, как Бальзак. Она подумала: как хорошо, как вне самолюбия – поэт. Пригласила: буду рада – если. Он не пришел.

Зима 19-го, встреча на Моховой. Пастернак несет продавать Соловьева, говорит: в доме нет хлеба. Выстроила чудный ряд: книги–хлеб–человек.

Осень 21-го. Он приходит к ней в Борисоглебский переулок с письмом от Эренбурга. Она, заглушая радость встречи, торопится с расспросами. Он отвечает как-то темно. Она про себя: косноязычие большого.

Она первая именует его большим. Он поименует ее так – в ответ.

Апрель 22-го. Похороны ее подруги. И вдруг рука на рукав – как лапа: Пастернак. Несколько случайных слов – об Ахматовой, Маяковском: она все запомнила. О ней, Цветаевой, тоже. Выслушала – просияла внутри. Стояли у могилы, руки на рукаве уже не было, но чувство – что он рядом, отступив на шаг. Оглянулась – нет. Исчезновение.

Этот захлебывающийся пересказ их истории, которой еще нет, – что, как не готовность к любви?

Любовь обрушится на них как лавина. Ему 32, ей 30. Для нее – пик сразу, в 1922-м. Для него пик придется на 1926-й.

Он приедет в Берлин в конце 1922-го, когда она уже переберется в Чехию. Впрочем, он все равно не один, а с художницей Женей, на которой женился в начале года. Но разве ее когда-нибудь останавливало наличие жены или мужа, пусть самых достойных?

Его «дон-жуанский» список до Жени состоит из четверых: двух сестер Высоцких, Нади Синяковой, измучившей тем, что играла на последнем пределе ласки, никогда его не переходя, и Елены Виноград, державшей его на постоянной дистанции.

Открытый женской красоте, он, по собственному признанию, воспитан на «крепком нравственном тормозе». Марине придется приложить немало усилий, чтобы тормоз – отпустил.

Ее письмо в Берлин из Чехии 19 ноября 1922 года:

«Мой дорогой Пастернак!

Мой любимый вид общения – потусторонний: сон: видеть во сне.

А второе – переписка. Письмо, как некий вид потустороннего общения, менее совершенно, нежели сон, но законы те же».

В 1926-м он ответит ей своим волшебным сном:

«Мне снилось начало лета в городе, светлая, безгрешная гостиница без клопов и быта, а может быть, и подобье особняка, где я служил… Мне сказали, что меня спрашивают. С чувством, что это ты, я легко пробежал по взволнованным светом пролетам и скатился по лестнице. Действительно, в чем-то дорожном, в дымке решительности, но не внезапной, а крылатой, планирующей, стояла ты точь-в-точь так, как я к тебе бежал… Твоя красота, переданная на фотографии, – красота в твоем особом случае – т. е. явленность большого духа в женщине, ударяла в твое окруженье прежде, чем я попадал в эти волны блаженствующего света и звучности… Это была гармония, впервые в жизни пережитая с силой, какая до тех пор бывала только у боли. Я находился в мире, полном страсти к тебе, и не слышал резкости и дымности собственной. Это было первее первой любви и проще всего на свете. Я любил тебя так, как в жизни только думал любить, давно-давно, до числового ряда. Ты была абсолютно прекрасна…»

«Ты была абсолютно прекрасна». А у нее широкие плечи и натруженные руки. Она худа. Им не хватает еды. Ее маленькая дочь Ирина умерла от голода в приюте, а она не смогла приехать на похороны. Она никому про это не рассказывает и ни на что не жалуется. В Чехии у них последний дом в деревне. Одно название – Мокропсы – чего стоит. Треть дня уходит на топку большой кафельной печи. Под горой ручей, она таскает из него воду для готовки и стирки. Когда кончается стирка, надевает на пальцы большие кольца, на руки браслеты – всю жизнь любила серебро.

«Я не люблю встреч в жизни: сшибаются лбом. Две стены. Так не проникнешь. Встреча должна быть аркой: тогда встреча – над. – Закинутые лбы».

Устанавливает свои правила сразу: над, вверх, ввысь. И словно приказ:

«Пастернак… подарите мне на Рождество Библию: немецкую, непременно готическим шрифтом…»

Что-то задумала. У нее повсюду знаки. Хочет заманить. Всегда хочет. В 1917-м в дневнике записала:

«Каждый раз, когда узнаю, что человек меня любит – удивляюсь, не любит – удивляюсь, но больше всего удивляюсь, когда человек ко мне равнодушен».

10 февраля 1923 года – бурное излияние:

«Пастернак, я много поэтов знала… Каторжного клейма поэта я ни на одном не видела: это жжет за версту… Вы, Пастернак, в полной чистоте сердца, мой первый поэт за жизнь… Вы единственный, современником которого я могу себя назвать – и радостно! – во всеуслышание! – называю…

Последний месяц этой осени я неустанно провела с Вами, не расставаясь… Я одно время часто ездила в Прагу, и вот, ожидание поезда на нашей крохотной сырой станции. Я приходила рано, в сумерки, до фонарей. Ходила взад и вперед по платформе – далеко! И было одно место – фонарный столб – без света, сюда я вызывала Вас. – “Пастернак!”

Я не скажу, что Вы мне необходимы, Вы в моей жизни необходны, куда бы я ни думала, фонарь сам встанет. Я выколдую фонарь…

И всегда, всегда, всегда, Пастернак, на всех вокзалах моей жизни, у всех фонарных столбов моих судеб, вдоль всех асфальтов, под всеми “косыми ливнями” – это будет: мой вызов, Ваш приход».

Жена Женя, спустя время, с прозорливостью ревнивицы закричит в письме Борису в Москву из Поссенхофена, из той же Германии, где пыталась то ли вылечиться от любви к нему, то ли – путем разлуки (верный ход!) – вернуть его себе:

«Ты думаешь, что судьба свела твое имя с Мариной, – я – что это ее воля, упорно к этому стремившаяся».

Читая колдовские заклинания Марины, как не согласиться с Женей!

В середине Марининого шаманского послания – внезапно четко и прямо:

«А теперь, Пастернак, просьба: не уезжайте в Россию, не повидавшись со мной… Не отъезда я Вашего боюсь, а исчезновения».

Ровно на следующий день, 11 февраля, и 14 февраля, и после 14 февраля, и 8 марта, и 9-го, и еще 10-го утром – она бомбардирует его письмами. Их градус то понижается, то взлетает чуть не выше отметки, за которой погибель.

В эти дни она узнает, что он уезжает из Берлина. Это как удар. Значит – исчезновение.

Письмо ему, а точнее, записка – холодная как лед: спасибо за внимание, в добрый путь, поклонитесь Москве. Но едва наступит завтра – плотина прорвется:

«Я не приеду, – у меня советский паспорт и нет свидетельства об умирающем родственнике в Берлине, и нет связей, чтобы это осилить… Если бы Вы написали раньше, и если бы я знала, что Вы так скоро уедете…

Милый Пастернак, у меня ничего нет, кроме моего рвения к Вам, это не поможет. Я все ждала Вашего письма, я не смела действовать без Вашего разрешения, я не знала, нужна Вам или нет. Я просто опустила руки. (Пишу Вам в веселой предсмертной лихорадке.)».

Описание душевных движений с точностью аптекаря и честностью нотариуса:

«Еще последнее слово: не из лукавства (больше будете помнить, если не приеду. Не больше – ложь), не из расчета (слишком буду помнить, если увижу! Все равно слишком – и больше нельзя!) и не из трусости (разочаровать, разочароваться).

Все равно это чудовищно – Ваш отъезд, с берлинского ли дебаркадера, с моей ли богемской горы, с которой 18-го целый день (ибо не знаю часа!) буду провожать Вас – пока души хватит».

Но. Есть одно прекрасно-невозможное и невозможно-прекрасное «но»: Пастернак предложил ей встречу в Веймаре, у Гете, через два года. И она дает себе волю:

«А теперь о Веймаре. Пастернак, не шутите. Я буду жить этим все два года напролет. И если за эти годы умру (не умру!), это будет моей предпоследней мыслью. Вы не шутите только. Я себя знаю. Пастернак, я сейчас возвращалась черной проселочной дорогой (ходила справляться о визе у только что ездивших) – шла ощупью: грязь, ямы, темные фонарные столбы. Пастернак, я с такой силой думала о Вас, нет, не о Вас, о себе без Вас, об этих фонарях и дорогах без Вас, – ах, Пастернак, ведь ноги миллиарды верст пройдут, пока мы встретимся!»

Скобки, восклицательные знаки, курсив – как обычно у нее, чтобы хоть как-то обозначить – а стало быть, хоть как-то обуздать – лавину. Сознает, что пишет «как перед смертью» и просит прощенья за «взрыв правды»:

«Вы только не сердитесь! Это не чрезмерные слова, это безмерные чувства: чувства, уже исключающие понятие меры! – И я говорю меньше, чем есть».

Понимая, что, возможно, напугала его, уговаривает:

«Вы не бойтесь. Это одно такое письмо. Я ведь не глупей стала – и не нищей, оттого, что Вами захлебнулась…

…Последние слова: будьте живы, больше мне ничего не нужно. – Оставьте адрес. Марина».

* * *

Они не встретились.

21 марта 1923 года он уехал в Москву.

Можно вообразить его состояние. Он получает такие письма. Рядом молодая жена, которая тоже их читает. Он любит ее и полагает, что так – честнее. Позже, объясняясь с Женей, скажет, что «иногда как одинокий писал Марине и думал о ней», подчеркнув слово одинокий , – как будто это что-то оправдывает.

Еще раз попытается объясниться, но так же темно:

«Как рассказать мне тебе, что моя дружба с Цветаевой один мир, большой и необходимый, моя жизнь с тобой другой еще больший и необходимый уже только по величине своей и я бы просто даже не поставил их рядом, если бы не третий, по близости которого у них появляется одно сходное качество – я говорю об этих мирах во мне самом и о том, что с ними во мне делается. Друг друга двум этим мирам содрогаться не приходится…»

Он и впрямь думает, что это – все еще «дружба»?

Женя ответит мужу просто:

«Пишу и страшно хочу спать и плакать…».

«Не буду скрывать, даже вскользь употребленное имя “Цветаева”, “Марина” скребут по сердцу, потому что с ними связаны горькие воспоминания и слезы».

Марине он откроется совсем по-детски:

«Я ведь не только женат, я еще и я, и я полуребенок».

И совсем откровенно:

«Собственно, я никогда никакой воли за собой не помню, а всегда лишь предвиденья, предвкушенья и… осуществленья, – нет, лучше: проверки».

Он завидует поэту Николаю Тихонову: «Вот мущина». Через «щ» – для лучшего выражения мускульной силы. Это аукнется в октябре 1935-го ядовитой строчкой Марины, которая ничего не пропустила и ничего не забыла:

«Увидишь Тихонова – поклонись».

* * *

Намеченная на лето 1925 года встреча Пастернака и Цветаевой в Веймаре не состоится. 1 февраля 1925 года, в воскресенье, в полдень, у Цветаевой родится сын, домашнее имя – Мур. Девять месяцев в ее чреве был Борис, в честь Пастернака. Когда родился – назвала Георгием. Объяснение в письме:

«Ясно и просто: назови я его Борис, я бы навсегда простилась с Будущим: Вами, Борис, и сыном от Вас».

От этой простоты захватывает дух.

Больше она не зовет его по фамилии – только по имени.

«Борис, все эти годы живу с Вами, с Вашей душой».

Шлет ему выписки из черновой тетради – до Георгия:

«Борюшка, я еще никогда никому из любимых (? – ее знак вопроса) не говорила ты – разве в шутку, от неловкости… Ты мне насквозь родной, такой же страшно, жутко родной, как я сама…».

В скобках:

«(Это не объяснение в любви, а объяснение в судьбе)».

И снова – Вы:

«Когда я думаю о жизни с Вами, Борис, я всегда спрашиваю себя: как бы это было?».

Она примеривается к жизни с возлюбленным, только что родив ребенка от мужа.

Поняв это, бросит вскользь:

«И не ревнуй, потому что это не дитя услады».

Уступая ему или, напротив, роднясь с ним еще и так, потрясающе формулирует, то есть опять заклинает:

«Наши жизни похожи, я тоже люблю тех, с кем живу, но это – доля. Ты же – воля моя, та, пушкинская, взамен счастья… Ты – мой вершинный брат, все остальное в моей жизни – аршинное».

И перебьет самое себя почти деловитым вопросом:

«Ты ведь можешь любить чужого ребенка, как своего?»

Она – верхняя, она – горняя. Но и – вспомним еще раз – чернорабочий этой жизни.

«…я тот козел, которого беспрестанно заре– и недорезывают, я сама то варево, которое беспрестанно (8 лет) кипит у меня на примусе. Моя жизнь – черновик, перед которым – посмотрел бы! – мои черновики – белейшая скатерть… Во мне протестантский долг, перед которым моя католическая – нет! – моя хлыстовская любовь (к тебе) – пустяк…

Деревьев не вижу, дерево ждет любви (внимания), а дождь мне важен, поскольку просохло или не просохло белье. День: готовлю, стираю, таскаю воду, нянчу Георгия… занимаюсь с Алей по-франц(узски), перечти Катерину Ивановну из “Преступления и наказания”, это я. Я неистово озлоблена. Целый день киплю в котле… Друзей у меня нет, – здесь не любят стихов, а вне – не стихов, а того, из чего они, – что я? Негостеприимная хозяйка, молодая женщина в старых платьях».

И вдруг – как обыкновенная женщина:

«А ты меня любишь больше моих стихов?»

И – накрывая волной прозрения:

«Борис, а нам с тобой не жить. Не потому, что ты – не потому, что я (любим, жалеем, связаны), а потому что и ты и я из жизни – как из жил. Мы только (!) встретимся. Та самая секунда взрыва, когда еще горит фитиль и еще можно остановить и не останавливаешь».

Она не ошибется и ошибется. Как это было с ней много раз, когда она думала, что ведунья и колдунья и владеет, будучи нищей и не владея, и зная это тоже. Им не жить. Теперь они собираются увидеться через год. Они не увидятся. Они встретятся, когда на месте огня останется горстка пепла, а она, вслед за мужем Сергеем Эфроном, приедет в Советский Союз из-за границы, чтобы повеситься.

Пастернак, опекающий ее, давно помогающий изо всех сил, и деньгами тоже, как помогал многим из душевной доброты, отзовется одной-единственной строчкой в письме к своей первой жене Жене 25 сентября 1941 года:

«В Елабуге повесилась Марина Цветаева, подумай, до чего довели человека».

До этого самоубийства – 16 лет.

* * *

«Что бы мы стали делать с тобой – в жизни?» – переписывает Цветаева в своем письме вопрос Пастернаку и его ответ: «Поехали бы к Рильке».

Третий вошел в любовную жизнь двоих, как нож в масло.

В декабре 1925 года в Европе звонко отмечали юбилей Рильке: 50 лет. Но прежде до Цветаевой дошли слухи о его смерти. Взволнованный Пастернак, узнав, просит отца поточнее установить, так это или нет. К счастью, оказалось, нет.

Письмо отца с отзывом Рильке о себе 36-летний Пастернак получил в тот самый день, когда читал «Поэму Конца» Цветаевой. Все сошлось.

«Это как если бы рубашка лопнула от подъема сердца. Я сейчас совсем как шальной, кругом щепки…» – поведал он родным.

И другое признание:

«Я не больше удивился бы, если бы мне сказали, что меня читают на небе».

Его сердце отверзлось. На чистый лист бумаги ложились закипающие слезами слова:

«Великий обожаемый поэт!..

Все ушли из дому, и я остался один в комнате, когда прочел несколько строк… в письме Л. О. Я бросился к окну. Шел снег, мимо проходили люди. Я не воспринимал окружающего, я плакал. Вернулись с прогулки сын с няней, затем пришла жена. Я молчал, – в течение нескольких часов я не мог выговорить ни слова…».

Он рассказывает, что обязан обожаемому поэту всем, что он есть, всем складом духовной жизни он – его создание. Исповедальные строчки бегут. С разбегу – о поэтессе, которая любит его, Рильке, не меньше и не иначе. С разбегу поделиться с любимым любимым – высшая доблесть. И все трое, по отдельности, произнесут по этому случаю одно и то же слово: «потрясение».

34-летняя Цветаева кинется в переписку с Рильке, которому исполнился 51 год, как в воду, как кидалась всегда и со всеми.

«Райнер Мариа Рильке! – начнет она. – Вы не самый мой любимый поэт, (“самый любимый” – степень). Вы – явление природы, которое не может быть моим и которое не любишь, а ощущаешь всем существом, или (еще не все!) Вы – воплощенная пятая стихия: сама поэзия, или (еще не все) Вы – то, из чего рождается поэзия и что больше ее самой – Вас».

Уже через несколько строк перейдет на ты, ошеломляя предельной искренностью. Ошеломленный, Рильке примет эту манеру.

Пастернак, зная немецкий, пишет Рильке по-немецки. По-немецки всегда будет писать ему Цветаева: этот язык, по ее признанию, ей роднее русского, через мать, урожденную Мейн, из немцев. Рильке знает русский, хотя слабо. С Россией его связывает целый пласт жизни – через любовь к Луизе Густавовне Андреас-Саломе, через встречи с русской девушкой Еленой Ворониной и русской писательницей Софьей Шиль, через знакомство с Толстым и Репиным, через последующий жгучий интерес к душе и духу загадочной страны и ее богоизбранного народа. Знакомому Рильке упорядоченному бюргерскому существованию Россия противостоит как простор для воли, самостояния и цельности.

Рильке одинок. Когда-то был женат на ученице Родена Кларе Вестхоф, брак распался, в Саксонии живет взрослая дочь Рут с внучкой Христиной двух лет. Он готов к захвату – новой женщиной и новым чувством.

Во французскую приморскую деревню Сен-Жиль, где Марина проводит лето с детьми, приходит письмо из замка Мюзо, из Швейцарии:

«Чувствуешь ли, поэтесса, как сильно завладела ты мной?»

Ее прыжок похож на прыжок львицы, сильный, но и осторожный:

«Милый, я уже все знаю – от меня к тебе – но для многого еще слишком рано. Еще в тебе что-то должно привыкнуть ко мне».

Она опережает события. Иначе не умеет. Она в очередной раз не получит того, чего хочет. А иначе все равно не умеет. Рильке болен. Он пишет ей о «прекрасном нервном стволе», который плохо себя ведет. А дело не в нервном стволе, а в лейкемии, о которой он не знает и от которой скоро умрет. Он быстро утомляется и не может расходовать себя так, как хочется Марине. Нет сил. У Марины – сил на двоих, и она справится с обоими. Сперва она пишет Пастернаку, после цитирует написанное Рильке:

«Тебе – лишь слова из моего письма к Борису Пастернаку: “Когда я неоднократно тебя спрашивала, что мы будем делать с тобою в жизни, ты однажды ответил: “Мы поедем к Рильке”. А я тебе скажу, что Рильке перегружен, что ему ничего, никого не нужно… От него веет холодом имущего, в имущество которого я уже включена… Я ему не нужна и ты не нужен».

Почти провокация. По отношению к одному и другому. А это всего-навсего – запредельная искренность.

«Ты удивительная, Марина… – пошлет Рильке ответ. – Ты большая звезда… Но, – напомнит из осторожности или порядочности, – тебя, Марина, я нашел в своем небе не свободным взглядом: Борис навел мне на тебя телескоп».

И тогда удивительная Марина – как с горы:

«Ты – то, что приснится мне этой ночью, чему я этой ночью буду сниться… Если мы кому-нибудь приснимся вместе – значит мы встретимся.

Райнер, я хочу к тебе ради себя, той новой, которая может возникнуть лишь с тобой, в тебе. И еще, Райнер, не сердись, это ж я, я хочу спать с тобой – засыпать и спать… И еще – слушать, как стучит твое сердце. И – его целовать».

Написала – и испугалась? Во всяком случае принялась толковать:

«Я всегда переводила тело в душу (развоплощала его!), а “физическую” любовь – чтоб ее полюбить – возвеличила так, что вдруг от нее ничего не осталось. Погружаясь в нее, ее опустошила. Проникая в нее – ее вытеснила. Ничего от нее не осталось, кроме меня самой: души… а где начинается душа, кончается плоть… Почему я говорю тебе все это? Наверное, из страха, что ты увидишь во мне обыкновенную чувственную страсть…

Райнер, вечереет, я люблю тебя».

* * *

Тот, кому могли присниться они вместе, Борис Пастернак, сам замучился тем летом, любя троих: Цветаеву, Рильке и жену Женю. Отправив Женю с маленьким сыном Женей на отдых в Германию, он остается в пыльной, душной Москве, мучается бессонницей и мается внутренней маетой.

Марине:

«…от одного предположенья, что в каком-то смысле рука протянутая к тебе, будет пуста, мне больно, некстати больно, т. е. вредоносно больно одной лишней болью сверх общей усталости и упадка… Больше чем когда-либо мне сейчас приходится заботиться о покое и нравственном равновесии, эгоистически и на границе смешного, как старой деве… Я боюсь лета в городе… Одиночество дано в таком виде, в каком одиноко сумасшествие или одиноки муки ада. Тема жизни или одна из ее тем подчеркнута зверски и фанатически, с продырявленьем нервной системы… Есть страшные истины, которые узнаешь в этом абсурдном кипении воздерживающейся крови».

И Жене:

«Дорогая Женичка! Умоляю тебя, напиши мне. Меня удивляет твоя жестокость… За что ты меня мучаешь? Что тебе в Марине, когда единственное и страшнейшее препятствие твоему пользованью мной ты же сама: твоя способность завезти план мщенья за 2000 верст без малейшего ущерба для плана».

Но Женя отлично помнит, как он читал «Поэму конца» Цветаевой, посвященную Константину Родзевичу, и присланный Мариной цикл стихов «Подруга», почти эротический, посвященный Софье Парнок:

Как я по Вашим узким пальчикам

Водила сонною щекой,

Как Вы меня дразнили мальчиком,

Как я Вам нравилась такой.

Жар ревности к другому, к другой, жар изумления перед смелостью стиха прожег оболочку, под которой таились чувства, скрытые для него самого. Страсть к поэту Цветаевой смешалась со страстью к Цветаевой-женщине. Появление третьего – живого Рильке – как спусковой крючок. В 1922-м с ума сходила она. Через четыре года с ума сойдет он.

Его письмо Марине 25 марта 1926 из Москвы:

«Наконец-то я с тобой… Я люблю тебя так сильно, так вполне, что становлюсь вещью в этом чувстве, как купающийся в бурю, и мне надо, чтобы оно подмывало меня, клало на бок, подвешивало за ноги вниз головою – я им спеленут, я становлюсь ребенком, первым и единственным, мира, явленного тобой и мной…

Ты такая прекрасная, такая сестра, такая сестра моя жизнь, ты прямо с неба спущена ко мне, ты впору последним крайностям души.

Ты моя и всегда была моею, и вся моя жизнь – тебе.

Я четвертый вечер сую в пальто кусок мглисто-слякотной, дымно-туманной ночной Праги, с мостом то вдали, то вдруг с тобой, перед самыми глазами, качу к кому-нибудь, повернувшемуся в деловой очереди или в памяти, и прерывающимся голосом посвящаю их в ту бездну ранящей лирики, Микеланджеловской раскидистости и Толстовской глухоты, которая называется Поэмой Конца…

…Сижу и читаю так, точно ты это видишь, и люблю тебя, и хочу, чтобы ты меня любила…

…Болезненно близко и преждевременно подступило к горлу то, что будет у нас и, кажется, скоро, потому что этим воздухом я дышу уже и сейчас. Mein grosstes Leben lebe ich mit dir.*

Сильнейшая любовь, на какую я способен, только часть моего чувства к тебе. Я уверен, что никого никогда еще так, но и это только часть…

Что ты страшно моя и не создана мною, вот имя моего чувства…

…Я люблю и не смогу не любить тебя долго, постоянно, всем небом, всем нашим вооруженьем, я не говорю, что целую тебя, только оттого, что они падут сами, лягут помимо моей воли, и оттого, что этих поцелуев я никогда не видал. Я боготворю тебя».

И в другом письме:

«Я мог и должен был скрыть от тебя до встречи, что никогда теперь не смогу разлюбить тебя, что ты мое единственное законное небо, и жена до того, до того законная, что в этом слове, от силы, в него нахлынувшей, начинает мне слышаться безумье».

Прорвавшуюся страсть больше не тормозит тот нравственный тормоз, на который прежде он так надеялся.

В этот миг – не тормозит. В следующий – тормозит. Поэтому в том же самом письме:

«Я ничего почти не говорил, и все стало известно Жене, главное же объем и неотменимость. И она стала нравственно расти на этом резком и горячем сквозняке, день за днем, до совершенной неузнаваемости. Какая ужасная боль это видеть и понимать и любить ее в этом росте и страданьи, не умея растолковать ей, что изнутри кругом поименованный тобой, я ее охватываю с не меньшей нежностью, чем сына, хотя и не знаю, где и как распределяется и сбывается во временах».

А раньше:

«Моя жена порывистый, нервный, избалованный человек. Бывает хороша собой, и очень редко в последнее время, когда у нее обострилось малокровье. В основе она хороший характер. Когда-нибудь в иксовом поколении и эта душа, как все, будет поэтом, вооруженным всем небом. Не низостью ли было бы бить ее врасплох, за то, и пользуясь тем, что она застигнута не вовремя и без оружья…

Но об этом ни слова больше. Ни тебе, ни кому другому…»

Он сам скажет больше. И именно Марине.

Спустя годы, Марина в письме к подруге опишет ситуацию так:

«Борис безумно рванулся ко мне, хотел приехать – я отвела: не хотела всеобщей катастрофы».

Но чего, как не катастроф, всю жизнь кликала? Не она ли писала Пастернаку: «не упорядоченность жизни, построенная на разуме, а мания»?

Нет, это не она с ним, а он с ней как-то странно договаривается о будущем. Измученный бесконечными сомнениями и вопросами, ехать к ней или не ехать, или ехать через год, или вовсе остановить переписку, он заговаривает ее, заговаривает себя:

«Тогда я попрошу твоей помощи. Ты должна будешь представить себе, как я читаю твои письма и что со мной при этом делается. Я перестану совершенно отвечать тебе, т. е. никогда не дам воли чувству. Т. е. буду видеть тебя во сне и ты об этом ничего не будешь знать. Год это мера, я буду соблюдать ее».

Человек намерен договориться с любящим и любимым отложить любовь на год. Поистине ребенок. Он объясняет свой интересный замысел работой: приедет к ней, свершив что-то или не успев свершить. Все так и не так. Все – правда и нет. Не вранье, а сложность внутренней жизни, включающей в себя прямо противоположное, перегорающее в тиглях души поэта.

Письма из России летят во Францию. Письма из Франции – в Россию и Швейцарию. Россия и Франция продолжают бурлить. Швейцария оставляет большие паузы. А может, кто-то третий тут лишний? Пастернак испытывает тревогу, которая – «где-то около Рильке. Оттуда ею поддувает. У меня смутное чувство, точно ты меня слегка от него отстраняешь. А так как я держал все вместе, в одной охапке, то это значит ты отдаляешься от меня…

Я готов это нести. Наше остается нашим. Я назвал это счастьем. Пускай оно будет горем».

Но эти паузы Швейцарии – они почти оскорбляют Францию. 23 мая Франция жалуется России:

«Рильке не пишу. Слишком большое терзание. Бесплодное… Мне больно. Я не меньше его (в будущем), но – я моложе его. На много жизней…

О Борис, Борис, залечи, залижи рану. Расскажи, почему. Докажи, что все так. Не залижи, – выжги рану!..

Люблю тебя. Ярмарка, ослиные таратайки, Рильке – все, все в тебя, в твою огромную реку… Я так скучаю по тебе, точно видела тебя только вчера».

Как это в ее духе! Рану, нанесенную одним, назначен выжечь другой – ибо любит во втором первого.

Синхронно, того же числа и месяца, в Москве сочиняется туманное письмо, которое грозит не залечить, а нанести новую рану:

«У меня к тебе просьба. Не разочаровывайся во мне раньше времени… не отворачивайся, что бы тебе ни показалось».

В чем дело? Чуткая Марина знает, в чем.

«Я бы не могла с тобой жить не из-за непонимания, а из-за понимания…

Верность, как самоборение, мне не нужна. Верность, как постоянство страсти, мне непонятна, чужда… Верность от восхищения… Это мне подошло.

Пойми меня: ненасытная исконная ненависть Психеи к Еве, от которой во мне нет ничего. А от Психеи – все. Психею – на Еву! Пойми водопадную высоту моего презрения…

Ревность? Я просто уступаю, как душа всегда уступает телу, особенно чужому – от честнейшего презрения, от неслыханной несоизмеримости».

Пастернаку недолго ждать этого открытого презрения. Пока же сослагательное наклонение Марины выдает скорее печаль, нежели страсть:

«Борис, Борис, как бы мы с тобой были счастливы – и в Москве, и в Веймаре, и в Праге, и на этом свете и особенно на том, который уже весь в нас…»

Финал письма – финал королевы:

«Родной, срывай сердце, наполненное мною. Не мучься. Живи. Не смущайся женой и сыном. Даю тебе полное отпущение от всех и вся».

Оборотом – это отпущение и себе. Это жест перенасыщенной сильными переживаниями женщины, для которых есть и другой объект.

Устал ли Пастернак от этой двойственности? Тройственности? В ответном послании он обещает Марине бог знает что, но в будущем. А в эту минуту вдруг – в силу той же дикой искренности:

«Мне что-то нужно сказать тебе о Жене. Я страшно по ней скучаю. В основе я люблю ее больше всего на свете. В разлуке я ее постоянно вижу такой, какою она была, пока нас не оформило браком… Твой Б.»

Он объявит это Марине 30 июля.

Психею – на Еву.

А 31-го спохватится:

«Успокойся, моя безмерно любимая, я тебя люблю совершенно безумно, я вчера заболел, написав то письмо…».

Дрогнула ли здесь его рука, перед тем как вывести новую строку: «но я его и сегодня повторяю»?

«Кончаю в слезах. Обнимаю тебя».

Что делает преданная женщина, пусть и Цветаева? Предает, в свою очередь, заодно утешая адресата – второго насчет третьего:

«Дорогой Райнер, Борис мне больше не пишет. В последнем письме он писал: все во мне, кроме воли, называется Ты и принадлежит Тебе. Волей он называет свою жену и сына, которые сейчас за границей. Когда я узнала об этой его второй загранице, я написала: два письма из-за границы – хватит! Двух заграниц не бывает. Есть то, что в границах, и то, что за границей. Я – за границей. Есмь и не делюсь.

Пусть жена ему пишет, а он – ей. Спать с ней и писать мне…»

Оскорбленная женщина несправедлива. Узнала – не теперь. А спать с одним и писать другому – самой ничего не напомнило?

Впрочем – мимо, мимо вчерашнего, к тому, что принадлежит завтра!

«Райнер, этой зимой мы должны встретиться… В маленьком городке, Райнер. Захочешь – надолго. Захочешь – ненадолго… Прошлое еще впереди…»

Какое знакомое – и какое безнадежное – камлание.

Ответ Рильке:

«Да, да и еще раз да, Марина, всему, что ты хочешь и что ты есть, и вместе они слагаются в большое ДА, сказанное самой жизни… но в нем заключено также и все десять тысяч непредсказуемых НЕТ…»

Больше он мог не писать. Но он продолжил:

«Если я менее уверен в том, что нам дано соединиться друг с другом, стать словно два слоя, два нежно прилегающих пласта… то все-таки я не меньше (напротив, еще сильнее) нуждаюсь в том, чтобы однажды высвободить себя именно так из глубины глубин и бездоннейшего колодца…»

«Темнота большого» – как говаривала Марина.

Его приписка:

«Молчание Бориса беспокоит и огорчает меня. Значит все-таки мое появление преградило путь его бурному стремлению к тебе?.. Я все же считаю, что ты строга и почти жестока к нему».

Не слушая и не слыша, Марина колдует над новой жертвой как над новой судьбой:

«Райнер, отвечай только “да” на все, что я хочу, поверь, ничего страшного не будет… Райнер, вполне серьезно: если ты в самом деле глазами хочешь меня видеть, ты должен действовать, т. е. – “Через две недели я буду там-то и там-то – Приедешь?” Это должно исходить от тебя. Как и число. И город. Взгляни на карту. Не лучше ли, если это будет большой город? Подумай. Маленькие города иногда обманчивы. Да, еще одно: денег у меня нет совсем, гроши…»

Опять лихорадка и указания поступков. И лишь в самом конце почти вежливый интерес:

«Как долго ты пробудешь в Рагаце и как себя чувствуешь?»

Рильке на швейцарском курорте в Рагаце, потому что чувствует себя – плохо.

Поздней осенью он переберется в Сьер в той же Швейцарии, возьмет к себе секретарем русскую девушку, только что окончившую филологический факультет Лозанского университета, Евгению Черно-свитову, и больше никогда не ответит Марине.

7 ноября тоскующая Марина пошлет ему открытку с видом Бельвю под Парижем:

«Дорогой Райнер! Здесь я живу. Ты меня еще любишь? Марина».

29 декабря Рильке скончается в женевской клинике «Вальмон».

* * *

Марина узнает об этом в новогоднюю ночь. И сядет за посмертное письмо к нему:

«(Любимый, я знаю, что ты меня читаешь раньше, чем я пишу). – Райнер, вот я плачу, Ты льешься у меня из глаз… Райнер, пиши мне! (Довольно-таки глупая просьба?) С Новым годом и прекрасным небесным пейзажем!.. Райнер, Ты еще на земле, не прошло еще суток».

Это косноязычное письмо большого она перешлет Пастернаку, сопроводив таким же косноязычием:

«Видишь, Борис, втроем в живых, все равно бы ничего не вышло. Я знаю себя: я бы не могла не целовать его рук, не могла бы целовать их – даже при тебе, почти что при себе даже».

3 февраля 1927 года Пастернак, убитый смертью Рильке, отправит ей записку:

«Дорогой друг! Я пишу тебе случайно и опять замолкну. Шел густой снег, черными лохмотьями по затуманенным окнам, когда я узнал о его смерти…»

Пастернак никогда не забудет адресованной ему записки Рильке, кончавшейся так:

«Да снизойдет всяческое благословение на Вашу жизнь. Я обнимаю Вас. Ваш Р. М. Р».

Марина ответит длинным письмом, полным укоров. Две коротких фразы – главные в нем. Одна:

«Живу им и с ним».

Вторая:

«Его смерть – право на существование мое с тобой, мало – право, собственноручный приказ такового».

А в предыдущем письме:

«Я тебя никогда не звала, теперь время…»

Но ведь звала. А когда он ответил… Впрочем, ответил ли он?

За все эти годы у них так и не случилось свиданья.

31 декабря 1929 года из Франции уйдет не выспреннее, а человеческое письмо в Россию:

«И еще, Борис, кажется, боюсь боли, вот этого простого ножа, который перевертывается. Последняя боль? Да, кажется, тогда, в Вандее, когда ты решил не-писать и слезы действительно лились в песок – в действительный песок дюн…

С тех пор у меня в жизни ничего не было. Проще: я никого не любила годы-годы-годы… Совсем проще: я просто годы никого не целовала – кроме Мура и своих, когда уезжали. – Нужно ли тебе это знать?»

Психея в Марине сдалась Еве?

Слишком поздно. Пастернак уже нашел свою Еву – красавицу Зинаиду Николаевну, жену пианиста и друга Генриха Нейгауза. Он женится на ней и пройдет с ней весь свой жизненный путь, встретив в конце Ольгу Ивинскую. Наученный горьким опытом, он не станет ничего крушить и рушить в этом треугольнике вплоть до самой смерти в 1960 году.

Цветаева в письме Пастернаку 25 января 1930 года подведет, по сути, итоги:

«Не суждено нам было стать друг для друга делом жизни, на Страшном Суде будешь отвечать не за меня…»

Себе она признается:

«Боюсь, что беда (судьба) во мне, я ничего по-настоящему, до конца, т. е. без конца, не люблю, не умею любить, кроме своей души…»

И самое пронзительное:

«Из равных по силе я встретила только Рильке и Пастернака».

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ЦВЕТАЕВА Марина Ивановна, поэт.

Родилась в 1892 году в Москве в семье профессора Московского университета, директора Румянцевского музея и основателя Музея изящных искусств (сейчас Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина). Мать, талантливая пианистка, умерла в 1906 году, оставив двух дочерей на попечение отца. Детские годы Марина провела в Москве и в Тарусе. Стихи начала писать с 6 лет (по-русски, по-французски и по-немецки). В 16 лет самостоятельно уехала в Париж, чтобы прослушать в Сорбонне краткий курс истории старофранцузской литературы. В 18 лет выпустила сборник «Вечерний альбом», одобренный В. Брюсовым, Н. Гумилевым и М. Волошиным. В 1912 году вышла замуж за Сергея Эфрона. Издала сборники стихов «Версты», «Лебединый стон». В 1922 году вместе с дочерью Ариадной уехала за границу к мужу, студенту Пражского университета. Жила в Берлине, в предместьях Праги, в Париже. В 1923 году в Берлине вышла книга стихов «Ремесло», горячо встреченная критикой. «Поэма Горы», «Поэма Конца», поэма «Крысолов» и другие – высокие образцы эпической лирики. Последний прижизненный сборник, «После России», опубликован в Париже и включал стихи, написанные в 1922—1925 годах. Великолепна эссеистика Цветаевой: «Мой Пушкин», «Живое о живом» (о Максимилиане Волошине), «Пленный дух» (об Андрее Белом), «Искусство при свете совести» и пр. В 1939 году Цветаева восстановила советское гражданство и вслед за мужем и дочерью вернулась на родину, где муж и дочь были арестованы.

31 августа 1941 года покончила с собой в Елабуге. Могила не найдена.

ПАСТЕРНАК Борис Леонидович, поэт.

Родился в 1890 году в семье известного художника. Собирался стать музыкантом, но поэзия перевесила. Окончив гимназию, в 1909 году поступает на историко-филологический факультет Московского университета. Для усовершенствования философских знаний в 1912 году оправляется в Германию, семестр учится в Марбургском университете. Предпринимает поездки в Швейцарию и Италию. По возвращении в Москву заканчивает университет в 1913 году. Первые стихотворные сборники «Близнец в тучах» и «Поверх барьеров» отмечены влиянием символизма и футуризма. Книги стихов «Сестра моя – жизнь», «Второе рождение», «Когда разгуляется…», поэмы «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт» – вершины поэтической лирики ХХ века. В 1930-е годы много занимается переводами – грузинских поэтов, Шекспира, Гёте, Шиллера, Верлена, Рильке. Присуждение в 1958 году Нобелевской премии за роман «Доктор Живаго», вызывает большое недовольство властей. Подвергшийся оголтелой травле, Пастернак вынужден отказаться от премии.

Был женат дважды. Имел двоих сыновей.

Умер в 1960 году от рака. В некрологе назван «членом Литфонда». Похоронен в Переделкино.

РИЛЬКЕ Райнер Мариа , австрийский поэт.

Родился в 1875 году в Праге в немецкой семье. Несчастливое детство и кадетская школа в Санкт-Пельтене навсегда оставили на нем печать одиночества. Военным занятиям предпочел занятия литературой. Ранняя лирика представлена в сборнике 1897 года «Венчанный снами». В этом же году происходит встреча с Лу Андреас-Саломе, познакомившей его с Россией. Две поездки в Россию, на его «духовную родину», где он видится со Львом Толстым, Леонидом Пастернаком и другими выдающимися русскими, нашли отражение в сборнике «Часослов». В 1900 году он попадает в колонию живописцев Ворпсведе и женится на Кларе Вестхоф, с которой вскоре расстается. Обстоятельства приводят его в Париж, где он служит секретарем у скульптора Огюста Родена. Изучает литературу, историю искусства, философию в Пражском, Мюнхенском и Берлинском университетах. Путешествует по Северной Африке, Египту, Испании. В 1911—1912 годах живет в замке Дуино на Адриатике – здесь рождаются известные «Дуинезские элегии». Во время Первой мировой войны он – в Мюнхене. После войны – в Швейцарии.

Скончался от лейкемии в конце 1926 года в клинике «Вальмон» на берегу Женевского озера (Швейцария).

ПРОВОДА ПОД ТОКОМ

Борис Пастернак и Ольга Ивинская

Когда в октябре 1946 года в жизнь Бориса Пастернака, по его словам, «вошло это золотое солнце», ему было 56, ей 34.

Ольга Ивинская, наполовину полька, на четверть немка – очаровательная, светлая, золотая: эпитеты Пастернака.

Он должен был упасть в эту страсть, как в омут, с головой.

За два года до смерти Борис Пастернак в письме немецкой адресатке Ренате Швейцер вспоминал: «…я познакомился с молодой женщиной – Ольгой Всеволодовной Ивинской… она и есть Лара моего произведения… она олицетворение жизнерадостности и самопожертвования… Она посвящена в мою духовную жизнь и во все мои писательские дела…»

Лара – героиня «Доктора Живаго».

Она увлекалась стихами. Его стихами – давно, горячее всего. Сама писала.

Первый муж повесился, узнав, что она его разлюбила, а полюбила его врага и соперника. Второй муж донес на ее мать, в результате та провела три года в лагере. Муж умер. От двух мужей остались дети: Ира и Митя. Влюбляла в себя и была влюблена, страсти клубились вокруг. Дрожа от страха, вручила Пастернаку тоненькую тетрадочку, исписанную за одну ночь, с признаниями обо всем пережитом в ответ на его признание: «Несмотря на свое безобразие, я был много раз причиной женских слез».

Он думал, что безобразен. Или притворялся, что думает. В нем была эта склонность к игре, скорее для себя, чем для прочих. Абсолютная искренность мешалась с нежеланием задеть другого человека, причинить ему неудобство. Возможно, так действовал инстинкт самосохранения.

Оба не могли не открыться о себе друг перед другом до конца, считая, что назначены один другому. Он добавил пророчески: «Я не хочу, чтобы вы когда-нибудь плакали обо мне. Но наша встреча не пройдет даром ни для вас, ни для меня».

Не прошла.

В первую зиму поехали к Марии Юдиной, великой пианистке. Заблудились в рождественскую метель, не могли найти точного адреса, увидели сквозь замерзшее стекло мигавший канделябр, оказалось, это и был нужный дом и нужная квартира.

Музыка действовала на Пастернака волшебно.

Осталось знаменитое:

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Даже если бы результатом его встречи с Ольгой Ивинской стало только это, уже он был бы оправдан в мире любви и мире поэзии (как будто такое оправдание требуется).

Но было написано еще много прекрасного.

Сними ладонь с моей груди,

Мы провода под током,

Друг к другу вновь, того гляди,

Нас бросит ненароком.

Четырнадцать лет, проведенных вместе, дадут великого позднего Пастернака – с циклом стихов «Когда разгуляется», с романом «Доктор Живаго». Сначала роман назывался «Мальчики и девочки». «Это все ты, Лелюша! Никто не знает, что это все ты, ты водила моей рукой, стояла за моей спиной – всем, всем я обязан тебе», – писал Пастернак Ивинской. Опираясь на это письмо, органы просто(душно?) припишут авторство романа ей, когда арестуют ее во второй раз. Более сообразительный поэт Алексей Сурков ограничится тем, что заклеймит ее как «авантюристку, заставившую Пастернака писать “Доктора Живаго” и передать его за границу, чтобы лично обогатиться». Ее посадят якобы за контрабанду, вменив в вину получение из-за границы полагавшихся Пастернаку денег (в советской валюте). Поэт Сурков назовет ее «уголовницей» за первый лагерь, хотя тогда у нее была политическая статья.

И в первый, и во второй раз ее взяли за Пастернака.

Осенью 1949 года от нее добивались, чтобы она сказала, что они с Пастернаком собирались бежать за границу, что он антисоветский писатель, а также английский шпион. Английский – поскольку в Англии жили сестра и отец с матерью. Излюбленный их тезис: «садится за стол Англии и Америки, а ест русское сало».

Ее отвезли на Лубянку, когда она была беременна от Пастернака. Издеваясь, пообещали свидание с ним. И привели… в морг Лубянки, оставив одну среди трупов и заперев дверь. Без сил опустилась в какую-то холодную жижу. Когда вернули из морга, произошел выкидыш.

В эти же дни Пастернак писал стихи:

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

Узнав о ее аресте, расплакался: «Вот теперь все кончено, ее у меня отняли, и я ее никогда не увижу, это – как смерть, даже хуже…»

Последует его инфаркт.

Она выйдет в 1953-м. Он не захочет ее видеть. Он напишет ее дочери Ире, что прежние отношения невозможны и дочь должна объяснить это матери.

Почему он так сделал? Ирина в своей книге «Легенды Потаповского переулка» говорит о почти эстетической причине. Он и с сестрой не хотел встречаться после многих лет разлуки, боясь, что увидит постаревшую, незнакомую женщину. И Ольга, опасался он, стала другой, постарела, подурнела – это нанесет ему новую рану. Но Ольга, наоборот, странно помолодела: говорят, заключение производит иногда подобное. И они опять бросились в объятия друг друга.

Ахматова сказала о нем: «Божественный лицемер».

Литературные и партийные чиновники, сурово выговаривая Пастернаку за присуждение ему Нобелевской премии, назовут его «двурушником». Было такое большевистское клеймо, каким в СССР клеймили нестойких. В семье Ивинской словечко прижилось. Так же, как: «классик» или «классюша». Но произносилось ласково. Не в политическом – в домашнем смысле. Впрочем – и зло тоже.

Полюбив Ивинскую, Пастернак не стал ничего менять в семейном укладе. Продолжал жить на два дома, на две семьи, на две дачи в Переделкине – «большую», где обитала Зинаида Николаевна, хранительница очага, и «малую», что сняла Ольга Всеволодовна, душа и любовь. Он так и станет говорить: «Ольга Всеволодовна – это все равно, что я, это душа моя, это моя вторая жизнь, и то, что говорит Ольга Всеволодовна, – это говорят мои уста». Ей бывало мало этого: «…нет-нет да предъявляла я Боре какие-то свои на него бабьи права». Еще откровеннее: «Хотелось, наверное, зависти и признания». И вполне расчетливо: «Я разозлилась не на шутку. Интуитивно я догадывалась, что больше, чем кто бы то ни было, нуждаюсь в защите именем Пастернака и заслужила его».

И манит страсть к разрывам…

Когда случалась ссора, он заклинал: «Нет, нет, Олюша! Это уже не мы с тобой! Это уже из плохого романа! Это уже не ты!» Она отвечала: «Нет, это я, это именно я! Я живая женщина, а не выдумка твоя!»

Она сняла дачу на берегу Измалковского озера, отдав комнаты детям и матери, а себе оставив стеклянную террасу. Пастернак изумился: «Ведь я просил тебя снять нам убежище, а ты сняла фонарь; сознайся, что это странно, Лелюша». Не хотелось ли ей, чтоб их жизнь, их связь была на просвет?

Мы сядем в час и встанем в третьем,

Я с книгою, ты с вышиваньем,

И на рассвете не заметим,

Как целоваться перестанем.

Он пытался объяснить: «Я ужасно, как всегда, люблю тебя… Фантазировать сверх этого немыслимо и неисполнимо…»

Пытался то ли обмануть, то ли обмануться: «Эта атмосфера молчаливого допущения и согласия исходит даже от Зины».

Пытался предостеречь: «Никого не посылай на дачу, ни, тем более, не пробуй зайти сама. Любое отклонение от заведенного и ставшего привычным перевернуло бы весь образ жизни…»

Пытался потрафить ее самолюбию: «Нити более тонкие, связи более высокие и могучие, чем тесное существование вдвоем на глазах у всех, соединяют нас, и это хорошо всем известно».

Хотел растопить ее обиду: «…чем бережнее я к ним и чем они мне милее, тем больше и глубже я тебя люблю, тем виноватее и печальнее. Я тебя обнимаю страшно-страшно крепко, и почти падаю от нежности и почти плачу».

Нежность побеждала. Она прижимала его большую седую голову к себе, они целовались самозабвенно, вновь принадлежа друг другу.

Недруги полагали, что она приблизила его конец. Его конец приблизила травля. В потрясающем стихотворении «Нобелевская премия» все сказано:

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет…

Пастернак умер 30 мая 1960 года. Она узнала об этом в шесть утра и тут же явилась на «большую дачу».

В книге «В плену времени» упомянула обращенные к ней сочувственные слова Константина Паустовского, в которых «отсутствовало сомнение в подлинности моего горя». Стало быть, у других сомнение было?

Она была такая, какая была. И он – такой, какой был. Со всеми их психологическими сложностями, слабостями и силой.

Когда остроумец Тынянов заметил, что Пушкин должен был жениться не на Гончаровой, а на пушкиноведении, он заметил это и для всех последующих знатоков, кому точно известно, как должен поступать всякий из великих, особенно с любовью…

Ивинскую арестуют осенью 1960-го, через два с половиной месяца после смерти Пастернака. Она получит восемь лет лагерей. Ее дочь Ирина – три года. Во время первого ареста КГБ отобрал у Ивинской все письма, все книги Пастернака с дарственными надписями. Перед вторым арестом изымут подаренную им пьесу «Слепая красавица». Книги вернули Пастернаку. Боясь огорчить Зинаиду Николаевну, он вырвал все листы с посвящениями Ивинской. Исчезла страница из книжки стихов с надписью 4 апреля 1947 года: «Жизнь моя, ангел мой, я крепко люблю тебя».

Пастернак восстановит ее позже.

* * *

За гробом Пастернака рядом с Ольгой Ивинской пройдет ее и его подруга, поверенная их любви, Ольга Попова.

Ольга Ильинична Попова – в жизни ее, как и Ивинскую, звали Люсей – художник-график, из рода потомственных русских инженеров. Дед – крупный путеец-железнодорожник, строивший Турксиб и другие известные железнодорожные ветки. Мать работала в Наркомпросе вместе с Надеждой Крупской и Марией Ульяновой, однако от членства в ВКП(б) отказалась. Говорила, что не понимает принципа коллективной ответственности, зная один принцип: ответственности личной. Ранняя юность Люси Поповой прошла в городе Медвежья Гора, где заключенные строили Беломоро-Балтийский канал. Каналу мешала железная дорога, деду, как главному инженеру, был поручен перенос трассы. И хотя контакты с заключенными были запрещены, общение девочки с незаурядными людьми, философами, богословами, любителями поэзии и искусств, привили ей вкус к собственной духовной и душевной работе.

Это – первое и единственное интервью, данное Ольгой Ильиничной Поповой.

Но прежде – письмо Бориса Пастернака, никогда не публиковавшееся адресатом:

«Дорогая Люсенька! Некогда! Н. (Х? К?) В. ждет, но я под натиском потребности написать Вам, хотя мы скоро увидимся. Во-первых, друг мой, я страшно благодарен Вам за желание иметь мои стихи – это награда. Я сразу же пришлю, как отпечатает Т. Я в неоплатном долгу у Вас. Я рад доставить Вам удовольствие; я дважды обязан Вам счастьем, а это больше, чем жизнью. Меня огорчило Ваше письмо. Не ставьте себе рамок и преград, отвергайте угрозы пошлой тупости. Пошли Господь Вам мужества оставаться собой. Верьте мне – Вы имеете на это право. Я люблю Вас за светлый ум и щедрое, чистое сердце. Храни Вас Бог. Ваш Б. Пастернак».

– Как вы познакомились с Пастернаком?

– Я очень любила его стихи. У меня был томик, который я утащила из библиотеки, когда эти книги хотели уничтожить, и всюду возила с собой, потом на нем появилась надпись: «Люся! Смелым Бог владеет. Никогда не падайте духом – дайте мне слово!! Будьте счастливы. Ваш друг Пастернак». А за год до смерти подарил другую книгу, свой перевод «Фауста», c надписью: «Дорогой Люсе, моему старинному другу и доброй знакомой, в память былой ее поддержки, с благодарностью. Пастернак. 21 мая 1959 г .»… А тогда шла война. Я приехала в Москву учиться в ГИТИС. И однажды пришла на вечер в Политехнический, где выступал Пастернак. Я подошла к нему, сказала, что хотела бы познакомиться и поговорить. Он куда-то торопился и дал телефон: вы, пожалуйста, позвоните. Очень демократичный, открытый. Но я все-таки не решалась звонить. А потом попала на его вечер в университете на Моховой…

– Влюбились в него?

– Совсем нет. Я уже побывала замужем, и в это время у меня был роман со вторым мужем, которого позже посадили. Пастернак был для меня олицетворением высоких идей, которыми я увлекалась, и поэтом, которого я любила. Романтических отношений никогда не было. Хотя однажды разговор на эту тему произошел. Это было, когда Ивинская вернулась из первого заключения, и я сказала ему: Борис Леонидович, я бы на вашем месте как-то определилась, у нее ведь все неприятности из-за вас. А он мне сказал: вы знаете, Люся, я весь, и душа моя, и любовь, и мое творчество, все принадлежит Олюше, а Зине, жене, остается один декорум, но пусть он ей остается, что-то должно остаться, я ей так обязан. Короче, я ему говорю: ну это вам повезло, что это не я, что у нас нет никаких романтических отношений. Он отвечает с такой непосредственностью: да, да, да, как хорошо, что у нас нет романтических отношений… Он был очаровательный.

– Злопыхатели говорили, что Ивинская хитрая…

– Ерунда. Она не дура была совсем. Но сказать, что хитрая, – нет. Мы как-то идем с Еленой Михайловной Тагер, переводчицей, через мост возле «Ударника», и она говорит: Ивинской льстит, что это Пастернак… Я говорю: знаете, за лесть столько пережить – она его любит. Тагер говорит: мы с вами тоже его любим, но мы же не лезем к нему в постель. Я говорю: не знаю, как вас – меня он не приглашал.

– А какая разница была между двумя женщинами? Между женой Зинаидой Николаевной и любовницей Ольгой Всеволодовной?

– Огромная. Давайте я расскажу вам, как увидела Зинаиду Николаевну первый раз. Мы договорились с Пастернаком, что я приеду, и приехала в Переделкино. На даче, в огороде возится Зинаида Николаевна. Смерила меня с головы до пят: вы по делу или просто так? Я говорю: я просто так, но мне назначено. Она говорит: он забыл, он не придет. Но он скоро пришел, и мы пошли гулять.

– Волновались, когда ехали? Или все было просто?

– Просто. Во-первых, он сам захотел со мной побеседовать. На вечере в университете я написала ему две записки: о его отношении к Толстому и Достоевскому и что-то насчет философа Соловьева. Была такая черная сумка дерматиновая с молнией, куда он запихал записки, включая мои две, и пообещал все прочесть. А потом был вечер в Доме ученых, и в антракте он прочел наизусть обе и сказал: люди, которые интересуются этими темами, должны быть знакомы между собой, и если здесь есть автор записок, может, он зайдет ко мне в конце вечера. Ну конечно, я полетела. На мне было платьице такое розовое в полосочку из полутора метров вискозы, типа фигового листика. 44-й год – ничего ж не было. А выглядела я так, что когда мы с мужем пошли в кино на поздний сеанс, ему сказали: с детьми нельзя. Муж сказал: это моя жена. Ошеломленная билетерша спросила: это серьезно? И вот Пастернак говорит: я жду автора записок. Я говорю: это я. Он посмотрел на меня рассеянно: мы, кажется, встречались. Я говорю: да, но я автор записок, которые вы прочли, и вы их запомнили… Он говорит: вы автор, Боже мой!.. И тут мы со всеми распрощались и пошли ходить по городу. И, кажется, еще на следующий день ходили ночью. Хождение по городу было запрещено, но нас никто не остановил. Буквально обо всем говорили. Я о себе рассказывала, он мне говорил какие-то человеческие, творческие вещи, о Библии. Запомнить невозможно. Речь была не логическая, а спонтанная, повороты мысли неожиданные. Он не был ни на кого похож. Совершенно из ряда вон. Потом мы стали встречаться. Зинаида Николаевна отнеслась к этому скептически. Она спрашивала: скажите, вы где-нибудь работаете, что-нибудь делаете?

– Она была высокомерна?

– Нет. Она была трезвый человек. Она очень хорошо вела дом, у нее все было в порядке, чистота-красота, вовремя еда, все на месте. Он говорил: Люся, я так люблю Зину, у нее такие большие руки. Мне бы не было так лестно, если б мне сказали, что любят меня за большие руки. Но я поняла его выражение. Ему это было нужно. Но поскольку Зинаида Николаевна так ко мне относилась, мы с Борисом Леонидовичем условились: когда ему будет удобно и захочется, он мне позвонит. Чем я ему подходила? Наверное, тем, что была ему необременительна и была благодарным слушателем. И вдруг получаю открытку от него: я буду тогда-то дома, приходите. Я поехала в Переделкино. Он меня встретил у калитки. Ждал. И первое его слово было: Люся, я полюбил… Об Ивинской говорили, что она его секретарь и что норовила что-то хапнуть. Все вранье. Я Пастернака спросила: а что же теперь будет с вашей жизнью? Это же не интрижка! Он говорит: да, да, да, а что такое жизнь? И стал рассказывать, какая она хорошая, как она ему нравится: она такая золотая, хочу, чтобы вы познакомились, чтобы подружились, вот телефон, я ей дал ваш, созвонитесь, встретьтесь, потом расскажете мне, что вы думаете. Мы созвонились и встретились. Она заведовала работой с молодыми авторами в журнале «Новый мир». Очень женственная. В отличие от Зинаиды Николаевны, которая была собранный, твердый человек, мужественный, и красота ее мужественная, такого типа, как у актрисы Гоголевой, помните? А Люся мягкая, милая. Она умела быть тем, чем надо в данный момент, – чисто женское качество. Мне она понравилась. Я ему сказала. Он был в полном восторге. У него была такая голубая мечта, чтобы все сидели на веранде, и Зинаида Николаевна, и Олюша, и Евгения Владимировна, первая жена, – то, что никогда неосуществимо. Он не хотел причинить горе никому. Но причинял.

– И вы стали подругами?

– Мы стали подругами. И до конца ее дней оставались. Последний раз, когда я ее видела, она задыхалась, умирала: рак. Говорила: Люся, я ведь не доживу до нашего 50-летия. Мы с 46-го года дружили. Не дожила.

– Никогда не ссорились?

– Не ссорились. Некоторая напряженность была поначалу. Она мне говорила: Люся, мы так редко видимся с Борисом Леонидовичем, не могла бы ты как-нибудь сократить свое присутствие в его жизни? Мне было очень жалко, я даже поплакала. Но я хорошо ее поняла. И чуть что, стала смываться. Спрашиваю: теперь ты довольна? Она говорит: да, хотя я часто подолгу слушаю про тебя.

– Она не ревновала вас?

– Нет. Но досада на то место, что я занимаю, нет-нет, а пробегала.

– А когда стало известно об их романе?

– Он ничего не хранил. Это было известно всем. Сразу же. Он становился на колени перед ней на Пушкинской площади. И говорил: пусть думают, что это киносъемка. А потом Люсю арестовали. Я ходила на допрос, меня вызывал следователь. Спрашивал не про Люсю, хотя забрали ее, а про Бориса Леонидовича, его называли английским шпионом. Улыбчивый такой следователь, Семенов, стучал по столу и говорил: ваше место рядом с вашей подругой. Ее взяли, когда она была беременна. От Пастернака. И на Лубянке у нее случился выкидыш.

– Пастернак знал это?

– Он знал еще до ареста. Она как-то пришла ко мне в неважном состоянии и говорит: я хочу поговорить с Борей. А тогда Ленечка, его сын, заболел, и Зинаида Николаевна над его кроватью взяла с Бориса Леонидовича слово, что он больше с Ивинской встречаться не будет. Короче, пошла я по Люсиной просьбе к ним в Лаврушинский. Прихожу, все Борису Леонидовичу рассказываю, а Зинаида Николаевна говорит: никуда тебе ходить не надо, я пойду к ней сама.

– Вы рассказывали при Зинаиде Николаевне?

– Она вошла, я не стала прерываться. Я говорю: она больна. А Зинаида Николаевна: знаем мы эти болезни. Мне не очень хотелось, чтобы она шла, но она пошла. А Борис Леонидович выскакивал на лестницу и говорил: Зина, только будь добра!.. Ну, сказать, что она была чересчур добра, я не могу. Но она и скандала не устроила. Я вышла из комнаты, но так как квартира коммунальная и деться мне некуда, я слышала их разговор. Зинаида Николаевна сказала четко: вы женщина молодая, у вас что-то еще будет в жизни, а у меня семья, и я вам это все не уступлю, учтите, я буду бороться. А Люся «тактично» говорила: он вас не любит, он любит меня. На том расстались. Люсе стало плохо совсем, она перед встречей наглоталась, чтобы успокоиться, лекарств. Вызвали скорую, и скорая зафиксировала попытку самоубийства…

– И так они не виделись до ее ареста?

– Я не знаю. Не помню. Люся отсидела три с половиной года. Все время Борис Леонидович помогал ее семье. А потом они встретились. И все вернулось. И когда говорят, что он не хотел ее видеть, когда умирал, – не думаю. Он плохо выглядел, и, я думаю, поэтому еще не хотел, чтоб Люся видела его в таком виде.

– Каким было прощание?

– Люся пришла и сидела на скамейке около дома, рядом сел Паустовский. Когда Бориса Леонидовича вынесли, подкатил похоронный автобус, и гроб хотели поставить в автобус, а люди не дали и несли его на руках до самого кладбища. Когда процессия тронулась, мне было непреложно очевидно, что Люся тут должна быть, и мы с ней вдвоем так и прошли весь путь рядом. У могилы она простилась с ним, и все. Я ревела. А когда опускали гроб, зазвонили колокола – чистое совпадение, но…

– Потом ведь ее второй раз посадили?

– Через два месяца. За контрабанду. За то, что она получала гонорары Бориса Леонидовича по его просьбе. Не валютой – рублями. А первый раз сидела по статье 58-10: Пастернак – английский шпион, а она любила Пастернака, чуждого нам, а Суркова, близкого нам, она не любила. Потом я ходила хлопотать о ее освобождении, говорила, что ее имя связано с именем известного поэта Пастернака. А чиновник мне сказал: известный поэт, а выйдете из здания, спросите, кто-нибудь его знает?..

Письма Ольги Ивинской из лагеря в Потьме (Мордовская АССР) Ольге Поповой (впервые опубликованы автором в «Комсомольской правде»)

…Все будто с ним последний разговор не окончен. Последнее распоряжение не выполнено. На могилу тоже мне вдруг захотелось. На закате. И вдруг заплакать так, как еще не удалось – плакать до облегчения, до усталости. И так я еще ведь не плакала. Еще ведь была как пришибленная, еще ведь даже в смерть его не поверила как следует… …Но спасает сознание, что все же я очень была счастливая – и даже ведь долго, и уже, по совести, хватит..

* * *

…Ох, Люська! Как все еще не утряслось, когда меня от Вас оторвали, какая я ехала другая: но осталось все-таки ощущение, что я еще живой представитель, и пока не засыпали землей – я еще не только я, но и он…

* * *

Милый Люсеныш. Я надумалась – может, к Федину сходить – он депутат маминого района и все знает, и в вечер, когда Боря хотел умереть, я пришла к нему…

* * *

ЦК, ШЕЛЕПИНУ от Ивинской О. В. осужд. за «контрабанду» (ст. 15, срок 8 лет) 7. ХII. 60 года.

Просьба.

Прошу Вашего содействия в пересмотре моего срока. Я получила в 60-м году 8 лет тюрьмы. Тогда режим в лагере был слабее, а сейчас такие сроки, как у меня, дают только настоящим преступникам – убийцам, растратчикам, валютчикам и спекулянтам. Я к ним не принадлежу. Борис Леонидович решил получать гонорары таким образом, который вменен мне – в 58 году; это было его личным решением. Ни он, ни я не думали, что в способе передачи есть уголовное преступление… Я виновата, если виноват Б. Л-ч, но я не инициатор и на следствии переоценена моя роль как злого духа. Я очень много сделала, чтобы этого всего избежать, но Б. Л. не хотел этого, а не делить его решений, распоряжений и вины я не могла. Мы слишком друг друга любили, слишком были связаны. Не поддержать его я не могла… Прошу Вас содействовать в возвращении меня к жизни. Я была близким, самым близким человеком замечательного русского поэта, а он бы умер второй раз, если бы увидел, что со мной сделали и в какой обстановке я обречена умирать… О. Ивинская. 20.Х.62 г. (Вариант жалобы, посланный Люсе Поповой).

* * *

Люсенька, родная моя! Умница ты у меня – лучше тебя никто не написал мне в это 30-е число. Я тоже наплакалась и все пришло снова – стихотвор. это Тютчева (речь о стихотворении Тютчева «Вот бреду я вдоль большой дороги». – О. К. ) Боря любил, знаю; когда он читал его (раз), у него дрожали губы и в середине замолчал. Один раз это было… И как мы хотели не думать, что смерть может разлучить, как он был спокоен, что ничто не разлучит. И вот, видимо, надо было не удерживать мне его: умереть вдвоем, как он хотел, в разгар скандала. А все женская погоня за счастьем – все оттянуть, все еще живнуть, все еще порадоваться…

* * *

Из стихотворения «Осень», посвященного Ольге Ивинской (1949 год):

Ты так же сбрасываешь платье,

Как роща сбрасывает листья,

Когда ты падаешь в объятье

В халате с шелковою кистью.

Ты – благо гибельного шага,

Когда житье тошней недуга,

А корень красоты – отвага,

И это тянет нас друг к другу.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ИВИНСКАЯ Ольга Всеволодовна, литератор.

Родилась в 1912 году. Писала стихи. Работала в журнале «Новый мир». Там познакомилась с Борисом Пастернаком. В 1949 году была арестована в первый раз (фактически за связь с неблагонадежным поэтом). Освобождена три года спустя. Вторично арестована за «контрабанду» (получала гонорары Пастернака из-за границы) в 1960 году, осуждена на 8 лет. Автор книги «В плену времени».

Умерла в 1995 году.

НАД РОЗОВЫМ МОРЕМ

Георгий Иванов и Ирина Одоевцева

Над розовым морем вставала луна,

Во льду холодела бутылка вина.

И томно кружились влюбленные пары

Под жалобный рокот гавайской гитары…

Зима 1920 года. Холодный и голодный Петербург, переименованный в Петроград, но новое имя пока не очень приживается.

В сгущающихся сумерках по нечищенным улицам спешит хорошенькая женщина в шубке, шапке и валенках. В руках мешочек с летними – вместо бальных – туфлями. Когда она снимет шубку, под ней обнаружится роскошное парижское платье, доставшееся от покойной матери. Когда снимет шапку – большой бант в волосах.

Ирина Одоевцева явилась на бал. Сама о себе она сочинит шутливое:

Ни Гумилев, ни злая пресса

Не назовут меня талантом.

Я – маленькая поэтесса

С огромным бантом.

На самом деле Гумилев говорил ей: «У вас большие способности».

Под именем Ирины Одоевцевой вошла в русскую литературу Рада Густавовна Гейнике, дочь состоятельного латышского буржуа, владельца доходного дома в Риге.

У нее легкий характер, и она очень любит танцевать на балах.

В Питере люди ее круга жили в просторных неотапливаемых квартирах – в отличие от Москвы, где всех уплотняли и уплотняли. Донашивали красивую одежду – остатки былой роскоши. Даром получали тяжелый, мокрый хлеб, нюхательный табак и каменное мыло. И страдали от голода.

Ирина Одоевцева, голодая, как все, о голоде не думает. Она живет другим: веселыми балами, какие устраивались, несмотря ни на что; встречами в Доме литераторов, где каждого могли подкормить похлебкой с моржатиной и где читали стихи; литературной Студией, где царила поэзия; поэзией как таковой.

Главное чувство, которое ею владеет, – чувство счастья.

Уезжая через два года из Петербурга за границу на время и еще не зная, что навсегда, она сядет ночью на постели и трижды произнесет громко как заклинание: «Я всегда и везде буду счастлива!»

* * *

«Ученица Гумилева» было второе звание Одоевцевой.

Начиная с лета 1919 года, Николай Гумилев вел занятия в литературной Студии, где учил молодых людей писать стихи. Очаровательная Одоевцева среди студиек недавно. Возглавлявший Цех поэтов, признанный мэтр поэзии к тому времени разошелся со своей знаменитой женой Анной Ахматовой и женился на незнаменитой Ане Энгельгардт. Обожавшую его Аню он, однако, сослал вместе с маленькой дочкой в город Бежецк к родне, а сам вел холостяцкий образ жизни.

Отныне Ирина Одоевцева занимает в ней свое место.

Они обитают по соседству. Он – в доме № 5 по Преображенской, она – на Бассейной, в доме № 60. Он часто провожает ее после занятий. Между ними происходят такие диалоги:

«Гумилев. Я несколько раз шел за вами и смотрел вам в затылок. Но вы ни разу не обернулись. Вы, должно быть, не очень нервны и не очень чувствительны.

Одоевцева. Я нервна.

Гумилев. Я ошибся. Вы нервны. И даже слишком».

Гуляя, одолевали в день верст по пятнадцать. Потом шли к нему, сидели у камина, смотрели на огонь. Обладая феноменальной памятью, она вспомнит и запишет через много лет их разговоры. 19-летняя поэтесса любит спрашивать, 34-летний поэт любит отвечать. Они переговорили обо всем и обо всех. Об Ахматовой, Блоке, Мандельштаме, Кузмине, Северянине. Имена, звучащие как серебряный колокол, и был гумилевский круг. Она вошла в него. Он ввел.

Рождественским вечером он попросит ее: напишите обо мне балладу. Она выполнит просьбу в Париже, в 1924-м, когда он уже погибнет в застенках ЧК, обвиненный в контрреволюционном заговоре, которого не было:

На пустынной Преображенской

Снег кружился и ветер выл.

К Гумилеву я постучалась.

Гумилев мне двери открыл.

В кабинете топилась печка.

За окном становилось темней.

Он сказал: «Напишите балладу

Обо мне и жизни моей».

Не очень умная Аня Энгельгардт после гибели Гумилева не найдет ничего лучше, чем отметить: я вдова, а она всего лишь первая ученица.

Это будет не единственная потеря Ирины Одоевцевой.

В новой России ко многому приходилось привыкать. Большевистская власть топором рубила жизни и связи.

К каким-то порубкам привыкнуть было невозможно.

* * *

Мы оставляем за скобками степень близости учителя и ученицы. Мы только знаем, что однажды, идя вдвоем с ним, Одоевцева увидит на противоположной стороне улицы торопящегося человека, высокого, тонкого, с удивительно красным ртом на матово-бледном лице и челкой, спускающейся до бровей, под черными резко очерченными бровями сверкнут живые, насмешливые глаза. Сорвав с головы клетчатую, похожую на жокейскую, шапочку, он крикнет: «Николай Степаныч, прости, лечу!» И пропадет из глаз.

Гумилев назовет его имя: Георгий Иванов.

Но я боюсь, что раньше всех умрет

Тот, у кого тревожно красный рот

И на глаза спадающая челка, —

напишет о нем Осип Мандельштам, его друг. Одно время у них даже была визитная карточка на двоих: «Георгий Иванов и О. Мандельштам» – эта идея пришла в голову Мандельштаму.

Он ошибся. Его друг умер позже. В эмиграции. Сам Мандельштам – раньше. В лагерной больнице.

Потери, убытки, одни убытки, как печально говорил герой рассказа Чехова «Скрипка Ротшильда»…

* * *

Гумилев представит Георгия Иванова Ирине Одоевцевой так: «самый молодой член Цеха и самый остроумный, его называют “общественное мнение”, он создает и губит репутации». И предложит: «Постарайтесь ему понравиться».

«Наверное, высмеет мою молодость, мой бант, мои стихи, мою картавость, мои веснушки», – подумает Ирина Одоевцева, хотя понравиться захочется. Две-три случайные встречи ни к чему не приведут. И она решит, что он, с его снобизмом и язвительностью, не в ее вкусе.

Пройдет зима. Ранней весной Гумилев вдруг объявит ей: «А вы нравитесь Жоржику Иванову». Правда, тут же и охладит возможный пыл: «Но не надейтесь. Он ленивый и невлюбчивый мальчик – ухаживать за вами он не станет».

30 апреля 1920 года на квартире Гумилева происходит «прием-раут» в честь прибывшего в Петербург Андрея Белого. Трое студийцев читают стихи. В их числе – Ирина Одоевцева. Когда чтение кончено, Андрей Белый взахлеб произносит невнятную речь. Одоевцева понимает, что молодые поэты ему, великому, просто-напросто неинтересны.

Появляется запоздавший Георгий Иванов. Гумилев заставляет читать для вновь прибывшего одну Одоевцеву. Она трусит и не знает, что выбрать. Гумилев предлагает «Балладу о толченом стекле». Но он же сам забраковал ее несколько месяцев назад и спрятал в папку с надписью «Братская могила неудачников».

Недоумевающая поэтесса начинает:

Солдат пришел к себе домой,

Считает барыши —

Ну, будем сыты мы с тобой,

И мы и малыши!

Семь тысяч! Целый капитал,

Мне здорово везло —

Сегодня в соль я подмешал

Толченое стекло.

Она больше не волнуется. Волноваться нечего. Она уже умерла, а мертвые сраму не имут.

Георгий Иванов не отрывает от нее глаз. И случается невероятное. Он, «разрушитель и создатель репутаций», провозглашает балладу «литературным событием» и «новым словом в поэзии».

В десятках рукописных отпечатков «Баллада» расходится по Петербургу. Автора объявляют «надеждой русской поэзии». Преграда между ними рушится. Теперь она не понимает, как могла быть равнодушна к нему. Он и только он – в ее мыслях. Она картавит, он шепелявит – может быть, это судьба?

Гумилев просит ее не выходить замуж за Георгия Иванова. Просит один раз и второй. И не понять, в шутку или всерьез.

* * *

У Ирины Одоевцевой – свой Петербург, послереволюционный.

У Георгия Иванова, который старше на семь лет, – свой, предреволюционный.

Шум Невского проспекта, свет дуговых фонарей, фары «Вуазенов», экипажи, лихачи с их криком «берегись», военные, дамы, сияющие витрины – Европа. Даже туман на Васильевском – особый, европейский. Ночная жизнь пересиливает дневную. Сперва заваливаются в «Эдельвейс», он открыт с 10 вечера – официально до полуночи, а реально до часу ночи, там собирается отребье петербургской богемы. После перемещаются в «Доминик» на Невском, где можно гулять до трех. А в четыре утра уже распахиваются двери извозчичьих чайных на Сенной, где подают не только яичницу из обрезков, но и спирт в разбитом чайнике. Это называлось «пить с „пересадками“.

Георгий Иванов убежден, что талантливые и тонкие люди встречаются чаще среди подонков богемы. Его интересует все, что «под» и «над». Никогда – между, серая середина.

Место «над» – в знаменитой «Бродячей собаке» и в «Провале», возникшем вместо «Собаки», когда та закрылась. Существовал гимн «Бродячей собаке»:

На втором дворе подвал,

В нем приют собачий.

Каждый, кто в него попал,

Просто пес бродячий…

«Собака» принимает гостей по понедельникам, средам и субботам. Являются люди театра, художники, поэты. Завсегдатаи – Ахматова и Гумилев, Кузмин, приезжавший из Москвы Маяковский, Мандельштам, артистка Судейкина и художник Судейкин, «мирискусники». «Проходите, ваши уже здесь», – радушно приглашает хозяин «Собаки» Пронин или его жена Вера Александровна, проводя очередного гостя за «артистический стол». Летом 1917 года за этим столом сидели Колчак, Савинков и Троцкий.

В «Собаку» Георгий Иванов впервые приглашен письмом от Гумилева. Для знакомства. Тем же письмом его извещали, что он принят в Цех поэтов без баллотировки. Его восторг не знает границ. Еле дотянул до назначенной субботы. Перебирал, что надеть, бабочку или галстук, тот галстук или этот. Увидев его, Гумилев проговорил: «Я знал, что вы молоды, но все же не думал, что до того». Выйдя из «Собаки» на рассвете и подозвав извозчика, переполненный эмоциями и умирающий от усталости Георгий Иванов подумал, что счастливее ему уже не бывать.

Самый остроумный, хотя и самый молодой член уникального Петербургского художественного сообщества, Георгий Иванов – баловень судьбы.

Известна точная дата его «вступления в литературу». В осенний день 1910 года 16-летний юноша прочел газетное объявление, где-то между объявлениями о сдаче квартиры и продаже велосипеда, о том, что редакции требуются рассказы. Он принес. Рассказ напечатали.

Но еще за год до этого знаменательного события произошло событие гораздо более знаменательное. Тоже осенью поэт Георгий Чулков, прочитав тетрадку стихов 15-летнего кадета, привел его на Малую Монетную улицу, к Блоку. В памяти Георгия Иванова осталось, как Блок время от времени подходил к шкапу, плотно затянутому зеленым шелком, скрывавшим батарею бутылок, и залпом выпивал полный стакан красного вина, после чего возвращался к письменному столу и продолжал работать. Без этого не мог. Каждый раз вино наливалось в новый стакан. Предварительно Блок протирал стакан полотенцем и смотрел на свет: нет ли пылинок. Это особенно изумило юного визитера. Блок объяснил: самозащита от хаоса.

Блок сразу обратился к нему как взрослому и словно продолжая прерванный разговор. В дневнике Блока 1909 года запись: «говорил с Георгием Ивановым о Платоне. Он ушел от меня другим человеком».

Он ушел еще и с первым изданием «Стихов о Прекрасной Даме», на котором Блок начертал красивым четким почерком: «На память о разговоре».

Блок будет писать Георгию Иванову письма на хрустящей бумаге из английского волокна. О смысле жизни, о тайне любви, о звездах, несущихся в бесконечном пространстве.

Блок открывал ему секреты: «Чтобы стать поэтом, надо как можно сильнее раскачнуться на качелях жизни». «Жизнь приобретает цену только тогда, если вы полюбите кого-нибудь больше своей жизни».

Спустя два десятка лет Георгий Иванов продолжит ту же мысль в «Распаде атома»: «Полюбить кого-нибудь больше себя, а потом увидеть дыру одиночества, черную ледяную дыру».

Уже была эмиграция, уже был тот потерянный человек, что шел по чужому городу, бормоча: «Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?..»

* * *

– Послушай. О, как это было давно,

Такое же море и то же вино.

Мне кажется, будто и музыка та же,

Послушай, послушай,– мне кажется даже…

Но пока Георгий Иванов молод и полон сил.

В литературных кругах считалось, что он в совершенстве владеет стихотворной формой, а содержание ускользает. Стихи объявляли бессодержательными постольку, поскольку жизнь казалась лишенной страданий – пищи поэзии. Петербургская косточка, он никого не пускал в свой внутренний мир, всегда выглядел благополучным, а тотальная ирония создавала барьер, который сходу не преодолеть.

Один поэт позавидовал Георгию Иванову, что вот-де у того есть дворянский герб, а у него нет, потому что он не дворянского, а мужицкого происхождения. Иванов немедля уронил: «Хочешь, я тебя усыновлю?»

Репутация безжалостного острослова сыграла свою роль. Его мемуарная проза – «Петербургские зимы» и «Китайские тени» – не понята, не принята. Последовали обиды и ссоры. Ахматова не пожелает и слышать о нем больше.

Что ж он пишет, в частности, об Ахматовой?

Уже помянутое кафе «Бродячая собака». Пять часов утра. «Она – всероссийская знаменитость. Ее слава все растет. Папироса дымится в тонкой руке. Плечи, укутанные в шаль, вздрагивают от кашля. Усталая улыбка: это не простуда, это чахотка…» Желание обидеть?

О встрече ночью на мосту: думал, что чекист, оказалось – Блок. Блок спросил: «Пшено получили?» – «Десять фунтов».– «Это хорошо. Если круто сварить и с сахаром…» Далее шел текст автора: «Одаренный волшебным даром, добрый, великодушный, предельно честный с жизнью, с людьми и с самим собой, Блок родился с “ободранной кожей”…»

О смерти Гумилева – разговор с футуристом и кокаинистом Сергеем Бобровым, близким к ЧК, когда тот, «дергаясь своей скверной мордочкой эстета-преступника, сказал, между прочим, небрежно, точно о забавном пустяке: – Да… Этот ваш Гумилев… Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, докурил папиросу…»

О Мандельштаме: «Такого беспримесного проявления всего существа поэзии, как в этом человеке (во всем, во всем, даже в клетчатых штанах), я еще не видал в жизни».

Разве в этих описаниях что-то оскорбительное? Разве не пропитано каждое слово болью и любовью?

Воспоминания пишут о мертвых. Георгий Иванов писал о живых. А живые смотрят на вещи по-разному. Особенно, когда их касается. Он тонок. Но и они тонки. И несовпадения – оценок и самооценок – ранят живых.

Он сказал о себе: «талант двойного зренья», который «мне исковеркал жизнь». Двойное зренье – лиризм и насмешка.

Закрытый человек насмешкой отгораживался от мира, скрывая собственные душевные раны.

* * *

Самая глубокая из ран, оставившая непреходящий след, – самоубийство отца, которого мальчиком любил до беспамятства.

Красавица-мать, будучи первой дамой при дворе болгарского короля Александра, где служил муж, привыкла к роскоши, балам, драгоценностям. После падения короля семья перебралась в Россию, потеряв статус и обеднев. Снова богатыми их сделала смерть сестры мужа, княгини Багратион-Мухранской, завещавшей огромное состояние любимому брату. Было куплено имение в Литве, о котором говорили: чистая Италия. Там у Юрочки (так звали в детстве Георгия Иванова) было свое потешное войско из дворовых мальчишек и свой флот: большой игрушечный крейсер на пруду. «Я родился и играл ребенком на ковре, где портрет моей прабабушки – “голубой” Левицкий – висел между двух саженных ваз императорского фарфора, расписанного мотивами из Отплытия на о. Цитеру»,– писал он.

«Отплытие на остров Цитеру» – озаглавит он одну из десяти своих поэтических книг. Ее упрекнут в надуманности.

В доме имелась комната с зеркалами, в которую ему запрещалось входить. Но он вошел однажды и… пропал в зеркальном блеске. Сколько прошло времени, не ведал. А очнувшись, горько заплакал, почему-то зная, что никому не должен рассказывать. Может быть, он побывал в четвертом измерении? Всю жизнь у него были странные отношения с зеркалами. Ирине Одоевцевой попытался объяснить: «Я чаще всего испытываю неприятный шок, когда вижу себя в зеркале с руками, ногами и головой. А мне кажется, что на самом деле я что-то вроде эллипсиса из тумана и не хожу по земле, а плыву в воздухе». Спустя много лет он напишет «зеркальные» стихи:

Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья.

Я верю не в непобедимость зла,

А только в неизбежность пораженья.

Не в музыку, что жизнь мою сожгла,

А в пепел, что остался от сожженья.

События жизни рифмуются, как строки.

Отцовское имение, со всем великолепием, что в нем было, сгорело в пожаре в одночасье. Мать плохо переносила новый виток беды и нищеты, мучилась и мучила других. Отца разбил паралич. Юрочка молился, чтобы он выздоровел. Бог услышал его молитвы: отец выздоровел. Но достатка по-прежнему не было.

Как-то раз отец, попрощавшись, уехал из дому, один, несмотря на страстные просьбы сына взять с собой. Отчего-то Юрочка весь день безутешно рыдал. На другой день пришла телеграмма о скоропостижной смерти отца. Каким-то образом близким стало известно, что он выбросился на ходу из поезда, симулировав несчастный случай – тогда семья могла получить страховку. Юрочка всю ночь пробыл у открытого окна, дыша морозным воздухом, глядя в небо и желая одного: умереть, чтобы встретиться с отцом там, среди звезд. Жестокое воспаление легких. Две недели находился на грани между жизнью и смертью. А придя в себя, страстно захотел жить.

Его отдали в кадетский корпус, где он занимался кое-как. Он не умел заучивать стихов и за это получал плохие отметки. Однажды задали выучить наизусть стихотворение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу». Юра проснулся ночью оттого, что вдруг ясно-ясно увидел перед собой и эту дорогу, и блестевшие звезды, и одинокого путника. И услышал голос, читавший ему стихи. Пораженный, он догадался, что это был его голос.

С той ночи в нем открылся дар.

Когда, уже в наши дни, одной шведке, не знавшей русского языка, прочли стихи многих поэтов, она выбрала – по звучанию – всего двоих: Лермонтова и Георгия Иванова.

* * *

Предостережения Николая Гумилева не помогли. Ирина Одоевцева и Георгий Иванов смертельно влюблены и уже не видят жизни друг без друга. Отныне не Гумилев, а Георгий Иванов провожал Одоевцеву домой.

Он был женат.

Он женился в 1915-м или 1916 году на француженке по имени Габриэль. Француженка училась вместе с сестрой поэта Георгия Адамовича Таней. Адамовичу принадлежала затея: его друг Георгий Иванов женится на Габриэль, а Николай Гумилев разводится с Анной Ахматовой и женится на его сестре Тане, в то время подруге Гумилева. Осуществилась ровно половина странного замысла. Габриэль родила Георгию Иванову дочь Леночку, после чего развелась с ним и уехала с дочерью во Францию. Георгий Иванов сделался свободен.

10 сентября 1921 Ирина Одоевцева выходит за него замуж. Она проживет с ним 37 лет до его последнего дня.

Даже когда его не станет, она, знавшая его вдоль и поперек, будет думать о нем как о необыкновенном создании природы. «В нем было что-то совсем особенное, – напишет она, – не поддающееся определению, почти таинственное… Мне он часто казался не только странным, но даже загадочным, и я, несмотря на всю нашу душевную и умственную близость, становилась в тупик, не в состоянии понять его, до того он был сложен и многогранен».

Счастлив должен быть муж, которого так оценивает жена.

Но мог ли человек подобного склада испытывать постоянное счастье? Откуда бы тогда алкоголизм?

Выпустив две замечательные мемуарные книги – «На берегах Сены» и «На берегах Невы», нарисовав великолепные литературные портреты современников, Ирина Одоевцева ухитрилась оставить в тени самое себя и свой брак. «О нашей с ним общей жизни мне писать трудно – это слишком близко касается меня, а я терпеть не могу писать о себе», – скажет она, и это не фраза.

«Я всегда и везде буду счастлива» – заказала она себе когда-то и упрямо держалась избранного пути.

Если их можно считать счастливцами, надо помнить, что судьба бывает ревнива к счастливцам.

Ирина Одоевцева переехала со своей Бассейной на его Почтамтскую, в квартиру, которую Георгий Иванов делил с другим Георгием – Адамовичем. Днем Адамович бродил по комнатам, отчаянно скучая. «Господи, какая скука!» – было его привычное восклицание. Она не умела скучать и с удивлением смотрела на него. Адамовича мучила мука самопознания. Однажды он всю ночь пытался решить и не мог: согласился бы он умереть, безвестно, анонимно, если б знал, что этой ценой будет оплачено счастье всех людей.

Оба Георгия целыми днями ничего не делали. Она не понимала, как и когда они работают. Гумилев приучал ее к стихотворному труду, сродни труду чернорабочего. А эти уверяли, что стихи рождаются сами собой, из ничего, и специально делать ничего не надо.

В один прекрасный день, за утренним чаем, ее муж вдруг скажет «постой-постой», и проговорит вслух внезапно возникшее:

Туман… Тамань… Пустыня внемлет Богу,

Как далеко до завтрашнего дня!..

И Лермонтов один выходит на дорогу,

Серебряными шпорами звеня.

Она задрожит и закроет глаза от волнения. «То, что эти гениальные стихи были созданы здесь, при мне, мгновенно, – признается она, – казалось мне чудом».

В сумерки, в час между собакой и волком, она забиралась с ногами на диван, слева – один Георгий, Иванов, в своей излюбленной позе, с подогнутой ногой, справа – второй, Адамович, она молчком, они – размышляя вслух о вещах, исполненных мистики. Казалось, оба владеют эзотерическим опытом. Ее это завораживало, она чувствовала себя приобщенной к высшему духовному знанию.

В эмиграции Адамович вспомнит об этих временах: «У меня к вам было столько нежности, одна нежность».

В его стихах останется:

Реял над нами какой-то особенный свет,

Какое-то легкое пламя,

Которому имени нет.

* * *

Командировка Георгия Иванова в Берлин имела целью: «составление репертуара государственных театров на 1923 год».

Шел 1922 год. В августе 1921-го гроб Блока весь в цветах на Смоленском кладбище. Через две недели – панихида по расстрелянному Гумилеву в Казанском соборе.

Георгий Иванов выдвинет свою версию смерти Блока: «Он умер от “Двенадцати”, как другие умирают от воспаления легких или разрыва сердца», – напишет, имея в виду роковую ошибку Блока, принявшего революцию.

Гумилев когда-то предложил Одоевцевой клятву: кто первый умрет – явится другому и расскажет, что там . Гумилев клятвы не сдержал: он так никогда и не явился ей.

Происходившее вокруг не сулило хорошего. И молодая пара решила ехать за границу.

Командировка была безденежная и вообще липовая. Но тогда можно было получить самые фантастические бумаги. Он вправе был возобновить свое литовское подданство: отцовское имение, в котором он родился, находилось в Ковенской губернии, в Литве. Ему, однако, представлялось, что стать литовцем, хотя бы по паспорту, означало изменить России.

Прощался с Мандельштамом: «Полно, Осип… Скоро все кончится, все переменится. Я вернусь…» – «Ты никогда не вернешься»,– отвечал Мандельштам, на этот раз пророчески.

Последний визит к Ахматовой полон скрытого трагизма. «Кланяйтесь от меня Парижу», – произносит Ахматова. «А вы, Анна Андреевна, не собираетесь уезжать?» – спрашивает Георгий Иванов. «Нет, – отвечает она. – Я из России не уеду».

Он уплыл торговым пароходом в Германию летом 1922 года. Его жена не сопровождает его. Она сослалась на свое латвийское гражданство, и ее оформление задерживается. Слава богу, через две недели документы готовы, и она отправляется поездом – сначала в Ригу, где живет отец, а спустя месяц – в Берлин.

В Берлине она – одна. Муж – в Париже, навещает первую жену и дочь Леночку. Вторая жена не ревнива. Она наслаждается заграницей, где свободна и может делать, что хочет. У нее спальня и приемная в немецком пансионе. Друзья и знакомые не оставляют ее вниманием. Она упоительно проводит время. С утра – по магазинам, днем – обед в ресторане «Медведь» или «Ферстер», вечером – кафе, «сборные пункты беженцев», как она именует со смехом.

Опять балы, опять встречи с поэтами, Северяниным, Есениным, санатории в Браунлаге, в Гарце, лыжи, санки, горы в Брокене, где можно почувствовать себя Брокенской ведьмой, переезд во Францию, Париж, жизнь в самом прекрасном городе мира, с обязательной зимой – в Ницце.

Во Франции случается трагикомическая история. Приезжает Георгий Адамович. Их охватывают ностальгические воспоминания о жизни втроем в Петербурге. И вдруг богатая тетка Адамовича предлагает племяннику деньги на квартиру, с тем, чтобы друзья опять могли поселиться вместе. Все оживлены и предвкушают новое счастье. Ищут подходящее жилье. Находят: четыре больших комнаты в новом элегантном доме с внутренним двориком и голубями. Адамович появляется с деньгами и почему-то страшно нервничает. Георгий Иванов и Ирина Одоевцева не могут понять, в чем дело. Объяснение приходит поздно: он играет и уже проиграл часть денег. Он умоляет Одоевцеву поехать с ним в Монте-Карло и сесть вместо него за карточный стол: вы выиграете, вы же выиграли однажды и спасли жизнь человеку! Действительно, был случай. Некто в Петербурге проиграл казенные деньги и собрался стреляться. Ирина Одоевцева, действуя как сомнамбула, пошла, отыграла проигрыш и вернула все деньги молодому человеку. На этот раз она решительно отказывается. Не хочет. Не верит в себя. Адамовичу, однако, удается уговорить ее. Втроем они садятся в поезд и едут в Монте-Карло. По дороге Адамович сорит деньгами, уверенный в счастливой руке Ирины Одоевцевой. Отправляются в игорный зал, и Одоевцева отыгрывает часть суммы. На следующий день повторяется то же самое. Сумма выигрыша растет. Но когда она готова отыграть все, Адамович резко отстраняет ее и берется играть сам. И все спускает. Мечта жить вместе улетучивается, как дым.

В Париже на рю Колонель Боннэ занимают апартаменты покинувшие Россию Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский. Они желают видеть Георгия Иванова с женой. Хозяйка наводит на гостью монокль. Гостья запоминает набеленное и нарумяненное лицо без рельефа, плоский лоб, большой нос, мутно-болотистые бесцветные глаза, узкие кривящиеся губы, крашеные волосы, большая часть которых фальшива. Для Георгия Иванова все неважно – он любит Зинаиду Николаевну, с ее мужским саркастическим умом и декадентскими манерами. Зинаида Николаевна платит ему тем же. Она называет его «идеалом поэта», «поэтом в химически чистом виде».

Георгий Иванов назначается бессменным председателем «Зеленой лампы», основанной Мережковскими во имя спасения если не мира, то России или, по крайней мере, ее филиала – русской эмиграции. Георгий Иванов – председатель формальный. Настоящий – Гиппиус. Первое заседание – 5 февраля 1927 года. Делаются доклады, обмениваются репликами, иногда острыми, как удары шпаги. Тэффи прерывает спорящих: «довольно, теперь займемся литературными делами, поговорим о романах, кто с кем разводится, кто на ком собирается жениться и кто кому с кем изменяет».

Мережковский, рассчитывавший на Нобелевскую премию, сильно раздосадован, узнав, что дали не ему, а Бунину. Несмотря на досаду, пара приглашает нобелеата к себе. Некто, не ожидавший встретить Бунина, входит со словами: «Дождались! Позор, позор! Бунину дать Нобелевскую премию!» Взгляд его падает на Бунина. Не моргнув глазом, гость продолжает: «Как я рад, Иван Алексеевич!.. от всего сердца…»

Русская эмиграция напоминает клубок змей. Неизменная близость Ирины Одоевцевой и Георгия Иванова – им двоим опора. Они живут на ежемесячную пенсию, присылаемую ее отцом. Осенью 1932 года Густав Гейнике просит дочь навестить его, поскольку он умирает. Рига пышно цветет, доживая последние дни перед гибелью, как пишет Одоевцева. Ее схватчивое перо и здесь не изменяет ей. Дамские разговоры в ее изложении: «Ах, вчера у такого-то был чудесный обед: устрицы, специально выписанные из Остенде, седло дикой козы, спаржа, пломбир, шампанское и четыре посланника!..» А у кого-то другого – лишь два посланника.

После смерти отца Ирина Одоевцева становится богатой наследницей. Нельзя избежать печали сиротства, но ведь рядом – Георгий Иванов.

Они снимают квартиру в фешенебельном районе Парижа, возле Булонского леса, заводят роскошную обстановку и лакея, покупают золото – как вложение денег.

Отчего же эти строки?

Я люблю эти снежные горы

На краю мировой пустоты.

Я люблю эти синие взоры,

Где, как свет, отражаешься ты.

Но в бессмысленной этой отчизне

Я понять ничего не могу.

Только призраки молят о жизни;

Только розы цветут на снегу…

Еще – 1930-е. Впереди – 1940-е и 1950-е. Чем дальше, тем пронзительнее эта морока в стихах Георгия Иванова.

Россия счастье. Россия свет.

А, может быть, России вовсе нет.

И над Невой закат не догорал,

И Пушкин на снегу не умирал.

И нет ни Петербурга, ни Кремля

Одни снега, снега, поля, поля…

Снега, снега, снега… А ночь долга,

И не растают никогда снега.

Снега, снега, снега… А ночь темна

И никогда не кончится она.

Россия истина. Россия прах.

А, может быть, Россия – только страх.

Георгий Иванов пристально всматривается в черты русского, бежавшего из советской России, нового хомо-советикуса, пытаясь поймать очертания новой общности:

«Материализм – и обостренное чувство иррационального. Марксизм – и своеобразный романтизм. “Сильная Россия” – и “благословим судьбу за наши страдания”. Отрицание христианства – “спасение в христианстве”… Достоевский, Достоевский, Достоевский…»

* * *

Вторая мировая война приходит во Францию.

Оставаться в Париже опасно, они перебираются в Биарриц, живут у моря, их можно отнести к местным сливкам, они попадают в газетные светские новости, она играет в бридж, устраивает приемы, он – пьет.

В его письме, за четыре года до смерти: «я бывший пьяница, от последствий чего упорно, но не особенно успешно лечусь (еда дорога, дешево только вино, но…)».

Большие беды начнутся с небольшого недоразумения. Один из приятелей опишет Георгию Адамовичу великосветский образ жизни знакомой ему пары. Георгий Адамович – на войне, письма идут долго, когда он получит письмо, немцы оккупируют Францию, и он решит, что все увеселения Ирина Одоевцева вместе с мужем устраивают для немецкого генералитета. Слух облетит российскую диаспору. От них отвернутся. Особенно обидно, что отвернется Керенский, бывавший у них с женой и всякий раз при расставании целовавший и крестивший их.

Купленное золото украдено. Немцы реквизируют дом в Огретте под Биаррицем. В парижский дом попадет бомба и разрушит его. Достаток стремительно оскудевает.

«Это была еще “позолоченная бедность”, – признается Ирина Одоевцева, – и мы себе плохо представляли, что с нами случилось, надеясь на то, что скоро все пойдет по-прежнему и даже лучше прежнего».

Некоторые основания для надежд имелись. Немцы изгнаны из Парижа, война окончена, люди празднуют победу, завтра будет лучше, чем вчера. Георгий Иванов объявлен первым поэтом эмиграции. А поскольку в СССР и поэзии нет, он просто первый русский поэт. Он по-прежнему легко пишет, он дышит стихами, хотя часто рвет написанное – чтобы не быть утомительным в самоповторах. Полоса известности наступает и для Одоевцевой. Она работает на износ, сочиняя пьесы, сценарии и романы по-французски. Следуют повышенные авансы и гонорары.

Они снимают номер в отеле «Англетер» в Латинском квартале. Один из сценариев Одоевцевой принят Голливудом. Планы – самые радужные. Но голливудский контракт так и не будет подписан.

Георгию Иванову сообщают, что Америка собирается представить его на Нобелевскую премию – «если будет благоприятствовать политическая коньюнктура». Коньюнктура не благоприятствует. Нобелевку получает французский писатель Мартен дю Гар.

Теперь они перебираются в самый дешевый отель. Окно их комнаты выходит в темный дворик, похожий на колодец. О красотах Булонского леса и Латинского квартала приходится забыть. У нее – глубокий кашель, врачи ставят диагноз: чахотка. «Только, ради Бога, не говорите Жоржу», – просит больная. Жорж целыми днями бегает по Парижу в поисках денег и еды. Ту еду, что все-таки добывает и приносит, она тайком выбрасывает. Она решила умереть, чтобы не быть ему в тягость.

Диагноз оказывается ошибкой. У нее – просто воспаление легких и малокровие от переутомления. Ее выхаживают.

Отныне их мечта – не шикарный особняк в Париже или у моря, а всего-навсего – старческий дом в Йере, на юге Франции, под Тулоном. Они прикладывают неимоверные усилия, чтобы попасть туда. И хотя по возрасту не подходят, им удается поселиться там. Сад с розовыми кустами, окружающий дом, видится им райским. Но тут выясняется, что южный климат вреден для Георгия Иванова. Он страдает повышенным давлением. И они вынуждены покинуть приют. Удается устроиться в «Русский дом» на авеню Шарля де Голля, в пригороде Монморанси, к северу от Парижа…

* * *

– Нет, вы ошибаетесь, друг дорогой.

Мы жили тогда на планете другой,

И слишком устали, и слишком мы стары

И для этого вальса, и для этой гитары.

Знаменитый романс написан на стихи Георгия Иванова.

Больше никто не мог бы упрекнуть его в слишком благополучной жизни и отсутствии страданий.

Но дело не столько во внешнем благополучии или неблагополучии. Внутренняя драма поэта, не раскладываемая по полочкам, просвечивает сквозь все написанное.

Я не знал никогда ни любви, ни участья.

Объясни – что такое хваленое счастье,

О котором поэты толкуют века?

Постараюсь, хотя это здорово трудно:

Как слепому расскажешь о цвете цветка,

Что в нем ало, что розово, что изумрудно?

Счастье – это глухая, ночная река,

По которой плывем мы, пока не утонем,

На обманчивый свет огонька, светляка…

Или вот:

У всего на земле есть синоним,

Патентованный ключ для любого замка —

Ледяное, волшебное слово: Т о с к а.

В книге «Курсив мой» Нина Берберова писала о нем: «Г. В. Иванов, который в эти годы писал свои лучшие стихи, сделав из личной судьбы (нищеты, болезней, алкоголя) нечто вроде мифа саморазрушения, где, перешагнув через наши обычные границы добра и зла, дозволенного (кем?), он далеко оставил за собой всех действительно живших “проклятых поэтов”»…

Портрет поэта кисти Берберовой: «котелок, перчатки, палка, платочек в боковом кармане, монокль, узкий галстучек, легкий запах аптеки, пробор до затылка».

Через три года в мужественно-иронической переписке с Романом Гулем, писателем и издателем, гордый и независимый щеголь Георгий Иванов попросит: «Хорошо бы какие ни есть пижамы и тряпки для Одоевцевой… Ну и лекарства, раз решили, так вышлите».

Она воротятся в «богомерзкий Йер», по словам Георгия Иванова. Там напишет он последние стихи, которые образуют «Посмертный дневник», равного которому нет в русской поэзии. Он открывается стихотворением:

Александр Сергеич, я о вас скучаю.

С вами посидеть бы, с вами б выпить чаю.

Вы бы говорили, я б, развесив уши,

Слушал бы да слушал.

Вы мне всё роднее, вы мне всё дороже.

Александр Сергеич,

Вам пришлось ведь тоже

Захлебнуться горем, злиться, презирать,

Вам пришлось ведь тоже трудно умирать.

Тяжело больной, он станет диктовать стихи, не в силах записывать. Почти все они будут обращены к той, кого любил до самой смерти.

«Я даже вспоминать не смею, какой прелестной ты была» – это стихотворение кончается строками о ветре, который:

Играл твоими волосами

И теребил твой черный бант…

– Но объясни, что стало с нами

И отчего я эмигрант?

Последнее стихотворение – реквием любви длиною в жизнь:

Поговори со мной еще немного,

Не засыпай до утренней зари.

Уже кончается моя дорога,

О, говори со мною, говори!

Пускай прелестных звуков столкновенье,

Картавый, легкий голос твой

Преобразят стихотворенье

Последнее, написанное мной.

* * *

Он умер на больничной койке, чего всегда боялся.

«Если бы меня спросили, – писала Ирина Одоевцева, – кого из встреченных в моей жизни людей я считаю самым замечательным, мне было бы трудно ответить – слишком их было много. Но я твердо знаю, что Георгий Иванов был одним из самых замечательных из них».

«Маленькая поэтесса с большим бантом» проживет 32 года без него и умрет в Ленинграде в 1990 году.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ИВАНОВ Георгий Владимирович, поэт, прозаик.

Родился в 1894 году в Ковенской губернии в небогатой дворянской семье с военными традициями. Детство провел в имении Студенки (Литва). Начальное образование получил дома. Учился во Втором кадетском корпусе, который окончил в 1910 году и сразу начал печататься в журналах «Аполлон», «Современник» и др. В 1912 году вступил в акмеистический «Цех поэтов», участвовал во всех собраниях, кружках, изданиях, выступал как литературный критик. В этом же году вышла первая книга стихов «Отплытие на остров Цитеру». Позже издаются сборники «Горница», «Памятник славы», «Вереск», «Сады», «Лампада». Осенью 1922 года Иванов уезжает за границу в командировку и больше не возвращается. Вместе с женой Ириной Одоевцевой живет сначала в Берлине, затем в Париже. В 1927 году становится бессменным председателем общества «Зеленая лампа», затеянного Мережковскими. Печатается в эмигрантских изданиях «Новый дом», «Числа», «Круг» и др. В 1928 году публикует мемуары «Петербургские зимы» в 1930 году – сборник стихов «Розы», в 1938 году – трагическую прозу «Распад атома». В 1943—1946 годах живет в Биаррице почти в нищете. В 1953 году поселяется в доме для престарелых в Йере, на юге Франции.

Умирает в Йере в 1958 году.

ОДОЕВЦЕВА Ирина (Гейнике Рада Густавовна), поэт, прозаик.

Родилась в 1895 году в Риге в семье адвоката. Получила домашнее образование, окончила гимназию. Рано начала писать стихи. Ученица Николая Гумилева. Примыкала к акмеистам. Первый сборник стихов «Двор чудес» вышел в 1922 году. В этом же году вместе с мужем Георгием Ивановым эмигрировала из России. За границей выступала как прозаик, написав романы «Ангел смерти», «Изольда», «Зеркало», «Оставь надежду навсегда», имевшие большой успех. Позднее выходили сборники стихов «Контрапункт», «Десять лет», «Златая цепь». В 1987 году после 65 лет эмиграции вернулась в Петербург. Мемуары, написанные в 1967 году – «На берегах Невы», в 1978 году – «На берегах Сены», опубликованы в Петербурге в 1988 году.

Скончалась в 1990 году в Петербурге.

ВОЛШЕБНЫЙ КРУГ

Юрий Олеша и сестры Суок

Олеша возвратился в гостиницу поздно ночью – сильно пьяным. Безрукий швейцар, с которым он приятельствовал, подхватил его и проговорил укоризненно:

– Алеша, Алеша, ну чего тебе надо?

– Мне надо счастья, привратник.

Его остроумные реплики передавали из уст в уста.

Он получал крупный гонорар в издательстве. Пришел без паспорта. И услышал от кассирши: «Я вам сегодня выдам гонорар, и завтра придет другой Олеша и снова потребует гонорар». Выпрямившись во весь свой небольшой рост, он бросил: «Напрасно, девушка, волнуетесь! Другой Олеша придет не раньше, чем через четыреста лет».

В гостинице в Одессе, высунулся из окна второго этажа. Внизу старый разносчик тащил свои газеты. Олеша крикнул: «Эй, газеты!» Снизу раздался вопрос: «Это откуда вы высовываетесь?» «Старик! Я высовываюсь из вечности», – последовал ответ.

Один из его каламбуров: «Все в этом мире относительно в ломбард».

Язык у него был золотой.

А счастья не было.

Его любовь изменит ему. И не раз.

В конце жизни, спившийся, он будет являться к ней. Ее муж, Виктор Шкловский, привычно оставляет их наедине, уходя в свой кабинет – нервничать. Минут через пять из комнаты выходит Олеша, брезгливо держа в пальцах крупную купюру. Бывшая любовь провожает его в слезах.

* * *

Он был лишен счастья.

Может быть, только в детстве…

Он жил в Одессе.

«Сегодня, 30 июля 1955 года, я начинаю писать историю моего времени.

Когда оно началось, мое время? Если я родился в 1899 году, то значит в мире происходила англо-бурская война, в России уже был основан Художествен-ный театр, в расцвете славы был Чехов, на престоле сидел недавно короновавшийся Николай 2-ой…

Очевидно, еще не знали о мине, которой можно взорвать броненосец, не приближаясь к нему и неожиданно. Мина эта стала известна позже – в русско-японскую войну. Тогда же стал известен пулемет…

Могу сказать, что великая техника возникла на моих глазах.

Именно так: ее еще не было в мире, когда я был мальчиком… Были окна, за которыми не чернели провода, не горели электрические фонари, окна совсем не похожие на те, в какие мы смотрим теперь: за ними была видна булыжная мостовая, проезжал извозчик, шел чиновник в фуражке и со сложенным зонтиком под мышкой, силуэтами вырисовывались крыши на фоне заката, и если что-либо представлялось глазу нового, невиданного, то это была водосточная труба, сделанная из цинка…»

В детстве, по его собственному признанию, он жил как бы в Европе. Он был европейцем, семья, гимназия – Россией.

«…Я иду по коврику к креслу и зеркалу, возле которых меня ждет парикмахер, весь в белом, как вафля.

– Подстригите наследника!

…Чего наследник? Я был один, один в мире. Я и сейчас один».

Он слышал выстрелы «Потемкина». Их было два, из мощных морских девятидюймовок. Один снаряд попал в угол дома на Нежинской, другой – мальчик не запомнил куда.

Футбол только начинался, им была увлечена вся ребятня.

«Затем – Макс Линдер. Трудно вам передать, как был знаменит Макс Линдер! Духи, папиросы, галсту-ки, ботики, покрой, прически, манеры назывались его именем.

– Макс Линдер! – слышалось на улице. – Макс Линдер!

Это был маленький, изящный, вертлявый молодой человек, хорошенький, черноглазый, с тоненькими усиками, которого мы всегда видели одетым с иголочки. Цилиндр Макса Линдера!..

Его ждали в кафе, и вот он прибыл… Это происходит вечером, в эпоху, когда еще не применяются прожектора для уличных целей, когда электричество еще не слишком ярко…

Он покончил с собой одновременно со своей молодой женой.

Чаплин называет его учителем».

Наиболее красноречивая из записей следующая:

«Я родился в семье бедного чиновника, который к тому же был картежником…

Клуб – одно из главных слов моего детства.

– Папа в клубе.

Общее мнение, что папе нельзя пить, – на него это дурно действует. И верно, я помню случай, когда папа ставит меня на подоконник и целится в меня из револьвера. Он пьян, мама умоляет его прекратить “это”, падает перед ним на колени…

Считается, что в трезвом виде папа обаятельнейший, милейший, прелестный человек, но стоит ему выпить – и он превращается в зверя».

* * *

Сам Юрий Карлович Олеша не зверел. Но его тяжелый алкоголизм – наследственный недуг.

* * *

У акцизного чиновника, обедневшего дворянина, имелся родовой герб: олень с золотой короной, надетой на шею.

Олеша не раз повторял, что шляхтич.

«Нищий круль», – говорил о нем Валентин Катаев, друг.

Мать он помнил неотчетливо. Она рисовала, ее называли Рафаэлем.

«Передо мною ее фотография тех времен. Она в берете, с блестящими серыми глазами – молодая, чем-то только что обиженная, плакавшая и вот уже развеселившаяся женщина. Ее звали Ольга».

Ольга – так же будут звать его жену.

Жизнь, думал он, это вечное лето.

* * *

В том же городе, в доме Вацмана на Новосельской улице, проживает австрийский эмигрант Густав Суок. Для удобства он числится турецкоподанным. Точно, как впоследствии папа Остапа Бендера.

Совпадение неслучайно. Жизнь в знаменитом городе тесно переплетена с будущей знаменитой литературой. Потому что будущие знаменитые писатели – Катаев, Бабель, Багрицкий, Ильф, Олеша – по совпадению все живут в Одессе.

Суок – то же совпадение. Сказка «Три толстяка».

Я всю жизнь к тебе спешила,

Столько спутала дорог!..

Не забудь сестрички милой

Имя нежное – Суок!..

Суок звали одну из самых обаятельных героинь русской детской классики.

У Густава Суока и его жены Софьи – три дочери. Лидия, Ольга, Серафима.

Лидия старшая, Серафима младшая.

Одесса 20-х годов переполнена гениями: спортсменами, авиаторами, гонщиками, артистами, поэтами. Олеша среди них первый, любимец публики. Особым успехом пользуется у гимназисток.

Они собираются в чужой квартире, оставленной хозяевами: те же Валентин Катаев, Исаак Бабель, Эдуард Дзюбин, взявший себе звучный псевдоним Багрицкий, Илья Ильф, Семен Кирсанов, Лев Славин, Юрий Олеша…

Их литературное объединение именуется «Коллектив поэтов».

По временам перемещаются в кафе «Меблированный остров», сокращенно «Мебос». Иногда выступают в Летнем театре.

В Летнем театре 20-летний Юрий Олеша знакомится с 16-летней Серафимой Суок.

Сима очаровательна. Легкая, смешливая, светящаяся.

«…Девушка, которую я любил, вся в лунным свете (о, можно было отдельно взять в руки волос ее локона и отдельно легший на него луч!)…»

Катаев напишет:

«Не связанные друг с другом никакими обязательствами, нищие, молодые, нередко голодные, веселые, нежные, они способны были вдруг поцеловаться среди бела дня прямо на улице, среди революционных плакатов и списков расстрелянных».

Вскоре они стали жить вместе как муж и жена.

Олеша звал ее Дружочек.

«Ты ведь мой, Дружочек, да?» – то и дело спрашивал он.

Она заливисто смеялась в ответ.

* * *

Жить было трудно.

Уже довольно известные писатели, Олеша и Катаев, ходили босиком по улицам города Харькова, куда переехали вместе, залезали в долги, писали эпиграммы и стихи-тосты для чужих торжеств за гроши, гроши шли на хлеб, молоко и папиросы.

Жить было легко.

Голодные писатели были весельчаки и придумщики.

Как-то на литературном вечере у них возник авантюрный замысел.

На Симу положил глаз знакомый бухгалтер по прозвищу Мак, владелец тьмы продуктовых карточек. Друзья, заметив интерес Мака, подсылают предмет интереса к нему. Так, будто она свободная девушка. Обольстительница направляется к Маку с вопросом, как тому понравилось чтение стихов. Мак смущен и обрадован. Обильная вкусная еда становится наградой друзьям.

Но пока они с азартом предаются поеданию колбасы и семги, бухгалтер делает Симе предложение. Сима – соглашается. В то время на регистрацию брака уходил день. На развод – час. Серафима Густавовна Суок ставит всех в известность, что выходит замуж за бухгалтера и переезжает к нему.

Что было с потрясенным Олешей – трудно передать.

Катаев взялся вернуть девушку на место.

Из описания Катаева:

«Дверь открыл сам Мак… Вид у меня был устрашающий: офицерский френч времен Керенского, холщовые штаны, деревянные сандалии на босу ногу, в зубах трубка, дымящая махоркой, а на бритой голове красная турецкая феска с черной кистью, полученная мною по ордеру вместо шапки на городском вещевом складе…»

Катаев обращается к Дружочку: «Я пришел за тобой. Нечего тебе здесь прохлаждаться. Ключик тебя ждет внизу».

Дружочек уходила от Олеши в одном-единственном платье. Теперь она обременена вещами и продуктами. От бухгалтера. Бухгалтеру мило бросает: «Ты меня извини, дорогой. Мне очень перед тобой неловко, но ты сам понимаешь, наша любовь была ошибкой. Я люблю Ключика и должна к нему вернуться».

И опять они целовались на улицах, и опять Ключик-Олеша, влюбленный, спрашивал ее. «Ты ведь мой, Дружок, мой?..»

Она еще была его, но в город уже вошли красные. Вместе с ними вошел хромой, бритый наголо человек с отрубленной левой рукой – поэт Владимир Нарбут.

Он сделается следующим мужем изменчивой Симы Суок.

* * *

«Моя сестра Ванда умерла в девятнадцатом году от тифа. Она заразилась от меня. Я выздоровел, она умерла, ей было двадцать три года. Это произошло во время деникинщины в Одессе, зимой. На похоронах я не был, потому что не выходил еще из дому после болезни, и не знаю, в каком месте кладбища ее похоронили… Я ни разу не побывал на могиле. Она умерла, заразившись от меня, а я ни разу не пришел на ее могилу…»

И еще запись:

«Я видел, как умерла моя сестра – самый момент смерти. Лицо откинулось на подушке и мгновенно стало темнее, как если бы кто-то положил на него ладонь.

Она ныла перед смертью, в ночь, и нам казалось, что она поет. Еще раньше она спросила нас, принесли ли гроб…

Потом она лежала в желтом, блестящем, как может блестеть паркет, гробу, протягиваясь ногами ко мне, головой от окна, со сложенными под грудью руками – маленьким изделием из воска, пронизанного солнцем, как бы курящимся от солнечного луча, застрявшего в этом маленьком кораблике двух сплетенных уже не ею, а вмешавшимися людьми рук…

Потом гроб несли в дверь, на площадку, по лестнице и так далее… Ко мне, как помнится, пришел Эдуард Багрицкий, и был полуморозный день с розовыми окнами… И мы читали стихи.

Дело было лунной ночью, я помню. В ту эпоху, между прочим, как-то заметней было, что ночь именно лунная…»

* * *

Сестру он любил.

Но уже была Сима, и Симу он любил больше всего на свете.

Гордые поляки, отец с матерью, решили покинуть страну, где одни (красные) убивали других (белых) и наоборот, тиф косил людей и люди были никому не нужны.

Оформляли документы, звали с собой сына.

Он ехать в Польшу отказался.

Его держал русский язык.

Держало литературное окружение.

Держала Сима.

«Мы попрощались, поезд уходил на Шепетовку, папа выбежал из вагона, чтобы еще раз обнять меня… Они уехали, потом я, плача, пересекал вокзальную площадь. Так окончилось мое прошлое. Мне было двадцать два года, я плакал, я был молодой, без денег, без профессии – я остался один, совершенно один в стране, проклятой моим отцом…»

* * *

В 1921 году друзья двинулись в Москву.

Разведчиком отправили Катаева. Москва ему понравилась. В ожидании остальных он заводит новые знакомства, в том числе в газете «Гудок» – будущем пристанище всех талантливых одесситов.

В один прекрасный день в телефоне раздается ликующий голос Симы:

– Алло! Я тоже в Москве!

– А где Юра?

– Остался в Харькове.

– Как?! Ты приехала одна?

– Не совсем.

Человек, с которым Сима Суок приехала, хром, брит наголо, левая рука отрублена.

– От-то, от-то рад, – сказал этот странный человек, странно заикаясь, – вы меня помните?

Катаев помнил.

Владимир Нарбут, по кличке Колченогий. Потомственный черниговский дворянин; анархист-эсер, приговоренный к расстрелу, спасенный красной конницей, после чего примкнул к красным; основатель нового литературного течения «акмеизм» – вместе с Ахматовой, Гумилевым и Мандельштамом.

Современники свидетельствуют, что публичные чтения Нарбута напоминали сеансы черной магии:

«Песья звезда, миллиарды лет мед собирающая в свой улей…»

Тираж его книги «Аллилуйя» сожгли по распоряжению Святейшего Синода.

Многие считали, что с него списан булгаковский Воланд.

Через несколько дней Катаев встречает в Москве Олешу.

Олеша спокоен, но выглядит постаревшим.

Несколько вечеров кряду он стоит под окнами квартиры, где поселилась его Суок, глядя, как тени передвигаются за занавесками. Однажды не выдерживает и зовет: «Дружок!»

Она подходит к окну и – опускает тяжелую штору.

«Я могу поручиться, что в этот миг она побледнела», – рассказывал Олеша Катаеву.

Олеша высчитал, когда она дома одна, – и она не устояла перед его любовью.

И вот они уже вдвоем на квартире у Катаева, где живет Олеша.

И опять он, влюбленный, спрашивает, с сияющей улыбкой: «Ты ведь мой, Дружок, мой?»

Она сияет в ответ, гладит, целует его, щебечет, как соскучилась.

Поздним вечером раздается стук в окно – Катаев снимал квартиру на первом этаже. Ее обитатели замирают. Ощущение, что постучалась сама смерть.

Стучавшему не открывают.

Стук повторяется.

Выходит Катаев.

Во дворе – Нарбут. Он просит передать Серафиме Густавовне, что если она сейчас же не покинет Юрия Карловича, он застрелится тут же, во дворе.

И она ушла. На этот раз навсегда. На столе осталась одна ее перчатка.

Жизнь потеряла для Олеши смысл.

* * *

А через год Олеша взял в жены среднюю сестру, Ольгу Суок, с ее сыном от первого брака.

Ольге посвящены «Три толстяка». Хотя для близких было очевидно, кто владел сердцем автора. Все известно было и Ольге. В одном из писем ей Олеша напишет:

«Не обижай Симу. Я ее очень люблю. “Вы две половинки моей души”».

Последняя фраза – самоцитата из пьесы «Список благодеяний».

Своим появлением сказка «Три толстяка» обязана случаю.

Катаев получил в подарок от знакомого художника куклу, похожую на двухлетнего ребенка. Молодые люди разыгрывали прохожих, сажая якобы ребенка на подоконник, а когда прохожие приближались, якобы ребенок якобы падал. Следовали испуганные крики, паника.

Отсюда возник замысел о красивой бездушной кукле наследника Тутти и ее двойнике – девочке Суок с горячим и любящим сердцем.

Между прочим, имя канатоходца, верного друга девочки, Тибул – наоборот читается: Любит.

Олеша работал в той же газете «Гудок», писал в ней под псевдонимом Зубило и с некоторых пор обитал в комнатенке при типографии.

«Веселые были времена! Рядом с моей койкой был огромный рулон бумаги. Я открывал по большому листу и писал карандашом “Три толстяка”. Вот в каких условиях иногда создаются шедевры…»

Тема двойничества, тема драматических несовпадений – главная тема Олеши.

Человека, все время попадавшего не туда и получавшего не то.

Главная любовь его жизни его покинула.

Он женился не на той из трех сестер, которую любил.

Он посвятил свою сказку Ольге, хотя писал ее про Симу.

Прообраз Суок, реальная золотоволосая девочка-циркачка из его детства, и вовсе оказалась другим существом…

«Я влюбился в девочку-акробатку. Если бы не разлетались ее волосы, то, может быть, и не влюбился бы. Если бы не разлетались волосы, и если бы белые замшевые башмаки так не выделялись, то на песке, то в воздухе, то в круге сальто… Никто не знал, что я влюблен в девочку-акробатку, тем не менее мне становилось стыдно, когда она выбегала на арену… Я, возможно, и сам не знал, что я влюблен…

Однажды шел снег, стоял цирк, и я направился в эту магическую сторону…

Цирк всегда виднелся сквозь падающий снег… И я шел сквозь падающий снег, поражаясь снежинкам… Там было кафе, в здании цирка, где собирались артисты. Из кафе вышло трое молодых людей, в которых я узнал акробатов, работавших с девочкой.

Один из них сплюнул, с некрасивым лицом и в кепке; невысокого роста, какой-то жалкий на вид, с широким ртом молодой человек. Он сплюнул, как плюют самоуверенные, но содержащиеся в загоне молодые люди – длинным плевком со звуком сквозь зубы…

И вдруг я узнал в третьем ее.

Этот третий, неприятный, длинно и со звуком сплюнувший, был – она. Его переодевали девочкой, разлетающиеся волосы был, следовательно, парик…

Однако я до сих пор влюблен в девочку-акробатку, и до сих пор, когда вижу в воспоминании разлетающиеся волосы, меня охватывает некий стыд…»

* * *

Из детства и реальный Гаспар Арнери.

«Был такой доктор. Звали его Гаспар Арнери. Наивный человек, ярмарочный гуляка, недоучившийся студент могли бы тоже принять его за волшебника. В самом деле, этот доктор делал такие удивительные вещи, что они действительно походили на чудеса…»

Вот наукой неизвестной,

Раздувая в тиглях жар,

Воскресил меня чудесно

Добрый доктор наш Гаспар.

Посмотри: я улыбнулась.

Слышишь ли: вздохнула я…

Так опять ко мне вернулась

Жизнь веселая моя.

Я всю жизнь к тебе спешила,

Столько спутала дорог!..

Не забудь сестрички милой

Имя нежное – Суок!..

* * *

Мне иногда хочется сказать, что желтая арена цирка это и есть дно моей жизни. Именно так – дно жизни, потому что, глядя в прошлое, в глубину, я наиболее отчетливо вижу этот желтый круг с рассыпавшимися по нему фигурками людей и животных в алом бархате, в перьях и наиболее отчетливо слышу стреляющий звук бича, о котором мне приятно знать, что он назы-вается шамберьер…

…В те детские, вернее, уже отроческие годы, никаких предвестий о том, что я буду писателем, я в себе не слышал. Мне хотелось стать циркачом, и именно прыгуном. Уметь делать сальто-мортале было предметом моих мечтаний…

Я, между прочим, и теперь иногда сообщаю знакомым, что в детстве умел делать сальто-мортале.

Мне верят, и я, вообще не любящий врать, рассказываю даже подробности».

Он закончит «Три толстяка» в 1924 году, к нему придет популярность, его станут узнавать на улицах.

Рассеянный ротозей, внимательный наблюдатель, веселый сочинитель и – запойный алкоголик, трагический ипохондрик. Писатель, узнавший вкус славы, и – неудовлетворенная, тщательно скрывающая чувство зависти личность.

Он сочинит роман «Зависть», зная эту категорию изнутри.

Мейерхольду, восхищенному романом, когда они познакомились, он скажет:

«Так вы думали, что “Зависть” – это начало? Это – конец».

Тема двойничества в разных очертаниях.

Кстати, «Зависть» насчитывала 300 начал. Олеша остановился на 301-м: «А по утрам он пел в клозете».

* * *

«Я очень органический писатель. Сажусь писать – ничего нет. Абсолютно ничего! Потом расшевеливается что-то неизвестно где, в самой глубине мозга – совершенно неведомыми и не поддающимися никакому прочувствованию путями выходит из физиологии моей знание о том, что мне нужно и что мне хочется написать».

И главное:

«Я твердо знаю о себе, что у меня есть дар называть вещи по-иному».

* * *

Ему 31 год. Он записывает в дневнике:

«Все время кажется мне, что взрослость где-то там, что она еще наступит… Взрослость в том смысле, как понималось это в буржуазном воспитании, – означала утверждение в обществе и большей частью – через овладение собственностью. У нас уничтожили собственность. Что такое теперь – положение в обществе? В каком обществе? Из каких элементов слагается современное общество?

Вряд ли кто-нибудь из тридцатилетних чувствует себя взрослым».

Он видит в парикмахерской человека, каким ему хотелось бы быть. Лицо солдата, здоровый, губы как у Маяковского. Лицо, которое кажется Олеше интернационально мужским, лицом пилота – такой тип мужественности.

А вот автопортрет:

«Я росту маленького; туловище, впрочем, годилось бы для человека большого, но коротки ноги, – поэтому я нескладен, смешон; у меня широкие плечи, низкая шея, я толст. Никогда не предполагал, что буду толстым, лет с двадцати пять начал толстеть. И теперь, когда мне тридцать, я маленький толстячок, набрякший, с ощущением ошейника под затылком и подбородком, с гудением в ушах, с глазами, которые краснеют после сна и после того, как я нагибаюсь, и от холода… У меня мясистый, сравнительно приличной формы нос, узкие губы, выдающийся подбородок, глаза сидят глубоко, очень глубоко, как-то смертно. Лицо мое рассчитано на великую биографию…»

Все-таки лицо «рассчитано на великую биографию»…

Но ему не нравится в себе гораздо больше, чем просто внешность.

«Я русский интеллигент. В России изобретена эта кличка. В мире есть врачи, инженеры, писатели, политические деятели. У нас есть специальность – интеллигент. Это тот, который сомневается, страдает, раздваивается, берет на себя вину, раскаивается и знает в точности, что такое подвиг, совесть и т. п. Моя мечта – перестать быть интеллигентом…»

Это тем более драматическая коллизия, если вспомнить разразившуюся внезапно, как летняя гроза, опальную, диссидентскую книгу Аркадия Белинкова «Гибель и сдача советского интеллигента. Юрий Олеша». Счет, который честный и талантливый писатель Аркадий Белинков предъявит не какому-нибудь литературному подонку, которых пруд пруди в СССР, а талантливому и честному писателю Юрию Олеше!..

С горьким и сильным чувством за Олешу вступился еще один честный и талантливый писатель Борис Ямпольский:

«Есть на свете люди – литературоведы, – которые пытаются выдать сейчас Олешу чуть ли не за эталон приспособленчества. Какая ужасная слепота и несправедливость… Он был высечен из цельного благородного камня, в нем не было ни капли, ни одного капилляра подлизы, карьериста, ему доступны были волшебные видения…»

Счет Белинкова – счет оставшемуся живым и даже как будто не гонимому человеку среди тех, кто погиб, включая самых близких.

Из самых близких – режиссер Всеволод Мейерхольд и его жена актриса Зинаида Райх.

Мейерхольд ставил пьесу Олеши «Список благодеяний».

«Мейерхольд говорил: гениальная! Приятно верить… А может быть, пьеса моя средняя, обыкновенная пьеска – и больше ничего.

Нет, в глубине души я уверен: пьесу я написал замечательную…»

Среди записей Олеши вот эта, трагическая:

«Я отлично помню, как на другой день после премьеры с перегаром в голове стоял я в сумеречный день…

Вскоре Райх убили. Говорят, что ей выкололи глаза… Прекрасные черные глаза Зинаиды Райх – смотревшие, при всем ее демонизме, все же послушным старательным взглядом девочки…

Я помню ее всю в белизне – голых плеч, какого-то итерпуфа, пудры – перед зеркалом в ее уборной, в театре – пока пели звонки под потолком и красная лампочка, мигая, звала ее идти на сцену.

Они меня любили, Мейерхольды.

Я бежал от их слишком назойливой любви…

Она умерла, привезенная скорой помощью в больницу, от утраты крови. Похоронили ее, так сказать, в полицейском порядке, но одевала ее для гроба балерина Гельцер…»

Перед гибелью Мейерхольды прощались с Олешей в сновидении. Подошли к какому-то окну с улицы, и, остановившись перед темным, но прозрачным окном, поклонились.

* * *

В годы сталинских репрессий были уничтожены многие вокруг Олеши: помимо Мейерхольдов – Бабель, Нарбут, Святополк-Мирский, Стенич…

Аркадий Белинков упрекает Олешу в том, что ему-то ничего особого не грозило, а он прогибался перед властью заранее.

В частности, не нравится Белинкову путаная, сбивчивая речь Олеши в 1934 году на Первом съезде писателей о том, что чувствует себя нищим, утратившим все и не знающим, как жить.

Возможно, Белинкову были неизвестны документы, которые увидели свет позднее.

Показания друга Олеши, переводчика Валентина Стенича, в застенках НКВД об антисоветской группе, которая якобы сложилась вокруг него и Олеши в 1933—1935 годах: Олеша (цитата) «допустил враждебный выпад против Сталина, заявив, что он является основным виновником создавшегося положения в стране, при котором губится всякое развитие человеческой личности»; что (цитата) «всегда в беседах подчеркивал свое стремление лично совершить террористический акт… Например, зимой 1936 года, когда мы проходили мимо здания ЦК ВКП(б), Олеша сделал злобный клеветнический выпад против Сталина, заявив: “А я все-таки убью Сталина”».

Почему Олеша не попал в жернова репрессивной машины – Бог весть. Сталинская машина иногда давала сбои.

Между тем, наш герой уже в первой трети ХХ века отлично сознает то, что для многих остается неясным и в ХХI веке.

«Я хочу написать пьесу, в которой было бы изображено современное общество… Темой одного из героев этой пьесы должно быть следующее положение: “Нельзя строить государство, одновременно разрушая общество”».

Олеша отлично понимает убогость соцреализма —метода, каким партия велела писать всем советским писателям.

Знаменитая его фраза о писательнице Анне Караваевой:

«Когда Гофман пишет “вошел черт” – это реализм. Когда Караваева пишет: “Липочка вступила в колхоз” – это фантастика».

* * *

Сестры Суок оказались женами трех литераторов: Багрицкого, Олеши и Нарбута.

Уже когда их мужей не будет на свете, три сестры придут в поликлинику Литфонда переоформлять какие-то бумаги. Девушка-регистратор воскликнет: «И у вас у всех такие мужья! Какое счастье!» Серафима и Лидия промолчат. Третья, Ольга, коротко скажет: «Трудное счастье».

Эдуард Багрицкий умер от астмы зимой 1934 года. Ему было 39 лет.

Владимир Нарбут арестован осенью 1936 года и сгинул в сталинских лагерях.

Вдова Багрицкого Лидия пыталась заступиться за Нарбута как за родственника перед комиссарами НКВД. Результатом – тюрьма летом 1937 года и ссылка в глухую казахстанскую степь. Она вышла из ГУЛАГа через 17 лет.

Серафима, оставшись вдовой, стала женой Виктора Шкловского, у которого начинала литературным секретарем, разведя его с предыдущей женой. Она была бездетна.

Единственный сын Ольги покончил с собой в 17 лет, выбросившись из окна. С Олешей у Ольги детей не было.

20-летним в начале 1942 года на Волховском фронте погиб сын Лидии Всеволод Багрицкий. Его шутливой «невестой» в детстве была Елена Георгиевна Боннэр.

Чудом избежавший репрессий и умерший своей смертью в 60 лет, Олеша был неизлечимо болен алкоголизмом. Начиная с 1936 года его имя было под запретом.

Двадцать лет молчания.

Двадцать лет неупоминания.

Двадцать лет невозможности издания книг.

* * *

«Я не знаю, где я родился. Я нигде не родился. Я вообще не родился. Я не я. Я не не. Не я не. Не, не, не. Я не родился в таком-то году. Не в году. В году не. Годунов. Я не Годунов».

В нелепых, пронзающих строчках – не просто глубокий невроз личности. В них – «невроз эпохи», по слову самого Олеши.

«Знаете ли вы, что такое террор? Это гораздо интереснее, чем украинская ночь. Террор – это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. Потом этот нос висит в воздухе, освещенный прожекторами, а бывает также, что этот нос называется Днем поэзии…»

Когда-то он писал:

«Я писатель и журналист. Я зарабатываю много и имею возможность много пить и спать. Я могу каждый день пировать. И я каждый день пирую. Пируют мои друзья, писатели. Сидим за столом, пируем, беседуем, острим, хохочем. По какому поводу? Без всякого повода. Никакого праздника нет, ни внутри, ни снаружи, – а мы пируем».

Теперь – иное:

«Если в день похорон матери Маяковского, когда прошло около двадцати пяти лет, как я играл с Маяковским в карты, пил с ним вино, разговаривал о жизни и о литературе, то есть уже само собой, был в славе и пользовался хорошим отношением такого выдающегося человека, как Маяковский, если, повторяю, в день смерти его матери не могу пойти на панихиду из боязни обратить на себя внимание именно по поводу оборванной на мне одежды, то значит, уже в самом моем характере заложена эта оборванная одежда, это нищенство, другими словами, я сумасшедший…

Был момент, когда я спохватился, дал себе слово прекратить это. Помню, я встретил некоего театрального деятеля, у которого попросил десятку (мне в ту пору ничего не стоило обратиться с подобной просьбой к знакомому – разумеется, я просил деньги в долг)…»

И такая запись: «На днях бросил курить. Однако мертвецки пью. Посмотрим, чем кончится это. Выберусь ли? Плохо дело».

Он лежит в Соловьевской больнице, лечится от алкоголизма. Безнадежно.

Он живет с Ольгой в маленькой проходной комнате в двухкомнатном отсеке коммунальной квартиры. Пьет, пишет свои дневники, ставит пластинки.

«Прослушиваю все время Девятую Бетховена…»

Борис Ямпольский живописует его будни:

«А домой идти страшно и не нужно. Получена повестка в суд, какая-то киностудия требует возвращения аванса за сценарий, о котором он забыл даже думать. Принесли счет за телеграмму, которую он кому-то посылал, неизвестно зачем и почему. Для чего-то вызывают к участковому. И почему-то вдруг заинтересовался им оргсекретарь. Есть еще открытка от районного психиатра…

Никто не звал его на балы поэзии, на всякие литературные акафисты, обедни, серебряные и золотые свадьбы… И не было его никогда ни в одном (открытом, официальном иди закрытом, секретном) списке – ни на распределение орденов и изданий, ни на получение галош…»

Когда его, наконец, издали в конце 50-х, с ним приключилась такая история.

Случайно он увидел свою книжку в целлофановой сумке одной девушки. Он двинулся за этой девушкой. Ему остро захотелось узнать, кто его читательница.

Девушка села в троллейбус, он тоже.

Девушка вышла, он тоже вышел.

Она зашла в парадное и бегом поднялась по лестнице своего дома, он за ней, задыхаясь. Она открыла ключом дверь квартиры, обернулась и сказала: пошел вон, старый идиот!..

Он делается завсегдатаем кафе «Националь», «князем „Националя“, по его выражению. Сидит всегда за угловым столиком, вдали от оркестра, у окна-витрины с видом на Кремль. Туда заходят Михаил Светлов и Семен Кирсанов, забегают начинающий Андрей Тарковский и уже прославленный Евгений Евтушенко.

Олеша курит свой «Казбек», делает записи на клочках бумаги, салфетках, папиросных коробках. Они составят страницы прославленной книги «Ни дня без строчки».

Борис Ямпольский отзовется о ней:

«Все замечают поэзию книги, ее светоносность, наслаждаются, пьют из чистого источника. Но почему-то никто не отметил ее ужас, безысходность, разлитый в ней страх перед вдруг наступающей исчерпанностью».

Катаев утверждал, что Олеша хотел назвать книгу по-другому: «Прощание с жизнью».

Официантка Муся поит Олешу в кредит. Выдумщик Олеша представляет дело так, словно это последняя его муза. Пристальные взгляды, полутайные касания рук. Простодушная Муся верит необыкновенному клиенту. Как-то раз, когда Ольги Густавовны не было в Москве, раздается звонок в дверь. Юрий Карлович идет открывать. На пороге стоит его «муза». В испуге он защелкнул замок, оставив бедную официантку на лестничной клетке.

А вот еще одна из выдумок этого времени – ее вспоминает Борис Ямпольский:

«Весь мир ликвидирован и от всей цивилизации осталось только одно маленькое королевство в юго-западном краю Африки, и там королем – мальчик. Он ходит на руках вверх ногами и вниз головой и требует того же от всех своих подданных, и подданные, у которых склероз, гипертония, сотрясение мозга, стенокардия, все без возражения ходят вниз головой, получая инфаркты и инсульты и все-таки сумасшедше повторяя в один голос: „О как мудро! Только так и надо ходить!“

* * *

О женщинах его жизни совсем мало дневниковых записей. Почти ничего. Целомудрие наложило печать на его уста. Эти записи можно пересчитать по пальцам одной руки.

«В коридоре висит телефон. Я лежу и жду. Каждое утро. Должна позвонить. И не позвонит… Я болен… Не звонит. В два часа дня я подхожу к телефону и вызываю ее. И происходит разговор…»

«Вчера там же, в Доме Герцена, где пальцы и лампионы и оркестр играет, видел Нину Ли, кинематографическую актрису. Я думаю, что влюблюсь в нее, в ясность лба, в несколько по-детски сонное лицо…»

«Есть в мире некий гений, который, вселяясь то в одну, то в другую женщину, принимает примерно одну и ту же наружность, чтобы звать именно меня…»

«Она была женщина, Ренуар, сновиденье, она была “завтра”, она была “наверное”, она была “сейчас” и “сейчас, сейчас, подожди”, сейчас…»

«И от сестры и до сестры замкнулась жизнь волшебным кругом».

* * *

В Донском крематории под звуки «Лакримозы», исполняемой ансамблем слепцов, Олеша подошел к гробу своего товарища, Исаака Меламеда, и сунул ему записку под цветы. В записке было: «Исаак, срочно сообщи, как там!»

Когда хоронили Олешу, в петлицу ему вдели маленькую алую розу.

Ему бы это понравилось.

А может, он сам попросил.

Давно он сказал: «Когда я умру, обо мне в некрологе будет написано: известный русский писатель. Известный – это не талантливый или выдающийся, известным можно быть случайно, но что есть, то есть».

Он угадал. Так и было написано.

Серафима Густавовна Суок похоронена рядом со Шкловским на Новодевичьем.

Там же похоронена Лидия Густавовна Суок-Багрицкая.

И там же – Ольга Густавовна Суок-Олеша. Рядом с мужем и неподалеку от Багрицких.

Последняя запись в его дневнике: «Подумать только, среди какого мира живешь, и кто ты сам! А я ведь думал, что самое важное, это не ставить локти на стол!..»

«И от сестры и до сестры замкнулась жизнь волшебным кругом».

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ОЛЕША Юрий Карлович, писатель.

Родился в 1899 году в семье акцизного чиновника, поляка по происхождению.

Учился в Одесской гимназии. Там же начал писать стихи.

В 1921 году очутился в Москве. Работал в газете «Гудок».

Был женат на Ольге Суок.

Автор сказки «Три толстяка», романа «Зависть», пьесы «Список благодеяний», записок «Ни дня без строчки».

Скончался в 1960 году. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

КОРРИДА

Пабло Пикассо и Ольга Хохлова

Маленькая Марина плакала от жалости при виде лошадей, которым предстояло погибнуть от столкновения с быком на арене.

«Почему ты плачешь о судьбе этих лошадей? – спрашивал внучку Пикассо. – Они старые и годятся только для бойни». И сыну Полю, отцу Марины, он же Пауло, говорил: «Ничтожество даже смерти неинтересно… На арене важна только смерть быка».

Между тем, была пора, когда и для него казалась важной смерть лошади. Он писал умирающую белую лошадь в 1923 году. Тема не отпускала. Он возвращался к ней опять и опять.

Тогда он был с Ольгой.

Спустя двадцать с лишним лет он произносит в адрес Ольги то же слово, что в адрес дохлой лошади: ничтожество. «Она – полное ничтожество».

Американская, культовая для тех времен писательница Гертруда Стайн, его близкая приятельница, сделала вывод: «Если он и был чудовищем, то нам ничего не остается, как принять его таким, каков он есть… Он поставил на то, чтобы проникнуть в тайны бытия… и он добился в этом успеха… Однако он делал это с полнейшим пренебрежением к тем тонкостям, которые называются человеческой ответственностью».

* * *

Франция после второй мировой войны. Замок Буажелу. Сюда приезжают двое: Пабло Пикассо и Франсуаза Жило. Возлюбленная Пабло. Фактически жена. Формально жениться он не имеет права, поскольку женат на Ольге. С Ольгой они не живут больше десяти лет. Но он не может развестись с ней. В частности, потому, что это означало бы отдать ей половину картин. Так следовало из заключенного между ними брачного контракта. А это выше его сил.

Зато он подарил Ольге замок. Ольга бывает в нем крайне редко. Теперь он показывает его Франсуазе.

Из книги Франсуазы Жило «Моя жизнь с Пикассо»: «Наверху царила зловещая атмосфера. Там были длинные анфилады комнат, пустых, если не считать нескольких сундуков. Пабло открыл их. Там лежали балетные костюмы Ольги… У меня возникло ощущение, что если я загляну в чулан, обнаружу там с полдюжины повешенных жен. От пыли, ветхости и запустения у меня мороз шел по коже».

Мороз по коже. Пыль, покрывающая прошлое. Скелеты в шкафу.

Замок Синей Бороды.

* * *

Рим, вечный город вечной любви, свел их весной 1917 года, Пабло и Ольгу.

Он – уже известный 36-летний художник, живущий в Париже. Она – младше на 10 лет, балерина, гастролирующая по миру с «Русским балетом» Сергея Дягилева.

Он родился в испанском городе Малага 25 октября 1881 года в 23 часа 15 минут – мертвым. Не дышал. Дядя дон Сальвадор курил сигару и в тревоге склонился над ним. Дальше говорит сам герой: «Он выдохнул дым прямо мне в лицо, я скривился и заорал». Не то, чтобы младенец помнил – родные рассказывали. Хотя от этого младенца можно было ждать всего.

Ему дали имя Пабло Диего Хосе Франсиско де Пауле Хуан Непомусено Мариа де лос Ромедиос Киприано де ла Сантиссима Тринидад.

Поэт Макс Жакоб описывает его внешность, правда, до встречи с Ольгой: «Он был очень красив – лицо цвета слоновой кости, совсем без морщинок, на лице этом блестели глаза, они были у него тогда гораздо больше, чем сегодня, а волосы – цвета воронова крыла».

О красоте Ольги говорят портреты кисти Пикассо 20-х годов: «Ольга читающая», «Ольга читает, сидя в кресле», «Ольга, читающая в кресле», «Ольга в шляпе с пером», «Ольга в мантилье», «Ольга задумчивая», «Портрет Ольги», «Ольга в меховом воротнике».

Когда-то один из друзей, глядя на его кубистические портреты, спросил со всей грубостью, на какую был способен: «А что бы ты сказал, если бы твои родители пришли встречать тебя на вокзал в Барселоне, и у них были бы такие морды!»

Ольгу художник пишет, скорее, в духе Энгра, нежели Пикассо.

Любовь движет его кистью. Любовь и всепоглощающая нежность.

Что о ней будут нести потом!.. Что и не столь хороша. Что и балерина так себе. Что ограниченна. Что совратила художника с пути богемы на путь буржуазности. Что хотела направлять его, отвергая абстракции в пользу реализма. Что слишком бурно ревновала…

Не с подачи ли самого Пикассо будет тот счет, что ей предъявят?

Одна из армии любовниц Пикассо заметила: его неистовый темперамент можно сравнить с непредсказуемостью славян.

Ольга Хохлова была славянка.

Рано или поздно косе грозило найти на камень.

Украина, город Нежин – место рождения Ольги Хохловой. Дата – 17 июня 1891 года. Одни говорят про нее, что дочь полковника русской императорской армии. Другие – что генерала. Генеральская или полковничья, семья осуждает ее увлечение танцами как малоприличное для девушки ее круга занятие. Она порывает с семьей.

Будь она дурной балериной – как бы появилась в труппе «Русского балета»? Та самая девочка Марина, ставшая взрослой, прямо задает вопрос: «Зачем же в таком случае Дягилеву, известному своей бескомпромиссностью при отборе танцовщиков и танцовщиц, было держать мою бабушку в своей труппе? Уж конечно не для того, чтобы с ней спать – ведь он любил только мужчин».

Правда, есть иное объяснение. Дягилева, как позже Пикассо, привлекали «девушки из хороших семей».

Ко времени знакомства с Пикассо она танцевала в «Русском балете» уже пять лет. Примой не была, но была – очаровательна.

* * *

Парижский друг поэт Жан Кокто соблазняет Пикассо своим проектом балета «Парад». Он предлагает художнику присоединиться к этому проекту, написав для него декорации. А с этой целью вместе отправиться к русскому постановщику в Рим.

«Моральный кодекс кубизма», по словам Кокто, царивший на Монмартре и Монпарнасе, «не допускал иных путешествий, кроме как по линии метро Север-Юг, от площади Аббатис до бульвара Распай». Но когда и какие рамки сдерживали неистового бунтаря!

Пикассо едет. И встречает в Риме соблазн, ничуть не меньший, чем участие в театральном проекте.

«У меня 60 танцовщиц. Ложусь спать поздно», – сообщает он Гертруде Стайн.

Все 60 ему не нужны. Нужна одна.

* * *

Описывая мотивы, по каким Пикассо обратился к театру, до той поры ему неинтересному, да к тому же, влюбился в русскую балерину, ссылаются на то, что он в это время одинок и несчастен. Ближайшие товарищи, поэт Гийом Аполлинер и художник Жорж Брак, на фронте. Идет первая мировая война. Красавица Ева Гуэль, с которой Пикассо жил после того, как покинул красавицу Фернанду Оливье, умерла после тяжелой болезни.

Действительно, Брак и Аполлинер, оба, по странному совпадению, ранены в голову. Оба переносят трепанацию черепа. Брак впадает в кому и медленно, с трудом из нее выходит. Аполлинер хворает – ему недолго жить на этом свете. Но вот с Евой все не столь романтично.

Ева Гуэль, она же Марсель Эмбер, – недавняя подруга Фернанды Оливье, испанки, с которой Пикассо пережил «розовый период». Смена караула происходит едва ли не мгновенно. Пикассо скрывается с Евой, запретив друзьям упоминать их местонахождение. «Я очень люблю ее и буду писать ее имя на моих картинах», – заявляет он. И в самом деле, на них появляются надписи: «Моя красавица», «Красавица Ева», «Я люблю Еву», «Пабло-Ева».

У Евы неизлечимый рак. Маленькая, заботливая, терпеливая, преданная, она скрывает болезнь от любовника. Боится нанести ему удар? Знала бы, что он не из тех, кто погружается в сочувствие и скорбь. Осенью 1915 года ее кладут в клинику, из которой она не выйдет. Пикассо ежедневно ездит к ней. И одновременно отправляет записки новой красавице, 27-летней Габи Леспинасс: «Габи моя любовь мой ангел я люблю тебя моя дорогая и думаю только о тебе…»

Будущая возлюбленная, художница-фотограф Дора Маар однажды скажет ему: «Ты в жизни никого не любил. Ты не умеешь любить». «Не тебе судить, умею или нет», – ответит он. И оба будут правы.

Есть тысяча родов любви. Есть тысяча оттенков любви. Совпадая в начале любви, слыша другого как самого себя, в конце любви мужчина и женщина понимают, что говорили на разных языках.

Те из сожительниц Пикассо, кто написал о нем книги, Фернанда Оливье и Франсуаза Жило, показали этот путь любви, и в нем столько же огромного первоначального счастья, сколько неизменно настигающего несчастья. В этом человеке бурлили неизмеримые жизненные силы, и его всегда ждала следующая любовь.

Франсуаза Жило оставила описание зарождения физической близости между нею и Пикассо: сначала он долго смотрел на нее обнаженную, потом принялся водить рукой по телу, как будто ваял его, был нежен бесконечно и попросил запомнить, что отныне великое чувство связывает их и они должны быть подстать ему. Изумленная, пораженная, побежденная Франсуаза нашла его любовь ни на что не похожей.

Ольга – из целомудрия или безумия – ничего подобного не оставила, но наверняка пережила что-то близкое.

Все его женщины были побеждены его необыкновенной любовью.

Известно высказывание Пикассо о том, что женщина для него либо богиня, либо подстилка. Возможно, это могла быть одна и та же женщина.

* * *

От Ольги Хохловой осталось около полутора сотен писем, закрытых в архиве Пикассо. Когда их откроют – сдается, откроют ящик Пандоры. Страдания, какими сопровождался разрыв с Пикассо, и последующие годы, когда она, полусумасшедшая, не оставляла его в покое, выплескивались в послания, о которых вспоминает Франсуаза Жило: «Ольга писала ему ежедневно длинными тирадами по-испански, чтобы я не могла понять, вперемешку с фразами по-русски, которых не понимал никто, и по-французски, на этом языке письменно она изъяснялась так плохо, что они тоже были не особенно понятны. Строки шли во всех направлениях: горизонтально, вертикально и по полям… Пабло прочитывал эти письма до конца и очень раздражался. Я советовала откладывать их, не читая, но ему было необходимо знать, что она пишет».

Порывая без сожаления с бывшими возлюбленными, Пикассо по-прежнему желал все держать под контролем. Не перенося женской ревности, бешено ревновал сам. «По мне лучше увидеть ее мертвой, чем счастливой с кем-то другим», – приводит Франсуаза Жило его признание.

Двойственность – сказать о нем слишком мало. Множество Пикассо в одном Пикассо – сказать вернее.

Ошеломляет его признание: «Каждый раз, когда я меняю женщину, я должен сжечь ту, что была последней. Таким образом я от них избавляюсь. Они уже не будут находиться возле меня и усложнять мне жизнь. Это, возможно, еще и вернет мою молодость. Убивая женщину, я уничтожаю прошлое, которое она собой представляет».

Людям, ожидавшим найти в нем бурю страстей, стоило бы взглянуть на его энцефалограмму. Врачи, ее делавшие, нашли его удивительно уравновешенным. Хироманты, рассматривавшие линии ладони, – удивительно спокойным.

Он был художник. А художники переплавляют страсти в художественные полотна. В этом их спасение.

У артистки, простившейся со сценой, такого спасения не было.

* * *

Дягилев, наблюдавший развитие романа, бросает Пикассо: «Осторожно, на русских девушках надо жениться». «Шутите», – отзывается Пикассо. И – с головой погружается в омут. Его безудержно влечет к русской балерине. Ее сдержанность и чистота, ее воспитание и образование, принадлежность к русской культуре и увлеченность русской литературой завораживают его. Русское искусство в моде. В новой компании, которую составляют русские «мирискусники» Бакст и Бенуа, Ларионов и Гончарова, композитор Стравинский и, разумеется, Дягилев, он черпает новые идеи и новые образы.

В Риме он встречается с Ольгой каждый день. Сидит на каждой репетиции. Они вместе – в Неаполе и Флоренции. Благословенная Италия, словно придуманная для двоих. Богатейшая итальянская живопись, открывающаяся обоим. Предвкушение счастья и само счастье.

Балет «Парад», с изумительными декорациями и костюмами Пикассо, едет в Париж и – проваливается в театре «Шатле». Успех у парижской публики его ждет только через три года. А пока что он направляется в Испанию: Барселону и Мадрид. Художник сопровождает балет и Ольгу. Если для того, чтобы завоевать ее, он должен жениться, он готов.

В Барселоне они проводят четыре месяца. Ольга предлагает ему сделать мастерскую у нее. Они почти не расстаются. Приходит день, когда он представляет ее матери. И вот что слышит балерина: «Бедная девочка, ты понятия не имеешь, на что обрекаешь себя. Будь я твоей подругой, то посоветовала бы тебе не выходить за него ни под каким видом. Я не верю, что с моим сыном женщина может быть счастлива. Он озабочен только собой».

Марии Пикассо трудно отказать в проницательности. В детстве она говорила сыну: «Если изберешь путь солдата, быть тебе генералом. Если захочешь быть монахом, то станешь папой». «Вместо этого я выбрал путь художника и стал Пикассо», – заключает давно взрослый сын.

Предупреждения опоздали. Ольга, не сразу сдавшаяся, уже влюблена.

«Русский балет» Дягилева отправляется в Латинскую Америку. Ей предстоит выбор: расстаться с балетом или с Пикассо. Она расстается с балетом.

Он может поздравить себя с победой. Он завоевал ее.

* * *

12 июня 1918 года в мэрии 7-го округа Парижа состоялось бракосочетание Пабло Пикассо с Ольгой Хохловой. На улице Дарю, в русском соборе Александра Невского, их венчают по православному обряду. На этом настояла невеста. Жених во всем идет ей навстречу. Брачный контракт составлен так, что все его – все ее, а если что – то напополам. Он с веселой душой подписывает бумагу, потому что убежден, что этот брак – первый и последний.

На церемонии в качестве гостей и свидетелей присутствуют Серж Дягилев, Жан Кокто, Гертруда Стайн, Анри Матисс, Гийом Аполлинер.

Всего лишь месяц назад, 2 мая, Ольга и Пабло сами были свидетелями на свадьбе Аполлинера. Спустя пять месяцев поэта не станет. В Париже свирепствует испанка. Ночь с 9 на 10 ноября Пабло и Ольга проведут у постели больного друга. А на следующий день, стоя у зеркала в парижском отеле «Лютеция», Пикассо услышит по телефону сообщение о смерти Аполлинера. Он взглянет в зеркало. Его лицо, на котором отразится беспредельный ужас, настолько поразит его, что он тут же примется набрасывать автопортрет. Это его последний автопортрет. Больше он никогда не станет писать себя. У него свои отношения со смертью. Два самоубийства приятелей, мысль о двойном самоубийстве с Максом Жакобом, отвращение к смерти и тяга к ней – что особенно выразилось в страсти к корриде, – крутой коктейль, о котором никому не дано знать.

* * *

Сейчас Пикассо счастлив. Медовый месяц они проводят в Биаррице. Их любовь разгорается. Большая любовь.

Они проживут друг с другом 17 лет, и первая половина этих лет будет отмечена светом, радостью и гармонией.

Предыдущую нищету Пикассо засвидетельствует многолетний удачливый продавец его картин Даниэль Генри Канвейлер: «Никто даже не может себе представить всей прискорбной бедности, в какой пребывала его студия на улице Равиньян. Со стен клочьями свисали обои. На свернутых рулонах холстов лежали слои пыли. Около плиты возвышались горы пепла».

30 комнат и студий «Бато-Лавуар», где они жили с Фернандой Оливье, населяли художники, постоянно менявшие мастерские. Мебель, которую они бросали при этом, переходила к Пикассо. Так возникло подобие ложа, разбитый стул, стол и что-то по мелочи.

«Прискорбная бедность» также потому, что Фернанда и он пристрастились к опиуму.

Было время, когда Пикассо, по словам знакомых, выглядел как чистильщик сапог.

В Барселоне во время «голубого периода» он и его друг делили пару перчаток на двоих. Одну руку художник держал в кармане, второй, в перчатке, изящно жестикулировал. «Я вспоминаю, – рассказывала Гертруда Стайн, – что Пикассо говорил мне, каким элегантным он чувствовал себя в зеленом костюме, который он страстно обожал, и с этой единственной перчаткой».

Первой Ева Гуэль наведет порядок в его доме. На постели – свежее белье, на окнах – шелковые занавески, на английских креслах – пышные подушки. Даже в мастерской появится маленький столик, где сервируется чай в чашках с цветочками.

Начав с нищеты, Пикассо завершит как самый богатый художник ХХ столетия. И хотя в личном обиходе будет довольствоваться малым, пройдет через искус буржуазности вовсе не потому, что кто-то тащил его в эту сторону, а потому что сам к тому стремился.

Беспощадная Марина напишет: «Он стал одеваться в Лондоне, научился пить шампанское, разъезжать по модным салонам и по-обезьяньи подражать той самой буржуазии, на которую вечно клеветал».

Они с Ольгой снимают квартиру в центре Парижа на улице Ля Боэси. В квартире множество комнат и множество удобных вещей в комнатах. Заводят породистых собак и машину с шофером в ливрее. Гнездо, свитое по вкусу и усилиями жены, доставляет мужу большое удовольствие. Такое же удовольствие доставляют выходы в свет. Они не пропускают званых обедов, приемов и балов, где проводят время среди тех, кого сегодня назвали бы «звездами». Артур Рубинштейн, Игорь Стравинский, Коко Шанель, Марсель Пруст, Джеймс Джойс, Скотт Фитцджералд и его жена Зельда, самая блестящая публика 20-х – их общество. Ольга покупает себе дорогие наряды. Но и Пабло заказывает костюмы ничуть не дешевле. Он носит смокинг и золотые часы в кармашке жилета. Их знакомят с принцессой Шарлоттой и принцем Пьером, будущим правителем Монако, с королем Португалии Мануэлем, русскими аристократами. Пикассо гордится естественностью, грацией и достоинством, с какими держит себя его жена.

1920-й год проходит под знаком предстоящего Ольге материнства. Пикассо испытывает необыкновенный подъем чувств. Рождение в феврале 1921 года сына Поля, которого также зовут Пауло, Пикассо встречает бурным вдохновением. В 40 лет он впервые отец! Он рисует двухнедельного сына у материнской груди. Почти каждый месяц появляется рисунок с датой. Мать и сын надолго делаются натурой, которая не может ему наскучить. «Мать и ребенок у моря», «Семья на берегу моря», «Мать и ребенок», серия портретов мальчугана, в том числе в костюме Арлекина, – все выдает счастливого отца и художника.

* * *

Нравится ли великосветское житье-бытье Пикассо его друзьям, нарушителям всяческих табу, поэтам и художникам новой волны? Справился ли сам Пикассо со сжигавшим его художественным беспокойством? Одолел ли глубокие внутренние противоречия, которые раздирают любого человека, а гения во стократ?

О, нисколько.

Установившийся великосветский характер существования, заданный, как считается, Ольгой, мало-помалу начинает действовать ему на нервы. Он пропускает один светский раут, за ним второй. Шикарному костюму он чаще и чаще предпочитает шорты и рубашку, а то и голый торс, возле мольберта, в захламленной мастерской, этажом ниже. Необходимость респектабельности вызывает раздражение. С некоторых пор его раздражает многое. Едва ли не все. Оказывается, у них даже кулинарные вкусы разные. «Ольга любит чай, пирожные и икру, – жаловался Пикассо. – А я? Я люблю каталонские сосиски с фасолью».

Но дело не в любви к сосискам с фасолью. Дело в – любви.

Она истощилась.

«Она слишком много от меня хотела», – объясняет Пикассо.

Русские девушки, русские женщины, особенно воспитанные на русской литературе, хотят, больше всего, одного – вечной любви. А когда не получают, когда видят охлаждение, с которым ничего не могут поделать, в ход идет все, что угодно: от слез и тихих упреков до громких скандалов, от которых делается лишь хуже.

Взаимопонимание сменилось непониманием.

«Я хочу узнавать свое лицо», говорила Ольга и узнавала его на классических портретах, написанных им в первые счастливые годы.

Разрушение формы на холстах сопровождает разрушение идиллии. На месте и вместо классики, вместо прелестного лика Ольги, – ее же образ, но в виде старой мегеры, а то и старой лошади. «Женщина в кресле» – туша с оскаленным ртом, звериными зубами, гигантским лобком и огромными ногами. «Фигура» – крошечная голова и слоновья нога. «Художник и его модель» – бесформенное существо, глаза в разные стороны, дряблые груди и что-то ужасное между ног. Он будто мстит некогда любимому телу. Мстит некогда забравшей его в плен модели.

Зато появляется другая модель. Мари-Терез Вальтер. Его знаменитая художественная формула «Я не ищу, я нахожу», похоже, распространялась и на женщин. Юную блондинку с серо-голубыми глазами он увидел у входа в «Галери Лафайет» в январе 1927 года и тут же подошел со словами: «Я Пикассо! Вы и я вместе совершим великие вещи».

Он всегда начинал с высокой ноты. Женщин это обольщало.

Ей было 17. Пловчиха, гимнастка, альпинистка, она слыхом не слыхала о человеке, старше ее почти на 30 лет. Она пошла за ним сразу. Сексуальные прихоти стареющего мэтра нашли великолепный отклик во взрослеющем существе.

Гордая Ольга отказывалась смотреть правде в лицо. Можно представить, каково было ей, с ее обостренным чувством собственного достоинства и всепоглощающей, требовательной любовью к своему избраннику, ощущать вторжение другой женщины.

А он еще снял квартирку для любовницы прямо напротив их дома.

Не желая сдаваться, Ольга не уходила от мужа долгие 7 лет. И долгие 7 лет продолжались терзания, которые, в конце концов, привели к полубезумию.

Пикассо нравилась борьба женщин за него.

Финал борьбы пришелся на 1935 год. Мари-Терез прибегла к неотразимому аргументу. В один из летних дней она возникла на пороге Ольгиного дома с новорожденной девочкой Майей на руках, заявив: «произведение Пикассо».

Это был удар, от которого Ольга не оправилась. Ее сильный характер – сломлен. Она покидает дом на улице Ля Боэси.

«Я один в доме, – пишет Пикассо своему другу Сабартесу, – можешь себе представить, что между нами произошло и еще произойдет».

Он знал многое про себя и часто воображал себя водным потоком, сносящим все по дороге.

Для Ольги это был конец.

* * *

Пикассо приступает к процедуре развода, которого так никогда и не будет. Однако с помощью адвокатов начинается дележ имущества. В качестве залога за ту сумму, которую художник должен выплатить бывшей жене, власти арестуют его картины. Несчастье обрушивается на него как гора. Он теряет способность к живописи.

Свидетельство Гертруды Стайн: «Он вообще перестал рисовать, за два года не было ни одной картины, ни одного рисунка».

«Время падает в колодец и засыпает там навсегда, а часы на башне, звонящие в свой колокол, прекрасно знают, что они такое, и не строят иллюзий».

Стихи – вот в чем находит он неожиданное спасение. «Для того, чтобы писать, – вспоминал ставший его домоправителем Сабартес, – ему подходит любое место, угол стола, краешек какой-нибудь мебели, ручка кресла, его собственное колено».

«Солнце-свет в белизне разрезает сверкающего волка».

Он хочет разъять гармонию в поэзии так же, как в изобразительном искусстве. Сначала он разделяет фразы с помощью тире. Потом лишает строки пунктуации, а заодно заглавных букв. Затем начинает писать все слова слитно.

В какой-то момент он все же прерывает свои эксперименты, не решаясь окончательно порвать связь между высказыванием и восприятием.

Впереди – «Герника». 1937 год. Разрушенный испанский город, кровавая боль испанской войны. Во время оккупации Парижа один из офицеров вермахта, увидев полотно, спросит художника: «Это вы сделали?» «Нет, вы», – отзовется Пикассо и едва не загремит за решетку.

«Герника» будет воспринята как самое сильное антивоенное высказывание ХХ века.

* * *

Если после второй мировой войны вы бы проводили купальный сезон на Лазурном берегу, в местечке Гольф Жуан во Франции, вы могли бы стать очевидцем странных и неприятных сцен, повторявшихся с регулярностью. За высокой стройной молодой брюнеткой по пятам следовала невысокая рыжеволосая женщина средних лет с тонкими, плотно сжатыми губами и потухшими глазами на оплывшем веснушчатом лице. Куда делась гладкая матовая кожа, где прежний блеск зелено-карих глаз… Рыжая задевала брюнетку, толкала в спину, щипала, а та только пыталась уклониться, уйти от преследования. На пляже рыжая садилась рядом и принималась браниться. Молодая женщина часто появлялась со стариком. Тогда рыжая хватала его за руки, требуя обернуться и выслушать и осыпая такими ругательствами, что однажды тот не выдержал, обернулся и дал ей пощечину. Она оставила его в покое лишь тогда, когда он пригрозил вызвать полицию.

Все знали эту троицу. Старик был знаменит. Молодая была его незаконная жена. Пожилая – законная.

Молодая – Франсуаза Жило, сменившая Дору Маар, которая, в свою очередь, сменила Мари-Терез Вальтер.

Пожилая – Ольга, которая никогда и ни с кем не свяжет свою судьбу. Пабло Пикассо так и останется для нее единственным.

Пикассо и Франсуаза, с их маленьким сыном Клодом, снимали жилье у старого печатника Фора. Ольга заходила к мадам Фор, когда жильцов не было дома, садилась у открытого окна, приветственно махала рукой прохожим и громко говорила: «Моего мужа нет дома. Он ушел на весь день. И как видите, я снова живу с ним».

Эти сцены наблюдал Поль, он же Пауло, сын Ольги и Пикассо, живший с отцом.

«Более одиноких людей, чем она, я не видела, – написала об Ольге Франсуаза Жило. – Все избегали ее. Люди боялись остановиться и поговорить с ней, понимая, на что обрекли бы себя».

Ольга перенесет инсульт и потеряет возможность ходить. Навещавшая ее внучка Марина заметит, как набрасывает она норковую шубку, старый подарок Пикассо, на свои прекрасные балетные ноги, чтобы скрыть от всех их предательство.

«Моя бабушка Ольга, – напишет Марина в своей книге, – со всем смирившаяся, оболганная, опустившаяся после стольких пережитых ею предательств, закончила жизнь парализованной старухой, а дед ни разу даже не соизволил навестить ее на ложе отчаяния и скорби. А ведь она бросила ради него все: свою страну, свою карьеру, свои мечты, свою честь».

«Это был наихудший период моей жизни», – оценит его Пикассо.

Ольга умрет от рака в городской клинике «Босолей» в Канне в 1955 году. Ее муж заканчивает свой шедевр «Авиньонские девицы», который умножит его мировую славу, и не сможет явиться на похороны.

Так завершится великая любовь русской балерины Ольги Хохловой, жены всемирно известного художника Пабло Пикассо.

* * *

Пикассо переживет Ольгу на 18 лет, уйдя от Франсуазы Жило к Жаклин Рок, на которой женится.

«Этот человек всего себя вкладывает в любовь и разрушает то, что любит», – сделал вывод графолог, которому показали почерк Пикассо.

На многих любивших его – как будто проклятье.

Сразу после похорон деда опустошит флакон с хлоркой 24-летний Паблито, сын Поля и брат Марины. Он скончается в больнице спустя три месяца. Выберет алкоголизм и наркоманию как медленное самоубийство и погибнет от цирроза печени Поль. Дора Маар станет пациенткой лечебницы для душевнобольных. В гараже своего дома повесится Мари-Терез Вальтер. В своей кровати застрелится Жаклин Рок.

* * *

Из сборника статей о Пикассо, вышедшего в 1957 году в Советском Союзе:

«Для советских людей личность Пикассо представляет особенно большой интерес, так как на протяжении последних двадцати лет он стоит в рядах прогрессивных общественных деятелей и отдает все свое дарование революционной борьбе народов, защите мира во всем мире».

Он умрет в 1973 году, немного не дожив до 92 лет.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ПИКАССО Пабло, французский художник.

Родился в 1881 году в городе Малага в семье испанского художника. Учился у своего отца, а также в трех школах изящных искусств в Испании. С 1904 года почти постоянно живет в Париже. «Голубой период» (знаменитые «Любительница абсента», «Свидание», «Старый нищий старик с мальчиком») сменяется «розовым» (знаменитая «Девочка на шаре»), реализм – кубизмом (от знаменитых «Авиньонских девиц» к «Королеве Изабо» и «Трем женщинам»), неоклассицизм (портреты жены Ольги Хохловой) – сюррреализмом (знаменитые 30 офортов к «Метаморфозам» Овидия), в 1937 году пишет знаменитое антивоенное полотно «Герника»… В годы Второй мировой войны остается в оккупированной немецко-фашистскими войсками Франции и принимает участие в Движении Сопротивления. В 1944 году вступает во Французскую компартию. В 1950 году избран во Всемирный Совет Мира. Лауреат Международной премии Мира (1950) и Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1962).

Был женат дважды. Имел пятерых детей.

Умер в 1973 году.

ХОХЛОВА Ольга, балерина.

Родилась в 1891 году в семье полковника императорской русской армии. Увлекшись балетом, вступила в труппу Сергея Дягилева, с которой гастролировала по миру. В Риме познакомилась с испанским художником Пабло Пикассо. В 1918 году они зарегистрировали свой брак и венчались в русском православном соборе Александра Невского в Париже. В 1921 году у них родился сын Поль. Спустя девять лет брак распался, хотя официального развода не было.

Умерла в 1955 году от рака в клинике «Босолей» в Канне.

СЕМЬ ПУЛЕВЫХ РАНЕНИЙ В ГОЛОВУ

Джон Леннон и Йоко Оно

Зима 1995-го.

Сон в воскресенье в 9 утра по чикагскому времени: незнакомый мужик стоит на табурете и подправляет потолок в ванной в нашей московской квартире, а я хожу по дому и всюду вижу следы его забот, включая зажженную им конфорку на старой плите, стоявшей без употребления под вазой с сухими цветами, теперь они загорелись, и я пытаюсь погасить огонь.

Близится конец тысячелетия. Информация перемещается снаружи вовнутрь и обратно, кровя сквозь сосуды.

В одном из номеров газеты «Новое Русское Слово», издающейся в Нью-Йорке, я встречаю объявление: «Гадалка ЛОРА. Читает по книге Тарот… Исцеляет молитвами и медитацией… обладает Богом данной силой определять и разрешать любые проблемы любви, семьи, бизнеса, здоровья или разлуки…».

Принято думать, что только русские (или выходцы из России) увлекаются мистикой.

Чтец карт Таро (так правильно) Джон Грин, вошедший в семью Джона Леннона и Йоко Оно под придуманным Йоко именем Чарльз Сван («иначе Джон будет ревновать к тому же имени»), пять лет работал на них по контракту. Вплоть до 11 часов рокового вечера 8 декабря 1980 года, когда у входа в Дакоту (свой дом) Джон Леннон получил семь пулевых ранений в голову, грудь и левую руку и через семь минут скончался.

Йоко не предпринимала ни одного сколь-нибудь значительного шага без совета с хиромантами, астрологами, нумерологами – и все равно трагический конец.

* * *

4 декабря знаменитый американский ведущий Ларри Кинг пригласил знаменитую Йоко Оно в свою знаменитую программу на ТВ. Я смотрела на нее, в который раз желая проникнуть в загадку ее власти над Джоном Ленноном.

Пожилая некрасивая женщина с приветливой гримасой на замкнутом лице. Прежде оно было замкнуто еще больше. То и дело употребляет оборот «я счастлива». Говорит о The Beatles, о сыне Шоне, о муже Джоне, который продолжается в ее жизни. Производит впечатление умной, тактичной и доброжелательной женщины. Ларри Кинг спрашивает, не боится ли она за себя, ведь кругом так много насилия. Она отвечает, что старается правильно жить, тогда насилие, возможно, ее не коснется. Хочет ли она дать понять таким образом, что Джон жил неправильно?

Я только что прочла семь книг о его жизни и смерти. Все для меня слишком свежо. Она пережила это раньше и страшнее. Я вспоминаю семь задач, которые она поставила перед чтецом карт Таро, заключая с ним контракт. Под номером пять шла задача по созданию нового благоприятного образа для публики. Когда нанятый господин пересказывал задачу Джону, тот мягко отозвался: «Меня это не удивляет».

Друг Джона называл его остроты «леннонизмами».

Один из своих текстов Йоко озаглавила «Йоко Ононизм».

Они жили публично. Японскую художницу называли мастером публичной информации. И все-таки публика ее не принимала. Во время их разрыва Йоко отправилась с концертами в Японию. Ее встретили толпы демонстрантов с плакатами. На одном было написано: «Йоко Оно – святая или дьявол?»

* * *

Среди задач, поставленных Йоко Оно перед чтецом карт Таро, под номером один значилась задача вернуть Джона. Это было, когда Джон ушел от Йоко и уехал в Лос-Анджелес с Мэй Панг.

В жизни импульсивного Джона почти все случалось само собой. Он не планировал уйти от Йоко. Он просто вышел за газетами. Потом понял, что хочет прогуляться. Потом ноги привели его к Мэй. Потом они привычно занялись любовью. Потом он догадался, что хочет остаться с ней. И тогда до него дошло, что он бросил Йоко.

Отвечая на вопрос журналиста о сексе между нею и Джоном, Йоко Оно сказала, что все было достаточно обыкновенно. В это трудно поверить, если вспомнить хотя бы его эротические литографии и ее фильмы. Расставшись с остальными Beatles, прервав собственную концертную деятельность и ища новых форм в искусстве (почти как Константин Треплев), Леннон пришел к литографии, сделав главной темой свою сексуальную жизнь с Оно. Он на Оно, с цветами в самых пикантных местах. Оно, широко раскинувшая ноги, с цветником между ног. И так далее. Британская полиция запретила выставку литографий и конфисковала восемь листов как порнографические. Позднее выставку разрешили, гравюры в Лондонской галерее искусств продавались по 40 фунтов стерлингов за отдельную работу и по 550 – за комплект.

Йоко, увидев впервые рисунки мужа, сравнила его с Леонардо и Гойей, «совершенно забыв о предмете», по ее признанию. Неужто и вправду забыв? Это было красиво и это было вызывающе. И, совершенно очевидно, занимало особое место в его и ее жизни.

Чтобы понять, что такое был он и его друзья еще до Оно, сам Джон советовал смотреть «Сатирикон» Феллини, однако не желал упоминать подробностей, потому что они могли ранить жену. Это была триада: рок-н-ролл, наркотики и секс. Однако и Йоко трудно было заподозрить в излишней скромности. Авангардистка из Гринвич Виллидж, она придумала акцию «в постели» (Bed-Ins), когда вместе с Джоном боролась за мир именно в постели, принимая в таком виде прессу в Амстердаме и Торонто. Она сняла фильм, который демонстрировал обнаженную женщину по частям. Она считала его не порнографическим, а абстрактным. Второй ее фильм стал замедленным показом эрекции Джона. Не было ли все это причудливым отражением их интимных проблем?

Речь не о скабрезных подробностях чужой жизни. Речь о вещах, которые надо иметь в виду, если пытаться понять драму Оно и Леннона. В Америке такие вещи принято обсуждать вслух.

Книги, написанные под явным присмотром Оно, рисуют идиллические и высокодуховные картины. Те книги, что вышли вне ее контроля, показывают, что проблемы были, и немалые. В том числе сексуальные.

Это Йоко предложила Джону… завести любовницу. Мэй Панг – девушка, нанятая женой специально для мужа. Через короткое время Йоко уже не владела ситуацией.

Проходят ли подобные истории бесследно? Не пожинала ли японка плоды того, что посеяла?

«Это не имеет значения, кто кого оставил, – говорил Джон. – Оно само оставило нас».

Он называл эти полтора года «потерянным уик-эндом».

Слово, которое чаще других употребляют биографы: боль. Боль царила. Алкоголь, наркотики, рулетка в Лас-Вегасе, Мэй, и не одна она.

Психолог, предсказатель и чародей Джон Грин выписал Йоко рецепт, который пересказал Джону: «Все, что Йоко должна была сделать, это перестать думать о потере лица, если будет гоняться за вами, и гоняться за вами». Забыв о гордости, она занялась этим, следя за передвижениями Джона, настигая его по телефону во всех гостиницах, где он останавливался.

* * *

Когда через пятнадцать месяцев отсутствия Джон Леннон появился в Нью-Йорке на концерте Элтона Джона в День Благодарения, толпа в Мэдисон-сквер-гарден взвыла от восторга. Он был великолепен в черном костюме, с вечной жевательной резинкой и гитарой, висевшей на шее. Элтон Джон пел свои песни, Джон Леннон подпевал. А затем они вместе спели старую битловскую песню «Я увидел ее стоящей здесь», которая никогда не исполнялась со сцены, а была только на пластинке. Элтон пришел в такой экстаз, что дело кончилось слезами. Джон Леннон вспоминал: «Я был тронут, зато все остальные были в слезах. Я испытывал чувство вины, потому что я не был в слезах… Но это был действительно великий вечер».

Неподалеку он увидел Йоко. Он не знал, что она тоже пришла. «Она стояла немного позади, и в этот момент мы увидели друг друга. Это было как в кино, ну вы знаете, когда время останавливается. Наступила оглушительная тишина, все происходило молча, мы смотрели друг на друга… И кто-то сказал: о, между этими двумя любовь…»

«Я был как цыпленок без головы», – скажет он об этих пятнадцати месяцах.

По просьбе Йоко чтец карт Таро устроит им новую церемонию бракосочетания, после которой Джон вернется в их общую спальню. До этого, несмотря на взаимное желание помириться, дело не налаживалось: они спали в разных комнатах их огромного десятикомнатного дома в Дакоте.

В апреле Йоко позвонит Чарльзу Свану: «Мы беременны».

Ребенок шел под номером семь в числе задач, поставленных Йоко волшебнику Свану. Это было столь важно, что Чарльз, почти все рассказывавший Леннону, о ребенке не упомянул, заменив это пожелание другим: под номером семь шло якобы великое духовное сознание для обоих. До этого у Йоко были сплошные выкидыши.

9 октября – в день рожденья Джона Леннона – Йоко преподнесла ему в подарок сына.

* * *

Йоко и Джон встретились впервые в Индика-галерее в 1966 году. Она была приглашена из Америки в Англию на симпозиум «Разрушение искусства». Она выставляла свои инсталляции и нуждалась в спонсоре. Ей указали на Джона как миллионера. По легенде, которую она распространила, а он верил: она его не узнала. Что-то такое про Beatles она слышала, но малый был в цивильном костюме и выглядел, по ее оценке, столь ординарно, что она могла и не обратить на него внимания, тем более, что Beatles были далеки от нее, интеллектуалки. Джон всегда метался между завышенной и заниженной самооценками и, полагая себя в глубине души то гением, то ничтожеством, принял то, что она предложила: она выше – он ниже.

Он был женат. Она замужем. У него – жена Синтия и маленький сын Джулиан. У нее – муж Том Кокс и маленькая дочь Куоко. Она подумала (и рассказывала потом в интервью), что не отказалась бы иметь Джона любовником. Так или иначе, инициатива принадлежала ей. Она принялась ежедневно посылать ему письма и телеграммы примерно такого содержания: «Я облако, взгляни на меня в небе», – доставляя немало досады Синтии. Джон уверял жену, что между ним и японкой чисто деловые отношения.

Стоит представить себе, какими они встретились.

Любопытное свидетельство Боба Дилана: будучи в Лондоне, он жил в доме Джона Леннона, где увидел в каждой комнате тысячи вещей, стоивших целое состояние. Вернувшись к себе домой, он решил узнать, что значит иметь все эти материальные блага. Деньги у него были, он тоже накупил вещей и сел посреди большой кучи. «И я ничего не почувствовал», – признался Боб Дилан.

Дилан не был парнем из рабочего поселка. Леннон – был.

Леннон жил в портовом городе Ливерпуле, видел вокруг себя грубую, серую жизнь и – выскочил из нее, разорвав круг. В отрочестве грезил о лимузинах – достигнув успеха, стал покупать самые большие лимузины в мире. Он уже в школе знал, что не такой, как другие, потаенно воображая себя Алисой в стране чудес – обожал эту книгу. Подростком «разрывался между тем, чтобы быть таким, как Марлон Брандо, и таким, как Оскар Уайльд». Раня и подавляя, его заставляли быть таким, как все. Ничто не было получено даром, все завоевано. Как всякий завоеватель, он догадывался, что выскочка, парвеню, и, пряча свою нежность и деликатность, жег свечу с обоих концов. Зато стал одним-единственным: Джоном Ленноном.

Раскручивавший Beatles Брайан Эпштейн сперва одел их в дешевые новые костюмы. Костюмы они продали. Тогда он придумал свитера с высоким горлом. Позже сменил на рубашки и узкие обтягивающие джинсы. Он искал для них облик, который мог стать их маркой. Стрижки а-ля Элвис, аккуратные головы хорошеньких мальчиков из рабочих или студентов остались в прошлом. Длинные волосы стали открытием и нон-конформистским знамением времени. Фаллические символы микрофонов и гитар возбуждали молодую публику – участницу психоделической революции 1960-х. Обрушившаяся слава, обрушившиеся деньги делали свое дело обрушения. Сам Брайан, 32-летний «голубой» миллионер, пристававший одно время к Леннону, ушел из жизни, приняв сверхдозу снотворного.

Йоко, похожая на подростка, молчаливая, закрывающая широкое лицо длинными черными волосами, чтобы оно казалось более узким, вдруг взрывалась энергией. «Я был поражен ее выдающейся прелестью». Это сказано о женщине, чью внешность можно определить как ординарную. Она была старше Джона на семь лет. В детстве ей внушили мысль, что она станет знаменитой личностью, вроде первой в Японии женщины – премьер-министра. Она распространяла о себе такую информацию: что стеснительна, что ей часто хотелось спрятаться в мешок, но с дырами, через дыры она увидит всех, а ее никто. Одна эта психологическая деталь выдает желание власти. Премьером страны восходящего солнца она не стала. Ее карьера сложилась куда ослепительнее: она стала премьером страны взошедшего Джона Леннона.

Она рассказывала: некий хиромант угадал, что у нее нет корней, она подобна быстрому ветру, овевающему земной шар. «Но, – заметил хиромант, – вы встретите человека, который будет как гора, и, соединившись с ним, вы материализуетесь. У вас есть линия, говорящая, что вы под астральной защитой».

Тогда, по ее словам, она поняла, что сможет жить: до этого все в ее жизни было слишком концептуальным, а она чувствовала себя исчезающей. И когда пришел Джон, заявивший: ол райт, я понимаю тебя, – она ощутила: «Он был определенно другая половина, мой зеркальный образ, даже странно, что в теле мужчины».

В осторожных и продуманных признаниях проступают притязания и состязательность Йоко.

Оба были в какой-то мере маргиналы и завоеватели: она – японка, приехавшая со своими целями в Новый Свет, он – англичанин, выходец из бедноты. Она была, к тому же, завоевательницей его. Тщеславие и любовь свились в один жесткий жгут.

* * *

Письма Йоко достигли цели. Леннон заинтересовался. Леннон о ней думал. Леннон влюбился. Вернувшись из Индии, куда ездили всей группой, он позвонил Йоко и пригласил ее к себе домой в Кенвуд. Синтия с Джулианом находились в отъезде.

«Она пришла, и я не знал, что делать, мы поднялись наверх в студию, я стал проигрывать ей все, что я сделал, включая комическую и электронную музыку. Она была здорово под впечатлением, а затем сказала: “А давай сделаем что-нибудь вместе”. Так мы сделали “Двух невинных” (Two Virgins). Была полночь, когда мы начали, и светало, когда закончили. После этого мы отдались друг другу. Это было прекрасно».

Все становилось добычей журналистов. Включая признание Джона: «Я то был подавлен их долбаным авангардом и интеллектуализмом, то мне это нравилось, то нет».

На вопрос: «Почему вы не можете один, без Йоко?» он отвечал: «Я могу, но не хочу. Нет такой причины на земле, почему бы я должен быть без нее. Нет ничего более важного, чем наши взаимоотношения. Ничего. Я не собираюсь жертвовать любовью, настоящей любовью, ни ради долбаной проститутки, ни ради друга, ни ради бизнеса, потому что, в конце концов, ты остаешься один ночью».

Это было, когда Джон уже остался без Пола Маккартни и остальных. Йоко заменила всех. В личных отношениях. В музыке. В мире. Они стали записывать альбомы вдвоем. Ее голос, который кто-то из газетчиков назвал «16-канальным», ее кино, ее ценности, ее акции – он все это полюбил. Он даже поменял свое среднее имя Уинстон на Оно.

Последний вопрос одного интервью: «Представляете ли вы картину “когда мне 64”»? Ответ Джона Леннона: «Нет, нет». Но с добавкой: «Я надеюсь, что мы будем прекрасной старой парой, живущей на берегу Ирландии или где-то еще, разглядывая книги шрамов от наших безумств».

Стать прекрасной старой парой им не удалось.

* * *

«В последние десять лет мы заметили: все, чего мы ни пожелаем, рано или поздно осуществляется… И однажды мы сказали друг другу, что будем желать и делать одно добро. И тогда на свет появился наш ребенок. Мы были сверхсчастливы и в то же время ощущали большую ответственность… Мы почувствовали, что время отложить все споры и все попытки осуществления наших проектов – Весна очищения была в наших умах. Мы сделали множество ошибок и еще продолжаем их делать. Прежде мы тратили много энергии, чтобы достичь чего-то, о чем думали, что нам это нужно, удивляясь, почему не получается, и лишь теперь понимаем, что одному из нас или обоим на самом деле это не нужно… Зато мы обнаружили, что если оба в унисон желаем чего-то, это случится быстрее… Мы начали желать и молиться. То, чего мы стремились достичь под знаком борьбы и победы, стало получаться через простое желание. Желание – более эффективная вещь, чем развевающиеся флаги. Это работает. И это подобно волшебству».

Письмо было названо «Письмом любви от Джона и Йоко людям, которые спрашивают нас, что, когда и почему…». Оно разослала его в виде рекламы, стоившей 18 тысяч долларов, в газеты Нью-Йорка, Лондона и Токио, вызвав недоумение одних и осуждение других. Наверное, эти деньги можно было потратить с большей пользой для «людей, которые спрашивают». Тем более, что Джон Леннон в глазах этих людей являлся «совестью поколения». Впрочем, и Йоко можно понять. «Звезды» не могут допустить людей в свою истинную жизнь, но и допустить, чтобы люди их забыли, они тоже не могут. Они должны сохранять свою привлекательность для публики. Йоко как мастер информационного перформанса знала, что делать.

Настал период, который было предложено именовать «Безмолвием любви».

Что скрывалось за красивыми словами, было известно немногим.

* * *

После эпизода с Мэй Джон Леннон вернулся в дом усталым, одиноким человеком.

Вдохновение покинуло его. Он был богат и мог иметь все, что пожелает. Но он жил в предельных и запредельных состояниях ментально, физически, сексуально, психологически и – перегорел. Чувства его обратились в пепел. Он, поэт и музыкант, не мог больше писать, не мог петь, не мог дарить счастье – потому что не мог больше испытывать счастье.

Когда родился маленький Шон, для публики было придумано, что Джон стал «кормящим отцом». Отчасти так и было. Джон сам следил за распорядком дня сынишки, за его сном и кормлением, и даже научился печь хлеб. Йоко вывозила семью в Японию. Кое-что Джону нравилось, он начинал чем-то активно заниматься: кататься на велосипеде, фотографировать. Однако львиную долю времени он проводил в постели, впав в прострацию.

Прострация обессиливала его. Когда ему становилось лучше, читал книги по истории, религии, пытался рисовать, художественные проекты роились в его голове. Он задумал писать книгу. Чарльз Сван тут же предложил название: «Путеводитель Джона Леннона в садах бисексуальности». «Использую, – отозвался Джон. – Это будет дневник: наблюдения, комментарии, юмор». Сперва писал каждый день, через несколько дней забросил, листочки исчезли куда-то, юмора недостало. Все начиналось сначала.

Днями и ночами он не выходил из спальни, не произнося иногда ни единого слова, только переключая каналы телевизора. Лучше, если это была реклама. Все остальное вызывало боль.

Боль – ключевое слово его жизни. Прежде он умел перевести ее в творчество. Теперь он был нем, и боль разрывала его.

В 1980-м, его последнем году, интервьюер спросит его: «В чем драма вашей жизни?» Джон ответит: «Драма – в самой жизни. Это просыпается каждый день и проходит через каждый день».

* * *

Острый внутренний кризис был, по всей вероятности, кризисом перерождения. Только так, через боль, можно было из модной суперзвезды шоу-бизнеса перевоплотиться в большого художника. Может быть, ему не хватило времени.

Приходя в себя, Джон трезво оценивал происходящее. «Было время в моей жизни, – говорил он, – когда мне нужно было все самое-самое. Все. Ничто не останавливало меня. Ни смерти друзей, ни советы людей, которых я любил, ни сигналы опасности, которые вспыхивали передо мной: чрезмерная выпивка, чрезмерное курение, арест (за марихуану – О. К. ), едва знакомые женщины, укладывавшие меня в постель, предательство и обман людей, которых я почти не знал. Все, что я знал: БОЛЬШЕ, БОЛЬШЕ, ЕЩЕ БОЛЬШЕ. И получал. Ради этого я готов был стараться любой ценой. Но какова цена? Я раздирал себя на куски и раздавал их кому угодно и где угодно. У примитивов есть поверье, что фотография содержит душу. Знаешь, как много фотографий я раздал? Миллионы пластинок с моим изображением проданы, они тоже – куски меня».

Речь Джона приводит в своей книге «Дни Дакоты» Джон Грин, он же Чарльз Сван, нанятый Йоко, чтобы предугадывать и предотвращать удары судьбы.

Есть в этой книге и еще более пронзительная цитата из Леннона: «Бедный Джон был убит богатым Джоном. Джон-никто убит Джоном знаменитым. Всегда, когда думал, что я есть, я был постоянно убиваем новой серией собственных акций, и теперь я сознаю, что мне это нравилось. Я не знаю, сколько раз в жизни я создавал хаос, чтобы из него получился новый порядок вещей…»

Личные проблемы и творческая немота сопрягались с глубоким разочарованием в социальной действительности. Beatles, бывшие знаменем поколения, ничего не достигли и ничего не сумели изменить, изменившись сами: «Те же самые негодяи все контролируют, те же люди крутятся… Они делают те же самые вещи, продают оружие в Южной Африке, убивают черных на улицах, люди живут в проклятой бедности среди крыс, которые бегают вокруг них, все то же самое!»

Отношения с Йоко превратились в отношения любви-ненависти. Типичная сцена в баре, куда он зашел выпить, а она явилась за ним: его крики, его оскорбления, ее унижение, когда все присутствовавшие повернули в ее сторону «свою коллективную голову». Когда он переступил порог дома в семь тридцать утра, она не произнесла ни слова. «Я в депрессии, когда пьян, я в такой депрессии!.. И самое ужасное, что она дает мне все это делать. Мы не боремся. Мы в состоянии холодной войны».

Он бунтовал против ее власти, к которой привык.

Сын вызывал у него то приливы нежности, то ледяное недоумение. Лишенный того количества любви и внимания, которые дарила ему Йоко прежде, Джон сам был словно ребенок. И словно ребенок, пытался вернуть любовь алогичными поступками – со взрослыми это случается чаще, чем принято думать. И только усугублял положение.

Для публики было придумано наименование «Безмолвие любви» и описывалось в книгах, сочиненных под надзором или по заказу Йоко, с придыханием, в стиле заявленной ими романтической «Баллады о Джоне и Йоко».

* * *

Будет снег, сказала пожилая туземка, сидевшая у окна в поезде, указывая пальцем на узкую розовую полоску между землей и темно-серым массивом неба. Что вы хотите, декабрь, откликнулась я. Пару дней назад на столбике термометра было 50. По Фаренгейту. Но это все-таки 17, если по Цельсию. Плюс.

До Чикаго доехали без снега. В Чикаго закрутила поземка. На ланч в кафе вошли еще при ветре, вышли – при метели. В сторону Мичигана неслись сквозь белую пургу. Засыпанная снегом Индиана выглядела через стекло почти как засыпанная снегом снулая русская деревня. Лишь индустрия в двух шагах да домики, если приглядеться, получше. Начался невысокий редкий лес – чистая Прибалтика. Невольно скрепляешь себя с незнакомой местностью через образ знакомой. Снег сыплет и сыплет. Поезд остановился. Голос по радио объявляет, что мы встали, потому что ждем встречного, чтобы разминуться. А когда приближались к Чикаго, появился мусорщик с большим пластиковым мешком на колесах: «Ваш мусор, мэм и мистерс!» Это – чужое, не наше, такого в нашей местности нет.

Сегодня 8 декабря. Сегодня, в это время (2 p.m. местного времени) в Нью-Йорке убили Джона Леннона.

* * *

Джон знал о себе, что он – тип борца за выживание, а не самоубийцы. «Как и любой выходец из рабочего класса, – говорил он, – я всегда интересовался тем, что происходит в России и Китае, и всем, что относится к рабочему классу, даже когда играл в капиталистические игры». И еще: «Нет реального коммунизма в мире – вы должны осознать, что и в России его нет. Это – фашистское государство. Социализм, о котором я говорю, – это британский социализм, а не то, что может дать Россия».

На вопрос, не буддист ли он, отвечал, что он дзен-марксист.

Меж тем, «капиталистические игры» приносили «дзен-марксисту» и его жене 10—12 миллионов годового дохода. У Йоко Оно не получилось стать музыкантом, равным по силе Джону Леннону. Копродукция Йоко и Джона не находила того спроса, что копродукция Веаtles. А когда муж и вовсе замолчал, жена удалилась в коммерцию, взяв на себя всю деловую часть их совместного проживания. Это получилось. Йоко Оно стала вкладывать средства в недвижимость, купив 5 домов, 5 ферм, 1600 акров пастбищ, а также 250 «хольштейнов» (специальная порода коров). Когда в 1980 году она продала одну-единственную корову за неслыханную цену – 265 тысяч долларов! – у нее оставалось еще 249 коров. Несколько сот долларов в год они жертвовали группам, борющимся за мир и за женские права. Цифры несопоставимы.

Превращение Джона Леннона из протестанта и нон-конформиста в удачливого буржуа многими было воспринято с обидой и горечью. В октябре 1980 года в журнале «Еsquire» появилась статья, автор которой Лоуренс Шейнс писал, что Леннон когда-то был «совестью поколения», а теперь это 40-летний бизнесмен «с адвокатами, которые помогают ему проскользнуть в налоговые дыры». Описывались его миллионы, его поместья, его пруды для купанья, его яхта.

Статья попала на глаза человеку, о котором в одном из номеров «Newsweek», посвященном Веаtles, я прочла у Пола Маккартни: «Мы договорились никогда не называть его имени».

Миру оно известно: Марк Чепмэн. Параноик, сидевший на наркотиках, фан Джона Леннона, которому Джон седьмого декабря подписал свой последний альбом «Double Fantasy» – свидетельство вернувшегося дара.

Счастливый, вдохновенный, Джон Леннон свидетельствовал: «Я чувствую себя возрожденным и свежим и я собираюсь вернуться к своим истокам».

Марку Чепмэну было 25. Однажды он пытался совершить самоубийство. За год до трагедии женился на японке Глории Абе, чтобы и в этом быть похожим на Джона. Так же, как Йоко, Глория Абе была старше мужа (на 4 года). И он подписывался: Джон Леннон. Прочтя о своем кумире в журнале «Еsquire», он сделал страшное открытие: Джон – «фальшивка». Идентификация с кумиром сыграла злую роль: он услышал голоса, повелевшие ему убить Джона.

* * *

Думая о метафизическом смысле убийства Леннона, я вспоминаю его давнее заявление на телевидении о том, что Веаtles популярнее Христа. Фраза вызвала обвал негодования. Особенно в среде ку-клукс-клановцев. Эта организация белых националистов и реакционеров ныне забыта. В свое время она принесла много горя и слез людям. Оттого, что именно Ку-Клукс-Клан инициировал сожжение чучел Веаtles, битье их пластинок, уничтожение автобиографической книги Леннона, передовая общественность взяла его сторону. Тем не менее ему пришлось принести публичные извинения за сказанное.

Сравнение Христа и идола – в любой форме – не одному Леннону приходило на ум.

Обычно это – противопоставление. У Леннона получилось – святотатство.

* * *

Джон Леннон многому научился за 40 лет. Он узнал, что «легче кричать “Революция” или “Власть народу”, чем взглянуть на себя и постараться найти, что у тебя внутри настоящее, а что нет».

«Я привык думать, что мир что-то должен мне и обязан делать что-то для меня, все эти консерваторы, или социалисты, или фашисты, или коммунисты, или христиане, или евреи; это то, что думаешь, будучи сопливым подростком-музыкантом. Мне 40. И я больше так не думаю».

Он узнал, что «все, в чем мы нуждаемся, это любовь».

Он был честен с собой и с другими. Просто он был разный и, как все (или многие), шел от поверхностного понимания вещей к глубинному.

Замолил ли он свое святотатство?

* * *

Йоко обожала говорить по телефону ночами. Вероятно, по той же причине, по какой ей хотелось сидеть в мешке с дырами: видеть всех, самой оставаясь невидимой. Она по-прежнему, а может, еще больше, желала быть всевластной, дергая за ниточки разные фигурки как марионеток. Еще до появления Джона Йоко эпатировала публику акциями – так она их называла. Участникам одной такой акции она предложила подходить к ней и отрезать по кусочку от ее платья, пока она не останется голой. Позже написала: «Люди отрезали куски, которые им не нравились во мне, пока не остался только камень, который был во мне, но все-таки они не были удовлетворены и хотели узнать, что внутри, на что похож этот камень».

Психологи знают этот тип характера со страстной смесью желаний подчинять и подчиняться. Ей мало было музыки и живописи. То, что она считала «добавочным действием», очевидно, давало удовлетворение ее творческому эксгибиционизму и жажде власти.

На своем концерте в 1961 году в Карнеги-рецитал-холл она велела всем двигаться беззвучно, прижавшись друг к другу, в полной темноте: «тогда чувствуются человеческие вибрации». Звуки, которые она хотела бы слышать: «звуки страха и тьмы». У всех танцоров были микрофоны, а один парень, астматик, дышал, как дышат больные астмой, – «и это было фантастично», по ее словам.

Она не сочувствовала астматику. Она радовалась, что может использовать его дыхание для достижения большего эффекта.

Голоса страха и тьмы – этого она желала.

Голоса страха и тьмы велели Марку Чепмэну, который видел себя Джоном Ленноном, убить себя. То есть его. В сложной схеме Джон Леннон виделся Марку Чепмэну Христом.

Такая мистическая перекличка. Случайность?

* * *

«Господу помолимся!» На американской равнине в американской машине, которой мы мчимся в очередной супермаркет на краю света, звучат русские басы, исполняющие церковную православную музыку. Наш американский друг, любитель русской и мировой классики и русского пения, угощает нас этим пением, горделиво поглядывая в зеркало на выражения наших лиц.

* * *

27 октября Марк Чепмэн купил ружье и отправился в Нью-Йорк. Поселившись в полублоке от Дакоты, где жили Джон и Йоко, он боролся со злом в себе. И, казалось, победил. Он даже уехал из Нью-Йорка в Атланту. Но вернулся обратно.

А потом наступило 8 декабря 1980 года.

Собственность Марка Чепмэна на момент ареста состояла из четырнадцати часов пленок Веаtles, экземпляра Библии, двух тысяч долларов, которые он одолжил у матери для поездки в Нью-Йорк, и книги Сэллинджера «Над пропастью во ржи».

Умирая, Джон сделал несколько шагов и упал. Последнее его слово было: да-а-а. Ответ на вопрос, не Джон ли он Леннон.

В правой руке он держал кассету с песней Йоко «Идя по тонкому льду» (Walking on Thin Ice).

Йоко объяснила пятилетнему Шону, что произошло. Сначала мальчик слушал, спрашивал, смотрел на то место, где это случилось, потом заплакал и сказал: «Значит теперь дэдди – часть Бога. Я догадываюсь, что когда умираешь, становишься больше, потому что ты часть всего».

И об этом Йоко написала письмо в газеты.

* * *

Огни, огни, огни. Деревья, кустарники, дома – в бриллиантовых россыпях огней. В домах – елки, подарки, упакованные в цветную бумагу. Рождение Бога-мальчика делает всех детьми, жаждущими подарков. Православное Рождество – в ночь с 6 на 7 января. Католическое – в ночь с 24 на 25 декабря. Но Христос один, тот же самый, как он мог родиться у них в декабре, а у нас в январе?

Много остается непонятного про них и про нас.

Вчера, когда ехали с вокзала, Чикаго весь был в бриллиантах, все его голые деревца сверкали алмазными подвесками, как королева в «Трех мушкетерах»: маленькими электрическими лампочками, развешенными к Рождеству. А из окна подходившего поезда был целиком виден весь знаменитый силуэт города. У американцев немало безвкусного – тем удивительнее эта чудная подсветка шпилей небоскребов, к которой так подходит любимое словечко моей дочери: sofisticated – утонченный.

Из окна квартиры моей подруги виден старый, темно-коричневый, тяжелый Чикаго с тяжелым серым небом над ним.

Через полтора часа я улетаю.

* * *

В интервью в журнале «Newsweek» Пол Маккартни говорит: «Джона часто занимало, как его будут вспоминать. Я сказал: “Ты сумасшедший, парень! О чем ты говоришь? Во-первых, тебя будут вспоминать как нечто фантастическое. Во-вторых, ты сам будешь где-то в космосе. И у меня такое чувство, что все остальное будет иметь значение только с этой точки зрения”».

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ЛЕННОН Джон, английский музыкант.

Родился в 1940 году в Ливерпуле. Отец Джона, Фред, служил стюардом на торговом судне, в 1942 году пропал без вести. Мать, Джулия, не в силах одна растить сына, отдает 18-месячного мальчика на попечение сестры Мими Стенли. В четыре года Джон поступает в начальную школу. Рано начинает сочинять стихи, которые сам иллюстрирует. В 1956 году увлекается рок-н-роллом и его исполнителями. Уговаривает Мими купить ему подержанную гитару и организует ансамбль Quarrymen, где играют скиффл – синтез американской музыки кантри и британского фольклора. 6 июля 1957 года группа играет на празднике в саду церкви святого Петра. Один из музыкантов приглашает на концерт школьного товарища, который превосходно играет на гитаре. Товарища зовут Пол Маккартни. Так начинаются The Beatles. 15 июля 1958 года Джулию Леннон сбивает машина. Как позднее вспоминал Джон, он испытал самое большое потрясение в жизни. Помогли Пол, рок-н-ролл и новые друзья по художественному колледжу, где он теперь учится. В колледже Джон знакомится с Синтией Пауэлл. Летом 1962 года Синтия сообщает, что беременна. 23 августа состоится их свадьба. Концерты The Beatles собирают полные залы в Ливерпуле, Лондоне, далее везде. Через четыре года Джон знакомится в Лондоне с японской художницей-авангардисткой Йоко Оно, приехавшей с выставкой своих работ. Джон разводится с Синтией и 20 марта 1969 года в Гибралтаре регистрирует брак с Йоко. Джон уже знаменит. 26 мая Джон и Йоко, поселившись в номере монреальского отеля «Королева Елизавета», начинают восьмидневную лежачую демонстрацию за мир. На седьмой день Леннон экспромтом сочиняет песню «Give Peace A Chance». Йоко Оно способствует распаду группы The Beatles. Взамен она предлагает Джону совместные выступления. 15 декабря 1969 года Джон и Йоко организуют антивоенный концерт под лозунгом «War Is Over (If You Want)» – «Война кончится (Если ты этого захочешь)». 30 декабря британское телевидение посвящает Леннону специальную программу и называет его в числе трех политических деятелей десятилетия (между Мао Цзедуном и Джоном Кеннеди). С 1971 года Джон и Йоко живут в Америке. Леннон включается в борьбу за гражданские права индейцев, за смягчение режима в местных тюрьмах. В 1973 году Джон и Йоко расстаются и вновь сходятся в 1975 году. 9 октября 1975 года у них рождается сын Шон.

8 декабря 1980 года маньяк по имени Марк Дэвид Чепмэн семь раз стреляет в Леннона. По дороге в больницу Джон Леннон умирает.

ОНО Йоко, художник, музыкант.

Родилась в 1933 году в Токио в семье банкира и аристократки. Первый муж – японец. Второй – американец, джазовый музыкант и кинопродюсер Антони Кокс. От этого брака в 1963 году родилась дочь Киоки. В 1966 году Йоко Оно знакомится с Джоном Ленноном в лондонском художественном салоне «Индика». В ноябре 1968 года Джон финансирует ее персональную выставку. После развода оба регистрируют новый брак 20 марта 1969 года в Гибралтаре. В ноябре 1966 года выходит первый сольный альбом Леннона и Йоко. Резкое изменение музыкальной стилистики вызывает негодование поклонников «The Beatles» по всему миру. В 1969 году Джон Уинстон Леннон меняет свое второе имя на Оно и становится Джоном Оно Ленноном. В 1971 году Леннон и Оно снимают авангардистский фильм «Апофеоз», который представляют на Каннской фестиваль. Активно сотрудничают с левыми радикалами США и выпускают самый политический из всех своих альбомов «Some Time In New York City». 9 октября 1975 года, в день рождения Джона, Йоко дарит ему сына, Шона Оно Леннона. 15 ноября 1980 года выходит последний прижизненный альбом Джона Леннона «Double Fantasy». 8 декабря 1980 года Йоко Оно теряет мужа. После его смерти занимается выпуском не опубликованных при его жизни материалов.

КРАСНЫЙ ДНЕВНИК

Мэрилин Монро

Ленты, в которых снималась самая знаменитая блондинка Америки, носили знаковый смысл. «Неприкаянные», «Демон просыпается ночью», «Ниагара», «Некоторые любят погорячее», «Джентльмены предпочитают блондинок»…

«Джентльмены предпочитают блондинок»

Она получала тогда 500 долларов в неделю и утешала себя: «Ну, звезда я или не звезда, не знаю. Но то, что блондинка, – в этом я уверена… Прежде всего, я блондинка, а джентльмены предпочитают блондинок».

Это правда. Джентльмены предпочитают именно их. Оба брата Кеннеди, Джон и Роберт, предпочитали Мэрилин.

Великая Мэрилин ушла из жизни при загадочных обстоятельствах. Последняя картина, героиней которой она должна была стать: «Что-то должно случиться».

Случилось.

Лето 1962-го было наиболее нервным из всех нервных лет, зим, весен и осеней Мэрилин Монро. Она боялась съемочной площадки; не спала; помимо снотворных таблеток употребляла алкоголь; рыдала; звонила по телефону кому могла, моля о помощи или пощаде, чувствуя себя бессильной, одинокой и покинутой.

У нее были для этого основания. Она трижды выходила замуж и трижды разводилась. Ей изменили ее любовники.

О депрессии знали все. Из газет. Депрессия привела к самоубийству.

Официальная версия гласила, что 36-летняя кинозвезда умерла от принятой сверхдозы снотворного.

Исследования журналистов, криминалистов, медиков укрепили версию о насильственной смерти.

Что же случилось в ночь с субботы на воскресенье 5 августа 1962 года в Брентвуд-виллидж, на пятом шоссе «Элен Драйв», в доме 12305?

Телефон в полицейском участке зазвонил в 4.35 утра 5 августа. Дежурный сержант Джек Клеммонс услышал в трубке мужской голос. Человек, представившийся лечащим врачом мисс Монро Хайманом Энгельбергом, заявил, что его прославленная пациентка мертва. Когда сержант явился на место происшествия, в спальне помимо Хаймана Энгельберга и экономки Юнис Мюррей находился также Ральф Гринсон, личный психиатр Мэрилин.

На вопрос полицейского о времени смерти ему ответили, что это произошло 3—4 часа назад. Осмотрев прикрытое простыней обнаженное тело, лежавшее на большой кровати наискосок в красивой позе с раскинутыми крестом руками, Клеммонс, однако, пришел к заключению, что смерть наступила гораздо раньше: между 8 и 9 часами вечера 4 августа.

Впоследствии стало известно, что и доктор был вызван звонком экономки не сразу, а около полуночи. Почему? Кто и что делал в доме погибшей несколько часов? Джеку Клеммонсу показался странным царивший порядок: все было прибрано, миссис Мюррей что-то уносила из дома в машину, хотя в подобных случаях закон не разрешает ничего трогать до полицейской экспертизы.

Среди пятнадцати пузырьков с лекарствами обращал на себя внимание пустой пузырек с этикеткой нембутал .

Предположение присутствовавших о том, что Мэрилин проглотила около пятидесяти капсул, было положено в основу официальной версии.

Между тем сержант знал: когда кто-то съедает лошадиную дозу снотворного, дело кончается вовсе не столь красивой позой, в какой лежала мертвая Мэрилин. Начинаются конвульсии, судороги, сильная рвота, мучительно не хватает воздуха, человек вскакивает, падает, бьет, ломает и крушит все вокруг. Да и как могли пятьдесят капсул попасть в желудок жертвы, если не запить их нельзя, а в комнате не обнаружено ни стакана, ни чашки? Разбили? Вымыли и убрали? Чтобы уничтожить чьи-то отпечатки пальцев?

Подозрения укрепились после выводов специалиста Томаса Ногучи, производившего тщательную аутопсию в течение пяти часов и ничего не нашедшего в желудке покойной: пищеварительный тракт был лишен признаков, возникающих при приеме нембутала, в том числе характерной окраски желтого цвета. Лекарство содержалось только в крови и печени. Стало быть, шприц? Но его не нашли. Правда, имелось некое пятнышко на бедре, свидетельствовавшее об уколе. Могла ли сама Мэрилин его сделать? Эксперты посчитали, что это практически исключено. Значит, кто-то другой? Кому понадобилось убивать гордость Америки?

«Неприкаянные»

Девочка Норма Джин, дочь разбившегося на мотоцикле норвежского авантюриста, носила фамилию матери Глэдис Бейкер. Когда в кино потребовался звучный псевдоним, ей придумали имя Мэрилин Монро.

В начатой и неоконченной книге она описывает, как ее, девятилетнюю, совратил некий мистер Киммель. Биографы утверждали, что она все выдумала. Но разве она выдумала приюты и семьи, куда отдавала малышку Глэдис Бейкер – монтажница с киностудии, то и дело попадавшая в психбольницу? «Я не привыкла быть счастливой. Я выросла не так, как средний американский ребенок: американский ребенок растет потенциально счастливым».

Ее ум считался глупым, а умным – лишь божественное тело. Она вспоминала, как два друга, писатель и режиссер, спорили, сидя в ресторане. «Они выясняли, кто лучше – Боттичелли или да Винчи. Я, открыв глаза, с восторгом слушала, не понимая ни слова. Я даже не знала, о ком они говорят».

Но это она же, бывшая фотомодель, страдавшая заиканием и добившаяся выдающегося успеха в кино, без образования, без высших запросов, как о ней думали, записала: «Я узнала Тургенева и Толстого. Их книги будоражили меня, и я не могла оторваться, пока не дочитывала книгу до конца. Во мне звучали голоса их героев». Это она, когда ее спрашивали о тех, с кем знакома, бросала: с Толстым, Достоевским, Вульфом, Миллером, – выбрав для себя любимых в русской и американской литературе. Ее истинная жизнь открылась бы любящему. Однако ее никто не любил. Как идола – да. Но между идолом и человеком – пропасть.

Первый раз она вышла замуж шестнадцати лет. Теперь ее первый муж Джим Доуэрти тоже написал книгу. Добропорядочную, полную идиллических подробностей. Но рассказывают, как он гонялся за ней с кулаками, а она опрокидывала ему на голову помойное ведро.

Едва Мэрилин не стало, драматург Артур Миллер сочинил пьесу «После грехопадения». Быть может, в ней он хотел изжить свой грех перед женщиной, которую недолюбил. Она была влюблена в него. Он был одним из тех двух, кто рассуждал о Боттичелли и Леонардо. Сухой интеллектуал, он радовался ей как подарку судьбы, которым можно тешить тщеславие, а можно забросить на дальнюю полку, когда идет работа. Довольно привести одну фразу Миллера, что он «вынужден уделять ей 40 процентов своего времени». Почти бухгалтерский подсчет.

Артур Миллер был ее третьим мужем. Вторым был популярный бейсболист Джо Ди Маджио. С Доуэрти она прожила год, с Миллером – четыре года, брак с Ди Маджио длился 263 дня. Из них 217 он смотрел телевизор у себя на нижнем этаже, а она маялась бессонницей у себя на верхнем.

Мэрилин могла бы сказать о себе словами русской «Бесприданницы»: я искала любви и не нашла.

Она искала ее, в том числе у президента Джона Кеннеди и министра юстиции Роберта Кеннеди. А нашла смерть, которую многие напрямую связывают с именами знаменитых братьев.

«Некоторые любят погорячее»

Мэрилин дружила с актером Питером Лауфордом. Его женой была сестра братьев Кеннеди Патриция. Питер и познакомил свою подругу со знаменитыми родственниками. Это произошло на вечеринке за восемь лет до рокового конца. Мэрилин была с мужем Джо Ди Маджио, Джон – с невестой Джекки Бувье, вскоре ставшей Жаклин Кеннеди. Наблюдательный Питер Лауфорд заметил взгляды, какими обменялась пара, не составлявшая пары.

Через год они вошли в нью-йоркский отель «Карлейль», где у Джона был постоянный номер, а вышли оттуда любовниками…

В год, который стал для Мэрилин последним, Джон Кеннеди отмечал свой 45-й день рождения. На 19 мая 1962 года был назначен грандиозный прием в Мэдисон Сквер Гарден. Узнав о том, что на приеме будет Мэрилин Монро, Жаклин демонстративно забрала детей и укатила вместе с ними в Вирджинию. По личной просьбе президента, нежно улыбаясь ему, Мэрилин, в новом платье за 12 тысяч долларов из самого дорогого магазина, исполнила песню «Happy birthday to you».

Был огромный скандал. Мама Роза пригрозила сыну серьезными последствиями, если он не прекратит эту связь.

Еще более серьезными последствиями пригрозили шесть сенаторов и конгрессменов от демократической партии, пославшие Джону Кеннеди секретное письмо.

Он был вынужден подчиниться. Сразу после приема Питер Лауфорд проводил Мэрилин в тот же отель «Карлейль», где семь лет назад все начиналось, и она снова провела там с Джоном несколько часов.

Больше телефонистки и секретарши Белого дома не соединяли актрису с президентом. Она плакала и требовала, чтобы он сам сказал ей все. Он был недосягаем.

Так же она будет вести себя, когда младший брат Джона Роберт повторит трюк, запретив соединять ее с ним.

Судя по всему, Роберт Кеннеди вошел в жизнь Мэрилин в тот же самый день, 19 мая 1962 года. Она сидела перед зеркалом в артистической уборной, готовясь к выступлению, парикмахер Микки Сонг укладывал ее волосы. Неожиданно дверь открылась – на пороге стоял младший брат президента. Он попросил парикмахера покинуть уборную на четверть часа. Вернувшийся через пятнадцать минут Сонг застал такую картину: Мэрилин сидела на столе с испорченной прической и совершенно голая. Подняв глаза на парикмахера, она спросила: «Тебя не затруднит причесать меня снова?».

Их отношения носили почти открытый характер. Они не боялись появляться вдвоем на модных вечеринках. Заказывали столик в ночном клубе. Его дорогостоящие подарки отличались неизменным вкусом. Жена и пятеро детей Роберта в расчет как бы не брались.

Роковым летом телефон министра юстиции также замолчал. Министр баллотировался в сенаторы и не мог допустить, чтобы любовная интрига помешала карьере.

И тогда Мэрилин объявила близким людям, что назначит пресс-конференцию: у нее есть, что сказать журналистам.

Она собиралась сделать это в понедельник, 6 августа. Ей оставалось прожить еще субботу, 4 августа, и ночь с субботы на воскресенье.

«Демон просыпается ночью»

3 августа в бульварной газете «Нью-Йорк пост» появилась заметка, содержавшая намек на романтическую связь Монро с Кеннеди и вызвавшая взрыв в семействе.

Утром 4 августа Мэрилин позвонила своей подруге Джейн Кармен: «Я провела кошмарную ночь, до полшестого утра какая-то женщина непрерывно звонила мне по телефону, произнося одну и ту же фразу: “Оставь Боба в покое, оставь его, не то хуже будет…” Я так и не сомкнула глаз».

«Какой-то женщиной» была Этель, жена Бобби.

После этого Мэрилин набрала номер телефона Питера Лауфорда, остававшегося поверенным ее сердечных дел, и потребовала, чтобы Роберт предстал перед ней во что бы то ни стало. Она была в таком состоянии, что Питер дал знать об этом Роберту. Атака Мэрилин разрешилась военным успехом: разъяренный Роберт взял трубку.

Он приехал к ней – 4 августа за несколько часов до того, как она умерла.

При первом допросе экономка Юнис Мюррей наотрез отрицала этот визит. Через несколько лет признала. Бывший лос-анджелесский полицейский Майкл Марриссей и его напарник Генри Камин подтвердили, что днем 4 августа у Мэрилин побывали Боб Кеннеди и Питер Лауфорд. Они нашли и прослушали магнитофонную запись с отчетливыми голосами троих. Боб говорил почти шепотом, Мэрилин что-то повторяла об обещании Роберта. Потом – сильный шум и глухие удары.

Существовал таинственный красный дневник, изъятый в качестве вещественного доказательства в ту роковую ночь, а затем пропавший. Это был блокнот красного цвета стоимостью в два доллара. Мэрилин вытащила его из сумочки в холле гостиницы «Плаза» за сутки до того и протянула журналисту Роберту Слэтцеру: можешь выписать, что тебя интересует.

Красный дневник не только был похищен через сорок восемь часов из конторы окружного судебного врача. Он просто исчез из описи вещей Мэрилин.

Двадцать лет спустя частная сыскная компания «Ник Хэррис детективз» предложит за него 10 тысяч долларов. Через двое суток некто объявит в газетах, что увеличивает сумму до 100 тысяч. Позже сумма возрастет до 150. Спустя 30 лет она утроится…

В дневнике были записи о политических и прочих шагах Джона и Роберта Кеннеди, которые могли перевернуть американский мир. И, скорее всего, не только американский.

Журналист Слэтцер и помогавший ему сыщик с 35-летним стажем Майло Сперилио, завершив книгу, твердо заявили: «Мэрилин Монро не совершала самоубийства. Ее хладнокровно убили».

Исследователи произвели хронометраж перемещений Роберта Кеннеди в тот августовский уик-энд. Совершая турне по Калифорнии, он остановился 3 августа в Сан-Франциско в одноименном отеле вместе с женой и детьми. В субботу 4 августа он зачем-то выехал оттуда и занял номер в «Беверли Хиллз» в Голливуде. Вечером был у своей сестры Пэт и ее мужа Питера Лауфорда. В воскресенье 5 августа возвратился в отель в Сан-Франциско к жене и детям. Что делал он в семье Лауфордов? Что произошло в доме Мэрилин, где он появился вместе с Питером Лауфордом? Где и как он провел ночь с субботы на воскресенье?

Несколько слов разобрал на магнитной пленке один из сыщиков: «Она уже мертва?» Вопрос задает мужской голос по телефону. Установлено, что звонок был из Сан-Франциско рано утром 5 августа…

«Ниагара»

Китайский театр Сида Гроумена в Голливуде – довольно нелепое сооружение с драконами, напоминающими людей, и фонарями на длинных столбах. По вечерам эти фонари освещают пол на площади с вдавленными туда ступнями и ладонями голливудских кинозвезд.

В июле 1953 года настал черед Мэрилин Монро оставить на влажном гипсе свой слепок ладоней и ступней. Голливудский журнал «Фотоплей» объявил ее кинозвездой Америки 1953 года. Для торжественного банкета она заказала узкое вечернее платье, расшитое золотом. Когда она шла в нем сквозь толпу, то была похожа на золотую рыбу, подпрыгивающую на своем хвосте.

Золотая рыбка, Золушка, сказка всей Америки.

Больше тридцати лет минуло со дня ее смерти. Водопад слухов, пересудов, домыслов не утихает.

Живая, полная огня, она как будто стала еще живее после жизни…

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

МОНРО Мэрилин (Норма Джин Бейкер), киноактриса.

Родилась в 1926 году. Мать, монтажница на киностудии, Глэдис Монро Бейкер, записала девочку на имя мужа (с которым рассталась), назвав ее Нормой Джин Мортенсон. В двухнедельном возрасте Норма попадает к приемным родителям Болендерам и растет у них до 8 лет. Летом 1932 года мать забирает дочь к себе, однако через год впадает в глубокую депрессию, из которой уже не выходит. В 1935 году Глэдис помещают в больницу для душевнобольных, а ее подруга Грейс Эткинсон Мак-Ки Грейс оформляет опекунство над Нормой Джин Бейкер – так ее зовут до 20 лет. Позднее Грейс выйдет замуж, и Норму отдадут в сиротский приют. Через два года Грейс заберет девочку из приюта, но пьяный муж Грейс попытается изнасиловать Норму. Ее примет двоюродная бабушка Ида Мартин, живущая со своими внуками Олив, Идой Мэй и Джеком. Через год Джек начнет приставать к Норме Джин (ему – 12, ей – 11). Она переезжает к тетке Грейс – Анне Этчисон Лоуэр. Всего девочка сменила 13 семей. В 1942 году 16-летняя Норма вышла замуж за 20-летнего Джима Доуэрти. Через год после свадьбы он нанялся в торговый флот, а Норма пошла работать на авиационный завод. Вскоре она бросила завод ради карьеры модели. Через четыре года Норма разведется с Джимом. Ее следующий брак – с известным бейсболистом Джо Ди Маджио – продлится всего 9 месяцев, с января по октябрь 1954 года. Джо поможет ей, когда она впадет в глубокую депрессию из-за развода с Артуром Миллером. Джо вызволит ее из психиатрической лечебницы. Джо возьмет на себя ее похороны. Пока же она знакомится с драматургом Артуром Миллером в 1950 году в Голливуде. Тайный роман начинается в 1955 году – Артур женат и имеет двоих детей. Летом 1956 года, после развода, он женится на Мэрилин. Брак длится четыре с половиной года – это самый длинный из всех ее браков. В 1957 году она ждет ребенка, но беременность оказалась внематочной и завершилась выкидышем. Мэрилин впадает в долгую депрессию, пьет, принимает таблетки, от передозировки впадает в кому. Наркотики вошли в ее жизнь в 1953 году. Еще один выкидыш случился во время работы над фильмом «Некоторые любят погорячее». Одной из подруг Мэрилин признавалась, что в 15 лет родила ребенка, которого отдали в приют. Правда это или фантазия – никто так и не узнал. Две любовные связи – с Джоном Кеннеди и Робертом Кеннеди – завершились для нее трагически.

Она скончалась 5 августа 1962, в возрасте 36 лет, от смертельной дозы наркотика. Добровольной или насильственной – неизвестно.

АСКЕТ И ЛИСА

Андрей Сахаров и Елена Боннэр

Воспоминанье прихотливо

И непослушливо. Оно —

Как узловатая олива:

Никак, ничем не стеснено.

Свои причудливые ветви

Узлами диких соответствий

Нерасторжимо заплетет —

И так живет, и так растет.

Стихи Ходасевича Елена Боннэр взяла эпиграфом к своей книге «Дочки-матери».

* * *

Из воспоминаний Боннэр: «Самолет летел над океаном. За иллюминатором было розовеющее рассветное небо. Подумалось, что я прожила три жизни. В первой тоже было розовое небо, детство, светлая любовь девочки-подростка, стихи, сиротство, танцы, война, смерть».

Танцы были с Севой Багрицким, сыном поэта Эдуарда Багрицкого, под томительную мелодию «В парке Чаир», под Козина – «Веселья час и боль разлуки готов делить с тобой всегда…», даже под «Каховку».

«Но эта первая жизнь вся была – розовое небо. Вторая жизнь – роды, женское счастье, радость профессионального труда. Ее главным содержанием были дети.

Третья жизнь – Андрей! Как в старой сказке, сошлись две половинки души, полное слияние, единение, отдача – во всем, от самого интимного до общемирового. Всегда хотелось самой себе сказать – так не бывает!..

Теперь я в четвертой жизни».

* * *

6 сентября 1989 года в Комитете госбезопасности были сожжены последние 7 томов материалов «оперативной разработки», собранных на Аскета и Лису. 583 тома уничтожили раньше. Под кличкой Аскет проходил ученый-физик, отец термоядерной бомбы, лауреат Сталинской и Ленинской премий, трижды Герой социалистического труда, лишенный этого звания за правозащитную деятельность, академик Андрей Дмитриевич Сахаров. Вторая кличка была – Аскольд. Лиса – его жена Елена Георгиевна Боннэр.

За ними следили, их подвергали провокациям и репрессиям вплоть до конца 86-го, пока зимним днем 15 декабря, в их квартиру в Горьком, куда сначала был выслан он как антисоветчик, а ей разрешили его сопровождать, а после и она тоже, – пока к ним неожиданно не вошли люди и принялись ставить телефон, которого они были лишены семь долгих лет. Сказали: завтра, примерно в 10 утра, вам позвонят. И ушли.

Звонок раздался в 3 часа дня. Звонил глава государства Михаил Сергеевич Горбачев. Он сказал: вы сможете вместе вернуться в Москву.

* * *

Кто-то из журналистов спросил Боннэр: когда Сахаров стал диссидентом? Она ответила в свойственной ей резкой манере: он не диссидент. А кто? – последовал вопрос. Физик – последовал ответ.

Если ваш избранник – физик – такой физик! – приготовьтесь к уникальным переживаниям.

Из воспоминаний Боннэр: «…ночью в лесу полушепотом спросил: “Хочешь, я тебе расскажу про мое любимое?” И, глядя на звездное небо, сказал: “Реликтовое излучение”».

Но, конечно, он был диссидент. Инакомыслящий. Поскольку всегда мыслил иначе, чем другие, многие. Выдающийся ум физика сочетался с объемным зрением, нравственностью, чистотой и высотой человека.

* * *

«Однажды, уже когда у меня был второй (а может, и третий?) инфаркт, Андрей сказал, что он не сможет жить без меня и покончит жизнь самоубийством. В его тоне была какая-то несвойственная ему истовость, как будто он заклинает судьбу или молится. Я испугалась. И просила его ничего не делать сгоряча. Взяла слово, что если это случится, перетерпеть, переждать полгода. Он обещал».

Такая любовь. Такая сила. И такая цельность.

Известно: они увидели друг друга осенью 1970-го в доме правозащитника Валерия Чалидзе.

Из воспоминаний Андрея Сахарова: «У него сидела красивая и очень деловая на вид женщина, серьезная и энергичная… Со мной он ее не познакомил, и она не обратила на меня внимания».

Она ушла, и ему назвали ее имя. Ей – не назвали. Между тем, она уже знала его. Она читала в Париже его громкие «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». В памяти застрял романтический эпиграф из Гете: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой».

Их представили друг другу в Калуге, на очередном правозащитном процессе. Энергичная деловая женщина и застенчивый засекреченный академик. Она была пять лет как разведена. Он – два года как вдовец.

* * *

Роман протекал в скрытой форме.

Он уезжал с детьми Любой и Димой в Сухуми. Некуда девать Малыша, помесь таксы со спаниелем. Собака может пожить на ее съемной даче в Переделкине. С юга вернулся больной. Что случилось? Флюс. Ну, от флюса не умирают, заключила она по телефону и примчалась с уколом. Она была медик и прошла войну как медик. Он запомнил «несентиментальную готовность придти на помощь».

Год они мучились от «невысказанности чувств».

Объяснение произошло 24 августа 1971 года.

«Мы с Люсей прошли на кухню, и она поставила пластинку с концертом Альбинони. Великая музыка, глубокое внутреннее потрясение, которое я переживал, – все это слилось вместе, и я заплакал. Может, это был один из самых счастливых моментов в моей жизни».

С этого времени их жизненные пути слились.

Ей – 47. Ему – 49.

* * *

Когда его уже не было на свете, она написала «Вольные заметки к родословной Сахарова». Так тоже длилась неразрывная связь с дорогим человеком. Еще с живым, она обсуждала с ним девичью фамилию его матери – Екатерины Софиано. Фамилия встречалась у Пушкина. В 1824 году Пушкин написал из Михайловского Жуковскому: «…8-и летняя Родоес Софианос, дочь Грека, павшего в Скулянской битве Героя… племянница Рускаго полковника… Нельзя ли сиротку приютить?»

Люсе очень хотелось установить родство Андрея с «пушкинской» девочкой. Но Андрей Дмитриевич «отверг ее эмоции».

Она не сдалась и, попав в Грецию после его смерти, получила искомое: «Мы испытываем радость, ибо частично корни А. Сахарова – из Кеа, нашего острова, о котором писал много веков назад древний историк Плутарх». Письмо сопровождало архивный документ, из которого следовало, что «во второй половине 18-го века в семье жителя острова дворянина Петра (Петроса) Софианоса было три сына…» Далее прослеживалась вся родословная.

«Таким образом сошлись данные российских и греческих архивов и подтвердилось пересечение с Пушкиным. Андрей Дмитриевич – внучатый племянник пушкинской “маленькой гречанки”!»

* * *

Из дневника старшей сестры Кати Софиано – запись 25 февраля 1917 года:

«Нынче у мамы встретила какого-то учителя физики Дмитрия Ивановича, невыразимо некрасивого, неловкого. Хороши только глаза – милые, добрые, чистые. Катя влюблена и он в нее до такой степени, что не могут и, кажется, не хотят это скрыть».

Запись 21 мая 1921 года:

«Нынче в 5 ч утра у сестры Кати родился сын… Катя счастлива бесконечно, прислала мужу такие женственно ласковые, счастливые письма, что я удивляюсь тому, как он мог их нам читать. Верно, от полноты счастья… Он страшно возбужден, совсем не похож на себя повседневного».

Сын унаследует свойства обоих родителей.

Отец, учитель физики и автор научно-популярных книг по физике, станет сам заниматься с мальчиком, слишком незаурядным, слишком особенным. Долгое домашнее обучение усилит, по словам Андрея Дмитриевича, «неумение общаться с людьми, неконтактность, что было моей бедой большую часть жизни».

* * *

Семейная любовь во многом сформирует этот замкнутый, мягкий и – очень твердый характер.

Пухленькую лаборантку Клаву Вихиреву Андрей увидит в свой первый рабочий день, 10 ноября, на Ульяновском патронном заводе. Он попадет туда по распределению после окончания физфака МГУ, эвакуированного в Ашхабад. 1942-й год. Война. До войны девушка училась в Ленинграде, война помешала, так и осталась без высшего образования. Стеснялась она, стеснялся он. Дружили. Весной, помогая ей вскапывать картошку, он понял, что это не дружба, а любовь. Предложение сделал в письменном виде.

Она родит Сахарову троих детей и умрет 8 марта 1969 года от рака. Он тяжело переживет ее смерть. Огромную сумму, 30 академических окладов, он пожертвует на строительство онкологической больницы, в Международный Красный Крест на помощь жертвам стихийных бедствий и голодающим, а также в фонд детских учреждений Объекта.

* * *

Объектом именовался КБ-11 – филиал Курчатовской лаборатории № 2. Он располагался в монастыре в городе Сарове. Когда-то в нем жил инок Серафим Саровский. В начале ХХ века его причислили к лику святых. Теперь здесь делали атомную бомбу. В феврале 1949 была создана теоретическая группа для работы над водородной бомбой. В группу вошел 28-летний кандидат физических наук Андрей Сахаров. Попав на Объект летом, первое, что увидел: «два ряда колючей проволоки на высоких столбах, между ними полоса вспаханной земли (“родная колючка”, как говорили потом мы, подлетая или подъезжая к границе Объекта)».

Там в самом деле работали заключенные.

«Ежедневно по утрам мимо наших окон с занавесочками проходили длинные серые колонны людей в ватниках, рядом шли овчарки».

В Сарове Сахаров проведет 18 лет.

Проект термоядерной бомбы, носивший аппетитную кличку «Слойка»;

– защита докторской;

– избрание академиком (самым молодым из всех);

– Сталинская и Ленинская премии;

– три звезды Героя соцтруда —

все случится при Клавдии Алексеевне.

И при ней же:

– выступление против любимца властей, одиозного Лысенко на выборах в Академию Наук;

– участие в демонстрации в защиту Конституции возле памятника Пушкину;

– первое письмо в защиту инакомыслящих, взорвавшее спокойствие Лубянки;

– открытое возражение Хрущеву по поводу его решения о возобновлении ядерных испытаний;

– знаменитые «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», вышедшие в Самиздате, посланные Брежневу, попавшие на Запад и выдержавшие в одном лишь 1968 году около 30 изданий;

– создание Комитета прав человека;

– поддержка десятков узников совести;

– встреча с Солженицыным.

«Клава понимала значительность этой работы и возможные ее последствия для семьи – отношение ее было двойственным. Но она оставила за мной полную свободу действий».

Портрет Сахарова кисти Солженицына: «С первого вида и первых же слов он производит обаятельное впечатление: высокий рост, совершенная открытость, светлая мягкая улыбка, светлый взгляд, тепло-гортанный голос и значительное грассирование, к которому потом привыкаешь».

Портрет внутреннего облика Сахарова той же кисти:

«И именно вот в этой моей дурной двухчасовой критике он меня и покорил! – он ни в чем не обиделся, хотя поводы были, он ненастойчиво возражал, объяснял, слабо-растерянно улыбался, – а не обиделся ни разу, нисколько, – признак большой, щедрой души».

* * *

Спецслужбы не спускали с Сахарова глаз три года – с лета 1954-го по осень 1957-го. В ту пору он еще не объект слежки, а субъект охраны.

«Это были офицеры личной охраны из специального отдела КГБ, их задача была оберегать мою жизнь, а также предупреждать нежелательные контакты (последнее не скрывалось)… Они умели стрелять, не вынимая пистолета из карманов, как они мне однажды сказали».

Сахарову предложили вступить в партию. Он отказался. «Я не могу вступить в партию, так как мне кажутся неправильными некоторые ее действия в прошлом, и я не знаю, не возникнут ли у меня новые сомнения в будущем».

Сомнения возникли и были высказаны вслух. Предчувствие «противоборства с государством, которое мне предстояло», не обмануло.

10 июля 1968 года – последний день, который он проведет в своем кабинете на Объекте. Больше он туда допущен не будет.

Закрытая наука сопровождалась официальными поощрениями.

Открытая общественная деятельность повлечет побиванье каменьями.

Верность себе творила гармонию.

Свидетель этих дней Сахарова делился впечатлениями:

«Я был в его доме недалеко от Курчатовского института. Там были его дети, жена… Дом производил какое-то солнечное, светлое впечатление. Очень светлое, приподнятое настроение, оптимистическое. Никакой тени печали, разочарования. Он выглядел совершенно счастливым человеком».

Уход жены, матери его детей, положит предел всему.

«Несколько месяцев после смерти Клавы я жил как во сне, ничего не делая ни в науке, ни в общественных делах…»

Счастье и несчастье ему дано было переживать с одинаковой глубиной.

Минет время – Люся возродит его к жизни.

* * *

Из воспоминаний Боннэр: «Однажды, когда мне очень хотелось спать, я сказала, что это непорядок – ему давать мне свой дневник, а мне его читать. Дневник пишется для самого себя. Андрей ответил: “Ты – это я”. Эти слова Юрий Олеша когда-то сказал своей жене. Андрей услышал их от меня после знакомства с Ольгой Густавовной Суок-Олешей в Переделкине, на даче, которую я снимала для мамы и сына. В то время он еще был для меня Андреем Дмитриевичем, хотя меня он с первой встречи называл Люсей».

Ее имя было Люсик. По-армянски. Метрикой в семье не обзавелись, так вышло. Получая паспорт, она, полуармянка-полуеврейка, самостоятельно взяла себе фамилию матери – Боннэр и назвалась Еленой – в честь тургеневской героини Елены Инсаровой из романа «Накануне». Со школы к ней приклеилось прозвище: «коллегия адвокатов». Позже, помогая ссыльным и заключенным, она получит еще одно: «всехняя Люся». Она всегда действенно отстаивала справедливость.

7 января 1972 года они зарегистрируют свой брак. За два дня до суда над Буковским, в защиту которого выступят оба.

Через десять лет спецслужбы объяснят Сахарову и публике, какую злодейку он взял себе в жены.

* * *

«Все старо как мир – в дом Сахарова после смерти жены пришла мачеха и вышвырнула детей… В молодости распущенная девица достигла почти профессионализма в соблазнении и последующем обирании пожилых и, следовательно, с положением мужчин…»

Эту пошлость, эту ложь от первого до последнего слова напишет и напечатает в журнале «Смена» доктор исторических наук Николай Николаевич Яковлев. Среди «соблазненных» мужчин он назовет Всеволода Багрицкого, якобы отбитого у подруги путем телефонного шантажа. Эпизод доктор наук заключит сверхциничной фразой: «Разочарование – погиб на войне».

Из искового заявления Елены Боннэр в суд: «Всеволод Багрицкий, сын поэта Эдуарда Багрицкого, не был ни пожилым, ни богатым – он родился 19 апреля 1922 г . в Одессе и погиб 26 февраля 1942 г . недалеко от Любани, не дожив до 20 лет. Мы учились в одном классе и сидели на одной парте, вместе ходили в школу и из школы, и он читал мне стихи. Его отец в шутку называл меня “наша законная невеста”… Была у нас с Севой детская дружба, была первая любовь».

Из письма Севы от 14 октября 1940 года матери в лагерь:

«…я успел влюбиться в одну больную девушку (у нее порок сердца) и, поборов сопротивление ее родных, жениться на ней. Прожили мы вместе месяц и поняли, что так, очевидно, продолжаться не может. Семейная жизнь не удалась. Она переехала обратно… Моей женой была Марина Владимировна Филатова, очень хорошая девушка. Я и сейчас с ней в прекрасных отношениях. До сих пор не могу понять, почему я женился. Все меня отговаривали, даже она сама. А я все-таки женился – глупо!..»

Елена Боннэр никогда не видела Марины Филатовой и никогда не говорила с ней по телефону.

«…фразой “Разочарование – погиб на войне” Яковлев оскорбил не меня, а всех, у кого погибли близкие, память всех мальчиков, не пришедших с войн. Я в память своего мальчика, не пришедшего с войны, сделала все, что могла: по крохам собрала все, что от него осталось, до последнего дня жизни его мамы была ей ближайшим другом и почти дочерью, научила своих детей любить ее и чтить память Севы».

О маленькой книжке, составленной Еленой Боннэр вместе с мамой Севы, одной из трех сестер Суок, из его стихов, писем и дневников, Сахаров скажет с уважением: «Может, это одно из главных дел Люсиной жизни».

* * *

Второй сюжет клеветнической публикации коснется ленинградского знакомого Елены Боннэр, убившего жену из ревности. Автор свяжет криминал напрямую с Боннэр. Этому будет предшествовать появление письма якобы от племянника того знакомого. В письме никогда не существовавший племянник станет вымогать у Боннэр деньги, грозя в противном случае оповестить всех о ее «темном прошлом». Она на письмо не ответит. И тогда по миру разлетится тысяча стандартных желтых конвертов с той же клеветой, направленной ученым, писателям, политическим и общественным деятелям. На конверте обратный адрес – Вена и фамилия отправителя. Австрийские журналисты выяснят: ни такого адреса, ни такого человека в Вене нет.

Из искового заявления Боннэр: «Трагедия – убийство моей школьной подруги Елены Доленко ее мужем Моисеем Злотником… произошла в конце октября 1944 г . Я последний раз видела Елену Доленко в конце 1942 года… Тогда же видела и Моисея Злотника… Брак между Злотником и Доленко был заключен много позже, осенью 1943 года. Мужем и женой я их ни разу не видела…»

Чьи это проделки, из каких рук кормился доктор наук, было ясно и Боннэр, и Сахарову.

К исковому заявлению Елены Георгиевны Андрей Дмитриевич присоединил свое свидетельское. Он полностью отдавал себе отчет в игре властей, которые «собираются изобразить в будущем всю мою общественную деятельность случайным заблуждением, вызванным посторонним влиянием, а именно влиянием Люси – корыстолюбивой, порочной женщины, преступницы-еврейки, фактически агента международного сионизма».

Поразительно наглый доктор наук явится к Сахарову в Горький в отсутствие Боннэр. Сахаров скажет все, что думает о его подлости, и даст ему пощечину.

«После пощечины Андрей успокоился и был очень доволен собой. Как врач, я думаю, что этим Андрей снял стресс – и это было полезно. Как жена – восхищаюсь, хотя понимаю, что вообще подобное не соответствует натуре моего мужа».

* * *

Давление и науськиванье спецслужб давало результаты.

Как-то Елена Георгиевна оказалась в поезде Горький—Москва вместе с артистом Георгием Жженовым. Сам в молодости сидевший «за политику», он бормотал: «Боюсь. Боюсь». Выпив, целовал руки. Наутро протрезвев, сухо простился. В другой раз, узнав, кто ее соседка, попутчица громко заявила, что она советская преподавательница и ехать в одном купе с женой Сахарова не желает. Поднялся шум. Остальные стали требовать остановки, чтобы вышвырнуть Боннэр из поезда. Люся пошлет Андрею телеграмму: «Это было очень страшно, и поэтому я была совершенно спокойна».

Не все включались в гон.

Пожилая женщина подвозила Боннэр и Сахарова на машине в Горьком.

«…меня она до слез растрогала, сказав: “Да ведь видно, как вы друг друга любите”», – запишет Елена Георгиевна.

* * *

Лепя образ жестокой, корыстолюбивой, злой мачехи, «вышвырнувшей» детей академика на улицу, власть элементарно врала.

Когда они поженились, 27-летняя дочь Сахарова Татьяна давно была замужем и жила отдельно. Отец оплатил вступительный взнос в жилищный кооператив, и у нее появилась трехкомнатная квартира в центре Москвы. 23-летняя Люба и 15-летний Дмитрий проживали вместе с отцом в трехкомнатной квартире. Площадь – 57 квадратных метров. Там и остались. А Андрей Дмитриевич поселился у матери Елены Георгиевны, где стали жить вшестером в двухкомнатной квартире. Площадь – 34 квадратных метра.

Сахаров болезненно переживал разлад с детьми, их непонимание. Когда дети прислали ему телеграмму с ультиматумом прекратить одну из голодовок – «в противном случае вынуждены будем обратиться в прокуратуру», – он прервал с ними контакты на полтора года.

Из дневника Сахарова: «Третий день пишу и переписываю восьмистраничное письмо детям. Ночью 30-го кончил. Очень важное внутренне для меня».

Пять мужественных голодовок никому не прибавят здоровья.

Голодовки не шли ни в какое сравнение с принудительным помещением в больницу, принудительным кормлением и принудительным удержанием в Горьком. Сахарову беззастенчиво угрожали: «Умереть мы вам не дадим, а инвалидом сделаем. Вы будете в таком состоянии, что сами штанов расстегнуть не сможете».

Об этом дети, увы, молчали.

* * *

Спустя десятилетия сын Дмитрий, оставивший физфак МГУ и занимающийся, по его словам, «небольшим частным бизнесом», дает интервью под названием «Моего отца свела в могилу Елена Боннэр».

Он вспоминает: «В те дни я приехал в Горький, надеясь убедить отца прекратить бессмысленное самоистязание. Между прочим, Лизу я застал за обедом! Как сейчас помню, она ела блины с черной икрой».

И далее: «Я, как и Татьяна Семенова с Алексеем (дети Боннэр), мечтал о сытой жизни на Западе».

Еще пятнадцатилетним, Алексей говорил: «Я больше психологически готов к Мордовии, чем к эмиграции». От него потребовали, чтобы он отмежевался от отчима и вступил в комсомол. Он этого не сделал. Его «зарубили» на экзаменах в МГУ. Татьяну отчислили с последнего курса вечернего отделения факультета журналистики МГУ. Восстановили только через два года. Мужа ее, Ефрема Янкелевича, лишили возможности аспирантуры. Выгнали с работы. Пытались возбудить судебное дело о наезде, которого он не совершал. Им перекрыли будущее: они вынуждены были уехать. Лизе, невесте Алексея, «евшей блины с икрой», препятствовали воссоединиться с женихом.

Из воспоминаний Андрея Дмитриевича: «Люся всегда была очень близка со своими детьми, вынужденная разлука с ними – огромная беда ее и их жизни».

Из дневника матери Боннэр о дочери и зяте:

«Они, в общем, счастливы, много заняты, крепко припаяны друг к другу и ни в чьем присутствии не нуждаются – им хорошо вдвоем. Единственное, что их гложет, это разобщенность (дети в США), ну, и конечно, дети А. Д.».

* * *

Дело о клевете к рассмотрению в суде Киевского района города Москвы принято не было.

Разговор Боннэр с председателем суда:

«– Скажите, а вам на высоком уровне приказали не принимать моего заявления в суд к рассмотрению?

– На достаточно.

– Понятно, но ведь я пишу правду, а Яковлев врет…

– Я знаю. Я кое-что проверял – вот не жили вы никогда в квартире Сахарова. И книжечку Всеволода Багрицкого прочел».

Скрипя протезом и кладя дело в сейф, он произносит: может, и долежит.

Боннэр запишет: «Мы пожали друг другу руки».

* * *

Использовали не одних детей Сахарова. Использовали коллег.

Из воспоминаний Боннэр: «…академик Скрябин… просто заявил: “Мы не дадим ей шантажировать нас своим инфарктом”».

«Известия» опубликовали письмо четырех академиков с именами «Когда теряют честь и совесть».

Президент АН СССР Анатолий Александров в интервью журналу «Ньюсуик» сказал о Сахарове: «К сожалению, я думаю, что в последний период его жизни его поведение более всего обусловлено серьезным психическим сдвигом».

Боннэр отправила Александрову письмо:

«Вы знаете, что само насильственное задержание и удержание Сахарова в Горьком является откровенным беззаконием и что Академия наук ничего этому беззаконию не противопоставила… Насколько мне известно, впервые в истории Российской – Советской Академии наук ее президент обвиняет действительного члена в психической неполноценности».

* * *

Все преодолевается, когда есть «та невероятная, немыслимая человеческая близость, которой судьба наградила нас с Андреем» (Боннэр).

И потому – жизнь в Горьком все равно была веселая. Страшная и веселая. Он ходил на рынок. Она тоже. Одаренная кулинарка, она готовила завтраки, обеды, ужины. Ездила в Москву, осуществляя связь с иностранными корреспондентами. До того дня, когда ее арестовали и сослали в Горький по суду, без права выезда. Он дразнил своих тюремщиков дерзкими выходками. Например, вынося мусорное ведро, громко пел «Варшавянку»: «Вихри враждебные веют над нами». Моя посуду, напевал Галича – «Снова даль предо мной неоглядная». Чувствовал себя уютно в ее старых шерстяных кофтах. Но всегда надевал костюм и вообще наряжался, когда праздновали вдвоем, скажем, ее день рожденья.

Из воспоминаний Елены Георгиевны: «Когда мы были вместе, когда нас не разлучали насильственно, это был все равно счастливый быт, счастливая жизнь. Но гнет, давление мы ощущали постоянно… Вообще это ощущение постоянного наблюдения, подглядывания, постоянного пропадания каких-то мелочей, когда начинаешь думать, а ты сумасшедший или нет?.. Кто украл мою зубную щетку? Кто сидел на моем стуле? Кто ел из моей тарелки? Мы жили все время так…»

Шутили: время жить и время умирать. Так назывался популярный в те годы роман Ремарка. Время жить – вместе. Время умирать – при насильственных разлуках.

Из дневника Сахарова – в одну из разлук: «Мне так хочется быть с Люсей. Мне никогда в жизни ничего так не хотелось».

Боннэр: «…в эти годы мы выяснили свою абсолютную совместимость. Андрей шутит, что нас теперь можно запустить в космос».

* * *

«Москва, Горький, далее везде» – название книги Сахарова о ссылке.

Горький, Москва, далее везде – возвращение из ссылки в Москву, активное участие в гражданской жизни, в работе Съезда народных депутатов, открытый мир.

Жить ему оставалось три года.

Из воспоминаний Андрея Дмитриевича: «В дни Съезда у нас с Люсей сложился особый быт. Утром меня отвозил к Кремлю, к Спасской башне, академический водитель, я его отпускал и шел к Дворцу Съездов (минут пять по внутренней территории). Люся же включала телевизор и, не отрываясь, смотрела и слушала… Как только объявлялся перерыв, Люся бежала к машине, подъезжала к Спасской башне и ждала меня у цепи, которой была отгорожена центральная часть Красной площади, закрытая в дни Съезда для всех, кроме его участников. Я выходил, мы вместе ехали обедать в ресторан гостиницы “Россия”, потом она подвозила меня к Кремлю и возвращалась к телевизору. Вечером она вновь встречала меня. В эти напряженные дни мы были духовно вместе».

Видела Люся и тот незабываемый сюжет, когда президент Горбачев, будущий лауреат Нобелевской премии мира, сгоняет с трибуны академика Сахарова, уже лауреата Нобелевской премии. Сахаров говорил что думал и что не нравилось Горбачеву. Он темнел лицом, наливался кровью, потом не выдержал. Сахарова принялись захлопывать. Сахаров не сдался и договорил речь до конца. Вызволенный Горбачевым из горьковской ссылки, он не собирался учитывать «ни барский гнев, ни барскую любовь». При выдающейся скромности он обладал выдающимся человеческим достоинством.

Приблизивший новое демократическое устройство на месте старого тоталитарного, он успел в новой стране многое. Его теория конвергенции (взаимопроникновение капитализма и социализма), участие в самой демократической в истории России Межрегиональной депутатской группе, подготовленный им проект Конституции, книга «Воспоминания» – все войдет в историю свободного русского слова и свободного русского действия.

«Что есть русский?» – спрашивала Боннэр в своих «Вольных заметках к родословной Сахарова» и отвечала: «Немец, поляк, грек, серб, татарин…» Это про Сахарова. Эти крови текли в жилах человека, бывшего русским по рождению, гражданином мира по убеждениям.

* * *

Четырежды гэбисты воровали или отнимали в процессе обыска куски его рукописи «Воспоминаний» – обо всем, что было. Четырежды он восстанавливал текст или писал его заново.

Из воспоминаний Боннэр: «…предисловие к книге “Москва, Горький, далее везде” и эпилог к “Воспоминаниям” он положил мне на стол утром 14 декабря 1989 года… Последние слова обращены ко мне: “Жизнь продолжается. Мы вместе”».

В тот день, 14 декабря 1989 года, после обеда Андрей Дмитриевич сказал: «Что-то я очень сегодня устал, Люсенька. Пойду посплю. Разбуди меня часа через два, и мы снова будем работать». Он набрасывал мысли о новом судопроизводстве, которыми собирался поделиться завтра на заседании депутатов. Она была ему редактор, корректор, советчик, друг.

Теперь у них имелись две квартиры на разных этажах. Вторую Сахарову дали по возвращении из Горького. Елена Георгиевна мыла посуду в нижней. Ефрем Янкелевич, прилетевший из Америки, задремал в верхней. Проснулся оттого, что в открытую дверь вбежал сосед со словами: «Она там кричит!»

Когда-то, на занятиях в медицинском институте, преподаватель предложила тему: сердце. Студентка Боннэр переспросила: «Сердце? Это орган чувств?» В ответ услышала: «У вас, Боннэр, это, может быть, орган чувств, а у всех – это орган кровообращения».

Ее больной орган чувств, прооперированный в Америке, должен был вынести и то, что случилось.

Янкелевич быстро спустился вниз и увидел лежащих на полу Андрея Дмитриевича и Елену Георгиевну. Это было в темном коридорчике, у тупичка, где Андрей Дмитриевич строил полки. Елена Георгиевна билась головой о грудь мужа и кричала: «Ты меня обманул! Ты же обещал мне еще три года!» Он был уверен, что умрет в 72, как его отец.

Сахаров скончался от миокардиопатии.

Известный патологоанатом Раппопорт, присутствовавший при вскрытии, сказал: «Удивительно, что Сахаров дожил до 69 лет. Основная причина его смерти – врожденная болезнь сердца. Люди с этой болезнью обычно погибают между 35 и 50 годами».

Что-то же длило его жизнь! Кто-то – длил!..

* * *

Когда его хоронили, была промозглая погода, шел ледяной дождь.

Было бесчисленное множество людей.

* * *

Из воспоминаний Боннэр: «В 83-м или в начале 84-го года я привезла в Горький пластинку – Пастернак читает свои стихи. Андрей без конца ее слушал, особенно “Август”. Однажды я услышала, как он (я что-то делаю в одной комнате, он – в другой) читает “…я вспомнил, по какому поводу увлажнена была подушка, мне снилось, что ко мне на проводы…” Горьковский пронзительный ветер, завывающий за темным стеклом окна. Голос Андрея за стеной. И острое чувство страха за него. Страха потери… “Отчего, почему на глазах слезинки…” – спросил-сказал Андрей за вечерним чаем. Ответила, что от счастья».

И еще одна запись: «Каждое утро возвращает к реальности, в которой Андрея нет, – его несмятая подушка. Утром всего труднее заставить себя жить».

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

САХАРОВ Андрей Дмитриевич, ученый, правозащитник.

Родился 21 мая 1921 года в семье преподавателя физики. Окончив школу с отличием, с отличием же окончил физфак МГУ. Работал инженером-изобретателем на военном заводе. С 1945 года – аспирант Физического института Академии Наук, научный руководитель – крупнейший физик-теоретик Игорь Тамм. В 1948 году включен в научно-исследовательскую групп по разработке термоядерного оружия. 20 лет провел в обстановке сверхсекретности. Считается «отцом» термоядерной бомбы. Доктор наук, академик, лауреат Государственной и Ленинской премий, трижды Герой Социалистического труда. Был лишен всех наград и званий за правозащитную деятельность. Сослан в Горький. Держал ряд голодовок. Возвращен в Москву М. С. Горбачевым в декабре 1986 года. Автор теории конвергенции. Член Межрегиональной депутатской группы времен перестройки и гласности.

Отмечен Нобелевской премией мира (1975 год).

Умер в 1989 году.

БОННЭР Елена Георгиевна.

Родилась по одним данным в 1922, по другим – в 1923 году. Отчим, Геворк Алиханов, с которым выросла, принимал активное участие в революции и в строительстве Советского государства, в последний период жизни работал в Коминтерне, арестован в 1937 году, погиб в сталинских застенках. Мать, Руфь Боннэр, также была арестована и выслана в Казахстан, после смерти Сталина реабилитирована и освобождена. Люся (детское имя) училась в мединституте. Прошла войну как санинструктор, медсестра, старшая медсестра на военно-санитарных поездах. Контужена, что привело к частичной потере зрения. Была комсомолкой и членом партии. После войны работала врачом. Вышла замуж за Ивана Семенова, родились двое детей, Таня и Алеша. В середине 60-х разошлась с мужем. Играла активную роль в правозащитном движении. В 1972 году стала женой Сахарова. Вместе с Сахаровым подвергалась репрессиям. Перенесла несколько инфарктов, лечилась в США. Автор книг «Дочки-матери», «Вольные заметки к родословной Сахарова», «Постскриптум. Книга о горьковской ссылке» и других. Сейчас живет в США с детьми.

«И ХОХОТАЛА СУЛАМИФЬ…»

Венедикт Ерофеев и Наталья Шмелькова

«Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало – и ни разу не видел Кремля. Вот и вчера опять не увидел – а ведь целый вечер крутился вокруг тех мест…» Из бессмертной поэмы «Москва–Петушки».

* * *

«Или начать так: “Я очень баб люблю, они смешные и умные”». Из записных книжек.

Оттуда же: «В обществе блестящих женщин села Караваева».

* * *

Блестящая, умная и смешная – можно было бы отнести к московской красавице-интеллектуалке Наталье Шмелевой. Знаток и муза художников, сказавших яркое слово в изобразительном искусстве, близкий друг необыкновенного Анатолия Зверева и еще более необыкновенного Владимира Яковлева, она была геохимик по образованию, окончила МГУ, там же преподавала, защитив кандидатскую диссертацию.

Кандидатом наук была и жена Венедикта Ерофеева, Галина, по профессии экономист.

«Умные бабы», по выражению Венички, окружали: Ольга Седакова, поэтесса, Лидия Любчикова, филологиня, великолепно певшая под гитару, жена любимого «первенца» Вадима Тихонова, которому автор посвятил поэму «Москва–Петушки»….

Последней любовью суждено было стать Наталье Шмельковой.

* * *

Москва середины 1980-х живет двумя разными жизнями. Официальные художественные события, с афишами, премиями, табелью о рангах, и – неофициальные, домашние, андеграунд.

Веничка Ерофеев был неофициальным событием, уже тогда бившим все рекорды популярности. Веничка – имя героя «Петушков». Имя автора – Венедикт. Оба имени слились, образовав миф.

Они познакомились на одной из неформальных квартирных выставок, где после осмотра картин играли в «путаницу». Это вот что. Играющие пускают лист бумаги. На нем каждый пишет одно предложение. Сворачивает лист так, чтобы следующий не видел. Потом, когда читают текст подряд, бывает очень весело.

Наташа опоздала. Единственное свободное место – рядом с незнакомцем, который непрерывно смолит «Беломор». Она пишет: «В сумасшедший дом он попал по блату». И передает лист соседу.

Знакомый художник сообщает, что щелкнул на фото их вдвоем. Ее и Венедикта Ерофеева. Так она узнает, что сосед – знаменитый Веничка. Он рассказывает ей, что заканчивает пьесу «Вальпургиева ночь», и действие происходит как раз в сумасшедшем доме. Из личного опыта. Сам побывал на Канатчиковой даче. Правда, в «санаторном отделении».

* * *

Странные сближенья сопровождают их жизнь.

Живя в удаленных друг от друга местах Москвы, они сверяют телефоны: ее – 4347779, его – 4547770. На Веничку это производит впечатление. Он колдует над цифрами, что-то расшифровывает.

Первый муж Наташи, Алексей Фокин, оказалось, живет в том же дворе, что и Веничка.

День рождения второго мужа, Владимира Кулешова, совпадает с Веничкиным днем рождения – 24 октября.

Между прочим, в будущем письме Веничка попросит, иронизируя над большим количеством ее фамилий: «Напиши мне, Шмелькова, хоть что-нибудь и хоть такого же объему. Что тебе, Кулешова, стоит? Неизменно о тебе помню, Наталья Перельман. Чаще, чем это полезно…»

Ленинская дата, 22 апреля, вызывает в Наташиной памяти песенку из школьного репертуара: «Тих апрель в цветы одетый, А январь – суров и зол…» Веничка поражен: «Я почему-то полдня напевал эту песню!»

Во время крупной ссоры она сознается, что все дни настраивала себя против него, чтобы легче перенести ссору. Ерофеев в ответ: «Интересно. Я делал то же самое».

А однажды Венина жена, желая укорить их немолодым возрастом, напомнит: «Не забывайте, что вам вместе скоро будет сто лет». Они решат высчитать число. У Наташи ничего не получится. Веничка, с его математическим даром, тут же набросает на бумажке: 5 июня 1990 года.

Он не доживет до их общего столетия три с половиной недели.

* * *

«Они вонзили мне шило в самое горло. Я не знал, что есть на свете такая боль, я скрючился от муки. Густая красная буква “Ю” распласталась у меня в глазах…»

Финал трагической и острой, нежной и пронзительной поэмы «Москва—Петушки» – самая большая мистика Веничкиной жизни. Бесстрашие, с каким написано – напророчено! – вне ряда.

Рак горла – диагноз, от которого он умрет через 11 лет. Срок назовет заранее: «В 90-м году меня не будет».

* * *

После знакомства 17 февраля 1985-го проходит два года. Она слышала, что ему сделали операцию на горле. Позже он скажет ей почти теми же словами, что в поэме: «Если бы я знал, что есть такая боль, я бы лучше выбросился из окна». Наркоз не подействовал. Его резали по живому.

Литературный вечер в Доме архитектора. Прежнего прекрасного баритона больше нет. Он достает из холщовой хозяйственной сумки аппарат искусственного голоса и звучит, по ее словам, космически.

В дневнике Наташа запишет: «…он долго и пристально смотрел на меня. Смотрел не как на человека, которого вспомнил, узнал, нет… Смотрел не как на женщину, которая ему приглянулась. Взгляд – как судьба. (Уже потом он мне сказал: “Я был уверен, что ты подойдешь”)».

За несколько месяцев до смерти последует еще откровение: «Я предчувствовал, что после операции найдется девчонка, которая приласкает меня, и ею оказалась ты…»

* * *

«Я Ерофеева буквально на помойке нашла». Первая фраза воспоминаний о нем жены Галины Ерофеевой, в девичестве Носовой.

У нее были две комнаты в Камергерском. Она дружила с Юрием Айхенвальдом, известным переводчиком и другом известных людей. На вопрос, что нового в литературе, он ответил: есть гениальное произведение «Москва-Петушки», но ты этого не поймешь. «Учтите, что это московский интеллигент, не пил, не курил, матом не ругался», – особенно подчеркивала она.

И вот автора этого произведения ей представляют как бездомного малого, которому надо помочь.

«У нас была коридорная система, и когда он появился, я осталась у двери, а он шел по коридору. И пока он прошел, мне стало ясно, какая у меня будет фамилия. Глаза голубые, волосы темные… в Вене было метр восемьдесят семь (он обычно говорил: метр восемьдесят восемь)… Он был не просто высоким, а гибким, стройным…»

У него не было ни прописки, ни паспорта, ни военного билета. Она все сделала.

«…со стороны, наверное, выглядело так, что Ерофеев женился на мне из-за прописки. Но я знала, что то, что сделаю я, – не сделает никто. Пустить в дом Ерофеева – все равно что пустить ветер, это не мужик, а стихия. И в житейском отношении я ничем не отличаюсь от большинства русских баб: и у меня муж был пьяница, и у меня он все пропивал».

Она отличалась.

Тем, что знала ему цену.

«Людей, которые были ровней ему, практически не было. Один Муравьев, наверное. Ну и Аверинцева он очень чтил… А потом Аверинцев написал ему записку с благодарностью (в 1989 году), и Венька успел ее прочитать. Он очень гордился, но, конечно, не хвастался ею, не показывал другим. Она у меня до сих пор цела. Не надо объяснять, что такое Аверинцев, который говорит о признании “Петушков”. И для Веньки это было очень важно».

Сергей Аверинцев – выдающийся религиозный философ и поэт, не столь давно ушедший от нас.

Владимир Муравьев – большая умница, филолог, университетский друг Ерофеева.

Список книг, который Венедикт Ерофеев даст Наталье Шмельковой, чтобы искала и привозила ему: Гомер – «Илиада» и «Одиссея», «Божественная комедия» Данте, все трагедии Эсхила, все трагедии Софокла, сочинения Плутарха, «Метаморфозы» Овидия, Цицерон, Геродот, Фукидид, Юлий Цезарь, Тацит, Шекспир, Монтень, «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле, «Фауст» Гете, «Сентиментальное путешествие» Стерна, толстый синий том Фета в Большой библиотеке поэта, два тома «Мифов народов мира», «Католичество» Карсавина, все – Аверинцева.

* * *

Они проживут вместе пятнадцать лет, муж с женой Ерофеевы. Три последних года рядом с Веничкой будет Наташа Шмелькова.

Когда до его смерти останется чуть больше полумесяца, Галина неожиданно бросит Наталье: «У вас у всех Любовь, да еще с большой буквы, а у меня что? Я спасала Ерофеева ради его таланта. Как мужик он мне не достался».

Досада? Гордость? Величие?

Откровенность, граничащая с отчаянием.

Быт как безбытность, боль, алкоголь, долгая нищета, ссоры – и каждодневный подвиг терпения и любви.

В его записных книжках находим:

«– А жена кем работает?

– Великомученицею».

Все герои этого треугольника – герои.

* * *

Итак, 1987-й. Наташа собирается по делу на Флотскую улицу и, записывая нужный адрес, видит, что это тот же двор, где живет Ерофеев. Берет с собой «Петушки», вышедшие в Самиздате, чтобы зайти за автографом. Заходит. У Ерофеева люди. Он заметно пошатывается. Возлегает на диван. Наташа, не зная, чем себя занять, садится за расстроенное пианино. Что-то играет, поет. Завершает есенинским «Пой же, пой на проклятой гитаре…».

«Сука», – произносит Ерофеев ласково.

Его словарь скрывает начало, за которым последует продолжение.

Он начинает ей звонить. Почти каждый день. Иногда звонит Галя: «Мальчик просит, чтобы вы приехали».

Свидетели и очевидцы делятся наблюдениями.

«Да она же его любит!» – замечает один.

«Поздравляю, Ерофеев. Наконец-то тебе повезло! Надо же, без горла – и такая любовь! К ней грязь не пристанет», – заявляет другой.

С какого-то дня Наташа начинает записывать все в дневник.

Он – по телефону: «У меня-то все серьезно. Ты моя планида». Или: «Ты мне уже так долго мешаешь жить. Таких, как ты, давить надо».

Словарь запечатлеть можно, интонацию – труднее.

Галя оставляет ее ночевать. Размышляя вслух при этом: «Двоих я вас, наверное, не прокормлю». И добавляя: «Да, Ерофеев, любовь – не картошка».

В другой раз Наталья прощается – и вдруг веничкины слезы градом: «Не уезжай, не уезжай!»

Из ее дневника: «И все же я уехала. Из-за Гали. Она вышла в кухню и долго, в оцепенении, подперев голову рукой, смотрела в темное окно…»

* * *

Жизнь протекала так. С младых лет Ерофеев любил возлежать, а вокруг него – те, кого назвал «блестящими женщинами села Караваева». «…он возлежал, благосклонно взирая, молча курил, пил, все не спеша, благообразно, а кругом жрицы…» – вспоминала Лидия Любчикова.

Публика, собиравшаяся вокруг, отнеслась к появлению Шмельковой по-разному. Кто-то ревниво, почти зло. Ерофеев откомментировал серьезно: «По отношению моих знакомых к тебе я определяю их отношение ко мне».

К одному экзамену он мог бы прибавить второй: отношение к его прозе.

Наташа: «Ерофеев экзаменует меня: “А скажи-ка, за что же тебе все-таки так нравятся “Петушки”? Растерявшись от неожиданности вопроса, говорю первое попавшееся: “За музыку, за звучание… Поверишь ли, от твоих отдельных фраз порою просто мурашки по коже бегут. Ну, например: “А бубны гремели. И звезды падали на крыльцо сельсовета. И хохотала Суламифь”. – “Кое-что понимаешь”, – отреагировал Ерофеев».

Иногда он просил ее: «Расскажи обо мне что-нибудь хорошее».

Защищался от разрушающей силы плохого.

Рассказал, как в 1986-м его не пустили на лечение во Францию.

Из Наташиного дневника: «Приглашали: главный хирург-онколог Сорбонны и филологический факультет… Причина отказа властей: откопанный в трудовой книжке четырехмесячный перерыв в работе в 63-м году. Был потрясен. Уже потом в одном интервью он скажет: “Умру, но никогда не пойму этих скотов”».

* * *

«Неизменно о тебе помню, Наталья Перельман…»

Она – Шмелькова по матери. Перельман – фамилия отца. Известный ученый-геохимик познакомится с Ерофеевым и Тихоновым у дочери дома. «Я думал, что войдет кто-то вроде Докучаева, – хмыкнет Ерофеев, – а он, оказывается, – свой парень». Александр Ильич не только подарит Ерофееву свою книгу о Ферсмане с автографом, но и поделится впечатлениями от прочитанной «Вальпургиевой ночи». «Мне очень понравился Александр Ильич, но я не ожидал, что он так замечательно пишет, – оценит Ерофеев. – А получить от меня такой комплимент, сама знаешь – не так просто». Ерофеев рад еще и потому, что в книге есть глава о Хибинах, о Кольском полуострове, а Кольский – его родина.

Он звал Наташу съездить туда вдвоем. Строил планы. Обсуждал в переписке со старшей сестрой Тамарой.

Не пришлось.

* * *

Ему приснился сон. Наташа его запишет:

«Будто много дней шел он по безводной пустыне и умирал от жажды. Неожиданно появилась я и напоила его своим молоком. Сказал, что где-то читал, что крестная мать даже важней родной. “Вот связалась со мной, теперь и тяни!”»…

Он решил креститься не в православную, а в католическую веру. И чтоб Наташа – крестная. Она, православная, спросила отца Станислава из костела Святого Людовика: а можно? Отец Станислав спросил, в свою очередь: «А почему бы и нет?» Ерофеева крестили 17 апреля 1987-го – в тот день совпали две Пасхи: православная и католическая. Он чисто выбрился, надел свежую белую рубашку. У него задрожали губы, когда начался обряд. А когда зазвучал орган и запел хор – выступили слезы.

Они причащались, стоя рядом на коленях.

* * *

Ради него она бросит университет, свою работу. Ей приходилось ездить в командировки – он не переносил ее отъездов.

Когда уезжала, он писал письма.

«Милая и пустая девчонка, здравствуй. И как без тебя тошнехонько!

Со времени твоего отъезда началась полоса полуоцепенелой полуразбитости, вернее, полоса сиротства и умственного распада. И безрадостности… С 10-го числа в столицу не выползаю. Я там совсем околею от скорби. Здесь, в маленьком домике, я от той же скорби тоже немножко околеваю, но каждый раз утром обнаруживаю себя в живых. Охоты шастать по лесам почти нет, да и какой смысл без тебя?.. Если не считать вчерашнего позднего вечера, своей писанины не касался. Вчера перед сном чуть-чуть покропал. Вчера же привезли твой польский крест с распятием, я тут же повесил его над головою: вдруг Господь освежит мою душу. Так вот лежу и думаю: “Освежит или не освежит?”»

«Еще одна короткая депеша, милая девка!.. Семнадцатого июня я все-таки бежал отсюда в столицу от всяческих мизантропий. Вернее, от дурной сосредоточенности на чем-то нехорошем (от нехорошей сосредоточенности на чем-то дурном). И тут же вознаградил себя четырьмя бутылками “Свадебного”, до такой степени хорошо мной усвоенными, что второго телефонного разговора с тобой в тот день даже не помню. То есть хорошо помню, что говорил, но чтЧ говорил, не помню. Это все от сиротства, от без-тебя-тности и размягчения мозгов…

Да, a propos, ты напрасно укоряла меня по телефону в холодности тона и пр. Ни о ком на свете, пустушка, я так не тревожусь и так неотвязно-постоянно не помню, как о тебе, бестолочь…»

* * *

Он мечтал жить за городом.

Из Наташиного дневника: «Хоть в каком-нибудь самом маленьком домике на берегу хотя бы самой ничтожной речки». А на природе он преображался, сам порою удивляясь, что может пилить и колоть дрова, перелезать через заборы, совершать дальние прогулки в лес за грибами. Грибы были особой его страстью, и он по-детски расстраивался, если не находил хотя бы одной чернушки».

«Маленький домик» был в Птичном. Отрада и спасение Ерофеева.

Вернувшись из командировки, Наташа поспешила туда. Услышала: «Когда я увидел тебя, шагающую по картофельному полю, у меня чуть не разорвалось сердце».

* * *

Она по-прежнему должна была выдержать – и выдерживала – от него все. Она ему звонит. Из трубки доносится нетрезвое: «Глупая дура». Короткие гудки. Утром его звонок: «Как только я проснулся, то сразу подумал о тебе». Обсудили совместную поездку в Абрамцево. Вечером она набирает номер, в ответ – сухое: «Поеду один. Обойдусь. До свидания».

Но и от Галины она должна была выдержать все. Отношение той менялось в диапазоне от острой неприязни до пылкой дружбы. Могла в разговоре произнести: «наш Веня». В очередной раз, когда Наташа сказала, что готова в любой момент покинуть их дом, Галя бросила: «Уже поздно».

Из Наташиного дневника: «Позвонила Галя и пригласила меня приехать к ним в гости. У Венички очередная волна хорошего, теплого ко мне отношения: “Ты мне снилась… Я тебя люблю, девчонка… Мне без тебя трудно. Ты хоть раз в неделю приезжай ко мне”».

У Галины были серьезные проблемы с психикой.

Ни с того ни с сего, как в воду, погружалась в науку, начинала исписывать формулами книги, доходило до обоев, заговаривалась, перевозбуждалась, тянулась с балкона к звездному небу, говорила, что умеет летать и знает то, чего никто не знает. Это стало происходить с ней с 1981 года. Ее укладывали в больницу, подлечивали, потом опять наступало обострение.

Через три года после смерти Венички она шагнет с балкона дома на Флотской вниз.

* * *

Из Наташиного дневника: «Веня чувствует себя ужасно: слабость, ничего не ест, болит горло. Врач сказал ему, что если 3 года после операции нет последствий, то все нормально. Раковые клетки отмирают. Но до трех лет еще целых полгода».

Весной 1988 года у него обнаруживают новую опухоль. Опять и опять он ставит на проигрыватель любимого Сибелиуса. Сибелиус сопровождает его мрачные мысли.

«…все время говорит о смерти. Галя совершенно серьезно его упрашивает: “Ну подожди, мальчик, не умирай. Нам еще надо съездить в Польшу и дописать “Фанни Каплан”».

Его кладут в Онкологический центр на Каширке. Перед операцией собираются облучать.

«Ерофеев верит в выздоровление, а мне страшно. Мудрая Луговская сказала мне, что вера в это прямо пропорциональна тяжести заболевания».

Майя Луговская – вдова поэта Владимира Луговского.

Его навещают друзья – Ахмадулина с Мессерером. Низкий поклон через Ахмадулину передает Бродский. Наташе сообщают, что Бродский хочет взяться за сбор средств для Ерофеева. Ерофеев высоко ценит Бродского, и ему это приятно. Ольга Седакова вручает текст под названием «Несказанная речь на вечере Венедикта Ерофеева», который начинается с «ветра классической блестящей словесности» и сравнения с Гоголем и Стерном. И это ему приятно.

По Би-би-си читают «Москва-Петушки». Издательства «Книга» и «Московский рабочий» предполагают публиковать чуть ли не полное собрание сочинений. В планах театра на Бронной – «Вальпургиева ночь». На Таганке думают ставить «Петушки».

Признание укрепляет чувство востребованности, столь необходимое художнику.

Перед больницей сказал: «Наверное, Господь от меня еще чего-то ждет, и, скорее всего, две вещи, а иначе зачем это все тянуть?»

И взял с собой материалы для «Фанни Каплан».

Тем временем врачи сомневаются, возможна ли операция – слишком большая опухоль. Применяют тяжелое лечение: гипертермию. Лечение помогает, и они решаются оперировать.

Ерофеев боится операции. Они с Наташей гуляют по Коломенскому. Он говорит: «Как ужасно, все цветет, а я ложусь под нож».

Ему не нравится, что Наташа собралась в Нью-Йорк, где у нее двоюродная сестра. Кстати, сестра написала в письме, что кто-то знаменитый в Америке выступил на литературной конференции и заявил, что Ерофеев – самый яркий талант России.

Он говорит: «Тебе там нечего делать. Ты здесь нужней. Вот видишь – помогаешь жить гению».

25 мая – операция. Она длится четыре часа. Наркоз – подействовал.

Послеоперационное состояние мучительно.

7 июня он написал на листке бумаги: «Слава Богу, что наступил маленький перелом, а то третьего-четвертого я уже думал, что ухожу навеки».

Ему было отпущено еще два года.

* * *

«А я и спрашиваю: “Ангелы небесные, вы еще не покинули меня?” И ангелы небесные отвечают: “Нет, но скоро”».

В больнице Веничка передает подруге слова жены: «Приготовься до выписки расстаться со своей Наташкой. Ноги ее в моем доме больше не будет».

Судьба снова играет в чет и нечет, черное и белое.

Наташа пишет в дневнике: «К Гале он очень внимателен. Ко мне – полный холод. Очень нервозен».

Его выписывают.

Из того же дневника: «Веня на Флотской! Галя купила шампанское, и мы втроем отметили его возвращение. Он предложил Гале выпить и за меня. “За самоотверженность!” – подняв бокал, провозгласил он. Галя со мною чокнулась… Веничка почти весь вечер заводил пластинки, и особенно Свиридова, которого он очень любил – зарисовки к пушкинской “Метели”».

Литературный успех Ерофеева нарастает.

Денежная премия за публикацию «Петушков» в альманахе «Весть», отмеченной как лучшая.

Олег Ефремов объявляет о планах постановки «Вальпургиевой ночи» во МХАТе.

Николай Губенко хочет ставить все вещи Ерофеева на Таганке.

Его снимает ленинградское телевидение – программа «Пятое колесо».

Белла Ахмадулина публикует о нем статью в «Московских новостях».

В «Континенте» выходит «Моя маленькая лениниана»…

* * *

В конце лета у него поднимается температура, ему становится хуже.

Наташа узнает о 95-летней целительнице, которая до сих пор работает рентгенологом в Наро-Фоминске и о которой говорят, что она лечит правительство. Для начала Наташа привозит фотографию Ерофеева. Дело происходит на поляне, где горят костры и сидят ученики старухи. Внезапно поляну оглашает ее крик: «Человека зарезали!.. Не было у него никакого рака! У него была рассыпная грыжа! Я могла бы ее заговорить за три дня!..»

Старуха проводит с Ерофеевым сеанс, и он на самом деле слегка оживает. Хотя все равно повторяет: «В последний раз бреюсь, в последний раз пью…»

Галя упорствует: «Я тебе не дам умереть, Ерофеев, пока ты не напишешь “Фанни Каплан” и не получишь Нобелевскую».

«Фанни» не написана, зато 50-летие Ерофеева отмечается по полной программе. Цветы, поздравления, телеграмма из Театра на Таганке, шампанское. А перед этим вечер в Доме архитектора. А после этого известие, что самый любимый режиссер мира Анджей Вайда думает о своей инсценировке «Петушков».

Тепло и холод в адрес Наташи перемежаются по-прежнему.

В записных книжках появляется горько-саркастическая строка:

«Я такой безутешный счастливчик в кругу этих неунывающих страдалиц».

* * *

10 января 1989 года Шмелькова заносит в дневник: «Ерофеев не звонит. Ну и не надо. Решилась на окончательный разрыв».

Через двадцать дней неожиданный звонок Галины: «Ерофееву очень плохо. Может быть, приедешь?»

Наташа: «Являюсь. Веничка не может скрыть своей радости: “Глупышка, я тебя очень, очень люблю!”»

Он много раз дарил ей написанное с автографами:

«По случаю дня рождения самой милой из всех девок – Наталье Шмельковой от автора рукописи 14 марта 1988 г .».

«Наташке Шмельковой, самой неумной и любимой из всех хохотух… 7 февраля 89».

«Милой и глупейшей Наталье от Венед. Ероф. С прежней любовью… 4 февраля 90 г .».

И даже передал разговор Гали с ее матерью: «Если любовь не однодневная, ее надо уважать».

* * *

Ерофеев близко к сердцу принимает все происходящее. Наташе запомнилось, как по телевизору передали, что под Уфой поезд сошел с рельсов, и Ерофеев рассердился на нее: «Ты как будто посторонняя, как будто по ту сторону, а я, как всегда, рыдаю».

Его живо интересуют фигуры Горбачева, Сахарова.

Наташа записывает его слова: «Меня-то скоро не будет, а ты когда-нибудь испытаешь гордость за то, что жила в это время».

* * *

Целительница не помогла.

Болезнь прогрессирует. К концу 89-го боли делаются круглосуточными. Он снимает их, как всегда, медикаментами и выпивкой.

Он еще увидит премьеру «Вальпургиевой ночи» на сцене Студенческого театра МГУ и спектакль «Москва–Петушки» на Малой Бронной.

Еще будет жизнь в Абрамцеве, на природе, которая так тянет его.

Но депрессия охватывает все чаще и все сильнее.

Теперь Галя просит Наташу: «Останься».

Из Наташиного дневника: «Незаметно выводит на улицу. Шепчет: “Терпи. У меня уже больше нет сил. Разрывается сердце”. Веня все время говорит о смерти».

Запись 23 марта: «К вечеру температура под сорок. Скорая помощь. Укол. Ночью меняю ему мокрую от жара рубашку. Очень внимательно на меня смотрит. Взгляд означает: “Неужели ты не понимаешь, что это уже “все”? Изо всех сил стараюсь казаться спокойной».

Врач из районной поликлиники обнаруживает лимфатический узел. Говорит – так, чтобы больной не слышал, – что операция бесполезна.

27 марта – именины, день Святого Венедикта. А на следующий день – Каширка, рентген: две опухоли в легких, метастазы.

Температура, слабость, обреченные глаза. Галя и Наташа по очереди или вместе рядом. Обтереть лицо влажным полотенцем, расчесать волосы, дать таблетку, посидеть, когда он под капельницей.

5 мая Галя привозит Веничке конверт, в нем справка о посмертной реабилитации его отца, пробывшего несколько лет в лагерях и выпущенного после смерти Сталина «за отсутствием состава преступления».

Из дневника: «Ерофеев слушает с закрытыми глазами, не шелохнувшись. Лицо сурово-непроницаемо и, как мне кажется, даже торжественное. А мы с Галей, не стесняясь своих слез, рыдаем».

Позже сестра Венички Тамара раскроет детали: «Все было, как описано у Солженицына, – карцер, допросы, обливание ледяной водой…»

9 мая Наташа записывает: «Состояние Венички с каждой минутой резко ухудшается. Задыхается. Поздно вечером в палату заходит молоденькая, очень внимательная сестра Наташа. Советует отказаться от всяких антибиотиков – лишние мучения, обезболивающие – другое дело. “Не шумите. Он может уйти сегодня, даже во сне”».

10 мая. «Только к 6 утра задремал. Приезжают сестры – Тамара и Нина, сын Веничка-младший… Врачи предупреждают, что предстоящая ночь – последняя. Галя в тяжелом, болезненно-перевозбужденном состоянии… То плач, то короткий надрывный хохот…»

11 мая. «На рассвете, в полудреме услышала резкое, отрывистое дыхание… Ерофеев лежал, повернувшись к стене… Заглянула ему в лицо, в его глаза… Через несколько минут, в 7.45, Венедикта Ерофеева не стало…»

* * *

«Они вонзили мне шило в самое горло.

…и с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду».

* * *

После смерти Ерофеева они подружились. Галя часто звонила, звала в гости.

В последнюю встречу Наташа почувствовала, что у Гали сильнейшее обострение. Расставаясь, та вдруг обронила: «Мне так хочется полетать…»

Наташи не было в Москве месяц. Вернулась. Едва войдя в дом, услышала телефон. Галя: «Куда ты пропала? У меня на завтра два билета в цирк…»

Наташа не любила цирка. Но согласилась пойти.

А рано утром позвонила Галина подруга и сказала, что Галя выбросилась с балкона.

Когда Наташа приехала на Флотскую, первое, что увидела в коридоре, под зеркалом – два билета в цирк.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ЕРОФЕЕВ Венедикт Васильевич, писатель.

Родился в 1938 году на Кольском полуострове. Учился в Московском университете, через полтора года отчислен – не ходил на военные занятия. Поступил в пединститут города Владимира, но был отчислен и оттуда. Работал грузчиком, подсобником каменщика, истопником-кочегаром, дежурным отделения милиции, приемщиком винной посуды, бурильщиком в геологической партии, стрелком военизированной охраны, библиотекарем, коллектором в геофизической экспедиции, заведующим цементным складом и т. д. Занимался самообразованием. Первое сочинение – «Записки психопата» (1956—1958). Зимой 1970 года написаны «Москва–Петушки». Весной 1985 – трагедия «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора».

Умер в 1990 году от рака.

ДРУГИЕ ПЕСНИ

Александр и Ангелина Галичи

За чужую печаль

И за чье-то незванное детство

Нам воздастся огнем и мечом

И позором вранья,

Возвращается боль,

Потому что ей некуда деться,

Возвращается вечером ветер

На круги своя.

Это – последнее стихотворение Александра Галича, написанное им в Париже. В городе, в котором ему суждено было погибнуть.

Удачливый кинодраматург, бонвиван, гурман, любитель красивой жизни, в расцвете сил, в расцвете 60-х, он – внезапно для многих – начал сочинять песни, которых от него, казалось, трудно бы ждать. Едкие, колючие, насмешливые, трагические. В них портретно отразилась вся советчина – с ее ложью, лицемерием и пошлостью. Он пел их, как плакал – над загубленными и исковерканными судьбами соотечественников и современников. Бесшабашно и истово. И вроде бы естественно первая книга его поющихся стихов, вышедшая в эмигрантском издательстве «Посев», сопровождалась биографией: 20 лет провел в сталинских застенках и лагерях.

А он не проводил. Сложилась такая легенда.

Песни создали ему прижизненную и посмертную славу, какой удостаиваются немногие.

Его называли еврейским Дорианом Греем. И еще – маленьким лордом Фаунтлероем из Кривоколенного переулка. В этом переулке он провел детство – в знаменитом доме, где жил поэт Веневитинов и где Пушкин когда-то читал друзьям «Бориса Годунова».

Ее называли Фанерой Милосской.

Она была так худа, что какой-то остроумец во ВГИКе, где она училась на сценарном факультете, сказал про нее: она похожа на рентгеновский снимок борзой собаки.

Гениальный композитор Николай Каретников, увидев ее впервые, три часа не сводил с нее глаз. А после признался, что никогда в жизни не встречал такой красивой женщины.

А она всю жизнь не сводила глаз с Галича.

При рождении она была записана Ангелиной.

Галич, чуткий к звуку, слову, имени, снижая пафос, прозвал эту неземную красавицу Нюшей, Нюшкой. Это создавало необходимый контраст и необычайно ей шло.

Свою фамилию – Галич – составил из своих же букв: Александр Аркадьевич Гинзбург.

Ангелина стала второй женой Галича.

* * *

Первой была другая красавица – актриса Валентина Архангельская.

Саша и Валя встретились на сцене – как партнеры по спектаклю.

Саша и начинал как актер. И, одновременно, как поэт. Школьником занимался в поэтическом кружке Эдуарда Багрицкого. Отучившись девять классов, поступил сразу и в ИФЛИ, и в Оперно-драматическую студию Станиславского на драматическое отделение. Не имени Станиславского, а самого!

Через три года ушел. Говорили, что обиделся, случайно прочитав в своем личном деле запись артиста Леонидова: «Этого надо принять! Актера из него не выйдет, но что-то выйдет обязательно!» На самом деле никакой обиды не было. Саша ушел, похоронив Станиславского, 8 августа 1938 года. С его смертью посчитал, что больше там делать нечего.

Спустя тридцать лет Александра Аркадьевича как человека, знавшего лично великого реформатора театра, пригласят в Норвегию прочесть о нем цикл лекций. Советское правительство лектора не выпустит. А затем предложит выметаться с концами.

Пока что свободный художник поступает в студию Арбузова и Плучека, где принимает участие в написании и постановке знаменитого «Города на заре».

С началом Отечественной войны в армию его не берут. Комиссуют по болезни сердца. Но он все же попадет на фронт. С Театром народной героики и революционной сатиры, который создаст в Грозном, куда отправится в эвакуацию. В этом театре начинают Махмуд Эсамбаев и Сергей Бондарчук.

А вскоре разнесется слух, что в Чирчике, под Ташкентом, Плучек собирает арбузовцев в Первый фронтовой молодежный театр.

Галич поедет. И найдет там свою любовь.

Он и Валя будут играть в одной пьесе.

Сценическое чувство преобразится в реальное.

Через год на свет появится дочь – Алена Галич.

В юности Валей был очарован еще один участник арбузовской студии и тоже будущий драматург Михаил Львовский. Ей посвящен его знаменитый фильм «В моей смерти прошу винить Клаву К.».

* * *

А в Москве в это время терзается поисками любви Ангелина. Прохорова по отцу, Шекрот по мужу.

Все перепуталось в этой семье. Отец, полковник, а позже бригадный генерал, Николай Николаевич Прохоров, из крестьян, большой, седой, статный, выглядел столбовым дворянином. Мать, Галина Александровна, напротив, из знаменитого дворянского рода Корвин-Круковских, молчалива и незаметна.

Аня, как она именовалась в ту пору, открыта, доверчива, добра, преданна в дружбе и влюбчива. Амбициозная, незаурядная, нервная, она засматривалась исключительно на известных, модных и успешных. Хотя долго и безответно была увлечена обычным мальчишкой Осей Роскиным. Узнала о его гибели на фронте – безутешно рыдала. В промежутке неожиданно завела роман с красивым – пепельные волосы, длинные ресницы – и совершенно заурядным ординарцем отца. Услыхав, что дочь ждет ребенка, разъяренный начальник приказал подчиненному жениться. Она еще и фамилию ординарца взяла. Простонародную, но – польскую.

Как-то раз Аня ехала вместе со своим приятелем Юрием Нагибиным, будущим писателем, в троллейбусе номер два. От Арбатской площади до Сельхозвыставки. До их общего киношного института. И всю дорогу хохотала, не закрывая рта. Когда же он сказал, как ей идет смеяться, в ответ увидел померкшее лицо и услышал: «Какая разница? Игра сыграна и проиграна… Проиграна бездарнейшим образом».

У нее уже была маленькая дочь Галя, муж пропал без вести на войне – она считала жизнь конченой.

Впрочем, скоро был прикормлен и приголублен еще один – человек своего круга, выпускник режиссерского факультета ВГИКа, будущая знаменитость. Пока что, призванный в армию, он охранял военные рубежи столицы в районе Салтыковки и всякий раз, получив увольнительную, мчался на Кропоткинскую, к возлюбленной. До войны он был одним из самых завидных женихов Москвы. Состоятельный дед баловал внука, чьи пиджаки, пальто и шуба на бобре не давали покоя соперникам. Кое-что нынче хранил у Ани. Снимал с себя заношенное армейское, принимал ванну, переодевался в цивильное и – преображался. Аня набрасывала на себя розовое боа из трофейных перьев, бывшее в употреблении и все равно шикарное. Отправлялись в свет: в компанию, в гости, а то и в ресторан.

И вот тут дорожки Ангелины и Галича однажды пересеклись.

* * *

Александр Галич: «Приключение начинается по-разному. Иногда неожиданно. Иногда совсем просто. Иногда одновременно просто и неожиданно…»

* * *

Влюбленный воин познакомил их где-то на улице, Аню с Сашей, на ходу. Аня никак не могла пропустить высокого красавца с благородным узким лицом и обширным лбом, избалованного успехом, прежде всего, у женщин, красноречивого и обаятельного, к тому же, умевшего носить одежду даже лучше воина. Саша, увидев Аню, распустил хвост. Его зазвали на Кропоткинскую, чтобы продолжить пир духа в домашних условиях. Саша опоздал на метро и должен был дожидаться утра. Тем более, что у воина кончалась увольнительная, и он исчез, оставив эти рубежи без охраны.

Всю ночь Саша читал Ане стихи. Последнюю точку поставил Мандельштам.

Последовало драматическое объяснение. Аня, сложив в чемодан вещи отставленного любовника, объявила, что полюбила Сашу. Отставник заплакал. Аня заплакала тоже. Он подумал, что эти слезы – знак возвращения женщины. Но женщина, утерев их, железным тоном повторила прежнее.

Саша сказал Нагибину, с которым тоже подружился: «Ты знаешь, мы теперь с Нюшкой». Так впервые прозвучало новое имя Ани-Ангелины.

Этому событию предшествовало другое: в студии произошел резкий конфликт между Арбузовым и Плучеком. Студийцы все подписали письмо, в котором Плучеку было предложено уйти. Все, кроме Галича. Галич покинул арбузовцев вслед за Плучеком.

С распадом студии Валентина уехала работать в театр в Иркутске. Галич собирался последовать за ней. Не последовал. Узнав, что у него связь с другой, она порвала с ним.

Дочь Алена осталась с отцом. И оставалась – до десяти лет.

Возникший из небытия муж Ангелины, Шекрот, долго не давал ей развода. Это случилось только в 1951-м, спустя шесть лет. Тогда же Галич развелся с Валей. Ни он, ни она на процессе не присутствовали. Прислали адвокатов. После чего оба оформили свои новые отношения.

Больше в жизни они не виделись.

Эмоциональный, остро чувствующий Галич перед отъездом из России оставил Вале записку, которую Алена прочла уже после смерти матери. Две строчки: «Валюша, родная моя, прости меня за все. Твой Саша».

Точек соприкосновения было много. И мест, где могли столкнуться, – тоже. Не столкнулись. Валентина не хотела. Она была горда, закрыта, сдержанна, непроста. И преданна театру больше, чем кому бы то ни было. Один-единственный раз Галич позвонил ей: это было связано с Аленой.

Когда подруга Алены услышит по радио «Свобода» о смерти Галича, она поспешит к Валентине и застанет потрясшую ее душу картину.

Та, все уже зная, рыдала так, как никогда в жизни не рыдала.

Рыдала и не могла остановиться.

* * *

Первый визит Галича с Нюшкой был к Юрию Нагибину. Они пришли и – остались до утра. Квартирка крохотная, лечь влюбленным негде. Их устроили в ванной комнате на полу, на досках. Утром гости сообщили хозяевам, что лучшей ночи в их жизни не случалось. Оказалось, то была их свадебная ночь. Молодоженов поздравили, выпили шампанского.

Нюша светилась. «Я забыла все, чем жила, всех, с кем жила, словно и не было никакой жизни», – сказала она Нагибину, и того испугало ее распахнутое, ничем не защищенное счастье.

Богиня земная и богиня небесная – говорили о двух женах Галича.

* * *

Время укрупняет события и героя, отслаивая, отшелушивая подробности. Когда между нами и героем нет временнЧго пласта, мелкие свойства характера роятся наряду с крупными.

Галич вызывал у знавших его сложные чувства. Шлейф слухов всегда сопровождал его: пижон, эстет, сноб, не вылезает из-за границы, и ведь пускают, любитель застолья и дорогих вин, приобретатель мебели красного дерева, а также живописи, гравюр, фарфора.

Снобизм ничуть не мешал ему быть завсегдатаем пивнушки возле дома, в которой он не гнушался общения и с последним алкоголиком. За границу пустили пару раз для работы. В доме был один большой письменный стол красного дерева, правда, еще достаточно дорогой купленный им рояль. Из фарфора – Луи Арагон подарил ему часть так называемого «наполеоновского» сервиза, который был выпущен всего в пяти комплектах к какой-то императорской дате.

Самым большим сокровищем была библиотека.

Когда он будет покидать Россию – оставит все. Возьмет с собой «академического» Пушкина, гитару и пишущую машинку «Эрика».

Считавшие его счастливчиком были недалеки от истины. Комедия «Вас вызывает Таймыр» и снятый по ней фильм, картины «Верные друзья», «На семи ветрах», «Дайте жалобную книгу» по его сценариям были горячо любимы народом и властями. Сочиненная им песня «До свиданья, мама, не горюй» стала, как сказали бы сегодня, культовой.

Другие песни прозвучали в Новосибирске, когда научная публика, молодежь заполнили клуб «Интеграл» до отказа. Он пел там «Промолчи – попадешь в палачи» и еще многое. А потом весь зал молча встал и – разразился овацией. Ученые Сибирского отделения Академии Наук СССР написали ему: «Мы восхищаемся не только Вашим талантом, но и Вашим мужеством».

За другие песни последовал вал разгромных статей в «Правде», центральном органе партии, не оставляя певцу надежд на продолжение казенного успеха.

За другие песни отлучили от кино и литературы, выгнав сначала из Союза писателей, затем из Союза кинематографистов. Из писателей – перед самым Новым годом. Торопились.

Галич обратился к коллегам с «Открытым письмом», которое нигде не могло быть напечатано: «Меня исключили втихомолку, исподтишка… Меня исключили за мои песни – которые я не скрывал, которые пел открыто… И все-таки я думаю, что человек, даже один, кое-что может, пока он жив. Хотя бы продолжать делать свое дело. Я жив».

Прежние завистники злорадствовали: вот и деньги текли рекой, и договоры, и гонорары, жена первый сорт, плюс очередь из женщин – еще и диссидентской славы захотелось?

Он мог не обращать на этих внимания.

Гораздо больше было тех, кто с восторгом принимал новый облик барда, исполнявшего свои стихи не от третьего – от первого лица. От лица лагерника и блатаря, инвалида и канцеляриста, человека толпы, нищего материей и духом.

Хуже было, когда восторг не разделяли свои, близкие. Или бывшие близкие.

Александр Гладков, автор другой культовой комедии «Давным-давно», участник той же арбузовской студии, записывал в дневнике – теперь эти дневники опубликованы: «оппозиционная карьера» Саши Галича – это, конечно, парадоксальное недоразумение. Он был увлечен на этот путь своим тщеславием и вечериночными успехами периода «позднего реабилитанса».

И еще: «Вот что такое волна истории. Она вынесла Сашу Галича, маленького, слабого, неумного, тщеславного человека, в большую историю… Его подделки под лагерный фольклор – кощунственны».

Гладков сам в конце 1940-х – начале 1950-х отбывал лагерный срок. Так что его «лагерная ревность» объяснима. Но та же давняя неприязнь перевесила у Арбузова. На писательском секретариате, где исключали Галича, Арбузов отказался голосовать за исключение, а слово осуждения произнес. У Арбузова был свой, личный счет к Галичу. Ему тоже казалось кощунственным «присвоение чужой биографии»: примерка на себя, благополучного, чужого неблагополучия.

И все-таки, умирая, уже с провалами сознания, Арбузов сказал автору этих строк: «А что если я попрошу, чтобы Галичу разрешили вернуться и пересмотрели его дело?».

Он не помнил, что к тому времени Галича несколько лет как не было в живых.

Именно Арбузов забирал когда-то из роддома, по просьбе друга, новорожденную Алену с мамой.

Живой Галич, когда его упрекали, что он, не сидев, сочинил, скажем, популярные «Облака», спокойно отвечал: «Пушкин ведь тоже не жил в Средние века, а написал “Скупого рыцаря”».

* * *

Природа награждает человека даром, не спрашивая его. И дар диктует, проламываясь и проламывая иной выбор, нежели тот, что был на виду. Иную судьбу.

Галичу исполнилось 45, когда судьба переломилась.

К счастью, были люди, кто целиком принял его таким, каков он есть, высоко оценив талант и свершения.

Композитор Николай Каретников говорил о нем с нежностью: «У него еще был совершенно замечательный характер. Он был человек легкий, веселый, безобразник…»

Литературовед Бенедикт Сарнов поражался, как «этот человек – действительно пижон, и бонвиван, и позер – был беспощаден к себе».

Дружбой с Галичем гордился академик Сахаров, о чем написал в «Воспоминаниях»: «В декабре 1971 года был исключен из Союза писателей Александр Галич, и вскоре мы с Люсей пришли к нему домой; для меня это было началом большой и глубокой дружбы, а для Люси – восстановление старой, ведь она знала его еще во время участия Севы Багрицкого в работе над пьесой “Город на заре”… В домашней обстановке в Галиче открывались какие-то “дополнительные”, скрытые от постороннего взгляда черты его личности – он становился гораздо мягче, проще, в какие-то моменты казался даже растерянным, несчастным. Но все время его не покидала свойственная ему благородная элегантность».

Огромное влияние на Галича оказал Варлам Шаламов. Он приводил к Галичу людей с металлическими зубами – все «сидельцы». После чуть ли не каждой песни один задавал все тот же вопрос: а где вы сидели? Сперва Галич смущенно отвечал, что не сидел. Гость продолжал свое. Тогда Галич сказал: сидел, в огромном лагере под названием «Москва». И тот отстал.

Первую свою книжку стихов «Шелест листьев» Шаламов подарил другу с надписью: «Александру Галичу, создателю энциклопедии советской жизни».

* * *

Он пил и пел. Ему наливали в благодарность за высказанное, пропетое. Нюша смотрела на него с восхищением и подставляла свою рюмку, чтобы ему меньше досталось. Так спасала его, губя себя. У него было больное сердце, он перенес несколько инфарктов. Они ссорились, иногда прилюдно. За всем стояла – любовь.

В Питере, где он выступал с домашними концертами, у него случился сердечный приступ. Вызвали скорую. Сделали укол камфары. Занесли инфекцию: золотистый стафилоккок. Началась гангрена. Грозила ампутация. Он заявил, что ни за что не даст отнять руку: «Где вы видели безрукого гитариста?» Она закричала, что если он умрет, она покончит с собой.

Он не умер. Она или он отодвинули смерть.

Она, боясь за него, преодолевала свой страх.

Написав «На смерть Пастернака», он пришел в ресторан Центрального дома литераторов с гитарой и объявил, что сейчас состоится фактически премьера песни – накануне он спел ее только Корнею Ивановичу Чуковскому в Переделкине.

Дом литераторов – место, где за каждой колонной могло стоять по стукачу. Она сказала: «Откройте все двери, пусть слышат!»

Из дневника Лидии Корнеевны Чуковской:

«13 марта 1967. Сегодня днем был часа два Александр Аркадьевич. Слабый, сильный и, по-видимому, гениальный».

«19 ноября 1968. Был у меня как-то днем Галич… Он читал мне стихи – некоторые замечательны. Генеалогия его замечательна – никакой генеалогии. Не от Олейникова, не от Зощенки, не от Козьмы. Сам по себе – и силен, и смел, и остер, и задушевен, и виртуозен… Ему не дают никакой работы и травят по-всякому. Жена и дочь – и он сам! – избалованны, денежного запаса нет, он к тому же болен. Да еще вечное питье. Как он выйдет из беды – непонятно».

А это из дневника ее отца, Корнея Ивановича Чуковского:

«2 окт. 1967 г . Вчера был у меня Галич – пьяный беспробудно. Обещал придти в 4 часа, пришел в 7 – с гитарой. Читал стихи – стихи гораздо слабее, чем прежние. Как будто пародии на Галича. Разложение, распад личности. Порывался поцеловать у меня руку, рухнул на колени и, вставая, оперся на гитару, которая тут же сломалась».

Но тот же Корней Иванович начертал на книге, подаренной Галичу, пушкинское: «Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь».

* * *

В автобиографии 1974 года Галич писал – и, похоже, с какой-то гордостью: «В 1945 г . женился на Шекрот (Прохоровой) Ангелине Николаевне, с которой состою в браке по сей день».

Нюша знала, что Саша ей изменяет. Почему принимала как данность – эту тайну унесла с собой. Кто-то говорил, что не была мещанкой: муж к ноге – не ее случай. Кто-то – что ни за что не желала расстаться с ярким существованием при артистичном муже. Кто-то – что просто очень любила.

Юрий Нагибин, на правах друга, утверждал: «Ей был нужен блестящий, безудержный, неуправляемый, широкий, талантливый, непризнанный, нежный и в любых кренах жизни преданный человек, на которого она могла бы смотреть хоть чуточку снизу вверх. Ане нужен был не просто любимый, а любимый, которому можно поклоняться».

Такого и нашла.

Его романы были кратковременны. И он никогда не уходил из дома. И не ночевал вне дома. Она не могла без него спать. Если куда-то пропадал, доставала из-под земли, любовница, сестра, сиделка, друг и – собутыльница.

С течением времени пила уже много. Случались истерики. Стала пациенткой психлечебницы.

Одну историю она пережила более чем тяжело.

Это было в Болгарии, на съемках картины «Бегущая по волнам». Галич – сценарист картины, художник – Соня Войтенко. Оба несвободны, и оба увлеклись друг другом. Две недели пылкой страсти. И – возвращение по домам.

О том, что у Сони родится сын Гриша, Галич узнает только от своего друга Льва Копелева и тут же отправит письмо Соне. В нем мелькнет малопонятная фраза: «Если нельзя как полагается, то пусть будет никак».

Бескомпромиссная Лидия Корнеевна Чуковская запишет в дневнике:

«13 апреля 1972. Была у Ел. С. (ученый-математик Елена Вентцель, писавшая художественную прозу под псевдонимом И. Грекова. – О. К. ). Рассказала мне о Галиче. Волосы становятся дыбом. Супруга у Кащенко – допилась до белой горячки. Сам он в больнице сердечной. Мучается от того, что не дают курить. Есть подозрение (у Е. С.), что он – морфинист…

Галич был женат 30 лет на пошлячке, требовавшей тряпок.

Чтобы поставлять их себе и ей, писал, что прикажут, для театра.

Получал большие деньги.

Потом вдруг запел – вопреки приказанию.

Но жизнь, созданная им раньше, и пошлая баба рядом, и болезнь, и привычки, и “свет”, и алкоголь не дали остаться на высоте этой песни.

Он сошелся с хорошей бескорыстной женщиной, она родила сына – он ее бросил и не взглянул на ребенка…»

Все было не совсем так, как описывает Чуковская. А может, и совсем не так.

Непонятную фразу в письме расшифрует Алена Галич.

– Это гораздо более сложная история, чем казалось кому-то. У них с Ангелиной не было общих детей. Как так могло случиться при очень сильной взаимной любви? Однажды Ангелина прямо объяснила мне это. Она очень хотела детей. А он был против. Он сказал, что не выполнил своих обязательств перед Аленой, то есть мной, и потому не может позволить себе еще ребенка. Ангелина, слушавшаяся его во всем, послушалась и на этот раз. А значит, он, при его ответственности, тем более не мог позволить себе ребенка на стороне. Он никогда бы не бросил Ангелину. Как и она его. О ней можно говорить что угодно, но что она пошлячка, что требовала от него денег на платья – ни в какой степени не соответствует действительности. Она любила украшения – да. И он дарил их ей. Не потому, что она тянула, а потому что он ее любил. А она любила его. А то, что Соня родила от него ребенка, – что ж, право женщины родить ребенка от того, от кого она хочет…

Время убирает подробности, укрупняя события и героев.

Спустя семь лет Соня умрет от лейкоза. Когда это случится, Галич пошлет несколько денежных переводов для Гришиной бабушки, Сониной мамы. Переводы будут приняты.

Галич никогда не увидит сына. «Если нельзя как полагается, пусть будет никак».

* * *

Эмиграция надвигалась как бешеный поезд.

Александр Галич: «Последние дни в Москве, многие из вас помнят это не хуже, чем я, были совершенным безумием. Разрешение на выезд мы получили двадцатого июня, а билеты на самолет власти любезно забронировали для нас уже на двадцать пятое… за четыре дня нам предстояло покончить со всей нашей прошлой жизнью. Продать квартиру и вещи, получить визы в голландском и австрийском посольствах, упаковать и отправить багаж, проститься с близкими, друзьями…»

Вспоминает Раиса Орлова, жена Льва Копелева:

«В июне 1974 года мы пришли прощаться. Насовсем. Они улетали на следующее утро. Саша страшно устал – сдавал багаж на таможне.

Квартира уже была полностью разорена. Но и для последнего обеда красивые тарелки, красивые чашки, салфетки.

Он был в своей обычной позе – полулежал на тахте. Жарко, он до пояса голый, на шее – большой крест. И в постель ему подают котлетку с гарниром, огурцы украшают жареную картошку, сок, чай с лимоном.

Больше я его не видела».

Во дворе дома номер 4 по улице Черняховского остановилось такси, заказанное до аэропорта. Провожать отъезжающих вышел весь дом. Нюша зарыдала, закричала. Александр Аркадьевич непривычно грубо оборвал ее. Нервы у обоих были на пределе. За границу не впустили любимую собаку Галича – Сандрика. Еще один удар. Пса забрали знакомые.

Таможня не пропускала большой золотой крест, который носил Галич, крестившийся у Меня. Галич сказал, что ни за что не снимет его. Не выпустят – не надо, он не полетит. К таможенникам пошел Сахаров. Был какой-то телефонный звонок «сверху» и – команда: пусть летит с крестом.

В самолете сидело всего четыре человека. «Бронировать места» было незачем.

Из Осло Галич позвонил Сахарову. Сахаров сказал: «Я желаю вам обоим, тебе и Ангелине, всего самого хорошего. Постарайтесь научиться жить в этой новой для вас жизни и постарайтесь научиться жить счастливо!»

Они старались. Получилось ли у них?

Ни прошлое, ни будущее неотменимо.

* * *

Мы со сцены ушли,

Но еще продолжается детство,

Наши роли суфлер дочитает,

Ухмылку тая,

Возвращается вечером ветер

На круги своя,

Возвращается боль,

Потому что ей некуда деться.

Диссидент Игорь Голомшток, также вынужденный уехать из России, признавался:

«Я его очень любил. Но вот как описать его пребывание на “Либерти” в Мюнхене и всю ту грязь, которая вокруг него “вращалась”… Но главное, не говоря уже обо всем прочем, просто у него не было аудитории. И когда его приглашали в богатые дома старых эмигрантов, он пел, а там сидели люди с подстрочниками, следили, чтобы понять, о чем он поет».

Голомштоку вторит другой друг Галича, норвежский художник Виктор Спарре, член редколлегии «Континента»:

«Последний год безразличие и попустительство Запада почти привели его к духовной трагедии. Когда я увидел, что происходит, я должен был сделать что-то решительное. Я рисковал нашей дружбой и написал ему очень резкое письмо, в котором сказал, что он превращает в потеху драгоценный крест у себя на шее…»

Что там было? Алкоголь? Нелюбовь начальства, такая же пошлая за границей, как и дома? Какую роль сыграла женщина, увлеченная Галичем и последовавшая за ним в эмиграцию? Или другая женщина, работавшая в Мюнхене на радио «Либерти» и бросившая мужа ради Галича?

В Мюнхене Галич положил Ангелину в дорогостоящую клинику.

И – вылечил от алкоголизма.

Едва она поправилась, они переехали в Париж. В Париж отправилась и эта женщина, Мира Мирник, жена мясника. В Мюнхене муж-мясник – в лучших советских традициях – ходил жаловаться руководству на радио «Свобода». Ангелина держалась. Галич тоже. Они были связаны узами, которые ничто было не в силах разорвать. Оставленная Россия, не знавшая, что с ней случится через десять лет, любила Галича все проникновеннее и сильнее.

Алена Галич разыщет в Париже его дневники. Одна из записей: «Здешняя несвобода ничем не лучше нашей. Иногда хочется плюнуть на все и вернуться домой, пусть хоть в лагерь…»

Мы проспали беду,

Промотали чужое наследство,

Жизнь подходит к концу,

И опять начинается детство,

Пахнет мокрой травой

И махорочным дымом жилья,

Продолжается детство без нас,

Продолжается детство,

Продолжается боль,

Потому что ей некуда деться,

Возвращается вечером ветер

На круги своя.

* * *

Александр Галич: «Приключение начинается по-разному. Иногда неожиданно. Иногда совсем просто. Иногда одновременно просто и неожиданно. Молодой человек на пять минут выбегает из дома на угол купить газеты или пачку табаку, а возвращается только через много-много лет – постаревший, с покрытыми морщинами лицом, прошедший через сотни испытаний и невзгод».

Его последнее приключение датировано 15 декабря 1977 года.

В тот день оба вышли из своей парижской квартиры. Ангелина – по соседству к Тане, жене Владимира Максимова, Галич – взять батарейки к стереокомбайну «Грюндиг», купленному накануне в Италии. В Италии техника дешевле, чем во Франции. Ангелина вернулась, он был уже дома, в халате, влажный после ванны. Она, заядлая курильщица, увидела, что забыла у Тани сигареты, и пошла забрать. Когда вернулась во второй раз – он лежал на полу, еще теплый, в обугленных руках зажаты провода от антенны. Было похоже, что вставлял антенну не в нужное гнездо, а в то, где общий ток. В Париже очень слабое напряжение тока. Его могло ударить, но не убить. Говорили: не выдержало сердце. Официальная версия парижской полиции: несчастный случай. Ангелина, позвонив брату Галича Валерию Гинзбургу в Москву, захлебнулась слезами: «Они его убили!».

Ей настоятельно посоветовали не заводить уголовное дело. Так можно рассматривать гибель Галича «при исполнении служебных обязанностей», и радиостанция «Свобода» будет выплачивать вдове деньги, на которые она сможет существовать, а так – нет.

Действительно, радиостанция сняла для Ангелины крохотную квартирку на улице Пирине, в 20-м окраинном районе, и обеспечила небольшую ренту.

За год до несчастья – под самый Новый год – мать Галича в Москве получила странный конверт, в нем листок из календаря. На машинке напечатано: «принято решение убить вашего сына Александра». Фраза начиналась с маленькой буквы. Вестнику было не до грамматики? Кем он был, этот вестник?

Алена Галич решила докопаться до истинной причины смерти отца. Однако парижская мэрия сообщила, что «доступ к делу Александра Галича закрыт на 50 лет».

Зато ей открыли архивы КГБ, из которых она узнала, что Галич проходил под кличкой Гитарист, а его доносчики – под кличками Фотограф, Гвоздь и многими другими.

Его отпели в переполненной русской церкви на рю Дарю 22 декабря 1977-го.

Алена нашла запись отца: «Господи, сделай так, чтобы Ангелина умерла первой, потому что моей смерти она не вынесет».

Ангелина вынесла.

Она умерла через восемь с лишним лет, 30 октября 1986-го.

Курила в постели и не загасила сигарету. Затлело ватное одеяло. Она почти не обгорела. Задохнулась во сне. Вместе с ней задохнулась ее собачка, пекинес, Шу-Шу, единственное родное существо. 42-летняя дочь Галина трагически погибла раньше в Москве. Ангелину ни на похороны дочери, ни на похороны матери в Москву не пустили. Удержавшаяся от запоев после смерти мужа, она вновь запила.

В октябре 1998-го Алена Галич, устав требовать этого от властей, самовольно открыла доску из вишневого мрамора на доме, где жил Галич.

А через неделю какой-то мерзавец осквернил ее, залив черной краской.

И после смерти Галич неугоден тем, на ком он оставил несмываемую печать позора своими песнями.

Дмитрий Лихачев сказал о нем: «Это был действительно народный певец, певец народного дела. Он был больной страданиями родины…»

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ГАЛИЧ Александр Аркадьевич, кинодраматург, поэт, бард.

Родился 19 октября 1918 года в Екатеринославе (Днепропетровске).

Отец, Аркадий Гинзбург, – экономист. Мать, Фанни Векслер, работала в консерватории. После рождения первенца семья переехала в Севастополь, где прожила около пяти лет. Там появился на свет второй сын, Валерий (известный кинооператор, снявший фильмы «Солдат Иван Бровкин», «Когда деревья были большими», «Живет такой парень» и др.). В 1923 году Гинзбурги перебираются в Москву. Александр учится в Оперно-драматической студии у К. С. Станиславского и в Институте философии, литературы, истории (ИФЛИ). Перед войной становится актером Московской театральной студии, возглавляемой Алексеем Арбузовым и Валентином Плучеком. Во время Отечественной войны работает во фронтовом театре.

Автор пьес «Улица мальчиков», «Вас вызывает Таймыр» (совместно с Константином Исаевым), «Пути, которые мы выбираем» («Под счастливой звездой»), «Походный марш» («За час до рассвета»), «Пароход зовут „Орленок“, „Матросская тишина“.

Автор сценариев к фильмам «Верные друзья» (совместно с Константином Исаевым), «На семи ветрах», «Государственный преступник», «Дайте жалобную книгу», «Третья молодость».

В 1960-х начинает писать и исполнять свои песни. Вместе с Андреем Сахаровым вступает в Комитет защиты прав человека. С 1968 года его тексты издаются за границей, и ему запрещают выступления на родине. В декабре 1871 года – исключение из Союза писателей, и следом – из Союза кинематографистов. В июне 1974 года он покидает страну, едет в Норвегию, оттуда в Мюнхен и в Париж. Сотрудничает с радио «Свобода».

Первый сборник «Песни» выходит во Франкфурте-на-Майне. За границей печатаются книги «Поколение обреченных», «Генеральная репетиция», «Когда я вернусь».

Погиб в 1977 году в Париже, как считается, в результате несчастного случая.

Похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

КРЕСТ В БРИЛЛИАНТАХ

Михаил и Раиса Горбачевы

Ее смерть высветила в Михаиле Горбачеве многое, если не все. Кто не знал, тот узнал, а кто знал, тот получил подтверждение, что первый и последний президент Советского Союза был и остался, прежде всего, настоящим мужчиной. Крайне важное обстоятельство, которое и скептиков заставило пересмотреть свои оценки. Его искренность, его глубокое чувство заставили.

Приближались 40 дней, и это был первый разговор с журналистом после ухода Раисы Максимовны.

– Видите, как повернулась судьба. Уславливалась о встрече с Раисой Максимовной, чтобы поговорить о вас, а встречаюсь с вами говорить о ней…

– Самое тяжелое, что было в жизни.

– Михаил Сергеевич, она была для вас женским идеалом?

– Знаете, когда сверхэпитеты, когда отдает нереальным, вроде люди под стеклянным колпаком и из них надо породу выводить… Как будто мы от рождения с каким-то ущербом. Мы нормальные люди…

– Разве ущерб, напротив… Хотя, конечно, у народа есть свойство: сперва пинать, потом возносить. Или наоборот.

– Я только этим могу объяснить, что стали писать о ней. А все у нас так, потому что…

– …две половинки?

– Да, сошлись. Удача такая. И для нее, и для меня. И это сохранилось.

– Опишите ее, как увидели впервые.

– Она гимнастка была, фигурка!..

– Вы видели ее в зале в гимнастическом трико?

– Нет. Тогда было поветрие – учить бальные танцы. В фойе клуба раз или два в неделю разучивали. Ребята из комнаты мне сказали: Мишка, там такая девчонка!.. Я пошел, увидел и начал преследовать. Второй курс у меня, у нее – третий. Мне 20, ей 19, я два года не учился во время войны…

– В ответ сразу блеск глаз?

– Ответ такой, что… У нее случилась драма на личной почве, в отношения вмешались родители, она была в размолвке, переживала и была разочарована… Мои домогательства были встречены холодно. Ну а потом произошло нечто… Однажды прихожу на Стромынку – наша великая Стромынка, где жили четыре тысячи студентов, – в клуб, через который прошли все студенческие поколения и самые выдающиеся люди искусства, потому что встретиться со студентами МГУ всегда было престижно… Клуб забит. Я иду по проходу, дохожу почти до сцены, и вдруг наши глаза встретились: она сидела около прохода. Я говорю: ищу место. Она говорит: а я ухожу, садитесь на мое. Я вижу, настроение неважное. Говорю: а можно, я провожу? Пошли. А почему такое настроение? В ответ: не будем об этом говорить. Я то-се… Она пошла на разговор…

– Она была сдержанной?

– Сдержанной. Но когда сближается с кем-то – предела нет доверию. Трудно сходилась, но уж если это произошло, очень верный человек. И страшно переживала, когда вдруг кто-то, кому поверила, мог обмануть, предать. Такая история произошла с самыми близкими друзьями – Александром и Лидой Будыко. Теперь уж можно рассказать. При Хрущеве был набор «двадцатитысячников» в сельское хозяйство. И Саша, инженер из Донбасса, оказался на Ставрополье, где и мы. Разница в два года, тридцать лет дружили. И даже когда я здесь оказался, перетащил его. Единственное злоупотребление властью. Он грек, она белоруска. Он кандидат экономических наук, она тоже кандидат, врач-педиатр. Самая близкая подруга Раи. Свой человек. Мы про них все знали, они – про нас. И что с нашими детьми происходило, вместе переживали, вместе вытаскивали из какой-нибудь передряги. 25-летие нашей свадьбы отмечали в горах Кавказа… И вдруг в один из самых трудных моментов жизни Лида повела себя странно. То, что Рая услышала от нее по телефону, ее просто убило…

– Это после Фороса?

– После. Рая говорит: Лида, что ты говоришь, где Саша, дай ему трубку!.. А Лида в ответ: Саша сидит рядом, он такого же мнения… И только нынешней зимой Лида позвонила и со страшным плачем: на коленях прошу прощения!

– Раиса Максимовна плакала?

– Да. А совпало с тем, что у Саши обнаружили злокачественную опухоль. Они были в страшном напряжении, какой-то разговор – и срыв. Но ведь потребовалось 8 лет, чтобы позвонить!

– Саша живой?

– Живой.

– Он есть, а ее нет.

– Они прислали письмо, я ей читал. Она опять плакала. Оба были на похоронах, оба рыдали. А тогда Раиса Максимовна сказала: хорошо, что она позвонила, такой тяжелый камень был, но что-то ушло, не могу переломить…

– Раиса Максимовна была внутренне деликатной, тонкой по природе?

– Очень.

– Откуда эта тонкость, эта порода в сельской девочке?

– Это всегда так было. И я как увидел на бальных танцах вот эту породу, так и все… Аспиранты роем роились!..

– Но она была девушка строгая?

– Строгая. Я сам был такой же. Радикалист. Даже странно. Потом должен был избавляться, когда делался все большим начальником. И так говорили, я подавляю…

– У вас сильный характер.

– Но все-таки я либеральный человек. Я не могу мстить, не прощать. И это тоже дополняло, в этом смысле мы тоже половинки были.

– Она не прощала?

– Она больше расстраивалась. Я – человек с юмором, иногда ее разыгрывал. Мы начинали разговор, я видел, что надо перевести его в другую плоскость. Она говорит: ну ты, со своими заходами, чтобы все смягчить!.. А я говорю: а ты – обострить!..

– Женская черта. Вы ссорились?

– Все бывало. Но ни она, ни я не могли быть долго в ссоре.

– Кто первый мирился?

– Чаще она. Заходит: ты что же, ушел, лег и читаешь, а что со мной происходит!.. Но все-таки всегда сохранялось: что она мне преданна, а я – ей. И лучше всего нам всегда было вдвоем. Даже без детей. Но мы без них не могли долго. Она не могла лечь спать, пока Ирина не позвонила, что все дома.

– Михаил Сергеевич, а чувство всегда было сильное или в начале и в конце особенно?

– Всегда. Если сначала была молодая страсть, то потом добавились сотрудничество, дружба, когда мы друг другу могли сказать все. Мы оказались единомышленники во взглядах на жизнь. Она очень чистоплотный человек. И в личном, и в общем. Она не может, например, чтобы больше трех дней кому-то долг не отдать. Я попросил поехать купить лекарство – она тут же: а деньги отдал? Человек даже в мелочах обязательный. Мы приехали со Ставрополья и расставляли библиотеку – часть книг взяли, остальное раздали в школы, – и вдруг я папку старую нахожу: а это старье зачем притащила? Она говорит: это самая важная папка – все квитанции, которые платила за свои заказы, когда ты стал секретарем. И еще здесь хранила их! Поразительно. И когда начали распространять про нее разные слухи… то сережки, то платья от Сен-Лорана… Да, она человек культуры, понимает суть прекрасного и ценит, и когда Сен-Лорана спросили: ваши костюмы? – он ответил: я был бы счастлив, если бы мадам Горбачева что-нибудь у меня заказала, я бы сшил ей бесплатно. Но нет, она шила у Тамары Мокеевой, очень хорошая женщина. Теперь, я думаю, это все смешно. И тем, кто предъявлял ей счет, должно быть стыдно. Она была очень порядочным человеком. И прежде всего требовательным к себе. И ко мне. Прямо по-чеховски: в человеке должно быть все прекрасно – и душа, и мысли, и одежда. Она заботилась о том, как я выгляжу. Она лежала в больнице и спрашивает: ты как там ходишь? Я говорю: ты же видишь. Она говорит: что я вижу, ты надел хирургическую одежду, а что там? Потом, когда провели первый курс химиотерапии и она встала, смотрела в окошко, когда я должен прийти, увидела, как я одет: ну ничего. Она попросила тогда, чтобы я днем еще на часок приходил, помимо того, что до ночи сидел. Она говорит: а то я к ночи устаю, а мне хочется с тобой поговорить… Она очень за собой следила. Но вместе с тем она, может, только в тридцать лет губы накрасила. Ей не надо было. На Моховой, где столовая студенческая под аркой, мы там часто встречи назначали, и вот она берет томатный сок, а один профессор говорит: а-а, теперь ясно, почему у вас щечки такие румяные! У нас даже говорили: слушай, у тебя щеки, как у Раи Титаренко!.. Кожа такая белая, нежная. Она же ничего не делала! Потом, с годами, начала. Я все поощрял.

– Михаил Сергеевич, у нее был роман, а у вас она первая и последняя любовь?

– Ну были увлечения, конечно. И потом по жизни то вокруг Горбачева что-то кружилось, молодой же, симпатичный, то вокруг нее что-то возникало…

– А вы ревновали?

– Нет. И она нет. Никогда. Никаких вопросов. Ну если это так – значит, так. Если нет – нет. То есть она не та, которая была готова через партбюро удерживать. Точно так же и я.

– Острых моментов не было?

– Так, улыбка иногда, что вроде я что-то о ней знаю или она обо мне. Но это все тучки. Даже не тучки, а облачка… Конечно, влюблялись, в 15, 16, 17…

– Вашу любовь уже уподобили любви Ромео и Джульетты, а я всегда думала: в чем загадка, что у Шекспира Джульетта – не первая девушка Ромео, до нее была Розалинда, и нашла ответ. Он не просто на первую встречную бросился, ему было с чем сравнивать, это был выбор!..

– Кстати, мы поделились своими историями. И она знала мою. И когда приехала к нам и увидела фотографии моих увлечений, мать хранила, то, я вам скажу… Тем не менее это ничего не изменило. Мы полгода ходили рядом, держась за руку. Потом полтора года – когда уже не только за руку держались. Но все-таки мужем и женой стали после свадьбы. В другом случае я, может, действовал бы иначе, но в этом не мог позволить себе. Так было, и я даже не пытался себе объяснить.

– Когда она что-то переживала, чем лечила плохое настроение? Уходила к себе, слушала музыку, отсыпалась?

– Нет, она уже не могла заснуть. Это я мог. Не потому, что мне безразлично. А просто так устроен.

– Вы, наверное, должны были ее утешить? Она любила, когда вы ее утешали?

– Все было. По большому списку. Это уже та часть, о которой я, конечно, никому говорить не буду. У нас были очень близкие отношения. Очень. И до конца.

– Что она говорила вам там, в Мюнстере, – из того, что можно сказать?

– Вот я вечером сижу возле нее, и вдруг она говорит: я хочу домой, я хочу в нашу спальню, я не могу уже смотреть на все это, уедем… Я говорю: ты не можешь уехать, не поправившись, я не могу, ты должна поправиться. Она спросила меня: какой диагноз? Я сказал: лейкоз. Она говорит: рак крови? Я говорю: да. Она говорит: значит, конец? Я говорю: нет. И она замолчала. И час мы молчали… Боролась она потрясающе. Мужественно все выдержала. На моих глазах все…

– Михаил Сергеевич, а почему вы так прилепились к ней?

– Потому что она не могла себя вести иначе никогда. И я не мог. Она бы сделала в два раза больше! Ни мне, ни ей в голову не приходило, что я буду где-то, а она там. И когда прошел первый этап лечения, боли отступили, мы часами разговаривали, возвращались ко всей нашей жизни. Я и подумать не мог, что мы не выберемся!.. А уж раз это случилось, я думаю: хорошо, что мы эти два месяца не расставались.

– Сами спали?

– Обычно я засыпаю, на какой бы широте и долготе ни был, ложусь и сплю, а тут все поломалось. И сейчас так.

– Что помогает? Вы ведь не пьете. Чем снимаете душевную муку?

– И выпиваю. Это тоже. А сейчас переехала дочка с внучками…

– Ирина похожа на маму?

– И внешне, и внутренне. Она умница большая, такая же требовательная, очень способная. Две девочки – Ксения и Анастасия. Старшая учится в МГИМО, младшая – в школе. Младшая американским английским владеет блестяще, старшая – английским английским. Мы об этом позаботились, потому что сами почувствовали, как этого не хватает… Рая не хотела показываться младшей в Мюнстере в таком виде. И все говорила: пусть сходят туда, съездят в Бремен, по следам Бременских музыкантов…

– Когда на вас обрушилась эта всенародная любовь, что почувствовали? Радость? Досаду, что раньше надо было?

– Это одна из тем, которые мы постоянно с Раисой Максимовной обсуждали. Она очень переживала, что люди не поняли ее. Не все, конечно. Я сейчас разбираю ее бумаги. У нас кабинет был разделен на две части: одна моя, мой стол, мои шкафы с документами, другая – ее. И вдруг я обнаружил целый полиэтиленовый мешок записных книжек! А три дня назад нашел, что то, о чем мы с ней говорили… а я говорил: ты должна писать книгу, должен быть твой стиль, твой взгляд женщины, которая многое знала и пропустила через себя… И я нашел: она уже 23 главы обозначила! Квинтэссенции наших разговоров. И название: «О чем болит сердце»… Я воспринимал все в значительной мере как политик: плоды перемен через поколения появятся. А она как человек страдала: что я им сделала, что они меня распинают?..

– Но вот она стала получать письма с выражением любви – и что она?

– Она плакала, слушая их. Она сказала: неужели я должна была умереть, чтобы заслужить их любовь!..

– У меня все время эта мысль.

– Я сказал: ты теперь видишь, что я прав. Да, говорит, ты всегда прав. Но так и было. Иногда дискуссии на прогулках до того доходили, что я говорил: ты иди в эту сторону, а я пошел в ту. А иногда я просто говорил: опять! но так же невозможно, ты сама себя ешь поедом, это все прояснено! Она: нет, ты меня не хочешь выслушать!.. Я говорю: я пошел. Она говорит: я тебя прошу, не уходи…

– Все же это были слезы утешения?

– Несомненно. Это подтверждает то, что я всегда думаю о нашем народе. В нем много всякого, жизнь и история тяжелые, много холопского в нас осталось, приспособленческого, зато простота, доброта, непритязательность, естественность, натуральность… а уж по способности выдерживать я не знаю, кто б еще так мог! Мы же с ней отсюда. Она выросла в теплушках, отец – строитель железных дорог…

– Вы ведь на комбайне работали…

– Комбайн – самая светлая пора! Во время войны крестьянство всеми было брошено, все у него забирали. На село ничего не приходило: ни керосин, ни спички, все делали сами, вплоть до того, что начали сеять коноплю и из нее выделывать и ткать суровье и ходили в этом. Босиком, обуви не было. А из овечьей шерсти делали брюки. Отец в 45-м, еще война шла, из Кракова заехал к нам в командировку. Он был старшина, прошел Курскую дугу, форсировал Днепр, был в самом пекле и ранен под Кошице. Мне 14 лет. Сказали, отец приехал. А уходил – было 10. И вот он меня увидел в этом, скривился и сказал: довоевались!.. Крестьянская жизнь – я же ее всю прошел. Вплоть до того, что спал рядом с теленком, только что родившимся, и тут же гусыня сидела на яйцах…

– А баня была?

– Не было бани. В кадушке грели воду и мылись. И никогда меня не покидало чувство, откуда я. Потому отношение к людям естественное. Говорили: какой-то стиль придумал… Чепуха, никакого стиля я не придумывал. Если есть что-то здесь и здесь (показывает на голову и на сердце), оно есть. А нет – нет.

– Михаил Сергеевич, в печати промелькнуло, что когда вы были рядом с ней в последние минуты, вы сказали, что перестали быть атеистом. Это так?

– Меня спрашивали: есть надежда? Я отвечал: надеемся на врачей, на то, что она борется, ну и на Бога. Журнал «Шпигель» написал: атеист заговорил о Боге. У меня бабушки были глубоко верующие. И отец, и мать молились. Церкви не было, все было порушено, но у бабушки моей любимой, Василисы, и у второй, Степаниды, был целый иконостас – из Киево-Печерской лавры, куда они ходили. Все праздники, Пасху, Рождество они соблюдали. А поскольку мой дед, муж бабушки Василисы, был председатель колхоза, коммунист, то вот на столике портреты Ленина и Сталина, а там угол ее. Эта деликатность деда мне запала в душу. Приезжала бабушка Василиса к нам в Ставрополь, ходила в церковь. Они с Раей любили друг друга, поэтому Рая ее часто приглашала. Восхищалась ее аккуратностью и благородством: безграмотная крестьянка, а на самом деле очень светлый человек. Она шла по Ставрополю и со всеми здоровалась. Я вспоминал ее в Мюнстере: иду – все здороваются…

– На фотографии, что была на похоронах, Раиса Максимовна с крестиком…

– Это награда. Для женщин. Высший орден, учрежденный в тысяча двести каком-то году. Меня наградили мужским орденом, ее – женским. Крест в бриллиантах… Много вещей мы отдали сестрам, племянницам, а есть вещи, о которых я сказал: оставить навсегда. И вот я живу сейчас в мире таком внутреннем…

– Какой трагический парадокс: занималась детьми, больными лейкемией, и сама заболела тем же…

– Это просто удивительно! К тому же, самой тяжелой формой лейкемии! Еще будучи женой президента, она создала организацию «Гематологи мира – детям». Сейчас пришли письма, просят согласия, чтобы присвоить организации ее имя. Но мы настолько закомплексованы, что я не знаю, что ответить, я говорю, зачем они спрашивают, решали бы, и все, а то вроде я утверждаю… И в Москве при детской больнице был создан Центр, куда мы много отдали денег, ее и моих гонораров, и два миллиона правительство дало, удалось использовать международные связи…

– Что вам сказала Наина Иосифовна на похоронах?

– Она выразила самое искреннее сочувствие. Сказала, что никто не понимает нас лучше ее и ее семьи. Я поблагодарил ее и Бориса за проявленное внимание и сказал, что других тем, того, что нас разделило, сейчас не хочу касаться.

– Михаил Сергеевич, что переменил в вас уход жены?

– Я потерял самое главное – смысл жизни. Когда все уже произошло… а я должен был держать себя, такая есть от природы способность, хотя я был потрясен… семь часов я сидел возле нее, когда она умирала… и врачи говорили: здоровый молодой организм!.. Она боли уже не чувствовала. А вот что с ней делали, что с ней происходило, я не мог смотреть. Видеть это невыносимо! Я заходил в палату – и не выдерживал… Так жалко было, что ужас…

– Выше сил человеческих…

– Да я еще не верю в это! Ирина с дочками в городе жила, а теперь переехала к нам на дачу. И надо же расположиться. И вдруг что-то она или Настя спросят, а я говорю: да вы спросите у бабули… Или: ты спроси у мамы… Я еще не могу принять, что ее нет.

– Она вам не снится?

– Каждую ночь. По сути дела, я все время с ней.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ГОРБАЧЕВ Михаил Сергеевич, Президент СССР.

Родился в 1931 году в селе Привольном в Ставропольском крае. В 1955 году окончил юридический факультет МГУ, в 1967 году – экономический факультет Ставропольского сельскохозяйственного института. Работал первым секретарем Ставропольского горкома ВЛКСМ. По служебной лестнице дошел до первого секретаря Ставропольского крайкома ВЛКСМ. Следующие ступени карьеры: первый секретарь Ставропольского горкома КПСС – первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС. С 1979 года – кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. С 1980 года – член Политбюро ЦК КПСС. С 1985 года – Генеральный секретарь ЦК КПСС. С марта 1990 года по декабрь 1991 года – Президент СССР. 22 августа 1991 года после поражения ГКЧП и своего возвращения из Фороса (Крым) сложил с себя обязанности Генерального Секретаря ЦК КПСС. 25 декабря 1991 года после подписания Беловежских соглашений (о ликвидации СССР и создании СНГ) объявил о своей отставке с поста Президента СССР и подписал указ о передаче полномочий Президенту РСФСР Борису Ельцину. В марте 2000 года на учредительном съезде Российской Объединенной социал-демократической партии избран ее лидером. Лауреат Нобелевской премии мира (1990 год). Награжден тремя орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, орденом «Знак Почета». Был женат на Раисе Максимовне Титаренко. Дочь – Ирина. Внучки – Ксения и Анастасия.

ГОРБАЧЕВА (Титаренко) Раиса Максимовна, жена Президента СССР.

Родилась в 1932 году в городе Рубцовске Алтайского края. Окончила философский факультет Московского государственного университета. Вышла замуж в 1953 году за Михаила Сергеевича Горбачева. По окончании университета уехала вместе с мужем в Ставропольский край, где прожила 23 года. Преподавала в местной школе, работала над диссертацией. Когда в 1976 году семья переехала в Москву, стала преподавателем МГУ. Кандидат философских наук. Во времена президентства Горбачева занималась общественной деятельностью: заместитель председателя Фонда культуры, член президиума правления Советского фонда культуры, почетный председатель Международной ассоциации «Гематологи мира – детям». Автор книги «Я надеюсь…».

Умерла в 1999 году в лечебнице в Германии от лейкемии. Похоронена в Москве.

СОН О ПУСТОЙ КВАРТИРЕ

Дмитрий и Ирина Шостаковичи

Высочайшие похвалы и – унизительная, уничтожающая критика в партийных документах, «К нам едет враг народа», как писала одна киевская газета, бунтовщик в музыке, изгнанный из Московской и Ленинградской консерваторий за «низкий профессиональный уровень», и – «композитор номер один», орденоносец, лауреат. Страх, боязнь ареста, мысли о самоубийстве и – стоицизм. Глубочайшие психологические переживания и – плоские славословия в адрес партии и правительства. «У меня, когда я не работаю, непрерывно болит голова» – два инфаркта, странная болезнь мышц, переломы ног, рак. Если без глянца – наворот событий, не хуже древнегреческого.

Закрытая, немногословная, Ирина Шостакович, жена великого музыканта, согласилась на интервью.

* * *

– При первом знакомстве я сказала, что вы симпатичная, и вдруг встречаю то же слово в описании Дмитрия Дмитриевича: «Мою жену зовут Ирина Антоновна… она очень хорошая, умная, веселая, простая, симпатичная. Носит очки, буквы “л” и “р” не выговаривает…» И еще: «У нее имеется лишь один большой недостаток: ей двадцать семь лет». Недостаток прошел. А какое чувство, что мужу – сто лет?

– Никакого особенного. Только то, что его нет. А мог бы быть.

– Живя рядом с ним, вы сознавали, что он трагическая фигура?

– Я сознавала, но кто у нас не трагическая фигура, кого ни возьми, каждый – герой нашего времени.

– Есть масштаб личности. Он с вами говорил о том, что переживал?

– Иногда что-то, по ходу жизни, а так, чтобы исповедоваться – нет. Он был достаточно замкнутый человек. О себе рассказывать не любил.

– А вы не спрашивали…

– Я, наверное, не спрашивала. Один раз спросила, довольно неудачно, насчет вступления в партию. Потому что я была на том собрании в Доме композиторов, где это происходило. Он сказал: если ты меня любишь, никогда об этом не спрашивай, это был шантаж. Мы достаточно тесно жили друг с другом. Он был болен, и его жизнь проходила через меня, я нужна была все время. Собственно, между мужем и женой какие разговоры? Посмотришь – и уже все ясно. По спине даже. По выражению спины.

– Вы плакали когда-нибудь в замужестве с ним?

– Нет, я не плакала.

– Вы вообще не плачете?

– Нет, думаю, что плачу когда-нибудь. Немцы вот фильм снимали о нем, я стала им рассказывать про «эзопов язык», они не понимают, я стала объяснять, стала вспоминать и поняла, что просто плачу.

– Он плакал…

– Один раз, меня потрясло, когда его с репетиции Тринадцатой симфонии вызвали в ЦК, мы приехали домой, и он бросился в постель и заплакал. Сказал, что его будут заставлять снять премьеру. Тринадцатая – на стихи Евтушенко, включая «Бабий яр». Это было на следующий день после известной встречи Хрущева с интеллигенцией, Дмитрий Дмитриевич – знаменитый композитор, и в ЦК все взвешивали, запретить премьеру или разрешить. К моменту, когда он приехал в ЦК, решили, что лучше разрешить. А потом уже запретить.

* * *

Он плакал, когда его заставляли вступить в партию. Друг писал, как, придя к нему ранним утром по его настойчивой просьбе, стал свидетелем тяжелой истерики. Шостакович плакал громко, в голос, повторяя: «Они давно преследуют меня, гоняются за мной…» Друг напомнил, как часто Шостакович говорил, что никогда не вступит в партию, которая творит насилие. В ответ Шостакович заявил о твердом решении не являться на собрание. «Мне все кажется, что они одумаются, пожалеют меня и оставят в покое». Он правда не явился – в назначенный день. Явился в другой. Читая по бумажке: «Всем, что есть во мне хорошего, я обязан…» – вместо «партии и правительству» драматически выкрикнул: «…моим родителям!»

* * *

– Это была ваша первая любовь?

– Настоящая – первая.

– Сначала он вас полюбил?

– Думаю, взаимно. Мы лет пять-шесть были знакомы. Было какое-то влечение.

– А как вы познакомились?

– Я работала литературным редактором в издательстве «Советский композитор», когда там печаталась его оперетта «Москва, Черемушки». Один из авторов либретто сделал по моей просьбе поправки, я пришла согласовать их и передать еще один текст, с предложением автора: написать дополнительный музыкальный номер. Дмитрий Дмитриевич сказал: я больше ничего писать не буду. Даже читать не стал. Прошло много времени. Был пленум композиторов, там играли симфонические миниатюры Кара-Караева к «Дон Кихоту», я хотела послушать и просила сослуживца, члена Союза композиторов, провести меня. Он обещал, а потом звонит: сегодня было партсобрание, я сказал, что болен, так что идти не могу, я попрошу Дмитрия Дмитриевича провести вас. Он провел. Я думала, он пойдет по своим делам, но он прошел со мной в зал, мы сели, и в этот ряд никто больше не сел, что меня поразило, а в зале много знакомых, идут по проходу и все смотрят на нас.

– Однажды был пустой ряд, в те дни, когда он подвергся сокрушительному разносу, и никто не захотел сесть рядом.

– Это другая история. Он мне нравился, и я ему, наверное, нравилась, но… А потом он позвал меня прийти к нему на Кутузовский. Я пришла. И он объяснился. И довольно быстро сделал мне предложение, а я так же быстро сказала, что это невозможно.

– Почему?

– Потому что возраст, его дети – почти мои ровесники. Потому что знаменитость, будут говорить: поймала… Прошел еще год, когда мы не виделись. А потом встретились и – сразу оба пошли навстречу друг к другу.

– А как дети вас приняли?

– Он, не знаю, каким образом, дал понять, что если обидят меня, обидят его. Я с Галей и Максимом на вы.

– А с Дмитрием Дмитриевичем быстро перешли на ты ?

– Конечно.

– И вас не смущало, что он вдвое старше?

– Знаете, он был очень очарователен. Ясно, что такие люди не вдруг встречаются на свете.

* * *

Первый раз он собрался жениться совсем юным. На Тане Гливенко, дочери известного филолога. Познакомились в Крыму. Мама, с которой Митя был крайне близок, не допустила брака. Не жаловала она и вторую любовь Мити – Нину Варзар, дочь известного юриста. Колебания Мити были так сильны, что он не пришел на собственную свадьбу. Через полгода помирились и поженились, родились Галя и Максим. Нине он посвятил чувственную музыку «Леди Макбет» («Шостакович, несомненно, главный создатель порнографической музыки в истории оперы», – писала не советская, а американская пресса).

Через три года после смерти Нины Васильевны на каком-то мероприятии он подошел к работнице ЦК комсомола Маргарите Андреевне Кайновой и спросил, не хочет ли она стать его женой. Та удивилась и – согласилась. Через пару лет он сбежит от нее в Ленинград, попросив двадцатилетнего Максима заняться разводом. Когда ее укоряли в том, что у нее постоянные гости, а муж – музыкант, он должен работать, она отвечала: ну и что, что музыкант, у меня первый муж тоже был музыкант – на баяне играл.

«Мою жену зовут Ирина Антоновна… Я совершенно счастлив».

Один из друзей отозвался о ней: «обворожительная особа».

Это был третий и последний брак Шостаковича.

* * *

– Судьба. Что-то ведал, он ведь увлекался хиромантией.

– Я этого не знаю. Может, до войны. Вообще он был ясный человек.

– И притом азартный карточный игрок.

– А почему нет? Он мне даже говорил, что в молодости выиграл в преферанс существенную сумму для покупки кооперативной квартиры.

– А отношения с алкоголем? В ранние годы он лечил этим свои душевные травмы…

– Пил умеренно. За ужином рюмку-другую, за обедом.

– У вас был открытый дом?

– Да, бывало много людей.

– Вы хозяйка?

– У нас была очень хорошая домработница, Марья Дмитриевна Кожунова. До войны была ее крестная, Федосья Федоровна, потом она, и уже до конца. Она готовила. Когда в 48-м музыку Дмитрия Дмитриевича перестали играть, в семье совершенно не стало денег, Федосья Федоровна и Марья Дмитриевна собрали все, что заработали в этой жизни, и пришли к Дмитрию Дмитриевичу: возьми, будут деньги – отдашь.

– А потом Сталин подарил ему сто тысяч…

– Этого я не знаю. Но Дмитрий Дмитриевич смешно рассказывал, как он ехал в трамвае, вошел потомок Римского-Корсакова и на весь трамвай закричал: а правда, что Сталин подарил вам сто тысяч, чтобы вы не огорчались? Дмитрий Дмитриевич повернулся и выскочил из трамвая на ближайшей остановке.

* * *

Когда был объявлен конкурс на гимн, в котором приняли участие 40 поэтов и 165 композиторов, Сталин решил, что в финал выйдут пять гимнов: генерала Александрова, руководителя Краснознаменного хора Красной Армии, грузинского композитора Ионы Туския, отдельно Шостаковича и отдельно Хачатуряна и их же – вместе. Это было специальное поручение Сталина, и, судя по всему, шансы имел именно последний гимн. Сталин предложил мелкие поправки, спросив, хватит ли авторам трех месяцев. Шостакович быстро ответил, что и пяти дней довольно. Ответ не понравился Сталину. Он, видимо, считал, что нужен долгий, кропотливый труд. До этого вождь критиковал Александрова за инструментовку, а тот в ответ: это все Кнушевицкий, я ему поручил. Шостакович остановил его, попросив замолчать: как можно говорить о человеке, которого нет и который является подчиненным по армии! В присутствии Сталина никто не позволял себе подобного. Воцарилось молчание. После чего Сталин сказал: а что, профессор, нехорошо получилось… Но гимн выбрал генеральский.

Сталин играл с Шостаковичем в кошки-мышки, так же, как с Булгаковым и Пастернаком. В 49-м вождю понадобилось, чтобы композитор выехал в США в составе группы деятелей культуры. Композитор наотрез отказался. Вождь сам позвонил ему: почему отказываетесь? Услышав ссылку на здоровье, пообещал прислать врача. Тогда Шостакович сказал: что же я поеду, когда моя музыка запрещена? Буквально на следующий день появилось Постановление с выговором Главреперткому и отменой запрета. По указанию Сталина, Шостаковичу предоставлялась новая большая квартира, зимняя дача, автомобиль и деньги в размере 100 000 рублей.

Когда, уже после смерти Сталина, Постановление 48-го года было вовсе отменено, Шостакович, со свойственным ему нервным юмором, позвонил Ростроповичу и Вишневской, чтобы шли к нему скорее пить водку за «великое историческое постановление» об отмене «великого исторического постановления».

* * *

– А как случилось, что он подписал письмо против Сахарова, когда на того начались гонения?

– Он не подписывал. Я-то знаю. Действительно, из «Правды» звонили – подписать. Марье Дмитриевне было велено сказать, что нет дома. Один раз – нет, два – нет, где он, на даче, сейчас пошлем машину на дачу. Дмитрий Дмитриевич говорит: давай уйдем из дома. И мы ушли и отсутствовали очень долго, по нашим понятиям, номер уже отправили в печать.

– Куда вы пошли?

– Сначала на Новый Арбат, смотрели «12 стульев», он не вынес, мы ушли с середины. Потом в «Повторный», там «Двое», где играла Вика Федорова, и какие-то кусочки из его Квинтета звучат… А на следующий день появилось письмо, где среди многих подпись Дмитрия Дмитриевича. Такой образ действий был системой. Так же было с Альфредом Шнитке. Это всех возмутило, Боннэр и других. Поди кому объясни. А сколько писем с ходатайствами о реабилитациях он написал!

– Зощенко говорил о нем как о человеке глубокого внутреннего конфликта: да, он искренний, открытый, но в то же время жесткий, едкий, умный, сильный, деспотичный, очень противоречивый, но только противоречия и рождают великого художника. Он был сложен в общежитии?

– Для меня нет. С разными людьми он был разный.

– А какой он был с вами?

– Нежный. А что касается внутреннего конфликта… Ко мне приходил режиссер: какой, мол, образ Ленинграда избрать, чтобы передать характер Дмитрия Дмитриевича. Я бы сказала, что не только Дмитрий Дмитриевич, но все мы жили на ветру, в Ленинграде бывают такие пронизывающие ветры, вроде и не сильные, но очень холодные. Жизнь на ветру и, соответственно этому, напряжение. Ленинград вообще формирует личность, ленинградцы – это определенный тип. Даже Путин – типично ленинградский человек, в смысле проявления эмоций. А Дмитрий Дмитриевич был еще петербургского воспитания, это предполагает вежливость, сдержанность, точность в поведении.

– Вы тоже ленинградка, а как в Москве оказались?

– В 42-м эвакуировали из блокадного Ленинграда. В 37-м посадили отца. Он занимался историей материальной культуры, этнограф и лингвист, работал в Археологическом музее, который входил в состав Русского музея. Мать – педагог, младше его, когда-то его ученица, она умерла через год после того, как его забрали, так это ее потрясло. Ей было 28 лет. Мне 3 года. Отца выпустили и реабилитировали после войны. Но миллионы, которые пошли на нары или под пулю, – у всех родители, жены, дети, значит, надо умножить на четыре. И когда они возвращались, очень редко могла восстановиться прежняя жизнь. В моем классе благополучных девочек, которые имели папу-маму, отдельную квартиру, нормальную жизнь, было раз-два и обчелся. У остальных или на фронте отец погиб, или сидел. Между собой мы не говорили об этом, не принято было. Моя одноклассница Лена Шаламова, дочка Варлама Шаламова, жила у тетки, в Чистом переулке, в коммунальной квартире. Ее родители вернулись, мать из одного лагеря, отец из другого. Они не стали жить вместе, и Лена так и осталась у тетки. И мой отец вернулся, и оказалось, что у него уже есть жена, вольнонаемная медсестра, у которой дочка от первого брака, муж погиб на фронте, и он меня не взял – некуда взять, у него было поражение в правах, он не мог жить в больших городах…

– Дмитрий Дмитриевич расспрашивал про вашу жизнь?

– Он знал. В общих чертах.

* * *

Вокруг самого Шостаковича сжималось кольцо. Когда после изъятия из репертуара оперы «Леди Макбет», балетов «Золотой век», «Болт» и «Светлый ручей» на него наклеили ярлык «врага народа», до физической расправы оставался один шаг. Тесть был отправлен в лагерь под Караганду. Арестован муж старшей сестры Марии, барон Всеволод Фредерикс. Мария выслана в Среднюю Азию. Компроматом была связь с эмигрантами: сестра матери выехала на Запад в 23-м и состояла в переписке с родней.

Адриан Пиотровский, возглавлявший «Ленфильм», вызвал Шостаковича к себе и предложил написать о взаимоотношениях с арестованным маршалом Тухачевским. Дело было в субботу. «Самым страшным было то, – признавался Шостакович, – что надо еще было прожить воскресенье. Явившись в понедельник, он увидел заплаканную секретаршу: Пиотровского взяли. А 13 июня 1937 года в прессе появилось сообщение о расстреле Тухачевского, с которым Шостакович дружил.

* * *

– Вы себя считаете счастливой женщиной?

– Пока он был жив – да, конечно. Очень. Он все брал на себя.

– Есть другая версия: что он был как ребенок.

– Нет. Он определял нашу жизнь – куда пойдем, куда поедем, что будем делать. Чтобы я пошла туда, сделала то или это.

– Как он к вам относился? Как к другу, как к младшей?

– Как к части самого себя.

– То есть это был очень близкий союз?

– Я думаю, что да. Была такая твердая основа. Фундамент крепкий. Что бы ни случалось, мы знали, что стоим твердо. Надежность во взаимоотношениях. И радостей было много.

– Музыку свою он показывал вам, когда заканчивал?

– Он проигрывал для себя. Меня звал послушать: «как у меня получилось».

* * *

Закончив потрясающий Восьмой квартет, он, в своей характерной мрачно-иронической манере, сообщил другу: «…написал никому не нужный и идейно порочный квартет. Я размышлял о том, что если я когда-нибудь помру, то вряд ли кто напишет произведение, посвященное моей памяти. Поэтому я сам решил написать таковое. Можно было бы на обложке так и написать: “Посвящается памяти автора этого квартета”… Псевдотрагедийность этого квартета такова, что я, сочиняя его, вылил столько слез, сколько выливается мочи после полудюжины пива».

Вообразите: сочинитель сочиняет реквием самому себе!

Официальное посвящение – «Памяти жертв фашизма и войны».

* * *

– А мне посвящена сюита на стихи Микеланджело. На самом деле это ужасно, когда в последней части – две эпитафии, и одна из них – мне. Вот он сидит, живой, теплый человек – и такое пишет (голос дрогнул) .

– Он назвал темы сюиты: Мудрость, Любовь, Творчество, Смерть, Бессмертие. Он вам это сыграл?

– Сыграл. И посвящение показал.

– Как вы прореагировали?

– Я поблагодарила.

– Я понимаю, а внутри?

– Я испугалась (долгая пауза) .

– Я думала об одном, редко встречающемся качестве – сарказме в музыке. Откуда это у Шостаковича?

– Митя с молодости очень любил Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Зощенко, это первое. А второе… Я была однажды в квартире Ладо Гудиашвили, его вдова, которая когда-то служила ему натурщицей, показывала рисунки, закрытые тканью, сказав, что никому их не показывает. Тогда, когда были «исторические постановления», кампания ведь шла по всей стране, и Гудиашвили тоже ходил на эти собрания-заседания. А вернувшись домой, давал себе волю в сатирических рисунках. Например, лежит прекрасная женщина, и по ней ползают человечки с ножами: уничтожают красоту. От жуткого раздражения все. И Дмитрий Дмитриевич сочинял «Антиформалистический раек» в стол, душу отвести, он же не думал, что это когда-нибудь станет исполняться.

* * *

Персонажи «Райка», где высмеяны все партийные бонзы – Единицын, Двойкин, Тройкин. Цитата из любимой Сталиным «Сулико» не оставляет сомнений в адресе пародии.

Во введении к партитуре упомянут Опостылов, под которым выведен один из бессовестных гонителей Шостаковича, музыковед-аппаратчик (сегодня сказали бы: политтехнолог) Павел Апостолов.

Музыка и жизнь сходятся – как фарс и как драма.

21 июня 1969 в Малом зале консерватории – общественное прослушивание необыкновенной Четырнадцатой симфонии. Шостакович, уже очень нездоровый, неожиданно выходит на сцену, чтобы предварить исполнение несколькими словами. В том числе цитатой из Островского, прозвучавшей так: «Жизнь дается нам только один раз, а значит прожить ее нужно честно и достойно во всех отношениях и никогда не делать того, чего пришлось бы стыдиться». Биограф Шостаковича описывает дальнейшее: «Во время этого выступления в зрительном зале неожиданно возник шум: бледный как мел человек покинул зал… И когда в последней части прозвучали слова “Всевластна смерть. Она на страже…”, в коридоре консерватории лежали уже лишь останки человека, который за полчаса до того, собрав последние силы, сумел выйти из зала. Это был Павел Апостолов».

* * *

– Как уходил Дмитрий Дмитриевич?

– Он болел много лет, не могли найти источник болезни. Говорили, что-то вроде хронического полиомиэлита. Клали в больницу. Пичкали витаминами, заставляли заниматься физкультурой. Полгода пройдет – опять. Слабела правая рука, правая нога. Дмитрий Дмитриевич очень страдал, что не может играть на рояле. Когда на него смотрели, нервничал, двигался хуже. Два инфаркта. Потом рак. Опухоль была в средостении, ее не смогли увидеть. Какое-то время я давала ему лекарство на корнях аконита, посоветовал Солженицын, в Киргизии делали настойку, и я попросила Айтматова привезти. Это не вылечивает, видимо, но останавливает развитие опухоли. Известный рентгенолог Тагер посмотрел томограммы и сказал, что все хорошо, ничего нет, я перестала давать лекарство, а очень скоро врачи собрались и сказали: ах, уже ничего нельзя сделать. Он был дома, потом в больнице. Когда сказали, что все плохо, я попросила выписать нас. Потом ему стало плохо, его опять увезли.

– И как вы?

– Что я? Я осталась.

* * *

Из воспоминаний друга: «К телефону подошла Ирина Антоновна… она говорила со мной как-то отрешенно, стертым звуком, без интонаций…»

* * *

– Когда его не стало, я решила, что, пожалуй, буду жить так, как будто он есть, как будто нас двое, и я должна максимально разбираться, как для него лучше во всех ситуациях. Лучше в музыке, поскольку это главное для него. Будь он жив, он сам бы разбирался. А так мне пришлось.

– А вы не хотите написать воспоминания?

– Не хочу.

– Почему?

– Он сказал однажды: если будешь писать обо мне воспоминания, с того света буду являться. Кому какое дело, как мы жили. Как сумели, так прожили.

– Он вам снится?

– Нет. Он говорил, что покойники снятся к перемене погоды. Мне дважды снился один сон, будто я в ленинградской квартире моего детства, за окнами темно, во всех комнатах горит свет, ветер поднимает занавески, и никого нет.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич, композитор.

Родился 25 сентября 1906 года в Петербурге в семье инженера, работавшего по приглашению Д. И. Менделеева в Главной палате мер и весов.

Автор пятнадцати симфоний, оперы «Леди Макбет Мценского уезда», балетов «Болт», «Золотой Век», «Светлый ручей», музыки к кинофильмам «Встречный», «Юность Максима», «Возвращение Максима», «Подруги», «Человек с ружьем», «Встреча на Эльбе», «Падение Берлина», «Гамлет» и др.

Подвергся разносной критике в редакционных статьях газеты «Правда» от 28 января 1936 года «Сумбур вместо музыки (Об опере “Леди Макбет Мценского уезда”)» и от 6 февраля 1936 года «Балетная фальшь» (Балет “Светлый ручей”…)», а также в Постановлении ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 года «Об опере “Великая дружба” В. Мурадели» за «формалистические извращения, антидемократические тенденции в музыке, чуждые советскому народу и его художественным вкусам».

Герой Социалистического Труда. Народный артист СССР. Лауреат Ленинской и Государственных премий.

Умер 9 августа 1975 года. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

ШОСТАКОВИЧ Ирина Антоновна, жена Д. Д. Шостаковича.

Родилась в Ленинграде. Работала в издательстве «Советский композитор».

Возглавляет «Фонд Дмитрия Шостаковича» и издательство «DSCH».

НИКИТСКИЙ БУЛЬВАР

Владимир Максимов и Ирена Лесневская

Окуджава обожал ее. И сам привел к будущему мужу. Никакому телесериалу и не снились драматические коллизии отношений главы телекомпании REN ТV Ирены Лесневской и писателя Владимира Максимова.

У нее фантастическая судьба. Жившая частной жизнью женщина, любимая мужчинами, шедшая нередко наперекор семье и власти, гонимая властью, вдруг расцвела во время перестройки. Это время, как теперь очевидно, дало шанс людям энергичным, ярким, считавшим себя – и справедливо – недореализованными при старом режиме. Вместе с сыном Дмитрием она создала частную телекомпанию, очень быстро завоевавшую себе имя на телевизионном рынке. REN ТV – это марка.

Мы разговариваем с Иреной не о работе (где она состоялась). О любви (где она состоялась также). Она согласилась рассказать главную историю своей жизни. Герой этой истории – прославленный писатель Владимир Максимов, вынужденный эмигрировать во Францию, создавший там знаменитый журнал «Континент», умерший несколько лет назад и вернувшийся в Россию своими книгами.

* * *

– Как вы познакомились?

– Нас Булат познакомил.

– Вы совсем девчонка, Максимов чуть не вдвое старше…

– Да, гонористая девчонка, легкомысленная, бесконечно жалостливая, помешанная на Достоевском и абсолютно самостоятельная. Поскольку отец репрессирован, мама, учительница, одна тащила двоих детей. Я ведь родилась в ссылке – село Урлютюп Урлютюпского района Казахстанской области. Собиралась стать врачом, пошла работать в 5-ю Градскую. Там познакомилась с больным, который открыл мне Мандельштама, Пастернака, Ахматову. Но однажды студенты зазвали меня в морг. И вдруг я вижу в морге этого человека – у него случилась кома. Со мной было что-то жуткое. И я закрыла для себя эту профессию навсегда. Булат устроил в «Литературку». Сперва секретарем, потом вела рубрику «Новинки».

– Булат опекал вас?

– Он тогда ушел от жены, снимал квартиру, и у нас был полуплатонический роман. Мне льстило, что такой знаменитый так относится ко мне. Он мог привести меня на танцы, потом забрать, либо на вечер поэзии, потом отвезти домой, встречал из школы.

– А как возник Максимов?

– У Булата был день рождения – 9 мая. Покупаю в подарок горшок с кактусом, еду на работу в «Литературку». Его нет. В кабинете сидит какой-то плюгавый человек в белой рубашке, с платочком на шее, он мне показался жутко старым. Он мне говорит: «А вы Ирена?» Я говорю: «Как вы догадались?» Он: «По описанию». Вечером позвонил Булат и сказал, что это был Володя Максимов. Ну был и был. А в конце июня мы обедали в ЦДЛ. Вижу: совершенно пьяный человек ходит между столиками. Пообедали, я поймала такси, меня спрашивают: «Ты куда едешь?» Я говорю: «В Сокольники». Мне тут же в такси этого пьяного сажают, Максимова, ему тоже в Сокольники. Это была вторая встреча. И третья, когда мы пошли с Булатом в кино и Булат сказал, что ему нужно к Максимову, забрать рукопись повести, все читали, а он еще нет. Приезжаем в Сокольники, Володины окна совсем низкие, Булат заглядывает: «Володя, Володя!» Я – вслед за ним и вижу совершенно голого мужика на тоненьком одеяле, рядом ковш с водой и бутылка водки. Булат отгоняет меня от окна, залезает в комнату, одевает Володю, меня впускают в квартиру… В кино мы в тот вечер так и не попали. Они всю ночь пели, а я читала его рукопись. Уже под утро соседка отвела меня к себе спать, Булат уехал на работу. Утром пришел Володя, руки трясутся, говорит: «Не могли бы вы со мной погулять, мне надо прийти в себя, и еще одолжить рубль?» Зашли в блинную, я ему купила стакан вина, себе блины. Долго гуляли. Потом он говорит: «Мне нужно в баню, смыть с себя все, только вы меня не бросайте, я не могу быть один в этом состоянии…»

– Вы признавались, что по природе брезгливы. А тут голый мужик в грязной комнате, бутылка водки…

– Я же говорю, Достоевский. Мне стал этот человек безумно интересен. Мы с ним проговорили почти сутки. После запоя ему нужно было все время ходить. Поэтому мы ходили, и он рассказал мне всю свою жизнь. Потом я прочла его повесть «Мы обживаем землю», она произвела на меня громадное впечатление.

– И все увиделось совсем в другом свете?

– Да. Он был ни на кого не похож. Я его спрашиваю: «Как вы можете так жить, почему не женитесь?» А он мне: «Я прожил такую жизнь, кто меня сможет понять?» Он мечтал согреться.

– Какую такую жизнь он прожил?

– Он убежал из дома в 1941-м, ему было 11 лет. Щуплый, маленький, писался по ночам. В 1939-м арестовали его отца и деда, мать ушла в транс, тетка его не любила, и он убежал. Дважды возвращали домой. В третий раз, когда нашли в собачьем ящике под Ленинградом, уже началась война, он сказал, что из Ленинграда, а фамилия Максимов.

– А разве он не Максимов?!

– Нет, Самсонов. Лев Алексеевич Самсонов. Его поместили в детприемник. Он убежал. Последний раз поймали на рынке, когда украл батон. Отправили в колонию, там за три года он окончил школу, писал стихи. Лет в 17 убежал снова, украв одеяло, а это уже «в особо крупных размерах». Ему дали десять лет. Убежал вдвоем с товарищем. Мечта одна была – на юг.

– Хотел согреться…

– Да. Отсиживались трое суток, заснули в стоге сена. Проснулся оттого, что его грызли собаки. Их били палками, второго парня забили насмерть. Они, когда бежали, охранника то ли стукнули, то ли связали. Его приговорили к расстрелу. А в больнице, куда бросили полумертвого, врач Татьяна Лебедь сказала: «Я тебя спасу». И научила, что делать. Ему лечили отбитые почки, раны, ушибы, а он все время молчал и рвал бумажки. И когда приговор читали, молчал. В результате его признали психически ненормальным, и это спасло ему жизнь. Но там начались спирт, денатурат, одеколон, жидкость от комаров, политура…

– Как же вы вышли за него замуж?

– Он сказал: «Вы же не выйдете за меня, уродливый, пьяница, нищий, на учете, такие королевы, как вы, достаются таким, как Булат… Выйдете?» Я сказала: «Да». Он говорит: «Но для этого надо полюбить». Я говорю: «После того, что я прочитала, вас невозможно не полюбить». Он говорит: «Это жалость». А я говорю: «Я не умею влюбляться без этого чувства». Почему, кстати, у меня с Булатом никогда не получилось бы. Булат успешный, самодостаточный – зачем я ему. Он относился ко мне больше как к ребенку, чем к женщине. Как мама: не сиди на камне, придатки простудишь!.. Я чуть не погибла, выпив вместо него.

– Вместо Максимова?

– Ну да.

– И вы не ставили Максимову никаких условий?

– Только одно: мы никогда не будем спать.

– ?!

– Да, да. Все что угодно, я буду для тебя всем, но только спать будем отдельно. Он мне не нравился. Я не могла представить, как лягу с ним. Он спросил: «Никогда?» Я ответила: «Может, наступит момент, когда я сама этого захочу». И мы два месяца спали на разных кроватях. А потом я думала: какая идиотка, этого счастья могло быть больше на два месяца. Почти два года жили так, а расписались в обсерватории под Казанью, в маленьком поселке, 7 мая 1962-го, куда удрали от очередной «психушки».

– Вы плакали от него когда-нибудь?

– Конечно. Мы расходились и сходились, у меня свои влюбленности, у него какие-то жуткие компании, женщины – в момент запоя. И снова бросались друг к другу, потому что все остальное оказывалось таким мелким, пресным, тусклым, ничтожным по сравнению с тем, что было у нас. Может, поэтому последний брак казался мне вечным предательством по отношению к собственному чувству. Хотя этот человек ни в чем передо мной не виноват, кроме того, что заплатил максимовские долги, мои долги и любил меня. Но не я его. А с Максимовым была какая-то звонкая, сумасшедшая страсть и бесконечные страдания. Мы могли заниматься любовью где угодно, всякий раз был медовый месяц.

– А вам не было страшно, что у него запои? Или вы не понимали этого?

– Я не понимала. Он сказал, что сделает все возможное, чтобы бросить. И не пил несколько месяцев. Потом опять… И когда приходил в себя, рыдая… я каждый раз искренне верила. Каждый раз… Я научилась уколы делать, эти кислородные подушки, по грамму из пипетки, ужас… Конечно, столько лет пить…

– Это вас развело?

– Это постепенно происходило. Я его выгоняла, он звонил, что попал в больницу, я летела как угорелая… Все время бури и бури. Пошел диссидентский период – 1967-й, 1968-й – перестали печатать. Постоянно за ним гонялись, он уезжал, я уезжала с ним, прятала его по дачам, друзьям. И во мне все больше пробивалась нереализованная личность. Я бурлила, как не знаю кто, сплошной гейзер, электростанция. А он считал себя истиной в последней инстанции. Самоиронии никакой. Гений, которому должны все поклоняться. И полностью перенес это на совместную жизнь. А я уже: с этим не согласна, с тем не согласна, это по-своему, то по-своему.

– А вы никогда с ним не пили?

– Нет. Я непьющий человек.

– А как же один раз хватанули стакан водки?..

– Я чуть не погибла, полное отравление организма, сожгла всю слизистую.

– Вы выпили эту водку, чтоб он не выпил?

– Ну да. Мы так долго жили в безденежье, а с ним заключили контракт на пьесу, и у него читка в Министерстве культуры. За него поручился Баталов, еще кто-то. И вдруг он исчезает. Я его найти не могу. И весь ужас в том, что он получил аванс! Поехала искать, нашла в «Артистическом» кафе напротив МХАТа… Вот с тех пор и не пью.

– Какие же в нем были прекрасные черты? За что вы его любили?

– Я никогда не встречала человека такого самостоятельного мышления и такой эрудиции. Это была уникальнейшая личность. Ни на кого не похож. Я могла, открыв рот, слушать его часами. И это был единственный человек, перед которым я благоговела и кого я, страшная нигилистка, уважала.

– Через девять лет вы расстались. Как вы ушли последний раз?

– Я пришла работать на ТВ и в первый день в проходной, выписывая пропуск, столкнулась с человеком, в которого была влюблена в детстве. И через столько лет у нас начался бурный роман. Я пришла к Володе и сказала: «Это все». Володя сказал: «Он надоест тебе через неделю, ты запрограммирована на меня». И тогда я произнесла фразу, которая навсегда прервала наши отношения: «Я хочу родить красивого здорового мальчика». Наши с Володей дети умирали, не родившись, а один ребенок умер сразу после рождения…

– И вы сами себе поменяли программу…

– Родился Митя. Через полгода я случайно встретилась с Максимовым на бульваре. Часа полтора погуляв, я сказала, что не люблю мужа. Максимов ответил, что жизнь у него не складывается, он никогда не женится, предложил мне вернуться к нему и согласился усыновить Митю. И еще сказал, что, скорее всего, ему придется уехать, его не печатают, либо его посадят, и мне повезет быть декабристкой, либо мы должны уехать вместе. Я призналась, что в этой жизни люблю одного мужчину – своего сына и коверкать ему жизнь ни тем, ни другим не хочу. Возврата быть не может. Все.

– Как он уехал?

– Был 1973 год, Мите три года, я вышла замуж в третий раз. Володя позвонил: «Старуха, я через два дня улетаю, практически нет людей, которых я люблю, и если ты не боишься, а я думаю, наш телефонный разговор слушают, и если хочешь, потому что это наша последняя с тобой встреча…» Я говорю: «Ну, тогда на нашем с тобой месте? У памятника Тимирязеву. На Никитском». На следующий день встретились. Три часа ходили по бульвару. Целовались. Рыдали. Он мне все рассказал про свою Татьяну. Я очень радовалась за него. Буквально за неделю до отъезда они обвенчались. Он уехал в Париж. А меня вызвали в КГБ, разложили передо мной фотографии, где я с ним целуюсь…

– И перекрыли кислород…

– Полностью. Я ни разу в жизни за границей не была! Первый раз выехала в 1989-м. Я работала на ТВ в должности ассистента режиссера, работала за режиссера, за автора, мне разрешали получать гонорары, но никогда в титрах не было моего имени. Никогда. Имя появилось только в 1985-м.

– А когда он приехал?..

– Я сижу, смотрю программу «Время», и там его интервью в аэропорту Шереметьево. В это время звонок: «Старуха, здравствуй». Я говорю: «Володь, а я тебя по ТВ смотрю». Он говорит: «Я тоже смотрю, это в записи, я очень хочу с тобой увидеться». Назавтра у него вечер в Доме медицинского работника на Герцена, я пришла. Кончилось свиданием у Тимирязева. А потом я помогла ему перевести сюда «Континент», он там задыхался, а я нашла людей, которые дали деньги… Он до последнего был с Россией.

– Как он умирал? Как это произошло? Вы увиделись перед смертью?

– Я видела его в январе, я была в Париже, и он ходил в таком ошейнике, я была потрясена…

– Этот воротник – потому что рак горла?

– Да. Он проходил химию, но я не знала, что все уже в такой стадии… Как-то прихожу домой, мама говорит: «Звонила Таня из Парижа, сказала, что Володе очень плохо». Назавтра Таня дозвонилась до меня: «Рена, ты можешь приехать? Володя уходит… По нескольку раз на дню спрашивает: “Где Рена, где Рена?..”» А виза, а паспорта, а билеты… Через два дня мы с Митей прилетели. Бросили в гостинице вещи. Шел проливной дождь. Как-то холодно было, неправильно я одета, я купила зонтик в ночном магазине, подъехали к дому, Митя говорит: «Может, до завтра?» Я говорю: «Нет». И мы пришли ночью. Он дышит, но уже никого не узнает. Я к нему наклонилась: «Володя, Володя…» Так мы с Таней просидели до самого конца.

– Вы остались на похороны?

– Меня они потрясли, потому что русское зарубежье… это был такой базар, они все переругались, все обиды вымещали, каждый говорил о себе, и так как была пресса, то каждый превращал это в политический манифест…

– Вы плакали?

– Слезы лились и лились, я просто не могла ничего с собой поделать. Вообще я редко плачу. А потом взорвалась. Я им в лицо бросала, что все они питались с его руки и его соками, а он, единственный из них, до последнего жил Россией.

– Как хорошо, что вы успели.

Ирена Лесневская долго сомневалась, стоит ли это публиковать: слишком фрагментарно, многое опущено и оттого невольно поверхностно. Я уговорила Ирену отнестись к этому как к куску будущей книги, которая, убеждена, должна быть написана.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

МАКСИМОВ Владимир Емельянович (Самсонов Лев Алексеевич), писатель.

Родился в 1930 году в Ленинграде в семье крестьянина, которого посадили в 1933 году как «троцкиста». Беспризорничал, воспитывался в детских колониях, откуда много раз убегал. Окончил школу ФЗО (фабрично-заводского обучения), получив профессию каменщика. Трудился на стройках, искал алмазы на Таймыре, с 1952 года работал на Кубани, где начал писать. Первый сборник стихов и поэм «Поколение на часах» вышел в 1956 году. Повесть «Жив человек» была напечатана Константином Паустовским в сборнике «Тарусские страницы» в 1964 году. Сборник встретил неприятие властей, редактор был снят за «политическую близорукость». В 1970-е написаны романы «Мы обживаем землю» и «Семь дней творенья». Шквал осуждения заставил эмигрировать в 1973 году во Францию. В Париже создал журнал «Континент», выходивший на 11 языках. В разное время в нем печатались А. Солженицын, А. Синявский, А. Сахаров, И. Бродский и многие другие. На Западе публикуются романы Максимова «Ковчег для незваных», «Карантин», «Сага о Савве», публицистическая «Сага о носорогах». В 1990-е проза Максимова переиздается в России, в 1991 году выходит собрание сочинений в восьми томах. В 1990 году писателю возвращено советское гражданство, которого он был лишен.

Скончался в 1996 году в Париже от рака.

ЛЕСНЕВСКАЯ Ирена Стефановна, президент REN TV.

Родилась в 1942 году в казахском селе Урлютюп, где была в ссылке ее семья. Дед – революционер, отец репрессирован по известной 58-й статье. Вместе с матерью и братом приехала в Москву. Еще в школе, благодаря брату, литературоведу Станиславу Лесневскому, вошла в литературные круги. Работала в «Литературной газете». В 1965 году пришла на телевидение. Окончила факультет журналистики МГУ и факультет режиссуры ГИТИСа. Ее авторские программы получали дипломы «Лучшая передача месяца», «Лучшая передача года». В 1980-е годы делала известную «Кинопанораму» с Эльдаром Рязановым. В августе 1991 года, в дни путча, ушла с Центрального телевидения и вместе с сыном Дмитрием учредила независимую телекомпанию REN TV. Программы, созданные на REN TV, входят в телевизионную классику: «До и после» Владимира Молчанова, авторские циклы Эльдара Рязанова, «Клуб “Белый попугай” Юрия Никулина, „Чтобы помнили“ Леонида Филатова и др. В 1997 году награждена российской национальной премией „Золотой овен“ в номинации „Открытие года“. В 1998 году Альянс российских и американских женщин присваивает звание „Женщина года“. В 2000 году получает национальную премию Петра Великого как один из лучших менеджеров России. В январе 2002 года Союз Журналистов России вручает награду „За верность профессии и за создание популярного телевизионного проекта „REN TV“. В этом же году получает национальную премию „Олимпия“ в номинации «За большой вклад в развитие независимого российского телевидения“. В 2005 году покидает REN TV.

ЗВЕЗДНАЯ СТРАНА

Микаэл Таривердиев

О жизни и смерти композитора Микаэла Таривердиева рассказывает его молодая вдова. Они встретились, когда ему было 52, а ей – 26… Оба знали, что это судьба.

«Ирония судьбы…», «Семнадцать мгновений весны», «Король-олень» – музыка народная. В том смысле, что народ знает и поет. Автор – Микаэл Таривердиев, замечательный композитор, писавший музыку простую и сложную, но всегда прекрасную.

Последняя его любовь и жена – Вера. Она говорила ему вы , и ему это очень нравилось.

* * *

– Кем был для вас Таривердиев до знакомства и после?

– Самое смешное, что до – никем. Мой отец основал факультет журналистики Воронежского университета, но телевизора в доме никогда не было, мы получали массу газет, но я их не читала. Однажды услышала по радио «Кто тебя выдумал, звездная страна». И заплакала. В тот год, когда я уехала в Москву, смотрела «Иронию судьбы…», но и тогда не знала, кто он такой. Началось внезапно. И сразу все соединилось. Я окончила Институт Гнесиных, работала в «Советской культуре», мне нужно было найти человека, кто бы написал о новой вещи Родиона Щедрина. Я узнала, что с ним дружит Таривердиев и готов написать. Позвонила. Мы встретились на репетиции его концерта в зале Чайковского. С тех пор я так люблю этот зал.

– Вы встречали и других людей – ничего подобного не происходило?

– Нет, конечно. Разве может быть кто-то похож на него? Он совершенно отдельный человек. Необычайного обаяния. Все дворники, уборщицы, санитарки были его. Огромный мир. Нам показалось, что встретились два человека одной крови.

– До него у вас никого не было?

– Я была замужем, у меня был ребенок. Он в этот момент был свободен. Он много раз женился и разводился. Мы встретились как взрослые люди.

– Он был любвеобилен?

– О нем нельзя сказать так. Просто любовь – это пространство, в котором он жил. И если он женился много раз, то не потому что ему нужна была смена впечатлений. Он искал.

– Кто-то кого-то завоевывал?

– Мы не завоевывали друг друга совершенно. Мы как-то приближались. Буквально через несколько дней мы оказались на фестивале в Вильнюсе. Романтическое место, романтическая погода, и вдруг все отодвинулось, и мы остались вдвоем, и сразу стали вместе. А потом несколько лет жили в такой ситуации двойной. У нас был собственный мир. Вообще людям очень полезно быть вдвоем, когда есть только они и больше ничего.

– Это счастье, которое не каждому выпадает в жизни.

– Люди не умеют этим распорядиться. Они немедленно хотят стать собственниками.

– Было ощущение радости или страха?

– Страх появился потом. Как дети встречаются – они отдаются эмоциям. Он говорил, что никогда не знал страха, а тут узнал: чувство безумной близости и страх возможной потери.

– Платили слезами, ссорами?

– Мы получили оба то, что невозможно оценить, и каждый из нас заплатил за это.

– Ваша плата – одиночество?

– Что такое одинокая женщина, я хорошо знаю, потому что чувствую иногда это отчаянно. Но человек, который однажды преодолел свое одиночество, уже не одинок. Я одна, но я не одна.

– Вы служили за любовь. А ваш прежний муж? Он легко вас отпустил?

– Нет, это было ужасно.

– У Таривердиева была операция?..

– В Лондоне в 90-м. Он очень здоровый человек по конституции, но абсолютно без кожи, страшно ранимый. То, что он прожил почти 65, для него много, потому что он так их прожил и столько сделал. Он ходил на водных лыжах, стал кандидатом в мастера по виндсерфингу. Благодаря спортивному телу, мышцам, которые брали на себя работу сердечной мышцы, он жил. А его убивали. Союз композиторов – единственное место, где его не любили. Он страшно переживал. Вознесенский говорил: «Ты хочешь остаться целкой в бардаке». А он, как человек сильный и человек тбилисский, не давал другим увидеть свои острые эмоции. Поэтому больное сердце. Он пережил первый инфаркт, когда умерла мама. Потом сняли с постановки за несколько дней до премьеры его балет «Девушка и смерть». А через год ему поставили диагноз: разрушается клапан, нужна операция, которую делают в Англии. Два года под дамокловым мечом. Мы надеялись на чудо. На записи на «Мосфильме» он потерял сознание и упал, очнулся, довел запись до конца, приехал домой – и уже не вставал. Мира Салганик, которую он считал сестрой, сказала: «Мика, если я устрою операцию в Лондоне, поклянись на Библии, что дашь согласие». Он в это не верил, потому дал согласие. Через что мы прошли, я описать не могу. Когда нас уже ждали, когда деньги на операцию выделило правительство Великобритании, нам не давали документов на выезд. Помог Чингиз Айтматов. В день, когда я получила паспорта, светило солнце, приезжаю – и в эту ночь он попадает в реанимацию Бакулевского института. Я прихожу к профессору Бураковскому: что делать, лететь или не лететь? Он говорит: «Не знаю, скажу не лететь – он здесь умрет, лететь – умрет по дороге или там операцию делать уже откажутся». Мы полетели.

– Сколько лет он после этого прожил?

– Замечательный кардиохирург Терри Льюис подарил ему шесть лет жизни. Он прожил бы больше, если бы…

– Если бы что?

– Я называю это чемоданной историей. Почти мистика. Нас всегда преследовали чьи-то тяжеленные чемоданы. Кто-то поручал, ему нельзя было их поднимать, а он поднимал.

– Брал на себя чужую тяжесть…

– Я сделала так: купила один большой чемодан, другой маленький, маленький забивала до отказа и несла сама, а он нес большой, где была пара рубашек. При том, что он очень мудрый человек, он был наивен как ребенок. Говорит: смотри, да у нас багаж ничего не весит. В последний год сердце вообще отказало, сердечной мышцы просто не было. Он, с одной стороны, верил, терял надежду и снова верил, а с другой – знал, как все будет. В апреле 96-го, ночью, подошел к роялю и стал играть, он к роялю тогда редко подходил, у него уже была студия, где он работал. Я удивилась, а он сказал: я прощаюсь со своим роялем. «Кинотавр» был как осколок счастливых времен. Он писал всю музыку на море. Он не объяснял музыку. И только две вещи имеют комментарий: концерт для органа «Кассандра» и симфония «Чернобыль». Он писал «Кассандру» в сияющие мирные дни, когда никто не думал, какая кровь случится в Сухуми. Как пророчество.

– Как он умер?

– Мы прилетели на «Кинотавр», обратные билеты на 25 июля, ночью, накануне, сидим на балконе и говорим, как полетим в Индию к тибетке, которая лечит. А 25-го утром… На том же самом рейсе, на который у нас билеты, мы улетели.

– Вы улетели с ним… неживым?

– Это произошло на 15-м этаже в номере с видом на море.

– Что он знал про то, как вы будете жить без него?

– Что я буду заниматься его музыкой. И у нас уже есть международный конкурс органистов его имени в России. Там его обязательное произведение. Был целый период, когда он писал для органа. Он музыку слышал внутри себя, а потом записывал. В каком исполнении слышал, в том и записывал. В какой-то момент стал слышать орган. Потом началась другая музыка, он написал Концерт для альта. Драма его жизни в том, что никто при жизни не заинтересовался, кто он такой. А он и музыку для кино писал по законам классического искусства.

– Вера, Моцарт похоронен в общей могиле. А Таривердиева все знали…

– Я всегда приводила ему этот довод с Моцартом. В программе «Острова» на телеканале «Культура» мне дали возможность сказать о главном.

– А что главное?

– Кто есть Микаэл Таривердиев. Про что он жил. И про что музыка, к которой он шел.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович, композитор.

Родился в 1931 году в Тбилиси. В 1957 году окончил Институт имени Гнесиных по классу композиции у Арама Хачатуряна. Дебютировал в Большом зале Московской консерватории, где его романсы исполняла Зара Долуханова. Им написано более ста романсов. Его оперой «Кто ты?» на сюжет Василия Аксенова открылся Камерный театр Бориса Покровского. Там же возникла опера «Граф Калиостро». Балет «Девушка и смерть» поставлен в 1987 году. В 1988 году сочинена симфония для органа «Чернобыль». Популярность принесла работа в кинематографе, включая знаменитую музыку к сериалу «Семнадцать мгновений весны», фильмам «Ирония судьбы, или С легким паром!», «Мой младший брат», «Человек идет за солнцем», «До свидания, мальчики», «Король-олень», «Русский регтайм» и др. В 1997 году вышла его книга «Я просто живу». Лауреат восемнадцати международных премий, в том числе Американской академии музыки.

Умер в 1996 году. Похоронен в Москве.

КОТОРЫЙ ЧАС?

Юрий Левитанский

Еще один неравный брак. Ему было 63, ей 19, когда они встретились. Молодая Ирина Машковская и немолодой Юрий Левитанский, замечательный поэт, из поколения лейтенантов, прошедший Великую Отечественную, до конца дней писавший яркие, искренние и пронзительные, «кинематографические» стихи.

* * *

– Как вы познакомились, Ира?

– В Юрмале, он отдыхал в Доме творчества писателей, я жила у мамы, у нее неподалеку был дом. Я шла на электричку, он прогуливался в парке. Чтобы не опоздать, спросила, который час. Дальше иду, он идет рядом, пожилой человек, интеллигентного вида, я вежливо разговариваю. Проводил до станции. А на следующий день или через пару дней выхожу из автобуса – он идет с Виктором Славкиным.

– Вам был знаком Славкин?

– Мне никто не был знаком. Я жила в Уфе, воспитывалась бабушкой и дедушкой, родители жили отдельно, окончила два курса университета. И вот они идут с полными авоськами спиртного – была распродажа виски. Здравствуйте – здравствуйте. Жена Славкина потом спросила: а вы знаете, кто это, это известный поэт Юрий Левитанский.

– Вы и фамилию не знали?

– Фамилию знала, филологическое отделение все-таки, но я занималась германистикой и вообще была из другой среды. Три-четыре дня мы общались, несколько раз прогулялись по парку, он пригласил зайти в Дом творчества, и все. Я уже должна была улетать. Он говорит: можно я приду провожу вас хотя б к электричке. Как-то трогательно попросил написать, дал адрес. Никакого романа не было. Я – бабушкина внучка, правильного воспитания, у меня и не было никогда стремления подойти познакомиться к поэту или писателю. Если б кто мне сказал, что я выйду за него замуж!.. Я уехала к себе. Прочла книгу, она мне безумно понравилась, думаю, напишу, человек просил. Написала несколько строк: я такая-то, может, вы меня помните. Он в ответ прислал огромное письмо: как вы могли подумать, что я вас забыл. Завязалась переписка. Я приехала с приятельницей в Москву на каникулы, позвонила ему. И все у нас пошло-завертелось. Но настоящего романа еще не было. Он человек семейный, я жила у подруги, встречаться негде. Мы ходили куда-то в гости, в театры, на выставки. А на следующий год у меня с сентября годичная стажировка в Берлинском университете. И это была такая трагедия, что я даже не ожидала. Мне казалось, мало ли таких девочек, я видела их косяки, табуны вокруг него… Оформление шло через Москву, я приехала, и вот тут все началось.

– В Берлин не поехали?

– Поехала, но досидела полсрока. Он один раз приехал ко мне туда, потом по три письма в день, бесконечные телефонные разговоры. Никакая учеба уже в голову не лезла.

– Он сразу сказал, что полюбил?

– Он вообще таких слов не говорил. Он был человек необычайно чуткий к словам. Сказал, что когда первый раз меня увидел, а там были какие-то девушки, которые, по его словам, его домогались, он смотрел в их пустые глаза и вспоминал мои. Он, наверное, мало общался с такими правильными девушками и такими бескорыстными. Потому что мне от него ничего не было надо. Я знала многих, кто умирал, стремился в Москву. Я не стремилась.

– А когда вы его полюбили? И за что?

– Я даже не знаю. Для меня определение любви – это вот такая нежность, от которой дышать нельзя. Я не знаю, любовь или не любовь, но он почему-то во мне это вызвал сразу. Помню, когда уезжала из Дубулты, шел дождь, он был в синей куртке с капюшоном, скинул капюшон, а под ним этот седой ежик, и я его погладила по голове, а он заплакал. Это меня потрясло, потому что его это потрясло. Знаменитый человек, сотни знакомств, и несмотря на всю плейбоистость…Такое чувство, как к ребенку. И до конца он вызывал во мне вот эту невозможную, щемящую нежность.

– Сколько вы прожили?

– Десять лет. Он не сразу ушел от семьи. Там девочки-погодки, которых он обожал. Он оставил большую 5-комнатную квартиру в писательском доме. Жить было негде. Снимали квартиры. А потом появилась возможность получить однокомнатную квартирку, но для этого надо было заключить брак. Мы заключили.

– Как ваши родные ко всему отнеслись?

– Плохо. Очень плохо. Бабушка с дедушкой – коммунисты. Высокопоставленные люди. Все было очень тяжело. Страшные для меня годы, потому что отвернулись все. Там благополучная семья, а тут никого, денег нет, еды нет, одежды нет, магазины пустые.

– Вас не посещало сомнение: не бросить ли?

– Его? Нет. Я его бросить уже не могла. Я его выдернула из семьи, я понимала, что он туда не вернется. У меня никогда не было детей. Но я, может, к своему ребенку так бы не относилась, как к нему.

– А почему у вас не было детей?

– Возможности для этого не было никакой. Ведь мы получили двухкомнатную квартиру и Госпремию года за полтора до его смерти, хоть какие-то деньги появились.

– Вы ссорились?

– Да. Из-за того, что он тратит свою жизнь не по делу, мне казалось. Все эти люди, что выпивали с ним… За исключением, конечно, его настоящих друзей, равных ему по интеллекту. Давид Самойлов. Его жена Галя, о которой Юра говорил: Галя – это почти Самойлов. Юрий Давыдов. Феликс Светов. Юлиу Эдлис. Но чаще приходили какие-то ребятки с шарящими глазами, и я видела саморазрушение. Он ведь был очень болен. В 90-м мы ездили в Брюссель делать ему операцию серьезную на сосуды, Максимов, Бродский, Неизвестный дали деньги. Очень тяжело было. Мне хирург сказал, что я должна с ним попрощаться, большой риск, что не выживет. Они же всё говорят. Помните, Евстигнееву сказали, и он умер до операции. Естественно, я с ним прощаться не стала, наоборот, говорю, профессор сказал, все будет отлично, у тебя не такая уж сложная ситуация. Операция длилась часов пять, это был католический госпиталь, там большой сквер, я ходила в сквере все время, голова пустая. Он лежал в палате на шесть человек, и все на нас смотрели, что такой пожилой муж и такая молодая жена, а он еще русский писатель, я это всем говорила, чтоб отнеслись к нему соответственно. И вот я пришла после операции в палату, смотрю, а на его кровати лежит другой человек. Я так тихо стала сползать по стенке. Соседи по палате, видимо, увидели мое белое лицо и стали кричать: но, но, реанимасьон. Он был в реанимации, как я не догадалась. Побежала на пятый этаж, меня не пускают, говорят, рано. Я говорила что-то на смеси немецкого и французского, и прорвалась. У него такие проводочки-проводочки. Пришел в себя, увидел меня, говорит: мне так холодно. Я говорю: зато ты жив… Он был человек неуверенный при всем том. Свои потрясения, впечатления, мысли он должен был выразить вербально, проговорить, чтобы проверить. Для этого ему нужен был собеседник. Он оттачивал и на мне какие-то мысли, но что я, девчонка, могла ему ответить? Я целый день на работе, надо было зарабатывать деньги, он оставался один…

– Что вы делали?

– В театре у Валерия Фокина занималась зарубежными гастролями.

– Он ревновал?

– Он никогда об этом не говорил. Я расстраивалась, когда читала некоторые стихи: как ты мог такое про меня написать? Он говорил: ты слишком буквально воспринимаешь литературу. Я как дурочка рыдала, сидя над его стихами, посвященными другим женщинам.

– Стало быть, не он, а вы ревновали?

– Ужасно. Может, он умел скрывать, зрелый человек, я не умела.

– Он утешал вас?

– Нет, смеялся. Я думаю, он меня любил, а с другой стороны, в первые годы, наверное, его охватывал ужас: что я делаю с этой девочкой! Потом-то он понял, что я его человек, и для меня всего важнее, чтобы с ним было хорошо. Я за него могу жизнь отдать, он это точно знал.

– Вы догадывались, что он умрет раньше вас?

– Когда все случилось, моя мама, прилетевшая на девять дней, говорила: я смотрю на тебя и поражаюсь, чего ты так убиваешься, у вас 44 года разницы, ясно было, что он раньше тебя умрет.

– Он ведь выступал в мэрии против войны в Чечне и там умер?

– Это был Татьянин день, 25 января. Мы отмечали на работе, я задержалась на полчаса. Пришла домой, его нет. Думаю: пошел после выступления куда-то выпивать. Бывало, я за ним в ЦДЛ ехала среди ночи на такси. Ну хочется человеку, пусть. Вдруг звонок. Женский голос: Марина? Я говорю: нет, это не Марина, это Ирина. Думаю, кто-то знал его первую жену, перепутали. Снова звонок и тот же голос: это поэтесса Татьяна Кузовлева, мы вместе с Юрием Давыдовичем выступали, ему стало плохо. Я сразу спросила: он жив? Она что-то забормотала и положила трубку. И в третий раз позвонила, стала говорить о реанимации, я опять спросила: он жив? Она сказала: нет. Она еще говорила: мы хотим вам привезти документы, вещи, объясните, как проехать. Я ответила: я не могу объяснить, я не могу ничего сообразить, перезвоните позже. У меня не бывает истерик, но я должна была с этим как-то справиться. Вскоре они приехали… Я на людях не плачу. Во всяком случае, стараюсь. Это был такой удар, который трудно сразу осмыслить. Я плакала потом, очень много, когда его похоронили. Мы жили в доме, где, я была уверена, никто нас не знает. Оказалось, все знали. И когда я плакала ночью – а я же была совершенно одна, – я, видимо, так рыдала, что пришла пожилая соседка и говорит: я слышу, как ты плачешь, я хочу тебе сказать, у нас в деревне говорили, что за такой смертью в очереди настоишься, не плачь, смерти, как у него, лучше не бывает.

– Помогло вам это?

– В какой-то мере, да. Я поняла, что для него это правда лучше всего. Он страшно боялся смерти. Разговоры о смерти, о старости – это было табу у нас. Я подумала, какой был бы ужас – для него, – окажись он парализован. Потом уже начались психиатры, мне казалось, я схожу с ума. И ужасное чувство вины.

– Это оборотная сторона любви. Когда любишь – всегда чувствуешь вину. Он был для вас прежде человек, потом поэт?

– Для меня неважно было, что он известный поэт. Но вот эта высокая детскость, которую и он в людях ценил, необычайная интеллигентность, интеллект…

– Я просто думаю, все-таки пожилой человек, чем мог взять: что красавец, что пылко ухаживал?

– Во-первых, он был красавец. У него было такое лицо, которое взгляд сразу выхватывал из толпы. Мои сверстницы обычно меня не понимают. Но в нем была бездна обаяния. К нему все тянулись. Мы приходим в ЦДЛ в ресторан, когда там можно было пообедать на два-три рубля. Выходной, дети. Он говорит: сейчас все дети придут ко мне. Через пятнадцать минут все тут. Он ничего для этого не делает. Не приманивает, не зовет. Все собаки, все кошки шли к нему, он их не прикармливал. Он приходил в гости и говорил: дайте салфетку, потому что ваша собака со своими слюнями сейчас будет возле меня. Говорят: да наша собака ни к кому не идет. Он говорит: салфетку. Собака садилась рядом с ним и никуда не уходила. Это было поразительно.

– И вы как собака или кошка?..

– Ну да. И женщины так шли за ним. Я понимала, что до меня у него было много женщин, они подтвердят, что в нем была бездна обаяния. Его отношения с женщинами благороднейшие. Для него женщина не утилитарна, не просто источник получения наслаждения. Каждая – непостижимая тайна. Не восторженное отношение, нет, но все-таки как к чуду. Его богатый опыт прибавлял, а не отнимал.

– Вы перечитываете его стихи, какие у вас отношения с ними?

– Мне не надо перечитывать, потому что я огромное количество их знаю наизусть. Все, что я люблю, во мне. Я всегда сидела в зале на его вечерах. Я все запоминала. Я могла воспроизвести его манеру чтения, он ужасно смеялся.

– А то, что вам посвящено?

– Когда я читаю или кто-то читает, радости мне не доставляет. Это слишком сильное ощущение, это больно.

– Как вы живете? С ним или уже без него?

– Трудно сказать. За это время вышло пять книг. Вечера проходят. Я занята его наследием. Я человек неверующий и не мистический. Но он мне постоянно снится живой, видимо, потому что я не видела, как он умирал. Я видела его на похоронах, но это было очень странно. Когда уже мы приехали в морг, и меня спрашивали, в чем похороним, у меня до последнего была мысль, что они перепутали. И только когда вышел санитар и спросил: ваш с усами, такой невысокий, – я поняла, что это он.

– Если б вам пришлось его характеризовать как человека, что бы вы сказали?

– Я скажу вам первой. Мне кажется, он человек, который прожил не свою судьбу, не свою жизнь. Он всегда играл какие-то роли, навязанные временем, страной, семьей: роль воина, роль плейбоя, роль мужа, роль любовника. Эти роли он все играл прекрасно. Он прекрасным был воином – у него орден Красной Звезды. Он прекрасным был отцом. Плейбоем тоже будь здоров, у него хорошо получалось. Но чем дальше, тем больше у меня ощущение, что он был просто очень одаренный ребенок. Он рано перестал быть ребенком. В 19 лет он уже был на фронте. Ему хотелось уйти от родителей, они жили в маленьком городке, в Донбассе, ему хотелось в большой город. Уехал в Москву, поступил в знаменитый ИФЛИ, потом началась война, потом женился, потом надо было кормить семью, потом дети, квартиры. Один его друг считает, его погубило то, что его втянули в политические игры, ему противопоказанные.

– Он был отзывчив на всякую боль, его ранило то, что происходило в стране.

– Он играл в эти игры по правилам, он всегда соблюдал правила, а они не соблюдали. Он всю жизнь, как ребенок, соблюдал правила. Уходил от жен в одних брюках, все оставляя, библиотеки, квартиры, деньги. Моя единственная заслуга, может быть, в том, что я поняла: ему хочется быть маленьким, слабым, хочется быть ребенком. Он обожал быть таким со мной. Ему не надо было передо мной выпендриваться. Он перестал стесняться со мной, поняв, что я тот человек, который это в нем любит, и я дам ему последние годы пожить так, как он хочет, не отягощенным лишними обязанностями. Может, поэтому я не хотела ребенка, что он был моим ребенком. В первые годы он мне говорил: ты мещанка. Я понимала, что я, девочка из мещанской семьи, провинциальная дурочка, не могу быть ему адекватной. Но в конце жизни, года за полтора, он сказал: знаешь, я понял, что лучше этого ничего нет, вот ты и вот я, и что-то там происходит за окном, а мы все равно вместе.

– Скучно без него?

– Даже нельзя сказать, что скучно… Общение с такими людьми, оно развращает. В том смысле, что после него трудно с кем-то общаться. В 35 больше понимаешь, чем в 20.

– Вы одна?

– Я не одна. Но я понимаю, что такого у меня больше не будет. У меня уже главное в прошлом, скажем так. Дальше будет, может быть, более комфортно, более радостно, и даже, может, более счастливо, но самое важное в моей жизни уже произошло.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович, поэт.

Родился в 1922 году на Украине. Поступил в Институт философии, литературы и истории (ИФЛИ) в Москве. С началом Великой Отечественной ушел на фронт. Служил солдатом, офицером, фронтовым корреспондентом. Первый сборник стихотворений «Солдатская дорога» вышел в Иркутске, за ним последовали сборники «Встреча с Москвой», «Самое дорогое». Окончил Высшие литературные курсы при Литературном институте им. М. Горького. Известность принес сборник стихов «Земное небо». В Москве, куда переехал, вышли сборники «Кинематограф», «Сюжет с вариантами», «Письма Катерине», «Избранное», «Белые стихи».

Умер в 1996 году. Похоронен в Москве.

Content

Ольга Кучкина
СМЕРТЕЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ

От автора

КРЕМЛЕВСКИЙ БАНКЕТ Сталин и Аллилуева

КВАРТИРАНТ Женщины Сталина

БЕЛЫЕ ГИАЦИНТЫ Ленин и Инесса Арманд

СУДЬБА ИСКАНДЕРА Александр и Наталья Герцены

КАЗНЬ НА ЭШАФОТЕ Федор Достоевский

БОКАЛ ШАМПАНСКОГО Антон Чехов

ЗАПАХ РЕЗЕДЫ Иван Бунин и Вера Муромцева

ДУША И СТРАСТЬ Любовный треугольник: Цветаева, Пастернак, Рильке

ПРОВОДА ПОД ТОКОМ Борис Пастернак и Ольга Ивинская

НАД РОЗОВЫМ МОРЕМ Георгий Иванов и Ирина Одоевцева

ВОЛШЕБНЫЙ КРУГ Юрий Олеша и сестры Суок

КОРРИДА Пабло Пикассо и Ольга Хохлова

СЕМЬ ПУЛЕВЫХ РАНЕНИЙ В ГОЛОВУ Джон Леннон и Йоко Оно

КРАСНЫЙ ДНЕВНИК Мэрилин Монро

АСКЕТ И ЛИСА Андрей Сахаров и Елена Боннэр

«И ХОХОТАЛА СУЛАМИФЬ…» Венедикт Ерофеев и Наталья Шмелькова

ДРУГИЕ ПЕСНИ Александр и Ангелина Галичи

КРЕСТ В БРИЛЛИАНТАХ Михаил и Раиса Горбачевы

СОН О ПУСТОЙ КВАРТИРЕ Дмитрий и Ирина Шостаковичи

НИКИТСКИЙ БУЛЬВАР Владимир Максимов и Ирена Лесневская

ЗВЕЗДНАЯ СТРАНА Микаэл Таривердиев

КОТОРЫЙ ЧАС? Юрий Левитанский